Путеводный Нуль

Глава 1. Переход

– Хочешь повозку с ним тут оставить? Разорвёт ведь, не вернёшь.

– Прошение напишу и дело с концом, возместит. Или ты хочешь стать добровольцем и вытащить его с моей повозки?

Я проснулся от громких голосов, беседовавших неподалёку от меня. Совершенно не понял, где нахожусь... Да даже кто я, не понял. А встать и сил нет.

– Ты такого не говори, как же дети без прадедушки жить будут? Лучше скажи, что будем с парнем найденным делать. Оказался в такой глуши, без лошадей, без повозок, даже без оружия... Спасибо, хоть с одеждой.

– Да его тоже в город, оставлять его что-ли тут... Может, эмоции у меня за столько лет и приглушились, да жалость осталась.

– Как его сюда вообще занесло? Мы практически перед Срединными Землями, считай окраина перед пропастью, а он тут лежит. Разбойники оставили? Или... Он сам разбойник?

– Ну второе ты загнул, конечно. Люди нынче отчаянные, да не в той степени. Многих повидал, чует душа моя, что не преступник паренёк, да и безоружен.

– Значится, господин торговец, его тут разбойники бросили, на съедение Теням?

– А много им толку с этого? Своими шкурами только рисковать, пока везти сюда. Кажется мне, организации он какой-то насолил, а она его и вывезла, чтоб подох. А он видишь, дышит ещё вполне себе. Тем паче, Тоара с отрядом не так давно прошлась здесь как гром по близлежащим островам, ближайшие циклы тут едва ли заявятся эти отчаявшиеся.

Я прекрасно слышал этих людей. Понял, что говорят обо мне. Даже захотел заговорить в ответ, ради чего заставил своё тело сесть на колени. Однако же, попытавшись заговорить с ними, я выдал лишь невнятный набор звуков и мычание. Один из этих людей заглянул в повозку, в которой я, как кажется мне, и лежал. Мужчина был одет в одеяния фиолетовых оттенков, несмотря на темноту, виден был роскошный кафтан, что неудобно лежал на его широком теле, да шляпу с тремя перьями в ней, которые только подтверждали, что он и есть торговец.

– Ох ты ж, малец, не пугай. Что ты говоришь? Сядь спокойно, сложи мысли воедино, мы ж не торопим.

– Это правильно. Слушай дядю солдата, он знает, что говорит.

Я сел чуть поудобнее, но попытавшись что-либо ответить этим двум людям, снова выдавил из себя одни лишь непонятные слоги, слова из которых не составить даже при самом большом желании.

– Как думаешь, может на другом языке говорит?

– Да было б так, я бы его понял. Я ж сколько земель за свою жизнь объездил, хотя бы диалект да понял. А он... Просто что-то бормочет. Парень, понимаешь нас хоть? Помаши головой вверх-вниз, коль да.

Я помахал, как и было прошено. Не было особого желания, чтобы меня воспринимали за аборигена... Хотя, я и не знаю, кто я. Может, взаправду абориген. По крайней мере, этих людей понимал, чего пока достаточно.

– Понимаешь, значит... Ну, с таким языком у тебя и спросить то нечего - ни имени не дашь, ни как здесь оказался не прояснишь. Отлежись, отдохни, вдруг язык выпрямится, да заговоришь. Всё равно до Мареная ещё ехать и ехать.

Маренай... Название ни о чем не говорит, но в наличии семи пядей во лбу необходимости тоже нет - населённый пункт. В голове всплывают воспоминания о деревянных избушках и скрывающих их белокаменных стенах, но всё так размыто, словно маслянная картина неумелого художника.

Вдобавок ко всему, снедает неприятное чувство, словно язык перевязали и нацепили что потяжелей. Не хотелось бы ещё долго так бормотать. Спать желания нет, так что я сел на колени, успокоил дыхание и прикрыл глаза. На миг показалось, словно делал я так уже столь много раз... Начал чувствовать каждую клеточку своего тела, а каждая клеточка - меня, благодаря чему будто бы моё восстановление стало слегка быстрее. От чего? Внутри что-то сломано, или это лишь забытые ощущения?

Я попытался сосредоточиться на своей голове. Язык, минимальные познания об окружении... Но вокруг всё чёрное. Будто всю яркую зелёную траву, коей наполнены мои воспоминания, просто-напросто выжгли. Не понимаю, но хочу верить, что всё прояснится. Правда, от этой мысли муражки по коже пробежались, из-за чего мне даже стало не по себе.

Я открыл глаза, но чувство тревоги меня не покидало. Тело уже натурально начало дрожать. Я испуганно высунулся к тем, кто меня вёз, чему они были удивлены.

– Парень, что случилось? Всё сидел с закрытыми глазами, сидел, а тут проснулся и вот: на тебе лица нет. Что-то вспомнил? Может, приснился кошмар?

– Погоди, Сайп. Сейчас у нас дельце поважнее. Взгляни на небо. Оно и так всегда тёмное, но сейчас мы будто оказались в самой бездне. А значит это только одно...

– Да, что это точно не к добру. ГОНИ!

Человек, в чьих руках лежала упряжь, разогнал лошадей, которые, правда, тоже чувствовались испуганно.

– Не знаю, как ты понял, что приближается беда, будучи в прикрытой повозке, но, коль выживем, я ещё спрошу о твоём шестом чувстве! Сайп, отдай лошадей мне, а сам взберись осмотрись. Твой глаз улавливает колебания получше моего.

– Держи, но помни - это лишь на ближайшее время. Помню, как ты на моих кобыл раньше зарился, Гал.

– Попридержи язык для шуток в баре, а сейчас просто отдай мне чёртову упряжь.

После передачи управления, старик, которому, казалось, на вид лет не меньше 60, за счёт пары лёгких движений взобрался на верхушку повозки. Правда, хоть мы и ускорились, моё тело не успокоилось. Сквозь пару ящиков, находившихся внутри, я пробрался к другому лазу и выглянул через него. Ничего не видел, но голос находившегося наверху человека слышал отчётливо.

– Вижу. За нами по пятам прётся, оторваться - без шансов. Долго ещё до «перехода»?

– Достаточно. Не хочу быть пессимистом, но если он ближе, чем в 10 километрах, мы не уходим. А раз ты его видишь, скорее всего, он точно ближе.

– Это ты всегда несчастья навлекаешь, торгаш. Давай повеселее, не из такого выбирались. Юноша! Будь добр, выкинь прямо сейчас из повозки коробку, на которой красный круг изображен.

Вдаваться в подробности не стал, да и при всём желании бы не смог, поэтому сделал, как было велено. Коробка была тяжеловата, а руки мои были словно те самые травинки, о которых я вспоминал, но это не помешало. После того, как я это сделал, с другой части повозки послышался голос нынешнего извозчика.

– Погоди! Ты сказал ему выбросить коробку стабилизованных частиц!? Да она четыре твои жизни стоит!

– Если быть точным, одну мою, одну паренька и одну твою, если хотим выжить! Не волнуйся, как ты и говорил, в городе тебе всё равно всё оплатят!

Не понимал я, о чем они, да и не думаю, что смогу понять в ближайшее время. Ещё более непонятно - как выброшенная коробка поможет нам сбежать? Лошади явно не прибавили в скорости после того, как я её сбросил, а размеры той коробочки едва ли были велики в той мере, чтобы перекрыть путь нашему преследователю. впрочем, оставалось лишь верить своим извозчикам - едва ли у них есть большое желание встречаться вблизи с тем, что нас преследует.

Впрочем, ответ не заставил себя долго ждать. Через некоторое время прогремел взрыв, а когда я выглянул из повозки, горизонт озарился ярким светом, словно сейчас не ночь, а разгар дня. Человек сверху заметил, что я наблюдаю за этим, пока тот прикрыл глаза рукой.

– Парень, не ярковато ли? Глаза должны были уже отвыкнуть от света за столько-то лет.

Но почему-то мне и вправду было совершенно не больно. Я в принципе ничего не чувствовал от взгляда на столь яркий свет, словно и без этого уже ослеп.

Через некоторое время яркость спала, а мир погрузился обратно во тьму. Вот только Сайп, если я правильно расслышал его имя, уходить с верха повозки не торопился.

– Не помогло...

– Что говоришь?

– Бесполезно, говорю! Видать радиус искажения великоват оказался. Долго нам ещё?

– Ты спрашивал это не настолько давно, чтобы мой ответ кардинально изменился.

– Мало того, что пессимист, ещё и злой ты человек! Ну да я прощаю тебя.

– Я не просил тебя меня прощать.

– Не словами, но ударами по струнам души!

– Заткнись, пожалуйста.

– Да не волнуйся, если всё так и пойдёт, все тут заткнëмся раз и навсегда. Есть идеи?

– Абсолютно никаких. Да и вообще, я торговец, ты страж, отрабатывай свой хлеб.

– Хлеба после такого я не поем, но доля правды в твоих словах есть. Юноша, в дальнем коробке есть часики, золотистые, не передашь их мне?

Я на удивление хорошо помнил, что такое часы. После того, как заглянул в коробок, пришлось немного порыться в лежащих там лезвиях, чтобы достать часики. Было немного странно, что хоть из-за трясущейся повозки лезвия меня должны были хотя бы поцарапать, но они этого не сделали. Впрочем, кто я таков, чтобы не радоваться этому? Я передал аксесуар его владельцу. А он в свою очередь... Спрыгнул с повозки.

– Не скучайте!

– Не будем.

Гал ответил хладнокровно и с тяжёлым усталым вздохом, хотя казалось, что ещё недавно добро беседовал со своим... Стражем, как его окрестил чуть ранее.

Я видел, что Сайп просто остался на месте, ожидая того, что за нами следовало. До этого момента мне не было понятно, в чем именно состоит угроза, следующая за нами, хоть я её и чувствовал. Теперь же, чуть всмотревшись в горизонт, я заметил, что этот самый горизонт словно потрясывает. В нём то и дело появлялись и исчезали воронки, которые буквально образовывались в воздухе. Из-за этого у меня появился очевидный вопрос: гонится за нами кто-то конкретный или целое явление? Хотел бы я об этом спросить, да возможности всё не имею. Выживет ли сей страж - вопрос, видимо, риторический, ибо выглядит это сродни выживанию человека при встрече с горой, падающей на него.

– Если волнуешься за него, можешь перестать. Ему в городе уже три могилы установлены.

Я вновь обернулся, заглядывая в мутнеющее небо за нашими спинами. Сумерки, обычно вязкие и равнодушные, теперь словно всматривались в нас, не мигая. Где-то в отдалении мир продолжал дышать, но каждый его вздох казался всё более тяжёлым. Повозка тряслась, словно сердце, ускользающее из ритма, а лошади, хотя и послушно несли нас вперёд, начинали фыркать всё чаще и беспокойнее.

Гал больше не говорил. Он держал упряжь крепко, молча, взглядом сверля ночную дорогу, словно мог продырявить её и найти путь короче. Торговец как будто постарел за считанные минуты – складки на лице легли глубже, а глаза утонули в тени, которую отбрасывала шляпа с перьями. Только губы, сжаты плотно, едва дрожали – может, от усталости, может, от страха.

Я прижался спиной к стенке повозки. Мои руки, как и прежде, оставались слабы, но теперь я начал ощущать, как через них проходит лёгкое покалывание – будто тело постепенно вспоминает, как быть живым. Мысли же по-прежнему текли вязко. Слова… Их всё ещё не было. Язык во рту чужой, как будто не мой. Пытаться говорить – это как пробовать плыть, не помня, что такое вода.

– Держись, юнец, – бросил Гал, не оборачиваясь. – Скоро граница. Если повезёт – перескочим. Если нет... – Он не договорил.

Сбоку от дороги начали появляться скопления странных растений – вытянутых, узловатых, словно выжженных насквозь. Я не знал, как они называются, но что-то в них казалось... знакомым. Они дрожали на ветру, которого я не чувствовал. Молча тянулись к нам, будто знали, кто мы и куда мчимся.

И тут… дорога кончилась. Просто – внезапно исчезла из-под колёс, и повозка на миг зависла, будто вот-вот рухнет в пустоту. Я резко вцепился в край, сердце ухнуло куда-то вниз. Но Гал даже не дрогнул – лишь подался чуть вперёд, придерживая вожжи, словно это было привычное дело.– Спокойно, – сказал он, глядя прямо перед собой.

– Сейчас перебросит, подожди чуть.

Вокруг нас всё исчезло. Ни земли, ни неба – только тишина и серая плотная мгла, похожая на сон без образов. Даже лошади притихли, будто их кто-то заставил замереть в памяти.

Я понял: это переход. Не совсем понимаю концепцию, но в голове теплится довольно простое объяснение – это узел между островами. Их называют по-разному – проходы, швы, петли. Для кого-то – чудо древней инженерии. Для других – остатки мира, который знал, как управлять гранями. А для таких, как Гал – обычная дорога.

Серая пелена постепенно начала рассеиваться. Не исчезать, не разрываться, а именно рассеиваться – медленно, неохотно, словно она ещё какое-то время пыталась удержать нас внутри себя. Сначала показалась дорога. Затем тёмные камни по её краям. Потом серые силуэты деревьев и низкие постройки где-то вдали. Мир, выходит, всё же никуда не пропал. Просто на какое-то время его спрятали от глаз.

Повозка продолжала ехать вперёд, будто ничего необычного и не произошло. Колёса вновь застучали по дороге, лошади потянули упряжь ровнее, а Гал, сидевший впереди, лишь поправил шляпу и коротко оглянулся назад. Никакого облегчения на его лице я не заметил. Возможно, оно было, но столь слабое, что моих нынешних способностей к пониманию людей на него не хватало. Впрочем, после того, как Сайп спрыгнул с повозки и остался там, за нами, даже подобная невозмутимость казалась в некотором роде ответом. Значит, либо торговец не слишком привязался к своему спутнику, либо знал о нём нечто такое, чего не знал я. Второе выглядело правдоподобнее, хотя первое тоже нельзя было исключать. Люди вообще, насколько я успел понять, могли вести себя странно даже без весомой причины.

Я ещё какое-то время смотрел назад, туда, где должна была остаться серая пелена перехода. На деле же позади была лишь дорога, сумрак и редкие силуэты путников, двигавшихся в нашу сторону. Ни Тени, ни Сайпа, ни каких-либо следов недавней погони видно не было. Словно всего этого и не случалось. Словно мы просто проехали через очередной участок пути, а не оставили позади человека, который, вероятнее всего, решил задержать то, что само по себе могло быть катастрофой.

– Не вернётся, – произнёс Гал, не оборачиваясь. – Если ты об этом.

Я перевёл взгляд на него.

– Не сегодня, во всяком случае.

Он сказал это так спокойно, будто речь шла о задержавшемся караване, а не о человеке. Или не совсем человеке. В нынешнем положении я не взялся бы уверенно судить ни о ком из тех, кого уже встретил. Я кивнул, хотя торговец едва ли мог это увидеть, и снова сел чуть удобнее. Беспокоиться за Сайпа мне, наверное, следовало. Он не сделал мне ничего плохого. Даже напротив. Но внутри, кроме слабого неприятного осадка, ничего не поднялось. Возможно, это было следствием усталости. Возможно, потери памяти. А может, я всегда был таким. Последний вариант мне нравился меньше всего, поэтому я решил пока о нём не думать.

Дорога после перехода оказалась куда оживлённее тех мест, через которые мы ехали раньше. Навстречу попадались повозки, люди с мешками за спинами, вооружённые отряды по несколько человек и редкие всадники на существах, которых язык почему-то всё равно пытался назвать лошадьми. Некоторые из путников узнавали Гала. Кто-то поднимал руку, кто-то кивал, кто-то смотрел на него с такой смесью раздражения и уважения, что я невольно начал подозревать: торговец здесь известен не только благодаря честным сделкам. Впрочем, удивительным это не казалось. Гал вообще выглядел человеком, который умел получать выгоду даже из собственного наказания.

– Всё ещё живой, старый мошенник? – крикнул ему один из встречных, проезжая мимо.

– И тебе доброго дня, – отозвался Гал.

– Король уже простил?

– Если бы простил, я бы сейчас отдыхал.

– Значит, не простил.

– У тебя редкий дар делать очевидные выводы.

Мужчина рассмеялся и поехал дальше. Гал не обернулся. Видимо, подобные разговоры были для него делом привычным, а может, он просто не считал нужным тратить на них больше внимания. Я же запомнил слово «король», потому что оно явно должно было что-то значить в отношении Мареная. Или в отношении Гала. Или всего сразу. Правда, спросить я всё равно не мог, а потому мои выводы вновь закончились там же, где и начинались, – на пустом месте.

Постепенно людей становилось больше. Дорога расширилась, по её краям появились каменные столбы с выцветшими знаками, а вдали начали попадаться небольшие посты с вооружёнными стражниками. Не сказать, что от этого местность стала приятнее. Мир по-прежнему оставался тёмным, словно кто-то выжал из него большую часть цвета и оставил только самые упрямые оттенки. Трава была почти чёрной, деревья – серыми и искривлёнными, небо – тяжёлым. Но здесь хотя бы чувствовалось присутствие людей. Не двух случайных попутчиков, не обрывков разговора у повозки, а целой жизни, которая продолжалась независимо от моего пробуждения, немоты и отсутствия воспоминаний.

Сам Маренай я сначала принял за скалу. Не за город, не за стену, а именно за скалу, слишком ровную, чтобы быть природной, но всё же настолько огромную, что сознание выбрало наиболее простой вариант. Лишь когда мы подъехали ближе, стало понятно, что передо мной действительно стены. Высокие, широкие, уходящие в стороны так далеко, что их края терялись в сумраке. За ними поднимались башни, между которыми мерцали огни. Над городом висел дым, не густой, но постоянный, будто там внутри беспрерывно работали печи, кузницы и очаги. Даже отсюда до нас доносился гул, состоящий из множества голосов, стука, скрипа, криков и ещё чего-то, что я не смог разобрать.

Маренай.

Название всё ещё не вызывало во мне ничего. Ни узнавания, ни отторжения, ни даже смутного чувства, будто я слышал его раньше. Однако сам город производил впечатление. Не красотой, пожалуй. В нём не было ничего светлого или торжественного. Но он был большим. Настоящим. Таким, где за стенами могли жить тысячи людей, и каждый из них наверняка имел собственные дела, долги, страхи, привычки и причины не обращать внимания на чужого немого парня в повозке. Последнее, если подумать, было даже удобно.

– Впечатляет? – спросил Гал.

Я кивнул.

– Пройдёт.

Не знаю, шутил он или нет. По его лицу этого понять не удалось, а в голосе не было ни насмешки, ни особой усталости. Лишь обычная сухость, с которой он произносил большинство фраз. Возможно, для человека, который ездит между городами и островами, даже Маренай однажды перестаёт выглядеть чем-то значительным. А возможно, Гал просто слишком давно жил, чтобы позволять стенам производить на себя сильное впечатление. Думать об этом было бесполезно, но мысль всё равно задержалась в голове.

У ворот собралась очередь. Несколько повозок стояли перед нами, люди переговаривались, кто-то недовольно спорил со стражником, кто-то терпеливо ждал, а кто-то пытался заглянуть через плечи других, словно от этого проверка должна была пойти быстрее. Гал не торопил лошадей и вообще выглядел так, будто очередь его совершенно не касается. Возможно, так и было, потому что один из стражников заметил нашу повозку ещё до того, как мы подъехали совсем близко, после чего его лицо вытянулось в узнающей усмешке.

– Гляди-ка. Я уж думал, тебя всё-таки сожрали.

– Добрый день и тебе, – ответил Гал.

– Для тебя, может, и добрый. Ты-то с дороги вернулся. А мне тут стоять.

– Так поменяйся с кем-нибудь.

– Уже предлагал. Никто не хочет.

– Не ценят.

– Меня-то ценят. А вот рядом с тобой стоять опасаются.

Несколько стражников, стоявших у ворот, рассмеялись. Один из них подошёл ближе, оглядел повозку, затем Гала, а затем уже меня. Смотрел он без особой враждебности, скорее с рабочим интересом, как смотрят на груз, который записан в документах, но всё же требует проверки глазами.

– Это он?

– Он, – сказал Гал.

– Выглядит моложе, чем я ожидал.

– А чего ты ожидал?

– Не знаю. Обычно такие истории заканчиваются кем-то пострашнее.

– Дай ему время.

Стражник хмыкнул.

– Говорит хоть?

Гал повернул голову в мою сторону, будто только сейчас вспомнил об этой детали.

– Не особо.

– Совсем?

– Если считать мычание речью, то вполне разговорчивый юноша.

Я посмотрел на торговца. Тот на мой взгляд никак не отреагировал. Судя по всему, обижаться на него было бессмысленно, да и сил на это не находилось. Вдобавок, если совсем честно, описание было не таким уж неверным.

– А где Сайп? – спросил другой стражник, до этого молчавший.

На этот раз лёгкость в разговоре немного осела. Не исчезла окончательно, но стала иной, как будто все присутствующие заранее знали возможный ответ и всё равно обязаны были спросить.

– Задержался, – произнёс Гал.

– Насколько?

– Насколько смог.

– Опять?

Этот голос прозвучал уже не от стражников у ворот. Говоривший подошёл со стороны стены, где до этого, как мне казалось, никого особенно важного не было. Мужчина был высоким, в тёмном плаще поверх потёртого доспеха. На поясе висел меч, но не так, как у людей, которые хотят, чтобы все его заметили. Скорее наоборот – словно он был настолько привычной частью владельца, что в отдельном внимании не нуждался. Остальные стражники расступились почти сразу, и по одному этому можно было понять, что человек перед нами здесь не последний.

– Данатес, – сказал Гал.

– Гал.

Они посмотрели друг на друга без лишних приветствий. Не как друзья после долгой разлуки, но и не как случайные знакомые. Скорее как люди, которые слишком много раз сталкивались по делам, чтобы каждый раз начинать с вежливостей.

– Судя по твоему лицу, история вышла интересная, – произнёс Данатес.

– Смотря с какой стороны смотреть.

– Значит, интересная.

Гал не стал спорить.

Капитан подошёл ближе и посмотрел на меня. Не пристально, не подозрительно, но достаточно внимательно, чтобы стало ясно: о моём существовании он уже знал. Впрочем, это не вызвало во мне особого удивления. Если Гала и Сайпа действительно отправили за мной, то было бы странно, если бы в городе не ждали результата. Или тела. Не знаю, какой вариант здесь считался более вероятным.

– Нашли? – спросил Данатес.

– Нашли.

– Там, где сказали?

– Почти.

– Почти?

– Чуть дальше.

– И без приключений, разумеется, не обошлось.

– Ты же знаешь Сайпа.

На лице Данатеса появилась короткая усмешка.

– К сожалению.

После этого Гал пересказал произошедшее. Коротко, сухо и без лишних подробностей. Он говорил о дороге, о Тени, о переходе и о том, как Сайп остался позади. В его голосе не было ни страха, ни сожаления. Возможно, он просто умел это скрывать. Возможно, считал подобные чувства бесполезными. Я слушал и отмечал, что история в его пересказе выглядела куда проще, чем ощущалась изнутри. Хотя, может, так оно и бывает почти со всеми событиями, если пережить их, а потом попытаться пересказать несколькими фразами.

Данатес дослушал до конца, затем медленно потёр переносицу.

– Опять.

– Именно.

– Когда-нибудь он всё же научится не геройствовать.

– Тогда это будет уже не Сайп.

– Тоже верно.

Несколько стражников переглянулись, но лишних вопросов задавать не стали. Видимо, для них эта история действительно не была первой. Я не знал, должно ли это меня успокаивать. Впрочем, особой тревоги уже не ощущал. Сайп остался позади, Гал говорил о нём как о человеке, который может ещё появиться, а Данатес раздражался так, будто речь шла не о смерти, а о неприятной привычке. Возможно, в этом мире смерть вообще была устроена иначе, чем я мог предположить. А может, конкретно Сайп был исключением. У меня не хватало знаний даже для неправильного вывода.

– А это, значит, наш потеряшка, – сказал Данатес, вновь повернувшись ко мне.

Слово мне не понравилось, хотя причин на то было немного. Потерялся я, судя по всему, действительно основательно.

– Здравствуй.

Я попытался ответить. Результат оказался тем же, что и раньше: невнятные звуки, из которых при желании можно было извлечь разве что жалость к говорящему. Данатес поднял бровь, но не стал делать вид, будто что-то понял.

– Так всё плохо?

– Пока да, – ответил Гал.

– Имя?

– Не знает.

– Прошлое?

– Не знает.

– Откуда пришёл?

– Не знает.

– Удобный собеседник.

– Мне понравилось.

Я посмотрел на них обоих и, пожалуй, впервые за всё время испытал слабое желание всё-таки сказать что-нибудь осмысленное. Не потому что был задет. Скорее потому, что разговор обо мне без моего участия начинал утомлять. Хотя, если рассудить здраво, даже с речью я едва ли смог бы многое добавить.

– Понимает речь? – спросил Данатес.

Я кивнул раньше, чем Гал успел ответить.

– Уже хорошо.

Капитан протянул мне руку.

– Добро пожаловать в Маренай.

Я несколько секунд смотрел на его ладонь, после чего осторожно пожал её. Рука у Данатеса была крепкой, но он не пытался проверить, сломаюсь я или нет. За это можно было быть благодарным. Наверное.

– Ну вот, – сказал он. – Уже почти освоился.

– Быстро ты людей в городские заботы записываешь, – заметил Гал.

– А ты слишком быстро их из них выписываешь.

– Потому и жив до сих пор.

– Не льсти себе.

Гал фыркнул и спрыгнул с повозки. После дороги и погони он всё ещё выглядел так, словно собирался не отдыхать, а идти на ещё одну встречу, где ему придётся торговаться не столько за деньги, сколько за собственную свободу. Возможно, именно так оно и было.

– Дальше сами, – сказал он.

– Уже уходишь? – спросил Данатес.

– Меня ждёт человек, которому очень нравится наказывать меня работой.

– Передавай ему привет.

– Лучше сразу соболезнования.

Торговец поправил кафтан, проверил что-то во внутреннем кармане и направился к воротам. Через несколько шагов он остановился, будто всё же вспомнил о чём-то не до конца бесполезном, и обернулся ко мне.

– Кстати, парень. Постарайся не влипать в неприятности хотя бы первый день.

Сказал он это без особой надежды.

После чего развернулся и пошёл дальше.

Я проводил его взглядом. Странно, наверное, провожать человека, которого знаешь меньше дня. Хотя «знаешь» – слишком громкое слово. Я не знал о Гале почти ничего. Только то, что он торговец, умеет не терять лица, знаком со стражниками Мареная и, по всей видимости, имеет привычку попадать в истории, после которых обычные люди предпочли бы сменить занятие. Ещё он был первым, кого я увидел после пробуждения. Или одним из первых. Этого оказалось достаточно, чтобы его уход не прошёл совсем уж мимо.

– Не переживай, – сказал Данатес. – Этот ещё появится. Такие люди всегда появляются именно тогда, когда меньше всего нужны.

Судя по голосу, в этих словах было больше уважения, чем раздражения.

Мы прошли через ворота, и внутри стены город оказался ещё больше, чем выглядел снаружи. Возможно, дело было в том, что снаружи Маренай казался единым целым: стены, башни, дым, огни. Внутри же он распался на множество отдельных деталей, каждая из которых требовала внимания. Широкая улица уходила вперёд, по обе стороны тянулись дома, лавки, мастерские и здания, назначения которых я определить не мог. Люди двигались во всех направлениях. Кто-то вёз телегу, кто-то спорил с торговцем, кто-то стоял у стены и ел что-то из деревянной миски. Всё это происходило одновременно, не ожидая, пока я пойму хотя бы половину увиденного.

Не сказать, что город был красивым. Я вообще не был уверен, что сейчас способен правильно понимать красоту. Но Маренай был живым. Это ощущалось в шуме, в запахе дыма и сырого камня, в тяжёлых дверях домов, в людях, которые, кажется, знали, куда идут, и потому не нуждались в лишних сомнениях. На их фоне я чувствовал себя пустым местом. Не в плохом смысле. Скорее буквально. Как человек, у которого отняли прошлое, имя, голос, а затем поставили посреди улицы и предложили как-нибудь не мешать остальным.

Данатес шёл рядом, не слишком быстро и не слишком медленно. Он не пытался объяснить мне всё подряд, за что я был ему даже благодарен. Возможно, видел, что смысла в этом немного. Возможно, просто не любил лишние разговоры. Хотя последнее быстро оказалось сомнительным, потому что стоило нам пройти чуть дальше, как его начали то и дело окликать. Стражники, торговцы, какие-то прохожие. Капитан отвечал всем по-разному: кому-то кивком, кому-то короткой фразой, кому-то таким выражением лица, после которого человек сам вспоминал, что ему срочно нужно заняться делами.

У одной из мастерских нас остановил пожилой мужчина с руками, испачканными чем-то тёмным.

– Данатес! Наконец-то.

– Уже жалею, что обернулся.

– Ты обещал зайти.

– Когда?

– Неделю назад.

– Значит, у меня ещё есть время.

– Это не так работает.

– Со мной многое работает не так.

Мужчина посмотрел на него с укоризной, но злости в этом взгляде не было. Данатес же спокойно продолжил путь, словно разговор был завершён именно там, где и должен был завершиться.

Я обернулся на мастерскую, затем снова посмотрел на капитана.

– Хороший человек, – сказал Данатес, заметив мой взгляд. – Уже лет двести пытается сделать из меня ответственного гражданина. Упрямый, конечно. Но это иногда полезное качество.

Я отметил эту цифру про себя, хотя и не был уверен, что она должна что-то значить. За последнее время мне уже довелось услышать достаточно странных вещей, но странность – понятие бесполезное, когда не знаешь нормы. Может, Данатес просто для красного словца это сказал. Люди, насколько я успел заметить, любили это делать. Впрочем, меня это не слишком волновало.

Вскоре шумные торговые улицы остались позади, и мы свернули туда, где стало спокойнее. Дома здесь стояли теснее, проходы между ними были уже, а прохожие попадались реже. Некоторые здания выглядели старыми, но не заброшенными. Наоборот, в них чувствовалось постоянное присутствие людей: закрытые ставни, вытертые ступени, следы ремонта на стенах, оставленные не для красоты, а потому что иначе дом однажды просто развалится. Я смотрел на всё это без особого понимания, но с некоторым интересом. Если мне предстояло задержаться здесь, было бы неплохо хотя бы запомнить дорогу обратно.

Именно на одной из таких улиц я заметил ребёнка. Он стоял в узком переулке между двумя домами и смотрел прямо на меня. Обычный мальчишка на вид лет десяти или около того. Обычная одежда, обычное лицо, ничего такого, что могло бы сразу объяснить, почему взгляд сам зацепился за него. Возможно, дело было лишь в том, что он не двигался. Пока остальные люди шли, разговаривали или занимались своими делами, этот ребёнок просто стоял в стороне и смотрел.

Я замедлил шаг.

Мальчик не отвёл глаз.

Никакого озарения не последовало. Я не вспомнил его. Не почувствовал никакой угрозы. Не понял ничего важного. Просто несколько секунд смотрел в ответ, пытаясь решить, имеет ли это хоть какое-то значение. Потом между нами прошли двое прохожих, и когда они скрылись за поворотом, переулок оказался пуст.

Я остановился.

– Что-то случилось? – спросил Данатес.

Я ещё раз посмотрел в переулок. Там были только тень, старые ящики и узкая полоса стены, уходящая куда-то вглубь. Объяснять было нечего, да и объяснять я всё равно не мог. В итоге я покачал головой.

– Вот и хорошо, – сказал капитан. – Обычно если что-то случается, этим приходится заниматься мне.

Мы пошли дальше. Я пару раз обернулся, но больше никого не увидел. Возможно, ребёнок просто ушёл. Возможно, мне вообще не следовало обращать на это внимания. В конце концов, человек без памяти и голоса, приехавший в город в повозке известного подозрительного торговца, сам по себе мог вызвать интерес у кого угодно. Даже у ребёнка в переулке.

Спустя несколько улиц Данатес остановился возле большого каменного здания. Оно не выглядело особенно красивым, зато производило впечатление места, которое строили не для красоты. Толстые стены, тяжёлая дверь, узкие окна и знак городской стражи над входом. Здесь всё будто говорило: если внутри и уютно, то случайно.

– Ну вот, пришли.

Я поднял взгляд на здание, затем на самого капитана.

– Не смотри так. Я не собираюсь запирать тебя в камере.

Он открыл дверь и первым вошёл внутрь.

– Во всяком случае, пока не собираюсь.

Данатес поднялся.

– Посидишь здесь пару минут. Мне нужно решить, куда тебя деть до вечера, и предупредить тех, кто потом будет делать вид, что я ничего им не говорил.

Он уже направился к двери, но остановился, словно вспомнил что-то, на его взгляд, не менее важное, чем всё сказанное до этого.

– И да. Не трогай меч на стене.

Я только сейчас заметил, что на стене рядом со шкафом действительно висел меч. Длинный, старый, с потёртой рукоятью. Слишком простой на вид, чтобы быть украшением, и слишком аккуратно закреплённый, чтобы быть случайной вещью. Я посмотрел на Данатеса, затем снова на меч, пытаясь понять, почему из всех предметов в комнате он решил предупредить именно о нём.

– Да, именно этот. Не потому что он проклят, не потому что убьёт тебя от одного прикосновения, и не потому что за ним скрывается страшная история. Просто он плохо держится и однажды уже упал человеку на ногу. Человек был недоволен. Я тоже.

После этого капитан вышел, оставив меня одного. Некоторое время я сидел неподвижно, прислушиваясь к звукам за дверью. В общем помещении кто-то спорил о патрулях, кто-то смеялся, кто-то ругался на чернила. Снаружи, за стенами здания, всё ещё жил город. Его шум доходил сюда приглушённым, но постоянным, будто Маренай даже не пытался затихать. Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали, как после пробуждения, но всё ещё казались чужими. Чужие руки… Будто тело знало о себе больше, чем я о нём, и пока не собиралось делиться. Меч на стене я трогать не стал. Не столько из послушания, сколь из отсутствия смысла.

Время тянулось странно. Я не знал, сколько именно просидел в комнате, потому что не имел ни часов, ни привычки считать минуты, ни, возможно, понимания концепции времени как таковой. Возможно, прошло совсем немного. Возможно, достаточно, чтобы обычный человек начал нервничать. Со мной этого не случилось. Тревога, конечно, где-то оставалась, но она не имела формы. Не было конкретного страха, за который можно ухватиться. Меня не били, не связывали, не бросали в клетку. В худшем случае я оказался в городе, которого не знал, среди людей, которых не понимал, с телом, которое слушалось через раз, и головой, в которой пустоты было больше, чем мыслей. Если это и была беда, то довольно обширная. С такой сразу не разберёшься.

Я попытался вспомнить хоть что-нибудь. Не имя. Не место. Не лица. Хотя бы ощущение. Но внутри не было ничего цельного. Обрывки всплывали и тут же исчезали, как тени за мутным стеклом. Зелёная трава, которой здесь будто не существовало. Свет, от которого почему-то не болели глаза. Чувство, что когда-то я уже умел слушать собственное тело. Всё это не складывалось в прошлое. Скорее в издевательство над ним. Впрочем, злиться на собственную память было занятием не слишком разумным. Она либо отсутствовала, либо делала вид, что отсутствует. В обоих случаях спорить было не с кем.

Дверь открылась. Данатес вернулся не один: вместе с ним в комнату заглянула та самая женщина с бумагами, которую я видел в общем помещении. Она поставила на стол деревянную кружку с водой и небольшую тарелку с чем-то вроде хлеба, после чего без особого интереса посмотрела на меня.

– Это ему?

– Если он не возражает, – сказал Данатес.

Я не возражал.

– А если возражает?

– Тогда мне будет любопытно посмотреть, как он это объяснит.

Женщина коротко усмехнулась и вышла. Имени её я не узнал, да и не был уверен, что оно мне сейчас нужно. Вокруг и без того появлялось слишком много людей, которых приходилось как-то удерживать в голове. Гал. Сайп. Данатес. Стражники у ворот. Ребёнок в переулке. Все они пока были не столько людьми, сколько отметками на пустой карте. Возможно, со временем часть из них приобретёт смысл. Возможно, нет. Я взял кружку и сделал несколько глотков. Вода была обычной. Холодной, с лёгким привкусом железа. После дороги она показалась почти приятной, хотя я не был уверен, что способен сейчас правильно оценивать подобные вещи.

– На сегодня тебя трогать не будут, – сказал Данатес, садясь напротив. – Официально ты прибыл, найден, доставлен, жив, речь понимаешь, говорить не можешь. Этого достаточно, чтобы часть людей успокоилась, а другая часть начала задавать вопросы завтра.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

– Завтра, скорее всего, будет хуже. Но это почти всегда так.

Я кивнул.

– Вот видишь, уже начинаешь понимать городскую жизнь.

Не уверен, что понимал хоть что-то, но спорить было нечем. Данатес же, кажется, и не ждал от меня настоящего ответа. Он говорил так, будто сам расставлял вещи по местам: меня, бумаги, чужие вопросы, собственные обязанности. Возможно, именно поэтому рядом с ним было проще находиться. Он не делал вид, будто всё хорошо. Не пытался утешить. Не обещал, что ответы найдутся сами собой. Просто обозначал ближайший порядок действий, а для человека без прошлого даже такой порядок уже был чем-то.

– Ночевать будешь здесь. Не в этой комнате, конечно. Есть свободная лежанка в боковом помещении. Не роскошь, но после повозки Гала почти дворец. Потом разберёмся, что с тобой делать дальше.

Он замолчал, словно решая, стоит ли добавлять что-то ещё.

– Есть у меня один парень примерно твоего возраста. Позже, может, познакомитесь. Хотя не уверен, что от этого кому-то станет проще.

Сказал он это иначе, чем предыдущие фразы. Не намного тише, не печальнее, но всё же иначе. Я посмотрел на него внимательнее, однако Данатес уже поднялся, будто сказал больше, чем собирался, и теперь решил вернуть разговор в привычное русло.

– Ладно. Отдыхай. Если захочешь сбежать – не советую. Не потому что поймают. Поймают, конечно, но дело не в этом. Просто заблудишься быстрее, чем успеешь почувствовать себя свободным.

С этим было трудно спорить.

– И меч всё ещё не трогай.

После его ухода я остался сидеть за столом с кружкой воды и куском хлеба перед собой. За дверью продолжали говорить люди. Где-то вдалеке снова раздался смех, затем чей-то раздражённый голос, затем шаги. Маренай жил своей жизнью, совершенно не нуждаясь в моём понимании. Я сделал ещё один глоток и посмотрел на узкое окно под потолком, через которое в комнату попадал слабый, почти серый свет. Не лучший вариант начала новой жизни. Но, насколько я мог судить, далеко не худший.

Глава 2. Имя

Сон, если это действительно был сон, не имел начала.

Я не помнил, как провалился в него, не помнил, когда закрыл глаза, не помнил даже, лежал ли до этого спокойно или ещё какое-то время слушал шум за стеной. Всё просто сменилось обрывками, будто кто-то вытаскивал из моей головы случайные куски и показывал их не в том порядке, не в той ясности и, что раздражало больше всего, без малейшего объяснения.

Сначала был дом на холме. Низкий, вытянутый, с тёмной крышей и окнами, в которых отражалось что-то светлое. Возможно, небо. Возможно, огонь. Я стоял далеко от него и почему-то знал, что должен подойти ближе, но ноги не двигались. Затем всё сменилось чьей-то улыбкой. Лицо расплывалось, не желая становиться цельным, но сама улыбка держалась в памяти упрямее остального. Тёплая, почти живая. Такая, по которой, наверное, можно было бы тосковать, если бы я понимал, кому она принадлежит. Потом появилась фигура в серых лохмотьях. Человек стоял ко мне вполоборота, и сначала я решил, что ткань на нём просто рваная, пока из-под неё не блеснул металл. Его было слишком много. На руках, на груди, где-то у шеи. В нескольких местах горели маленькие огни, а там, где должно было быть лицо, светились узкие точки, похожие на глаза. Я не знал, что это такое, но смотреть на него было неприятно. Не страшно даже. Скорее так, будто передо мной стояла ошибка, которую кто-то попытался спрятать под тряпками.

Я хотел спросить, кто он, но, как и наяву, не смог произнести ни слова. Тогда фигура исчезла, а передо мной осталось лишь отражение. Не в воде и не в зеркале, хотя назвать это иначе я бы не смог. В отражении был я. Наверное, я. Лицо казалось знакомым, что само по себе было странностью, ведь своё нынешнее лицо я видел едва ли лучше чужих. Отражение смотрело прямо на меня спокойно, почти устало, словно всё уже произошло, а мне оставалось только догнать смысл случившегося.

– Спокойно, Кай, это не станет концом.

Голос был моим.

Именно это почему-то оказалось хуже всего.

Я проснулся резко, будто меня вытолкнули из сна. Тело покрылось холодным потом, дыхание сбилось, а в горле застряло то ли слово, то ли попытка его произнести. Но проснулся я не из-за отражения и не из-за имени. В здании кто-то кричал. Не истерично, не от боли, скорее зло, коротко, как кричат люди, у которых терпение закончилось раньше разговора. Несколько секунд я просто лежал, пытаясь понять, где нахожусь, и только потом вспомнил комнату, стражу, Данатеса, кружку воды и меч, который всё ещё не стоило трогать. Это немного помогло. Не сказать, что успокоило, но хотя бы вернуло мир на место.

Я сел на лежанке и провёл рукой по лицу. Имя всё ещё звучало в голове.

Кай.

Моё ли оно? Не знаю. Возможно, отражение солгало. Возможно, сон вообще был не воспоминанием, а обычным бредом усталого человека, которого сначала почти съела Тень, а потом поселили в здании городской стражи. Впрочем, если выбирать между пустотой и именем, пусть даже принесённым сомнительным отражением, имя казалось вариантом не худшим. Носить его было проще, чем продолжать быть «парнем», «юношей» или «потеряшкой». Хотя последнее, надо признать, описывало ситуацию довольно точно.

Крик повторился, уже тише, и я всё же поднялся. Ноги слушались лучше, чем прошлым днём, но тело оставалось непривычным, словно мне выдали его временно и без инструкции. Выйдя из бокового помещения, я оказался в коридоре, затем добрался до общего зала, откуда и доносились голоса. Там уже было несколько стражников. Большинство делало вид, что занято работой, но смотрели все в одну сторону. Данатес стоял посреди помещения и осуждающе смотрел на парня, который был ниже его почти на голову и примерно одного со мной роста. Тот выглядел молодо, но не настолько, чтобы назвать его ребёнком. На лице у него не было ни испуга, ни особого раскаяния. Скорее усталое равнодушие человека, которому уже заранее известно, чем закончится разговор, и потому он не видит смысла тратить лишние силы.

– Я ведь просил без этого, – говорил Данатес.

– Я помню.

– И?

– Не получилось.

– Какая неожиданность.

Парень ничего не ответил. Даже плечами не пожал. Просто стоял и смотрел куда-то в сторону, будто сам разговор касался его лишь отчасти. На меня он не обернулся. Кажется, даже не посмотрел краем глаза, хотя заметить моё появление было не так уж сложно. Впрочем, возможно, ему действительно было всё равно. В этом было даже что-то честное. Любопытство окружающих утомляло быстрее, чем их безразличие.

– Иди, – сказал Данатес.

Парень не стал спорить. Просто развернулся и вышел из общего зала, всё так же не удостоив меня взглядом. Данатес проводил его взглядом с таким выражением лица, которое я не сразу смог понять. Осуждение там оставалось, но за ним было что-то ещё. Усталость, наверное. Или сожаление. С этими вещами я пока разбирался плохо.

– Проснулся? – спросил он, наконец повернувшись ко мне.

Я кивнул.

– Хорошо. Тогда пойдём, пока здесь никто снова не решил проявить самостоятельность.

Он не стал объяснять, кто это был. Я тоже не спросил. Лишь позже, уже по дороге, Данатес как бы между делом произнёс имя – Андат. Не так, будто представлял мне человека, а скорее будто сам закрывал какую-то мысль, которую не хотел продолжать. Я запомнил. На тот момент этого было достаточно.

Маренай после сна казался не тише, а просто другим. Вчера город встретил меня шумом, стенами и людьми, которых было слишком много для пустой головы. Теперь же я шёл рядом с Данатесом и смотрел уже не столько на город, сколько на отдельные детали. На мокрые камни мостовой. На серые ставни, закрытые изнутри. На худую женщину, несущую корзину с чем-то завёрнутым в ткань. На двух стражников у перекрёстка, которые при виде капитана сделали вид, что стояли ровнее всё утро. Впрочем, возможно, так и было. Я всё ещё не имел достаточного опыта, чтобы отличать порядок от его имитации.

– С голосом пока ясно, – сказал Данатес, когда мы свернули с широкой улицы в переулок потише. – Его нет. Спорить с этим бессмысленно, хотя у меня есть знакомые, которые попытались бы. Но если ты не можешь говорить, значит, придётся писать. А если писать не умеешь, значит, кто-то должен вбить тебе в голову хотя бы буквы.

Он говорил спокойно, будто обсуждал не меня, а сломанную дверь, которую всё же можно починить, если найти нужного мастера и не пожалеть времени. Сравнение было не самым лестным, но, опять же, не самым неверным.

– Есть в городе один человек. Учитель. Хотя если спросишь его самого, он наверняка скажет, что он не нянька, не лекарь, не писарь, не наставник для потерянных мальчишек и вообще остановился здесь всего на пару дней. Всё это правда. Поэтому будем давить не на правду, а на старые долги.

Я посмотрел на Данатеса.

– Не мои, – уточнил он. – Не переживай. Хотя, если дело пойдёт плохо, скажу, что твои.

Мы остановились у невысокого дома с узкими окнами и тёмной дверью. На крыше сидели несколько чёрных птиц. Вороны, как подсказала память или остатки того, что пыталось ей быть. Они смотрели на нас сверху удивительно осмысленно, будто давно знали, зачем мы пришли, и уже успели решить, что зрелище выйдет посредственное.

Данатес постучал.

Ответа не последовало.

Он постучал ещё раз.

– Уходи, – раздалось изнутри.

– Лим, открой.

– Тем более уходи.

Данатес усмехнулся.

– У меня дело.

– У тебя всегда дело. Именно поэтому я и не открываю.

– Старый долг.

За дверью на какое-то время стало тихо.

– Ненавижу эту фразу, – наконец произнёс голос.

Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина в длинной тёмной одежде, больше похожей на неудачную попытку совместить дорожный плащ, учительскую мантию и одеяло человека, которому давно всё надоело. Волосы у него были растрёпаны, лицо худое, взгляд острый и недовольный. На плече сидела ворона и смотрела на Данатеса так, словно разделяла мнение хозяина о нежелательности гостей.

– Нет, – сказал мужчина.

– Ты даже не знаешь, что я попрошу.

– Я знаю тебя. Этого достаточно.

– Ему нужно научиться писать.

Лим Бормакс перевёл взгляд на меня. Не с жалостью. Скорее с раздражением человека, которому только что подкинули задачу, плохо сочетающуюся с его планами.

– Он выглядит так, будто его недавно вытащили из-под обломков чужой жизни.

Я не знал, можно ли считать это точным описанием, но возражать было нечем.

– Почти, – сказал Данатес. – Не говорит. Не пишет. Речь понимает. Имени не знает. Или не может назвать. Разница сейчас несущественная.

Имени не знает.

Я не стал никак реагировать. В каком-то смысле он был прав. Сон – слишком сомнительный источник, чтобы предъявлять его как доказательство. Да и даже если имя действительно было моим, пока я не мог ни сказать его, ни написать. Для всех остальных разницы между мной и человеком без имени не существовало.

– Я не учитель языка, – сказал Лим.

– Ты учитель.

– Это разные вещи.

– Для меня нет.

– Вот поэтому половина твоих решений выглядит как преступление против здравого смысла.

– Только половина? Я старею.

Лим посмотрел на него с явным желанием закрыть дверь. Ворона на его плече каркнула, словно поддерживала это решение. Я стоял рядом и думал, что, если сейчас нас действительно прогонят, ничего удивительного в этом не будет. Просить незнакомого человека за несколько дней научить меня письменности выглядело примерно так же разумно, как просить стену стать дверью. Хотя стены в этом мире, кажется, тоже могли скрывать проходы, поэтому пример выходил неудачный.

– Нет, – повторил Лим.

– Лим.

– Нет.

– Он найденный.

– Вижу.

– Тогда понимаешь.

– Именно поэтому и не хочу связываться.

Данатес ничего не ответил. Просто посмотрел на него. Без давления, без угрозы, даже без просьбы. По крайней мере, внешне. Лим выдержал этот взгляд несколько секунд, затем раздражённо выдохнул.

– Ненавижу, когда ты молчишь. Сразу начинаешь казаться порядочным человеком.

– Значит, поможешь?

– Я этого не говорил.

– Но уже не закрыл дверь.

Лим замолчал.

Ворона снова каркнула.

– Молчи, – сказал ей Лим.

Птица отвернулась с таким видом, будто спорить с человеком ниже её достоинства.

В итоге нас всё же впустили. Дом Лима оказался тесным, заставленным книгами, свёртками, дорожными сундуками и клетками, которые, как ни странно, были открыты. Вороны сидели где хотели: на спинке стула, на подоконнике, на шкафу. Одна деловито перебирала клювом какую-то верёвку и совершенно не собиралась прекращать из-за гостей. Лим провёл нас в комнату, где на столе уже лежали бумаги, чернила, несколько дощечек и раскрытая книга с непонятными символами. Видимо, он действительно собирался уезжать, потому что вокруг царил тот особый беспорядок, который возникает не от лени, а от попытки собрать слишком много вещей сразу.

– Сразу предупреждаю, – сказал Лим, садясь напротив меня. – Я не буду тратить на это недели. Не буду рассказывать тебе историю письменности. Не буду ласково вести за руку через каждую букву. Данатес привёл тебя ко мне не потому, что я терпеливый, а потому что у него совести меньше, чем свободного времени.

– Зато результат обычно есть, – заметил Данатес.

– Результат есть у палача. Это не делает его педагогом.

– Спорное утверждение.

Лим раздражённо махнул рукой и повернулся ко мне.

– Ты понимаешь, что я говорю?

Я кивнул.

– Хорошо. Тогда слушай. Буквы – это не чудо. Не тайна. Не дар богов, если ты вдруг веришь в подобную чушь. Это просто следы, за которыми люди договорились закрепить звуки. Тебе повезло: звуки ты слышишь и, по всей видимости, понимаешь. Не повезло: произнести их не можешь. Значит, будем идти через зрение и смысл.

Он положил передо мной дощечку, взял грифель и быстро вывел несколько знаков. Сначала они выглядели просто царапинами. Затем Лим произнёс каждый из них вслух, постучал пальцем по столу и заставил меня повторить движение рукой. Не голосом, разумеется. Рукой. Линия за линией. Знак за знаком. Я ошибался часто, хотя слово «ошибался» здесь звучало слишком мягко. Скорее портил поверхность дощечки с настойчивостью человека, который не знает, что именно пытается испортить.

Лим ругался.

Много.

Но без настоящей злости.

Данатес просидел рядом первые полчаса, потом поднялся и сказал, что вернётся позже. Лим пообещал выставить меня за дверь через десять минут. Не выставил. Вместо этого он достал из шкафа небольшой серый камень с тонкими прожилками, положил его рядом с дощечкой и велел мне смотреть на буквы, пока он говорит. Я не сразу понял, что изменилось. Сначала просто заболели глаза. Затем знаки начали цепляться за произнесённые звуки не как рисунки, а как что-то более устойчивое. Будто между ними натягивались тонкие нити, и каждая следующая попытка провести линию рукой уже не была совсем слепой.

– Не сопротивляйся, – сказал Лим. – Я не лезу тебе в голову глубже, чем нужно. Если бы хотел навредить, сделал бы это до того, как объяснил.

Странное утешение.

Но сопротивляться я и не собирался. Возможно, в иной ситуации меня обеспокоило бы подобное, но сейчас подобные опасения требовали слишком много уверенности в себе. Нужно хотя бы знать, что именно защищаешь, прежде чем так гордо отказываться от помощи. У меня же не было ни голоса, ни письменности, ни прошлого. Терять оставалось немного. По крайней мере, из того, что я мог назвать своим.

К концу первого дня я знал несколько букв. К концу второго начал различать простые слова. К концу третьего Лим уже смотрел на меня с таким раздражением, в котором пряталось почти удовлетворение, и говорил, что если бы все его ученики были настолько пустыми, учить их было бы проще. Я не был уверен, комплимент это или оскорбление. Скорее и то и другое. Данатес, заглянувший вечером, только усмехнулся и спросил, не пожалел ли Лим о своём великодушии. Тот ответил, что пожалел ещё до того, как открыл дверь.

На четвёртый день я впервые написал имя.

Кай.

Криво, неровно, слишком сильно надавив грифелем на дощечку, но всё же написал. Данатес некоторое время смотрел на эти три знака, затем перевёл взгляд на меня.

– Твоё?

Я пожал плечами.

Потом кивнул.

Пожалуй, на данный момент этого было достаточно.

– Значит, Кай, – произнёс он.

В его голосе не было ни торжества, ни особого удивления. Просто ещё одна деталь встала на место. Лим же посмотрел на результат, затем на меня, затем снова на дощечку.

– Ну вот. Теперь ты хотя бы можешь подписывать собственные неприятности.

– Прогресс, – сказал Данатес.

Я посмотрел на написанное имя и не почувствовал ничего особенного. Ни радости, ни облегчения, ни того самого узнавания, которое, наверное, должно приходить к человеку, нашедшему часть себя. Это было просто слово. Моё, если верить сну. Удобное, если не верить. В любом случае лучше пустого места.

Лим, словно прочитав выражение моего лица, хмыкнул.

– Не жди, что буквы вернут тебе душу, мальчик. Они всего лишь помогут окружающим понять, когда ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое.

Я медленно взял грифель и, вспоминая знаки, вывел рядом ещё одно слово. Получилось хуже, чем имя, но разобрать было можно.

«Да».

Лим посмотрел на дощечку.

Потом всё-таки улыбнулся. Быстро, почти незаметно.

– Вот это уже правильное применение письменности.

После этого обучение пошло чуть быстрее. Не потому, что я вдруг стал понимать всё сразу, и уж точно не потому, что Лим сделался терпеливее. Просто в голове наконец появились первые зацепки, за которые можно было удерживаться. Буквы перестали быть чужими царапинами, слова всё ещё давались тяжело, особенно если в них было больше трёх-четырёх знаков, но теперь я хотя бы видел, где начинается ошибка. В первый день я портил дощечки почти бессмысленно. На пятый уже мог написать короткую просьбу, если очень старался и не торопился. Правда, Лим утверждал, что мои просьбы похожи на угрозы, написанные пьяным каменщиком, но, судя по тому, что после каждой такой фразы он всё же подсовывал мне следующую дощечку, результат его устраивал.

Данатес появлялся не каждый раз. У него было достаточно дел и без немого найденного, которого зачем-то решили не оставлять в покое. Иногда он заходил утром, иногда вечером, иногда просто заглядывал в дверь, убеждался, что Лим ещё не выставил меня на улицу, и уходил с таким видом, будто именно такого успеха и ожидал. Лим каждый раз ругался ему вслед, но двери не закрывал. В этом между ними явно была какая-то давняя привычка. Не дружба в обычном смысле, по крайней мере я бы так это не назвал. Скорее старая трещина, по которой оба уже выучили, куда можно наступать, а куда не стоит.

– Ты понимаешь, что это издевательство? – спросил Лим на шестой день, когда Данатес в очередной раз появился в дверях с видом человека, случайно проходившего мимо, хотя проходить мимо этого дома случайно было трудно.

– Над тобой или над ним?

– Над письменностью.

– Письменность пережила худших людей, чем я.

– Сомневаюсь.

Данатес посмотрел на дощечку, где я в тот момент пытался вывести простую фразу. Смысл её должен был быть «я хочу воды». По факту же получалось нечто, что, по мнению Лима, можно было принять за оскорбление воды как явления. Я не стал спорить, потому что спорить письменно с человеком, который учит тебя писать, занятие довольно глупое. Впрочем, рука сама потянулась к грифелю, и рядом с кривой фразой я всё же вывел ещё одно слово.

«Живу».

Лим несколько секунд смотрел на него, потом поднял взгляд на меня.

– Это должно означать, что пока ты жив, ошибки допустимы?

Я кивнул.

– Или что ты просто сообщаешь мне очевидное?

Я снова кивнул.

Данатес усмехнулся.

– Кажется, он начинает тебе отвечать.

– Вот этого я и боялся.

Несмотря на все жалобы, Лим учил жёстко, быстро и, как ни странно, внимательно. Он почти не хвалил. Если что-то получалось, он просто переходил к следующему. Если не получалось, заставлял повторять, пока знаки не переставали расползаться по дощечке, как насекомые перед светом. Иногда он снова использовал тот серый камень с прожилками. Тогда буквы становились яснее, но после занятий начинала болеть голова, причём боль была не обычной. Она не давила и не колола, а словно оставляла внутри черепа слабое эхо чужого голоса. Лим говорил, что это пройдёт. Я верил не потому, что доверял ему, а потому, что выбора не было. Возможно, в иной ситуации меня обеспокоило бы магическое вмешательство в восприятие, если это было именно оно. Но сейчас подобные опасения требовали слишком много уверенности в себе. Нужно хотя бы знать, что именно защищаешь, прежде чем так гордо отказываться от помощи. У меня же не было ни голоса, ни письменности, ни прошлого. Терять оставалось немного. По крайней мере, из того, что я мог назвать своим.

Вороны всё это время наблюдали за нами с разных углов комнаты. Их было то три, то пять, то одна, и я так и не понял, уходили ли они куда-то или просто умели появляться там, где их секунду назад не было. Одна особенно наглая птица несколько раз пыталась утащить грифель. Лим каждый раз ругался на неё по имени, но имён я запомнить не мог: слишком странно было слышать, как человек, презрительно называющий людей идиотами, обращается к вороне почти вежливо. Сама птица, впрочем, вежливостью не отвечала. Один раз она села на край стола, посмотрела на мою дощечку и каркнула так, что даже без знания птичьего языка смысл казался очевидным.

– Даже она недовольна, – сказал Лим.

Я написал: «Она пишет лучше?»

Лим прочитал, посмотрел на ворону, потом снова на меня.

– Не задавай вопросов, ответы на которые могут тебя унизить.

К концу недели я уже мог составлять короткие фразы. Не красивые. Не всегда правильные. Иногда Лим морщился так, будто мои слова причиняли ему физическую боль. Но читать их было можно. Я писал медленно, часто останавливался, забывал знак, потом вспоминал его не как изображение, а как ощущение движения руки. Странная вещь: чем больше букв я узнавал, тем меньше казалась собственная пустота. Не потому, что память возвращалась. Она не возвращалась. Просто теперь внутри появилось хоть что-то, принадлежащее мне сегодняшнему. Не прошлому, которого я не знал. Не сну, которому не доверял. А именно тому, кто сидел в доме Лима Бормакса и упорно царапал дощечку, пока рядом ворона пыталась украсть грифель.

Данатес, узнав, что я могу писать простые ответы, сразу решил этим воспользоваться. Он принёс несколько вопросов, от которых пользы оказалось меньше, чем ожидалось. Помню ли я место, откуда пришёл? Нет. Помню ли людей? Нет. Помню ли что-нибудь до повозки? Снова нет. На вопрос о Тени я остановился. Не потому, что он был сложным. Тень я помнил. Во всяком случае, то, что гналось за нами. Но к прошлому это не относилось, поэтому после некоторого размышления я написал: «После повозки». Данатес прочитал, кивнул и больше не стал уточнять. Возможно, понял, что вытянуть из меня больше нечего. Возможно, и сам не рассчитывал на результат.

– Ладно, – сказал он. – Значит, пока у нас есть имя, понимание речи и способность писать «нет». Для жизни в Маренае этого, как ни странно, уже больше, чем у некоторых чиновников.

Лим, сидевший у окна и перебирающий какие-то записи, не поднимая головы, произнёс:

– Не оскорбляй мальчика сравнением с чиновниками.

– Справедливо.

Я написал: «Кто чиновники?»

Оба посмотрели на дощечку, потом на меня. В комнате на несколько секунд стало тихо.

– Счастливый человек, – сказал Лим.

– Не порть ему жизнь раньше времени, – добавил Данатес.

Я решил, что этот вопрос можно отложить.

В день отъезда Лима дом изменился. Не внешне – те же книги, те же свёртки, те же вороны, по-прежнему уверенные, что все предметы вокруг существуют для их удобства. Но в беспорядке появилась направленность. Сундуки были закрыты, ремни затянуты, бумаги связаны в стопки, а на столе осталось только то, что ещё могло понадобиться до последней минуты. Лим ходил по комнате быстрее обычного и раздражался на всё подряд: на Данатеса, которого ещё не было, на Гала, который должен был заехать, на ворону, севшую не туда, на меня, потому что я, по его словам, слишком молча наблюдал за чужими сборами. Последнее обвинение показалось мне особенно удачным, учитывая обстоятельства.

– Не смотри так, – сказал он, заметив мой взгляд. – Я не умираю, не исчезаю и не становлюсь твоим загадочным наставником на всю жизнь. Я уезжаю. Это разные вещи.

Я взял дощечку.

«Зачем?»

Лим прочитал и хмыкнул.

– Потому что, в отличие от некоторых капитанов стражи, я умею покидать места, где меня начинают слишком часто находить.

Я написал: «Гал?»

– Да, с этим бедствием. У него повозка, у меня вещи. У обоих сомнительная репутация. Прекрасная основа для дороги.

Несколько ворон каркнули с подоконника.

– Вы не едете, – сказал им Лим.

Одна из птиц каркнула громче.

– Особенно ты.

Я не знал, насколько серьёзно он с ними разговаривает. Возможно, полностью. Возможно, это была привычка одинокого человека. Хотя одиноким его назвать было трудно: при таком количестве птиц одиночество, наверное, тоже должно было ждать своей очереди.

Данатес пришёл незадолго до Гала. Он выглядел так, будто уже успел решить с утра несколько неприятных вопросов и по пути сюда обнаружил ещё три, но решил не портить ими настроение окружающим. Лим, увидев его, сразу указал на меня.

– Забирай. Основы знает. Пишет плохо, но уверенно. Это хуже, чем хорошо, зато лучше, чем никак.

– Ты прямо превзошёл себя в теплоте прощания.

– Я могу исправиться.

– Не надо.

Я написал на дощечке: «Спасибо».

Лим увидел это не сразу. Он как раз затягивал ремень на одном из сундуков, а когда всё же повернулся, несколько секунд смотрел на слово с таким видом, будто я сделал что-то крайне неудобное. Не неправильное. Именно неудобное.

– Не благодари раньше времени, – сказал он. – Вдруг потом выяснится, что я научил тебя писать с ошибками.

Я добавил: «Тогда исправлю».

Он прочитал, фыркнул и отвёл взгляд.

– Наглый. Данатес, он начинает портиться.

– Значит, обучение прошло успешно.

Снаружи послышался знакомый голос Гала, недовольно спорящего с кем-то у входа. Через мгновение дверь открылась, и сам торговец появился на пороге в своём фиолетовом кафтане и шляпе, будто за прошедшие дни с ним не случилось ничего примечательного. Впрочем, возможно, так оно и было. Или случилось, но Гал относился к подобным вещам слишком экономно, чтобы тратить их на выражение лица.

– Лим, если ты ещё не собрался, я уеду без тебя.

– Ты уже говорил это час назад.

– Тогда это было предупреждение. Сейчас угроза.

– Твои угрозы дешевеют с каждым циклом.

– А твои сундуки тяжелее.

Гал заметил меня и коротко кивнул.

– О, парень с повозки. Уже пишет?

Я поднял дощечку.

«Кай».

Гал прочитал. Его лицо почти не изменилось, только взгляд на мгновение стал внимательнее.

– Значит, Кай.

Я кивнул.

– Лучше, чем потеряшка.

Данатес усмехнулся.

– Я же говорил.

– Ты много чего говоришь, – ответил Гал. – Иногда даже по делу.

Лим тем временем наконец вытолкал один из сундуков к двери. Ворона, сидевшая на нём, явно считала себя частью багажа и не собиралась слезать. Лим сделал вид, что не заметил. Или заметил, но решил проиграть этот спор заранее. Перед уходом он остановился возле меня. Несколько секунд смотрел так, будто подбирал слова и раздражался уже от самого факта необходимости их подбирать.

– Пиши каждый день, – сказал он наконец. – Не обязательно умное. Умного у тебя пока всё равно мало. Пиши то, что видишь. То, что слышишь. То, что не понимаешь. Особенно то, что не понимаешь. Пустая голова быстро заполняется чужим мусором, если не приучить её хотя бы иногда сортировать свой.

Я кивнул.

– И не кивай так часто. Люди начнут думать, что ты с ними согласен.

Я медленно написал: «Не согласен».

Лим посмотрел на дощечку. Потом улыбнулся. Так же быстро, как в прошлый раз.

– Уже лучше.

Он развернулся и вышел, ворона на сундуке уехала вместе с ним, а Гал, бросив Данатесу что-то вроде прощального ругательства, пошёл следом. Через некоторое время снаружи заскрипели колёса. Повозка тронулась не сразу: судя по голосам, Лим и Гал ещё успели поспорить о том, кто хуже подготовился к дороге. Потом звук стал тише, растворился в городском шуме, и дом, который несколько дней был для меня местом букв, ругани и вороньего карканья, вдруг остался позади.

Данатес некоторое время смотрел в сторону улицы.

– Вот и всё. Учитель уехал, торговец уехал, вороны, к сожалению, не все.

На крыше ближайшего дома действительно сидела одна чёрная птица. Она посмотрела на нас сверху и каркнула.

– Видишь? – сказал Данатес. – Даже она считает, что я неправ.

Я посмотрел на ворону, затем на дощечку в своих руках. На ней всё ещё было написано «не согласен». Подумав, я стёр это слово и вывел другое.

«Домой?»

Данатес прочитал, потом перевёл взгляд на меня.

– В стражу?

Я кивнул.

Он чуть усмехнулся.

– Быстро ты снижаешь требования к дому.

С этим было трудно спорить. Мы пошли обратно по улицам Мареная, и город не стал понятнее, но хотя бы перестал быть совершенно бессловесным. На вывесках начали проступать отдельные знакомые знаки. На стенах, у лавок, на табличках возле дверей. Большинство слов я ещё не мог прочесть целиком, но некоторые буквы узнавал, и этого хватало, чтобы мир вокруг стал чуть менее глухим. Не своим. Нет. До этого было далеко. Но уже не полностью закрытым.

Я шёл рядом с Данатесом, держа дощечку под мышкой, и думал, что, возможно, Лим был прав. Письменность не возвращала душу, память и прошлое. Она вообще ничего не возвращала. Зато давала возможность оставить след там, где раньше оставалась только тишина. Для начала и этого было достаточно.

Глава 3. Петля

На следующий день Данатес не стал водить меня за руку.

Это, пожалуй, было разумно. У капитана городской стражи имелись дела поважнее, чем сопровождать немого найденного по улицам Мареная, показывая, где продают хлеб, где чинят сапоги, а где лучше не задерживаться после наступления темноты. Впрочем, последнее он всё же успел сказать. Не подробно. Просто бросил утром, проходя мимо стола, за которым я пытался записать несколько слов, услышанных от стражников.

– По центральным улицам ходи сколько хочешь. В нижние переулки без нужды не лезь. На стены не взбирайся. Если кто-то предложит купить чудо за полцены – не покупай. Если предложит бесплатно – тем более. И если увидишь Гала, не подписывай ничего, что он даст.

Я поднял на него взгляд.

– Да, даже если не умеешь нормально читать. Особенно если не умеешь нормально читать.

После этого он ушёл заниматься своими делами, оставив мне дощечку, грифель и довольно сомнительную свободу. Не сказать, что я сильно ждал возможности бродить по городу один. Скорее наоборот: самостоятельность казалась полезной вещью для людей, которые хотя бы приблизительно понимали, где находятся. Но сидеть в здании стражи и слушать чужие разговоры весь день тоже не хотелось. К тому же Лим перед отъездом велел писать то, что я вижу, слышу и не понимаю. Чтобы выполнять это указание, нужно было хотя бы что-то видеть, слышать и не понимать. Последнее, впрочем, давалось легко.

Маренай с утра выглядел иначе, чем в день моего прибытия. Возможно, дело было не в самом городе, а во мне. Тогда я смотрел на всё сразу и почти ничего не различал. Теперь же отдельные детали начали отделяться друг от друга. Вывески больше не были просто набором непонятных знаков: в некоторых я узнавал буквы, иногда даже целые короткие слова. На дверях мастерских висели грубые таблички. На углах улиц попадались отметки стражи. На стенах кое-где были выцарапаны имена, предупреждения или просто бессмысленные линии, которые, наверное, когда-то тоже что-то значили для тех, кто их оставил. Я шёл медленно, останавливался чаще, чем требовалось, и время от времени записывал на дощечке отдельные слова. «Камень». «Дым». «Рынок». «Шум». Получалось криво, но разбирать было можно. По крайней мере, мне самому.

Люди почти не обращали на меня внимания. Это оказалось удобнее, чем я ожидал. Вчера мне казалось, что найденный без памяти и голоса должен вызывать постоянное любопытство, но город быстро объяснил обратное: если ты не мешаешь, не кричишь, не падаешь посреди дороги и не пытаешься украсть чужой товар, тебя довольно скоро перестают замечать. Маренай был слишком большим, чтобы каждый прохожий становился событием. У каждого здесь имелись собственные заботы. Кто-то спешил к лавке, кто-то ругался с грузчиками, кто-то сидел у стены и чинил ремень, держа нож в зубах. Несколько детей пробежали мимо, неся какие-то тряпки, один из них чуть не врезался в меня, но ловко увернулся и исчез в толпе раньше, чем я успел решить, стоит ли вообще на это реагировать.

Ворону я заметил не сразу.

Она сидела на крыше низкого дома у перекрёстка и смотрела вниз с таким видом, будто наблюдала за особенно медленным учеником. Сначала я решил, что это обычная птица. Потом она каркнула, перелетела на соседнюю вывеску и снова посмотрела на меня. Ворон в городе хватало, но эта почему-то казалась знакомой. Возможно, одна из тех, что остались после Лима. Возможно, просто такая же наглая. Я остановился, поднял дощечку и, подумав, написал: «Ты?»

Птица наклонила голову.

Ответа, разумеется, не последовало. Я всё же какое-то время ждал, что само по себе было довольно глупо. Потом ворона расправила крылья и перелетела дальше по улице. Не слишком далеко. Ровно настолько, чтобы я мог проследить за ней взглядом. Затем снова каркнула.

Если это было приглашением, то довольно невежливым.

Я пошёл следом.

Не знаю, почему. Ворона могла вести меня куда угодно: к мусорной куче, на рынок, к собственному гнезду или в место, где таких доверчивых людей принято было обирать до нитки. Но после Лима эти птицы перестали казаться обычными. Не в том смысле, что я считал их разумными. Скорее в том, что сомневаться в их обычности было проще, чем принимать её без вопросов. В моём нынешнем положении подобная логика подходила почти ко всему.

Птица вела меня не по главным улицам. Сначала мы свернули от рынка к более тихим кварталам, где дома стояли теснее, а прохожие попадались реже. Потом прошли мимо старого колодца, из которого, как ни странно, никто не набирал воду. Затем поднялись по улице, уходившей чуть выше, к стенам и окраинным башням. Маренай здесь менялся. Шум становился глуше, зато сильнее чувствовался ветер, гуляющий между домами. Стены зданий были темнее, окон меньше, а в щелях между камнями местами росла та самая тёмная трава, которую я видел ещё за пределами города. Она выглядела неуместно и вместе с тем упрямо, будто пробивалась не потому, что могла, а потому что не видела причин не делать этого.

По дороге я нашёл несколько мест, которые задержали взгляд. Узкий дворик между тремя домами, где в каменной чаше стояла неподвижная вода, отражавшая серое небо так ровно, будто кто-то специально берёг её от ветра. Арку, заросшую чёрными тонкими ветвями, на которых висели маленькие тусклые фонари. Старую лестницу, ведущую к закрытой двери без ручки. Ничего из этого не было красивым в обычном смысле. Но слово «обычное» всё чаще казалось бесполезным. Здесь красота, если она вообще была, больше походила на уцелевшую ошибку. На что-то, что не должно было привлекать внимание, но всё равно привлекало. Я записал на дощечке: «Недокрасота». Потом посмотрел на слово и не был уверен, сам ли придумал его или услышал где-то раньше. В любом случае оно подходило.

Ворона тем временем явно не собиралась ждать моих размышлений. Она перелетала всё дальше, иногда исчезала за углом, потом снова появлялась на крыше или выступе стены. Несколько раз к ней присоединялись другие птицы. Одна маленькая, с потрёпанным крылом, какое-то время прыгала по парапету рядом, потом каркнула мне прямо в лицо и улетела. Возможно, это было приветствие. Возможно, оскорбление. Учитывая знакомство с Лимом, оба варианта казались равновероятными.

Так я оказался у заброшенной дозорной башни.

Она стояла ближе к окраине города, там, где жилые дома почти вплотную подходили к старой внутренней стене. Башня не выглядела совсем разрушенной, но было понятно, что своей прежней функции она давно не исполняет. Верхняя площадка частично осыпалась, камни на ступенях стёрлись, а вход был наполовину закрыт провалившейся деревянной балкой. Обычный человек, наверное, прошёл бы мимо. Не потому, что путь был невозможен, а потому, что не увидел бы причины лезть внутрь. Я тоже не видел. Но ворона села прямо над входом, посмотрела на меня и каркнула с таким видом, будто дальнейшее промедление считала личным оскорблением.

Я посмотрел на башню, затем на птицу, затем снова на башню. Вариант вернуться назад существовал. Более того, он выглядел разумнее. Данатес утром отдельно сказал не взбираться на стены, и хотя башня формально стеной не являлась, сомневаюсь, что это оправдание помогло бы мне в разговоре с ним. С другой стороны, если бы каждый его совет требовал буквального исполнения, он, наверное, говорил бы меньше. А ещё мне было любопытно. Не ярко, не так, чтобы сердце билось быстрее, но достаточно, чтобы всё же протиснуться под балкой и оказаться внутри.

Подъём оказался неприятным, но не слишком сложным. Ступени были узкими, местами скользкими от сырости, кое-где приходилось держаться рукой за стену. Вороны сопровождали меня сверху, иногда переговаривались между собой, будто обсуждали, на какой ступени я сорвусь. Я не сорвался. Возможно, к их разочарованию. Когда же наконец выбрался на верхнюю площадку, первым делом почувствовал ветер. Он был холоднее, чем внизу, и пах не дымом, а камнем, пылью и чем-то далёким, почти пустым.

Вид отсюда открывался странный.

С одной стороны лежал Маренай. Крыши, башни, улицы, дым, люди, слишком мелкие с высоты, чтобы различать лица. Город казался не таким шумным, как внизу. Скорее тяжёлым, распластанным внутри своих стен, упрямо живущим там, где, возможно, жить вообще не очень следовало. С другой стороны виднелась окраина, тёмные земли за стенами и дальше – провалы сумрака, в которых очертания островов и дорог терялись быстрее, чем взгляд успевал за них зацепиться. Никакого солнца. Никакой яркой зелени. Но, как ни странно, стоять здесь было приятно. Может, дело было в ветре. Может, в том, что наверху город наконец переставал давить количеством людей и голосов. А может, в том, что это место никому не было нужно. Такие места, кажется, проще всего ненадолго присвоить.

Я сел у края площадки, но не слишком близко. Упасть отсюда, как мне уже говорили про острова, возможно, было нельзя, однако проверять это на городских башнях мне не хотелось. Ворона устроилась на обломке камня рядом и начала чистить перья. Ещё две сели на старую балку над головой. Как проводники они явно считали свою задачу выполненной.

Некоторое время я просто смотрел на город. Потом достал дощечку и написал несколько слов.

«Башня. Ветер. Тише».

Подумав, добавил:

«Недокрасота».

Слово снова показалось удачным.

– Это ты сейчас место так назвал или весь город?

Голос прозвучал за спиной.

Я обернулся не сразу. Не от страха, скорее от неожиданности, которую тело решило обработать медленнее, чем следовало. У входа на площадку стоял Андат. Тот самый парень, которого я видел в здании стражи во время перепалки с Данатесом. Тогда он даже не повернулся в мою сторону. Сейчас смотрел прямо на меня, но без особой враждебности. Скорее с сухим недоумением, которое, похоже, не считал нужным скрывать.

– Как ты сюда попал?

Я поднял взгляд на ворону.

Андат проследил за ним и помолчал.

– Понятно.

Судя по голосу, понятно ему стало не всё, но достаточно, чтобы не продолжать вопрос сразу. Он прошёл на площадку, остановился у противоположного края и посмотрел вниз, на город. Двигался он уверенно, как человек, который бывал здесь не раз. Возможно, это место действительно было его. Или одним из тех мест, куда он приходил, когда Маренай становился слишком тесным.

Некоторое время мы молчали. Я не знал, должен ли уйти. Он не говорил, что должен. В итоге я просто стёр часть записи и написал на дощечке:

«Твоё?»

Андат посмотрел на слово, затем на башню.

– Не совсем. Но я обычно здесь один.

Я кивнул и уже хотел подняться, решив, что этого достаточно, но он неожиданно добавил:

– Сиди. Раз уж смог забраться.

Я снова сел.

Андат опустился у стены, не слишком близко, но и не так далеко, чтобы наше молчание стало совсем чужим. Он не пытался завести разговор, и это было удобно. После Гала, Данатеса и особенно Лима, каждый из которых разговаривал по-своему, но всё же занимал пространство словами, тишина Андата ощущалась почти честной. Он не делал вид, что рад знакомству. Не спрашивал о памяти. Не смотрел на меня как на задачу. Просто сидел рядом на старой башне, куда я, по всей видимости, не должен был попасть.

– Отец сказал, ты теперь Кай, – произнёс он спустя какое-то время.

Я написал: «Да».

– Сам вспомнил?

Я немного подумал.

«Сон».

Андат прочитал и слегка усмехнулся. Не насмешливо. Скорее так, будто ответ был странным, но в этом городе не настолько странным, чтобы тратить на него удивление.

– Бывает.

После этого он снова посмотрел на Маренай. Ветер трепал его волосы, но он будто не замечал. Внизу по улице ехала повозка, кто-то ругался у ворот склада, несколько детей перебегали дорогу, лавируя между взрослыми. Среди них на мгновение мелькнул мальчишка с необычно светлыми, почти золотыми глазами. Он бежал по краю улицы, смеялся чему-то своему и исчез так быстро, что я едва успел задержать на нём взгляд. Возможно, если бы не глаза, я бы и вовсе его не заметил. Ворона рядом каркнула, будто отметила то же самое, но объяснений, как обычно, не дала.

– Красиво? – спросил Андат.

Я посмотрел на город, потом на свою дощечку. Сначала хотел написать «нет», затем взглянул на слово «недокрасота» и просто повернул дощечку к нему.

Андат прочитал.

– Недокрасота?

Я кивнул.

Он некоторое время смотрел на это слово, потом тихо хмыкнул.

– Подходит.

Больше он ничего не сказал, но в его голосе впервые появилось что-то помимо сухости. Не тепло. Не интерес даже. Скорее признание того, что слово оказалось удачнее, чем он ожидал. Для начала и этого было достаточно.

– Здесь всё такое, – произнёс он наконец. – Вроде смотришь – мрак, камень, грязь, дым. А потом находишь место, где это почему-то не бесит.

Я записал: «Раньше было лучше?»

Не знаю, почему написал именно это. Возможно, из-за сна. Дома на холме. Улыбки. Света, который никак не вязался с местным небом. Возможно, из-за того, как Андат сказал «здесь всё такое», будто сравнение у него имелось, даже если он не собирался делиться им добровольно.

Он посмотрел на дощечку дольше обычного.

– Да.

Ответ был коротким.

Потом он добавил:

– В старом мире было лучше.

Я ждал продолжения, но Андат не спешил. Он сидел, глядя на город, и, кажется, говорил не столько со мной, сколько с тем, что видел перед собой.

– Не во всём. Там тоже хватало дряни. Люди умеют портить места, даже если им дать нормальное небо. Но там хотя бы было… больше.

Я не стал уточнять, чего именно. Всё равно не смог бы сделать это нормально. Андат сам, видимо, понял, что сказал слишком неопределённо, но исправляться не стал.

– Цвета. Пространства. Время, наверное.

Последнее слово прозвучало странно. Не потому что я понимал его глубину, а потому что он произнёс его чуть тише остальных.

Я написал: «Не помню».

– Повезло.

Он сказал это почти сразу, а потом будто сам задумался, стоило ли говорить.

– Или нет. Не знаю.

Я посмотрел на город. На серые крыши, тёмные улицы, дым, стены, за которыми начиналась ещё большая темнота. Потом вспомнил дом на холме и улыбку без лица. Воспоминания, если это были они, не делали меня счастливее. Они только показывали, что где-то внутри есть пустое место определённой формы. Возможно, память в самом деле не всегда была подарком. Возможно, её отсутствие тоже.

Андат поднялся первым.

– Пойдём.

Я посмотрел на него вопросительно.

– Раз уж нашёл башню, покажу ещё одно место.

Он сказал это так, будто предложение было сделано случайно и не требовало благодарности. Возможно, так и было. Я стёр дощечку, оставив только слово «недокрасота» в углу, и поднялся следом. Вороны зашевелились на балке, явно намереваясь сопровождать нас дальше. Андат посмотрел на них без особого удивления.

– Они с тобой?

Я пожал плечами.

– Понятно.

Кажется, в его исполнении это слово могло означать что угодно. От настоящего понимания до полного отказа разбираться. В данном случае, пожалуй, второе было ближе к истине.

Спускаться с башни оказалось проще, чем подниматься, хотя ступени от этого не стали надёжнее. Андат шёл первым, не оглядываясь, но и не слишком ускоряясь, будто заранее понимал, что я могу отстать. Или ему просто не хотелось торопиться. Вороны, в отличие от нас, никакими лестницами себя не утруждали. Они срывались с верхней площадки, перелетали на соседние крыши и ждали там, время от времени каркая так, словно сами придумали маршрут и теперь были недовольны скоростью исполнителей. Я не знал, действительно ли они нас вели, но после Лима мысль о том, что вороны могут иметь собственные планы, уже не казалась самой странной из возможных.

Когда мы вышли из башни, Андат повёл меня не обратно к широким улицам, а вдоль старой внутренней стены, где дома стояли тесно и неровно, словно их строили не по плану, а по степени упрямства владельцев. Несколько раз он сворачивал в такие узкие проходы, что я не сразу понимал, можно ли вообще считать их улицами. Где-то приходилось идти боком, где-то пригибаться под выступающей балкой, а в одном месте мы поднялись по лестнице, которая выглядела скорее как чужая ошибка, чем как часть города. Андат двигался уверенно. Не быстро и не красиво, но так, будто его ноги знали путь лучше, чем он сам хотел бы признавать.

Вскоре мы оказались на крыше. Не на самой высокой, но достаточно, чтобы улица внизу стала похожа на поток тёмных фигур и редких огней. Отсюда Маренай снова менялся. Внизу он был шумным, тесным, пахнущим дымом, едой, сыростью и людьми. Сверху всё это сливалось в одно большое, тяжёлое дыхание. Крыши уходили вперёд неровными рядами, местами соединялись досками, местами разделялись узкими провалами. На некоторых были закреплены верёвки с тканью, на других стояли бочки, ящики, забытые инструменты или просто груды мусора, которые никто не считал нужным убирать. Красоты в этом, пожалуй, не было. Но и уродством назвать не получалось. Снова это самое слово – недокрасота. Не лучшее из придуманных мной, но пока более точного у меня не имелось.

– Здесь тише, – сказал Андат.

Я кивнул.

– Не в смысле звуков. Их тут хватает. Просто меньше людей, которые считают, что имеют право к тебе обратиться.

Я достал дощечку и написал: «Ты часто здесь?»

Он прочитал, немного помолчал.

– Иногда.

Для другого человека это, наверное, означало бы «не хочу отвечать». Для Андата, как я начинал понимать, это мог быть вполне развёрнутый ответ. Он не выглядел раздражённым моим вопросом, но и радости от разговора не показывал. Скорее терпел сам факт, что теперь тишина разделена на двоих, а значит, иногда её всё же придётся нарушать.

Мы прошли по нескольким крышам. В одном месте Андат перепрыгнул через узкий промежуток между домами и только потом обернулся, будто вспомнил, что рядом человек, который ещё недавно не мог нормально стоять после повозки. Я посмотрел вниз. Высота была неприятной, но не такой, чтобы тело отказалось двигаться. Прыжок дался легче, чем ожидалось. Не изящно, зато без падения. Андат ничего не сказал, но коротко кивнул, и мы пошли дальше. Внизу в это время начался спор. Сначала я не обратил внимания – в Маренае люди спорили часто и с большим чувством. Но затем раздался резкий хлопок, сухой и короткий, совсем не похожий ни на удар молота, ни на треск дерева.

Мы остановились почти одновременно. На улице под нами один человек стоял с вытянутой рукой, в которой дымился старый пистоль. Другой лежал на мостовой, и почти сразу вокруг его тела начала расползаться тёмная лужа. Несколько прохожих обошли их, не ускоряя шага. Один торговец даже недовольно передвинул корзину, чтобы не мешала проходу, и продолжил спорить с покупателем. Я смотрел вниз и не понимал, чего именно жду. Крика? Паники? Стражи? Хотя бы любопытства? Ничего этого не происходило. Человек с пистолем опустил руку, его лицо исказилось – не от страха, скорее от осознания, которое пришло слишком поздно. Затем улица дрогнула, словно по ней прошла невидимая волна, и всё повторилось. Тот же человек стоял чуть иначе. Другой снова был жив. Несколько коротких слов, которых я не разобрал. Рука поднимается. Хлопок. Тело падает. Прохожие проходят мимо, как проходили до этого.

Я медленно достал дощечку, но не сразу написал хоть что-то. Не потому, что не находил слов. Слова были. Просто каждое казалось либо слишком большим, либо слишком пустым. В итоге я вывел: «Что это?»

– Петля, – сказал Андат.

Он произнёс это спокойно. Не равнодушно, но без того напряжения, которое, как мне казалось, должно было сопровождать убийство, повторяющееся прямо посреди улицы.

Я написал: «Почему никто?»

– А что им делать?

Вопрос прозвучал не грубо. Скорее честно. Андат присел у края крыши, положив руки на колени, и некоторое время смотрел вниз. Там пистоль снова поднялся, снова выстрелил, снова человек упал, снова улица на миг будто сбилась с дыхания. Я заметил, что некоторые прохожие всё же обходят место чуть шире, но делают это привычно, без страха. Как обходят яму, грязь или торговца, который слишком настойчиво зовёт к прилавку.

– Если кто-то сознательно убивает человека, иногда их затягивает. Убийцу и убитого. Снова и снова. Воспоминания приходят под конец, перед самой смертью. Или перед выстрелом. Не знаю точно. Я не проверял.

Я посмотрел на него.

Андат понял взгляд и чуть скривился.

– Отец однажды сказал: хочешь понять – проверь сам. Хороший совет, если не думать, что он означает.

Я снова посмотрел вниз. Убийца в очередной раз поднял пистоль. Убитый, кажется, что-то говорил. Возможно, просил. Возможно, обвинял. Звук с улицы доходил плохо, да и петля будто сама съедала часть происходящего, оставляя только главное: намерение, выстрел, смерть. Всё остальное казалось лишним. Я написал: «Их можно вытащить?» Андат ответил быстро, почти сразу, будто слышал этот вопрос не впервые и сам однажды уже пытался найти в нём лазейку.

– Нет. По крайней мере, так говорят. Если влезешь, петля всё равно продолжится. Иногда люди пытались. Кто из жалости, кто из интереса, кто из-за того, что считал себя умнее всех. Обычно после этого начинали меньше считать.

Я не стал уточнять. Возможно, не хотел знать. Возможно, понимал, что письменные вопросы здесь лишь заставят Андата говорить больше, чем ему хочется. Внизу снова прозвучал хлопок, и я вдруг подумал, что человек с пистолем наверняка каждый раз успевает понять. Не всё время. Не сразу. Только в конце. Слишком поздно, чтобы не сделать, но достаточно, чтобы осознать. Если это наказание, то кто-то подошёл к делу с неприятной точностью.

Андат молчал. Потом вдруг вдохнул резко, как будто воздух перед ним закончился. Его рука поднялась к горлу. Пальцы вцепились в кожу, лицо на несколько секунд стало пустым, не испуганным даже, а отрезанным от происходящего. Он закашлялся без звука, будто пытался вдохнуть через невидимую петлю. Я машинально потянулся к нему, но он второй рукой коротко остановил меня. Не грубо. Просто ясно: не надо. Через пару секунд всё прошло. Андат опустил руку, медленно выдохнул и отвернулся к улице так, будто ничего не случилось. Я смотрел на него, держа дощечку, но не писал. Вопрос был очевиден. Настолько очевиден, что задавать его казалось почти бессмысленным.

– Не сейчас, – сказал он.

Я не стал спорить.

Внизу снова выстрелили.

Некоторое время мы сидели молча. Ворона устроилась на трубе рядом и чистила перья, совершенно не впечатлённая ни петлёй, ни приступом Андата, ни моим отсутствием понимания. Возможно, для неё всё это было обычной частью города. В Маренае, похоже, многое становилось обычным, если повторялось достаточно долго. Даже убийство. Даже смерть. Даже то, что человек рядом с тобой на несколько секунд начинает задыхаться, а потом делает вид, будто так и должно быть. Я стёр вопрос, который так и не написал, и вывел другое: «Уйдём?» Андат прочитал, затем кивнул.

– Да.

Мы поднялись. Он больше не смотрел вниз, я тоже. Не потому, что петля стала менее неприятной, а потому что я понял: смотреть можно сколько угодно, но ничего от этого не изменится. Человек поднимет пистоль. Другой упадёт. Люди обойдут их стороной. Улица дрогнет. Всё начнётся снова. В этом было что-то настолько простое, что даже объяснений не требовало. Или наоборот, требовало слишком много.

Дальше Андат повёл меня по крышам уже молча. Несколько раз мы спускались на улицу, потом снова поднимались через дворы, лестницы и узкие проходы, которые я в одиночку вряд ли нашёл бы даже с третьей попытки. Маренай постепенно темнел, хотя небо и без того не было светлым. Просто огни в окнах становились заметнее, дым над крышами гуще, а люди на улицах двигались иначе – медленнее, осторожнее, будто город менял правила ближе к вечеру, но не считал нужным объявлять об этом вслух. На одном из перекрёстков снова мелькнул мальчишка с золотыми глазами. Он пробежал прямо перед нами, ловко нырнул между двумя женщинами с корзинами и едва не сбил с ног старика, который, впрочем, даже не выругался, а только махнул рукой ему вслед. Мальчишка обернулся на ходу, улыбнулся кому-то за нашими спинами и исчез в боковом проходе. Я проводил его взглядом.

– Пётр, – сказал Андат.

Я посмотрел на него.

– Местный. Бегает.

Это объяснение было настолько исчерпывающим в своей бесполезности, что я почти оценил. Я написал: «Глаза». Андат посмотрел на дощечку и коротко кивнул.

– Да. Золотые.

Сказано это было без удивления. Видимо, золотые глаза здесь были не самым значимым поводом для разговоров. Или конкретно Пётр уже давно перестал быть поводом для чего бы то ни было.

Мы прошли ещё немного, пока не вышли к краю невысокой крыши, откуда был виден один из внутренних дворов. Там несколько стражников о чём-то говорили с человеком в дорогом плаще. Из-за расстояния слов было не разобрать, но имя, произнесённое кем-то снизу, всё же долетело до нас.

Тоара.

Андат остановился.

– Скоро прибудет.

Я помнил это имя. Ещё в повозке приглянулось. Я написал: «Кто?»

– Женщина-рыцарь. Если коротко.

Он помолчал, будто решая, стоит ли добавлять.

– Лучше не становиться причиной её приезда.

Я посмотрел на него.

– Не ты, – уточнил он. – В этот раз.

Я написал: «Почему?»

Андат некоторое время смотрел вниз, на людей во дворе. Потом сел на край крыши, свесив одну ногу, но так спокойно, будто высота вообще не имела значения.

– Ищет одну убийцу. Инес.

Имя прозвучало спокойно, но в голосе появилась осторожность. Не страх. Скорее нежелание произносить слово громче, чем нужно.

Я написал: «В городе?»

– Говорят.

«Ты видел?»

Андат посмотрел на меня дольше обычного. Вороны где-то над нами перестали шуметь, или мне просто так показалось.

– Видел.

Он сказал это после паузы.

Я ждал.

– Она нашего возраста. На вид.

Последние два слова он добавил так, будто сам понимал их ненадёжность. В этом мире «на вид» вообще, похоже, было слабым доказательством чего угодно. Я написал: «Опасна?» Андат потёр пальцами горло, словно там всё ещё оставалось неприятное ощущение после недавнего приступа, но быстро убрал руку.

– Если Тоара едет сюда из-за неё, значит да.

Разумно. Слишком разумно, чтобы быть полезным.

– Отцу не говори, – сказал он после недолгой паузы.

Я посмотрел на него.

– Про то, что видел её.

Я не сразу ответил. Вопрос был простой, но за ним явно стояло больше, чем короткая просьба. Данатес был его отцом. Данатес был капитаном стражи. Данатес взял ответственность за меня. А Андат, которого я знал меньше дня и который до этого почти не смотрел в мою сторону, просил скрыть от него информацию об убийце, из-за которой в город собиралась женщина-рыцарь. Я написал: «Зачем?» Андат усмехнулся. Почти незаметно.

– У всех должны быть секреты.

Ответ был плохой. Но честнее, чем мог бы быть.

Я посмотрел на дощечку, потом стёр вопрос и написал: «Пока».

– Пока?

Я кивнул.

Он, кажется, понял правильно. Не обещание навсегда. Не клятва. Просто отсрочка. Для человека, который едва научился писать, это было, пожалуй, достаточно сложное соглашение.

– Пойдёт, – сказал он.

Снизу снова произнесли имя Тоары. Затем другое – Дэкс. При нём голоса стали тише. Я уловил лишь обрывки: «недуг», «не для площади», «если узнают». Андат тоже услышал, но никак не отреагировал. Или сделал вид, что не отреагировал. Впрочем, теперь я уже начинал понимать, что в Маренае большинство важных вещей произносят именно так: не полностью, не вслух и не для тех, кто случайно оказался рядом.

Я записал на краю дощечки несколько слов, пока они не исчезли из памяти.

«Тоара. Инес. Дэкс. Недуг.»

Андат посмотрел на запись.

– Лим сказал записывать непонятное?

Я кивнул.

– Хороший совет. Только не показывай всё подряд отцу.

Я посмотрел на него.

– И это тоже хороший совет, – добавил он.

Мы пошли обратно уже другими улицами. Вороны летели над нами, иногда садились на крыши, иногда пропадали за трубами и появлялись снова. Пётр больше не попадался. Петля осталась где-то позади, хотя звук выстрела ещё несколько раз возвращался в голову без всякой причины. Инес, Тоара, Дэкс, приступ Андата, золотые глаза мальчишки – всё это лежало в памяти отдельными камнями, которые пока не складывались в дорогу. Возможно, со временем сложатся. Возможно, просто будут мешать идти. Когда мы почти дошли до здания стражи, Андат остановился у поворота.

– Дальше сам найдёшь?

Я кивнул.

Он кивнул в ответ и уже хотел уйти, но задержался.

– Башню не всем показывай.

Я написал: «Не моя».

– И не моя.

Он помолчал.

– Поэтому и не показывай.

После этого Андат ушёл, не прощаясь. Просто свернул в переулок и исчез среди серых стен так же спокойно, как появился на башне. Я некоторое время смотрел ему вслед, потом убрал дощечку под мышку и пошёл к зданию стражи. У входа один из стражников спросил, не потерялся ли я. Я покачал головой. Он хмыкнул и пропустил внутрь.

В комнате, где мне выделили место, было тихо. Я сел на край лежанки, достал дощечку и посмотрел на слова, записанные неровными строками. Некоторые знаки размазались. Некоторые я сам едва мог разобрать. Но это были мои записи. Мои следы за день, который иначе растворился бы в шуме Мареная. Я стёр почти всё. Оставил только несколько слов.

«Башня. Недокрасота. Петля. Инес. Пока.»

Потом, подумав, добавил ещё одно.

«Андат.»

Не потому, что понял его. Скорее потому, что не понял.

Глава 4. Пуля

Прошло немного времени. Не знаю, сколько именно, потому что в Маренае дни не слишком хорошо отличались друг от друга, особенно если не пытаться связывать их с небом. Оно почти всегда оставалось одинаково тёмным, тяжёлым и равнодушным, будто просто висело над городом из привычки. Люди, впрочем, как-то ориентировались: открывали лавки, закрывали ставни, меняли караулы, спорили на рынках, уходили в мастерские и возвращались из них так, будто всё происходило по понятному порядку. Я этот порядок пока не понимал, но уже начинал узнавать отдельные его части. Где утром шумнее. Где лучше обходить телеги. У каких стражников можно пройти молча, а какие обязательно зададут вопрос, даже если заранее знают, что я отвечу кивком или несколькими кривыми словами на дощечке.

Данатеса я видел всё реже. Иногда он появлялся в здании стражи на несколько минут, говорил с кем-то из подчинённых, смотрел бумаги, ругался на чужие решения, которые сам же потом исправлял, и снова исчезал. Мне никто не объяснял, с чем это связано. Впрочем, объяснений я и не требовал. У капитана городской стражи, как выяснилось, постоянно находились дела, а в последнее время их, судя по лицам окружающих, стало больше. Несколько раз я слышал имя Дэкса. Тихо, не для общего разговора. Рядом с этим именем часто возникали слова, которые обрывались раньше, чем я успевал записать их целиком. Болезнь. Покой. Совет. Не для улиц. Всё это лежало в голове отдельными кусками, не желая складываться во что-то цельное. Я не торопил.

С Андатом мы начали пересекаться чаще. Не сразу. Не так, будто кто-то решил, что нам необходимо стать друзьями, и уж точно не потому, что он внезапно проникся ко мне интересом. Просто в городе существовали места, куда он ходил, и некоторые из них теперь знал я. Иногда мы встречались у заброшенной башни. Иногда на крышах. Иногда он сам коротко махал рукой, если видел меня внизу, и это означало, что можно идти за ним. Разговоров между нами всё ещё было немного. Он не любил говорить лишнее. Я не мог. Получалось почти удобно. Вороны тоже никуда не делись. Не все, конечно. Большинство, наверное, уехало с Лимом, если вороны вообще способны куда-то уезжать в составе чужого багажа. Но несколько птиц остались в Маренае и периодически возникали рядом с такой уверенностью, будто город принадлежал им не меньше, чем людям.

В тот день мы с Андатом снова вышли ближе к окраинным улицам. Погода, если это слово здесь вообще годилось, была обычной: серый воздух, слабый ветер, запах дыма и сырости. Андат шёл впереди, выбирая путь через узкие проходы и дворы, в которых я один наверняка заблудился бы уже после второго поворота. Мы спустились с одной из низких крыш во двор, где у стены стояли старые бочки и несколько пустых ящиков. Отсюда можно было выйти на улицу, проходившую между двумя длинными каменными домами. На одном из них окна были заколочены, на другом почти все ставни закрыты. Место выглядело жилым только отчасти, но в Маренае таких мест хватало. Город вообще умел выглядеть одновременно обитаемым и заброшенным, словно люди здесь не столько строили жизнь, сколько занимали уцелевшие промежутки между чужими обломками.

– Дальше лучше через переулок, – сказал Андат. – На главной опять что-то перекрыли.

Я написал на дощечке: «Почему?»

– Может, стража. Может, торговцы. Может, кто-то снова решил, что его личная беда важнее дороги.

Ответ меня устроил. Не потому что объяснял, а потому что в Маренае подобные объяснения часто были честнее подробностей. Мы двинулись к выходу из двора. Ворона, до этого сидевшая на краю крыши, каркнула и перелетела на соседнюю трубу. Я машинально посмотрел за ней и именно из-за этого, наверное, заметил движение там, где не должен был. В конце переулка мелькнула фигура в чёрном. Не просто человек в тёмной одежде – таких здесь хватало. Этот был укутан так, словно не хотел оставлять миру даже очертания собственного тела. Лицо скрывал капюшон или шарф, я не успел понять. Он стоял боком к нам, почти у стены, и рука его была вытянута куда-то в сторону заколоченного дома. В первый миг мне показалось, что он просто указывает на что-то. Затем в его пальцах блеснул металл.

Пистоль был старый, короткий, тёмный, будто собранный из железа и чужого упрямства. Хлопок раздался резко, слишком громко для узкого переулка. Звук ударился о стены, отскочил, на миг заполнил всё пространство, и в то же мгновение я увидел пулю. Не знаю, как. Она не должна была быть видна. По крайней мере, мне кажется, что такие вещи не видят глазами. Они происходят быстрее мысли, быстрее движения, быстрее того момента, когда человек успевает решить, что ему нужно испугаться. Но я увидел. Или понял. Между этими словами вдруг не оказалось разницы. Пуля шла не прямо из переулка. Она будто вышла из стены сбоку, пройдя через камень так, словно тот был не преградой, а частью пути. Я не видел, в кого стрелял человек в чёрном. Не видел цели, не видел лица, не понимал причины. Зато видел, куда теперь летит кусочек металла. В сторону Андата. Ни в грудь, ни в голову. Ниже. В ногу, чуть выше колена.

Времени не было, и всё же оно почему-то нашлось. Андат ещё не понял. Его шаг продолжался, тело двигалось вперёд, рука чуть отводила полу одежды в сторону, чтобы не зацепиться за ящик. Пуля приближалась. Быстро, очень быстро, но я успел понять не скорость, а результат. Она войдёт в ногу. Пробьёт ткань, кожу, мясо, пройдёт глубже, сорвёт движение, заставит его упасть. Всё это не было знанием из книг. Я просто увидел, как событие должно случиться. Не картинкой даже. Скорее завершённой мыслью. Пробьёт.

Рука вытянулась сама. Я не решил её вытянуть. Не успел бы. Пальцы будто попытались ухватить не пулю, не воздух, а саму необходимость того, что должно было произойти. На короткое мгновение всё вокруг стало неприятно ясным: чёрная фигура в конце переулка, ворона на трубе, Андат, ещё не успевший обернуться, пуля, уже почти коснувшаяся ткани. Она ударила в ногу и упала. Просто упала вниз, звякнув о камень так буднично, что звук показался издевательством. Ткань на ноге Андата была пробита. Маленькая рваная дырка там, где должна была быть кровь. Но крови не было. Нога не подломилась. Андат сделал ещё половину движения, затем резко остановился, словно тело всё-таки ожидало боли и не получило её в назначенный срок.

Несколько секунд никто не двигался. Андат смотрел вниз. Я тоже. Пуля лежала у его ноги маленьким тёмным куском металла, потерявшим всю свою важность. Ворона на трубе молчала, и тишина от этого казалась ещё менее естественной, чем недавний выстрел. Потом из переулка выскочил тот самый человек в чёрном. Он бежал к нам так, будто сам не понимал, куда именно и зачем. Остановился в нескольких шагах от Андата, посмотрел на его ногу, на пулю, на дырку в ткани. Лица я всё ещё не видел. Только тень под капюшоном и сбившееся дыхание.

– Я… – начал он.

Голос был глухим, хриплым.

Андат медленно поднял на него взгляд.

– Ты стрелял?

– Не в тебя.

Ответ прозвучал слишком быстро. Андат чуть повернул голову в сторону стены, из которой, как мне показалось, и вышла пуля. Потом снова посмотрел на мужчину. Я не знал, понял ли он то же, что и я. Возможно, понял больше. Возможно, меньше. По его лицу это было трудно определить.

– Помощь нужна? – спросил человек в чёрном.

Андат снова посмотрел на свою ногу. Потом наклонился и поднял пулю двумя пальцами. Раны по-прежнему не было. Только дырка в ткани.

– С чем?

Мужчина молчал.

– Ты попал, – сказал Андат. – Но не попал.

Это была не шутка. Скорее попытка сформулировать невозможную вещь достаточно коротко, чтобы она не развалилась. Человек в чёрном перевёл взгляд на меня. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы стало ясно: он тоже заметил мою вытянутую руку. Возможно, не понял, что произошло. Скорее всего, не понял. Зато запомнил. Я почему-то был в этом уверен.

– Прости, – сказал он.

После чего отступил назад.

– Эй, – произнёс Андат.

Мужчина не остановился. Развернулся, быстро ушёл в переулок и исчез за поворотом. Не побежал, но именно это почему-то выглядело хуже. Как человек, который уже решил, что оставаться нельзя, но не хочет привлекать к себе ещё больше внимания. Я опустил руку, и сразу стало плохо. Не больно. Боли не было. Просто из тела разом ушло что-то важное, как будто внутри меня держалась тонкая нить, а её вдруг выдернули вместе с остатками тепла. Колени ослабли, воздух стал густым, звуки Мареная отдалились. Андат что-то сказал, но я не разобрал. Или разобрал, но смысл не удержался.

Я сделал шаг назад, потом ещё один.

– Кай?

Имя прозвучало уже ближе. Я попытался написать что-нибудь на дощечке, но пальцы не сразу поняли, как держать грифель. На тёмной поверхности появилась кривая линия. Бессмысленная. Такая же, как в первые дни у Лима. Забавно. Стоило чему-то непонятному случиться, и всё обучение вдруг отступило на несколько шагов назад. Андат подошёл ближе, но не стал хватать меня за плечо. Только смотрел внимательно. Напряжённо. Его лицо уже не было равнодушным, хотя и испуганным его назвать нельзя. Он снова посмотрел на пулю в своей руке, на дырку в ткани, затем на меня.

– Это ты сделал?

Я хотел ответить. Правда хотел. Но язык, как обычно, не справился, а рука с грифелем оказалась слишком тяжёлой для такой простой вещи, как слово «не знаю». В итоге я просто покачал головой. Не отрицая. Скорее честно признавая, что ответа нет. Андат понял это правильно. Наверное.

– Домой, – сказал он.

Я кивнул, хотя не был уверен, чей именно дом он имел в виду. До здания стражи путь казался длиннее, чем должен был. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, и вскоре я уже почти не смотрел по сторонам. Маренай размазался в серые стены, редкие лица и обрывки голосов. Ворона летела где-то сверху, но даже её карканье звучало как через воду. Андат шёл рядом, чуть впереди, но не уходил далеко. В руке он всё ещё держал пулю. Мы добрались до здания стражи без разговоров. У входа кто-то спросил, что случилось. Андат ответил коротко: ничего. Я бы, наверное, усмехнулся, будь у меня на это силы. Ничего – хорошее слово. Им удобно закрывать всё, что не хочется объяснять.

Внутри я дошёл до своей комнаты почти автоматически. Дощечку положил на стол, грифель рядом, сам сел на край лежанки и некоторое время смотрел в пол. Нужно было записать случившееся. Пуля. Нога. Стена. Рука. Упала. Но слова не выстраивались. Даже мысль о них казалась слишком тяжёлой. В итоге я лёг, не раздеваясь. Последнее, что успел увидеть перед тем, как провалиться в сон, была ворона на подоконнике. Она смотрела на меня так, будто теперь знала чуть больше. И, как обычно, ничего не сказала.

Проснулся я не сразу. Вернее, открыл глаза, но ещё какое-то время не мог понять, вернулся ли полностью. Комната была той же: узкое окно, стол, дощечка, грифель, слабый серый свет, пробивавшийся сверху. На подоконнике вороны уже не было. Или она была раньше только частью сна. Отличить одно от другого становилось всё сложнее, а главное – всё менее полезно. Тело лежало тяжело, будто не отдыхало, а провалилось куда-то глубже сна и теперь с трудом вспоминало, как двигаться. Боли не было. Усталость тоже была не совсем обычной. Скорее пустота после чего-то, что я не знал как назвать. Я попытался поднять руку и несколько секунд просто смотрел, как пальцы нехотя сгибаются. Работали. Уже хорошо.

На столе лежала дощечка с кривой линией, оставшейся после моей попытки что-то написать. Рядом – грифель. Я сел, взял его и попробовал вывести слово «пуля», но первая буква вышла так неровно, что я стёр её почти сразу. От раздражения это не избавило. Смешно, наверное: пережить Тень, переход, чужой город, потерю памяти, а потом злиться из-за буквы. Впрочем, злость была слабой. Настоящей злости на что-либо у меня пока не получалось. Для неё, видимо, нужно лучше понимать, что именно у тебя отняли.

Когда я вышел из комнаты, в общем помещении стражи было шумно, но не больше обычного. Кто-то спорил возле карты, кто-то точил нож, кто-то ел прямо над бумагами, за что женщина с записями ругалась так, будто это преступление стояло рядом с убийством. Андата я не увидел. Данатеса тоже. Я постоял у двери, пытаясь решить, стоит ли кого-нибудь спрашивать, затем всё же подошёл к ближайшему стражнику и показал дощечку, на которой кое-как написал: «Андат?»

Стражник прочитал не сразу. Сначала прищурился, потом повернул дощечку чуть боком, будто от этого мои буквы могли стать воспитаннее.

– К лекарю ушёл, – сказал он наконец. – Ногу показать. Сказал, что сам дойдёт, значит, сам дойдёт. Упрямство у них семейное.

Я кивнул и уже собирался уйти, но стражник добавил:

– Если ты к нему, то дом лекаря возле старого колодца, дальше по улице с красными ставнями. Хотя тебе лучше кого-нибудь попросить проводить.

Я посмотрел на него.

– Да, понимаю, глупость сказал. Просить тебе пока нечем.

Он махнул рукой другому стражнику, чтобы тот объяснил дорогу жестами, но в этот момент снаружи каркнула ворона. Не громко, но достаточно отчётливо, чтобы я обернулся. Птица сидела на вывеске напротив входа и смотрела прямо на меня. Я уже не стал думать, совпадение это или нет. В Маренае, похоже, совпадения тоже имели дурную привычку выглядеть слишком уверенно. Я коротко кивнул стражнику, убрал дощечку под мышку и вышел наружу.

Ворона повела меня не так нагло, как в прошлый раз. Она перелетала с крыши на крышу, иногда задерживалась на выступах, иногда исчезала за трубой и появлялась снова, когда я начинал сомневаться в направлении. После сна идти было неприятно. Ноги слушались, но в теле оставалась слабость, будто любое резкое движение могло снова выдернуть из меня то, чего и так осталось немного. Город жил своим обычным образом. Люди шли по делам, торговцы кричали у лавок, где-то рядом ругались из-за цены на ткань. Никто не знал, что несколько часов назад пуля прошла сквозь стену и не пробила ногу Андата только потому, что что-то во мне решило иначе. Или не решило. Скорее случилось. Это слово подходило лучше.

Дом лекаря оказался низким, но широким, с выцветшими красными ставнями и запахом трав, который чувствовался ещё с улицы. У двери стояли две пустые скамьи, одна из них была исполосована следами ножа, будто ожидающие здесь люди часто не знали, куда деть руки. Я постучал не сразу. Сначала попытался восстановить дыхание, потом понял, что стою перед дверью слишком долго, и постучал всё же. Открыл мужчина с узким лицом, седыми волосами и руками, на которых было больше мелких шрамов, чем у некоторых солдат на лицах. Он посмотрел на меня быстро, без удивления, без вопросов, как человек, привыкший сначала оценивать состояние тела, а уже потом личность владельца.

– Ты с ним?

Я кивнул.

– Заходи. Только не падай у порога, мне сегодня и одного странного случая хватает.

Внутри пахло сильнее: сушёными травами, спиртом, старой тканью, железом и чем-то горьким. Комната была разделена ширмой, за которой кто-то тихо кашлял. Андат сидел на краю высокой деревянной лавки, закатав штанину. В руке он держал ту самую пулю. Рядом на столе лежал кусок ткани с дыркой, вырезанный, видимо, из его одежды. На ноге раны по-прежнему не было. Только маленькое покрасневшее место там, где пуля должна была войти. Сам Андат выглядел почти спокойно, но это спокойствие казалось натянутым. Не для окружающих, наверное. Для себя.

– Проснулся, – сказал он, заметив меня.

Я кивнул.

– Быстро.

Я написал: «Нет».

Андат прочитал, чуть усмехнулся и снова посмотрел на пулю.

– Тоже верно.

Лекарь стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на нас обоих с тем видом, который не обещал ни сочувствия, ни терпения к глупости. При этом двигался он удивительно аккуратно. Резкости в нём не было, но было ощущение, что если понадобится, он сделает всё нужное быстрее, чем человек успеет пожаловаться.

– Ещё раз, – произнёс он. – Пуля пробила ткань, коснулась ноги, упала. Крови не было. Раны не было. Боль не пришла. Человек, который стрелял, ушёл. Вы оба решили, что это достаточный повод не поднимать тревогу.

Андат посмотрел на него.

– Последнее не медицинская часть.

– Зато идиотская, а с ней я тоже часто работаю.

Я медленно написал: «Не знал».

Лекарь прочитал, задержал взгляд на моих буквах и, кажется, понял больше, чем было написано.

– Никто ничего не знает. Это не мешает людям делать вид, что у них есть план.

Он взял пулю у Андата, покрутил в пальцах, затем положил на стол. Пуля выглядела совершенно обычно. Даже слишком обычно для вещи, которая только что отказалась выполнить свою работу до конца. Лекарь снова осмотрел ногу, провёл пальцами вокруг покрасневшего места, чуть надавил. Андат никак не отреагировал, только смотрел вниз, будто ждал, когда тело наконец вспомнит о пропущенной боли. Я стоял сбоку и не знал, чего ожидаю сам. Возможно, что всё закончится очередным пожатием плеч. Возможно, что лекарь скажет нечто разумное и неприятное. В любом случае, дальше случилось не это.

Нога Андата резко дёрнулась.

Он тихо вскрикнул, почти сразу сжав зубы, но звук всё равно успел вырваться. Там, где секунду назад была только кожа с лёгким покраснением, открылась рана. Не медленно, не постепенно. Просто появилась, будто событие, задержавшееся по дороге, наконец догнало своё место. Кровь ударила сразу, тёмная и густая, ткань под ногой быстро намокла. Рана была сквозной. Я понял это по тому, как лекарь ругнулся и мгновенно подхватил ногу, проверяя выходное отверстие с другой стороны. Пули не было. Она всё так же лежала на столе.

Несколько мгновений всё стало очень простым. Андат сидел, побледнев, обеими руками вцепившись в край лавки. Лекарь действовал быстро, почти резко: зажал рану, приказал мне подать свёрток с чистой тканью, сам вытащил из ящика инструменты, какие-то порошки, узкие бинты и металлическую скобу. Я двигался так, как он говорил. Не потому, что понимал, а потому что в его голосе не оставалось места для лишних вопросов. Кровь текла, но не так долго, как могла бы. Лекарь остановил её чем-то жгучим, судя по тому, как Андат зажмурился и выдохнул сквозь зубы. Потом обработал рану, перевязал ногу плотно, но не грубо, и только после этого позволил себе снова выругаться. Уже тише.

– Вот теперь попала, – сказал Андат.

Голос у него был ровный, но слишком ровный.

Лекарь посмотрел на него так, будто оценил попытку шутки, но не собирался поощрять.

– Ещё раз так пошутишь – дам второй костыль. Для симметрии.

Я стоял рядом и смотрел на пулю на столе. Она не изменилась. Никакой крови, никакого следа того, что только что случилось с ногой Андата. В этом было что-то неправильное, но неправильность стала уже не внешней, а почти личной. Я не знал, что сделал. Но теперь стало труднее делать вид, что ничего не сделал. Пуля должна была пробить ногу там, в переулке. Не пробила. Пробила здесь. Позже. Без самой пули. Словно кто-то не отменил удар, а просто поставил его в сторону и забыл предупредить, что он вернётся.

Андат тоже смотрел на меня, внимательно, сдерживая боль и одновременно пытаясь сложить в голове ту же цепочку. Я уже видел этот взгляд после выстрела. Тогда в нём было напряжение. Теперь добавилось понимание, но неполное, оборванное на середине.

Я написал: «Ну и ну».

Почерк получился хуже обычного.

Андат прочитал и медленно кивнул.

– Понимаю.

Лекарь тем временем достал из угла костыль, проверил его, недовольно поморщился и всё равно передал Андату.

– На ногу не наступать. Вообще. Не «чуть-чуть», не «если нужно», не «я быстро». Услышал?

– Услышал.

– Это не значит, что понял.

– Понял.

– Тоже сомнительно.

Андат взял костыль так, будто это была личная обида, сделанная из дерева. Лекарь же сел за стол и начал что-то записывать. Писал он быстро, угловатыми знаками, почти не глядя на лист.

– Капитану сообщу.

Андат поднял взгляд.

– Не надо.

– Надо.

– Он занят.

– Значит, прочитает позже.

– Это не настолько важно.

Лекарь остановил перо и посмотрел на него.

– У тебя нога решила получить ранение с опозданием. В моём скромном понимании это достаточно важно, чтобы твой отец хотя бы поморщился над запиской.

Андат ничего не ответил. Возможно, потому что спорить было бессмысленно. Возможно, потому что сил на спор стало меньше. Я тоже молчал. Данатес узнает. От лекаря, не от нас. И, скорее всего, поймёт, что история странная. Но что именно он поймёт, я не знал. Мне и самому было бы неплохо сначала разобраться.

Когда мы вышли из дома лекаря, Маренай уже казался темнее. Или это я устал смотреть. Андат шёл медленно, с костылём, морщась только тогда, когда думал, что я не вижу. Пару раз я хотел предложить помощь, но не знал, как именно. Поддерживать его без разрешения казалось плохой идеей. Писать было слишком долго. В итоге я просто шёл рядом, чуть ближе, чем обычно, чтобы в случае чего успеть подставить плечо. Он это заметил, конечно. Но ничего не сказал.

Только у поворота к зданию стражи остановился.

– Если бы оно случилось сразу, я бы до лекаря ещё добирался.

Я посмотрел на него.

– С дырой в ноге, – добавил он. – Так что не смотри так, будто убил меня и передумал.

Я не знал, как именно смотрю, но фраза, пожалуй, была полезной. Я достал дощечку и написал: «Помог?»

Андат прочитал, потом посмотрел на перевязанную ногу.

– Криво.

Я кивнул.

– Но да.

Он снова пошёл вперёд, а я задержался на секунду, стирая слово с дощечки. Помог. Криво. Да. Всё это звучало достаточно точно, чтобы не приносить облегчения.

До здания стражи мы добрались медленно. Не потому, что путь был длинным, а потому что костыль Андата сразу решил стать отдельной проблемой, не хуже раны. Он не умел им пользоваться, раздражался на каждый неудачный шаг и всё равно делал вид, будто ничего особенного не происходит. Это получалось плохо. Не настолько, чтобы прохожие оборачивались, но достаточно, чтобы я видел: идти ему больно. Возможно, будь я разговорчивее, попытался бы сказать что-нибудь ободряющее. К счастью для нас обоих, такой возможности у меня не было, а писать сочувственные фразы на дощечке посреди улицы казалось занятием, достойным человека, который очень хочет получить костылём по голени.

У входа в здание стражи нас встретили почти привычно. Один стражник поднял глаза от кружки, посмотрел на костыль, затем на Андата, потом на меня, после чего решил, что вопросов у него меньше, чем желания не вмешиваться. Другой всё же спросил, что случилось, но Андат ответил коротко и настолько сухо, что тот предпочёл поверить в любую версию, кроме необходимости продолжать разговор. Внутри было шумно. Кто-то спорил о смене караула, кто-то искал потерянную печать, женщина с бумагами ругалась на молодого стражника, который снова что-то записал не туда. Жизнь в здании шла своим ходом, и в этом было даже удобно: если место достаточно занято собственными заботами, чужая странность проходит через него не сразу.

Данатеса не было. Это выяснилось почти сразу и, кажется, никого не удивило. Андат лишь кивнул, когда ему сказали, что капитана вызвали наверх, к людям, которые «снова не понимают, когда стоит молчать». Что именно это означало, мне никто не пояснил. Впрочем, рядом с именем Дэкса подобные расплывчатые фразы стали появляться всё чаще, и я уже начал привыкать к тому, что самые важные события в Маренае существуют как шум за закрытой дверью. Их слышно. Иногда даже можно разобрать отдельные слова. Но внутрь тебя всё равно не пускают.

Лекарь, как и обещал, прислал записку раньше, чем Данатес вернулся. Её принёс мальчишка-посыльный, худой, с вечно настороженным видом и руками, испачканными чернилами. Женщина с бумагами прочитала письмо, медленно подняла глаза на Андата, затем перевела взгляд на его ногу и сказала только одно слово, которое, судя по реакции стоявших рядом стражников, было не для официальных документов. Андат на это никак не ответил. Он сидел у стены, костыль лежал рядом, а пуля, завёрнутая в кусок ткани, была спрятана у него в кармане. Не знаю, зачем он её оставил. Как доказательство? Как напоминание? Как вещь, которая должна была сделать боль понятнее? В любом случае, выбрасывать её он не собирался.

Данатес вернулся ближе к вечеру. Выглядел он уставшим, но не так, как устаёт человек после драки или долгой дороги. Это была другая усталость – от разговоров, решений и людей, которым нельзя просто указать на дверь, даже если очень хочется. Он вошёл в общее помещение, уже на ходу слушая доклад одного из стражников, взял какие-то бумаги, пробежал глазами записку лекаря и только после этого остановился. Я видел, как его лицо на секунду стало серьёзнее. Не резко. Не театрально. Просто в привычной усмешке исчез один лишний слой.

– Нога решила получить ранение позже? – спросил он, подойдя к Андату.

– Примерно так.

– Семейная привычка делать всё не вовремя теперь добралась и до конечностей.

– Смешно.

– Мне тоже не очень.

Андат достал из кармана свёрток и показал пулю. Данатес взял её, осмотрел, затем посмотрел на меня. Я стоял рядом, держа дощечку, и заранее не знал, должен ли что-то написать. Писать «не знаю» стало бы правдой, но правдой бесполезной. В итоге я ничего не написал. Иногда молчание, даже вынужденное, оказывалось самым точным из доступных ответов.

– Видел? – спросил Данатес.

Я кивнул.

– Сделал?

Я посмотрел вопросительно.

Андат ответил раньше, чем я успел решить, как двигать рукой.

– Он не знает.

Данатес перевёл взгляд на сына.

– А ты?

– Тоже.

– Зато честно.

Он ещё раз посмотрел на пулю, потом вернул её Андату. В комнате вокруг нас все внезапно оказались слишком заняты своими делами, хотя несколько взглядов всё равно цеплялись за разговор. Данатес это заметил, конечно. Он вообще, кажется, замечал всё, что предпочёл бы не замечать.

– Потом разберёмся, – сказал он.

– Когда?

– Когда «потом» перестанет быть роскошью.

Андат ничего не ответил. Лицо у него почти не изменилось, но я почему-то понял, что ответ ему не понравился. Не разозлил. Не удивил. Именно не понравился своей ожидаемостью. Возможно, он заранее знал, что отец скажет что-то подобное, и оттого услышать это было неприятнее, чем если бы фраза оказалась новой.

Данатес задержался рядом ещё на несколько секунд, затем положил руку ему на плечо. Жест был короткий, почти неловкий. Такой, будто человек помнил, как это делается, но не был уверен, подходит ли момент.

– На ногу не наступай.

– Мне уже сказали.

– Значит, я скажу ещё раз. Вдруг сработает.

– На тебе же не сработало.

– Потому что я умнее советов.

– Это многое объясняет.

Данатес усмехнулся, но усталость никуда не делась. Через мгновение его снова позвали. Кто-то сказал имя Дэкса, тише, чем остальные слова, но достаточно громко, чтобы я услышал. Капитан раздражённо выдохнул, словно хотел остаться и всё-таки разобраться, но город держал его за воротник крепче, чем собственные обещания. Он ушёл почти сразу, бросив через плечо, чтобы Андат не геройствовал, а я не давал ему причин. Последнее звучало несправедливо, но спорить с человеком, который уже исчез за дверью, было сложно.

После этого несколько дней стали более тихими. Андат ходил с костылём и ненавидел его молча, что, наверное, было самым убедительным способом ненавидеть предмет. На крыши мы не поднимались. К башне тоже не ходили. Он появлялся в общем помещении, сидел у окна или у стены, иногда читал старые записи, иногда просто смотрел на улицу. Я продолжал записывать слова, тренировать письменность и пытаться не думать о пуле. Получалось плохо. Не потому, что воспоминание было страшным. Страх как раз быстро притупился. Хуже было другое: событие осталось незаконченным даже после того, как рана появилась. В голове всё равно торчал вопрос, похожий на занозу. Что именно я сделал?

Андат задал его первым. Не вслух и не сразу. На третий день после лекаря, когда в здании стало тише, а большая часть стражников разошлась по сменам, он постучал костылём по полу рядом со мной и коротко кивнул в сторону заднего двора. Я взял дощечку и пошёл следом. Двор был небольшим, замкнутым между стеной здания, старым складом и глухой каменной оградой. Там хранили пустые ящики, разбитые бочки, сломанные тренировочные щиты и прочие вещи, которые ещё не выбросили только потому, что кто-то всё ещё надеялся найти им применение. Ворона сидела на ограде и, судя по виду, уже заранее считала происходящее глупостью.

Андат поставил на ящик пустую глиняную банку. Сам отошёл на несколько шагов, опираясь на костыль, и посмотрел на меня.

– Попробуем.

Я написал: «Что?»

– То, что было с пулей.

Я посмотрел на банку, потом на него. Предложение было плохим. Не опасным, пожалуй, но плохим именно своей разумностью. Если что-то непонятное произошло один раз, нормальный человек, наверное, должен рассказать взрослым, магам, лекарям или кому здесь положено разбираться в невозможном. Мы же стояли на заднем дворе здания стражи с пустой банкой и собирались проверять, могу ли я заставить реальность снова ошибиться.

Я написал: «Зачем?»

– Потому что Данатес занят. Лекарь знает только, что рана опоздала. Я знаю, что без тебя она бы не опоздала. Ты знаешь, что ничего не знаешь. Плохой набор.

Это было длиннее обычного для Андата. Видимо, он действительно думал об этом все дни.

– Надо хотя бы понять, повторяется ли.

Я посмотрел на банку. В ней не было ничего особенного. Старая, с трещиной у края, чуть испачканная. Если она разобьётся, Маренай, вероятно, переживёт потерю. Если не разобьётся, вопросов станет больше.

Я написал: «Опасно».

Андат посмотрел на слово и кивнул.

– Да.

Ответ был честным.

– Но меньше, чем ждать следующей пули.

С этим было трудно спорить. Я стёр слово и встал напротив банки. Андат взял небольшой камень с земли, примерился и бросил. Камень ударил в банку. Всё произошло обычно: глухой стук, банка сдвинулась, качнулась, упала с ящика и разбилась о камни двора. Осколки разлетелись почти красиво, если такие вещи вообще можно было называть красивыми. Андат посмотрел на меня.

– Ничего.

Я кивнул.

Вторая банка оказалась чуть меньше. Андат поставил её на то же место, снова взял камень, но теперь перед броском посмотрел на меня внимательнее.

– Тогда ты увидел, что будет.

Я написал: «Пробьёт».

– Сейчас?

Я посмотрел на банку. Камень. Расстояние. Ящик. Бросок. Удар. Банка падает и разбивается. Схема была простой, даже слишком. Но именно простота, наверное, и помогала. Я попытался представить не саму банку, а то, что с ней случится. Удар. Падение. Разбитие. Не остановить камень. Не поймать банку. Просто отодвинуть то, что должно прийти после удара. Мысль звучала чужой, но рука всё равно поднялась.

– Готов? – спросил Андат.

Я не был готов.

Кивнул.

Камень ударил в банку. Та сорвалась с ящика, упала на камни и осталась целой. Не треснула. Не раскололась. Просто легла на бок, как будто решила не участвовать в ожидаемом исходе. Мы оба молчали. Ворона на ограде каркнула, но даже это прозвучало тише обычного. Андат медленно подошёл к банке, наклонился, не забывая о раненой ноге, и только потянулся к ней рукой, как она вдруг лопнула. Без нового удара. Без причины, которую можно было увидеть. Осколки разошлись в стороны, будто банка всё же вспомнила, что должна была сделать несколько секунд назад.

Андат замер.

Я опустил руку и почувствовал слабость. Не такую сильную, как после пули. Скорее короткое опустошение, будто меня заставили задержать дыхание дольше, чем следовало.

– Повторяется, – сказал он.

Я написал не сразу. Пальцы дрожали, но терпимо.

«Позже».

Андат прочитал и посмотрел на осколки.

– Да. Позже.

После этого мы уже не могли остановиться сразу. Не из безрассудства, хотя оно тоже, наверное, где-то рядом стояло и ждало своей очереди. Просто первая проверка дала слишком много и слишком мало одновременно. Мы поняли, что это повторяется, но не поняли, что именно повторяется. Андат нашёл ещё несколько банок, треснутую кружку и одну металлическую миску, которую, по его словам, всё равно давно пора было выбросить. Я каждый раз пытался не делать лишнего. Не напрягаться сильнее, чем нужно. Не думать о магии, силе, чуде или чём-то подобном. Только о событии. Ударится. Разобьётся. Упадёт. Сомнётся. Придёт звук.

С банкой, которую Андат уронил с высоты, получилось иначе. Она ударилась о камни, осталась целой, и мы уже решили, что я не справился, но через несколько мгновений её бок вмялся внутрь сам по себе, будто невидимая ладонь всё же прижала глину к полу. Звук вышел неприятный, хрустящий. После этого у меня потемнело в глазах, и пришлось сесть на ящик. Андат не стал говорить, что хватит. Просто подождал, пока я сам подниму голову. В этом было что-то правильное. Он не заботился вслух, не делал вид, что понимает больше меня, но и не торопил.

Последняя попытка вышла самой странной. Банка разбилась сразу. Нормально, без задержки, осколки разлетелись по двору. Я уже решил, что ничего не случилось, но потом до нас дошёл звук. Запоздалый треск, короткий и сухой, будто сам удар задержался где-то по пути, а потом всё же догнал собственные последствия. Андат медленно повернул голову ко мне.

– Ты звук отложил.

Я смотрел на осколки.

Сила, если это была сила, не остановила банку. Не спасла её. Не изменила результат. Она просто взяла часть события и поставила её в другое место. Позже. На несколько мгновений. Иногда больше, иногда меньше. Мысль была слишком большой, чтобы полностью поместиться в голове, но достаточно простой, чтобы начать пугать.

Я написал: «Я не выбирал».

Андат прочитал.

– Но что-то выбрал.

«Не знаю».

– Я тоже.

На этом, пожалуй, и следовало остановиться. Двор был усеян осколками, у меня дрожали руки, а Андат стоял слишком бледный для человека, который просто наблюдал за разбитыми банками. Мы собрали крупные куски, мелкие отодвинули к стене, миску спрятали под ящик, будто это могло скрыть от мира сам факт происходившего. Ворона всё это время смотрела с ограды, а когда мы закончили, каркнула и улетела. Не знаю, означало ли это одобрение или разочарование. Впрочем, у ворон Лима, кажется, эти чувства вообще различались с трудом.

– Пока никому, – сказал Андат.

Я поднял взгляд.

– Не потому что это не важно. Потому что если сейчас рассказать, нас либо не поймут, либо поймут слишком быстро. Оба варианта плохие.

Я написал: «Данатес?»

Андат помолчал. Дольше, чем требовалось для простого ответа.

– Потом.

Ответ был похож на тот, который сам Данатес дал несколькими днями раньше. Возможно, Андат это тоже понял. Лицо у него на мгновение стало неприятно пустым.

– Когда будет что сказать.

Я кивнул.

Он посмотрел на осколки у стены, потом на мою дощечку.

– Как это назвать?

Я подумал. Слова «остановка» не подходило. Остановка означала бы, что событие не случилось. Но всё случалось. Просто не сразу. «Задержка» звучала ближе, но слишком обычно. Так можно было сказать о караване, Сайпе или Данатесе, который снова не пришёл вовремя. Я стёр прежние записи, медленно вывел новое слово и показал Андату.

«Отложить».

Он прочитал несколько раз.

– Отложить, – повторил он вслух.

Слово повисло между нами довольно спокойно. Слишком спокойно для вещи, которая могла заставить пулю опоздать с ранением.

– Ладно, – сказал Андат. – Пусть будет так.

Мы вернулись в здание стражи уже ближе к вечеру. Никто особенно не спрашивал, чем мы занимались. Возможно, потому что вид у нас был достаточно невинный. Двое молчаливых парней, один с дощечкой, другой с костылём. Не самый опасный вид в городе, где по улицам могли стоять петли с убийствами, а женщины-рыцари приезжали искать убийц. Но я-то чувствовал усталость в руках, в груди, в ногах. Не боль. Именно пустоту. Как после сна, из которого тебя вытащили раньше, чем ты успел восстановиться.

В своей комнате я достал дощечку и записал всё, что получилось вспомнить. Банка ударилась – разбилась позже. Банка упала – помялась позже. Банка разбилась – звук пришёл позже. Почерк снова был плохим, но я не стал переписывать. Потом внизу вывел одно слово.

«Отложить».

Посмотрел на него, стёр и написал снова.

Не потому, что стало понятнее.

Просто хотелось убедиться, что слово держится.

Глава 5. Отражение

После двора с банками день уже не смог вернуться в обычное состояние. Формально ничего особенного больше не произошло: никто не стрелял, нога Андата не решила получить вторую рану, Данатес не вернулся с внезапным желанием разобраться во всём немедленно, а вороны не заговорили человеческими голосами, хотя после последних событий это, наверное, удивило бы меня меньше, чем должно было. Мы просто разошлись. Андат ушёл куда-то в сторону общего помещения, всё ещё опираясь на ненавистный костыль и делая вид, что не замечает, как на него смотрят, а я вернулся в свою комнату, держа дощечку под мышкой так крепко, будто она могла удержать в себе смысл случившегося. На ней было написано одно слово: «отложить». Я несколько раз стирал его и писал снова, проверяя не столько буквы, сколько само ощущение. Слово держалось. События – нет.

К тому моменту усталость уже перестала быть просто слабостью. Она стала чем-то более глубоким, почти полым. Будто внутри тела оставили достаточно сил, чтобы дойти до лежанки, но забыли всё остальное. Я сел, потом лёг, даже не пытаясь снять одежду, и какое-то время смотрел в потолок. Нужно было думать. О банках, о пуле, о ране, которая догнала Андата позже, о том, что я сделал это не случайно и не совсем намеренно. Но мысли не складывались. Они доходили до слова «отложить», задерживались рядом с ним и распадались, как будто сами тоже не хотели случаться до конца. В итоге я перестал сопротивляться. Глаза закрылись почти сами, и сон пришёл не мягко, не постепенно, а сразу, как провал под ногами.

В этот раз сна не было похоже на обрывки, которые раньше всплывали в голове без спроса. Он начался слишком ясно. Я стоял перед зеркалом, хотя не помнил, чтобы в моей комнате было зеркало, и смотрел на самого себя. Только отражение не повторяло меня. Оно было выше, крепче, старше не по возрасту даже, а по тому, как держалось. В нём было больше веса. Больше уверенности. Лицо оставалось моим, но я почему-то сразу понял, что если бы такой человек оказался рядом в Маренае, я бы не захотел вставать у него на пути без причины. Он смотрел спокойно, без радости, без жалости, без той торжественности, с которой, наверное, полагается обращаться к собственной потерянной памяти. Скорее так, будто оставил себе деловую записку и раздражался, что пришлось тратить на неё время.

– Я начну издалека, – сказал он.

Голос был моим. Уже не в первый раз, но от этого легче не становилось. Когда собственный голос звучит с чужой уверенностью, в нём быстро начинаешь слышать больше, чем хочется.

– Если ты видишь это, значит, что-то всё же пошло не так при путешествии к центру. Что именно – не знаю. На момент записи, или, если быть точнее, на момент откладывания этого воспоминания, я мог только предполагать. Я отложу... нет, для тебя уже отложил некоторые воспоминания на случай, если случится нечто из ряда вон. Затягиваю со вступлением, но надеюсь, ты поймёшь. Сам себя всё-таки.

Зеркало дрогнуло, но не разбилось. В его глубине возникло другое место, огромное настолько, что сначала я не понял, на что смотрю. Камень, стены, тёмные пролёты, башни и переходы складывались в дворец, сопоставимый с городом. Не здание даже, а застывшая попытка мира доказать, что масштаб может быть давлением. Он стоял посреди серой пустоты или над ней, я не мог разобрать, потому что края картины расплывались. В нём не было уюта, не было привычной городской тесноты Мареная, не было даже ощущения, что его строили для людей. Скорее люди могли однажды решить, что способны жить внутри такого, если у них совсем не останется выбора.

– Запомни это, – сказал отражённый я. – Поймёшь позже. Или не поймёшь. В таком случае у нас проблемы хуже, чем я рассчитывал.

Дворец исчез не сразу, а словно отступил назад, оставив после себя тяжесть в глазах. Я хотел спросить, что это за место, но во сне, как и наяву, мой голос не работал. Или я просто ещё не знал, что он может вернуться.

– Данное сообщение напрямую связано с тем, что наша с тобой особенность снова активизирована, – продолжил он. – Будь аккуратен в её использовании. Не потому, что это благородно, а потому, что ошибки стоят дорого. Ты не отменяешь вещь полностью. Не спасайся этой мыслью. Ты откладываешь явление, событие, если способен понять, что именно должно произойти. Чем лучше понимаешь, тем точнее работаешь. Чем хуже понимаешь, тем больше шансов устроить себе и всем рядом неприятности. Не буду грузить тебя сильнее. Раз ты это видишь, значит, у тебя, скорее всего, проблемы с памятью, а объяснять сложное пустой голове – занятие неблагодарное.

Слова были холодными, почти грубыми, но в них не было презрения. Это почему-то делало их хуже. Он говорил о моей пустой голове как о техническом ограничении, не как об оскорблении. Так же, наверное, можно сказать о сломанной двери, мокром порохе или тупом ноже. Неприятно, но полезно учитывать.

Потом в голове начали всплывать лица. Не как воспоминания. Я не чувствовал к ним ничего. Ни узнавания, ни тепла, ни опаски. Просто изображения, вложенные в сон вместе с именами. Первым появился мужчина средних лет с чёрными волосами, бородой и бакенбардами. На нём был выцветший зеленоватый плащ, слишком старый, чтобы казаться красивым, но достаточно крепкий, чтобы ещё долго не развалиться. За его спиной на миг возник домик в глуши, окружённый тёмными деревьями или тем, что в этом мире заменяло деревья. Воздух там казался влажным и тяжёлым, а тени между стволами лежали слишком глубоко.

– Его имя – Бун, – сказал прежний я. – Запроси у кого-нибудь информацию о Буне из Западного Теневого Леса. Кто-нибудь знающий точно найдётся. Если не найдётся, значит, ты спрашиваешь не тех или уже опоздал.

Лицо Буна исчезло. На его месте появилась женщина с очень светлой кожей, белыми глазами и длинными светло-жёлтыми волосами. Она была в серо-белом плаще, который на другом человеке мог бы выглядеть торжественно, но на ней казался скорее привычной дорожной вещью. Белые глаза не делали её мёртвой или слепой. Наоборот, в них было слишком много внимания. Я смотрел на неё и ничего не чувствовал, кроме странного неудобства от того, что прежний я явно знал больше, чем оставил нынешнему.

– Её имя – Ава. Проси информацию об Аве Волкер. Тоже кто-нибудь да найдётся.

Следующее лицо было самым обычным и потому неприятным. Мужчина с короткими чёрными волосами, без заметных шрамов, без странной одежды, без всего, за что взгляд мог бы зацепиться. Кроме глаз. Они были фиолетовыми. Не яркими, не светящимися, не такими, чтобы сразу объявлять их чудом. Но достаточно чужими, чтобы всё остальное лицо начинало казаться маской.

– К нему постарайся не приближаться, – сказал прежний Кай, и впервые в его голосе появилось что-то, похожее не на страх, а на сухое признание опасности. – В принципе постарайся не приближаться ни к кому из организации «Исследователей», кроме Авы. Поверь себе на слово. Это экономит время.

Слово «Исследователи» прозвучало так, будто должно было значить многое. Для меня оно не значило почти ничего, но само отсутствие смысла не делало его пустым. Скорее наоборот. Некоторые слова, даже непонятные, сразу занимают место в голове так, будто давно ждали, когда их туда вернут.

Передо мной снова стояло отражение. Более высокий, крепкий, матёрый я. Он смотрел прямо, и на этот раз никакие лица не перебивали его речь. Мне показалось, что самое важное он оставил напоследок не из заботы, а потому что так удобнее: сначала инструкции, потом принцип.

– И ещё. Помни: ты можешь использовать свои силы для достижения максимальной прибыли из любой ситуации. Не морщись, если ещё умеешь. Я говорю не о красивых словах. Ты способен давать людям жизнь. Не вечную, не бесплатную, не всем и не всегда, но достаточно, чтобы они платили почти чем угодно. Временем. Информацией. Услугами. Верностью. Секретами. Если тебе не совсем отшибло мозги, ты быстро поймёшь, что именно делать.

Он сказал это просто. Без злобы. Без восторга. Так говорят о цене хлеба, о плохой дороге, о том, что перед выходом лучше проверить оружие. И именно это осталось во мне глубже всего. Не дворец, не Бун, не Ава, не фиолетовые глаза неизвестного, а спокойная уверенность, что чужая жизнь может быть предметом обмена, если у тебя в руках достаточно редкая возможность её отложить.

– На этом всё, – произнёс прежний Кай. – Остальное тебе придётся собрать самому. Я бы пожелал удачи, но если ты всё ещё я, удача будет не главным.

Зеркало потемнело.

Я проснулся резко, но не вскочил. Просто открыл глаза и долго сидел неподвижно, вцепившись пальцами в край лежанки. Комната была настоящей. Стол. Дощечка. Грифель. Узкое окно. Тусклый свет. Всё на месте. Только внутри что-то изменилось, и это изменение не спешило объясняться. Сон был слишком цельным, слишком точным, чтобы списать его на усталость после банок. Сны могли быть странными. Могли подсовывать лица, дома, голоса и чужие фразы. Но этот не просил верить. Он действовал как оставленная инструкция. Как запись, которую я должен был получить именно тогда, когда снова начал делать то, что прежний я называл особенностью.

Я потянулся к дощечке и хотел записать имена, пока они не распались. Бун. Ава Волкер. Исследователи. Западный Теневой Лес. Человек с фиолетовыми глазами. Дворец. Центр. Я выводил слова медленно, потому что рука ещё дрожала после сна, но буквы получались лучше, чем вчера. Это почему-то раздражало. Будто тело решило восстановить письменность быстрее, чем я успел понять, что ещё вернулось вместе с воспоминанием. Когда я дописал последнее слово, в горле появилось странное ощущение. Сухость. Не боль. Скорее забытая тяжесть, как если бы там долго лежала закрытая дверь, а теперь кто-то с другой стороны осторожно толкнул её пальцами.

Я сглотнул.

Звук вышел тихий, но настоящий.

Я замер. Потом попытался сделать вдох глубже. Воздух прошёл иначе. Не так, как раньше, когда любая попытка говорить упиралась в пустоту. Теперь в груди и горле появилось сопротивление, знакомое и незнакомое одновременно. Я не помнил, каково это – говорить. Точнее, не помнил умом. Тело помнило лучше.

– Отложил, – сказал я.

Слово вышло хриплым, низким, будто его вытащили из колодца. Я сам вздрогнул от собственного голоса. Несколько секунд просто сидел, слушая, как он ещё будто держится в воздухе комнаты. Потом сказал снова, тише:

– Отложил.

На этот раз получилось ровнее.

Я засмеялся бы, наверное, если бы мог понять, как это сделать сейчас правильно. Вместо этого только выдохнул и закрыл лицо рукой. Радость пришла не сразу. Сначала было удивление, почти недоверие, потом осторожная проверка, потом уже что-то более тёплое и резкое, чем всё, что я успел почувствовать за последние дни. Голос вернулся. Не память. Не прошлое. Не ответы. Но голос. Вещь, отсутствие которой я уже начал принимать как часть себя, вдруг оказалась не потерянной навсегда, а отложенной, как и многое другое.

Некоторое время я говорил отдельные слова, едва слышно, почти шёпотом, будто боялся спугнуть возможность. «Кай». «Бун». «Ава». «Нет». «Да». Голос хрипел, ломался, не всегда слушался, но был моим. Настоящим моим, не только тем, что звучал из зеркала. От этого становилось легче и неприятнее одновременно. Потому что если голос мог вернуться вот так, через отложенное воспоминание, значит, прежний я действительно знал, что делал. А если он знал, что делал, то фраза про прибыль тоже была не случайной жестокостью сна.

Данатеса, разумеется, не было. Я узнал это ещё до того, как вышел из комнаты: его голос невозможно было спутать с другими, а в здании стражи сегодня звучали все, кроме него. В общем помещении оказалось шумно, но не слишком. Окада сидела за столом, заваленным бумагами, и что-то вычёркивала с таким видом, будто каждый неверный знак был личным оскорблением. Та самая женщина, которая принесла мне воду в первый день, ругалась с документами всё так же уверенно, как другие ругались с людьми. Я остановился перед её столом, держа дощечку в руках, хотя теперь она уже не была единственным способом объясняться.

Окада подняла глаза.

– Если ты снова потерялся внутри здания, это будет новый уровень.

Я открыл рот и не сразу решился. Глупо. Только что говорил в комнате, но там меня никто не слышал. Сказать что-то при другом человеке оказалось сложнее, чем вытянуть руку к пуле.

– Нет, – произнёс я.

Окада застыла.

Перо остановилось над бумагой. Несколько чернил всё же упало вниз, расползаясь маленьким пятном. Она посмотрела на меня так, будто я не заговорил, а вытащил из-за спины вторую голову.

– Повтори.

Голос у меня был хриплый, но уже не такой чужой.

– Нет.

В общем помещении стало тише не сразу, а волной. Сначала замолчал ближайший стражник, потом тот, с кем он говорил, потом ещё двое у двери. Кто-то повернулся. Кто-то тихо присвистнул. Я почувствовал, что начинаю жалеть о выбранном месте для проверки.

Окада медленно положила перо.

– Данатес будет недоволен, что пропустил это.

– Он часто пропускает важное? – спросил я.

Фраза вышла неровно. Слишком длинная для голоса, который вернулся меньше часа назад. Но она всё же вышла. Окада посмотрела на меня ещё внимательнее, потом коротко усмехнулась.

– Иногда он называет это работой.

Несколько стражников продолжали смотреть. Я почти физически почувствовал, как история моего внезапного голоса уже начала расползаться по зданию. Возможно, к вечеру она станет вдвое длиннее и втрое глупее. Но сейчас это было не главным. Я положил дощечку на край её стола и повернул так, чтобы она могла прочитать записи.

– Мне нужна информация, – сказал я, осторожно подбирая слова. – Об этих людях. И об организации.

Окада прочитала. Сначала быстро, потом медленнее. На имени Буна её лицо почти не изменилось. На Аве Волкер она чуть прищурилась. На слове «Исследователи» в помещении, кажется, стало тише уже по-настоящему, хотя я не был уверен, заметили ли это остальные или только она.

– Откуда ты знаешь эти имена?

Вопрос был ожидаемым.

– Всплыли в памяти.

Это была не совсем ложь. Даже почти правда, если не уточнять, каким именно способом всплыли и что ещё было сказано во сне.

Окада несколько секунд смотрела на меня, решая, достаточно ли этого ответа. Видимо, решила, что недостаточно, но выбить лучший всё равно не сможет. Или просто не захотела устраивать допрос посреди общего помещения, где каждый лишний слух находил себе ноги быстрее крысы.

– Бун из Западного Теневого Леса, – сказала она негромко. – Не самое обычное имя для человека, который только вчера учился писать.

– Я не вчера.

– Смысл ты понял.

Я кивнул. Потом вспомнил, что теперь могу не только кивать.

– Понял.

Окада взяла чистый лист и переписала имена своим почерком, быстрым и ровным. Когда дошла до Исследователей, остановилась на миг.

– Об Исследователях знают все, кто хоть немного слушал, когда старшие говорили не совсем бессмыслицу. Они одними из первых объяснили людям, куда нас всех занесло, что такое Тени, где лучше не строить дороги и почему некоторые места убивают не сразу. Раньше они появлялись чаще. Сейчас меньше. Но если Исследователь входит в город, даже самые гордые люди внезапно вспоминают, как выглядит уважение.

Я слушал и пытался удержать лицо спокойным. Значит, слово действительно было большим. Не тайной маленькой группы, не названием случайных бродяг, а чем-то, что город знал, уважал и, возможно, боялся.

– Ава? – спросил я.

– Ава Волкер... слышала. Не видела. Белые глаза?

Я не ответил сразу, и это, видимо, стало ответом.

– Значит, та самая. Про неё надо спрашивать не у стражников на входе. Я попробую узнать через людей, которые ещё помнят старые списки проходов. Но быстро не обещаю.

– Бун?

– С ним сложнее. Западный Теневой Лес – не место, куда люди ходят за грибами.

– А за чем ходят?

Окада посмотрела на меня так, будто голос вернулся ко мне слишком рано.

– Обычно за неприятностями. Иногда за ответами. Разница не всегда заметна.

Я кивнул и убрал дощечку, но она удержала лист пальцами.

– Данатесу сказать?

Вопрос был простой, и в нём не было попытки поймать меня. Окада, похоже, действительно спрашивала. Я подумал о сне, о прежнем себе, о словах про прибыль, о том, что Данатес и так был занят Дэксом, а ещё о том, что некоторые вещи становятся чужими сразу после того, как произнесёшь их вслух.

– Об именах можно, – сказал я. – Не обо всём.

Окада не стала уточнять, где проходит граница между одним и другим. Возможно, потому что сама всю жизнь работала с бумагами и знала: самое важное редко пишут полностью.

– Хорошо, – произнесла она. – Но если эти имена приведут за собой проблемы, я скажу, что ты начал говорить и сразу испортил мне день.

– Справедливо.

Она хмыкнула.

– Голос вернулся, а наглость уже была. Удобно.

После разговора с Окадой я не вернулся в комнату. Внутри здания стало слишком тесно. Слишком много людей успело узнать, что немой больше не немой, и каждый взгляд норовил стать вопросом. Я вышел через боковой двор, поднялся по знакомой лестнице, потом ещё выше, на крышу, где ветер был холоднее, а город звучал глуше. До башни идти не стал. Сил не было. Да и не каждое место стоило превращать в убежище от себя самого.

Я сел у низкого каменного бортика и долго смотрел на Маренай. Город жил, как жил всегда. Дым поднимался над крышами. Где-то кричали торговцы. По улице прошла группа стражников. На дальнем перекрёстке люди обходили место старой петли так привычно, будто сама смерть стала частью городской разметки. Я подумал о Сайпе, которого, кажется, следовало бы жалеть сильнее. Об Андате, которому я помог криво, но всё же помог. О человеке в чёрном, стрелявшем не в него. Об Инес, которую он, возможно, пытался убить. О Бунe, Аве, Исследователях и дворце, слишком огромном для сна.

Последние слова прежнего Кая возвращались чаще остальных. Ты способен давать людям жизнь в обмен на что угодно. Сначала мне хотелось решить, что эта мысль должна быть отвратительной. Так было бы проще. Удобнее. Тогда можно было бы отделить себя нынешнего от того человека в зеркале, сказать, что он был кем-то другим, более жёстким, более испорченным, более опасным. Но мысль не вызвала отвращения. Не сразу. Первым пришло понимание. Простое, почти спокойное: да, так можно. Если событие можно отложить, если смерть иногда можно задержать, если боль можно заставить прийти позже, то между «сейчас» и «потом» появляется место. Маленькое, хрупкое, опасное, но место. А любое место можно занять. Любое редкое умение можно обменять. Любую зависимость можно превратить в цену.

Мне это понравилось.

Не как нравится хорошая еда, тёплая вода или удачное слово. Иначе. Тише. Глубже. Как нравится найденный ключ, даже если ещё не знаешь, какую дверь он открывает. Я сидел на крыше, слушал ветер и пытался заставить себя хотя бы немного осудить эту мысль. Получалось плохо. Наверное, память действительно вернулась не вся, но что-то во мне оказалось достаточно целым, чтобы быстро понять выгоду. Прежний Кай рассчитывал на это. Нынешний Кай, как ни неприятно признавать, не подвёл.

Я произнёс слово почти беззвучно, проверяя, что голос всё ещё со мной.

– Отложить.

Внизу Маренай продолжал жить, умирать, спорить и делать вид, что всё происходящее можно как-нибудь пережить. Я смотрел на него сверху и впервые за долгое время чувствовал не только пустоту.

Этого было мало, чтобы назвать себя прежним.

Но достаточно, чтобы понять: прежний не исчез.

Глава 6. Нить

Фанфары в Маренае звучали нечасто. Обычно город обходился криками торговцев, руганью стражников, скрипом телег и тем особым гулом, который появляется в местах, где слишком много людей давно делают вид, что привыкли ко всему. Фанфары же были звуком официальным, неприятно прямым, словно кто-то на время запрещал городу прятать важные события в переулках, недосказанностях и чужих записях. Сегодня скрывать прибытие Тоары не собирались. Центральную дорогу расчистили заранее, хотя расчистили плохо: люди всё равно стояли слишком близко, тянули шеи, переговаривались, спорили, кто из всадников настоящий герой, а кто просто удачно держится в седле. Маренай любил смотреть на чужую силу. Особенно когда эта сила ехала не за ним.

Я сидел у окна второго этажа в доме, который снаружи выглядел достаточно неприметно, чтобы его не запомнили, и достаточно удобно стоял над дорогой, чтобы из него было видно всё нужное. Двое за моей спиной спорили уже некоторое время. Вернее, один спорил, второй отвечал, а я слушал, пока по центральной дороге медленно двигался отряд. Впереди ехала Тоара. Даже издалека она выглядела тяжёлой не из-за веса доспехов, а из-за того, как вокруг неё менялось внимание людей. Тяжёлые пластины брони почти не блестели под серым небом, секира за спиной казалась слишком большой для долгой дороги и слишком удобной для того, чтобы напоминать окружающим: перед ними не украшение для встречи. Теневая лошадь под ней ступала ровно, без суеты, будто тоже понимала, что сейчас ей положено быть частью зрелища. Рядом с Тоарой ехал Данатес. Он держался так расслабленно, что на его месте другой человек выглядел бы оскорбительно небрежным. Но Данатес умел превращать небрежность в предупреждение. Он, кажется, одинаково спокойно сопровождал бы рыцаря, преступника, короля или собственную смерть, если бы та явилась по расписанию и не мешала делам.

– Спорю, всё же из-за Инес, – сказал первый за моей спиной. – Слишком уж вовремя. Сначала слухи, потом охотники, потом эта с секирой. Не бывает такого совпадения.

– Бывает, – ответил второй. – Просто потом выясняется, что совпадение было чьей-то работой.

Они говорили негромко, но не шёпотом. Оба знали, что в этой комнате лишних ушей нет, а если появятся, то ненадолго. Первый стоял ближе к двери, высокий, сухой, с лицом человека, которого однажды задержали по подозрению в терроризме и который после этого считал себя вправе обижаться на город чуть больше остальных. Ошибка была глупая: он осматривал местность для меня, сделал это слишком тщательно, а стража в тот день оказалась слишком нервной. Его отпустили, конечно. Но теперь он каждый раз произносил слово «стража» так, будто оно оставляло неприятный привкус. Второй сидел у стены, сложив руки на груди, и говорил меньше. Он вообще предпочитал тратить слова так, как другие тратят хорошие ножи: только если без них не обойтись.

– Может, из-за Дэкса, – продолжил первый. – Состояние скрывают хуже, чем думают. Если Тоару позвали из-за него, это уже не слухи, а беда.

– Если бы её позвали из-за Дэкса, фанфар было бы меньше.

– Или больше. Чтобы все решили, что дело не в нём.

– Слишком сложная мысль для тех, кто организовывал встречу.

Первый фыркнул, но спорить не стал. Внизу Тоара проехала мимо лавки старого кожевника, где обычно сидели дети, делая вид, что помогают, а на деле мешая всем подряд. Сегодня даже они молчали. Несколько женщин у края дороги склонили головы, кто-то бросил цветы, которые тут же попали под копыта следующей лошади. Данатес сказал что-то Тоаре, и та чуть повернула голову. По его лицу нельзя было понять, шутит он или сообщает нечто важное. По её – тоже. Хорошо. Люди, которых легко читать на расстоянии, редко доживают до того, чтобы по центральной дороге их встречали фанфарами.

– Слушай, Пётр, – сказал первый, наконец устав спорить с тем, кто не собирался проигрывать, – а откуда вообще мнение, что Инес пришла за тобой?

Я не ответил сразу. Не потому что вопрос был сложным, а потому что ответ не требовался от меня. Второй за стеной понимал это не хуже.

– Не так давно на чёрном рынке за эти золотые глаза была объявлена награда, – сказал он вместо меня. – Она, скорее всего, пришла за лёгкой прибылью. Уже не первая. За последние два дня от троих избавились, пока кое-кто, а именно ты, отдыхал у стражников.

Первый поморщился.

– Будто я им сам попался.

Я посмотрел на своё отражение в мутном стекле. Золотые глаза в нём всегда казались ярче, чем должны были. Всё остальное лицо рядом с ними выглядело почти лишним: слишком светлые волосы, слишком мягкие черты, слишком юный вид. Люди в Маренае любили говорить, что я похож на белый одуванчик, который почему-то научился бегать быстрее чужих рук. Это помогало. Одуванчиков жалеют, приветствуют, зовут по имени, улыбаются им, когда они перебегают улицу и машут рукой. За одуванчиками не всегда замечают охрану, запасные выходы, людей на крышах и то, что одуванчик запоминает, какие двери сегодня открыты, а какие закрыли на новый засов.

– Трое за два дня – это много, – сказал первый уже тише.

– Для тебя – да.

– Для всех это много.

Он хотел добавить что-то ещё, но вдруг резко замолчал. Рука его дёрнулась к груди, пальцы вцепились в ткань так, словно под ней открылась рана, которую нужно немедленно зажать. Он согнулся, втянул воздух сквозь зубы, и на лице у него проступило то выражение, которое невозможно спутать с обычной болью. Обычная боль принадлежит тебе. Эта приходила чужой. Он попытался вдохнуть, но вдох оборвался, а вторая рука на миг потянулась ниже, к боку, будто там тоже должно было быть что-то мокрое, горячее, вытекающее наружу. Второй не встал. Только посмотрел внимательно, отсчитывая про себя секунды. Я тоже не двинулся. Помогать здесь было нечему. Оставалось ждать, пока чужая смерть, когда-то оставленная за ним, снова отпустит.

Через несколько мгновений первый выпрямился. Лицо у него посерело, но он уже дышал. Не ровно, зато сам.

– Третий? – спросил второй.

– Второй, – ответил тот глухо. – Третий был без этого.

– Повезло.

– Ему или мне?

– Смотря кому из вас пришлось помнить.

Первый хотел огрызнуться, но передумал. В комнате снова стало слышно фанфары. Отряд Тоары уже приближался к подъёму, ведущему к дворцу правителя. Дворец Дэкса возвышался дальше по дороге, тяжёлый, старый, куда менее огромный, чем некоторые любили рассказывать приезжим, но достаточно большой, чтобы напоминать: даже в городе, привыкшем к странностям, власть предпочитает смотреть сверху. Сейчас туда вели Тоару, и это было одновременно удобно и неприятно. Удобно, потому что все взгляды были на ней. Неприятно, потому что Тоара наверняка понимала это не хуже меня.

Если Инес пришла за лёгкой прибылью, она была глупее слухов. Если не пришла – умнее тех, кто пустил слух. Второе казалось вероятнее. Исполнители с чёрного рынка думали о глазах. Заказчик думал о цене. Тоара, скорее всего, думала об Инес. Данатес делал вид, что думает только о дороге к дворцу, но Данатес слишком редко думал только об одном. Мне нужно было, чтобы Тоара увидела Инес достаточно ясно, чтобы заняться ею, но не настолько близко, чтобы решить заняться мной заодно. Лучше всего направить одну проблему на другую и остаться в стороне. Это не всегда работает. Но если выбрать правильный момент, люди сами называют такое удачей.

Я встал.

– Уже? – спросил первый, всё ещё держась чуть кривее обычного.

– Уже.

– Охрану взять?

– Вы и так слишком заметные.

– Спасибо.

– Не за что.

Второй поднял глаза.

– Куда?

– Проверить одну нить.

Он не стал спрашивать, какую. Хороший подчинённый иногда полезен не тем, что выполняет приказы, а тем, что понимает, какие вопросы испортят скорость. Я вышел из комнаты, спустился по задней лестнице и оказался на улице, где шум встречи уже начал растекаться по соседним кварталам. Несколько человек узнали меня сразу. Женщина у лавки с сушёными корнями махнула рукой, и я улыбнулся ей в ответ. Мальчишка с корзиной крикнул моё имя, я кивнул, не сбавляя шага. Старик, которому я неделю назад помог донести связку досок, поднял два пальца в приветствии. Я ответил так же. Всё это занимало доли мгновения, но такие доли важны. Город должен видеть то, что привык видеть: приветливого мальчишку с золотыми глазами, который вечно куда-то бежит и почему-то успевает поздороваться. Если город видит это достаточно часто, он начинает защищать образ сам, даже не понимая, зачем.

К центральной дороге я не пошёл. Там было слишком много людей, слишком много стражи и слишком много шансов, что Тоара заметит лишнее раньше времени. Вместо этого свернул к нижним переулкам, потом через двор с треснувшей чашей, дальше мимо закрытой мастерской, где хозяин всегда держал боковую дверь незапертой, потому что ленился чинить замок, но слишком гордился, чтобы признать это. Маршрут был не самый короткий. Зато на нём было три запасных выхода, два человека, которые при случае соврут, что видели меня в другом месте, и один мостик между крышами, о котором не знали даже некоторые местные крысы. Я шёл спокойно. Бежать без причины – хороший способ убедить город, что причина есть.

Хьякко ждал в тёмном переулке за старой красильней. Он умел ждать так, что его не замечали даже те, кто смотрел прямо туда, где он стоял. В первый раз это раздражало. Потом я привык. Лицо худое, усталое, взгляд ровный. Как всегда.

– Хьякко, – сказал я. – Ну как?

Он не сразу ответил. Сначала посмотрел за мою спину, потом выше, на крыши, потом на тёмное окно красильни. Усталость в нём была не сонной, а старой, въевшейся. Такие люди отдыхают не тогда, когда спят, а когда наконец перестают ждать удара. С Хьякко это случалось редко.

– Не связан с нами, – произнёс он. – Не связан с нашим прошлым. В принципе будто ни с чем не связан. Новоприбывший под попечением капитана стражи. Пустая линия. Единственное, продемонстрировал интересную вещь, когда в его друга полетела пуля охотника за убийцами. Может быть полезен, пока его ещё можно привлечь.

– Размытая характеристика. Есть что-то ещё?

– Он сам размытый.

– Это не ответ.

– Это точнее ответа.

Я помолчал. Кай. Новоприбывший. Пустая линия. Человек, который, по словам Хьякко, не тянул за собой ни старых долгов, ни известных привязок, ни следов прошлого. В Маренае так не бывает. Даже у тех, кто приходит без памяти, обычно есть запах места, жесты школы, привычки города, следы страха или верности. Если у человека нет ничего, значит, это тоже след. Просто более опасный.

– Он знает, что ты за ним следил?

– Нет.

– Хорошо.

– Но вороны могли.

Я посмотрел на него.

– Вороны Лима?

– Похожие.

Это было неприятно. Лимовские птицы не входили в мои расчёты, а всё, что не входило в расчёты и при этом смотрело слишком внимательно, обычно рано или поздно начинало портить день.

– Позже, – сказал я. – Сейчас Инес.

Хьякко чуть повернул голову. Не резко, но достаточно, чтобы я понял: он услышал что-то раньше меня.

– Она прямо сейчас следит за тобой.

– Твою ж...

Договорить я не успел. Из темноты сбоку вылетел дротик. Тонкий, почти бесшумный, рассчитанный не на красивое убийство, а на точное попадание туда, где человек успеет испугаться уже после того, как тело перестанет слушаться. Хьякко двинулся быстрее, чем выглядел способным. Искусственная рука раскрылась с сухим металлическим щелчком, и из неё вышел клинок, узкий, чистый, слишком прямой для живой конечности. Он разрубил дротик в воздухе. Половинки упали на камни почти одновременно.

Я отступил на шаг.

– Возвращайся к охране, – сказал я. – Пусть отрабатывают.

– Ты сейчас без охраны.

– Значит, им будет стыдно быстрее.

Хьякко хотел ответить, но в проходе напротив появилась она.

Инес не вошла в переулок шумно. Она просто оказалась там, где секунду назад была темнота. Смольные волосы выбивались из-под капюшона, чёрно-красные глаза смотрели спокойно и неприятно прямо, рот скрывал тёмный шарф. Плащ почти не шевелился, хотя ветер в переулке гулял свободно. За спиной у неё висел клинок размером почти с неё саму, и от этого она должна была выглядеть нелепо, но странным образом от этого я чувствовал лишь большее напряжение.

Она не сказала ни слова.

Хьякко встал между нами.

Я не стал ждать, пока станет героично. Героизм обычно начинается там, где кто-то уже плохо посчитал расстояние. Я развернулся и пошёл в другую сторону, сначала быстро, потом быстрее, слыша за спиной первый удар. Металл ударил о металл так сухо, что зубы свело. Инес не пыталась кричать мне вслед, не бросалась словами, не обещала вырвать глаза. Это было хуже. Те, кто говорит, тратят дыхание на то, чтобы казаться страшнее. Те, кто молчит, часто и так знают, что страшны достаточно.

Эти глаза, чёртовы глаза. Сам бы их вырвал, но не в этой жизни и явно не в этих условиях.

Я свернул в боковой проход и позволил силе подняться.

Мир потерял цвет не сразу. Сначала серым стал камень под ногами, потом стены, потом небо между крышами, потом редкие лица людей на дальнем выходе из переулка. Всё лишнее уходило, как вода из треснувшей чаши. Оставались линии. Возможности. Ошибки, которых лучше не делать. Золотой свет проступил вдоль узкого прохода слева, потом погас, когда где-то впереди изменилась обстановка. Другой путь вспыхнул по ступеням наверх, через крышу красильни, но тут же раздвоился: короткий был быстрее, длинный безопаснее. Мне не нужно было объяснять глазам цель словами. Уйти живым. Не привести Инес к убежищу. Не дать Тоаре взять меня раньше времени. Найти маршрут, где чужие руки не успеют сомкнуться.

Золотая линия выбрала крышу.

Глаза заболели почти сразу. Не сильно, но знакомо: тонкая горячая нить за веками, обещание того, что если держать силу слишком долго, потом придётся платить кровью. Я поднялся по старой лестнице, перескочил через низкий парапет, прошёл по доске между домами и не побежал там, где хотелось. Золотой путь не любил суеты, если суета увеличивала шанс сорваться. Внизу кто-то крикнул моё имя, скорее приветственно, чем тревожно. Я махнул рукой, не останавливаясь. Приветливый мальчишка снова куда-то спешит. Ничего нового. Ничего опасного.

Позади, далеко не настолько далеко, как хотелось бы, снова ударил металл.

Хьякко задержит её. Не остановит навсегда, но задержит, в его навыки я точно верю. Тоаре нужно будет увидеть Инес. Инес нужно будет понять, что лёгкой прибыли здесь не будет. Охране нужно будет отработать. Всё это можно было сложить в нормальный план, если не умереть по дороге. Хорошие планы часто начинались именно с этого условия.

Золотая линия свернула вниз, в узкий проход между крышами, где обычный человек увидел бы только грязную стену и старую трубу. Я увидел ступень, выступ, щель, открытую ставню и двор, в котором через несколько мгновений никого не должно было быть. Глаза жгло сильнее. Я моргнул, и серый мир на миг поплыл, но путь не исчез. Значит, ещё можно.

Я шагнул за золотом, оставляя за спиной фанфары, Тоару, Инес, Хьякко и очередной день, который город потом, наверное, назовёт обычным.

Маренай хорошо умел делать вид, что ничего не случилось.

Мне оставалось только быть быстрее его слухов.

Глава 7. Блуждание

Самое неприятное в почти бесконечных тёмных полях не то, что они почти бесконечные. К этому, как ни странно, привыкаешь. И не то, что под ногами всё время хрустит не то трава, не то высохшие жилы земли, а где-то сбоку иногда шевелится тень, которую лучше не проверять на дружелюбие. К этому тоже привыкаешь, особенно если очень хочешь дожить до ужина. Самое неприятное – рано или поздно начать подозревать, что поле вовсе не бесконечное, а ты просто идиот, который идёт кругами и периодически называет это выбором маршрута.

Я остановился, посмотрел на очередную полоску серой мглы впереди и тяжело вздохнул.

– Каким бы живучим я ни был, над картографией нужно бы поработать, а то так дойду случайно до центра мира. А оно мне надо? Нет, оно мне не надо. Я человек простой, мне бы до Мареная, до еды, до кровати и желательно до момента, когда Гал посмотрит на меня с лицом человека, который не верил, но всё-таки обязан заплатить за проигранный спор.

Голос в пустом поле звучал хуже, чем в городе. В городе слова тонут в чужом шуме, цепляются за стены, получают хотя бы какую-то компанию. Здесь же они уходили вперёд и пропадали в темноте, будто даже эхо решало не связываться. Я шёл уже довольно долго. Насколько долго – вопрос сложный, потому что после третьего перехода я перестал делать вид, что счёт времени поможет. Остров за островом, серая мгла за серой мглой, поле за полем, и каждый раз надежда, что вот теперь-то выйду к знакомой дороге, сменялась новым куском мрака, в котором всё выглядело достаточно похожим, чтобы оскорблять лично меня.

– Когда спрыгивал с повозки, нужно было прихватить у Гала магическую карту переходов, – сообщил я пустоте. – У него таких штук двадцать в повозке, а мне бы и одной хватило. Ну, может, две. Да ладно, пять не так много. Он бы даже не заметил. А если бы заметил, сказал бы что-нибудь обидное, зато я бы сейчас не изображал героического заблудившегося гриба.

После встречи с Тенью тело всё ещё было не в лучшем состоянии. Ничего критического, если смотреть разумно, а я, между прочим, иногда умел смотреть разумно, когда выбора не оставалось. Руки двигались, ноги шли, голова держалась на плечах, а всё остальное можно было записать в мелкие неудобства. Усталость, правда, сидела глубоко, в костях, будто меня не били и не рвали, а долго выжимали, пока не убедились, что из Сайпа ещё можно добыть пару капель упрямства. Тень почти достала меня. Вот именно почти. А почти, как известно, не считается, если только ты не лекарь, стражник на отчёте или Данатес, который почему-то любит считать всё, что потом можно припомнить.

Я усмехнулся и пошёл дальше.

– Пф-ф-ф, угроза миру эти Тени, как же. Ну да, конкретно эта меня почти убила, но почти ведь не считается, следовательно, не так всё и плохо. Опять же, если бы Тени были совсем уж серьёзной угрозой, я бы тут не шёл, а лежал бы где-нибудь красиво и трагично, желательно с табличкой: «Сайп. Ушёл за картой, вернулся не сразу». Хотя нет, табличку бы сперли. Мир жесток.

Шутить было полезно. Во-первых, так легче идти. Во-вторых, пока разговариваешь, сложнее услышать то, что может идти за тобой. В-третьих, если всё-таки услышишь – можно будет честно сказать, что настроение до последнего держалось бодро. Я не то чтобы боялся поля. Боялся – слово слишком громкое. Просто уважал. Тёмные места за пределами городов вообще лучше уважать, особенно если они не подают вида, что заслужили это. Они не любят лишнюю самоуверенность. Впрочем, мою они почему-то терпели. Наверное, привыкли.

Где-то впереди серость стала плотнее. Переход. Наконец-то. Я подошёл к нему осторожнее, чем хотелось бы признать, потому что переходы бывают разные. Одни ведут туда, куда нужно. Другие туда, куда тоже нужно, но не тебе. Третьи, по моему личному мнению, просто издеваются. Я потёр лицо ладонью, посмотрел назад, где поле уже успело стать таким же чужим, как и все предыдущие, и шагнул в мглу.

Мир на миг исчез. Ни земли, ни неба, ни ветра. Только плотная серая тишина, в которой даже собственные мысли звучали так, будто их накрыли мокрой тканью. Потом тишина разошлась, и я вышел на каменистый склон. Внизу, к счастью, была не новая бесконечная равнина, а дорога. Настоящая дорога, пусть и тёмная, неровная, но достаточно похожая на путь к людям, чтобы я почти расчувствовался.

– Вот видишь, Сайп, – сказал я сам себе. – Не всё потеряно. Потерян, конечно, ты, но не всё. Разница тонкая, но для морального состояния важная.

Маренай показался не сразу. Сначала дорога, потом знакомые выжженные растения у обочины, потом дальние стены, распластанные в сумраке так надёжно, будто город притворялся скалой и сам уже начал себе верить. Я остановился на пригорке и позволил себе пару мгновений просто смотреть. Домом Маренай я бы не назвал. Слишком громко. Но местом, где меня знают достаточно хорошо, чтобы ударить за опоздание, – вполне. А это, если подумать, почти одно и то же.

– Интересно, Гал уже доставил мальчонку или тоже заблудился? Хотя да, этот хрыч о времени печётся, что это я. Наверняка уже сидит где-нибудь, врёт, что всё было под контролем, и требует оплатить коробку стабилизованных частиц, которую я, между прочим, спасительно велел выбросить. Вот бы за мной поисковую операцию выслали, и я бы не корячился... Хотя кого я обманываю, поисковая операция в моём случае обычно начинается с фразы: «Ну подождём ещё день, вдруг сам выползет».

К воротам я подошёл уже почти в хорошем настроении. Почти – потому что ноги к тому моменту решили подать официальный протест, а желудок напомнил, что оптимизм калорий не содержит. У ворот стояли стражники, и один из них, заметив меня, сначала прищурился, потом выпрямился, потом сделал лицо человека, который увидел не призрака, а проблему, вернувшуюся в рабочее время.

– Сайп? – спросил он.

– Нет, его более красивый и уставший брат. Конечно Сайп. Воду дашь?

Стражник не сразу ответил. Второй уже махнул кому-то внутрь ворот. Быстро. Слишком быстро. Я нахмурился.

– Не нравится мне ваша скорость радости. Обычно вы медленнее радуетесь. Где подвох?

Подвох появился почти сразу. Данатес вышел из ворот так спокойно, будто просто прогуливался и случайно решил встретить человека, который больше недели неизвестно где шатался после встречи с Тенью. Выглядел он всё тем же Данатесом: расслабленным, собранным и неприлично бодрым. Я уже поднял руку, чтобы поприветствовать его красиво, с достоинством и, возможно, с лёгким упрёком, но Данатес оказался быстрее. Подло быстрее. Он шагнул ближе и ударил меня в челюсть.

Хорошо ударил. С чувством. Профессионально.

Я успел только подумать о часах, но именно подумать, не потянуться. В этом и была вся мерзость: он бил не просто внезапно, а в тот короткий момент, когда человек ещё уверен, что сейчас начнётся разговор. Я отшатнулся, едва удержался на ногах и несколько секунд смотрел на него с тем уважением, которое обычно испытывают к особенно качественной подлости.

– Ты чего? – спросил я, осторожно проверяя челюсть. – Я вернулся живым, между прочим. В некоторых городах за это обнимают.

– В некоторых городах хуже дисциплина.

– Ты меня ударил.

– Да.

– В честь возвращения?

– В честь того, что ты опять заставил людей произносить фразу «Сайп, кажется, умер» с недостаточной уверенностью.

– Но ведь не умер.

– Поэтому удар был один.

Я посмотрел на стражников. Те старательно изучали стены, дорогу, небо, собственные сапоги – всё, кроме нас. Предатели, однако.

– Рад видеть? – спросил я.

Данатес помолчал ровно настолько, чтобы ответ не стал слишком мягким.

– Честно?

– Мог и соврать в качестве признательности. А теперь можно воду, еду, лежанку и пару дней, в течение которых меня никто не будет бить, звать, искать, назначать, отправлять, подозревать в смерти или пытаться героически использовать?

– Нет.

– Какое из перечисленного?

– Всё.

Я закрыл глаза.

– Я скучал. Правда. Без тебя жизнь была почти приятной, но чего-то не хватало.

Данатес кивнул в сторону города.

– Тоара прибывает. Ты закрываешь строй сопровождения.

– Я только что вернулся.

– Заметил.

– Я больше недели шёл.

– Значит, размялся.

– Меня почти убила Тень.

– Почти не считается. Ты сам это обычно говоришь.

Вот за это я его и не любил. Невозможно честно спорить с человеком, который запоминает твои же глупые фразы и возвращает их в самый неподходящий момент. Я вздохнул, принял флягу у одного из стражников, выпил так быстро, что вода почти не успела показаться вкусной, и пошёл за Данатесом внутрь. Отдых, как выяснилось, был роскошью для людей менее ценных. Ценных кадров, которые «прошлялись неизвестно где», следовало сразу возвращать в работу, пока они не вспомнили, что умеют притворяться мёртвыми убедительнее некоторых настоящих покойников.

К моменту, когда Тоара въезжала через центральную дорогу, я уже стоял в строю и делал вид, что не мечтаю лечь прямо на мостовую. Это было сложнее, чем многие битвы, но я справлялся. Фанфары били по голове, люди шумели, теневые лошади шли ровно, стража держала лица, будто всё под контролем, хотя если бы всё правда было под контролем, меня бы сейчас не поставили закрывать строй после недельного путешествия по чёрт знает каким островам. Данатес ехал впереди рядом с Тоарой. Разумеется, ехал так расслабленно, словно сопровождал не женщину, из-за которой половина города вытянулась в струну, а знакомую на скучную прогулку. Я видел Тоару сбоку и чуть сзади. Тяжёлые доспехи, секира за спиной, посадка ровная, взгляд не бегает. Встречались мы раньше. И рядом стояли, и напротив. Давно. Не то воспоминание, которое стоит доставать посреди городской дороги, особенно если голова и без того гудит.

– Ну здравствуй, старая беда, – пробормотал я себе под нос. – Ты, конечно, прекрасно выбрала день. Я как раз мечтал вернуться из почти смерти и сразу попасть в парад.

Шедший рядом стражник покосился на меня.

– Ты с кем?

– С самым умным человеком в строю.

– Так не услышит же?

– А вот теперь ты меня обидел. С собой я говорю, с собой.

Он предпочёл больше не спрашивать, что было мудро. Мы двигались медленно, потому что торжественные въезды всегда созданы для того, чтобы человек успел пожалеть о существовании обуви, седла, оружия, толпы и традиций. Люди кричали имя Тоары. Кто-то пытался выкрикнуть что-то про Инес, но его быстро заткнули соседи, потому что Маренай любил слухи, но не всегда любил, когда слухи становились слишком громкими рядом со стражей. Я держался ближе к хвосту отряда, где легче дышалось и проще было заметить, если кто-то решит устроить глупость. Глупость, правда, обычно не ждала разрешения.

Первый удар металла о металл я услышал не сразу. Фанфары, толпа, копыта, голоса – всё смешивалось. Но второй удар прошёл по слуху иначе. Сухой, короткий, слишком знакомый. Я замедлил шаг, повернул голову к боковым улицам. Там ничего не было видно, только узкий проход между домами и темнота, в которой обычный человек услышал бы просто очередной городской шум. Я был не обычным человеком. Во-первых, обычного человека Данатес не бил бы на входе в город с такой душой. Во-вторых, обычный человек не услышал бы сквозь крики толпы удары клинков в переулке неподалёку.

– Ну конечно, – тихо сказал я. – Потому что просто пройти до дворца было бы слишком скучно.

Я оглянулся вперёд. Данатес был далеко, рядом с Тоарой. Даже если бы он повернулся именно сейчас, увидел бы только строй, толпу и мою честнейшую спину, которая ещё секунду назад находилась там, где ей положено. Тоара, судя по всему, тоже не оборачивалась. Хорошо. Плохо. Как обычно, зависело от того, доживу ли я до объяснений.

Я свернул. Не резко. Резкие движения любят глаза толпы. Я просто сделал шаг в сторону, пропустил перед собой двоих горожан, нырнул за телегу, прошёл вдоль стены и оказался в переулке. Там шум дороги сразу стал глуше, будто город прикрыл дверь. Металл снова ударил о металл, теперь ближе. Я пошёл быстрее, хотя ноги тут же напомнили о недавнем поле, переходах и том, что «почти не умер» не означает «полностью отдохнул». Ничего. Ноги вообще любят жаловаться. Важные дела редко спрашивают их мнение.

Дорога к звуку вела через два узких прохода, двор с пустыми ящиками и старую красильню, от которой всегда пахло так, будто там однажды пытались покрасить саму смерть и та осталась недовольна оттенком. С каждым шагом звон становился яснее. Хьякко. Без сомнений. Его клинок был быстрым, коротким, точным. Он не бил широко, не тратил движение, не пытался казаться сильнее. Хороший мальчик. Ну, не мальчик уже, если придираться, но я имел право. Наставники вообще получают несколько неприятных привилегий, и привычка мысленно называть учеников мальчиками – самая безвредная из них.

Когда я добрался до переулка, бой уже шёл вовсю. Узкое место должно было быть преимуществом Хьякко, и отчасти так оно и было. Его искусственная рука раскрыла клинок, в другой он держал короткое лезвие, двигался низко, резко, свободно, используя стены и тесноту так, будто сам выбирал место встречи. Огромный клинок Инес в таком проходе обязан был мешать ей. По всем честным законам боя, пространства и здравого смысла обязан. Вот только настоящие убийцы часто существуют именно для того, чтобы оскорблять здравый смысл.

Инес двигалась почти играючи. Не потому, что не старалась, а потому, что разница между ними позволяла ей тратить на старание меньше, чем Хьякко тратил на выживание. Рот скрывал шарф, смольные волосы липли к щеке, чёрно-красные глаза следили не за клинками, а за намерением. Она не рубила так, как рубят, когда хотят закончить сразу. Не давила всей силой. Не открывала тех углов, где можно было бы убить наверняка. Но от этого легче не становилось. Хьякко бил точно, и каждый его удар должен был хотя бы задеть, сбить, заставить её отступить. Ни один не доставал. То плечо Инес оказывалось на палец дальше, то клинок Хьякко проходил по плащу, то её огромный меч, невозможный для такого узкого переулка, вдруг разворачивался именно там, где места быть не должно.

Я остановился у входа, позволяя себе одну лишнюю секунду. Хьякко был жив. Уставший, злой, собранный до последней жилки, но жив. Пётр, судя по отсутствию золотоглазого одуванчика в зоне видимости, уже сбежал. Значит, всё не так плохо. Или плохо, но пока в пределах того сорта плохо, с которым можно работать.

Инес шагнула вперёд, и Хьякко отступил на полшага. Совсем немного. Для чужого глаза – почти ничего. Для моего – достаточно, чтобы понять: его теснили. Не ломали, не рвали, не добивали. Именно теснили, выдавливали из удобного места, заставляли тратить силы быстрее, чем он хотел. Он поставил на кон жизнь. Она – время.

Я вздохнул.

– Опять веселишься, Хьякко?

Он не обернулся. Умница. Только чуть сместил стойку, будто мой голос был не неожиданностью, а давно просроченной неприятностью.

– И как обычно не позвал тебя, да?

Я улыбнулся, хотя улыбка вышла усталой.

Ну вот.

Домой вернулся.

Глава 8. Сигнал

Кай заговорил.

Не то чтобы это было самое странное из того, что успело случиться за последние дни. После пули, которая решила ранить меня позже, после банок, разбивавшихся с опозданием, после человека в чёрном, стрелявшего сквозь стену, голос уже не тянул на невозможное. Но странным всё равно оставался. Просто иначе. Раньше Кай был удобнее: молчал, писал коротко, долго подбирал слова, и у собеседника оставалось достаточно пространства, чтобы не отвечать на лишнее. Теперь это пространство стало меньше. Не сильно, потому что болтуном он не стал, но достаточно, чтобы я заметил разницу.

Мы сидели на старой башне, той самой, которую я обычно считал не своей, но всё равно не любил, когда там появлялся кто-то ещё. После Кая это правило стало хуже работать. Наверное, потому что он не пытался сделать место своим. Просто приходил, садился, смотрел на город и записывал в голове то, что не понимал. Раньше записывал на дощечке, теперь мог сказать вслух, хотя иногда всё равно тянулся к грифелю, будто голос был не до конца надёжным инструментом. Я его в этом понимал. Тело вообще редко становится надёжным сразу после того, как успевает доказать обратное.

– Молчаливым ты был более кратким собеседником, – сказал я.

Кай посмотрел на меня. Голос у него ещё оставался хриплым, словно его достали из плохо закрытого сундука и не успели очистить от пыли.

– Согласен.

Он произнёс это с таким спокойствием, что я почти поверил: действительно согласен, а не просто отвечает из вредности. Потом чуть помолчал и добавил:

– У лекаря ты тоже был потише, Андат.

Я посмотрел на него.

– У меня была уважительная причина.

– Дыра в ноге?

– Несколько убедительнее твоего возвращённого голоса.

– Не уверен.

– Вот поэтому ты и плохой судья, заметил?

Кай едва заметно улыбнулся. Улыбка у него выходила не так, как у людей, привыкших пользоваться лицом без задержек. Сначала будто мысль доходила до нужного места, потом лицо вспоминало, что должно что-то сделать. В этом не было слабости. Скорее напоминание: многое в нём возвращалось не полностью, а кусками. Голос тоже был куском. Важным, но одним из многих.

Нога уже слушалась лучше. Лекарь, конечно, сказал бы, что мне не стоит лазить по крышам, но лекарь говорил много разумных вещей, которые становились менее убедительными сразу после выхода из его дома. Рана тянула, особенно когда приходилось переносить вес неудачно, но ходить уже можно было почти нормально. Костыль я оставил внизу ещё раньше. Не потому, что был умнее лекаря. Скорее потому, что не хотел таскать за собой деревянное доказательство чужой меткости и странности Кая.

Мы спустились с башни не сразу. Некоторое время просто смотрели на город. Маренай готовился к встрече Тоары. Это было видно даже отсюда: по центральной дороге двигались люди, у лавок спорили о лучших местах, кое-где вывешивали тусклые полотнища, которые должны были выглядеть празднично, но в Маренае всё праздничное быстро становилось похожим на старую заплатку. Внизу кто-то тащил ящик через улицу и ругался так громко, что до башни долетали отдельные слова. Ворона сидела на краю площадки, смотрела на нас и молчала. От Лима осталась не только привычка писать непонятное, но и эти птицы, из-за которых любое молчание казалось наблюдением.

– Пойдём? – спросил я.

Кай кивнул, потом, видимо, вспомнил, что теперь может не только кивать.

– Пойдём.

Слово получилось почти ровным.

По крышам мы двигались медленно. Не из-за Кая. Он, как ни странно, лазал всё увереннее, будто тело вспоминало такие вещи быстрее, чем голова. Из-за меня. Нога не болела постоянно, но стоило сделать резкий шаг, как она напоминала, что у событий есть неприятная привычка догонять. Я несколько раз ловил себя на том, что думаю о пуле не как о ранении, а как о чём-то, что запоздало. Неправильная мысль. Рана была настоящей. Кровь тоже. Но после Кая обычные вещи начинали выглядеть как плохо замаскированные процессы.

Мы снова прошли мимо улицы с петлёй. Внизу человек стоял почти на том же месте, что и раньше, поднимал старый пистоль, стрелял, другой падал, а прохожие обходили их так привычно, как обходят лужу, камень или нищего, который слишком часто сидит у одной стены. Звук выстрела поднялся между домами, ударился о камень, умер, а затем всё начало повторяться. Кай остановился.

– Он всё ещё здесь, – сказал он.

– А куда ему деваться?

– Не знаю.

– Вот и он не знает. Только позже.

Кай посмотрел на меня. Я не был уверен, понял ли он шутку. Возможно, понял и не оценил. Это тоже было нормально.

– Ты говорил, их нельзя вытащить.

– Говорил.

– Пробовали?

– Наверное.

– Ты?

– Нет.

Он больше не спрашивал. Хорошо. Лишние вопросы иногда заставляют говорить правду, а правда редко бывает полезна без подготовки. Петли мне не нравились. Не из жалости. Жалость к людям, застрявшим в наказании, быстро становится занятием на всю жизнь. Скорее из-за того, что петля была слишком честной. В ней событие не просто случалось. Оно возвращалось, пока не становилось единственным, что у человека осталось. После банок и моей ноги смотреть на это стало неприятнее. Он откладывал события. Петля повторяла. Мир любил разные способы сказать человеку, что его действия никуда не исчезают. Разве не поэтично?

Мы пошли дальше.

– Пойдёшь смотреть на Тоару? – спросил я, когда центральная дорога стала видна между крышами. – Прибытие важных шишек в город – событие торжественное. Люди любят смотреть, как кто-то более опасный, чем они, делает вид, что приехал по их просьбе.

– Не смогу.

Я посмотрел на него.

– Не сможешь?

– Есть планы.

Это было неожиданно. Не само слово. Люди часто говорят, что у них планы, когда хотят не объяснять причину. Но Кай до недавнего времени знал в Маренае меньше людей, чем некоторые вороны знали крыш. Планы у него, конечно, могли появиться. Окада, Данатес, странные имена, которые он после возвращения голоса не очень старательно скрывал. Всё это могло сложиться во что-то. Но всё равно звучало странно: Кай, у которого вчера были дощечка, кровать и несколько непонятных слов, сегодня уже имел дела.

– С людьми? – спросил я.

– Вроде того.

– Хороший ответ. Ничего не объясняет, зато выглядит как попытка.

– Учусь.

– У кого?

Он посмотрел на меня с ухмылкой, и я понял, что вопрос был лишним. Я не стал продолжать уточнять. Навязываться было не в моём стиле, а если становилось в моём, значит, день уже пошёл неправильно.

На одном из низких переходов между домами мы разошлись. Кай спустился к боковой улице, не слишком людной, но и не пустой: женщина с корзиной прижалась к стене, пропуская тележку с бочками, двое детей пытались протиснуться к главной дороге через щель между лавкой и домом, старик у двери ругался на всех сразу, хотя ему, кажется, никто не мешал. Кай коротко поднял руку на прощание, потом исчез внизу. Я ещё несколько секунд смотрел за ним. У него появилась походка человека, который не просто идёт, а несёт внутри что-то, о чём пока не собирается говорить. Неприятная походка. Знакомая.

Потом я пошёл смотреть на Тоару.

Центральная дорога была забита людьми, но не так плотно, как могла бы. Маренай умел собираться на зрелища, но всё равно оставлял себе пути для бегства, обхода и плохих решений. С крыш было видно больше: лавки прикрыты наполовину, торговцы стояли у входов, делая вид, что не волнуются за товар; дети сидели на выступах стен; несколько стражников пытались держать толпу дальше от дороги и уже выглядели так, будто ненавидят торжества сильнее преступников. Фанфары резали воздух, не слишком красиво, зато громко. Люди любили громкость. Она создавала ощущение порядка, даже если порядок держался на трёх усталых стражниках и желании толпы не быть затоптанной.

Тоара ехала впереди. Тяжёлые доспехи, секира за спиной, ровная посадка, взгляд прямо. Она выглядела так, как обычно хотят выглядеть люди, которым потом ставят памятники: достаточно неподвижно, чтобы в неё поверили. Рядом с ней ехал отец. Разумеется, расслабленно. Ему, по большей части, было плевать, кто перед ним, если этот кто-то не мешал выполнять работу. Иногда я думал, что именно из-за этого люди рядом с ним начинали либо раздражаться, либо уважать его. Часто одновременно.

За Тоарой шёл её отряд. Слишком собранные, чтобы быть просто красивым сопровождением. За ними – наши стражники, уже менее ровные, зато более привычные глазу. И в самом хвосте я заметил человека, которого не ожидал увидеть так быстро.

Сайп.

Я даже остановился.

Вернулся. Уже. Бывали случаи, когда он отсутствовал дольше. Гораздо дольше. В городе у него не зря было больше могил, чем у некоторых семей живых родственников. Но после той истории с повозкой, Тенью и переходом я всё равно думал, что он появится позже. Через пару дней. Через неделю. Через какое-нибудь окно, ругаясь на то, что его никто не встречает с музыкой. Вместо этого он шёл в строю, выглядел усталым, но живым, и, судя по лицу, уже успел пожалеть, что вернулся именно сегодня.

– Быстро, – сказал я себе.

Сайп в какой-то момент повернул голову к боковым улицам. Не сильно, но достаточно, чтобы я заметил. Потом сделал шаг в сторону. Не резкий, почти ленивый, будто просто решил пропустить кого-то или обойти неровность. Через пару мгновений его уже не было в хвосте строя.

Я посмотрел вперёд, туда, где отец ехал рядом с Тоарой. Он не видел. Слишком далеко, слишком много людей, слишком много фанфар. Или увидел бы, если бы повернулся. Но не повернулся.

– Опять решил не подчиняться приказам отца? – пробормотал я. – Вот это похвально. Но ради чего?

Ответа, как обычно, никто не дал. Пришлось идти смотреть самому.

По крышам следить за Сайпом было проще, чем за большинством людей. Не потому, что он плохо скрывался. Скорее наоборот: он двигался так, как человек, которому много раз приходилось уходить из строя, не превращая это в событие. Просто я смотрел сверху и знал, куда смотреть. Он нырнул за телегу, прошёл вдоль стены, исчез в переулке, и я двинулся параллельно, через крышу лавки, низкую пристройку и старую галерею, с которой осыпалась половина перил. Нога тянула, но терпимо. Внизу город продолжал жить, даже если большая часть людей тянулась к главной дороге. В боковых улицах кто-то всё равно нёс воду, кто-то спорил у закрывающейся лавки, мальчишка с плетёной корзиной пробежал подо мной так быстро, будто у него тоже были собственные тайные дела, женщина ругалась на мужа за то, что он пошёл смотреть на Тоару без плаща, хотя плащ вряд ли мог спасти от стыда. Маренай не пустел полностью. Даже когда все смотрели в одну сторону, кто-то обязательно оставался в другой и портил удобную картину.

Металл о металл я услышал только ближе к старой красильне. Сайп, видимо, услышал раньше. Или у него были свои причины. Я добрался до края крыши и увидел переулок, узкий, тёмный, неудобный для большого оружия и слишком удобный для тех, кто привык резать пространство короткими движениями. Внизу сражались трое. Одного я не знал: худой, собранный, с искусственной рукой, из которой выходил клинок. Вторым был Сайп. Третьей – Инес.

Я узнал её сразу.

Она почти не изменилась с тех двух разговоров, которые мы успели провести. Хотя «разговоры» – громкое слово. Инес вообще умела молчать так, что рядом начинали говорить другие, а потом жалели, что сказали больше нужного. Смольные волосы, тёмный плащ, шарф, скрывающий рот, глаза чёрные с красным, будто в них кто-то оставил угли и забыл потушить. За спиной – огромный клинок. В переулке он должен был мешать ей. На деле мешал меньше, чем должен. Сайп и неизвестный теснили её вдвоём, и со стороны можно было решить, что она отступает потому, что у неё нет выбора. Я не поверил. Инес двигалась слишком спокойно. Она позволяла им сдвигать себя дальше от центральной дороги, дальше от празднества, дальше от Тоары, будто сопротивлялась достаточно убедительно, чтобы они продолжали верить в своё давление.

Это не значило, что Сайп был дураком. Сайп дураком не был, как бы старательно ни притворялся. Просто Инес играла в другую игру. Он видел бой. Она видела путь.

Я присел на край крыши, держась за выступ. Сайп уже успел войти в темп. Усталый, вернувшийся неизвестно откуда, только что поставленный в строй, он всё равно двигался легче, чем большинство стражников после полноценного отдыха. Не красиво. Практично. Незнакомый с клинком работал жёстче, почти без запаса, будто каждое движение стоило ему больше, чем он хотел показать. Он ставил на кон всё. Инес – нет. От этого сцена выглядела неприятнее, чем если бы она просто пыталась их убить.

Потом Сайп отступил на полшага и достал ружьё.

Я понял не сразу. Мозг на короткое мгновение отказался связывать этот предмет с тем, что он собирался сделать. Зажигательное. Сигнал. Выстрел в небо. Вызов подкрепления. Толпа на центральной дороге. Стража. Отец. Тоара. Если сигнал заметят, сюда придут быстро. Слишком быстро. Для Инес – плохо. Для меня – тоже, хотя я не сразу захотел признавать вторую часть.

Она не пришла убивать Петра.

В этом я был почти уверен. Не наивно. Она как раз почти ничего не говорила. Просто в разговорах с ней было достаточно пустот, чтобы понять: смерть Петра ей неинтересна. Если бы Инес хотела убить его, если бы её целью были глаза, кровь или быстрый труп в переулке, она бы не возилась так долго. И уж точно не давала бы ему столько возможностей бежать. Значит, то, что происходило, было неправильно прочитанной охотой. А когда сильные люди неправильно читают охоту, потом обычно страдают все, кто оказался между строк.

Сайп выстрелил.

Я опоздал.

Ракета уже взвилась над переулком, оставив яркий огненный след. Несколько человек в соседнем дворе подняли головы. На главной дороге, наверное, тоже заметили вспышку, пусть и краем глаза. Несколько секунд она была видна всему городу, и этого хватило, чтобы последствия начали складываться. Я не мог стереть то, что уже увидели. Не мог сделать так, чтобы выстрела не было. Я вообще не любил пользоваться этой штукой. Она всегда выходила грубо. Не как у Кая, который будто хватал событие за край, не как у Петра с его глазами, о которых ходили слухи. У меня всё было проще и грязнее: сделать так, чтобы взгляд соскользнул. Чтобы там, где что-то есть, для всех оказалось пусто.

Я вытянул руку не полностью, только пальцы. Так легче держать меру. Над переулком, там, где ракета должна была раскрыться светом, воздух будто потерял часть себя. Не исчез. Не потемнел. Просто перестал быть местом, куда хотелось смотреть. Свет, уже успевший начать расползаться, провалился в участок неба, который взгляд обходил сам, не задавая вопросов. Люди внизу моргнули. Кто-то всё ещё смотрел вверх, но уже не туда. На главной дороге шум не изменился так быстро, как должен был. Сигнал был. Его видели. Но то, что должно было закрепить тревогу, внезапно стало дырой в зрении.

Левая кисть онемела сразу.

Не заболела. Именно исчезла изнутри, будто её завернули в мокрую ткань и оставили висеть на руке для вида. Онемение поползло выше, к запястью, потом остановилось. Я выдохнул медленно. Зона вышла больше, чем хотелось. И всё равно недостаточно чисто. Я не мог удерживать вечно, но достаточно для перемещения. В районе нескольких минут, думаю. Этого хватит, чтобы задержать реакцию.

Сайп это понял.

Он не увидел меня. Не мог. Я был выше, в стороне, в тени крыши. Но он понял, что сигналу помешали. Его голова резко повернулась, взгляд прошёл по крышам, окнам, узким выступам, будто он за один вдох пытался найти человека, которого не должно быть. Времени у него не было. Инес тоже поняла.

Она бросила два ножа почти одновременно.

Клинки не летели как обычные. На металле мелькнули тонкие знаки, слишком быстрые, чтобы я их разобрал, и воздух вокруг них стал плотнее. Наложенное зачарование. Старое, простое, неприятное. Сайп и человек с протезом успели среагировать, но Инес и не целилась в них как в цель. Ножи ударили в камень между ними и сбоку, взорвались резким хлопком, выбросив дым, пыль и горький запах горелого масла. Переулок на несколько мгновений стал серой пастью. Сквозь неё Инес скользнула так быстро, что я бы потерял её, если бы не смотрел заранее туда, куда она хотела уйти.

Не назад. Не к Тоаре. За Петром.

Человек с протезом понял почти сразу. Он рванул следом через дым, ниже, быстрее, чем я ожидал от человека, который только что держался против Инес. Сайп задержался на миг дольше. Его накрыло взрывом ближе, да и голова у него была занята не только Инес. Он всё ещё искал того, кто вмешался в сигнал. Потом решил, что живых загадок придётся оставить на потом, и побежал следом.

Я тоже двинулся.

Не за ними. Так я бы опоздал. Я знал крыши лучше большинства, а Инес, как ни странно, выбрала путь, который можно было перекрыть сверху. Не остановить. Я не собирался выходить перед ней с героическим видом и рассказывать, что всё понял. У меня была раненая нога, онемевшая кисть и достаточно здравого смысла, чтобы не вставать между убийцей и её целью без нужды. Но можно было идти параллельно. Можно было закрывать от лишних глаз то, что не должно было привлечь толпу раньше времени. Можно было выиграть несколько секунд, а иногда несколько секунд – это всё, что отличает план от бесполезной попытки.

Я перескочил на соседнюю крышу, боль в ноге резанула выше колена, но держаться можно было. Внизу Инес прошла через двор, где двое мужчин грузили мешки в телегу. Один успел повернуть голову на движение плаща, и я накрыл угол между ними и проходом маленькой пустотой. Не человека. Не весь двор. Только место, где её силуэт пересекал светлый проём. Правая щека тут же начала неметь, словно кто-то приложил к ней холодный камень. Мужчина нахмурился, потер глаза, потом вернулся к мешку, решив, что ему показалось. Лучше так. Если люди начнут кричать сейчас, сюда повернут не только стражники. Повернут все. А Инес в толпе – плохая мысль.

Погоня не была красивой. Красивые погони, наверное, случаются там, где улицы строили ради удобства бегущих людей. Маренай строили люди, которые слишком часто думали о стенах, дождях, тесноте, чужих лавках и том, как бы пристроить ещё одну комнату туда, где места нет. Инес уходила через дворы, низкие арки, полузакрытые проходы и задние улицы, где праздник слышался глухо, как чужой сон. Ей навстречу попалась женщина с ведром, Инес проскользнула мимо так близко, что вода качнулась через край. Женщина выругалась, но не поняла, на кого. Сайп вылетел следом, извинился на бегу так бодро, будто это было обычное утреннее приветствие. Человек с протезом не извинился. Просто перепрыгнул через перевёрнутую корзину и продолжил преследование. Хорошо. Значит, не совсем идиот.

Я двигался выше, иногда быстрее, иногда вынужденно медленнее, потому что крыши в этом районе были неровными и недружелюбными. Несколько раз приходилось спускаться на узкие переходы между домами, проходить по балкам, где внизу виднелись кухни, склады, чужие дворы, люди, которые не знали, что над их головами бежит человек, который только что скрыл сигнальную ракету от половины города. Онемение в левой руке не проходило. Правая щека стала чужой. Потом холод добрался до двух пальцев правой руки, когда я закрыл ещё один просвет – слишком широкий, но нужный. Инес как раз пересекала маленькую площадь, где несколько детей пытались подняться на бочку, чтобы увидеть Тоару хотя бы издалека. Если бы они увидели Инес, они бы закричали. Если бы закричали, взрослые повернулись бы. Если бы взрослые повернулись, погоня стала бы грязнее. Я не любил цепочки, в которых каждый следующий шаг хуже предыдущего.

Зона легла на край площади, и дети продолжили спорить из-за бочки, не заметив тёмной фигуры, проскользнувшей за их спинами.

Сайп заметил отсутствие реакции. Он даже на бегу успел поднять голову к крышам. Умный. Усталый, болтливый, раздражающий, но умный. В его взгляде не было времени на выводы, только отметка: третий участник есть, найти позже. Хорошо. Значит, позже у меня будет проблема. Сейчас это было приемлемо.

Инес уходила не в первое попавшееся здание. Это стало ясно, когда она дважды могла свернуть проще, но выбирала путь дальше, к старому кварталу с домами, которые стояли плотнее и выше. Пётр где-то впереди. Я не видел его постоянно, только пару раз ловил мелькнувшие светлые волосы, тонкую фигуру, золотые глаза, слишком яркие даже в сером маренайском воздухе. Он двигался не как испуганный ребёнок. Скорее как человек, который уже выбрал маршрут и теперь доверяет ему больше, чем собственным ногам. Странно. Но после Кая, Сайпа и Инес слово «странно» начинало уставать.

Пётр нырнул в дом на углу, достаточно старый, чтобы окна на втором этаже были разной формы, и достаточно ухоженный, чтобы понимать: хозяин не беден, просто не считает нужным доказывать это фасадом. Дверь распахнулась перед ним или он сам распахнул её, я не разглядел. Инес вошла следом, почти без задержки. Хьякко был ещё далеко. Сайп тоже. Я оказался ближе, потому что шёл сверху и срезал путь через крыши. На несколько секунд передо мной был выбор: спуститься, вмешаться, позвать, скрыться, посмотреть. Выборы вообще любят притворяться равными. На деле у большинства из них сразу виден проигрыш, если не торопиться с красивыми словами.

Я не успел выбрать.

Стена дома взорвалась наружу.

Не от огня. От удара. Камень, дерево, пыль и куски штукатурки вылетели в улицу, и вместе с ними – Инес. Она не летела беспомощно. Даже в этом было видно, что она успела защититься: ножны огромного клинка стояли перед ней, принимая часть силы, руки были сложены правильно, тело уже разворачивалось, чтобы не сломаться при падении. Но это только делало удар страшнее. Если человек успел защититься и всё равно пробил стену, затем пересёк узкую улицу и влетел в соседнее здание так, что там тоже осыпалась кладка, значит, тот, кто ударил, не мелочится. Он уверен, что имеет право так делать.

Пыль поднялась сразу, люди на улице закричали. Их оказалось больше, чем хотелось бы: старуха у дверей, двое подростков с корзиной, мужчина, который тащил связку досок, и ещё несколько тех, кто, наверное, решил сократить путь к центральной дороге. Они не поняли, что произошло. Это было видно по лицам. Сначала страх, потом попытка найти объяснение, потом новый страх, потому что объяснение не находилось. Я хотел снова закрыть кусок улицы, но пальцы левой руки не слушались совсем, правая немела уже до запястья, и разумная часть меня наконец сказала: хватит. Если продолжу, свалюсь с крыши. И, что обиднее, отец потом найдёт способ сказать, что я сам виноват.

Из пролома в первом доме показался мужчина.

Он был молодым, коротко стриженным и без верхней одежды. Просто без. Будто выбить убийцу через стену, выйти вслед за ней в пыль и чужие крики с голой грудью – совершенно нормальный способ принимать гостей. Слегка подкачанный, не огромный, не похожий на гору мышц из дешёвых рассказов, он тем не менее двигался с такой уверенностью, что размеры переставали иметь значение. Некоторые люди надевают броню, чтобы выглядеть опаснее. Этому, похоже, было достаточно себя. Воздух вокруг него будто нехотя уступал место. Не магия в привычном смысле. Что-то другое. Плотное. Давящее. Аура, наверное. Я видел подобное редко и обычно издалека. Ближе не хотелось.

Мужчина спрыгнул из пролома на улицу, легко, почти лениво, встряхнул руками и пошёл туда, где Инес пробила второе здание. Пыль оседала на его плечах, но он выглядел так, будто даже это считал частью выхода. Он хрустнул костяшками. Громко. Намеренно. Люди вокруг отступали сами, не нуждаясь в приказах.

Я не знал его.

Инес, кажется, тоже.

Но он явно знал, что делает.

– Меня зовут Алексей, – сказал он, обращаясь к пролому напротив так, будто весь город должен был получить удовольствие от правильного представления. – Алексей Данг. И пока Пётр является моим гостем, я никому не позволю его трогать.

Он сделал ещё шаг. Улыбнулся не широко, но достаточно, чтобы стало ясно: ему нравится этот момент.

– Я достаточно понятно разъяснил для такой, как ты?

Глава 9. Буря

Кай пришёл один.

Это было первым, что мне в нём понравилось.

Не лицо, не голос, не эта странная собранность человека, которому вроде бы полагалось выглядеть потеряннее. Именно то, что он пришёл один. Люди, которых недавно нашли неизвестно где, дотащили до города, пристроили под крыло капитана стражи, а потом зачем-то позвали на встречу в переулок, обычно выбирают один из двух скучных вариантов. Либо не приходят вовсе, потому что в них внезапно просыпается здравый смысл. Либо приходят с таким количеством стражников, что даже передать коробку становится похоже на допрос с участием городских властей, случайных прохожих и пары старух у окон, которые потом перескажут всё рынку в трёх разных версиях. Этот же просто свернул с боковой улицы, вошёл в переулок между двумя старыми домами и остановился, будто не знал, кто здесь опаснее – мы или его собственное решение всё-таки прийти.

Над Маренаем ещё висели фанфары. Они доносились сюда глухо, через стены, крыши и людской шум, и оттого звучали не торжественно, а почти насмешливо. Город сегодня пытался быть праздничным. Получалось у него так же, как у убийцы изображать невиновность: внешне кое-что сходилось, но руки всё равно выдавали привычку к ножу. На центральных улицах сейчас вытягивали шеи, спорили, кто из всадников Тоары выглядит важнее, дети лезли на лавки и бочки, торговцы ругались на детей, стражники ругались на торговцев, а те, кто поумнее, уже закрывали ставни не до конца, чтобы и спрятаться, и посмотреть. Маренай был живым городом. Это всегда усложняло работу. Мёртвые места удобны: там нечего задеть случайно. Живые постоянно подсовывают под ноги чьи-то корзины, чьи-то головы, чьи-то судьбы и чьи-то очень громкие мнения.

Кай стоял в начале переулка и молчал.

Я решил, что молчание тоже нуждается в красивом приветствии.

– О, парень, всё же пришёл! Тебе мама не говорила, что незнакомцам доверять опасно?

Переулок ответил гробовой тишиной.

Даже не неловкой. Неловкая тишина – вещь почти уютная, в ней ещё есть надежда на спасение. Кто-нибудь кашлянет, усмехнётся, скажет «смешно», и разговор снова покатится, пусть криво, но покатится. Эта же тишина просто легла между нами, тяжёлая и ровная, как крышка дешёвого гроба. Кай смотрел на меня без страха, без раздражения и без малейшего желания облегчить мне жизнь ответной репликой. Я даже на секунду засомневался, умеет ли он вообще оценивать удачные выходы. Потом вспомнил, что он недавно был немым, и решил великодушно дать человеку скидку на отсутствие сценического вкуса.

Я уже открыл рот, чтобы спасти приветствие вторым, ещё более блистательным заходом, но мне снова не дали.

Сзади ударили по голове.

Обидно. А обидно, между прочим, иногда хуже смертельно, потому что от смертельного хотя бы можно красиво упасть, а от обидного приходится продолжать разговор и делать вид, будто всё было частью задумки.

– Ай-ай-ай, да за что? – я схватился за затылок и обернулся. – Я же просто пошутил!

Габриэль стоял за моей спиной с лицом человека, который знал меня слишком давно, чтобы верить в слово «просто». Он был моложе меня – в той мере, в какой в этом мире вообще ещё можно было честно употреблять слово «моложе», – но иногда смотрел так, будто именно ему пришлось воспитывать меня с младенчества, и где-то по пути он сильно пожалел, что не выбрал ремесло полегче. Высокий, собранный, сухой в движениях, с руками, которые никогда не висели просто так. Пистоль, нож, короткий клинок, ещё один спрятанный ствол – он носил оружие не напоказ, а как продолжение мысли. Неприятное качество. Очень полезное для напарника и очень раздражающее для человека, который рядом пытается быть красивее всех.

– Вэшрон, – сказал он. – Часики тикают. Инес долго не возвращается и даже не прячется поблизости. У нас нет так много времени.

Вот и представили.

Не под барабаны, не под выкрик толпы, не с должным уважением к моему плащу и богатой внутренней жизни. Просто: «Вэшрон». Сухо, буднично, как будто называл не человека, а проблему в списке текущих задач. Впрочем, если честно, в списках задач я обычно именно так и выглядел.

– Габриэль, – сказал я, поднимая палец, – ну не возись ты с ней как с ребёнком. Она нас обоих может положить при особом желании.

– При особом желании она не стала бы задерживаться настолько долго.

– Вот! Видишь, ты уже беспокоишься менее скучно. Рост налицо.

Габриэль посмотрел на меня высокомерно, с тем выражением, при котором человеку даже отвечать необязательно: он уже мысленно объяснил тебе, почему ты неправ, устал от собственной ясности и решил не тратить слова на того, кто всё равно испортит вывод шуткой. Потом он перевёл взгляд на Кая. Тот всё ещё стоял в переулке, наблюдая за нами так, будто попал не на встречу с убийцами, а на репетицию плохо слаженной пьесы.

– Быстрее, – сказал Габриэль.

– Да понял я, понял. Иди наверх, если так переживаешь. Только не делай лицо, будто наблюдение с крыши – твоя личная гениальная находка. Люди залезали наверх ещё до того, как научились достойно падать.

Он не ответил. Просто развернулся, подошёл к стене, зацепился пальцами за старую кладку и поднялся так легко, будто дома Мареная были построены специально для него, а не для людей, которые ходят дверями и имеют к себе хоть немного уважения. Плащ почти не шевельнулся. Ни одного лишнего движения. Вот что меня раздражало в Габриэле сильнее всего: он умел делать красиво, не пытаясь выглядеть красиво. Нечестный человек.

Я снова повернулся к Каю и хлопнул ладонями.

– Ладно. Парень. Мы начнём заново и сделаем вид, что удар по моей драгоценной голове был частью ритуала знакомства. Нас просил один человечек передать тебе посылку, как только мы достигнем Мареная. Но мы долго тебя найти не могли. А оказалось, что ты вообще под крылом местного главного по страже. Честно скажу, неожиданный выбор для человека без памяти. Обычно такие выбирают таверну, канаву или сомнительную секту. Ты сразу пошёл к капитану. Амбициозно.

Кай посмотрел на меня.

– Вы долго меня искали?

– Не то чтобы искали с песнями и портретами. Скорее узнавали, куда делся странный парень, который должен был быть в городе и которого никто не видел там, где нам было удобно. Это разные виды поиска. Второй дешевле.

– Кто вас попросил?

Вот тут он ожил. Не сильно. Не как нормальный человек, которому только что сказали, что ему передали загадочную посылку неизвестно от кого. Нормальный человек начинает волноваться, спрашивать быстро, хвататься за смысл, будто тот может убежать. Кай задавал вопросы ровно. Но взгляд стал внимательнее, тяжелее. Такое бывает у людей, которые не помнят, но уже понимают, что отсутствие памяти – не защита, а просто занавес без замка.

Я протянул ему квадратный свёрток.

– Парень, нас попросили, нам заплатили, мы особо не задумываемся. Мы вообще обычно не этим занимаемся, понимаешь же, понимаешь?

С крыши донёсся тихий, очень страдальческий вздох.

– Не начинай, Гэб! – крикнул я вверх. – Это честное объяснение. Почти официальное. Его можно поставить на печать и выдавать курьерам, если мы вдруг окончательно падём морально и откроем службу доставки.

– Мы уже доставляем, – сказал сверху Габриэль.

– Временно! Временно доставляем! Это важная разница. Временно можно делать почти всё. Кроме жениться, продавать душу и спорить с Инес до завтрака.

Кай не улыбнулся. Но он и не ушёл. Это уже можно было считать победой.

Он взял свёрток осторожно, не так, как берут чужую вещь, а как берут вещь, которая может оказаться своей, если память вдруг решит подставить ножку. Ткань была грубой, перевязь – простой, коробка внутри – плотной и тяжёлой для своего размера. Я знал, что в ней. Не потому, что подглядывал. Мы не такие люди. В основном. Просто вес, форма и очень неуютное молчание заказчика при передаче уже говорили достаточно. Кай развязал ткань прямо в переулке, поставил коробку на край старого каменного выступа и открыл.

Револьвер.

Расписка, сложенная аккуратно и запечатанная так, что любой разумный человек сначала спросил бы, стоит ли её открывать. Кай не спросил. Только посмотрел на неё.

Чёрный нож.

Вот на нём взгляд задержался дольше всего.

Он не узнал эти вещи. Я видел это ясно. Узнавание – штука быстрая и некультурная, оно редко спрашивает разрешения у лица. Иногда глаза расширяются, иногда челюсть едва заметно сжимается, иногда пальцы делают то самое лишнее движение, которое выдаёт человека лучше допроса. У Кая ничего такого не было. И всё же коробка зацепила его. Не как воспоминание. Скорее как место, где воспоминание могло бы лежать, если бы кто-то не вынес всё содержимое заранее. Он смотрел на револьвер без страха, на расписку – с непониманием, на нож – с тем странным пустым вниманием, которое мне не понравилось. Я весёлый человек, да. Но весёлость не отменяет умения видеть, когда предметы смотрят в ответ.

– Подарки нынче странные, – сказал Кай.

– Лучшие подарки такие и есть. Обычные быстро заканчиваются. Съел пирог – и где он? А вот странный нож может портить жизнь годами.

– Это от человека, который меня знает?

– Возможно.

– Или знал?

Я посмотрел на него внимательнее. Хороший вопрос. Неудобный, но хороший.

– Парень, если бы я знал всё, что должен знать, моя жизнь была бы скучнее, зато длиннее. Нас попросили передать. Мы передали. Для глубокой душевной исповеди я не одет.

– Ты в красном плаще и чёрных очках.

– Вот именно. Это одежда для эффектных появлений, а не для исповедей.

Кай прикрыл коробку, но не убрал руку сразу. Пальцы ещё мгновение лежали на крышке, будто он решал не то, брать ли её, а что именно изменится, когда он это сделает. Потом он всё-таки взял коробку под мышку.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста. То есть нет, не всегда. Мы дорогие, занятые и вообще убийцы, а не служба доставки. Но лично тебе сегодня повезло.

Габриэль спрыгнул с крыши почти бесшумно. Я понял, что случилось что-то плохое, ещё до того, как он заговорил. Не по лицу даже. У Габриэля лицо почти всегда говорило: «Всё плохо, потому что вы все недостаточно хороши». Но сейчас у него плечи стали иначе. Чуть жёстче. Чуть ближе к бою.

– Сигнальная ракета стражников, – сказал он. – Со стороны нижних переулков. Была видна несколько секунд.

Я посмотрел на него.

– Инес?

– Не нужно быть умнее тебя, чтобы сложить два и два.

– Осторожнее, Гэб. Такими фразами ты признаёшь, что иногда я всё же участвую в арифметике.

Он не улыбнулся.

Плохо.

Ветер в переулке словно стал суше. Или это я просто наконец перестал держать день на уровне шутки. Инес не возвращалась. Инес не пряталась поблизости. Сигнал стражи поднялся там, где ей не стоило привлекать внимание. В лучшем случае она сама вела игру и просто сделала её громче, чем планировала. В худшем – игру начал кто-то другой. Учитывая Маренай, Тоару, Данатеса и то, что мы привезли посылку человеку, который сам не знал, почему она важна, худший вариант был не просто возможен. Он уже снимал шляпу у входа.

– Ладно, парень, – сказал я Каю. – Был рад познакомиться. Правда. Ты странный, а это в наше время почти комплимент. Держи коробку крепче, не доверяй тем, кто улыбается слишком искренне, особенно если это я, и не открывай посылки зубами. Никогда. Один мой знакомый так лишился будущего певческой карьеры.

Кай хотел что-то спросить. Я видел по лицу. Теперь, когда голос вернулся, он мог бы спросить слишком много. Но время, к сожалению, снова доказало, что не уважает любознательность.

Я уже шёл.

Габриэль двинулся рядом. Позади остался переулок, Кай, коробка и вопрос, который обязательно выстрелит позже. Я не оглядывался. Хотелось, но я не стал. Есть старая ошибка: смотреть на каждую странность, которую оставляешь за спиной. Сначала кажется, что так ты контролируешь происходящее. Потом понимаешь, что просто перестал видеть стену впереди.

Маренай шумел.

Центральная дорога ещё держала праздник, но боковые улицы уже чувствовали тревогу. Город вообще умеет узнавать беду раньше, чем люди готовы её назвать. У одной лавки внезапно начали закрывать ставни. У другой, наоборот, хозяин выскочил на крыльцо и стал орать, что если кто-нибудь снова сломает ему вывеску, он пойдёт жаловаться лично Данатесу. Двое детей, видимо, решивших, что взрослая паника – удобное прикрытие, пытались протащить через переулок украденную связку сладких корней. Женщина с корзиной прижимала к себе тканевый свёрток и не понимала, почему теневые лошади дальше по улице вдруг стали нервничать. Стражники на перекрёстке смотрели в сторону сигнала, но ещё не успели решить, бежать ли туда самим или ждать приказа. В городе было слишком много глаз. Слишком много ног. Слишком много тех, кого нельзя задеть, если хочешь потом спокойно спать. Хотя со спокойным сном у нас и так были давние разногласия.

– Колонна уже разделилась? – спросил я.

– Ещё нет, – ответил Габриэль. – Но повернут быстро.

– Тогда сделаем им путь содержательнее.

Мы не светились. Это было главным правилом хорошей задержки: если тебя запомнили, значит, ты либо хотел этого, либо работа стала хуже, чем надо. Сегодня я хотел, чтобы меня запомнили позже. Не сейчас. Сейчас нужно было замедлить лошадей, стражу и слишком быстрые решения, не превратив улицу в бойню. Убийцы-наёмники, как ни странно, тоже иногда не хотят лишних трупов. Обычно потому, что лишние трупы приводят к лишним разговорам, а разговоры – к людям, которые приходят с официальными бумагами и очень неофициальными пытками.

Габриэль ушёл первым. Его почти сразу не стало видно. Через несколько мгновений в узком проезде впереди сорвалась старая балка, та самая, которую город, наверное, обещал починить лет сорок назад и честно забывал каждые следующие сорок. Балка рухнула не на людей и не на лошадей, а поперёк дороги, подняв пыль и крики. Теневые лошади заржали, стражники начали тянуть поводья, кто-то выругался так громко, что даже я почувствовал уважение к формулировке. Одновременно старая телега, стоявшая у стены, вдруг решила, что её жизненный путь лежит не вдоль улицы, а поперёк. Небольшой порыв ветра, слабая ось, слишком нагруженный борт – и вот уже возчик клянётся, что она сама поехала, мальчишка рядом кричит, что видел призрака, а проход, который мог бы сэкономить людям Тоары драгоценные минуты, становится деревянной загадкой с руганью.

Слева, на соседней улице, Габриэль сорвал крепление старого навеса. Не обрушил дом, не сломал крышу полностью – только заставил край съехать вниз, выбросив на дорогу черепицу и пыль. Достаточно, чтобы лошади не пошли сразу. Недостаточно, чтобы кто-нибудь умер. Хороший человек. Жаль, не любит, когда я говорю это вслух.

– Аккуратнее, – сказал он, появляясь у поворота так внезапно, будто всё это время стоял там.

– Я сама аккуратность. Видел? Ни одной вдовы. Максимум один возчик, который теперь поверит в судьбу.

– Часть колонны отделилась.

Я выглянул из-за угла. За толпой, над головами, сквозь пыль и остатки торжественного шума действительно двигался отдельный кусок строя. Тоара реагировала быстро. Слишком быстро. От дворцовой дороги отделились стражники и несколько её людей. Данатес был там же. Разумеется. Потому что если в городе где-то начиналась проблема, этот человек либо уже был рядом, либо скоро появлялся с лицом «я знал, что вы опять всё испортите».

– Ты к Инес, – сказал я. – Если она вляпалась, вытаскивай. Если не вляпалась, всё равно делай вид, что мы полезны.

– А ты?

– Я пойду отвлекать главного гостя города.

– Тоару?

– Гэб, у меня красный плащ. Красный. Если судьба не хотела, чтобы я вставал перед опасными женщинами с секирами, она могла бы выбрать цвет поспокойнее, сродни твоему чёрному.

– Не умри.

Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. Габриэль вообще редко позволял словам выглядеть важнее, чем они должны. Но я знал его достаточно, чтобы услышать то, что он не добавил. Мы все слышали такие вещи. Просто делали вид, что нет. Так легче работать.

– Обижаешь, – сказал я. – Я постараюсь сделать это стильно.

Габриэль задержал взгляд на мне ещё на одно мгновение, потом исчез в боковом проходе, уходя туда, где могла быть Инес. Я остался с той частью дня, где нужно было встретить Тоару и убедить её, что я достаточно раздражающий, чтобы тратить на меня время, но недостаточно важный, чтобы всё сразу стало плохо. Тонкая грань. Моя любимая.

Я побежал наперерез.

Улица, где от колонны можно было отрезать быстрый путь, расширялась перед старым каменным проездом. Хорошее место. Дома с обеих сторон стояли достаточно плотно, чтобы ветер не разлетелся зря, но не настолько тесно, чтобы мне самому пришлось драться как честному человеку. Под ногами каменные плиты, в щелях пыль и старые сухие листья, у стены бочки, за окном чей-то испуганный нос, сразу исчезнувший за ставней. Вдалеке уже слышались лошади, металл, команды. И фанфары – всё ещё, как ни смешно. Они пытались продолжать праздник, пока город под ними уже перестраивался под драку.

Ветер собрался вокруг пальцев.

Не тот, который гуляет по улицам сам по себе, таскает запахи, забирается под плащи и ворует у старух лёгкие платки. Мой. Тот, с которым мы давно договорились: я не требую невозможного, он не ломает мне руки без предупреждения. Почти честные отношения. Лучше, чем у меня было с большинством людей.

Я вылетел перед отделившейся частью колонны, поставил ногу, зачарование легло на кулак плотным холодом, и я ударил в землю.

Камень дрогнул. Воздух взорвался вверх, потом в стороны, как раскрытая пасть. Пыль, обрывки ткани, листья, песок из щелей, сорванная с вывески верёвка, старые щепки – всё поднялось одним кругом. Ураганная стена встала поперёк улицы, рваная, шумная, почти живая. Она не просто закрыла дорогу. Она заставила весь проход стать чужим. Теневые лошади шарахнулись, всадники натянули поводья, стражники закрыли лица, кто-то попытался крикнуть приказ, но ветер разорвал его на слоги и утащил к крышам. Двери хлопнули. В окнах мелькнули лица. Один старик, вместо того чтобы спрятаться, придвинул табурет ближе к порогу и сел смотреть. Вот за это я любил живые города: даже когда начинается опасность, всегда найдётся человек, который решит, что купил лучший билет.

Я стоял в центре своей бури.

Красный плащ бился за спиной, светлые волосы, надеюсь, торчали достаточно вдохновенно, чёрные очки держались на носу с достоинством, которое я сам иногда терял, а в руках уже лежали пистолеты. Настоящие, тяжёлые, удобные. Не встроенные в перчатки, как любят думать люди с плохим зрением и богатой фантазией. Просто два хороших пистолета, с которыми мы пережили столько неприятных разговоров, что их почти можно было считать родственниками.

Сцена получилась прекрасная.

Жаль, Тоара не умела ценить прекрасное молча.

Секира пробила ветер почти сразу. Лезвие вошло в стену воздуха, как молния входит в сухое дерево, и за ним потянулся синий разряд. Моя ураганная стена вспыхнула изнутри, на мгновение показав все свои слои, все кривые потоки, все места, где я нарочно оставил шум вместо силы. Я ушёл в сторону раньше, чем успел подумать, и правильно сделал: секира ударила в камень там, где секунду назад была моя грудь. Плиты раскололись. Ветер захрипел и развалился клочьями.

– Так значит, от колонны отделился главный гость города? – сказал я, отряхивая рукав так, будто всё происходящее было не провалом красивой стены, а её естественным завершением.

Пыль оседала медленно. Из неё вышла Тоара.

Она слезла с лошади без спешки, будто мой ураган был не нападением, а неудачно поставленным занавесом. Тяжёлые доспехи не звенели лишний раз. Секира вернулась в руку по молниевому шлейфу. Взгляд прямой, собранный, неприятно спокойный. Мы встречались раньше. Пару раз. Достаточно, чтобы она узнала меня. Недостаточно, чтобы я мог убедить себя, будто она вдруг забудет.

Она не забыла.

– Вэшрон Элис, – произнесла Тоара. – Труппа убийц «Чёрный Ветер». Напарник Инес Де Сан и Габриэля Роукинга.

– Обожаю, когда меня представляют красиво. Правда, вы пропустили «неповторимый», «обаятельный» и «возможно, невиновный по некоторым пунктам».

Тоара взмахом руки приказала своему отряду и стражникам идти в обход. Быстро, без объяснений. Не вступать. Не терять время. Умная. Неприятная. Самое отвратительное сочетание после «богатый и щедрый, но не с тобой».

Данатес, сидевший верхом чуть позади, посмотрел сначала на меня, потом на Тоару.

– Ну, мадам, разве не быстрее будет просто разобраться с ним, а потом и с остальными?

– Он здесь только чтобы задержать нас, – сказала Тоара. – Нет нужды тратить время на трикстера.

– Ну обижаете, ребят, – я развёл руки с пистолетами в стороны. – Ну какой же из меня трикстер? С такими-то красивыми солнцезащитными очками?

Данатес прищурился.

– В мире, где нет солнца, парень, в мире, где нет солнца.

Я приложил пистолет к груди, будто меня ранили.

– Стильно выглядеть не запретишь, разве вы не согласны, товарищ стражник?

– Согласен, – сказал Данатес. – Иногда хочется. Классный плащ, кстати.

Он больше не возражал. Не потому что уступил Тоаре из страха и не потому что поверил мне на слово. Ему просто не хотелось спорить, когда спор ничего не давал. Это в нём было почти достойно уважения. Он повёл людей в обход, и стражники двинулись за ним. Часть людей Тоары тоже. Кто-то из них хотел остаться, это было видно по лицам, но приказ был приказом. Лошади, нервничая, обходили завал. Ветер ещё таскал по улице пыль. За ставнями люди шептались. Старик на табурете пересел чуть дальше от возможной траектории секиры, но уходить всё равно не стал.

Мы остались с Тоарой.

Улица уже перестала быть улицей. Так бывает быстро, если в городском пространстве оказываются два человека, достаточно сильных, чтобы все остальные предметы начали выглядеть временными. Бочки у стены. Балки. Телега. Вывеска. Каменные выступы. Ставни. Всё это из имущества превратилось в возможные обломки. Мне даже стало немного стыдно перед хозяевами. Совсем чуть-чуть. Я человек совестливый, но практичный.

Тоара пошла в сторону. Я тоже. Мы начали круг.

Мне нравилась дистанция.

Дистанция – прекрасная вещь. Она даёт время подумать, выстрелить, передумать, снова выстрелить, сказать глупость, пожалеть о глупости и сделать вид, что это была психологическая атака. Тоара была ближником. Сильным, тяжёлым, страшным ближником. Я был дальником. Да, иногда приходилось бить людей рукоятью пистолета, локтем, коленом, стеной, об которую их удачно приносил ветер, но это были приятные исключения, а не жизненная философия. Мне нужно было держать расстояние. Не победить. Победа вообще переоценена. Люди слишком любят победы, потому что не умеют ценить хорошо выполненное затягивание времени. А ведь именно оно чаще всего спасает жизнь.

– Зачем вы явились в этот город? – спросила Тоара. – Тем более после убийства сэра Бо Фиетто в Венедо. Башка не болит после того, как прошиб ему голову?

Я поморщился.

– Признаюсь честно, побаливает периодически. Особенно когда серьёзные женщины напоминают о старых глупостях. Но вам ли не знать, каким дряным ублюдком он был? Мы сделали для города услугу, когда убили его.

– Вы сделали из него мученика.

– Не мы. Люди, которые очень любят мёртвых мерзавцев, потому что мёртвые уже не портят им отчёты.

– Суд не был завершён.

– А он был бы? Правда? Вот прямо завершён, честно, с итогом, который не стыдно читать вслух?

Тоара молчала.

И вот это молчание было хуже ответа. Она знала. Конечно знала. Бо Фиетто был из тех людей, о которых при жизни говорят шёпотом, после смерти – торжественно, а спустя пару лет – так, будто он всю жизнь носил воду сиротам и никогда не запирал людей в подвалах. Он был ублюдком. Но он был ублюдком с титулом, связями и правильно подобранной надписью на будущей могиле. Мы убили его слишком рано. Тоара, кажется, хотела сделать это сама. Или довести суд до того дня, когда казнь была бы официальной, правильной, очищающей. Мы испортили ей порядок. Люди за это злятся сильнее, чем за кровь.

Молния сорвалась с её секиры.

Разряд прошёл по воздуху так быстро, что обычный человек успел бы только стать короткой историей для очевидцев. Я выстрелил навстречу. Пуля вышла из ствола, ветер обернулся вокруг неё спиралью, усилил, разорвал молнию на синие лохмотья и пролетел мимо плеча Тоары. Мимо – это было начало, не ошибка. За её спиной порыв изменил траекторию, пуля развернулась, как человек, вспомнивший о забытом долге, и пошла ей в спину.

Тоара даже не обернулась. Секира сместилась за плечо, разряд по древку вспыхнул, и пуля отлетела в стену, оставив в камне маленькую сердитую дырку.

– Невежливо, – сказал я.

– Предсказуемо, – ответила она.

Потом она двинулась.

Не побежала. Не прыгнула. Просто сделала шаг, и расстояние между нами уменьшилось так резко, будто улицу кто-то сложил пополам. Я дал два выстрела подряд. Один в грудь, второй в ногу. На первом зачарование воздушного разрыва, на втором – сдвиг траектории после уклонения. Она не уклонилась. Приняла первый удар на секиру, второй отбила коленом доспеха, и молния прошла по земле ко мне. Пришлось поднимать себя ветром вверх. Некрасиво. Зато своевременно. Разряд ударил в место, где стояли мои ноги, и плиты подпрыгнули, будто под ними проснулась очень злая рыба.

Я приземлился на край перевёрнутой телеги. Телега заскрипела, явно не ожидая такого повышения в статусе, и я выстрелил вниз. Пули ушли не прямо. Ветер подхватил их, раскинул в стороны, потом свёл к Тоаре с трёх углов. Она крутанула секиру, и вокруг неё на миг возникло колесо из металла и молний. Две пули ушли в стены. Третья прошла ближе, ударила по наплечнику и всё-таки заставила её чуть повернуть корпус.

Маленькая победа. Очень маленькая, но такие победы хороши тем, что если не смотреть на общую картину, можно даже возгордиться.

– Вы защищаете Петра, – сказала Тоара.

Я улыбнулся.

– Мы? Защищаем? Как благородно звучит. Даже хочется помыть руки перед продолжением.

– Инес не пыталась его убить.

– Вот видите, как хорошо вы всё понимаете. Может, тогда разойдёмся? Вы к своим фанфарам, я к своим преступлениям. Все довольны, город целее, старик на табурете разочарован, но переживёт.

Старик на табурете, услышав это, обиженно что-то буркнул. Я не расслышал, но тон был прекрасный.

Тоара метнула секиру.

Я ожидал броска. Не ожидал, что она бросит не в меня, а в стену справа. Секира врубилась в камень, молния прыгнула по трещинам, и весь участок стены вспыхнул синей сеткой. Я ушёл влево, как и должен был. Тоара оказалась там раньше. Не быстрее ветра. Просто умнее меня в этот конкретный миг. Секира вернулась к ней по шлейфу, а свободной рукой она ударила меня в грудь.

Я поставил воздушную подушку между нами. Она не спасла. Только не дала рёбрам стать частью позвоночника. Меня отбросило через улицу, в старую лавочную вывеску. Дерево треснуло, очки съехали на нос. Вот это уже было личное.

– Осторожнее! – сказал я, поправляя очки. – Это стильный элемент образа, а не расходный материал.

– Ты сражаешься не в полную силу, – сказала Тоара.

Я замер на полсекунды. Потом улыбнулся шире.

– А вы, значит, уже настолько очарованы, что хотите большего?

– Нет. Просто отметила, что трусость мешает тебе эффективнее, чем я.

Вот это было грубо.

Я выстрелил сразу из двух пистолетов, не давая ей развить мысль. Ветер поднялся не стеной, а сетью. Тонкие потоки прошли между домами, подхватили пыль, осколки, сорванные щепки, закрутили всё вокруг Тоары. Не чтобы ранить. Чтобы спрятать линии выстрелов. Первая пуля ушла в землю перед ней и взорвалась столбом воздуха. Вторая прошла через этот столб, изменила направление, третья и четвёртая пошли по стенам, оставляя искры там, где зачарование цеплялось за старый металл в кладке. Тоара двинулась через это, как через дождь. Секира резала потоки, молния сжигала пыль, но на мгновение ей пришлось закрыть обзор. Мгновение – уже подарок.

Я оказался сбоку и ударил ветром снизу, под ноги. Не хватило. Она вбила секиру в землю, разряд прошёл по древку в камень, и мой порыв развалился. Зато одна из пуль, та самая, что шла по стене, наконец нашла угол и ударила в спину ниже лопатки.

Доспех выдержал. Ну разумеется он выдержал.

– Дорогая у вас броня, – сказал я.

– Дешевле, чем твоя самоуверенность.

– Мою самоуверенность невозможно оценить. Пробовали. Торговцы плакали, один предложил кредит.

Она снова пошла вперёд. Давила не скоростью, а неизбежностью. Я стрелял, отступал, поднимал ветер, менял траектории, сбивал её шаги, заставлял обходить вихри, прыгал на стены, соскальзывал вниз, оставлял за собой воздушные карманы, в которых её молнии теряли часть формы. Но она всё равно сокращала расстояние. Тоара не гналась за мной. Она выдавливала меня туда, куда хотела. От лавки к завалу, от завала к стене с узким проходом, где мой ветер работал хуже, от стены к месту, где лежала её старая секировая трещина, уже наполненная молнией. Она строила бой тяжело, грубо, но не тупо. Сила без стратегии – просто погода. У Тоары была и сила, и голова.

Самое неприятное – она не злилась. Злые люди удобнее. Злость сужает взгляд, делает движения громче, заставляет хотеть слишком многого сразу. Тоара хотела ровно то, что было нужно: не дать мне уйти, не убить слишком быстро, не забыть, зачем она здесь. Я был задержкой. Она это понимала. И потому не пыталась доказать мне свою силу. Она просто убирала задержку с дороги.

– Если вы не охотитесь за глазами, – сказала она, – зачем вам Пётр?

– Сложный вопрос. Можно я отвечу танцем?

– Нет.

– Жаль. У меня был красивый, с трагическим поворотом плаща.

Она ударила секирой по земле, и молния пошла не ко мне, а в сторону, к металлической скобе на стене. Оттуда – к старой вывеске, потом вниз, потом в мокрый след у моих ног. Я едва успел разорвать воздух перед собой. Разряд всё равно достал, прошёл по руке до плеча. Пальцы судорожно свело, но кисть дёрнуло в сторону, и левый пистолет едва не вылетел из ладони. Я поймал его ветром и вернул обратно, улыбаясь так, будто всё именно так и задумывалось.

– Заказ, – сказал я.

– На убийство?

– Наоборот. Представляете, какое унижение для порядочной труппы убийц? Нас попросили не убить мальчишку, а проследить, чтобы его не убили другие. Мир падает всё ниже.

– Кто?

– Если бы я называл имена страшных людей каждой женщине с секирой, которая пытается меня убить, я бы давно потерял профессиональную загадочность.

– Значит, человек достаточно опасен, чтобы ты боялся его назвать.

– Я много кого боюсь. Просто делаю это красиво.

– Не похоже.

– Конечно не похоже. В этом смысл, ты так не считаешь?

Она рывком приблизилась. Я бросил под ноги три маленьких заряда, ветер подхватил их и разметал полукругом. Взрывы были не огненные, воздушные: хлопки давления, сбивающие шаг. Первый она прошла. Второй отбила секирой. Третий всё-таки ударил ей в бок и заставил замедлиться. Я использовал паузу, прыгнул на низкую крышу, пробежал по краю, слыша, как под сапогами трещит черепица. Снизу кто-то из жильцов заорал, что если я сломаю крышу, то буду платить. Я крикнул, что обязательно пришлю счёт Тоаре. Жильцу это не помогло, но мне стало легче.

Молния ударила в крышу передо мной. Черепица разлетелась. Я сорвался вниз, поймал себя ветром, пролетел через развешанные между домами ткани, вылетел обратно на улицу и едва успел наклониться: секира прошла над головой, срезав кусок каменного выступа. Камень ударил меня по плечу. Неприятно. Не смертельно. Неприятно хуже, потому что на него нельзя красиво пожаловаться.

– Заказ на вашем рынке ублюдков, убийц и прочего сброда, насколько мне известно, конкретно на его глаза. Ты же заявляешь, что вам заплатили за его защиту. Следовательно, либо ты пытаешься меня обмануть, либо ваш заказчик не тот же самый, что и на чёрном рынке, – твёрдо и уверенно сказала Тоара.

– А вы всё-таки умная. Обидно. Я надеялся, доспехи занимают место, которое обычно оставляют для умных мыслей.

– Следовательно, вашему заказчику Пётр нужен по иной причине. Дай угадаю: псина, которая заказала его глаза, что-то не поделила с дворнягой, которая в конечном итоге сделала заказ для вас. В итоге отдуваются за это все вокруг, а бедняжка Инес гонится за златоглазым мальчишкой.

– Инес делает то, что считает нужным.

– А ты?

Я выстрелил ей под ноги, заставляя отступить на полшага. Полшага от Тоары – это как выиграть спор у пьяного Гала: победа маленькая, но рассказать приятно.

– А я задерживаю вас. И, между прочим, делаю это прекрасно.

– Ты проигрываешь.

– Нет, я очень артистично не побеждаю.

Она ударила снова.

На этот раз я не стал уходить назад. Ветер закрутился вокруг правого пистолета, уплотнился, стал почти видимым. Я выстрелил в момент, когда секира шла сверху вниз. Пуля, усиленная ветром, ударила не в Тоару, а в плоскость лезвия. Воздух взорвался между нами, молния распалась, и удар сбился в сторону. Секира врубилась в землю, подняв камни. Я оказался слишком близко. Ошибка. Моя. Она отпустила древко одной рукой и ударила локтем. Я успел поставить блок пистолетом, но сила всё равно прошла через металл в кость. Руку обожгло болью. Меня развернуло, и только резкий порыв ветра не дал ей тут же поймать меня вторым ударом.

Впервые за бой я не сказал ничего.

Тоара заметила. Конечно заметила.

– Тяжело шутить, когда начинает болеть?

– Наоборот, – выдохнул я, отступая. – Самые лучшие шутки рождаются в страдании. Просто я сейчас выбираю достойную.

– Выбрала бы молчание.

– Вот поэтому вы не в нашей труппе.

Я поднял оба пистолета, но стрелять сразу не стал. Ветер вокруг нас изменился. Было ясно: бой подошёл к тому неприятному месту, где трюков становится меньше, а правда начинает выглядывать из-под плаща. Тоара поняла, что я держу себя. Не полностью, не грубо, но держу. И я ненавидел, что она поняла так быстро. В мире полно людей, которым можно показать половину себя, и они решат, что видели всё. Очень удобно. Тоара была не из них.

Я мог бы дать больше.

Не всё. Всё я давно не давал. Не после того раза, о котором лучше не думать на улице, где и так слишком много молний. Но больше – мог. Ветер мог стать не сетью, а ножом. Пули могли идти не по дугам, а по таким траекториям, после которых даже хорошая броня начинает вспоминать, что она всего лишь вещь. Я мог не просто задерживать. Мог заставить Тоару заплатить за каждый шаг дороже.

Именно поэтому не стал. Сегодня крайняя нужда ещё не наступила. Или я очень хотел в это верить.

Тоара снова двинулась.

Я встретил её серией выстрелов. Первый – в землю, чтобы поднять пыль. Второй – сквозь пыль, с заклинанием отклонения. Третий – в висящий над улицей металлический фонарь, чтобы отскок пошёл вниз. Четвёртый – вообще не в неё, а в стену позади меня, где пуля должна была поймать ветер, развернуться и вернуться с задержкой. Она отбила два. Ушла от третьего. Четвёртый заставил её чуть наклониться, когда вернулся сбоку. Я тут же рванул воздух под её ногами. На этот раз не чтобы сбить, а чтобы заставить поднять секиру раньше нужного. Получилось. На полсекунды. Но полсекунды – это роскошь.

Я ушёл влево, почти к дверям дома, за которыми кто-то молился так громко, что я даже разобрал имя какого-то местного святого или того, кто очень хотел им быть. Тоара поняла, куда я ухожу, и ударила молнией не в меня, а в дверную петлю. Разряд прошёл по металлу, дверь распахнулась, люди внутри закричали, и мне пришлось менять шаг, чтобы не привести её удар прямо в дом. Вот за это я её тоже ненавидел. Она давила не только силой. Она заставляла меня выбирать, куда не уходить. А вариантов становилось всё меньше.

– Ты переживаешь за горожан, – сказала она.

– Не переживаю. Просто не люблю плохие отзывы о выступлении.

– Лжёшь.

– Работа такая.

– Убийца с совестью?

– Нет, что вы. Просто даже убийцам нужна публика.

Она почти улыбнулась. Почти. Или мне показалось. В любом случае, в следующий миг секира снова пошла в ход, и мне стало не до изучения её мимики. Я скользнул под ударом, выстрелил вблизи, пуля ударила в нижний край доспеха и взорвалась воздушным хлопком. Тоара сместила вес, не дала себе упасть, но её шаг сбился. Я ударил рукоятью второго пистолета по древку секиры, ветер толкнул снизу, пытаясь вырвать оружие из линии. Не вырвал. Разумеется. Зато заставил молнию уйти в сторону. Она ударила в бочку у стены, та разлетелась, и по улице потекла тёмная вонючая жидкость. Старик на табурете наконец встал и унёс табурет внутрь.

– Вот! – крикнул я ему. – Мудрое решение! Запоздалое, но мудрое!

Тоара ударила меня плечом.

На этот раз воздушная подушка не успела собраться. Меня отбросило в стену, дыхание вылетело из груди, мир на мгновение стал не тёмным, а узким. Пистолет в правой руке остался, левый выпал. Я поймал его взглядом – не рукой, рукой было некогда, – и ветер подхватил оружие с земли, бросив мне обратно. Поймал. Больно. Но поймал.

– Продолжаешь играть, – сказала Тоара.

– Вы же не хотите скучать?

– Я хочу закончить.

– Все хотят. Мало кто умеет делать это красиво.

Я выстрелил ей в лицо. Иногда прямота тоже трюк, если человек успел привыкнуть к обходным путям. Тоара подняла секиру, но пуля взорвалась перед лезвием не осколками, а белым порывом. Воздух ударил ей в шлем, сбил на долю мгновения обзор. Я выстрелил второй раз, в колено, и третьим выстрелом сдвинул вторую пулю вбок, чтобы она пришла не туда, где ждут. Удар пришёлся по сочленению доспеха. Тоара всё-таки опустилась на одно колено.

Улица ахнула.

Да, именно улица. Люди за ставнями, в щелях, у дальних углов, в закрытых дверях – все те, кто решил, что смотреть опасно, но не смотреть невозможно. Они увидели, как Тоара опустилась на колено. Всего на миг. Но миг в живом городе иногда становится слухом быстрее, чем человек успевает встать.

Я поклонился.

– Благодарю, благодарю. Прошу не бросать монеты, они отвлекают от смерти.

Тоара подняла голову.

Вот тогда я понял, что лучше бы я промолчал.

Молния прошла не с секиры. С неё самой. Тонкие разряды побежали по доспехам, собрались на руке, перешли на древко, и воздух вокруг стал пахнуть горячим металлом. Она встала медленно. Она определённо хотела, чтобы я успел понять: следующий обмен будет другим.

Секира ударила в землю.

Молния не пошла прямой линией. Она распалась на несколько ветвей, каждая прошла по трещинам, по мокрой жидкости из разбитой бочки, по металлическим скобам в стенах, по обломкам телеги, которые я сам так удачно раскидал раньше. Вся улица на миг стала сетью. Моей сетью раньше был ветер. Её сетью теперь стал город.

Вот это было красиво. Очень раздражающе, но красиво.

Я поднял ветер под собой и ушёл вверх, но одна ветвь всё равно достала ногу. Боль прошла до бедра, тело дёрнулось, и я едва не врезался в балкон. Поймал край, оттолкнулся, выстрелил вниз, заставляя её закрыться. Тоара не закрылась. Она подняла секиру и метнула её снова – не в меня, а выше, в балку над улицей. Балка треснула. Я понял, что будет, за мгновение до того, как кусок крыши начал съезжать вниз.

Крыша падала на улицу, где внизу всё ещё были люди, немного, но были. Я выругался и ударил ветром не по Тоаре, а по обломкам. Порыв развернул часть падающей крыши, швырнул черепицу к пустому участку, удержал балку ровно настолько, чтобы люди успели отпрыгнуть. Спина вспыхнула болью от усилия. Тоара уже была подо мной.

Она не ударила, просто смотрела.

– Не в полную силу, – повторила она. – Но всё равно тратишь её не туда.

– На людей? Да, ужасная привычка. Мешает репутации.

– Бо Фиетто тоже был человеком.

Я посмотрел на неё через съехавшие очки.

– Нет. Он был доказательством, что монстр может очень долго притворяться человеком, если правильно подбирает свидетелей.

– Ты не суд.

– А вы?

Она не ответила.

Мы оба знали ответ. Она хотела быть судом. Или хотя бы его рукой. Мы пришли раньше. Выстрелили раньше. И теперь она ненавидела нас не только за убийство, а за украденный итог. Бо должен был стать её точкой. Стал нашей. А город запомнил не то, что надо.

Я спрыгнул обратно на землю, тяжело, не очень красиво. Нога после разряда слушалась плохо. Плечо болело. Рука гудела. Ветер вокруг пальцев стал рваным. Тоара тоже уже не была совсем нетронутой: на броне виднелись следы пуль, одна пластина на боку сидела неровно, на щеке, под краем шлема, темнела тонкая царапина. Ничего серьёзного. Но достаточно, чтобы я не чувствовал себя мебелью.

– Последний вопрос, – сказала она.

– Если он про мои очки, я отвечу честно: да, они подчёркивают скулы.

– Где твой заказчик?

Я улыбнулся.

– Видите ли, тут проблема. Мы тоже хотим это узнать. Поэтому Пётр нам нужен живым. Как ниточка. Маленькая золотоглазая ниточка к очень большому, очень неприятному клубку.

– И вы думаете, что сможете использовать мальчика.

– Нет, – сказал я. – Мы думаем, что кто-то уже использует его. Мы просто хотим быть рядом, когда этот кто-то потянет сильнее.

– Ради мести?

– Ради безопасности. Месть – это когда тебе не всё равно. А нам, как приличным людям, всё равно почти профессионально.

Она мне не поверила. И правильно. Врать совсем без правды – признак плохого воспитания. Мы хотели выйти на заказчика. Хотели понять, почему он решил вложиться в глаза Петра именно сейчас. Хотели узнать, почему труппу, с которой у него были отношения хуже гнилой раны, вдруг используют как защиту, доставку, дымовую завесу и, возможно, будущих покойников. И да, где-то там была месть. Небольшая. Скромная. Спрятанная под несколькими слоями делового интереса, как нож под красивой тканью.

Тоара подняла секиру. Я поднял пистолеты. В этот момент со стороны старого квартала вспыхнул свет.

Не мой. Не её. Не зажигательная ракета, не молния, не дешёвое городское зачарование. Свет был плотнее. Тяжелее. Он не просто осветил крыши – он заставил их на мгновение выглядеть так, будто над ними поднялась другая власть. Улица замолчала. Даже те, кто прятался за ставнями, перестали шептаться. Теневые лошади где-то за поворотом заржали, и в этом звуке было не животное беспокойство, а что-то более глубокое, будто они почувствовали не опасность, а приказ.

Потом пришёл гул, низкий, широкий, прошедший по камням, стенам, рёбрам, старым балкам, обломкам телеги, моим зубам и, кажется, по всем плохим решениям, которые мы успели принять за этот день. Над дальними крышами начал подниматься купол.

Сначала тонкая дуга. Потом вторая, третья, полупрозрачные слои, складывающиеся друг на друга. Тёмное золото в глубине, серый свет по краям, линии, похожие то ли на трещины, то ли на письмена, которые никто не успел прочитать. Купол рос быстро, накрывая целый район. Не один дом. Не улицу. Район. Там, где должны были быть Инес, Габриэль, Пётр, Сайп, человек с клинком, возможно Андат, если слухи о его привычке лазить по крышам не врали, и кто угодно ещё, кому сегодня посчастливилось оказаться внутри чужой истории.

Я опустил пистолеты не полностью. Полностью опускать оружие перед Тоарой – это не доверие, а просьба к судьбе ударить тебя по лицу. Но достаточно, чтобы она поняла: бой больше не был главным событием.

Тоара смотрела на купол спокойно. Слишком спокойно для человека, который видит, как над частью города поднимается сила короля. Но лицо изменилось. Чуть-чуть. Ушло то терпение, с которым она до этого давила меня. Появилось узнавание. Недовольство. Готовность.

Значит, я был прав. Купол был не городской защитной игрушкой и не реакцией стражи. Не таким был звук. Не такая тяжесть легла на воздух. Это был Дэкс. Больной король, о котором шептались, которого скрывали, из-за которого Данатес в последние дни, по слухам, стал появляться среди людей реже. Король решил поднять руку, и целый район Мареная оказался под ней. Город это тоже понял.

Не сразу словами. Сначала телом. Ставни закрылись быстрее. Люди отступили от окон. Старик с табуретом наконец исчез окончательно. Где-то заплакал ребёнок, и его тут же начали успокаивать слишком тихо. Фанфары на центральной дороге оборвались не одновременно, но достаточно быстро, чтобы стало ясно: праздник закончился. Даже если никто ещё не объявил.

Я поправил очки. Улыбка вернулась сама, но прежней лёгкости в ней уже не было.

– Кажется, – сказал я, глядя на купол, – король решил почтить нас своим присутствием.

Глава 10. Наблюдатель

Мир называли сломанным.

Я считаю это утверждение неточным.

Сломанное обычно сохраняет память о форме, которую потеряло. У разбитой чаши есть края, по которым можно догадаться, как она однажды держала воду. У сгоревшего дома остаётся фундамент, у мёртвого города — улицы, по которым ещё можно представить шаги. Сломанное требует жалости или ремонта, а иногда и того, и другого сразу. Люди любят смотреть на обломки и говорить: «Так быть не должно». Удобная фраза. В ней есть одновременно печаль, превосходство и полное отсутствие обязанности что-либо понять.

Этот мир не сломался.

Он очистился от необходимости быть последовательным.

В этом была его красота.

Не та красота, которую принято показывать детям, чтобы они выросли и научились врать о доброте неба. Не та, которую старые художники выискивали в человеческом лице, в утреннем свете, в зелёных холмах, в морях, в движении руки, касающейся другой руки. Та красота была слишком зависима от целостности. Ей требовались времена года, границы эпох, привычные законы, расстояния, которые нельзя преодолеть без дороги, и люди, которые живут ровно столько, сколько им отпущено.

Нынешняя красота была чище.

Жёстче.

Она не нуждалась в том, чтобы мир оставался удобным для человеческой тоски. Она не просила у прошлого разрешения присутствовать рядом с будущим, не разделяла знания по векам, не заботилась о том, чтобы встреча двух людей была вероятной с точки зрения прежней истории. Город мог вырасти на обломке эпохи, которой ещё не должно было случиться. Человек, рождённый среди машин, мог пить вино с тем, кто мыслил гербами и клятвами. Тот, кто умер бы за три столетия до появления нужного вопроса, теперь мог стоять напротив носителя ответа и спорить с ним о цене сапог, природе Теней или о том, какая из цивилизаций лгала изящнее.

Мир поглотил сам себя и стал тенью себя самого.

Многие считали это трагедией. Я не спорил. С массовой скорбью спорить столь же бессмысленно, как читать лекцию буре: она, возможно, и услышит, но едва ли изменит направление из уважения к аргументам. Людям удобно называть трагедией всё, что отняло у них привычный порядок. Однако привычный порядок не был добродетелью. Он был только привычкой, затянувшейся настолько, что её начали путать с законом. Линейная история слишком долго притворялась чем-то священным. Теперь же она распалась на множество фрагментов, и фрагменты впервые получили возможность говорить друг с другом напрямую.

Разве это не прекрасно?

Прежний мир требовал, чтобы знания шли по цепи. Один век незаметно передавал другому инструменты, заблуждения, войны, искусство, болезни, способы строить дома, способы разрушать дома и способы оправдывать оба занятия. Всё было медленно, вязко, подчинено той скучной роскоши, которую люди называли развитием. Теперь развитие стало площадью. Всё оказалось рядом. Не всегда совместимо, не всегда безопасно, часто уродливо и почти всегда непонятно. Но рядом. Машина, которую уже некому запустить, лежала в одной лавке с амулетом, в который кто-то всё ещё верил. Старик из эпохи меди мог научиться ругаться словами, появившимися в мире после гибели его народа. Женщина, родившаяся среди стекла, бетона и холодного света экранов, могла носить меч, выкованный по образцу, которому место было бы в музее.

Я происходил из века, который считал себя почти последним словом разума.

Это было смешно даже тогда.

Люди моей эпохи очень любили говорить о прогрессе. Им нравилось смотреть на историю сверху вниз, будто все прошлые поколения были ступенями, а мы — теми, кто наконец научился правильно пользоваться лестницей. Я не разделял их самоуверенности, хотя и пользовался её плодами с удовольствием. Машины, вычисления, архивы, искусственные голоса, города, где ночь проигрывала стеклянным башням, — всё это было удобно. Но мне всегда казалось, что люди прошлого были честнее в своих заблуждениях. Они хотя бы умели называть власть властью, страх страхом, а красоту — причиной жить дольше, чем следует. Моя эпоха предпочитала инструкции, отчёты и стерильные слова, под которыми всё равно шевелились те же старые желания.

Поэтому новый мир пришёлся мне почти впору.

Он вернул истории тело. Грязное, сильное, противоречивое, прекрасное. В нём можно было встретить того, кто не должен был родиться рядом с тобой, узнать факт, который в прежнем порядке был бы утрачен, украден, засекречен или создан через пятьсот лет после твоей смерти. В нём можно было проверить, чего стоят люди без защиты собственного века. В нём аристократ, учёный, мошенник, убийца, страж, правитель, ребёнок с золотыми глазами и забытый новоприбывший могли оказаться частями одной сцены — не потому, что история так распорядилась, а потому что история больше не имела монополии на порядок.

И, что особенно изящно, новый мир не позволил людям просто перебить друг друга.

Он мог быть жестоким, но не был глупым. Убийство перестало быть простым итогом желания, силы и удачного положения руки. За ним тянулась цена. Иногда петля, в которой убийца и жертва снова и снова возвращались к одному мгновению, пока само слово «смерть» не превращалось для них в расписание. Иногда предсмертный вздох, чужие последние секунды, приходящие внезапно, без приглашения, без уважения к обстоятельствам: за столом, в дороге, во сне, во время смеха, в момент, когда человек только успел решить, что прошлое наконец отступило.

Правила, которые не позволяли насилию окончательно стать языком.

Не мораль. Мораль слишком мягка и слишком зависит от тех, кто произносит её первым. Это было лучше морали. Это был механизм. Чистый, незамутнённый механизм с налётом красоты.

Возможно, именно поэтому мне было в этом мире удобно.

Не хорошо. Хорошо — слово простое, почти бытовое. Оно пахнет тёплым домом, честной усталостью и людьми, которые верят, что завтра будет похоже на сегодня. Удобно. Подходяще. Словно всё вокруг, при всей своей чудовищной несогласованности, наконец-то признало то, что прежний мир старательно скрывал под слоями законов, традиций, календарей, учебников и семейных архивов: люди всегда жили на пересечении чужих времён. Просто теперь это стало видно.

Я обладал своей силой с рождения.

Слово «с рождения» в моём случае всегда звучало чуть насмешливо. В памяти, приглушённой, почти стёртой, как старая запись на повреждённом носителе, оставались кадры, которых не могло быть. Белесый свет. Лица, склонившиеся надо мной. Руки. Чья-то дрожь. Собственный первый крик, услышанный не изнутри, а со стороны. И рядом — себя. Не младенца, нет. Наблюдателя. Нечто, стоящее у края происходящего, бесшумное, неуместное, невозможное.

Технически я не мог присутствовать при собственном рождении как зритель.

Разумеется, не мог.

Технически многое было невозможно, пока мир не устал притворяться, что техника — достаточная мера истины.

Позже я привык называть это «Призрачным Наблюдателем».

Название было неточным, но удобным. Силы вообще редко получают хорошие имена сразу. Люди называют их по первому страху, по первому удобному сравнению, по первому эффекту, который сумели пережить и не умереть. Кто-то выбирает грубые имена, кто-то — смешные, кто-то — такие, будто сам себе пишет легенду заранее. «Призрачный Наблюдатель» звучал почти театрально. Мне нравилось. В нём было достаточно скромности, чтобы не вызывать лишних вопросов, и достаточно претензии, чтобы я сам не забывал: смотреть — не значит быть беспомощным.

Я помнил и другой момент.

Тот, который большинство либо не помнило, либо помнило неправильно: с криками, огнём, разрывами, молитвами, падением небес и прочими украшениями, без которых люди не умеют рассказывать о конце мира. На самом деле всё произошло почти бесшовно. Тихо. Резко. Не для людей, конечно. Для отдельной человеческой жизни это могло быть ужасом, бездной, потерей дома, семьи, имени, языка, времени. В масштабах же мира — лишь движение тонкого лезвия. До — и после.

Мир не взревел. Не попросил разрешения. Не стал объяснять себя.

Он просто сменил природу.

Старые связи перестали быть обязательными, новые ещё не успели назваться, и в промежутке между ними на мгновение возникла такая ясность, что я до сих пор иногда возвращаюсь к ней с почти научной нежностью. Редко. Слишком частое возвращение к первому чуду делает человека либо пророком, либо идиотом, а я не находил ни одну из этих должностей достаточно устойчивой. Но иногда, в удачные дни, когда события ложились друг на друга чисто, почти музыкально, я снова чувствовал тот миг. Тишину перед новым правилом. Резкость перемены. Красоту мира, который больше не собирался оправдываться.

Маренай в тот день был особенно красив.

С высоты птичьего полёта он походил на тёмный сложный чертёж, который кто-то слишком долго правил вручную и в конце концов решил не стирать лишние линии. Центральная дорога тянулась к дворцу Дэкса, плотная от людей, фанфар и ожидания. Боковые улицы жили собственным глухим движением. Крыши держали на себе ворон, детей, чужие тайны и тех, кто привык смотреть сверху, потому что снизу слишком часто спрашивают документы. Тёмные стены, узкие дворы, ставни, рыночные навесы, старые башни, переходы между домами — всё это было не декорацией, а тканью. Живой, шумной, грязной, любопытной тканью города, который привык к невозможному достаточно, чтобы не перестать бояться, но уже научился бояться не сразу.

Люди спешили на центральную дорогу. Кто-то нёс ребёнка на плечах, чтобы тот увидел прибывающий отряд. Кто-то продавал горячую похлёбку из котла, пахнущего дымом, железом и сомнительным мясом. Молодой стражник пытался оттеснить толпу и одновременно не наступить на старуху, которая орала на него за то, что он закрывает ей вид. Двое подростков забрались на крышу лавки, хозяин лавки грозился снять их вместе с крышей, но не делал этого, потому что сам посматривал в сторону фанфар. У одного окна женщина быстро закрыла ставню, потом оставила узкую щель. У другого — наоборот, распахнули створки шире, будто городские торжества были важнее безопасности. Маренай смотрел. Маренай всегда смотрел, даже когда делал вид, что слишком устал.

Гости прибыли почти вовремя.

Сайп показался на дороге раньше, чем его успели объявить мёртвым окончательно. Это было в его духе, хотя лично мы с ним не состояли в тех отношениях, которые позволяли бы мне говорить о его духе с полным правом. Знакомая фигура на горизонте, походка человека, который слишком устал, чтобы изображать усталость убедительно, но всё равно найдёт силы на шутку, если его ударят. Именно это в нём было занятно: не легкомыслие, как могли бы решить менее внимательные люди, а редкая способность не отдавать миру право на последнее слово. Даже если мир уже стоит рядом с молотком.

Данатесу передали быстро.

Капитан вышел к воротам так спокойно, словно возвращение блудного стража после недельного отсутствия было не событием, а пунктом расписания, немного сдвинувшимся из-за плохой погоды. Я приблизился. Не слишком близко. Данатес был из тех людей, рядом с которыми мой Наблюдатель начинал казаться слишком плотным. Он мог не увидеть меня, но заметить неверную складку в воздухе. Этого хватило бы, чтобы день стал сложнее.

Сайп поднял руку для приветствия. Данатес ударил его в челюсть.

Я позволил себе улыбнуться.

Сцена была почти безупречна. Возвращение без объятий, радость без сентиментальности, наказание без настоящей злобы. Сайп отшатнулся, проверил челюсть, возмутился с тем достоинством, которое способны изображать только люди, уже привыкшие, что их периодически встречают подобным образом. Стражники у ворот старательно смотрели куда угодно, кроме них. Один рассматривал камни мостовой с таким усердием, будто впервые узнал, что они существуют. Другой почему-то поправлял ремень, хотя ремень не требовал участия. Данатес сказал что-то сухое. Сайп ответил чем-то обиженно-живым. В этом обмене было больше тепла, чем в иных семейных признаниях. Тепло вообще часто прячется там, где люди делают вид, будто просто выполняют профессиональную грубость.

Но Сайп был лишь одним из возвращений дня.

Главный въезд принадлежал Тоаре.

Город сам помогал ей казаться значительнее, чем она была в моей композиции. Фанфары, расчищенная дорога, вытянутые шеи, дети на бочках, женщины у окон, стражники, пытающиеся не выглядеть уставшими, отряд, который называли «Громовыми Птицами» с той торжественностью, будто гром нуждается в птицах для убедительности. Тоара ехала на теневой лошади, в тяжёлых доспехах, с секирой за спиной, рядом с Данатесом. Она действительно была сильна. Я не отрицал очевидного. Сила, однако, не всегда делает человека важным. Иногда ей просто дают слишком громкое сопровождение, и остальные начинают верить в масштаб, который сами же вокруг неё построили.

Наблюдать за ней вблизи я тоже не стал.

Тоара, как и Данатес, могла почувствовать. Не понять, не схватить, не ударить по мне секирой через расстояние и силу. Но заметить чужое внимание, достаточно плотное, чтобы стать следом. А мне не хотелось, чтобы в этот день слишком многие сильные мира сего начали оглядываться.

С высоты было удобнее.

Я видел Петра ещё до того, как его имя прозвучало в комнате над дорогой. Золотые глаза издали не светились, конечно, но вокруг него сама логика города слегка менялась. Люди привыкли улыбаться ему. Привыкли видеть в нём приветливого мальчишку, белый одуванчик, городской талисман с опасной ценой, о которой большинство не знало. Он сидел у окна, слушал своих людей, не спеша отвечать, и в этом уже было отличие от образа, который Маренай так охотно носил за него. Пётр был не испуганным ребёнком. Он был точкой, через которую проходили чужие желания.

Его охранник пережил предсмертный вздох именно тогда, когда нужно было.

Не по моей воле. Я не раздавал наказания мира, как карточки в игре. Но можно выбирать, куда смотреть, когда наказание приходит. Можно поставить рядом нужного человека. Можно позволить важной мысли прозвучать в комнате, где чужая смерть внезапно напомнит всем: цена убийства не является украшением легенд. Она реальна. Она приходит сквозь грудь, через пальцы, вцепившиеся в ткань, через дыхание, которое на мгновение становится не твоим.

Пётр это увидел. Его люди тоже. Маленький штрих, но хорошие сценарии держатся на штрихах не меньше, чем на великих дуэлях.

Хьякко появился в переулке позже. Сухой, усталый, привязанный к Петру сильнее, чем любил показывать. Инес уже следила. Сайп ещё не пришёл. Андат ещё сидел на крыше со своим рациональным, раздражающе человеческим желанием не вмешиваться, пока вмешательство не станет единственным правильным решением. Вэшрон передавал посылку новоприбывшему — любопытному, но не относящемуся к моей сегодняшней композиции. Однако, он был отмечен краешком моего внимания.

Я скользил по городу вместе с событиями, не вмешиваясь грубо. Грубое вмешательство выдаёт руку. А хорошая рука должна быть незаметна даже тогда, когда все уже танцуют под её ритм. Я не заставлял Сайпа слышать металл — он услышал сам. Не заставлял Петра бежать — его глаза сами нашли путь. Не заставлял Вэшрона встать перед Тоарой — этот человек родился с красным плащом в душе и просто однажды нашёл ткань подходящего цвета. Не заставлял Инес идти за Петром — её цель давно тянула её туда, где остальные видели только охоту.

С Андатом было тоньше.

Он смотрел сверху, как Сайп достаёт зажигательное ружьё. Он уже понял, что Инес не пришла убивать Петра. Уже принял это как достаточный факт. Уже ненавидел мысль о том, что стража, Тоара и вся громкая часть города сейчас ворвутся в переулок и превратят неправильно прочитанную сцену в приговор. Ему не нужно было приказывать. Приказ был бы оскорблением его ума и моей аккуратности. Я лишь приблизился настолько, насколько позволяла осторожность, и положил мысль рядом с той, что уже существовала.

Ты же хочешь действовать, а не наблюдать, верно?

Шёпот не был звуком в полном смысле. Скорее совпадением внутреннего голоса с чужим намерением. Андат всё равно решил сам. Он всегда будет считать, что решил сам. И будет прав в достаточной мере, чтобы мне не пришлось спорить.

Ракета взвилась.

Зона исчезнувшего взгляда легла на небо.

Сайп понял, что появился третий участник, но не стал искать его. Инес поняла, что окно открылось. Хьякко рванул за ней. Андат пошёл по крышам, расплачиваясь онемением за каждую лишнюю попытку сделать город слепее. Вэшрон уже вступал в собственный танец с Тоарой, и я честно попытался уделить ему внимание. На несколько мгновений это было даже приятно. Ветер, пули, красный плащ, очки в мире без солнца, Тоара с секирой и молниями, Данатес, которому лень спорить дольше необходимого. Хорошая сцена. Звонкая. Театральная. Вэшрон, надо признать, умел держать внимание. Он не просто сражался. Он превращал задержку в представление, а представление — в оружие.

Но всё же не он был центром.

Самое интересное разворачивалось там, где Пётр нырнул в дом Алексея Данга.

Я знал об Алексее достаточно, чтобы ждать столкновения с удовольствием. Он был из тех людей, которые не просто входят в комнату, а заставляют комнату признать их вход. Не самый крупный, не самый страшный внешне, не закованный в броню, не отмеченный титулами на каждом шаге. И всё же вокруг него всегда появлялось давление. Не метафорическое даже. Аура у некоторых людей не окружает тело — она объявляет пространство временно их собственностью. Алексей владел ею именно так. Широко. Размашисто. Самоуверенно. Почти неприлично.

Инес вылетела через стену, думаю, не безболезненно.

Она влетела в соседнее здание, успев поставить ножны клинка на пути удара. Хорошая реакция. Отличная даже. Большинство людей после такого удара стало бы частью пыли, обломков и короткого печального вывода. Инес же успела принять силу, развернуть тело и уйти от худшего исхода. Это не спасло от боли. Не спасло от трещин в костях. Но спасло от конца.

Алексей вышел за ней, разминая пальцы, без верхней одежды, как человек, который даже внезапное нападение на собственного гостя считал недостаточной причиной испортить привычный образ. Он представился. Разумеется, представился. Такие люди не могут просто ударить. Им нужно, чтобы мир знал, кто именно сейчас будет красиво доказывать свою правоту.

В иных обстоятельствах я бы назвал это дурным вкусом.

В его случае — скорее честностью.

Инес выбралась из пролома не сразу.

Сначала из темноты второго здания вылетел нож.

Взрывной кинжал шёл к Алексею быстро, почти бесшумно, с тонкими знаками зачарования на лезвии. Инес бросила его не из отчаяния. Из проверки. Убийцы высокого уровня редко тратят первый хороший бросок на надежду. Они задают вопрос. Проверяют реакцию, слой защиты, привычку к боли, границу самоуверенности.

Алексей понял вопрос. Или сделал вид, что не нуждается в понимании.

Он поднял руку и поймал нож ладонью.

Клинок взорвался прямо перед ним.

Огонь, дым, осколки, короткий удар воздуха. Люди в переулке и за окнами вскрикнули, кто-то бросился к двери, кто-то, наоборот, захлопнул ставни так быстро, что чуть не прищемил собственное любопытство. Алексей стоял на месте. Даже не дрогнул. Дым обтекал его плечи, а вокруг ладони ещё миг дрожал слой ауры, плотный, как невидимый металл. На коже осталась сажа, несколько поверхностных порезов и то выражение лица, с которым люди вроде него обычно сообщают миру: «Попробуйте серьёзнее».

– Мелковат калибр для меня, – сказал он. – Стоит больше стараться, профессиональный убийца.

Инес не ответила.

Это тоже было правильно. Ответы нужны тем, кто хочет выиграть спор. Инес хотела выиграть возможность двигаться дальше.

Она вышла из пролома низко, почти беззвучно, и сразу атаковала. Не широким взмахом огромного клинка, которого ждал бы зритель, слишком доверяющий размеру оружия. Первое движение было коротким, точечным, направленным в место, где аура Алексея плотнее всего легла на предплечье. Проверка стыка. Затем шаг в сторону, наклон, резкий укол снизу. Клинок на миг покрылся её собственной аурой, тонкой и тёмной, не давящей, а режущей. Алексей встретил удар рукой. Не оружием, не щитом, а рукой, потому что ему нравилось превращать собственное тело в аргумент. Аура вспыхнула на коже, удар отбросил Инес на полшага, но на предплечье Данга появилась тонкая линия крови.

Он улыбнулся.

Вот тогда стало ясно: ему тоже интересно.

Их бой был столкновением не двух людей даже, а двух способов существовать в силе. Алексей давил. Каждое его движение было крупнее, чем требовалось, но не размашисто-глупым. В этом легко ошибиться. Размах не всегда означает неточность. У Данга удары шли широко, с открытой уверенностью, будто он заранее знал: даже если противник прочитает направление, уйти полностью всё равно не успеет. Аура покрывала его тело слоями, перетекала от плеч к кулакам, от груди к ногам, вырывалась наружу при ударах короткими вспышками давления. Он не просто бил. Он заставлял пространство отступать.

Инес не давила.

Она пугала.

Без крика, без лишней позы, без желания выглядеть страшной. Её движения были быстрыми, точными, лишёнными пафоса до почти оскорбительной степени. Она не спорила с силой Алексея напрямую. Она появлялась там, где его уверенность уже начала переходить в привычку, резала по краям защиты, укрепляла тело аурой только в миг, когда удар должен был раздробить её окончательно, и тут же отпускала, не тратя лишнего. На клинке её аура становилась тонкой, как намерение убить, даже если убийство в этот раз не было целью. На коже — короткой, жёсткой, рассчитанной на то, чтобы пережить одну секунду. Не две. Не три. Одну нужную.

Давление столкнулось со страхом.

Превосходная формула.

Хьякко появился на краю улицы первым. Сайп — за ним. Андат — выше, на крыше, с онемевшими пальцами и лицом человека, которому уже поздно делать вид, что он просто проходил мимо. Они не вмешались. И это было разумно. Собственно, если бы Хьякко попытался войти в этот бой, его клинок встретился бы не с Инес, которая играла, а с её аурой. Если бы Сайп сунулся прямо, его хитрость могла бы купить секунду, но не право стоять в центре. Андат, при всей пользе своей скрытой силы, тоже понимал: сделать чужой взгляд слепым — не значит сделать себя участником боя, где удар Алексея превращает стены в пыль.

Алексей атаковал серией ударов, и каждый казался чуть медленнее, чем был на самом деле. Первый Инес ушла плечом, второй приняла плоскостью ножен, третий почти достал её в бок. Почти. Она укрепила тело в последний миг, но сила всё равно прошла глубже, чем нужно. Ребро. Возможно, не одно. Я видел, как изменилось дыхание. Она не показала боли лицом, зато шаг после этого стал короче на долю мгновения. Алексей заметил. Разумеется.

Он пошёл вперёд.

Инес дала ему это сделать.

На третьем шаге она скользнула под рукой, клинок прошёл по бедру, не глубоко, но достаточно, чтобы кровь легла на кожу второй линией. Ещё один укол — в бок, туда, где аура расходилась после удара. Алексей поймал её за плечо. Пальцы сжались. Аура ударила внутрь, и я услышал хруст даже через Наблюдателя. Ключица или что-то рядом. Инес вывернулась, оставив в его руке часть ткани и, возможно, несколько новых причин злиться. Её клинок тут же полоснул по запястью. Точно. Без красоты. Без гордости.

Алексей рассмеялся.

– Вот это уже лучше.

Он ударил ногой.

Инес успела поставить клинок, но удар был не столько по клинку, сколько по земле под ней. Аура вышла из Алексея волной, плиты треснули, и Инес отбросило назад. Она врезалась в стену, но не позволила себе распластаться. Оттолкнулась, ушла в сторону, и туда, где секунду назад была её голова, вошёл кулак Данга. Стена треснула глубже. Из дома за ней донёсся вопль человека, который до этого, видимо, надеялся переждать всё под столом.

Город вокруг боя жил не потому, что хотел.

Его втянули.

Люди прятались за ставнями, но смотрели. Теневые лошади где-то дальше рвались с поводьев. Стражники, задержанные обломками, уже приближались обходом. В воздухе висела пыль от стен, дым от взрывного ножа. У соседнего дома старуха пыталась вытащить из-под окна мальчишку, который, кажется, решил, что увидеть бой важнее жизни. Торговец закрывал лавку, но всё время оглядывался, от чего ставня никак не попадала в паз. Кто-то из жильцов сверху кричал, что у него больная мать, и если эти безумцы сейчас обрушат второй этаж, он сам лично пойдёт жаловаться королю. Жаловаться королю во время появления подобного боя было весьма смелой идеей, почти достойной записи.

Маренай пытался вместить в себя слишком много событий одновременно и начинал трещать по швам, как старый дом под новой башней.

Инес сделала вид, что уходит вправо, а атаковала слева.

Алексей впервые не успел полностью закрыться.

Клинок вошёл ему под рёбра неглубоко, скользнул по слою ауры, но всё же вошёл. Кровь выступила ярко. Инес тут же попыталась выйти из зоны удара. Не успела. Локоть Алексея ударил её в плечо, уже повреждённое, и хруст стал грубее. Она отлетела, перекатилась, поднялась на одно колено. На миг стало видно: боль есть. Не выражение лица, не звук, не жест слабости. Просто тело, которое уже считает повреждения быстрее, чем мысль успевает придумать следующий ход.

Алексей пошёл к ней.

Он не спешил.

Это было самое неприятное в нём после силы. Он не торопился там, где другой начал бы добивать. Торопятся те, кто боится упустить преимущество. Алексей скорее наслаждался тем, что преимущество вообще существует рядом с ним. Аура легла на его плечи плотнее, воздух вокруг предплечий чуть дрожал. На коже темнели порезы Инес, и они его не смущали. Напротив, будто доказывали, что драка наконец перестала быть грубой разминкой.

Инес поднялась до конца.

Она не могла выиграть прямым столкновением. Это было очевидно. Но очевидность в её случае не становилась приговором. Она сместила хват, повела клинок ниже, позволила Алексею увидеть усталость в корпусе. Полуправда. Лучший вид лжи. Алексей ударил, рассчитывая продавить повреждённую сторону. Инес укрепила не плечо, не грудь, а ногу. На мгновение. Ровно чтобы уйти не туда, куда вело тело. Клинок мелькнул рядом с горлом Данга.

Он отшатнулся.

Всего на ладонь.

Хьякко сжал рукоять своего клинка так, что металл искусственной руки чуть скрипнул. Сайп перестал улыбаться. Андат сверху стал совсем неподвижным. Они все поняли одно и то же: Инес была слабее в силе, но не в уровне. Давид и Голиаф — если Давид не ребёнок с пращой, а убийца, который прекрасно знает, где у великана сосуды, сухожилия и самоуверенность.

Алексей тоже понял.

И, кажется, обрадовался ещё больше.

Он ударил двумя руками, не пытаясь схватить клинок. Аура вышла из него коротким взрывом, не наружу во все стороны, а вперёд, сжатая в тяжёлую волну. Инес поставила ножны и клинок крестом, укрепила корпус, но её всё равно сдвинуло назад. Пятки прошли по камню, оставив две пыльные полосы. Вторая волна пришла почти сразу, уже ниже. Она подпрыгнула, но не достаточно высоко. Удар поймал её по ноге, и ещё один хруст добавился к общему счёту.

Вот теперь боль могла бы стать концом.

Не стала.

Инес бросила клинок на долю мгновения. Не выпустила — именно бросила, контролируемо, чтобы изменить угол. Рукоять провернулась в ладони, лезвие пошло снизу вверх и оставило на груди Алексея длинный резаный след. Не глубокий. Но достаточно наглый, чтобы улица снова ахнула.

– Хорошо, – сказал Алексей.

И ударил её в живот.

На этот раз она не успела полностью укрепиться. Тело сложилось, воздух вышел из лёгких, Инес отлетела в стену и проломила тонкую деревянную дверь какого-то склада. Изнутри посыпались мешки, пыль, кто-то завопил и тут же замолчал, видимо, обнаружив, что лучше не привлекать внимание.

Алексей шагнул к пролому.

И в этот момент тень Инес стала глубже.

Не длиннее. Не темнее от света. Именно глубже, будто под её ногами открылся узкий провал, не желающий быть частью улицы. Из этой тени вышла рука в чёрной перчатке с кастетом. Затем плечо. Затем Габриэль.

Он не появился эффектно. Не как Вэшрон, который, будь у него такая возможность, вышел бы из тени с поклоном и комментарием. Габриэль просто оказался там, где его не было, и ударил.

Кулак с кастетом вошёл Алексею в челюсть.

Удар был чудовищный. Короткое, собранным движение, почти сухое. По последствиям. Алексея сорвало с места и швырнуло обратно в тот самый дом, из которого он вышел. Он пробил край стены, исчез в пыли и грохоте, а улица на секунду осталась без его давления. Даже воздух будто выдохнул.

Габриэль стоял рядом с Инес, не глядя на неё так, как смотрят на раненых. Он знал, что так просто её не прихлопнуть. Забота в его исполнении не выглядела как проверка состояния. Скорее как точное понимание, сколько времени можно потратить, прежде чем забота станет ошибкой. Тень у его ног ещё не успела стать обычной. Она тянулась к нему, как ткань, которую не до конца отпустили. Под кожей, если это слово к нему вообще было применимо, что-то двигалось не так, как должно двигаться в человеке. Габриэль всегда казался собранным. Теперь становилось видно: собранность была не только чертой характера, но и способом удерживать форму.

– Мы здесь слишком задерживаемся, – сказал он. – Вэшрон удерживает стражу и Громовых Птиц. Пора убираться.

Инес поднялась. Левая рука двигалась хуже. Дыхание оставалось ровным только потому, что она заставляла его быть ровным. Габриэль уже повернул голову к выходу из улицы, рассчитывая путь. Хьякко напрягся. Сайп стоял чуть сбоку, и на его лице было то выражение, которое люди часто ошибочно принимают за легкомыслие. На самом деле это была работа. Быстрая. Нечестная. В его стиле.

Раздался звон.

Тонкий, золотистый, почти нелепый среди пыли, крови, ауры и обломков стен. Габриэль и Инес оглянулись. Хьякко тоже. Андат сверху подался вперёд. Сайп стоял на месте.

И всё же он уже был не там.

Даже мне пришлось напрячь Наблюдателя, чтобы уловить сдвиг. На месте Сайпа осталась форма, убедительная ровно настолько, чтобы взгляд поверил ей на первую секунду. Тело, которое стояло, дышало, держало позу. Обманка, прекрасная в своей наглости. Настоящий Сайп стал прозрачным не как стекло, не как вода, а как решение, принятое в обход обычного зрения. Он двинулся быстро, почти бесшумно, поднырнул к Инес сбоку, и в этот миг я понял, что он не собирается атаковать её.

Он сунул руку к её подсумку.

Очень смело. Очень глупо. Очень хорошо.

Пальцы выхватили взрывной нож. Инес почувствовала движение, но на долю мгновения позже, чем нужно. Сайп уже был за спиной Габриэля. Прозрачность сломалась вместе со следующим движением. Нож вошёл Габриэлю в спину.

Тот даже не шелохнулся.

– Ты думаешь, что эта зубочистка навредит мне? – сказал Габриэль. Голос его стал ниже, и в нём на миг проступило нечто не совсем человеческое. – Видимо, уже совсем позабыл меня, старик.

Сайп снова стал видимым полностью. Улыбнулся устало, почти обиженно.

– Мне почти обидно, старый друг. Вот только зубочистку я одолжил у твоей подруги.

И оттолкнулся.

Инес тоже ушла назад. Она поняла быстрее всех, разумеется. Взрыв развернулся из спины Габриэля наружу, рванул плащ, ткань, ремни, выбросил огонь и дым. Сайп отлетел сам, но сделал это правильно, как человек, который уже заранее договорился с падением. Инес отпрыгнула в сторону, прикрыв лицо рукавом. Хьякко закрылся клинком. Андат сверху отшатнулся, не вмешиваясь.

Габриэль остался стоять.

Одежда на спине была разорвана, чёрная ткань обуглилась, под ней на миг показалось нечто плотное, тёмное, слишком не похожее на обычную человеческую плоть, чтобы разумный наблюдатель стал делать окончательные выводы вслух. Тени вокруг него дрогнули, словно тянулись обратно к телу, закрывая повреждение не раной, а нехваткой формы. Его способность не просто прятала его. Она участвовала в нём. Укрепляла. Держала. Напоминала, что слово «человек» иногда является вежливостью, а не классификацией.

– Мразь, – сказал Габриэль, медленно поворачиваясь к Сайпу. – Я тебе шею сверну этими руками...

Он не успел договорить.

Алексей влетел в него из пролома, используя собственное недавнее падение как оскорбительно длинный разгон. Плечо Данга ударило Габриэля в бок, аура вспыхнула вокруг них, и оба прошили стену ещё одного дома. Камень, дерево, пыль, крики, обломки — всё смешалось. Люди на соседней улице наконец перестали пытаться смотреть и бросились прочь. Где-то перевернулась корзина. Кто-то звал стражу, хотя стража уже была на подходе. Теневые лошади рвались так, что поводья скрипели в руках.

Из нового пролома донёсся голос Алексея:

– А ты обидчивый парень, но постарайся не выражаться без моего разрешения.

Сайп посмотрел в сторону пролома, потом на Инес, потом на Хьякко.

– Я дома меньше часа, – сказал он. – Меньше часа.

Хьякко не ответил. Но угол его рта едва заметно дрогнул.

Вот так иногда и проявляется нежность у людей, которых жизнь слишком рано научила держать клинок.

Отряды подошли почти сразу после этого. Не все. Те, кто сумел обойти завалы, не попасть под обрушенные балки, не задержаться из-за лошадей и не послушать слишком много приказов одновременно. Впереди был Данатес. Он не торопился так, как торопятся люди, желающие умереть первыми. Шёл быстро, но без глупости, оценивая проломы, дым, фигуры, расстояния. За ним — стражники, часть людей Тоары, несколько «Громовых Птиц», уже не выглядевших столь торжественно, как на въезде. Хорошее напоминание: даже пустышка с правильным названием может держать оружие правильно.

Инес отступила на шаг, не сводя глаз с пролома, где Алексей и Габриэль снова превращали чужой дом в спор о прочности стен. Сайп перевёл взгляд на Данатеса и сделал лицо человека, который заранее считает объяснения несправедливо сложными. Хьякко встал чуть между ним и Инес, хотя это вряд ли могло защитить кого-то от чего-то по-настоящему серьёзного. Андат оставался на крыше. Слишком заметный для меня теперь, но всё ещё невидимый для большинства тех, кто смотрел снизу. Он был бледнее, чем раньше, рука, кажется, плохо слушалась. Сила брала своё. Сайп всё ещё оглядывался, помня о третьем участнике. Инес стояла так, будто повреждённые кости были временным неудобством, а не доводом в пользу остановки. Пётр был внутри района, где пути уже перестали быть простыми.

Сценарий достиг той точки, где даже хорошо подготовленный наблюдатель должен признать: дальше начинается область чужой власти.

Вспышка пришла без предупреждения.

Не как взрыв. Не как молния. Не как мой Наблюдатель видел магию, ауру или человеческие способности до этого. Свет возник сразу в нескольких местах, будто район Мареная на мгновение вспомнил, что принадлежит не тем, кто сейчас ломает его стены, а тому, чьё имя произносят тише болезни. Камни под улицей отозвались низким гулом. Воздух стал плотнее. Люди замолчали не потому, что поняли, а потому, что тело иногда раньше разума узнаёт присутствие того, кто имеет право приказывать.

Купол поднялся над районом. Эдакая ладонь, накрывшая часть города. Полупрозрачные слои сходились один за другим, тёмное золото уходило в серую глубину, линии силы вытягивались по воздуху, как письмена, которые не предназначены для чтения. Купол не спрашивал, кого закрывать. Он просто закрывал. Улицы, дома, проломы, людей, стражу, убийц, мальчика с золотыми глазами, тех, кто хотел убежать, и тех, кто ещё не понял, что больше не выбирает направление.

На стенах вспыхнули старые знаки, которых минуту назад не было видно. В окнах задрожали стёкла. Пыль, ещё висящая после разрушенных домов, не упала, а будто застыла на вдохе. Огонь в одном из проломов пригнулся, словно и у него появился инстинкт подчинения. Теневые лошади разом перестали рваться. Буквально замерли. Люди, которых ещё секунду назад тянуло смотреть, теперь опускали глаза. Кто-то встал на колени. Кто-то просто прижался к стене. Данатес остановился. Не резко. Но полностью. Андат на крыше тоже перестал двигаться. Сайп, кажется, впервые за всё время не нашёл подходящей шутки сразу.

В центре, там, где свет был плотнее, появилась фигура.

Дэкс.

Не больной король, которого мне описывали в отчётах, слухах, наблюдениях, чужих осторожных фразах и слишком длинных паузах. Не человек, медленно проигрывающий телу. Не тень на троне, которую город бережно прикрывает тканью официального молчания. В куполе стоял правитель Мареная, и от него не тянуло болезнью. Скорее злостью, доведённой до такой степени сдержанности, что она перестала быть эмоцией и стала состоянием власти.

Я видел его прежде. Думаю, через Наблюдателя, издалека, через окна, через редкие выходы, через щели в дворцовой осторожности. Я знал, как он держал руку, когда приступ боли становился сильнее. Знал, как менялся ритм его шагов в худшие дни. Знал, какие лекари входили к нему чаще, какие выходили с лицами людей, уже потративших все разумные слова. Я был хорошо осведомлён о болезни короля. Слишком хорошо, чтобы принять эту фигуру за простое усилие больного человека, решившего встать на публике.

Сейчас Дэкс выглядел не угасающим.

Сейчас он выглядел злее.

Даже мне стало тяжело дышать.

Это было почти смешно. Моё тело находилось не там. Я сидел в повозке, далеко от купола, уже покинув Маренай, ещё не достигнув перехода на другой остров. Передо мной не было Дэкса, не было света, не было плотного воздуха района. Был только Призрачный Наблюдатель, чужой глаз в чужом городе. И всё же давление прошло по связи. Не полностью. Этого, возможно, мне бы не хотелось пережить. Но достаточно, чтобы грудь стала тесной, а мысль впервые за день утратила часть своей изящной самоуверенности.

Дэкс поднял голову. Он не знал, кто смотрит. Не мог знать. По крайней мере, не должен был, но он почувствовал саму силу. Чужое наблюдение, задержавшееся слишком долго, приблизившееся слишком близко, решившее, что в чужом городе можно устроить спектакль и досмотреть его до финальной сцены. Его взгляд прошёл через улицу, дым, купол, расстояние, саму природу моего Наблюдателя — и остановился прямо на мне. Не на теле, но на моих, точнее, Наблюдателя, глазах. Но некоторые нотки испуга ощутил именно я.

Немного. Достаточно, чтобы не врать самому себе. Страх — полезная вещь, если не делать из него религию. Он напоминает, что мир всё ещё шире твоего понимания, а некоторые фигуры на доске способны внезапно посмотреть на игрока.

Дэкс смотрел. В этом взгляде не было вопроса. Не было удивления. Он не искал меня. Он уже нашёл то, что хотел найти: сам факт чужого присутствия. Чужую силу, распластанную по воздуху, слишком уверенную в собственной призрачности. Если бы у взгляда мог быть вес, этот продавил бы меня сквозь собственное спокойствие.

Я хотел отступить сам. Красиво, достойно, с сохранением иллюзии контроля, но не успел.

Связь оборвалась.

Сначала исчез город. Потом купол. Потом фигура Дэкса. Потом звук, тяжесть, пыль, чужое дыхание, линии улиц, крыши, люди, всё. Осталась только темнота под веками и боль, которая не пришла из одного места, а как будто поднялась сразу из всей головы.

Я открыл глаза в повозке. Некоторое время мир был слишком близким. Деревянная стенка. Тряска колёс. Запах пыли, ткани, старых трав и дороги. Серый свет через щель. Скрип оси. Далёкое покачивание подвесок. Лим сидел напротив, сухой, неподвижный, с лицом человека, который заранее знал, что чужая глупость закончится кровью, но всё равно считает нужным отметить результат вслух. Повозку вёл Гал. По голосу снаружи было понятно, что он держит вожжи уверенно и, вероятно, делает вид, будто не прислушивается к каждому слову внутри. То есть, разумеется, прислушивается.

Лим посмотрел на меня.

– Мин, у тебя кровь. Из носа, изо рта и из левого глаза.

Я провёл пальцами по лицу. Кровь была тёплой. Неприятно много. Руки показались тяжёлыми, будто их наполнили мокрым песком и забыли предупредить владельца. Очки съехали ниже, одно стекло было испачкано красным. Я снял их, вытер как смог, что только размазало кровь тоньше, и позволил себе короткий выдох.

– Зараза, – сказал я. – Задержался. Ещё и король успел как в душу глянуть. И не выглядит он болезненно, скорее чувство, что злее стал.

Лим не сразу ответил. На крыше повозки, кажется, шевельнулась ворона. Или мне показалось. После обрыва Наблюдателя ощущения некоторое время любят насмехаться над хозяином.

– Я предупреждал, – сказал Лим.

– Вы предупреждаете так часто, мистер Бормакс, что однажды попадание станет статистически неизбежным.

– Оно уже стало.

Я прислонился затылком к стенке повозки и закрыл глаза на пару секунд. Не для отдыха. Отдых — это когда тело верит, что ему позволят восстановиться. Сейчас тело просто пыталось решить, какая из болей главная, и, кажется, проигрывало внутреннее голосование. Где-то впереди дорога становилась ровнее. Или Гал стал править осторожнее. Это было почти трогательно, если забыть, что он, скорее всего, делал это не из заботы обо мне, а ради того, чтобы я не залил кровью его вещи.

– Ты слишком долго держал взгляд, – сказал Лим.

– Согласен.

Он прищурился.

– Это не похоже на тебя.

– Сегодня день редких событий.

– Ты не должен был ждать Дэкса.

– Я хотел увидеть, как он войдёт.

– Увидел?

Я открыл глаза. Левое сразу кольнуло болью, и мир на этой стороне поплыл красноватой мутью.

– Достаточно, чтобы пожалеть о хорошем вкусе.

Снаружи хмыкнул Гал.

– Что же, господин Мин де Аль, – сказал он, не оборачиваясь, – шоу, презентованное на главной арене Мареная, пришлось вам не по вкусу?

Я усмехнулся. Получилось хуже, чем хотелось, потому что губа тоже оказалась в крови. Но усмешка всё же состоялась, а это в подобных обстоятельствах уже маленькая победа цивилизации над телом. Гал Ватро умел поддевать так, будто просто поправлял складку на чужом плаще. В этом было старое достоинство мошенников: они редко говорят прямо, зато почти всегда попадают рядом с больным местом.

Я поправил очки на глазах, хотя левое стекло всё ещё мутило край зрения.

– Ну как же, мистер Гал Ватро, – ответил я в том же тоне. – Сие шоу прошло точно по сценарию, и мы добились всех целей, которые преследовали. Жаль, развязку не узнаем, но верю, что мистер Лим Бормакс, через своих необычайно дрессированных воронов, сможет описать нам, чем же всё кончилось.

Лим посмотрел на меня без малейшего удовольствия.

– Они не дрессированные.

– Разумеется. Они просто из уважения к вам ведут себя подозрительно разумно.

Гал тихо рассмеялся, повозка качнулась на неровности дороги, и где-то впереди, за плотной серой мглой, уже должен был ждать переход. Маренай оставался позади. Купол, Дэкс, Тоара, Вэшрон, Инес, Пётр, Сайп, Андат, все те, кто ещё не понимал, какую роль сыграл и какую роль сыграет дальше. Я откинулся к стенке повозки и снова вытер кровь с лица.

Шоу действительно прошло по сценарию.

Почти.

А почти, как я успел сегодня услышать от одного очень живучего человека, не считается.

Глава 11. Гость

Они ушли быстро.

Тот, что говорил слишком много, исчез первым, словно даже шаги у него торопились успеть за словами. Второй задержался на мгновение дольше, бросил на меня короткий взгляд, в котором не было ни угрозы, ни интереса, только расчёт, и тоже свернул за угол. Несколько секунд я ещё слышал их. Камень под подошвами, короткий скрип стены, будто кто-то поднялся выше, затем всё растворилось в общем шуме города. Я же остался в переулке с коробкой в руках.

Где-то над Маренаем уже успел вспыхнуть сигнальный огонь. Я видел его краем глаза, когда неизвестные ещё стояли рядом, но тогда он казался чужим делом. Теперь шум города менялся: вдалеке кричали, хлопали ставни, кто-то бежал по соседней улице, ругался, сбивал дыхание, снова бежал. Маренай умел гудеть ровно, как огромный плохо собранный механизм, но сейчас в этом гуле появилась рваная нота. Наверное, там происходило что-то важное. Наверное, те двое ушли именно туда. Наверное, стоило хотя бы попытаться понять, что за огонь поднимают стражники, когда город и без того слишком полон людей с оружием.

Мне было плевать. В руках у меня было нечто, связанное с прошлым. Не воспоминание. Не ответ. Даже не нормальная записка с объяснением, кто я, откуда взялся и почему всё вокруг старательно пытается стать хуже. Коробка. Предметы. Чужая просьба, переданная через людей, которым явно привычнее стрелять и шутить, чем работать курьерами. Этого было мало. Неприлично мало. Но за последние дни я успел понять, что этот мир вообще редко выдаёт ответы целиком. Обычно он бросает под ноги кусок, смотрит, как ты об него спотыкаешься, а потом, если достаточно долго не умираешь, позволяет подобрать следующий.

Я открыл коробку ещё раз, хотя уже видел содержимое.

Револьвер лежал тяжело и спокойно. Я не знал, почему сразу понял, что держать его надо иначе, чем нож. Не знал, почему пальцы сами нашли место на рукояти, почему большой палец задел маленькую деталь сбоку и тут же остановился, будто тело вспомнило правило раньше головы. Оружие было незнакомым, но не чужим. Это раздражало сильнее, чем если бы оно просто ничего мне не говорило. Я подцепил револьвер за ремень. Получилось неуклюже, зато держалось.

Чёрный нож лёг с другой стороны. Он оказался легче, чем выглядел, и слишком удобно сел в ладонь. С этим тоже не хотелось разбираться. Удобство некоторых вещей пугало больше угроз. Угроза хотя бы честно смотрит тебе в лицо, а удобство делает вид, что давно ждало твою руку.

Расписку я прочёл медленно. Лим, конечно, вбил в меня основы письменности так быстро, что за это следовало либо благодарить, либо обвинять его в насилии над чужой головой. Но буквы всё равно не стали родными. Они складывались не сразу, некоторые слова приходилось проговаривать почти беззвучно, будто голос мог подтолкнуть смысл. В итоге бумага сообщила простую вещь: по предъявлении этой расписки в местной конюшне мне должны передать лошадь. Без лишних вопросов. Место было указано. Имя человека тоже. Внизу стояла подпись. Я смотрел на неё дольше, чем требовалось. В ней было что-то знакомое, но знакомость оказалась такой слабой, что только сильнее разозлила.

Как удобно. Как и вообще всё здесь.

Я сложил расписку и спрятал в карман. Коробка осталась в левой руке. Правая сжалась в кулак сама.

Передо мной была старая стена. Тёмная кладка, засохшая грязь в трещинах, сколы, царапины, следы чужих рук и чужих спин. Обычная стена в переулке, где мне только что передали кусок прошлого и ушли заниматься своими делами, потому что у всех, как выяснилось, есть дела. У Гала. У Лима. У Данатеса. У Андата. У этих двоих. У прежнего меня, который оставляет себе сны, оружие, ножи, бумажки на лошадей и, видимо, считает, что так разговаривают с человеком, потерявшим всё.

Я ударил стену кулаком.

Боль пришла сразу. Острая, честная, почти приятная своей прямотой. Камень не скрывал, что камень. Не обещал объяснений. Не намекал на прошлое. Просто встретил руку и содрал кожу. Я ударил ещё раз. И ещё. На костяшках быстро выступила кровь, размазалась по неровной кладке, осталась тёмным пятном между старыми сколами.

– Отлично, – сказал я.

Голос прозвучал хрипло. После возвращения он всё ещё иногда казался инструментом, который мне выдали без инструкции. Сейчас он хотя бы работал.

– Просто прекрасно.

Я снова ударил стену, уже слабее. Кисть начинала плохо слушаться, но злость никуда не делась. Она копилась не с этой коробки. Коробка только наконец дала ей форму.

– Проснулся неизвестно где. Памяти нет. Голоса нет. Мир – дыра, склеенная из обломков. Тени. Петли. Люди, которые живут так долго, что стирают себе головы, лишь бы не развалиться. И где-то там есть я. Настоящий. Прошлый. Умный. Подготовленный.

Я посмотрел на кровь, стекавшую по всё ещё сжатой руке.

– Настолько подготовленный, что оставил себе коробку.

Ответа не было. Было бы слишком просто, если бы прошлое начало отвечать в переулке. Хотя после сна с отражением я уже не был уверен, что невозможное здесь вообще умеет держать паузу.

Последние дни я выглядел спокойнее, чем был. Это оказалось легко. Потерянный человек, который не кричит, не лезет на стены и не бросается под ноги стражникам, кажется окружающим почти разумным. Пиши на дощечке. Сиди тихо. Наблюдай. Учись говорить. Гуляй по городу. Слушай знающих. Делай вид, что мир можно разобрать по частям, как сломанный механизм, и если достаточно долго смотреть на каждую деталь, то всё однажды станет понятнее.

Ложь. Мне без разницы, хорошая или плохая, она не вернёт мне прошлое.

Я не знал другого мира. Не мог честно сказать, что раньше было лучше. В голове не было целой картины, с которой можно сравнить Маренай, серое небо, тёмные поля, людей в петлях и стражников, которые говорят о чужой смерти почти бытовым тоном. Но память не нужна, чтобы понять: этот вариант мира из тех, за которые хочется ударить кого-нибудь по лицу. Или хотя бы стену, если человек под рукой только ты сам.

Мир не обязан быть хорошим, но он мог бы не стараться быть настолько мерзким.

Я ударил стену ещё раз. Кулак скользнул по камню, боль прошла выше, к запястью. Из горла вырвался короткий смешок. Без веселья. Просто тело не нашло другого звука.

– Мне пообещали прошлое, – сказал я стене. – Сон. Имя. Силу. Людей, которых надо найти. А теперь коробка. Револьвер, нож и бумажка на лошадь. Бери и пользуйся. Разберёшься по дороге. Ты же я. Наверное.

Я опустил руку. Кровь медленно собиралась у костяшек и стекала к пальцам. Ничего страшного. Заживёт. Со мной вообще многое заживало быстрее, чем должно. Очень полезная особенность для человека, которого собственное прошлое продолжает толкать в стены.

– Да пошло оно всё к чёртовой матери.

Я размахнулся коробкой и со всей силы ударил её о стену. Дерево треснуло сухо, зло, почти приятно. С первого удара коробка не рассыпалась, только пошла трещиной по углу. Второй удар пришёлся ниже. Третий расколол её окончательно. Доски разошлись, одна часть отлетела к моим ногам, другая ударилась о стену и раскрылась изнутри так, как обычная коробка раскрываться не должна.

На камни выпало кольцо. Следом, почти аккуратно, словно всё вокруг не было залито моей злостью и кровью, легло письмо.

Я замер. Злость не исчезла. Она просто отступила на шаг и дала место чему-то более холодному. Я поднял кольцо. Небольшое, тёмное, без украшений, если не считать тонкой линии по внутренней стороне. Обычный человек, наверное, назвал бы его простым. Я уже успел слишком устать от простых вещей, которые оказывались чем угодно, кроме простых. Надевать его я не стал, спрятал в карман к расписке.

Потом я поднял письмо. Бумага была плотнее той, на которой написали про лошадь. Почерк – ровный, уверенный, неприятно знакомый. Я развернул лист и начал читать.

«Кай.

Рад, что ты нашёл это письмо и кольцо. Не знаю, сколько времени у тебя ушло на понимание, что коробка не совсем обычная, но надеюсь, что достаточно, чтобы ты понял, как управляться с револьвером и ножом.

Надень кольцо и не снимай его. С ним ты должен попасть во дворец Мареная. Будучи там, поднеси кольцо к кристаллу стабильности. На нём должна будет отметиться “печать собственности”.

Постарайся сделать это вне взора местного царька и прочих любителей влезть не в своё дело.

Уверен, скоро мы с тобой встретимся.

С уважением,

Кай».

Я перечитал письмо.

Слова не стали лучше. Только плотнее встали в голове.

– С уважением, – повторил я.

И рассмеялся. Тихо, коротко, без веселья.

– Какой вежливая мразь.

Но это было лучше. Не хорошо. Лучше. Коробка не оказалась простой передачей железа и бумаги от неизвестно кого. В ней было дно. Письмо. Кольцо. Задача, достаточно странная, чтобы походить на настоящий след, а не на издевательство. Дворец Мареная. Кристалл стабильности. Печать собственности. Местный царь.

Я посмотрел в сторону, откуда всё ещё доносился шум. Что бы там ни происходило, оно стягивало к себе людей. Тех двоих – точно. Стражу – почти наверняка. Если сигнальный огонь был от стражи для стражи, туда пошли не только любопытные. А если туда отправился ещё и приглашённый отряд Тоары, у дворца сейчас должно стать свободнее. Не пусто. Дворцы правителей не пустеют из-за городской драки. Но свободнее.

Времени могло быть мало. Или его уже почти не было. Ждать всё равно было бы хуже.

Я убрал письмо в карман, рядом с кольцом и распиской. Разбитую коробку оставил у стены. Пусть лежит. Если кто-нибудь найдёт, сделает единственный разумный вывод: в переулке кто-то разозлился на дерево. В Маренае это вряд ли попадёт даже в список странностей дня.

Рука болела. Кровь пачкала пальцы, но сжимать их я мог. Револьвер держался за ремнём, нож тоже. Я поправил оба предмета и пошёл.

Андат за последние дни показал мне достаточно путей, чтобы город перестал быть сплошной тёмной массой, пусть Маренай всё равно оставался слишком большим, слишком чужим и слишком живым для. Но отдельные нитки уже появились. Крыши, по которым лучше не идти после сырого ветра. Дворы, где всегда кто-то сидит, даже если кажется пусто. Узкие проходы, которые выводят к стенам быстрее главных улиц. Места, где стража смотрит на дорогу, а не на крыши. Места, где наоборот.

Я выбрал короткий путь к дворцу и пошёл им так быстро, как позволяли улицы.

На главных дорогах шум уже стал другим. Фанфары исчезли, от них осталась только память в воздухе, как после слишком громкого слова. Люди тянулись в сторону события и одновременно от него. Одни бежали посмотреть, другие закрывали лавки, третьи вытаскивали детей из толпы, четвёртые спорили, куда именно ударило и кто первым увидел свет. Маренай любил смотреть на чужую силу, но даже у любопытства были границы. Если где-то вспыхнул купол или что-то похожее, разумные люди начинали искать стену потолще.

Я шёл боковыми улицами, пару раз поднимался на низкие крыши, потом снова спускался через пристройки и лестницы. У одного поворота двое стражников пробежали мимо так близко, что я успел различить пот на виске одного и ссадину на подбородке другого. Они говорили на ходу. Один произнёс «купол», второй велел не орать это на всю улицу. Купол. Значит, там действительно было нечто большее, чем драка в переулке.

Тем лучше.

Я остановился на крыше дома, прилегающего к стенам дворцового района, и посмотрел вниз.

Колонны, которую ещё недавно встречали фанфарами, уже не было. Лошади, люди, тяжёлые доспехи Тоары, стража – всё растворилось в городе или ушло внутрь. У ворот оставались посты, но движение выглядело сбитым. Кто-то отдавал приказ. Кто-то спорил. Несколько человек явно ждали распоряжений и ненавидели ожидание. Дворец возвышался дальше, тёмный, огромный, куда меньше похожий на дом, чем на каменное доказательство чужого права смотреть сверху.

Я не был там раньше. Данатес упоминал, что король хотел меня видеть. Тогда это казалось очередной странностью, которую можно отложить до лучших времён. Лучших времён никто выдавать не собирался.

Кристалл стабильности мог быть где угодно. Тронный зал приходил в голову первым. Слишком важное место, слишком близко к правителю, слишком удобно для тех, кто любит, чтобы сила была рядом с креслом. Но если поставить кристалл там, до него можно дойти по главной лестнице, дождаться, пока стражник отвернётся, и потрогать. Даже для этого мира звучало слишком глупо. Рядом с тронным залом – лучше. Скрытая комната, проход за стеной, что-то, куда ведут только тех, кому положено. На вершине дворца – тоже возможно. Люди любят важные вещи поднимать выше остальных, чтобы даже камень выглядел как приказ.

У служебных стен дворец выглядел не торжественно, а устало. Узкие двери, складские окна, мокрые следы на камне, запах старого дерева, железа и чего-то кислого. Здесь не было парадных ступеней и людей, которым положено выглядеть значительными. Были двое стражников. Одному явно не нравилось, что часть людей увели в город. Второму не нравился первый.

Первого я обошёл через крышу пристройки. Второй стоял у короткого коридора между стеной и боковым входом. Слишком близко. Пройти мимо нельзя. Ждать долго тоже нельзя.

Я посмотрел на чёрный нож. Оружием пользоваться не собирался, но металл умел звучать.

Я достал нож, провёл большим пальцем по рукояти и бросил его не в стражника, а к старой деревянной створке у складской двери. В тот же миг потянулся за событием. Не за ножом. За звуком, который должен был появиться, когда металл ударит по дереву.

Удар случился. Звук – нет. Нож отскочил и упал на камень. В голове неприятно сжалось что-то тонкое. Я удерживал не предмет и даже не воздух, а маленькую обязанность мира прозвучать вовремя. Стражник нахмурился. Он ничего не услышал, но, наверное, заметил движение краем глаза. Сделал шаг к складу. Ещё один.

Я скользнул за выступ стены. Звук пришёл позже. Сначала сухой удар по дереву, затем металлический звон о камень. Стражник дёрнулся сильнее, чем нужно, обернулся к двери и пошёл туда уже быстрее. Я проскочил за его спиной, успев поднять нож с пола почти на ходу. Пальцы дрожали. На окровавленных костяшках снова открылась тонкая боль, но это даже помогало держаться за настоящее.

Внутри дворец звучал иначе.

Город шумел наружу, дворец же шумел внутрь. Здесь шаги не пропадали, а уходили по коридорам и возвращались из других сторон. Камень был чище, чем на улицах. Стены выше. Воздух холоднее. Даже огонь в светильниках горел сдержанно, будто ему тоже объяснили, что здесь нельзя вести себя слишком свободно.

Я шёл не быстро. Быстрые шаги слышно. Медленные тоже, но их легче уложить в чужой порядок. Пару раз пришлось сворачивать в пустые комнаты. Один раз я задержал скрип двери, прошёл внутрь, прикрыл её и только тогда позволил звуку случиться. В другой раз зацепил плечом висящую цепочку у стены, не понял, для чего она, но успел ухватить тихий звон и отодвинуть его на несколько секунд. Когда он прозвучал, я уже был за поворотом, а стражник, проходивший мимо, остановился и посмотрел не туда.

С каждым разом становилось легче и хуже одновременно. Я начинал понимать, за что хвататься. Звук был понятнее пули. Он не пробивал тело, не нёс крови, не требовал представить рану. Удар. Скрип. Шаг. Звон. Маленькие события, почти послушные. Но их было слишком много. Дворец постоянно издавал звуки, и я начал слышать лишнее: свой шаг, ремень, нож у бедра, дыхание, сердце.

Сердце особенно.Оно било так громко, будто решило лично сообщить дворцу, что в нём завёлся незваный гость.

Я свернул в галерею с узкими окнами. Отсюда была видна часть внутреннего двора, несколько крыш и кусок стены. Внизу прошла группа слуг или стражников, я не стал смотреть долго. Время тянулось неприятно. Шум в городе мог закончиться в любую минуту. Люди могли вернуться. Прежний Кай, написавший письмо, если он вообще был мной, мог бы хотя бы нарисовать на обороте карту, вместо того чтобы строить из себя вежливого умника.

Ближе к главной части дворца появились ковры. Стены стали шире, на них висели картины. Большие, тяжёлые, с людьми в позах, которые живым людям долго держать было бы неудобно. Одни в доспехах, другие в странных одеждах, третьи на фоне городов, которых я не знал. Под некоторыми висели таблички. Читать их времени не было, но отдельные имена цепляли взгляд и тут же исчезали.

Оружие на стенах выглядело настоящим. Мечи, копья, топоры, тонкие клинки, изогнутые вещи, назначение которых я не хотел проверять на себе. Шкуры неизвестных зверей лежали у стен и подставками у мебели, слишком большие и слишком странные для обычных животных. У одной было шесть лап. У другой – костяной гребень вдоль спины. Я задержался возле неё на пару секунд и заставил себя идти дальше.

Дворец был огромным. Чем ближе я подходил к месту, которое считал главным, тем сильнее понимал, что могу искать вообще не там. Кристалл мог быть ниже. Мог быть выше. Мог быть в комнате, к которой ведёт дверь без ручки. Мог быть за стеной, которую я уже прошёл. Письмо говорило «попасть во дворец» и «поднести кольцо к кристаллу стабильности». Очень полезная точность. Почти забота.

Тронный зал я нашёл по дверям.

Их сложно было принять за что-то другое. Высокие, тяжёлые, тёмные, с металлическими накладками и резьбой, где переплетались ветви, птицы, короны и раскрытые ладони. Возле них никого не было. Пустота у таких дверей выглядела подозрительнее охраны, но я уже слишком далеко зашёл, чтобы разворачивать собственную глупость обратно. Я вошёл.

Тронный зал оказался не таким, каким я его представлял. В нём было слишком много пространства для одной комнаты. Потолок уходил высоко, теряясь в тёмных балках и подвешенных светильниках. По стенам висели картины и оружие, но здесь они уже не казались украшением. Скорее свидетелями. Шкуры неизвестных зверей лежали ближе к стенам, оставляя середину свободной.

В центре стоял овальный стол. Красивый. Слишком красивый для места, где люди, наверное, говорят вещи, после которых кого-то казнят, ссылают, стирают из памяти или отправляют умирать в поля. Дальше, за столом, на возвышении стоял трон. Тёмный, тяжёлый, с высокой спинкой. Он не блестел. Ему это не требовалось.

Я прошёл внутрь, стараясь не оставлять за собой звуков, но кристалла не было. Никакого сияния, никакой огромной глыбы, никакого предмета, который можно было бы принять за сердце города. Я обошёл стол. Посмотрел на стены. На картины. На оружие. На трон. На пол у возвышения. Двери, ведущей туда, куда мне было нужно, тоже не было. Ни лестницы вверх, ни хода вниз.

– Конечно, – прошептал я. – Конечно, его не поставили посреди зала. Было бы слишком просто.

Я посмотрел наверх. Высота, балки, тёмные проходы где-то у стен. Башня оставалась возможной. Кристалл на вершине дворца тоже. Потом взгляд сам опустился к полу. К возвышению. К тёмному камню под столом.

А если ниже?

Что мешает нужной вещи быть под тронным залом? Сердце города под местом, где правитель разговаривает с теми, кто считает себя важным. Звучит даже слишком правильно. Значит, надо искать вход. Здесь. В полу. За троном. В стене под картинами. Где угодно, только быстро.

Главные двери шумно открылись. Я успел спрятаться за трон.

Получилось плохо. Почти на четвереньках, цепляясь рукой за край возвышения, стараясь не задеть ножом камень. Сердце ударило так громко, что я на мгновение решил: всё. Его услышат. Должны услышать. Я прижался спиной к задней части трона, втянул воздух и попытался ухватить звук собственного дыхания.

Не убрать. Не уничтожить. Отодвинуть.

В зал вошли люди, много людей. Первым был Дэкс.

Я понял это сразу, хотя видел его впервые. Некоторые люди входят так, что комната перестаёт принадлежать себе. Тронный зал, который секунду назад казался пустым и слишком большим, вдруг стал местом, где всё давно ждало одного человека. Шаги Дэкса были ровными. За ними шли остальные, и только тогда я заметил странность.

У многих за ногу держалась костяная рука. Она не волочилась по полу и не висела украшением. Именно держалась. Белые пальцы обхватывали щиколотку или голень, у кого как, и двигались вместе с человеком, не мешая идти полностью, но напоминая, что могут. Если понадобится, могут остановить. У одних рука была тонкой, почти детской. У других шире, с длинными суставами. Все выглядели одинаково мёртвыми и одинаково послушными.

У Данатеса такой руки не было. У Тоары тоже. У мужчины рядом с ней – тоже. Он держался чуть позади и сбоку, собранный, спокойный, без попытки выглядеть главным. Обычный человек рядом с Тоарой потерялся бы сразу. Этот не терялся. Значит, обычным не был.

Остальные вошли как люди, которых пригласили и задержали одновременно.

Я узнал Данатеса. Андата. Тех двоих из переулка – болтливого и его сухого напарника. Мальчика с золотыми глазами тоже увидел, хотя имя его так и не вспомнил. Тогда в городе он казался просто ещё одной странностью, слишком яркой, чтобы смотреть долго. Теперь он шёл среди людей с костяной рукой на ноге и выглядел куда менее случайным. Сайп был там же. Уставший, живой, с лицом человека, которому мир снова не дал нормально вернуться домой.

Дэкс остановился у стола. Я не видел его лица полностью из-за трона, но слышал голос. Спокойный. Торжественный без лишнего нажима. Голос человека, который привык, что его слушают ещё до первого слова.

– Рад всех приветствовать в условно главном месте сего дворца – тронном зале. К сожалению, попрошу детей, а также Сайпа покинуть сию комнату, по крайней мере на ближайшее время.

В зале на мгновение стало тише.

– Детей? – спросил Сайп. – А с чего вдруг для меня ближайшее обсуждение должно остаться за закрытыми дверями?

– Ты всё же тот ещё старик. Должен знать, как управляться с детьми. Поэтому и доверяю тебе будущее поколение.

Кто-то едва слышно фыркнул. Похоже на того болтливого из переулка, но я не видел. Сайп вздохнул так тяжело, будто на него официально взвалили не детей, а весь Маренай с ближайшими островами.

– Я вернулся в город сегодня, – сказал он. – Просто напоминаю. Вдруг кому-то показалось, что я успел соскучиться по работе.

– Данатес, – продолжил Дэкс. – Отведи, пожалуйста, гостей в покои и приведи тех, кто прибыл во дворец заранее.

– Конечно, – ответил Данатес.

Голос у него был обычный. Даже слишком. Я уже начинал понимать, что спокойствие Данатеса не всегда означает отсутствие тревоги. Иногда это просто привычка не раздавать её бесплатно.

Часть людей вывели. Шаги пошли к дверям, костяные пальцы тихо царапнули камень у чьей-то ноги, Сайп что-то сказал тише, но слов я не разобрал. Мальчик с золотыми глазами прошёл ближе к трону, чем мне хотелось. Я поймал дыхание и попытался отодвинуть звук вдоха. На секунду в груди стало пусто, будто воздух вошёл, а мир ещё не получил подтверждение.

Получалось плохо. Я учился прямо там, за троном Дэкса, пока в зале ходили люди, способные закончить мою вылазку одним случайным взглядом.

Когда двери закрылись, шум не исчез. Снаружи ещё двигались. Потом Данатес вернулся с новыми гостями.

Первой вошла женщина в белом. Капюшон скрывал голову и большую часть лица, но кожа на руках была такой белой, что почти спорила с тканью. Из-под капюшона выбивались белые волосы. Я напрягся, сам не сразу поняв почему. Во сне прежний я показывал женщину со светлыми волосами и белыми глазами, но эта была другой. В сходстве не было узнавания, только неприятная насмешка цвета. Мир, похоже, любил повторять отдельные детали там, где не собирался повторять смысл.

Рядом с ней шёл человек в странной форме. Куртка, ремни, плотная ткань, высокие сапоги, вид расслабленный до почти неприличия. Он осматривал зал с любопытством человека, который попал не в тронный зал правителя, а в место, где можно найти интересную вещь и потом рассказывать о ней за выпивкой. Я не знал, из какой эпохи могла прийти такая одежда. В Маренае это, кажется, мало кого останавливало.

Следующим вошёл человек в металле. Я вцепился пальцами в край трона. Металл покрывал его почти полностью. Не броня в привычном смысле. Слишком гладко в одних местах, слишком сложно в других. Из щелей у шеи, на груди и вдоль рук пробивался голубоватый свет. Он не был тем человеком из сна. Тот стоял в серых лохмотьях, с металлом под тканью и огнями, похожими на глаза спрятанной ошибки. Этот выглядел иначе: чище, тяжелее, собраннее, будто его не прятали под тряпками, а выставили как доказательство чужой возможности.

Сходства всё равно хватило. Дом на холме. Улыбка. Фигура в лохмотьях. Металл. Огни. Я сжал зубы и попытался не дышать громче.

Последней вошла девушка с красной кожей. Она улыбалась. Кажется, искренне. Или очень хорошо умела изображать искренность. Чёрные волосы падали на плечи, изо лба торчали рога, из спины – крылья того же цвета, что и кожа. Одежды на ней было меньше, чем я ожидал увидеть в тронном зале, но держалась она так спокойно, будто это не её проблема, а проблема всех, кто не знал, куда смотреть.

Все разместились за овальным столом. Дэкс сел на трон.

Очень близко. Я находился буквально за его спиной, ниже, в узком пространстве между троном и стеной возвышения. Если он повернётся, если кто-нибудь зайдёт сбоку, если костяная рука у чьей-то ноги вдруг решит проверить место за троном, – всё закончится. Быстро или плохо.

Сердце снова ударило слишком громко. Я потянулся к звуку. Теперь не к ножу, не к двери, не к цепочке. К себе.

Это оказалось намного сложнее. Звук сердца был не просто звуком. Он был доказательством, что я ещё здесь. Что тело не развалилось, кровь идёт, страх работает, ноги готовы сорваться с места, даже если бежать некуда. Я попытался отодвинуть удар. На мгновение получилось. Потом внутри сбился порядок, следующий удар пришёл тяжелее, и меня едва не вывернуло кашлем. Я поймал уже этот звук, скомкал его где-то в горле и замер, чувствуя, как по спине ползёт холод.

В зале шумели люди. Двигались стулья, кто-то шепнул фразу соседу, металл тихо звякнул у человека с голубым светом, крылья краснокожей девушки едва слышно сдвинулись за спиной. Этот шум спасал меня. Пока они рассаживались, мои маленькие ошибки тонули в общем движении.

Но скоро все замолчат. Тогда останусь я. Моё дыхание. Сердце. Кровь на руке. Револьвер, который может стукнуть о камень. Нож. Кольцо в кармане, ради которого я сюда полез и которое так и не надел.

Я медленно прижал окровавленную руку к груди, будто мог удержать сердце ладонью. Глупо. Зато руке было чем заняться.

Дэкс молчал, пока все устраивались. Потом зал начал стихать. Сначала пропали отдельные разговоры. Потом скрип стульев. Потом кто-то перестал постукивать пальцами по столу. Тишина собралась вокруг трона, как вода вокруг камня.

Я сидел за спиной короля Мареная и пытался убедить собственное тело, что оно не имеет права существовать слишком громко.

Дэкс наконец заговорил.

– Да начнём же наше собрание.

Глава 12. Совещание

Дэкс начал с благодарности.

Слова шли ровно, спокойно, почти мягко. Он говорил о том, что ценит прибытие каждого, что обстоятельства складываются тяжелее, чем хотелось бы, что Маренай, как принимающая сторона, обязан сначала соблюсти уважение к гостям. Всё это звучало правильно. Наверное. Я плохо понимал, как должны разговаривать короли, когда собирают за одним столом рыцарей, убийц, людей в странной форме, металлических существ и краснокожих девушек с крыльями. Но Дэкс говорил так, будто всё происходящее всё ещё можно удержать в рамках приличия.

Тоара не дала ему закончить. Стул под ней коротко скрипнул. Она поднялась и ударила обеими ладонями по столу. Не сильно, но звук прошёл по залу достаточно резко, чтобы я сам чуть не дёрнулся за троном.

– Дэкс, прошу, перестань не замечать слона в комнате. Почему они здесь? Почему «Чёрный Ветер», бездушные убийцы, которые берутся за любое дело за небольшую плату, находятся с нами за одним столом?

После этого зал стал тише. Даже за троном я почувствовал, как разговор, только начавшийся, сразу врезался во что-то твёрдое. Болтливый из переулка чуть подался вперёд. Я не видел его лица полностью, но по движению плеч понял: он хотел что-то вставить. Может, шутку. Может, оправдание. Может, просто не мог позволить такой фразе пройти без его участия. Но он промолчал. И это, наверное, было разумнее всего, что он сделал при мне.

Дэкс смотрел на Тоару.

Я видел лишь часть его профиля, линию плеча, руку на подлокотнике трона, но этого хватало. Он не торопился отвечать. Молчание давило не хуже слов. Тоара не села. Она смотрела в ответ так, будто молчание было просто ещё одним противником, которому нужно выдержать взгляд.

Их могло хватить надолго.

Право голоса забрал сухой напарник болтливого из переулка.

– Мы никого не убили в этом городе, – сказал он. – Нас не за что здесь судить. И даже погром по большей части устроили не мы. Тебе ли не знать, что нельзя судить людей в одном городе, имея подозрения на преступления в другом?

Голос у него был ровный, но не спокойный. Скорее твёрдый. Как закрытая дверь.

– Было нельзя, – сказала Тоара. – С недавнего подписания «Соглашения Семи Городов» Маренай, как и Гирвотч, входят в «Зону Совместного Влияния». Я могу прямо сейчас проломить тебе...

Договорить она не успела.

Из воздуха или из-под стола, я не понял, появилась костяная рука. Белые пальцы обхватили рот Тоары и сомкнулись так быстро, что я услышал только короткий оборванный звук. Тоара тут же схватилась за кисть, но рука держала крепко. От этого стало холодно. Не от самого вида кости. За последние дни я видел достаточно странного, чтобы кость сама по себе уже не выглядела пределом. Холод шёл от точности. Дэкс не повысил голос. Не встал. Просто в зале появилось что-то мёртвое и послушно закрыло рот человеку, который только что хотел начать драку.

– «Никаких боёв в этом зале. Никакой ругани в этом зале. Никакого отчаяния в этом зале», – произнёс Дэкс. – Эти слова выгравированы на главном входе сюда. И я предельно прошу: хватит их не соблюдать.

Дрожь прошла по спине так быстро, что я едва успел удержать дыхание. Думаю, не только у меня. Но остальные молчали, а мысли я читать не умел. Возможно, кто-то злился. Возможно, кто-то боялся. Возможно, для людей за столом подобное уже входило в перечень королевских привычек. Мне от этого легче не стало.

Тоара ещё пару секунд держалась за костяную руку, пока по той уже шли трещины. Дэкс смотрел на неё. Она выдержала взгляд, затем медленно опустила руки, не дожав костяшку, и села.

– Итак, я всё же начну, – сказал Дэкс. – И я дойду до столь интересного тебе момента, Тоара...

Костяная рука рассыпалась в прах. Пыль упала на стол и на край доспехов. Тоара не стала её смахивать.

– ...Не переживай, – закончил Дэкс. – Начну с простого. Очень жаль, что не все смогли собраться. Алексей, приношу свои соболезнования за произошедшее с твоим братом. Хочу верить, что он сможет восстановиться.

Алексей. Теперь я хотя бы получил имя для человека, чьё присутствие чувствовалось почти так же тяжело, как его тело, даже когда он просто сидел. Я не видел его полностью из-за стола и трона, только часть плеча, руку, серьёзное лицо в промежутке между людьми. Раньше он казался из тех, кто должен улыбаться собственному отражению даже в луже. Сейчас улыбки не было. Он слушал молча, и это молчание выглядело опаснее чужих криков.

– Женьзе не смог присутствовать по многим из вас и без меня известным причинам, – продолжил Дэкс. – Но на всякий случай уточню: в городе, где он играет не последнюю роль, намечается гражданская война. Пока она в своей начальной стадии, он пытается её остановить. Своими методами.

Тоара снова напряглась. Я увидел, как её пальцы сжались на краю стола. Она хотела ответить. Очень хотела. Но костяная пыль всё ещё лежала рядом с ней, и этого оказалось достаточно, чтобы она только тяжело выдохнула.

– Что касается Мина, – сказал Дэкс, – он сбежал незадолго до вашего прибытия, мисс Тоара Эдендот.

Имя ударило по залу мягче, чем предыдущее объявление, но реакция всё равно появилась. Человек в странной форме, тот самый расслабленный гость в плотной куртке и ремнях, чуть наклонил голову, будто услышал не просто имя, а любимую неприятность.

– Мин? – спросил он. – Сбежал?

Он говорил вежливо, но в голосе сразу стало больше жизни. До этого он осматривал зал почти праздно. Теперь смотрел на Дэкса внимательнее.

– Дэкс, ты ему чем-то угрожал? Его же хлебом не корми, дай слухи услышать да на основе этого очередной план выстроить. Зная его, я более чем уверен, что потасовка на приезд «Громовых Птиц» напрямую связана с ним. Тут и там подёргал ниточки, чтобы все оказались в нужном месте. Ну, почти все.

Краснокожая девушка оживилась так резко, что крылья за её спиной чуть дрогнули.

– Ма-а-агна, ну тут же всё просто: если он пошёл в другое место, значит, там можно устроить ещё больше бед!

Магна. Так звали человека в странной форме.

– Пф, и то правда, Рури, – сказал он. – Умеешь зрить в корень, не спорю.

Рури улыбнулась шире. Краснокожая, рогатая, слишком легко сидящая в зале, где остальные держались так, будто под столом лежит открытый клинок. Теперь и у неё было имя.

Дэкс дал им закончить, хотя по лицу Магны было видно: он мог бы продолжить. Долго. С удовольствием. Возможно, поэтому Дэкс и не стал оставлять ему такую возможность.

– Отвечая на твой вопрос: нет, угроз не было. Могу лишь предположить, что утверждение Рури было верным. Итак, прошу извинить, подводка вышла довольно долгой...

Он сделал короткую паузу.

Я почти перестал дышать сам, ещё до того, как начал отодвигать звук. В этом молчании что-то менялось. Не в зале. В людях. Они знали Дэкса лучше меня. Знали, какие паузы он делает перед вежливой фразой, какие перед приказом, какие перед плохой новостью. Я не знал. Но тело всё равно поняло: сейчас будет то, ради чего их собрали.

– Центр стал нестабилен, – сказал Дэкс. – А впасть в отчаяние стало проще.

Слова прозвучали почти буднично. От этого стало хуже.

Я не понимал всего смысла. Центр мира? Тот дворец из сна? Место, к которому шёл прежний я? Нестабилен – значит что? Больше Теней? Меньше кристаллов? Переходы начнут рваться? Отчаяние станет проще, будто это болезнь, погода или приказ?

За столом никто не спросил, что он имеет в виду. Значит, они поняли.

Дэкс не дал тишине разрастись.

– А также в ходе той самой провальной вылазки к центру и нашей встречи с местными пренеприятнейшими личностями моё собственное обращение стало неизбежным.

Вот это слово я понял ещё хуже.

Обращение. В обычном разговоре оно могло значить что угодно. Здесь – не думаю, что что-то благое. Не в этом зале, не за этим столом, не в голосе Дэкса, который говорил о себе так, будто уже давно разобрал собственную смерть на части и теперь просто называл их присутствующим.

Реакция пришла сразу. Не криком. Сначала – провалом. Будто у людей за столом одновременно забрали воздух. Спокойствие сохранили Данатес, женщина в белом и Инес. Данатес, кажется, уже знал. Женщина в белом сидела тихо и смотрела в сторону Инес, а Инес смотрела в ответ. Между ними тянулось что-то отдельное от общего ужаса. Я не понимал что. Впрочем, я сейчас вообще мало что понимал.

Первым вскочил Магна. Он ударил по столу обеими руками. Громко. Так громко, что я едва не потерял удержанный звук собственного дыхания.

– Скажи это, – произнёс он.

Голос сорвался не сразу. В первой фразе ещё держался приказ.

– Скажи как раньше. Скажи, что это шутка. Спроси, почему мы все так всполошились из-за шутки, упомяни, что Ло бы посмеялась...

Все смотрели на Магну и Дэкса. Последний сохранял молчание. Магна крикнул:

– Скажи это! Твою мать, не молчи!

Я видел лица только кусками. Чужие плечи, повороты голов, руки на столе, край чьей-то челюсти, белые пальцы на ткани. Но даже по этим обрывкам стало ясно: новость ударила в них по-настоящему. Значит, Дэкс был для них не просто местным царьком из письма прежнего меня.

А я сидел за его троном и всё сильнее чувствовал собственную силу. Сердце постепенно успокаивалось. Дыхание становилось ровнее. Тело, кажется, решило, что если я ещё не умер, то можно немного перестать готовиться к смерти. Но я продолжал отодвигать звуки. Теперь не потому, что они были громкими. Потому что боялся отпустить. Страх стал привычкой за эти несколько минут. Я держал дыхание, шорох одежды, редкий стук ремня, даже слишком влажный звук крови на содранных костяшках, когда пальцы чуть сдвигались по ткани. Всё это копилось где-то рядом, как вода за плохой плотиной.

– Присядь, Магна, – сказал Дэкс. – Я закончу речь.

Магна не сел сразу. Несколько секунд он стоял, тяжело дыша, и весь его расслабленный вид исчез без остатка. Потом всё же опустился на место.

– Тоара, отвечая на твой вопрос, почему я собрал здесь вас всех, – продолжил Дэкс, – я хочу, чтобы вы не дали катастрофе случиться. И я уверен, что вы уже прекрасно поняли, что я под этим подразумеваю.

Тоара встала сразу после последнего слова.

Стул отъехал назад. Она пошла к выходу.

– Я хочу подышать.

Мужчина в зелёном мундире, сидевший рядом с ней, поднялся почти следом. Вытянутое лицо, спокойное, но с какой-то коварной живостью в глазах. Золотоватый рогатый шлем делал его заметным даже среди людей, которым сегодня вообще сложно было быть незаметными. В руке у него был посох. Он держал его не как украшение и не как опору. Как оружие, просто пока вежливо молчащее.

Тоара даже не повернулась полностью. Одним жестом приказала ему остаться.

Он замер, недовольно склонил голову и сел обратно. Подчинение вышло точным, но раздражение никуда не делось.

Женщина в белом заговорила, когда двери за Тоарой закрылись.

До этого она молчала так долго, что её голос оказался неожиданным. Тихий, чистый, но не слабый. Капюшон по-прежнему скрывал лицо, и от этого слова будто выходили из самой белой ткани.

– Неужели ты правда верил, что все здесь сидящие так спокойно это воспримут?

– Конечно нет, Азура, – ответил Дэкс. – Дело не в этом.

Азура. Имя подошло ей слишком хорошо. Белая кожа, белые волосы, белые одеяния. Почти слишком цельный образ, чтобы ему доверять.

– Тогда почему? – спросила Азура. – Почему ты так спокойно об этом говоришь? Почему даже не пытаешься смягчить положение? Почему не веришь, что есть лекарство?

– Потому что его нет. Не существует. Сила этого проклятия на ином уровне.

– Что насчёт «Исследователей»? Ты хотя бы пробовал к ним обратиться? «Старый свет»? Да хотя бы к северному правителю, они столько лет занимаются изучением Теней...

Исследователи. Слово ударило отдельно. Прежний я говорил о них во сне. Не приближаться. Кроме Авы. Сейчас имя организации прозвучало за столом Дэкса так буднично, будто речь шла о лекарях или кузнецах. Я сжал пальцы сильнее и тут же пожалел: мокрая кровь на костяшках тихо чавкнула под тканью. Я поймал этот звук почти в последний миг. В голове стало тяжелее.

– Достаточно, Азура, – сказал Дэкс. – Я всё это знаю не меньше твоего. Но даже они здесь не помогут.

Рури, до этого притихшая, подалась вперёд. Веселье слетело с неё так быстро, что красная кожа и рога вдруг перестали казаться вызывающими. В голосе появилась паника. Настоящая, плохо спрятанная.

– Стой, нет. Пандора поможет. Я уверена, стоит только попросить Эдни, через того же Мина, они точно...

– Хватит, – сказал Дэкс.

Одного слова оказалось достаточно. Рури замолчала, но по её лицу было видно: не потому, что поверила.

– Я... мы изучили это всё тщательнейшим образом. С Безглазым. Он не даст соврать.

Человек в металле поднялся.

Я снова вцепился в край трона.

Голубоватый свет в щелях его тела дрогнул, когда он выпрямился. Металл двигался мягче, чем должен двигаться металл. Это было неприятно. В живом теле странности легче оправдать: мышцы, боль, привычка, болезнь. В железе любая плавность выглядела как чужой закон.

Его голос оказался ещё хуже. Он был ровным, но не человечески ровным. Слова выходили так, будто их пропускали через несколько закрытых дверей, через полый металл и холодную пластину. В них были паузы, почти правильные, но слишком точные. Я не знал, как назвать такой голос. Не мёртвый. Не живой. Сделанный.

– Боюсь, что он прав, – сказал Безглазый. – Мы провели множество тестов, в том числе и тех, которые помогали с теневыми выродками во времена моего активного существования, но ни один из них не смог помочь. Мы надеемся, что они не усугубили ситуацию в принципе.

Безглазый. Так его назвал Дэкс. Я понял почему. На голове металлического человека были выступы, тонкие пластины, тёмные датчики или что-то похожее на них, но ничего, что можно было бы принять за глаза. Лицо без глаз, голос без тепла, тело без понятной мне природы. И всё же говорил он не как вещь. Скорее как старый солдат, у которого вместо кожи поставили металл, а вместо усталости – этот странный холодный голос.

Мужчина в зелёном мундире поднялся следом. Посох в его руке чуть повернулся, наконечник поймал свет. Он говорил иначе, чем остальные. Я бы назвал это громкостью, но дело было не только в ней. Его слова сами занимали место. Он будто заранее знал, где поставить ударение, чтобы люди повернули головы.

– Ладно, давайте не продолжать препирательства и обобщим данные, что имеем. А имеем мы то, что и «Громовые Птицы», и «Чёрный Ветер», и члены «Пандемониума», «Церкви Пятерых», и... Алексей, верно? В общем, все из нас были призваны ради одной цели: выступить в качестве палачей для короля Дэкса Артови. Естественно, ни в чьём приглашении не было ни слова об этом. Я, заместитель Локби Эденсон, от лица «Громовых Птиц», ответственно могу заявить, что мы не будем палачами и отказываемся от такой роли...

Локби Эденсон. Имя легло в голову рядом с посохом и рогатым шлемом. Заместитель Тоары говорил красиво, даже когда отказывался. Наверное, это было полезно для человека, которому приходится стоять рядом с женщиной, способной ударить по столу и заставить короля отвечать быстрее.

Дверь открылась. Тоара вернулась как раз вовремя, чтобы договорить за него.

– Но в защите города окажем полную поддержку.

Локби повернул голову в сторону. Недовольство было видно даже мне.

– Так безрассудно пускать наших людей на фарш...

– Возражения не принимаются, Локби, – сказала Тоара. – Это лучшее, что мы можем сделать.

Он замолчал. Посох в его руке остался неподвижным, но теперь я понимал: если этот человек решит ударить, сначала, наверное, заговорит так, что все успеют поверить в разумность удара.

Азура подняла голову.

– Я запрошу поддержку у «Церкви». Не могу гарантировать, что придёт много людей, но какие-то дополнительные силы иметь мы будем.

Магна посмотрел на неё, потом на Дэкса. Улыбка вернулась к нему не полностью, но всё же вернулась. У людей за столом были странные способы держаться. Кто-то молчал. Кто-то строил планы. Кто-то цеплялся за шутку так, будто без неё провалится ниже стула.

Рури тоже выпрямилась.

– Я боюсь, что «Пандемониум» как организация здесь вам помощи никакой не окажет... – Она на миг помолчала, затем подняла палец и улыбнулась уже почти по-прежнему. – Но я и мой небольшой отряд вам поможем. Да. Вот такая я.

– Я не собираюсь в ближайшее время покидать город, – сказал Алексей.

Он говорил спокойно. Серьёзность ещё держалась в лице, но в голосе снова появилась знакомая уверенность человека, которому трудно долго оставаться просто участником чужого собрания.

– Палачом для тебя я тоже не выступлю, пусть мне и по силам, знаешь?

Он подмигнул Дэксу. Я не видел лицо Дэкса, но почему-то был уверен: тот либо улыбнулся, либо очень близко подошёл к этому.

Безглазый просто опустил голову вниз и поднял обратно. Кивок вышел тяжёлым, металлическим, но смысл был понятен.

Оставались убийцы. Болтливый из переулка сидел напряжённо. Впервые при мне он не торопился занимать пространство словами. Его сухой напарник молчал и смотрел твёрдо на тех, кто смотрел на них. Инес сидела рядом с ними. Тихая. Почти неподвижная. Всё это время она молчала, хотя именно из-за неё, кажется, часть событий вообще покатилась по городу.

Теперь она заговорила.

– Мой клинок окажется в твоём сердце, как только ты перестанешь быть похожим на человека.

В комнате снова стало тихо, но теперь тишина была другой. Чёткой. Почти правильной. Даже те двое рядом с Инес, похоже, удивились. Болтливый повернул к ней голову. Его напарник тоже на мгновение сменил выражение лица. Потом оба промолчали. И этого хватило. Решение она приняла за всех троих.

Дэкс встал с трона. Движение произошло прямо передо мной. Ткань одежды сдвинулась почти у моего лица. Я успел отодвинуть звук собственного резкого вдоха, но это далось тяжелее прежнего. Голова стала плотной, будто внутри неё собирался гул. Всё, что я удерживал, уже не помещалось в простой тишине. Сердце, дыхание, шорох одежды, кровь на пальцах, маленькие движения мышц – каждое тянуло за собой след, и я всё ещё пытался не дать этим следам стать слышимыми.

– Премного всем благодарен, – сказал Дэкс. – Данатес, может, скажешь хоть слово?

Данатес молчал дольше остальных.

Я не мог его видеть нормально, но знал этот тип паузы. Он не подбирал красивые слова. Он решал, какие из некрасивых можно произнести при всех.

– Не вздумай обратиться у меня на глазах, – сказал Данатес. – Пристрелю.

– Конечно, – ответил Дэкс. – Конечно пристрелишь.

В этой короткой фразе было больше старого знакомства, чем во всех благодарностях до этого. Я вдруг понял, что часть людей за столом сейчас говорит о катастрофе, часть – о политике, часть – о долге, а Данатес говорит о человеке, которого, возможно, ему придётся убить.

– Итак, – продолжил Дэкс. – На сим данное собрание можно завершить. Для каждого из вас приготовлены комнаты во дворце, а также выданы разрешения на посещение любых мест в городе, которые вы сочтёте нужными для использования. Рад был...

Плотина внутри меня лопнула. Сначала я даже не понял, что произошло. Просто перестал держать. Не по решению. Тело отказалось. Голова, горло, грудь, сердце, кожа, пальцы, всё сразу сбросило накопленное. Звуки, которые я отодвигал один за другим, вернулись не по очереди. Они ударили вместе.

Вдох. Стук сердца. Шорох одежды. Скрип ремня. Влажный звук крови на ладони. Сдавленный кашель, который я удерживал. Маленькие движения, слишком долго не имевшие права случиться вслух. Всё это сложилось, усилило само себя и разнеслось по тронному залу оглушительным эхом.

Я не успел даже подняться. У шеи оказался клинок Инес. На голове – тяжёлая рука Алексея. Пальцы легли так, будто могли сжать череп без особых усилий. У виска остановился посох Локби. Я видел только край металла, часть лезвия, руку, тёмное пятно пола, собственные окровавленные пальцы. Кто-то сказал что-то резко. Возможно, Данатес. Возможно, Дэкс. Смысла уже не было.

Я был слишком вымотан, чтобы сделать хоть что-нибудь. Сила ушла, оставив после себя пустоту, гул и тяжесть. Тело стало чужим мешком, который кто-то неудачно бросил за троном. Дышать получилось, но я уже не понимал, зачем. Все эти люди, их организации, Центр, обращение, палачи, король, который просит не дать катастрофе случиться, прежний я с письмом и кольцом, кристалл, который я так и не нашёл, – всё смешалось в одну тёмную массу.

Я подумал, что это конец. Глупый. Быстрый. Наверняка неожиданный даже для той версии меня, оставила на меня свою крайне-крайне важную миссию.

И, отключаясь, я вдруг почувствовал довольство.

Смерть закончит всё.

Глава 13. Ноша

Сон снова начался с зеркала.

В этом уже почти появлялась привычка, что раздражало сильнее самого сна. Мир вокруг мог меняться как-угодно, люди могли приходить из разных эпох, а моё прошлое всё равно предпочитало говорить со мной через отражение. Наверное, в этом был какой-то глубокий смысл. Или прежний я просто был достаточно неприятным человеком, чтобы даже собственные объяснения превращать в маленькое представление.

Я стоял перед зеркалом и смотрел на себя. Точнее, на него. Старше, увереннее, собраннее. Лицо моё, но с тем выражением, которое у меня самого пока получалось только во сне и явно не по желанию. Он молчал, будто ждал, пока я перестану злиться. Ошибался. Злость, кажется, уже стала частью обстановки.

– Снова ты, – сказал я.

Отражение не ответило. Разумеется. Это была запись, воспоминание, отложенный кусок прошлого или ещё какая-нибудь дрянь, которой мне не дали нормального названия. Разговаривать с ней всерьёз было всё равно что спорить с письмом. Я уже пробовал.

Отражение чуть размяло плечи, повернуло шею, будто перед ним был не я, а обычное утро, в которое надо привести тело в рабочее состояние. Даже это выглядело оскорбительно спокойно.

– Если ты видишь это послание, значит, устроил себе перегруз, – сказал он. – Я очень надеюсь, что ты не успел отодвинуть реально опасные для жизни ранения, иначе я уже не могу гарантировать, что тебя даже кто-то вроде Лии откачает.

Он подмигнул. Я посмотрел на него с тем чувством, с которым, наверное, люди смотрят на падающий с крыши камень, если камень ещё и считает себя остроумным.

– Так или иначе, давай немного поясню, чтобы ты потом в догадках не терялся. Если слишком сильно перегружаешь свою внутреннюю систему сдвига, она просто отрубается. Все физические события, что ты откладывал, проявляются одномоментно. Не только для тебя, для других тоже, как понимаешь. Просто постарайся перегрузу не дать случиться. Не стоит циклично откладывать всё новые и новые события.

Отражение замолчало. По лицу было видно: он собирался закончить. Очень в его духе. Сказать достаточно, чтобы я понял, что ничего не понимаю, и оставить меня разгребать последствия в настоящем.

Но в этот раз он вдруг изменился. Не резко. Скорее так, будто вспомнил о вещи, которую не хотел забывать, но всё равно почти забыл.

– Я не уверен, что смогу вставить это в изначальное послание, поэтому скажу сейчас. Я довёл нашу силу до автоматизма. Встроил, по сути, в рефлексы. Как только тело чувствует появление раны, она начинает откладываться. Учти, работает это только на базовых ранах. Порез, пуля, прошедшая у щеки, что-то в этом духе. Всё это автоматически входит в очередь откладывания и нагружает тебя. Ты, уверен, и без меня уже знаешь, но лучше упомянуть ещё раз. И это не распространяется на раны, которые ты хотел получить. Не знаю зачем, но это так, к слову.

Он снова посмотрел прямо на меня.

– Вот теперь всё. Конец записи.

– Нет, подожди...

Отражение растворилось. Зеркало осталось пустым.

Я остался перед ним один. Если это вообще можно было назвать “один”, когда перед тобой только что стояла твоя же более раздражающая версия и объясняла, что ты, оказывается, носишь в себе очередь отложенных ранений, как торговец – список долгов. Правда, учитывая обстоятельства, мой список опустел.

– То есть вот как это работает, – сказал я пустому зеркалу.

Голос отразился от гладкой поверхности и вернулся ко мне без ответа.

– А ты не мог вставить это в первое воспоминание? Вообще, ты не мог сразу оставить основную информацию о нашей силе, чтобы я не разбирался в ней через опыты? Что за бредовая система? Как ты вообще заставил воспоминания быть отложенными? И не просто отложенными, а срабатывающими при определённых условиях?

Зеркало молчало. Разговор с трупом, только труп почему-то выглядел лучше меня, ну так, по субъективным ощущениям.

Сон начал расползаться. Не картинками, как раньше, а ощущением: края мира стали мягче, пол потерял твёрдость, воздух сделался далёким. Я понял, что скоро проснусь, и не почувствовал по этому поводу никакой благодарности. В последнее время бодрствование слишком часто оказывалось просто другим способом получить плохие новости.

Я открыл глаза. К сожалению.

Сначала было больно. Не в одном месте. Везде. Тело будто разобрали, проверили каждую кость на прочность, остались недовольны и собрали обратно без особой аккуратности. Руки болели сильнее всего. На пальцах и ладонях жгло несколько тонких порезов, как будто они ждали своей очереди с самого начала и наконец решили, что их время пришло. Глаза тоже болели. Не просто от света. Глубже, суше, будто внутрь насыпали тёплого песка и заставили моргать. Я попытался открыть их шире, тут же пожалел и прикрыл обратно.

Комната была аккуратной. Этого я успел увидеть достаточно. Дерево на стенах, чистый потолок, ровные светильники, не слишком яркие, но всё равно неприятные. Кровать или койка подо мной казалась слишком правильной для места, где человек должен приходить в себя после того, как его нашли за троном короля. На мне была не моя одежда. Чистая форма, чужая, без привычных складок, без грязи переулков, без веса моих вещей.

Вот это было хуже боли. Если одежда не моя, значит, меня переодели. Если меня переодели, значит, всё, что было при мне, нашли. Револьвер. Чёрный нож. Расписку. Письмо. Кольцо. Письмо, которое я, по какой-то удивительно удачной мысли, решил не сжечь, не выбросить и не съесть вместе с остатками собственного здравого смысла. Добрые воспоминания, видимо, хотелось сохранить.

Я тяжело выдохнул.

Выжил. Очень неудачно.

Если меня нашли живым, жизнь легче не станет. Как только решат, что я способен говорить, начнётся допрос. Кто я. Зачем был за троном. Откуда нож. Откуда письмо. Почему я полез к кристаллу. Почему от моих рук и глаз, судя по всему, текла кровь. Последний вопрос, кстати, интересовал и меня, но я не был уверен, что ответ “моя прошлая версия решила встроить ранения в рефлексы” произведёт хорошее впечатление.

Я всегда был таким слабым?

Нет, не слабым. Не то слово. Просто если это мой предел, если несколько звуков, дыхание и сердце довели меня до такого состояния, да даже если прибавим этот момент с авто-откладыванием и вспомним происходившее в повозке, как я вообще мог добраться до центра? Хотя да. Не добрался. Или добрался не так, как рассчитывал. Иначе не лежал бы сейчас в чужой форме, в чужой комнате, пытаясь не шевелить глазами.

Пришлось думать. Это было неприятно, но боль не мешала мыслям полностью. Скорее делала их злее. Собрание. Дэкс. Центр стал нестабилен. Обращение. Палачи для короля Дэкса Артови. Люди, которые слишком спокойно обсуждали, кто и при каких условиях должен будет воткнуть клинок в сердце правителю. Тени. Исследователи. И кристалл, к которому я так и не добрался.

Ответов не было. Зато вопросы, как всегда, пришли целой толпой и без приглашения.

– Когда ты лежал позади моего трона, а от твоих рук и глаз начала течь кровь, я было подумал, что ты или решил самоубиться напоследок, или тебя решили добить. Но, вижу, ты выкарабкался даже быстрее, чем мне обещали.

Я снова приоткрыл глаза. Надо мной стоял Дэкс.

Это само по себе было плохой новостью. Король Мареная в моей комнате, если это была моя комната, означал, что день решил не тратить время на разгон. Дэкс выглядел хуже, чем в тронном зале, или я просто теперь видел его ближе. Под глазами лежали тёмные мешки. Кожа казалась неровной, уставшей, местами слишком открытой, будто болезнь уже трогала её изнутри и пока только выбирала, где выйти наружу. Но человеком он оставался. Вполне. Более того, рядом с ним слово “человек” почему-то не успокаивало. Он выглядел больным, но власть в нём не болела. По крайней мере, пока.

– Ты особо глаза не открывай, – сказал он. – Наверняка болят ещё. Да и лично у меня чувство, что вот-вот начнут снова кровоточить. Они у тебя до сих пор красные.

Я закрыл глаза.

Молчать оказалось проще всего. Не потому, что я был настолько слаб, хотя слабость тоже старалась. На меня давило его присутствие. Не как в тронном зале, где Дэкс меня не видел и от этого становился почти частью обстановки. Сейчас он стоял рядом, говорил со мной, и от этого каждая мысль в голове начинала выбирать слова осторожнее.

Дэкс сел на соседнюю койку. Я услышал, как дерево коротко скрипнуло под ним. Он не спешил с вопросами. Давал, видимо, надышаться перед казнью. Очень любезно.

– Знаешь, я вот всё никак не могу понять, – сказал он. – Ты сидел буквально позади моего трона, но я не смог тебя почувствовать. Я, чувствующий по сути весь город со всеми его обитателями, не смог почувствовать беспамятного ребёнка, который сидел с раскрытыми ушами позади меня. Это очень бьёт по самолюбию, знаешь? Особенно с учётом того, что не чувствую я тебя даже сейчас.

Я лежал тихо.

– Не пойми неправильно, не жалуюсь, не хвастаюсь. Но я призраков и чужие силы чувствовать могу. А тебя почему-то нет. Но до этого мы вот-вот дойдём.

Он что-то снял с пояса или достал из-за него. Металл тихо коснулся кожи. Я открыл глаза ровно настолько, чтобы увидеть предмет в его руке.

Чёрный нож. Мой. Если вообще можно было называть своим то, что тебе передал неизвестный человек в переулке по просьбе твоего прошлого. Нож лежал в руке Дэкса спокойно, почти вежливо, но от этого лучше не становилось.

– Молчание тебе ничего не даст, друг мой, – сказал Дэкс. – Тебе придётся сильно постараться, чтобы объяснить мне, откуда у тебя символ Исследователей и что за письмецо такое было у тебя в кармане.

Символ Исследователей? Я посмотрел на нож внимательнее, насколько позволяли глаза. Чёрная поверхность, линия рукояти, едва заметный знак, который раньше не показался мне важным. Отлично. Великолепно. Прежний я не просто оставил мне оружие. Он оставил оружие с символом людей, к которым Дэкс, судя по голосу, относился не как к случайным знакомым.

Письмо тоже нашли. Последствия глупости умеют ходить быстро.

– Не знаю, – сказал я.

Голос вышел слабым и сухим. Пришлось сглотнуть, чтобы продолжить.

– Не понимаю. Нож этот мне, как и всё остальное, что вы наверняка нашли, достался в тот же день, в который мы с вами и встретились. А... много вообще времени прошло?

– Два дня, парень. Ты отдыхал два дня. Надо и честь знать.

Я пролежал два дня. Значит, после собрания уже что-то случилось. Людей успели расселить. Данатес наверняка меня узнал. Возможно, те двое из переулка тоже. Что они сказали Дэксу? Что он уже знает? Что решил?

– Да, Данатес рассказывал, что у тебя проблемки с памятью, – продолжил Дэкс. – Поэтому я и задаю наводящие вопросы, а не выбиваю из тебя ответы. Судя по тому, что после прочтения этого письма ты довольно быстро направился во дворец, воспользовавшись неразберихой, ты знаешь больше, чем говоришь. Кто. Настоящий. Отправитель. Письма.

Последние слова он произнёс отдельно. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как изменился воздух. Дэкс смотрел серьёзно. Не играл. Или играл так хорошо, что разница перестала иметь значение. Я начал перебирать варианты ответа и почти сразу понял, что вариантов нет. Врать человеку, который чувствует город, но не чувствует меня, возможно, было бы забавно. Недолго. А главное – я действительно не знал ничего полезнее правды.

– Кто настоящий? – повторил я. – В душе не чаю. Думаю, что я.

Дэкс молчал.

– Прошлый я. До того, как потерял память. Я пошёл искать нужный мне объект, потому что надеялся что-нибудь вспомнить, когда найду его.

Слова прозвучали жалко. Не потому, что были ложью. Как раз потому, что были правдой. Я полез во дворец не из великого плана, не по приказу тайной организации, не ради города, не ради Дэкса и не ради самого кристалла. Я полез туда, потому что устал быть пустым местом в собственной голове.

Король смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом рассмеялся.

– Неплохо, совсем неплохо. Меня устраивает этот ответ. Честный, эгоистичный, без утайки.

Я не был уверен, что “эгоистичный” здесь похвала, но Дэкс, кажется, действительно остался доволен.

– Не буду ходить вокруг да около. Я уже знаю, что ты просил у помощницы Данатеса информацию по Исследователям, Буну, Аве. Это доказывало, что ты в нынешнем положении едва ли можешь уже быть связан с чем-либо. Слишком много ищешь там, где связанный человек обычно уже знает, куда смотреть. Поднимайся, пройдёмся.

Я хотел спросить, обязательно ли прямо сейчас. Тело ответило за меня болью во всех местах сразу. Но Дэкс уже встал.

Недолго думая, потому что долго думать в присутствии короля, который может выбить ответы, но пока не выбивает, казалось не самой полезной роскошью, я попытался подняться. Руки почти не слушались. Шевелить ими было пыткой. Ноги держались лучше, но “лучше” в данном случае значило только то, что они не требовали отдельного прощального письма перед каждым движением. Я сел, переждал короткую волну тошноты, потом встал.

Дэкс шёл медленно. Не помогал.

Наверное, это было даже честно. Он не изображал заботу там, где ему была нужна моя способность дойти. Мы вышли из комнаты в коридор. Замок, дворец, как бы его ни называли, вокруг был тихим и красивым. Слишком тихим для места, где недавно собрались люди, готовые обсуждать убийство короля. Слишком красивым для места, где меня нашли за троном и, видимо, не прикончили только из любопытства.

– Пока я не забыл, вернёмся к тому, что я тебя не чувствовал и к твоей связи с Исследователями, – сказал Дэкс. – По сути, это уже обо всём говорит, но ты же об этом не знаешь, да? Хотя, учитывая, что ты искал информацию по Аве... узнал бы быстро.

Имя снова зацепило память. Сон. Женщина со светлыми волосами и белыми глазами. Прежний я, который разрешал приближаться к ней и велел держаться подальше от другого.

– Она написала небольшой трактат для своих, – продолжил Дэкс. – «Нулевик в рамках Искажённого Мира», если не путаю. Так уж получилось, что я его прочёл, хоть и не должен был. Там объяснялось, что есть некие нулевики, чьё тело и силы проходят параллельно силам этого мира. Из-за этого они своеобразная пустая точка и для обитателей мира, и для мира в целом. Никто не способен почувствовать того, чья сила не является частью сил этого мира.

Нулевики. Слово не понравилось сразу. Так можно назвать человека и тут же перестать считать его человеком полностью. Не человек, не маг, не житель, не гость. Нулевая точка. Ошибка в восприятии. Место, где мир не смог поставить отметку.

– Во время встречи с Авой и Диром, – сказал Дэкс, – я просто решил, что недостаточно силён и недостаточно приспособился к новому миру, чтобы почувствовать их. Думал, сейчас, спустя время, в случае чего подмечу. Если понимать тебя как родственного тем, о ком писала Ава, всё становится не понятнее, нет. Хуже. Но объяснимее. Я не почувствовал тебя. И почувствовать, видимо, не смогу. Уже второй раз обижаешь, заметь. Немногие выживали после стольких издевательств над королём.

Он усмехнулся и даже подмигнул.

Я пытался переварить сказанное и не упасть лицом на пол. Ава. Дир. Исследователи. Нулевики. Нож с символом. Моё тело и сила, которые проходят параллельно силам мира. Если это правда, то я не просто человек без памяти. Я ещё и человек, которого сам мир, возможно, не умеет нормально заметить. Очень успокаивает.

Мы подошли к двери в сферическое помещение. Внутри стоял стеклянный голубой шар. Или не стоял – был закреплён в центре комнаты так, будто его окружали невидимые держатели. Стены тоже казались закруглёнными. Всё место выглядело слишком аккуратным и слишком пустым, чтобы быть просто комнатой. Дэкс вошёл первым, приложил руку к шару.

Свет пошёл по стеклу. Пол качнулся. Хотя нет, не пол, по ощущениям – весь мир. На мгновение тело решило, что его потянули в разные стороны, но забыли предупредить, в какие. Свет расползся по глазам, боль в них вспыхнула ярче, и меня едва не согнуло пополам. Я ухватился за стену. Или за то, что посчитал стеной. Когда смог снова вдохнуть нормально, комната всё ещё была вокруг, но ощущение в животе говорило, что место уже не то.

– Ух, – сказал Дэкс. – Ну да, первый раз у всех такой. Наверное. Честно, не помню свой первый раз. Он, наверное, был в утробе матери.

– Что это было?

– А, я называю это Устройством Вертикальной Телепортации. УВТ, если тебе угодно.

– Что это должно значить?

– Мы мгновенно переместились с одного этажа замка на другой. Ты же не думал, что с твоими ногами я тебя по лестницам поведу? Я монстр, безусловно, но даже у меня есть границы.

Мы вышли из двери, и обстановка действительно изменилась. Не полностью. Камень оставался камнем, богатство дворца – богатством дворца, а коридоры всё ещё были достаточно широкими, чтобы человек чувствовал себя в них меньше, чем нужно. Но здесь стало мрачнее. Больше стражи. Больше закрытых дверей. Больше людей, которые смотрели не на короля, а сквозь пространство перед собой, будто им заранее приказали не интересоваться ничем лишним.

Появились и другие.

Я сначала принял их за доспехи у стен. Потом понял, что они стоят слишком ровно. Одинаковые маски без лиц, гладкие тёмные поверхности, неподвижные руки, бесшумные тела. Они не дышали. Не шевелились. Не переступали с ноги на ногу, не поправляли ремни, не чесали нос, не делали ничего из того, что делают живые, когда пытаются казаться неподвижными. Эти не пытались. Просто были. В них не было тяжёлой странности Безглазого. Тот, при всей своей металлической природе, говорил как участник событий. Эти выглядели как вещи, которым приказали стать солдатами, и вещи согласились.

Я не стал спрашивать, кто они. Мне и так уже дали так много ответов, что хватит на несколько снов, где я обсужу это с самим собой.

– Там, в зале, – сказал я, когда мы прошли мимо очередной пары неподвижных масок. – Вы говорили об обращении. Все очень насторожились из-за этих слов. Что это значит?

Дэкс не ответил сразу. Немного выждал.

– Позволь отвечу вопросом на вопрос. Как много ты вообще знаешь о Тенях? И не связан ли ты часом с тем, что центр, как я говорил всем присутствовавшим, стал более активным?

Вопрос был очень точным. Я мог сказать, что не знаю. Это было бы почти правдой. Почти. Но я видел дворец в серой пустоте. Слышал прежнего себя. Знал, что его путь к центру сорвался или закончился не так. И если Дэкс поймёт, что я знаю о центре больше, чем мог узнать за несколько дней в Маренае, разговор пойдёт хуже.

– Я не знаю, – сказал я. – Правда не знаю. О Тенях только то, что они угроза, с которой не стоит сталкиваться и которая не даёт людям спокойно существовать. А о произошедшем в центре услышал впервые вместе со всеми в зале.

– То есть, что такое центр, ты уже хорошо осведомлён?

Вот тут я сглупил. Не словами даже. Пауза вышла лишней.

Дэкс остановился и посмотрел на меня. Улыбка на лице осталась, но стала тоньше. Я почувствовал себя человеком, который наступил на старую доску и услышал, как она треснула под ногой, но пока ещё не провалилась.

– Ну, конечно, логично предположить, что центр – место между всеми городами, – сказал я. – Вполне вероятно, что там много... Теней.

Дэкс смотрел ещё пару секунд. Потом улыбнулся шире.

– Конечно. Конечно логично. Потом узнаешь, что значит обращение. Думаю, у тебя прибавится дел после этого дня.

Мне не понравилось ни одно слово в этой фразе. Особенно “прибавится”. Дел у меня и без королевской щедрости хватало.

Дэкс открыл широкую дверь, возле которой стояло особенно много стражников и неподвижных масок. За дверью оказалась огромная комната. Или зал. Или устройство, которому зачем-то дали стены.

Внутри было много металла, стекла и труб. Часть труб уходила в пол, часть – в потолок, часть соединялась с механизмом в центре, где внутри прозрачной оболочки висел кристалл. Он был не огромным. Я почему-то ожидал чего-то размером с человека, с трон, с дом. На деле осколок был лишь примерно в полторы ладони, если мерить грубо. Но размер не делал его меньше. Он висел в стекле, не касаясь стенок, и казалось, что всё вокруг – трубы, резервуар, стража, маски, сам дворец – существует только для того, чтобы этот кусок старого мира оставался на месте.

– Кристалл Стабильности, – сказал Дэкс. – То, что ты так искал, верно? Буквально над тронным залом находится, так что ты был не так уж далёк.

Я подошёл ближе.

Кристалл привлекал взгляд. Не сиянием. Не силой. Чем-то спокойным, почти оскорбительно спокойным. В его гранях, если смотреть достаточно долго, появлялись цвета, которых в Маренае не хватало так сильно, что я не сразу понял, что вижу. Зелёные поля. Светлое небо. Не серое, не мёртвое, не давящее. Цветное. Много света. Мир, где тени от предметов, наверное, были просто тенями, а не напоминанием о том, что где-то за городами ходит смерть.

Я ждал. Но воспоминание не пришло. Никакого толчка в голове. Никакого голоса. Никакой картины, кроме тех, что уже отражались в кристалле. Он был красивым, да. Важным, наверное. Но внутри меня ничего не дрогнуло. Ни память, ни сила, ни то странное ощущение, которое иногда появлялось рядом с событиями, готовыми случиться.

– А он... – начал я и сам не понял, чего спрашиваю. – Тоже как-то должен ощущаться?

– О, ещё как ощущается, особенно для Теней. Простые люди просто ощущают покой, если смотрят на него. По чувствам ничего сверх. Но в том и смысл, что этот осколок даёт ощущать старый мир. Если всмотришься, увидишь его.

– Вижу.

– И тем не менее?

– Ничего не чувствую, – сказал я.

– Ещё одно доказательство, что ты сородич для Авы и прочих Исследователей. Ну, по крайней мере, я так полагаю, что все там состоящие такие. Это может объяснить, почему Тени не так охотно нападают на вас, как на простой люд.

Я посмотрел на кристалл снова.

– Да я даже не об этом. У меня не всплыло никаких связанных воспоминаний. Зря понадеялся.

Значит, дворец, кровь, обморок, два дня, разговор с королём и боль во всём теле привели меня к красивому стеклу с осколком внутри, который показывал зелёные поля, но не показывал меня.

– Чёрт, – сказал я. – Но может...

Я хотел достать кольцо из кармана. И только тогда вспомнил, что карман не мой. Одежда не моя. Кольцо, конечно, тоже не при мне.

– Полагаю, это ищешь.

Дэкс держал кольцо в руке.

Я потянулся за ним. Король чуть отвёл руку, и этого хватило. Не резко, не грубо. Просто показал, что предмет у него, а я пока могу только хотеть.

– Не всё так просто, парень. Хотел взять колечко и поставить печать? Ты умеешь думать о последствиях? Ты же даже не знаешь, что делает печать. Я уверен, это ведь верно?

Я замялся. Потом покачал головой.

Он был прав. Неприятно, как часто люди становились правы именно в те моменты, когда мне меньше всего хотелось это признавать. Я не знал, что делает печать. Не знал, что значит “собственность”. Не знал, почему прежний я хотел получить отметку именно от кристалла Мареная. Я просто шёл за единственным следом, потому что след был лучше пустоты.

– Я готов поспорить, – сказал Дэкс, – что ты снова задумался о том, что потеря памяти влияет на твои решения не в лучшую сторону. Но ты должен понять сейчас или уже никогда: не память ответственна за твои решения здесь и сейчас. Ты и только ты. Память выстраивает личность и модель поведения, но не принимает решения за тебя. Ты сейчас торопишься. Уверен, ты торопился и до потери памяти. Я в принципе подумал: может, ты её и потерял, потому что в чём-то поторопился?

– Вы говорите о потере всей прожитой жизни так праздно, что мне невольно хочется начать обвинять вас в непонимании ситуации.

Дэкс посмотрел на кристалл. Цвета старого мира скользнули по его лицу, и на миг мешки под глазами стали темнее, а кожа – ещё более больной. Он всё равно усмехнулся.

– Может так показаться. Может, не спорю. Видимо, ты не заметил, но в этом городе большая часть жителей с потерей памяти.

Я повернул голову к нему. Совершенно не понял смысл сказанного.

– Что? Прошу прощения?

– Прощаю, конечно, прощаю. Видишь ли, может, тебе кто-то даже это рассказывал, но люди в этом мире не могут умереть от старости. Они застревают в определённом возрасте. Не всегда в том, в котором были призваны в этот мир, но факт остаётся фактом: все здесь бессмертны в сути своей. Уж не знаю, за что Бог выдал нам такое наказание, но...

– Но ведь это здорово, – сказал я.

И сам услышал, насколько глупо прозвучало.

Но мысль всё равно была настоящей. Бессмертие. Бесконечная жизнь. Время на всё. На ответы, на силу, на дорогу к центру, на то, чтобы наконец понять, кто ты такой. В мире, где меня только что лишили прошлого, сама идея бесконечного будущего звучала почти оскорбительно заманчиво.

– Бессмертие даёт бесконечную жизнь, в которой ты можешь делать что хочешь, разве нет? Не понимаю вашего сравнения с моей ситуацией. Бесконечная жизнь с бесконечными воспоминаниями – это ведь...

– А вот тут не продолжай.

Голос Дэкса стал тише. Не мягче. Именно тише.

– Память человека конечна, каковой и должна быть его жизнь. Чем дольше продлевается человеческое существование, тем меньше он может определяться в собственном времени. Простые люди не способны такое выдержать. Их головы не подготовлены. Они начинают ходить по улицам и бредить, не понимая происходящего.

– Как? Я не видел, чтобы люди, словно умалишённые, ходили по улицам.

Дэкс тяжело вздохнул. Усталость в этом звуке была не королевской. Просто человеческой. От этого стало хуже.

– Порой правителю приходится принимать тяжёлые решения. Решения, которые большинство бы не поддержало. Большая часть людей в городе сейчас со стёртыми воспоминаниями.

Некоторое время я просто смотрел на него. Слова не укладывались. Не потому, что были сложными. Наоборот. Они были слишком простыми.

– То есть вы насильно стираете людям память?

Голос сорвался на последнем слове. Не сильно. Достаточно, чтобы я сам это услышал.

Конечно, он говорил о моей потере так спокойно. Для него память была не раной. Не жизнью. Не тем, что отделяет тебя от пустого тела. Она была городским инструментом. Водой в резервуаре. Стражей у дверей. Тем, что можно отнять, если иначе люди начинают мешать порядку.

Дэкс молчал. Смотрел на кристалл. В его гранях светился старый мир, слишком чистый и слишком далёкий, чтобы иметь право быть свидетелем такого разговора.

– Изначально я дал своим людям выбор, – сказал он наконец. – Они могли сами подать заявки на стирание памяти. Могли отказаться. Какое-то время всё было хорошо. Маренай смог перейти в новый мир с достоинством. Жаль, что это было временное решение. Я буду до конца жизни ненавидеть себя за произошедшее тогда.

– Да объясните же нормально, что произошло? – сказал я. – Я не могу читать вашу память. Я не могу видеть, что произошло. Меня не было тогда рядом.

– А неясно? Думал, ты более догадливый.

Я промолчал.

– Посходили с ума они, – сказал Дэкс. – Начали видеть врагов в друзьях, захватчиков в соседях, монстров в детях. Один день человек помнит войну, которой уже нет двести лет, на следующий – видит на рынке лицо из той войны и хватает нож. Мать смотрит на взрослого сына и не узнаёт его, потому что в памяти он всё ещё ребёнок, а перед ней стоит чужой мужчина, который почему-то называет её матерью. Муж ищет жену, которую сам похоронил сто лет назад, и решает, что соседи её спрятали. Всё это звучит как отдельные трагедии, пока они не начинают происходить в одном городе одновременно.

Он говорил ровно. Возможно, даже слишком ровно.

– Началась резня. Мы смогли переловить всех и стереть им память, но их жизнь уже не была прежней. В один день у них есть муж, жена, ребёнок, кто угодно. На следующий, буквально по пробуждению, они исчезли. И эти люди не понимают, куда. Рассказать им не получится. С тех пор стирание памяти стало обязательным, а за теми, кто через стирание не проходит или проходит реже прочих, установлен надзор. Мне не хотелось повторять дни хаоса, и пришлось выходить из ситуации твёрдо. Это был единственный путь.

Я хотел сказать, что он чудовище. Очень хотел.

Слова почти поднялись к горлу, но там застряли. Не из страха. Скорее из-за того, что я слишком ясно представил женщину, которая не узнаёт собственного сына. Мужчину с ножом на рынке. Людей, просыпающихся без памяти о тех, кто вчера был всей их жизнью. Если Дэкс лгал, он делал это слишком хорошо. Если говорил правду, мир снова оказывался мерзким способом доказывать, что иногда прав может быть тот, кого всё равно хочется ударить.

– В тот день мне хотелось просто уничтожить кристалл и покончить со всем, – сказал Дэкс. – Но меня остановили. Убедили, что это ни капли не выход.

Мы стояли в тишине.

Дэкс смотрел на кристалл. Я тоже. Внутри стекла светились зелёные поля, цветное небо, много света. Старый мир выглядел так спокойно, будто не знал, чем закончится для тех, кто будет смотреть на него слишком долго после смерти своего времени.

Я думал о собственной памяти. О том, что она исчезла без выбора. О том, что здесь у людей её отнимали ради порядка. О том, что потерянная память может быть наказанием, спасением, инструментом, ошибкой и, видимо, обычной городской процедурой. Удобно, воистину удобно. В этом мире даже пустоту можно поставить на службу администрации.

– Кай, – сказал Дэкс.

Я повернулся к нему.

– У меня к тебе сделка. Сможешь поставить свою печать этим кольцом, если выполнишь моё условие. Идёт?

Он улыбнулся. Улыбка была слишком хорошей для честной сделки.

– А могу узнать сначала...

– Нет, сначала отвечай: да или нет.

Я посмотрел на кольцо в его руке. Потом на кристалл. Потом снова на Дэкса.

Выбора не было. Или, точнее, выбор был между плохим и бессмысленным. Кольцо оставалось единственным следом, который дал мне прежний я. Кристалл не вернул память сам, но письмо говорило не просто “посмотри”. Письмо говорило поставить печать.

– Я... – начал я. – Но...

Дэкс ждал.

– Ладно. Да. Согласен.

– Хорошо. Слушай внимательно: тебе нужно получить одобрение на получение этого кристалла от всех присутствовавших в зале в тот день. Не просто утайкой получить разрешение невесть на что, а разъяснить всё и запросить их одобрение.

Я уставился на него.

– Что? Ещё раз? Но это же бред. Как я...

– Возражения не принимаются, ты уже согласился. Или, видимо, не так уж и нужно тебе это колечко с печатью и кристалл. Ты же понимаешь, что даже так это не равноценный обмен? В идеале ты бы должен был получить одобрение каждого жителя этого города, но я сильно ограничил выборку, так что наоборот, порадовался бы.

Я открыл рот. Дэкс тут же всучил мне чёрный нож.

– Остальные вещи ждут тебя на выходе. Вернёшься, как обойдёшь всех и получишь разрешение. Пока-а-а.

– Подождите...

Пол под ногами будто решил, что разговор окончен.

Из-за спины поднялась огромная костяная рука. Я успел только увидеть белые пальцы размером с хороший стол, прежде чем они обхватили меня поперёк тела и подняли в воздух. Не больно. Почти аккуратно. От этого унизительнее.

– Я всё ещё плохо хожу, если вы забыли!

– Вот именно, – сказал Дэкс. – Поэтому тебя несут.

Кристалл, стекло, Дэкс, неподвижные маски и мрачные стены поехали в сторону. Костяная рука понесла меня к выходу с тем равнодушным спокойствием, с каким стражник выносит из комнаты лишний стул.

Я хотел сказать ещё очень многое.

О сделках, в которых условие называют после согласия. О королях, которые стирают людям память, а потом читают лекции о личной ответственности. О прежнем себе, который не написал, что для получения печати мне придётся договариваться с убийцами, рыцарями, полуголым бойцом, металлическим существом, девушкой с рогами, церковницей, заместителем с посохом и людьми, которые смотрят на меня так, будто я очередная проблема в конце слишком длинного дня.

Вместо этого я летел по коридору в костяной руке и думал только об одном.

А как мне, собственно, из этого теперь выходить?

Глава 14. Предложение

Первым я пришёл к Данатесу.

Не потому, что это казалось самым простым. После последних дней слово “просто” вообще стоило запретить как оскорбительное. Но с Данатесом я был знаком дольше, чем с любым другим человеком в Маренае. Он нашёл мне крышу, отвёл к Лиму, терпел мои таблички, мои вопросы, моё молчание, а потом и мою способность влезать в места, где меня не должно быть. Если уж собирать разрешения у людей, которые видели меня в худшие моменты, логично было начать с того, кто видел больше остальных.

Правда, застал я его не в здании стражи. На месте мне сказали, что глава стражи вышел за город. Не далеко, на пустырь рядом с Маренаем, туда, где ещё не начинался переход, но городские стены уже переставали давить на плечи. Один стражник сказал это так спокойно, будто для начальника стражи было обычным делом в середине дня уходить на пустырь и там чем-то заниматься. Второй добавил, что лучше подходить осторожнее. Третий, кажется, хотел что-то сказать про “если не сдует”, но передумал.

Понял я их только на месте.

Ветер от драки летел навстречу ещё до того, как я увидел самих дерущихся. Не обычный ветер. Не тот, что приходит с полей, тащит пыль и запах мёртвой травы. Этот рождался ударами. Короткими, тяжёлыми, будто воздух каждый раз получал по лицу и отлетал в мою сторону. Плащ, если это можно было назвать плащом после всех переодеваний и возвратов вещей, трепало так, что я пару раз едва не сбился с шага.

Данатес дрался с Алексеем. Я узнал второго сразу. Сложно забыть человека, чья рука оказалась у тебя на голове в тот момент, когда у шеи стоит клинок, а у виска – посох. Тогда я почти ничего не мог сделать. Сейчас, глядя на то, как Алексей сходится с Данатесом на пустыре, понял, что “почти” было лишним.

Они дрались без оружия. Точнее, без видимого оружия. Потому что назвать голые руки этих двоих безопасными было бы слишком щедро. Вокруг их тел воздух становился плотнее, срывался короткими волнами, оседал пылью у ног. Аура, если я правильно понимал, не светилась и не пела, не превращала бой в красивое представление. Она просто делала тела тяжелее, удары – невозможнее, а землю под ногами – несчастнее.

Алексей ударил первым, я даже не сразу увидел движение. Данатес ушёл в сторону, но не полностью, принял часть удара плечом, ответил коротко в корпус. Воздух хлопнул. Алексей рассмеялся, хотя по лицу у него уже текла кровь. У Данатеса губа была разбита, на скуле темнел синяк, одежда помята так, будто её пытались выжать вместе с человеком внутри.

Дружественный бой. Наверное. Если у них вражеские выглядели хуже, я не хотел быть рядом даже в качестве травы под ногами.

Когда я подошёл ближе, Данатес заметил меня первым. Он отступил, поднял руку, и Алексей остановился почти сразу, хотя по лицу было видно: ещё один удар он бы с удовольствием подарил миру.

– Пауза, – сказал Данатес.

– С главы стражи уже хватит, – усмехнулся Алексей.

– Сказал человек, который дышит так, будто его только что вытащили из-под канавы.

Данатес вытер кровь с губы большим пальцем и повернулся ко мне. Смотрел спокойно, почти буднично, словно я встретил его не посреди драки с человеком, способным пробивать стены, а за столом с бумагами.

Я объяснил, зачем пришёл. Сначала вышло коротко. Потом пришлось чуть подробнее. Дэкс, сделка, кристалл, разрешения всех, кто был в зале. Я старался говорить ровно, без лишней злости. Не потому, что злость исчезла. Просто после костяной руки, которая вынесла меня из комнаты с кристаллом, злость пришлось временно сложить рядом с остальными вещами, чтобы руки были свободны.

Данатес выслушал всё это и пожал плечами.

– Да мне плевать, в общем, парень. Что будет эта печать на кристалле, что её не будет, работы-то у меня меньше не станет.

Вот так я и получил первое разрешение. Кажется.

Я даже не сразу понял, радоваться или уточнять, считается ли “мне плевать” официальным одобрением в глазах Дэкса. С учётом того, кто именно поставил мне условие, вполне могло не считаться. У Дэкса наверняка нашлась бы отдельная костяная рука для людей, которые слишком вольно трактуют договоры.

– Плевать? – переспросил я. – Но это же важная вещица, как-никак? Теней там отгоняет, нет?

– Ну так-то оно так, – сказал Данатес. – Кристаллы вроде того, что в замке, действуют сродни отпугивателю насекомых. Только в нашем случае Теней. Но сомневаюсь, что что-то действительно изменится.

– Не понимаю.

– Да нечего тут понимать.

Он сказал это легко, как человек, который устал объяснять вещи людям, а потом ещё и отвечать за то, что те всё равно поняли неправильно. И уже хотел вернуться к Алексею. Тот стоял чуть поодаль, разминал плечо и улыбался мне с таким видом, будто я был приятным перерывом между ударами.

Данатес сделал пару шагов, остановился и задумался.

Это мне не понравилось. Люди вроде Данатеса не должны задумываться посреди разговора, если этот разговор касается меня. Обычно после этого на меня падают проблемы.

Он обернулся.

– А не хочешь получить сразу два разрешения?

Я посмотрел на него.

– В честь чего? Какие условия?

– Не, давай отвечай: да или нет.

Вот здесь внутри что-то неприятно хрустнуло.

– В последний раз, когда мне задавали этот вопрос, я оказался в положении, где мне вообще нужно собирать разрешения.

– Да, да, понуди, парень. В общем, я воспринимаю это как “да” или аннулирую и своё старое разрешение. Как тебе моя смекалка?

– Это уже шантаж.

– А какие у этого минусы?

Я не сразу нашёл ответ. Не потому, что минусов не было. Их было слишком много, и все они толкались у выхода из головы одновременно. Данатес не стал ждать, махнул рукой и пошёл к Алексею. Мне оставалось только пойти следом, потому спорить с человеком, который только что использовал собственное разрешение как заложника, было поздно.

Данатес подошёл к Алексею и заговорил тише.

Я почти ничего не слышал. Ветер всё ещё гулял по пустырю, кровь стучала в ушах, а эти двое явно не старались включить меня в обсуждение моей же судьбы. Алексей слушал, то хмурился, то поднимал брови, то делал такое лицо, будто Данатес предложил ему не план, а плохо приготовленную похлёбку. В какой-то момент он посмотрел на меня, потом снова на Данатеса, потом усмехнулся.

Они пожали друг другу руки.

Не знаю, почему от этого жеста мне стало хуже, чем от их шёпота. Наверное, потому что люди не пожимают руки после решения, которое не собираются выполнять.

Данатес повернулся ко мне.

– Да, мы договорились. Алексей?

Алексей сделал шаг вперёд, размял шею и посмотрел на меня так, будто собирался объявить награду на празднике, а не новую причину моей скорой смерти.

– Итак, парень. После коллективного совещания было решено, что ты отправишься в соседний регион, в посёлок Полпуты, и займёшься изъятием у банды, осевшей там, коробок стабилизированных частиц.

Я молчал. Иногда дар речи пропадает не из-за проклятия, порой достаточно двух взрослых мужчин, которые способны создавать ударные волны соприкосновением кулаков.

Стабилизированные частицы. Коробка с красным кругом. Повозка. Сайп, который велел выбросить её прямо сейчас. Гал, который кричал, что она стоит четыре жизни. Взрыв, после которого горизонт стал ярким, как день. Тень, от которой мы убегали.

И теперь мне предлагали пойти в какое-то опустевшее поселение и изъять такие коробки у банды.

Я немного подумал. Совсем немного. Можно было промолчать. Можно было кивнуть, уйти, потом где-нибудь спокойно упасть лицом в грязь и лежать, пока мир не придумает новый способ издеваться. Но после Дэкса, кристалла, письма, сна, крови из глаз, костяной руки и двух дней бессознательности во мне, кажется, закончились запасы терпения, которые могли бы понравиться приличным людям.

– Ты издеваешься?

Алексей улыбнулся шире.

– Уже хороший вопрос.

– Нет, вы оба, что? Да что с вами не так? В чём ваши проблемы? Что, мать с отцом бросили, братья-сёстры передохли, а дети ненавидят и предпочли бы вашу кончину? Иначе как объяснить, что вы головами оба поехали?

Я замолчал. Тишина наступила не сразу. Ветер ещё докатывался по пустырю, где-то позади скрипнула сухая трава, но между нами троими всё стало очень тихо.

Данатес и Алексей смотрели на меня. Первые пару секунд лица у них были серьёзные. Даже слишком. Театрально серьёзные. Потом Данатес перевёл взгляд на Алексея. Алексей – на Данатеса. И они рассмеялись.

Просто рассмеялись.

Я кипел. Если бы кто-то посмотрел на меня со стороны, наверное, увидел бы, как из меня утекает жизнь, а желание покончить с ней снова начинает расти, как сорняк в хорошо удобренной почве. После всех тайн мира меня добивали не Тени, не Исследователи и не потеря памяти. Меня добивали два взрослых идиота на пустыре.

Алексей поднял кулак. Данатес ударил по нему своим. Воздух хлопнул так, что меня едва не снесло. Я отступил на шаг, удержался, посмотрел на них и понял, что осуждение – слишком мягкое слово для того, что сейчас было у меня на лице.

– Да прямо в точку, – сказал Данатес. – До самого последнего слова.

Я снова замолчал. Куда я попал?

– Сразу видно, воспитанный парень, – сказал Алексей. – Кричит так, будто уже наш.

– Не надо мне быть вашим.

– Поздно, – ответил он. – Раз это недоразумение во главе стражи придумало тебе бессмысленную задачу и смеётся, значит, где-то внутри оно уже подписало все нужные документы.

– Ух, ладно, ладно, – Данатес поднял руки, будто это он тут был самым разумным. – Давай другой вариант: победишь кого-либо из нас в бою один на один – разрешение обоих в подарок. Такой договор тебя устроит?

У меня закончились реакции разочарования. Они просто кончились. Человек, наверное, не может бесконечно разочаровываться в одном и том же разговоре. Рано или поздно внутри остаётся только ровная пустая полка с табличкой “да, вот настолько всё плохо”.

– Ладно, – сказал я. – Ладно. Фух. Ладно. Предположим, как мне добраться до... Полпут?

– Вот, с этого и стоило начинать, – сказал Данатес. – Не так сложно ведь? Смотри. От главных ворот едешь прямо, но около перехода заворачиваешь направо и делаешь переход. Всё просто.

– Просто, – повторил я. – Конечно.

– Видишь, уже учишься.

– И как я должен сделать всё остальное? Ну то есть, предположим, я даже доберусь до перехода. Что я должен делать с бандой? Они же от меня ничего не оставят. У меня буквально никаких боевых навыков.

Данатес почесал голову. Потом построил такое лицо, будто впервые столкнулся с мыслью, что беспамятный человек, недавно лежавший в чужой форме после перегруза силы, может оказаться не готов к вылазке против вооружённых людей и бывших стражников.

– Ну не зря же у тебя нашли револьвер и ножичек.

– Я не умею ими пользоваться.

– Уверен, придумаешь, как разрешить ситуацию. Может, даже договоришься? Ты как-то слишком жестоко подходишь к этому вопросу.

Я смотрел на него. Внимательнейше смотрел.

– С бандой.

– Люди разные бывают.

– Они осели в опустевшем поселении и держат коробки стабилизированных частиц.

– Вот видишь, уже знаешь, с чего начать разговор.

Алексей хмыкнул.

– Для убедительности можешь сказать, что за тобой идём мы. Это будет неправда, но звучит хорошо.

– Спасибо. Очень помогает.

– Рад стараться.

Данатес кивнул куда-то в сторону города.

– Да и добраться туда для тебя легче лёгкого. Тебе ведь буквально дали расписку на получение клячи. Между прочим, удовольствие не из дешёвых, как и в принципе любые ездовые твари в этом мире. Тебе бы жаловаться?

Я хотел сказать, что ездовая тварь не делает меня человеком, способным изымать у бандитов опасные коробки. Потом понял, что это породит ещё пять ответов, каждый хуже предыдущего. Разум, если он у этих двоих вообще был в наличии, сейчас находился где-то далеко. Возможно, в Полпуты. Возможно, его тоже изъяла банда.

Я развернулся и пошёл обратно к городу. Пока шёл, думал о том, какой же это бред. Потом, как обычно, стало хуже, потому я начал думать дальше. Данатес ведь раньше вёл себя со мной иначе. Проще. Спокойнее. Не мягко, нет, это было бы слишком громкое слово. Но он объяснял, прикрывал, давал пространство, иногда ворчал, иногда шутил, но в целом обращался со мной как с человеком, который ничего не понимает и не виноват в том, что ничего не понимает.

Теперь он говорил иначе. Не грубее. Не совсем. Просто будто перевёл меня в другую часть своей головы. Уже не найденный парень без памяти и голоса. Не человек, которому надо дать дощечку и показать город. А тот, кто сам полез за трон короля, слушал собрание, пытался добраться до кристалла и теперь ходит с ножом Исследователей и чужим письмом в истории.

Инцидент.

Я мысленно назвал это инцидентом и тут же поморщился. Удобное слово. Слишком чистое. Им можно прикрыть почти всё: глупость, страх, отчаяние, жажду зацепки, желание пролезть туда, куда не звали. Если кого и корить, так это себя. Я полез во дворец сам. Не потому, что меня тащили. Не потому, что Дэкс заставил. Не потому, что Данатес плохо присмотрел. Письмо было у меня, кольцо было у меня, решение тоже было моё.

От этого не становилось приятнее.

Нужно будет поговорить с Данатесом нормально. Не сейчас. Сейчас мои слова будут звучать как попытка отвертеться от задания, которое я уже получил. После возвращения с победой, если это слово вообще применимо к выживанию в Полпутах, у них будет больше веса. Я объясню, почему полез во дворец. Или попробую. Возможно, снова разозлюсь, Данатес снова скажет что-нибудь раздражающе точное, а Алексей, если будет рядом, предложит решить разговор ударом по стене.

Но это потом. Сначала – расписка, ездовая тварь, переход, Полпуты, банда, стабилизированные частицы.

Вот бы побыстрее с этим разобраться.

––––––––––––––

Я смотрел парню вслед, пока Алексей не заговорил.

– А чего ты вдруг решил дать ему такое задание? По нему же видно, что драться – не его. А с местными бандосами договориться... Пфу-у-у. Ну, смог бы разве что я, показав немного силушки для убеждения. Да и тебе разве, как и мне в принципе, не плевать?

Я вытер кровь с губы. Бесполезное занятие. Она всё равно снова выступит, как только мы продолжим.

– Да кто ж спорит. Мне без разницы, что там с кристаллом будет.

Алексей поднял бровь.

– Сильно сказал для главы стражи.

– Единственное, Дэкс, думаю, держится только за его счёт. Если бы он не стабилизировал, скорее всего, уже бы обратился.

– Думаешь? Тогда наоборот, тебе бы стоило больше заботиться о безопасности кристалла, а не давать возможность получить его случайному пареньку с пустоши.

– Ну так пусть станет не случайным.

Алексей усмехнулся. Я начал отходить, чтобы между нами снова появилась дистанция для нормального удара. Разговор разговором, а тело остывать не должно.

– Да, может, мне стоит больше беспокоиться о том, что с кристаллом будет, – сказал я. – Но Дэксу лучше знать своё состояние. Уверен, у него в голове есть что-то, даже если мне это что-то не нравится. Так что не вижу смысла носиться вокруг его решения громче него самого. А задание парня укрепит.

– Или сломает.

– Значит судьба выбрала себе другого героя, ежели Дэкс.

– Жестоко.

– Практично.

– Одно другому не мешает.

С этим спорить было трудно.

Я посмотрел в сторону города. Отсюда Маренай казался почти спокойным. Стены, крыши, серое небо, старые дороги. Город умел делать вид, что не происходит ничего особенного. Даже когда в нём стирали память, собирали палачей для короля и выпускали беспамятных мальчишек в сторону бандитов.

– Меня единственное, что напрягает, – де Аль, – сказал я. – Свалил из города загодя. Знал, что его ждут на встрече, и понимал, что при открытом уходе его бы задержали. Воспользовался помощью Ватро, хренова контрабандиста. Не просто так это всё. Ещё и Бормакс почему-то с ними. Не нравится мне это всё.

– А что тебе вообще нравится?

Я призадумался. Ответ всплыл быстро, но для драматичности я выждал паузу.

– Когда люди, которых нужно задержать, сами приходят и сдаются.

– Часто такое бывает?

– Нет.

– Тогда плохой вкус.

Я поднял кулаки. Алексей тоже.

Аура снова пошла через тело, тяжёлая, горячая, знакомая. Не магия, не красивое чудо, не слова и не руны. Просто сила, которую проводишь через себя, пока тело согласно платить. Алексей стоял напротив, улыбался так, будто впереди не бой, а хороший спор.

– Давай продолжим.

Глава 15. Отбытие

Домом это место стало как-то слишком быстро. Или я просто устал каждый раз мысленно уточнять, что это не дом, а временная комната в чужом городе, у чужих людей, в мире, где у меня самого не осталось даже воспоминания о настоящем доме. Комната Данатеса, коридор, стол, окно с видом на серое небо и крыши Мареная – всё это было не моим. Но возвращаться туда после разговора с Данатесом и Алексеем всё равно ощущалось именно как возвращение.

Я поднялся по знакомой лестнице, чувствуя, как тело всё ещё вспоминает последние дни с явным недовольством. Порезы на пальцах уже не жгли так сильно, но стоило сжать руку, как кожа неприятно натягивалась. Глаза тоже болели меньше. Не прошли, но хотя бы перестали каждый раз напоминать, что, если прежний я когда-нибудь снова захочет встроить что-нибудь полезное в рефлексы, ему стоит сначала спросить у будущего себя разрешения.

На столе в комнате всё лежало почти так же, как я оставил. Почти.

Одежда, которую мне вернули после дворца, была сложена аккуратнее, чем я бы сделал сам. Чёрный нож лежал рядом, завернутый в плотную ткань. Револьвер – отдельно. Даже смотреть на него было неприятно. Не потому, что оружие казалось страшным. Страшным казалось то, что Данатес и Алексей действительно считали его аргументом в разговоре с бандой.

“Ну не зря же у тебя нашли револьвер и ножичек”.

Конечно. Если у человека нашли крылья, он наверняка умеет летать.

Я взял револьвер, осторожно повертел в руке и быстро понял, что память не собирается делать мне подарок. Никакого уверенного движения пальцев. Никакого ощущения привычного веса. Никакой внезапной вспышки: как держать, как целиться, как не прострелить себе ногу. Просто железная вещь, которую я мог направить на человека и, возможно, сделать громко. Отличный план.

Нож ощущался иначе. Не понятнее, просто иначе. Он был тише. Слишком тёмный, слишком ровный, а ещё раздражал меня одним своим существованием, ведь был символом неких Исследователей, с которыми я был как-то связан в прошлом. Взять его в руку было легче, чем револьвер. Может, из-за формы. Может, из-за того, что ножом хотя бы понятно, как не пользоваться. Держать острым концом не к себе – уже половина науки.

Вдобавок я нашёл небольшую сумку.

Слово “собираюсь в дорогу” звучало так, будто я знал, что беру. На деле я складывал вещи по принципу “это может понадобиться, если я не умру слишком быстро”. Запасная рубашка. Ткань для перевязки. Фляга. Пара сухих лепёшек, которые нашлись внизу и выглядели так, будто пережили не один мир. Нож. Револьвер. Расписка на ездовое существо. Какие-то монеты, которые я всё ещё считал медленнее, чем хотелось бы. Дощечка и угольный огрызок – на случай, если голос снова решит, что он устал участвовать в моей жизни.

Письмо прежнего меня мне, конечно, не вернули. Кольцо тоже осталось у Дэкса.

Я поймал себя на том, что несколько секунд просто смотрю на пустой карман. Там ничего не было, но ощущение потери всё равно имелось. Странно скучать по предмету, который ты почти не успел подержать. Ещё страннее – по предмету, из-за которого тебя теперь отправляют к бандитам.

Я затянул ремень сумки, потом остановился. Андат. У меня было желание зайти к нему перед уходом, поговорить.

Не потому, что мы были близки. Мы не были. С Андатом вообще трудно было понять, насколько ты с ним близок, потому что его лицо обычно выражало примерно то же, что закрытая дверь: она не злится, но и радоваться тебе не собирается. И всё же он был рядом в дни, когда я учился говорить заново, ходил по крышам, видел Маренай не только снизу, но и сверху. А ещё, по ощущениям, именно он лучше других понимал, что значит иметь силу, о которой не хочется рассказывать всем подряд.

Я вышел в коридор. Комната Андата была пуста. Вещи оставались на местах, аккуратные до раздражения. Стул у стены. Книги или тетради на столе. Никакой спешки, никакого следа драки, никакой записки, где сухим почерком было бы написано: “Ушёл туда-то. Не умри”. Я даже проверил стол, хотя понимал, что это глупо. Записки не было. Внизу его тоже не оказалось. Во дворе – тоже.

На крыше, куда я поднялся только потому, что после всех событий во мне всё ещё жила вера в самые неудобные варианты, его тоже не было. Маренай лежал под серым небом, привычно мрачный, шумный и слишком большой для человека, который собирался уйти из него не по собственному желанию. Внизу двигались люди, телеги, дымные ездовые твари, стражники. Вдалеке темнел замок, и я на всякий случай отвёл взгляд. Слишком рано было снова смотреть туда без желания что-нибудь бросить.

Андата нигде не было. Это было неприятнее, чем я ожидал.

Я спустился обратно и почти у выхода столкнулся с Окадой. Она, как обычно, выглядела так, будто все чужие проблемы давно разложила по папкам, подписала, поставила на полку и теперь ждёт, когда кто-нибудь попробует нарушить порядок. В руках у неё были документы.

Конечно. В этом городе даже путь к бандитам, вероятно, требовал правильной бумаги.

– Кай, – сказала она, будто я не мог быть никем другим. – Хорошо, что ты ещё не ушёл.

– Я пытался найти Андата.

– Его нет.

– Я заметил.

Окада посмотрела на меня поверх документов. Не строго. Скорее так, как смотрят на человека, который сказал очевидное, но по понятной причине.

– Данатес просил передать это тебе, если ты всё-таки соберёшься выполнять его поручение.

– “Всё-таки” звучит так, будто у меня был выбор.

– У тебя он был.

– Между бандой и боем с Данатесом или Алексеем.

– А также отказом от обеих бредовых идей.

– Да, вот только этот отказ в себе несёт ещё и отрезание одной из немногих нитей, ведущих к моему прошлому.

– Прошлое важнее настоящего? Воспоминания важнее жизни?

– Легко, верно, говорить такое, обладая всем этим.

Окада холодно протянула документы. Я взял их осторожно. Несколько листов, сложенных вместе, с печатями, подписями, короткими отметками на полях. Бумаги выглядели важнее меня. В этом тоже не было ничего нового.

– Разрешение на выезд через ворота, – сказала Окада. – Подтверждение поручения от главы стражи. Отметка для звериного двора, чтобы тебе выдали ездовую тварь по расписке без лишних задержек. И ещё описание Полпут.

– Описание?

– То, что уже давно хранилось в архиве. Опустевшее фермерское поселение. Часть домов заняли местные, часть – вооружённые люди. Среди них есть бывшие стражники. Не городские, не наши. Разные. Ушедшие, выгнанные, сбежавшие, как обычно.

– Как обычно?

– Люди редко становятся бандитами красиво.

Я пролистал бумаги. Некоторые слова понял не сразу. Некоторые имена ничего не сказали. Карта была грубой, но направление до перехода отмечено ясно.

– Андат в курсе, что я ухожу? – спросил я.

Окада задержала взгляд на моём лице.

– Не знаю.

– Вы правда не знаете или это такой ответ?

– Это ответ, в котором нет ничего лишнего.

– То есть такой.

– Кай.

Она произнесла моё имя чуть мягче. Я замолчал.

– Если бы Данатес хотел, чтобы Андат тебя проводил, Андат был бы здесь, – сказала Окада. – Если Андат сам хотел бы, чтобы ты его нашёл, ты бы, скорее всего, нашёл. Он умеет не попадаться на глаза лучше большинства людей в этом доме.

Вот это было похоже на правду. И от этого не становилось легче.

– Он злится? – спросил я.

– У Андата лицо такое, что иногда даже он сам, наверное, не знает.

Я фыркнул. Получилось тише, чем хотелось бы, но Окада заметила.

– Это не значит, что ему всё равно, – добавила она. – Просто он редко делает вещи так, как людям удобнее понимать.

В этом доме, кажется, никто не делал вещи так, как людям удобнее понимать.

Я сложил документы и убрал их в сумку.

– Спасибо.

– Постарайся не потерять бумаги.

– А себя можно?

– Себя тоже нежелательно. Но бумаги будет сложнее восстановить.

Я посмотрел на неё. Окада, кажется, почти улыбнулась. Почти. У людей здесь была странная любовь к угрозам, завернутым в заботу.

Я вышел на улицу с сумкой через плечо, ножом под одеждой, револьвером у пояса и ощущением, что выгляжу как человек, который притворяется подготовленным. Маренай жил вокруг меня своим обычным, невозможным образом. Кто-то спорил у лавки. Стражники проходили парами. Из узкого переулка донёсся смех. Где-то вдали низко заревела ездовая тварь, и звук прошёл по улице так, что несколько человек даже не обернулись. Привыкли.

А я вот ещё не привык.

Здание, куда меня направили по расписке, оказалось таким большим, что сначала я решил: ошибся. Оно занимало почти весь квартал. Не просто конюшня, не склад, не рынок. Огромное каменное и деревянное тело с широкими воротами, высокими крышами, боковыми пристройками и проходами, из которых тянулись запахи, звуки и тёплый влажный воздух. Над главным входом висела вывеска с изображением нескольких существ, которых я не смог бы назвать даже при желании. Одно было похоже на низкую горбатую ящерицу с шестью ногами. Второе – на длинношеее, покрытое пластинами существо. Третье, возможно, должно было быть моей “лошадью”, но художник явно видел её после того, как решил больше никогда не спать.

У ворот стояли люди в плотной рабочей одежде. Кто-то держал длинные крюки. Кто-то – ремни. У одного на плече сидело маленькое существо, похожее на комок серой кожи с глазами по бокам. Оно моргало не синхронно и смотрело на меня так, будто уже вынесло приговор.

Я показал расписку и документы. Человек у ворот прочитал их, потом посмотрел на меня, потом снова на бумаги.

– Это тебе?

– Видимо.

– Сам забираешь?

– А есть вариант, где она сама идёт куда надо?

– Иногда есть. Обычно хуже.

Он махнул кому-то внутри. Меня пропустили.

За воротами оказался не двор, а целый внутренний мир: широкие проходы, стойла, клетки, открытые площадки, глубокие загоны с каменными стенами, подвесные мостки, кормовые ямы, водоёмы с чёрной водой, решётки, цепи, навесы. Где-то вверху двигались люди по деревянным балкам. Внизу тащили мешки, катили бочки, спорили, свистели, ругались. Существа вокруг не были животными в том смысле, в каком это слово почему-то жило у меня в голове. Они были местными ответами на чужую память о животных.

В одном загоне стояли высокие серые твари на четырёх тонких ногах, но вместо грив у них вдоль шеи росли жёсткие пластинчатые гребни. Они поворачивали головы слишком медленно, а глаза у них были узкими и горизонтальными. В другом за толстым стеклом плавало что-то круглое, с десятком плавников и пастью снизу. На дальней площадке два работника пытались заставить присесть огромное существо с тяжёлым панцирем и клювом, похожим на обломок каменной арки. Оно не соглашалось и выглядело так, будто терпение у него было, но уважения к людям – нет.

Здесь продавали не только ездовых тварей.

Это стало понятно быстро. У одних загонов висели таблички с ценами за перевозку грузов. У других – отметки о пригодности к охране. У третьих – предупреждения, написанные крупнее цены. “Не подходить без смотрителя”. “Не кормить руками”. “Не смотреть в левый глаз”. Последнее я прочитал дважды и решил, что лучше не узнавать, почему именно левый.

Меня вёл невысокий широкоплечий работник с обветренным лицом и руками человека, которого кусали чаще, чем благодарили. Он представился как смотритель, имени я не расслышал из-за очередного рёва где-то слева, а переспрашивать не стал. Если человек работает в месте, где нужно кричать поверх существ размером с дом, он, вероятно, привык, что его называют просто “эй”.

– По расписке у тебя теневая верховая, – сказал он, глядя в бумаги. – Своевольная. Предупреждаю сразу.

– Отличное начало.

– Это ещё хорошее. Плохое начало – когда я говорю “если выживешь до стойла”.

– Такое тоже бывает?

Он посмотрел на меня.

– Ты впервые в зверином дворе?

– Так заметно?

– Ты читаешь предупреждения.

– А не надо?

– Надо. Просто большинство считает, что они переросли предупреждения.

Мы свернули в широкий проход. По бокам тянулись загоны с существами поменьше. Некоторые лежали, некоторые стояли, некоторые делали вид, что спят, но глазами следили за каждым движением. Воздух здесь был гуще, чем на улице. Пахло дымом, мокрой шерстью, горячим камнем, чем-то сладким и чем-то таким, что лучше было не называть.

Впереди раздался радостный голос:

– О! А это же наш человек из-за трона!

Я остановился. Смотритель тоже остановился, но по другой причине. Навстречу по проходу медленно двигалась огромная чёрная черепаха.

Она была размером с небольшую повозку. Панцирь у неё казался не гладким, а сложенным из тёмных плит, между которыми тлела слабая багровая линия. Ноги, толстые и короткие, переставлялись с таким достоинством, будто существо не шло, а разрешало полу оставаться под собой. Голова выдвигалась из-под панциря медленно, с выражением древней обиды на всех быстрых.

На панцире сидела… Рури, если правильно запомнил. Красная кожа, чёрные волосы, рога, крылья за спиной. Она устроилась там так удобно, будто всю жизнь ждала именно такого трона. В одной руке держала ремень, который, судя по всему, черепаха полностью игнорировала. Второй махала мне.

– Кай, да? – спросила она. – Я правильно помню? Ты тот, кто неудачно подслушивал королевские тайны.

– Я предпочёл бы другое описание.

– Все бы предпочли другое описание. Но это самое запоминающееся.

Черепаха остановилась сама, не дожидаясь команды. Смотритель рядом со мной почтительно отступил, хотя по лицу было видно, что он не столько уважает Рури, сколько не хочет спорить с панцирем.

– Ты катаешься? – спросил я.

– Выбираю, – сказала Рури. – Это разные вещи. Кататься веселее, выбирать дороже.

Черепаха повернула голову ко мне и медленно моргнула. Одним глазом. Потом вторым.

– Она продаётся?

– Всё здесь продаётся, если достаточно долго мучить владельца вопросами и делать вид, что уйдёшь к конкурентам. Но мне сказали, она упрямая, медленная и плохо слушается.

– И ты всё равно её рассматриваешь?

Рури наклонилась вперёд, похлопала черепаху по панцирю. Та никак не отреагировала.

– Мальчик, я была на собрании, где король попросил нас стать его палачами. После этого упрямая черепаха кажется очень благоразумным выбором.

С этим было трудно спорить.

– А ты здесь зачем? – спросила она. – Тебя тоже заставили выбрать средство передвижения перед тем, как отправить делать что-то сомнительное?

– Почти. Меня отправляют в Полпуты к бандитам за коробками стабилизированных частиц.

Рури несколько секунд смотрела на меня. Потом посмотрела на смотрителя. Потом снова на меня.

– У вас в Маренае очень странно заботятся о новичках.

– Я уже заметил.

– Если найдёшь лишнюю коробку, не взрывай её рядом с собой. Совет бесплатный.

– Уже был опыт?

– У тебя лицо человека, у которого опыт был раньше совета.

Я промолчал. Рури улыбнулась, но не стала давить. В её улыбке было слишком много живости для этого места, но после дворца она не раздражала. Скорее напоминала, что люди могут смотреть на ужас и всё равно выбирать огромную чёрную черепаху.

– Удачи, человек из-за трона, – сказала она.

– Удачи с черепахой.

– О, она уже победила. Я просто решаю, готова ли это признать.

Черепаха двинулась дальше, медленно, торжественно, с таким видом, будто увозила Рури не по проходу звериного двора, а через всю историю мира. Я смотрел им вслед до тех пор, пока смотритель не кашлянул.

– Знакомая?

– Видимо.

– У тебя странные знакомые.

– Я начинаю думать, что других здесь не выдают.

Мы пошли дальше. Проходы стали уже. Людей – меньше. Звуков – тоже. Даже запах изменился: меньше сырости и корма, больше холодного дыма. Смотритель заметно напрягся. Не испугался, нет. Просто стал внимательнее к каждому шагу. У пояса у него висел длинный металлический крюк, и рука несколько раз почти касалась его рукояти.

– Твоя стоит в отдельном крыле, – сказал он.

– Из-за цены?

– Из-за характера.

– Утешает.

– Цена тоже из-за характера.

Мы остановились перед тяжёлой дверью с двумя засовами. На дереве были следы ударов. Не старые царапины, а глубокие вмятины, будто кто-то бил по двери изнутри не ради побега, а из принципа. Смотритель снял один засов, потом второй, потом постучал особым ритмом.

Изнутри ничего не ответило. Почему-то это показалось хуже рёва.

– Сразу не подходи, – сказал он. – Не тяни руки. Не смотри долго в глаза, если она сама не подойдёт. Если начнёт дымить сильнее, отступай. Если опустит голову – тоже отступай. Если повернётся боком, не обходи сзади.

– Есть хоть что-то, что не значит “отступай”?

– Если сама ткнётся мордой – можешь попробовать не умереть.

Он открыл дверь. Внутри было темнее, чем должно было быть.

Стойло освещали две лампы, но свет от них будто терял силу на полпути. В углу стояло существо, которое очень хотелось назвать лошадью просто потому, что в голове не нашлось другого слова. Четыре ноги, вытянутая морда, сильная шея, спина, на которую, видимо, должен был сесть человек. Но на этом сходство заканчивалось.

Её тело покрывала тень. Не шерсть. Не полностью. Тень и дымка, чёрная, живая, стекающая с боков и ног тонкими клочьями. Когда существо двигалось, дым не отставал, а будто сам решал, куда лечь. Грива была похожа на рваный ночной поток. Копыта – если это были копыта – не звенели о камень. Они касались пола почти бесшумно, и от этого тварь казалась ещё опаснее. Глаза горели красным, но не ярко, а глубоко, как угли под пеплом.

Она смотрела на нас. Нет. На меня.

Смотритель тихо выругался себе под нос.

– Обычно она сначала делает вид, что никого не заметила.

– А сейчас?

– Сейчас она заметила.

Спасибо. Очень полезно.

Существо сделало шаг. Дымка потянулась следом. Воздух стал холоднее. Я почувствовал, как тело хочет отступить, и почти согласился. Это было разумно. Иногда разум даже у меня просыпался вовремя. Но ноги почему-то остались на месте. Может, потому что я устал отступать. Может, потому что расписка лежала у меня в сумке, письмо прежнего меня давно уже сгорело в чужих руках или хранилось у Дэкса, а это существо было ещё одним следом, который тянулся из моего прошлого в настоящее.

Она подошла ближе. Смотритель напрягся так, что крюк у него почти оказался в руке.

– Не двигайся, – сказал он очень тихо.

Я и не двигался.

Красные глаза оказались совсем рядом. Существо пахло дымом, холодной землёй и чем-то странно знакомым. Не воспоминанием. Скорее тем, что могло бы стать воспоминанием, если бы я знал, как его достать.

Она опустила голову. Смотритель задержал дыхание. Я тоже. Морда коснулась моей груди.

Не ударила. Не толкнула. Просто ткнулась туда, где под одеждой лежал чёрный нож. Или где билось сердце. Или где, по мнению этой твари, должен был быть хозяин.

Дымка на её шее дрогнула и на миг потянулась ко мне. Не больно. Не холодно. Просто будто тень проверила мою форму и решила, что подходит.

– Вот же... – выдохнул смотритель.

Я осторожно поднял руку.

– Можно?

– Уже, видимо, можно.

Я коснулся её шеи. Пальцы прошли по гладкой тёмной поверхности, и тень под ними не рассеялась. На ощупь она была плотнее дыма, мягче кожи, прохладнее ткани. Существо фыркнуло. Из ноздрей вылетел чёрный пар. Не в лицо, что я решил считать добрым знаком.

– Она признала тебя, – сказал смотритель. В голосе у него было слишком много удивления для человека, который работал с такими тварями.

– Это плохо?

– Это невозможно быстро.

– Но плохо?

– Для тебя – превосходно. Для моего понимания мира – отвратительно.

Я посмотрел на него. Смотритель подошёл ближе, но осторожно, по дуге. Существо покосилось на него красным глазом, и он сразу стал ещё осторожнее.

– Этот вид сам по себе не подарок, – сказал он. – Теневые верховые не любят чужие руки, чужие приказы и чужие планы. Они не ломаются, как простые упряжные. С ними договариваются годами или продают тем, кто готов умереть красиво. А эта...

– Что с ней?

– Эта хуже.

Существо повернуло ухо в его сторону. Если это было ухо. Больше похоже на острый клочок тьмы.

– Я говорю с уважением, – быстро добавил смотритель.

Она фыркнула. Я почти улыбнулся.

– Её привели давно, – продолжил он. – Уже обученной, но не нашей рукой. Документы чистые, оплата была такая, что владелец этого места ещё месяц ходил добрым. Только она никого к себе не подпускала. Седло терпела, узду терпела, людей – нет. Несколько покупателей отказались после первого взгляда. Один решил, что справится. Теперь ходит медленнее.

– Умер?

– Нет. Поэтому и ходит, собственно.

Я снова посмотрел на эту тварь. Она стояла спокойно. Слишком спокойно, если верить описанию. Красные глаза больше не жгли во мне дыру, а просто наблюдали. Будто она ждала, когда я наконец соображу очевидное.

Прошлый я. Конечно.

Если эта “лошадка” досталась мне от него, если расписка лежала в той коробке вместе с остальным, значит, существо могло знать не меня нынешнего, а того, кто был до. Оно чувствовало хозяина. Или запах. Или силу. Или ту же пустоту, которую Дэкс не мог почувствовать. Я не знал. Но, кажется, она признала не мои умения, не мою уверенность и точно не моё знание верховой езды.

Она признала то, что осталось от прошлого меня. Приятно. Правда, даже ездовая тварь знала обо мне больше, чем я сам.

– Имя есть? – спросил я.

Смотритель нахмурился.

– В документах не указано. Предыдущий владелец не оставил.

Конечно, не оставил. Спасибо, прошлый я. Очередная важная информация, которую ты решил не вставлять в послание. Зато про некую Лию успел пошутить.

– Тогда пока без имени, – сказал я.

Существо тихо ударило копытом по полу.

– Ей не понравилось, – сказал смотритель.

– Пусть предложит своё.

– Некоторые хозяева дают имя после первой поездки.

– Если выживут?

– Если имя приглянётся.

Он произнёс это без улыбки. Здесь даже имена, похоже, старались не давать раньше времени. Седлали её долго. Точнее, люди вокруг делали всё быстро и точно, но осторожность растягивала каждое действие. Седло было странным: глубже обычного, с высокими краями, ремнями для ног и дополнительной петлёй у руки. Я сначала хотел спросить, зачем столько креплений, потом вспомнил, что не умею ездить, и решил: чем больше, тем лучше. Смотритель, видимо, прочитал это по лицу.

– Не привязывай себя намертво.

– Почему?

– Если она решит пройти под низкой аркой, ты захочешь иметь возможность выжить.

– Очень ценный совет.

– Бесплатный. Остальные после оплаты.

Он показал, как ставить ногу, как держать повод, как не тянуть резко, куда не класть пальцы, если не хочу их лишиться. Я слушал внимательно. Так внимательно, как слушают люди, у которых уже есть планы на ближайшую смерть, но они предпочли бы перенести её хотя бы до Полпуты.

– Она не простая упряжная, – сказал смотритель. – Не дави. Направляй.

– Я не знаю разницы.

– Узнаешь.

– До или после того, как она меня сбросит?

– Во время.

Мне помогли забраться в седло. Сначала я решил, что получилось неплохо. Потом существо подо мной чуть сместило вес, и я понял, что “неплохо” было мнением человека, который ещё не начал движение. Высота оказалась больше, чем казалась снизу. Спина под седлом была живая, сильная, слишком собранная. В каждом её движении чувствовалось: она может сорваться с места раньше, чем я успею придумать последнее слово.

– Сиди глубже, – сказал смотритель. – Не зажимайся.

– Это взаимоисключающие советы.

– Нет. Просто ты плохо сидишь.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Существо повернуло голову назад и посмотрело на меня одним красным глазом.

– Мы с тобой оба недовольны, – сказал я ей тихо. – Но я хотя бы не пытаюсь тебя продать.

Она фыркнула.

Смотритель открыл дверь шире.

– До ворот поведу рядом. На улице попробуешь сам. Только не врезайся в людей.

– А если она сама?

– Тогда кричи заранее.

Мы вышли из стойла. Проход сразу стал уже, чем раньше. Или это я стал шире вместе с тварью подо мной. Люди оборачивались. Некоторые отходили заранее. Один работник увидел нас, поднял брови и быстро решил, что у него срочные дела в другом конце зала. Существа в загонах реагировали по-разному: кто-то прятал голову, кто-то шипел, кто-то замирал. Моя теневая верховая шла спокойно, будто всё это было ниже её достоинства. До тех пор, пока впереди не появился открытый проход.

Там, где свет с улицы ложился на каменный пол, она вдруг ускорилась. Не побежала. Просто решила, что дальше знает сама.

– Эй, – сказал я.

Совершенно бесполезно.

Смотритель успел схватить повод, но существо даже не дёрнулось. Оно повернуло голову, посмотрело на него, и тот отпустил. Не из страха, думаю. Из опыта.

– Держись! – крикнул он.

Вот этот совет я понял лучше всех предыдущих.

Она вышла на улицу и сразу пошла быстрее.

Потом ещё быстрее.

Маренай передо мной распался на движение, шум и попытки не умереть. Я держал повод, но быстро выяснил, что повод здесь был скорее способом сообщить своё мнение, а не приказом. Моё мнение тварь учитывала примерно как Дэкс – моё желание узнать условия сделки заранее.

– Левее, – сказал я.

Она пошла правее.

– Нет, левее.

Она перепрыгнула через низкую каменную тумбу. Я едва не оставил на ней часть себя, но седло, ремень и внезапно проснувшееся желание жить удержали меня на месте. Кто-то на улице выругался. Кто-то засмеялся. Один мальчишка показал пальцем, получил от женщины рядом подзатыльник и всё равно продолжил смотреть.

Тварь неслась не как обычное существо. В её движении не было тяжёлого топота. Она стелилась. Копыта касались земли быстро, почти бесшумно, тень за ногами рвалась клочьями, дымка тянулась назад, как след от горящей ткани. Узкая улица, люди, телеги, выступающие стены – всё, что должно было мешать, она воспринимала как предложение для игры.

Она проскользнула между двумя повозками, где, на мой взгляд, не хватало места даже для человека. Я зажмурился поздно, что было хорошо: успел увидеть, как её плечо уходит от дерева на расстояние пальца. Потом она резко свернула, поднялась по ступеням, где вообще не должна была идти верховая тварь, и спрыгнула с другой стороны, заставив мой желудок вспомнить УВТ.

– Стой! – сказал я.

Она не остановилась.

– Хотя бы медленнее!

Вот это, кажется, сработало. Или она сама решила, что мне хватит.

Скорость снизилась, но ненамного. Теперь я мог хотя бы дышать не отдельными проклятиями. Руки болели от напряжения. Ноги пытались понять, за что держаться. Спина уже ненавидела дорогу, хотя дорога только началась.

На очередном повороте я всё же уловил что-то. Не управление, явно нет, до него было ещё очень и очень далеко. Скорее момент, когда её тело готовилось сменить направление. Плечо уходило чуть раньше, шея смещалась, дымка на боку тянулась туда, куда она собиралась повернуть. Если успеть наклониться вместе с ней, не бороться, не тянуть, а просто принять движение, становилось легче.

Она заметила. Конечно, заметила. И тут же сделала поворот резче.

– Очень смешно, – выдохнул я.

Красное ухо дёрнулось назад. Я не знал, понимает ли она слова. Но настроение – точно.

Мы выехали на более широкую улицу, ведущую к главным воротам. Здесь было просторнее, и она наконец показала скорость.

До этого она просто разминалась.

Воздух ударил в лицо. Серые стены по бокам побежали назад. Люди превратились в короткие взгляды, плащи, поднятые руки, ругань. Где-то залаяла или завыла какая-то тварь, но звук остался позади. Моя верховая неслась так, будто путь сам открывался перед ней. Ловко, легко, слишком уверенно. Я вдруг понял, почему такие существа стоят дорого. И почему их не любят.

Свобода под тобой – вещь неприятная, если она принадлежит не тебе.

У ворот пришлось остановиться. Точнее, я решил, что пришлось бы.

Она остановилась сама, в нескольких шагах от стражников, резко, красиво и так внезапно, что я едва не перелетел через её шею. Один из стражников присвистнул. Второй посмотрел на документы. Третий – на меня, потом на тварь, потом снова на меня, как будто пытался понять, кто из нас кого вывез из города.

Я показал бумаги. Пальцы чуть дрожали. Я надеялся, что это из-за езды, а не из-за того, что организм заранее начал писать жалобу. Стражник прочитал разрешение, поставил отметку, вернул.

– В Полпуты?

– Да.

– Один?

Я посмотрел на тень под собой, красные глаза, дымную гриву и следы на камне после её остановки.

– Спорный вопрос.

Стражник хмыкнул.

– Держись правее у перехода. Не пропустишь. Если эта дрянь решит идти прямо, не спорь слишком долго. Теневые иногда чувствуют дорогу лучше всадника.

– Все сегодня считают нужным сказать мне, что я здесь лишний.

– Ты верхом впервые?

Я промолчал.

– Тогда не лишний. Просто временно необязательный.

Ворота открылись. За ними дорога шла прочь от Мареная. Серое небо висело низко, старые поля тянулись по сторонам, пустые, неровные, с чёрными пятнами растений, которые я всё ещё не умел называть. Город остался позади не сразу. Он долго держал спину взглядом стен, крыш, башен, далёкого замка. Я думал, что почувствую облегчение, когда выеду. Не почувствовал.

Маренай успел стать местом, где у меня были люди, к которым хотелось вернуться. Это было глупо. Почти опасно. К сожалению, уже случилось.

Теневая верховая шла быстрее обычного шага, но теперь не неслась. Я постепенно учился сидеть так, чтобы каждое движение не било по костям. Иногда она ускорялась без предупреждения. Иногда замедлялась, чтобы обойти камень, который я бы даже не заметил. Иногда сворачивала чуть в сторону, и только потом я видел яму, трещину, сухой провал в земле. Она была самовольной, да. Но не глупой. Скорее наоборот. Это раздражало ещё сильнее.

– Ты знаешь дорогу? – спросил я.

Она повела ухом.

– Конечно знаешь. Почему бы ездовой твари не знать больше меня? Все знают больше меня.

Она фыркнула.

Я поправил сумку, проверил, на месте ли документы, коснулся рукояти ножа. Револьвер давил у пояса. Бумаги Окады лежали рядом с распиской. Всё было на месте.

Дорога к переходу не была длинной, но тянулась достаточно, чтобы мысли успели стать неприятными.

Полпуты. Опустевшее фермерское поселение. Местные. Бандиты. Бывшие стражники. Коробки стабилизированных частиц. Если одна такая коробка могла дать вспышку, от которой горизонт становился как день, то несколько в руках людей, которым нечего терять, звучали как проблема, которую разумнее отправить решать кого-нибудь вроде Алексея. Или Данатеса. Или Алексея и Данатеса вместе, раз они всё равно любят бить друг друга на пустыре.

Но отправили меня.

Очень жаль, что первый урок самостоятельности выглядел как “сходи к вооружённым людям и забери у них опасные коробки”.

Мы приблизились к месту, где дорога менялась. Переход не был стеной. Не был воротами. Не был сияющей аркой, как мне, возможно, хотелось бы для удобства. Пространство впереди просто становилось страннее. Серая дорога уходила к небольшому изгибу, и дальше воздух казался плотнее, будто мир там сложили вдвое и плохо разгладили. Деревья, если эти скрюченные чёрные стволы можно было так назвать, стояли чуть не на своих местах. Камни на обочине будто меняли расстояние между собой, когда я моргал.

Теневая верховая замедлилась. Сама.

Я натянул повод, хотя в этом не было нужды. Она остановилась на небольшом подъёме перед дорогой к переходу и повернула голову назад. Не полностью, просто достаточно, чтобы я тоже оглянулся.

Маренай был позади. Стены города ниже, чем замок, крыши, башни, серый воздух. Замок поднимался над всем этим тяжёлой тёмной массой. С такого расстояния люди на его стенах должны были быть просто точками.

Но я увидел их. Может, из-за движения. Может, из-за того, что они стояли не случайно. Может, потому что после всех встреч я уже умел замечать неприятности даже на расстоянии.

На стене замка стояли четверо.

Инес я узнал по осанке. Даже издалека в ней было что-то прямое и точное, как клинок, который не надо доставать, чтобы о нём помнить. Рядом – тот болтливый из переулка, член Чёрного Ветра с красным плащом, которого ветер, кажется, любил больше нормальных людей. Чуть в стороне – его сухой напарник. Он почти не двигался, и именно поэтому выделялся.

Чёрный Ветер.

А рядом с ними стоял Андат. Я несколько секунд смотрел на него.

Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо. Слишком далеко, чтобы понять, злится он, провожает, наблюдает по поручению Данатеса или просто оказался там, где его снова никто не должен был найти. Но это был он. Я был уверен.

Вот где ты был.

Я поднял руку. Не сразу. Движение получилось неловким, почти детским. Я не знал, увидит ли он. Не знал, ответит ли. Чёрный Ветер тоже смотрел. Возможно, на меня. Возможно, на дорогу. Возможно, на то, как очередной человек едет в сторону неприятностей, и это для них было просто частью дня.

Андат не махнул в ответ. По крайней мере, я не увидел. Но он стоял там. И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы стало чуть легче и чуть хуже одновременно.

Теневая верховая переступила с ноги на ногу. Дымка вокруг её шеи потянулась к переходу. Она ждала недолго. Ей, в отличие от меня, не было свойственно зависать между желанием остаться и необходимостью уехать.

– Да, – сказал я. – Едем.

Она двинулась.

Маренай начал отдаляться. Стены, замок, фигуры наверху – всё стало меньше, серее, тише. Я держался в седле крепче, чем раньше. Не потому, что научился. Просто падать перед переходом было бы совсем уж стыдно.

Воздух впереди сгустился. Дорога вошла в странную складку мира, и на миг мне показалось, что за спиной ещё можно успеть услышать город. Голоса, шаги, ругань стражников, сухой тон Окады, смех Алексея, раздражающее спокойствие Данатеса, молчание Андата.

Потом переход забрал всё это.

Впереди была дорога к Полпуты. Подо мной – тварь, которая знала меня лучше, чем я её. За спиной – город, где мне всё ещё нужно было собрать слишком много разрешений. А в сумке лежали документы, револьвер, которым я не умел пользоваться, и поручение, которое уже начало казаться не самым плохим из всего, что со мной могло случиться.

Очень плохой признак.

Глава 16. Деревня

Чёрные пустыри начинались не сразу.

Сначала дорога после перехода ещё пыталась притворяться дорогой Мареная: старая, неровная, вбитая в землю тысячами чужих шагов, с камнями по бокам и редкими сухими стволами, похожими на застывшие руки. Потом камни становились ниже, стволы реже, земля темнее. Серый цвет, к которому я уже почти привык, уходил глубже, будто мир здесь обуглился и так и не решил, стоит ли ему остывать.

Лошадь, если её можно было так её называть, шла спокойно.

Я держался лучше, чем в городе. Не хорошо. Просто уже не выглядел человеком, которого посадили на живую тень в качестве плохой шутки. Седло всё ещё казалось изобретением, созданным одновременно для спасения и издевательства, но тело начало понимать, где заканчивается моё движение и начинается её. Это не значило, что мы договорились, скорее уж она позволяла мне не позориться слишком явно. Иногда. Когда настроение у неё совпадало с моим желанием жить.

Поля вокруг поднимались мягкими холмами. Мёртвыми, пустыми, но всё ещё холмами. В них угадывался старый мир. Не тот зелёный и светлый, который я видел в гранях кристалла, а его кости. Здесь когда-то должна была лежать трава. Может, проходили дороги между домами. Может, кто-то выходил в поле утром, ругался на погоду, на землю, на соседей, на собственную спину. Теперь всё это осталось только формой. Земля помнила, как ей надо изгибаться, но забыла, зачем.

И всё же в этом было что-то красивое.

Неправильное, конечно. Удобнее было бы назвать всё вокруг мерзким и закрыть разговор. Чёрные пустыри, холмы без жизни, серое небо, ни одного признака солнца. Мир, где даже воздух казался усталым. Но чем дольше я ехал, тем меньше мне хотелось отворачиваться. Эта земля не притворялась. Не обещала тепла, спасения, урожая, возвращения старого света. Она лежала передо мной честно мёртвой, открытой, близкой. В ней не было той далёкой красоты кристалла, где зелёные поля будто издевались над настоящим. Здесь всё было рядом. Холодно, тяжело, но рядом.

Иногда холодный ветер жарким летом, наверное, тоже ощущается почти как милость. Не потому, что он добрый. Просто потому, что приходит вовремя и не просит за это благодарности.

Я не помнил лета. Не помнил солнца. Но сравнение почему-то всё равно возникло.

Лошадь остановилась. Сама.

Я уже начал понимать, что в таких случаях тянуть повод бесполезно. Если она останавливалась, значит, ей что-то не нравилось или что-то интересовало. Обычно я узнавал об этом позже, когда видел трещину в земле, провал, странный след, движение среди камней или место, где дорога впереди едва заметно меняла оттенок.

Сейчас она просто стояла на вершине низкого холма и смотрела влево.

Я посмотрел туда же.

Пусто.

Холмы. Чёрная земля. Серый воздух. Дальше, у линии, где дорога терялась в дрожащем пространстве, стояли два кривых камня. Один выше, один ниже. Между ними ничего не было. Или было, но не для моих глаз.

– Что там? – спросил я.

Она повела ухом.

Красные глаза смотрели в сторону ещё несколько секунд. Потом лошадь опустила голову, вдохнула землю, фыркнула чёрным паром и пошла дальше. Не туда, куда я собирался вести, а чуть по другой дуге, обходя ровный участок дороги. Я сначала хотел вернуть её обратно, но вовремя передумал. Через несколько десятков шагов увидел на том самом ровном месте тонкую просевшую линию. Почва выглядела плотной, но в середине была пустота. Возможно, я бы заметил её сам.

Возможно, уже снизу.

– Ты, конечно, можешь объяснять заранее, – сказал я.

Лошадь не отреагировала.

Она вообще редко реагировала так, как мне хотелось. Но иногда, когда мы останавливались, она поворачивала голову и смотрела на меня не как на груз. Даже не как на хозяина. Скорее как на существо, которое по неосторожности взвалили на её спину и теперь приходится терпеть, потому кто-то когда-то решил, что так надо.

В этом взгляде было что-то странное. Не покорность. Не привязанность. Я не настолько успел обмануться. Но иногда казалось, что она относится ко мне с жалостью. Или с тем, что у таких тварей заменяет жалость. Тень под её гривой дрожала мягче, когда я сбивался с дыхания. Она не ускорялась, если я слишком сильно напрягал раненые руки. Останавливалась у трещин раньше, чем я замечал. Один раз, когда я едва не потянул повод слишком резко, она только повернула голову и посмотрела так устало, что мне стало стыдно.

От ездового существа.

Вот уж воистину падение личности.

– Если ты знала меня раньше, – сказал я, когда дорога снова стала ровнее, – могла бы, конечно, намекнуть, каким я был.

Она фыркнула.

– Да, понимаю. Тоже не в восторге.

Ещё один переход появился ближе к середине пути.

Я не увидел его сразу. Воздух впереди просто начал неправильно складываться. Холмы будто подходили друг к другу ближе, чем должны, а дорога между ними становилась слишком узкой и одновременно слишком длинной. Серая даль за переходом не совпадала с той, что была перед ним. Я уже видел подобное, но привыкнуть не успел. Каждый раз казалось, что мир предлагает пройти через место, которого здесь нет.

Лошадь пошла медленнее.

На этот раз я не стал говорить. Только крепче сел в седле и позволил ей самой выбирать скорость. Она вошла в переход без колебаний.

Мир на мгновение потерял глубину.

Не исчез, не потемнел, не засветился. Просто всё вокруг стало плоским и дальним. Звук копыт, и без того почти бесшумный, ушёл куда-то в сторону. Я перестал чувствовать ветер. Потом, так же внезапно, всё вернулось. Только земля уже была другой.

Холмы стали ниже. Пустыри шире. Вдали, за выцветшей полосой старой дороги, стояла деревня.

Полпуты.

Название звучало почти смешно для места, которое выглядело так, будто путь здесь не проходил, а заканчивался от усталости. Дома стояли разбросанно, низкие, поблёкшие, с проваленными крышами у крайних построек и заколоченными окнами у тех, что ещё пытались держаться. Когда-то это, наверное, было фермерским поселением. На окраине я видел сгнившие каркасы ограждений, сухие канавы, пустые сараи, длинную постройку, похожую на место для хранения зерна или того, что здесь считалось зерном до того, как мир решил больше не кормить людей по-человечески.

Над деревней поднимался дым. Не много, так, несколько тонких столбов, серых на сером небе. Но дым означал людей. Костры. Еду. Работу. Охрану. Или то, что кто-то жёг лишние вещи, чтобы не оставлять следов.

Лошадь остановилась. Резко.

Я почти уткнулся лицом ей в шею, но удержался. Уже почти прогресс. Она стояла на пригорке, смотрела в сторону деревни и дальше не шла.

– Нам туда, – сказал я.

Она не двинулась.

– Я понимаю, что место не вызывает доверия. У меня тоже. Но задание, к сожалению, не спрашивало мнение ни у меня, ни у тебя.

Лошадь ударила копытом по земле. Тень вокруг ног расползлась и снова собралась. Красные глаза не смотрели на меня. Они смотрели на деревню. Внимательно. Слишком внимательно.

– Там что-то есть?

Она чуть повернула голову.

Не кивок. Конечно, не кивок. Но ощущение было именно такое: есть. Или было. Или будет, если один идиот решит поехать прямо.

Я посмотрел на Полпуты. Дым, дома, пустые улицы между ними. На таком расстоянии людей видно не было.

– Ты не пойдёшь дальше?

Она не пошла. Я выдохнул.

– Прекрасно. Даже лошадь умнее меня и не хочет участвовать.

Спешиваться оказалось легче, чем в первый раз. Седло, ремни, нога вниз, рука на шее, чтобы не упасть сразу и не порадовать мир лишней сценой. Земля под ногами показалась слишком неподвижной после дороги. Лошадь наклонила голову и коснулась мордой моего плеча. Не толкнула. Скорее проверила, не развалился ли я по дороге.

Опять это странное сочувствие.

– Если я не вернусь, – сказал я, поправляя сумку, – можешь считать, что была права.

Она тихо фыркнула.

Я не стал привязывать её. Не знал, как правильно. Да и сомневался, что верёвка способна удержать существо, которое решило не идти к деревне раньше меня. Лошадь отошла чуть в сторону, встала между двумя чёрными выступами земли и почти сразу стала частью местности. Дымка вокруг тела смешалась с тенью холма. Красные глаза погасли до едва заметных углей.

Хорошо. Хотя бы кто-то здесь умел прятаться.

Я пошёл к Полпуты один.

Дорога вниз была мягкой, с рыхлой землёй под ногами. Ветер тащил со стороны деревни запах дыма, старой влаги, пепла и людей. Последнее я не сразу понял. Не запах кожи или пота как таковой, а смесь костра, дешёвой еды, грязной ткани, металла и усталости. Жилой запах в мёртвом месте. Он казался неправильным.

Чем ближе я подходил, тем меньше деревня выглядела пустой.

На окраине висели верёвки с тряпками. У одного дома стояла бочка с водой, сверху закрытая досками. На земле были следы сапог. Много. Не ровная городская ходьба, а разнородная: кто-то тяжёлый, кто-то тащил груз, кто-то волочил ногу. На стене старого сарая свежая зарубка. Возле колодца, заваленного камнями, лежала пустая гильза. Или что-то очень на неё похожее.

Я остановился за низкой стеной, когда увидел первого человека.

Он сидел у двери дома и чистил нож. Не сторожил, скорее делал вид, что сторожит. Рядом стояло ружьё. Человек был в старой куртке, явно не городской стражник, но ремень у него был военный. Украденный, бывший или снятый с того, кому он уже не нужен. Я не стал уточнять.

Сразу использовать силу я не стал.

Это было почти непривычно.

После дворца мысль отодвинуть звук шага пришла сама. Очень удобно: убрать скрип, шорох, дыхание, стать тише. И очень глупо, если вспомнить, чем закончилась предыдущая попытка вести себя как человек, который понимает свои пределы. Раны ещё чувствовались. Глаза иногда неприятно тянуло изнутри. Пальцы отзывались, если я слишком крепко сжимал рукоять ножа. Прежний я мог сколько угодно объяснять автоматизм, очередь откладывания и систему сдвига, но телу от этих лекций легче не становилось.

Если я начну глушить всё подряд сейчас, в ненужный момент сила может снова сорваться. А тут меня найдут уже люди с ружьями, не настроенные на диалог.

Поэтому я двигался обычным способом. Медленно. Низко. За стенами, заборами, проваленными телегами, сложенными у домов досками. Несколько раз приходилось замирать, когда кто-то проходил рядом. Один раз двое мужчин протащили мимо ящик с металлическими углами. Не тот. Слишком большой, без красного круга. Они ругались, спорили, кто должен нести тяжелее, и вообще вели себя так, как люди ведут себя, когда считают место своим.

Деревня была не просто занята: её обжили. Плохо, грубо, временно, но обжили. На центральной улице стояли повозки. У бывшего амбара висело какое-то подобие флага, грязная ткань без знака. Несколько домов были превращены в склады. Один, судя по запаху, в кухню. Ещё один охраняли лучше остальных. Там и стоило искать коробки, наверное. Или главаря. Или смерть. Часто эти вещи держались рядом, чтобы людям было проще.

Я обогнул полуразрушенный дом и услышал голоса.

Сначала просто чужие слова. Потом один голос резанул память.

Не память даже. Тело.

Пуля. Стена. Андат. Кровь. Момент, когда звук выстрела, движение, чужая смерть или почти смерть сошлись в одну точку, а я, ещё не понимая, что делаю, отодвинул событие. Тогда я не видел стрелка хорошо. Больше голос, поза, куски лица, движение оружия. Но сейчас этого хватило.

Человек говорил где-то за соседним домом. Я осторожно приблизился, присел у пролома в стене и заглянул внутрь бывшего двора.

Трое. Один сидел на перевёрнутом ящике, двое стояли. У одного на плече висело ружьё. У второго был кривой нож у пояса и повязка на руке. Третий, тот самый, стоял боком, и я увидел его лицо. Узкое, злое, с впалыми щеками и глазами человека, который слишком долго объяснял себе, что поступил правильно. На скуле свежая царапина. Ружьё за спиной.

– Слава всем старым богам, что ни ты её не убил, ни она тебя, – сказал человек с повязкой. – Как бы мы тут без тебя, Вито?

Имя легло на лицо слишком легко. Вито сплюнул в сторону.

– Помолчи, не сыпь соль на рану. Я хотел её прикончить, но в последний момент моё ружьё дало осечку.

– Ты что, совсем тупой? – третий понизил голос, но злости от этого стало больше. – Нам дали конкретное указание: припугнуть, заявить о себе, напомнить Инес, что Мертвец её ищет и ждёт.

Я медленно вдохнул и так же медленно выдохнул.

Отлично. Просто отлично. Я приехал за коробками стабилизированных частиц, а нашёл людей, которые стреляли по Инес, задели Андата и передавали привет от некоего Мертвеца. Разумеется. Почему бы одной проблеме не оказаться дверью в другую.

– Да плевать мне на Мертвеца и всю его шайку-лейку, – сказал Вито. – Я вообще не понимаю, что им от неё теперь надо. Убийца и есть убийца, их цели не сродни нашим.

– Во-первых, их цели с нашими не соприкасаются. Во-вторых, он даже не угрожал нам, а предложил денег, хотя мог бы порубить наши головы.

– Кому бы это чучело голову смогло отрубить? То, что наша организация ослабла, не значит, что мы перестали быть опасны.

Человек с повязкой усмехнулся без веселья.

– Оглянись. Мы теперь сродни обычным бандитам. Засели в пустой деревушке.

Вито шагнул к нему, и я на секунду подумал, что они подерутся. Но третий только устало поднял руку.

– Не начинай.

– Толку с тобой говорить, – сказал Вито. – Пойду к боссу.

Он развернулся и вышел из двора.

Вот оно. Босс.

Коробки могли быть у него. Приказ, скорее всего, тоже. А если нет, то хотя бы ещё один кусок разговора, который поможет мне понять, во что меня отправили. Потому что “банда с коробками” уже успела превратиться в то, про что придётся узнать больше хотя бы ради из чистого любопытства. Данатес, конечно, об этом не сказал. Наверное, решил, что сюрприз укрепит сильнее. Хотя… Кажется, я просто переоценил его информированность.

Я выждал пару секунд и пошёл за Вито. Первое время держался низом. Между домами, за остатками оград, вдоль стены бывшего сарая. Вито шёл быстро, раздражённо, почти не оглядывался. Это помогало. Но деревня жила. На пути попадались люди, открытые места, дворы, где уже не было стен. Несколько раз пришлось останавливаться слишком резко, и сердце начинало бить в горле.

Не использовать силу оказалось сложнее, чем я думал. Она теперь не была только страхом. Она была инструментом, который лежал под рукой, и каждый раз, когда я не брал его, чувствовал себя человеком, который специально идёт по стеклу босиком, хотя рядом стоят сапоги. Но сапоги эти могли в любой момент взорваться и унести ноги вместе с половиной дома. Такой вот выбор, благодарю.

Когда Вито пересёк широкую улицу и свернул к ряду более крепких домов, я понял, что низом дальше не пройду. Слишком открыто. Слишком много глаз.

Пришлось подниматься.

Крыша ближайшего дома была низкой, с проваленным краем. Я нашёл выступ, поставил ногу на старую балку, подтянулся. Рука сразу отозвалась болью. Не резкой, но глубокой, как напоминание. Я замер, стиснул зубы, потом полез дальше. Доски подо мной были сухие. Очень сухие. Любой лишний вес мог заставить их треснуть.

Здесь я всё же использовал силу. Не сразу на всё. Только на звук.

Скрип доски под ладонью. Шорох ткани о край крыши. Короткий стук подошвы. Я не глушил их полностью и не держал долго. Отодвинул, перешёл, отпустил позади, когда уже был дальше. Звук возникал не там, где я находился, а несколькими секундами позже, тихо, разрозненно, будто дом сам старел под ветром. Это требовало внимания. Меньше, чем во дворце, но больше, чем хотелось бы. В голове появилась тонкая натянутая нить. Я не давил на неё. Только держал.

Ещё шаг. Скрип. Отложить. Ползти ниже, ближе к гребню крыши. Отпустить.

Где-то позади сухо щёлкнула доска. Один мужчина внизу повернул голову, посмотрел на дом, ничего не увидел и пошёл дальше.

Я позволил себе выдохнуть. Аккуратно.

Вито шёл к бывшей площади. В центре стояла повозка. Рядом несколько человек переносили ящики.

Я увидел красный круг. Сначала один. Потом второй. Потом ещё.

Коробки стабилизированных частиц были здесь. Не слух, не ошибка, не пустое поручение Данатеса. Они лежали у повозки, и люди переносили их с осторожностью, которая, пожалуй, говорила даже лучше слов. Один ящик несли вдвоём. Другой укладывали поверх ткани. Третий проверял мужчина с короткой бородой и тяжёлой курткой без лишних украшений. Он стоял у повозки с дощечкой или книгой в руках и что-то отмечал. Не выглядел как разбойник из плохой истории. Не кричал, не размахивал оружием, не пинал людей. Именно поэтому сразу казался опаснее.

Вито подошёл к нему.

– Ноа.

Босс поднял взгляд.

– Неужели мы правда должны следовать приказу полоумного из Линчевателей? – спросил Вито.

Несколько людей рядом сделали вид, что не услышали. Очень плохо сделали. Один даже замедлил шаг с коробкой, за что получил короткий взгляд Ноа и сразу ускорился.

– Я же уже тебе говорил, – сказал Ноа.

Голос у него был спокойный. Не мягкий. Спокойный так, как бывают спокойны люди, которые давно решили, сколько раз готовы повторять одно и то же, и этот запас почти закончился.

– Но я... – Вито сжал кулаки. – Просто не понимаю, поче...

– Охотники за Убийцами не в том положении. Нам нужно вставать на ноги. Вот и всё. Как только закончим...

– А закончим ли мы? – Вито шагнул ближе. – Мы уже обречены, так почему просто не оставить след в истории, истребив столько гильдейских ублюдков, сколько вообще сможем?

Охотники за Убийцами. Линчеватели. Гильдейские ублюдки. Мертвец. Мне очень захотелось оказаться снова у Окады и попросить документы с объяснением всех организаций, которые считают нормальным обсуждать убийства прямо рядом с коробками, способными осветить горизонт. Потом вспомнил, что Окада, скорее всего, просто выдала бы мне ещё три листа и сказала не потерять.

Ноа спокойно закрыл книгу.

– Вито. Я знаю это всё не меньше твоего. Но я предпочту дать нашим людям возможность встать на ноги, а не сдохнуть как последним псинам.

Вито отвернулся.

Плечи у него ходили от злости. Он хотел спорить дальше. Это было видно даже с крыши. Но вокруг были люди. Их люди. Те самые, которым Ноа хотел дать возможность встать на ноги. И Вито, как ни злился, не мог сказать при них, что лучше сдохнуть красиво.

Я подвинулся ближе к краю крыши. Слишком близко.

Доска под локтем едва слышно хрустнула. Я успел отодвинуть звук. Но не движение. Сзади кто-то оказался быстрее, чем я подумал.

Рука зажала мне рот.

Не ладонь даже, а плотный захват, сразу, правильно, без возможности вскрикнуть. Тело среагировало раньше мысли. Паника ударила в грудь, мир сузился до чужой руки, дыхания у уха и края крыши перед лицом. Я дёрнулся назад, потянулся к ножу. Пальцы нашли рукоять, но две другие руки перехватили мою кисть.

Не грубо, но точно. Запястье зафиксировали так, что нож оказался бесполезным, а любое движение грозило либо выронить его, либо вскрыть себе ладонь. Я резко повернул голову, насколько позволяла рука на лице, и увидел рядом мальчика.

Золотые глаза. Он смотрел на меня без злости. Даже без страха. Сосредоточенно, будто ловил не мою руку, а путь, по которому рука могла стать проблемой. Золотой свет в глазах не сиял ярко, но был настолько чужим среди серой деревни, что на мгновение я забыл про руку у рта.

Потом поднял взгляд выше.

За моей спиной, пригнувшись у края крыши, сидел Сайп.

Живой, уставший, с лицом человека, который нашёл меня в самый неподходящий момент и почему-то не выглядел удивлённым. Его ладонь всё ещё закрывала мне рот. Вторая рука была поднята у губ.

Тише.

Конечно.

Конечно, он был здесь.

Потому почему бы нет. Почему бы человеку, который исчез после прыжка с повозки, потом вернулся в город, потом был выведен из тронного зала вместе с детьми, теперь не оказаться на крыше в Полпуты рядом с золотоглазым мальчиком, когда я подслушиваю разговор бандитов.

Мир даже не притворялся последовательным.

Сайп медленно убрал руку от моего рта.

Я сразу вдохнул. Слишком резко. Он поморщился и снова показал знак тишины.

Я попытался заговорить шёпотом:

– Но как...

Сайп ткнул двумя пальцами себе в глаза, потом указал на золотоглазого мальчика, потом на улицу внизу.

Молчи. Смотри. Потом.

Мальчик отпустил мою руку только после того, как убедился, что я не собираюсь продолжать удар. Нож я всё ещё держал, но теперь он выглядел не оружием, а доказательством того, что я действительно не умею спокойно реагировать на внезапные ладони из-за спины.

Внизу Ноа снова открыл книгу. Вито стоял рядом, сжав зубы. Люди переносили коробки с красными кругами. А на крыше, рядом со мной, Сайп и золотоглазый мальчик молча смотрели туда же, куда смотрел я.

И впервые за весь день мне показалось, что лошадь у холма отказалась идти дальше не потому, что побоялась деревни.

А потому что знала: ей здесь быть смысла нет.

Глава 17. Воры

Сайп не стал объяснять ничего на крыше.

Сначала он дождался, пока Вито отойдёт от повозки и скроется между домами. Потом коротко коснулся плеча золотоглазого мальчика, указал в сторону противоположного края крыши и первым пополз туда, пригибаясь так низко, будто всю жизнь только и делал, что подслушивал чужие разговоры над головами вооружённых людей. Возможно, кстати, так и было, не могу же быть уверен.

Мальчик отпустил мою руку и последовал за ним. Я задержался на несколько секунд. Внизу Ноа снова что-то отмечал в книге. Люди переносили ящики с красными кругами, переговаривались, ругались из-за веса и укладывали груз в повозку. Всё выглядело спокойно. Настолько спокойно, насколько вообще может выглядеть место, где хранят коробки, способные осветить горизонт и, вероятно, заодно разобрать деревню на пригодные для переноски части.

Сайп обернулся. Ничего не сказал. Просто посмотрел. Я пополз следом.

Спускаться с крыши оказалось сложнее, чем подниматься. При подъёме хотя бы не видишь, куда упадёшь. Теперь под ногами были старые доски, провал между домами и узкий двор, по которому время от времени проходили люди. Сайп двигался первым, проверял балки ладонью и почти не издавал звуков. Пётр шёл за ним с такой уверенностью, будто заранее знал, какая доска выдержит, а какая решит предать нас в самый неподходящий момент.

Я же снова осторожно отодвигал скрип.

Не каждый. Только тот, который нельзя было скрыть обычным движением. Доска прогнулась под коленом – отложил. Край крыши задел рукав – отложил. Подошва сдвинула сухой кусок глины – поймал звук, удержал несколько секунд, отпустил уже после того, как мы перебрались на соседнюю постройку.

Отпущенные звуки возникали позади нас один за другим. Тихо. Коротко. Дом скрипел, крыша осыпалась, ветер двигал старые доски. По крайней мере, так это должно было выглядеть для тех, кто услышит.

Голова начала тяжелеть, но пока терпимо. Пальцы немного дрожали после напряжения. Раны на руках тянули, словно тело заранее готовило длинный список возражений против дальнейшей работы.

Под нами находился узкий проход между бывшим жилым домом и пристройкой с выцветшей вывеской. На ней ещё можно было различить криво нарисованную кружку, из которой поднималось что-то похожее на дым. Или пар. Или последняя надежда художника закончить работу до того, как владелец перестанет платить.

Сайп спустился первым. Ухватился за выступ, повис, мягко опустился на землю. Пётр повторил за ним, даже не посмотрев вниз.

Я посмотрел. Высота была не смертельной. Наверное?

Я повис на руках, почувствовал боль в пальцах и спрыгнул. Ноги выдержали. Звук приземления пришлось отодвинуть, потому мягкости в нём было примерно столько же, сколько в методах Данатеса. Сайп поймал меня за плечо, не дав завалиться в сторону.

– Тише, – прошептал он.

– Да и сам понимаю.

Он замер. Пётр тоже посмотрел на меня. Несколько секунд никто не двигался. Даже шум деревни будто отступил чуть дальше.

Сайп медленно убрал руку с моего плеча.

– Вот оно как, – сказал он.

Голос оставался тихим, но в нём исчезла привычная насмешливая лёгкость. Он смотрел на меня внимательно. Не на одежду, оружие или порезы. На лицо. На рот, будто всё ещё проверял, действительно ли слова вышли оттуда.

– Как? – спросил я.

– Говоришь.

– Иногда.

– А мычал ты всё же выразительнее.

– Могу попробовать вернуть.

Сайп улыбнулся. Усталой улыбкой человека, которому очень хотелось рассмеяться громче, но и место было неподходящим, и сил уже не хватало разбрасываться радостью без причины.

– Не надо, – сказал он. – Так лучше.

Он похлопал меня по плечу. Не сильно. В обычном дружеском движении, которое почему-то оказалось тяжелее длинной речи.

– Рад слышать, парень.

Я хотел ответить чем-то нормальным.

Не придумал.

С тех пор как мы разминулись у повозки, мы так ни разу и не поговорили. Сначала он прыгнул к Тени. Потом я попал в Маренай, получил имя, дощечку, способность, пулю, которая решила случиться позже, голос и привычку влезать в чужие дела. Сайп всё это время где-то блуждал по переходам, вернулся, оказался в тронном зале с детьми, а теперь стоял передо мной в пустой деревне среди бандитов. Нормального момента для знакомства мир нам так и не выделил.

– Я Кай, – сказал я.

Сайп несколько секунд смотрел на меня, потом протянул руку.

– Сайп. Очень приятно наконец познакомиться с человеком, которого я спас, между прочим, ценой своей жизни.

Я пожал его руку.

– Звучит хуже, когда ты так это упоминаешь.

– Потому что я ничего не приукрашиваю.

– Зато Гал меня довёз, не потратив ни одной жизни: ни моей, ни своей.

– Видишь? Отличный человек. Всё-таки не зря я ему доверяю ровно настолько, насколько далеко могу бросить его повозку.

Пётр тихо кашлянул. Не потому, что хотел привлечь внимание. Скорее напомнил, что мы всё ещё стоим в проходе, где нас могут увидеть.

Сайп кивнул и толкнул боковую дверь под выцветшей вывеской. Она открылась без скрипа.

Внутри пахло старым алкоголем, влажным деревом и углями. Помещение когда-то было баром или чем-то на него похожим. У стены тянулась длинная стойка, покрытая порезами, пятнами и несколькими надписями, которые я не успел разобрать. Столы были сдвинуты к окнам, часть стульев перевёрнута. За стойкой стояла женщина с повязанной вокруг головы тёмной тканью. Она посмотрела на Сайпа, на Петра, потом на меня.

Никакого удивления.

Сайп поднял два пальца.

Женщина кивнула в сторону двери за стойкой.

Мы прошли мимо неё.

– Она с нами? – тихо спросил я.

– Она сама с собой, – ответил Сайп. – Просто мы ей пока не мешаем.

Дверь вела на короткую лестницу. Внизу находился подвал, небольшой, заставленный бочками и пустыми ящиками. Свет проникал через две узкие щели под потолком. На перевёрнутой бочке горела маленькая лампа, прикрытая металлической пластиной так, чтобы её свет не был виден снаружи.

Пётр закрыл дверь и только после этого выпрямился.

Теперь, вблизи, он выглядел ещё моложе. Светлые волосы, спокойное лицо, небольшая фигура. Если бы не глаза, его можно было бы принять за обычного мальчика, которого взрослые зачем-то втянули в свои проблемы.

Но глаза всё меняли. Золотой цвет не был отражением лампы. Он жил сам по себе, тёплый и чужой. Они смотрели на меня не так, как смотрят дети. Слишком внимательно. Словно Пётр не просто видел человека перед собой, а одновременно перебирал несколько вариантов того, куда этот человек может пойти дальше.

Он подошёл ближе и протянул руку.

– Пётр.

– Кай.

– Знаю.

– А я до сегодняшнего дня не знал.

– Значит, теперь мы в равных условиях.

Я пожал руку. Хватка у него была обычной. Ни необычной силы, ни скрытой угрозы. Хотя после Алексея я уже начал считать хорошим знаком любое рукопожатие, которое не заканчивается трещинами в полу.

– Я видел тебя раньше, – сказал я. – В Маренае.

– Да ты не единственный, знаешь?

– Ты тогда исчез.

– Многие исчезают.

– Обычно не так быстро.

– Обычно я не тороплюсь.

Он говорил спокойно, без желания казаться старше. От этого возраст ощущался ещё менее понятно. В Маренае внешность вообще была ненадёжной вещью, но рядом с Петром это особенно бросалось в глаза. Мальчик передо мной мог быть младше меня. Мог старше Сайпа. Мог сам не помнить, сколько ему лет. Я решил не спрашивать. Некоторые вопросы лучше оставлять до момента, когда рядом не стоят коробки со взрывчаткой и люди, которым хотелось бы отрезать тебе путь к выходу.

Сайп опустился на ящик, вытянул ноги и тихо застонал.

– Вот теперь можно и умирать.

– Нельзя, – сказал Пётр. – Ты ещё нужен. Кто докажет тому полоумному, что мы реально избавились от бандитов?

– Вот всегда так. Только соберёшься спокойно помереть, обязательно кому-то что-то понадобилось.

Я сел на бочку напротив. Сумка упёрлась в бок, револьвер тянул ремень вниз. Пётр остался стоять.

– Ты действительно тот самый? – спросил он.

– Кто?

– Тот, кто устроил переполох во дворце правителя прямо во время собрания шишек покрупнее.

Я посмотрел на него.

– Откуда ты знаешь?

– Значит, тот.

– Я не это сказал.

– Но спросил именно это.

Сайп усмехнулся, прикрыв глаза.

– Он такой. Не переживай. Через несколько разговоров начинаешь заранее чувствовать, где тебя загнали в ответ.

– Слухи вышли из дворца? – спросил я.

– Они вышли из дворца раньше некоторых участников собрания, – ответил Пётр. – Говорят, за троном прятался неизвестный. Потом он одним движением заставил весь зал загреметь, словно взрыв случился. Кто-то утверждает, что ты пытался убить Дэкса. Кто-то – что ты спас его. Ещё слышал версию, будто ты появился прямо из кристалла.

– Я был за троном.

– Это уже подтвердили.

– Я никого не пытался убить.

– Это хуже подтверждают.

– А из кристалла я точно не появлялся.

Пётр чуть склонил голову.

– Жаль. Это была моя любимая версия.

– Я перегрузил силу. Звуки, которые откладывал, вернулись разом. После этого меня нашли.

– С клинком у шеи?

– Да.

– Посохом у головы?

– У виска.

– И рукой Алексея сверху?

– Это тоже успели рассказать?

– В разных версиях рука принадлежала Дэксу, Алексею, каменному великану и самому дворцу.

– Алексей, – сказал я. – Обычная человеческая рука. Если слово “обычная” вообще применимо к этой глыбе.

– Видишь, слухи почти не соврали.

– Они добавили великана.

– Нужна была подробность, которую люди захотят пересказать.

Я потёр переносицу. Глаза ещё иногда болели, особенно после использования силы. Разговор о дворце почему-то заставил неприятно вспомнить все звуки сразу. Камень, крики, шаги, звон оружия. И короткое чувство облегчения перед тем, как я отключился.

– Я думал, всё осталось между теми, кто был в зале, – сказал я.

Сайп открыл один глаз.

– Парень, если больше трёх человек знают о событии, это уже городская легенда. А там были Дэкс, рыцари, убийцы, металлический человек и половина людей, которых обычно обсуждают шёпотом. Удивительно, что тебе ещё не начали продавать деревянные фигурки.

– Подожди немного, – сказал Пётр. – В Маренае быстро работают.

– Надеюсь, хоть лицо сделают красивее, – сказал Сайп.

– Твоё?

– Моё некуда делать красивее, уж слишком я хорош.

Я посмотрел на них обоих.

– Вы давно знакомы?

– Слишком давно, я бы предпочёл поменьше, – ответил Пётр.

– Совсем недавно, вчера встретил, – одновременно сказал Сайп.

Они посмотрели друг на друга.

– Вот видишь, – сказал Сайп. – Уже почти семья.

Пётр не ответил. Только со вздохом перевёл взгляд на меня.

– Данатес не сказал тебе, что мы будем здесь?

– Нет. Ну как, намекнул разве что, что я тут не один буду.

– Мне тоже не сказал, что отправил тебя.

– Он вообще сказал, что я могу взять коробки револьвером и ножичком.

Сайп медленно повернул голову.

– Правда?

– Ещё предложил победить его или Алексея в бою, если не нравится первый вариант.

– Вот поэтому его и нельзя оставлять одного на должности.

– Он всегда такой?

– Ещё спрашиваешь?

Я хотел спросить, могли ли быть у Данатеса ещё причины для беспокойства, но вопрос показался ненужным. Пётр тем временем подошёл к одной из бочек, смахнул с крышки пыль и развернул на ней грубо нарисованную схему деревни.

На ней были отмечены площадь, бывший амбар, несколько домов, наш бар и дорога к переходу. Возле повозки Ноа стоял маленький крест.

– Мы здесь по той же причине, что и ты, – сказал Пётр. – Почти.

– Данатес тоже потребовал от тебя разрешения на кристалл?

– Нет.

– Жаль. Можно было бы собрать целую группу пострадавших.

– Маренай готов предоставить мне полноценную защиту.

Он сказал это без гордости и без облегчения. Как деловое условие, значение которого давно взвесил.

– Что значит полноценную?

– До этого мне позволяли жить в городе, пока я не нарушаю правила. Теперь городская стража официально возьмёт под защиту меня и моих людей. Если кто-то придёт за моими… За мной, в общем, это будет не моя личная проблема, а нападение на человека под защитой Мареная.

Я снова посмотрел на него.

– За тобой охотятся?

– За многими вещами охотятся. Просто мои глаза проще вырезать, чем убедить меня работать добровольно.

Сайп перестал улыбаться. Всего на мгновение. Потом провёл ладонью по лицу и снова откинулся к стене. Но этого хватило.

– И Данатес предложил защиту за коробки? – спросил я.

– За помощь с коробками и некоторую информацию, – ответил Пётр. – Не только за сегодняшний день. Но это часть сделки.

– А ты? – спросил я Сайпа.

– А что я?

– Почему ты здесь?

– Я самовольно оставил пост при сопровождении отряда Тоары, прыгнул с повозки, потерялся в переходах, опоздал в Маренай и создал Данатесу несколько новых причин для головной боли. Поэтому теперь искупаю вину трудом.

– Он тебя наказал?

– Вежливо попросил.

– Как именно?

– Ударил в челюсть.

– Очень вежливо.

– Мы давно знакомы, я ему как-то нож между рёбер вогнал.

Сайп говорил легко, но взгляд всё время возвращался к Петру. Не к карте, не ко мне, не к двери. К мальчику. Проверял, как тот стоит. Не устал ли. Не изменился ли свет глаз. Не услышал ли что-то наверху.

Причина с самовольным уходом вполне могла быть правдой. Только не всей.

– Значит, ты здесь из-за Данатеса, – сказал я.

– Именно.

– И совсем не из-за Петра.

– А Пётр здесь?

Пётр поднял на него взгляд.

– Я слышу.

– Хороший слух. Полезная вещь, уверен, что охотятся именно за глазами?

– Ты плохо врёшь.

– Зато красиво.

Сайп усмехнулся, но не стал продолжать. Я тоже. Некоторые вещи лучше не заставлять человека произносить вслух. Особенно если он уже достаточно ясно сказал их тем, как сидит у двери и первым смотрит на любого, кто может войти.

Пётр провёл пальцем по схеме.

– Коробки стоят у повозки на площади. Сейчас рядом Ноа и минимум шесть человек. Ещё пятеро ходят между складами. Вито ушёл к северному дому. Двое остались у бывшего амбара. Несколько местных в происходящее не вмешиваются.

– Откуда ты знаешь количество?

– Считал.

– Пока мы сидели на крыше?

– До того и во время.

Сайп поднял руку.

– Не спрашивай. Он начинает объяснять, потом выясняется, что ты сам виноват, раз не заметил очевидное.

– Я просто смотрю, – сказал Пётр.

– Вот. Уже начал.

Я наклонился над схемой.

– Как мы заберём коробки?

– Я отвлеку людей, – сказал Сайп.

– Всех?

– По возможности.

– Их больше десятка.

– Значит, придётся постараться.

– Он умеет, – сказал Пётр.

Сайп поднялся с ящика, расправил плечи. Усталость никуда не исчезла, но будто отошла в сторону, освобождая место привычке действовать.

– Самое сложное в хорошей маскировке, парень, не одежда. Люди смотрят на одежду только первый миг. Потом на то, как ты стоишь. Куда идёшь. Кому уступаешь дорогу. Кому не уступаешь. Если человек шагает так, будто имеет право быть здесь, большинство решит, что право действительно есть.

– А остальные?

– Остальных приходится убеждать отдельно.

– Вырубать?

– Иногда.

– План состоит в том, чтобы оттянуть одного человека, вырубить его и забрать одежду, – пояснил Пётр. – После этого Сайп уведёт остальных от площади. Мы с тобой заберём коробки.

– Всего лишь?

– Всего лишь, – подтвердил Пётр.

– А если кто-то останется?

– Уведём и его.

– А если коробки охраняют?

– Поэтому ты и здесь.

Я посмотрел на него.

– Я думал, я здесь потому, что Данатес решил укрепить мой характер.

– Это не противоречит.

– Вы с ним разговаривали?

– Нет.

– Странно. Мысли одинаково неприятные.

Сайп подошёл к двери.

– Вы главное помните: частицы стабилизированы, пока коробки целы. Не роняйте, не бейте, не открывайте и не пытайтесь проверить, действительно ли внутри то, что нам нужно.

– А как проверить? – спросил я.

– Вот видишь, уже неправильный вопрос.

– На крышке будет красный круг, – сказал Пётр. – Коробки плотнее обычных. Металлические углы, двойные крепления. Их должно быть несколько.

– Насколько они тяжёлые?

– Поднимешь.

– Уверен?

– Путь показывает, что поднимешь.

Я посмотрел на его глаза. Золотой цвет стал чуть ярче.

– Ты прямо сейчас видишь путь?

– Частично.

– К чему?

– К коробкам.

– И он безопасный?

– Я не сказал “безопасный”. Я сказал, что ведёт к коробкам.

Сайп тихо рассмеялся.

– Вот поэтому уточнять условия нужно до ответа. Дэкс тебя ничему не научил?

Я промолчал.

Сайп открыл дверь наверх.

– Посидите здесь. Я найду нам добровольца подходящего размера.

Он исчез на лестнице.

Пётр продолжил смотреть на схему. Несколько секунд мы молчали. Наверху тихо двигались люди, звякнула посуда, женщина за стойкой сказала кому-то, что пить в долг можно только тем, кто уже умер и не придёт возвращать.

– Ты знал, что Сайп будет здесь? – спросил я.

– Да.

– А он знал, что будешь ты?

– Узнал позже.

– Он правда пришёл только потому, что Данатес его наказал?

Пётр провёл пальцем по краю карты.

– Сайп редко приходит только по одной причине.

– Ты ему важен?

– Я полезен.

– Я не это спросил.

Пётр поднял взгляд.

На мгновение в его лице появилось что-то совсем детское. Не слабость. Скорее раздражение человека, который услышал слишком простой вопрос и не нашёл достаточно сложного ответа, чтобы спрятаться.

– Спроси у него.

– Он соврёт.

– Зато красиво.

Я усмехнулся.

– Уже заразился?

– Плохой пример заразителен.

Через несколько минут Сайп вернулся.

Никого он не вырубил. В руках у него была чужая одежда: широкая тёмная рубаха, потёртая куртка, штаны и грязный платок.

– Наш доброволец оказался человеком щедрым, – сказал он.

– Где он? – спросил я.

– Не знаю.

– Как ты взял одежду?

– Она висела сушиться.

– Значит, никто не пострадал?

– Кроме владельца, когда поймёт, что ходит без штанов.

– Ты взял всё?

– Для убедительности.

Сайп переоделся прямо за бочками. Спрятал свою одежду в мешок, закрыл часы тканью, повязал платок ниже лба. Потом зачерпнул с пола немного пыли, провёл по лицу, размазал вокруг глаз и по щекам.

Этого как будто было недостаточно.

До тех пор, пока он не выпрямился.

Плечи опустились. Спина стала чуть кривее. Голова ушла вперёд. Сайп будто потерял часть роста и сразу сделался тяжелее. Не старше, потому что старше него здесь мог оказаться половина деревни, а именно измученнее. Человек, который неделю таскал ящики, спал на досках и привык, что к нему обращаются только ради новой работы.

Он сделал несколько шагов. Походка тоже изменилась.

Никакой привычной лёгкости, никакой уверенности стражника. Ноги ставились шире, одна чуть волочилась. Руки висели без дела. Если бы я увидел его на улице, не узнал бы.

– Ну? – спросил он.

Голос оказался чужим. Ниже, хриплее, с растянутыми окончаниями.

Я невольно посмотрел на Петра. Тот был спокоен.

– Ты давно это умеешь? – спросил я.

– Что именно?

Сайп снова заговорил своим голосом.

– Быть другим человеком.

– Я большую часть жизни пытаюсь быть нормальным. Иногда даже получается убедительно.

– Нет, не получается, – сказал Пётр.

Он снова изменил походку и поднялся наверх.

Мы с Петром вышли через несколько минут, другим проходом. За барной стойкой женщина протирала кружку куском ткани, который был заметно грязнее самой кружки. Она не посмотрела на нас.

На улице всё оставалось спокойно. Слишком спокойно для того, что мы собирались устроить.

Мы прошли за домами, держась подальше от площади. Пётр шёл первым. Иногда останавливался без причины, ждал несколько секунд, затем менял направление. Я не задавал вопросов. Каждый раз вскоре появлялся человек, которого мы избежали: мужчина с ведром, двое вооружённых у перекрёстка, женщина, тащившая связку сухих веток.

Глаза Петра временами вспыхивали золотом сильнее. Потом свет слабел. Он несколько раз моргнул и провёл пальцами по виску.

– Болит? – спросил я.

– Терпимо.

– Это цена?

– Ну так, одна из причин, по которым я бы предпочёл быть без этих конкретных глазок.

– Есть другие?

– Есть.

Он больше ничего не добавил.

Мы остановились за бывшим хранилищем. Отсюда была видна часть площади и повозка. Ноа всё ещё стоял рядом с ней. Один человек держал книгу, пока Ноа проверял содержимое очередного ящика. Остальные носили груз.

Сайпа я не увидел.

Потом с другой стороны площади раздался крик.

– Эй! Там кто-то у северного склада!

Несколько человек обернулись.

Голос принадлежал незнакомцу. Хриплый, взволнованный. Один из вооружённых выругался и пошёл на звук. За ним отправился второй.

Ноа даже не поднял головы.

Через несколько секунд у дальнего дома что-то грохнуло. Послышалась ругань.

– Он на крышу полез! – крикнул уже другой голос. Выше, моложе. – Да держите его!

Ещё трое бросили работу.

Я заметил движение между домами. Сайп, согнувшись, пробежал к переулку вместе с ними. Он указывал вперёд и что-то говорил, но с такого расстояния слов было не разобрать. Один человек схватил его за плечо, Сайп резко развернулся и начал возмущённо объяснять, что видел чужака у забора. Двигался так естественно, будто действительно уже несколько недель жил с этими людьми и был лично оскорблён проникновением.

– Представление, – тихо сказал я.

– Он любит зрителей, – ответил Пётр.

На противоположной стороне площади свалились пустые бочки. Люди повернули головы туда. Сайп тоже. Потом закричал:

– Вон он!

И побежал первым. Толпа двинулась следом.

Я не понял, как он успел уронить бочки. Возможно, подготовил заранее. Возможно, метнул что-то через двор. Возможно, просто договорился с миром, что сейчас ему очень нужно выглядеть умнее остальных.

У повозки осталось трое: Ноа, человек с книгой и один вооружённый.

– Мало, – прошептал я.

– Жди.

Далеко впереди снова закричали. На этот раз послышался глухой удар, затем сразу несколько голосов. Вооружённый рядом с Ноа переступил с ноги на ногу.

– Иди, – сказал ему Ноа.

– А груз?

– Я постою.

– Вдруг это отвлечение?

Ноа посмотрел в его сторону. Человек ушёл.

Остался тот, кто держал книгу.

Сайп появился в конце улицы, тяжело дыша, всё ещё в чужой одежде.

– Ноа! – крикнул он. – Там двое! Один ушёл к старым полям! Может, ещё рядом есть!

Человек с книгой передал её Ноа и побежал туда.

Сайп тоже развернулся и исчез.

Ноа остался один. Он спокойно пролистал несколько страниц, потом снова начал считать коробки. Словно деревня вокруг могла развалиться, люди могли гнаться за выдуманными врагами, а неправильная цифра в книге всё равно оставалась самой неприятной проблемой.

– Он не уходит, – сказал я.

Пётр молчал.

Золотые глаза стали ярче.

Где-то далеко раздался свист. Потом другой. Затем со стороны северного края деревни закричали:

– Кровь!

Ноа поднял голову. Долго смотрел в сторону звука. Сжал книгу. Несколько секунд боролся с очевидным желанием остаться рядом с грузом. Потом положил книгу в повозку и пошёл вслед за своими людьми.

– Сейчас, – сказал Пётр.

Мы сорвались с места.

Двигались быстро, но не бежали по открытой улице. Между домами, вдоль стены, за старой оградой, через двор, где на земле лежали сломанные сельскохозяйственные инструменты. Пётр вёл. Дважды менял направление без объяснения. Один раз остановил меня рукой перед самым выходом, и по улице прошёл запоздавший мужчина с ружьём.

Когда он скрылся, мы вышли к повозке.

Коробок было много, гораздо больше трёх.

Ящики стояли внутри, под брезентом, возле колёс, на земле. Некоторые были укреплены металлом. Некоторые выглядели почти так же, как нужные нам.

– Ищи красные круги, – сказал Пётр.

Первую коробку я нашёл сразу. Она стояла у заднего колеса, прикрытая старой тканью. Красный круг был выцветшим, но узнаваемым. Металлические углы, двойные замки, плотные стенки.

Мы подняли её вместе. Вес оказался неприятным, но терпимым.

– Куда?

– За бар. Там есть иссохший сток.

Мы понесли. Каждый шаг хотелось делать осторожнее предыдущего. После первой демонстрации возможностей данных коробок, они не вызывали у меня желания проверять их прочность. Вспомнился свет, который вспыхнул прямо перед глазами, когда был в повозке.

Пётр тоже не торопился.

Мы спрятали коробку в глубоком каменном желобе за баром и вернулись.

Вторая лежала в повозке под мешками. Чтобы достать её, пришлось снять несколько ящиков. В одном находилась одежда. Простая, старая, аккуратно сложенная. В другом – сухие припасы, завёрнутые в ткань. Ещё в одном – бинты, пузырьки, иглы, куски мыла и несколько предметов, назначение которых я не понял.

Не награбленное богатство.

Не оружие.

Обычные вещи, которые нужны людям, пытающимся прожить следующий день.

– Они правда бандиты? – спросил я.

Пётр посмотрел на открытый ящик.

– Для Мареная – видимо да.

– У них припасы, одежда и лекарства.

– У многих бандитов есть одежда.

– Ты понимаешь, о чём я.

– Понимаю.

Внутри повозки лежали книги, инструменты, мешки с сухими корнями, кухонная утварь, запасные ремни, несколько старых ружей, сапоги. Всё было уложено с расчётом. Не так, как люди складывают вещи, которые собираются продать. Так складывают то, что собираются использовать.

Ноа говорил правду. Он действительно пытался поставить своих людей на ноги. Это не делало их невиновными. Вито стрелял в Инес и едва не пришиб Андата. Среди них были бывшие стражники, вооружённые люди, возможно, убийцы. Но слова Данатеса “банда в опустевшем поселении” теперь звучали слишком удобно.

Данатес либо не знал всего, либо знал и намеренно не сказал. Оба варианта мне не особо нравились.

Мы достали вторую коробку и отнесли к первой.

Третью нашли под передним сиденьем повозки. Она была меньше остальных, но тяжелее. Красный круг почти стёрся. Пётр провёл по нему пальцем и сразу убрал руку.

– Последняя.

– Уверен?

– Остальные пути ведут к обычным ящикам.

– Твоя способность умеет различать содержимое?

– Я ищу не содержимое. Я ищу то, что нам нужно.

– Звучит удобно.

– Пока ты точно знаешь, что тебе нужно.

Мы подняли третью коробку.

Вдалеке всё ещё кричали. Представление Сайпа продолжалось. В какой-то момент послышался чей-то возмущённый голос:

– Он был здесь секунду назад!

Затем другой:

– Кто вообще первым его увидел?

Потом третий:

– Ты и увидел!

– Я?!

К тому моменту, когда третья коробка оказалась в стоке, у меня болели руки, спина и та часть головы, которая отвечала за сомнения в людях. Мы прикрыли груз досками и старой тканью. Снаружи всё выглядело как обычная куча мусора у стены.

– Всего три, – сказал я.

– Всего три.

– Данатес говорил о коробках так, будто их здесь склад.

– Возможно, он не знал точное количество.

– Возможно. А возможно раздувал специально.

Я посмотрел в сторону площади.

Повозка теперь казалась почти пустой только потому, что мы успели перерыть половину груза. На деле там всё ещё оставалось достаточно припасов, чтобы кормить и снабжать людей какое-то время.

– Это не похоже на лагерь обычных бандитов.

– Они сами это понимают, – сказал Пётр. – Ты слышал разговор.

– Охотники за Убийцами.

– Ослабевшие.

– И Линчеватели.

– Один из них.

– Мертвец, если правильно помню.

Пётр чуть сузил глаза.

– Его здесь нет.

– Вито говорил, что он ищет Инес.

– Попрошу, не ищет, а шлёт послания. Многие шлют их ей.

– И многие нанимают людей, чтобы в неё стреляли?

– Некоторые просто не особо вежливые.

Я хотел спросить, откуда Пётр знает это всё. Потом решил оставить вопросы до момента, когда мы не будем стоять рядом с похищенными коробками и ожидать возвращения десятка вооружённых людей.

– Нужно дать Сайпу сигнал, – сказал я.

– Да.

– А какой?

Пётр протянул мне небольшой металлический кружок с отверстием.

– Свистнуть дважды. Коротко, потом долго.

Я посмотрел на него.

– Почему ты не сделаешь?

– Я останусь с коробками.

– А если сюда придут?

– Тогда путь изменится.

Очень успокаивающе.

Я взял свисток и пошёл обратно, до места, где собрались люди, было недалеко. Я держался за домами, хотя необходимость в скрытности уже казалась слабее. Большинство действительно ушло на северную сторону деревни. Иногда впереди мелькали фигуры. Кто-то пробегал между домами, кто-то звал остальных, кто-то ругался на человека, который видел чужака, но теперь не мог нормально описать его лицо.

Сайпа среди них я не замечал. Это, верно, означало, что маскировка работает.

Я собирался подойти ближе, свистнуть и уйти. Простое действие. Наконец-то. Короткий звук, длинный звук, затем назад к Петру и коробкам. Возможно, после этого мы доберёмся до лошади, погрузим ящики и покинем Полпуты без выстрелов, ран, новых врагов и очередного объяснения от прежнего меня во сне.

Мысль была настолько приятной, что сразу показалась подозрительной.

Вито вышел из дома справа.

Я едва не столкнулся с ним. Между нами оставалось достаточно расстояния, чтобы он меня не заметил. Он смотрел вперёд, шёл быстро, держал ружьё обеими руками. Не на плече. Не за ремнём. Наперевес.

Я отступил за угол. Вито прошёл мимо. Лицо у него было спокойным. Не тем злым, раздражённым лицом, которое я видел у двора и возле Ноа. Теперь решение уже было принято. Человек, который долго спорил с собой и наконец убедил единственного слушателя.

Он говорил вполголоса. Не мне. Самому себе.

– Пора кончать с этим.

Я задержал дыхание. Вито шёл дальше.

– Полный бред... Докатились...

Остальные слова потерялись в шуме. Я осторожно пошёл следом, держась за домами. Свисток лежал в ладони. Нужно было использовать его. Дать сигнал Сайпу. Вернуться к Петру. Вито продолжал говорить.

– Я особым желанием подыхать не обладаю...

Он перехватил ружьё удобнее.

– Но вот ему пора.

Я остановился. Вито тоже на мгновение замедлил шаг. Потом тихо добавил:

– Ничего личного...

Он пошёл к площади. Я двинулся следом, не столь потому, что решил вмешаться, просто хотел понять. Увидеть, к кому он идёт. Возможно, собирался застрелить одного из тех выдуманных чужаков, которых Сайп гонял по деревне. Возможно, заметил маскировку.

Вито свернул в узкую улицу, ведущую к северной окраине.

Там собрались люди, почти все, кого Сайп увёл от повозки. Они стояли у старого зернохранилища, спорили, показывали на крышу, на землю, на проход между домами. Один держал обломок ткани. Другой утверждал, что видел человека, который прыгнул через ограду. Третий говорил, что никакого человека не было, а их просто водят за нос.

Сайп находился среди них.

Я узнал его не сразу. Он стоял сбоку, согнувшись, тяжело дышал и что-то объяснял двум вооружённым мужчинам. Лицо, голос, движения всё ещё принадлежали чужому человеку. На меня он не смотрел.

Свисток всё ещё был у меня в руке.

Ноа стоял позади толпы.

Не в самом центре. Даже не рядом с людьми. Чуть в стороне, у стены низкого дома, с закрытой книгой под рукой. Он наблюдал. Без особого раздражения и без страха. Скорее думал о чём-то своём, пока его люди спорили из-за неизвестного, которого никто толком не видел. Похоже, происходящее его почти не волновало. Он уже собирался возвращаться к повозке.

Вито уверенно шёл к нему.

Я видел ружьё. Видел, как правая рука легла ближе к спуску. Видел, как он держится позади, чтобы люди закрывали его от Ноа.

И всё равно понял слишком поздно.

Вито не собирался искать чужака.

Не собирался помогать.

Он шёл к своему боссу, к человеку, который не позволил ему погибнуть в красивой бессмысленной войне. К человеку, который предпочёл припасы, сделки и унизительное выживание. К человеку, который хотел поставить своих людей на ноги, когда Вито уже решил, что единственный достойный след в истории оставляют кровью.

Это было не моё дело. Я не знал Ноа. Не знал, сколько людей он убил. Не знал, почему Охотники за Убийцами оказались здесь. Не знал, кого они называли гильдейскими ублюдками и сколько из этих “ублюдков” действительно заслуживали смерти. Возможно, Ноа был хуже Вито. Возможно, именно он приказал стрелять в Инес. Возможно, коробки стабилизированных частиц он собирался использовать так, что Данатес ещё покажется самым разумным человеком в мире.

Я приехал забрать груз.

Груз был у нас.

Нужно было свистнуть Сайпу и уйти.

Я не имел отношения к их разборкам. Не должен был вмешиваться.

Ноа повернулся к толпе спиной.

Вито поднял ружьё и подошёл ещё ближе.

Между дулом и головой Ноа осталось несколько шагов.

– Стой! – крикнул я.

Ноа повернулся на голос.

Вито уже направил ружьё ему в голову.

Выстрел.

Глава 18. Компаньон

Пуля долетела до лба Ноа.

Я увидел это слишком ясно.

Короткая вспышка у дула. Дым. Металл, пересекающий расстояние быстрее, чем глаз успевает честно признать движение. Ноа ещё поворачивался ко мне, не понимая, почему какой-то неизвестный кричит ему остановиться. Вито стоял за его спиной, ружьё прижато к плечу, лицо уже застыло в ожидании результата.

Я не остановил пулю.

Даже не пытался.

Остановить сам предмет было бы слишком сложно. Слишком много движения, слишком мало времени, почти никакого понимания. Вместо этого я ухватился за то, что должно было произойти при столкновении. За удар. За разрыв кожи, кости и всего, что находилось глубже. За короткую прямую дорогу, по которой чужое решение собиралось пройти сквозь голову Ноа.

И отодвинул её.

Пуля коснулась его лба.

На мгновение замерла там, будто упёрлась в невидимое стекло.

Потом упала.

Металл ударился о землю, один раз подпрыгнул и покатился между сапогами людей. Звук оказался неожиданно тихим. Почти жалким. Совсем не похожим на звук смерти, которая уже произошла, но пока не получила разрешения закончить работу.

Ноа не отшатнулся.

Не схватился за голову.

Он посмотрел вниз, на пулю. Затем медленно поднял взгляд на меня. На его лице не было ни благодарности, ни страха. Только тяжёлое непонимание человека, который ещё не успел решить, жив он или просто недостаточно быстро это осознал.

Дышал он громко.

Один вдох.

Второй.

Потом Ноа повернулся к ружью.

И лишь после этого посмотрел на Вито.

Молчание вокруг стало настолько плотным, что в нём можно было различить, как кто-то рядом переминается с ноги на ногу. Люди больше не спорили о чужаке, которого якобы видели между домами. Не смотрели на крыши, ограды и следы, придуманные Сайпом. Все увидели главное.

Вито выстрелил в своего босса.

Ноа должен был умереть.

Но не умер.

– Это невозможно, – сказал Вито.

Сначала тихо. Почти себе.

Затем громче:

– Это невозможно!

Он отступил на шаг и дёрнул ружьё к себе. Паника уже была на его лице, в широко открытых глазах, в слишком резком дыхании, но руки не дрожали. Стоило отдать ему должное. Вито мог выглядеть человеком, у которого мир только что отказался выполнять понятные правила, но оружие он перезаряжал быстро.

Рука открыла механизм.

Пальцы отбросили использованную часть.

Новый заряд оказался внутри.

Всё заняло несколько мгновений.

Ноа уже шёл к нему.

Не бежал. Не кричал. Не требовал объяснений. Просто двигался вперёд уверенно, тяжело, будто весь путь от пули до Вито был продолжением одного решения.

Люди расступались.

Кто-то ещё держал оружие, но никто его не поднял. Возможно, не понимали, кого защищать. Возможно, боялись сделать выбор раньше Ноа. Один из мужчин приоткрыл рот, собираясь заговорить, но так и не издал ни звука.

Вито закончил перезаряжать.

Поднял лицо.

Он почти успел вскинуть ружьё.

Ноа ударил его в лицо.

Один раз.

Без замаха, красивой стойки и предупреждения. Тяжёлый короткий удар, в который ушло всё движение вперёд. Голова Вито дёрнулась в сторону, ноги потеряли опору. Он рухнул на землю так быстро, что ружьё осталось у него в руках ещё на мгновение, а потом выпало и легло рядом.

Вито не пошевелился.

Ноа остановился над ним.

Тяжело вдохнул.

Выдохнул.

Только теперь кто-то в толпе заговорил:

– Он правда...

– Я видел.

– Пуля же попала.

– В лоб.

– Она упала.

– Как она могла...

– Он стрелял в Ноа?

Шёпот разошёлся сразу по нескольким голосам. Люди смотрели то на Вито, то на пулю, то на меня. От прежней уверенности, с которой они бегали за выдуманным Сайпом нарушителем, ничего не осталось. Даже сам Сайп пока не двигался. Я нашёл его среди остальных только потому, что уже знал, кого искать. Всё ещё чужая одежда, чужая походка, грязный платок, лицо человека, которому до происходящего есть дело лишь потому, что потом придётся убирать последствия.

Но глаза были его.

И смотрели они на меня.

Ноа нагнулся, поднял ружьё Вито и разрядил его. Движения оставались спокойными. Слишком спокойными. Только дыхание выдавало, что тело понимает произошедшее лучше лица.

Один из людей наконец решился подойти.

– Ноа...

Тот поднял ладонь.

Этого хватило.

Никто больше не заговорил.

Ноа посмотрел на лежащего Вито. Потом на пулю. Затем направился ко мне.

Я не отступил. Мысль об этом была. Очень разумная. Но человек, в которого только что выстрелили, обычно имеет право хотя бы подойти к тому, кто почему-то оказался связан с его продолжающейся жизнью. К тому же убежать далеко я бы вряд-ли успел.

В целом обстоятельства не располагали к красивому бегству.

Ноа остановился совсем рядом.

Теперь я разглядел маленькое тёмное пятно у него на лбу. Не кровь. Скорее след от металла и пороховой пыли. Кожа осталась целой.

Пока.

Он смотрел мне прямо в глаза.

Долго.

Я попытался не моргать. Не из желания победить в этом бессмысленном соревновании, просто боялся, что стоит отвести взгляд, и я сильнее почувствую то, что теперь находилось внутри меня.

Событие.

Удар пули.

Смерть Ноа, свёрнутая и удерживаемая где-то рядом с остальными отложенными вещами.

Она была тяжелее звуков. Тяжелее порезов. Не огромной, не такой, чтобы сразу свалить меня с ног, но другой. Чёткой. Направленной. Словно в моей голове появилась тонкая металлическая спица, одним концом упирающаяся в меня, а другим в его лоб.

– Вот, значит, как, – сказал Ноа.

Голос звучал хрипло. Он снова глубоко вдохнул.

– Я знал, что в этой деревне оказался кто-то посторонний. Зато не знал, что этот посторонний окажется тем, кто спасёт мне жизнь.

– Строго говоря, я не спас вашу жизнь.

Слова вышли тише, чем хотелось.

– Я... всего лишь отодвинул смерть.

Ноа медленно кивнул.

Будто именно такого ответа и ожидал. Или просто в его дне уже случилось достаточно невозможного, чтобы ещё одна странность не заслуживала отдельного удивления.

– Ах, – произнёс он. – Вот как.

Он сунул руку под плащ и достал тонкую трубочку, завёрнутую в светлую бумагу. Один конец был чуть темнее другого. Следом появился маленький металлический предмет, похожий на плоскую коробочку. Ноа открыл крышку, несколько раз провёл пальцем по колесику. Высеклась искра. Внутри загорелся небольшой огонь.

Он поднёс его к бумажной трубочке.

Конец затлел.

Ноа вдохнул дым, убрал металлическую коробочку в карман и посмотрел вверх. Серая струя вышла из его рта и растворилась в таком же сером небе.

– Ничего не бывает бесплатно, верно? – спросил он.

Я молчал.

– И сколько же с меня?

– Вы неправильно меня поняли.

Я уже собирался объяснить.

Рассказать, что не требую оплаты. Что крикнул, потому что увидел оружие. Что любой человек на моём месте сделал бы то же самое, хотя это было очевидной ложью: большинство людей на моём месте не умели откладывать пулю, а некоторые вполне разумно предпочли бы не вмешиваться в убийство главы чужой разваливающейся организации.

Но слова остановились.

Вместе с ними остановилось и всё остальное.

Дым над головой Ноа. Перешёптывания его людей. Вито, лежащий на земле. Сайп в чужой одежде. Тяжесть события, удерживаемого внутри.

Меня пробрала дрожь.

Не сильная. Только пальцы на мгновение перестали чувствоваться своими.

Я посмотрел на руки.

На них были тёмные перчатки, испачканные землёй и пылью с крыш Полпут. Между пальцами забилась грязь. На ткани остались старые следы крови от порезов, но они почти сливались с чёрным.

Потом изображение раздвоилось.

Поверх моих рук легли другие.

Белые перчатки.

Чистые когда-то, теперь залитые кровью до запястий. Кровь была свежей, густой, блестела так ярко, будто вокруг снова существовал свет. Эти руки не дрожали. Они спокойно держали чью-то жизнь, как предмет, цену которого уже успели подсчитать.

Я моргнул.

Остались чёрные перчатки.

Грязные.

Мои.

По крайней мере, сейчас.

Это ли имел в виду прежний я?

Спасённая жизнь. Услуга. Секрет. Верность. Возможность получить выгоду там, где другой человек увидел бы только правильный поступок и повод почувствовать себя лучше.

Я не был уверен, что спас Ноа из сострадания.

Хотелось бы так думать. Очень удобно. Я увидел человека перед смертью, крикнул, использовал силу и сохранил ему жизнь. Почти благородно.

Только за несколько минут до этого я подслушивал его разговор. Знал, что у него есть люди, знания, организация, связь с Мертвецом и Линчевателями. Знал, что Данатес отправил меня сюда, не объяснив половины происходящего. Знал, что Ноа может дать ответы.

Я побежал за Вито не только ради Ноа.

Я хотел понять.

А когда понял, что происходит, не позволил единственному человеку, способному нормально объяснить происходящее, умереть.

Альтруизм здесь стоял далеко не первым. Я понимал это лучше любого другого.

Ноа всё ещё ждал ответа. Не слишком заинтересованно. Он курил, поглядывал на своих людей, на Вито, на меня. Будто уже смирился с тем, что цена может оказаться неприятной. Или со смертью. В его положении одно от другого отличалось не так уж сильно.

– Так вот, – сказал я. – Дайте объясню.

– Объясняй.

– Моя сила позволяет отодвинуть событие. Не устранить его целиком.

Я говорил медленнее, подбирая слова. Не потому, что не знал смысла, а потому что некоторые части правды лучше выдавать в правильном порядке.

– Пуля коснулась вашего лба. Она должна была передать движение дальше. Пробить кожу, кость, пройти сквозь голову. Я отодвинул этот результат. Но он не исчез.

Ноа вынул бумажную трубочку изо рта.

– То есть?

– Пройдёт время, и импульс выстрела всё равно пройдёт через вашу голову. Уже без самой пули. Результат будет таким же.

Ноа посмотрел на упавший металл.

– Вот оно как.

Он снова затянулся.

– То есть моя жизнь буквально прямо сейчас на таймере?

– Да.

– Какой забавный поворот событий.

Голос стал суше, взгляд внимательнее. Ноа наконец перестал рассматривать меня как странного мальчишку, случайно оказавшегося рядом. Теперь он пытался понять, что именно стоит перед ним и насколько быстро это может стать новой проблемой.

– И, собственно, тут я могу сделать вам предложение, – сказал я.

Его брови чуть поднялись.

Слова вдруг пошли легче.

Секунду назад я не мог объяснить собственный поступок. Теперь каждая следующая фраза уже стояла на месте, будто разговор провели раньше, а мне оставалось его повторить.

Мне это не понравилось, но я не остановился.

– Можно на ты, пацан, – сказал Ноа. – Странно слушать вежливость от человека, который держит мою смерть за горло.

– Меня зовут Кай.

Я протянул руку не сразу. Сначала просто назвался. Хотелось, чтобы хотя бы одна часть этого разговора принадлежала не моей силе и не прежнему мне.

– Рад познакомиться, Ноа.

Он посмотрел на меня внимательнее.

– Вот, значит, как. Кай.

Имя прозвучало в его голосе спокойно, без насмешки.

– Что ж, какое предложение у тебя имеется?

Я чувствовал отложенный удар.

Не как точное число. Скорее как внутренние часы, которые уже начали двигаться. Событие могло оставаться удержанным достаточно долго, но не бесконечно без моего участия. Если отпустить его полностью, Ноа умрёт. Если снова сдвинуть момент, появится новая нагрузка. Потом ещё одна.

Сутки.

Я почему-то знал предел. Возможно, прежний я успел проверить его. Возможно, тело знало. Возможно, способность сама подсказывала, когда натянутая нить начнёт рваться.

– Спустя сутки по моим внутренним часам действие силы прекратится, – сказал я. – Вы... ты погибнешь.

Ноа спокойно курил.

– Обнадёживает.

– Но я могу продолжать откладывать последствия выстрела. Передвигать момент дальше. Ты заинтересован?

Ноа хмыкнул.

Потом улыбнулся.

Улыбка стала шире, почти превратилась в смех, но он сдержался.

– А кто хочет сдохнуть?

Он посмотрел на людей вокруг. Они уже перестали перешёптываться так открыто, однако слушали все. Даже те, кто делал вид, что занят Вито.

– Ладно. Что же ты хочешь за этот аттракцион невиданной щедрости?

– Мне нужно присутствовать рядом с человеком, на которого действует сила. Только так я смогу отслеживать событие и продолжать его отодвигать.

Это было не совсем точное объяснение. Расстояние я сам пока не понимал. Возможно, мог отойти далеко. Возможно, событие продолжало бы висеть и без меня. Но проверять это на человеке, чья голова должна была лопнуть изнутри, казалось не лучшим способом узнать пределы способности.

Кроме того, для предложения точность была достаточной.

– Соответственно, – продолжил я, – почему бы тебе не стать моим...

Слово “слугой” появилось первым.

Я его не произнёс.

Следом пришло “должником”. Тоже подходило. Но слишком хорошо совпадало с голосом прежнего меня, который советовал выжимать максимум выгоды из каждой спасённой жизни.

Я посмотрел на Ноа.

На его людей.

На Вито, связанного теперь несколькими мужчинами. Они уже пришли в себя быстрее своего бывшего товарища и действовали без приказа, будто понимали настроение босса. Один забрал ружьё, второй стянул руки Вито ремнём, третий проверил дыхание.

Я мог потребовать что угодно.

Ноа это понимал.

Его люди тоже.

Именно поэтому некоторые слова сейчас были важнее выгоды.

– Компаньоном, – закончил я.

Я протянул руку.

Ноа посмотрел на неё.

Затем на меня.

Дым поднимался между нами и тут же уходил в сторону под ветром. Бумажная трубочка почти догорела. Он вынул её изо рта и некоторое время молчал.

– Пусть я и не в лучшем положении в рамках подобного договора, – сказал он наконец, – но, уверен, мы можем обсудить его подробнее?

Я не опустил руку.

– Конечно. Я же не изверг.

На этом месте где-то внутри меня очень тихо засмеялся прежний я. Не настоящий голос. Просто память о выражении его лица.

Я продолжил:

– Уверен, твои знания и навыки пригодились бы моей группе.

– То, что ты не один, я и так понял.

Ноа снова взглянул на площадь и окружающие дома.

– Слишком много событий за раз. Как минимум тот дурак, что отвлёк моих людей, точно из твоей группы. А с момента, как я отошёл от телеги, прошло не так много времени. Значит, либо ты достаточно силён и быстр, чтобы перетащить всё интересное в одиночку, либо сделал это не один. Может, кто-то до сих пор что-то делает с телегой.

Он говорил без спешки.

Только что получил пулю в голову, нокаутировал своего убийцу и узнал, что умрёт через сутки, однако уже успел разобрать ситуацию лучше, чем я за всё время в деревне.

Ноа определённо умел ориентироваться.

Это было хорошо.

И очень неудобно.

– Всё верно, – ответил я. – Нас трое.

Из толпы донёсся короткий смешок. Я почти сразу узнал Сайпа, хотя голос всё ещё был чужим.

Ноа повернул голову, но не понял, кто именно засмеялся.

– Всего трое, – произнёс он. – Не густо.

Его взгляд прошёл по людям.

– И всего трое смогли провести нас всех. Это лишь подтверждает то, о чём я думал.

Он провёл ладонью по лицу, потом снял одну перчатку. Под ней оказалась грубая рука с тёмными следами на пальцах и несколькими старыми шрамами.

– Всё, чего я хочу, – чтобы мои ребята остались нетронуты. И чтобы мне не приказывали бред вроде “постой на четвереньках” или “полай как собака”. В дальнейшем предпочту, чтобы мы были партнёрами. Пусть я буду ниже по положению, если тебе так спокойнее, но не рабом.

– Полностью согласен, – ответил я прежде, чем он успел продолжить. – Доброкачественные отношения можно построить только при равном статусе. Не правда ли?

Ноа посмотрел на меня с подозрением.

Наверное, слово прозвучало слишком правильно. Или слишком странно для человека, который ещё несколько минут назад выглядел растерянным. Я и сам это чувствовал. Словно внутри сменился кто-то, кто держал спину ровнее и заранее знал, в какой момент нужно улыбнуться.

Я улыбнулся.

Получилось почти естественно.

Ноа наконец протянул освобождённую от перчатки руку.

– Ты, чёрт возьми, целиком и полностью прав.

Мы пожали руки.

Его ладонь была тёплой.

Моя, кажется, холодной.

В момент прикосновения отложенное событие отозвалось сильнее. Тонкая спица внутри будто натянулась. Перед глазами на секунду возникло движение, которого ещё не случилось: голова Ноа дёргается назад, из затылка выходит невидимый удар, тело падает.

Я удержал событие.

Картина исчезла.

Рукопожатие продолжалось всего несколько мгновений, но успело показаться подписью под договором, который никто из нас не мог прочитать полностью.

Люди Ноа к этому времени уже связали Вито. Он начал приходить в себя, тихо застонал и попытался пошевелить руками. Один из мужчин прижал его к земле коленом.

Ноа отпустил мою руку.

Подошёл к пуле и поднял её.

Металл лежал на ладони деформированный, приплюснутый с одной стороны. Ноа повертел его между пальцами, затем спрятал в карман.

– На память, – сказал он.

– О собственной смерти?

– О неудавшемся убийстве. Смерть пока вполне удалась, ты просто не позволяешь ей закончиться.

В толпе снова прошёл шёпот.

Сайп наконец вышел вперёд.

Сначала я не понял, зачем чужой уставший работник идёт прямо к нам. Потом он сорвал с головы грязный платок, выпрямился, перестал волочить ногу. Лицо не изменилось, но всё остальное вдруг встало на свои места.

Несколько человек схватились за оружие.

Ноа поднял руку.

– Стоять.

Сайп снял чужую куртку, перекинул её через плечо и посмотрел на меня.

– Вот оно как.

Говорил он уже своим голосом.

Люди вокруг зашумели громче.

– Это он!

– Он нас водил!

– Да как...

– Я частично слышал ваш разговор, – продолжил Сайп, будто никто вокруг не собирался его бить. – Но не ожидал, что вся эта история кончится... так.

– Так она и не кончилась, – ответил я. – Считай, мы просто справились с задачей менее насильственным путём. Нам ведь...

– Да, – перебил он. – Мы в любом случае должны были разобраться с присутствием этой группы на территориях, подконтрольных Маренаю. Считай, ты упростил нам задачу.

Ноа посмотрел на него.

– Маренай считает Полпуты своей территорией?

– Маренай много чего считает своим, пока не приходит время чинить крыши, – сказал Сайп. – Но формально да.

– Значит, ты из стражи?

– Иногда.

– Удобная должность.

– Я человек разносторонний.

Ноа оглянулся на своих людей.

– Отнесите Вито в ратушу. В подвал. Свяжите нормально, но не ломайте ему ничего лишнего.

– Он пытался тебя убить, – произнёс мужчина, державший Вито за плечо.

– Я заметил.

– И всё?

– А ты хочешь, чтобы я сейчас пристрелил его и следующие вечности мы провели в одной петле?

Мужчина ничего не ответил.

– В подвал, – повторил Ноа.

Вито унесли.

Кто-то поднял с земли его ружьё. Остальные продолжали смотреть на нас, но прежней угрозы уже не было. Скорее усталое ожидание. Люди понимали, что порядок изменился, только ещё не знали, насколько.

Сайп подошёл ближе и понизил голос:

– Пётр ждёт возле коробок. Лучше объяснить ему всё раньше, чем он сам решит, что случилось.

– Он умеет находить хорошие объяснения?

– Он умеет находить те, после которых хочется проверить, не собирается ли кто-то умереть.

Ноа затушил остаток бумажной трубочки подошвой.

– Идите. Мне нужно разобраться с людьми. Я никуда не денусь.

Он коснулся пальцем лба.

– По понятным причинам.

Мы с Сайпом пошли обратно к бару.

Я чувствовал взгляд Ноа в спину. Впрочем, теперь он мог смотреть на меня сколько угодно. Уйти далеко действительно не получится. Даже если он попробует, ему придётся вернуться до того, как внутренние часы дойдут до конца.

Мне следовало испытывать вину.

Наверное.

Но вместо неё внутри было странное спокойствие. Я сделал предложение. Ноа согласился. Никого не заставили становиться рабом. Его людей не тронули. Вито жив. Коробки у нас.

Только всё это держалось на том, что я мог позволить человеку умереть.

Очень равноправные отношения.

– Ты сейчас в порядке? – спросил Сайп.

– Да.

– Врёшь.

– Не уверен.

– Уже честнее.

Мы обогнули дом. Сайп на ходу снимал остатки маскировки: вытер лицо краем чужой рубахи, расправил волосы, вернул привычную походку. Куртку он оставил на ограде.

– Вернёшь владельцу? – спросил я.

– Она сама найдёт дорогу.

– Куртка?

– Владелец. Он ходит без неё и наверняка очень мотивирован.

– А остальная одежда?

– В подвале.

– Ты забрал у человека всё.

– Я не знал, что именно понадобится для искусства.

Пётр ждал за баром возле сухого стока.

Он стоял над спрятанными коробками и смотрел в сторону площади. Когда мы появились, золотые глаза сразу остановились на мне. Затем на Сайпе. Потом снова на мне.

– Был выстрел, – сказал он.

– Был, – ответил Сайп.

– В кого?

– В Ноа.

Пётр чуть нахмурился.

– Он умер?

– Технически, – сказал я, – да.

На лице Петра появилось первое выражение.

Удивление.

Затем глаза сузились.

– Технически?

– Вито выстрелил ему в голову. Я отодвинул последствия.

Удивление сменилось пониманием. Потом беспокойством. Следом чем-то почти похожим на раздражение.

– И что теперь?

– Теперь Ноа мой компаньон.

Пётр моргнул.

Один раз.

Второй.

Посмотрел на Сайпа.

Тот развёл руками.

– Я тоже слышал примерно это.

– Он твой кто?

– Компаньон.

– Почему?

– Потому что без меня он умрёт.

Теперь Пётр смотрел так, будто ему действительно читали фантастический рассказ, причём рассказчик успел потерять несколько страниц и решил заменить их импровизацией.

– Ты заставил главаря банды присоединиться к тебе угрозой смерти?

– Я предложил.

– После того как сделал его смерть зависимой от себя.

– Это сделал Вито.

– А ты сделал так, чтобы она не закончилась.

– Именно.

– И теперь требуешь, чтобы он ходил рядом.

– Не требую. Он согласился.

Пётр перевёл взгляд на Сайпа.

– Ты почему позволил?

– Я был переодет.

– Это не ответ.

– Другого пока нет.

Пётр несколько секунд молчал. За это время по его лицу успели пройти недоверие, злость, желание рассмеяться, усталость и нечто похожее на осторожное уважение. В конце он снова стал серьёзным.

– Тогда задерживаться здесь больше нельзя, – сказал он. – У нас коробки. Теперь ещё и главарь. Его люди могут передумать.

– Могут, – согласился Сайп. – Но сначала нужно помочь местным.

– Зачем?

– Потому что они местные.

– Это не ответ.

– Для меня – более чем.

Сайп посмотрел на дома Полпут.

За окнами появлялись лица. Жители уже слышали выстрел, крики, спор. Кто-то вышел на улицу, но держался в стороне от людей Ноа. Старуха стояла у двери с деревянной палкой в руке. Мужчина с перевязанным плечом что-то говорил двум женщинам. Несколько детей прятались за пустой бочкой и выглядывали по очереди.

– Здесь останется стража? – спросил Сайп.

– Не наша, – ответил Пётр.

– Люди Ноа?

– Возможно. Если не разбегутся.

– А если разбегутся, деревня снова останется пустой. Или сюда придут другие.

– Маренай не обязан забирать всех встреченных людей.

– Не обязан.

– Тогда это бесполезно.

Сайп повернулся к нему.

– Большая часть полезных вещей сначала выглядит бесполезной. Особенно если ты привык считать только то, что даёт результат сразу.

– Большая часть бесполезных вещей тоже выглядит бесполезной.

– Вот поэтому приходится иногда проверять.

Пётр вздохнул.

– Мы должны уходить.

– Вы и уходите. Я пройдусь по домам. Предложу местным место в Маренае. Хотя бы временное. Когда сюда придёт стража за остатками банды, людей можно будет сопроводить вместе с ними.

– В городе не хватит мест.

– Найдётся.

– Откуда ты знаешь?

– Я старый. Нам положено уверенно говорить то, чего мы не проверяли.

Пётр посмотрел на меня, словно ожидал поддержки разумной стороны.

Я же продолжал думать о рукопожатии с Ноа.

О белых перчатках.

О том, как легко прозвучало слово “компаньон”.

– Пусть идёт, – сказал я.

– Я и без разрешения пошёл бы, – заметил Сайп.

– Тогда зачем спорил?

– Хотел почувствовать поддержку группы.

Он похлопал Петра по голове.

Пётр мгновенно сбил его руку.

– Не трогай.

– Вот. Поддержал.

Сайп ушёл к ближайшему дому.

Сначала медленно, без своей обычной показной лёгкости. Постучал в дверь, подождал. Ему открыл мужчина с пустым рукавом, закреплённым у плеча. Они заговорили. Слов я не слышал, но мужчина несколько раз посмотрел на дорогу к Маренаю.

Потом Сайп пошёл дальше.

– Бесполезно, – сказал Пётр.

– Возможно.

– Ты тоже так думаешь?

– Я думаю о другом.

– О Ноа?

– О себе.

Пётр посмотрел на меня внимательнее, но не стал спрашивать. За это я был ему благодарен.

Мы оставили коробки спрятанными и пошли к некоему большому зданию, возможно самому масштабному из всех в этой деревушке.

Пётр объяснил мне, что это вообще за место.

– Ратуша. Здание, где раньше управляли поселением, хранили записи, принимали решения и делали вид, что все слушаются.

– Почему “делали вид”?

– Потому что это управление.

Ратуша стояла у бывшей площади. Двухэтажная, широкая, с осыпавшейся штукатуркой и остатками выцветшего знака над входом. Когда-то она, наверное, была самым важным зданием Полпуты. Сейчас одно окно было заколочено, на другом вместо стекла натянута ткань. Ступени у двери просели.

Ноа стоял у входа и курил.

Вторая тонкая бумажная трубочка тлела у него между пальцами.

– Уже второй используешь? – спросил я.

Он посмотрел на меня вопросительно.

На мгновение в его лице появилось выражение человека, которому задали очень странный вопрос. Возможно, даже человека, смотрящего на дурака.

Я этого почти не заметил.

Пётр заметил.

Золотые глаза остановились на Ноа. Тот перевёл взгляд на него, задержался, затем выражение исчезло.

– Что это за дымчатый препарат, который ты так стремишься использовать? – продолжил я.

Ноа посмотрел на трубочку.

– Это курительная смесь.

– Для чего?

– Позволяет мне быть спокойнее и рассудительнее.

– О. А могу я...

– Нет.

Он убрал руку чуть дальше.

– Хоть подрасти для приличия. Компаньон.

– Я не ребёнок.

– Поэтому и сказал “для приличия”, а не “для возраста”.

Пётр вмешался прежде, чем тишина успела решить, насколько неловкой ей стать.

– В этом здании тот самый предатель?

– Да, – ответил Ноа. – Бедолага там.

Пётр остановился.

– Бедолага?

– Именно.

– Ты называешь так человека, который прострелил тебе голову?

Ноа спокойно коснулся лба. Там по-прежнему не было ни раны, ни крови.

– Новости быстро расходятся, правда?

– Ты серьёзно ему сочувствуешь?

– Да.

Ноа затянулся, выпустил дым в сторону.

– Давайте напрямую, без недопонимания. Вито сбился с пути. Позволил тупости себя съесть. Но парень он смышлёный. Правда. Не могу поверить, что осмелился на такое. Тяжело ему это далось.

– Он нажал на спуск, – сказал Пётр.

– Я в курсе.

– В твою голову.

– Это тоже заметил.

– И всё равно называешь его бедолагой?

– Всё равно.

Пётр посмотрел на меня.

Я пожал плечами.

Для меня это мало что значило. Люди, пытающиеся убить друг друга и одновременно испытывающие жалость, уже не казались особым противоречием. Сайп прыгнул к Тени ради нас, а потом шутил. Инес могла пообещать убить Дэкса и тем самым выразить больше верности, чем многие солдаты.

Человеческие отношения в этом мире работали через странные формы.

– Этим он закончил историю Охотников за Убийцами, – продолжил Ноа. – Сегодня я произнесу последнюю речь, и организация прекратит существование.

Он посмотрел на ратушу.

– Я давно её готовил. Правда, не думал, что выступать придётся с отложенной пулей в голове и новым компаньоном рядом.

– Ты заранее собирался распустить организацию? – спросил я.

– Собирался.

– Тогда зачем перевозил коробки?

– Потому что перед роспуском люди не перестают хотеть есть. А некоторым нужно место, деньги и возможность не быть зарезанными теми, кого мы успели разозлить.

– Коробки для Линчевателей?

Ноа посмотрел на меня.

– Позже. Сначала узнаем, Вито просто решился на глупость или это часть чьего-то плана.

Он бросил остаток курительной смеси на землю и раздавил подошвой.

– Пойдёмте.

Мы вошли внутрь.

Коридор ратуши был тёмным, с низким потолком и стенами, на которых ещё висели старые доски с записями. Часть бумаги сгнила, часть сняли, но следы креплений остались. Ноа шёл впереди. Я держался за ним, Пётр рядом со мной.

– Тебе не кажется, что у него слишком охотно развязался язык? – тихо спросил Пётр.

– Ты о чём?

– Он спокойно водит нас везде и всё рассказывает. Как будто так и должно быть. Как будто мы не воры, которые пришли, забрали нужное, устроили переполох и ещё планировали...

– Я вас слышу, – сказал Ноа.

Он не обернулся. Шёл всё так же ровно, будто секунду назад был полностью погружён в собственные мысли.

Пётр замолчал.

Ноа остановился у лестницы в подвал и повернулся.

– Позволь прояснить, потомок рода златоглазых.

Пётр чуть поднял подбородок.

Ноа продолжил:

– Я всё помню. Знаю, кто вы и что сделали. Просто сейчас я ходячий труп. Буквально. Я больше не смогу управлять организацией, которая и до этого разваливалась, потому что, чтобы не сдохнуть, мне нужно находиться рядом с этим чудом из чудес.

Он указал на меня.

– Тогда какой смысл скрывать информацию, если она больше не может повлиять на мой труп?

– То есть у тебя развязался язык из страха смерти? – спросил Пётр.

Ноа закрыл глаза.

Медленно вдохнул.

Курительной смеси у него уже не было, и это, кажется, начинало сказываться.

– Ты меня слушаешь? Или у тебя ничего, кроме золотых глаз, не работает?

– Работает достаточно.

– Тогда отдельно для слаборазвитых. Мне просто стало всё равно. Информация больше ничего не стоит. Организация вот-вот прекратит существование. Я не собираюсь защищать секреты трупа, который уже начали закапывать. Ты. Меня. Понял?

Пётр кивнул.

– Понял. Нашему трупику захотелось поговорить перед смертью.

Ноа несколько секунд смотрел на него.

Потом ударил себя ладонью по лбу.

– Старые боги, зачем я вообще начал объяснять что-то выродку, погубившему весь свой род?

Воздух изменился.

Не буквально. Наверное.

Но я сразу почувствовал, как Пётр остановился внутри движения. Его золотые глаза вспыхнули ярче. Рука чуть сжалась. Он сделал половину шага к Ноа.

В этом не было детской обиды, только холодное, почти мгновенное решение причинить боль.

Но шаг не закончился.

Свет в глазах Петра дрогнул.

Он посмотрел куда-то мимо Ноа, будто увидел не человека, а путь, который откроется после удара. Затем снова пошёл вперёд. Глаза погасли до обычного золотого цвета.

Ноа отвернулся.

Я ничего не спросил, как бы интересно ни было.

Некоторые вопросы лучше задавать не сразу после того, как человек отказался от желания ударить собеседника лишь благодаря причинам, известным его глазам.

Мы спустились в подвал.

Там пахло сыростью, кровью и старым деревом. Две лампы стояли у стены. Рядом с Вито сидели двое мужчин. Один держал ружьё на коленях, второй прислонился к бочке. При нашем появлении оба поднялись.

Вито был связан.

Руки заведены назад, ноги стянуты ремнём. Лицо распухло после удара Ноа. У губы засохла кровь, один глаз открывался хуже другого. Он уже пришёл в себя, но сидел молча, глядя в пол.

– Оставьте нас, – сказал Ноа.

Один из мужчин посмотрел на меня и Петра.

– Они остаются.

Мужчины вышли.

Ноа подошёл к Вито.

Некоторое время просто стоял перед ним.

– Ну как? – спросил он. – Доволен собой, друг мой?

Вито не поднял головы.

– Я спрашиваю, доволен?

Молчание.

Ноа ударил его в живот.

Не так сильно, как по лицу на улице, но достаточно. Вито согнулся, насколько позволяли связанные руки. Воздух вышел из него коротким хрипом. Больше ни звука.

– Ты серьёзно? – голос Ноа стал громче. – Значит, вот как ты будешь вести себя теперь? Ты меня прикончил и будешь просто сидеть и молчать?

Вито медленно поднял лицо.

Посмотрел на Ноа.

В его взгляде не было раскаяния. Усталость, ненависть, презрение. Что-то ещё, похожее на облегчение человека, который наконец сделал то, о чём долго думал, и теперь больше не обязан притворяться.

Он сплюнул. Кровь, смешанная со слюной, не долетела до лица Ноа. Попала на одежду чуть ниже груди.

Ноа посмотрел на пятно, но не вытер.

– Ты погубил Охотников, – сказал Вито. Голос был хриплым. – Мы катились в бездну, пока ты стоял и смотрел. Хватит носить эту лицемерную маску.

– Какую маску?

– Будто тебе есть дело.

– Издеваешься?

Ноа присел перед ним.

– Я знаю, что не подхожу на роль лидера. Никогда не утверждал обратного. Это Метира перед уходом сказала, что вести людей должен я. Не я попросил её об этом. Не я убедил остальных. Я просто не хотел, чтобы наши люди...

– Сдохли как псины, – перебил Вито. – Я слышал. Поэтому ты решил дать им возможность сначала искупаться в стоках, а уже потом сдохнуть как псинам. Лучший...

Кулак Ноа ударил его в лицо.

Голова Вито откинулась. На каменный пол упали два зуба. Один несколько раз подпрыгнул и остановился рядом с сапогом Петра.

Тот посмотрел вниз.

Выражение лица не изменилось.

– Я никому не желал собачьей жизни, – сказал Ноа. – И не желаю. Даже тебе.

Он снова встал.

– Я не знаю, в чём состоял твой план. И уже не хочу знать. Если бы не мальчишка, перекрывший твою идиотию, мы бы сейчас просто застряли в петле. Ты бы убивал меня снова и снова. Я бы вспоминал всё за миг до смерти. Ты бы вспоминал перед выстрелом. И так, пока от нас не осталось бы ничего, кроме одного и того же момента.

Вито молчал.

– Думаешь, это спасло бы Охотников? – спросил Ноа. – Думаешь, люди после этого собрались бы и пошли умирать за красивое название? На что ты, чёрт тебя дери, надеялся?

Ответа не было.

Только тяжёлое дыхание.

Я наклонился к Петру и сказал почти беззвучно:

– Когда я встретил Вито после нашего разговора, он был на нервах.

Пётр чуть повернул голову.

– Насколько?

– Говорил сам с собой. Решение выглядело спонтанным. Он не шёл к Ноа заранее, пока не увидел его в стороне от остальных.

– То есть плана не было.

– Скорее всего.

Ноа услышал или догадался по нашему шёпоту. Он посмотрел на Вито ещё несколько секунд.

Молчания оказалось достаточно. Возможно, оно было даже честнее любого ответа.

Ноа резко развернулся и вышел из подвала.

Пётр посмотрел ему вслед, затем подошёл к Вито. Остановился напротив.

– И чё? – спросил он. – В чём план-то был?

Вито медленно поднял на него взгляд.

Даже связанный, избитый и лишившийся нескольких зубов, он сумел посмотреть с таким презрением, будто Пётр нарушил более важное правило, чем попытка убийства собственного босса.

– Я с тобой раньше в песочнице играл? Что за “чё”? Я тебя знать не знаю. Обращайтесь нормально. Или, что ещё лучше, валите отсюда.

– Ух, как грозно.

Пётр развернулся.

– Ладно, пошли. Задержались.

Мы вышли.

У входа в ратушу Ноа разговаривал с одним из своих людей. Мужчина выглядел растерянно, несколько раз оглядывался в сторону домов.

– Один из нарушителей ходит по деревне, – говорил он. – Если их ещё можно так называть. Спрашивает жителей, согласятся ли они уйти в Маренай, если сюда придёт стража и заберёт нас.

– Что отвечают?

– Большинство согласны. Не все. Старики в доме у колодца говорят, что никуда не пойдут. Ещё семья у бывшей мельницы не верит, что Маренай их пустит.

Ноа никак не прокомментировал.

Только кивнул.

– Собери всех наших на площади.

– Всех?

– Всех, кто ещё считает себя частью группы. Кроме Вито.

Мужчина ушёл.

Ноа посмотрел на нас.

– Ваш третий человек интересный.

– Он старый, – сказал Пётр.

– Это многое объясняет?

– Ничего.

– Тогда зачем сказал?

– Чтобы ты знал.

Ноа потёр переносицу.

– Начинаю понимать, почему Сайп постоянно курить не пробовал. Ему бы не помогло. – высказался Пётр.

Мы ждали на площади.

Люди собирались постепенно. Выходили из домов, складов, дворов. Те, кто ещё недавно гонялся за выдуманным чужаком, теперь переговаривались тише. Кто-то уже знал о Вито. Кто-то только увидел, что его среди остальных нет.

Я насчитал чуть больше двух десятков. Не армия. Даже не крупная банда, думаю.

Уставшие люди в разной одежде, с ружьями, клинками и остатками формы. Некоторые действительно выглядели бывшими стражниками. Один носил старый нагрудник без знака. У другого сохранилась половина зелёной перевязи. Были и совсем молодые на вид, хотя внешность здесь ничего не доказывала. Женщина с короткими волосами держала руку на плече мужчины, которому явно было трудно стоять. Кто-то принёс с собой кружку. Кто-то не успел отложить моток верёвки.

Жители Полпут оставались у домов.

Не подходили близко, но слушали.

Сайп появился последним. Он успел вернуть свою одежду, хотя одна штанина была испачкана сильнее другой. Встал рядом с нами. Пётр сразу отошёл на полшага, опасаясь очередной попытки потрогать его по голове.

Ноа поднялся на низкий деревянный помост у ратуши.

Когда-то оттуда, наверное, объявляли решения поселения, распределяли работу или говорили людям, что очередной урожай снова не оправдал надежд. Теперь дерево скрипнуло под главой организации, которую собирались распустить.

Ноа долго смотрел на людей.

Никто не торопил.

– Я готовил эту речь заранее, – сказал он. – Хотел подобрать правильный день. Правильное место. Дождаться, пока мы закончим с грузом, рассчитаемся с Линчевателями и хотя бы какое-то время сможем не думать, где брать еду.

Он провёл ладонью по лбу.

– Не вышло.

Несколько человек посмотрели на место, куда попала пуля.

– Когда Метира уходила, она сказала, что вести вас должен я. Многие согласились. Некоторые потому, что доверяли мне. Некоторые потому, что других желающих не нашлось. Кто-то, возможно, просто хотел посмотреть, насколько быстро я всё испорчу.

В толпе раздался короткий невесёлый смешок.

– Я тогда сказал, что не подхожу. Мне ответили: подходящих времён нет, значит, и подходящего лидера ждать бессмысленно. Я согласился. Не потому, что верил в себя. Потому что верил в вас.

Ноа замолчал.

Ветер прошёл по площади и качнул остатки ткани над бывшим складом.

– Охотники за Убийцами когда-то что-то значили. Я не стану рассказывать красивые сказки. Мы не были героями. Не защищали всех слабых и не наказывали каждого виновного. Мы ошибались. Убивали не тех. Иногда брали деньги. Иногда отказывались брать, потому что считали себя выше остальных. Но у нас была цель. Люди знали: если убийца считает, что ему ничего не угрожает, если прячется за гильдией, титулом или чужой армией, кто-то всё равно придёт.

Несколько человек опустили головы.

– Потом нас стало меньше. Врагов больше. Цель превратилась в привычку. Привычка в название. А название мы начали защищать сильнее людей, ради которых оно существовало.

Ноа посмотрел в сторону ратуши.

Туда, где в подвале сидел Вито.

– Сегодня один из нас решил, что лучше убить меня и оставить после себя красивый след, чем признать очевидное. Возможно, кто-то из вас думает так же. Возможно, считаете, что я продал остатки нашей гордости полоумному Линчевателю. Что припасы в повозке унизительнее смерти. Что Полпуты похожи на яму, в которой мы медленно сгниём.

Никто не перебивал.

– Вы правы, – сказал Ноа.

В толпе прошёл шум.

– Я не смог восстановить организацию. Не смог найти цель, которая вернула бы нам смысл. Не смог сделать так, чтобы люди снова произносили наше имя с уважением, а не вспоминали, сколько нас осталось. Я не смог даже удержать своего друга от мысли, что пуля в мою голову что-то исправит.

Он тяжело вдохнул.

– Но одного я всё-таки не сделал.

Ноа повысил голос:

– Я не отправил вас умирать ради того, чтобы мне было легче считать себя последним настоящим Охотником.

Тишина.

– Поэтому сегодня организация “Охотники за Убийцами” прекращает существование.

Кто-то резко вдохнул.

Женщина впереди сделала шаг, но мужчина рядом удержал её за локоть. Сразу несколько людей заговорили, однако Ноа поднял руку.

– Я закончу.

Шум стих не сразу.

– Больше нет приказов организации. Нет обязательств перед её именем. Нет долгов, которые вы должны платить просто потому, что когда-то пришли к нам. Хотите уйти – уходите. Хотите остаться в Полпутах – оставайтесь. Хотите попробовать добраться до другого города – я отдам вам всё, что осталось из припасов и денег.

Он посмотрел на Сайпа.

– Представитель Мареная предложил жителям деревни временное место в городе. Когда сюда придёт стража, вы можете остаться в Полпутах как обычные жители. Не как банда. Не как организация. Если Маренай согласится, часть из вас сможет уйти вместе с остальными.

– А ты? – спросил кто-то.

Ноа усмехнулся.

– Я нашёл новую работу.

Несколько взглядов переместились на меня.

– Вынужденно, – добавил он. – Но условия неплохие.

– Ты просто уходишь? – спросила женщина с короткими волосами.

– Да.

– После всего?

– Именно после всего.

Она отвернулась.

Ноа посмотрел на остальных.

– Мне жаль.

Эта фраза прозвучала тише всей речи.

– Мне жаль, что я не смог сделать больше. Жаль, что Метира ошиблась во мне. Жаль, что Вито оказался прав хотя бы в одном: мы слишком долго катились вниз и называли это сохранением организации.

Он выпрямился.

– Но я не стану извиняться за то, что вы ещё живы.

Никто не ответил.

– На этом всё.

Ноа сошёл с помоста.

Пафосный разворот немного испортило то, что доска под ногой скрипнула и едва не прогнулась. Но он удержался и сделал вид, что так и было задумано.

Люди остались на площади.

Кто-то сразу заговорил. Кто-то сел прямо на землю. Женщина с короткими волосами пошла вслед за Ноа, но остановилась через несколько шагов. Один мужчина снял со своего плеча старую перевязь и долго смотрел на неё.

Ноа подошёл к нам.

– Я отдал дополнительный приказ незадолго до речи, – сказал он. – Его развяжут через некоторое время после нашего отъезда. Чтобы не мешал.

– Ты про Вито? – уточнил Пётр.

Ноа посмотрел на него.

– Да, златоглазка. Про него.

Пётр прищурился.

– Златоглазка? – оживился Сайп. – А я и не задумывался о прозвищах. Пожалуй, возьму в обиход.

Пётр ударил его в плечо.

Сайп пошатнулся скорее для вида.

– Насилие над старшими. Я всё запомню.

– У тебя память не настолько хорошая.

– Вот поэтому и буду повторять.

Пётр демонстративно отвернулся.

Я смотрел на площадь.

На людей, которые ещё несколько минут назад принадлежали организации. Теперь они остались теми же людьми, в той же деревне, с тем же оружием, припасами и врагами. Изменилось только название.

Иногда этого достаточно, чтобы всё стало другим.

Иногда не меняется ничего.

Ноа стоял рядом. В его голове находилась смерть, которую удерживал я. Пётр смотрел на бывших Охотников и, наверное, видел несколько путей их будущего, даже без использования своих сил. Сайп уже искал глазами тех жителей, с которыми успел поговорить. За домами лежали три коробки стабилизированных частиц. За холмом ждала лошадь.

Я сделал то, чего хотел прежний я: спас жизнь и получил за неё человека. Его знания, навыки, возможно даже верность. Именно так он и советовал.

Только предложение произнёс я. Руку протянул я. Равный статус выбрал тоже я.

Или мне просто хотелось верить, что между нами ещё существует разница?

Я посмотрел на тёмные перчатки.

Белых поверх них больше не было.

Пока.

Ответа на вопрос, чью именно волю я исполнил, у меня не нашлось.

Прежнего себя.

Или нынешнего.

Глава 19. Дорога

К отъезду мы готовились дольше, чем собирались.

Три коробки стабилизированных частиц лежали у высохшего стока за баром. С виду они не отличались от обычного груза настолько, насколько хотелось бы: дерево, металлические углы, двойные крепления и выцветший красный круг на крышке. Только после первой встречи с такой коробкой я уже не мог смотреть на неё как на обычное дерево.

Одной хватило, чтобы осветить пустошь за повозкой Гала.

Трёх, вероятно, хватило бы, чтобы от Полпуты осталось название и несколько воронок в земле.

Сайп руководил креплением груза с уверенностью человека, который наверняка делал это раньше, но категорически не желал объяснять, когда и зачем. Коробки обернули плотной тканью, затем притянули ремнями к седельным рамам. По одной на каждое теневое животное. Несколько раз Сайп заставлял нас развязывать всё и начинать заново, потому что узел ему «не нравился взглядом».

Я занимался своей коробкой молча. Теневая верховая стояла рядом и время от времени поворачивала ко мне голову. Красные глаза следили, чтобы я не сделал ничего особенно глупого. Несколько раз она переступала с ноги на ногу, когда ремни касались дымки на боках. Ткань проходила сквозь неё не полностью, но глубже, чем должна была проходить сквозь обычную шерсть. Приходилось угадывать, где заканчивалась тень и начиналось настоящее тело.

Слово «настоящее» рядом с ней вообще казалось спорным.

Пока мы собирались, к Ноа подходили люди.

Сначала мужчина с перевязанным плечом. Он остановился рядом, долго не мог подобрать слов, затем просто протянул Ноа небольшой мешок. Внутри что-то тихо звякнуло.

– Оставь себе, – сказал Ноа.

– Мне не нужно.

– Мне тоже.

– Тебе нужнее.

Ноа посмотрел на мешок, потом всё же взял.

– Если там опять твоя дрянная смесь, я вернусь и заставлю тебя курить её самому.

– Там патроны.

– Ещё хуже.

Мужчина усмехнулся, но улыбка быстро исчезла. Он протянул руку. Ноа пожал её. Никаких речей, обещаний вернуться или просьб не забывать. Они постояли так несколько мгновений, затем мужчина отошёл.

Следующей пришла женщина с коротко остриженными волосами. Та самая, которая держалась ближе всех к помосту во время последней речи Ноа. Она ничего ему не дала. Только спросила:

– Точно решил?

– Да.

– Можешь остаться.

– Не могу.

Она взглянула на его лоб.

– Я не об этом.

Ноа помолчал.

– Знаю.

– Метира бы тебя прибила.

– Метира много чего хотела сделать. Обычно не успевала, потому что сначала долго объясняла, почему это справедливо.

Женщина едва заметно улыбнулась.

– Береги себя.

– Теперь этим занимается другой человек.

Она посмотрела на меня.

Я сделал вид, что очень занят ремнём.

– Маловат, – сказала она.

– Зато деловой.

– Я слышала.

– Слухи всё преувеличивают.

– Пулю в твоей голове тоже?

Ноа коснулся лба.

– Эту, скорее, недооценивают.

Женщина ушла, ничего больше не сказав.

Потом подходили ещё. Один вернул Ноа нож, который тот якобы забыл у него несколько лет назад. Ноа утверждал, что никогда не видел этот нож и вообще не понимает, почему у всех его бывших подчинённых внезапно проснулась совесть. Старик с лицом, покрытым глубокими складками, молча обнял его. Ноа сначала застыл, затем неловко похлопал его по спине. Молодой на вид парень попросил разрешения идти с нами. Ноа отказал.

– Я распустил организацию не для того, чтобы сразу собрать её вокруг другого названия.

– Но ты ведь не знаешь, куда идёшь.

– Именно поэтому.

– А если тебе понадобится помощь?

– Тогда я совершу страшное и унизительное действие.

– Какое?

– Попрошу.

Парень не поверил. По его лицу было видно.

Я закончил затягивать последний ремень, проверил крепления и отошёл от лошади. Дел больше не осталось. Пётр уже сидел возле своей теневой твари, сверяя какие-то записи. Сайп спорил со смотрителем бара, кому принадлежала украденная одежда и почему возвращение одной куртки должно считаться достаточным возмещением. Ноа продолжал прощаться.

Я смотрел на него и думал, как повёл бы себя на его месте.

Человек выстрелил ему в голову.

Он должен был умереть сразу. Не успеть понять, не успеть испугаться, не успеть решить, что делать дальше. Вместо этого пуля упала на землю, а смерть осталась внутри, отложенная моей силой.

Теперь Ноа знал точное условие.

Сутки рядом со мной, в чём правда не был уверен я сам.

Затем новое откладывание.

Потом ещё одно.

Его жизнь продолжалась только потому, что я этого хотел.

Испугался бы я?

Наверное, должен был.

Стал бы цепляться за человека, удерживающего мою смерть? Согласился бы следовать за ним куда угодно, выполнять приказы, терпеть унижение, лишь бы получить ещё один день? Или предпочёл бы отказаться? Дожить оставшееся время как хочется, а не превращаться в вещь, привязанную к чужой способности?

Я попытался представить. Один последний день.

Можно уйти за переход. Забраться на высокий холм. Смотреть на серое небо и ждать, пока внутри головы закончится отложенный выстрел. Можно найти людей, которых знал, сказать последние слова. Можно отомстить. Можно напиться тем странным дымчатым препаратом Ноа до состояния, при котором смерть покажется ещё одной плохо сформулированной новостью.

Можно согласиться на всё.

Правильного ответа я не нашёл.

Хуже было другое. Чем дольше думал, тем яснее становилось: если бы на месте Ноа оказался я, мне, возможно, было бы всё равно.

Не потому, что я хотел умереть.

Я не хотел. Наверное.

Но между «не хочу умереть» и «хочу жить» обнаружилась неприятно широкая пустота. Что именно я защищал?

Человек по имени Кай существовал около месяца. Имя я вынес из сна. Голос вернулся позже. Прошлое приходило чужими инструкциями. Сила принадлежала телу задолго до того, как я научился ею пользоваться. Оружие передал человек, которым я когда-то был. Знакомые прежнего меня не узнавали во мне близкого. Никто не посмотрел и не сказал: «Ты вернулся».

Я искал воспоминания, потому что без них оставался пустым.

Но что, если внутри действительно ничего важного не было?

Может, прежний я не оставил после себя никого, кто стал бы искать. Только письма, оружие, долги и инструкции самому себе. Может, его исчезновение прошло незаметно не из-за расстояния или тайны. Может, он просто не значил достаточно.

Тогда что значил я?

Месяц случайных решений.

Несколько людей в Маренае.

Этого было маловато для жизни.

При этом слишком много, чтобы просто исчезнуть.

Я не заметил, как начал сжимать ремень на седле. Ткань врезалась в пальцы. Лошадь повернула голову и посмотрела на меня.

В её взгляде снова было это раздражающее сочувствие.

– Не начинай, – тихо сказал я.

Она повела ухом.

Рука легла мне на плечо.

Резко.

Я дёрнулся и почти потянулся к ножу.

– Спокойно, – сказал Ноа.

Он стоял рядом. Достаточно близко, чтобы моя лошадь сразу напряглась. Дымка на её шее поднялась острыми волнами, переднее копыто сдвинулось назад.

Ноа заметил.

– Думаю, все уже готовы. Нам пора.

– А, да.

Я разжал пальцы.

На ремне осталась глубокая вмятина.

– Прошу простить. Погрузился в мысли.

– Я заметил.

Ноа не убрал руку сразу. Посмотрел на меня сбоку, словно пытался определить, насколько близко я был к тому, чтобы окончательно уйти внутрь собственной головы.

– Слушай, – сказал он. – Я понимаю: по сути, мы связаны только из-за произошедшего.

– Довольно прочная связь.

– Пуля в голове обычно располагает к крепким отношениям.

Он наконец убрал ладонь.

– Всё равно нам теперь придётся держаться рядом. Не знаю, сколько это продлится. Не знаю, что ты вообще собираешься делать дальше. Судя по тому, как ты выглядишь, ты и сам не всегда знаешь.

– Успокаивающее начало.

– Я не умею успокаивать. Я людей выслеживал и убивал. Там другой набор навыков.

Ноа помолчал.

– Но если вдруг что-то будет... Можем поговорить. Смекаешь?

Предложение прозвучало неловко.

Не потому, что он стеснялся. Скорее потому, что привык задавать вопросы людям, которые не хотели отвечать, и совсем не привык предлагать разговор тем, кого не собирался допрашивать.

– Да, – сказал я. – Понял. Спасибо.

Часть меня действительно хотела ответить.

Сказать, о чём думал.

Спросить, почему Ноа согласился. Испугался ли он. Что чувствует человек, когда знает: его смерть никуда не исчезла, просто ждёт. Рассказать, что я не уверен, дорожу ли собственной жизнью. Что прошлое кажется важнее настоящего только потому, что его нет. Что иногда я сам не понимаю, принимаю решение или лишь продолжаю мысль человека, оставившего мне сны.

Но внутри поднялось другое.

Холодное, расчётливое, удивительно ясное.

Не говори.

Не показывай ему, что сомневаешься.

Его жизнь зависит от тебя. Он должен видеть человека, который понимает силу, условия и путь дальше. Не человека, способного однажды решить, что всё это не имеет значения.

Не раскрывай слабость тому, кого связал с собой угрозой смерти.

Меня пробрала дрожь. Не от Ноа. От собственной головы.

Мысль была разумной. Даже правильной. Если Ноа поймёт, что я не уверен в себе, он может начать искать другой способ избавиться от отложенного выстрела. Может попытаться подчинить меня. Может сбежать. Может ударить первым, надеясь, что моя смерть устранит действие способности.

Но я не хотел так о нём думать.

И всё равно думал.

Собственное желание сказать правду столкнулось с чем-то старым, опытным и осторожным. Не голосом прежнего меня. Голос был бы проще. Его можно было бы ненавидеть отдельно.

Это находилось во мне.

– Всё нормально, – сказал я.

Ноа смотрел ещё несколько секунд. Он не поверил, но не настаивал.

– Конечно. Тогда пора.

Он отошёл от лошади прежде, чем та решила, что терпение переоценено и человеческие головы прекрасно подходят для удара копытом.

Сайп закончил спор и вывел своё животное из-за бара.

Сначала я решил, что смотритель выдал ему неудачную теневую верховую. Потом существо повернуло голову, и мнение стало ещё хуже. Оно напоминало одновременно осла и оленя, если представить, что оба были собраны человеком, который видел их только по крайне противоречивым рассказам. Длинные уши торчали в разные стороны, из головы росли короткие ветвистые отростки, ноги были слишком тонкими для широкого тела, а хвост состоял почти целиком из дымки.

Существо посмотрело на Сайпа с выражением такого глубокого разочарования, что они явно подходили друг другу.

– Красавец, – сказал Сайп.

Животное фыркнуло ему в лицо.

– Взаимно.

Пётр вывел своего зверя следом.

Его теневая верховая больше всего напоминала огромную кошку. Не ту, которую можно было бы держать рядом с домом. Тело низкое, вытянутое, лапы широкие, плечи двигались отдельно под тёмной дымкой. Голова доходила Петру почти до груди. Уши были короткими, глаза золотистыми, как будто тварь выбрали специально под владельца, чтобы окружающим было проще заранее понять, насколько им не рады.

Пётр легко забрался на спину.

Зверь даже не пошевелился.

– Хорошо, – сказал он. – Выдвигаемся.

Ноа остался стоять на земле.

Я посмотрел на него.

Пётр тоже.

Сайп уже сидел верхом, пытаясь договориться со своим чудом о направлении движения.

– А ты? – спросил Пётр.

– Что я?

– Твоё животное.

– Нет.

– Нет животного?

– Нет животного.

– И как ты собрался ехать?

Ноа поправил ворот плаща.

– Без обид, ребята, но всех верховых я оставил своим.

– Я тебя не повезу, – сразу сказал Пётр.

– А я и не просил, золотко.

– Не называй меня так.

– Хорошо, златоглазка.

Пётр посмотрел на него таким взглядом, что золотой цвет глаз стал почти неприятно ярким.

Ноа продолжил:

– Тварь Сайпа едва выдерживает одного Сайпа.

– Она выдержит, – возразил тот.

Его животное медленно повернуло голову и посмотрело на него.

– Теоретически.

– А чудо Кая чуть не прибило меня, когда я попытался подойти, – сказал Пётр.

Я посмотрел на лошадь.

– Ты пытался к ней подойти?

– Нужно было закрепить коробку.

– И?

– Она попыталась закрепить меня на стене.

Лошадь тихо фыркнула.

Похоже, воспоминание было ей по душе, если таковая у неё была.

– Да вы за это не волнуйтесь, – сказал Ноа. – Тут всё просто.

Он пошёл ко мне.

Теневая верховая сразу подняла голову. Уши прижались. Дымка вокруг ног стала гуще. Заднее копыто немного отступило, выбирая удобное расстояние.

– Ноа, – предупредил я.

– Вижу.

– Она собирается тебя ударить.

– Тоже вижу.

– Тогда почему продолжаешь идти?

– Хочу произвести хорошее первое впечатление.

Лошадь развернула корпус.

Ноа шагнул в её сторону и провалился в землю.

Именно так это выглядело.

Не растворился постепенно. Не рассыпался дымом. Его тело резко стало плоским, тёмным и ушло вниз, будто поверхность пустоши на мгновение перестала быть твёрдой.

На месте осталась только тень.

Она скользнула по земле. Пересекла расстояние до меня, поднялась по тёмному пятну у ног лошади и слилась с моей собственной тенью.

Через мгновение Ноа вышел из неё уже с другой стороны.

Сначала появилась голова, затем плечи и остальное тело. Будто человек решил, что обычное движение через пространство слишком долгое, и воспользовался чужой тенью как дверью.

Лошадь резко повернулась. Ноа стоял дальше, чем прежде, и с очевидным удовольствием наблюдал за её растерянностью.

– Моя способность позволяет мне становиться тенью объекта, – сказал он. – Сливаться с ней. Очень удобно в нашем не очень светлом мире.

Сайп присвистнул.

– А ты точно был Охотником за Убийцами, а не убийцей?

Ноа подмигнул. Его тело снова потемнело и упало в мою тень. На этот раз он не вышел.

Тёмное пятно у ног стало чуть плотнее. В нём появилась неестественная глубина, будто подо мной открылась яма, которую можно было увидеть только краем глаза.

Лошадь переступила. Тень повторила движение. Затем из неё поднялась рука и показала большой палец.

– По крайней мере, места в седле не занимает, – заметил Сайп.

– Он что-то весит? – спросил Пётр.

– Пока не проверял.

– Проверим на мосту.

Тень у моих ног сделала неприличный жест.

Пётр удовлетворённо кивнул:

– Как минимум слышит.

Мы покинули Полпуты.

Люди стояли у домов и провожали нас. Не все. Многие продолжали заниматься своими делами, словно роспуск организации, попытка убийства и появление трёх странных незнакомцев с теневыми животными были просто особенно насыщенной частью обычного дня.

Бывшие Охотники держались у площади.

Кто-то поднял руку Ноа, хотя самого его уже не было видно. Кто-то отвернулся. Женщина с короткими волосами смотрела на мою тень.

Я не знал, видел ли Ноа.

Наверное, видел.

Тень вытянулась чуть в её сторону, затем вернулась на место.

Мы двигались медленнее, чем я ехал сюда.

Моя верховая могла бы нестись по пустошам так, что ветер начинал резать лицо. Сейчас она шла размеренно. Коробка за седлом почти не двигалась. Каждый подъём, трещину и провал она обходила заранее, иногда меняя путь без моего участия.

Теневой зверь Петра двигался мягко. Лапы касались земли почти беззвучно, тело скользило между холмами. Коробка на его спине оставалась неподвижной, хотя ремни выглядели слабее моих.

Существо Сайпа страдало.

Оно тяжело дышало уже через первый час пути, периодически останавливалось и поворачивало голову к хозяину, словно предлагало ему пройти оставшееся расстояние самостоятельно. Сайп каждый раз гладил его между коротких рогов и обещал, что дальше будет легче.

Дальше легче не становилось.

– Эти стабилизированные частицы, – спросил я через некоторое время. – Что это вообще такое?

Пётр ехал впереди. Он не обернулся.

Только громко и тяжело вздохнул.

– Что? – спросил я.

– Ничего.

– Это был очень выразительный звук для ничего.

– Я просто понял, что тебе снова нужно объяснять основу мира.

– Я просто подзабыл.

– Это не делает объяснения короче.

– Зато делает их необходимыми, – сказал Сайп. – Давай я.

– Я и не собирался, – ответил Пётр.

Сайп устроился поудобнее. Его животное недовольно качнулось под ним.

– Начнём немного издалека. На местных островах периодически появляются разрывы прошлого.

– Разрывы?

– Моё название. Учёные зовут их сложнее. Поэтому неправильно.

– Удобно.

– Я вообще человек удобный. Спроси Данатеса, он подтвердит после нескольких ругательств.

Мы поднялись на длинный чёрный холм. Ветер стал сильнее. Серое небо висело низко, и дорога впереди будто уходила не вдаль, а прямо в него.

Сайп продолжил:

– Представь окно.

– Обычное?

– Настолько обычное, насколько ты способен представить. За ним не то, что находится с другой стороны стены. За ним прошлое. Времена, когда мир был светлее. Буквально светлее. Там может быть небо другого цвета, живая земля, вода, растения. Иногда здания. Иногда люди.

– Живые?

– Смотря что считать жизнью. Они не замечают нас. Обычно повторяют один и тот же короткий отрезок. Иногда ничего не двигается. Просто кусок другого мира, вставленный сюда не по размеру.

Я вспомнил первое ощущение от Мареная.

Не город. Несоответствие.

Старые здания, разные эпохи, вещи, которые не должны были стоять рядом. Дороги, по которым будто ходили люди из несовместимых времён. Кристалл Дэкса, отражавший зелёные поля и цветное небо.

Всё это время на фоне оставалось чувство, которому я не мог подобрать название. Будто мир был собран из частей, принадлежавших разным целым.

Разрывы прошлого.

Слово подходило.

Я также вспомнил осколок в стекле над дворцом. Маленький кристалл, показывавший старый мир и не вызывавший во мне ничего. Дэкс говорил, что обычные люди чувствуют рядом с ним покой.

Я не чувствовал.

Об этом я спрашивать не стал.

– И как частицы связаны с разрывами? – спросил я.

– Со временем разрыв начинает разрушаться, – ответил Сайп. – Исследователи считают, что сам мир замечает аномалию и пытается её закрыть.

– А ты?

– Я считаю, что Исследователи любят говорить так, будто мир сидит за столом, замечает ошибки в документах и ставит печати. Возможно, разрыв просто не способен существовать долго. В любом случае итог один: он рассыпается.

– На частицы.

– Именно.

– Но где люди Ноа их нашли?

– Спроси у него.

Я посмотрел вниз.

Тень под лошадью чуть исказилась. Из неё снова поднялась рука и показала большой палец.

Сайп это увидел.

– Вот. Значит, я прав.

Рука исчезла.

– Что будет, если коснуться самого разрыва? – спросил я.

– Он рассыплется сразу.

– Человек?

– Разрыв. С человеком зависит от того, насколько ему не повезло стоять рядом. Обычно частицы летят во все стороны. Иногда остаются в воздухе. Иногда впитываются в землю или предметы. Собирать их неприятно. Зато Тени разрывы не любят.

– Почему?

– Потому что обходят.

– Это не ответ.

– Другого нет.

– А коробки почему взрываются?

– И этого не знаю. Я тебе не учёный. Сам факт, что они взрываются, проверен достаточно убедительно.

Я невольно посмотрел назад.

Красный круг на коробке едва виднелся из-под ткани.

– Насколько убедительно?

– Ты ведь был в повозке.

– Понял.

– Важнее другое. Тени стараются держаться подальше и от самих разрывов, и от большого скопления частиц. Поэтому ими укрепляют защиту городов, механизмы у кристаллов, некоторые переходы. Иногда используют как оружие. Хотя последнее обычно заканчивается тем, что люди с обеих сторон внезапно понимают: идея была плохой.

Пётр обернулся:

– Хватит пугать.

– Я объясняю безопасность.

– Ты только что рассказал, что коробки могут уничтожить всё вокруг.

– Именно. Теперь он будет осторожнее.

Пётр посмотрел на меня.

– Не роняй.

– Да я и до разговора вроде не собирался.

– Теперь собирайся ещё меньше.

Дорога продолжалась.

Чёрные холмы сменяли друг друга. Иногда между ними лежали широкие впадины, где земля выглядела гладкой, почти стеклянной. Иногда попадались остатки старых дорог, каменные полосы, заканчивавшиеся посреди пустоши. Один раз вдалеке показался высокий столб с металлическим кольцом наверху. Ни домов, ни других следов вокруг не было. Сайп сказал, что не знает, для чего он предназначался. Пётр сказал, что знает, но объяснять долго. Никто не поверил ни одному.

Через некоторое время Пётр резко согнулся.

Я заметил только движение впереди. Его рука поднялась к лицу, пальцы закрыли рот и нос. Огромная кошка замедлилась, но не остановилась. Пётр прижался к её шее, несколько раз тяжело вдохнул.

– Всё нормально? – крикнул Сайп.

Пётр поднял руку.

Не обернулся.

Через несколько мгновений выпрямился.

– Да.

– Уверен?

– Едем.

Я смотрел на него ещё немного, но затем лошадь обошла глубокую трещину, коробка за моей спиной качнулась, и внимание пришлось вернуть к дороге. Пётр не просил помощи. Сайп тоже больше не спрашивал.

Позже я почти забыл об этом.

Животное Сайпа первым потребовало остановки.

Оно просто встало.

Сайп потянул повод. Существо не двинулось.

– Осталось немного, – сказал он.

Уши повернулись назад.

– Относительно.

Никакой реакции.

– Хорошо. Привал.

Мы спустились в неглубокую впадину между холмами. Здесь ветер был слабее. Сайп снял коробку со своего животного, чтобы дать ему отдохнуть. Пётр проверил крепления на остальных. Я размял пальцы и спину. После медленного пути тело болело меньше, чем во время дороги к Полпуты, но сидеть верхом всё ещё было занятием, придуманным человеком, ненавидевшим чужие кости.

Сайп достал еду.

Пётр отказался.

Я съел небольшой кусок сухого хлеба и запил водой. Затем посмотрел на следующий холм.

Хотелось подняться выше.

Не ради разведки. Просто отойти.

– Я осмотрюсь, – сказал я.

– Недалеко, – ответил Сайп.

– Да.

Пётр посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Я снова забрался в седло. Лошадь пошла охотно. Видимо, привал ей был не нужен или она сочла возможность уйти от странного осла-оленя достаточной наградой.

Мы поднялись на холм.

Потом на следующий.

Лагерь остался позади, скрытый складкой земли. Вокруг снова ничего не было.

Чёрные пустоши разного уровня высоты. Ни деревьев, ни домов. Только мёртвые формы некоего старого мира.

Я остановил лошадь на вершине. Она позволила. Ветер тронул дымку на её гриве, вытянул её длинными рваными линиями.

Вдали не происходило ничего.

И это оказалось приятно.

Не нужно было следить за людьми. Не нужно понимать разговоры. Не нужно считать разрешения, вспоминать имена или угадывать, что задумал прежний я. Дальний край пустоши не требовал ответа. Серое небо не интересовалось, кем я был.

Я смотрел в никуда.

Тень у ног пошевелилась.

Лошадь сразу фыркнула.

Ноа поднялся из земли рядом с ней. На этот раз сделал это медленно. Сначала отделился от тёмного пятна, затем обрёл объём. Лошадь повернула голову и показала зубы.

– Мы с ней когда-нибудь подружимся, – сказал Ноа.

– Сомневаюсь.

– У меня были отношения и хуже.

– С людьми?

– В основном.

Он отошёл на безопасное расстояние и посмотрел вдаль.

– Снова думаешь?

– Решил осмотреться.

– Да было бы тут на что смотреть. Чёрные пустоши разного уровня высоты.

– Это правда.

Я провёл ладонью по шее лошади. Дымка была прохладной, но под ней чувствовалось тепло.

– Когда вот так смотришь в никуда, не нужно думать ни о чём.

Ноа встал рядом.

– С этим у меня и желания спорить нет.

Мы молчали.

Пустошь забрала звук ветра и растянула его по холмам. Где-то далеко двигалась серая пыль. Возможно, там был ещё один переход. Возможно, просто земля осыпалась без свидетелей.

Ноа достал курительную трубочку, повертел между пальцами, но не зажёг. Спрятал обратно.

– Кстати, – сказал я. – Можешь подсказать одну вещь?

– Спрашивай.

– Ты был из Охотников за Убийцами.

– До недавнего времени.

– То есть вы убивали убийц?

– Название не было сложным.

– Но ты, получается, никого не убил?

Ноа повернулся ко мне.

– Что?

– Ты не находишься в петле. Твоих людей тоже было достаточно много. Если вы убивали людей, почему не попали в цикл?

Он смотрел так, словно я внезапно спросил, почему земля остаётся снизу.

– Или из петли можно выбраться? – продолжил я.

– Что ты несёшь?

– Я видел петлю. Друг объяснял...

– Ты говоришь так, будто вчера появился в этом мире.

– Не вчера.

– Неделю назад?

– Дольше.

– Насколько?

Я задумался.

Точное число назвать было сложно. Дни после пробуждения смешивались: башня, пуля, сон, голос, прибытие Тоары, дворец, два дня без сознания, Полпуты.

– Около месяца.

Ноа тяжело выдохнул.

Посмотрел на меня стеклянными глазами.

Затем закрыл лицо ладонями от носа до подбородка.

– Мне конец.

– Что?

– На что я подписался?

– Да что не так?

– От тебя теперь зависит моя жизнь.

– Я знаю.

– Нет. Я думал, что знаю.

Он убрал руки.

– Кай, здесь люди живут тысячелетиями. Просто потому, что подохнуть от старости не получится. Я решил: да, у тебя внешность мальчишки, но, возможно, за ней хотя бы несколько столетий опыта. Ты спокойно предложил сделку на мою жизнь. Не начал заикаться. Не стал изображать героя. Сразу понял, какую выгоду можно получить.

Слова неприятно совпали с моими мыслями.

– А теперь оказывается, – продолжил Ноа, – моя жизнь в руках новоприбывшего.

– Я не новоприбывший.

– Ты здесь месяц.

– Я хотел сказать другое.

– Что может быть хуже?

– Я потерял память.

Ноа замолчал.

– Я не появился месяц назад, – сказал я. – Просто ничего не помню. Ни этот мир, ни людей, ни самого себя. Месяц назад я очнулся у перехода. С того момента и считаю.

Выражение лица Ноа изменилось.

Раздражение осталось, но под ним появилось сожаление. Не такая открытая жалость, с какой иногда смотрела лошадь. Скорее осторожное сочувствие человека, который понял, что уже успел ударить по больному месту, но не собирался демонстративно извиняться.

– Вот оно что.

– Да.

– И никто не знает, кем ты был?

– Некоторые что-то знают. Но не достаточно.

– Ты поэтому так себя ведёшь?

– Как?

– Будто каждую фразу сначала проверяешь на ловушку.

Я не ответил.

Холодная часть головы немедленно напомнила: не раскрывай лишнего.

Ноа заметил паузу.

– Ладно, – сказал он. – Проехали. Как-нибудь восстановим.

– Мы?

– Я теперь привязан к тебе. Мне выгодно, чтобы человек, удерживающий мою смерть, помнил хотя бы собственное имя.

– Имя я знаю.

– Большой успех.

Он снова посмотрел вдаль.

– А ты не задумался, что тогда касается тех, на кого мы охотились?

– В каком смысле?

– Убийц.

– Они тоже убивают.

– Именно.

Я нахмурился.

– Я думал, они делают это опосредованно. Яд. Ловушка. Заказ через другого человека. Поэтому петля не срабатывает.

– Убийство остаётся убийством. Если ты отравил человека и ушёл на другой остров, это не значит, что он умер сам из вежливости.

– Тогда не понимаю.

– На практике убийства можно разделить на личные и безличные.

– Безличное убийство звучит противоречиво.

– Мир не обязан использовать хорошие названия.

Ноа присел на камень.

– Личное убийство – то, что ты видел. Конкретный человек хочет убить конкретного человека. Не просто выполнить задачу. Не убрать препятствие среди многих. Есть обособленное желание: именно он должен умереть, и именно я хочу это сделать.

– Вито и ты.

– Да.

Он коснулся лба.

– Если бы твоя сила не вмешалась, мы, вероятно, оказались бы в петле. Он стрелял в меня. Не в главу организации как должность. Не в случайную цель. Во мне он видел причину гибели Охотников и хотел убрать именно меня.

– А безличное?

– Солдат стреляет в строй. Не знает имён. Выполняет приказ. Наёмник принимает заказ, не испытывая ничего к жертве. Охотник карает убийцу как часть работы. Личного желания может не быть.

– И наказания нет?

– Есть.

Ноа сказал это спокойно.

– Петли нет. Вместо неё ты раз за период от пробуждения до следующего сна чувствуешь последние секунды жизни тех, кого убил.

Я вспомнил Петра. Как он согнулся на спине теневой кошки. Закрыл рот и нос. Пытался вдохнуть так, будто его душили. Также в голову ещё пришло то, как корчился Андат незадолго после того, как мы побывали у петли в городе.

– Всех? – спросил я.

– Всех. Не обязательно одновременно. Иногда подряд. Иногда один эпизод цепляется за другой. Порядок тоже не всегда одинаковый.

– Каждый день?

– У нас нет дней в нормальном смысле. Один раз за бодрствование. Проснулся, значит, до следующего сна груз придёт. Когда именно – не знаешь.

– И ты...

– Да.

Ноа посмотрел на свою тень.

– Обычно стараюсь в этот момент уйти внутрь. Там безопаснее.

– Ты чувствуешь то, что чувствовала жертва?

– Последние секунды. Боль, страх, иногда мысли. Не все. Самое яркое.

– Сколько людей ты убил?

– Достаточно, чтобы не отвечать.

– И что ты с ними делал?

– Карал.

– Ты сказал, что воспоминания неприятные.

– Я обычно был изобретателен.

– Что?

– Что?

Мы посмотрели друг на друга.

Ноа первым отвёл взгляд.

– Охотники не были городской стражей. Мы не задерживали человека, чтобы потом передать суду. Если убийца годами прятался за петлёй, чужой армией или связями, простой выстрел казался слишком лёгким решением.

– Но потом ты чувствуешь эту смерть сам.

– Да.

– Каждый раз.

– Да.

– Тогда зачем делать её мучительной?

Ноа пожал плечами.

– В молодости многие решения выглядят разумнее.

– Насколько в молодости?

– Не помню.

– Удобно.

– Теперь понимаешь этот мир.

Я снова задумался.

– Чем именно личное убийство отличается от безличного? Только ненавистью?

– Не обязательно ненавистью. Собственным желанием убить конкретного человека. Можно любить его и всё равно хотеть смерти. Можно не испытывать ничего сильного, но принять решение лично.

– А если получаешь приказ?

– Зависит от того, как исполняешь. Солдат может увидеть цель, возненавидеть её и сделать убийство личным. Наёмник может годами выполнять заказы без петли, а потом один человек заденет его гордость, и всё изменится. Чёткой границы никто не покажет. Обычно узнаёшь после.

– Удобная система.

– Никто не обещал удобства.

– Значит, та труппа убийц в городе...

– Скорее всего, получают чужие последние секунды. Они работают. Для них убийство – заказ.

– А если им нравится?

– Удовольствие само по себе не делает цель личной.

– Это ещё хуже.

– Мир довольно плохо разбирается в морали. Зато неплохо в намерениях.

Я помолчал.

– Есть способы избежать и петли, и чужих последних секунд?

– Несколько.

– Какие?

– Первый: заставить убить другого.

– То есть организатор не считается убийцей?

– Зависит от того, насколько прямо он участвовал. Если просто столкнул людей, солгал, подбросил доказательства, разжёг конфликт, а дальше они сами решили убивать, наказание может не прийти.

– Мертвец?

Ноа посмотрел на меня.

– Возможно.

– Он заставил Вито?

– Вито принял решение сам. Насколько я понимаю. Мертвец только дал нам другое поручение.

– Какое?

– Потом.

– Ты обещал говорить.

– Я сказал, что мне больше нет смысла хранить секреты организации. Это не значит, что я обязан рассказывать всё между двумя вдохами.

– Хорошо. Второй способ?

– Заставить человека убить себя.

– Самоубийство?

– Да.

– Но кто получает наказание?

– Самоубийца.

Я не сразу понял.

– Он попадает в петлю?

– Именно.

– Один?

– Один. Снова и снова повторяет собственную смерть. Воспоминание возвращается перед последним действием.

– Это...

Слово не нашлось.

– Жестоко, – закончил я.

– Ох, особенно жестоко по отношению к магам.

Я повернулся к Ноа.

– Что?

– Из-за шумных самоубийц с ружьями приходится периодически обходить дома и обновлять подавление звука. Представь, каково жить за стеной от человека, который стабильно простреливает себе голову. До одури шумно.

Я смотрел на него.

Ноа сохранял серьёзное лицо.

– Ты сейчас переживаешь за магов?

– Кто-то должен.

– Человек бесконечно убивает себя.

– И мешает соседям спать. Одно не отменяет другое.

– Ты довольно спокойно к этому относишься.

– Я много чего видел.

– Это не объяснение.

– Другого пока нет.

Я решил не продолжать. В его голосе оставалась лёгкость, но она не доходила до глаз. Возможно, Ноа шутил не потому, что ему было всё равно. Возможно, иначе разговор становился слишком тяжёлым даже для него.

– Третий способ? – спросил я.

– Есть люди, на которых правила не распространяются.

– Что?

– То.

– В смысле совсем?

– Они не попадают в петлю. Не чувствуют последние секунды убитых. И в обратную сторону это тоже работает: если убьют их, никто ничего не испытает.

Пустая точка для мира и его обитателей.

Слова Дэкса вспомнились сразу.

Нулевик. Это оно?

Кристалл как раз не ощущал меня. Дэкс тоже не мог меня почувствовать. Возможно, и система наказания тоже?

Я не сказал этого.

Холодная часть головы одобрительно промолчала.

– Почему? – спросил я.

– Не знаю.

– Как не знаешь?

– Кай, когда я говорю «по какой-то причине», это значит, что причины у меня нет. Такие люди просто существуют.

– Их много?

– Нет.

– И живётся им легче?

Ноа посмотрел на меня так, будто я снова продемонстрировал свой месяц опыта.

– Хуже всех.

– Почему?

– Потому что петля – ограничитель.

Он встал с камня.

– Даже убийца обычно старается убить быстро. Без лишней боли. Не из доброты. Просто не хочет однажды среди выполнения заказа почувствовать, как на всём теле горит кожа или как несколько минут ломаются кости.

Я вспомнил, как Пётр хватал воздух.

– На людей вне правил это не распространяется, – продолжил Ноа. – Их можно пытать. Убивать медленно. Делать всё, что душе угодно. Никакой петли. Никаких чужих последних секунд.

– Зачем кому-то...

Я не договорил.

Ответ был очевиден.

Потому что могут.

– Особо богатые покупают таких людей, – сказал Ноа. – Иногда как груши для битья. Можно выпустить злость, развлечь гостей, избавиться в плохой день. Никаких последствий, кроме обычных.

– Это… Бесчеловечно. Вы охотились и на таких?

– Для нас эти богачи такие же убийцы. Хуже некоторых наёмников, если честно. У тех хотя бы бывает подобие чести.

– Но если вы их убивали, наказание приходило к вам.

– Конечно.

– И ты всё равно это делал.

– Конечно.

Несколько секунд мы молчали.

Лошадь опустила голову и коснулась мордой земли. Дымка разошлась по камням.

Ноа смотрел вдаль.

Теперь я понимал немного больше, почему распад Охотников переживался им тяжелее, чем он показывал. Организация могла стать жалким остатком прошлого, работать на Линчевателей, сидеть в пустой деревне. Но когда-то её люди сознательно принимали чужие смерти внутрь себя, чтобы остановить тех, кого больше некому было карать.

Это не делало их героями.

Но и обычными бандитами они не были.

– Некоторые люди вне правил способны за себя постоять, – сказал Ноа.

Он говорил уже тише.

– Лично знал одного. Вырезал таких ублюдков пачками. Никаких петель, никаких последних вдохов. Только награда за голову становилась выше.

– Кто он?

– Интересно, как он там...

Ноа прищурился, глядя вниз по склону.

– У нас гости.

Я проследил за взглядом.

К нам поднимался Пётр.

Его теневая кошка двигалась осторожно, почти беззвучно. Золотые глаза зверя и всадника одинаково выделялись среди серого воздуха.

Ноа шагнул ближе к моей тени.

– Ты не ответил.

– Потом.

Он провалился вниз.

Тень под лошадью стала глубже.

Пётр остановился рядом.

– Сайп уже отправился в путь. Нам немного осталось.

– Его животное восстановилось?

– Оно решило, что легче дойти до Мареная, чем продолжать слушать его уговоры.

– Разумно.

Пётр посмотрел на место, где только что стоял Ноа.

– Он снова внутри?

Из тени поднялся большой палец.

– Прекрати это делать, – сказал Пётр.

Палец сменился неприличным жестом.

Золотые глаза чуть вспыхнули.

Рука исчезла.

– Поехали, – сказал я.

Мы спустились с холма.

На удивление, моя лошадь не уступала зверю Петра ни в скорости, ни в проворстве. Она легко проходила по узким каменным полосам, перепрыгивала трещины и заранее меняла направление там, где путь казался ровным только мне.

Коробка оставалась на месте.

Тень Ноа двигалась вместе с нами.

Иногда я почти забывал, что он там. Потом силуэт под копытами становился на мгновение слишком широким или из него раздавался тихий комментарий, когда Пётр выбирал особенно неприятный маршрут.

Мы догнали Сайпа перед переходом.

Он стоял рядом со своим животным и выглядел оскорблённым.

– Оно меня сбросило, – сообщил он.

– Ты заслужил, – сказал Пётр.

– Я поддерживал его морально.

– Ты пел.

– Именно.

Теневой осёл-олень смотрел в сторону перехода, отказавшись участвовать в разговоре.

Воздух впереди складывался неправильно. Дорога сужалась между двумя низкими выступами, но за ними не было видно другой стороны. Серое пространство становилось плоским, глубина исчезала.

В первый раз я проходил подобное место в повозке Гала.

Не знал, куда мы движемся.

Не знал, что осталось за спиной.

Теперь за спиной были Полпуты, три украденные коробки и распущенная организация. В моей тени находился человек, чья смерть зависела от меня. Рядом ехали Сайп и Пётр. Впереди был Маренай.

Я всё ещё не знал, что будет дальше.

Разница казалась небольшой, но она определённо была.

Мы вошли в переход.

Мир на мгновение лишился расстояния.

Не было видно ни Полпуты, ни Мареная. Только неправильная дорога, серый воздух и фигуры рядом. Звук копыт стал далёким. Дымка теневых животных вытянулась назад, будто не успевала за телами.

Затем всё вернулось.

Первым появился ветер. Потом дорога. Знакомые чёрные растения у обочины, названия которых я всё ещё не знал. Старые камни. Дальние возвышения.

Маренай показался не сразу.

Сначала в сумраке проступили башни. Потом стены, широкие и тяжёлые, будто город не построили, а вырубили из одной огромной скалы. Над крышами поднимался дым. Тусклые огни у ворот казались маленькими на фоне серого неба.

При первой встрече город был просто целью дороги. Большим незнакомым местом, где находились люди, которым предстояло решить, что со мной делать. Теперь я различал отдельные части.

Город не стал красивее. Стены оставались мрачными. Башни давили на улицы. Дым смешивался с небом так, будто Маренай сам понемногу растворялся в мире вокруг.

Но я знал, что находится внутри.

Что Данатес будет делать вид, что поручение было совершенно разумным.

Что Окада потребует документы раньше, чем спросит, почему нас стало больше.

Что Дэкс ждёт разрешений.

Где кто-то мог заметить моё отсутствие.

И, возможно, возвращение.

– Ну вот, – сказал Сайп. – Почти дома.

Я посмотрел на него.

Пётр ничего не сказал. Его кошка ускорилась.

Моя лошадь пошла следом сама, не дожидаясь повода. Видимо, дорогу она знала. Разумеется. В этом мире все знали больше меня, включая животное из тени.

Ворота становились ближе. В первый раз я подъезжал к ним без имени, прошлого и голоса. Люди вокруг были отметками на пустой карте. Сейчас карта всё ещё оставалась почти пустой, Но на ней появились дороги.

Я поправил ремень коробки и посмотрел на стены Мареная.

Город жил своей жизнью, совершенно не нуждаясь в моём понимании.

И всё же на этот раз я не просто прибыл.

Я вернулся.

Глава 20. Прогулка

У ворот Мареная нас уже ждали. Данатеса я заметил ещё до того, как смог нормально различить лицо: он стоял немного в стороне от открытых ворот, пока несколько стражников проверяли входящие повозки, а позади них ждала небольшая грузовая телега. Значит, коробки собирались забрать сразу. Возражений у меня не было. После дороги мысль как можно быстрее избавиться от трёх деревянных ящиков, каждый из которых при достаточно неудачном обращении мог превратить ближайшие окрестности в особенно светлое воспоминание, казалась одной из наиболее разумных за последнее время.

Данатес поднял руку.

– О, вы вернулись!

– Как видишь, – отозвался Сайп.

– К сожалению.

– А я ведь скучал.

– Лучше перестань так делать.

Сайп первым спрыгнул со своего теневого недоразумения. Животное сразу отошло от него на несколько шагов и остановилось с видом существа, наконец избавившегося от затянувшейся жизненной ошибки. Пётр слез следом, а его огромная теневая кошка без всяких команд улеглась возле дороги, положив голову на лапы. Я задержался чуть дольше. Моя верховая остановилась сама, и после нескольких дней совместной дороги я уже почти научился различать, когда она ждёт, что я спешусь, а когда просто решает, насколько сильно сегодня хочет игнорировать мои желания. На этот раз всё прошло мирно, если не считать того, что ноги после прикосновения к земле немедленно напомнили: верховая езда всё ещё не являлась естественным состоянием человеческого тела.

Данатес заметил, как я выпрямился.

– По лицу вижу, поездка тебе очень даже понравилась.

– Особенно седло.

– Привыкнешь, рано или поздно.

– Я слышал обещания и поприятнее.

– От кого же?

Я сказал это не задумавшись, поэтому даже не был уверен, о чем подумал, когда упомянул это.

– Не помню.

– Удобно устроился, парень.

Он подошёл к моей верховой и осмотрел закреплённую за седлом коробку, потом две остальные. Пётр сам назвал количество, и Данатес без лишних вопросов махнул одному из стражников. К грузу сразу подошли несколько человек.

– Поосторожнее с ремнями, ребят – сказал Сайп.

Один мужчина уже потянулся к ближайшему креплению.

– Не этот ремень, не этот!

– Почему?

– Потому что я три часа ехал рядом с этой коробкой и очень хочу умереть от чего-нибудь более достойного, чем чужая неспособность слушать.

Стражник несколько секунд смотрел на него, затем осторожно выбрал другой ремень.

– Вот, – довольно сказал Сайп. – Уже похож на человека со светлым будущим. Ну или хотя бы каким-то.

Разгружать после этого начали заметно медленнее.

Пока коробки снимали, Данатес сунул руку во внутренний карман и протянул мне два сложенных листа.

– Держи. Пока не забыл.

Я развернул первый. Подпись Данатеса уже начинала становиться узнаваемой. Несколько резких линий, похожих на результат короткой драки пера с бумагой. На втором стояло имя Алексея Данга.

– Он уже согласился?

– Ага.

– Заранее?

– А чего ждать?

Я посмотрел на него.

– Например, моего возвращения.

Данатес задумчиво перевёл взгляд на коробки, словно только сейчас впервые допустил, что такой этап действительно существовал.

– Ну, вот ты и вернулся.

– А если бы свалился от шальной пули?

– Тогда у нас был бы совершенно другой разговор. И, скорее всего, уже не с тобой. Логично, не находишь?

– Замечательное доверие.

– Да брось. Там работы на пару дней.

Сайп, находившийся рядом, перестал следить за стражником и повернулся.

– Капитан, повтори.

– Что?

– Про пару дней. Я хочу удостовериться, что правильно услышал.

– Доехать до Полпуты, забрать три коробки, вернуться.

– А вооружённые люди?

– А они вам помешали?

Сайп посмотрел на Петра.

Пётр посмотрел на меня.

Я посмотрел на Данатеса.

– Ну так. Чуть-чуть.

– Коробки же здесь.

– Потому что всё пошло немного не по тому плану, который ты, видимо, составил у себя в голове.

– Главное – результат, а не путь к его достижению.

– Данатес.

– Кай.

– Там в меня могли выстрелить.

– Здесь тоже могут. И ты можешь. Добро пожаловать в Маренай?

– Меня это сейчас должно убедить?

– Нет, просто ставлю вещи в перспективу.

Сайп хмыкнул.

– С таким руководством я начинаю понимать, почему мне периодически приходится самому искать себе приключения. Экономлю тебе время.

– Вот за это я тебя и ценю.

– Наконец-то признался.

– Не переоценивай момент.

Я спрятал оба разрешения во внутренний карман. Спорить с человеком, у которого «получил груз» и «чуть не получил пулю» очевидно входили в один и тот же уровень сложности, было бессмысленно. Главное, два имени из списка можно было убрать. Конечно, впереди оставалось достаточно людей, чтобы радоваться этому становилось неприлично рано, но впервые с момента сделки с Дэксом дело хотя бы начало двигаться.

Данатес тем временем посмотрел на Петра. Не мельком, как раньше, а внимательнее. Пётр заметил, но ничего не сказал. Потом взгляд капитана перескочил на Сайпа.

– Да. Ты тоже цел и невридим.

– Не скрывай разочарования.

– Я просто удивлён. Так, слегка.

– Рано удивляешься. Повреждения могут быть внутренними.

– Внутри у тебя давно всё повреждено.

– Зависть уродует человека.

– Вижу, ты много кому завидовал.

Сайп театрально прижал ладонь к груди.

– Вот сейчас было больно.

– Значит, внутренние органы всё-таки на месте.

Он собирался ответить, но Данатес уже отвернулся. Я только сейчас внимательнее посмотрел на него. Перед моим отъездом он дрался с Алексеем так, будто усталость была физическим недугом, который достаточно выбить из тела хорошим ударом. Видимо, лечение не помогло. Под глазами сильнее проступали тёмные следы, а между движениями время от времени появлялись короткие паузы. Данатес всё ещё замечал происходящее вокруг быстрее большинства людей и говорил своим обычным тоном, но иногда будто на секунду зависал, прежде чем сделать следующий шаг.

Возможно, раньше я просто не обращал внимания. Возможно, теперь скрывать стало труднее. Ничего похожего на состояние Дэкса здесь не было. Только человек, который слишком долго спал меньше положенного и слишком много обязанностей постепенно забирал у короля, уже не способного нормально ими заниматься.

Я как раз собирался отвести взгляд, когда Данатес немного нахмурился.

Не на меня.

Куда-то рядом.

Он перестал слушать очередную жалобу стражника на крепления, оглянулся по сторонам, потом снова посмотрел в нашу сторону.

– Сайп.

– Что?

– Вас отсюда уезжало трое?

Сайп на мгновение задумался.

– Смотря кого считать.

– Началось.

Данатес шагнул ближе ко мне.

Пётр уже отвернулся, явно не желая участвовать.

Я тоже предпочёл промолчать.

– Кай.

– Да?

– Скажи своему другу, чтобы вылез.

Я невольно посмотрел вниз.

Тень была обычной. По крайней мере, для меня.

Сайп тихо засмеялся.

– А я как раз думал, сколько же он продержится.

Данатес перевёл взгляд на него.

– То есть ты знал?

– Конечно.

– И ничего не сказал?

– Ты тоже знал. Чего было портить удовольствие?

– Я почувствовал кого-то только сейчас.

– Тем более. Почти получилось.

Данатес потёр висок.

– Вылезай.

Ничего.

– Я и так устал.

Из моей тени показалась рука. Средний палец поднялся вверх.

Данатес закрыл глаза.

– Ну конечно.

Рука исчезла, а через мгновение сама тень стала глубже. Из неё медленно поднялся Ноа, будто выходил не из отсутствия света, а из какой-то второй поверхности под землёй. Оказавшись рядом, он поправил пальто и осмотрел Данатеса с ног до головы.

– Ужасно выглядишь.

Данатес трижды медленно хлопнул в ладоши.

– Вот это удача.

– Не начинай.

– Даже не успел.

– Ты хлопаешь. У тебя ничего хорошего после этого не бывает.

– Неправда. Однажды я хлопал на казни.

– И как?

– Тебя тогда не казнили и мой вечер был испорчен.

Ноа усмехнулся.

– Я тоже очень рад тебя видеть.

– Я не говорил, что рад.

– Поэтому я порадуюсь за нас двоих.

Со стороны разговор вполне можно было принять за встречу старых знакомых, которые давно не виделись и теперь с удовольствием упражнялись друг на друге. Проблема была в том, что Данатес не улыбался, а Ноа слишком внимательно следил за ним между репликами. Сайп тоже заметно притих. Даже Пётр перестал делать вид, что его это не касается.

– Не думал, что Охотники теперь путешествуют таким образом, – сказал Данатес.

– Не думал, что Маренай отправляет мальчишек разбираться с вооружёнными людьми. Видимо, стареем мы оба.

– Ну, мой паренёк-то вернулся.

– Сильный аргумент. Особенно для человека, который его и отправлял.

– Вот всё думаю… Не серчай, ответь на вопрос: а кто ж отправлял тебя?

– Жизнь.

– Она точно пыталась избавиться от такого бесполезного элемента.

– Пока не вышло. Впрочем, в случае с тобой – тоже.

Данатес скользнул взглядом по Ноа, потом по мне.

– Ладно. Что ты тут забыл?

– Стою.

– Не волнуйся, ненадолго.

– Я польщён твои гостеприимством. Как сын?

– Ноа.

Тон изменился совсем немного, но шутки в нём уже не было.

Ноа тоже это услышал.

– Ладно, ладно, не горячись. Не пристало местному командиру лицо терять. Мы с Каем теперь работаем вместе.

– Вы?

– Представь себе.

Данатес посмотрел на меня.

– Добровольно?

Я помедлил.

– Сложилось так.

– Очень содержательно.

Ноа хмыкнул.

– Не дави на парня. У нас личное.

Данатес поднял бровь.

– У вас?

– Завидуешь?

– Скорее переживаю за его умственную способность принимать решения.

Я уже открыл рот, но Ноа заговорил первым:

– Вот поэтому тебя никто не любит. Человек только вернулся, а ты сразу лезешь в его личную жизнь.

– Если в его личной жизни появился ты, я обязан хотя бы выразить соболезнования.

– Можешь оформить их письменно.

– Пожалуй, у меня есть знакомая, которая с этим поможет.

Они некоторое время смотрели друг на друга. Данатесу явно хотелось спросить больше, и я почти ждал этого, но он неожиданно не стал. Возможно, понял по реакции Ноа. Возможно, просто решил, что при желании сможет выяснить позже. Мне такой вариант нравился намного больше.

Обстоятельства, из-за которых Ноа теперь находился рядом, касались уже не только меня. Его жизнь зависела от моей силы, и рассказывать об этом каждому знакомому только потому, что тот задал достаточно прямой вопрос, было бы как минимум странно. Особенно после нашего разговора в дороге.

– Ладно, – сказал наконец Данатес. – Раз уж ты теперь рядом с ним...

– Не заканчивай эту фразу.

– Я просто хотел сказать «не создавай проблем».

– Тем более не заканчивай.

– Тогда хотя бы не создавай их больше, чем обычно.

– Никаких обещаний.

– Вот поэтому тебя надо было закопать ещё тогда.

– Да ты всё грозился и грозился.

– Работы было много.

– Конечно. Конечно было.

Ноа улыбнулся вполне искренне, а Данатес только шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу. И именно в этот момент его усталость снова стала слишком заметной. Он удерживал разговор, реагировал, замечал детали, даже сумел почувствовать присутствие Ноа там, где я сам уже перестал воспринимать его как что-то необычное. Но каждая такая мелочь будто понемногу съедала остаток сил.

Пётр наблюдал за ним не менее внимательно.

– Данатес.

Тот сразу повернул голову.

– Да.

– Ты хотел со мной поговорить.

– Хотел.

Сайп тоже посмотрел на них.

– Прямо сейчас?

– А чего ждать?

Пётр скрестил руки.

– Тогда говори.

– Не здесь.

Его лицо стало чуть серьёзнее.

– Это про договорённость?

– В том числе.

Пётр молчал пару секунд, после чего кивнул.

Сайп уже открыл рот, но Пётр остановил его взглядом.

– Я сам.

– Я ничего не говорил.

– Вот и продолжай помалкивать.

– Неблагодарный ребёнок.

– А кто же ты такой, чтобы на такое указывать?

– Ах, вот все сегодня бьют по больному!

Данатес развернулся к караульному зданию.

– Идём.

Перед дверью Пётр всё же обернулся. На меня лишь мельком, а затем задержал взгляд на Сайпе. Тот перестал кривляться и коротко кивнул. Этого оказалось достаточно. Пётр вошёл вслед за Данатесом, дверь закрылась.

Я посмотрел на Сайпа.

– Всё нормально?

– Не знаю.

Не тот ответ, которого я ожидал.

Он заметил.

– Да не смотри так. Если бы Данатес хотел сделать ему что-то плохое, разговор состоялся бы не в комнате.

– Почему?

– Потому что тогда мне пришлось бы ломать дверь. Потом стену. Потом наши отношения.

– Последнее, кажется, пережило бы.

– Не уверен. Двери у него отнюдь не дешёвые.

К этому времени последнюю коробку погрузили на телегу. Один из стражников забрал документы Окады, сделал несколько отметок и вернул их мне, так что даже перевозка вещества, способного взорваться от дурного взгляда, закономерно закончилась бумажной работой. Телега вскоре уехала в глубину города, а животных начали уводить во двор возле караульного здания.

Моя верховая решила, что это распоряжение её не касается.

Первый смотритель взял повод, посмотрел ей в глаза и почти сразу отпустил. Второй подошёл осторожнее, что позволило ему продержаться секунд на пять дольше. В итоге пришлось вести её самому.

– Я потом вернусь, – сказал я, оставляя повод.

Лошадь смотрела на меня красными глазами.

– Чего?

Она фыркнула.

– Я и так вернулся. Не начинай.

Возможно, я действительно уже слишком много разговаривал с животным.

Когда я вышел обратно на улицу, Ноа стоял рядом с Сайпом. После дороги видеть его снаружи собственной тени было почти непривычно.

– И куда теперь? – спросил он.

Я коснулся кармана с разрешениями.

– Пока не знаю. Нужно понять, к кому идти дальше.

– Хороший подход. Сначала ехать, потом решать направление.

– Сработало же.

– Аргумент принимается.

Сайп потянулся, разминая плечи.

– А я сначала дождусь златоглазку. Потом еда. Потом ванна. Потом постараюсь выяснить, почему я отсутствовал совсем недолго, а у меня ощущение, будто Маренай успел без меня стать другим городом.

Ноа покосился на дверь, за которой исчез Данатес.

– Ваш капитан нынче всегда такой?

– Какой?

– Будто ещё два разговора, и он уснёт стоя.

Улыбка Сайпа заметно ослабла.

– В последнее время хуже.

– Король?

Несколько секунд Сайп смотрел на него.

– Ты… Довольно быстро осваиваешься, знаешь?

– Я его давно знаю. Как и Данатеса.

– Тогда к чему вопросы?

– Проверяю, насколько всё плохо.

– Не настолько, чтобы тебя посвятили в это.

Ноа приподнял руки.

– Понял.

– Вот и прекрасно.

В этот момент моё внимание зацепилось за фигуру в переулке напротив.

Человек стоял возле стены, почти полностью забравшись в самую тёмную часть прохода. Высокий, худой, неподвижный. Сначала я просто посмотрел мимо, потом взгляд почему-то вернулся. Вроде ничего особенного: фигура была видна, стоило только посмотреть прямо. Но через секунду внимание снова соскользнуло с неё на окно, прохожего, лежавший у стены ящик.

Где-то я уже видел его.

– Сайп.

– Что случилось?

Я слегка кивнул в сторону переулка.

Он повернулся и практически сразу перестал улыбаться. Не испугался, не напрягся. Просто узнал.

– А…

– Кто это?

Сайп уже пошёл через улицу.

– Не беспокойся обо мне.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Поэтому и удобно.

– Сайп.

Он повернулся на ходу.

– Кай, правда. Потом обсудим. Сейчас… Тебе нечем заняться?

И больше ничего не добавил.

Ноа проводил его взглядом, а затем немного прищурился.

– Неплохо устроился.

– Ты про что?

– Про того в переулке.

Я снова посмотрел на незнакомца.

– А что с ним?

– Если бы ты мне не показал, я бы его не сразу заметил.

Это уже звучало интереснее.

– Способность? Магия?

– Может быть. А может, просто умеет стоять там, где на него не хочется смотреть.

– Это навык?

– Хорошая скрытность иногда вообще ничего сверхъестественного не делает. Правильное место, правильная поза, минимум движений. Люди сами прекрасно справляются с тем, чтобы тебя не замечать.

В переулке Сайп уже приблизился к незнакомцу. Тот немного сдвинулся от стены. Я не мог расслышать слов.

Ноа продолжал смотреть.

– Вот он как раз и хорош.

– Насколько?

– Достаточно, чтобы я не хотел увидеть его у себя за спиной.

– Ты каждого считаешь потенциальным убийцей?

– Нет. Ну, то есть, не совсем.

Он немного подумал.

– Иногда убийц кто-то выслеживает, знаешь же?

Я посмотрел на него.

– И что мне это должно было объяснить?

– Ничего. Я просто расширяю границы твоего мышления.

Сайп тем временем остановился перед незнакомцем, и они заговорили.

Я ещё несколько секунд смотрел в их сторону, а затем совершенно некстати вспомнил стену Мареная перед своим отъездом.

Тогда я тоже смотрел на людей издалека.

Труппа убийц. И Андат немного в стороне от них.

Слишком далеко, чтобы увидеть лицо. Достаточно близко, чтобы узнать. Я даже поднял руку, хотя так и не понял, заметил ли он. В тот момент одного факта, что Андат нашёлся после очередного исчезновения, почему-то оказалось достаточно, чтобы спокойно продолжить путь.

Теперь я вернулся, а его до сих пор не видел.

– Пойду, пожалуй, домой, – сказал я.

Ноа уже начал опускаться в мою тень.

– Домой?

– В дом Данатеса.

Он остановился примерно по грудь.

– Ты так не пугай.

– Мне там просто выделили комнату.

Он исчез окончательно.

Сайп всё ещё был занят своим знакомым, Пётр оставался внутри, поэтому ждать я не стал.

До дома Данатеса ноги довели меня почти сами. Ещё недавно каждый поворот приходилось запоминать, а любое отклонение от знакомой дороги превращалось в маленькое исследование города. Теперь хотя бы в этой части Мареная я уже мог позволить себе думать о другом и не обнаружить через десять минут, что совершенно не представляю, где нахожусь.

В комнате Андата не было, зато была Окада. Она сидела за столом над бумагами и, судя по их количеству, в очередной раз в одиночку пыталась доказать, что Маренай можно победить бюрократией. Когда дверь открылась, она мельком подняла взгляд.

– Посмотрите кто вернулся.

Я поставил сумку на лежанку.

– И вы туда же.

– Что?

– Ничего. Андата не видели?

Окада перестала писать.

– Нет.

– Я имею в виду сегодня.

– И я это имею ввиду.

Я начал снимать сумку с плеча, но её следующая фраза заставила остановиться.

– И вчера. И до этого.

– Подождите-ка...

Теперь я уже повернулся к ней полностью.

– Он вообще сюда не возвращался?

Окада отложила перо.

– С того дня, как ты уехал.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– А как мне говорить?

– Не знаю. Чуть менее спокойно?

Она несколько секунд смотрела на меня.

– Я могу встать.

Я нервно усмехнулся.

– Ладно. А Данатес об знает?

– Конечно.

– И что?

– А что ты предлагаешь? Обойти все крыши Мареная и покричать его имя?

Окада снова взяла перо, но продолжила уже без обычного рабочего темпа.

– Места, где он бывает чаще всего, проверяют. Стражникам сказано сообщать, если увидят. Данатес знает его привычки лучше нас обоих и пока считает, что Андат просто не хочет возвращаться.

– А вы?

– А я считаю, что Данатес слишком занят, чтобы позволить себе думать иначе.

Вот это уже прозвучало не настолько спокойно.

Я вспомнил лицо Данатеса у ворот.

– Он давно так?

– Ты пришёл спрашивать про Андата или про Данатеса?

– Про Андата.

– Тогда не распыляйся. Иначе к вечеру будешь искать обоих.

Я сдался и принялся разбирать вещи. Документы и два новых разрешения оставил при себе, оружие тоже. Остальное постепенно вернулось на свои места. Окада снова занялась бумагами и не спрашивала, что произошло в Полпутах. Меня это устраивало. После возвращения почему-то особенно не хотелось превращать всё случившееся там в историю, которую я обязан пересказывать каждому человеку, встреченному по дороге.

Ноа тоже молчал.

Настолько хорошо, что через некоторое время я почти перестал помнить, что он находился прямо подо мной.

Окада встала, чтобы убрать часть бумаг в шкаф. Один лист соскользнул со стопки. Она поймала его, не глядя, быстрым коротким движением и спокойно положила обратно.

Я заметил.

Не знаю, почему.

Возможно, после дороги и разговора с Ноа начал обращать внимание на вещи, на которые раньше вообще не смотрел.

Из моей тени тихо донеслось:

– Ну и ну.

Я опустил взгляд.

Окада продолжила складывать бумаги.

– Что? – спросил я.

Тишина.

– Ноа.

– Потом.

Перед тем как я ушёл, Окада достала из ящика сложенную бумагу и протянула мне.

– Возьми.

– Что это?

– Ты просил выяснить, где искать остальных с заседания.

– Да?

Я развернул лист. Несколько районов, ориентиры, короткие примечания.

– Уже?

– Ну, знаешь, ты отсутствовал не пять минут.

– Иногда мне кажется, для вас и пяти хватило бы.

– Иногда хватает.

Я спрятал бумагу.

– Спасибо.

– Разрешения не потеряй.

– Не потеряю.

– Ловлю на слове.

Если Андат не возвращался домой, оставалась башня. Других мест, которые я мог уверенно назвать его, у меня было немного: несколько крыш, переходы между зданиями и старая площадка, куда когда-то привели меня вороны. Поэтому я пошёл туда.

Подъём оказался всё таким же неудобным, словно башня из принципа отказывалась признавать существование человеческих коленей. Наверху никого не было. Даже ворон. Только ветер, старый камень и Маренай внизу.

С высоты город снова становился лучше. Не красивым, но достаточно далёким, чтобы исчезли крики, грязь, теснота и мелкие детали. Оставались крыши, стены, башни и замок. Когда-то я написал здесь слово «недокрасота».

Оно всё ещё подходило.

Я задержался у края. Если Андата здесь не было, спешить обратно вниз всё равно не хотелось. После дороги, ворот, Данатеса, Петра и всех остальных несколько минут без разговоров казались заслуженной роскошью.

– Съездил?

Я едва не обернулся раньше, чем понял, чей это голос.

– Андат?

– Вроде как, вроде как.

Я посмотрел назад. Пусто. На площадке не было никого.

– Где ты?

– Здесь.

– Я заметил.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Потому что не вижу тебя.

– Не парься. Не увидишь.

Теперь сомнений не осталось. Андат.

Я прошёлся взглядом по площадке. Вход пуст. Возле балки никого. У противоположного края тоже. Голос при этом звучал буквально рядом.

– То есть, ты это специально?

– Сейчас да.

– Зачем?

– Да так, проверяю.

– Что?

– Получается ли.

– Получается. Поздравляю. Можешь перестать.

– Тогда как я пойму, сколько продержусь?

– На ком-нибудь другом.

– Но ты же уже здесь.

– Какой удобный, мать его, аргумент!

– Мне вот нравится.

Я опёрся ладонями о каменный край.

– Окада сказала, ты домой не возвращался.

Несколько секунд он не отвечал.

– Не возвращался.

– Я тоже это уже понял. Почему?

– Нужно было кое-что сделать.

– Что?

– Кое-что.

– Очень подробный рассказ.

– Ты спросил коротко.

Я повернул голову на звук. Снова ничего.

– Данатес тебя ищет.

– Знаю.

– И?

– Что?

– Ты не собираешься хотя бы дать ему понять, что жив?

– Ему ли не знать?

– Откуда?

– И вправду.

Я закрыл глаза.

– Андат.

– Да?

– Это не работает так.

– В его случае, ещё как работает.

Возможно, работало. Данатес и его сын существовали по каким-то собственным правилам общения, и пытаться разобраться в них спустя месяц после появления в городе было слишком самоуверенно даже для меня.

– Ладно. Ты хотя бы цел?

– Более-менее.

– Что случилось с «да»?

– Ты начал задавать уточняющие вопросы.

– Просто «более-менее» звучит хуже.

– Тогда да.

– А уже поздно мне такое рассказывать.

Тихий смешок донёсся откуда-то слева. Я невольно усмехнулся тоже.

По крайней мере, он был жив. И говорил так же, как раньше. На фоне остального этого пока хватало.

– Как поездка? – спросил Андат.

– Вернулись с коробками.

– Это я знаю, да.

– Откуда?

– Данатес уже отправил людей с ними дальше.

– Ты был у ворот?

– Ни в коем случае.

– Тогда откуда знаешь?

– А это неважно.

– Терпеть тебя не могу.

– Это быстро прошло в прошлый раз. Уже забыл?

Я решил не выяснять, что именно он считал прошлым разом.

– В Полпутах оказались люди, которых я там не особенно ждал.

– И?

– Разобрались.

– Ты?

Вопрос прозвучал с лёгким сомнением.

– Спасибо за веру в меня.

– Я не это имел в виду.

– Именно это.

– Тогда ладно.

Я не стал рассказывать дальше. Ни про Вито, н про Ноа, ни про выстрел, ни про сделку. Часть истории уже перестала быть только моей, а объяснять Андату чужие обстоятельства без необходимости не хотелось.

Он, к моему удивлению, не давил.

– Коробки забрали?

– Да.

– Значит, поездка полезная.

– Данатес тоже так считает.

– Тогда, наверное, опасная.

– Вот сразу чувствуется родство.

На этот раз Андат рассмеялся чуть заметнее.

Я снова попытался его найти. Не глазами в обычном смысле. Скорее начал всматриваться в места, где он мог бы стоять, задерживать внимание на пустых участках площадки, искать движение одежды или неправильную тень.

Каждый раз через несколько секунд ловил себя на том, что смотрю уже куда-то ещё.

Не потому, что отвлекался. Просто мысль о конкретном месте словно сама становилась неважной.

– Давно так можешь?

– Именно так, как сейчас?

– Да.

– Не так уж.

– Поэтому исчез?

Короткая пауза ворвалась в нашу беседу.

– В том числе.

– А остальное?

– Потом.

– Я начинаю ненавидеть это слово.

– Удобное.

– Все почему-то так говорят.

– Потому всем оно удобно.

Я ещё какое-то время пытался удержать взгляд на пустом пространстве рядом, но в итоге сдался.

– Ладно. Допустим, проверил. Теперь покажешься?

– Нет.

– Почему?

– Уже привык.

– Я нет.

– Привыкнешь.

– Данатес сегодня сказал то же самое про седло. Не хочу знать, куда вы так дружно меня готовите.

Андат что-то тихо сказал, но ветер унёс часть фразы.

– Что?

Ответа не было.

– Андат?

Тишина.

Я подождал.

– Ты ушёл?

Ничего.

Ещё несколько секунд я смотрел на площадку. Потом прошёл вдоль края и даже заглянул к входу.

Пусто. Ушёл.

Или всё ещё стоял рядом и теперь просто решил молчать, что с его новой способностью было почти одним и тем же.

Тень под ногами дрогнула.

Ноа поднялся из неё примерно по грудь и сначала посмотрел в сторону, откуда несколько секунд назад звучал голос Андата.

– Ушёл?

– Кажется.

– Хорошо.

Я повернулся к нему.

– Ты всё слышал?

– Да он вроде не шептал.

– И ничего не сказал?

– А что мне было говорить? Я даже понять не мог, где он стоит.

Ноа выбрался из тени полностью и ещё раз медленно осмотрел площадку. Взгляд прошёл по входу, балкам, краю башни, задержался на нескольких пустых местах и вернулся ко мне.

– Голос слышал нормально. Иногда казалось, что справа. Потом через секунду он уже будто слева. Я сначала подумал, отражается от камня.

– Я тоже не мог определить.

– Но ты хотя бы знал, кого ищешь.

– Не помогло.

Ноа хмыкнул, но на этот раз без обычной насмешки.

– Хорошо сделано.

– Что именно?

– Всё.

Он показал рукой на площадку.

– Если человек прячется в темноте, ты ищешь силуэт. Если меняется сама тень, ищешь неправильное движение. Даже если зрение обманули, остаются дыхание, шаги, запах, положение голоса. А здесь я слышал его весь разговор и всё равно ни разу не смог хотя бы примерно решить, куда смотреть.

– Андат сказал, что недавно научился делать это лучше.

– Значит, быстро учится.

– Он тебя тоже не заметил.

Ноа взглянул на меня.

– Ты уверен?

– Если бы заметил человека, сидящего в моей тени и слушающего наш разговор, думаю, хотя бы спросил бы.

– Логично.

Он немного подумал и усмехнулся.

– Получается, неплохая компания. Он не знает про меня, я не могу найти его, а ты стоишь посередине и бесишься за всех троих.

– Рад, что тебе весело.

– Мне почти всегда весело, пока никто не стреляет в голову.

Я решил не продолжать эту тему.

– В общем, способность хорошая, – сказал Ноа. – Правда.

– Сейчас будет про убийства?

– Естественно.

Я вздохнул.

– Не начинай.

– Кай, я несколько столетий выслеживал людей, для которых незаметно подойти к чужой спине было важной частью профессии. Если человек может разговаривать в нескольких шагах от меня, а я слышу каждое слово и всё равно не понимаю, где он находится, я обязан оценить.

– Это сын Данатеса.

– Тем более. Плохое воспитание уже обеспечено.

Я посмотрел на него. Ноа помолчал.

Я уже собирался уходить, но вспомнил ещё одну деталь из прошлых диалогов.

– Кстати. Что ты хотел сказать про Окаду?

Ноа сразу оживился.

– Секретарша твоя.

– Не моя.

– Да какая разница? Она точно не всю жизнь бумаги перекладывала.

– Почему?

– Двигается слишком чисто.

– Это ничего не объясняет.

– Не цепляется за пространство. Не смотрит себе под ноги, но знает, где стоят стол, стулья, шкаф. Когда ты вошёл, она сначала глянула на руки и пояс, потом уже на лицо. На секунду. Ты не заметил.

Я действительно не заметил.

– И лист поймала хорошо, – продолжил Ноа. – Даже не следила за ним толком. Рука сама пошла.

– Хорошая реакция.

– Может быть.

– Она работает с Данатесом. Он мог чему-нибудь научить.

– Тоже может быть.

Я посмотрел на него.

– И?

– Что «и»?

– Ты сам начал.

– Я сказал: она не всю жизнь работала секретарём. Это не обвинение.

– Ты уже одного человека у ворот мысленно записал в убийцы, потом Андата, теперь Окаду.

– Никого я никуда не записывал. Первый похож на человека с подготовкой. Второй обладает силой, от которой любой убийца продал бы пару родственников. Окада, скорее всего, просто умеет драться.

– А если нет?

– Тогда я ошибся. Мир от этого не прекратит существовать.

Он пожал плечами.

– Просто если однажды увидишь, как она кого-нибудь уложит на пол, не делай слишком удивлённое лицо. Обидишь женщину.

– Очень ценный совет.

– Бесплатный.

– Вот теперь стало подозрительно.

Ноа усмехнулся и снова начал уходить в мою тень.

– В общем, интересный у вас город.

– Ты ведь здесь бывал.

– Давно. Люди меняются.

Он почти исчез.

– Иногда даже секретари.

– Ноа.

– Всё, всё, я понял.

Тень снова стала обычной.

С башни я ушёл не сразу.

После разговора с Андатом стало немного спокойнее, хотя спокойствие получилось довольно условным. Он был жив, находился где-то в Маренае и, судя по всему, сам прекрасно понимал, что делает. Это уже позволяло перестать думать о худших вариантах хотя бы на время. Проблема заключалась в том, что вместе с этим у меня снова освободилось место для всего остального.

В частности, для разрешений.

Я достал лист Окады ещё на лестнице, едва не пожалев об этом после первой же ступеньки, которую пришлось проходить почти вслепую. До улицы бумага благополучно дожила, и уже внизу я остановился у стены, развернул её и ещё раз просмотрел список.

Данатес и Алексей были закрыты.

Это радовало ровно до момента, пока взгляд не переходил ниже.

Часть имён я знал только потому, что слышал их во дворце, спрятавшись за троном. Даже лица некоторых приходилось восстанавливать по обрывкам того вечера: кто где сидел, кто говорил, кто молчал, кто хотел лечить Дэкса, а кто обсуждал необходимость однажды его убить. Не лучший фундамент для переговоров, особенно когда нужно было добиться от каждого добровольного разрешения на вещь, смысл которой я сам до конца не понимал.

Можно было начать с самых неприятных.

Инес.

Вэшрон и Габриэль.

Тоара.

На этой мысли я задержался.

Инес однажды уже держала клинок у моего горла. Вэшрон разговаривал так, будто даже обычное приветствие воспринимал как возможность устроить представление, а рядом с ним почти всегда находился Габриэль, которому для выражения отношения к миру хватало одного взгляда. С ними я хотя бы был знаком.

Тоара выглядела в этом плане хуже.

Я видел, что она могла сделать с улицей, когда действительно начинала драться. На заседании она не казалась человеком, которого можно убедить словами только потому, что очень стараешься. Если Данатес отправил меня за коробками вместо обычного «да», то страшно было представить, какую форму согласия придумает женщина, носившая топор так, словно тот был необходимой частью одежды.

– Долго выбирать будешь?

Ноа заговорил из тени так неожиданно, что я чуть не выпустил бумагу.

– Ты можешь хотя бы предупреждать?

– Я буквально нахожусь у тебя под ногами. Как мне предупреждать?

– Например, не начинать говорить внезапно.

– Скучно.

Я снова посмотрел на список.

– Думаю, к кому идти.

– Сколько осталось?

– Много.

– Очень точное число.

– Достаточное, чтобы не считать вслух.

Тень подо мной немного вытянулась вслед за проходившим мимо человеком, а голос Ноа на пару секунд стал тише.

– Тогда иди к тому, кто меньше всего хочет тебя убить.

– Я не знаю, кто из них меньше всего хочет меня убить.

– Печальная социальная ситуация.

Я убрал палец с имени Тоары и прочитал следующие несколько строк.

Азура.

Магна.

На заседании они сидели рядом. Магна тогда первым сорвался после слов Дэкса о неизбежном превращении. Азура, напротив, почти всё время оставалась спокойной, но именно она начала перечислять варианты, которые могли бы спасти короля: Исследователи, Старый свет, северный правитель. Потом сказала, что запросит помощь у Церкви.

По крайней мере, никто из них не пытался в тот вечер кого-нибудь убить.

С учётом доступных критериев это уже выглядело убедительно.

– Начну с Церкви.

– О, неужели верующий?

– Нет.

– Тогда, они об этом знают?

– Надеюсь, это не обязательное условие входа.

Ноа тихо хмыкнул.

Окада записала рядом с именами Азуры и Магны не только район, но и несколько ориентиров. После состояния Дэкса городские обязанности постепенно растаскивали между людьми, которым он доверял достаточно, чтобы передать часть Мареная под ответственность. Мне до сих пор казалось странным, что в этот список входили настолько разные личности. Церковь, Громовые Птицы, Пандемониум, убийцы. Очень разумная административная система: если город нельзя нормально управлять, достаточно раздать его людям, которые при других обстоятельствах могли бы встретиться по разные стороны поля боя.

Азуре и Магне достался район ближе к внешней части города.

Я ожидал увидеть разницу сразу, но первые улицы почти ничем не отличались от тех, по которым ходил обычно. Камень, тёмное дерево, тесные проходы между домами, лавки, мастерские, люди. Потом изменения начали собираться по мелочам. Всё реже попадались здания в несколько этажей. Камень уступал дереву, на крышах чаще лежали заплаты из разных материалов, а несколько домов держались в таком состоянии, будто их жители и сила тяжести много лет участвовали в споре, который пока никто не смог выиграть.

Людей на улицах меньше не становилось. Наоборот, здесь они чаще сидели прямо у домов, работали во дворах, что-то чинили, носили воду. У одной стены женщина зашивала детскую рубаху, пользуясь светом из открытого окна соседнего дома. Чуть дальше двое мужчин пытались поставить обратно сорвавшуюся с петель дверь. Один ругался на петли, второй на первого, дверь сохраняла нейтралитет.

Ноа молчал.

После его замечаний об Окаде я невольно начал смотреть на окружающих внимательнее. Быстро выяснилось, что это утомляет. Если достаточно долго искать в каждом прохожем скрытого бойца или убийцу, рано или поздно подозрительным становится даже старик, который слишком уверенно держит половник.

Я прекратил.

Храм оказался почти на самом краю района.

Сначала я вообще прошёл мимо.

По ориентиру Окады здание должно было находиться прямо передо мной, но ничего, что я представлял при слове «Церковь», здесь не было. Ни высокой башни. Ни массивных дверей. Ни каменных стен, которым несколько сотен лет объясняли их святость.

Только большое деревянное здание.

Старое, потемневшее от времени, местами перекошенное. Крышу несколько раз латали, причём люди, судя по всему, не особенно переживали, совпадает ли новое дерево по цвету со старым. У входа одна ступень была явно заменена недавно. На стене висел небольшой знак, назначения которого я не знал, и если бы не адрес Окады, я вполне мог принять это место за общинный дом или слишком просторную мастерскую.

– Это оно? – спросил я тихо.

– У меня нет твоей бумажки.

– Я не тебе.

– Тогда ситуация становится тревожной.

Я ещё раз сверился. Ошибки не было.

Здесь находилась Церковь. По крайней мере та её часть, в которой сейчас должны были быть Азура и Магна.

Почему-то это удивило. На заседание Азура пришла в белом одеянии, говорила от имени организации, достаточно влиятельной, чтобы Дэкс призвал её вместе с остальными. Я ожидал чего-то соответствующего. Не обязательно дворца, но хотя бы места, которое пыталось выглядеть важным. Это не пыталось.

Зато перед входом стояла очередь. И вот она уже выглядела достаточно внушительно: люди тянулись почти до соседнего дома. Кто-то пришёл один, кто-то с детьми. Несколько человек держали корзины. У мужчины впереди была перевязана рука, женщина за ним опиралась на деревянную палку. Старик неподалёку сидел прямо на принесённом с собой ящике, очевидно давно отказавшись от идеи провести всё ожидание стоя.

Я остановился.

– Они все молиться пришли?

– Не спрашивай меня, – отозвался Ноа. – Я в организациях с божками старался не состоять. Слишком много начальства.

Очередь двигалась, но медленно. Из дверей периодически кто-нибудь выходил, после чего внутрь запускали следующего. Один человек вынес небольшой свёрток, прижимая его к груди. Женщина следом получила что-то в глиняной бутылке и сразу убрала в сумку.

Это уже не слишком походило на обычную службу.

Я подошёл ближе.

Никто меня не остановил, хотя несколько человек из очереди проводили взглядом. Возможно, потому что я не пытался занять место. Возможно, потому что человек с револьвером и чёрным ножом у пояса выглядел не настолько нуждающимся в помощи Церкви, как остальные.

У двери стояла девушка в простой светлой одежде. Она разговаривала с пожилым мужчиной, что-то уточняла по небольшой дощечке, затем пропустила его внутрь. Когда подошёл я, она подняла взгляд.

– Очередь с той стороны.

– Я не за...

Я на секунду задумался, как именно сформулировать причину визита.

Не за едой?

Не за помощью?

Я пришёл попросить двух высокопоставленных членов Церкви разрешить мне поставить печать на кристалл, который защищает Маренай от Теней, потому что умирающий король решил превратить это в условие сделки.

На фоне людей позади объяснение звучало особенно нелепо.

– Мне нужны Азура и Магна.

Девушка перестала смотреть на дощечку.

– Нужны?

– Поговорить.

– Они заняты.

– Я вижу.

– Тогда хорошо.

Она уже повернулась к следующему человеку.

– Подожди. Это по делу Дэкса.

Вот это сработало.

Девушка снова посмотрела на меня, теперь внимательнее.

– Имя?

– Кай.

Пауза. По её лицу стало понятно, что имя ей что-то сказало. Не обязательно хорошее.

Она вздохнула, посмотрела внутрь храма, потом на очередь.

– Магна где-то там. Азура с людьми. Если полезешь сам, не мешай никому.

– Спасибо.

– Я не разрешила. Я предупредила.

– Понял.

– Судя по всему, нет.

Но она всё же отступила от прохода.

Внутри храм оказался ещё проще, чем снаружи. Большое помещение было разделено деревянными перегородками, причём часть из них явно появилась значительно позже самого здания. Вместо ожидаемых рядов для молитв почти всё пространство занимали люди, столы, ящики и открытые шкафы. Где-то раздавали еду. В другом углу мужчина перевязывал кому-то ногу. Несколько детей сидели прямо на полу возле женщины, которая по очереди наливала им что-то горячее в одинаковые чашки.

Запах тоже был совсем не храмовый. Еда, лекарства, влажная ткань, дерево, люди.

Молитв я не слышал.

Сначала я решил, что ошибся дверью несмотря на все доказательства обратного.

Но белая фигура в дальнем конце помещения избавила от этой мысли.

Азуру я узнал даже со спины. Такие волосы и одежду было сложно спутать. Она сидела перед пожилой женщиной, держа её руку обеими ладонями и что-то спокойно объясняя. Рядом лежала раскрытая сумка с несколькими небольшими пузырьками.

Магны не было видно.

Я двинулся вдоль стены, стараясь не мешать. Очень быстро выяснилось, что это сложнее, чем звучит. Люди постоянно проходили туда-сюда, кто-то переносил ящики, кто-то звал человека из соседней части помещения. Один мальчишка едва не врезался в меня с мисками и после столкновения ещё посмотрел так, будто виноват был исключительно я.

Возможно, я и был.

Я обошёл стол и попытался найти место, откуда можно было дождаться Азуру, не вставая посреди прохода. Слева находилась ещё одна дверь. За ней слышались голоса.

Подходящий вариант.

Я направился туда.

– Слушай, – тихо произнёс Ноа из тени.

– Что?

– За тобой идут.

Я успел только чуть повернуть голову.

Ладонь легла на плечо.

Не сильно. Но достаточно уверенно, чтобы сразу стало понятно: человек за спиной совершенно не сомневался, что успеет удержать меня, если потребуется.

– Ну надо же.

Голос я узнал.

На заседании он звучал куда громче.

Магна наклонился немного ближе, явно рассматривая меня с нескрываемым интересом.

– Неужто этот слушатель решил в этот раз подкрасться и подслушать, что происходит в Церкви, а не у короля?

Глава 21. Долг

Ладонь на моём плече немного сжалась. Я посмотрел сначала на неё, затем через плечо. Магна выглядел почти так же, каким запомнился на заседании: плотная куртка, ремни, расслабленная осанка человека, которому почему-то совершенно не мешало постоянно находиться рядом с людьми значительно опаснее меня. Только сейчас вместо королевского стола за его спиной был деревянный храм, полный больных, голодных и служителей с мисками, а на рукаве белело пятно чего-то похожего на муку. После того как несколько дней назад он орал на Дэкса так, что хотелось проверить прочность мебели, подобная деталь выглядела почти оскорбительно буднично.

– В этот раз я хотя бы вошёл через дверь.

Магна немного подумал и кивнул.

– Это определённо прогресс.

– И даже не прячусь в этот раз.

– Вот это уже спорно. Ты довольно низкий.

Я посмотрел на руку, всё ещё лежавшую у меня на плече. Магна проследил за взглядом, будто только сейчас вспомнил о ней, отпустил меня и тут же дружелюбно хлопнул по тому же месту.

– В какой-то мере, рад видеть живым.

– Странный способ продемонстрировать это, знал?

– Ну, я старался. Как бы то ни было, раз ты здесь, значит, Данатес теперь пару дней будет ходить с лицом человека, чей ужасный план опять почему-то сработал.

– Он уже.

– Прекрасно. Хоть что-то в городе стабильно.

Из моей тени едва слышно донеслось нечто похожее на смешок. Магна никак не отреагировал и вместо этого посмотрел туда, куда я собирался идти до того, как меня поймали.

– А туда зачем?

– Хотел дождаться Азуру и не стоять посреди прохода.

– Там склад.

Я снова посмотрел на дверь.

– Оттуда разговаривали.

– Потому что на складе иногда бывают люди, – терпеливо объяснил Магна. – Это у них слабость. Пошли. Раз уж тайное проникновение сорвалось, познакомлю тебя с цивилизованным способом входа.

– Я знаком с ним.

– Ты подслушивал королевское совещание из-за трона. Не пойми неправильно, но есть у меня сомнения.

Мне начинало казаться, что эта история переживёт не только меня, но и сам Маренай.

Магна двинулся через помещение, не проверяя, следую ли я за ним. Пришлось идти. Теперь, когда я не пытался просто никому не мешать, становилось заметно, что кажущийся хаос внутри храма всё-таки был организован. У одного стола людей записывали на небольшие дощечки, за другим выдавали свёртки, возле дальней стены осматривали раны. Между перегородками ходили служители в простой светлой одежде, таскали ящики, спорили о запасах, отводили людей куда-то в глубину здания. Никаких дорогих облачений или массивных символов, которыми религиозные организации обычно должны были объяснять окружающим собственную важность. Я до сих пор не видел здесь даже нормального места для молитвы.

– Это точно храм?

Магна оглянулся.

– А на что похоже?

– На место, где кто-то очень плохо совместил склад, больницу и столовую.

– Ну так, получается, храм.

– Я представлял их иначе.

– Камень повыше, двери потолще и обязательно пять огромных статуй, чтобы смотрели, правильно ли ты веришь?

– Ориентировочно.

– Есть такие. Не люблю. Когда крыша протекает, статуя почему-то никогда не помогает поставить ведро.

– Неожиданно практичная религия.

– Пятеро простят.

– Уверен?

– Нет. Поэтому Азуре не рассказывай.

Азура в это время закончила разговор с пожилой женщиной. Та несколько раз кивнула, прижимая к груди маленький пузырёк, а когда поднялась, Азура помогла ей поправить старую накидку. Только после этого она заметила нас. Вблизи впечатление от неё несколько изменилось. На совещании белые волосы, кожа и одежда складывались в слишком цельный образ, будто человек заранее решил, каким именно его должны запомнить окружающие. Здесь светлая ткань была испачкана у локтей, на рукаве осталось тёмное пятно лекарства, несколько прядей выбились из-под капюшона. Почему-то после этого она стала выглядеть правдоподобнее.

– Ты опять хватаешь посетителей? – спросила она у Магны.

– Только особо подозрительных.

– Я просто шёл.

– Подозрительно, – повторил он.

Азура вздохнула с видом человека, который много лет совершенствовал способность не реагировать на Магну.

– Кай, верно?

– Да.

– Хорошо, что вернулся.

На этом всё. Никаких дополнительных вопросов. Я уже начинал особенно ценить людей, способных пережить факт моего возвращения без требования немедленно пересказать последние несколько дней жизни.

– Мне нужно поговорить с вами обоими.

– Слышала.

– Откуда?

– Девушка у входа умеет говорить, коль не заметил.

– Редкий талант, не находишь? – заметил Магна.

Азура снова его проигнорировала и указала на свободный край длинного стола. В нескольких шагах мужчина считал мешки, ребёнок пытался убедить служителя, что первая порция еды была «маленькой внутри», а рядом кто-то уже спорил о количестве лекарств. Место едва ли подходило для секретного разговора, но сама причина моего прихода тайной не была.

Я достал бумаги и объяснил условие, поставленное Дэксом. После нашего разговора с ним кольцо можно было закрепить за мной при помощи печати принадлежности, связанной с Кристаллом стабильности, однако для этого требовалось добровольное и осознанное согласие всех присутствовавших при той договорённости. Данатес и Алексей уже подписали разрешения. Теперь мне предстояло собрать остальные.

Азура слушала внимательно, несколько раз уточняя детали самого условия, а Магна то забирал один из листов, то возвращал, словно на обратной стороне могла обнаружиться более интересная версия происходящего.

– И это действительно придумал Дэкс? – спросил он.

– Насколько знаю.

– Стареет.

Азура посмотрела на него.

– Почему?

– Раньше заставил бы мальчика обойти всех дважды. Или хотя бы пойти сражаться с Тенями.

– Не давай ему идеи.

– Справедливо.

Азура протянула руку.

– Можно посмотреть кольцо?

Я снял его и положил ей на ладонь. Она не пыталась надеть, только несколько раз повернула между пальцами, рассматривая металл.

– Старое.

– Насколько?

– Не знаю.

– Полезное замечание.

– Я не специалист по украшениям.

Магна сразу наклонился ближе.

– А я специалист.

– С каких пор? – спросила Азура.

– Только что назначил себя.

Он внимательно посмотрел на кольцо и уверенно произнёс:

– Старое.

Я забрал его.

– Теперь всё стало значительно понятнее.

– Обращайся.

Азура едва заметно улыбнулась, затем вернулась к сути.

– Дэкс объяснил, почему потребовалось согласие именно всех присутствовавших?

– Только то, что без выполнения этого условия печать нельзя будет наложить корректно. Насколько я понял, значение имеет сама договорённость и люди, которые при ней присутствовали.

– Понятно.

Она ещё раз просмотрела бумаги.

– Тогда я согласна.

Я несколько секунд ждал продолжения, но Азура уже собиралась вернуть документы.

– Всё?

– А должно быть что-то ещё?

– Обычно перед согласием меня куда-нибудь отправляют.

Магна рассмеялся.

– Данатес тебя испортил.

– Он назвал поездку в Полпуты простым поручением.

– А как часто он тебе говорил, что что-то будет реально сложным?

Азура протянула мне документы.

– Я понимаю, на что даю согласие. С моей стороны претензий нет.

– С моей тоже, – добавил Магна.

Я посмотрел на него.

– Ты даже ничего не спросил.

– Я последние несколько минут стоял здесь.

– Это ещё ничего не значит, нет?

– Обижаешь.

– Ну, учитывая, как мы познакомились...

– Ладно, ладно. Давай сочтёмся на том, что ты это заслужил?

Он протянул руку. Я сначала решил, что Магна тоже хочет рассмотреть кольцо, однако он просто пожал мою.

– Добровольно и сознательно согласен. Без угроз, подкупа и прочих красивых вещей. Устраивает?

– Вполне.

Четыре разрешения. До конца списка оставалось ещё достаточно имён, но после Данатеса я уже почти привык ожидать, что каждое следующее согласие потребует отдельного путешествия, драки или хотя бы нескольких дней унижений. Здесь же всё заняло меньше времени, чем дорога до храма.

Можно было уходить.

В этот момент за спиной что-то громко рухнуло.

Магна закрыл глаза.

– Не оборачивайся.

Я, естественно, обернулся. Возле дальней стены лежал раскрывшийся ящик, а вокруг него по полу рассыпались небольшие свёртки. Девушка, которая его несла, застыла рядом с выражением человека, только что лично предавшего Церковь, Пятерых и, возможно, само понятие деревянной тары.

– Я предупреждал, – сказал Магна.

– Я ничего не сделал.

– Именно. Мог хотя бы не смотреть, и тогда я ещё секунд десять не знал бы.

Азура уже направилась к девушке. Разговор закончился сам собой, и я решил, что момент подходит для ухода, однако в проходе передо мной возник мужчина с двумя мешками на плечах.

– Куда?

– Наружу.

– Отлично.

Один из мешков оказался у меня в руках прежде, чем я понял, что происходит.

– Нет, я имел в виду...

– На кухню! За перегородкой направо!

Мужчина уже уходил за новой ношей.

Я посмотрел на Магну. Тот даже не пытался скрывать улыбку.

– Добро пожаловать в Церковь.

– Я не состою в Церкви.

– У мешка другое мнение.

Ноа засмеялся у меня под ногами.

Если когда-нибудь возникнет вопрос, на чьей он стороне, этот момент можно будет использовать как доказательство.

Пришлось нести.

Примерно через полчаса я окончательно понял, почему перед храмом стояла такая очередь и почему Азуре с Магной достался именно этот район. Церковь здесь занималась далеко не только верой. Через здание проходили еда, лекарства, одежда, сведения о свободных комнатах, списки людей, которым требовалась работа, и ещё десятки вещей, о существовании которых я даже не задумывался до того момента, пока кто-нибудь не вручал их мне и не указывал направление. Храм был скорее центром, через который район постоянно пытались удерживать в рабочем состоянии. Не улучшить. Не сделать хорошим. Просто не дать окончательно развалиться.

И, судя по количеству людей внутри, это уже требовало почти всего доступного времени.

– Этот туда, – сказал Магна, показывая на ящик возле моих ног.

– Пять минут назад ты говорил, что туда другой.

– Я ошибся.

– Куда теперь тот?

– Обратно.

– Ты вообще знаешь, что делаешь?

– Нет. Но говорю уверенно, поэтому обычно люди не спрашивают.

– Я спросил.

– Молодой ещё.

Азура прошла мимо нас и даже не остановилась.

– С серой меткой в кладовую. С белой к лекарям.

Мы с Магной одновременно посмотрели вниз.

Оба ящика были отмечены серым.

Он присел возле второго.

– Проклятье.

– На одном метка выцвела, – добавила Азура, продолжая идти.

Магна проводил её взглядом и подобрал один из ящиков.

– Великий специалист, значит, – сказал я.

– Я занимаюсь стратегией.

– Ты таскаешь ящики.

– Стратегически.

Я всё-таки донёс нужный ящик до лекарей. Потом другой на склад. После третьего перестал задаваться вопросом, почему вообще продолжаю работать. Возможно, уходить сразу после получения двух разрешений выглядело бы немного мерзко. Возможно, после дороги мне просто некуда было спешить. Следующего человека из списка можно было искать позже, а здесь каждая свободная пара рук почти мгновенно находила применение.

Ноа из моей тени выходить категорически отказывался. Первые несколько минут он ещё комментировал происходящее, затем затих настолько, что я почти перестал помнить о его присутствии. Напомнил он о себе только возле одного из столов, когда тихо сказал:

– Левее.

Я автоматически сместил коробку. Крышка соседнего ящика сорвалась вниз и прошла в нескольких сантиметрах от моих пальцев.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

– Помочь не хочешь?

– Уже помогаю.

– Вылезай.

– Не могу.

– Почему?

Ноа выдержал небольшую паузу.

– Не хочу. Я... Занят.

– Наблюдением?

– Видишь, понимаешь всё ведь.

Я слегка наступил на край собственной тени. Она никак не отреагировала, что, вероятно, следовало считать очередной победой Ноа.

Через некоторое время меня поставили за стол с продуктами. Работа оказалась неожиданно простой: человек называл имя, девушка рядом находила запись на дощечке, после чего я выдавал указанное количество свёртков. Несколько людей прошли без проблем, пока к столу не подошёл мужчина в потёртом сером плаще с девочкой лет десяти на вид. Она держалась за его рукав одной рукой, вторую почему-то всё время прятала под одеждой.

Мужчина назвал имя.

Девушка рядом со мной пробежалась пальцем по списку.

– Вам положено на троих.

– Нас двое.

Она подняла голову.

– Здесь трое.

– Теперь двое.

Её лицо изменилось совсем немного. Она не спросила, что произошло, просто перечеркнула одну из отметок. Я уже потянулся за нужным количеством еды, но мужчина остановил меня поднятой ладонью.

– Не надо.

– Вы пришли за пайком, – сказала девушка.

– Я думал, за лекарством.

– Лекарство тоже есть. Еда отдельно.

– Тогда только лекарство.

– Еду можете взять всё равно.

– Не могу.

Ответ прозвучал слишком быстро, и девушка сразу нахмурилась.

– Почему?

Мужчина отвёл взгляд.

– Уже взял.

– У нас?

– Нет.

Она поняла раньше меня.

– Опять Попечение?

Мужчина промолчал.

– Харен.

– Не начинай, Лира.

– Сколько?

– Не твоё дело.

– Сколько?

Он устало потёр лицо.

– На три недели.

Лира перестала смотреть в список.

– Что взял?

– Еду. Немного топлива. Лекарство для Миры.

Девочка при этих словах сильнее спрятала руку под одеждой.

– И что подписал?

– Ничего такого.

– Покажи.

– Я пришёл не на допрос.

– Тогда зачем вообще пришёл?

Харен явно начал раздражаться.

– Потому что их лекарство не помогло.

Голос оказался громче, чем он рассчитывал, и несколько человек рядом посмотрели в нашу сторону. Мужчина сразу заговорил тише.

– Они сказали, что поможет. Не помогло. У вас есть другое. Вот и всё.

Лира протянула руку.

– Договор.

– Нет.

– Харен.

– Я сказал нет.

Я стоял рядом со свёртком в руках и чувствовал себя мебелью, которой по ошибке выдали револьвер.

– Интересно, – тихо заметил Ноа.

– Что?

Харен вздрогнул и посмотрел на меня.

– Ты с кем разговариваешь?

– Неважно.

– Удобно, – добавил Ноа.

Я решил его игнорировать.

Повышенные голоса всё-таки привлекли Азуру. Она подошла без спешки, по дороге успев что-то сказать одному из служителей, и остановилась возле стола.

– Что произошло?

Харен отвернулся. Лира ответила вместо него:

– Он опять взял у Попечения.

Азура посмотрела на мужчину. Никакой особенно сильной реакции не последовало, но именно отсутствие удивления заставило меня внимательнее прислушаться.

– Когда?

– Два дня назад, – сам ответил Харен.

– Я не тебя спрашивала.

– А я отвечаю.

– Хорошо. Тогда покажи договор.

Он шумно выдохнул.

– Вы все сегодня сговорились?

– Нет. Если бы сговорились, Магна уже держал бы тебя за ноги и вытряхивал бумагу из карманов.

С другого конца помещения немедленно донеслось:

– Я всё слышу!

Харен почти улыбнулся, затем всё-таки сунул руку под плащ и достал сложенный вчетверо лист.

– Там ничего такого нет. Обычный договор.

Азура развернула бумагу. Я видел, как взгляд медленно прошёл сверху вниз, потом вернулся к одной из строк. Она перечитала её ещё раз.

– Кто составлял?

– Какая разница?

– Харен.

– Человек из Попечения. Всё объяснил.

– Имя?

– Не помню.

– Ты подписал договор у человека, имени которого не помнишь?

– Я подписал его ради лекарства.

Азура на мгновение замолчала. Харен воспользовался этим и забрал бумагу обратно.

– Три недели еды, топливо и лечение. Мне сейчас нечем платить. Они это знают. Я тоже. После следующего стирания отработаю и всё.

Последние слова заставили меня внимательнее посмотреть на него.

– После стирания памяти?

Харен перевёл взгляд на меня, словно только сейчас вспомнил, что разговор слушает посторонний.

– Не твоё дело.

– Кай, – тихо сказала Азура.

Я замолчал.

Она снова протянула Харену ладонь.

– Дай договор ещё раз. Хочу проверить формулировку.

– Вы опять скажете, что всё незаконно.

– Пока я вообще ничего не сказала.

– Вы всегда говорите одно и то же.

– Тогда ты уже знаешь мой ответ и ничего не теряешь.

Он колебался до тех пор, пока девочка не потянула его за рукав.

– Пап.

Харен тяжело вздохнул и отдал лист.

Азура положила его на стол. Я наклонился ближе. Документ выглядел значительно аккуратнее большей части бумаг, которые мне доводилось видеть в Маренае: ровные строки, никаких заметных исправлений или приписок. Сначала перечислялось полученное имущество и стоимость, затем шли условия возврата. Азура провела пальцем по одному из нижних пунктов.

– Здесь.

Она прочитала:

– «В случае полного либо установленного частичного прекращения текущей памяти обязанность признаётся сохранённой за продолжающим субъектом при подтверждении телесной и правовой преемственности».

Я перечитал сам.

Потом ещё раз.

– Можно на человеческом?

– После стирания памяти долг остаётся на нём, – объяснила Лира.

– На ком именно?

Харен раздражённо указал на себя.

– На мне.

– Но ты не будешь помнить, что вообще соглашался.

– Тело останется.

– И этого достаточно?

– Для них – да. Для меня – тоже.

Азура продолжала смотреть на формулировку.

– Раньше они писали иначе.

Лира кивнула.

– Я тоже заметила.

Харен нахмурился.

– Что значит «раньше»?

– У тебя были другие договоры с Попечением? – спросила Азура.

– Один.

– Такой же?

– Почти. Какая разница? Попечение ведь буквально то же, что и Церковь, мне сановник говорил.

Лира уже наклонилась под стол и достала узкую деревянную папку.

– Разница в том, что это уже четвёртый.

Она положила рядом несколько бумаг. Имена на них были другими. Суммы тоже. Один договор действительно относился к Попечению, второй был заключён через какую-то лавку, на третьем стояло название незнакомой мне мастерской. Верхние части отличались, порядок пунктов местами тоже, однако ближе к концу формулировки становились подозрительно похожими.

Азура разложила документы рядом.

– Это не только Попечение. И нет, Попечение не связано с Церковью.

– Разве? В любом случае, какая разница? – спросил Харен.

– Разница есть, но тут не столь важная.

Она ещё раз сравнила строки.

– Эти договоры составляли разные люди?

– Да, – сказала Лира.

– Заверяли тоже разные?

– Наверное…

– Первый когда принесли?

Лира задумалась.

– Из тех, что видела я, недели три назад. Может, четыре.

– А до этого?

– Таких формулировок не помню.

– Я тоже.

Харен, судя по лицу, давно перестал понимать, почему кому-то вообще есть дело до нескольких одинаково написанных строк.

– Можно моя дочь уже получит лекарство, пожалуйста?

Азура посмотрела на него и вернула договор.

– Можно.

– Без лекции?

– Без неё, пусть и стоило бы.

Лира пошла к шкафу.

Харен помедлил.

– И еду?

– Конечно.

– Бесплатно?

– Да.

Он недоверчиво посмотрел на Азуру.

– Бесплатно ничего не бывает.

– Как можешь видеть, иногда бывает.

– Потом попросите что-нибудь.

– Возможно.

– Вот.

Азура улыбнулась.

– Но договор заранее подписывать не заставлю.

– Почему?

– Потому что ещё не придумала, что попросить.

На этот раз Харен всё-таки усмехнулся. Совсем ненадолго. Лира принесла маленький пузырёк и два свёртка еды. Девочка сразу забрала один и прижала к груди. Харен взял остальное, убрал договор под плащ и ушёл вместе с ней.

Я проводил их взглядом.

– И вы просто позволите ему оставить договор?

Азура повернулась ко мне.

– А ты предлагаешь отобрать?

– Нет.

– Тогда да.

– Даже если платить будет человек, который не помнит, что соглашался?

Она посмотрела вслед Харену.

– Вот это уже вопрос гораздо интереснее.

Лира начала собирать оставшиеся бумаги, но с соседней стороны перегородки неожиданно заговорил пожилой служитель с пустой корзиной.

– Пятый.

Все повернулись к нему.

– Что пятый?

– Вчера женщина с западной улицы показывала похожий договор.

Лира нахмурилась.

– Почему я его не видела?

– Она забрала с собой.

– Попечение?

– Нет. Какая-то мастерская. Название не помню.

Азура сразу посмотрела на него.

– Найдёшь запись?

– Думаю, да.

– Тогда найди.

Мужчина ушёл, а буквально через несколько минут рядом появился Магна, словно проблемы действительно обладали способностью притягивать его. Азура молча передала ему один из договоров. Он быстро прочитал, затем второй. Улыбка постепенно исчезла.

– Это ещё что за дрянь?

– Пока не знаем.

– Я знаю.

Магна ткнул пальцем в нижнюю часть страницы.

– Дрянь.

– Очень помог.

– Всегда пожалуйста.

Он положил бумаги рядом и ещё раз сравнил строки.

– Кто их писал?

– Разные люди, – ответила Азура.

– Нет.

Она подняла взгляд.

– Почему?

– Потому что люди не разговаривают одинаково, особенно те, которым платят за их словоблудие.

Я тоже посмотрел на документы. Разные организации, разные имена, разные суммы. Но один и тот же способ объяснить, почему обязательство должно пережить потерю памяти.

– Может, используют общий образец?

– Может быть, – сказала Азура.

– Это плохо?

– Само по себе нет. Удобные вещи быстро распространяются.

Магна забрал один из листов.

– Я выясню, откуда появился образец.

– Не сейчас.

– Почему?

Азура ничего не ответила, просто посмотрела вокруг. Очередь у входа почти не стала короче. У лекарей её уже звали по имени. За одним столом заканчивались свёртки, у стены кого-то снова усаживали для осмотра.

Магна проследил за её взглядом.

– Ненавижу разумные доводы.

– Поэтому так редко ими пользуешься.

– Именно.

Он отдал бумаги Лире и велел пока хранить отдельно, а затем заметил меня.

– А ты чего всё стоишь?

– Я вообще-то уже закончил со своим делом.

– Поздравляю.

Магна протянул мне пустую корзину, оставленную пожилым служителем.

– Теперь займись чужим.

Я посмотрел на Азуру. Она немного виновато улыбнулась.

– Если торопишься, можешь идти.

Я перевёл взгляд на очередь, затем на лежавшие отдельно договоры и наконец на корзину в руках Магны.

– Куда?

– На кухню.

– Ты уже отправлял меня туда с вещью, которой там не место.

– И что? Здание тогда угадал.

Ноа снова тихо засмеялся из тени.

Я забрал корзину.

– Начинаю ненавидеть это место.

– Быстро осваиваешься, – довольно сказал Магна.

Пока я шёл к перегородке, позади Азура уже позвала следующего человека. Через несколько секунд храм снова вернулся к своему обычному шуму: люди просили еду, лекарства, место для ночлега, работу и ещё десятки вещей, которые казались значительно важнее нескольких похожих строк на бумаге.

Договоры остались лежать отдельно.

Пока это была просто ещё одна проблема района.

А проблем здесь и без неё хватало.

Глава 22. Образец

На следующее утро я всё-таки вернулся к храму.

Не совсем потому, что Азура просила. Она как раз очень ясно сказала обратное: разрешение получено, договоры ко мне отношения не имеют, я могу заниматься собственными делами. Возможно, именно поэтому возвращаться оказалось проще. Когда человек не пытается навязать тебе ответственность, любопытство внезапно начинает притворяться добровольным решением.

Перед выходом пришлось заняться Ноа. Отложенный выстрел ощущался уже иначе, чем вчера: не болью, скорее натяжением внутри головы, которое постепенно становилось слишком заметным, чтобы продолжать игнорировать. Я снова отодвинул момент, когда старый импульс должен пройти через его череп. Ноа перенёс процедуру с обычным спокойствием, только после спросил, сколько таких переносов я выдержу подряд. Я ответил правду: не знаю. Его это не особенно обрадовало, но разговор мы продолжать не стали. Утро и без того начиналось достаточно бодро.

К храму я подошёл раньше, чем вчера, однако очередь уже стояла. Несколько человек у входа узнали меня, один даже молча протянул пустую корзину. Я вовремя сделал вид, что не понял намёка, и вошёл внутрь.

Азура сидела за столом, заваленным бумагами. Вчера договоров было пять, потом девять. Сегодня я насчитал двенадцать, хотя часть лежала друг на друге. Магна стоял рядом и с таким выражением изучал один лист, будто рассчитывал уничтожить его взглядом. Пока это не работало.

– Ты вернулся, – сказала Азура, заметив меня.

– Видимо да.

– Добровольно?

– Пока да.

Магна поднял голову.

– Значит, всё-таки освоился.

– Я пришёл посмотреть, чем закончилась история с бумагами.

– Она не закончилась, – ответила Азура. – Поэтому мы как раз собираемся выйти.

Это было значительно интереснее очередной корзины. Я подошёл ближе. За ночь нашли ещё несколько договоров: два принесли жители района, один служитель Церкви отыскал у женщины с западной улицы, остальные обнаружились после того, как Азура попросила людей сообщать о любых похожих обязательствах. Разные кредиторы, разные суммы, разные сроки, но нижняя часть текста почти везде повторялась.

Ноа заговорил из моей тени так тихо, что услышали только мы трое:

– Дай один.

Магна сразу посмотрел вниз.

– Он там всё это время?

– Нет, иногда выходит.

– Очень успокаивает.

Азура без лишних вопросов положила один лист на край стола. Из моей тени появилась рука, забрала бумагу и исчезла обратно. Магна несколько секунд смотрел на место, где она была.

– Мне начинает нравиться эта способность.

– А мне уже нравится, – отозвался Ноа.

Он читал прямо из тени несколько минут, иногда просил другой договор. В итоге пришлось присесть рядом, чтобы не превращаться в подставку для документов. Когда Ноа наконец выбрался наружу, он положил четыре листа рядом и провёл пальцем по одинаковым пунктам.

– Один образец, – сказал он. – Не обязательно один человек писал каждый документ, но исходник общий. Здесь одинаковый порядок условий, одинаковые оговорки и даже одинаково неудобно построенное определение стороны после стирания. Если бы текст независимо составляли разные писари, совпадений было бы меньше.

Магна удовлетворённо кивнул.

– Я вчера сказал то же самое.

– Ты сказал, что люди не разговаривают одинаково.

– Именно.

– Это чуть менее точная версия.

– Зато короче и понятнее.

Азура не стала вмешиваться в спор. Её интересовало другое: почему именно эта формулировка внезапно начала распространяться сейчас. Сама идея долгов, переживающих стирание памяти, не была новой. Люди могли обещать имущество, работу, услуги и после процедуры, если заранее соглашались на это. Проблема заключалась в том, насколько ловко новый образец обходил сам вопрос памяти. Он не требовал доказывать, что должник действительно всё забыл, не пытался устанавливать степень сохранённых воспоминаний. Достаточно было того, что процедура состоялась, а тело осталось тем же.

– В Маренае нет отдельного подтверждения потери памяти, – сказала Азура. – Есть согласие человека на процедуру. Для принудительных случаев всё оформляется иначе. Но никто потом не выдаёт бумагу о том, сколько именно осталось в голове.

Ноа кивнул.

– Поэтому автор этого образца и не полез туда, где придётся спорить. Он привязал обязательство к тому, что проще подтвердить.

– Умно, – сказал я.

– Умно, – согласилась Азура. – И пока вполне законно.

Магна недовольно посмотрел на неё.

– Мне нравится, как ты каждый раз добавляешь последнее слово ровно перед тем, как я собираюсь предложить кого-нибудь ударить.

– Это одна из причин, почему я его добавляю.

– А вторая?

– Ты мой рыцарь.

– Это не ответ.

– Знаешь, периодически всё чаще слышу, “для меня – вполне.” Довольно ёмко, правда?

На этом разговор в храме закончился. Азура оставалась: бросить место, через которое проходила помощь половине района, ради нескольких подозрительных бумаг она не могла. Вместо себя отправила Магну. Я уже собирался сказать, что пойду с ним, когда она посмотрела на меня.

– Ты не обязан.

– Знаю.

– Хорошо.

– Но пойду.

– Тоже знаю.

Это начинало раздражать.

Ноа снова ушёл в мою тень ещё до выхода. Магна заметил, но ничего не сказал. Мы направились к Попечению, откуда Харен получил еду и лекарства. Название звучало так, будто внутри должны сидеть люди с мягкими голосами и слишком добрыми улыбками. На деле здание оказалось обычным двухэтажным домом на широкой улице: светлая вывеска, несколько скамеек у входа, открытые двери. Возле стены разгружали небольшую телегу с мешками. Никто не прятался, не проверял прохожих и не выглядел человеком, которому есть что скрывать.

– Разочарован? – спросил Магна.

– Немного.

– Я тоже. Хотелось хотя бы железную дверь.

У входа сидели люди. Не беднее тех, кого я видел в храме, но здесь никто не выглядел просителем. Женщина держала деревянную дощечку с расчётами и спорила с мужчиной напротив о сроке возврата. Дальше молодой парень получал небольшую коробку лекарств. Работник Попечения объяснял ему, сколько тот должен и когда. Всё происходило открыто, спокойно и настолько обыденно, что вчерашние слова Магны про дрянь начинали звучать чрезмерно.

Мы вошли.

Внутри было теснее, чем я ожидал. Несколько столов, стеллажи с папками, закрытая кладовая, очередь из пяти человек. За ближайшим столом сидела женщина средних лет с короткими светлыми волосами. Она посмотрела на Магну, затем на меня, задержалась на оружии и без особого интереса спросила:

– Вам оформить помощь или вернуть долг?

– Поговорить, – сказал Магна.

– Тогда дороже.

– Вот видишь, Кай? Честные люди.

– Смотря о чём поговорить, – продолжила женщина.

Магна представился. Этого хватило. Её выражение изменилось совсем немного, но человек за соседним столом сразу выпрямился, а кто-то в глубине помещения перестал листать бумаги.

– Церковь? – уточнила она.

– Её худшая часть.

– Это он про себя, – сказал я.

– Я поняла.

Мне здесь начинало нравиться.

Женщину звали Мера. Она оказалась управляющей Попечения и, к нашему удивлению, не стала отрицать ни один из договоров. Харена помнила. Договор действительно оформляли здесь, лекарство выдали, еду тоже, условия объяснили вслух. Более того, она сама достала копию и положила перед нами.

– Он пришёл поздно, – сказала Мера. – Девочке требовалось лечение. У них уже был долг перед вами.

– Перед Церковью долгов нет, – ответил Магна.

– Именно. Поэтому у вас и заканчиваются лекарства.

Это прозвучало не как насмешка. Просто как факт. Магна тоже понял и не стал отвечать сразу.

Мера продолжила:

– Мы не благотворители. Получаем товары, выдаём людям, возвращаем стоимость позже с прибавкой. Не нравится – не берите. Харен знал условия.

– Я не спорю с самим займом, – сказал Магна. – Откуда текст?

– Какой именно?

Он показал строку о сохранении обязательств после стирания. Мера прочитала и пожала плечами.

– Образец.

– Откуда?

– Из писчей конторы.

– Какой?

– «Ровный счёт».

– Прекрасное название.

– Нормальное, вполне обычное.

Магна посмотрел на меня.

– Мне одному кажется, что все люди, работающие с долгами, специально называют себя так, чтобы потом было неприятнее?

Я сделал вид, что вопрос риторический.

Мера объяснила: раньше Попечение использовало собственные договоры. После нескольких случаев, когда должники проходили стирание памяти, начинались споры. Кто-то признавал обязательство, кто-то утверждал, что не помнит его и потому не считает своим. Попечение несколько раз теряло деньги. Около месяца назад им предложили новый шаблон, которым уже пользовались другие кредиторы. Они заплатили за копию, переделали верхние пункты под себя и начали оформлять займы.

– Кто предложил? – спросил Магна.

– Писец.

– Имя?

– Редан. Работает в «Ровном счёте». Иногда приходит сам, иногда присылают учеников.

– А он почему решил предложить именно сейчас?

Мера посмотрела на него как на человека, неожиданно спросившего, почему утром открывают двери.

– Потому что я пожаловалась на старые договоры.

Это разрушало половину подозрительности одним предложением.

– Кому? – уточнил я.

– Его ученице. Она оформляла другой документ. Сказала, что у них есть подходящий образец. Через пару дней пришёл Редан.

– Всё?

– Всё.

Магна оглядел помещение.

– И сколько таких договоров вы уже заключили?

– Двадцать семь.

Я посмотрел на него.

В храм попали только несколько.

– За месяц? – спросил Магна.

– Чуть меньше.

– И все после стирания должны работать?

– Не обязательно работать. Вернуть можно деньгами, имуществом, услугами. Это зависит от договора. Харен выбрал работу.

– Почему?

– Потому что у него ничего другого нет.

Мера произнесла это спокойно. Рядом продолжали шелестеть бумаги, кто-то считал монеты, мужчина у второго стола подписывал документ. Попечение не выглядело местом, где людей обманывали. Возможно, некоторых действительно обманывали, но сама система не нуждалась в обмане. Человек приходил потому, что ему что-то требовалось сейчас. Ему объясняли цену. Он соглашался, потому что завтра пока существовало только в виде проблемы будущего человека.

Я вспомнил Харена и его дочь.

– А если человек передумает до стирания?

– Погасит долг раньше.

– Если нечем?

– Тогда не погасит.

– А если откажется после?

Мера посмотрела прямо на меня.

– Тогда пойдём разбираться.

– Как?

– Сначала словами.

Магна усмехнулся.

– А потом?

– Зависит от человека.

Он явно хотел спросить ещё что-то, но в этот момент у входа раздался крик.

Не очень громкий сначала. Мужчина в очереди резко оттолкнул работника Попечения и перепрыгнул через край соседнего стола. Я увидел только, как тот рванулся к стеллажу с папками. Люди отшатнулись. Одна женщина уронила дощечку, кто-то выругался.

Мера вскочила.

– Терен!

Мужчина даже не повернулся.

Он схватил с полки толстую папку и дёрнул её на себя. Несколько других посыпались вниз. Магна двинулся раньше, чем я успел понять, что именно происходит, но Терен уже вытащил из-за пояса короткий нож.

– Не подходи!

Магна остановился.

Не из страха. Просто дал ему закончить.

– Положи железку.

– Назад!

– Терен, – сказала Мера. – Ты сейчас только хуже делаешь.

– Мне уже хуже некуда.

Он лихорадочно листал папку одной рукой, удерживая нож другой. Бумаги падали на пол. Люди быстро отступили к стенам. Работники Попечения не пытались нападать, хотя двое уже держали руки возле оружия.

Магна слегка развёл ладони.

– Что ищешь?

– Не твоё дело.

– Тогда мне трудно помочь.

– Мне не нужна помощь Церкви.

– Так я и не предлагаю Церкви. Я лично любопытный.

Терен нашёл нужную страницу. Вырвал несколько листов и попытался сунуть обратно остальные бумаги. Папка выскользнула, ударилась о пол, распахнулась. Он выругался и нагнулся.

Тень под ним шевельнулась.

Ноа вышел почти бесшумно.

Терен увидел его слишком поздно. Ноа не стал хватать нож или выкручивать руку. Просто наступил на один край длинного плаща Терена, когда тот рванулся назад. Мужчина потерял равновесие и врезался плечом в стеллаж.

Всё произошло разом.

Стеллаж качнулся. Верхняя полка сорвалась с крепления. На ней стоял тяжёлый металлический ящик. Я увидел, как он падает на женщину, не успевшую отойти от стены.

Тело сработало раньше мысли.

Я отодвинул удар.

Ящик всё равно коснулся её плеча. Должен был проломить кость и швырнуть её вниз, но последствие не наступило. Металл просто съехал в сторону и грохнулся на пол. Женщина вскрикнула от неожиданности, отступила и почти сразу поняла, что не ранена.

Нагрузка вошла в меня коротким толчком.

Не опасным. Просто неприятным.

Магна уже был возле Терена. Одной рукой выбил нож, второй прижал мужчину к стене. Без удара, без красивого движения, просто настолько быстро и уверенно, что сопротивление закончилось ещё до того, как Терен решил продолжать.

– Всё? – спросил Магна.

Терен тяжело дышал.

– Отпусти.

– Сначала ты перестанешь пытаться резать людей.

– Я никого не собирался резать!

– Знаешь, нож обычно делает объяснение менее убедительным.

Ноа поднял с пола вырванные листы. Посмотрел на первый и передал Мере.

– Его договор?

Она прочитала имя.

– Да.

Терен дёрнулся.

– Отдай.

Магна сильнее прижал его к стене.

– Спокойно.

– Вы не понимаете!

– Так объясни.

Мужчина замер. Несколько секунд молчал, потом перестал вырываться.

– Завтра стирание.

Мера нахмурилась.

– Ты не говорил.

– А зачем?

– Потому что у тебя долг.

– Вот именно.

Он посмотрел на вырванные бумаги.

– Я согласился на процедуру раньше. Ещё до этого займа. После смерти Лейны. Не хотел помнить. Потом деньги закончились. Я взял у них. Думал, успею вернуть.

– Не успел, – безразлично сказала Мера.

– Не успел.

В голосе не было злости на неё. Только усталость.

– Завтра меня сотрут. Я проснусь и не буду знать ни вас, ни этот долг, ни почему вообще должен вам три года таскать груз. А вы придёте с бумажкой и скажете, что я сам всё решил.

Магна ничего не сказал.

– Ты сам всё решил, – ответила Мера.

– Я. Сейчас. А завтра кто?

Вот теперь в помещении стало действительно тихо.

Это был тот же вопрос, который вчера задал я, только теперь его произносил человек, стоящий лицом к собственной следующей жизни.

Мера медленно взяла у Ноа договор.

– Если ты уничтожишь наш экземпляр, долг не исчезнет. Есть запись в книге.

– Я знаю.

– Тогда зачем?

Терен усмехнулся.

– Хотел хотя бы попробовать.

Магна отпустил его не сразу. Сначала забрал нож, передал одному из работников, только потом отступил.

– Сядь.

– Я не ребёнок.

– Тогда веди себя лучше ребёнка.

Удивительно, но Терен сел.

Люди вокруг понемногу возвращались к своим местам. Стеллаж подняли. Женщина, на которую упал ящик, всё ещё трогала плечо и смотрела на меня. Я отвернулся раньше, чем пришлось объяснять.

Ноа подошёл.

– Сколько?

– Немного.

– Потом?

– Потом отпущу.

Он понял, о чём речь, и больше не спрашивал.

Мера смотрела на Терена.

– Можем перенести выплату.

– На сколько?

– Обсудим.

– После стирания?

– Сейчас.

– А смысл?

Она впервые за всё время выглядела растерянной.

Не виноватой. Именно растерянной.

Её система была рассчитана на людей, которые хотели товар, брали его и возвращали стоимость позже. Она явно не считала себя торговцем чужими жизнями. Возможно, впервые кто-то заставил её посмотреть на договор не как на способ вернуть деньги.

Магна присел напротив Терена.

– Почему стирание завтра?

Мужчина долго молчал.

– Потому что я всё ещё вижу её.

Никто не уточнил кого.

– Каждый раз, когда закрываю глаза. Каждый раз, когда просыпаюсь. Уже почти год. Я согласился давно, но откладывал. Думал, пройдёт. Не прошло.

Он провёл ладонями по лицу.

– Через день я этого не буду знать. Буду знать только, что должен Попечению. Отличное начало новой жизни.

Магна выдохнул через нос.

– Вот теперь я снова хочу кого-нибудь ударить.

– Меня? – спросила Мера.

– Пока нет.

Она села обратно за стол.

– Договор не я придумала.

– Я знаю.

– Условия ему объяснили.

– Тоже знаю.

– Тогда в чём моя вина?

Магна посмотрел на неё.

– Я пока не сказал, что она есть.

Эта фраза, кажется, задела её сильнее обвинения.

Мы пробыли в Попечении ещё около часа. Терену вернули бумаги, но нож оставили до выхода. Мера согласилась пересмотреть его условия до процедуры, хотя не обещала списать долг. Магна не давил. Для него это, похоже, требовало большего самообладания, чем драка.

Главное мы получили раньше: адрес «Ровного счёта».

Ноа вышел вместе с нами, а не ушёл в тень. Первые несколько улиц он молчал. Магна тоже. После произошедшего даже его запас комментариев временно закончился.

– Вы считаете Меру плохим человеком? – спросил я.

Магна посмотрел на меня.

– Нет.

– А Попечение?

– Не знаю.

Ноа поправил воротник.

– Хорошо придуманные плохие вещи редко требуют плохих людей.

Мы с Магной одновременно посмотрели на него.

– Что? – спросил Ноа.

– Ничего, – ответил я. – Просто неожиданно такое слышать от тебя.

– Иногда случается. Не распространяй.

Дорога к «Ровному счёту» проходила через две более оживлённые части Мареная. Здесь дома снова становились выше, появлялось больше камня, лавки стояли плотнее. На перекрёстке городская стража разбиралась с телегой, у которой отлетело колесо и перекрыло половину улицы. Люди ругались, пытались протиснуться мимо, кто-то уже торговал едой прямо рядом с затором. Маренай продолжал жить с такой уверенностью, будто король не собирался однажды превратиться в Тень и половина его управления не держалась на людях, временно согласившихся выполнять чужую работу.

Я заметил знакомую фигуру на другой стороне улицы.

Сайп.

Он стоял возле лавки и спорил с тем самым худым человеком из переулка, которого я видел вчера. Теперь тот не прятался, хотя внимание всё равно почему-то постоянно соскальзывало с него. Сайп говорил активно, жестикулировал, второй почти не двигался.

Я хотел окликнуть.

Сайп заметил меня первым.

Посмотрел. Потом на Магну. Потом на Ноа.

Медленно поднял палец, показал куда-то себе за спину, затем выразительно провёл ладонью по горлу.

Я остановился.

– Что это значит? – спросил Магна.

– Не знаю.

Сайп добавил ещё один жест, который я понял уже лучше.

«Потом».

– А теперь?

– Чтобы я не подходил.

– У вас очень развитая система общения.

– Сам удивляюсь.

Мы пошли дальше.

«Ровный счёт» оказался значительно менее внушительным, чем Попечение. Маленькая писчая контора на первом этаже старого дома, две комнаты, вывеска с почти стёртыми буквами. У входа не было очереди.

Зато внутри уже находилась Рури.

Я понял это ещё до того, как увидел её полностью. Сначала услышал голос:

– Редан, дорогой, я третий раз спрашиваю одно и то же только потому, что надеюсь, что на четвёртый ты внезапно станешь внимательнее.

Мужчина за столом выглядел так, будто надежда принадлежала исключительно ей. Рури сидела напротив, положив локти на стол и подперев подбородок ладонями. Рядом лежали два договора.

Она повернула голову, когда мы вошли.

– О.

Сначала увидела меня. Потом Магну. Потом Ноа. На последнем задержалась примерно на секунду.

– А у нас собрание.

Магна посмотрел на бумаги.

– Ты что здесь делаешь?

– Восхищаюсь качеством местной письменности.

– Рури.

– Работаю.

Она сказала это уже нормальным голосом и указала на договоры.

– Сегодня утром ко мне пришли два человека. Из другого района. Один хотел понять, обязан ли он вообще выполнять такую бумагу после стирания. Второй пытался узнать, сможет ли его сын отказаться от долга отца. Формулировки показались знакомыми друг другу. Я пошла узнать, откуда ноги растут.

Редан за столом тяжело вздохнул.

– И с тех пор объясняю, что ноги принадлежат не мне.

Он был сухим мужчиной с длинными пальцами и серыми волосами, собранными сзади. На столе лежали чернила, печати и столько бумаг, что человек без специальной подготовки мог умереть просто от необходимости их сортировать.

Ноа остановился чуть позади меня. Рури посмотрела на него снова.

– А это?

– Ноа, – сказал я.

– Просто Ноа?

– Пока хватает.

Ноа слегка кивнул.

– Рури, если правильно понял.

– Значит, обо мне говорят.

– Один раз услышал имя.

– А вот это обидно, в самое сердце.

Они обменялись совершенно обычными взглядами незнакомых людей.

Только почему-то оба после этого посмотрели друг на друга ещё раз.

Я решил, что Ноа оценивает её по своей привычке. После Окады я уже знал: бывший Охотник мог увидеть убийцу даже в человеке, который просто правильно ставил ногу. Рури, в свою очередь, могла заинтересоваться мужчиной, появившимся рядом со мной после Полпут. Ничего странного.

Магна положил перед Реданом договор Харена.

– Ваш?

Редан посмотрел.

– Наш образец.

– Кто написал?

– Это уже более правильный вопрос.

Он протянул руку.

– Можно?

Магна отдал бумагу. Редан сравнил её с двумя договорами Рури, достал из ящика третий лист и положил рядом.

– Основа одна. Этот вариант я действительно распространял.

– Ты написал? – спросил я.

– Нет.

– Кто?

– Не знаю.

Магна нахмурился.

– Очень удобный ответ.

– Поэтому правдивый.

Редан откинулся на спинку стула.

– Контора существует дольше меня. Когда я пришёл сюда, у прежнего владельца уже было несколько сборников образцов: аренда, займы, поручительство, наследование, передача имущества, согласие на процедуры, ещё куча вещей. Некоторые писали здесь. Некоторые покупали у других писцов. Некоторые привозили из других регионов. Этот лежал среди них.

– И сколько он лежал? – спросила Рури.

– Долго.

– Очень точная единица времени.

– Я не знаю. Когда пришёл сюда сто с лишним лет назад, он уже был.

Я посмотрел на Магну.

Сто лет в этом мире не звучали так впечатляюще, как должны были.

– Почему тогда все начали пользоваться им месяц назад? – спросил Ноа.

Редан впервые внимательно посмотрел на него.

– Не все.

– Ладно, упростим: многие.

– Потому что стали спрашивать.

– Кто первый?

– Из нынешних?

– Да.

Редан задумался.

– Попечение было одним из первых. Но не самым первым.

Он встал и пошёл к шкафу. Искал несколько минут, вытаскивал старые книги, ругался на собственную систему хранения. Рури дважды предлагала помощь, и оба раза он отказывался настолько быстро, что, видимо, уже имел опыт.

Наконец Редан вернулся с тонкой книгой заказов.

– Вот. Месяц назад первый запрос на адаптацию этого образца.

Магна наклонился.

– Кто?

Редан провёл пальцем по строке.

– «Дом Эрения».

– Что это? – спросил я.

– Посредники, – сказала Рури раньше него.

Мы посмотрели на неё.

– Я знаю название. Они сводят людей с кредиторами, находят работу, помогают заключать соглашения. Иногда нормальные. Иногда берут много.

– Ты удивительно осведомлена, – сказал Магна.

– Я живу очень долго и иногда выхожу из дома.

– Нужно попробовать.

Редан продолжил листать.

После «Дома Эрения» появились ещё три заказа. Потом Попечение. Потом лавка с западной улицы. Затем две мастерские и несколько частных лиц. За три недели старый почти неиспользуемый образец внезапно стал одним из самых популярных документов конторы.

– Почему? – спросил я.

Редан пожал плечами.

– Один начал использовать, другие увидели. Люди любят готовые решения.

– И никто не спрашивал, откуда сам образец? – спросила Рури.

– А зачем?

Она посмотрела на лист.

– Теперь спрашиваем.

Редан задумался.

– Тогда придётся лезть в старые каталоги.

– Вперёд, – сказал Магна.

– Это займёт время.

– У нас его очень даже достаточно.

– У меня работа.

– А у нас есть Рури.

Редан моментально посмотрел на неё.

– Хорошо. Я найду сам.

Она улыбнулась.

– Видишь? Я мотивирую людей.

Пока Редан разбирал старые шкафы, Ноа изучал книги заказов. Я стоял рядом и постепенно понимал, что сегодняшняя прогулка собирается занять значительно больше времени, чем планировалось. Магна тем временем расспрашивал Рури о двух людях, которые принесли ей договоры. Они не были связаны между собой. Жили в разных частях города. Получили документы через разных посредников.

– То есть «Дом Эрения» не единственный, – сказал Магна.

– Нет.

– Тогда почему его запрос был первым?

– Из известных нам, – поправила Рури.

Ноа поднял голову.

– Правильная поправка.

Она посмотрела на него.

– Спасибо.

– Не комплимент.

– Всё равно возьму.

Редан наконец нашёл старый каталог. Книга была настолько потрёпанной, что страницы держались скорее из привычки. Он листал осторожно, сверяя номера образцов. Наш документ оказался под номером сто семьдесят четыре.

– Вот, – сказал он.

Рядом стояла короткая запись:

«Обязательства после процедуры. Заём. Источник: сборник Б-3».

– Что такое Б-3? – спросил Магна.

Редан снова полез в шкаф.

На этот раз книга нашлась быстрее.

В ней были десятки записей. Покупка готовых форм, обмены с другими конторами, старые имена писцов, некоторые уже перечёркнутые. Редан нашёл нужную строку.

И замолчал.

– Что? – спросила Рури.

– Странно.

Он провёл пальцем по записи.

– Сборник Б-3 купили целиком. Тут перечислены тридцать два образца.

– У кого?

– У разъездного писца.

– Имя?

Редан наклонился ближе.

– Сайрен.

Магна нахмурился.

– Фамилия?

– Нет.

– Откуда?

– Не указано.

– Когда?

Редан назвал дату.

Больше ста пятидесяти лет назад.

Я почувствовал, как интерес слегка ослабевает. Человек, продавший старый сборник документов полтора века назад, вряд ли был подходящим подозреваемым для сегодняшней проблемы.

– Он ещё жив? – спросил я.

– Понятия не имею, – ответил Редан. – Возможно.

В этом мире это действительно оставалось возможным.

Рури взяла книгу.

– Здесь цена.

– Да.

– Низкая.

Редан посмотрел.

– Очень.

– За тридцать два готовых образца?

– Видимо, хотел продать.

– Тогда почему не дороже?

– Рури, – сказал Магна. – Люди иногда плохо торгуются.

Она вернула книгу.

– Знаю. Просто трагедия.

Редан продолжил сверять список.

– А вот это уже действительно странно.

Мы снова посмотрели на него.

Он пересчитал строки. Потом ещё раз.

– Здесь тридцать два образца. В каталоге конторы сохранился тридцать один оригинал.

– Какой пропал? – спросил Ноа.

Редан не ответил сразу. Не потому, что пытался создать драму. Просто снова проверял номера.

– Сто семьдесят четыре.

Тот самый.

Магна медленно улыбнулся.

– Вот теперь мне начинает нравиться.

– Почему? – спросил я.

– Потому что пропала ровно та бумага, которая нам нужна.

– Она могла потеряться.

– Могла.

– За сто пятьдесят лет.

– Могла.

– Тогда почему улыбаешься?

– Потому что теперь хотя бы есть повод раздражаться.

Рури забрала книгу у Редана ещё раз.

– Когда оригинал видели последний раз?

– Не знаю. Здесь старые формы почти не трогали. Мы работаем с копиями.

– Копия откуда?

– С оригинала.

– Когда сделали?

Редан показал другую запись. Несколько десятилетий назад.

Ноа стоял рядом и смотрел не на отсутствие документа, а на страницу каталога.

– Можно?

Рури передала ему книгу.

Он провёл пальцем по записи о пропавшем оригинале, потом по соседним.

– Здесь что-то не так.

Магна сразу оживился.

– Что?

– Пока не знаю.

– Очень полезно.

– Я не закончил.

Ноа поставил книгу ближе к свету, посмотрел на номера, на почерк, на старые отметки.

– Остальные оригиналы кто-нибудь забирал?

– Иногда, – ответил Редан. – Для копирования, сверки. Внутри конторы.

– Записи есть?

– Не всегда.

– Значит, этот мог просто исчезнуть лет восемьдесят назад.

– Да.

Ноа закрыл книгу.

– Тогда ничего.

Магна посмотрел на него с явным разочарованием.

– Ты специально создаёшь ожидание?

– Нет. Просто иногда ответ действительно скучный.

Рури улыбнулась.

– Мне он нравится.

– Не спеши, – сказал Магна. – Он буквально в тени живёт.

– Так это же прекрасно, нет?

Ноа посмотрел на меня.

– Я хочу обратно.

– Сам виноват, что вышел.

Разговор мог закончиться здесь. Старый разъездной писец, пропавший оригинал, несколько новых заказов. След вёл в прошлое так далеко, что почти переставал быть следом.

Но Магна вспомнил про «Дом Эрения».

– Идём туда.

Редан поднял голову.

– Сейчас?

– А когда?

– Уже поздно.

– Тем лучше.

– Почему?

– Люди вечером сильнее хотят домой и быстрее отвечают.

– Я начинаю понимать, почему Азура оставляет тебя без присмотра только с людьми, которые умеют убегать.

Магна удовлетворённо кивнул.

– Разумный человек.

Рури встала вместе с нами.

– Я тоже.

– Зачем? – спросил Магна.

– Потому что у меня два таких договора, если забыл.

– Не забыл.

– Тогда глупый вопрос.

Мы вышли вчетвером.

Ноа несколько шагов шёл рядом. Потом снова растворился в моей тени. Я заметил, как Рури проследила за этим движением. Не удивилась особенно сильно. Просто смотрела чуть внимательнее, чем остальные.

– Удобно, – сказала она.

Из тени донеслось:

– Именно.

– Можно переносить вещи?

– Нет.

– Жаль.

– Людей тоже не собираюсь.

– Я и не просила.

– Но подумала.

Рури улыбнулась.

– Может быть.

Я шёл между ними и почему-то чувствовал себя человеком, случайно познакомившим двух людей, которых лучше было не знакомить.

«Дом Эрения» находился ближе к центру и оказался уже закрыт.

Магна постучал.

Никто не ответил.

Постучал ещё раз.

Рури прислонилась к стене.

– Твоё «вечером быстрее отвечают» отлично работает.

– Они притворяются.

– Или ушли домой.

– Зачем?

– Магна.

– Что?

– Иногда люди заканчивают работу.

Он посмотрел на дверь так, будто идея была глубоко личным оскорблением.

Я уже собирался предложить вернуться завтра, когда Ноа тихо сказал:

– Внутри кто-то есть.

Магна моментально перестал шутить.

– Где?

– Второй этаж.

– Уверен?

– Тень движется.

Рури чуть подняла голову к окнам.

Я ничего не видел.

Магна снова постучал.

– Эй! Мы из Церкви Пятерых. Откройте.

Молчание.

– Прекрасно, – сказал он. – Теперь официально.

– Это было официально? – спросил я.

– Конечно.

– Ты не назвал имя.

– Они знают голос.

– Откуда?

– Скоро узнают.

Рури вздохнула.

– Я начинаю понимать Азуру.

Дверь всё-таки открылась.

Мужчина внутри выглядел настолько раздражённым, что подозрение сразу стало менее интересным.

– Мы закрыты.

– Уже заметили.

– Тогда завтра.

Магна показал договор.

– Сегодня.

Человек посмотрел на бумагу. Потом на нас. Его усталость сменилась чем-то другим. Не страхом, скорее узнаванием проблемы, которую он надеялся оставить на завтра.

– Заходите.

Внутри «Дом Эрения» оказался куда богаче писчей конторы. Хорошая мебель, несколько отдельных кабинетов, полки с аккуратными книгами. Мужчина назвался управляющим – Эвар. Он не отрицал, что первым заказал новый образец у «Ровного счёта».

– Почему? – спросил Магна.

– Потому что старые договоры не работали.

– У Попечения был тот же ответ.

– Значит, мы столкнулись с той же проблемой.

Эвар говорил спокойно, но теперь уже следил за каждым из нас. На Рури смотрел чуть дольше, чем на меня. Возможно, знал. На голос Ноа из моей тени сначала вздрогнул, потом решил не задавать вопросов.

– Кто предложил использовать именно этот образец? – спросила Рури.

– Я.

– Откуда узнал о нём?

– Редан показал.

– Почему попросил показать?

Эвар замолчал на мгновение.

Очень коротко.

Но Ноа это заметил. Я почувствовал, как тень у ног чуть сместилась.

– Потому что искал решение, – сказал Эвар.

– Для чего именно? – спросил я.

– Для займов людям перед стиранием.

– Почему внезапно стало много таких займов?

– Не стало.

– Тогда зачем новый договор?

Эвар посмотрел на меня.

– Потому что появилась возможность зарабатывать на них безопаснее.

Честность ответа почти обезоруживала.

Магна усмехнулся.

– Наконец-то.

– Вы хотели правду?

– Обычно.

– Вот она. Люди перед стиранием часто нуждаются в деньгах. Некоторые хотят оставить что-то семье. Некоторые закрыть старые долги. Некоторые последние недели живут так, будто будущего не будет. Кредиторы не любят давать им деньги, потому что после процедуры начинается спор. Новый образец делает риск меньше.

– И ты решил продавать его всем?

– Я посредник. Это моя работа.

– Кто рассказал тебе, что такой образец существует?

Эвар снова сделал паузу.

На этот раз дольше.

– Один человек.

Магна перестал улыбаться.

– Имя.

– Не знаю.

– Вы всегда знакомитесь без имён?

– Иногда.

– Как выглядел?

Эвар раздражённо выдохнул.

– Вы слишком далеко ищете смысл. Он пришёл по другому вопросу. Мы обсуждали долговые гарантии. Я пожаловался, что люди после стирания постоянно отказываются признавать старые обязательства. Он сказал, что видел подходящий образец в «Ровном счёте». Всё.

– Когда?

– Около месяца назад.

Рури стояла у окна.

– Что за другой вопрос?

– Поиск людей для работы.

– Каких?

– Разных.

– Заказчик?

Эвар посмотрел на неё.

– Это уже данные клиента.

– А долг человека, который ничего не помнит, тебя приватностью не смущает?

– Не смешивайте вещи.

– Я и не смешиваю. Они сами красиво лежат рядом.

Магна не стал давить сильнее. Вместо этого спросил, можно ли увидеть запись о посетителе. Эвар сначала отказал, затем после короткого спора всё-таки принёс книгу встреч.

Запись существовала.

Дата.

Время.

Цель визита.

Графа имени была пустой.

– Почему? – спросил я.

Эвар пожал плечами.

– Он не заключил сделку.

– И вы всё равно обсуждали внутренние проблемы бизнеса?

– Это не внутренняя проблема. Я жаловался.

Рури тихо засмеялась.

– История человечества в одном предложении.

Ноа заговорил из тени:

– Что-нибудь ещё он советовал?

Эвар посмотрел вниз.

– Нет.

– Уверен?

– Да.

– Не предлагал конкретных кредиторов? Районы? Людей?

– Нет.

– Почему тогда ты запомнил разговор?

Эвар раздражённо посмотрел уже на меня, будто я был ответственен за голос из пола.

– Потому что через два дня я нашёл этот образец и он оказался полезным.

– Логично, – сказал Ноа.

И замолчал.

Магна ещё несколько минут задавал вопросы, но больше мы ничего не получили. Неизвестный посетитель не оставил имени, не заключил сделки, не платил Эвару и не появлялся снова. Возможно, просто когда-то видел старую форму и вспомнил в нужный момент.

Когда мы вышли, улица почти опустела.

– Ну? – спросил Магна.

Рури пожала плечами.

– Кто-то дал хороший совет.

– И?

– И всё.

Он посмотрел на меня.

– Кай?

– Мне тоже так кажется.

– Ноа?

Пауза.

– Совет слишком маленький, чтобы строить вокруг него заговор.

– Вот! – сказал я.

– Но достаточно удачный, чтобы запомнить.

Магна удовлетворённо кивнул.

– Вот!

– Это не одно и то же.

– Мне хватит.

Рури оттолкнулась от стены.

– Завтра можно найти тех двоих, кому Эвар уже раздал образец дальше. И сравнить, кто им его рекомендовал.

– Ты остаёшься? – спросил Магна.

– Покуда интересно.

– Хорошая причина.

Она улыбнулась.

– Единственная честная.

Мы разошлись возле следующего перекрёстка. Рури ушла в сторону центра. Магна – обратно к храму. Я направился к дому Данатеса.

Ноа вышел из тени только когда улицы стали тише.

– Что думаешь? – спросил я.

– О чём?

– О Рури.

Он посмотрел на меня.

– Почему именно о ней?

– Ты два раза на неё странно смотрел.

– Я на всех странно смотрю.

– Она опасная?

Ноа подумал.

– Может быть.

– Очень полезно.

– Хочешь точнее? Она двигается как человек, который знает, что делать телом в драке. Не удивилась моей способности. Слишком быстро поняла, какие вопросы задавать Эвару.

– То есть убийца?

– Я этого не говорил.

– Тогда что?

– Опытная.

– В чём?

– Не знаю.

Он сунул руки в карманы.

– И она меня тоже оценивала.

– Потому что ты вылезаешь из моей тени.

– Возможно.

– Видишь.

– Что?

– Иногда ответ очень скучный.

Ноа усмехнулся.

Мы прошли ещё несколько домов.

– А неизвестный у Эвара? – спросил я.

– Ничего.

– Совсем?

– Человек вспомнил старый договор и рассказал о нём другому человеку. Так распространяется половина полезных вещей.

– А вторая?

– Через людей, которые потом жалеют, что рассказали.

Я решил, что на сегодня вопросов достаточно.

Только уже возле дома вспомнил одну мелочь. В старом сборнике «Ровного счёта» было тридцать два образца. Пропал один. И именно им кто-то зачем-то заинтересовался спустя полтора века.

Совпадение выглядело немного странно, но за полтора века у людей теряются вещи и поважнее бумаги. Поэтому уже через несколько минут я думал не об этом, а о том, насколько сильно устал и что завтра мне снова придётся идти в Церковь.

Значительно более реальная проблема.

Глава 23. Благородство

На следующий день я снова пришёл к храму и окончательно решил, что это начинает выглядеть подозрительно.

Не для окружающих. Для меня.

Ещё несколько дней назад единственным человеком в Маренае, к которому я возвращался добровольно, был Данатес, и то в основном потому, что жил у него. Теперь же я третий день подряд шёл в район Церкви Пятерых, хотя разрешение Азуры и Магны уже получил, корзины носить меня никто не заставлял, а договорами я мог совершенно спокойно не интересоваться. Видимо, любопытство действительно было болезнью. Хорошо хоть пока не заразной.

Ноа дорогу почти полностью провёл в моей тени. Перед выходом я снова отодвинул результат выстрела, и тот привычный внутренний нажим, который успевал накопиться за прошедшее время, немного ослаб. Мы уже перестали каждый раз обсуждать процедуру. Я не знал, сколько ещё таких переносов выдержу, Ноа не знал, сколько времени готов прожить с осознанием, что пуля всё ещё технически находится в процессе убийства, поэтому молчание казалось самым продуктивным вариантом.

Храм встретил меня привычным шумом. Перед входом уже стояла очередь, внутри таскали еду, спорили из-за списков, кто-то требовал лекаря, кто-то пытался убедить служителя, что его семья состоит из семи человек, хотя вчера в записи было пять. Девушка у входа узнала меня, посмотрела на пустые руки и сказала, что корзины находятся справа. Я сообщил, что пришёл не работать. Она ответила, что это обычно говорят именно перед тем, как начинают работать, и потеряла ко мне интерес.

Азуру я нашёл за дальним столом. Рядом с ней сидел незнакомый мужчина в церковной одежде и читал один из договоров. Он не выглядел особенно внушительно: тёмные волосы с ранней сединой, спокойное лицо, аккуратные движения. Только окружающие почему-то оставляли вокруг него чуть больше свободного места, чем вокруг остальных, а проходившие служители здоровались с ним первыми. Магна стоял напротив и, судя по всему, уже успел несколько раз испортить ему утро.

– Нет, – говорил незнакомец, продолжая читать. – То, что ты трижды повторишь одну и ту же мысль громче, не сделает её лучше.

– Зато повысит вероятность, что ты наконец поймёшь.

– Я понял с первого раза.

– Тогда почему не согласился?

– Потому что понимание и согласие – разные вещи.

– Вот поэтому ты и занимаешься бумажками.

– А ты поэтому их не трогаешь.

Магна заметил меня и тут же отвлёкся.

– Кай. Иди сюда. Нужен независимый человек, который подтвердит, что я прав.

– Я уже хочу уйти.

Незнакомец поднял на меня взгляд.

– Кай?

– Да.

– Сэм Морр.

Имя ничего мне не сказало. Магна, конечно, не позволил этому состоянию продлиться.

– Архимандрит Сэм Морр.

Сэм медленно посмотрел на него.

– Ты никогда не называешь мой чин, если только не хочешь сделать разговор хуже.

– Неправда. Иногда ещё при свидетелях.

Азура отложила документ, который читала.

– Я попросила Сэма прийти. Он лучше нас знаком с церковными спорами вокруг стирания памяти и договоров.

– Значительно лучше, – добавил Сэм.

– А ещё он обладает невероятной скромностью, свойственной священнослужителю, – сказал Магна.

– Скромность не входила в испытания на архимандрита.

Магна улыбнулся.

– Жаль. Ещё одно бы провалил.

Азура посмотрела на него.

Он замолчал, хотя по выражению лица было понятно: ненадолго.

Я подошёл к столу. За ночь договоров стало больше, но теперь они уже были рассортированы. Слева лежали обычные займы, которые Церковь получила от жителей этого района. Справа – несколько бумаг, принесённых из других частей Мареная. Отдельно Сэм положил старый лист с переписанной формулировкой из «Ровного счёта».

Ноа заговорил из моей тени:

– И что думает специалист?

Сэм посмотрел вниз и только слегка приподнял бровь.

– Полагаю, это Ноа.

– Уже известен?

– Магна утром описал тебя как человека, который живёт под ногами, в чужой тени.

Несколько секунд было тихо.

– Очень точная биография, – наконец сказал Ноа.

– Я старался, – ответил Магна.

Ноа всё-таки вышел. Сэм наблюдал за тем, как тень поднялась вместе с человеком, без особого удивления, затем освободил край стола. Ноа сел рядом, взял один из договоров и спросил, нашли ли что-нибудь новое.

– Мы нашли достаточно, чтобы наконец перестать обвинять не тех людей, – сказал Сэм.

Магна сразу посмотрел на него.

– Я никого не обвинял.

– Вчера ты хотел кого-то ударить.

– Это не обвинение. Это просто дело настроения.

Сэм проигнорировал его и повернулся ко мне.

– Ты вчера был в Попечении?

– Да.

– Они обманывали людей?

Я вспомнил Меру.

– Нет.

– Скрывали условия?

– Нет.

– Заставляли подписывать?

– Насколько видел – тоже нет.

– Значит, начнём именно с этого. Кредиторы здесь пока не сделали ничего, за что их нужно тащить на площадь.

Он сказал это настолько просто, что я даже немного удивился. После Терена и вчерашних разговоров было удобно смотреть на сами договоры как на проблему, но чем дольше я думал, тем меньше понимал, в чём именно виновата Мера. Человек приходил, получал ресурсы, соглашался вернуть их позже. Если он заранее собирался пройти стирание, кредитор имел вполне понятную причину защититься от ситуации, в которой должник откроет глаза после процедуры и объявит, что никакого займа не помнит.

Сэм разложил перед нами два документа.

– Представим, ты одолжил человеку тысячу. Он добровольно подписал договор, на следующий день добровольно прошёл стирание, после чего сказал: «Я понятия не имею, кто ты. Ничего возвращать не буду». Что делаешь?

– Показываю договор.

– А он говорит, что договор подписал кто-то другой.

– Тело то же.

– Именно так считает Харен.

Я посмотрел на Азуру. Она слушала спокойно.

– Значит, всё законно?

– Не смешивай законность и отсутствие проблемы, – сказал Сэм. – Сам договор вполне может быть законным. Кредитор имеет право требовать защиту от очевидной лазейки. Иначе через несколько таких случаев никто вообще не станет давать серьёзные займы людям, которые собираются стирать память. Или процент станет таким, что лучше сразу продать конечность.

Магна скрестил руки.

– Прекрасная защита ростовщиков.

– Я защищаю не ростовщиков. Я объясняю, почему они существуют.

– Огромная разница.

– Для человека, которому сегодня нужны лекарства, – огромная.

На этот раз Магна не ответил.

Сэм продолжил:

– Проблема начинается в другом месте. Если человек после стирания – полностью тот же человек, то договор сохраняется, и обсуждать почти нечего. Если это новая личность, тогда получается, что вчерашний человек может продать годы жизни тому, кто завтра проснётся и вообще не будет знать, почему обязан работать.

Я вспомнил Терена.

«Я. Сейчас. А завтра кто?»

Азура провела пальцем по краю одного из листов.

– Церковь спорит об этом давно.

– И без особого успеха, – сказал Сэм.

– Потому что вопрос не имеет простого ответа.

– Поэтому Пятеро и оставляли регионам пространство для собственных правил.

Я посмотрел на неё.

– А ты что думаешь?

Азура ненадолго задумалась.

– Что добровольное решение человека имеет значение. Но не уверена, что оно автоматически даёт ему безграничное право распоряжаться тем, кем он станет после полного стирания.

Сэм сразу ответил:

– А я не уверен, что отсутствие воспоминаний создаёт нового человека.

Они посмотрели друг на друга.

Никакой враждебности. По выражению Сэма было скорее понятно, что этот разговор они уже вели.

Не один раз.

– Тело сохраняется, права на имущество сохраняются, родственные связи не исчезают, – продолжил он. – Если человек после процедуры всё ещё получает собственный дом, имущество и положение, странно объявлять, что долги внезапно принадлежат кому-то другому.

– Иначе ты предлагаешь выбирать только удобную часть старой жизни, – сказал я.

Сэм кивнул.

– Именно.

Азура ответила не сразу.

– Дом можно вернуть. Шесть лет работы – нет.

– Тогда вопрос в условиях договора, а не в самом принципе.

– Возможно.

Магна тяжело вздохнул.

– Прекрасно. Теперь вы опять будете спорить об этом до вечера.

– Не будем, – сказал Сэм. – Потому что нынешнее расследование вообще не обязано решить, кто из нас прав.

Он собрал бумаги ближе.

– У нас есть три разные вещи. Первая: обычные кредиторы защищают свои деньги. Здесь пока ничего необычного. Вторая: сама преемственность обязательств после стирания. Это старый спор, который неожиданно стал намного заметнее. Третья – и вот она мне уже действительно не нравится – почему конкретно один старый образец, почти не использовавшийся десятилетиями, за несколько недель оказался у целой группы независимых контор.

– И почему именно сейчас, – добавил Ноа.

– Да.

– Не говоря уже о пропавшем оригинале.

Сэм посмотрел на него.

– Это пока самая слабая часть.

– Согласен.

– За полтора века бумагу могли съесть.

– Кто?

– Магна, например.

– Я церковные документы не ем.

– Потому что тебе их не дают.

Магна снова открыл рот, но Сэм прервал его.

– Поэтому мы пока никого не ловим, – добавил Сэм. – И никого не пытаемся вывести на чистую воду.

Магна посмотрел на него.

– Звучит крайне и крайне скучно.

– Зато соответствует тому, что у нас есть. Один старый образец внезапно стал популярным. Может оказаться, что кто-то специально его распространяет. Может оказаться, что люди просто увидели удобную форму и начали копировать друг у друга. Пока наша задача – понять, какое из двух объяснений верное.

– А если второе?

– Тогда потратим день и обнаружим, что в Маренае существуют писари, способные написать полезный договор. Лично я это переживу.

Ноа перевёл взгляд на стопку бумаг.

– А если первое?

– Тогда уже будем спрашивать зачем.

В этот момент к столу подошла Рури.

Сегодня она была без папки. Вместо неё держала толстую связку листов, перевязанную лентой, и выражение человека, которому эта связка уже успела испортить настроение.

– Я начинаю ненавидеть управление районом.

– Только начинаешь? – спросил Магна.

– Мне дали надежду, что это будет больше про власть.

Она положила документы перед Азурой, кивнула Сэму.

– Архимандрит.

– Рури.

– Всё ещё живой?

– Стараюсь пожить подольше.

– Очень ответственная позиция.

Я посмотрел на бумаги.

– Опять люди с договорами пришли к тебе?

Рури повернулась ко мне.

– Кай, если у тебя болит зуб, ты идёшь к главе района?

– Я не знаю, к кому здесь идут с зубами.

– Плохой пример. Если у тебя спор по договору, ты идёшь к человеку, который занимается договорами.

– И такие есть, да.

Она посмотрела на меня с искренним сожалением.

– Иногда ты заставляешь меня переживать за будущее Мареная.

– Я здесь меньше месяца.

– Это смягчает ситуацию, но так, слегка.

Сэм уже развязывал ленту.

– До неё дошли не обычные жалобы.

Рури села рядом.

– В городе есть писари, договорные советники, люди при управлении, которые разбирают имущественные споры. Они и получили первые бумаги. Большую часть спокойно разнесли по обычным правилам. Где-то должник просто пытался сделать вид, что ничего не должен. Где-то кредитор действительно написал лишнее. Где-то стороны договорились сами.

– А эти?

– Эти начали ходить по кругу.

Она достала верхний документ.

– Должник жил в одном районе, кредитор зарегистрирован в другом, процедура стирания проводилась в третьем. Писарь сказал, что договор действителен. Советник должника сказал, что после процедуры можно оспаривать объём обязанности. Человек, который проверял согласие на стирание, вообще заявил, что его работа заканчивается на подтверждении того, что человек добровольно согласился на процедуру. Никто в Маренае не выдаёт справку «этот человек действительно стал другим человеком», потому что такой справки не существует.

– Разумно, – сказал Ноа.

– Поэтому бумагу отправили наверх. А наверху вспомнили, что Дэкс зачем-то назначил нас отвечать за районы.

– И отдали тебе.

– Сначала одному из моих людей. Он отдал другому. Тот решил, что проблема одновременно правовая, районная и связана со стиранием памяти, поэтому сделал единственное разумное действие.

– Решил проблему?

– Нет. Переслал мне.

Магна рассмеялся.

– Вот она, настоящая власть.

– Второй случай пришёл из другого района с почти той же формулировкой, – продолжила Рури. – Вот тогда мне стало интересно. А потом я узнала, что Азура уже собирает такие же бумаги.

Теперь её участие выглядело значительно менее странно. К Рури не ходили жители с просьбой объяснить договор. До неё доходило то, что профильные люди уже не могли уверенно уложить в существующие правила и что пересекало несколько районов сразу.

Азура просмотрела новые документы.

– Эти люди уже прошли стирание?

– Двое.

Сэм поднял голову.

– Можно с одним поговорить?

– Я привела.

Рури кивнула в сторону входа.

Там стояла женщина примерно моего возраста. По крайней мере выглядела так. Светлые волосы были коротко обрезаны, на руках – следы старых ожогов. Рядом с ней находился мужчина с кожаной папкой и таким количеством маленьких бумажных закладок внутри, что его профессия определялась без представления.

– Это её представитель, – сказала Рури. – Он как раз один из тех самых людей, которых ты пять минут назад подозревал в отсутствии.

– Я не подозревал.

– Твоё лицо подозревало.

Женщину звали Нейра. Её представитель представился Корреном и сразу уточнил, что долг они не отрицают. Именно эта фраза заставила Магну перестать улыбаться.

История оказалась неприятно простой. Два месяца назад Нейра добровольно согласилась на полное стирание памяти. До процедуры оставалось несколько недель. В это время ей понадобились деньги, часть которых она оставила семье, часть потратила на лечение. Кредитор знал о предстоящей процедуре и согласился дать займ только при условии, что долг сохранится после неё. Нейра подписала.

Потом прошла стирание.

Теперь она не помнила ни кредитора, ни семью, которой оставила деньги, ни причину лечения. Согласие на саму процедуру было официально оформлено. Договор тоже. Тело, имя и имущество остались за ней.

И долг.

– Он требует вернуть всё? – спросил я.

Коррен покачал головой.

– По графику. Никаких дополнительных штрафов.

– Угрожал?

– Нет.

– Условия изменил?

– Нет.

Я посмотрел на Нейру.

– Тогда почему вы здесь?

Она ответила сама:

– Потому что я не знаю, почему должна ему.

– Договор.

– Я умею читать.

Говорила она спокойно. Даже слишком.

– Здесь моя подпись. Мне показали запись согласия на процедуру. Мне показали, куда ушли деньги. Я не говорю, что они лгут. Я говорю, что человек, который всё это решил, для меня существует только на бумаге.

Сэм слегка подался вперёд.

– Но её имущество ты приняла?

Нейра посмотрела на него.

– Да.

– Дом?

– Да.

– Деньги, которые остались на её счетах?

– Да.

– Имя?

Она уже поняла, куда он ведёт.

– Да.

– Почему долг должен быть единственной частью жизни, которую ты можешь отвергнуть?

Коррен хотел вмешаться, но Нейра подняла ладонь.

– Потому что дом не заставляет меня шесть лет вставать утром и идти работать на человека, которого я впервые увидела неделю назад.

– Договор не требует работать именно на него.

– Требует вернуть сумму, которой у меня нет.

– Она была у тебя.

– У неё.

Сэм чуть прищурился.

– Вот и весь спор.

Азура смотрела на Нейру дольше всех.

– Ты хочешь признать договор недействительным?

– Я хочу право решить сама.

– А если решишь не платить?

– Тогда не заплачу.

– И следующий кредитор не даст деньги следующему человеку перед стиранием, – сказал Сэм.

Нейра пожала плечами.

– Это его право.

– А следующему человеку нужны будут лекарства.

– Это уже не моя жизнь.

– Именно.

Сэм произнёс последнее слово без раздражения.

Нейра посмотрела на него.

– Вы считаете меня плохим человеком?

– Нет.

– А ту меня?

– Тоже нет.

– Тогда почему её решение важнее моего?

На этот раз Сэм не ответил сразу.

Магна следил за ним с интересом.

Азура первой сказала:

– Оно не должно быть важнее автоматически.

Сэм повернулся к ней.

– А нынешнее не должно автоматически уничтожать прошлое.

– Я этого не сказала.

– Но именно к этому мы придём, если право отказаться будет безусловным.

Коррен наконец вмешался:

– Поэтому я и не требую признать договор недействительным. Я прошу установить возможность пересмотра. Условия заключались с человеком, который обладал другим объёмом информации, другими связями и конкретной причиной согласиться на займ. Нынешняя сторона должна хотя бы иметь право оспаривать чрезмерность обязательства.

– Вот это уже обсуждаемо, – сказал Сэм.

Магна посмотрел на него.

– Ты только что согласился?

– Не привыкай.

Нейра ушла не с решением. Коррен получил от Азуры запись, что до общего разбирательства Церковь готова предоставить представителя, если кредитор попытается изменить условия или применить давление. Сам долг никто не отменил. Это оказалось, пожалуй, самым честным результатом из возможных: никто не был доволен полностью, зато никто и не притворялся, что спор исчез.

Когда они ушли, я посмотрел на Сэма.

– Значит, ты всё-таки допускаешь пересмотр.

– Конечно.

– Но договор защищал.

– Я защищал право кредитора не быть идиотом.

– Очень благородно, – сказал Магна.

Сэм посмотрел на него.

– Не надо.

– Я просто отметил качество.

– Именно поэтому не надо.

Я заметил, как Азура чуть улыбнулась. Рури тоже заметила, но ничего не сказала.

Сэм ещё некоторое время смотрел на дверь, через которую они ушли.

– На самом деле, поэтому мне это и не нравится.

Магна приподнял бровь.

– Договоры?

– То, что у нас до сих пор нет нормального ответа. Пока случаев мало, можно каждый раз посадить за стол трёх писарей, двух представителей и спорить отдельно. Если эта форма действительно становится обычной, через год таких Нейр будут сотни.

Азура посмотрела на него.

– И ты считаешь, что Церковь должна решить за всех?

– Нет. Я считаю, что Церковь должна хотя бы решить, что думает сама. Сейчас человек приходит к одному нашему служителю и слышит одно, к другому – другое. Пятеро десятилетиями могут позволить себе спорить о природе личности. Человек, которому завтра стирают память, такой роскоши не имеет.

Магна на этот раз не нашёл, что сразу возразить.

Дальше требовалось понять, насколько широко разошёлся образец. Сэм объяснил, что сведения о договорных спорах хранятся в городском учёте, согласия на процедуры – в другом реестре, а часть старых толкований по обязательствам после стирания находится в церковных архивах. Просто прийти и забрать всё нельзя. Азура одновременно была одной из Пятерых и назначенной Дэксом главой района. Рури тоже управляла своим районом. Сэм являлся архимандритом. Казалось бы, этого должно было хватить, чтобы войти в любую дверь.

На деле это означало, что основания полномочий у нас было сразу несколько, а значит, каждое требовалось подтвердить отдельно.

Сначала мы пошли в дом городского учёта. Там пожилой писарь прочитал запрос, посмотрел на Азуру, потом на Сэма, потом снова на запрос и сообщил, что для доступа к делам из других районов необходимо подтвердить полномочия районных управляющих.

– Она стоит перед вами, – сказал Магна, показывая на Азуру.

– Я вижу.

– Одна из Пятерых.

– Тоже вижу.

– И глава района.

– Это должно быть в документе.

– А если она скажет?

– Это не документ.

Магна повернулся к Азуре.

– Скажи ему очень официально.

– Не поможет.

Писарь кивнул.

– Не поможет.

Пришлось идти в здание, где хранили назначения Дэкса. Там нам сообщили, что выписку получить можно, но запрос должен быть заверен районным управлением. Рури спросила, не является ли она сама районным управлением. Человек за стойкой сказал, что является, но для выдачи документа по чужому району необходимо подтверждение второго управляющего.

Азура стояла рядом.

Это снова не считалось.

Через час у меня появилась бумага, подтверждавшая, что я присутствовал при обнаружении договоров. Зачем она понадобилась, я не понял. Потом мне дали вторую, где я подтверждал, что первую подписал добровольно.

– А эту зачем? – спросил я.

Писарь посмотрел на меня так, будто проблема была во мне.

– Чтобы подтвердить, что подпись на первой получена с вашего согласия.

– А кто подтвердит эту?

– При необходимости свидетель.

Магна оживился.

– Я могу.

– Вы заинтересованное лицо.

– В чём я заинтересован?

– В проверке.

– Я уже заинтересован только в том, чтобы это здание сгорело.

Сэм забрал у него бумагу раньше, чем писарь решил воспринять фразу буквально.

После городского учёта мы отправились за церковным подтверждением, потому что старые богословско-правовые записи принадлежали Церкви Пятерых и гражданское назначение Азуры не давало автоматического доступа ко всему церковному архиву. Здесь ситуация стала ещё абсурднее: Азура могла распоряжаться архивом как одна из Пятерых, но запрос касался её собственного района, поэтому внутренний порядок требовал второго церковного лица, подтверждавшего, что материалы действительно нужны для дела, а не из личного интереса.

Сэм поставил подпись.

Магна посмотрел на документ.

– То есть ты сейчас официально подтвердил, что Азура имеет право читать бумаги собственной Церкви?

– Я подтвердил основание запроса.

– Она матриарх.

– Одна из пяти.

– Это делает всё ещё глупее.

– Именно поэтому существует порядок.

– Как эти две вещи связаны?

– Магна.

– Что?

– Ты никогда не работал с архивами?

– После сегодняшнего дня и не буду.

Рури забрала часть бумаг у меня.

– В этом и смысл. Никто не должен хотеть украсть государственную тайну после того, как узнает, сколько подписей потребуется.

Мы ещё дважды переходили из одного здания в другое. Одну печать пришлось получать у человека, который вообще не имел отношения к договорам: он подтверждал, что копии документов из другого района можно временно передать для совместной проверки. Когда я спросил, что будет, если мы просто посмотрим их на месте, выяснилось, что тогда нужна другая форма.

Я перестал задавать вопросы.

Зато по дороге впервые понял одну вещь про Магну. В храме к нему относились привычно. За его пределами отношение служителей Церкви становилось заметно холоднее. Никто не позволял себе открытой грубости, особенно рядом с Азурой, но Сэма приветствовали как архимандрита, перед Азурой склоняли головы, Рури воспринимали как одну из назначенных управляющих, а на Магну смотрели так, будто он каким-то образом проник в официальный документ через пятно чернил.

На третьем таком взгляде я спросил:

– Тебя здесь не любят?

– Меня любят избранные.

– То есть нет?

– Клевета.

Сэм шёл впереди, но услышал.

– Большая часть Церкви считает его существование в нынешнем качестве оскорблением порядка.

– Вот. Завидуют.

– Ты сам объявил себя рыцарем одной из Пятерых, не пройдя ни одного испытания.

– Я предложил.

– Ты пришёл к Азуре и сказал: «Я буду твоим рыцарем».

– Это очень краткое предложение.

Я посмотрел на Азуру.

– И ты согласилась?

– Да.

– Почему?

Она пожала плечами.

– Для меня он доказал, что может быть рыцарем. Я матриарх, но не сама Церковь.

Сэм тихо вздохнул.

– Примерно этот ответ Церковь получает уже много лет.

Магна довольно улыбнулся.

– И всё ещё не научились принимать.

– Некоторые люди считают, что одна из Пятерых понижает собственное достоинство, признавая своим рыцарем того, кто даже не попытался пройти положенный путь.

– А некоторые умеют заниматься своими делами.

– Именно поэтому тебе редко говорят это в лицо.

– Я думал, потому что у меня красивое лицо.

Рури рассмеялась.

– Нет, эта часть скорее про страх.

Магна выглядел удовлетворённым и этим.

– А ты проходил? – спросил я у Сэма.

Сэм помолчал.

Магна сразу оживился.

– Вот теперь хороший вопрос.

– Не начинай.

– Я ещё даже не пытался начать.

Сэм посмотрел на меня.

– До того как человеку вообще разрешают претендовать на место рыцаря одного из Пятерых, он проходит ряд испытаний. Я дошёл до проверки благородства.

– И?

– Не прошёл.

Он сказал это без особого стыда. Скорее как давно принятый факт.

– Почему?

Сэм немного подумал над ответом.

– Потому что считал правильный результат важнее правильного способа. Испытание сочло это недостаточным.

– Слишком прагматичный, – сказал Магна.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– От тебя я другого и не жду.

Сэм бросил взгляд на Азуру.

– В любом случае вопрос тогда закрылся.

Магна усмехнулся.

– А потом пришёл я.

– Да. Именно поэтому меня иногда посещают сомнения в справедливости мироздания.

Азура продолжала идти так, будто не слышала ни одного слова.

К середине дня бюрократический ритуал всё-таки закончился. Мы получили доступ к делам, которые уже проходили через городских специалистов. Это оказалось полезнее, чем я ожидал. Подкованные люди в Маренае существовали и за последние недели успели разобрать большую часть возникавших споров. Самые простые случаи отсеялись: если кредитор пытался изменить условия после стирания, его быстро возвращали к подписанному договору; если должник просто заявлял, что отсутствие памяти автоматически уничтожает долг, ему объясняли, что такого правила в городе нет; если в документе не было явного согласия на сохранение обязательства, вопрос решался уже в пользу должника.

Наверх попадало другое.

Семь дел за последние три недели содержали почти одинаковую формулировку из образца сто семьдесят четыре. Пять из них появились в разных районах. В трёх должники ещё не прошли процедуру, двое уже прошли, ещё два договора были составлены на случай будущего общегородского стирания, если оно когда-нибудь произойдёт.

– До этого? – спросил Ноа.

Писарь, который занимался подборкой, полистал старый журнал.

– Подобные условия встречались. Но формулировки разные. Этот текст я впервые вижу в делах около месяца назад.

– Откуда стороны брали договор?

– Везде по-разному.

Он назвал несколько контор. Две уже были нам знакомы: «Дом Эрения» и Попечение.

Сэм прочитал список до конца.

– То есть образец действительно распространяется не только потому, что одна контора начала копировать другую.

– Похоже на то.

– Мог просто стать популярным, – сказал я.

– Мог, – ответил Сэм. – Это всё ещё самая простая версия.

Ноа взял один из журналов.

– Только кто-то сначала должен был его достать.

– Эвару подсказали.

– Эвар начал одним из первых. Не обязательно самым первым.

Рури нашла дату на другом деле.

– Вот это старше запроса Эвара на четыре дня.

Мы сравнили.

Кредитор был небольшим частным объединением из района, которым занималась Рури. Договор составлял не «Ровный счёт», а другой писарь.

– Значит, Эвар вообще не начало, – сказал я.

– Уже веселее, – отозвалась Рури.

Сэм не выглядел весёлым.

– Найдём писаря.

К нему пришлось идти через половину соседнего района. По дороге я начал подозревать, что расследования в Маренае специально устроены так, чтобы преступник успел умереть от старости, если бы здесь кто-нибудь вообще умирал от старости.

Писаря звали Вальд. Он оказался ещё старше Редана и работал в доме, где первый этаж был конторой, а второй, судя по запаху еды, жильём. Вальд не помнил конкретного договора, пока Рури не показала имя клиента. После этого нашёл копию и спокойно подтвердил, что текст принёс сам заказчик.

– Откуда взял?

– Не спрашивал.

– Совсем? – уточнил Магна.

– Люди постоянно приносят свои образцы.

– А этот не показался знакомым?

– Теперь – да.

– А тогда?

– Тогда у меня было шесть человек в очереди и один идиот, который трижды перепутал имя поручителя. Я не изучаю происхождение каждой фразы.

Ноа попросил посмотреть оригинал, который принёс заказчик.

Его не было.

Вальд объяснил, что человек оставил только временную копию, с которой переписали документ. Копию после работы вернули.

– Имя заказчика?

– В договоре.

– Он сам придумал условие?

– Не знаю.

– Кто ему посоветовал?

– Не знаю.

Магна посмотрел на меня.

– Люблю расследования.

– Начинаю замечать.

Заказчика нашли быстрее. Он торговал инструментами и никаких причин скрываться не видел. По его словам, форму ему посоветовал знакомый, которому когда-то помогли составить похожий договор. Знакомый жил в другом районе. Когда Рури спросила имя, человек назвал его.

Сэм знал.

– Он служит при одном из домов Церкви, – сказал он.

Магна сразу повернулся.

– Как удобно.

– Не начинай. Он занимается хозяйственными вопросами, не договорами.

– Но знает форму.

– Возможно.

Азура посмотрела на Сэма.

– Где он?

– Сегодня должен быть в северном доме.

К вечеру у нас появилась первая цепочка, которая хоть на что-то походила. Старый образец лежал в «Ровном счёте» десятилетиями. Месяц назад сразу несколько людей в разных местах почти одновременно узнали о нём или получили копии. Эвару подсказал неизвестный посетитель. Другой заказчик получил форму через знакомого церковного служителя. Ещё один договор появился через частного советника, который утверждал, что видел такую конструкцию раньше в другом регионе.

Ни одна линия сама по себе не выглядела преступной.

Вместе они раздражали.

Северный церковный дом оказался небольшим административным зданием при жилом квартале. Там снова потребовали бумаги. Магна показал всю пачку сразу и спросил, какую именно нужно подписать, чтобы его наконец пустили поговорить с человеком. Служитель на входе выбрал одну, потом вторую и, похоже, немного расстроился, когда всё оказалось оформлено правильно.

Человека звали Таренс. Он был молод внешне, говорил тихо и при виде Азуры нервничал настолько, что сначала дважды назвал её не тем церковным обращением. Сэм спас его от третьей попытки и сразу спросил про договоры.

Таренс вспомнил.

– Да, я показывал форму Орсу.

– Откуда она у тебя?

– В старой подборке.

– Какой?

– У нас несколько лет назад разбирали хозяйственный архив. Там были старые документы из других регионов. Я забрал несколько образцов, которые могли пригодиться.

Сэм нахмурился.

– Без регистрации?

– Это были копии.

– Это не ответ.

– Тогда без регистрации.

Магна тихо сказал:

– Кажется, архимандрит сейчас снова кого-то назовёт идиотом.

Сэм проигнорировал.

– Где они?

Таренс открыл шкаф.

Папка нашлась. Внутри действительно лежали старые договорные формы. Нужной не было.

– Была, – сказал Таренс после нескольких минут поиска.

– Уверен?

– Да.

– Кто брал?

Он задумался.

– Несколько человек могли.

– Записи?

– Нет.

Сэм посмотрел на него.

– Конечно нет.

Теперь уже даже Магна промолчал.

Ноа перебирал оставшиеся формы.

– Сколько людей знало, что она здесь?

– Не знаю. Мы иногда давали копии тем, кто спрашивал.

– То есть это вообще не секрет.

– Нет.

– Кто-то спрашивал недавно?

Таренс долго вспоминал.

– Возможно.

– Кто?

– Не помню.

– Совсем?

– Там постоянно ходят люди.

Сэм устало провёл ладонью по лицу.

– Значит, имеем старую форму в нескольких местах, копии которой никто нормально не учитывал, и внезапный интерес к ней месяц назад.

– Всё ещё может быть случайностью, – сказал я.

– Может, – ответил Ноа.

– Но тебе не нравится.

– Мне не нравится, что случайность повторяется.

Сэм некоторое время смотрел на пустое место в папке.

– Одного Эвара мне было мало.

– А теперь? – спросила Рури.

– Теперь у нас две независимые точки, где старую форму достали примерно в одно время. В одной человеку специально напомнили, где её искать. Во второй копия была доступна годами, но исчезла как раз перед тем, как текст начал расходиться дальше.

– Всё ещё может быть совпадением, – сказал я.

– Может. Но теперь я готов потратить время на проверку версии, что кто-то её подталкивает.

Ноа кивнул.

– Вот теперь можно искать направление.

Магна усмехнулся.

– Наконец-то мы официально имеем основания подозревать всё и всех.

– Нет, – сказал Сэм. – Теперь у нас просто появилась гипотеза. Постарайся не испортить разницу.

На обратном пути мы почти не разговаривали. За день ногами пришлось пройти столько Мареная, сколько я обычно предпочёл бы увидеть за неделю. Ноа снова ушёл в мою тень. Рури несколько раз останавливалась поговорить со своими людьми. Магна жаловался на церковные архивы. Сэм слушал его с терпением человека, который когда-то добровольно хотел посвятить жизнь охране Азуры и теперь, возможно, радовался, что испытание благородства всё-таки его остановило.

Возле храма Ноа неожиданно предложил:

– Скажем, что нашли журнал.

Сэм посмотрел вниз.

– Какой журнал?

Ноа вышел из тени.

– Несуществующий.

Магна сразу заинтересовался.

– Уже нравится.

– В старых бумагах якобы нашлась книга, где записано, кому и когда выдавали копии сто семьдесят четвёртого образца. Если кто-то действительно специально распространял его сейчас, такой журнал ему не понравится.

Азура нахмурилась.

– И что дальше?

– Даём нескольким людям разные сведения о том, где его хранят.

Рури поняла первой.

– Если кто-то попытается добраться до конкретного места, узнаем, через кого ушла информация.

– Именно.

Сэм некоторое время молчал.

– Слишком простой тест.

– Поэтому? – спросил Ноа.

Сэм провёл пальцем по краю стола.

– Поэтому не рассчитывайте, что результат даст имя. Если за этим действительно стоит человек, который хоть немного думает, он может заметить сам принцип проверки.

– Тогда зачем делать?

– Потому что реакция тоже информация. Просто не надо заранее решать, что именно она означает.

Ноа посмотрел на него.

– Поэтому?

– Поэтому сработает только на человека, который не поймёт, что его проверяют.

– А если поймёт, тоже что-нибудь сделает.

– Например?

– Пока не знаю.

Сэм слегка улыбнулся.

– Мне нравится.

Магна повернулся к нему.

– Вот поэтому тебя и не взяли.

Улыбка исчезла.

– Ты можешь хотя бы один день не вспоминать об этом?

– Могу. Но зачем?

Азура вмешалась раньше, чем они продолжили:

– Сколько версий?

– Три, – сказал Ноа. – Больше – слишком много шума.

Выбрали людей, через которых недавно проходили разные линии образца. Редану сообщили, что журнал якобы нашли в старом городском архиве и оставили там до утра. Эвару – что книгу временно передали в дом районного учёта. Таренсу – что её забрала Церковь и положила в хозяйственный архив северного дома.

– А зачем вообще говорить им, где? – спросил я.

Рури пожала плечами.

– Не говорим прямо. Просим никому не распространяться и между делом упоминаем, куда отправили оригинал.

– Люди очень любят не распространяться.

– Именно.

Сэм смотрел на список.

– Только одна проблема. Все трое уже знают, что мы расследуем образец.

– Это нормально, – сказал Ноа. – Нам и нужно, чтобы информация выглядела правдоподобной.

– А если один расскажет другому?

– Тогда станет сложнее.

– Великолепный план.

– Предложи лучше.

Сэм задумался.

– Нет. Этот достаточно плох, чтобы использовать.

Магна довольно кивнул.

– Иногда мне кажется, что испытание благородства действительно работало.

Сэм не удостоил его ответом.

Но реализация снова потребовала документов.

Не потому, что кто-то в Маренае официально регистрировал несуществующие журналы. Просто если мы хотели, чтобы сведения выглядели настоящими, любое упоминание о временном перемещении важной архивной книги должно было оставлять след. Сэм предложил оформить внутренние запросы на проверку помещений без указания конкретного содержимого. Рури заметила, что мы занимаемся официальным оформлением лжи. Сэм поправил: создаём достоверный административный фон.

Магна сказал, что именно такие фразы и мешают людям любить Церковь.

Следующие полтора часа ушли на три совершенно настоящие бумаги о совершенно несуществующей книге.

Я уже почти уважал эту систему.

К ночи версии разошлись.

За городским архивом отправился следить Ноа. Я остался с ним, потому что тень у него была моя. Магна взял дом районного учёта. Рури находилась ближе к северному дому Церкви. Сэм остался в храме с Азурой, чтобы любые запросы, которые внезапно придут через церковные каналы, дошли до него.

Первые полтора часа ничего не происходило.

Я сидел напротив архива на каменной ограде и смотрел, как служитель внутри дважды тушит свет, потом снова зажигает, потому что забывает закончить какую-то запись.

– Очень интеллектуально, – сказал я.

Голос Ноа пришёл из тени:

– Обычно так и выглядит ожидание.

– Я думал, будет больше людей в плащах.

– Люди в плащах очень заметны.

– Ты в плаще.

– Именно поэтому сейчас я в полу.

Прошёл ещё почти час.

Потом к архиву прибежал молодой служащий с бумажным свёртком.

Он постучал, вошёл, через несколько минут вышел вместе с заведующим. Они начали спорить прямо у двери. Я не слышал всё, но отдельные слова долетали.

«Сырость».

«Нижняя стена».

«Нельзя оставлять».

«До проверки».

Ноа появился рядом со мной.

– Интересно.

Мы подошли ближе.

Заведующий узнал меня не сразу, зато документы, которые я уже весь день носил с собой, почему-то производили на людей больше впечатления, чем лицо.

– Что произошло?

– Проверка стены. В соседнем помещении нашли плесневое поражение. Есть риск, что прошло через кладку. До утра велено вынести ценные бумаги из нижнего хранилища.

– Кто велел?

Он показал распоряжение.

Подпись принадлежала городской хозяйственной службе.

– Настоящее? – спросил я.

– Откуда мне знать? Печать настоящая.

Ноа взял бумагу, посмотрел и вернул.

– Куда понесёте документы?

– В верхнее помещение, куда ещё?

Ноа переглянулся со мной.

По нашей версии именно здесь должен был находиться несуществующий журнал.

– А если места не хватит? – спросил он.

Заведующий впервые нормально посмотрел на него.

– Тогда часть временно передадим в соседний дом учёта.

Ноа кивнул.

– Делайте как велено.

Мы отошли.

– Это оно? – спросил я.

– Возможно.

– Никто даже не пытается украсть журнал.

– Зачем красть, если можно заставить владельца самого его вынести?

Я посмотрел на служителей, которые уже начали таскать ящики.

– Но журнала нет.

– Тот, кто отправил распоряжение, этого не знает.

– Значит, информация ушла через Редана.

Ноа помолчал.

– Или кто-то хочет, чтобы мы так решили.

– Ты сам придумал тест.

– Поэтому знаю, как его ломать.

Это было менее приятно.

Мы не стали вмешиваться. Вместо этого проследили, куда перенесут бумаги, и уже после отправились обратно. Магна встретился с нами по дороге: возле районного учёта не произошло ничего. Никто не пытался войти, никто не спрашивал про журнал. Рури пришла через несколько минут с тем же результатом по северному дому.

– Значит, Редан, – сказал Магна.

– Нет, – ответил Ноа.

– Почему сразу нет?

– Потому что это слишком хорошо.

Магна посмотрел на меня.

– Он весь день такой?

– Обычно хуже.

Ноа продолжил:

– Если Редан или человек от него услышал о журнале и испугался, нормальный ход – украсть книгу, уничтожить, подкупить архивиста. Вместо этого кто-то организовал вполне официальную проверку, из-за которой архив сам начал перемещать документы.

Рури скрестила руки.

– Безопаснее.

– И умнее.

– Всё ещё мог быть Редан.

– Мог.

– Тогда в чём проблема?

Ноа посмотрел на неё.

– Ты поняла тест почти сразу.

Рури несколько секунд молчала.

Потом улыбка исчезла.

– Если бы я хотела подставить Редана, я бы отреагировала именно на его версию.

– Да.

Магна нахмурился.

– То есть человек должен знать не только место, которое назвали Редану.

– Он должен понимать, что мест несколько, – сказал я.

– Не обязательно, – поправил Ноа. – Достаточно понимать, что мы не настолько глупы, чтобы всем рассказать одно и то же. Но если он знает сам принцип проверки, выбрать версию Редана – лучший способ закончить расследование за нас.

Рури посмотрела в сторону архива.

– Тогда мы получили не подозреваемого.

– Мы получили человека, который понял тест.

– Или получил информацию о нём.

– Да.

Сэм выслушал нас уже в храме.

Азура к этому времени закончила основную выдачу помощи, но внутри всё ещё оставались люди. Мы заняли дальний стол. Сэм прочитал копию распоряжения о плесени, проверил печать и попросил Лиру принести список хозяйственных служб, которые имели право выдавать такие предписания.

– Настоящее, – сказал он через несколько минут.

– То есть кто-то действительно нашёл плесень? – спросил я.

– Возможно.

– Очень вовремя.

– В Маренае полно старых зданий. Плесень не редкость.

Ноа покачал головой.

– Даже если причина настоящая, время можно выбрать.

Сэм согласился.

– Кто-то мог ускорить проверку, передать жалобу нужному человеку или просто напомнить о давно известной проблеме. И всё это будет выглядеть обычной работой.

– Именно.

Магна сел на край стола.

– Тогда кто знал о нашем тесте?

Тишина продержалась несколько секунд.

Неприятный вопрос.

Мы обсуждали его здесь. Азура. Магна. Сэм. Рури. Ноа. Я. Несколько служителей могли слышать части разговора. Потом отдельные версии передавались через разных людей.

– Слишком много, – сказала Азура.

– Значит, результата нет, – отозвался Магна.

– Есть, – сказал Ноа. – Просто не тот.

Сэм посмотрел на него.

– Какой?

– Мы знаем, что человек не дёрнулся на саму угрозу журнала как обычный испуганный посредник. Он не полез за ним напрямую. Он сделал так, чтобы система сама создала возможность переноса. А когда мы дали ему тест с очевидным следом, он оставил нам очевидный след.

Рури медленно кивнула.

– Редан.

– Да.

– Значит, либо это действительно Редан, и он очень хорошо понимает, что делает...

– ...либо кто-то хочет, чтобы мы потратили завтра на него.

Магна посмотрел на Сэма.

– Мне начинает не нравиться эта игра.

– Значит, наконец воспринимаешь серьёзно.

– Я воспринимал серьёзно с момента, когда пришлось получать четвёртую печать.

Азура сидела молча. Потом спросила:

– Что делаем с Реданом?

Ноа пожал плечами.

– Ничего.

– Совсем?

– Завтра поговорим как обычно. Если резко надавим, покажем человеку, который устроил перенос, что поверили.

– А если это сам Редан?

– Тогда тоже полезно, чтобы он думал, что мы пока не уверены.

Сэм улыбнулся.

– И это говорит человек, который утром критиковал мои методы.

– Я не критиковал.

– Ещё успеешь.

– Уверен.

Магна тихо хмыкнул.

– Вы пугающе быстро нашли общий язык.

– Мы просто оба умеем думать, – сказал Сэм.

– Вот за такие фразы тебя и завалили.

Сэм закрыл глаза.

Азура устало положила ладонь на стол.

– Магна.

– Всё. Последний раз сегодня. Честно. Почти.

Я посмотрел на Сэма.

– Завалили где?

– Неважно.

– Уже важно, – сказала Рури. – Теперь мне тоже интересно.

Сэм бросил на неё взгляд.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

Магне, разумеется, только этого и требовалось.

– Наш архимандрит когда-то собирался стать рыцарем Азуры.

Сэм медленно повернулся к нему.

– Ты обещал последний раз.

– Это другое. Здесь справочная информация.

– Магна.

– До того как тебе вообще позволят проситься в рыцари одного из Пятерых, нужно пройти испытания. Сила, верность, дисциплина, ещё что-то скучное...

– Рассудительность, – сухо сказал Сэм.

– Вот. И благородство. На нём наш великий архимандрит и закончился.

Я посмотрел на Сэма.

Он не выглядел ни злым, ни смущённым.

– Слишком прагматичный? – спросил я.

– В том числе.

Магна усмехнулся.

– «В том числе» – церковный способ сказать «да».

Сэм несколько секунд молчал, потом всё-таки объяснил:

– Испытание строилось вокруг решений, где правильный результат можно было получить неправильным способом. Я слишком часто выбирал результат.

– И всё ещё выбираешь, – тихо сказала Азура.

Он посмотрел на неё.

– Иногда.

В этом одном слове было заметно больше старого разговора, чем я мог понять.

– А Магна? – спросил я.

Рури уже улыбалась.

– Вот сейчас будет лучше.

Сэм тяжело вздохнул.

– Магна не прошёл ни одного испытания.

– Вообще? – переспросил я.

– Вообще.

– Потому что я эффективный, – заявил Магна.

– Потому что ты не был кандидатом.

– Формальности.

– Ты просто решил, что станешь рыцарем Азуры.

– Предложил.

– Без допуска. Без испытаний. Без решения Церкви.

– Было только решение самой Азуры.

Я посмотрел на неё.

– И тебя это устроило?

– Да.

– Почему?

– Потому что я его выбрала.

Сэм тихо рассмеялся.

– И вот этот ответ остальные слушают уже очень давно.

Магна довольно сложил руки.

– Хороший ответ.

– Для тебя.

– Главного человека, которого он касается.

Сэм посмотрел на него без особого раздражения. Скорее с усталой привычкой.

– Ты понимаешь, что половина Церкви считает сам факт твоего положения унизительным для Азуры?

– Только половина?

– Вторая половина достаточно разумна, чтобы не говорить тебе.

– Значит, всё-таки любят.

– Боятся.

– Почти то же самое.

Азура покачала головой, но я заметил улыбку.

Только теперь стало понятно, почему Сэм и Магна цепляли друг друга с такой лёгкостью. Один прошёл почти весь путь, который Церковь считала правильным, и остановился на последней проверке. Второй вообще не вошёл на этот путь, просто встал рядом с Азурой, назвал себя её рыцарем и каким-то образом получил от неё согласие.

По церковным правилам это выглядело почти оскорбительно.

По результату Магна всё равно стоял здесь.

Сэм собрал документы и вернулся к делу раньше остальных.

– Завтра не трогаем Редана. Проверяем хозяйственное распоряжение, но тихо. И отдельно просматриваем тех, кто недавно получал консультации по договорам после стирания.

– Зачем? – спросил я.

– Потому что массовое распространение формы может быть не целью, а следствием спроса.

– То есть кто-то мог просто заметить проблему раньше остальных.

– Да. Или создать условия, при которых проблема стала особенно выгодной.

Ноа посмотрел на него.

– Это уже звучит интереснее.

– Не привыкай.

Азура поднялась.

– И ещё одно. Пока мы не знаем, что происходит, никаких заявлений от Церкви по самим договорам.

Сэм кивнул первым.

– Согласен.

Магна удивился.

– Даже спорить не будешь?

– Если Азура сейчас публично скажет, что долг после стирания не должен сохраняться, часть кредиторов завтра перестанет работать с людьми перед процедурой. Если скажет обратное – получится, что одна из Пятерых фактически признала обязанность будущей личности платить за решения прошлой.

Азура посмотрела на стопку бумаг.

– Поэтому пока ничего.

– Именно.

Я вспомнил Нейру. Потом Харена. Потом Терена, который хотел уничтожить собственный договор перед стиранием, хотя прекрасно знал, что подписал его сам.

Возможно, именно поэтому вся история не укладывалась в удобную форму. Никто пока не выглядел очевидно виноватым. Кредиторы хотели вернуть то, что дали. Люди хотели получить нужное им сейчас. Писари использовали хороший готовый образец. Даже старый договор сам по себе ничего не делал.

Кто-то только очень вовремя напомнил нескольким людям, что такой образец существует.

А потом, когда мы решили проверить одну из нитей, кто-то слишком аккуратно дёрнул именно ту, на которую мы смотрели.

– Думаешь, завтра станет понятнее? – спросил я у Ноа, когда мы уже выходили.

Он снова растворился в моей тени.

– Нет.

– Обнадёживает.

– Зато теперь хотя бы понятно, что мы чего-то не понимаем.

Я подумал.

– Это считается прогрессом?

– В расследовании обычно да.

Позади Магна снова что-то сказал Сэму. Я не расслышал начало, но ответ архимандрита услышал отлично:

– Именно поэтому ты и не прошёл бы испытание благородства.

– А я бы и не пришёл.

– Это не достижение.

– Зато я рыцарь.

Я вышел на улицу раньше, чем Сэм успел ответить.

Сэм выглядел скорее заинтересованным, чем раздражённым. Я ожидал обратного: весь день он потратил на бумаги, архивы и людей, а единственная попытка получить конкретный ответ закончилась ещё одним вопросом. Но, кажется, для него возможность доказать, что старого объяснения недостаточно, уже считалась результатом.

Некоторые споры явно переживали память значительно лучше любых договоров.

Глава 24. Сторона

Утро началось с того, что я снова не дал Ноа умереть, а потом отправился ломать женщине плечо.

Со вторым всё оказалось сложнее.

После истории в Попечении я действительно собирался просто «потом отпустить» удар ящика. Именно так и сказал Ноа, словно речь шла о вещи, которую можно оставить на столе до более удобного момента. Только ближе к следующему утру стало понятно, насколько глупо это звучало. Последствие никуда не делось. Оно оставалось привязанным к женщине, продолжало давить где-то на краю восприятия и требовало одного из двух решений: либо я возвращаю ему право случиться, либо снова отодвигаю. Третьего варианта способность почему-то не предоставляла. Видимо, даже у невозможных вещей существовала бухгалтерия.

Вчера, ещё до того, как прийти к храму и провести остаток дня среди договоров, архивов и людей, профессионально перекладывающих ответственность вместе с бумагами, мне пришлось вернуться в Попечение. Мера нашла женщину не сразу. Когда та всё-таки пришла и увидела меня, первым делом снова потрогала то самое плечо. Я тогда впервые объяснил ей, что ящик всё-таки попал. Что кость должна была сломаться. Что я не убрал удар, а только отложил его результат, и теперь должен либо позволить ему вернуться, либо продолжить отсрочку.

Реакция была предсказуемой.

– И ты решил сказать об этом сейчас?

– Да.

– Через день?

– Почти.

– А если бы не пришёл?

Я не ответил сразу, и именно это оказалось худшим ответом из возможных.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, потом спросила, сколько я могу держать. Я честно сказал, что точно не знаю, но стараюсь не оставлять подобные вещи дольше суток без повторного воздействия. После этого её лицо стало ещё менее дружелюбным. Отпускать травму сразу она, однако, тоже не захотела. На тот день у неё была работа, которую некому было подхватить, а ближайший лекарь, способный нормально собрать раздробленное плечо, должен был появиться только утром. Поэтому впервые с момента пробуждения в этом мире я не просто решил за другого человека, что ему лучше. Я спросил.

Она разрешила продлить.

Сегодня срок снова подходил.

Лекарь ждал в маленькой комнате при Попечении. Женщина сидела на краю стола, уже без вчерашнего раздражения, но и без особого желания делать вид, что мы стали друзьями. Ей зафиксировали руку, приготовили всё необходимое, а потом она сама кивнула мне. Я отпустил.

Удар вернулся без ящика.

Плечо резко ушло вниз, внутри сухо хрустнуло, и женщина закричала так, что человек за дверью уронил что-то металлическое. Я почувствовал, как исчезло давившее на меня присутствие чужой травмы, зато тут же увидел её настоящий результат: рука обмякла, кожа начала темнеть от кровоподтёка. Лекарь уже работал. Я стоял рядом и впервые подумал, что спасение человека от боли и отмена боли были совершенно разными вещами.

Через несколько минут она смогла нормально говорить.

– В следующий раз скажи сразу.

– Постараюсь.

– Нет. Не постарайся.

Я кивнул.

Она посмотрела на меня, потом на собственное плечо.

– Это всё?

– С этим ударом – да.

– Хорошо. Не хочу каждое утро гадать, не решил ли ты перестать его держать.

Фраза почему-то осталась со мной дольше, чем хотелось.

Ноа ждал снаружи. Его собственный случай был хуже именно потому, что закончить его тем же способом пока было невозможно. Пуля уже сделала всё необходимое для убийства. Если я однажды просто отпущу результат, лекаря рядом будет недостаточно.

– Закончил? – спросил он, когда я вышел.

– Да.

– Как думаешь, ненавидит тебя?

– Не уверен.

Я посмотрел на его тень.

– Тебе когда-нибудь надоедает жить у меня под ногами?

– Пока альтернатива хуже.

С этим спорить было трудно.

К храму мы пришли позже остальных. Рури как раз закончила рассказывать, чем закончилась проверка вчерашнего распоряжения о сырости. Плесень действительно существовала, жалобу на неё подали ещё до нашего эксперимента, и почти вся цепочка оказалась совершенно настоящей. Только проверку почему-то ускорили именно вечером. Один чиновник получил напоминание от другого, тот услышал о риске для документов от архивиста, а архивист, по словам Рури, уже не мог вспомнить, кто именно предложил ему поднять старое обращение.

– То есть опять ничего? – спросил Магна.

– Наоборот. Очень много ничего, – ответила Рури. – Никто не подделывал распоряжение. Никто не крал печать. Никто не платил чиновнику. Каждый человек в цепочке сделал совершенно нормальную вещь.

Сэм взял у неё записи и несколько минут молча читал. Потом заметил, что именно поэтому продолжать цепляться за Редана бессмысленно: человек, которого мы искали, если вообще искали человека, явно предпочитал не создавать новые события, когда можно вовремя ускорить уже существующие. Ноа с этим согласился, а Магна назвал метод раздражающе красивым и тут же получил от Сэма поправку: не красивым, а практичным.

Их перепалка могла продолжаться долго, но Сэм принёс ещё одну новость. По вчерашнему запросу городские специалисты начали сводить спорные случаи в Палате соглашений. Не создавать новый закон, не утверждать единый образец и даже не решать, считать ли человека после стирания прежней личностью. Просто собрать в одном месте копии договоров, заключения писарей и решения по уже возникшим спорам, чтобы увидеть общую картину.

– То есть буквально то, ради чего мы два дня ходим по городу, – сказал я.

– Да.

– Звучит разумно.

– Поэтому меня тревожит, что это происходит в Маренае, – ответил Магна.

Азура осталась в храме. После вчерашнего дня очередь стала только длиннее, а несколько районных служителей уже пришли к ней со своими вопросами о договорах. Публично она по-прежнему ничего не объявляла. Сэм тоже считал это правильным: достаточно было одной неосторожной фразы одной из Пятерых, чтобы кредиторы или должники начали действовать так, будто спор уже решён. Мы с Ноа, Магной и Сэмом отправились в Палату соглашений сами. Рури обещала присоединиться позже, если закончит разбираться с хозяйственной службой.

Дорога заняла меньше времени, чем вчерашнее путешествие за печатями, хотя Магна всё равно успел спросить Сэма, когда тот последний раз занимался чем-нибудь, не связанным с работой. Сэм ответил, что иногда спит. Магна уточнил, считается ли это обязанностью архимандрита. Сэм спросил, пробовал ли Магна когда-нибудь работать. Ноа из моей тени заметил, что ещё несколько минут такого разговора, и он добровольно вернётся к пуле.

Палату соглашений я уже видел издалека раньше, но внутри никогда не был. Четырёхэтажное старое здание с внутренним двором, широкими окнами и неизбежными рядами скамеек возле входа мало отличалось от остальных мест, где люди превращали человеческие проблемы в документы. Именно поэтому отсутствие очереди заметил даже я.

Двери были открыты. Внутри никого.

На одном столе осталась кружка. Рядом лежали незаконченные бумаги, чернила ещё не успели полностью высохнуть. Люди явно ушли недавно и не собирались делать это спокойно.

Ноа вышел из моей тени и присел возле прохода во внутренний двор. Несколько секунд смотрел на пол, потом сказал:

– Уводили через главный вход. Большинство. Несколько человек прошли дальше.

– Видишь следы? – спросил Магна.

– Я вижу достаточно.

– Очень убедительно.

Ноа уже поднялся.

– Поэтому ты до сих пор жив.

Сэм нашёл на стойке короткое уведомление о временном прекращении приёма из-за угрозы безопасности. Бумага выглядела настоящей только на расстоянии. Печати не было.

– Это уже не наша вчерашняя бюрократия, – сказал он.

– Наконец-то, – отозвался Магна.

Мы вошли во двор.

Там нас ждали семеро.

Они не выглядели одинаково и не пытались изображать строй. Мужчина впереди держал длинное копьё, женщина справа от него была с забинтованными до локтей руками. Двое находились на галерее второго этажа, один с арбалетом, второй возле нескольких деревянных ящиков. Ещё трое распределились по двору так, чтобы между ними оставалось достаточно пространства для движения. Не профессиональные солдаты, но и не люди, которые утром случайно решили взять оружие и обсудить политику.

Магна оглядел их и тихо сказал:

– Наконец-то.

– Ты ненормальный, – ответил Сэм.

– После писарей это почти отдых.

Мужчина с копьём назвал Магну по имени. Потом Сэма. Ноа он тоже узнал, хотя тот успел наполовину опуститься в тень, а обо мне сказал только: «Тот, который ходит с ними по конторам».

Это немного задело.

Сэм спросил, чего они хотят. Ответ оказался проще, чем ожидалось.

Чтобы мы отошли от договоров.

Сначала я даже решил, что неправильно понял. Мужчина быстро исправил это впечатление. Он говорил о договорах после стирания, о Церкви, которая якобы собиралась признать их нормальной практикой, о людях, которых заставят расплачиваться за решения личности, существовавшей до процедуры. Женщина рядом добавила то, что они знали: Азура уже видела договоры и не запретила их, Сэм открыто защищал право кредиторов требовать возврат, представители Церкви вместе с назначенными главами районов несколько дней ходили по конторам и архивам, а сегодня спорные случаи начали свозить в одну Палату.

Всё было правдой.

Вывод – нет.

– Мы ничего не собираемся узаконивать, – сказал Сэм. – Азура не запретила договоры, потому что запрет прямо сейчас лишит часть людей возможности брать займы перед стиранием. Я говорил, что кредитор имеет право защищаться от человека, который сознательно берёт долг и потом пытается избавиться от него процедурой. А бумаги собирают потому, что семь одинаковых формулировок за несколько недель выглядят необычно. Вам каким образом из этого удалось получить «Церковь поддерживает договоры»?

Женщина с забинтованными руками усмехнулась.

– Конечно. Вы просто собираете единый свод, чтобы потом ничего с ним не сделать.

– Именно так иногда работает проверка.

– И именно поэтому одна из Пятерых молчит?

Магна до этого выглядел почти весёлым. Теперь выражение изменилось.

– Азура молчит, потому что ещё не решила.

– Очень удобно.

– Нет. Удобно было бы решить за пять минут, объявить себя правыми и заставить всех остальных жить с последствиями.

На несколько секунд женщина замолчала. Кажется, именно от Магны она ожидала услышать что угодно, кроме этого.

Я спросил, что они собираются делать. Мужчина с копьём ответил спокойно: уничтожить собранные материалы. Никого из работников Палаты они не тронули, людей вывели заранее. Если город снова соберёт документы – уничтожат снова. Пока существует шанс превратить спорные частные соглашения в единую практику, они будут этот шанс ломать.

– Через месяц соберут новые копии, – сказал я.

– Тогда сожжём новые.

– Через два?

– Снова.

– Долговечная система.

– Лучше, чем рабство людей, которые даже не помнят, почему стали должниками.

Вот эта часть уже не звучала безумно.

Сэм, судя по лицу, думал примерно то же самое. Он ещё раз предложил им разойтись и пообещал, что никакого решения сегодня принято не будет. Мужчина даже не стал отвечать. Только перехватил копьё, а стрелок на галерее поднял арбалет.

Магна шагнул вперёд первым. Никакого предупреждения, никакой видимой подготовки к способности. Он только немного опустил плечи и встал так, чтобы между ним и остальными оставалось несколько шагов свободного пространства.

Арбалетчик выстрелил.

Магна ушёл в сторону ещё до щелчка тетивы. Болт пролетел мимо шеи и ударился в дверной косяк за спиной. Почти одновременно женщина с забинтованными руками выбросила ладони вперёд, и воздух перед ней ударил по двору широкой волной. Сэм успел выставить световой щит. Белая поверхность вспыхнула, прогнулась и выдержала большую часть удара, но меня всё равно зацепило краем и швырнуло плечом о стену.

Ноа исчез.

Радикалы заметили это не сразу. Им уже было чем заняться. Копейщик рванулся к Сэму, человек с коротким клинком пошёл ко мне, а самый крупный из них выбрал Магну. До этого он вообще стоял без оружия, и только теперь по его рукам и плечам разошлась аура. Обычного свечения почти не было. Вместо него кожа словно покрылась подвижным металлическим блеском: серебристая плотность собралась вокруг предплечий, потом перетекла на грудь и ноги. Когда мужчина сделал первый рывок, камень под ступнёй треснул.

Магна встретил его спокойно.

Первый кулак прошёл в нескольких сантиметрах от лица. От второго Магна не стал уклоняться полностью, поймал запястье обеими руками и сразу отпустил, едва металлическая аура начала сгущаться вокруг локтя противника. Мужчина изменил направление и ударил плечом. Магна уже отступал.

Это выглядело хорошо ровно до следующего движения.

Противник резко остановился, сломал собственный ритм и вместо ожидаемого удара схватил Магну за одежду. Аура мгновенно перетекла с руки на плечо, усиливая рывок. Магну подняло с земли и швырнуло в колонну так, что по камню пошла трещина.

Он упал на одно колено, но поднялся почти сразу. Бой только начался, но Магна уже дышал так, будто до него успел провести ещё один.

– Рыцарь одной из Пятерых? – спросил мужчина.

Магна вытер кровь с уголка губ.

– А ты ожидал форму для заполнения?

Металлический блеск снова собрался вокруг кулака.

– Ожидал большего.

– Значит, всё-таки форму.

Он едва успел уйти от следующего удара. Кулак врезался в колонну и выбил из неё кусок камня размером с голову.

На другой стороне двора человек с клинком уже добрался до меня. Я отбил первый удар предплечьем, от второго отступил, третий пришлось останавливать обеими руками. Он оказался сильнее, чем выглядел, и сразу начал давить клинок вниз. Я попытался ударить коленом, но тот развернул корпус и толкнул меня плечом.

Тень под его ногами дрогнула.

Из неё появилась рука.

Противник даже не успел понять, что увидел. Пальцы Ноа сомкнулись на щиколотке и резко потянули. Мужчина потерял опору, а из той же тени на мгновение показалась половина корпуса Ноа. Короткий удар в бок, ещё один по кисти, клинок выпал.

Ноа исчез прежде, чем человек коснулся земли.

– Что за...

Ответ пришёл уже из тени под скамьёй.

Ноа возник там ровно настолько, чтобы ногой отправить упавшего обратно на камень.

– Поздно.

Копейщик развернулся на голос и ударил туда, где секунду назад находилась голова Ноа.

Там уже была только тень.

Вот тогда радикалы наконец поняли, что нас больше, чем показалось при разговоре.

– Ещё один! – крикнула женщина.

– Очень наблюдательно, – отозвался Ноа неизвестно откуда.

Арбалетчик наверху начал искать его взглядом. Это оказалось бесполезно. Ноа не перебегал между укрытиями. Он просто исчезал из одной тени и появлялся в другой, причём перед атакой материализовался ровно настолько, насколько было необходимо. Рука из-под ступени выбила колено. Плечо и голова возникли в тени колонны, чтобы ударить проходящего радикала в висок. Один раз он вышел почти полностью за спиной копейщика, полоснул по бедру и тут же ушёл вниз, когда тот развернул древко.

Это длилось недолго.

Высокий мужчина, до сих пор остававшийся возле дальней стены, поднял ладонь.

Я сначала подумал, что двор просто стал темнее.

Потом тьма начала двигаться.

Она поползла из-под стен плотными полосами, поднялась по колоннам, закрыла свет из окон. Не обычная тень. Она была слишком густой, почти материальной. Несколько чёрных лент ударили в сторону Сэма. Архимандрит выставил ладонь, и белый свет встретил их посередине двора.

На секунду всё вокруг стало серым.

Свет не мог прожечь тьму сразу. Та обволакивала его, съедала края, заставляла белые пластины тускнеть. Сэм усилил заклинание, и на полу между ними появилась чёткая граница: с одной стороны почти болезненное сияние, с другой – сплошная чернота.

Маг тьмы улыбнулся.

– Церковь привела светлого мага. Предсказуемо.

Сэм посмотрел на чёрные полосы вокруг собственного щита.

– Ты удивишься, насколько редко мне это говорят.

Маг сжал пальцы, и тьма ударила сильнее. Щит Сэма пошёл трещинами.

Но вместе с ней за спиной мага открылась огромная чёрная полоса.

Из неё появилась рука Ноа.

Удар пришёл под рёбра.

Маг тьмы резко развернулся, но Ноа уже исчез. Он успел увидеть только движение в другой части собственной магии. Повернулся туда.

Получил кулаком в челюсть с противоположной стороны.

– Что...

Ноа ушёл вниз.

Маг отступил и раскинул руки. Тьма вокруг него вздулась, словно пытаясь вытолкнуть всё чужое из себя, но этим лишь разлилась ещё шире по двору.

Голос Ноа раздался прямо у него за спиной:

– Продолжай.

Тот ударил вслепую.

Пусто.

Сэм понял происходящее одновременно с ним.

Он перестал пытаться полностью рассеять тьму.

– Это ты зря, – сказал маг.

– Пока не уверен.

Ноа появился из чёрной полосы прямо между ними, ударил мага коленом в живот и сразу провалился обратно.

Сэм слегка кивнул.

– Теперь уверен.

Маг тьмы выругался.

Он попытался собрать заклинание ближе к себе, но Сэм ударил светом сбоку. Пришлось снова развернуть чёрную завесу для защиты. Именно из неё Ноа выскочил в следующий раз. Магия, предназначенная для подавления Сэма, превратилась для него в бесконечную сеть проходов.

Проблема была в том, что остальные радикалы быстро перестали смотреть на Ноа как на случайную неприятность.

Копейщик изменил позицию и начал держаться возле мага тьмы. Женщина с волнами перестала бить по отдельным целям и принялась разрывать пространство вокруг больших теневых участков. Один её удар расколол плиту ровно там, откуда собирался выйти Ноа. Он успел уйти, но уже в следующей тени его встретил наконечник копья.

Ноа материализовался до плеч и остановился.

Копейщик этого ждал.

– Попался.

Ноа исчез обратно.

Копейщик тут же развернулся к следующей тени.

Ничего.

Тогда из его собственной тени появилась ладонь и схватила древко почти у самой руки.

Ноа вышел наполовину, дёрнул оружие вниз, ударил копейщика в колено и снова пропал.

– Почти, – донёсся голос из пола.

Теперь уже не только мы учились друг у друга.

Металлический боец тем временем не оставлял Магне ни секунды. Он был быстрее, чем должен был быть человек такого размера, а каждый удар становился тяжелее в последнее мгновение, когда аура собиралась на точке контакта. Магна несколько раз уходил от кулака едва заметным движением головы, один раз заранее подставил предплечье туда, куда только начинал двигаться локоть, ещё один захват вообще избежал, не глядя на руку.

Противник нахмурился.

Он начал менять ритм.

Первый удар остановил на середине.

Магна не дёрнулся.

Второй превратил в захват.

Магна вывел плечо раньше.

Третий мужчина начал правой, а закончил левой.

Вот его Магна пропустил.

Металлический кулак вошёл в живот. Магну согнуло, следующий удар попал в плечо и отбросил его к стене. Он приземлился на ноги, но едва удержался.

Мужчина пошёл следом.

– Ты хорошо видишь движения.

Магна поднял голову.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Тогда я должен обидеться, полагаю?

Противник рванулся вперёд.

Магна ушёл от первого удара, заблокировал второй и сразу ударил пяткой в колено. Металлическая аура в тот момент была собрана вокруг плеч и кистей, поэтому защита на ноге оказалась слабее.

Боец пошатнулся.

Посмотрел вниз.

Потом на Магну.

– Заметил.

– Было сложно не заметить.

Это объясняло один удар.

Не объясняло остальные.

Но Магна больше ничего ему не дал.

Арбалетный болт прошёл рядом с моей головой и напомнил, что наблюдать за чужой дракой лучше из более безопасного места. Я пригнулся, а человек с клинком, которого Ноа сбил раньше, уже снова был на ногах. Он атаковал вместе со стрелком: болт заставил уйти вправо, клинок ждал именно там.

Рукоять ударила в плечо.

Тело отреагировало само.

Боль не пришла.

Внутри вместо неё появился короткий знакомый толчок.

Ещё одно последствие.

Я уже начинал ненавидеть, насколько быстро организм научился принимать решения без меня.

Противник увидел попадание и решил продолжить. Клинок пошёл снизу. Я поймал его запястье, но удержать не смог. Он был сильнее.

За его спиной мелькнула тень.

– Ноа!

Мужчина услышал имя и резко шагнул в сторону, явно ожидая появления за спиной.

Неплохо.

Только Ноа появился не там.

Рука вышла из тени самого клинка, лежавшей на камне между нами.

Противник вздрогнул.

Я ударил его головой в лицо.

Он отшатнулся, Ноа дёрнул кисть вниз, и оружие выпало.

– Учишься, – сказал голос снизу.

– Я сам всё сделал.

– Именно это я и сказал.

Сверху раздался треск разбитой глины.

Один из радикалов на галерее открыл ящик и достал небольшой сосуд. Первый полетел не в нас, а в окно третьего этажа.

К бумагам.

Сэм заметил его и сбил световым импульсом. Сосуд разбился о стену снаружи, горючая жидкость вспыхнула.

Второй уже летел с другого края галереи.

Сэм был занят магом тьмы.

Ноа находился слишком далеко.

Сосуд попал в деревянную раму.

Огонь мгновенно пошёл внутрь.

Я увидел, как пламя добирается до первых листов, и сила включилась почти так же привычно, как при ударе в плечо.

Я задержал разрушение.

Не огонь. Его результат.

Край бумаги успел почернеть, но дальше ничего не произошло. Пламя продолжало касаться листов, хотя те уже должны были скручиваться и превращаться в пепел.

Давление вошло внутрь.

Теперь я хотя бы точно знал, что именно беру на себя.

– Сэм! Окно!

Архимандрит повернул голову, увидел огонь и понял без объяснений. Его свет полосой прошёл по деревянной раме. Крепления лопнули, горящий кусок вывалился наружу вместе с остатками смеси.

Один из служителей за дальней дверью бросился тушить.

Бумаги больше не горели. Последствие осталось. Я смогу вернуть его позже, когда рядом уже не будет огня, которому есть что уничтожать.

– Он что-то сделал с бумагами! – крикнул человек наверху.

Женщина с забинтованными руками сразу посмотрела на меня.

Плохо.

Она ударила волной прямо через двор.

Я успел уйти от центра, но край всё равно развернул корпус. Копейщик увидел возможность и сменил цель. Наконечник пошёл в живот. Я отступил, он продолжил, второй выпад загнал к колонне. Женщина не пыталась попасть снова напрямую. Она била по камню сбоку, отрезая мне пространство.

Они быстро поняли, как работать вместе.

Копьё зацепило одежду, но я перехватил древко. Мужчина потянул на себя.

Сильнее.

Ещё немного – и либо я отпускаю, либо наконечник оказывается во мне.

Тень под нами шевельнулась. Копейщик сразу посмотрел вниз. Он уже научился.

Он тут же отпустил древко одной рукой и ударил ногой в тёмную полосу.

Ноа не появился. Вместо этого его рука вышла из тени колонны за спиной мужчины и схватила за ворот. Копейщика рвануло назад. Я ударил древком в живот. Он не упал, но отступил.

– Быстро учитесь, – сказал Ноа, снова исчезая.

– Ты тоже, – бросил копейщик.

– Приходится.

Маг тьмы услышал и резко изменил заклинание. Чёрные полосы, до этого растекавшиеся по всему двору, начали стягиваться к ногам радикалов, оставляя вокруг нас больше обычного света.

Ноа вынужден был выйти возле стены.

Целиком.

Женщина ждала.

Она ударила ладонями.

Ноа прыгнул в сторону, но ударная волна всё-таки достала. Его оторвало от земли и швырнуло в колонну. Он ударился спиной, сполз вниз и не сразу поднялся.

Маг тьмы усмехнулся.

– Вот теперь попробуй.

Сэм не дал ему насладиться результатом.

Белый луч ударил в плечо. Маг закрылся тьмой, но Сэм уже менял направление. Несколько быстрых вспышек заставили противника создавать защиту то справа, то слева, снова наполняя двор большими участками темноты.

Ноа поднял голову. Увидел. Улыбнулся.

Маг понял на секунду позже.

– Сволочь.

Сэм пожал плечами.

– Я всего лишь свечу.

Ноа исчез в ближайшей тени.

Через секунду маг тьмы получил удар сзади.

Теперь они действительно работали вдвоём.

Сэм не пытался победить его чистым светом. Он заставлял противника создавать всё новые слои защиты, а Ноа использовал их как проходы. Маг тьмы оказался между двумя несовместимыми проблемами: если не закрываться, свет Сэма попадал напрямую; если закрываться, Ноа появлялся внутри собственной защиты.

Тот попытался решить проблему грубо.

Вся тьма вокруг него собралась в один плотный купол и взорвалась наружу.

Сэма заставило отступить.

Ноа вытолкнуло из перехода прямо посреди двора.

Копейщик уже был там.

Наконечник вошёл Ноа в бок. Я увидел момент попадания и отодвинул результат.

Ткань порвалась. Металл прошёл достаточно глубоко, чтобы кровь должна была появиться сразу.

Не появилась.

Ноа посмотрел на копьё. Потом на меня.

– Ты?

– Давай потом.

– Ненавижу это слово.

– Ох как я тебя понимаю.

Копейщик тоже понял, что что-то не так, но Ноа не оставил ему времени. Вместо попытки отойти от оружия он схватил древко, шагнул ещё ближе и нырнул в тень под руками мужчины. Через мгновение появился у него за спиной и ударил в основание черепа.

Копейщик пошатнулся.

Магна оказался рядом и добавил локтем точно туда же.

Мужчина рухнул на колено.

Металлический боец тут же врезался в Магну сбоку.

Я услышал удар.

Магна пролетел несколько метров и ударился о землю. Попытался сразу подняться, но рука подвела. Пришлось встать сначала на колено.

Металлический противник остановился перед ним.

Теперь аура покрывала почти всё тело, но особенно плотно собиралась вокруг рук.

– Ты мешаешь.

Магна поднялся.

– Мне это часто говорят.

Первый удар он пропустил.

Не полностью, но достаточно.

Кулак прошёл по рёбрам, металлическая аура вспыхнула в момент контакта, и Магну развернуло. Он удержался. Второй удар пошёл в голову.

Магна уже пригнулся.

Третий – в живот.

Он оказался сбоку.

Четвёртый мужчина вообще не сделал.

Магна всё равно сместился.

Противник увидел это.

Остановился.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Потом мужчина медленно поднял левую руку, сделал ложное движение плечом и ударил правой ногой.

Магна едва успел закрыться.

Его отбросило назад.

– Вот так хуже? – спросил мужчина.

Магна выдохнул.

– Чуть интереснее.

Противник больше не повторял связки. Он начал импровизировать: менял дистанцию, прерывал движения, использовал захваты вместо ударов, иногда вообще останавливался посреди атаки, заставляя Магну реагировать на то, чего не происходило.

И это работало.

Магна стал пропускать чаще.

Не потому, что разучился драться. Просто теперь ему приходилось сражаться с человеком, который намеренно перестал быть похожим на самого себя.

Очередной кулак попал в плечо.

Захват за шею.

Магна попытался разорвать его, но металлическая аура обтекла предплечье противника, делая руку почти неподвижной.

Мужчина поднял его и ударил спиной о колонну. По трещине сверху посыпалась каменная пыль.

Я дёрнулся туда.

Магна поймал мой взгляд и едва заметно качнул головой.

Не надо.

Он перестал тянуть руку противника и вместо этого ударил пяткой в колено. Металлическая защита в этот момент была собрана на руке и груди.

Нога поддалась, хват ослаб. Магна выскользнул, отступил на два шага и несколько секунд просто дышал.

– Так ты всё-таки из «сентулов», – сказал мужчина.

– Нет.

– Тогда как?

Магна усмехнулся.

– Ты просто очень выразительный.

Никаких объяснений. Противник не поверил, но проверить не мог.

На галерее снова появился сосуд с горючей смесью. Ноа увидел его первым и ушёл в тень лестницы, но маг тьмы резко бросил туда чёрный удар, заставив материализоваться раньше. Радикал наверху успел бросить.

Сэм сбил сосуд светом.

Тот разбился прямо в воздухе.

Горящая жидкость дождём упала на двор.

На несколько секунд вокруг стало слишком светло.

Тени почти исчезли.

Ноа остался снаружи.

Сразу трое заметили.

Женщина ударила волной, копейщик поднялся с колена, человек с коротким клинком пошёл сбоку.

Ноа отбил первый удар, ушёл от копья, но волна женщины перекрыла пространство для отступления. Следующий клинок уже шёл в живот.

Я оказался ближе.

Шагнул между ними.

На этот раз тело не успело решить за меня.

Я решил сам.

Лезвие вошло под рёбра.

Я задержал последствие.

Удар произошёл.

Рана – нет.

На лице противника появилось очень правильное выражение человека, который только что почувствовал, как металл вошёл в тело, и теперь смотрит на человека, почему-то всё ещё стоящего перед ним.

Я ударил его в горло.

Не сильно.

Достаточно, чтобы сбить дыхание.

Ноа использовал секунду. Он ушёл вниз настолько, насколько позволила вернувшаяся тень от моего корпуса, вышел уже за спиной противника и повалил его на камень.

– Тебя проткнули.

– Знаю.

– Насколько?

– Потом.

Ноа закрыл глаза на секунду.

– Ты ужасный человек.

Внутри уже висело слишком многое. Плечо. Бумаги. Рана Ноа. Теперь ещё и мой собственный бок. Я чувствовал каждый отложенный результат отдельно, будто несколько людей одновременно держали меня за одежду с разных сторон.

Это начинало мешать.

Металлический боец снова пошёл на Магну, и теперь уже было видно, что рыцарь заканчивается раньше него. Магна уклонился от первого удара, второй принял на предплечье и едва не упал. Мужчина поймал его за плечо, развернул и ударил коленом. Металлическая аура собралась на ноге в последнее мгновение.

Магна рухнул.

Не поднялся сразу.

Противник подошёл ближе.

– Всё?

Магна посмотрел на него снизу.

– Надеюсь.

Мужчина нахмурился.

Магна вдруг дёрнул его за ногу. Он потерял равновесие. Магна перекатился, поднялся через другую сторону и ударил в висок, но не хватило силы.

Зато хватило времени. Ноа появился из тени металлического бойца и ударил под колено с другой стороны. Мужчина опустился на одно колено. Магна ударил ещё раз, но тот всё равно поднялся.

– Да сколько тебя нужно бить? – выдохнул Магна.

– Больше.

– Очень плохой ответ.

Металлическая аура собралась вокруг всего тела.

Теперь мужчина уже не пытался быть быстрым. Он просто пошёл вперёд. Магна же отступал.

Удар. Ещё один.

Каждый блок отзывался тяжёлым звуком, будто по камню били молотом. Магна больше не пытался отвечать силой. Он заставлял противника двигаться. Шаг за шагом. Чуть правее. Ещё.

Я не сразу понял зачем.

За его спиной была та самая колонна, уже треснувшая после нескольких попаданий.

Металлический боец ударил.

Магна ушёл и кулак вошёл в камень. Трещина поползла вверх.

Магна посмотрел на неё. Потом на меня. Ничего не сказал.

Следующий удар снова прошёл мимо. Колонна хрустнула.

Наверху кто-то закричал. Галерея начала проседать.

– Уходите оттуда! – крикнул я.

Женщина обернулась. Маг тьмы тоже. Этого хватило Ноа. Он вышел из огромной чёрной полосы у стены, полностью материализовался и ударил мага обеими руками в спину. Тот полетел прямо навстречу Сэму. Архимандрит не стал использовать свет. Просто встретил его кулаком в лицо.

Маг тьмы рухнул.

– Иногда можно проще, – сказал Сэм.

Ноа уже исчезал.

– Наконец-то понял.

Галерея продолжала падать.

Под ней оставались Магна, металлический боец и женщина с волнами, которую обломок скамьи прижал за ногу.

Я задержал обрушение. Нагрузка ударила так резко, что пришлось опереться рукой о стену. Я чувствовал, как тяжело мне стало дышать.

Камень уже сорвался.

Несколько больших плит висели под неправильным углом, полностью лишённые опоры.

– Быстро!

Магна не побежал к выходу.

Он схватил женщину за руку.

– Отпусти! – крикнула она.

– С удовольствием. Потом.

Он дёрнул сильнее, освобождая ногу из-под дерева.

Сэм оказался рядом и помог вытянуть её из опасной зоны. Металлический боец попытался уйти сам, но аура делала его тяжелее, чем следовало. Обломок перил рухнул перед ним, отрезав короткий путь.

Магна вернулся. Я даже не сразу поверил.

– Ты куда?!

Он не ответил.

Подбежал к противнику, схватил его за одежду и потянул в сторону. Мужчина попытался оттолкнуть.

– Я сам!

– Вижу!

Сэм помог с другой стороны.

Они вытащили его за секунду до того, как у меня начали темнеть края зрения. Я кашлянул в руку и увидел кровь.

– Все?!

Ноа появился возле стены и быстро оглядел пространство.

– Чисто!

Я отпустил это мгновение.

Галерея рухнула. Грохот ударил по двору, пыль закрыла половину пространства, лестница исчезла под камнями. Ударная волна от падения заставила всех отступить.

Одно последствие исчезло. Хотя бы одно…

Металлический боец лежал возле стены, тяжело дышал и смотрел на Магну.

– Ты меня вытащил.

Магна опёрся ладонью о колено.

– Не делай из этого событие.

– Я пытался тебя убить.

– Плохо пытался, я же жив, не заметил?

Мужчина усмехнулся. А потом снова поднялся. Магна посмотрел на него с почти искренним возмущением.

– Серьёзно?

Металлическая аура вернулась. Слабее, но вернулась.

– А я предупреждал.

Он бросился вперёд.

Магна больше не мог соревноваться с ним в скорости. Первый удар прошёл мимо только потому, что рыцарь вообще не попытался отвечать. Второй задел плечо, третий почти попал в голову. Магна отступал, заставляя противника снова переносить ауру между частями тела. В какой-то момент металлический слой ушёл с ноги на кулак.

Магна сразу ударил туда.

Не сильно. Точно.

Колено подогнулось.

Мужчина попытался вернуть защиту вниз.

Магна уже бил в бок. Аура ушла туда.

И тогда Ноа появился из тени под ногой, которую противник только что оставил без защиты. Полностью. Он не пытался пробить металл, просто схватил обеими руками за голень и резко потянул. Человек весил слишком много из-за собственной ауры, что сыграло против него.

Он рухнул так тяжело, что камень под спиной треснул. Магна тут же наступил на запястье. Сэм ударил короткой вспышкой прямо перед глазами.

Металлическая аура дрогнула. Ноа переместился к шее. Лезвие коснулось кожи.

– Хватит, – сказал он.

Мужчина тяжело дышал.

Несколько секунд ещё пытался подняться.

Потом аура исчезла.

– Хорошо.

Ноа убрал клинок.

– Разумно.

Оставалась женщина.

Она уже освободилась от Сэма и, увидев упавшего союзника, ударила обеими руками. Волна прошла по двору настолько широко, что уйти полностью никто не успел. Сэм выставил щит, я пригнулся, Ноа исчез в тени обломков.

Магна остался стоять. Удар отбросил его назад, он врезался плечом в стену. На секунду мне показалось, что он больше не поднимется.

Поднялся.

Женщина увидела это и пошла сама. Не использовала способность, просто ударила.

Магна ушёл от первого кулака. Второй поймал на предплечье. Третий пропустил.

Усталость наконец стала сильнее точности. Он отступил, женщина ударила ещё раз, Магна едва успел отвернуть голову.

Она почувствовала преимущество и ускорилась. И начала повторяться в движениях. Благодаря этому Магна перестал пропускать. Не сразу, но со временем.

После двух обменов он уже уходил от левой заранее. После третьего не позволил правой набрать силу. Когда женщина снова сделала короткий шаг, Магна сам оказался внутри дистанции.

Она остановилась.

– Какого...

– Ты устаёшь.

Это была хорошая ложь, ведь она действительно устала.

Женщина попыталась изменить движение, но слишком поздно. Магна поймал одну кисть. Вторую она рванула вверх, собирая волну почти в упор.

Тень под ней стала глубже.

Ноа вышел до пояса и схватил вторую руку. Женщина дёрнулась.

Сэм оказался сбоку и направил свет прямо перед глазами. Она зажмурилась.

Магна ударил ногой под колено. Женщина упала.

Ноа сразу исчез, Сэм прижал её вторую руку, а Магна опустился рядом и навалился всем весом на первую.

Она ещё пыталась сопротивляться.

– Уберите руки!

Магна тяжело дышал, почти лежа на её плече.

– Как только перестанешь разбрасывать людей по стенам – обсудим.

– Пошёл ты.

– Очень хороший аргумент.

Она попыталась собрать волну.

Не смогла свести ладони.

Сэм сильнее прижал кисть к камню.

– Не надо.

Женщина посмотрела на него. Потом на Магну. Потом на лежащих вокруг остальных.

Последний арбалетчик наверху ещё держал оружие, но лестницы к нему больше не было. Он медленно посмотрел вниз, увидел Ноа возле ближайшей тени и сам положил арбалет на пол.

Сопротивление закончилось.

Он отпустил женщину только после того, как служители связали ей руки. Потом попытался встать, но не получилось.

Магна сел прямо на камень и несколько секунд просто смотрел перед собой.

Сэм принёс ему воду. В обычной ситуации Магна обязательно сказал бы что-нибудь про архимандрита, наконец нашедшего полезное занятие. Сейчас только взял кружку обеими руками, потому что одной удержать её не получалось.

Я сел рядом на корточки. Теперь, когда бой закончился, становилось заметно, насколько плохо он выглядит. На нём почти не было настоящих повреждений, которые соответствовали бы состоянию. Несколько синяков, разбитая губа, порез на руке.

Я вспомнил, как в самом начале Магна потребовал от одного из служителей осмотреть верхние помещения, хотя никакой причины для этого тогда не было.

Писарь сейчас стоял у выхода. Живой. Ноа некоторое время молчал.

Магна посмотрел на писаря, потом на связанных людей.

– Ха, все эти страдания стоили людских жизней, а, ребят?

Сэм ничего не сказал. Просто забрал у него пустую кружку.

В этот момент я вспомнил о собственных долгах.

Сначала бумаги.

Мы поднялись наверх вместе с одним из работников Палаты. Горения уже не было, нужные листы успели вынести из опасного места и залить край водой. Я коснулся первой обгоревшей стопки и перестал удерживать последствие. Бумага сразу потемнела сильнее, несколько краёв рассыпались, запах гари вернулся так, будто огонь погас секунду назад. Но большая часть текста сохранилась. Всё, что пламя успело бы уничтожить до того, как Сэм убрал раму, произошло. Больше огня рядом не было, поэтому дальше разрушаться оказалось нечему.

Один долг исчез.

Плечо я отпустил следующим. Решил не тащить его с собой. Удар рукоятью вернулся тупой болью, рука на секунду онемела, под одеждой почти сразу начал наливаться синяк. Неприятно. Терпимо.

Остался нож.

Вот его я оставил до храма.

Не потому, что собирался снова отложить на сутки. Просто я уже сегодня увидел, насколько умно выпускать тяжёлую травму рядом с человеком, который умеет её лечить.

Когда я спустился обратно, Ноа уже разговаривал с мужчиной с копьём. Сэм стоял рядом. Магна всё ещё сидел у стены и в разговор не вмешивался. Лидер радикалов отвечал неохотно, но от основной позиции не отказывался. Он по-прежнему считал, что мы участвовали в подготовке системы, которая превратит договоры после стирания в норму.

– Кто сказал вам, что сегодня здесь будут собирать материалы? – спросил Ноа.

– Люди разговаривают.

– Люди делают много глупостей. Мне нужен конкретный человек.

– Не было одного.

Сэм нахмурился.

– Тогда откуда вы вообще собрали эту картину?

Мужчина посмотрел на него.

– А что здесь собирать? Азура получила договоры и не запретила их. Ты рассказывал людям, что кредиторы имеют право требовать долг после стирания. Ваши люди ходили по Попечению, Ровному счёту, Дому Эрения. Потом начали поднимать старые решения. Сегодня всё свезли сюда.

– Не свезли, – поправил Сэм. – Составили копии спорных случаев.

– Разница огромная.

– Иногда огромная.

Мужчина усмехнулся.

– Вот поэтому вам и нельзя позволять это решать.

Я слушал и понимал, насколько неприятно устроена ошибка.

Никто не сказал им явной лжи.

Азура действительно отказалась запрещать договоры до разбирательства. Сэм действительно защищал право кредитора ожидать возврат от человека, который добровольно взял долг. Мы действительно ходили по конторам. Городские специалисты действительно собирали свод.

Если не знать, что происходило между этими событиями, итоговый вывод почти просился сам.

Ноа спросил, кто первым заговорил о Палате. После нескольких попыток мужчина назвал одного из своих. Молодого парня с разбитой губой привели ближе. Тот рассказал, что вчера на западном рынке услышал разговор двух мужчин. Они обсуждали сегодняшний свод, говорили, что после него вопрос можно будет передать выше, упомянули позицию Морра и отсутствие запрета со стороны Азуры.

– Они разговаривали с тобой? – спросил Ноа.

– Нет.

– Видели тебя?

– Не знаю.

– Что конкретно сказали про Сэма?

Парень задумался.

– Что архимандрит считает обязательства после стирания допустимыми, если человек заранее согласился.

Сэм чуть поднял бровь.

– Это правда.

– Я знаю.

– Про Азуру?

– Что она отказалась запрещать практику до общего решения.

– Тоже правда.

– Про Палату?

– Что сегодня собирают спорные случаи и после этого вопрос пойдёт дальше.

Сэм кивнул.

– И это правда.

Парень смотрел на него с отвращением.

– Тогда что мы поняли неправильно?

Сэм не ответил сразу.

– То, что между «вопрос пойдёт дальше» и «Церковь решила узаконить договоры» существует довольно большое пространство.

– Для вас.

Ноа, кажется, заинтересовался другим.

– Как выглядели мужчины?

Описание оказалось бесполезным. Обычная одежда, один выше, второй старше на вид, никаких заметных примет. Они говорили между собой несколько минут и ушли. Парень не следил.

– Может быть случайностью, – сказал Сэм.

Ноа посмотрел на него.

– Может.

Это прозвучало ровно так же, как все предыдущие «может» за последние два дня.

Сэм это услышал.

– Что?

– Ничего.

– Ты никогда не говоришь «ничего» нормально.

– Полезный навык, не думаешь?

Один из работников Палаты тем временем принёс лист, найденный наверху возле материалов. Он принадлежал радикалам и представлял собой обычный список. Несколько коротких строк, никаких призывов и указаний: «Азура – запрета нет», «Морр – сохранение обязательств допустимо», «проверка кредиторов», «старые решения», «Палата – общий свод». Под ними стоял вопрос: «Единый порядок?»

Ноа перечитал дважды.

– Вот.

– Что? – спросил я.

– Ничего особенного. Поэтому и интересно.

Он передал лист мне. Каждая строка была правдивой. Вместе они рассказывали совсем другую историю.

Сэм прочитал последним.

– Они могли собрать это сами.

– Могли, – сказал Ноа. – Только кто-то очень удачно разложил факты по порядку.

– Ты сам два дня делаешь то же самое.

– Именно поэтому замечаю.

Мужчина с копьём услышал.

– Вы серьёзно? Теперь будете искать заговор, потому что люди поняли, что вы делаете?

– Нет, – ответил Ноа. – Я буду искать человека, который очень любит сообщать правду так, чтобы слушатель сам соврал себе остальное.

Сэм чуть улыбнулся.

– Хорошая формулировка.

– Забирай.

– Спасибо.

Я посмотрел на него.

Он выглядел совершенно спокойно. После драки, разрушенной галереи, почти сгоревших документов и группы людей, которая пришла нас останавливать из-за того, чего мы не собирались делать.

Впрочем, Сэм почти всегда выглядел спокойно.

Служители городской стражи прибыли позже, чем хотелось бы.

Подняться самостоятельно Магна так и не смог.

Ноа отказался его нести, Сэм сказал, что никто и не просил, после чего они вдвоём всё равно помогли поставить Магну на ноги. До ворот он дошёл сам, дальше начал заваливаться на Сэма и уже не спорил.

– В храм, – сказал Сэм.

– Домой.

– В храм.

– Азура увидит.

– На это и рассчитываю.

– Предатель. Впрочем, как и всегда…

– Архимандрит.

– Ещё хуже.

На улице вокруг Палаты уже собирались люди. Кто-то видел вспышки света. Кто-то слышал падение галереи. Кто-то успел поговорить с выведенными работниками. Первые версии событий появились ещё до того, как мы дошли до конца улицы. На Церковь напали. Церковь защищала договоры. Люди попытались сжечь долги. Магна убил четверых. Последнее особенно раздражало, учитывая, что все четверо в этот момент вполне живыми передавались страже.

Сэм слушал несколько таких разговоров и становился всё мрачнее.

– Теперь молчание долго не удержится.

– Почему? – спросил я.

– Потому что до сегодняшнего дня это был спор о договорах. Теперь люди увидели вооружённую группу, которая попыталась уничтожить их, и нас, которые эту группу остановили.

Ноа шёл рядом, больше не прячась.

– Значит, половина решит, что Церковь защищает договоры.

– А вторая, что Церковь собирается их запретить и поэтому радикалы напали первыми.

– Люди способны одновременно поверить в обе версии, – сказал Магна.

– Ты сейчас способен только молчать.

– Не ограничивай меня.

До храма он всё-таки дошёл.

Азура увидела его из другого конца помещения и сразу оставила человека, с которым разговаривала. Выражение её лица почти не изменилось, но Магна, кажется, именно этого и боялся.

Она несколько секунд просто смотрела на него.

– Ложись.

На этот раз он подчинился без единой шутки.

Вот это напугало меня сильнее всего.

Пока служители занимались Магной, я нашёл лекаря. Того же человека, который утром помогал женщине в Попечении, здесь не было, но другой справился бы не хуже. Я объяснил коротко: получил удар ножом, результат отложен, собираюсь вернуть сейчас. Лекарь сначала решил, что ослышался, потом заставил меня лечь, подготовил инструменты и спросил, насколько глубоко вошло.

– Не знаю.

– Очень полезно.

– Мне сегодня уже говорили.

Ноа стоял возле двери.

– Он любит этот ответ.

– Я заметил.

Когда всё было готово, я отпустил последнее.

Боль вернулась первой. Потом тепло крови. Рана раскрылась под рёбрами ровно там, где должна была появиться ещё во дворе. Не смертельная, как выяснилось, но достаточно глубокая, чтобы лекарь следующие несколько минут называл меня разными словами, ни одно из которых не относилось к медицине. Я лежал и ждал, пока он закончит.

Это было неприятно, зато закончилось.

Плечо женщины больше не висело на мне. Огонь не ждал своего часа. Галерея упала. Мой удар в плечо вернулся синяком. Нож стал обычной раной, которую теперь можно было зашить.

Оставался только Ноа. Он всё ещё стоял у двери, опираясь плечом о косяк. Один незакрытый результат. Возможно, самый тяжёлый.

– Что? – спросил он.

– Ничего.

– Ты никогда не говоришь «ничего» нормально.

– Сегодня все воруют друг у друга фразы.

Я закрыл глаза.

Снаружи уже становилось шумнее. Кто-то требовал увидеть Азуру. Кто-то спорил со служителями. До нас долетело слово «договоры», потом «Церковь», потом чей-то особенно громкий вопрос о том, на чьей стороне Пятеро.

Утром этого вопроса ещё не существовало.

Теперь от него уже нельзя было просто уйти в другой архив.

Глава 25. Достаточно

Утром выяснилось, что вчера я ошибся.

После возвращения в храм мне казалось, что со всеми отложенными последствиями удалось разобраться. Бумаги догорели ровно настолько, насколько успели бы до того, как Сэм убрал огонь. Плечо получило своё. Рану под рёбрами я отпустил уже перед лекарем. Оставался только Ноа, и к тому состоянию я хотя бы постепенно начинал привыкать.

Когда проснулся, обнаружилось ещё несколько вещей.

Они ощущались настолько слабо, что вчера потерялись за болью, усталостью и более тяжёлыми последствиями. Не раны. Даже не совсем события. Скорее несколько маленьких состояний, каждое из которых тело зачем-то отодвинуло само. Я лежал и минут пять пытался понять, откуда они взялись, прежде чем решил не повторять ошибку с женщиной из Попечения и не таскать неизвестное внутри просто потому, что оно пока не мешает.

Первое я отпустил сидя на кровати. На несколько секунд тело стало тяжелее, будто движение запоздало относительно мысли. Ничего серьёзного: я поднялся, размялся, и всё прошло. Второе заставило обе ноги ненадолго налиться странной вязкой тяжестью. Третье смазало зрение по краям, не темнотой и не болью, просто расстояние до стены на мгновение стало труднее оценить. Было ещё два похожих, совсем коротких. Каждый исчезал почти сразу после того, как получал право случиться.

Я не помнил, чтобы сознательно откладывал хоть один.

Это уже случалось. Тело иногда принимало решение раньше меня, если речь шла о том, что должно было ранить или как-то иначе ухудшить моё состояние. Мне просто однажды объяснили, что прежний я оставил после себя не только кольцо и крайне неудобную биографию, но и некоторые привычки, которые способность продолжала выполнять без моего участия.

Откуда взялись сегодняшние, оставалось непонятно.

По крайней мере теперь они были закрыты.

С Ноа получилось привычнее. Отложенный выстрел уже начинал напоминать о себе знакомым внутренним напряжением, поэтому перед выходом я снова перенёс его дальше. Ноа переждал процедуру молча, несколько секунд прислушивался к собственному состоянию, а затем вместо благодарности положил передо мной револьвер.

Рядом лёг нож.

– Что?

– Вчера у тебя были оба.

– Были.

– Револьвер не достал ни разу. Нож тоже.

Я посмотрел на оружие. Нож я действительно почти забыл, а револьвер большую часть боя просто таскал на себе, пока вокруг люди ломали колонны, бросались огнём и пытались проткнуть друг друга. В тот момент это почему-то не казалось главным недостатком моего плана.

– Я не умею ими пользоваться.

– Я заметил.

– Тогда в чём претензия?

Ноа подвинул револьвер ко мне пальцем.

– В том, что человек, который не умеет пользоваться оружием, зачем-то носит два.

В этом была неприятная логика. Я взял револьвер и проверил его так, как видел у других. Ноа молча дождался конца, забрал оружие и повторил те же действия значительно быстрее и без того момента, когда приходится вспоминать, что делать дальше. Потом вернул его и взял нож.

– Вчера ты несколько раз полез в ближний бой руками. Один раз специально встал между клинком и мной.

– Сработало.

– Тебя проткнули.

– Это тоже сработало.

– Вот именно.

Он положил нож рядом с револьвером.

– Ты слишком быстро привыкаешь к мысли, что плохое решение можно пережить, а разбираться с ним будешь потом.

– Я не отменяю последствия.

– Тогда ещё хуже. Ты заранее знаешь, что они вернутся, и всё равно лезешь.

Спорить с этим оказалось труднее. За последние дни способность действительно незаметно изменила то, как я относился к опасности. Раньше мысль «меня сейчас ударят ножом» предполагала хотя бы попытку этого избежать. Теперь где-то между мыслью и страхом появился новый вариант: если не успею, отложу. Вчера он несколько раз сработал быстрее меня самого.

Ноа протянул нож.

– Когда закончим с этим делом, начнём.

– Что?

– Практиковаться.

– Ты решил меня тренировать?

– Я решил сократить количество случаев, когда мне приходится вытаскивать тебя из-под людей, которые умеют держать оружие. Знаешь, моя жизнь тоже нынче зависит от тебя.

– Очень заботливо с твоей стороны, заметил?

– Очень практично с моей стороны.

Я убрал револьвер и нож. Возражать человеку, который вчера несколько раз вытащил меня из драки, было бы особенно убедительным способом доказать, что обучение действительно необходимо.

В храме с утра было значительно шумнее, чем обычно. Нападение на Палату соглашений успело прожить самостоятельную ночь и к рассвету обросло таким количеством версий, что реальное событие теперь выглядело одной из менее популярных. В одной Церковь разогнала людей, выступавших против долгового рабства. В другой радикалы пытались сжечь не только бумаги, но и должников. Кто-то утверждал, что Магна перебил половину нападавших, хотя все семеро находились под стражей и, насколько мне было известно, сохраняли достаточно здоровья, чтобы продолжать ненавидеть нас лично. Хуже всего было другое: люди перестали спорить только о договорах. Теперь они хотели знать, почему одна из Пятерых молчит.

Азура решила перестать, хотя и не так, как ожидали снаружи. Она не вышла на ступени и не превратила ответ в проповедь. Большой зал просто открыли для всех, кто смог туда поместиться, остальных оставили во дворе, где служители передавали сказанное дальше. Сэм занимался организацией с выражением человека, которому ещё один вооружённый налёт казался менее утомительным занятием, а Магна, вопреки рекомендации лежать, тоже пришёл. После ночи он уже двигался сам, но медленнее обычного; лицо оставалось бледным, а стоять долго ему явно не нравилось. Азура увидела это почти сразу.

– Тебе говорили отдыхать.

– Я отдыхаю.

– Стоя?

– Очень продвинутая техника.

– Магна.

– Ладно. Я страдаю ответственно и с соблюдением всех рекомендаций.

Сэм прошёл мимо с пачкой документов.

– Пока у тебя получается только часть со страданиями.

Магна посмотрел ему вслед несколько секунд. В другое время ответ наверняка прилетел бы ещё до того, как Сэм закончил фразу, но сейчас он только усмехнулся и всё-таки сел. Я отметил это скорее потому, что молчание от Магны выглядело необычнее любой ругани.

Азура не объявила договоры недействительными и не признала их обязательными. Она говорила спокойно, без длинных церковных формулировок: пока нет общего решения, Церковь не позволит превращать спор об обязательстве в право распоряжаться человеком силой. Сам долг не исчезает только потому, что должник прошёл стирание памяти, но и старый договор не даёт кредитору автоматического права требовать годы работы без возможности пересмотра. Любой подобный случай теперь можно было передать на отдельное рассмотрение, а тем, кто не мог защищать свою позицию самостоятельно, Церковь предоставит представителя.

Ответ оказался достаточно осторожным, чтобы немедленно разозлить почти всех.

– Значит, договоры действуют? – выкрикнули из середины зала.

– Я этого не сказала.

– Значит, не действуют?

– Этого я тоже не сказала.

– Тогда что вы вообще решили?

Азура посмотрела в сторону человека, задавшего вопрос.

– Что до ответа люди не должны калечить друг друга из-за того, какого ответа они ожидают.

Зал загудел сильнее. Кто-то потребовал освободить задержанных в Палате, кто-то сразу возразил, что вооружённое нападение не превращается в законный протест только потому, что нападавшим не нравятся договоры. Несколько голосов потребовали отменить все обязательства после полного стирания, ещё один напомнил, что тогда человек сможет набрать долгов за день до процедуры и оставить их кому угодно. Я ожидал, что Азура станет жёстче, но она дала шуму стихнуть и продолжила всё тем же ровным голосом.

– Семеро, напавшие на Палату, ответят за то, что сделали. Но если человек совершил преступление, потому что был уверен, что после следующего стирания его превратят в собственность старого решения, мне важно не только наказать его. Мне важно понять, почему он решил, что именно это мы собираемся сделать.

На этот раз тишина продержалась дольше. Сэм стоял у стены и смотрел на Азуру без выражения, Магна сидел неподалёку и тоже молчал. Мне показалось, что оба услышали в её словах что-то своё, но разбираться в их лицах было сложнее, чем в договорах.

Спор снова начался с дальней части помещения. Мужчина в тёмном плаще сказал, что обсуждать здесь вообще нечего: память стёрта, прежнего человека больше нет, значит и долг принадлежал кому-то другому. Ответил ему знакомый голос.

– Мой не трогайте.

Люди рядом немного расступились, и я увидел Харена. Мира стояла возле него, всё так же держась за рукав, только теперь вторую руку не прятала под одеждой. На запястье оставалась аккуратная повязка. Харен выглядел не менее уставшим, чем в нашу первую встречу, но сегодня хотя бы не пытался доказать всему храму, что бесплатная еда наверняка содержит скрытый пункт договора.

Человек в плаще повернулся к нему.

– Тебе нравится быть должником?

– Нет.

– Тогда чего ты защищаешь их?

Харен раздражённо потёр переносицу.

– Я защищаю не их. Я брал еду и лекарства. Знал, что платить буду после стирания. Если потом проснусь и ничего не вспомню, это не значит, что вчерашний я взял всё это просто так.

– Ты даже не будешь знать, зачем брал.

Харен посмотрел на Миру и положил руку на плечо своей дочери.

– А она будет.

Ответ получился короче любой речи Азуры и, возможно, поэтому сработал лучше. Мужчина напротив не нашёл, что сказать сразу. Мира ничего не добавила, только прижала руку отца ближе к себе.

Азура заметила повязку.

– Лекарство помогло?

Харен неохотно кивнул.

– Ваше – да. Лира сказала, лечение ещё долгое.

– Приходите по расписанию.

– Придём. Обязательно придём.

Он словно собирался добавить что-нибудь неприятное из принципа, но передумал. Для Харена это выглядело почти торжественным жестом.

После заявления проблема не исчезла, зато изменила форму. Кредиторы услышали, что Церковь не собирается одним приказом обнулить все обязательства. Люди после стирания услышали, что их не будут автоматически отдавать под старые условия. Сторонники семерых получили подтверждение того, что нападение действительно заставило Церковь заговорить, хотя решение оказалось совсем не тем, ради которого те шли в Палату. Всем досталось достаточно, чтобы не считать себя полностью проигравшими, и недостаточно, чтобы почувствовать победу.

– Лучший результат из возможных, – сказал Сэм, когда зал начал понемногу пустеть.

– Разозлить всех поровну? – спросил Магна.

– Не позволить одной стороне решить вопрос за другую.

Азура собирала бумаги.

– Иногда это одно и то же.

К полудню стало понятно, насколько быстро слова одной из Пятерых превращаются в действия чужих людей. Две кредитные конторы временно перестали выдавать займы тем, кто заранее объявлял о полном стирании. Одна потребовала больший залог. Ещё одна, наоборот, уже добавила к новым договорам отдельный пункт о пересмотре условий после процедуры. Возле здания стражи появились люди, требовавшие освободить задержанных, а напротив них собрались те, кто считал нападение попыткой уничтожить законные записи о чужих обязательствах. Пока никто не дрался, что после вчерашнего выглядело вполне достойным достижением.

Сэм прочитал первые сообщения о приостановке займов и молча передал их Азуре.

– Я знаю, – сказала она.

– Я ничего не сказал.

– Именно поэтому.

– Это только начало.

Азура перечитала верхнюю записку.

– Я тоже это знаю.

В голосе не было раздражения. Скорее усталость человека, которому пришлось принять решение раньше, чем появились хорошие варианты.

– Если станет хуже, часть людей придёт сюда, – продолжил Сэм.

– Пусть приходят.

– Лекарств больше не станет.

– Я знаю, Сэм.

Он замолчал. Азура вернула бумаги и на секунду закрыла глаза. Ещё вчера проще было ничего не говорить и ждать, пока расследование даст ответ. Теперь молчание само стало ответом, и ей пришлось выбрать хотя бы временное правило, понимая, что за него тоже кто-нибудь заплатит.

Мера пришла примерно через час.

Я узнал управляющую Попечения сразу. Мужчину рядом с ней – не сразу.

Лицо Терена осталось тем же. Одежда тоже. Только взгляд изменился настолько, что первые несколько секунд мне казалось, будто передо мной действительно другой человек, случайно получивший знакомое тело. Он смотрел на храм, людей, нас с обычным любопытством посетителя, который оказался в незнакомом месте и пока не понимает, почему некоторые здесь знают его имя.

Мера заметила меня.

– Кай.

Терен повернул голову.

– Мы знакомы?

– Были.

Он принял это спокойно. Даже… На удивление спокойно. Безэмоционально.

– Ясно.

Не знаю, почему именно это слово оказалось неприятнее всего.

Азура пригласила их за свободный стол. Магна тоже подошёл, но сразу сел, не пытаясь изображать полное восстановление. Сэм остался рядом. Мера достала две копии одного договора. Первая была той самой, которую я видел в Попечении. Во второй несколько строк оказались зачёркнуты и заменены.

– Мы изменили условия позавчера перед процедурой, – сказала Мера. – С его согласия.

Терен посмотрел на подпись.

– Моего?

– Твоего.

– Я не помню.

– Увы, последствия затирания памяти не покрываются договором.

Она не пыталась смягчить ответ. Мне показалось, именно поэтому Терен не раздражился.

В старом договоре значилась обязательная работа при невозможности погасить долг иначе. Три года. В новом долг оставался, но работа переставала быть единственным способом возврата. Первые тридцать дней после процедуры Попечение не имело права требовать исполнения. После этого условия пересматривались вместе с Тереном: он мог выбрать другую работу, погашать частями, предложить имущество или через представителя оспаривать срок. Мера не простила долг. Вчерашний Терен не заставил её отказаться от денег. Зато сумел оставить сегодняшнему право участвовать в том, как именно эти деньги будут возвращаться.

Магна прочитал оба листа.

– Это ты предложила?

Мера покачала головой.

– Мы оба. Он хотел убрать обязательную работу полностью. Я отказалась. Потом дошли до этого.

Терен всё ещё смотрел на подпись.

– Почему я вообще согласился на стирание?

Никто не ответил сразу. Мера первой отвела взгляд.

– Ты правда хочешь знать? Я имею ввиду, ты буквально стёр себе память, лишь бы не помнить, из-за чего страдал.

– Я… Я не знаю. Кого я потерял? Жену? Семью? Говорят, я почти год нормально не спал и потом решился на стирание. Но я правда не знаю, почему.

– Ты сам говорил об этом, – поправил Магна.

Терен перевёл взгляд на него.

– А теперь?

– Что теперь?

– Я выгляжу так, будто мне лучше?

Магна задумался. Впервые за всё время даже не попытался превратить ответ в шутку.

– Ты выглядишь так, будто тебе всё равно.

Терен тоже подумал.

– Что ж… Наверное, за этим и шёл.

Он сказал это спокойно. Ни облегчения, ни ужаса. Просто факт. Я вспомнил человека, который вчера ещё видел Лейну каждый раз, когда закрывал глаза, и вдруг понял, насколько плохо слово «стирание» описывало происходящее. От старой боли не осталось даже пустого места. Новый Терен не чувствовал, что потерял что-то важное. Для него этого важного никогда не существовало.

Азура указала на изменённый договор.

– Ты готов принять эти условия хотя бы до первого пересмотра?

– Не знаю.

– Это допустимый ответ.

Он посмотрел на неё.

– А если через месяц скажу нет?

Мера ответила раньше Азуры.

– Будем спорить.

– И если вообще откажусь платить?

– Тоже.

– Стража?

– Если дойдёт до неё.

Терен усмехнулся.

– Очень обнадёживает.

– Никто не обещал сделать долг приятным.

Он ещё раз прочитал обе версии, потом отложил старую.

– По крайней мере, есть выбор, как я хочу вернуть долг. Немного, но честная работа, да?

Мера ничего не ответила, но её плечи немного расслабились.

После их ухода Магна ещё несколько секунд смотрел на дверь.

– Кажется, Мера мне начинает нравиться.

– Вчера ты хотел её ударить, – напомнил я.

– Нет. Я уточнил, что пока не хочу.

– Огромная разница.

– Видишь? Учишься.

Сэм взял оставшуюся копию нового договора.

– Это не решение для всех.

– Нет, – сказала Азура. – Но уже лучше, чем решение ни для кого.

Рури пришла как раз к концу разговора. В руках снова была папка, но, войдя, она несколько секунд просто стояла у двери и смотрела на людей внутри. Потом выражение исчезло, и она подошла к нам.

– Радуйтесь. Город пока не горит.

– «Пока» было обязательно? – спросил я.

– Мне нравится оставлять себе пространство для ошибки.

Она положила папку на стол, однако открыть Сэм её не успел. У входа появился Алексей Данг.

Я видел его недостаточно часто, чтобы появление стало привычным, зато причина угадывалась легко. После вчерашних слухов один из назначенных глав рано или поздно должен был проверить, не требуется ли здесь помощь.

– Живы? – спросил Алексей вместо приветствия.

– Большинство, – ответил Магна.

Алексей посмотрел на него.

– Обнадёживает.

– Я стараюсь.

Сэм коротко объяснил положение с задержанными, Азура пересказала временное решение, а Рури уточнила, что дополнительная охрана пока не нужна. Алексей слушал, но в какой-то момент увидел Ноа. Ничего особенного не произошло: он просто задержал на нём взгляд чуть дольше обычного, сначала на лице, потом на руках и оружии. Ноа ответил совершенно тем же. Рури заметила обмен и посмотрела сначала на одного, затем на второго; после этого Ноа перевёл взгляд на неё.

Несколько секунд трое молчали.

– Нет, – сказал я Ноа.

Тот повернулся.

– Что «нет»?

– Не все вокруг убийцы.

Алексей поднял бровь. Рури усмехнулась.

– Я ничего не сказал, – ответил Ноа.

– Поэтому я решил сэкономить время.

– Может, он прав, – заметила Рури.

– Не помогай ему.

Алексей посмотрел между нами.

– Мне нужно понимать, о чём речь?

– Нет, – ответили мы с Ноа одновременно.

Рури тихо рассмеялась. Алексей, судя по выражению лица, решил, что объяснение действительно не стоит усилий. Он ещё раз уточнил, нужна ли его помощь, получил от Азуры отрицательный ответ и вскоре собрался уходить. Уже возле двери он мельком посмотрел на Ноа; тот проводил его взглядом, а затем почти сразу посмотрел на Рури. Она в этот момент открывала принесённую папку и будто ничего не заметила.

Я решил, что Ноа просто нашёл ещё двух людей, которых теперь будет мысленно подозревать в убийствах. При его образе жизни это начинало выглядеть скорее привычкой, чем наблюдательностью.

Папка Рури оказалась полезнее. За ночь её люди успели собрать имена задержанных и часть сведений о них. Семеро из Палаты не состояли ни в большой организации, ни даже в официально названной группе. Они просто знали друг друга достаточно давно и в последние месяцы несколько раз помогали людям спорить с кредиторами после стирания.

Копейщика звали Кел. Женщину с ударными волнами – Ива. Мага тьмы – Сорен. Человека с металлической аурой – Бран. Оставшиеся трое, Тес, Орин и Лем, занимались тем, что в протоколах называлось «вооружённой поддержкой», а вчера выражалось в арбалете, клинке, горючей смеси и очень плохом отношении к государственному имуществу.

– Значит, даже названия нет? – спросил Магна.

– Нет.

– Предлагаю «семеро идиотов».

– Очень непредвзято.

– Я дрался с ними. Мне можно.

Ноа листал записи.

– Кел?

Рури подтолкнула к нему лист. Кел несколько лет помогал людям после стирания разбираться со старыми обязательствами. Не профессионально. Всё началось после того, как его младший брат прошёл процедуру и обнаружил, что должен почти пять лет работать по договору, которого не помнил. Сам договор оказался законным, подпись настоящей, условия объяснёнными. Через два года брат сбежал из Мареная. Кел больше его не видел.

Ива познакомилась с ним через одну из похожих историй. Сорен присоединился позже и, судя по показаниям, до вчерашнего дня вообще считал нападение на государственные здания плохой идеей. Бран работал охранником при нескольких мастерских и в спорах почти не участвовал, пока не услышал, что Церковь якобы собирается превратить подобные договоры в общий порядок. Трое остальных были связаны с Келом скорее лично, чем идеологически.

– То есть их никто не нанимал, – сказал я.

– Похоже, нет, – ответила Рури. – Денег им никто не давал. Оружие своё. Смесь для огня купили сами. Работников Палаты они действительно вывели заранее. Один даже остался у входа, чтобы никто не вернулся внутрь.

Сэм пролистал ещё несколько страниц.

– Это не делает нападение лучше.

– Я не сказала, что делает.

– Но объясняет.

Рури кивнула.

– Они пришли уничтожать документы. Не убивать служащих.

Магна потёр бок.

– Брану стоило заранее объяснить разницу собственным кулакам.

– Он тебя не убил.

– Очень добрый человек.

Я посмотрел на него. После вчерашнего он всё ещё выглядел так, будто Бран почти выиграл спор исключительно массой собственного тела.

Ноа ничего не сказал. Он дочитал последнюю страницу, вернулся к первой, затем ещё раз посмотрел на краткие записи о боевом опыте каждого. Через некоторое время закрыл папку.

– Всё равно не сходится.

Рури посмотрела на него.

– Что?

– Вчера.

Магна немного изменил положение на стуле и поморщился.

– Давайте не будем делать вид, что всё в порядке. Вчера много чего не сходилось.

– Бой.

На этот раз Магна не стал шутить. Несколько секунд подумал, затем кивнул.

– Да.

Я посмотрел между ними.

– Мы только что выяснили, что они не случайные люди. Тогда в чём же проблема?

Ноа задумался.

– Если бы вчера я вошёл в тот двор один и мне было всё равно, останутся они изрядно искалечены или нет, живы или нет, примерно через минуту драка закончилась бы.

Я посмотрел на него.

– Семеро?

– Да.

Магна хмыкнул.

– Он ещё время на разговор заложил.

– Попрошу, на стрелков.

– Вот видишь, какой скромный человек у тебя в тени живёт.

Рури перевела взгляд с одного на другого.

– Кел умеет обращаться с копьём. Бран много лет работал охранником. Ива участвовала в уличных столкновениях. Сорен явно не вчера впервые использовал тьму.