Пятиэтажка

Глава 1 Хочу спать. Сугроб.

Музыка била по голове, будто диковинный гном-садист с металлическим прутом. Среди шумных хмельных и в принципе занятых своими делами людей, Дина остро почувствовала одиночество. Почему все сразу не чувствуют, как ей больно? Равнодушные твари.

В его дурацких шортах и невнятной серой футболке (тоже его), в тапках для сауны, она решительно продиралась на улицу. Там прохладно, там остынет голова, перестанет болеть, на улице же где-то минус тридцать? Термометр у входа в отель заиндевел еще в начале вечера.

Волосы, мокрые после бассейна, сразу превратились в сосульки. Под ногами начал хрустеть яркий морозный снег - будто ломали маленькие льдинки. А голова болела так, будто сейчас лопнет, и оттуда брызнет вся эта музыка, танцы и его "у Светы грудь шикарная, я с ней поеду домой". Со Светой, конечно, не с грудью.

Света ржала весь вечер, выглядела ярко, уверенно. Она громко рассказывала, что не носит лифчик, никогда, и озорно посматривала вокруг, а Олаф будто специально наклонился к Дине и сказал: поеду сегодня к ней, она мне показывала уже грудь". И подмигнул, будто смешно пошутил.

И все смешалось: темная челка Светы, его футболка, в которой она плавала, потому что забыла купальник, музыка из громадных старых колонок. Дина пошла спать, через парковку, в уютный манящий пушистый сугроб на берегу озера.

— Ты куда?! — крикнул кто-то. Норфолк и Зеровольф курили между машин. Голос был удивлённый, почти весёлый. Они думали, что это шутка.

Она не ответила. Голова перестанет болеть. Всё перестанет.

Пальца рук и ног начали ныть. Зато музыка стала отдаленным стуком. Приятно. Сейчас можно будет уснуть.

— Эй! Ты что творишь?! — это уже кричал Стас. Его голос неприятно резал слух.

Она не повернула головы. Стас подлетел, схватил её за плечи. Она вырвалась — слабо, но упрямо.

— Отпусти… Я просто полежу. Голова болит.

— Ты замерзнешь нахуй! — он уже кричал в панике.

Она чуть посопротивлялась. Тело не слушалось. Стас позвал ещё кого-то. Вдвоём они скрутили её, как ребёнка. Она почувствовала, как тапочки слетели с ног, как снег сыплется за шиворот. Её понесли обратно к отелю — босую, в ледяной футболке, с волосами, которые противно топорщились, чуть ли не звенели.

В холле её поставили на ноги. Она дрожала. И Олаф все-таки подошёл. Обнял. И пытался быть заботливым. А Света давно уже укатила с другими, так хорошо. Этой яркой Свете было непонятно, что такого в Олафе, вот дура то, уехала со спортивным улыбчивым брюнетом. Она пошла уехать, ничего же не держало.

А Дина даже не знала, как реагировать, когда он внимательный. Он не отходил от нее далеко, говорил что-то, врал. Но это все равно.

Утром они ехали в Макдональдс. Бикмакошная - так Олаф говорил. Она сидела на переднем сиденье в его толстовке, которая пахла им, и ела горячий маффин с яйцом. Солнце било в глаза. Голова почти не болела.

Олаф выглядел довольным, балагурил неловко, ну чисто батя выпивший решил рассмешить детей. Она смертельно сильно любила его нелепости и редкую проволочную бороду на круглом подбородке.

Она смотрела на него и улыбалась — тихо, по-детски счастливо. Время сжалось в звенящее "только сейчас".

Всё было хорошо.

Он был рядом.

Она выиграла.

Пусть даже такой ценой.

Глава 2 Дина, выход в жизнь

Хлопнула дверь подъезда. Дина вздрогнула: звук почти совпал с хлопком двери в квартире Олафа — квартиры номер двадцать два. Уходить утром всегда было тяжело, эти два пролета вниз ощущались, как родовые пути. На выходе рождался одинокий человек.

Окно в подъезде хрущёвской пятиэтажки было без подоконника. Рамы сиротливо расходились, ощерившись лохмотьями старой белой краски.

«Весь этот подъезд — как моя жизнь», — думала Дина.

Она ныряла в своё одиночество с головой.

Что же это была за жизнь?

Дома Дину ждала мама, так и не набравшаяся духу выгнать дочь из дома. Можно ли считать себя одинокой, если живёшь с матерью? Тут многоголосый хор взрослых детей рассказал бы многое: матери бывают агрессивные, холодные, пьющие, безразличные. Но у Дины был особый случай.

Её маму можно было печатать в журналах как образец заботы, самоотверженности и какой-то почти несовременной доброты. Она вкусно готовила, щедро угощала друзей, доверчиво впускала в дом незнакомцев. И не бросила бы человека, даже если бы тот оказался на самом дне болота.

Однажды к ним на улице подошла молодая соседка, пьющая, очень несчастная девочка лет 19-ти, и она сказала, чуть не плача: как хорошо, когда мама добрая! Когда любит! Её мать славилась жестокостью к своим детям. Утробной бестолковой злобой. Конечно, улыбчивая, с юмором мама Дины - загляденье для постороннего взгляда.

Дина с матерью были связаны неразрывной нитью — толстой, как кабель, проложенный по дну Суэцкого канала.

Если бы Господь однажды спустился и спросил, кого сделать счастливой — Дину или маму, — Дина без колебаний отдала бы счастье матери.

Их жизнь состояла из постоянных скандалов.

Когда люди так связаны, любая неодобрительная фраза входит под кожу слишком глубоко.

Мама вела Дину к какому-то правильному результату, словно действительно могла прожить её жизнь лучше неё самой. А Дина отчаянно сопротивлялась, отказывалась подчиняться — упрямо, даже в мелочах.

Когда у Дины родилась дочь, мама именно так и сказала: теперь тебя больше не существует. Это была шутка, в которой оставалось очень мало шутки. Но подана с улыбкой. Значит, надо смеяться.

Она одновременно согласилась с этим — и не согласилась.

Дина вообще всё проживала до конца. Будто человеку можно выдать несколько жизней сразу: одну — матери, другую — дочери, в третьей только читать любимые книги, в четвёртой быть женой неудачливого ловкача.

Но где-то там должна же была быть ещё одна жизнь.

Хотя бы четыреста тридцать пятая.

Та, в которой можно наконец стать собой.

Глава 3 Лантана

Большая вечеринка «Автоквеста» проходила в «Лантане» — месте настолько убитом и прокуренном, что нормальный человек заходил туда только по ошибке. Низкий потолок давил на голову, деревянная стойка липла к локтям, стены навсегда впитали запах табачного перегара, разлитого пива и чьих-то девяностых, которые здесь были живее всех живых.

Днём сюда приходили местные «авторитеты» в спортивках и с тяжёлыми взглядами. И два раза в год, на награждение— взрослые дети из «Автоквеста», люди, которым в жизни не хватало скорости, бессонных ночей, адреналина и ощущения, что всё ещё только начинается.

И именно они каким-то образом сделали эту рыгаловку культовой.

В тот вечер «Лантану» качало. Водка лилась без счёта, музыка хрипела из старых колонок, команды перекрикивали друг друга, смеялись, хлопали по плечам, вспоминали ночные гонки, поиски кодов, драки, поцелуи, поломанные машины и безумные маршруты через промзоны. Люди мелькали перед глазами, как кадры плохой плёнки.

Дина ехала туда на автобусе и всё ещё не понимала, зачем вообще согласилась.

Олаф позвонил сам.

— Я сегодня веду награждение, — сказал он с такой гордостью, будто ему доверили вручать «Оскар».

И в этом голосе было что-то мальчишеское, счастливое, почти трогательное.

Он ждал её.

Этого оказалось достаточно.

Перед выходом она почти час перебирала одежду. Вернее — мечты об одежде. В голове крутились образы девушек из кино, у которых всегда есть нужное платье, нужные сапоги и грациозная лёгкость. У Дины ничего такого не было. Она снова и снова доставала одни и те же вещи.

Мама ходила рядом и привычно зудела:

— Работать надо нормально. Тогда и одежда появится.

Дина молчала.

В итоге надела единственное, в чём чувствовала себя хоть немного красивой.

В «Лантане» она сразу потерялась в толпе. Переходила от одной компании к другой, пила со всеми подряд, улыбалась, слушала чужие разговоры и всё время краем глаза искала Олафа. Среди дружелюбных радостных людей она снова и снова чувствовала себя одинокой.

Но Олаф был занят.

Он сиял.

Шутил в микрофон, хлопал победителей по плечам, обнимался с какими-то популярными людьми, курил с теми, кого все знали. Казалось, он принадлежал этому шуму, этой тусовке, этому вечеру.

А к Дине он не подошёл ни разу.

От этого внутри медленно стыло.

Пьяный Йорик вдруг полез к ней целоваться. От него пахло алкоголем и дешёвой жвачкой. Она отшатнулась почти с испугом — не потому что было противно, а потому что он вдруг показался ей совсем мальчишкой. Растерянным, шумным ребёнком в теле взрослого человека.

Потом награждение закончилось.

Музыка стала глуше. Люди расползались по столам, кто-то уже орал песни, кто-то спорил, кто-то спал лицом в куртке.

И тогда она увидела Олафа.

Он сидел за маленьким столиком совершенно один. Перед ним стоял пустой стакан. Взгляд — отсутствующий, потерянный. Будто переключили канал в телеке. Ни звезды, ни ведущего, ни всеобщего любимца.

Просто очень одинокий человек.

Дина остановилась.

Подойти не решилась.

Она накинула куртку и пошла к выходу.

И почти у самой двери её догнал Кубик — Ильгиз.

— Ты чего уходишь?

Она пожала плечами.

— Подойди к нему. Он же ждёт тебя.

Дина посмотрела на него с таким отчаянием, будто от ответа зависело всё.

— Думаешь… ждёт?

Кубик мягко улыбнулся.

— Конечно.

И легко подтолкнул её обратно.

Она подошла со страхом внутри.

Села рядом.

И в следующую секунду Олаф вдруг крепко, жадно обнял её за плечи и прижал к себе так, словно она была единственным по-настоящему родным человеком за весь этот бесконечный шумный вечер.

Без слов.

Но его руки говорили больше любого признания.

«Вот ты. Наконец-то».

У Дины внутри всё вспыхнуло.

Счастье оказалось почти болезненным.

Потом они шли к нему домой — через тёмные дворы, мимо гаражей и жёлтых окон хрущёвок. Его пятиэтажка была совсем рядом.

С ними плёлся Йорик. Болтал без остановки, смеялся сам над своими шутками, выдумывал истории.

Когда дошли до его двора, он вдруг театрально рухнул в сугроб.

— Поднимите меня! — трагическим голосом заорал Йор.

Олаф даже не остановился.

— Вставай сам. У тебя очень плохие друзья!

И они оба расхохотались.

Дина всё же обернулась.

Йорик действительно уже поднимался из снега, кряхтя и отряхивая куртку.

Олаф тоже посмотрел в его сторону — и в этом взгляде было что-то тёплое, почти нежное. Будто все они, шумные, потерянные, пьяные дети девяностых, были одной странной стаей, которая пока ещё не знала, как быстро закончится это время.

Глава 4 Детство Олафа

— Мать же в подъезд убегала от него, к соседям стучалась, — сказал Олаф и слышно было, как ему хочется осудить отца, пожаловаться, вынести ему приговор. — Мать беременная была, с пузом от него бегала. А он пьяный, злой, упёртый самец. Я вообще не помню его трезвым.

Они стояли на балконе в пятиэтажке. Второй этаж, неприветливый двор. Тянуло ночной сыростью, а у подъезда разухабисто гужбанили соседи. Обычная жизнь старого дома. Только Дине здесь было тревожно.

Олаф чуть надувал губы, когда говорил. Словно ребёнок, который хочет расплакаться. Выкладывал ли он такое кому-то еще? Другой женщине? Поди знай.

— Он однажды ушёл к другой бабе. Ну всё, казалось бы, конец. Пришёл к нам за вещами. А мать взяла и постирала ему штаны. И оставила ночевать.

Он хмыкнул.

— И ведь гордилась этим. Сидела потом, рассказывала: «Вот, Лариске поделом. Без мужика осталась».

Дина молчала. В ее семье нельзя было вообразить даже нападение на беременную. Бабушка уж нашла бы, как уничтожить такого человека. Он пропал бы по-умному, без подозрений, но обязательно навсегда. Конечно, в реальности не было случая, когда няняя (бабушка) была причастна к исчезновению человека, но Дина свято верила - няняя всемогущая.

Она вдруг поняла что-то очень важное про Олафа. Про эту его вечную качку между «люблю» и «исчезаю». И захотела припасть к этим ранам, будто громадный пластырь, излечить раны, вернуть веру и надежду. Спасти от боли.

Он вырос там, где любовь была войной. И любовь его пугала. Семья - не уют и покой, семья - поле боя.

— Я в шестнадцать начал по ночам ходить, — продолжил он. — Орал во сне, матерился. Меня в дурку положили на две недели. Кололи чем-то. Потом справку дали.

Он говорил это с почти театральной небрежностью, мол, смотри, какой я ненормальный. Не такой. Может быть, где-то внутри он оценивал, как она реагирует, но она была бесстрастна, только качала головой.

— А потом они опять сцепились. И я ему говорю: «Я тебя убью. Мне всё равно ничего не будет. У меня справка есть, что я невменяемый».

Он замолчал.

Дина почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Я тогда утюг взял. Замахнулся. И подумал… что реально было бы хорошо его грохнуть.

И ничего особенного опять. Сколько раз Дина видела, как домашние кидались друг на друга, говорили ужасы:"будь проклята, умри" и всякое такое. Это в счастливых семьях из рекламы майонеза так не бывает, но на то он и майонез.

Она посмотрела на него и вдруг видела не взрослого шумного Олафа из тусовок, а мальчика с бешеными глазами, который стоит посреди ночи и не знает, как ещё остановить этот ад.

Наверное, именно тогда он и научился не верить чувствам до конца.

— В четырнадцать от меня девчонка залетела, — сказал он вдруг. — Я пересрался. Мать бегала, «решала вопрос». Денег дали. Та аборт сделала.

Он произнёс это быстро, будто хотел перескочить.

А потом закурил.

Дина заметила — он рассказывал ей многое один на один, сильно под шафе. Было чувство, что не ей конкретно, а просто потому что хотел рассказать о том, что болело.

— Потом у меня лицо всё прыщами пошло. И мы начали бухать. Жёстко. Тогда Даниэль Испанец появился.

И впервые за весь разговор Олаф улыбнулся по-настоящему.

— Он как Джо из «Друзей». Туповатый, но верный.

Дина видела это фото. Чёрно-белое. Испанец сидит у Олафа на плечах, оба пьяные, счастливые, бессмертные.

— Много всего было в его квартире на проспекте Победы…

Он замолчал, будто туда провалился.

А потом неожиданно сказал:

— У меня Элина была.

И голос сразу изменился.

Дина внутренне напряглась.

— Я её одной рукой мог обнять. Такая тонкая…

Дина едва заметно поёжилась. Ей стало обидно почти по-детски. Она-то была совсем другой — крепкой, тренированной, с широкими бёдрами, плечами с дельтой. Не девочкой-тростинкой.

Он не заметил её реакции.

Или сделал вид.

— Она ушла. Потому что появился богатый, серьёзный, из хорошей семьи.

Он усмехнулся без радости.

— А перед свадьбой пришла ко мне. Ночь провела.

Дина почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и липкое.

— И вот она уже уходит… А я сижу на диване, обнял её ноги и говорю: «Не уходи».

Он посмотрел в ночное небо.

— А она ушла.

Дина вдруг поняла: он так и остался там. В этой комнате. Парнем, который держится за чьи-то ноги, пока снова выбирают не его.

Наверное, после такого проще самому уходить первым.

Проще не принадлежать никому.

Проще сделать любовь временной, пока она не успела сделать больно.

— Я фотки всех девушек храню отдельно, — сказал он вдруг. — В альбоме вконтакте. «Мои девушки» называется.

Он усмехнулся.

— Все, с кем встречались.

У Дины внутри вспыхнула почти ненависть.

К этим девушкам.

К нему.

К тому, что он не отпускал никого по-настоящему.

Будто собирал людей как доказательство того, что его всё-таки любили.

Катя. Саша Ветка. Кристина. Алина…

Самое страшное было в том, что Дина почти со всеми познакомилась.

И почти всех понимала.

Их будто тянуло к одному и тому же огню.

К сломанным людям, которые были точно интереснее обычных. С которыми можно быть собой.

Сколько сил уходит на то, чтобы строить из себя весёлого бабника?

Глава 5 Предложение

Дине захотелось отдохнуть от всей этой любви.

Эта история, в которой она снова и снова зацикливалась на Олафе, порядком ей надоела. Да и мама постоянно зудела:

— Займись уже своей жизнью.

Удивительно, как действуют слова сварливых женщин. Человек может быть тысячу раз прав, но если повторять это злым голосом изо дня в день, совет превращается в свою противоположность. Следовать ему становится физически невозможно.

Самое простое было начать с ремонта.

Например, поклеить обои в комнате дочери.

В доме Дины никогда не существовало понятия личных границ. Фраза «моя территория» здесь звучала бы почти как оскорбление. Комната дочери при случае легко могла стать комнатой самой Дины. А если понадобится — там вполне могла поселиться и мама.

Обои под покраску купила тётя Лена.

Ей нравилось помогать своей родне и покупать материалы для ремонта, так что она в строительном убила двух зайцев. Спасибо, тетя Лена, никогда не забуду белые обои и розовую краску к ним.

Клеить одной показалось скучно.

Дина позвала Даниэля.

Даниэль был человеком легендарного темперамента. О его любви к женщинам ходили почти былины. Но в тот год он оказался безнадёжно влюблён в Катю — белокурую девушку с шальными голубыми глазами и какой-то неуловимой красотой. Катя, кстати, была из того самого альбома Олафа во ВКонтакте.

Именно на любви к любовным драмам они с Диной и сошлись.

Они удивительно похоже романтизировали свою страсть, придавая половому чувству очень большое значение.

К вечеру упаковка пива, ванночки для клея и малярные валики работали на славу.

Пока широченнвй полосы обоев ложились на стены, Даниэль рассказывал о Кате.

У них был кризис.

Катю искренне смущало, что её мужчина не стремится стать кем-то большим. Она работала в крупной больнице, писала кандидатскую по медицине и вообще двигалась вперёд, мечтала.

Даниэль же занимался... всяким.

Когда-то в детстве его потеряла мама.

Не буквально.

Просто после смерти мужа и наступления девяностых ей стало не до сына.

Его словно недолюбили на самом важном этапе. Сломали внутри, приучили искать сильную женщину, за которую можно держаться, а потом оставили одного.

Снаружи он выглядел взрослым мужчиной. Внутри ему было лет пять.

И Динина внутренняя девочка прекрасно дружила с этим мальчишкой.

Мог ли он стать большим начальником или богатым бизнесменом?

Вряд ли.

Казалось, вся его душа была занята поиском человека, к которому можно пристегнуться.

И в этом они с Диной были удивительно похожи.

"Мне не так одиноко на длинном твоем поводке" - эту строчку из Дининых стихов только Даниэль и понял.

— Сколько можно о них говорить? — спросила она.

— Да кайф же. Тебе ведь не надоедает слушать, как я люблю Катю.

— Потому что ты выслушиваешь мой бред про Олафа.

— И что нового?

— Катя сказала, что мне нужно купить торт, назвать его Олафом, съесть целиком, а потом принять слабительное и окончательно с ним расстаться.

ДАНИЭЛЬ уже хохотал.

— Узнаю Катю.

— А ещё она сказала, что Олаф — мой зелёный объебос.

Они снова рассмеялись.

Потом Дина замолчала.

— Только это всё равно не помогает. Понимаешь? Будто я подсела на что-то очень сильное. ОНО ВОШЛО ВНУТРЬ, КАК КРЮЧОК В РЫБУ. Вошло в резонанс со мной. И если вытащить Олафа изнутри, то только вместе с куском живого мяса. Так больно становится каждый раз, когда пытаюсь это сделать.

Она отпила из из зеленого баллона с пивом .Давно уже не покупала бутылки.

Только баллоны алкоголя.

За окном начинало светать.

Комната была готова.

А взгляд Даниэля стал ещё более безумным, чем обычно.

— Она написала.

— И?

— И я поеду.

— Ты серьёзно? До неё два часа на транспорте.

— Доберусь.

В этот момент он напоминал гончую, взявшую след.

Вижу цель. Не вижу препятствий.

Дина ни секунды не сомневалась, что доберётся.

Через пять минут его уже не было.

Она пошла в соседнюю комнату проверить ICQ.

В те времена ещё не существовало десятка мессенджеров в каждом телефоне. Была Аська. И этого хватало.

Монитор вспыхнул в темноте.

Компьютер тут же истерично запищал.

Одно сообщение.

Второе.

Десятое.

Двадцатое.

Все они были от Олафа.

Он писал ей всю ночь.

— Э...

В этот момент зазвонил телефон.

— Выходи. Я во дворе.

— В смысле?

— Ты что, тупая? Я здесь. Выходи.

Через минуту она уже стояла во дворе в футболке, шортах и накинутом поверх пальто.

У подъезда ждала старая машина.

Олаф выбрался наружу и расплатился с водителем.

Двигался он медленно и сосредоточенно.

С выражением лица человека, который либо принял важнейшее решение в жизни, либо просто очень сильно пьян.

— Да он в хлам, — поняла Дина.

Но радость всё равно поднималась внутри тёплой волной.

Он приехал.

Это было главное.

— Я всё решил.

Олаф взял её за капюшон, осторожно притянул к себе и очень бережно поцеловал.

А потом произошло что-то совершенно невозможное.

Он опустился на колени.

Снял с пальца своё любимое серебряное кольцо.

И надел его Дине.

— Ты будешь моей женой.

В этот момент она поняла удивительную вещь.

Главным героем этой сцены была вовсе не она.

Что случилось за эту ночь?

Почему он вдруг приехал?

Потому что она впервые не ответила?

Потому что испугался потерять?

Или потому что алкоголь унёс его в ту самую глубину души, где он действительно её любил?

Ответа она так и не узнала.

Дома, на небольшом диване, Дина и Олаф занимались любовью.

Возможно, со стороны это выглядело бы как самый обыкновенный секс. Но для влюблённой женщины каждое прикосновение любимого похоже на электрический разряд. На вспышку под кожей. На потерю собственного веса. На готовность отдать себя целиком — как в последний раз.

Тем более теперь это был уже не какой-то «незаконный секс».

Официально Олаф стал женихом. Настоящим мужчиной. Не случайным попутчиком, не любовником на выходные, не человеком, который исчезнет утром без объяснений. Дина вставала раком на законных основаниях.

В какие дебри собственного подсознания нужно спуститься, чтобы понять, почему это было для Дины так важно?

Они уснули крепко, тесно прижавшись друг к другу.

Бесконечный покой накрыл её, словно тёплое одеяло.

К сожалению, утром прозвенел будильник.

Нужно было ехать на её странную работу, где почти никогда не платили денег, но почему-то всё равно требовали присутствия. Позвонить и отпроситься Дина не захотела. Было стыдно.

По зимним улицам в тот пасмурный день она не шла — летела.

Каша из грязного снега под ногами вызывала какую-то смутную тревогу, но общая мелодия души была совсем другой.

Симфония ликования.

Всё наконец случилось.

Всё совпало.

Всё срослось именно так, как она мечтала долгие годы.

Мир сложился в правильный рисунок, будто кто-то собрал последний недостающий кусочек пазла.

Наверное, примерно так чувствует себя монах, когда после многих лет молитв и поста к нему в келью наконец является ангел.

С работы она звонила ему, чтобы разбудить.

Он отвечал серьёзным, чуть хрипловатым голосом.

Почему-то они обсуждали покраску стен в комнате дочери. Она спрашивала, как дела у его мамы. Строила какие-то простые бытовые планы, словно они уже давно жили вместе.

Потом пришло сообщение.

Олаф писал, что сегодня помочь с покраской не сможет. Нужно ехать домой. Да и на работу всё-таки надо.

Дина старательно давила внутри ожидания.

Давила желание, чтобы всё немедленно стало именно таким, как ей хочется.

Давила обиду.

И верила в его поступок.

Кстати, кольцо он забрал почти сразу.

— Это же моё кольцо. Твоё потом куплю.

Она даже не обиделась.

Какая разница? Главное ведь уже произошло.

Несколько дней они не виделись, но эйфория не отпускала её ни на минуту.

Дине хотелось рассказать всему миру, что они наконец вместе.

По-настоящему.

В пятницу всё в той же Аське пришло сообщение.

Олаф писал, что слишком полигамен для брака.

Что ему хочется искать дальше.

Что на вечеринке другой команды его ждёт девушка Ксения. Она уже написала ему. Может быть, именно она его судьба.

Рыжая.

Красивая.

Позже Дина уже не могла вспомнить, сколько выпила в те дни, чтобы перестало болеть.

А ещё маме не понравились обои.

Сказала, что поклеены неправильно.

Швами к окну.

Провал по всем фронтам.

Трагедия, конечно, была маленькая. Никто не умер. Мир не рухнул. Земля продолжала вращаться вокруг своей оси.

Но такие трагедии обладают удивительным свойством.

Они маленькие только для окружающих.

Для того, кто их переживает, они на какое-то время занимают всю жизнь.

И всю душу.

И становится жалко-жалко бедную-бедную Дину...

Глава 6 Этот, блин, день рождения

Дина сидела в чужой ванной.

Ни баночек, ни коврика, ни ощущения дома. Голая ванна, голые стены.

В свой день рождения ей хотелось только одного — чтобы её оставили в покое. Не мчаться дальше, как пушечное ядро, не делать вид, что всё нормально. Просто остановиться.

Она лила на себя тёплую воду и пыталась заплакать.

Слёз не было.

За дверью послышалось осторожное шуршание, словно собака скреблась лапой.

Дверь медленно открылась.

На пороге стоял Филипп.

— Я... хотел к тебе, — виновато сказал долговязый парень.

— Немедленно выйди! — закричала Дина так громко, каким-то чужим низким голосом. Филипп потом рассказывал, что во сне ему снилось, что на него орёт страшный мужик в его ванной.

В эту секунду она собрала в себе всю накопившуюся злость. Потому что могла. Потому что перед ней стоял человек, зависимый от неё, беззащитный. Олафа она никогда не смогла бы выгнать. Перед ним она неизменно сдавалась.

Филипп побледнел и поспешно вышел.

День рождения получился чудовищным.

Когда-то этот день был праздником, которого ждут неделями, считают дни до подарков и свечей на торте.

Теперь он превратился в выставку уродства.

Всё началось с матери.

Очередная порция унижений, привычных до боли.

— Ты жирная скотина. Посмотри на себя. На какие деньги тебе праздник устраивать? Хоть копейку сама заработала? Мы живём на мою зарплату.

Если бы Дина услышала подобную историю про кого-то другого, она, наверное, тоже осудила бы взрослого человека, живущего за счёт матери.

Но как искать работу, если внутри всё давно умерло?

Если каждое движение сопровождает один и тот же внутренний голос:

«Ты ничтожество.

Ты всё испортила.

У тебя ничего не получится».

Когда живёшь с этим голосом годами, перестаёшь видеть даже возможность что-то изменить.

Мама была уверена, что оскорбления лечат.

Что если человеку постоянно говорить правду, он наконец возьмёт себя в руки.

Самое страшное заключалось в другом.

Дина и сама почти поверила, что мать права.

Однажды она пошла на собеседование в модный журнал в отдел рекламы. Надела красивое платье цвета фуксии, балетки с тесьмой в тон платья, уложила волосы.

- Ты очень дорого выглядишь, я знаю, на какое направление тебя поставить, - сказала директор по рекламе , шикарная блондинка в брендом платье.

Забавно было то, что вся одежда Дины стоила дешевле маникюра это дамы. Казалось бы, это нужно ведь уметь, но Дина вдруг съёжилась от этой похвалы, как от оплеухи. На эту работу она не вышла.

Спорить в мамой в голове было невозможно. Сказали "ты скотина", так успокойся, прими реальность.

Каждый разговор заканчивался шахом и матом.

———

Почему она снова оказалась у Филиппа?

Потому что среди всех знакомых только он приехал за ней в три часа ночи.

Забрал из квартиры подруги, где уже изрядно пьяная Дина вдруг поняла, что отчаянно скучает.

Ей казалось — по Олафу.

Но, возможно, ей не хватало не его.

Ей не хватало простого человеческого тепла.

Она вышла из ванной, запахнулась в чужой халат.

— Ложись, — сказала она спокойно.

Без нежности.

Без желания.

Словно расплачивалась по старому долгу.

---

Филипп появился в её жизни почти случайно.

Высокий, худой, с неуловимо иностранной внешностью и почти правильными чертами лица.

Они познакомились через общих друзей на какой-то вечеринке.

Филипп влюбился почти сразу.

Слишком быстро.

А Дина была настолько потеряна, что почти ничего уже не чувствовала.

Алкоголь, пустота и отчаянное желание хотя бы на несколько часов перестать думать об Олафе сделали своё дело.

Она позволила Филиппу приблизиться.

Но каждое его прикосновение лишь сильнее подчёркивало отсутствие того, кого ей действительно хотелось рядом.

Раздражал не Филипп.

Раздражало то, что он был не Олафом.

---

Через неделю Дина сидела на полу лоджии в квартире Кати.

В руках был неизменный коктейль «Конекола». Одного названия достаточно — объяснять состав не было никакой необходимости.

Из комнаты доносились голоса подвыпившей компании.

Катя выскользнула на лоджию, будто спасаясь от шума.

Не говоря ни слова, взяла Динино лицо в ладони.

— Смотри... Это всё тени. Тени настоящего. Они ненастоящие.

Закрыв глаза, Катя медленно закачалась.

И в этот миг Дина испытала почти забытое чувство.

Не радость.

Не счастье.

А редкое ощущение, что тебя поняли без единого объяснения.

---

Именно Катю Дина позже пригласила на спектакль.

Она играла безумицу-поэтессу, одержимую известным актёром.

По сюжету её героиня преследовала его, вступала в случайные связи, использовала людей как ступени к своей великой цели.

Во время репетиций режиссёр однажды сказала:

— Твои стихи мы взять не можем. Прости. Они... похожи на натужный секс.

Дина промолчала.

Проглотила обиду. И осталась в спектакле.

Это был её единственный выход на сцену. Она читала чужие стихи. Но боль была своей. Настоящей. Наверное, именно так и рождается актёрская правда.

После премьеры к ней подошла незнакомая женщина.

Настоящая актриса.

— Я едва не расплакалась. Ты читала потрясающе.

Она улыбалась искренне.

Светло.

Щедро.

И в тот же миг внутри Дины прозвучал привычный голос:

«А вот Олаф никогда не поверил бы, что

я умею делать хоть что-нибудь хорошо».

Говорят, несчастье — это болезнь.

Если это болезнь, то её можно вылечить.