Пятиборец 3. Олимпиада

Глава 1. В воде и седле

Терентьев рядом, на четвертой, натянул шапочку, опустил очки. Голубев стоял на второй. Бортик, зеленая вода под лампами, пробковые дорожки уходят к дальней стенке за пятьдесят метров.

— На старт.

Я согнулся в стартовой позе, пальцы на переднем крае тумбы, ноги в полусогнутом напряжении, взгляд вниз, в воду.

— Внимание.

Тело замерло, дыхание задержано.

Раздался свисток.

Я ушел плоским входом, без глубокого захлеста, чтобы не гасить скорость под водой. Терентьев рядом прыгнул длиннее, прошел под водой дальше, у него вход с глубоким скольжением, на его тяге это работало. С первых метров он повел, как и год назад, мощным длинным гребком.

Я не полез за ним в гонку. Сел ему на волну, на полтемпа сзади и чуть сбоку, в ту зону, где волна от ведущего тащит за собой, как затягивающий поток. Легче идти на пятнадцать процентов усилия.

Год назад я уже использовал этот прием, и он сработал и сегодня. Я держался за Терентьевым, экономя силы, не пытаясь обогнать.

Гребок длинный, до бедра, высокий локоть, кисть входит чисто без шлепка, выдох в воду, вдох коротким поворотом головы на третий гребок. Голубев на второй дорожке отставал, в воде он был слабее.

Я слышал краем уха, что его гребок короче и чаще, без той длины, что у нас с Терентьевым.

Первые пятьдесят метров Терентьев держался впереди на полкорпуса, я на его волне, Голубев сзади на корпус.

Поворот.

Вот где год назад я потерял полсекунды, начав группировку на полметра позже под нагрузкой. Я тогда смазал кувырок, вышел высоко и погасил скольжение.

Весь сезон Бородин ставил мне этот поворот в большой воде, по двадцать-тридцать раз за тренировку. Час назад я прокрутил его в голове десятки раз.

За полметра до стенки я плотно сгруппировался, прижав колени к груди. Переворот через голову вокруг поперечной оси, без касания руками.

Стопы ровно встали на кафель, не высоко, как год назад, а там, где надо. Толчок сильный, от обеих ног, и выход стрелкой под воду. Тело вытянуто в линию, на два гребка под поверхностью, прежде чем выйти.

Поворот вышел чисто. Лучше, чем у Терентьева, он тоже повернулся хорошо, по-чемпионски, но без той плотной группировки и низкого выхода, что я наработал за сезон.

На повороте я отыграл у него то, что терял на тяге, вышел вровень с ним, ноздря в ноздрю, а не на полкорпуса сзади.

Вторую половину дистанции Терентьев снова пошел на тяге, мощным гребком, стараясь уйти от меня. Я держался, добирая на технике, не проваливаясь.

Физически его тяга была сильнее и он понемногу отрывался от меня. Голубев сзади отставал все больше.

Последние двадцать пять метров Терентьев шел впереди на полкорпуса. Я не рвал финиш в воде, это значило пробить дыхалку перед конкуром и бегом.

А главное, в плавании мне не нужна победа, нужно просто удержать запас очков. Я держал свой темп, чисто и технично, выкладываясь на касании.

Табло на торцевой стене гласило:

«Дорожка четыре, Терентьев - минута ноль одна и две.

Дорожка три, Громов - минута ноль одна и семь.

Дорожка два, Голубев - одна минута ноль три и четыре.

Я отдал Терентьеву пять десятых секунды. Меньше прошлогодних семи.

Поворот, наработанный за сезон, сильно сократил мое отставание от него. Голубева я обогнал на полутора секунды.

Я подтянулся к бортику и снял очки. Терентьев на соседней дорожке тоже отдыхал у бортика, отдуваясь. Голубев подплыл последним из нас троих.

Никитин встретил меня с полотенцем в руках, когда я вылез.

— Отдал всего пять десятых Терентьеву, — сказал он, считая в блокноте. — Меньше, чем год назад. Поворот сработал, отыграл у него две десятых на повороте. По очкам ты отдал ему за плавание совсем немного. У Голубева выиграл больше полутора секунд, это очков двенадцать-пятнадцать в плюс к твоему запасу над ним. — Он закрыл блокнот. — Расклад после двух дисциплин. Ты идешь первым по сумме, с хорошим отрывом от обоих.

— Терентьев далеко?

— Он второй, отрыв приличный, но не такой, чтоб он не мог отыграться. У него впереди его дисциплины. — Никитин накинул мне полотенце на плечи. — Завтра конкур, потом стрельба и бег. Конкур у тебя сильный, посмотрим как у них пойдет с жеребьевочной лошадью. Стрельба тоже твоя стихия, будет опять винтовка. Все решится во время бега, вот где у тебя козырь, которого они не знают.

Терентьев, проходя мимо к раздевалке с полотенцем на шее, остановился на секунду.

— В воде я тебя обошел, — сказал он. — Но маловато. Ты и в воде подрос. — Он усмехнулся, мокрый и уставший. — Ничего. Завтра конкур, послезавтра бег. По сумме я тебя еще достану, у меня будет запас по своим видам. Фехтование ты выиграл с отрывом, но этот отрыв я у тебя съем.

— Я уже дрожу от страха, — ответил я.

— Посмотрим. — Он кивнул и пошел в раздевалку.

Голубев молчал, отдыхая у бортика, но я видел, он отчаянно пытался понять, как это я веду первенство республики после двух дисциплин, обойдя в фехтовании двукратного чемпиона и почти не отдав ему очков в воде.

Вечером я записал результаты в тетрадь, положил ее под подушку. За окном виднелся двор спорткомплекса, фонари сияли сквозь редкий снег. Заводские корпуса ГАЗа с огнями ночной смены. Дягилев спал на соседней койке.

Никитин зашел перед отбоем, проверил, все ли готово к утру.

— Завтра конкур, на ипподроме. Подъем в семь, автобус в полвосьмого, жеребьевка лошадей на месте, за двадцать минут до твоего старта. — Он остановился в дверях. — Первый день ты идешь хорошо. Не считай себя победителем. Спи. Посмотрим какая тебе завтра выпадет лошадь.

Он погасил свет и вышел.

Я еще немного полежал, не зажигая лампы, слушая, как за стеной гудит завод и как в коридоре изредка хлопают двери. Приезжие команды расходились по номерам после первого дня.

Дягилев ровно дышал на своей койке. Я встал, сходил в умывальную в конце коридора, сполоснул лицо холодной водой, размял плечи и руку, нывшую после фехтовального дня.

Кисть после восьми боев на шпаге очень усталв. Вернулся и лег.

Заснул не сразу. Не от волнения, а от того, что тело еще гудело после тяжелого дня, и давало заснуть.

Я лежал, прокручивая в голове завтрашний конкур, перебирая препятствия, которых еще не видел и лошадь, которую еще не знал. С этим и заснул.

Подъем в семь, по будильнику. Никитин постучал в дверь номера, проверяя, что я встал.

Завтрак в столовой комплекса в полвосьмого: каша на воде, сосиски, чай и хлеб. Никитин ел сосредоточенно, не глядя по сторонам, я ел так же. Перед соревнованиями он не вел лишних разговоров, берег мою и свою голову.

В полвосьмого автобус оргкомитета повез пятиборцев на ипподром. Конкур проводили не при спорткомплексе «Торпедо», а отдельно, при городском ипподроме Горького, в другом конце Автозаводского района.

Автобус шел минут двадцать пять по морозному городу, мимо заводских корпусов ГАЗа, по укатанному снегу. Февральское утро стояло серое, низкое, с северным холодом, что в Горьком крепче пензенского.

Ипподром представлял из себя старое хозяйство, с деревянными трибунами под снегом, с конюшнями вдоль дальней стороны, с крытым манежем для зимней работы.

В манеже проводили конкур, в длинном помещении под высокой крышей, с песчано-опилочным грунтом, выровненным граблями с утра. С бревенчатыми стенами и высокими пыльными окнами под потолком, сквозь которые падал серый зимний свет.

Знакомый запах конюшни, конский пот, кожа сбруи, нашатырь, теплый навоз и сухой овес из кормушек. После хлорки и кафеля вчерашнего бассейна этот запах как из другого мира.

Жеребьевка лошадей прошла за час до старта, в дежурке при конюшне. Главный судья по конкуру, женщина средних лет в синем тренировочном костюме, с папкой, разложила на столе свернутые бумажки с кличками и номерами денников.

Участники подходили по стартовому порядку. Я подошел одним из первых.

Развернул бумажку. «Беркут. Денник 9».

Я пошел по проходу к денникам. Пожилой конюх ипподрома, в стеганке и валенках, с лицом и руками человека, прожившего всю жизнь с лошадьми, водил участников вдоль стойл, показывал, у кого какая лошадь.

— Беркут, девятый, — сказал он, когда я подошел. — Вон тот, темно-гнедой. Буденновец, девять лет.

Я остановился у решетки девятого денника.

Конь стоял боком, высокий, в холке выше Зефирки и Граната, под метр семьдесят. Темно-гнедой, почти вороной по корпусу, с черными гривой и хвостом.

Сухая голова, длинная мускулистая шея, мощное косое плечо. Буденновская порода, рослая, сильная, выведенная под кавалерию, с горячим и своевольным характером.

Он повел на меня одним глазом, не поворачивая головы, и переступил задней ногой, резко и нетерпеливо.

— Какой он? — спросил я конюха.

Конюх пожевал губами под седыми усами.

— Беркут-то? — Он помолчал, подбирая слова, не желая напугать или обмануть меня. — Конь сильный. Прыгучий. Барьеры берет высоко, с запасом, на нем хоть на метр шестьдесят иди, все возьмет. Но горячий и заводной. Он не как иные, не упрямится, не встает. Наоборот, вперед рвется, торопится, любит сам набрать ход и нести. С ним беда не в том, что не пойдет, а в том, что понесет быстрее, чем надо. Может не послушать руку, на повороте или на сложном препятствии вынесет тебя не туда. Его не гнать надо, а сдерживать. Кто на нем рвет вперед, тот может вылететь из седла. Кто сумеет придержать, успокоить и повести в своем темпе, тот получит золото.

— Значит его надо сдерживать.

Конюх кивнул.

— Только сдерживать с умом. Зажмешь повод намертво, он взбунтуется, начнет мотать головой, ловить удила на зуб, тогда совсем не управишься. Надо мягко, чтоб он чувствовал руку, но не запирать его. Тонкая работа. Не каждый с ним ладит. Тут до тебя один паренек на нем ехал на тренировке, городской, так Беркут его пронес мимо двух барьеров, не свернул, парень еле усидел.

Я поблагодарил его. Конюх отошел к другим участникам.

До старта оставалось около получаса. Я не пошел сразу седлать, встал у решетки девятого денника.

Сперва просто стоял в трех шагах, дал Беркуту привыкнуть к моему присутствию и запаху. Он косил на меня глазом, переступал, дергал ухом.

Видно, что горячий и нетерпеливый, не стоял спокойно ни секунды. Я выдохнул низко, грудью, на ровном горловом звуке, выдох, который лошади считают сигналом успокоиться в табуне.

Беркут повел ухом в мою сторону, но не успокоился, продолжал переступать с ноги на ногу. Он не из тех, кого обычный выдох приводит в равновесие.

Ему покой давался труднее, чем настороженному Гранату или нервной Зефирке. У тех тревога шла из-за страха, а страх можно было унять.

У Беркута это не тревога, а избыток силы, жар, нетерпение, желание нестись вперед. Его нельзя было успокоить выдохом. Его можно было только убедить, что я тот, кто этот жар примет и направит в нужную сторону.

Я зашел в денник и прикрыл щеколду. Не подал руку сразу, дал себя обнюхать.

Беркут ткнулся носом мне в плечо, резко, нетерпеливо, не ласково, как Зефирка, а проверяя мою реакцию. Я положил левую ладонь ему на шею, ниже гривы, но не стал продавливать мягко по кругу, как делал с другими лошадьми.

С Беркутом это не годилось. Я положил руку твердо и уверенно, давая почувствовать спокойную силу, не давление и не ласку, а ровную твердую руку, которой можно довериться. Постоял так, дыша ровно, держа ладонь на его горячей шее, под которой ходила мускулатура.

Беркут понемногу перестал переступать. Не успокоился до конца, горячий конь не таков, но принял мою руку и признал ее. Это как раз то, что мне нужно, не покой, а контакт и доверие.

Конюх помог с седловкой. Я проверил подпругу пальцами, оголовье, трензель, Беркут принял удила спокойно, без сопротивления.

Это добрый знак, рот у него мягкий, он не из тех, кто борется с железом, просто рвется вперед от избытка энергии.

Разминка в манеже, перед стартом. Я вывел Беркута на шаг по периметру, и сразу почувствовал то, о чем говорил конюх.

Конь рвался. На шагу он стремился перейти в рысь, на рыси в галоп, все время добавлял сам, без моей команды и нес вперед.

Я не зажимал его намертво, держал повод мягко, но ровно, не давая разгоняться, возвращая в нужный темп легким движением повода и тут же отдавая, как только он подчинялся. Не запирать, но и не пускать. Тонкая работа, как сказал конюх.

К концу разминки я вроде почувствовал его. Беркут шел в заданном темпе, не потому, что я его держал, а потому, что он понял, рука твердая, ровная, мне можно довериться, я его не дергаю и не пускаю в разнос.

Горячий ход все равно остался, я чувствовал его, как сжатую пружину, но пружина в моей руке, направленная, не разжатая попусту.

Маршрут я прошел визуально с тумбы, пока ждал старта. Двенадцать препятствий, расставленных по манежу змейкой, с двумя переменами направления.

Я разбирал их по очереди, прикидывая, где Беркут со своим жаром будет опасен, а где его прыгучесть в плюс.

Первым стоял чухонец, простое препятствие, одиночная жердь на крестовине, невысокое, для захода в маршрут, чтобы лошадь размялась на легком прыжке. Дальше калитка с подвесными досками, барьер, под верхней жердью которого подвешены легкие доски, болтающиеся и постукивающие.

Лошади их не любят, потому что доски качаются и шумят и пугливый конь может споткнуться. Затем шел тройник в подъем, три жерди, поставленные лесенкой одна выше другой, так что препятствие идет в гору. Лошадь должна прыгать выше и дальше обычного.

После первого поворота оксер, широтное препятствие, два барьера, поставленные в распор, на расстоянии метра с лишним друг от друга. Лошадь в прыжке тянется не только вверх, но и в длину, перекрывая ширину.

Оксер обманчив, лошадь видит первый барьер, готовится к высоте, а в воздухе понимает, что есть и второй, надо растягиваться дальше. Но там ров с водой, неглубокая канава, метра полтора шириной, обложенная по краям бортиком, с водой на дне.

Воду лошади не любят, на ней спотыкаются. Потом стенка из крашеных чурок, сплошное препятствие, сложенное из легких деревянных чурок, как кирпичная кладка. Оно пугает коня сплошным видом и при касании чурки ссыпаются.

В середине маршрута связка из трех барьеров в три темпа. Три препятствия, поставленные близко одно за другим, так что между ними помещается ровно по одному маху галопа.

Всадник должен точно угадать ногу на заходе, иначе лошадь воткнется в барьер либо снесет его. На выходе, к финишу, двойная связка из двух барьеров в два темпа, поставленных еще ближе, и последний одиночный барьер.

Я смотрел на маршрут и прикидывал, где Беркут со своим жаром опаснее всего. Не на одиночных, там его прыгучесть в плюс, возьмет высоко с запасом. Опасны связки и оксер, там, где нужно не нестись вперед, а точно выдержать темп, угадать ногу, придержать перед расчетом.

Горячий конь, рвущийся вперед, на связке может пойти слишком быстро, не уложить ногу между барьерами и влететь в препятствие. И опасен поворот, там Беркут, набрав ход, мог вынести меня по широкой дуге, как вынес того городского паренька мимо барьеров.

Вся надежда теперь на то, что мне и впрямь удалось его почувствовать. Подружиться и понять его нрав. Одна ошибка и я могу потерять весь отрыв от соперников, набранный таким трудом.

Но нечего гадать и волноваться. Надо отпустить страхи и сомнения, также как и отпустить горячего Беркута, довериться своим навыкам и инстинктам. Тогда может, все получится.

Главный судья поднял флажок у стартовой линии.

— Готов?

Я подобрал повод, мягко и ровно, не заламывая коня. Беркут под седлом переступил, рванулся было вперед, но я его придержал.

— Пошел.

Глава 2. Выше и быстрее

Беркут понес с места, резко и мощно, сразу набирая ход. Я не дал ему разогнаться в разнос, набрал повод, вернул в собранный галоп и тут же отдал, как только он подчинился.

На первое препятствие, чухонец, Беркут пошел с запасом скорости. Я придержал на подходе, чтобы он не прыгнул слишком издалека от избытка хода и за один темп до отрыва выслал шенкелем.

Беркут взял чухонец высоко, с большим запасом по высоте, он прыгучий, как и говорил конюх, перемахнул играючи. Я в седле подался вперед, гася его высокий прыжок и удержал баланс.

Вот калитка с досками. Беркут на подходе услышал, как качаются и постукивают доски, шевельнул ухом, но не закинулся.

Наоборот, опять рванул вперед, к препятствию, торопясь взять. Я придержал его, не дал влететь сломя голову, выровнял темп и выслал за секунду до отрыва. Взял чисто, доски не задел.

Теперь тройник в подъем, тут его прыгучесть была в плюс. Беркут перемахнул лесенку из трех жердей с запасом, высоко и легко.

Поворот направо. Вот где первая опасность.

Беркут, набрав ход на трех взятых препятствиях, на повороте рванул по широкой дуге, понес наружу, как несут горячие кони, набравшие кураж. Я не дал ему вынести меня широко.

Забрал левый повод, твердо, но не запирая, прижал его в поворот, выслал внутренним шенкелем, удерживая на нужной дуге. Беркут попробовал пойти своим ходом наружу, но я не пустил.

Провел по правильной дуге, не дав вынести мимо следующего препятствия. Поворот мы прошли чисто, хоть и на грани, я чувствовал, как конь рвется из руки.

Оксер на ширину. После поворота заход на оксер вышел коротковатый, Беркут на ходу проскочил часть подхода.

Я выровнял его на собранном галопе, выслал шенкелем сильнее, чтобы он зашел с запасом скорости и растянулся на ширину. Беркут взял оксер с большим запасом по высоте, но из-за своего горячего нрава чуть не вышел на него слишком рано, едва не оторвался за лишний темп.

Я придержал отрыв на полмгновения, поймал момент и точно выслал коня. Беркут растянулся в воздухе, перекрыл ширину, задними чиркнул по дальней жерди, она качнулась на опорах, но не упала. Чисто, хоть и на грани.

Ров с водой. Беркут увидел препятствие. Горячий конь, рвущийся вперед, к воде отнесся не как пугливый, не испугался и не осадил.

Наоборот, от избытка хода рванул на ров быстрее, чем надо, я едва успел придержать его, чтобы он не прыгнул издалека. Выровнял подход, выслал за темп.

Беркут перемахнул ров с запасом, не достав до воды копытом, приземлился далеко за бортиком. Сделал чисто.

Стенка из чурок, Беркут пошел на нее без страха, высоко перемахнул сплошную кладку. Снова молодец.

Теперь поворот налево, и за ним связка из трех барьеров в три темпа. Вот где была главная опасность для горячего коня.

В связке нельзя нести вперед. В связке нужно идти ровным собранным галопом, чтобы между барьерами уложиться точно по одному маху и угадать ногу на заходе.

Беркут, рвущийся вперед, мог пойти по связке слишком быстро, не уложить ногу и влететь во второй или третий барьер.

Я зашел в связку, придержав Беркута сильнее, чем на одиночных. Забрал его в короткий ровный галоп, погасил его жар ровно настолько, чтобы он шел в темпе связки, не быстрее.

Угадал ногу на заходе под первый барьер. Беркут взял первый высоко, с запасом, и приземлился, рвясь дальше и хрипя от спешки.

Я придержал его на махе между первым и вторым, не дал разогнаться, выдержал один точный мах галопа. Беркут взял второй барьер.

Опять мах, я придержал его, не пуская вперед. Третий барьер мы тоже взяли без происшествий.

Связка из трех мы прошли чисто. Я провел горячего коня по ней, не дав ему разнести темп, сдерживая на каждом махе, как и говорил конюх, надо не гнать, а сдерживать с умом.

На зрительских скамьях, где собрались тренеры и участники, прошел негромкий гул, провести буденновца-торопыгу по связке из трех удавалось не каждому. Дальше двойная связка из двух барьеров на выходе, в два темпа, поставленных еще ближе.

Тут надо сделать то же самое: придержать, собрать и выдержать один мах между барьерами. Я зашел, угадал ногу, придержал Беркута и удачно провел по двум барьерам в темп.

Наконец-то последний одиночный барьер. Беркут, чуя финиш, рванул на него во весь свой дух.

Я придержал отрыв, выслал вперед вовремя и он перемахнул последнее препятствие высоко, с запасом, на кураже.

На финише я перевел Беркута на шаг. Получилось не сразу, он рвался еще нести, я гасил его ход постепенно, натягивая повод, но не запирая слишком сильно. Прошел круг шагом, давая ему остыть.

Бок у него ходил тяжело, на шее под черной гривой проступила темная полоса пота, ноздри раздувались. Горячий конь выложился на двести процентов, и сделал это правильно, а не в разнос.

Все препятствия мы прошли чисто. Без завалов, закидки или обноса. В норму времени, даже с запасом, горячий нрав Беркута, направленный в нужную сторону, позволил набрать бешеную скорость.

Я слез у выхода из манежа, отдал повод подбежавшему конюху. Беркут повел ухом в мою сторону, ткнулся мордой мне в плечо, уже не проверяя, час назад, а признавая мою руку.

Конюх потрепал его по шее, посмотрел на меня.

— Чисто прошел. — Он покачал головой. — Я ж говорил, его сдерживать надо, а не гнать. Ты сдержал, такое каждый умеет. До тебя городской паренек на нем чуть не убился. А ты все сделал чисто, в норму.

Никитин стоял у бортика, в пальто и шапке-ушанке, с папкой под мышкой.

— Чисто, в норму, без штрафных, — сказал он, глянув на протокол, переданный судьей. — На горячем буденновце, который рвет вперед. Это хорошая езда, Громов. — Он закрыл папку. — Сейчас пойдут остальные. Посмотрим, как пройдут Терентьев и Голубев.

Я отдал Беркута конюху и остался у бортика смотреть, как пройдут мои соперники.

Голубев шел раньше Терентьева. Ему досталась лошадь поспокойнее, не такая горячая, как мой Беркут, рабочая ровная кобыла.

Он прошел маршрут крепко, без особого блеска, только с одним провалом. На оксере его кобыла зацепила переднюю жердь, та упала. Четыре очка штрафа.

Терентьев шел последним. Ему выпал конь не горячий, как Беркут, а, наоборот, тяжеловатый, ленивый, которого надо гнать вперед, высылать на каждом препятствии. Терентьев ехал технично, грамотно высылал ленивого коня шенкелем и хлыстом.

Хорошо провел маршрут, но на рву с водой ленивый конь все-таки осадил, не пошел с первого посыла и закинулся. Терентьев развернул его, зашел второй раз и провел, но за закидку получил штраф. Дальше прошел чисто.

Никитин считал в блокноте, пока шли соперники.

— Ты прошел чисто, ноль штрафных, — сказал он, когда Терентьев финишировал. — У Голубева четыре, повал на оксере. Терентьев получил за закидку на рву. — Он подсчитал цифры столбиком. — Ты по-прежнему первый, и отрыв вырос, ты прошел конкур чисто, оба соперника со штрафами. Идешь первым с хорошим запасом.

Я смотрел, как конюх уводит Беркута по проходу к деннику. Горячий буденновец, которого надо не гнать, а сдерживать, шел уже спокойно, выложив весь свой нрав в маршрут. У денника он обернулся, посмотрел в мою сторону темным глазом, как смотрят на того, с кем подружились.

Стрельбу поставили на третий день первенства, с утра. После конкура был вечер и ночь, я записал в тетрадь результаты, провел час лежа, переключая голову с прошедшего дня на завтрашний, и заснул рано, тело после изнурительных соревнований уже само просило сна.

Утром автобус повез нас не на ипподром и не в бассейн, а обратно к спорткомплексу «Торпедо», где стрельбище располагалось в полуподвале главного здания. Февральское утро стояло такое же серое и морозное, как накануне, снег под ногами на крыльце комплекса сухо хрустел.

Стрельбище представляло из себя длинное подвальное помещение, на двадцать пять метров по пистолетной разметке и на пятьдесят по винтовочной, с мишенными установками на дальней стене. Юниорская программа первенства проходила по малокалиберной винтовке.

Стрелять надо лежа, по неподвижной мишени, двадцать выстрелов, с пятьдесяти метров. Пистолет на юниорском уровне еще не стреляли, его время придет на взрослом зачете.

Винтовка была моим коньком, после двух лет работы, рук, поставленных напильником и станком, я держал сорок семь-сорок восемь очков стабильно, а на хорошей серии давал и сорок девять.

Стены подвала крашены в серый цвет, под потолком тусклые лампы в проволочных намордниках, пол бетонный, маты на огневом рубеже казенные. Пахло сыростью, мелом и пороховым нагаром от вчерашних смен.

После открытого света манежа и кафеля бассейна этот полумрак был привычен, стрельбище везде в стране пахнет и выглядит одинаково.

Никитин, пока я готовил снаряжение, коротко дал установку:

— После трех видов ты первый с хорошим запасом. Стрельба твой конек, тут ты еще прибавишь к отрыву от Терентьева и Голубева. У них стрельба средняя, Терентьев дает сорок четыре-сорок шесть, Голубев сорок три-сорок четыре. Ты выбьешь сорок семь-сорок восемь, добавишь к запасу очков десять-двенадцать по таблице. Это укрепит твое первое место перед бегом. Отстреляй спокойно, ровно, как умеешь. Без геройства, без погони за рекордом. Сорок семь хватит.

— Понял.

Я разложился на огневом рубеже. Получил по жребию казенную винтовку, ТОЗ, проверил на пристрелке.

Ремень захлестнул на левом предплечье, утопил приклад в плечо, щеку на гребень. Сделал два пробных выстрела и поправил целик.

Третий сделал в десятку, в центр. Все, винтовка пристреляна под меня.

Вот тут, готовясь к зачетной серии, я заметил соседа.

На позиции рядом, по жребию, лег участник, которого я прежде не отмечал ни на фехтовании, на воде и в конкуре. Невзрачный, среднего роста, в простой тренировочной форме без яркого общества на спине, явно что-то местное, областное, не московское ЦСКА и не горьковский «Локомотив».

Фамилию его я не знал, в фаворитах он не ходил, по сумме после трех видов шел где-то в середине протокола, далеко от призовой тройки. На фехтовании, видимо, отдал много, на воде и в конкуре прошел средне.

Но меня насторожило, как он разложился на мате, поставил локти, утопил приклад и лег щекой на гребень, я понял сразу, еще до первого выстрела. Так ложатся не пятиборцы-универсалы, у которых стрельба один вид из пяти.

Так делает чистый стрелок. Каждое движение выверено, ни одного лишнего, изготовка как с плаката по стрелковому делу. Он пришел в пятиборье откуда-то из стрелкового спорта, и винтовка была его родным оружием.

Никитин за моей спиной тоже это заметил, он знал стрелковую изготовку, сам водил меня к Харченко.

— Сосед твой стрелок, — сказал он тихо. — Чистый. Откуда такой не знаю, в фаворитах не значился. Но по тому, как лег, он тебе по стрельбе не уступит. Может, и обойдет. Не отвлекайся на него. Стреляй свою серию.

Зачетная серия двадцать выстрелов, по неподвижной мишени, без помех, в строгой тишине. Судья за спиной стоял с трубой.

Я начал стрелять. Вдох полной грудью, выдох наполовину, задержка в паузе между ударами сердца.

Мушка ровно в прорези под черным яблоком с тонким просветом, спуск плавно вторым суставом пальца, чтобы выстрел застал врасплох и не сбил наводку. Хлопок, отдача коротким толчком в плечо, перезарядка затвором не отрывая приклада, снова размеренное дыхание и спуск.

Первая пятерка легла хорошо, четыре десятки и девятка. Судья объявлял результат после каждого выстрела вполголоса, для протокола. Я работал ровно, методично, как машина, каждый выстрел копией предыдущего.

В еще слышал соседа.

Он стрелял в своем ритме, чуть быстрее моего. У хорошего стрелка изготовка отлажена, он не тратит лишних секунд на устойчивость, ловит центр и спускает крючок.

После каждого его выстрела его судья объявлял результат вполголоса, и я невольно слышал: десятка. Снова десятка. Опять и опять десятка. Толтко один раз прозвучала девятка.

Он шел вровень со мной. А может, чуть впереди.

Я не отвлекался, гнал свою серию, не глядя на его мишень, не считая его очки, держа в голове только свои выстрелы. Но краем сознания понимал, что рядом стреляет человек, который винтовку знает не хуже, а то и лучше меня.

И стрельба, которую я считал своим железным козырем, на котором всегда добирал отрыв, на этом старте могла не дать мне привычного запаса, потому что этот невзрачный сосед стрелял на моем уровне.

Первая половина серии, десять выстрелов. Я насчитал у себя восемь десяток и две девятки, отличный темп за полную серию, как и предсказывал Никитин. Хорошо.

Сосед, судя что сказал судья, шел на том же уровне или даже на очко выше. Я не видел его мишень, но по объявлениям выходило, что он не сделал ни одной восьмерки, шел на чистых десятках с редкими девятками.

И вот тут, во второй половине серии, я сделал то, чего Никитин велел не делать. Я начал тянуться за соседом.

Не нарочно, так само вышло. Услышав, что чистый стрелок идет вровень или впереди, я подсознательно стал спускать крючок чуть резче, торопясь не отстать, выгадывая доли секунды, гонясь за его темпом. Поэтому одиннадцатый выстрел ушел в восьмерку, низом и вправо, я дернул спуск, поторопился.

— Восьмерка, — вполголоса сказал судья за моей спиной.

Я снял палец со спуска. Лежал в позиции, не отрывая приклада от плеча и выравнивая дыхание.

Это была чужая ошибка, не моя стрелковая, а тактическая. Я погнался за соседом, забыл про свой ритм, стал стрелять под чужой темп.

Та же ошибка, что год назад в Кузнецке, когда я погнался за тягой Терентьева в воде и завалил поворот. Тянуться за соперником в своей же коронной дисциплине значит бросить то, что у тебя поставлено, ради чужого ритма.

Я вспомнил, чему учил Харченко по пистолету и то, что я переносил на винтовку. Стрелять надо в своем ритме, не дожидаясь и не догоняя чужой.

Сейчас надо сделать это же. Не слушать соседа, не считать его очки. Не гнаться за ним. Стрелять свою серию так, будто на рубеже я один.

Я перестал слушать его судью. Забыл про чужие результаты, мысленно, конечно.

Прокрутил в голове свой будущий выстрел, как учил Харченко перед серией. Сначала дыхание, проход через центр и плавный спуск.

Пошел дальше в своем ритме, медленнее соседа, не торопясь и не дергая крючок.

Все остальные выстрелы получились десятки, только один девятка.

Я вернулся в свой темп. Дальше пошло ровно. Дыхание я выровнял дольше обычного, поймал прицельную мертво и спустил плавно.

Серия закончилась. Затвор в крайнем заднем положении, магазин пуст.

Я разрядил винтовку, проверил патронник и отпустил затвор. Поднялся с мата.

Судья посчитал мои результаты и записал в протокол. Подошел к моей позиции и объявил вполголоса:

— Сорок шесть из пятидесяти. Одна восьмерка, четыре девятки, остальные десятки.

Сорок шесть. Не сорок восемь, как мог бы я сделать, если б не погнался за соседом и не отдал ту восьмерку. На два очка меньше моего обычного результата. Цена тактической ошибки.

Сосед на соседней позиции уже встал, сдавая винтовку. Судья объявил его результат, теперь я мог слышать, когда серия кончилась.

Сорок девять из пятидесяти. И вправду чистый стрелок, лучший результат по стрельбе на всем первенстве, выше моего на три очка, выше всех, черт побери.

Я посмотрел на соседа. Невзрачный, среднего роста, без ярких надписей на спине. Он сдал винтовку, поднялся, ничем не показав, что выбил лучшую стрельбу турнира, для него это была привычная работа. Поймал мой взгляд, кивнул коротко, без вызова.

— Хорошо стреляешь, — сказал я ему.

— И ты неплохо. — Он говорил негромко и спокойно. — Восьмерку зря отдал в середине. Погнался за мной, что ли?

— Да, чего уж там.

— Бывает. — Он чуть усмехнулся. — Я тебя слышал, ты в начале ровно шел, потом задергался, но выровнял. — Он накинул куртку. — Я-то стрелок, мне пятиборье в остальном тяжело дается. Стрельба единственное, где я первый. А ты пятиборец, у тебя все пять видов. Тебе моя стрельба не страшна по сумме. — Он подал руку. — Но в стрельбе сегодня я тебя обошел.

Он ушел. Никитин подошел с блокнотом. — Сорок шесть, — сказал он. — Что случилось?

— Погнался за соседом. Услышал, что он идет на чистых десятках, стал спускать резче и торопиться. Потом перестроился, ушел в свой ритм и добил нормально.

Никитин кивнул. Помолчал, посмотрел на меня поверх очков.

— Расклад в итоге. Ты первый. Запас над Терентьевым и Голубевым большой. Перед последней оставшейся дисциплиной ты ведешь уверенно. — Он сделал паузу, как делал всегда перед главным. — Но теперь остался бег. И вот теперь слушай внимательно. Твой запас над Терентьевым по сумме большой, но не безграничный. В беге его можно отыграть, если соперник сильно тебя обойдет. Терентьев и Голубев оба сильные бегуны. Но у тебя бег вырос, и они этого не знают. — Никитин впервые за весь турнир позволил себе некоторое подобие удовлетворения в голосе. — Это твой главный козырь. Беги вполсилы на разогреве, пусть думают, что бег прежний. А на дистанции раскрывайся в полную силу.

Глава 3. Бег

Последний день первенства. Бег поставили на вечер, к пяти часам, когда все отстрелялись и подвели итоги четырех видов.

Стадион при спорткомплексе «Торпедо», гаревая дорожка под февральским снегом, расчищенная и подсыпанная песком с утра, по периметру горящие прожектора на угловых столбах, белый жесткий свет на синем снегу за бровкой. Северный горьковский мороз к вечеру ударил крепче, градусов двенадцать, воздух плотный, морозный, обжигал нос на вдохе.

На разминке я не раскрывался. Пробежал по периметру легкой трусцой, не быстрее, разогрел стопы и плечи, размял мышцы.

Терентьев разминался поодаль, в форме ЦСКА поверх тренировочного, размашисто, уверенно, сильный бегун, видно по разогреву, по тому как кладет стопу, по длине шага. Голубев в зеленом «Локомотиве» разминался рядом со своим тренером, тоже не скрывая хода.

Он бегал сильно, год назад на этой самой дорожке обошел меня на семнадцать секунд. Оба косились в мою сторону на разминке, смотрели, как я тянусь трусцой вполсилы.

Я и не прибавлял. Пусть видят прошлогоднего бегуна.

Никитин стоял у бровки, в пальто и шапке-ушанке, с папкой под мышкой. Перед стартом подошел на полминуты.

— Расклад простой. Ты первый по сумме четырех видов, с большим запасом. Терентьев второй, Голубев третий. Чтобы тебя обойти, Терентьеву нужно отыграть в беге весь твой запас, секунд двадцать пять, не меньше. Голубеву больше тридцати. Они весь турнир считали этот расклад и оба думают, что бег у тебя слабый, прошлогодний. Они рассчитывают тебя достать. — Он смотрел мне в лицо. — Не отдай им двадцать пять секунд, и первенство твое. Не отдашь, тогда твое будет золото и мастер.

Стартер с пистолетом встал у линии. Сорок шесть участников выстроились общим забегом, лидеры впереди, по сумме очков.

Я в центре, Терентьев справа в полушаге, Голубев слева. Полторы тысячи метров, по гаревому кругу, три круга с лишним.

— На старт.

Я наклонился, ступни уперлись в гаревую дорожку за линией, ладони на снегу, холод пробил перчатки.

— Внимание.

Тело замерло, вес перенес на руки и носки.

Грянул выстрел.

Со старта рвануло вперед сразу человек десять. Терентьев ушел резко, мощным длинным шагом, и Голубев за ним, плечо в плечо.

Год назад я бы сел им на хвост и попытался удержать чужой высокий темп, и порвал бы дыхалку к третьему кругу. Сейчас я не полез за ними сломя голову.

Пошел ровно, в своем темпе, чуть отпустив лидеров вперед, держа их в поле зрения. Перед глазами спины убегающих, гаревая дорожка под прожекторами, серый снег за бровкой, пар от десятков дыханий висит над группой и не успевает таять в морозе.

Под ногами ровно ложится гаревая крошка, стопа встает под себя, коротко и часто, как я учился всю зиму под метроном, не размашисто и не на пятку с торможением. Дыхание идет под шаг, вдох на три, выдох на три, морозный воздух режет горло, но грудь работает в полную, бок справа молчит, старого плеврита давно нет.

Первый круг, четыреста метров. Терентьев и Голубев впереди метров на пятнадцать, идут вдвоем, диктуют высокий темп.

Я четвертый-пятый, между нами двое чужих, не из призовой борьбы. Прожектор на повороте бьет в глаза, потом уходит за спину, тень от меня ложится вперед на снег, длинная, дергается в такт шагу.

Второй круг. Пошло расслоение. Чужие, рванувшие со старта, начали отваливаться, не выдержав темпа Терентьева.

Передо мной открылась дорожка, впереди только две спины, зеленая голубевская и цээсковская терентьевская, идут плотно, нога в ногу. Разрыв между мной и ними держится тот же, метров пятнадцать.

Я не сокращаю и не отпускаю, иду ровно, на своем темпе, чувствую, что дыхание не разваливается, ноги терпят, есть запас. Голубев на повороте оглянулся через плечо на меня, проверяя, где я и как иду.

Увидел, что иду ровно, в пятнадцати метрах, не приближаюсь. То, что он хотел увидеть, отстающего на слабом беге Громова. Отвернулся и пошел дальше за Терентьевым.

Они держали разрыв нарочно. Не рвали в отрыв сильнее, берегли силы, вели меня на пятнадцати метрах, рассчитывая дожать на финише, как Голубев дожал год назад.

Им не нужно убегать далеко, достаточно прийти раньше меня настолько, чтобы отыграть мой запас по сумме. Двадцать пять секунд для Терентьева. Они вели расчетливо, сберегая силы на свой финишный рывок.

Третий круг. Прожектора, снег, две спины впереди, пар над дорожкой.

Я держал темп, не прибавляя. Голубев оглянулся еще раз, снова проверил, увидел меня в тех же пятнадцати метрах, не приближающегося.

Этот второй взгляд через плечо был тем, что мне нужно. Они поверили, что я иду на пределе своего слабого бега, что больше из меня не выйдет, что пятнадцать метров мой потолок.

Я нарочно не прибавлял до последнего круга. Берег то, что наработал зимой, держал закрытым, пусть думают, что это все, на что я способен.

Колокол на последний круг. Удар по рельсу у судейского столика, резкий звон в морозном воздухе.

Вот тут оба соперника впереди пошли в работу. Терентьев прибавил, Голубев за ним, оба начали разгонять последний круг, отрываясь от меня сильнее. Двадцать метров, двадцать пять.

Они шли на финиш, разгоняясь, уверенные, что я уже на пределе и не отвечу, что пятнадцать метров вот-вот станут тридцатью, и они отыграют мой запас.

Я прибавил.

Не финишным рывком, а длинным накатом, на сложении сил, переходя в темповый ход, какой ставил всю зиму на пороге. Стопа чаще, толчок мощнее, дыхание участилось, но держало.

Двадцать пять метров разрыва начали таять, вот уже двадцать, восемнадцать, пятнадцать. Я быстро настигал их.

Прожектора резали глаза на повороте, гаревая крошка летела из-под ног бегущих впереди, снег за бровкой плыл мимо. Спины Терентьева и Голубева приближались.

Я видел уже не общие силуэты, а как ходят лопатки под их майками, как Голубев чуть заваливает плечо на повороте, а Терентьев держит голову ровно, метрономом.

Голубев оглянулся в третий раз. В этот раз увидел не то, что прежде, а то, что Громов, которого они держали в пятнадцати метрах позади весь забег, теперь идет на них, сокращает разрыв, прибавляет на последнем круге, когда уже не должен был. Его плечо дернулось, он прибавил резче ходу, испуганно, ломая свой расчет.

Двести метров до финиша. Я достал Голубева, поравнялся с его плечом по внешней дорожке.

Он услышал меня рядом, рванул сильнее, попытался не пустить. Я прошел мимо не рывком, а накатом, на скорости, которую набрал длинным разгоном с начала круга. Голубев остался за плечом.

Впереди Терентьев. Метров десять.

Он шел сильно, ровно, по-чемпионски, и оглянулся теперь сам, увидел, что я обхожу Голубева и иду на него.

Тогда он пошел в свой финишный рывок, мощный, длинный, поставленный, тот, которым берут на последней прямой.

Сто метров. Последняя прямая дорожка. Прожектора в лицо, финишная черта впереди под светом, судьи у линии.

Я ответил Терентьеву рывком, уже не ровным накатом, а взрывным финишем, тем самым, которого у меня год назад не было и который я поставил зимой ударным методом и силовой.

Ноги выбросили тело вперед резче, шаг удлинился и участился разом, я пошел на Терентьева по внешней.

Он услышал, прибавил еще, выдал все, что у него осталось. Мы шли по последней прямой плечо в плечо, двое бегунов под прожекторами.

Гаревая крошка летела из-под ног, пар рвется изо рта клочьями в морозный свет, финишная черта несется навстречу.

Пятьдесят метров. Я держался вровень с Терентьевым, плечо в плечо, ни он, ни я не уступали.

Тридцать метров. Я почувствовал, как у Терентьева кончается рывок, его шаг чуть просел. Финиш у него мощный, но короткий, он выложил его раньше, а у меня накат был длинный. Я разгонялся с начала круга и финишный рывок добавил поверх разгона.

Двадцать метров. Я вырвался вперед, на полшага, на шаг.

Десять метров. Терентьев тянулся достать меня, но его рывок уже иссяк, а мой нет.

Финишная черта.

Я пересек ее первым, на корпус впереди Терентьева.

Пробежал по инерции еще метров двадцать, гася ход, потом перешел на шаг и согнулся. Руки на коленях, дыхание рвется через горло клубами пара, сердце колотится в горле, бок справа стреляет от предельной нагрузки.

Терентьев рядом тоже согнулся, отдуваясь. Голубев пришел третьим из нас, встал дальше, остановился, уперся руками в колени.

Судья стоял у финиша с секундомером, он смотрел на цифры, потом на меня и опять на цифры.

Я отдышался и выпрямился. Подошел Терентьев, весь мокрый, красный, тяжело дыша. Подал руку.

— Ты обошел меня в беге, — сказал он, отдуваясь. — На финише. Меня, на финише, на последней прямой. — Он покачал головой, не веря в то что случилось. — Год назад вы все мне в беге уступили. Голубев мне говорил, что бег у тебя слабый, прошлогодний, мы тебя обойдем. А ты нас на последнем круге достал. Откуда у тебя такой финиш? У тебя же не было.

— За зиму поставил.

— За зиму так финиш не ставят. — Терентьев невесело усмехнулся. — Шпагу за год с нижней трети поднял, финиш за зиму поставил. Ты не человек, Громов. — Он отпустил руку. — Я тебя в фехтовании не достал, в воде не догнал, в конкуре запоролся. И в беге, в моем виде где я всегда сильный, ты меня на финише сделал. Все пять. Все пять дисциплин забрал. — Он выпрямился и посмотрел на меня прямо. — Ты выиграл первенство. Поздравляю.

Голубев подошел тоже, подал руку и сказал:

— Я тебя весь забег держал в пятнадцати метрах, ждал твоего развала на слабом беге. А ты его берег. Ты нарочно шел ровно, не прибавлял, пока мы тебя за прошлогоднего посчитали. — Он мотнул головой. — Купил ты нас. Обоих. На последнем круге раскрылся. Как же так, Громов?

— Бывает, — сказал я.

Голубев усмехнулся.

— Ну, с мастером поздравляю. Заслужил, честно.

Никитин подошел, когда я отдышался. Он смотрел весь забег от старта до финиша, не сходя с бровки.

Открыл папку, заглянул в протокол, который ему уже передали с подсчетом суммы пяти видов.

— Первое место по сумме, — сказал он ровно. — Золото первенства РСФСР среди юниоров. Сумма очков выше норматива мастера спорта СССР. — Он закрыл папку. — Мастера ты выполнил. Первая ступень взята.

Он помолчал, глядя на меня поверх очков, в свете прожекторов, в морозном паре, висящем над стадионом.

На пьедестале, через час, на церемонии в фойе комплекса, мне вручили грамоту республиканского комитета, с гербом РСФСР, золотую медаль первенства России на ленте и кубок чемпиона. Терентьев встал на вторую ступень, Голубев на третью.

Зал хлопал ровно и честно. Главный судья, оглашая итог, добавил после моей фамилии:

— Громов Алексей, Пензенская область. Сумма очков по таблице ЕВСК выше норматива мастера спорта СССР. По результатам первенства РСФСР включается в состав сборной Российской Федерации для участия в первенстве Советского Союза среди юниоров.

Сборная России. Первенство Союза. Вторая ступень той лестницы, которую Никитин расчертил мне осенью на тетрадном листе, взята вместе с первой.

Никитин стоял в зале, не аплодируя, прямой, с папкой под мышкой, с подколотым пустым рукавом. Когда я сошел с пьедестала с медалью на груди и кубком в руках, он коротко кивнул одним движением головы, как кивал всегда, и сказал негромко, чтобы слышал только я:

— Мастер спорта. Сборная России. Дальше Союз, потом сборная страны и Монреаль. — Он посмотрел на меня. — Лестницу помнишь? Иди по ней дальше. Сегодня ты поднялся на ступеньку выше.

В Пензу мы вернулись утренним поездом, на исходе февраля. На вокзале Пенза-I было все так же сыро и серо, февраль доживал последние дни, под ногами на перроне таял ноздреватый снег.

Никитин пересчитал команду, раздал документы, отпустил. Дягилев с двумя младшими разошлись, я понес чемодан к автобусу на Кирова. Золотая медаль первенства России лежала в портфеле, в коробочке, рядом с кубком, завернутым в полотенце, кубок не влез в чемодан, я вез его на руках всю дорогу от Горького.

В общежитии на Кирова Архипов был в комнате, сидел за столом над своим учебником по плаванию. Поднял глаза, когда я вошел.

— Вернулся. Ну как все прошло?

Я поставил кубок на стол, достал из портфеля коробочку и открыл. Показал золотую медаль на ленте.

Архипов посмотрел на медаль, кубок и на меня.

— Золото? Первенство России?

— Ага. И еще мастера выполнил.

Он встал, подошел, взял кубок в руки, повертел, прочитал гравировку «Первенство РСФСР. Современное пятиборье. Юниоры». Поставил обратно.

— Год назад ты бронзу привез, такой маленький кубок, — сказал он. — Я тебе тогда сказал, что на союзном будут побольше. — Он кивнул на новый кубок. — Этот как раз такой. А на союзном еще больше будет.

— На союзный как раз и еду. Включили в сборную России.

Архипов помолчал, глядя на медаль.

— Мастер спорта, — сказал он. — Я к мастеру третий год иду по плаванию, никак с первого разряда не сдвинусь. А ты уже взял. — В его голосе не было зависти. — Бородин мне говорил, что у тебя, мол, потолок виден, ты ровный, без скачков. А у Громова, говорит, потолка не видно. — Он сел обратно за стол. — Поздравляю, по-настоящему.

— Спасибо, Дима.

— У нас тут «спасибо» не в ходу, ты знаешь. — Он усмехнулся и опять открыл учебник. — Кубок на полку поставь, а то места на столе не останется.

Дома, в первый же свободный день, я написал матери. Письмо вышло, как всегда, короткое, по делу.

Взял золото первенства России, выполнен мастер спорта СССР, включен в сборную на первенство Союза среди юниоров летом. Специальность не бросаю, диплом слесаря-инструментальщика в пензенском ПТУ защищаю в июне, как и собирался. Деньги есть, за меня беспокоиться нечего.

Ответ пришел через неделю. Тетрадный листок, химическим карандашом, материной ровной рукой. Три строки, как всегда.

Письмо получила, все поняла, рада. Мастер спорта это хорошо, она в правлении показала мое письмо председателю Рябову, и тот сказал, что мастеров спорта на всю область наперечет.

И последняя строка, отдельно: «Диплом получи обязательно, спорт спортом, а профессия в руках чтоб была». Это была вся ее радость и вся ее тревога разом, в одной единственной строке.

Через несколько дней после возвращения Никитин поймал меня в тренерской на большой разбор.

Он разложил на столе под зеленой лампой протокол Горького.

— Первая ступень взята, — сказал он, ведя карандашом по бумаге. — Мастер спорта. Вторая взята вместе с ней, сборная России на первенство Союза. Теперь третья. — Он постучал карандашом по строке. — Первенство Союза среди юниоров. Летом, в июне, после твоей защиты диплома. Место в этом году проводят в Киеве, на базе республиканского совета. Слушай, чем это отличается от всего, на чем ты был до этого.

Я молчал.

— На Горьком ты бился с местными спортсменами. Терентьев, Голубев, ленинградцы, свердловчане, они сильные, но это республика. На союзном будет вся страна. Россия, Украина, Прибалтика, Белоруссия, Закавказье, Средняя Азия, Москва и Ленинград отдельной силой. Украина в пятиборье школа не слабее российской, у них Киев, традиции, тренеры союзного уровня. Прибалтика, там Литва, Эстония, у них сильная фехтовальная и стрелковая школа. И спортинтернаты, закрытые спортивные школы-интернаты, где ребят с детства готовят централизованно, под сборную, с лучшими тренерами страны. Там твои ровесники, которые с десяти лет в системе, на полном государственном обеспечении, по пять-шесть часов тренировок в день. Вот с кем будешь биться.

— Сильнее Терентьева?

— Терентьев чемпион России. На союзном будут те, кто чемпиона России играючи обыгрывает. — Никитин сказал это прямо, не смягчая. — Я тебе не для того говорю, чтобы напугать. А чтобы ты понимал уровень. На Горький ты приехал в этом году фаворитом, уехал с золотом на руках. На союзном ты будешь никем, просто мастер из Пензы, из области, таких по стране много. Тебя там никто не знает и не боится. Это и плохо, и хорошо. Плохо, что нет уважения, поставят с краю. А хорошо, что никто не готовится против тебя, ты для всех чистый лист.

— И что мне надо сделать?

— Задача попасть в призовую шестерку, лучше в тройку. — Никитин отложил карандаш. — На союзном первенстве юниоров сидят селекционеры главной сборной страны. Они смотрят на молодых, ведут картотеку, кого брать в молодежную команду, готовить дальше. Если ты на союзном войдешь в шестерку, тебя занесут в списки, на тебя обратят внимание. Если в тройку, тебя начнут вести. Это и есть твоя цель, не обязательно выиграть Союз в первый раз, в это я не верю, слишком высок прыжок. Но показать себя так, чтобы тебя занесли в картотеку сборной. Это третья ступень. С нее прямая дорога на молодежную команду, а оттуда к главной цели, к Монреалю.

Он помолчал.

— И вот еще что. На союзном уровне за тебя возьмутся всерьез не только соперники. Там другая система, республиканские федерации, союзная, тренерский совет сборной. Там ведут учет, задают вопросы, смотрят документы внимательнее, чем в облспорткомитете. Ты помнишь запрос, что приходил из нашего комитета, кто ты, откуда такие результаты. На союзном уровне такие вопросы задают строже и не отстают так легко. Имей это в виду. Расти можно быстро, но не настолько быстро, чтобы это бросалось в глаза тем, кому положено приглядывать. Дозируй результаты. Где можно показать чуть меньше, чем умеешь, лучше показывай меньше. Лишнее внимание тебе не нужно.

Я кивнул. Это был тот же разговор, что в коммуналке, Никитин снова, не спрашивая, откуда во мне феномены, предупреждал, чтобы я был осторожен с этим на новом уровне.

Глава 4. Союз

Подготовку к первенству мы расписали с марта.

Главным было не растерять результаты дисциплин, выведенных к Горькому на высокий уровень, и подтянуть то, что на союзном окажется недостаточным. Никитин свел план с тренерами по видам.

Шпагу мы старались поднять еще выше. На Горьком я взял Терентьева и Голубева, российских шпажистов, но на союзном будут прибалты и киевляне, у них фехтовальная школа выше.

Лев Борисович усложнил программу, добавил новые тактические схемы, работу против левшей, которых в большом спорте больше и которые неудобны, отработка боя на отступлении к задней линии, чего на областных не требовалось. Я разворачивал дальше тот арсенал из прошлой жизни, теперь его хватало.

Тело слушалось, и приходилось дозировать выполнение, не показывать все сразу, выдавать по приему, помня предупреждение Никитина про лишнее внимание.

Бег мы продолжали по зимней методике, что вытащила его из минуса, ударный метод Верхошанского, силовая на мощность, темповый бег на пороге, техника под метроном. Финиш, поставленный к Горькому, закрепляли и усиливали.

На союзном бегуны будут сильнее, и тот рывок, которым я обошел Терентьева, мог там оказаться недостаточным. Воеводин, поверивший зимой в ударный метод, гонял меня по нему дальше, уже без прежнего скепсиса.

Стрельбу вели на двух направлениях. Винтовку для союзного первенства юниоров, где программа еще винтовочная, держали на уровне сорока семи-сорока восьми.

Захаров отдельно работал над тем, чтобы я не повторил горьковской ошибки, когда погнался за чужим темпом и отдал восьмерку. Ставил мне стрельбу в присутствии сильного соседа, чтобы я учился не слышать чужой ритм.

А пистолет Харченко тянул дальше, к взрослому зачету, к будущему турниру.

За Конкур отвечал Зорин. Посадка без стремян, работа с разными по характеру лошадьми, чтобы я ладил с любой жеребьевочной, будь она нервная как Зефир, настороженная как Гранат или горячая как горьковский Беркут.

На союзном лошади будут чужие и навык договариваться за двадцать минут с незнакомым конем оставался моим тихим козырем, тем, что давалось мне легче всех.

Параллельно всему этому шла учеба. В июне у меня защита диплома в пензенском ПТУ номер двенадцать, выпускная работа по слесарному делу, квалификационный экзамен на разряд слесаря-инструментальщика.

Мать в каждом письме напоминала про диплом, и я не бросал учебу, ходил на занятия, готовил выпускную, работал на станке в мастерских. Профессия в руках, как она говорила. Спорт спортом, а это отдельно.

В конце марта, на одной из первых тренировок по новому плану, Никитин, посмотрев мой контрольный бой на шпаге против старшего шпажиста ДЮСШ, подозвал меня.

— Шпага идет. Бег держишь. Стрельба, конкур тоже на уровне. — Он закрыл блокнот. — К Союзу подойдешь готовым по всем пяти. Но запомни, что я сказал на разборе. На союзном ты не едешь сразу за золотом. Ты едешь показать себя селекционерам и попасть в картотеку сборной. Это другая задача, чем в Горьком. В Горьком ты дрался за победу. Сейчас дерешься за то, чтобы тебя заметили правильные люди и при этом не заметили лишнего. Тонкая разница. Поймешь по ходу.

За окном тренерской стоял конец марта, снег постепенно сходил, с крыши капало.

***

Защиту диплома назначили на середину июня, за неделю до выезда на первенство Союза. Три года в профтехобразовании, сперва сердобское ПТУ-3, потом, после перевода, пензенское ПТУ номер двенадцать, все сошлось к этому дню, квалификационный экзамен на разряд слесаря-инструментальщика.

Никитин к диплому отнесся серьезно, не как к помехе спорту. Освободил мне неделю до защиты от тяжелых тренировок, оставил только легкое поддержание формы, утренние пробежки да разминочное фехтование, чтобы я подготовил выпускную работу и не пришел на экзамен загнанным после нагрузки.

«Получить профессию это твоя мать правильно пишет, и я тоже так считаю, — сказал он. — Спортсмен ломается за одну травму, а слесарь-инструментальщик всегда при деле. Так что защищай диплом как следует».

Выпускная квалификационная работа по моей специальности была изготовление детали по чертежу, с соблюдением допусков, на оценку комиссии. Мне досталась работа средней сложности, изготовить кондуктор, приспособление для точного сверления отверстий, с посадочными местами под втулки, по выданному чертежу, с допусками в сотые доли миллиметра.

Я делал ее в мастерских ПТУ, на своем рабочем месте, под наблюдением мастера производственного обучения. Размечал заготовку по чертежу, чертилкой и кернером, отмеряя штангенциркулем и угольником. Опиливал начерно драчевым напильником, потом личным, доводил бархатным, проверяя грани на просвет угольником и щупом.

Сверлил на станке по разметке, развертывал отверстия под втулки разверткой, доводя до точного размера под посадку. Шлифовал посадочные плоскости. Та самая работа руками, что три года назад поставила мне кисть и заодно дала жесткий хват стрелка, теперь помогала идти к своему диплому.

Деталь вышла чисто. Грани под угольник, без завала и горбатости. Отверстия по разметке, втулки сели в посадку плотно, без люфта и натяга сверх допуска.

Поверхности гладкие после бархатного напильника. Я сдал ее мастеру на промерку, он прошел по всем размерам штангенциркулем и микрометром, проверил посадки и осмотрел грани.

— Чисто сделал, Громов, — сказал мастер. — Допуски выдержал, посадки в норме. Грани без завала. Рука у тебя поставленная, видно. — Он отложил микрометр. — Жалко, что в слесари не пойдешь, в спорт уходишь. Из тебя бы инструментальщик добрый вышел. Ну да каждому свое.

Защита проходила перед квалификационной комиссией, в кабинете училища. Комиссия из трех человек, председатель от производства, инженер с завода, при котором стояло ПТУ, мастер производственного обучения и преподаватель спецтехнологии.

На столе лежала моя деталь, чертеж, маршрутная карта изготовления, которую я расписал по операциям.

Я докладывал по работе, про чертеж, выбор заготовки, последовательность операций, какие допуски выдерживал, чем промерял, какие посадки делал под втулки и почему. Отвечал на вопросы комиссии по технологии металлов, по допускам и посадкам, по устройству станка, по маркировке стали, из которой делал кондуктор.

Три года теории, черчение, технология, материаловедение, технические измерения, сходились в этих ответах. Половину я знал и так, из прошлой жизни, из разговоров с механиками и оружейниками, но отвечал по программе, как положено, не выказывая лишнего.

Комиссия совещалась недолго. Председатель объявил:

— Громов Алексей Сергеевич. Квалификационная работа выполнена на «отлично», допуски выдержаны, посадки в норме. Защита на «отлично». Присваивается разряд слесаря-инструментальщика. — Он сделал паузу. — С учетом теоретической подготовки и качества работы комиссия присваивает повышенный разряд против обычного выпускного. Поздравляю с окончанием училища.

Диплом с отличием. Разряд слесаря-инструментальщика, повышенный. Профессия в руках, как и просила мать.

В тот же вечер я написал ей короткое письмо. Диплом защитил на отлично, разряд получил повышенный, профессия есть.

Знал, что эта строка обрадует ее больше, чем золото первенства республики, плюсы медали она понимала смутно, а вот рабочий разряд, диплом, профессию знала хорошо. Со всей своей бухгалтерской основательностью.

Ответ пришел, как всегда, через неделю, всего три строки, получила, рада, молодец, что защитил диплом, теперь и спортом занимайся спокойно, раз ремесло есть.

Через неделю после защиты выезд на первенство Союза.

Всесоюзный старт, вся страна, республики, спортинтернаты, ребята из централизованной системы, которых готовили под сборную с детства. Никитин ехал со мной, Лев Борисович тоже.

Я приехал туда никем, мастером из Пензы, каких по стране много, без имени, словно на чистом листе, как Никитин и предупреждал.

Уровень был выше всего, на чем я бывал в этой жизни. Соперники сильнее прежних, фехтовальные школы жестче, бегуны быстрее, стрелки точнее.

Каждый вид давался борьбой, не было ни одного, где я прошел бы легко, как проходил иногда на области. Моя шпага, поднятая за полтора года со дна в вершину, тут встретила шпажистов, которым она была родной с детства.

Я бился с ними на равных, выигрывал и проигрывал, не подавляя, как подавлял на области, а вытягивая бой за боем. Бег, вытянутый зимой, тут оказался средним, не сильным, финишного рывка, которым я обошел Терентьева в Горьком, тут хватало не всегда.

Стрельба, плавание, конкур держали меня, как держали всегда, и конкур на жеребьевочной лошади опять стал тихим преимуществом, я заходил в денник за двадцать минут, ставил руку на холку, спокойно дышал, и чужой конь шел покорно, пока соперники сыпались.

Боролся я до последней дисциплины, упорно, выкладываясь в каждом на сто процентов. Не было ни легкости прошлого первенства, ни уверенного отрыва, было плотное противостояние, где все решали единицы очков по таблице, и где исход висел до самого бега. К последней дисциплине я шел вторым-третьим, в плотной группе призеров, на финише, вырвал то, что мог, не первое, но призовое.

Серебро. Второе место на первенстве Советского Союза среди юниоров.

Не золото, его взял парень из спортинтерната, ровный во всех пяти дисциплинах, выросший в системе с детства, против которого мой полуторагодовалый рост со шпагой и зимний рывок в беге не дотянули несколько очков.

Но серебро всесоюзного первенства юниоров для мастера из области, год назад бравшего бронзу республики, это была та самая ступень, ради которой мы ехали сюда.

Никитин после финала, подведя итог, сказал без похвалы:

— Серебро Союза. Год назад бронза России, правда потом золото. За год с бронзы республики на серебро страны. — Он закрыл папку. — Главное не место, а то что тебя видели.

Он оказался прав в главном. На первенстве Союза, как Никитин и говорил, сидели селекционеры главной сборной, смотрели молодых спортсменов, вели картотеку.

Серебряный призер всесоюзного первенства юниоров, мастер спорта, взлетевший за два года из района на всесоюзный пьедестал, попал в их списки. После первенства, еще до отъезда, к Никитину подошел человек из тренерского совета сборной.

Они коротко поговорили в стороне, как когда-то Никитин говорил с Крюковым на областном старте. Я не слышал разговора, но Никитин потом сказал:

— Мы сделали это. Тебя занесли в картотеку молодежной сборной. Будут смотреть дальше. Если осенью пройдешь контрольные сборы и покажешь себя, возьмут в молодежную команду страны. Это четвертая ступень. С нее начнутся международные старты и дорога к главной сборной.

Дома, в Пензе, началась подготовка к контрольным сборам молодежной сборной, назначенным на осень.

Это уже другой уровень подготовки, чем область или под республику. Никитин разом поднял требования по всем пяти видам.

То, что годилось для республиканского первенства, для всесоюзной молодежной команды здесь было недостаточно. Шпагу Лев Борисович тащил против всесоюзного уровня, с прицелом на международную технику, где все судится строже и быстрее.

Бег Воеводин ударным методом тянул дальше, к тому, чтобы средний всесоюзный бег стал сильным. Стрельбу Харченко все решительнее переводил с винтовки на пистолет, потому что в молодежной и тем более в главной сборной стреляют из Марголина по поворачивающейся мишени.

Времени оставалось все меньше. Плавание и конкур мы старались держать на прежнем уровне и усилить дальше.

И главное Никитин начал готовить меня к тому, чего на области и в республике еще не было. К международному уровню, иностранным соперникам, старту за рубежом, где судят не по советским таблицам, а по международным правилам. Где смотрят уже не селекционеры одной страны, а тренеры, отбирающие на Олимпиаду.

— Монреаль через год, — сказал он на установочном разборе перед осенними сборами, ведя карандашом по лестнице, где три ступени были уже отчеркнуты. — Тебе к Играм будет девятнадцать. Я тебе честно говорил и говорю, в основную тройку на Монреаль в девятнадцать почти не попадают, там взрослые мастера с международным стажем. Но через молодежную сборную, через международные старты этой осенью и зимой, ты можешь к лету семьдесят шестого оказаться в обойме, запасным кандидатом, тем, кого берут, если кто из основных сойдет с дистанции. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Осенью контрольные сборы молодежной команды. Пройдешь их и ты в сборной страны. А сборная страны это уже прямая дорога на Игры. Готовься. Это самое трудное, что у тебя было. И самое близкое к Монреалю.

Вызов на эти сборы пришел в начале сентября. Официальная бумага из Всесоюзной федерации современного пятиборья, через облспорткомитет, на бланке с союзным гербом.

Громов Алексей Сергеевич, мастер спорта, серебряный призер первенства СССР среди юниоров, вызывается на контрольно-отборочные сборы кандидатов в молодежную сборную команду по современному пятиборью. Срок три недели, октябрь.

Место центральная спортивная база. Сопровождающий тренер Никитин Виктор Семенович.

Никитина вызвали вместе со мной, не просто так, а как тренера, представляющего его на сборах. Для него, районного по происхождению тренера из областной ДЮСШ, это само по себе было высшей ступенью. Его ученик дошел до союзного отбора, и его, Никитина, допустили на центральную базу как наставника кандидата.

Мы выехали в начале октября. База располагалась не в Пензе и не в области, централизованная спортивная база союзного подчинения, куда свозили кандидатов со всей страны.

Добирались поездом, потом ведомственным автобусом от станции. Никитин в дороге был сосредоточеннее обычного, перебирал в папке документы, мою разрядную книжку, медицинский допуск, характеристики.

На союзном уровне бумаги смотрели строже, чем где-либо, и он готовил их загодя, чтобы не вышло заминки на мандатной комиссии.

База оказалась не похожа ни на что, где я бывал. После заводского бассейна в Сердобске, областного совета в Пензе и спорткомплекса «Торпедо» это был другой мир.

Большая закрытая территория за оградой, корпуса из светлого кирпича, манеж с настоящим конкурным полем и конюшней на два десятка голов, крытый бассейн на пятьдесят метров с электронным хронометражем, фехтовальный зал на полтора десятка дорожек с аппаратурой новее всякой, что я видел. Стрельбище с винтовочными и пистолетными установками и с поворачивающимися мишенями на механике, гаревый стадион и лесные трассы для кросса.

Все в одном месте, за сплошной оградой, с одним распорядком. Столовая со спортивным питанием по нормам, общежитие гостиничного типа, медицинский корпус с врачами и массажистами.

Сюда свозили лучших молодых пятиборцев страны и держали на полном государственном обеспечении, выжимая из них на сборах все, на что они способны.

Кандидатов собрали человек двадцать пять, со всех республик, из спортинтернатов, из армейских и динамовских школ, серебряные и золотые призеры республиканских и всесоюзных первенств юниоров. Я среди них был из немногих, кто пришел не из централизованной системы или спортинтерната, а из областной ДЮСШ, с тренером, который сам не из союзной обоймы.

Это отмечали, не вслух, но я видел по взглядам тренеров сборной, листавших списки. Пензенский, областной, у мелкого, по сути, тренера, серебро Союза. Чужой в этой среде, выросший не по правилам системы.

Вели сборы тренеры молодежной и главной сборной союзного уровня, заслуженные, с именами, которые я знал по спортивной прессе и по тем самым записям, что делал когда-то у телевизора в Мюнхене. Главный тренер сборной приезжал на базу через день, смотрел кандидатов, совещался с тренерским советом.

Здесь решалось, кого из двадцати пяти возьмут в молодежную команду страны, а кого отправят обратно в республики ждать следующего шанса.

Глава 5. Сборы

Распорядок на сборах был жестче всего, что я знал до этого. Подъем в шесть тридцать, зарядка, завтрак, две тренировки до обеда, тихий час, две тренировки после, ужин, теория или восстановительные процедуры, отбой в одиннадцать.

По пять-шесть часов нагрузки в день, по всем пяти видам в чередовании, с контрольными прикидками каждые несколько дней, тренерский совет замерял всех кандидатов по каждому виду и сводил в таблицы, отслеживая, кто как растет под нагрузкой.

Никитин на сборах не вел меня сам, здесь работали тренеры базы, по видам, со всеми кандидатами разом. Его роль стала другой, он был при мне как личный тренер, наблюдал, разбирал со мной вечерами то, что видел днем, держал связь с тренерским советом, отстаивал меня там, где меня, чужого в системе, могли недооценить.

Он сидел на трибунах во время прикидок, записывал в свой блокнот, как записывал всегда, и вечерами в моей комнате разбирал по записям, что я сделал верно, а где провис против кандидатов из спортинтернатов.

Первая неделя ушла на то, чтобы тренеры базы присмотрелись к кандидатам и развели их по уровню.

Фехтование тут вел тренер сборной по шпаге, суховатый, резкий, видевший на своем веку всех шпажистов страны. На первых же боях он разнес кандидатов по уровням.

Я бился со шпажистами из спортинтернатов, теми, кого готовили на шпаге с детства, по союзной школе, и тут моя шпага, поднятая за полтора года, уперлась в настоящий потолок. Я не подавлял их, как подавлял на области, и не вытягивал на равных, как на Союзе летом.

Тут я и проигрывал, выигрывал, бой за боем, на самом краю своих возможностей, и тренер сборной, посмотрев меня в первые дни, сказал Никитину, я слышал краем:

— Шпага у твоего парня странная. Техника не интернатская, школа не пойми чья, но работает. Откуда он ее взял за полтора года из области, не понимаю. Сырая местами, но идеи в ней есть, каких я никогда не видел у моих интернатских. Любопытный он.

Никитин ответил, как всегда:

— Сам ставил, с моим фехтовальщиком. Парень головой берет.

Тренер сборной хмыкнул, не поверил, как не верил никто, но в списках против моей фамилии по фехтованию поставил пометку, я это видел.

Бег вел тренер по физической подготовке сборной. И тут мой ударный метод, мой зимний рывок, поставленный по Верхошанскому, оказался не диковиной, как для Воеводина в Пензе, а знакомым делом.

На союзном уровне ударный метод знали давно и охотно применяли, Верхошанский работал именно с такими, как эти тренеры.

Впервые я попал в среду, где мои «вычитанные» методы были не откровением, а нормой. Это и успокаивало, не приходилось ничего объяснять, метод свой, законный, и настораживало.

Тут труднее удивить и выделиться методикой, тут все работали по передовому, и брать надо не знанием метода, а его исполнением. Бег мой на фоне кандидатов оказался средним, не худшим, но и не сильным, бегуны из спортинтернатов шли быстрее. Финиш, которым я гордился после Горького, тут был у многих.

Стрельбу вели на двух установках разом, винтовочной и пистолетной. И тут тренер по стрельбе сразу навел меня на пистолет.

— Винтовка у тебя хорошая, по юниорам ты по ней уже отстрелялся, — сказал он, посмотрев мою винтовочную серию. — Но в молодежной и в главной сборной стреляют из пистолета. По поворачивающейся мишени, на расстоянии двадцать пять метров. Про винтовку забудь, она для юниоров. Покажи пистолет, что умеешь.

Я и показал. Год работы с Харченко, Марголина, поворачивающаяся мишень, дыхание под три секунды, выстрел в межударный промежуток, идеомоторный прогон перед серией, все, что мы с Харченко тянули параллельно винтовке, готовясь именно к этому моменту.

Я отстрелял на уровне крепкого первого разряда, подбираясь к мастерскому, не лучший из кандидатов, многие из них пистолет знали дольше, но и не провальный, не позорный, как был бы год назад. Тренер по стрельбе посмотрел на мои результаты и кивнул:

— Пистолет сыроват, но база заложена. За год доведешь до мастерского, если хорошо работать. Кто тебе ставил?

— Харченко, в Пензе. Из «Динамо».

— Харченко… — Тренер припомнил. — Старый стрелок, я его знаю по соревнованиям пятидесятых. Хорошо ставит. Это видно. Продолжай работать с ним.

Конкур на сборах стал моим главным козырем, тем, что сразу выделило меня среди других кандидатов.

Здесь были лучшие молодые пятиборцы страны, но даже среди них умение ладить с любой жеребьевочной лошадью встречалось не у всех. Многие, выросшие в спортинтернатах на хороших манежных лошадях, терялись на чужом норовистом коне.

А мне это давалось легче всего, какой-то естественной энергетикой, тем спокойствием, с каким я заходил в денник к незнакомому коню, ставил ладонь на холку, дышал на него, и конь дружелюбно шел со мной.

На контрольной по конкуру тренер базы нарочно раздал кандидатам трудных лошадей, нервных, норовистых, чтобы посмотреть, кто как ладит. Мне досталась злая кобыла, которая в деннике прижимала уши и косила глаза, а на разминке мотала головой и не давала собрать себя в повод.

Я зашел к ней за двадцать минут, как привык, постоял, продавил холку, дал привыкнуть к себе. На маршруте кобыла, которую другие кандидаты не смогли бы успокоить, под моей рукой пошла ровно.

Я прошел чисто, без штрафных, тогда как половина кандидатов сыпалась на своих трудных лошадях. У них были закидки, обносы и повалы.

Тренер по конкуру после моей езды подошел к Никитину:

— А вот тут твой парень всех сделал. Конкур у него лучший среди кандидатов, и не за счет техники прыжка, техника у интернатских чище. За счет того, как он лошадь берет. Он с ней говорит как-то, что ли. Чужую злую за двадцать минут приручает. Это не натаскаешь, это как волшебство, умение ладить с животными, оно или есть или нет. У него есть, но откуда?

— С детства с лошадьми, в деревне, — ответил Никитин. — Колхозный конюх учил.

Это было ближе всего к правде из всего, что Никитин про меня говорил. Руки мои и вправду помнили лошадей, только не из деревенского детства этой жизни, а из той, прошлой. Но про колхозного конюха прозвучало достоверно, и тренер кивнул, приняв это объяснение.

Вечерами Никитин разбирал со мной прошедший день в моей комнате общежития, при настольной лампе, по своим записям из блокнота.

— Расклад на сегодня, — говорил он, водя карандашом. — Конкур твой лучший вид среди кандидатов, тут ты первый, это твой пропуск. Стрельба с пистолетом средняя, но рост есть, тренер тебя отметил, он видит базу. Шпага на уровне сильных кандидатов, бьешься на равных с интернатовскими, тренер сборной заинтересовался твоей техникой. Плавание тоже выше среднего. Бег — средний, тут тебя обходят, и это твое слабое место на сборах, как было на Союзе.

— Бег будем вытягивать?

— Бег вытягивать, но не он решает на этих сборах. — Никитин отложил карандаш. — Слушай, что я понял за эту неделю. В молодежную сборную берут не за один сильный вид и не за то, что ты ровно средний во всех пяти. Берут за то, что у кандидата есть и сильные стороны и потолок роста, смотрят куда он еще вырастет. У интернатских ребят потолок виден, их с детства довели почти до предела, дальше они растут медленно. А ты за два года прошел путь, на который у них ушло восемь-десять лет, и тренерский совет это видит по таблицам, откуда ты пришел и куда дошел. Они смотрят не где ты сейчас, а с какой скоростью ты растешь. И вот по скорости роста ты тут первый. Этим и возьмешь, если сможешь.

— А вопросы? Вы говорили, на союзном уровне строже спрашивают.

Никитин помолчал.

— Еще как спрашивают, — сказал он. — Тренер сборной по шпаге уже спросил, откуда у тебя техника. По конкуру спросили, откуда ты лошадей так берешь. На прикидках смотрят таблицы и видят скорость роста, какой не бывает. Пока это просто любопытство, их интересует золотой самородок из области, и они склонны объяснять это талантом, способностями и ранним развитием. Так им проще, и так оно для них привычнее, чем думать про что-то, чего не бывает. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Но ты дозируй, как я тебе говорил. Где можно показать чуть меньше, так и делай. Скорость роста и так на пределе того, что они готовы объяснить талантом. Перешагнешь этот предел, и любопытство станет другим. Не торопись быть лучше всех во всем. Тебе нужно попасть в молодежную сборную, а не поразить весь тренерский совет так, чтобы они начали разбираться, что ты такое.

Я кивнул. Это был все тот же разговор, что в коммуналке три года назад, только теперь на самом высоком уровне, где недоуменный взгляд мог обернуться серьезными недоразумениями.

Вторая и третья недели сборов шли на нарастающей нагрузке, с контрольными прикидками по всем видам, которые тренерский совет сводил в общие таблицы. Кандидатов постепенно разводили по уровню.

По кому-то уже было видно, что не пройдет, а кого-то, наоборот, тренеры отмечали в фавориты на молодежную команду.

Я держался в верхней части списка. Не первым по сумме, такими шли двое из спортинтернатов, ровные во всех пяти видах, доведенные системой.

Но в верхней группе, там, где тренерский совет обсуждал кандидатов в команду, конкур держал меня наверху, там я был лучшим. Шпага, стрельба-пистолет, плавание держали на твердой середине. Бег тянул вниз, но не настолько, чтобы выбросить из обоймы.

На последней неделе, перед итоговым решением тренерского совета, главный тренер сборной приехал на базу смотреть финальные прикидки. Высокий, седой, с тяжелым внимательным взглядом, человек, через которого прошли все пятиборцы страны за двадцать лет.

То , кто решал, кому быть в сборной, а кому нет. Он смотрел нас всех по очереди, по всем видам, с тренерским советом, сверяясь с таблицами.

На конкуре, где я чисто прошел все препятствия с трудной лошадью, он задержал взгляд. На шпаге, где я вытянул бой с сильным интернатовским шпажистом на последнем уколе, заинтересовался тоже.

После прикидок подошел к Никитину, они поговорили в стороне. Я не слышал, но видел, как главный тренер кивает, листая таблицы, и как Никитин сдержанно отвечает.

Итог сборов тренерский совет объявил в последний день.

Из двадцати пяти кандидатов в молодежную сборную страны зачислили восемь. Список зачитали в зале, перед всеми.

Двое из спортинтернатов, шедшие первыми по сумме. Несколько армейских и динамовских. И еще назвали фамилию Громов Алексей, Пензенская область, ДЮСШ облспорткомитета, тренер Никитин В. С.

Я попал в молодежную сборную СССР по современному пятиборью.

Четвертая ступень той лестницы, что Никитин расчертил мне на тетрадном листе несколько лет назад в Пензе, взята.

Главный тренер, объявив список, добавил:

— Зачисленные в молодежную команду переходят на централизованную подготовку. Сборы, международные юниорские и молодежные старты, спарринг с основной сборной. Первый международный старт для молодежной команды зимой. Дальше будем смотреть на результаты. — Он обвел взглядом восьмерых зачисленных. — До Олимпиады в Монреале меньше года. Основная сборная отбирается весной. Кто из молодежной команды покажет результат на международных стартах этой зимой, тот может попасть в расширенный олимпийский список. Не обещаю никому место в олимпийской тройке, там взрослые мастера. Но запасные, кандидаты, второй состав, это путь для вас. Работайте.

После этого объявления, когда все разошлись, Никитин подошел ко мне. Не поздравил, он не говорил этого никогда. Открыл блокнот, заглянул в свои записи за три недели сборов и закрыл.

— Молодежная сборная страны, — сказал он ровно. — Из района, из области, за два с половиной года — в молодежную команду Советского Союза. — Он помолчал. — Я тебя сюда вел по лестнице, ступень за ступенью. КМС, мастер, Россия, Союз, теперь молодежная сборная. Осталась последняя ступень, главная команда и Монреаль. И вот тут начинается то, чего ни я, ни ты еще не знаем.

— Что именно?

— Международный уровень. — Никитин посмотрел на меня. — До сих пор ты бился с нашими, с районом, областью, республикой и Союзом. Я эти уровни знаю, я тебя по ним вел. Дальше будут иностранцы, международные старты, другие школы, венгры, шведы, немцы, те, кто берет олимпийские медали. Этого я не знаю так, как знаю наше. Тут тебя поведут тренеры сборной, не я один. Моя роль теперь меньше, я остаюсь твоим личным тренером, но на международном уровне рядом будут другие, союзные. — Он сказал это без горечи, спокойно, как всегда. — Я тебя довел до сборной страны. Дальше сборная страны поведет тебя сама. Мое дело теперь быть рядом и не дать тебе на этом уровне потерять голову или сделать лишнее, за чем начнут приглядывать.

Он закрыл блокнот.

— Зимой первый международный старт. Готовься. Ты теперь ближе к Монреалю, чем когда бы то ни было.

Зимний международный турнир для молодежной сборной назначили на февраль семьдесят шестого, в Будапеште. Венгрия родина сильнейшей школы пятиборья в социалистическом лагере, страна, давшая Бальцо, того венгра, что выиграл личное золото в Мюнхене.

Это его выступления я когда-то записывал у телевизора в красном уголке общаги. Будапешт регулярно принимал международные старты, и советскую молодежную команду выпускали туда. Социалистическая страна, союзник, выезд оформлялся проще, чем на запад.

Это был мой первый выезд за границу в этой жизни. Подготовка к нему шла по двум направлениям разом, спортивному и тому, особому, что сопровождало любой выезд советского человека за рубеж.

Спортивную часть вел уже не только Никитин, а еще тренеры молодежной сборной. С ноября я перешел на централизованную подготовку, большую часть времени проводил теперь не в Пензе, а на сборах, на той самой базе, куда меня вызывали осенью.

Никитин оставался моим личным тренером, ездил со мной, но рядом теперь работали союзные учителя: главный тренер молодежной команды, тренеры по видам из сборной. Подготовка стала жестче и тоньше: меня готовили уже не против наших, а против иностранцев, по международным правилам, которые местами отличались от союзных.

Главная перемена была в стрельбе и фехтовании.

Стрельбу окончательно перевели на пистолет. Винтовку, на которой я брал юниорские старты, оставили совсем, на международном уровне и у взрослых стреляли только из малокалиберного пистолета.

То, над чем мы с Харченко бились полтора года параллельно винтовке, теперь стало основным и единственным. Тренер сборной по стрельбе гонял меня по пистолету каждый день, доводя до международного уровня.

Мой первый разряд, заложенный Харченко, надо было за зиму поднять к мастерскому, потому что иностранцы стреляли из пистолета с детства и спуску не давали. Школа Харченко, холостой тренаж в большом объеме, выстрел в межударный промежуток пульса, идеомоторный прогон на союзном уровне оказалась не диковиной.

Тренер сборной кивал, узнавая методы, и тянул меня дальше по ним же, увереннее, чем это делал Харченко в пензенском подвале.

Фехтование на международном уровне судили строже и быстрее, чем у нас. Тренер сборной по шпаге готовил меня против иностранных школ, венгерской, которая в пятиборье считалась эталонной, против шведов и немцев.

Венгры фехтовали иначе, чем наши интернатские, тоньше, разнообразнее, с богатой игрой клинком. Моя шпага, выработанная поспешно за два года, тут встречалась со школой, отточенной поколениями фехтовальщиков. Тренер усложнял мне технику, ставил против разных манер, готовил к тому, что на турнире я столкнусь с фехтованием, какого в Союзе не видел.

Бег, плавание, конкур тренировали и усиливали по союзной методике. Конкур оставался моим тихим козырем, на международном турнире лошади будут чужие, также выпадут по жеребьевке, и умение поладить с незнакомым конем за двадцать минут оставалось при мне, его не отнять.

Глава 6. Венгрия

Вторая часть подготовки, выездная, началась задолго до самой поездки и шла отдельным направлением, к спорту прямого отношения не имея. Но без нее за границу не выпускали никого.

Оформление документов на выезд заняло долгие недели. Надо было получить заграничный паспорт.

Не тот общегражданский, что лежал у меня дома, а специальный, выездной, который оформляли через спорткомитет и выдавали на руки только перед самым отъездом, а по возвращении сдавали обратно.

Еще взять характеристики, с места учебы, работы, от спортивной организации, заверенные, с подписями и печатями, где удостоверяется, что Громов Алексей Сергеевич морально устойчив, политически грамотен, идеологически выдержан и достоин представлять советский спорт за рубежом. Эти бумаги Никитин с облспорткомитетом собирали загодя.

Я подписывал, заполнял анкеты, длинные, подробные, с вопросами о родственниках, о том, был ли кто за границей, нет ли родни за рубежом. Перед выездом со всей молодежной командой провели инструктаж.

Человек из соответствующей организации, в штатском, ровным негромким голосом объяснял группе выезжающих спортсменов правила поведения за рубежом. Держаться вместе, по одному из гостиницы не выходить.

С иностранцами в неслужебные разговоры не вступать, на провокации не поддаваться. Подарки, литературу, валюту от иностранцев не принимать.

О любых попытках завязать знакомство, о любых необычных контактах докладывать руководителю делегации. Не обсуждать с иностранцами внутренние дела, не отвечать на вопросы о жизни в стране, зарплатах, ценах, тем более о политике.

Представлять советский спорт достойно, помнить, что за рубежом по тебе судят обо всей стране.

Я слушал, как все и кивал. Это была обычная процедура для любого выезжающего, и относились к ней спокойно, как к неизбежному, без этого не поедешь. Никитин перед выездом отвел меня в сторонку и сказал тихонько:

— Держись там ниже травы тише воды. Не выделяйся ничем, кроме спорта. За границей за тобой будут приглядывают вдвойне, и наши, и тамошние. Спортсмен из делегации на виду все время. Делай свое дело на дорожке, в воде, на рубеже, а в остальном будь как все, серым и незаметным. Тебе и так хватает внимания за скорость роста. За границей лишнее внимание последнее, что тебе нужно. Понял?

— Конечно.

— Теперь насчет денег. — Никитин достал купюры и показал мне. — Суточные в валюте выдадут перед выездом, небольшие, по норме. Тратить с умом, потом придется отчитываться. Не швыряться деньгами, не привлекать внимания. Купишь матери что-нибудь скромное в подарок и хватит.

Выдали парадную форму, единую для делегации, с гербом СССР, чтобы команда выглядела единообразно, представляя страну. Я такие прежде видел только на других, на тех, кого видел по телевизору. Теперь такая была на мне.

Выехали в начале февраля.

Сперва поездом до Москвы, вся молодежная команда, восемь пятиборцев, тренеры сборной, Никитин при мне, еще руководитель делегации от спорткомитета.

В Москве пересадка, оформление на международный рейс, таможня, пограничный контроль. Заграничный паспорт, выданный мне на руки только в Москве, перед самой границей, я держал бережно, это почти чужой документ, временный, по возвращении заберут.

Летели самолетом Аэрофлот, рейс Москва - Будапешт. Это был мой первый полет в этой жизни.

Реактивный лайнер, ряды кресел, иллюминаторы и красивые стюардессы в форме. Под крылом я увидел сперва зимнюю Москву, потом облака, потом разрывы в облаках, под ними шла земля, поля, реки, города.

Вскоре мы пересекли границу, невидимую с высоты. Я смотрел в иллюминатор, как смотрел когда-то в запотевшее окно ПАЗа по дороге на областные старты, только теперь под крылом проплывала не Пензенская область, а Европа.

Будапешт встретил иначе, чем любой советский город. С первого взгляда из окна автобуса, везущего делегацию из аэропорта, видно что это заграница.

Другая архитектура, старая, имперская, с лепниной, с балконами, нетронутая так, как у нас, домами тридцатых и хрущевками. Дунай, разрезающий город надвое, мосты через него и красивые набережные.

Витрины магазинов, в которых лежало то, чего у нас не было, яркие упаковки, заграничные вещи, реклама на венгерском, написанная латиницей. Кафе с вынесенными столиками, машины западных марок вперемешку с нашими.

Город социалистический, союзный, но все равно другой, западнее, ярче, с тем налетом заграничности, что бил в глаза советскому человеку, впервые выехавшему за рубеж.

Я смотрел в окно автобуса и не показывал виду. Держался, как Никитин велел, был серым и незаметным, как все.

Но впитывал все, детали, лица, улицы, запахи чужого города, тянувшиеся в приоткрытое окно автобуса: кофе, табак другого сорта, выпечка из булочных и бензин западных машин. Венгерская речь вокруг незнакомая, ни на что не похожая.

Разместили делегацию в гостинице, не в той, что для западных туристов, а в ведомственной, попроще, где селили спортивные и иные делегации из соцстран. Номера на двоих, я с одним из пятиборцев команды.

Чисто, прилично, лучше наших советских общежитий, но без роскоши. Из окна виднелась будапештская улица, трамваи другого вида, чем наши, прохожие в другой одежде.

Турнир проводили на венгерской спортивной базе, современной, не уступающей нашей центральной, а в чем-то и опережающей. Венгры в пятиборье были впереди и база у них соответствующая.

Съехались молодежные команды соцстран, сами венгры, мы, немцы из ГДР, поляки, чехословаки и болгары. Сильнейшие были хозяева и немцы, две лучшие школы лагеря после нашей.

В первый день, на мандатной комиссии и при осмотре базы, я впервые вблизи увидел иностранных пятиборцев, тех, с кем предстояло биться. Рослые, уверенные, в форме своей федерации, фехтовали в разминочном зале с той тонкой богатой техникой, о которой предупреждал тренер сборной.

Немцы из ГДР собранные, методичные, обкатанные системой не хуже наших интернатских. Я смотрел на них, как смотрел когда-то на областных, потом на республиканских и наконец союзных соперников.

Оценивал, прикидывал, запоминал манеру игры. Только теперь это иностранцы, а старт международный. Вдобавок на трибунах, я знал, сидели не только тренеры, но и те, кто отобран в расширенный олимпийский список к Монреалю.

Никитин вечером, в номере, перед первым днем турнира, разобрал со мной предстоящие соревнования. Последний раз перед тем, как турнир начнется и меня будут вести уже тренеры сборной.

— Это твой первый международный старт, — сказал он. — Не жди от себя многого в первый раз. Иностранцы работают по-другому, школа у них иная, ты их не знаешь, как знал наших. Венгры и немцы сильнее тебя по опыту, у них этих стартов за плечами целая куча. Твоя задача тут не победа, этого в первый международный турнир я от тебя не жду. Твоя задача не растеряться, показать свою лучшую игру, конкур и шпагу, не провалить остальные и набраться международного опыта. На тебя смотрят отборщики. Им важно не твое выступление тут, а как ты держишься против иностранцев в первый раз. Покажешь характер, не сломаешься на чужом уровне, попадешь в расширенный олимпийский список. Это и есть цель. Монреаль через полгода. Этот турнир твой пропуск туда, если пройдешь его достойно.

Я кивнул.

— И помни, что я говорил, — добавил Никитин тише. — Тут на тебя смотрят не только тренеры и спортсмены. Делай дело на дорожке, а в остальном не выделяйся ничем, кроме результата. Понял?

— Хорошо.

За окном номера лежал вечерний Будапешт, чужой город в огнях, с гремящими трамваями, Дунаем и мостами. Заграница, куда я впервые попал в этой жизни.

***

Утром мы спустились в столовую гостиницы всей делегацией разом, сели за два сдвинутых стола у окна. Завтрак не такой, как дома: тонкие ломтики колбасы, творожный сыр в бумажной обертке, булочки с маком, кофе в маленьких чашках, не в граненых стаканах, к каким привык в столовой ДЮСШ.

Руководитель делегации сидел с краю, посматривал, кто сколько берет и как держится за столом. Никитин ел мало, быстро, без разговоров, потом сложил салфетку и кивнул, мол, выходим первыми.

База стояла на другом краю города, ехали автобусом минут сорок, через мосты, вдоль набережной, потом в переулки. Комплекс закрытый, огорожен сеткой, у ворот венгерский милиционер в другой форме, не такой, как наша. Проверял списки по-своему, сверял фамилии с бумагой под копирку, неспешно, водил пальцем по строчкам.

Внутри три корпуса. Бассейн под одной крышей с трибунами на полторы тысячи мест, дорожки размечены не так, как у нас, ярче, желтым по голубому кафелю.

Манеж для конкура отдельно, с песчаным полем и высокими воротами, чтобы заводить лошадей прямо с грузовика, без разгрузочной рампы. Тир и фехтовальный зал в третьем корпусе, под одной крышей, разделены стеклянной перегородкой, судьи могли следить за ходом соревнований из одного зала в другой не выходя на улицу.

Регистрация шла в холле первого корпуса, за длинным столом под красной скатертью. За столом сидели трое, венгр в очках, немка из ГДР с папкой протоколов, и переводчица, молодая, в синем костюме, говорила по-русски с легким акцентом, но чисто, без запинок.

Называла фамилию, отвечал, она сверяла с паспортом, ставила галочку карандашом и передавала нагрудный номер, картонный, на тесемке, с цифрами и гербом турнира. Мне достался номер восемнадцать.

Участников набралось сорок с небольшим человек, шесть команд. Хозяева выставили двенадцать человек, отбирали, видно, со всей страны.

Немцы из ГДР восемь человек, все на подбор, ростом выше меня на голову, стрижены одинаково, коротко, по бокам голых висков, форма темно-синяя с белой полосой на груди. Поляки, чехословаки, болгары по шесть-семь человек каждая команда. Советская молодежная сборная тоже восемь.

Расписание висело на стенде в холле, отпечатанное на венгерском и русском, для соцстран делали двуязычную версию. Первый день фехтование и плавание. Второй конкур. На третий стрельба и бег.

Зал за стеклянной перегородкой открыли к десяти утра. Восемь дорожек разом, электрофиксаторы новые, провод потоньше, чем у нас, катушка на поясе легче, не тянула плечо на выпаде.

Жеребьевка выкинула мне такую группу: двое венгров, немец и двое чехословаков. Бой на шпагах по кругу, до пяти уколов, три минуты на схватку, время отсчитывали настенные часы над судейским столиком, с крупной красной стрелкой.

Тренер сборной подошел перед первым боем. Невысокий, седой, в синем костюме федерации, фамилию не расслышал с ходу, кто-то из наших называл его по отчеству, Николай Петрович. Присел рядом на скамью, положил руку на плечо.

— Ты больше по рапире. На шпаге опыта немного, но тут другое дело, приоритета нет, обоюдный укол засчитывают обоим. Не гонись за красивой атакой. Держи дистанцию, рука у тебя короче, чем у здешних, отступай и лови их на прямой руке.

Первый бой я провел с чехословаком по фамилии Новак. Тот пошел длинной атакой сразу, без разведки, будто торопился взять крепость.

Я отступил, дал пройти острию мимо корпуса, ответил на прямой руке в кисть, укол в шпаге засчитывают на любую часть тела, не как в рапире, где только корпус в зачет. Взял бой на пять-два.

Второй бой провел с немцем, на табличке значилось Кесслер. Оказался тяжелее первого.

Немец фехтовал сухо, без лишних движений, короткими ударами по клинку сбивал соединение и сразу шел на укол, без подготовки, которую привык читать по проседанию ноги или развороту плеча соперника. У Кесслера тело молчало, никакой информации перед атакой.

Я пропустил два укола подряд в начале, прежде чем нашел ритм, начал отвечать не на движение тела, а на момент касания клинков, на звук металла о металл. Свел бой четыре-три в свою пользу, на последней секунде, длинным выпадом на самой грани дистанции, когда судья уже поднимал руку останавливать время.

Венгры фехтовали иначе, чем наши, делали много обманных движений кистью, мелких, почти незаметных. Клинок у них жил отдельной жизнью, гулял в воздухе непонятными восьмерками.

Первому венгру по фамилии Ковач, я проиграл три-пять, он поймал меня дважды подряд на одном и том же ложном выпаде, не успел перестроиться. Второго, Сабо, свел вничью по времени, три-три, по правилам зачли обоим по два очка вместо победных четырех.

После группы подсчитали протокол, у меня три победы, одно поражение и одна ничья. Из шести боев не худший результат, но и не лучший.

Кесслер из моей группы взял пять из пяти, вышел в общие лидеры по фехтованию среди всего турнира.

После обеда плавание в бассейне олимпийского размера, длиной пятьдесят метров, восемь дорожек. Дистанция та же, двести метров вольным стилем, как принято в юниорской программе пятиборья.

На старте нас развели по заплывам согласно предварительным заявкам времени, поданным еще в Пензе перед выездом. Со мной в заплыве были двое немцев и венгр.

Немцы прыгнули длинно, с глубоким входом, и с первых метров пошли мощной тягой, шире меня в плечах, рука у обоих длиннее сантиметров на десять.

Я не гнался за темпом первых пятидесяти метров, шел на технике. Повороты кувырком, без потери скольжения после толчка от бортика. Вскоре немцы начали сыпаться, дыхание у обоих сбилось, гребок укоротился.

Я прошел последние тридцать метров на чистой технике, догнал второго немца у самой стенки, но не успел на полкорпуса, финишировал третьим в заплыве.

Итоговое время по всем заплывам сравнили после обеда, на общем табло у входа в бассейн. Мое время седьмое из сорока с лишним участников, неплохо для первого международного старта, но я опять не в лидерах. Первым по плаванию шел один из хозяев, венгерская школа плавания оказалась очень сильная.

Вечером в номере Никитин разложил на кровати два протокола, фехтование и плавание, сравнил с бумажкой, которую держал заранее, где расписаны примерные результаты по прошлым международным стартам этого турнира.

— По сумме ты идешь в середине, ближе к верху. Кесслер идет первым. Вторым венгр. Ты где-то шестой-седьмой. Завтра конкур, тут у тебя козыри, но лошади жеребьевочные, не свои, чужая школа выездки, я не знаю их подготовки. Осторожнее там.

Перед сном я сел за письмо матери, на бланке гостиницы, тонкой бумаге, с шапкой герба Венгрии наверху. Написал коротко что жив-здоров, кормят хорошо, соревнования идут по плану.

Про счет в фехтовании и плавании не написал, знал, что письма из-за границы идут через полевую почту делегации, руководитель собирает конверты вечером, читает перед отправкой, лишнего лучше не писать. Заклеил конверт, отдал дежурному по этажу, тот сложил в отдельную папку с остальными письмами команды.

Спал я в ту ночь плохо, не от волнения, а от разницы во времени, чужой перины вместо привычного матраса и гула чужого города за окном.

Автобус с раннего утра привез нас на манеж. Конюшни стояли отдельным корпусом, денники в два ряда, чистые, свежепобеленные, с именными табличками на каждой двери, написанными по-венгерски.

Лошадей развели по жребию за час до старта, каждому участнику одна попытка ознакомиться, пять минут проездки в леваде рядом с манежем.

Мне досталась гнедая кобыла по кличке Дели. Невысокая, сбитая, венгерской полукровной породы, каких прежде не видел, порода не такая, как наши буденновские или армейские кони.

Конюх, молодой, в синем комбинезоне с эмблемой федерации, подвел ее, показал жестами, что можно садиться. Слов не понимал, но интонацию уловил, мол, спокойный тон, значит лошадь смирная.

Я не сел сразу в седло. Подошел и провел свои ритуалы, чувствуя, как кобыла поводит ухом в мою сторону, принюхивается к рукаву куртки.

Глава 7. Будапешт

Конюх смотрел с интересом, сказал что-то напарнику, тот тоже подошел посмотреть, как чужой парень из другой страны знакомится с лошадью. В седле кобыла оказалась мягкой в поводу, отзывчивой на шенкель, без той горячности, что была у Беркута на прошлом старте в Горьком.

Сделал два круга шагом, потом рысью, попробовал остановку и переход на легкий галоп. Кобыла слушалась ровно, без сопротивления, но и без огня, порода спокойная, рабочая, для маршрута с высокими препятствиями не самая ходовая по природным данным.

Маршрут поставили из двенадцати препятствий, повыше, чем на наших областных стартах, ближе к союзному уровню, с двумя связками и одним широким оксером в конце дистанции. Помощники развешивали на жердях цветные флажки, промеряли высоту рулеткой, сверяли по схеме, приколотой на щите у входа в манеж.

На старте я послал кобылу вперед иначе, чем обычно, не пришпоривал, работал голосом и весом, коротко и вполголоса. Говорил по-русски, лошади все равно не понимают языка, важна интонация. Она отзывалась на ровный тон, шла собранным галопом без сбоя.

Первое препятствие, невысокий крестовик, взяли чисто. Второе, калитка с досками тоже без запинки.

Третье, тройник в подъем кобыла прыгнула аккуратно, без запаса высоты, но по расчету, без ошибок. Четвертое и пятое прошли тем же темпом, придерживал на подходах, отпускал перед отрывом.

Дели слушалась корпуса, реагировала на смещение веса в седле раньше, чем на повод, таких лошадей я знал по прежнему опыту, доверять им можно больше, чем горячим.

На связке из двух барьеров придержал ее чуть больше, чем требовалось бы для другой лошади. Порода другая, темп маха короче, чем у Беркута, не сразу перестроился и потерял четверть темпа между барьерами. Но жердь не задел, связку прошли чисто.

На девятом препятствии перед широким оксером стоял крутой поворот. Кобыла на мгновение замешкалась, увидела препятствие после короткого разворота и слегка притормозила, не рассчитала с ходу расстояние.

Я послал ее шенкелем сильнее обычного, добавил корпус вперед, она послушалась, но прыжок вышел не с полным запасом, задними ногами она чиркнула по дальней жерди. Жердь качнулась в стойке, повисела мгновение и легла обратно на место.

Судья у препятствия поднял было руку с флажком, потом опустил. Падения не случилось, штраф не начислили.

Последние три препятствия прошли чисто, без сбоев. У выхода из манежа я отдал повод подбежавшему конюху, тот хлопнул кобылу по шее, сказал что-то одобрительное, разобрал только слово, похожее на «йо», хорошо по-венгерски.

Штрафных очков не начислили, маршрут прошли чисто, но я не уложился в норму времени. Кобыла шла медленнее, чем требовала норма для моей весовой категории по правилам соревнований. Небольшой минус по времени, не критичный для общего зачета.

Итог после конкура поднял меня в общем зачете на пятое место по сумме трех видов соревнований. Кесслер держался первым.

Венгерский спортсмен по фамилии Надь шел вторым. Еще двое венгров следом за ним.

Никитин у выхода из манежа взял протокол, прочитал и спрятал в планшет.

— Пятое место после трех прилично для первого международного старта. Завтра стрельба и бег, твои сильные дисциплины. Отработаешь стрельбу на привычном уровне, во время бега можно будет бороться за место в тройке.

За ужином в гостинице наша команда сидела за своим столом. Тренер сборной подошел и тронул меня за плечо.

— Молодец, что не полез за иностранцами в первый день гнаться за результатом. Держал игру. Завтра стрельба, там у наших традиционно большие результаты, не подведи школу.

Тир открыли к девяти утра, в третьем корпусе, за той же стеклянной перегородкой, что и фехтовальный зал. Десять огневых позиций в ряд, дистанция до мишеней двадцать пять метров, разметка по полу белыми полосами через каждые пять метров.

Мишенные щиты железные, обитые деревом по краям, на каждом лист плотной серой бумаги со стандартными кругами, десятка размером с кулак.

Оружие выдавали венгерское, это были не пистолеты, а малокалиберные винтовки чужой марки, по внешнему виду похожие на наши ТОЗ, но затвор ходил туже, приклад чуть длиннее, под другую посадку плеча. Оружейник, пожилой мужчина в сером халате, вручал винтовку каждому под роспись в толстом гроссбухе.

Перед тем как отдать, он сверял номер на прикладе с номером в списке участников. Патроны выдавали отдельно, в картонных коробках по двадцать пять штук, гильзы после стрельбы велели собирать в жестяную банку у позиции, порядок общий для всех команд.

Я опробовал затвор, ход тугой, требовал больше усилия, чем привычная ТОЗ-восьмая или казенная на зональных стартах. Заглянул в патронник, чистый, смазан свежим маслом, запах другой, не такой, как наше ружейное.

Разложился на мате, поставил локти на доску упора, захлестнул ремень на левом предплечье. Приклад лег в плечо непривычно, длиннее обычного на сантиметр-полтора, пришлось сдвинуть щеку по гребню дальше вперед, чем обычно.

Судья объявил регламент через переводчицу. Пять пробных выстрелов, потом двадцать зачетных, четыре серии по пять, время на серию три минуты.

Первый пробный ушел в восьмерку, вниз и вправо, ствол чужой винтовки бил иначе, чем привычный. Поправил целик, два щелчка вверх, один влево.

Второй пробный лег в девятку. Третий уже в десятку, в самый центр. Оружие пристреляно под руку, насколько это возможно за пять выстрелов на чужой винтовке.

На соседней позиции справа расположился Кесслер. Быстро разложился быстро, без лишних движений, деловито проверил затвор, пробные отстрелял размеренно, без пауз между выстрелами, будто метроном.

Я начал зачетную серию. Дыхание старался контролировать под привычный счет, задержка между ударами сердца, та самая пауза в полсекунды, которой учил Митрич еще в Громовке.

Стреляешь не в мишень, а в промежуток между ударами сердца. Мушка легла в прорезь, под черное яблоко с тонким просветом снизу. Спуск повел плавно, вторым суставом пальца, чтобы выстрел застал врасплох и не сбил наводку.

Первый и второй десятка. Третий девятка, ушел чуть в сторону, спуск дернул раньше нужного момента. Четвертый и пятый снова в центр.

Судья с зрительной трубой на штативе, у стола, объявлял результат после каждой серии по-венгерски, потом переводчица повторяла по-русски для наших, судья-секретарь тут же вносил цифры в общий журнал перьевой ручкой. После первой серии мой результат составил сорок восемь.

Во время второй серии с позиции слева, где расположился один из чехословаков, донесся металлический стук, тот проверял патроны в коробке, гремел латунью о латунь, нервничал перед выстрелом. Привычка, наработанная на групповых стрельбах дома, где такой звук тонет в общем шуме. Здесь, при десяти позициях и тишине в зале, стук пробивал насквозь.

Первый выстрел второй серии смазан от этого стука, попал в восьмерку. Не стал дожидаться паузы у соседа, перестроил спуск.

Не удержание мушки на центре, а проход через центр, спуск в момент прохода, то чему учил Харченко зимой, когда переводил с винтовки на пистолетную стойку. С третьего выстрела серии все пошло ровнее, четвертый и пятый я угодил в десятку.

По итогу второй серии набрал сорок шесть очков.

Третья и четвертая серии прошли спокойнее, чехословак слева успокоился либо заранее пересчитал патроны. Я держал ровный темп, дыхание под привычный счет, спуск на проходе. Набрал сорок восемь и сорок семь очков соответственно.

Общая сумма вышла сто восемьдесят девять очков из возможных двухсот. Разрядил винтовку, открыл затвор, передал оружейнику, тот заглянул в патронник, кивнул и сделал отметку в гроссбухе напротив фамилии.

Кесслер закончил стрельбу раньше, судья объявил его сумму, он набрал сто девяносто один балл, на два очка больше меня.

К пяти часам вечера всех участников свезли на стадион при базе, дорожка не гаревая, как у нас, а с синтетическим покрытием. Упругая под ногой, шаг отдавал мягче, чем на привычном гаре.

Солнце садилось, включили прожекторы по периметру, они давали ровный свет, без желтизны наших угольных ламп.

На старт вышли пятнадцать участников общим забегом, лидеры по сумме четырех видов в центре стартовой линии. Кесслер справа, Надь слева, оба в форме своих федераций, разминались коротко и деловито, без суеты.

Стартер поднял пистолет.

— Все на старт.

Наклонился, ступни уперлись в стартовые колодки чужой конструкции, шире привычных, с другим углом упора.

— Внимание.

Раздался выстрел.

Со старта рвануло вперед человек шесть, не из лидеров зачета, они торопились показать себя на одном виде. Кесслер и Надь ушли ровным темпом, не гонясь за передними, длинным шагом, держа размеренное дыхание.

Я пошел рядом с ними, чуть сзади, на полкорпуса, экономил силы из-за чужой манеры бега на непривычной дорожке. Первый круг четыреста метров, темп держали все трое почти вровень, Кесслер чуть впереди, Надь на моем плече.

Стопа ложилась под себя, коротко и часто, как учил Крюков зимой под метроном, дыхание под шаг, вдох на три, выдох на три.

На втором круге торопыги впереди начали оседать, темп у них не выдержан с самого начала, дыхание сбилось раньше времени. Дорожка впереди открылась, мы остались втроем в группе лидеров, ровным треугольником, Кесслер немного впереди, Надь и я по бокам.

Надь на повороте бросил взгляд через плечо, проверяя расстановку сил. Не сказал ничего, просто оглянулся и снова уставился вперед, на спину немца.

На третьем круге Кесслер начал прибавлять первым, длинным накатом, без резкого рывка, ровно, по чуть-чуть на каждые сто метров. Надь пошел за ним, не отставая, держался в полуметре. Держал их темп, не позволяя разрыву вырасти больше, чем на несколько метров.

Перед последним кругом ударили в рельс у судейского столика, резкий металлический звон разнесся по стадиону. Кесслер и Надь одновременно прибавили хода, оба пошли на финишный рывок, плечи раскрылись, а шаг удлинился.

Бедра мои горели, дыхание шло рывками, я тащил последние метры на характере. Дистанция до финишной черты сокращалась, Кесслер впереди на три метра, Надь рядом, плечо в плечо.

На последних пятидесяти метрах Надь начал отставать, дыхание у него сбилось, шаг укоротился резче, чем требовалось для финишного рывка. Я обошел его, устремился за немцем.

Разрыв сокращался медленно, метр за метром, но мне не хватило дистанции. Кесслер пересек финишную черту первым, на полкорпуса впереди.

Я замедлился до шага, потом до полной остановки. Согнулся, держа руки на коленях, дыша ртом. Ноги тряслись от напряжения.

Кесслер тоже остановился рядом, дышал тяжело, ровными частыми толчками. Подошел, протянул руку, без улыбки, но и без враждебности, по-деловому, как принято между спортсменами после честной борьбы.

— Гут бег, — сказал он на ломаном русском, подбирая слова. — Ты быстро.

Пожал руку и кивнул.

Судья с секундомером объявил время через переводчицу, Кесслер обошел меня на полторы секунды, Надь отстал на четыре.

По сумме пяти видов итоговый протокол зачитали в холле первого корпуса, у стенда с флагами участвующих стран. Главный судья турнира, венгр в парадном костюме федерации, читал по бумаге, переводчица переводила фразу за фразой.

Первое место в итоге взял Кесслер, ГДР. Второе Громов, СССР. Третье Надь, Венгрия.

Никитин у стенда не хлопал, стоял прямо, с планшетом под мышкой, молча слушал итог. Когда назвали фамилию, коротко кивнул сам себе.

Наградили нас тут же, у стенда, без пьедестала, только стол с медалями и грамотами турнира, разложенными по местам. Серебряная медаль турнира легла в ладонь тяжелее, чем я ожидал, с профилем спортсмена на аверсе и надписью по-венгерски по кругу. Грамота плотная, с гербом турнира и подписью главного судьи.

Тренер сборной подошел после награждения, пожал руку крепко, дольше обычного.

— Второе место на первом международном старте, — сказал он. — Это результат, который заметят отборщики. Дальше попадешь в расширенный список к Монреалю, я это обещаю.

Вечером в номере я уложил медаль и грамоту в отдельный карман чемодана, бережно завернув в чистую майку. Достал бланк гостиницы, написал матери еще одно короткое письмо, мол, соревнования закончены, привезу медаль, дома все расскажу подробно.

Заклеил, отдал дежурному по этажу вместе с письмами остальной команды. За окном сверкал вечерний Будапешт в огнях, трамваи звенели на поворотах рельс, как в первую ночь.

Обратный путь занял два дня. Сперва самолетом до Москвы, тем же рейсом Аэрофлота, только теперь без волнения первого полета, просто дорога домой, привычная уже за неделю тряска турбин и гул кондиционера над головой. В Шереметьево сдали заграничные паспорта прямо у трапа, руководитель делегации собрал все восемь штук в одну папку, сверил по списку и расписался в получении.

Дальше поездом до Пензы, в общем вагоне, плацкартном, не купейном, как ехали туда. Обратные билеты брали по остаточному принципу, что было в кассе. Сутки с лишним в дороге, чай в подстаканниках, разносимый проводницей, стук колес, разговоры команды о турнире, кто где ошибся и кто как выступил.

В Пензе на вокзале нас встретил Крюков, приехал специально из Сердобска, дождался на перроне с папкой под мышкой. Пожал руку, оглядел с ног до головы, спросил о результате коротко, без предисловий.

— Второе место. Медаль привез.

— Покажи.

Я достал из чемодана сверток с медалью и грамотой. Крюков взял медаль в руки, повертел, прочитал надпись по кругу, хотя венгерского не знал, просто рассмотрел чеканку.

— Серьезная штука. — Вернул медаль, кивнул на грамоту. — А это на какой бумаге?

— Плотная, с гербом турнира.

— Береги, такие документы для личного дела нужны, копию потом сделаем в спорткомитете.

Отвез меня на вокзальном автобусе прямо в общежитие на улице Кирова. Дорогой рассказал о делах в ПТУ за неделю отсутствия, мастер производственного обучения интересовался, когда вернусь на практику, накопилось отставание по программе, придется наверстывать по вечерам.

На следующий день в понедельник меня вызвал Никитин. Кабинет в облспорткомитете, не в ДЮСШ, отдельная комната на втором этаже с табличкой на двери, где значилась его должность, старший тренер по пятиборью области.

Он сидел за столом с протоколами турнира, теми же, что и в Будапеште, только теперь отпечатанными на машинке, официальной сводкой на бланке с печатью облспорткомитета.

— Садись, — сказал Никитин, не поднимая головы от бумаг. — Читаю отчет тренера сборной. Пишет, что держался достойно на первом международном старте, показал характер против незнакомых соперников, второе место по сумме пяти видов. Рекомендует к включению в расширенный список кандидатов на Олимпийские игры тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Отложил бумагу, посмотрел поверх очков.

— Это не значит, что ты уже в сборной. Расширенный список это человек тридцать-сорок по стране, из них к Монреалю доедет восемь, максимум десять с запасными. Отбор растянут на два года, каждый крупный старт заново тасует список, кого-то добавляют, кого-то убирают. Но попасть в этот список сейчас, в твои годы, это редкость. Обычно туда попадают позже, после армии, после подтверждения мастера спорта на взрослом уровне.

— Что дальше по плану?

— Дальше план ужесточается. — Никитин достал из ящика новую папку, положил передо мной. — Раз ты в списке, тебя начнут оценивать на всех крупных стартах союзного уровня, не только областных. Ближайший такой старт первенство СССР среди юниоров, в мае, в Подольске. Туда съезжаются все республики, вся молодежная сборная страны, полный состав. Уровень другой, не то что Венгрия, там были юниоры соцстран, а тут будут сильнейшие юниоры Союза, из Москвы, Ленинграда, Прибалтики, с юга.

Развернул папку, там лежал отпечатанный список с фамилиями, часть подчеркнута красным карандашом.

— Вот эти подчеркнутые те, с кем тебе предстоит бороться за место в команде на следующие два года. Запомни фамилии, я тебе дам характеристики на каждого, кого успею собрать. Учись читать их манеру заранее, как учился читать областных соперников.

Пробежал взглядом список. Незнакомые фамилии, города, спортивные общества.

— Какой норматив по Подольску?

— Норматив на первенстве СССР не главное. Важнее попасть в состав команды по региону, через отбор. От Пензенской области поедет один пятиборец в этом возрасте, максимум два, если область покажет результат на зональных. Значит сперва зональные соревнования Поволжья, потом уже, если пройдешь, Подольск.

Глава 8. Снова Подольск

В ПТУ меня встретили с деловым равнодушием, как и полагается при наличии уважительной причины. Справка от облспорткомитета лежала в личном деле заранее и объясняла отъезд. Мастер производственного обучения Иван Васильевич выдал задание на пропущенные часы практики, велел закрыть до конца месяца.

Я работал в мастерской по вечерам, после тренировок, делал слесарные упражнения на точность, опиливание заготовки по чертежу с допуском в сотые доли миллиметра. Штангенциркуль, микрометр, разметочный инструмент, все казенное, под роспись в журнале инструментальной кладовой.

Мастер проверял работу линейкой и на просвет, подносил заготовку к окну, смотрел зазор между деталью и лекалом. Придирался к каждой заусенице, заставлял перепиливать по третьему разу, если поверхность выходила неровной.

— Спорт спортом, — говорил он, — а руки должны быть золотые. Диплом слесаря тебе не за красивые глаза дадут, а за то, что деталь по чертежу сделать сумеешь без брака.

Я не возражал, работал молча и добросовестно. В прошлой жизни такому я не учился, привычка к точным движениям приходила через тренировки, где неточность оборачивалась пропущенным уколом или потерянным очком.

На станке та же логика, неточность оборачивается браком, который спишут на счет училища.

Отбор на зональные соревнования Поволжья назначили на конец марта, в Куйбышеве, на базе тамошнего спорткомитета. От каждой области ехало по два-три пятиборца, лучшие по итогам зимнего сезона.

От Пензенской области поехали трое: я, Лебедев из пензенской ДЮСШ и еще один, из Кузнецка, фамилию не запомнил сразу, познакомились уже в автобусе.

Дорога заняла полдня, автобусом облспорткомитета, не тем стареньким ПАЗиком, к которому я привык по Сердобску, а новым Кубанем, с мягкими сиденьями. Никитин ехал с командой, всю дорогу листал протоколы прошлых зональных и делал пометки.

Программа полная, все пять дисциплин за два дня, как на любом серьезном старте. Соперники сильные, из Горьковской области снова приехал Голубев, знакомый по декабрьским зональным, с ним я уже мерился силами на дистанции. Из Куйбышева прибыл свой пятиборец, из Саратова тоже.

Фехтование шло на шпагах теперь уже официально, по новым правилам для юниорского возраста, переход с рапиры на шпагу, о котором предупреждал Никитин зимой, наконец состоялся по всей программе, не только на международных стартах.

Я работал на шпаге увереннее, чем в Будапеште, Лев Борисович успел поставить технику под новое оружие. Взял пять боев из шести в своей группе, отдал только Голубеву, тот вырос за зиму в технике не меньше моего.

Плавание, стрельба, конкур прошли ровно, без провалов и без ярких вспышек, работал по накатанной технике, методично набирая очки.

Бег на полторы тысячи метров решил исход турнира. Против Голубева пришлось снова строить тактику на темпе, не давать ему копить силы для финишного рывка, брать высокий темп с начала дистанции. Взял бег с преимуществом в шесть секунд, чего хватило для общей победы по сумме.

По итогам зональных я получил направление на первенство СССР среди юниоров, в Подольск, вместе с Голубевым от Горьковской области, нас двое из региона прошли отбор.

Никитин после зональных целиком пересмотрел план на весну. Вызвал в кабинет облспорткомитета, разложил на столе новый график, отпечатанный на машинке, по неделям до мая.

— Подольск это другой уровень, — сказал он. — Там судейство строже, оружие проверяют жестче, лошадей на конкур ставят по жеребьевке из общего состава без права выбора, как в Венгрии, только конкуренция плотнее. На старте будет человек шестьдесят, все сильнейшие юниоры страны. Тебе нужно не просто выступить, нужно попасть в первую пятерку, а лучше в тройку, чтобы отборщики сборной запомнили фамилию накрепко, не как разовый случай в Будапеште, а как устоявшуюся систему.

Разложил график по дисциплинам, неделя за неделей, с контрольными прикидками через каждые десять дней.

— По фехтованию продолжаешь работать со Львом Борисовичем, три раза в неделю, работа на шпаге против разных манер, я договорюсь, чтобы ставили против взрослых разрядников, не только против юниоров, там жестче школа. По конкуру беру тебя к себе полностью, буду готовить на своих лошадях, включая незнакомых, будем менять коня перед каждым стартом, чтобы привыкал работать с чужим темпераментом. По стрельбе и бегу продолжаешь с Крюковым в Сердобске, я передам ему обновленный план через почту.

— Когда следующий контрольный старт?

— Через три недели, здесь же, в Пензе, товарищеская встреча с горьковской командой. Голубев приедет, проверим, кто из вас после зимы сильнее вырос. Дальше через месяц выезд на сборы в Подольск заранее, за неделю до старта, чтобы освоиться на месте, привыкнуть к тамошним лошадям и манежу.

Забрал график, сложил в папку с документами. За окном кабинета уже март март, серый, с ноздреватым снегом вдоль тротуаров, с грязными разводами на асфальте от растаявшего льда.

Весна в этом году пришла рано, и вместе с ней начинался новый отсчет, от зональных к Подольску и дальше, туда, где решится, останется ли фамилия Громов в олимпийском списке или выпадет из него на следующем же отборе.

***

Расписание вывесили на стенде у мастерских в понедельник, отпечатанное на машинке через слепую ленту, буквы местами бледные или вовсе пропали, будто машинистка экономила красящую ленту.

Мне предстоял квалификационный экзамен по специальности «слесарь-инструментальщик» назначили на четверг, десять утра, актовый зал главного корпуса. Рядом на стенде висело объявление о лекции про международное положение, никто из группы его не читал, кроме, может, отличника с электротехнического, который читал вообще все подряд, включая инструкции по технике безопасности, для удовольствия.

В среду вечером мастер Иван Васильевич собрал группу в мастерской после занятий, коротко, без долгих речей, он вообще не любил этого, считал, что каждое лишнее слово это минус деталь, которую мог бы сделать за это время толковый ученик.

— Завтра работаете на разряд. Каждому дадут чертеж контрольной детали, у всех он будет одинаковый. Комиссия из трех человек, я, представитель завода-шефа и инспектор облуправления профтехобразования. Норма времени на изготовление четыре часа, кто не уложится, спишут балл за организацию труда, даже если деталь выйдет чистая. Инструмент проверьте с вечера, чтобы утром не терять время на заточку.

Разложил на верстаке образец контрольного чертежа, с прошлого выпуска, чтобы показать характер задания. Плашка с фигурным отверстием под квадратный хвостовик, допуски по нескольким размерам, шероховатость поверхности проставлена значком в верхнем углу, маленький такой значок, но именно из-за него полгруппы потом всю ночь точила напильники, будто от этого треугольника зависела не оценка, а судьба.

— Квалитет по основным размерам девятый, — сказал Иван Васильевич, ведя пальцем по линии чертежа. — Эта цифра не для новичка. Обработаете грубее, деталь не пройдет калибровку, а если обработаете чище нужного, потеряете время зря. Чувствуйте инструмент, а не гоните на глаз.

Кто-то из заднего ряда пробормотал, что глаз у него и так не ватерпас, мастер сделал вид, что не расслышал, просто счел отвечать ниже своего достоинства.

К десяти утра четверга актовый зал перестал превратился в комиссионный кабинет. Тут стоял длинный стол под красным сукном, три стула для комиссии, отдельно у окна стол с чертежами и заготовками, разложенными по фамилиям в алфавитном порядке, будто на призывном пункте.

Только вместо военкома инспектор облуправления профтехобразования. Представитель завода-шефа приехал с пензенского приборостроительного, куда часть группы должна была получить распределение после диплома.

Это был мужчина в сером костюме поверх рабочей рубашки, явно надетой специально ради такого случая, потому что рукава на рубашке были заглажены с той тщательностью, как это делают для вещи, надеваемой раз в квартал. Инспектор облуправления, женщина в темном платье с брошью в форме колоска, держала папку с протоколами и сверяла список по журналу, шевеля губами, как учительница на диктанте.

Вызывали по одному, по алфавиту, отчего ученики с фамилиями на «А» шли уверенно, а с фамилиями конца алфавита успевали разнервничаться так, что руки у них к обеду начинали дрожать сильнее, чем у любого дебютанта в тире.

Каждому вручали чертеж под роспись, заготовку со склада, металл серого цвета, сталь марки, какую обычно брали под инструментальные работы. Твердая, требующая аккуратной подгонки резца и напильника, а не той грубой силы, с которой некоторые пытались одолеть металл, будто он им лично что-то задолжал.

Когда назвали мою фамилию, я подошел к столу, получил чертеж и заготовку. Деталь представляла из себя переходную втулку с внутренним квадратным пазом под ключ. Размеры проставлены с допусками в сотых долях миллиметра, шероховатость поверхности обозначена значком с цифрой в верхнем правом углу листа, тем самым, из-за которого полгруппы не спало ночь.

Разметил заготовку сразу, как учили, керном наметил центры, чертилкой провел контрольные линии по угольнику, отмерил штангенциркулем длину паза с обеих сторон, сверил цифры дважды, прежде чем приступать к резу. Промах на этом этапе стоит дороже всего, переразметить можно, а вот вернуть снятый металл обратно не смог еще ни один слесарь в истории человечества, при всем уважении к достижениям советской науки.

Мастерская гудела ровным шумом, двадцать три верстака заняты, у каждого свой напильник, тиски и темп работы. По звуку опытный мастер уже могсказать, кто справится, а кто к обеду сдаст комиссии заготовку размером с брелок для ключей.

Кто-то сразу взялся за черновую опиловку, снимая широкие полосы металла крупным напильником, кто-то медлил, перепроверял разметку по третьему разу, будто надеялся, что размеры сами собой поменяются в его пользу, если посмотреть на них подольше.

Я работал по порядку, сперва черновая обработка драчевым напильником. Снял основной припуск, потом личным напильником, с мелкой насечкой, довел размеры ближе к номиналу, оставив пару десятых на чистовую доводку.

Внутренний квадратный паз потребовал больше внимания, чем наружные грани. Прямые линии снаружи прощают мелкую неровность, а квадратное отверстие внутри либо принимает калибр-пробку, либо нет, тут никакой дипломатии.

Прорезал ножовкой по металлу заготовку под паз, потом довел трехгранным напильником до нужного угла, постоянно сверяя по угольнику и калибру, входящему в паз только при точном соответствии размера.

Рядом за соседним верстаком работал Толик, парень из моей группы, торопился больше обычного, будто экзамен назначили не на четыре часа, а на сорок минут, как забег. Снимал слишком много металла с одного бока, потом пытался выровнять, снимая с другого.

Деталь у него постепенно уходила от номинала в минус, классическая ошибка новичка, который лечит перекос новым перекосом в другую сторону, вместо того чтобы остановиться и подумать. К середине третьего часа я заметил это по звуку напильника. Толя делал торопливые, короткие движения, без остановки на замер, явно походил на нервного человека, а не сосредоточенного.

— Проверь калибром, — сказал я ему тихо, не отрываясь от своей работы.

Толик остановился, взял штангенциркуль, замерил, вздохнул с таким чувством, будто узнал не размер детали, а результат медкомиссии перед армией, и отложил напильник. Заготовка вышла тоньше допуска, поправить такое обратно невозможно.

Снятый металл не приваришь, разве что заново отлить весь металл в Советском Союзе и начать сначала. Он молча отошел к столу комиссии, доложить о браке, с видом человека, идущего сдаваться, а не сражаться до конца.

Я довел свою деталь до чистового размера за три с половиной часа. Проверил по штангенциркулю и по калибру-пробке, паз входил плотно, без люфта и зазора.

Приложил заготовку к плоскости контрольной плиты, просвет между поверхностями не пробивался, ровно легла по всей площади, будто деталь и плита были знакомы всю жизнь и давно нашли общий язык.

Отнес готовую деталь на стол комиссии. Инспектор облуправления взяла заготовку, повертела в руках, поднесла к окну, посмотрела на просвет между деталью и лекалом с таким прищуром, каким проверяют не деталь, а подлинность денежной купюры.

Иван Васильевич взял штангенциркуль, перепроверил размеры лично, не доверяя чужому замеру, как делал всегда, потому что не доверял вообще никому, включая, кажется, самого себя в дни плохого настроения.

— Девятый квалитет выдержан. — Инспектор сверилась с протоколом. — Шероховатость соответствует чертежу. Время четыре часа без опоздания.

Представитель завода-шефа тоже осмотрел деталь, кивнул одобрительно, что-то отметил у себя в блокноте. Судя по скорости, написал мою фамилию для будущего распределения или адрес, куда после смены сходить пообедать, заводские представители на заседаниях таких комиссий думают в основном о еде, это давно замечено всеми причастными.

— Оценка отлично, — сказал Иван Васильевич. — Пятый разряд по специальности присвоен. Распишись в протоколе.

Я расписался в графе напротив фамилии, где инспектор уже вписала оценку чернилами, аккуратным писарским почерком, каким в этой стране пишут все документы, от свидетельства о рождении до расписания электричек.

К вечеру из двадцати трех человек группы разряд подтвердили девятнадцать. У четверых заготовки не прошли калибровку по размеру, им назначили пересдачу через две недели, на новом материале со склада.

Склад, к слову, металл на пересдачу выдавал без звука, будто знал заранее, что четверть группы каждый год штурмует девятый квалитет со второй попытки и держал резерв специально под эту статистику.

В пятницу, после занятий, секретарь комсомольской организации училища собрал группу в кабинете мастера на собрание, потому что даже пятый разряд по слесарному делу в этой стране не освобождает человека от повестки дня. Секретарь, парень с третьего курса электротехнического отделения, деловито разложил на столе повестку, отпечатанную на бланке с угловым штампом, с той же серьезностью, с какой Иван Васильевич проверял квалитеты, зачитал три пункта.

— Повестка сегодня короткая. Первое, итоги экзамена по слесарному делу, доложит комсорг группы. Второе, подготовка к первомайской демонстрации, нужно утвердить состав колонны от группы и ответственного за транспарант. Третье, разное.

Комсорг группы, невысокий парень с соседней группы, зачитал по бумажке результат. Девятнадцать разрядов из двадцати трех, четыре пересдачи, средний балл выше прошлогоднего показателя группы, чем комсорг явно гордился больше, чем собственным дипломом, который получит только через год.

Секретарь кивнул, отметил в протоколе, будто цифры эти пойдут прямиком в отчет на самый верх, хотя, скорее всего, оседали в той же папке, где хранились протоколы за прошлые пять лет, никем и никогда не перечитываемые.

По второму вопросу решили быстро, голосовали поднятием рук. Ответственным за транспарант назначили Толика, раз уж пересдача отняла у него настроение, пусть займется делом полезным для коллектива.

Транспарант, по крайней мере, никакому калибру не подчиняется, там кривая буква тоже буква. Толик не обиделся, махнул рукой в знак согласия, философски заметив, что нести транспарант на демонстрации работа для человека, которого руки, в отличие от головы, точно не подведут.

После собрания секретарь задержал меня у двери, когда остальные уже расходились, с той интонацией, с какой в этой системе всегда задерживают ради разговора, начинающегося словами «на два слова», а заканчивающегося через три часа.

— Громов, на два слова.

Мы отошли в сторону, к окну коридора, где сквозняк из щели рамы напоминал, что весна в этом здании начинается позже, чем по календарю.

— Из облспорткомитета звонили, характеристику на тебя запрашивают, для личного дела в связи с выездами. Нужно, чтобы я подписал как секретарь, но сперва скажи, как у тебя с общественной нагрузкой. В стенгазете участвуешь?

— В прошлом квартале писал заметку про соревнования по многоборью.

— Помню, читал. Взносы платишь вовремя?

— А как же!

— Политинформации посещаешь, когда бываешь в Пензе?

— Когда бываю на месте, хожу.

Секретарь кивнул, сделал пометку в блокноте с удовлетворенностью бухгалтера, у которого наконец сошелся баланс.

— Тогда с моей стороны никаких препятствий. Характеристику подпишу в понедельник, зайди после третьей пары, заберешь готовую бумагу.

В субботу с утра всю группу вывели на территорию завода-шефа, того самого приборостроительного, куда часть выпускников уходила по распределению. Объявили общий субботник, для всех групп механического отделения, в помощь заводу перед майскими праздниками.

Конечно же прозвучало слово «добровольно», в устах завуча это примерно так же добровольно, как явка на диспансеризацию. Мастер выдал каждому лопаты и грабли со склада хозяйственного инвентаря, под запись в тетрадь дежурного.

Работа простая, убрать территорию вдоль забора, сгрести прошлогоднюю листву и мусор, выровнять дорожку гравием из привезенной кучи. Бригадир от завода, пожилой мужчина в ватнике, расставил группу по участкам.

Показал, где складывать мусор для вывоза, где разровнять гравий носилками, и удалился курить в сторонку с видом человека, чья главная квалификация знать, куда встать. Работали до обеда, парами.

Кто-то греб листья в кучи, грузил на тачку и отвозил к контейнеру у ворот. Толик работал рядом, без прежней спешки, размеренно, будто после экзамена решил больше никуда и никогда не торопиться, даже если начнется пожар.

Разговаривали между делом о распределении, кто куда пойдет после диплома, остается доучиваться на повышенный разряд или уходит в армию по осеннему призыву. Толик заметил, что армия после такого субботника покажется санаторием, там хотя бы кормят по расписанию, а не по факту наличия столовой на территории.

К обеду территорию расчистили, бригадир прошелся вдоль забора, проверил работу. Одобрительно кивнул, доложил что-то мастеру у входа в проходную.

Судя по интонации, что-то в духе «сойдет», высшей похвалы, какую только можно получить от человека, чья главная добродетель экономия слов не хуже, чем у Ивана Васильевича с напильником.

Сам Иван Васильевич кстати, вечером, уже у себя в мастерской, сделал запись в общей тетради учета общественной работы группы, где отмечал субботники, дежурства и прочие мероприятия, нужные потом для итоговой характеристики каждого выпускника.

— Заносится в личное дело, — сказал он, не отрываясь от тетради. — Пригодится, когда будете собирать бумаги на комиссию. Все, свободны до понедельника.

Вышли с территории завода через проходную, где вахтер сверил наш список по фамилиям, сравнивая с утренним пропуском так тщательно, будто ожидал обнаружить среди двадцати трех слесарей пятого разряда иностранного диверсанта.

За воротами весенний вечер, талый снег в канавах вдоль дороги, запах прелой листвы и мокрого асфальта. Я был готов к новым испытаниям.

Глава 9. Конкуренты

Эшелон из Алма-Аты пришел на подольский вокзал утром, с опозданием на сорок минут, о чем объявили по громкой связи хриплым, простуженным голосом диспетчера. Из общего вагона вышел невысокий, крепко сбитый юноша в стеганке не по сезону теплой для средней полосы в мае, с фанерным чемоданом, перетянутым бельевой веревкой, и с брезентовым чехлом на плече, откуда торчал уголок винтовочного приклада, завернутого в мешковину.

Сериков Асхат, семнадцати лет, из совхоза под Талды-Курганом, приехал на первенство один, без тренера. Тренер, Тогусов Мурат Ильясович, преподаватель физкультуры при совхозной школе и по совместительству инструктор ДОСААФ, довез его только до Алма-Аты, посадил на поезд, сунул в руки узелок с вареными яйцами и лепешками на дорогу и вернулся к себе, отпуск ему на сопровождение никто не давал, а плановые занятия с допризывниками отменять не полагалось.

В Талды-Кургане секции пятиборья не существовало, оборудования тоже. Асхат вырос в конной работе с малых лет, как и большинство мальчишек в совхозе, где лошадь считали не спортивным снарядом, а обычным средством передвижения по степи, наравне с трактором.

Верхом ездил без седла с семи лет, объезжал молодняк для колхозной конюшни, за что получал трудодни наравне со взрослыми табунщиками.

Стрельбе выучился в кружке ДОСААФ при совхозном клубе, куда сгоняли все мужское население призывного возраста на военную подготовку по расписанию райвоенкомата. Плавать научился в арыке и в пруду совхозного водохранилища, техники никакой, просто саженками, зато выносливость воспитывалась не хуже, чем в любом городском бассейне.

Вода в арыке холодная даже в июле, кто не выдерживал, вылезал сразу.

Фехтованию и бегу Тогусов начал обучать его два года назад, случайно увидев, как парень на спор перегнал верхом на неоседланной лошади соседского механизатора на мотоцикле по проселочной дороге до соседнего аула. Достал где-то по переписке методичку по современному пятиборью, две учебные рапиры списанные с алма-атинского спортобщества, и начал ставить технику по книжке, сверяясь с диаграммами стоек и выпадов, напечатанными нечетким шрифтом на серой бумаге.

На зональных соревнованиях Казахской ССР Асхат неожиданно для судейской коллегии выиграл конкур и стрельбу с большим отрывом от прочих участников, хотя фехтовал вслепую, не зная толком терминологии, путал названия защит и подменял их собственными словами, которые понимал только сам.

Судьи посовещались, сверились с протоколом, посчитали сумму очков и включили его в список направляемых на первенство СССР среди юниоров, случай редкий, республиканская федерация десятилетиями не выставляла на союзный уровень никого из области, кроме алма-атинских воспитанников институтской школы физкультуры.

В Подольске на регистрации он подал документы, достав их прямо из чемодана: характеристику от совхозной школы, справку о состоянии здоровья с печатью райбольницы, разрядную книжку с единственной записью о присвоении второго спортивного разряда, выписанную от руки чернилами. Судья-регистратор, привыкший к бланкам, отпечатанным на машинке в спортивных диспансерах крупных городов, повертел бумагу, но принял, сверив печать и подпись.

Оружейник в тире, выдавая малокалиберную винтовку под роспись, покосился на собственную винтовку Асхата, ту самую, что тот привез с собой в чехле, старую, армейского образца, доставшуюся от деда, с потертым прикладом и залатанной мушкой, и посоветовал сдать ее в камеру хранения, поскольку зачетная стрельба проходила только на казенном оружии турнира.

Асхат кивнул, спорить не стал, сдал винтовку под номерок, как чемодан в багаж, и получил взамен инвентарный ТОЗ с номером на прикладе, ничем не отличавшийся от прочих выданных участникам.

***

Поезд из Симферополя пришел на подольский вокзал на день позже основного заезда команд, его задержали где-то в пути, то ли из-за путевых работ, то ли из-за перецепки вагонов, как объявила по громкой связи усталая женщина-диспетчер, не вдаваясь в подробности. Из плацкартного вагона вышел высокий, широкоплечий парень с двумя чемоданами и брезентовой спортивной сумкой через плечо, откуда торчали свернутые ласты и край купальной шапочки.

Гринько Виктор, семнадцати лет, из Евпатории, из детско-юношеской спортивной школы при обществе «Труд», приехал с тренером, тот сопровождал команду до Москвы, а дальше отправил Виктора одного электричкой до Подольска, сам остался разбираться с гостиницей для взрослой сборной, у которой параллельно шли сборы в другом месте.

В Евпатории спортивная школа плавания открылась при санаторном тресте еще в конце пятидесятых, когда город начали превращать в детскую здравницу всесоюзного значения. Бассейнов с подогревом в то время не было и в помине, тренировались в открытой воде круглый год, кроме самых холодных недель зимы, когда температура моря опускалась ниже той, при которой врачебная комиссия разрешала заплывы детям.

Виктор рос в семье рыбака, отец ходил в море на сейнере, мать работала на консервном заводе, разделывала кильку на конвейере посменно. С шести лет мальчишку брали с собой на пляж соседи по бараку, где жила рабочая семья.

Плавать он выучился раньше, чем читать, самостоятельно, без всякой методики, просто копируя движения взрослых мужиков, заплывавших далеко за буйки проверять сети.

В спортивную школу его привел учитель физкультуры, заметивший на школьных соревнованиях по плаванию, как десятилетний Гринько прошел стометровку без техники, но с такой природной постановкой дыхания и тягой в воде, что тренер по разрядным нормативам сразу зачислил его в группу начальной подготовки, минуя обычный отбор через контрольные нормативы.

За семь лет тренировок в открытой воде Крыма Виктор наработал выносливость, какую городские бассейновые пловцы получали только через специальные многочасовые тренировки на выносливость, сам того не замечая. Постоянная борьба с волной и течением давала нагрузку иную, чем спокойная вода бассейна.

Крымская школа плавания славилась именно этим, пловцы выходили жесткими, привыкшими к любым условиям воды, но с техникой чуть менее отточенной, чем у воспитанников закрытых бассейнов Москвы или Ленинграда, где тренер стоит на бортике каждую тренировку и правит гребок сантиметр за сантиметром.

На зональных соревнованиях Украинской ССР Гринько выиграл двести метров вольным стилем с преимуществом в четыре секунды над ближайшим соперником, воспитанником киевской школы, тренирующимся круглый год в крытом бассейне при обществе «Динамо».

Комиссия республиканской федерации, сверяя протоколы, отметила результат как один из лучших среди юниоров украинской сборной за последние несколько сезонов, и включила Гринько в состав направляемых на первенство СССР. По совокупности видов пятиборья он показывал результаты чуть скромнее, но плавание тянуло сумму очков наверх увереннее, чем у большинства соперников по возрасту.

В Подольске на регистрации Виктор подал документы позже общего потока, дежурный судья сверил справки, характеристику от спортивного общества «Труд» и разрядную книжку, куда были аккуратно вписаны нормативы по каждому виду отдельно, с датами сдачи, заверенными печатью евпаторийской спортшколы.

Разрешили заселение с опозданием на день, распорядок скорректировали, дав дополнительное время на утреннюю поездку по манежу, чтобы наверстать пропущенное первое занятие по ознакомлению с базой.

Бассейн в Подольске оказался пятидесятиметровым, с подогревом воды, ровной дорожкой без единой волны, кроме той, что поднимали сами пловцы во время заплыва. Виктор постоял у бортика перед первой тренировкой, разглядывая ровную гладь воды под ярким светом ламп дневного освещения, непривычную после открытого моря с рябью, солнечными бликами и постоянным запахом соли и водорослей.

Затем надел шапочку и очки и вошел в воду коротким плоским прыжком, привычным движением человека, для которого вода всегда была не спортивным снарядом, а родной стихией задолго до того, как кто-то придумал засекать время по секундомеру.

***

Поезд из Тбилиси пришел на подольский вокзал вечером, с небольшим опозданием. Вагон плацкартный, но с отдельным купе, выделенным республиканской федерацией для двух юниоров и сопровождающего тренера. Из вагона вышел невысокий, поджарый парень с легкой, почти танцевальной походкой, в темном спортивном костюме грузинской сборной, с рапирным чехлом через плечо и небольшим чемоданом.

Гелашвили Гоча, семнадцати лет, из Тбилиси, воспитанник фехтовального отделения при спортивном обществе «Динамо», приехал вместе с тренером Кикнадзе Отаром Ильичом, тот сопровождал команду лично, не доверяя такую поездку никому, поскольку готовил Гочу с восьми лет и считал предстоящий старт делом принципа для всей грузинской школы фехтования.

Тбилисская школа фехтования сложилась не сразу. После войны в городе открыли зал при обществе «Динамо», куда пригласили тренеров, прошедших через московскую и ленинградскую методические школы.

С годами тбилисские воспитанники начали регулярно попадать в призеры союзных первенств. Отец Гочи преподавал математику в университете, мать работала в институте виноградарства.

В семье поначалу к фехтованию относились как к необходимому для мальчика занятию физкультурой, пока Кикнадзе не пришел к ним домой лично, объяснить, что у сына способности выше обычных для его возраста.

Тренировался Гоча по особой методике, которую Кикнадзе привез с курсов повышения квалификации в Москве, где преподавал сам Тышлер, автор союзного учебника по фехтованию.

Методика строилась на постановке кистевого движения через отработку с завязанными глазами. Фехтовальщик должен чувствовать положение клинка соперника не зрением, а через контакт стали о сталь, через давление и его перемену.

Гоча тренировался так с двенадцати лет, по два часа в неделю дополнительно к общей программе. К семнадцати годам довел это чувство клинка до уровня, редкого даже среди взрослых разрядников.

На зональных соревнованиях Закавказья Гелашвили выиграл фехтование со стопроцентным результатом, не отдав ни одного боя, что комиссия республиканской федерации отметила особо, поскольку такое случалось нечасто даже среди лидеров союзного уровня. По сумме остальных видов результат вышел скромнее, в конкуре Гоча уступал, в бассейне тоже, но именно фехтование обеспечило ему высокое место в общем зачете и путевку на первенство СССР среди юниоров.

В Подольске на регистрации Кикнадзе лично подал документы за воспитанника, разложил перед судьей-регистратором характеристику от спортивного общества, справку о медицинском осмотре, разрядную книжку с аккуратными записями, заверенными республиканской федерацией фехтования.

Судья привычно сверил бумаги, ничего необычного не нашел, разве что задержался взглядом на графе с национальностью тренера, сопровождающего команду лично, что для юниорского первенства встречалось нечасто, обычно тренеры ограничивались письмом-доверенностью и отправляли воспитанника с общей делегацией.

Зал для фехтования в Подольске Гоча осмотрел вечером после заселения, один, без тренера, задержавшегося на оформлении гостиничных мест для команды. Постоял у стеклянной перегородки, разделяющей фехтовальный зал и соседнее помещение, отведенное под разминку, разглядывая электрофиксаторы новой союзной модели, катушки на стойках, размотанные провода вдоль дорожек.

Взял в руки казенную шпагу с одной из подставок у входа, взвесил, покачал клинком, привычным движением проверил гибкость, согнув острие о деревянный настил пола, и вернул на место. Теперь он с нетерпением дожидался завтрашнего дня, когда предстояло увидеть протокол жеребьевки и фамилии тех, с кем сводила судьба на дорожках союзного первенства.

***

Автобус из Минска довез команду до Москвы, дальше пересадка на электричку до Подольска. С двумя чемоданами и рюкзаком за плечами на перрон выбрался высокий, худощавый парень в спортивном костюме белорусской сборной, с длинными жилистыми ногами, какие бывают у прирожденных стайеров, и с легкой, чуть косолапой походкой человека, привыкшего беречь силы даже при обычной ходьбе.

Ковальчук Николай, семнадцати лет, из Минска, воспитанник отделения легкой атлетики при институте физической культуры, приехал с тренером Реннелем Тимофеем Романовичем. Тот вел группу бегунов на выносливость еще с довоенных времен, готовил чемпионов страны по бегу на длинные дистанции и спортивной ходьбе.

К современному пятиборью Николая приобщил по собственной инициативе, увидев в институтской легкоатлетической школе перспективу для развития многомерного направления.

В пятиборье Николай попал не сразу. Начинал как чистый средневик, бегал восемьсот и полторы тысячи метров на юношеских разрядах при минском «Спартаке», показывал результаты выше среднего для своего возраста, но без выдающегося таланта. Обычный крепкий разрядник из десятков таких же по всему институту.

Реннель заметил его не по секундомеру, а по способности терпеть темп, держать заданную скорость до последнего круга, не срываясь на технические ошибки от усталости, качество редкое даже среди спортсменов с лучшими исходными данными.

Институт физкультуры в Минске готовил специалистов широкого профиля, и Реннель, руководивший отделением бега на выносливость, договорился с кафедрой пятиборья о совместной подготовке нескольких перспективных легкоатлетов по смежной специализации.

Николая перевели на дополнительные занятия по стрельбе, фехтованию, плаванию и конному делу два раза в неделю, сохранив основную нагрузку по бегу неизменной, поскольку именно бег оставался его сильной стороной и главным козырем в сумме очков многоборья. Институтская база располагала манежем для конного дела при кафедре, старым, еще довоенной постройки, тиром в подвале главного корпуса, бассейном на двадцать пять метров, построенным в начале шестидесятых для студентов факультета плавания.

Николай осваивал новые дисциплины методично, без блеска, но с той же выносливостью, с какой держал темп на дорожке. Результаты в стрельбе и фехтовании росли медленно, но неуклонно, без провалов и внезапных скачков.

На зональных соревнованиях Белорусской ССР Ковальчук выиграл общий зачет за счет бега с огромным преимуществом над ближайшими соперниками, дистанцию полторы тысячи метров прошел на восемь секунд быстрее второго места, а по сумме остальных четырех видов набрал очков достаточно, чтобы удержать общее лидерство без провалов по таблице. Комиссия республиканской федерации, сверяя протоколы прошлых лет, отметила результат бега как один из лучших среди юниоров республики за несколько сезонов, и включила его в состав направляемых на первенство СССР.

В Подольске на регистрации Реннель лично сдал документы за воспитанника. Судья-регистратор сверил бумаги, отметил в списке участников фамилию, город, спортивное общество, ничего необычного не нашел, кроме разве что графы с указанием ведомственной принадлежности. Институт физкультуры выставлял воспитанников на союзные старты реже, чем спортивные школы при облсовпрофах или ведомственных обществах, но случай сам по себе не считался редким.

Стадион в Подольске Николай осмотрел вечером после заселения, в одиночестве, пока тренер занимался устройством команды в гостиничном корпусе. Прошелся вдоль беговой дорожки, притрагиваясь ботинком к покрытию, проверяя упругость грунта под ногой, сравнивая с минской гаревой дорожкой при институте, к которой привык за годы тренировок.

Дорожка в Подольске оказалась чуть мягче, требовала другой постановки стопы на повороте, о чем Николай отметил про себя, глядя на разметку виражей под светом угловых прожекторов, зажженных для вечерней тренировки другой команды, доигрывающей свою программу перед завтрашним стартом первенства.

Глава 10. Прибытие

Автобус довез нашу пензенскую делегацию до Подольска к обеду, через Москву, с пересадкой на вокзальной площади, где ждали час с лишним, пока подошел рейсовый транспорт до спортивной базы. Никитин всю дорогу молчал, смотрел в окно, один раз достал блокнот, сделал короткую запись карандашом и убрал обратно во внутренний карман пальто.

База открылась перед нами за поворотом шоссе. Обширная территория за кирпичной оградой, с несколькими корпусами, разбросанными по участку среди старых лип.

У ворот стоял пропускной пункт, дежурный в форме сверил список прибывающих команд с бумагой, отметил галочкой пензенскую делегацию и пропустил автобус на территорию.

Регистрация проходила в главном корпусе, в просторном холле с высокими окнами и рядом столов, за каждым сидела своя комиссия, мандатная, врачебная и техническая.

За мандатным столом сверяли документы, паспорт, разрядную книжку, направление от облспорткомитета, характеристику. Женщина за столом листала мою папку внимательно, дольше обычного задержалась на медицинской карте, сверила дату последнего осмотра, поставила галочку и подала бланк для подписи.

Врачебная комиссия располагалась в соседнем кабинете, за ширмой стоял стол с весами и ростомером, врач в белом халате быстро прослушал сердце через стетоскоп, замерил давление, спросил о самочувствии за последнюю неделю, сделал пометку в карте и отпустил без лишних вопросов.

Получил нагрудный номер тридцать два, отпечатанный на плотном картоне, с гербом первенства и надписью «Юниоры. СССР. 1976». Дежурная указала на список расселения, приколотый к стенду у входа в жилой корпус. Пензенская команда шла под литерой «Б», третий этаж, комнаты с двадцать первой по двадцать пятую.

Комната досталась нам на двоих с Лебедевым, тем самым, что ездил со мной на зональные в декабре. Кровати железные, застеленные казенным бельем, тумбочка одна на двоих, шкаф встроенный в стену, узкий, но вместительный.

За окном виднелся манеж для конкура, крытый, с высокой крышей, дальше просматривались корпуса бассейна и тира, разделенные асфальтовой дорожкой с побеленными бордюрами.

Разложил вещи по полкам, повесил тренировочную форму на плечики в шкафу, тетрадь с записями убрал под матрас, к стене, как привык еще с общежития на Кирова. Лебедев разбирал чемодан рядом.

После обеда в столовой, общей для всех команд, огромный зал с рядами столов, где кормили по расписанию четыре раза в день, вышел на прогулку по территории базы, знакомиться с расположением корпусов, пока оставалось свободное время до вечернего построения.

У стенда возле фехтовального зала толпились несколько участников, читали список составов групп для жеребьевки. Протокол вывесили на большом листе ватмана, отпечатанный на машинке, с фамилиями по алфавиту и разбивкой на группы для кругового турнира.

Рядом со стендом стоял невысокий парень в темном спортивном костюме, молча разглядывал протокол, водил пальцем по строчкам. Судя по нашивке на груди, из грузинской команды.

Держал в руках чехол с рапирой, старой, судя по потертой обмотке на рукояти, привезенной, видимо, из дома, хотя зачетная стрельба и фехтование по правилам первенства шли только на казенном оружии турнира.

— Гелашвили, — представился он, заметив, что я тоже читаю список и протянул руку. — Из Тбилиси.

Пожал руку, назвал свою фамилию. Гелашвили кивнул, вернулся к изучению протокола, ткнул пальцем в свою фамилию, потом в мою, мы оказались в разных группах, что для первого дня означало отсутствие прямой встречи на дорожке.

— Первый раз на союзном? — спросил он, не отрываясь от списка.

— Да, так и есть.

— Я тоже. Тренер говорит, тут судят строже, чем на республиканских. Аппараты новые, катушки другие.

Разговор прервался. К стенду подошла целая группа участников с других команд, начали спорить о жеребьевке, кто-то возмущался составом своей группы, судья-регистратор, проходивший мимо, объяснил, что жеребьевка проводилась накануне вечером специальной комиссией и пересмотру не подлежит.

Дальше по территории, у входа в бассейн, встретил другого новичка, высокого, широкоплечего парня, разговаривающего с дежурным администратором корпуса. Судя по форме, из украинской делегации.

Держал в руках свернутые ласты и купальную шапочку, объяснял администратору что-то про расписание тренировочных заплывов, поскольку заселился на день позже общего потока и пропустил утреннее занятие. Он не уточнял подробности, просто кивнул.

Затем спросил про бассейн, какой тут размер, какая вода. Он говорил недолго пока не подошел его тренер, окликнул по имени и напомнил про вечернее построение через полчаса.

У входа в тир, дальше по асфальтовой дорожке, я заметил невысокого, крепко сбитого паренька в стеганке, теплой явно не по погоде для подмосковного мая.

Тот разглядывал табличку с расписанием огневых смен, шевелил губами, будто читал непривычные слова по слогам. Рядом на асфальте стоял фанерный чемодан, перетянутый веревкой и лежал брезентовый чехол, из которого торчал уголок винтовочного приклада.

— Стрельба сегодня или завтра? — спросил он меня, не поворачивая головы, приняв, видимо, за своего по случайности расположения рядом.

— По расписанию завтра, после конкура.

Парень кивнул, наконец обернулся, оглядел меня быстрым, цепким взглядом, каким оценивают лошадь перед покупкой.

— Сериков. С Талды-Кургана, из Казахской ССР.

Пожал протянутую руку, широкую, с мозолями на ладони в тех местах, где обычно натирает повод или косовище. Разговорились про дорогу.

Сериков рассказал коротко, без прикрас, что добирался поездом трое суток, пересадка в Алма-Ате, потом до Москвы, дальше электричкой. Про совхоз и лошадей упомянул мельком, не вдаваясь в детали, будто не считал это достойным особого рассказа, обычное дело, каким занимался с малых лет.

К вечернему построению собрались все команды на плацу перед главным корпусом, шестьдесят с лишним участников, построенные по делегациям, каждая под своим транспарантом с названием республики или города. Главный судья первенства, мужчина в парадном костюме судейской коллегии, огласил через мегафон программу трех дней соревнований, напомнил о распорядке дня, отбое в десять вечера и запрете на самовольные отлучки с территории базы без разрешения тренера.

После построения, возвращаясь в жилой корпус, я столкнулся в коридоре третьего этажа с высоким, худощавым парнем, разбиравшим чемодан у соседней двери. На тумбочке рядом лежала аккуратно сложенная стопка книг, судя по корешкам. Учебники по анатомии и физиологии спорта, необычное чтение для участника первенства, приехавшего явно не за конспектами.

— Тоже бегаете? — спросил он, кивнув на мою спортивную сумку с беговыми шиповками, торчащими сверху.

— Пятиборец.

— Я тоже, но начинал с бега. Тренер у меня по легкой атлетике, из института, приобщил к многоборью два года назад.

Мы поговорили недолго о программе первенства, о том, кто в каком виде силен, судя по слухам, ходившим уже по территории базы среди тренеров и судей. Он отзывался о собственных результатах сдержанно, без хвастовства, упомянул только, что бег у него сильная сторона, а остальное подтягивает вторым эшелоном.

Вернулся в свою комнату, когда за окном уже смеркалось. Лебедев сидел на кровати, изучал программу первенства, отпечатанную на пожелтевшей бумаге, с расписанием стартов по часам на все три дня.

Подъем в семь, как объявили накануне на построении. В коридоре третьего этажа уже шумели.

Кто-то умывался в общей комнате, кто-то гладил форму утюгом, взятым напрокат у дежурной по этажу под роспись в тетради учета инвентаря. Позавтракали в общей столовой, за длинными столами, разбитыми по делегациям, кашей на молоке, вареными яйцами и чаем в граненых стаканах.

Первым шло фехтование, в десять утра. В крытом зале при главном корпусе, восемь дорожек, электрофиксаторы союзной модели, катушки на стойках, провода уложены в желоба по полу, чтобы никто не запнулся при движении вдоль дорожки. Судейская коллегия расселась за длинным столом у входа, каждому судье выдали протокол группы и секундомер, отдельно лежала стопка карточек для отметки уколов по ходу боя.

Жеребьевка развела меня в группу из шести участников. Двое москвичей, ленинградец, эстонец и Гелашвили из Тбилиси.

Проверил снаряжение перед началом. Нагрудник казенный, куртка с проводом для электрофиксатора, маска с проверенной сеткой, катушку пристегнул к поясу, проверил соединение с проводом клинка, судья на входе проверил исправность контакта отдельным прибором, прежде чем допустить на дорожку.

С Гелашвили я встретился первым, по расписанию боев. Он вышел на дорожку с той же старой рапирой в чехле, что видел вчера у стенда, но зачетную шпагу взял казенную, как требовал регламент турнира.

Личное оружие на союзных стартах разрешали только для разминки, зачет шел исключительно на проверенном судейской коллегией инвентаре.

Бой начал спокойно, держал дистанцию, как учил Лев Борисович зимой. Рука у меня короче, чем у многих здешних, отступать и ловить на прямой руке проще, чем гнаться за атакой. Судья дал команду, мы встали на исходные линии, отсалютовали и надели маски.

***

Гелашвили занял позицию на дорожке номер четыре, привычным движением проверил натяжение провода катушки, качнул клинком, разминая кисть коротким взмахом. Кикнадзе стоял у бортика, скрестив руки на груди, не давал советов вслух.

За годы совместной работы у них давно установился порядок, при котором тренер молчал во время боя и разбирал каждое действие уже после, подробно, по памяти, восстанавливая ход поединка почти покадрово.

Соперник из Пензы фехтовал сдержанно, держал дистанцию длиннее обычного, что для Гелашвили означало необходимость входить в контакт раньше, чем привык. Первые два обмена клинками провел на ощупь, легкими касаниями, определяя жесткость руки соперника и скорость реакции на давление стали.

На третьем касании почувствовал податливость, едва заметное запаздывание ответа. Соперник реагировал на движение клинка чуть позже, чем требовалось для верного парирования.

Провел перевод в открывшийся сектор, короткий, без замаха, с одним лишь поворотом кисти.

— Туше Гелашвили, — объявил судья. — Один-ноль.

Взгляд на трибуну, короткий, не задерживаясь, привычка, выработанная годами, проверить, заметил ли тренер точку входа в атаку. Кикнадзе едва заметно кивнул, не размывая руки на груди.

***

Я проиграл первый укол на переводе, которого не увидел заранее, только почувствовал через легкое давление на клинок за долю секунды до самого касания. Не растерялся, вернулся на исходную линию и выровнял дыхание.

Второй укол взял сам, на длинной атаке с шагом, воспользовался моментом, когда Гелашвили чуть сместил вес назад, готовясь к очередной провокации через касание клинков. Судья зафиксировал укол моей лампочкой, счет сравнялся.

Третий и четвертый уколы получились почти зеркально. Гелашвили снова поймал меня на кистевом движении, малозаметном, будто клинок у него жил отдельной жизнью от корпуса и рук. Я ответил прямой атакой на грани дистанции, длинным выпадом, каким брал Кесслера в Будапеште на последней секунде боя.

Счет три-два в мою пользу перед решающим отрезком боя. Гелашвили сменил манеру, перестал провоцировать через касание клинков, начал держать дистанцию короче, входить резче, короткими сериями движений кисти. Не давая времени распознать начало атаки по классическим признакам, каким учил Лев Борисович читать соперника через положение ноги или разворот плеча.

***

Кикнадзе после третьего пропущенного укола чуть подался вперед у бортика, хотя вслух ничего не сказал. Знак, понятный только Гелашвили за годы совместной работы, означавший необходимость сменить темп, не позволять сопернику диктовать ритм боя через длинную дистанцию.

Гелашвили перестроился, как учили с двенадцати лет по методике, привезенной Кикнадзе с курсов в Москве. Не смотреть на клинок соперника взглядом, а чувствовать через контакт стали о сталь.

Сблизился резче обычного, спровоцировал соперника на защитное движение коротким финтом в плечо, и в момент, когда клинок пензенского пятиборца пошел закрывать верхний сектор, перевел острие вниз, в открывшийся бок.

— Туше Гелашвили. Три-три.

Кикнадзе у бортика впервые за бой едва заметно улыбнулся, одной стороной рта, привычка, замеченная Гелашвили давно, но никогда не обсуждавшаяся вслух между ними. Тренер считал излишние эмоции помехой концентрации ученика на дорожке.

***

Четвертый пропущенный укол заставил меня пересмотреть тактику. Гелашвили начал читать мои движения не по корпусу, а по кисти, самой мелкой, самой незаметной части руки, куда обычные соперники внимания не обращали.

Понял это не сразу, только когда третий раз подряд он реагировал на едва начавшийся перевод раньше, чем клинок успевал сместиться на заметное глазу расстояние.

Перестроил тактику сам. Начал делать ложные движения кистью без намерения атаковать, приучая соперника реагировать на пустые сигналы, чтобы в решающий момент дать настоящий перевод после серии обманных. Заняло два обмена клинками, прежде чем прием сработал.

На счете три-четыре в пользу Гелашвили провел серию из трех ложных кистевых движений подряд, каждое чуть длиннее предыдущего, приучая соперника к ритму, а на четвертом резко сменил темп, ушел в настоящую атаку прямой рукой, воспользовавшись долей секунды запаздывания реакции.

— Туше Громов. Четыре-четыре.

***

Решающий укол дался тяжелее всего боя. Оба вымотались одинаково.

Три минуты боя на шпаге при плотном контакте клинков требуют не меньше сил, чем короткая дистанция в беге, судья дважды останавливал часы, давая секундную паузу на восстановление хвата, как позволяли правила при потере контакта клинков.

Гелашвили пошел в атаку первым, длинной серией кистевых движений, тем самым приемом, каким взял третий и четвертый уколы. На этот раз не поддался на обманное начало серии, дождался настоящего перевода.

Встретил клинок соперника прямым уколом в открывшуюся грудь на встречном движении, без отступления, теряя долю секунды дистанции ради выигрыша во времени реакции.

— Двойной туше, — объявил судья, глядя на обе загоревшиеся лампочки одновременно. — По правилам шпаги засчитывается обоим. Пять-четыре, Громов.

***

Бой закончился. Я снял маску, дыхание сбилось сильнее обычного, ладонь на рукояти шпаги вспотела через перчатку.

Гелашвили снял маску следом, подошел, протянул руку без улыбки, но и без досады во взгляде, просто оценивающе, как оценивает соперника всякий, прошедший серьезную школу.

— Сильно работаешь, — сказал он коротко, по-русски с легким акцентом, растягивая гласные чуть дольше привычного московского говора. — Ты не смотришь, ты чувствуешь клинок.

— Ты тоже, — ответил я, пожимая руку. — Первые два укола взял на том же самом как будто дыхание почувствовал.

Гелашвили усмехнулся, кивнул и отошел к своему тренеру. Кикнадзе повел ученика к скамье у бортика для разбора боя, начавшегося, судя по первым фразам, с точного восстановления каждого обмена клинками, будто тренер прокручивал в памяти пленку с точностью судейского протокола.

Остальные бои группы прошли ровнее, без той плотности борьбы, что выдал первый поединок. Одного москвича я взял пять-один, второго пять-два.

Ленинградец сопротивлялся дольше, свел до четыре-четыре, потом отдал пятый укол на длинной атаке, не рассчитал дистанцию под конец боя, когда усталость сказалась на скорости реакции. Эстонец сдался легко, три-пять в мою пользу, без борьбы, будто берег силы для следующего дня программы.

Общий счет группы вывел меня на первое место. Пять побед из пяти, но именно бой с Гелашвили дался тяжелее прочих четырех вместе взятых. Судья-секретарь, заполняет протокол, отдельно отметил счет пять-четыре как самый плотный результат дня среди всех групп первого эшелона.

Глава 11. Дальше больше

После обеда по программе мы сошли в тир при главном корпусе.

Десять огневых позиций, дистанция двадцать пять метров, разметка по полу через каждые пять метров. Судейская бригада разложила по столам зачетные карточки, оружейник в сером халате начал выдавать винтовки под роспись в толстом гроссбухе, сверяя номер на прикладе с номером в списке участников.

Мне досталась ТОЗ-восьмая, привычная модель, не венгерская чужая, как в Будапеште, что сразу упростило пристрелку. Я разложился на мате, выложил локти на доску упора, захлестнул ремень на левом предплечье.

Приклад лег в плечо ровно, без нужды подгонять посадку под чужую длину.

Пять пробных выстрелов ушли в десятку почти без разброса. Судья с зрительной трубой у стола объявил результат пристрелки, кивнул и отметил в карточке готовность к зачетной серии.

На соседней позиции разложился москвич из спортивного интерната, тот самый, что после первого дня держался в лидерах общего зачета по сумме фехтования и уступал только по мелочи. Разложился быстро, деловито, без единого лишнего движения, будто уже отстрелял этот старт десяток раз во сне и теперь только повторял заученное.

С его позиции доносился ровный, почти механический ритм: выстрел, перезарядка, пауза, снова выстрел. Без сучка и задоринки, звук человека, для которого стрельба стала не искусством, а отлаженным производством.

Я начал первую серию под этот чужой метроном, невольно подстраиваясь под чужой темп, что сразу отозвалось в дыхании. Задержка вышла короче нужной, спуск дернул чуть раньше момента прохода мушки через центр.

Первый выстрел серии ушел в девятку, не в десятку, как рассчитывал по внутреннему ощущению перед стартом. Второй та же девятка, тем же путем, торопливость, скопированная от соседа, а не собственный расчет.

Я заставил себя остановиться после второго выстрела, хотя часы серии тикали, три минуты не резина. Опустил винтовку на упор, не разряжая, дал секунду, чтобы сбросить чужой ритм и вернуться к собственному.

Тому самому счету между ударами сердца, которому учил Митрич еще в Громовке, задолго до всякого Харченко и Подольска. Поднял винтовку заново, третий выстрел провел на своем дыхании, не на чужом. Сразу попал в десятку.

Четвертый и пятый легли туда же, в центр, тем же спокойным темпом. Первая серия сорок девять из пятидесяти, несмотря на два потерянных вначале.

Вторая серия прошла ровнее. Сосед из интерната закончил свою программу быстрее и умолк, тишина в тире вернулась привычная, без чужого метронома, сбивающего с толку. Сорок восемь.

Третья серия принесла неожиданное препятствие иного рода. С трибуны за судейским столом донесся звук передвигаемых стульев, готовили места для представителей союзной федерации, приехавших посмотреть на юниоров вживую, а не по протоколам.

Шум длился недолго, секунд десять, но пришелся ровно на момент прицеливания перед третьим выстрелом серии. Я не позволил постороннему звуку прорваться в счет дыхания.

Использовал тот же прием, что выручил в Кузнецке против стука соседского затвора, не ждать тишины, а стрелять на проходе мушки через центр, не на удержании. Десятка, несмотря на скрип стульев за спиной.

Четвертая серия завершилась без происшествий, сорок восемь ровно. Итоговая сумма сто девяносто три из двухсот, личный рекорд для казенного оружия на союзном старте.

Даже выше, чем показал в Будапеште на чужой винтовке, и выше, чем ожидал сам, судя по тому, как долго стоял у мишени, прежде чем судья-секретарь окликнул сдавать оружие.

Никитин у выхода из тира взял карточку, прочитал цифру, кивнул один раз, без улыбки, но с тем выражением, каким отмечал только действительно важные результаты.

— Сто девяносто три серьезная цифра для союзного старта, — сказал он. — Я заметил, что начало серии у тебя вышло дерганое, ты торопился за соседом. Заметил сам или это для тебя новость?

— Сам заметил. Сбился на чужой ритм.

— Хорошо, что заметил вовремя, не после финиша.

***

Асхат Сериков занял позицию номер шесть в другой смене, через два часа после обеда. Оружейник, выдавая винтовку, задержал взгляд на его руках, крепких, с загрубевшей кожей, но без той мозоли на указательном пальце. Она нарабатывается годами регулярной стрельбы со спускового крючка спортивного образца, а не охотничьего ружья или армейской трехлинейки, к которым тот привык с малых лет на кружке ДОСААФ.

Он неловко разложился на мате, локти встали шире положенного. Судья у позиции подошел, поправил стойку, показал жестом, как захлестывать ремень на предплечье.

Прежде Асхат стрелял без ремня вовсе, с одной лишь опорой корпуса, как учили в кружке при совхозном клубе, где о спортивных упорах для стрельбы лежа никто толком не знал.

Пробные выстрелы легли разбросанно - восьмерка, семерка, снова восьмерка. Ствол чужой винтовки бил иначе, чем родная, с приклада которой пришлось снять мушку, разбитую годами использования дедом, а потом самим Асхатом на охоте за сурками в степи под Талды-Курганом.

Судья подсказал поправку по целику, третий пробный лег ближе к центру, но легче от этого не стало. Рука, привыкшая к весу и балансу старой винтовки, все равно норовила довернуть ствол так, как довернула бы старую, знакомую винтовку по весу с детства, и промахивалась мимо непривычного равновесия чужого оружия.

Первая зачетная серия началась с осечки не по вине патрона, а по вине самого стрелка. Он потянул спуск раньше, чем прицел успокоился.

Выстрел ушел за пределы всех кругов мишени, ноль очков туда, где у прочих участников редко случалось хуже семерки. Асхат не показал досады, только на долю секунды прикрыл глаза, прежде чем перезарядить затвор.

Второй выстрел серии тоже ушел плохо, семерка на самом краю круга. Тренер, которого не было рядом, чтобы сказать хоть слово, отсутствовал так остро, что Асхат впервые за всю поездку в Подольск ощутил разницу между собой и остальными участниками смены.

У каждого за спиной стоял кто-то в тренировочном костюме федерации, кто-то, кто мог тронуть за плечо между выстрелами и сказать простые слова про дыхание. У него за спиной стоял только судья, безразличный к результату конкретного стрелка.

Тишина тира, обжигающая незнакомой звукоизоляцией стен, была совсем не похожа на подвал в Талды-Кургане, где стены гудели от каждого выстрела соседа по кружку.

Третий выстрел серии Асхат сделал иначе. Не по науке, которой не знал, а по собственному чувству.

Задержал дыхание, как задерживал его перед выстрелом по сурку, когда зверек застывал столбиком у норы на долю секунды и эта доля секунды решала все, будет добыча или нет. Девятка, ближе к центру, чем весь предыдущий разброс.

Первая серия закончилась суммой тридцать пять из пятидесяти, худший результат смены, судья-секретарь отметил цифру в протоколе без комментариев, как отмечал любую другую.

Пауза между сериями три минуты, время перезарядить магазин и, по идее, успокоиться.

Но Асхату досталось время подумать о том, что дома, в совхозе, ни один старт не начинался с такого разрыва между привычным оружием и чужим.

Там он всегда стрелял из одной и той же винтовки, знал ее вес и баланс на ощупь, как знал вес собственной руки. Здесь пришлось учиться заново за три минуты между сериями то, на что у других уходили месяцы тренировок под руководством наставника.

Во второй серии Асхат перестал бороться с чужой винтовкой напролом и начал ее слушать. Не давить на спуск волей, как давил бы на непослушную скотину, а дать оружию самому найти момент, подстроиться под его собственный, а не под навязанный чужой ритм.

Первый выстрел серии лег в девятку. Второй в десятку, тот самый не случайный момент, когда рука наконец перестала спорить со стволом.

Судья с зрительной трубой у стола объявил результат серии, ровным голосом, без интонации: сорок один. Асхат выдохнул медленно, через нос, тем же выдохом, каким успокаивал горячих лошадей в деннике.

Третья серия принесла сорок два очка, четвертая сорок один. Общая сумма выросла за счет трех последних серий до ста пятидесяти семи из двухсот.

Результат скромный по союзным меркам, но выросший вдвое относительно катастрофического начала, и секретарь, вносивший цифры в протокол, дважды переспросил оружейника номер позиции, прежде чем поверить, что тот же самый стрелок, начавший с осечки в ноль очков, закончил тремя сериями подряд выше сорока.

***

Утром следующего дня программу перенесли на конный манеж при базе, большой крытый комплекс с песчаным полем, трибунами вдоль одной стены и подсобными постройками для лошадей за пределами основного здания. Жеребьевка прошла накануне вечером, в дежурке при манеже, комиссия разложила на столе свернутые бумажки с кличками лошадей и номерами денников, каждый участник подходил по очереди согласно стартовому протоколу.

Мне досталась кобыла по кличке Ласточка, гнедая, среднего роста, с характеристикой «ровный» темперамент на табличке денника. Формулировка редкая среди прочих, где чаще встречались слова вроде «нервная» или «требует твердой руки».

На первый взгляд повезло с жребием, но именно ровный, покладистый темперамент нес и свою скрытую сложность. Такую лошадь легко перетренировать вниманием, задавить излишней осторожностью там, где она сама справилась бы лучше без лишней указки от всадника.

По привычке я не сел сразу в седло. Подошел, положил ладонь на шею, постоял минуту, дал кобыле обнюхать рукав куртки, привыкнуть к запаху и голосу.

Ласточка повела ухом в мою сторону, но не напряглась, приняла присутствие спокойно, даже слишком спокойно для двадцати минут разминки перед серьезным маршрутом. Конюх у соседнего денника заметил вскользь, что кобыла при таком безразличии иногда теряет внимание на препятствии, это хуже чем спокойная, чем усталая лошадь под конец долгого дня.

В седле кобыла оказалась мягкой в поводу, отзывчивой на шенкель, делала ровный ход без рывков и без сопротивления. Разминка прошла по регламенту.

Двадцать минут на ознакомление, пять пробных препятствий на невысоком крестовике, чтобы почувствовать манеру прыжка лошади до выхода на маршрут. На пробных прыжках кобыла показала ту же ровность, какую сулила табличка на деннике, но что-то в этой ровности настораживало.

Прыжок без запаса, ровно по расчету, без лишнего усилия, как у лошади, которая делает только то, что от нее просят, и ни на сантиметр сверх того.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, с двойной связкой на повороте и одним широким оксером в середине дистанции, высота варьировалась от метра до метра двадцати на самых сложных элементах. Главный судья по конкуру, женщина в синем костюме федерации, прошлась вдоль маршрута перед стартом первой смены участников, проверяя высоту рулеткой, сверяя по схеме на щите у входа.

Первые пять препятствий прошли ровно, кобыла работала по расчету, без сюрпризов. На шестом, повороте перед сложной связкой, Ласточка вдруг качнула ухом в сторону трибуны, где как раз в этот момент один из зрителей уронил металлический термос.

Звук покатившегося по бетонному полу предмета разнесся неожиданно громко для закрытого манежа. Кобыла на мгновение сбилась с ровного ритма, замедлила темп на подходе к барьеру связки.

Я почувствовал сбой сразу, через седло и изменившееся напряжение в спине лошади. Не стал давить шенкелем резко, чтобы не спровоцировать испуг сильнее, добавил голосом.

Тот самый низкий, спокойный тон, каким успокаивал лошадей с самого начала работы в манеже, и одновременно чуть придержал повод, возвращая внимание кобылы с трибуны на препятствие впереди. Ласточка среагировала на голос быстрее, чем на повод и вернулась в ритм за один темп до отрыва.

Связку взяли чисто, но с потерей четверти темпа между барьерами, что при спокойном темпераменте кобылы означало не столько ошибку расчета, сколько последствие того самого отвлечения на трибуну.

Широкий оксер в середине дистанции кобыла взяла с запасом, ровно, без сомнений, будто испуг на связке выветрился из ее памяти так же легко, как возник. Последние пять препятствий прошли без сучка без задоринки, ровным темпом, каким Ласточка работала весь маршрут, кроме того единственного момента отвлечения.

Финишировал без штрафных очков, уложился в контрольное время с небольшим запасом. Судья у выхода из манежа кивнул, отметил в протоколе чистый маршрут, хотя по внутреннему ощущению знал точно.

Не выдержи кобыла испуг на связке, финиш вышел бы совсем иным, и никакой ровный темперамент, указанный на табличке денника, не спас бы от штрафа за закидку или сбитую жердь.

Никитин у выхода из манежа взял протокол, прочитал и кивнул.

— Чисто, — сказал он. — Но на связке я видел, повело лошадь. Ты справился голосом, а не поводом. Правильно сделал, с таким темпераментом резкая рука только напугала бы сильнее.

***

Сериков вытянул при жеребьевке жеребца по кличке Уголек, темно-гнедого, с характеристикой «горячий» на табличке денника. Коня, которого манежные конюхи придерживали для опытных участников, но жребий распределял без учета уровня подготовки, только по случайности бумажки, вытянутой чужой рукой.

Асхат подошел к деннику так, как учили работать с лошадью в совхозе, не сразу в седло, сперва постоял у решетки, дал коню обнюхать себя, заговорил тихим голосом. Той интонацией, какой успокаивают молодняк в степи перед первой уздечкой.

Конюх манежа, наблюдавший со стороны, скептически покачал головой, по его многолетнему опыту такого коня усмиряли твердой рукой и уверенной посадкой, а не разговорам. Будто перед всадником не спортивная лошадь, а сельский мерин на выпасе.

Уголек, привыкший к резким командам манежных наездников, отреагировал на непривычную мягкость настороженно, потянулся мордой к протянутой ладони, но уши держал прижатыми, готовый в любой момент отпрянуть.

В седле конь оказался норовистым, порывистым на переходах. Разминка прошла нервно.

Уголек дважды взбрыкнул на переходе с шага на рысь, судья у бровки манежа сделал пометку в протоколе о поведении лошади на разминочном этапе. По трибунам пронесся сдержанный смешок кого-то из зрителей, наблюдавших, как парень в непривычной для манежа посадке пытается справиться со строптивым жеребцом методами, каким не учили ни в одной конноспортивной школе страны.

На старте Асхат встретился взглядом с судьей на вышке, флажок поднялся, судья скомандовал начало. Уголек рванул с места резче обычного, почувствовав неуверенность непривычного всадника через повод.

Первое препятствие взяли слишком быстро, конь прыгнул раньше расчетной точки отрыва, но приземлился без потери равновесия. Второе и третье прошли чище.

Асхат начал ловить ритм чужого коня через посадку, ослабляя контакт через руку, чувствуя, что жеребец слушается голоса и веса тела больше, чем повода. К этому он был приучен с малых лет собственным опытом обращения с молодняком в степи, не знавшим классической выездки.

На четвертом препятствии конь замешкался, увидел незнакомую расцветку жерди, окрашенной в контрастные полосы, каких не бывало на совхозных барьерах. Замер перед самым отрывом.

Асхат почувствовал, как уходит из-под него вся уверенность коня разом. Вместо того чтобы натянуть повод, как сделал бы наездник классической школы, послал корпусом резко вперед.

Голосом, коротким гортанным звуком, каким подгонял непослушный молодняк на выпасе. Конь дернулся, прыгнул, зацепил заднюми копытами верх жерди, но она устояла, штраф не начислили.

На оксере в середине дистанции повторилась та же борьба характеров.

Конь засомневался, Асхат ответил не повод в повод, а голосом и весом, единственным доступным ему языком общения с лошадью, выученным не по учебнику, а через годы совместной жизни с табуном. Уголек прыгнул и взял препятствие с запасом.

Двойная связка стала испытанием на пределе. Конь сбился с темпа между барьерами, потерял ритм, задел передней ногой первую жердь, заработал штраф четыре очка.

Асхат не позволил себе замешательства, довел маршрут собранно, придерживая коня перед вторым барьером связки короткой командой голосом. Уголек, вопреки прогнозам конюха у бровки, послушался и чисто прошел второй барьер.

Последние три препятствия дались легче, конь устал бунтовать или наконец, признал в чужом голосе и незнакомой посадке что-то знакомое. Какую-то память о степном молодняке, привыкшем слушаться человека не через жесткую руку, а доверие.

Финишировал с одним повалом, штраф четыре очка. Единственная помарка на фоне общего разброда разминки и первых препятствий маршрута.

Судья у бровки манежа, делавший пометку о поведении лошади еще на разминке, теперь записывал в протокол результат совсем другого характера, чем ожидал, глядя на неопытного наездника, впервые в жизни сидевшего на лошади подобного уровня подготовки.

Конюх у выхода из манежа принял повод, потрепал жеребца по шее, покосился на Асхата с любопытством, лишенным прежнего скепсиса.

— Ты его чем взял, — сказал он. — он же чужих не любит.

— Он не чужой, — ответил Асхат просто, снимая шлем. — Просто не знает еще, что я не чужой.

***

Протокол по итогам четырех видов вывесили на стенде у столовой к вечеру. Мой результат держался в верхней части таблицы, разрыв с лидером сократился после ровной стрельбы и чистого конкура, оставался бег для решения окончательного места.

Сериков у стенда отыскал свою фамилию в нижней трети списка, задержался взглядом на графе конкура, где стоял всего один штраф. Лучший результат из всех четырех видов программы, полученный не благодаря школе, которой у него не было, а вопреки ее отсутствию.

Никитин у стенда прочитал протокол, кивнул, сделал краткую пометку в блокноте,э.

— Завтра бег, последний вид, — добавил он, убирая блокнот во внутренний карман. — Держись плана, работай свой темп с самого начала, не подстраивайся под чужой рывок раньше времени.

Глава 12. В отрыв

К третьему дню программы бассейн при базе открыли с самого утра.

Пятидесятиметровый, олимпийского размера, восемь дорожек, вода подогретая, без единой ряби, кроме той, что поднимали сами пловцы во время разминки. По итогам трех прошедших видов я держался в верхней части общей таблицы.

Разрыв с лидером сократился до минимума. Оставались только плавание и бег для окончательного решения какое место я займу.

Заплывы развели по предварительным заявкам времени, поданным еще перед стартом. В моем заплыве оказался Гринько, тот самый евпаторийский пловец, с которым познакомился в первый день у входа в бассейн.

Судя по протоколу на стенде, он шел вторым по общей сумме после фехтования и конкура, отставая от лидера на несколько очков, но именно плавание считалось его главным козырем во всей программе. Очков должно было хватить с запасом, чтобы компенсировать более скромные результаты в других видах.

На старте мы встали рядом, третья и четвертая дорожки. Гринько разминался коротко, без лишних движений. Взмахивал руками, разогревая плечи, привычным движением человека, для которого вода родная стихия, как для окуня.

— Двести метров, — сказал он, глянув в мою сторону перед свистком на старт. — Тут я как у себя дома.

Я не ответил, просто кивнул, мысленно готовясь к стартовому сигналу.

Прозвучал свисток. Я прыгнул плоским входом, привычным, как учили с самого начала, минимум потери скорости на входе.

Гринько ушел длиннее, с глубоким захлестом, характерным для пловцов, привыкших к открытой воде, где важнее пробить толщу волны, чем срезать угол входа для скорости.

Первые пятьдесят метров он повел сразу, широким размашистым гребком, тягой такой силы, что за ним потянуло приличную волну, ощутимую даже на соседней дорожке. Я не стал гнаться за темпом с первых метров, гнул свою линию. Длинный гребок с высоким локтем, ровное дыхание на третий счет.

К стометровой отметке, на повороте, Гринько ушел вперед на полкорпуса. Кувырок у него вышел мощнее моего, тяга после толчка от бортика длиннее, но группировка чуть грубее.

Без той чистоты, какую я наработал за зиму под руководством Бородина в бассейне на Кирова. Тут сказывалась его привычка к открытой воде, где повороты у стенки бассейна не главная часть тренировки.

На второй половине дистанции я почувствовал, как Гринько начинает работать иначе, не так ровно, как на первых пятидесяти метрах. Гребок чуть укоротился, дыхание участилось.

Открытая вода давала ему выносливость иного рода, силовую, наработанную борьбой с волной и течением, но не ту скоростную экономичность движений, какую дает многолетняя работа в закрытом бассейне под постоянным контролем тренера у бортика.

К ста семидесяти метрам разрыв между нами сократился до четверти корпуса. Я прибавил на технике, не на силе, держал гребок чистым, без потери скольжения между взмахами. Как приучил меня Бородин зимними тренировками, когда по двадцать-тридцать раз за час ставил механику поворота заново, до автоматизма.

Последние двадцать метров мы шли вровень, плечо в плечо. Гринько попытался прибавить на финишном рывке, размашистым гребком, но слишком растратил силы на первой половине дистанции, чтобы удержать темп до самой стенки. Коснулся бортика первым, на долю секунды раньше.

Судья с секундомером у бортика объявил время. Мое - 2.14.6, а у Гринько 2.14.9. Разница в три десятых секунды, минимальная, какую только можно вообразить на дистанции подобной длины.

Гринько вынырнул из воды, стянул очки на лоб и посмотрел на табло у бортика. Потом поглядел на меня, без досады во взгляде, скорее с уважением человека, привыкшего к сильным соперникам.

— Три десятых, — сказал он, отдышавшись. — В открытой воде я бы тебя сделал на полкорпуса. Тут твоя школа сильнее моей природы.

— Твоя тяга посильнее моей, — ответил, вылезая следом. — На длинной дистанции ты бы меня достал.

Гринько усмехнулся, пожал мне руку и отошел к своему тренеру, разбиравшему результат заплыва по секундомеру и блокноту одновременно.

Бег состоялся после обеда. Стадион при базе, дорожка гаревая, не синтетическая, как в Венгрии, привычная, знакомая по фактуре. Программу поставили на вечер, к пяти часам, когда солнце еще держалось над кромкой деревьев по периметру территории, но жара уже спадала, оставляя ветерку шансы обдувать участников забега.

По итоговой таблице после четырех видов я держался в тройке лидеров, разрыв с первым местом сократился до предела. Теперь решала уже не общая сумма прежних дней, а один-единственный вид, последний в программе.

Бег традиционно оставался моей слабой стороной по сравнению с плаванием и стрельбой, но за зиму Крюков в Сердобске поставил темп ровнее прежнего, интервальными тренировками под метроном, теми самыми, что вспоминались на каждой дистанции с прошлой осени.

На разминке я заметил среди участников Ковальчука, минского бегуна, с которым познакомился в первый вечер у соседней двери жилого корпуса. По протоколу тот держался в середине общей таблицы, растеряв позиции на фехтовании и конкуре, но бег оставался его главной картой. Восемь секунд преимущества над ближайшим соперником на зональных Белоруссии говорили сами за себя.

— Дистанция полторы тысячи, — сказал он, разминая голеностопы у бровки, тем же ровным, спокойным тоном, каким разговаривал в первый вечер про учебники анатомии. — Слышал, у тебя тактика особая, темп с начала берешь, не даешь сопернику копить силы на рывок.

— От кого это слышал?

— Разговоры ходят. Горьковская команда рассказывала про декабрьский финиш против ихнего Голубева.

Не стал ничего отвечать, просто застегнул шиповки потуже, привычным движением проверил шнуровку.

Стартер поднял пистолет. Участники выстроились общим забегом, шестнадцать человек на дорожке.

Лидеры по сумме четырех видов встали ближе к центру стартовой линии. Ковальчук находился через дорожку от меня, разминочный вдох-выдох, спокойный, размеренный, без суеты, свойственной новичкам на большом старте.

Грохнул выстрел.

Со старта рванули вперед несколько участников, не из лидеров зачета, торопились показать себя, как случалось на каждом крупном старте. Ковальчук ушел ровным темпом с самого начала, длинным накатистым шагом. Тем самым, что вырабатывается годами тренировок на выносливость, под руководством наставника, знающего толк в средних и длинных дистанциях лучше многих специалистов по многоборью.

Я пошел рядом с ним с первых метров, не позволяя разрыву образоваться сразу, взяв темп выше собственного обычного. Это тот самый прием, что сработал против Голубева на зональных.

Дыхание завел под привычный счет, вдох на три шага, выдох на три, стопа ложилась на дорожку э коротко и часто.

Когда прошли четыреста метров, к концу первого круга, мы шли вровень. Ковальчук чуть впереди на полшага, я на его плече.

Торопыги впереди начали сыпаться, темп у них не был выдержан с самого старта, дистанция впереди открылась перед нами.

На втором круге Ковальчук заметно прибавил ходу, длинным ровным накатом, без резкого рывка, тем стилем бега, что вырабатывался годами методичных тренировок под метроном на институтском стадионе в Минске.

Я пошел за ним, держась в полуметре, не позволяя разрыву вырасти, хотя дыхание начало частить раньше обычного. Темп я задал сам, выше собственной привычной нормы, теперь за это решение пришлось расплачиваться самому.

На третьем круге я почувствовал, как из ног уходят силы. Волнами, как во время отлива.

Бедра тяжелые, голеностопы горят от напряжения непривычно раннего темпа. Ковальчук держался ровно, дыхание у него шло ровными, глубокими толчками. Тем самым институтским ритмом, наработанным годами до автоматизма, без сбоев даже на третьем круге тяжелой дистанции.

Перед последним кругом Ковальчук начал уходить вперед постепенно, не рывком, а тем же ровным накатом, каким шел весь бег, прибавляя по чуть-чуть на каждые сто метров. Темп, против которого контратака в стиле декабрьского финиша против Голубева работала плохо.

Тот соперник копил силы для одного мощного рывка на финише, а этот распределял силы равномерно по всей дистанции, без явной слабой точки, куда можно было бы ударить моим темпом.

Разрыв к началу последнего круга вырос до пяти метров, потом до семи. Я держал свой темп, не позволяя себе сорваться в отчаянный рывок раньше времени, помня наставление Никитина. Не рвать раньше последних ста метров, беречь дыхалку до самого конца дистанции.

На последних трехстах метрах разрыв стабилизировался, не рос дальше, но и не сокращался. Ковальчук держал ровный темп до самого финиша.

Экономный, без потери скорости к концу дистанции. Тот самый институтский расчет, при котором бегун проходит всю дистанцию без пиковых нагрузок, но и без провалов.

На последних ста метрах я бросил все, что оставалось. Тем самым финишным рывком, которого прежде не хватало против Голубева.

Я его отработал за зиму под руководством Крюкова, он накрнец начал появляться в моем арсенале. Короткий рывок, отчаянный, на чистом упрямстве и характере, без запаса сил для длительного удержания.

Это позволило сократить разрыв до трех метров к финишной черте, но не больше. Ковальчук все равно пересек линию первым, с ровным, почти незаметным ускорением на последних метрах, будто у него в запасе оставался еще один резерв сил, до которого дело так и не дошло.

Я замедлился до шага, потом до полной остановки, согнулся, держа руки на коленях. Дыхание через горло, ноги трясутся от нагрузки.

Ковальчук остановился рядом, дышал ровнее, чем ожидал от человека, только что прошедшего полторы тысячи метров плотной борьбы, подошел и протянул руку.

— Три метра, — сказал он, отдышавшись, с той же сдержанностью в голосе, с какой разговаривал с первого дня знакомства. — Ты рискнул с самого начала, взял темп выше обычного. Смелое решение против бегуна с равномерным распределением сил.

— Не сработало, — ответил я, пожимая руку.

— Почти сработало, — поправил Ковальчук. — Три метра на полутора тысячах это не поражение, а разница в подготовке на пару месяцев, не больше. У тебя тактическое чутье выше среднего для многоборца, я такое видел только у настоящих легкоатлетов, потративших годы на одну дисциплину.

Судья с секундомером объявил официальное время. Ковальчук - 4.32.1, Громов - 4.33.4. Разница чуть больше секунды на метр дистанции, минимальная для подобной борьбы.

Итоговый протокол по сумме пяти дисциплин вывесили на стенде у главного корпуса через час, после того как судейская коллегия свела все цифры воедино.

Никитин у стенда долго читал список, водил пальцем по строчкам, сверяя с собственными расчетами в блокноте. Только затем вернулся ко мне с результатом, чтобы решить, куда пойдем на дальнейший отбор в ближайшие месяцы подготовки.

Итоговый протокол по сумме пяти дисциплин зачитывали в актовом зале главного корпуса вечером, при полном составе участников и тренеров. Главный судья первенства, мужчина в парадном костюме судейской коллегии, читал по бумаге.

Секретарь у соседнего стола сверял цифры по копии протокола, готовой для отправки в союзную федерацию.

— Первенство СССР среди юниоров по современному пятиборью, город Подольск. По итогам пяти видов, по сумме очков единой всесоюзной спортивной классификации, личное первенство.

Зал притих, шестьдесят с лишним участников и тренеров ждали оглашения по порядку с конца таблицы.

— Третье место Ковальчук Николай, институт физической культуры, Минск, Белорусская ССР.

Аплодисменты, Ковальчук вышел к трибуне ровным, спокойным шагом, тем самым, каким проходил всю дистанцию бега накануне.

— Второе место Гелашвили Гоча, спортивное общество «Динамо», Тбилиси, Грузинская ССР.

Гелашвили поднялся на ступень, коротко кивнул залу, без лишней экспрессии, свойственной ему на дорожке во время боя.

— Первое место — Громов Алексей, ДЮСШ-один, город Пенза, РСФСР, по линии облспорткомитета.

Аплодисменты громче прежнего. Я вышел к трибуне и принял грамоту, плотную, с гербом первенства, отпечатанную типографским способом, с золотым тиснением по краю, куда солиднее пензенских и даже будапештской.

Следом вручили кубок, тяжелый, на мраморной подставке, с гравировкой: «Первенство СССР среди юниоров. Современное пятиборье. Подольск».

Никитин стоял у края зала, не аплодировал, смотрел прямо, с тем выражением, каким смотрел на итоговый протокол в Кузнецке три года назад, не с восторгом, а сосредоточенная проверка каждой цифры в голове.

После церемонии, когда зал начал расходиться, к трибуне подошли по очереди Гелашвили, Ковальчук, Сериков, тот занял в итоговой таблице место в середине списка.

Далеко от призов, но заметно выше, чем предсказывала судейская коллегия по итогам первого дня. Гринько подошел позже всех, пожал руку крепко, с той же прямотой моряцкого рукопожатия, каким встретил в первый день у бассейна.

— До следующего раза, — сказал Гелашвили, повторяя, кажется, невольно ту же фразу, какой я прощался с Котельниковым несколько лет назад после первого крупного старта.

— До следующего, — ответил я.

Вечером Никитин вызвал меня в комнату, где расположился на время сборов, небольшую, с двумя койками, одну из которых занимал сам, другую держал свободной для документов и протоколов, разложенных аккуратной стопкой на тумбочке.

— Садись, — сказал он, указав на свободную койку. — Разговор предстоит длинный, лучше сесть.

Я сел, положил кубок на пол у ног, а грамоту на колени.

— Первое место на первенстве СССР среди юниоров, — начал Никитин, доставая из папки листок с расчетами, исписанный карандашом еще во время церемонии. — Плюс норматив мастера спорта, уже выполненный. Это сочетание, которое я в своей практике видел нечасто, если видел вообще. Обычно мастера берут годом-двумя позже, уже во взрослом зачете. У тебя получилось намного раньше графика.

— Значит, есть шанс на Монреаль? Хотя бы запасным?

Никитин снял очки, протер стекла углом рукава, надел обратно, привычка, какую делал всегда перед серьезным разговором, будто давая себе время подобрать слова точнее.

— Шанс есть, но крошечный, и я не хочу, чтобы ты принял его за обещание, — сказал он. — Смотри на состав трезво. Основных мест три, все заняты, Леднев, Онищенко, Мосолов. Опыт у каждого не сопоставим с твоим, десятилетие союзного и мирового уровня против одного сезона юниорского. Их не подвинуть за оставшийся год ничем, кроме форс-мажора вроде травмы или явного проседания результатов, а такое не планируется, на такое не рассчитывают.

— А запасным пойти?

— Запасной другое дело. — Никитин ткнул карандашом в листок с расчетами. — Место запасного не всегда достается самому опытному, иногда достается тому, кто может закрыть слабое место в команде на случай замены. Шмелев на Мюнхене был запасным именно так, не потому что уступал остальным в классе, а потому что федерация подстраховывалась. У тебя мастер спорта в семнадцать лет и результат сильнейшей стрельбы среди всех юниоров страны, я специально сверился с протоколами по стрельбе, таких серий, как у тебя здесь, не показывал л никто, ни один взрослый разрядник моложе двадцати. Это тот самый козырь, который федерация может учесть при формировании резерва, если решит подстраховаться на тот случай, когда основной состав даст слабину именно в этом виде.

Записал это в тетрадь, подчеркнул слово «резерв».

— Что для этого нужно сделать за оставшееся время?

— Нужно продолжать расти именно там, где ты уже силен, не размазывать усилия ровным слоем по всем пяти видам, а довести стрельбу и фехтование до уровня, при котором тренерский совет физически не сможет тебя не заметить при обсуждении резервного состава. — Никитин разложил листок ровнее на тумбочке, придавил уголок пепельницей, чтобы не сворачивался. — Плюс нужно выйти на взрослые старты союзного уровня уже этой осенью. Чемпионат общества «Динамо» и «Трудовых резервов» в сентябре, там будут смотреть кандидатов в резерв напрямую, и там же, скорее всего, окажется Федотов из московского «Динамо», парень двадцати с лишним лет, но не факт, что сильнее тебя по всем видам разом.

— А если меня не возьмут даже запасным?

Никитин посмотрел прямо и жестко.

— Тогда следующая цель тысяча девятьсот восьмидесятый год, Москва, свои трибуны. К тому моменту тебе уже будет двадцать три, самый расцвет для пятиборца. Но я не хочу, чтобы ты работал этот год с мыслью о запасном варианте как о утешительном призе. Работай так, будто место реально, потому что и в самом деле так, просто шанс маленький и зависит не только от тебя одного, а от того, как сложится год у остальных кандидатов.

Я помолчал, глядя на кубок у ног.

— Значит, до сентября плотная работа по стрельбе и фехтованию?

— До сентября и дальше, — подтвердил Никитин. — Расписание перестрою уже на этой неделе, добавлю дополнительные часы у Харченко, дополнительные бои у Льва Борисовича против взрослых разрядников, не юниоров. Конкур и плавание держим на достигнутом уровне, там проседать нельзя, но упор сейчас на два вида, где у тебя абсолютное преимущество перед сверстниками по всей стране.

Достал из папки чистый лист, разлиновал его от руки, начал набрасывать структуру плана до конца года, с пометками по неделям, контрольными прикидками, датой осеннего чемпионата обществ.

— Возьми, перепиши в свою тетрадь вечером, сверь числа, — сказал он, протягивая лист. — Я в таких делах предпочитаю, чтобы спортсмен помнил план не с моих слов, а по собственной записи, тогда крепче держится в голове.

Взял лист, спрятал в карман куртки, рядом с грамотой, которую по-прежнему держал на коленях.

— Значит, есть шанс, — сказал ч, скорее себе, чем Никитину.

— Есть шанс, — подтвердил тот, впервые за разговор без прежней сухости в голосе, с чем-то похожим на сдержанное удовлетворение человека, наконец разложившего сложную партию по ходам наперед. — Маленький, но настоящий. Забирай кубок, пошли ужинать, завтра рано вставать, обратный поезд в восемь утра.

Глава 13. Инстанции

Через неделю после Подольска пришел конверт из Москвы, на бланке всесоюзной федерации современного пятиборья, с угловым штампом и исходящим номером, отпечатанным на машинке через новую ленту. Буквы четкие, не то что на объявлениях в ПТУ.

Дежурная по этажу отдала конверт лично в руки, не через ячейку, сказала, что почтальон отдельно подчеркнул важность отправления, показал печать.

Вскрыл в комнате, при Лебедеве, тот сидел за столом, готовил конспект по материаловедению, покосился с любопытством, но спрашивать не стал, дождался, пока сам не расскажу.

Письмо оказалось короче, чем ожидал, на полстраницы машинописного текста, подписанное заместителем председателя федерации. Суть сводилась к одному абзацу.

Результаты первенства СССР среди юниоров приняты к сведению, кандидатура рассмотрена, но включение в список резерва олимпийской сборной возможно только по представлению спортивного общества союзного значения. Прикрепление через областной спорткомитет РСФСР для этой процедуры не подходит, требуется официальный перевод в одно из ведомственных обществ - ЦСКА, «Динамо», «Труд» или «Буревестник».

Отнес письмо Никитину в тот же вечер, после тренировки у Льва Борисовича. Тот прочитал, отложил на стол, снял очки, потер переносицу, привычный жест перед долгим разговором.

— Ну вот, — сказал он. — Началось.

— Что началось?

— Бюрократия началась, вот что. Ты показал себя на союзном первенстве, взял общий зачет, выполнил мастера спорта раньше срока, а система тебе талдычит не про результат, а про то, за каким ведомством ты числишься на бумаге. Спортивное общество союзного значения, видишь ли, требуется. Область у них, значит, не считается.

— То есть надо просто перевестись куда-то?

— Просто, — Никитин усмехнулся без всякого веселья в голосе. — Ты хоть представляешь, что такое «просто перевестись» в советской системе спорта? Это не заявление написать. Это личное дело перекладывать из одной папки в другую, а эти папки смотрит десяток людей, каждый из которых считает своим долгом сначала уточнить, а зачем это нужно, кто разрешил, по какому основанию.

Он отставил письмо, побарабанил пальцами по столу.

— Ладно. Схема понятна, только исполнение займет время, которого у нас не так много. Продолжай тренироваться, как будто письма не было. Систему я беру на себя, тебе система пока не по зубам, а вот стрельба и фехтование как раз твое, ими и занимайся.

На следующий день, во вторник, была фехтовальная тренировка у Льва Борисовича, обычная, три часа, работа против взрослых разрядников, приглашенных специально по договоренности с обществом «Труд».

Один из них, кряжистый мужчина лет тридцати, судя по нашивке из заводской команды, фехтовал грубо и жестко, наваливался весом там, где у юниоров хватало только на технику. Я взял у него два боя из трех, третий отдал, не рассчитав дистанцию под чужой вес атаки.

Лев Борисович после тренировки заметил вскользь, без нравоучений:

— Слышал про письмо. Никитин рассказал. Не переживай раньше времени, у нас таких историй половина карьеры любого приличного спортсмена. Пока бумага идет, тренируйся.

В четверг, на плавании у Бородина, Архипов, выныривая после очередного отрезка, поинтересовался между делом:

— Слышал, тебя куда-то переводить собираются?

— Кто сказал?

— Бородин с Никитиным вчера разговаривали в коридоре, я мимо шел. Не подслушивал специально, просто слышно было.

— Пока непонятно, куда и когда.

— Ну, если в ЦСКА заберут, бассейн у них там, говорят, с подогревом круглый год, — Архипов оттолкнулся от бортика, поплыл следующий отрезок, — не то что у нас, где вода после ноября ледяная, пока котельная разогреется.

В субботу пришла вторая бумага, на этот раз не из Москвы, а из облспорткомитета. Уведомление, что личное дело для представления в союзный резерв требует обновленной комсомольской характеристики, поскольку прежняя, выданная в марте, оформлена под конкретную цель, участие в юниорском первенстве и для представления в олимпийский резерв формально не подходит.

Я пошел в понедельник в ПТУ, после занятий, к секретарю комсомольской организации. Тот самый парень с третьего курса электротехнического, что подписывал характеристику весной, теперь сидел за тем же столом, разбирал какие-то бумаги, разложенные веером.

— Громов. Заходи, — сказал он, не поднимая головы. — Уже знаю, зачем пришел, Никитин звонил в учебную часть еще в пятницу.

— Тогда, наверное, объяснять не надо.

— Надо, — секретарь наконец поднял глаза, с той усталой иронией, с какой смотрят на людей, регулярно приносящих проблемы не по своей вине. — Формально характеристика от марта у нас в архиве есть, но там написано, цитирую, «в связи с направлением на первенство СССР среди юниоров». А тебе нужна другая формулировка, «в связи с представлением кандидатуры в резерв олимпийской сборной». Понимаешь разницу?

— Не особо. Суть-то одна.

— Суть одна, а бумага разная, — секретарь развел руками с той обреченной серьезностью, с какой чиновники объясняют очевидные глупости, зная, что они глупости, но изменить ничего не могут. — У нас тут не про суть, а про формулировку. Приедет проверяющий из вышестоящей организации, откроет личное дело, увидит несоответствие цели документа и все, кандидатура повисает до выяснения. Так что придется заново собирать комиссию, утверждать текст и подписывать у директора училища.

— Сколько времени это займет?

— Если повезет, то неделю. Если не повезет, а у нас обычно не везет, потому что директор в отпуске до понедельника следующей недели, а без его подписи характеристика не имеет силы, — секретарь снял очки, протер, тем же жестом, каким это делал Никитин, будто вся мужская часть советской бюрократии училась одному и тому же движению на курсах повышения квалификации. — Слушай, ты можешь считать это издевательством, я тебя пойму. Но с моей стороны единственное, что могу, это ускорить, где получится. Написать характеристику заново готов хоть сегодня, вопрос в подписях сверху.

Я ушел из кабинета, выжав из него обещание, что бумага будет готова, как только вернется директор. Не самый обнадеживающий итог разговора, но хотя бы понятный.

Вечером на тренировке у Харченко, в тире на Красной, рассказал коротко о разговоре, пока перезаряжал магазин пистолета Марголина между сериями. Харченко выслушал, не отрываясь от журнала учета, куда вносил очередные результаты серии.

— Бюрократия, — сказал он философски, не поднимая головы. — Я тебе так скажу, Громов. За тридцать лет в спорте я видел десятки талантливых ребят, которых бумага сгубила быстрее, чем любой соперник на дорожке. И видел столько же, кого бумага не тронула, потому что рядом оказался тренер, умеющий воевать со спортивными функционерами не хуже, чем с соперником. У тебя такой тренер есть. Не переживай, стреляй давай, вот твоя мишень, а не облспорткомитет.

Через две недели, в среду, Никитин вызвал в кабинет облспорткомитета, на этот раз не для обычного разбора протоколов, а с видом человека, вернувшегося с трудных переговоров и уставшего больше обычного. Сел за стол, достал из портфеля толстую папку, куда за последний месяц, судя по толщине, добавилось много бумаг.

— Докладываю по фронтам, — сказал он с той сухой иронией, с какой военный докладывает обстановку после долгого боя. — Фронт первый, ведомственное прикрепление. Ездил в Москву, разговаривал с представителем спортивного общества «Труд», это тот путь, что показался наиболее реальным, учитывая твое происхождение из ПТУ трудовых резервов, формально ты уже отчасти их контингент. После долгих объяснений, кто ты и что показал в Подольске, добился принципиального согласия на оформление документов о представительстве. Формально пока не подписано, но принципиально да.

— А комсомольская характеристика?

— Тут веселее, — Никитин позволил себе легкую усмешку, редкую гостью на его лице. — Директор училища вернулся из отпуска, подписал новую характеристику без единого возражения, зато на облспорткомитетском этаже нашелся инспектор, который решил, что раз кандидатура меняет ведомственную принадлежность, требуется отдельное согласование с прежним ведомством об открепление. Я ему прямо сказал, вы понимаете, что пока мы тут открепляем и прикрепляем, время идет, а олимпийский резерв формируется не по вашему графику, а по графику федерации. Он мне ответил, что у него, цитирую, «инструкция не резиновая».

— И что вы ему на это сказали?

— Сказал, что инструкция, может, и не резиновая, а вот терпение мое на исходе, — Никитин произнес это без улыбки, тоном человека, констатирующего факт. — В итоге он согласился ускорить, но потребовал повторную справку о состоянии здоровья, поскольку прежняя, видите ли, выдана больше трех месяцев назад и формально устарела для нового пакета документов.

Отложил папку на стол, побарабанил по ней пальцами.

— Знаешь, что самое смешное во всей этой истории?

— Что?

— Что твой прыжок через оксер в Подольске дался тебе легче, чем эта переписка между тремя инстанциями. Ты хотя бы видел препятствие и знал, с какой стороны к нему заходить. Тут препятствия невидимые, заходить не с какой стороны, а сразу со всех, и еще неизвестно, сколько их всего до финиша.

Забрал у меня письмо федерации, положил в папку поверх остальных бумаг, закрыл на молнию.

— Медицинскую справку возьмешь завтра у врача училища, я договорился, примут без очереди. Характеристику новую заберешь у секретаря комсомольской организации, она уже готова. Дальше жди, открепление обещали ускорить, но раньше конца месяца рассчитывать не советую. А пока продолжай тренироваться так, будто вся эта бумажная канитель к тебе никакого отношения не имеет. Стрельба, фехтование, конкур, там ты сам себе хозяин, там никакой инспектор с инструкцией тебе не указ.

Через десять дней после разговора в кабинете облспорткомитета, когда дело, казалось, сдвинулось окончательно, пришла телеграмма. Не письмо, а именно телеграмма, с оплатой за каждое слово, что само по себе означало срочность, поскольку в советской переписке телеграммы берегли для действительно неотложных случаев, а не для дежурной бюрократической волокиты.

Текст короткий, отпечатанный на бланке почты заглавными буквами, без знаков препинания, как принято в телеграфном стиле: «ОТКРЕПЛЕНИЕ ЗАДЕРЖАНО ТЧК ТРЕБУЕТСЯ ЛИЧНОЕ ПРИСУТСТВИЕ КАНДИДАТА ТЧК ЯВИТЬСЯ МОСКВА ОБЩЕСТВО ТРУД ДО ПЯТНИЦЫ ТЧК НИКИТИН».

Показал телеграмму Лебедеву за завтраком, тот присвистнул и отложил вилку.

— Лично явиться? Ты же уже вроде как договорился заочно?

— Сам не понимаю. Никитин же говорил, все на принципиальном уровне решено.

В четверг утром я выехал в Москву с Никитиным поездом. По дороге Никитин объяснил, что случилось.

Не сразу, сперва долго молчал, глядя в окно на мелькающие подмосковные платформы, потом заговорил с той характерной сухостью, за которой у него всегда скрывалось раздражение куда сильнее, чем он старался скрыть.

— Оказывается, — начал он, — общество «Труд» согласовало прикрепление с одним заместителем председателя, а тот на прошлой неделе ушел в отпуск, не оставив никому подписанных бумаг, только устное распоряжение секретарше. Секретарша, естественно, устное распоряжение к делу не пришьешь, ей нужна бумага с печатью. А без заместителя печать ставить некому, потому что у них порядок такой. Печать хранится в сейфе, ключ у заместителя, запасного ключа по инструкции не полагается.

— То есть человек в отпуске, а печать с ним?

— Печать не с ним, печать в сейфе, а сейф без него не открыть, — Никитин произнес это с той расстановкой, с какой Харченко объяснял разницу между статикой и динамикой в стрельбе, будто вел урок особого раздела логики, доступного только посвященным. — Гениальная система, ты не находишь? Целое учреждение работает, документы движутся, а один конкретный вопрос завис намертво, потому что один конкретный человек уехал отдыхать к морю с единственным ключом от единственного сейфа.

— И что теперь?

— Теперь мы едем разговаривать с исполняющим обязанности, — Никитин достал из портфеля папку, полистал и нашел нужный листок. — Некто Стрельников Геннадий Петрович, третий год на этой должности, по слухам от знакомых из федерации, человек осторожный до крайности, ничего не подписывает без письменного распоряжения сверху, даже если распоряжение касается элементарной формальности.

В Москве, в здании общества «Труд» на одной из центральных улиц, серое здание сталинской постройки с высокими потолками и гулкими коридорами, мы дождались приема у Стрельникова почти два часа. Сидели в приемной с секретаршей, печатающей что-то на машинке без остановки, будто выполняла план по количеству напечатанных знаков за смену.

Стрельников оказался мужчиной лет пятидесяти, в костюме, застегнутом на все пуговицы даже в кабинете, с папками, разложенными на столе строго параллельно друг другу.

— Виктор Семенович, — сказал он, глядя на Никитина поверх очков, — я понимаю ваше нетерпение, но войдите и вы в мое положение. Прежний заместитель дал устное согласие, это верно, но устное согласие не имеет юридической силы для оформления перевода спортсмена в общество. Мне нужно письменное распоряжение, а без него я рискую собственной подписью под документом, который потом кто-нибудь может оспорить.

— Геннадий Петрович, — Никитин говорил спокойно, но с той плотностью в голосе, за которой чувствовалось предельное терпение, натянутое до предела, — парень выполнил норматив мастера спорта в семнадцать лет, взял первое место на первенстве СССР среди юниоров, показал лучшую стрельбу среди всех участников, включая взрослых разрядников на смежных стартах. Речь идет о кандидате в резерв олимпийской сборной, а не о переводе на соседнюю фабрику.

— Именно поэтому нам и нужна безукоризненная бумага, — Стрельников не повысил голоса, отвечал с той монотонной невозмутимостью, что раздражает сильнее любого крика. — Представьте, что случится, если кандидатуру потом отклонят на союзном уровне, а у меня в личном деле окажется перевод, оформленный на основании устной договоренности отпускника. Мне же потом отвечать перед ревизией.

— То есть вы предлагаете подождать, пока ваш заместитель вернется с моря?

— Я предлагаю подождать, пока придет письменное подтверждение из федерации, что кандидатура действительно рассматривается серьезно, тогда я готов рискнуть собственной подписью без распоряжения заместителя, — Стрельников впервые за разговор позволил себе легкую полуулыбку, ту самую, какой чиновники улыбаются, предлагая компромисс, выгодный прежде всего им самим. — Такая бумага у вас есть?

Никитин молча достал из портфеля письмо федерации, то самое, что пришло в Пензу две недели назад, положил на стол перед Стрельниковым.

Тот взял письмо, прочитал внимательно, дважды, зачем-то сверил номер исходящего документа с каким-то справочником, лежащим у него на полке за спиной, кивнул сам себе.

— Это меняет дело, — сказал он с той же ровной невозмутимостью. — Оставьте копию, я подготовлю распоряжение сегодня же и подпишу под свою ответственность. Завтра утром документы будут готовы.

Вышли из кабинета в коридор, Никитин выдохнул через нос, длинно, как вздыхают после тяжелого подъема на манеже.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал он, когда спускались по широкой мраморной лестнице к выходу. — Письмо это у меня в портфеле лежало с самого начала. Просто я не догадался показать его сразу, думал, устного согласия заместителя достаточно. Одна бумага решила бы вопрос за пять минут вместо двух часов ожидания в приемной.

— Так это ж не ваша вина.

— Моя, не моя, не в этом дело. В этой системе выигрывает не тот, кто прав, а тот, кто знает, какую бумагу показать в нужный момент нужному человеку. Учись этому наравне с фехтованием, пригодится в будущем не меньше.

Мы переночевали в гостинице общества «Труд», в номере на двоих, с выцветшими обоями и портретом какого-то передовика производства на стене. Утром документы действительно были готовы, Стрельников лично вынес папку с подписью и печатью, пожал руку сухо, но уже без прежней осторожности в голосе.

— Удачи в резерве, — сказал он. — Надеюсь, обойдется без ревизии.

По возвращении в Пензу, через два дня, обнаружилась вторая заминка. На этот раз с комсомольской характеристикой, той самой, что секретарь обещал выдать без проволочек после подписи директора.

Я пошел в ПТУ во вторник, забрать готовый документ, но секретарь встретил с выражением человека, вынужденного сообщать неприятную новость.

— Тут вот какая штука, — начал он без предисловий, доставая из папки лист с печатью. — Характеристику подписали, все чин по чину, но в облспорткомитете завернули обратно.

— Почему?

— Формулировка не та, — секретарь развел руками с той обреченностью, что уже становилась привычной за последний месяц. — Написано «направляется для представления в резерв олимпийской сборной по современному пятиборью», а у них, оказывается, с прошлого года новая инструкция, требует уточнения. Не просто «резерв», а конкретно «резерв кандидатов на Олимпийские игры 1976 года в Монреале, Канада», с указанием года и места, иначе формулировка считается размытой и может относиться к любой будущей Олимпиаде, хоть восьмидесятого года.

— Это же одна и та же бумага, только слов больше.

— Слов больше, а печать та же, значит надо переподписывать заново у директора, — секретарь вздохнул и взял чистый бланк. — Хорошо хоть директор на месте, не в отпуске, подпишет сегодня же, я договорился на после третьей пары. Но сдать в облспорткомитет успеем только завтра, у них прием документов до обеда.

Вечером на тренировке у Крюкова, куда заехал специально после разговора в ПТУ, доложил о новой заминке. Крюков, проходивший со мной технику низкого старта на дорожке стадиона «Локомотив», выслушал, кивнул с той же спокойной, немного насмешливой невозмутимостью, с какой относился к любым внешним обстоятельствам, не касающихся напрямую беговой техники.

— Знаешь, чем спорт лучше конторской работы? — сказал он, устанавливая колодки заново. — В спорте секундомер не показывает, правильно ли оформлена бумага про то, что ты пробежал дистанцию. Пробежал значит пробежал, время зафиксировано. А в конторе, я гляжу, можно всю жизнь пробегать быстрее всех, а выиграть не успеешь, потому что кто-то забыл дописать в справке год олимпиады.

— Обидно.

— Конечно, — согласился Крюков, — но ты гляди на это так. Пока бумага гуляет по кабинетам, у тебя есть время добавить еще секунду к результату здесь, на дорожке, где никакая инструкция не поможет твоему сопернику, если ты быстрее. Давай, нечего плакать, иди на старт.

Я пробежал контрольный отрезок, четыреста метров, с раннего рывка, прием, отработанный еще с прошлой осени против Голубева. Только теперь ставили его на автоматизм, чтобы применять без раздумий в любой момент дистанции, каким бы соперник ни оказался.

Характеристику с уточненной формулировкой сдали в облспорткомитет в среду, до полудня, дежурная сверила текст построчно с новой инструкцией, кивнула, приняла без дальнейших претензий.

Никитин вечером того же дня подвел итог, разложив на столе обе папки, из «Труда» и из облспорткомитета, теперь заполненные полностью, без единой недостающей бумаги.

— Формально все готово, — сказал он, проверяя опись документов по списку. — Открепление от области, прикрепление к «Труду», характеристика с правильной формулировкой, медицинская справка свежая. Дальше документы уйдут в союзную федерацию, там их рассмотрит мандатная комиссия по резервному составу, и это уже не наша с тобой епархия, это решают в Москве, без нашего участия.

— Сколько ждать решения?

— Не знаю, — Никитин впервые за весь этот месяц позволил себе развести руками с той же обреченностью, с какой это делал секретарь комсомольской организации, будто бюрократическая усталость передавалась от одного человека к другому, как простуда. — Может, месяц, а может, два. У них там своя скорость, не спортивная, не с секундомером. Пока ждем, тренируемся дальше, как договаривались. Осенний чемпионат обществ никто не отменял, а туда, по крайней мере, ты уже точно попадаешь без всяких открытий и уточнений формулировок.

Глава 14. Чемпионат

Сентябрьский старт назначили в Москве, на базе общества «Динамо».

Крупный комплекс с несколькими залами и манежем, знакомый по одним лишь разговорам тренеров, но не виденный прежде вживую. В будущем в моей прошлой жизни он полностью изменился.

Всесоюзные соревнования обществ собирали разом несколько ведомств: «Динамо», «Труд», «Трудовые резервы», ЦСКА выставлял отдельную команду вне зачета обществ, для проверки уровня своих воспитанников.

Никитин на этот раз ехал не как представитель областного спорткомитета, а формально уже как тренер, прикрепленный через тот самый перевод, добытый раньше с боем в кабинете у Стрельникова.

Билеты в Москву выправили быстрее обычного, документы теперь шли по каналу общества, а не через областную бюрократию, и разница ощущалась сразу. Меньше подписей, печатей и томительного ожидания в приемных.

— Видишь, — сказал Никитин в поезде, пряча папку с протоколом старта во внутренний карман пальто, — вот что значит правильное ведомство. Раньше мы неделями бумаги собирали, теперь я за два дня все оформил. Стрельников, конечно, зануда, но когда подписал, дальше уже все пошло как по маслу.

На регистрации в холле динамовской базы список участников разбили по обществам. Колонка «Динамо», «Труд», «Трудовые резервы» и колонка ЦСКА вне зачета.

В колонке «Динамо» напротив фамилии Федотов стояла пометка красным карандашом, судья-регистратор пояснил, что это отметка о статусе кандидата в резерв олимпийской сборной. Для таких участников выделяли отдельное медицинское сопровождение на весь старт.

Федотова я увидел издалека, у стенда с протоколом жеребьевки. Высокий, плечистый парень лет двадцати, в форме общества «Динамо» с эмблемой на груди, он разговаривал с двумя мужчинами в одинаковых синих костюмах федерации. Судя по строгой посадке и коротким стрижкам — не тренеры, а кто-то из руководства.

Я подошел ближе, глянул список. Фехтование поставили на первый день, обе фамилии в одной группе, встреча неизбежна уже с утра.

Зал у «Динамо» просторный, дорожек больше обычного, судейская коллегия усиленная. Сказывался статус старта, куда съезжались не только юниоры, но и молодые взрослые разрядники, часть из которых уже числилась в резервных списках федерации.

Бой с Федотовым выпал мне третьим по расписанию группы. Соперник фехтовал технически ровно, без явных слабых мест, какие находил у прежних противников.

Ни лишней спешки Гелашвили, ни грубости заводского разрядника с тренировки у Льва Борисовича, просто сбалансированная, отработанная годами школа взрослого спортсмена, которого готовили не от случая к случаю, а системно, с самого начала карьеры.

Первый укол сделпл Федотов, длинной атакой на грани дистанции, той самой, что отрабатывают годами в интернате при спортивном обществе, где тренер каждый день стоит у бортика и правит технику сантиметр за сантиметром. Второй тоже его, на этот раз через ложный батман, простой прием, но исполненный настолько чисто, что защита сработала с запозданием на долю секунды.

Я сровнял счет до два-два через контратаку в темп, ту самую, что срабатывала против Голубева и Гелашвили, но Федотов, в отличие от прежних соперников, не позволил повторить прием дважды. На пятом обмене клинками он уже читал мою тактику заранее, будто разбирал не бой, а домашнее задание по учебнику тактики.

Бой закончился со счетом три-пять в пользу Федотова. Первое мое поражение за долгое время, где не хватило ни хитрости, ни характера, а именно системной подготовки, годами отточенной техники, которую за короткий срок никаким усердием не наверстать.

Никитин у бортика после боя молчал дольше обычного, потом коротко произнес:

— Ничего страшного. Он старше тебя на три года и готовится с раннего детства при интернате. Такое поражение полезнее иной победы, видишь потолок, к которому стремиться.

Плавание прошло ровно, без сюрпризов. Я взял свою дистанцию с небольшим запасом.

Федотов финишировал вторым в своем заплыве, разница между итоговыми временами вышла минимальной, в пределах секунды.

Конкур на жеребьевочных лошадях динамовского манежа тоже завершился без явного перевеса. Мы оба прошли маршрут с минимальным штрафом, по одному повалу на каждого. Разница по очкам почти не сдвинула общий расклад после трех видов.

По сумме трех дисциплин Федотов держался впереди, разрыв не критичный, но заметный. Фехтование, выигранное соперником уверенно, определяло расстановку сил перед последними двумя видами программы.

Тир при базе «Динамо» оказался просторнее пензенского.

Четырнадцать позиций, строгая судейская коллегия, каждую серию фиксировали сразу два секретаря отдельно, для перепроверки цифр. Мне досталась винтовка ТОЗ, знакомая модель, пристрелка прошла привычно быстро, без сюрпризов.

Федотов расположился через две позиции, разминался деловито, коротко переговариваясь с тренером своего общества, невысоким мужчиной в форме «Динамо». Тот подошел специально проверить настрой перед решающим для общего расклада видом программы.

Зачетная серия началась ровно. Задержка дыхания под привычный счет, спуск на проходе мушки через центр. Тот же метод, что вывел меня на личный рекорд в Подольске.

Во время первой серии выстрелов я сорок девять очков. Во второй серии взял сорок восемь.

С позиции Федотова я почувствовал сбой в ритме. Пауза между выстрелами оказалась дольше обычного. Потом послышался резкий, будто нервный щелчок затвора.

Секретарь у его позиции сделал пометку в протоколе после третьей серии и коротко переговорил с судьей.

Позже, уже после старта, я узнал от Никитина причину заминки. Оказалось, что представители союзной федерации, те двое в синих костюмах, что стояли у стенда с протоколом жеребьевки, специально приехали посмотреть именно на стрельбу кандидатов в резерв.

Присутствие комиссии сказалось на молодом, но уже опытном спортсмене сильнее, чем на мне, юниоре, для которого подобное давление было внове точно так же, как и все прочее на союзном уровне.

Итоговая сумма Федотова по стрельбе получилась тридцать девять из пятидесяти. Заметно ниже привычного для спортсмена его класса результата, судя по недовольному выражению лица тренера общества «Динамо», отошедшего от позиции после оглашения цифры.

Моя сумма вышла на сто девяносто один балл из двухсот по четырем сериям. Результат чуть скромнее подольского личного рекорда, но достаточный, чтобы полностью перевернуть расклад по сумме четырех видов программы.

Бег решающего значения уже не имел. Разрыв, набранный на стрельбе, оказался настолько велик, что даже уверенная победа Федотова на последней дистанции не помогла ему вернуть прежнее лидерство.

Дистанцию я прошел ровно, без провалов, отдав сопернику ожидаемые секунды на финише. Все равно общий зачет по сумме пяти видов вывел меня на первое место.

Представители союзной федерации, стоявшие у финишной черты с блокнотами, о чем-то коротко переговорили между собой. Один из них сделал пометку, не отрывая взгляда от протокола.

После церемонии награждения, скромной, без прежней торжественности юниорских стартов, просто вручение грамот у стола судейской коллегии, Федотов сам подошел ко мне. Протянул руку, без всякой досады в лице, с той сдержанной невозмутимостью, что отличает людей, давно привыкших и к победам, и к поражениям как к рабочему материалу, а не поводу для эмоций.

— Стрельба у тебя серьезная, — сказал он, разглядывая протокол через мое плечо. — Слышал про Подольск, думал, преувеличивают. Оказалось, ничуть..

— Фехтование у тебя сильнее, — ответил я, пожимая руку. — Три года интерната не наверстать за один сезон.

— Уж ты наверстаешь, — Федотов усмехнулся коротко, без насмешки в голосе. — У тебя вон стрельба непонятно откуда взялась такая, не через интернат же. Значит, характер есть, а характер важнее школы. Ее еще можно успеть добрать, если захочешь.

Он отошел к своему тренеру, тот что-то сказал ему тихо, кивнув в сторону представителей федерации, все еще стоявших у финишной черты с блокнотами.

Никитин у выхода из зала взял протокол, прочитал, аккуратно сложил вчетверо, спрятал во внутренний карман, туда же, где еще недавно лежало письмо федерации, начавшее всю эту бюрократическую канитель месяц назад.

— Первое место на союзном старте обществ, при Федотове в конкурентах, — сказал он, застегивая пальто. — Хороший результат. Теперь у комиссии, что стояла на трибуне, есть повод записать твою фамилию не карандашом, а чернилами.

Учебно-тренировочные сборы кандидатов резервного состава назначили на ноябрь, в Москве, на закрытой базе ЦСКА. Не той спортивной школе, где готовили юниоров, а во взрослом комплексе, куда съезжались уже состоявшиеся спортсмены, члены сборной и первый эшелон резерва.

Дорога заняла целый день. Сначала поездом до Москвы, потом автобусом через город.

Мы очутились на окраине, в промышленном районе. За высоким забором с колючей проволокой по верху комплекс из нескольких корпусов, часть еще довоенной постройки, часть новая, из силикатного кирпича, с вывесками на воротах. Читать вывески посторонним запрещалось, хотя никакой секретности в них не было, просто армейский порядок распространялся даже на таблички.

Манеж для конкура при базе оказался крупнее пензенского и подольского вместе взятых. Крытый, с высоким потолком на стальных фермах, с трибуной для зрителей вдоль одной стены и рядом технических помещений позади нее: раздевалки, медицинский пункт и кабинет главного тренера сборной.

Пол манежа устлан слоем опилок, не как в старых деревенских манежах, где грунт песчано-земляной, а специальный, привозной. Крупная фракция, которую регулярно взрыхляли механическими граблями между тренировками для равномерности покрытия.

В группе кандидатов на сборах собралось двенадцать человек, все старше меня, от девятнадцати до двадцати трех лет, разного уровня подготовки, но одного статуса. Первый резервный эшелон, ближайший к основному составу.

Карпенко, ленинградец, двадцать два года, держался среди прочих особняком. Не высокомерно, а с той спокойной уверенностью, которую дает многолетний опыт человека, давно доказавшего себе и другим свой уровень.

Первый номер резерва, как объяснил на построении в первый день старший тренер сборной, невысокий мужчина лет пятидесяти, отставной военный, судя по выправке и манере командовать коротко, без лишних слов.

— Карпенко основной претендент на замену в случае форс-мажора, — сказал тренер, обводя взглядом строй кандидатов. — Остальные резерв второго эшелона, включая новичков из юниорского состава. — Взгляд задержался на мне на секунду дольше обычного. — Работаем как единая команда, но каждый должен знать свое место в очереди.

Тренировки шли дважды в день, утром и вечером, с перерывом на обед и разбор кинопленок в учебном классе после ужина. Мы смотрели записи с прошлых чемпионатов мира, где старший тренер комментировал каждую ошибку советских и зарубежных спортсменов, покадрово останавливая проектор на моменте неверного хвата или запоздалой реакции.

В четверг, на второй неделе сборов, утреннюю тренировку по конкуру назначили пораньше обычного. Накануне вечером прошел дождь, крыша манежа кое-где протекала, опилки у дальней стенки отсырели.

Старший тренер конюшенной части распорядился заменить верхний слой до общей разминки, чтобы покрытие успело просохнуть к дневным занятиям.

Заменить успели не везде. У дальнего края манежа, ближе к выходу на конюшню, слой опилок остался старым, влажным, чуть слежавшимся под ночным дождем, хоия визуально почти не отличался от свежего покрытия при обычном утреннем освещении.

Карпенко разминался на своей лошади, крупном темно-гнедом мерине по кличке Гром, опытной, немолодой лошади, знакомой всаднику не первый год совместной работы. Разминка шла обычным порядком.

Сначала шаг, затем рысь и легкий галоп по периметру манежа, потом несколько пробных прыжков через невысокий крестовик, установленный ближе к центру.

Момент его падения запомнился мне фрагментами, как всегда запоминаются вещи, произошедшие слишком быстро для связного восприятия.

Карпенко направил Грома на пробный прыжок вторым заходом, конь набрал разгон уверенным галопом. Все выглядело обычно, ничем не отличалось от десятков подобных разминочных прыжков, виденных за две недели сборов.

На подходе к крестовику траектория коня чуть сместилась в сторону дальнего края манежа, метра на полтора-два от центральной линии. Вероятно, всадник рассчитывал заход по привычной для себя дуге, не заметив разницы в состоянии грунта под копытами.

Задние ноги Грома в момент отталкивания попали на тот самый непросохший и слежавшийся участок опилок. Звук отталкивания вышел не таким, как обычно.

Вовсе не сухой, хрусткий удар копыта о плотную поверхность, а смазанный, чуть чавкающий, будто лошадь оттолкнулась от чего-то более мягкого и вязкого, чем требовалось для полноценного прыжка.

Конь потерял опору в самый момент отрыва. Не упал сразу, а как-то боком, неуверенно, будто пытался в воздухе исправить нарушенное равновесие, но не успел.

Тело коня завалилось на правый бок уже над самим крестовиком, а не долетев до него, всадник оказался под падающей массой на долю секунды раньше, чем успел освободить ногу из стремени.

Звук удара о землю разнесся по всему манежу, глухой, тяжелый, с последовавшим коротким хрустом, отчетливо слышным даже с трибуны, где в тот момент находилось несколько человек из числа кандидатов, ожидавших своей очереди на разминку.

Гром вскочил первым, отряхнулся и отбежал в сторону, где его поймал подбежавший конюх. Карпенко остался лежать на боку, не двигаясь, левая нога вывернута под неестественным углом. Так нога никогда не сгибается в здоровом состоянии.

Старший тренер, находившийся у бровки, скомандовал что-то резкое и короткое. Конюхи бросились к выходу за носилками, кто-то из кандидатов уже бежал к телефону в дежурке при манеже, чтобы вызывать медицинскую помощь части.

Я подошел ближе вместе с остальными, но старший тренер жестом остановил всех на расстоянии нескольких метров, не позволяя толпиться вокруг пострадавшего.

— Не двигать его, — сказал он резко, опускаясь на колени рядом с Карпенко. — Лежи спокойно, сейчас будет врач.

Карпенко не кричал, только дышал часто и коротко, сквозь стиснутые зубы, лицо побледнело до серого оттенка, на лбу выступила испарина, хотя в манеже стояла обычная ноябрьская прохлада, не жара.

Военный врач части прибыл через несколько минут, с санитарной сумкой, быстро осмотрел ногу, не трогая ее сильно. Очень осторожно пощупал место повыше колена, коротко переговорил со старшим тренером, потом распорядился о носилках и немедленной отправке в госпиталь.

Карпенко унесли через боковой выход манежа, тот самый, что вел к конюшне, теперь временно превращенный в путь для носилок. Гром стоял у коновязи, все еще нервно перебирая ногами, конюх успокаивал его тихим голосом, поглаживая по шее. Конь, судя по всему, испугался падения не меньше человека.

Тренировку в тот день отменили без объявлений. Просто старший тренер собрал группу у входа в манеж, коротко произнес несколько слов о необходимости внимательнее относиться к состоянию грунта после дождя и распустил всех до обеда.

Вечером я узнал подробности от одного из старших кандидатов, курившего в коридоре жилого корпуса возле окна. Снимок в госпитале показал перелом бедренной кости, закрытый, но со смещением.