Пятеро по лавкам или Как победить Кощея

Глава 1

— А-а-а! — оглушающий визг донесся откуда-то сверху. Костя, находившийся на первом этаже, вздрогнул от неожиданности и расплескал на себя горячий кофе. Он поморщился, чувствуя, как обжигающая жидкость стекает по руке, и его озлобленный взгляд метнулся к потолку, откуда уже был слышен топот ног. Глубоко вздохнув, он вытер руку салфеткой и пробормотал что-то неразборчивое.

Через пару мгновений в проеме кухни появилось всклокоченное существо с перекосившимся от ярости симпатичным личиком. Увидев эту картину, Костя сначала замер, а затем фыркнув от смеха, подавился кофе и закашлялся, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

— Смешно тебе? Так тебе и надо! — взвилась новая возлюбленная мужчины, топнув босой ногой. — Что это такое? — Мадам ткнула пальцем на свою «шевелюру», и её рука задрожала от ярости. — Это как я тебя спрашиваю?! Что это такое?!

Ещё бы. Еще вчера у нее была салонная укладка, а сегодня и ворон бы побоялся гнездиться там. Одно большое кубло вместо блестящих кудрей до пояса.

— Милая, ты прекрасна! Не кипятись! — наконец-то откашлявшись, Костя попытался успокоить свою пассию, тяжело поднимаясь со стула. — Ты вчера просто легла спать сразу после душа. Вот волосы и спутались,

— он устало провёл ладонью по лицу, хотя и сам в это уже не верил.

Шла вторая неделя как они жили вместе, после того как он по настоянию любовницы выставил жену и детей. И каждый день происходило что-то совершенно не поддающееся никакому логическому объяснению. То пропадут его ключи которые он положил на тумбу чтобы обуться, то ботинок исчезнет прямо из-под носа.

Но больше всех доставалось его пассии. Она уже успела обжечься пока варила кофе, потерять три кольца, а вчера у неё и вовсе отвалились все ресницы, вместе со своими. А теперь вот это.

— Спутались?! Да я в них даже расческу воткнуть не могу! — она капризно топнула ножкой, и её глаза блеснули от возмущения.

Вздохнув так, что было слышно во всём доме, Костя достал бумажник и, вынув хрустящие купюры, протянул их любовнице. Он привык откупаться, чтобы заткнулись.

— Сходи снова в салон, это же не беда! — голос прозвучал глухо, без убеждения.

— Не беда? Ах, не беда?! — Взвизгнув, она подошла ближе, уперев ладони в овальный стол. — Это всё твоя ведьма! Это она! — палец её указывал прямо на него, словно обвиняя и его в колдовстве.

В подтверждение её слов, с крючка сорвался половник и с громким стуком ударился о столешницу гарнитура.

Женщина вновь взвизгнула и со страхом уставилась на Костю расширенными глазами.

— Во-от. Смотри! — её голос дрожал, ноги подкосились, и она тяжело опустилась на стул, схватившись за скатерть. — Это она дом не хочет отдавать. Вот и прокляла его! И нас!

— Не гони! — отмахнулся Костя, закатив глаза. Допив кофе и отставив чашку с чуть большим усилием, чем требовалось и поднялся. — Я не верю в такое.

— А как тогда объяснишь, что вчера я проснулась и вместо дневного крема нанесла автозагар? — она загнула на правой руке палец, подозрительно оглядываясь по сторонам.

— Ты сама перепутала баночки, ещё не запомнила, что и куда поставила, — нашел объяснение тот, продолжая очищать рукав рубашки. Потому что все его рубашки оказались сегодня грязными. Хотя на выходных его любовница заботливо перестирала все вещи новым гелем для стирки, с ароматом ахинеи. Или орхидеи. Черт пойми с чем.

— Я женщина, я не могла перепутать! — она всплеснула руками. — Ладно. А на выходных я поставила стирку, и вместо щадящего режима включился режим на девяносто градусов? Моя блузка и платье пришли в негодность! — она загнула второй палец. Губы задрожали, а на глаза навернулись слезы.

— Это ты неправильно поставила режим сама! Не привыкла еще к новой машинке. — Он уже направился из кухни к выходу, не оборачиваясь. — Люба, давай вечером обсудим. Мне на работу пора. — Костя взял ключи со стола, стараясь не смотреть на неё.

— Нет! — истерически закричала любовница, и в её взгляде сквозили паника и ужас. — Не оставляй меня тут одну! — последние слова она почти простонала, так боялась этого дома. Она схватила его за рукав, не отпуская.

— Люб, успокойся. — Костя притянул любовницу к себе и обнял, успокаивая, поглаживая её по спине. — Это просто стечение обстоятельств!

— А как же тогда скрипы, звуки? — Уткнувшись лицом в его грудь, она вцепилась в рубашку руками, сжимая ткань до побелевших костяшек. — А как же то, что когда ты включаешь свет, тебя током бьёт?

— Просто надо проверить проводку. — Он поморщился, вспоминая вчерашний удар. — Дети забрали кота, поэтому и мыши завелись. — Ему было всё равно, где сейчас дети. Главное, чтобы не мешали.

— Мыши?! Я боюсь мышей! — вновь заистерила Люба, отшатнувшись от него.

— Я заеду и куплю мышеловки. — Он похлопал ее по плечу, слишком быстро, и вышел из дома. За спиной он услышал её всхлип.

Любовница с надеждой, что он скоро вернется, смотрела ему вслед, прижав ладонь к груди. Сзади, с противным скрипом, открылась дверь в кабинет Кости. И без того начесанные волосы встали дыбом, и кубло на голове, казалось, стало еще больше. Липкий страх прошел по ее телу, мурашки побежали по рукам, и она медленно повернулась к кабинету. Дверь раскачивалась на петлях.

— Мама! — с диким ором любовница выскочила из дома и в одной ночной сорочке помчалась к машине своего ненаглядного, спотыкаясь на неровной дорожке. — Костя! Возьми меня с собой!

— Зайди в дом и не позорься! — взорвался Константин, впервые крикнув на нее, стукнув ладонью по крыше машины.

— Котик! Мне страшно! Давай уедем отсюда?! — Она потянула его за рукав, глаза её были полны слёз.

— Я позвоню маме, и она приедет к тебе сейчас. — Стараясь успокоиться, он провёл рукой по волосам и достал телефон.

Пока они стояли на улице, в доме веселились духи. Ерошка спрыгнул с дверной ручки, на которой только что качался, заставляя дверь то открываться, то закрываться. Он хохотал, держась за живот, слёзы выступили на его глазах от смеха. К нему подбежала Парашка.

— Ой, Ерош, не могу, у меня уже живот болит так смеяться! Ох… — Она схватилась за бок, согнувшись пополам.

— То-то ей. А то раскомандовалась тут, курица неощипанная! — погрозил он пальцем в сторону выхода, сузив глаза. — Пусть знает, каково это — без дома оставаться. Хозяйка бы так не поступила.

— Ой, там сейчас огородник им сюрприз устроит! — Хитро улыбнувшись, кикимора запрыгнула на подоконник и позвала домового, махнув ему лапкой. Домовой запрыгнул рядом, довольно крякнув, как на улице поднялся ветер и все опавшие листья закружились в маленьком торнадо, направляясь прямо на непрошенную гостью.

Тут еще и Эмилия показалась. Заметив пару на улице, она ахнула и тут же прикрыла рот рукой, скрывая злорадную улыбку. Глаза её блеснули удовлетворением. А как увидела «торнадо», так и покачала головой, перекрестившись:

— Ох, ведьмы на шабаш собрались. Ох, не к добру! — Быстренько развернулась и помчалась в другую сторону, оглядываясь через плечо. Ясное дело, ей не хотелось встречаться с наглой любовницей лицом к лицу, но вот Яне она обязательно расскажет, как та позорится. И улыбнётся при этом.

— Не позорь меня! — процедил сквозь зубы Костя, садясь за руль, стиснув челюсти. — Зайди в дом! — Он повернул ключ зажигания, и машина завелась с оглушительным хлопком. От резкого звука Люба взвизгнула и умчалась в дом со слезами на глазах, прикрывая лицо ладонями. А Парашка с Ерошкой в окне аплодировали огороднику, весело подмигивая друг другу. Тот, подмигнув им, направился в огород, насвистывая весёлую мелодию.

— Ну что, кто следующий номер готовит? — спросил Ерошка, потирая руки.

— Вечером слышала баня будет. Пусть банник пошалит! — усмехнулась кикимора, довольно оглядывая дом. Она поправила платок и хитро прищурилась. — Вот он им и покажет кузькину мать.

Где-то наверху, глухо и протяжно, слышался плач любовницы. Звуки доносились сквозь перекрытия, словно кто-то выл в пустую банку. Духи переглянулись и синхронно хмыкнули.

— Пусть поплачет, — добавил домовой, спрыгивая с подоконника. — Но, надо больше «хозяину» подпортить жизнь. Все же, это он виноват!

А Эмилия тем временем спешила к себе домой, быстро перебирая ногами по утоптанной дорожке. На ходу она набирала номер Яны, то и дело поправляя съехавшую на бок сумку.

«Ох, курочка моя! Ох и порадую я тебя!» — думала она, тяжело дыша от быстрой ходьбы.

— Алло! — послышалось спешное и сбивчивое на том конце провода. На фоне слышался гам, звон посуды и детские голоса.

— Яночка, привет! Ты сейчас офигеешь! — не в свойственной ей манере затараторила Эмилия в трубку, едва переводя дух. — Когда ты будешь свободной?

— Ой, здравствуй, Эмилия! — голос Яны звучал спокойно, но устало. — Через полчаса детей в школу провожу Аленка! Отдай брату его кружку! И буду свободной, относительно. Заказ не горит еще. А что такое? — на фоне кто-то громко стукнул посудой.

— Ставь чайник, я бегу к тебе! — хихикнув, Эмилия сбросила звонок.

Забежав на свою кухню, она тут же принялась за дело. Открыла шкаф, достала льняное полотенце и начала аккуратно набирать свежеиспеченные пирожки и булочки. Запах ванили и дрожжевого теста наполнил помещение. Она хотела отнести гостинцы Яне и ее детям, чтобы хоть немного подсластить их жизнь.

Уже неделю они жили в семером в трехкомнатной квартире. Яна, пятеро детей и Катя. Хорошо, что квартира досталась Катерине от деда как единственной наследнице. Пусть еще и не вступила она полноценно в наследство, пусть добираться до школы тридцать минут, а до садика почти сорок минут. Но, всё же. Крыша над головой есть, да и платить за съем не надо.

Эмилия завязала узелки на полотенце, укладывая гостинцы в плетеную корзинку. Улыбнувшись, она посмотрела на свое отражение в зеркале. Черные и упругие кудряшки выбились из-под платка, обрамляя румяное лицо. Она поправила выбившийся локон и задумчиво нахмурилась.

— Неужели и правда домовой там чудит? — вполголоса спросила она у своего отражения, наклонившись ближе. — Интересно, а у меня есть домовой? А Яночка знает, что у них там такой верный дух?

Вопросов было много, интерес рос, любопытство распирало, а вот как спросить, она не знала. Вздохнув, она взяла корзинку, поправила платок на голове и направилась к выходу.

Через полчаса Эмилия поднялась на третий этаж старого кирпичного дома и перевела дух. Лестничная клетка пахла кошками и свежей краской, но для нее этот запах означал безопасность. Она поправила платок, стряхнула капли дождя с плаща и тихо постучала в дверь квартиры. Дверь открылась почти мгновенно, но бесшумно, словно хозяева боялись потревожить тишину.

На пороге стояла Ядвига. На ней было просторное домашнее платье из натуральной ткани, рукава засучены по локоть. Вид у нее был уставший, но глаза светились тем самым спокойствием, которое внушало уверенность. Она прижала палец к губам, показывая молчать, и тихо кивнула в сторону комнаты.

— Олежка уснул только что, — прошептала ягиня, аккуратно притворяя дверь спальни. — Не хотелось будить.

Эмилия кивнула в ответ и шагнула в прихожую. Они обнялись крепко, по-родственному. От неё пахло полынью, мятой и теплым хлебом. Эмилия почувствовала, как напряженные плечи подруги немного расслабились в объятиях.

— Проходи на кухню, — чуть громче сказала Ядвига, уже разрешая себе нормальный тон. — Чайник как раз закипел.

— А где все? — спросила Эмилия, снимая ботинки и оглядываясь. В квартире было непривычно тихо, без детского гамма.

— Катерина детей в школу повезла, — пояснила женщина, проходя вперед. — Вот мы с Олежкой и остались. Он после прогулки сразу отключается.

Квартира Катерины была небольшой, но удивительно уютной. В гостиной, на столе у окна, лежали лоскуты ткани и пяльцы с начатой вышивкой. Ядвига аккуратно сложила работу в корзину и убрала в шкаф, прежде чем позвать подругу к столу.

Женщины уселись за кухонный стол. Эмилия распаковала корзинку с пирожками, аромат ванили сразу наполнил маленькое помещение. Ядвига налила чай с мятой и медом.

— Ну, рассказывай, зачем звонила так срочно? — спросила она, обхватывая чашку ладонями.

— Яна, ты не поверишь. Я сегодня такое видела! — Эмилия наклонилась ближе, понизив голос, хотя в квартире, кроме них, был только спящий младенец. — Была у Кости. Ну, точнее, у дома вашего.

Ядвига спокойно взяла чашку, сделала маленький глоток. Лицо ее осталось невозмутимым.

«Ну-ка, ну-ка! Соседка, давно от тебя сплетен не было!» — мысленно усмехнулась ягиня, но вслух переспросила:

— У дома? И как там моя замена? Небось мнит себя Великой княжной?

— Любка эта? — Эмилия фыркнула. — Да на ней лица нет. Сперва была бледная, а теперь наоборот, вся какая-то пятнистая, будто крем неудачно нанесла. Или аллергия какая. А волосы! — Эмилия всплеснула руками и, округлив глаза, наклонилась ближе к подруге. — Всклокоченные, будто гнездо на голове. Говорит, дом проклят. А я видела, Ян! Видела своими глазами! Ветер поднялся, листья в трубу закрутились, прямо перед носом у них. А они стоят, рты разинули. Костя орет на нее, она плачет.

Ядвига лишь чуть заметно улыбнулась уголком губ. Она поставила чашку на блюдце. Звук фарфора о фарфор прозвучал особенно четко в тишине кухни.

— Вон оно как! — старалась говорить спокойно Ядвига, но внутри все ликовало. «Молодцы, духи! Ох, отблагодарю я вас потом!»

— Да и вчера был слышен её ор на всю улицу! Ей там житья нет! — Со смехом Эмилия сделала глоток чая.

— Дом тоже живой, — кивнула Ядвига, всматриваясь в соседку. — Может, и правда чудачат там духи. Но меня никто не обижал, кроме Кости.

— Может и так, — вздохнула Эмилия, хотя уверенность в голосе соседки её не убедила. — Но ты не боишься, что он еще что-то выкинет? Костя же непредсказуемый. В прошлый раз чуть не… — Эмилия не договорила, вспомнив синяки, которые прятала Яна под длинными рукавами еще полгода назад.

Ядвига накрыла руку подруги своей ладонью. Кожа у нее была горячей, почти обжигающей.

— Не боюсь. Теперь пусть он меня боится. Пусть боится этого дома. Каждый скрип для него пусть там предвестником беды станет. Каждый шаг подлости пусть ждёт. Пусть почувствует хоть малую часть того, что чувствовала я. — Голос её стал жестким. — Но детей он трогать не будет. Он их всегда только запугивал. Что уже хорошо.

Эмилия покачала головой, глядя на подругу с восхищением. Перед ней сидела не та забитая женщина, которая была полгода назад. Перед ней сидела хозяйка своей судьбы.

— Слушай, ну а про Вороновых и Ивановых я ж тебе не рассказывала! — сменила тему Эмилия. Ведь еще не все сплетни она рассказала.

Усмехнувшись, Ядвига подперла кулачком подбородок и принялась слушать.

— Петрович то приревновал свою кикимору к Воронову! Представь! Они же оба ни кожи ни рожи! — всплеснула руками Эмилия, поерзав на узкой табуретке.

— А чего приревновал то? — Ядвига была благодарна, что соседка сменила тему. Уж очень она скучала по дому.

На столе завибрировал телефон. Ядвига аккуратно посмотрела на дисплей, стараясь не показывать экран Эмилии. Там пришло сообщение от «В.В.». Ядвига улыбнулась краешком губ, стараясь, чтобы Эмилия ничего не заподозрила. Но та была так увлечена своими сплетнями, что ничего не замечала вокруг, и уже перешла к следующей сплетне.

Ядвига открыла сообщение:

«Жду тебя сегодня в три, в кафе „Апрелька“."

Непонятное чувство обиды и радости смешались с едва заметным чувством тревоги. Вспомнив тот день, она еле слышно хмыкнула. Ей было и смешно, и немного стыдно. Стыдно перед детьми и перед собой за то, что позволила себе думать о личном счастье. А смешно за ту ситуацию. Кто бы мог подумать. Ядвига пыталась сосредоточиться на том, что говорит Эмилия, но получалось трудно.

Через час, когда уже вернулась Катя, гость засобиралась домой.

— Ладно, пойду я, — сказала Эмилия, допивая чай и прервав мысли Ядвиги. — Тебе отдыхать надо, да и Олежка скоро проснется. Хоть теперь знать буду, что ты в порядке.

Ядвига проводила ее до двери, поблагодарив за всё. На прощание она крепко сжала руку подруги.

— Спасибо, что не бросаешь. Спасибо, что рядом.

— Мы же соседи, почти семья, — просто ответила Эмилия. — Мы прорвемся. Я всегда на страже, ты же знаешь. Если что — звони.

Дверь закрылась. Ядвига прислонилась к косяку и закрыла глаза. В памяти ожили все моменты той встречи, и сердце забилось чуть быстрее.

Глава 2

Воздух вышибло из лёгких с глухим стоном. Тело, подхваченное невидимой скручивающей силой, взмыло на долю секунды — мир перевернулся, кроны деревьев мелькнули размытой тёмной лентой — а затем рухнуло вниз, сминая густую, напитанную вечерней росой траву. Сырая, прохладная влага мгновенно намочила ткань платья, впиталась в кожу, оставив на рёбрах холодные, липкие следы. Спина с глухим стуком врезалась в поросший бархатистым мхом каменный валун. Ядвига судорожно разинула рот, пытаясь вдохнуть, но не вышло, из горла вырвался сухой надсадный хрип.

Над поляной уже сгущались сумерки. Небо, ещё минуту назад пылавшее медью и густым, почти винным пурпуром заката, теперь медленно наливалось глубоким, чернильным индиго. Первые звёзды пробивались сквозь дымку, холодные и отстранённые, словно монеты на дне забытого колодца. Воздух пах остывающей землёй, прелой листвой, древним, пряным, смешивая аромат полыни, далёкого дыма и озоновой свежести после грозы. Длинная, рваная тень валуна легла на траву, разрезая поляну пополам, будто черта, отделяющая одно от другого.

Веки, слипшиеся от слёз, дрогнули и тяжело приоткрылись. Над ней нависло лицо.

— Вы в порядке? — голубые, как лёд на реке, глаза смотрели вниз. В их глубине плескался укор. Брови слегка сдвинуты, губы плотно сжаты, но в уголках рта таилась усталая складка, что она видела у него не раз. Мужчина быстро, почти аккуратно, перекатился в сторону, дав ей вздохнуть. Сапог зацепился за корень, ткань формы зашуршала. И в лёгкие хлынул воздух, пахнущий вечерней прохладой.

— Яна Евгеньевна, не спешите! — его голос выводил её из себя, но она пыталась сдержаться и не накричать. Ну кто его звал, зачем он явился?! Так всё хорошо шло, припёрся супостат.

Она застонала, на этот раз громче, и медленно, преодолевая сопротивление ноющих, словно налитых свинцом мышц, потянулась рукой к ушибленной спине. Кожа на локте горела, каждая крошка земли, прилипшая к влажной коже, казалась раскалённым углём, а любое движение отзывалось тянущей болью в позвоночнике.

— Яна Евгеньевна! — повторил он протягивая ей ладонь, но Ядвига проигнорировала его попытку помощи. — Не торопитесь! Подумайте! Вы можете совершить ошибку, — да она уже её совершила, когда с ним заговорила в первый раз. У, змеюка проклятая, явился на её голову!

Её взгляд, ещё мутный от боли и слёз, невольно скользнул в сторону. Там, в трёх шагах, пульсировал портал. Он висел в воздухе отбрасывая на мокрую траву длинные, дрожащие тени, что танцевали, как живые. Сквозь него, будто через запотевшее стекло, проступали очертания её родного мира, вот знакомый двор с покосившимся забором, откуда доносился сладковатый запах печного дыма и сушёных трав на чердаке, силуэт старой липы, гул реки, которую она помнила до последней каменистой излучины. Сердце дёрнулось, болезненно сжалось, кровь ударила в виски. Один шаг, всего один шаг, и она вернулась бы домой. В свой дом. В свою прежнюю жизнь. К себе — девятнадцатилетней Ягине, не сломанной, не мечущейся между мирами. Ноги упёрлись в землю. Пальцы рук судорожно сжались в кулаки, ногти впивались в ладони до острой, отрезвляющей боли.

«Ёшкин кот! А там же другой Кощей меня в жёны взять хочет! Ох, ведь с этого-то всё и началось! Вот глупая! А как же дети?»

В памяти встали тёплые, чуть шершавые ладони, доверчивые, сонные взгляды, смех, разрывающий тишину утра. Дети. Они наверняка уже переживают и не находят себе места! Ведь она не предупредила их. Они были здесь, в этом мире, где её глупый, деревенский говор иногда вызывал косые взгляды, где корни не приживались в чужой, каменистой почве с первого раза, где каждый день начинался с оглядки и тихой тревоги. Они стали её семьёй. И оставить их — значило вырвать собственное сердце, оставить его биться в чужой груди, пока она будет шагать по знакомым тропам. Нет, кажется она так не может. О, чуры, что же делать?!

Губы дрогнули. Она закрыла глаза, втянула воздух через стиснутые зубы, чувствуя, как внутри что-то ломается — тонко, беззвучно — и тут же срастается заново, плотнее, крепче, как кость после перелома. «Всё же я уже не та девятнадцатилетняя Ядвига. Я – Яна, тридцать пять плюс». Мысль кажется успокоила, ну что ж значит нужно остаться? Под рёбрами затеплилось что-то тяжёлое, но оно не тяготило.

— Яна Евгеньевна, простите! — вновь этот голос.

Ядвига недовольно поморщилась, брови нахмуренно сдвинулись. Шум в ушах постепенно отступал, уступая место гулкой, разлитой по всему телу боли. Она подняла тяжёлый, неслушающийся взгляд. Перед ней, на фоне клубящегося, мерцающего света, протягивалась рука участкового, Виктора Валерьевича. В её взгляде мелькнуло недоверие, и она резко, почти грубо, отпихнула ладонь.

— Какого лешего, Виктор Валерьевич!? Как Вы меня нашли? Вы что тут забыли?! И кто, чуры вас забери, вы такой?!

Рука дрогнула в воздухе, но убирать её не спешили. Виктор не стал спорить. Обойдя её полукругом, он бесшумно переступил сапогами по влажной, чавкающей траве и опустился на одно колено. Ткань формы натянулась.

— Мне позвонила Катя, — его ладони легли ей под локти и на спину осторожно, рассчитывая давление, чтобы не причинить боль. — Я боялся, что опоздаю! — пальцы были тёплыми, мозолистыми. С его помощью, стиснув зубы, она медленно поднялась. Земля на мгновение качнулась, поплыла перед глазами, а затем наконец под ногами ощутился плотный ковёр из листьев.

— Но как Вы тут… — Ядвига бросила короткий, печальный взгляд на портал. Он пульсировал отбрасывая на лица призрачные, переливчатые блики. Но теперь она видела лишь край того, старого мира. И знала, что не сделает шаг. Портал сужался, края смыкались, как рана, затягивающаяся на живом теле. Затем её глаза нашли Её. Мокошь. Богиня стояла недвижно, будто высеченная из сумерек и лунного сияния. Её одежды, сотканные из теней и древних узоров, вышитых серебром, едва колыхались, хотя ветра не было. Лицо оставалось спокойным, почти каменным, и в этом спокойствии была такая сила, что Ядвиге захотелось припасть челом к земле.

— Ох! — спохватилась Ядвига, колени предательски подогнулись перед видом богини, и она опустилась вновь на землю. пальцы впились в сырую траву.

Виктор, тоже заметивший богиню тут же, не колеблясь ни на секунду, склонил голову, затем прижал руку к груди. Ткань формы глухо зашуршала. Он опустил голову, и его голос, обычно твёрдый, командный, стал тише шёпота, почти растворяясь в гудящем, насыщенном энергией воздухе:

— Прости меня, Матушка. Но надо было действовать быстро. Я не могу её отпустить, здесь её место. Здесь.

В его голосе не звучало мольбы, а лишь тяжёлая, взятая на себя ответственность. Ядвига уловила микроскопическую дрожь, увидела, как напряглись мышцы на его шее, как побелели суставы.

— Ох, парень, — Тон богини прозвучал негромко, но от него по коже побежали мурашки; он был ровен и лишён человеческих колебаний, как плеск воды в глубокой пещере. — Не тебе бы то решать, но да ладно, ежели ты так считаешь, то быть тому. Но и плата твоя за то велика станет. Сам знаешь. Год искать ту за которой пришёл будешь, хотя вот она руку лишь протяни. Прощевай, хозяин Волхова!

Последнее слово было произнесено так тихо что лишь угадалось. Мокошь замолчала. Пауза растянулась, наполненная лишь далёким стрекотом ночных насекомых, шорохом травы на сквозняке и учащённым, прерывистым дыханием Яны.

«Волхов? Значит… значит, я не ошиблась! Вот же злыдень проклятущий!» Ядвига едва заметно фыркнула, но быстро взяла себя в руки, опустив взгляд долу.

Участковый смиренно смотрел в землю, плечи чуть сгорбились, будто принимая невидимый груз.

Ядвига перевела взгляд с него на богиню, на угасающий разрыв в пространстве. В груди бушевал невидимый ураган. Жгучий интерес сплетался с глухим раздражением, отчаяние уступало место тёплому облегчению от того, что она осталась, и боли от того, что упустила шанс вернуться домой.

Кое-как поднявшись, стараясь не издать ни звука, она сделала шаг вперёд. Ботинки хрустнули на примятой траве. Боль в спине снова вспыхнула, но она не обратила на неё внимания. Голос, когда он прорвался, звучал низко, с дрожью, которую она не стала прятать:

— Прости меня Матушка-Мокошь. Не могу бросить их одних. Они хоть и чужие по крови, но… они мои. Ты же и сама рода хранительница, поймёшь меня, спасибо тебе за дар твой великий, но не могу я сейчас принять. Извини что потревожила тебя зазря.

Богиня медленно склонила голову и улыбнулась, кому уж как не ей, той что за Род отвечает это понять. Ветер, которого не было, тронул пряди её волос, и там, где они коснулись воздуха, запахло льном и сырой землей.

— Ступай, — произнесла она. — Охорони деток, дом сбереги, а он, — богиня кивнула на стоящего в облике мужчины речного змея. — в том тебе и поможет.

Она подняла руку. Пальцы, длинные, бледные, будто вырезанные из берёзового корня, очертили в воздухе круг. Там, где прошёлся кончик указательного пальца, воздух задрожал, и на траве, прямо перед Яниными сапогами, проступил узор: переплетённые нити, узелок, и три листа папоротника. Линии светились тусклым, тёплым золотом. Потом свет погас, впитавшись в землю.

Портал схлопнулся. И вместе с ним растворилась не просто дыра в пространстве, а та девятнадцатилетняя ягиня, что бегала босиком по утренней росе, спорила с лешим, пела с русалками и верила, что мир — это открытая книга, а не тяжёлый сундук с тремя замками. Затем и сама богиня исчезла. Воздух потерял ту насыщенность и время пошло своим ходом.

Они остались вдвоём на поляне, лишь за валуном слышался шорох лесовичка.

Ядвига стояла, втягивая вечерний воздух. Лёгкие жгло, спина ныла, а в голове билась отчётливая мысль:

«Он знал. Всё это время — знал».

Она медленно повернулась к Виктору. Участковый пытался отряхнуть грязь со штанины, лицо было сосредоточенным, брови сведены в упрямую складку, с которой он обычно заполнял рапорты о мелком хулиганстве. Яна скользнула взглядом по его погонам, по потёртой куртке, по бейджу, где значилось: «Ст. лейтенант В.В. Волков. Участковый уполномоченный».

На тёмной ткани воротника, почти сливаясь с ней, проступали бледные знаки, оберег. Они едва заметно мерцали, откликаясь на остаточную магию поляны.

И вдруг она рассмеялась. Звук вырвался сдавленно, с хрипотцой, в которой угадывалось всё: усталость, злость.

— Волков, — сказала она, и голос прозвучал ровно, как у следователя перед допросом. — Или всё-таки Волхов? Ёшкин кот, даже фамилию себе под стать выбрал, как есть волк, в шкуре овечьей! — уперев руки в бока, она наступала на мужчину. — Ты мне про пожарную безопасность втирал, про то, что «граждане должны соблюдать порядок», а сам, небось, с берегинями шашни водишь? Я тут, леший тебя побери, боюсь лишнее слово сказать, чтобы в дурку не упекли, а ты ходишь как свой парень по деревне? А ну отвечай! — мыслей о том что перед ней стоит весьма влиятельное божество не возникло, лишь хотелось свернуть ему шею собственными руками.

Виктор стоял молча, не перебивал и не оправдывался. Где-то в кронах недовольно ухнула сова, да дрогнула трава, сбрасывая с себя тяжёлые капли росы. Мужчина не стал отводить взгляд. В его глазах плескалась усталость. Уголки губ дрогнули.

— Яна Евгеньевна, — начал он, и в голосе зазвучала виноватая, чуть хриплая усмешка. — Ну как вам сказать, форма знаете ли удобная. Карманы глубокие. А в отделах… ну, сами знаете. Отчёты, сводки, план по раскрываемости. Не до обрядов, когда начальник требует объяснить, почему в районе снова пропадают куры.

— Куры! — фыркнула Ядвига, потирая переносицу кончиками пальцев. Кожа на локте саднила, но она не обращала внимания. — Конечно! Прикидывался простым смертным, пока я тут носки штопала и объясняла Даше, почему мама разговаривает с пустым местом! А ты, оказывается, тут вообще за своего сошёл! Зачем явился?!

— Так и вы, оказывается, не Яна, а Ядвига, — вместо ответа усмехнулся Змей. Он поправил воротник, пальцы скользнули по ткани, будто проверяя, на месте ли ещё эта маска, и Ядвига вновь увидела тот бледный узор. — И протоколы я всё равно пишу. И выезды. И… да, иногда встречаю своих, наших точнее. Но порядок, Яна, он везде один. Или лучше Ядвига?

— Лучше Яна, — на автомате ответила женщина, а он, не обратив внимания, взял её за руку и повёл прочь с поляны.

— Что в отделе, что на ниве мира. Кто-то должен следить, чтобы нити не рвались. Чтобы дети спали. Чтобы порог не переступали те, кто не готов. Но я здесь не за этим. Вы наверное знаете мою историю, уже много лет я ищу ту самую и вот за ней и сюда пришёл...

Яна замолчала. Злость никуда не делась — она просто сменила состояние, превратившись в тяжёлое, липкое раздражение. Она посмотрела на его руку, которая уверенно держала её ладонь.

— Значит, и вы меня не узнали, да?

— Догадывался. Как и вы обо мне, — поправил он мягко. — Почему вы решили шагнуть туда, даже не подумав о последствиях? — сменил он тему, не оборачиваясь.

Яна выдохнула. Вечер вышел долгим, тёплым, с привкусом вечерней полыни и остывающей земли. Она сунула руку в карман. Пальцы нащупали холодный металл бабушкиного перстня, а под ним — смятый лист бумаги. Рисунок. На первых уроках ИЗО первоклашки Алёнка и Никитка изобразили их семью. Кривые, но старательные линии: мама — высокая, с распущенными волосами, рядом Даша и Маша, два маленьких человечка — они сами, младший Олежка и Катя-нянечка с улыбкой до ушей. Папы не было. Зато в углу, огромный и пушистый, сидел кот Барон. Ядвига провела пальцем по бумаге, потом снова тронула перстень. «Неужели забыла его отдать? Али не глянулся дар мой? Ведь то бабкин перстень, обережный, я ж его нарочно туда положила, чтобы Мокошь-матушка мне путь указала…» Лист был тёплым, будто хранил тепло детских ладошек. И в этот момент она поняла что держало её здесь, вот эти самые каракули. Эти жизни, уже сплетённые с её собственной, как те самые узоры на воротнике Волхова.

— Почему не попросили о помощи? — прервал её размышления Волхов.

— Ладно, — сказала она, смяв лист и сунув обратно, но перстень оставила лежать в ладони. — Вы меня спасли. Или украли. Пока не решила. Но запомни, Волхов: зная, кто вы, я доверять вам не стану. Чести много. Помню я как вы девок по весне топили!

Виктор усмехнулся. Но не ответил. Да и что тут ответишь. Хотя если разобраться, не сам и топил, а люди тех самых девок ему кидали, а он просто не отказывался. Хотя, бывали случаи что и отпускал.

Дальше они шли молча, лесовик не показывался, и Ядвига весь путь удивлялась, как он её нашёл и найдёт ли выход.

К её удивлению, они вышли из леса минут через двадцать. Неподалёку стоял УАЗик. Только подойдя к машине, Ядвига выдернула руку из захвата. Её тут же обдало вечерней прохладой.

— Яна Евгеньевна. В следующий раз хорошо подумайте, когда соберётесь уходить. Вы в ответе за тех, кого приручили.

— Что? — Ядвига замерла у открытой двери. — По-твоему, дети — это дикие козлята или птенцы? Кого приручила-то я? Совсем что ли? — взвилась женщина.

— Не так выразился! Прошу прощения! Я имел в виду…

— Что ты имел? Что, хотел побольнее задеть? Уколоть? Да кто ты вообще такой, чтобы мне говорить об ответственности, брехун проклятущий?

Захлопнув с силой дверцу, Ядвига обошла участкового, гордо подняла голову и направилась домой. Сзади послышался рёв мотора, и через пару мгновений, догнав её, он прокричал в открытое окно:

— Ядвига! Простите! Я не это хотел сказать! Вас дети ждут. У вас остался лишь день. Давайте помогу с переездом!

«Тут он прав. Надо скорее. Как он так быстро вывел меня из леса? Ну и из себя не забыл вывести!»

— Хорошо. Но доверия от меня не дождётесь! — Ядвига со стоном залезла на переднее сиденье, и машина рванула в посёлок, оставляя клубы пыли за собой.

Лишь на опушке, в густой тени елей, блеснули два спокойных зрачка. Не хищные. Наблюдающие.

А Ядвига уже мысленно репетировала свою речь перед Катей и детьми, за то, что она так надолго пропала из дома.

Глава 3

Из воспоминаний Ядвигу вырвал крик сына. Олежка проснулся — в этой каменной коробке он спал очень плохо. Вздохнув и пригладив волосы рукой, мать поспешила к ребёнку. Она уже считала их своими, привыкла к этому телу, которое подавало ей болезненные сигналы: тело стареет. Чужое тело. Чужое, и всё же теперь своё. Тяжёлое, медленное — не то что её прежнее, девичье, лёгкое, как молодая берёзка на ветру. Но это не слишком печалило, и ей нравилась новая жизнь. Хотя и грусть по старой всё ещё накатывала вечерами.

Каменный короб, который тут называли квартирой, словно давил на неё. Крохотные комнатушки, низкий потолок. Воздух стоячий, как в погребе. Ни сквознячка, ни ветерка. В избе хоть печь дышит, щели в окнах живым духом тянут, а тут — всё закупорено. Даже дышать не хочется — словно не воздух, а пыль глотаешь. Хотя можно было открыто окно, но и из него тянуло чем-то, что мало напоминало привычные запахи. Да ещё и лес далеко.

«Даже у ягнины дом и тот больше будет, чем это подобие. Как люди тут могут жить? Ни деревьев, ни травы…»

Подняв Олежку на руки, она начала его утешать. Тут же подоспела и Катя:

— Яна Евгеньевна, идите работайте! Я побуду с малым.

— Ох, Катюша, чтобы я делала без тебя! — Ядвига крепко обняла девушку и поспешила на кухню — закончить заказ.

После того как Волхов помог им переехать, она не видела его. А тут вдруг прилетело сообщение с просьбой о встрече.

«Что ему надо? Решил посвятить меня в своё перевоплощение? Нет. Он не перевоплотился, как я, а перешёл из одного мира в другой! Но… как это возможно? Прячется от кого-то? Или же решил смыться по своей воле? А точно, он же говорил, что невесту свою ищет, интересно,найдёт али нет?»

Ядвига аккуратно разложила выкройки на столе и привычными движениями начала тыкать шпильки да иглы. За окном гудел город, сигналили машины, где-то слышалась сирена скорой помощи. С детской площадки доносились весёлые голоса и смех детей. Возле её ног тёрся кот, который не отходил от неё ни на шаг. Его хвост постоянно был дудочкой — напряжённо, настороженно, только самый кончик дёргался, будто кот прислушивался к чему-то, чего она не слышала. Как ни странно, в этой квартире она не видела духов. Или они прячутся очень хорошо, или их здесь вовсе нет. Хотя откуда бы им тут взяться, домашние духи живое тепло любят, за печкой заводятся, а тут откель?

— Яна Евгеньевна, мы пойдём прогуляемся! — отозвалась из коридора Катя и вышла с малышом из квартиры, тихо притворив за собой дверь.

Ядвига осталась одна.

Взглянув на часы, ягиня поняла: встреча через три часа. Вздохнув, она поспешила закончить работу, но сзади послышался шорох — и она резко обернулась. Кот у ног зашипел и встал в угрожающую позу между Ядвигой и кухонным гарнитуром. Шерсть дыбом, спина изогнута дугой, уши плотно прижаты к голове. Хвост Барона распушился и бил из стороны в сторону, как змея.

— Барон, что там? — шёпотом спросила Ядвига, но кот уставился в одну точку и не отводил свои жёлтые глазищи — словно следил за кем-то.

Ядвига встала со стула и тихо позвала:

— Хозяин-батюшка домовой, прости, что пришли без приглашения да не куда нам больше податься. Ты уж не гневайся, — нет, ну а кого кроме него мог увидеть котяра? Так что ягиня разумно решила что стоит начать переговоры, авось дух и правда имеется. Уважение если не проявить, он же тогда им тут жизни не даст.

Ядвига мельком взглянула на подоконник, где каждый вечер оставляла для домового подношение на блюдце. Она понимала: если в квартире есть домовой, он привык к тишине. С дедом Катерины он, наверное, прожил вдвоём лет пятнадцать. А тут — целая орава. И шум, и топот, и малец плачет — кому ж такое по нраву придётся?

Кот, не меняя позы, всё стоял на страже, но уже не шипел. Шорох стих, и только слышно было, как за стеной кто-то взбивает что-то миксером, над головой — музыка, и кто-то не очень в такт подпевал. В её кухне было тихо.

— Хозяин-дедушка, мы не причиним тебе зла. Будем поддерживать порядок, не ссориться и примем твои порядки! Смотри, какие у меня камушки есть! — продолжала попытки выманить духа женщина.

Ядвига достала из-под вороха ткани мешочек с разноцветными камнями: аквамарин, кварц, малахит, янтарь.

«Если это домовой — то не злой. Ничего не пропадало, значит, просто сердится за шум, да детям спать не даёт. Надо его задобрить. А если же это крысы? Или тараканы? Да нет, я вроде как вона чую магию духов. Он прячется, здесь он!»

Словно в подтверждение её мыслей, из-за пакета с конфетами выглянула небольшая сморщенная мордочка с взлохмаченными волосами. Глазки-бусинки моргнули раз, другой — и спрятались.

Барон зашипел, шерсть встала дыбом. Когти царапнули линолеум, словно впиваясь в него.

— Барон, нельзя так! — Ядвига провела рукой по спине кота, стараясь успокоить его. — Мы в гостях, веди себя прилично!

Домовой высунул нос, пошевелил им — принюхался. Потом вылез по пояс. Весь облезлый, в какой-то трухе, борода висит паклей. Да уж, что-то с ним явно не так. Впрочем может ему тепла живого не хватает огня? Нужно было этот выяснить помочь.

Шкура кота передёрнулась — то ли от возмущения, то ли от брезгливости. Хвост дёрнулся раз, другой и замер. Барон перестал шипеть и даже немного опустил шерсть, но весь его вид говорил: «Я не одобряю, но ты хозяйка — тебе виднее».

Тем временем домовой вышел из своего укрытия полностью. В его глазках-бусинках горело любопытство.

— Здравствуй, дедушка-домовой! — тихо окликнула Ядвига духа.

Тот вздрогнул, взвизгнул и спрятался за пакет.

— Ты чаго́й-то, видишь меня, что ль?

— И вижу, и слышу! — улыбнулась Ядвига, протягивая раскрытую ладонь с камнями.

— Так, значит, это про тебя все духи в городе судачат? Ты та, чужая, что видит нас?

— Наверное я, не знаю уж.

Ядвига не торопила его, ждала.

Домовой вновь показался из укрытия, с любопытством разглядывая Ядвигу.

— Ядвига я! А в этом мире кличут Ян…

— Да знаю я, как тебя звать! — перебил её домовой, резко выскочил, схватил один камень и юркнул обратно. — Убирайтесь из моего дома! Не хочу вас видеть тута! Пришли и шумять и шумять!

— Дедушка, да мы ж не со зла, — мягко сказала Ядвига.

— А мне без разницы — со зла аль нет! — донеслось из-за пакета. — Топчутся тут, спать не дают. Вон ваш кот — зверюга какая! На меня шипит, а я тут хозяин! Где ж то видано, чтоба гости хозяина сожрать хотели?!

— Барон — он только с виду грозный, — усмехнулась Ядвига. — А ты что ж, всё это время прятался от нас?

— Не прятался, а… выжидал! — буркнул домовой. — Думал, поживёте да уйдёте. Ан нет — обосновались. И подношения таскаете каждую зарю. Словно издеваетесь! Не стану я вашу кашу жрать да молоко пить. Вот ещё, — да, дух оказался с характером. Прескверным характером.

Ядвига едва сдержала улыбку. Он не злой, просто вредный, как старый дед, которому нарушили привычный уклад жизни, поняла она.

— Я бы с радостью ушла, да не пускают меня домой, — устало опустившись на стул, Ядвига смотрела на оставшиеся камни. — Там и духи остались, друзья мои. И я по ним очень скучаю.

— Врёшь! В этом мире тех, кто дружит с духами по-настоящему, по пальцам пересчитать можно! А ты вон кака́ — молодуха! — буркнул недовольно домовой из своего укрытия.

— Ну, значит, я вхожу в тот перечень, — пожав плечами, Ядвига поднялась и положила возле пакета с конфетами остальные камни. — Скучаю я по ним. И по дому, — повторила она.

— Скучай на улице, — проворчал дух, но уже не прячась, вышел из укрытия. — Сюды спать токо приходите.

— Так мне работать надо, дедушка! — указав на ткань, Ядвига хотела похвастаться своими трудами, но домовой нахохлился и взвизгнул:

— Да что ты как старая ворона заладила: кар да кар! Дедушка да дедушка! Какой я тебе дед? Я шесть поколений токма пережил! Молод я ещё! — смешно фыркнув, он упёр руки в бока и выпятил грудь.

Ядвига попыталась скрыть усмешку, но не удержалась — поддела:

— Так у тебя вон, борода какая — длинная, лохматая! Да и сам неопрятный, душок от тебя идёт. Вот и подумала, что суставы уже не те, старенький!

— Ты чаго́й-то обзываешься? — насупился дух, злобно поглядывая на незваную гостью. — Али не боишься, чего удумать могу? Спать совсем не сможешь! Я знаяшь какой сильный. У-у-у-у, что могу, — домовой смешно выпучил глаза.

— Ну так и я не простая деваха. Да и не молода я уже чай, — парировала Ядвига, протягивая домовому ещё пару камешков из своих запасов.

— Подкупить решила? — дух недоверчиво покосился на раскрытую ладонь, где в янтаре отражались лучи солнца.

— А ты неподкупный, честный, как я погляжу? — она протянула ему руку поближе, ожидая реакции.

Дух мигом схватил янтарь и отскочил на безопасное расстояние.

— Лады. Живите покуда, доброту мою помните,— дух уже не прятался, но стоял боком, готовый юркнуть обратно. — Но потише там. Все половицы мне тут расшатали!

— Спасибо, хозяин, — тихо сказала Ядвига. — А ты не бойся нас. Мы не прогоним.

Домовой дёрнул плечом, будто от мухи отмахнулся.

— Не боюсь я вас! — буркнул, но голос сел на полуслове. Он оглядел её снизу до верху. Много лет один в каменной коробке, одичал совсем. Ведь вряд ли Катя или её дед привечали того как положено. Как тут не станешь ерепенистым.

— Токма ты у меня не кради нечагось, — добавил он уже тише и пропал.

А Барон всё ещё осматривал кухню внимательным взглядом да дёргал хвостом. Убедившись, что его хозяйке ничего не угрожает, он запрыгнул ей на колени и глухо заурчал.

Ядвига погладила тёплый бок, чувствуя, как низкая вибрация кота расходится по её телу. Напряжение в плечах понемногу отпускало. Тишина вернулась, но уже не давила, а обтекала, словно обнимая её. Она взглянула на часы. Час дня. Ещё можно было поработать. Обед уже был готов, скоро вернутся дети из школы.

Ядвига взяла иглу. Нить скользнула мимо ушка — раз, другой. Пальцы слушались хуже, чем прежде, в глазах, будто туда песка насыпали.

«Что за напасть такая? — она сжала ладонь в кулак и разжала — хрустнуло. — Неужто в этом мире так быстро стареют?»

Она потёрла переносицу, закрыла глаза на секунду. Успокоившись, предприняла вторую попытку. Глаза теряли резкость и пришлось отодвинуть руки с иглой и ниткой чуть дальше от глаз.

За окном город гудел, но за стеклом это звучало уже не враждебной стеной, а просто фоном. Как ветер в поле. Только вместо шелеста листьев — шуршание шин по асфальту.

Ядвига склонилась над выкройкой, и руки сами нашли старый, вбитый в память ритм. В работе прошёл ещё час. Последний узелок затянут. Нить была откушена зубами — привычка, от которой в этом теле отказываться было поздно. Ядвига отложила работу, разминая затёкшую шею. Позвонки хрустнули, поясница ныла.

«Ох, как бы мне своё тело-то подлатать? Неужто мне быть всегда такой?» — пронеслась недовольная мысль, но утонула в потоке других, где надо было проверить домашку, сделать близнецам поделку в школу и сходить за продуктами. Не до себя когда столько детей. Но заняться здоровьем всё таки стоило.

Ядвига тяжело поднялась, немного потянулась, расправляя плечи. Между лопаток неприятно хрустнуло, и она поморщилась — скорее от звука, чем от движения.

«Ещё час до встречи. Может, мне не идти? Я ведь ему даже ничего не ответила. Но это будет некрасиво.»

Поджав недовольно губы, она подошла к зеркалу в прихожей. Отражение смотрело на неё спокойными, чуть уставшими глазами. Чужое лицо. Но уже считай своё и казалось родным. Она поправила воротник платья, провела пальцами по внутреннему шву — там, где тайком вшила обережный узел из красной нити и мелкого осколка кварца.

Телефон на столе мигнул, пришло напоминание «оплатить ЖКХ».

«Да, а в моём мире такого не было. Столько словей разных… и каждый норовит поправить меня. Все такие правильные. А родных слов и не знают.»

Взяла сумку, проверила карманы: ключи, телефон и кошелёк. Оглянулась на кухню. Пакет с конфетами стоял на месте. Барон, свернувшийся на табуретке, приоткрыл один глаз, мурлыкнул, словно провожая, и снова заснул.

— Хозяин-домовой, я ухожу. Береги дом и детей моих! — шепнула она в пустоту, взявшись за дверную ручку. — Скоро вернусь и поговорю с ними о тишине.

— Иди-ка ты, указывать мне будешь! — откуда-то с полки послышалось недовольное ворчание.

Ядвига промолчала: нечего злить духа, у которого она в гостях. Это не Ерошка, что жил с Яной. Хотя тот тоже поначалу не хотел её принимать. А сейчас, наверное, шалит там с кикиморой от души, ожидая возвращения хозяйки. Ох, узнать бы как там они, да только вот как то узнаешь?

Ядвига перешагнула порог, закрыв за собой дверь на ключ. Лестничная клетка пахла чужими обедами и сыростью. Она ступила на первую ступеньку, чувствуя, как каменная коробка отпускает её, выпуская в чужой, но уже не такой враждебный мир.

«Может, стоило сменить платье? Эх, Ядвига, о чём ты думаешь? Перед змием решила покрасоваться? Не дождётся!»

Подбодрив саму себя, ягиня поспешила на улицу. Там уже и дети вернулись — играли на площадке с Катей и Олежкой.

Катя, заметив её, тепло улыбнулась и кивнула, прижимая к себе проснувшегося Олежку. Малыш, увидев мать, радостно агукал и замахал ручонками. Катя поставила его на землю и тот поковылял не твердыми шагами к матери, обсасывая свой кулак.

— Мама! Мама! — Алёнка врезалась в ноги Ядвиги, чуть не сбив с ног. — У меня ещё один зуб выпал! Только я его проглотила!

Ядвига рассмеялась, поглаживая по рыжим волосам дочку.

— Ничего, монетка тебе будет! — она припомнила, как Парашка тайком подкладывала Алёнке под подушку монетки, чтобы та успокоилась.

— Не, в этот раз хочу больше! Бумажку! — захныкала дочка.

Никитка, который уже висел на другой руке, оттолкнул сестру:

— Губа треснет! Мам, а у меня до сих пор не выпал! Когда же?

— Мам, он сегодня обзывал меня! — пожаловалась сестра, перебив Никитку.

— Неправда! — топнул тот ногой, толкая её в плечо.

— Он меня толкнул! — Алёнка ткнула брата в бок.

— А ты ябеда! — Никитка дёрнул её за косичку.

— Мам, он обзывается!

— Неправда!

Где-то сбоку Даша, поправляя сумку на плече, уже тыкала телефоном в лицо матери:

— Мам, нам доклад распечатать надо срочно. На завтра.

А Маша, поднырнув под локоть, обняла мать за талию и прижалась щекой:

— А м-меня снова п-похвалили, ч-что я почти н-не заикаюсь…

Мам, мам, мама… ей вдруг остро захотелось заорать. Но нельзя, она должна быть спокойной, но боги, как она устала.

С площадки доносился скрип качелей, с дороги — гудение машин, где-то сработала сигнализация, и над всем этим — истошный крик Олежки, которому надоело ходить и он хочет на руки.

Голова шла кругом от вопросов и рассказов. Не выдержав, Ядвига подняла руку, призывая всех к тишине. Через мгновение дети стихли.

— Милые мои, родные. Я очень рада за тебя, Маша! За тебя, Алёна! — она смотрела на каждого, про кого говорила. — За Дашу и Никитку! За вас всех! Давайте я сейчас схожу по делам, Даша, скинь мне доклад — я зайду распечатаю, а вечером сядем за столом и поговорим. Хорошо? —быстро ответив всем женщина решила ретироваться.

Дети закивали и со смехом помчались обратно на площадку. Старшие девочки тоже кивнули и направились в подъезд, им площадки давно не интересны. Ядвига на мгновение задержалась, глядя им вслед — на Алёнкину щербатую улыбку, на то, как Никитка догоняет сестру, как Катя качает Олежку. Сердце сжалось и сразу отпустило. Её дети. Её. Хоть и устаёт она от них, но бросить точно не сможет.

Устало вздохнув, Ядвига пригладила волосы рукой и направилась в кафе, нужно же выяснить что этому супостата от неё опять нужно.

Глава 4

Тихий скулеж прекратился только после уверенного стука и настойчивого звонка в дверь. Сверху послышался торопливый топот — кто-то спешил к порогу, путаясь в собственных шагах.

Парашка и Ерошка удивлённо переглянулись, пожали плечами и поспешили запрыгнуть на подоконник — посмотреть, кого там нечистая принесла. На крыльце стояло розовое, в рюшах и оборках, «зефирное» создание.

— Это что за чудо-юдо? — шмыгнув носом и вытерев его своей лапой, удивилась кикимора. — Поскучать по хозяйке нормально не дают.

— Неужто бабка так быстро приехала? Она что, сменила образ? — пытался всмотреться Ерошка через окно, прижав ладошки к стеклу. — Молодость решила вспомнить?

Видно было небольшую часть крыльца и наряд гостьи.

Тут подоспела уже и «новая хозяйка» дома Люба. Плечи сгорблены, пальцы дрожали, соскальзывая с замка. Она то и дело оглядывалась через плечо, бегло осматривала тёмные углы прихожей, будто ждала, что из тени выпрыгнет что-то страшное и большое. А духи за занавеской тихо посмеивались, переглядываясь: пусть нервничает. Пусть чувствует, что дом её не принял. А уж они то это ей устроят. Ишь ты, явилась на всё готовенькое. И нет, ладно бы если б она не знала, что хозяин женат, но знала ведь. Конечно основной вины с Кости никто не снимал. Так как если бы он того не дозволил, то и никакой бы Любы тут не было, но и она хороша, дружно решили на общем совете духи дома и устроили женщине весёлую жизнь.

Наконец-то замки ей поддались, щеколда отворилась, и как только дверь открылась гостья замерла на пороге, и еще до того как шагнуть в дом, послышался удивленный голос:

— Ты была права, жизнь тут тебя потрепала!

Хмыкнув, та шагнула через порог, и в лучах солнца блеснули ее туфли, усыпанные камнями и стразами. При каждом шаге рюши и воланы ее розового платья колыхались как волны.

Стройная и высокая девушка раскрыла свои руки и Люба тут же оказалась в объятиях розового облака. Ткань пахла ванилью и сухим шалфеем.

— Полиночка! — захныкала любовница хозяина, уткнувшись в розовые рукава-фонарики.

— Любаня, как ты тут? Жива? — похлопав тонкой ручкой по спине подруги, она отстранилась, разглядывая мокрое пятно от слёз на своем рукаве. — Так, ну на вид – ты как зомби. Но целый зомби. Уже хорошо. Тебя никто не покусал.

Молодое, розовое облачко мило улыбнулось и захлопало длиннющими нарощенными ресницами со стразами. В глазах мелькнула тёплая искра, тут же скрытая за привычной лёгкостью.

— А-а-а, — Люба еще больше зарыдала, безвольно опустив руки. — Подруга, тоже мне! Нет чтобы поддержать. Ты эгоистка!

Люба развернулась и потопала на кухню, едва волоча ноги. Подруга, вздохнув, поправила сумочку на плече и поспешила за ней, стараясь не цокать каблуками по паркету.

— Любаня, ну я же любя! Зомби это лучше чем мертвец! — поправляя аккуратный неестественно белый локон, подруга уселась за стол, беззлобно улыбаясь. — А то вон и трупные пятна уже пошли!

— Это не трупные пятна! Это мне подменили увлажняющий крем на автозагар! — проворчала Люба.

— Ой, а она мне начинает нравиться! — шепнула Парашка, припав к полу, и бесшумно подползла ближе к гостье, уселась у ее ног.

— Рассказывай, что у тебя тут случилось. — тем временем интересовалась гостья. Она слегка наклонилась вперёд, оперевшись локтями о край стола. — Кстати! Прическа у тебя – отпад башки, что еще сказать!

— Поля! — вновь захныкала женщина, ставя чайник на огонь. Плечи дёрнулись, она потёрла переносицу костяшкой пальца. — Вот ты совсем не умеешь поддерживать! Меня тут убить хотят, а ты шутки шутишь!

— Любань, я тебе верю! — рассматривая кухню, загадочным тоном произнесла Полина. Пальцы легко отбивали веселый ритм по столешнице. Голос её стал тише, ровнее. — А ты сама не догадываешься, почему так всё?

Тут и домовому стало интересно, и он быстренько прошмыгнул к кикиморе под стол, осторожно ступая по дощечкам.

— Парашка, это чудо-юдо не похоже на свою подружаню! Бесить бум их? — прошептал на ухо Ерошка.

— Погодь. Глянем чего удумала она, — подмигнула та в ответ, не отрывая взгляда от блестящих каблуков. — Вона, даже не разулась! Ехидная такая, прям как я, — тонкий носик горделиво задрался к потолку.

Тем временем любовница лихорадочно шарила по шкафчикам, выдвигая ящики с глухим стуком. Парашка, не удержавшись, тихонько шевельнула лапой и своей магией толкнула коробку с чаем — та съехала вглубь, под самую стенку.

— Вот! Вот видишь, заварку я сама тут ложила! — Люба ткнула трясущимся пальцем в пустое место. Дыхание перехватило, она втянула плечи, глядя на подругу расширенными, полными страха глазами.

— Не ложила, а клала, — поправило розовое облако. Полина чуть подалась вперёд, взгляд стал внимательным. От нее пахло сладостями и цветами.

— Да какая, к черту, разница! — взвилась любовница. — Это всё Янка виновата! Она ведьма! — стукнув кулаком по столу, тут же ойкнула, больно ударившись. — Жаль сейчас их на кострах не жгут!

Под столом духи напряглись. Имя хозяйки, брошенное с такой ненавистью, будто грязь, задело их за живое. Кикимора прижала уши, Ерошка сжал маленькие кулачки. Помнили, как Костя обманом выгнал ту, что кормила их, шутила с ними, не обижала. Помнили детей, уехавших в слезах. А теперь в чужом гнезде воцарилась эта, да ещё и виноватой делает ту, что не заслужила.

— Люба. Успокойся, дыши глубже! — Полина смотрела на подругу скептически. Она медленно выдохнула, расправила плечи. — Ты в ее доме. Так и живи по этим правилам!

Под столом духи удивленно переглянулись. Парашка чуть подалась назад, навострив уши.

— Она точно ее подруга? — тихо переспросила Парашка у Ерофея.

— Мозговитая баба, — Ероша усмехнулся, потирая ладонь о ладонь, будто разминая пальцы перед работой. — Но, нас таким все равно не возьмешь! А про огонь то эта дело говорит, надо ей самой костёр будет устроить.

— Тогда начнем представление? — хищно оскалилась кикимора, и в глазах уже читался азарт.

Ерофей согласно кивнул в ответ, аккуратно поправив воображаемый воротник.

— А твой Костик знает, что ты меня позвала? — тем временем продолжила Полина, откидываясь на спинку стула. Пальцы лениво перебирали кольца.

— Нет. Уехал на работу.,— Люба обречённо покачала головой, не смотря на подругу. — Не верит он мне. Матушку свою попросил приехать. Говорил ей, когда думал что я не слышу, что я от счастья умом тронулась.

— А я тебя предупреждала: не надо связываться с ним! — в голосе Полины прозвучал укор, но под ним сквозила и давняя обида на подругу. — А ты всё — люблю, люблю. Тьфу! Разве любящий мужчина так бы поступил с тобой?

— Ить, зря она так, — шепнул Ерошка Парашке, почесав затылок. — Баба и так на взводе, а она её коготком — по живому шкряб да шкряб.

— Цыц, Ероша, — отозвалась кикимора, не отрывая глаз от туфель гостьи. Уж очень ей камешки на них приглянулись. — Пущай говорят. Правильно и делает она. Наше дело — слушать да пугать. А она её щас накрутит и нам легче.

— Поль, не начинай! — огрызнулась Люба, наконец нащупав заварку. Пальцы дрожали, никак не могли зацепить край пакетика. — Это ведь не он меня хочет со света белого изжить!

— Не он, — согласно кивнула Полина, не отрывая от неё спокойного взгляда. — Но из-за него. А может и он. Кто ж знает. Говорят эту то свою, Янку, чуть не сжил. А когда не вышло выгнал.

— Во-во! — хмыкнул домовой, довольно потирая пузо. — Метко бьет. Прямо в серёдку, не то што некои... — он покосился в сторону Любы.

— Помолчи, дай бабам разгореться, — шикнула Парашка, и подобралась еще ближе, навострив лохматые уши.

— Мне нравится этот дом! Но не нравится тут жить! — фыркнула любовница, с досадой рванув бумажную упаковку. Пакетик порвался вместе с упаковкой и чайные листья посыпались на стол. — Ты принесла Таро?

— Принесла. — Полина кивнула в сторону сумки. — А что его матушка?

— Сказала, на следующей неделе приедет. — Люба шмыгнула носом, собирая рукой заварку. — А мне-то что делать?

Полина вдруг подалась вперёд, опираясь локтями о стол. Голос стал острее:

— А ты у меня спросить не хотела, как я сама? Полгода, Люба. Ни звоночка, ни весточки. Он запретил — и ты послушалась. А как случилось у неё печаль да горе, так Поля приди, Поля спаси.

— Ох, — выдохнула Парашка, прижав уши. — Вот оно что. Не мудрено. Хозяин и нашей хозяйке ни с кем видеться не давал.

Люба замерла, не донеся руку до чайника.

— Поль, я... ну не могла я. Он сказал, что ты плохо на меня влияешь. А я люблю его. Как я могла, а?

— Любишь, — горько повторила Полина. — А когда я тебе в прошлый раз на Таро выложила, что этот человек тебя сломает, ты что сказала? «Поля, твои картинки пустая трата времени». — передразнила она тоненьким голоском, и глаза её заблестели. — А теперь что? Погадай мне, Поля, — передразнила она подругу ещё раз.

— Бабы, бабы, — вздохнул Ерошка, прислонившись к ножке стола. — Обида-то вона какая. Глубокая. Прям бабьи страсти!

— Поля, ну прости меня...

— Ладно. — Полина выдохнула, смахивая непрошеное. — Не за этим пришла. Давай чай.

Люба потянулась к чайнику. Кикимора, тихонько приподнявшись на задних лапах, лёгким толчком поддела носик. Струя дрогнула, брызнув на руку.

— Ай! Вот видишь?! — Люба с грохотом водрузила чайник на плиту и тут же поднесла руку к лицу, подув на ожог. На тыльной стороне уже набухало красное пятно. — Как так можно было обжечься? Это всё бэушная, ведьма та!

— Ах ты, бестолочь, — фыркнула Парашка, дёрнув ушами и оскалилась. — Я те покажу ведьму, это ты скоро бэушной будешь! — погрозила кикимора пальцем.

— Тише, тише, — Ерошка прижал палец к губам, но глаза его хитро блеснули. — Пущай орёт. Сейчас мой выход!

— Ты просто на нервах, вот рука и дрогнула. Садись, чай попьём, потом расклад сделаю. — Голос Полины остался ровным.

Люба вздохнула, поставила на стол кружки и сделала шаг к стулу. Ерошка, подождав нужный момент, резко дёрнул ножку. Стул выскользнул. Люба ахнула и тяжело осела на пол.

Полина не выдержала: рассмеялась — не злобно, но звонко. В смехе её слышалось и облегчение, и какая-то горькая радость. Встала и обойдя стол, протянула руку.

— Ну ты и растяпа! — сквозь смех выдохнула она, крепко сжимая ладонь подруги. — А теперь веришь? Веришь моим картам? Раз позвала погадать!

— Верю! — выдохнула Люба, цепляясь за протянутую руку. — Я уже готова во всё верить! И в проклятия, и даже в домовых!

— О, признала! — просиял Ерошка, толкнув Парашку локтем. — Слышь, признала! Нас с тобой!

— Признала-то признала, — Парашка нахмурилась, поправляя сползшие портки. — Да только не поймёт, кто ей друг, кто недруг. Эта, розовая, — она кивнула в сторону Полины, — та хоть зла не таит. А её Костик... ох, не к добру.

Домовой метнулся к русской печи и с предупреждающим грохотом задел кочергу.

— Во-от! Видишь? Опять! Я же не схожу с ума? Ты мне… веришь? — Люба опасливо покосилась на печь и вжалась в подругу, пальцами цепляясь за складки розового платья.

— Вижу, — тихо сказала Полина, глядя на печь. В глазах мелькнуло что-то такое, что нельзя было описать. — Сильный здесь кто-то есть. Не ведьма, а то, что дом стережёт. И правильно делает. Духи всякие, домовые. Видать не приняли тебя.

— Слышь, Парашка? — шепнул Ерошка, подбегая и довольно потирая ладони. — Она нас уважила.

— Уважила — не уважила, она просто умная баба, — ответила кикимора. — Такая и подружиться может. Ежели, конечно, сама захочет.

— Верю. Я во всё верю, — Полина кивнула, усаживая её обратно на стул. В глазах ещё плясали смешинки.

— А про Костю твоего поверишь?

— Нет. Про Костю не могу поверить. — Люба шмыгнула носом, судорожно перебирая пальцами спутанные пряди. Колтуны снова сбивались в тугие узлы, будто сами по себе. — Мы любим друг друга!

— Мы любим друг друга! — скривив губы, передразнила Полина. — Мы будем любить друг друга и помрем в один день, только ты лет на двадцать раньше! — не унималась она тем же тоном. А потом голос её вдруг стал жёстче, тише:

— Ты полгода не звонила, потому что он сказал. Ты боишься ему признаться, что я пришла. Ты живёшь в доме, который тебя ненавидит. И ты говоришь это любовь?

— Ить, права, ох права, — покачал головой Ерошка. — Как бабы в такую петлю лезут — уму непостижимо.

— Сердце, Ероша, сердце, — вздохнула кикимора, прижимая лапу к груди. — Оно глупое, сердце-то. Не слушает ума.

— Поля! — возмутилась "хозяйка". — Он хороший!

— Ну да, кто это отрицает то? Ты мне скажи, — Полина уселась на свое место, вертя в руках кружку с дымящимся чаем. — Если он сейчас зайдет и увидит меня, что ты ему скажешь?

Люба виновато опустила взгляд на свои руки, которые устали перебирать колтуны, и теперь покоились на коленях. Она не ответила.

— Ладно. — кивнула подруга, делая для себя выводы. — А если не придет? Скажешь что я приходила?

— Нет! — слишком быстро ответила Люба, но тут же поправила себя. — Да. То есть… Я не знаю…

"Хозяйка" вновь начала поскуливать как раненый мелкий зверек.

Полина смотрела на неё, и в глазах её боролись жалость и презрение. Она хотела сказать что-то ещё. Но только махнула рукой.

— Знаешь, чего я боюсь? — спросила она тихо, глядя в кружку. — Не того, что ведьма тебя сглазила. А того, что он тебя сломает. А ты даже не заметишь. Уже сломалась наполовину.

Домовой тем временем запрыгнул на люстру и начал тихонько раскачиваться со скрипом, от чего у Любы волосы на руках встали дыбом. На голове непонятно было, так как они уже были в таком положении.

— И люстра, — прошептала Люба, вжимаясь в стул. — И кочерга. Всё само собой… — словно не услышав слов подруги, продолжила "хозяйка".

— Любаня, — Полина протянула руку через стол, ладонью вверх, заглянула в глаза. — Я вижу. Я тебе верю. Поэтому слушай сейчас меня. Не матушку его, не его. Меня. Карты разложим — и будем думать, что делать. Вместе. Я ж не бросила тебя, хоть ты и заслужила.

Люба вложила в ладонь подруги свою холодную руку.

— Ох, баба, — выдохнула Парашка, качая лохматой головой. — Хорошая баба. Обиженая, а пришла.

— Такая и дом отстоит, — кивнул Ерошка. — Ежели Любке ума хватит её послухать.

— Не хватит, — возмутилась кикимора. — Мы не отдадим дом. Пусть хоть как они к нам подлизываются.

— Спасибо, тебе, Поль. — любовница улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Как ты сама?

— У меня всегда все хорошо! — передернув плечами, словно скидывая тяжелый груз, ответила подруга. — У меня моё женское достоинство не позволяет бегать за мужским, — она подмигнула Любе, от чего та фыркнула и впервые за это время улыбнулась по настоящему.

Следующие полчаса они вспоминали прошлую дружбу, общих знакомых и бывших парней.

Время от времени духи напоминали о себе: то свет выключат, то воду откроют, то ложку уронят. Пару раз кикимора дергала за одежду, да включала то телевизор на всю громкость, то умную колонку. А домовой скрипел половицами в доме, да окна открывал.

Полина вела себя достойно, лишь тяжело вздыхала и закатывала глаза от очередного визга Любы.

— Какая у них насыщенная жизнь была! — восхитился Ерошка. — И чаво она вцепилась за нашего Кощея?

— Глупый ты! — Кикимора тихо выковыривала камушек с туфли гостьи. Уж очень он ей приглянулся. — Не жалей их. Пущай валют отседа. Вместе с их Костиком! О, какой камяшек! — достав камень, она покрутила его в лапках, любуясь как солнечные лучи красиво преломляются в гранях.

Тем временем подруги допили чай.

— Убирай посуду, — сказала Полина, хлопнув ладонью по столу. — Посмотрим, что на тебя там по-насылали. И кто.

Она потянулась за сумкой, весело подмигнув подруге.

— Агась! — пряча камешек за пазуху, потерла лапки кикимора. — Ща погадаем! В век не забудете!

Глава 5

День выдался солнечным, но ветер уже был по-осеннему прохладным. Он назойливо лез в тугую косу, пытаясь выбить пряди, — Ядвига лишь поводила плечами, стараясь не обращать внимания. Мимо шуршали шинами машины, кто-то громко говорил по телефону, проходя мимо с сумкой наперевес. У светофора загудел нетерпеливый водитель.

Она решила пройти весь путь от дома до кафе пешком, по дороге перебирая, о чём спросить Волхова в первую очередь.

«Чего пристал? Или как он умудряется скрываться? Может, спросить про ту невесту?»

Но постепенно мысли съехали на бытовые мелочи.

«Что завтра готовить? Олежку, может, в сад отдать — всем легче будет. И Катерина выйдет на работу, и времени у самой прибавится. Деньги появятся. Или права пойти получить? На такси не наездишься…»

Ядвига не заметила, как дошла до кафе. Только у входа удивлённо оглянулась — будто проверяла, туда ли её принесли ноги. Рядом хлопнула дверь соседнего магазина, кто-то выкатил коляску с ребёнком, капризно тянувшим руку к витрине.

Набралась храбрости, толкнула дверь. Внутри сразу обдало кофе, свежей выпечкой и ванилью — и одновременно зацепило шумом: звякнули чашки о блюдца, зашипела кофемашина, за дальним столиком засмеялась компания. Она втянула воздух, огляделась. За стойкой девушка в фартуке протирала чашку, бросив быстрый взгляд на вошедшую.

Из-за дальнего столика поднялся навстречу Виктор Валерьевич.

Сегодня без формы — в светло-серой рубашке и брюках. Через большие панорамные окна било солнце, заливало светло-зелёные стены. Лучи играли в его волосах, отливали золотом. Он шёл к ней лёгкой, уверенной походкой, улыбаясь своей завораживающей улыбкой.

«Вот блин, змий! Небось девкам так же улыбался, когда их к нему кидали!»

Она не сдвинулась с места, подождала, когда он подойдёт.

— Вы специально неделю выждали, чтобы я остыла немного? — вместо приветствия поинтересовалась Ядвига.

Он склонил немного голову на бок, смотря на неё голубыми глазами.

— Я думал, что мы перешли на «ты»?

Ядвига вспомнила, как выплеснула все свои эмоции на него, там на капище. Тогда она тыкала ему и уж очень ей было не до вежливых обращений. Вспомнив это, почувствовала, что у неё горят уши.

«Надо было волосы распустить, чтобы не видно было. И вообще, не стоило приходить. Но, раз пришла, надо хоть узнать причину».

— Виктор Валерьевич… — начала она, но он жестом перебил её.

Виктор подал ей руку, приглашая пройти за стол.

Проигнорировав его руку, Ядвига прошла мимо, направляясь к столу. Позади послышался смешок, но она не придала этому внимания.

Виктор усадил её за стол, вежливо, почти бережно отодвинув тяжёлый деревянный стул. Его движения были плавными, выверенными, но в них уже не читалось той властной сухости, что обычно сквозила в каждом его жесте. Казалось, он специально приглушал свою природную стать, чтобы не давить, чтобы она чувствовала себя в безопасности, а не на допросе.

— Что Вы хотели от меня? — не глядя на него, Ядвига взяла в руки потрёпанное меню. Не то чтобы она проголодалась, а чтобы занять руки, спрятать пальцы, которые вдруг предательски задрожали от непривычной близости.

Виктор сел напротив, но не откинулся на спинку, а чуть подался вперёд, опираясь о столешницу. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на пряди волос, выбившейся из тугой косы, и тут же скользнул вниз, к шее, к ключицам, не требуя ответа, а просто отмечая детали, будто запоминал их заново.

— Ты не ответила на сообщение. Думал, ты не придёшь. Честно говоря, уже начал строить маршруты по твоему району, прикидывая, где смогу тебя увидеть.

— Я здесь, — она всё ещё не отрывала глаз от меню, водя пальцем по строчкам, хотя буквы плясали перед глазами, сливаясь в сплошную полосу. — Чего ещё? Что хотели?

— Я хотел спросить: ты злишься на меня за неделю молчания? Или за то, что я тебя тогда... остановил?

— Злюсь? Да я уже привыкла, Виктор Валерьевич. Вы каждый раз меня удивляете в виде неожиданных появлений.

Виктор улыбнулся. Не снисходительно, не насмешливо, а по-настоящему тепло, отчего уголки его глаз собрались в лучики, а голос стал бархатнее, ниже, обволакивающим.

— А ты не злишься? Ты ждала меня? Я ведь знаю, как ты умеешь держать дистанцию. Но сегодня ты пришла. Значит, есть повод продолжить разговор. Не в формате допроса. Просто поговорим как люди.

— Вы меня с ног сбили, — возмутившись, Ядвига чуть повысила голос, резко захлопывая меню. Опомнившись, она огляделась по сторонам. Убедившись, что никто в полупустом кафе не обратил внимания, продолжила, уже тише, но с той самой сталью, что всегда была её защитой: — Не остановили. Не окликнули. — она злобно прищурилась. — Сбил как мешок с картошкой. И теперь сидишь в кафе в красивой рубашке, пахнешь чем-то дорогим и строишь из себя... Царя! — она не заметила, как перешла на «ты», а может, сделала это нарочно, чтобы сбить его с толку, вернуть на место, стереть ту мягкость, что так неуместно просачивалась между ними.

Виктор не стал спорить. Он лишь слегка наклонил голову, рассматривая её так, будто перед ним была не злая женщина, уставшая от быта, а сложная, многогранная загадка, которую он только начал разгадывать. И ему явно нравился этот процесс.

— Не царя, — мягко поправил он. — Сегодня я просто Виктор. И не участковый. Мужчина, который очень рад, что ты пришла. И который уже неделю не находит себе места, потому что не знает, как ты поживаешь.

Он подался ещё ближе, сцепив пальцы в замок на столе. Его голос снизился до интимного полушёпота, в котором не было ни приказа, ни игры, только тихая, настойчивая искренность.

— Знаешь, я всю неделю просто хотел увидеть, как ты выходишь за продуктами. Как поправляешь сумку на плече. Как хмуришься, когда ветер бьёт в лицо. Ты даже в обычной куртке выглядишь так, будто готова свернуть горы. И мне это… очень нравится. Ты живая. Настоящая. Не как большинство.

Ядвига фыркнула, отводя взгляд к окну, за которым солнце уже клонилось за крыши многоэтажек, окрашивая улицу в грязновато-янтарные тона.

— Настоящая? Да я просто уставшая. Мне некогда примерять маски. А если начнёте говорить про «готовность свернуть горы», я вас в ЖЭК отправлю. Посмотрю, как вы справитесь со всем.

В этот момент к ним подошёл официант. Виктор, не дожидаясь вопросов, уверенно кивнул ему.

— Две порции оладий со сметаной и два ягодных морса. Лёд отдельно, пожалуйста.

Официант записал заказ в блокнотик и удалился.

— Но я даже не выбрала! — Ядвига уже хотела окликнуть его обратно, но Виктор плавно, почти незаметно накрыл её ладонь своей. Её пальцы дёрнулись, но он не стал сжимать крепче, лишь положил свою руку сверху, давая ей право убрать в любой момент. Кожа была тёплой, живой, без той ледяной отстранённости, которую она ожидала.

— Я заказал на двоих. Оладьи со сметаной. И морс, — спокойно сказал он, не убирая руки. — Ты это любила в детстве.

Она замерла. Не отобрала руку, но и не ответила на прикосновение. Только тихо выдохнула, чувствуя, как внутри что-то ёкает, против воли.

В голове вдруг вспыхнуло воспоминание, яркое, как вспышка фотоаппарата. Воспоминание из прошлой жизни, которое она видела во сне. Ей это снилось: высокое небо, усыпанное звёздами. Костры, которые стремились дотронуться до этих звёзд, песни, от которых ныло в груди и хотелось плакать. Ей было тогда лет девять, наверное. Она стояла у большого костра, и кто-то шептал ей на ухо: «Запомни это, Ядвига. Запомни! Не испугайся». А она не слушала — смотрела через пламя на мужчину со светлыми волосами, который стоял напротив. Его глаза отражали огонь. И она не могла отвести взгляд, пока чьи-то руки не утащили её за стол кормить оладьями. В ту ночь она наелась до отвала. И утром болел живот, она провалялась целый день в постели. А что надо было запомнить – забыла.

— Ты был там, — тихо сказала Ядвига, глядя на него уже по-другому. В его чертах вдруг проступили те самые, из детства. — Я видела тебя! Помню!

Виктор не стал отшучиваться. Он медленно убрал руку, давая ей передышку, но его взгляд стал глубже, прозрачнее, будто он сбрасывал с себя невидимую броню. Он не пытался превратить это в мистическую связь или судьбоносную встречу.

— Я был. Но не думай, что это какая-то тайная нить, которую тянули годами. Тогда я просто проходил мимо. А теперь я здесь. Не ради прошлого. Не ради пророчеств. — Он сделал паузу, глядя куда-то поверх её плеча, будто собирая мысли, выбирая слова, которые не будут звучать как оправдание. — Я ушёл оттуда сам. Сознательно. Навсегда. Там, в том мире, меня звали змием, царём реки Волхов. Звучит красиво, да? А на деле — это вечная вахта. Круглогодичный контроль русла, споры русалок с водяными, старые обеты, от которых волосы седеют. — он передёрнул плечами, как будто вспомнил что-то не очень приятное. — Ты не живёшь, ты обслуживаешь. Каждый шаг расписан, каждое слово взвешено, даже дыхание должно соответствовать ритму течения. Ещё эти жертвоприношения! — Виктор запустил пятерню в свои аккуратно уложенные волосы, от чего вся укладка взъерошилась. — Девки, кто не хотел оставаться, уходили. А я задыхался. Однажды понял: если останусь, стану просто функцией. Статуей с мечом. Я нашёл лазейку, прошёл через границу, оставил титул, дворцы, эту золотую клетку. Я променял вечность на дожди, на пробки, на старые дома и настоящие, живые лица. Я пришёл сюда, чтобы дышать. Чтобы быть просто человеком. И… — он снова встретился с ней взглядом, и в его голосе прозвучала тихая, но отчаянная искренность, — чтобы найти место, где можно начать с чистого листа. Без обязанностей. Просто Виктор. И теперь, когда я здесь, я вижу тебя, женщину, которая мне интересна. Которой я хочу нравиться. Которую я хочу узнать.

Ядвига медленно отодвинулась на спинку стула. Слова ложились на душу тёплым одеялом, но она упрямо стягивала его с себя, кутаясь в привычный холод недоверия. Прошлое было его бременем, а не их общим фундаментом. И она это ценила. Но не собиралась таять.

— Ого. Царь реки, значит, отпускал девушек? Как это мило с Вашей стороны! Хотите, чтобы я растаяла?

Он не смутился. Лишь улыбнулся, будто её скепсис был ему даже знаком и приятен.

— Не чтобы растаяла. Чтобы узнала. Я не прошу ничего взамен прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты позволила мне быть рядом. Как человек, которому ты нравишься. Который хочет угостить тебя кофе, выслушать, посмеяться над твоими колкостями. Который готов ждать, пока ты перестанешь видеть во мне угрозу. Без прошлого. Только ты и я. Я буду стараться. Буду доказывать делом.

Ядвига усмехнулась, горько и цинично.

— Ждать? У вас, наверное, график расписан на годы вперёд. Не забывайте, у меня пятеро детей!

— Которых ты чуть не оставила! — Виктор не удержался от колкости, о чём тут же пожалел.

Ядвига нахмурилась и уже открыла рот, что-то ответить, но подошёл официант и поставил морс со льдом. Ядвига глубоко вздохнула, раз, другой… чтобы успокоиться. Официант ушёл, оставив их одних, и она продолжила.

— Мне некогда заниматься ерундой и ходить на свидания. У меня других проблем полно. Я не люблю пустых обещаний.

— Это не пустые обещания. — Он подался чуть ближе, его голос стал тише, но насыщеннее. — Посмотри на меня. Я уже ни раз помогал тебе! И готов ещё помогать, не прося ничего взамен! Просто мне нравится смотреть на тебя, когда ты улыбаешься своим детям. Нравится твой боевой дух!

— Ты ведь знаешь, кто я!? — Ядвига не спрашивала, а уточняла.

Виктор утвердительно кивнул.

— Если бы это была Яна, а не я, Ядвига? Ты бы чувствовал то же самое? А чувствовал ли ты к ней что-то? До меня?

Виктор замолчал, обдумывая слова. Ядвига не торопила.

В этот момент подошёл официант и поставил на стол аппетитные оладьи, миску со сметаной и приборы. Пышные овальчики ещё тихо шипели, пахли жареным маслом и чем-то невыразимо домашним, детским. Ядвига, вопреки всей своей решимости, шумно сглотнула. Голод оказался сильнее гордыни, но она старалась не показывать этого, держа лицо непроницаемым.

— Ешь, — усмехнулся Виктор, аккуратно пододвигая к ней тарелку. Его пальцы снова на мгновение коснулись её руки, но он тут же убрал руку, не давая ей повод насторожиться. — А я пока отвечу тебе. Ты даже когда злишься, светишься. Это редкость. В этом мире слишком много людей носят маски. Яна носила маску, чтобы угодить мужу. Ты — нет. И это бесценно.

«Вот же хитрец! Сидит, как сытый кот, и мурлыкает. Да у него вообще нет понятия "скромность"! Самовлюблённый тип, который думает, что одна улыбка всё решит», — мысленно фыркнула она, беря вилку. Она отломила кусочек, макнула в сметану.

Она закрыла глаза на секунду, позволив себе это маленькое удовольствие, чувствуя, как напряжение в плечах чуть спадает. Потом открыла, но не смотря на него, вытерла губы салфеткой и отложила на время вилку.

— Вы, наверное, за годы общения с русалками да потенциальными невестами хорошо отточили навык общения. — сохраняя дистанцию, Ядвига вновь вернулась к обращению на «вы». — А мне сейчас не до этого.

Виктор наблюдал за ней, не отрываясь. В его глазах читалось не торжество, а какая-то тихая, терпеливая нежность. Он не торопил, не давил. Просто был рядом, принимая её холод как данность, с которой он готов работать. Он откинулся на спинку, но не потерял концентрации. Его пальцы тихо барабанили по столу, выдавая лёгкое волнение, которое он тщательно скрывал за спокойной улыбкой.

— Я хочу, чтобы ты перестала прятаться за колючками. Я хочу гулять с тобой по набережной, пока не замёрзнут пальцы. Хочу…

— Я не гуляю по набережной! И если я простыну, кто будет заботиться о моих детях? — перебила его триаду Ядвига, возвращая его в быт и суровую реальность.

— Я не это имел в виду! Я помню о детях! — от чего-то его светлая кожа приобрела розовый оттенок.

«Засмущался что ли? Или сердится?» — удивилась Ядвига, но вслух продолжила:

— Вам, Виктор Валерьевич, нужна юная и мечтательная девушка. Которая поверит вашим сказкам. Я уже не в том возрасте. — она демонстративно отрезала ещё кусочек и, макнув в сметану, отправила его в рот.

— Я не тороплю. Я просто заявляю о своём намерении: я буду рядом. Буду ухаживать. Буду напоминать, что ты заслуживаешь не только борьбы за выживание, но и простого человеческого тепла. Если ты позволишь. Я буду терпелив. Я умею ждать. Вода точит камень не силой, а постоянством. Дай мне время доказать!

Ядвига медленно отложила вилку. Внутри всё сжалось. Часть её, усталая, одинокая, хотела согласиться. Но страх, опыт и упрямая гордость взяли верх. Она не хотела быть чьим-то проектом.

Доев последний кусочек, Ядвига вздохнула. Ей хотелось поддержки. Хотелось поверить, но в той жизни не было опыта. А в этой… опыт был, но отнюдь не хороший.

Ядвига покачала головой, не соглашаясь с ним, но спорить больше не стала.

— Время покажет, — она допила остатки морса и вытерла губы салфеткой. — Я ведь не могу Вам что-то запрещать или указывать!? — отодвинув тарелку, она поднялась из-за стола. — Теперь, прошу прощения, мне ещё надо успеть распечатать реферат для дочки.

— Тебя довезти? — поднялся он следом, делая шаг навстречу.

Ядвига покачала головой.

— Нет, тут недалеко. До свидания! — она взяла свою сумку и развернулась к выходу.

— Ядвига! Я бы хотел ещё раз встретиться с тобой!

Она замерла на мгновение. Не оборачиваясь, ответила:

— В этом мире я – Яна. Как и Вы – Виктор.

Она поправила сумку на плече, чувствуя его взгляд на себе — тёплый, настойчивый, невыносимо внимательный. Она развернулась и пошла к выходу. Он больше не окликнул, не остановил. Её шаги глухо звучали по кафелю, на неё никто не обращал внимания. Но Ядвига чувствовала этот горячий взгляд между лопаток, как физическое прикосновение, которое она так старательно игнорировала, выпрямляя спину и ускоряя шаг.

Толкнула тяжёлую дверь — и её снова обдало уличным шумом, запахом бензина, мокрой листвы и осенней свежести. Ноги вдруг стали ватными, плохо слушались. Виски сдавливало, а желудок сжимался в тугой узел. Сердце колотилось где-то у самого горла, отбивая неровный, пугающий ритм.

«Это он меня довёл до такого состояния? Или жирного переела. Может, таблетку выпить? Жаль, от нервов нет мгновенных таблеток! Самовлюблённый... Но ведь не врал. Глаза не врали. Говорит прямо. Слишком прямо. И это бесит. И… цепляет. Тьфу ты. Если выдержит — может, и правда стоит чего-то», — металось в голове, пока она шла, упрямо выпрямляя спину и игнорируя предательское тепло, разливающееся по груди, которое она не могла объяснить даже себе.

Только отойдя на пол квартала, она остановилась, прислонилась к шершавой стене дома и выдохнула:

— Ёшкин кот...

В голове перемешалось: оладьи, костёр, его глаза, его голос, обещания, которые она так боялась принять. И это назойливое, тёплое чувство, которое она гнала прочь каждым своим шагом. А ещё — надежда, от которой нельзя отказаться, потому что она давала шанс. А надежда — это единственное, что у неё ещё оставалось.

— Я посмела на него огрызаться! Я с дубу рухнула!

— Яна! — окликнул кто-то сзади её по имени.

И от этого голоса холод прошёлся по коже, оставляя нехорошее, липкое предчувствие.

Глава 6

На кухне царило молчание. Девушки уже час готовились к тому, для чего собрались, и разговоры давно иссякли, уступив место напряжённому ожиданию.

Единственным звуком было шебуршание ткани — Полина, наконец, достала из сумочки тёмно-синюю бархатную скатерть. Края её были потёрты, но вся она переливалась при тусклом свете кухонной лампы, будто ночное небо. Полина аккуратно расстелила её на столе, расправив каждую складку. Люба убрала посуду, но оставила свою кружку, долив туда кипятка. Ни вазочек, ни крошек — только свеча в медном подсвечнике, что она принесла с собой, да пустая тарелка для «откупа», как она про себя это называла.

Она не спешила. Пальцы скользнули внутрь старой сумки из мягкой кожи, нащупывая нужное. Вскоре в руках появилась колода — потёртая, мягкая по краям, с серебристой паутиной на рубашке. Паутина была набита так искусно, что при повороте казалось, будто по карте ползёт настоящий паук. Карты тихо щёлкнули, когда Полина выровняла их в стопку и трижды постучала по ним костяшками пальцев — старая привычка, чтобы «успокоить» колоду.

Люба напротив заёрзала на стуле, подтянула к себе колени, потом тут же одёрнула себя и села ровнее. Её пальцы нервно теребили край пижамы — шёлковой, персиковой, явно дорогой, но уже залоснившейся на сгибах от того, что она её постоянно теребила.

— Ну? — не выдержала Люба, подаваясь вперёд так резко, что свеча моргнула. — Давай уже.

Полина подняла на неё глаза.

— Тише, Любаня, — мягко сказала она. — Карты суеты не любят.

Под столом, в темноте меж ножек, Парашка ткнула Ерошку костлявым локтем.

— Гляди-кось, как раскрасавица распелась, — прошептала она, щуря хитрые глаза. Блеснул жёлтый клык. — Ща ворожить да умничать начнёт.

— А мы ей сейчас-то их и спутаем, — довольно осклабился домовой, потирая мохнатые лапы. — Пусть гадают себе потом!

Парашка нахмурилась, почесав подбородок.

— А ежели мы, как лешие, криво спутаем? Давай лучше по старинке: до и после. Я ж и сама сроду такого гаданья не видывала!

Ерошка важно кивнул и с деловым видом пожал кикиморе лапу.

— Чуры береги, что ль? Ладно, я пошёл!

И юркнул из-под стола к тёплой печи, прошлёпав босыми пятками по половицам. Парашка метнулась следом, шурша юбками, на ходу подобрав с пола какой-то огрызок и сунув его за пазуху.

Полина на мгновение закрыла глаза, будто прислушиваясь не к звукам, а к чему-то глубже. Ноздри её чуть дрогнули, словно она собака, что взяла след.

В этот момент люстра над головой тихо, протяжно скрипнула. Старый хрусталь мелко зазвенел.

Она открыла глаза. Медленно перевела взгляд вверх, потом — в угол кухни, где шевельнулась тень.

— Не мешайте, — негромко сказала она. Голос был ровный, но в нём слышалась угроза.

Люба вздрогнула, резко обернулась. Глаза её округлились.

— Ты… ты с кем это сейчас?

Полина уже снова смотрела на карты. Провела ладонью над колодой, не касаясь.

— С теми, кто здесь живёт, — спокойно ответила она. — И кому ты очень не нравишься.

Духи переглянулись. Ерошка даже приоткрыл рот.

— Слышь… — он прищурился, поёживаясь. Шерсть на загривке встала дыбом. — Она чё, нас чует, аль это мне почудилось?

— Чует, — буркнула Парашка, но в голосе её мелькнуло уважение. — Нос тонкий, ведьмин. Да глазу-то у ней ещё нет. Эта не врёт, что видеть умеет.

— Нам её не спугнуть. Надобно Любку эту по-тихому отседа выживать.

— Знамо дело, — кивнула кикимора, поправила сползший платок. — А то раскричалась тут, как на ярмарке.

Полина начала тасовать колоду.

Карты шелестели мягко, размеренно, будто сухие листья, но с каким-то особенным, сухим треском, как будто по ним водили ногтем. Пальцы её двигались уверенно, привычно, иногда задерживаясь на одной карте дольше, чем на других. Иногда она чуть наклоняла голову к плечу, словно слушала не подругу, а что-то, что шептал ей кто-то.

— Снимай, — сказала она, протягивая колоду.

Люба сглотнула, потянулась рукой. Пальцы её дрожали. Она коснулась колоды — и в тот же миг Парашка, притаившись под скатертью, ловко дёрнула её за краешек своей костлявой лапой. Колоду тут же выбило из рук — и карты разлетелись веером: по полу, под стол, к ножкам стульев, к печи.

— Да что ж это такое! — вскрикнула Люба, отдёрнув руки, будто обожглась. На ладони остался красный след — то ли от трения, то ли от того, что кикимора задела её чем горячим.

Она вскочила, нервно озираясь. Волосы рассыпались по плечам.

— Ты видела?! Видела?!

Полина не ответила. Она спокойно опустилась на корточки и начала собирать карты — одну за другой. На некоторых её пальцы задерживались чуть дольше: она поворачивала карту так и этак, рассматривая то, что было на рубашке, или то, что привиделось ей.

— Значит, не хотят, — тихо сказала она, поднимаясь.

— Кто?! — голос Любы сорвался на петушиный фальцет. — Ты меня специально пугаешь? Что происходит?

Полина подняла на неё глаза. В них была усталость пополам с жалостью.

— Это не человек тебя гонит… — сказала она и, сделав небольшую паузу, продолжила, глядя куда-то мимо Любы, в угол за печью. — Дом. Духи что его хранят.

За печкой Ерошка довольно хмыкнул, закивал:

— О, правильно смекнула, гадалка то наша.

Парашка тихо хихикнула, подкрадываясь поближе, и присела на корточки у ножки стола, подперев щёку кулаком.

— Какие еще духи? Поль, не пугай меня! — Люба обняла себя за плечи, поёжилась. И даже под неровным слоем автозагара было видно, как побледнело её лицо — пятнами, некрасиво, под глазами проступила синева.

Полина вернулась за стол. Выровняла колоду, провела по ней ладонью, будто приглаживая.

— И не собиралась пугать! — Полина усмехнулась и покосилась на печку.

— А что там выпало? — Люба наклонилась над столом, пытаясь заглянуть в карты, хотя те ещё лежали рубашкой вверх.

Стул под ней опасно качнулся, опираясь лишь на две ножки. Ерошка не упустил момент — резко дёрнул его на себя. Стул предательски выскользнул и с грохотом рухнул на паркет.

Люба ахнула, но в последний момент вцепилась в край стола обеими руками. Посуда звякнула, кружка с недопитым чаем качнулась — и тёплая коричневая жижа плеснула на стол, расплескиваясь липкой лужицей прямо по краю скатерти.

— Да чтоб вас! — взвилась Люба, выпрямляясь. Она рывком поставила стул обратно — тот жалобно скрипнул. — Да что ж за день такой!

Она торопливо схватила тряпку, которая висела на ручке духовки, и начала вытирать разлившийся чай, промакивая липкую лужицу на бархате.

— Всё, всё… сейчас… — бормотала она, сбиваясь и всё больше размазывая влагу.

Полина отодвинула колоду подальше, к самому краю стола, чтобы не намочить.

— Убери сначала, — спокойно сказала она. — Для расклада стол чистый нужен.

Люба нервно кивнула, задвигалась быстрее. Сгребла кружки, тарелки, оставшиеся печенья — всё это звякнуло о раковину.

В этот момент кран открылся сам — и струя воды резко усилилась, ударив прямо в лицо Любе.

— Ай! Да хватит уже! — она отдёрнула руки, зажмурилась. Капли стекали по щекам, смешиваясь с автозагаром.

За печкой Ерошка довольно фыркнул, потирая ладони:

— Пошла жара!

Парашка, прищурившись, поддела лапой край полотенца, что висело на плече у Любы. Полотенце соскользнуло и шлёпнулось прямо в раковину, мгновенно намокая.

— Да вы издеваетесь?! — почти взвыла Люба, закрывая лицо руками. Плечи её тряслись. — Оставьте меня в покое! Теперь я тут хозяйка! И вы меня слушаться должны! Слышите!?

Она вытащила полотенце и, отжав кое-как, бросила на край стола, потом резко смахнула последние капли ладонью.

Остановилась. Тяжело выдохнула. Всхлипнула — один раз, коротко.

— Всё, — сказала она, не глядя на Полину. Голос сел. — Давай.

Она медленно подошла к столу и села на стул. Руки сложила на колени, сплетая пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки.

— Ну?! — почти шёпотом попросила Люба. — Чего ждёшь. Давай ещё раз!

Полина не спешила. Провела пальцем по краю карты, задержала взгляд на рубашке. Секунду помедлила.

Люба вновь попыталась собраться. Она чуть подалась вперёд, оперлась локтем о стол, взгляд её стал глубже. Сдвинула карты на этот раз без происшествий.

Полина выложила несколько карт в один ряд, рубашкой вверх. Вздохнув, она бросила короткий взгляд на Любу. Та смотрела на карты, словно гипнотизируя их, даже почти дышать перестала.

Полина перевернула первую карту.

— Потеря, — проговорила она тихо. — Но не вещь. И не человек… — пальцы её едва заметно сжали край карты. — Себя ты потеряешь. Себя.

Люба нахмурилась, резко мотнула головой.

— Да что ты несёшь? Я здесь вся вон…

— Молчи, — коротко бросила Полина.

Она перевернула следующую карту. Пальцы её на секунду замерли. На карте был изображён переплетённый узел — старинный, без начала и конца.

— Тут… привязка, — сказала она, глядя на рисунок. — Не просто любовь, а когда не отпускают. И ты сама не отпускаешь.

— Это нормально же ! — тут же вскинулась Люба. — Когда люди любят друг друга!

Полина подняла на неё глаза.

— Когда любят — не держат.

Из-под стола Парашка тихонько ткнула Ерошку локтем:

— Чё она там в картонках разглядела-то?

— Почём я знаю, — буркнул домовой, почёсывая мохнатое пузо. — Глядит да бормочет, как поп на паперти…

Парашка прищурилась, пытаясь разглядеть расклад сквозь скатерть, но увидела только смутные тени.

— Она не на карты глядит, — тихо поправила кикимора, навострив уши. — Она словно в судьбу глядит.

— И чаго это, прости господи, значит? — не унимался дух.

Парашка метнула на него строгий взгляд и, подползла поближе к краю, вытянув шею.

Полина перевернула третью карту и замолчала. Пальцы её чуть дрогнули. На карте была изображена фигура в плаще с закрытым лицом — и чья-то рука, тянущаяся к ней сзади.

— Тебя путают, — сказала она наконец. — Чтобы ты не видела истины.

Люба подалась вперёд, едва не сдув свечу:

— Кто?!

— Тот, кому ты веришь.

В этот момент Парашка не выдержала — резко дёрнула за край скатерти снизу. Карты сдвинулись. Одна из них съехала поверх другой, нарушая ряд. Полина резко прижала их ладонью.

— Не мешай сказано, — сказала она уже сквозь зубы, и в голосе прорезался металл.

Люба дёрнулась, обернулась на пустой угол:

— Да с кем ты опять?!

— Не с тобой, — коротко бросила Полина, даже не взглянув на подругу.

Она выровняла карты обратно, нахмурилась. Губы её сжались в тонкую нитку.

— Видишь? — тихо сказала она. — Даже смотреть не дают.

— Кто?! — голос Любы сорвался на полтона выше.

За печкой Ерошка довольно хмыкнул, потирая ладони:

— Ага, не дают…

Но Парашка уже не улыбалась. Она медленно подалась ближе, положив костлявую руку на колено домовому — мол, тихо.

Полина вытянула следующую карту. На этот раз она не сразу перевернула её. Пальцы зависли над ней, будто над огнём. Она провела подушечкой по краю, что-то прошептала одними губами.

— Если я сейчас её открою… — пробормотала она, не поднимая глаз, — назад уже не отмотаешь.

— Открывай! — почти выкрикнула Люба, вцепившись в край стола.

Полина перевернула карту. На мгновение её лицо потеряло всякое выражение. Потом брови чуть приподнялись.

— Интересно… — пробормотала она.

— Поля! — Люба уже не сидела на месте, привстав со стула.

— Потеря, — сказала Полина наконец. Но больше ничего не добавила. Просто смотрела на карту, будто та могла заговорить.

Люба застыла.

— Какая потеря?..

Полина подняла глаза. В них была странная смесь жалости и какой-то обречённости.

— Не та, о которой ты думаешь.

Она перевернула ещё одну карту, не дожидаясь вопроса. И тут же выдохнула — резко, будто её ударили под дых.

— Заговор, — тихо сказала она. — На подчинение.

Люба резко выпрямилась, как ужаленная.

— Я же говорила! — голос её взлетел до визгливых нот. — Это Янка! Это она! — Люба вскочила и начала мерить кухню шагами, заламывая себе руки так, что хрустнули пальцы.

— Нет. Сядь и успокойся! — Полина начала нервничать. Подруга сбивала её с настроя. Ещё и духи шалили где-то под ногами, и Полина чувствовала их возню, как кошка чувствует мышей под полом. — Это не она.

— А кто тогда?! — почти закричала Люба, не послушав подругу. Она остановилась посреди кухни, раскрасневшаяся, с безумными глазами.

Полина не отвечала несколько секунд, а просто смотрела на карту. На ту самую — с заговором. Потом перевела взгляд на Любу.

— Этот человек, — сказала она тихо, и в этом шепоте было больше веса, чем в крике. — Он очень близкий.

Тишина повисла в кухне. Даже духи удивлённо переглянулись и притихли. Ерошка замер с открытым ртом. Парашка прижала палец к губам.

Люба отшатнулась, будто её толкнули в грудь. Наткнулась спиной на холодильник и замерла.

— Кто? — тихо спросила Люба.

Но Полина молчала. Она смотрела на подругу с укором — тяжёлым, взрослым, будто мать на нашкодившую дочь.

— Нет! — так же шёпотом проговорила Люба, но в этом шёпоте уже слышалось что-то надломленное. Потом она почти закричала: — Нет, ты врёшь!

— Я не вру. — Полина покачала головой, переводя взгляд с карты на подругу и обратно. — Зачем бы я сюда приехала?

— Врёшь! — Люба резко шагнула вперед задев ногой стул, тот с грохотом опрокинулся. — Ты просто завидуешь!

Из-под стола духи замерли, вжавшись в пол.

— Она чё, рехнулась али с дуба рухнула? — одними губами удивилась Парашка, прячась за ножку стола. Глаза её округлились.

— Чаго такого она ей выложила-то? Я ж всё слышал, токмо словечки эти… «заговор», «подчинение»… — недоумённо почёсывал затылок домовой, шёрстка на котором встала дыбом.

Полина медленно поднялась.

— Завидую? — тихо переспросила она, и в её голосе вдруг проступила незащищённая, живая обида.

— Да! — голос Любы сорвался на визг, в углах рта выступила слюна. — У меня есть мужчина! Он меня любит! А ты… ты одна!

Полина смотрела на неё долго. Как смотрят на человека, который только что выпил яд и отрицает это.

— Любит? — уточнила она.

Люба задохнулась от злости, грудь её ходила ходуном.

— Да! Любит! — лицо её раскраснелось пятнами и в этом исступлении было что-то жалкое и страшное одновременно.

— Тогда почему ты боишься сказать ему, что я здесь? Зачем меня позвала тайком? Почему мы сидим как заговорщицы?

Люба замерла, глядя на подругу. Губы её дрогнули, приоткрылись и закрылись снова.

— Это… это другое…

— Тогда почему ты полгода не звонила мне? — Полина сделала шаг вперёд. — Потому что он сказал? Потому что он запретил?

Люба отвела взгляд. Посмотрела в окно — там уже сгущались сумерки. Потом на свои руки, сплетённые в замок. Пальцы её снова вцепились в ткань пижамы, нервно сжимаясь и разжимаясь — белый персик, комкающийся в руке.

— Я люблю его…

— Ты боишься его, — перебила Полина тихо.

И вновь повисла пауза. Люба не знала, что сказать. Открывала рот, как выброшенная на берег рыба, и снова закрывала.

— Ты живёшь в доме, который тебя не принимает, — Полина говорила ровно, но каждое слово падало как камень. — Ты боишься собственного жениха. А вы ещё не женаты! Ты не можешь позвонить подруге. — голос её стал жёстче, металлические нотки прорезались отчётливее. — И ты называешь это любовью?

— Уходи! — выкрикнула Люба, резко указывая на дверь дрожащей рукой. — Уходи из моего дома!

Из-под стола Парашка хмыкнула, но как-то невесело:

— Не её это хоромы. Гостья она тут, да и то нежданная. Временная.

— Ополоумела совсем, курочка рябая! — фыркнул Ерошка, недовольно косясь на «новую хозяйку».

Полина не двинулась. Только посмотрела на неё — долго, устало, так, будто видела что-то, чего Люба сама в себе не замечала.

— Я тебе правду говорю, — сказала она. — А ты выбираешь сказку. Потому что в правде жить больно.

Люба быстрым шагом вышла из кухни. Каблуки её домашних тапочек застучали по паркету часто-часто, будто сердцебиение. Она почти бегом добралась до входной двери. Рванула щеколду, повернула ключ. Открыв дверь настежь — впуская холодный вечерний воздух и запах мокрой листвы, — она повторила, уже не крича, а выплёвывая:

— Уходи…

Полина на миг замерла. Потом медленно, очень медленно, собрала остатки гордости. Она молча сложила колоду, убрала её в сумку, потушила свечу — задула, не приминая фитиль. Убрала вместе с тканью в сумку. Отряхнула платье, словно сбрасывая невидимые крошки, и вышла из кухни. У порога она сравнялась со своей подругой. Посмотрела ей в глаза.

— Как соберёшься уйти от него, позвони. — в её голосе звучла забота.

— Этого не будет! — прошипела Люба, нервно притопывая ногой. Глаза её блестели — то ли от злости, то ли от слёз, которые она не давала себе пролить.

Полина кивнула. И вышла из дома.

Люба захлопнула дверь с такой силой, что задрожали стёкла в кухонном окне и с потолка посыпалась мелкая штукатурка, белой пылью осев на плечи.

— Она мне просто завидует! — как мантру повторила Люба, закрывая дверь на все замки. Голос её дрожал. — Просто завидует. У неё никого нет. А у меня есть. Он меня любит. Он… он…

Она не договорила. Прислонилась лбом к холодной двери и замерла.

— Ну и баба, прости господи, дура набитая! — покачал головой Ерошка, вылезая из-под печки. Отряхнул золу с колен. — И как таких земля носит?

— Значит, надо похлеще пужать, — вздохнула Парашка, запрыгивая на широкий подоконник и провожая взглядом удаляющуюся фигуру Полины. Та шла по садовой дорожке, не оборачиваясь, прямая, как свеча. — А ведьма-то мне по нутру пришлась. Жаль, могли б и подружиться, ежели б не эта… любовница.

— Тебе в память о ней камешек достался! — усмехнулся домовой, указывая на её лохмотья, где она спрятала камень — гладкий, с одного бока тёплый, что Парашка ловко отковыряла с каблука Полины. — Сказочный, што ли? Ну да ладно. Давай-ка, кикимора, другой план стряпать. Как избавляться будем от этой напасти…

Парашка спрыгнула с подоконника, достав из-за пазухи камень и взяв его двумя пальцами покрутила при свете люстры. Блики красиво отражались на поверхности. — на удачу.

— Давай, Ерошка.

Глава 7

Ядвига замерла на месте, не решаясь обернуться. Сзади послышались быстрые, уверенные шаги.

— Яна! — еще раз окликнул ее знакомый мужской голос. — Подожди.

Женщина всё же обернулась. К ней спешил ее бывший муж. Хотя они еще на стадии развода, на который кстати подал Костик, но можно уже сказать "бывший".

— Чего тебе? — Ядвига нахмурилась, смотрела на него исподлобья, скрестив руки на груди.

— У тебя что, как у кошки, девять жизней? — холодно процедил Костя сквозь зубы. — Какой адвокат? Какие СМИ? Какие алименты?

Он остановился в паре шагов от нее. Всё такой же лощеный, с накрахмаленным воротничком, в глазах — презрение.

— Это мой дом, — спокойно ответила Ядвига, словно говорила о погоде. Голос не дрогнул, хотя внутри взрывалось от негодования..

— Это плата за всё, что я от тебя вынес, — почти выплюнул Кощей. Теперь он говорил о доме как о своем.

Опустив уголки рта и подняв в удивлении брови, Ядвига медленно кивнула. Словно принимала что-то неизбежное. Повисла пауза.

— Прекращай строить из себя жертву! Иначе…

— Иначе что? — перебила его женщина. Голос вдруг окреп, она смотрела на него с вызовом. — Иначе убьешь? Или еще больше испортишь жизнь?! Ты, — она ткнула пальцем ему в грудь, да так, что он чуть качнулся назад, — меня избивал, изменял мне, теперь мой дом отобрал! Еще меня обвиняешь? И как только совести хватает!

— Ты сама виновата! — он развел руками, и в этом жесте было что-то театральное.

— А в чем я виновата? Что не сгинула тогда на лестнице? Что не сказала врачу, что ты пытался меня убить? Что родила тебе пятерых! Пятерых, чуры тебя побери, детей?

— Ты чокнутая! Я думал, ты свихнешься и сама подохнешь. А ты цеплялась, как будто в последний раз!

Ядвига стояла в шоке от его слов. Губы чуть приоткрылись, дыхание перехватило. «Вот ведь напасть, — мелькнуло у нее. — В моем мире наговорами брали. А здесь что? Заявление в полицию? Не поможет. Он же меня раньше в психушку сдаст». Она понимала, что ничего не добьется, но Катя и Эмилия настояли на адвокате и привлечении журналистов. Пальцы сжались в кулаки. Хотелось его ударить.

— А что плохого тебе сделали дети?

Костя фыркнул и осмотрелся по сторонам. Машины проносились мимо, прохожие спешили по своим делам и не обращали на них внимания. Неподалеку в мусорном баке за домом копошилась кошка. Костя перевел взгляд на свою почти бывшую жену. Глаза сузились, а взгляд стал холодным и хищным. Она знала этот взгляд, он ни к чему хорошему не приводил. Сжав челюсти так, что на щеке задергалась жилка, он схватил Ядвигу за руку. Пальцы впились в запястье, и он потащил ее в глубь переулка. Как раз к тем мусорным бакам.

— Эй! Отпусти меня! — Ядвига пыталась вырвать руку, упиралась ногами в асфальт, но не кричала.

Мужчина не обращал на нее внимания и рывком отбросил Ядвигу к бакам, как только они оказались вдали от глаз прохожих. Кошка, копошившаяся в баке, спрыгнула и направилась к Косте, жалобно мяукнув — то ли просила еды, то ли просто привыкла, что люди ее подкармливают. Костя, не глядя, отпихнул ее носком ботинка. Кошка жалобно мяукнула и сбежала куда-то за бак. Ядвига проводила ее взглядом — и снова перевела глаза на Костю.

— Твое место тут, у параши! — глядя, как бывшая больно ударилась о бак плечом и кое-как устояла на ногах, он довольно усмехнулся уперев руки в бока.

— Твой юмор тут неуместен! — потирая ушиб, она опасливо покосилась на него, потом на то место, куда исчезла кошка. Голос дрогнул, но она сглотнула и продолжила. — Я забираю прошение на алименты, но ты отдаешь мне дом.

Константин рассмеялся в голос, запрокинув голову назад. Потом резко замолчал. И посмотрел на нее тем же взглядом. Ядвига невольно сделала полшага назад, прижалась к холодному баку.

— Ты кто такая, чтобы мне условия ставить?

— Я мать твоих детей! — голос сорвался, но она повысила его. — Хотя бы это должно что-то для тебя значить!

— Дети мне нужны были для продвижения по службе! — он цинично улыбнулся, расхаживая взад и вперед, словно перед публикой красовался. Ядвига хмурясь следила за каждым его движением. — Этот осел, мой бывший начальник, уважал только многодетных! А еще тех, кто берет детей из детского дома! Но я-то не идиот!

«Да, ты не идиот, ты чудовище», — мелькнуло в голове Ядвиги. Она стиснула зубы чтобы не сболтнуть лишнего. А муженек продолжал, размахивая руками и сверкая глазами.

— Мне свои-то не нужны были, а чужие и подавно. Мне нужна власть! Мне нужно почтение и уважение!

— Так веди себя подобающе! — не удержалась она. — Тогда и будут…

— Не учи меня, как жить! — оборвал ее Костя. Он резко остановился, повернулся к ней всем корпусом. — Ты ничтожество. Ты и твои выродки помогли мне добраться до поста начальника. Теперь вы мне не нужны!

— А любовница твоя?

— Что любовница? — он удивленно смотрел на Ядвигу, словно не понял вопроса. Брови поползли вверх.

— Любовница тебе для чего, если ты только о власти и козырных местах думаешь? — она незаметно, мелкими шажками двигалась к углу дома, чтобы если что позвать на помощь. Плечи напряжены, взгляд — поверх его плеча, туда, где суетились люди.

— Любаша — это другое. Она мне пока не надоела. Помогает мне. Она мой очередной вклад.

Ядвига брезгливо поморщилась от его сравнений.

— Для тебя каждый человек – это вклад во что-то?

— Хах! А по другому и не выжить! — он нагло подмигнул ей и продолжил. — Даже мать моя! В среду я перепишу твой дом на мать, и все наше имущество. Ты же знаешь, я в политику подался. А у таких, как я, ничего быть не должно — конфискуют. На мать надежнее.

— Какое "наше имущество"?

Он посмотрел на нее как на дурочку, почесал затылок и, фыркнув, продолжил. Но в голосе появилось что-то маслянистое, предвкушающее.

— Вот это я тебя приложил тогда, женушка моя ненаглядная! Ну, может это и к лучшему!

В его глазах было такое удовольствие и жажда, что это граничило с бредом или с психическим расстройством. Ядвига почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Ты представь, с помощью тебя я стал миллионером! И мне твои иски нипочем! Я просто откуплюсь!

— Тогда зачем мы здесь? — женщина и правда не понимала, что происходит. Голос прозвучал тихо, почти растерянно.

— Зачем? — он резко шагнул ближе.

Ему было мало просто откупиться. Ему нужно было, чтобы она поняла. Чтобы каждое утро просыпалась и знала: у нее нет ничего. Ни дома, ни защиты. Ничего.

— Ты мне просто надоела! Ты мотаешь мне нервы своими заявлениями! Мне надо сосредоточиться на работе! — он начал надвигаться на нее. Его тень полностью скрыла Ядвигу, оттесняя ее к стене. Руки сжались в кулаки. — Ты как кость поперек горла…

— Ты хуже животного, так что костью не подавишься! — хоть она и отступала к стене, но старалась не показывать страх. Подбородок поднят, плечи расправлены, хотя пальцы мелко дрожали.

«Как он изменился! — мысли метались от ситуации к ее разрешению. — Пока я жила в этом теле с ним, он не был таким! Что происходит? Или я не замечала?».

Она уже просчитывала в голове пути побега: влево — переулок, вправо — стена, прямо — он. Что кричать? «Пожар»? «Помогите»? А он уже прижал ее к стене и остановился слишком близко.

— Если ты не вернешься домой, интересно, твой любовник будет тебя искать? — притворно ласково спросил он, глядя ей прямо в глаза. Губы растянулись в улыбке, которая не дошла до глаз.

— О чем ты? Это у тебя любовница! — Ядвига встретила его взгляд прямо. Не отвела глаза, хотя внутри всё колотилось. Она чувствовала, как внутри поднимается какая-то жаркая волна. Не от страха и не от возбуждения. Уже забытая, колющая волна её силы. Угроза жизни начала пробуждать её нутро, разливаясь от живота к груди, к рукам.

— Участковый твой! — он поднял руку и дотронулся до её горла. Легким, почти интимным движением, от которого по коже побежали мурашки. — Он, наверное, будет скучать!?

— Он не мой, не неси чушь! — Ядвига попыталась откинуть его руку, дернула плечом, но тот резко обхватил её горло ладонью. Пальцы впились в кожу, холодные и жесткие. В тот же миг жар внутри вспыхнул как волна.

— Ты меня унизила, замахивалась на меня, из-за тебя я сломал ногу!

— Но ты ведь её не ломал! Ты притворялся! — тихо прошептала женщина, чувствуя, как его пальцы сжимают её горло всё сильнее. Воздух проходил с трудом, но жар внутри разгорался всё быстрее. Каждая клетка тела вибрировала. Она сжала кулаки.

— Поверь, Яночка… — его взгляд бегал по её лицу, словно пытался увидеть на её лице тень страха. Он искал это, жаждал. — Если бы я тогда сломал ногу, ты бы сломала себе шею.

— Ты уже пытался! — говорить и дышать становилось сложнее. Но странное дело: чем сильнее он давил, тем ярче разгорался огонь внутри. Страх отступал, уступая место чему-то первобытному, голодному. — но поверь, я смогу постоять за себя!

Константин холодно улыбнулся и сжал руку чуть сильнее. Ядвига почувствовала, как темнеет в глазах — краями, по бокам. И в этой темноте что-то проснулось окончательно. Настоящая, живая сила, ее родимая, привычная ей. Она текла по жилам наполняя тело.

Ядвига закрыла глаза, ощущая, как просыпается её магия. Легкое покалывание, словно отсидела ногу, стремительно превратилось в мощный разряд, растекающийся по всему телу: от макушки до пяток, от кончиков пальцев до каждого волоска на коже. Дышать становилось легче — не потому, что он ослабил хватку, а потому, что воздух вдруг стал не нужен. Она дышала силой. Она сама стала силой. Ей хотелось, чтобы он ощутил на себе эту физическую боль, что причинял ей. Чтобы захлебнулся собственной злостью. И сила отозвалась — послушно, жадно, словно только и ждала команды.

Рука на её шее ослабла сама собой — пальцы разжались. Больше того: Костя отдёрнул руку так, словно обжёгся. На его ладони, на том месте, где он держал её за горло, выступило красное пятно, как ожог. Ядвига открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Он был напуган. В его глазах читался страх и удивление — зрачки расширились, брови взлетели вверх, рот приоткрылся.

— Ты… ты ведьма! — прошептал Кощей, делая шаг назад. Голос дрожал. Он начал задыхаться. — Что ты со мной сделала?!

— Может быть и ведьма, — спокойно ответила Ядвига, разминая шею. На коже остались красные следы от его пальцев. — Ещё раз ко мне или к детям явишься — я тебя испепелю. И не сомневайся. У меня теперь получится.

Костя схватился за горло и стал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Глаза вытаращились, лицо пошло багровыми пятнами. Он согнулся пополам, уперся ладонями в колени.

Теперь она надвигалась на него. Лицо его раскраснелось, на лбу выступила испарина, на шее вздулась жилка. Ядвига чувствовала, как сила переливается в ногах, в руках, в кончиках пальцев. Она могла бы сделать больше. Намного больше. Но сдержалась.

Взмахом руки женщина отпустила его.

— Отдай мне дом, и я заберу заявления, — повторила Ядвига, останавливаясь на безопасном расстоянии. Руки опустила вдоль тела, но пальцы всё еще сжимались в кулаки.

— Я тебя в психушку упеку! — прохрипел Костя, потирая шею. Он опасливо косился на жену — как на змею, которая вот-вот бросится. — Ты ненормальная! Тебя посадят!

— Ты мне больше не муж. — Ядвига холодно улыбнулась ему. В улыбке не было ни капли тепла. Только сила, которая всё еще гудела в теле, просилась наружу, хотела ещё. — Но не беспокойся. Я тебя и оттуда достану. Нигде от меня не спрячешься. Я даю тебе неделю, чтобы ты мне всё вернул!

— Иди к черту! Больная! — взорвался тот. — Это всё моё! Ты ничего не докажешь!

Он развернулся и быстрым шагом вышел из переулка. Ботинки застучали по асфальту часто-часто — почти бегом. Споткнулся на повороте, схватился за стену и скрылся за углом, даже не оглянувшись.

Когда он скрылся, Ядвига посмотрела на свои руки. Они всё еще дрожали — мелкой, едва заметной дрожью. Покалывание превратилось в глубокое, ровное гудение. Ноги стали ватными, тело потяжелело, будто всю силу вынули. Или не вынули — а спрятали обратно, глубоко, до следующего раза.

Сделав пару шагов к дому, она устало облокотилась на холодную стену. Лбом прижалась к шершавому кирпичу. На шее еще ощущалась его рука. Но под пальцами, там, где он сжимал, всё еще пульсировало тепло.

Немного постояв и выровняв дыхание, она огляделась. Переулок был пуст. Только мусорные баки, стена, асфальт и где-то далеко — шум машин.

«Ну что ж, — подумала она, и уголки губ поползли вверх, — могу тебе сказать спасибо, что разбудил во мне силу. Теперь мне будет проще отстоять мой дом». Она провела рукой по шее — следы от пальцев уже начали бледнеть, превращаясь в обычные синяки. Магия ушла, оставив после себя только усталость и странную, пьянящую уверенность.

Ядвига смотрела в ту сторону, куда ушел Константин, и прокручивала в голове всё то, что она услышала.

«Что ещё ты от меня спрятал, Кощей? И что ещё я могу, сама не зная?»

Возле ног появилась кошка — та самая, что он пнул. Потерлась о щиколотку и жалобно мяукнула. Коснулась хвостом голени — и на секунду Ядвиге показалось, что от прикосновения шерсти по коже снова пробежал слабый разряд. Или просто показалось.

Опустив взгляд, Ядвига улыбнулась животному и присела на корточки. Колени хрустнули, спина заныла.

— Интересно, о каком имуществе он говорил? — поглаживая кошку, она рассуждала вслух. Голос звучал тихо, устало. — Яна, что я ещё о тебе не знаю? Почему я слышала тебя только тогда, когда очнулась в больнице?

Кошка у ног терлась и мурлыкала, выпрашивая еду, а Ядвига машинально гладила её — по голове, по спине, снова по голове — погрузившись в свои мысли. Взгляд ушел в пустоту, пальцы двигались сами собой. Внутри всё еще гудело. Тихо. Глубоко. Как спящий вулкан, который только что напомнил, что он живой.

От мыслей её отвлек сигнал телефона. Резкий, вибрирующий звук выдернул из забытья. Порывшись в сумочке, она достала его и взглянула на дисплей.

Сообщение пришло от Даши.

— Точно! Доклад! — отряхнув руки, Ядвига поднялась на ноги и вышла из переулка. Кошка последовала за ней следом — мелкий рыжий комочек в двух шагах позади. Ядвига бросила на неё короткий взгляд и усмехнулась: — Ну пошли, что ли. Надеюсь, Барон тебя примет, а домовой не зашугает.

Словно поняв о чем идет речь, кошка дернула ухом и мяукнув в ответ, ускорила шаг.

По пути домой она заскочила распечатать доклад, отметив, что надо отложить денег и купить такой же аппарат домой. Потом в магазин — за продуктами, детям купить фруктов и сладостей. И конечно же молока. Кошка смирно дожидалась её у крыльца, а потом шла следом, не отставая, иногда забегая вперёд. Тяжёлые пакеты впились в пальцы, пластиковые ручки резали кожу. Лямка от бюстгальтера сползла с плеча и причиняла глупое, мелкое, но навязчивое неудобство. Но она не обращала на это внимания. Плечо болело — там, где она ударилась о бак. Шея саднила — там, где минуту назад были пальцы Кости. Но внутри, глубоко под усталостью и тяжестью пакетов, пульсировало что-то тёплое, живое. Она была рада, что пусть и так, но сила вернулась.

«Надо потренироваться, — думала она, переступая через лужу. — Чтобы не только в стрессовых ситуациях ей пользоваться. Как её достать? По зову? По желанию? Или только когда страшно?»

Она попробовала мысленно потянуться к тому месту внутри, где проснулась магия. Ничего. Тишина. Только усталая пустота и гудящие ноги. Но где-то на самом дне, в той сердцевине, что распахнулась у стены, что-то шевельнулось. Слабо. Сонно. Но отозвалось.

Ядвига шла домой, погружённая в свои мысли. Кошка семенила впереди и оглядываясь — не потерялась ли новая двуногая. Мимо проезжали машины, кто-то спешил по своим делам, обычный городской вечер. Никто не знал, что женщина с тяжёлыми сумками только что едва не задушила бывшего мужа — силой магии, древней, как сама земля. И никто не заметил, как на её губах мелькнула лёгкая, почти счастливая улыбка.

Глава 8

Ерошка сидел на груди Любы и смотрел, как та хмурится во сне. Ее лоб покрылся испариной, лицо стало бледным.

— Глядика-сь, Парашка, чует мою тяжесть! — Он довольно усмехнулся, поерзал на месте и сильнее придавил женщину пятой точкой. — Может, её придушить чутка? Так, шоп спужалась сильнее, хотя, они сейчас умные все, как утки. Паралич сонный, всякий, совсем в нас не верят. По докторам своим бегают.

— Не, — кикимора мотнула лохматой головой, неодобрительно покосилась на спящую и сложила лапы на груди. — Рано. Попозже придавим маленько.

— Ну хоть малёхонько! — жалобно выпрашивал домовой, почесывая бороду. — Самую капельку, чтоб она ножкой дрыг и я сразу отпущу. Вот честное домовое!

— Надо всё постепенно! А то чем потом изгонять их ежель мы сразу всё выкладем?

— Ну а хозяина-то можно? — не унимался Ерошка, перебирая лапами по пижаме и пытаясь оторвать пуговичку, больно она ему глянулась.

— Ну вот как придет, как спать пойдет, его можно малехо, — сдалась Парашка, запрыгивая на туалетный столик, и направилась к косметике. — Так. Чего бы ещё тут ей поменять? Али себе чего взять? — она приложила к лохматой голове заколку. — Идёт мне что ли?

Ответить Ерофей не успел. Снизу послышался удар двери и крик Константина:

— Люба! Ты дома?

Но его любовница всё ещё спала и, по всей видимости, ей снился кошмар. Она мелко вздрагивала и сжимала край одеяла. Крик Кости повторился, а женщина только сильнее заметалась на подушке. Ерошка поднялся, подполз ближе, заглядывая ей в лицо. Он нахмурился и принюхался.

— А чой-то она не просыпается? — Он вглядывался сверху вниз, почесывая бороду уже быстрее и тревожнее. — Помирать что ль собралась? Так это, того, рано, или этого пущай с собой прихватит.

— Люба, твою мать, ты где?

Снизу послышались шаги. Тяжелые, нетерпеливые, с глухим топотом по паркету. Парашке тоже стало любопытно: она спрыгнула с зеркала, бесшумно приземлилась на четыре лапы, а затем забралась на подушку и склонилась над лицом женщины, щупая её лоб холодными пальцами.

Та резко открыла глаза — духи не успели скрыться. Она мгновение смотрела на мохнатые мордочки, не дыша, а потом в ужасе заорала, крик вышел знатный, его небось весь посёлок слышал. От этого крика духи сами шарахнулись в стороны и заорали в ответ, бросившись врассыпную. Ерошка кубарем скатился под кровать, Парашка юркнула за туалетный столик.

Люба подскочила на постели, хватая ртом воздух, осматриваясь по сторонам. Ей было тяжело дышать — грудь давило, страх всё ещё сжимал горло. Она провела ладонью по шее, ощупывая себя. В дверях появился Костя.

— Чего орешь и почему не вышла встретить? — Он хмуро оглядел её взлохмаченные волосы, прищурился и скрестил руки на груди. Сколько бы она их не расчесывала, они всё равно превращались в гнездо. Подумал о том, что правду говорят, стоит привести бабу в дом, как та перестаёт за собой следить. Раньше она всегда была ухожена. А сейчас, сейчас перед ним стояло бледное лохматое чучело.

Любовница тут же соскочила с кровати, запуталась в одеяле, чуть не упала, ухватившись за тумбочку, чертыхнулась и помчалась к мужчине.

— Костя! Я видела чертей! Они меня душили, и я не могла проснуться! — она вцепилась ему в плечи, пальцы дрожали. — Давай уедем отсюда, умоляю? Они меня убить хотят!

Костя скептически смотрел на трясущуюся женщину в своих объятиях, чуть отстранился, заглядывая в глаза, но ничего не ответил. А под кроватью тихо возмущался Ерошка. Он выполз из-под пыльного укрытия и отряхивался.

— Какие черти? Так меня ещё никто не унижал и не оскорблял! Я приличный домовой дух!

— И правда, посмотрика-сь! Чертями обозвала, лягушка болотная! — с негодованием согласилась кикимора, выглядывая из своего укрытия и тряся лохмами. — Прав ты был, надоть было придушить!

— Я всегда прав, — важно приосанился домовой.

Тем временем Костя приобнял женщину за талию, подталкивая к выходу и повел вниз, приговаривая:

— Тебе просто приснился кошмар. А теперь пошли, я хочу есть. Нужно покормить своего мужчину, ты же обед приготовила?

Люба, вытирая слезы рукавом пижамы и шмыгая носом, послушно кивнула и позволила увести себя из спальни. На лестнице она споткнулась, но Костя подхватил её под локоть.

— Но я уже не спала тогда! — попыталась оправдаться она, оглядываясь на лестничный пролет. — Я… я открыла глаза, а там они! А обед, обед? — она начала вспоминать готовила ли что-то.

— Люба, чертей не бывает. Давай спокойно поужинаем, а то мне начинает казаться,что ты сходишь с ума, — он разжал пальцы на её локте пропуская вперёд.

— Хорошо. Я заказала из ресторана пасту карбонара и отбивную, — наконец вспомнила женщина. Готовить она не любила, и раньше любимого это устраивало, но сейчас он снова скривился.

Они уже спустились на кухню, и она принялась доставать всё из холодильника — контейнеры, пакеты, переставляла их с полки на стол.

— А что, домашнего нет ничего? — удивленно поднял бровь Костя, следя за её руками и медленно садясь на табурет. — Могла бы хоть салат нарезать.

— Я не готовила сегодня, — пожала плечами Люба, отправляя контейнер с пастой в микроволновку и нажимая кнопку с силой. — Ты любил раньше ресторанную еду!

— Любил, — согласно кивнул он, взял со стола салфетку и начал её рассеянно перебирать. — Но я любил есть в ресторане свежую еду. А эта стояла полдня. И раньше ты жила отдельно, а сейчас сидишь целый день дома и не можешь даже салат приготовить!

— Да какая разница! Сейчас разогрею — и будет так же, как в ресторане!

Парашка с Ерошкой уже были на кухне и из-за печки потирали лапки в ожидании очередной пакости. Ерошка принюхался к контейнеру и скривился.

— А наша хозяйка всегда готовила вкусные блюда сама! — с гордостью проговорил домовой, поправляя рубаху.

— Ой, как же я скучаю, — вытерла своими лохмотьями слезу Парашка, всхлипнув почти по-человечески. — Пирога бы сейчас...

— Не боись. Не долго им тут осталось, — приобнял кикимору дух и похлопал по плечу, кивая в сторону Кости. — Не сдадимся! И пирогов напечëм, чтоб отпраздновать!

— Не сдадимся! — повторила за ним Парашка, согласно кивнув и сжала кулачки.

Тем временем ужин уже был разогрет и поставлен на стол. Пар поднимался от тарелок, но почти сразу оседал. Хозяин брезгливо воткнул вилку в пасту, покрутил её, наматывая несколько вялых макаронин, и начал ковыряться в тарелке, отодвигая от себя кусок отбивной. Люба села напротив, положила руки на стол и смотрела на своего жениха, теребя край салфетки.

— Люба, — обратился Костя, не отрывая взгляд от слипшейся пасты. — Ты знала, что такие блюда едят свежими? А если разогревают, то не кучей и желательно на сковороде!? Что ж ты за хозяйка такая, — он всё чаще придирался к ней норовя уколоть побольнее.

— Ой, да какая разница, — отмахнулась любовница, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. — Это всё повара придумали, чтоб каждый раз приходить за новой порцией.

Вздохнув и покачав головой, Костя всё же решился попробовать блюдо. Хотя и так было видно, что соус расслоился и свернулся: сверху было обжигающе горячим, а на дне — холодным. Перемешав, чтоб хоть как-то сбалансировать температуру, он намотал на вилку пасту и поднес к лицу. Понюхал, посмотрел со всех сторон, помедлил. И только потом отправил в рот. Но тут же скривился, замер на секунду и выплюнул в салфетку.

— Бе! Фу! — Костя соскочил со стула, отшвырнув вилку, и бросился к раковине. Открыл воду на полную, прямо из-под крана стал полоскать рот, запрокинув голову и кряхтя. А потом прижался ртом к крану и пил воду — долго, с жадностью, хватая воздух носом между глотками.

— Что случилось? — Люба сидела в легком шоке, не моргая следя за действиями Кости. Тот наконец оторвался от крана, вытер рот рукавом и посмотрел злым взглядом на свою любовницу. Грудь его тяжело вздымалась.

— Дура! Ты где это заказала? Ты хоть сама пробовала? — Его лицо раскраснелось, вены на шее и на лбу вздулись. Между словами он хватал ртом воздух и вытирал выступившие слезы.

Люба сидела потупив взгляд, сцепив пальцы в замок и сложив на колени.

— Я заказала там же, где и всегда — в ресторане «Ампир»! Тебе нравилось там есть.

Она пододвинула тарелку к себе и решила попробовать, чем же не угодила еда её жениху. Отправила небольшую порцию в рот, ещё толком не начав пережевывать, и ощутила соль. Её было так много, что блюдо горчило. Следом начал гореть рот от жгучего красного перца — сначала язык, потом нёбо, потом горло.

Её глаза расширились. Она выплюнула еду обратно в тарелку и помчалась к крану, оттолкнув плечом Костю.

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, хватая ртом воздух, прижимаясь спиной к разным стенам кухни. А за печкой веселились духи.

— С перцем была хорошая идея! — пожимая лапку кикиморе, усмехнулся Ерошка. Потирал живот от удовольствия. — Соли бы было недостаточно. Надо было ещё и плюнуть тудой!

— Да, а в следующий раз растолчем таблетки для поноса — пусть мучаются! — хихикнула Парашка, пожав лапу в ответ, и глянула из-за угла. — А то ишь, смотрика-сь. Заняли дом хозяйки и довольные. Я б им и не только плюнула, а ещё чего похлеще!

— Ой, гляди-ка. Они смеяться начали, — радость домового сошла на нет, брови нахмурились.

— Не переживай, Ерошка, мы их доканаем! — подбодрила Парашка, шмыгнула под стол, оттуда на подоконник и резко дернула жалюзи. Те с грохотом опустились, звякнув алюминиевыми пластинами. Парочка вздрогнула от неожиданности и присела.

— Э… Это что было? — дрожащим голосом спросила Люба, прижимаясь к груди ненаглядного и вцепившись в его рубашку.

— Не обращай внимание, просто жалюзи сломались. — Костя оглянулся на окно, но остался стоять на месте.

— Я не хочу здесь больше жить! — захныкала Люба, часто моргая и вытирая щеку плечом. — Мне здесь страшно! Хочу домой!

— Да, кстати! — выпуская из объятий любовницу, Костя начал расхаживать по кухне, заложив руки за спину. — Надо поговорить насчет жилья, — он, то потирал в нервном жесте ладони, то вновь закладывал руки за спину, и не смотрел на женщину. Та стояла посреди кухни, обхватив себя за плечи, и настороженно следила за ним.

Тем временем Ерошка забрался на люстру и стал раскачивать её в такт Косте — вперед-назад, с противным скрипом. Люба покосилась на люстру и дрожащим голосом прошептала: «Мамочка». Костя хмуро покосился на люстру, потом на Любу, потом снова на люстру. Помолчал.

— Пойдем ко мне в кабинет. Там нет люстры и жалюзи тоже нет, — он крепко взял её за локоть, сжал пальцы и потащил за собой.

Люба шла на негнущихся ногах, спотыкаясь о собственные ступни, шатаясь и хватаясь за стену. Духи поспешили за ними и оказались в кабинете раньше. Парашка спряталась под рабочим столом, замотавшись в шнуры. Ерошка замер на верхней полке с книгами, прижавшись к корешкам.

Оказавшись в кабинете, Костя усадил Любу на кожаный черный диванчик. Кожа скрипнула под её весом. Люба сидела ровно, словно палка, прижав руки к ногам, боялась шевельнуться. Ладони зажала между коленей, чтобы не так сильно дрожали.

— Люб, ты ведь знаешь, что я подался в политики.

Он так же ходил по кабинету, меря его шагами, и потирал подбородок.

Люба не ответила, лишь кивнула один раз.

— Мы ведь с тобой скоро поженимся! Как только суд меня с Янкой разведет! — он сделал паузу и покосился на любовницу. Та молча смотрела на него, не моргая. — Так вот. У политиков ничего не должно быть в имуществе. И я решил переписать этот дом на маму, на мою маму естественно,— он остановился прямо перед любовницей, глядя на неё сверху вниз, так что той пришлось задрать голову кверху, чтобы увидеть его лицо.

От такого заявления Ерошка чуть не свалился с полки, задел локтем книгу и уронил её на пол. Звук вышел громким — глухой удар корешка о паркет. Оба человека вздрогнули, обернулись на звук, замерли на секунду, потом снова вернулись к разговору.

— Почему не на меня? — дрожащим шепотом спросила Люба, всё ещё посматривая на книгу, которая лежала на полу.

— Ты будешь моей женой, я не хочу, чтобы ты осталась без дома в случае чего! — возмутился Костя, разводя руками и поднимая брови. — А так всё имущество у мамы, а мы просто живем в её доме, — он сел возле женщины, обнимая её за плечи и притягивая к себе. — Пойми, я беспокоюсь о нашем будущем! Политикам нельзя иметь своё. Чуть что — они всё конфискуют, и попробуй докажи.

Парашка под столом фыркнула, зажав рот ладонью. Злость и обида за хозяйку давили её. Она вылезла из-под стола, подошла к системному блоку и нажала кнопку включения — чтоб хоть как-то напугать корыстных людишек.

Щелчок, писк, вентиляторы загудели, монитор моргнул — оповещение о включении компьютера и правда заставило Любу вздрогнуть и прижаться плотнее к Костику.

— Я не хочу тут жить, — чуть не плача, прохныкала она, уткнувшись ему в плечо. — Хочешь, переписывай на мать. Но давай переедем ко мне!

— Тогда и твой дом придется переписать на мою маму! — притворно грустно ответил Костя, почесывая подбородок, на котором уже была трехдневная щетина. Потому что он не мог найти ни одного станка для бритья уже неделю, сколько бы не покупал новых станков.

— Почему надо переписать? — напряглась Люба. Она отстранилась от него, выпрямила спину. В памяти всплыли слова подруги, которая приходила два дня назад. Она тогда её выгнала, подумала, что та завидует ей. И Косте не говорила про неё. В тот вечер он пришел злой и не разговаривал с ней до самого утра.

— Ну как же: твое имущество станет нашим общим! — начал объяснять Костя, словно перед ним несмышленый малыш, наклоняя голову к плечу. — А если кому-то я перейду дорожку, то там не будут разбираться — изымут всё!

— Но это ведь моё добрачное имущество будет! — холодок прошел по спине Любы, она передернула плечами. Она хотела верить Косте — ведь он всё для неё делал, он любил её. Но в этот раз её что-то напрягало. И слова Полины о том, что её предаст близкий и у неё будут потери, обретали смысл.

— Люба, что ты как маленькая! — Костя с психом встал, оттолкнувшись от дивана, и начал снова расхаживать по кабинету, уперев руки в бока и широко шагая. — Им там будет без разницы! Они могут сослаться на то, что я переписал заранее на тебя дом — и всё равно конфискуют! — Он смотрел на неё с раздражением, сжав челюсти.

— Почему же не на мою маму? — тоненько пропищала Люба, вжав голову в плечи.

— Потому что ты в семье не одна и случись что дом будет наследством, понимаешь? — он ткнул пальцем в её сторону.

— Мне...

Люба не успела договорить. Духи разозлились на хозяина и стали шуметь. Ерошка начал скидывать книги одну за другой, подталкивая их лапой. Они падали на пол с громким глухим стуком — сначала одна, потом вторая, потом сразу три. Парашка стала клацать по клавиатуре с силой, потом скинула со стола ручку, степлер и кружку, а затем раскрутила кресло — оно завертелось с противным скрипом.

Женщина не выдержала, заорала закрывая лицо руками, вскочила и, не разбирая дороги, помчалась в свою комнату, заливаясь слезами и вытирая лицо обеими ладонями на ходу.

Костя посмотрел по сторонам, обвел взглядом кабинет, сжал кулаки и со злостью прошипел в пустоту:

— Это будет мой дом! Ведьма! Не дождешься! Я не сдамся! Я его лучше спалю и получу страховку! Но тебе ни копейки не дам!

Он вышел из кабинета, громко захлопнув за собой дверь — так, что стекла задрожали. Парашка и Ерошка встретились посреди кабинета, на ковре. Парашка выпрямилась во весь свой рост, Ерошка заложил лапы за спину.

— Ну, его ненаглядную мы точно допекли, — хмуро смотря на дверь, подытожила Парашка, покачивая головой.

— М-да. А этот настырный, — почесав свою бороду, задумчиво протянул домовой и потер переносицу. — С ним будет тяжелее.

— Ой, слышишь!? — Парашка навострила уши, прислушиваясь к тому, что происходит в комнате наверху. Где-то скрипнула дверца шкафа, послышался шорох ткани и частые шаги. — Она вещи собирает!

— Пойдем поглядим! — обрадовался дух, подпрыгнул и потянул Парашку за собой к выходу из кабинета.