Путешествие в обратно

Глава 1. Куботерапия

Теплым сентябрьским днем я сидел на веранде дачного домика. У калитки стояли два полных эмалированных ведра с яблоками. Дорога, тянувшаяся от железнодорожной станции до дачного посёлка, была видна как на ладони. До прибытия электрички оставался час. Чтобы скоротать время, я включил радиоприёмник VEF-12, поймал станцию «Дача», большую часть эфира которой составляли хиты советских времен, достал потертый кубик Рубика и принялся его крутить.

Много лет назад я входил в двадцатку лучших спидкуберов города. После женитьбы отошёл от этого дела, но с кубиком, который стал частью моей жизни, никогда не расставался. Многолетнее увлечение переросло в привычку и стало ежедневной необходимостью.

В семьдесят лет начинаешь острее ощущать одиночество. Атмосфера семейной жизни незаметно притупляется. На смену ей приходит душевная пустота, которую нечем заполнить.

Однажды, когда жена уехала навестить сына, я, чтобы как-то скоротать время, поехал на дачу. После многочасового безделья мне захотелось заняться чем-то полезным — например, привести участок в порядок. Так как опыта у меня не было (дачей всегда занималась жена), я решил проштудировать популярную литературу. Благо ею был завален весь чердак нашего домика. «Дачные секреты» я постигал через журналы, заботливо собранные супругой. Теорию проверял на практике — тут же, на грядках.

Мой дачный талант раскрылся не сразу, но когда я увидел плоды своего труда, понял: нахожусь на правильном пути. Дачная жизнь пришлась мне настолько по душе, что я стал жить на даче всё лето. В город возвращался только за пенсией или чтобы отвезти урожай.

По воскресеньям на дачу приезжала жена. Делилась домашними новостями, упрекала за отшельничество, просила взяться за ум и жить как все нормальные люди. Я отшучивался, успокаивал ее, говорил, что мне на даче хорошо — и это было правдой, но лишь наполовину. Одиночество никуда не исчезло. Оно возвращалось ночью.

Тихими дачными ночами, когда наваливалась хандра, меня выручал кубик Рубика. Трудно поверить, но в такие минуты «куботерапия» действительно лечила. Стоило взять кубик в руки — тоска постепенно уходила. Игрушка-головоломка будила во мне яркие воспоминания детства.

Постоянное проживание на даче и ежедневная тренировка сотворили чудо. Когда время сборки кубика на скорость стало зашкаливать, мне захотелось позвонить старым друзьям и похвастаться своими достижениями.

Глава 2. Звонок

В конце осени, когда дачный сезон подходил к концу, я понял — пора звонить. После нескольких неудачных попыток дозвониться закралось сомнение: а сто́ит ли вообще? Я не учел, что с последней встречи с друзьями прошло несколько десятков лет. И каких лет! Чего только стоили лихие девяностые. За это время многое могло измениться. Кто-то переехал в другой город, кто-то и вовсе покинул страну, а кого-то, может, уже и нет на этом свете.

И всё же я решил сделать последнюю попытку — позвонить другу детства Димке, который первым «подсадил» меня на кубик Рубика. Наша дружба длилась до моей женитьбы. Потом мы ещё несколько раз пересекались как спидкуберы, радовались успехам, строили планы на будущее. А потом... потом я уехал с семьёй жить в Октябрьск — маленький городишко на берегу Волги. С тех пор мы не встречались.

Набрав номер, я стал ждать. Послышались длинные гудки — это обнадежило. Трубку долго не брали. И вдруг — щелчок, короткая пауза, и раздался сонный голос:

— Алло.

— Дмитрий Иванович? — как можно спокойнее спросил я.

— Да...

— Узнаешь?

Наступило молчание.

— Нет... А кто это?

— Друг детства... и юности.

— Ммм... голос знакомый... даже очень... Кашкин, ты, что ль?

— Он самый! Признал-таки!

— Ну, здорово, пропащий! Сколько лет — сколько зим!

— Тридцать лет, тридцать зим!

— Обалдеть! Вот время летит... Ты откуда звонишь?

— Из Октябрьска. Завтра в родные пенаты еду. Надо бы встретиться. Ты как, готов?

— У — всегда готов! Во сколько прибудешь?

— Около часа, может, чуть позже.

— Адрес-то ещё помнишь?

— Обижаешь.

— Ладно. Тогда до встречи. Жду.

— Пока.

​​​​

Глава 3. Еду я на Родину

Неожиданный приезд с дачи домой сильно перепугал жену. Она подумала, что со мной что-то случилось. Пришлось успокаивать её, объяснять причину возвращения.

К моей поездке в Самару она отнеслась сдержанно — для меня это стало полной неожиданностью. Хотя ее можно было понять: она устала от одиночества. Наши встречи по выходным напоминали родительские дни в пионерлагере. Мужчина всегда нужен в доме. Есть дела, с которыми женщине не под силу справиться. Я понял это слишком поздно и решил: после возвращения из Самары пора заканчивать с дачей. Ветхому суденышко пора вернуться в семейную гавань. Хватит жить отшельником.

Вечером зашёл к соседу по лестничной площадке — попросить расписание электричек. Он работал на железной дороге. В Октябрьске утром останавливались две электрички: одна в 6:30, другая в 10:00. Меня устраивала вторая. До Самары — три часа езды. Буду в час дня.

Всю дорогу, пока ехал, смотрел в окно. Нахлынули воспоминания: детство, юность, учеба в техникуме, женитьба. Что ни говори, а возвращаться на малую родину после тридцати лет — очень волнительно.

Родную станцию, которую мальчишкой облазил вдоль и поперёк, я не узнал. Всё было незнакомо — начиная с широкой асфальтированной платформы, моста через пути и двухэтажного вокзального здания. Вокзал и трехметровый забор, тянувшийся от него в обе стороны, были выкрашены в синий цвет. Такую образцовую станцию я видел только в книге «Общий курс железных дорог», которую когда-то показывал мне сосед-железнодорожник.

Если преобразившаяся станция удивила меня новизной, то дом, в котором я жил двадцать лет, поверг в шок. Первый этаж был изуродован полностью — походил на вывороченную челюсть, из которой торчали зубы-магазинчики. Под моими окнами, забранными в сетчатые «намордники», разместился магазин «Свет, двери, люстры». Но ещё больше поразил безлюдный двор — поросший кустарником и старыми скрюченными тополями. Тридцать лет сделали свое дело. Повсюду, включая дворовую площадку, стояли припаркованные впритык автомобили. Вытоптанные газоны выглядели так, будто по ним прошло стадо бизонов. У подъездов исчезли скамейки, а железные, пожарного цвета двери напоминали вход в подземный бункер времен войны. То, что было мне любо и дорого с детства, кануло в вечность. Это был чужой двор. Мой — остался в памяти.

Дом тоже постарел. Сколько же ему лет? Кажется, его построили в конце 1956 года — на территории бывшего посёлка имени Сталина. После войны посёлку дали название «Безымянка». Район был заселен рабочими авиационных заводов.

После перестройки всё в одночасье развалилось, и жизнь пошла наперекосяк. Заводы-гиганты закрылись, десятки тысяч людей остались без работы. Чтобы выжить, многие не гнушались любой работой. Не найдя — шли торговать домашним барахлом на улицу. Страна превратилась в гигантский рынок. Лучшие специалисты, на которых много лет держалось самолетостроение всей страны, остались не у дел. Отец Димки работал начальником цеха. После увольнения долго не мог найти работу, а потом, как и многие, стал пить. Ну, и конец известен.

Глава 4. «Блайнд».

Я поднялся на второй этаж. Вид лестничной площадки привёл меня в ужас: зелёные облезлые стены были разрисованы пошлыми надписями и непотребными рисунками. Грязные ступеньки и неприятный запах дополняли общую картину. Не верилось, что когда-то это был Дом Образцовой Культуры Быта. На двери, обитой потертым дерматином, висел доисторический чёрный звонок с серой от грязи кнопкой. Он был прилеплен скотчем к косяку.

Едва я прикоснулся к кнопке, как дверь тут же распахнулась. На пороге стоял Димка. Мы крепко обнялись — как родные братья, которых жизнь разбросала по свету.

Он сильно изменился: поседел, обзавёлся козлиной бородкой, отрастил «пивной» животик. Неизменными остались очки на изоленте в круглой оправе и клетчатая безрукавка.

Длинный просторный коридор походил на склад букинистического магазина. Стопки пыльных журналов, старые газеты и книги лежали вдоль стен.

— Проходи в... зал, — Димка сгреб какие-то бумаги со стула, бросил их на диван. — Располагайся. Я сейчас что-нибудь сварганю.

Он ушёл на кухню. Я окинул взглядом холостяцкое логово моего друга. Давно я здесь не был. Комната сильно изменилась. От старого дизайна остались только полки, сделанные руками дяди Вани — Диминого отца, да выгоревший на солнце сервант советских времён. В «зале», как называл ее хозяин, в центре стоял большой круглый стол, заваленный листами исписанной бумаги, шахматной доской с незаконченной партией и несколькими головоломками разных конфигураций. Моё внимание привлекла головоломка в виде двух сросшихся кубиков. Повертев «близняшек» в руках и не зная, что с ними делать, я положил обратно на стол.

На книжных полках, расположенных по периметру комнаты, стояли старые книги. Те, которым не хватило места, лежали на полу, на серванте, на подоконнике рядом с давно высохшим фикусом, под столом и даже на диване.

В комнату вошел Димка, поставил поднос на стол, а шахматы и головоломки сдвинул в сторону. На подносе красовались аппетитные бутерброды с сыром и колбасой и маленький чайник с чашками в горошек. В сахарнице, в виде квадратных кирпичиков, лежали подушечки — любимые конфеты нашего детства.

— Извини, дружище, за холостяцкий бардак, но как говорят: «Не красна изба углами, красна пирогами». Пирогов сам давно не пробовал, крепкого не держу тоже. Вот чайком балуюсь. Правда, одно время сильно пил, когда жена умотала за границу. Да ты, по-моему, ещё здесь был. Ну а потом — как отрезало, за ум взялся.

Он разлил чай по чашкам.

— Ладно, хватит тоску разводить. Давай чокнемся чайком за нашу встречу.

Мы чокнулись.

— Я гляжу, конфетки — наши любимые. Помнишь, сколько мы их смололи?

— Ещё бы не помнить... поэтому вот и зубов нет, — он осклабился, показав наполовину беззубый рот.

Мы рассмеялись. Я отхлебнул чай.

— Ммм... вкусный. Чувствуется рука мастера.

Мы пили ароматный чай с подушечками, ели бутерброды с сыром и колбасой, болтали о разном. Так хорошо мне давно не было. Я рассказывал Димке о своей жизни — до пенсии и после. О добровольном «заточении» на даче. Он — о своей холостяцкой жизни. И, конечно, о нашем детстве.

Когда наговорились всласть и разговор зашёл в тупик, Димка перевёл взгляд на головоломки:

— Знаком с этими «безделушками»? — спросил он.

— Первый раз вижу.

— Ну да, понимаю. Семья, заботы... дача. Не до этого. Если честно, я и сам их недавно приобрёл. Из этих трёх я более-менее освоил «скьюб». Показать мастер-класс?

— Давай.

— Да шучу я, шучу. Какой там мастер-класс... дай бог вспомнить!

Он повертел в руках скьюб, как бы примеряясь, с чего начать, и только потом приступил к сборке. Делал это медленно. Закончив, сказал:

— Ну вот, где-то так. Как тебе эта «штучка»?

— Если честно — это не для меня. Я привык к Рубику.

— Понятно. Знаешь, нашему поколению трудно угнаться за молодежью. Хотя в своё время мы давали жару тоже. Помнишь? И показывали неплохие результаты. Но то, что делают спидкуберы сейчас — это фантастика! Представляешь, в классике действующий рекорд — 4,69!

Увидев мое застывшее лицо, он спросил:

— Ты что, не в курсе?

— Впервые слышу.

— Ладно, короче. Кубик Рубика собирается за 29 движений! Нет, ты понял? Раньше собирали за 40–50, а тут — 29! Современные спидкуберы приблизились к числу Бога — 20. Если бы нам лет 40 назад кто-то сказал, что можно собрать за 4,69, мы бы посчитали его сумасшедшим! Это дикость... я не понимаю, как это делается. Выходит, человек быстрее машины? Ты не помнишь, какой рекорд был в начале 80-х?

— Не помню, — сказал я, и голос предательски дрогнул, выдав меня.

Димка внимательно посмотрел на меня. Его губы начали медленно расползаться в улыбке, и вдруг он рассмеялся дребезжащим старческим смехом:

— А ты совсем не изменился. Чего насупился? Думаешь, я не догадался, почему тебя занесло ко мне через тридцать лет? Ты ведь хотел меня удивить чем-то? Ведь так? А? Колись!

— Просто мне сильно захотелось увидеться с тобой. Ну и, конечно, похвастаться своими достижениями. А ты... своим трепом о фантастическом рекорде мне весь праздник испортил.

— Если серьёзно, то мне действительно интересно узнать, чем ты удивлять будешь. А хочешь, я попробую угадать твой рекорд?

— Ну, давай... попробуй.

— 35 секунд!?

— Холодно.

— Да ладно. Быстрее? Ну тогда — 30?

— Не мучайся, гадальщик. 19 секунд!!!

— 19 секунд!? Шутишь?

— Давай проверим, — я вытащил из пиджака кубик.

— Да ладно, ладно. Верю. Ну... Каша, ты меня действительно удивил! Считай, что не зря приехал. Круто!

Димка посмотрел на мой кубик:

— Valk 3. Неплохая трешка! Нравится?

Я кивнул:

— Три года кручу. Лёгкий, мягкое вращение.

— Для скоростной сборки есть покруче модели: MoYu, Sengo, MF3.

— Меня вполне устраивает моя линейка.

— И что дальше думаешь? Вперёд к новым рекордам? — спросил он.

— Дальше? Дальше — тишина. Мой рекорд — потолок для меня. Да и мотивация теперь нулевая. 4.69 мне не светит.

Мы оба рассмеялись.

— Ну, ты нос-то не вешай. Я и то, как видишь, балуюсь, — он указал на стол с головоломками. — Мой тебе совет: возьми что-нибудь новенькое, попробуй освоить «блайнд».

— Что за «блайнд»? — поинтересовался я.

— «Блайнд» — сборка вслепую. Это то, что тебе нужно. Ты ведь говорил, что много времени проводишь на даче. С «блайндом» точно не заскучаешь.

Он выудил из стопки бумаг несколько листов:

— Вот, почитай методичку. Разберешься, что к чему, выберешь, что тебе ближе. При такой работоспособности, как у тебя, всё получится.

Глава 5. Комнаты памяти

Вернувшись домой, я с рвением приступил к освоению «блайнда», но дело шло туго. Не хватало уединения. Постоянно приходилось отвлекаться на домашние дела. Я стал нервничать. Жена заметила это, и на семейном совете мы решили: после недельного домашнего «отпуска» я еду на дачу и остаюсь там до конца сентября. А потом — окончательно возвращаюсь домой. Так мы и сделали.

На даче я полностью сосредоточился на технике новой сборки. Цветным квадратикам кубика присваивал буквы. Буквы складывал в слова, слова — в образы, и по методу «римских комнат» размещал их в хорошо известном мне воображаемом помещении.

Последняя часть — «размещение» — вызывала наибольшие трудности. И прежде всего из-за самого «воображаемого помещения». Поскольку большую часть времени я проводил на даче, то и образы размещал в дачных «апартаментах»: на веранде, в предбаннике и в маленькой полупустой комнате, где стояли кровать, старая покосившаяся тумбочка и несколько стульев. «Дизайн» дачных помещений не грел меня. Одно дело — после трудового дня бухнуться от усталости на скрипучую кровать, и совсем другое — размещать закодированные образы в этом домике.

Промучившись еще несколько дней, я решил: с «блайндом» надо заканчивать и в ближайшие дни возвращаться домой.

Но за день до отъезда у меня случился сильный жар. Ночью поднялась высокая температура, и я стал бредить. Накопленная за эти дни информация ринулась в воспаленный болезнью мозг. Слова-образы, которые я кодировал в последние дни, смешались с непонятно откуда взявшимися образами из детства — и комфортно разместились в обстановке... старой квартиры.

К утру жар ушёл, сознание очистилось от ночного кошмара. После крепкого чая самочувствие улучшилось. Я понял: моей голове нужен отдых. Чтобы отвлечься, я решил активнее загружать себя физической работой, больше гулять и общаться с соседями.

Как-то ранним утром, обойдя дачные владения, я увидел, что все намеченные работы выполнены — можно взять выходной. Усевшись в любимое кресло на веранде, я посмотрел на кубик, лежащий на столе. К нему я не притрагивался уже несколько дней. И вдруг меня осенило: «А что если закодированную информацию размещать в комнатах СТАРОЙ КВАРТИРЫ?»

Может, в ту «бредовую» ночь мне была дана подсказка — свыше? Почему бы не попробовать? Интерьер старой квартиры я помнил хорошо. А если что-то и забыл — воображение дорисует. Я решил не откладывать и проверить это на практике.

Расположившись поудобнее в кресле, я закрыл глаза и мысленно вернулся в далекое прошлое — в квартиру моего детства.

Первый «сеанс» прошел удачно. Память не подвела. Всплыло много новых деталей, которые я давно забыл. Многократное погружение в виртуальную реальность моего детства привело к тому, что я стал смотреть на мир глазами ребёнка. Воспоминания начали преследовать меня. Я снова забеспокоился о здоровье, даже подумывал о визите к врачу. Но как-то в разговоре с соседом по даче — о правильной обрезке яблонь — получил от него неожиданный совет:

— Старую яблоню, — сказал он, — никакими подрезками не спасешь. Всему есть предел. Надо сажать молодую. Деревья стареют — не стареют только люди, потому что они впадают в детство.

Как ни странно, но философское высказывание соседа успокоило меня. Я вдруг осознал: детство, до некоторого времени, прячется внутри нас. Но приходит момент — и оно вылезает из укрытия, и что есть мочи кричит: «Привет! Это я, твоё детство! Ты меня ещё помнишь?!»

Оно заставляет реку нашей жизни течь в обратном направлении. В старости недавние события, имена, лица — быстро забываются. А вот старые фотографии и впечатления многолетней давности живут в памяти и не стираются временем. В детстве мы искренне восхищаемся кем-то, радуемся самым незначительным мелочам и бываем счастливыми — по-настоящему.

Детство остаётся внутри нас — на всю жизнь.

Глава 6. Магический кубик

Итак, тёплым сентябрьским днём я сидел на веранде дачного домика. У калитки стояли два полных эмалированных ведра с яблоками. Дорога, тянувшаяся от железнодорожной станции до дачного посёлка, была видна как на ладони. Было 12 часов дня. До прибытия электрички оставался час.

Чтобы скоротать время, я включил радиоприёмник VEF-12, поймал станцию «Дача», большую часть эфира которой составляли хиты советских времен, достал из куртки потёртый кубик Рубика, запомнил расположение граней, закрыл глаза — и начал собирать.

Стоило мне прикоснуться к кубику, как пальцы пустились в бешеный пляс. На внутреннем экране появились образы зашифрованных слов. Они, как экзотические рыбки, медленно плыли по экрану, собирались в стаи, образуя фантастические конфигурации. Картинки, похожие на сюрреалистический фильм, заворожили меня. В этой причудливой мозаике я находил новые, незнакомые образы.

И вдруг — глухой удар. Глюки стали таять, как снег под весенним солнцем. Экран потух. Я с трудом открыл глаза, не понимая, что это было. В кустах неестественно громко чирикали воробьи. Яркое солнце освещало осенний сад, придавая деревьям картинный вид. Настенные часы тикали так гулко, будто кто-то вбивал гвозди в шифер.

Я посмотрел на часы. Они по-прежнему показывали 12. Это удивило меня. По моим ощущениям, «наваждение» длилось не меньше пяти минут.

Пока я размышлял, музыка из радиоприемника внезапно прервалась, и диктор профессиональным голосом объявил:

«Сегодня, 10 сентября, на Солнце была зафиксирована мощная вспышка X-класса. Энергия вспышки эквивалентна взрывам миллиардов мегатонных водородных бомб. Подобное явление наблюдалось на территории нашей страны 60 лет назад».

Музыка заиграла снова. Странное совпадение навело меня на безумную мысль: а что, если это объявление было адресовано мне?

Если это действительно так — нужно найти связь между настоящим и прошлым.

Я начал размышлять.

Факт, что 60 лет назад мне было десять лет — ни о чём не говорит. Но вспышка X-класса сегодня и вспышка такого же класса в 1961 году, причём в один и тот же день и месяц — это уже что-то. Совпадение? Или нет?

Доказать сложно. Говорить о связи настоящего и прошлого — бессмысленно. Прошло шестьдесят лет. Вспомнить что-то конкретное — почти невозможно. Спросить — не у кого. Значит, связи с прошлым нет?

Стоп.

А ведь вспышка на Солнце вполне могла вызвать галлюцинации — фантастические образы в моей голове. Точно! Помнится, в журнале «Наука и жизнь» мне попадалась статья, в которой говорилось, что в человеческом мозге — кажется, в височной доле правого полушария — есть зона, которая под воздействием сильного магнитного поля порождает галлюцинации. В той же статье приводился пример: советские альпинисты на высоте 7–8 тысяч метров сталкивались с похожим явлением. Сначала — необъяснимый страх, потом — ощущение «гостя» и присутствие одиночества.

Испытывал ли я страх? Да. В самом начале всей этой... чертовщины. Когда потерял контроль над сборкой кубика и не мог остановить бешеное вращение граней. И ещё — когда не мог открыть глаза. Было ощущение, будто ресницы склеены.

А «гость»?

На первый взгляд — никого. Но если подумать... ведь кто-то управлял моими пальцами. Причём без моего участия. Значит, этот КТО-ТО присутствовал. Его вполне можно назвать невидимым гостем.

Одиночество? Тут и гадать нечего. Жена приезжает на дачу раз в неделю. С соседями, за редким исключением, я не общаюсь. Так что одиночество — налицо.

И всё же есть одна деталь, которая не вписывается в логический ряд — глухой звук удара, похожий на падение предмета.

Я обвел веранду взглядом. Что могло упасть? На столе — только приёмник. Фотографии, картины, часы — всё на своих местах. Я посмотрел вниз. Рюкзак стоял справа от меня, а рядом, у моих ног, лежал кубик Рубика.

Я уставился на него, не понимая, как он оказался на полу. А что, если кубик — не просто головоломка, а артефакт, обладающий магическими свойствами?

Я взял его в руки — и почувствовал исходящую тепловую энергию. Он был тёплый, как нагретый солнцем голыш. Вероятно, при бешеном вращении граней он так сильно нагрелся, что я, чтобы не обжечься, машинально выронил его из рук.

Выходит, всё дело в кубике Рубика. И в СИЛЕ — или НЕВИДИМОМ ГОСТЕ — вращающем его?

Но откуда взялся этот гость с фантастической силой? Может, его породила вспышка X-класса на Солнце? Или он прячется внутри головоломки — как Джин в лампе Алладина?

Вокруг было так тихо, что я слышал, как падают с деревьев редкие листья. Где-то гортанно проскрипела ворона. И вдруг — из радиоприёмника зазвучала песня. Красивый мужской голос умолял ЖИЗНЬ вернуть его в детство...

Жизнь, прости меня за дерзость: Я хочу вернуться в детство, Окунуться без оглядки В золотую ширь полей, Где играют с солнцем в прятки Зелень тополиной прядки, И забытые тетрадки Распластались на столе.

Не знаю — то ли наваждение, то ли что-то ещё — но песня вызвала у меня острую ностальгию. Мне вдруг тоже захотелось «окунуться без оглядки в золотую ширь полей». Желание было настолько сильным, что я готов был поверить в любое чудо — даже в волшебство кубика Рубика — лишь бы он помог мне совершить путешествие в обратно.

Я умоляюще смотрел на кубик и думал: неужели в этой безобидной игрушке действительно кроется магия? А ведь вполне возможно. Изначально головоломка была известна как «магический кубик», потом — по непонятным причинам — её стали называть «кубиком Рубика», в честь изобретателя. Почему переименовали? Может, на то была веская причина?

Также известно, что вокруг кубика велось немало мистических разговоров. Один очень известный спидкубер в интервью обмолвился: тот, кто имеет дело с «магическим кубиком», может познать не только Бога, но и кое-что ещё. Позже он написал книгу под названием «Тайны магического кубика. Философия счастья». Правда, я так и не смог её найти. Небольшой тираж исчез при странных обстоятельствах. Но, видно, не бывает дыма без огня.

Вот и Димка при нашей встрече сказал, что современные спидкуберы приблизились к числу Бога — равному 20. Но ведь и это не предел. А что же тогда ожидает тех, кто собирает кубик еще быстрее?

Мне показалось, что я нахожусь где-то рядом с разгадкой тайны магического кубика. Не хватает самой малости — проверить это на практике.

Если мои рассуждения верны, то при благоприятных обстоятельствах, которые сегодня сопутствовали мне, я смогу запустить... «машину времени» и, может быть, вернуться в детство. Чтобы убедиться в этом, нужно лишь повторить предыдущий «эксперимент».

Окинув прощальным взглядом пожелтевший осенний сад, меня охватила глухая тоска — как при расставании с близкими.

А вдруг всё получится, и я навсегда останусь в прошлом? Может, оставить записку? — эту мысль я отбросил сразу. Если не вернусь — записка ни к чему. Был человек — и вдруг пропал. Такое случается часто. А если вернусь — записка сыграет роковую роль. Сначала вопросами замучают, потом примут за сумасшедшего, и закончу я дни своего существования в какой-нибудь психушке.

Я глубоко вздохнул — как перед прыжком с тарзанки головой вниз — удобнее уселся в кресле, взял в руки кубик, тщательно запутал грани, зашифровал их в слова. Положил кубик за пазуху куртки, чтобы не вывалился из рук, закрыл глаза и произнёс:

— Поехали.

И сразу же пальцы забегали по граням. На внутреннем экране, как и в первый раз, появились образы закодированных слов. Вращение набрало сумасшедшие обороты. Образы менялись, как в цветном калейдоскопе, превращаясь в предметы, лица друзей и знакомых из прошлой жизни.

Весь этот паноптикум воспоминаний и образов, рождённый моим воображением, устремился к центру экрана — к черной дыре, которая безжалостно всасывала всё, что мне было так дорого. Тяжёлая голова, набухшая как переспелый арбуз, готова была треснуть. Тело отделилось от кресла, полетело к чёрной дыре — и исчезло в ней.

Наступила кромешная темнота — как будто кто-то вдруг обесточил стадион в самый разгар вечернего матча. Пронзительный холод медленно сковал тело, проник в мозг — и я провалился в небытие.

Глава 7. Песочница времени

Первое, что я увидел, открыв глаза, — черные сатиновые шаровары и сильно потертые кеды на детских ступнях. Причём правый кед был с дыркой, из которой торчал грязный ноготь большого пальца. Я сидел в песочнице в позе эмбриона. Шаровары и кеды принадлежали мне. Мои руки, под синей кофтой, крепко прижимали к животу кубик.

После абсолютной темноты я не решался поднять голову — боялся ослепнуть от яркого солнечного света. Ушные перепонки с трудом выдерживали непривычную какофонию звуков. Музыка, смех, лай собаки, плач ребёнка, далекий перестук колес движущегося поезда и музыкальный свист — всё слилось в единый шум, от которого кружилась голова. Свист перекрывал все звуки. Источник был где-то рядом... в нескольких метрах от меня. Прислушиваясь, я уловил знакомую, но давно забытую мелодию — популярную песню моего детства. В припеве несколько раз подряд повторялось имя девушки: «Марина. Марина, Марина, хорошее имя, друзья».

Мне захотелось взглянуть на Свистуна.

Подняв голову, я увидел мальчика, одетого в такие же чёрные шаровары, как у меня, и серую кофточку с тремя большими пуговицами посередине. На ногах — стоптанные сандалии неопределённого цвета. Рядом с ним сладко дремала рыжая собака. Свистун держал в руке перочинный нож и сосредоточенно смотрел вниз. Прицелившись, воткнул нож в землю, нагнулся и лезвием прочертил линию. Старую линию стёр ногой. Его действия напоминали игру — «ножички». Я смутно помнил правила.

Когда клочок земли стал настолько мал, что Свистун уже не умещался на нём, он обтер лезвие ножа о кофту, сложил его и сунул в оттопыренный карман шаровар. После чего залез в песочницу и уселся рядом со мной. Было видно, что он скучал. Свистун обвел взглядом двор и произнёс:

— Скукотища. И куда все подевались?

Он повернулся и посмотрел на меня. Я сумел хорошо разглядеть его лицо. Два искривленных передних зуба и сильно оттопыренные уши подсказали, что это — Витя Колупаев. Он умел шевелить ушами, лучше всех изображать походку Чарли Чаплина и здорово свистеть.

Вопрос повис в воздухе. Я не знал, что ответить, поэтому промолчал. Да и что я мог сказать, если даже не знал, какой сейчас день и который час.

Безлюдный двор удивил меня тоже. В моей памяти население нашего двора всегда зашкаливало и напоминало улей с пчёлами. Сейчас же двор пустовал — не считая двух старушек, сидевших на скамейке у дальнего подъезда, да очереди из нескольких человек, стоящих на углу соседнего дома у большого алюминиевого бидона на тележке. Женщина в белом халате наливала в маленькие бидончики молоко. Я вспомнил, что так торговали молоком по воскресеньям. Выходит — сегодня выходной.

Неожиданно хлопнула дверь. Из четвёртого подъезда вышла маленького роста женщина с папиросой в зубах. От стука двери проснулась собака, подняла морду вверх и залаяла.

— Дамка! Фу! — прикрикнул на неё Витя. — Мам, ты куда?

— К тёте Лизе. Скоро буду. Со двора ни ногой, понял?

— Понял, — вяло ответил Витька.

Я вспомнил, что Витькина мать была дружна с моей мамой — и тут же подумал: почему «была»? Она есть. И она, и папа — они живые и молодые ещё. От мысли, что я могу прямо сейчас пойти домой и увидеть родителей — перехватило дыхание. А что меня удерживает? Да ничего.

Я встал и вылез из песочницы.

— Ты куда? — спросил Витя.

— Домой. Мне надо родителей увидеть.

Витя медленно поднялся. В его широко раскрытых глазах я увидел удивление. Он перевёл взгляд на мой живот.

— Это чё там у тебя торчит?

— Кубик... игрушка такая, — как можно безразличнее сказал я.

— Ку-у-у-бик?.. Дашь позырить?

Я вытащил кубик и сунул ему под нос.

— Смотри.

Он взял кубик, повертел его, разглядывая со всех сторон.

— Гладкий. А как играть им?

— Крутишь грани... и собираешь цвета.

— И всё? Ну, это не интересно.

— Кому как. Мне интересно.

Витя понюхал кубик.

— Ммм... яблоком пахнет! А что там внутри? — с любопытством спросил он.

Я мог бы объяснить, что находится внутри, но вспомнил, что Витю во дворе дразнили «Мастером-ломастером». Всё, что попадало ему в руки, тут же разбиралось на части — и выбрасывалось. Поэтому я сказал:

— Не знаю.

Витя недоверчиво посмотрел на меня. Потом засунул грязный ноготь между гранями, пытаясь расщемить их. Тут уж я не стерпел:

— Позырил? Гони кубик обратно. Мне домой пора... меня родители ждут.

Витя убрал ноготь с игрушки, но возвращать её не собирался. Я выхватил кубик из его рук.

— Жмот ты, Юрка, и... брехун! И вовсе родители не ждут тебя — они ушли в гости.

— В гости?! К кому?

— Откуда я знаю?

— Сам ты брехун!

— Брехун?

— Брехун!

— Сунь лучше руку в карман и посмотри, что там лежит.

Я решил проверить. В правом кармане шаровар лежал большой ключ от квартиры — с латунной бородкой.

— Ну, кто брехун?

— А причём тут ключ?! — буркнул Витя. — Ключ от квартиры твоя мамка тебе в карман положила. И вообще, харэ дурака валять, — сказал он обиженно, повернулся и пошёл к песочнице. Сел на бордюрчик, подозвал свистом Дамку и стал гладить её.

После услышанного желание идти домой пропало. Я стоял и не знал, чем заняться и куда пойти. Кроме Витьки, я никого не знал. Он был единственным, через кого я мог войти в контакт с другими. Мне было досадно, что я так лопухнулся. Витька подумал, что я его разыгрывал. Да и с кубиком вышло как-то... резковато. Не по-детски.

Я вернулся в песочницу, сел рядом с Витькой. Дворовая собака Дамка подошла ко мне и стала обнюхивать ноги. Я толкнул Витьку в бок:

— Да ладно, Витек, не дуйся. Чё, пошутить нельзя? Ты сам говорил, что скучно. Вот я и решил... разыграть тебя. Да не дуйся ты! На сердитых воду возят. Ну что, мир?

Витя повернулся ко мне и, не глядя, протянул согнутый мизинец. Я не понял, что это значит, и уставился на него.

— Ты чё, мириться не хочешь? — удивился он.

— Хочу!

— Ну тогда давай свой мизинец.

Я протянул согнутый мизинец. Витька, как крючком, зацепился за него и, поднимая наши руки вверх и вниз, проговорил как заклинание:

— Мирись, мирись, мирись и больше не дерись. А если будешь драться — я буду кусаться! А кусаться нам нельзя, Потому что мы — друзья!

Чтобы окончательно развеять Витькины подозрения, я даже решил пожертвовать кубиком — конечно, в пределах разумного. Кубик был для меня «машиной времени» для возвращения назад в будущее.

— Держи кубик. Играйся, пока не надоест. Только смотри — не сломай! А то мне отец голову... открутит.

— Не открутит. Твой папка добрый!

— Добрый-то добрый. А ты знаешь, что такого кубика ни у кого больше нет? — слова, произнесённые шёпотом, произвели на Витьку сильное впечатление.

— Ни у кого, ни у кого? — тоже шёпотом переспросил он.

— Такого кубика... ни у кого нет! Он — единственный. Отец сделал мне его на заводе.

— На авиационном?!

— На авиационном. В секретной лаборатории, — для пущей важности соврал я.

Мои слова магически подействовали на Витьку. Он с любопытством уставился на игрушку.

— А ты правда не знаешь, что там внутри? Или... это секрет?

— Еще какой секрет, — прошептал я. — Но тебе, как лучшему другу, так и быть — скажу. Только ты никому не болтай. Обещаешь?

— Могила! — сказал Витя и постучал кулаком по груди.

— Ладно, слушай и запоминай, — Витька придвинулся ко мне, я наклонился и зашептал ему на ухо:

— В центре кубика находится трёхмерная крестовина, на которой свободно вращаются центральные элементы. Все остальные элементы держатся друг за друга, входя выступами в выемку...

Я замолчал — не знал, что ещё добавить.

Витя отодвинулся и непонимающе уставился на меня.

— Короче, Вить, внутри кубика находятся смазанные шарниры! — поспешил я закончить объяснение.

— Ха-ха-ха! То же мне секрет. Наговорил сорок бочек арестантов. Да твой секрет ни один отличник не запомнит... не то что я.

— Это почему?

— Потому что столько непонятных слов никто не запомнит.

— Но я-то запомнил!

— Запомнил, но не сразу ведь?

— Не сразу, — согласился я.

— Не надо мне твоего кубика. Держи свою игрушку и играй сам!

Я облегченно вздохнул и спрятал кубик за пазуху.

— Чё сам-то не играешь? — съехидничал Витя.

— Не хочу. Надоело.

Мы посидели некоторое время молча. Витя снова окинул взглядом двор.

— Пойдём порыбачим? — неожиданно предложил он.

— Пойдём, — согласился я, не понимая, о чём идёт речь.

Мы подошли к столу, за которым после трудового дня собиралось мужское население нашего дома. Я уселся на отшлифованную штанами доминошников скамейку, а Витя полез под стол. Через несколько минут он вылез, сжимая что-то в кулаке.

— Смотри, чё надыбал! — он разжал ладонь. На ней лежали две крышки от жигулёвского пива и грязные 5 копеек.

— Ништяк, неплохой улов, — Витя вывалил содержимое из оттопыренного кармана на стол. Ножичек, резинку, биту и крышки от бутылок вернул обратно в карман. На столе осталась небольшая кучка мелочи. К ней он добавил найденные под столом 5 копеек, поковырял кучу пальцем и мастерски сплюнул через кривые зубы:

— Слушай, чё я придумал, Юрок. Айда в кино?!

Его предложение меня насторожило. Я хорошо помнил, что с Витькой часто случались разного рода неприятности. Одна из таких — как раз в кино. Я решил уточнить:

— В «Юность»?

— Ага, в «Юность». Там, в «Розовом» зале, идёт классная страшилка — Седьмое путешествие Синдбада.

— Точно... — этот случай, и название фильма — всё совпадало. Это была одна из лучших американских лент с редкими спецэффектами для 60-х. Правда, досмотреть «страшилку» до конца мне тогда не удалось — из-за Вити. А вот интересно: если пойти с ним в кино, повторится всё как было тогда? Или можно как-то избежать этого? Видно, пока не попробуешь — не узнаешь. Но лучше не испытывать судьбу и попытаться отговорить Витьку от этой затеи.

— Ну чё, идёшь? — спросил он снова.

— А тебе не попадет от мамы? Она же сказала...

— Что со двора ни ногой? Ха-ха-ха! Не боись... пока мамка хватится, мы уже домой вернемся! Ну, так как, потопали?

— Нет, я не пойду. Надо дождаться родителей. Да и денег у меня нет.

— Опять ты, Юрок, дурку гонишь. Тебе же мать сказала, что они вернутся поздно вечером. А насчёт денег — будь спок.

Витька скорчил рожу, скрестил глаза на носу и зашевелил ушами. Я не сдержался и рассмеялся. Он сгреб мелочь со стола, спрятал руки за спиной и стал читать считалку:

Акаты, пакаты, чукаты, мэ. Абель, фабель, думанэ. Ики, пики, кук и мак. Выбирай любой кулак.

— Ну чё смотришь? Выбирай давай!

— Правый.

— А теперь считай! — сказал он, высыпав всю мелочь на стол.

Я посмотрел на монеты: две по 20 копеек, один десюнчик, четыре двушки, грязный пятачок, который он нашел под столом, и несколько однушек. Выходило где-то копеек шестьдесят или чуть больше. Я не помнил, сколько стоил детский билет в кино, поэтому решил потянуть время.

— Этих денег не хватит на двоих, — сказал я.

Витя подозрительно посмотрел на меня.

— Ты чё, таво? — он покрутил пальцем у виска. — Считать разучился?

— А что тут считать? Эту мелочь любой одноклашка за минуту посчитает.

— Ну я не знаю, прям... Если не хочешь идти в кино — так и скажи. А на деньги давай не пеняй! Зырь сюда, — он разложил на столе мелочь на три кучки. — Это — на два детских билета, это — на два стакана семечек, а на остаток можно купить два стакана газировки с сиропом и один без сиропа! Ну что? Съел? Чё молчишь?

Он сгреб мелочь со стола и сунул в карман.

— Короче. Последний раз спрашиваю: идёшь в кино?

— Иду, иду! Только чур мне семечек не покупать. Они разрушают зубы! Кто грызет семечки стаканами — тот может потерять все зубы за один год! — припугнул я Витьку.

— Враки. Вон Базиль каждый день грызет семечки — и не по стакану, а по три, а может и больше. И ничего с его зубами не случается. Видел, какие у него зубы?

— Нет.

— Ууу... Зубы у него острые, как... как у Дамки, — он указал на собаку, лежащую в тени под деревом. — Вчера он не мог развязать узел на ботинках — так прямо вцепился зубами в шнурок и перегрыз.

— Не снимая с ноги? — улыбаясь спросил я.

— Не, ботинок он снял, а уж потом перегрыз.

Мы опять помолчали. Видно было, как Витя обдумывал мое предложение.

— Ладно, уговорил. Себе я покупаю стакан семечек, а к твоим 10 копейкам добавлю ещё пять — и мы покупаем мороженое. Только сорок восемь — половинку просим!

Я подыграл ему:

— Сорок один — ем один!

— Опять жлудишь? Кто первый сказал — тот и выиграл.

— Да ладно, пошутил я.

Мы вылезли из-за стола. Витя обнял меня за плечо — так делали только закадычные друзья в детстве — и запел:

Город на Каме, Где — не знаем сами, Город на Каме, Матушке-реке...

Прошло столько лет, но эту незамысловатую песню из кинофильма Детство Горького я сразу вспомнил. Второй куплет мы уже пели в два голоса:

Не дойти ногами, Не достать руками, Город на Каме, Матушке-реке...

Глава 8. Маршрут памяти

Кинотеатр «Юность» находился недалеко от нашего дома. Мы вышли на улицу Ново-Вокзальную, где располагался сквер имени Калинина. Сейчас он показался мне пустым и неуютным. Четыре прямоугольных газона с круглой клумбой в центре оживляли молодые карагачи, посаженные по периметру. Два дерева, расположенные ближе к нашему дому, служили штангами для ворот, когда мы открывали весенний футбольный сезон. После растаявшего снега было приятно бегать по молодой травке, вдыхать запах свежей зелени, перемешанной с землей.

Мы дошли до улицы Победы — главной артерии города, по которой ходили трамваи. К остановке подъехал старенький трамвай под номером 11. На таком я когда-то ездил в «самоволку» на речку.

— Ну ты чё застрял? Встретил кого-то?

— Нет. Просто интересно было.

— Постой на стреме. Случай чего — свистни.

Он вытащил из кармана две пивные пробки, положил их на рельсы и вернулся ко мне.

Трамвай с громким двойным выстрелом, на который никто не обратил внимания, проехал по пробкам. Сплющенные крышки Витя засунул в карман штанов.

— Горячие, зараза. У меня с этими двумя уже штук двадцать будет, — похвастался он.

Следующим памятным местом для меня был гастроном, где мы покупали дешевые сладости. Этого магазина давно уже нет. Может, поэтому мне захотелось зайти туда и чем-то полакомиться — но для этого надо было раскулачить Витю.

— Вить, а давай забежим в гастроном, купим немного подушечек с повидлом?

Витя поморщился:

— Чё-то я не пойму тебя, Юрок. То тебе семечки нельзя грызть — зубы испортятся, то вдруг конфет захотелось. И потом, я сладкого не ем. Мамка запрещает.

— А как же мороженое? — не сдавался я.

— Ну, мороженое... мороженое — это другое дело. Его и грызть не надо... оно мягкое. Короче, хорош болтать, пошли быстрее, а то в кино опоздаем.

Соседним зданием за гастрономом была Телефонная городская станция, а за ней — магазин «Канцтовары» — одно из моих самых любимых мест. Меня сразу потянуло туда. Я посмотрел на Витьку. Обстановка благоприятствовала: около магазина, на стихийном рынке, торговали фруктами, овощами и, конечно же, семечками. Витя, увидев старушку с мешком семечек, позабыл обо мне и поспешил к ней.

Воспользовавшись этим, я незаметно прошмыгнул в магазин.

Войдя внутрь, я остановился — меня накрыл будоражащий запах новеньких канцтоваров. У прилавка стояло несколько человек. Женщина покупала тетради, бабушка с внучкой общались с продавщицей, рядом, прижавшись друг к другу, стояли две девочки и мальчик. Они с любопытством рассматривали через стекло содержимое на прилавке.

Найдя промежуток между ними, я протиснулся к витрине. Яркие школьные канцтовары заворожили меня, как в детстве. Было ощущение, что я попал в музей «Советского школьного детства».

От канцелярских принадлежностей разбегались глаза. Под стеклом, на зеленом сукне, лежали пеналы, точилки в форме рыбки, крокодильчика и мяча, линейки, коробочки с кнопками и скрепками, ластики, счетные палочки, краски с кисточками, разноцветные деревянные ручки и перья для них, клей, чернила синего и фиолетового цвета в пузатых бутылках — и ещё какая-то мелочь. Мне вдруг захотелось залезть под стекло, пощупать и понюхать каждую вещицу.

Слева от меня, на прилавке, в стопках стояли разноцветные тетради: синие — в клеточку, зелёные — в линейку, и жёлтые — косые для первоклашек. Я вспомнил, что в тетрадях в клеточку надо было прочерчивать поля красным карандашом.

Когда продавщица отвлеклась, я взял несколько тетрадей и с придыханием стал рассматривать их. На обложке одной — таблица умножения, на другой — правила пионеров. Полистав, обнаружил синюю промокашку. Погладив мягкий листочек бумаги, я вернул его на место.

На трехъярусных полках расположились товары покрупнее: глобусы, карты, бумага для рисования и черчения, счёты, чучела птиц, пионерские горны, галстуки, плакаты и прочая школьная дребедень.

От рассматривания канцелярских принадлежностей меня отвлекла музыка, доносящаяся из дальнего помещения магазина. Я вспомнил, что в угловой части отдела находился крохотный музыкальный уголок, где собралась основная масса покупателей и просто зевак, желающих послушать музыку. Я направился туда. Мне тоже захотелось послушать, но было и что-то ещё — неуловимое, что тянуло меня туда. Что именно — я пока не знал, но надеялся, что память подскажет.

Музыкальный отдел отделялся от основного помещения двумя узкими колоннами в старом стиле. В это время дня покупателей было немного.

Входя, я обратил внимание на галерею цветных фотографий звёзд эстрады, висящих на стене над верхним стеллажом. Из всех снимков меня привлекла крайняя справа. Я сразу понял — именно она была причиной моего частого посещения этого места. Объяснить, что именно меня в ней притягивало, я не мог ни тогда, ни сейчас. Но это было ТО, к чему меня страшно тянуло.

Я внимательно рассматривал фотографию, пытаясь найти ответ. Во-первых, она была самой яркой и сразу бросалась в глаза. На ней был запечатлен стоящий вполоборота красавец-певец. Он был одет в белый костюм, театрально вытянутая рука указывала на сине-зеленую полоску безбрежного моря или океана.

Во-вторых, меня поразила его причёска и одежда. Длинные волнистые волосы развевались на ветру, а желтая рубашка с отложным воротником гармонировала с коричневыми ботинками. Молодой человек разительно отличался от всего, что я видел в нашей бесцветной жизни. Даже стиляги с их яркими пиджаками, галстуками-шнурками и обувью на высоких подошвах не удивляли меня так, как эта фотография. Тогда он казался мне инопланетянином, на которого я хотел бы походить. Он был моим кумиром и несбыточной мечтой — потому что представить себя в белом костюме и желтой рубашке было невозможно. Таких вещей просто не существовало в нашей жизни. Их можно было увидеть только на обложках журналов или в кино — и то в редких случаях.

Теперь я знал, почему меня так тянуло в музыкальный отдел.

Молоденькая продавщица в сером приталенном халатике с короткими рукавами разговаривала с пожилой женщиной. Я не прислушивался к их разговору — меня заинтересовал лист картона, лежащий на стеклянной поверхности прилавка. Это был список ежемесячных поступлений пластинок. Я подвинул его к себе поближе и стал читать.

В разделе «Классика» значились: П. Чайковский — «Щелкунчик», дирижёр Г. Рождественский, Яша Хейфец — скрипка, «Выдающиеся пианисты прошлого» — комплект из семи пластинок.

Советскую эстраду возглавлял О. Анофриев с песней «Девчата». Далее — Великанова с «Два берега», Н. Рыбников — «Татьяна», М. Магомаев — «Итальянские песни» и «Песня самогонщиков» из к/ф «Пёс Барбос и необычайный кросс».

В списке зарубежной эстрады значились: «Дикий ветер», «Мамбо», «Стюардесса», «Лунная серенада» и «До свидания, Рим». Имена исполнителей не были указаны.

Увлеченный чтением, я не заметил, как ко мне подошла продавщица.

— Что вас интересует, молодой человек? — спросила она с улыбкой.

Я растерялся, не сразу поняв, что обращаются ко мне. Но тут же вспомнил, в каком статусе я теперь нахожусь. Не долго думая, спросил:

— Скажите, а как зовут певца в белом костюме на крайней фотографии справа? — я указал пальцем на галерею.

Продавщица повернулась к стеллажам, закинула голову и стала искать указанную фотографию. Постояв немного, наклонила голову сначала влево, потом вправо. Отошла назад, как это делают посетители музея, чтобы лучше рассмотреть картину. Повернулась ко мне, пожала плечами и развела руки:

— Не знаю, мальчик. Я работаю здесь недавно, поэтому помочь тебе не смогу, — она виновато улыбнулась. — Это всё?

— Нет! — твёрдо сказал я. Мне хотелось спросить её ещё о чём-нибудь. И вдруг из памяти всплыл кумир нашего детства — Робертино Лоретти с его голосящей песней «Ямайка». Песня пришлась по душе всей нашей детворе. Помню, как жарким июльским летом мы бегали по двору и орали во всю глотку: «Чья майка! Чья майка!!!»

Тогда Робертино Лоретти был страшно популярен. Каждый, у кого был проигрыватель, не отказывал себе в удовольствии открыть окно, поставить пластинку Лоретти и включить звук на всю мощь. Какой же это был год? Шестьдесят первый? Или позже? Ладно. «Спрос — не бьет в нос», как говорила мама. От меня не убудет, если я спрошу.

— У вас есть в продаже пластинка Робертино Лоретти? — как можно спокойнее спросил я.

Девушка непонимающе уставилась на меня.

- Ло- ррр- етти? Ммм...Первый раз слышу. Может, не Ло...Лоретти, а ... Ланца... Марио Ланца итальянского оперного певца!?

- Нет. Я спрашиваю про юного итальянского певца из Рима. Лучшие его песни "Ямайка" и Санта лючия". О нем еще говорила Валентина Терешкова. Помните?

Мои слова сильно озадачили продавщицу. Она еще больше смутилась и не знала что ответить мне. Девушка подозрительно смотрела на меня. В глазах у нее появился страх.

Продавщицу выручил пожилой человек в шляпе с папкой под мышкой. На пиджаке у него красовался круглый значок с изображением Юрия Гагарина. Он спросил:

- Девушка, у вас есть "Песня о Тбилиси" в исполнении Рашида Бейбутова?

- Минуточку сейчас посмотрю, - сказала продавщица и направилась к стеллажам.

От увиденного изображения на значке меня прошиб пот. Я вдруг осознал, что слова Валентины Терешковой о том, что ей не хватает в непривычной космической тишине голоса "Робертино Лоретти" были произнесены в 1963 году! Сейчас же на дворе только сентябрь 61-го! Юрий Гагарин летал в космос в апреле. Всего...пять месяцев назад!!! Вторым в космос полетел Титов. Точно, если память мне не изменяет это было совсем недавно...кажется в августе. Терешкова же полетела в космос гораздо позднее. Теперь стало понятно почему продавщица посмотрела на меня как на сумасшедшего.

Глава 9. Прошлое не изменить.

И тут кто-то сильно ткнул меня пальцем в бок. От неожиданности я вздрогнул и повернулся. Передо мной стоял Витя Колупаев. В руках он держал два газетных кулька с семечками.

— Ну ты куда смылся? Я тебя везде обыскался. На, держи семечки!

— Пошли скорей, а то опоздаем.

Мне помнилось, что мы договаривались с Витькой на мороженое, но он снова всё сделал по-своему. Взяв кулёк с семечками, я поплелся за ним, но сдаваться не собирался. «Ещё не вечер, посмотрим, чья возьмет», — подумал я.

Семечки были крупные, белые и, конечно, жареные. Чтобы убедиться, я разгрыз несколько штук. Зернышки оказались очень вкусными. Запустив ладонь в бумажный кулек, чтобы выудить побольше, я услышал недовольный голос Вити:

— Эй, эй! Постой, не грызи — ещё не время. Грызть будем в кино.

Пришлось закрыть кулёк и сунуть его в карман шаровар.

— Вить, а на какой сеанс мы идём?

— На два часа! — Витя вдруг остановился и стукнул себя по лбу. — Вот балда! Время-то мы не знаем! Может, мы уже опоздали.

Он подбежал к мужику, торгующему яблоками, и спросил:

— Дядь, а сколько сейчас часов?

Торговец рассмеялся:

— Часы у меня одни, мальчик. А вот который час — так и быть, скажу тебе.

Он вскинул руку, поднес часы к лицу, прищурил подслеповатые глаза и сказал:

— Так... сейчас... без пятнадцати два! Устраивает?

— Устраивает, устраивает. Спасибо, дядь! — радостно сказал Витя.

— Фу, отлегло. Потопали быстрей — надо ещё билеты купить.

По моим расчетам мы находились в пяти минутах ходьбы от кинотеатра. Я решил пойти на хитрость.

— Вить, постой! Терпежу никакого нет. Давай быстро погрызем семечки сейчас — и пойдём в кино.

— Ну ты меня доконал уже! То тебе семечки нельзя грызть — зубы выпадут, то просишь грызть их прямо сейчас! Грызть будем в кино — для того я их и покупал. Понял? Если не согласен — гони мои семечки назад! — решительно закончил он.

Мне ничего не оставалось, как сделать вид, что я обиделся.

— Эх ты! А ещё другом назывался. В обнимку со мной шёл, хорошую песню пел... Так друзья не поступают, Витёк.

Витя посмотрел на меня исподлобья. Уступать он не собирался.

— Идёшь в кино или нет? Последний раз спрашиваю. Считаю до десяти. Раз, два, три, четыре...

— Ладно, пошли.

Мы ускорили шаг. Витя шёл впереди, не оглядываясь. Я не знал, как мне его остановить и избежать ожидавшего нас скандала в кинотеатре.

На углу улицы Александра Матросова какая-то старушка кормила хлебной крошкой голубей. Голуби, расталкивая друг друга, жадно клевали хлеб.

«А не попотчевать ли пернатых вкусными семенами?» — подумал я.

— Вить, подожди, я пересыплю семечки из пакета в карман.

Витя остановился и недовольно посмотрел на меня:

— Давай шустрее, а то опоздаем!

Я повернулся к Вите спиной и незаметно высыпал семечки мимо кармана.

Увидев семечки на асфальте, Витька запричитал:

— Ты... ты чё наделал, растяпа! Косорукий!

Голуби, почуяв запах жареных семечек, быстро перелетели от старушкиного хлеба к новому угощению и стали жадно клевать. Витя, увидев это, обезумел. Он подбежал к рассыпанным семечкам, закрыл их телом от птиц и, как пловец, стал сгребать их под себя.

— Тащи сюда кулёк! — прохрипел он.

— Какой кулёк... я его выбросил!

Витя, извиваясь как змея, ползал по асфальту, собирая семечки в кулак и засовывая их в карман. Я делал вид, что помогаю. Голуби кружились вокруг нас. Более смелые лезли под Витьку, а он мужественно отмахивался от них. Видя, как птицы ловко поедают его семечки, он завопил:

— Собирай! Быстрей, чё телишься?!

— Так ведь они грязные! Можно дизентерию подхватить. Оставь их — пусть голуби склюют.

— Какую ещё дизентерию? Отряхнем — и всё! — прошипел он, лежа на животе, продолжая собирать остатки и засовывать их в карман шаровар.

Вокруг нас стал собираться народ. Наша клоунада с семечками всем пришлась по душе — некоторые даже начали аплодировать. Поднявшись, Витя досыпал спасённые семечки в свой кулёк, отряхнул пыль с рубахи и шаровар и пошёл прочь.

Я не знал, что делать. Хотел уже плюнуть на всё это и вернуться во двор, но, вспомнив, чем может закончиться для Вити поход в кино, поплелся за ним. Надо было выручать друга детства.

А может, взять и остановить его физически? Скрутить и тащить домой, как упрямую козу на веревке? Но, посмотрев на широкие плечи моего друга, понял — это не выход. Витя выглядел сильнее меня. К тому же я вспомнил, что он посещал секцию бокса. Все ребята в нашем классе боялись задирать его.

Пришлось от плана «захвата» отказаться и действовать по обстоятельствам — на месте.

Глава 10. Семечки

Несмотря на выходной, билеты в кассе еще оставались. Перед входом в кинотеатр Витька остановился и зашептал мне на ухо:

— Ты иди первым, а я за тобой.

Он боялся, что контролерша может обратить внимание на его оттопыренный карман с семечками. Я уже направился к дверям, но Витя вцепился в мою куртку сзади и потянул к себе:

— Не торопись. Пусть народу побольше набежит. Тогда и пойдём.

Выждав удобный момент, мы пристроились к очереди. Билетерша, отрывая «контроль» на билетах, торопила зрителей:

— Проходите быстрее в зал, сейчас начнётся журнал.

Перед входом в зал на стенах висели фотографии знакомых актеров. Справа торговали сливочным мороженым. Продавщица ловко захватывала мороженое из металлического цилиндра и накладывала его в вафельные стаканчики. Витя толкнул меня в бок, давая понять, что денег на мороженое — нет.

Мы вошли в затемненный зал. Чтобы найти свои места, я приблизил билет к глазам и прочитал:

Кинотеатр «Юность», розовый зал Ряд 2, место 15, № 25850 Цена билета — 10 коп. Сохранять до конца сеанса

Маленький голубой кусочек бумаги с мелким шрифтом вызвал у меня ностальгию. Витя снова толкнул меня в бок и зашептал:

— Пошли на «камчатку».

Так назывались места в конце зала. Он хотел затесаться среди взрослых — к ним билетерша не проявляла такого внимания, как к детям. Да и грызть семечки там было безопаснее. Я попытался отговорить его:

— Витёк, пошли сядем на наши места. Там смотреть лучше, никто не мешает. А на «камчатке» — за головами ничего не видно.

— Как хочешь. Я пошёл. Пока, — сказал он и стал пробираться через ноги сидящих на свободное место в последнем ряду.

Мне ничего не оставалось, как пойти на своё место. Едва я сел, как свет в зале медленно погас, на экране высветилась надпись «Новости дня», зазвучала до боли знакомая музыка — она врезалась в память на всю мою жизнь.

Я с интересом смотрел на экран, где мелькали события шестидесятилетней давности:

Тысячи москвичей на аэродроме в Тушино — праздник дня воздушного флотаВизит главы Ганы в СССРВторой московский фестивальПриезд Юрия Гагарина в ЛондонРекорд Валерия Брумеля — 2 метра 24 сантиметраСобытия далёкого прошлого и настоящего соединились во времени. От такой мысли у меня закружилась голова.

После киножурнала медленно зажегся свет, и я увидел пробирающегося ко мне расстроенного Витю. Усевшись рядом, он оглянулся несколько раз назад.

— Ты почему вернулся? — спросил я.

— Да... пришла парочка и турнула меня, — буркнул он. Потом наклонился ко мне и прошептал:

— Мне кажется, билетерша засекла меня. Вон, видишь — у стенки стоит и зырит на нас.

Это действительно была билетерша. Она стояла у стены и пристально смотрела в нашу сторону. На наше счастье свет медленно погас — и её взгляд исчез в темноте.

Начался фильм.

На экране появилась Леди с факелом — олицетворение Америки и студии Columbia Pictures. Заиграла восточная музыка:

Там-там-там. Тарам. Там-там-там-там. Там-там-там. Тарам-там-там-там!

На фоне стилизованной восточной мелодии чередовались сюжетные стоп-кадры с ожидающими подвигами Синдбада. Вскоре появился и он сам — капитан стоял за штурвалом шхуны, напряженно вглядываясь в туман. Много дней корабль блуждал в океане без запасов воды и продовольствия. Экипаж потерял всякую надежду на спасение. И вдруг впередсмотрящий закричал:

— Земля!!!

Туман рассеялся, и показались очертания прибрежных скал — остров циклопов.

Фильм сразу захватил всех. Дети и взрослые бурно реагировали на происходящее на экране. Когда из входа в пещеру — в виде огромного открытого рта — появился Циклоп, в зале наступила звенящая тишина. Витя от страха вдавился в кресло и медленно сполз на пол. Потом, высунув из-под кресла голову, прижался ко мне и, не отрываясь от экрана, полез в карман за семечками.

Я попытался вытащить его руку, но он отстранил её. Увлеченный фильмом, он забыл об осторожности. В спокойных сценах, в наступившей тишине зала, можно было услышать подозрительное щелканье...

В один из таких моментов я заметил слева от нас еле различимый в темноте силуэт билетерши. Она стояла у стены напротив и пристально наблюдала за нами.

— Витя, тебя засекли, — прошептал я, не отрывая взгляда от экрана.

Витя скосил глаза в сторону и всё понял. Билетерша жестом показала, чтобы он шёл к ней. Витя сидел, не шелохнувшись, уставившись на экран. Тогда она решительно стала пробираться к нам. Я понял — битву за Витю я проиграл. Мне не удалось остановить или хотя бы изменить предполагаемую ситуацию. Дальше всё пошло по сценарию шестидесятилетней давности.

— А ну поднимайся! Чего смотришь, бессовестный! — зашипела она на Витю.

Сидящие рядом зрители начали проявлять недовольство.

— Живо вставай, я тебе сказала, а то хуже будет! — рявкнула она, потянув Витю из кресла. Схватив его за кофту, она потащила его через ноги сидящих к выходу.

Глава 11. Спасение друга.

«Седьмое путешествие Синдбада» мне снова не удалось досмотреть. Посидев для приличия еще несколько минут, я тихо встал, вышел из зала и пошел выручать Витю.

Хоть и прошло так много лет, я вспомнил, где должен находиться кабинет директора кинотеатра. Я пошёл по коридору и уперся в угловую дверь с надписью:

Директор кинотеатра «Юность» Гришанин В.Я.

Из кабинета доносился сердитый голос мужчины. Я был уверен — это дежурный милиционер, а не директор. По крайней мере, так было тогда. Когда наступила тишина, я услышал плаксивый голос Витьки.

Сделав несколько глубоких вдохов, я постучал. Дверь сразу же открылась. На пороге стояла билетерша.

— Чего тебе, мальчик? — строго спросила она.

— Здравствуйте. Я хотел бы видеть моего друга Витю... мы вместе сидели на втором ряду... помните?

Она подозрительно окинула меня взглядом сверху вниз. Заметив оттопыренную на животе кофту, положила руку на моё плечо и громко произнесла:

— Товарищ милиционер, тут к нам пришёл... э... сообщник, как я понимаю.

Я, испугавшись, сделал шаг назад, но билетерша крепко сжала пальцы на моей кофте.

— Ведите его сюда, — раздался хрипловатый голос милиционера.

Билетерша втолкнула меня в комнату и закрыла дверь.

За большим директорским столом восседал милиционер. Напротив него на стуле сидел Витя. Он упирался руками в сиденье, голова была вдавлена в плечи, он скукожился и походил на потрепанную птицу. Увидев меня, он удивленно поднял глаза.

— Полина Сергеевна, подайте стул этому... храбрецу, — попросил милиционер билетершу.

Я сел рядом с Витей и с интересом уставился на блюстителя порядка. Он сильно отличался от наших современных полицейских и выглядел по-домашнему — будто зашёл к Полине Сергеевне попить чайку и случайно застал нас. Ему было лет сорок, но дослужился он только до капитана.

Милиционер, послюнявив палец, открыл потёртый планшет, вытащил из директорского стаканчика карандаш, большим пальцем проверил его заточенность и только потом произнёс:

— Имя, фамилия!

Я про себя ухмыльнулся. Было ощущение, что я принимаю участие в сцене какого-то советского спектакля, заранее зная по роли, чем всё закончится. Поэтому с удовольствием подыграл:

— Юра Кашкин, друг сидящего перед вами Вити Колупаева, — спокойно сказал я.

— Юра? Кашкин??? — хмыкнул он и строго посмотрел на Витю. — Стало быть, вы не только тёзки, но и однофамильцы?! Интересненько получается. Выходит, Витя уже не Юра и не Кашкин, а... Ко-лу-па-ев! Так?!

Я посмотрел на Витю — и всё понял. Он ещё ниже вдавил голову в плечи. Его уши приняли оттенок варёной свёклы.

— Ну и зачем же ты пришёл, Юра Кашкин? Выручать друга? — капитан прищурился. — Да, кстати... — обратился он к билетерше. — Полина Сергеевна, этот храбрец тоже грыз семечки?

— Нет. Он сидел тихо и смотрел на экран. Грыз только этот, — она указала пальцем на Витю.

Капитан профессиональным взглядом обшарил меня с головы до ног.

— А ну-ка, встань-ка, Юра, — сказал он.

Я встал.

— Что это у тебя за пазухой топорщится? Семечки?

— Нет. Это кубик. Игрушка. Точнее — головоломка. Подарок папы, — сказал я как можно спокойнее. Мне не хотелось показывать кубик. Кто знает, что взбредет в голову капитана. Я неохотно вытащил его из-за пазухи.

— Подай-ка эту... головоломку сюда, — он протянул руку.

Я подошёл к столу и положил кубик перед милиционером. Капитан осторожно взял его, покрутил в руках, поднес к уху и несколько раз потряс, потом провёл пальцем по гладкой поверхности маленьких квадратиков.

— Хмм... и как же ты играешь этой игрушкой? — подозрительно спросил он.

— Кручу грани кубика, — как можно равнодушнее ответил я. Мне хотелось ослабить его любопытство.

— Просто крутишь — и всё? — недоверчиво переспросил капитан.

— Не просто. Сначала собираю сторону белого цвета, потом первый и второй слой, потом... — я замолчал, понимая, что ничего путного из моего объяснения не выйдет, кроме головной боли.

— Показать можешь? — с интересом спросил капитан.

Я взял кубик со стола. Собрать белую сторону я мог бы за несколько секунд, но решил не делать этого. Поэтому растянул сборку на несколько минут. Капитан вытянул шею, внимательно наблюдая за манипуляциями моих пальцев. Ему не терпелось увидеть результат.

Билетерша тоже заинтересовалась. Она покинула свой пост у двери, встала за моей спиной и с любопытством наблюдала. Витя придвинулся ко мне так близко, что я слышал его сопение.

Собирать медленно оказалось труднее, чем я думал. От ежедневных тренировок пальцы так и норовили пуститься в пляс — сдержать их было нелегко.

— Ну вот, где-то так, — вяло произнёс я. — Сторона белого цвета собрана.

— А ну-ка, покажи, посмотрим, что ты тут натворил, — капитан повертел кубик. — И какой... следующий цвет надо собрать?

Я вздохнул. Мне не хотелось продолжать этот ликбез. Я прекрасно знал: с первого раза ещё никому не удавалось собрать весь кубик. Нужны ежедневные тренировки и усидчивость.

— Вообще-то по цветам эту головоломку не собирают. После белого надо перейти на сборку слоев. Хотя при желании можно собрать любой цвет — но при этом предыдущий будет разрушен.

У меня мелькнула мысль: «Пусть капитан сам попробует собрать. Помучается — и, может, отстанет».

— Товарищ капитан, попробуйте собрать белый цвет сами. Это не так сложно, как кажется, — я протянул кубик милиционеру.

Глядя на его сосредоточенное лицо, я вспомнил забавную заметку в журнале: британские психологи дали кубик Рубика человекообразным обезьянам. Шимпанзе сначала проявили интерес, потом — беспокойство. Беспокойство перешло в волнение, волнение — в отчаяние, а отчаяние — в агрессию. Одна обезьяна выбросила кубик, другая разломала его на куски. Как бы эта затея с обучением капитана не вышла мне боком...

Блюститель порядка отнесся к сборке серьёзно. Он снял фуражку, отложил её в сторону, уселся поудобнее и стал крутить грани. Прошло минут пять — он так увлекся, что, кажется, забыл, зачем пришёл.

Вдруг он остановился:

— Вот те на! А почему опять всё перемешалось?

Я промолчал. Молчание — золото.

Капитан нервно завертел грани кубика снова.

— Что за чёрт! Никак не собираются вместе! — он отстраненно посмотрел на меня, потом на Витю. Вытащил из кармана платок и вытер потный лоб.

— Ладно, забирай свою... дурацкую игрушку, — раздраженно сказал он. — И как у тебя терпения хватает собирать эту... эту... головоломку!

Я быстро сунул кубик за пазуху.

Расстроенный капитан снова вытер пот, потом тем же платком протер кожаную прокладку внутри фуражки. Надел её, поправил и посмотрел на нас:

— В общем так, — заключил он. — Ты... Кулибин, — он ткнул в меня пальцем, — можешь идти со своей... этой игрушкой. А вот с тобой, Витя Колупаев, у меня будет серьезный разговор... и не здесь! Я забираю тебя в отделение милиции! Понял?!

— За что?! — плаксивым голосом захныкал Витя.

— За что?! — захныкал Витя.

— За то! За что?! Он ещё спрашивает! — капитан вскочил и заходил по кабинету. — И как хватает наглости спрашивать ещё?! За что-о-о?! Кто грыз семечки? Я? Или... Полина Сергеевна? Кто врал здесь блюстителю порядка при исполнении его непосредственных обязанностей?! А?! Ты что думаешь, если ты соврал мне, то я не нашел бы тебя? Врёшь! Капитана Полушкина не обманешь. Он не таких на чистую воду выводил. Так что — вставай и фьють... давай, пошёл на выход!

Витя встал. По щекам его ручьями текли слёзы.

— А ну-ка, подошел к урне, — скомандовал милиционер. — Высыпай семечки туда!

Витя послушно опустошил карманы. Я стоял в стороне и с удивлением смотрел на раздухарившегося капитана. Видно, моя головоломка на него сильно подействовала. Мне стало жалко Витю. И хоть он предал меня, назвавшись моим именем, я не держал на него зла. Надо уметь прощать — и знать, когда и как помочь другу детства. Я решил: это время настало.

— Товарищ капитан, — сказал я как можно суровее, — вам не кажется, что вы превышаете свои полномочия? Так не должен себя вести советский блюститель порядка!

Милиционер остолбенел и уставился на меня.

— Что, что, что? Что ты сказал?

— Советский милиционер обязан быть мудрым и вести воспитательно-профилактическую работу с малолетним нарушителем, коим является Виктор Колупаев, — продолжил я, как ни в чём не бывало. — Если вы помните, а я думаю, вы должны это помнить и знать: одним из пяти принципов системы Антона Семёновича Макаренко был принцип трудового воспитания. Да, Витя совершил недостойный октябрёнка поступок — и за это должен понести заслуженное наказание... в виде трудотерапии.

— Товарищ капитан, — перешёл я на просительный тон, — Витя и я, как свидетель нарушения общественного порядка, готовы понести заслуженное наказание и под чутким руководством Полины Сергеевны взять в руки щётки и подмести не только Розовый и Зелёный залы, но и фойе кинотеатра «Юность».

Капитан Полушкин стоял в той же позе с открытым ртом, удивлённо глядя на меня. Потом, как после большого разноса от начальства, расправил гимнастерку, поправил фуражку, подошел ко мне и трясущейся рукой потрепал по голове.

— Вот, смотри, Сергеевна, какое грамотное поколение растёт у нас! А? Да с таким поколением мы построим коммунизм не в восьмидесятом, а... в семидесятом году! Ну что, дадим им по метёлке, а? — обратился он к билетерше. — Даёшь трудотерапию?!

— Дэк... не знаю, Пётр Иванович, — растерянно залепетала Полина Сергеевна. — Следующий сеанс на подходе. Управятся ли они за пятнадцать минут? И... потом надо ещё людей рассадить по местам, — сказала она уже более спокойно.

— Управятся! Такие шустрые ребята — да не управятся? Такого не может быть! Правильно я говорю, Юра Кашкин?

— Так точно, товарищ капитан!

— Управитесь за пятнадцать минут?

— Управимся за десять, товарищ капитан! — бодро сказал я.

— Вот это ответ. Молодцом! Приятно слышать. Ну, а теперь вы поступаете в распоряжение Полины Сергеевны. Кругом! На позицию, шагом марш! — скомандовал он.

Мы вышли из кабинета. Полина Сергеевна провела нас по коридору в подсобку. Выдала две щётки, один совок и пластмассовое ведро.

— Работать надо быстро, — строго сказала она. — Ты, — она ткнула в Витю, — подметаешь с первого по десятый ряд. А ты, Юра — с десятого и дальше. Если всё ясно — приступайте.

Мы пошли в зал и принялись за работу. Витя с первых пяти рядов намел огромную кучу мусора. Мне досталась территория почище. На трудотерапию мы потратили ровно десять минут. Мусор вывалили в бак у входа. Инструменты оставили у двери в подсобку и пошли к выходу.

Полина Сергеевна стояла на входе в фойе кинотеатра и отрывала контроль на билетах. Мы незаметно проскользнули мимо неё и вышли наружу.

На улице по-прежнему светило ласковое сентябрьское солнце. Я посмотрел на хмурого Витю. Было видно, что разговаривать со мной он не расположен. Скорее всего, ему было стыдно, что струсил и назвался моим именем. А может, он переживал, что кино не досмотрел и два стакана вкусных семечек потерял. Об этом я не успел его расспросить.

У самого дома Витя незаметно исчез.

Глава 12. Орден за храбрость

На скамейке у первого подъезда сидел веснушчатый мальчик моего возраста. Присмотревшись, я узнал в нём своего закадычного друга — Генку Степочкина. Ошибки быть не могло, поэтому я смело обратился к нему:

— Привет, Генк! Чё нос повесил?

Генка хотел ответить, но вместо этого кивком головы указал на группу ребят, стоящих недалеко от трансформаторных будок.

— Играть не принимают? — участливо спросил я.

— Базиль... гад... отнял папкин Орден, — выдавил с трудом Генка и разревелся.

Базиль был мне хорошо знаком. Он был главной головной болью нашего двора. Настоящее имя переростка — Васька. Фамилия редкая — Посуэло. Жил он в угловом подъезде на втором этаже. Родителей у него не было. Воспитывал его дядя — капитан дальнего плавания. Когда тот уезжал на длительный срок, Васька пускался во все тяжкие: пил, курил, шлялся с местной шпаной. Иногда он пропадал на несколько дней, и его никто не видел во дворе. Возвращался злым и агрессивным — и часто поколачивал малашню.

— Что, так просто подошел и отнял Орден? — спросил я.

— Не просто. Мы играли в бебешки, и я проигрался. Базиль предложил сыграть ещё раз: он поставит на кон все бебешки и три свинцовых биты, а от меня потребовал то, что у меня в кармане.

— Орден?

— Да.

— И ты согласился?

— Нет, конечно. Я отказался. Тогда он дал мне два сильных щелбана, повалил на землю и силой вытащил из кармана Орден, — Генка опять захлюпал.

— Откуда Базиль узнал про Орден? Ты ему показывал?

— Ему — нет. Только Кузе и Тюле. А Базиль сидел в беседке и бренчал на гитаре. Наверное, он видел, как я положил Орден в карман.

Мне было жалко не столько Генку, сколько сам Орден. Его отец кровь проливал, рисковал жизнью, а какой-то блатняк силой присвоил его себе. Надо было восстанавливать справедливость. Раньше я бы и не помышлял об этом, но теперь — в моём необычном положении — вдруг почувствовал себя дворовым Робин Гудом.

Физически я был таким же хилым и слабым, как и Генка. О том, чтобы силой отнять у Базиля Орден и вернуть Генке, не могло быть и речи. Но у меня был богатый житейский опыт пожилого человека. Вот этим «оружием» я и решил действовать.

Я посмотрел в сторону трансформаторных будок.

— Кто там? — спросил я как можно безразличнее.

— Димыч с Вовкой, Валька и Шурка с младшим братом.

Троих я помнил хорошо, братьев — нет.

— Ладно, Генка, ты сиди здесь, а я пойду к ребятам... и попробую помочь тебе. Попытка — не пытка. А вдруг и отобью твой Орден, а?

Генка перестал плакать и посмотрел на меня как на сумасшедшего. Думаю, таким смелым и рассудительным — по-взрослому — он меня ещё никогда не видел. Я встал со скамейки, убедился, что кубик на месте, подтянул повыше шаровары и направился к ребятам.

В нашем просторном дворе было три места, где детворе запрещалось играть. Первым — пятачок в центре двора между карагачами, где женщины сушили бельё на верёвках. Вторым — территория возле стола доминошников, от которых нам доставалось больше, чем от женщин. Третьим — две гудящие трансформаторные будки, прилегающие одной стороной к гаражу, другой — к забору детского сада.

На кирпичной стене каждой будки висела желтая дощечка с изображением черепа с костями и надписью:

«Опасная зона. Не подходи — убьёт!»

Предупреждающая надпись и страшное гудение трансформаторов внушало страх всей ребятне нашего двора. Матери строго на строго запрещали своим чадам приближаться к будкам. Если же случалось кому-то идти в ту сторону, то выбирали окружной путь. Конечно, были среди нас и храбрецы, кто пересекал запретную пятиметровую черту и подходил вплотную к рычащим трансформаторам. Делали они это с определенной целью. Дело в том, что между будками проходила узкая тропинка шириной в метра полтра. Тропинка шла под уклон до углубления, в котором скапливалась дождевая вода смешанная с грязью и мелкими камнями. От середины, под острым углом, она поднималась вверх, упираясь в забор детского сада. У стенок с двух сторон росли гигантские поганки. Они то и привлекали внимание храбрецов. Игра называлась "Тир". Смельчаки набивали карманы мелкими камушками и шли к трансформаторным будкам. Выигрывал тот, кто сбивал больше поганок.

Ребята стояли недалеко от будок и о чем-то спорили. Подойдя к ним ближе я услышал:

- Ты забил мяч в "зону", Базиль, ты и лезь туда. - Это говорил Вовка, мой одноклассник. Мы с ним сидели за одной партой до пятого класса.

- За поклеп щас в лоб получишь! - угрожающе сказал Базиль.

Вовка замолчал, зная что у него не задержится.

- Ну, че притихли? Кто полезет за мячом?

Ребята, увидев меня обрадовались. Базиль давно враждовал со мной и при каждом удобном случае отвешивал мне подзатыльники.

- Во, еще один "храбрец" приперся. Явился не запылился. Может ты полезешь за мячом?

Я непонимающе посмотрел на Вовку.

- Мы играли в "стеночку" новым Диминым мячом, а тут... этот...игруля приперся. - затараторил он. Базиль двинулся на Вовку, который быстро скрылся за спинами ребят.

- Щас добакланишься, козел. Схлопочешь по ушам.

- А че, не правда что ль? Хотел отжать мой мяч. Вот и запулил его в зону - заступился за Вовку Димка.

- Ша, мелюзга! - возвысил голос Базиль. - Раскудахтались тут. Последний раз спрашиваю, кто полезет в зону за мячом?!

Рисковать жизнью из-за мяча никому не хотелось. Даже хозяину мяча.

- Я вижу храбрецов нет, - усмехнулся Базиль. - Ладно ребзя. Пойдем другим путем. Как насчет ИНТЕРЕСА, Вавок? Да выходи, не прячься, не трону.

Вовка вышел из-за спин ребят.

- Какого интереса? Объясни.

Базиль достал папиросу, прикурил, глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону ребят. Смачно сплюнул и продолжил.

- А ИНТЕРЕС такой, братва. Тот, кто достанет мяч... из "зоны", получит приз - теннисную ракетку! - он с ухмылкой посмотрел на нас. - Димыч, че молчишь? Мяч-то твой. Тебе и карты в руки.

- Теннисную ракетку? Которую ты проиграл Мишке Субботе вчера? Думаешь мы лопухи, Базиль, и ничего не знаем?- сказал зло Димыч.

Базиль вытащил папиросу изо рта и деланно заржал.

- Ладно, пацаны, без обид. Это была шутка, - сказал он миролюбиво. - А вот сейчас говорю без балды. - Он выдержал небольшую паузу и продолжил:

- Короче, вот мое предложение. Тот кто вытащит мяч из “зоны”, будет награжден за храбрость Орденом Красного знамени!

Я понял, что пришло время вступать в игру.

- Тюльку гонишь, Базиль, - сказал я.

Улыбку у него сдуло в миг. Не дав ему опомниться, я продолжил:

- Ты покажи сначала Орден, а уж потом баклань.

- А ты следи за базаром, умник, а то красными соплями умоешься, - пригрозил мне Базиль.

- Покажи сначала Орден, тогда и говорить будем, - твердо сказал я.

Базиль растерялся. Глазки его забегали. Он сжал кулаки и угрожающе пошёл на меня, но остановился, увидев, что ребята, не сговариваясь, придвинулись вплотную ко мне. Базиль сунул руку в карман. Мы замерли — знали, что он носит нож.

Постояв несколько минут молча, он вытащил руку из кармана и, со словами: — На, зырь, морда, — сунул мне под нос Орден.

Я протянул руку, чтобы взять его.

— Смотри так, и не лапай!

— Ребят, — сказал я громко, обращаясь ко всем, — а Базиль-то, оказывается, трус. Боится дать мне Орден в руки, потому что он не настоящий!

От этих слов Базиль совсем озверел.

— Орден ненастоящий?! Да на, на зырь! — закричал он и с силой сунул Орден в мою ладонь. — Ненастоящий... сам ты... ненастоящий!

Вот тут ты абсолютно прав. Попал прямо в десятку, — подумал я.

Ко мне подошли ребята и стали с интересом рассматривать Красную Звезду. В середине ордена был изображен красноармеец в шинели с винтовкой в руках. На обратной стороне — нарезной штифт с гайкой и номер. Сомнений не было: Орден Красной Звезды был настоящим. И я был единственным, кто знал, кому он принадлежит.

— Орден настоящий, — успокоил я ребят. — И номер есть на обратной стороне.

Я вернул Орден Базилю. Притихшие ребята со страхом и жалостью смотрели на меня.

— Дайте ходу пароходу — отойти на пять шагов! Давай, храбрец, прощайся с братвой и иди. Больше они тебя не увидят, — сострил Базиль.

Я незаметно вытащил кубик из-за пазухи и сунул его Вовке, шепнув на ухо:

— Спрячь и никому не показывай. Когда вернусь — отдашь.

Расправив кофту, я пошёл к гудящим будкам. Не доходя метра до тропинки, остановился.

— Ну что, герой? Струсил? Отход! Куриный помёт!

Зная коварство Базиля, я повернулся ко всем и сказал:

— Эй, Базиль! Прежде чем я пойду в «зону», мне хотелось бы ещё раз услышать от тебя твою заяву и... клятвенное обещание.

Базиль не ожидал такого поворота. Он был уверен, что я струшу и пойду на попятную. Все ждали.

— Без базара. Базиль своё слово держит. Могу повторить: «Если Каша достанет мяч из зоны, я... лично... вручу ему Орден Красной Звезды... за храбрость!» — немного подождав, добавил со смехом: — Посмертно! Ну что, доволен?

— Доволен, — отозвался я и продолжил путь.

Трансформаторный гул, отражаясь от кирпичных стенок, усилился в несколько раз.

В отличие от ребят, я знал, что мой героический поступок не представляет реального риска для жизни. Во-первых, трансформаторное гудение может действовать на психику, если жить рядом с будкой долго. Во-вторых, электромагнитное поле опасно при дожде или сырости. Конечно, осторожность нужна всегда. Поэтому, прежде чем пройти по узкому коридору между двух будок, я внимательно осмотрел тропу.

Спуск и подъем были сухими, а вот в середине коридора, где лежал мяч, скопилась грязная вода. Там надо быть особенно осторожным — не касаться кирпичных стен.

Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, театрально помахал всем рукой и запел первую пришедшую на ум песню:

Я из пушки в небо уйду, Диги-диги-ду, диги-диги-ду! Я из пушки в небо уйду, В небо уйду! Диги-диги-ду, диги-диги-ду! В зону иду!

После последних слов, согнув ноги в коленях и придав телу устойчивость, я приготовился спускаться. Стоило мне вступить на тропу, как уши сразу же заложило от гула трансформаторов. В нос ударил запах гнили и жженого провода. Находясь в нескольких метрах от мяча, кеды заскользили — и я, как по льду, съехал в углубление. Ноги по щиколотку оказались в вонючей жиже.

Ушные перепонки вибрировали от гула. Чтобы не оглохнуть, надо было быстро выбираться из кирпичного пенала.

Я брезгливо выудил мяч из жижи, очистил его от прилипших поганок. Посмотрел на крутой подъём впереди, который мне предстояло преодолеть. Осторожно вытащил из грязной лужи правую ступню и замер в позе цапли, наблюдая, как жижа медленно вытекает из моего кеда. Выждав несколько секунд, осторожно поставил ступню на землю — но она тут же соскользнула вниз и вернулась в исходное положение, подняв фонтанчик грязи.

Меня это озадачило. Я решил использовать пологий склон, по которому пришёл. Развернувшись на 180 градусов, посмотрел наверх. От сухой части тропинки, по которой я спускался, шёл свежий след от моих кед — похожий на колею. «Тормозной путь», если можно так назвать моё скольжение вниз, был длиннее крутого подъёма раза в два.

Назад пути тоже нет, — подумал я.

Вдруг сквозь трансформаторный гул до меня донёсся едва слышимый крик:

— Ю-ю-ю-р-к-а-а-а... т-ы-ы жи-во-о-о-й...

Это был Вовкин голос.

Надо было успокоить друга. Кричать — бесполезно, вряд ли он услышит мой голос. Звук уйдёт в стены. А что, если ответить свистом?

Свистеть меня научил один голубятник. Я набрал воздух и дунул что было мочи. Сквозь гул я услышал свист. Потом свистнул ещё несколько раз и прислушался. Кто-то ответил мне одним коротким.

Это меня успокоило. Значит, услышали и ждут моего возвращения.

Теперь надо придумать, как преодолеть четырехметровый участок крутого подъема. Скользкая часть была в пределах двух метров, дальше — сухо.

Прежде всего нужно было избавиться от мяча, чтобы освободить руки.

Я посмотрел наверх. Между стеной будки и забором была узкая полоса земли, поросшая травой. Вот туда-то и надо было забросить мяч.

В баскетбол я играл неплохо, поэтому это заняло немного времени. Когда мяч спокойно лежал наверху, дожидаясь меня, я стал искать способ преодоления скользкого участка.

Я вспомнил о камнях под ногами. Присев, чтобы не замочить верхнюю часть шаровар, опустил руки в грязную жижу и стал шарить по дну. Камней оказалось больше, чем я думал. Я расширил диапазон поиска — и не зря. Моя ладонь наткнулась на что-то продолговатое. Вытащив руку из воды, я увидел кусок отбитого кирпича — острый конец вполне годился для втыкания в землю.

И тут мне пришла в голову мысль: а что если вытаскивать мелкие камни из воды, укладывать их на скользкий участок и утрамбовывать?

Я тут же приступил к осуществлению плана.

Дело пошло быстро. Там, где должна была стоять нога, я накладывал камни и вдавливал их в землю. Когда большая часть каменной дорожки была готова, меня ждал новый сюрприз — ладонь уперлась во что-то железное. Я вытащил из воды длинный ржавый гвоздь, изогнутый на конце. Приглядевшись, понял — это был гвоздь от самодельного пугача. Видно, кто-то из «стрелков» использовал его вместо камня.

Острый обломок кирпича и ржавый гвоздь должны были облегчить мое восхождение. Так оно и случилось. Через несколько минут я уже вступил на сухую часть тропинки. Ещё несколько шагов — и я стоял у мяча. От напряжения сильно тряслись руки и ноги, но в целом я был доволен. Мяч у меня в руках. Пора было идти за получением Ордена. Мне не терпелось посмотреть на физиономию Базиля.

Увидев меня, ребята бросились ко мне — каждый норовил пожать руку или обнять. Базиль стоял в стороне и ухмылялся.

— Димка, держи свой мяч.

Я подошёл к Базилю.

— Давай, Базиль, вручай Орден Красной Звезды за храбрость!

Базиль достал из кармана Орден и швырнул мне под ноги.

— Получай! Я своё слово держу! Смотри не упади, когда будешь поднимать звезду, герой!

Он был прав — мои ноги все еще тряслись. Я поднял Красную Звезду, вытер о кофту, сунул в карман шаровар. Гордость распирала меня. Ещё бы — я не только достал Димкин мяч из «зоны», но и утер нос Базилю. Это дорогого стоило.

— Каша, ты Орден далеко не прячь. Тебе свезло сегодня, а завтра... глядишь, и мне подфартит, — сказал Базиль и блатной походкой пошел к беседке.

Ребята улюлюкали ему вслед, но он не обернулся.

— Страшно в «зоне» было? — спросил Вовка.

— Не столько страшно, сколько шумно и грязно, — ответил я.

Ребятам мой ответ понравился — они засмеялись.

— Классно ты заляпался, — сказал Димка, глядя на мои чёрные от грязи кеды и шаровары. — Как ты теперь домой пойдёшь?

— Юрка, айда ко мне! Помоешься. У меня дома никого нет. Мамка на даче, вернётся вечером. Отец на работе.

— Так сегодня воскресенье, никто же не работает, — удивился я.

— По выходным папка сверхурочно работает.

— Понятно. Ну, если так — пошли.

— С Орденом-то что будешь делать? — спросил Димка.

— Отдам хозяину. Я знаю, чей это Орден. Пока, ребята.

Подходя к подъезду, я сказал:

— Вовк, ты иди, я тебя догоню.

Генка по-прежнему сидел на скамейке.

— Ну что, отбил? — с надеждой спросил он.

— Отбил. На, получай! — я протянул Красную Звезду.

Генка взял Орден и посмотрел в сторону беседки. Базиль сидел к нам спиной и курил. Я хотел уже уходить, но почему-то вспомнил Гениного отца. Он был инвалидом — сказалась контузия, полученная на войне.

— Генк, а ты знаешь, что Орден Красной Звезды вручали самым храбрым солдатам?

— Нет, не знал.

— Его давали тому, кого представляли к Герою Советского Союза.

Генка опустил голову и молчал.

— Ладно, я пошёл.

— Юрк, — окликнул он, — помнишь, ты как-то просил у меня набор олимпийских марок?

Конечно, я не помнил, но, чтобы не обидеть Генку, кивнул.

— Я тебе их принесу в школу.

— Ладно. Пока.

— До завтра! — крикнул Генка и побежал домой, придерживая правой рукой карман с Орденом.

Глава 13. Детские забавы.

Вовка жил во втором подъезде на пятом этаже. Войдя в квартиру, я снял мокрые кеды и шаровары — и тут вспомнил про кубик. — Вовк, ты мой кубик не потерял? — Нет, хранил как зеницу ока, — он полез в карман. — На, держи. Я облегченно вздохнул. — Положи на тумбочку, у меня грязные руки. Вовка, перед тем как положить кубик, потер каждую сторону. — Гладкий. Чё ты с ним делаешь? — Потом расскажу. Надо сначала помыться, пока грязь не засохла. Вовка повёл меня в ванную. — Ты только потом помой ванну, а то мне нагорит от родителей. — Не боись, всё чин чинарем будет, — успокоил его я.

Холодной водой кеды отмывались плохо. Можно было бы включить газовую колонку, но я не нашел спичек. Спрашивать Вовку было бесполезно — скорее всего, родители прятали от него спички. Это было мне знакомо. Надо было найти что-то моющее. Я обследовал настенную полку. На нижней, кроме зубного порошка и щёток, ничего не было. На средней — в мыльнице лежал зелёный обмылок, две пачки «Синьки», бритвенный станок, помазок для бритья, пачка лезвий «Нева» и одеколон «Шипр». На самой верхней полке свешивалось нечто, похожее на высушенный кабачок. «Ба, да это мочалка!» — догадался я. «Точно. У нас такая же была. Если её опустить в горячую воду, то она станет мягкой».

На этом мои поиски закончились. Без помощи Вовки мне не обойтись. — Вовка! — крикнул я из ванны. — У тебя шампунь есть? — А чё это такое? Я понял, что спросил не подумав. — Это такое жидкое мыло. — Мыло должно лежать где-то на полке, — крикнул Вовка из комнаты. Я понял, что он говорит о зелёном обмылке.

Работы оказалось больше, чем я думал. Внутри каждого кеда грязи было больше, чем снаружи. После тщательного полоскания мои видавшие виды прохоря побелели и приняли праздничный вид.

Шаровары я предварительно замочил, низ, где они соприкасались с грязью, намылил, смыл несколько раз и хорошенько отжал. Осталось помыть ноги и привести в надлежащий вид ванну. Засохшая грязь на ступнях и щиколотках напоминала черные носки. На них я истратил весь обмылок. Ступни так и не отмылись полностью — кое-где были видны еле заметные обводки. Вода была настолько холодной, что я решил остановиться на этом.

Когда всё было закончено, я вышел из ванны. Вовка лежал на диване и листал журнал «Пионер». — Вовка, где можно посушить мои вещички? — На балконе. Пойдём, покажу. Он посмотрел на мои чёрные сатиновые трусы. — Физкультурные? Я кивнул, хотя не понял, почему именно «физкультурные».

Балкон был заставлен вёдрами с помидорами. Увидев такое богатство, я остолбенел. Таких сортов помидоров на нашем дачном участке я ни у кого не видел. А уж я-то, как мне кажется, знал толк в томатах. — Кто же Волшебник, вырастивший такой урожай? — с неподдельным восторгом спросил я. — Мамка. Она у меня знаешь какая рукастая! У нас не дача, а помидорное царство. Каких только помидоров там не растёт.

Пока я рассматривал содержимое вёдер, Вовка приладил к перильцам мои шаровары. Кеды поставил в угол носками вниз, чтобы быстрее стекала вода. Было видно, что просушкой он занимается не впервой.

Ближнее ко мне ведро было наполнено доверху сортом старых томатов, которых я, как заядлый помидоровед, давно не встречал. Это были: «Белый налив» и «Москвич». Там же лежал уже знакомый мне сорт — «Бычье сердце». Этот сорт выращивают по всей планете уже сотню с лишним лет. Мне захотелось попробовать, какой у них вкус. К тому же я был сильно голоден. — Вовк, я съем один помидор? — Да ешь хоть все. Сейчас я черняшку принесу и соли. Знаешь, как будет вкусно!

Вовка убежал на кухню и через некоторое время вернулся с двумя ломтями черного хлеба и солонкой. — Ты что любишь — мякоть или горбушку? Все мальчишки любят горбушки. Вовка был не исключением. Чтобы сделать ему приятное, сказал: — Мякоть. Он протянул мне кусок хлеба и рядом поставил солонку. Я выудил из ведра приглянувшийся мне помидор, обтер, понюхал. Ммм... запах был умопомрачительный. Впился зубами в мясистый томат. Помидор я умял за несколько минут.

Вовка выудил несколько помидоров из соседнего ведра. — Это мои любимые, — сказал он, показывая мне томаты, похожие по цвету и по форме на сливы. — Попробуй! Он протянул мне один. Я откусил. Помидор оказался мясистым и очень сладким. — Ух ты... так это редкий сорт томатов, и название его... кажется, «Славянка». Или... «Славянин».

Я ел помидор, который вошёл в Историю помидороводства. Если бы я сказал нашим ученым-селекционерам, что ел томаты «Славянин», они бы ни за что не поверили и посчитали бы меня сумасшедшим. Вовка как-то странно смотрел на меня. — Юрк, ты... это, какой-то... ну не такой, что ли. Какие-то непонятные слова говоришь, про помидоры знаешь даже больше, чем мамка... — Так, о помидорах я читал книгу недавно, вот и запомнил. А слов... я за лето нахватался. — А как там в деревне было? Расскажи. Я догадался, что речь идёт о моей поездке с мамой в её деревню. Выходит, это было в это лето. — Конечно расскажу, но только не сейчас. Ладно?

Чтобы замять разговор, я ближе придвинул к себе другое ведро. Переложил несколько помидоров сверху — и моему удивленному взору предстал редчайший сорт томатов под названием «Чёрный барон». Я повертел помидор в руках и положил обратно в ведро.

Третье ведро было доверху наполнено помидорами сорта «Желтый гигант». Глядя на желтые гигантские плоды, я заулыбался, вспомнив слова учёного-селекционера Кравченко: «Солнечные гигантские плоды всегда поднимают настроение!»

Я взял жёлто-оранжевый помидор и посмотрел на свет. Кожица была такой тонкой, что мякоть и семена просвечивали сквозь неё и были похожи на золотых рыбок в аквариуме. Я не смог сдержаться и надкусил томат. Помидор лопнул, обдав меня соком. Я засмеялся, вытирая лицо ладонью. — Вот этот помидор, в той книжке, ну про которую я тебе говорил, этот сорт называют — соковая бомба! — Юрка! Я только что игру придумал! — обрадованно закричал Вовка. — Игра будет называться «бомбёжка»! И как я раньше не додумался до этого! Он взял из ведра красный большой помидор, размахнулся и швырнул его вниз с балкона. Раздался глухой стук об асфальт.

Вовка схватил еще один помидор и сунул мне в руку. — Давай теперь ты! — А если кто увидит и матери скажут... или милицию вызовут? — как можно спокойнее сказал я. Он непонимающе уставился на меня. Он никак не ожидал таких слов от героя, получившего от Базиля Орден Красной Звезды. — Ты... ты чё, испугался?! — Я не испугался, но... расходовать такие... такие... необычные бомбы вхолостую — это не бомбёжка, а несусветная дурость! — Ну, давай тогда бомбить по целям. Может, по машинам, а?

Он перегнулся через перила и стал что-то высматривать. — Пора! — закричал он и, выхватив из моих рук помидор, бросил его вниз. Раздался громкий шлепок, от которого Вовка присел. Потом он подкрался к перилам и посмотрел вниз. — Атас, Юрок! Смываемся! Он нырнул в дверной проём, я последовал за ним. Вовка быстро прикрыл дверь и задернул штору. Добежав до дивана, он залез на него с ногами и затих. Я стоял у балкона и прислушивался к тому, что делается на улице. — Ну, что там? — шепотом спросил Вовка. — Что там за хлопок был? — спросил я. — Помидор на крышу троллейбуса упал. — Ты это видел? — А то ж. — Ты сиди тихо и не подходи к балкону. Я пойду на разведку, — приказал я Вовке тоном командира. — Только смотри осторожно, чтобы не заметили, — зашипел он. — Не боись.

Я подкрался к балконной двери, чуть приоткрыл её и на корточках выполз на балкон. Через решётку ограждения посмотрел вниз. Дорога была пуста. Никакого троллейбуса не было. «Это хорошо», — подумал я. — «Значит, ничего страшного не произошло. Но Вовку надо припугнуть как следует, чтобы неповадно было помидорами разбрасываться».

Я вернулся в комнату. — Ну, Вовка, нам хана, — сказал я с деланным испугом. — Твой помидор прямехонько угодил на крышу троллейбуса. Троллейбус стоит... вокруг собралась толпа людей. Шофер показывает на наш балкон. Сейчас приедет милиция с собакой и будут искать бомбардира. — Ка-ка-кого бомбардира? — Тебя! Ты ж бомбу кинул. Значит, ты и есть бомбардир. — И... и... что теперь? — Что-что? Надо сидеть тихо и не высовываться. А лучше заняться чем-то полезным. Если вдруг придут, а мы... — А мы делаем уроки! — подхватил Вовка. — Молодец, здорово придумал. У тебя не голова, а Дом союзов. Так мой папа говорит.

Вовка повеселел. — Ты как, домашку уже сделал? — Нет ещё. — Давай вдвоём делать. — Давай, — согласился я. — Одна голова хорошо, а две — лучше! — Это тоже поговорка твоего папы? — Ага, — сказал Вовка и полез за дневником. — Сейчас позырим, что нам задали на дом. — Русский: параграф 3. Упражнение 11 и 12. Вовка хотел открыть учебник, но я остановил его. — Постой. Ты прочитай всё, что нам задали на завтра, а мы выберем, с чего начинать. — Арифметика: задачи № 79, 80. Чтение: страница 28. Прочитать и выучить наизусть стихотворение «Осень». «Осенние наблюдения» — ответить на вопросы. Это всё. С чего начнём? — Давай начнем с арифметики, потом русский и чтение. — Давай лучше с русского или с чтения — быстрее получится и думать меньше, — возразил Вовка. — Хорошо. Давай я буду делать арифметику, а ты — русский. Потом скатаем друг у друга... — Давай, — нехотя согласился Вовка.

Он достал из портфеля помятую тетрадь с кляксами на обложке, пенал и... чернильницу. Из пенала вытащил деревянную палочку красного цвета с металлической трубкой на нижнем конце. Выудил из маленькой коробки новое перо и вставил его в зазор между палочкой и металлической пластиной. Подвинул чернильницу-«непроливайку» на середину стола. «Надо же, до сих пор помню название этих чернильниц», — подумал я. Меня всегда удивляло, что они никогда не проливались, хотя школьники носили их в портфелях. — Ты чё стоишь? Садись. Я сел напротив Вовки. — Слушай, Юрк, как ты будешь делать домашку, если твой портфель остался дома? — Да, об этом я и не подумал. Конечно, можно сбегать домой и принести портфель сюда, но не сейчас. А вдруг меня засекут? Я выйду из квартиры, а они меня — раз! — и сцапают. Нет, надо переждать. И потом, не обязательно писать — я могу и так запомнить. Ты же только что сказал, что у меня не голова, а Дом союзов. Правильно? — Правильно-то правильно, но всё запомнить не получится. Слушай, Юрка, а давай я тебе дам чистые тетради. А классной соври, что свои потерял или... или Пуня когтями разорвал их, а?

Я вспомнил, что у нас дома жил кот, которого мама назвала Пуней. Кажется, я его подобрал на улице и принес домой. Не про него ли Вовка говорит? — Классную разве обманешь? Она сразу поймёт, что это враки. Давай лучше домашку делать вместе. Ты всё напишешь, а я потом скатаю у тебя. Идёт? — Идёт, — согласился Вовка и протянул мне учебник арифметики.

Я открыл нужную страницу, нашёл упражнение № 79 и стал быстро читать: — От умножения каких чисел может получиться 48, 72, 54?

Я посмотрел на Вовку, ожидая ответа. Он сунул деревянный конец ручки в рот и стал смотреть на потолок. — Какая там первая цифра? — спросил он. — Сорок восемь. — От умножения каких чисел может получиться... 48? — пробубнил он себе под нос. — Сорок восемь... сорок восемь... — Он посмотрел на меня. — Чё ты лыбишься, как будто ответ знаешь. — Конечно знаю! Пиши: 48 получается от умножения 6 на 8. Видишь, всё очень просто. Надо только было вспомнить таблицу умножения — и делов-то.

Вовка хмыкнул, обмакнул перо в чернильницу и заскрипел. Я не торопил его. Подождав, когда он закончил писать, продолжил: — Число 72. Ответ — 8 умножить на 9. Готово! И последнее — 54. Ответ: 6 умножить на 9. Запомнил? — Одно дело запомнить, другое — записать.

Я опять не стал торопить Вовку. Мне было интересно наблюдать за ним. Чтобы не поставить кляксу в тетради, надо было сначала обмакнуть перо, набрать нужное количество чернил и уж потом приступать к написанию. Он делал всё обстоятельно, как нас учили с первого класса. Это мастерство приходило с годами. У многих учеников от усердного держания ручки появлялись мозоли. Было много и других неудобств: запачканные чернилами руки и школьная форма, кляксы в тетради и многое другое. Хотя были и плюсы. Например, можно было скрыть двойку под жирной кляксой или под предлогом «отмыть руки от чернил» болтаться пол урока по коридорам.

Когда Вовка закончил писать, я сказал: — Легкотня, правда? Одна задача решена. Переходим к следующей. — Ты прям какой-то отличник... так быстро задачу решил. Я думаю, ты всё дома решил, а теперь корчишь из себя умного. Так? — Не так. — Поклянись! — Клянусь! Ну, теперь веришь?

Вовка промолчал. Думаю, он не поверил — мы ведь оба были троечниками. И он по-своему был прав: не может троечник за один вечер стать отличником. Убеждать его я не стал.

— Переходим к задаче № 80, — сказал я. — «Пионеры сажали деревья в парке. Когда они посадили 45 деревьев, вожатый сказал: “Нам осталось посадить втрое меньше деревьев, чем мы посадили.” Сколько всего деревьев им нужно было посадить?»

— Ну, это совсем просто. Пиши: 45 разделить на 3 — получается 15. Значит, пионерам осталось посадить ещё 15 деревьев, — рассуждал я вслух. Вовка высунул язык и старательно заскрипел пером. — К 45 деревьям прибавляем ещё 15 — и у нас получается 60 деревьев. Я немного подождал. — Написал? — Почти. — Пиши ответ: всего надо было посадить 60 деревьев. Арифметика готова. Теперь — русский. Так, параграф 3, упражнение 11.

Я открыл учебник, нашёл упражнение. — Прочитайте и спешите. Раз, два, три... четыре. Всего четыре предложения. Тут и делать нечего. Слушай, Вовк, я сгоняю на балкон и посмотрю, что там делается на улице, а ты пока переписывай предложения. Идёт? — Может, пока не стоит ходить на балкон? — встревожился Вовка. — Давай подождём ещё немного. — Я быстро, только гляну и назад. Меня никто не заметит.

Вовка тяжело вздохнул, придвинул учебник к себе и, высунув язык, старательно стал переписывать предложения.

Я нарочито осторожно подошёл к балкону. Отодвинул краешек занавески и посмотрел на улицу. Постояв немного, повернулся к Вовке, который выжидательно смотрел на меня. Поднял большой палец вверх — это означало: «Всё хорошо, мы в безопасности» — и вышел на балкон.

Шаровары почти высохли. Кеды были ещё сыроваты. Оставив их на балконе, я надел шаровары. Пошёл в прихожую, взял кубик с тумбочки, сунул его за пазуху кофты и вернулся в комнату. — Ну, как работа движется? — Всё, закончил, — сказал Вовка. — Может, на сегодня хватит? Осталось упражнение 12 — я уже посмотрел, там делать нечего. Пять минут — и готово. А стихотворение надо зубрить перед сном, лучше запоминается. Так мне папа сказал. Пойдём в футбик поиграем новым мячом. — А «Осенние наблюдения» — забыл? — Ух ты, точно! И правда забыл. Давай быстренько ответим на вопросы — и пойдём играть. Читай. — Первый вопрос: «Когда листья березы желтеют?» Ты знаешь? — спросил я Вовку. — Никогда не обращал внимания, но зато я знаю, где можно найти ответ. У нас есть «Календарь природы».

Он подбежал к книжной полке, порылся и вытащил маленькую зеленую книжицу. — Это должно быть здесь. Вот: «Рябина окрашивает листья 18 сентября. Желтеют листья у липы и берёзы — 19 сентября!» Ответ на первый вопрос готов. Переходим ко второму...

И тут кто-то громко постучал в дверь. Вовка от неожиданности выронил календарь. Я приставил палец к губам и шепотом произнёс: — Тихо, не шуми. Стук повторился. — Что будем делать? — спросил я. — Не-не-не знаю... — пролепетал перепуганный Вовка.

За дверью послышались голоса. — Надо идти открывать, а то хуже будет. Дверь выломают, — сказал я спокойно.

Вовка на цыпочках подкрался к двери. После очередного стука дрожащим голосом спросил: — Кто там? — Вова, ты? Это тётя Тося. Открой мне.

Вовка облегчённо выдохнул и открыл дверь. — Ты спал, что ли? Чего так долго не открывал? Ладно, не отвечай. Я хотела узнать, когда мама вернется с дачи? — С семичасовой электричкой. — А, ну ладно. Скажи ей, что я зайду.

Дверь закрылась. Вовка, потный, вошёл в комнату. — Ну, Юрка, я так струхнул. Думал, милиция с собакой пришли. — Милиция — может быть, но без собаки. Гавканья не слышно было, — пошутил я. — Ладно, пошли во двор, развеемся. Только я в футбик не буду играть. Мне надо срочно идти домой.

Глава 14. Живые свидетели времени

У подъезда на скамейках сидели несколько женщин. Сутулый мужик лет сорока, в пиджаке, надетом на майку, расставлял табуретки вокруг стола. Судя по всему, намечалась большая игра в лото. Женщины громко переговаривались и подшучивали над Сутулым.

— Борис Иванович, ты сегодня опять будешь взаймы играть или как? — спросила грудастая женщина. Все дружно засмеялись.

Пока всё внимание женщин было сосредоточено на Борисе Ивановиче, я, буркнув «здрасьте», прошмыгнул мимо лотошников в подъезд. В нос ударил запах жареной рыбы с картошкой. Мне страшно захотелось есть.

Темно-вишневая дверь с номером 75 открылась легко. У меня возникло сомнение: «А закрывали ли её вообще?» Выключатель нашелся не сразу. Коридор оказался длиннее, чем я предполагал. Сразу вспомнилось, что в детстве и дни были длиннее, и хлеб вкуснее, и дом казался высоткой, и лотошницы у подъезда были старушками, и «деревья... были большими».

Под вешалкой — деревянная подставка под обувь, сделанная руками отца. Столярничество было его хобби. «Мастерскую» он оборудовал в сарае. После работы, в свободное время, спускался в подвал и столярничал. Мама не одобряла его увлечение и часто ворчала.

На вешалке висел дождевик, кофточка и несколько цветных авосек. На верхней полке — кепка, банка гуталина, щётка для обуви. Внизу — галоши, тапочки, школьный портфель, скорее всего мой. Рядом, на стене, висела раскладушка.

Пока я осматривался, скрипнула комнатная дверь, и в щель высунулась настороженная кошачья мордочка. Я узнал нашего кота Пуню. Я направился к нему, но он тут же скрылся за дверью. — Вот те на! Не признал, значит.

Войдя в комнату, я остановился на пороге. Мама называла ее «большой», а спальню — «маленькой». Как и коридор, комната оказалась просторной. Захотелось проверить себя: правильно ли я представлял её в воображении? Начал по часовой стрелке.

Слева — двустворчатый шкаф с зеркалом, за ним — сервант. На полках — посуда, чашки, заварочные чайники, хрустальная салатница, несколько ваз. Наверху — часы, декоративный самовар, маленькая скульптура вздыбленной лошади. Далее, через небольшой промежуток, — швейная машинка и венский стул. Большое окно во всю стену, закрытое тюлевыми занавесками. В правом углу — радиола «Люкс» на тумбочке, на ней — ваза с астрами. Дверь в маленькую комнату. Вдоль стены — старый диван с валиками. На стене — картина «Охотники на привале» и часы-ходики «Мишка в сосновом бору». Посредине — прямоугольный стол, покрытый клеенкой, и три венских стула. Над столом — розовый абажур с длинной бахромой.

Экзамен был сдан на «хорошо». Несколько ошибок всё же нашлось: над диваном висит не ковёр, а картина; ходики забыл; стол не круглый, а прямоугольный — ну и прочая мелочь, которую трудно сохранить в памяти.

Из спальни опять высунулась голова кота. Я направился к нему, но он исчез, спрятался под высокой кроватью с металлической спинкой. Эту кровать я помнил хорошо. Под ней должен быть большой трофейный чемодан, в котором я прятался от участкового врача, приходившего делать прививки. А за ним — мой сундучок с «сокровищами». О его существовании никто не знал. Я держал это в секрете.

Мне захотелось убедиться, действительно ли сундучок всё ещё там. Приподняв край одеяла, я залез под кровать и сразу уперся в чемодан. Сунув руку за него, нащупал шероховатую поверхность сундучка. Вытащив его, осторожно открыл крышку.

На самом верху — серебряные полковничьи погоны. Мне они нравились больше всего. Когда дома никого не было, я прикреплял их на плечи и шел к зеркалу. В металлической коробке из-под печенья — значки, старинные бумажные деньги, две гильзы от винтовки, перочинный нож, новенький милицейский свисток, скрученная и перевязанная бечевкой футбольная камера, велосипедные ниппели и миниатюрный фонарик «жучок». Отдельно — комплект деталей для детекторного приемника и электрический паяльник. В маленькой стеклянной баночке — золотистые кусочки канифоли. На самом дне — вырезка из журнала «Футбол» с фотографиями игроков московского «Торпедо» и альбом с марками.

Насмотревшись вдоволь, я аккуратно уложил «сокровища» обратно. Сверху положил кубик Рубика, закрыл сундучок и задвинул за чемодан. Вернулся в большую комнату. Проходя мимо стола, заметил записку на скатерти. Обычно такие «памятки» оставлял папа. На клочке бумаги убористым почерком было написано:

Юра, котлеты с жареной картошкой — на сковороде. Хлеб — на столе под полотенцем. Яблоки — в вазочке. Пей чай с маслом и вареньем. Мы придём поздно. Папа.

Вкус маминых котлет я сохранил на всю жизнь. От мыслей о еде я поспешил на кухню.

Кухню я почти не помнил, хотя в детстве проводил там много времени. То, что я увидел, напомнило музей советского быта. Белая стандартная раковина с висящей мочалкой на латунном кране. Фанерная полка над ней. На полке — пачка соды, пустая банка из-под консервов, набитая использованными спичками. Газовая плита с четырьмя горелками. Рядом — узкий шкаф с кухонной утварью. Окно, выходящее на улицу. На подоконнике — цветок алоэ и трехлитровая банка с темно-коричневой жидкостью, накрытая марлей. В ней — чайного цвета напиток, именуемый в народе «грибом».

Я подошёл к окну, поднял банку и посмотрел на свет. Жидкость была прозрачной. В ней плавал гриб, чем-то похожий на медузу. Мне захотелось испробовать «целительный» напиток моего детства. Плеснув немного в кружку, я осторожно пригубил. Вкус — сладко-кислый, чем-то напоминающий квас. Гриб мне понравился. Но еще вкуснее были мамины котлеты с жареной на сливочном масле картошкой. Картошка хрустела на зубах, а котлеты таяли во рту. Я ел с жадностью и никак не мог насытиться.

И тут кто-то под столом коснулся моей ноги. От неожиданности я чуть не подавился. Это был Пуня — он терся о мою ногу и громко мурлыкал. — Ага, признал меня, гордец. Проголодался?

Кота я подобрал в подъезде зимой, когда мы с Димкой возвращались с катка. Маленький пушистый комочек сидел у двери в подвал и мяукал. Вернее, он открывал рот, а звука не было — наверное, потерял голос от холода. Я пожалел котенка и принес домой. Мама была недовольна. Сказала, что он поживет временно. Но потом сама привязалась к нему. Пуня стал полноправным членом семьи. Она же дала ему имя — почему именно «Пуня», я уже не помню. Возможно, просто так — по настроению. Мама умела называть вещи и живых существ с теплотой, будто вкладывала в имя частичку заботы.

Я разрезал котлету на мелкие кусочки и стал искать кошачью тарелку. Вылизанная до блеска миска стояла под раковиной. Я положил кусочки в чашку и поставил перед Пуней. Он сразу же набросился на еду, жадно ел, не отрываясь, при этом громко урча, как будто благодарил.

Я сел обратно за стол, налил себе чай, намазал масло. В комнате было тихо. Только кот чавкал, а за окном слышались отдалённые голоса — то ли игра в лото началась, то ли просто вечерние разговоры.

Я смотрел на кружку, на хлеб, на записку от папы — и вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. Всё это — как будто не просто вещи, а живые свидетели времени, которое ушло, но не исчезло. Оно ждало меня здесь, в этой квартире, в этих запахах, в этих мелочах. Я вернулся. Я — дома.

Глава 15. Мам, пап - я дома!

Послышался звук открывающейся двери, и я услышал до боли родной голос мамы: — Юра-а-а! Ты дома? Потом раздалось папино покашливание: — Бух-бух-бух. Сдерживая слёзы, я выкрикнул бодрым голосом: — Дома, мам, пап! Я... я... я на кухне... ужинаю.

Вскоре я услышал шарканье маминых тапочек. Когда она появилась на кухне, я непроизвольно вскочил из-за стола. Мама была одета в простенькое платье в горошек с отложным воротником. — Ты что, сынок, весь день голодным был?! Разве так можно? — запричитала она.

Мама умерла много лет назад. Ей было шестьдесят пять. Память стерла черты её лица. Увидев живую, молодую маму, я не смог сдержаться. Выскочив из-за стола, бросился к ней, упал на колени, уткнулся в платье и разрыдался.

Она растерялась, обхватила мою голову и стала быстро гладить. — Ты что, сынок? Что с тобой? Я же не ругаю тебя, Юра, сыночек, я... я просто спросила... Коля! Коля! Иди же сюда! — громко позвала она папу. — С Юрой что-то случилось!

На кухню вошёл папа. Я успел рассмотреть его салатовую рубашку и серые широкие послевоенные брюки, которые он носил до сих пор. Увидев сквозь слёзы папу, я ещё громче завыл. Внутренний голос подсказывал мне, чтобы я немедленно перестал плакать, но я ничего не мог с собой поделать. Слёзы потоком стекали по щекам.

Отец, видя меня в таком состоянии, тоже растерялся. — Марусь, да что случилось-то тут? — срывающимся голосом произнес он. — Отчего он так плачет? Что ты ему сказала? — Ничего не сказала. Только спросила, почему он ужинает так поздно, а он сразу в слёзы! — стала оправдываться мама.

Она обхватила мою голову и прижала к груди. — Ох, да что же это такое? — запричитала она. Потом оторвала от себя и пристально посмотрела в глаза. — Может, тебя кто обидел, сынок? А? Ты скажи, не бойся... я... я...

Увидев родное мамино лицо так близко, я разревелся еще сильнее. Мама крепче прижала мою голову к себе и раскачивалась. — Ох, горюшко ты моё. Да что же с тобой случилось-то?

Вдруг она внезапно остановилась и, повернув моё лицо к себе, спросила: — Сынок, а почему у тебя правое ухо такое горячее и... красное?

От неожиданного вопроса я замолчал, не понимая, почему мама спрашивает об этом. Каким цветом было моё ухо, я не видел, но то, что оно было горячим — почувствовал. — Ты посмотри, Коль, какое у него красное ухо, как будто кто-то драл его! — произнесла она так громко, будто папа был не рядом, а где-то далеко. — Юра, кто трепал тебя за ухо? — вкрадчиво спросила мама. — Никто не трепал... может... я просто натер ухо рукой. — Ох, нет, сынок, рукой так не натрешь! Скажи мне правду, сынок. Не бойся. С кем ты играл во дворе?

Я не знал, что ей ответить, но понимал, что мама на этом не остановится. — Я жду ответа, Юра. — Сначала я сидел в грибке с Витей Колупаевым, потом... потом пошёл к Вовке домой. — Про поход в кино и вылазку в «зону» я не стал упоминать. — Который Вова? Как его фамилия? Петров? — перебила мама.

Странно, но фамилия Вовки, с которым я сидел за одной партой до пятого класса, напрочь выскочила из головы. — Это был Вова Петров? Да? Я кивнул, в надежде, что на этом допрос закончится. — Так, — продолжила мама, — и что вы делали дома? — Играли. — Понятно, — констатировала мама. — Вы там набедокурили, значит. Да, да, я знаю ваши игры. Не смотри так на меня. Пришла тётя Люба, на Вовку спустила собак... а тебя потрепала за ухо. Так было дело?

Плакать я уже перестал и с трудом держался, чтобы не разреветься снова, поэтому просто кивнул. Что я мог ещё сказать? Если ухо было красным, значит, кто-то его драл. И этим «кто-то», конечно, должна была быть тётя Люба — не Вовка же. Притом я видел, что маме почему-то очень хотелось, чтобы это была именно она.

— Ты уроки сделал? — вдруг спросила она. Я отрицательно покачал головой. — Вот и ладно, — произнесла она в задумчивости. Вытерла ладонью слёзы с моих щёк. — Давай-ка, садись за уроки, а я... я кое-куда схожу и быстро вернусь.

Когда дверь за мамой закрылась, я посмотрел на папу. По его лицу понял, что он не одобрял её уход. Мы немного помолчали. — Что случилось? Что-нибудь серьёзное? — Нет. Всё нормально. Просто я... ну, в общем, не знаю сам... Папа улыбнулся и погладил меня по голове. — Три к носу, сынок, всё пройдёт. У меня тоже такое было... когда был в твоём возрасте. Не переживай. Всё утрясётся.

Папа посмотрел на сковороду. — Ты что, котлеты холодными ел? — Да. Я люблю холодные котлеты. — Правда? Что-то не замечал.

Он подошёл к окну и открыл форточку. — Теплынь-то какая. Вот тебе и сентябрь. Температура воды в Волге — двадцать градусов! Когда такое было, уж и не помню. Ладно. Соловья баснями не кормят. Вон, темнеет уже. Уроков-то много задали? — Средне. — Ну, тогда пошли делать уроки.

У дверей в комнату на полу стояла хозяйственная сумка, из которой торчала свекольная ботва. Рядом — трехлитровый бидончик. — Должно быть, подарки от тёти Кати, — догадался я.

Тётя Катя Давыдова была близким другом нашей семьи. Она работала с мамой в «шарашке», где варили квас. Мне случалось бывать у мамы на работе. Многое я уже забыл, но как ловко она справлялась со своими обязанностями в котельне — помню хорошо. В маленьком цеху варили не только квас, но и грушевый напиток «Дюшес». Я обожал его.

В цеху работало несколько человек, они же разливали квас в цистерны. В конце смены каждый из работников «шарашки» прихватывал домой бидончик с квасом и несколько бутылок «Дюшеса». Мама с тетей Катей были не исключением. Начальник квасного производства, Нестор Иванович Гуда, смотрел на это сквозь пальцы. Такое уж было время — к «несунам» относились снисходительно.

Тётя Катя и её муж Павел Иванович, судья всесоюзной категории по хоккею, были гостеприимными людьми и щедро одаривали моих родителей. Иногда и мне что-то перепадало. Помнится, Павел Иванович подарил мне коньки «канадки». По тем временам это был бесценный подарок — на таких коньках катались только мастера спорта. Купить «канадки» было невозможно: их просто не было в продаже.

Коньки были на несколько размеров больше, но это меня нисколько не смущало. Я натягивал три шерстяных носка, потуже зашнуровывал ботинки и шёл на площадку играть в хоккей. Все дворовые мальчишки завидовали мне. Несмотря на тройной носок, коньки всё же болтались на ноге. При резких поворотах маленькая ступня предательски вылезала из ботинка. Но разве можно было сравнить эти коньки с тем, на чём я катался раньше?

Играть в хоккей я начинал на «снегурочках», потом — на «ножах», коньках, которые мама купила мне в комиссионке. Из-за «ножей» меня не принимали в игру: после разгона я не мог остановиться и врезался в сугроб или в кого-нибудь из играющих, чем всех приводил в страх.

Вернувшись с кухни, папа включил свет, и всё вокруг осветилось в розово-желтый цвет, придает комнате праздничный вид. Стало уютно и тепло. — Садись за уроки, сынок, а я пока разберу подарочки от тёти Кати.

Он взял хозяйственную сумку и пошёл с ней на кухню. Я стал озираться по сторонам в надежде найти школьный портфель. В комнате его не было. Я вспомнил, что видел его у вешалки.

Выложив все школьные принадлежности из портфеля на стол, я поймал себя на мысли, что эти вещи принадлежали не мне теперешнему, а какому-то другому мальчику. Рассматривая пенал, я не заметил, как в комнату вошёл отец. В руках он держал кружку и небольшой газетный свёрток. — Это тебе подарок от тёти Кати. «Дюшес» с двойным сиропом!

Я отхлебнул из кружки и зажмурился от удовольствия. Вкус был изумительный. Я осушил кружку залпом. — Ещё? — улыбаясь, спросил он. Я кивнул. Вторую кружку пил не торопясь, смакуя каждый глоток.

— А вот это ты никогда не видел, — сказал папа, разворачивая газету. Он положил на стол связку из трёх зелёных бананов. — Знаешь, как называется этот заморский фрукт?

— Конечно знаю — это бананы! — с улыбкой ответил я. Отец и представить не мог, что через пятьдесят лет бананы будут продаваться на каждом углу и стоить дешевле картошки.

— Молодец! Угадал. Это подарок от Павла Ивановича. Он привёз бананы с юга. Они пока не съедобны — ещё зелёные. Я их сейчас заверну в мамину косынку и положу куда-нибудь в тёмное место. Через несколько дней бананы дозреют, и мы их попробуем.

Отец посмотрел на меня. — Ладно, не буду тебя отвлекать. Давай занимайся.

Он ушёл, а я остался один за столом. За окном сгущались сумерки. В комнате пахло дюшесом, бумагой, и чем-то ещё — родным, домашним. Я посмотрел на зеленые бананы, на тетрадь, на пенал, и вдруг почувствовал, как внутри разливается тихое, спокойное счастье. Такое, которое бывает только в детстве — когда всё просто, понятно и по-настоящему важно.

,

Глава 16. Прошлое и настоящее переплетаются

Я разложил учебники и тетради на столе. Справа поставил чернильницу-непроливайку и пенал. Взял новенький дневник синего цвета. На титульном листе значилось:

ДНЕВНИК Ученика 3 "Б" класса 88 средней школы Кировского района Кашкина Юры на 1961/1962 учебный год

Открыв дневник, я увидел два столбца: предметы и имена преподавателей.

Русский язык — Нина Григорьевна СкивкоПропись — Нина Григорьевна СкивкоЧтение — Нина Григорьевна СкивкоМатематика — Нина Григорьевна СкивкоРисование — Жанна Сергеевна СурковаПение — Эльвира Борисовна ЭстринаТруд — Владимир Иванович СидоренкоФизкультура — Сергей Иванович МаксимовИнформация оказалась бесценной — имена учителей я помнил смутно.

Левая страница пустая, на правой — только два дня:

1 сентября, пятница Торжественная линейка. Классный час. 2 сентября, суббота Чтение, русский, пение, физ-ра.

Шестидневка! Воскресенье — выходной. Ладно, посмотрим, как прошла прошлая неделя. Переворачиваю страницу — и точно, ничего хорошего. Красные чернила, замечания классной — Нины Григорьевны.

Понедельник: держал дверь после звонка. Вторник: прогулял урок, пришёл без фуражки. Среда: дневник ведется небрежно. Исправляй письмо. Задание по прописи — переписать «В лесу» и показать после урока. Четверг: опоздал на физкультуру, не принёс форму. Суббота: «Где белая бумага, клей и ножницы?» — другой почерк, скорее всего учитель труда.

Последняя запись — не красными чернилами:

РОДИТЕЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ. 16 СЕНТЯБРЯ. ПЯТНИЦА. Роспись родителей обязательна. Н.Г.

Замечаний многовато. Оценки — четыре тройки, одна с минусом за пропись. Четвёрка за физкультуру. Завтра начнется третья неделя. Переворачиваю страницу. Домашку с Вовкой почти сделали, осталось переписать. А перьевую ручку я не держал в руках полвека! Звучит внушительно — «ПОЛВЕКА!»

В комнату вошел отец с книжкой. Он обожал читать — как только появлялась свободная минутка, хватал потрепанный детектив.

— Что-то не так? — спросил он. — Нет, всё нормально. Думаю, с чего начать. — Начни с того, что полегче.

Он взял дневник, сел напротив, открыл и стал читать.

— Вижу, сынок, «красная неделя» была. Замечаний — воз и маленькая тележка. Не многовато ли?

Я молчу.

— В пятницу родительское собрание. Опять краснеть придётся. Подай-ка карандаш.

Я протянул карандаш. Отец расписался, вложил его в дневник и положил передо мной. Смотрит выжидательно. Я сижу, голову опустил, сдерживаю слезы.

— Постой, уж не из-за этого ли ты разревелся?

— Ай да папа! — думаю. — Лучшего объяснения не придумать. Конечно, нехорошо врать, но кто не врал в детстве?

— Из-за этого, — говорю.

— Понятно. — Отец обошел стол, сел рядом.

— Давай так. Маме про твои «геройства» не скажем, но ты меня не подведи. Отучись так, чтобы мне не стыдно было идти на собрание. Договорились?

— Договорились. Хорошо, что папа не спросил про ухо.

А ведь правда — отчего оно покраснело? Вспоминаю: кино, вылазка в «зону», обнимашки… Стоп! Кто-то прикладывал к уху большую морскую раковину — слушать прибой. Кто же? Худой как жердь… Валька! Точно, Валька Иванов. Всё сходится: если несколько раз приложить раковину — ухо покраснеет. Вот и ответ маме.

Я положил тетрадь, достал коробку «Пионер» с новыми перьями. Писать при папе не решился — вдруг увидит кляксы. Надо потянуть время. Взял точилку «рыбка», стал точить карандаш — стержень сломался. Папа перевел взгляд, встал, ушёл и вернулся с перочинным ножом.

— Смотри, как надо точить. Кладёшь карандаш на подушечку указательного пальца и аккуратно стачиваешь.

Я наблюдаю. Отец все делает обстоятельно. Сдул пыль, протер заточенную поверхность — она заблестела.

— Ну как? Принимаешь работу?

— Здоровецки, пап! Пятёрка!

Отец засмеялся.

— Такого я ещё не слышал. Ну, теперь ты попробуй.

Я взял новый карандаш, ножик, начал точить. Отец подсказывает:

— Помогай большим пальцем, не дави.

Делаю вид, что трудно, хотя точить умею не хуже него — всю жизнь точил ножиком, по его примеру. Жалко, не могу сказать ему об этом.

Папа придирчиво осмотрел карандаш.

— Точилки — баловство. Из-за них карандашей не напасешься. Пятерку не поставлю, но для первого раза — твёрдая четвёрка. Ножичек можешь оставить. В школу не бери — от матери достанется.

Он ушёл на кухню. Я остался один — пора опробовать перьевую ручку. Обмакнул перо, начал писать. Сразу — несколько мелких клякс и одна большая, дугообразная, как озеро Байкал. Вспомнил про промокашку. Свернул уголком, приставил — чернила впитались, клякса поблекла.

Вспомнилось, как мы в школе рисовали рожицы на промокашке, писали записки, делали шарики и плевались

Я переписывал «В лесу» с таким увлечением, будто сам оказался среди деревьев, под шорох листвы. Азарт рос — каждое слово становилось вызовом, а каждая строка — победой. Я вдруг заметил, что язык невольно повторяет движения пера: вниз — нажим, вверх — тонкая линия. Пальцы, как будто проснулись от долгой спячки, вспомнили всё, чему их учили много лет назад.

Перо скользило по бумаге, как конькобежец на льду. Ни одной кляксы! Я понял, что секрет прост: после макания нужно немного подождать, дать чернилам стечь обратно, и только потом начинать писать. Это открытие казалось мне почти научным — как будто я изобрёл способ приручить чернила.

С каждой строкой я становился увереннее. Буквы выстраивались в ровные ряды, как солдаты на параде. Даже запах чернил стал родным — он напоминал школьные утра, когда всё только начиналось. Я писал и чувствовал, как прошлое и настоящее переплетаются в этих аккуратных строчках.

Глава 17. Домашка. Радостное чувство узнавания.

За переписыванием я не заметил, как пришла мама. Она стояла на пороге и смотрела на меня. При её появлении слёзы сами собой потекли из глаз. Чтобы не разреветься, я вскочил из-за стола, бросился к ней, уткнулся в живот и затараторил:

— Мам, мам, я вспомнил, почему ухо стало красным! Вальке Иванову папа привез с юга большую морскую раковину, и он всем ребятам прикладывал её к уху — слушать шум прибоя. Мне он прикладывал чаще всех. Вот ухо и покраснело… и стало теплым! — выдохнул я.

Мама молча смотрела сверху вниз, потом вздохнула и покачала головой.

— Честное пионерское, мам! — сказал я и отдал честь.

— Так ты ещё не пионер! — удивилась она. — Ты октябренок. В пионеры вас примут только в апреле.

— А… а… пионерская клятва сильнее октябренской в тысячу раз! Я нарочно так сказал, чтобы ты поверила.

— Ладно, — устало сказала мама. — Раковина, так раковина. А почему ты так разревелся?

— Не знаю, мам. Просто сильно соскучился по тебе и по папе.

— Ох, Юра, Юра… что-то ты хитришь, — сказала она и направилась к шифоньеру. — Заканчивай домашку и спать. Нам с папой рано вставать.

Она сняла с вешалки мою школьную форму, подошла к столу, пододвинула стул и аккуратно повесила форму на спинку. На сиденье положила ремень и фуражку с кокардой. Я вспомнил — это был её вечерний ритуал: чистить гимнастерку от клякс и школьной грязи, гладить брюки, проверять воротничок.

Мне стало жалко маму — сколько хлопот я доставлял ей в детстве. Потом она взяла с тумбочки будильник, привычно завела его и поставила рядом со мной.

— Ну, я пошла спать. Раскладушку сам разберешь. Спокойной ночи.

Она чмокнула меня в щёку и ушла в спальню. А я с любопытством уставился на школьную форму серо-голубого цвета. Сейчас такую и в музее не сыщешь. На гимнастерке с белым воротничком и тремя блестящими пуговками слева красовалась октябрятская звёздочка. На потемневшей латунной бляхе и кокарде — листья какого-то дерева и буква «Ш». Наверное, «Школа». А листья? Не знаю.

Будильник был заведен на полвосьмого. Значит, уроки в восемь. Мама не стала бы заводить с запасом. У меня будет полчаса — уложусь в «норматив».

Из кухни вернулся отец — с кружкой чая и книгой под мышкой.

— Ну как, уроки продвигаются?

— Продвигаются, — пробубнил я.

— Ну и хорошо, — сказал он, открыл книгу, отложил закладку и, не отрываясь от чтения, стал помешивать чай. Мешал долго. Меня это не раздражало — наоборот, успокаивало. Я готов был слушать это хоть весь вечер.

Когда я досчитал до пятидесяти, из спальни донесся мамин голос:

— Ко-о-о-ль, иди сюда.

Папа встал, пошёл в комнату. Послышалось шипение. Потом — тишина. Он вышел, взял кружку и книгу.

— Не засиживайся. Заканчивай и спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, пап.

В спальне скрипнул стул, звякнула ложечка — и наступила тишина. Мамин разговор не прошел бесследно.

Правописание заняло много времени. Писать перьевой ручкой после долгого перерыва — настоящее мучение. Это было самое сложное. Поэтому на домашку ушло больше времени, чем я рассчитывал.

Когда всё было сделано, я решил сравнить сегодняшнюю мазню с прежними заданиями. Почерки отличались: наклон, размер букв, да и клякс больше. Если приглядеться — писал кто-то другой. Но кто будет этим заниматься? Учительница не может помнить почерк каждого ученика. Не стоит заморачиваться.

Самое трудное — зубрежку стихотворения — я оставил напоследок. Открыв «Родную речь» и найдя «Осень», я был приятно удивлён: автор — А. Майков! После выхода на пенсию у меня начались проблемы с памятью. Сначала шутил над собой, но когда стал забывать имена, улицы, телефоны — забеспокоился.

Жена посоветовала тренировать память по японской методике. Я выбрал вариант — ежедневное заучивание стихов. В домашней библиотеке нашёл сборник русских поэтов и каждый вечер учил по четверостишию. Начал с Пушкина, Лермонтова… дошёл до Майкова. «Осень» показалась длинной, но я её осилил.

Прочитав знакомый текст, я заметил, что стихотворение в учебнике сокращено почти наполовину. С одной стороны — радость: меньше учить. С другой — удивление. Почему урезали? Вспомнил вторую часть: она была печальной, говорила о завершении жизни. Думаю, авторы учебника не хотели «грузить» школьников строками вроде «Смерть стелет… жатву свою». По-моему, правильно сократили.

Повторив стих пару раз, я сунул учебник в портфель. Всё сделано — пора спать.

Тихо, чтобы не тревожить родителей, я вышел в коридор, снял со стены раскладушку. В комнате остановился — не помнил, куда её ставить. У дивана? Глупо. Тогда зачем раскладушка? Огляделся. Больше всего места — у окна. Там и поставил: удобно, никому не мешаю.

Приготовил все к утру. Придвинул к раскладушке стул с формой. Рядом с фуражкой — будильник. Шаровары и кофту — под стул. Посмотрел на ноги: обводки вокруг щиколоток — следы от грязных кед. Хорошо, что основную грязь смыл у Вовки, а то бы от мамы точно получил.

Улегся на скрипучую раскладушку — и сразу почувствовал, что чего-то не хватает. Конечно, кубика. За годы тренинга спидкубера он стал привычкой. Вспомнил, что кубик в секретном сундучке в спальне родителей — расстроился. Придётся засыпать без «соски».

Я лежал на спине и прислушивался к жизни за окном. По улице с шумом проезжали редкие машины. От их фар по потолку скользили уродливые световые блики. Слышалось цоканье каблуков по асфальту — прохожие проходили под окнами, переговариваясь и смеясь. Откуда-то издалека донесся гудок паровоза и перестук колес движущегося состава. Звуки железной дороги слились с шумом компании, чей-то пьяный хохот перекрыл звучный голос поющей женщины.

Когда подвыпившая компания достигла наших окон, я отчетливо разобрал слова песни: — «Ой-ёй, в глазах туман, кружится голова… едва стою на ногах, но я ведь не пьяна».

Мной вдруг овладело радостное чувство узнавания. Мне было так хорошо, как бывает только в детстве. Уличные звуки, блики, бегущие по потолку, свежий осенний воздух с запахом листвы, колышущиеся от лёгкого ветерка тюлевые занавески — всё это убаюкало меня.

Сквозь навалившуюся дремоту я услышал, как на раскладушку тихо запрыгнул кот. Пуня осторожно забрался ко мне на грудь, поудобнее устроился и включил свой «моторчик». От мурлыканья и кошачьего тепла я быстро заснул.

Глава 18. Дорога в школу. Пыточный понедельник

Меня разбудила громкая трель будильника. Не найдя кнопку, я накрыл его подушкой. Вставать не хотелось, но, вспомнив, что на всё про всё у меня 30 минут, вскочил и стал одеваться. Школьная форма была гладкой и легкой. Ремень — не помеха: армия научила, как с ним обращаться. Приведя себя в порядок, я пошел на кухню. Завтрак ждал на столе, к нему прилагалась подробная записка от папы.

Налив молока в кошачью миску, я направился в санузел. Маленькая комнатка вызвала у меня неподдельный интерес. Центром композиции был простенький унитаз с ржавыми подтеками. От него вверх к бачку шла полутораметровая труба. Из бочка свисала алюминиевая цепочка с белой ручкой. Потянув её вниз, я услышал шум извергающейся воды.

Слева, на расстоянии вытянутой руки, на стене висел фанерный ящик, набитый под завязку нарезанными кусочками газеты. Вытащив один, я прочитал:

О дорогах к счастью. Горячий разговор продолжал В комиссии сельской местнос ним внимательно слушали уча миссия выступления предста ладели Япония — Шоге Абе. Он зал о том, что болгарская дер шестнадцать лет назад люди голод, где основным орудием об социализме могучую сельхоззяйст

Ничего не поняв из газетной абракадабры, я пошёл в святая святых — ванну. У стены стоял тазик со стиральной доской. На стене — гирлянда прищепок. Стиральные атрибуты шестидесятых меня не удивили: первые отечественные машины появились позже.

Стандартная ванна, колонка. Над раковиной — прямоугольное зеркало, под ним полка: станок для бритья, пачка лезвий «Нева», помазок, одеколон «Тройной», коробка с зубным порошком «Мятный». В гранёном стакане — несколько щеток. Я выбрал поменьше. Потрогал — сухая и очень жёсткая. Вспомнил, как мама заставляла меня чистить зубы, а я придумывал отговорки.

Встав на цыпочки, я посмотрел в зеркало — кроме вьющегося чубчика ничего не увидел.

Многолетняя привычка взяла свое. Опустив щётку в пахучий порошок, я приступил к чистке. Операция заняла несколько секунд. Порошок забил зубы и плохо растворялся — пришлось тщательно полоскать рот. Не знаю, почистил ли я зубы, но мятный запах остался.

Прихватив портфель и фуражку, я вышел из подъезда. Поднял голову — небо было голубым, голубым. День обещал быть солнечным. Мне было так хорошо, что хотелось крикнуть: — Эй, люди, я вернулся в детство и стал маленьким!

Выйдя со двора на улицу Физкультурную, моя радость поубавилась. Я вспомнил вчерашний день и, кажется, понял, почему старики в мечтах возвращаются в детство. Им хочется внимания, которого так не хватает в старости. В детстве нас любят, опекают, есть кому пожаловаться, кто пожалеет. Есть мечты, и вся жизнь впереди. Мечты придают смысл. Каждый день приносит больше радостного, чем грустного. Плохое — забывается, хорошее — остается.

Школа была в десяти минутах ходьбы. Я шел, вдыхая свежий осенний воздух, и с удивлением смотрел по сторонам. Утром дороги были непривычно пустыми. Рядом шла сонная детвора, не обращая на меня внимания. Я был для них таким же, как они. Это успокаивало и придавало уверенность.

Хотелось бежать и подпрыгивать в такт шагам. Я остановился у водосточной трубы и с силой стукнул по ней ладонью. Труба ответила гулким эхом. Я радостно засмеялся.

Перед школой меня догнал Генка.

— Здорово, — сказал он запыхавшимся голосом. — Еле догнал. Кричу: «Юрка! Юрка!» — а ты ноль внимания.

Сегодня он выглядел посвежевшим и бодрым. В правой руке — портфель, в левой — маленький альбом.

— Должно быть, марки принёс, — догадался я.

И точно. Генка остановился, потянул меня к стенке дома.

— Вот, марки… принёс, — он вытащил блок. — Держи… как обещал.

На блоке — десять почтовых марок. Сверху рукой Генки было написано: «XVII Олимпийские игры в Риме. 1960. 10 шт.»

— Слушай, Ген, я забыл сказать тебе вчера, что уже не собираю марки… Оставь себе. Пойдём, а то опоздаем.

Генка машинально пошел за мной с открытым альбомом. Я повернулся:

— А портфель? Забыл! — сказал я, смеясь.

Он вернулся за портфелем. Когда догнал, я незаметно посмотрел на него. Он шёл, опустив голову, шмыгал носом.

— А знаешь, я вчера хотел убежать из дома, — сказал он дрожащим голосом.

— И куда бы ты убежал?

— На дачу. Пожил бы там… подождал, пока всё уляжется.

— Понятно. Дача — хорошо… но не надолго. Возвращаться всё равно придётся. Как Орден поживает?

— Нормально. Лежит в отцовской коробочке, — засмеялся Генка.

— Настрадался он… пусть отдыхает.

— А ты правда больше не собираешь марки? Или просто… пожалел меня?

— Правда, правда. Ты тут ни при чём.

Мы подошли к пятиэтажке с единственной подворотней в районе. Мне захотелось похулиганить — забежать, подкараулить кого-нибудь, выскочить, как Циклоп из пещеры, и напугать. И тут из глубины подворотни кто-то позвал:

— Эй, ре-е-е-б-з-я-я-я… иди сюда!

— Кто это? — спросил я.

— Ты чё, Теленка не узнал? — удивился Генка.

— Не признал сразу.

Мы подошли к худенькому мальчику.

— Чё звал? — спросил Генка.

— Я в школу не иду сегодня.

— Случилось что?

— Ты с луны свалился?

— Нет… с Венеры.

— Оно и видно. Забыл, что сегодня наш класс в «пыточный» идёт?

— Да ладно, кто сказал?

— Любка подслушала разговор классной с завучем.

Я прислушивался, не понимая, о чём речь.

— Ну, Теленок, лучше бы я тебя не встречал. Теперь буду сидеть и ждать, когда Зубниха припрется со списком.

— Тебе нечего бояться. Твоя фамилия в конце, да и зубы хорошие, не то что у меня.

— Ага, хорошие. На зырь! — Генка открыл рот. — Два дупла справа. То же мне… хорошие.

Наконец до меня дошло, что напугало ребят. Приехала Зубниха — нас ждут пытки. Вспомнилась голубая бормашина с ременной передачей и пыточное кресло. Неужели мне предстоит испытать это? Только не это.

Я разделял страх Теленка и Генки. Помнил, как дантистка приказывала терпеть — и мы терпели. Кричали, плакали, ненавидели ее, но терпели.

Конечно, Теленок испортил настроение, но не настолько, чтобы не идти в школу. К тому же, 3 «Б» будут вызывать в «пыточный» с понедельника.

Теленок был одним из моих друзей. Настоящее имя мальчика — Слава Акин. Ребята часто посмеивались над ним без всякой причины. Худющий, вечно голодный, он вызывал у меня жалость. Я часто заступался за него — может, поэтому он привязался ко мне и считал своим другом.

В дворовых играх он почти никогда не участвовал. Сидел в сторонке, наблюдал, иногда улыбался, но в игру не вступал. Его главным увлечением было собирание грибов — шампиньонов.

После летних обильных дождей Теленок выходил на свою «грибную охоту». На тротуарах вокруг нашего дома появлялись вздутия — он первым обратил внимание на эту странность. Причиной вздутий были шампиньоны, которые пробивались сквозь асфальт, разрушая его. Вот их-то он и выковыривал из расщелин — ловко, терпеливо, с азартом настоящего грибника.

Поскольку он был наполовину сирота — воспитывал его только отец, человек добрый, но слабый, который большую часть времени проводил либо на работе, либо у винного магазина — о своём пропитании Теленок должен был заботиться сам. Собранные грибы входили в его летний рацион: он жарил их на масле и ел с аппетитом, как настоящий гурман.

— Ладно, Славка, пока. Нам надо торопиться, а то на урок опоздаем, — сказал я.

Теленок расплылся в улыбке. По имени, кроме меня, его никто не называл.

Глава 19. Школа. 3 "Б"

Пятиэтажная районная школа из серого кирпича напоминала огромный корабль, окруженный красными хрущевками. Со стороны улицы Физкультурной ее обрамляла двухметровая чугунная ограда с декоративными пиками. Четыре каменных столба с бетонными шарами обозначали вход. Распахнутая калитка, когда-то просевшая под собственной тяжестью, давно не подлежала ремонту.

Мы поднялись по ступенькам на гранитную площадку с колоннами, поддерживающими балкон с тремя большими окнами. На фасаде, на уровне пятого этажа, красовались круглые бетонные барельефы Ломоносова, Пушкина, Горького и Маяковского.

Войдя через тяжёлую дубовую дверь, мы оказались в фойе. Посреди него, на треноге, стоял большой портрет Ленина с матерью. Под ним — надписи:

«Без матери нет ни героя, ни поэта» (Горький) «Доброму человеку может быть стыдно даже перед собакой» (Чехов)

У портрета стоял директор школы — Ефим Михайлович, мужчина лет тридцати. Его имя было известно каждому ученику. Под его руководством в школе появилось самоуправление, хор, конкурсы, туристические походы. В гости приезжали Д. Б. Кабалевский, Роберт Рождественский, Михаил Плетнёв.

Каждое утро Ефим Михайлович встречал учеников у входа — как родных.

Поздоровавшись, Генка направился в правое крыло, я пошёл за ним. У лестницы взгляд зацепился за яркий плакат:

«Конкурс юных талантов. Смотр учащихся 3–4 классов состоится сегодня после третьего урока в актовом зале. Приглашаются все.»

На втором этаже Генка махнул «пока» и юркнул в дверь с табличкой «3А». Мой класс — «3Б» — был рядом.

Я вошёл с волнением. В этом помещении прошли восемь непростых лет. Почему непростых? Потому что есть два типа учеников: те, кто любит учиться, и те, кому это в тягость. Я — из второго.

Комната была залита солнечным светом. Высокие потолки, огромные окна, три ряда парт, учительский стол, доска с портретом Ленина над ней, стеклянные шкафы вдоль стены — всё казалось просторным и светлым.

Толчок в спину — и передо мной улыбающийся Витька.

— Здорово, тезка! Чего стоишь, как столб? Садись!

— Здорово, однофамилец! — ответил я и сел рядом.

— Ты что, с Петровым поругался?

— Нет.

— Тогда иди на своё место. — Он кивнул, и я понял, куда идти.

Едва сел — прозвенел звонок. В класс вбежал Вовка, плюхнулся рядом.

— Привет! Еле успел. Училку обогнал на повороте. — Он сунул фуражку в парту и вытер лоб рукавом гимнастерки.

Все расселись. Я начал мысленно перебирать одноклассников. Первый ряд: Наташа Кожевникова — лучшая чтица, Саша Морозов — самый крупный, Раечка — кукольное личико, фамилию не помню, Серёжа Рохлин — главный забияка. Две девочки — не узнаю, может новенькие? Мишка Фрид и Витька Машков — прилипала, вечно списывал. Позже узнал, что кто-то сдал за него экзамены в институт. На «камчатке» — Славка Вершина, гроза мелюзги.

Второй ряд: отличницы Галя Вительская и Лена Борщевская, красавчик Коля Золотарёв, Люба Садчикова — конькобежка, будущая чемпионка мира.

Когда дошёл до Нестеровой и Олеси Багмет, в класс вошла Нина Григорьевна — невысокая, пухленькая, с круглым лицом, в строгом чёрном костюме. Её бархатный голос и короткая стрижка завораживали. Все были в нее влюблены.

— Здравствуйте, ребята, — улыбнулась она.

Гремят крышки парт, все встают.

— Садитесь.

Она достала журнал, села за стол и начала перекличку — для меня это шанс освежить память.

— Откройте учебник русского языка. Найдите упражнение №25. Спишите предложения, вставьте пропущенные буквы.

В классе — тишина, слышен скрип перьев. Я заканчиваю одним из первых.

— Юрка, ты уже написал? — удивляется Вовка.

— Да.

— Дай списать.

Я двигаю тетрадь, прикрываясь рукой.

— Кашкин, почему не пишешь? — спрашивает Нина Григорьевна.

— Я уже написал, Нина... Григорьевна.

Она поднимает брови — черные, как у панночки Оксаны из «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Скрип стихает. Класс в шоке.

Учительница подходит, берёт тетрадь, проверяет. Я украдкой разглядываю ее — вблизи она ещё больше похожа на панночку.

— Всё правильно, Юра. Но одна описка и... очень грязно. Поставлю тебе пять с минусом.

По классу — гул удивления.

— Таня, собери тетради.

— А теперь — новая тема. — Она пишет на доске:

СКАЗУЕМОЕ

— Откройте страницу 18, посмотрите картинки, прочитайте предложения.

Первая: охотник целится в уток, рядом собака. Подпись: «Утки летят. Охотник стреляет.»

Вторая: мальчик бежит к плачущей девочке. Подпись: «Мальчик бежит. Девочка плачет.»

Учительница читает правило:

«Сказуемое — член предложения, обозначающий, что говорится о подлежащем. Отвечает на вопрос: что делает?»

— Повторяем вместе.

Ребята повторяют вразнобой. Нина Григорьевна смотрит по рядам, останавливается на Рохлине.

— Серёжа, на какой вопрос отвечает сказуемое?

— «Что делает?» — читает он.

— Хорошо. А что ты сейчас делаешь?

— Стою! — громко.

Смех.

— Тихо!

— Правильно, ты стоишь. А что ты делаешь?

— Ничего... просто стою, — неуверенно.

Смех усиливается.

— «Стою» — это подлежащее или сказуемое?

Рохлин мечется взглядом, ищет подсказку.

— Можно я прочитаю?

— Можно.

— «Сказуемое отвечает на вопрос: что делает?» — читает он.

— Значит, «стою» — это...

— Это... гм... я... что делаю? Я — стою. А... а что делает? Это выходит не я... а кто-то другой... что-то делает... правильно?

Класс взрывается хохотом. Звонок на перемену никто не слышит.

Глава 20. Алло - мы ищем таланты!

Мы выходим в шумный коридор. Я оглядываюсь, не зная, чем заняться. Ко мне подходит Вовка:

— Может, в «салки»? — предлагает он.

— Айда во двор, в футбол! — зовёт нас Димка.

К нам присоединяются Витька, Валька Иванов и Генка из 3 «А». Мы сбегаем по лестнице на первый этаж и через боковую дверь выскакиваем во двор. Присоединяемся к толпе школьников, носившихся по площадке. Старшеклассники прячутся за углом школы — у них свои дела. Оттуда клубится дым, будто от костра.

Магия движения захватывает. Мы носимся, толкаемся, кричим во всю глотку. Кто-то приносит футбольный мяч. Разбившись на две команды, начинаем матч. В самый разгар — звонок. Во дворе его почти не слышно.

— Звонок, звонок! — кричит Таня Жильцова. — Все в класс!

Она сегодня дежурная и волнуется за нас.

Мы срываемся и несёмся к школе. Я обгоняю длинноногого Вальку, перепрыгиваю через две ступеньки и первым влетаю на второй этаж. Вовка с Витькой — за мной. Добежав до двери, вбегаю в пустой класс и… «врезаюсь» головой в упругую грудь Нины Григорьевны.

Вовка, не успев затормозить, налетает на меня и отскакивает в коридор, как мяч. В дверном проеме появляются любопытные рожицы, но, увидев странную картину, тут же прикрывают дверь.

Удара я не почувствовал — учительская «подушка безопасности» сработала. После секундного столбняка Нина Григорьевна отрывает меня от себя и сердито смотрит сверху вниз. Ее лицо становится цвета вареной свеклы.

— После урока жду тебя в учительской, — чеканит она. — А теперь марш на своё место!

Поправив костюм, она открывает дверь:

— Тихо, по одному — в класс!

Ребята заходят притихшие, не понимая, что произошло. Последним входит перепуганный Вовка.

Когда наступает тишина, Нина Григорьевна говорит:

— Достаньте тетради, откройте и положите на край парты.

Она проходит мимо парт, бегло просматривая домашнюю работу. У моей задерживается дольше обычного. Весь класс затаил дыхание.

Закончив проверку, она садится за стол:

— Сегодня повторим пройденный материал: сложение, вычитание, умножение и деление. Откройте учебник на десятой странице. Начнем с задачи №78.

Она обводит класс взглядом:

— К доске пойдёт… Петров.

Вовка встает, бросает на меня укоризненный взгляд — будто я виноват, что его вызвали. В какой-то степени он прав: оказался нежелательным свидетелем моего столкновения с учительницей.

Шаркая ногами, он плетётся к доске, поправляет гимнастерку, берёт мел.

— Петров, записывай условие задачи, — диктует Нина Григорьевна:

— Три мальчика ловили рыбу. Один поймал 16 рыб, другой — на 5 меньше, третий — в два раза больше второго. Сколько всего рыб поймали мальчики?

— Сорок девять! — шепчу себе, решив задачу в уме.

Вовка пишет условие. Строчки ползут вниз, буквы налезают друг на друга.

— Решаем все. Кто справится первым — поднимите руку.

Класс углубляется в задачу. Я макаю ручку в чернила, начинаю писать. В паузах поглядываю на Вовку — он крутится у доски, как уж на сковородке. То влево, то вправо, надеясь на подсказку, то в потолок глядит, затылок чешет. Умора! Его бы в драмкружок — талант пропадает.

Стук в дверь. На пороге — старшеклассница:

— Нина Григорьевна, извините. Ефим Михайлович просит участников конкурса пройти в актовый зал на репетицию.

— Спасибо, Зина. Петров, садись.

Она обращается к старосте:

— Лена, напомни, кто от нашего класса выступает.

Лена встает:

— Саша Морозов с песней «Едет в лагерь наш отряд», Наташа Кожевникова со стихотворением Фета «Осенняя роза» и Олеся Багмет с украинским танцем.

— Хорошо, спасибо. Названные — в актовый зал, в распоряжение директора.

— Нина Григорьевна… — с дрожью в голосе говорит Олеся. — Я не могу сегодня выступать. У меня нет костюма. Руководительница запретила выносить его из Дворца пионеров.

— О-ле-е-ся! Где ты была раньше? Почему говоришь об этом только сейчас!?

— Я думала, что…

— Всё, садись. Саша и Наташа — идите в зал, вас уже ждут.

Нина Григорьевна расстроенно садится за стол. В классе повисает тишина.

— Ребята, кто хочет заменить Олесю?

— У нас только она одна в танцевальном кружке, — печально говорит Галя.

— А если не танец, а другой номер? Ну, смелее, ребята. Неужели у нас нет талантов?

Таня Нестерова, сидевшая на второй парте среднего ряда, поворачивается и пристально смотрит на меня. Потом начинает показывать руками что-то, напоминающее доение коровы. Я пожимаю плечами — не понимаю, что она от меня хочет.

— Таня Нестерова, ты что-то хочешь сказать?

— Да, Нина Григорьевна. Юра Кашкин умеет жонглировать.

— Точно! Он жонглировал у нас во дворе, и ему даже взрослые аплодировали! — подхватывает Рая, девочка с восковым личиком.

— Это правда, Юра? — спрашивает учительница.

Отпираться бессмысленно — против факта не попрёшь.

— Да.

— Ты готов сегодня участвовать в конкурсе?

— Я не знаю, Нина Григорьевна… Я попробую… только…

— Что только?

— Только… для моего номера нужен ассистент.

— Выбирай любого из класса.

Вовка толкает меня в бок:

— Бери меня, Юрок. Лучше не найдёшь.

— Можно это будет Вова Петров?

— Вова? Пусть Вова. Петров, не подведешь Юру?

— Не подведу, Нина Григорьевна.

— И ещё, Нина Григорьевна, мне нужно сходить домой за реквизитом.

— За «рэквизитом»? — учительница произносит слово с ударением на «э».

— Это… это предметы для жонглирования.

— Понятно. Иди, Юра, я тебя отпускаю. Только не задерживайся — тебя ждут в актовом зале.

Слово «рэквизит», непонятное многим, вызвало уважение у одноклассников. И это понятно: Сугробову для пения — просто рот разинуть, Кожевниковой — выразительно прочитать текст, а мне нужен «рэквизит». Без него я просто не смогу выступать.

Глава 21. Слава

Через две минуты я уже выходил из покосившихся ворот школы. Времени было в обрез.

Дома я сразу начал искать реквизит: булавы, мячи, кольца. Места они много не занимают — значит, где-то под одеждой. Шкаф? Комод?

На верхней полке шкафа — постельное бельё. Внизу, под одеждой — коробка из-под обуви со старыми письмами и рецептами. В мамином комоде первые три ящика — пусто. В последнем, самом глубоком — удача. Три полосатые деревянные булавы, завернутые в старое полотенце, рядом — кольца и мячи.

Перед возвращением в школу я опробовал реквизит. К моему удивлению, навыки сохранились. Закрывая ящик, заметил детскую кофточку с блёстками — мама сшила её для моего выступления. Решил взять и костюм — пусть будет ярко.

Оставалось найти сумку. В прихожей, рядом с двумя авоськами, висела хозяйственная. По запаху — «базарная». Отбив дух одеколоном «Шипр», я сложил реквизит и галопом побежал в школу.

У актового зала уже звучала музыка — конкурс начался. За сценой, в маленькой комнатке, собрались выступающие. Вовка был там тоже, взволнованно ходил, прислушиваясь к разговорам. Увидев меня, обрадовался:

— Наконец-то! Ты где был? Лёва тебя уже два раза спрашивал. Вон он — у кулисы.

Старшеклассник Лёва держал список выступающих и смотрел на сцену. Мы подошли. Мой номер — пятнадцатый. Волнение улеглось — времени на подготовку хватало.

Я выложил из сумки реквизит и куртку, пахнущую одеколоном. За второй кулисой было немного места — я пошел переодеваться. Вовка — за мной.

— Ты куда?

— За тобой.

— Мне надо переодеться.

— А-а-а… — сказал он и вернулся.

Куртка оказалась в самый раз. Я был единственным в концертном костюме — не считая школьных брюк. Все смотрели с завистью.

Вовка взял булаву, поскреб краску, оценил вес.

— Вовк, положи булаву и садись.

Он послушно сел.

— Слушай внимательно. Перед выходом я кладу на стул кольца и булавы. Как только объявят мой номер — выхожу, работаю мячами. Потом поворачиваюсь к кулисе, по одному мячу бросаю тебе. Ты ловишь, кладешь на стул и бросаешь мне кольца.

— А если мячи покатятся?

— Откуда?

— Со стула.

— Тогда на пол.

— А если на сцену?

— Брось в сумку или засунь за гимнастерку. Усек?

— Усек!

— Всё быстро, без остановок — иначе номеру каюк!

— А кольца — все сразу?

— Нет. Сначала два, потом третье и четвёртое. Понял?

— Понял. Сначала два, потом по одному.

— Дальше — я возвращаю кольца, идут булавы.

— Не, Юрок, с булавами без тренировки не получится!

— Верно. Пойдем в коридор — порепетируем.

С мячами и кольцами Вовка справился сносно. А вот булавы — беда. Они падали, гремели. Нас попросили вернуться за сцену. До выхода — несколько номеров. Надо было что-то придумать.

— Придумал! После колец я подбегаю к кулисе, мы быстро обмениваемся: ты — кольца, я — булавы.

Вовка обрадовался и успокоился.

Подошёл Лёва:

— Кашкин, твой выход через два номера. Музыка нужна?

Я кивнул. Музыка задает ритм.

Мы перенесли стул в кулису, разложили реквизит. Вовка стоял бледный, с капельками пота на носу, не мигая смотрел на Кожевникову. Наташа читала Фета, широко открывая рот, вытягивая губы, жестикулируя. Хлопали ей не очень.

Морозов пел заразительно — понравился всем, даже Вовке.

Наконец, Лёва объявил:

— С жонглёрским номером выступает ученик 3 «Б» — Юра Кашкин.

Он сел за пианино, заиграл марш из кинофильма. Я бойко выбежал на сцену, как цирковой артист, жонглируя двумя мячами. Сделал проходы, вышел на середину, подбросил мяч, развернулся на 360°, добавил третий. «Солнышко» и «Каскад» — без ошибок. На «Круге» один мяч выскользнул, но я подбил его ногой, поймал — эффектно завершил трюк.

Повернулся к кулисе — Вовка стоял в вратарской стойке. Ловко поймав мячи, бросил их в сумку… и схватился за булавы. Дальше всё пошло не по плану.

Он стремительно выскочил на сцену, сунул булавы мне в руки и скрылся. Зал оживился — Вовку приняли за участника номера, добавившего веселую нотку. Я подыграл — понял, это не последний его выход.

Так и вышло. Отработав булавы без помарок, я повернулся — передо мной стоял Вовка с четырьмя кольцами. «Обмен» получился грязным: булавы вываливались, он их поднимал, они снова падали. Вовка ползал по полу, собирая их. Выглядело это смешно — почти профессионально. Готовый клоунский номер. Зал смеялся. На фоне Вовкиной неуклюжести моё выступление только выигрывало.

Трюки с кольцами прошли чисто. Я вбросил четвёртое, но одно кольцо выскользнуло и покатилось к зрителям. «Провал», — мелькнуло в голове. Но Вовка снова выручил. Как чертик из табакерки, он выскочил, в прыжке ласточкой проехал на животе и остановил кольцо у самого края сцены — под громкие аплодисменты.

Мы обнялись, как партнёры, поклонились и скрылись за кулисой. Зал долго аплодировал. В комнатке нас поздравляли.

«Не было бы счастья, да несчастье помогло», — подумал я. А счастлив был по-настоящему — ещё и потому, что благодаря выступлению визит в учительскую сорвался. По взгляду Нины Григорьевны я понял: прощён окончательно и бесповоротно.

Глава 22. Сивая

Вернувшись из школы, я почувствовал сильную усталость. День выдался насыщенным, эмоции — через край. Хотелось отдохнуть. К тому же я проголодался, поэтому сразу пошёл на кухню. Выбор был скромный: кефир с батоном и вчерашние макароны.

Пуня, свернувшись клубком, сладко спал на диване. Можно было бы последовать его примеру, но я решил не расслабляться. Лучший отдых — это работа. Сел за домашку. На всё ушло полчаса.

Повесив школьную форму в шкаф, облачился в дворовую униформу — шаровары, курточку и старые кеды — и пошёл во двор.

На площадке несколько ребят играли в какую-то игру. Я подошёл. В руках у них были палки. В центре очерченного квадрата стояла деревяшка, похожая на городок. В стороне маячил Генка.

— Играть будешь? — спросил Витька. После моего выступления он явно стал меня уважать.

Играть хотелось, но я не знал правил, поэтому решил сначала присмотреться.

— Неохота, — сказал я и отошёл.

Витька подошёл к линии, прицелился и метнул палку — промах. К черте вышел долговязый мальчишка с оттопыренными ушами. Его палка была длиннее. Он долго целился — и не зря. Городок отлетел далеко.

— Клек спать лёг! — закричал он и, согнувшись крючком, побежал за палкой. За ним — Витька. Генка поднял клек и поставил обратно. Тот повалился. Генка снова поставил, но было поздно — игроки уже стояли за чертой.

Игра повторилась. Теперь бросали с средней линии — оба промахнулись. Вдруг Витька сорвался, подбежал и со всей силы пнул клек.

— Клек, спать лёг! — заорал он.

— Так не честно! — завыл Генка и врезал Витьке пендель.

— Честно! Ты не сказал: «Клек, спать лег!»

— Я хотел, но не успел. Ты, жлуда, Колупай!

— Хватит базарить, — вмешался Долговязый. — Давай я буду водилой!

Игра продолжилась.

Мне расхотелось играть. Я направился к скамейке. Местечко оказалось удобным для наблюдения. Справа — стол доминошников, слева — игровой пятачок. Когда за столом вспыхивали страсти, я поворачивался туда. Когда кричали на площадке — смотрел туда. Когда везде наступало затишье — наблюдал за тропинкой.

И вот, в очередной паузе, на тропинке появилась ОНА. Я сразу узнал её. Память хорошо сохранила образ. Как и тогда, она шла, подпрыгивая, размахивая портфелем и что-то напевая.

Я смотрел на приближающуюся школьницу и не знал, что делать. Быть наблюдателем или заговорить? Шанс был — глупо упустить.

Когда она подошла ближе, я встал и преградил путь:

— Стой! Пароль!

Она отпрыгнула, прижав портфель к груди:

— Ка-какой… пароль?

— Назови секретное слово — и можешь пройти.

— Никакого слова я не знаю, и двор не ваш, а общий! Пропусти, а то закричу!

Такого напора я не ожидал.

— Кричи! Никто не поможет. Без пароля — в обход.

Она огляделась. Помощи ждать неоткуда. По насупленным бровям и злым синим глазам я понял — не отступит. Оказывается, я её совсем не знал. Мы учились в разных классах, встречались на переменах, но после той встречи во дворе больше не общались.

— Если не пропустишь — пожалуюсь папе. Тебе не поздоровится!

— Напугала…

— А ты знаешь, кто мой папа?

— Кто?

— Главный милиционер города!

— И что?

— Посадит тебя в тюрьму!

— За что?

— За то, что не даёшь пройти!

— Не посадит!

— Почему?

— Маленьких не сажают!

— Сажают!

— Не сажают!

— Сажают, сажают, сажают!

Я хотел возразить, но она оттолкнула меня и попыталась проскользнуть. Я вцепился в портфель.

— Пусти, рыжий!

— Не пущу!

— Рыжий!!!

— А ты… сивая!

— Я не сивая! Сам ты сивый!

— Я шатен. Отличнице стыдно не знать, кто такая «сивая».

Она замерла.

— Сам не знаешь.

— Знаю.

— Кто такая… с-и-и-вая?

— Красивая лошадь с белокурой гривой!

— Лошадь?! Я — лошадь?! Сам ты лошадь! Отдай портфель, а то укушу!

Она нагнулась к моей руке, но я резко дёрнул портфель — он оказался у меня. Мы молча смотрели друг на друга.

— Верни портфель… — сказала она жалобно. На глазах блеснули слезы. — Что я тебе сделала?

Мне стало жалко её. Я протянул портфель. Она взяла его и медленно пошла обратно.

— Эй… Таня! — окликнул я.

Она повернулась, удивлённо посмотрела:

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Я всё про тебя знаю.

— Всё?

— Всё.

— Всё, всё, всё?!

— Всё, всё, всё. Фамилия — Васильева. Учишься в 3 «Д». Новенькая.

— Это все знают!

— А хочешь — скажу, где ты живёшь?

— Скажи.

— Дом 89, третий подъезд, четвёртый этаж. А папа твой — не милиционер, а военный!

Она подошла ближе:

— Ты следил за мной? Зачем?

Мне стало стыдно. Я покраснел и промолчал.

— А я тоже знаю твоё имя. Юра. Фамилия смешная — Кашкин.

Теперь я удивился:

— Откуда?

— Ты сегодня выступал с другим мальчиком. Я хлопала вам дольше всех.

Мне стало приятно, что она запомнила нас.

— Юра… — сказала она тихо. — Пропусти, пожалуйста. Мама ждёт.

Не знаю, что со мной произошло. Сердце забилось от жалости и нежности. Я был готов не только пропустить, но и проводить её.

— Ладно, иди, — сказал я и отошёл.

Сивая медленно прошла мимо — и вдруг припустилась бегом. Бантики на её голове подпрыгивали, как две белые бабочки.

Когда она скрылась за углом, мне стало так грустно, будто я навсегда простился с чем-то очень дорогим.

Глава 23. “Матроска”

И тут появился Теленок.

— Ты чё не играешь в клек? — спросил он.

— Неохота.

Он сел рядом. Мы молчали, каждый думая о своём.

— Хочешь хавать? — вдруг спросил он.

— Есть, что ли?

— Ага.

— Не так чтобы сильно…

— А я хочу. Я всегда хочу хавать. Пошли в «Матроску» — пюрешку пожрём!

— Пюрешку?

— Ага! С подливкой и черняшкой, — мечтательно сказал он и сглотнул слюну.

— У меня денег нет.

— У меня есть двацунчик. На две порции хватит. Идёшь?

Есть мне не хотелось, но чтобы не обидеть Теленка, я согласился.

Общественная столовая «Матроска» находилась на улице Матросова, в пяти минутах ходьбы. В это время дня она пустовала. Заняты были два столика. У ближнего к раздаче сидела толстая повариха в белом халате не первой свежести. Подбоченившись, она с умилением смотрела на мальчика лет семи, шумно хлебавшего щи. В глубине зала, за угловым столиком, сидели два мужика. На их столе — винегрет, хлебница и два граненых стакана. В столовой пахло кислой капустой и жженой кашей.

Теленок взял алюминиевый поднос, положил на него две вилки с загнутыми зубьями.

— Две порции пюре с подливкой, — пропищал он.

Раздатчица улыбнулась постоянному клиенту. Привычным движением зачерпнула половником жидкую картошку, вывалила на тарелки, размазала по поверхности. Сверху щедро налила коричневую подливку. Теленок облизнулся. Поставив тарелки на поднос, он взял два стакана, подошёл к бочке с надписью «чай» и наполнил их тёмной жидкостью. Я стоял рядом, наблюдая.

— Юрок, помоги донести, — попросил он.

Я осторожно донёс тяжёлый поднос до ближайшего стола. На нём — хлебница с тонко нарезанным чёрным хлебом, солонка и баночка с горчицей, из которой торчала палочка от эскимо.

Теленок тщательно перемешал подливу с картошкой, взял кусок черняшки, намазал горчицей, откусил и зажмурился от удовольствия.

— Вкуснотища! — с придыханием сказал он и с жадностью набросился на пюре.

Я тоже намазал хлеб горчицей, откусил — и чуть не задохнулся. Из глаз потекли слёзы.

— Ух, крепка горчичка, — сказал я, закашлявшись.

— Эх, если бы к пюрешке ещё котлету за 12 копеек…

— То тебя бы за уши отсюда не вытащить, — пошутил я.

— Ага, — сказал Теленок, прихлёбывая чай.

Он нравился мне всё больше.

— Слушай, хочешь мою порцию?

— Хочу! А… а как же ты?

— Я поел дома.

— Ну, тогда ладно, — сказал он, быстро передвигая тарелку к себе. Намазал второй кусок хлеба и снова набросился на еду. Я молча наблюдал. Хлеб он держал четырьмя пальцами, указательный — с порезами — был оттопырен.

— Где палец порезал? — спросил я.

— А то не знаешь. В кружке, конечно, — сказал он, вытирая нос свободной рукой.

А ведь точно. Был такой кружок — «Умелые руки». В подвале первого подъезда, в уютной квадратной комнатке. Раз в неделю мы с Теленком приходили туда и выпиливали лобзиком из фанеры фигурки. Сначала — рисунок по кальке, потом — выпиливание. Руководил кружком Иван Иванович Гусаков — добрейший человек. Терпеливо учил нас технике. Самым трудным было выпиливать круги, эллипсы, параболы. Пилка ломалась, корябала, иногда резала пальцы. У Теленка — чаще других.

Когда фигурки были готовы, переходили к выжиганию. Нагретым паяльником обводили рисунок. Перед каникулами лучшим кружковцам вручали бесплатную путёвку в городской лагерь.

Мы вышли из «Матроски». Теленок, поглаживая живот, сказал:

— Ништяк поел. Айда во двор?

— Айда!

Глава 24. Пугач

Двор, заполненный людьми, гудел как улей. Все были чем-то заняты. Около детского сада ребята играли в «штандер», у гаражей — в «вышибалу», в середине двора, где сушат белье, — в волейбол, на площадке — в футбол, между домами, на дороге — в «резиночку» и «классики».

На скамейках перед подъездами взрослые «играли» тоже, но в свои взрослые игры: лото, домино — или просто грызли семечки и судачили обо всём.

Недалеко от трансформаторной будки я заметил Димку с Витькой и ещё одного мальчишку. Мы с Теленком направились туда.

Димка, сидя на корточках, держал скобу, которой крепят водосточные трубы к стене здания. На неё была насажена медная трубка.

— Теперь, Гуща, держи крепче! Не боись! Всё будет нормалёк.

Димка с размаху ударил куском кирпича по трубке. Кирпич разлетелся на мелкие кусочки. Гуща с криком отдернул руку и подул на пальцы.

— «Не боись», — передразнил он Димку. — Пусть, вон, Витька держит.

— Это без пользы. Кирпич не годится. Только пугач испортим и всё, — сказал он. — Молоток нужен.

К нам подошёл белобрысый мальчик с куском чёрного хлеба, посыпанного сверху сахаром.

— Серый, сорок восемь — половинку просим, — сказал Гуща.

— Сорок один — ем один! — вяло ответил Серый и откусил большой кусок.

— Первое слово дороже второго!

— Я до тебя сказал.

— Жлуда ты, Серый, и жмотина!

— У кого дома есть молоток? — перебил их Витька. — Гуща, у тебя отец слесарем работает?

— И чё?

— Чё-чё через плечо. Тащи молоток.

— Ага, как же! Жди! Молоток папкин. Знаешь, он мне за него что сделает?

— Чё хочешь за молоток? — спросил Димка.

— Спики!

— На, не ной, — Димка вынул из кармана коробок спичек и кинул его Гуще.

Я вспомнил: Гуща — это Славка Гущин, «директор костров». Он мог разжечь костёр с одной спички даже в дождь.

Димка рассматривает согнутый гвоздь, примеряет к нему резинку. Достаёт несколько спичек и соскабливает с них серу. Витька достаёт кусочек чёрной смолы, суёт в рот, жуёт.

— Юрок, хочешь вар? У меня его много.

— Нет, не хочу. Его потом из зубов не выковыришь.

— Это точно, — ухмыляется Витька.

— Вить, дай мне кусочек, — просит Теленок.

— Держи.

Теленочек суёт вар в рот и начинает шумно жевать.

Запыхавшись, возвращается Гуща.

— Хорошо, что дома никого нет! — говорит он.

Димка берёт молоток, взвешивает на руке.

— Полегче не мог найти?

— Какой есть, такой и принёс.

— Ладно, сойдёт.

Димка несколькими ударами расплющивает конец трубки, сгибает под прямым углом, вставляет гвоздь и прилаживает резинку. Ударяет шляпку гвоздя о кирпич — конец соскакивает и с ударом входит в глубь трубки.

— Ништяк получилось! Теперь под взорвём.

Он сыпет серу внутрь трубки, приводит пугач в рабочее положение, бьёт шляпку гвоздя о кирпич. Громкий хлопок, похожий на выстрел, эхом облетает двор. Сильно пахнет серой.

Выстрел привлекает внимание пацанов. С площадки к нам прибегают Вовка с футбольным мячом, Шурка Иванов с братом.

— Класс! Дашь позыкать? — просит Вовка.

Димка протягивает ему пугач.

— Еще тепленький! А стрельнуть?

— Не здесь. Щас кипиш поднимут, — говорит Димка, указывая на переполошившихся женщин у подъезда.

— Ребзя! Погнали на стадион в футбик играть! Постучим по настоящим воротам с сеткой. А? — предлагает Вовка, поигрывая мячом.

Возражений нет. Чтобы избежать ругани, мы идём не через двор, а вокруг дома.

Глава 25. "По газонам не ходить!"

Стадион «Крылышки» был памятен мне с детства. Он находился недалеко от школы, напротив парка Калинина. Я часто вспоминал его — именно там я впервые начал играть в детской команде. Теперь стадиона давно нет. На его месте стоит многоэтажное безвкусное здание.

Кроме футбольного поля, на «Крылышках» была хоккейная коробка, площадка для городков и узкое одноэтажное здание, чем-то напоминавшее барак. В нём располагалась дирекция стадиона, комната для байдарочников, подсобки, раздевалки и маленький спортзал для боксеров.

— Пацаки, на стадик зайдем через лаз в заборе, чтоб Петрович не засек! — предложил Димка.

Никто не возражал.

Сторож Петрович был инвалидом войны. На обожженном лице с прожилками — маленькие водяные глазки. Рот перекошен, в уголках губ скапливалась белая слюна. Левая рука с вывернутой кистью была прижата к телу. Одна нога — укороченная. При ходьбе он переваливался, как уточка. Летом носил солдатскую гимнастерку и брюки, осенью — телогрейку, зимой — затертый до дыр полушубок и валенки. Петрович много лет охранял стадион от набегов детворы и следил за порядком.

На наше счастье футбольное поле пустовало. Тренировок и игр не было. Мы спрятались за трибуной.

— Верняк, Петрович сидит в каморке у окна, — сказал Вовка.

Из всех нас в футбол по-настоящему могли играть я, Вовка, Димка и Серый. Остальных мы называли «колунами».

— Теленок, Гуща, Шурка, Тюля и Витька — на стреме за воротами, — скомандовал Димка.

— Я тоже хочу постучать по воротам! — запротестовал Витька.

— Будешь мяч подавать, если кто промажет. Пацаны, — обратился он к остальным, — как увидите Петровича — кричите громче и ломитесь к забору. Поняли?

Ребята закивали. Рисковать никто не хотел.

— Ну чё, ребзя, рванули! — сказал Вовка.

«Постучать» в настоящие ворота с сеткой означало выбежать на поле и как можно точнее бить мячом в ворота до появления Петровича. Потом — удирать во все лопатки к двухметровому забору, на который не каждый мог вскарабкаться с первого раза. Была и запасная дорога — добежать до углового туалета, за которым находился секретный лаз.

Обычно до появления сторожа мы успевали нанести по воротам пять–шесть ударов. Но в этот раз всё пошло не так. По одному разу ударили Димка, Вовка и я. Серый промахнулся. Пока Витька возвращал мяч, из здания вышел Петрович.

— Атас, ребзя! Петрович канает! — закричал Теленок.

Ребята бросились к забору.

— Успеем ещё по удару! — скомандовал Димка и точно пробил по воротам. Быстро вернул мяч мне. Я разбежался, чтобы нанести удар, но Серый оттолкнул меня и резаным пробил мимо.

— Пацаны, уходим! Петрович близко! — заорал Димка.

Я оглянулся. Петрович переваливался по беговой дорожке. Вовка схватил мяч, собрался бежать.

— Вовка! — крикнул я. — Накати в последний раз!

Вовка паснул щеточкой мне на выход. Я разбежался и сильно пробил. Подбежал к сетке и оглянулся. Петрович был уже на середине поля, в руке — городошная бита. Он угрожающе размахивал ей и приближался иноходью.

Мне захотелось ещё раз ударить. Добежав до одиннадцатиметровой отметки, я поставил мяч на белый кружок и, без замаха, пыром ударил. Мяч пролетел над перекладиной.

Петрович был совсем рядом. Из его груди вылетали булькающие звуки. Я рванул к забору, но между штангой и металлической опорой наткнулся на веревку футбольной сетки. Ноги взлетели вверх, и я грохнулся на землю. Боль пронзила спину. Крики ребят затихли, всё поплыло перед глазами. Я пытался сесть, но тело не слушалось. С трудом повернувшись на бок, я увидел Петровича в нескольких метрах. Его потное перекошенное лицо не предвещало ничего хорошего. Паника охватила меня.

Встав на карачки, прижимая руки к животу, я пополз от ворот. Ко мне подбежали Вовка с Димкой, подхватили под руки и потащили к забору. Боль отступила, я выпрямился и пошел сам. Понимая, что на забор не заберусь, трусцой побежал к лазу, где ждали остальные.

Мы вылезли наружу, пробежали вдоль забора и, остановившись, припали к щелям в досках. Петрович переваливался обратно к зданию.

«А ведь он мог меня огреть палкой, но почему-то замедлил ход, давая мне подняться и доковылять до забора», — подумал я. «Это всё было наигранно. Не может искалеченный войной человек быть таким озлобленным к детям. Он просто пугал нас, как пугало пугает ворон в огороде».

Я смотрел на ребят, которые болтали обо всём, но только не о том, что случилось со мной на стадионе. Это — обычная детская жизнь, полная экстрима, как бы сказала теперешняя молодёжь.

Когда мы подошли к парку Калинина, я отстал. Боль в спине утихла, а вот шишка на стриженом затылке заметно увеличилась. Как скрыть её от мамы — не знал. Не хотелось очередного маминого расследования. Оставалось переждать и что-то придумать.

— Юрка, ты чё отстал? — крикнул Вовка, повернувшись ко мне.

— Идите, я вас догоню!

Глава 26. Город, которого нет

Я сел на ближайшую скамейку и стал думать, как лучше убить время до вечера. Напротив парка простирались частные домики с садами. Весной, когда зацветают деревья, белое поле цветов доходит до железной дороги. Запах от цветущих садов — умопомрачительный. Сейчас я тоже улавливал аромат, только не цветов, а яблок и вишен. Летние сорта уже отошли, но остались осенние — мои любимые. Они ещё вкуснее и слаще. Темно-бордовая перезрелая вишня «Владимировка» тает во рту, а антоновские яблоки пахнут так, что кружится голова.

Я решаю совершить кругосветку по «историческим» местам. По-моему, это то, что мне сейчас нужно. Встал со скамейки и пошёл в противоположную от дома сторону.

Дошёл до рыбного магазина «Дары моря», около которого на газоне расположились любители жигулевского пива. Початая трёхлитровая банка стояла на ящике. Подвыпившие мужики громко о чём-то спорили.

По соседству с магазином находилась известная в городе школа с немецким уклоном. Футбольную команду этой школы мы называли «немцами», а когда проигрывали — «фашистами». У них был классный нападающий — Яша Кац. В семнадцать лет его приглашали в команду мастеров. Он отказался, поступил в авиационный институт и забросил футбол. А жаль.

Спешить мне было некуда, и я зашёл во двор, где жил мой кумир. Хотелось увидеть его. Узкое футбольное поле, тянувшееся вдоль забора детского сада с самодельными воротами, пустовало. Несколько ребят у гаражей играли в «стеночку». Яши среди них не было.

Пройдя несколько двухэтажных домов жёлтого цвета, я вышел на главную площадь нашего района — с самым большим Дворцом Культуры в городе. В нём было три зала: театральный, кинозал и спортивный. Напротив Дворца несколько рабочих размечали клумбу. Меня это удивило — на этом месте должен был стоять памятник Кирову. Видимо, его поставили позже.

Дворец выглядел безлюдным. Перед входом стояло несколько грузовиков с ящиками и стройматериалами. Я решил заглянуть внутрь. Массивная дубовая дверь пахла свежим лаком. С трудом открыв её, я вошёл. У стены слева рабочий на лесах возился с лепниной. Сильно пахло краской. Я понял, что Дворец ещё не открыт — он в стадии завершения.

Напротив входа, по центру, красовался огромный витраж с Ильичом. Справа и слева — сцены труда рабочих и крестьян. На потолке — авиационно-космическая тематика: от Икара до караванов ракет.

За Дворцом, в глубине заросшего кустарником и старыми тополями сквера, я наткнулся на деревянный кинотеатр «Сокол», в народе прозванный «клоповником» — из-за множества клопов, живущих в креслах. Кинотеатр построили после войны. Летом, чтобы не задохнуться от жары, в зале открывали все двери. Этим пользовались смекалистые безбилетники, которые незаметно проникали внутрь и бесплатно смотрели кино.

От «Сокола» я повернул на широкую улицу Победы с трамвайной линией посередине. На левой стороне — импозантные сталинские пятиэтажки, на правой — двухэтажки, построенные пленными немцами. Идя по многолюдной улице, я смотрел на лица «шестидесятников», о которых когда-то писали в газетах как о «людях социализма с человеческим лицом». Лица и правда были человеческие — добрые, улыбчивые, с лёгким налётом гордости. Думаю, у многих ещё не прошла эйфория от первых полётов в космос Юрия Гагарина и Германа Титова.

Парк «Родина» я узнал сразу. Он почти не изменился. Широкая аллея, рядом — за высоким чугунным забором — памятная танцплощадка. На противоположной стороне, в уютной большой беседке — место для тихих игр, где по вечерам собираются лучшие шахматисты города. Сейчас здесь немноголюдно. В центре парка — простенький фонтан, в котором плещутся несколько мальчишек.

После парка я повернул направо, дошел до центральной больницы, окруженной диким парком. На аллеях мелькали люди в больничных халатах и посетители. За старым зданием находилось «Больничное озеро», заросшее камышом и кустарником. За озером раскинулся большой совхозный яблоневый сад.

Обойдя его кругом, я вышел на улицу Ново-Вокзальную, спустился по ней вниз и оказался у автомобильного магазина. В полупустом помещении, кроме велосипедов и двух выставочных мотоциклов, ничего не было. Владельцев автомобилей тогда можно было пересчитать по пальцам. В нашем дворе их было два.

Первый — ветеран труда на пенсии, у которого был «Москвич 400У», стоящий у второго подъезда. Заводился он раз в неделю, когда хозяин собирался ехать на дачу. Второй — лётчик-испытатель, владелец серой «Волги». Его машину мы видели еще реже — раз в месяц, когда он «выгонял» её из гаража, чтобы помыть. На это действо собирался смотреть весь двор.

В «Автомобильный» мы ходили всем двором как в музей. Долго стояли у витрин, рассматривая немногочисленные детали к мотоциклам и велосипедам. В небольшом фойе стояло два мотоцикла ИЖ: один с люлькой, другой — одиночный. Потрогать волнующе пахнущий резиной и маслом мотоцикл было пределом мечтаний. А если кому-то удавалось незаметно посидеть на кожаном сидении или забраться в люльку — что категорически запрещалось — это было из области несбыточного счастья.

Глава 27. Флоксы для мамы

В сумерках двор казался пустым. Недалеко от гаражей, у небольшого костерка маячила фигурка «директора костров» — Гущин. Небольшая группа ребят сидела в беседке, откуда доносилось треньканье гитары и душераздирающие вопли Базиля:

Бледной луной озарился

Старый кладбищенский двор.

И над могилой сырою

Плакал молоденький вор:

"Мама, милая мама,

Зачем ты так рано ушла?

Свет белый покинула рано,

Отца-подлеца не нашла?

Тихо, чтобы не привлекать внимания, я подошел к Вовке.

— Ты где был? Тебя мать искала, — зашептал он. — Что ты ей сказал? — Сказал, что ты играешь в футбол в соседнем дворе. — Молодец! — похвалил я Вовку. — Как шишка, болит? — Терпимо.

Я пощупал затылок — боль была еле ощутимой, да и шишка уменьшилась. Мне понравилась Вовкина забота. Он был благодарен за то, что я взял его в ассистенты сегодня. Я не стал задерживаться и направился домой.

У подъезда никого не было. Видимо, лотошники взяли отдых. Я присел на скамейку, чтобы придумать «правдивую» историю, где я пропадал, но как назло — ничего путного не приходило в голову. Пришлось остановиться на Вовкиной версии.

Вечерний воздух был насыщен запахом душистого табака и флоксов. Вспомнилось, что флоксы — любимые цветы мамы. «А что если нарвать маме цветов? Может, не будет ругаться?» Я огляделся — вокруг никого. Пригнувшись, перелез через низкий штакетник и по-пластунски дополз до середины клумбы. Лёг на спину, подложил руки под затылок и стал смотреть в звёздное небо.

Астрономию я знал плохо, просто смотрел в небо в надежде найти Большую и Малую Медведицу. Помнится, по легенде Зевс сначала превратил нимф в медведей, а потом за хвосты вытащил их на небо — это я ещё помнил. Большой ковш с хвостиком нашёл сразу. Вспомнилось, как в четвёртом классе на природоведении нам советовали провести линию от ковша вверх и найти яркую звезду. От нее — влево и чуть вниз — можно разглядеть меньший контур Малой Медведицы. У меня всё получилось.

Я лежал в середине клумбы, любовался небом. От запаха цветов кружилась голова. Такого блаженства я давно не испытывал. Готов был лежать всю ночь, вдыхать аромат и пялиться на звезды. Но вдруг рядом раздался мужской голос:

— Люба, надо подсоединить шланг к крану на кухне.

Я осторожно приподнял голову и увидел вчерашнего мужика, которого лотошники называли Борисом Ивановичем. Он стоял у окна, держа шланг. «Никак поливочный день сегодня, — подумал я. — Как всё некстати». Надо было убираться. Сорвав несколько красных пахучих флоксов, я пополз к штакетнику, незаметно вылез с газона, сунул цветы под курточку и, посвистывая, направился к подъезду. Проходя мимо Бориса Ивановича, поздоровался и юркнул внутрь.

Когда я вошёл в комнату, мама сидела за столом и подшивала воротничок на школьной форме. Рядом на стуле дрыхнул Пуня. Я положил перед ней цветы на скатерть.

— Это тебе, мам! Твои любимые… красные флоксы!

Сначала она обрадовалась, но, посмотрев на мои руки, которые я не успел вытереть об шаровары, спросила:

— Юра, где ты взял эти цветы? — Мне их… подарили. — Кто подарил? — строго. — М-м-м… Вальки Иванова мама. Она шла с дачи с цветами, и я попросил у неё несколько.

— Где ты был? Все ребята во дворе, а тебя днём с огнём не сыщешь. — Да я, мам, в соседнем дворе играл в футбол. — Что, тебе своего двора не хватает? — Не-е-е… хватает, конечно. Но там один мальчик так классно играет, что я не удержался и решил сыграть за его команду. Мы вдвоём, знаешь, сколько голов наколотили!

— В следующий раз скажи ребятам, где тебя искать. Иди на кухню — ужин на столе.

Я облегченно вздохнул. Перед тем как выйти из комнаты, оглянулся — мама, закрыв глаза, нюхала флоксы. На её лице блуждала улыбка.

Пока я ужинал, вернулся отец. Из их разговора я понял, что он был у дяди Юры — знакомого по старой квартире, который работал с папой в одном цехе. Дядю Юру в нашем доме называли «рукастым» — он мог починить любую вещь. У мамы забарахлила швейная машинка, папа отнес её дяде Юре, и тот починил. По тому, как папа громко нахваливал соседа, было ясно — починку они «обмыли». Мама не сердилась, была рада, что снова может шить.

После «отчёта» о проделанной работе отец пришёл на кухню, сел напротив меня и хитро подмигнул:

— Ну что, Юрашка, — так он звал меня ласково, когда хотел порадовать. — У меня для тебя тоже есть подарочек.

Он вытащил из кармана брюк три билета.

— Завтра у нас культпоход в цирк-шапито на вечернее представление.

— Вот здорово! Класс! Спасибо, пап!

— Спасибо не мне, а Петьке Подусову, председателю профкома. Это он удружил.

Мама тоже пришла на кухню. Она уже знала о завтрашнем «мероприятии» и была очень рада.

— Ты, сынок, уроки-то сделал? — вдруг спросила она.

Я, как и папа, отчитался о проделанной работе, похвастался школьными успехами и выступлением на конкурсе, чем очень обрадовал родителей. Отец долго не мог угомониться — затеял чай, уже ложечкой зазвенел, но мама вовремя отправила его в спальню, а мне предложила лечь пораньше. Что я и сделал.

Приготовив все к завтрашнему дню, я разложил раскладушку и улегся. Когда в спальне стихло, достал кубик Рубика и приступил к тренировке. Прогресс был налицо — пальчики работали чётко, я был доволен собой. После «четвертушки», спрятав кубик под подушку и вытянув ноги, почувствовал, как сильно устал. Вспоминая события прошедшего дня, я незаметно уснул.

Глава 28. Третьегодник Вершина

Проснулся я от громкого щебета воробьев за окном. День был солнечным, настроение — приподнятым. Такое бывает только в детстве, когда непонятно откуда взявшееся счастье переполняет сердце. Счастье, что нет забот, нет старческих болячек: нигде не колет, не ноют суставы, не болит спина. Это ли не счастье?

Мысленно подвожу итоги: за два дня я успешно адаптировался к физическим изменениям. Тело стало родным, ничего не беспокоит. Изменился словарный запас — всплыл давно забытый дворовый жаргон. Погружаясь в реальность, я начинаю смотреть на мир глазами десятилетнего мальчика. Хотя, если быть честным, не всё так гладко. Когда мысленно возвращаюсь назад — в будущее — на меня наваливается тоска. Я понимаю, что кубик Рубика для меня — билет в обратный конец.

Стоп! А где он?

Шарю руками под одеялом. Пусто. Смотрю под раскладушкой — кубик закатился под батарею. Вот он, родимый. Напугал меня до чертиков. Глядя на магический кубик, думаю, где его безопаснее хранить. Может, в сервант? Там уж точно никто не найдёт. Прячу кубик в шкафу, в коробке с вязальными спицами.

Смотрю на будильник — без двадцати восемь. До начала первого урока двадцать минут. Быстро, по-солдатски, одеваюсь, хватаю со стола пахучее яблоко, откусываю и кидаю в портфель. Нахлобучив фуражку, выбегаю из подъезда. По дороге вспоминаю расписание: «Чтение», «Внеклассное чтение», «Пение».

Вхожу в класс. Около окна, кружком стоят ребята. Посередине на полу сидит Вершина, рядом — Нестерова Таня. На руках у неё — черненький щенок. Таня нежно гладит его:

— Ух ты, мой хохесенький. А как его звать? — спрашивает она.

Третьегодник чешет рыжий затылок и неуверенно:

— Черныш… Точно, точно… Черныш!

— Ты, Вершина, врешь как всегда. Да и щенок-то вовсе не твой. Вон он от тебя как шарахается, — говорит отличница Наташа Кожевникова.

— Опять ты суешь нос в чужие дела. Смотри — схлопочешь, — угрожающе бросает Вершина.

— Ой, держите меня. Я прям дрожу от страха!

Звенит звонок. Ребята расходятся по местам. Таня держит щенка и не знает, что с ним делать. Видно — не хочется возвращать его грубияну.

Вовка протирает доску, аккуратно укладывает мел. Сегодня он дежурный. Закончив, вытирает руки об гимнастерку, бежит к двери, выглядывает, быстро возвращается:

— Идёт! — кричит он.

— Идёт, по крыше воробей, несет коробочку соплей! — громко декламирует Вершина, выхватывает щенка из рук Тани, подбегает к шкафу, кладёт его на нижнюю полку и закрывает дверцу.

Когда учительница вошла, Вершина уже сидел на «камчатке». Нина Григорьевна обвела взглядом притихший класс, поздоровалась, открыла журнал, начала перекличку. Тишина. Щенок не подает признаков жизни.

Мы с Вовкой переглянулись — скоро грянет скандал. Щенок не может сидеть тихо весь урок.

— Что-то вы сегодня тихие, ребята, — улыбнулась Нина Григорьевна.

Она подошла к доске, взяла мел, и тут — в полной тишине — дверь шкафа со скрипом приоткрылась. Оттуда вылез Черныш. Шатаясь, он прополз под нашими ногами, заковылял к доске, уселся и громко зевнул с лязгом зубов.

Нина Григорьевна прижала руку с мелом к груди, изумленно уставилась на щенка.

— Кто принёс щенка в класс?

Черныш жалобно заскулил, поджал хвостик и направился обратно к шкафу. Но внутрь не полез — подошел к Вовке и улегся у его ног. Вовка сидел не шелохнувшись.

— Так… всё ясно. Петров, это твой щенок?

— Н-е-е… не мой.

— Тогда почему он улегся у твоих ног?

— Не знаю, Нина Григорьевна.

— Ладно. Может, ты знаешь, кто его принес?

Вовка покосился на Вершину, который улыбался, сжимая кулак.

Мне знакома эта ситуация. Никто не сдаст верзилу третьегодника — страх быть избитым. У послевоенного поколения страх предать — на генетическом уровне. Вовка — не лидер, он хорош в стае. Я же, в теперешнем статусе, чувствовал себя свободно. Надо спасать Вовку и вывести Вершину на чистую воду. Пусть его снова ведут к директору, собирают педсовет, делают внушение родителям — и прощают до следующего случая. Так будет до пятнадцати лет. А пока он портит класс, подминает слабых и тянет всех на дно.

Когда вопрос прозвучал повторно:

— Кто принёс щенка?

Я поднял руку. В классе — мертвая тишина. Учительница стояла вполоборота к окну и не видела. Но Нестерова указала на меня.

— Ты что-то хочешь сказать, Юра?

— Да, Нина Григорьевна, — сказал я, вставая. — Щенка принес Слава Вершинский!

Класс взорвался. Кто-то осуждал меня за ябедничество, кто-то — одобрял. Я оказался единственным, кто не побоялся Вершину. Многие были его жертвами. Мне тоже доставалось. Все боялись жаловаться — он этим пользовался.

Я смело посмотрел на него. Он был красный от злости. Если бы не Нина Григорьевна — бросился бы на меня.

— Прошу всех замолчать! — строго сказала она. — Это правда, Слава? Встань, когда с тобой говорит учительница.

Вершина встал.

— Брешет он! Сам принёс щенка, а на меня сваливает!

— Во-первых, не «брешет», а «говорит». Во-вторых… Таня, ты что-то хотела сказать?

— Юра Кашкин сказал правду. Щенка принес Вершинский!

— Не верьте ей! Она всё врёт, чтобы выгородить Кашкина. Она… влюбилась в него!

Таня покраснела. Все ждали ее ответа.

— Сам ты врун и… трус, трус, трус!

— Я врун и т-т-трус, да? А кто вчера подарил Кашкину бирюзовый перстенек? Не ты ли?!

— Да, да, подарила! Что тут такого? Я уважаю Юру за внимание и храбрость! Он не трус, как… некоторые! — Таня обвела взглядом класс. — Он очень хороший… и нравится мне… вот! — Закрыв лицо руками, она выбежала из класса.

— Вершинский, почему ты так грубо разговариваешь с девочкой? Кто тебе позволил ее оскорблять?! — строго спросила Нина Григорьевна. — Иди, найди ее и приведи обратно.

Славка набычился и не двинулся.

— Я вижу, Таня была права, назвав тебя трусом.

— И вруном, — добавила Наташа Кожевникова. — Щенок вовсе не его!

— Это правда, Слава?

Вершинский опустил голову и молчал.

— Кто знает, чей это щенок? Наташа?

— Я не уверена, но видела его у Любы Снежиной из 5 «А». Она гуляла с ним перед уроком. Там же был Слава. Думаю, он отнял щенка и принёс в класс.

— Так это было? — строго спросила учительница Вершинского.

Тот криво усмехнулся, но промолчал.

— Наташа, возьми щенка, найди Снежину Любу и верни ей собаку. По дороге зайди в пионерскую и скажи вожатой Зине, чтобы она пришла в класс.

Когда Наташа ушла, учительница подошла к доске, взяла мел и написала:

«Николай Носов. Мишкина каша».

В дверь тихо постучали, и на пороге появилась старшеклассница.

— Вызывали, Нина Григорьевна?

— Входи, Зиночка. У меня к тебе просьба: я отлучусь на некоторое время, а ты прочитай ребятам рассказ Носова «Мишкина каша». Книга на столе.

— Хорошо, Нина Григорьевна.

Учительница подошла к двери и широко открыла её.

— Вершинский, на выход.

Вершина вылез из-за парты, взял школьную сумку и пошёл следом за учительницей.

Глава 29. Тайная броня.

— Куда это они пошли? — спросил Рохлин у Зины. — К директору, куда же ещё. Какой же ты глупый, Рохлин, — фыркнула староста Лена Борщевская. — А ты... ты толстая... жиртрест, жиртрест... э-э-э... — буркнул он и показал ей язык. — Рохлин, тебе не стыдно? Ты почти пионер, а ведёшь себя как первоклашка, — строго сказала Зина и села за стол, открыв книгу.

— Прошу всех успокоиться. Положите руки на парты и приготовьтесь слушать рассказ Николая Носова «Мишкина каша». Кто-нибудь читал?

Руки подняли несколько человек. Оксана Багмет — первая красавица класса — взмахнула рукой, стараясь привлечь внимание.

— Слушаю тебя, Оксана. — Я рассказ не читала, но видела фильм. Очень понравился. — И я, и я! — послышалось со всех сторон. — Фильм всем понравился? — Всем! Он такой смешной, — сказала Таня Карпова. — Мы с мамой так смеялись, что нам даже сделали замечание.

— Рада, что фильм вас впечатлил. Тогда так: я прочитаю рассказ для тех, кто не читал, а потом мы разыграем его по ролям. — Давайте сразу по ролям! — загалдели ребята. — Хорошо. Кто хочет читать по ролям?

Руки подняли больше половины класса. Я тоже. Фильм смотрел давно, но хорошо запомнил мальчика в главной роли.

— Сколько героев в рассказе? — Миша, Коля, мама Коли и соседка, — отчеканила Галя. — Верно. А ещё есть автор — я буду читать его реплики. А теперь выберем, кто будет Мишей. — Можно я? — спросил Рохлин. Ребята захихикали, но промолчали. — Ну что, отдадим роль Мишки Сереже Рохлину? — Он же читать не умеет, — сказала Жильцова. — Одно заикание будет. — Сама ты не умеешь! — обиделся Серёжа.

— Сделаем так: Мишу и Колю будут читать по очереди несколько человек. Я буду передавать книгу каждому.

Желающих оказалось человек десять. Книга была одна, и Зине приходилось передавать её по кругу. Это замедляло чтение, но было так весело, что к нам заглядывали ученики из коридора. Особенно смеялись над Рохлиным — несмотря на заикание и неправильные ударения, его чтение было эмоциональным и трогательным. Урок пролетел незаметно, и даже после звонка никто не спешил на перемену — обсуждали рассказ.

— Ну чего сидим? Все в коридор, мне надо класс подготовить, — сказал Вовка.

Ребята нехотя вышли. В коридоре кипела жизнь. Я встал у окна, не зная, чем заняться. Одноклассники смотрели на меня с уважением — благодаря мне можно было спокойно гулять, не опасаясь Вершины. Ко мне подошел Витька Колупаев.

— Ты чего скис? Руку не поднял, читать не рвался. Струхнул? — Да я стесняюсь. Начну заикаться, как Рохлин, — соврал я. — А вчера на конкурсе не стеснялся. Классно выступил, всем понравилось.

Я промолчал. Витька посмотрел на ребят, весело бегающих по коридору.

— Вершине теперь точно хана. Может, из школы выгонят. — Из-за щенка? — усмехнулся я. — Не, из-за драк. — Эх, Витёк, терпеть нам его ещё долго.

Он посмотрел на меня удивлённо.

— Ты сейчас... рассуждаешь как взрослый. Я это заметил, когда ты с милиционером говорил в кино.

Нас прервал Димка с тряпкой в руках.

— Эй, пацаны, во двор! В «Сипу» сыграем!

«Сипа» — странная игра. «Водила» должен попасть в кого-нибудь мокрой тряпкой. Тот, кого «подбили», берёт тряпку и гоняется за остальными. Все дразнят его: «Сипа, сипа, сипа!»

Мы спускались по лестнице и увидели капитана Полушкина. Он разговаривал с худым мужчиной в модном клетчатом пиджаке — похожим на нашего завуча. В руках у Полушкина был завернутый предмет, похожий на нож. Иногда у старшеклассников находили оружие, и тогда вызывали милицию. Похоже, это был такой случай.

— Смотри, Витёк, наш старый знакомый! — сказал я.

Витька побледнел и убежал наверх. Димка с ребятами выбежали во двор, а я остался. Хотел поздороваться с Полушкиным, но он был увлечен разговором. Вдруг из кабинета директора вышли Нина Григорьевна и Вершина. Славка был красный как рак. Милиционер с завучем зашли внутрь, а учительница строго указала Вершине на выход.

Я прижался к стене, не желая встречаться с третьегодником, но он заметил меня. Я пошёл в левое крыло, надеясь избежать столкновения. Он пошёл следом, не бегом — вокруг было много учеников.

Я поднялся на третий этаж, где учились восьмиклассники, надеясь, что он не решится напасть. Но он не отставал. Я понял: никто меня здесь не защитит. Надо дотянуть до звонка. Я спустился на первый этаж и забежал в столовую. Пахло вкусно. Две женщины готовили обед. На столе лежал алюминиевый поднос. Я схватил его — для защиты. Вспомнился вестерн с Клинтом Иствудом, когда герой прятал под одеждой металлический лист. Я сунул поднос под гимнастерку, застегнул ремень и вышел.

Вершина прятался за бюстом Ленина. Я юркнул под лестницу и затаился. Он пронесся мимо, не заметив меня. Я поправил поднос и стал ждать. Пот стекал по спине, руки дрожали. Я знал его коронный удар — под дых.

Он появился внезапно, тяжело дыша.

— Ну, дятел, добегался! Теперь тебе конец, Каша! — прошипел он, сжав кулак.

Я отклонился назад, открывая живот. Света было мало, и он не заметил подноса. Удар был сильный.

— Оххх, козлина... — простонал он, согнувшись.

Несмотря на защиту, мне перехватило дыхание. Я обошёл его, развернулся и врезал пендель. Он завыл и рухнул на колени.

Я забежал в столовую, вытащил поднос и положил на стол. Застегнул ремень, расправил гимнастерку. Боль пронзила живот. Схватившись за него, я побежал в класс.

Но поднос меня спас. Спасибо, Клинт Иствуд — ты мне здорово помог!

Глава 30. Мои летние каникулы

Я вбежал в класс и бухнулся за парту.

— Ты чего такой потный? От кого бежал? — спросил Вовка. — От милиционера Полушкина! Шучу. Просто боялся на урок опоздать. — А-а-а... — протянул он недоверчиво.

Вовка хотел задать еще какой-то вопрос, но тут прозвенел звонок, и в класс вошла Нина Григорьевна. По ее расстроенному лицу было видно — визит к директору с Вершиной дался ей нелегко. Никто не ожидал, что третьегодник появится на уроке. Обычно после своих выходок он исчезал на день-два, а то и на неделю, а потом всё начиналось заново.

— Садитесь, ребята. Судя по рассказу Зины, оставшаяся часть первого урока прошла плодотворно. Вы познакомились с рассказом «Мишкина каша», а некоторые даже попробовали себя в роли чтецов. Я этому очень рада.

Нина Григорьевна подошла к доске и крупно написала:

«Мои летние каникулы»

— Давайте послушаем несколько ваших рассказов о том, как вы провели каникулы, а потом вернёмся к нашему разговору о словарном запасе. Кто хочет начать? Смелее, ребята. Что, нет желающих? Валя Катина, выходи, расскажи.

Валя поправила фартук, опустила руки и посмотрела на учительницу.

— Готова? — Да. — Начинай.

— Это лето я провела весело и интересно, — бойко затараторила Валя. — Сначала ездила к бабушке и дедушке в Мастрюково. Там я купалась в озере, ходила с бабушкой по грибы. В лесу мне очень понравилось. Видела дятла, сороку и каких-то маленьких птичек, названия которых не знаю. Слышала, как кукует кукушка — я стала считать, но она куковала только шесть раз и улетела. Ещё мы с дедушкой ходили на рыбалку. Он поймал большую щуку, а я — маленького окунька. Мне стало жалко его, и я отпустила рыбку обратно в озеро.

Валя замолчала.

— Это весь твой рассказ? — Да, Нина Григорьевна. — Хорошо, садись.

— Кто ещё хочет рассказать? Третий ряд сегодня какой-то пассивный... Вижу, Вова Петров хочет поделиться.

Вова хотел отказаться, но все повернулись к нему и ждали. Он нехотя встал и поплелся к доске.

— Ну, что рассказывать... Каникулы как каникулы. Отдыхал, как все. Играл во дворе с ребятами, ездил с мамой на речку. Мама учила меня плавать... по-собачьи.

— Это как? Покажи! — не удержался Рохлин.

В классе раздались смешки. Учительница улыбнулась, но замечания не сделала. Вова посмотрел на неё — она кивнула. Он согнул руки в локтях и начал демонстрировать, как плавают собаки. Все рассмеялись. Вова осмелел.

— Вода в речке была тёплая-тёплая, а песок — горячий-горячий. Стоять на нём было невозможно — приходилось бегать, чтобы не обжечь ноги.

После вчерашнего выступления, где он рассмешил весь зал, Вова чувствовал себя клоуном. Ему нравилось смешить ребят.

— А ещё... Мы с нашей дворовой футбольной командой ездили в два пионерских лагеря — «Чайку» и «Волжанку». «Чайку» мы обыграли 5:1, а «Волжанку» — 3:0. Юра Кашкин был нашим капитаном и забил аж пять голов!

Все повернулись ко мне. Смотрели с уважением.

— И ещё... После матча в «Чайке» нас повели в столовую и накормили вкусным ужином. А потом мы с Юрой неделю провели в городском лагере. Там было не очень интересно. Всё, это всё.

— Спасибо, Вова, за эмоциональный рассказ. А раз уж ты упомянул капитана команды Юру Кашкина, думаю, сейчас самое время дать слово ему.

Я никогда не любил выходить к доске. Смущался, заикался от волнения. Но выбора не было. В сердцах я мысленно ругал Вовку за его болтливость и пошёл к доске. Придётся тряхнуть стариной и изобразить умненького мальчика. Главное — не переборщить.

Поскольку я толком не знал, как провёл лето, пришлось придумывать на ходу. В классе были ребята из моего дома, и они знали обо мне всё. Но у меня был козырь: Вовка как-то упомянул, что я ездил с мамой в деревню. Это была золотая жила — можно было смело фантазировать. Я уже рассказывал сыну об этой поездке, когда он был маленьким. Память сохранила кое-что — вот этим я и решил воспользоваться.

Немного помявшись, я расправил гимнастерку, подтянул ремень, сунул руки в карманы... но, увидев взгляд Нины Григорьевны, спрятал их за спину. Кашлянул, как мой папа, и оглядел класс. Все смотрели на меня с любопытством. Наташа Кожевникова — круглая отличница — с усмешкой, Вовка — с волнением, Таня Нестерова — с жалостью, зная мою застенчивость.

Вздохнув, я начал:

— Как я провёл летние каникулы? Хорошо... даже не просто хорошо — классно!

Ребята засмеялись. Таня улыбнулась. Видно, ей понравилось начало.

Окрыленный, я продолжил:

— После городского лагеря мама предложила поехать с ней в деревню Сычевку, в Смоленской области.

— Чё там, сычи живут? — донесся смешок с «камчатки».

— Серёжа, тебе слово не давали. Ты будешь следующим. — Просто стремно как-то... деревня «Сычевка», — пробурчал он.

— Продолжай, Юра. Класс, тишина!

— Так далеко я ещё никогда не уезжал. Волновался, не спал всю ночь. Вставал, смотрел в окно, ждал, когда наступит утро.

На вокзале волнение ушло. Нашли перрон, где уже стоял состав. В голове — чёрный красавец паровоз серии ФД, пыхтел, выпускал клубы пара. Машинист дал гудок — я подпрыгнул, чем рассмешил родителей.

Наш вагон был в хвосте.

— Не повезло вам, — сказал папа. — Будете трястись всю дорогу. — А вот и нет, — возразила мама. — В Москве поезда меняются, и мы станем первым вагоном.

Папа помог внести чемодан и сумки. В большой — одежда и гостинцы, в маленькой — еда. Мама устроилась на нижней полке, я — на верхней. С нее хорошо было видно платформу. Люди сновали, искали свои вагоны, нервничали, громко переговаривались. Проводница терпеливо отвечала на вопросы.

Паровоз дал длинный гудок. Папа заволновался — он знал, что это значит.

— Ну всё, давайте прощаться.

Я слез, папа поцеловал нас, вышел из вагона, встал напротив окна. Вагон дернулся, поехал. Папа медленно шел за ним, махал рукой. Так он шёл до конца перрона. Потом исчез. Мне стало грустно — жалко, что он остался один.

Я замолчал, вспоминая. В классе — тишина. Видно, рассказ понравился.

Я продолжил:

— Две остановки ехали одни. Потом, в Чапаевске, к нам подсели женщина с мужчиной. Ехали до Москвы. Мама разговорилась с женщиной, мужчина молчал, читал «Советский спорт». Мне стало скучно. Смотрел в окно — мелькали дачи, переезды, домики, перелески, речушки. Потом залез на вторую полку. Окно было приоткрыто — в лицо бил ветер. Вдыхал запах полевых цветов, смешанный с углем. На изгибах видел, как паровоз пыхтит, из трубы — черные барашки дыма. Вагон ходил ходуном. Стало страшно. Представил, что будет, если сойдём с рельсов. Чтобы отвлечься, повернулся к стенке, заткнул уши, закрыл глаза.

Проснулся вечером. Стояли на полустанке, ждали встречный поезд. Свет притушен. Сосед лежал спиной ко мне, его жена — на спине, с рукой на лбу.

— Юра, мы уже поужинали, — шепнула мама. — Спускайся, я тебя покормлю.

Я был голоден — всё съел. Потом снова на верхнюю полку — и заснул.

Рано утром меня разбудила мама. Поезд ехал уже в другую сторону, и нас совсем не трясло. Пока я спал, состав сменил направление, и наш вагон из последнего стал первым.

В купе никого не было — только мы с мамой. Когда стали подъезжать к небольшой станции, я залез на полку и помог снять чемодан. На станции, кроме нас, никто не вышел.

— Выходим быстро, поезд стоит одну минуту, — предупредила проводница.

Она помогла нам вытащить вещи. Мы попрощались, поезд дал длинный гудок и медленно покатился дальше.

Нас встретил пожилой мужчина. Несмотря на лето, он был в дождевике и кирзовых сапогах, в руках держал кнут.

— Здравствуйте. Вы — Марфа Ивановна? — спросил он маму. — Я — Иван Поликарпович, сычёвский конюх. Ваша сестрица попросила меня встретить вас и доставить в целости и сохранности.

Он кашлянул, взял мамин чемодан и сказал:

— Следуйте за мной... к месту стоянки такси.

За вокзальным домиком стояла лошадь с телегой — наше «такси». Нам понравилась шутка Ивана Поликарповича.

— Располагайтесь удобнее. Садитесь на мягкие места.

На телеге было постелено душистое свежее сено. Мы устроились поудобнее, и наше «четвероногое такси» тронулось.

Ребята в классе засмеялись — сравнение понравилось.

Сделав паузу, я продолжил:

— Лошадь шла медленно, телегу покачивало из стороны в сторону. Я никогда раньше не ездил на телеге, запряженной лошадью, и мне это очень нравилось. Можно было не спеша смотреть по сторонам, правда, рассматривать особенно было нечего — повсюду тянулись поля с синими и белыми цветами.

— Это картошка цветёт, — сказала мама. — Где синие цветы — будет с красной кожурой, а где белые — с белой.

Вдалеке виднелась синяя полоска леса.

— За тем лесом — наша деревня, — сказала мама.

Вскоре показалась речушка.

— Держитесь крепче, — предупредил Иван Поликарпович. — Спускаемся к речке.

— А как же мы её переедем? — спросила мама.

— А в брод. Речка мелкая, переедем — не замочив ног.

Лошадь уверенно направилась к воде, но, войдя в неё, остановилась и стала жадно пить. Потом резко дернула телегу и пошла дальше. И правда — речка оказалась неглубокой. Я смотрел вниз и увидел несколько маленьких рыбок. Вода доходила только до колёс. Мы с мамой на всякий случай подняли ноги. Переехали быстро — дно было гладким, и телега плавно выехала на берег.

И вдруг лошадь остановилась. Видно, ей не хотелось идти в гору. Кучер легонько стегнул ее по крупу, приговаривая:

— Ну, давай, давай, родимая, веселей!

Лошадь тряхнула головой и медленно пошла в гору. Мы с мамой рассмеялись.

«С такой лошадью можно выступать в цирке», — подумал я.

Я сделал паузу, готовясь перейти к самому интересному. В запасе были истории о кусачих гусях, бодливой корове, рыбалке и о немецкой сабле, найденной на берегу речушки Ласминки. Но прозвенел звонок — и мои планы рухнули.

Меня не удивило, что никто не вскочил и не побежал на перемену. В классе стояла подозрительная тишина. Ребята продолжали смотреть на меня, ожидая продолжения.

— Молодец, Каша! Как будто в кино побывал, — нарушил тишину Рохлин.

«Это он похвалил от радости, что не дошла очередь до него... или ему действительно понравилось?» — подумал я.

— Ну что ж, ребята, я рада, что подробный рассказ Юры завершил наш урок, — сказала Нина Григорьевна.

Она оглядел класс.

— Нина Григорьевна, а пусть Юра продолжит рассказ на следующем уроке! — попросила Садчикова Люба.

— Все так думают или только Люба?

— Все, все! — зашумели ребята.

— Хорошо. Следующий урок внеклассного чтения будет через два дня. Юра, мы будем рады послушать тебя снова.

Я смущённо заулыбался.

— А вы, ребята, подумайте ещё раз — на примере трёх рассказов — что такое «словарный запас». Вот об этом мы и поговорим в следующий раз. А сейчас — выходим из класса, строимся и идём в столовую на обед.

Глава 31. Нет кита не видно

В школьной столовой на большой перемене кормили обедом начальные классы. Дежурные сервировали столы за пятнадцать минут до звонка. Стоимость обеда — 15 копеек, деньги сдавались заранее, на месяц.

Рядом с раздаточной находился маленький буфет, где продавали сладости. Родители оставили мне на столе 15 копеек, которые я машинально сунул в карман, не зная, зачем они. Теперь стало ясно — на обед.

За дальним столом разместился 3 «А». Я увидел Димку и махнул ему рукой. Наш класс спокойно расселся за соседним столом. Витька, как всегда, помог мне найти место — подтолкнул к Тане Нестеровой, моей соседке. Обед состоял из трёх блюд: рассольник, котлета с картофельным пюре и половинкой помидора, и компот. Пахло так аппетитно, что у меня потекли слюнки.

— Приятного аппетита, ребята, — сказала Нина Григорьевна, и мы принялись за еду.

Такой вкуснятины я не ел давно — если быть точным, лет шестьдесят. Наверное, дело в давно забытом вкусе школьной еды. Особенно понравилась котлета. Уже взрослым я нашел рецепт школьных котлет — простой, но по вкусу превосходил всё, что пробовал. Компот из абрикосов тоже был отменным. Косточки из тарелки Витька, любитель семечек, сгреб в карман брюк.

— Возьми мои тоже, — сказала добрая Таня, передавая косточки.

Он не поблагодарил, просто сунул их в тот же карман.

Обед прошёл в тишине — любые попытки пошуметь Нина Григорьевна пресекала на корню. Больше всех досталось Рохлину, который несколько раз пытался пойти за добавкой. После замечаний ему пришлось покинуть столовую раньше всех. Проходя мимо раздаточной, он остановился у подноса со стаканами молока. Выпил два залпом, пропихнул пенку пальцем в рот, посмотрел на учительницу, которая молча наблюдала, и взял третий стакан. С трудом допив, удалился.

До следующего урока оставалось несколько минут. Сладкоежки потянулись в буфет, остальные — во двор размяться. Я заглянул в буфет — не терпелось посмотреть, что там. На самодельной витрине под стеклом лежали булочки с повидлом, маком и корицей. На втором ярусе — кексы, сметанники, ватрушки и, о чудо, мой любимый воздушный молочный коржик в форме ромашки. Стоил он семь копеек. Стоило прикоснуться к сахарному «лепестку», как он отделился и растаял во рту. Я съел коржик за несколько секунд. Хотел купить второй, но прозвенел звонок — пора на пятый этаж, в актовый зал, на урок пения.

Учительницу пения — Нинель Терентьевну Эстрину — я запомнил по её росту. Если бы не сутулилась, выглядела бы как гренадер в юбке. С такой фигурой ей бы в баскетбол, а не в музыку. С прической «бабетта» — огромным рыжим начёсом и прямой чёлкой — её рост доходил до метра девяносто. Крупная женщина с внушительным бюстом и ногами-бутылочками.

Пока «певичка» цокала на каблуках от двери к сцене, Рохлин, долбящий по клавишам пианино, успел добежать до последнего ряда, столкнуть со стула Раечку, сидящую рядом с Сугробовым, и примоститься рядом. Но получил отпор — Сугробов схватил его за ухо, потянул к себе и, обхватив за шею, слегка придушил. Рохлин захрипел и забил руками, как курица, которую тащат на кухню.

— Сугробов! Отпусти Рохлина и пересядь на первый ряд! — рявкнула учительница.

Сугробов отпустил, пересел, за ним последовала Раечка.

После паузы Нинель Терентьевна оправила юбку и сказала:

— У меня для вас хорошая новость. Через неделю к нам в школу приедет известный композитор и педагог — Дмитрий Борисович Кабалевский!

Обычно после таких слов следуют аплодисменты, но в зале было тихо. Никто из нас не слышал о таком композиторе.

— Хор старшеклассников готовит к встрече песню «Полоска» на стихи Некрасова, а третьеклассники выучат песню Кабалевского «Наш край». Прежде чем начать, расскажу немного о нём.

Я не любил петь — слух был слабый. На уроках старался не высовываться, а если приходилось — краснел, пыхтел и заикался, вызывая смех.

— Композитор Кабалевский, — продолжила учительница голосом ведущей музыкальной передачи, — окончил Московскую консерваторию, преподавал в детской музыкальной школе. Он учил детей понимать музыку. Как вы думаете, о чём говорит музыка?

Вопрос был для тех, кто ходил в музыкалку или просто интересовался. Таких было немного — большинство из рабочих семей. Первым руку поднял Мишка Фрид. Он не играл с нами во дворе, сидел в тенечке с шахматами или занимался скрипкой.

— Пожалуйста, Миша. — Музыка говорит о настроении, — коротко сказал он и сел. — Верно. Музыка передаёт настроение композитора. Ещё? Таня?

— Музыка говорит не только о настроении, но и о характере. Бывает медленной, бывает ритмичной.

— Тоже правильно. Кто ещё?

Рук больше не было.

— Ладно. Тогда расскажу, что думает сам Кабалевский. Вы, наверное, помните, что раньше считали — Земля держится на трёх китах. Кабалевский использовал это сравнение для музыки. Музыка держится на трёх китах: марше, танце и песне. Сейчас я вам это покажу.

Она села за пианино и сыграла три музыкальных фрагмента. Потом взяла рулон ватмана.

— Девочки, помогите прикрепить лист к доске. Скрепки на столе.

На ватмане были два куплета песни «Наш край». Учительница спела её грудным, поставленным голосом. Песня оказалась мелодичной и несложной.

— За десять минут до конца урока перепишите текст в тетради и выучите дома. А пока — будем петь по четверо. Лучших я возьму в хор третьеклассников. Итак, первая четвёрка.

Она пригласила четырех девочек из первого ряда. Те спели так, будто знали песню давно. Лидером стала Таня Жильцова — её отметили. Потом были ещё две четвёрки, с мальчиками. Отобрали Сашу Сугробова и Наташу Кожевникову, которая смешно вытягивала губы, чем рассмешила всех.

Дошла очередь до меня. Я пел с Вовкой, Витькой и Оксаной Багмет. Меня забраковали сразу, а Витьку и Оксану записали в хор. Я не расстроился — какой из меня певец? Да и репетиции мне были не по душе. Больше интересовали дворовые игры.

Из тридцати человек Нинель Терентьевна отобрала четырнадцать: пять мальчиков и девять девочек. Переписав текст песни, мы разошлись.

Домой шли втроем: я, Вовка и Витька. Вовка всё оглядывался — ждал Вышенского. Я знал: после нашего поединка третьегоднику сегодня не до меня.

Когда Вовка в очередной раз оглянулся, я сказал:

— Нет кита, нет кита, нет кита не видно. — Какого кита? — удивился он. — Из песни «рыба-кит», — улыбнулся я. — Чего-то я такой песни не слышал, — сказал Вовка. — И я не слышал, — поддакнул Витька.

«Откуда вам слышать, — подумал я. — Песня-то была написана позже. На пластинках её ещё не было, да и автор — Юрий Ким — только заканчивал последний курс института».

— Напой, Юрок, слова такие клёвые! — попросил Вовка. — Да я не все слова помню. — Ну спой, что помнишь, — поддержал Витька.

— Ладно, слушайте:

Как-то юнга Дудочкин Бросил в море лот, лот, лот, лот. И на эту удочку клюнул кашалот!

Вот и кит, ну что за вид, Ну только рёбра видно, Фу, какой худой такой, Ну до чего ж обидно.

На далёком севере Ходит рыба-кит, кит, кит, кит, А за ней на сейнере ходят рыбаки.

Ну, нет кита, ну, нет кита, Ну, нет кита не видно. Вот беда, ну, вот беда, Ну до чего ж обидно.

Подходя к дому, мы втроём — я, Вовка и Витька — во всю глотку заорали:

Ну, нет кита, ну, нет кита, Ну, нет кита не видно. Вот беда, ну, вот беда, Ну до чего ж обидно.

Соседи, выглядывающие из окон, качали головами, а кто-то даже усмехнулся. Но нам было всё равно — мы шли, распевая, как настоящие моряки, возвращающиеся с рейса. Песня нас сблизила, как будто мы действительно были командой на одном корабле.

— Юрок, а ты где такую песню услышал? — спросил Вовка, когда мы уже подходили к моему подъезду. — Да так... услышал когда-то. Может, в лагере, может, по радио. — Клёвая песня. Надо её на школьном вечере спеть! — предложил Витька. — Ага, и станцевать под нее танец кашалота, — добавил Вовка, изображая, как огромная рыба плывет по волнам.

Мы рассмеялись. День закончился на весёлой ноте. И пусть я не попал в школьный хор, зато у меня была своя песня, своя команда и своё настроение — настоящее, живое, как музыка, которая говорит не только о настроении, но и о дружбе.

Глава 32. Казаки - разбойники

Придя домой, я сразу сел за домашку — хотелось поскорее освободиться и провести больше времени во дворе с ребятами. Открыв дневник, с гордостью посмотрел на две свежие пятёрки. Они меня окрылили. Есть чем похвастаться, и отцу на собрание идти будет не с пустыми руками.

На уроки ушло всего десять минут. Прежде чем выйти во двор, я прибрался по дому — чтобы маме было приятно. Помыл посуду, покормил Пуню, приготовил портфель на завтра, «покрутил» кубик. Самое удобное время для тренировки. Пальцы стали более послушными, скорость пока низкая, но всё впереди. Думаю, через недельку войду в нормальный режим.

Сбежав по лестнице походкой Чарли Чаплина, я выскочил из подъезда. На площадке увидел серо-черную массу — только сейчас заметил, что всех детей одевали на один манер: неярко, в практичные цвета. При лазании по заборам, крышам и стройкам одежда рвалась и пачкалась — яркое было бы жалко.

В стороне от ребят стоял коренастый парень с прической «бобрик» — что-то объяснял остальным. По росту и фигуре тянул на старшеклассника. Чуть поодаль маячили ещё двое — явно его дружки. Я подошёл ближе.

— Правила всем понятны? Чё молчим? Играем или как? — прогундосил коренастый.

Мальчишки молчали.

— Ну, тупые! Ладно, объясняю ещё раз... для дураков. Делимся на две команды. Моя — «казаки»: я, Горыныч и Стакан, — он указал на дружков за спиной. — Все остальные — «разбойники».

— Тюля и Архирей не в счёт — они мелкие, — вставил Шурка. — Кашу возьмите. Будешь играть? — обратился он ко мне.

Я кивнул, хотя не всё понял.

— Не честно, Назар. Вы нас за десять минут скрутите, — вмешался Димыч. — Возьми двух наших, а нам отдай Горыныча со Стаканом.

«Коренастый — это Юрка Назаров, — догадался я. — Борец из секции вольной борьбы, который в перерывах отрабатывает приёмы на малышне».

— Ты чё базаришь, Димыч? Тебя кто спрашивал? Не хочешь играть — вали! — Сам вали! Двор не твой! Айда, ребзя, в футбол играть! — Димка повернулся, чтобы уйти, но Назар обхватил его сзади за шею и задней подножкой повалил на асфальт. Димка захныкал, держась за горло.

— Приемчик-то не из вольной борьбы, Назар. Да и весовые категории разные! — зло сказал я.

Назар резко повернулся, сузил маленькие татарские глазки и уставился на меня.

— Это кто тут вякает? Ты, Каша? Я ж тебя сейчас размажу по асфальту!

Он подскочил и броском через бедро повалил меня. Я взвыл от боли и пожалел, что не сдержался. Но слово — не воробей. С трудом сев на колени, схватился за поясницу, потер ушибленное место, но ныть не стал.

— А как тебе этот приемчик? Нравится?

Я понял: против лома нет приёма. Хотел уйти, но Назар не отпустил.

— А ну на место, Каша! В строй! — скомандовал он. Пришлось остаться.

— В общем так, мелюзга, слушайте. У вашей команды — белые повязки, у моей — красные. Всё ясно? — он достал белые ленточки. — Стакан, повяжи каждому на запястье.

Пока Стакан занимался повязками, Назар продолжил:

— Сегодня играем не во дворе, а в подвале. Вход — из четвёртого подъезда. Там дверь всегда открыта.

— А если вдруг закроют? — пропищал Серый. — Не парься, Серый. Мы вас выловим быстро, — заржали Стакан и Горыныч.

— На всё про всё — пять минут. Потом идём искать. Кто не спрятался — я не виноват! Сорванная повязка — плен. Пойманных сажаем в беседку. «Разбойники» могут освобождать своих, сорвав красную повязку у нас. Всё ясно?

Назар сунул два пальца в рот и громко свистнул.

— Начали! — закричал он.

Ребята бросились к четвертому подъезду. По дороге стали группироваться. Витька с Вовкой примкнули ко мне. Шурка с Серым немного отстали. Гущин, Валька и Димыч подбежали первыми. Дверь была открыта.

Странно, но спустя столько лет я хорошо помнил все подвальные закоулки. Внизу лестницы — две двери: справа — в подвал пятого подъезда, слева — в подвалы четвертого, третьего и второго. Димка с Серым юркнули вправо — они там жили, подвал им знаком. Остальные, включая меня, свернули влево.

Подвал делился на три части. Центральный проход — самый темный, без лампочек. По бокам — деревянные клетушки-сараи с номерами квартир. Левый проход шел вдоль стены, выходящей во двор, с двумя полуподвальными окнами. Правый — такой же.

В конце центрального прохода — дверь в подвалы третьего, второго и первого подъездов. Она всегда была открыта. Там пустовало много сараев — туда и побежала основная группа. Витька пристроился к ним. Мы с Вовкой побежали по левому проходу.

Добежав до конца, я резко остановился — вспомнил о маленьком кирпичном отсеке слева. Это место вызывало панический страх у ребят. Я знал его лучше всех. Однажды с фонариком исследовал — ничего страшного. По периметру — трубы, обмотанные тряпками и стекловатой. В углу — ниша между трубой и стеной. Если залезть и поджать ноги — никто не найдёт. Да, лежать скрючившись — не сахар, запах от труб и кошачьей мочи — тошнотворный. Темнота — абсолютная. Но плюс огромный: никто туда не полезет.

— Стоп, Вовка, нам сюда! — крикнул я, потянув его в темную комнатушку. — Ты чё, сдурел? Там крысы и пауки! Бррр... бежим дальше! — Как хочешь. Я остаюсь.

У входа в подвал послышался голос Назара, спускающегося по лестнице. Вовка махнул рукой и побежал дальше.

Я сделал два шага в комнатку и остановился — нужно было привыкнуть к запаху и темноте. Постояв, вытянул руки вперёд и приставным шагом двинулся влево. Через несколько шагов — уперся в стену. Касаясь плечом стены, дошел до угла. Повернулся, опустил руку — нащупал трубу. За ней — пространство. Залез, затих.

И вовремя — «охота» началась. Топот ног, крики, возня, вопли. Назар с «опричниками» вытаскивал пленных «разбойников» по лестнице во двор. Судя по визгу малышни, борцовские приемы отрабатывались не только в подвале, но и наверху.

Когда всё стихло, я понял — всех «разбойников» захомутали и посадили в беседку под стражу.

Вскоре послышались шаги, спускающиеся по лестнице в подвал.

«Это по мою душу», — подумал я. Сейчас начнётся самое интересное.

Судя по топоту, их было двое. В подвальной тишине хлопали двери пустых сараев. Слышался голос Назара, отдающего команды Горынычу. Потом они прошли в подвал пятого подъезда, задержались ненадолго и вернулись обратно. Остановились у полуподвального окна — там было немного светлее.

— Ну, чё думаешь? Где этот козлина может прятаться? — спросил Назар. — Думаю, его здесь нет. След простыл, — ответил Горыныч. — Нет, он не мог проскользнуть. Мы бы со Стаканом его засекли. Каша где-то здесь схоронился. Давай ещё боковые проходы проверим. Я — этот, ты — правый. И глянь, что с окном, может он наружу вылез.

Горыныч вернулся ко входу, а Назар пошёл в сторону моего отсека. Поравнявшись с входом, он остановился. Стало тихо. Я почувствовал, что он стоит рядом, всматриваясь в темноту. Мне стало страшно — я даже закрыл глаза.

— Назар! Ты где? — позвал Горыныч. — Здесь! Канай сюда! — отозвался Назар.

Запыхавшись, Горыныч вернулся.

— Ну как там окно? — Нормалёк. Заколочено двумя досками. Ему там ловли нет. А ты чё тут застрял? — Думаю, эта крыса здесь прячется. — Ты серьёзно? Тут стоять-то муторно, не то что прятаться. — Эй, Каша! Выходи! Я знаю, что ты тут! — зло закричал Назар на весь подвал.

Немного подождав, он сплюнул.

— Ну смотри, Каша. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Горыныч, у тебя зайчики есть? — Есть. — А ну, запали.

Послышалось чирканье спички, и моя вонючая берлога слегка осветилась. Я вжался в бетон и перестал дышать.

— Держи выше, — скомандовал Назар.

Спичка потухла. Наступила темнота.

— Зажги ещё.

Комната снова наполнилась светом.

— Иди, пошарь там по углам, — приказал Назар. — Ага, нашел дурака. Хочешь, чтобы я задохнулся от вони? Там и пяти минут не просидишь. Пусто там, Назар. Пошли наверх. — Ладно, пошли. Постой. Откуда у тебя зайчики? — На улице подобрал. А чё, нельзя?

Послышался шлепок по затылку.

— Ты чё, оборзел, Назар? За что? — За то! Небось смолишь втихаря. Что тренер сказал? Куряшкам в секции не место. Усек? — Усек. — Смотри, еще раз попадешься — заложу. Давай, топай!

Шаги затихли. Наступила тишина. Со двора доносился шум, но я не прислушивался. Надо было думать, как выбраться из этой «душегубки». «Теперь от меня будет вонять, как от козла», — подумал я и осторожно начал вылезать из каменной утробы. Спина не разгибалась, ноги затекли. Я доковылял до полуподвального окна, подставил лицо к стеклу и стал глубоко дышать.

Задерживаться было опасно — надо срочно выбираться. Это окно отпадает: оно выходит во двор, и меня сразу заметят. Противоположное, по словам Горыныча, заколочено досками. Но есть ещё два окна — в подвале третьего и второго подъезда. Туда я и направился.

Первое оказалось забито фанерой. Второе — двумя узкими досками. Между ними была щель, в которую, по моим расчётам, я мог пролезть. Повернулся боком, вытянул руку, зацепился за бордюр, просунул голову и плечо. Подтянулся — и вылез наружу, напротив сквера.

Во двор возвращаться не решился — не хотелось попасть под раздачу борцов. Надо переждать, прогуляться где-нибудь и проветрить одежду.

Глава 33. «До того, как начнётся любовь»

Я снова вышел на улицу Победы. Остановился у «Автомобильного» — там, где вчера завершилось мое путешествие — и задумался, куда теперь податься. И тут вспомнил: всего в одной трамвайной остановке отсюда, в доме №8 по улице Победы, я когда-то жил после свадьбы — у жены. Как я мог забыть такое? И почему сразу не пришло в голову навестить мою женушку прямо сейчас?

Она была на год младше меня, значит, в октябре ей исполнится десять. Увидеть жену десятилетней девочкой — заманчиво до невозможности. Я решил устроить смотрины и не раздумывая двинулся в путь.

Чем ближе подходил к её дому, тем больше робел. Казалось, она непременно узнает меня. Чтобы унять дрожь в коленях, остановился у витрины обувного магазина и стал рассматривать ассортимент. «Скороход» или «Пролетарская победа» — всё в лучших традициях советской промышленности. Обувь преимущественно чёрная, «неубиваемая», как говорил продавец в одной старой комедии.

Во двор я вошел с трудом. Узнать его было нелегко. Когда я жил здесь, он казался старше, более обжитым. Сейчас — пустой, кроме одинокой песочницы посреди двора. Вокруг неё кучковалась местная ребятня. Девчонок не было видно. Видимо, Нина — так звали мою жену — делает домашку. Училась она на пятёрки, в отличие от меня. Я решил подождать, когда она выйдет погулять. Не сомневался, что узнаю её, потому что хорошо помнил по детским фотографиям.

Сидеть на скамейке у подъезда и ждать Нину я не решился — это сразу привлекло бы внимание. Каждый двор был как одна большая семья: все всё друг про друга знали, вплоть до мелочей. «Чужака» замечали мгновенно.

В двадцати метрах, напротив песочницы, строились гаражи. Каркас одного уже был подведен под крышу. Я собрался пойти туда, как вдруг услышал окрик:

— Эй, пацан, погоди!

Ко мне подошел долговязый мальчик лет двенадцати. Выглядел опрятнее остальных.

— Ты из какого двора? — спросил он дружелюбно. — Из соседнего, — соврал я. — Из «Дружбинского» или «Деповского»? — уточнил подошедший малец в чёрной кепке и ботинках на два размера больше. В его голосе чувствовалась агрессия. — Из «Деповского», — сказал я наобум. — Ммм... Чё-то я тебя не припоминаю. Я всех пацанов там знаю, а тебя не видел. — Я не местный... В гости приехал. — Федькин, канай сюда, твой ход! — позвал его мальчишка из песочницы. — Сыграй за меня, — крикнул он, а потом продолжил допрос: — И откуда ты приехал?

— Знаешь, что любопытной Варваре сделали на базаре? — усмехнулся я.

Федькин набычился, сжал кулаки. Я поспешил сгладить:

— Да не кипишуй ты, Федькин. Приехал я из Октябрьска. Может, слыхал?

— Он, может, и не слыхал, а вот я был в Октябрьске не раз. Там мой старший брат живёт, — заступился долговязый.

Мне захотелось проверить его на правдивость.

— Ну и как фамилия твоего брата? — Аряпов! — гордо произнёс он. — Аряпов? Футболист, что ли? — Футболист! — Знаю... Он за «Локомотив» играл? — ляпнул я, не подумав. — Почему играл?! Он сейчас в основном составе, в нападении!

Я понял, что лопухнулся — перепутал настоящее с будущим. За «Локомотив» Октябрьска в конце семидесятых действительно играл Аряпов.

— Ты тоже играешь? За какой клуб? — перевёл я разговор. — Равиль играет за детскую команду «Восход», — встрял Федькин, которому явно не понравилась наша беседа.

К нам подошли ещё несколько пацанов. Оказавшись в живом кольце, я почувствовал себя шпионом, пойманным с поличным.

— Ну и чё ты делаешь в нашем дворе? Кого ищешь? — продолжил допрос неугомонный Федькин. Поддержка ребят придала ему наглости.

— Пришёл навестить двоюродную сестру — Нину... Бардину, — рискнул я, не зная, что из этого выйдет. — Хмм... Брат, а не знаешь, где живет сестра? — подозрительно спросил Равиль. — Знаю. Квартира 46, второй этаж. Я подумал, может, она во дворе играет.

Ребята молча смотрели на меня.

— Ну, если у матросов нет вопросов — покедова, пацаны, — сказал я и направился к подъезду.

Но на моё счастье меня окликнул Равиль:

— Эй! Ее сейчас дома нет, она учится во вторую смену, — сказал он. Его осведомленность о Нине меня удивила. — Школа там, — продолжил он, указывая на асфальтированную дорожку. — Иди через пустырь — будет короче!

Трехэтажная школа из красного кирпича находилась в конце заросшего бурьяном пустыря. Судя по отсутствию учеников у входа, вторая смена ещё не закончилась. Справа, из окна пятиэтажного здания, похожего на общежитие, доносилась музыка. У стены стояла башня из трех ящиков. Сняв верхний, я уселся на него и стал ждать окончания урока. Одиночество скрашивала песня, доносящаяся из окна:

Или утром стучит каблучками она, — Обо всём позабыв, я слежу из окна, И не знаю, зачем мне она так нужна?

Я гляжу ей вслед-вслед: Ничего в ней нет. А я всё гляжу, Глаз не отвожу.

Громкий звонок перекрыл песню и разнесся эхом по пустырю. Двери школы с шумом распахнулись, и на площадку перед входом высыпала ребятня. Шум и гам разнеслись на всю округу. В такой неразберихе вычислить Нину было невозможно. Я решил подождать, пока толпа рассосется.

Постепенно школьники стали расходиться — каждый в свою сторону. Небольшая группа направилась по прямой, через пустырь, большая часть — к пешеходной дорожке. Из общей массы отделились три девочки, свернули налево и пошли к дому №8. Я последовал за ними.

Высокая, с короткой стрижкой, и рыженькая не вызвали у меня интереса. А вот средняя, маленькая, была очень похожа на Нину с фотографии. Убедиться в этом можно было только увидев лицо. Я знал, что Нинина мама — моя будущая теща — была хорошей портнихой и одевала её по последней моде.

Я обратил внимание: у высокой и рыженькой — одинаковые белые фартуки и накладные воротнички, как у многих девчонок в нашем классе. А у предполагаемой Нины — тёмно-коричневая форма, подпоясанная модным ремешком, с узким белым воротничком вокруг шеи. В правой руке — миниатюрный светло-коричневый портфель, заметно отличавшийся от черных портфелей её подруг. В левой — модное белое пальтишко. Девочки наперебой что-то рассказывали ей и сами же смеялись.

Я незаметно обогнал их и спрятался за ствол старого тополя. Когда до них осталось несколько метров, вышел и пошёл навстречу. Теперь лицо средней девочки было видно хорошо — это была Нина. Я шёл прямо, как танк, надеясь, что она поднимет глаза и посмотрит на меня.

Когда до них осталось всего несколько шагов, я остановился как вкопанный. Девчонки испуганно оббежали меня: высокая — слева, Нина с рыжей — справа. Рыжая, отбежав на несколько метров, покрутила пальцем у виска. Нина же безразлично посмотрела на меня и пошла дальше.

Странно, но между нами не пробежало никакой искры. А я, как последний дурак, переживал, волновался до дрожи в коленках, думая, что она сразу узнает меня. Оказалось — я для неё такой же хулиганистый мальчишка, каких в её школе и во дворе десятки. Нафантазировал себе целый воз и маленькую тележку небылиц, забыв, что жизнь — не кино. В ней всё происходит по-другому.

Сказать, что я сильно расстроился — будет неправдой. Ведь как ни крути, а я, наверное, единственный человек, кому посчастливилось увидеть свою будущую жену десятилетней девочкой. Такое и в волшебном сне не приснится.

Я посмотрел ей вслед — Нина уже входила во двор. Наша следующая встреча произойдет через много лет, но уже в другом месте и при других обстоятельствах.

Песня из окна давно стихла, но её мотив всё ещё звучал у меня в голове. Я шёл по улице Победы — и чувствовал, как внутри распускается тихая радость. Не от встречи, а от самого факта её возможности. В жизни не так уж много моментов, когда можно взглянуть на любовь до того, как она началась.

Глава 34. Ловец стрекоз

Домой я возвращался окружным путем — через парк «Дружба». Сейчас назвать его парком было бы неправильно: он только начинал застраиваться. Были разбиты газоны, посажены деревья и кустарники. Там, где должен был появиться кинотеатр, зияло пустое место — возвышение в форме небольшого кратера, наполненного дождевой водой до краев.

Свернув на центральную аллею, поросшую высоким сорняком, я вышел к трамвайной остановке. Подошедший трамвай почему-то не остановился, проехал по кольцу и скрылся за воротами с вывеской «Депо». Напротив депо стояло несколько жилых домов старой застройки. И тут до меня дошло, о чём спрашивал Федькин: оказывается, двор, примыкающий к депо, назывался «Деповским», а двор напротив парка «Дружба» — «Дружбинским».

От трамвайного депо начиналась улица Красных Коммунаров. На чётной стороне стояли недавно построенные пятиэтажки. Город разрастался, и строить нужно было быстро — блочные дома росли как грибы. На нечётной стороне доживали последние дни частные домишки с садами и огородами. Жалко было губить такую красоту, но стране нужны были пассажирские самолёты и космические ракеты, а для новой рабочей силы — жильё.

В конце улицы я увидел несколько снесенных частных домов. Безжалостно выкорчеванные бульдозерами фруктовые деревья были сгребены в большую кучу. На расчищенной территории уже вырыли свежие траншеи под фундамент будущего дома. Пахло сырой землёй, срубленными деревьями и «духом» разрушенных жилищ.

Проходя мимо одной из траншей, я заметил большеголового мальчишку со стеклянной банкой в руках. Он сидел на краю, болтал ногами и смотрел вниз. Поравнявшись с ним, я остановился — стало любопытно, что он там рассматривает. Мальчишка оглянулся, его рот расплылся в улыбке.

— Привет, Юрка! Ты чё тут делаешь?

— Так... ничего, домой вот иду. А ты что тут высматриваешь?

— Стрекоз ловлю! Представляешь, тут такие бомбовозы летают... обалдеть!

Я узнал его сразу — это был Костя Медведев, непревзойдённый ловец стрекоз и обладатель редкой коллекции насекомых. Он жил в моём подъезде, и только у Медведевых был первый легендарный телевизор КВН. У него был маленький экран, и для более комфортного просмотра перед ним ставили линзу, наполненную дистиллированной водой. Телевизор принимал три канала. По субботам ребята собирались всей гурьбой и шли смотреть «Субботний вечер». Рассаживались кто как мог. Родители Костяна были добрыми и никогда не отказывали дворовой ребятне.

— Слушай, Юрк, я сейчас слезу в траншею, а ты подай мне Морилку.

Он перевернулся на живот и, цепляясь за торчащие из земли корни, плавно сполз вниз. Я поднял банку над головой и заглянул внутрь. На плоском кусочке ваты лежали две большие стрекозы: одна неподвижная, другая перебирала лапками.

— Этих двух здесь поймал?

— Здесь! Такого улова у меня давно не было. Как тебе эти монстры в банке?

— Большие... я таких ещё не видел.

— Зелёная — дозорщик-император, самка. А другая — дозорщик-повелитель с голубым брюшком, самец. Глянь, какой размах крыльев — думаю, сантиметров десять, а может и больше. Редкие экземпляры.

— А что они такие... квёлые? Как будто дохлые.

Костян рассмеялся:

— Не дохлые, а сонные. Ты что в руках-то держишь?

— Банку.

— Не банку, а Морилку. Видишь, на дне вата? Она пропитана медицинским эфиром, чтобы насекомые уснули.

— И где ты этот эфир достаёшь?

— Папа приносит из института. У него там химик знакомый преподаёт. Слушай, опускай банку осторожно. Только крышку не трогай. Давай, подавай!

Я лёг на живот и, опустив руки в траншею, передал Морилку Костяну.

— Хочешь вместе ловить будем? — спросил он.

— Конечно хочу.

Стрекозы были моей детской страстью — с тех пор, как мне исполнилось пять, и наша семья жила в старой квартире рядом с центральным парком. Полуподвальное окно нашей узкой, похожей на пенал, комнаты выходило на заросли барбариса. Мало кто знал, что за зеленой изгородью скрывался нетронутый цивилизацией пятачок, окружённый со всех сторон непролазными кустами. Я обнаружил его случайно, играя с ребятами в прятки, и потом часто возвращался туда.

Высокая пахучая трава служила мне матрасом. Я ложился на спину, закидывал руки за голову и смотрел в летнее голубое небо. По непонятной причине в этом оазисе обитало множество стрекоз. Они кружили надо мной, садились на ветки кустов, отдыхали и взлетали от шума проходящего за кустами троллейбуса. Некоторые насекомые покидали оазис, но вскоре возвращались. Такого скопления разноцветных стрекоз я больше нигде не видел.

Они принимали меня за своего и бесцеремонно садились на голову и руки. Я мог без труда поймать их, но мне тогда и в голову не приходило это делать. Гораздо интереснее было наблюдать за порхающими крылатыми дракончиками. Стрекозиный рай был моей детской тайной, о которой я никому не рассказывал. К сожалению, длилось это недолго. Поздней осенью, когда начались дожди, стрекозы исчезли, кусты поредели, трава пожухла, а вскоре мы переехали на окраину города — поближе к заводу, где работал отец.

Спустившись вниз, я стал осматривать траншею.

— И где твои бомбовозы? Что-то я их не вижу.

— Подожди. Давай постоим и осмотримся, — Костян поднял голову и стал смотреть вверх.

Я увидел, как несколько стрекоз пролетело над траншеей.

— Видел?

— Ага. А где сачок?

— Сачок здесь не нужен. Видишь — со всех сторон торчат обломанные корни? Это лучшее место для отдыха стрекоз. За день корни нагреваются и медленно отдают тепло, а стрекозы любят тепло.

Не успел он договорить, как я услышал шелест крыльев. Красная стрекоза среднего размера села на тонкий корень, задрав хвост вверх. Я хотел сделать шаг, но Костя остановил меня:

— Стоп! Не шевелись. Это пожарник, по-научному — «кровянка». Она не представляет интереса. Эти стрекозы смелые и чаще других попадаются. Они как разведчики: выбрали место и приземлились, а бомбовозы сядут, убедившись, что нет опасности.

— А кроме пожарника и... этих, как их... Обзорщиков...

— Дозорщиков.

— Да, дозорщиков. Есть другие редкие виды стрекоз?

— Вчера я поймал здесь «коромысло большое» и «белоноса». Они могут улетать далеко от водоёмов. А вот, например, «стрелку красноглазую» или «красотку темнокрылую» надо ловить у речки, в камышах.

Костян оказался прав. Недалеко от пожарника села большая стрекоза.

— Юрка, замри, — зашептал он. — Такая гостья нечасто залетает в наши края.

К сидящей на корне стрекозе Костян пошел по дуге. Сначала я не понял, зачем, но потом догадался: он делал это, чтобы его тень не падала на стрекозу. Двигался он как ниндзя — тихо, не поднимая ног. Со стороны казалось, что его тело плывёт. Я стоял как вкопанный, боясь пошевелиться.

Когда Костян подошёл вплотную, стрекоза немного пошевелилась и повернулась к нему боком. Он замер, несколько минут простоял неподвижно, потом медленно стал поднимать правую руку с выставленными вперёд большим и указательным пальцами. Между ними был маленький зазор — как раз по толщине хвоста стрекозы. Всё длилось долго. Когда брюшко оказалось между пальцами, Костян резко сжал их. Стрекоза согнулась и затрепетала крыльями. Он взял её левой рукой за крылья.

— Ух! Думал, что упущу. Давай неси морилку, — сказал он. — «Эмалламатна голубая» — одна из самых осторожных стрекоз. Не каждому удаётся её поймать.

Он взял морилку, приоткрыл отверстие в крышке и осторожно опустил стрекозу внутрь. Та забилась, перемещаясь по стенкам банки.

— Хочешь поохотиться?

— Хотелось бы, но... так, как ты делаешь, у меня терпения не хватит.

— А ты попробуй.

Мы осторожно пошли по траншее, осматривая каждый корень, и спугнули несколько пожарников — точно такого же размера, только жёлтых.

— Это один и тот же вид. Самцы — красные, а самки — желтые, — объяснил Костян.

Пройдя по периметру траншеи, он поймал ещё трёх бомбовозов. Одну стрекозу, назвав её «маткой-шоколадкой» за коричневый цвет, сунул в банку, двух других отпустил. Ловца стрекоз из меня не получилось, хоть я и очень старался. А может, оно и к лучшему — мне всегда было жалко насекомых.

У входа во двор мы расстались. Костя, сославшись на то, что ему надо раскладывать стрекоз на «матрасики», пошёл домой.

Я немного задержался, но встречаться с ребятами не стал, хотя распирало любопытство — как себя повели Назар и его два прихвостня, не поймав меня. Небось метали гром и молнии. Ладно, завтра в школе расспрошу об этом Вовку. А сейчас мне надо быть дома — ведь сегодня мы едем в цирк, и опаздывать нельзя.

При входе в подъезд в нос ударил запах свежей выпечки. Наш подъезд по запахам напоминал кухню большого заводского общепита. Поднимаясь с этажа на этаж, можно было безошибочно определить, что готовят в каждой квартире. Позавчера на первом этаже пахло рыбой и жареной картошкой, на втором — тушеной капустой. Вчера — грибами и кислыми щами. Сегодня — выпечкой. Чутье подсказывало мне, что этот аромат исходит из нашей квартиры.

Открыв дверь, я сразу понял, что не ошибся. На стук выбежал Пуня, потерся о мои ноги и замурлыкал. Из кухни доносился шум моющейся посуды. Стол в комнате был накрыт белой скатертью, а в центре стояло большое блюдо для выпечки. Пуня запрыгнул на стул, поднял морду вверх и водил носом по сторонам, предвкушая мамину стряпню.

Из спальни вышел отец с книгой:

— О, явился, не запылился! Тут уж мать забеспокоилась, хотела идти во двор искать тебя.

Подойдя к двери, он крикнул:

— Марусь, Юра пришёл! Давайте ужинать!

В комнату вошла мама:

— Юра, мигом в ванну — мыть руки! — строго сказала она.

Я встал, чтобы идти на кухню. Пуня тут же соскочил со стула, сунулся под ноги и, получив лёгкий тычок под зад, побежал вперёд. Налив ему молока в кошачью тарелку, я пошёл мыть руки.

Вернувшись в комнату, я увидел на столе блюдо с румяными, золотисто-жёлтыми пирожками, от которых исходил аппетитный аромат.

— Ммм... мои любимые. Спасибо, мам!

— Ешьте, сладкоежки, пока пирожки горяченькие.

Я часто вспоминал мамины пирожки со сливовым повидлом. Никто не умел так вкусно их испечь, как она. Папа, усевшись за стол, углубился в свои мысли и ел пирожки молча, запивая кефиром. Я же ел, запивая чаем — моим любимым напитком. Мама рассказывала, что я родился «искусственником» — так называли детей, отказавшихся от материнского молока. Меня до полугода поили сладким чаем. Видно, поэтому чай всю жизнь был для меня источником здоровья и утешения.

Мы быстро «уговорили» блюдо с пирожками и стали собираться в цирк. Мама показала, что мне надеть. Я выбрал серые брючки и белую рубашку с коричневыми полосками — она мне очень нравилась. Поверх — свитер. На ноги — новые школьные ботинки. Отец облачился в старенький коричневый костюм с салатовой рубашкой, а мама — в вечернее голубое платье с белой вязаной кофточкой сверху, которая ей очень шла.

Пока они наряжались, я вытащил из шкафа кубик и незаметно сунул его в карман брюк.

Глава 35. «Чудеса без чудес»

Цирк-шапито располагался в Струковском саду — так его называли до войны, а позже переименовали в «Парк культуры и отдыха имени М. Горького». Он находился недалеко от старой квартиры, где мы жили до переезда на Безымянку. Этот парк я помню смутно. Тогда его даже нельзя было назвать парком — скорее лесной массив, поросший деревьями и кустарником. В непроходимых зарослях обитали беспризорники и местная шпана.

Папа приехал в город во время войны — его эвакуировали из Москвы. Он снимал квартиру напротив парка. Хозяин квартиры, бывший историк, долгое время работавший в краеведческом музее, рассказывал, что в середине XIX века вокруг Струковского сада была такая глушь, что однажды на берег Волги, из густо заросших кустов, вылез медведь. Он переплыл реку, спасаясь от охотников в селе Рождествено, и пробрался в сад, где на него устроили облаву. После этого случая сад был приведён в порядок, и какое-то время там устраивали гулянья. Но в тяжёлые времена стало не до парка, он снова зарос, и только в конце 50-х его благоустроили: заасфальтировали пешеходные дорожки, разбили клумбы, построили летнюю эстраду и танцевальную площадку, где по выходным играл духовой оркестр. Тогда же, в углу парка, напротив старого пивного завода, разбили палаточный цирк-шапито.

Мы приехали в цирк за двадцать минут до начала. Наши места были в третьем ряду. Напротив, на балконе, цирковой оркестр настраивал инструменты. Я наблюдал, как рассаживаются зрители, и вдыхал волнующий запах манежа. Запах цирка всегда будоражил меня. Мне хотелось понять — чем пахнет цирк? Вспомнилось стихотворение Джанни Родари «Чем пахнут ремесла»:

У каждого дела запах особый: У булочной пахнет тестом и сдобой, Мимо столярной идёшь — Стружкой пахнет и свежей доской. Пахнет маляр скипидаром и краской, Пахнет стекольщик оконной замазкой...

А ведь в цирке тоже множество ремёсел. Поэтому, помимо запаха сосновых опилок, которыми покрыт манеж, в воздухе витали ароматы животных, сена, кожи, металла, канифоли, клея и грима.

Пока я размышлял о запахах цирка, зрители расселись по местам и с нетерпением ждали начала представления. Я посмотрел на родителей — они были похожи на детей. С любопытством оглядывались, улыбались. Им всё было ново и интересно: яркий свет, музыкальная какофония оркестра, запахи цирка, празднично одетые зрители.

И вот зазвучал марш Исаака Дунаевского из кинофильма «Цирк». На манеж вышел шпрехшталмейстер и зычным голосом объявил первый номер программы. Представление началось.

В первом отделении мы увидели лучшие классические номера советского цирка: акробатов на качелях, воздушных гимнастов, дрессированных животных, джигитов-наездников, эквилибристов на катушках и Александра Кисса — одного из лучших жонглеров в мире. Мама, зная мою страсть к жонглерам, после его выступления спросила:

— Тебе понравилось?

— Очень! — восторженно ответил я.

Я заметил, что мама сегодня какая-то особенная, не такая, как дома — она вся светилась от счастья. Такой счастливой я её никогда не видел.

В перерыве папа повел нас с мамой в буфет. «Гулять, так гулять», — пошутил он. Себе он купил бутылку жигулевского пива и бутерброд с колбасой, маме — бисквитное пирожное, мне — вафельную трубочку с вкуснейшим миндальным кремом. Сладости мы запивали «Крем-содовой» шипучкой — вкус, который я уже давно забыл.

Второе отделение сильно затягивалось. На манеже суетились униформисты. Их поторапливал симпатичный мужчина в цветастом цирковом халате. Он показывал, как правильно укладывать деревянные щиты на разложенный по манежу кабель, напоминающий чем-то паутину.

И вот на манеж снова вышел шпрехшталмейстер и объявил:

— ЕДИНСТВЕННЫЙ в СССР ЭЛЕКТРОННО-ИЛЛЮЗИОННЫЙ АТТРАКЦИОН «Чудеса без чудес» — под руководством Анатолия Сокола!

На манеже — вешалка с пальто, шляпой и тростью. На столе — ваза с фруктами, бутылки с напитками, тарелки, вилки и ножи. В центре — большой холодильник, внешне напоминающий узкий шкаф.

Два клоуна выносят на манеж огромный чемодан. Ищут, куда его поставить, тащат к холодильнику и затаскивают на крышу. Неожиданно чемодан взмывает в воздух, кружится над манежем, как самолет, и приземлился на барьер. Ошарашенные клоуны с испугом смотрят на него. Осторожно крадутся ближе — и тут, неизвестно откуда, раздаются громкие голоса и вспыхивают световые сигналы. Клоуны мечутся по манежу, зовут на помощь Анатолия Сокола.

Лицо Сокола появляется на экране под куполом. Он здоровается со зрителями — и через несколько секунд уже стоит на манеже. Необычное начало удивляет публику, зал взрывается аплодисментами.

Не успев осознать увиденное, мы становимся свидетелями нового потока чудес: пальто, шляпа и трость поднимаются в воздух и остаются висеть. Фрукты в вазе подпрыгивают, как мячики, и взлетают. Вилки и ножи становятся вертикально, бутылки передвигаются по столу во всех направлениях. Один из клоунов появляется с большой сковородой, другой разбивает на неё яйца. Сковорода медленно поднимается в воздух, зависает над холодильником. По цирку разносится шкворчание, поднимается дымок. Пахнет яичницей.

Сковорода возвращается к клоуну, который, бегая по барьеру, демонстрирует зрителям готовое блюдо. Тут же на манеж выбегают униформисты с лампочками — без патронов и проводов — и те загораются прямо у них в руках. За ними выходит Анатолий Сокол. В руках у него стеклянная бутылка, с помощью которой он соединяет любого желающего в цирке с городским абонентом. Разговор транслируется на весь зал, вызывая удивление и бурю оваций.

Пожалуй, на этом празднике чудес я — самый «стреляный» воробей — понимаю, что нам показывают не трюки, а настоящие чудеса, построенные не на ловкости рук, а на последних достижениях электроники. Это действительно — первый и единственный электронно-иллюзионный аттракцион в СССР.

Сидя в стареньком цирке-шапито, я ясно осознаю: технический прогресс в электронике совершил фантастический скачок. И произошло это как-то незаметно — от первых телевизоров на электронных лампах к диодам и транзисторам, далее к микросхемам, компьютерам, цифровым телевизорам, мобильным телефонам, принтерам и роботам. Моё поколение за эти 60 лет попало в иной мир.

Пока я витал в мыслях, рядом со мной вдруг оказался клоун. Я вздрогнул — его грим был ужасен, будто нанесен второпях, пальцем, за минуту до выхода. Потное лицо лоснилось и походило на маску. Он поманил меня рукой и указал на манеж. Я растерялся, посмотрел на родителей. Мама, улыбаясь, подтолкнула меня:

— Иди, сынок, смелее, не робей!

Папа натянуто улыбнулся и одобрительно кивнул.

Клоун взял меня за руку и стал спускаться вниз к манежу. От него сильно пахло гримом и чем-то давно забытым — может, нафталином. Точно, за столько лет я забыл этот запах, и вот сейчас уловил его.

Мы перелезли через барьер и очутились на манеже. Он показался мне огромным. В нос ударил запах свежей краски от окрашенных щитов. Второй клоун захлопал в ладоши, призывая зрителей поддержать. Цирк дружно зааплодировал, ожидая нового чуда. Оркестр заиграл куплет тореадора из оперы «Кармен».

Я отыскал глазами родителей. Луч прожектора последовал за моим взглядом и высветил их. Мама с папой, как почетные гости, помахали мне рукой. Клоун подвёл меня к холодильнику, который вблизи казался ещё выше, медленно открыл дверцу и, со словами: «Алей оп!», подтолкнул меня внутрь и закрыл за мной дверь.

Глава 36. Призраки прошлого.

Внутри холодильника царил полумрак. Тусклая лампочка над дверью освещала лишь центр. Холодильник больше напоминал лифт — без единой кнопки внутри. Я насторожился, ожидая какого-то движения. Ведь все чудеса до этого были связаны с полётами и парением над манежем. Значит, на стенках должны быть ремни или ручки, за которые можно ухватиться, чтобы не упасть. Пошарив руками по стенам, я ничего не обнаружил. Движения тоже не было. А пора бы уже.

Снаружи не доносилось ни звука. Это удивляло. Всё происходящее никак не вязалось с электронно-иллюзионным аттракционом. Хотя, кто знает, может так и было задумано. Всё же долгая пауза навевала тревожные мысли. Чтобы отвлечься, я решил обследовать внутренность холодильника, который всё же больше походил на нестандартный лифт. В нём без труда могли поместиться двое взрослых. Поднятая вверх рука достигала лишь трети высоты — значит, около двух метров, а может и больше. Стены были гладкие. Присев, я ощупал пол — он оказался чистым, как будто его мыли моющими средствами несколько дней подряд.

Меня снова стала угнетать вязкая тишина. Прижавшись спиной к стене, я закрыл глаза и стал думать, что делать дальше. Я заперт. Лифт не двигается. Снаружи — ни звука. Остаётся только ждать. Неужели про меня забыли? А вдруг у Анатолия Сокола что-то пошло не так? Электроника ведь — дело тонкое. Может, команда ищет способ устранить неполадки и вызволить меня. Но почему такая абсолютная, почти космическая тишина?

Я машинально сунул руки в карманы и нащупал кубик, о котором напрочь забыл. Он вселил надежду. Ведь кубик Рубика — это не просто головоломка, а магический кубик. Кто знает, как он поведёт себя в такой ситуации. А еще — это отличная куботерапия. Снять стресс и успокоиться — вот что мне сейчас нужно.

Я начал крутить грани — сначала на время, как делал это каждый день, потом перешёл на слепую сборку. Прошло несколько минут. В лифте по-прежнему стояла мертвая тишина. Я открыл глаза и уставился на стену. В голову снова полезли тревожные мысли. Почему так долго не открывают дверь? Может, действительно что-то пошло не так?

И вдруг мои пальцы ощутили тепло. Грани кубика, уже без моего участия, начали вращаться сами. Я не стал вмешиваться в это «чудо», которое, конечно, не имело отношения к Анатолию Соколу. Я понял: моё «путешествие в обратно» подошло к концу. Пришло время возвращаться. В конце концов, всему приходит конец.

И тут лифт дернулся, как от электрозаряда, и начал движение. Я всем телом почувствовал его плавный ход, хотя не мог понять — вверх или вниз. Это успокаивало. После абсолютной тишины раздались хлопки и выстрелы — будто начался праздничный салют.

По опыту зная, чего ожидать, я принял безопасную позу: сел на пол, нагнулся, прижал голову к коленям и обхватил их руками. Я поймал себя на мысли, что похож на космонавта в спускаемом аппарате. Только мой аппарат — холодильник из циркового аттракциона Анатолия Сокола. Куда он двигался — вверх или вниз — я не знал. Но точно знал: легче от этого не станет.

К счастью, страх не оправдался. Кто-то — не знаю кто — пожалел меня и избавил от неприятных ощущений. Холодильник оказался обтекаемой капсулой, которая уберегла меня от перегрузок и глюков.

Сколько длилось движение — не знаю. Времени для меня не существовало. Остановка произошла так же неожиданно, как и старт. Дверь открылась без малейшего звука. Я поднялся в полный рост — и сразу понял: мальчика Юры Кашкина больше нет. Есть пенсионер Юрий Николаевич Кашкин.

На ногах — удобные дачные прохоря, по которым я скучал. Коричневые вельветовые брюки выглядели сносно, не считая потёртостей на коленях. А джинсовая куртка, которую я носил лет двадцать, смотрелась как новая. Переступив порог лифта, я оказался на веранде — там, где началось моё «путешествие в обратно».

Приёмник по-прежнему тихо мурлыкал. Стенные часы показывали час пополудни.

— Выходит, всё путешествие уложилось в один час?

В это трудно было поверить. Я вышел на крыльцо. Светило ласковое осеннее солнце. Пахло опавшей листвой. У калитки стояли два полных ведра яблок, которые я собирался доставить домой.

Где-то вдали раздался протяжный свист электрички, медленно выезжающей из-за поворота. Все десять вагонов блестели на солнце, как кожа огромной змеи. Электричка остановилась. Открылись двери. Из каждого вагона стали выходить пассажиры. Они заполнили всю платформу. Такое столпотворение я видел только в советские годы — после демонстраций.

Пассажиры спустились с платформы и направились в сторону дач. От толпы шел несмолкаемый шум. Музыка, песни, выкрики и говор слились в единую звуковую какофонию. Люди были разного возраста. Впереди шли дети, за ними взрослые, замыкал шествие духовой оркестр. Я понял это по отблескам солнца от музыкальных инструментов. В толпе чувствовались единение и понимание. Это были хорошо знакомые друг другу люди.

Когда они приблизились, я стал различать фигуры и лица. И тут у меня перехватило горло — от волнения. Я не мог поверить: призраки из прошлого шли ко мне в гости.

Впереди вышагивали три верных друга — Вовка, Димка и Витька. Они во всю глотку горланили дворовую песню. За ними шёл весь люд нашего дома, включая и недругов — Назара, Стакана, Горыныча и Базиля. За дворовыми шёл мой класс. Над головами одноклассников возвышалась рыжая башка Вершины. Их подпирали шумные лотошницы с Борисом Ивановичем. Замыкали шествие цирковые артисты во главе с Анатолием Соколом и оркестром.

Когда «гости» были уже на середине горки, дирижёр взмахнул палочкой — и оркестр заиграл «Прощание славянки». Толпа подобралась. Цирковые артисты слаженно перестроились на марш. За ними — все остальные. Не отставали и дворовые: азартно размахивали руками, поднимая дорожную пыль. От чёткой маршевой поступи слегка подрагивала земля.

По мере приближения к дачам клубы серой пыли поднимались всё выше. Вскоре пыль полностью поглотила идущих. И вдруг, на самом подходе к даче, музыка резко оборвалась — и наступила тишина.

Когда пыль осела, дорога оказалась пустой.

Призраки прошлого исчезли. Но они остались — в моих воспоминаниях.