Путешествие по одноклассникам с джинном Ваней

Пролог

Матушка Смерть прилетела ровно через минуту. Расчехлила косу. Спросила умильно:

— Так ты, Юрочка, и впрямь любишь меня?

Я содрогнулся:

— Не то слово…

Прошлый раз я, вулканолог и плейбой, отшил ее, признавшись в пылкой любви. По контракту же задача у меня была одна. Дабы избежать смерти, найти настоящую страсть. Увы, я ее не нашел… Вот и отыграл шулерским приемом. Признался во всепоглощающей тяги к самой матушке. Так сказать, дуриком выскочил из могилы.

— Как студентик втюхался! — подыграл мне джинн Ваня, мой старый добрый приятель.

— А раз любишь — женись!

— Вы о чем?

— Теперь у меня новое условие… Свежий контракт.

— С какой стати свежий? — заржала зебра Горбунок, провидец и корректор кармических столбов. Он лично отрихтовал кармы Спилберга… Мадонны… Тарантино… Мани Пугач… Фили Кроликова… Димы Баклана… Добрыни Михалковича…

Джинн яростно зашмалил «Беломор»:

— Объяснитесь, плиз.

Матушка Смерть села в облезлое кресло, элегантно перекинула длинные ноги:

— В первом контракте шла речь об истинной любви к хомо сапиенсу, а не к инфернальному существу, то есть, ко мне. Поэтому, вполне логично, за этим договором следует второй, уточняющий.

— И что же я должен делать? — сощурился я.

— Видишь, Юра, напротив твоего дома ресторан «Африка»? Ровно через три месяца, в 19.00, приведи туда на нашу свадьбу хотя бы одного своего однокашника.

— Это зачем? — заржала зебра.

— Во-первых, модно. Сайт есть такой. Повсюду братания и тусовки. А во-вторых, мы с ним обстоятельно побеседуем. Должна же я знать своего мужа? Детские страхи, подростковые сексуальные кошмары... Сможем ли мы с Юриком хоть пару часов рядком просидеть на свадьбе чин чинарем?

— Да я вам весь класс приведу!

— Ой, Юра, не говори «гоп»! — оскалилась Смерть. — Я ведь тебе поблажку даю... Целых квартал на поиски. Привести всего одного человечка… Вспомни, учился ты в элитной школе. Школе вулканологов! И почти все выпускники твоего класса, так удачно карта легла, стали звездами. В бизнесе и политике, в искусстве и науке… И вообще, после окончания школы прошло 20 лет. Захотят ли они с тобой сесть за один стол? Время меняет людей… Порой жутко.

— А почему именно через квартал? — копытцем порыл Горбунок.

— Через три месяца и сутки я превращусь в зеленого пупырчатого дракона, такого, что вздрогните. Такова моя планида! Какая уж тогда семейная жизнь?

— Ну, допустим, — джинн пыхнул папиросой. — И что же, в первую брачную ночь, вы будете с Юриком жить как жена?

— Как? И, главное, чем? Мое анатомическое строение от вашего, увы, отлично, — озорно рассмеялась матушка. — Так, развлекусь, перед метаморфозой… Потешу самолюбие. Вроде вашей звезды Машки Пугач… Хотя, если ты Юра питаешь нежные чувства к драконам…

— Ага… Понятно… — сурово нахмурился я. — Но что я выиграю от этого торжества?

— Станешь бессмертным, дурачок. Типа Горца! — Смерть фокусническим движением достала из-за пазухи контракт. — Тут все буква к букве начертано.

Я трепетно взял глянцевый папирус:

— Такой мелкий шрифт… А сочинено густо.

— Могу озвучить в кратких чертах, — осклабилась Смерть. — Нельзя привораживать однокашников средствами магии. Сплошь реализм! Так что, Ваня, забудь о личных чудотворных кирзачах.

— Совсем? — поперхнулся джинн дымом.

— Приход одноклассника в ресторан «Африка» должен быть чистым. Никакого колдовского насилия над психикой. Никакого подкупа. А так, ради бога, крутись на своем сапоге. Получай дивные бонусы. А Горбунок пусть от души рихтует кармические столбы. Ну все… Заболталась. До встречи ровно через три месяца. В ресторане «Африка». Не опоздайте!

Смерть с солдатской сноровкой зачехлила бритвенноострую косу и вымахнула вон через… закрытую форточку.

Глава 1.

1.

— У меня есть деловое предложение, — сразу после исчезновения матушки заржал Горбунок. — Юре нужно посетить свою альма-матер. Так сказать, оживить чувства. Припасть к истокам.

— Мудро! — пыхнул джинн «Беломором». — Дома и стены помогают.

И Ваня свершил на кирзаче балетный пируэт.

Вы никогда не бывали в своей школе 20 лет спустя? Сокрушительные ощущения! Врагу не пожелаешь. Сразу возникли картины сгинувшего детства. Здесь, под этой развесистой липой (или уж выросла другая?) впервые поцеловался. Рядом с этой уборной метелился с яростью, вся крахмальная рубаха в крови. В этом спортивном зале с пыльным потолком поставил рекорд школы по скоростному лазанию по канату. В той концертной аудитории дремал под мажорные советские песни. Что говорить?.. Там был феерически обнадежен… Здесь дико огорчен, хоть лезь в петлю.

— Ну как, Юрик? — скосился джинн. — Пробрало?

— Жутковато… Будто мертвецы поднимаются из могил. А в башке, знаешь, бьющая на слезу песенка: «Когда уйдем со школьного двора под звуки нестареющего вальса…» Бред какой-то!

— Козлик! Ты? — раздался вдруг крик из глубины гулкого коридора.

С бутылкой пива в руке, хмельно пошатываясь, к нам шел высокий мужчина с залысинами сократовского лба. За ним, подобно королевской свите, следовало 5-7 человек, чрезвычайно зашмыганного, чмошного вида.

Я насупил брови:

— Мы знакомы?

— Это же я, Ерофей Мафусаилов! Ерофей Васильевич, как теперь меня в анналах истории принято называть. Хочешь крепкого пивка? Девять оборотов! До печенок пробирает.

— Когда уйдем со школьного двора… — вдруг затянул субъект с порепанной мордой.

— Под звуки нестареющего вальса! — подхватил Ерофей. Подошел вплотную ко мне, крепко, по-медвежьи облапил. Дыхнул сногсшибательным перегаром. — Постарел, Козлик, постарел… Ан я тебя сразу узнал. И кликуху твою, видишь, помню.

Теперь уже я опознал Ерофея, гордость нашей школы вулканологов. Победителя республиканских олимпиад. Но, боже, что же с ним сделало время? Выглядел он лет на шестьдесят.

— Здравствуй, Ерофей!

Теперь уже заволновалась свита, прихлебывающая пиво-водку прямо из горла:

— Не Ерофей, а Ерофей Васильевич. Корифей российской словесности. Классик!

— Ну уж и классик… — как девушка запунцовел Мафусаилов.

— Да, классик! Его поэма «Гусь-Хрустальный» покруче будет гоголевских «Мертвых душ».

Здесь уместна лапидарная справка.

Лет десять назад Ерофей Мафусаилов с бодуна, начертал поэму в прозе «Гусь-Хрустальный». В ней герой, в дрезину пьяный, добирается к любимой («русая коса до жопы!») в Гусь-Хрустальный. Поэма, скажем прямо, удалась на славу. Многие ее, и не без основания, называют гениальной. Вдохновенный опус перевели на десятки европейских языков, издали даже в Индии и Гондурасе. Включили в обязательную школьную программу. В Москве, у Красных Ворот, Мафусаилову был сооружен бронзовый монумент. Неслыханная честь для пока еще живого писателя.

А ведь поэма всего в сто страниц…

Больше Ерофей не написал ничего. Лишь беспробудно квасил, то и дело становясь героем самых оголтелых желтых таблоидов. Раздавая в пьяном виде интервью направо и налево, вплоть до «Гардиан» и «Нью-Йорк Таймс», Ерофей становился все более и более знаменитым.

— Ну, расскажи, Козлик, здесь какими судьбами… Я вот решил понастальгировать, а ты? — Ерофей осушил до дна пивную бутылку. Свита тотчас всучила ему непочатую.

2.

В девятом классе с Ерофеем у меня вышла история. Он уже тогда крепко закладывал, приводя одноклассниц в неописуемый восторг. Двадцать лет назад это считалось модным. Нечто вроде социального бунта. Ерофей умудрялся пить даже на уроках, тянул из соломинки, а пузырь прятал под партой. И пил не что-нибудь, а элитный виски. Папаша его работал в МИДе, поэтому в доме у них было пропасть спиртного.

Парочку раз предки застукали Ерофея. Алкоголь припрятали. Тогда Ерофей предложил мне стать его хранителем. Т.е., держать алкоголь у себя. А он будет заглядывать «на огонек» и время от времени подкрепляться.

Оставил мне на хранение топовый перуанский ром «Черная смерть». Литровая бутыль с голографическим изображением гостьи с косой. Весьма актуальная картиночка для моего нынешнего контракта.

Несколько дней я тогда держался. Потом, после просмотра фильма «Слуги дьявола на чертовой мельнице», не выдержал. Я уверовал, что именно алкоголь дает Ерофею магическую власть над женскими сердцами.

Короче, в течение недели я приговорил бутыль…

Ах, какие же у меня были упоительные ночные грезы! Сонм длинноногих краль охотился на меня, по ходу срывая с себя полупрозрачные одежды.

Ерофей подошел ко мне на перемене:

— Сегодня я к тебе загляну. Надо перед свиданием с цыпочкой слегка освежиться… Хочешь, и тебе налью пару рюмах?

Я дико вращал глазами.

— Что такое? — набычился однокашник.

— Извини, друган, я все выпил.

— Скрысятничал, негодяй! — Ерофей с хряском ударил меня по носу. Густая кровь хлынула на крахмальную рубаху.

И вот теперь он стоит предо мной. 20 лет спустя. Кажется, так у Дюма-отца? Полысевший. Обрюзгший. Бухой. Живая легенда российской изящной словесности.

— Какими судьбами? — повторил я вопрос Ерофея. — Дело есть… На сто миллионов.

— Дело? Обожаю дела! Давай, для начала накатим?! Жаль нету перуанского рома «Черная смерть». Помнишь, как ты мою бутылочку приговорил. Засранец ты был еще тот!

— Помню, Ерофей…

— Ну, накатим?

— Извини, по утрам я не пью.

— Проехали… Что за дело?

— Знаешь, а ведь именно ты мне можешь помочь!

— Он! — несказанно оживился Горбунок.

— Святые угодники! Мать Тереза! А зебра-то говорящая? За это надо всенепременно дернуть.

Рука из свиты тотчас налила ему стопарь беленькой до мениска.

— Ты очень выручишь меня, — продолжал я, — если придешь на мою свадьбу. В ресторан «Африка», что в Перово.

— Не вопрос. Кого берешь в жены?

— Смерть, Ерофей. Матушку Смерть…

3.

Потом мы сидели на лавочке, под раскидистой липой. Я Ерофею все поведал.

— Великолепная хохма! — возликовал Мафусаилов. — Могу написать новый шедевр, почище «Гусь-Хрустального». А назвать его смачно — «Матушка Смерть». Это же моя магистральная тема. Как это еще критики не просекли, не прочухали? Я всю жизнь хожу по лезвию бритвы…

— Как ты, бродяга, живешь? — спросил я Ерофея с неподдельной нежностью.

— Возле «Белого дома», торцом к нему, огромное строение знаешь? С рекламой на крыше женских прокладок. Так вот — там мой целый этаж. Бляди, бомжи, журналисты… Кого только нет! Каждой твари по паре. Я ведь живу в гуще народа. Не чураюсь его.

— Слушай, а кого можно было б на свадьбу еще пригласить?

— Да, Зойку Сукову! Суперзвезду нашей российской эстрады. Соседка моя, по дому. Помнишь, она на тебя в детстве круто запала?

— Теперь, небось, забурела? На козе не подъедешь.

— Подъедешь! Хотя у нее целых два этажа. Из окон ее можно видеть кабинет премьер-министра.

— Непременно заглянем, — заржал Горбунок.

Ерофеич в бутылку пива плеснул «Столичной». Поболтал. С глумливой улыбочкой из горла высосал. Оттер губы.

— Может, тебе тормознуть? — горестно взглянул я на Ерофея. — Ведь, как пес, помрешь под забором.

Однокашник от души рассмеялся:

— И правильно сделаю! Ведь я — легенда. Значит, и моя кончина должна быть легендарной. В народном мэйнстриме.

— Как сказал поэт, в гости к богу не бывает опозданий, — джинн сосредоточенно шмалил беломорину.

Ерофей толкнул Ваню в плечо:

— А ты, приятель, сразу видно — плоть от плоти народа. Ватник, треух, «Беломор»… Ценю! Накати водяры, чтобы не потерять стиля!

— Благодарствуем, — почему-то по-старорежимному отреагировал джинн.

— Когда уйдем со школьного двора… — заорал субъект с порепанной мордой. Он был уже пьян до безобразия.

— Под звуки нестареющего вальса… — подхватил Ерофей, вдруг перекинулся через спинку лавки и стал бурно блевать.

— Первая стадия! — заволновалась свита.

— А какая вторая? — в свою очередь запаниковал Горбунок.

— Отрубится…

Слова соратников тотчас подтвердились. Ерофей рухнул с лавки. Подельники его бережно подняли и трепетно понесли к сердцу столицы.

— Ну, что будем теперь делать? — нахмурился джинн.

— Двинем к Зое Суковой, — почесал я затылок.

— Торопиться не надо… — стратегически мотнул хвостом Горбунок. — Давайте, сначала вспомним, что мы знаем о Зое? А Ерофея, когда он протрезвиться, найдем легко. Ориентир имеется.

Ваня залихватски сбил набок треух:

— Так… Зоя… Зоя Сукова… Десяток пластических операций. Типа, как у Майкла Джексона. Только удачных.

— Что еще? — зебра порыла копытцем.

Тут уже вскинулся я:

— Живет в зеркальной квартире. Зеркала повсюду. На стенах, потолке, на полу. Уж очень обожает себя созерцать…

— Эгоцентричка хренова! — хрюкнул Горбунок.

— Ну что, двинули? — встал я с лавки. Запах блевотины классика меня достал.

— В путь! — дисконтом пропели друзья.

4.

Когда мы подошли к желтому зданию, бочком располагающемуся к дому Правительства, то увидели разгоряченную тысячную толпу. В руках плакаты, флаги, боевые штандарты, цветные воздушные шарики с портретом Зои Суковой.

— Это фаны, — пробурчал Горбунок.

Мы разговорились со старушкой с лиловым носом и алым штандартом.

— Как бы нам попасть к Зое Суковой?

Бабушка долго смеялась, шмыгая баклажанным клювом:

— Ой, сынки, об аудиенции с певицей грезят миллионы! Все тут только молятся, чтобы увидеть край ее божественной одежды в окне. В любое время года мы спим под плинтусом этого дома. Раньше ставили палатки, да мэр, сукин сын, запретил.

— За что же вы ее все так боготворите? — пыхнул джинн «Беломором». — Она что, спасла невинных младенцев? Накормила пятью хлебами город?

К нам подошла худющая девица в мини-юбке, ножки ее сини от холода:

— Своим духовным «я» она конгениальна внутреннему «я» всего народа. Ее песня «Позови меня с собой» разве не гимн нашей эпохе?

— Вот оно как! — пораженно качнула башкой зебра.

— Значит, — блуждающими очами обвел я фанов, — визави с Зоей Суковой под вопросом?

— Исключено! — гусями загоготали вокруг. — С ней и президент РФ ждет аудиенции не меньше года.

Я стиснул Ване плечо:

— Крутись, браток…

— В апартаменты! — заржал африканец. — Змерз аки цуцик.

Ваня свершил магический пируэт.

Мы оказались в длиннющем зеркальном холле. Тепло! Зеркала сверху, сбоку, снизу. И десятки людей с баллончиками стеклоочистительного аэрозоля в руках, бархатными тряпками их драят.

— Ну, дела! — джинн потер грудь. — В пору рушится в обморок…

— Подумать только, — воскликнул я, — и этот человек-легенда был когда-то в меня влюблен.

На наши довольно-таки громкие реплики выскочили два охранника с кобурой на боку и с рацией в ухе. В мановение ока повязали нас по рукам и ногам. Кандалы, наручники. Хорошо хоть не сунули кляп в рот.

— Как вы попали сюда?! — хрипели они с бешеной слюной на губах.

— Это, верно, люди конкурентки Маши Хряповой.

— Однокашник… — хрипел я в ответ.

— Чей, подлец?

— И-го-го! — панически заржал Горбунок.

— Сразу вас замочить или слегка помучить? — спросили гориллы.

— Лучше помучить! — перешла зебра на человечий.

— Одноклассник я — Зои Суковой, — бодрился я изо всех сил. — Мы здесь по наводке классика от литературы, Ерофея Мафусаилова.

— Жорж, похоже, этот чувак не врет? — зорко глянул один на другого. Ткнул меня ногой: — Как звать-то тебя?

— Юрик Козлов!

— Если все это бла-бла — вышвырнем вас в окно.

Обезьяны удалились молодцеватой походкой.

5.

— Юрочка! Козлик! Ты? — в зеркальный зал козочкой вбежала абсолютно нагая мадам. Зыркнула на охранников: — Немедленно раскуйте! Что за манеры? Чуть что, в кандалы!

— Зоенька, ты из ванны? — пялился я на школьную подругу. — Верно, ты позабыла накинуть халат?!

— Ведь хороша? — Зоя приподняла и потрясла свои груди. — Двадцати лет как будто и не было. А ты, увы, постарел!

По-правде сказать, выглядела г-жа Сукова отвратно. Все-таки, 37 лет — отнюдь не расцвет девичества. Сухая, поджаренная в солярии, как гренка. Кожа на лице натянута, типа, на полковом барабане.

— Хороша… — смущенно пробормотал я.

— Вот! — Зоя вознесла указательный палец. — Именно поэтому я должна каждый миг видеть себя во всей красе.

Орангутанги (или гориллы) нас живо расковали, и мы оказались за пиршественным столом. Передавленные наручниками запястья и лодыжки жалобно ныли.

— Кушайте и рассказывайте! — ободряюще оскалилась Зоя. — Извините, я буду вкушать только овсянку. Диета.

— Мне тоже овсянки! — сиреной взревел Горбунок.

— И зебре, — совсем не подивилась говорящему млекопитающему певица. — Обслуга! Слышите? Нашему четвероногому другу ведро «Геркулеса». Юрочка, Козлик, я тебя слушаю…

Я Зоеньке все рассказал.

К голому виду Суковой привык быстро. Сидел словно на нудистском пляже, где вид чужих гениталий столь же возбуждающ, как росчерк по небу острокрылых чаек.

— Я по тебе, Козлик, в школе сохла, — Зоя вдруг загрустила.

— Ах, молодость-молодость, — отреагировал я.

— Видишь, какого великолепия добилась я за эти годы? — певица обвела зал загорелой рукой. Десятки холуев склонили рожи на податливых шеях. — У меня «золотые» и «платиновые» диски. Я — кумир миллионов. А ты — какой-то вулканолог… Затрапезный плейбой… Зря не откликнулся на мою любовь! Был бы сейчас в шоколаде.

— Юра — не какой-то вулканолог и плейбой, он — легенда! — вступился за меня Горбунок.

— Разве под его окнами стоят тысячи фанов?

— Один вопросик, мадам… — джинн врезался в нашу беседу со своей всегдашней бесцеремонностью. — Орды фанатиков под окнами грезят узреть в окне край вашей божественной одежды. Вы же ослепительно голы. Это как?

— Ах, пустое... В доме бродят десятки моих двойников. В отличие от меня, им лет по 17-ть. От них я отличаюсь только своей гениальностью. А выглядим мы — туз в туз. Скорее всего, я даже моложе… Вот они-то и мелькают в окнах, тешат одеждой толпу.

— А по поводу свадьбы со Смертью? — попытался я перевести беседу в конструктивное русло.

— Даже не знаю… Захочу ли я взглянуть в ее белые глазоньки?

6.

— Вполне рабочий момент! — заржал Горбунок. — Пройдет все тип-топ. И наш Юрочка станет бессмертным. Типа, зуб даю, Горца.

— А меня нельзя сделать нетленной? — сощурилась г-жа Сукова. — На кого, спрашивается, оставлю я своих поклонников?

Джинн пыхнул беломориной:

— Это вряд ли… Договор был только о Юре.

— Тогда на эту свадьбу прибыть я никак не могу! — развела руками Зоя Сукова. — Судите сами, где я и где вы?

— Где? — мотнул ушами африканец.

— Я — на вершине Олимпа. А вы, букашки, барахтаетесь где-то внизу. Между нами — пропасть!

Я наклонился к Ване:

— Джинн, ты можешь Зое показать ее истинный вид?

— О чем вы там шепчетесь? — г-жа Сукова изогнула брови.

Я обернулся к ней с мушкетерской галантностью:

— У моего приятеля есть йоговский ритуал. Для улучшения пищеварения он вертится на левом кирзаче.

— Ну да, ради бога…

И Ваня совершил отточенный пируэт. На стеклянном полу каблук кирзача омерзительно взвизгнул.

Зоенька стала тереть свои гениальные глазоньки. Потом вытаращилась на зеркальные стены, пол, потолок:

— Что же, это я? Совсем оголенная?

Опрометью кинулась куда-то в соседнюю комнату. Вернулась в шелковом пеньюаре. Укоризненно глянула на нас:

— Почему вы не сказали мне, что я совершенно гола?

— Мадам! — заржал Горбунок, — не вы ли нам говорили, что каждую секунду должны любоваться своей красотой?

— Ах, оставьте! — Зоя приблизилась к зеркальной стене. Губы ее плясали. — Как же я чудовищно постарела… Эта натянутая от пластики кожа. Эти раздутые, как у Маугли, после силикона губы… Эти подрезанные под японку глаза… Какая гадость!

Толпа фанов вдруг забурлила, взорвалась криками:

— Зоя! Зоя Сукова! Ты наш кумир!

Видимо, где-то в окне мелькнул краем божественной одежды ее 17-тилетний двойник.

Зоя выглянула в щель занавеси:

— Стая идиотов… Как-то один мудак от восторга сделал себе харакири. Кухонным ножом. Самурай хренов… Другой подавился от избытка восторга слюной.

— Зоенька, так может, ты отправишься со мной на свадьбу с матушкой Смертью? — решил я воспользоваться моментом прозрения.

Зоя же вдруг зарыдала. Плечи ее жалобно дергались:

— К матушке Смерти иди сам! Козлик ты, Козлик… Просто — козел!

— Ваня вертись! — стиснул я джинну плечо. — Верни статус-кво.

7.

И Ваня совершил церемониальный круг.

— Что же это я? В одежде? — ошалело глядела нас Сукова. — Совсем очумела? Скрываю ангельскую красоту!

И тотчас скинула на пол шелковый халат.

— Экое позорище! — укоризненно проржала зебра.

— Что вы сказали? — сощурилась певица. — Господа, я с вами заболталась. Мне надо распеваться и записывать свой «золотой» сингл. Было приятно свидеться. Как же ты, Козлик, постарел!

Мы поднялись.

Джинн паровозно пыхнул «Беломором»:

— Значит, о явке на свадьбу не может быть речи?

— А вы кто такие? — Зоя с остервенением глянула на джинна и Горбунка. — Уж не подослала ли вас моя злобная конкурентка, Маша Хряпова?

— Да мы ее только по ящику и видели, — попятился Горбунок.

— Зебра не врет, — кивнул я.

Зоя погладила свои увядшие груди, приподняла их:

— Козлик, ну зачем же врать? Маша Хряпова — это Костя Полетаев. Наш однокашник.

— Что-то я ни хрена не пойму! — джинн смачно харкнул на пол. Слюна его была янтарной от никотина.

— Что за бомжовские выходки? — скривилась Зоя. — Вы бы еще здесь помочитесь.

Джинн смущенно утер треухом лицо:

— Извиняйте, увлекся…

— Как Константин может быть Машей? — выпучил я глаза.

— Козлик, ты отстал от прогресса. Маша Хряпова — трансвестит. Производная от Кости Полетаева. Вот его-то и приведи на свое торжество. Может, он околеет от глазонек Смерти.

— Где его можно найти? — облизнул я губы. — И когда он переменил свой пол?

— Найти ты можешь сегодня в Кремлевском Дворце. Там он дает гала-концерт, «Дитя разврата». А когда он поменял пол, спроси его сам.

Мы церемониально раскланялись.

Орангутанги-охранники у парадного входа щелкнули лаковыми каблуками.

В дикой растерянности скатились мы по маршам лестницы. Как нож сквозь масло, прошли через толпу осатанелых поклонников.

— Ну, и однокашники же у тебя, Юрок! — яростно шмалил кудесник.

— Однокашников, как и родителей, не выбирают, — я отбрыкнулся.

— Теперь телепаться к какому-то трансвеститу, — возмущенно взвыл Горбунок.

— А что он за парень был, этот Костя Полетаев? — Ваня выпятил небритый подбородок.

— Во всех школьных спектаклях он исполнял исключительно женские роли. Помню, еще в бабьем прикиде мне все подмигивал.

— Заигрывал, что ль?

— Да, кто его знает…

8.

— Если вы не забыли, — проворчал Горбунок, — я — Стратегический Стратег Мироздания. Нам необходимо в оперативном порядке выработать стратегию и тактику дальнейших действий.

Джинн подмигнул:

— Сдается мне, что от славы они все слегка крейзанулись. Огонь и воду прошли, а вот медные трубы, ну… не очень.

— Горбунок, — погладил я зебру по гриве, — ты можешь по ходу дела диагностировать и рихтовать их кармические столбы?

— Яволь! — зебра с немецкой педантичностью перецокнула копытцами. — Но вот Зое Суковой мы вежды открыли, и что вышло?

— Так правили поп-диву без диагностики, — возразил Ваня. — Вот и налетели… Кстати, когда там гала-концерт?

— В девятнадцать нуль нуль, — я сощурился.

— Тогда поспешим!

Билеты нам удалось приобрести только у перекупщика. По тройной цене. Искусство Марии Хряповой оказалось дико востребованным. Ее песни несли пламенный «месседж» детям и взрослым, мужчинам и женщинам, старикам и животным…

Мы вошли в зал. Портер блистал поддельными брюликами. Галерка простонародно кипела.

И вот — грянуло!

Мария Хряпова, она же — Костя Полетаев, скакал (скакала) по дубовому настилу сцены. Розовые перья ее боа зазывно развевались. Мускулистые ноги отстукивали разудалый, хотя и со щемящей ноткой мотив. Он (она) был (была) великолепен (великолепна), как полуночный эльф, как утренний Зефир.

И он (договоримся называть его в мужском роде) пел о любви…

Сначала заливался соло, а затем на сцену вымахнули три богатыря в костюмах испанской инквизиции. Кроваво-красные балахоны, огненно-золотые тяжкие кресты на груди.

Выкатили железную кровать. Приковали к ней Костю-Марию. Затем выхватили из голенищ сапог плетки-семихвостки и принялись лупцевать певца под щемящий реквием Моцарта.

Костя же, несмотря ни на что, продолжал распевать о ловушках, кои расставляет судьба жаждущему страсти человеку.

Публика рыдала. Всхлипнул и я. Ведь эта песня была точь-в-точь обо мне. Сколько судьба мне подбрасывала медвежьих капканов?!

Да, Костя-Мария был востребован на все сто.

Какое-то счастливое умопомешательство охватило весь зал.

Ваня от волнения бросил в рот папиросину, да вовремя стопорнул.

Зебра стала выкусывать блох.

Вряд ли он сейчас думала об овсе.

Хотя… она о нем думает всегда.

9.

После концерта мы вошли за кулисы с огромным букетом алых роз.

— Козлик? Ты?! — сразу кинулся ко мне со всех ног Костя Полетаев. — Совсем не изменился…

— Не могу это же сказать о тебе, — смутился я, глядя на Костин внушительный бюст.

— Спасибо за цветы, — Костя-Мария принял букет, окунул в него свой вздернутый носик. — Ах, какое амбре!.. Да, Юрочка, года идут. Года меняют лица.

— Не только лица! — проржал Горбунок. — Морды… Гениталии…

— А зебра-то говорящая… Это недурно. А я ведь, Юра, был влюблен в тебя в школе. Ты этого, противный, даже не замечал.

— Я начисто отвергаю все гомосексуальные поползновения! — сжал я кулаки.

— Зря…

Джинн толкнул меня локтем:

— Переходи к делу.

— Константин… — замялся я. — Даже не знаю, Костей тебя называть или Марией?

— Марией.

— Маша, не согласишься ли ты прийти на мою свадьбу? Будет она в ресторане «Африка». Месяца через три.

— Ну как я могу прийти на свадьбу своего бывшего возлюбленного?

— Какого возлюбленного? У нас же с тобой ничего не было!

— Так будет! Пусть зебра только с этим мужиком в телогрейке выйдет на пять минут.

— Горбунок, крутись! — гневно заиграл я желваками.

Зебра совершила ритуальный пируэт. И стала вещать замогильным голосом:

— Вижу кармический столб…

— Ну?! — Ваня от волнения сунул в рот свой треух.

— Он весь золотистого цвета. Без единого пятнышка.

— Он же блудливое дитя?

— Дитя разврата, — поправил нас Костя-Мария.

— Такое случается, — зебра тряхнула башкой.

— Значит, не придешь? — глянул я на Марусю.

— Категорически…

Я скосился на джинна:

— Может, крутанешься? Заставишь?

— А что толку? Матушка Смерть запретила тащить на свадьбу силком.

— Юрочка, сладкий, — ласково погладил мою руку Костя-Мария, — а ты отправляйся на Чистые Пруды к Дарье Ростовой.

— К маститой писательнице? — блеснул эрудицией Горбунок.

— Именно… И нашей с Юриком однокашнице. От встречи со Смертью она вряд ли не откажется. Надо же ей где-то черпать темы для очередного опуса?

— Это мысль? — хмыкнул джинн.

— Юрочка, — масляно взглянула на меня Мария-Константин, — ты точно не хочешь уединиться?

Говорят, иногда глаза извергают молнии.

Мои извергли!

10.

Особняк Дарьи Ростовой оказался бывшей советской школой. Чуть подновлен, подкрашен, в окнах появились стеклопакеты.

Стражник у входа хотя был и вышколен, весьма незлобив. Не то что буйные шимпанзе г-жи Зои Суковой. Кратко спросил, кто мы такие, звякнул Ростовой по допотопному телефону.

Признаться, я уж забыл, как Дарья выглядит. Помню только, что она была блистательным капитаном баскетбольной школьной команды. Рост под два метра. Небольшие усики, а ля Петр Первый.

Когда она вышла, я сразу понял, что теперь она превратилась в копию Петра Великого. Могучий разворот плеч. Грудь молотобойца. Тараканьи усики воинственно подкручены вверх. И голос заматерел. Стал басовит, раскатист.

— Козлик, какими судьбами? — кинулась ко мне, растопырив руки.

— Дашенька… Милая… Совсем не изменилась… — чудом я увернулся.

— Пойдемте ко мне в кабинет. Я жажду рассказов. Писателю, как воздух, необходимы свежие сюжеты и темы.

Мы двинули по гулкому, воняющим прелым линолеумом, коридору.

Перед нами двери прежних классов. Вместо, скажем, 7 «Г», 9 «Б», висели картонные таблички с какими-то названиями: «Дикое мясо любви», «Змеиная песня», «Улыбка оборотня» и т.д.

— Что это такое? — я скосился на Дашу.

— Потом все поясню… Вот мой кабинет.

И тут мне пришлось вздрогнуть. К двери была прикручена табличка «РОСТОВА Дарья Петровна, директор фабрики грёз».

Горбунок вздрогнул:

— Так вы — директор? И что за фабрика?

Дарья Ростова фантастически оживилась:

— О, говорящая зебра? Надо будет ее обязательно вставить в свой очередной триллер.

Помещение директора оказалось точно таким же, как и в те, почти стертые из памяти, стародавние времена. Дешевой полировки стол. Полдюжины колченогих стульев. Графин в фуфайке пыли. А на стене вместо портретов Ленин-Энгельс-Маркс, новое трио: Дюма-Тарантино-Ростова.

Чеканными фразами мы обрисовали создавшееся положение дел.

— Значит, в ресторане «Африка»? — сощурилась Дарья. Тараканьи усики ее по-гусарски топорщились. — Приду с удовольствием. Будет весьма любопытно, Юрок, глянуть как ты превратишься в бессмертного Горца.

Горбунок громоподобно сглотнул слюну.

— Может, воды? — сощурилась Дарья.

— Благодарствую… — заржал Горбунок.

— Тогда пойдемте! На экскурсию. Заглянем в любой из моих классов.

Глава 2.

11.

И мы вошли в кабинет с табличкой «Кинутая и счастливая». За партами сидело человек двадцать. При нашем появлении они забарабанили по клавиатуре ноутбуков с яростью исключительной.

— Так-так! — г-жа Ростова взяла с полочки под школьной доской метровую, всю в мелу, линейку. Взмахнула ей как мечом. Подошла к крохотному старичку с россыпью розовых бородавок на плеши.

Взгляд старца панически помутился, он просто с феноменальной скоростью защелкал по клавиатуре.

— Как делишки, Гаврилыч?

— Подошел к первой поворотной точке.

— А именно?

— Фармацевта Зинаиду Иудову бросает муж. Уезжает к тибетским монахам.

— Зачем?

— Чтобы достичь просветления…

Дарья вдруг высоко вознесла линейку над головой и с оттягом треснула старичка по спине.

— Я же говорила тебе, Гаврилыч, никакой инфернальщины?

— Говорила…

— Я же говорила тебе, во всем искать таблоидную подоплеку?

— Говорила!

— Что же ты творишь, сукин сын? Вот что… Фиксируй, блин! Муж уходит в горы к монахам. А для чего? Жаждет переспать с тибетским ламой.

— Гениально!

— Продолжаем фантазировать дальше… А брошенную Зину случайно подбирает на дороге мультимиллиардер Егор Опенкин. Начинается головокружительный роман. Близится катарсис. И он происходит, когда ее неверного мужа, потенциального гомосека, на вертеле поджаривают тибетские монахи.

— Архигениально! По сравнению с вами Лев Толстой — мусор, тля!

— Я знаю… — Ростова смущенно потупилась.

Подошла к следующей парте. Тоненькие пальчики молоденькой девчушки птичками порхали по «клаве». Дарья зыркнула на монитор.

— Где, Юленька, находишься?

— Разрабатываю начальный период жизни Зинаиды Иудовой. У нее первая менструация. И тут ее насилует отчим.

— Очень недурно, — Дарья Ростова поцеловала Юленьку, как покойницу, в лоб.

Так мы обошли весь класс. Кое-кого Даша оттягивала метровой линейкой по спине. Кое-кого целовала в лоб. Упоминала о первом и втором поворотном пункте романа. О «золотом» сечении композиции. О чуде вовремя поставленной точки. О том, что к финалу произведение должно напоминать обрушившуюся водяную плотину. Читатель всегда должен ждать и бояться, бояться и ждать. Под наркозом надежды.

— В таком же ключе работают все мои 44 класса «Фабрики грёз», — царственно улыбнулась Ростова.

Джинн почесал черепок под треухом:

— Что-то я ни хрена не пойму!

12.

Вернулись в кабинет Дарьи Ростовой. Сочинительница залезла в замызганный шкаф. Достала гроздь черных бананов.

— Давайте отметим встречу. Подумать только, через 20 лет!

— Охотно! — Горбунок с кожурой сожрал целый фрукт.

— Ну? — Дарья поправила тараканьи усики.

Черный банан я отложил в сторону. Развел руками:

— Даже не знаю… Так создается твой каждый роман?

— Первые три я сотворила сама. Ошеломительный фурор. Тотальная эйфория. Только согласитесь, не могла же я сочинять и следующие шестьсот с лишком? Я и пошла по пути Дюма-отца. Он нанимал литературных негров. Именно поэтому его портрет на стене.

— А Тарантино зачем? — заржала зебра.

— Символ успеха.

— А в чем ваши функции? — джинн во все легкие затянулся беломориной.

— Вы же видели? Школьная бодрящая линейка. Царственный поцелуй в чело. Я, как умелая садовница, осторожно подрезаю и удобряю свой сад.

— И что, романы раскупаются? — проглотив второй банан, Горбунок облизнулся.

— Со свистом! Как горячие пирожки.

— Всем бы так жить… — Ваня пустил колечко дыма в виде сердечка. Проткнул его из ноздри дымной стрелой.

— Что-то я не пойму… — Дарья кинула пятнистую кожуру банана в канцелярскую урну. — Вы что, сомневаетесь в моем успехе?

— Даша, все нормалек, — я усмехнулся. — Один твой роман я таки осилил.

— Осилил?

— Да! «Бассейн с пираньями». Потом взялся за «Лужайку со скорпионами». Мне показалось, что я читаю то же самое. Третий роман, «Торт с гексагеном», убедил меня в этом.

— Признаться, я беллетристику вообще презираю, — джинн вальяжно откинулся на колченогом стуле.

— Я тоже… — проржал Горбунок. — Штудирую исключительно научно-образовательную литературу. О Мироздании, например. О «черных» дырах.

— Вон! — еле слышно произнесла Ростова. Верхняя губа ее приподнялась, обнажив розовую десну. — Я общаюсь исключительно с поклонниками своего таланта.

— Да какой там талант?! — я так дернулся всем своим телом, что стул подо мной вдребезги разлетелся. — У тебя же какая-то пошивочная мастерская дешевой одежды. Причем, секонд-хенд.

— Одежды для мертвецов! — зачем-то брякнула зебра.

Г-жа Ростова схватила со стола длинную стальную линейку и принялась нас лупцевать. По спинам, по головам… С оттягом. Словно казацкой нагайкой.

Приговаривала скороговорочкой:

— Так будет с каждым, кто оклевещет мой великий талант. Пощады не жди!

О, да! Теперь она аккурат была, как Петр Первый. С таким же неистовством стриг он боярам бороды.

— Ваня, крутись! — чудом увернулся я от разящей линейки.

И джинн вертанулся…

Дарья Ростова стала скукоживаться. Что-то происходило и с ее лицом. В результате, она превратилась в карлика, причем мужского пола. Метр с кепкой. По крайней мере, школьная линейка в ее руках по габариту оказалась точно такой же.

— Ах, вот вы как?! — фальцетом проверещал лилипут. — Я сейчас прикажу бросить вас в бассейн с крокодилами. Найму киллеров. У меня и среди них есть горячие поклонники. Ваши дни сочтены!

— Пора сваливать… — проржал Горбунок. — Не хочется брать грех на душу. Иначе я лягну эту гадину так, мало не покажется.

13.

Понурившись, мы шествовали мимо фантастически загаженного Чистого Пруда. Повсюду окурки, рваные целлофановые кульки, пустые пивные бутылки и жестяные банки.

— Вот мы и нажили первого врага, — гриппозно шмыгнул носом джинн.

— Думаешь, о киллерах всерьез? — скосился я на него.

— Ну, пока функционирует мой левый сапог, нам ничего не грозит. Это же не мировое правительство, на которое приходилось тратить раскрутку даже правого.

— Почему ты превратил ее именно в карлика? — Горбунок мотнул мохнатой башкой.

— Нашла такая фантазия… По уровню ее таланта. Кстати, в таком карманном варианте вряд ли она сможет садировать литературных «негров».

— Куда двинем дальше? — обвел я невидимый за многоэтажками горизонт.

— Предлагаю нырнуть в недра интернета, — хрюкнул Горбунок. — Навести о каждом ученике твоего класса справки. Иначе опять сядем в лужу.

Вдруг позади мы услышали истошный треск мопеда. Обернулись. Ба! За нами с охотничьей двустволкой гналась сама г-жа Ростова.

— Змеям скормлю! — вскрикнула она и прицелилась Горбунку прямо в темечко. Тараканьи усики ее дьявольски топорщились.

— Это уже выходит за всякие рамки! — белугой взвыл африканец и со всей мочи прицельно лягнул карлика в плечо.

Засвистали тормоза. Мопед на всей скорости врезался в раскидистую липу. Ростову подбросило так, что она в бессознательном состоянии повисла на ветвях.

Ваня поднял двустволку.

— Не надо ее добивать! — попросил я. — Все-таки однокашница.

— Да ты что? — изумился джинн. — Я просто запал на отличную модель «Смит и Виссон». Возьмем как трофей. Обороняться от киллеров или поохотиться на куропаток.

— Каких еще, блин, куропаток? — ощерился Горбунок.

Дома мы сразу же приникли к экрану монитора. Оказывается, существовал навороченный сайт именно моего класса.

— Так-так-так, — зорко оглядел фотки экс-школяров джинн. «Беломор» его повис приклеенный к нижней губе. — Нефтегазодобытчики. Подрывники. Фокусники… В общем, весь цвет нации.

— Ага! — протер я глаза. — Этого очень помню. Пашу Брюхатого. Кто он теперь? Ого! Алмазодобытчик! Примет нас без проблем. Мы с ним пару лет сидели за одной партой. Делились обедами.

14.

Паша Брюхатый нас встретил с энтузиазмом.

— Козлик! Неужели уже 20 лет? Не верю!

— Увы, Паша, увы…

— Ну, проходите. Смелее!

Я кратко и смачно обрисовал создавшееся положение дел.

Павел вдруг загрустил. Очи его опустились, пальцы отбивали по столу погребальную дробь.

— Извини, не могу… Я вообще не засвечиваюсь. Ни на одной тусовке меня не приметишь. Да и среди простонародья тоже.

— Что так? — испуганно заржал Горбунок.

— Архангел Гавриил! Святые угодники! Мне почудилось — зебра говорит.

Я освежающе резко толкнул Пашу в плечо:

— Это Горбунок. Уникум! К тому же, он не только видит кармические столбы, но и корректирует их.

Павел махнул рукой:

— Голова идет кругом… У меня все так сложно…

— Рассказывай!

Несмотря на свою фамилию — Брюхатый, Паша оказался маленьким, субтильным. Ни капли жира. Смахивал на Чарли Чаплина. Только без усиков. Волнистые с проседью кудри. Аккуратные ушки. Печальные черные глаза. Обаятельный, аристократичный, деликатный.

— Все произошло на моей яхте «Победа», — тихо произнес он. — На ней мы решили провести с Лизанькой «медовый» месяц. И вот первая брачная ночь. Лиза была девственницей. И я возлег на нее... И тут в кают-компанию, где и происходило секс-действо, ворвалась свора папарацци. С аквалангами, в масках. Доплыли, негодяи, до яхты. Ослепительные вспышки фотоаппаратов. Утром наши снимки оказались на первых обложках самых грязных таблоидов России. Надпись такая: «Богатенький Паша Брюхатый брюхатит бедную Лизу».

— Суки! — джинн высморкнулся в огромный платок.

— Лиза ушла от меня. Не выдержала скандала. Ну скажите, кому я мешал? Мирно добывал свои алмазы. Вел себя тихо, как церковная мышь.

— Я бы банду папарацци поразил копытом! — Горбунок воинственно отбил чечетку.

— Ну, что вы?! Я категорически против душегубства! — Паша выпучил бараньи глаза. — Колесо судьбы вспять не повернешь. Жена бросила… В своем Рублевском поместье обитаю анахоретом.

— Павлик, — вздыбил я брови, — может, тебе обратиться к психиатру? Или Горбунок провентилирует твой кармический столб?

— Пустое! — Паша махнул рукой. — У меня есть лекарство круче.

Г-н Брюхатый подошел к книжному шкафу. Открыл его. В глубине матово блеснули уголки стального сейфа. Защелкал кольцом набора кода.

И достал скрипку. Довольно потрепанного вида. Жалкий в своей истерханности смычок.

— Вот мой анальгин с аспирином! Это скрипочка от самого Страдивари. Купил ее по случаю, на аукционе Сотбис.

— Дорогая? — заржал Горбунок.

— Баснословно! Пара-тройка мешков отборных алмазов.

— Сыграй нам, Пашутка, — попросил я бывшего однокашника. — Обожаю тонкую, задушевную музыку.

— Под нее так славно думать о вечном, — ковырнул в ухе джинн.

Паша приложил хрупкое тело скрипки к шее, прижал плечом. Взметнул искрометный смычок. Смежил очи. И…

15.

…лучше б он это не делал!

Скрипка завизжала резаным поросенком. Мы с джинном невольно заткнули уши.

Играл он «Собачий вальс».

Закончит и тотчас начинает по новой.

Горбунок зарыдал. Алмазные бусинки слез повисли на детских ресницах. «Собачий вальс» в исполнении Паши Брюхатого пробрал его до костей.

Раздался мелодичный звук входного звонка.

— Елизавета Васильевна! — склонил набриолиненную голову вошедший лакей.

— Лиза! Касатка! — Паша открыл глаза, отбросил в сторону (бесценную!) скрипку. Жалобно завизжала оборванная струна.

В комнату вплыла толстая матрона с лучезарным взглядом. Видом своим напоминала дискоболку и толкательницу ядра в одном флаконе.

— Пашенька, я была не права! — кинулась на грудь к г-ну Брюхатому.

— Это я не прав! Не позаботился о нашей безопасности! — бросился к ней Павел Эммануилович.

Они сердечно обнялись. Троекратно облобызались. Лица их пунцовели от счастья.

— Какой козырный сюжет для Дарьи Ростовой, — шепнул мне Иван.

— Где тогда здесь бассейн с крокодилами? С пираньями, на худой конец? — тихонько проржала востроухая зебра.

— Увези меня на необитаемый остров! — вскричала Лиза.

— Есть такой остров! Только вчера на нем закончили выработку алмазов. Ни одного папарацци! Только альбатросы и королевские пингвины…

— Чудно… Именно там совьем гнездо. Ты будешь целый день играть на скрипке.

— Ну уж нет! Скрипку эту я подарю друзьям. Держи! — протянул он мне творение Страдивари.

— Жаль, что я не способен играть, — вскручинился Горбунок.

Павел взял со стола диск:

— Лазерный! На нем семьдесят часов нон-стоп «Собачьего вальса». И запасные струны.

— В вашем блистательном исполнении? Я о диске,— предвкушающе сглотнул Горбунок.

— А в чьем же?

— Значит, на свадьбу ты не придешь? — спросил я Пашу.

— Увы! Сегодня же улетаем к альбатросам.

Со скрипкой Страдивари под мышкой, диском за пазухой я брел по бульвару. За мной зебра с Иваном. Под нами хрустела золотая листва.

— Юрик, а ты умеешь играть? — обронил африканец.

— С красным дипломом закончил Гнесинку. Давал сольный концерт в Ла Скала. Мне рукоплескал сам Папа Римский. Мать Тереза рыдала навзрыд. Билл Гейтс бился в экстазе головой о стенку.

— Какая прелесть! Будешь мне нон-стоп наяривать «Собачий вальс».

— У тебя же есть диск?

— А вдруг я его поцарапаю? Или раздроблю, бляха-муха, копытом?

16.

Дома Горбунок попросил для него смузицировать на скрипочке Страдивари. Я с блеском исполнил «Собачий вальс». Не перепутал ни одной ноты. Новая струна, конечно, была явно не от гениального маэстро. Китайский новодел, шняга.

Зебра загрустила:

— То ли дело Паша Брюхатый! Рваная, синкопированная музыка. А у тебя, Юрик, зализанная, школярская. Извини, браток, ты — бездарен…

Я в гневе отбросил жалкую поделку Страдивари.

На ночь Горбунок попросил поставить ему диск Павла Эммануиловича.

Мы улеглись на покой. Визгливые стоны скрипки не давали мне нырнуть в объятья Морфея. Резали будто стеклом по стеклу.

Раздался требовательный стук в дверь. Казалось, визитеры хотят ее выломать.

Глянули в «глазок». На пороге с баклажками пива стоял выпивоха Ерофей Мафусаилов и тройка его корешей.

— Юрка, Козлик, скорей открывай! — орал корифей русской словесности на всю лестничную площадку. — Имею желание говорить с тобой о бесконечности, о вечном.

Этого только не хватало… А тут еще синкопированная, рваная музыка Паши Брюхатого резала без ножа.

Я смешался.

— Открывай, Юрок, — пробормотал Иван. — Все-таки, одноклассник.

Отперли… Банда ввалила с гомоном, похабными шутками, с разудалым смехом.

— Ты что, спишь как сурок? — изумился Ерофей.

— А что же я еще должен делать?

— Жизнь, старичок, коротка. На кладбище отоспишься.

Компания Ерофея на этот раз оказалась однородной. Сразу три близнеца. В грязных китайских разлетайках, почему-то в высоких барашковых шапках.

Ерофей отрекомендовал их:

— Ян… Родригерс… Борис.

— Очень приятно, — склонил я многострадальную голову. — Изволите, закусить?

— Не волнуйся, Юрбас, — выступил вперед Ян. На щеке его величественно торчал лиловый фурункул. — У нас все с собой.

Родригерс поставил на пол увесистую полосатую сумку:

— Целых пять кило китового мяса!

— Китового? — ошалело заржала зебра, страстная противница мясоедения.

— Китового, — кивнул Ерофей. — Стоит оно дешевле перловки. А наварец дает такой, хоть святых выноси.

— У вас, надеюсь, имеется ведровая емкость? — сощурился Борис. — Под хорошую выпивку мы едим много.

— Подобной емкости нет. Есть простое ведро. Для мойки пола.

— Сойдет! Не из пластмассы?

Через пять минут в цинковом ведре бурлил грандиозный шмат мяса.

Ерофей с гоп-компанией лакал ядреное пиво из полуторалитровых баклажек. На лицах гостей разлилось блаженство.

Однокашник похлопал меня по плечу:

— Нам бы сбацать коктейль «Слеза комсомолки». В этом доме я дока. Отыщется жидкость для снятия лака и снадобье «Клопомор»?

— Нету! — джинн с паровозной мощью выдул клуб горького дыма.

— Придется пить в девственном виде, — скривился Родригерс. И достал из полосатой сумки семь водочных пузырей.

— Ерофей, осторожней! — предостерег я кореша.

—Будь спок! Однаво живем… — ухмыльнулся Мафусаилов. — Только вырубите блядский «Собачий вальс». И поставьте моего любимца, Сибелиуса. Обожаю ребят скандинавов.

— Это пожалуйста! — Иван мелкой рысью побежал к музыкальному центру. — Я теперь этот «Собачий вальс» до гробовой доски не забуду. А Сибелиуса сам боготворю. Царь политонального наложения.

17.

Зажурчала меланхоличная музыка Сибелиуса. Умная. Вдохновенная… Горбунок брезгливо скривился. Ерофей напротив восторженно потер руки:

— Другое дело! Под такие мелодии можно размышлять о вечном. Знаешь, Козлик, какая моя излюбленная мысль?

— Ну? — вместо меня ответил кудесник.

— Выдай ему, Ерофеюшка! — с хрустом расправил жирные плечи Родригерс.

— По первое число! — Ян сладострастно почесал лиловый фурункул.

Ерофей единым махом выдул стакан водяры:

— Человек всегда должен быть робок и тих. Никакого героизма. Никаких подвигов. Растерянность и покорность.

— Сами-то вы не особенно покорны! — полемически заржал Горбунок. — Хлещете «Клопомор», жидкость для снятия лака «Прелесть». Это же явный протест. Русский бунт. Бессмысленный и, зуб даю, беспощадный.

Ерофей усмехнулся:

— Разве ты, своей скотской башкой, можешь осознать горний полет человечьего духа?

— Куда уж мне, четвероногому придурку?.. — набычился африканец. — А меж тем, я могу видеть и рихтовать кармические столбы. Съел?!

— Кармические столбы каждая блоха видит, — провозгласил Борис и громко икнул.

— Хмельная падаль, — пробормотал Горбунок. Видимо, он не мог простить пришельцам, что его козырный вальс заменили на проходимца Сибелиуса.

— Так-таки, нет у вас жидкости для снятия лака? — вскинулся опять Ерофей. — Мне без «Слезы комсомолки» и пить западло.

— Нет! — злобно заржала зебра. — Есть только дихлофос. Если угодно, жрите.

— Сойдет! — ликующе вскочил Родригерс. — Где?

— В уборной. Под ржавым бочком.

— Клёво!

Ерофей же угостился у джинна «Беломором», сладостно затянулся:

— Коктейль с дихлофосом я называл — «Сучья радость».

— Эх, Ерофей, Ерофей, — поморщился я. — Пропадешь, сгинешь…

— Дурак ты, Юрик! Мне памятник из бронзы уже отлит. Иль не видал! В полный рост! К нему в два метра шириной протопана народная тропа. Много бухих. В стельку.

Вернулся Родригерс с баллончиком дихлофоса.

Ерофей каждому из своей компашки разлил по сто грамм водки, от души прыснул по стаканам аэрозоль.

— Ну, за прекрасных дам! — до ушей осклабился Борис.

Выпили. Крякнули. Занюхали грязными рукавами.

После коктейля «Сучья радость» глаза Ерофея наполнились лучезарным светом. Он по-братски хлопнул меня по плечу:

— Ты хоть знаешь, Юрбас, кто перед тобой сидит? Думаешь близнецы из простонародья?

— А кто?

— Это Борис, обожаемый ученик Шостаковича. Сочиняет исключительно реквиемы… Это Родригерс, племянник Майи Плисецкой. Плясал заглавную роль в балете «Щелкунчик»… А это Ян, внучатый племянник Эйнштейна. Один из самых продвинутых в мире специалистов по изучению «черных» дыр.

— Очень приятно, — склонил я голову. Несильно склонил, недоверчиво.

— А нам как приятно! — ощерился толстомордый Родригерс. — Но мы пьем без закуски. Китовое мясо, кажись, сварилось. У меня такой аппетит разыгрался, хоть жеребца съем.

— Кита в студию! — захохотал Боря.

18.

Родригерс слил воду в раковину и поставил дымящееся ведро прямо на стол:

— Господа, с пылу с жару!

Гоп-компашка стала рвать мясцо прямо руками. Запашок из ведра шел еще тот, помойный.

Ерофей потер свой живот:

— Ну, а теперь, Родригерс, покажи нам свое искусство. Недаром же ты племянник Майи Плисецкой.

— Ведро мешает…

— Так убери его. И врубите какую-нибудь музыку. Ага… скандинава.

Родригерс снял ведро и к нашему вящему изумлению заскочил на стол.

— Танец шведского Щелкунчика! С элементами мужского стриптиза! — ликующе провозгласил он.

И не успели мы опомниться, как он стал зазывно извиваться под задушевную музыку Сибелиуса. В его движениях была страсть гаремной наложницы. Отчаяние уличной бляди, коей терять уже нечего. Желваки Родригерса так и ходили.

— Давай, Родригерс, давай! — Ян нервно почесал свой фурункул.

Борис ударил пудовым кулаком по столу:

— Загни поганку!

И Родригерс загнул. Мало того, что он изгибался, как гитана, так он еще стал сбрасывать с себя одежду. Сорвал китайскую разлетайку. Стоптал резиновые сапоги. Стянул с чумазой шеи попугаистый галстук. Расстегнул запонки на манжетах… Если бы у него оказалось жабо наотлете, он бы содрал и его.

Через мановение ока он стал гол как сокол.

Зрелище гнусное… Жирный живот подпрыгивал студнем. Венозные лодыжки рождали скорбные мысли о скоротечности плоти. Пухлые слюнявые губы — о тщете любовных потуг.

Внезапно Ерофей схватил с пола ведро и стал в него бурно блевать.

— Стадия номер один, — констатировал Ян.

Затем классик ухватился за горло, захрипел.

— Стадия номер два, — спрыгнул со стола Родригерс. — Отказ дыхательных центров. За ним — полный отруб.

— Нашатырь! Срочно! — проорал Борис.

Я опрометью метнулся к аптечке.

Борис вылил весь пузырек в стакан. Разбавил до мениска водкой. И все это пойло резко вылил Ерофею в глотку.

Через минуту тот просипел:

— Этот коктейль я называю — «Утренняя роса».

— Уходи, Ерофей, — скорбно вымолвил я.

— То есть?

— Уходи и больше не возвращайся. Пей «Слезу комсомолки», «Сучью радость», «Утреннюю росу»… Только вдали от меня. Дистанцируйся, плиз.

— Вот так, значит…

Компания, на прощание отковырнув от китового мяса по шмату, потянулась к выходу.

— Мелкие люди! — выругался Горбунок. Копытца его отщелкивали по полу злую дробь. — Выключите, к ядреной матери, бездарного Сибелиуса! Поставьте гениальный «Собачий вальс!»

19.

Утром к нам пожаловала сама матушка Смерть. В элегантном джинсовом костюме. На выпуклой заднице трещит ткань. Карие глазки пронзают насквозь.

— Как, ребятки, идет подготовка к торжеству? Нашли хотя бы одного однокашника? — спросила елейно.

— Пока не очень, — проржал Горбунок.

— Ну, времени-то еще достаточно. Не грустите.

Джинн трубно высморкался в клетчатый платок:

— Будем стараться.

— Одноклассники они такие… эксклюзивные, — пробормотал я.

Смертушка поправила высокую грудь:

— Мой тебе, Юрик, совет. Возьмись за кого-нибудь из высшего эшелона. Там никто в голом виде на столе не танцует и «Слезу комсомолки» не пьет.

— Пошукаем в мировой паутине, — Горбунок тряхнул головой.

— Заболталась я с вами! — кокетливо усмехнулась матушка Смерть. И штопором ввинтилась в форточку. Лишь стальное лезвие косы прощально блеснуло.

Джинн энергичной походкой приблизился к компу. Пальцем с чумазым ногтем нажал клавишу пуска:

— Высшие эшелоны власти? Гм-гм…

Оказалось, что один из моих школяров стал послом Российской Федерации в ЮАР. А вот Оленька Семенкович совсем рядом. Даже кирзач не нужен. Депутат Государственной Думы. Глава комитета феминисток РФ.

Слегка настораживало ее прошлое. В Думе она объявилась на излете карьеры порнозвезды.

— Где же она снималась? — заржал Горбунок. — Не видал…

Я потрясенно скосился на зебру:

— Ты что, знаток порножанра?

— Скажу откровенно, дилетант. Но весьма искушенный!

Залезли в фильмографию Оленьки. Она оказалась большой докой по сказкам. Под порноуглом. Сыграла заглавные роли в «Золушке», «Красной шапочке», «Василисе Премудрой», «Варваре-красе»… Рядом с фильмографией фотогалерея. Абсолютно нагая Золушка в хрустальном башмачке. Красная Шапочка с раскинутыми ногами прикрывается корзинкой с пирожками и т.д.

Как депутат, Оленька принимала народную паству по средам, в Охотном ряду, с 15.00 до 17.00.

Мы тут же позвонили, записались на прием. Попросили сделать пометку, что звонил однокашник, Юрий Козлов. Зафиксировать наш нумер.

Буквально сразу же зазвонил телефон.

— Юрочка? Козлик? Какими судьбами? Это я, Оля!

— А это я… Козлик.

— Мы же с тобой через парту сидели. Какой еще может быть официальный прием? Мотай ко мне. Прямо сейчас. Живу на Пушкинской. Черкни адресок.

20.

Оленька выглядела превосходно. Максимум на тридцатник. Высокая и стройная, с аппетитной грудью. А квартира для депутата ГД РФ оказалась довольно скромной. Всего семь комнат. Зато обставлено богато, со вкусом. Янтарные гардины, шкафы из карельской березы, какой-то с бронзовыми уголками объемный сундук.

Оленька тотчас разлила по высоким фужерам шампанское.

— Ну, рассказывай? — с легкой оторопью глядела на зебру. — Ты, Юрбас, дрессировщик?

— Не совсем…

И я ей выложил все на духу. О грядущей свадьбе с матушкой Смертью. О договоре, где белым по-черному сказано, что на венчание я должен притащить живую единицу, однокашника.

Оля взяла меня за руку:

— Юрочка, признайся честно, ты алкаш? Сбежал из Кащенко?

— Чушь! — протрубил Горбунок.

Оля лишь от изумления распахнула рот.

— Чего это?

— Оленька, все чистая правда, — поправил я ее волнистые кудри. — А зебр — говорящий. Зебр — козырь!

Ольга вскочила, ринулась к бару:

— Без ста граммов кубинского рома это не одолеть.

Налила полнехонький хрустальный бокал. Выпила махом. По-матросски крякнула.

— Значит, ты меня приглашаешь на свадьбу к этой, как ее, язык не поворачивается, к матушке Смерти?

— Именно так, сударыня! — мотнул хвостом африканец.

— Вы можете чуток помолчать, — просительно скосилась на зебру Семенкович. — К вам я еще не привыкла…

Я подлил Оле рома:

— Расскажи о себе.

— Что тут рассказывать? Долго трахалась в кадре. Потом потянуло отстаивать права женщин.

— Ты добилась успехов на законодательном поприще?

— Еще каких! Именно я инициировала закон «Женщины-топлес». Теперь дамы могут в любое время года разгуливать по городу с открытым верхом. И второй, не менее громкий закон, «Женщины-за-гаражом». После пива дамы теперь имеют право, наравне с мужчинами, справлять малую нужду за гаражами.

— Какой законодательный прорыв! — заржал Горбунок. — Пир духа! Торжество правосудия…

Глава 3.

21.

Оля погладила африканца по гриве:

— Какой феномен!

Выпила рома, глаза ее творчески заискрились.

— Друзья, есть у меня для вас предложение. Если поможете мне, то я, так и быть, приду на вашу свадьбу.

— Детали? — Ваня потер волосатые руки.

— У меня созрел сценарий социальной ролика. В феминистском духе. Выпейте, господа, рома. Отполируйте шампанским.

Мы последовали совету, недоуменно поглядывая на депутатку.

— Какой же сценарий? — алчно проглотил я отливающий жемчугом ломтик семги.

— Прост и блистателен. Крупным планом показываем женщину в костюме Золушки совокупляющуюся с зеброй в прикиде принца.

— Какого хрена? — запрял ушами Горбунок.

— Не горячитесь! Зебра оказывается импотентом.

— И?.. — выдохнул джинн.

— Потом Горбунок поворачивается в камеру и говорит: «Милые дамы, каждому свое! Перестаньте спариваться со скотами. Не нравятся мужики, любите женщин». И все завершается блистательной лесбийской сценой. Причем обе барышни в изящных хрустальных башмачках.

С тяжелым недоумением мы глядели на Олю. Видимо, съемки в сказках для нее даром не прошли.

— Похабень! — заржал Горбунок. — Непотребство… Хамство…

— Что-то я не просек вашу задумку? — джинн жадно шмалил «Беломор».

— Объясняю… Скотоложство среди женской половины населения России возрастает в геометрической прогрессии. Разочаровавшись в мужчинах, дамы потянулись к собакам, кошкам, даже ослам… Нашлась такая горемыка, которая рискнула спариваться с африканским слоном.

— Похоже, нам тут ловить нечего, — Ваня затушил бычок о каблук.

— Оленьки, пойми, — со всей ласковостью глянул я на одноклассницу, — мы не приветствуем порножанр.

— Да это же простая социальная реклама. Вы что?! Окститесь!

— Прощай, Ольга.

Г-жа Семенкович схватила меня за руку:

— Юрочка, хочешь, я по быстрому сделаю тебе минет? Губки у меня, знаешь, какие? Или — еще лучше! Устроим групповуху? Шведскую семью? Я совершенно не знаю какая зебра на вкус…

22.

Покинули мы покои Семенкович с легкой оторопью. Сознание мутилось. Слегка поташнивало.

— Что же с людьми делают двадцать лет?! — простонал африканец.

Вдруг за спиной мы услышали истовое тарахтение мопедов. Оглянулись. Трое цирковых карликов, с автоматами «Узи» наперевес, гнались за нами.

— Это вам, суки, за Дарью Ростову! — выкрикнул коротышка с мохнатыми бровями и пустил в нас добрую дюжину пуль.

Мы увернулись.

— За великую писательницу Земли русской, — прогорланил лилипут с выщипанными бровями.

Мы повторили матадорский пируэт. Пули просвистали совсем рядом, скользнули, как гибельный рог быка.

А пока третий коротышка с приклеенными бакенбардами придумывал что бы ему такое мажорное выкрикнуть, джинн с возгласом «Этого уж терпеть никак нельзя!», крутанулся.

Высекая снопы ослепительных искр, мопеды заскользили плашмя по асфальту.

И это еще не все!

Бровастый коротышка превратился в бабочку махаона, безбровый в кузнечика богомола, а с приклеенными бакенбардами в шуструю, довольно-таки славную, сороконожку.

— Пока мой левый кирзач со мной, нам ничего не грозит, — воинственно повел Ваня плечами.

— Зачем нам эти банды низкорослых киллеров? — нахмурился я. — Не проще ли Ростовой вернуть статус-кво?

— Тогда она станет еще назойливей, — возразил Горбунок. — Вообще не понятно, как она в своем новом миниатюрном имидже смогла нанять матерых убийц.

— Мир полон загадок… — громко харкнул Ваня.

Вернулись домой. Отдышались. Я принял пенную ванну с маслом сандалового дерева. Джинн намотал на кривые ступни свежие портянки. Горбунок припал к целебному источнику ТВ, шла передача о злоупотреблениях Белом доме.

Зазвенел дверной звонок.

— Если это опять Ерофей с гоп-компанией, я его задушу собственными руками, — ощерился джинн.

Припали к «глазку». И увидели неизвестный живой объект, в облике мужчины средних лет. Среднего роста. Простоватое лицо его вызывало доверие.

— Здесь живет Юрий Козлов? — басовито спросил пока еще неопознанный пришелец. — Я — Егор Лопатин. Майор ФСБ.

— Не будем открывать! — заржал Горбунок.

— Не бойтесь меня… Я бывший муж Дарьи Ростовой. К вам с благостной вестью.

23.

Майор Лопатин вошел и поклонился нам в пояс:

— Подлая супруга исковеркала всю мою жизнь. Огромное вам человеческое спасибо!

— За что же? — заржал Горбунок.

— Так она ж теперь карлик. Пигмей. Я ее видел!

Мы предложили визитеру шотландского бренди. Он отказался. В полной завязке. Тогда мы налили ему душистого чая с жасмином.

— С Дашей я прожил десять лет фартового брака, — звучно отхлебнул с блюдца майор. — Потом она решила впрячься в писательскую лямку. Словно ужалила в жопу муха цеце. Что, спрашивается, может наваять рядовая школьная учительница русского языка? Жизненного опыта — ноль! Вот и обратилась ко мне. Помоги, мол, Егорка.

— И вы написали ее первый роман? — сквозь клубы дыма сощурился джинн.

— Не один. Три… Каждый с допечаткой был издан миллионным тиражом. Успех оглушительный! Дарья сразу же круто изменилась.

— Уточните, — боднул башкой Горбунок.

— Как-то испекла для меня пирог с толченым стеклом. В другой раз добавила в щавелевый суп крысиный яд.

— Значит, вы умерли? — похолодел я.

Майор снисходительно усмехнулся:

— А кто же перед вами тогда сидит?

— Ну да… Конечно…

— Моя специализация в органах ФСБ: «Отравление врага в пищевой форме». Яд чую за версту.

— Зачем ей вас убивать? — во все легкие затянулся джинн. — Вы же стали ее надежным литературным негром?

— То-то и оно… — усмехнулся майор. — Просто я намекнул благоверной, что при переиздании трех романов хорошо напечатать петитом, мол, созданы они при участии майора Егора Лопатина.

— Славой не захотела делиться…— откинулся я на кривоногом кресле.

— Вот именно! — майор стукнул кулаком по столу. — Я застрял у нее поперек горла. Стал ей абсолютно не нужен. Ведь к тому времени она наняла целую армию литературных рабов.

— Их книжки шли также успешно? — Горбунок наклонил кудлатую голову.

— Чуть хуже… Негры ухватили самую суть, квинтэссенцию моего метода. Кружевной рисунок фраз. Опора на смачный глагол. В экспрессивных местах — рубленые фразы.

— Вы говорите, как настоящий писатель, — насторожился джинн.

— Да я же закончил три курса Литературного института. Сидел бок о бок с Пелевиным. Там и познакомился с Дарьей.

— Грустная история! — хрюкнул африканец.

— Трагическая, — поправил его майор. — Конечно, я с Ростовой разбежался. Жить-то охота… Так она не успокоилась. Наняла каких-то трех цирковых карликов на мопедах. Они чуть не изрешетили меня из израильских «Узи».

— Эти лилипуты уже на небесах! — джинн победоносно усмехнулся.

— То есть?

— Не совсем так, — захлопала детски-загнутыми ресницами зебра. — На небесах только один. Он стал бабочкой махаоном. Пара других осталась на земле. В виде кузнечика и сороконожки.

24.

— Постойте! — поперхнулся джинн дымом. — Вы, кажется, совершенно не изумились говорящей зебре? И моей способности творить чудеса?

— Вы позабыли, где я работаю. На Лубянке уже полста лет функционирует паранормальный отдел. В стенах его изъясняются на любом языке даже жирафы. Люди у нас зрят через стены, воспламеняют взглядом, изгоняют и, наоборот, вгоняют беса… Скажите мне лучше, чем я могу вас отблагодарить?

Мы все рассказал. Про матушку Смерть. Про роковой договор.

Лопатин с хрустом расправил плечи:

— Вот моя визитка. Секретная. С голограммой и водяными знаками.

Я ответно протянул ему свою карточку. На атласной бумаге. Без голограммы. И, тем более, без водяных знаков.

Егор Лопатин уважительно приподнял брови:

— Легендарный вулканолог и плейбой? Будем на связи! Я лично наведу справки о каждом вашем однокашнике. По секретным каналам. Сейчас же посоветую вам обратиться к Матюшкину, Ивану Ильичу.

— К Ивашке-то? — радостно потер я ладони.

— Погодите радоваться. Парень этот не так уж прост. Прошел долгий путь от ярого антисемита до веры в жидомасонскую ложу.

— Предложили бы кого-нибудь попроще… — заржал Горбунок.

— Ша! Заявите, что сама матушка Смерть лидер, великий демиург тайного ордена. И на свадьбу он побежит в припрыг.

— А чем сейчас Матюшкин занимается? — сглотнул я.

— Младший научный сотрудник Института биологии. Изучает океанских рыб. Если побываете в его квартире — ахните! Дарья Ростова, еще до нашей свадьбы, поддерживала с ним тесную связь. Дружили домами. После Дашиного триумфа взаимоотношения, понятно, разорвались.

— Где обитает?

— В Чертаново… Гиблое место. Сплошь маньяки. Из Битцевского лесопарка. Я настоятельно посоветовал бы вам взять нарезное оружие.

— У нас есть ружье «Смит и Виссон», — заиграл джинн желваками. — Осталось в качестве трофея от наймитов вашей супруги.

— Сойдет… И обязательно почитайте литературку о масонском движении. Подкуйте себя на обе ноги.

— На четыре! — поправил его Горбунок.

25.

Вооружившись трофейным ружьем, мы прибыли в Чертаново в гости к Ивашке, точнее, к Ивану Ильичу Матюшкину.

Он долго держал нас на лестничной клетке.

— Ты — точно Юра? Козлик? Ты был маленьким, худым, вихрастым… Сейчас же какой-то боров. К тому же, с полосатой зеброй.

— Между прочим, по утрам я занимаюсь зарядкой. Жонглирую пудовыми гирями. Зебра мой ассистент. О полосках — претензии к Господу Богу.

— Входите…

Квартира Матюшкина, как и предупреждал майор ФСБ, нас поразила. До немоты. До судорог. На стенах повсюду оскаленные морды океанских рыб. В виде чучел. Громадная сушеная акула занимала треть зала. В коридоре же, вместо одежного шкафа, возвышался аквариум с морскими гарпиями. Повсюду на леске с потолка свисали стальные циркули и угломеры.

Об один из угломеров я люто ударился.

— Нас на тебя вывел майор Лопатин, — поморщился я.

— Большая личность. Наверняка, масон. Жаль перестал звонить.

Иван предложил нам по-турецки сесть на ковре, подле чучела оскаленной мурены.

— Работаю в Институте биологии, поэтому всюду рыбки, — приметив наши ошеломленные взгляды, отреагировал Матюшкин.

— А циркули и угломеры? — потер я ушибленную макушку.

— Это символы масонского движения.

— Ну, допустим! — заржал Горбунок.

— О, говорящая зебра! — дико обрадовался Матюшкин. — Наверняка адепт масонского ордена?

— Дело не в зебре, — нахмурился я. — Мы к тебе с просьбой… Хочу пригласить тебя на свою свадьбу.

— Юра, ты в своем уме? Мир гибнет. Масонское движение в России вынуждено уйти в подполье. А ты с какой-то свадьбой… Кстати, зачем ты с ружьем?

— Шалят маньяки! — Ваня выдул изо рта сердечко дыма и проткнул его стрелой из левой ноздри.

— В Битцевском лесопарке… — взял я ружье и, шутки ради, прицелился в переносье Матюшкина.

Иван Ильич вскочил:

— Ты меня пришел убивать?

Я опустил ружье:

— Ни боже мой… Моя невеста лидер масонской ложи РФ.

— Не может быть! — Матюшкин подпрыгнул. — Извините, от избытка чувств я должен срочно покормить морских змей.

Опрометью скакнул на кухню. Вернулся с блюдом парного мяса.

— Телячье, — пояснил нам.

И прямо при нас покрошил его на доске исполинским ножом, швырнул крошево водяным гадам.

Поднялся невообразимый шум. Из аквариума взметнулся фонтан брызг. Ощерив зубастые пасти, змеи заглатывали телячье мясо, не жуя, целиком.

Иван Ильич присел к нам. Тщательно вытер руки о пестрый, весь в пятнах крови, ковер.

— Теперь я спокоен… Мои детки сыты.

— Детки? — панически заржал африканец.

— По древнему галльскому преданию, именно змеи символизируют масонский орден. Аспид над чашкой — эмблема аптеки. Все выдающиеся аптекари, к бабке не ходи, жидомасоны. Вы меня зацепили… Поведай поподробней о своей невесте.

26.

— Поверь на слово, она круче президентов, султанов и королей.

— Шутишь?

— Лучше скажи мне, почему у нас в России масонское движение в глубоком загоне?

— Гляди! — Матюшкин протянул мне радужную ассигнацию.

— Что такое? — заржал Горбунок.

— Это пятьсот украинских гривен. Вглядись позорче. Видишь треугольник с разверстым внутри оного глазом? Это Всевидящее Око, лучезарная Дельта. Такой же глаз есть на деньгах Никарагуа и США.

— Что это значит? — джинн изо всех сил затянулся «Беломором».

— Украина, Никарагуа и США — главные раскольники в масонском клане. Каменщики же сугубо тайный орден. Нельзя его декларировать на деньгах.

— Всего-то… — Горбунок презрительно вытянул нижнюю губу.

Матюшкин передернул плечами:

— Знающий — молчит. Рыбу убивает открытый рот. Когда Россия указала трем раскольникам на их стратегическую ошибку, в Москве начались взрывы многоэтажек. Дальнейшее известно.

— Что теперь? — с тревогой скосился я на морских змей в аквариуме.

Матюшкин вскочил, звучно ударившись о чучело мурены:

— Я, именно я должен возглавить жидомасонский орден РФ! Я, как Жанн Д’Арк, обязан пронести сквозь пожарища битв его знамя.

Иван Ильич мягко опустился на ковер:

— Поэтому я вправе спросить о статусе твой невесты.

— Если бы только вы ее видели, — Горбунок тряхнул косматыми ушами.

— Что-то особенное?

Я дернул щекой:

— Ладно, чего уж срывать… Она — матушка Смерть. Ходит со стальной косой.

— С косой? Если она лидер ложи, то должна повсюду являться со шпагой. Так положено! К тому же… Постойте! Как женщина может быть лидером ордена? В него допускаются только мужчины.

— Верно! — зевнул Горбунок. — Только мужчины. А возглавляет их женщина. Поднебесная Самка. И вместо шпаги у нее — бритвенно острая коса. Чик… и башочка отлетела, как лютик.

— Вас она под свое крыло уже приняла?

— Это произойдет на свадьбе.

27.

— Я вам, конечно, доверяю, однако требую доказательств, — сложил на груди руки потенциальный масон и великий знаток рыб, Иван Ильич, прозванный в школе за бешеную живость Ивашкой.

— Достал ты, Матюшкин, — услышали мы позади мелодичный голос. — Ну, не масон я, не масон.

В центре зала, с матово отсвечивающей стальной косой, стояла, собственной персоной, матушка Смерть.

Иван Ильич весь пошел багровыми пятнами:

— Кто вы такая?

— Не узнаешь?

— Нет!

— Зря, дурачок!

— Дурачок? — Матюшкин подскочил к матушке Смерти, схватил ее за глотку.

Рядом со мной лежала ружьецо «Смит и Виссон». Я взял его, погладил ствол. Отличное оружие. Сработано на «ять». А как оно бьет? Я выстрелил наугад. Точнее, шарахнул в морских гарпий. Уж больно они были мне мерзки.

Аквариум с тяжким треском разлетелся вдребезги. Змеи с гнусным шипением расползлись кто куда.

Пальцы Ивана Ильича мигом разжались.

Матушка усмехнулась и толкнула его в грудь мизинцем.

Матюшкин рухнул… Смежил глаза.

— Он умер? — спросил я у Смерти.

— Ну, зачем же?.. Если только его не сожрут эти морские гадины.

— Как все не вовремя! — угрюмо глянул я на Смерть. — Мы его почти уломали.

— Извини. Сорвалась Хотя дело не в этом. Ведь ты меня, Юрик, спас.

— Да, ладно… Вас разве можно убить?

— Спас, спас… Поэтому от меня вам — бонус.

— Какой? — вожделенно сглотнул Горбунок.

— Об этом узнаете в свое время. А теперь я вам посоветовала бы обратиться к Егору Лопатину. По своим каналам он кое-что для вас накопал.

— Придем, позвоним, — джинн жадно закурил, наверное, сороковую за день беломорину.

— Заболталась я с вами, — Смерть усмехнулась, завертелась смерчом, ввинтилась в небо.

— Какой еще бонус? — нахмурился Ваня. — А этот жирный карась был у нас почти на крючке…

Жирный карась пришел в чувство, встал, оттолкнул морских змей задней конечностью. Нас не замечал. Принципиально!

Мы на цыпочках вышли.

28.

Связался с Егором. Рассказал о случившемся инциденте.

— Я кое-что для вас нарыл, — отреагировал майор.

И поведал историю моего однокашника, Сигизмунда Хрусталева. Блистательного математика. Неоднократного победителя Всероссийских школьных олимпиад.

В постсоветской отчизне он уволился из учительского корпуса школы, основал ресторан «Дежа Вю», где все пребывало, как в застойные годы. Пиво «Жигулевское», разбавленное сырой водой. Колбаса «Докторская», с добавлением салфеток. Граненые надбитые стаканы. Висящий на стенном крюке велосипед «Орленок». Ржавые стиральные машины «Эврика» и «Чайка». Песни Муслима Магомаева и Клавдия Шульженко с поцарапанной грампластинки.

Целевая аудитория ностальгирующая по «золотым» годам СССР оказалась громадной. Доходы росли как на дрожжах. Сигизмунд лишь счастливо потирал ладошки, ликуя, что вовремя свернул с голодного пути.

Разразился тотальный финансовый кризис.

Хрусталев разорился дотла. Мальчики с распальцовкой вытрясли из него все до копейки. Земля поплыла из-под ног. Равновесие он обрел только в храме «Нечаянная радость». Он жил на Шереметьевской, неподалеку. Простаивал всенощные на коленях. Страстно лобызал руку батюшки.

Чуть погодя, наглядевшись на жирные утробушки пастырей, в особенности на их «Мерседесы» и «Бентли», крепко задумался. Не пытается ли опереться на пустоту? На фарисейскую жадность?

Вспомнил о героической стезе математика. С помощью всемогущих интегралов и дифференциалов он докажет бытие самого Господа Бога.

Чтобы хоть как-то прожить, устроился сторожем в детский садик «Солнышко». Благо, тот был во дворе.

Ночью сторожил, а днем, припивая «Жигулевское» под копеечную кильку- хамсу, исписывал километры бумаги математическими формулами.

— Ну и какой же у нас есть для Хрусталева козырь? — спросил я майора.

— Постарайтесь расположить его, — посоветовал Лопатин. — Подарите ему что-нибудь напоминающее атрибутику советской власти. Например, киношку «Бриллиантовая рука» Гайдая.

— Попробуем… — положил я трубку.

— Я тоже ностальгирую по советской власти, — величаво затрубил Горбунок. — Овса было вволю. Бандитизм на нуле. Трудовые и ратные подвиги, тимуровское и стахановское движения.

29.

Сигизмунд Хрусталев принял нас настороженно.

— Юра Козлов? — спросил он из-за двери. — Иди на хер!

— Да это же я, Козлик! Ты меня еще по математике на пионерском буксире тянул. Помнишь, всё пытался мне объяснить, почему такая непруха с теоремой Ферма?

Защелкал замок.

— Входите…

Прошли. Огляделись. Мрачная, пропахшая затхлой холостяцкой пылью квартира. В полутемном зале голая лампочка под потолком. Колченогая обшарпанная мебель. Повсюду клочки бумаг с игреками и иксами. Плотный такой, каллиграфический почерк.

— Чего тебе?

— Хочу пригласить на свою свадьбу.

— Типа, шафера! — заржал Горбунок.

— Изрекающая зебра? — усмехнулся Хрусталев. — Что ж, непостижимый Господь допускает и это… А кого ты в жены берешь? Ох, как же ты постарел!

Не скажу про себя, я всегда молодой, а Сигизмунд выглядел жутко. Тощий и зеленый, будто из концлагеря. На щеках седая щетина. Набрякшие круги под глазами. Мешками растянутые колени спортивных брюк.

— Кого беру в жены? Супруга — люкс! Что надо!

— Все жены одинаковы… Цель любого супружества — размножение. Правда, в радужном фантике, так называемой, любви.

— После этой свадьбы размножиться не удастся, — джинн нервно раскурил беломорину.

Сигизмунд широко улыбнулся:

— Угостите папироской. Мои закончил. «Беломор» — любимая марка.

— Да сколько угодно…

— А почему размножиться не удастся? Фригидна невеста? Импотенция Юры?

— Как тебе сказать? Об этом после… Мы же к тебе не пустыми пришли, с подарками.

— DVD Гайдай и Данелия! — всхрапнул Горбунок.

— Мой комп без сидирома… Видео нет.

Я элегантным жестом скинул с себя пятнистый рюкзак:

— А здесь ворох еды. Кильки в томате. Докторская колбаска. Два батона. Кинь ее, как в старые времена, в морозилку. Индийский кофе «Три слона». Сыр «Костромской». Сухое молоко. Сахар-песок.

— Ой, благодарю вас! У меня на кухне шаром покати…

Сели в зале на засаленный холостяцкий диван.

Прямо перед нашими носами худосочный паук спускался с потолка на паутинке. На заходящем солнце она вспыхнула золотом.

— Дело в том, Сигизмунд, — произнес я, любуясь восьминогим тружеником, — что женюсь я на матушке Смерти.

— Какой глупый розыгрыш… — черты Сигизмунда увяли. — А я, между прочим, уже трое суток не ел.

Джинн резко встал:

— Сначала господину Хрусталеву надобно плотно перекусить. Накатить пару-тройку рюмочек водки. А потом продолжим.

Вкушали рассыпчатую тамбовскую картошечку в «мундире». Жирную балтийскую кильку. Пили из стопок, с советским знаком качества на донышке, чистейшую, как слеза комсомолки, московскую водку.

— Значит, это не чернушная шутка? — закусил губу Сигизмунд. — Увы, бытие матушки Смерти доказывает бытие Бога только косвенно. Неопровержимое доказательство могут дать лишь математические выкладки. Извините, я прилягу. Глаза смыкаются…

Мы с джинном пересели на табуреты. Зебра легла.

30.

Пока Сигизмунд храпел, мы держали импровизированный совет.

— Как же нам его уломать? — свел я брови.

Горбунок дернул гривой:

— Стальной попался орешек!

Джинн взял один из валявшихся повсюду клочков бумаги:

— Интегралы… Дифференциалы… Ничего не понять! Хотя в арифметике я джинн не последний сотни.

— Эврика! — заржал африканец. — Надо Сигизмунду намекнуть, что матушке Смерти подвластна любая теорема. Бытие Господа Бога интегралами и дифференциалами докажет в два счета.

— Грамотный ход… — Ваня выдул паровозный клуб дыма. — Давайте разбудим математика.

— Я все слышал, — Хрусталев сел на диване. — Ваше предложение дикое… Но у меня во сне мелькнула пара идей.

Сигизмунд удалился в соседнюю комнату, закрыв дверь на щеколду.

Мы всполошено переглянулись.

— Ваня, — хлопнул я кудесника по плечу, — а ты в состоянии накрутить на кирзаче DVD-проигрыватель? Хотя бы «паленый», из Шанхая?

— Можно попробовать… Хотя кураж нынче не тот.

Поднялся и вертанулся на левом кирзаче.

И тотчас в центре зала вырос роскошный домашний кинотеатр. Диагональ монитора — 61 дюйм! Не футы-нуты…

И тут мы услышали с ноткой истеризма голос Сигизмунда:

— Неужели?! Какая засада!

— К чему, любопытно, он логически вышел? — зебра повела носом.

Я задумался:

— Если он докажет бытие Всевышнего, то вряд ли придет на мою свадьбу…

Тут мы услышали хлопок выстрела.

Стали ломиться в дверь, та накрепко заперта.

— Сигизмунд! — басовито заржал Горбунок, в окнах аж задрожали стекла.

Хрусталев молчал.

Тогда мы с джинном налегли на преграду. Косяк с треском вылетел…

Однокашник был распростерт на полу. Рядом дымился старенький «ТТ». На столе — лоскут бумаги, исписанный каллиграфическим почерком. А в финале крупно: «Бога нет! Смысла жизни тоже. Прости, Козлик! Отгуляй как-нибудь без меня свадьбу. Прощай! Чмоки-чмоки. Покончивший с собой Сигизмунд».

Глава 4.

31.

Мы уныло брели по осенним улицам. Пряная золотая листва хрустела под ногами. Небо ослепительно голубо.

— Эдак мы всех твоих одноклассников перекоцаем, — вздохнул Иван.

— Мы будто бравая похоронная бригада. Чистильщики, блин, — рефреном вздохнул Горбунок.

— Подгадил нам майор Лопатин… — сглотнул я.

Вдруг кто-то крепко взял меня за локоть.

Оглянулся, прищурился.

Женщина средних лет с испуганными птичьими глазами. И какая-то знакомая усмешка на тонких изломанных губах.

— Юрочка? Козлик?

— Мадам, что за фамильярность? Я — Юрий Козлов. Легендарный путешественник, плейбой.

— Это же я! Эля Крякова! Неужели забыл?

Да, Элю было забыть невозможно. Что бы с ее лицом не сделали годы… Она первая научила меня в тринадцать лет целоваться. И ни как-нибудь, а по-французски, с языком.

— Неужели это ты? Эллочка!

— На ловца и зверь бежит… — пошутил Горбунок.

— Полчаса назад Хрусталев застрелился, — выпалил я.

—Сигизмунд Хрусталев? Шутишь? Здесь где-нибудь можно присесть?

— «Фестивальный» парк за углом, — заржал Горбунок. — Прикупите мне пачку «Геркулеса». А себе пивка-чипсов, что ли…

— Вот и отлично, — слегка пошатнулась Эльвира. — Надо взять себя в руки…

Приобрели с зеброй все намеченное. Сели в парке под огромным, кипящим золотой листвой, дубом. Рядом по дорожкам мамаши катили радужные коляски. Ликующий карапуз летел с металлической горки.

Открыли пиво, хлебнули.

— Эля, — нахмурился я, — ты, кажется, совсем не подивилась, что зебра умеет говорить?

— Ах, Юрочка… Я работаю на Лубянке в паранормальном отделе. Привыкла ничему не удивляться.

— Майора Лопатина знаете? — наотмашь спросил джинн.

— Большинство сотрудников засекречено… Как всё случилось с Хрусталевым?

Я рассказал. И о свадьбе со Смертью. Заодно пригласил ее на это торжество.

— На свадьбу твою я не пойду. Не желаю видеть твое обручение со Смертью.

32.

— Но я могу вам помочь, — Эля нахмурилась. — Провести в свой паранормальный отдел. Там у нас есть прорицатель почище Ванги и Нострадамуса. Он вам непременно подскажет куда двигать.

— Как мы попадем на Лубянку? — мотнул хвостом Горбунок. — Со свиным-то рылом в калашный ряд?

Эля огладила зебру:

— Скажу, что привела новый феномен. Пусть проанализируют — откуда у тебя вербальный талант. Покрутят на центрифуге. Просветят альфа и бета-лучами.

Джинн жадно закурил «Беломор»:

— Пусть заодно и меня обследуют.

Эля искоса глянула на мужичка в ватнике нараспашку, в дырявом треухе и кирзачах:

— Разве у вас есть дар?

— Это ведь джинн, — взял я Эльвиру за руку. — Может многое.

— Из сказки?

— Вроде того… Конечно, характер у него еще тот.

— По натуре я — истинный русак! — Ваня аристократически закашлялся. — Дьявольски талантлив и отменно ленив.

— Выходит, два феномена. А ты, Юра, сойдешь за дрессировщика зебры. Лады?

Короче! Так мы очутились в подвалах Лубянках. Пространства там столь огромные, казалось, половина Москвы располагается именно здесь.

В предбаннике паранормального отдела нас попросили продемонстрировать свои диковинки.

Горбунок спел арию «Соло мио».

Эксперт с золотыми погонами полковника любезно покачал головой:

— Голосистый товарищ…

Джинн, что было силы, вертанулся на левом кирзаче и на ладони его материализовался портсигар с монограммой «DV», т.е. «Джинн Ваня». Из брюликов!

Кудесник нажал на крохотную пупочку. Портсигар раскрылся, отыграв залихватский чарльстон.

— Угощайтесь, — Ваня подмигнул полковнику.

— «Беломор»? Извините, курю только «Кэмел».

Полковник открыл пред нами тяжелую шлюзовую дверь.

И мы увидели нечто…

Под потолком на метлах порхали загорелые дворники-таджики. Крохотная девочка в костюме стрекозы воспламеняла взглядом стопку сырых дров. Какой-то пузатый дядя в грязной и разорванной майке взял да и прошел насквозь железобетонную стену.

— Самое примечательное у нас в секторе голов, — пояснил полковник.

— В секторе чего? — оледенел я.

— Головы у нас живут отдельно от тела.

— И чьи же? — простонал Горбунок.

— Нильса Бора. Альберта Эйнштейна. Гитлера. Чарли Чаплина. И даже, вы будете смеяться, Микки Мауса.

— Он же рисованный? — обалдел джинн.

— Ну и что?! Череп Микки Мауса живет в голографическом виде… — усмехнулся полковник.

33.

И вот Горбунка с бешеной скоростью прокрутили на центрифуге, просветили альфа и бета-лучами. Выстригли клок пегой гривы, истолкли в бронзовой ступке, а труху положили под микроскоп.

— Поразительно! — воскликнула молодая женщина в кителе майора. — Свечение как от Солнца. Такая аура, если верить древним, была только у Будды.

— Во как! — приосанился джинн.

И с Ваней совершили те же манипуляции.

— Ничего не пойму, — майор насупила собольи брови. — Аура хуже, чем у заурядного хомо сапиенса. Вы, товарищ, точно в состоянии творить чудеса?

— Ваня — ас! — всхрапнула зебра.

Джинн злобно насупился.

Я сочувственно заиграл желваками:

— Может, вся сила его в сапоге?

Взяли на спектральный анализ кирзач. Отщипнули от голенища. Срезали с каблука.

Майор припала орлиной зеницей к окуляру спектрографа.

— Бред! — развела руками. — Голенища из заурядной кожи старого козла. Каблук из молдаванского каучука. Ничего особенного…

— Я знаю! — боднул башкой африканец. — Вся сила под черепной коробкой. Надобно поскоблить ему мозг.

— А вот это — дудки! — Ваня по-боксерски выпятил подбородок.

— Мы же не предлагаем вам сделать лоботомию? — в свою очередь обиделась майор.

— А вы попросите! — окрысился джинн.

— Что ж… Тогда не стоит задерживаться. Пройдемте в секцию голов.

В помещение к говорящим головам мы попали только через три шлюзовых двери. Каждая в метр толщиной танковой стали. При этом майор прикладывала свое око к сканеру, только тогда дверь отворялась.

Последние бастионы рухнули.

Вошли и… окоченели от ужаса.

На хрустальных кубических подставках узрели спящие головы Эйнштейна, Нильса Бора, Чарли Чаплина, Гитлера и голографическую черепушку Микки Мауса.

— Они в объятиях Морфея? — на весь зал взвыл Горбунок.

Екатерина Ивановна, так звали майора, поправила под форменной рубашкой цвета хаки бретельку бюстгальтера:

— Да, они спят…

34.

— Вы сначала подумайте какой вопрос хотите задать, — требовательно взглянула на нас Екатерина Ивановна.

— А чего думать?! — повел я плечами. — Какой однокашник готов прийти на свадьбу со Смертью? И всё… Баста!

Майор недоуменно усмехнулась. Повернула тумблер.

Головы тотчас захлопали ресницами, подергали щеками.

— Да здравствует третий рейх! — прохрипел Гитлер.

— Кошку с собой привели? — панически пропищал Микки Маус.

Нильс Бор лишь огорченно пожевал губами.

Эйнштейн со стариковским задором выкрикнул:

— Теорию Относительности понимаю только я. Ее создатель! Ну, еще Нильс Бор. Однако, превратно…

— Куда уж мне обалдую? — проворчал Нильс Бор.

— Где мой котелок и трость? — плачущим голоском вопросил Чарли Чаплин. — Где публика?

— Причешите меня! — потребовал Эйнштейн.

Майор черепаховым гребнем поправила космы Альберта. Сощурилась:

— А теперь — спрашивайте.

— У Эйнштейна? — заржал Горбунок.

— Ну, зачем же? У Гитлера… Только у него прорицательский дар.

Я задал свой коронный вопрос.

— Надеюсь, вы все арийцы? — фюрер скосился.

— Не то слово! — набычился Горбунок и как-то по-фашистски раздул ноздри.

Щеки Гитлера стали сереть. Глаза потусторонне блуждать. Уста же немотствовали.

— Бесноватый Адольф! — злобно перещелкнул копытцами Горбунок.

Майор крепко схватила зебру за ухо:

— Тише, сейчас он находится в путешествии в иные миры. Ждите!

Гитлер с закрытыми веждами завещал вдруг рэповской скороговоркой:

— Вижу огромный сундук. Кованный. С медными застежками. В темном коридоре. Семь шагов от входа. В нем очки в стальной оправе. Найдите их. Они решат вашу проблему.

На последних словах Гитлер мучительно захрипел.

Майор надела ему черные бархатные наглазники:

— После сеанса прорицания он чудовищно устает. Пусть подремлет.

Джинн вырвал из кармана ватника пачку «Беломора».

— Не сметь! — одернула его Екатерина Ивановна. — Что за бомжовские повадки?

— Что же сказал нам Гитлер? — накренил косматую главу Горбунок.

— Неужели не поняли? — возмутился Чаплин. — Сундук и очки!

— И заповедные от входа семь шагов? — подхватил Эйнштейн.

— За этим сундукам, уверен, живут мои собратья… — пропищал голографический Микки Маус.

35.

На выходе из подвалов Лубянки нас с распростертыми объятиями ждала Эля Крякова:

— Ну? Как?!

Мы все рассказали.

— У вас же в запасе магический кирзач?

Джинн вертанулся… Увы, без всякого результата.

— Бляха-муха! — выругалась зебра. — Чародейская импотенция?

И тут мы услышали знакомое легкое покашливание.

Со своей косой она напоминала косаря.

— Ты, краля, — нахмурилась Смерть, — манкируешь мою свадьбу?

— Да что вы? — у Эльвиры затряслись губы. — Просто я Юрочку до сих пор люблю. Я вам конкурентка.

— Хорошая шутка… — усмехнулась матушка. — Итак… Вот мой бонус. Ваш сундук с очками совсем неподалеку. На улице Октябрьской. Возле института телевидения. В квартире Анны Бестужевой. Возьмите адрес.

— Анька Бестужева! — радостно воскликнул я. — Золотомедалистка?!

— Теперь она горькая пьяница. Вроде вашего Ерофея. И запила от этих злосчастных очков.

— Да что ж это за очки такие? — заржал Горбунок.

— Очки «правды», — сощурилась Смерть.

— А почему Нюра через них пострадала? — лихорадочно сплюнул Иван.

— Вот у нее и спросите…

— А вдруг она очки не отдаст? — мотнул хвостом африканец.

— За бутылку она и душу отдаст, — гулко расхохоталась Смерть. — Только на свадьбу нашу ее не зовите. Противно… Впрочем, заболталась я с вами. Пока!

Матушка завертелась смерчем, ввинтилась в лазурное небо.

— Все, ребятки, бегу, — Эля чмокнул меня, а затем джинна небритую щеку. — Полечу в отдел. Отрабатывать свои жопочасы.

Каблучки Эли игриво застучали. Попка запрыгала. Не так уж и сильно она изменилась… Особенно сзади.

36.

Дом Анны Бестужевой располагался неподалеку от высотки института телевидения. Повсюду ракушки гаражей, щедро заляпанные кляксами осенней листвы.

Мы прикупили бутылочку «Московской» и ливерной колбаски, в простонародье называемой «собачья радость».

В квартиру Ани нам пришлось звонить долго.

Наконец послышалось старческое шарканье, лязгнул замок.

На пороге стояла женщина со всклокоченными сивыми волосами. Под левым глазом набряк громадный фингал.

— Вам чего?

— Это я. Юрий Козлов. Козлик!

— Какой еще козлик? Я спрашиваю — чего надо?

— Мы водку и ливерную колбасу принесли, — панически заржал Горбунок. — «Собачья радость».

Аня распахнула дверь обитую дерматином.

— Почему зебра говорит? Или у меня уже «белочка»?

— Не только же людям балакать? — посуровел африканец.

— Природный феномен, — пояснил Ванютка.

— Постой, Козлик… Ты одноклассник мой, что ли?

— А то…

— Я и гляжу, вроде мордой знаком.

Квартира Бестужевой, если воспользоваться выражением жилищных агентов, оказалась «убитой». Облезлые обои… Вздыбленный линолеум… Перегоревшие голые лампочки… Грязно, мрачно, мусорно. И всюду витает кислый, старческий запах.

Анна провела нас на кухню. Отшвырнула ногой порожние пивные и водочные бутылки. Смахнула заскорузлой тряпкой со стола хлебные крошки и рыбные остовы. Лихо кинула в рот мятую «Приму».

— Извлекайте водяру!

Джинн выудил из пятнистого походного рюкзачка пузырь и килограммовый пакет с колбасой.

Анютка поставила на стол захватанный граненый стакан. Наполнила «огненной водой» до мениска.

— Ну, поехали!

Махом, будто воду, впила.

Отломила шмат колбасы. Жадно откусила. Во рту блеснули железные зубы.

— Где-то у меня лучок был, — Аня кинулась к ящику под мойкой, достала огромный, в мужской кулак, репчатый лук. — Теперь можно и покалякать.

Ваня перекинул ногу на ногу, аристократически вальяжно закурил беломорину:

— Сударыня, позвольте полюбопытствовать? Кто же вас наградил таким фингалом?

— Павлик Морозко, мой хахаль, — кокетливо усмехнулась. — Мы коллеги. Работаем дворниками.

— Анюта, — с жалостью глянул на однокашницу, — ведь ты золотомедалистка, гордость школы.

— Юрок, это в другой жизни… Нет прежней Ани. Есть нынешняя. Про которою поют: «Эх, Зоя, кому давала стоя! Начальнику конвоя за пачечку «Прибоя»»…

— Тебя же зовут не Зоя?

— Блин, какая разница…

37.

— Отбросим жлобские песни, — заиграл я желваками. — Мы к тебе по делу. Прибыли… за очками «правды».

— В стальной оправе, — зачем-то присовокупил Горбунок.

— Отдам с радостью!

Анна вскочила, ринулась в коридор.

Мы резво последовали за ней.

Лампочка в коридоре перегорела, поэтому джинн вынужден был периодически зажигать спички.

— Вот он, сундучок!

Фосфорический огонек высветил кованый сундук с медными лапами застежек.

— Достался от прабабки, — пояснила Анютка.

Вышвырнула из сундука какую-то вонючую рванину и достала небольшие очки.

Вернулись на кухню.

Аня сразу же набулькала себе в стакан водяры, размашисто выпила. Заела огрызком лука. Откусила от него, как от яблока.

— Откуда они у вас? — джинн вертел очки так и сяк.

— Всучили в комиссионке. Я просила за бабушкин жемчуг надбавки, а клерк мне подбросил эту дрянь.

Джинн дунул на мутное стеклышко, протер рукавом телогрейки:

— И как они действуют?

— А ты, браточек, надень!

Джинн кинул на нос очки и замер с распахнутым ртом.

— Ты чего? — толкнул я его локтем.

— Сам попробуй! — побледнел чародей.

Я последовал рекомендации и… челюсть моя шваркнула об пол.

Вместо Ани Бестужевой я увидал водочную бутылку. В человечий рост!

Горбунок предстал пузатым мешком с овсом.

Иван стал кирзачом саженых размеров.

— Ну, прошибло? — хмыкнула Анютка. — Через эту карикатуру я и отдала душу чёрту.

— Любопытно, как я выгляжу? — я сунул Ване очки.

Джинн взглянул, передернул плечом:

— Ты только не обижайся, Юрок… Ты сквозь них — грандиозного размера фаллос. Такому члену позавидовал бы и сам Гришка Распутин.

— Ага! — загоготала гусем Нюра. — Не понятно только, зачем они вам-то нужны?

— Есть одно дельце, — кивнул Горбунок.

Внезапно во входную дверь требовательно затрезвонили.

— Кто еще? — Анна болезненно скривилась — Павел Морозко, что ли? Пришел ставить второй фингал?

Открыла. В квартиру ввалил Ерофей Мафусаилов. На изумление, абсолютно «соло», т.е. без свиты. И — трезвый.

— А, Юрок, и ты здесь! — ликующе заорал он. — Ну-ка плесните мне. Трубы горят.

Анна исподлобья взглянула:

— На дне осталось…

— Айн момент! — вскричал джинн, крутнулся на кирзаче и предстал с двумя пузырями.

38.

— Вот это талант! Мне б такой! — захохотал классик.

Схватил презент, сорвал жестяной беретик, покрутил бутылку и влил себе в глотку. Всю! До капли.

— Ну, ё-моё! — от ужаса присел Горбунок.

Ерофей оттер губы ладонью:

— Я же говорю, трубы горят…

Анна испуганно вырвала из руки джинна вторую бутылку:

— Это моя!

— Пополам, а? — подмигнул беллетрист.

— Да я могу еще навертеть, — опешил Ваня.

— Пройдемте на кухню, — мрачновато предложила Анна. — А то вроде бомжей, в коридоре.

В трапезной она сразу же напузырила себе полный стакан.

— Палёная? — скосилась на джинна.

— Как слезинка, — обиделся Ваня.

Мафусаилов выпил, с хрустом заел огрызком лука:

— А я вчера спьяна шарахнулся головой о косяк и открыл для себя Мыслящий Космос.

— Это как? — простонал африканец.

— Зияющие высоты! Если Бог есть, то он — Мыслящий Космос.

— Тебе от этого легче? — скосилась Аня.

Ерофей взял Ваню под локоть:

— Брателло, накрути еще пару пузырей. Разговор серьезный. С завтрашнего утра вообще завяжу. Навинти!

Джинн поставил на стол две бутылки «Лимонной».

— Ой, — обрадовался Ерофей, — под эту штуковину и закусь не нужен.

Налил себе и Нюре по трети стакана:

— Будем пить по чуть-чуть. Философски… Так вот, раньше, до Мыслящего Космоса, я всего трепетал. Не будет крыши, одежды, жратвы… Теперь ничего не боюсь. Попробуй, отними у меня Мыслящий Космос? Накось, выкуси!

— Может, ты и прав, — повертел я в руках стальные очки.

— А вы, Юрик, чего здесь?

— Мы к Нюре за очками пришли.

— Очками «правды»! — заржал Горбунок.

— Этими что ли? Почему «правды»?

— А вот дай я на тебя погляжу…

И я кинул стекляшки на нос.

39.

Вместо Ерофея узрел лягуху с золотой короной на голове. Очи на диво умны. Несмотря на слизистую оболочку, земноводное вызывала симпатию.

— Вот не подумал бы! — вскликнул я. — Просто царевна-лягушка. Точнее, царевич-лягух.

— Выходит, я — жаба? Дай-ка!

Взял очки, надел. На нас даже не посмотрел, а перевел взгляд на небо:

— Господа-товарищи, я зрю ангелов!

Ерофей сунул очки в нагрудный карман затерханного пиджачонка:

— Я их по-писательски экспроприирую.

— Что за бред! — взвыл Горбунок.

Слово за слово, закипела драка.

Дрались с размахом русской души.

Ерофей как зверь.

Горб зебры кровоточил. Губа джинн конгениально расквашена в юшку. Мне Ерофей умудрился попасть в кадык, я задыхался.

— Стойте! — вдруг царским мановением руки застопорил нас Ерофей.

Он откупорил вторую «Лимонную», взболтнул и осушил до дна.

— Хоть десять граммов оставил бы, — нахмурилась Анна. — Какая прорва…

— Свою норму знаю, — ухмыльнулся гений.

Вдруг почернел, с грохотом рухнул на пол.

— Ничего… — усмехнулась Нюра. — Он у меня отнюхается нашатырем. Только накрути, Ванек, нам еще бутылочку на опохмелку.

— Айн, цвай, драй! — джинн вертанулся. И поставил на стол бутылку «Кориандровой», три пачки пельменей «Сибирских» и кулек помидоров и огурцов.

— Спасибо, кормилец! — Нюра попыталась облобызать жилистую руку джинна.

Ваня длань выдернул:

— Это, сударыня, совершенно излишне…

40.

Мы брели по осенней улице, недоуменно размышляя о создавшемся положении дел.

— Хорошо, в пылу сражения не повредили очки! — выдохнул джинн. — Вовремя подобрал их с пола.

— Одного не пойму, — заржал Горбунок, — как они нам помогут? Ну-ка, Юрик, накинь очки. Чего там видать?

Я напялил стекляшки на нос и в очередной раз подивился магической оптике.

Две дамы под зонтиками предстали парой селедок под шубой.

Пацаненок в дырявых джинсах стал батончиком «Марса».

Широкоплечий парень с «Мальборо» в зубах обратился в «Мерседес», поставленный стоймя.

Более всего поразил господин средних лет и среднего роста. Он выглядел пухлой пачкой чековых книжек, стянутых аптекарской резинкой.

Походка этого господина показалась мне странно знакомой.

Я ускорил шаг. Схватил его за руку. Язык сам собой произнес:

— Аркадий Гулыгис? Чёрт! Вот так встреча…

— Отзынь! — отреагировал пешеход.

— Да это же я! Юрик Козлов! Козлик!

— Вы, гражданин, бредите…

— Он! Он!.. — заржал Горбунок. — Прославленный вулканолог, плейбой, путешественник.

Знакомый незнакомец сощурился:

— Говорящая зебра? Мне может сгодиться.

— Кому это мне?

— Ладно… Я — это я. Аркадий… Тут неподалеку от театра Советской Армии есть отличный японский ресторанчик, «Красное солнце». Можем там посидеть.

Через десять минут мы уютно разместились за крашенной бамбуковой перегородкой. Вкушали охлажденное суши и пили подогретый сакэ. Ненавязчиво звучала восточная музыка.

— Как ты меня опознал? — спросил Аркадий. — Я делал пластику носа, губ, подбородка. На два сантиметра уменьшил рост.

— По походке…

— Вообще-то, — проворчал Горбунок, — Юрика привлек ваш образ, увиденный через очки.

— Разыгрываете?

— Вот! — протянул я Аркадию стекляшки «правды».

Аркаша кинул их на нос. Побледнел. Откомментировал:

— Словно лизнул ЛСД!

— Забирает? — ухмыльнулся Иван. Он ловко поедал китайскими палочками филе белорыбицы. — Вы через эти очки предстали толстой пачкой чековых книжек, стянутых аптекарской резинкой.

Спину Аркадия передернула судорогой:

— Такие бы очки работникам следственных и фискальных служб. Мне бы — хана.

— Объяснись? — закусил я губу.

Глава 5.

41.

— Так знайте же, меня зовут Аркадий Гулыгис, а также, Валентин Коровкин, Семен Змеенович, Настя Гузкова, Парамон Понайотов. И так далее…

— Что, в конце концов, это значит? — раздраженно отбросил я самурайские палочки.

— А ты, Юрик, случаем, не из органов сыска?

— Зуб даю! — заржал Горбунок. — Хвост!

Аркадий единым духом целую чашку сакэ. Вытер крахмальной салфеткой рот.

— Так вот, друзья мои, я человек-убегающий.

— В каком смысле?

— В прямом. Я подделываю банковские чеки и бегу-бегу… Обежал всю Россию, от Калининграда до Владивостока, всю Европу, США… Был даже в Новой Гвинее Бисау. Так, кажется, она называется.

— Ловили? — мотнул ушами Горбунок.

— Парочку раз уходил от тюремных наручников буквально в форточку. Благо, субтильная внешность позволяет.

— Не пора ли остановиться? — поморщился я. Затем потребовал у официанта деревянную ложку и принялся вкушать суши по-русски, как перловую кашу.

— Не могу, Юрбас… На мне весит десяток лимонов... Баксов!

— А где же твой «Бентли»?

— Конспирация… Я должен выглядеть как рядовой смертный. Обтерханный вид. Голодный блуждающий взгляд.

Джинн толкнул меня:

— Пора переходить к делу…

— Драгоценный Аркаша, — спохватился я, — не согласишься ли ты прийти на мою свадьбу?

— Увы! Чураюсь любой публичности. Каждую неделю меняю квартиру. Всякий месяц — город. Раз в квартал — страну. Если бы имелась возможность улететь в другую галактику, — улетел! Больше, Юрок, мы с тобой никогда не увидимся. По рукам?

Ладонь Аркаши оказалась жесткой и злой.

— Очки у вас — диво, — тут же смягчился Аркадий. — Глянешь на клиента и сразу видишь, сколько реала, а сколько дешевых понтов.

— Подарить не могу... — погрустнел я. — Тут такое дело…

42.

Короче, я все ему рассказал.

— Любопытно, — потер висок г-н Гулыгис. — А помнишь, Юрка, Жору Сергачева?

— Еще бы! Он в школе меня нещадно лупил.

— Теперь живет на Рублевке. Страшно разбогател. Власть такая, мэр Нью-Йорка ему позавидует. Я могу ему позвонить.

— Кто он?!

— Бандюган высшей пробы. Клейма негде ставить.

— Зачем он нужен?

— Мне он лично помог. Правда, за славный процент. Дал деньги на типографию. Именно в ней я печатаю свои чековые книжки. Подделка не видна даже спецу.

— Где она находится? — прокурорски брякнул Горбунок.

— Какая разница? Вот Жорина визитка, — Аркадий протянул мне невзрачную карточку. — Скажите, мол, от меня... Да он тебя вспомнит.

— Надеемся! — перецокнул копытцами африканец.

Аркаша усмехнулся:

— Ах, как бы мне пригодилась говорящая зебра! Можно было провернуть такую аферу.

— Финансовыми махинациями не занимаюсь… — пробасил Горбунок. — У меня в фаворе слепая Фемида!

Аркадий допил сакэ:

— Россия разграблена. Кремлевские братки все поделили. Я на свой ваучер смог прикупить для дочурки лишь куклу Барби. И если моя доля в богатейшей стране эта пластмассовая идиотка, то руки, да и ноги, у меня развязаны.

— Чувствуешь себя Робин Гудом? — усмехнулся я.

— Бедных я не одариваю. Тут мы с Жорой Сергачевым на одной делянке.

— И как, по-твоему, он нам может помочь?

— Ты не представляешь какой у него административный ресурс! Дважды в неделю его вызывают для экстренных совещаний в Кремль. Мэр Москвы у него просто на побегушках. Центробанк ни одной крупной проводки не может сделать без его визы. Капитальная, чуть ли не тотальная власть.

— Едем! — боднул башкой Горбунок. — Чего сопли жевать?

—Характер! — Аркадий уважительно потрепал зебру по гриве. — От меня Жоржу горячий привет.

43.

— Проходи, Козлик! — с внезапным радушием принял нас Жора Сергачев. Одет был, как лондонский денди. Черные брюки и черная же водолазка. Чуть с проседью смоляные кудри. Черные проницательные глаза.

Вошли… Я резонно ждал в доме воровского авторитета эдакий неслыханный размах роскоши, размаха не оказалось. Заурядная пыльная мещанская квартира.

Присели в типовом зале с плазменным экраном средних размеров и музыкальным центром средней руки.

Жора включил магнитофон, «Щелкунчик» Чайковского.

— Классика балансирует душу, — пояснил свой выбор. — Так чего там у вас? И почему зебра? Модная фишка?

Я поведал ему все, до последнего пунктика.

— Значит, Смерть есть даже в фигуральном виде? — помрачнел Жорж. — А я был уверен, что это сказки.

— Ходит такая баба с косой! — заржал Горбунок.

— Ой, говорящая… Хотя не такое видал… Коса-то до попы?

— Коса из каленой стали…

Жора развеселился:

— А ведь эта бабенка явно на моей стороне. Джип мой дважды прошили из калаша, а я, видите, жив-здоров.

— Так как же со свадьбой?

— Уволь!.. — Жорик плеснул мне и Ване вискаря «Белая лошадь». Оглянулся на зебру. — Овса нет, но есть теплая овсяная булка. Домашней хлебопекарни.

— Сойдет! — сглотнул африканец.

— Не готов я еще встречаться с этой матушкой. Могу на свадьбу прислать своих двойников. Их у меня дюжина. Берите любого.

— Со Смертью это вряд ли сканает…

Жорик хлебнул виски, хлопнул меня по плечу:

— Как же мне тебе угодить? Ну, хочешь, я любого для тебя в Москве замочу? А можно, куража с избытком, и парочку?

— Господи упаси!

— Должны же у тебя быть враги?

— Юра, по природе своей, человек сердечный, — прошептала зебра.

— Жалостливый... — зачем-то всхлипнул Иван.

— Как хотите, — дернул губой Сергачев. — Хочешь людям, как лучше... Ладно, парься с врагами.

— Мы пойдем?.. — встал я.

44.

— Погодь! Однокашник я тебе или нет? Помнишь ли ты такого Мамонта-Раздольного?

— Егорка? Самый богатенький в классе? Всем под процент деньги ссуживал.

— Он! Теперь входит в десятку самых богатых банкиров Москвы. Банк «Глобал-Империал», слыхал, его детище?.. Давай-ка, я ему звякну.

— Отношения у меня с ним, — насупился я, — ниже плинтуса.

— После моего звоночка станут братскими, — Жорж криво усмехнулся. — Я его конкурента из банка «Глобус-Моментум» недавно замочил. Егорка предо мной в долгах, как в шелках. Будет шелковым.

Сергачев выхватил из заднего кармана брюк миниатюрный платиновый мобильник:

— Привет, брателло! Как дела? Ништяк? Должок отдашь? Хорошо, до следующей пятницы подожду. Тут у меня Юрий Козлов… Козлик! Помнишь? Прими его сейчас же. И поласковей. Только не удивляйся, с ним будет мужик в треухе и говорящая зебра.

Сунул мобилу обратно в карман:

— Вам «зеленая» улица. Бабок отвалить на дорожку?

— Денег как грязи! — с вызовом пробормотал Горбунок.

— Вот и отлично… Могу полногрудых блондинок нагнать.

Джинн с посвистом облизнулся.

— Мы готовимся к свадьбе, — глянул я на Ваню. — Живем анахоретами.

— Вольному воля… А ко мне сейчас краля одна должна подкатить. Мисс Удмуртия прошлого года. Так что, пойду принимать ванну с эфирными маслами.

Вышли на улицу. Я позвонил Мамонту-Раздольному, визитку нам его Жорик подкинул.

— Юрик, салют! — откликнулся одноклассник. — Я живу рядом с писателями. В Переделкино. Спросите бывшую дачу Бориса Пастернака. Кхе-кхе… Моя через забор. На флюгере у медный петушок. Не промахнетесь.

— Как его голос? — цокнул копытцами Горбунок.

— Надломленный какой-то… Простужен, что ли?

— Все богачи такие, — джинн сплюнул.

— Десятый банк в столице…

— Раз он такой зажиточный, — недоуменно заржал Горбунок, — почему он бандюгану долг не отдаст?

— Там и спросишь. Переделкино с какого вокзала?

— С Киевского! — зебра обиженно хрюкнула. Но не ответить не мог. Чувствовал себя в столице уже старожилом.

45.

Мамонт-Раздольный принял нас, сидючи у камина. Чуть дернулся в нашу сторону:

— Проходите... Садитесь...

Мы с джинном примостились подле Егора, утонули в глубоких кожаных креслах.

Зебра подошла к открытому очагу, стала заворожено глядеть на языки огня.

В залу вошел лакей в красных шелковых чулках до колен. За спиной тащил тяжелый мешок.

— Туда?

— Куда же еще?

Когда слуга удалился, банкир развязал мешок, достал из него пачку радужных ассигнаций. Безжалостно швырнул в адскую пасть.

Мы разинули рты.

— Удивляетесь? — скосился Егор. — Сам диву даюсь. Однако это единственный способ обуздать инфляцию и спасти наш пипл.

— То есть? — фистулой протрубил Горбунок.

— А ведь скотинка говорящая! Жорик предупреждал. Значит, поясняю… Баксы откуда берутся? Из Американского Резервного Банка. А как банк их дает? Безвозмездно? Накось выкуси! Под проценты! А проценты откуда корпорации возьмут? Опять из Американского Резервного Банка. Значит тот, то и дело, включает станок. Инфляция расползается, как чумные пятна. Народ лезет в петлю. А я их, эти бумажки проклятые, прямо в камин. Швыряю в пасть сатане.

Егор еще подбросил в парочку сотенных пачек, пошевелил угли кочергой.

— Ничего не понимаю, — сокрушенно развел я руками. — Почему же ты не отдашь Жоржу долг за угробленного президента «Глобус-Моментум»?

— Ага! Вы слышали? Такое горе, такое горе…

— Вы же сами его заказали? — джинн язвительно пыхнул беломориной.

— Либо я его, либо он меня. Бизнес по-русски!

— Вот и отдали бы должок Сергачеву.

— Чтобы увеличить проклятую денежную массу? Нет, я ее в костерок, в костерок… А вы, ребятушки, хотите чего?

Я вкратце, так сказать, фосфоресцирующим пунктиром, поведал историю о контракте со Смертью.

Егор пошевелил кочергой вяло горящую массу:

— Все это попахивает байками барона Мюнхгаузена… Ладно, допустим… Постойте! Как же я приду на свадьбу со Смертью, если ее боюсь до эпилептического припадка?

В комнату, тяжко топоча, вошел лакей с новым мешком.

— Не так скоро, Афанасий, — одернул его Егор. — Плохо горят. Сырая бумага, что ли?

46.

— Похоже, пора сматывать удочки? — помрачнел я.

— Жаль, ничем не могу помочь вам! — развел руками Егор.

— Почему же? — лукаво взглянул на банкира Иван. — Подкиньте деньжат. Вот и помощь.

— Мы их швырнем в пасть сатане! — Горбунок боднул воображаемого Вельзевула.

— Не верю!

— Да у нас тут под Гусь-Хрустальным дачка есть, — пришел я своим корешам на выручку. — А газет для растопки печки нет совсем. Все сидим в интернете. Не до бумажных носителей. Вот доллары у нас и пойдут на растопку.

— Афоня! — звучно хлопнул в ладоши Егор.

В комнату, эдаким чертиком из табакерки, выскочил престарелый лакей.

— Приготовь, этим господам три мешка иноземного бабла.

Минут через пять мы уже вышагивали по улочке Переделкино. У каждого из нас было по бремени, т.е., по мешку наличности. Поклажу зебры мы привязали к ее горбу.

Мелькнула дача Корнея Чуковского… Бориса Пастернака… Владимира Сорокина… Дарьи Донцовой…

Вдруг раздался истошный треск. И путь нам преградили три карлика на мотоциклах. Это были не простые мирные карлики, а с автоматами «Узи» наперевес.

— Попались, шакалы? — крикнул лилипут с багровой бородавкой на носу.

— Что тащите? — завизжал другой, с фурункулом на лбу.

— Прикончить их, всего-то делов! — подвел резюме третий, с гноящимся ухом.

— Наличность везем! — заржал Горбунок.

Первый коротышка подъехал к моему мешку, удостоверился, в нем — бабульки.

— Мы реквизируем их в пользу Дарьи Ростовой, — просипел он. — У нее по вашей вине творческий кризис.

— Забирайте! — Ваня воинственно заиграл желваками.

— И если хотите, чтобы и в дальнейшем мы вам сохраняли жизнь, лучше всегда ходите с валютно-рублевой поклажей, — прошипел сквозь зубы второй.

— А теперь их пришьем?! — вопросительно прохрипел третий.

— Идиот! — резким фальцетом оборвал его третий. — Кто же кончает курицу, несущую золотые яйца?!

47.

Треск мотоциклов злобных карликов растворился в пропитанном музами воздухе Переделкино. Мы же, словно сбросили ношу с плеч. Баснословно дорогую ношу… Ан сбросили.

— Джинн, я что-то не пойму, — заржал Горбунок, — почему ты этих лилипутов не обратил в мокриц и сороконожек? В каких-нибудь ползучих гадов?

— Не будем нарушать баланс во флоре и фауне. А о деньгах, чего жалеть? Будут нужны — накручу. Делов-то?

— Зачем же ты бабки просил? — оскалилась зебра.

— Проверка на вшивость.

— Эх, кабы ты накрутил мне толкового однокашника?

Джинн пыхнул «Беломором»:

— Инфернальщина нам Смертью заказана. Но попробовать можно.

И Ваня, словно тореадор на арене, сделал полный поворот на левом кирзаче.

Тотчас пред нами предстала с мольбертом в руках моя бывшая одноклассница, Жанетта Клюева. Только сейчас она напоминала не себя, а свою мамашу…

— Ой, где это я? — произнесла она грубоватым для своего хрупкого тельца голосом. — Кто вы?

— Я — Юрий Козлов. Козлик. Моя парта, Жанетта, вспомни, стояла за твоей сразу.

— Юрочка? Милый! Постарел-постарел… Да и я не помолодела. Представляешь историю? Стою с мольбертом на Чистых Прудах. Живописую золотую осень. Бабье лето. Вдруг — бац! Налетает дикий, жестокий ветер. И я здесь… Кстати, где?

— Писательские дачи в Переделкино! — с левитановской отчетливостью пророкотал Горбунок. — Вон за тем синим забором — дом Корнея Чуковского. За тем серым — Бориса Пастернака.

Жанетта потерла виски:

— Она говорит? Верно, я спятила?

— Все нормалек, — я с аристократической вежливостью взял ее за локоток. — Просто у меня в друзьях джинн и говорящая зебра.

Жанетта рухнула на ветхую скамейку:

— Я крейзанулась! Где мои акриловые краски? Это же подарок вдовы Пикассо?

— Айн момент! — воздел в небо указательный палец джинн. — Это мой недогляд. Исправлю.

Крутнулся, протянул г-же Клюевой набор испанских красок.

Жанетта вскочила:

— Значит, с мозгами у меня все в порядке?!

48.

Сразу же к Жанетте я ощутил симпатию. Может, меня заворожил ее вельветовый костюмчик, сплошь заляпанный пестрыми красками. Или эти огромные детские ресницы над наивными, чуток лоховскими, глазами. Не знаю!

Я проводил Жанетту домой. Жила она в крохотной квартирке в Хрустальном переулке, настолько в центре Москвы, что из окон оказались видны рубиновые звезды на Спасской башне. Иногда в арочном проеме мелькал даже светлый образ Президента РФ.

Мы с Жанеттой остались тет-а-тет. Джинна и Горбунка я попросил вернуться в мое родовое гнездо, в Перово.

Жилье Жанетты напоминало мастерскую. По всем стенам развешены холсты. Золотистые шторы все в кляксах масляной краски. Даже толстый сибирский кот Маркиз сиял замысловатым колером. Усы у него отливали радугой.

— Вот здесь, Юрок, я и обитаю, — грустно усмехнулась Жанетта. — Пишу картины и грежу о всемирной славе. Самая крутая моя удача — продажа холста за сто евриков.

— Все впереди, — сурово нахмурился я.

— Ах, если бы… Знаешь, холодильник мой пуст. Зато есть бутылочка отличнейшего массандровского портвейна.

— А я, как назло, не взял денег. Или джинна с собой. Он мой живой кошелек.

— Как-нибудь перебьемся… Главное мы одни и рядом.

— Я, что же, нравлюсь тебе?

— Оч-чень!

Жанетта поставила на стол два бокала сапфирового стекла. Достала из тумбочки заповедный портвейн.

— Ну, Юрочка, вздрогнем?

— Вздрогнем, милая!

Портвейн огненным колесом покатился по жилам. Я взглянул на Жанетту со всей доступной мне пристальностью. Гусиные лапки морщинок в уголках нежно-лазоревых глаз. На виске, средь льняных кудрей, отблескивал серебряный волос. Однако какая высокая и вольная грудь, внезапная на этом худеньком теле? А этот обалденный изгиб бедра на грубой табуретке?

Жанетта спросила меня интимным шепотом:

— Как ты, Юрочка, жил?

И я ей поведал о пылких и неутомимых гетерах Шанхая. Про битву с нильским саблезубым крокодилом. Про тайную встречу с императором Японии Хурахито, которого я лечил травами от затяжной импотенции.

— Какая насыщенная судьба! — восхищенно облизнулась Жанетта. — Мне же и рассказывать не о чем… Пять неудачных замужеств. Был даже какой-то вертлявый француз, Жульен. Обещал мне устроить выставку-соло в Лионе. Подлец, обманул… В выходные я продаю свои работы на Новом Арбате. На жизнь с перебивочкой как-то хватает.

Выпили еще по бокалу терпко-медового портвейна. Я трепетно погладил русые волосы Жанетты.

— Я тебя помню, Юрок… Сразу чувствовалось, что ты человек с божьей отметиной. Большому кораблю — большое плаванье!

— Спасибо…

Жанетта встала:

— Ладно, дорогой, мы не дети. Я пойду приму душ, а ты разбери постель. Чувственно помечтай…

49.

Несмотря на свой возраст и сексуальную опытность, я страшно возбудился. Буквально дрожащими руками разобрал неказистую девичью постель.

Жанетта из ванны вышла нагой. Абсолютно! Вся в бриллиантовых капельках воды на матовой коже. Тяжелые груди с широкими коричневыми соками. Трогательно хрупкие подростковые плечи. Золотой курчавый мысок под плоским животом.

Жезл мой воспрял до невообразимых пределов. Гудел сладостным гудом. Как антенна на башне Останкино под высокочастотным током.

— С мужчиной не была больше года, — жадно прошептала мне в ухо Жанетта.

— Чую… Словно разбудил спящий вулкан.

— Так раздевай же!

— Ты же раздета?

— Ах, да! Тогда войди в меня… Глубже! Резче!

Я ощущал себя Лукой Мудищевым и Гришкой Распутиным взятыми вместе. Через четверть часа я стал удерживать животворящую жидкость из последних сил. Но она, будто прорвав Ниагарскую плотину, захлестала.

О, как же Жанетта вопила!

— Не кричи так, — робко попросил я.

— Не волнуйся, — горячечной скороговоркой прошептала Жанетта. — Дому полтысячи лет. Криком не прошибешь.

Потом мы разнежено лежали в постели и курили какие-то ароматические египетские пахитоски.

— Юрочка, — Жанетта поцеловала мой волосатый живот, — возьми меня в жены.

— У меня тут один контракт. С матушкой Смертью…

И я тогда ей все рассказал.

Жанетта лишь таращила на меня лазоревые глазенки.

— Милый, а давай, я на эту свадьбу приду? Разыграю из себя однокашницу. Женщины, знаешь, как умеют играть?

— Смерть — тетка дошлая. Сразу почует истинные отношения.

— И какие они?

— Мне кажется, я тебя… полюбил. Последняя, горькая, осенняя страсть. Верно, от отчаяния. С гибельным восторгом.

— Какой ты милый! Пойдем со мной на Арбат. Продадим парочку моих пейзажей. Потом закатим пир горой с секс-крещендо.

— Пойдем, касатка!

50.

На Арбате, с оживленным многоголосым водоворотом людей, Жанетта пристроила полотна возле плинтуса ядовито-багрового дома. После феерического соития, я думал — удача попрет косяком. Народ же больше интересовался матрешками с мордочками президентов.

Я готов был наброситься на тупорылых пешеходов: «Гляньте, идиоты! Это же гениально!»

Наконец, когда на небе оскалился желтый череп луны, а мы решили валить, к нам подвернул маленький человечек в макинтоше, с масляно поблескивающими зеницами. Поправил болотное клетчатое кашне, передернул плечами. Внимательно посмотрел на меня, потом на Жанетту.

— Сколько? — указал пальцем на полотно «Карнавал смерти».

Жанетта назвала скромную сумму.

Незнакомец полез в нагрудный карман и вывалил ей 10.000 евро.

Брови наши полезли на лоб.

— За все работы? — оторопело прошептала Жанетта.

— За одну…

— Да кто вы такой, черт подери? — прошептал я.

— Стюарт Джонсон. Торговец рыбьим жиром, из Исландии. Заплатил бы и больше, — подмигнул мне Стюарт, — однако активы все в деле.

— Я автор работ, я! — вскликнула Жанетта.

— Ах, вы… Могу организовать в Рейкьявике персональную выставку.

— Об этом можно только мечтать, — запунцовела Жанетта.

Стюарт, сощурившись, глядел на художницу:

— Для уточнения деталей я попросил бы, мисс, сегодня явиться в гостиницу «Пекин».

— С какой это стати? — ревниво заиграл я желваками.

Стюарт от души рассмеялся:

— Спешу успокоить вас… Я нетрадиционной половой ориентации.

— Тогда, конечно, — восторжествовал я.

Одиноким странником я побрел по суетливому Арбату.

Матрешечники горланили цены своих деревянных ублюдков мне прямо в лицо.

Глава 6.

51.

— Ну, что? — завидел меня Горбунок.

— Все на мази? — джинн утонул в клубах горького дыма.

Тут грянул телефонный звонок.

Голос Жанетты звенел от счастья:

— Юрочка, Стюарт предложил мне мировое турне. Бомбей, Рио-де-Жанейро, Калькутта, Нью-Йорк… Это святой человек!

— Не торопись с выводами.

— Расспрашивал о твоем жизненном пути с дотошностью следователя. Завтра в семь утра мы вылетаем в Рейкьявик. Сейчас начну паковаться. Столько картин!

— А обещанная ночь любви?

— Устрою тебе фиесту после прилета.

Спозаранку, петух не кукарекал, мы очутились в Шеремтьево-2.

Джинн привычно шмалил «Беломор».

Горбунок истово мечтал о щепотке овса, хотя до этого жрал в три горла.

Жанетта порывисто обняла меня, прижалась ко мне тяжкими грудями, обвилась левой ногой.

Стюарт усмехнулся.

Я отозвал девушку в сторону.

— Сексуального контакта в «Пекине», надеюсь, не было?

— Дурачок! — Жанетта кокетливо шлепнула меня по щеке.

Перед отлетом мы успели еще заглянуть в ресторан «Алые паруса», съесть по творожной плюшке под кофе с армянским коньячком.

Внезапно Стюарт Джонсон глянул на меня и сунул в руку записку.

Я удалился в ватерклозет, развернул отдающий ландышем манускрипт. Начертано же на нем было следующее:

«Милый пупс, я влюбился в тебя. Позвони мне в Рейкьявик. Визитку с мобильным прилагаю».

И постскриптум: «Картины Жанетты — говно. Всю эту шумиху с вояжем я устраиваю только ради тебя, мой медовый! Твой Стюарт :-)))»

От волнения я даже позабыл сдернуть бачок.

Как же дьявол ловко расставляет свои поганые сети!

Вернулся на подрагивающих конечностях.

Стюарт, такой подлец, мне красноречиво улыбнулся.

Я же взял Жанетту за руку, отвел ее в сторону:

— Может, не полетишь?

— Да ты что? Такой шанс выпадает раз в жизни!

На прощание мне пришлось пожать Стюарту руку. Пожатие оказалось цепким, требовательным.

52.

Уезжали из Шереметьева-2 в глубоком миноре. Я все рассказал джинну и Горбунку. Они усердно плевались.

Ваня пыхнул «Беломором»:

— К гадалке не ходи, он ее через недельку бросит.

— Если не раньше, — взъерепенилась зебра.

— Стоп-стоп! Ты сказал — к гадалке? — сощурился я.

— И чего?

— Нам надо срочно обратиться именно к гадалке. Я должен узнать свое будущее.

— Кажется, на Арбате, — махнул хвостом Горбунок, — видел нужное нам объявление. Мол, гадаю по рукам, на картах, бобах.

— Чудак! — джинн выдул из ноздрей две параллельные струи дыма. — Лучше моей марокканской ведьмочки Бругильды это никто не сделает. По картам Таро, да и по простым картам. У нее сертификат международного уровня.

Африканец вздыбил гриву:

— Так накрути ее!

— Яволь… — Ваня в лихом русском танце развел руки и сделал феерический оборот.

И пред нами в милом ситцевом платьице предстала ведунья Бругильда.

Она сразу же пала Ване на грудь:

— Соскучился, родной?

— А то!

— Давай уединимся. Я все теку!

— Секс будет потом, — монахом-затворником нахмурился Иван. — Тут Юрик гибнет. Надо парня спасать.

— А я не гибну? — Бругильда поправила высокие груди, облизнулась.

— Да, уединяйтесь, пожалуйста! — набычился я. — За полчаса не сгину?

— Жрать! — взвыл Горбунок. До голодных судорог, бедолага, завидовал стороннему траху.

Джинн пожал мне локоть:

— Спасибо, Юрбас! После уединения Бругильда будет в ударе.

Сладкая парочка удалились в соседний подъезд.

Мы с зеброй угрюмо ссутулились. Каждый размышлял о своем. Я о контракте с матушкой Смертью. Времени до его закрытия — с гулькин нос. Горбунок, конечно же, думал о разнузданном сексе с крутобедрой подругой.

Внезапно подъездная дверь растворилась с треском. Из нее кубарем выкатилась наши любовнички. А попятам за ними, с воздетой как разящий меч, половой щеткой, следовала дородная тетка.

— Я вдова! — кричала она. — Позорить мой дом блядовством!

— Здрасьте, мадам! — поклонилась зебра.

Тетка удар почему-то нанесла именно по Горбунку.

— Давайте, я эту гурию превращу в склизкую жабу? — поджала губы марокканка Бругильда.

— Не надо плодить земноводных, — скрестил руки Ваня.

53.

Вместо мстительных метаморфоз я выдал джинну ключи от Перовской квартиры, с клятвенным обещанием час-другой их не тревожить.

О, как же содрогалось мое родовое гнездо… В каких оргиастических конвульсиях ходили кирпичные стены… Какие флюиды похоти струились из распахнутой форточки…

Когда мы с Горбунком поднялись наверх, Бругильда на кухне, распевая «Солнечный круг, небо вокруг», жарила жирную камбалу.

— Сейчас рыбку сниму и буду гадать, — отреагировала ведьмочка на наше явление. — Пока отдышитесь…

Признаюсь, таких карт я еще не видал. С голографическим изображением. Казалось, картинки вот-вот оживут и залихватски запляшут.

Бругильда бойко перетасовала и разложила их рубашками кверху.

— Выбери, Юрик, три штуки.

Я перевернул пиковую даму, бубнового валета и шестерку червей.

— Раскладец не особо хорош, — насупилась гадалка. — Пиковая дама — это сама Смерть. Шестерка червей — это черви, которые точат твою удачу.

— Карлики Ростовой, — догадался кудесник.

— Не только они, — нахмурилась Бругильда. — На вашем пути еще много червей. А спасение твое, Юрочка, в бубновом валете.

— И где мне искать его?

Бругильда кокетливо поправила смоляную челку:

— Надо еще погадать.

Быстро перетасовала и разложила картишки.

— Могу дать его словесный портрет. Плюгавенький. Метр с кепкой. Страдает плоскостопием. Агрессивен. К тому же, он твой однокашник.

— Так это же Яшка Яновский! В классе был самый мелкий!

— Карты не врут…

— Где нам Яшку искать?

Бругильда смешала карты, с фокуснической стремительностью перетасовала колоду.

— Вынь одну.

Вытянутой картой оказался джокер.

Ведьма закусила губу:

— Какая непруха! У твоего Яшки сейчас бо-ольшие проблемы. Его судно, «Павлик Морозов», он там стармех, захвачено сомалийскими пиратами.

— Где?

— У южных берегов Вьетнама.

54.

— Похоже, без кирзача не обойтись, — джинн прошелся молодцевато, эдаким джигитом, с хрустом расправил плечи. В очах его сверкнула сталь.

— Буря! Скоро грянет буря! — панически взвыл Горбунок.

— Сомалийских пиратов, — сощурился я, — с кондачка не возьмешь. Надо запасаться оружием. Какой-нибудь обоюдоострый, зуб даю, самурайский меч.

Джинн усмехнулся:

— Какой меч? Тут без скорострельной зенитки не обойтись.

— Дивные я слышу речи! — Бругильда всплеснула руками. — Ну кто вам сказал, что с сомалийскими корсарами должны сражаться именно вы? Давайте, я просто притащу сюда Яшку? Делов-то!

— Так что же вы медлите?

Ваня укоризненно глянул на меня:

— Юра, шутка ли, из Индийского океана?! Была бы хоть фотка…

— Момент! — Бругильда вырвала из своей правой подмышки черный волосок, старательно разорвала его на мелкие части. — Любуйтесь…

И тотчас пред нами засквозил, замерцал невысокий голографический человечек. Голова обмотана бинтами с проступившей бурой кровью. Одна рука безжизненно провисла. Ноздри ястребиного носа раздувались. Щека с фиолетовым синяком подергивалась.

Бругильда выдрала теперь уже из левой подмышки волосок и порвала его на части.

Голографический лик Яши растаял, как стабилизационный фонд РФ в банковское лихолетье.

В комнате вдруг резко запахло пороховым дымом и… кровью.

Пред нами стоял теперь уже реальный Яшка Яновский, собственной персоной. Виртуальный абрис его был вполне конкретен. Без сучьей виртуальности. Плоскостопный, плюгавый, весь в грязных бинтах. Правая рука висит плетью.

— Где я, черт подери?! — вскричал он, блуждая очами. — Где сомалийские флибустьеры?

— Окстись, Яша, — угомонил я его. — Я — Юра, Юрий Козлов, попросту, Козлик.

— Какой к чёрту козлик? Не морочьте мне голову! Пираты захватили украинские танки. Это же международный скандал. Бомба!

— Уймись, блажной, — скривилась Бругильда. — Я, потомственная ведьма, даровала тебе секонд-лайф.

— Я уже умер? — помертвел Яша.

55.

— Яшка не в себе, — помрачнел джинн.

— Легко поправить, — усмехнулась Бругильда.

Она вырвала из уха волосок, пожевала его и плюнула Яше в лицо.

— Что вы себе позволяете?! — вспыхнул тот и тотчас преобразился. Глаза его перестали блуждать. Щеки кирпично порозовели. Заговорил он спокойно, без паники. — Мы перевозили тридцать три танка Т-372. За их пропажу президент Украины нам сорвет головы.

— Продался хохлам? — заиграл я желваками.

— После школы я живу в Мариуполе. Так карта легла. Бывший Жданов.

— Что-то он совсем не тянет на бубнового валета! — воинственно заржал Горбунок.

Яша потер щеку:

— Это мой горячечный бред? Зебра говорит?

Бругильда поправила смоляные кудри:

— Спокойно, Яша! Это реальность.

— Ладно… Тогда как мне спасти свой сухогруз? Корсары требуют лимон баксов. Иначе взорвут судно. Считают себя ангелами-мстителями. Защищают воды от коварных европейцев. Мол, те сливают ядовитые отходы и вылавливают всю рыбу. Наш капитан, Эммануил Колобков, умер от нервного расстройства, отягченного тропической лихорадкой. Похоронили как положено. Почетно выбросили за борт в спальном мешке.

— Бляха-муха! — выругалась зебра. — С этим надо кончать.

Я приобнял однокашника за плечи:

— Если посодействуешь мне, помогу решить твою проблему.

— Цена вопроса?

— Быть шафером на моей свадьбе с матушкой Смертью.

— Шутишь?

— Говорящая зебра — тоже шутка?

— Согласен!

Я резко обернулся к джинну:

— Выдай этому отважному моряку самое смертоносное, самое гибельное оружие.

— Айн момент! — Иван крутнулся.

Протянул Яшке увесистый серебристый предмет:

— Лазерная пушка. Разнесет корсаров на молекулы.

— Заметано!

Яша исчез, сгинул.

56.

Джинн потер ладони:

— Ну что ж, контракт, можно сказать, закрыт. Надо только подождать пока он разберется с флибустьерами.

— Жрать! — заголосил Горбунок. От волнения у него всегда разыгрывался дьявольский голод.

Я насыпал в голубую фаянсовую чашку «Геркулеса», залил его четырехпроцентным молоком.

Зебра опустошила миску влет. Сыто рыгнула:

— Как там у Яшки дела?

— Сейчас позыпаем, — Ваня вертанулся на кирзаче, запропал без следа, столь же скоропалительно и нарисовался.

— Ну? — выдохнули мы в едином порыве.

Ваня обескуражено сбил набок треух:

— На сухогрузе оказалось сто килограммов тротила. Корсары разлетелись на молекулы. Вместе, блин, с Яшей.

— Так мы перекоцаем всех Юриных школяров, — скорбно хрюкнула зебра.

В дверь позвонили.

На пороге, покачиваясь от сивушных паров, стоял Ерофей Мафусаилов с каким-то лысым субъектом.

— Пришел загладить вину. Рядом со мной наш однокашник, Вальдемар Мутный. Помнишь такого?

— Увы…

— Не обращай внимание на фамилию. Он человек прозрачный.

Вальдемар усмехнулся:

— Я тебя, Юрик, тоже не помню.

Прошли на кухню.

Ерофей сразу же вынул из карманов чмошного китайского пуховика два пузыря водяры.

— Ты лучше спроси, кто он такой? Это же легендарная личность! Ложки гнет взглядом… В Лондоне Биг-Бен останавливал…

— Фокусник-гипнотизер я! — опустил глаза Вальдемар. — Лично знаком с королями Европы.

— Если я, Юрбас, буду в хмельном отрубе, Вован Мутный явится на твою свадебку. В качестве, не побоюсь этого слова, шафера…

57.

Ерофей поболтал пузырь водки и, как горнист с закинутой головой, опустошил его. Оттер тыльной стороной ладони толстые губы:

— Вован, теперь давай фокусы. Народ тебе что-то не особо верит…

— Это мы запросто, — Вован повернулся к джинну. — Вот скажите, любезный, чем вы, извиняюсь, ходите в туалет?

— По малому?.. По большому? — подобрался Иван.

— Начнем с малого.

— Как это чем? Обыкновенно… Мочой!

— Тогда, бродяга, встань и иди!

— Куда?

— А куда ты мочишься?

Ваня вернулся из клозета с перевернутым ликом:

— Кока-кола!.. Вместо мочи — кока-кола!

— Вот! — триумфально расхохотался Ерофей. — Феномен! Короли за честь почитают распить с ним чашечку кофе.

Я разинул рот.

Горбунок от потрясения стал икать.

Бругильда нервно поправила торчащие груди.

Ерофей ударил Вальдемара по плечу:

— Продолжай, Вован! Кураж не теряй!

Тот приподнял со стола пакет:

— Что у вас здесь, мадам, в бокале?

— Молоко! — усмехнулась Бругильда.

Вальдемар вылил на стол прозрачную жидкость. Чиркнул спичкой. Вспыхнуло лиловое пламя.

Ерофей тут же высосал горящую лужу:

— Чистейший спирт!

Мы сдержанно зааплодировали. Я с Ваней и Бругильдой звонко руками, а зебра глухо, копытами.

— А ты можешь так сделать, Вован, чтобы из водопровода лился медицинский спиртяга? — сощурился Ерофей. — Ты всю Расею поставить на уши!

— Увы… Слишком большая затрата энергии, — опечалился Вован, повернулся ко мне: — Что у тебя там за история с матушкой Смертью? Может, превратить ее в шмат навоза?

— Игры со Смертью исключены в принципе, — нахмурилась ведьма.

58.

Через пять минут Вован с Ерофеем стали орать русские народные песни «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан», «Эх, мороз, мороз», «Вдоль по Питерской»…

Потом Вальдемару показалось, что Ерофей на него косо смотрит. С издевкой, что ли? С подначкой.

— Гнида! — завизжал блистательный Вован.

— А ты?

— Я — первый фокусник мира!

— Говно ты?

Вальдемар сплеча смазал Ерофея по физиономии.

Закипела кровавая битва… Типа, сражения под Курском или Аустерлицем.

В драку нам лезть не хотелось. Кирзач ради такой чепухи беспокоить джинну было явно западло.

Мы вызвали наряд полиции.

Когда менты закидывали собутыльников в «черный воронок», Ерофей прохрипел:

— Иногда они возвращаются!

Битый час разбирали завалы на кухне. Сбрасывали в помойное ведро осколки посуды. Прикручивали оторванную ножку табуретки.

— Ну и мудак же этот Мутный, — сплюнула Бругильда.

— Не то слово! — поддержал ее Горбунок.

Ваня от всего пережитого захотел в туалет. Сбегал. Вернулся в ликующем возбуждении:

— Моча! Натурально моча! Все нормально… Больше Ерофея не подпускать к дому на пушечный выстрел. Хотя… как его не пустишь? Прет, как танк.

— Лучше подумайте о следующей кандидатуре, — подсказала нам ход Бругильда.

Мы бросились к интернету. Пошерстили список подброшенный нам майором Лопатиным.

— Глядите, какой-то сиятельный граф! Григорий Невзоров, — ошеломленно заржала зебра. — Ты что, Юрик, учился в дворянской школе?

— Не знаю такой фамилии.

— И где этот сиятельный граф находится в данный момент? — африканец предвкушающе ощетинил гриву.

Вызвали из мировой паутины свежие новости. Оказалось, именно завтра граф Невзоров открывает салон современной живописи в Венеции.

«Может, увижу художницу Жанетту? Мою нечаянную любовь?» — промелькнуло в мозгу. Вслух же сказал:

— Значит, в город гондольеров и уличных менестрелей?

59.

В Венецию мы прибыли на следующее утро. Подмораживало. В гнилой воде каналов скользили черные гондолы. Почти в каждом окошке древних домов по фигурке Мадонны. С многодумной внушительностью ударил соборный колокол.

Мы споро шли к салону живописи.

— Надеюсь, я сумею опознать своего однокашника через двадцать лет… — пробормотал я.

— Не ты, так он, — поежился от венецианского холода джинн.

— Главное, — мотнул хвостом Горбунок, — сразу не пускайте его в расход. Пусть поживет чуток.

Бругильда подозрительно промолчала. Еще бы! Ее просто с нами не было. Из Москвы она упорхнула в альма-матер, Марокко.

К десяти утра к салону на улице Джордано Бруно стал подтягиваться эстетский народ. Лайковые перчатки, жабо наотлете, бриллианты с воробьиный глаз.

И тут появился он! Одноклассник. Гришутка Зеленчук… Неужели он и есть сиятельный граф?

— Гришка, ты?! — запросто хлопнул я его по плечу.

— Не имею чести! — ошпаренным котом отскочил от меня.

Я присмотрелся к нему.

Костюм от Кардена. Набриолиненные, каштановые с проседью волосы. Серебряная трость с черепаховым крючком.

Сомнений нет! Это Гриша Зеленчук.

— Да это же я! Козлик! Юра Козлов…

— Отойдем-ка в сторону.

Мы отошли.

Григорий интимно приблизился к моему уху:

— Запомни, я теперь сиятельный граф! Григорий Алексеевич Невзоров… В приватной обстановке расскажу все детали.

— Да ради бога!

— Ты зачем здесь?

— К тебе.

— Ко мне? Собираешь на 20 лет всех одноклассников?

— Вроде того…

— Давай заглянем в какой-нибудь русский кабачок.

По дороге граф разоткровенничался:

— Я ведь в школе, Юра, считал тебя своим наставником.

— Шутишь?

— Ты так галантно обращался с женским полом. Это в совке-то! Чувствовалась в тебе аристократическая кровь, белая косточка.

60.

Мы разместились в уютном ресторанчике «Гульфик Казановы». Горбунку сразу же принесли глиняную плошку «Геркулеса», залитую цельным молоком. Нам же — тефтели «по-кутузовски», пару бутылок «первача» и шипящий жиром бараний бок. Словом, русская кухня.

— Жажду рассказов! — скосился я на однокашника.

Граф напряженно жевал бараний бок:

— Даже не знаю… Раскрыть тебе все свои карты? Предстать голеньким?

— Я сам попал в такую гибельную передрягу, что мне до чужих карт. А голым я тебя видел в школьном душе.

И я поведал графу историю о матушке Смерти.

— Вот оно как бывает, — опешил Гриша. И крикнул: — Гарсон, горячих блинов с севрюжьей икрой. И расстегаев с хмельным квасом!

Подавальщик метнулся на кухню.

— На свадьбу я твою, конечно, не пойду, — навалился граф на блины. — Зато расскажу свою историю. Может быть, она скорректирует твои судьбоносные планы.

Григорий рассказал, как в экономическое лихолетье стоял у станции метро «Баррикадная» с двумя бутылками водяры на продажу. Дошел до такого убожества, что даже толкал на барахолке каучуковые алые члены.

Однажды ему повезло. На Садовом кольце его сбил ржавый «Москвич». В нем ехал сам председатель московского дворянского собрания. В знак компенсации за ущерб предложил Грише графский титул и великосветскую перемену фамилии.

Григорий поначалу долго плевался. Потом осенило, а вдруг это шанс? Он был тогда молод, по-гусарски хорош. Кровь с молоком! Прохаживался по улицам эдаким крендебобелем. Терять кроме цепей нищеты ему было собственно нечего.

Вместе с золотом тисненой бумагой председатель дворянского собрания выдал ему мелкую подъемную сумму, так сказать, для придания графского лоска.

Гриша приобрел в секонд-хенде вполне приличный двубортный костюм, трость с набалдашником (отдали за копейки!), пару шелковых сорочек и чуть сбитые на каблуках аргентинские туфли.

Теперь он был к бою готов. Только с кем? Хотя понятно. С богатыми феминами. Они уже стали, будто редька на грядках, заводиться в России.

Гриша купил газету «Коммерсант», досконально изучил колонку светской хроники, выуживая информацию о раутах и вернисажах.

Глава 7.

61.

Далее повествовать буду я, Юра Козлов. Зебра испортила диктофон копытом.

Вернулись в Златоглавую. Связались с Абрамкиным.

— Не трогайте меня... — прошептал тот в трубку. — Сколько грехов! Не отмолить.

— А ведь мы встречались с Просветленным... С Буддой, — проворчал джинн.

— Приходите.

Явились в Кремль. Президент РФ вновь к нам вышел в банном халате. Сплошь в пепле. Серый налет на голове, на щеках, на груди...

Рассказали о человеке-дереве в васильках-лютиках.

Абрамкин зарыдал.

— Будда поручил откорректировать вам карму, — прошептал Горбунок.

— Так рихтуйте!

Зебра завела паранормальные очи, крутнулась изо всех зебриных сил.

— Странные дела творятся на свете, — басом прорычал Горбунок. — Столб, как у человека-дерева, солнечно золотистого цвета. Ни одного смоляного вкрапления.

— Вот она сила покаяния! — развел я руки.

Президент стоял остолбенелый.

Джинн, подобно вулкану, утонул в клубах едкого дыма:

— Шмякни дегтя!

— Окстись! К чему призываешь?

— Вспомни Будду... Шмякни!

Горбунок исполнил.

Абрамкин содрогнулся от щиколоток до макушки. Метнулся к столу. Нажал красную кнопку селектора.

— Алину Альпенгольц живо ко мне!

Пресс-секретарь явилась вся в пепле. Пакля на голове словно седая.

— Госпожа Альпенгольц, подготовьте высочайший Указ о решительном запрете покаяния в любой форме. Русак замеченный с пакетом пепла будет пускаться в расход на месте.

— Да вы что?

— Как дезертир с экономического фронта возрождающейся России.

— Этого я делать не буду...

Абрамкин шарахнул по дубовому столу кулаком:

— Под трибунал пойдешь! По закону военного времени. Сам расстреляю.

Зебра опять вертанулась. Отрапортовала кратко:

— Лишний деготь снят.

62.

Через пару недель жизнь в России переменилась. О покаянии вмиг позабыли. Всё чин-чинарем. Статус-кво пресловутый.

Джинн в рыжих сапогах вальяжно раскинулся на драном кресле:

— Ну что, Юрбас, пора убираться нам восвояси? Я — в Сеуту, к ненаглядной ведьме Бругильде. Горбунок — в Африку. Заводить зебрят, услаждать плоть с крутобедрой тёлочкой.

— Золотые слова! — зевнул Горбунок.

Сели к зомбоящику, дабы отсканировать обстановку. Бытование тусклое... Без эксцессов. Никакого героизма. Сыто, мирно.

Я по-бабьему подпер щеку рукой:

— От добра добра не ищут. Лучшее — враг хорошего.

— Вот! — фыркнула зебра. — А меня обвиняли в пагубном пристрастии к русским пословицам и поговоркам. Хотя... посыл верный.

— Посыл изумительно верный... — услышали мы вкрадчивый голос.

Обернулись.

В белоснежном платье невесты у окна примостилась дьяволица Руся. Покачивала ножкой в хрустальном башмачке.

— Уж не думаете ли вы, — взорвался я, — что все хорошо благодаря вашим советам?

— Именно так... — сморщила носик девица. — Стальной закон причины-следствия не разорвать. Вы в силах просчитать ситуацию на пять-шесть ходов. Я — на двести.

Джинн сощурился:

— Значит, сегодняшним положением дел вы, барышня, совершенно довольны?

Руся игриво поправила золотистую челку. Сморщила носик.

— А то?! Появятся яхты с золотыми унитазами, под алыми парусами. Тут же вынырнет из небытия отчаянный подрывник Тимур Байбаков. Это ли не веселье?

Джинн выпустил к засиженному мухами плафону густой клуб дыма.

— Угостите, папироской! — ласково попросила Руся. — Давно уж не баловалась.

Ваня автоматически кинул ей пачку. Сощурился:

— Однако позвольте? Почему вы в прикиде невесты?

63.

— Взрывы, пожары, прочая вакханалия — для меня праздник, — Руся выпустила дым из сердечком сложенных губ. — Как сказал классик, праздник, который всегда с тобой. В эти дни я чувствую себя на выданье, непорочной невестой.

Горбунок шарахнул копытом в паркет:

— Явились позлорадствовать?

— Скучно мне... — опустила головушку дьяволица. — Забав в преисподней, увы, почти нет. А тут такое раздолье!

Руся щелчком отправила недокуренную папиросу в окно. Кинула в рот подушечку мятной жвачки.

— И как вы такую гадость курите?

— Дело вкуса... — джинн насупился.

Как же Руся походила на набоковскую Лолиту! Похоть и угловатость... Наглость и простодушие... Детскость и прожженный цинизм... Конопушки, опять же. Ямочки на щеках… Только сейчас приметил.

Краля усмехнулась:

— Есть кандидатура для очередной корректировки кармы.

— Валяйте! — саркастически прогнусил Горбунок.

— Сергей Эйзенштейн. Гений монтажа. Король крупного плана. В десятке лучших кинорежиссеров мира.

Руся встала, поддернула белоснежное платье невесты. Вильнула ягодицами. Подошла вплотную ко мне. Нежно провела ладошкой по моим седеющим волосам.

Я отпрянул:

— Не хочу от вас ничего слышать... Одна за другой подставы!

Дьяволица быстро наклонилась, обхватила меня за голову, крепко, с проникновением языка, поцеловала в губы.

В душе все смешалось. Грянули цыганские оркестры. Румынская скрипка вонзилась в сердце. Руки же мои обняли выпуклые, желанные ягодицы, притянули Русю к себе. Ширинка призывно, по-весеннему затрещала.

Моя рука нырнула под платье невесты, под трусики. Трепетно ощутили кучерявый лобок, влажные срамные губы.

— Юрбас, ты чего! — взвыла зебра.

Дьяволица отпрянула. Одернула платье.

— Это, обещаю тебе, ковбой, мы еще успеем.

Я обморочно откинулся на диване. В мозгу метеоритами проносились картины соития. Все слаще и слаще...

Руся выплюнула комок жвачки на пол. Поправила хрустальные башмачки. Шагнула в стену с облезлыми обоями. Без следа сгинула.

Джинн раздавил бычок в кадке с фикусом. Глаза его — полны упрека.

— Нас на бабу променял?

— Ни боже мой...

— На исчадие ада?! — прокурорским баском пробормотал Горбунок.

— Увы, я не властен над своими гормонами? Так природа захотела. Почему? Не наше дело. Отчего? Ни нам судить.

— Окуджаву ты, молоток, не забыл! — оскалился Ваня.

64.

Сергея Михайловича сидел за столом. Карандашом направлял бег каких-то странных насекомых. Взмахнул рукой. На лету поймал муху. Послушал в кулаке ее жужжание. Отодрал крылья и две средних ноги. Пустил уродца к соратникам, скакать по столешнице.

— Чем это вы занимаетесь? — грива Горбунка от недоумения встала дыбом.

— Говорящая зебра? — повернулся Эйзенштейн. — Странно... Артикуляционный аппарат не приспособлен. Мир полон чудес...

Пока Эйзенштейн философствовал, муха-инвалид подползла к краю стола. Обрушилась крохотным тельцем. Мастер ее ловко поймал. Вернул на стол.

Обуреваемые недобрыми предчувствиями, мы с Ваней молчали.

— Делаю из мух слонов, — растолковал Сергей Михайлович. — Так мы развлекались в детстве.

Джинн трясущимися руками выхватил «Беломор»:

— Объясните — зачем?

— Младенец все хочет разъять на части. Игрушки, вещи, всё... Полный демонтаж. С возрастом приходит желание монтажа, сборки. Именно так я стал режиссером кино.

— Так зачем же вы совершили откат в детство, к демонтажу? — икнул я.

Эйзенштейн усмехнулся:

— Эпоха заставила... Я родился в богатой семье. Папа — статский советник. С трех лет учил несколько языков, в том числе и латынь.

— И бросились в революционный демонтаж? — сощурился Ваня.

— Да! Мне чудилось за ним придет монтаж города Солнца.

— Не вышло? — простонал африканец.

Сергей Михайлович сгреб изуродованных мух, швырнул мусорную корзину.

— После революции грянул демонтаж людей. Коба отрывает руки, ноги, в конце концов, головы. Живем, как на каторжном Сахалине. Баланда, вечерний и утренний пересчет, из-за страха побоев и голода — мажорные песни.

Иван выпустил паровозный клуб дыма:

— Тут есть ваша вина?

— Именно... Поэтому я делаю из мух слонов. В ожидании... когда меня постигнет сия же участь. Крылья мне после «Ивана Грозного» уже отодрали. Инфаркт... Остается дождаться, когда снесут и башку.

Я наклонился к уху джинна:

— Похоже, мы впервые прибыли точно по адресу. Величайший страдалец.

Ваня выщелкнул бычок в форточку:

— Зебра, сканируй мастеру карму.

— Яволь! — Горбунок крутнулся.

65.

— Карма замечательная… Лишь несколько черных бляшек.

Джинн перекатил желваки:

— Рихтуй!

Не успела зебра нарезать паранормальный круг, как в комнату, глухо покашливая в моржовые усы, вошел Максим Горький. На нас лишь косо глянул, сразу же к Эйзенштейну.

— Уважаемый товарищ кинорежиссер, почему не ставите фильм по моему сценарию?

— Дурной он, Алексей Максимович. Откровенная шняга. Фуфел!

— Писал его кровью сердца.

Эйзенштейн взял со стола, где только что курсировали мухи-уродцы, стопку листов. Перетасовал.

— Не знаю, чем вы это писали. Кровью… Мочой… Иной жидкостью. Только это бред сивой кобылы.

Горький медленно достал из штанов с галифе пачку «Беломора». Такую же, как у джинна. Только дизайн, понятно, 30-х годов. Больше поэзии, ярости приближения к оголтелому счастью.

— Потрудитесь объясниться, милостивый государь! — от волнения перешел на старорежимный язык Алексей Максимович.

Эйзенштейн скривился на листки сценария:

— Вы пишите о беспризорниках. О шпане. Становятся они бандитами. Попадают в Гулаг. Потом их отправляют на рытье Беломоро-Балтийского канала.

— Я сам был в детстве шпаной. Их судьбу знаю на собственной шкуре.

— Допустим… — Сергей Михайлович ловко изловил на лету муху. Послушал в кулаке ее жужжание. Отпустил на свободу. — А сами вы рыли пресловутый канал? Перековывались?

— Я с товарищем Ягодой, главой НКВД, это видел. У зеков улыбки до ушей. Здоровые, розовые, сытые. Что твои поросята.

Эйзенштейн встал. Сосредоточенно закурсировал по комнате.

— Ах, Алексей Максимович… Старый уже человек. Одной ногой в могиле. Зачем вам врать-то?

Горький пустил в мундштук рыжую от никотина слюну. Огонек папиросы погас.

Эйзенштейн вновь поймал муху. Отодрал ей правое крыло, затем левое. Правую среднюю ногу, потом левую.

— Вы сошли с ума? — помертвел Горький.

— Вот она ваша перековка. Вас уже товарищ Сталин с Ягодой перековали. Крылья ободраны. Крышу снесло.

Устало ссутулившись, старчески шаркая ногами, Горький поплелся к выходу. На ходу обронил:

— Может, вы и правы… Заперли меня в особняке на Никитской, словно в Гулаге. Сын мой, Максим, погиб… Умру я скоро… Жёны не любят… Льва Толстого, моего наставника, давно нет в живых.

— А вы попробуйте писать сердцем! — вскрикнул Эйзенштейн.

— Крылья ободраны… Прощайте, молодой человек. Да хранит вас Бог!

Хлопнул дверью.

Мы оторопело переглянулись.

Эйзенштейн сел, опустил на стол буйную голову.

66.

— Сергей Михайлович, — деликатно заржал Горбунок.

Эйзенштейн поднял лицо, в глазах его сверкнули алмазные слезы:

— Знаете, почему я кинулся в революцию?

Джинн почесал башку под треухом:

— Откуда?

— Она вызвала неслыханную энергию радости. Все казалось возможным. Ведь при царизме жизнь была омерзительна. Почитайте Достоевского… Чехова… Мрак!

— Ну, допустим... — подошел я к окну. С изумлением глянул на пейзаж 30-х. Улица пустынна. Патрульный регулировщик скучает в белых крагах. Лениво протрусил на дрожках извозчик в зипуне. — Однако мы прибыли не слушать вашу исповедь. А за помощью. В России столбняк, апатия, бандитизм.

Сергей Михайлович нахмурился:

— Спасет только энергия радости. Пробудите ее!

— Как, черт подери? — Ваня поймал на лету муху. Поднес ее к ушной раковине. Послушал панический вой. Даровал, дурехе, свободу.

Эйзенштейн рассмеялся:

— Есть у меня один фильм. Запрещенный цензурой. Называется «Ноев ковчег». Этот фильм чай круче «Броненосца «Потемкина». Энергия монтажа крышу сносит.

— Ну, крышу — это излишне, — Ваня вытряхнул папиросину. — И как же, по-вашему, поведут себя россияне после просмотра шедевра?

— Начнут сооружать кораблестроительные верфи. Потом сейнеры, танкеры, траулеры начнут продавать по всему миру. Все достойней, чем продавать нефть да газ.

— Логично... — я глянул в окно, к подъезду подъехал «черный воронок». Минута-другая... Вывели под ручки скрюченного от горя лишенца.

Горбунок фыркнул:

— Где фильм-то?!

Сергей Михайлович поставил стул. Вспрыгнул. Достал с книжных антресолей круглую металлическую коробку.

— Чудом сохранил одну копию. Оригинальный фильм цензура распорядилась смыть.

Ваня пустил к люстре клуб паровозного дыма:

— А почему «Ноев ковчег»? Вы, что же, верите в Бога?

— Любой творческий человек верит. Иначе духовная импотенция, суицидальная тенденция, морально-физический ступор. Даже революция, как это ни странно, была порождена верой в Бога. Ведь Господь — это, прежде всего, справедливость, гармония, уничтожение алчности, зависти...

Джинн тщательно затушил бычок в мельхиоровой пепельнице. Сунул круглую коробку под мышку.

67.

Вернулись в нынешнюю Златоглавую. Позвонили Абрамкину.

Президент отшил нас:

— Какие сейнеры, танкеры, траулеры? Ваш Эйзенштейн — пациент Кащенко.

— Ладно... — крякнул джинн. — Обойдемся без админресурса.

Ваня крутнулся.

И на всем бескрайнем пространстве от Владивостока до Калининграда поднялись плазменные экраны, а на них замерцал вдохновляющий иллюзион Эйзенштейна, «Ноев ковчег».

Поначалу русаки никак не отреагировали. Точнее, отреагировали неадекватно. Булыжниками были разбиты десятки, даже сотни экранов.

Ванин сапог вернул статус-кво.

— Ёлы-палы! — агрессивно заржал Горбунок. — Ваня, ты забыл самое главное. Пробуждай энергию радости созидания. Призывай к кораблестроению.

Лицом ролика решили сделать меня. Прикупили мне смокинг, бабочку с блестками. Лаковые уругвайские штиблеты. Английский стек. Бельгийский монокль.

Видео-сессию провели на фоне водохранилища, носящего гордое имя Московского моря.

Дубль «Уважаемые россияне!» дался мне только с сорокового раза. То душила мокрота. То мной обуревал бурный приступ икания. Накатывали даже диарея.

В конце концов, записали. Не очень, конечно, вышло. Не совсем убедительно. Сказывалось отсутствие опыта вольготного, слегка наплевательского, пребывания в кадре.

Ваня, позабыв свое желание бросить курить, посасывал «Беломор»:

— Сойдет для сельской местности...

— К ближайшему орешнику... — подхватил Горбунок.

— Вместо меня должна была сниматься Алина Альпенгольц, — почесал я нос. — Она феерически фотогенична. Такие пухлые губы. Если бы мы ее ангажировали...

— У кого что болит, — усмехнулся кудесник.

Видеообращение, как ни странно, возымело резонанс.

Народ опрометью бросился строить суда. Для затравки — плоты. Затем плоскодонки и баркасы. Плавно перешли к сейнерам, танкерам, траулерам. В итоге же добрались до постройки корабля-гиганта. Окрестили его — «Титаник-2». Компания-строитель пообещала желающим бесплатный круиз вокруг нашего многострадального шарика.

Грянул телефон. На проводе президент РФ.

— Вы что с Расиюшкой творите, морские дьяволы? Без ножа режете.

Ваня пустил к мутному плафону люстры едкий дымок:

— Что за хипеж? Лучше организуйте продажу отечественных плавучих средств за рубеж. Пополняйте золотой запас. Срочно!

— На Западе своих судов — жопой ешь, — взвизгнул Абрамкин. — А нам они не нужны. Точнее, нужны. Да не в таком же чумовом количестве.

68.

Фильм вырубили. Напряглись в ожидании. Сход со стапелей судоверфи Санкт-Петербурга был назначен через неделю.

Джинн сосредоточенно харкал на дальность в форточку.

— А сколько на «Титанике-2» может поместиться народу? — прошептал Горбунок.

— Тысяч семьдесят... — вспомнил я справку в интернете.

— А русаков 145 миллионов! — Ваня закусил губу. — Представляю, какая начнется вакханалия.

Пророчество джинна подтвердилось. Когда мы с кратким рабочим визитом прибыли в СПб, он оказался под завязку запружен. Сплошь полосатые сумки, брезентовые баулы, клетки для домашних и диких животных, сопливые рыдающие малютки.

Сам президент РФ, Юрий Абрамкин, позабыв свой скептицизм, толкнул зажигательную речь о возрождении отечественного кораблестроения. Мелькнул губастый лик пресс-секретаря Алины Альпенгольц. Грянул марш «Прощание славянки». Людские орды ринулись на штурм судна.

Раздались смачные звуки мордобоя и матерная брань на трапе. В изумрудную морскую воду полетели выбитые полосатые сумки, брезентовые баулы. Упало даже несколько крох. Отважные мореходы вытащили их из пучины, не получив никакой благодарности от ошалевших родителей.

И вот загруженное под завязку судно (опустилось по ватерлинию!) густо затрубило, отправилось к выходу из бухты. С борта раздавался лай собак, блеянье козлов, вой котов.

— Точь-в-точь «Ноев ковчег»... — пробасил Горбунок.

Подошел Юрий Абрамкин под ручку с Алиной Альпенгольц.

— Друзья мои, — восторженно произнес он, — как я был не прав! Первая ласточка отечественного кораблестроения полетела. За ней станет на крыло вся Русь.

Последние слова президента оказались заглушенными бабьим визгом.

Оглянулись.

Пространство за нами внезапно превратилось в побоище. Дрались от души, на разрыв аорты.

— Всю жизнь ты мне загубил, — выла мордастая баба в оренбургском пуховом платке. — Все люди как люди. Плывут в дальние страны. А нам опять в Северодвинск. Жрать картошку.

Мужик что-то прорычал, со всего размаха заехал супругу по уху.

— Сделай что-нибудь! — схватил я джинна за локоть.

— Даруйте им по яхте с алыми парусами, с золотым унитазом! — кликушески заголосила Альпенгольц.

— Заветная мечта каждого русака... — потупился президент.

Джинн вертанулся. Из-под каблука шибанул запах паленой резины.

«Титаник-2» будто на виртуальной компьютерной картинке расслоился на яхты под алыми парусами. Все хорошо! Только яхт с золотыми унитазами оказалась так много, что они замерли, прижавшись боками.

69.

— Алые паруса! Алые! — наэлектризовалась человечьи орды.

— Наверняка, с золотыми унитазами, — заголосили догадливые.

В толпе мелькнул хищный профиль Тимура Байбакова. За худенькими плечами рюкзачок с пластитом.

— Все люди как люди! — взвизгнула нам знакомая баба в оренбургском платке. — С золотым унитазом.

Супруг привычно съездил ее по другому уху.

Ох, что же здесь началось! Не бой, побоище! Дрались с остервенением. На асфальт фонтаном лилась кровь. Летели выбитые коренные и молочные зубы. Взлетали клоки бород, бакенбард, усов...

Яхтсмены же выбрались на верхние палубы, зорко наблюдали за ходом сечи.

— Какой же ты не президент?! — услышали мы родной голос.

Обернулись.

Г-жа Альпенгольц, схватив президента РФ за грудки, норовила коленкой ему заехать в мошонку.

— Лишу всех чинов... Ежегодных бонусов... — белугой ревел Абрамкин. — Уйдешь без золотого парашюта…

— Да тьфу на твои бонусы! На парашют! Тьфу! — г-жа Альпенгольц плюнула реальной слюной.

— Ваня, тут вся Россия поляжет, — панически просипел я. — Надо что-то делать…

Джинн с посвистом кирзача крутнулся.

Ни сонма яхт. Ни «Титаника-2». Да и мозги прибрежных россиян как-то разом проветрились, просветлились.

Шмыгая сопливым носом, с взрывчатым рюкзачком за спиной, проковылял Тимур Байбаков:

— Пластита все равно на всех не хватило бы...

Джинн схватился за сердце. Покачнулся. Лицо приобрело землистый оттенок.

— Ваня, с тобой всё в порядке? — заржал Горбунок.

— Со мной далеко не в порядке…

— Что такое?

— Внутри словно надломился стальной стержень.

Кудесник гулко закашлялся.

— Может, у тебя свиной грипп? — всполохнулся я.

— Может, и свиной... А скорее всего, я допустил перерасход паранормальной энергии. Еще одна такая трата, и я сам нафиг аннигилируюсь со своим кирзачом.

Мы вышли за портовые ворота.

— Хочешь, сходим на экскурсию в Зимний дворец? — пытался привести я Ваню в чувство. — Полюбуемся полотнами времен Возрождения?

— Или в Петергоф? — пробасил Горбунок. — Там есть золотой фонтан. Самсон разрывает пасть льву.

— Я сам ощущаю себя таким львом... — понурился Ваня. — Нет, лучше в Москву. Отлежусь. Оклемаюсь.

70.

В Москве джинн несколько дней не вставал с дивана. Я рьяно разгадывал кроссворды, дивясь своими энциклопедическими знаниями. Горбунок сонно таращился в телевизор.

— Вроде всё как всегда... — отрапортовал он. — Заурядные бредни. Серость.

— Ну и ладно… — Ваня курил, роняя столбики пепла на грудь.

Мы решили прошвырнуться по Златоглавой. Ноябрьский холодный дождливый денек. Мокрые кошки на заборе. Нахохленные вороны на столбах. Пьяненький мужичонка с бутылкой водке в руке бредет навстречу, счастливо горланит: «На побывку едет молодой моряк!»

— Ничего не изменилось... — шмыгнул джинн носом. — Только магические силы из меня ушли.

— Ты испробуй, — фыркнул Горбунок.

— А если я аннигилируюсь?

Пообедать заглянули в кафешку «Матадор». По стенам фотки из испанской жизни. Бой быков. Дон Кихот сражается с ветряной мельницей. Какие-то рыцари в латах у костра на привале. На барной же стойке, сбивая ряд, возвышается пестрый картонный макет храма Василия Блаженного.

К нам подошла маленькая чернявая официантка с бейджиком «Лили».

— Присаживайтесь, господа, за этот угловой столик. Видите, рогатая вешалка. Комплексный обед у нас стоит 309 рублей.

— Вот и отлично! — Ваня предвкушающе потер ладони. — Курить-то можно?

— Пепельница на столе. Она выполнена по эскизу барселонского дизайнера. В виде черепа коня Рыцаря Печального Образа, Росинанта.

— Какое издевательство над моим собратом! — возмущенно заржала зебра.

— Ой, она говорящая? — оторопела Лили.

Этому она удивилась. А то, что мы сюда зашли вместе с африканским животным — ничуть. Странно...

Повесили одежку. (Горбунок — нудист, всегда ходит гол.) Блаженно вытянули под столом ноги. После осенней хмари приятно ощущать сухость тела, крепкий аромат молотого кофе.

И тут к нам подошло божественное создание, фея. Официантка с бейджиком «Агата». Каштановые коротко остриженные волосы. Милое детское лицо. Чуть косящие карие глаза. Я сразу же вспомнил Катюшу Маслову из толстовского «Воскресенья». (Недавно вписывал ее фамилию в кроссворд.) Белая блузка, подчеркивающая небольшую, упруго торчащую грудь. Черная плотная юбка чуть выше колен.

Я задохнулся от восторга.

Ваня от изумления уронил на скатерть бычок.

— Господам, угодно дополнительно к комплексу алкогольные напитки?

— Тащите нам бутылочку армянского коньяка, — вдохновился Иван. — И самого крепкого кофе.

— Агата, — душевно произнес я. — С вашей неземной красотой надо сниматься в кино, а не убивать здесь молодые годы.

— Я и снимаюсь... Только фильм еще в монтаже. Я же артистка. Учусь здесь рядом. В «Щепке».

Виляя безупречной попочкой, Агата удалилась на кухню.

Ваня сощурился:

— А помнишь, Юрок, как мы по белу свету неустанно рыскали в поисках настоящей любви?

— Еще бы! — всхрапнул Горбунок.

Глава 8.

71.

Тимурка хлебнул «Жигулевское»:

— Именно в фановом раструбе я должен установить пластит.

— Взрывчатку?

— Дикой разрушительной силы.

— Зачем это тебе? — руки мои задрожали. Я сразу вспомнил о моей любовнице, поджигательнице дорогих иномарок. Ах, как мы с ней кувыркались в постели! Впрочем, здесь это воспоминание совершенно не в масть.

— Возмездие! Те люди, которые провели дьявольскую приватизацию, должны быть наказаны.

— И многих уже взорвали? — вытаращил небесные очи гуманист Горбунок.

— Пока выбрал первый объект.

— Почему взрыв именно унитаза? — закашлялся дымом Иван.

— Разве это не иероглиф, не символ нашего времени? Нувориш садится на золото моей изнасилованной отчизны. А под ним — «Бламц!» Пластит сработает от сенсорных датчиков. Именно когда к ним коснется жопа олигарха. Со специфическим генным кодом.

— Тимурушка! — с ужасом я глянул на однокашника. — Ты разнесешь на куски и невинных матросов…

Байбаков усмехнулся:

— Возмездия требует жертв. Погибнут единицы, а миллионы вздохнут.

— Я чего-то не догоняю… — джинн во все легкие затянулся. — Зачем так мстить?

— Давай, Тимур, определимся, — взъерошил я кудри. — Значит, мы должны помочь тебе попасть на яхту Потапенко.

— И до взрыва покинуть. И еще я хочу полюбоваться на действо.

— Испытать эмоциональный оргазм? — заржал Горбунок.

— Именно!

Ваня встал, расправил плечи, приготовился к менуэту. Или… пируэту. Я их путаю.

— Постой! — схватил я Ваню за локоть. — Да ведь при нашем появлении Михаил Потапенко впадет в ступор?

Джинн усмехнулся:

— А мы ему слегка отшибем память.

72.

И мы оказались в кают-компании. Спиной к нам сидел, какой-то приземистый богатырь. Лицом же к нам — Ерофей Мафусаилов, собственной персоной. Он, облизываясь, разливал по граненым стаканам водяру.

— Юрик, ты?! — обрадовался Ерофей. — Какими судьбами?

— Мы? — взревела зебра.

— Подсаживайтесь к нам, — повернулся широкоплечий.

— Меня зовут Тимур Байбаков, — щелкнул сбитыми каблуками штиблет народный мститель.

— Ты что, очумел? — расхохотался олигарх. — Вместе высосали ящик водки, а он представляется.

Мы подсели к столу из карельской березы. Ерофей разлил по вакантным стаканам. Потапенко Горбунку насыпал в глиняную плошку овес.

— А мы тут с Ерофеем заспорили, — ласково сощурился финансовый туз, — кому живется весело, вольготно на Руси.

— Конечно, олигарху! — оторвался от миски африканец.

— Ответ неправильный, — толстосум потрепал свой добрый, картошиной, нос. — Все богатство русского олигарха — это мираж, фикция…

— Шутите? — джинн затянулся.

— Открою вам тайну, как я разбогател. Беру у Сбербанка почти миллиардный кредит под несуществующий строительный объект. На эти самые деньги покупаю акции самого Сбербанка. А под эти акции — уже миллиардный кредит в Европейском барке. На эти финансы выкупаю почти половину Сбербанка. И тогда, понятно, они уже не заикаются о моем строительном объекте.

— То есть, — мотнул зебра хвостом, — вы стали денежным мешком, не вложив ни копейки?

— Мое богатство — это виртуальный мыльный пузырь.

73.

Молча, обдумывая услышанное, выпили-закусили.

— Мне бы в гальюн, — закашлялся Тимур.

— Справа, за углом, — улыбнулся Потапенко. — Только не удивляйтесь, унитаз у меня из червленого золота. Пошла, знаете ли, такая мода среди нашего богатого брата.

Тимурка с пятнистым рюкзачком, набитым пластитом, удалился. Ерофей же выдул из горла водку, глянул на Потапенко масляными глазами:

— Миша, ты, вот, богат, что саудовский шейх, а я гол, как церковная мышь. Где, блин, справедливость?

— Один лыс, у другого — кудри до плеч, — усмехнулся богач.

— Отмазка! — отрыгнул Горбунок.

Из ватерклозета вернулся Тимур, подмигнул мне:

— Все путем…

Михаил сморщил лоб:

— Знаете, вся эта шняга на Земле происходит из-за понятия справедливости. Это шиза приводит к хаосу, к человечьей крови.

— Через час взорвется, — шепнул мне Тимур. — Надо забрать с собой Ерофея. Все-таки, классик!

Олигарх помрачнел:

— Как только люди вспоминают о справедливости, появляются адепты их дьявольской веры — Ленин, Сталин, Гитлер, Мао Цзэдун… И начинают мастерить лампы из человеческой кожи, возводить концлагеря с газовыми камерами. А стоит позабыть о справедливости, все нормалек.

Повисла мхатовская пауза.

— Словоблудие! — рдяными пятнами пошел Тимурка. — Я, например часть своих средств, отдаю сиротам из Суворовского училища. А вы?

Потапенко покатился:

— Так ведь у меня и отдавать нечего? Разве что отпилить кусок унитаза? Фигурально выражаясь, я гол, как сокол.

— Через сорок минут взрыв, — наклонился к моему уху Тимур. — Пора рвать когти.

— Успеем, — ответил я однокашнику. Повернулся к олигарху: — Однако не у каждого россиянина есть яхта с золотым унитазом.

— У миллионов русаков туалеты на улице! — крякнул джинн.

— А почему? — толстосум вознес к потолку указательный палец. — Вот я, по натуре, игрок. Рискнул, все поставил на карту. Сотни раз я был на краю у пропасти. Мог увидать над собой небо в клетку. Не в алмазах. А большинство наших сограждан живут кроличьей жизнью.

74.

— Тридцать минут, — побелевшими губами пробормотал мне в ухо Тимур.

Потапенко горько усмехнулся:

— Думаете, самого меня ситуация не гнетет? Гнетет еще как… Рано или поздно пузырь лопнет.

— Но сейчас-то вам клево? — ощерился Тимур.

— Заметьте, я пью не столетний коньяк под черную икру, а водку под дешевую курицу-гриль.

— Мишаня, — расчувствовавшись, Ерофей вытер глаза рукавом грязной рубахи, — давай, я тебя угощу фирменным коктейлем, «Слеза комсомолки»?

— Надо линять! Пятнадцать… — просипел Тимур.

— С Ваней всегда успеем, — отреагировал я.

Ерофей принялся колдовать над «Слезой комсомолки». Достал склянку денатурата, пузырек с «Шипром», средство для снятия лака. Потапенко следил за ним умиленно.

— А знаете, хлопцы, — вздохнул Михаил, — иногда мне хочется, чтобы этот пузырь поскорее лопнул.

— То есть? — обалдела зебра.

— Нашелся бы отчаянный человек. Так сказать, народный мститель. И взорвал бы мою «Ласточку» вдребезги пополам.

— Зачем? — Тимур поперхнулся слюной.

— Устал жить… Будто на эшафоте. Голова уже в ложе гильотины. А нож все не падает.

— «Слеза комсомолки» поспела! — радостно изрек Ерофей. — Много не наливаю. Составляющие слишком эксклюзивны.

Выпили. Судорожно вздрогнули.

— Вот прямо сейчас бы — бац — взрыв! — нежно осклабился олигарх.

— Я в гальюн, — толкнул меня Тимур.

Когда Байбаков вернулся, лицо его забронзовело, как медальный профиль:

— Снял пластит.

Я выпучил глаза:

— Не понял?

Тимурка заговорил мне прямо в ухо:

— Какой толк взрывать нищего с золотым унитазом?

— Марокканскую Сеуту проходим, — выглянул в иллюминатор Потапенко.

— Сеуту? — спохватился кудесник. — Ведь там же моя Бругильда! Выйти можно?

— Капитан! — гаркнул в микрофон Потапенко. — Швартуй, лоботряс, судно.

75.

Когда яхта мягко ткнулась о резиновые скаты причала, джинн потер руки:

— Как же я хочу увидеть свою милую!

— А я, друзья мои, вас покину, — сурово произнес Тимур. — Отчалю в Москву. Подыщу толстосума без виртуальных денег.

Мы крепко обнялись.

— Будем на связи, — расчувствовался Байбаков. — И если случится крайняк, то именно я, Юрбас, приду на свадьбу.

Я гадал, как же Ваня вызовет свою возлюбленную? Крутнется на кирзаче? Позвонит по мобиле? Все оказалось проще. Джинн вставил в рот два пальца, пригнулся и свистнул так, что в окнах соседних домов задрожали стекла.

И тут же из марокканского переулка вывернула Бругильда. И ни одна! С ней ступала сексапильная ее копия, только гораздо моложе. Черноволосая, с высокой грудью. Ну прям, мамаша с дочуркой.

Иван облобызал Бругильду в сочные губы.

Ведьма его слегка оттолкнула:

— Позвольте представить Альбину.

— Ваша дочь? — заржал любознательный Горбунок.

— Клон… У нашего брата отпрысков не бывает. Альбинушка еще очень молода. Ей всего три дня.

— Надо же, — приподнял я левую бровь.

— Я о вас много слышала, — Альбина на меня нежно скосилась.

— А о нас с зеброй не слыхали? — насупился джинн.

— О вас тоже…

Я заглянул в глубокие карие очи Альбины и… утонул в них. Именно о такой девушке мечтал всю жизнь. Жаль — она ведьма, к тому же, возмутительно молода. Всего три денька…

— Кое-чему я ее научила, — Бругильда погладила вороные локоны своего двойника. — Например, методу возмездия Вуду. Она овладела им почти в совершенстве.

— Звездочка моя! Бругильдочка! — мелким бесом рассыпался джинн. — Нам нужно срочно уединиться.

— Я все продумала, — подперла руки в бока фурия. — Видите вывеску «Золотой якорь»? Там забронирована парочка номеров.

— Моя муси-пуси! — Ваня по-медвежьи облапил подругу. — Слышишь, мои штаны уж трещат?

— Пусть Юра с Альбиной и Горбунком пофланируют по набережной. Деньги у них, надеюсь, есть?

— Айн момент, — джинн вертанулся и протянул мне хрустящую пачку радужных евриков.

76.

Воркующая парочка удалилась. Мы же принялись вояжировать по набережной. Ах, как же здесь хорошо! Над пенистой морской лазурью картаво надрывались чайки. Ряды ладных яхт прижаты лакированными баками друг к другу. Мальчуганы на спиннинг удили рыбу-иглу. А воздух напоен йодом, молодостью, предощущением жуткого счастья.

— И чем же, Альбинушка, вас привлек мой образ? — тихо спросил я.

— Ну как же? Вы столько путешествовали по миру. Встречались с японским императором Хирохито и Элвисом Пресли. Перепортили столько красоток… Я же кроме своей матрицы, Бругильды, никого не знаю.

— У вас еще все впереди! — заржал Горбунок.

Альбина взяла меня за руку:

— Можно я тебя поцелую?

— Охотно.

Вы когда-нибудь ели землянику со сливками? Или сочную малину с мёдом? Так вот, наше лобзание оказалось куда вкуснее.

— Какой же ты мачо! — восхищенно вскричала ведьмочка. — Меня так тянет к зрелым мужчинам с мудрой горчинкой в глазах.

Потом мы сидели под желточным тентом, вкушали жареные тигровые креветки под красное марокканское вино. Нас обдувал свежий бриз.

— Ненаглядная, — погладил я щеку Альбины, покрытую золотистым пушком.

— Овса! — белугой взвыл Горбунок.

— Гарсон, «Геркулес» зебре! — строго приказала Альбина.

И я поведал ей историю договора со Смертью.

— Я тебя выручу! — посуровела фурия. Щелкнула пальцами: — Гарсон, разноцветного воска!

— Зачем? — откачнулся от миски Горбунок.

— Метод Вуду! Только вы должны мне помочь.

77.

Официант притаранил нам упаковку радужного воска.

Альбина нетерпеливо разорвала облатку:

— Принеси-ка нам еще бутылочку красного Бургундского.

— Мигом-с!

Ведьма сощурила агатовый глаз:

— А теперь, мальчики, рассказывайте, как ваша матушка выглядит.

— Средних лет… Стройная… Элегантная… С каким-то неземным обаянием.

Альбинушка вылепила статуэтку.

— Нет-нет! — возмутился я. — Ноги у нее отнюдь не кривые. В струнку! Аппетитная попка… Высокие груди…

— А глаза? Какого цвета глаза?

— Карие, как у тебя… Нет, голубые… Да нет же! Скорее — пустые. Белые.

Через пару минут восковая фигурка Смерти стояла на столе.

— Она же совсем голая? — ошалел я.

— Теперь расскажите мне об ее одежде.

— Джинсовый костюм. Отнюдь не из шанхайской тюремной пошивочной мастерской.

— Так-так… Готово!

Фигурка Смерти оказалась затянутой в джинсу цвета морской волны. Отчетливо вылеплены даже заклепки.

— Теперь начнем экзекуцию, — гарпия вынула из дамской сумочки подушечку с булавками. Что-то зашептала на неизвестном наречье. Сначала проткнула Смерти одну ногу, затем другую. Пронзила руки. Потом булавку с красной головкой всадила прямо в живот, в солнечное сплетение. А с черной головкой — в лоб, в то место, где, по буддистскому поверью, находится третье око.

— Странно, — обескуражено развела руками Альбина. — Мы сделали что-то не так. Иначе нас бы обдало мясным ветром.

— Каким ветром?

— С запахом горелого мяса. Я вылепила точно?

— Туз в туз. Только она ходит с косой. Стальной…

— Ну, конечно! Как я забыла?

Альбина вынула из фигурки булавки, послюнила палец, заделала пробоины.

78.

Через минуту коса была готова.

— Теперь точная копия! — заржал Горбунок.

— Итак, приступим… — Альбина вытащила из узорчатой подушечки булавки и изготовилась к новой экзекуции.

И тогда по воздуху действительно разнесся запах паленого мяса.

— Ага! Вы чуете? — хохотнула Альбина.

— Чую! — кто-то глухим голосом произнес за нами.

Оглянулись…

Позади нас, пошатываясь, стояла сама матушка Смерть. В местах булавочных проколов у нее бежала кровь. Нет, кровью металлически блестящую жидкость не назовешь. Казалось, льется ртуть.

— Вынь, стерва, иголки! — пробормотала Смерть.

— Ах, так?! — раздухарилась Альбина и принялась протыкать фигурку куда угодно, наобум Лазаря. — Умри, гадина!

— Так умри же… — Смертушка из последних сил изловчилась, взмахнула косой.

Голова Альбины, словно кочан капусты, заскакала по цветным шашечкам тротуара.

— Караул! Грабят! — взвыл Горбунок.

— Вынь булавки… — приказала мне Смерть.

Я исполнил приказ.

Ртутные пробоины на Смерти затянулись сами собой.

— Ты что же, поганец, творишь? — Смертушка лезвием косы погладила мне шею. — Это свою-то невесту? Совсем сбрендил?

— И на старуху бывает проруха, — взвыла зебра.

— Последнее тебе, Юрий, предупреждение. Иначе… Видишь эту кудрявую голову на асфальте. Твоя будет лежать так же.

Смерть убрала косу с моей шеи. Попробовала пальцем лезвие. Обрезалась. Подула на ранку.

— До встречи, мальчики! До очень скорой встречи…

Матушка взвихрилась смерчом, втянулась в бездонное небо.

Я же лихорадочно щелкал по кнопкам мобилы. Вызванивал джинна:

— Чего тебе, Юрик? Ты меня оторвал от седьмого оргазма.

— Здесь такое…

79.

Джинн прибежал вместе с Бругильдой.

— Ах, бляха-муха!

Ваня завертелся волчком.

Голова Альбины взлетела и, как гайка на винт, вкрутилась на шею.

— Что со мной было? — захлопала Альбинушка огромными очами.

— Милая моя девочка! — кинулась Бругильда к воскресшей. Погладила клон по вкрученной голове: — Неужели ты не сообразила — Смерть бессмертна?

Альбина рыдала навзрыд.

— Ну, чего? В свои пенаты? — хлопнул меня по плечу Иван.

— Не покидай меня, Юрик! — Альбина схватила меня за руку.

— Мы же не навсегда расстаемся.

— С любимыми не расставайтесь! — фальшиво пропел Горбунок.

— Тогда возьми это, — Альбина протянула мне булавку с черной головкой. — Когда будет невмочь, воткни себе в любую из ягодиц. Я тотчас примчусь.

— В зад?

— Таков обряд Вуду…

Мы крепко облобызались. Хотя, признаться, целовал я Альбину с некоторым отвращением. Я еще не привык, чтобы голова возлюбленной запросто слетала с плеч.

Джинн вертанулся. Мы оказались в Перово. За окном рдяным костром горела липа. Толстые голуби вальяжно бродили по крыше трансформаторной будки. Дворник-таджик шаркал метлой. Издалека тянуло дымком от сгорающих листьев. Золотая осень.

Ваня оперативно врубил комп. Сокровенно приник к монитору:

— Кто у нас следующий?

— Глядите, какая смешная фамилия — Худоерко! — заржал Горбунок. — Кто он такой?

— Худоерко Антон? — напряг я память. — Гроза нашей школы. Отвязанный хулиган. Рукосуй. Гулена. Племянник местного бандита по кличке Шоколадка.

80.

Джинн очумело захлопал глазами.

— Я вижу его. И кирзач не нужен. Он обитает под селеньем Дубки.

— Что за Дубки?

— Какая разница? В лесу он вырыл землянку.

Когда магия сапога принесла нас под селенье Малые Дубки, к землянке Худоерко, то мы внутренне ахнули. Неужели такое возможно в нашем бурном 21-м веке?

Антоша заворожено сидел в норе, прикрытой ветвями и пряными палыми листьями.

Джинн с наслаждением раскурил «Беломор»:

— А воздух-то, воздух! Хоть ножом режь…

— Чую, — отреагировал я и позвал вполголоса: — Антоша… Худоерко… Выходи!

Из замшелого лаза никто не отозвался.

— Да гаркни во всю глотку… — посоветовал Ваня.

— Худоерко, мать твою! — заорал я, как резанный.

Из дыры показалась растрепанная сивая голова.

— Юрка, ты?

— Чего здесь? Сдурел?

Через десять минут мы восседали у потрескивающего костра. Антоша повесил котелок. Кинул туда ощипанную куропатку. Покрошил лисички и рыжики. Нащипал конского щавеля.

— Моя обычная пища.

Вприщурку я изучал Антошу. Приземистый. Густая борода в проседь. На плечах китайский пуховичок. На кривоватых ногах — ватные, в заплатках, портки. А ведь в школе девки влюблялись в него пачками.

Я все ему рассказал.

Антоша поежился:

— И ты отказываешься?

— Ты о чем?

— Отказываешься от смерти?

— А как бы ты поступил на моем месте?

— Я ведь тебе, Юрочка, завзятый буддист. И верю, что, как таковой, смерти нет. Есть лишь чудесное перерождение.

— А нельзя было ждать перерождения в более цивильных условиях? — джинн выдул струю саднящего дыма.

Антоша погнутой алюминиевой ложкой помешал суп. Снял шапку пены.

— В цивильных условиях я был киллером. И работа мне нравилась. До одного момента.

— Какого? — истошно заржал Горбунок.

— Опаньки! — Антон взъерошил затылок. — Говорящая…

— Не обращай внимания.

Глава 9.

81.

Худоерко помрачнел:

— Предо мной стояла задача — замочить никелевого магната. Когда я всаживал в него рожок автомата, то увидел глазищи ребенка. Сразу пацана не заметил. Он сидел на заднем сидении бентли.

— И ты потянулся к Будде?

— Я научился наслаждаться мельчайшими мигами жизни. Радуюсь пламени костра. Внезапно найденному груздю. Рыжей белке, мелькнувшей с ветки на ветку. Утренней росе на листве можжевельника. И жадно жду смерти.

— Что за охота?

— Переродившись, я начну новую жизнь. Без укоряющего взгляда мальчонки. Именно поэтому на свадьбу твою не приду.

Мы стали вкушать наваристый супчик. Горбунок с чавканьем поглощал конский щавель. Где-то скорбно куковала кукушка, отсчитывая постылые годы.

— Я ведь по своей природе тоже буддист, — подал голос джинн. — Типа, аскета.

— А я поклонник Дао, — хрюкнул Горбунок. — Ничего умнее учения Лао-Цзы человечество не придумало.

— Соратники! — обрадовался Антон. — Оставайтесь со мной. Будем ходить на охоту, рыбалку. Собирать в лукошко грибы.

Горбунок весь затрясся:

— Холодновато… Я же из Африки. В Москву!

— А я б остался, — вздохнул Иван. — Может, и девок грудастых где выискали…

— Ты что, ошалел?! — взорвался я, как бомба с пластитом. — Я, можно сказать, одной ногой в гробу, а он грезит о сиськах. Поворачиваем оглобли.

— О, суета сует… — кудесник опустил многодумную голову.

82.

Мы оказались в Перово. И нас сразу же накрыл истошный треск мотоциклов. Вооруженная до зубов неслась банда Дарьи Ростовой. Во главе с беллетристкой.

Ах, как не вовремя!

— Умри же, Юра! — завизжала Ростова.

Лилипуты сняли «Узи» с предохранителей. Кровожадно защелкали зубами.

— Предупреждаю, — матерым басом пророкотал джинн, — любое движение и я вас превращу в мельчайших козявок.

— Замочить их! — скрипучими голосами возопили карлики.

— Постойте! — слезла с «Ямахи» Дарья Ростова. — Козявкой мне быть совсем не с руки.

— Ваня, — нахмурился я, — а что, если нам возвратить статус-кво?

— Уберите оружие… — приказала карликам Даша.

Коротышки опустили автоматы.

Ваня совершил магический пируэт.

И тотчас Дарья Ростова превратилась в писаную красавицу с русой косой. А лилипуты стали былинными богатырями с налитыми мышцами торсами, а одна с грудями.

Даша потерла розовые ладошки:

— Это мои литературные негры. Критикесса Элеонора Клопова, прозаик Яков Крейзяк, поэтесса Мила Шляпкина.

Я с завистью оглядел юных богов:

— Теперь они приступят к своим арапским обязанностям?

— Ну, конечно! Друзья!.. Можно теперь называть вас друзьями?

— Друзьями? — нахмурился джинн.

— Да! Я хочу пригласить вас на свою «Фабрику грез». Счастливую метаморфозу надо обмыть.

83.

Прибыв на «Фабрику грез», литнегры опрометью ринулись к компьютерам, ваять эпохалки. Мы же с Дарьей Ростовой проследовали в ее козырную комнату.

Зебре Даша насыпала отборного овса.

Для нас с триумфальным хлопком откупорили бутылку шампанского «Абрау-Дюрсо», сорт «Брют».

Ласково взяла меня под руку:

— Умираю без свежих тем. Расскажите, что за время нашего расставания с вами случилось? Я это опишу в своей новой саге.

— А на свадьбу мою ты придешь? — подозрительно выдвинул я нижнюю челюсть.

— Рановато мне в гости к смерти…

— А Юрику, значит, в самый раз?! — возмущенно заржал Горбунок.

— Зато я подскажу, к кому обратиться. Дайте только подумать…

— Тогда рассказываю.

Иногда мою печальную повесть смачными ремарками прерывали джинн с африканцем.

— Упоительно… — закрыла вежды Ростова. — Треть гонорара — ваша.

— Так к кому же нам обратиться? — джинн закурил беломорину.

— К нашей однокашнице, Насти Мышкиной.

— К той малютке? Чемпионке Москвы по дзюдо? Отставной лицедейке?

— Сейчас она развелась с мужем, актером Дмитрием Крысюком. Один из мегапопулярных персонажей «мыла». Настя теперь судится с ним из-за жилплощади. Неужели ничего не слыхали о Крысюке? Он такая звезда!

— Почему именно к Анастасии? — взметнул я бровь.

— Уверена, встреча со Смертью придаст ей творческий импульс. В сериалах сниматься она не хочет. В театре платят копейки. Для аудиокниги ей предложили озвучивать скабрезного «Луку Мудищева».

— Какая гнусность… — сплюнул джинн.

— Где эта Настя живет? — тоном следователя заржал Горбунок.

— На Тверской-Ямской, 16. В доме разорившегося банка «Столичный». В этом здании когда-то даже жила легендарная Павлова, прима-балерина Большого театра.

— Танцовщицы нам по барабану! — усмехнулся Иван. — А за адресок — респект.

84.

Жилище Анастасии Мышкиной располагалось на пятом этаже в помпезном доме с лепными балконами.

Мы вошли в древний решетчатый лифт. Медленно, с тяжкой внушительностью он потащил нас наверх.

Черная высокая дверь. Над ней лепной херувим с лирой. Почти неприметная матовая кнопка звонка. Стоило нам нажать на нее, как за стенами раздался собачий брех. Тявкали псинки явно мелкой, карманной, породы.

— Юрочка, неужели ты? — встретила меня Настя.

— Позвольте представиться, джинн Ваня! — щелкнул Иван каблуками кирзачей.

— Прямо из мультфильма, — усмехнулась Настя.

Стоило нам войти, как дюжина карликовых болонок, омерзительно лая, атаковала нас.

— Позвольте, в свою очередь, представить вам своих питомцев. Качалов, Яншин, Книппер-Чехова, Хмелев, Яхонтов, Мейерхольд, Бабочкин…

— Минуточку! — хрюкнул Горбунок. — Это же знаковые актеры легендарного МХАТа?

— Батюшки-светы! — схватилась Настя за сердце. — Она говорящая?

— Потом расскажу… — нахмурился я. — Все-таки, почему псы носят имена лицедеев МХАТа?

— То была настоящая театральная школа, — Мышкина повела нас в гостиную, обставленную в духе 19-го века. Гобелены, японские витиеватые этажерки, потрясающего размера белый рояль. — Эта школа вымерла под каблуком попсы от искусства.

Иван гулко откашлялся:

— Разве вы не унизили бессмертных артистов, назвав их фамилиями смертных болонок?

— Что вы? Собачки каждое мгновение служат мне напоминанием великой традиции... Иди сюда, Качалов! Что с твоей ножкой?

К Настюхе, по-актерски прихрамывая, подскочил Качалов. Раззявил миниатюрную пасть, громко задышал.

— Какой-то, блин, «Уголок Дурова»! — откомментировал Горбунок.

Настя погладила Качалова, печально на меня скосилась:

— Чувствую себя такой же маленькой и хромой. Никому-то я не нужна.

— На что же ты, извини, живешь?

— Фамильные бриллианты моей прабабки, фрейлины императорского двора, Елизаветы Блохх.

— Как же они сохранились во время сталинщины? — прищурился джинн.

— Были замурованы в одном из ангелов. Гляньте на потолок! В каждом углу — по херувиму.

— Как вы узнали о тайнике? — разволновался Горбунок.

— Записка засунутая за оклад иконы Казанской Божьей Матери. Она висит в моей спальне. Хотела образ отнести в ломбард. Там цидуля и обнаружилась. Так что же вы от меня-то хотите?

— Как бы вас с кондачка не огорошить? — Ваня во все легкие затянулся беломориной. — Слишком тема деликатная, тонкая…

— Ради Христа Спасителя, не курите эту гадость. Угощайтесь моими пахитосками. Ароматические! — Настя протянула Ване коробку из черной слоновьей кости. — Купила в знойном Тунисе.

— Во как! — заржала зебра. — Почти моя родина.

Настя схватилась за сердце:

— Никак не привыкну! Пожалуйста, говорите пореже.

85.

Джинн сладко затянулся пахитоской:

— Он у нас уникум. Очеловечился!

— А у актеров все с точностью наоборот, — поджала под себя маленькую ножку Анастасия. Японский халатик с золототкаными драконами делал ее на диво домашней, уютной.

— Что ты хочешь сказать? — я подобрался.

— Знаете, что мне предложили кроме «Луки Мудищева»? Сниматься в сериале «Тяжелый свинец». Роль монашки.

— Разве плохо?

— В любовных сценах мне предписывалось орать ослом.

— И ты оказалась…

— А что прикажешь? Через каждые пять минуты спариваться с директором металлургического комбината и реветь ослицей? Это же Содом!

— Почему директор металлургического?

— Он генеральный спонсор…

— Как низко пал человеческий род! — зебра тряхнула башкой. — И какой клеветнический поклеп на нашего брата?!

Болонки истерично заголосили.

Анастасия горько усмехнулась:

— Вот так и живу, анахоретом. Подонка мужа выгнала. Переспал, верно, со всеми сериальными актрисульками.

— Сильно же тебя помотало, — потер я затылок. — Теперь можно рассказать и о моем деле. Ты готова?

И я все поведал…

Настя внезапно зажглась.

— Конечно, приду! Какая упоительная роль, побывать на свадьбе самой Смерти. Только скажите, собачек своих взять можно?

— Не думаю…

— С кем же я их оставлю? Ну, хотя бы только Васю Качалова и Ольгу Книппер?

Услышав свои клички, болонки подскочила к Насте и принялась танцевать песью джигу.

— Мы не знаем отношения матушки к братьям меньшим, — вскручинился джинн. — Можно, конечно, провести контрабандой.

— Клево! — обрадовалась Настюха. — Я должна подготовиться. Сшить подобающий наряд. Подобрать брюлики. Сочинить зажигательные тосты. А ты, действительно, Юрик, после торжества станешь горцем? Неистребимым, вечным?

— Вроде того…

— Как мило!

В дверь позвонили. Настя, окруженная разнузданной стаей болонок, приникла к «глазку».

— Это мой бывший супруг, — губы Мышкиной лихорадочно подпрыгивали. — Матерый актерище, Дмитрий Крысюк.

86.

Впустили месье.

— Что за сброд? — окрысился Крысюк. — Почему зебра? К нам прибыл мобильный цирк шапито? Тогда где макаки и нильские крокодилы?

— Это мои приятели, — мрачно закусила губу Настя.

— Ну да ладно… Решила с разделом квартиры?

— Да. Ни шиша не получишь.

Книппер-Чехова подошла к Крысюку и тщательно обнюхала его ногу.

Подбрел и Качалов. И что вы думаете? Обильно помочился, подлец, на Димин ботинок.

Отставной супруг брезгливо отшвырнул псинку:

— Какая мерзость… Полквартиры по праву мои!

— Размечтался…

— Тогда я сейчас сыграю свою любимую роль. Роль Отелло! — и Дима схватил Настю за изящную шею. За кадык. За самое «яблочко».

И тут произошло непредсказуемое. Мышкина наклонилась, повернула плечо и энергично кинула Крысюка чрез спину. Тот шлепнулся о паркет, как мешок с навозом.

Вокруг поверженного Голиафа звонко брехали болонки. Я уже научился их отличать — Качалов, Бабочкин, Хмелев, Яхонтов…

— Вон из моего дома! Из моей жизни! — Мышкина мускулисто топнула ножкой.

— Значит, так? — прохрипел поверженный Голиаф. — Тогда я передушу всех твоих артистов. Одного за другим… — Дима сграбастал за горло подвернувшегося Ваську Качалова.

Настя схватилась за сердце и рухнула замертво.

Ваня почернел от гнева и свершил магический круг.

Г-н Крысюк принялся радикально уменьшаться в размерах. Оброс пегой шерстью. Обратился в заурядную крысу.

Хвостатые артисты гурьбой набросились оборотня. Стали его нещадно терзать.

Ваня разогнал собак, взял крысу за хвост и вышвырнул в форточку.

А этаж-то — пятый!

Я бросился к Насте. Отшлепал ее по щекам. Сделал искусственное дыхание. Рот в рот. Произвел энергичный массаж сердца. Ничего! Лишь когда окатил кроху ведром ледяной водой, она разверзла очи.

87.

— Ты кто?! — вытаращилась на меня г-жа Мышкина.

— Конь в пальто, — хмуро схохмил Горбунок.

— Как вы здесь оказались?

— Материализовались из воздуха, — продолжала ерничать зебра.

— Погоди, — оттолкнул я полосатого. — Это же я… Юрий Козлов. Козлик!

— Какой еще козлик? И почему зебра с мужиком? Вон, негодяи, из дома!

Под ложечкой у меня защемило.

— Помутнение рассудка, — констатировал джинн.

— Вон! — не своим голосом взвыла Настюха. — Предупреждаю, я чемпионка Москвы по дзюдо. Черный, не побоюсь этого слова, пояс!

Болонки истошно залаяли. Качалов, воскрешенный после удушения, как птица Феникс, лез из кожи особо.

Ваня с медитативной неспешностью раскурил «Беломор»:

— Юрик, похоже, ловить тут нечего.

— Сука! — судорожно я стряхнул с ноги Качалова.

Понурив головы, мы брели по осенней улице.

— Дарагой, ручку позолоти! — схватила меня за локоть цыганка.

— Прочь! — прошептал я.

— Всю судьбу расскажу, — не унималась отпрыск южного племени. — Гадаю на картах госпожи Ленорман. Она напророчила судьбу Наполеону Бонапарту.

— А почему не рискнуть? — осадил меня Ваня. Протянул цыганке десять баксов.

Сбросив на землю багровые листья, мы сели на парковую скамейку. Цыганка расстелила пестрый платок. Раскинула карты.

— Что ты, родный, желаешь узнать?

— Кого из однокашников позвать на свою свадьбу.

— Тяни еще одну карту. Вторую. Еще! Теперь переверни любую из них.

На карте был изображен оскаленный череп.

— Ибикус! — взвизгнула цыганка. — Мертвая голова!

— Это дурно?

— Позови на свадьбу человека поклоняющегося сатане.

— Где ж я такого найду?

— Об этом карты молчат…

Вещунья удалилась.

— Зря только бабки профукали! — буркнул скряжистый Горбунок.

88.

— Вот он! Виталик Шипунов! — дома ткнул грязным ногтем в монитор джинн. — Заслуженный московский сатанист. Приглашает соратников. Ты его узнаешь?

Я зорко вгляделся в угрюмого человека с рыжим бобриком. В школе он лихо стучал на барабане и дудел в пионерский горн. Потом, по слухам, уехал куда-то в Казахстан. Стал директором могучей птицефабрики. Обрюхатил чуть ли не половину птичниц.

— Виталика помню…

— Какие отношения?

— Никаких. Как-то учил меня трубить в горн. Безуспешно. А палочкой я ненароком проткнул барабан.

— Страстной бульвар, 15, — прочитал Горбунок (И когда он только овладел кириллицей?). — Доберемся живо.

Добрались, увы, с досадным приключением. Контролер метро наотрез не хотела пропускать зебру. Зачитывала параграфы инструкции. Только после того, как мы доказали, что Горбунка можно признать крупной и полосатой кладью, дала отмашку.

Шипунов дерзновенно распахнул нам дверь:

— Юрбас, совсем не изменился!

Милостиво пригласил в свои хоромы.

Квартирка обыкновенная, сталинская. С одним «но». Все в ней было исключительного черного цвета. И шторы, и обои, и мебель. Даже люстра, и та — из черного горного хрусталя.

На самом же Виталике — черный атласный халат. Когда тот распахивался, мелькал золотой амулет: оскаленная морда сатаны в центре пятиконечной звезды.

Я вкратце поведал цель визита.

— Айда, Виталик, на свадьбу! — сдуру брякнула зебра.

— В полосатого вселился Вельзевул? — сощурился Шипунов. — Прибыло нашего племени! А насчет свадьбы я должен спросить позволения у самого главного. Если он позволит, отчего же и нет?

— Как вы спросите? — сжал кулаки джинн.

— Для начала мы скушаем филе из морского дьявола.

— Шутишь? — помертвел я.

— Морской дьявол — это всего лишь скат с электрическим хвостом. В мясе его аккумулирована черная, злая энергия.

89.

Мы вкушали тушенного в томатном соусе морского дьявола. Жирный, зараза! Слушали песни — «Я люблю тебя, жизнь и, надеюсь, что это взаимно», «Дорогая моя столица, золотая моя Москва» и т.д.

— Ну что ж, — Виталя радостно потер свой живот, — теперь надо выпить черного-черного чая.

— Компоненты? — заржал Горбунок.

— Белладонна, белена, лопух, волчья ягода, хмель… После чая я немного выпучу глаза. Вы не робейте.

— Говорите, белладонна? — щелкнул кудесник языком. — Это по-русски — прекрасная дама?

Шипунов обрадовался энциклопедичности джинна:

— Итальянские дамы в эпоху Возрождения ее пили, дабы взор их приобрел глубину и загадочность.

— Занятно… — мотнула зебра хвостом.

Виталик принес с кухни черный глиняный кувшин (оскаленная морда Вельзевула таращилась из звезды). Выпил один стакан. Пошлепал губами.

— Минут через пять, ребятушки, накатит транс. Начну черную мессу. Под разнузданные пионерские марши. Юрочка, надеюсь, ты помнишь, что я был правофланговым барабанщиком в классе?

— Стучал без единой ошибки!

— Именно барабанная дробь и привела меня к сатане.

Шипунов небрежно скинул халат. Остался в черных трусах с изображением оскаленной морды дьявола в пентаграмме, да амулетом на поросшей рыжей шерстью груди.

Я глянул Виталику в глаза и ужаснулся. Черные зрачки полностью перекрыли синюю радужку.

— Сейчас начну отплясывать. Сидите смирно. Вельзевул войдет в меня и даст мне ответ.

Очи Виталика вылезали из орбит. Он вдруг подпрыгнул козлом. Сделал антраша, то есть, ударил в полете нога о ногу. Тело его содрогнулось в мелких конвульсиях.

Никогда еще музыка мне не казалась столь гнусной. Пред глазами, подобно бредовым видениям, развевались алые галстуки.

Лишь один Горбунок был блажен. Прилег, уютно подобрал ноги, оттопырил мохнатые уши. С наслаждением наблюдал халявное шоу. Точно древнеримский плебей жаждущий «Хлеба и зрелищ!»

90.

— Вельзевул! Сатана! — взвыл, зашипел, завизжал Виталик Шипунов. — Приди и вселись в меня…

На губах Виталика вскипел черная пена, а глаза, как у рака, повисли, буквально, на ниточках.

Джинн утонул в клубах папиросного дыма:

— Мне это действо совсем не по нраву…

Горбунок ритмично покачивал башкой:

— Обожаю барабанную дробь… Вот только прыжки этого рыжего черта слегка диссонируют.

Виталик взвыл так, что дзинькнули черные хрустальные цацки на люстре:

— Сатана, войди в меня! Ответь, нужно ли мне идти на эту свадьбу?

— Как же ты меня, Виталик, достал… — услышали мы суховатый голос.

Обернулись.

В безупречном джинсовом костюме, со стальной косой на плече, стояла матушка Смерть.

— Ты кто? — оторопел Шипунов.

— Достал ты меня своим сатаной, — оскалилась Смерть. — Ну, нет его, нет… Это все сказки. Эпос народов мира. И стряхни черную пену с губ…

— Вот с этой дамой и должно произойти мое торжество, — вставил я.

— Неужели Вельзевула так-таки нет? — Виталя лязгал зубами. — А как же мои танцы под барабан? Питье белладонны? Ведь я же посадил себе печень. Кто, блин, ответит?

— Твои, брат, проблемы, — матушка язвительно усмехнулась. — Так на свадьбу придешь?

— Если мне разрешит Сатана, — автоматически пробормотал Шипунов.

— Идиот! — Смерть повернулась ко мне: — Не приглашай его. Пусть танцует под свой бубен.

— Барабан, — поправил Шипунов.

— Тем более… А на свадьбу подбери кого-нибудь поадекватней.

— Подберем! — на разрыв аорты взревел Горбунок.

Смерть заткнула уши.

— Господа, я не догоняю… — Виталик обескуражено развел руками. — Вы говорите, его нет. А он же в меня стал вселяться. Я это чувствовал…

— Блаженны нищие духом! — оскалилась Смерть, взвихрилась смерчем, всосалась в форточку.

Глава 10.

91.

Мы шкандыбали по липовой аллее. Под ногами трещали янтарные листья. Где-то выла автомобильная сирена.

Рядом с нами притормозил ржавый жигуль. Из него молодцевато выпрыгнул олигарх Михаил Потапенко.

— Юрочка! Ваня! Как ваши дела?

— Так себе, — отреагировал я.

— А мои расчудесно! Виртуальный денежный пузырь, как я предсказывал, лопнул.

— Так чему же вы радуетесь? — фыркнул Горбунок.

— Разве не читали? Родное правительство дало мне три с половиной миллиарда для поддержания бизнеса. А это настоящие бабки. Впервые я стал богат реально.

— Почему же вы на «Жигуленке»? Не на «Лексусе»? — Ваня красными от холода руками раскурил «Беломор».

— Требование президента… Держаться скромнее. Быть с народом. Послезавтра я продаю свою «Ласточку», яхту с золотым унитазом. Ну, ее к лешему! Зовите своего друга Тимурку. Завтра организую прощальную гастроль. Яхта моя на Речном Вокзале.

— Ерофеич будет? — пыхнул «Беломором» джинн.

— Что вы? В последний раз он мне облевал всю палубу. Ну, мне пора… — согнувшись в три погибели, Михаил ввалился в убогое нутро тачки. — Завтра отплываем в полдень.

Истошно взвыл контуженый мотор. Как протез, клацнул рычаг скоростей. Обдав зловонным дымом, олигарх уехал.

— Звоните Тимуру! — всхрапнул Горбунок.

— Вот что… — Ваня затянулся так, что, казалось, дым у него сейчас пойдет из ушей. — Давайте, мы перед взрывом вместе с командой «Ласточки» сядем на спасательный бот. Пусть взлетает на воздух только яхта, да этот золотой унитаз.

Завернул ледяной ветер, на головы наши обрушился, как говаривали в старину, обломный дождь.

— Да, джинн я или не джинн? — рассвирепел Иван и совершил на своем кирзаче поворот.

И сразу же вихрь согнал с неба пелену мрачных туч. Ослепительно вспыхнуло яичное солнце. А через весь горизонт победоносно перебросила ногу семицветная радуга.

Одежда на нас, включая шерсть зебры, мигом просохла.

92.

Байбаков сдержанно обрадовался моему звонку:

— Значит, он теперь реальный миллиардер? Какая удача! Перед взрывом всех посадить на спасательный ботик? Какие проблемы? Зато во время взрыва я увижу глаза Потапенко.

Погода назавтра подгадала как нельзя лучше. Бабье лето. Тянуло пряной листвой. Сквозь оголяющиеся ветви деревьев ненароком выскакивало доброе солнышко.

— Поднять паруса! — скомандовал Миша.

Под алыми полотнищами мы вышли в речное раздолье. Миллиардер приказал подать в кают-компанию курицу-гриль и «Жигулевское» пиво.

— Как же приятно быть настоящим богачом! — потер свои мускулистые руки. — Чувствую, становлюсь даже немного скуп. Я теперь пакетики чая высушиваю и делаю дубль.

Тимур глумливо усмехнулся.

Потапенко насторожился:

— Это я скуп для себя, а для остальных — пожалуйста! Отреставрирую с десяток храмов. Миллионы перечислю сиротским приютам и домам престарелых. Спасу королевских пингвинов… Президент пояснил мне, что эта благотворительность для меня — бронежилет от налоговых органов, да и от бандюков конкретных.

Байбаков встал, поправил пятнистый рюкзачок с пластитом:

— Я в гальюн.

Михаил подмигнул:

— Посиди, браток, на золоте. Завтра его уже не будет.

Курица-гриль оказалась вкусна. В распахнутый иллюминатор лился речной влажный воздух.

— Мне яхту жаль! — заржал Горбунок.

— А мне как?! — воскликнул Михаил. — Ведь ее мастерили лучшие венецианские специалисты. Я имею в виду отделку. А винт, например, из космического титана.

Из ватерклозета воротился народный мститель.

— Еще бы! — подхватил Потапенко. — Однако я помню слова президента: «Миша, не дразните гусей!» И вот теперь я колешу на ржавом «Жигуленке», жую курицу-гриль под бодяжное пиво. Уже перечисляю сотни тысяч каким-то глупым пингвинам.

— До взрыва осталось сорок минут, — шепнул мне Тимур.

Ноздри мои дернулись:

— Михаил Евграфыч, вы можете осуществить мою заветную мечту?

— Хочешь денег? — горько усмехнулся миллиардер.

— Ну что вы? Давайте, со всей командой на спасательном ботике отправимся удить рыбу?

— Лови прямо с яхты!

— Мечтаю именно с ботика. Сокровенная грёза с самого детства.

— А моя команда зачем?

— Почуять себя в единении с судовым экипажем.

93.

Мы удили с ботика карасей и плотву. Солнышко ласково било нам в морду. Жемчужные тучки кудрявыми барашками паслись у горизонта.

— Пять минут, — сообщил мне Тимур Байбаков.

— В какой же гармонии я нахожусь с окружающим миром! — возликовал Потапенко. Толкнул джинна в плечо: — Чего зеваешь? Клюет же… Подсекай же, чудила!

И тут раздался сокрушительный взрыв. Словно от цунами вспенилась и поднялась речная волна. Осколки горемычной яхты заслонили солнце.

Байбаков жадно впился в глаза богача. А тот лишь усмехнулся:

— Какая удача!

— Удача? — просипел Байбаков.

— Яхта застрахована. По тройной цене, заметьте.

Тимурушка сплюнул в воду.

Мне же на голову, проделав небесное путешествие, весьма чувствительно шлепнулся какой-то осколок. Выпутал его из волос. Шматок золота! Корявый, с зазубренными от взрыва краями.

— От унитаза, — пощупал его Потапенко. — Дарю! Проделайте дырочку и носите всегда на груди. Этот фрагмент принесет вам удачу.

Ваня раскурил «Беломор»:

— Куда мы теперь?

— В порт семи морей, город-герой Москву, — сощурился Миша. — Сюда надо подогнать водолазов-страховщиков. Пусть они разберутся, почему яхта шарахнула.

— А вы как думаете? — Байбаков заиграл желваками.

— Может, яхту заминировали в столице. Допускаю даже, что бомбу протащили именно вы… Какая мне разница? Был бы навар.

— Хитер бобер! — по-бабьи простонал Горбунок.

Причалили к Речному вокзалу.

Трижды облобызались по-русски.

Потапенко пригласил нас как-нибудь в гости.

Все были в приподнятом настроении, только Байбаков глядел упырем:

— Вместо оргазма справедливости — полный ступор. Задача усложняется… Теперь у владельцев золотых унитазов мне придется шпионским образом проверять страховые документы.

— Мы постараемся тебе подыскать нужную кандидатуру, — пообещал я.

— Замётано! Тогда я непременно явлюсь на вашу свадьбу.

— А мне рыбалка понравилась! — возопил Горбунок. — Клев отменный. А какой горизонт!

— Как я тебе завидую, — понурился Байбаков. — Младенческое восприятие яростного, хотя и прекрасного, мира.

Зебра мотнула хвостом:

— Перестань взрывать унитазы, станешь таким же.

— Не могу. Это карма… Крест…

94.

Вернулись домой, а там — подарочек, сидят Зоя Сукова и Ерофей Мафусаилов. Потягивают прямо из горла ядреное пиво. Судя по черным кругам под глазами, квасят уж ни первый день.

— Как сюда попали? — набычился Горбунок.

Ерофей с гордостью потряс связкой отмычек:

— Вот! Петя Когтев подарил! Легендарный домушник.

Я глянул на Зою алчно лакающую крепкое пиво:

— Зоюся, ты же хотела вернуться в чарующий мир эстрады?

— К черту эстраду! Ерофей меня просветил.

— Апокалипсис! Грядет апокалипсис, — Ерофей вынул из грязных штанов «мерзавчик» с водкой.

— Только без паники, — скривился джинн.

— Неужели не смотрите «ящик»? Разразился всемирный экономический кризис. Останавливаются доменные печи. Замирают нефтяные вышки. Армия безработных и бездомных собак.

— Грядет Страшный суд, — щеки г-жи Суковой залил туберкулезный румянец. — Надо думать о смерти, а не распевать рулады о птичках.

— Вот и отлично! — потер я руки. — Значит, вы готовы к встрече с матушкой Смертью.

— Не горячись, браток! — Ерофей плеснул из «мерзавчика», разбавил пивом, взболтнул. — Ничто так не тонизирует мозги, как матерый «ерш».

— Да погоди ты со своим «ершом»! — возмутился африканец. — Его зовут на свадьбу, а он заливает глаза…

— В период международного кризиса становится актуальна только одна идея, — облизнулась Сукова. — И мы с Ерофеем — ее провозвестники.

— И какая же?

— In vino veritas! Истина — в вине!

Сладкая парочка самозабвенно чокнулась.

— Овса! — с перепуга заорал Горбунок. — Ах, да… На кухне же. Отшибло память.

Ерофей занюхал рукавом пуховика, заел соленой сушкой:

— Мы сейчас с Зоей мозгуем о корректировке мироздания. О том, как можно сузить слишком широкую русскую душу.

— Сузить? — оторвался от «Геркулеса» Горбунок.

— Об этом еще Достоевский писал.

Зоя оскалилась:

— Федору Михайловичу не удалось. А нам по силам.

95.

— И как же вы будете сужать душу? — я озадачился.

— Тотально пьянство, — дернул кадыком Ерофей. — Кто не может пить, пусть колется. И самый разнузданный трах.

— Мне кажется, вы уже мертвецки пьяны?— усмехнулся Иван.

— Ни в одном глазу, — Зоя хлебнула пивко. — Станем, как дети. Ведь только для них открыто царствие Божие…

— Зоя, — повел плечом Ерофей, — еще «ерша» и стриптиз. Твой коронный номер.

Ерофей из кармана пятнистых штанов извлек очередной «мерзавчик». Соорудил зубодробительную отраву. Чокнулись. Залпом сглотнули.

Зоя все смахнула со стола. Со звоном на пол посыпались бутылки, стаканы, раскатились во все углы кривые сушки.

Сукова запрыгнула на стол. Эротично повела бедром, оголила ногу.

— Ерофей, пой интернационал!

— Пою, касатка!

И Ерофей Мафусаилов гнусаво затянул:

— Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем, мы та-та-та, та-та-та, кто был никем, тот станет всем.

Зойка же с завораживающей медлительностью, покручивая задком и оглаживая груди, стала раздеваться. Сбросила узорчатую блузку. Стянула узкую юбку. Вытянув ногу, скинула один черный чулок, за ним — второй.

Никогда я еще не видел такого мерзкого зрелища.

Отчетливо были видны синие вены на Зоиных худющих ногах. Побитый целлюлитом живот. Дикая вытатуированная бабочка над ягодицами.

— Кто был никем, тот станет всем! — во всю глотку выл Ерофей.

— А причем тут интернационал? — я смешался.

— Ну как же? — огрызнулся Ерофей. — Это же торжествующая песнь маргиналов, предпочитающих жить растительной жизнью, с узкой душой.

Зоя, меж тем, сорвала с себя кружевной бюстгальтер, победоносно усмехнулась, вдруг оступилась и рухнула со стола. Гулко ударилась головой о дубовый паркет.

Джинн выпустил из ноздрей две струи дыма:

— Какая, бляха-муха, кода!

Мафусаилов двумя пальцами раскрыл Зоеньке рот и влил туда остатки «ерша».

Сукова мотнула башкой. Очумело повела очами. А потом, содрогаясь всем телом, стала карабкаться на стол.

— Шоу маст гоу он! — зловеще шептала.

96.

Выпроводили нежданных гостей.

— Сгубили, гады, Россию! — кричал Ерофей. — Пропили, суки!

Я же по-наполеоновски скрестил руки. Почуял что-то твердое в кармане. И с удивлением вынул из внутреннего кармана очки-правды, от бражницы Анны Бестужевой.

— Как удачно! — разволновался Ваня. — Выходим на улицу. Ты, Юра, в очках. Станем шукать однокашника.

Вырулили. Я, соответственно, в очках. Шествуем упругой, можно даже сказать, агрессивной походкой. Мы с джинном расправили богатырские плечи. Горбунок задрал метелочкой хвост.

В очках я все увидал в диковатом виде. Так юноша с ангельским ликом, предстал эрегированным членом. Дама в мохнатом кашне — раскрытой вагиной. Старик с прищуренными глазами — кругом заплесневелой «краковской» колбасы.

И тут я узрел просто небесное зрелище. Прямо на нас перла расфуфыренная парочка, вся в атласах-шелках и в страусовых перьях.

Я сдернул с носа пронзительные очки. И приметил сиятельного графа Григория Невзорова и умопомрачительную художницу Жанетту Клюеву.

— Юрочка, ты? — несказанно обрадовалась мне Жанетта. А ведь последнее наше расставание закончилось на минорной ноте.

— Ну, я…

— Неужели не рад?

— Рад… Наверно.

Невзоров угрюмо нахмурился.

Жанетта шлепнула Гришу веером по щеке:

— Как ты мне надоел! Иди, погуляй где-нибудь. Дай мне пообщаться с родным человеком.

— Делай что хочешь… — обиженно сгорбившись, Невзоров свернул в кривой проулок.

— На обиженных воду носят! — заржал ему вслед Горбунок.

— Мы на грани разрыва… — пояснила Жанетта. — Пойдемте в Кусковский парк. Здесь рядом. Посидим на замшелой скамейке. Покормим в пруду лебедей.

Джинн по-кавалергардски щелкнул стоптанными каблуками кирзачей:

— Желание дамы — закон!

Пришли в роскошно увядающий Кусковский парк. Могучие дубы стояли все в трепетной пряной листве. Огнем горели красные ягоды боярышника. Промелькнула в ветвях рыжая белка.

— Какая кошка пробежала между вами?

— Гриша — ничтожество! — крепко взяла меня Жанетта под руку. — Быдло и хам! Тоже мне граф… Фуфел!

97.

— Вы же были от него в восторге? — тряхнул косматыми ушами Горбунок.

— Ах, вы бы знали, сколько он высосал из меня денег?! Картины мои продаются все дороже и дороже. Да и принадлежит ли Гришенька высшему свету? Вот ты, например, Юрочка, также великосветски грациозен, как этот длинношеий лебедь.

Жанетта кинула крупной белой птице кусок горбушки. По-змеиному изогнув шею, с утробным клекотом, лебедь ее сожрал. Я уж не знал — радоваться мне такому сравнению или нет.

— Зайдем в Елизаветинский дворец? — г-жа Клюева крепко схватила меня за руку. — Стыдно сознаться, я там не была ни разу.

Зашли… Мраморная лестница с медными перилами. Персидские ковры. Обшитые бархатом диваны, кресла и пуфики. Писанные маслом картины в золотых рамах. А на них — сплошь графы, маркизы, князья.

— Не в то время я родилась. Не в то! — сокрушалась Жанетта. — Как мне опротивело обитать среди быдла. Я хочу высоких отношений, заоблачных чувств. — Клюева вдруг наклонилась к моему уху: — Я хочу тебя, мой сладкий!

Признаться, я несколько струсил. Как-то был неуместен этот порыв страсти в музейных, дивных какой-то мертвенной красотой, залах.

— Взаимно… — пролепетал я.

— Ну, так пойдем же! Видишь табличку? В том зале спальня самой императрицы?

— Зачем?

— Узнаешь, дурачок… — Жанетта по-кошачьи облизнулась алым язычком. Затем повернулась к джинну и зебре: — А вы, друзья мои, побродите где-нибудь недалече. Нам с Юриком нужно переговорить накоротке, тет-а-тет.

— Какие поднимите вопросы? — галантно заржал Горбунок.

— Прогуляйтесь, — отмахнулась Жанетта.

Мы удалились в покои Елизаветы.

— Забирайся в кровать! — подтолкнула меня к чарующему ложу г-жа Клюева. Отбросила в сторону тяжелый, золототканый полог.

— Ты чего?

— Я же сказала, хочу тебя. Прямо здесь и сейчас.

— Это безумие?!

— Тем слаще, милый…

Ну, что вам сказать?

Мы мартовскими зайцами скакнули в кровать и задернули за собой тяжкую штору. Поначалу мое мужское естество не хотело принимать все всерьез, когда же Жанетта отважно задрала юбку и зазывно усмехнулась, я закипел как Везувий.

— А вдруг зайдет смотрительница?

— Мы будем делать все тихо. Как мышки.

О, что тут началось…

Какая весенняя пахота! Какая добрая, податливая почва! Чернозем! Иногда, впрочем, суглинок.

— Еще! Еще же! — молила Жанетта.

Зря она просила. От страсти я был невменяем. Даже когда за окном послышалась легкая дробь копыт Горбунка и тяжкая, с поскрипом, поступь кирзачей Ивана, я удержался на феерической высоте. Не сорвался. Состоялось крещендо. Катарсис!

98.

Жанетта одернула юбку, поправила лиф:

— Довольно!

Мы слезли с монаршей кровати, аккуратно закрыли полог. И только в это время в зал вернулась старушка вахтерша, с сивыми букольками на голове.

— Ощущаю себя императрицей! — радушно улыбнулась бабусе г-жа Клюева. — С чего бы это?

Джинна с Горбунком мы нашли на крыльце дворца.

Жанетта достала из дамской сумочки мобильник, наманикюренными пальчиками стала настукивать по кнопкам.

— Звоню Невзорову. Какие-то надежды на него все же есть.

С лукошком полным рыжиков и мухоморов из леса вывернул сиятельный Гриша:

— Вы представить себе не можете, какая выдалась урожайная осень! Рябина, клюква, черника, а сколько грибов!

Парочка, с шуршанием раздвинув багровые кусты можжевельника, удалилась.

Джинн сурово задвигал бровями:

— Булавка Альбины!

— Что булавка Альбины?

— Она дала тебе булавку. С красной головкой. Воткни ее в зад.

— В чей?

— В свой, конечно! Она тотчас явится.

Последовал совету аксакала. Так саданул себя, даже взвизгнул. И тут же возникла Альбина. След на ее шейке почти исчез. Будто голова не слетала.

— Соскучился, дорогой?! — кинулась она целовать мои руки.

Я смутился. Ведь буквально десять минут назад я вылез из царской кровати.

— Тут такое дело, Альбина… Зашли в тупик.

— Однокашники?

— Они!

Мегера задумалась.

— Тебе надо обратиться к челу с гениальными аналитическими способностями.

— Где сыщешь такого?

— Сигизмунд Хрусталев. Тот, который математически доказывал бытие Бога.

— Так он же покойник?

— Иногда они возвращаются.

— Нет у меня привычки общаться с усопшими…

— Довольно! — Альбина звучно хлопнула в ладоши. — Сейчас мне надо сконцентрироваться и вызвать дух Сигизмунда. Убедительно вас прошу: тишина! Гробовая…

99.

Альбина закрыла глаза, что-то горячечно зашептала. Атласные ее бровки трогательно свелись к переносью.

— Кому это понадобилось вызывать меня из царства мертвых? — пред нами явился тощий Сигизмунд. Был почему-то бос, седенькая борода его сквозила на солнце.

— Мне! Ведьме Альбине.

— Привет, Сигизмунд, — в ужасе сглотнул я. — Как дела? Все окей?

Хрусталев скривился:

— Для чего вызвали?

— Зная ваши феноменальные способности, — промурлыкала Альбинушка, — мы хотим посоветоваться, кого Юрочке пригласить на свое торжество со Смертью.

Сигизмунд лишь на секунду задумался:

— Жоржа Жербакова. Тут и моего аналитического дара не нужно.

— Почему Жоржа? — взревел Горбунок.

— Ну, как же! Он владелец фирмы «Хижины и дворцы». Сколько бабушек и девушек выселил за 101-й километр?!

— И чего?

— Это же очевидно! Он накоротке со Смертью. Ей служит. Так вот, пусть и встретится с глазу на глаз со своим боссом.

— Где живет? — почесал джинн задницу.

— Рядом с Лубянкой. В доме, где покончил с собой Маяковский. Номер квартиры не помню. Спросите у портье.

Альбина закрыла очи, скороговоркой что-то зашептала.

Сигизмунд сгинул.

— Спасибо, родная! — обнял я ведьму.

— Не потеряй булавку. Я всегда жду твоего сигнала. Ведь ты — мой первый мужчина. Такое не забывается.

— На Лубянку? — Ваня о кирзач затушил «Беломор».

— Юрочка, — Альбина трепетно погладила мою небритую щеку, — давай с тобой на парочку минут уединимся в этом дворце? Там есть такая кровать… Елизаветы!

Я ошалело отпрянул.

— Ты чего?

— Не хочешь меня?

— Это же музей. Храм искусства! «Виртуозы Москвы» там исполняют Брамса. А тут мы, со своим тривиальным трахом…

— Наверно, ты прав, — в глазу Альбины блеснула слеза. — Тогда в другой раз.

— Какой разговор?

— Ткни, дружок, себя в зад, — попросила ведьма.

— Не понял?

— Булавкой… И я исчезну.

100.

К Жоржу Жербакову, обитающему возле гнезда ФСБ, пришли мы под вечер. Риэлтор долго нас высматривал в «глазок», не пуская в чертоги. Зачем-то задал параноидальный вопрос: «Вы не старики и старушки?»

— Да это Юрик Козлов! — не выдержав, взревел Горбунок. — Твой однокашник. Козлик!

Жорж с перевернутым от ужаса лицом отпер дверь.

Апартаменты хозяина фирмы «Хижины и дворцы» поразили размахом. Анфилада комнат убегала куда-то за горизонт. На импровизированной лужайке в коридоре пасся радужнохвостый павлин. В стоведерном аквариуме в комнате налево плескались осетры. Направо, на ветвистых оленьих рогах восседали красножопые макаки с бананами в лапах.

— Вы точно не старики и старушки? — настаивал Жорж.

— Бляха-муха! — взревел Горбунок. — Разве я похож на старушку?

— Скорее всего, именно вы — оборотень. Зебры обычно не говорят.

— Оставим досужие разговоры, — директивно сплюнул Иван. — Мы к вам, собственно, по важному делу.

— Квартирку в Москве? Сколько квадратов?

Да, несомненно, мозги у Жоржа Жербакова были заточены в одну сторону…

Я хлопнул Ваню по плечу:

— Джинн, сообрази что-нибудь выпить. Нужно расслабиться.

— Лады… — посерьезнел Иван. Вертанулся. И сразу же в одной его руке появилась литровая бутылка виски «Белая лошадь», в другой сковородка, а в ней шипящий от жира жареный гусь. — С пыла с жара.

— Пройдемте на кухню, — сглотнул слюну г-н Жербаков.

— Почему не в зал?

— В зале я боюсь вас потерять. Тысячи квадратных метров!

Явившись на кухню, мы в полной мере осознали слова Жоржа. Кухонька оказалась с четвертушку футбольного поля. Страшно было даже подумать, каким оказался бы зал.

Жорж молниеносно разлил по хрустальным стаканчикам виски. Зебре щедро наполнил золотую миску овсом.

Выпили. Крякнули. Заели скворчащим гусем.

— Теперь рассказывай, — разрешил Жорж. — Признаться, Юрочка, я тебя не помню.

— Я тебя тоже…

— Обменялись любезностями, — усмехнулся Жербаков. — Так что же вас привело ко мне «на огонек».

— Матушка Смерть, — джинн перебросил окурок рта с одной стороны рта в другую. — Точнее, свадебная церемония с этой дамой.

— Неужели и вы?

— Ты о чем? — вздрогнувшей рукой разлил я виски.

Глава 11.

101.

Жорж единым махом выдул вискарь:

— Эдакая омерзительная старушонка со стальной косой?

Я, предвкушая вкусовое наслаждение, отломил сочную лапу гуся:

— Ошибаешься… Выглядит она вполне цивильно. Вся в топовой джинсе. Средних лет. Бальзаковский возраст. Не без особого шарма.

— Шутишь?

— Мы с ней на короткой ноге.

— А стариков и старушек не видали? Почти каждую ночь ко мне являются. Особенно в полнолуние. Из глаз каплют кровавые слезы. А в руках бубенчики, дзинь да дзинь…

Джинн во все легкие затянулся «Беломором»:

— Странное шоу!

— Это все мои переселенцы за 101-й километр. Сколько их там сгинуло в ветхих избушках?! Вам точно не нужна квартира? Есть прямо в центре. Только старичков оттуда надо выселить. Это раз плюнуть!

— Жилплощадью обеспечены, — оскалился Горбунок.

Я посуровел:

— Жорик, мы прибыли к тебе совсем по другому делу. Я тебя официально приглашаю на свою свадьбу со Смертью.

К нам прицокал павлин. Распустил изумрудно-рубиновый хвост. Трогательно щелкнул выпуклыми глазами. Жорж по-отцовски покормил его с ладони.

— Это Кощей, — представил нам птицу риэлтор. — Всех своих питомцев я называю именами из сказок. И словно возвращаюсь в детство. Среди них мне комфортно, мило.

— Почему же Кощей? У этого имени негативный имидж.

— Не думаю… Скорее в нем тоска человечества о вечной жизни.

На кухню с повизгом забежали две краснозадых мартышки.

— А это Емеля и Елена Прекрасная. Емеля дружит с чудесной щукой. А Елена — образец идеальной жены. Сам-то я разводился раз семь или восемь. Не помню…

— Ощущаю себя в африканских пампасах, — Горбунок мотнул башкой в сторону обезьян. — Среди своих братьев меньших.

— Жорик, — разлил я вискарь, — пойдем, дорогой, на мою свадьбу. Ну, что тебе стоит? А я попрошу матушку Смерть отогнать этих стариков и старушек, бряцающих бубенцами.

— Ей по плечу?

— Ой, не спрашивай! — усмехнулся джинн. — Юрочку, например, она пообещала сделать вечным, типа Горца.

— Звучит заманчиво…

102.

У входа послышалось мелодичное позвякивание бубенцов.

Жорж выпучил глаза:

— Это они! Старичье…

— Перечитал сказок, — хмыкнул Горбунок.

В кухню явилась полупрозрачная парочка. Дед в майке с надписью «Адидас» и бабка в ярко-желтой накидке «Монтана». В руках они держали легендарные валдайские колокольчики. Из глаз старичков струились слезы. Кровавые!

Жорж вскочил:

— Вы их видите? Почему в неурочное время? Сейчас же не ночь?

— Погубил ты нас, подлец, Жорж Жербаков, — с летучим укором произнес старичок и мелодично тренькнул бубенцами.

— Угробил, проглот ненасытный! — подхватила бабулька.

Павлин сжал свой радужный хвост, панически забился в угол. В аквариуме истерично всплеснули осетры. Лишь две краснозадые макаки вели вполне мажорно. Они даже попытались отнять остатки корма у полосатого Горбунка.

Жорж машинально опрокинул в себя стопарь вискаря:

— Да что вы, в самом деле? Я жил, как жила вся страна. Слабый обречен. Закон Дарвина. Прописано в анналах истории.

— В анналах, значит, — усмехнулся старичок. Он взял бабусю за ручку и принялся водить вкруг Жоржа хоровод.

И сразу же у того полились алые слезы. Кровь хлынула даже из ушей. Жорж конвульсивно вздрогнул и осел на пол.

А старец со старушкой все плясали и плясали. Кажется, вошли во вкус.

Мы же, лишь по-простецки разинув рты, настороженно наблюдали за карнавальным действом.

Через пяток минут от Жоржа осталась лишь багровая лужа. Да пурпурные следы старичков.

— Пора? — подмигнул дед бабуле.

— Пора, старичок!

С прощальным звоном парочка испарилась.

Две краснозадые макаки, Емеля и Елена, подошли к кровавой луже. Сурово понюхали. Брезгливо чихнули. Павлин же, эдакий честолюбец, вновь распустил свой звездный хвост. Осетры в аквариуме смятенно затихли.

— Чудовищно! — заржал Горбунок.

Джинн с угрюмой важностью закурил «Беломор»:

— Мы — чистильщики! Санитары человечьего леса.

Я хватанул рюмку вискаря:

— Хреновый же математик Сигизмунд Хрусталев!

— Да и Альбина лажанулась, — поддержал Горбунок. — Выкинь эту булавку с красной головкой. К черту!

— Не гоношись, — охладил зебру Иван. — Мало ли еще как все повернется?

Симфонией №40 Моцарта заделенькал мобила.

103.

— Говорит Байбаков. Я тут надыбал миллиардера. Яхта с золотым унитазом. И не застрахована. Акт покупки закрыт от налоговых органов.

— И кто же?

— Ты будешь смеяться, наш однокашник Егор Мамонт-Раздольный.

— Да он ненавидит бабло!

— То есть?

— Сжигает в камине.

— Врет! Однако не все так просто… Яхта Мамонта захвачена тайскими пиратами. Напротив Марокко. Нужна ваша помощь.

Я передал корешам просьбу Тимура, джинн взбодрился.

— Говоришь, рядом с Марокко? Какая удача! Железный повод повидать Бругильду.

— Тебе бы только думать о сексуальных утехах, — укоризненно заржал Горбунок. — А я вот — живу анахоретом. Забыл даже как выглядит зебра-дама.

— Да подгоним мы тебе зебриху, — поддернул мотню Иван.

Вернулись в Перово. Связались с Тимуром. Договорились о деталях операции. Байбаков зачем-то клятвенно нас заверял, что пластит у него в этот раз высочайшего качества. Хотя и в прошлый раз был не так уж плох. При просьбе же сохранить Мамонту-Раздольному жизнь жутко напрягся.

— Вообще-то, каждый миллиардер должен быть обязательно взорван. Однако, если вы настаиваете…

— Вот, молодца! — одобрил я гибкость Тимура. — А то ведь мы недавно одного однокашника превратили в лужу крови.

— Брешешь?!

— Точнее не мы, а старик со старушкой. Инфернальщики, блин!

— Расскажи…

Тимурушка с творческим блаженством выслушал историю о гибельной метаморфозе владельца риэлтерской фирмы. Долго смеялся. Особенно его почему-то порадовали красножопые макаки.

— Старт операции назначим на утро, — подвел резюме Тимур. — На шесть нуль-нуль.

— В шесть утра предлагает, — шепнул я друзьям.

— Он в своем уме? — гневно заржал Горбунок. — В это время я вижу свой самый излюбленный сон.

— Может, перенесем хотя бы на семь? — спросил я Тимурку.

— Ни в коем случае! Тогда пропадет эффект внезапности.

104.

Господа читатели, мы проспали! Во время третьей четверти луны спится славно. На яхте Мамонта-Раздольного мы оказались в девять.

— Доброе утро, ребята! — приветствовал нас Егор в кают-компании.

Нашему появлению он не подивился. Зато изумились мы. Что-то в облике нувориша сразу напрягло. Ну да! Откуда взялись эти черные очки? И окружение было каким-то диким. Двадцать бравых парней с накаченными ногами.

— Где пираты? — истово прохрипел Горбунок.

— Наверху… Нас здесь заперли. Не волнуйтесь, мой дар провидца подсказывает, что всё будет «ок».

— Какой еще дар провидца? — напрягся джинн.

— Разве вы не заметили черные очки? Я слеп как крот. Теперь созерцаю только внутренним зрением.

— Как же это случилось, Егорушка? — губы мои затряслись.

Олигарх нам поведал.

Как обычно, он сжигал свои баксы и еврики в камине. Швырял их в пасть сатане. Одна партия ассигнаций оказалась меченной. Уж неизвестно чем их в ФСБ пропитали. Деньги вспыхнули порохом и сожгли роговицу.

— Что за ребята? — кивнул я на парней.

— Венгерская футбольная команда «Торпедо» Будапешт. Мои питомцы.

— Ну, надо же! — Ваня потер руки. — Только за нее я и болею.

— Решил вывезти обожаемую команду отдохнуть, проветрится в Средиземном море, а тут такая незадача. Тайские пираты. И откуда?

— Я что-то не понимаю, — смущенно заржал Горбунок. — Вы потеряли зрение и как будто бы рады.

— Именно ослепнув, я осознал истинные приоритеты. Я теперь будущее вижу, как настоящее.

Полусонные футболисты вытаращились на своего босса. По осовелым лицам их было приметно, что по-русски они ни бум-бум.

— И что же это за насущные приоритеты, — поправил рюкзачок с пластитом Тимур Байбаков.

— Радоваться каждой секунде. Приветствовать песней восход и закат. Упиваться запахом розы. Испытывать наслаждение от смеха ребенка. Ликовать от улыбки неведомой женщины. А деньги и золотые унитазы — тлен, дьявольский морок…

— Опять я не по адресу! — скривился Тимур.

— А куда пираты направляют судно? — джинн утонул в клубах дыма.

— Наверное, в свой Таиланд.

— Зачем им «Торпедо» Будапешт? — насупился Байбаков.

— Продадут наркобарону Бангкока.

— Хотите красивой смерти? — заиграл желваками Тимур. — Я могу взорвать яхту прямо сейчас. Вместе с пиратами.

— Не дергайся, Тимур, — тормознул его Мамонт-Раздольный. — У меня теперь дар, типа, Ванги или Матроны. Все обойдется чин-чинарем.

105.

Ваня резко встал, свершил магический пируэт. Смахнул со лба пот:

— Теперь нормалек.

— В смысле? — проржал Горбунок.

В скважине замка клацнул ключ. Вошел ражий мужчина с золотыми погончиками капитана.

— Позвольте доложить, пираты исчезли.

— Как?!

— С какими-то паническими криками, как чмошные бараны, бросились за борт.

Я толкнул Ваню:

— Зачем же мы в прошлый раз погубили Яшку Яновского? Посылали его к пиратам с каким-то мега-оружием?

Джинн смутился:

— Вожжа попала под хвост… Ты же, Юрик, знаешь мой причудливый, так сказать, заковыристый русский характер?

Олигарх же просто подошел к Ване, трижды поцеловал взасос:

— Спасибо!

«Торпедо» Будапешт, полным составом, вскочило и гуськом отправилось в гальюн. Засиделись хлопцы.

— Ничего не понимаю, — озадачился джинн. — Зачем вы в незрячем виде взяли этих футболистов? Какая вам радость?

— Повторюсь, я вижу все внутренним зрением. Богатство же порождает только страх.

— И как же от него освободиться? — Ваня выдул колечко дыма причудливой формы.

— Стать светом для самого себя, — ухмыльнулся Егор.

Венгры вернулись. Олигарх что-то сказал им по-английски.

Те улыбнулись.

— Я дал им волю, — пояснил Егор.

— То есть, избавили их от спонсорских денег? — нахмурился джинн.

— Да!

— Почему они тогда скалятся?

— У меня их давно хотел перекупить наш одноклассник, Михаил Потапенко. А теперь я всю команду ему отдам безвозмездно.

— Вряд ли возьмет, — проворчал Горбунок. — Он теперь скромняга. Ездит на раздолбанных жигулях. Типа, внезапно разбогатевшего бомжа. Какой из него меценат команды?

106.

— Это мы утрясем… — Мамонт потер волосатые руки. — Я теперь буду освобождаться от всего лишнего. В корне изменю свою жизнь. Деньги больше сжигать не буду. Стану крупнейшим благотворителем. Сиротские дома, приюты престарелых, онкоклиники… Ой, что это с моими глазами?!

Егор сдернул очки и вдруг сделал балетное антраша.

— Чудо! Аллилуйя! Господа, я прозрел!

— Как аукнется, так и откликнется, — пробасил Горбунок.

— Дарить зрение, увы, мне не по плечу, — завистливо вздохнул Иван.

Угрюмый Байбаков встал, положил мне ладони на плечи:

— Юрик, в душе моей произошел кардинальный переворот. Открылось второе дыхание. Я теперь отказываюсь взрывать владельцев золотых унитазов. Миллиардеры, к бабке не ходи, несчастные люди… Жаль их.

— Верно, — подхватил Мамонт. — Внимательнее вглядитесь в лица Потанина и Абрамовича. Это такие страдальцы! Си-ироты!

— Вы это к чему? — тревожно взглянул я на однокашника.

— Надо взорвать саму матушку Смерть! — ястребом застыл Байбаков. — Тогда все человечество станет вроде Горца.

Зебра тряхнула башкой:

— Думаете — это возможно?

— А вот попробуем!

— Детали?! — джинн от волнения поперхнулся дымом.

— Установлю пластитную бомбу под ее свадебным троном. А сам явлюсь на торжество в роли шафера.

— Если, Тимурушка, ты взорвешь Смерть, — дико оживился Мамонт-Раздольный, — я тебе отвалю царский куш.

— Не нужны мне грязные бабки!

— Да какие же они грязные? Только из Госзнака!

— А как мы вызовем к себе матушку? — зебра конструктивно прервала дискуссию.

Ваня пошевелил бровями:

— Сподручней всего это сделать Бругильде. Ведь, насколько я понимаю, мы на траверзе Марокко?

— Именно так, — подтвердил Егор. Дай бог, чтобы у вас с взрывом Смерти все срослось. Даю команду причалить в Сеуте.

— Как же мне мило испанское Марокко! — облизнулся джинн. Он, видимо, уже предчувствовал оргию.

Не буду кривить душой, такие же простые, но насущные радости, чуял и я. Ведь, где Бругильда, там и ее клон, Альбина. Она, чай, юнее своей матрицы.

107.

Мы, трио, высадились в Сеуте.

Тимур Байбаков, увлеченный разговором о смысле жизни, отправился в Москву на яхте вместе с прозревшим олигархом.

Встречу с ведьмами описывать не буду. Узнав о наших планах, Бругильда закусила губу:

— Ну и задачка…

— Почему же человечество не сделало этого раньше? — озадачилась Альбина, эротично подтянув черный чулок.

— Не было пластита! — заржал Горбунок. — Тротил слишком визуален.

— Шутите с огнем, — опустила голову Бругильда. Вдруг с нежностью глянула на Ваню: — Дорогой, без будуарного ристалища тебя не отпущу.

— Я тоже! — горячо выдохнула Альбина.

И грянула ночь любви… И мы с Ваней опростоволосились.

— Стареешь, Юра? — на меня скосилась Альбина. — Почему только предварительные ласки? Где огневой секс?

Я смутился.

— Дряхлеешь, Ваня? — подхватила Бругильда.

— Ты чего?

— Почему же один огневой секс? Где ласки?

Джинн сконфужено подтянул бегунок «молнии» ширинки.

— Эгоисты! — заржал Горбунок. — Только о себе, дорогих!.. А мне подыскать достойную клиентуру.

— Потерпи, браток… — обнял африканца Иван.

— Довольно! — мотнул тот хвостом. — Вызывайте Смерть!

— Делов-то, — усмехнулась Бругильда. Она дунула, плюнула, что-то стремительно зашептала на арамейском языке.

— Ну? — услышали мы за спинами до боли знакомый, гортанный голос.

Обернулись… В изящном джинсовом костюмчике, со стальной косой на плече, с глумливой улыбкой, стояла матушка.

От всех переживаний я выкрикнул фальцетом:

— Нашли!

— Кто же?

— Тимур Байбаков! — басом проржал Горбунок.

— Легендарный подрывник золотых унитазов?

— Он!

— Тимур прибудет в столицу семи морей, Москву, через пять лун, — тихо произнесла Альбина.

— Головка не болит, — усмехнулась на младую мегеру Смерть.

— Что вы? Лучше прежнего! — Альбина потрогала на шее рваный шрам.

— Значит, в эту субботу, — подвела итог матушка Смерть. — В ресторане «Африка» в 19.00. Не опоздайте!

108.

Смерть упорхнула, мы же решили остаться в Сеуте еще на пару деньков. Доказать на деле, что мы с джинном все-таки мачо.

Вязи себя в кулак и доказали!

Умиротворенные, настроенные на патриархальный лад, мы сидели в гостиничном номере у камина. Волна ностальгии вилась по комнате.

— А помнишь, Ваня, — засияла Бругильда, — как мы были людьми?

— Вы? Людьми? — поперхнулся я золотым, как солнце, «Аи».

Джинн с хрустом вытянул к огню свои кривоватые ноги:

— Да! Скакали по земляничным полянам. Ловили бабочек капустниц и цикад. Плескались в бочажках родниковой воды.

— Были вроде Адама и Евы…

— Потом? — предчувствуя недоброе, взвыл Горбунок.

— Господь наделил нас ангельским чином, — сплюнул Иван.

— Вы и…ангелы?

— А то?

— Джинн и ведьма — ангелы?

— Вы превращали хомо сапиенсов в пауков и лягушек! — истово напомнил Горбунок. — А сатанинский обряд Вуду?

— Цель же всегда одна. Триумф добра! — задвигал бровями Иван.

— Допустим… — задумался я. — За какие же заслуги вас произвели в ангелы?

Бругильда с наслаждением съела нежную дольку груши:

— Мы были невинны, как дети.

— Значит, — вздыбил гриву Горбунок, — став ангелами, вы развратились?

— Ангелы, зебрушка, разные…

Альбина смятенно замигала:

— А я — ангел?

Бругильда погладила ее по щеке:

— Статус твой мутен.

— Хочу быть ангелом!

— С волками жить, по-волчьи выть! — брякнул Горбунок.

— Милая, — Бругильда с состраданием скосилась на клона, — ты и представить себе не можешь, как нам опротивело жить в ангельском чине? И думать только о любви! Ведь ангельское бессмертие подобно дурной математической бесконечности.

— А как же вы сами меня заманивали ролью вековечного Горца? — оторопел я.

Бругильда бросила лукавый взгляд:

— Ты о другом грезишь?

109.

К свадьбе в ресторане «Африка» мы подготовились по-королевски. Заказали полный стол яств. Попросили выделить для торжества самых вышколенных лакеев. Продутый морскими ветрами Тимур Байбаков сам проверял крепость стульев. А с одним стулом, под матушку Смерть, возился особенно долго.

И вот ахнул роковой час. Суббота, 19.00. Смертушка, как всегда, явилась внезапно, за нашей спиной. Оскалила на Байбакова белоснежные зубки:

— Лестно очно познакомиться с легендарным подрывником!

— А мне как лестно…

Чинно расселись. Зазвучала тихая, медитативная музыка. Черными жуками замелькали гарсоны. Чего только не было в лакейских руках. И запеченный в русской печи осетр. И поросята с букетом петрушки во рту. И литровые хрустальные плошки уральского меда. И тропический салат из авокадо и коры баобаба.

— Друзья! — поднял пенный бокал с шампанским Тимур Байбаков. — В этот судьбоносный час разрешите пожелать вам любви и многие лета.

— Браво! — заржал Горбунок.

— Мило… — осклабилась Смерть.

— Через тридцать минут, — в ухо мне шепнул Байбаков.

— А нас не разнесет?

— Взрыв точечный… Отделаемся легким испугом.

— Горько! — прорычала зебра.

Что было делать? Я встал и обнял свою суженую. Облобызал… И как будто мордой залетел в райские кущи. И тут же пробрало до костей ледяным мертвенным ветром.

На подгибающихся ногах опустился на стул.

— Долго этой пытки не выдержу, — шепнул Тимурке.

— Двадцать минут…

Саданули обжигающего нутро кубинского рома. Я подцепил на вилку тяжелую тигровую креветку. Ваня впился клыками в бараний мосол. Зебра смачно чавкала отборным «Геркулесом». Джинн, отвалившись на резную дубовую спинку, шмалил «Беломор».

Матушка Смерть чуть пригубила элитное шампанское «Черная вдова».

— Смену горячего подавать? — подскочил к нам метрдотель с услужливой, довольно-таки интеллектуальной, харей.

Джинн весь утонул в клубах терпкого дыма:

— Я бы не отказался от шашлыка по-татарски.

— Хохлацкой горилки к нему не изволите? Привезена из Донецка!

— Изволю… И вот еще чего, подай чистого русского спирта. Медицинского!

У метрдотеля задергалось веко.

— Я не ослышался?

— Живо! — ощерилась Смерть. — Спиртяшку и я с удовольствием дербалызну.

— Десять минут… — просвистел мне в ухо Тимур Байбаков.

— Горько! — мотнул хвостом Горбунок.

Я глянул на полосатика с укоризной.

110.

Описывать второй и третий поцелуй со Смертью не буду.

Я с лихорадочной жадностью поглощал пищу. С перепуга даже накатил спиртяшку.

—Минута… — шепнул мне Тимур.

Вся суматошная и сладостная жизнь промелькнула перед моим внутренним взором. Вот я ловлю на спиннинг мордастых щук. Вот мама мне покупает за пять копеек красный леденец-петушок. Вот я осваиваю чрезвычайно трудоемкую позу Камасутры с японской императорской гейшей. А вот…

И тут раздался взрыв. Точнее, хлопок. Стул под матушкой Смертью разлетелся в опилки, в пыль. Сама же Смерть без следа исчезла.

— Браво! — победоносно заржал Горбунок.

Мы же с Тимуром хлопнули ладонь о ладонь.

Даже Ваня от избытка чувств достал не мятую пачку «Беломора», а золотой портсигар с бриллиантовой монограммой «DV», т.е. «Джинн Ваня», закурил благоухающий «Кэмел».

— А ведь не обманул… — крепко обнял я однокашника. — Точечный!

— Этот пластит из секретной лаборатории английской МИ-7. Им эксклюзивно орудует Джеймс Бонд.

И только после этого головокружительного восторга мы заметили, что пол вокруг нас покрыт мельчайшей, словно, ртутной пылью. И эта пыль стала собираться в шарики. А те — ходко слепляться друг с другом. Словом, через пять минут пред нами сидела, жива и здоровехонька, сама матушка Смерть.

— Ну, Юрбас! Ну, сукин сын! — злобно ощерилась.

— Вы нас неправильно поняли… — залепетал я.

— Это только я виноват, — встал во весь свой крошечный рост Тимур Байбаков. — Не стерпелось на деле испытать редкий заряд пластита.

— Мы с Ваней свидетели, — проворчал Горбунок.

— Садись, грамотей, — толкнула Тимура в грудь матушка. С фокусническим движением достала из-за пазухи упаковку пластита. — Такого еще нет и у Джеймса Бонда. Сейчас на нем и взлетишь в небеса.

— Пощадите Тимурку, — кинулся я в ноги к матушке Смерти. — Я сполна воплощу в жизнь наш контракт.

Однако Смерть уже крепила к днищу стула взрывчатку. Затем достала из свадебного платья миниатюрный пластмассовый пульт.

— Матушка! — ввязался в разборку джинн. — Может, стоит для куража дернуть спирта?

— А то! — Смерть налила себе полный бокал, дернула залпом. — Запомните, детки мои, я — вечна. Могу лишь принимать разные формы.

Она тотчас ударилась об пол и превратилась в типовую, привычную Смерть, то есть, в беззубую, согбенную старуху с косой. Затем в юную сексапильную девицу небесной красы, коса (волосяная) до попы. А в итоге — в трехглавого огнедышащего дракона.

— Зарубите на носу, зайки мои, я — вечна!

Глава 12.

111.

Тимур, меж тем, сидел на заряде пластита, по позеленевшему его лицу катились крупные капли пота. Скорее всего, ледяного.

Мое лицо было тоже мокро. По нему струился не пот, а слезы. Горючие, неизбывные, почти кровавые.

Смерть на меня скосилась. Усмехнулась и сунула пульт дистанционного управления в кармашек свадебного платья.

— Уж сама не знаю, что со мной творится… Прикипела я к тебе, Юрок. Не оторвешь! Даже этого горе-подрывника жалко. Да и час его пока не пробил.

— А мне как жалко! — зарыдала зебра.

— Прощаю тебя последний раз. И больше — без глупостей. В день нашей свадьбы свой стул проверю сама. Уж больно после этой взрывной метаморфозы раскалывается голова. Мигрень, наверное…

Матушка взвихрилась, истончилась, без остатка всосалась в форточку ресторана «Африка».

— Вот так праздничек, — прошептал Байбаков и, как слабонервная барышня, грохнулся в обморок.

Еле отпоили его медицинским спиртом.

— Школьная выпускная фотка! — раздул усы Горбунок.

— Что фотка? — почесал я затылок.

— Надо вглядеться в нее. Подыскать наиболее адекватную физиономию. Нельзя постоянно наступать на одни и те же грабли?

— Вы будете смеяться, ан снимок у меня с собой, — достал я из портфельчика с заклепками порыжевшее фото. — Прихватил, дабы удостоверить матушку, что Тимур Байбаков действительно мой однокашник.

— Я тоже гляну… — произнес воскресший Тимур.

— Очухался, милок? — джинн выпустил клуб дыма.

И ведь Ваня был прав! Только сейчас, после всех пертурбаций со Смертью, глаза раскрылись. Впился в коллективное фото. Как мы все постарели! Кто обрюзг… Кто высох… Черные круги под глазами… Словом, товар далеко не хай-класса. Скорее, секонд-хенд, утиль, мусор.

— Двадцать лет прошло, — потер впалую щеку Тимур, — а, гляди, как нас перекрутило.

— Может, еще разок подкатить к Дарье Ростовой? — предложил Иван.

— Лично я бы обратился к этой, — тыкнул пальцем в снимок Байбаков. — Самое вменяемое лицо. Кажется, Эля… Крякова.

— Предоставлю справочку, — нахмурился я. — Работник паранормального отдела на Лубянке.

— Я же говорю, вменяемая…

— Она отказала… — джинн почесал с хрустом под мышкой. — Боится Смерти до поросячьего визга.

— Так подкатите к ней с какого-нибудь другого бока, скрестил руки Тимур. — Накопайте инфы. Составьте досье. Сильные и, особенно, слабые стороны. И тогда орудуйте.

112.

Информацию о Кряковой нарыть не удалось. Видимо, все ее файлы начисто стерты из интернета. Расстарались ребятки с Лубянки.

Я взял мобилу, набрал Эллин номер.

— Мальчики, приезжайте, — откликнулась Эля. — Только лучше бы вам это не делать.

— Объясни?

— При личной встрече…

Эльвира обитала в Теплом Стане. Повсюду шашлычные дымные шалманы. Восточный, с гортанным клекотом, крик. А за шалманами — безнадежные тусклые высотки. Одна страшнее другой. Мерзость запустения. И человечьего публичного одиночества. И, будто в насмешку, место это называлось Теплым Станом.

Квартирка Эли оказалась заурядной. Гулкий коридор новостроя. Типовая мрачная мебель. Отставшие у потолка обои.

— Плохо же своих сотрудников кормит ФСБ, — дернул кадыком.

— Приехали-таки, — вместе «здравствуйте» произнесла Эля. На ней был тесный шелковый халат и войлочные тапочки.

— Тут на свадьбу нужно кого-нибудь притащить. Просто крайняк! — с порога взвыла зебра.

Джинн угрюмо закурил. Я же смущенно переминался с ноги на ногу. С какого бодуна мы решили, что Эля должна согласиться?

Прошествовали в зал. Мы с Ваней разместились на плюшевом диване. Зебра встала неподалеку. Эля, игриво подоткнув халатик, села в глубокое кресло. Улыбнулась:

— Ну, рассказывайте!

И я ей поведал последний эпизод с подрывом матушки Смерти.

Эля выслушала исповедь чрезвычайно серьезно.

— Дела ваши плохи, — резюмировала она. — Мои — не лучше… Меня на Лубянке перевели из паранормального отдела в сектор биороботов.

Зебра запряла ушами:

— Ах, как интересно!

— Перевели за провинность… По моей халатности виртуальная голова Микки Мауса, увы, сдохла. В мозг мой вживлены золотые нити. Теперь я игрушка в руках манипуляторов из ФСБ.

— Зачем же ты согласилась? — заиграл я желваками.

— У меня был выбор?

— Сейчас вами манипулируют? — панически прошептал Горбунок.

— Сейчас нет… Села секретная батарейка, — Эля достала из кармана серебристую звезду с алым индикатором-глазком. — Из-за кризиса на Лубянке все по-черному пьют. А вот когда они очухаются и привезут свежую...

113.

— И тогда? — сглотнул я.

— Вам, как от чумы, нужно будет бежать от меня.

— Рвать когти? — сощурившись, уточнил Горбунок.

В дверь позвонили.

Лицо Эли пошло пунцовыми пятнами:

— Мне привезли батарейку.

На пороге стоял посыльный в алой шапке.

Нет, какой там, к черту, посыльный?! В кожаной куртке, перетянутой ремнем со звездой, возвышался, как монумент, майор ФСБ, Егор Лопатин. Муж феноменальной писательницы Дарьи Ростовой, для тех читателей, кто с куриной памятью.

— Какая нежданная встреча! — развел Лопатин руками. — Какими судьбами?

— Эльвира — моя однокашница…

— Ах, да! А меня вот, в качестве факультативной нагрузки, обязали привезти ей батарейку. Держите!

И он протянул серебристую звезду с усами антенн.

Г-жа Крякова переключила на батарейке тумблер, вспыхнул красный глазок-индикатор:

— А теперь вам, ребятушки, пора уходить. Мало ли какие приказы придет в голову отдавать спецам с Лубянки.

— Кстати! подмигнул Лопатин. — Генерал-лейтенант Чернобрюхов повесился. В ватерклозете. Захожу в отхожее место, обозначенное литерой «М», и вижу — лампасы!

— Сам Чернобрюхов?! — ахнула Эля. — Выдающаяся личность! Творец идеи биороботов. Гений! Через него, подлеца, и страдаю.

— Пусть ему земля будет пухом! — поминально прогнусил Горбунок.

— И это только начало, — посуровел Лопатин. — По данным нашей экономической разведки, Россия летит, сломя голову, как поезд, с откоса.

Джинн нервно раскурил «Беломор»:

— Однако программа биороботов щедро финансируется?

— Бюджет среднего города из глубинки.

— Какое расфуфыривание народных ресурсов! Последние шиши тратят, — разгневанно перецокнула копытцами зебра. — Представляю, сколько на эти денежки можно было бы купить овса братьям меньшим.

— Кому, на фиг, нужны полосатые? — майор ФСБ смачно сплюнул. — Недостаток финансирования может сказаться даже на госбезопасности.

Эллочка, томно улыбнувшись, поджала под себя миниатюрную ножку:

— Вы всё носитесь со своей свадьбой? Не так ли? Я бы пошла… Нужно только подгадать тот момент, когда сядет батарейка. А все на Лубянке будут кромешно пьяны.

— В условиях глобального кризиса такое состояние перманентно! — мускулисто потер свою щетинистую щеку майор Лопатин.

— Чуток подождем… — тряхнул башкой Горбунок.

Эля вдруг вскочила с кресла, глаза ее блеснули каким-то бесовским блеском:

— Ждите, суслики, ждите! Я сейчас схожу за парижским зонтиком.

Майор долгим и тоскливым взглядом окинул Эльвиру:

— Э-ге-ге… Похоже, очухались мои коллеги. Сейчас госпожа Крякова начнет чудить. Ахтунг, господа-товарищи! Ахтунг!

114.

— Она сказала о каком-то зонтике, — сощурился я. — Мы ведь под крышей. Откуда тут дождь?

Лопатин налился кровью:

— Святые угодники! Этот же зонт с капсулой яда. Яд киргизской гюрзы. Укол и — готово. Ты в белых тапках. Надо бежать…

Увы, было поздно.

Вооруженная язвительным изделием, Эля сначала попыталась нанести укол зебре, да та, благодаря своей недюжинной африканской интуиции, увернулась. Тогда Крякова кинулась на меня. Я успел схорониться за толстую плюшевую портьеру.

— Ваня, крутись! — во всю глотку заорал из-за оной.

— Превратить одноклассницу в мерзкую жабу?

Я высунулся из-за шторы. И увидел героический поступок майора Лопатина. Он, эдаким поджарым леопардом, подскочил к Эльвире и выхватил из кармана ее халатика серебряную звезду батарейки. Нажал тумблер. Бросил батарейку на пол.

И тут же Эллочка обронила зонтик. Очи ее полоумно блуждали.

— Что тут стряслось? — спросила она.

— Ого! Битва! — усмехнулся майор ФСБ и поднял парижскую поделку с клеймом Лубянки. — Им ты вознамерилась нас укокошить.

— Как? Он же без капсулы яда?

— Разве? — напрягся Горбунок.

— Видите, на кончике зонтика нет лилового набалдашника с ядом киргизской гюрзы?

— Зачем же я тогда прячусь за этой портьерой? — я величаво откинул полог. — Наглотался, понимаешь ли, пыли.

Эллочка вдруг загрустила:

— Программа биороботов дает очевидный сбой. Я почему-то не вкрутила смертоносную капсулу. Какое бесчестье!

— Хвала Всевышнему! — Ваня смахнул со лба хладный пот.

— А почему я пришла в себя? — Эля увидела у плинтуса батарейку. — Вы ее вырубили? Это же по инструкции категорически запрещено. С моих плеч могут сорвать золотые погоны.

— Объясните на службе, — майор Лопатин скрестил волосатые руки, — что чуть не ухайдокали своих приятелей.

— Квелый козырь… Кто же на Лубянке радеет о фраерах?

— Как с нашей свадьбой? — прошептал Горбунок.

— Да тьфу на нее! — окрысилась Эля. — Тьфу!

Джинн панихидно закурил беломорину:

— И здесь, похоже, ловить нам нечего. Куда же двигать?

Майор Лопатин окинул нас теплым взглядом:

— Я предлагаю вам пойти к моей жене. К Дарье Ростовой.

— Были уже… — сокрушилась зебра.

— Вы были на ином ее витке жизни. Сейчас она распустила всю свору литнигеров. Завела псин. Читает их мысли. И пишет свои блистательные романы исключительно из собачьего быта.

— Стала зоофилкой? — захлопала длиннющими ресницами зебра.

— Никаких извращений! Исключительно платоническая и взаимовыгодная любовь.

115.

Дарья встретила нас как родных:

— Суслики мои, со мной произошла сказочная метаморфоза. Я больше не хочу жить за счет каких-то творческих пигмеев. Теперь я творю в унисон с ноосферой.

В зал влетела вихрем стая оскаленных мопсов.

— Давайте, я вам их отрекомендую. Этот толстун — Тото. Эта очаровательная замухрышка — Жужу. Этот слюнявый — Хуху. Этот же важный господин — Хохо.

— Вы читаете их мысли? — африканец широко раздул ноздри.

— Неужели собаки сильны в беллетристике? — скосился джинн.

— Людям надоело читать о хомо сапиенсах. Им теперь подавай о братьях меньших.

— Никогда б не подумал, — озадачился я. — Разве четвероногие изучили науку сюжетосложения? Овладели высоким литературным стилем? Что они знают о фабуле и коде концовки?

— Ничего! Но именно за их душевные истории отваливают царские гонорары. Со следующего я в корне преображу эту бывшую школу. Прикажу застелить золотистый линолеум или дубовый паркет. Выдерну грязные люминесцентные плафоны и повешу хрустальные люстры с венецианскими цацками. Вместо окон — поп-артовские модные витражи. Стены обобью красным войлоком.

— Как в сумасшедшем доме? — опешил Горбунок.

— Последний писк Рублевской моды. У Дерипаски и Абрамовича, в период кризиса, стены такие же.

— Аф-аф! — залаял Хуху.

— Гаф-гаф! — подхватил Хохо.

— Извините, — нахмурилась беллетристка, — моим визави пришли идеи. Я их должна записать.

Свора принялась истово брехать и завывать по-шакальи, Дарья же что-то стремительно строчила в блокнотик. Платиновое паркеровское перо так и порхало.

Майор Лопатин принес нам с джинном по бутылочке ядреного пива. Зебре притаранил овса.

— Не жалеете, что посетили мою жинку?

— Пока все в тумане, — оторвался от миски Горбунок. — Согласия до сих пор нет…

— Я рад зоофилическому симбиозу, — прикрыл я уши, псы гавкали и завывали весьма мерзко. ¾ Только как они того... громко… И амбре!

— У нас не сортир, а творческая лаборатория, ¾ Ростова оскалилась. — Пожалуйста, оставьте нас одних.

116.

Мы чинно перешли в смежные покои.

— И чего мы здесь прохлаждаемся? — проворчала зебра. — Смертушка уж наточила косу!

— Погодите чуток, — взмолился майор. — Речи собак короче гулькина хрена.

— Каков же тогда гулькин хрен? — обалдел Горбунок. — Типа, Останкинской башни?

И вот г-жа Ростова нас позвала. Приветствовала с церковным оттенком:

— Братья и сестры!

— Кто, любопытно, сестра? — ощерился Горбунок. — Тут все мужики. Мачо!

— Тогда просто — братья… Вы и вообразить себе не можете, какой замечательный роман, точнее, синопсис романа, продиктовали мне псы.

Джинн повертел мизинцем в мохнатом ухе.

— И какой же?

— Сиквел «Му-Му». Герасим спасает утопшую Му-Му, срочно едет покорять тундру. Туда, куда не ступала еще нога Абрамовича. Они находят месторождение малахитов.

— Занятно, — Ваня выдул столб густейшего дыма. — Как же нам быть со свадьбой Юрка?

Дарья хотела ответить, да тут грянул мобила.

Писательница произвела умоляющий жест:

— Это главный редактор издательства «Русский Трэш», Светлана Покрышкина…Решается судьба моей собачьей эпопеи. Пожалуйста, пять минут.

Лицо Ростовой все более заливал гробовой мел.

Договорив же, она в сердцах швырнула мобильник. Тот не преминул вдребезги разлететься. Далеко отскочил серебристый аккумулятор, напомнив о батарейке биоробота.

У Даши плясали сизые губы:

— Они больше не нуждаются в моих услугах. Сказали, что сейчас, после кризиса, сама жизнь собачья. На песьем ракурсе — табу!

— Давайте, я эту Светлану Покрышкину превращу в бородавчатую жабу? — предложил сердобольный джинн.

— Лучше с помощью своего дивного сапога, подскажите как мне писать, ¾ чуть не рыдала Ростова.

Посрамленные собачки забились в угол и предсмертно дрожали.

Иван вертанулся.

Через миг поправил свой залихватский, убеленный сединами, чуб:

— Решение найдено!

117.

— Ну?! — подались мы к джинну.

Тот умело выдержал театральную паузу. Вдоволь насладился неминуемым триумфом.

— Вам надо перестать писать свои романы, а устроиться дрессировщицей собак в цирке-шапито.

— Издеваетесь?

— Будете читать собачьи мысли. Гонорары грянут чумовые. Гастроли в Монте-Карло и Рио-де-Жанейро обеспечены.

— Вообще-то, тут есть над чем подумать…

Ваня затушил бычок о каблук кирзача:

— Проблема снята... Теперь скажите, Дарья Ростова, когда вас ждать на нашу свадьбу?

— Не раньше, чем я буду взята в штат шапито.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — сокрушенно заржал Горбунок. — Столько мороки, а в результате — ноль.

— Согласитесь, — насупилась бывшая беллетристка, — вдруг я буду принята цирковой публикой не на ура, а в штыки?

Ваня заиграл желваками:

— Неужели вы сомневаетесь в моей компетенции?

Дрессировщица-стажер чуть смутилась.

— Давайте дождемся хотя бы премьеры.

— Господа, — обратился к нам майор Лопатин, — пока суд да дело, я посоветовал бы вам наведаться к Матюшкину, Ивану Ильичу.

— Опять? К масону? — попятился африканец.

— По данным разведки, в масонстве он дико разочаровался. И теперь впал в крайность иную. Стал донским казаком. Ходит с шашкой на боку, в лампасах и башлыке. Передвигается в пределах столицы исключительно на гнедой кобыле.

— Как кобылку зовут? — похотливо напрягся Горбунок.

— Почему именно к Матюшкину? — сплюнул джинн.

Майор усмехнулся:

— Вы и представить себе не можете — какой он теперь отважный. Что ему Смерть? Никого не боится… Всегда с шашкой наперевес. В лампасах с головы до ног.

118.

Позвонили Матюшкину. Отреагировал тот настороженно:

— А помните, в каком жалком виде вы меня бросили? Меня чуть не сожрали морские аспиды.

— Кто старое помянет, тому глаз вон! — прохрипел Горбунок.

— Ладно… Адрес мой помните? Прежний. Чертаново.

Приехали и подивились преображению квартиры Ивана Ильича. Вместо засушенных океанских рыб и водоема с океанскими гадами, всюду торжествовала казачья символика.

Мы будто очутились в творческой лаборатории Михаила Шолохова, автора неувядающего «Тихого Дона».

Прямо над дверью висел войсковой бунчук из конского хвоста. По стенам, в художественном беспорядке, прикреплены нагайки. Огромный портрет царя Николая Второго под иконами святых в «красном» углу. Сам Иван Ильич встретил нас с серебряной серьгой в ухе, с залихватски подкрученными усами.

Подметив мой ошалелый взгляд, Матюшкин поправил на боку инкрустированную сапфирами шашку:

— Я один у родителей, вот и сережка в ухе. Не подумай худого.

— Да я ничего… — пролепетал я. — Однако какой скачок от масонства к казачеству!

Иван Ильич потуже затянул на шее верблюжий башлык. Огромный кадык на его худой шее горестно дернулся:

— Масонство — бред! Это американская зараза поразила мою душу. Я излечился! Покопался в корнях. Нарисовал древо рода. Оказывается, я плоть от плоти донских казаков. Исходя из возраста, скорее всего, хорунжий.

Мы зорко вгляделись в форму Матюшкина. Галифе с огненно-красными лампасами. Кавалеристские сапоги с позвякивающими шпорами. Широкий дубленый ремень с двуглавым монаршим орлом. Отбрасывающие солнечные блики ордена и медали.

Джинн вздел сивые брови:

— Решительно не понимаю, зачем этот маскарад?

— Не маскарад, а кровное дело моего рода. Нашествие американских варваров превращает наши души в пустыни. Железная поступь Микки Мауса прессует мозг.

— Он умер! — заржал Горбунок.

— Кто?

— Микки Маус… В секретной лаборатории на Лубянке.

— Ан дело его живет! И мы, казаки, остановим забугорного супостата, — Матюшкин выхватил из ножен шашку и с посвистом взмахнул почему-то именно над моей головой. — Пусть даже, как в песне поется, мы все умрем, в борьбе за это.

— Каким образом? — я пригнулся.

— Дерзкий казачий налет.

— Через океан?

— Будем базироваться на братской Кубе. А оттуда на надувных плотах подать рукой. Эх, как же мы выскочим на вороных жеребцах, на каурых кобылках на вражью поганую землю!

Тут мы услышали боевое призывное ржание.

119.

— Кто это? — джинн нервно выхватил из ватника мятую пачку «Беломора».

— Это-то? Кобыла Машка.

— Кобыла? На одиннадцатом этаже?

Иван Ильич снисходительно усмехнулся:

— В столице я обязан перемещаться только в конном строю. У меня застекленная лоджия. Чудное импровизированное стойло. Все под боком.

Горбунок страшно возбудился. Раздул ноздри. Он, как истинный южанин, предпочитал мадам крупного габарита.

— Может, вашей Машке нужен племенной жеребец? Я ведь тоже не чужд казачьих кровей. Предки мои участвовали в битве при Шипке.

— Чтобы плодить полосатых ублюдков? — подмигнул Матюшкин.

Зебра оскалила желтые зубы:

— Укушу!

Иван Ильич отпрянул:

— К своей кобылке я и арабского-то жеребца не подпущу на пушечный выстрел. Сам посуди, разве можно представить казачью лошадь, раскрашенную как полосатый матрац?

Джинн с наслаждением выдул клуб дыма:

— Иван Ильич, миленький, объясните, как вы планируете сражаться с американской армией. Ведь оная вооружена сверх всяких похвал. А вы с шашками наголо…

— Набег будет внезапным и отчаянно смелым. А нагайка да казачья шашка посильнее ядерной бомбы.

— Довольно о ристалищах, — скривился я, как кабинете у дантиста. — Ты лучше скажи, бравый хорунжий, придешь ли ты на мою свадьбу?

— С матушкой Смертью?

— С ней, проклятой.

— А разве ты забыл, что я чуть ее не задушил?

— Она не злопамятна.

— Вряд ли она захочет видеть меня в качестве шафера.

С лоджии вновь донеслось призывное ржание.

Горбунок уронил слюну.

Иван Ильич скосился на серебряную луковичку часов, поправил нафикстуаренные, загнутые вверх, усики:

— Пора мне, браточки, на атаманский сбор. До метро Сокол на Машке пока доберусь. Пробки!

— Зря приходили… — я нахмурился.

— Почему же? Прямо подо мной обитает наш одноклассник. Петя Катеров. Петр Петрович. Владелец крупнейшей в Европе игрушечной фабрики. Завод то ли в Могилеве, то ли в Бобруйске. А офис здесь. Гляньте к нему. Мужик любопытный.

120.

Игрушечный магнат Катеров открыл не сразу. Где-то через час… Я бил в дверь кулаком. Джинн ногой. Зебра дубасила стальным копытом.

Наконец отпер.

— Какая роскошная зебра! Именно такого экземпляра нет среди моих игрушек.

— Петя, это я. Юрий Козлов. Козлик… Нас к тебе Матюшкин прислал.

— Потомственный казак, — поддержал меня Горбунок.

— Ты чего нас не пускал? — заиграл я желваками. — В одном классе сидели.

— О, где ты мое сладостное детство?! — Катеров всплеснул руками.

Признаться, эдакий девичий возглас диковато слышать от мужчины с пивным брюшком.

— Проходите… Смелее! Тебя, Юра, уж извини, совсем не помню.

И мы шагнули в бесконечность уходящую квартирищу. Казалось, мы попали на склад детских игрушек. Кого тут только не было? И розовый заяц с барабаном. И двугорбые верблюды, груженные пестрой восточной кладью. Терминаторы… Казаки… Жидомасоны... Вот зебр, действительно, не было.

— Матюшкин сказал, ты крупнейший в Европе игрушечный магнат? — скосился я на плюшевое, пластиковое и тряпичное раздолье.

— Наверное…

— А почему в Беларуси?

— Родовые корни оттуда.

— Случайно, не из казаков? — взбрыкнул Горбунок.

— Какая прелесть! Сегодня же отдам распоряжение сделать эскиз зебры-вещуна. Пусть выкрикивает для деток мажорные лозунги.

Джинн медитативно неспешно раскурил «Беломор»:

— Странная зацикленность на безделушках.

— А что вы хотите? Мир переполнен злобой и отчаянием. Тут еще подоспел кризис. Только игрушки вырывают нас из сатанинского круга — быт, работа, опять блеклый быт…

— Как вы управляете фабриками? — Ваня барином развалился на кожаном кресле. ¾ Дистанционно?

— Исключительно через японского робота Васисуалия. Он скупым и точным языком доводит до менеджеров мои команды… Хватит топтаться в коридоре. Пройдемте в зал.

Зал оказался под завязку набит игрушками. Мюнхгаузен и Буратино, Пеппи Длинный Чулок и Вини Пух, Бармолей и Барби…

— Васька, ко мне! ¾ крикнул Катеров.

В зал на маленьких колесиках вкатился приземистый робот. Своим внешним видом он крайне напоминал допотопный, точнее, совдеповский пылесос. Только не было шланга. Застенчиво мигала пара изумрудных глаз.

— Васисуалий, познакомься. Это мой однокашник, Юра Козлов. И его кореша, Иван и зебра.

— Очень приятно! — пронзительным девичьим голосом откликнулся робот. — Васисуалий… Можно попросту, Васька. Выполнен артелью инвалидов Хиросимы и Нагасаки.

Зебра понюхала робота, видимо, на предмет сексуального партнерства. Разочарованно чихнула.

— Петя, Петро, — хлопнул я однокашника по плечу, — а мы ведь к тебе по делу. Ты должен нам ответить либо «да», либо «нет».

— Ага! Только всегда я прошу совет у Васьки. Рассказывайте…

Глава 13.

121.

Короче, мы поведали Петру Петровичу все, без остатка.

— Что думаешь? — скосился на робота Катеров.

— Тут с кондачка не решишь, — затрещал компьютерными мозгами Васька.

— Кумекай, брат, — Петр Петрович потер толстые ручки. — А мне в вашей истории понравилась сама идея матушки Смерти. Надо непременно заказать такую игрушку.

— А как же мажорное послание детям? — обескуражено заржал Горбунок.

— Оно и будет мажорным… Пусть Смерть говорит ласково: «Смерти нет! Я кошу только маргаритки да лютики». Мол, коси, коса, пока роса. Роса — долой, а мы — домой.

— Забавно, — джинн во все легкие втянул «Беломор».

Робот же оглушительно задребезжал коммутационными реле и молвил пронзительно:

— На свадьбу, Петр Петрович, идти вам не стоит.

— Аргументируй, — облизнулся олигарх.

— Вы ведь остерегаетесь встречи с живыми людьми? Вон однокашника целый час не пускали. А тут визави с самой Смертью.

— Логично… Не обессудьте, ребята. Против воли чудо-робота я не попру.

В зал, грохоча в огромный барабан, вошел розовый заяц. Был он исполнен в рост человечий. Причем, баскетбольный.

Петр Петрович ухмыльнулся:

— А это мой второй робот. Анжела.

— Я все слышала, — прокуренным голосом произнес заяц-гигант. — На торжество вам надо идти непременно. Это позволит нащупать магистральную линию в мире игрушек.

— Да кто ты такая? — взорвался Васисуалий.

— А ты кто такой? — огрызнулся заяц и со всей дури грохнула в барабан.

— Даже не знаю, как быть… — ошалело глядел на своих питомцев Петр Петрович. — Анжеле я верю. Хотя слабали ее в Шанхайской тюрьме. Правда, по японской технологии.

Васисуалий наехал на розового зайца, боднул его в загривок:

— Жалкая и ничтожная личность! Отставной козы барабанщик…

— Идиот лупоглазый! — заяц от плеча шарахнул Васисуалия по кумполу барабанной палочкой.

— Не ссорьтесь, друзья! — взмолился Петр Петрович. — Мне нужно все обстоятельно взвесить.

И тут в залу, величественный как Командор, явился Терминатор. Отливающий сталью. С лазерной пушкой наперевес.

— Это мой третий обожаемый робот, Шварц, — отрекомендовал нам его Петр Петрович. — Новинка игрушечного бурного рынка. Умен, вооружен, крайне опасен.

— Я все слышал, — ледяным голосом произнес Шварц. — Анжела и Васисуалий, вы не правы!

Он направил лазерную пушку на розового зайца и Ваську. Вмиг разнес их в куски. Треснувший барабан гулко кувыркнулся в угол.

Джинн вскочил:

— Черт подери, что происходит?

— Ты убил их? — чуть не рыдал Петр Петрович. — Моих топ-менеджеров?

Шварц направил свою лазерную пушку прямо в живот Катерова, раскатисто ответил:

— Теперь я буду единственным топом.

— Ни хрена себе мажорное послание малюткам, — проржал Горбунок. — Делаем ноги!

— Маленько погодите, господа, — прицельно навел на нас лазерную пушку Шварц. — Пусть босс сначала подтвердит, один только я — топик.

— Разве у меня есть выбор? — пролепетал Петрович.

— Ладушки…

— Пожалуй, теперь мы пойдем, — оглядываясь на лазерную пушку, я тронулся к выходу. — Был весьма рад повидать. Все-таки двадцать лет…

— Издеваешься?

— Скатертью дорожка, — проворчал Шварц, опустив смертоносное средство.

122.

Мы брели по засыпанной прелой листвой Чертановской.

— Ваня, почему ты не превратил этого стального урода в жабу или мокрицу?

— Кодекс джинна! — Ваня достал из кармана телогрейки мятые, измызганные листочки: — Читай! Этот свод внегалактических законов посильнее кодекса самурая.

— И что там начертано? — с искренним интересом глянул я в странички.

Ваня кинул на нос надтреснутые очки:

— Пункт первый. Никогда не вступать в единоборство с пластиковыми, стальными и тряпичными игрушками. Пункт второй. Не обижать беременных женщин. Пункт третий. Не пить керосин. Пункт четвертый…

— Ну, довольно! — повел я плечами. — В твоем манускрипте нет о том, как надыбать сговорчивого однокашника.

Ваня ожесточенно раскурил беломорину:

— Кодекс говорит только о глобальных вопросах. Не вдается в детали.

— А в этих деталях — вся моя жизнь…

— Други! — по-старозаветному заржал Горбунок. — Мы совсем позабыли о моей чудной способности. А именно, видеть и рихтовать кармические столбы.

— Сдались нам эти столбы, — уныло проворчал я. — Пустое.

— Еще я обладаю весьма тонким чутьем. Уверен, нужного нам однокашника я могу определить по запаху. Он должен благоухать розами, жасмином и резедой. Хвост даю!

Джинн выпустил терпкий клуб дыма:

— В рассуждениях зебры есть рациональное зерно.

— Я стану просто ходить и принюхиваться.

— К делу! — деловито заиграл я желваками.

И зебра вдохновенно стала принюхиваться. Толстые ее бока так и ходили. Мохнатые ноздри упруго раздувались. Глаза излучали какой-то инфернальный свет.

— Чую! Он где-то рядом. Отчетливо тянет жасмином. И резедой!

И что вы думаете?

Через мгновение мы столкнулись лицом к лицу с эстрадной мега-звездой, Зоей Суковой.

123.

Она предстала в каких-то немыслимых небесно-голубых одеждах. Прав Горбунок, она источала жасмин. Страшно помолодевшая. В руках почему-то берестяное лукошко.

— Зоя, ты?!

— Я, Юрочка…

— Как же твое утверждение — истина в вине?

— Во мне произошел духовный переворот.

— А вы, собственно, откуда? — ошарашено проржал Горбунок.

— Гуляла неподалеку, в Битцевском лесопарке. Набрала целое лукошко фундука, нашла белый гриб. Кормила с ладони рыжую белку.

Джинн поцокал языком:

— В парке бродит маньяк…

— Я излучаю флюиды абсолютно счастливого человека. Мне и маньяк — родный брат.

— Раскрой тайну, — взял Зою за руку, — что же с тобой стряслось?

— Катарсис… Откровение… Сразу после той грязной пьянки на кухне. На улице я подралась с Ерофеем. А потом меня будто молнией поразило — да какого черта?! Каждую секунду теперь я переживаю щемящий восторг красоты и гармонии мира. И все пою одну и ту же песню.

— Какую же? — иезуитски сощурился я.

Зоя, широко открыв рот, запела:

— Я люблю тебя, жизнь! И, надеюсь, что это взаимно.

— Вот и отличненько! — я дико воодушевился. — С такой экзальтацией духа, уверен, ты просто с наслаждением пойдешь на свадьбу со Смертью.

— Смерти — нет!

Джинн помрачнел:

— Мы вас представим визави, тет-а-тет.

— Даже, если есть, не хочу в нее верить, — нахмурилась Зоя. — Ну, мальчики, я пойду? Рада была повидаться.

— Постой же!

— Пока…

И сногсшибательная г-жа Сукова упорхнула. Благоуханно источая жасмин.

— Может, задержать ее? — мотнул ушами Горбунок.

Джинн смачно харкнул желтой от никотина слюной:

— Она же блажная.

— Уверен? — охолонуло меня.

Африканец во всю глотку вдруг затянул:

— Я люблю тебя, жизнь! И надеюсь…

Иван топнул кирзачом:

¾ Брат, принюхивайся!

124.

Горбунок пришел в себя. Надыбал семейство поганок, надкушенное яблоко, дырявый презерватив.

Потом заорал:

— Чую… Но это не жасмин!

Тут к нам из кустов боярышника вышло зеленое и студенистое. Словом, вышагнул мой обожаемый однокашник и, по совместительству, инопланетянин — Мотя Иванкин.

— Я все видел, — сипящим шепотом произнес он.

— Что? — чихнула от ураганного зловонья зебра.

— Сцену с Суковой. Именно я готов пойти на ваше торжество. Я!

— Почему? — сощурился джинн

— До печенок опротивела планета Студень. Достала, етить ее мать! Желаю вольной, джазовой жизни.

— В студенистом виде? — округлил я очи.

— В нем! На свадьбе я спровоцирую Смерть на грандиозный скандал.

— Она тебя укокошит, — закусил я губу.

— Ага! После же кончины душа моя вселится в земного малютку.

— Вы вроде Горца? — прошептал Горбунок. — Неуничтожимы?

— Как знать…

— От злости она уничтожит всех нас, — пыхнул дымком джинн.

— Я заберу вас на Студень. Попросите там убежище. Матушка Смерть на нашу планету не заглядывает.

— Звучит заманчиво, — я призадумался.

— Жутко заманчиво, — услышали мы за спиной язвительный голос.

Оглянулись. А там в роскошном джинсовом костюме стоит матушка Смерть. Белозубая голливудская улыбочка, зазывно торчащие округлости грудей и зада, бритвенноостро отточенная коса.

— Вот не ждали… — мотнул башкой Горбунок.

— Очень кстати… — чудовищно завонял Мотя Иванкин.

— А мне как приятно! — осклабилась Смерть и занесла косу над головой инопланетного Моти.

Матушка перерубила Иванкина пополам как кочан капусты. Булькающий инопланетянин тотчас сросся. Смерть со всего плеча рубанула еще разок. Без результата… Еще и еще…

Смерть смахнула со лба горячечный пот:

— Да ты, сволочь эдакая, вроде Горца…

— О, горе мне, горе… Почему вы не властны над выходцами с моей планеты? У нас совсем не бываете.

Матушка усмехнулась:

— Запах омерзительный… Тошно!

125.

Матюша от кромешной тоски пошел бурыми пятнами. Запах от него резанул еще пронзительней:

— Я лишился своего последнего шанса. На Земле мне теперь делать уж точно нечего. Адью, робята!

Однокашник раздулся, как пузырь. Оглушительно лопнул. Исчез без следа.

Матушка с отвращением оттерла косу батистовым платком. Все лезвие — в зеленых сгустках. Откомментировала:

— Достали студенистые!

— Пусть и студенистый, да парень клевый, — хрюкнул Горбунок.

— Вот что, Юрок, — грозно скосилась на меня Смерть, — больше без фокусов. Без инопланетян. Ты думаешь, со мной все хихоньки хаханьки? Доставь на торжество нормального хомо сапиенса.

— Рад стараться…

Визитерша взвихрилась и, вслед за Мотей, всосалась в бездонное небо. Мы же, гоп-компанией, побрели по Чертановской.

Багряные листья уныло трещали под ногами. От всего пережитого дико захотелось спать.

— Ваня, — взял я напарника за локоток, — а как именно ты переживаешь свое бессмертие?

Джинн залихватски далеко сплюнул:

— Почему бессмертие? Раз я родился три или пять тысяч лет назад, значит, когда-то и коньки откину.

— А я лично — верю в бессмертие. Именно в свое, — фанатично прохрипел Горбунок. — Хотя и я когда-то родился.

— Ах, молодость, молодость… — грустно усмехнулся Иван.

— Как же мне надоела вся эта канитель, — искренне вскручинился я. — Какая-то погоня за ветром. Или в бредне вода. Тянешь — тянется, а вытащишь — пусто.

— Как я мечтаю о крутобедрой зебрихе! — перевел на кровное африканец. — Хочу трахаться вдосталь. И пусть мадам мне родит зебрят. Мал-мала-меньше…

— Каждому свое, — насупился джинн. — Мне вот даже потомство не светит. — Вдруг добавил: — Юра, может, кольнешь себя в зад? Булавкой с красной головкой. Вызовешь Альбину. Пусть она нам даст дельный совет. А не даст, так займешься с ней сексом. Я ведь не бескорыстно прошу. За Альбиной, прицепом, явится и Бругильда.

— И почему нет зебрих-ведьм? — вскручинился Горбунок. — Я не давал обряд безбрачия!

Иван сжал мою руку:

— Ну что, позовешь?

— Да у меня никак ее отрубленная голова из памяти не выходит… Трудно обожать и хотеть женщину, коя, то и дело, теряет голову. Причем, буквально.

— Поверьте, друзья, — хмыкнул Горбунок, — только такую любить и возможно.

126.

Вернулись в Перово. А там под дверью с отрядом пивных бутылок ждет Ерофей.

Завидев нас, пояснил:

— Отмычки свои, по пьяни я, увы, утратил.

— Что тебе нужно? — насупил я брови.

— Хочу извиниться за прошлый инцидент.

— Извинился и — адью.

— Так не поступают с корешами. Я хотел с тобой поговорить о Боге, о смерти…

— Вечные темы, — простонал Горбунок.

— Во-во! — обрадовался Ерофей. — К тому же, заметь, я ведь не отказываюсь идти на твою свадьбу.

Что было делать?

Ерофея впустили…

— Только не упейся, — кивнул я на его авоську с крепким пивом.

Мафусаилов молитвенно сложил на груди руки:

— Ты чего? Только поправлюсь.

Сели на кухне. Ерофей хлебнул пиво, поморщился:

— Юрочка, у тебя дома не найдется молока с аспирином?

— Сколько угодно!

— Уголь ему надо дать, — зебра мотнула ушами. — Чистит желудок.

— Как же я обожаю наших братьев меньших, — блаженно ухмыльнулся Ерофей. — Я их, как Сергей Есенин, никогда не бью по голове.

Горбунок оскалился:

— Только попробуй!

Ерофей запил аспирин жирным молоком. Спустя пятнадцать минут проглотил десяток таблеток угля. Потер свой впалый живот:

— Хорошо легло!

— Ну что, — джинн пыхнул «Беломором», — пора звать на свадьбу матушку Смерть?

— Погодите! — вскочил Ерофей. — Я только эту проклятую отраву в унитаз вылью.

— А вот это — молодец! — возликовал я.

Позвякивая в авоське стеклом бутылок, Мафусаилов проследовал к гальюну. Долго не появлялся.

— За ум взялся? — джинн почесал затылок.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло, — заржал Горбунок.

Ерофей возвратился нескоро и… вусмерть пьяный.

— Не смог! — громко икнул он. — Для меня алкоголь, как священная кровь из чаши Грааля. Вместо унитаза все принял на грудь.

Очи Мафусаилова сокрушенно блуждали.

— Бывали дни веселый! — внезапно заорал он, всплеснул руками и рухнул.

127.

После выпроваживания Ерофея Мафусаилова, мы ощутили полное изнеможение. А тут еще во всем доме вырубили электричество, из крана горячей воды — предсмертный хрип. Кризис!

На меня вдруг нашло сомнение. Хочу ли я бессмертие Горца? Или же, какое облегчение, — чик! — голова с плеч.

На следующее утро новость — пропал Горбунок. Ни записки, звукового послания на мобиле.

Вечером позвонили с Лубянки. Оказывается после визита Ерофея, отключения электричества и горячей воды, Горбунок всерьез крейзанулся. Вышел на Красную площадь и стал толкать пламенные речи о свержении законного правительства. Козырь же у него был один — мировой экономический кризис. Зебру народ не поддержал. Ситуация еще, по Ленину, не созрела. Низы еще не хотели, а верхи, пока что, могли.

Тогда Горбунок сам бросился на абордаж. Смел полицейский патруль. Горланил провокационные призывы, главным образом, о необходимости поделить богатства, нажитые Абрамовичем и Дерипаской.

Мысль о разделе всего поровну электорату пришлась по душе. Орды россиян с матерными криками ворвались на территорию Кремля.

Бунт удалось усмирить. Пришлось вызвать сотню есаула Ивана Матюшкина. Только казачьи шашки и нагайки заставили сограждан, не солоно хлебавши, разбрестись по домам.

Горбунка же, как центрового зачинщика, швырнули в подвал Лубянки. Ему, скорее всего, за подстрекательские речи грозил публичный расстрел или, в лучшем случае, лоботомия.

Прослушав по телефону возбужденную речь полковника ФСБ, джинн изрек:

— Баба с воза — кобыле легче.

Я тотчас схватил Ваню за грудки:

— Ты чего? За три копейки друга сдаешь? Вертись на кирзаче!

Ваня смутился:

— Это успеем… Предлагаю переместиться в каземат к подельнику.

— Спятил?

— Ничуть! Тюрьма прочищает мозги. Именно за решеткой Сервантес написал «Дон Кихота», а бомбист-террорист Кибальчич изобрел ракетный двигатель.

Аргументы оказались убийственными. Я с треском почесал макушку. Вдруг озадачился:

— Но кто нас там ждет? Мы же, как агнцы, невинны?

— А на что мой кирзач? Делов-то!

И Ваня рьяно на каблуке вертанулся.

Не успели мы глазом моргнуть, как счастливо оказались на нарах.

Камера словно для нас приготовлена. Две шканки, то бишь, два топчана. А в углу посапывает во сне наш горе-революционер, подрыватель основ, наш Горбатый.

128.

На следующее утро нашу троицу вызвал на допрос сам генерал Прокопенко, Семен Аркадьевич.

— Любезные други! — с внезапным радушием приветствовал с порога. Все широкое и мясистое его лицо излучало приязнь. — Я вас жду как Мессию.

Признаться, мы опешили. С какой стати? Мы могли еще предположить, что нас будут гвоздить по животу коваными сапогами, бить электрическим током. А тут — поди ты?!

— Садитесь! — генерал указал на роскошные кресла. — Должен вам сразу сказать, я полностью солидарен с лозунгами Горбунка, кои он выкрикивал с Лобного места.

— Тогда зачем сграбастали? — заржала зебра.

— Служба такая! Лозунги хороши, да ты, брат, не учел одной важной детали. Трон президента держится исключительно на казачьих шашках атамана Матюшкина. Горланить рядом с казаками — бесполезняк.

— Не учел… — смущенно вздохнул Горбунок.

— Он же был простым есаулом? — джинн пыхнул папироской.

— После вчерашнего разгона банд-формирований Горбунка пошел в гору. М-да… Личность господина Матюшкин загадочная, даже темная… Бывший масон. Как обухом по голове, головокружительная карьера. Трапезничает за одним столом с президентом. Над ними будто веют сплачивающие скрижали…

— Самодержавие, православие, народность? — перебил Горбунок.

— В точку! Лично вы, уважаемые, что о Матюшкине знаете?

— Мой однокашник, — я приосанился.

— Какая удача! — возликовал Прокопенко. — Внедритесь в его казачьи полки. Уговорите перейти на нашу сторону.

— Что-то я не догоняю, генерал, — сощурился джинн. — Насколько мне известно, Лубянка стоит на страже госинтересов.

Семен Аркадьевич резко открыл стальной сейф, достал коньяк и рюмки. Щеки его от предвкушения пошли алыми пятнами.

— Нет больше сил терпеть беспредел. Одни ведрами жрут черную икру и оттягивают топ-моделей. Другие столуются на помойке, живут с верными женами. А тут еще подгадал кризис. Высшая власть показала свою полную несостоятельность и должна уйти… Я о нынешнем президенте РФ. Так выпьем же, господа, за возрождение родного Отечества.

— Трезвенник я! — взвыл Горбунок.

Семен Аркадьевич осклабился:

— Лично для вас, революционер и горлан, у меня запасены превосходные сливки.

Махнули коньячок, похлебали (я о зебре) сливки.

— Вот что, ребята, — заиграл желваками Прокопенко, — я назначаю вас секретными агентами. Войдите в контакт с Матюшкиным. Склоните его на нашу сторону. Родина вас не забудет.

— Надеюсь, на старости лет, — приободрился Иван, — снискать какой-нибудь орден. Хоть завалящий…

— Почему завалящий? — обиделся Семен Аркадьевич. — Только Первой степени. С бриллиантами и красным бантом.

— А мне, как ключевому горлану, какой? — сощурился Горбунок.

129.

Генерал Прокопенко дал нам приказ внедриться в логово атамана Матюшкина, джинн меня тормознул.

— Рыба гниет с головы. Не так ли? Предлагаю устроить визави с самим президентом.

Горбунок ужасно струхнул. Видимо, огневой дар застрельщика революций у него иссяк начисто:

— А на подходе к президенту нас не порубают казаки? Мне не хотелось бы закончить свою славную жизнь в кремлевских покоях как на поле брани.

— Юра же однокашник самого атамана, ты чего? — подивился Иван.

И совершил магическое кружение.

Мы оказались в плотно зашторенной комнатке. За столом же, под лампой на пружинке, сидел двухметровый широкоплечий мужчина. Мы сразу опознали в нем нашего обожаемого президента. Глава бескрайней империи сам с собой играл в шахматы. На челе президента — нешуточная печаль. Видимо, он проигрывал.

— Что вам угодно? — повернул к нам свою многодумную голову. Суровые морщины разрезали лоб.

— Мы — суперагенты! — заржал Горбунок. — Призваны склонить Матюшкина перейти на сторону заговорщиков. Призваны самим ФСБ!

— Заговорщиков чего, говорящая зебра?

— Свержения трона.

Президент сам себе сделал шах, затем мат. Огорченно опрокинул черного короля на шахматное поле.

— Говорите, призваны самим ФСБ? Неужели? Опричнички хреновы…

«Зачем с ходу раскрывать все наши козыри? — ударило меня в жаркий пот. — Может, как у Горбунка, провидца кармических столбов, на это были свой резон?»

Ваня вырвал из кармана телогрейки мятую пачку «Беломора»:

— Господин президент, разрешите закурить?

— Что там у вас? «Беломор»! Угостите? Обожаю народный табак.

Джинн с президентом во все легкие задымили.

— Думаете, я не люблю нашу Родину? — спросил глава державы и стал во весь рост. Баскетбольный! Решительно отдернул штору. В окно по-родственному глянула Спасская башня.

— Генерал Прокопенко, — продолжал сдавать Лубянку Горбунок, — убежден, корень всех зол исключительно в вас.

— Какая махровая глупость?! — лицевые мышцы президента так и ходили. — Корень всех зол — в анархичности и, одновременно, в рабстве русской натуры.

— Вы — ярый русофоб? — я нахмурился.

Президент опустил стальную руку на мое плечо:

— Вы видите, во что коррумпированное правительство и обжорливая олигархия превратили страну?

— Электричества нет… — пыхнул папироской джинн.

— Горячей воды тоже… — облизнулся африканец.

— В общем, полная шняга! — я резюмировал.

— Вот именно…

130.

Президент задумался:

— Они все у меня валялись в ногах. Я — лидер самой могучей партии. Я — отец народа. Все бабки — под моей жопой. Это потом я их рассовал по олигархам.

— Чтили как Сталина! — пегим чубом мотнул Горбунок.

— Папой называли меня, стервецы… У нашего народа две полярные фазы. Либо валяются в ногах, молятся, как земному богу… А потом — бац! — вскакивают и отрывают богу башку. Однако позвольте, кроме того, что вы призваны свергнуть меня с трона, я о вас ничего не знаю.

И мы рассказали самому главному человеку в стране о договоре со Смертью, о свадьбе в пресловутом ресторане «Африка».

— Вот что, русаки, — торжественно обратился к нам президент, — на время отложите ваши дурацкие игры. Для начала спасите страну!

— Почему именно мы? — отпрянул Горбунок.

— А кто же? Всюду мафия и коррупция. Только вы кристально чисты. Я уж умалчиваю о ваших талантах, исконно русский джинн Ваня. Сейчас в России такие времена, что спасти ее может только чудодей.

Иван, как гусар, приосанился. Горбунок выкатил по-кавалергардски грудь. Я же ненароком ковырнул в ухе:

— Готов жизнью пожертвовать для спасения Отчизны.

Президент по-медвежьи обнял меня, облобызал в губы:

— Этого никогда не забуду.

— Я, как Стратегический Стратег Мироздания, — оголтело заржал Горбунок, — призываю вас всех к чувству локтя и логики. Давайте, продумаем ближайшие планы, как говорят англичане, step by step.

— Логика — это хорошо, — президент вновь сел за шахматный столик и чудовищной скоростью расставил фигурки. Сделал ход белой пешкой, е-2 – е-4. — Лично я предлагаю вот что…

Мы всем телом подались к кремлевскому вожаку.

Президент разыграл блиц-партию и одержал сам над собой блистательную победу. Затем поднял над головой черного ферзя:

— У кого деньги в стране?

— У олигархов? — джинн затушил «Беломор» о каблук.

— Верно! Почему тогда в домах нет света, горячей воды, а на улицах хаос и вопиющий разбой?

— Загадка! — ощетинила гриву зебра.

— Никакой загадки… Ларчик открывается просто. Все деньги олигархи вывели за пределы нашей страны. Их капиталы работают на экономику США и Европы.

— Гады! — разозлился я.

— И вот вам мое первое задание. Верните хотя бы сотню миллиардов баксов. И Россия, уверяю вас, тут же встанет с колен.

— Вставай, проклятьем заклейменный! — взвыл африканец, большой любитель попеть. Тем более, перед избранной публикой и, как не крути, в Кремлевских покоях.

Глава 14.

131.

Воротились в Перово и стали вспоминать всех знакомых олигархов.

— Паша Брюхатый! — заржал Горбунок. — Матерый алмазодобытчик. Он еще на скрипке Страдивари упоительно исполняет вальс собачий.

— Есть такая буква, — усмехнулся джинн. — Кстати, подаренная им легендарная скрипка где-то у нас пылится в чулане. Надо бы ее сбыть на аукционе Сотбис.

— Я бы играл, — смутился Горбунок. — Рук нет!

— Дальше? — насупился я.

— Магнат Егор Мамонт-Раздольный, — напомнил Иван. — Он перестал швырять деньги в камин и ударился в махровую благотворительность.

— Значит, все бабки и так остаются в России? — озадачилась зебра.

— А вдруг он помогает только голодающим неграм? Где-нибудь в Мозамбике?

— Резонно… Кто там еще?

— Игрушечный нувориш Катеров, Петр Петрович. Заводы у него в Беларуси. Значит, бабки он выводит, подлец.

— Мы же с белорусами братья? Ты чего? — подивился Иван. — Тут надо надыбать истинного супостата!

— Постойте, — взвыл Горбунок, — а как же Михаил Потапенко? Вот уж где большущая рыба! Обрадовался даже взрыву на собственной яхте.

Мы кинулись к интернету. Информация о Михаиле Потапенко оказалась закрытой.

— Тогда давайте посмотрим о Паше Брюхатом, — предложил я.

В мировой паутине сведения о Павле были, хотя и скудные, зато достаточные.

— Обитает в пальмовом бунгало на Кубе, — читал с монитора хронику джинн. — Удит на спиннинг рыбу-меч. Ведет размеренный образ жизни со своей законной супругой Елизаветой Васильевной. Сошелся на короткой ноге с самим Фиделем Кастро.

— Одним выстрелом — два зайца! — заржал Горбунок. — И Отчизну спасем и на свадьбу со Смертью притащим.

— Значит, на Кубу? — крепко задумался джинн. — Как мы заставим его переводить денежки не Нью-Йорк, а в Москву?

— Накрути кирзачом, — предложил Горбунок.

— Это-то можно… Только результаты накрутки, увы, недолговечны. Нам же его надо окучить раз и навсегда. Намертво!

— Поговорю с однокашником по душам, — обнял я Ваню за плечи. — Мы же сидели с ним за одной партой.

— Золотые слова! Вместе все разопьем кальвадос, — размечтался Горбунок.

Джинн приподнял сивые брови:

— С какой это поры ты, Горбатый, стал пьющим?

— Это я так… Для красоты слога… — смутилась зебра. — А вот напарница по сексу мне очень бы не помешала. Ведь я обитаю, как сыч в дупле, без половой жизни.

132.

На Кубе, несмотря на конец октября, было томительно жарко. А сколько шокирующей экзотики?! Вспархивающие из океанских камышей розовые фламинго. Стервятники, будто голубки, на телеграфных столбах. И повсюду — кактусы, прущие, как российский чертополох. Там и сям раздавалось мелодичное бренчание гавайских гитар.

И вдруг сквозь гитарные переборы мы услышали рыдание скрипки Страдивари. А рыдала она «Собачий вальс». Издавала вопиюще контрапункты.

Джинн умудрено пыхнул «Беломором»:

— Это сам Паша Брюхатый!

— Как же я соскучился по его виртуозной игре, — простонал Горбунок.

Рваная, синкопированная музыка привела нас к скромному бунгало. Хотели постучать, ан стучать некуда. Сплошь пальмовые листья.

Мы дерзко откинули тростниковый полог.

На Паше были надеты только плавки. Компактный, с мускулистыми и мохнатыми ногами. С плоской и волосатой грудью. Он водил смычком и ронял слезы на грудь, на гриф, на корпус скрипки. Супруга его, Елизавета Васильевна, замотанная в простыню, роняла слезы только на себя, скрипки у нее в руках не оказалось.

Паша нисколько не удивился нашему приходу:

— Опять пришли звать на свою дикую свадьбу?

— Никуда не пойдем! — отбросила с себя простыню Елизавета Васильевна, она предстала пред нами абсолютно голой. Помнится, когда-то она дико обиделась на папарацци, застукавших ее на брачном ложе, а тут, блин, никакого стеснения.

Олигарх внимательно обозрел выдающиеся формы супруги:

— Вы уж не обессудьте, друзья, на Кубе моя пассия всегда топлес.

— Пусть хоть панталоны натянет, — проворчал джинн. — Она же не думает, что мы сплошь кастраты?

— Али бабу не видели? — Лиза звонко хлопнула себя по заду ладонью.

— Мы прибыли по весьма важному поводу, — перевел я разговор в конструктивное русло. — Дело вовсе не во мне, не в матушке Смерти, а в спасении нашей Родины. Нас сам президент РФ ангажировал.

— Оч-чень занятно! — Елизавета Васильевна набросила на свои плечи пристойный халат из старомодного плюша. — Продолжайте…

— Дело о бегстве из страны капиталов… — лукаво подмигнул джинн.

Паша предвкушающе потер руки:

— Предлагаю обстоятельный, экономико-детализированный разговор перенести на мой катер. При свежем бризе дивно клюет рыба-меч. А когда ловишь гигантов, отменно думается о спасении родины. Тем более, если в запасе есть виски, шнапс, кальвадос.

133.

На катере «Бесстрашный» мы бодренько выскочили в распахнутую ширь золотисто-лилового моря. Из воды, резвясь, выпрыгивали крылатые рыбки. В ноздри бил медицинский запах йода. Настроение установилось мажорное.

— Кого ловить-то будем? — заржал Горбунок.

— Павел же говорил… Рыбу-меч! — сощурила левый глаз Елизавета Васильевна.

— Знаете ее вес? — усмехнулся Брюхатый. — Не меньше тысячи фунтов. То есть, под пятьсот кило. Главное, чтобы она поганым мечом не проткнула наш катер. Он уже и так весь в заплатках.

Джинн с истинным наслаждением сплюнул за борт:

— Как Тришкин кафтан?

— И сдалась нам именно такая огроменная рыба? — взметнул я брови. — Можно было бы удить кого-нибудь помельче. Пескарей, например, или красноперую плотву.

— Плотва и пескари — пресноводная мелюзга, — с усмешкой превосходства взглянул на меня олигарх. — А тут, батенька, океанский простор.

Мы миновали выход из подковы бухты. Паша брезентовыми ремнями пристегнул к себе спиннинг, вставил его в гнездо на палубе. Нанизал на крючок шмат макрели, далеко закинул.

— А почему именно меч-рыбу? — алмазодобытчик все разматывал и разматывал леску. — Потому, что именно в единоборстве с крупным противником рождаются крупные мысли.

Удилище согнулось вдруг пополам.

— Паша, клюет! Подсекай! — кликушески взвизгнула Лиза.

— А я, по-твоему, что делаю? — оскалился олигарх. — Я только дам ей как можно глубже заглотнуть наживку. Теперь наш крючок у нее в кишках.

Рыба рванула в сторону и косо вниз.

— Следуй за ней, — приказал супруге г-н Брюхатый.

Елизавета Васильевна, расправив слегка обгоревшие плечи, стояла за штурвалом.

Катушка спиннинга все крутилась и крутилась, хотя Паша ее поставил на тормоз. Леска натянута скрипичной струной. Немного позванивала. Мне в этом позванивании отчетливо слышались отзвуки «Собачьего вальса».

— Какой соперник! — Брюхатый, что было сил, держал удилище. На ладонях у него вздулись кровавые волдыри. — Как это дьявольское сопротивление прочищает мозги! Ты справляешься, Юра, почему я финансовые потоки не поверну в Россию?

— Не только ты, все магнаты?

Внезапно леска ослабилась и сложилась на поверхности воды замысловатыми кругами.

Паша с бешеной скоростью стал крутить катушку в обратную сторону.

— Вверх пошла! — восторженно блеснул он глазами. — Сейчас мы ее, матушку, умотаем… Потом багром по хребту и петля на шею.

Океанская вода вспенилась, сначала из нее показался огромный меч, а потом и сама иссиня-черная рыбина.

Всплыла и тут же подло ринулась в глубину.

Павел с устрашающей скоростью разматывал снасть.

— Видал громадину?! — подмигнул мне. — Вот такова и российская бюрократия. Только ее подцепишь, сразу все тянет к себе, в глубину. Эх, их бы всех, подлецов, отправить куда-нибудь на Марс. Или куда-нибудь подальше еще. Были б связи…

— Мотя Иванкин, — прошептал Горбунок.

— Какой еще Мотя?

— Юрин однокашник. И, по совместительству, инопланетянин.

134.

Паша Брюхатый, как сумасшедший, крутил спиннинг.

И тут рыба-меч выскочила на поверхность. Блеснула серебристым брюхом. И, мощно поводя хвостом, на огромной скорости ринулась прямо на нас.

— На абордаж, падла, берет! — заорал олигарх.

— Святые угодники! — мясистое лицо Елизаветы Васильевны залил гибельный мел.

Рыба-меч уж совсем рядом... На меч ее страшно даже глядеть. И тут наш катер конвульсивно мотнуло. Раздался треск. Мы все опрокинулись на палубу. Рухнул и г-н Брюхатый, со спиннингом в загорелых руках.

— Прошибла-таки… — прошептал Пашутка.

Катер же стал томительно медленно опускаться в водянистую бездну океана. Причем, по-рачьи, т.е. кормой вперед.

— Мы обречены! — панически взвыл Горбунок.

— Ну так нет же… — Елизавета Васильевна, молодая и красивая, правда слегка полноватая для своих юных лет (зарядка и овощная диета это могут поправить), так вот, Лизанька метнулась к рундукам, а появилась с автоматом «Калашникова» наперевес.

— Умри, бесноватая! — басисто произнесла она и весь рожок автомата всадила в загривок морской гадины.

Не сразу, но движение вперед кормой прекратилось.

Джинн яростно закурил «Беломор»:

— Все-таки дедушка Калашников — гений!

— Плевать на дедушку! — взревел Паша. Он кинулся к люку в машинное отделение: — Сейчас важно понять, не сокрушил ли меч наш движок.

Павел нырнул и выскочил из люка, как черт из табакерки. Чумазый и возбужденный. Озорной!

— Немного треснул приводной ремень. Дотянем на малых оборотах.

Двигатель мерно урчал. Мы шли самым тихим ходом. И тут за нами повсюду появились зловещие треугольники акульих плавников.

— Почуяли кровь! — ощерился Паша. — Какой экземпляр пропадет…

Слова однокашника оказались вещими. Пока тащились к Гаване, вода вокруг просто кипела, стала насыщенно бурой. То там, то сям, жизнеутверждающе мелькали акульи плавники.

Когда мы вошли в порт (почти вертикально!), то в катер «Бесстрашный», вместо трехсотпудовой рыбины, оказался воткнут только жалкий остов. Эдак, кило на сорок. Ну, сорок пять. Не больше.

— Вот видишь, — огорченно заметил г-н Брюхатый, — даже, если подцепить главных коррупционеров в Кремле, набегут мелкие шакалы из провинции и разорвут в куски бюджетное мясо.

— Оптом их надо окучивать, оптом! — заржал Горбунок. — Я стану проводить гуртовые сеансы излечения от коррупции. Типа, Толяна Кашпировского. Даже, чай, круче.

135.

Предложение Горбунка нам приглянулось. Но до Москвы еще нужно добраться, дожить. К тому же, терзал сердце вопрос. Как в одном зале, скажем, Кремлевском, собрать всех отмороженных коррупционеров? Чем их туда заманить?

— Ты знаешь, — приобнял меня за плечи Паша Брюхатый, — деньги на родину я обязательно перенаправлю. Только прижмите к ногтю мздоимцев. Не хочу свое отдавать пиявкам.

— Будем действовать решительно и резко! — приосанился Горбунок.

Паша задумался:

— До гуртового окучивания алчной бюрократии, мы можете попытать счастье здесь и сейчас.

— То есть? — джинн пыхнул гаваной. От «Беломора» на острове Свободы он отказался.

— Здесь, Юрик, находится наш одноклассник, Жорж Сергачев.

— Махровый бандит? — Иван длинно сплюнул.

— И что, он богат? — проржал Горбунок.

— Не то слово! Под ним — добрая дюжина олигархов. Теперь он ударился в религию. Снимает на Кубе художественный фильм «Прибытие Бога». Думаю, вполне готов к разговору. Мозги у него на сейчас заточены на филантропию.

— Встретиться-то можно… — насупился я. — Мы к нему уже подкатывали с просьбой стать шафером на свадьбе с матушкой Смертью. Получили отлуп. Захочет ли он с нами общаться далее?

— А вы ему сделайте роскошный подарок, — Елизавета Васильевна столовым ножом соскабливала остатки мяса с исполинского остова меченосца. — Презентуйте ему этот скелет.

Зебра выпятила нижнюю губу:

— Да с таким даром он нас спустит с порога.

Елизавета Васильевна поправила торчащие груди:

— Ошибаетесь… Насколько нам с Пашей известно, он снимает фильм об Апокалипсисе. Значит, скелет гиганта, окажется кстати.

— Тем более, Жорж здесь под боком, — джинн перочинным ножиком отсек кончик сигары, блаженно затянулся. — Как нам его отыскать?

— Ничего нет проще, — г-н Брюхатый величаво сел в соломенное кресло, плеснул себе виски, добавил из сифона газировки, полюбовался на мечущиеся в истерике пузырьки. — Рядом с российским посольством он выстроил макет православной церкви в натуральную величину. Там, конечно, шляется толпа праздных кубинцев.

— Не промахнетесь! — оскалилась Лиза. Повернулась к мужу: — Дорогой, плесни-ка и мне.

— Ты же недавно зареклась от виски? — взметнул Паша бровь.

— Глоточек не помешает… И вот что, друзья… Пригласите Жорика от нашего имени на рыбалку. Катер «Бесстрашный» мы подлатаем в момент.

136.

Наводка оказалась филигранно точной. Жору Сергачева мы застали возле макета огромного храма. По-барски он восседал в брезентовом кресле. Обрадовался нам как родным. Вскочил, схватил меня за руки:

— Юрочка, дорогой, удалось подыскать шафера?

— Увы, мне, увы…

Жорик увидел огромный скелет рыбы. Его, обливаясь потом, на тачке подтащил Горбунок.

— Что за хрень?

— Меченосец! — пыхнул гаваной джинн. — Объели акулы.

— Ловили вместе с Пашей Брюхатым, — заржал Горбунок. — Он утверждает, что вы будете несказанно рады такому презенту.

— На кой мне ляд?

— Для фильма об Апокалипсисе.

— Может быть… — задумался Жорж. — А что если, этот остов будет выброшен к паперти церкви после термоядерного взрыва. Броская деталь! Спасибо Павлушке… Выходит, не зря я его оставил в живых.

— Мы к тебе, Жорик, по делу, — в панике сглотнул я. — Сам президент РФ дал нам мега-задание.

— Во как!

— Попросил поспособствовать возвращению на Родину сбежавших капиталов. Ведь из-за них сучий кризис.

— Какой там кризис?! — зловеще расхохотался просветленный бандюган. — Грядет Апокалипсис. Конец мира! Расплата за человечьи грехи. Что жалкие денежные фантики-фантомы?

— Жорж, при всем к вам уважении, — полемически заржала зебра, — нельзя переводить дискуссию из экономической плоскости в плоскость метафизики. В логике это называется подменой тезиса.

Г-н Сергачев тряхнул головой:

— Не согласен! Именно об очищении всего мира Апокалипсисом я и снимаю свой фильм. А до метафизики и плоскостей мне дела нету.

Жорик махнул рукой. К нему подкатили золотую колесницу.

Сергачев подозвал костюмера, напялил попугаистый хитон. Сел в повозку:

— Вот, снимаюсь в особенной роли…

— А почему именно колесница? — сощурился Ваня. — Это что-то из древнеримской истории?

— Это не простая колесница, а огненная. В ней прибывает на Землю, а потом триумфально вкатывается в церковь, причем через стену, сам Господь Бог.

— Иди ты?! — попятился Горбунок.

— И знаете, кого я, как главный режиссер и генпродюсер, назначил на роль Бога?

— Кого же?

— Себя…

— Ты же — матерый бандит? Руки в крови по локоть?

Сергачев загрустил:

— Все в прошлом… А теперь я десять раз на день молюсь. Стал чист, аки ангел. Поэтому, кому как не мне, проламывать стены храма в огненной колеснице?

137.

Жорик обвел нас суровым взглядом:

— Впрочем, я заболтался…

Хлопнул в ладоши. К нему тут же подлетела молоденькая ассистентка с мегафоном.

— Работаем! — начальственно прохрипел г-н Сергачев.

— Всем приготовиться! — благим матом закричала молодуха. Я заметил, что от природы она была наделена на редкость стервозным лицом. — Эпизод въезда огненной колесницы в храм. Дубль первый!

Ой, что тут началось… В церковь набежала орда богомольцев. Кран с оператором взметнулся под облака. По рельсам стремительно накатили шесть камер.

Щелкнула электронная хлопушка. И Жорик в своей комфортабельной коляске вкатился в собор. Сквозь бутафорскую картонную стену. Это, как мне объяснили, для вящей убедительности потом все это подправят виртуальные аниматоры.

Жорик вздыбил на богомольную массовку кустистые брови:

— Молитесь?! Мне молитесь?!

Огненная колесница Жоры во все стороны разбрасывала фосфорические искры. Что-то в этой картине было от венецианского карнавала. Или испанской фиесты.

— Молимся, батюшка! — взвыли грешники.

Жорж продолжал неистовствовать:

— Денег, наверное, засранцы, просите? Злата-серебра?!

— Окромя денег ничего и не нужно.

— Не этому вы должны молиться.

— А чему? — выкрикнул старичонка с лиловым чирьем на носу.

Сергачев снисходительно усмехнулся:

— Молитесь о том, чтобы я послал вам ясность в едином вопросе — как уменьшить количество зла и увеличить добро.

— Не понимаю! — чуть не упала в обморок от умственного перевозбуждения сухощавая тетка.

— Не думайте, а просто просите об этом… По вере воздастся. И помните, грядет Апокалипсис. Прямо на днях. И лично я буду отбирать овец с золотым руном от всякой зловонной швали.

Взыскующие небесного града рухнули на колени. Исступленно молились.

Жорж обвел паству толерантным взором, чеканно хлопнул в ладоши:

— Стоп! Снято!

— Как? — выехал к нам из храма на колеснице экс-бандюган.

Джинн искушенно пососал гавану:

— Немного лобово… Топорно…

— Полагаешь?

— А, по-моему, клево! — заржал африканец. — Позвольте полюбопытствовать, огненная коляска у вас на электромоторе?

— Японский движок. Из токийского института нанотехнологий.

— То-то, гляжу, она перемещается столь бесшумно.

— На какой стадии съемка? — ловко ушел я от оценки фильма, который вызвал у меня почему-то омерзение.

— Сняли три четверти. Остался сам Апокалипсис. Так сказать, гибель Помпеи.

— Гаваны, — поправила зебра.

138.

— Ты прав, Горбатый, — усмехнулся Сергачев. — Гибель Гаваны… Точнее, тотальный Апокалипсис. Надо только не позабыть задействовать остов вашей рыбины.

В голосе Жоржа еще звучали величавые нотки. Эдакий Зевс-громовержец.

— А от меня, что хотели? Ведь не только глянуть на сцену прибытия Вседержителя? Ах, да! Президент РФ попросил поспособствовать возвращению на родину сбежавших капиталов…

Горбунок перещелкнул копытцами:

— Именно так!

— В шаферы, значит, меня не зовете?

— Это дело десятое, — приосанился я. — Как истинный патриот, я жертвую личным благом.

— Благородно! Однако… финансовые реки перенаправить я не могу.

Джинн сплюнул:

— Объяснитесь…

— Так у олигархов в забугорье я откусываю по кусману, а на родине все расхватает шантрапа.

— А если мы совладаем с шайкой мздоимцев? — заржал Горбунок. — Лично я на массовом сеансе подкорректирую их карму?

— Вот тогда и приходите. Вот тогда поговорим… — цитатой из Высоцкого отделался бандит.

Жорик хлопнул в ладоши. К нему сайгаком подскочила стервозная ассистентка. Заорала в мегафон:

— Въезд огненной колесницы в храм. Дубль два.

Жорик вырвал из ее нежных рук матюгальник:

— Уберите из массовки старика с фурункулом. Он вне формата. Нагнать румяных детей.

Клацнула хлопушка.

Уркаган опять покатил в бутафорский храм. Японская колесница извергала при столкновении с картоном фосфорические искры.

Мы же, понурясь, поплелись по кривой грязной улочке.

Я погладил Горбунка по холке:

— А совладаешь ли ты, милок, со всеми коррупционерами?

— Главное, обеспечьте поголовную явку.

Джинн пыхнул сигарой:

— Надо настропалить атамана Матюшкина.

— О, как я грежу о крутобедрой зебрихе! — взвыл Горбунок. — У меня уже томление во всех членах.

— Россия гибнет, а ты с какими-то членами, — одернул я зебру. — Как-нибудь сдержись, возьми себя в руки.

— Да нет у меня рук-то, нет!

— Извини…

— Выходит — в Москву? — джинн затоптал бычок гаваны.

— К президенту РФ на консультацию, — прощально глянул я на пролетающую над нами стаю фламинго.

— В зале должен быть полный аншлаг! — сурово прошептал африканец. — Иначе я выхожу из игры.

139.

Прибыли к президенту РФ. Поведали о результатах вояжа в Гавану. Козырный человек страны глубоко задумался.

— Чтобы собрать всех мздоимцев не нужны ни шашки, ни нагайки… А вот прежние масонские связи атамана Матюшкина, ой, как понадобятся.

— Каким образом? — ошалело заржал Горбунок.

Президент нажал на столе красную кнопку:

— Сейчас он вам сам все расскажет.

И тут же, позвякивая серебряными шпорами, в комнату ворвался Иван Матюшкин. Червленая шашка на боку. Пышные аксельбанты. И вся молодецкая грудь сплошь в железных крестах.

— А! Однокашничек! Джинн! Горбунок! — ликующе вскрикнул он. — Неужели опять зазываете на свою свадьбу?

— Не до свадеб, — угрюмо свел я брови. — Дело идет о спасении Отечества!

— Вот оно что… — атаман залихватски щелкнул каблуками. — Господин президент, какие будут указания?

Президент ему все втолковал.

— Это можно, — посуровел Матюшкин. — Все коррупционеры объединены в таинственный орден. И собрать их можно только на очередной шабаш.

— Каким образом? — президент постучал ногтем по малахитовому чернильному прибору.

— Зазвать их на встречу с тремя их негласными вождями.

— Кто такие? — в голосе президента зазвучал металл.

— Для вас они, гм-гм, как родные.

— То есть?

— Перечисляю в порядке убывания возраста. Рок-мега-звезды — Маня Пугач, Филя Кроликов, Дима Баклан.

— Так я же их недавно награждал орденами заслуги перед Отечеством 3-й степени?!

— То-то и оно… А ведь, сукины дети, центровые масоны.

Горбунок передернул ушами:

— Я выступлю сразу после них? Меня же засвистают? Я не мега… Ни, тем более, супер…

Матюшкин поправил на молодецкой груди железные кресты:

— После рекомендации магистральных масонов вас будут слушать в гробовой тишине. И, в качестве совета, поправляйте карму как-нибудь поосторожней. Без грубых слов, а то ведь шарахнутся.

— Я не хам… — набычился обидчивый африканец.

— Молодца! — засмеялся президент. — Ведь сам я крайне слежу за своей речью. Можно сказать — лысый. Это обидно… А можно — бритый. Это уважительно и политкорректно.

— Вербальные нюансы, — сощурилась зебра. — Хорошо, я перед выступлением почитаю словарь Владимира Даля.

— Концерт назначим завтра на вечер, — громозвучным голосом произнес президент. — Предлагаю всем хорошенько выспаться. Чтобы уж наверняка поразить коррупционную гидру.

140.

Концерт удался.

Сначала по настилу сцены молодым козлом скакал Дима Баклан. На Дмитрии были только в плавки, тело его натерто золотой краской. Затем в наряде под Элвиса Пресли вырвался на подиум агроменный Филя Кроликов и прокричал убойную песню о безответной любви. А уж на закуску, в виде лакомства, бабочкой махаоном выпорхнула восьмидесятилетняя Маня Пугач. С хрипатым надрывом пропела о горькой женской судьбе. В финале же композиции, так сказать, в ее знаковой коде, стащила с себя панталоны и показала публике жопу.

Фурор полный! Пипл хавал. Он знал: Маня Пугач демонстрирует свою легендарную корму далеко не всегда. Только на звездном взлете креативного духа.

Маня же и предложила, в виде антракта, выслушать целебный спич Горбунка.

Публика, разгоряченная гениальными песнями, приняла говорящую зебру авансом «на ура».

Горбунок вышел на сцену в черном смокинге, в бабочке и котелке. Он решил, что именно в таком цивилизованном виде он скорее достанет до сердца зарвавшихся коррупционеров.

— Братья и сестры! — начал он медитативным басом. — Вероломно, без всякого предупреждения, мировой кризис шарахнул по стране осин и берез.

— Я лично потерял пять миллиардов евро! — фальцетом выкрикнул с галерки какой-то нувориш.

— Будут еще горше потери, — продолжил Горбунок. — Будьте мужественны. Все только начинается…

— Как?! — взвизгнула с первого ряда дама бальзаковского возраста, жемчуга, как чешуя, покрывали ее декольте.

— А так! — подмигнул Горбунок. — На хаос и разброд можно остановить. Спасение находится именно в вас.

— Бредишь, полосатый! — густо откашлялся старик с пушкинскими бакенбардами.

— Увидите… — усмехнулся Горбунок. — Сейчас я совершу ритуальное верчение и увижу ваш коллективный кармический столб.

— И что с того? — девица с лошадиной челюстью свела кустистые брови.

— Подрихтую его.

— Вертись, Горбатый! — заорали вокруг. — А потом хотим продолжения концерта. Даешь Маню Пугач! Филю Кроликова! Диму Баклана!

— Секундочку… — сосредоточился Горбунок.

— Хоть бы вышло, — шепнул мне в ухо президент. Мы всей своей великосветской компанией сидели в глубоко законспирированной ложе. — Одна надежда на зебру.

Глава 15.

141.

И вещий Горбунок резко крутнулся. Очи его наполнились инфернальным огнем. Ноздри раздулись.

— Я чувствую, в зале отчетливо запахло деньгами, — принялся вещать он замогильным голосом. — Отвратный запах… И носители его — вы! Кармический столб весь в трупных пятнах. Спокойствие! Правлю.

— А надо ли? — взвыл пустоглазый старик в бабочке от Диора.

Горбунок принялся шептать на своем психоделическом наречье.

Дама в бриллиантах внезапно выблевала. Дедушка в бабочке от Диора тяпнул вставными клыками свою соседку за плечо. Кто-то из маститых чиновников обильно обкакался. Кто-то невзначай обмочился. Появились заики, трясуны головой и прочими частями материального тела.

— Мать честная! — гибельно побледнел президент.

Джинн не вытерпел, прямо в ложе Кремлевского Дворца, закурил «Беломор»:

— Я могу объяснить…

— Ну? — схватила его за грудки вертикаль.

— Мздоимство и чиновничья подлость плавно перетекли в физиологические расстройства.

— Что дальше? — прохрипел я.

— Не знаю, — Иван зажал нос. — Однако, амбре еще то.

Президент сокрушенно развел руками:

— Никогда еще мои бюрократы не производили столько фекалий!

Не только мы были обескуражены происходящим. Горбунку, творцу этого грандиозного действа, было, чай, не легче. Тем более, кто-то из публики швырнул в него куском дерьма. А Маня Пугач, выбежав на сцену, выблевала зачем-то прямо на его невинную (слегка горбатую и полосатую) спину.

Горбунок бросал на нашу тайную ложу тоскливые взгляды.

— Надо что-то делать, — скрипнул зубами Иван. — Давай-ка, я вызову инопланетянина Мотю Иванкина. Пусть он заберет всю эту бюрократическую срань на планету Студень.

Ваня встал, затоптал бычок, лихо произвел верчение на левом каблуке кирзача.

И сразу же рядом с нами зачавкало что-то зеленое и пахучее.

— Зачем позвали? — уныло глянул на нас Мотя Иванкин.

Джинн указал ему на зловонный аншлаг.

— Телепортируй эту публику на дивную планету Студень.

— Зачем?

— Как это зачем?! — заиграл желваками президент. — От этого алчного мудачья Россия гибнет.

— Ладно, — оскалил Мотя зеленые зубы. — Отчего же не помочь своей второй родине?

Сложился в плотный шар, сжался еще, еще… Потом завис над залом и… взорвался. Прицельно окропив зеленым студнем всех мздоимцев.

И вся эта разносортная и засранная публика тотчас исчезла.

— Какое чарующее блаженство! — глубоко вздохнул президент.

— Амбре еще то… — упрямо повторил Иван.

142.

К нам приспел облеванный Горбунок, с куском дерьма прилипшим к пегому чубу.

— Баста! Больше не буду проводить сеансы коррекции коррупционеров. Не отмоешься…

— Ничего, — жизнерадостно усмехнулась вертикаль. — Отправляйся-ка ты, братишка, в Сандуновскую баню. К молоденьким массажисткам. А я, меж тем, наберу новых чиновников. Без пушка, так сказать, на свином рыльце.

Президент сдержал слово. Набрал сказочную команду. Она просто светилась от святости. Казалось, это белокрылые ангелы спустились с небес.

Русская экономика еще пару дней находилась в столбняке, в чудо никто не верил, потом же пошел решительный взлет.

Первым нам позвонил с острова Свободы олигарх Паша Брюхатый:

— Что на Родине деется, а? Я срочно поворачиваю финансовые потоки.

За ним объявился магнат Катеров, Петр Петрович:

— Перевожу игрушечные заводы из Белоруссии в Россию. Теперь, похоже, именно здесь Клондайк.

Потом нарисовался вор в законе, катающийся на Кубе в огненной колеснице. От возбуждения орал в трубку:

— Вы натворили? Каково! Я всех миллиардеров настропалю перекидывать башли в Москоу.

И Россия встала с колен…

Школьные учителя и врачи стали заколачивать чумовые бабки. Продуктовые магазины ломились от яств — лангусты, черная икра, докторская колбаса без добавления салфеток… Бутики наполнились элитной китайской одеждой. На каждом углу под облака уходили могучие строительные краны. Москва росла как город из арабской сказки. Армия счастливых таджиков, не покладая рук, трудилась день и ночь. Срочно к Марсу отправилась ракета с сотней космических туристов на борту. Америке же оставалось только зло хрюкать от зависти. Японские богачи гуртом делали себе харакири. Китайский генсек разбил свою китайскую башку о великую китайскую стену.

— Ну, ребятки! Ну, молодца! — иноходью бегал по своему янтарному кабинету президент РФ. — Вот что обыкновенная зебра натворить может.

— Благодарите Мотю Иванкина, — проржал Горбунок. — Инопланетянина.

— Самоуничижение паче гордости, — вертикаль крепко обняла отмытое и наодеколоненное в Сандуновских банях полосатое тело Горбунка. — Давай взглянем на факты. Все закрутилось именно с твоего сеанса. Стало очевидно, коррупционеры и фекалии — одно и то же.

— А давайте споем? — предложил джинн. — Что-нибудь патриотическое?

Президент изумленно скосился на Ваню:

— Время для песен еще не приспело… Сейчас я должен представить Горбунка к звезде Героя РФ. Жаль только носить ему ее будет не на чем.

— Как это не на чем? А как же мой смокинг, бабочка и котелок?

143.

Зря мы торжествовали победу. Мудра африканская пословица: «Не дразни крокодила, пока тот не переправился через реку». Желторотые чиновники сразу не расчухали, что можно слямзить, за что взять обильную мзду… Цунами хищений накрыло все пространство РФ. От Калининграда до Владивостока. И обратно.

Нувориши, русские и забугорные, тут же просекли ветхозаветное, сугубо российское статус-кво. Денежные потоки вмиг пресеклись. Отчизна стала погружаться в пучину хаоса и разрухи.

Первыми с работы погнали узбеков с таджиками. Некоторых даже для острастки изрядно поколотили. Отдубасили заодно Санта-Клауса и эльфов, выходящих с какой-то преждевременной новогодней вечеринки. Цены в магазинах взметнулись втрое. Стоимость услуг ЖКХ взвилась в небеса. Лица россиян стали злыми от безнадеги… Желтая пресса, захлебываясь от восторга, сообщала о суицидниках вышагнувших из высоток.

Вертикаль сокрушенно развела руки:

— Ребятушки, что делать-то будем?

— Давайте ангажируем Мотю Иванкина! — заржал Горбунок. — Пусть он и этих засранцев заберет на свой Студень.

— И навербовать свежеиспеченных? — сощурился президент. — Вроде байки про белого бычка? Да? На колу висело мочало, начинай сказочку сначала?

Джинн сосредоточенно пыхнул «Беломором»:

— Я, конечно, могу покрутиться на кирзаче. Подправить мозги этих алчных холуев. Однако предупреждаю, результаты окажутся недолговечными.

— Значит так! — брякнув серебряными шпорами, вышагнул на авансцену Иван Матюшкин. — Предлагаю со всеми мздоимцами разобраться народным, казачьим способом.

— На дыбу? — помертвел Горбунок. — Живьем в кипяток?

— Православие. Самодержавие. Народность, — атаман скрипнул коренными зубами. — К каждому мудозвону из администрации президента, к каждому члену правительства, к каждому парламентарию я приставлю казака с шашкой наголо.

— Зачем?

— Пусть он, супостат, при казаке просит Всевышнего избавить его от греха сребролюбия.

— Если откажется? — сглотнул я.

— При виде шашки? Не смешите!

— А если и молиться будут, но и воровать продолжат? Знаю я этих заправских лицемеров, — горько вздохнул президент. — Слова их легче куриного пуха.

— Тогда публично сечь их на Красной площади. Нагайкой. С посвистом. До кровавых рубцов.

— Где именно на площади? — заржал Горбунок.

— На Лобном месте. Оно в России-матушке — самое козырное. Сорвал портки и — вперед!

144.

Сказано — сделано. К каждому коррупционеру был приставлен казак с шашкой наголо. Он четко фиксировал число и угол молитвенных поклонов, частоту падений на колени, ярость и неподдельность исповеди.

И всякий вечер дозорные передавали срочные реляции в администрацию президента.

Мало и с глумливым лицом молился, не тот угол наклонов, не добрал падений на колени — кувырком на Лобное место.

А в воскресенье секли подлецов.

Публики собиралось великое множество. Типа, как на концерт Маньки Пугач, Мити Баклана и Фили Кроликова. По душе пришлась народу вековечная забава. Когда с министра стаскивают портки — это такое зрелище! Внушает надежды! По сердцу елей…

И, примечательно, религия сразу всю страну взяла в оборот. Молитвенный шепот по утрам и вечерам теперь слышался изо всех окон. Телевизионное начальство вместо рекламы прокладок крутило ролики о церковной утвари. И перепуганные люди расхватывали, как горячие пирожки, хоругви, паникадила, восковые свечи. О производстве икон и нечего говорить! Теперь в каждой квартире их было до сотни. Вместо обоев. Причем, в сонм святых вошли и ныне здравствующий мэр столицы, и страдающий запорами премьер-министр.

И что вы думаете?

Воровство и мздоимство оборвалось.

Тишь, благодать, пение ангелов.

Правда, кое-где еще вспыхивали злые эксцессы.

Атаман Матюшкин играл желваками:

— Надо усилить контроль над исповедью.

— Каким образом? — мотнул хвостом Горбунок.

— Ведь они, стервецы, напропалую врут батюшке. К каждому исповедующемуся надо подключить детектор лжи. Пусть повертятся жирными карасями на сковородке.

Джинн пыхнул беломориной:

— Не будет ли тогда вера напоминать цирковой аттракцион? Инквизицию с нанотехнологиями?

— Иногда человечишку надо схватить прямо за жабры, чтобы он к вере приспел.

Что ж… Стали проводить обряд исповеди с детектором лжи. Мздоимцы подняли вой, мол, негуманно, не по христиански, вне демократического мейнстрима. Тогда им деликатно напомнили о Лобном месте. Они закусили губу.

Хорошая же штука — детектор лжи! Лихоимство и подкупы враз стопорнулись. Церковный скальпель начисто отсек злую опухоль.

Уровень привлекательности нашей страны для зарубежных инвесторов вырос в разы. Золото хлынуло в Россию, сметая зазевавшихся ротозеев. Всюду, как грибы к октябрю, появлялись новые очаги культуры. А именно — стриптиз-клубы, казино, шашлычные, фешенебельные бордели… Никогда еще наша Родина не жила так хорошо. Да и, наверное, жить не будет.

145.

В тот день у президента дико разболелся зуб. Коренной, трехканальный… Щеку раздуло так, что стал походить на черноморского бычка. Поперек себя шире.

А тут еще экономический доклад подоспел, гаже некуда. Опять воровство и мздоимство, коррупция и кумовство. И в каких размерах!

— Что же твое хваленое православие?! — президент мучительно потирал зуб. Анальгин не действовал. — Что молчишь, атаман Матюшкин?

— Сам не пойму! За жабры их схватили. Подключили к детектору лжи последней модификации.

— Надо кликать инопланетянина Иванкина! — ретиво заржал Горбунок. — Пусть на хрен их заберет на свой Студень …

Джинн зажмурился:

— А, может, парочку стервецов для острастки сварить живьем в кипятке?

— Ё-моё! — вертикаль схватилась за зуб. — Придется вырывать. Что ж мои дантисты? Такие, блин, деньги плачу.

— Я бы посоветовал, — атаман Матюшкин поправил на боку червленую шашку, — прополоскать рот мочой молодого ягненка. Отличное народное средство.

— Иди ты! — отмахнулся президент. — Россия гибнет, а я буду ходить от мочи на бровях.

— Ну, а как насчет кипятка? — джинн приподнял щеточки сивых бровей.

— Ты в какое время живешь? — чуть не зарыдал президент. — Что ты нас в махровое средневековье тащишь? Всё, не могу! Вызываю дантиста. Пусть рвет, к черту!

Пришел зубодер с лицом маньяка. Прямо при нас залез в широко распахнутый рот. «Козьей ножкой» богатырских рывком вырвал источник адских мучений.

Президент поначалу мелово побелел, а потом пошел алыми пятнами:

— Вот как гнилой зуб нам нужно вырвать и нашу коррупцию.

С внезапной отцовской нежностью президент обнял меня:

— Юрик, даю тебе и твоей команде новое стратегическое задание. Оббеги всех однокашников, их знакомых. Попроси перевести денежки во спасение России лично на мой счет. А я уж направлю капитал на благо. Уж, поверьте, не слямзю. Зуб даю! Точнее, отдал уже…

Повернулся к атаману:

— А ты, атаман Матюшкин, немедленно отмени этот церковный морок. Порезвились в молитве, потешили душу доморощенной инквизицией, пора и честь знать.

146.

Тут симфонией Моцарта №40 грянул мобила. На связи Дарья Ростова. Ангажирует на чтение своего нового романа о жизни глубинки. Я, в кратких чертах, обрисовал ей трагически сложившееся, впрочем, привычное для державы статус-кво.

В голосе Ростовой зазвучало волнение:

— Хотите, я напишу разоблачительный роман о мздоимцах?

Признаться, я мало поверил в эту затею.

Горбунок разделил мой скепсис.

— Сроки поджимают, — заржал он. — Россия утонет в дерьме, пока она начертает роман судьбоносный.

Я вкратце пересказал Даше тезис Горбунка.

— Три дня! Всего три дня, — крикнула в трубку Ростова. — Я соберу всех своих литнегров. Дам четкое задание.

Джинн философски пыхнул «Беломором»:

— Три дня можно…

— Как это ждать? — взорвался президент. — Немедленно езжайте к Даше и подсобите ей наваять гениальный опус.

Атаман Матюшкин поправил портупею:

— Я предлагаю за каждым писателем поставить по казаку с нагайкой. Чуть замешкался — хрясть по спине.

— Нет, это не нужно, — помрачнел президент. — Шедевры так, увы, создаются.

Мы отправились к знаковой беллетристке.

«Фабрика грез» поразила нас чистотой и уютом. Жирные кактусы в кадке. В клетке молодой соловей. И совершенно пустые, гулкие коридоры.

— Вот мой роман о блаженной глубинке, — Дарья потрясла пред нашими носами увесистой пачкой. — Хотите послушать? В день уложусь.

Я закусил губу:

— Дарья, Русь во мгле и в соплях.

Тут на авансцену выступил Горбунок:

— Надеюсь, вы уже составили каркас будущей нетленки?

— Да, кое-что набросала… Для стремительной работы мне потребуются триста литнегров. Каждый за день напишет по странице. Два дня останутся на монтаж кусков. Этим займусь лично я.

Зебра перещелкнула копытцами:

— Готов выступить в виде негра.

— Заметано! Выделю тебе отменного писца.

Вдруг на лице Ростовой явилось нешуточное страдание:

— Господа, всякий труд обязан быть оплачен. Иначе такой заказ — воровство. Кража!

— Президент раскошелится, — я нахмурился.

Джинн подбоченился:

— Не волнуйтесь, Даша… Я наверчу бабулек. Говно-вопрос.

147.

Стали подтягиваться литнегры. Когда им было объявлено об утроенном гонораре, глаза их округлились и по-волчьи сверкнули.

Дарья поденщиков рассадила по компьютерным классам. Каждому сообщила какой эпизод он должен расписывать. И триста клавиатур ахнули могучим аккордом. На одной из «клав» записывала за Горбунком длинноногая секретарша.

На другой день в качестве непревзойденного монтажера выступила Дарья Ростова. Она собрала все триста листков, провела кардинальную стилистическую правку, избавилась от диких орфографических и пунктуационных ошибок.

Третий день она всецело посвятила связкам. Все 300 раздробленных фрагментов нужно было слить в монументальное полотно. Талантливо замазать все стыки.

Вечером третьего дня мы сели на маты в спортзале, Дарья стала под баскетбольным щитом и, ни без лирического волнения, принялась читать нам роман «Поголовная гибель».

Буквально с первых же строк мы стали рыдать. Кто бы подумал, что смерть отчизны может быть столь живописна? Взрывались, как китайские шутихи, атомные электростанции. Пересохли Волга, Обь, Лена, Амур... Орды безработных бомжей оголтело рылись на промерзлых свалках, хотя там уже было все съедено крысами. Сам президент РФ с отчаяния повесился в малахитовом зале на красном телефонном шнуре.

К утру Ростова закончила чтение. Мы просто валились от изнеможения и смертной тоски.

— Гениально! — наконец заржал Горбунок.

Джинн агрессивно заиграл желваками:

— Эта книга перевернет Россию.

— Соловья баснями не кормят, — насупилась Дарья. — Где гонорар?

Ваня совершил пируэт.

И откуда-то с потолка, из-под пыльных люминесцентных ламп, рухнул плотно набитый мешок. В таких мешках обычно возят для скота перловку и просо. В нашем же случае он был доверху набит евриками.

На лицах творцов расцвели улыбки.

Я же крепко-накрепко схватил Ваню за локоток:

— Объясни, дорогой, на фиг нам нужно было возиться с этим судьбоносным романом, когда ты сам можешь обеспечить кирзачом всю Россию?

— Русь ¾ это черная дыра, прорва… Кирзачом не осилить.

— Согласен! — мотнул хвостом Горбунок. — Зато теперь у нас в руках великая книга. Коррупционеры капитулируют. Выкинут белый флаг.

Чтение назначили на завтра в Кремлевском дворце. Президент лично дал указание атаману Матюшкину экстренно собрать вороватых масонов.

148.

На следующий день в Кремлевском дворце съездов яблоку некуда было упасть. Сплошь высокопоставленные мздоимцы и хапуги. Жирные хари, упругие от бюрократического сала животы.

Мы спрятались в секретной ложе, притулились к родному президенту. Тот так и вертелся ужом в кожаном кресле, с нетерпением ожидая торжества разума, добра и всего остального.

К микрофону вышла сама Дарья Ростова. Маленькая и нежная, что твоя мышка-полевка. Увесистая пачка рукописи чуть подрагивала в ее цепких руках.

И вот понеслось, покатило… Ростова ровно, мастерски ни на чем не педалируя, принялась читать о дьявольских разрушениях, о финансовой зловонной могиле, кои приготовили нам всем коррупционеры.

Президент смеялся от блаженства. Горбунок мудро жевал припасенный овес. Джинн по-солдатски сметливо курил в рукав телогрейки. Я же вновь упивался романом Ростовой.

К вящему изумлению, никто из злокозненных мздоимцев не заревел, не умылся слезами. Помертвевшая Волга и взрывы АЭС их ничуть не смутили. Лишь то там, то сям прокатывался истеричный смешок. А кое-кто из коррупционеров резво ринулся к выходу. Но дорогу им преградили, с шашками наголо, ребятушки атамана Матюшкина. Пришлось мазурикам, не солоно хлебавши, вернуться на свои насиженные места.

Когда же читалась финальная глава о распродаже ценностей Грановитой палаты, единственно, что еще осталось на Руси, все чиновники выхватили мобилы и принялись с чечеточной страстью стучать по клавишам.

— Что они делают? — скосился на меня президент.

И тут, отдернув штору, к нам в ложу ворвался атаман Матюшкин. На щеках его расцвели клубничные пятна. Рука судорожно сжимала эфес шашки.

— Эти подлецы дали приказ своим брокерам переводить кровные бабки на Запад.

— На Студень их! — злобно заржал Горбунок.

— Нет, тут можно сделать иное, — коварно усмехнулся Иван. Встал во весь свой кряжистый рост. Затоптал бычок «Беломора». И вертанулся.

И тотчас щелканье клавиш Мобил прекратилось. Оборвалось и упоительное чтение Дарьи. И, глянув в зал, мы поняли, почему повисла столь гулкая тишина.

Вместо быстроглазых и хитрожопых мздоимцев перед нами сидело скопище даунов. Разинутые рты. Слюни-сопли до пола.

— Что такое? — президент схватил джинна за плечо.

— Легкая стадия дебилизма. Теперь из них никто не помнит русской азбуки.

— Возмездие! — боднул кудлатой башкой Горбунок.

149.

Президент сжал кулаки:

— И что мне прикажите делать с армией олигофренов?

— Отправить их в безвозмездный отпуск, — предложил Ваня.

— Допустим... А что эти кретины потом будут делать?

— Кирзача хватит ровно на тридцать календарных дней. Потом они станут вполне адекватными.

— Так они вновь возьмутся за коррупционное ремесло? В России воровать пока еще есть чего. Грановитую палату охраняет только взвод автоматчиков.

— А вот тогда и нужно будет вызывать Мотю Иванкина.

В ложу с растрепанной рукописью юркнула Дарья Ростова.

— Я отказываюсь понимать это! Неужели моя книга превратила их всех в даунов? Я, конечно, в курсе, что мои творения слегка оглупляют, но не настолько!

Президент по-отцовски потрепал Дашу по щеке:

— Успокойся, родная... Это дело рук джинна. Точнее, его кирзача.

Ростова по-младенчески разрыдалась:

— А я уж стала сомневаться в своем таланте...

Тем временем, кретины стали разбредаться по залу. Ковырялись в носу, сморкались в руку, парочка особо оголтелых с упоением мочилась в оркестровую яму.

Президент, поджав побелевшие губы, нащелкал по клавишам мобилы:

— Атаман Матюшкин, срочно выводите из зала эту погань.

И тут же со всех сторон огромного помещения высыпали орденоносные казаки. И нагайками, шашками, матюгами принялись гнать к выходу негигиеничное стадо.

— Так что же дальше-то делать? — мучительно потер я область сердца.

— Как это что? — побагровел президент. — Через своих однокашников найдите изрядные средства и точечно перечислите на мой счет.

— А что делать мне? — Дарья Ростова бросила графоманскую рукопись на бархатные перила тайной ложи.

— Продолжайте кропать свои полотна, — предложил президент. — Россия, как никогда, нуждается в обезболивающих. Напишите по-настоящему, обещаю, лично выдвину вас на Нобелевку. Станете, типа, Солженицына.

150.

Первому мы позвонили Катерову, Петру Петровичу. Игрушечному магнату.

— Приезжайте немедля! — ответствовал тот странным голосом.

И вот звоним в его неохватные хоромы. Из дверной щели сочится приторный запах.

Петр Петрович ошеломил новым имиджем. Оранжевый хитон. До блеска выбритая голова. Босые ноги.

— Как я вам рад!

Квартирища тоже ошарашила новизной. Никакой мебели. Какие-то мешки... И, главное, ни одной игрушки. Сгинул даже японский Терминатор с лазерной пушкой. Лишь в зале курился кальян, выпуская клубы дыма из клюва бронзовой птицы.

— Симпатичный кальянчик, — сощурился джинн.

— Это королевский павлин. Выкован кузнецами Афганистана. Присаживайтесь... На эти мешки. Чувствуете запах свежескошенного сена. Правда, сразу вспоминается деревня, тупогубые бычки, полногрудые доярки, сельское раздолье?

Горбунок тряхнул косматой башкой:

— А где же игрушки?

Петр Петрович достал из мешка щепотку растительного сырья, проворно соорудил самокрутку, жмурясь по-кошачьи, закурил:

— Я безоговорочно поменял свой бизнес-план. Отыскал эксклюзивную нишу. Да, что же вы не садитесь? Будете на мешках как английские лорды.

— Петро, а что ты куришь? — приподнял я атласные брови.

— Свежайшая маковая соломка. Класса — люкс! Прямые поставки моджахедов Афганистана.

Джинн в изнеможении приземлился на ближайший мешок. Дрожащими, от гнева и странного предвкушения, руками закурил «Беломор»:

— Вы променяли игрушки на эту дрянь?

— Дрянь? Нет!.. Это высочайшая поэзия. Попробуйте... Могу одолжить папиросной бумаги. В условиях тотального кризиса только этот дымок дает лирическое забвение и единение с Богом.

— Ты же, судя по одежде, кришнаит? — скосился я на хитон.

— В какой-то мере... Я и буддист... И дьяволопоклонник... И приверженец Дао... После заветного дымка в мозгу моем сливаются воедино все религии. Я взлетаю на небеса. Хватаю за бороду Бога.

Я передернул плечами:

— Не будем о высоком... Вернемся к низменной прозе. Президент отправил нас с миссией сбора денег. Перво-наперво мы вспомнили о тебе...

— Ну, конечно! По рентабельности мой бизнес бьет любые игрушки. Однако перед деловым разговором, умоляю, сделайте пару затяжек.

Глава 16.

151.

И мы затянулись… Я с джинном самокрутками, Горбунок же самозабвенно припал к трубке кальяна.

Горенка поплыла пред нашими глазами, а потом разбилась на мириады волшебных осколков.

Казалось, заголосили соловьи, а в сердце расцвели незабудки.

— Теперь вспоминаете кризис? — захохотался Петр Петрович.

— Действительно, — изумился Горбунок, — будто и не было. Наваждение… Морок…

Призвав все внутренние резервы, я взял себя в руки:

— И все-таки Родина гибнет! А президенту РФ катастрофически необходимы бабло, тугрики, бабки.

— Это мы мигом, — усмехнулся Петр Петрович. Вскочил, юным козлом метнулся в смежную комнату. Вернулся с навороченным ноутом. Раскрыл на коленях. — Диктуйте расчетный счет… Много не переведу. Бизнес мой на стадии становления. Игрушечные заводы в наше лихолетье я продал в треть цены. Но парочку зелененьких лимончиков скину.

Деньги ушли. Мы же свернули по еще одной самокрутке. Зебра вновь, как к живительному источнику, прильнула к кальяну.

— Эдак мы мало чего соберем, — Горбунок выдул дым из ноздрей. — Каждый богач будет ссылаться на кризис.

— Это верно, — подтвердил Петр Петрович. — К тому же, далеко не все миллиардеры верят в президента. Ведь он такой же, как мы, человек. Ест, пьет, ходит, извините, в клозет… Возьмет, да и потратит все бабки на бухло и проблядушек.

— Ну, это вряд ли, — блаженно усмехнулся Иван. — Лучше вы нам посоветуйте, к каким чувствам олигархов наверняка апеллировать?

— Дабы сорвать банк! — рявкнул африканец.

Петр Петрович лукаво подмигнул:

— Зажиточный мужик боится лишь одного… Смерти! Бедность, разорение для него равносильны погибели. Деньги — кровь. Пока они бегут в ваших жилах, ты живой. Стопорнулись или, того пакостнее, потекли в обратную сторону, ты — жмурик.

— Выходит, вашего брата нужно брать на арапа? — взметнул я бровь.

— Окруженные ротой телохранителей, в бронированных джипах в смерть свою мы не очень-то верим. А вот разорение… Человека же можно выпотрошить, как курицу, даже по интернету.

— Так-так… Выпотрошить… — закусил я губу. — Друзья, а не обратиться ли нам за поддержкой к Аркаше Гулыгису?

— Мошеннику с чековыми книжками? — простонал Горбунок.

— Пусть подделает чековые книжки самых одиозных фигур России. А денежки — президенту!

— Блистательная идея, — потер руки Петр Петрович. — Ведь президенту никакие суды не страшны. Сам суд Конституционный под ним.

Я стремительно пробежался по карманам:

— У меня где-то был его номер!

152.

Аркаша принял нас настороженно. Не без удивления выслушал просьбу. Будто принюхиваясь, подергал носом:

— Можно ли с помощью жульничества спасти Россию?

— А как все состояния наживались? — возразил Горбунок.

— Это не совсем так… Но можете ли дать мне гарантию, что лично сам президент станет при этой операции моей крышей?

Джинн протянул мобилу:

— Позвоните сами! Номер есть в списке контактов.

Гулыгис трепетно принял телефон, недоуменно поглядывая на нас, нащелкал по клавишам. Вдруг вытянулся в струнку:

— Рад вас слышать, господин президент! Тут такое дело… Хочу вашим ребяткам подсобить… Как быть?.. Слушаюсь, господин президент! Вас понял!

Аркаша нажал на клавишу отбоя. На лице его заискрилась идиотская улыбка.

— Да ради этого человека я горы сверну! Пойду на эшафот! Дотла разорю буратин!

— Дотла не нужно… — сдержал я пламенный порыв однокашника. — Грустно жить в державе нищих жмуриков. Отщипнем помаленьку от каждого бизнес-пирога, и Русь воскреснет.

— С кого начнем? — Ваня яростно раскурил беломорину.

— Список миллиардеров, поддельные чековые книжки и образцы их подписей у меня в наличии, — поджал губы Аркадий. — Да вот незадача… Бабок нет ни в России, ни в Европе с Америкой.

— Где есть? — проворчал Горбунок.

— В Китае. Сейчас именно этот монстр поднимается как на дрожжах. За Китайской Великой стеной заправляет партийная мафия. Честно говоря, мне туда соваться жутко.

— Спокуха! — Ваня выдул дымок в форме маузера 45-го калибра. — С моим кирзачом не страшны ни номенклатурные боссы, ни даже сам Мао Цзэдун, если тот, конечно, восстанет из гроба.

Зебра тряхнула башкой:

— Напоминаю, я могу сканировать и рихтовать кармические столбы…

— Тогда другое дело, — приободрился Аркаша. — Заказываем авиабилеты в Шанхай. Китайские бабки именно в этом полисе.

— Никаких билетов, — подмигнул джинн. — В условиях кризиса — тотальная экономия. Опора на кирзач. Укладывайте в чемодан чековые книжки и образцы подписей. Телепортацию назначаю через полчаса.

153.

В Шанхае стояла прозрачная, ясная осень. Мы поселились в уютной гостинице, украшенный по фасаду красным кумачом и портретом великого кормчего, Мао Цзэдуна. Иероглифами были выведены, надо думать, революционные лозунги.

— К какой революции они зовут? — заржал Горбунок. — Все члены Политбюро КПК миллиардеры…

— Поди разбери, — скривился Аркаша. Он, словно пасьянс, раскладывал на столе чековые книжки. — Давайте лучше покумекаем от имени какого олигарха мы двинем в центральный государственный банк «Красное солнышко»?

Джинн с треском потер небритую щеку:

— Надо выбрать крупняк.

— Абрамович? — сощурилась зебра.

— Ну, почему сразу Абрамович? Чуть что, сразу Абрамович… У Ромки сейчас дела покачнулись. Вот Олег Дерипаска еще ничего. Держится. Хотя тоже перед западными инвесторами в долгах, как в шелках.

— А как мы будем понимать ихнею мову? — ошалело заморгал я очами. — Нас вычислят!

— Делов-то… — Ваня вертанулся на левом кирзаче. Оттер на лбу бисерины пота. — Теперь все здесь присутствующие иероглифы знают на зубок.

Аркаша глянул в окно и с изумлением прочитал лозунг великого Мао:

— Три года бедствий, тысяча лет блаженства. А ведь верно! Читаю!

Он взял чековую книжку Дерипаски и выписал на какого-то Карапузова Егора Фомича сто миллионов баксов.

Джинн заиграл желваками:

— Кто такой Карапузов?

— Егор-то Фомич? Владелец всех российских свалок. Король помойки. Я с ним — просто одно лицо. Никакого грима не нужно.

— Какая удача! — зебра почесала копытом жирное брюхо.

Явились в банк «Красное солнышко». Дивимся по дороге своей дивной способности понимать восточную речь. Любуемся мажорными плакатами с Мао и другими, пока непроясненными, лидерами мирового комдвижения.

Мы с зеброй и джинном стали в сторонке, Аркаша же блатной подпрыгивающей походочкой направился к банковской стойке. Протянул чековую книжку и поддельный паспорт Е.Ф. Карапузова.

Крошечная грациозная китаянка с улыбкой что-то прощебетала ему. И хотя мы уже в силах были понимать птичий язык, не расслышали ни словечка. Стояли вдалеке.

Аркаша вернулся к нам с перевернутым лицом.

— Что такое? — Горбунок порыл копытцем.

— Отказываются выдавать… По трем причинам.

— Ну?! — сплюнул Ваня.

— Во-первых, наличности выйдет физически слишком много. Десятки пудов.

— Эх, надо было тележку захватить, — всплеснул я руками.

— Во-вторых, такой суммы сейчас в банке просто нет… В бумажном эквиваленте. Сто миллионов нужно заказывать минимум за день.

— А в-третьих?

— Последнее и самое главное. В условиях мирового кризиса живые денежки олигарх может получить только сам. Так что, мы с вами в железном пролете.

Ваня выпустил колечко дыма в виде доллара:

— А кто вам, уважаемый Аркаша, сказал, что вы не сможете стать Дерипаской?

— Я?!

— Вплоть до отпечатков пальцев и узора сетчатки глаз.

154.

Словом, на следующий день мы шествовали в «Красное солнышко» с новоиспеченным Олегом Дерипаской. У Аркаши даже тембр голоса слегка поменялся. Он загнусавил как-то так, с блатным оттенком.

Деньги наличностью решили не брать, а довериться точечному переводу на счет президента РФ.

И все проканало. Банковский служащий с бейджиком «Линь Бяо» тщательно сверил отпечатки пальцев и узор сетчатки глаз с компьютерными образцами. С лакейской предупредительностью мелко закивал головой:

— Добро пожаловать в наш банк, господин Дерипаска!

И громадные деньжищи плавно утекли на стабилизационный счет президента РФ.

В следующие разы Аркаша возникал в облике Романа Абрамовича, Елены Батуриной, Михаила Потанина… И банковские служки Сунь Ятсен, Чан Кайши, Ян Хучэн… славно выполняли свое дело. Правда, лишь чуток подивились, почему это русские миллиардеры повадились именно в их банк «Красное солнышко». Однако после каждой валютной операции они брали приличные комиссионные, поэтому оставались довольны.

Мы связались с президентом РФ. В голосе его бушевало ликование:

— На перечисленные средства я стократ усилил казачьи полки атамана Матюшкина. Организовал парочку образцово-показательных казней коррупционеров. Расеюшка вот-вот встанет с колен.

— Экономику нужно оживлять! Экономику! — задиристо завопил Горбунок. — На крови мздоимцев рай не построишь.

— Погоди со своей экономикой, — парировал президент. — Прежде чем построить райскую страну — расчищают завалы. Авгиевы, не побоюсь этого слова, конюшни…

Аркадий Гулыгис насупил брови:

— Надо немедля вернуться в Россию и глянуть чего он успел. Обидно, если вся финансовая энергия уйдет в паровозный, точнее, казачий свисток.

К скорейшему возвращению на отчизну нас подтолкнул полночный звонок президента:

— Вы и представить себе не можете, как реагируют олигархи на списание денег с ихних счетов.

— И как же? — джинн в тельняшке и армейских трусах вскочил с койки.

— Юрий Лужков в Лондоне стал строить небоскреб в форме своей клетчатой кепки. Потанин испепеляет ассигнации в пионерских кострах. Вспомнил, дурашка, золотое детство. Абрамович же скушал целый тазик банкнот с липовым медом.

— Ну, ё-моё! — взвыла зебра.

Джинн дрожащими конечностями раскурил «Беломор»:

— В Москву! В Москву!..

155.

Телепортация на Родину, увы, не задалась. За нашими спинами раздалось сухое покашливание. Обернулись. В китайском национальном халате, расшитом золотыми драконами, стояла матушка Смерть. Стальная коса матово отсвечивала на китайском солнце. Выщипанные брови над белыми глазами зависли дугами.

— Юра, что за дела?

— Чаво? — заржал Горбунок.

— Я вам покажу «чаво»! Вы чем занимаетесь?

Джинн скрестил руки:

— Спасение России — превыше всего!

— А если гибель вашей отчизны входит в мои планы?

— Неужели? — помертвел я.

— Россия погрязла в грехе. Именно я призвана привести ее к очистительному катарсису.

Горбунок пропел голосом мученика:

— И как один умрем в борьбе за это!

— Спешить не стоит, — усмехнулась матушка. — Короче… Пока я еще терплю ваши крендебобели. Я в душе демократка. Хотите спасать заблудшую страну — спасайте. Только параллельно подбирайте шафера или дружку. Увижу, что опять забыли обо мне, обижусь. Всерьез…

Смертушка истончилась. Халат с золотыми драконами спланировал на пол. Лиловый вьюн втянулся в форточку.

Ваня подошел к халату. Поднял. Накинул на плечи. Одежа оказалась ему слегка велика.

— Странно, — джинн закусил губу, — мне казалось, что мы с ней одного роста.

— Скинь эту гадость! — взорвался я.

— А мне нравится. Практически впору.

— В Москву! — голосом трех сестер взвыл Горбунок.

И тут в наш номер вошел, потирая глаза, Аркаша Гулыгис.

— А я слышу за стенкой какой-то крик. Что-то случилось?

— Ты не поверишь, кто у нас только что был… — нервно сглотнул я.

Гулыгис пощупал халат на джинне:

— Ого! Обновочка! Только ведь халат-то женский?

— Би-секси, — оскалился Ваня.

В халате наброшенном прямо на ватник, касающимся полами кирзачей, он выглядел экзотично.

— Это одежа самой Смерти, — пояснил Горбунок. — На нее нашла фантазия явиться пред нами в нацприкиде. Что делать? Все-таки женщина! Кокетка…

— Как жаль, что я ее не увидел! Очень страшна?

— Красотка! — лихорадочно заиграл я желваками. — Давайте лучше еще разок сообразим, кого мы можем ангажировать на мою свадьбу.

Джинн подскочил к ноутбуку:

— У меня все записано.

156.

— Значит так… — читал он с монитора. — Дарья Ростова. Фокусник-гипнотизер Владимир Мутный. Нужно будет попросить его с помощью фокусов подкачать бабок. Или вытащить на свадьбу. Отважный подрывник золотых унитазов Тимур Байбаков.

— На хрен нужен! — хрюкнул Горбунок.

— Это ты зря. А припугнуть олигархов? Поехали дальше… Отшельник и проповедник опрощения Антон Худоерко. Надеюсь, он уже вышел из лесной берлоги и поменял жизненные ориентиры.

— Без комментов… — облизнул я губы.

— Сиятельный граф Григорий Невзоров. У него недюжинный талант окучивать богатеньких буратин.

— Надо использовать, — зебра мотнула ушами.

— Подруга Гриши, знаменитая художница Жанетта Клюева.

Гулыгис задумчиво почесал под мышкой:

— Вам шафер же нужен? То есть, мужик?

— Шафер — для красного словца, — возразил Горбунок. — А так — любой однокашник. Пол безразличен.

Джинн пыхнул «Беломором»:

— Продолжим… Легендарный пьяница Ерофей Мафусаилов. Он, к тому же, давал согласие посетить торжество.

— Он же блажной? Сплошь в алко-коме? — ошалел я.

¾ Следующим в списке идет сатанист Виталик Шипунов. Вот уж к нему непременно надо пожаловать. Бабки и дьявол — это близко.

— Еще, помнится, он говорил, — повела боком зебра, — что, если лукавый будет не против, посетит свадьбу.

— Это так… — насторожился я. — Только Смерть утверждала — беса в природе не существует. Может, приврала?

— Проехали… Депутат Госдумы и, по совместительству, порнозвезда, Оленька Семенкович. Наверняка к нуворишам у нее есть свой эксклюзивный подход.

— Да она, зуб даю, такая же, как все остальные чиновники, коррупционерка, — ухмыльнулся Гулыгис.

— Ну, и последний наш персонаж, прославленная певичка Зоя Сукова. Ее точно нужно ангажировать на свадьбу со Смертью.

Я резко встал с шанхайского пуфика, хрустнул как-то всеми суставами:

— Прежде всего нам нужно отправиться к нашему родному президенту. Узнать, как он распорядился Стабфондом. Потом предлагаю обратиться к Шипунову. Пусть выйдет на прямой контакт с сатаной.

— Одним выстрелом двух зайцев! — заржал Горбунок. — И Россию спасем и на свадьбу окучим. Хотя… хотя матушка, помнится, его не хотела видеть.

— Пора! — джинн расправил костлявые плечи, приготовившись к магическому виражу.

— Халат-то сними… — я поморщился.

— Ни за что! Я его себе оставлю в виде боевого трофея. Не так уж много в моей стариковской жизни незамысловатых радостей.

157.

Прилетели в Москву, к президенту. И сразу же просекли, где сгинули перемещенные бабки. Такого скопления казаков в портупее, орденах и причудливых аксельбантах мы еще не видывали. Из окон же Спасской башни, в ней нас принял отец Руси, виднелась орда черни, роившаяся подле стенда.

Президент залучился веселыми морщинками, указал на толпу:

— Последняя придумка атамана Матюшкина. По аналогии с израильской Стеной Плача… Стена Позора! На ней фотографии козырных коррупционеров. В стенд можно плевать и метать булыжники — все выдержит. Снимки покрыты бронебойным стеклом.

— И зачем устроен этот цирк шапито? — прохрипел Горбунок.

— По числу плевков и брошенных камней дозорные верно определяют кого казнить, а кого всенародно отлупцевать нагайкой.

Джинн гулко зевнул:

— Однако, что с экономикой?

— После каждой публичной казни индекс деловой активности взлетает на два пункта. Правда, на другой день рушится на три.

Ястребиный профиль Аркадия Гулыгиса стал чеканным:

— Выезжать на русском садомазохизме — дорога в бездну.

— Мы призвали на помощь религию. Теперь каждый гражданин, под страхом уголовного преследования, должен воцерковиться. То есть, еженедельно причащаться и исповедоваться. Скрупулезная стенограмма исповеди незамедлительно идет на Лубянку.

Зебра порыла копытцем:

— Результаты?

Президент смутился:

— Не очень… Лишь резко взлетела кривая суицидов. Но, согласитесь, лес рубят — щепки летят. Постепенно все войдет в конструктивное русло.

Красный телефон величественно отбарабанил гимн России. Президент мускулисто взял трубку:

— Иван Ильич, конечно входите! Что за вопрос? Тут наши спасатели из-за китайской стены подтянулись.

В царские покои бравой походкой вошел Матюшкин. Казалось, за время нашей разлуки он помолодел и слегка подрос. И, главное, был облачен в генеральскую форму. Железных же крестов на выпуклой груди не счесть. Что звезд на небе.

— Почему вы перекрыли живительные денежные потоки? — сразу же накинулся на нас.

Джинн заиграл желваками:

— А почему Россия до сих пор не воскресла?

— Не сразу Москва строилась… — насупился атаман.

Аркаша Гулыгис взял с малахитового журнального столика пепельницу в виде нагой наяды с распущенными власами. Зачем-то понюхал ее, брезгливо скривился:

— Вы бы, господин президент, какого-нибудь советника по экономическим вопросам взяли… Нельзя же опираться исключительно на казаков и толстопузых попов?

— Да взяли-то, взяли… А толку? Ваш, кстати, однокашник… Алмазодобытчик Паша Брюхатый. Так он, подлец, вместо дела целый день пилит на скрипке. Причем препохабнейший «Собачий вальс». Вот вам и бизнес-советник. А ведь плачу большое бабло! Ему бы в цыганском кабаре выступать. С медведем Яшкой. Распевать про голубую луну.

158.

Бросились к Паше Брюхатому. Он, благо, находился тут же, в апартаментах Спасской башни.

Павел стоял у дубового стола в черном смокинге и бабочке с жемчужными блестками. По его щекастому лицу струились обильные слезы. Еще бы! Он играл на скрипке самого Страдивари. Исполнял ставший вдруг актуальным для кризисной России «Собачий вальс». Фальшивые разудалые звуки просто рвали уши.

Заслышав чарующую мелодию, Горбунок застонал от восторга. Мы же от избытка чувств стиснули кулаки.

— Привет, старина! — приветствовал однокашника Аркадий Гулыгис. — Позволь заметить, момент для музицирования ты выбрал неподходящий. Похоронное времечко.

— И композиция не того, — поддержал банковского мошенника джинн. — Хотите быть конгениальным эпохе, исполняйте «Реквием» Моцарта.

— Ой, не спеши ты меня хоронить, — внезапно запел Брюхатый. — У меня детей мал-мала. Да и просто б хотелось пожить…

Павел опустил трепетную скрипку. Обтер обшлагом смокинга ручьистые слезы.

— Дорогой, — нежно приобнял я его за плечи, — зачем же так убиваться? Ну, не спас ты Россию, не спас... Ты же, бляха-муха, не Минин с Пожарским.

— Не дают спасать-то! — с детским всхлипом выдохнул Паша. — Хотел ваши бабки направить на реальный экономический сектор, так они велят все отдать казакам и попам.

— А вы все сокрушаетесь? — зашевелил кустистыми бровями джинн.

Павел убрал скрипку в бархатный футляр:

— Уеду я в Гавану. В пальмовый вигвам. К своей зазнобе. Стану вновь ловить рыбу-меч. Красота! Так?

Ваня нервно раскурил беломорину:

— А что же прикажите нам делать с Россией?

— Взашей гнать атамана Матюшкина и брюхатую братию в шелковых рясах.

— Да как же их, окаянных, выгонишь? — выпятил нижнюю губу Горбунок. ¾ Прижились…

— Поэтому возвращаюсь к своей благоверной. Между прочим, с роскошным бюстом.

— Может и на свадьбу мою придешь? — на дурика спросил я.

— Не заикайся! Настроение и так ниже плинтуса.

Горбунок смущенно порыл копытцем:

— Что делать-то будем?

— Как это что? — по-наполеоновски скрестил руки Гулыгис. — Отправляйтесь к сатанисту Шипунову. Если Бог не помогает, апеллируйте к черту. А я, с вашего позволения, удалюсь к себе. Надо о себе, родимом, подумать. Отоспаться. Слегка накосить бабла.

159.

Когда вошли к Виталику Шипунову, тот под пионерский разудалый горн отжигал шаманские танцы. Вызывал сатану. На Витале был антрацитово черный халат. От бурных движений он распахивался, обнажая мохнатую рыжую грудь.

— Вельзевул вот-вот явится, — обрадовал нас Шипунов.

И не ошибся... Истерично задребезжали на люстре хрустальные цацки. В аквариуме всплеснули заморские пираньи. Раздался гулкий, пробирающий до костей, голос:

— Чего хочешь, Виталя?

Губы Шипунова подпрыгивали:

— Только одного. Клятвенно заверь, ты — есть?! Матушка Смерть удостоверяла, мол, нет тебя.

— Врет! Я с ней в ссоре.

— Тогда чего же мне нужно?.. — Виталик выпучился на нас.

— Оздоровить Россию! — истово заржал Горбунок.

— Избавить ее от засилья коррупционеров, попов, казаков, — уточнил джинн. — Эти спиногрызы — петля, гроб...

— Ты точно этого хочешь, Виталя? — раскатисто вопросил Сатана.

— Ну, да... Это же мой однокашник... Почти родственник.

— Будь по-твоему!

И тотчас пол и стены затрещали, как обшивка океанского корабля в девятибалльный шторм. Из кухонного шкафа с грохотом посыпалась фаянсовая посуда. В прихожей лопнула от перенапряжения стосвечовая лампочка.

Видимо, провидческий транс Виталику не дался даром. Тело его конвульсивно дернулось, ноги задрожали, он, как подкошенный, рухнул. Халат на нем безобразно распахнулся. Кстати, своим покроем оный весьма напоминал китайский пеньюар матушки Смерти.

— Нашатырь! Искусственное дыхание! Рот в рот! — прорычал Горбунок.

— И кто, любопытно, я о «рот в рот», будет делать? — обвел я корешей обезумело.

— Ты! На интимных правах однокашника… — сощурился джинн.

Зебра боднула Ивана:

— Джинн, у тебя же нашатырь в рюкзаке?!

— Верно...

На измызганный носовой платок Ваня щедро плеснул едкий спирт. Набросил плат на личину дьяволопоклонника. Тот вздрогнул, приподнялся на локте.

— Вы слышали? — первое что спросил Виталя. — Сатана есть!

— И?.. — протянул Горбунок.

— Значит, у меня превосходная крыша!

— А нам что с того? — вздохнул я.— Может, ты все-таки придешь на мою свадьбу?

— С какой стати? Мой отец — Вельзевул. И он, к тому же, в распре со Смертью. Вы лучше отправляйтесь в Кремль. Отследите последствия моей ворожбы.

160.

Вернулись в сердце Златоглавой, в Кремль. Стали с нетерпением ожидать спасительных перемен. И те не преминули грянуть.

И какие!

При взгляде на меня глаза атамана Матюшкина умаслились, в них промелькнуло дамское кокетство.

— Вернулся, сладенький! — по-кошачьи мурлыча, произнес он и похотливо дернулся всеми членами.

Мы окоченели. Обратили вопрошающие взоры на президента. Тот же сам глядел на нас весьма двусмысленно, в духе би-секси.

В смутной тревоге мы принялись бродить по покоям Кремля. И что узрели? Обнимающиеся и целующиеся взасос парочки казаков. При ударных поцелуях позвякивали их ордена и путались аксельбанты.

— Что, черт подери, происходит? — прошептал Горбунок. — Это же Содом и Гоморра! В одном флаконе.

— Неужели для спасения Отчизны, — подхватил я возмущение зебры, — Вельзевул ничего лучше не смог учудить?

Джинн медитативно раскурил папиросину:

— Не будем делать скороспелые выводы. Быть может, именно гей-движение Руси для спасения и не хватало. Типа, гей, славяне!

Плоды тотальной голубизны казаков обнаружились сразу. Их перестали волновать коррупционеры и мздоимцы. У Стены Позора никто больше не регистрировал плевки и удары камней. Палач со своей шашкой и нагайкой от безнадеги запил и тупо считал кремлевских галок.

— Если так и пойдет, — джинн почесал задницу, — то коррупционеры высосут из страны всю остатнюю кровь.

Ваня словно в воду глядел. Хотя и говорил в метафорическом, фигуральном смысле.

На Москву обрушилась новая напасть. По ночам мздоимцы превращались в вурдалаков и выходили на тропу войны. Они тянули юшку бомжующих таджиков и узбеков.

Толпы ошарашенных беженцев кинулись восвояси в свои республики.

Горбунок ликующе заржал:

— Великолепно! Русская популяция наконец станет чистой!

— Ты чего? — возмущенно зыркнул я на зебру. — Или ты в душе закоренелый фашист.

Джинн длинно харкнул:

— Друзья, согласитесь, теперь вся надежда на служителей культа?

— Кто русаков погонит в церковь, — помрачнел я. — «Голубые» казаки? Да им плевать на исповеди и причащения.

— К патриарху! — взвыл Горбунок. — Припадем к священным стопам. Пусть на светлую дорогу нас выведет архипастырь.

— А где сейчас патриарх Златояр? — облизнулся я.

Ваня яростно раздавил бычок:

— В Троице-Сергиевой лавре. Где же еще?

Глава 17.

161.

Патриарха Златояра мы нашли в раззолоченном храме, в густом мареве терпкого ладана, смиренно стоящим на артритных коленях.

Мы вкратце поведали ему о сложившемся положении дел, о президентском наказе и о плачевных результатах наших поползновений.

— Да знаю я, знаю, — кряхтя, встал Златояр. — Для меня все очевидно, как вылупленное яйцо.

— Облупленное, — поправил Горбунок.

— Вот… — обрадовался Златояр. — Уже и бессловесные животные стали выражаться. Апокалипсис! Грядет конец света.

— Это мы где-то уже слышали, — поморщился джинн.

— Я серьезно... Всем братьям и сестрам я дал строгие указания.

— Какие же? Апчхи! — гулко чихнул я от едкого ладана.

— Вкушать только низкокалорийные акриды и пить воду из крана. С хлорочкой! И еженощные массированные молитвы. Не менее сорока сороков. Мысли все обратить исключительно к небу.

— Это кого-то спасет? — гулко вздохнул африканец.

— Сомневаетесь? — опасливо покосился на скотинку Златояр. — Сами-то вы, крещеные? Или нехристи? Басурмане?

Джинн подбоченился:

— Не без этого... То есть, крещеные. Хотя лично я — ближе к дзен-буддизму.

— А я верю в благодатный путь Дао! — проворчал Горбунок.

— Это вы зря… — окрысился Златояр. — Существует лишь одна истинная вера. Православие! Все остальное — уловки ворога.

— Выходит, миллиарды китайцев и индусов — сатанисты? — скептически заиграл я желваками.

— Вне всяких сомнений! И все они будут жариться в огненной гиене. И там будет плач и скрежет зубов.

— Что будет, то будет... — проворчал Горбунок. — Нам бы разобраться с реальной жизнью.

Златояр подошел к огромной бадье. Сунул туда метелку. Прыснул на нас ледяной жидкостью.

— Это я вас святой водой окропил. Изгнал Вельзевула. Настоятельно советую вам перейти на акрид и простую водичку. И непременно молитвы.

— Если уж совсем припрет, — задумался Иван. Хлопнул меня по плечу: — Давай-ка, Юра, воротимся в Кремль. Позыпаем, как там чего.

Златояр быстро сунул мне иконку с изображением какого-то согбенного старца:

— Вот, передайте это нашему президенту. Пусть возьмет житие этого святоши в пример.

— Кто такой? — заржал Горбунок.

— Старец Иосиф Джугашвили. Сталин! Он недавно по моему высочайшему повелению причислен к лику святых, как спаситель народа.

Мы поцеловали Златояру длань и покинули спертые покои, дабы отдышаться на воле.

Как истинные демократы мы швырнули икону с ликом Джугашвили в ближайшую урну. В глубокой задумчивости двинули к рубиновым звездам.

162.

Президент к нам кинулся, распахнув объятия.

— Вы и представить себе не можете, как я вам благодарен. Россия идет семимильными шагами. Только не понятно куда.

— С казаками-геями и чиновниками-кровососами? — нервно запрял Горбунок ушами.

— Казакам теперь не до нас. У них сплошь «голубые» свадьбы. Коррупционеры сосут по ночам кровь у нелегалов, а не переводят капитал за рубеж. Однако…

— Однако? — джинн поддернул мотню.

Президент понурился:

— Я сам в себе ощутил какие-то странные позывы. Потянуло на молодых пареньков. Но я эту гадину затоптал в корне. Я же стопроцентный мужик. Мачо!

Мы вздохнули.

В покои, позвякивая серебряными шпорами, вошел атаман Матюшкин. И стремглав ко мне. Впился губами в глубоком засосе. Я, само собой, помертвел.

— Что вы себе позволяете, Иван Ильич?

— Юрочка, шоколадный, — исповедальные слезы заблистали на очах Матюшкина, — я должен тебе во всем признаться. Я тебя люблю! Больше жизни… Солнца… Именно поэтому я и не смогу прийти на свадьбу со Смертью. Ревную дико…

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — проворчал Горбунок.

Я подобрался:

— Должен вас огорчить, уважаемый Иван Ильич, я к вам решительно равнодушен.

— Вот и отлично! — сквозь слезы засмеялся Матюшкин. — Завтра я беру в жены хорунжия Парфена Боброва. Видел бы ты его иконописный профиль и женственные ягодицы…

Ваня возмущенно сплюнул.

Президент же вдруг перешел на сказовое наречье:

— Ребятушки! Козлятушки! Жизнь налаживается. Россия, милая моя, встает с артритных колен.

— А патриарх Златояр со своей братвой совсем напротив, — проворчал Горбунок. — Призывает к коленям.

— Ну им не привыкать, — приободрился Матюшкин. — Кто любит акрид, а кто свиной хрящик.

Позвякивая железными крестами различных степеней, атаман удалился.

— Одного не пойму, — Ваня пустил паровозный клуб дыма. — Рано или поздно нелегалы закончатся. Как бы кровососы не перекинулись на москвичей.

— Есть такое опасение… — президент открыл нижнюю полочку малахитового стола. Набулькал себе чарку водки. Рывком выпил. Пояснил: — Хорошо для пищеварения. Стимулирует перистальтику. Извините, вам не предлагаю. Мне подданные надобны в трезвом виде.

— Овса! — погребально прохрипел Горбунок.

— Заметано! — усмехнулся президент. — Я лично выращиваю овес на подоконнике, в спальне. Целое ведро отвалю. Для говорящей скотинки не жалко. Жри, братишка! Одна радость в кризис. Пожрать да поспать…

163.

Вывалились на Красную площадь, а навстречу Ерофей Мафусаилов и Тимур Байбаков. В совдеповской авоське Ерофей тащит полдюжины портвейна «777».

— Юрочка! Ваня! Горбунок! — возопил Ерофей. — Что со страной делается, ась? Вы что-нибудь просекаете?

Тимур покачнулся:

— Дай-ка бутылочку…

Ерофей с фокуснической ухваткой выхватил вино, с треском отодрал крышку зубами. Протянул корешу.

Тимур с жадностью стал пить из горла. Остатки протянул Ерофею.

Живописной группой мы остановились неподалеку от Стены Позора. К ней вывернул какой-то азиат в пестром тюрбане. Поднял кусок навоза казачьей лошади. Швырнул в Стену. И опрометью, пугливо оглядываясь, сиганул к Москве-реке.

— Погибла Рассея! — свирепо сплюнул Тимур.

Ерофей взахлеб допил:

— Одно веселие на Руси — обильно пити!

Зебра раздраженно тряхнула башкой:

— Уважаемый подрывник золотых унитазов… Тимур Байбаков. Вам ли опускать руки?

— Ты о чем, полосатый?

— В каждом особняке коррупционера, уверен, есть золотой унитаз. Какой простор для вашего творческого самовыражения!

— А ведь точно… — Ваня почесал зад. — Точечные взрывы для отчизны окажутся весьма целебны.

— Опять насилие? — я нахмурился.

Ерофей хмельно качнулся:

— А подорванные особняки отдавать на растерзанье исстрадавшемуся народу?

— Можно попробовать, — расставил ноги Тимур. — Гражданин Мафусаилов, за это надо незамедлительно выпить.

Ерофей выдрал из авоськи еще три семерки.

Ваня набычился:

— Господа! Революция в белых перчатках, конечно, не делается. Но ведь не в коме.

— Последняя… — Тимур алчно, словно боясь, что отберут, допил портвешок. — В корабельной верфи есть закон, обок нового судна разбивают бутылку шампанского. Не будем нарушать столетних традиций.

Байбаков размахнулся и кинул пустую бутылку в Стену Позора.

— О результатах наших деяний узнаете из свободной прессы, — оскалился Ерофей.

164.

Серия дерзких взрывов потрясла Россию. Народ в угаре правдоискательства ринулся разграблять имения и подлые особняки.

Президент вызвал нас на экстренное совещание. В военном френче с казачьими аксельбантами он выглядел харизматично.

— Вы что творите, а? — обвел нас державными очами. — Эти взрывы ввергают страну в разруху и хаос. Поощряют грабительские инстинкты. Губительно зовут к анархии.

— Один вопрос… — перещелкнул копытцами Горбунок. — Что с оттоком капитала за бугор?

— Гм-гм… Совсем пресекся. Вампирюгам сейчас не до увода бабок. А что толку? Никто не желает работать. Все алчно ждут следующего точечного взрыва.

— Ответ принят… — подбоченился джинн. — А что «голубые» казаки?

— Вместе с чернью участвуют в погромах. Мне их трудно винить. Им нужно обустраивать личную жизнь после гей-свадеб. Молодожены, блин!

— Так что же прикажете делать? — нахмурился я.

— Вы меня спрашиваете?

— А кого же? — Горбунок понурился.

— Тут нужен третейский судья. «Свежая голова». Находясь внутри ситуации, мы не беспристрастны.

— На церковь намекаете? — Ваня зашмалил беломорину.

— Да причем тут церковь?! Не трогайте вы святых отцов. Пусть смиренно едят несчастных акрид. Ищите «свежую голову»!

Мы удалились в кремлевский гулкий коридор, принялись обсуждать варианты.

— Тут нужна личность типа меня, — зажмурился джинн.

— Нет, ты не годишься, — безапелляционно отреагировал африканец. — Объект должен обладать толерантностью.

— Тогда только, если сам Бог на веревочке спустится с неба, — горько усмехнулся я. — Был такой персонаж в средневековых мистериях.

Джинн приподнял кустистые брови:

— Ты веришь в него?

— Как тебе сказать?.. То верю, то нет.

— А я с ним встречался. Лично!

— Может, тебе пригрезилось в горячечном сне.

— Да, было же, было! — возопил Ваня.

— Давайте тогда упадем на колени, — компромиссно предложил Горбунок, — и попросим Создателя вернуть статус-кво.

— Это мысль… — пробормотал джинн.

И прямо в кремлевском коридоре мы рухнули на пол. Труднее всего пришлось зебре. Она ж не цирковая. Не привыкла к гимнастическим жестам.

— Еже еси на небеси… — судорожно зашептали в унисон наши губы.

165.

— Ну, чего вы хотите? — на подоконнике перед нами вдруг материализовался махонький старичок со сквозящей бородой. Смахивающий на школьного Льва Толстого.

Джинн ходуном задрожал от экстаза:

— Отец! Ты пришел!

— Так чего?.. Впрочем, сам знаю… Как же все меня достали дикими просьбами! Я же не кукловод, дергать всех за веревочки. Дал им свободу воли. Не берут! Боятся…

— Не покинь нас заблудших! — кликушески заголосил Горбунок.

— Тихо, сын полосатый! Без театральных эмоций.

Ваня трясучими пальцами достал мятую пачку «Беломора».

Бог щелкнул пальцами:

— При мне не курить! Аллергия!.. Смешные вы. Впрочем, так и быть, верну я все на круги своя. Даже лучше… Знаю я вашу братию, надолго быть счастливыми силенок не хватит. Есть ли еще просьбы?

— Может, матушку Смерть отведешь от меня? — вскинулся я.

— Разбирайся с этой фурией сам. Это детище загробного мира. Не совсем в моей плоскости.

— Сделай меня смертным человеком! — возопил Иван. — Хочу, как простой обыватель, мыслить и страдать. Типа, тростника Паскаля.

— Не время… Потуси чуток в сане джинна.

— Овса! — заорал Горбунок.

Бог пожевал бороду:

— Пока, ребятки!

Создатель стал вроде прозрачной голографической картинки, аннигилировался.

— Эх, зря спугнул! — Иван погрозил зебре кулаком. — Больше такого козырного случая не представиться.

— Овса… — смутившись, прогнусил Горбунок. — Это нервическое.

Вернулись в Перово. Решили накормить зебру и с нетерпением дожидаться божественных смен.

Глядим в окно — ничего не происходит. Голуби воркуют на помойке. Бомжеватая собака скачет на трех ногах. Ива под хладным ветром трясет полуголыми ветвями.

На следующий день не вытерпели, позвонили вертикали.

— Россияне! — кликушески заголосила та в трубку. — Лед тронулся! «Голубые» армады атамана Матюшкина куда-то сгинули. А коррупционеры-упыри сами предложили мне антикоррупционный закон. И, главное, со вчерашнего в особняках и поместьях ни одного взрыва.

— Спасибо Господу! — в молитвенном экстазе заголосил Горбунок.

Джинн заиграл желваками:

— Теперь нам нужно срочно привыкать жить в свежеиспеченных реалиях.

— И найти шафера на свадьбу, — подхватил я упрямо.

— Погоди ты со своей свадьбой! — остервенел африканец. — Сначала разберемся с обезумелой отчизной.

166.

А с родиной стали твориться подлинные чудеса. Повсеместно воссиял город Солнца. Заматеревшие олигархи разом отдали свои особняки и поместья под сиротские приюты. Инвалидам выделили яхты под алыми парусами для морских прогулок. Неопознанные нувориши рассылали россиянам посылки с черной икрой, горьким швейцарским шоколадом и теплыми вологодскими носками. Счастливцам даже перепадали «золотые» пластиковые карточки с кругленькой суммой. Роман Абрамович лично от себя каждому малышу презентовал собрание сочинений Ганса Христиана Андерсена и коллекцию лазерных дисков с фильмами по его сюжетам.

Все мигом одумались и стали заметно добрее.

Например, казаки снялись из роскошных московских квартир и отправились в родные пенаты, на Дон и Урал. Чиновник-геи, словно сговорившись, мужественно оскопились и перестали воровать, да вымогать взятки. Теперь довольствовались убогой прожиточной корзиной.

Граждане РФ, точно проснувшись, кинулись ударно работать. С веселой яростью, сжав зубы. Внутренний рынок наводнился качественными товарами и полновесными рублями. «Жигули» и «Москвичи» международные эксперты признали лучшими автомобилями мира. Возродилось производство видеомагнитофонов. Так, «Электроника» напрочь затмила «Sony». Стиральная машина «Эврика» по всем статьям обошла «Bosh». Наш уральский программный продукт для компов вверг Билла Гейтса в предгробовой ужас.

И, а это главное, на всех лицах россиян расцвели улыбки. Мгновенно пресеклось хамство и жлобство всех оттенков. Протрезвевший народ, забыв о пиве и водке, от полноты чувств распевал на улицах заздравные песни.

— Чего творится-то, а? — ополоумев от всего увиденного, заржал Горбунок.

— Ну, ё-моё! — поддержал я его.

— Теперь, Юрочка, надеюсь, ты веришь в Бога? — спросил меня джинн.

Я лишь смущенно потупил глаза. Стыдно за регулярно терзающие приступы атеизма.

Ваня вальяжно раскурил папиросу:

— Нам остается разобраться только с матушкой Смертью. Завербовать однокашников. В таких эдемских условиях, уверен, им сама смерть не страшна.

Я призадумался:

— Давай еще пару дней проживем просто так. Насладимся умиротворяющими видами из всех окон.

— Не хочешь якшаться с матушкой? — понимающе скосилась на меня зебра.

— Как бы я хотел считать ее наваждением, бредовым мороком…

Джинн выдул терпкий дым в виде оголенного ангела:

— Ладно… Отдыхай! А я, для променаду, вызову из Испании свою Бругильду. Потешу плоть. Пощекочу, к бабке не ходи, душу.

167.

Не успел Иван вызвать из Сеуты Бругильду, а я не поспел вдосталь насладиться покоем. Пред нами, с перекошенным от ненависти лицом, с матово отблескивающей стальной косой, предстала сама Смерть. Легка на помине. Здрасьте!

— Значит, Юрочка, хочешь забыть о моем существовании? Желаешь безмозглым соловьем обитать в райских кущах?

— Ну, как вам сказать…

— Запамятовать меня удастся! — оскалилась матушка. — Тебе, да и всем блеющим от восторга русакам.

— А если попробовать? — мотнул хвостом Горбунок.

— Попытайтесь, блаженные… — Смерть истончилась и беззвучно всосалась в форточку. Лишь прощально звякнула коса о стекло.

— Какая язвительная особа, — Ваня побуревшими от курева пальцами почесал затылок. — Чем она еще ошеломит?

И Смерть-таки удивила…

На нашу наивную Родину обрушилась свежая напасть. Бубонная чума! Лимфатические узлы под мышками превращались в черные грозди.

Все началось незаметно, но вот зловещие черно-красные пятна расползлись от Калининграда до Владивостока. В испуге мы под лупу рассматривали свое тело. Хвала небесам, пока тьфу-тьфу-тьфу!

А на первых парах Россия встретила незваную гостью бодро, даже с каким-то ухарским вызовом. Олигархи и бывшие чиновники-коррупционеры жертвовали на больницы и своевременную вакцинацию лихие бабки. Да все тщетно.

Погребальный колокол на Храме Христа Спасителя гудел день и ночь. Патриарх Златояр лично выступил по всем федеральным каналам. Заявив, мол, трепетать нечего. Это всего-навсего Апокалипсис. Его уж две тысячи лет все напряженно ждут. И вот свершилось! Теперь для всех предстоит радость перехода в иной, по свидетельству евангелистов, мир лучший.

В одночасье оборвались пожертвования на лечебницы и военные госпитали. Казаки атамана Матюшкина, столь споро хоронившие россиян, ушли в жестокий запой. За ними к водке и селедке потянулись исправившиеся коррупционеры-евнухи и заматеревшие олигархи.

С бешеным неистовством засверкали неоновые вывески стриптиз-холлов, казино и ночных клубов. Шампанское, самых элитных сортов, лилось рекой. Черная паюсная икра поглощалась ведрами. Что уж говорить о красной? Со свистом высасывались взбрызнутые лимоном жирные устрицы. Тоннами вынюхивался кокаин, в простонародье — кокс.

От ужаса Горбунок втянул свой хвост между ног:

— Бля буду! Накатил Армагеддон!

Джинн сощурился:

— Одно отказываюсь понимать. Как мы в таких вопиющих обстоятельствах можем ангажировать однокашников?

— Я тоже отказываюсь… — налил я себе целый стакан до мениска медицинского спирта. Крякнув, выпил.

— Юрок, ты бы не очень… — чуть не зарыдала от сострадания зебра.

Джинн закаменел лицом:

— Так! Срочно вызываем Бругильду и Альбину. Надеюсь, им по силам вытащить Русь из чумовой передряги.

168.

Ваня крутился-крутился на своем кирзаче… Безрезультатно! Я колол-колол себя булавкой в ягодицы… То же самое!

— Видимо, барышни опасаются бубонной чумы, — изрек Горбунок.

— Да уж… — пробормотал я, от дикого похмелья голова раскалывалась, волнами накатывала тошнота.

— Какую же поганку загнула матушка Смерть! — джинн сплюнул в форточку. — Мне, знаете, вспомнился один стишок. Запамятовал кто написал. Да и не важно…

— Читай! — требовательно заржала зебра.

Ваня встал, принял заносчивую позу мелодекламатора:

— Был мир великой тьмой окутан. Да будет свет! И вот явился Ньютон. Но Сатана не долго ждал реванша. Пришел Эйнштейн. И стало все, как раньше.

— Лучше не скажешь… — выпил я целый стакан огуречного рассола. — Только с некоторой поправкой. Вместо Сатаны — матушка Смерть. С бубонной чумой.

Джинн заиграл желваками:

— Надо стопорнуть ее! Срочно ангажировать однокашника на свадьбу. Юрок, звони!

Первым в телефонной книжке был Паша Брюхатый. Он, как и ожидалось, оказался на благословенной Кубе. Игрушечный магнат Петр Петрович Катеров лежал в Боткинской больнице, с подозрением на самое худшее. А вот банкир Егор Мамонт-Раздольный сидел в кабачке «Бродячая собака», на Петровке, заливал ужас вином, глушил душу разухабистыми цыганскими шлягерами.

— Езжайте ко мне, ребятушки, — обрадовался нам как родным. — Тут наша одноклассница Зоя Сукова, с бандочкой из театра «Ромэн», сердечные песни воет.

Мы, высунув язык, ринулись в «Бродячую собаку». Я предвкушал счастье щедрого опохмела. Джинн терзался в метро без курева. Горбунок сунул морду толстой тетке в кошелку, с пищевой инспекцией.

«Бродячая собака» встретила нас клубами дыма элитарных сигар, первосортного гашиша, талантливыми цыганскими взвизгами и серебряным звоном монисто.

Егор Мамонт-Раздольный сидел за одним столом в обнимку с легендой нашей эстрады, Зоей Суковой.

Завидев нас, Егорушка поднял пенный бокал:

— Выпьем во здравие Смерти!

— Виват Чуме! — поддержала его Сукова.

— Прилично набрались, — сквозь зубы пробормотал африканец.

Джинн приобнял меня, сказал тоном наставника:

— В лобовую не зови. Соблюдай политес. Спокойно загоняй дичь в яму с колами.

— Да мне бы только выпить, — ответил я, сокрушенно наблюдая тремор собственных верхних конечностей.

Я дербалызнул. Раз и еще. Члены мои окрепли. Голос наполнился ураганной силой.

— Егор! — шутливо ударил я в грудь банкира. — А почему бы тебе, не пойти на мою, блин, свадьбу?

169.

— Юрочка, я же просил! — прошипел джинн.

— А почему бы и нет? — расхохотался Егор.

— Да и я согласна! — хмельно качнулась Зоя Сукова.

— Здравствуйте, мальчики, — услышали мы позади нас мелодичный спаренный голос.

Обернулись. А там стоят, взявшись за руки, Бругильда с Альбиной.

— Что-то припозднились… — нахмурился джинн.

— Наклюнулись увлекательные амурные делишки, — хохотнула Альбина. — Вот и задержались…

— Амурные? — отпихнув стул, вскочил Иван.

Бругильда усмехнулась:

— А что тут такого? Ты же замуж не берешь? И Юре не до этого. Так что, мы дамы свободные.

— Подвернулись два юных джинна, Петро и Федот, — пояснила Альбина, — вот и вышла заминка.

— Ладно, об этом потом, — сел Иван. — Тут Россия гибнет. Не до выяснения отношений.

Альбина погладила рубец на юной шее:

— Рассказывайте!

А рассказывать трудно. В зале шум и гам. Ничего не слыхать. Бренчало монисто, вопила жопастая девица с насурьмленными бровями, товарищи цыгане откровенно рвали публику. Поэтому приходилось, позабыв о конспирации, почти орать.

Бругильда налила себе водки «Застольная», с наслаждением выпила:

— Ну, это-то в нашей власти…

Залезла в сумочку и стала доставать разные вещицы, комментируя их появление.

— Это крысиный хвост. Засушенные жабьи лапки. Гадючий язык. Земля с могилы графа Дракулы. Теперь, Альбинушка, обними меня. Произносим заговор номер 17-ть.

Ведьмы обнялись и, поглаживая колдовские вещдоки, стали что-то шептать.

Сукова пьяно икнула:

— Скажу вам, положа руку на сердце, в детстве я мечтала стать либо космонавткой либо… фурией. А вышла — певичка! Хотя это близко.

— Баста! — чародейки разъяли объятия.

— Россияне спасены? — потрясенно заржал Горбунок.

— Ну, не все и не сразу, — усмехнулась Альбина. — Через недельку все станет о’кей.

— Так выпьем же во здравие жизни! — подъял пенный кубок Егор Мамонт-Раздольный.

— Ой, мне снова хочется петь всенародно! — расхохоталась Зоя Сукова. — Желаю отправиться в турне по России.

— А как же с моей свадьбой? — ополоумел я.

Мамонт-Раздольный положил мне свою лапищу на затылок, вздыбил мои непокорные кудри:

— Извини, брат! Я из-за этой бубонной чумы, будь она проклята, так запустил банковский бизнес.

— Я уезжаю в творческий тур! — разом протрезвела Сукова. — Прямо-таки вижу взлетные огни аэродромов. Владивосток… Магадан… Пенза… Какой-нибудь, бог простит, Нью-Йорк…

Горбунок просунул косматую голову между нами:

— Как еще матушка Смерть отреагирует на чародейное излечение?

— Что гадать! — Бругильда чмокнула джинна в небритую щеку. — Денек на раскачку у нас еще есть. Неужели мы с Альбиной не заслужили ураганный трах?

170.

Наутро все СМИ с пометкой «Срочно» сообщили — чума идет на убыль. Зловещие черные узлы рассасываются сами собой.

На радостях мы ударились в секс-вакханалию. Не забыли и о Горбунке. Выписали ему грациозную зебриху, Элизу, из Московского орденоносного зоопарка.

Горбунок оттрахался семь раз подряд, а потом стал просить только овса. Да и у нас с джинном дамские гениталии уже не вызывали умопомрачительного восторга.

Тут послышалось привычное сухое покашливание. В русском национальном костюме, с алыми лентами в волосах, под Палех расписанным древком стальной косы, предстала матушка Смерть. Сидела в угловом кресле зала, словно кинозвезда, закинула изящную ногу на ногу.

— Празднуете викторию? — усмехнулась криво. Потрогала мякушкой пальца лезвие косы. ¾ Уверены, обскакали меня по всем статьям?

Кожа на скулах Бругильды натянулась:

— Вы делаете поспешные выводы.

— Неужели?.. Может, подскажите, как мне вас покарать? Сразу котелки отрубить или строгать по кусочку.

— Можно на пару слов тет-а-тет? — Альбина взяла матушку Смерть за локоть.

Визитерша усмехнулась:

— Пусть все выйдут… Как твоя головушка, милая? Не болит?

Пестрой гирляндой мы потянулись из гостиной в кухню.

Джинн трясущимися от волнения руками раскурил беломорину. Горбунок стал жадно пожирать овес. Бругильда, глядя в окно, подсчитывала беспечных Перовских галок. Я же тупо опустился на колченогий табурет. Дальнейшее представлялось в кромешном тумане.

Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь. Вернулась Альбина.

Тихо молвила:

— Матушка Смерть отбыла.

Джинн поперхнулся дымом:

— То есть?

— Что вы ей сказали? — заржал Горбунок.

Альбина кокетливо поправила груди:

— Мы с ней поговорили о горькой женской судьбе. Всплакнули… Смерть тоже баба. И мы с ней из загробного мира. Общего много.

— Всплакнули и?.. — толстые бока Горбунка так и ходили.

— Она вошла в наше положение. Повальная чума ей самой не на руку. Что это еще за свадьба в стране жмуриков?

Джинн швырнул окурок в окно:

— Оставила какой-то наказ?

— Попросила не перекрывать кислород. Не ломать ее планы. Взамен пообещала больше не устраивать чудовищный мор.

— Баш на баш… — прошептал Горбунок.

Глава 18.

171.

Мы зря ликовали.

Хотя за недельку страна и пришла в норму, однако, впала в состояние глубочайшей апатии, почти летаргической комы.

Нас набрал сам президент:

— Никто ничего не хочет делать! Застыли заводы и птицефабрики. Погасли мартеновские печи. Моряки категорически отказываются выходить в океанское плавание. Фермеры забросили растить рожь, перловку, я уж молчу о просо.

— Чумной синдром? — перецокнула копытцами зебра.

— Именно! — рыдал в трубку наш ненаглядный. — Все заглянули в могилу и отказываются жить полноценно. Я вынужден вновь обратиться к вам за помощью. Спасайте Русь!

Конечно, можно было бы, вызвать для совещания Альбину и Бругильду. Да те укатили в Сеуту, к младым джиннам Петро и Федоту. Им не до нас.

Звякнули, наобум Лазаря, Зое Суковой. Попросили незамедлительно отбыть в зажигательное турне по городам и весям. Ан Зойка оказалась мертвецки пьяна. Она до сих пор сидела в «Бродячей собаке» вместе с Егором Мамонтом-Раздольным. Когда же повторил приглашение на свадьбу, лишь зло матюгнулась.

— Вот они лицедеи!.. В разведку с ними бы не пошел, — занудливо ворчал Горбунок.

— Как мы можем подвигнуть россиян к полнокровной жизни? — озадачился Ваня. — Мы же не массовики-затейники, не шуты с бубенцами?

Тут в дверь нашу громогласно позвонили. На пороге стоял Антон Худоерко. Кто запамятовал, киллер ставший внезапно отшельником. Одет Антоша «с иголочки». Ни привычных ватника и драных порток. Великосветский смокинг, лаковые бальные туфельки, трость с набалдашником в виде оскаленного бесовского черепа.

— Антоша, как же твоя землянка? — потрясенно проблеял я.

— Разрешишь войти?

— Милости просим! — заржала зебра.

Худоерко ступил в прихожую, постукивая лаковыми туфельками, прошел в гостиную (от тапок, подлец, отказался!), вальяжно опустился в кожаное глубокое кресло.

— Жизнь моя, Юрик, во время чумы, — осклабился он, — дала крен.

— Надеюсь, фартовый?

— Не зря я собственными руками вырыл землянку под селеньем Малые Дубки. Пригодились знания. Во время чумного лихолетья я организовал похоронную фирму «Реквием-22». Дерзко поднялся с колен. Говорю в фигуральном, финансовом смысле.

— Очень рад… Зачем явился ко мне?

— Цель визита? — уточнил Горбунок.

Антон погладил оскаленный череп набалдашника трости:

— Хочу спросить — куда делась чума?

— Почему вопрос именно к нам? — зебра мотнула хвостом.

— Подозреваю — все судьбоносные повороты России связаны именно с вами…

— Не без этого! — джинн подбоченился.

А я лишь всплеснул руками:

— Ты бы хотел, чтобы чума продолжалась?

— Терплю многомиллионные убытки.

172.

И мы втолковали Антону, мол, похоронный бизнес канул в Лету. Теперь бабки можно срубить только на тотальном, всесокрушающем оптимизме.

Антоша задумался:

— Какой там, к чертям собачьим, оптимизм? Или мне уходить обратно в землянку? Кушать ежиков-ужей?

— Зачем? — возмущенно заржал Горбунок. — Возродить Россию — вот истинное дело.

Я приметил лютый блеск в очах Худоерко, степенно добавил:

— Спокойно! Именно на возрождении можно накосить вдоволь капусты.

— Если даже я продам весь свой погребальный бизнес, то насобираю лишь парочку лимонов евриков. Деньги, согласитесь, по нынешним временам небольшие.

Глаза мои ошалело блуждали по комнате. Вдруг уткнулись в стену, в приклеенную газету (мы как раз собирались менять порыжевшие обои). Могучий заголовок: «Победитель испанской лотереи Мигель Марио Санчес получил куш в 300.000.000 €».

Я ткнул пальцем в статью:

— Читайте!

Джинн отмахнул клубы дыма:

— Организовать лохотрон?

— Почему лохотрон? Лотерею! Подарим народу надежду. И тогда он воскреснет.

Ноздри Горбунка от предвкушения ярких событий широко раздулись:

— Энергия заблуждения!

— Всё так, — Антон опробовал на крепость свою трость о колено, чуть не сломал. — Где взять призовой фонд?

— Не догоняешь?! — взлохматил я свои красивые волосы. — Лотерея — это гигантская финансовая пирамида. Вложил копейку, получи рупь.

— Так-так… — Антоша приободрился. — А чему мы посвятим лотерею? Ее слоган?

— «Россия без чумы»! — взвыл Горбунок. — Всероссийская лотерея под патронажем самого президента.

— У вас на него есть выход?

Я выхватил мобильник из нагрудного кармана:

— Вот!

— Не гони лошадей… Давай сначала договоримся, я вкладываю два лимона, и вся прибыль моя. Никаких компаньонов.

— Ты стал скупердяем? — всполохнулся я.

— Я — деловой человек!

Нащелкал президента. Рассказал об идее. Тот смутился, мол, сейчас не до жиру, в условиях мирового экономического кризиса денег нет.

— Все финансовые расходы берем на себя…

Голос вертикали дрожал:

— Дерзайте, други! Вы ввергли Отчизну в пучину бедствий. Вам же ее за шкирку и вытаскивать.

173.

Утром организовали мозговой штурм. Нужно было изобрести движок лотереи. Призовой фонд мы решили озвучить нехилый — 3.000.000 €. Ни центом меньше.

И тут, надо отдать ему должное, Антоша показал себя во всей красе. Видимо, одинокая жизнь в землянке и борщ из ежиков ему отменно провентилировали черепок.

— Сколько раз обычно платят за лотерею? — моцартиански блистая очами, спросил нас. — Один раз! Это не правильно.

— Что предлагаешь? — почесал я под мышкой.

— Заставить раскошеливаться несколько раз кряду. Убеждая, что с каждой проплатой шансы на выигрыш растут безгранично.

— Как заставить? — джинн весь утонул в терпких клубах табака.

— Каждого потенциального игрока забрасывать письмами на отличной веленевой бумаге. С факсимильными подписями и цветными гербовыми печатями. Русаки поведутся…

Я скрестил руки:

— Когда приступим?

Антон скрестил руки синхронно:

— Прямо сейчас! Организовывая похоронный бизнес, я завел знакомства в типографском секторе. Ни один литр водки вылакал.

Сказано — сделано.

Уже через неделю маховик президентской лотереи «Россия без чумы» набрал обороты. Сограждане потянулись к заветным чулкам, достали заветные брюлики, золотишко.

Худоерко бабки свои тоже он не жалел. Миллионы писем на веленевой бумаге, с факсимильными подписями тиражной комиссии и гербовыми печатями полетели во все уголки нашей безбрежной Родины.

И, накупив лотерейных билетов, русаки вновь ощутили вкус к жизни. Они гордо вышли к мартеновским печам и прокатным станам. Фейерверком заискрились дуги троллейбусов и трамваев. Тяжким басом, прогудели белоснежные лайнеры, отправляясь в океанское плавание. Крестьяне стали с диким энтузиазмом ощипывать гусей и яйценоских кур.

Горбунок порыл копытом:

— Какое могучее слово — «надежда»! Каждый считает, что три миллиона евриков достанутся именно ему.

— Лохов хватает, — джинн скривился.

Позвонил сам президент. Голос его пресекался от ликования:

— Братцы мои, Рассея встает с колен! Вы сотворили чудо!

— Стараемся… — за всех нас заржал Горбунок.

Вечером я положил на плечо Худоерко руку:

— Сколько на нашем счету?

— Лимона три евро.

— Можно выдавать приз?

— Ты чего? Где мой навар? Надо в пять раз накрутить. А то и более.

174.

Чтобы из россиян еще выдоить бабки, Антоша Худоерко прибегнул к очередной хитрости. Теперь участникам лотереи рассылались не просто письма, а заказные бандероли с презентами. Настенный календарь «Россия без чумы». Носки из собачьей шерсти и открывашка для бутылок с символикой лотереи. Компакт-диск с хитами Мани Пугач и Мити Баклана, распевающими дуэтом о том, как хорошо без чумы.

В каждую бандероль было вложено письмо, деликатно требующее расстаться еще с энной суммой, чтобы уж наверняка стать обладателем эксклюзивного приза.

Как же, оказывается, у нас любят халяву… Как ведутся от иллюзорного куша… В обмен на грошовые безделушки на нас посыпались тысячные переводы. Набивая в ноутбук тиражную бухгалтерию, Антоша счастливо почесывался:

— Какие недюжинные силы бродят в нашем народе!

Периодически звонил сам президент. Говорил, что в стране дела пошли в гору. Выплавка чугуна, например, возросла в пять раз. Что уж говорить о надое с коров и шерсти с тонкорунных коз?!

— Может и мне стоит ринуться в вашу затею? — облизываясь от предвкушения, спросил президент. — Окладец у меня, скажу откровенно, с гулькин хрен. А расходы — мама не горюй! Велики расходы.

— Я бы не советовал! — заржал Горбунок.

— Что так?

— Это же народная лотерея. А вы, все-таки, верхушка айсберга.

— Ах, жаль-то как …

Тем временем огромная сумма скапливалась на банковском счету. Доступ к ней имели мы втроем — Антоша, я и джинн. Оформили бы и на Горбунка, да тот, бедолага, не умел расписываться.

— А можем ли мы верить Антону? — как-то озадачился я. — Ведь он бывший киллер, отшельник и похоронный магнат? Мало ли что взбредет в его исступленную голову?

— Сомнения есть… — джинн глубоко затянулся бычком «Беломора». — Но ведь эту бодягу он заварил на свои бабки. Кинуть не должен.

— Молиться надо! — зачем-то брякнул Горбунок.

Худшие наши подозрения подтвердились. В одно прекрасное утро Антон Худоерко пропал, сгинул. Ни записки, ни ласкового устного слова… А когда кинулись в банк «Глобальные технологии» (наши средства хранились именно там), то обнаружили — бабки исчезли. Словно корова слизнула.

— Какую поганку Антоша загнул! — гневно заржал Горбунок.

— Где нам искать беглеца? — сжал я губы.

— К бабке не ходи, — нахмурился джинн, — он сейчас в Малых Дубках, в своей землянке.

175.

Антоша Худоерко в своем черном смокинге, в лаковых туфельках и с тростью (набалдашник в виде оскаленного черепа) покоился в землянке на топчане из евро и радужных пластиковых карт. Медитативно покуривал элитную гаванскую сигару. Нашему появлению будто и не подивился.

— А, это вы? А я теперь здесь, как царь Иудейский. Аккумулировал такие средства, весь мир у моих ног. Однако я из принципиальных соображений продолжаю вкушать только ужей и ежей.

— Самоуничижение паче гордости! — заржал Горбунок. — Стырил народные бабки и кайфует.

— А зачем пиплу наличность? — Антон пустил ароматный дымок. — Вместо них у него есть заводы и птицефабрики. Плюс пламенный энтузиазм.

Я взглянул в очи Худоерко. Ой, шалые глазоньки.

— Вот что, Антоша, — сел я на топчан из евро. — А не надеть ли тебе славную байковую рубашку?

— Смирительную… — словно прочитал мои мысли джинн. — У меня, кстати, в клинике Кащенко превосходные связи.

— А там не будет укоряющих глаз ребенка? — спросил экс-киллер.

— Гарантируем! — мотнул башкой Горбунок.

— Бабки мои не отымите?

— Зуб даю, — дружески оскалился джинн.

Мы связались с президентом и вызвали его личный вертолет. Наличности было пудов на десять. Кредитных карточек чуток меньше.

Зебра обескуражено запряла ушами:

— И как это вы сюда всю денежную массу приварганили?

— Нанял «Газель», — усмехнулся Антон.

Словом, еврики и пластиковые карточки мы переправили в Златоглавую. Антошу сдали на попечение психиатру, Матвею Рыло. Приз решили никому не выплачивать, а бесхитростно вернуть деньги вкладчикам-лохам.

И что вы думаете? Сограждане обрадовались возвращению собственных бабок, как чумовому кушу. Тем более, они все сохранили в целости и неприкосновенности халявные призы, купленные на погребальные средства г-на Худоерко. Расчески и футболки, настенные календари и наклейки, бубны и колпаки с бубенцами…

Трудовой восторг россиян рос, как на дрожжах. Достиг за короткое время каких-то пугающих размеров.

Сам президент РФ нас троекратно обнял и расцеловал:

— Молодцы, подельники, спасли отчизну!

176.

Вроде бы нам бы радоваться, а мы впали в ступор. Куда двигать дальше? А тут еще нарисовался Ерофей Мафусаилов. На диво трезвый и без позвякивающих бутылок в авоське. Под мышкой держит толстую папку с ботиночными шнурками.

— Вот, Юрик, — смущенно произнес он, — я тут новый роман наваял, «Не все коту Масленица». Жажду услышать твое, да и джинна мнение.

— А моя оценка, выходит, не нужна? — набычился Горбунок. — А ведь я знаю секрет структурного анализа текста. По господину Лотману.

— Неужели ты грамотный? — вскинулся Ерофей.

— Хочешь выпить? — сощурился я. — В наличии «Жигулевское» и водка «Столичная». Ты же предпочитаешь «ёрш»?

Ерофей глянул на меня с легким укором:

— Вторую неделю, как завязал… Начал писать роман и — ни капли. Да и сейчас не тянет. Почитай, будь другом…

Я развязал ботиночные шнурки и вынул из папки стопку слегка желтоватых страниц. Буквально с первой строчки меня взяло за живое. Еще бы! В вербальном зеркале отражалась вся моя нищая, измордованная Россия. С ее комплексом неполноценности плавно перерастающим в манию грандиоза. И люди были мои, родные. Изуродованные политическими режимами, один строй гаже и подлее другого. Ан все-таки народ сохраняющий веру в себя и в счастливую долю. Наконец, безоглядную веру во всенародно избранного президента.

Из моих рук прочитанные страницы перенимал джинн, потом отдавал Горбунку. Часа за три, на едином дыхании, мы всё одолели.

— Ну? — во взгляде Ерофея нетерпение, надежда, испуг.

— Ты — гений! — искренне ответствовал я.

— Ничего лучше не читал за последнее время, — Ваня с нервической поспешностью раскурил «Беломор». — Хотя я почти не читаю.

— А какой лингвистический юмор! — восторженно заржал африканец. ¾ И свод романа сведен без зазора. Эта книга взорвет Россию!

— Этого я и боюсь… Стране необходимо успокоение. Блаженство нирваны.

— Горбунок выразился фигурально, — поправил я зебру. — Твой роман — величайший катарсис. Он очистит души и вызовет желание жить.

— Твоими бы устами… — счастливо потупился Ерофей. — Ребята, а у вас нет молока? Или био-кефира? От волнения пересохло горло.

— Сколько угодно! — Горбунок ринулся к холодильнику «Арзамас» и … обескуражено замер. Копытами пакет доставать, ой, несподручно.

Я лично налил Ерофею целый хрустальный бокал молока жирности 3,5% фирмы «Озорная молочница».

Однокашник его опустошил с наслаждением.

Тыльной стороной ладони вытер губы:

— Какой вкус! Разве сравнишь с паленой водкой?

— Так вот, — решил я брать быка за рога, — не согласишься ли ты, мой дорогой классик, явиться на мою свадьбу с матушкой Смертью? Причем прийти в трезвом, как стеклышко, виде.

177.

Ерофей отреагировал бурно:

— Не могу! Поверьте… Я боюсь именно Смерть. Откуда мое махровое пьянство? От ощущения ее присутствия. Всегда и повсюду.

— Ты же сам как-то вызывался? — в сердцах вскричал я.

— Нет, в трезвом состоянии меня можно гнать на такое торжество только батогами.

— И тут пролет… — гулко зевнул Горбунок.

— Можно еще молока? — жалостно улыбнулся Ерофей. — Спасибо… Хотя, скажу честно, когда я пью горькую, то сильнее всего грежу о смерти. Точнее, о забвении, покое. Как же мне опротивело всякое утро в блевотине подыхать над унитазом! Как хочется сгинуть навечно…

— Так не пейте! — Ваня гневно вскинул сивые брови. — Вам же не наливают?

— Еще как наливают! Всем хочется выпить на брудершафт с легендой, творцом немеркнущей поэмы «Гусь-Хрустальный».

— Живите в уединении, — порекомендовала зебра. — Как ваш вороватый однокашник, Антон Худоерко. Питайтесь ежиками-ужами. Пейте исключительно ключевую воду.

— Не поможет! Леденящий ужас в душе я могу залить либо творчеством, либо водкой. Ведь я будто каждый день с похорон.

Я глянул на Ерофея с состраданием. Сегодня он для меня открылся совсем по-иному. Стало как-то даже неловко зазывать его на эту свадьбу. Гори она ясным огнем!

— Пойду я… — встал Ерофей. — Пришла мысль еще одного романа. Надо успеть записать. Хотя, куда я спешу? — усмехнулся, — молоко в корове не прокисает.

На прощание мы по-братски обнялись. Джинн крутнулся на кирзаче и презентовал классику блок самых элитарных гаванских сигар в золотой шкатулке. Горбунок предложил безвозмездно посмотреть кармический столб Ерофея и даже подрихтовать его.

Мастер лишь отмахнулся.

Собрал в папку желтоватые страницы рукописи, завязал ботиночные шнурки, да и был таков.

— Ну и чего… — насупился джинн. — Куда двинем?

— Даже не знаю, — смутился я. — Дай немного остынуть восторгу после романа. И, знаешь, мне пришла одна странная мысль.

— Ну?! — заржал Горбунок.

— Я столкнулся со своими одноклассниками будто с паноптикумом уродов. А вдруг они, как Ерофей, все очень душевные, добрые люди? Может, это изъян во мне, раз я созерцаю только карикатуры?

— Скорее всего… — зебра мотнула хвостом.

— Это правда! — джинн лихим щелчком отправил окурок в окно. — Есть прекрасное русское слово — великодушие. Именно его тебе не достает. Катастрофически.

178.

Ваня бочком к ноутбуку, к заветному списку. Посоветовал звякнуть Оленьке Семенкович, депутату ГД РФ.

— Надо хотя бы извиниться за карикатурный взгляд на ее особу, — горячечно произнес я. — А согласится ли она пойти на свадьбу — дело десятое.

Джинн с треском потер двухдневную щетину:

— Вот это я и называю великодушием…

Набрал Олю. Она мне обрадовалась.

— Приезжайте немедля. Мы сейчас в Думе зажигательный снимаем фильмец. «Клубничка в Охотном ряду».

Я допил молоко оставленное Ерофеем. Зебра жеванула овса. Ваня с нервической поспешностью докурил беломорину.

Добрались на метро почти мигом. Дюжим охранникам сказали, что от самой Семенкович.

Вошли в зал и ахнули. Все челны ГД оказались, так сказать, в натуральном виде. Толстые и худые, жилистые и скрюченные ревматизмом. А меж них, в накрахмаленных передничках, шмыгали молодые голые девицы.

— Это народные избранники среди юных помощниц депутатов, — потрясая тяжкими грудями вышла к нам сама г-жа Семенкович.

Такого изобилия обнаженного женского тела, признаться, увидеть не ожидал. Я был готов к интеллигентному разговору. А тут такое...

— Что происходит? — требовательно протрубил Горбунок.

Оленька приподняла свою грудь, эротично лизнула сосок, густо напомаженные губы разошлись в улыбке:

— Я же вам говорила о забойном фильме.

— Так это порнушка, что ли? — уточнил джинн.

— Не без этого...

— Сексуальных актов пока не видно, — нахмурился я.

— Сейчас будут, — успокоила Ольга. — На трибуну, в костюме из латекса взойдет сам президент. Щелкнет по полу плеткой семихвосткой и заповедует: «Плодитесь и размножайтесь!»

— Какой срам! — попятилась зебра.

— Ну, почему же? — обиделась Оля. — Россия вымирает. Скоро ее всю заселят китайцы с монголами. Единственное спасение — торжество плоти. Не побоюсь этого слова, крайней.

— Оленька! — воскликнул я, стараясь не глядеть ни на вопиющую грудь, ни на то, что курчавилось под животом. — Разве это надобно твоей душе? Ты же человек чистый, почти святой...

— Не уверена! Иногда вместо мозга я размышляю промежностью.

— Вот и проявляй тут великодушие… — зло сплюнул джинн.

— Стадо макак, а не хомо сапиенс! — рявкнула зебра.

179.

— Дорогая, — взял я Олю за пухленький локоток, — ты не могла бы одеться и пройти с нами в более цивильное место?

— Сейчас только снимем козырную сцену. Все уж настроились. У депутатов эрекция. Это в их-то предгробовые годы...

— Сейчас в костюме из латекса придет сам президент? — прохрипел Горбунок.

— Его дублер. Народный артист РФ, Богдан Богданович. Впрочем, нам пора начинать.

Оленька призывно хлопнула в ладоши.

— Приготовиться к мотору!

Мы же скорбной гирляндой потянулись из зала искрометных заседаний и нешуточных прений.

Через какой-то час Оля вышла к нам порозовевшая и помолодевшая. На ее обильное тело был накинут шелковый пеньюар с мохнатыми алыми кистями.

— Все отснято «на ять»! — улыбнулась она. — Теперь с удовольствием передохну в кафешке.

Прошли в депутатский общепит «Золотой ключик». Заказали себе огнедышащие сосиски под хреном, зебре «Геркулес», залитый цельным «останкинским» молоком.

Не успел я собраться с мыслями, как в «Золотой ключик» ступил наш дорогой президент. Почти без свиты. Лишь пяток охранников с оскаленными харями бультерьеров.

— Ага! И вас затянуло? — обрадовался он нам. — Этот фильм по сборам побьет «Летят журавли». Я уж умолчу о шняге «Утомленного солнца».

— Зачем вы поощряете похабень? — вскручинился Горбунок. — Это же какой-то древнеримский разврат. Калигула отдыхает!

— Друзья мои! Россия встала с колен, но без русских младенцев вновь рухнет.

— Неужели вы не просекаете? — Оленька схватила пухлыми губами толстую и горячую сосиску.

— Праздник плоти! — возликовал президент. — Не мне вам объяснять, сколько людей бубонная чума подкосила.

— Пойдем, Ваня… — шепнул я джинну.

— А свадьба?

— Да, тьфу на нее! Хотел полезть со своим великодушием, а тут такое!..

180.

Вышли из царственного серого здания на Охотном ряду. Джинн привычно зашмалил «Беломор», густо пыхнул мне дымком в лицо.

— Вот что, Юрок, у меня идея! Надо связаться с Ерофеем и отксерить его шлягер «Не все коту масленица».

— На кой? — прошептал Горбунок.

— Для катарсиса… Будем давать читать «Масленицу» однокашникам. А уж потом звать их на свадьбу.

— Думаешь, пособит? — вздохнул я.

— После катарсиса-то? — выкатил на меня зенки джинн.

Позвонили Ерофею. Уламывать его не пришлось. Самиздат он приветствует.

Через пару часов в наших руках была стопка вдохновенной рукописи.

Меж тем, надо же сказать пару слов о природе, золотая осень была на излете. Ласково светило уже умирающее на зиму солнце. Неугомонные воробьи радостно клевали навоз, оставленный конной полицией. В воздухе кружились радужные паутинки. Волей судеб и географии копировального центра мы оказались рядом с парком культуры имени М. Горького.

И тут в праздной толпе я приметил до боли знакомый орлиный профиль.

— Это же Сигизмунд Хрусталев! — толкнул Ваню.

— Окстись, Юрок! После суицида тот уже в лучшем из миров.

— Да нет, это он… Гляди! — горласто заржал Горбунок.

Не чуя под собой ног, мы ринулись вслед за носителем орлиного профиля.

— Сигизмунд, это ты? — окликнул я его с трех шагов.

— А кто же?

— Ты еще не в лучшем из миров?

— Соседи «скорую» вызвали… Что старое вспоминать? Неудавшийся суицид — такая глупость!

— А мы тут отксерили свежеиспеченную книгу Ерофея Мафусаилова, — зебра решила перевести разговор в конструктивное русло.

— Да вы что? Любопытно!

— Сядем на лавочку? — предложил я однокашнику. — Смотри, отсюда открывается дивный вид на Крымский мост. Дай только я листья скину с сиденья.

Уселись.

Я протянул Сигизмунду стопку неостывших после копира листков. Над Москвой-рекой орали острокрылые чайки. Проплыл белоснежный лайнер с символикой лотереи «Россия без чумы». Погода, архитектурный антураж, ностальгия по навсегда сгинувшим школьным годам, буквально всё располагало к вдумчивому чтению.

Сигизмунд усмехнулся:

— Может, роман даст мне хоть малую толику оптимизма. У меня его такой дефицит, хоть караул кричи.

Глава 19.

181.

Хрусталев был продвинутым математиком, с заоблачно высоким IQ. Рукопись он проглатывал. Не прошло и часа, как роман оказался прочитанным. Сигизмунд хлопнул по стопке сухой, жесткой ладонью.

— Умри, Ерофей, лучше не напишешь!

— Ну вот, — нервно почесал я под мышкой, — а ты не хотел жить.

— Верно… — однокашник обжег меня черными очами. — Согласитесь, если Бога нет, то любая жизнь лишь жалкое трепыхание. А катарсис — мертвому припарки.

— Как это Бога нет? — заржала зебра. — Намедни мы его видели.

— Врешь, Горбунок!

— Сидел на подоконнике, — подтвердил я. — В Кремлевских покоях. Смахивает на старенького Льва Толстого.

— Вылитый! — пыхнул джинн «Беломором».

— Значит он есть… И он человек… Обыкновенный и мстительный человек.

— Ты о чем?

— Почему он столь ненавидит собственное творение? Зачем он мстит всем хомо сапиенсам?

Джинн поперхнулся дымом:

— Мстит за что?

— За это долбанное яблоко с древа познания. Ну, сорвал его Адам. Погорячился… Сын за отца не отвечает. Или наш Создатель типа Сталина? Уничтожает за вину одного весь семейный клан?

— Не досуг нам сейчас вести теологические беседы, — Ваня заиграл желваками. — Лучше помозгуйте о приходе на свадьбу матушки Смерти.

— Ах, вы опять об этой старушке с косой? — усмехнулся Сигизмунд. — Очень скоро моя встреча с ней состоится. Впрочем, мне тут надоело!

— Давай, пойдем по Крымскому мосту, — предложил я. — С него открывается такой простор. Космос!

— Книга Ерофея гениальна, — по пути говорил Хрусталев. — Она вызывает могучий катарсис. Именно после такого катарсиса особенно не хочется жить.

— Как же хомо сапиенсы подвержены пессимизму, — убито вздохнул Горбунок.

Тем временем мы подошли к середине моста, к его верхушке.

— Помните фильм «Титаник»? — хохотнул Сигизмунд.

Мы и ахнуть не успели, как Хрусталев запрыгнул на перила. Широко, как крылья, расставил руки:

— Я — король мира!

— Одиннадцать «Оскаров» за фильм, — выдала справку энциклопедически подкованная зебра.

— Прощайте, друзья! — Сигизмунд… прыгнул.

Реакция у нас с Ваней оказалась отменой. Я схватил математика за правую ногу. Джинн за левую. Горбунок от ужаса напрудил целую лужу.

182.

— Зачем помешали? — зарыдал камикадзе. — Опять тянуть эту несуразную жизнь. С мстительным Богом...

— Делайте с собой что угодно, да только без нас, — Горбунок смущенно поглядывал на янтарную лужу мочи.

— Без театральных ужимок, — попросил джинн.

— Какие вы все нервные, — вытер слезы Сигизмунд. — Ладно, пойду домой. Гляну свежим взором на свои раскладки о бытии Создателя. Где же там вкралась ошибка?

Без «до свидания», чисто по-английски, Хрусталев зашаркал сбитыми кроссовками в сторону метро «Октябрьская». У меня же соловьиной трелью зашелся мобильник.

Приник ухом:

— Привет, Юрок! Это сиятельный граф, Григорий Невзоров. Будь другом, зайди ко мне. У меня есть дело на сто миллионов.

— На ловца и зверь бежит, — Иван пыхнул папироской.

Явились в хоромины Гришки Невзорова. И сразу же бросилась в глаза монаршая символика. Какие-то геральдические венценосные гербы, масляные портреты клана Романовых и т.д.

Больше всего поразило даже не это. Парадную дверь нам открыл карлик в шутовском прикиде, на лысоватой башке — рогатый колпак со сладкозвучными бубенцами.

Провозгласил фальцетом:

— Царь всея Руси ждет вас!

— Какой еще, к лешему, царь? — обомлел я. — Гришка, где ты?

— Тута!.. В тронной зале.

Зашли в «тронную залу» и ахнули. В колченогом кресле, декорированном под трон, со скипетром и какой-то булавой в руках, сидел наш Григорий Невзоров. На плечи его величественно накинута мантия из горностая, а может, перекрашенной дворовой кошки. Высокий же лоб венчала небольшая, довольно стильная корона, обклеенная золотой фольгой.

— Проходите смелее! — приветствовал нас Григорий. — Не менжуйтесь…

— Что за маскарад? — яростно взвыл Горбунок.

— Это возвращение статус-кво. Россия сто лет мучилась без царя. Теперь он явился.

— И кто же?

— Я! Григорий Первый, Ясное Солнышко.

— Еще один пациент клиники Кащенко, — скороговорочкой шепнул мне Иван.

Я скорбно кивнул.

Гриша по-царски усмехнулся:

— У меня отменный слух. Не спешите рядить меня в жалкие одежды безумца.

Григорий схватился за живот, по лицу его пронеслась тень неземной муки.

Шут кинулся Грише в ноги:

— Батюшка венценосный! Позволь я тебе клюквенного морса принесу. Зело от метеоризма хорош.

— Тащи, Карл! И бутербродец с буженинкой. На закуску.

183.

— Зачем ты нас вызвал? — запинающимся от неясных предчувствий голосом спросил я.

— Мне нужен выход на атамана Матюшкина. Именно этот отважный генерал может посодействовать взойти на настоящий, а не бутафорский трон.

Джинн пыхнул беломориной:

— Известно ли вам, что казачье движение погрязло в махровой «голубизне». А потом вдруг оскопилось.

Позвякивая колокольчиками на рогах колпака, вошел шут. С поклоном передал Грише поднос. На нем — рубиновый морс и переливающийся радугой бутерброд с бужениной.

Гришутка махом опустошил бокал:

— Газы замучили. Сил нет. Для монарха весьма несолидно.

— Как это началось? — вскричал я.

— Ты о газах?

— С какого бодуна решил стать царем?

— Генеалогическое древо, — откусил добрую часть бутерброда Невзоров. — Доказано, как дважды два, я незаконнорожденный правнук Николая Второго. По мужской линии.

— А по женской? — прохрипел Горбунок.

— Прима-балерина Большого театра, Ольга Балык. Зажигательно танцевала заглавные партии белых лебедей. Отмечена дипломом Парижской балетной Школы «Радуга»... Если интересует, в замужестве она, маркиза фон Клок.

Шут внезапно сиганул и загорланил:

— А маркиза фон Клок в самодержцах знает толк. Наш Григорий дорогой ¾ правнучек ее родной!

— Видите? — обрадовался Григорий. — Обо мне даже простой народ песни поет.

— Да какой же он народ? Он — шут, лакей! — побагровел я. — Почти вертухай.

— А разве лакеи, вертухаи не народ? Его соль! Квинтэссенция!

— Вы нас в холуи не записывайте, — Иван недвусмысленно сплюнул.

— Дайте телефон.

— Не гони лошадей, — тормознул я распалившегося, пока еще взошедшего на трон, монарха. — Хочу только узнать, зачем тебе это надобно?

— Да гляньте, что творится? То бубонная чума... То взрывы на яхтах олигархов... То пожар в ночном гей-клубе… То чиновники-кровососы... Появились спасительные казаки, и те впали в «голубизну», а потом оскопились. Надо спасать Русь. И немедля!

— Спасешь именно ты?

— Я!

— Юрик, дай ему телефон, — вздохнул грустно джинн.

— Овса… — прогнусила зебра.

184.

Григорий позвонил. К нам примчался атаман Матюшкин. Плашка пестрых орденов. Серебряные шпоры. Тяжелая шашка клацающая по сапогам кожи горного козла. Светлый пронзительный взгляд.

— Вы не думайте, — сразу с порога завел он, — с «голубизной» бесповоротно покончено. Никаких извращений. Жаль только, многих казаков теперь и на женщин не тянет. Живут, как святые. Скопцы, блин…

— Оставим досужие разговоры, — отреагировал Григорий Невзоров. — Лучше скажи, ничего не тая, поспособствуешь ли ты моему восшествию на престол.

— Делов-то! — Григорий расправил залихватские усы (и когда он их только успел отрастить?) — Ведь казачье движение без царя-батюшки — фуфел, по-английски, нонсенс. Да и сам президент на то намекал.

— Как?! — изумленно заржал Горбунок.

— Устал, говорит, такой агромадной империей править.

— А народ? — джинн заиграл желваками. — Нужен ли ему державный монарх?

— Ему хоть марсианина с хоботом на престол посади. Была бы колбаса да дешевая водка.

— Невысокого же вы мнения о народе, — мрачно отреагировала зебра.

— Звонок президенту? — Григорий от волнения заерзал на троне.

— Вот! — протянул я однокашнику мобилу. — Скажешь, от меня и от атамана Матюшкина.

Разговор с президентом оказался на редкость лапидарен.

— Приезжайте! — строго обронил тот. — Обсудим детали на месте.

Примчались. Президент долго, почти в упор, разглядывал Гришу. Потом попросил генеалогическое древо. Понюхал и даже пожевал гербовую бумагу. И сразу же заключил Невзорова в свои братские объятия:

— Именно такой самодержец мне и приходил во снах. Тютелька в тютельку. Туз в туз.

Восшествие на престол договорились произвести с максимальной помпезностью. Иначе народ не поймет. Необходимо поднять под ружье парочку казачьих полков. Надеть на каждого золотые и позолоченные позументы. Вызвать в тронную залу оркестр «Виртуозы Москвы». Поставить на Красной площади тысячу бочек бесплатного русского шнапса. Не помешал бы и стриптиз на Лобном месте. На конкурсе «Мисс Россия» сколько неописуемых краль!

Гриша Невзоров от такого благоприятствования даже растерялся.

— Скажите прямо, господин президент, — чуть склонив набриолиненную голову, обратился он к лидеру нации, — а что лично вы от меня ждете?

— Возрождение цементирующих церемоний! Взгляните на Китай. Народу — пропасть, а какой железный порядок. Все живут по скрижалям Конфуция. Доверие к власти безоговорочное.

— Там же нет царя? — полемически заржал африканец.

— А генсек КПК? Функции у него точно те же. Вон сколько публичных расстрелов на центральных площадях. Порядок! Генсек почитается реинкарнацией самого Будды.

185.

Не буду вас утомлять описанием восшествия на престол. Все прошло «на ура». Народ ликовал. Было немерено распито горячительных напитков. Стриптиз (в том числе, и мужской) на Лобном месте превзошел все ожидания.

— Ну вот, царствуй, батюшка-государь, — президент любовно погладил золотую корону на Гришиной голове. — А я уж на тебя любоваться буду.

— Вместе со мной! — оптимистично тряхнул бубенцами шут.

— Забавный карлик, — усмехнулся президент. — Жаль только, ростом не вышел.

На следующий день после восшествия Гриши на трон, в ножки к нему бросилась Жанетта Клюева.

— Батюшка-царь! — кликушески вскричала она. — Не прогневайся! Не прогони! Я ведь всегда грезила быть самовластной царицей.

— А как же твое творчество? — озадачился Григорий Ясное Солнышко. — Ты же жаждала перевернуть своими полотнами весь остатний мир?

— Баловство все это… Затмение сердца… Разве это моей душе надобно?

— Ты же меня называла вонючим бобром? Удодом? Даже долбоебиком?

— Беру слова обратно! — Жанетта метнулась целовать красные сафьяновые сапожки Гришутки.

Джинн толкнул меня в бок:

— Может, пока они тепленькие, на свадьбу кликнуть?

— Не пойду! Категорически… — услышал чуткий на ухо свежеиспеченный государь. — Да и Жанетте не посоветую. Надо нам с ней на пару поцарствовать всласть.

— Простил, родной! Смилостивился! — зарыдала Жанетта.

Мы нашей гоп-компанией вышли на Красную площадь. Ноги сами по себе понесли домой. Кремлевские палаты, надо признать, на нас действовали чуток угнетающе.

— Что делать будем? — вздохнул Горбунок.

Ваня развел руками:

— Ума не приложу! Возможно, Бругильду с Альбиной кликнуть? Пущай пособят.

— Недотрахался? — угрюмо скосился я на замусоренную после праздника Красную площадь.

— Почему сразу это? — обиделся Ваня. — Могут же во мне быть высшие порывы?

— Эй, погодите! — услышали мы за своими широкими (и полосатыми, я о Горбунке) спинами писклявый голосок.

Обернулись.

За нами опрометью скакал шут Карл.

Колокольчик на его колпаке судорожно звякал.

— Батюшка-царь вас срочно призывает!

— Это еще зачем? — насупилась зебра.

— Желаю, говорит, создать свою команду. Тем более, Юра — мой однокашник. Хочет вам пожаловать должности камер-юнкеров.

— Этого еще не хватало! — с завидной артистичностью харкнул джинн.

186.

Стали мы ходить в ливреях камер-юнкеров. Ничего. Жмет немного в подмышках.

После появления живого самодержца жизнь на Руси ничуть не изменилась. Есть монарх, нету — какая разница! Расходы только на государеву казну легки непосильные. Гриша набрал столько челяди и с такими окладами — все оцепенели.

То там, то сям мелькала в платье усыпанном бриллиантами Жанетта Клюева. Обвешивала все стены Кремля своими масляными полотнами. Отдавала чеканные распоряжения. За ней повсюду следовала свора лакеев, гнутых гончих, почему-то помоечных шавок.

В одно доброе утро Гриша вызвал к себе президента.

— Царь я или не царь? — грозно вопросил он.

— В смысле?

— Почему в мою честь не проводятся публичные казни?

— Это правда… — затосковал президент. — Гильотина заржавела и заросла паутиной. Казнить некого.

— Как это некого? Найдите кого-нибудь! Отсекать голову секирой будет мой шут Карл. Выдать ему красный хитон и колпак! Чего он по палатам зря шляется?

— Так кого ж я найду? В качестве, прости господи, жертвы?

— Это ваши проблемы…

На следующее утро Гришутке доложили, мол, ни одной кандидатуры, достойной отсечения головы, пока не найдено. Хотя обрыскали всю территорию от Владивостока до Калининграда. И обратно.

Гриша посерел лицом, сжал сухие кулаки, не проронил ни словечка.

На другой день он пропал.

Кремлевские охранники доложили, что босым ходом отбыл в Оптину пустынь. И теперь там, опять же как доносила агентура, обосновался в землянке, кушает акрид и красных дождевых червяков, запивает водичкой из болотной лужи.

Президент устремил к нам свое ошалелое лицо:

— Выручайте, братцы! У меня никакой ухватки нет обращаться со строптивыми порфироносцами.

— Чего уж… — заржал Горбунок. — Двинем в Оптину пустынь.

— Подлецом был, подлецом и остался! — джинн выпустил струю терпкого дыма.

— Подлецом его назвал? — Жанетта Клюева вцепилась Ване в его дремучие космы. — Никакого уважения в России к коронованным особам!

— Беру свои слова обратно, — понурился кудесник.

Я взял Жанетту за талию, глянул в ее буйные очи. Даже не верилось, что совсем недавно у меня был с ней бурный секс в Кусковском дворце. Она тогда судорожно кусала мою шею, царапала спину. А теперь вона как за своего сановитого мужика. Глаза выцарапает!

— Жанетта, ты все хорошеешь и хорошеешь, — прошептал в ее крохотное ушко.

— Ладно… Я тоже погорячилась… — успокоилась Жанетта.

— А где шут Карл? — спросил президент.

— Отбыл с царем в Оптину пустынь, — ответила Клюева. — Он, молодец, уже с самого утречка наждачным камешком секиру свою наточил. Для рубки голов отщепенцев.

187.

Добрались до пустыни. А в землянке Невзорова сычом сидит сам патриарх Златояр. Рядом ссутулился Гриша.

— Что же это вы с царями делаете, а? — жестко спросил патриарх. — Уже сутки напролет стоит на коленях. Даже от акрид отказался. Воду из лужи не пьет. Съел лишь одного дождевого червя. И какого червя? Худого и страшного.

— Гришка, ты чего? — яро заржал Горбунок.

— Вот! — повернул к нам свое венценосное чело Григорий. — Даже от скотинки ко мне никакого уважения. Обращаются будто со швалью.

Невзоров похудел. Щеки ввалились. Глаза дико блуждали.

Патриарх Златояр воздел руки к потолку землянки:

— В который уж раз монарха у нас живьем убивают!

— Ваня, сделай что-нибудь… — толкнул я джина.

— Есть одна идейка, — и лихо крутанулся на кирзаче.

И сразу же лицо Гриши просветлело. Глаза сверкнули.

— Что же я тут делаю, господа хорошие? — спросил нас. — Разве достойно первой персоне находиться в эдаких антигуманных условиях?

— И мы о том же… — мотнула башкой зебра.

Царь вскочил на свои резвые ноженьки:

— Срочно в Москву!

— И казнить супостатов! — белугой взвыл шут Карл. Послюнил палец, потрогал бритвенноостро заточенную секиру.

— Никакого смертоубийства! — Григорий охолонул взглядом шута. — Помазанник божий призван небесами всемерно увеличивать количества добра. Тем более, в России у нас и так людей маловато. Человеческий ресурс нынче дорог.

— Как и овес… — прошептал Горбунок.

— Чудо! Свершилось чудо! — заголосил патриарх Златояр.

Мы сели в длинные бронированные автомобили президентского кортежа. Дюжина мотоциклистов с автоматами наперевес сопровождала нас.

— Ты чего наколдовал? — склонился я к Ване.

— Он теперь будет тихий… Вроде растения.

— А чего это он казнить-то хотел? — тихохонько проржал африканец.

— Перечитал до одури Карамзина. «Историю государства Российского». Иоанн Грозный в ней так обижался. Посадит десяток московитов на кол, сотню живьем сварит в кипятке, а потом бежит босой в Оптину пустынь. Грехи замаливать. Его только мольбами, да медовыми пряниками челядь из землянки вытаскивала.

— Сценарий тот же! — вздохнул я.

Вернулись в Москву. Гришка с верным шутом отправился в кремлевские палаты. Мы же, скинув брезгливо камер-юнкерские ливреи, потопали в Перово. Надо было придумать кандидатуру на знаковую свадьбу.

— Ты вскидку не вспомнишь кого? — спросил я Ваню.

Тот пожевал губами:

— Давненько мы не видели певицу Машу Хряпову.

— Трансвестита?

— Угу… Она же — Костя Полетаев. Он же — Котовский. Шутка… Может он уже для свадьбы созрел?

— К трансвеститам я отношусь с бо-ольшим подозрением, — зачем-то обронил Горбунок.

— Не до жиру, — жестко отреагировал я.

188.

Связались с Костей Полетаевым, он же ¾ Мария Хряпова. Тот вызвал нас в гримерку Кремлевского Дворца Съездов, сразу после своего гала-концерта.

Вбежал в гримуборную, дыша духами и туманами. Весь в розовом пушистом боа. В мини-юбке и бриллиантовом лифе.

— Чего вам, ребятки?

Вместо ответа мы протянули ему рукопись Мафусаилова «Масленица».

— Ага! Ерофей разродился новым шедевром? — Костя скинул курчавый рыжий парик, погладил бобриком стриженную голову. — Весьма любопытно… Обожаю алкогольные хроники.

IQ у Кости, конечно, был невелик. Читал он гораздо медленней, чем Сигизмунд Хрусталев. Часа четыре мы ждали в полном ступоре. Джинн шмалил один «Беломор» за другим. Зебра с любопытством разглядывала себя в огромном концертном трюмо. Я же, устало вздохнув, прилег на театральную кушетку и постарался заснуть.

— Что же это я делаю, а?! — вскричал вдруг Константин. — Как же я над своей природой измываюсь?

— Ты о чем? — вскочил я с плюша кушетки.

— Вся правда в этих скрижалях! — Костя трепетно поцеловал рукопись. — О, как же далеко я ушел от образа, в коем меня задумал Господь.

Иван выдул паровозный клуб дыма:

— И чего?

— Срочно на операцию! — Полетаев истово ворочал очами. — Возвращаю свой прежний облик, то есть, пол.

— Стало быть, мужской? — уточнил африканец.

— Какой же еще?!

— Разве в прежнем виде ты кому-то нужен? — изумленно шмыгнул я носом. — Ведь облик трансвестита — коронная фишка?

— Да, тьфу на эту фишку! Тьфу! — Костя с треском сорвал с себя розовые перья и принялся яростно топтать их мускулистыми ногами.

Джинн, сощурив левый глаз, сплюнул на пол:

— Серьезная трансформация… Ну, а как со свадьбой нашей?

— Дайте сначала произвести внутреннее преображение. Мне сейчас совершенно не до встреч с матушкой Смертью.

— Какая злокозненная книжица… — затрубил Горбунок. — Больше ее никому не показывать!

Константин крепко схватил меня за руку:

— Не все же однокашники поменяли пол? И далеко не все пережили внутреннее преображение. Я слышал, они организуют встречу «Двадцать лет спустя». Приди и окучь всех разом.

Челюсть моя отвалилась:

— Встреча? Впервые слышу. Когда? Где?

— Ты будешь смеяться, завтра. В пивнушке «Старина Мюллер», на Садовом кольце.

— И ни одна зараза не позвала?

— Извини, Юрок, больно уж ты достал всех своей свадьбой. От тебя же шарахаются. Однако, мой совет, нагрянь, как снег на голову. Ровно 19.00.

189.

Пришли домой и решили детально продумать план действий, дабы не напороть горячку.

— Самое главное, — глубокомысленно проржал Горбунок, — не действовать в «Старине Мюллер» напропалую. Если фартовый шанс профукаем, Юрику — хана, крышка.

— Золотые слова, — джинн налил себе в высокий бокал «Жигулевского» пива. — Может, все-таки нам устроить публичное чтение книги Мафусаилова?

— Да?! — заиграл я желваками. — Ты же сам видел к каким непредсказуемым результатам это приводит?

Ваня сдул пену, стал жадно пить, сощурился:

— Тогда давайте покумекаем, какие джокеры есть в нашей колоде?

— Душевность… — зебра раздула огромные ноздри. — Пущай Юрик подсаживается к однокашникам, когда те уже будут «тепленькими». Ведет личную беседу тет-а-тет.

— Главное не переждать, — взял я бутылку «Жигулевского» и стал алчно лакать из горла. — Чтобы они были «тепленькими», а не дрезину бухими. А то ведь, собаки, и не вспомнят, что наобещали.

— Ну, этот момент я секу, будь здоров, — подмигнул мне Иван. Он подошел к холодильнику и достал из морозилки пузырь «Столичной». — По примеру славного Мафусаилова хочется дерябнуть «ерша».

Я вырвал из рук Вани бутылку:

— Ваня, ты мне завтра нужен в кондиционном виде!

— Ты чего? Крутнусь на кирзаче, и похмелюги, как ни бывало. Лучше рассола.

— Вот бы каждому русскому такой сапог, — усмехнулся Горбунок.

В ту ночь мне снились дивные сны. Я был в них молод и красив, ну, твой Аполлон. Я бежал по песчаной кромке моря, причем абсолютно нагой. А предо мной зазывной стайкой неслась группа моих одноклассниц. И все возмутительно юны. И… голы.

Вот Зоя Сукова, в будущем легендарная певица. Загорелые ее ягодицы пьяняще подпрыгивают в такт бегу.

Вот Дарья Ростова, гениальная писательница. Грудки ее еще трогательно неразвиты, находятся в завязи.

Вот Оленька Семенкович, она уже в десятом классе выглядела половозрелой. Нежная сила ее стройных ног и линия точеной спины туманила мозг и прочие органы.

А вот, батюшки светы, Ерофей Мафусаилов. Сплошь волосатый, с огромным эрегированным членом.

В горячечном поту я проснулся.

— Тебе, Юрок, я черный фрак приготовил, — словно верный камердинер стоял у изголовья моей кровати Иван. — Ты должен выглядеть на встрече лондонским денди.

— Советую в качестве алкогольного противоядия, — мотнул хвостом Горбунок, — съесть фунт сливочного масла. Тогда ни один хмель не возьмет.

— Ты прав, полосатый… — огромный фаллос Мафусаилова занозой засел в моей памяти. К чему бы это? По традиционной трактовке, секс-причиндалы снятся к удаче. А голые молодые однокашницы к чему? Жаль, что дедушка Фрейд давно уж помер.

190.

Как только мы появились в «Старине Мюллер», так сразу же я ощутил жуткую неловкость. Имидж феерически постаревших однокашников меня явно не радовал. Пивные животы, обвисшие груди, лиловые круги под глазами. И, к тому же, они шарахались от меня, как от прокаженного.

— Почему забыли обо мне? — схватил я за рукав алмазодобытчика Пашу Брюхатого.

Павел грустно оскалился:

— Мой дружеский тебе совет, час-другой ни к кому не приставай со своей матушкой Смертью.

— Мы так и запланировали, — горделиво заржал Горбунок. — Будем терпеливо ждать, пока вы все станете «тепленькими».

— Какие лисы! — Павел погрозил нам пальцем с огромным алмазом в перстне. — Только и ко мне попрошу не подходить. В каком бы виде я не находился. Дайте понастальгировать всласть.

Ощущая тяжесть оскорбительного отторжения, мы разместились с джинном и Горбунком на «камчатке» огромного стола. Как львы в засаде (мы были, чай, круче всяких лис!) стали ожидать достаточного опьянения публики.

— Пиво? Водки? — спросил меня Ваня.

Я сурово свел атласные брови:

— Ни то, ни другое. Абсолютная трезвость! Незамутненность.

— Ну, а я финской водочки, с оленями и солнцем на этикетке, с удовольствием выпью.

— Овса! — зло проворчал Горбунок.

— Будет тебе овес, — усмехнулся джинн и гаркнул: — Гарсон! Отборного «Геркулеса» моему четвероногому другу.

Мало-помалу все за столом стали наедаться и напиваться.

И вот уже Зоя Сукова что-то тихонько замурлыкала о своей неразделенной любви. Сигизмунд Хрусталев лихорадочно писал на салфетке математическое доказательство бытия Бога. Казачий атаман Иван Матюшкин рубил шашкой краковский сервелат, публично демонстрируя остроту булата. Оленька Семенкович, порнозвезда и депутат Госдумы, горячо уверяла собравшихся, что сиси ее без всякого силикона. Мошенник по чековым книжкам Аркадий Гулыгис ошеломлял головоломными карточными фокусами. Императрица Жанетта Клюева (надо же, не погнушалась заглянуть!) исповедовалась о горькой жизни со слабовольным помазанником божьим. Мужик должен быть мужиком, а не каким-то растением, типа, пыльного фикуса. Спятивший Антон Худоерко, отшельник и лохотронщик (на вечер его отпустили из Кащенко) рассказывал о своей заповедной мечте, стать царем Иудейским. Игрушечный магнат Катеров сам с собой играл в крестики нолики. Бубонная чума его обошла стороной, обследования в Боткинской дали отрицательные результаты, поэтому на радостях Петр Петрович впал слегка в детство. Сатанист Виталик Шипунов лепил из мякиша «Бородинского» хлеба кукол Вуду. Зачем-то достал цыганские иголки.

— Кажется, они уже тепленькие, — толкнул меня лбом Горбунок.

— Выхожу на тропу войны! — я заиграл желваками.

— Выходи, Юрок, выходи! — джинн лихо опрокинул себе в пасть финскую водку. — И помни, никакой лобовой. Исключительно европейский политес. Маневры…

Глава 20.

191.

Первой для окучивания я избрал Зою Сукову. Она так вдохновенно пела под водочку песни о неразделенной любви. Мороз по коже!

Зоя сразу же на меня замахала руками:

— Уходи, Юрок! Дай помянуть сгинувшую младость.

Смущенно ретировался.

Похоже, нужный момент я уже упустил. Однокашники стали не то что тепленькими, а жаркими.

Так Оленька Семенкович, категорично смахнув тарелки, вскочила на стол и стала отплясывать разнузданный стриптиз под одобрительный свист мужской аудитории. Просто соловьем-разбойником, вставив два пальца в рот, свистал атаман Матюшкин. Видимо, он уже напрочь избавился от компрометирующей «голубизны».

Фокусник Вальдемар Мутный доставал из концертного цилиндра за уши зайцев. Те сразу же принимались стучать в африканский тамтам.

Сигизмунд Хрусталев трубно сморкнулся в салфетку со сложнейшими математическими выкладками.

Бандит Жора Сергачев, от избытка чувств, предлагал любого «замочить» в этом зале. Благо, за многочисленными столами сидели не только наши однокашники. Сволочей не жалко!

Сатанист Виталик Шипунов, совершенно потеряв от финской водки лицо, с жадностью пожирал вылепленные фигурки Вуду. Подавился цыганской иголкой. Харкнул на пол.

Вдруг я ощутил нежный сквозной ветерок, напоенный полевыми цветами. Кажется, ландышами. Или настурциями? Обернулся… Оказалось, ко мне подсела небольшого росточка тоненькая девушка. Черные жгучие ее глаза лукаво искрились.

— Здравствуйте, Юрий! Меня зовут Юлей. Я дочка Ерофея Мафусаилова. Всегда мечтала с вами познакомиться.

— Дщерь Ерофея? — заржал Горбунок. — О такой не слышал!

— У него бессчетно рассеяно детей по белу свету. Что только не наделаешь в хмельном угаре?!

— А где же сам Ерофей? — пыхнул джинн «Беломором». От водки щеки и глаза его запунцовели.

— Ваяет очередной шедевр. Не курит, не пьет. Даже жутко! Папа и попросил меня подменить его на этой встрече. Извините, — Юля потрепала зебру по холке, — мне хотелось бы поговорить лично с Юрой.

— Делов-то! — обиженно отвернулся Горбунок.

— Пиво? Водки? — спросил я Юлию.

— Лимонад «Буратино». Я ведь совершенно не пью. Вдосталь налюбовалась на блюющего батю.

Юленька тайком опустила тоненькую ручку и погладила внутреннюю сторону моих бедер.

Уши мои запунцовели. Фаллос наполнился ураганной силой.

— Я же тебе в отцы гожусь? — шепнул я девичье ушко.

— Это-то и заводит! Я же, озорник, начиталась о твоих сексуальных подвигах. Даже у Шекспира нет такой огнедышащей страсти.

192.

Словом, пообещав верным друзьям оставаться на связи, я отправился на Чистые пруды, в квартирку Юленьки.

Зашел и обалдел. Все стены в красочных фотках. А на них Юля с какими-то мускулистыми мужиками в Сиракузах, Нью-Йорке, Сиднее, Рио-де-Жанейро…

— Когда успела?

— Юрочка, ты многого обо мне не знаешь. Я свободно говорю на шести языках. Создала свою туристическую фирму. Побывала в чертовой дюжине стран. Хотя, что это я хвастаюсь? Судя по твоим книжкам, ты отметился просто повсюду.

— А сколько мне лет? Ты хотя бы в курсе?

— Ай-ай! Самоуничижение паче гордости. Возраст мужчину только красит. А вот дамочек превращает в мегер. Не будем об этом. Могу предложить тебе превосходные шотландские виски.

— Нет, хотелось бы все воспринимать на трезвую голову. Впрочем… плесни.

Господа, я лично оприходовал почти всю бутылку. Лакал, что кот валерьянку. Юленька смаковала облепиховый сок.

— Как же мне хорошо, — покрутил я плечами.

— А будет лучше, — Юля включила сороковую симфонию Моцарта. Пикантно усмехнулась, проведя ладошкой по моей шершавой щеке. — Сейчас для тебя станцую эксклюзивный стриптиз. Я все же на 20 лет помоложе Оленьки Семенкович.

— Но симфония Моцарта №40? — взметнул я брови. — Не слишком ли классично для развратного действа? Будешь танцевать на столе?

— Я не столь экзальтированна…

— Может, сначала поговорим? О жизни… О смерти… Я, например, недавно прочитал автобиографию Карла Густава Юнга. Теория коллективного бессознательного потрясла, слегка даже помутила рассудок.

— Ш-ш-ш! — Юленька приложила пальчик к моему рту. — Давай, не будем об умном. Уводит в сторону.

Юля вильнула бедрами, энергично приподняла и погладила маленькие, словно бутоны роз, груди.

— О чем же тогда говорить? — взорвался я. — У меня же три университетских диплома. Кроме вулканологии, я изучил мелиорацию Нечерноземья. Историю свиноводства в Киргизии. Науку осеменения белорыбицы в Заполярных условиях.

— Ах, как интересно! — Юленька сбросила с себя туфли-лодочки. — Твой грандиозный ум, Юрий, меня повергает в священный ужас.

— Вот только с языками у меня проблема, — упрямо продолжал я исповедь. — Русский, безусловно, на уровне Ивана Тургенева. С английским дошел только до планки Хемингуэя. Я уж стыдливо умалчиваю о зулусском и бирманском. Тут я овладел только азбукой.

Виляя аккуратненькой попкой, Юля стащила с себя блузку. Осталась в бежевом бюстгальтере:

— Выучим вместе!

— К тому же, — задыхаясь от искренности, продолжал я, — мало что понимаю в строении Вселенной. Черные дыры и белые карлики вне границ моих мозговых амбиций.

— Да ты что?! — изумилась Юля, скручивая с себя черную юбку.

193.

Я глазом не моргнул, как Юленька осталась в одних стрингах. Бардовых! Именно в этот миг я вполне осознал грандиозный замысел нашего Создателя. Хомо сапиенс, несмотря на все «но», все-таки, венец творения. Афродита родившаяся из пены морской, выглядела бы рядом с Юленькой базарной клушей.

— Ну, хороша? — Юленька приподняла махонькие грудки с контрастно большими кофейными сосками.

— Куууул! — проглотил я хмельную слюну. С внутренним стыдом осознал, что гляжу на красавицу, как удав на кролика, как налоговый инспектор на свежеиспеченного миллиардера.

— И заключительный штрих! — Юленьки скинула с себя трусики.

Темный ее мысок под плоским животом с глубоким пупком был восхитителен.

— Что ты со мной делаешь, а? — облизнул я губы. — Я же мужчина в годах. С горьким жизненным опытом.

Юленька заскочила на тахту. Встала на четвереньки. Повернулась ко мне задком. Раздвинула лепные ягодицы.

— Юрочка, имей меня «по-собачьи»!

— Ты меня вгоняешь в краску. Зачем такие площадные слова? Ты бы еще сказала «раком».

— Ну, милашка! Я же хочу ощутить себя последней сукой.

— Разве так можно? — возмутился я, с треском раздирая «молнию» ширинки. — Это ни в какие ворота! Что же, без презерватива?

— С резинкой мы ничего не почувствуем. Давай же! И брани меня площадными словами.

— Даже не знаю, — смутился я, ощутив, как мой меч до упора вошел в нежные и влажные ножны.

— Ругай, говорю!

— Моя шалава…

— Так! Глубже! Сильней! Не останавливайся!

— Блядушечка…

— Очень хорошо! И тискай груди руками. Поцелуй за ушком… Ах, мой кобель! Брани меня!

— Солнце мое!..

Юленька повернулась, обхватила мое естество губами:

— Что-то ты совсем раскис… Дай, я тебе помогу.

Вы когда-нибудь видели как распускается лотос? Нет? Я тоже не видел. Но в вулканической лаве моих эмоций было нечто эдакое. Нежность, свежесть, ярость молодости. Поверьте на слово, лотос распускается именно так.

Низ живота моего потеплел. Замер, как перед взрывом. И...

Что такое оргазм? Я не знаю!

Может, это попытка забыть свою поганую жизнь. А, может, напротив, желание застолбиться в жизни вечной. Так сказать, получить бессрочную прописку в Эдемском саду.

— А теперь, ложись на меня, — попросила Юля. — Давай вернемся к истокам. К позе «миссионера». А ты еще крепкий старик, Розенбом! Потискай снизу мою попку. Сильнее! Разведи ягодицы. Так! Так!!! Мой кобель… Ругай же меня!

— Моя царица!

— Ругай, говорю! Или буду кусаться…

194.

Юленька оказалась поклонницей экстремального секса. Где мы только не спаривались! На детской площадке под дощатыми грибочками... В ночном зале кинотеатра «Буревестник»... В шкафу-купе мебельного салона на Солянке... Я общался с Юлей вплотную, когда она надела костюм пожарницы, стюардессы международных линий, постового милиционера... Крещендо же нашей страсти, конечно, прыжок с парашютом в Серебряном бору. Стропы путались. Ледяной ветер обжигал гениталии. У нас все получилось!

Парочку раз мне звонил джинн. Иногда в самый неподходящий момент. Накануне эякуляции. Один раз я сбросил вызов. Другой раз велел подождать. Перезвонил и выдал тираду:

— Ваня, чего ты трезвонишь? Я же мужчина в годах. Дай испытать неземное блаженство.

— А матушка Смерть? — обалдел кудесник.

— Да, тьфу на нее! Я сейчас весь пропитан гибельным восторгом.

— Каков кобель! — услышал я комментарий Горбунка.

А потом в Юленькину квартирку на Чистых прудах ввалился злобный, как чёрт, Ерофей. Поставил на стол три бутылки «Столичной».

— Ерофей, ты же не пьешь? — попятился я.

— Дочурка, сгинь! — приказал классик Юле.

Юля шутливо отдала честь и вышла, виляя худенькими и такими похотливыми чреслами. Так бы и проглотил ее всю.

Ерофей зубами сорвал жестяной беретик с бутылки (и где он только надыбал такой совдеповский ГОСТ?), набулькал в граненый стакан, до мениска.

— Любишь мою Юльку?

— Она моя лебединая песня.

Ерофей рывком выпил, кадык его сладостно дрогнул. Внезапно он схватил меня прямо за горло.

— А любишь — женись!

— Разве я не против... — захрипел я. — Отпусти!

Ерофей разжал могучие пальцы:

— В чем же дело?

— Ты же знаешь, в какой я попал цейтнот. До свадьбы с матушкой Смертью с гулькин хрен. Если мы Юлией двинем в загс, Смерть нас именно там укокошит.

— Наверно, ты прав... — Мафусаилов налил себе второй стопарь. Дернул бутылкой в мою сторону: — Будешь?

— Водку?.. В баре есть отличный шотландский виски.

— О, как же ты, Юрок, далек от народа! Закусывать есть чего?

— Наливные райские яблочки. Сорт «Семеренко».

— Построгай мелко-мелко...

— Как твой последний шедевр?

— Сжег, как Гоголь, в камине.

— Разве у тебя есть камин?

— Приказал соорудить по такому случаю.

Я загрустил:

— Не вышла книжка?

— Еще как вышла? Ядовитый опус. Только после его прочтения в стране разверзнется Армагеддон. Предал ее огню, от греха подальше.

195.

На кухню заглянула Юлия.

— Мальчики, наговорились?

— Брысь, родная! — Ерофей бросил себе в пасть кус наливного яблочка. — Мне еще Юрику надо сказать пару заветных словечек.

По лицу Ерофея разлилась услада. Первая стадия опьянения. Я крепко помнил, что за ней последует вторая. Свирепость. Затем, увы, третья. Блевание. Поэтому наш диалог нужно было проводить в лихорадочном ритме, в ритме «престо».

— Что за заветные словечки?

Ерофей усмехнулся:

— Думаешь, ты один у нее такой горный орел?

— В смысле?

— Дочурка организовала турфирму, чтобы трахаться по всему миру. Видишь эти фотки на стенах? Сиракузы, Рим, Бомбей... И везде мужики со стальными яйцами.

— Дело молодое...

— Какое молодое? Подозреваю, у нее бешенство матки.

— И такую ущербную особь ты осмелился предложить мне в жены?

— Кто-то же должен ее держать в «ежовых» рукавицах?

— Откуда я возьму «ежовые» рукавицы? Но… если ты явишься шафером на свадьбу с матушку Смертью…

— Юлька, — гаркнул Ерофей. — Подь сюда!

— Да, папочка? — эротично пошаркивая розовыми пушистыми тапочками, в комнату вошла моя краля.

— Любишь его, подлеца?

— Всем сердечком!

Ерофей напузырил третий стакан:

— Значит, твоя с ним свадьба — вопрос времени.

Классик выпил. На скулах его проступил болотный оттенок.

«Ага! Вторая стадия!» — всполохнулся я.

— Папочка! Душка! — Юленька обняла отца за жилистую шею. — Я женщина свободная. Никаких обязательств. 21-й век на дворе...

— Ах, ты так, — вены на шее Ерофея надулись.

— Угомонись, лучезарный, — попросил я однокашника.

—Я вам покажу лучезарного! — классик вырвал из кармана плаща самодельный пугач. Такие мы с ним на пару мастерили в школе. Хорошая штука… Стращать воробьев.

Раздался хлопок. Кухонька наполнилась едким дымом.

Пугач был заряжен только порохом.

Юля усмехнулась:

— Ты, Юрочка, как-то спрашивал меня, почему я не живу с папенькой. Именно поэтому.

— Убью, как блудливых собак! — взвыл Ерофей, да вдруг уронил кудлатую голову на стол и горько заплакал.

196.

Третью стадию опьянения приостановил внезапный звонок.

На пороге, позвякивая колпачными бубенцами, стоял шут Карл. Цепко схватил меня паучьей лапкой:

— Юрий Ибрагимович, беда!

— Всюду тра-агедия! — поднял от стола башку Ерофей.

Использованный пугач еще дымился.

— Какой милый прикид! — щелкнула по шутовскому колокольчику Юленька.

— Что за беда? — заиграл я желваками.

— Императрица Клюева снюхалась на встрече одноклассников с атаманом Матюшкиным, — фигляр прошел на кухню. — Можно мне водки? От волнения аж колотит.

— Пей, дорогой! — Ерофей набулькал ему целый стакан. — С приличным человеком и выпить приятно.

Карлик взял сосуд дрожащей рукой, лишь пригубил.

— Царь в отчаянии, — заикающимся голосом продолжил он. — Хочет отречься от престола.

После очередного стакана Ерофей опять порозовел. Расправил плечи. Миновав третью блевотную стадию, чудесным образом вернулся к полнокровной первой.

— Успокойся, Карл, — классик хлопнул шута по плечу. — Родине не привыкать. Монархи у нее, что комары знойным летом. То налетят, заразы, то сдует ветром.

Шут поморщился:

— При всем уважении к вашему высокохудожественному творчеству, господин Мафусаилов, вы дистанцированы от идей монархизма.

— И что… царь ждет от меня? — сглотнул я.

— Я позвонил джинну и Горбунку. Они отфутболили на вас. Мол, тащи его, блудливого козла, из алькова. И тогда Родина будет вновь, как в броне танка.

— За блудливого козла Ваня ответит, — помрачнел я. — Встречусь, устрою ему славную взъебку.

— Лучше устрой мне, — Юленька чмокнула меня в губы. Потерлась бедром.

— Это у нас с тобой впереди, — я чуть смутился.

— Так что же мне передать батюшке-царю? — Карл сверкнул на меня агатовым глазом.

— Где императрица с хахалем?

— В Кусковском дворце. В Перово.

«Ага! — молнией мелькнуло у меня в мозгу. — Жанетта решила пройтись по следам боевой славы».

— Там по ее приказу оборудовали альковные апартаменты, — шут поджал на груди ручки. — Именно в этом дворце водила свои шашни императрица Елизавета. Дщерь великого Петра.

— Срочно туда! — вскочил я на резвые ножки.

197.

Не буду описывать дорогу в Кусковский дворец. Летел так — трещали штаны. Не сразу сообразил, что Чистые Пруды не Перово, и нестись сломя голову долго.

— Милые мои однокашники, что такое? — вихрем ворвался я в будуар. Пахло чем-то приторно сладким. Мускусом? Он здорово стимулирует работу половых желез.

— Какие плебейские манеры! — вскочила с кровати совершенно нагая Жанетта Клюева. — Столь бесцеремонно вторгаться в покои императрицы.

— Предам казаков-охранников полевому суду, — расправил сивые усы атаман Матюшкин. Он тоже был гол, как сокол. Однако, с инкрустированной бриллиантами шашкой на боку.

Я сел на кровать, дрожа от праведного гнева. Зачем-то (по привычке?) погладил изящное бедро Клюевой:

— Вы в курсе, что Григорий Ясное Солнышко задумал отречься от престола?

Жанетта отскочила от меня ошпаренной кошкой.

— Иван Ильич, родненький! — схватила она атамана Матюшкина чуть не за причинное место. — Вели рубить этому смутьяну голову. Немедля!

Атаман приободрился и вытащил шашку:

— Это мы мигом!

— А помнишь, Жанетта, как ты списывала у меня математику? — сощурился я.

— Погоди рубить… — смутилась царица. — Пусть слово молвит.

Матюшкин послюнил палец и опробовал жало клинка:

— Шашка новая. В деле еще не испытана. Дамасская сталь!

— Кто же тебе на меня настучал? — сощурилась императрица.

— Шут Карл.

— Именно ему, атаман Матюшкин, как подвернется собака, отрубить черепок.

— Об карликов только шашку марать, — обиженно надул губы Иван Ильич.

Разволновавшись, я заходил по будуару семимильными шагами:

— Вы хоть понимаете какой опасности подвергаете отчизну? Роддомы только-только наполнились детьми. К Юпитеру, наконец-таки, полетел межгалактический звездолет… А тут — отречение!

— Ничего страшного, — успокоила меня Жанетта. — Я своего фаворита, вот его, Матюшкина, сделаю царем. Делов-то!

— А известно ли тебе, что атаман сторонник однополой, уранической любви? Недавно предавался чуть ли не скотоложству. С гусями. Я из деликатности делаю акцент лишь на содомии.

— Гнусный поклеп! — вскочил Матюшкин и вытащил шашку.

— А «голубые» армады казаков? — попятился я. — Скажи, что этого не было? Легион скопцов?

— Ваня, скажи! — вытаращила глазки императрица.

Атаман чуть смутился:

— Я бисексуал… Почитайте Сократа. Они там все были педерасты. Как в римской армии.

— Ты спал с мальчиками? — вскочила с алькова Жанетта.

198.

— Ну и что? — взвыл Матюшкин. — Зато глянь, как люблю тебя!

Он вспрыгнул с алькова и повесил на причинное место шашку.

«Однако какие недюжинные силы дремлют в казачьем люде!» — не мог ни подивиться я.

Жанетта смущенно скосила глазоньки.

И тут в спальную залу, как-то скособочено, вбежал император Григорий. За ним, по-весеннему позвякивая бубенцами, галопировал шут Карл.

Представьте себе такой расклад сил.

В будуаре валяется обнаженная (половозрелая!) императрица. Рядом стою я, с разинутым ртом. Главное даже не это! А то, что на эрегированном члене бравого атамана висит шашка, как мочало на дворовом шесте.

— Я вас предупреждал! — пискнул царю шут Карл.

— Атаман Матюшкин, — белугой взвыл государь, — вели охальнику без промедления рубить голову. — Чуть замялся. — Ах, это ты?! Карл, где твоя злободневная алебарда?

Жанетта до подбородка укрылась одеялом:

— Гришенька, это совсем не то, что ты думаешь?

— А что? Может, атаман Матюшкин изобрел новую вешалку для шашек? Так сказать, ноу-хау? Хай-тек?

— В какой-то смысле… — проблеял Иван Ильич. От ужаса он позабыл снять свою грозную шашку. А причинное место, уж не ведаю по какой заповедной причине, продолжало стоять столбняком.

— Нет, я все-таки отрекусь от престола! — набычился царь. — Разве я не прав? Скажите! Если государевы слуги повсюду ходят с шашками на елдаках?

— История неаппетитная! — истово взвизгнул карлик.

Тут я решил взять энтропийную ситуацию в свои «ежовые» рукавицы.

— Гриша, ведь ты мой однокашник, — по-братски близко подошел я к царю. — Мой тебе совет, гони просто прочь эту блядовитую бабу. И этого выпендрежного носителя шашек.

— Ты думаешь? — насупился венценосец.

Атаман Матюшкин наконец-таки снял свою пресловутую шашку и забрался под одеяло. Прорычал:

— Помните, подо мною — все казаки!

— Какой забавный, — рассмеялся Григорий. — Вы знаете, я даже благодарен этой двусмысленной ситуации. До этого я чувствовал себя совсем безвольным. Вроде пыльного фикуса в кадке. Сейчас же готов свернуть горы. Гималаи!

— Видишь, милый, как все расчудесно?! — робко подала голосок Жанетта.

— Да-да! Я изгоняю вас из Кремлевского дворца. Трахайтесь-совокупляйтесь с кем хотите. Хоть с ослами. Вешайте шашки и прочее холодно-горячее оружие на хрен собачий.

— Батюшка-царь, — потер ладошки шут. — Давай все-таки для профилактики, рубанем им кумполы?

— Нет! Дарую им жизнь. Пусть до гробовой доски чтят мою милость.

199.

Весь объятый смутными предчувствиями, я вернулся в Перово.

— Ну? — требовательно заржал Горбунок. — Вдосталь потешил свою крайнюю плоть?

— Да какая там плоть! Там такое…

Я рассказал корешам все, что со мной приключилось.

Джинн утонул в клубах «Беломора»:

— А к Юленьке тебя больше не тянет?

— Из башки не выходит шашка на елдаке.

Зебра мотнула башкой:

— Пора вернуться к нашим баранам.

— Я вот подумываю о Владимире Мутном, — потер щетинистую щеку джинн. — Помните, фокусника из свиты Ерофея?

— Почему он? — отмахнул я от себя едкий дым.

— Всех остальных мы обхаживали плотно. Лишь Мутный на обочине магистрали.

— Телефон его есть?

— Можно узнать у Ерофея …

— Не хотелось бы к нему обращаться. Уверен, он сейчас корчится над унитазом.

Вы верите в материализацию мыслей? Вот и я… не очень. Но стоило нам, так сказать, в коллективном порыве, подумать о фокуснике, как в квартиру раздался звонок.

И кто же стоял на пороге? Угадайте с трех раз? Никогда не отгадаете! Вальдемар Мутный…

Вид он имел какой-то растерянный. Из концертного черного цилиндра торчали уши зайца-русака. Лаковые штиблеты с пуговками облеплены ржавой листвой.

— Ерофей меня изгнал, — пролепетал он. — В корчах-то болезный классик…

— Что вам угодно? — подмигнул Горбунок.

— Помирите меня с Мафусаиловым! Вы же с ним на короткой ноге?

— Еще на какой короткой! — вспомнил я, как недавно гвоздил он в меня из пугача.

— Проходите, — предложил Иван. — Есть отменное «Жигулевское». Раки… Хотя раков нет. Погорячился…

Ваня распахнул наш заржавленный по углам «Арзамас»:

— Храню пивко, как зеницу ока, уже вторую неделю.

— Не пропало?

— Как доброе вино стало лишь забористей, чище.

Вальдемар ногтем большого пальца откупорил бутылку. Отпил. Скривился:

— Да оно прогоркло!

Джинн победоносно усмехнулся:

— Вы просто еще не вошли во вкус. Пейте не спеша. Мы предлагаем вам сделку.

— Сделку?

— Вы отправляетесь с нами шафером на свадьбу со Смертью. А мы за это сводим вас на короткой ноге с классиком.

200.

— Что ж… Это можно. Только у меня сейчас срочное государственное дело. Президент попросил остановить стрелки часов Спасской башни. Кстати, не хотите взглянуть?

— Охотно! — хрюкнул Горбунок.

Через полчаса мы уже были на Красной площади. Публика собралась разношерстная. И что-то нас в ней напрягло. Ба! Чрезмерное количество шутов в фиглярских колпаках с бубенцами.

— Святые угодники? — вскричал я. — Ваня, ты что-нибудь сечешь?

— Бред какой-то…

Весьма скоро все прояснилось. На Лобное место поднялся сам батюшка-царь, Григорий Ясное Солнышко. Чело его было умыто слезами.

— Россияне, — всхлипнул он, — обнаружилось весьма прискорбное обстоятельство. Я больше не могу праздно восседать на троне. Хотел было остаться, да чую — права не имею. Решил вот от престола отречься. На фиг!

— В пользу кого? — загорланил народ.

— Он! – император указал на карлика в костюме «Лемонти». — Теперь у вас будет царь Карл. С сего дня настоятельно попрошу величать оного — Великим.

— Да это же шут?! — взревел Горбунок.

И он не ошибся. Крохотный человечек в стильном костюме, с помертвевшим от волнения лицом — недавний буффон.

— А вот вам мой первый Указ! — выступил на авансцену Карл Великий. — Всем придворным ходить в костюмах шутов. Рад, что самые умные из вас и без меня догадались.

— Пропала Россия… — джинн лихорадочно раскурил «Беломор».

— Второй Указ, — фальцетом провозгласил отец народа. — Отставной монарх, Григорий Невзоров, назначается нашим послом в Болгарию.

— Толково! — заволновалась чернь.

— И третий, — не унимался Карл. — Сразу же после остановки стрелок часов Спасской башни, два блудодея, а именно, казачий атаман Иван Матюшкин и художница-передвижница Жанетта Клюева будут сварены живьем в кипятке.

— Поверьте… — заломил руки Григорий Невзоров. — Я призывал к гуманности. Но монарху виднее. Ведь он — сын Солнца!

— Ввести блядунов! — завизжал карлик.

И два матерых детины в прикидах паяцев вытолкнули из толпы связанных морскими узлами Жанетту и атамана.

— Какой непредсказуемый исход событий! — скрипнул зубами Вальдемар. — Впрочем, мне пора выступать.

С легким жизнеутверждающим матерком фокусник стал пробираться сквозь людскую гущу.

Я же схватил Ивана за локоть:

— Их нужно спасти…

— Тихо! Время пока есть. Глянем на остановку часов. Чую тут махровое жульничество.

Горбунок ткнул джинна башкой:

— Ваня, а ты мог остановить часы?

— Два пальца об асфальт! Для джиннов — это дешевка…

Глава 21.

201.

— Уважаемые дамы и господа! Россияне! — провозгласил на Лобном месте Вальдемар Мутный. — Сейчас я продемонстрирую чудеса высокого искусства. Внимание на стрелки часов Спасской башни.

Фокусник застыл столбом, а потом стал совершать стремительные пассы руками.

— Стрелки неподвижны! — с надрывом крикнул Вальдемар.

Все так и впились в золотой круг курантов. Минута… Две… Пять… Стрелки не шелохнулись. Словно пригвожденные.

— Браво! — зашумела толпа.

— А ведь он, подлец, часовщика подкупил, — шепнул мне Иван. — Я только сейчас догадался. Вот как он превращает мочу в кока-колу? Это воистину диво.

Великий Карл топнул миниатюрной ногой:

— Теперь — в кипяток блудодеев!

К Лобному месту на слегах подтащили огромный чугунный чан. Развели под ним веселый костер. А когда вода забурлила, подвели к нему Жанетту и отставного атамана.

— Мое сердце не перенесет гибели однокашников! — выдохнул я.

Джинн внутренне изготовился к магическому вращению:

— Слушаю и повинуюсь…

Сладкую парочку уже собирались швырнуть в кипяток, как Ваня изо всех сил крутнулся.

И таки их швырнули!

— Ай, холодно! — закричал бравый атаман.

— Ледяная! — подхватила Жанетта Клюева.

— А ведь вода бурлит? — побагровел карлик. — Магистр паранормальных наук, Вальдемар Мутный, это ваших рук дело?

— Ни слухом, ни духом… — окоченел тот.

— В ржавые кандалы его! — приказал Карл Великий.

Упирающегося Вальдемара утащили двухметровые шуты с серебряными бубенцами.

— Может, тогда посадим эту парочку на кол? — ввернул свое гневное слово свежеиспеченный монарх.

— Простить их! — проревел Горбунок. — Проявить царскую милость.

— И точно! — поддержал зебру болгарский дипломат, Григорий Невзоров. — Два раза казнить закон не обязывает.

Карлик вскручинился:

— Ну, ладно… В виду моего воцарения, их прощаю. Выньте их, подлецов, из кипятка.

Народ потихоньку стал разбредаться.

Спасские часы опять пошли. Отыграли куранты.

Ваня хохотнул:

— Часовщику уже доложили обо всем случившемся. Вовремя подсуетился.

— Куда мы теперь? — проржал Горбунок.

202.

Когда мы понуро брели с Красной площади, нас окликнул подрывник золотых унитазов, Тимур Байбаков.

— Что творится, а? Готовы ли вы жить под царем-буффоном?

— Есть варианты? — мотнул хвостом Горбунок.

— Взорвать его, на хрен!

— Может, у Карла и золотого унитаза-то нет? — возразил я.

— Золотой… Фаянсовый… Из фарфора? Какая разница?

Джинн медитативно раскурил «Беломор»:

— Хотелось бы вас, Тимур Байбаков, на свадьбу со Смертью ангажировать. Но вы у матушки, кхе-кхе, не на блестящем счету.

— Это так… Вы лучше скажите мне, есть ли у вас выход на этого карлика-засранца? Как мне у него установить пластит?

— Царь настроен сегодня весьма агрессивно, — прошептал Горбунок. — Стоит ли соваться?

Мимо нас, сгорбившись от горя, прошествовал патриарх Златояр.

— Батюшка, благословите! — кинулся к нему Тимур Байбаков. — Иду на грозу! То есть, на большое дело!

— На доброе али злое?

— Во имя спасения Отчизны. А там… как придется.

— Благословляю, сын мой, — патриарх перекрестил Тимурку. — Россия гибнет… Начинать царствование с публичных казней — свинство.

Тимур благоговейно поцеловал старцу руку:

— А нет ли у вас, по случаю, мобилы императора Карла? Хотим встретиться ним тет-а-тет.

— Фигляро-то? Говно-вопрос. Записывайте…

Продиктовав, Златояр удалился. В толпе минорно мелькнула золотая накидка.

— Юрик, звони! — закусил губу Тимурка.

— Что ему скажу?

— Судьба родины в наших десницах.

— Каким образом?

— Скажи, что предлагаешь новый закон о тотальном признании величия карликов.

Я набрал короткий кремлевский номер. Карл, сучка, сбросил.

— Видимо, ему не до нас! — сплюнул джинн. — Пока свою челядь построит…

Тут мой мобила зашелся соловьиной трелью. На другом конце был сам император.

— Я вам крайне признателен, — без всякого монаршего выпендрежа произнес Карл. — Ведь именно с вашей легкой руки я занял тронное место. А перезваниваю, дабы вам деньги не тратить. Роуминг, сучка, кусается.

Какой роуминг? Ну да ладно.

Согласился принять нас квартетом, завтра, в 09.00. Так сказать, для уточненья деталей... Встречу назначил, почему-то в Грановитой палате.

Я нажал клавишу отбоя.

— Как мы проведем остаток дня? — взревел Горбунок.

— Продумаем операцию, — Тимурка огладил зебру по гриве. — У карлика унитаз, верно, особый. В обычный провалится.

— Почему именно унитаз? — изумился джинн.

— У меня узкая специализация. Сосуды для сранья меня вдохновляют.

203.

Прибыли к венценосцу ровно в 09.00.

Встретил нас с распростертыми объятиями. Душевно выслушал наметки нового закона.

— Так ли это на самом деле? — замигал черными глазками. — Правомочно ли будет признавать карликов высшей расой?

— А как же иначе? — оторопел Горбунок.

— Где тут у вас, извиняюсь, уборная? — поправил пятнистый рюкзачок с пластитом Тимур Байбаков.

— Предпоследняя дверь, слева по коридору.

Пружинистой походкой самурая Байбаков удалился.

— Я ведь задуман был природой совсем иначе, — загрустил Карл. — В двухлетнем возрасте матушка выронила меня из люльки. Сдвинулись позвонки. Вместо двухметрового богатыря вырос уродом.

По разрешению царя джинн во все легкие затянулся «Беломором»:

— Да вы еще вполне ничего!

— По поводу себя иллюзий не строю. Знаете, как меня унижали в школе? Обзывали козявкой, шкетом, полушкой…

Играя солнечными улыбками, вернулся Тимур Байбаков.

Заговорщицки наклонился ко мне, шепнул:

— У него просто детский стульчак. Все на мази! Разговор можно сворачивать.

— До сорока лет я мог рассчитывать только на самую унизительную работу, — продолжал исповедоваться император. — Драил унитазы в общественных туалетах. Подметал мусор. Кайлом сбивал примерзшие к асфальту сморчки богачей.

— Мы пойдем?.. — нетерпеливо поерзал Байбаков.

— Погодите, — мучительно вздохнул государь. — Думаете, мне не стыдно за вчерашнее шоу? Это я просто ошалел от восшествия на трон. Моча в голову! Ведь недавно еще ликовал от открывшейся вакансии придворного шута. А тут — император!

Тимур забарабанил пальцами по малахитовому столу:

— Что-то я не въеду?.. А как вы собираетесь дальше править?

Карл вскочил и забегал по Грановитой палате. Мимо мелькали под стеклянными колпаками короны, скипетры, алмазные бусы, бердыши, алебарды…

— Милосердие! Гуманизм! Первейшим же Указом отменю все казни.

— А вчерашние?

— Вот их и отменю… Как проснулся сегодня, так осенило.

— А как же ваша свита в костюмах придурков? — заржал Горбунок. — С валдайскими колокольчиками? Дзинь да дзинь?..

— Так это же их собственная холуйская инициатива. Прикажу эти фиглярские костюмы публично спалить на Лобном месте. Облить ацетоном и сжечь.

Тимур Байбаков встал:

— Мне в клозет...

¾ Пузырь простудил? — всполохнулся Карл. — Принимай настойку зверобоя и спорыша. Я сам от этой заразы мучаюсь.

Тимур удалился.

— Так что, ваш проект закона о признании карликов высшей стадией человека — изрядно скверный, — продолжал помазанник божий. — Я кину личные средства на искоренение института карликов по всей стране. Им просто нужно прописать гормоны роста…

Тимур Байбаков вернулся, наклонился ко мне:

— Снял я все, к черту! Лучшего императора русакам не сыскать.

— Так записать вам целебный рецепт? — ласково улыбнулся Карл.

204.

Оглоушенные всем происшедшим воротились домой. Впали в ступор. Двигаться никуда не хотелось. А тут взорвался звонком телефон. На связи опять Карл Великий. Голос его дрожал:

— Вы представляете, что учудил Григорий Невзоров? Новоиспеченный болгарский дипломат.

— Ну?! — взревел Горбунок.

— Спер все средства из российского дипломатического фонда. Занял огромные средства из болгарского Государственного банка. И скрылся. Ищут с собаками-убийцами. Пока безрезультатно…

— Вот они отставные монархи! — цокнул языком джинн.

Карл взмолился:

— Можете мне поспособствовать поймать подлеца? Россия и Болгария сейчас на грани войны. А ведь мы почти молочные братья.

Иван крутнулся.

— Батюшки-светы! — закричал с другого конца провода Карл. — Григорий свалился прямо неба. Зеленый от страха.

— Вот и разбирайтесь с ним собственными методами, — заржал Горбунок. — Хоть на кол сажайте. Или живьем в кипяток.

— Сначала он до копья, подлец, все деньги вернет! — отреагировал император.

Только мы положили трубку — дверной перезвон. На пороге стояла писательница Дарья Ростова. Грациозная. С вдохновенными очами. Под мышкой папочка из крокодиловой кожи.

— У меня к вам дело на сто миллионов! — легкой походочкой впорхнула в прихожую.

— Для нас бабло не в приоритете, — попятился Горбунок. — Наша стратегическая магистраль, блин, духовность.

— Пропустите меня, наконец...

— Горбунок, не мельтеши под ногами, — крякнул джинн.

— Всем я только мешаю… — обиделась зебра, зацокала прочь.

Ступили в зал. Дарья упала в продавленное кресло. Кокетливо поджала под себя ножку. Ладошкой хлопнула по папке:

— Вот они мои сто миллионов!

— То есть? — Ваня тревожно закурил беломорину.

— Написала роман о России.

Я громко сглотнул:

— Дашенька, ты же их наваляла добрую сотню?

— То разве творчество? Именно наваляла. Фуфел! Я же прогнала всех своих негров. Каждое утро пишу только по две страницы. Опасаюсь сбиться на скоропись.

— Так о чем же опус?

— О «голубых» казаках... Упырях чиновниках... О клоунской чехарде русских монархов...

— О боже… — простонал я.

— Прежние мои книжки — ловкость портного. Лекала готовы и — вперед! Главное, чтобы шва не видать. Завязка — кульминация — развязка. Рассчитано все на одноклеточных, типа, Шарикова. Теперь я пишу кровью сердца. Не чужой, своей кровью. Роман рос внутренними толчками, что пальма в кадке.

— Читайте! — грозово проревел Горбунок.

205.

Дарья раскрыла рукопись. С первых же строк — мороз по спине. Я-то всегда считал, что верх русской словесности, верхушка айсберга — беллетристка Ерофея Мафусаилова. Ростова обошла его по всем статьям. Ей удалось выйти на иной энергетический уровень.

Иван закашлялся саднящим дымом:

— Какая глубина! Какая стройность… И какая сила… Ты, Дарья, бог! Сама того не знаешь. Я знаю, я. Джинн Ваня.

Ростова порозовела:

— Пишу не хуже Джонатана Свифта.

— Свифт отдыхает! — всхрапнул Горбунок.

— Как это тебе удалось? — облизнул я губы.

— Две чашки крепчайшего кофе утром. И, как Дидро, ступни в тазик с ледяной водой.

— Это зачем? — выкатил джинн зеницы.

— Кровь приливает к мозгам!

— И откуда это в тебе? — я просто захмелел от эстетического восторга.

— Нащупала второе альтер-эго.

— Второе «я»? — уточнил Горбунок.

— Перестала думать о публике как таковой, о пресловутой целевой аудитории.

Кудесник выдул паровозный клуб дыма:

— А получился именно народный роман. Каждое лыко в строку. Просто и глубоко. Изощренно и элегантно.

— Это моя душа... — скромно потупилась Дарья.

— Может, по такому судьбоносному случаю стоит выпить? — вскинулась зебра. — В «Арзамасе» есть бутылочка «Абрау-Дюрсо».

— Превосходная мысль! — Ваня потер ладони.

— Не пью, — поджала губы Ростова. — Я преступила ко второй части эпопеи. Моя вера — трезвость! Гигиена, так сказать, творческой жизни.

— А, если тебе, Дарья, на радостях отправиться на мою свадьбу с матушкой Смертью?

— Пока не напишу трилогию, из кабинета ни ногой. Кандалами себя прикую.

Джинн потушил окурок в кадке с фикусом:

— Рисковать гордостью нации, Юрик, мы не в праве!

Дарья ушла. В нас же царил сатанинский микс восторга и гибельного отчаяния. Времени до закрытия контракта оставалось в обрез.

Ваня врубил ноутбук:

— Други, встряхнитесь! Давайте пробежимся по кандидатурам.

Буквальная первая фамилия на экране мне впилась в глаза:

— Бестужева Анна! Как мы забыли? Помните пьянчужку с Шереметьевской? Неподалеку от института Телевидения? Она нам еще подарила очки «правды». За бутылку «Московской» Аннушка с радостью не то что пойдет, а кувырком полетит, на любую свадьбу.

— За чарку бормотухи… — с посвистом облизнулась зебра.

206.

Знакомый громадный рыжий дом. Вдалеке чумазая башенка института Телевидения. Поднимаемся к Аннушке. Пятый этаж. Как же нестерпимо воняет кошачьей мочой! Дверь направо. Квартира №82.

Анна нам отперла. И мы просто остолбенели от блеска десятков икон. А сама Бестужева? Прикид еще тот! Черное платье до пят. Типа, монашки. Ни следов бодуна, ни намека на муки похмелья.

— А, Юрик… — вяло отреагировала на наше пришествие.

— Мы водочку «Московскую» принесли! — взвыл Горбунок. — И ливерную колбасу «Собачья радость».

— Это вы зря… Проходите.

— Почему же зря? — насупился джинн. — Вы же дерябнуть любите? Кстати, фингал ваш сошел.

Завернули в зал. Все аккуратно, чисто. По углам полыхают лампады. По стенам лики святых. Целитель Пантелеймон, святитель Николай, слепая Матрона и много еще разных, нам неизвестных.

— Могу предложить вам сок, — тихо произнесла Аня. — Любой на выбор. Томатный, гранатовый, мандариновый, киви…

Я поперхнулся слюной:

— Ты ушла из дворников? Стала прилично зарабатывать?

— Служу старшим научным сотрудником в институте Мозга.

Анна наклонилась, дотронулась до пола, поцеловала руку, троекратно широко перекрестилась на иконы.

— Зачем вы коснулись до пола и облобызали руку? — обалдел джинн.

— Соединилась с матушкой-землей и поблагодарила за все Создателя.

— Мг-м… Мне мандариновый, — попросил я. — Такая перемена! Стала богомольной?

— Овса! — от избытка чувств рявкнул Горбунок.

— Будет… — усмехнулась Анна. — А вам, господин джинн? Иван? Да? Не помню по батюшке.

— Помилуйте, без церемоний. Придерживаюсь демократических взглядов. Если не возражаете, я закурю.

— Возражаю… Тут же иконы!

— Тогда плесните томатного, — джинн вздыбил косматую бровь. — С крупной зернистой солью.

В глиняную плошку зебре был щедро насыпан «Геркулес». Я пригубил тропический сок. Ваня хлопнул разом стакан томатного. Достал мятую пачку «Беломора». Выщелкнул папироску. Со сладострастием ее понюхал.

Сама Аня стала пить чистую воду.

— Простая вода? — ошалел я.

— Крещенская… Из святого источника.

— Так что же с тобой произошло?

— Я упала…

— То есть?

— Под градусом шарахнулась на тротуар у своего подъезда. Головой о бордюр. Сотрясение мозга. Из башки — кровь. Еле доползла до квартиры. Выпила для куража целый пузырь водки. Легла в постель. Взбила подушку. Ногтями случайно порвала наволочку. Сижу вся в крови и перьях… Пьяная в лоск. И вдруг меня осенило — так жить нельзя!

— Вы отправились в храм? — заржал Горбунок.

— Ерофей Мафусаилов посоветовал мне покреститься. От рождения я нехристь. После крещения у меня завязалась новая жизнь.

207.

Ваня распотрошил папиросу и заправил нос табаком. Громко чихнул.

Аня улыбнулась:

— Каждый день встаю в пять утра. Посещаю службу. Тут неподалеку храм «Нечаянная радость». Месяц назад Ерофей Мафусаилов надоумил отправиться в институт Мозга, измерить свой IQ. Там проводилась какая-то акция. Так вот умственный коэффициент мой оказался самым высоким в Москве. Выше, чем у президента и даже у патриарха Златояра. Мне предложили солидную должность.

— И с тех пор ни капли спиртного? — оторопел я.

— А зачем? Как гляну на водяру, так сразу себя вижу бухую, всю в юшке и пуху.

— Так может, во второй своей жизни, вы на свадьбу со Смертью пойдете? — с лисьей хитростью предложил джинн.

Аннушка горько усмехнулась:

— Никакой матушки Смерти нет. Это навязчивый бред.

— Да я лично ее неоднократно видел? — подавился я соком.

— Сожалею…

Вдруг мы за собой услышали сухое покашливание:

— Так-таки меня нет? Оррригинально!

На пуфике у трюмо, положив ногу на ногу, сидела сама матушка. Стальная коса отбрасывала лютые блики.

— Это розыгрыш? Да? — рассмеялась Анна. — Вы с корпоративного карнавала? Как вы проникли?

Смерть гневно ударила черенком косы об пол. И вмиг все лампады померкли, а иконы перевернулись вверх тормашками.

— Дура! — оскалилась визитерша.

Аннушка схватила со стены опрокинутую икону целителя Пантелеймона, выставила на оттянутой руке. Перекрестила инфернальную гостью троекратным знамением.

— Сгинь, дьяволица!

— Убери эту расписную доску, — осклабилась Смерть. — Народ не смеши. А говорила — высокий IQ. Идиотка!

Аннушка покачнулась. Оперлась о стену. Очи ее дико блуждали.

— Может, мне водочки накатить?

— Успеешь, монашка… — ощерилась Смерть. Подошла ко мне: — Юрочка, эту блажную ко мне не зови.

Гостья истончилась, взвихрилась, всосалась сквозь закрытую форточку.

— Налейте «Московской»! — взмолилась Анна.

— Только святой воды… — побагровел я.

208.

Только мы вышли из богомольного дома, заверещал мобила.

— Юрочка, — горячечно шептала в трубку Юлия, — папка мой помирает. Просит тебя на прощальное слово.

— Перепил?

— Сначала белая горячка. Затем инфаркт. Инсульт. Конечности отняло начисто. Вряд ли сутки протянет.

— И где вы?

— У меня, на Чистых Прудах. Он как здесь запил, так и не смог тормознуть.

Мы тронули к Чистым Прудам.

Ерофей лежал на кушетке, похожий на мумию. Укрыт до подбородка серым солдатским одеялом. Голубые глаза его светлы и чисты.

— Юрик, где мое детство? — вопросил меня Мастер. — Где речка Пехорка? Моя бамбуковая удочка? Полосатые окуньки? Где девочка Маруся со сбитыми коленками? Где, наконец, бабушка Аглаша с заповедными сказками?

Я понурился:

— Все сгинуло, Ерофей! Время раздавило чугунным катком.

— Раз этого нет, я ухожу…

— А ваши шедевры? — чуть не зарыдал Горбунок. ¾ Вы еще столько смогли б наваять. Так сказать, в назиданье потомкам.

— Все мои книги предвещают апокалипсис, — слабо улыбнулся Ерофей. — Он наступил. Для меня уж точно.

Я оттер капли крупного пота со лба беллетриста:

— На какое последнее слово ты меня звал?

Классик крепко взял меня за руку. Хватка была столь цепкой, что я усомнился, отходит ли он.

— Юрочка, молю, не ходи на эту гнусную свадьбу! Если суждено умереть — умри. Разорви со Смертью контракт.

— Всё? — сощурился джинн.

Ерофей обвел нас помутившимися очами:

— Любите друг друга! Ничего лучше людьми не придумано…

— Ваня, — резко повернулся я к джинну. — Сделай что-нибудь.

Джинн заиграл желваками:

— Можно я закурю?

— Только в форточку, — дозволила Юлия.

Ваня шагнул к окну. Дрожащими пальцами выбил «Беломор».

— Юрик, ты читал Экклезиаст?

— И чего?

— Там слова: «Есть время собирать камни и разбрасывать их».

— К чему клонишь?

— Мы, джинны, можем лишь слегка подправлять природу, но никак не идти вразрез ее.

— Время разбрасывать камни, — в горячечном бреду повторил Ерофей. — Отлично сказано. Отлично!

Классик захрипел. Лицо подернулось болотным колером.

— Он отходит! — кинулась к пращуру Юлия.

— Овса! — взвыл Горбунок.

— Окстись! — остудил я зебру.

— Кхе-кхе… — услышали мы за своими спинами.

В проеме дверей стояла матушка Смерть.

Ерофей приоткрыл глаза:

— Явилась, поганая…

— Сгинь, мегера! — басом завопил Горбунок.

209.

— Опять оскорбления? — матушка горько усмехнулась. — А я пришла вам помочь.

Приблизилась к постели страждущего и нежно погладила его шею сталью косы.

Чело классика мигом залил румянец, очи сверкнули озорным огнем.

— До закрытия контракта, — оскалилась Смерть, — времени почти не осталось. Решила, Юрок, дать тебе последний шанс…

Матушка истончилась, аннигилировалась.

Ерофей же юным сайгаком соскочил с койки:

— Я неотложно домой!

— Папа, зачем? — испугалась Юлия.

— Писать роман «Победитель Смерти». Я видел ее глаза.

Спешно одевшись, Ерофей кувырком во двор.

Джинн затушил «Беломор» в горшочке с нежной фиалкой:

— Друзья, вы оставите меня с Юриком тет-а-тет? — попросила Юля.

— По двору прошвырнемся, — ушами запрял Горбунок.

Когда мы оказались с Юлией глаз на глаз, она толкнула меня на кушетку (на ней только что умирал Ерофей!), дернула молнию ширинки:

— Так по тебе соскучилась, злодей!

— Девочка моя! — отбросил я ее ласковую руку. — Время ли сейчас для сексуальных забав? Какие эрекции и семяизвержения, что ты?

— Молчи!

И мое естество было схвачено горячими и жадными губами.

Инстинктивно я запустил пальцы в черные Юлины кудри:

— Поверь мне, это совсем ни к чему!

Юленька приподняла хмельные глаза:

— Воскресение посредством косы меня так возбудило…

— Тогда, заинька, повернись ко мне задом.

И хотя я тогда вовсе не был расположен к сексуальным ристалищам, но в мозгу словно щелкнул тумблер. Загорелая, чуть откляченная попка, изящная спина… Черные волосы разметались по худеньким сильным плечам. Голосок звучал подстрекающе дерзко.

— Не спеши, дорогой! Блаженство рядом.

Мы коммутировались раз и еще раз. Вагина Юлии мнилась сном в летнюю ночь. Потенция моя была, как в пуберантный период.

Потом мы выпили армянского коньяка. Я закурил гавану. Сигару подарил сам Фидель Кастро Рус.

210.

Спустился во двор, к корешам. Джинн шмалил «Беломор». Зебра по слогам читала объявление на водосточной трубе о съеме квартиры.

— Поговорили? — хмуро скосился Иван.

— Догадываюсь о чем, — сладострастно хрюкнул Горбунок.

— Попрошу без грязных намеков! — вскинулся я. — Неужели между мужчиной и женщиной нельзя ничего допустить кроме траха? Стыдно, господа! Ой, как стыдно…

Медленно брели мимо пруда. И тут прямо на нас высочил лихо галопирующий эскадрон казаков. Лица о молодцов так и сияли. В руках они держали какие-то победные штандарты.

— Что происходит? — проворчал джинн.

Маленький кряжистый казачок с лихо закрученными усами оказался вострым на ухо.

— Монарх-паяц безоговорочно свергнут. Да здравствует, император Матюшкин!

— Этого только не хватало! — прохрипела зебра.

— А Жанетта Клюева? — крикнул я в спину казачка.

Кряжистый дернул уздечку, стопорнул кобылу:

— Она теперь наша царица.

— Час от часу не легче, — зло сплюнул Ваня.

На Красной площади толпился блаженный люд. То там, то сям мелькали плакаты с новоиспеченным монархом.

— Какое вопиющее беспамятство! — возмутился Горбунок. — Забыли и «голубизну» и публичные казни.

— Перемены у нас все страсть обожают, — прокомментировал джинн. — Радуются два-три дня. Затем впадают в отчаяние. Нужно позвонить Великому Карлу. Если, конечно, он не сменил телефон.

— Это такое горе, такое горе… — чуть не плакал в трубку отставной монарх. — Ворвались ночью. Сотня казаков. Хотели задушить шарфом. Как императора Павла. Потом передумали.

— Мы у Мавзолея. Можете выйти?

Через пять минут в костюме шута появился недавний царь. Валдайские колокольчики позвякивали на колпаке. Лицо от потерянности сморщено в грушку. Глаза красны.

— Опять блядский прикид? — пришла в неистовство зебра.

— Не по своей воле. Иначе задушили бы шарфиком. Это Жанетта Клюева все организовала. Такая стервь!

Джинн яростно распаковал новую пачку «Беломора»:

— Теперь она поквитается за свое унижение на Лобном месте.

— Во-во. Зря я их не доварил в кипятке…

— Ну, положим, именно я этому помешал, — усмехнулся Иван. — Я ведь в душе пацифист до мозга костей. Никакого насилия!

— А что из этого вышло?

— Ваня, верни статус-кво! — схватил я джинна за рукав.

— Начнется чехарда по новой. Чай, похлеще.

Глава 22.

211.

— Ты верни как-нибудь статус-кво похитрей, — посоветовал Горбунок. — Вот кто у нас был до казачества Матюшкин? Масон. Точнее, косил под масона. Вот пусть и косит дальше.

— Жанетта?

— Она жаждала покорить полотнами весь мир. Пущай покоряет.

— А меня в монархи! — приободрился Карл.

Джинн хлопнул по плечу отставника:

— Прости, браток! Идею зебры я просек. С этого дня в России никакой монархии.

— Драить унитазы? — загрустил карлик.

— Зачем? — усмехнулся Иван. — В богатыря тебя мой кирзач не преобразит. Однако есть одна клевая штука в запасе.

Ваня изо всех сил крутнулся. В руках у него появилась изумрудная склянка.

— Вот! — протянул он Карлу. — Гормон буйного роста. По чайной ложке три раза в день до еды.

— Можно сейчас?

— Пробуй, малютка!

И лилипут пригубил. И тут же вытянулся на вершок. И куда девалась его рабская сутулость?!

Карл счастливо оттер губы:

— Действует! Штаны стали коротки. Можно еще?

— Не гони лошадей… — охлаждающе зыркнул на него джинн. — Только медленное эволюционное преображение. Step by step!

— Шаг за шагом, — перевел Горбунок-полиглот.

Ваня сладостно закурил:

— И мой вам настоятельный совет, больше не суйтесь в Кремль. В этот змеиный клубок.

— Буду обходить за десять верст! Ведь если я подрасту, предо мной откроется сто дорог.

— А что с атаманом-царем и Жанеттой? — нетерпеливо протрубил Горбунок.

— Вертанусь еще раз…

В балетном пируэте зашелся.

И тут же из дубовых ворот Спасской башни, еще в царском прикиде, однако, как потом оказалось, с отшибленной памятью, вышла Жанетта Клюева. Под мышкой она крепко держала мольберт.

— Юра! Козлик! — окликнула меня с искренней радостью. — Иду писать закат на Клязьме. Там камыши, осока, бородавчатые лягушки... Надо затмить, к ядреной фене, Рубенса с Глазуновым и Шиловым.

— Ну-ну! — закивал я.

За Жанеттой из ворот выскочил экс-атаман. Сапоги его из кожи козла богато поскрипывали. Завидев меня, подморгнул лукаво:

— Не там я искал масонов. Не там. Нет их в казачестве. Может, на Лубянке пошукать.

— Шукай, милый! — прошептала зебра.

Карл протянул мне руку. Затем джинну:

— Пойду я... Значит по чайной ложке?

— Не переусердствуйте!

— Похоже, пора вернуться к нашим баранам, — проржал Горбунок. — К однокашникам.

— Юрочка, здравствуй! — услышал я женский мелодичный голос.

Это еще кто, скажи, пожалуйста?!

212.

Обернулся — ведьма Альбина. Шрам на шее исчез начисто. Губы сурово поджаты.

— Альбинушка, какими судьбами? — распростер я руки.

Ведьма потупилась:

— Извини, Юрок, родственной встречи, увы, не выйдет. О тебе с Юленькой я все знаю. Обидел ты меня. Хотела даже сделать твою фигурку из мякиша хлеба и проткнуть булавкой. По методу Вуду. Потом... пожалела.

Джинн ковырнул в ухе грязным пальцем:

— С чем пожаловала? Как там Бругильда?

— Бругильда, Ваня, по тебе тоскует. А с чем явилась? Хочу посоветовать. Выказать свое великодушие. Отправляйтесь-ка вы к Анастасии Мышкиной. Полный, уверяю, верняк.

— Это к актрисе-неудачнице? — заржал Горбунок. — Там еще псинки Яхонтов, Качалов, Книппер-Чехова?

— Вот-вот...

— В прошлый раз она выставила нас за порог? — сощурился я.

— Это затмение. От неурядиц. Сейчас она с мужем Крысюком по вопросу квартирному разобралась. И по карьере — вся в шоколаде.

Джинн выхватил мятую пачку «Беломора», кинул в рот папиросину:

— Почему не испробовать?

— Адрес помните? Тверская-Ямская, 16. Пятый этаж. Впрочем, заболталась я с вами... Пока.

Растаяла без следа.

Мы же нырнули в метро. Алчный контролер турникета только за отдельную мзду пропустил зебру. Вынырнули на станции Маяковка.

Вот и агроменный дом, где когда-то обитала легендарная балерина Павлова. Потом фейерверочным огнем вспыхнул и погас банк «Столичный», г-на Смоленского.

— Как вы удачно пришли! — пустила нас в свои покои Мышкина. — Через полчаса мне уезжать на «Мосфильм». А пока поболтаем.

Псинки мелкой породы дружно облаяли нас.

— Шарик, назад! Пальма, тубо! Молчи, Тузик! — одернула их дзюдоистка.

— А где же прежние славные театральные имена? — нахмурился джинн.

— Жить только прошлым нельзя. Проходите в зал! Чай? Кофе? Булочки с маком?

— Обойдемся! — нетрадиционно отреагировал Горбунок.

— Ты похорошела и помолодела, — не без удовольствия разглядывал я ладную фигурку Анастасии.

— Снимаюсь сразу в одиннадцати сериалах. Жутко востребована. Всегда в тренаже.

— В каких сериалах? — выпучил зенки Иван.

— Самых рейтинговых. «Президентский галстук». «Поцелуй взасос», «Не в деньгах счастье»...

— Ты же бредила большой сценой… — поелозил я в кресле.

— Во мне произошел крутой поворот.

— Уточните! — топнула зебра копытцем.

— Уточняю... Только я вам принесу по чашечке кофе.

— Овса! — вдруг заорал Горбунок.

— Будет сделано, — ухмыльнулась Настя.

213.

И когда мы стали прихлебывать отменный турецкий кофе, а зебра чавкать «Геркулесом», Мышкина повела рассказ.

— Решила разобраться со своей жизнью... Ну, почему мне так не везет? Я талантлива. Сексуальна. Красива. Молода. Почему же я — лузер.

— Почему? — поперхнулся я кофе.

— Кинулась к Библии. Не помогло! Терпеть богатых и властных мудаков? Нет, увольте! Вы только гляньте на рыла олигархов, дергающих нас за веревки? Им подставлять вторую щеку? Хорошая шутка...

— К кофе я всегда выкуриваю пахитоску, — джинн выдрал из ватника «Беломор».

— Да, сколько угодно... Гадала я так и эдак. И вот на моем горизонте появился Дьявол.

— Вы сатанистка? Типа Виталика Шипунова? — оторвался от миски Горбунок.

— Не совсем! Я открыла для себя путь Неба, Дао. Китайское ноу-хау. Знаете, что это такое?

— В курсе... — закусил я губу. — Ничему не сопротивляться. Находиться в Небесном потоке.

— Ребячьи россказни... Дао — это Бог плюс Сатана. Создатель дает любовь ко всему сущему. Без этой любви — только в петлю. Дьявол же одаряет деньгами, успехом, славой.

— Сомнительная философия, — допил я кофе с горьким осадком.

— Единственно верная, — Настенька поправила соблазнительно торчащие грудки. — Так вот, об успехе и деньгах я стала возносить молитвы не Богу, а, точечно Дьяволу. И удача пошла косяком. С нею бабки. Больше мне нет нужды закладывать в ломбард свои фамильные бриллианты. Пластиковых кредитных карточек у меня не счесть.

— И вы счастливы? — зебра облизала тарелку.

— Иногда терзает бессонница.

— Настенька, — проглотил я кофейную слюну, — а не опасаешься, что со временем у тебя появится свиное рыло, как у тех олигархов?

— Ты же сам мне сказал — я чертовски похорошела? Ну, а когда стану уродлива, открою Библию, помолюсь Богу.

— Госпожа Мышкина, — заиграл желваками Иван, — раз у вас такая крыша, сам Сатана, отправляемся на Юрину свадьбу со Смертью?

Из старинных часов вылетела хрипатая кукушка. Проорала семь раз. Хлопнула дверцей.

Настенька вскочила:

— Ой, опаздываю! Режиссер, верно, кроет меня последними матюгами. Извините, мальчики, на ближайшие два года у меня расписана каждая минута.

— Похоже, Альбина над нами просто зло подшутила, — пробормотал я. — Отомстила за Юльку.

214.

Такого угнетенного состояния духа я еще не испытывал. Мир померк. Желанья сгинули. Уныло шаркал подошвами кроссовок по ржавой листве. Денек, меж тем, стоял солнечный, ясный. А ведь похоронная осень.

— Почему Смерть прицепилась именно ко мне? — спросил я дрожащим голосом. — Десятки миллионов россиян о ней не задумываются. Впилась в меня, как ядовитый клещ.

— Веры в тебе мало! — внезапно проржал Горбунок. — Кому ты возносишь молитвы?

— Посоветуешь молиться на два фронта? И Богу и Дьяволу? — выпустил джинн струю дыма.

— Да не хочу я молиться Сатане! — оскорбился я. — Не нужны мне слава и деньги!..

— Неужели? — с острым любопытством глянул на меня Иван.

— Да не призываю я поклоняться чёрту! — гневно порыл копытцем Горбунок. — Помню одно Крещение. 19 января. По случаю я оказался подле храма с мощами Матроны. Очередь к ней выстроилась от станции метро «Марксистская» километра в полтора. Тысячи людей. А мороз ¾ тридцать градусов. И в глазах ни раздражения, ни досады. Лишь детское ожидание чуда. Вот чего, Юрик, в тебе не хватает.

Я возвел вежды к небу:

— Верю в кирзач джинна… В твою коррекцию кармы, Горбунок. О Всевышнем, правда, задумываюсь крайне редко. Разве что, петух жареный клюнет.

— А ты ж его видел! — джинн пыхнул «Беломором».

— Петуха?

— Не валяй дурака.

— Видел… В окарикатуренном виде. Явился каким-то Львом Толстым, старпером.

— Именно поэтому к тебе и привязалась матушка Смерть, — резюмировал Горбунок.

— А как ее обрести, эту веру? — чуть не зарыдал я. — Стоп! Мне надобно срочно выпить. Кровоточит душа.

— Бесовское искушение… — проворчал Иван. — Хотя хлебнуть пивка и я бы не отказался. Вон, кстати, пивнушка «Золотая вобла». Рыбешка, подозреваю, там не совсем тухлая.

— И я сделаю пару глоточков, — мотнула хвостом зебра. — Эскулапы для пищеварения советуют. Опять же, сосуды расширяет. Надеюсь, в кабачке найдется и свежий «Геркулес».

Завернули в пивную. В зале пусто. Только спиной к нам негр в таджикской тюбетейке. Звучит ностальгический шлягер «Лучше нету того цвета!»

— Не цвета, а света, — усмехнулся джинн. — Актуальная песенка...

— Три пива и две воблы, — сделал я заказ полусонному бармену. — Зебре, плиз, отменного «Геркулеса».

— Овес не держим, — гулко зевнул прислужник. — Здесь, блин, не конюшня.

215.

Только мы сделали по глотку пива (Горбунок прихлебнул от души), как в зал, хмельно пошатываясь, вошел игрушечный магнат и наркодиллер Катеров, Петр Петрович. И в каком виде! Одет, как джинн. Ватник, кирзовые сапоги, драная кроличья шапка. Решительно нас не заметив, прошел за столик к негру в таджикской тюбетейке.

— Петро! — окликнул я его изумленно.

— Ой, как кстати! — обернулся к нам. Хлопнул африканца по плечу: — Саид, я сейчас.

Подсел к нам. Вожделенно глянул на пиво.

— Пей! — подвинул я ему свою кружку. — Что случилось?

Петя единым махом выдул всю емкость. Оттер лохматую пену с губ, глаза его потеплели.

— Через казаков пострадал. Этих опричников. Накрыли бизнес.

— Наркотики? Оружие? — заржал Горбунок.

— Чуть не угодил на нары. Отдал все. Квартиру, пару любовниц, дачу. Неделю уже обитаю на Ленинградском вокзале. Вот и с Саидиком и познакомился. Он тамошний дворник.

— Негр — дворник? — Иван спешно, без остатка, допил пиво.

— Он —принц! Белая косточка. Помните прежнюю страну, Берег Слоновой Кости. Родичей его оппозиционеры съели. А он сбег. Мы с ним теперь хотим открыть коллективный бизнес.

— Оружие? Наркотики?— заиграл я желваками.

— Зачем? Вернусь к истокам. К игрушкам. А именно — фигурки ангелов.

— Не понял... — откинулся я на дюралевом стуле.

— Вот! — Петр поставил на стол крохотного ангела, точнее, ангелицу. Крылышки, венчик на голове, а в руке белоснежный голубь. — Хочу нести людям добро. Я ведь на Ленинградском вокзале в уборной молюсь. По два часа. На коленях!

— Кому? — завопил Горбунок.

— Матушке Матроне…

Мы опешили. Бывают же такие совпадения!

— Мы только что о ней говорили, — выпустил терпкую струю дыма джинн. — Ну-ка, давай Саида сюда. Закажу вам по чарке.

— Саид! — крикнул Петро.

Негр сел за наш стол, покосился на зебру:

— Чудно здесь видеть выходца африканской саваны.

— Я еще говорящий! — похвастался Горбунок.

Челюсть Саида отвисла:

— В него вселился шайтан!

— Если и вселился, то ангел, — поправил я его. — Мы целиком сориентированы на добро.

— Другое дело… — повеселел Саид.

Гарсон притаранил нам шесть кружек пива.

— Одного не пойму, — сдул пену Иван, — хотите созидать ангелов, а пьете, как сивые мерины.

— Уйдем в завязку, — пообещал Петро. — Деньги на фабрику раздобудем и ни одного грамма.

216.

Я приятельски хлопнул джинн по плечу:

— Пособи ребятам!

Иван почесал затылок:

— А где гарантия, что они не вбухают все в кокаин, в иное-какое паскудство?

— Тогда превратишь их в мокриц.

Катеров ударил мохнатым кулаком по столу:

— С наркотиками и оружием мы распрощались. Баста!

— Наша стезя — ангелы, — по-детски улыбнулся Саид.

— Надо помочь… Они же Матроне молятся, — проржал Горбунок.

Довод его нам показался весомым.

Джинн встал во весь свой небольшой рост и мощно крутнулся.

Протянул Катерову пластиковую карточку:

— Бери! Золотая… Такие только у Путина и Дерипаски. Денег хватит и на игрушечную фабрику и на приличное жилье.

— А какой пин-код? — всполохнулся Саид.

— Двоичное обозначение сегодняшнего дня и месяца. Запишите!

— Надо бы проверить в банкомате… — Катеров покачал башкой.

Горбунок зубами хватанул его за полу ватника:

— Потомственному джинну не верите?

— Тогда можно по последней кружечке? — испугался Петрович. — И в завязку…

— Гарсон, каждому пива! — гаркнул Ваня.

— Заживем как люди, — Катеров отхлебнул живительной влаги. — Ты, Саид, позабудешь о метле и лопате. Я о сиротских ночевках на Ленинградском вокзале. Менты меня, как крысу гоняли. Отсиживался и молился в нужнике. Вы представить себе не можете, кого я там встретил?

— В ватерклозете? — обгладывал я пересушенные ребра воблы.

— Нашего однокашника. Владимира Мутного. Его по случаю упразднения монархии амнистировали из кремлевской кутузки.

— И как он? — мотнула зебра хвостом.

— Держит хвост пистолетом. Хотя… какой там хвост? В какой-то рванине. Все бубнит о стрелках часов Спасской башни. О том, что нельзя верить буффонам в коронах.

— А что он делал на вокзале? — джинн затянулся беломориной.

— Сидит с концертным цилиндром из-под зайцев возле метро «Комсомольская». Клянчит милостыню. А насобирает мятых десяток, бежит пить портвешок «777». Одну ночь мы с ним спали рядком на вокзальной лавке.

— Похоже, мы стали напоминать службу спасения «911»… — хрюкнул африканец.

— Заодно ангажируем его на свадьбу, — джинн хрустнул плечами.

Я встал, стряхнул с колен стружки воблы:

— В путь!

Ваня протянул Катерову стальную ладонь:

— Если вы дали нам верную наводку, еще подкину деньжат.

— Вашими молитвами… — покраснел Петр Петрович.

— Молитвой Матроне! — одернула его зебра.

217.

Нагрянули на Ленинградский вокзал. Сразу же увидели броскую в своей ошметочности фигуру Мутного. На корточках, бедолага, сидит. Меж мелькающих пассажирских ног. В замызганный концертный цилиндр летят жеваные десятки и пустячная мелочь.

— Пойдем с нами, — строго сказал я Вальдемару.

— Прочь! — замахал фокусник руками. — Все беды от вас!

— Окстись, Вальдемар! — пророкотала зебра.

— Следуй с нами, сыт будешь, — подхватил джинн. — Нос в табаке.

— А вот это… кстати. Пару суток уж перебиваюсь с хлеба на квас.

Сели в жарко натопленной малолюдной кафешке. Ваня заказал фокуснику наваристый украинский борщ, говяжьи биточки «Молодость нации», огромный ломоть торта «Моцарт и Сальери».

Мутный поглощал пищу жадно, почти не жуя. Оприходовал залпом стакан портвешка «777». Благодарно рыгнул. Расстегнул верхнюю пуговицу пегой от грязи дубленки. Сквозь многодневную щетину на щеках пробился девичий румянец.

— Как же вы докатились до жизни такой? — с вящей сострадательностью вздохнул Горбунок.

— После встречи с вами… Вы мне напоминаете вестников Апокалипсиса. Где ни появитесь — там разрушение, смерть.

— Говори, да не заговаривайся, — одернул его я. — Ведь мы пришли из дерьма тебя вытащить.

— Верится слабо…

— Зря! — Ваня зашмалил «Беломор». — При вашей лояльности к одному вопросу, могу организовать концертный тур от Барселоны и до… до Магадана.

¾ Не хочу.

— Кстати, откройте тайну, как вы остановили стрелки на Спасской башне? — заржал Горбунок.

— Кремлевский часовщик — мой деверь.

— Так ты женат? — изумился я.

— Ну, как же… Жена живет у любовника.

— Оставим семейные неурядицы,— сощурился джинн. — Ладно, часы… А как вы мочу обратили в кока-колу?

— Младенцем я еще был. В дом наш шарахнула молния. Я обмочился кока-колой. Открылся во мне чудный дар. Чуть развив его, я овладел искусством превращать любую жидкость в кока-колу или в стоградусный спирт.

— Да вам же цены нет! — вскинулся Иван. — И с таким даром попрошайничать жалкую мелочь…

— Я слегка крейзанулся после кремлевской кутузки. Хотел щегольнуть перед сокамерниками. А дар мой пропал. Даже наоборот.

— Как это? — обалдел африканец.

— Любую жидкость превращаю в мочу. Представляете, испоганить целую канистру спирта? Меня чуть глаз не лишили… Можно еще портвешка?

— Если вы примете наше предложение, то станете пить коньяк элитных марок, — разволновался Иван.

— Свадьба с матушкой?

— Именно так…

— В качестве шафера! — заржал Горбунок.

— Нет уж, увольте, — оледенел Вальдемар. — Я только откинулся с нар. А ваша свадебка пострашней каталажки.

— А концертный тур? — искушающе сощурился джинн. — «Воркута — Монако»?

218.

Одним словом, мы подкинули фокуснику энную сумму дензнаков. Настоятельно попросили его привести себя в порядок и снять хатенку.

— А что с твоим родовым жильем? — скосился я на бомжеватого Вальдемара.

— Моя жена сошлась есаулом казачьего полка. Выгнали меня прочь из квартиры.

Мы порекомендовали Мутному поразмыслить о своем мега-шоу по превращению жидкостей в спирт. Или в мочу. Стали раздраженно проталкиваться сквозь вокзальные орды. И тут звонок. На воздушном проводе — сам президент.

— Немедленно в Кремль. Хочу вас видеть!

— Отчизну спасать? — заблеял Горбунок.

— Типа того…

Добрались до сердца России, в Кремль.

Президент ринулся к нам как к родным.

— Знаете, довольно большое свинство с моей стороны, что я вас позабыл. У меня к вам три дела.

— Слушаем, — джинн не спеша закурил.

— Первое, хочу вас наградить орденами Станислава Великолепного Первой степени. Секундочку!

Президент нырнул в тумбочку дубового стола и достал три бриллиантовых ордена.

Прицепил мне на лацкан джинсовой куртки. Ване на ватник. Недоуменно взглянул на голую зебру.

— Как с вами быть?

— Ему алую ленту через плечо, — посоветовал джинн. — А уж к ленте — орден.

— Какая же у вас голова! Дом Советов!

Горбунок с лентой тут же напружинил грудь и раздул щеки. Ни дать, ни взять — царедворец.

— Второе дело? — сощурился Ваня.

— Слышал, вы ангажируете приятелей на свадьбу со Смертью?

— Это так! — очи орденоносной зебры гордо сверкнули.

Президент открыл сафьяновую тетрадь с золотым обрезом:

— Хочу вкратце перечислить ваши подвиги. Вы спасли страну от бубонной чумы. Пресекли отток капиталов. Усмирили разбушевавшихся опричников-казаков. Избавили страну от такого злокачественного рудимента, как монархия.

— Долго еще? — нетерпеливо заржал Горбунок. ¾ Кушать хочу.

Президент захлопнул тетрадь:

— Подвожу резюме. За все ваши подвиги я готов подвязаться на вашу свадьбу со Смертью.

— Вы?! — джинн выпучил вежды.

— Готов рискнуть жизнью! Своей, заметьте… — президент расправил могучие плечи.

— Ну, это уж слишком! — разгневался я. — Я не могу подвергать испытаниям головку нашей властной вертикали. И пусть я умру, как безвестный герой…

Мне стало безудержно жалко себя. Я зарыдал. В голос.

Президент приобнял меня:

— Бодритесь, дружище! Готов все поставить и стать вашим шафером.

— Тут есть одна закавыка, — джинн любовно погладил орден на своей груди, раздутой с полной распружкой. — На торжество востребован Юрин однокашник.

— Однозначно! — заржал африканец.

— Скверно… — президент огорченно подошел к зеркальному бару и дербалызнул рюмочку водки. — Что ж, тогда вас не держу.

— А третье дело? — напомнил я.

Президент хлопнул себя по лбу:

— Забыл! Как прояснеет память — обязательно звякну.

219.

Бредем по Красной площади. Солнце ликующе преломляется в бриллиантовых орденах. Зебра тщеславно пружинит грудь и раздувает щеки.

Джин вдруг стал как вкопанный:

— Юрик, а ведь до свадьбы со Смертью остался лишь день!

— Знаю. Game over…

— Игра закончена, — перевел полиглот Горбунок.

— Юрбас, как я рад! — столкнулся я нос к носу с взрывателем золотых унитазов Тимуром Байбаковым. — Вы откуда? Куда?

— Оттуда, — зебра мотнула головой в сторону Спасской башни.

— А я туда… Вызван к самому президенту.

— Нас уж там удостоили, — указал я на блистательный орден.

— Что ж такие убитые?

— Ровно через день злополучная свадьба.

— Шафера так и не нашли?

— Никого. Пустыня! — зебра любовно скосилась на своего Станислава на алой ленте. — А вы зачем в Кремль?

— Получаю грандиозное назначение. Поздравьте! Генеральный пиротехник страны. Жизнь сейчас настала такая вольготная, без проблем. Остается только праздновать, да запускать фейерверки.

— Ты же спец по пластиту? — я нахмурился.

— Я специалист широкого профиля… Знаешь, Юрик, у меня мелькнула идея. Укажите мне любого однокашника. Я устанавливаю на его унитазе пластит. И методом шантажа заставлю его, подлеца, топать на свадьбу.

— Не наш метод! — джинн длинно сплюнул.

— Мы же получили ордена за избавление страны от насилия! — заржал африканец и горделиво передернул полосатой спиной.

— Что ж… Решайте сами. Извините, тороплюсь к вертикали.

Бойким аллюром Тимурка поскакал к Спасским воротам.

— И чего будем делать? — словно только сейчас осознав гибельность положения, прохрипел Горбунок.

— А вот что! — джинн зашелся в балетном пируэте.

К нам с неба свалилась ведьма Бругильда.

Ваня тут же заключил гурию в свои мускулистые объятия:

— Любимая, выручай!

Бругильда вывернулась из объятий, одернула юбку:

— Ты меня, Ваня, вспоминаешь лишь в аховых случаях.

— Виноват… — потупился джинн.

— Мы тут, по случаю, ордена получили, — прошептала зебра.

— Красивые цацки… Так что же вам нужно?

Мы все поведали. Кратенько прошлись по списку однокашников. Я для оперативности внес его в свой нагрудный блокнот.

— Лаской надо воздействовать… Лаской! — задумалась фурия. — Вот если бы Ваня был бы со мной погорячее, я бы давно подыскала вам шафера.

— Прости! Хочешь, упаду на колени? — и не дождавшись согласия, Ваня обрушился на землю. Для пущей убедительности прямо в лужу.

— Встань сейчас же… — возмутилась мегера. — Давай помозгуем над каждой фамилией. Кого можно ангажировать, не мытьем, так катаньем?

220.

Как горох на жестяной противень, посыпались фамилии однокашников. Сукова, Хряпова, Дарья Ростова, Брюхатый Паша, Оленька Семенкович, Сигизмунд Хрусталев… И все они, по разным мотивам, на свадьбу идти не могли.

— Ваня, — посуровела Бругильда, — да просто наворожи, и они пойдут. Делов-то!

— Смерть на колдовство наложила вето.

Грянул телефон. На проводе душенька-президент.

— И как это я только забыл третье дело?!

— Ну? — проворчал Горбунок.

— Хочу поздравить вас с новыми назначениями. Юрий Козлов, вы станете министром РФ по делам молодежи и спорта. Джинн Ваня — моим советником по инфернальным вопросам. Зебра Горбунок — генеральным рихтовщиком кармических столбов властной президентской вертикали.

— Спасибо… — выдохнул я. — Тут надо со свадьбой разобраться. Потом отзвоню вам.

Случайности в этот судьбоносный день для нас не закончились. Прямо на нас вышел сатанист Виталя Шипунов. В оранжевом хитоне кришнаита, босиком, с громыхающим бубном.

— Харе Кришна! Кришна Харе! — ликующе распевал он.

— На ловца и зверь бежит… — пробасила зебра.

— Виталик! Милый, — подскочил я к однокласснику. — Это же перст судьбы! Ты наша последняя надежда. Пойдем, дорогуша, со мной на свадьбу.

— Вельзевула все-таки нет, — блаженно ухмыльнулся Шипунов. — Хоть я его слышал… Зато есть Кришна и его вечные перерождения.

— Все замечательно, — пыхнул джинн «Беломором». — Именно по такому случаю мы вас приглашаем на сабантуйчик со Смертью.

Виталик ударил в бубен, отбил босыми ступнями чечетку, заорал:

— Харе Кришна! Кришна Харе!

Ваня пощелкал перед его лицом пальцами:

— Ориентируемся, больной…

Виталик опустил бубен:

— Господа, Смерти нет. Есть только перерождение Кришны.

Бругильда скрестила на высокой груди руки:

— Не тронь юродивого! Пусть стучит в свой озорной бубен. Тебе же, Ваня, предлагаю пойти и оттрахаться всласть. Кобылка твоя застоялась.

— Не в этой жизни… — понурился Ваня. — Точнее, погодя после Юркиного бракосочетанья.

— Да пошел ты! — Бругильда взвихрилась, сгинула.

Наше оцепенение прервал трезвон телефона.

— Достал уже господин президент! — рассерженно харкнул джинн.

Вопреки ожиданиям, на проводе оказался не Кремль, а Юлия Мафусаилова.

Голос ее прерывался от рыданий:

— Ерофей помирает!

— Опять?! — взвыл Горбунок.

— Просит тебя, Юрочка, на прощальное слово.

— Почему меня?

— Тебя он назначил своим духовным наследником. По завещанию весь его архив переходит именно в твои руки.

— Остался лишь день, — напомнил мне Ваня.

— Если я не приду на последнее «прощай», какой же я буду скотиной?!

— Не то слово… — подтвердила зебра.

— Где? — вопросил я Юлю.

— У меня на квартире. На Чистых Прудах.

ЭПИЛОГ

В дрезину бухого Ерофея Мафусаилова я, в качестве его творческого духовника, нес на плечах. На свадьбу со Смертью. Горбунок долго косился на меня, потом предложил помощь. Мрачно заметил:

— Надеюсь, он меня не облюет по дороге. Только вчера мылся с яичным шампунем.

Выгрузили нашу бесценную ношу в ресторане «Африка». Заказали легкий ужин. Зебре полведра проросшего овса.

Ерофей, втянув чуткими ноздрями алкогольную атмосферу, очнулся:

— Налейте мне коктейль «Олигарший потрох». На основе денатурата и жидкости для снятия лака.

— Сиди ровно! — воинственно заржал Горбунок.

— Вот как поступают с великим писателем земли русской, — возмутился Ерофей и отрубился.

Матушка явилась с немецкой пунктуальностью, как и договаривались, минута в минуту, ровно в 19.00. На всякий случай сразу расчехлила стальную косу. Проверила нет ли под ее стулом гибельного пластита.

— Ну, ребята, как делишки?

— Вот! — с гордостью указал я на Ерофея, пускающего пузыри.

— Что вот? — изумилась Смерть.

— Гений! Светоч российской словесности. Живая легенда. Ерофей Мафусаилов. Золотомедалист. Мой однокашник. Войдет в анналы!

— Он же пьян, как свинья?

Зебра нервно перебрала копытцами:

— Извините покорно, во хмелю он все время. Таково его горестное амплуа. Типа, Пьеро. Он и свое блистательное великое творение «Гусь-Хрустальный» начертал подшофе.

Смерть озадачилась:

— Тогда возникает закономерный вопрос, по согласию ли он сюда прибыл? Или захвачен в невменяемом виде?

— По согласию! — вдруг заорал Ерофей. — «Олигарший потрох» давай! Можно и без денатурата! Задолбали «Слезой комсомолки»!

— Да он от своих слов откажется? — матушка Смерть обвела нас ледяными глазами.

— Нет, он человек слова! Скала… Зуб даю! — джинн ринулся в бой.

— Ладно, посмотрим… — матушка звонко хлопнула в ладони. — Метрдотель!

К нам подскочил дядька с лакейской аристократической рожей:

— Чего изволите?

— У нас, милейший, здесь намечается приватное торжество. Так что, сообрази нам стол по высшему разряду. Цыган давай сюда. Из театра «Ромэн». С самим Сличенко. Медведя Яшу с кольцом в носу. И какой-нибудь залихватский тайский стриптиз. Например, трансвеститов.

— Это обойдется в кругленькую сумму… — выпучил глазоньки шеф.

— Денег, как грязи! — заржал Горбунок.

— Зебра права, — кивнула Смерть. — И принесите, пожалуйста, флакон нашатыря. Надо привести в чувство эту живую легенду.

— Айн, момент!

И скоро мы вкушали изысканные блюда. Слушали «Цыганочку» от самого Сличенко. Глядели тайский стриптиз трансвеститов.

Вдохнув нашатырь, Ерофей очухался. Ошалело на меня вытаращился:

— Ты — кто?!

— Я — Юра Козлов! Твой однокашник, — молниеносно отреагировал я. — Путешественник. Вулканолог. Легендарный плейбой.

— Врешь, шельма! — оскалился беллетрист. — Ты — Бен Ладен!

— Бен Ладен помер.

— Юра, что я слышу? — нахмурилась матушка.

— Временное помешательство. Не волнуйтесь.

— Не надо ля-ля… — Ерофей схватил крахмальную скатерть и с томительной неспешностью обрушился на пол. Вслед за ним наземь посыпались все шикарные блюда.

— Нашатырь! — кратко приказала матушка. Скосилась на меня: — Даже не знаю, Юрочка, как с тобой быть? Это же не хомо сапиенс. А живая легенда…

— Как и вы! — глянул я на Смерть со страстной любовью. — Попали в анналы.

Матушка рассмеялась. Протерла покрасневшие глаза. Оправила на высокой груди джинсовое платье.

— Рассмешил ты меня, Юрок. И развлек. Забавно за тобой было наблюдать все эти три месяца. Типа, проект «За стеклом» или «Дом-2». Ладно, живи! Свадьба пока отменяется. Не хочется мне тебя пугать своим драконистым видом. Я ведь такая переменчивая… Только вот бессмертия Горца пока ты не заработал.

Смерть завертелась смерчом и вытянулась в окно.

— А как же наши паранормальные способности? — истово взвыл Горбунок. — Остались в силе?

Не проронив ни слова, джинн тотчас же стал крутиться.

А зебра, понятно дело, прозревать кармические столбы.

Я же приналег на севрюгу.

Уж дивно та хороша.

FIN