Пять духов

Пролог

Линь Мэй решила сбежать вечером.

Она выбрала это время не потому, что в темноте было безопаснее. Просто весь день ей казалось, что кто-нибудь обязательно заметит узелок, спрятанный под кроватью, спросит, почему она почти не притронулась к обеду, или хотя бы удивится, почему она так долго сидит одна, глядя в стену.

Никто не заметил.

Отец с самого утра заперся в мастерской. Оттуда доносился неровный стук, глухой скрежет металла и редкие слова, которые он произносил только тогда, когда очередная упрямая деталь отказывалась понимать простые человеческие просьбы. Раньше брат Жао непременно крикнул бы из соседней комнаты, что механизмы не способны понимать просьбы и что отец снова приписывает неодушевлённым предметам человеческие качества. Теперь никто ему не отвечал. Дверь комнаты Жао оставалась плотно закрытой; под ней давно не появлялась светлая полоска, а на медной ручке лежал слой пыли. Мэй несколько раз собиралась её вытереть, но каждый раз отдёргивала руку. Пока пыль оставалась на месте, можно было представить, что Жао просто давно не открывал дверь.

В комнате Янь всё оставалось на прежних местах. На спинке деревянного стула висела забытая шёлковая лента — та самая, которую сестра когда-то искала по всему дому, обвиняя в пропаже сначала Цынь, потом саму Мэй, а под конец — дурную карму всего рода Линь. Ленту тогда нашли уже на следующий день под комодом, но Янь за ней так и не вернулась.

После обеда Мэй вышла во двор. Цынь сидела у дальней ограды в окружении двух деревенских девочек. Они о чём-то шептались, а потом вдруг звонко засмеялись, прикрывая рты ладонями. На траве валялась раскрытая книга, но на исписанные страницы никто даже не смотрел.

— Цынь, — тихо позвала Мэй.

Сестра обернулась не сразу.

— Что?

Мэй уже позабыла, что хотела сказать — то ли предложить сходить к реке, то ли проверить, не раскопала ли старая Пеструшка новые грядки, то ли просто посидеть на мостике, бросая в воду сухие щепки и воображая их большими кораблями.

— Ничего.

— Тогда не мешай, — рассеянно ответила Цынь и снова повернулась к подругам.

Мэй ещё немного постояла рядом, провела носком по земле и посмотрела на раскрытую книгу. Никто не читал её и не собирался.

Потом Мэй ушла.

Мать почти весь день просидела у низкого окна. На тонкой жёлтой бумаге она выводила тушью переплетающиеся корни и временами шептала им что-то совсем неразборчивое. Мэй подошла совсем близко, неслышно ступая босыми ногами по полу, и бережно опустила ладонь на её плечо.

Мать вздрогнула и подняла на неё глаза. Несколько мгновений она смотрела на Мэй молча, словно пыталась вспомнить, кто стоит перед ней. Потом её лицо смягчилось.

— Ты уже вернулась? — тихо спросила она.

Мэй не стала спрашивать, откуда именно, по мнению матери, она должна была вернуться.

К ночи дом наконец затих. За общим ужином отец разглядывал принесённый из мастерской чертёж, Цынь едва заметно улыбалась, глядя в свою чашку, а мать крошила хлеб в пустую глиняную пиалу, не замечая этого.

Мэй медленно доела рис и не встала из-за стола. Она посмотрела сначала на отца, потом на Цынь и мать. Наконец подвинула чашку ближе к середине стола, и та тихо звякнула о пиалу.

Отец не оторвался от чертежа. Цынь продолжала смотреть в чашку. Мать крошила хлеб.

Мэй забрала свою чашку и поднялась наверх.

Когда над садом поднялась луна, Мэй вытащила из-под кровати тугой узелок. Внутри лежали запасная рубаха, моток крепкой верёвки, маленький складной нож, несколько тяжёлых медных монет и сушёные груши. Сначала их было восемь, но две Мэй съела во время сборов. Исключительно для проверки припасов. Проверка показала, что груши вполне подходят для дальней дороги.

Она ещё раз перетянула узел, забросила его за плечо и прислушалась к дому.

Из мастерской доносился глухой ритмичный стук. На первом этаже звякнул стул — должно быть, Цынь отправлялась спать. Где-то за тонкой стеной мать шёпотом произнесла что-то неразборчивое.

Своего имени Мэй так и не услышала.

Она бесшумно приоткрыла дверь своей комнаты. Половица возле лестницы громко скрипела, если наступить на середину. Вторая ступенька — если поставить ногу у левого края. Но Мэй давно знала, куда наступать, и прошла почти беззвучно.

Она миновала лестничный пролёт, аккуратно обошла предательские места и остановилась у двери матери. Из-за перегородки доносился привычный шорох — кисть скользила по сухой бумаге.

Шорох. Пауза. Шорох.

Она отвернулась и пошла дальше.

Тяжёлая задняя дверь поддалась не сразу — дерево разбухло от ночной сырости. Мэй упёрлась плечом и надавила сильнее. Створка сдвинулась, протяжно скрипнув у самого пола.

Снаружи пахло мокрой травой, речной прохладой и влажной землёй.

Мэй шагнула за порог, плотно притворила за собой дверь и на миг замерла в темноте, затаив дыхание.

В доме ничего не изменилось. В мастерской всё так же постукивал молоток. Наверху скрипнула кровать. За окном матери едва заметно дрожал слабый желтоватый свет.

Никто не заметил, что Линь Мэй ушла.

Она крепче прижала к груди узелок и пошла к тёмной калитке.

Калитка открывалась внутрь и всякий раз цеплялась нижним краем за землю. Днём её просто дёргали сильнее, не обращая внимания на скрип. Сейчас Мэй пришлось взяться обеими руками, немного приподнять створку и медленно протащить её над дорожкой.

Она проскользнула за ограду и осторожно опустила калитку.

Та всё равно стукнула.

Мэй замерла, не убирая рук с холодного дерева.

В доме ничего не изменилось. За тонкой занавеской по-прежнему горел свет в комнате матери. Из мастерской донёсся удар молотка, затем ещё один.

Мэй подождала.

Никто не вышел.

Она поправила узелок и пошла по дороге.

Днём здесь не было ничего особенного. Слева тянулись соседские ограды, справа начинались огороды, а дальше дорога спускалась к реке и расходилась у старой шелковицы. Одна тропа вела к мосту, другая огибала деревню и выводила на большой тракт.

Мэй выбрала вторую.

Она решила это ещё три дня назад.

До соседней деревни можно было добраться к утру. Там она купит лепёшку, спросит дорогу до города и никому не скажет, что путешествует одна. Если всё-таки спросят, можно будет ответить, что родители идут следом или ждут впереди.

За ближайшей оградой зашуршала трава.

Мэй остановилась.

Между кустами мелькнуло тёплое золотистое пятно — слишком низко над землёй, чтобы быть фонарём.

Из травы показалась узкая мордочка.

— Нет, — шёпотом сказала Мэй.

Два золотых глаза внимательно посмотрели на неё.

— Даже не думай.

Лисичка бесшумно вышла на край дороги. Лунный свет скользнул по кончику пушистого хвоста, и в следующее мгновение она снова исчезла в траве.

Мэй оглянулась на дом.

Никто не появился.

— Если собираешься меня выдать, лучше сделай это сейчас.

Судя по фырканью, объяснять свои намерения Лисичка не собиралась.

Мэй пошла дальше.

Где-то позади снова зашелестела трава, но, когда она обернулась, на дороге никого не было.

Ночью деревня оказалась гораздо громче, чем днём. В траве стрекотали насекомые. У реки перекликались лягушки. За домами залаяла собака, и почти сразу ей ответила другая. Под ногами хрустел щебень, которого Мэй раньше словно не замечала.

Она старалась ступать осторожнее, но узелок бил по спине при каждом шаге. Верёвка внутри упиралась в нож, нож — в монеты, а монеты позвякивали с таким усердием, будто тоже намеревались сообщить всей деревне о побеге.

Мэй подтянула узел повыше.

Последние дома остались позади. Теперь вдоль дороги тянулись низкие ограды огородов, а за ними темнели поля. Впереди, возле реки, стояла старая шелковица. Её широкая крона закрывала часть неба, и издалека дерево казалось больше, чем днём.

Мэй хорошо знала эту дорогу.

Когда Янь ещё жила дома, они ходили здесь к реке, и на скользком спуске сестра крепко держала Мэй за руку. С Цынь Мэй бегала наперегонки до самого моста. Однажды Жао всю дорогу объяснял им, почему нельзя определять глубину воды по её цвету, а потом первым угодил ногой в яму возле берега.

Они смеялись так громко, что отец услышал их от самого дома.

Теперь слышалась только река.

Мэй крепче сжала узелок и пошла быстрее.

Она не собиралась возвращаться. Во всяком случае, не сейчас. Вернуться, не дойдя даже до развилки, было бы совсем глупо.

Но большой тракт оказался дальше, чем на карте, которую Мэй нарисовала на обороте старого отцовского чертежа. Там дорога умещалась в одну короткую линию. В действительности она тянулась за поля, за тёмные холмы и ещё куда-то, где впереди уже не было ни одного знакомого окна.

Если дорога и дальше будет такой длинной, к утру останется пять груш.

Она прошла ещё несколько шагов.

Под шелковицей кто-то сидел.

Мэй остановилась.

Человек устроился на толстом корне, вытянув ноги к дороге. Рядом лежала знакомая рабочая сумка. В пальцах он вертел маленькую отвёртку, и её металлический кончик время от времени поблёскивал в лунном свете.

Справа, в высокой траве, мелькнул золотой хвост и тут же исчез.

— Для человека, который собирается исчезнуть навсегда, — сказал отец, не поднимая головы, — ты выбрала довольно шумный маршрут.

Мэй несколько мгновений смотрела на него молча.

Отец по-прежнему вертел в пальцах отвёртку. Узкий металлический стержень то вспыхивал в лунном свете, то снова темнел. Он не торопил её и даже не поднимал головы, будто встретить среди ночи дочь с дорожным узелком было делом вполне обычным.

Мэй перехватила узелок обеими руками.

— Ты следил за мной?

Отвёртка остановилась между пальцами. Отец поднял на неё глаза, и возле них обозначились усталые складки.

— Немного.

— Это нечестно.

Слова вырвались громче, чем Мэй хотела. Она невольно шагнула назад; под подошвой хрустнул камешек.

Отец едва заметно усмехнулся, но взгляд у него остался невесёлым.

— Побеги редко бывают честными.

— Ты должен был спать.

Мэй отступила ещё на шаг, прижимая узелок к животу, словно он мог заслонить её.

— Я тоже мог бы сказать это тебе.

Она сжала губы и отвернулась к дороге. За мостом та уходила между тёмными полями — та самая дорога, по которой Мэй собиралась уйти, пока на её пути не появился человек со старой сумкой и слишком спокойным голосом.

Отец не двинулся следом. Только похлопал ладонью по корню рядом с собой.

— Садись. Раз уж мы оба ушли из дома, надо обсудить маршрут.

— Я не ушла. Я сбежала.

Мэй произнесла это, не глядя на него, и ещё крепче стиснула ткань узелка.

— Тогда тем более.

В глазах отца мелькнула лёгкая улыбка.

Мэй осталась стоять. Можно было просто обойти его, свернуть на вторую дорогу и доказать, что настоящий побег нельзя остановить одной отвёрткой. Или старой рабочей сумкой. Или отцом, который почему-то заранее выбрал самый удобный корень возле развилки.

Узелок тянул плечо вниз. Ремень впился в шею, и Мэй сердито поправила его. Корень под шелковицей был широким и сухим.

Она села на самый край, оставив между собой и отцом столько места, сколько позволял корень. Узелок положила на колени и обхватила руками. Под ладонями прощупывались твёрдые края монет и рукоять ножа. Всё было на месте.

Некоторое время они молчали.

Под мостом ровно шумела вода. Ветер шевелил верхние ветви шелковицы, и тени от листьев скользили по пыльной дороге. От реки тянуло сыростью.

— Далеко собралась? — спросил отец.

Мэй подтянула узелок ближе. Сердце всё ещё колотилось после двух шагов назад, но ответ она постаралась произнести твёрдо:

— Очень.

— До соседней деревни?

Отец спросил мягко, без насмешки. От этого отвечать стало труднее.

— Дальше.

— До города?

Мэй прикусила щёку. О городе она думала. О том, что будет после города, — не очень.

— Может быть.

Отец серьёзно кивнул, словно город был вполне разумным местом для ночной прогулки десятилетней девочки.

— Хорошее место. Там дорого, шумно и все считают себя умнее остальных. Тебе понравится.

— Я серьёзно.

Голос дрогнул на последнем слове. Мэй быстро моргнула и подняла подбородок, не позволяя горячей пелене задержаться в глазах.

— Я тоже, — почти шёпотом ответил отец.

Она повернулась к нему, готовая возразить, но он уже снова занялся отвёрткой. Провёл большим пальцем по рукояти, проверил кончик и поднёс к глазам, словно именно сейчас обнаружил в ней что-то особенно интересное. Это давало Мэй время снова научиться дышать ровно.

— Я однажды тоже пытался сбежать, — сказал отец.

И улыбнулся так широко, что Мэй сперва решила: всё-таки смеётся над ней.

Пальцы перестали теребить узел на ткани.

— Правда?

Одного этого слова хватило, чтобы слёзы отступили. Теперь Мэй хотелось знать ответ.

— Угу, — тихо подтвердил отец.

— И далеко дошёл?

Отец указал отвёрткой на мост.

— До него.

Мэй проследила за движением. До моста было несколько шагов.

— Это недалеко.

— Мне тогда казалось — край света.

— Сколько тебе было?

— Достаточно, чтобы придумать хороший побег. И слишком мало, чтобы не забыть еду.

Мэй тут же прижала узелок локтем.

— Я не забыла.

Взгляд отца опустился к узелку. Он осмотрел его с таким вниманием, будто перед ним лежало снаряжение настоящего исследователя.

— Вижу. Ты подготовилась лучше меня.

Мэй расправила плечи. Потом вспомнила, что всё ещё сердится, и снова отвернулась.

— Почему ты вернулся?

— Я же сказал. Из-за еды.

— Только поэтому?

Отец убрал отвёртку в карман и провёл ладонью по затылку, взъерошив и без того торчавшие волосы.

— Сначала из-за еды. Потом вспомнил, что оставил куртку. Вернулся за курткой и решил выйти через заднюю дверь, чтобы меня не заметили. Возле двери встретил отца. Он спросил, куда я собрался.

Мэй чуть повернулась в его сторону.

— И что ты сказал?

— Что выношу мусор.

Её взгляд скользнул к потёртой рабочей сумке у его ног.

— С вещами?

— Поэтому он мне и не поверил.

Мэй опустила голову, но улыбка всё-таки появилась. Она быстро прикусила губу и сделала вид, что поправляет край узелка.

Отец не стал ничего говорить. Только подтянул сумку ближе и посмотрел туда, где луна серебрила воду между камышами.

— Тогда я думал, что хочу уйти из дома, — произнёс он спустя несколько мгновений. — Потом понял, что хотел уйти из той жизни, которую для меня уже придумали.

Мэй перестала улыбаться.

— И ушёл?

— Не в тот вечер.

— А потом?

По воде прошла тёмная рябь. Отец следил за ней, пока она не исчезла под мостом.

— Частично.

— Это как?

— Я стал мастером. Работал в других местах. Видел города, которые казались мне огромными, пока я не увидел город побольше. Возвращался. Снова уезжал. Делал почти всё, что от меня ожидали, и время от времени убеждал себя, что сам это выбрал.

Пока он говорил, Мэй понемногу повернулась к нему. Теперь она видела его профиль и маленькое масляное пятно возле уха — должно быть, он опять вытер лицо грязной рукой в мастерской. Совсем не так выглядел человек, который успел повидать столько городов.

Она провела пальцем по грубому шву на узелке.

— Плохая история.

Отец опустил взгляд к своим пустым ладоням.

— Большинство полезных историй плохие.

В траве неподалёку блеснули два золотых глаза. Мэй задержала на них взгляд. Лисичка лежала, положив мордочку на передние лапы, и не двигалась. Через мгновение глаза закрылись, и в траве снова осталась только темнота.

— Ты заставишь меня вернуться? — спросила Мэй.

— Нет.

Её палец остановился на шве.

— Нет?

— Заставить можно дверь закрыться. Иногда — светильник работать. Человека тоже можно заставить, но потом он только и будет думать, как снова открыть дверь.

Мэй всмотрелась в его лицо, проверяя, не шутит ли он. Отец смотрел на дорогу.

— Тогда зачем ты здесь?

Он наклонился, подобрал сухую ветку и очистил от мелких листьев.

— Хотел узнать, куда ты идёшь.

— Я ещё не решила.

— Это я уже понял.

Кончиком ветки отец провёл по земле короткую линию. Возле одного конца поставил точку, дальше изобразил мост, а за ним разделил линию надвое.

Мэй наклонилась посмотреть. Узелок остался на коленях, но теперь она придерживала его только одной рукой.

— Вот деревня, — сказал отец, коснувшись точки. — Вот мост. Одна дорога ведёт к соседней деревне, другая — к большому тракту. Допустим, ты дошла до города. Что потом?

— Найду работу.

— Какую?

Мэй посмотрела на линию, уходившую к большому тракту. В пыли она казалась совсем короткой.

— Какую-нибудь.

— Хорошая работа. Таких обычно много.

Она нахмурилась и придвинулась ближе к нарисованной развилке.

— Я умею помогать в мастерской.

— Умеешь.

Ответ прозвучал сразу. Мэй вскинула голову, но отец смотрел только на карту и углублял кончиком ветки дорогу к городу.

— Могу носить воду. Убирать. Считать деньги.

— Пока никто не пытается тебя обмануть.

— Меня трудно обмануть.

Отец постучал веткой по точке, обозначавшей мост, и только тогда покосился на неё.

— Конечно. Поэтому ты разговариваешь с человеком, который заранее пришёл ждать тебя именно здесь.

Мэй поджала губы. Носком сандалии она стёрла край нарисованного моста.

Отец провёл рядом ещё одну линию, но не стал восстанавливать рисунок.

— Наш дом стал тяжёлым, Мэй. Я знаю.

Мэй замерла. До этого ветка всё время двигалась в его руке, оставляя на земле дороги и точки. Теперь её кончик упёрся в пыль и остановился.

— Янь ушла, — продолжил отец. — Жао тоже теперь далеко. Цынь растёт и считает, что младшие сёстры придуманы только для того, чтобы задавать вопросы в неподходящее время. А твоя мать…

Он замолчал.

Мэй подняла голову. Между ветвями шелковицы виднелась крыша дома, а чуть ниже — слабое жёлтое окно.

Она узнала его сразу.

— Она иногда меня не узнаёт.

Отец положил ветку поперёк нарисованных дорог.

— Иногда она не узнаёт и меня.

Мэй сильнее потянула за край рукава, закрывая ладонь до самых пальцев. Некоторое время она смотрела на окно. Свет не двигался.

Она ждала, что отец скажет ещё что-нибудь — объяснит, когда это закончится или что нужно сделать, чтобы мать снова смотрела на них как прежде. Но он лишь положил ладонь поверх ветки.

— Раньше всё было не так, — сказала Мэй.

Стоило произнести это вслух, и сердце перестало так сильно колотиться. Глаза всё ещё щипало от слёз, но дышать стало немного легче.

— Не так, — отозвался отец.

В его голосе Мэй услышала ту же тихую грусть, которая не отпускала её с самого вечера.

— Было шумно, — сказала она, часто моргая.

— Очень шумно.

Отец усмехнулся, и Мэй опустила подбородок на колени.

— Жао всё время спорил. И читал нотации. Длинные-длинные.

Она провела пальцем по шву на узелке.

— Но с ним было весело. Он часто носил меня на руках и называл красавицей.

— Даже во сне спорил, — добавил отец.

Его улыбка стала мягче. Он ненадолго отвернулся к реке и провёл большим пальцем по гладкому концу ветки.

— Янь всех обнимала, — продолжила Мэй. — И по утрам готовила такие вкусные булочки. И кашу.

— Даже для тех, кто пытался сбежать? — поддел её отец.

Уголок рта Мэй дрогнул. Она спрятала лицо в рукаве, будто ей вдруг понадобилось потереть нос.

— Цынь играла со мной.

На этот раз Мэй опустила глаза. Последние слова прозвучали так тихо, что их могли услышать только отец и замершая вокруг них ночь.

Отец перевернул ветку в руке и взялся за другой конец.

— Она ещё вернётся. Сейчас ей тоже тяжело.

— Она никуда не уходила.

— Иногда люди уходят, не покидая дома. А потом возвращаются.

Мэй вынула ладони из рукавов и посмотрела на него.

— А если не возвращаются?

Отец не ответил сразу. Он повернул ветку в пальцах, стряхнул с неё пыль и проследил взглядом за течением.

— Тогда приходится учиться любить их на расстоянии.

Мэй опустила глаза. Между носками её сандалий лежала перечёркнутая карта: дом, мост и две дороги, ни одна из которых не могла вернуть прежнего Жао, прежнюю Янь или Цынь, которая снова согласилась бы бежать с ней к реке.

Под мостом плеснула рыба. В камышах что-то зашуршало и стихло.

Мэй снова посмотрела на отца. В лунном свете он казался старше, чем за семейным столом или в мастерской. Под глазами темнели тени, на щеке оставался след масла, который он так и не вытер.

— А ты? — спросила она. — Ты тоже куда-то ушёл?

Отец криво усмехнулся.

— А я жду, когда все перестанут ждать от меня смелости.

— Это трусливо.

— Да.

Ветка выпала из пальцев Мэй. Она и не заметила, когда успела поднять её с земли.

Отец не стал спорить. Не рассмеялся и не придумал шутку. Просто сидел, положив ладони на колени.

Мэй ждала привычного «но». Взрослые всегда находили «но», когда им не нравилось сказанное ребёнком. Отец молчал.

Она медленно разжала пальцы и впервые за весь разговор посмотрела ему прямо в лицо.

— Ты не будешь спорить?

— Нет. Иногда я действительно трус. Но трусость тоже бывает разной. Одна мешает жить. Другая помогает дожить до утра.

— И какая у тебя?

— Смотря в какой день спросить.

Мэй ещё некоторое время ждала продолжения, но отец замолчал.

Она подтянула колени к груди. Теперь между её плечом и его рукавом оставалось совсем немного места. Когда именно она придвинулась, Мэй не заметила.

Отец снова поднял ветку. Кончиком соединил две дороги одной кривой линией, затем провёл ещё одну — обратно к точке, обозначавшей деревню.

— Ты не виновата, что наш дом изменился, — сказал он. — И не обязана всё время ждать, когда он снова станет прежним.

Мэй следила за линией, возвращавшейся к дому.

— Он станет?

— Не знаю.

Отец не отвёл глаз и не попытался улыбнуться.

Мэй потёрла большим пальцем узел на ткани. Она ждала, что он всё-таки пообещает: не сейчас, так через год дом снова наполнится голосами, мать отложит кисть, а Цынь вспомнит про мостик у реки. Но отец ничего не добавил.

Мэй сильнее надавила на узел.

— А если я всё равно хочу уйти?

— Тогда однажды уйдёшь.

Она перестала трогать узелок.

— Ты разрешишь?

— Когда-нибудь. Если поймёшь, куда идёшь.

— А сейчас?

— Сейчас ты знаешь только, откуда уходишь.

Мэй посмотрела на нарисованные дороги. Одна вела к соседней деревне. Другая обрывалась там, где отец перестал чертить.

— Это почти одно и то же.

— Нет.

Отец отложил ветку и впервые за весь разговор повернулся к ней прямо. В его лице не осталось ни привычной усмешки, ни той нарочитой серьёзности, с которой он разглядывал её узелок.

— Побег — это когда за спиной страшнее, чем впереди. Путь — это когда впереди важнее, чем за спиной. Не путай их, Мэй.

Мэй ничего не ответила.

Она повернулась к дороге. За развилкой та уходила между полями и исчезала за тёмными холмами. На нарисованной карте это была одна короткая черта. Здесь у неё не было конца.

Ветер тронул волосы на её виске. Мэй заправила прядь за ухо и ещё некоторое время смотрела вперёд.

Потом положила узелок между собой и отцом и развязала его.

Верёвка, рубаха, нож, монеты. Шесть сушёных груш.

Мэй выбрала одну и разломила пополам. Половинки вышли неровными. Она сравнила их, повернула сначала одну, потом другую и большую оставила себе.

Всё-таки это были её припасы.

Меньшую половину она протянула отцу.

Он посмотрел сначала на грушу, потом на Мэй. Взял её обеими руками — бережно и серьёзно, будто она доверила ему не половину дорожного припаса, а что-то гораздо более важное.

— Спасибо.

Мэй затянула узелок и положила его обратно на колени.

— Это ничего не значит.

— Конечно.

Они ели, глядя на дорогу.

Глава 1. Дом

Солнце поднялось над рекой быстро и щедро, разлив по воде тёплое золото. На поверхности вспыхивали яркие блики, в камышах возились птицы, а с сада тянуло молодой травой и нагретой землёй. День обещал быть ясным.

За домом уже жила своей жизнью мастерская — бывший сарай с покосившейся крышей и распахнутыми настежь дверями. В полосах солнечного света поблёскивали медные детали, стеклянные колбы и россыпи металлической стружки. На старых полках теснились инструменты, банки с винтами и загадочные механизмы, а в воздухе смешивались запахи древесины, масла и тёплого металла.

Петухи устроили соревнование по бессмысленному крику. Старик Чжан уже сидел на своём мостике с удочкой. Где-то хлопнула дверь, со двора донёсся звон ведра, а старый дом рода Линь просыпался вместе со всеми — скрипел половицами, впускал в комнаты солнечные полосы и понемногу наполнялся голосами.

Дом был большим и старым, но Мэй никогда не казался мрачным. Солнечный свет ложился на потемневшее дерево стен, цеплялся за старые семейные картины и посуду на полках, собранную за многие годы. В комнатах пахло деревом, дымом из кухни и совсем немного рекой. Всё здесь было знакомым, тёплым и своим.

Мэй не спешила открывать глаза полностью. Семью и дом она узнавала куда лучше по звукам.

Из глубины двора, из отцовской мастерской, доносился знакомый, мерный стук. Линь Вэй уже работал: Мэй мысленно представила, как он сидит на низком стуле, ссутулившись над верстаком, заваленным разными деталями магических инструментов, обрезками медной проволоки, тусклыми шестерёнками, изображениями магических узоров и разного вида магическими камнями. Стук на мгновение затих — отец наверняка отложил инструмент, чтобы потереть уставшие глаза, — а затем брякнула упавшая на пол мелкая деталь и раздалось короткое, глухое отцовское ворчание.

С первого этажа, из кухни, уже пахло варёным рисом и свежими булочками.

А из сада доносилось нечто гораздо более живое, совершенно не сочетающееся с вековой старостью дома, но в то же время являющееся его неотъемлемой частью. То, что каждое утро сдувало вековую пыль с этого старого дома.

Из сада донёсся возмущённый голос Цынь, за ним — хлопанье крыльев и победное кудахтанье Пеструшки.

Мэй улыбнулась в подушку. Судя по тону сестры, порядок в саду снова трещал по швам.

Она знала каждый сучок в балках крыши, каждый скрип ступеней, каждый шёпот за стеной. Ей было всего семь, и этот дом казался ей надёжным, прочным и неизменным, как сама земля под ногами. Можно было ещё немного полежать под тёплым, пахнущим лавандой одеялом, прислушиваясь к тому, как просыпается большой и понятный мир. Мэй лениво улыбнулась.

В коридоре послышались лёгкие, знакомые шаги.

Мэй мгновенно зажмурилась, упрямо натянув одеяло до самого носа, и притворилась спящей.

Дверь скрипнула с тем самым мягким, скрипучим звуком, который издавала только её петля. В комнату пахнуло прохладой коридора, чистой речной водой и свежестью. Шаги приблизились, и матрас чуть прогнулся под чужим весом.

Кто-то настойчиво, но очень нежно потянул за край одеяла.

Мэй держала свой заговорщический бастион до последнего, но тёплые пальцы уже нашли её плечо и принялись мягко, щекотно перебирать кожу.

— Ну-ка, соня, хватит прятаться, — раздался над ухом тихий, мелодичный голос Янь. — Я же вижу, что ты уже давно подглядываешь. Ресницы-то дрожат.

Мэй хихикнула, не выдержала и вынырнула из-под одеяла, зажмурившись от яркого утреннего света.

Янь сидела рядом, улыбаясь так лучезарно, что комната будто посветлела. В утреннем солнце её длинные светлые волосы отливали жемчугом, а голубые глаза смотрели на Мэй тепло и спокойно. Янь наклонилась, и несколько прядей скользнули ей на плечо. Она прижала прохладную ладонь к сонной щеке Мэй и нежно поцеловала её.

Мэй с блаженным вздохом прижалась к сестре. Рядом с Янь всегда было спокойно: от неё пахло булочками и домом, а в её объятиях хотелось задержаться ещё хоть немного.

— Как долго ты будешь спать? — ласково сказала Янь, крепче прижимая её к себе. — Маленькая соня, хватит греть постель. Нас уже ждут внизу, каша остывает, а Цынь там, кажется, окончательно проиграла войну с курятником. Подъём.

— Ещё немного, — прошептала Мэй. — Давай ещё полежим?

Янь мягко рассмеялась.

— Если не поторопишься, то Жао съест всё печенье, которое я приготовила.

Мэй резко приподнялась.

— Печенье? Сегодня ты приготовила печенье? — её глаза загорелись, как солнце.

— Да, твоё любимое. И несколько сделала в виде животных.

Мэй прищурилась.

— Каких животных? Если хочешь меня обмануть, то не получится.

Янь рассмеялась, и несколько прядей выпали из её причёски и начали щекотать лицо Мэй.

— Если хочешь узнать каких, то нужно встать, — улыбнулась Янь.

Мэй не хотела этого делать и попыталась закутаться улиткой в одеяло, но ловкие руки Янь пробрались под него и начали её щекотать.

Мэй смеялась и смеялась, пока не заболел живот. Их постельная борьба продолжалась недолго, но, когда закончилась, от аккуратного вида Янь не осталось и следа. Они рассмеялись ещё сильнее.

Янь помогла Мэй выбраться из постели, с лёгким смехом отбивая шуточные попытки увернуться, помогла надеть лёгкую льняную рубашку и синие брюки, которые Янь перешивала уже несколько раз. Затем попыталась заплести непослушные кудрявые волосы Мэй, которые были тоже длинными и светлыми, как у Янь, только имели лёгкий розовато-пудровый оттенок. Мэй всячески пыталась этого избежать: ей не нравились причёски, но строгий взгляд Янь дал понять, что это не пройдёт. Тогда, задрав подбородок, Мэй заявила, что хочет, чтобы Янь заплела ей двух дракончиков на голове. Янь согласилась, сделала ей двух извивающихся дракончиков, концы которых были заплетены в две косички, а затем мягко подтолкнула её к двери, отправляя умываться перед завтраком и попутно напомнив ей почистить зубы.

Мэй не стала задерживаться в ванной. Быстро умывшись холодной водой, она спустилась по винтовой лестнице и направилась на кухню.

Здесь уже вовсю кипела жизнь. Воздух был наполнен ароматом свежесваренной рисовой каши, нагретого дерева и той особой уютной сыростью, которую принёс утренний речной туман. На поверхности кухонной плиты мягко светился нагревательный узор, поддерживая под котелком ровное тепло.

В свои восемнадцать лет Янь стояла у кухонной плиты и, казалось, успевала замечать всё сразу: и убегающую кашу, и оставленную на краю стола чашку, и то, как растрёпаны после умывания волосы младшей сестры. При этом она двигалась с удивительной природной грацией, которая не исчезала даже в обычной утренней суете. Рядом с ней плавно плыл Минчжу — её Жемчужный кои. Светлая чешуя поблёскивала, когда он огибал край стола. У Цынь тоже был кои, только совсем другой — Белый кои Байбай. Мэй всегда удивлялась этому: вроде бы оба были кои, а похожими казались разве что плавниками. Минчжу двигался спокойно и важно, а Байбай редко мог усидеть на месте. У самой Мэй дух ещё не пробудился, поэтому она могла долго смотреть на духов сестёр. Ей они казались красивыми, и она никак не понимала, почему взрослые говорили о кои без особого восторга.

Мэй было уже семь лет, но ростом она всё ещё уверенно проигрывала большинству табуреток в доме. Высокий стул у стола казался ей не мебелью, а маленькой крепостью, на которую ещё нужно было взобраться. С третьего раза ей удалось забраться настолько высоко, что оставалось только перекинуть ногу через край. Наконец она победно уселась на место, тяжело выдохнула и поправила одежду с таким видом, словно только что завершила опасное восхождение на горную вершину.

Янь улыбнулась сестре, аккуратно поставила перед ней миску с горячим завтраком и ласково пригладила выбившуюся из причёски прядь.

Жао сидел за столом, уткнувшись носом в растрёпанную тетрадь, и увлечённо чертил чернилами сложные схемы духовных узоров. Он был ровесником Янь — они были двойняшками, хотя похожими их назвать было трудно. Пока сестра следила за завтраком и всем домом, Жао не замечал ничего вокруг — даже остывающей перед ним каши. Когда-то он легко подхватывал Мэй на руки и подбрасывал так высоко, что её крик разносился по всему двору, но в последнее время делал это всё реже. У его ног тихо дремал Шань Му — его Медведь. Обычно огромный дух принимал уменьшенный вид и тогда больше напоминал очень крупную собаку, которая слишком хорошо поела. «Тучный шарик», — про себя называла его Мэй. Время от времени Шань Му тяжело вздыхал и косился то на хозяина, то на нетронутую миску.

— Смотри, Янь, — не поднимая головы, заговорил Жао, продолжая выводить линии. — Если этот узел энергетического узора сместить на три цуня влево, резонанс падает почти на четверть. Тогда плотность холодного энергетического потока требует гибкого сопряжения, иначе структура энергетической формации треснет под собственным весом магической энергии, которую он собирает, как это было описано на 625-й странице книги по энергетическим свойствам узоров…

Он продолжал сыпать сложными терминами, хотя Янь в этот момент просто протирала влажной тряпкой стол рядом с его локтем, а Минчжу рядом с ней лениво делал круг в воздухе. Казалось, Янь это совершенно не волновало, а может, она уже привыкла к этому. Иногда Мэй думала, каково это — быть с ним связанной, как Янь. Мэй всегда думала, что Жао был таким всегда и, когда был маленьким, наверное, рассказывал Янь о свойствах всех детских пелёнок.

В этот момент из коридора показался Линь Вэй, который покинул свою мастерскую, чтобы позавтракать. Отец выглядел поглощённым своей работой: волосы растрёпаны, на щеке мазнуло графитом, а в руке он рассеянно вертел крошечную шестерёнку, полную магических узоров, которые ещё не были заполнены энергией и выглядели как странного вида круги, покрывавшие её поверхность.

— Никто не находил шестерёнку? — озабоченно спросил он, обводя кухню невидящим взглядом. — Клянусь духами, я положил её прямо на верстак, а она испарилась. Без неё спираль просто не затянется.

Следом за ним из мастерской выскочила Сяо Лань — маленькая обезьянка с причудливым хохолком и коротким пёстрым жилетом. Она бесшумно подпрыгнула, ловко выхватила ту самую шестерёнку прямо из отцовской руки и тут же поднесла её к его носу, ехидно и беззвучно скалясь. Линь Вэй удивлённо моргнул, виновато улыбнулся обезьянке, забрал деталь обратно и похлопал Сяо Лань по голове, после чего развернулся и зашагал обратно в мастерскую, бормоча под нос что-то о капризах артефактов и слишком шустрых питомцах.

Через секунду дверь распахнулась, и на кухню ввалилась сама Цынь. Она была запыхавшаяся, с листом папоротника в волосах, а на коленках красовались свежие пятна сырой земли. Рядом с ней семенил Белый кои Байбай, чьи плавники трепетали в воздухе, словно лепестки лотоса. Цынь воинственно упёрла руки в бока, собираясь продолжить возмущённую речь, но, заметив кашу, мгновенно сменила гнев на милость, шумно выдохнула и уселась за стол.

— Цынь, сначала умойся, — Янь тут же отправила её мыть руки, умываться и причёсываться.

Это не очень понравилось Цынь, так как она считала, что земля, принесённая с её грядки, такая чистая, что её можно есть. Иногда она её пробовала, но только для того, чтобы показать, как правильно ведёт все огородные дела.

Мэй сидела тихо, ложкой помешивая густую рисовую кашу. Внезапно её взгляд упал на свободное место за столом. Стул стоял чуть отодвинутым, чашка была пустой, а салфетка лежала нетронутой. Мамы на кухне не было.

Мэй на секунду задержала дыхание, ощутив лёгкую, непривычную пустоту в груди. Но тут же рядом мягко звякнула ложка: Янь поставила рядом с ней кружку с тёплым молоком, Цынь за соседним стулом шумно загремела ложкой, а Жао, не глядя, подвинул к себе миску, которую Янь вовремя уберегла от остывания.

Цынь тут же принялась уплетать завтрак, попутно доказывая Жао, что куры понимают в порядке больше, чем некоторые исследователи, а Жао рассеянно кивал, продолжая спорить со своими чертежами.

Через некоторое время дверь мастерской снова открылась. Линь Вэй вернулся на кухню со старым духовным светильником в руках. Его потёртый корпус потемнел от времени, а по краям узора виднелись мелкие царапины.

Отец остановился возле стола, прислушиваясь к рассуждениям сына.

— Раз уж ты сегодня решил позавтракать вместе с чертежами, проверим, смогут ли они помочь в настоящем деле.

Он отодвинул в сторону опустевшие миски, поставил светильник на освободившееся место и направил в его узор немного Духовного Света. Несколько линий слабо засветились. Мерцание дошло до одного из изгибов, дрогнуло и погасло.

Жао тут же придвинул светильник ближе и внимательно проследил за тусклым мерцанием. Когда свет снова погас у изгиба узора, он указал на место, где сходились две линии.

— Нарушение здесь. Свет доходит до изгиба, но дальше передача слабеет и обрывается.

Жао наклонился ближе и кончиком пальца провёл вдоль потемневшей линии узора. Потом дважды легко постучал ногтем по месту, где свет мерк.

— То есть он здесь гаснет, — сказала Цынь.

Жао даже не посмотрел в её сторону. Он снова коснулся пальцем изгиба, словно боялся, что без этого объяснение потеряет научную ценность.

— Я только что это объяснил.

— Нет. Ты сказал в четыре раза больше слов.

Цынь закатила глаза так выразительно, будто этим одним жестом могла показать, сколько именно лишних слов он успел произнести.

— Потому что я назвал причину.

Жао даже не заметил её гримасы.

— Ты её ещё не знаешь.

Жао наконец повернулся к ней.

— Я определил область вероятного повреждения, — сказал он и машинально отпил из стоявшей рядом кружки.

Тут же замер и подозрительно прищурился. Вместо своего чая он схватил кружку Мэй, где молока было почти столько же, сколько чая, а сахара — по мнению Жао — явно больше, чем требовалось человеку. Он молча поставил кружку обратно и придвинул к себе свою.

Цынь вытянула палец и ткнула почти в то же место на светильнике.

— Ты ткнул пальцем в тёмное место.

В её голосе прозвучало такое искреннее возмущение, будто Жао пытался выдать очевидное за великое открытие.

— На основании наблюдения.

Жао чуть задрал подбородок, всем видом показывая, что между простым «посмотреть» и настоящим наблюдением существует огромная научная пропасть.

— Глазами?

Цынь скривилась и высунула язык, отчего на мгновение стала похожа на сердитую рыбку.

Мэй спрятала улыбку за чашкой.

— Глазами тоже наблюдают, — с достоинством ответил Жао.

Линь Вэй кашлянул, хотя Мэй показалось, что отец просто не хотел рассмеяться.

— Пока Цынь не свела многолетнее обучение твоего брата к умению замечать темноту, откроем корпус и проверим его предположение.

— Я не говорила, что он неправ, — возразила Цынь. — Я сказала, что он говорит слишком долго.

— Это совершенно другое обвинение, — согласился отец.

Линь Вэй уверенным движением подцепил инструментом край металлической крышки. Раздался тихий щелчок, и крышка приподнялась.

Мэй наклонилась ближе, стараясь заглянуть внутрь, однако плечо Жао заслоняло почти весь светильник. Она видела только пальцы отца и тонкие линии узора, продолжавшиеся на небольших пластинках внутри корпуса.

Отец направил в светильник ещё немного Духовного Света. Тусклое мерцание пробежало по одной линии, достигло края пластинки и погасло, не перейдя на следующую.

— Ну вот, — негромко произнёс Линь Вэй. — Участок ты определил верно.

Он осторожно коснулся пластинки кончиком инструмента. Та едва заметно качнулась.

— Она сдвинулась? — спросил Жао.

— Сдвинулась, — подтвердил отец. — А край, на котором продолжается узор, почти стёрся. Даже если вернуть её на место, надолго этого не хватит.

Жао склонился над открытым корпусом, разглядывая найденное повреждение. Мэй снова попыталась посмотреть, но успела заметить лишь узкую тёмную щель между двумя линиями.

Со стороны двора донеслось шуршание, а следом раздалось возмущённое кудахтанье. Цынь встрепенулась, бросила взгляд на окно и соскочила со стула.

— Опять Пеструшка! Я же просила её не трогать грядку с перцем!

Она выскочила из-за стола и бросилась к двери, на ходу пригрозив невидимой отсюда нарушительнице.

Линь Вэй тем временем открыл одно отделение футляра, затем другое, но нужной детали не обнаружил.

— Кажется, запасные остались снаружи, — пробормотал он и повернулся к младшей дочери. — Мэй, солнышко, выручишь меня? Возле рабочего столика у заднего крыльца стоит маленькая деревянная коробочка. В ней лежат пластинки с нанесёнными линиями. Принеси самую маленькую — примерно с твой ноготь, с одной дугой посередине.

Мэй серьёзно кивнула и соскользнула со своего высокого стула. Маленькая, с ноготь, одна дуга посередине — повторила она про себя, направляясь к двери.

Стоило ей выйти на крыльцо, как в лицо пахнуло прохладным утренним воздухом. Пахло влажной землёй и терпкой зеленью. Где-то дальше в саду сердито заговорила Цынь, а в ответ хлопнули крылья.

У заднего крыльца действительно стоял низкий рабочий столик отца. Под ним Мэй сразу заметила деревянную коробочку, потемневшую по углам от частого использования.

Она присела рядом и осторожно подняла крышку.

Внутри лежало несколько тонких пластинок — круглых, вытянутых, совсем маленьких и почти с её ладонь. На каждой темнели тонкие линии.

Мэй нахмурилась.

Маленькая. С ноготь. Одна дуга.

Она перебрала несколько пластинок кончиком пальца, стараясь ничего не перепутать.

В этот момент рядом мягко шлёпнуло что-то лёгкое. Сяо Лань спрыгнула с подоконника прямо на край рабочего столика, наклонила голову и внимательно посмотрела сначала на коробку, потом на Мэй.

— Я сама ищу, — серьёзно предупредила Мэй.

Обезьянка тихо фыркнула, протянула лапку и легко погладила её по макушке — почти так же, как это иногда делал отец.

Мэй невольно улыбнулась.

— Ладно. Можешь помогать.

Сяо Лань тут же принялась заглядывать в коробку вместе с ней, хотя пользы от этого было немного.

Наконец Мэй увидела нужную пластинку.

— Вот она!

Сяо Лань довольно пискнула и снова потрепала её по волосам, будто именно этого результата и ожидала.

Обратно Мэй несла пластинку между двумя пальцами, а Сяо Лань прыгала рядом по перилам крыльца.

— Эта? — Мэй протянула находку отцу.

Линь Вэй посмотрел на пластинку и улыбнулся.

— Именно она. Спасибо, солнышко.

Сяо Лань тут же важно уселась рядом и тоже протянула лапу к детали, словно напоминая, что без неё операция могла закончиться провалом.

Отец снова склонился над светильником, уже примеряя пластинку к повреждённому месту. Мэй вернулась к столу и доела остывающую кашу, время от времени поглядывая, как отец и Жао снова спорят над узором.

После завтрака, когда шум в столовой постепенно утих, а Линь Янь занялась стиркой, Линь Мэй осталась стоять в коридоре. Дом казался непривычно тихим. Мэй не знала, куда себя деть. Брат Линь Жао закрылся в своей комнате с книгами, и от мысли о его сухих, запутанных рассуждениях по спине пробежал холодок. В комнате матери всё так же пахло тушью и тревожной, звенящей тишиной.

Мэй побрела к мастерской. Этот путь она знала наизусть — мимо старого сундука, через скрипучую половицу, которая вечно предательски выдавала её местоположение, и прямо к выходу во двор.

В мастерской воздух был плотным, насыщенным запахами промасленного металла, горелой меди и сухой стружки. Этот запах был для Мэй ароматом абсолютной безопасности. Здесь всё подчинялось простым, понятным законам: если винт не входит в резьбу, значит, нужно либо очистить её, либо взять другой винт. Здесь не было недомолвок, не было пугающих мыслей, и здесь никто не смотрел сквозь неё, как мать.

Отец сидел на низком табурете, склонившись над верстаком. Вокруг него высились баррикады из ящиков с крепежом, потрескавшихся коробок и мотков проволоки. Отец орудовал крошечной отвёрткой с таким видом, словно проводил сложную хирургическую операцию.

Мэй тихо подошла ближе, стараясь не наступить на россыпь медных шайб на полу. Она протянула руку и выбрала из коробочки нужный ключ, даже не задумываясь — их пальцы с отцом давно научились работать в паре. Отец не обернулся, но по его плечам, которые едва заметно расслабились, она поняла: он почувствовал, что она здесь.

— Светильник опять буянит? — негромко спросила она, подавая ему ключ.

Отец хмыкнул и, не отрываясь от дела, принял инструмент.

— Он не буянит, Мэй. Он упрямится. Вчера мы решили, что у него просто плохое настроение, но сегодня я подозреваю, что у него начался кризис среднего возраста. Посмотри, видишь этот зажим?

Мэй придвинулась ближе, с готовностью подставив ладонь под мелкие детали. Отец двигался чётко и бережно, даже когда ворчал на непокорное железо.

— Держи вот эту штуку, — отец протянул ей пинцет с зажатым крошечным винтиком. — Ровно. Не дрожи, он должен попасть в паз, как в замочную скважину.

Мэй послушно замерла. Она помнила, как годами наблюдала за отцом: он всегда был таким, спокойным и надёжным, словно скала. Отец принял винт, закрепил его отвёрткой, и светильник внутри тускло мигнул, как будто недовольно вздохнул, и снова погас.

— Видишь? — отец вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже масляный след. — Мы почти договорились. Ты сегодня на удивление полезна. Обычно помощники только мешают, путают инструменты и требуют зарплату конфетами.

— Я не требую конфет, — серьёзно ответила Мэй, подавая ему тряпку. — Я просто смотрю.

— Вот это меня и пугает больше всего, — отец отложил инструмент и с доброй усмешкой посмотрел на дочь. — В твоём возрасте я предпочитал ловить ящериц в саду, а не помогать отцу воевать с артефактами. Кстати, о саде… Ты сегодня Цынь не видела?

Мэй покачала головой. Вторая сестра всегда была где-то на периферии их жизни: то в теплице, то по колено в земле. Мэй вспомнилось, как Цынь приходила домой, похожая на маленького лесного духа — вся в чернозёме, с прилипшим к щеке листом подорожника. Она помнила, как сестра могла полдня ссориться с курами, которые повадились клевать её «драгоценные» всходы, или как до слёз расстраивалась из-за сломанной ураганом веточки любимого куста.

— Опять, небось, проверяет, не выросла ли у нас новая капуста раньше времени, — проворчал отец, но в его голосе слышалась нежность. — Она с самого утра ушла в грядки. Цынь — она такая: если решит, что укроп растёт не в той очередности, что петрушка, она не успокоится, пока не пересадит их все по росту.

Мэй невольно улыбнулась. Она представила, как Цынь, деловито нахмурившись, сортирует семена по размеру или расставляет горшки с травами строго по высоте — она была помешана на порядке, хотя сама вечно приходила домой грязной. А потом, после своих «полевых работ», Цынь могла часами до блеска отмывать каждое горлышко каждой баночки, пока в мастерской не воцарялась идеальная чистота.

— У неё скоро весь сад будет разложен по линеечке, — продолжал отец, снова принимаясь за светильник. — Я предлагал ей купить специальные мешочки для сортировки, так она на меня посмотрела так, будто я предложил разобрать духовный двигатель кухонным ножом. Мэй, сходи, а? Посмотри, жива ли она там. А то ведь увлечётся своей «гармонией», и забудем про обед.

Мэй помедлила. Помощь Цынь обычно означала бесконечную прополку или сортировку, что было даже скучнее, чем слушать Жао. Но здесь, в мастерской, воздух был полон привычного, живого тепла. Она смотрела на отца, который снова склонился над светильником, и ей вдруг стало невыносимо спокойно. Мир снаружи мог трещать по швам, мама могла рисовать свои странные деревья, а брат мог рассуждать о непостижимом, но здесь, в этом полумраке, полном запахов масла и меди, всё оставалось таким, каким должно быть. Нормальным. Понятным.

— Хорошо, — сказала она, спрыгивая с табурета.

— И не забудь, — отец снова улыбнулся уголком губ, — если она начнёт сортировать тебя по росту — беги.

Мэй кивнула и вышла из мастерской. Солнце уже стояло высоко, и сад, в который она направлялась, выглядел гораздо более приветливым, чем тревожные тени в коридорах дома. Она знала, что скоро найдёт сестру — ту, что вечно спорит с грядками и так любит раскладывать мир по полочкам. И эта мысль — о сестре, о грядках и о предстоящей прополке — казалась сейчас самой правильной на свете.

Сад за домом рода Линь был вотчиной Линь Цынь. Если мастерская отца была царством медного блеска и масляных пятен, то здесь властвовали тишина, влажная земля и бесконечные ряды грядок, которые Цынь перестраивала с упрямством, достойным самого старательного мастера.

Линь Мэй вышла на дорожку и тут же остановилась, притаившись за кустом смородины.

Посреди огорода, у самой кромки грядки с молодой морковью, разворачивалась настоящая битва. Линь Цынь, одиннадцатилетняя сестра Мэй, стояла, уперев руки в бока, перепачканная в чернозёме с головы до пят — даже на кончике носа красовалось тёмное пятно. Рядом с ней, невозмутимо и методично, в рыхлой земле копалась крупная рябая курица.

— Я же сказала тебе, Пеструшка! — голос Цынь звенел от возмущения. — У тебя своя территория! Вон там, у сарая! Там всё засыхает, там твой законный участок, там ты можешь рыть хоть до центра земли! Зачем ты лезешь сюда? Ты специально выбираешь именно мои растения? Я же всё утро это выращивала, чтобы они стояли ровно!

Курица издала короткое «ко-ко» и с особым энтузиазмом выбросила из грядки пучок свежей травы, едва не попав сестре в сандалию.

— Ты опять! — Цынь вытянулась в струнку, её жемчужные волосы, обычно аккуратно заплетённые, растрепались, а один локон смешно прилип ко лбу. — Это была хорошая грядка! Самая лучшая! Ты всё испортила! Почему ты всегда выбираешь именно мои растения? Ты понимаешь, что ты — настоящий вредитель?

Курица посмотрела на девочку круглым, абсолютно равнодушным глазом, наступила лапой на нежный росток и с аппетитом клюнула что-то в глубине грядки.

— Ой! — Цынь схватилась за голову. — Мой тысячелистник! Всё, с тобой разговор окончен.

Она бросилась в «атаку», размахивая соломенной шляпой. Курица, даже не потрудившись ускориться, просто перешагнула через бороздку и продолжила методично превращать грядку в лунный пейзаж.

Мэй не выдержала и тихо прыснула. Цынь тут же резко обернулась. Заметив сестру, она не смутилась, а лишь поправила шляпу, которая съехала набекрень.

— Мэй? Ты вовремя! — воскликнула она, не заботясь о том, что её руки по локоть в земле. — Помоги мне! Она считает, что мой огород — это личный ресторан. Ты же помнишь, как она в прошлый раз утащила мои самые красивые саженцы? Сделай что-нибудь!

— А что я могу сделать? — Мэй вышла из-за куста, привычно обходя стороной свежеперекопанные участки. Она знала: если Цынь увидит, что на её «идеальной» грядке кто-то наступил не туда, сестре потребуется полчаса, чтобы всё поправить.

— Просто прогони её! — Цынь уже опустилась на колени и принялась судорожно поправлять край грядки, выравнивая комочки земли пальцами. Она бережно приподнимала каждый росток, поправляла его, подгребая землю так, чтобы он стоял строго вертикально. — Смотри, она тут всё разворошила. Теперь надо подсыпать, утрамбовать и проверить расстояние между ними. А ведь я только сегодня утром всё рассортировала по росту! Сначала высокие, потом пониже, потом совсем маленькие. Это же была такая красота!

Мэй подошла ближе. Рядом с грядкой стояла корзинка, в которой лежал сноп аккуратно срезанных трав, перевязанных стебельками. Рядом — стопка маленьких баночек, в которых, судя по всему, хранились семена, рассортированные по размеру и цвету.

— У тебя тут всё… очень ровно, — заметила Мэй.

— А как иначе? — Цынь перевела дух и с нежностью погладила листик растения, которое курица чудом не задела. — Если растения стоят не там, где должны, всё становится неправильным. И если всё перемешается, я потом ничего не найду. Я же не Жао, чтобы помнить, где у меня что лежит в моей голове. Мне нужно, чтобы всё было на своих местах.

Цынь поднялась, отряхнула колени, но тут же охнула, увидев на своих руках следы грязи. Лицо её вытянулось. Она начала судорожно вытирать руки о фартук, только сильнее размазывая чернозём. Это зрелище было одновременно привычным и забавным: Цынь была помешана на порядке, но при этом обладала удивительным талантом быть перепачканной в земле больше всех остальных.

— Опять я грязная, — вздохнула она, глядя на ладони так, будто это была вселенская трагедия. — Янь же будет ворчать, что я принесла весь огород в дом. Она ведь ждёт травы для вечернего чая, а я тут с курицами воюю…

— Не переживай, — Мэй шагнула вперёд и помогла сестре поправить съехавшую на бок табличку с надписью «Базилик». — Я помогу тебе с грядкой. А потом мы вместе пойдём к колодцу, отмоемся. Ты же знаешь, Янь любит тебя, даже если ты похожа на крота.

Цынь просияла. Её голубовато-серые глаза, в которых ещё минуту назад бушевала ярость на курицу, теперь светились благодарностью.

— Честное слово? Поможешь? Только, чур, сначала поправим вот этот край, а то он совсем несимметричный. Смотри, вот здесь должен быть ровный угол, — она деловито указала пальцем в землю, уже забыв про свою грязную одежду.

Мэй опустилась на корточки рядом с сестрой. Пеструшка, поняв, что её больше никто не гоняет, философски отошла в сторону и принялась чистить перья. В саду было тихо, пахло прогретой землёй и пряными травами. Тревога, принесённая из дома, понемногу отступала. Здесь, среди аккуратно расставленных баночек и выровненных грядок, мир казался простым и понятным. Мэй вспомнила, как они с Цынь в детстве строили шалаши из веток и как Цынь часами пыталась расставить в них камушки по размеру.

— Знаешь, — пробормотала Цынь, старательно выравнивая почву, — отец там опять возится со светильником, я видела, как он носил инструменты. Если он его не починит, нам придётся вечером зажигать свечи. Но, может, это даже к лучшему? Свечи стоят ровнее.

Мэй рассмеялась. Этот смех, лёгкий и искренний, окончательно растворил остатки её утренней тоски. В саду всё было на своих местах.

— Давай доделаем, — сказала Мэй, беря в руки маленькую тяпку. — А потом заберём твою корзинку. Янь уже ждёт травы.

Цынь закивала, её волосы в очередной раз выбились из косы, и она, совсем забыв о собственной чумазости, с размаху прижала к груди горсть влажной земли, явно собираясь вернуть её на место с идеальной точностью. Мэй улыбнулась, глядя, как сестра деловито подвязывает наклонившийся стебелёк, и подумала, что в их доме всегда будет порядок, пока Цынь будет так отчаянно за него бороться.

Когда грядка была наконец восстановлена — каждый росток выровнен, а земля вокруг аккуратно утрамбована, — Цынь с чувством глубокого удовлетворения вытерла руки о фартук. Она бережно собрала свои баночки с семенами, расставляя их в корзинке по размеру: от самых мелких, почти пылинок, до крупных фасолин.

— Вот теперь другое дело, — довольно пробормотала она, поправляя выбившийся локон. — Идеальная геометрия. Если не допускать беспорядка в малом, он не разрастётся до большого. Это же очевидно, Мэй!

Мэй улыбнулась, наблюдая, как Цынь проверяет крышки на баночках и поправляет наклонившуюся табличку. Рядом с ней всё почему-то действительно начинало выглядеть немного правильнее. Пеструшка, обиженно курлыча, удалилась к сараю, и в саду воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков и шелестом листвы.

— Ты идёшь? — спросила Цынь, подхватывая свою корзинку. — Янь обещала, что, если я принесу эти травы вовремя, то мы сделаем чай с мёдом. Надо будет ещё проверить, чтобы сушёные корни не отсырели в кладовой, а то они такие капризные…

Мэй кивнула, собираясь уже направиться к дому, как вдруг её взгляд случайно скользнул по второму этажу. Одна из створок окна в комнату матери была распахнута настежь. Белая занавеска вяло колыхалась на лёгком ветру, а в глубине комнаты, на краю стола, Мэй разглядела стопку плотной бумаги.

Даже с такого расстояния она видела, как много там было этих листов. И на каждом из них угадывались знакомые очертания.

На мгновение Мэй показалось, что тишина в саду изменилась. Исчезло радостное жужжание насекомых, и даже солнечный свет, ещё секунду назад такой ласковый, стал каким-то плоским, лишённым своей теплоты. Она вспомнила, как мать водила кистью по бумаге — судорожно, без остановки, заполняя пространство бесконечными переплетениями линий, которые никогда не складывались в законченное дерево.

Её улыбка медленно угасла. Весёлое настроение, которое ещё минуту назад казалось таким прочным, осталось где-то там, возле аккуратных грядок Цынь, а внутри снова появилось знакомое, тягучее беспокойство. В этой комнате окно было открыто, но веяло оттуда не свежестью, а застойным запахом туши и какой-то странной, пугающей тяжестью.

Цынь, не заметив перемены в настроении сестры, продолжала бормотать себе под нос, пересчитывая баночки с семенами:

— Мята, базилик, корень лопуха… Так, кажется, одну баночку я поставила не в тот ряд. Как же так? Порядок — это самое главное.

Мэй осталась стоять, не в силах оторвать взгляд от белой занавески. Сад по-прежнему был полон уюта, но в этом доме, совсем рядом, скрывалось что-то, что пугало её всё сильнее. Нужно было проверить, всё ли там в порядке, хотя само это желание заставляло её сердце биться чаще от неясного страха.

Мэй сделала глубокий вдох, стараясь отогнать дурное предчувствие, и, не сказав ни слова сестре, двинулась к дому.

За её спиной Цынь всё ещё ворчала себе под нос, выстраивая семена в идеальные ряды, а из глубины сада доносилось недовольное кудахтанье Пеструшки — курица явно не признавала своего поражения в битве за грядку. Эти привычные, приземлённые звуки некоторое время сопровождали Мэй, согревая спину мягким теплом полдневного солнца. Но стоило ей переступить порог мастерской, как безмятежность начала угасать.

Внутри дома царил иной ритм. Здесь пахло жжёным металлом и старым деревом. Она прошла мимо двери мастерской, за которой отец в очередной раз негромко выругался на упрямый артефакт, — звук был живым и понятным. Чуть дальше, со стороны кухни, доносился звон посуды: Линь Янь готовила травы, собранные сестрой, и этот стук керамики о стол казался таким надёжным, таким обыденным.

Мэй остановилась на мгновение, прислушиваясь. Дом был полон жизни, он дышал, скрипел половицами и ворчал голосами близких. Она сделала ещё один шаг, поднимаясь по узкой лестнице на второй этаж.

С каждым поворотом ступеней звук мастерской и кухни становился тише, словно кто-то медленно прикручивал фитиль у лампы. Свет, проникающий через узкие окна коридора, здесь казался холоднее. Воздух стал плотнее, почти застыл, лишившись запаха садовых трав и мужского пота от работы отца.

Чем ближе Мэй подходила к двери матери, тем отчётливее ей казалось, что дом вокруг неё делится надвое. За спиной — тёплый мир, где куры едят морковь, а отец спорит с механизмами. Впереди — тишина, которая не приносила покоя. Это была не та уютная тишина сна или отдыха, а густая, почти осязаемая пустота, в которой даже звук её собственных шагов казался неуместным и громким.

Мэй замерла перед дверью. Её пальцы, коснувшиеся прохладного дерева, мелко дрожали. Она прислушалась, надеясь уловить хоть какое-то движение, звук голоса или привычное шуршание кисти по бумаге, но за дверью не было ничего, кроме странного, давящего молчания. Тревога, ещё минуту назад бывшая лишь лёгкой тенью, теперь сжала горло, заставляя дышать осторожно и прерывисто.

Она осторожно толкнула дверь, и та поддалась с едва слышным стоном, впуская её в пространство, где время, казалось, остановилось.

Комната матери находилась в тихой части дома. Здесь было светлее, чем в остальных помещениях: широкое окно выходило на реку и впускало внутрь мягкий дневной свет. Мать сидела на низком деревянном стуле, не замечая присутствия дочери. Её взгляд был прикован к листу бумаги, на котором вновь и вновь проступали очертания дерева. Она водила кистью по бумаге с пугающей монотонностью.

— Мама? — робко позвала Мэй.

Мать вздрогнула, но не обернулась. Она продолжала выводить линии, её рука двигалась рвано, почти судорожно.

— Корни… они должны уйти глубоко, — пробормотала она, не глядя на Мэй. — Иначе ветки не удержат небо. Ты видишь, Мэй? Оно хочет вырасти, но каждый раз засыхает на бумаге. Зачем я это рисую? Зачем…

Она замолчала, макая кисть в тушь, и на секунду в комнате стало так тихо, что Мэй услышала собственное дыхание. Мать выглядела всё той же красивой, хрупкой женщиной, но в её глазах застыло странное, отрешённое выражение, словно она смотрела не на дочь, а куда-то сквозь неё.

Мэй ещё немного постояла рядом, ожидая, что мама скажет что-нибудь ещё. Но кисть снова коснулась бумаги, и по белому листу потянулась очередная тёмная линия.

Спрашивать больше не хотелось.

Мэй тихо вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

В коридоре дом снова встретил её знакомыми звуками: из мастерской доносился стук инструментов, снизу звенела посуда, где-то скрипнула половица. Всё было как всегда. Только после маминой комнаты привычные звуки почему-то казались немного другими.

Мэй медленно прошла по коридору, провела пальцами по деревянным перилам и остановилась у окна. Снаружи сад был залит солнцем. Ветер шевелил ветви старого дерева, и листья отбрасывали на землю подвижные тени.

Ей захотелось туда.

Мэй спустилась в сад и подошла к старой шелковице. Та росла немного в стороне от дома, раскинув широкие ветви над дорожкой.

Мэй положила ладонь на шершавую кору.

— У тебя сегодня листья шумят сильнее, — тихо сказала она.

Ветер прошёлся по кроне, и над головой зашелестело.

Мэй подняла глаза.

— Я тоже думаю, что мама сегодня странная.

Она немного помолчала, проводя пальцем по глубокой трещинке в коре.

— Только ты ей не говори.

Листья снова зашуршали.

— Вот и хорошо.

Мэй уселась у корней, подтянув колени к груди.

Она давно разговаривала с шелковицей. Не потому, что считала, будто дерево действительно может ей ответить. Просто оно никогда не перебивало, не задавало сложных вопросов и не говорило, что она ещё слишком маленькая, чтобы что-то понимать.

— Знаешь, она опять рисовала дерево, — продолжила Мэй. — Только её дерево совсем не похоже на тебя.

Она запрокинула голову, разглядывая светлую зелень над собой.

— Ты лучше.

С ветки на плечо упал маленький лист.

Мэй сняла его и серьёзно посмотрела на него.

— Это ты сейчас хвастаешься?

От этой мысли ей стало немного легче.