Пятиборец 2

Глава 1. Понедельник

Без десяти восемь я подошел к спортзалу ПТУ. Не на стадион «Труд» к Зубову, а сюда, к Крюкову.

Отдельное здание во дворе, за мастерскими, низкое, из того же силикатного кирпича, что и учебный корпус. Над дверью жестяная вывеска с облупившейся краской «Спортивный зал». Рядом, на гвозде, прибит фанерный щиток с расписанием секций, отпечатанным на машинке через выцветшую ленту.

Я потянул дверь. Тугая пружина-доводчик скрипнула и протащила створку обратно, пришлось придержать рукой. Внутри тамбур с цементным полом, дальше зал.

В нос ударил запах. Мастика для пола, кожа снарядов, сухой мел из ящика у брусьев и поверх всего застарелый дух пота, въевшийся в стены за годы. Знакомый до мелочей запах любого спортзала страны.

Стены до пояса окрашены масляной краской мутно-зеленого цвета, выше побелка с разводами от протечек под потолком. Под потолком забранные сеткой лампы и два высоких окна с решетками.

На дальней стене шведские стенки, выкрашенные той же зеленой краской, рейки залоснились от рук. У правой стены гимнастический козел с потертым кожаным верхом, маты, свернутые в рулон и штанга с разнокалиберными блинами на деревянном помосте. В углу боксерский мешок на цепи, обмотанный по шву синей изолентой.

Трое пацанов разминались у шведской стенки. Один тянул заднюю поверхность бедра, закинув ногу на третью рейку.

Двое других по очереди подтягивались на перекладине, негромко считая. На меня посмотрели вполоборота, без интереса, по привычке скользнули взглядом по новенькому и вернулись к делу.

Крюков стоял посреди зала. В синем тренировочном костюме с белыми полосами, в кедах, на шее на шнурке секундомер в стальном корпусе. Рослый, сухой, с короткой стрижкой и обветренным лицом физкультурника, привыкшего работать на улице в любую погоду.

— Громов. — Он не повернул головы, заметил меня раньше. — Подходи.

У стены под окном стоял канцелярский стол со столешницей, обтянутой потертым зеленым сукном. На нем графин, перевернутый стакан, стопка тетрадей в коленкоровых обложках и круглая жестяная банка из-под леденцов с карандашами и обмылком резинки.

Крюков выдвинул табурет, сел. Кивнул мне на второй.

Я сел. Спина прямая, руки на коленях.

— Дышишь как? — Он смотрел не в лицо, а на грудь, на то, как ходят ребра. Профессиональный взгляд, такой же, как у Зубова в субботу. — Я еще в тире заметил, у тебя что-то не так? Приболел? Астмы нет?

— Плеврит это. Остатки.

— Что значит остатки? Говори толком.

Я ответил коротко, как привык за лето говорить со взрослыми. Без жалоб и объяснений, одни факты.

— Кашель по утрам, сухой, три-четыре раза. При глубоком вдохе тянет справа, под нижними ребрами. Температуру меряю вечером ртутным градусником. Вчера тридцать семь ровно. Неделю держится между тридцать шесть и девять и тридцатью семью и одной.

Крюков смотрел на меня секунду, не мигая. Потом перевел взгляд на свои руки, сцепил пальцы.

— Никаких замеров, — сказал он. — Ни сегодня, ни на неделе. Сначала долечивайся.

Это прозвучало довольно жестко. Так на производстве мастер говорит ученику не лезть руками в станок, не благожелательно, а потому, что знает, чем это кончается.

— Объясню один раз, чтобы потом не спорил. — Он положил ладонь на сукно. — Плевра воспалена. Листки еще трутся, спайки не рассосались. Дашь сейчас нагрузку по остаточному воспалению, температура к вечеру подскочит, плеврит вернется в полную силу. И тогда потеряешь не две недели, а месяц, а то и до зимы проваляешься. Тебе это надо?

— Не надо.

— Вот и делай что говорят.

Я знал это и сам, знал лучше многих врачей в районе. Но слышать из уст тренера выходило иначе.

Крюков подтянул к себе верхнюю тетрадь, открыл на чистой странице. Достал из жестянки карандаш, послюнил грифель и стал писать. Писал медленно, печатными буквами, как пишут люди, привыкшие, что их почерк потом разбирают другие.

— Так. Слушай режим на две недели. — Он проговаривал вслух то, что выводил карандашом. — Прогулки пешком. Сорок минут, шагом, не быстро, дыхание носом, ровно. Утром и вечером.

Грифель скрипел по бумаге. На странице ложились строчки, одна под другой.

— Дыхательные упражнения. Лежа на спине, утром и перед сном. Вдох на четыре счета животом, задержка два, выдох на шесть. По десять раз. Без рывков, без глубокого вдоха через боль. Понял меня? Через боль не делай.

— Понял.

— Дальше. — Он подчеркнул следующую строку. — Бега нет. Бассейна тоже. И в подвал к стрелкам не суйся. В тире сырость и пороховой газ, плевре сейчас это хуже всего. Отстреляешься через две недели, никуда твоя мишень не денется.

Он дописал, поставил снизу короткую закорючку вместо подписи. Вырвал лист по линии сгиба, ровно, придержав корешок ногтем. Протянул мне через стол.

— Держи. Выполняй. Через две недели придешь в это же время, тогда посмотрим, что с тобой делать дальше.

Я взял листок. Бумага в клетку, на сгибе уже наметилась светлая полоса. Буквы крупные, грифель кое-где продавил страницу насквозь.

Сложил вдвое, убрал во внутренний карман пиджака. Встал, задвинул табурет под стол.

У шведской стенки один из пацанов сорвался с перекладины, спрыгнул на мат, мат глухо ухнул. Крюков, не оборачиваясь, бросил через зал:

— Сенькин, не считаешь, не подтягиваешься. Заново давай.

И уже мне, не поднимая глаз от тетради, ровным голосом, каким говорят о деле решенном:

— Столовая в семь, в двенадцать и в шесть. Не пропускай ни разу. Тебе сейчас еда нужнее тренировки.

После полудня я зашел в учебную часть. Нина Георгиевна выписала направление в общежитие, не отрываясь от своих бумаг, привычным движением.

Достала из ящика бланк, заполнила перьевой ручкой, макая ее в чернильницу с фиолетовыми разводами, промокнула пресс-папье и пристукнула круглой печатью.

— Комната четырнадцать. Второй этаж, по коридору направо до конца, — сказала она, дуя на оттиск. — Кастелянше отдашь, она белье выдаст. Матрас, одеяло, две простыни, наволочка, полотенце. Распишешься в журнале.

Бумажка с печатью легла мне в руку, еще влажная.

Общежитие стояло в соседнем дворе, кирпичная трехэтажная пристройка к учебному корпусу, соединенная с ним крытым переходом. У входа на стене застекленная доска с распорядком дня и списком дежурных по этажам.

На вахте у двери сидела пожилая женщина в вязаной кофте, перед ней журнал и графин. Она глянула в мое направление, провела пальцем по списку, кивнула на лестницу.

Лестница бетонная, со стертыми краями ступеней, перила покрашены в коричневый цвет. На площадке второго этажа стоял бак с водой и алюминиевой кружкой на цепочке, рядом ведро. По коридору тянулась ковровая дорожка, протертая до основы посередине.

Комната четырнадцать оказалась в самом конце. Я постучал и толкнул дверь.

Четыре кровати с панцирными сетками, по две у каждой стены. Четыре тумбочки.

Один платяной шкаф на всех, фанерный, с перекошенной дверцей. Стол под окном, два стула.

Окно выходило на котельную, на красную кирпичную трубу с жидким дымом. Пол крашеный, у двери протерт до дерева.

Трое уже обжились. На спинках кроватей вафельные полотенца, на тумбочках кружки и зубной порошок в жестяных банках.

У крайней тумбочки на полу стояли лыжные ботинки с пристегнутыми креплениями. Над одной кроватью к стене канцелярской кнопкой пришпилена вырезка из «Советского спорта», уже пожелтевшая по краям.

На этой кровати, подложив под спину подушку, сидел парень с учебником на коленях. Я узнал его сразу. Сенькин Валера, третий с субботних соревнований. Тот самый, что и сегодня утром подтягивался в зале и схлопотал от Крюкова.

— Привет, — сказал он, оторвавшись от учебника.

— Привет.

— Ты Громов?

— Да.

Он посмотрел на меня чуть дольше, прикидывая что-то про себя.

— Видел тебя в субботу. — Он помолчал. — Хорошо плыл.

И опять уткнулся в учебник. На обложке значилось «Допуски и технические измерения». Разговор на этом кончился.

Я подошел к свободной кровати у окна, на ней лежал свернутый матрас в синюю полоску, поверх стопка белья и серое одеяло, перетянутое бечевкой.

Расстелил матрас по сетке, она просела и звякнула пружинами. Заправил простыню, подоткнул углы.

Натянул наволочку, встряхнул одеяло. Вещи разложил в тумбочку, смена белья на нижнюю полку, на верхнюю мыло в пластмассовой мыльнице, зубной порошок, тетрадь и два карандаша. Полотенце повесил на спинку кровати, как у соседей.

За окном кочегар вышел из котельной с ведром шлака, высыпал в железный короб у стены. Дым из трубы на минуту сделался гуще, потом опять опал до бледной струйки.

В шесть я спустился на ужин. Столовая помещалась на первом этаже учебного корпуса, в торце, окнами во двор.

Длинные столы в два ряда, накрытые клеенками в красно-белую клетку. По столам алюминиевые солонки, граненые стаканы стопками, нарезанный хлеб на тарелках. От раздачи тянуло паром и запахом перловки с тушеным луком, поверх него котлетный дух с пригоревшего противня.

Я взял с горки алюминиевый поднос, влажный после мытья, и стопку посуды. Встал в очередь вдоль стальной направляющей. Парни впереди передвигали подносы по поручню, переговаривались и гремели крышками мармитов.

Раздатчица в белом халате и косынке работала молча и быстро, без лишних слов. Черпаком из бачка плеснула в миску щи, поверх ложку сметаны размешивать не стала.

На второе вилкой переложила котлету, рядом навалила перловку, прижала ложкой. Компот из сухофруктов уже стоял в стаканах на краю стойки, бери сам. Я взял два хлеба с тарелки, белый и черный.

Сел с краю, за наполовину пустой стол. Котлета оказалась жесткой, с хлебом пополам, перловка склеилась, но горячая, и масла в ней хватало.

Я ел не спеша, до конца. Крюков сказал правильно, еда сейчас нужнее тренировки. Доел перловку до последней крупинки, хлебом собрал с миски жир. Компот выпил, разварившиеся груши и яблоки из стакана выловил и съел.

Вечером, перед отбоем, я достал из тумбочки тетрадь. Открыл на новой странице, разгладил ладонью разворот. Карандашом провел сверху черту.

Записывать пока нечего. Цифр нет, замеров нет и две недели не будет. Один разрыв между тем, что есть, и тем, к чему идти.

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стенке, как привык.

За окном в котельной с гулом тянула топку. Трубы парового отопления в углу комнаты прогрелись, чуть слышно потрескивали на стыках, отдавая тепло. Сенькин уже спал, лицом к стене, подтянув одеяло к плечу. Учебник лежал на тумбочке корешком вверх, заложенный карандашом.

Я разделся, лег. Сетка просела, пружины звякнули и затихли.

Зачислили меня в конце сентября, после диктанта и математики, после собеседования с директором Иваном Тимофеевичем. Группа слесарей-инструментальщиков, первый курс, тридцать два человека. С первого октября я вошел в общий распорядок.

Подъем в семь, по звонку дежурного на этаже. Зарядка во дворе, потом столовая. К восьми тридцати в учебный корпус, на теорию.

Первые часы шли теоретические предметы. Черчение в кабинете с кульманами вдоль окон, на длинных столах с наклонными досками.

Преподаватель, сухой старик в нарукавниках поверх пиджака, ставил на доске задание и ходил между рядами, проверяя, как мы держим рейсшину. Чертили карандашом на ватмане, линии тонкие и толстые, по ГОСТу.

За кривую линию или жирную обводку осевой он молча стирал работу резинкой и заставлял переделывать. Я научился затачивать грифель лопаткой на мелкой шкурке, чтобы линия выходила ровной по всей длине.

Технология металлов в соседнем кабинете. Преподаватель с указкой у плаката, на плакате диаграмма железо-углерод, кривые и фазы, подписанные от руки.

Виды сталей, маркировка, что значат буквы и цифры в обозначении. Закалка, отпуск, отжиг. Я записывал в тетрадь, как все, хотя половину знал и так из прошлой жизни, из разговоров с оружейниками и механиками по инвентарю.

Материаловедение, технические измерения. Микрометр, штангенциркуль, как снимать показания по нониусу, как читать сотые доли миллиметра.

Преподаватель пускал по рядам штангенциркуль и кольцо известного размера, каждый замерял и называл цифру вслух. Кто ошибался больше чем на пять сотых, замерял заново.

После обеда начинались мастерские. Вот тут и начиналось настоящее обучение.

Слесарная мастерская помещалась в пристройке, длинное помещение с верстаками в два ряда вдоль окон. На каждом верстаке тиски, чугунные, тяжелые, с насечкой на губках.

Рядом тиски соседа, потом следующего, через всю стену. Над верстаками щиты с инструментом, обведенным черной краской по контуру, чтобы видно, чего не хватает.

Напильники разной насечки, ножовки, зубила, кернеры, чертилки. Пол цементный, посыпанный опилками для впитывания масла. В воздухе висел запах металла, машинного масла и горелой стали от точила в углу.

Мастер производственного обучения Иван Васильевич, грузный человек лет шестидесяти, в синем халате поверх рубахи, ходил между рядами с заложенными за спину руками. Говорил мало.

Подходил, смотрел, как ты держишь напильник, поправлял локоть или разворот корпуса, шел дальше. Слишком долгие раздумья при работе он не жаловал.

— Ты тут не думай, — сказал он мне на третий день, остановившись у моего верстака. — Думать после будешь. Тут руки должны знать. Голова мешает.

Первое задание простое и оттого злое. Опилить чугунную заготовку в правильный кубик, грань к грани под угольник, по разметке.

Допуск Иван Васильевич давал десятые доли, проверял угольником и щупом на просвет к окну. Видел щель, тогда возвращал.

Я зажимал заготовку в тиски, брал драчевый напильник, длинный, с крупной насечкой. Становился, как поставил мастер: левая нога вперед, корпус развернут, локоть прижат.

Движение от плеча, всем корпусом, нажим на ходе вперед, на возврате напильник идет вхолостую. Туда с нажимом, обратно вхолостую. Туда-обратно. Сотни раз за час.

Стружка металла сыпалась на верстак, мелкая, серая, забивалась под ногти, в складки кожи на ладонях. К концу дня руки в металлической пыли, не отмываются простым мылом, только хозяйственным с песком, на вахте у умывальника. Под ногтями серая кайма, сколько ни три.

После драчевого шел личной напильник, мельче насечкой, потом бархатный, для чистоты поверхности. Грань выходила гладкая, блестящая. Иван Васильевич прикладывал угольник, смотрел на просвет и прикладывал щуп.

— Вот эту грань еще на полрыски сними, завалил угол. Тут горбит.

И я снимал. Опять то же движение, локоть прижат, нажим на ходе вперед.

Через две недели меня пустили к станкам. В мастерской их стояло восемь, в торце помещения, токарно-винторезные, под номером 1К62.

Тяжелые, литые, на чугунных тумбах, окрашенные в серо-зеленый цвет. Над каждым лампа на кронштейне.

Когда мастер пустил станок в работу для показа, тот загудел низко и ровно, как маленький трактор на холостом ходу. Электродвигатель в десять киловатт, ремень на шкивах, коробка скоростей.

Иван Васильевич переключил рукоятки на передней бабке, шестерни в коробке сменили зацепление с лязгом, шпиндель пошел медленнее. Скоростей у станка много, от самой малой, чуть за десяток оборотов, до двух тысяч в минуту, под разный диаметр и материал.

— Заготовку в патрон, — показывал мастер. — Зажал тремя кулачками, проверил биение. Резец в резцедержку, по центру, по высоте под линию центров. Подача вот этой, обороты вот этой. И не лезь пальцами, пока крутится.

Я зажал пруток в патрон, торцевым ключом, с натягом. Подвел резец, включил подачу.

Стружка пошла из-под резца витой синеватой спиралью, горячая, падала на станину и в поддон. Запах горячего металла и масла.

Станок гудел под руками, чуть подрагивал. Я держал рукоятку поперечной подачи, подавал резец на доли миллиметра, снимал стружку слой за слоем, мерил штангенциркулем, опять подавал.

Плеврит к этому времени отступил. Через две недели режима, прогулок и дыхательных, температура вечером встала на тридцать шесть и шесть и держалась.

Кашель по утрам пропал. Глубокий вдох пошел без боли в боку, ребра справа расправлялись свободно. Я снова дышал полной грудью, ровно, на четыре счета.

Крюков, как обещал, через две недели вернул меня в зал. Дал нагрузку осторожно, сперва только разминка и техника, потом замеры.

И на стрельбе в тире, в первый же контрольный отстрел, цифры пошли вверх против сентябрьских.

В сентябре, на районе, у меня дрожали руки на огневом рубеже, остаточный плеврит давал мелкий тремор, первый выстрел тогда ушел в молоко. Двадцать пятого октября, на контрольном отстреле в подвале ДОСААФ, рука легла на цевье иначе. Жестче.

Кисть держала винтовку плотно, без мелкого качания мушки в прорези. Я выложил локти на доску, поймал прицельную линию, и она стояла. Не плыла, не подрагивала, стояла на черном круге, как приклеенная.

Сорок шесть из пятидесяти. Против сорока одного в сентябре.

Крюков посмотрел в зрительную трубу, потом на мои руки, записал в блокнот.

— Что с хватом сделал? — спросил он. — Рука другая стала.

Я ответил, что хожу в мастерскую, по четыре часа после обеда. Напильник, тиски, потом станок.

Крюков кивнул, как будто это все объясняло. Записал что-то еще.

Напильник за месяц поставил кисть. Сотни движений в день, нажим на ходе вперед, удержание корпуса, локоть прижат,все это укрепило предплечье и кисть так, как не укрепит ни один эспандер в зале.

Хват сделался жестким, пальцы держали цепко, а мелкие мышцы, отвечающие за тонкое усилие на спуске, перестали дрожать под нагрузкой. Работа с металлом, которую я брал ради специальности и стипендии, заодно ставила мне руку стрелка.

Я убрал винтовку в пирамиду, сдал патроны судье под роспись. Под ногтями стояла все та же серая металлическая кайма, отмытая до половины. Завтра в мастерской прибавится еще больше. Оказывается, физическая работа тоже помогала достичь цели.

Глава 2. Первая зима

Снег лег в начале ноября, сразу и плотно. За одну ночь двор ПТУ, мастерские, котельная и труба, все ушло под белое покрывало.

Утром дворник скреб лопатой дорожку от общежития к учебному корпусу, и скрежет железа по льду слышался от самого крыльца.

Крюков перевел секцию на лыжи в первую же неделю.

Лыжная база стояла при заводе, за стадионом, на краю соснового поселка. Длинный дощатый барак, выкрашенный в коричневое, с печкой-голландкой внутри и стойками для лыж вдоль стен.

От печки и от лыж шел один общий дух, горячая смола, парафин, разогретая мазь. Стоило открыть дверь, как этот смоленый запах накрывал с порога, густой, сладковатый, въевшийся в доски за годы.

Лыжи выдавал кладовщик из подсобки, под запись в тетрадь. Деревянные, березовые, с просмоленной скользящей поверхностью, с желобом по центру.

Крепления кожаные, ремешковые, носок ботинка в скобу, пятку прихватывает ремень через щиколотку, затягиваешь пряжку. Ботинки лыжные, кожаные, на жесткой подошве с рантом под скобу. Палки бамбуковые, с кожаными петлями и большими кольцами из гнутого прута, оплетенными ремешком.

— Мазь по погоде, — сказал Крюков в первый день, выставив на лавку набор баночек и плоских брусков в обертке. — Сегодня минус восемь, снег сухой. Берешь фиолетовую, на холод. Натираешь колодку под ботинком, растираешь пробкой докрасна, чтоб легло ровно.

Он показал, как держать брусок, как тереть пробкой вдоль и поперек, разогревая мазь до матового блеска. Под колодку, на держание, мазь потверже.

На носок и пятку, на скольжение, парафин помягче, его грели над печкой и растирали тряпкой.

Я натер колодку, как показал Крюков. Снаружи, у барака, проверил на укатанной лыжне, оттолкнулся и прокатился.

Лыжа держала на отталкивании, не проскальзывала назад, и чисто катила вперед. Мазь подобрана верно.

Кросс шел по лесу, по накатанной заводской лыжне, петлей в пять километров с двумя подъемами и спуском к реке. Крюков пускал нас группой, с интервалом, сам стоял на старте с секундомером и записывал время на круге.

Снег первый, сухой, скрипел под лыжами. Морозный воздух обжигал горло на вдохе, оседал инеем на воротнике и на бровях.

Я шел попеременным двухшажным ходом, толчок ногой, мах противоположной рукой, прокат на одной лыже, перенос веса. Дыхание ровное, на два шага вдох, на два выдох.

Плеврит к ноябрю прошел без следа, ни боли при глубоком вдохе, ни кашля. Грудь работала в полную силу, легкие забирали холодный воздух жадно и без помех.

На подъеме переходил на «елочку», разводя носки лыж в стороны, ставя на внутренние ребра, чтобы не сползать. Колотил коротким частым шагом в гору, налегая на палки.

На спуске к реке садился в стойку, лыжи в колее, палки под мышки, и летел вниз, придерживая равновесие коленями.

Сенькин шел впереди. Лыжник он отличный, прошлой зимой ездил от училища на область по гонкам, ход у него поставленный, экономный, без лишних движений.

Я держался за ним, отставая на круге секунд на сорок. Кросс на лыжах для меня замена бегу, набор общей выносливости на зиму, пока стадион под снегом. Скорость потом придет, дыхалка у меня теперь чистая.

Крюков на финише щелкал секундомером, заносил время в блокнот, против каждой фамилии. Мне сказал коротко:

— Ход сырой, но дыхание ровное. Зимой накатаешь. Завтра тоже самое, плюс круг.

К середине ноября у меня выстроился весь недельный круг. Не четыре дисциплины из старого объявления на стенде ПТУ, а полное пятиборье.

Крюков, разобравшись, к чему я готовлюсь на самом деле, не стал отговаривать. Наоборот, помог договариваться.

Лучшая поддержка конечно от базы «Трудовых резервов». Тут не колхозный «Урожай» с палкой из орешника у амбара и кирпичом на вытянутой руке.

Это стадион, бассейн при заводе, тир ДОСААФ, лыжная база, инвентарь под запись, тренер с секундомером и блокнотом. Параллельная спортивная вертикаль работала на полную, и я в нее наконец вошел.

Занятия по бегу я закрывал через лыжи. Зимой пока так, по весне будут тренировки на дорожке стадиона.

Плавание шло в заводском бассейне, двадцать пять метров, шесть дорожек, в том самом, где на районе я взял второе место. Два раза в неделю, по абонементу через ДСО, в общие часы для учащихся ПТУ.

Хлорка, эхо под потолком, крашеные стены с потеками. Взрослая техника тут работала в полную силу, длинный гребок, высокий локоть, выдох в воду, и я легко брал метры.

Стрельба в подвале ДОСААФ, из малокалиберной ТОЗ-8, два раза в неделю. Совместно с ПТУ через тот же ДОСААФ, по договоренности. Рука после месяца в мастерской жестко легла на цевье, мушка стояла в прорези без дрожи.

Остались две дисциплины, без которых нет пятиборья, но в районной программе они не водились. Фехтование и верховая езда.

С лошадьми вышло проще. При том же заводе держали подсобное хозяйство, конный двор для развозки и хозяйственных нужд, три рабочие лошади и пара под седлом для объездчика.

Крюков знал тамошнего конюха, договорился, чтобы меня пускали по выходным помогать с лошадьми и ездить верхом в леваде. Лошади тяжелые, рабочие, никакого конкурного склада, но мне сейчас и не прыжки нужны, а посадка и чувство лошади.

Это у меня и так было, мышцы помнили с прошлой жизни. Я садился в седло, и кобыла под мной успокаивалась через минуту, чуяла ровную руку и колено.

С фехтованием оказалось труднее всего. Секции в районе нет, и взять негде. Но Крюков, порывшись в связях по «Трудовым резервам», нашел в Пензе, в областном центре, при обществе зал, где занимались шпажисты и рапиристы.

Договорился, чтобы раз в две недели, по субботам, меня туда возили на областном автобусе, на уроки. Снаряжение там казенное, маска, нагрудник и клинок.

В первую субботу тренер в пензенском зале дал мне рапиру, поставил в стойку, показал боевую позицию. Ноги согнуты, корпус вполоборота, вооруженная рука впереди.

Объяснил выпад, шаг и защиту. Я выполнял с первого показа чище, чем полагалось новичку, тело само ложилось в стойку, рука легко держала клинок, кисть отрабатывала перевод без скованности.

Тренер, Лев Борисович, сухой человек лет пятидесяти, в потертой фехтовальной куртке поверх свитера, остановил отработку выпада через десять минут. Подошел, забрал у меня рапиру, повертел в руке и вернул.

— Хват слишком грамотный для новичка, — сказал он. — Пальцы лежат правильно. Указательный и большой ведут клинок, остальные придерживают. Кто ставил?

— Никто. Само легло.

Он усмехнулся и подозвал из угла зала парня в полной экипировке. Высокий, плечистый, лет восемнадцати.

— Гена, разомнись с новеньким. Не в полную, на технику. Посмотрим, что там у него «само легло».

Гена оказался первым номером секции. Чемпион области среди юношей по рапире за прошлый год, диплом под стеклом висел тут же, на стенде у входа. Он надел маску, отсалютовал клинком небрежно, как салютуют заведомо слабому, и встал в позицию.

Я надел маску. Сразу почувствовал запах казенной экипировки, пота и металла из-под сетки.

Встал напротив, поднял клинок, отсалютовал как положено, без небрежности. Лев Борисович отошел к стене, скрестил руки и смотрел на нас.

Тело у меня пятнадцатилетнее, тощее, с короткой рукой и слабым плечом. По физике я Гене проигрывал вчистую, он выше, длиннее в выпаде, сильнее в кисти.

Но в голове у меня сидел опыт взрослого пятиборца, тридцать с лишним лет дорожки, тысячи боев, и сверх того то, чего в семьдесят первом году не знал еще никто. Методика, наработанная десятилетиями вперед. Будущее понимание темпа, дистанции и работы на чужих ошибках.

В семьдесят первом советская школа рапиры строилась на классике. Длинные комбинации, многоступенчатые атаки с двумя-тремя финтами, обильная игра клинком, поиск соединения.

Красиво, академично и предсказуемо. Я знал, куда эта школа придет через двадцать лет, к чему сведется в итоге, когда электрофиксатор и видеоповтор выжмут из боя всю лишнюю красоту. Все придет к экономии движения, к захвату темпа, к контратаке на подготовку.

Первый обмен я отдал нарочно. Гена пошел в атаку, как его учили. Батман по моему клинку, прямой, в горизонтальной плоскости, чтобы выбить оружие в сторону, потом финт в грудь и перевод вниз, под руку.

Классическая комбинация в три темпа, поставленная намертво. Я принял ее правильной защитой, отступив на полшага, и не стал отвечать. Дал уколоть себя слегка, в край нагрудника.

— Один - ноль, — обронил Лев Борисович от стены.

Но я не зря отдал укол. Я смотрел не на клинок, а на то, как Гена готовит атаку.

И увидел главное, он каждый раз начинал одинаково. Перед батманом у него чуть проседала задняя нога, плечо уходило назад на полвершка, набирая замах.

Микродвижение, привычка, вбитая годами тренировок. Тело его само объявляло атаку за долю секунды до начала.

В девяносто пятом году такую привычку тренер выбил бы из ученика за неделю видеоразбором. В семьдесят первом ее никто не заметил, потому что незачем, перед противником она терялась в красоте комбинации.

Второй обмен я построил на этом.

Гена двинул заднюю ногу, плечо пошло назад. Я не стал ждать его батмана и финтов.

В самом начале его подготовки, в тот единственный темп, пока он замахивался, я сделал контратаку на подготовку. Короткий выпад с переводом, кисть увела острие из-под его клинка, минуя соединение, которое он искал.

Я уколол его в грудь раньше, чем он начал свою атаку. Не силой, а на опережение, в единый темп.

— Один - один, — сказал Лев Борисович. Руки он расцепил.

Гена удивился. Отступил, перехватил рапиру и снрва пошел вперед. Теперь осторожнее, без размашистого батмана, короткой атакой.

Но проседание задней ноги осталось, привычку за один укол не вытравишь.

Я повторил прием. На этот раз чуть иначе, чтобы он не привык, дал ему начать, принял клинок круговой защитой, обведя его острие по вертикали, и тут же ответил прямым уколом в открывшийся сектор.

Защита и ответ, в два слитных темпа, без паузы между ними. Классическая школа держала паузу между защитой и ответом, отрабатывала их как два отдельных действия. Я сливал их в одно, так научатся делать много позже.

— Два - один. — еще более удивленно сказал тренер.

Дальше я повел бой на дистанции. Держался чуть дальше, чем привык Гена, на полшага за пределом его выпада.

Он этого не чувствовал, тянулся достать меня и каждый раз приходил коротко, проваливался, открываясь. Я отступал на его атаке, разрывая дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не доставало, и встречал его на возврате, когда он закрывался.

Игра дистанцией, чистая арифметика расстояния и времени, которую я рассчитывал в голове автоматически, типа того как считал пульс на берегу Хопра.

Гена начал горячиться. Чемпион секции, привыкший вести бой, оказался ведомым.

Он рвался в атаку, его проседающая нога объявляла каждый замах, а я снимал его на подготовке, на пойманном темпе, раз за разом.

Физически он был сильнее. Тактически на двадцать лет позади.

Счет дошел до пяти - два в мою пользу и Лев Борисович поднял руку.

— Стоп.

Я опустил клинок и снял маску. Лицо мокрое от пота, дыхание частое, но ровное. Гена тоже стянул маску, стоял красный, тяжело дыша, смотрел на меня, не понимая, что произошло.

Лев Борисович медленно подошел. Долго смотрел на меня, тем самым взглядом зоолога, наткнувшегося на говорящего зверя.

— Ты контратакуешь на подготовку, — сказал он негромко, будто проверяя слова на слух. — В темп, минуя соединение. Защиту и ответ слил в одно действие. И всю схватку держал чужую дистанцию. — Он помолчал. — Это не «само легло». Этому учат в сборной. По три-четыре года. Где ты этому научился?

Я молчал. Сказать правду нельзя. Соврать про секцию, тогда проверит и поймает на лжи.

— У вас сильный первый номер, — ответил я наконец. — Я просто смотрел, как он начинает.

— Смотрел, — повторил Лев Борисович. Не поверил, само собой, но и спорить не стал. Забрал у меня рапиру, повертел снова, будто только увидел. — Гена, иди отдыхай.

И когда первый номер отошел, сказал уже мне, потише:

— Через субботу ездить слишком мало. Я поговорю, чтобы возили каждую неделю, а лучше еще чаще.

Тренировки шли плотно, без зазора. Утром теория и мастерские, после обеда лыжи или бассейн, через день стрельба, по субботам конный двор или автобусом в Пензу на фехтование.

Тетрадь под матрасом снова заполнялась столбцами цифр, день за днем, как летом в Громовке, только теперь без провалов и пустых клеток. Кривая ровно шла вверх.

Под вечер, после кросса, я задержался на лыжной базе дольше остальных. Сенькин и двое других сдали лыжи и ушли в общежитие на ужин. Я остался привести инвентарь в порядок.

В бараке топилась печка-голландка, потрескивали дрова за чугунной дверцей, по стенам ходили красные отсветы. Кладовщик ушел к печке курить, оставив меня у стойки.

Я снял с лыж старую мазь. Соскоблил скребком держание с колодки, начисто, чтобы завтра положить заново под другую погоду.

Скользящую поверхность протер тряпкой от налипшего снега, осмотрел на свет лампы, нет ли задиров на просмолке. Потом разогрел над печкой кусок парафина, растер по носку и пятке, разровнял тряпкой докрасна. Деревяшка впитывала смолу и парафин, темнела и сделалась гладкой.

Поставил лыжи носками вверх в стойку, связал ремешком, чтобы не повело. Бамбуковые палки повесил на гвоздь за петли.

Ботинки набил газетой, чтобы за ночь просохли от пота и подтаявшего снега, и поставил у печки, но не вплотную, чтобы кожа не пересохла и не покоробилась.

В бараке стоял плотный смоленый дух, смешавшийся с дымком из печной дверцы. За окном уже синел ранний зимний вечер, в поселке зажглись редкие окна, на лыжне под фонарем у входа лежал нетронутый синий снег.

Я надел телогрейку, шапку и потушил лампу над стойкой. Кладовщик у печки кивнул, не выпуская папиросы изо рта.

— Завтра придешь?

— Приду. К трем.

Дверь за мной хлопнула, пружина скрипнула. Мороз сразу прихватил щеки. До общежития три квартала по укатанному снегу, успею как раз к ужину в шесть. Крюков сказал: столовую не пропускать.

Снег скрипел под валенками всю дорогу.

Вечером, в умывальной комнате на втором этаже общежития я успел поссориться с однокурсниками.

Умывальник представлял собой длинное помещение с цементным полом и рядом чугунных раковин вдоль стены, под жестяным желобом с кранами. Над раковинами мутное зеркало во всю стену, кое-где с облезшей амальгамой.

Лампочка под потолком забранная проволочной сеткой. Вечером тут толклись перед отбоем, чистили зубы, мылись до пояса холодной водой, полоскали портянки и носки.

Я зашел после тренировки, отмыть с рук металлическую пыль. Под ногтями стояла все та же серая кайма от напильника и стружки, въевшаяся за день в мастерской. Тер руки хозяйственным мылом с песком, под ледяной водой из крана.

В умывальник ввалились трое со старшего курса. Я их знал в лицо.

Заводилой шел Хорь, второкурсник, токарь, коренастый, с приблатненной походкой и наколкой-перстнем на пальце, синей, кустарной. За ним двое его подпевал, помельче ростом и авторитетом. От них несло табаком и машинным маслом, в зубах у Хоря потухшая папироса.

— О, деревня моется, — сказал Хорь, останавливаясь у соседней раковины. — Громов, говорят, ты у нас спортсмен. По заграницам собрался?

Двое за его спиной хохотнули. По училищу уже разошлось, что новенький бегает, плавает и ездит куда-то на автобусе по выходным. В рабочей среде ПТУ это смотрелось чудачеством, поводом для подначки.

Я не ответил. Домыл руки, потянулся к своему полотенцу, висевшему на крючке.

Хорь снял полотенце с крючка раньше меня. Не торопясь, двумя пальцами, как берут чужое те, кто привык, что им за это ничего не будет.

— Это чье? — Он покачал полотенцем. — Не подписано. Значит, общее.

Старая школьная механика, знакомая в любой эпохе. Сначала проверка на слабину по мелочи, потом, если стерпишь, отберут вещь покрупнее, а после будешь бегать за папиросами для всей комнаты.

Я это видел в прошлой жизни в интернате, насквозь, и знал, уступишь раз, пропал на все три года.

Драться с ним мне нельзя. Я тощий, легче на полтора пуда, а сломанная на ровном месте рука или выбитый зуб перечеркнут весь сезон.

Силой тут не возьмешь. Только спокойствием, какого они не ждут от пятнадцатилетнего деревенского пацана.

Я вытер мокрые руки о штаны. Повернулся к Хорю всем корпусом, не отступая, и посмотрел ему в глаза.

Ровно, без вызова и без испуга, как смотрит взрослый мужик, которому это все уже неинтересно.

— Полотенце отдай, — сказал я тихо. — И иди мойся.

Голос вышел спокойный, без дрожи. Не угроза и не просьба.

Тон человека, который не собирается уговаривать. Хорь такого от меня не ждал, на секунду он растерялся. Подначка строится на чужом страхе, а страха он не увидел.

— А то что? — Он шагнул ближе, полотенцем хлестнул меня по плечу, легонько, пробуя на прочность.

В умывальник в этот момент вошел еще Сенькин Валера, мой сосед по комнате, с зубной щеткой и кружкой. Остановился в дверях, оценил расклад.

Сенькин в училище тоже второй год, бегал за ПТУ на область, его тут знали и уважали.

— Хорь, — сказал Сенькин ровно, не повышая голоса. — Положь полотенце. Это наш, из четырнадцатой. Крюковский. Тронешь, Крюков тебя со стадиона погонит, и из «Резервов» вылетишь. Оно тебе надо за тряпку?

Расчет простой и понятный всем в комнате. Крюков в ПТУ величина, у него в руках освобождение от занятий, поездки, стипендия по линии ДСО и путевки на сборы. Связываться с его людьми из-за полотенца себе дороже. Хорь это быстро сообразил.

Он постоял секунду, для вида. Потом бросил полотенце на край раковины, не мне в руки, а так, чтобы я сам поднял.

— Да забери ты свою тряпку, — буркнул он. — Спортсмен. — Сплюнул в раковину, мотнул головой своим, и они вышли. В коридоре кто-то из них что-то сказал в насмешку, нарочито громко, и все трое заржали.

Я поднял полотенце с раковины. Отряхнул и повесил обратно на крючок.

— Спасибо, — сказал я Сенькину.

— Не за что. — Он открыл кран, набрал воды в кружку. — Только зря ты с ним в гляделки играл. Хорь злопамятный. Тронуть не тронет, Крюкова боится. А пакость мелкую сделает. Башмаки на тренировку спрячет или мазь лыжную перепутает. Имей в виду.

Он сунул щетку в кружку и отвернулся к зеркалу.

Я кивнул его отражению. С этого вечера лыжную мазь и стрелковые принадлежности я стал держать не в общей тумбочке, а уносил с собой и сдавал кладовщику на базе под запись. Береженого бог бережет.

Глава 3. Областной старт

Письмо я сел писать в воскресенье вечером, в комнате, когда соседи ушли в клуб на кино.

Достал из тумбочки тетрадь, вырвал двойной лист в линейку. Карандаша для письма мало, взял у Сенькина чернильную ручку, флакон фиолетовых чернил стоял на общем столе под окном. Подвинул табурет, разложил лист и обмакнул перо.

Писал, как привык писать все, списком, по делу. Без «здравствуй, дорогая мама» на полстраницы, без того, как скучаю и как тут без тебя. Тем более что она не совсем мне родная.

Мать таких слов не любила, читала их как пустую трату бумаги. Колхозный бухгалтер, она и письмо мерила тем же аршином, что ведомость, есть цифры, есть и содержание.

«Мама. Как я уже писал, я доехал и устроился в ПТУ. Уже успешно обучаюсь в группе слесарей-инструментальщиков, первый курс. Все хорошо, учеба нормально, по черчению и технологии иду хорошо.

Живу в общежитии при училище, комната на четверых, ребята спокойные. Койка, тумбочка, шкаф, тепло, рядом котельная.

Стипендия восемнадцать рублей в месяц, плюс на производственной практике приплата будет. Кормят в столовой три раза, по талонам, за счет училища. Утром каша, в обед первое и второе, вечером тоже горячее. Сыт.

Записался в спортивную секцию при ПТУ, по линии «Трудовых резервов». Тренер Крюков. Легкая атлетика, лыжи, стрельба. Плеврит прошел совсем, температура нормальная, кашля нет, бок не болит.

На стрельбе из малокалиберной выбил сорок шесть из пятидесяти, второй результат в секции. На лыжах пока сыро хожу, накатываю.

Деньги есть, пока не нужны. За меня не беспокойся. Алексей».

Перечитал. Сухо вышло, по-деловому, как и хотел. Про фехтование и про конный двор писать не стал, мать про пятиборье ничего не знает, а объяснять в письме долго и незачем, только встревожится, что сын носится по областям.

Про стычку в умывальнике тем более ни слова. Лишнее.

Промокнул лист пресс-папье с общего стола, сложил вчетверо. Конверт купил заранее в киоске «Союзпечати» у проходной, с маркой на четыре копейки и видом московской высотки.

Надписал адрес: область, район, село Громовка, Громовой Нине Петровне. Обратный адрес: училище, общежитие, комната четырнадцать.

В понедельник по дороге в мастерские опустил в синий ящик на углу, у почты.

Ответ пришел через день, в среду. Кастелянша окликнула меня в коридоре, протянула конверт, мой же обратный адрес материнской рукой переписан в графу отправителя.

Я вскрыл в комнате, у окна. Внутри один тетрадный листок, сложенный пополам. Три строки, химическим карандашом, крупным ровным почерком, каким она выводила колонки в колхозной ведомости.

«Леша. Письмо получила, все поняла. Учись и не болей, доктору показывайся если что.

Рубаху постирай сам, там прачечная есть».

И все. Ни про то, что скучает, ни про то, что гордится, ни про стрельбу с ее сорока шестью очками. Про деньги не спросила, про спорт промолчала, будто и не читала ту часть. Зато про рубаху отдельной строкой, главным текстом.

Я уже понял эту ее манеру с детства. Скажи она «молодец», «горжусь», «береги себя», это были бы для нее чужие, книжные слова, которые она в рот не брала.

А «рубаху постирай сам, там прачечная есть», это и значило у нее все разом. Прочитала каждую строчку про стипендию, столовую и про плеврит.

Поняла что устроен, сыт, при деле, под присмотром. Отпустила от себя. Раз думает уже не о том, как я там один, а о том, чтоб ходил в чистой рубахе, значит, по ее счету, все у сына нормально.

Я сложил листок, убрал в тетрадь, между страниц с тренировочными цифрами.

В тот же вечер отыскал в торце общежития прачечную, комнатушку с двумя цинковыми корытами, стиральной доской и баком для кипячения на электроплитке. Замочил рубаху и пару белья в холодной воде с хозяйственным мылом, потер на ребристой доске воротник и манжеты, где въелась серая металлическая пыль из мастерской. Прополоскал, отжал и развесил на веревке над батареей в комнате.

К утру рубаха высохла, стала жесткая и пахнущая мылом. Я разгладил ее ладонью на столе, за неимением утюга, и надел под спецовку.

Ну а вскоре помимо переписок с матерью, мне довелось участвовать в новых соревнованиях.

Автобус подали к проходной училища без четверти пять. Темно еще по-ночному, фонарь над воротами горел желтым, в его свете кружилась мелкая снежная крупа. Мороз держал крепко, под ногами скрипело.

«ПАЗ-672», желтый, с круглыми фарами, стоял с работающим мотором, выхлоп валил белым облаком и не таял в стылом воздухе. Водитель прогревал движок, не глуша его. Стекла изнутри запотели и прихватились по краям ледяными узорами.

Нас ехало четверо. Я, Сенькин и двое с другого ПТУ района, с механического, незнакомые, оба постарше. Крюков пересчитал по головам у двери, кивнул и пропустил в салон.

Сиденья жесткие, дерматиновые, местами лопнувшие, с торчащей ватой, подвязанные кое-где проволокой. На окнах ситцевые занавески на резинках. Я сел у окна, ближе к середине, где меньше трясет. Сенькин рядом, у прохода.

Крюков занял переднее место, у самой кабины, рядом с водителем. На коленях фанерная папка с тесемками, в ней заявочные протоколы, медсправки, командировочное от ДСО.

Поверх папки литровый термос в клетчатом чехле. Пенза в двухстах километрах, дорога часа на четыре с лишним по зимнику, и Крюков вез чай, чтобы напоить нас перед стартом горячим.

Тронулись. Фары выхватывали из темноты дорогу, столбы, заснеженные обочины. Город кончился быстро, пошло поле.

Светало медленно. Сперва небо над дальним лесом из черного сделалось серым, потом по краю прорезалась узкая розовая полоса, холодная, как сама заря в марте.

Полоса ширилась, розовое разливалось понизу, и наконец проступил весь простор, белый снег до горизонта, черные перелески по балкам, телеграфные столбы вдоль тракта, бегущие назад. Кое-где на буграх снег стаяло до прошлогодней стерни, торчавшей рыжей щетиной.

Стекло у лица заиндевело. Я провел по нему пальцем, протер кружок. Палец обожгло холодом, снаружи к стеклу подступал настоящий мороз, а в кружке поплыл назад тот же пейзаж, поле, снег, перелески.

Сенькин задремал, привалившись к спинке, кепка съехала на нос, рот приоткрылся. На ухабах его потряхивало, но он не просыпался.

Двое с механического тоже клевали носами в конце салона. Разговоров не вели. Мотор гудел ровно, на одной ноте, баранка в руках водителя ходила туда-сюда на разбитой дороге, под полом что-то позвякивало.

Крюков сидел прямо, не дремал, смотрел на дорогу через лобовое стекло поверх плеча водителя. Папку придерживал ладонью.

Я смотрел в свой протертый кружок на стекле, пока он опять не затягивался инеем по краю. Тогда протирал заново.

В Пензу въехали к девяти. Спорткомплекс областного совета «Трудовых резервов» стоял на окраине, длинное здание из светлого кирпича, с широкими окнами, флаги ДСО над входом, обледенелые ступени, посыпанные песком.

Внутри тепло, светло и гулко. Раздевалки с деревянными скамьями и нумерованными крючками, кафель в коридорах, запах хлорки от бассейна и мастики от пола. После заводского бассейна, тесного, с потеками по крашеным стенам, тут все смотрелось иначе.

Бассейн на двадцать пять метров, шесть дорожек, размеченных пробковыми поплавками. Стартовые тумбочки настоящие, с наклоном и насечкой под ступни, не то что у нас.

Электронное табло на торцевой стене. Бортики кафельные, вода под лампами зеленовато-голубая, без единого пятна. Судьи в белых рубашках, с красными нарукавными повязками, ходили вдоль бортика с папками, сверяли стартовые протоколы.

Участников съехалось двадцать два, из разных районов области. Я впервые видел такой уровень не на бумаге, а вживую, на разминке.

Видно сразу. У пензенских ребят другие тела.

Шире в плечах, мышца лежит ровно, видно поставленную с детства школу. На разминке у дорожки один из них прокручивал руку в плавательном гребке, высокий локоть, кисть входит в воду чисто, выкат из воображаемого поворота короткий, отработанный до автоматизма.

Не Кравцов с районного, который греб как умел. Тут настоящая база, с полноценным штатом тренеров и круглогодичными занятиями.

Я нашел глазами того, кто шел первым номером. Воронов, из пензенского ПТУ номер семь.

На год старше меня, повыше, в синей форме «Динамо», тренер у него оттуда, не из «Резервов». Двигался Воронов экономно, без суеты, разминался сосредоточенно, на чужих не глядя. Видно мастера в своем разряде.

Дисциплины шли по порядку, бег, плавание, стрельба. Полного пятиборья тут не проводили.

Фехтование и конкур область по юношам в зачет не ставила, дорожек с судьями и парка выезженных лошадей в районных ПТУ не водилось, держать такое для зимнего старта «Резервов» никто не стал бы. Оставались три вида, доступные круглый год на любой базе, те самые, в которых я и работал зимой с Крюковым.

Две трудные дисциплины, фехтование с конным, пока оставались при мне без зачета, для себя, по субботам в Пензе да на заводском дворе.

Бег первым, на полтора километра, по дорожке манежа. Дорожка резинобитумная, в четыре круга с лишним на дистанцию, по виражам подсыпана опилками.

Двадцать два человека пустили общим забегом, и на первом же повороте сбилась толкучка: локти, чужие пятки перед носом, борьба за бровку. Я не полез в эту свалку.

Пропустил рвущихся вперед, ушел на вторую дорожку, в свою скорость, и повел ровно. Дыхание под шаг, вдох на три, выдох на три, стопа ставится мягко, под себя, толчок от носка. Бок не болел, плеврит за зиму забылся совсем, легкие тянули полной грудью без рези на глубоком вдохе.

Первый круг группа держалась кучей. Со второго пошло расслоение.

Воронов вышел вперед без рывка, плавно прибавляя на каждом круге по чуть-чуть, и побежал, как метроном, одинаковый мах руки, одинаковый накат, голова не качается, плечи не зажаты. Двое пензенских сели ему на пятки, я шел четвертым-пятым, держа их в нескольких метрах.

Прибавить и зацепиться за лидера не вышло, дыхание-то чистое, а ног на финишное ускорение не хватало. Объем у пензенских набран годами круглогодичной работы, а у меня за спиной полгода после района да зимние лыжи вместо настоящей беговой базы.

На последнем круге Воронов спокойно оторвался, я дотерпел темп до конца, не сбавив, и пришел в середине протокола. Лидеру отдал пятнадцать секунд.

Плавание следом, вольный стиль. Тут взрослая техника из прошлой жизни вытягивала то, чего не добирало тело.

С тумбочки ушел плоским входом, без глубокого захлеста, чтобы не гасить скорость под водой. Гребок длинный, до бедра, с высоким локтем на проносе, кисть входит чисто, без шлепка.

Выдох в воду носом, вдох коротким поворотом головы под руку, на третий гребок. Ноги работали ровно, шестиударно, от бедра, не разваливаясь.

У бортика кувырок без касания руками, за полметра до стенки группировка, переворот через голову вокруг поперечной оси, стопы встают на кафель, толчок, и выход стрелкой под водой на пару гребков. Многие районные так и не освоили этот поворот, тормозили у стенки маятником с касанием рукой, теряя на каждом развороте по полсекунды.

Воронов поворот делал чисто, как и я, тут мы шли вровень. Но на чистой воде сказывалась его тяга, плечи мощнее, ладонь загребает больше, и он понемногу уходил.

Я отработал без единого сбоя на выкате и проиграл ему восемь секунд, меньше, чем на беге. Голой техникой против силы всего не отыграть.

Стрельба последней, в тире комплекса, из малокалиберной винтовки ТОЗ, лежа, пять пробных и пять зачетных серий. Вот тут я брал свое.

Школа прошлой жизни, полгода работы с Крюковым и рука, поставленная за зиму напильником и токарным станком, сложились в одно. Я разложился на мате, выставил локти на ширину, утопил приклад в плечо, щеку положил на гребень.

Ремень затянут на левом предплечье, держит винтовку без участия мышц. Кисть легла на цевье жестко, мертвой хваткой, без той мелкой дрожи, что осенью гнала мушку по мишени.

Поймал прицельную, мушка ровно в прорези, под яблоко с просветом. Дыхание выровнял, на полувыдохе задержал, палец повел спуск плавно, без рывка, выстрел сам должен застать врасплох.

Хлопок, отдача в плечо, перезарядка затвором не отрывая приклада, снова дыхание, снова спуск. Пробоины ложились кучно, в центр и около.

Судья после зачетной серии объявил результат, сорок шесть из пятидесяти. Лучший в протоколе, выше Воронова на четыре очка.

Стрельба и вытащила меня вверх по сумме. Бег и плавание держали в середине, а стрельба подняла на второе место общим итогом. Первый Воронов. Разрыв по сумме небольшой, но он есть.

Протокол зачитывали в фойе, у вывешенной на стенде таблицы. Главный судья называл фамилии и места, ребята подходили получать призы.

За второе место мне досталась грамота. Кубок ушел Воронову.

Картонный лист с типографской рамкой, гербом и виньетками, вписанные от руки чернилами фамилия, дисциплина, место, дата. Я взял и сказал спасибо.

Крюков стоял рядом. Забрал у меня грамоту, посмотрел на нее секунду, без выражения, вернул в руки.

Достал из кармана блокнот и карандаш. Раскрыл, что-то подсчитал, сверяясь с вывешенным протоколом, написал в столбик. Вырвал листок и протянул мне.

Три строки. Разрыв с первым местом по каждой дисциплине.

Бег - минус пятнадцать секунд.

Плавание - минус восемь секунд.

Стрельба - плюс четыре очка.

Я смотрел на цифры. Сухой расклад, без слов, где проиграл, где выиграл, сколько отыгрывать. Стрельба уже сильнее, бег и плавание надо тянуть, там объем и сила, там зимней работы мало.

Крюков убрал блокнот в карман.

— В следующий раз будешь первый, — сказал он. Развернулся и пошел к остальным, собирать команду к автобусу.

Обратно ехали на том же «ПАЗике». Стемнело рано, в окнах опять потянулись поля, снег, черные перелески, теперь в обратную сторону. Сенькин дремал, как и утром.

Я не стал смотреть в окно. Достал из сумки тетрадь, открыл на странице с зимней таблицей, пристроил на колене.

В тряском свете плафона переписал три цифры с листка Крюкова в свои столбцы. Карандаш прыгал на ухабах, буквы выходили кривые, но разборчивые.

Дорога шла та же, что и утром. Только теперь я смотрел в тетрадь, а не в окно.

Где-то на середине пути Крюков поднялся со своего места у кабины, прошел по качающемуся проходу, держась за поручни спинок, и сел напротив, через проход. Папку с протоколами оставил впереди, в руках только блокнот.

— Цифры переписал? — Он глянул на тетрадь у меня на колене.

— Конечно.

— Тогда слушай дальше. — Он раскрыл блокнот на закладке. — Второе место по троеборью это потолок того, что мы с тобой наработали. Бег и плавание скоро выровняем, объем дадим на стадионе и в воде. Стрельбу держи. Но смотреть надо вперед.

Автобус тряхнуло на переезде, лязгнули рельсы под колесами. Крюков переждал, не сбившись.

— Весной областной совет ставит юношеский старт по полному пятиборью. Первый раз по области для нашего возраста. Пять видов, бег, плавание, стрельба и сверх того фехтование и конный. — Он постучал карандашом по странице. — Те самые два, что мы с тобой возим в стол по субботам. На троеборье они тебе не считались. На пятиборье пойдут в зачет.

Я смотрел на него. Расклад складывался сам собой, без объяснений.

— Воронов выйдет? — спросил я.

— Выйдет на три вида, как привык. — Крюков закрыл блокнот. — А фехтовать и сидеть в седле ему негде, секции в его ПТУ нет, как и у нас в районе. Тут у тебя фора. Кто соберет все пять зачетов, тот и заберет медаль. — Он помолчал, посмотрел в темное окно, потом на меня. — Готовлю тебя туда. Будешь стартовать по полной программе. Зиму на это и положим.

Встал, придержался за поручень, пошел обратно к кабине. У своего места обернулся, добавил, уже громче, через гул мотора:

— С понедельника меняем план. Фехтование и лошадь не по субботам, а всерьез.

И сел вперед, к водителю.

Я опустил глаза в тетрадь. Автобус шел сквозь темноту, фары щупали пустой зимник, за окном тянулись все те же поля и черные перелески.

Глава 4. Первая победа

С понедельника план поменялся, как Крюков и сказал в автобусе. Фехтование и лошадь перестали быть субботней забавой для себя, встали в общий счет наравне с бегом, плаванием и стрельбой.

Неделя уплотнилась до отказа. Утром теория и мастерские, без поблажек, слесарное дело никто не отменял, обучение специальности шло своим чередом. После обеда тренировки, по две дисциплины в день, с чередованием, чтобы нагрузка ложилась на разные группы и одно не мешало другому.

Главное, что я взял из прошлой жизни и чего в Сердобске зимой семьдесят первого не знал никто, это раскладка. Не «бегай больше, плавай больше», а периодизация.

Разбивка зимы на циклы по неделям, с чередованием тяжелых и легких, с подводкой к старту. Объемная база в начале, потом работа над скоростью, в конце короткая разгрузка перед соревнованиями.

Советская наука к этому только подбиралась, методику нагрузок по циклам разрабатывали в институтах, а до районного ПТУ она дошла бы еще лет через десять. Я расписал себе зиму вперед на тетрадном листе, по неделям, и показал Крюкову.

Крюков долго и молча смотрел листок. Потом спросил:

— Откуда взял?

— Вычитал, — ответил я. Что отчасти правда, в той жизни я читал это, и не раз.

Он не поверил, как и тренер по фехтованию раньше. Но листок не вернул, оставил себе и переписал в свой блокнот. С того дня вел меня по этой раскладке, проверяя секундомером, держится ли план.

Бег я потянул вверх через интервалы. Не ровный долгий кросс, какой бегали все вокруг, а отрезками.

Триста метров в полную силу, потом трусца на восстановление, и снова триста, по числу повторов из плана. На стадион «Труд» зимой не выйдешь, дорожка под снегом, поэтому работал в манеже, когда давали время, или на расчищенной площадке у спортзала.

Интервальная работа поднимала скорость быстрее долгого кросса, организм учился терпеть закисление и выносить отрезок за отрезком. Те самые минус пятнадцать секунд против Воронова я отыгрывал тут, по триста метров за раз.

Плавание шло в заводском бассейне, теперь не два, а три раза в неделю. Скорость у меня держалась на технике, я добирал ее отрезками на время, с паузами по секундомеру. Стрельбу держал стабильно, сорок шесть-сорок семь очков, тут запас имелся.

Фехтование Крюков пробил несколько раз каждую неделю, не через субботу. В пензенском зале Лев Борисович, тот, что после первого боя не поверил что «само легло», взялся за меня всерьез.

Ставил против разных шпажистов, гонял на технику. Я работал, как привык в прошлой жизни, экономно, на чужой подготовке, ловил темп и встречал на начале атаки. Против юношей семьдесят первого, обученных классике с длинными красивыми комбинациями, это работало безотказно.

Лошадь осталась на заводском конном дворе. Тяжелые рабочие кобылы, не конкурного склада, но мне сейчас нужны посадка, баланс и руки, а не высота барьера.

Я ездил в леваде, отрабатывал переходы, остановки, повороты на одних шенкелях и весе, без повода. Конюх, приметив, как лошадь подо мной успокаивается, пускал меня без лишних слов.

Тетрадь под матрасом заполнялась столбцами по всем пяти графам, день за днем. Кривая по бегу и плаванию шла вверх ровно, по плану, без провалов.

Старт назначили на конец апреля, в Пензе, на той же базе областного совета «Трудовых резервов», где зимой шло троеборье. Только теперь полная программа, все пять дисциплин в два дня. Первое в области юношеское пятиборье для нашего возраста.

Ехали на том же желтом «ПАЗике», тем же трактом, но уже по весне. Снег сошел, поля чернели пашней, в низинах стояла талая вода, отражая серое небо. Крюков сидел впереди с папкой, в ней заявка по полной форме на пять дисциплин, медсправки и допуски.

Участников на пятиборье съехалось меньше, чем зимой на троеборье, всего четырнадцать человек. Полную программу собрать трудно, бег, плавание, стрельбу подготовит любая секция, а вот фехтование и конкур единицы.

Большинство приехало сильными в трех видах и слабыми или вовсе пустыми в двух. Воронов в их числе. Я встретил его на регистрации, в той же синей динамовской форме. Первый номер и явный фаворит.

Распорядок гласил, что в первый день будет фехтование и плавание, во второй конкур, стрельба и бег.

Зал с дорожками, судьи с электрофиксатором, аппарат я видел в этой жизни впервые, но знал назубок из прошлой. Бой на рапирах, по круговой системе, каждый до пяти уколов.

Тут и пошел первый разрыв между мной и фаворитами.

Воронов фехтовать почти не умел. Его натаскали наспех, за зиму, ровно чтобы научить держать оружие.

Стойка зажатая, рука деревянная, атака одна, прямая, без вариантов. Я снял его в три укола подряд, на встречных контратаках, не дав провести ни одного своего действия.

То же случилось с остальными. Большинство соперников держали рапиру первый сезон, классике их учили по верхам.

Я прошел фехтовальный круг, получив за все бои меньше всех уколов. Выиграл не силой, а головой и темпом, на чужих ошибках, ровно как учил Сазонов в той жизни и как ставил Лев Борисович в этой.

После фехтования я вышел в лидеры с большим отрывом по очкам. Тренеры у дорожки переглядывались, новенький из района, неизвестно откуда, одолел всех лидеров.

В тот же день, после обеда, прошли соревнования по плаванию. Двадцать пять метров, вольным стилем.

Тут Воронов отыграл свое. У него сила и тяга, поставленная с детства школа.

Он выиграл заплыв, я пришел вторым, проиграв ему секунды. Но техника, кувырковый поворот и ровный гребок держали меня в плотной группе призеров, и по плаванию я почти не потерял очков.

Двое-трое, кто силен в воде, подобрались по сумме ближе всего. Воронов сократил отставание, но в общем зачете я после первого дня все равно шел первым, фехтование дало слишком большой запас.

Вечером в гостинице при базе Крюков разложил на столе протокол первого дня, подсчитал карандашом отрыв. Сказал коротко:

— Завтра конкур и стрельба тоже будут твои. Бег можешь отдать, но сильно не разваливай. Держи план.

Утром второго дня мы очутились на конном поле. Лошади по жребию, каждому достается незнакомая, как и положено в пятиборье.

Тут не приведешь свою, не подгонишь знакомую. Дают чужую, и за короткую разминку надо с ней поладить.

Вот где обвалились почти все. Бег, плавание и стрельбу районные секции кое-как еще готовили, а конкур нет.

Это нелегко, посадить городского юношу на незнакомую лошадь и пустить на маршрут с барьерами. Половина участников до этого считанные разы сидела в седле.

Лошади чуяли неуверенную руку, шли тяжело, закусывали удила, обносили препятствия и сбрасывали темп. Воронов свой маршрут провалил начисто, лошадь под ним заупрямилась на втором барьере, обнесла, он набрал штрафных под завязку и едва дошел до финиша.

Мне досталась гнедая кобыла, нервная, она прижимала уши на хлопки. Я не повел ее сразу на разминочный барьер.

Сперва положил ладонь на холку, продавил мышцу медленно, по кругу, на низком ровном выдохе, без слов, постоял рядом с минуту, пока она не перестала переступать с копыта на копыто. Руки помнили это лучше всего, лучше всего остального в обоих жизнях. Кобыла успокоилась, повела ухом и приняла повод.

Маршрут я прошел чисто. Не быстрее всех, просто без провалов, в норму времени, на спокойном собранном галопе, поднимая лошадь на барьер, и придерживая повод над препятствием.

Чистый конкур на жеребьевочной лошади на этом старте сделал только я один. По конкуру у меня был лучший результат, и отрыв в общем зачете стал таким, что догнать меня за оставшиеся два вида уже стало почти невозможно.

У бровки поля стояли тренеры. Динамовский, что готовил Воронова, смотрел на мою езду, сложив руки, не отрывая глаз. Какой-то районный выскочка, из ПТУ «Трудовых резервов», пятнадцатилетний пацан чисто проводит лошадь там, где остальные сыплются.

После конкура мы отправились на тир. Стреляли из малокалиберной, лежа.

Тут я брал свое всегда, у меня хорошая школа, твердая рука, поставленная напильником и станком, жесткий хват без дрожи. Набил сорок семь из пятидесяти, лучший результат дня. Отрыв вырос еще больше.

Напоследок забег на полтора километра. Эту дисциплину мы заранее отдали Воронову, по плану, на чистой дистанции он сильнее, у него подготовка лучше.

Он и выиграл забег, ушел вперед метрономом, как зимой. Я держал свой темп по раскладке, интервальная тренировка дала прибавку в силах, я пришел не в середине, как в прошлый раз, а третьим, отдав лидеру уже не пятнадцать секунд, а восемь.

Но это уже ничего не решало. Запас, набранный фехтованием, конкуром и стрельбой, бег перекрыть не мог.

Протокол зачитывали в фойе, у того же стенда. Главный судья назвал суммы по местам. Первым огласил мою фамилию.

Первое место по области, по полному пятиборью. Кубок и грамота.

В фойе вышло короткое замешательство. Фаворит, динамовский Воронов, остался без призового места, его свалили конкур и фехтование, два вида, которых он толком не знал.

А выиграл неизвестный парнишка из района, взявший не лучшим результатом в одной отдельной дисциплине, он не был быстрейшим в беге или сильнейшим в воде, а тем, что собрал все пять дисциплин без провала. Не сыпался на переходах.

Тренеры стояли группой у стенда. Динамовский подошел к Крюкову, кивнул на меня и спросил негромко, я слышал краем уха:

— Откуда этот парень? Кто ему ставил фехтование и конкур? Это не районная школа.

Крюков ответил ровно, как отвечал всегда:

— Сам ставил. Парень головой берет.

Он не стал объяснять ни про периодизацию на тетрадном листе, ни то, чего сам не понимал в этом пятнадцатилетнем пацане. Забрал у меня кубок, посмотрел секунду, как зимой смотрел на грамоту, и вернул в руки.

— Цифры перепишешь в автобусе, — сказал он. — Поехали.

На обратном пути я открыл тетрадь. Пять граф, все заполнены, с местами и результатами. Внизу страницы Крюков своей рукой, когда брал тетрадь глянуть, уже подписал карандашом одно слово, без пояснений: «область взял».

Дорога шла та же. За окном тянулись черные весенние поля, талая вода в низинах, перелески уже с первой зеленью по опушкам.

После области меня заметили. Не сразу, но молва в спортивном мире распространяется быстрая.

К лету по «Трудовым резервам» уже знали, что в Сердобске у Крюкова растет пятиборец, который на первом же областном старте обошел всех, взяв конкуром и фехтованием. На районные и кустовые соревнования стали приезжать смотреть на меня. Имя пошло по картотекам тренеров.

Но за победой пошел и тот год, о котором в грамотах не пишут. Год ровной, тяжелой, не всегда благодарной работы.

Сперва я уперся в плато по бегу. Зимние интервалы дали быструю прибавку, я отыграл у Воронова семь секунд, а дальше встал.

Сколько ни добавлял отрезков, секундомер показывал одно и то же, неделя за неделей. Я знал по прошлой жизни, отчего так, организм адаптировался к нагрузке, привык, перестал отвечать на раздражители.

Лекарство от этого не увеличивать нагрузку, а смена раздражителя, длинные кроссы взамен отрезков на месяц, потом темповый бег, потом снова интервалы, но уже иначе. Я переписал план и сменил блок.

Крюков смотрел недоверчиво, привык, что нагрузку наращивают, а не меняют. Но через три недели секундомер сдвинулся с мертвой точки, плато прошло.

Потом перегруз. По весне я взял слишком плотно, не дал телу разгрузки после области, и оно реагировало.

Сперва вялость по утрам, тяжелые ноги, пульс в покое поднялся на пять ударов я мерил каждое утро, не вставая с койки, два пальца на шее и взгляд на секундную стрелку ходиков. В прошлой жизни это называли перетренированностью, в семьдесят втором году в районе такого слова не знали, гоняли через «не могу» и ломали ребят пачками.

Я снял нагрузку на неделю сам, против воли Крюкова, оставил только легкие прогулки и сон. Пульс вернулся. Тело пошло дальше.

Травмы тоже были, без них никак. Потянул заднюю поверхность бедра на ускорении в мае, рванул холодным, не докрутив разминку, слишком спешил.

Боль резкая, мышца встала колом. Тут уже не схитришь и не уговоришь, десять дней пришлось сидеть без бега, прикладывал лед в первые сутки, потом тепло, легкое тянущее восстановление.

Я не стал гнать через боль, как гнал бы любой пятнадцатилетний на азарте, слишком хорошо знал из той жизни, чем кончается порванная на соревнованиях мышца. Переждал, восстановил и осторожно вышел на дистанцию. На стрельбе и фехтовании в эти дни добирал то, что нельзя взять в беге.

Как-то на станке рассек ладонь под большим пальцем, неделю после этого держал рапиру с забинтованной рукой. В другой раз плечо ныло после конкура, отбитое о высокую холку чужой лошади.

Все по мелочи, все в рабочем темпе. Тело пятнадцатилетнего подростка быстро восстанавливалось, это и выручало. То, что в прошлой жизни в сорок лет заживало месяц, тут затягивалось за неделю.

Тетрадь под матрасом распухла неимоверно. Столбцы цифр по пяти видам. Пульс по утрам. Графы плато, отмеченных карандашом. Кривая шла вверх не гладко, а ступенями, рывок, остановка, опять рывок. Но шла.

В конце августа в красном уголке общежития поставили смотреть Мюнхен.

Красный уголок это длинная комната на первом этаже, с кумачовым плакатом во всю стену, портретами, стопкой газет «Советский спорт» на подоконнике и графином на столе под скатертью.

В углу, на тумбе, черно-белый телевизор «Рекорд», с круглой ручкой переключателя каналов и салфеткой поверху. Антенну выправляли всем миром, ловили картинку из Пензы, она временами рябила и плыла полосами.

К началу пятиборья набилось человек двадцать. Притащили стулья из учебных классов, кто опоздал, тот стоял у стены и сидел на подоконнике. Курили в форточку. Болели за наших.

Я сел в последнем ряду, у стены, с тетрадью на коленях и карандашом. Не болеть, а работать.

Пятиборье в Мюнхене шло пять дней, по каждому виду в день, без выходных. Сначала конкур, потом фехтование, стрельба, плавание и бег.

Диктор называл фамилии, результаты показывали на табло, картинку давали скупо, многое шло сводкой и пересказом. Я записывал, что доходило: время этапов, очки, фамилии лидеров.

Впереди личного зачета держался венгр, Андраш Бальцо. Бывалый, за тридцать лет, многократный чемпион мира, шел за олимпийским золотом и брал его уверенно, ровно во всех пяти видах, без слабых мест, тот самый тип пятиборца, что не сыплется на переходах. Я подчеркнул его фамилию дважды.

Наших вел Онищенко. Блестящий фехтовальщик, такой, что мог бы биться и среди чистых шпажистов.

В фехтовальном круге он влегкую разбирал соперников, набирал на этом большой запас. Шел к личному золоту, держался первым-вторым, но Бальцо в итоге его опередил, Онищенко остался с серебром в личном зачете.

В командном наши взяли золото. Красный уголок загудел, все захлопали, кто-то крикнул «наша взяла».

Я смотрел плавание советской команды отдельно, внимательнее всего. Онищенко в воде шел крепко, мощно, по очкам взял неплохо. Но я смотрел не на скорость, а на поворот у бортика.

И увидел, что хотел, на развороте он касался стенки по-старому, чуть терял на выходе, не докручивал группировку, выходил высоковато и гасил скольжение. Полсекунды, может, меньше, на каждом повороте. Но на дистанции в бассейне набегало прилично для отрыва.

Я записал его ошибку, не в укор чемпиону. Себе на будущее.

Когда досмотрели пятиборье, все разошлись. Кто на ужин, кто курить во двор, а кто спать.

Стулья остались стоять вразнобой, на столе пустой графин, в воздухе под лампой слоями висел табачный дым. Телевизор кто-то выключил, экран погас, осталась белая точка в центре, потом и она ушла.

Я остался один. Пересел ближе, под лампу, открыл тетрадь на чистой странице.

Ниже, в столбик, по памяти и по своим записям за пять дней, выписал призеров личного зачета и результаты по каждому виду, какие успел взять из данных табло и со слов диктора. Бальцо первый, взял золото, ровно везде.

У Онищенко серебро, фехтование сильнейшее, плавание с потерей на поворотах.

Не итоговую сумму, а раскладку по видам. Где сильны лидеры, и какие у них недостатки.

Это уже не зимний листок Крюкова с разрывом до областного первого места. Это другой масштаб. Цифры лучших пятиборцев планеты, по дисциплинам, разложенные так, чтобы видно, что отыгрывать и где.

Следующие Игры через четыре года, в Монреале, летом семьдесят шестого. Мне к тому времени будет девятнадцать.

Я подвел под столбцом черту. Напротив каждой графы, рядом с мюнхенским результатом лучших, оставил пустую клетку под свой будущий результат.

Ориентир на четыре года вперед.

Закрыл тетрадь и сунул под мышку. Выключил лампу.

В коридоре уже отбивали отбой, гасили свет по этажам. За окном красного уголка гудела заводская котельная, в темном дворе горел фонарь над воротами.

Глава 5. Новые соревнования

К Зубову я так и не ушел. Он звал меня еще раз осенью, к себе на стадион «Труд», в сердобскую ДЮСШ, где система посильнее районного ПТУ, ставка, разряды и прямой выход на область.

Крюков знал, не держал, сказал только, решай сам. Я остался.

Не из благодарности, а из расчета. Уйти к Зубову значило обрубить фехтование в Пензе и лошадь на заводском дворе, а без этих двух видов пятиборья нет.

Зубов вел бы меня в легкую атлетику, в одну дисциплину, и сделал бы из меня неплохого бегуна-средневика. Крюков один согласился вести по пяти видам разом и пробил мне обе трудные дисциплины. Я остался учащимся ПТУ-3 и стартовал от «Трудовых резервов».

В августе, пока учеба не началась, областной совет организовал спартакиаду профтехобразования. Ежегодное летнее соревнование, среди учащихся ПТУ всей области по линии «Трудовых резервов». Действующий учащийся, я ехал без всякой бумажной заминки, Крюков выписал направление за полдня.

Выехали в августе, ранним утром, на все том же желтом «ПАЗике». Шестеро от Сердобска, все в форменных куртках профтехобразования, темно-синих, с буквами «ПТО» на нагрудном кармане и номером училища под ними.

Дорога летняя и легкая, поля в жнивье после уборки, скирды соломы вдоль тракта, комбайн вдали глотает последнюю полосу. Пыль за автобусом стоит рыжим хвостом и долго не оседает. Крюков впереди, с фанерной папкой направлений на коленях.

База областного совета «Трудовых резервов» на окраине Пензы к августу преобразилась. Зимой я ее видел в снегу, теперь летний стадион.

Гаревые дорожки, прокатанные и политые с утра, чтобы не пылили, свежая известка разметки, футбольное поле в середине, выкошенное под ноль. По периметру деревянные трибуны, крашенные суриком, местами облупленные до серого дерева, скамьи в занозах.

Над главной трибуной кумачовый транспарант на двух столбах: «Спартакиада учащихся профтехобразования области». Флаги ДСО по углам, обвисшие в безветренном воздухе.

Восемь команд из разных ПТУ со всей области. По дорожке и у трибун разноцветье форменных курток, пензенские в светло-серых, кузнецкие в зеленых, наши синие. Команды держались кучками, у каждой свой угол трибуны, ведро с водой и кружка на цепочке.

Программа спартакиады пять видов, но не из пятиборья. Бег полторы тысячи метров, плавание сто метров, подтягивание на перекладине, прыжок в длину с места, стрельба из малокалиберной винтовки.

Фехтования и конкура нет, это спартакиада, а не пятиборье. Но три вида ложились прямо в мою колею, а подтягивание и прыжок это чистая физика, тут год работы в мастерских и на стадионе говорил сам за себя.

Бег пустили первым, по холодку. Полторы тысячи, общим забегом, по гаревой дорожке в три с лишним круга.

Главный мой соперник обозначился сразу, длинный жилистый парень из пензенского ПТУ связи, по фамилии Лагутин, чистый бегун, без грамма лишнего веса, с легким накатистым шагом.

Он со старта ушел вперед и повел всех, как и положено средневику, ровно раскладывая силы по кругам. Я сел ему на плечо, на полшага сзади, по внутренней бровке, и держался там два круга, экономя на его спине и его темпе.

Дыхание чистое, плеврита давно нет, ноги после летних кроссов сильные. На последнем круге Лагутин дернул вперед, настоящим финишным рывком чистого бегуна, на какой я пока не способен.

Я ответил, прибавил, сократил разрыв, но достать не смог. Пришел вторым, отдав ему секунды три.

Гаревая крошка набилась в кеды, в зубах скрипел песок. Пойдет. Бег не мой вид для победы, мое преимущество не тут.

Плавание проходило в бассейне базы, после полудня, когда воздух прогрелся. Сто метров вольным.

Тут я взял свое на технике. Со старта плоский вход, длинный гребок до бедра, высокий локоть, кувырковый поворот на каждом из бортиков, плотная группировка и выход стрелкой.

Соперники в большинстве поворачивались по-старому, маятником, с касанием рукой, теряя на каждом развороте. Я выиграл заплыв на чистой воде, отыграв на поворотах то, что недобрал в беге.

Подтягивание, вот где пришлось попотеть, и где случилась первая маленькая драма. Перекладина во дворе базы, на врытых столбах, отполированная ладонями до блеска.

Судья считал вслух, засчитывал только полное исполнение, подбородок выше грифа, локти до конца, без рывка и маха. Соперник от кузнецкого ПТУ, коренастый, плечистый токарь, пошел частым уверенным темпом и набрал много, я слышал, как судья отсчитывает его двадцатый раз.

Я начал ровно, без спешки, но к концу ладони стали гореть и потеть, гриф пополз под пальцами. На последних подъемах держался уже чисто на одном характере, кисти цепкие, поставлены за зиму напильником и станком.

Два последних счета дались на чистом упрямстве, корпус трясло, как лист на ветру, но подбородок я честно поднял выше грифа. Кузнецкого не обошел, уступил ему пару раз, но взял достаточно, чтобы не запороть соревнование и не растерять общий запас.

Прыжок в длину с места в яму с песком у дорожки. Тут нужна взрывная работа ног.

Глубокий присед, замах руками назад, резкий выброс корпуса вперед и вверх, мах руками. В полете подтянуть колени, приземление в полный сед, руки вперед, чтобы не сесть назад и не срезать сантиметры.

Я выжал из техники толчка все что смог против тех, кто прыгал на одной силе, без отработанного маха.

Стрельба шла последней, в тире базы длинный полуподвал с огневым рубежом, мишенями установленными в полусотне метров и тусклыми лампами в проволочных намордниках.

Пахло сыростью, мелом и пороховой гарью от предыдущих смен. Стреляли из малокалиберной винтовки, ТОЗ, лежа с упора.

После года работы винтовка легла как влитая. Я разлегся на мате, выставил локти на ширину плеч и утопил приклад в плечо.

Ремень захлестнул на левом предплечье так, чтобы оружие держалось само, без участия мышц. Щека на гребне приклада, глаз поймал линию прицела.

Сначала два пробных выстрела. Первый лег в девятку, чуть вниз и вправо, ствол повело в сторону или я не дотянул дыхание.

Подвел целик, пару щелчков вверх, еще один влево. Второй пробный ушел в десятку, в самый центр. Поправка взята, оружие пристреляно под меня.

Дальше стрелял методично, каждый выстрел почти идентичная копия предыдущего. Вдох полной грудью, выдох наполовину, задержка на паузе между ударами сердца.

Мушка ровно в прорези, под черное яблоко с тонким просветом, спуск тянуть плавно вторым суставом пальца, чтобы выстрел застал врасплох и не сбил наводку.

Хлопок, отдача коротким толчком в плечо, перезарядка затвором не отрывая приклада, снова дыхание и спуск. Пробоины ложились кучно, в центр и около.

В итоге набрал сорок восемь из пятидесяти. Лучший результат дня по стрельбе, на табло у судейского стола моя цифра стояла выше всех. По сумме пяти видов я взял первое место, с запасом в очках, который дали плавание, прыжок и стрельба, перекрыв недобор в беге.

Награждали там же, у деревянных трибун. Судьи за столом под полотняным навесом, графин с теплой водой, стопка грамот, придавленная камнем от ветра.

Мне вручили грамоту областного совета «Трудовых резервов», плотный лист с красной типографской рамкой, гербом наверху, вписанными от руки чернилами фамилией, перечнем видов и первым местом, внизу подпись председателя областного комитета и оттиск круглой печати. Сенькин хлопнул по плечу, наши одобрительно загудели.

Кузнецкий токарь подошел, пожал руку без обиды, по-рабочему.

Еще во время стрельбы я приметил на трибуне, сбоку от судейского стола, чужого человека. Невысокий, немолодой, в сером пиджаке не по летней погоде, с блокнотом на колене.

Он не болел, ни с кем не разговаривал, смотрел, как я работаю на рубеже, переводя взгляд с щита мишени в блокнот и обратно, и что-то записывал коротким карандашом. Когда стрельба кончилась и пошли считать, он поднялся и ушел, не дождавшись награждения.

Я его не знал, спросить было некого. Крюков, заметил я, проводил серый пиджак взглядом от трибуны до выхода. Он явно знал, кто это, но не сказал мне ни слова.

В октябре пошел настоящий старт, первенство ДСО «Трудовые резервы» Пензенской области по пятиборью среди юношей. Полная программа, все пять видов в зачет, фехтование и конкур в том числе. Тут уже не Спартакиада, а настоящее пятиборье.

Спорткомплекс областного совета, тот же, что и зимой. Восемнадцать участников из шести районов.

На регистрации в фойе, у вывешенного на стенде стартового протокола, я разглядел соперников. Двое-трое крепких, видно по выправке, что готовились серьезно.

Остальные средний районный уровень, кто силен в беге, кто в воде, но неизвестно смогут ли они взять полный набор, это еще посмотрим.

Фехтование поставили первым. И сразу у многих произошел обвал, как всегда у тех, кто без базы.

Двое к дорожке вовсе не вышли, фехтовать не обучены, секции в их ПТУ нет, взяли в этой дисциплине голые нули и сразу выпали из борьбы за призы. Зрелище обычное для области, бег, плавание, стрельбу подготовит любая секция, а рапиру в районе взять негде.

Дорожки с электрофиксатором, судья у аппарата, провод-катушка тянется за спиной бойца. Бой на рапирах, круговая система, до пяти уколов.

Я работал по схеме, поставленной Львом Борисовичем в Пензе и взятой из прошлой жизни. Правильная стойка вполоборота, жесткий контроль дистанции, выпад в открытый сектор на чужой подготовке. Не красиво, а точно и экономно.

Серьезнее всех оказался один, рапирист по фамилии Дроздов, из пензенского же района, единственный, кого всерьез научили фехтовать. Высокий, с длинной рукой и хорошим выпадом, он вел бой по классике, батман по клинку, финт, перевод и длинная комбинация.

С остальными я разделался быстро, на встречных контратаках, не давая провести ни одного действия. С Дроздовым вышел единственный мой настоящий поединок за весь круг.

Он достал меня дважды своей длинной рукой, поймал на сближении, и повел счет три-два. Я перестроился, стал рвать дистанцию, отступать на его атаке ровно на длину его выпада, чтобы острие не доставало, и встречать на возврате, когда он закрывался.

Отыгрался до четырех-четырех. На последнем уколе он пошел в свою длинную атаку с финтом, показывая замах движением задней ногой, как и все они.

И я снял его контратакой в темпе, на самом начале, минуя соединение. Но по общему счету тот бой остался единственным, где я получил уколы сверх нормы.

Семь поединков из восьми мои. После фехтования я ушел в лидеры с большим запасом.

Конкур проводили на лошадях пензенского манежа при войсковой части. Крытый манеж с песчано-опилочным грунтом, бревенчатыми стенами и высокими пыльными окнами под крышей, сквозь которые падали косые столбы света.

Пахло конским потом, кожей сбруи, нашатырем и теплым навозом. Лошади армейские, объезженные получше колхозных, но норовистые.

Как и положено, каждому по жребию досталась чужая, незнакомая. В этом вся соль конкура в пятиборье, сюда не приведешь свою, не подгонишь под себя, бери что выпало и постарайся подружиться за двадцать минут.

Мне выпал Орлик. Каурый мерин, семи лет, с норовом, косил лиловым глазом, прижимал уши, переступал в деннике и прихватывал губами рукав.

Кличка совпала с тем колхозным Орликом, на каком я ездил у деревенского конюха, но это чужой конь, незнакомый, и совпадала только кличка. Все остальное другое.

Я зашел к нему в денник за двадцать минут до старта. Не стал сразу садиться в седло.

Как обычно, встал рядом, дал понюхать руку и привыкнуть к моему запаху. Положил ладонь на шею, ниже гривы, продавил мышцу медленно, по кругу, на низком ровном выдохе, без слов, одним этим горловым звуком на выдохе.

Постоял, пока мерин не перестал перебирать ногами, не опустил голову и не повел ухом в мою сторону. Я помнил этот метод лучше всего остального с прошлой жизни, и конь чуял ровную руку через повод и шенкель быстрее, чем я успел подумать.

Маршрут в манеже составил восемь препятствий, поставленных змейкой с двумя переменами направления. Я прошел его глазами, пока ждал старта.

Сначала невысокий чухонец, прямые жерди на крестовине, для захода. Дальше калитка с подвесными досками, которые лошади не любят за то, что они качаются и стучат.

Потом тройник-горка из трех жердей в подъем. На дальней стене широтное препятствие, оксер, два барьера в распор, его берут не столько в высоту, сколько в ширину, лошадь должна растянуться в прыжке.

Перед поворотом стенка из легких окрашенных чурок, которые сыплются от любого касания и потому пугают коня. И связка на выходе, два барьера в два темпа, где между ними ровно один мах галопа. Если не угадать ногу на заходе, лошадь воткнется вниз либо снесет второй барьер.

На дистанции Орлик слушался хорошо. Я повел его собранным галопом, в ровном темпе, поднимал на барьер за один миг до препятствия.

В момент прыжка отдавал повод вперед, чтобы не дернуть за пасть через барьер, и ловил повод на приземлении, тут же выправляя на следующее. Калитку с досками прошли чисто, хотя мерин на заходе стрельнул ухом на стук.

На оксере я выслал его шенкелем посильнее, дал растянуться, взял ширину впритык, задними чиркнул по жерди, но не сбил. Стенки из чурок Орлик испугался, на заходе притормозил и заложил уши.

Но я не дал ему усомниться, послал вперед, сжав коленями корпус, не выпуская из темпа, и он перемахнул через стенку. На связке из двух барьеров я угадал нужную ногу на заходе, выдержал один мах между ними и мы чисто прошли оба барьера.

Восемь препятствий без провала, закидки, обноса, уложились в нужную норму времени. Чистый конкур.

И снова прохождение на лошади выпавшей за жеребьевку, сделал почти я один. Большинство соперников посыпались уже на третьем барьере.

Чужой конь чуял неуверенную руку, закусывал удила, обносил препятствие стороной, осаживал перед качающейся калиткой и набирал штрафные горстями. Один и вовсе вылетел из седла на стенке, отделался конфузом и испачканной формой.

Тут пятиборье и расходится на тех, кто держит только три дисциплины, и тех, кто умеет все пять.

После конкура мой отрыв стал такой, что догнать за оставшиеся стрельбу, плавание и бег было уже нельзя.

Стрельбу, плавание и бег я отработал ровно, без провалов. Стрельба снова набрал сорок восемь очков, кучно.

Плавание сделал на технике и поворотах. Бег отдал сильнейшему бегуну дистанции, пришел не первым, но запаса набранных очков хватало с огромным избытком.

Протокол по сумме пяти видов зачитывали в фойе, у того же стенда. Главный судья называл места снизу вверх.

Первым назвал Громова, из ПТУ-3, «Трудовые резервы», Сердобский район. Отрыв от второго места на двадцать два очка. Не победа в одно спорное очко, а разрыв, какой не отыгрывают.

Серый пиджак, тот самый, с августовской трибуны, на этот раз остался до конца. Дослушал оглашение, сделал последнюю пометку в блокноте и подошел к Крюкову. Встали у стены, под доской с протоколом, заговорили вполголоса.

Я в это время переобувался на скамейке метрах в пяти, стягивал стрелковую обувь, перематывал и складывал в сумку. Слов почти не разобрал за гулом зала. Но одну фразу серого пиджака расслышал ясно:

— В январе смотрины в Пензе. Привезешь?

Крюков ответил коротко, одним словом, я не разобрал каким. Серый пиджак кивнул, закрыл блокнот, надел кепку и ушел.

Крюков подошел, сел рядом на скамью. Помолчал минуту, глядя, как я зашнуровываю кеды. Потом сказал:

— Зовут его Никитин. Из областной ДЮСШ, тренер по пятиборью. Дважды тебя смотрел. — Он помолчал еще. — В январе едем в Пензу, на просмотр.

Больше не объяснил ничего, и так все понятно. Это не районное звено.

Это та самая дверь, ради которой и шла вся работа в этом году. Я убрал кеды и затянул горловину сумки. Рядом на скамье лежала вторая за осень грамота с красной рамкой, первое место по полному пятиборью.

Бриллиант начинал блестеть. Огранку предстояло получить в январе.

Глава 6. КМС

Первенство Пензенской области среди юниоров поставили на конец ноября, на той же базе областного совета, в Пензе.

Старт уровнем выше прежних, общеобластной, не ведомственный, с зачетом по нормативам Единой всесоюзной спортивной классификации. На таком старте можно закрыть кандидата в мастера спорта, если набрать сумму очков по таблице ЕВСК.

Юниоры возрастная категория шестнадцать-восемнадцать, но первый юношеский разряд и выше допускались с пятнадцати. Меня заявили досрочно, под моим первым взрослым разрядом.

Участников съехалось двадцать четыре человек, со всей области, плюс трое прикомандированных из соседних. На регистрации в фойе народ толкался плотнее, чем в октябре, и формы носили разные, динамовские синие, армейские с васильковым кантом, спартаковский ромб, пара серых «трудорезервных», как у меня. Стенд со стартовым протоколом висел у окна, перед ним все время стояла кучка, переписывая фамилии и номера в блокноты.

Я нашел себя в списке: Громов А., ПТУ-3, «Трудовые резервы», Сердобск. Стартовый номер четырнадцать. Фамилию Воронова против нее стояло шестое стартовое место и тот же «Динамо», что и весной, я тоже нашел. Глянул на Крюкова: он шевельнул бровями, ничего не сказал.

Программа на два дня. Первый день фехтование и плавание. Второй конкур, стрельба и бег.

Фехтование началось в большом зале с шестью дорожками. Под потолком гудели лампы дневного света, провода-катушки от аппарата электрофиксации тянулись за спинами бойцов, ползая по полу при каждом шаге.

Судьи у аппаратов сверяли загорание лампочек с действиями на дорожке, главный стоял у дальней стены, с протоколом в руке. Восемнадцать вышедших фехтовать (шестеро снова не вышли, они нули в плане техники) по правилам кругового турнира разбили на две подгруппы по девять.

В моей подгруппе сильнее прочих оказались двое: Дроздов, тот самый с октябрьского круга, и новый, Барышев, армейский, из Пензы, постарше меня на год, выпускник специнтерната, фехтовать обучен серьезнее всех тут. Высокий, сухой, в белой куртке с потертым нагрудником.

С первыми тремя я разобрался быстро. На встречных контратаках в темп, на чужой подготовке, не давая провести длинную атаку. Пять-один, пять-два, пять-ноль.

С Барышевым вышло по-другому.

Он встал на дорожку без салюта рукой, просто коротко кивнул, как профессионал. Стойка низкая, локоть прижат, оружие почти не двигается.

Я двинулся в дистанцию, он отступил ровно на длину моего шага. Сделал ложный шаг, он не повелся. Я открылся в плечо, провоцируя его. Он не пошел.

Судья: «На дорожке готовы? Бой!»

Барышев пошел первым. Короткой, экономной атакой, без замаха задней ногой и сигналов.

Просто вышел в стойку и его клинок сразу коснулся меня. Я едва успел уйти защитой шесть, поймал клинок и сразу же контратакой ответил в грудь, сразу вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Один-ноль.

Встали к центру. Барышев шел так же спокойно, без выражения. Двинулся снова, на этот раз с финтом в плечо, обманул мою защиту, перевел в бок и достал меня. Один-один.

Все шло очень плотно. Барышев умел то, чего я не привык ловить за две недели в Пензе раз в неделю, то есть ложные действия второго намерения. Он провоцировал меня на контратаку, чтобы взять мою контратаку защитой и ответом.

Дважды я попался, дважды лампочка зажглась в его пользу. Два-три, не в мою пользу.

В перерыве, у скамьи, Крюков подал мне полотенце и воду. Не сказал ничего. Через дорожку я увидел Льва Борисовича, тренер из пензенского зала, тот, что меня учил, стоял с Никитиным у дальней стенки. Никитин невысокий, в сером пиджаке, в очках, без блокнота на этот раз. Смотрел на нашу дорожку.

Я вернулся на бой. Сменил рисунок.

Перестал ждать его атаки и контратаковать на подготовку, раз он этого ждал. Пошел сам.

На дистанции дал ложный шаг назад, заманивая, и тут же сделал выпад в опорной паузе, пока он только начал смещаться вперед за моим ложным отходом, рапира уже шла к нему. Лампочка вспыхнула в мою пользу. Три-три.

Барышев впервые шевельнул бровью. Кивнул сам себе, перестроился. Пошел атакой с двумя финтами. Я не стал брать клинок защитой, провалил его атаку, отступив на два темпа на длинной ноге, и поймал на возврате, на закрытии, прямым уколом в грудь. Четыре-три.

Последний укол он попытался взять одним длинным действием, батман с переводом и выпад в полную длину руки. Рука у него длинная, она выручала против всех в этом зале, кроме меня.

Я не стал принимать батман, ушел клинком ниже, в шестую позицию, минуя его удар, и в темпе его выпада прошел встречным уколом в открывшуюся грудь. Зажглись сразу обе лампочки. Судья поднял руку и переглянулся с боковыми.

— Туше Громов, в темп. Бой окончен. Пять-три.

Барышев снял маску, мокрый и потный, шумно выдохнул. Подошел, пожал руку без улыбки.

— Где работаешь?

— У Льва Борисовича. Раз в неделю.

— Раз в неделю маловато, чтоб так уметь.

Не дождался ответа и ушел к своей скамье.

Дроздов в другой подгруппе провел свои поединки крепко, но проиграл двум армейским. Я в своей подгруппе взял восемь побед из восьми.

В финале выбывания, четвертьфиналах и полуфиналах фехтования срезались по сетке, я снял еще двоих, в финале опять встал против Барышева. Второй бой с ним я выиграл пять-четыре, на той же тактике провала и встречного укола. После фехтования я шел первым по дисциплине, с большим запасом очков.

Плавание после обеда, в том же бассейне, где все происходило зимой и весной. Сто метров вольным.

С тумбочки я ушел плоским входом, как привык, сделал длинный гребок, кувырковые повороты, экономя на каждой стенке. Воронов плыл в соседней дорожке.

Плечи у него за полгода стали еще шире, тяга мощнее. Он выиграл заплыв на полсекунды.

— Двенадцать ноль две Воронов. Двенадцать ноль семь Громов. — объявил секундант.

Полсекунды против весеннего отставания в восемь - большая разница. Я приучил кисть входить в воду чуть позже плеча, без шлепка, и подобрал ритм дыхания под третий гребок-четвертый чередованием, под разные стороны, чтобы не уставала шея. Эти полсекунды и были у меня в кармане по сравнению с весенним заплывом.

День я закончил первым по сумме двух видов, с приличным запасом за счет фехтования.

С утра второго дня провели конкур в манеже при войсковой части. Маршрут поставили посложнее октябрьского.

Десять препятствий, две связки в два темпа, тройник на повороте, оксер с шириной побольше, и в середине маршрута новый элемент, неглубокая канава с водой, метра полтора в ширину, обложенная по краям бревенчатым бортиком. Лошади воду не любят, на канаве многие запороли игру.

По жеребьевке мне выпала темно-гнедая кобыла, Калина, по бумаге восьми лет, темперамент «спокойный», что у армейских ветеринаров означало, скорее всего, ленивый.

Я зашел к ней в денник заранее, как ходил к Орлику в октябре. Положил ладонь на шею, ниже гривы, постоял минуту молча.

Кобыла повернула голову, обнюхала мое плечо. На бедрах под кожей шли крупные крепкие мышцы рабочей лошади. Я провел рукой от холки до крупа, проверяя, нет ли намина, попросил коновода подтянуть подпругу на одну дырочку выше, чем он поставил.

— Сама затянется, — сказал коновод.

— Подтянем сейчас.

Он пожал плечами, отвернулся, в итоге подпругу я подтянул сам.

Вышел на маршрут.

Чухонец на заходе Калина взяла легко, лениво подбросив круп. Калитку с подвесными досками прошли чисто, я успел послать ее шенкелем за один темп до отрыва.

Тройник-горка тоже выслал коленом, лошадка перемахнула. Поворот направо, оксер на ширину, тут я выгнал ее на длинный собранный галоп за пять темпов до прыжка, дал растянуться. Взяли впритык, без касания.

Канава с водой, четвертое препятствие, после поворота. На заходе Калина увидела воду, услышала, как она хлюпает под копытом предыдущей пары, и осадила. Я почувствовал, как ее ход обрубается, тело подается назад. Закидка это штраф.

Послал коленом резко, не повышая голоса, корпус подал чуть вперед, шенкель в бок. Калина дернулась и пошла снова.

На самом краю канавы опять прижала уши, попыталась обнести стороной. Я ее не пустил, натянул левый повод, правый шенкель сильнее, не дал свернуть.

На прыжке выслал ее всем корпусом. Канаву она перемахнула, не достав до воды копытом, приземлилась тяжело, чавкнув подковой по сырому грунту по ту сторону.

— Чисто! — донеслось от судьи.

Дальше пошло легче. Стенку из крашеных чурок мы взяли без вопросов.

Когда делали связку из двух барьеров в два темпа я угадал ногу на заходе, выдержал один мах галопа между ними. Последние два препятствия, тройник на выходе и одиночный, прошли чисто.

Десять препятствий, без провала, обноса или закидки в зачет. По времени уложились в норму, с небольшим запасом.

На зрительских скамейках захлопали. По манежу шел негромкий гул. Я придержал Калину, перевел на шаг и потрепал по шее. Спрыгнул у выхода, отдал повод коноводу.

В углу манежа стоял Никитин. Уже с блокнотом. Не подходил, не подавал виду, что смотрит. Записывал.

Стрельба была после обеда, в тире базы. Малокалиберная, как обычно лежа, по таблице ЕВСК. Я знал, что для КМС по сумме стрельба критична, нужно держать планку попаданий стабильно высоко.

Разложился на мате, выставил локти, утопил приклад в плечо и захлестнул ремень. Два пробных, оба в десятку, поправка не нужна, оружие пристреляно по ноябрьской температуре заранее, еще на разминке.

Я начал стрелять быстро и четко, всаживая пули в мишень одну за одной.

— Сорок восемь, — объявил судья.

Снова тот же результат, стабильно, сорок восемь очков из пятидесяти.

Финальной дисциплиной шел бег, по гаревой дорожке на полторы тысячи метров. Двадцать четыре человека шли общим забегом.

С первого круга вперед вышли бегуны-средневики, для которых это родной вид спорта, один армейский, долговязый, по фамилии Кравченко, и Воронов в его синей форме. Я сел на хвост группе из пяти человек, шел четвертым, держал темп и дыхание под три шага.

На втором круге Кравченко начал прибавлять. Воронов сел ему на пятки. Я не пошел за ними, работал по плану.

Для КМС мне в беге не нужно первое место, мне нужна норма по дисциплине, дальше наберу суммой. Держал свой темп, не позволяя группе оторваться больше чем на десять метров.

На последних трехстах метрах я прибавил ходу. Не финишным рывком чистого бегуна, а длинным накатом, на сложении сил, перешел в темповый ход, какой ставил себе зимой по интервальным тренировкам.

Догнал четвертого, обошел, достал третьего на самой линии. Кравченко и Воронов финишировали впереди, я пришел третьим. По времени секунд на семь хуже Воронова и на десять больше Кравченко.

В беге я был третий. В сумме все уже сложилось.

В фойе у стенда зачитывали итог. Главный судья сухой человек в пиджаке поверх свитера, с протоколом в руке. Очки по таблице ЕВСК, переведенные из секунд, попаданий, штрафных очков, побед-поражений шли в единый зачет пятиборья.

— Третье место Воронов, «Динамо». Второе место Барышев, СКА. Первое место Громов, «Трудовые резервы», ПТУ-3, город Сердобск. Сумма очков по таблице ЕВСК… — Он назвал число.

Около стенда стало тихо на секунду. Тренеры и судьи переглянулись. Главный продолжил:

— …Норма кандидата в мастера спорта выполнена. Запас четыре очка.

В фойе раздались хлопки. Не громкие, но плотные.

Крюков взял протокол со стенда, отнес к окну, чтобы прочесть на свету. К нему сразу подошел Никитин.

Они встали у стены, между окном и стендом, в стороне от толпы. Я сел на скамью в пяти метрах, развязывать шнурки на беговой обуви и переобуваться.

— Чисто прошел? — спросил Никитин, негромко, глядя в протокол через плечо Крюкова.

— Без единой зацепки, — также тихо ответил Крюков.

— По разрядной таблице юниоров?

Крюков кивнул.

— Какой у него возраст точно?

— Пятнадцать и три.

Никитин помолчал и поправил очки.

— И этот пацан снял Барышева пять-три и пять-четыре?

— Так и есть.

— Конкур на жеребьевочной, закидку отыграл на канаве. Я видел. — Никитин закрыл блокнот. — Январь отменяем. Начнем в ноябре. Этот бриллиант надо огранить

— Когда?

— На той неделе. Пусть приходит ко мне. Я специально освобожу для него время.

— Хорошо, — Крюков сложил протокол. — Какой адрес?

Никитин достал из внутреннего кармана записную книжку, оторвал листок, написал карандашом несколько строк. Передал Крюкову, тот сложил пополам и спрятал в карман.

— Особо ему ничего не рассказывай пока, — добавил Никитин. — Я сам все обьясню.

— Хорошо.

Никитин кивнул, надел кепку и пошел к выходу. У двери оглянулся коротко, в сторону скамьи, на которой я перешнуровывал кеды. Не задержал взгляд, глянул и ушел.

Крюков подошел, сел рядом на скамью. Помолчал, пока я завязывал второй шнурок. Достал из кармана сложенный листок.

— Никитин, — он протянул мне бумажку. — Вот адрес и время. Придешь к нему в ноябре. Он уже знает.

Я взял листок. Развернул на колене. Карандашом, ровным мелким почерком там было написано:

«Никитин В.С. Ул. Карла Маркса, 12, кв. 7. Звонок второй. Ноября 28, среда, в 18.00».

— На той неделе, — сказал Крюков. — Среда. С билетом помогу, закажу автобус в кассе.

Он встал, забрал у меня грамоту и кубок со стола, развернулся и пошел к двери, к остальным нашим, собравшимся к автобусу.

Я остался сидеть на скамье, держа листок в руке. На полу у ног лежала спортивная сумка, рядом стрелковая куртка, ремень которой я еще не отстегнул. В фойе под потолком гудели лампы, кто-то у стенда переписывал протокол в блокнот, у двери два армейских в васильковом канте смеялись болтая между собой.

Я сложил листок вдвое. Убрал в нагрудный карман куртки, под клапан, застегнул на пуговицу.

В среду я отпросился у мастера производственного обучения с послеобеденных мастерских. Иван Васильевич глянул на бумажку от Крюкова с печатью, кивнул, ничего не спросил.

До автобуса на Пензу было полтора часа, я успел зайти в комнату, переодеться из спецовки в чистую рубашку и пиджак, подшить под воротник свежий подворотничок белой тряпицей. Сенькин, лежавший на койке с учебником, посмотрел через плечо.

— Куда наряжаешься?

— В Пензу. По делу.

— По спорту?

— Нет, блин по девкам собрался.

— Ну, не знаю, может лучше по девкам надо.

В автобусе я ехал три часа, в темнеющем салоне с лампочкой над водителем. За окном тянулись поля под первым снегом, перелески, огни деревень редкими цепочками.

К Пензе подъехали уже в сумерках, на автовокзал вышел в начале шестого. До улицы Карла Маркса дошел пешком за двадцать минут, спрашивая иногда дорогу у прохожих.

Дом двенадцать оказался четырехэтажным, кирпичным, дореволюционной постройки, с лепным карнизом под крышей и широкими окнами. Парадная дверь тяжелая, дубовая, с круглой латунной ручкой, давно не чищенной. Лестница широкая, с гранитными ступенями, перила литые чугунные с дубовыми поручнями.

Квартира семь находилась на втором этаже, дверь обита темным дерматином с медными гвоздиками по краю. Над дверью бумажка с номерами звонков, написанная от руки, один длинный Степановы, два коротких Никитины, три коротких Гольдберг. Я нажал на черную кнопку звонка дважды, коротко.

За дверью послышались шаги. Замок щелкнул, цепочка не накинута. Открыл сам Никитин.

В сером пиджаке, как на трибунах, но без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом. Очки в стальной оправе. Правый рукав пиджака пустой, аккуратно подвернут и заколот булавкой у плеча, этого я раньше, на стадионах и в фойе, с его привычкой держать блокнот в левой руке не разглядел.

— Громов, — сказал он. — Явился? Ну заходи. Снимай ботинки, тапки в углу.

Коридор коммуналки длинный, темный, с потолком под четыре метра и лепниной по карнизу, потемневшей и местами обколотой. Под потолком на витом шнуре висела желтая лампочка под жестяным колпаком.

Вдоль стены велосипед без колеса, ящик с картошкой, чьи-то лыжи в чехле. Из дальней двери на меня глянула пожилая женщина в халате, кивнула Никитину и закрыла дверь обратно.

— Соседи, — сказал Никитин коротко. — Заходи сюда.

Глава 7. Никитин

Комната Никитина находилась в середине коридора, темная дверь слева, с медной ручкой. Внутри одна большая комната, метров двадцать, с высоким окном на улицу.

Окно занавешено старым тюлем, на подоконнике стопка газет «Советский спорт» с подложенными листочками-закладками. У окна письменный стол с зеленым сукном, на нем настольная лампа с абажуром, чернильница и перо в подставке.

По одной стене книжный шкаф до потолка, набитый плотно, без зазоров. Спортивные справочники, медицинские и военные мемуары, томики поэзии вперемешку с педагогической литературой. По другой стене диван с потертой обивкой и круглый стол под зеленой плюшевой скатертью.

На столе три раскрытые папки, протоколы соревнований, графики, разложенные в порядке. В углу на тумбочке радиоприемник «Балтика», на нем фотография в рамке, молодой человек в военной гимнастерке, с двумя руками, у барьера на конкурном поле, лошадь придерживает за повод. Не сразу узнаешь Никитина на этой фотографии.

— Сначала чай, — сказал Никитин. — Потом разговор. Садись.

Он указал на стул у круглого стола. Сам пошел к двери, в коридор, я слышал, как он ходит на кухне в коммуналке, гремит чайником, наливает воду из крана, ставит на плиту и чиркает спичкой.

Заварку и чашки он принес на маленьком жестяном подносе, левой рукой. Поднос с чашками поставил перед собой, налил кипяток ловко, поддерживая чашку основанием большого пальца через краешек, не пролив ни капли.

Не глядя на руку, как будто и не отсутствовало правой. За двадцать восемь лет, прикинул я по фотографии и его возрасту, движения отработаны до автоматизма.

— Сахар? — Никитин подвинул сахарницу.

— Спасибо, два куска.

Он положил мне два куска щипчиками, себе один. Размешал ложкой быстро, не звякая.

— Крюков мне о тебе писал еще в июне, — сказал. — В июле я приехал посмотреть. Три раза. Скажи, пожалуйста, точно, сколько лет занимаешься пятиборьем?

Я посмотрел на него. Вопрос задан спокойно, без подвоха, как на устном экзамене.

— Целиком пятиборьем с прошлой осени.

— С октября семьдесят первого, значит. — Он сделал отметку у себя на полях папки. — До этого участвовал по отдельным видам?

— По стрельбе с лета прошлого года, учился у бывшего охотника в деревне, из охотничьего ружья. Плавание в речке, без тренера. Бег там же, по проселку. Лошадь тоже колхозная, у конюха. Фехтования не было.

— Никакого?

— А откуда там взяться фехтованию?

— В пензенском зале у Льва Борисовича, в первый же день, он мне рассказал, ты выиграл у его первого номера. В первый же день, у мальчика, который уже три года в секции.

— Я смотрел, как он начинает атаку. У него задняя нога проседала перед батманом.

Никитин поправил очки и помолчал.

— Знаешь, что такое первое и второе намерение в фехтовании?

— Вроде да.

— Ну-ка, расскажи.

— Первое, атакую, чтобы достать. Второе, атакую, чтобы вызвать твою защиту и заставить отреагировать, а затем использовать твою реакцию в своей атаке.

— Откуда ты это знаешь?

— Лев Борисович объяснял.

— На каком занятии?

— Кажется, на шестом.

— У Льва Борисовича это объясняют на втором году обучения. — Никитин смотрел на меня поверх очков. — А вовсе не на шестом занятии.

Я промолчал. Отвечать тут нечего, любая отговорка прозвучит хуже молчания. Никитин не настаивал на ответе. Сделал еще одну отметку карандашом.

— Хорошо. Дальше. — Он перевернул лист в папке. — Пятиборье. Откуда тебе известно слово «периодизация»?

— Из книжки, — я выдавил свою обычную отговорку. — Видел в библиотеке.

— В какой книжке? В какой библиотеке?

— В районной. Не помню автора.

— Матвеев, Лев Павлович. — Никитин назвал имя и снова проницательно посмотрел на меня. — В районной библиотеке Сердобска его книги нет, я проверил. Она есть в областной, в Пензе. На полке закрытого фонда, выдается по записке от тренера. Ты в областной библиотеке записан?

— Нет.

Он кивнул. Не сказал, что я попался, а просто словно сделал очередную отметку для себя.

— Не торопись отвечать. Подумай. Я тебе задам важный вопрос, ты его послушай и скажи как посчитаешь нужным. — Он отпил чаю, аккуратно поставил чашку. — Сколько тебе лет на самом деле?

Я замер. Чай в моей чашке уже остыл. За окном проехал, дребезжа, поздний троллейбус, осветил потолок отблеском фар.

— Шестнадцать.

— По метрике шестнадцать. — Никитин не отводил от меня глаз. — Но я не про метрику спрашиваю. По привычкам, по тому, как ты сидишь за столом, смотришь, отвечаешь, по тому, как ты ставишь руку на цевье и как кладешь ладонь на холку, как ты разобрал Барышева на третьем уколе, переключившись на провал атаки, по всему этому я сделал вывод, что тебе вовсе не шестнадцать лет.

Я молчал.

— Я не из органов, — сказал Никитин ровно. — Я тренер. Мне не нужно от тебя признаний. Мне нужно понимать, кого я беру к себе. Если ты вундеркинд с детства, я буду веду тебя одним способом. А если ты, к примеру, перенес травму головы и у тебя обнаружились навыки, которые появляются у взрослого, я буду учить тебя по другой методике. Если у тебя в семье был спортсмен, который тебя учил с трех лет, и ты молчишь, потому что не хочешь этого рассказывать, это третье. Мне нужен честный ответ, чтобы знать, чего у тебя нет и что у тебя есть.

Я взял чашку, отпил остывшего чая. Поставил обратно.

— У меня отец умер давно, я его совсем не знал, — сказал я. — Мать растила меня одна, в колхозе. До прошлого лета я ничем не занимался. Потом тяжело болел плевритом, лежал в горячке. Когда выздоровел, начал тренироваться. Сам, как будто что-то стукнуло.

— Вот как?

— Да, само собой появилось.

— Ты сам пришел к тому, что в воде надо дышать на третий гребок, а лошадь надо успокаивать выдохом, и Барышева можно разобрать на третьем уколе провалом атаки?

— Да, так и есть.

Никитин долго смотрел на меня. Не сердито и не насмешливо, а внимательно, словно врач, который не ставит диагноз с ходу, но помечает что-то для будущей диагностики.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Не настаиваю. Каждый имеет право на собственное объяснение. Только знай, я к тебе еще вернусь с этим вопросом. Не сегодня и не завтра. Когда, сам решу.

Он закрыл папку.

— Подойди, посмотри книги, пока я еще чаю налью, — сказал Никитин. — Можешь брать с полки, какие хочешь.

Он встал и ушел в коридор с чайником.

Я подошел к шкафу. Сейчас, подойдя ближе, я увидел, что книги все-таки стояли плотно, по тематикам.

На нижней полке справочники: «Легкая атлетика», «Стрелковый спорт», «Фехтование», «Конный спорт», довоенные и послевоенные издания вперемешку. Выше Матвеев, Зациорский, Озолин, все то, что в районной библиотеке держали в закрытом фонде или не держали вовсе.

Еще выше мемуары: Буденный, Жуков, Брусилов, и среди них тоненькая книжка в обложке с зачитанным до белизны корешком, «Современное пятиборье», издание тысяча девятьсот тридцать восьмого года, автора не разобрать.

На самой верхней полке поэзия. Блок, Гумилев в самиздатском переплете с машинописными страницами под обложкой, томик Тютчева, Лермонтова с золотым обрезом. На фотографии у радиоприемника, разглядел я ближе, молодой Никитин в гимнастерке стоит у барьера, караковая лошадь, на лацкане у него значок ГТО и еще какой-то, спортивный, не разобрать. Под фотографией подпись углом: «Львов, июнь сорок первого».

Никитин вернулся с горячим чайником. Поставил на подставку.

— Вы из Львова? — спросил я, кивнув на фотографию.

— Львовское пехотное училище. — Он сел, налил себе и мне. — Курсант, последний месяц перед войной. Я в пятиборье пришел из курсантского спорта. У нас в училище гоняли по пяти видам еще с двадцатых, по программе старого военного пятиборья, стрельба из боевого оружия, верховая езда, фехтование на эспадронах, плавание в обмундировании, бег с препятствиями. Не олимпийский вид, но что-то рядом.

— Двадцать второго июня вы были во Львове?

— Двадцать второго на рассвете. — Никитин отпил чая. — Я ушел с училищем на восток, потом на фронт. Правую руку оставил под Курском, в сорок третьем. Артиллерийский снаряд, отрезало осколком. Год по госпиталям, потом списали. Думал, конец спорту. Потом понял, что еще могу пригодиться. С сорок шестого начал заново, левой. Не как спортсмен, как тренер. Стрелять могу с упора. Фехтовать левой и сейчас сумею, для показа. С лошадью на корде работаю. Плавать научился левосторонним кролем.

Он сказал это все обыденно, без жалобы и бравады, словно зачитал как сводку. Как протокол.

— Я к чему рассказываю, — продолжил он. — У меня к ученикам подход такой. Я знаю, что это такое, заниматься пятиборьем с одной рукой. У вас есть все, руки, ноги, голова на плечах. Но вот у меня руки не хватает. Поэтому мои ученики не имеют права жаловаться, раз уж у них все есть, должны работать по максимуму. Понял?

— Ну разумеется.

— Возьми с полки вон ту, голубую книжку. — Он указал на средний ряд.

Я снял голубой томик. «Очерк теории спортивной тренировки», Матвеев Л. П., издание тысяча девятьсот шестидесятого года, с печатью «Областная библиотека им. Лермонтова, закрытый фонд».

— Это твоя Библия на полгода. Прочти от корки до корки. Списанная, потерянная по карточкам, я ее так и не вернул. — Никитин чуть улыбнулся. — Я к тому же заведующий читальным залом отдела спорта, по совместительству, два дня в неделю. Списать книгу по моей же подписи имею законное право.

Я взял том. Тяжелый, в коленкоре, с потертыми углами.

— Дальше так. — Никитин снова открыл папку. — Я беру тебя в группу спортивного совершенствования при пензенской ДЮСШ. Юниоры по пятиборью. По правилам туда попадают с шестнадцати лет. Я пробью тебя через областной комитет, под выполненный КМС, такие прецеденты имеются. Ты остаешься учащимся ПТУ-3, специальность не бросаешь, ПТУ важно для прописки и дальнейшего распределения. Ездишь ко мне на сборы и тренировки по плану. Крюков ведет тебя на месте, я веду общий план.

— Сколько раз надо ездить в Пензу?

— В первый год два раза в неделю, по средам и субботам. В среду фехтование с Львом Борисовичем, я это согласовал, и теория со мной. В субботу конкур в манеже, у меня свой круг лошадей при ДЮСШ. Плавание, стрельбу и бег будешь продолжать у Крюкова. На каникулах сборы в Пензе.

— А меня отпустят на сборы если учеба будет?

— Со справкой от облспорткомитета куда угодно отпустят. Учебные часы я тебе закрою.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Согласен?

— Конечно.

— Тогда вот. — Достал из ящика стола заранее подготовленный листок, отпечатанный на машинке. — Заявление от твоего имени. Перепиши от руки, подпиши, подай от Крюкова через ваш район. К концу декабря ты будешь в списке. Первое занятие у меня третьего января, в среду, в восемнадцать ноль ноль. Лев Борисович об этом знает.

Я взял заявление, прочитал. Стандартные строки, ФИО, год рождения, разряд, подпись Никитина внизу как принимающего тренера.

— Перепиши сейчас же. — Никитин закрыл папку. — Завтра отдашь Крюкову.

— Хорошо.

— И последнее.

Я поднял на него глаза.

— Громов, будем считать, что у тебя проявились экстраординарные способности.

Я не ответил.

— Так вот, — Никитин снял очки и потер переносицу. — Я тренер из областной ДЮСШ, взял тебя к себе. Сейчас я поговорил с тобой, проверил твой уровень и в итоге принял в группу. Этого достаточно. — Он снова надел очки. — Что там творится у тебя внутри бог весть. Со мной говорить про это не нужно. Меня интересует твое пятиборье, если это помогает тебе, пусть будет так. Про Матвеева, кстати, со мной поговоришь, когда прочтешь.

Я кивнул и поднялся.

— Поешь чего-нибудь перед обратной дорогой? У меня борщ есть на кухне.

— Спасибо. У меня автобус через полтора часа.

— Тогда возьми с собой пирожка. — Он встал, ушел в коридор и вернулся с двумя пирожками в газетной обертке. — С капустой, на дорожку.

Я взял пирожки, томик Матвеева и заявление. У двери накинул пальто и шапку.

— Третьего января, восемнадцать ноль ноль, — повторил Никитин, придерживая дверь. — Не опоздывай. Я опозданий не люблю больше всего.

— Постараюсь.

Дверь закрылась за спиной. На лестничной площадке пахло теми же щами, что и при входе.

Я спустился по гранитным ступеням и вышел на улицу. Шел мелкий, сухой снег, от фонарей падали косые столбы света.

Я застегнул пальто, поправил под мышкой томик Матвеева, он был тяжелый, с твердой обложкой, не помещался в карман и пошел к автовокзалу.

В четверг утром, на следующий день после Пензы, я зашел к Крюкову в спортзал. Положил перед ним заявление, переписанное от руки на двойном тетрадном листе.

— Ну как все прошло? — спросил Крюков, забирая бумаги.

— Поговорили. Третьего января к нему.

— Хорошо. — Он сложил листы в свою папку. — Я тебя протащу через районный комитет. Что еще?

— Метрика нужна.

— Какая метрика? Ах да, по правилам. Ну да, оригинал нужен.

— Выписка из сельсовета. Никитин сказал, в личное дело по ДЮСШ.

— Когда поедешь?

— На выходных, в субботу.

Крюков посмотрел на меня поверх очков-полумесяцев, которые надевал, когда писал.

— Оденься потеплее, не хватало еще простыть.

В субботу ходил утренний рейс, в семь сорок, такой же ПАЗ, что возил нас на спартакиаду. Я сел у окна.

В салоне кроме меня, набилось человек шесть, бабы с базара, мужик с ружьем в чехле, лезущим из вещмешка и школьница с портфелем. Печки в автобусе как таковой нет, стекло в моем ряду затянуло изнутри инеем, я отковырнул ногтем кружок и смотрел сквозь него на дорогу.

На конечной я вышел на единственной остановке у клуба. Дальше шел проселок на Громовку, наезженный санями и колесами лесовозов, по краю уже подбитый первым снегом.

Шесть километров я прошел за час, в кирзовых сапогах поверх портянок, в пальто, шапке-ушанке с опущенными ушами и со сложенной в нагрудный карман справкой об учебе в ПТУ.

Поля по обе стороны проселка лежали под ровным белым снегом. Только колея от саней да цепочки заячьих следов поперек.

По правую руку, в перелеске, стучал дятел. Слева, у дальней балки, поднимались два дымка, летник пастуха еще топился, видно, оттепель не убрала с пастбищ останнюю скотину.

Громовка показалась из-за подъема часов в одиннадцать. Двадцать три избы вдоль единственной улицы, так же, как и когда я уехал отсюда.

Колодец с журавлем посередине, правление колхоза из силикатного кирпича с выцветшим лозунгом «Вперед к победе коммунистического труда», за правлением сельсовет, такая же кирпичная пристройка с флагштоком.

Из печных труб шел редкий дневной дым. Возле клуба ребятня каталась на санках с накатанной горки.

Наша изба стояла на том же месте, по правую руку от дороги. Палисадник, занесенный снегом, под окнами голые ветки сирени.

Калитка знакомо скрипнула. На крыльце снега намело по щиколотку, не подметено с утра, значит, мать в правлении, не дома. Я обмел сапоги веником, что стоял у порога и поднялся внутрь.

Дверь не заперта, в деревне днем не запирают. Я толкнул и вошел в сени. На полке на стене два эмалированных подойника и решето для муки.

Из сеней в избу. Я почуял запах щей, наваристых, со свежей капустой и с лавровым листом. Мать приготовила утром, ушла в правление, чугунок остался на загнетке у печи под полотенцем, чтобы не остыл.

В избе все то же. Русская печь во всю заднюю стену, побеленная, с лежанкой и теплым кирпичом у дымохода.

Стол под клеенкой, две лавки. Над столом отрывной календарь с цифрами «25 ноября 1972, суббота» и под ним приписка карандашом материной рукой: «Зорьке отел в декабре».

Этажерка с книгами в углу, мои школьные учебники, потрепанный выпуск Шолохова, дореволюционный Брокгауз в одном томе.

На стене над лавкой две фотографии в рамках. Над фотографиями выцветший рушник, расшитый красными петухами.

Я снял пальто, шапку и повесил на гвоздь у двери, как привык. Сапоги стянул, переобулся в свои старые валенки, стоявшие на печке. Прошел к печи, заглянул в чугунок, щи в тепле, еще идет парок.

В сенях стукнула дверь. Послышались тихие шаги по половицам.

Глава 8. Метрика

Мать вошла в избу, расстегивая по дороге дубленку. В платке, темно-сером, с темно-зеленым платьем под дубленкой.

Лицо у нее за полтора года не изменилось, те же ровные брови, прямой нос, тонкие губы, привычно сжатые в линию. Чуть резче пролегли две складки от носа к углам рта. Волос под платок почти не видно, но виски, я заметил, стали посветлей.

Остановилась, посмотрела на меня от двери. Не охнула, не бросилась, не сказала «Лешенька». Это было бы не она.

— Приехал, — сказала спокойно. — Сапоги где обмел?

— У порога.

— Под лавку поставь, чтоб не натекло. — Сняла дубленку и повесила на крючок. Сняла платок, повязала на голову домашний, ситцевый, в горошек. — Щи на загнетке. Хлеб в шкафу. Я в правлении задержалась, бухгалтерию закрывала за квартал.

Я переставил сапоги под лавку, как сказано. Мать прошла к столу, поставила на клеенку круглую жестяную банку из-под ландрина с табаком и спичками. Под банку подложила вышитую салфетку.

— Садись, — сказала. — Поешь. С дороги.

Я сел за стол. Мать разлила щи по двум тарелкам деревянной разливной ложкой, поставила хлеб серый домашний, в рушнике, лук в солонке.

Сама села напротив, перекрестилась коротко на угол, где у нее над печью висела маленькая иконка Николая Угодника, всегда висевшая, и взялась за ложку.

Ели молча. Щи у нее были, как всегда, наваристые, со сметаной, какую она клала в каждую тарелку отдельно, ложкой из глиняной мисочки. Я ел, не торопясь.

Мать поглядывала на меня поверх тарелки, оценивающим взглядом колхозного бухгалтера, проверила прибавил ли в весе, цвет лица, какой рукав пиджака, чистый ли воротничок. Не отвлекалась на лишнее, но проверила все.

Доела первой. Сложила ложку рядом с тарелкой, не на тарелку.

— Сыт?

— Да, саасибо.

— Тогда говори, зачем приехал. По делу же.

Я доел, отодвинул тарелку и тоже положил ложку рядом.

— Метрика нужна. Моя. Повторная выписка из сельсовета.

— Куда?

— В личное дело. В Пензу, в ДЮСШ, спортивная школа высшего звена. Просмотр прошел меня берут в группу с января.

Мать смотрела на меня.

— А как с учебой в ПТУ?

— Продолжаю конечно же. Без отрыва. По средам и субботам езжу к ним. На каникулах сборы.

— Стипендия?

— Стипендия от ПТУ остается восемнадцать рублей. Плюс от ДЮСШ начислят за разряд, я уже КМС закрыл, в ноябре, на первенстве области.

Я говорил, как ей привычно, цифрами. Она кивала на каждую, одним движением головы вниз и вверх.

— Кэ-эм-эс, — повторила она. — Это что значит?

— Кандидат в мастера спорта. Следующий уровень мастер спорта.

— Запиши на бумажке. Будут спрашивать, не перепутаю.

Я взял с этажерки тетрадь, оторвал листок, написал ей печатными: «КМС кандидат в мастера спорта. МС мастер спорта.» Положил перед ней. Мать сложила листок вчетверо и убрала под банку с табаком, на видное место.

— Метрика, — сказала. — Старая у меня. Но в сельсовете надо новую выписку. Печать новая, с гербом. Сейчас де.

Встала из-за стола, прошла в горницу, комнатку за печкой, где у нее стоял комод. Я сидел, слышал, как отодвинула ящик, звякнула связкой ключей, открыла крышку.

Вернулась с деревянной шкатулкой. Поставила на стол, отодвинув тарелки в сторону.

Шкатулка темная, с резной крышкой, с медной защелкой. Это бабкина шкатулка, от ее матери, прежней Громовой, которой я уже не застал ни в этой жизни, ни в той.

Мать села напротив, открыла крышку. Внутри слоями, как она все хранила, по порядку: венчальное серебряное колечко в платке, орденская книжка, страховая на корову, потрепанная сберкнижка, конверт с фотокарточками, старые, дореволюционные еще, дедов с матерями в дореформенных платьях, и под всем этим, на самом дне, в плотном бумажном пакете с надписью «Документы Алеши» материнской рукой, мои бумаги.

Она достала пакет, развязала бечевку. Внутри лежали метрика моя старая, еще районного образца сорок пятого года, выцветшая по краям; справка о крещении из церкви соседнего села, тоже на мое имя; справка из больницы о плеврите, прошлого лета; и сложенный вчетверо листок, извещение из военкомата о приписке за отчима, того, что умер до моего рождения.

Метрику она держала в руках секунду дольше, чем остальные бумаги. Потом протянула мне.

— Возьми. Тут год рождения, день, место Громовка, Сердобского района. В сельсовете сверят и выпишут новую, на гербовой. Председатель Рябов сейчас, тот самый.

— Знаю.

Мы помолчали.

— Леша, — сказала мать. Назвала так редко, не «Лешка», как звала в детстве, не «сын», как в письмах. — Эта Пенза надолго?

— Надолго.

— До армии?

— И даже с армией тоже. Спортивная рота, если выйдет. Дальше посмотрим.

Она кивнула. Сложила метрику обратно в пакет, а затем в шкатулку.

— Сапоги мокрые, — сказала. — Сними, поставь к печке, к утру высохнут. Сейчас в правлении нет никого, председатель домой к обеду пошел. В два часа открывают. Подождешь, поешь как следует. Я тебе еще кашу с молоком сделаю.

— Хорошо.

Она встала и унесла шкатулку обратно в горницу. Я слышал, как поворачивается ключик в комоде, как она положила связку на полку.

Когда вернулась, в руках у нее была чугунная миска с пшенной кашей, накрытой полотенцем, с утра топила в печи.

В сельсовет я пошел к двум. Снег пошел мельче, в воздухе висела сухая морозная пыль.

Мать осталась дома велела не задерживаться, после сельсовета сразу вернуться, она пирог поставила, к четырем как раз будет готов.

Сельсовет пристройка к правлению колхоза, такой же кирпичный коробок под общей шиферной крышей, с отдельным входом и небольшим крыльцом в две ступеньки. На двери жестяная вывеска: «Громовский сельский Совет депутатов трудящихся Сердобского района Пензенской области».

Под вывеской, на той же дверной доске, бумажный листок: «Часы приема: понедельник, среда, пятница, суббота с 14.00 до 17.00. Председатель: Рябов И. Г.»

Я толкнул дверь. Внутри небольшое помещение, разделенное деревянной перегородкой надвое.

Перед перегородкой лавка у стены, на ней дед сидит в тулупе, ждет, видно, по своему делу. За перегородкой стол с зеленым сукном, на столе чернильница в подставке, перо, стопка пустых бланков, печать в круглой деревянной обойме и графин с водой.

На стене за столом портрет Брежнева в черной рамке и карта района под стеклом. В углу серо-зеленый несгораемый шкаф на низких ножках, с двумя замками.

За столом сидел Рябов. Иван Григорьевич, председатель, ему теперь, я прикинул, лет под шестьдесят.

Седой, с подстриженными в скобку усами, в темном пиджаке поверх вязаной кофты, на лацкане депутатский значок областного Совета. Перед ним лежал раскрытый журнал входящей корреспонденции, он писал в него химическим карандашом.

Дед на лавке кивнул мне, как кивают в деревне всем приходящим. Я кивнул в ответ, остался стоять у двери.

Рябов поднял глаза от журнала. Узнал. Не выказал ни удивления, ни беспокойства, на его лице ничего не дрогнуло.

— Громов. Заходи, садись. — Указал рукой на стул напротив стола, через перегородку. — Семен Петрович, я тебя сейчас приму, через пять минут.

Дед кивнул.

Я прошел за перегородку, сел. Положил перед Рябовым свою старую метрику в пакетике. Сверху справку из ПТУ-3 о том, что являюсь учащимся первого курса группы слесарей-инструментальщиков, с печатью.

— По какому делу, — сказал Рябов.

— Прошу выписать повторное свидетельство о рождении. Старая метрика выцвела, на повторной нужна гербовая печать и подпись, для подачи в личное дело областной ДЮСШ при облспорткомитете города Пензы.

Я говорил казенно, как пишут заявления. Это для Рябова проще для понимания.

Рябов взял старую метрику. Развернул, осмотрел.

Положил на сукно. Раскрыл бланк, гербовый, типографский, с тисненым гербом РСФСР наверху и пустыми графами. Взял ручку с пером, обмакнул в чернильницу.

Стал переписывать данные из старой метрики в новый бланк. Делал это медленно, аккуратно, каллиграфическим почерком, какому учили в гимназиях до революции, у Рябова, как у многих сельских чиновников его возраста, такой почерк сохранился еще с реального училища, которое он, по слухам в деревне, успел до семнадцатого года прихватить три класса.

— Громов Алексей Сергеевич, — он диктовал себе под нос, выводя. — Дата рождения десятое мая тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Место рождения село Громовка Сердобского района Пензенской области. Отец Громов Сергей Петрович, дата рождения… — Он замолчал на минуту. — Мать — Громова Нина Петровна.

Дописал. Промокнул пресс-папье. Поднял бланк к свету, проверил. Положил обратно на сукно.

Я сидел, не двигаясь. Выражение лица каменное.

С Рябовым старшим у нас была вся та история, Колька, его сын, дразнивший меня у клуба. Колька пошел в техникум, как Рябов и хотел. Теперь я сидел перед ним кандидатом в мастера спорта, с приглашением в областную ДЮСШ, и просил гербовую метрику.

Рябов мог бы сказать многое. Мог бы спросить, кому такой Лешка нужен в Пензе, и зачем колхозному пацану ехать туда, где Колька его не встретит. Мог бы и палку в колеса вставить, придраться к запросу, отправить уточнять, гонять между подписями. Сельский чиновник умеет затормозить любую бумагу.

Он не сказал ничего.

Взял печать из деревянной обоймы. Подышал на резиновую подушечку, опустил на штемпельную подушку с фиолетовой краской, прижал плотно. Поднял. Опустил круглым оттиском на бланк, внизу, под графой «Подпись председателя».

Печать легла ровно, плотно, всеми буквами в кругу: «Громовский сельский Совет депутатов трудящихся».

Рябов поставил подпись слева от печати. Размашисто, без лишних завитков. Промокнул пресс-папье.

Положил готовый бланк на сукно передо мной, развернул в мою сторону.

— Возьми, — сказал.

Я взял. Бланк был еще чуть влажный от чернил и от штемпеля.

— Спасибо, Иван Григорьевич.

Он кивнул, не отвечая. Подвинул к себе журнал входящей корреспонденции, обмакнул перо, стал записывать: «25.11.1972. Громов А. С. Свидетельство о рождении, повторное. Гр. бланк № …», далее номер бланка.

Я сложил метрику вдвое аккуратно, чтобы не сломать на сгибе, спрятал во внутренний карман пиджака. Встал и отодвинул стул.

У двери обернулся.

— До свидания.

— Будь здоров, Громов, — сказал Рябов, не поднимая головы от журнала. — В Пензе передай поклон Лермонтовскому фонду. — И, уже совсем не подняв глаз, ровным голосом: — Был я там, в библиотеке областной, в сорок седьмом году. Хорошее место. Книги там есть, каких в районе нет.

Это он сказал глядя в журнал. Я не ответил.

Семен Петрович, дед на лавке, поднял на меня глаза, не понимая, к чему присказка про библиотеку. Я кивнул ему и вышел.

На крыльце сельсовета остановился. Достал метрику из-под пиджака, развернул. Печать стояла ровно, чернила уже подсохли.

Я сложил метрику обратно, убрал глубоко во внутренний карман, на пуговицу. Запахнул пальто.

Снег шел мельче, поверх старого. По улице к колодцу шла баба с двумя ведрами на коромысле, поскрипывая валенками по укатанному. От правления через двор тянуло дымом из печной трубы.

Я пошел домой. Мать ждала с пирогом к четырем.

***

Третьего января, в среду, я выехал из Сердобска утренним автобусом. С каникул ребята возвращались в общежитие первого, занятия в ПТУ начинались со второго.

Иван Васильевич, мастер производственного обучения, поставил мне отметку «по уважительной» и подмахнул на проездном командировочном листе печать. Никитин накануне прислал короткое письмо: «Среда, третье. 18.00. Адрес у Крюкова. Принеси тетрадь, два карандаша, чернильную ручку. Спортивной формы пока не нужно».

Адрес у Крюкова был такой: Пенза, областная ДЮСШ при облспорткомитете, улица Калинина, дом сорок один. От автовокзала пешком минут двадцать пять.

Я сел за вокзалом на троллейбус, не дошел двух остановок до улицы Калинина, обледенелые провода захлестало куржаком, троллейбус встал, водитель открыл двери и сказал ровным голосом: «Дальше пешком, граждане». Я вышел и брел оставшиеся два квартала.

Здание ДЮСШ представляло из себя двухэтажный кирпичный дом дореволюционной постройки, с лепным фронтоном, переделанный после войны под спортивную школу. На фасаде щит: «Детско-юношеская спортивная школа областного совета Союза спортивных обществ. Отделения: легкая атлетика, плавание, фехтование, современное пятиборье, стрелковый спорт».

Вход с угла, под навесом. У входа куски колотого льда, посыпанные песком, лопата прислонена к стене.

Я вошел в десять минут седьмого. Сразу в гардероб, бабка в очках за барьером, доска с номерками.

Сдал пальто и шапку, получил жестяной номерок «43». В вестибюле стенд с фотографиями выпускников ДЮСШ, выступавших на всесоюзных стартах.

Лица в синих формах сборной, под каждым фамилия и разряд. Рядом расписание тренировок по отделениям, отпечатанное на машинке через выцветшую ленту.

Тренерская Никитина была на втором этаже, в конце коридора, по правой стороне. Я прошел по коридору, мимо открытой двери фехтовального зала, откуда несся стук клинков об нагрудники и голос Льва Борисовича, считавшего вслух выпады.

Лев Борисович в дверях поднял на меня глаза, кивнул, не отвлекаясь от работы. Я кивнул в ответ и пошел дальше.

Дверь Никитина двадцать четвертая, табличка: «Тренер по современному пятиборью. Никитин В. С.». Я постучал в шесть ноль ноль ровно, когда секундная стрелка на коридорных часах легла на двенадцать.

— Заходи, — раздалось из-за двери.

Комната метров двенадцати, узкая, с одним окном на улицу. Письменный стол с зеленым сукном, тот же образец, что и дома у Никитина на Карла Маркса, видно, мебель ему давали из общего хозяйства.

Стопка папок на столе, чернильница, перо в стакане, рядом печатная машинка «Москва», заправленная листом. На стене три карты: схема стадиона «Локомотив» в Пензе, схема манежа войсковой части, и общая карта Пензенской области с воткнутыми флажками, Сердобск, Кузнецк, Никольск, еще пять точек.

На другой стене шкаф с папками личных дел, надписи на корешках: «Группа Б, юниоры. 1968», «Группа Б, юниоры. 1969», и так до текущего года.

В углу кресло, в нем сидел Никитин. Тот же серый пиджак, что и на трибуне, под пиджаком серый же свитер тонкой вязки.

Пустой правый рукав подвернут и заколот булавкой у плеча, как и тогда. Очки в стальной оправе, в руках папка.

— Садись, — сказал он, не вставая. — Тетрадь, ручка. Положи перед собой.

Я сел на стул напротив стола. Достал из портфеля общую тетрадь в клеенчатой обложке, чернильную ручку и два карандаша. Разложил на столе.

— Тетрадь общая, девяносто шесть листов. Хорошо. — Никитин кивнул. — Эта тетрадь твоя рабочая на год. Подпиши на обложке: «Громов А. С. Рабочая тетрадь по пятиборью. Группа Б, юниоры. 1973». Печатными буквами.

Я взял ручку, обмакнул в чернильницу, которую Никитин подвинул через стол. Подписал, как сказано. Чернила синие, перо чуть царапнуло.

— Открой первую страницу. Сверху напиши заголовок: «План января».

Я открыл и написал что сказано.

— Теперь слушай. Я буду диктовать. Ты пишешь. Если что не понял, переспрашиваешь сразу, не позже. Перебивать меня это нормальная рабочая практика, я тебя за это ругать не буду. Не понять и не переспросить, это хуже. За это ругать как раз буду.

— Понял.

— Поехали. Январь. Понедельник: восстановительная пробежка, шесть километров, спокойным темпом, по гаревой дорожке стадиона «Локомотив». Среда: с восемнадцати до девятнадцати тридцати фехтование у Льва Борисовича в этом здании, потом ко мне на разбор и теорию, с девятнадцати тридцати до двадцати одного. Пятница: с восемнадцати до девятнадцати тридцати стрельба в тире ДОСААФ при облсовете, тридцать минут пешком от ДЮСШ. Суббота: с одиннадцати конкур в манеже войсковой части, со своим извозом, машина ДЮСШ забирает у входа в десять тридцать. Воскресенье выходной, обязательный, занятий нет, отдыхаешь полностью.

Я писал, не поднимая головы. Никитин диктовал ровно, без повторений, но и не быстро, ждал, когда я закончу писать что он говорит.

— Это пензенская часть. Сердобская часть остается у Крюкова, три занятия в неделю, по его плану. Вторник, четверг, суббота утром до отъезда в манеж. Бег, плавание, общая физическая. План я с Крюковым согласую отдельно, в твою тетрадь его записывать не нужно, тебе достаточно знать, что у тебя в неделе четыре дня Сердобск, два дня Пенза, один выходной. Записал?

— Записал.

— Теперь главное. — Никитин положил папку на стол, открыл. — Я тебя смотрел на трех стартах. Я с Крюковым говорил подробно. Я твою таблицу по дисциплинам видел, ту, что ты ведешь в общей тетради под матрасом. Не удивляйся, Крюков мне ее показывал, ты ее ему один раз давал на проверку, он переписал себе, потом я переписал у него.

Я кивнул. Никитин теперь мой тренер, ничего удивительного.

— У меня по итогам три замечания. — Никитин открыл папку, ткнул карандашом в первую строку. — Замечание первое. Твоя кривая по дисциплинам растет неравномерно. По стрельбе и фехтованию ты идешь на уровне взрослого второго разряда, в фехтовании местами первого. По бегу, плаванию, конкуру на уровне юношеского первого. Между этими двумя уровнями щель в год-полтора подготовки. На юношеских стартах эта щель тебя не топит, ее перекрывает фехтование с конкуром. На юниорских уже сложнее, ты КМС закрыл за счет первых двух видов. На взрослых это перестанет работать. Если ты идешь к мастеру спорта, а ты к нему идешь, три отстающие дисциплины надо подтягивать.

Я писал. Никитин подождал, когда я закончу.

— Замечание второе. Ты по своему плану часто меняешь раздражитель. Месяц интервалы, потом длинные кроссы, потом темповый бег. Это правильный принцип, но ты его применяешь по чутью, а не по системе. Чутье в твоем возрасте это хорошо для разовых решений, но плохо для систематики. Систематика выигрывает у чутья на дистанции в три-четыре года. Тебе четыре года до Монреаля. Значит, систематика должна быть основной. С этого месяца циклы я ставлю сам, ты исполняешь и записываешь. Через год, может быть, верну тебе право менять цикл по чутью. Не раньше.

Я кивал и писал.

— Замечание третье. — Никитин снял очки, потер переносицу. — Ты применяешь приемы и подходы, которые я в советской спортивной литературе на сегодняшний день не встречал. Это касается фехтования, твоего рисунка боя на провале атаки и встрече, твоего слияния защиты и ответа в один темп. Это касается стрельбы, твоей работы с пульсом, ты стреляешь в паузе между ударами сердца, я это видел по тому, как ты задерживаешь дыхание. Также и в плавании, твой кувырковый поворот в семьдесят втором году в районной школе освоили человека три на всю область. В конкуре у тебя есть привычка заходить к лошади в денник за двадцать минут до старта, класть руку на шею и дышать с ней в одном ритме. Это касается, наконец, твоей утренней привычки мерить пульс лежа, два пальца на сонной артерии, шестьдесят секунд по часам, ты однажды забыл часы в раздевалке, тебе их Крюков отдал утром, я спросил Крюкова, зачем тебе часы у кровати, он сказал, что ты меряешь пульс. Это набор приемов, которые я знаю по работе с мастерами спорта. Их у юноши шестнадцати лет быть не должно. Я об этом тебя спрашивать второй раз не буду, мы договорились с тобой, я тебе сказал, твое дело, как ты к ним пришел. Я повторяю это только для того, чтобы ты знал, что я знаю. Не более того.

Помолчал.

— У тебя есть вопросы?

— Только один.

— Слушаю.

— Когда вы говорите систематика, это значит, я не пишу план сам себе?

— Это значит, что ты исполняешь то, что я тебе даю. Если у тебя в исполнении возникают замечания, ты идешь ко мне с ними, по делу, не споришь, а докладываешь. Я слушаю и решаю, корректирую план или нет. Это называется работа в группе спортивного совершенствования. Понятно?

— Тепеьр да.

— Это все теория. Вроде разобрались. Дальше практика. Сейчас спустимся вниз. У Льва Борисовича я забронировал один поединок, как наблюдатель. Ты будешь фехтовать с его первым номером. Я хочу посмотреть тебя с ним.

Глава 9. ДЮСШ

Никитин встал, надел пиджак ровнее, пустой правый рукав он движением плеча подал в нужный, не поправляя левой рукой. Взял со стола блокнот, сунул в нагрудный карман пиджака. Прошел к двери, придержал ее ногой и пропустил меня вперед.

Спустились по лестнице. Гул фехтовального зала шел из-за двойной двери, стук клинков, голос Льва Борисовича, шарканье ног по линолеуму дорожек.

Зал длинный, в торце здания, с шестью дорожками вдоль одной стены, в каждой провод-катушка от электрофиксатора, аппарат у дальней стены с двумя лампочками, красной и зеленой.

У другой стены стойки с маркой ССС, на стойках маски, нагрудники, рапиры. На полу под стойками мел в коробке, перчатки белые на полке.

Лев Борисович в темно-синем тренировочном костюме, в кедах, с секундомером на шнурке. Увидел Никитина, закончил счет ученикам, отпустил их перетянуть нагрудники и подошел ближе.

— Лев Борисович. Громова на дорожку с Барышевым. — Никитин кивнул в сторону аппарата. — При мне. Учебный поединок, не зачетный, до пяти уколов.

Лев Борисович посмотрел на меня. Кивнул, без вопросов.

Подозвал Барышева, того самого армейского, у которого я выиграл на первенстве области. Барышев уже стоял у стойки в полной экипировке, видно, ждал заранее. Подошел ровно, протянул мне руку, молча, без слов. Я пожал ее.

Я переоделся быстро, у Никитина в тренерской уже стояла в углу моя сумка, привезенная заранее ноябрьским визитом по его указанию, со всем для фехтования.

Я надел куртку, нагрудник и перчатку. Маску взял в руки, не надел пока.

Мы встали на дорожку. Лев Борисович справа от аппарата, в роли судьи. Никитин у дальней стены, с блокнотом раскрытым, карандаш в левой руке.

— На дорожке готовы? — Лев Борисович. — Бой.

Барышев пошел первым. Тот же рисунок, что и в ноябре, провокация на мою контратаку, чтобы взять ее защитой и ответом.

Я с ноября ждал, что он этим начнет, и был готов. Не пошел на провокацию, остался в стойке.

Барышев навалился на меня, длинной атакой с финтом. Я провалил атаку, отступив на длинной ноге, на два темпа. Поймал на возврате, прямым уколом в грудь. Вспыхнула лампочка.

— Туше Громов. Один-ноль.

Никитин не шевельнулся, карандаш в блокноте коротко чиркнул один раз.

Барышев перестроился. Пошел на короткую экономную атаку, без замаха задней ногой, без телеграфа.

Я вспомнил Льва Борисовича, как тот учил в октябре, круговая защита, обвести его острие по вертикали, и сразу ответ прямым уколом в открывшийся сектор, защита и ответ слитно, в один темп. Снова заработал очко.

— Туше Громов. Два-ноль.

Барышев замер на секунду. Поправил маску. Пошел иначе, заходом с боковым шагом, пытаясь сместить дистанцию по горизонтали.

Я не поддался, выдержал дистанцию шенкелем, нет, стопой, отступил ровно на длину его шага, остался на той же дистанции, на какой стоял. Барышев атаковал, я встретил контратакой на подготовку, в темп, минуя его соединение.

— Туше Громов. Три-ноль.

Никитин писал свои заметки.

На четвертом уколе Барышев попробовал свой коронный, длинную атаку второго намерения. Я взял ее провалом, отступил на два темпа, дал ему пройти острием мимо моего корпуса в пустоту, и поймал на закрытии, на возврате руки в стойку.

— Туше Громов. Четыре-ноль.

— Стоп. — Никитин поднял руку, не вставая. — Лев Борисович, прошу прервать.

Лев Борисович остановил бой. Барышев опустил клинок.

Никитин подошел, левой рукой с карандашом указал на дорожку, на то место, где Барышев стоял на исходной.

— Барышев, — сказал Никитин. — Ты идешь по стандартной схеме. Громов твою схему знает. На области, в финале было то же самое. Громов тебя читает на старте, выбирает контр-действие за два темпа до твоей атаки. Это не Громов умней, это ты предсказуем. У тебя одна и та же подготовка перед каждым уколом, длинная атака с финтом. Поменяй подготовку.

— Как поменять? — Барышев снял маску. Лицо у него было мокрое.

— Прерви ритм. Шаг назад вместо шага вперед на исходной. Двойной финт вместо одинарного. Атака на четверть длины руки, ложная. Ты их умеешь делать, я их у Льва Борисовича в твоей раскладке видел. Ты их не используешь, потому что коронная атака у тебя проходит у всех, кроме него. Так вот, у него она не пройдет ни сегодня, ни завтра. Учись брать его не своей коронной, а тем, чего ты у себя не любишь.

Барышев кивнул. Никитин повернулся ко мне.

— Громов. Ты выиграл четыре укола подряд. Это много. Ты сейчас по статистике должен расслабиться и пропустить один-два укола на ровном. Не пропусти. Барышев перестроится, я его сейчас перестроил при тебе, ты слышал. Жди новый рисунок.

Я кивнул.

— Продолжаем. На дорожку.

Барышев надел маску. Встал на исходную. Лев Борисович у аппарата.

— Бой.

Барышев пошел иначе. На исходной шаг назад, отрицание движения.

Я по привычке шагнул вперед, в дистанцию. Барышев тут же сделал короткий выпад, без длинной подготовки, на коротком отрезке руки.

Я не ждал такой коротки, успел только закрыть защиту в шестую, клинок отбил, но не взял на сцепление. Барышев освободил оружие, прошел в моей открытой зоне переводом и достал в бок, на спаде моей защиты.

— Туше Барышев. Четыре-один.

Никитин кивнул. Не Барышеву, сам себе. Карандаш в блокноте.

Я перестроился. Барышев в следующем заходе попробовал ту же короткую атаку, я уже ждал ее, выдержал дистанцию на длинной ноге, не пошел вперед, дал ему пройти острием мимо. На возврате сработал мой укол, прямой, в грудь.

— Туше Громов. Пять-один. Бой окончен.

Лев Борисович поднял руку и выключил аппарат. Барышев снял маску, тяжело дыша. Подошел и пожал мне руку второй раз за день.

— На коротке ты меня снял, — сказал он. — В четвертый раз попробуй.

— Попробую.

Никитин закрыл блокнот.

Мы поднялись обратно. Никитин сел в кресло, я на стул напротив стола. Тетрадь моя лежала открытой, с записанным январским планом.

— Итоги по поединку. — Никитин раскрыл свой блокнот, посмотрел в записи. — Ты выиграл пять-один. Замечания. Ты идешь экономно, это правильно, продолжай в том же духе. Второе, ты пропустил укол на смене ритма противника, это ожидаемо, но в следующий раз должен ловить смену ритма за один темп до его реализации, не на втором темпе. Также Барышев теперь будет работать против тебя коротко, я ему это указал при тебе. Не меняй к нему отношения, в следующий раз он будет другой. В-четвертых твоя контратака в темп по-прежнему работает, но через полгода она работать перестанет, потому что все в области ее уже видят. Тебе нужно расширять арсенал. С весны буду давать новые приемы. Принимай это с пониманием, не упрямься.

— Понял.

— Запиши в тетрадь, на сегодняшнюю дату.

Я записал, под планом января. Никитин подождал.

— Теперь до пятницы бег в Сердобске у Крюкова, по плану. Стрельба в пятницу, восемнадцать ноль ноль, тир ДОСААФ облсовета. Возьмешь свою куртку и ремень. Винтовка будет казенная. Когда тебе обратно?

— Автобус в Сердобск в двадцать один тридцать. Успеваю.

— Хорошо. — Никитин закрыл папку. — На сегодня свободен.

Я встал, собрал тетрадь и карандаши. Поправил пиджак.

— Виктор Семенович.

— Слушаю.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Громов. Между мной и тобой это слово лишнее. Между тренером и спортсменом такого слова нет. Есть «понял», «не понял», «сделал», «не сделал». Спасибо это оставь для матери. А теперь иди.

Я кивнул, взял портфель и вышел.

В коридоре часы показывали двадцать один ноль две. На автобус я успевал в обрез, двадцать минут пешком до автовокзала. Я спустился по лестнице, забрал у бабки в гардеробе пальто и шапку. У выхода натянул шапку поглубже и поднял воротник.

На улице мело, фонари по улице Калинина горели мутно, через кружащий снег. Под ногами поскрипывало. Я пошел к автовокзалу быстрым шагом, по уже наезженной за день дорожке вдоль трамвайных путей.

***

К концу июня семьдесят третьего весь второй курс ПТУ-3 в Сердобске остался позади. Я сдал переходные экзамены, слесарное дело, материаловедение, технологию металлов, технические измерения, общеобразовательный цикл, все на четыре и пять, ниже четверки у меня в дневнике не стояло.

Иван Васильевич, мастер производственного обучения, подписал мне выпускную характеристику за второй курс ровным каллиграфическим почерком: «За время обучения проявил себя дисциплинированным, аккуратным учащимся. Слесарное дело усвоил хорошо, на станке работает уверенно. К общественной работе относится добросовестно. Имеет ряд побед в спортивных соревнованиях областного уровня». Под характеристикой печать училища и подпись директора Ивана Тимофеевича.

Перевод оформляли две недели. Никитин подал ходатайство через облспорткомитет в областное управление профтехобразования. С той стороны пришло сопроводительное письмо в пензенское ПТУ номер двенадцать, тоже по слесарной специальности, с такой же программой третьего курса. Документы пошли по своему пути, я в это время ездил на сборы в Кузнецке по легкой атлетике.

Двадцать пятого июня пришла бумага: «Зачислить Громова А. С. в число учащихся третьего курса группы слесарей-инструментальщиков пензенского ПТУ номер двенадцать с первого сентября 1973 года. С предоставлением общежития облспорткомитета по адресу: г. Пенза, ул. Кирова, дом 8, по линии ДЮСШ как воспитаннику группы спортивного совершенствования». Подпись начальника облуправления.

Это была та самая бумага, после которой моя жизнь двигалась с места.

Из Сердобска переезжал я просто. Фанерный чемодан, перетянутый ремнем, внутри смена белья, две рубашки, тренировочный костюм, старые кеды на смену новым, мыло в мыльнице, зубной порошок, безопасная бритва, пока не нужная, бумаги в клеенчатой папке, тетрадь под матрасом, снял и сунул в папку, отдельно.

Лыж, рапиры, стрелковой куртки и винтовки в Сердобске у меня не имелось в личной собственности, все казенное, осталось у Крюкова и в ДОСААФ. Книги, два тома Матвеева, что Никитин выдал зимой, и еще один потрепанный учебник анатомии, купленный весной в букинистическом за рубль семьдесят, я связал бечевкой.

Крюков пришел на проводы в спортзал ПТУ за полчаса до моего автобуса. Постоял, посмотрел, как я застегиваю чемодан. Сказал коротко:

— Никитин знает, что делает. Слушай его. Меня забывать не нужно, я с тобой по плану остаюсь работать через него, разбор твоих стартов он мне отправляет почтой. По любому делу можешь писать мне напрямую, сразу отвечу.

— Понял, спасибо вам большое за все.

Он протянул руку. Я пожал. Помнится как полтора года назад я жал руку Крюкова в первый день в спортзале, а сейчас у меня тут последний день. И тоже самое рукопожатие. Между этими движениями уложилось то, чего не было за всю мою прошлую жизнь.

Сенькин Валера, мой сосед по комнате четырнадцать в общаге, ушел из ПТУ еще раньше меня, после второго курса распределился на завод в Сердобск, в инструментальный цех учеником токаря. Мы простились с ним за неделю до моего отъезда, у проходной.

Он подал руку, сказал «не теряйся», я сказал «не потеряюсь», и больше слов не нашлось.

Из Сердобска я выехал утренним автобусом в Пензу двадцать восьмого июня, в четверг. К двум часам был на улице Кирова.

Дом восемь, типовая кирпичная пятиэтажка, с балконами по фасаду, построенная в начале шестидесятых для работников облсовета профсоюзов. Часть второго подъезда отвели под общежитие областного спорткомитета, для иногородних воспитанников ДЮСШ и сборных области.

Внизу у двери звонок с табличкой «Звонок коменданту», под звонком расписание, дежурный по этажу, банный день, выдача белья. Я нажал.

Открыла комендант, женщина лет пятидесяти, в халате поверх платья, с ключами на поясе, с характерным выражением лица. Ясно что она на этом посту уже не первый год, и удивить ее тут уже нечем. Прочла мою бумагу из облспорткомитета и кивнула.

— Громов? Третий этаж, комната двадцать два. Постельное получишь у кастелянши на втором, у нее режим до восемнадцати. Кухня общая на каждом этаже, газовая плита, две конфорки. Ванная одна на этаж, расписание на двери. Курить только во дворе, в подъезде поймаю, двухнедельный наряд по этажу. Понял?

— Понял. Только я не курю.

— Ключ от комнаты один, второй у соседа. Сосед твой Архипов, плавание, восемнадцать лет, второй разряд по плаванию, у нас четвертый сезон. Спокойный, не пьет, по ночам не шумит. Тебе с ним повезло.

— Хорошо.

— Иди.

Комната двадцать два оказалась на третьем этаже, по коридору налево. Дверь без обивки, выкрашенная в светло-зеленый цвет. Ключ повернулся легко.

Внутри комната метров четырнадцати, с одним окном. Две кровати с панцирными сетками, по противоположным стенам, между ними проход.

У каждой кровати тумбочка, у изголовья на стене настенная лампа с зеленым абажуром, не везде такие давали. Два письменных стола под окном, торцами друг к другу, на одном из них стопка учебников по плаванию и тетрадь, на другом пусто.

Шкаф один на двоих, у двери, тоже фанерный, в две створки. На полу серый половик. Окно выходит на завод. Через дорогу высокая красная труба, дымит белым, за трубой виднелись кварталы заводских корпусов, за ними пензенский холмистый горизонт.

На свободной кровати у окна свернутый матрас в синюю полоску, как в общаге ПТУ. На матрасе записка карандашом на тетрадном листе: «Громов. Постельное у кастелянши до 18. Ужин в столовой ДЮСШ до 20. Дима».

Архипова в комнате не было, то ли на тренировке, то ли в столовой. Я разобрал чемодан в тумбочку и на свою половину шкафа.

Книги на стол, в стопку. Тетрадь по пятиборью внутрь тумбочки, в верхний ящик, под чистый платок. Чемодан задвинул под кровать.

К пяти вернулся Архипов.

Дима оказался выше меня на полголовы, плечистый, с короткой стрижкой. В тренировочных штанах, в синей майке с надписью «Динамо-Пенза» на спине.

Волосы влажные, видно что после бассейна. В руке сетка с пустой бутылкой из-под кефира.

Кивнул. Не «привет», не «здорово», а просто спокойный кивок в дверях.

— Громов Алексей.

— Архипов Дима. — Он прошел в комнату и повесил сетку на гвоздь у шкафа. — Все нашел?

— Да, спасибо.

— У кастелянши был?

— Сейчас пойду.

— Иди, пока она не ушла. Я тут разберусь, заварю чая, как придешь, попьем.

Сел за свой стол, открыл учебник. Не спрашивал, откуда я, какой разряд и кто тренер.

Может уже знал от коменданта, а может просто неинтересно. Так и сидел до моего возвращения с постельным, в одиночестве, сам с собой и с книгами.

Когда я вернулся с матрасом, простынями, наволочкой и одеялом, Архипов оторвался от учебника один раз, глянул, как я заправляю кровать, проверил по своему правилу, правильно ли подоткнул углы, ничего не сказал, кивнул и опять опустил глаза. На электроплитке у него уже стоял маленький чайник, шипел и плевался кипятком.

— Чай вскипел. Сахар у меня, бери, не спрашивай. Ложку вон в стакане можешь взять.

— Спасибо.

— У нас тут «спасибо» особо не принято. Бери и все.

Я налил себе чая и сел за свой стол. Архипов тоже налил себе, не поднимая глаз от учебника. Так и пили молча, минут десять.

Через десять минут он закрыл учебник.

— Завтра подъем в шесть. У меня плавание в семь. У тебя у Никитина?

— Манеж. Конкур, в восемь.

— Никитин знает, к каким лошадям тебя не подпускать?

— Конечно знает.

Он опять открыл учебник. Я отнес пустой стакан в общую кухню, вернулся, разделся и лег. Сетка просела, пружины звякнули.

За окном завод гудел тяжелым низким гулом, ночная смена начала работать в прокатном цеху. Где-то на заводе три раза прогудел тепловоз, переставляя вагоны на путях.

Архипов погасил настенную лампу над собой, оставил мою. Я еще лежал минуту, глядя на побеленный потолок, на тонкую трещину, идущую от люстры к углу. Потом погасил и свою.

Глава 10. Пенза

Манеж пензенского облсовета «Динамо», который Никитин получил на лето для своих воспитанников в порядке кооперации между ведомствами, стоял за городом, на берегу Суры, в военном городке. Тот же самый, где осенью семьдесят второго я выступал на Орлике.

Машина ДЮСШ, старый газик с фанерным верхом, забрала нас в полседьмого у общежития. Со мной в кузове сидели трое, двое старшего возраста, видно, давние воспитанники Никитина, и один помладше, лет тринадцати, с круглыми очками, державшийся за поручень обеими руками.

Дорога заняла двадцать минут. Манеж находился в длинном низком здании из бревен на каменном цоколе, еще довоенной постройки, с высокими пыльными окнами и широкими воротами для въезда коновозок.

Снаружи манежа конюшня и левада. В леваде на утренней мокрой траве паслись три-четыре лошади, без седел, в недоуздках.

Внутри манеж сорок на двадцать метров, песчано-опилочный грунт, выровненный с утра граблями, по периметру деревянное ограждение в человеческий рост. На дальнем конце конкурное поле с настоящими крашеными барьерами, сложенными в комплект.

Восемь препятствий, готовые жерди, опоры с зацепами для перекладин, ров с водой, забор-стенка и оксер на разной ширине. Все по правилам, не деревенский выгон с двумя жердями на чурках, какой я знал по Громовке.

Никитин уже был на месте. Стоял у дальней стенки, в той же сером пиджаке поверх клетчатой рубашки, с блокнотом в руке. Рядом конюх ДЮСШ, мужик лет сорока, в стеганке и хромовых сапогах.

— Громов, переоденешься в раздевалке, там же получишь ботинки и бриджи по размеру. Иди.

В раздевалке у конюха мне выдали казенные конкурные бриджи, не совсем по росту, но терпимо, кожаные краги, шлем со шнуровкой и перчатки. Хлыст я взял свой, привезенный из Сердобска.

Когда вышел, Никитин уже стоял у первого денника. Конюх маячил рядом, держал в поводу серую кобылу.

— Зефирка, — сказал Никитин. — Семь лет. Полукровка, орловско-донская. Темперамент по бумаге «нервный». По моему наблюдению за два года и вправду нервная, но честная. Не везет всадника, но и не подведет, если будет уважать. Если будет зажатая рука, то сбросит. А если ровная, то пойдет.

Серая кобыла была высокой, в холке метр семьдесят. Светло-серая в темно-серых яблоках, грива и хвост темные, почти черные.

Шевелила хвостом, отгоняя редких июньских слепней. Голова сухая, со впалыми висками, ноздри тонкие и дрожащие. Косила на меня правым глазом, перебирала задней ногой.

Я подошел не сразу. Постоял в трех шагах, пусть посмотрит, пусть привыкнет к запаху.

Потом подошел ближе, в левую руку взял повод у конюха, правая положил на шею, ниже гривы. Поставил ладонь, медленно продавил мышцу, по кругу, на низком ровном выдохе. Зефирка повернула голову, обнюхала мой рукав и повела ухом.

— Не торопись, — негромко сказал Никитин. — У нее минута на знакомство как минимум. Стой и просто дыши.

Я так и сделал. Через минуту Зефирка опустила голову и перестала перебирать ногой. Я отпустил повод, а конюх перешел к подпруге.

— Сначала шагом по манежу, без барьеров, — сказал Никитин. — Просто пройди по периметру три круга. Я посмотрю, как ты справишься.

Я подвел Зефирку к посадочной тумбе. Шлем зашнуровал плотнее.

Поднялся в седло, левой ногой в стремя, правой через круп, мягко, без рывка, чтобы не дернуть кобылу. Сел, нашел стремена правой ногой, поправил длину под рост.

Подпруга подтянута нормально, я проверил пальцами, указательный и средний проходят между ремнем и боком, как надо. Повод собрал коротко, но без натяжения.

Тронул шенкелем. Зефирка пошла.

Я повел ее по периметру шагом, по большому кругу. Первый круг она ждала команды на каждом шагу, ухо поворачивала назад, прислушивалась.

Я держал повод спокойно, шенкель ровно, корпус прямой, не поддавался ни вперед, ни назад. К концу первого круга она расслабилась и пошла свободнее.

— Рысью, — крикнул Никитин с дальнего угла.

Я выслал ее шенкелем посильнее, пошел рысью, поднялся в стременах, в учебную легкую посадку. Зефирка шла ровно, ритмичной рысью, не сбивалась. Я так и прошел два круга.

— Теперь галопом!

Я послал кобылу в галоп, с правой ноги. Зефирка пошла не сразу, переход вышел неровный, она подбросила круп, попробовала меня на седле, проверяя. Я не отозвался резким движением, держал баланс корпусом, не дергач повод. Через два темпа галоп выровнялся.

Прошел круг. Остановил у дальней стенки, возле Никитина.

Он поглядел на меня снизу вверх.

— Спускайся, чего расселся.

Я спрыгнул. Зефирка стояла, ровно дыша. Никитин подошел ближе, посмотрел сначала на лошадь, потом на меня. На правом рукаве моих бриджей было влажное пятно от ее носа, она ткнулась в меня после спрыгивания.

— Спокойно все. — довольно кивнул Никитин. — Лошадь к тебе пошла. Это хороший знак. Теперь слушай сюда.

— Первое. Когда садился, не дернул повод. Это правильно, многие дергают, я обращаю внимание на это первым. Дальше, на переходе в галоп ты не пустил руку вперед. У тебя кисть стояла, она тебе чуть зажала рот. Зефирка тебе на это двинула крупом вверх, ты почувствовал, хорошо что так. Но только на втором темпе. В следующий раз постарайся почувствовать на первом. И третье. — Никитин помедлил. — Самое главное.

Я молча слушал.

— На стенке, на пятом круге, тебе показалось, что она сейчас закусит удила, ты сразу подобрал повод покороче. Не делай этого. Ты спровоцировал ее на действие, которого еще не было. Она это почувствовала, и так и случилось бы, если бы я не дал команду остановиться. — Никитин посмотрел мне в глаза. — Запомни это, не спеши дергать повод. Жди.

— Понял.

— Ну-ка, повтори, что я сейчас сказал.

— Не дергай повод. Жди.

— Хорошо. — Никитин кивнул. — На сегодня без барьеров. Завтра пойдем с барьерами. Сейчас пройдись с ней десять минут на корде, только потом отдай конюху. После в раздевалку.

Я взял повод. Конюх показал мне на угол, где была корда.

Я отвел Зефирку, пристегнул на длинный повод и провел десять минут, гоняя ее шагом по большому кругу, давая остыть и расслабиться. Она шла спокойно, иногда поглядывала на меня через плечо, перебирала ушами.

Когда я отдавал ее конюху, Зефирка ткнулась мордой мне в плечо. Конюх усмехнулся в усы, ничего не сказал.

К одиннадцати вечера в комнате светила только моя настенная лампа над столом. Архипов спал, повернувшись к стене, натянув одеяло до плеч. Дышал тихо, ровно, как и положено пловцу с поставленным дыханием.

Я сидел за столом. Перед собой положил два листа писчей бумаги, чернильную ручку, флакон синих чернил, в том же флаконе, какой зимой брал у Сенькина в Сердобске. И тетрадь по пятиборью, новую, в коленкоровой обложке, заведенную с января у Никитина.

Первый лист это письмо матери.

«Мама. Я доехал благополучно, уже устроился. Адрес общежития: г. Пенза, ул. Кирова, дом 8, комната 22.

Комната у нас на двоих. Сосед Архипов Дмитрий, восемнадцать лет, занимается плаванием, второй разряд, четвертый год уже тут. Кровати, два стола, шкаф, отдельная кухня и ванная на этаже. Тепло и чисто.

С сентября я поступаю на третий курс пензенского ПТУ номер двенадцать, та же специальность, слесарь-инструментальщик. Перевод оформлен через облуправление, документы у меня на руках. Диплом получу через год, как и собирался.

Стипендия по ПТУ двадцать рублей за третий курс. От ДЮСШ доплата за КМС десять рублей. Кормят в столовой при ДЮСШ, по талонам.

Тренер тот же, Никитин Виктор Семенович. Тренировки шесть дней в неделю, разнесены по дисциплинам. Сегодня была первая тренировка по конкуру на новой лошади, прошла нормально.

В августе первые сборы по полной программе. В сентябре открытое первенство области среди юниоров, второе после моего ноябрьского. По плану иду к первому разряду по сумме мест за сезон, потом к мастеру спорта.

Деньги есть. Твой Алексей».

Перечитал, промокнул и сложил в конверт. Конверт я купил еще днем в киоске у автовокзала, с маркой и видом Пензенского кремля. Написал адрес матери, и обратный моего общежития, комната двадцать два.

Заклеил и положил конверт на край стола.

Открыл тетрадь по пятиборью.

В тетради уже все расписано по месяцам, начиная с января и заканчивая июнем. Все по плану Никитина, страница за страницей, цифры замеров, секунды и очки.

К июню накопилось много. Я отлистал на чистую страницу, ближе к середине тетради. Сверху написал: «Лето 1973. Пенза».

Ниже столбцом описал сегодняшние результаты, про серую лошадь Зефирку, нервную, но честную. Про то что не надо дергать повод, лучше ждать.

Сосед Архипов Д., занимается плаванием. Спокойный по натуре.

Подъем в 6.00. Конкур в восемь, на манеже за городом.

Плавание в 11.00, в бассейне на Кирова. Стрельба будет в пятницу в 18.00, в тире, фехтование по средам в 18.00, в ДЮСШ.

И наконец бег по вторникам и четвергам, утром на стадионе «Локомотив».

Подвел черту. Закрыл тетрадь. Сунул обратно в верхний ящик тумбочки, под платок.

Погасил лампу.

В темноте за окном ровно гудел завод, не меняя тона. Архипов повернулся во сне на другой бок, сетка под ним жалобно заскрипела, и опять стало тихо.

К сентябрю Никитин подвел меня к старту по своей системе.

Август прошел на сборах в спортивном лагере облспорткомитета под Никольском, в сосновом бору на берегу реки. Двадцать три человека из разных ДЮСШ области, по четырем отделениям: пятиборье, легкая атлетика, плавание и стрельба.

Жили в дощатых корпусах с печками-голландками, столовая отдельный длинный барак с алюминиевыми мисками и общим бачком компота на каждом столе. Подъем в шесть, отбой в десять, между ними три тренировки в день и теория после ужина.

Никитин на сборах вел нас, шестерых пятиборцев, по двухнедельному циклу с пиком на седьмой день и разгрузкой на четырнадцатый. План у него был расписан в тонкой папке, по часам, с разбиением на основное и вспомогательное, с записанной заранее нагрузкой и местом для отметки выполненного.

Каждый вечер он принимал у меня тетрадь, проверял записи, подписывал в правом нижнем углу синим карандашом, наискось, две буквы «ВН». Если что-то не сделал в полную меру, спрашивал почему. Если сделал больше плана, спрашивал, не зачем, а откуда взялись силы и не забрал ли я заранее из завтрашнего дня.

После Никольска вернулись в Пензу к двадцать пятому августа. Неделю на разгрузку перед стартом, легкие пробежки на стадионе «Локомотив», по полчаса, не больше.

В бассейне только техника, без скорости. В тире по пятнадцать выстрелов в день, мелкими сериями, чтобы держать руку. С Зефиркой в манеже шагом и рысью без барьеров, для контакта. По фехтованию учебные поединки на отработку новых приемов, без счета.

Тридцатого августа, в четверг, Никитин сел со мной в тренерской на полчаса.

— Старт пятого сентября, в среду. Открытое первенство Пензенской области среди юниоров. — Он раскрыл папку с заявкой. — Состав другой. Барышев в армию ушел весной, в спортроту в Москву, тут его нет. Воронов из «Динамо» теперь по линии ДОСААФ, по второму юношескому разряду на гражданке. Они оба нам не помеха.

— А кто же тогда?

— Помеха Котельников. Сергей Котельников, восемнадцать лет, из Куйбышева. Куйбышевская область прислала его по обмену с пензенской, по линии всесоюзного юношеского обмена ДСО. Он приписан временно, до конца первенства. Кандидат в мастера спорта с прошлого года, идет на мастера. Готовился у Шамилова в куйбышевской ДЮСШ.

Никитин достал из папки фотокарточку, форматом с почтовую открытку. Положил передо мной.

На карточке парень в спортивном костюме на фоне беговой дорожки. Высокий, плечистый, светловолосый, с короткой стрижкой, лицо широкое, скулы крепкие. На груди нагрудный номер «7», в руках пиджак, накинутый поверх формы.

— Это его прошлогодняя фотография, после первенства зоны Поволжья. Там он взял третье. По возрасту он тебе на три года старше, по разряду ровня, на сегодняшний день. Опыта на семь стартов больше, — Никитин посчитал, видимо, в уме. — Семь крупных стартов.

— Сильные стороны?

— Бег, плавание и конкур. Всю силовую часть пятиборья он держит на уровне взрослого первого разряда. Тяжелый, под семьдесят кило, в воде идет за счет тяги, в беге за счет шага, лошадь у него под весом не пляшет, садится тяжело, и кобылы под ним перестают капризничать в первую же минуту.

— А слабые?

— Фехтование. — Никитин помедлил. — У Шамилова в Куйбышеве фехтование ставят по старой школе, длинные комбинации, академическая дисциплина. Котельников фехтует крепко, не плохо, но рисунок у него предсказуемый. Если ты его не выиграешь по фехтованию с большим запасом, ты ему по сумме проиграешь.

— А стрельба?

— Сорок четыре-сорок пять обычно. Не сорок восемь, как у тебя. Тебе по стрельбе плюс три-четыре очка, это в копилку.

Никитин разложил карточки передо мной по порядке.

— Расклад такой. Бег ты ему отдаешь, по плану, секунд пять-семь, не больше. Плавание секунды три, ты уж постарайся. Конкур у вас наравне или плюс-минус один штрафной, как пойдет на жеребьевочной. Стрельба твой плюс. Фехтование твой главный шанс на этом первенстве. Если возьмешь у него четыре боя из четырех, мы выигрываем. Три из четырех на грани поражения. Меньше, тогда проиграем.

— Я возьму все четыре.

— Не торопись. — Никитин закрыл папку. — Сейчас расскажу, как ты это сделаешь.

Он достал второй лист, нарисованную от руки схему фехтовальной дорожки с обозначениями позиций бойца, помеченными красным и синим карандашом. Карта боя.

— Шамилов в Куйбышеве учит так. Стойка средняя, не низкая. Подготовка батман по клинку противника, прямой или круговой. После батмана финт в открытую зону, по реакции противника на финт делается перевод. Перевод идет в открывшийся сектор. Атака длинная, на три-четыре темпа. Шамилов любит красивый бой. У него поколение фехтовальщиков ходит так с пятидесятых годов. Котельников именно ученик его школы.

Никитин синим карандашом нарисовал стрелку атаку Котельникова.

— Твоя контратака в темп против такого рисунка работает идеально. Это твой коронный прием против Барышева но тот уже это видел, он переучивался. Котельников этого еще не видел вживую. Шамилов его не предупредил, потому что не знает, против кого его пошлют. Тебя по их линии до Куйбышева никто не описывал, ты для них новенький. У Шамилова на тебя досье нет.

— Это хорошо.

— Первый бой возьми чисто на контратаке в темп. Не финти. Не показывай вторую часть арсенала. Пусть он запомнит тебя как контратакующего на подготовку. Это первый бой.

— А следующие?

— Со второго боя он начнет перестраиваться. Шамилов его готовил серьезно, он не дурак. Скорее всего, попробует короткую атаку без замаха, то, чем тебя в ноябре снял Барышев на пятом уколе. Если он попробует короткую, ты знаешь, что делать.

— Не идти вперед. Держать дистанцию на длинной ноге. Дать пройти острию мимо. Поймать на возврате.

— Правильно. Это второй бой.

Никитин снова нарисовал стрелки, теперь две, перекрещивающиеся.

— На третьем бою он начнет пробовать смешанную тактику. Будет менять рисунок, провоцировать тебя на ошибку. Тут самое опасное, ты можешь начать предугадывать слишком много. Не предугадывай. Жди.

— Как в седле.

— Точно так же. — Никитин кивнул, заметив аналогию. — Как с Зефиркой. Не дергай первым. Жди его первого действия. Реагируй по реальной картинке, а не по своим фантазиям.

— Понял.

— Четвертый бой самый трудный. К четвертому бою, если ты выиграешь три, он будет в отчаянии. Отчаянный фехтовальщик опаснее уверенного. Он может пойти на риск, который в нормальном бою себе не позволил бы. Жди риска. Не входи в обмен, держи дистанцию, выматывай. На пятом уколе он будет физически тяжелее тебя, плечо у него крупнее, но кисть устает у всех одинаково. К четвертому бою его кисть устанет больше, чем твоя.

— Хорошо.

Никитин убрал схему.

— Стрельба и плавание у тебя стабильные, по плану. Бег беги по своему, не смотри на него. Не цепляйся за лидеров, иди ровно. Конкур самый непредсказуемый, но я тебя там не научу новому. Жеребьевочная лошадь, заходишь в денник за двадцать минут, рука на шее, контроль дыхания. Если попадется совсем плохая, спишем штраф, это не катастрофа. Главное не упасть, не сойти с дистанции. Это будет ноль по дисциплине, тогда никакая стрельба не вытянет.

— Это я понял.

— Все. Завтра отдых, в субботу легкая пробежка. В понедельник последняя установочная тренировка. Старт в среду в девять утра. Расписание у тебя есть.

— Есть.

— Иди. Не думай о Котельникове весь вечер. Сегодня иди в кино. У вас в общежитии комендант на доске вывесила, в Доме офицеров «Семнадцать мгновений весны», вторая серия. Отвлекись. Голова к среде должна остыть, — пояснил он. — Перейти с одной задачи на другую. Это тоже подготовка.

— Понял. Спасибо.

— Это слово у нас отменено. Помнишь?

— Извините.

— А теперь иди.

Глава 11. Первенство

В субботу легкая пробежка по парку Белинского, в воскресенье выходной по плану.

В понедельник установочная тренировка, пятнадцать минут по каждой дисциплине, не для нагрузки, а для проверки готовности. В тире я выбил сорок семь из пятидесяти на пристрелке.

В бассейне прошел сто метров за двенадцать ноль четыре, на полсекунды быстрее июньского. У Зефирки десять минут шагом, рысью, легким галопом, без барьеров. У Льва Борисовича три условных боя с младшим разрядником, без счета, для контакта руки с рапирой.

Никитин в понедельник вечером посмотрел все цифры в тетради. Подписал в углу страницы «ВН» наискось.

— Готов, — сказал. — В среду подъем в пять тридцать. Завтрак в шесть. В семь у входа машина, едем в Кузнецк, в спорткомплекс «Сура». Первенство там, не у нас.

— Не в Пензе?

— Нет в Кузнецке. Облспорткомитет решил по чередованию, чтобы и периферийным районам что-то досталось. Спорткомплекс «Сура» у них новый, открыли в прошлом году, бассейн пятидесятиметровый.

— Пятидесятиметровый? — Я переспросил. — Не двадцатипятиметровый?

— Да ты что оглох. — Никитин посмотрел на меня поверх очков. — Большая вода. Дистанция сто метров это два бассейна, не четыре, как у нас. Один поворот, не три. Это меняет раскладку.

— У меня в плане кувырки по три поворота.

— Теперь по одному. У Котельникова то же самое. Подумай об этом сегодня, не завтра. Завтра отдых.

— Понял.

В среду в шесть утра я был у входа в общежитие. Тренировочный костюм, спортивная сумка с экипировкой, отдельно рапирная сумка, переданная мне на лето казенная, и стрелковая куртка в чехле. Архипов вышел проводить, без слов, стоя в дверях.

Машина старый автобус ПАЗ, тот же, что возил нас на сборы в Никольск. В салоне Никитин у двери, я, мой тренер по стрельбе Захаров (длинный сухой мужчина, мастер спорта из ДОСААФ, опекавший меня по этому виду), Лев Борисович с фехтовальной сумкой, и еще двое воспитанников Никитина из старшей группы, которые шли по разрядам взрослым. Тренер по конкуру при Никитине отдельно, был на месте уже в Кузнецке, привез лошадей.

До Кузнецка двести двадцать километров по тракту. Выехали в семь, в дороге четыре часа, плюс полчаса завтракать. Утро серое, по пути тянулись поля под жнивьем, в перелесках уже желтели крайние березы, осень начиналась.

В Кузнецк въехали к одиннадцати. Спорткомплекс «Сура» новое здание из светло-серого кирпича, с алюминиевыми окнами во всю стену, типовая постройка начала семидесятых. Над входом флаги ДСО, кумач, лозунг: «Открытое первенство Пензенской области по современному пятиборью среди юниоров».

В фойе народу плотно, разные формы команд. Запах новый, не разношенный, кафель в коридорах еще не покрылся той пленкой влаги и хлорки, какая бывает в старых бассейнах за десять лет работы. Регистрация за столом у стенда со стартовым протоколом.

Я зарегистрировался. Номер у меня двенадцатый, не четырнадцатый, как в прошлом ноябре. Куйбышевских в списке трое двое мне неизвестные, и Котельников С. К., ДЮСШ-2 Куйбышева, спортобщество «Локомотив», стартовый номер первый.

Никитин стоял рядом, смотрел в протокол.

— Первый номер у него заявочный, он по разряду посеян выше. На дорожке встретитесь во второй паре.

— Понял.

Я отошел от стенда. Котельников был у дальней стены в темно-зеленой форме с белой надписью «Локомотив» на спине, разговаривал со своим тренером, которого я узнал по описанию. Шамилов низкорослый, плотный, с тяжелыми руками штангиста, в шерстяном костюме под пиджаком.

Сам Котельников по фотокарточке был узнаваем, высокий, плечистый, светловолосый. Но в живую крупнее, чем казалось по карточке. Плечи под формой смотрелись шире, шея толще. Лицо спокойное, без напряжения старта.

Он повернулся, увидел меня, оценил взглядом, как оценивает соперника всякий, прошедший серьезные старты. Без пренебрежения, улыбки, без всего. Перевел глаза обратно на Шамилова, продолжил с ним разговор.

Никитин подошел сзади.

— Видел?

— Да.

— Не отворачивайся раньше, чем он от тебя. — Никитин коротко. — Если он смотрит стой и смотри в ответ, спокойно. Это сразу его поставит в режим, где он думает о тебе, а не ты о нем. Но не дольше двух-трех секунд. Долгий взгляд это уже агрессия, она не нужна.

— Понял.

— Сейчас разминка у фехтовальной дорожки. Лев Борисович пошел туда. Иди.

Фехтовальный зал в «Суре» широкий, с восемью дорожками, аппараты электрофиксации новой модели, лампочки красная и зеленая на каждой стойке, провода-катушки в специальных пазах.

Под потолком лампы дневного света в плафонах. На дорожках по периметру резиновая полоса, не линолеум, как у нас в Пензе. Свежее покрытие.

Разминка у дальней стенки, у стойки с казенными рапирами. Я надел казенную куртку, нагрудник, проверил клинок. Рапира легкая, четыре с половиной килограмма, балансировка нормальная, в кисть ложится без перекоса. Сделал десять выпадов на пустую стенку, разогрел руку и кисть.

Котельников разминался через две дорожки от меня. Я наблюдал краем глаза, не поворачивая головы, выпады у него экономные, правильные, без растрепа.

Подготовка к атаке действительно с длинной фазой, с замахом задней ноги, как и говорил Никитин. Шамилов сидел рядом на скамье, изредка делал замечания, в основном кивал.

Главный судья объявил начало через громкоговоритель:

— Вниманию участников. Первый вид фехтование. Круговой турнир по группам. Группа А первая дорожка, группа Б вторая, группа В третья. Громов, Лебедев на третью дорожку. Котельников, Семенов на первую.

Я подошел к третьей дорожке. Соперник Лебедев, незнакомый, из третьего ПТУ Пензы, низкорослый, с быстрыми движениями, сразу видно что новичок на этом уровне. На нагруднике следы краски от тренировочных уколов, не новый.

Лев Борисович подошел, поправил мне ремни нагрудника на спине, проверил соединение провода с гнездом катушки. Голос ровный, как всегда.

— Лебедев далеко не Котельников. С ним работай чисто, в темп, не светись приемами. Котельников не должен видеть весь твой арсенал до того, как ты встанешь с ним.

— Понял.

— Жду пять-ноль или пять-один.

Он отошел.

Я надел маску. Сетка перед глазами, привычный запах казенного нагрудника. Через четыре дорожки от меня Котельников надевал маску одновременно со мной.

На секунду наши взгляды через сетку встретились. Он не отвел взгляд я тоже.

Лебедев на моей дорожке встал на исходную линию. Я встал напротив.

Поднял клинок, отсалютовал, короткий, профессиональный салют. Лебедев ответил длиннее, мальчишеским, с лишним росчерком. Я отметил это про себя.

Судья молодой, в белой рубашке, в нарукавной повязке, встал у аппарата.

— Третья дорожка. Громов - Лебедев. Бой первый, до пяти уколов. — Поднял руку. — На дорожке готовы?

Я кивнул. Лебедев тоже.

— Бой.

Лебедев пошел вперед сразу, без разведки. Прямая атака с шагом, рапира на длинную руку. Я отступил на полшага, взял клинок четвертой защитой, ответил уколом в грудь. Лампочка моя.

— Туше Громов. Один-ноль.

Лебедев вернулся на исходную. Поднял рапиру повторно, на «бой». Пошел снова той же атакой. Я снова отбил и тут же ответил. Снова моя лампочка.

— Туше Громов. Два-ноль.

С третьего укола Лебедев попробовал финт, обозначил атаку в плечо, перевел вниз. Финт у него был длинный, заметный, корпус с качнулся.

Я не поддался на финт, держал клинок ровно. На переводе встретил его прямым уколом в открытую грудь.

— Туше Громов. Три-ноль.

Лев Борисович стоял у бортика с дальней стороны дорожки. Не вмешивался, смотрел на меня.

Лебедев пошел четвертый раз на коротком шаге, с попыткой батмана. Батман у него вышел вялый, я не отвел клинок, остался в позиции, и он попал на мою рапиру открытым плечом. Касание мое.

— Туше Громов. Четыре-ноль.

Шамилов на противоположной стороне зала, у первой дорожки, повернул голову в мою сторону. Краем глаза я отметил это.

Котельников свой бой уже вел, слышалось через зал то и дело слышалось «туше Котельников», громкий голос судьи, светящаяся лампочка. Я не смотрел туда.

Лебедев на пятом уколе вышел не атаковать, а обороняться. Встал в низкую защиту, рапира поднята, корпус прижат.

Я не стал ждать, шагнул в дистанцию, обозначил укол в верхний сектор. Лебедев поднял защиту выше, открыл нижний сектор. Я перевел рапиру вниз, в бок. Снова попал.

— Туше Громов. Пять-ноль. Бой окончен.

Я снял маску. Лебедев подошел, протянул руку. Я пожал. Лицо у него было красное от напряжения, не от стыда, он шел работать, не побеждать, и работал, как умел.

Лев Борисович приблизился.

— Чисто. Без приемов сверх обязательного. Молодец.

— Спасибо.

— Опять «спасибо». Никитин ругаться будет.

Я виновато улыбнулся.

Котельников на первой дорожке тоже выиграл бой пять-один. Я услышал счет через громкоговоритель.

Шамилов что-то говорил ему, тихо, в наклон, придерживая за плечо. Котельников слушал, не двигаясь.

Перерыв между боями составил пятнадцать минут. Я отошел к скамье, снял нагрудник, взял у Льва Борисовича полотенце, вытер шею и лицо. Никитин подошел ко мне.

— Лебедев норма. Котельников встал в кругу через три пары. Будешь с ним вторым после паузы, не первым после нее. Не торопись разогреваться повторно, придержи руку.

— Понял.

Я сел на скамью. Лев Борисович устроился рядом, без слов.

Никитин ушел смотреть бои других участников, двое его старших учеников шли по взрослой сетке, в той же программе. Из дальней стороны зала слышался звон клинков, гул, негромкий голос судьи.

Через двадцать минут по громкоговорителю передали:

— Третья дорожка. Громов - Котельников. Бой второй.

Я надел маску. Подошел к дорожке. Котельников уже стоял на исходной, на той же третьей дорожке, лицом ко мне.

В темно-зеленой куртке с белой надписью «Локомотив» на спине, в зеленых гетрах. Рапира у него своя, привезенная из Куйбышева, не казенная, я заметил по белой обмотке на гарде, какую делают только для своих рапир. Это серьезный признак, фехтовальщик с поставленной рукой и со своим оружием.

Подняли клинки на салют. Котельников спокойно, ровно, не растягивая. Я так же.

— На дорожке готовы? — Судья.

Мы кивнули одновременно.

— Бой.

Я ждал, что он пойдет первым. По плану Никитина, Котельников должен был начать с длинной академической атаки, под которую я готовил контратаку в темп.

Но Котельников не пошел. Встал в стойку и остался в ней. Не поднял рапиру в провокацию, не сделал ложного шага. Просто стоял, держа дистанцию, не давая мне войти в зону укола.

Тренер у него стоял рядом, я видел его краем глаза в углу. Шамилов кивнул один раз. Это был сигнал.

Котельников все еще не двигался.

Я подождал. Десять секунд. Пятнадцать. Судья кашлянул.

Я шагнул вперед, короткий разведочный шаг, без раскрытия. Котельников ровно на тот же шаг отступил, удерживая ту же дистанцию.

Еще шаг. Опять то же.

Зал затих. Кто-то на трибуне сбоку зашелестел программкой.

Я сделал ложный шаг назад, заманивая его на себя. Котельников не пошел. Не повелся.

Тогда я сделал то, что не было в плане Никитина. Я атаковал первым.

Короткая прямая атака с шагом, рапира на грудь. Котельников взял ее круговой защитой, в широкой амплитуде, и ответил прямым уколом, длинным, в полную руку. Лампочка зажглась с его стороны.

— Туше Котельников. Ноль-один.

Я вернулся на исходную. Котельников тоже.

— Бой.

Я снова ждал, но он опять не шел.

Через несколько секунд я атаковал во второй раз, теперь не прямо, а с финтом в плечо. Котельников взял финт защитой, не открылся на финт, и встретил мой перевод вторым ответом в бок. Лампочка зажглась с его стороны.

— Туше Котельников. Ноль-два.

На скамье у бортика Никитин сидел прямой, не двигаясь. Лев Борисович стоял за его плечом, тоже молча. Шамилов в углу с Котельниковым едва заметно улыбнулся одной стороной рта.

Третий укол я не отдал, взял свое. Но взял опять не за счет плана. Я понял, что Котельников будет стоять, и пошел рисунком, который от меня не ждали.

Не контратака в темп, а ложный заход с боковым шагом, разрыв дистанции в плоскости. Котельников впервые сместился вбок, неуверенно, этого в его арсенале не было.

На его смещении я провел короткую атаку без замаха, которую сам когда-то получил от Барышева. Котельников не успел закрыть защиту, я достал его в грудь.

— Туше Громов. Один-два.

Зал зашевелился.

Четвертый укол. Котельников опять встал в стойку, не двинулся. Но теперь немного иначе, задняя нога чуть согнута глубже, центр тяжести ниже. Он готовил то же ожидание, но с поправкой.

Я снова сделал ложный заход с боковым шагом, он не дал мне его повторить, выдержал, на этот раз сместился в обратную сторону, корректируя дистанцию. И наконец пошел первым.

Длинной академической атакой, с батманом и финтом и переводом, в три темпа, как и расписывал Никитин его старый рисунок. Видно, Шамилов решил, что одной осторожности уже мало, нужно теперь действовать.

Я был готов к этой атаке с самого начала боя. Контратака в темп на самом начале его батмана, минуя соединение, прямой укол в грудь. Лампочка зажглась моя и его одновременно. Двойной укол.

— Туше двойной. Громов один, Котельников один. По правилам приоритет атакующего Котельников. Туше Котельников. Один-три.

Никитин не шевельнулся.

Я снял маску ненадолго, на одну секунду, вытер пот со лба тыльной стороной перчатки. Надел обратно.

Пятый укол. Котельников опять в стойке. Опять не двигался

Я в этот раз тоже остался стоять. Опустил рапиру на четверть, чуть расслабил руку, не теряя готовности. Прошло десять секунд. Двадцать. Судья кашлянул второй раз.

Шамилов в углу шевельнулся, едва заметно, перенес вес с ноги на ногу. Котельников увидел движение тренера краем глаза и пошел на меня. Длинной атакой, с батманом, как и в четвертом уколе.

Я снял ее тем же способом, контратакой в темп. На этот раз без двойного. Лампочка моя.

— Туше Громов. Два-три.

Зал захлопал. Это кто-то сбоку, наши, пензенские, судя по знакомым голосам.

Шестой укол. Котельников встал в стойку, но в этот раз позиция чуть другая, выше. Готовил третий рисунок, я почувствовал это по плечу. Через секунду пошел короткой атакой без замаха, как сам Барышев когда-то против меня.

Я выдержал дистанцию на длинной ноге. Не пошел вперед, дал острию пройти мимо моего корпуса. На возврате руки сделал укол, прямой, в грудь. Лампочка моя.

— Туше Громов. Три-три.

Никитин один раз кивнул. Лев Борисович стоял держа руки за спиной.

Седьмой укол. Котельников в стойке. Зал затих. Судья молчал.

Я перешел в атаку на этот раз настоящую, не разведочную. Шаг, ложный финт в плечо, провокация на его защиту, и пока он закрывал четвертую, перевод вниз, в бок. Котельников успел закрыть, отбил мою рапиру, ответил уколом. Двойной укол.

— Туше - двойной. Приоритет атакующего Громов. Туше - Громов. Четыре-три.

Шамилов в углу опустил голову, что-то сказал себе под нос.

Восьмой укол. Котельников опять не пошел первым. Стоял как столб. Но теперь стоял дольше почти полминуты. Зал замер. Судья посмотрел на свои часы.

Котельников пошел резко без подготовки, без батмана, на одной длинной руке. Не как его учил Шамилов, а как фехтовальщик, у которого кончилось терпение. Прямой выпад в полную длину.

Я не закрыл защиту, просто отступил на полтемпа, на длинной ноге. Острие прошло мимо моего корпуса в воздух. Котельников оказался открытым в полную грудь.

Я провел укол. Прямой. В центр нагрудника. Лампочка моя.

— Туше Громов. Пять-три. Бой окончен.

Я снял маску. Котельников у сорвал свою. Подошел, протянул руку. Я пожал. Рука у него была жесткая, мокрая.

— Ты не идешь по плану, — сказал он мне тихо, чтобы слышал только я.

— Ты тоже не идешь, — ответил я.

— Угу. — Он чуть кивнул и отошел.

Шамилов посмотрел на меня от своей скамьи. Не зло, а оценивающе.

Фехтование закрылось к двум часам. По итогу я первый по виду, восемь побед из восьми. Котельников второй, семь из восьми, один проигрыш мне.

В очках разрыв минимальный, по таблице ЕВСК между нами осталось четыре очка.

— Меньше, чем нужно, — сказал Никитин, когда мы шли в раздевалку. — План был восемь очков, как минимум, лучше двенадцать. Получилось четыре. Котельников меня перехитрил, не дал тебе работать на коронных. Это моя недоработка, я тебя предупредил, что он будет в отчаянии на четвертом бою, а он не таков, он спокойный. Шамилов лучше подготовил его, чем я думал.

— Но я все равно взял бой.

— Взял, но за ценой потери двух уколов на двойных по приоритету. Если бы судья был построже, он мог бы оба засудить тебе. Запомни контратака в темп против атаки с приоритетом это всегда риск двойного туше. Если играешь чисто на ней рано или поздно проиграешь спорный укол.

— Понял.

— Сейчас плавание. Бассейн на пятьдесят метров. У тебя по плану не цепляться за Котельникова, идти на свой результат. Я меняю план.

— Прямо так на ходу?

— Да, иди за ним. Сядь ему на ногу, на хвост, в его волну. У него в воде тяга мощная, он гонит волну за собой, ты на этой волне сэкономишь сил процентов на пятнадцать. На повороте он сделает только один, у тебя тоже, у обоих по одному, но твой кувырок чище его. Выиграешь там полсекунды. Финиш будет твой, по технике касания.

— А если он сразу пойдет тяжело и я не удержусь?

— Если не удержишься отдай его. Не рви, пробьешь дыхалку. По плану отдай ему не больше трех секунд. По старому плану ты должен был ему отдать три секунды на чистой воде. По новому попробуй взять или удержи в той же норме.

— Хорошо.