Бр-Кузнецов

Путешествие интроверта

Путь героя - 1. По реке-океану

Как его звали? Он сам того точно не знал. Как и не знал имён его же товарищей. Он говорил с ними редко, строго по делу. Дело их было очень простое — плыть. Ну а зачем было плыть? Спросите чего полегче.

Или уже успокойтесь на том, что плыть — это просто классно. Да, самоценно. Важен же сам процесс. Плыть — это вроде игры. Интересной игры, понятно? А для кого — ну, для того, кто плывёт. И для других, кто на берегу завидуют. Плыть — это самый для всех наилучший отдых.

Что ещё важно — на чём отправляться в плавание. Вот у него был отличный удобный катер. Это второй. До него был другой, поменьше. Тот, что поменьше, вышел и покрасивее, но уступал в техническом совершенстве. Главное в чём: там нельзя было разместить и большой пулемёт, и гарпунную пушку. А разместить это всё было очень надо. Всякому ясно: а вдруг по пути пираты?

Нет, ну пираты могут ещё и не встретиться. Это зависит… Да вот от того и зависит… В общем, от места, куда ты собрался плыть. Или, верней, от того водоёма, где проплывает катер (если ты правда не знаешь, куда плывёшь). Можно ли выбрать спокойные тихие воды, где ни пиратов, ни бурь, ни каких-то других пиратов? Можно, конечно, но не интересно, ведь правда?

Значит, пиратов ты встретишь не вдруг. Хоть и внезапно. Это к тому, что пулемёт и гарпунная пушка наверняка пригодятся: они — как ружьё на сцене. Смысл ружья — в том, чтоб оно бабахнуло. Ну а бабах — это громко и даже весело. Тем веселей, чем внезапней, поверьте опыту. Чем веселей, тем и прикольней плыть.

Ну а к тому же отдельные смыслы есть в том, чтобы нарваться и на пиратов. Там, где пираты, находятся и сокровища. Прячут они их на всяких там островах. И попугаев учат кричать: «Пиастры!». В этих сокровищах много красивых вещиц. Много блестящих, что тоже весьма прикольно. Золото там, драгоценности и алмазы — ну почему бы у них это не забрать? И попугая. Он тоже зачем-нибудь пригодится.

Это к тому, что путь — не такой уж бессмысленный.

Да, чтобы весело плыть, надо ещё, чтобы пираты не зачастили. Скучно — стрелять, да стрелять. Может сорвать весь отдых. Но ведь и не частили — и это радовало. Больше того, ожидались лишь там, впереди.

Ну а пока пираты не навалились, можно по сторонам поглядывать. Он и смотрел, видел речные пейзажи, озарённые ярким полуденным солнцем. Пляжи песчаные и каменистые, просто обрывистые берега, камыши, скромные ивы, глядящиеся в отраженье самих себя, заходящие в речку кривые деревья невнятных названий, пальмы… Ну да, почему бы и не пальмы?

Да, ширина у реки была странно изменчива. То она очень широкая, то ручеёк, будто зажатый зелёными зарослями. Как объяснить это? Ну, островки, рукава. Есть рукава пошире, а есть поуже. Не удивляться надобно, а любоваться. Запоминать, чтобы вспомнить когда-нибудь. Ну, потому что благостный путь не вечен.

Что привлекало ещё? Блики солнца в воде. Зайчики — те, что пускали речные волны. Созерцая картинки, он отвлекался от звуков, даже порою казалось: катер плывёт в тишине. Правда, реальной причиной того, что с берегов не долетало звуков, был слишком яростный шум вовсе не слабенького мотора.

Да, ну не слышно: и ладно. Можно зато смотреть.

Запахи? Не было их. Может быть, нос заложен.

Изредка речка перетекала в море. Он понимал это, вдруг замечая, что не видать берегов: ни пологого левого, ни высокого правого. Да и волны морские были куда повыше. Весело так хлестали порой нам палубу. Вот, и когда хлестали, то можно было легко убедиться, что вода-то морская, то есть отменно солёная.

Море, так море: по морю ещё интереснее плыть, чем по какой-то там речке. С этим согласны были и все товарищи. Сколько их было: два? Ну, один, как минимум.

Только и море надолго не оставалось. Иссякало, наверное; вновь появлялась река. Ну, река, так река: в ней зато безопаснее. Ведь на реке трудно представить пиратов. Здесь ожидаешь увидеть совсем другое. Разные баржи с песком да пассажирские катера на подводных крыльях, но никак же не парусники под чёрным пиратским флагом… Нет, ну бывает, наверное, но ведь не так уж часто.

Берег пропал? О, ребята, здесь море опять…

Не удивительно, что пропадает и появляется. Карту с собою не захватили из дому. Не захватили, ведь без неё интереснее. Несколько непредсказуемей, непредвиденней. Карта — она предопределяет путь.

Да и была ли та карта? Был ли и дом, где её забыли?

Может, и был, но героем он не вспоминался. Что вспоминать, если надобно весело плыть?

Вот. А потом берега той реки перестали уже появляться.

— Значит, мы в море надолго? — спросил товарищ. Тот, кого максимум двое, а минимум — он один.

Он отвечал ему (или, возможно, им):

— Если мы в море надолго, то это уже и не море. Долгое море — давно уже океан.

— О! Океан — это здорово! — радовался товарищ.

— О! Это круто! — поддакивал и второй. — А он какой океан, Мировой?

— Подозреваю, что Атлантический.

Это звучало весомей, чем Мировой.

— О, а что делать, когда мы плывём в океане?

— Рыбу удить. Но опасаться акул.

— Классно! Акулы — у них плавники треугольные.

— Значит, акул не уди, а других попробуй. Ты треугольники сразу ведь отличишь.

— Ладно. Займёмся рыбалкой. А что будем делать дальше?

— Будем смотреть, нет ли на горизонте земли. Если увидим, будем кричать: «Земля!». И поплывём, наверное, в том направлении.

— Да? А зачем?

— А вдруг это остров Сокровищ!

— Точно. Все знают: сокровища — это круто.

— Только учти: их охраняют пираты.

— Да? Ну и ладно. Пускай охраняют. Мы тех пиратов запросто, блин, обманем!

Да. Почему бы пиратов и не обмануть. Это ж нечестно, если у них все сокровища. Надо делиться, пираты. Не хочется? Жаль. Но надо.

Жадным пиратам придётся погоревать.

Плыли да плыли, уже притомились…

— Земля!!! — это товарищ кричал. Он не видел земли — дразнился.

— Это вода. Никакая она не земля.

— А почему она там, впереди, поднимается?

— Всё равно не земля. Просто высокие волны.

— Значит, там шторм? Нас накроет высокой волной?

— Шторм нам не страшен. Катер у нас моторный.

Глупо же было бы сразу его потерять, не постреляв ни из пулемёта, ни из гарпунной пушки. Это как будто ружьё кто-нибудь стырил со сцены. Думали стрельнуть, а нет ничего на гвоздике. Ни порадовать зрителей, ни поганых врагов продырявить.

Снова:

— Земля!!!

Нет, там пиратский парусник. Так и полощет на горизонте «Весёлым Роджером». Ха, не учли тупые пираты: там же, на горизонте свирепствует шторм! Вот и достал до них шквалистый первый ветер. Солнце зашло за тёмную-тёмную тучу. Мир посерел, предвещая ужасно страшное. Дуют на парусник ветры, срывая ему паруса. Бешено мчатся высокие волны к несчастному паруснику.

Тот накренился, черпнул носом воду — и затонул. Тут же к нему — с треугольными плавниками все-все акулы.

Этих пиратов, пожалуй, уже и не встретить. Но ведь на свете, ну правда, полно пиратов. Каждому хватит на долгий-предолгий век. И путешественнику, и обоим его товарищам.

А катерок? Он неплохо идёт. И на поверхности держится.

Важно всегда стартовать на правильном катере.

Снова:

— Земля!!!

Ты смотри, там и правда земля. Ну, раз земля, то должны на ней быть и пираты.

Вот почему: чаще всего в океане бывает остров. Реже гораздо — какой-нибудь материк. Материки в основном освоены да распаханы и, говорят, очень густо заселены. Остров, наверное, будет необитаемым. Лишь на таких обитают пираты, ага? Ну, там им легче бывает спрятать награбленное.

Ну а раз так, подплываем, но с осторожностью.

— Остров?

— Ага.

— Видишь пиратов?

— Не вижу. Наверное, спрятались.

Ладно, пусть прячутся. Позже, когда нападут, наши им всыплют по полной из пулемёта. А не напасть не сумеют: они же пираты. Им, раз пираты, положено нападать.

Правда, пиратов, наверное, больше, чем трое.

Шансы, однако, уравнивает пулемёт.

— Значит, на берег?

— Давай. Там пока всё тихо.

Вышли на берег, устроили там привал. Также слегка поискали пиратские клады. Где эти клады? Понятное дело, под пальмами. Пальмы дают хоть какие-то ориентиры тем, кто те клады закапывал, чтоб на потом запомнить.

Ну и нашли. Здесь, в приключенческом мире, клады находятся чаще, чем не находятся. Верьте — не верьте, статистика здесь такова.

Выкопали из-под пальмы большой сундук. Сам сундук золотой, и в сундуке ещё куча золота. И бриллианты: куда же без бриллиантов? Главное что: ты открыл, а они блестят. Наш герой — определённо, не чужд эстетике. Стоимость — тлен. Зато важно, чтобы блестело. Видно, не зря говорят: не всё золото, что блестит. Точно, не зря: бриллианты блестят сильнее. Больно глазам бывает от этого блеска. Надо иметь тренированные глаза.

Клад откопали — так значит, пора перенести на катер. Не оставлять же на месте, где откопали. Очень тяжёлый сундук — все втроём еле-еле взвалили. Точно втроём, так как вдвоём бы не дотащить. Хоть и труднее втроём поместиться в катере.

Только собрались в обратный путь — как, ожидаемо, тут как тут и пираты. Кучею выскочили из-за горы да из лесу, машут своими пиратскими ятаганами, да тесаками, да абордажными саблями. Всем, что имели — и отчего бы не помахать? Парни дождались, когда у них стибрят клад, чтобы теперь нападать и свирепей, и злее.

Что же герои? Понятно, ударились в бегство. Ноги пропеллером, на спинах лежит сундук. А с сундуком — как оказалось — неудобно отстреливаться. То-то пираты и ждали, когда напасть. Не нападали, пока у героев руки свободны. Им же, пиратам, точно не поздоровилось бы, если б герои не улепётывали, а стреляли в них сразу. Всем же известно: пираты совсем криворукие, им из-за этого ничего и не светит во всех приключениях. Только пираты сами о том не знают — ну, потому, что не читают книг. Верят, бедняги в свои тесаки да ещё допотопные кремневые мушкеты, те, из которых, если и можно куда попасть, это ведь только в сундук, а не в самих героев.

Он же большой, тот сундук. Он им заместо щита. И золотой, то есть, насквозь металлический. Типа такой, переносной на спине брони.

Вот. Не без крайнего напряжения сил, но от пиратов успели-таки оторваться. Ну, прибежали, запыхавшись точно на тот бережок, где припаркован катер. Значит, сундук занесли аккуратно на палубу. Сами, понятное дело, за пулемёт и за руль да мотор: ну, чтоб скорее отчаливать.

Главный герой — он за руль и мотор, пожалуй. Из пулемёта товарищи пусть постреляют. Им интереснее — ладно, ему не жалко. Будет ещё несколько случаев поменяться. Так как пираты — ребята же очень упорные. Снова погонятся, чтоб отомстить за своих. А герой их увидит, и скажет: «Ну всё. Моя очередь».

Но то потом уже будет, а прямо сейчас такое: злые пираты выскакивают на пляж, весело машут саблями да мушкетами. Главный герой, как, наверное, самый ответственный, запускает мотор и выводит катер из бухты. Ну а товарищи (или один товарищ) из пулемёта стационарного на треноге косит пиратов (или вдвоём они косят).

Классно? Ну да. Расскажи кому — обзавидуются. Очень, такое, оригинальное же приключение. Все атрибуты самой прикольной оригинальности: и океан тебе, и пулемёт, и катер, и в сундуке побрякушки, и дурные пираты, совсем понарошку страшные. Ну куда, ну куда они лезли со своими мушкетами и абордажными саблями?! Может, им жить надоело? Ну да, надоело жить.

Только гарпунная пушка пока простояла без дела. Ею не стрельнешь по пиратам на берегу. Нет, ну по глупости — стрельнешь, но не по умному. Цель-то — сбежать, а не к берегу привязаться гарпуном на верёвке.

Так вот плывут наши герои по океану и меж собою решают: зачем же нам эта пушка? Можно бы было чуток поохотиться на акул, но им не хочется: как-то банально выйдет. А на китов? Так ещё банальнее. Ведь гарпунами как раз и работают китобои. Не отдыхают — работают; это работа у них, а никакое не приключение, да?

Дальше — такое. Лишь только убрались от острова, злые пираты немедленно шлют погоню. Это героям, понятное дело, лишь только на руку, ведь без погони было бы неинтересно.

— Эй, там пираты!!! — кричит наблюдательный друг-товарищ.

На горизонте уже. Стало быть, догоняют. Стало быть, есть у пиратов быстроходные парусники.

— Лево руля! — командует тут же герой. И сам поворачивает — налево, как и скомандовал.

— Полный вперёд! — это, вроде, кричит товарищ.

Правда, вперёд — он и так уже самый полный. Наши герои, помнится, скорость не сбрасывали с тех самых пор, как улепётывали с вырытым кладом.

— Эй, настигают уже! — Да, настигают. А как же!.. Крючья готовят — на самый на абордаж…

— Это не крючья, а абордажные кошки!

— Кошки, так кошки: какая разница?

Разницы нет, так как эти штуковины выглядят одинаково. Ну, как такие маленькие якоря.

Шварк — абордажные кошки достигли катера. Зацепились за борт — за перила как раз зацепились. Всё, вот теперь-то пираты сюда подтянутся… Ну и начнётся над ними потеха, так уж потеха!

Тех, кому не посчастливилось первыми высадиться, с крыши каюты прямо в упор расстрелял друг-пулемётчик — ясное дело, из пулемёта. А одному, ну, который от пулемёта спасся и от большого ума забежал на корму — этому в задницу выстрелили гарпуном. Чисто для смеха, ведь в задницу же веселее, а гарпуном — обхохочешься вообще. Понял, пират? Получай, пират, получай! И передай остальным своим злым балбесам.

А между тем другие пираты, тоже прорвавшиеся со своего парусника на катер, исподтишка унесли золотой сундук, быстренько так — от пулемёта их не заметили. Среди пиратов тоже бывают хитрые. И многовато их: разве за всеми-то уследишь?

Ну а тогда, как только забрали свой клад, тут же пираты скорее отшвартовались, да и поплыли себе подобру-поздорову прочь. Раз уж сундук оказался у них, о чём тогда им беспокоиться? Ветер попутный и сильный, он надувает им паруса и трепетать заставляет чёрный Весёлый Роджер.

Предполагали пираты, что их замечательный парусник катеру не догнать — при таком-то ветре. И обманулись: их катер как раз догнал. А потому что есть же гарпунная пушка. Стрельнул герой как раз гарпуном в корму. Ну и догнали поэтому быстрый-пребыстрый парусник.

Ха! Ну а что себе эти балбесы думали? Это всегда так: того, у кого сундук, все остальные всегда непременно преследуют.

В общем, догнали. Пираты, увидев героев, тут же от страха попрыгали прямо в воду. Но не учли, что в океане акулы. Эти акулы добрались до них и всех их сожрали. Думали, кто-то решил покормить акул.

Ну а герои чуть-чуть покатались на паруснике, но надоело — вернулись опять на катер. Он, как-никак, хоть немножечко, но роднее. Был и задуман с любовью, и под экипаж приспособлен как-то получше, чем многомачтовая махина.

Так что забрали сундук, запустили мотор на катере…

Поняли только: чего-то уже не хватает. Снова с пиратами встретиться? Было всё это, было. Может, от нечего делать поохотиться на акул? Ну их, акул, пусть спокойно едят пиратов.

Кстати, пираты ребята настойчивые. Позже не раз попадались на горизонте. Но, извините, пираты, не интересно! Скучная тема: по морю возить сундук…

Кончилось тем, что пристали к какому-то континенту. Там, по оказии, захватили ракету. Та ведь стояла прямо на мысе Канаверал.

Ну, раз стоит, отчего не взлететь, ведь правда?

С этого мира и приключение стало космическим. Были в нём снова пираты — но космопираты. Очень крутые, продвинутые — не на парусниках.

Тут же и роботов куча — роботов даже больше. И огроменная россыпь иных планет. Можно сказать: это уже другая история…

Нет, та же самая. Только уже не про речку.

Прежней историю делает кто? Герой.

Кто ж он таков, этот безликий парень?

Подразделяют порою героев литературных произведений на, например, вот такие типы: 1) данные чисто снаружи «герои тела»; 2) ну и «герои духа», данные нам в движениях внутренних. Первые что-то превозмогают во внешних событиях, чем добиваются зримых великих побед, а у вторых выписан кризис внутри, сами себя они делают новыми, преображёнными.

Ну а наш-то герой: кто он, каких таких будет? Скажем уверенно: он и не первый, и не второй. Мир изменить? Нет, маловато силёнок. Внутренний мир? Он вообще его не рефлексирует. И не меняется, что бы с ним не случилось. И ничего не узнаёт о себе.

Может быть, он вообще не герой, а так, персонаж? Может, и так, но персонаж он центральный. Что же он делает — в центре? Да смотрит по сторонам. В чём-то участвует, но с наблюдательной целью. Не превозмочь, а увидеть свою победу. Видя победу — опять-таки не пострадать. Можно смотреть на неё с безопасненького расстояния. Это легко, если победа воображаема. Если воображаемы сами враги.

Что-то реальное нужно ему? Скажет, что да. Но не верьте.

Главная страсть его — видимо, восприятие всяческих новых воображаемых приключений.

Да, он герой-путешественник на минималках.

Путь автора – 1. По преддошкольному, просто дошкольному, младшему школьному возрасту

Я путешественник. Ну, потому что родился в субботу. А по субботам рождаются путешественники, так говорила мама, и ей виднее. Мамам виднее, кто и когда рождается.

Правда, я и до рождения путешествовал. Внутриутробно, на Дальний Восток, в Находку. Или, уж если по-честному, там путешествовал вовсе не я, а мама. Вот у неё какие командировки бывали — но лишь до того, как я появился на свет. Как появился, мама немедленно и отказалась от слишком дальних от дома командировок. Жалко ей было, но маленький сын важнее. Может, тогда и решила, что путешествовать буду я. Смотрит на мой день рожденья, а там суббота.

Только суббота, как оказалось потом — всё же не верное предначертание к странствиям. Что-то другое мне выдал сатурнианский день, после того, как выпустил из утробы. Мало ли: может, кармические долги? Я за полвека так и не взял внутриутробную планку. Где та Находка? Попробуй добраться туда из Киева, где самым Дальним Востоком привыкли считать Луганск.

Речь не только о том, что границы позорно скукожились. Просто и целями их вероятного пересечения редко возможно назвать путешествие в полном смысле. Чаще туризм — цивильный и предсказуемый, в местностях, кем-то сведённых уже к стандарту. Всякое море, к примеру, устроено одинаково, это устройство можно цитировать по «Алисе»: там «вокзал, потом пляж, а потом и море». Или в обратном порядке, если собрался в обратный путь.

Мне вот никак не тягаться с другими туристами по частоте посещения заграниц. Но я всё-таки верю, что я путешественник. Вот как Жюль Верн: он путешествовал, сидя в кресле. Вместо себя посылал героев — своих агентов.

Но, чтоб героя послать, надо его оживить. Кто оживляет, как не сидящий в кресле? Чей в тех героях действует внутренний мир?

Нет, вот об авторстве рано. Пока не время. Раннее детство — не авторская пора. Это, скорее, пора восприятия ожиданий. Что ещё было воспринято, кроме суббот?

Вот, например, колыбельная. Это от бабушки.

«Баю-баю, баю-бай.

На дворе сидит бабай.

А я тому бабаю

Руки-ноги оторву».

Здесь есть два мира: домашний и тот, на дворе. Там, на дворе, есть опасность, но устранимая; в доме, поэтому, можно спокойно спать… Но, вероятно, не стоит вставать и идти во двор, аж до поры, когда лютый бабай не обезврежен.

Кто мне докажет, что это не о путешествиях? Ясно, о них. Здесь же послание путешественнику: повремени, не ходи, хорошенько выспись. Или иди, но тогда уж иди во сне. С полною силой родительского оберега.

Или такой вариант: всем бабаям придёт финал. Важно учиться им отрывать конечности. Ныне, пока ты малыш, их зачищаю я. Но повнимательней спи, тебе продолжать эстафету.

Материал сновидений давал очень ценный опыт, кстати, сравнимый и с опытом путешествий. Правда, бабаи встречались мне не на дворе. Вроде бы, в доме, но всё же в особых локациях. Некто опасный сидел на полу под большим диваном, а на кафеле в ванной скрывалось их сразу трое. А из ладошки, если её очень долго чесать, вычешешь лист какого-нибудь растения.

Всё это карты — пусть внутренние, но карты. Карты сновидческих впечатлений от путешествий по миру. Карты сперва простирались не далеко. Не выходили во двор, проводили по дому. Но постепенно сновидческий мир расширялся. Вот я уже на велосипеде «Зайчик» переезжаю не маленькую Соломенскую у поворота трамваев на площадь Урицкого. После я вижу себя на немыслимой эстакаде рядом с Воздухофлотским мостом. Что до финального сновидения в логике этого ряда, то оно посетило меня уже много позже — в годы совершеннолетия, когда сны мои стали наделены некоей долей и предсказательной силы.

Ныне же стоит вернуться обратно к детству.

К тем ожиданиям близких, которые я воспринял.

А из прямых ожиданий было ещё такое. Интерпретированное родителями (и для родителей кой-какими гостями дома) восприятие — ну, меня же.

Мне говорили в два года: похож на Гагарина. Или таки на болгарина (я их в ту пору путал)? Где обитают болгары, я толком не знал, и уж тем более в имени их «болгары» долго не мог уловить давний след всенародного путешествия с Волги да на Балканы. Но вот Гагарин — конечно, другое дело. Он космонавт, если так скажешь, не промахнёшься. Первый причём, а стало быть, самый главный.

Я вот, единственно, был не уверен, что мне в космонавты. Жизнь у них, знал я, довольно-таки тяжела. Всё они в космосе, редко бывают дома. Не разрешают им часто летать на Землю. Некогда им: всё в трудах они, всё в трудах.

Что хорошо: в космонавты берут добровольно. Кто не захочет, того и не заставят. Мне вот захочется, но ведь не так уж и сильно. Мало ли кто на кого похож. Сходство никак не означает глубинного тождества.

Что ещё важно подметить о путешественниках? Всем им, в конечном итоге, необходимо мистическое покровительство. Ну, потому что опасное это дело. Много чего неожиданного происходит между стартом и финишем.

Очень недурно иметь при себе талисман — он позволяет в неоднозначный момент не потеряться, остаться в контакте с могучей силой. Той, что влияет на судьбы, дарует надежду выкарабкаться.

У путешественников покровитель — святой Николай. У моряков, например. У сухопутных, наверное, тоже. Мама мне позже — в ранние школьные — годы подарила брелок с парусным кораблём «Святой Николай». Ну, чтобы как-то приблизить ко мне покровителя. Жаль, путешествия сами так не приблизишь. Чтобы отправиться в плавание, мало иметь брелок.

Прадед мой был моряком — Прокофий Климахин. Жил он в Одессе, и много где побывал: можно весь мир посмотреть, уходя из Одесского порта. Жаль, он однажды не вернулся из плавания. Умер от тифа, сказали потом семье. Может, от тифа, а может, и не от тифа: дело-то было как раз в революцию. В той революции победили совсем не наши.

Что оставалось от путешествий прадеда? Множество раковин — чудных морских диковин. Жаль, что диковины эти в голодные годы были почти что дотла распроданы бабушкой Зиной и прабабушкой Сашей. Всё, что осталось от них — и дошло до меня и моих детей, это два маленьких конуса из Японского моря — слишком невзрачный и неликвидный товар, чтоб хоть какой покупатель на них позарился.

Не талисманы? Ну, как для кого. Для меня — талисманы тоже. Но отсылают не к силе преодоления, а к самому путешествию. Так сказать, талисманы для тех, кто остался дома.

Впрочем, и прадед-моряк, и святой-покровитель, и талисманы — это всё не из самого раннего детского опыта. Здесь куда более поздний продукт осмысления темы о путешествиях в кое-каких традиционных контестах (то есть, и в религиозном, и в суеверном, и в контесте истории нашего рода — одесского рода). В тех, что получены были от мамы в готовом виде, в относительной целостности. К ним я фантазий своих или совсем не домысливал, или, возможно, — в каких-то деталях, не самых важных.

То есть, в том не было авторства. Было заимствование как есть.

Мне же пора перейти к детской (ну да, инфантильной) своей философии. К мыслям о мире, ну и о себе в отношениях с ним, к тем, что дают путешествиям мировоззренческую основу.

Что удивляло меня ещё с преддошкольного возраста — это, конечно же, коренное различие в том, каким способом дан себе я, а каким способом — все остальные люди. Спутать никак невозможно: я точно внутри; все другие снаружи. Первый род данности (внутренний) акцентирует субъектную сторону, ну а второй, соответственно, чисто объектную. В том, что ты сам для кого-то объект, а все прочие люди наделены и субъектностью, ты убеждаешься косвенно, в ходе-течении размышлений, вовсе отвязанных от личного опыта.

(Что это было? Откуда все эти термины? Ясно, отнюдь не из детства, из будущих переводов детского опыта на философский язык. Не удивляйтесь).

Так и субъект-путешественник направляет активность на внешний, объектный мир, реализуя при этом гносеологическое отношение. Он, в смысле, ездит по миру и познаёт, мир же — напротив, покоится и познаётся.

Или же нет: что покоится — вовсе не факт. В нём ведь случается хитрая-хитрая смена дня и ночи. Раз я пытался застать самый момент переключения, но не застал его: несколько раз не застал. Это досадно, тем более, что я, вроде, помнил, что перед тем как-то раз почти уже получалось… Да, это было: всего лишь прошёл от кухни в большую комнату, а там, за окнами более-менее светлый вечер тут же сменился на тёмную-тёмную ночь. Странный итог очень короткого путешествия по коридору, да?

Но почему повторить этот опыт мне не удавалось? Я бы хотел изменить всего лишь одно условие: чтоб не ходить между точками наблюдения по коридору, а зафиксировать взгляд в единственном месте… Нет же, увы! Задним числом мне пришлось догадаться, что причина эффекта переключения заоконного света, что меня поразил — в том перепаде освещённости между двором за окном и различными помещениями.

И другое воспоминание — из детского сада. Средняя группа спокойно играет в квача под деревьями — и внезапно такое… Солнечный мир вдруг заметно темнеет, время проходит — затем вдруг сияет вновь. И опять то же самое, и опять… Мир на время становится невесёлым, зловещим… Что характерно, ни на кого, кроме только меня, эпизоды внезапной пасмурности впечатления не производят. То ли никто происходящего не заметил, то ли все догадались, что быстрые тучки на небесах закрывают солнце.

Ну, вы поверите мне, что навыки наблюдения за природой крайне пользительны в ремесле путешественников.

Да и не только же за природой: ещё за людьми. С мамой мои отношения сперва развивались сложно. Я — вот засада! — почти никогда не слушался. Мне попадало порой — уж не помню деталей, но как-то, да попадало. Дело не в том. Я хочу рассказать об отсроченных маминых действиях: об обещанных мне наказаниях, каковые ни разу не осуществились. Я осознал, что угрозы воздействий становятся призрачными, перенесённые на день или на больший срок.

Может быть, мама считала непедагогичным обращаться к провинностям, совершённым когда-то ранее, сама память о коих могла уже выветриться у ребёнка. Ну, если так, то всё было наоборот. Я был ребёнком, который всё это помнил. Больше того, я считал свою память минувшего дня идеальной и абсолютной, а вот в маминой памяти обнаруживал лакуны. Думал: неужто она не запоминает прошлое и каждый день начинает совсем с нуля?

Это к тому, что путешественникам и правда нужна очень цепкая память.

И, что уж странно совсем, в раннем детстве меня занимала проблематика смысла жизни. В ней находил я, во-первых, аспект, так сказать, естественнонаучный. Скажем, вопрос, отчего же с Луны не падают люди, когда ей на небе приходит черёд уменьшаться, точно имел не только физический смысл, так умиливший маму, но и такой… повседневно-эсхатологический. Жуткое дело падать с небесного тела в силу столь частых необходимостей бытия.

Также, в аспекте втором уже, трансцендентном, соображал я о том, потустороннем мире, где для людей после смерти наступает иное. Версии с миром небесным, куда отойдёт душа, определённо, имели другого автора, я же старательно шёл «от противного», думая так: в нашем-то мире мёртвых в земле хоронят. В этой земле через какое-то время остаются одни скелеты. Ну а раз так, куда же девается всё остальное? Мягкие ткани, должно быть, уносятся в мир иной. (В детстве не очень-то веришь в процессы тления). Как же в том мире живётся лишённым скелетов людям? Ясное дело, трудно им без костей; очень уж сложно на что-нибудь опереться…

Кучу других инфантильных теорий я не упомнил. Да и не слишком серьёзен был в их построении. Что посерьёзней, так это признание факта, что земной эпизод человеческой жизни конечен, а что там за ним — толком никто не расскажет. И не узнает никто, пока сам не окажется.

Кто-то живёт, как попало, пока не разложится. Ведь для него разложение есть конец. Кто-то, напротив, заботится о спасении. Делает в мире лишь то, что пригодится в ином. Но ведь не знает заранее, правильно ли заботится.

И что с этим знанием делать, которое о незнании?

Выход один: как-нибудь снять вопрос. Нет, не забыть, но сделать неактуальным. Чем-то заняться таким, что имело бы смысл и для этого мира, и для вполне вероятного, но неизвестного, мира иного.

Так возникает тема о жизненном деле. Деле, которое соединит миры. Соединит что-то важное для актуального мира, с чем-то, что стоит забрать в мир грядущий.

Что ж ты туда заберёшь? Впечатления, опыт.

Как их набраться? Пройдя по пути-дороге.

Много пройдёшь — сделаешься путешественником. Если по новым местам — даже сделаешься знаменитым. Правда, известность — приманка для мира здешнего, в новый же мир её с собой не потащишь. Там с тобой будут — одни впечатления, да? Нечто весьма эфемерное и зависимое — например от того, сохранится ли память.

Я как-то раз на автобусе ехал за город — на базу отдыха маминого института. Там, по Обуховской трассе, много красивых сосен. Я, пока ехал, их мысленно фотографировал. Клацал затвором (прищёлкивал языком)… Правда, в конце путешествия не осталось ни фотографий, ни уверенных воспоминаний о всех пейзажах. Я обещал себе снова проехать по той дороге после того, как подарят фотоаппарат, но и сам не особенно верил, что выполню обещание.

Ну и не выполнил. Ибо не зря говорил Гераклит, что нельзя никому возвращаться всё в ту же реку.

Так и с любым путешествием тоже, наверно, бывает.

Кто её, память, поймёт, сохранится она или нет. Факт: путешествия при отсутствии памяти совершенно теряют смысл. Чтоб его не терять, надо как-то фиксировать опыт. Не обязательно на фотографии. Может, в рисунке. Или в письме, если быстро уметь писать. То и другое, и третье — спасение для путешественника.

Это, наверное, выход. Да точно: выход!

Всё, что увидишь в своём путешествии, сразу заснимешь, запишешь и зарисуешь. И для людей, и для себя — если вдруг забудешь.

Кстати сказать… Можно и то записать, чего не было. Ведь оно тоже было. В воображении. Смысл придираться и спорить, откуда что, раз ты здорово выдумал, раз путешествие вышло таким интересным?

Здесь переход. От путешествия как такового к путешествию в мире искусства и литературы. Переход утешительный, я ведь эти миры числил среди своих личных возможностей, а не проблем.

В детском саду я как-то вдруг отследил непостижимый взлёт популярности создаваемых мной рисунков. Что в них возникло такого, чего не бывало раньше? Мне самому не удалось отрефлексировать. Что рисовал я: стройку, войну, просто дома, самолёты, автобусы, Спасскую башню Кремля. Многие дети рисовали всё то же самое. Верно, со временем начал держать поуверенней карандаш, и с композицией лучше справляться — интуитивно. Но до сих пор не пойму, за что именно воспитательницы наперебой стали захваливать мои работы. Может, они понимали в них лучше меня? Или не знали того, что результаты были разительно непохожи на замыслы. Думают, я и хотел получить всё, что потом получилось. Так это не так…

Ладно, считал про себя, не слишком они разбираются. Может, и к лучшему, что не ругают, а хвалят. Я с удовольствием принял игру, но избегал поверить. Мне-то видней; ну кому, как не мне видней?

В общем, с таким непредсказуемым изобразительным творчеством трудно было надеяться на точность рисуночной фиксации впечатлений.

Я попытался работать со словом. Книги писать. Ну, не очень большие книги. Для дошкольника и страничка большими печатными буквами — тоже текст. Первый мой мини-рассказ назывался «Алёша» и повествовал о недолгом таком путешествии: «Алёша не слушался маму и был бандитом. Потому он попал под троллейбус. Но ничего, у мамы потом родились и другие дети».

Собственно, всё. Я был горд рассказом. Но и слегка утомлён. Буквы выписывать — это ведь не рисунок, удовольствие ниже среднего. Странным казалось, как Пушкин и Джанни Родари ухитрялись их выписать в очень больших количествах. Я бы так не сумел, глупо скис бы на первых страницах.

В общем, в дошкольные годы я пробовал силы в качестве автора-путешественника, но не дошёл до весомой реализации в этом качестве.

А вот младшая школа запустила меня в этот космос.

Младшая школа — ну да… Но не с первого класса. В первом — я помню, у меня появилось очень много свободного времени после того, как возвращался из школы. Чем я его занимал? Фантазировал. Сочинял не истории, а как будто играл в кинофильмах, создаваемых на ходу. Эфемерные образы приходили и уходили. Но, чего не было вовсе, так это фиксации результатов. Никаких содержаний не сохранилось в памяти. Ну, потому что я не имел надежды что-либо вовремя зарисовать или записать. Или, скажем, заснять кинокамерой на киноплёнку. Как-нибудь спроецировать в материальный мир.

Я понимал, что скорость течения образов слишком высокая, чтобы угнаться за ними с наличными средствами выражения. Ведь умел рисовать — но получалось совсем не то. И описать образы буквами выходило коряво и медленно. Ну а для их полноценного воплощения в киношедевры недоставало не только операторского мастерства, но и более важного фактора — технических средств.

Да! Наконец в путешествие! Этот момент наступил в сентябре. В самые первые дни очередного учебного года. Точно не в первом классе, по-моему, в третьем. Я зашёл после школы в гости к приятелю Димке — ну и стал вместе с ним рисовать «Приключения». Что это было? Такой самодельный комикс в ученической новой тетрадке в клеточку.

Именно Димка принёс идею. Может, придумал сам, но, вероятней, уже у кого-то видал подобное — и загорелся; такой у него характер. Димка активно общался с ребятами во дворе, часто включался в волны дворовых мод. Самому же додуматься — это скорее моё. Мне легче выдумать, чем подсмотреть чужое. Ведь за чужим ещё надо спускаться во двор; да и мало спуститься, надо там быть своим. Надо, опять же, чтобы и тема заинтересовала…

Мне, как домашнему мальчику — не дворовому, Димка в ту пору и заменял весь двор. Был он и поставщиком дворовых новостей, а при случае — также проводником по особым ходам, отражённым и в устной дворовой топографии.

Мы познакомились в детском саду. Там и дрались — чтобы в школе уже не драться. Приняли право друг друга на странное поведение — Димка, к примеру, когда заходил ко мне в гости в детсадовском возрасте, в дверь колотил от души и всеми конечностями. В школьные годы начал держаться сдержанней, но не намного.

Я же, по Димкиным меркам, был слишком скептичен и отстранён. Но уважал он во мне интеллект и воображение. То и другое весьма помогало в игре сборным отрядом его и моих оловянных солдатиков.

Вот и теперь — с «Приключениями», с новым проектом совместного творчества: ну к кому бы ещё обратился он, как не ко мне? Он признавал: я рисую гораздо лучше. Ну и сюжет приключения тоже могу закрутить.

Первый рисунок выполнил Димка. Он создал катер. Прошлый, поменьше, чертил он на черновике — и недоволен остался его обороноспособностью. Ведь в путешествиях без оружия никуда, но для него надо достаточно места.

К катеру Димка пририсовал героев. Ну, путешественников. То есть, короче, нас. Правда, герои не столь удались, как катер. Люди — и люди. Ну, так: схематически, но понятно. Главное, люди сейчас заберутся на борт и отведут плавсредство от пирса, после чего и начнутся захватывающие «Приключения». Сколько людей? Ну, в основном-то составе двое. Но по ходу можно включать и Сёмку — младшего брата Димки. Ну, если будет нормально себя вести. Люди как люди, между собою неразличимые. Ладно, бывает, но катер-то как живой!

На рисунке втором Димка выписал катер уже менее тщательно, чем на первом. Дикая мука повторять эти все детали, чтоб показать: таки да, катерок отошёл от пирса с командою на борту.

Третий и нижний рисунок на первой странице тетрадки — ну, где вокруг катерка расстилается океан — Димка уже рисовал нетерпеливыми линиями. Чувствовалось, как идеи, зовущие с ходу придумать историю, да побольше, да поскорей, вязнут в нескором рисуночном воплощении. Ну да при помощи офицерской линейки рисование можно намного ускорить. Правда, с опасностью каждое изображение быстро свести к безликим условным знакам.

Ну вот тогда подключился уже и я. Нарисовал первую встречу с пиратами. После того — необитаемый остров. Ну и сокровища. Мне — не как Димке — было нетрудно любое нарисовать, так что я полностью отказался от трафаретов офицерской линейки. А на обилие сходных деталей, повторяемых из рисунка в рисунок мог посмотреть философски: ну надо, так надо. Ведь без преемственности точно не выйдет и путешествия, будут отдельные, тупо разрозненные картинки.

— Во! Это здорово! — После моей поддержки Димка опять загорелся — так-то он было сник. — А теперь ещё вот!.. А вот эти вот так!.. А мы снова на катер!.. А вот эти вот типа туда, так мы их пулемётом!.. — На кураже от моих подробных рисунков и поворотов сюжета он тут же кинулся продолжать историю. Правда, в ней вновь проявилась всё та же закономерность офицерской линейки. Более-менее полноценные образы на глазах превращались в не очень-то ясные схемы. То есть, с опорой на честно отрисованные моменты, догадаться, наверное, проще, что они значат. Но представить, чтоб всё «Приключение» состояло из них одних… Это вышел бы шифр типа «пляшущих человечков».

Наши с Димкою «Приключения» вызвали в классе и очень большой интерес, и добрую зависть. Всем бы туда! Только жаль, что не всем дано. Каждому ясно, что «Приключения» — этот святое. Тот, кто рисует их — вроде иконописца. Тот же, кто смотрит, приобщается к вечному.

С классом мои отношения были сложными. Можно сказать про тотальность войны с отдельными перемириями, это будет точнее, чем современные термины вроде «булинга». Но вот за то, что я рисовал «Приключения» — так получалось, чтот я рисовал, а Димка лишь подрисовывал — вот за это меня уважали и крайние ненавистники. Ну, потому что ведь и у них самих школьная жизнь протекала совсем невесело. Лишь «Приключения» — якркий неместный свет в нешироком тюремном окошке школы.

Да, «Приключения» были не маленьким эпизодом, а широкой волной в нашей творческой биографии. Мы с Димоном к пятому классу, когда он переехал в другой район, выпустили целых десять таких тетрадок. В самой первой из них путешествие было морским, а затем — сугубо космические. Рисовали порой на уроках, но с предосторожностями. Всё же всякий учитель типа в своих правах на своём уроке. Может настигнуть и отобрать рисунок. Ладно бы просто рисунок, а то — «Приключения».

Правда, к десятому выпуску стало понятно, что жила выработана. Всё, что возможно в жанре рисованных путешествий, в эту пору уже состоялось. Предстояла задача теперь проложить маршрут как-то иначе.

Путь страны – 1. Через семидесятые годы к чему-то условно хорошему

Да, я страна. На момент, о котором речь, моё имя СССР. Но, конечно, это не самое первое моё имя. Но называли меня иначе уже давно — более чем за полвека до рождения автора.

Я страна-путешественник. Моя главная цель — коммунизм. Вы ж не ждали другой — в семидесятые годы? Да, в коммунизм в семидесятые не особенно верят. Ну, для таких маловеров остаётся путь запасной — по развитому социализму куда-нибудь. Адрес такой, как приходит на ум Пятачку в «Винни-Пухе».

Правда, два эти пути — к коммунизму и по социализму дальше — кажется, слишком декларативны и декоративны. Тёмно-красные декорации с профилем Ленина указуют вернейший путь всем советским людям. Но идёт ли хоть кто -нибуль по пути чистосердечно, по доброй воле?

Кажется, нет. Вот и автор героя рисованных путешествий, определённо, туда не спешил: с ранних лет его не вдохновляла социалистическая эстетика.

Так, он всерьёз никогда не пытался доискиваться, что означают огромные буквы Х, Х и У, возведённые на треугольной клумбе на углу Воздухофлотского проспекта и улицы Авиации (позже её переименуют в Антонова). Больше того, полный текст транспаранта, где говорится о ХХV съезде КПСС, для него ещё более тёмен, чем эти три основные буквы. Соберётся ли он выполнять те решения съезда, которых не понимает? Потому и не понимает, что не собирается.

Позже на время, которое было тогда, политиканы наклеят ярлык «Период застоя». Этот ярлык намекает, что, якобы, был период, когда я вообще никуда-никуда не двигалась, будто спящее царство, и все-все придворные замерли в долгой и молчаливой сцене… Нет же, всё было не так. В общем-то, каждый, кому того очень хотелось, мог двигаться. Правда, движение шло в самые разные стороны, и вычисление равнодействующей настораживало. Но такова уж цена высокой свободы перемещения. В рамках, конечно, движения строек социализма.

Автор вот хвастался, что побывал внутриутробно в Находке. Правду сказал: побывал. Но на каких основаниях? На таких, что его путешественница-мать занималась проектом ЯССЕ — то есть, прокладкой телефонного кабеля по маршруту «Япония — Советский Союз — Европа». Был бы полнейший застой, кто бы тогда так широко путешествовал?

Ладно ЯССЕ, так вспомните и про БАМ, про романтику покоренья таёжных просторов! Я такая страна: я и сама не маленькая, и охотно берусь за масштабнейшие проекты. Эти проекты, что важно, надёжно связывают и различные части меня, и меня с остальными странами.

Разве кому-нибудь странно, что именно я и Гагарина-то запустила в космос? Верно, Гагарин был в царствование Хрущёва. Но и при Брежневе я не забыла, как это делается. Скольких забрасывала на высоту по его стопам! И у многих детей с ним находила сходство. Чтобы не думал никто, что космос — совсем не про них.

Да, так о чём это я? Об официозной эстетике. В ней, это правда, при Брежневе подзадержались. И постарались ею насытить всё-всё вокруг. Можно понять их: со временем суть ритуала затемняется так, что ритуальный танец воспринимается как самоценное действо. В нём теперь много деталей воспроизводящей магии, но не самой магической силы. Ведь в глубине многомерной системы из оберегов в это время опасно дряхлеет царь. Он подходит к порогу, когда молодильные яблоки необходимы.

Вот теперь-то и нужен герой-путешественник, чтобы их доставить. Только где он, герой? Где он, младший царевич, генсеков сын? Он, почему-то, за яблоками не поехал. Может, он не родился? Да нет, с демографией всё нормально. Может, он не хотел путешествовать? Нет, хотел.

Но, вероятно, не смог себя отождествить с ритуальной системой. Глядя на лозунги, на транспаранты, на комсвятилища, на партсобрания, трудно поверить, что всё это не картон.

Что тут сказать: кой-какая подмена задним числом таки вылезла боком. Был ведь в минувшие годы и другой ритуал, тот за которым традиция тысячелетия. С ним бы тогда не соперничать, а сотрудничать. Вписывать время своё во всевременность вечную, в литургию, в ту, где всегда актуален святой Николай… Нет же, герои и путешественники только недавно минувших лет были уж слишком горды и самонадеянны. Получив своё царство, распорядились им кое-как. Не передали в надёжные руки, а в ненадёжные, быстро слабеющие.

Что эти слабые руки могли совершить? Ясно, броню из раскрашенного картона. Грандиозную декорацию, нахлобученную на обычный такой грузовик. Тот грузовик вёз декорацию к коммунизму. Мегафон призывал двигаться только туда, героической поступью мерно шагая в порядке очереди.

То-то рождённым в семидесятые годы очень хотелось пропутешествовать мимо. Мне как стране было бы странно их в том винить.

«Наша цель — коммунизм!» — взывают плакаты.

— Наша цель — эскапизм! — возражает им школьник семидесятых и рисует-рисует-рисует свои «Приключения». Отвечает сейчас, когда знает так много мудрёных слов, а рисует — тогда; эскапизм — он не в слове, в рисунке.

Он эскапист? Да, эскапист — и уже со стажем. Я не сказала бы, что на него из-за этого стоит показывать пальцем. По секрету скажу, коммунизм — это просто другая форма того же самого.

Автор рисует альтернативный мир. Очень абстрактный: река там — река вообще, а не, скажем, Днепр. Море там — море, не обязательно Чёрное. Вот и герои его лишены абсолютно узнаваемых черт и характеристик. Это герои фольклора и мифа, герои-функции. Функции их — путешествовать, бить пиратов, клады искать и выкапывать, грабить американские банки, также изыскивать новые способы для путешествий. Но даже в малом не приближать наступление коммунизма — в том основная альтернативность их мира.

Я как страна сожалею немного о том, что не так-то уж много он обо мне и знает. Но понимаю: не отпускать нельзя. Пусть погуляет, пусть наберёт ресурс, как-то развеется в альтернативных странствиях. Ведь, возвращаясь в привычные декорации, автор оказывается в смысловой депривации.

Да. Всё, что связано с КПСС, на него навевает скуку. Откровенную скуку, не скрытую, чистосердечную. Красный цвет ему нравится меньше других. Не из какого-то принципа, просто его вокруг слишком много. Зубодробительные аббревиатуры для него, как заборы, за которыми нет и не может быть ничего интересного.

(Что ж, ну и к лучшему, если автор с дошкольных лет может отдать себе честный отчёт в эмоциональных реакциях — ну, хотя бы достаточный, чтобы скучное с интересным не путать; ибо бывают противоположные случаи: некий партиец так смачно зевнул на родном партсобрании, что ненароком вывихнул челюсть — было и больно и несмешно, вправляли со «Скорой помощью»).

Автор любезен мне тем, что с ранних дошкольных лет в самом главном не врёт ни себе ни — по возможности, окружающим. Ясно, что он не во всём непременно прав: так, он не делал скидки на старость собственной бабушки в чуть ли не десятилетнем с нею конфликте — и отвечал симметричным противодействием на любую попытку сурового воспитания.

Кстати о старости — это ведь важная характеристика коммунистической геронтократии семидесятых. А вот у автора — яркое эстетическое неприятие её проявлений. По которой причине? В основе, я думаю, страх своей собственной смерти. Тот, что зовёт его и совершенствоваться в фиксации жизненных впечатлений (внешних и внутренних). Мне-то, стране, тема смерти привычней, чем людям. Сколько ни ухнуло их в эту бездну, а новые всё хорохорятся, но боятся…

И представьте: наш автор желал бы забыть о приметах-предвестниках биологического финала, но наглядная агитация коммунистической партии с нудной навязчивостью снова и снова напоминает. Мол, погляди-ка на Политбюро на наших портретах: видишь, какие ведут тебя мудрые старцы?

Но на портретах отнюдь не святые, чьи мощи нетленны. Именно те, чей печальный удел истлеть — в горькой необратимости онтогенеза.

В том и опасность, сидящая в Политбюро. Нет среди них ни Чудотворца Николы, ни Сергия Радонежского, некому молвить: «С тобою идём, с тобою и победим». Автор в своём нежном возрасте этих деталей не ловит, но глаза-то держит раскрытыми и никогда не преминет уличить самого главного неодетого короля. В том уличить, что не все его сильно любят, что есть исключение.

Он-то как раз и является исключением, стало быть, знает точно. Да, он не путает, он определённо не любит Генерального секретаря Политбюро ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Не по каким-то глубоким причинам, просто не нравится внешний вид. И на вопросики с подковыркой: «Любишь ли Брежнева, Саша?» — он отвечает, что очень как раз не любит.

Ну так и что? Ну так и ничего. Этот ответ много смелости и не требовал — ни от дошкольника, ни от его родителей. Да и того, кто допытывался, более, чем устраивал. А ведь спросил его кто: народный художник УССР Григорий Синица.

(Ой, да какое там «исключение»! Вроде, никто тогда Брежнева не любил, и очень многие заявляли о том откровенно. А помянутый автором Димка — тот даже поздравил его, когда Брежнев вдруг умер. И не со зла, а так — по приколу, что ли).

Можно ли было Брежнева не любить.? Можно, конечно. Брежнев-то и при жизни не обижался.

Но вот от Ленина — первого из Ильичей — нос воротить демонстративно не стоило. Мало ли. Ленин «святей», на него замахнуться для всех опаснее.

Автор и не замахивался. Что ему? Вроде, лицо, которое рисовали на транспарантах, сильно противным не выглядело. Ведь рисовали не старым — живее любых живых… (Точно: живее любого из новых, политбюрошных!).

Всё ли о старости? Нет.

Есть ещё новый штрих. Автор однажды нарисовал портрет неизвестного старика с бородой — ручкой на новой клеёнчатой скатерти на столе в большой комнате. (Скатерть испортил, Вышел старик волохатым и плохо причёсанным. Но выразительным — и потому запомнился.

Ба! Раз явилась такая удача, автор вокруг нарисовал ещё ряд портретов, а на портретах — каких-то людей помоложе. Эти последние вышли невыразительными, даже какими-то глупо карикатурными. Но вот старик… В том старике что-то было.

Может быть, то, что сейчас давно повзрослевший автор видит, когда встречается взглядом с зеркалом?

Ладно. Довольно про «Славу КПСС». То был единственый (правда, условно всеобщий) уровень моего социального бытия. Что же у автора было на уровне микросоциумов?

Так-то — негусто. Семья, группа детского сада, класс. Несколько постоянных гостей — приятных и неприятных для автора путешествий. Всё остальное — фоном. Дом (главным образом первый подъезд), двор вокруг, место работы мамы в пяти шагах…

Что ж, о семье. «Ячейке советского общества».

Здесь, автор в курсе, на фоне известной скученности, обострялся конфликт. Многомерный и тягостный.

Выживать вчетвером в пространстве одной квартиры — то есть двух комнат, кухни, коридора, балкона, туалета и ванной — оказалось задачей нетривиальной. (Да, вопреки всем идеям о неантагонистичности противоречий внутри как советского общества, так и его ячеек).

Первым системой семьи был отторгнут отец — по причине непереносимых культурных несоответствий. Отторгался он долго, мучительно, через долгий период уже не совместной, но не отдельной жизни.

Полегчало? Не то, чтобы очень. Затруднительно было выживать и втроём. Ненависть автора к бабушке пережила и её саму. Хоть, ну казалось бы, из-за чего конфликт? Из-за порядка в доме и якобы беспорядка.

Что за семейка горцев Маклаудов! Ну неужели же «должен остаться только один»? Нет, как ни странно, со смертью бабушки в этой семье воцарились и мир, и покой. Те, кто остался, были и самые неконфликтные? Может и нет, но хорошо уживались вдвоём. Два человека, две комнаты, полный системный гомеостазис. Тут уж в гостях хорошо, а дома получше…

Только сей идеал сложился никак не ранее восьмидесятого года, мой же рассказ в основном о семидесятых.

Далее что? Детский сад. Снова-таки мир для автора небезопасный. Созданный будто бы лишь для того, чтобы его дразнить — и убегать, развивая охотничьи навыки млекопитающих. Мир, лишь по видимости беспроблемный. Трудно в нём выжить единственному ребёнку. Я как страна понимаю, что автору необходима дошкольная социализация. Но и его понимаю: ему здесь немило всё. Авторитет воспитательниц, распорядок, полуденный сон (спать невозможно, приходится притворяться) — всё это плохо, но хуже, что ты не один воспитанник. Дети кругом — и кому-то из них непременно чего-то надо… С тем, кому надо, всегда доходило до драки. В драке наш автор плюс-минус всегда побеждал — с чувством отмщения, но без особого интереса. С кем он всё время дрался: во-первых, с Димкой, а, во-вторых, со всеми другими мальчиками. Нет, иногда с ними можно было и поиграть, но ведь заранее ты никогда не знаешь, что у них за настроение: сплошь перемены. Никак не расслабишься.

Не было дня, чтобы автор пошёл сюда добровольно. Были приводы за гранью прямого обмана. Типа: «Не хочешь? Ну ладно: пойдём тогда в зоопарк». Но зоопарк назывался по-прежнему «Яблонька», и зверёныши в нём были сплошь человеческие, если, конечно, не считать попугайчиков.

Вроде бы, малость, но путь человека в свой детский сад — это тоже фрагмент большого пути страны. Да и само сопротивление человека.

Как бы хотелось, чтобы везде без обмана! Но детский сад — он по сути своей обман, призрачный образ счастливенького Эдема.

Кстати, сад «Яблонька» был, определённо, из лучших садов района. Чтобы отправить ребёнка туда, пришлось постараться. Принадлежал он «Ленинской Кузне» — заводу, где не работал никто из родителей автора. Чтобы восполнить сию недостаточность оснований, матери автора приходилось садику помогать: пользуясь навыками, приобретёнными в изостудии, выступить в роли художника-оформителя, скажем, расписывать декоративные сани для Деда Мороза или большие часы из картона, празднично крытые битым стеклом от игрушек. Администрация помощью этой никак не могла нарадоваться. Может, отсюда пришёл и внезапный восторг воспитательниц изобразительным творчеством её сына? Не спонтанный восторг. То-то он сам в него слабо поверил.

Сделалось грустно? Да ну, расслабьтесь!

Вся эта «правда», ныне поведанная страной, явно тенденциозна, поскольку прошла через призму гиперкритичного мировосприятия автора. Больше того, отдаёт явным привкусом либерального гуманизма иных эпох, тягой примерить на всякий предмет полосатый костюм из ГУЛАГа.

Садик — тюрьма? Это только с протестных позиций. Но в сгущение тёмных красок можно, конечно, добавить и светлых тонов. Многое в садике было небезынтересно и автору (пусть не настолько, чтоб он туда захотел). Были праздники. Рисование. Игры. Было совместное чтение. И удивление благородству. Книжку «Волшебник Изумрудного города» девочка Ира как-то раз начала с начала, помня, что автор болел и не в курсе, что было раньше.

Если бы мнения автора спрашивали, определённо, он не пошёл бы в садик. Ну а в среднюю школу — подавно. Лучше уж в садик, если куда-нибудь обязательно…

И, скажу как страна, хорошо, что не спрашивали. Ясно, что эти желания регрессивны. Мне, как стране, потакать регрессу чревато. Но учитывать надо, вель регрессивные побуждения — это всегда симптомы какой-то проблемы.

Автор предвидел (ну прямо Дельфийский оракул), что с переходом в школу отношенья со сверстниками только усугубятся. Так и случилось (Во чудо! Оракул и есть!). Трудно не усугубить проблемы со сверстниками, если сам их приносишь с собой, ну ведь правда? А если сам не приносишь, откуда берётся всё то же самое?

В школе учиться автору было неинтересно. Но и не трудно: уж в младшей-то школе какие сложности? Здесь в первом классе чуть ли не каждый по новой проходит всё из того, что он знал и так, а во втором — повторение первого класса, а в третьем второго. Надо быть очень неблагополучным на старте, чтобы не выдержать. Или всецело отдаться демону скуки.

Скука же — признак того, что ученик занят не тем, чем хочет. Способом справиться с ней часто бывает агрессия. Не экстремальная — речь-то о младшей школе; многие агрессивные формы школьного взаимодействия — это всего лишь игра, пусть не для всех добровольная. Чаще командная — против кого-нибудь одного. Выглядит как тренировка на тему травли. Стукнуть покрепче — и пусть за тобою побегает на перемене. Если не бегает, заново выводить. Удовольствия море, если не обломают.

Автор себя на излёте начальной школы показал человеком злопамятным и постоянно готовым на эскалацию. Быстро отмёл не работающие варианты тактик. На перемене догнать? Не с его скоростями. Чтобы добраться до каждого из обидчиков, надо, чтоб что-то их прочно держало на месте. Что их удержит? Урок. Уж на нём-то они не побегают. Это, конечно, означает конфликт с учителем. Что ж, этот минус придётся смиренно принять — ради высшей-то справедливости.

Им возмущались: ну типа, нельзя за флажки. Он отвечал, что начинать не стоило. Начинался этап, неприятный уже для всех. Правда, зря он надеялся всё навеки закончить на этой победной ноте. День проходил — и всё начиналось по новой.

Всё почему? Всем было очень скучно.

Сам же наш автор скуку свою одолевал «Приключениями». Он рисовал их — и так, на ходу придумывал. Эту способность запросто генерировать сюжеты он, вероятно, развил в ходе домашнего чтения приключенческих книг. А, между прочим, способность весьма полезная — даже для адаптации в коллективе. Самый отъявленный из недоброжелателей не избежит невольного уважения — просто за то, что кто-то такое может. Правда, и уважение не гарантирует от агрессии.

Кстати, последняя возникает не только как средство борьбы со скукой, но и от зависти к тем, кому слишком нескучно.

Всё ли о школе? Да нет, уж куда там всё… Автор не упоминал первых своих учительниц. Я не настаивала. Вроде, прямого отношения к проблематике путешествий они не имели. Но начнёшь отфильтровывать информацию — поневоле вся средняя школа останется либо без рассмотрения, либо кусками пойдёт, как случалось подчас у автора. После окажется вдруг, что озлобленный автор в непримиримой оппозиции к учителям, и непонятно, откуда что появилось. И откуда куда докатилось до жизни такой.

Стало быть вновь в первый класс, хотя и не в первый раз.

Первой учительницей автора была Елена Александровна Ершова — девушка молодая, самую малость обидчивая. В общем не строгая, хотя и пыталась быть. В школу пришла после пединститута, педагогический опыт набирала по ходу дела. В отношении к автору была не настолько несправедливой, чтобы за это её стоило возненавидеть, но и большого доверия не вызывала. Не помогала выруливать из конфликтов, методом окрика пробовала гасить лишь чересчур энергичные кульминации. И уж никак не была «самой любимой первой учительницей», но ведь это не каждому и дано.

Авторский 1-в у неё и пробыл всего лишь два класса из трёх положенных, после того она срочно уехала в Польшу, где в скором времени и умерла. В Киев назад её привезли на похороны, дети из класса (уже из 4-в) тоже поехали провожать, но не все; по желанию. Автор не чувствовал необходимости с ней попрощаться. Впрочем, к могиле её на кладбище Берковцы подходил потом неоднократно — хотя бы по той причине, что неподалёку была похоронена его бабушка.

В третьем классе в-класс приняла Изетта Германовна — истинно мудрая, более опытная учительница, сдержанная кавказская женщина родом из Северной Осетии. Автор по жизни не так уж и часто встречал осетин, но и в заочном своём отношении к их народу сохранял тот исключительно позитивный эмоциональный настрой, что сложился в общении с нею — очень спокойном, уравновешенном, уважительном со взаимностью.

Да, и при ней-то (в тот самый учебный год) автор и Димка стартовали в свои рисованные «Приключения». На позитиве, с большим интересом к жизни, без тревог и печалей, никого не боясь на старте. Ха, да с такой учительницей никакие морские пираты до тебя не дотянутся!

Кстати сказать, отношения автора с классом в предстоянии открывающейся перспективе последующих возрастов будет уместней рассматривать в фокусе вовсе не скуки, а безопасности.

Чистая правда, что в младшей школе основные проблемы у автора были не с учителями. Только с детьми, которые слишком нахально самоутверждались — и норовили, чтобы за чей-то счёт. А путешественник-автор чего бы от них хотел? Лишь одного: чтобы в покое его оставили. Думал, оставят, когда будет неповадно. Путь к неповадности — жёсткая форма ответа. Даже порой с перехлёстом, происходящим от слабой эмпатии.

Так, в первом классе здорово не повезло мальчику Мише. Миша нарочно и как бы публично порвал рисунок, созданный автором как раз перед тем. И манеру перформанса трудно было признать не издевательской. Этот опасный эксперимент в стиле «а что ты сделаешь» завершился ударом более крупного мальчика Миши головой по стене. Автору правда казалось, что это не очень больно. Так или нет, но сотрясение мозга у Миши случилось. Мишина мама потом заявила протест. Автор признал, что немножечко перестарался, и обещал, что первым не нападёт. Он вообще никогда не наносил превентивных ударов.

Слава опасного драчуна, впрочем, за автором не закрепилась. Он-то надеялся, больше никто не полезет — какой мечтатель! Снова и снова кому-то хотелось чего-нибудь доказать. Тратилось время на неинтересные драки. Драки, так драки. Что делать, коли вынуждают? Это не слишком опасно — в младшей-то школе… (Дети, конечно, те ещё были зверюги — но лишь в потенции, как и любые детёныши хищников. Это вам не пубертатные претенденты, не закалённые в битвах зрелые особи, глотки грызущие за наилучшее место в прайде).

При таком-то характере горизонтальных связей основные надежды возлагаются на вертикаль, то есть на авторитетную роль учителя. Выполнялась ли роль? Как когда, иногда выполнялась. Младшая школа на вертикали оглядывается.

Кстати, была и вспомогательная вертикаль — октябрятские звенья, пионерская организация. Кроме задач плана общеидеологического октябрятам и пионерам, вроде, предписывалось цивилизованное поведение. В частности, чтоб над другими октябрятами (пионерами) не издеваться, ведь они твои братья, такие же юные ленинцы! Но уж такой вариант вертикали не работал почти совсем. Ни в несознательном первом классе, когда всем без разбору цепляли октябрятские звёздочки с изображением Володи Ульянова, ни в торжественном третьем, когда соблюдается очерёдность: первыми галстук и пионерский значок получают лишь избранные и достойные, вторыми — широкая масса достойных, но не настолько, в третью же очередь — все лоботрясы, какие ещё остались.

Ладно, вступили — и что? Получили обязанности. В частности, не забывать дома галстук, гладить его по утрам. Но каких-либо прав, ну хотя бы, как минимум, позволяющих мирно ходить по школе даже в отсутствие взгляда начальства… Нет, настоящему пионеру надо быть выше подобных надежд, преисполненных узко-мещанского эгоизма!

Но впереди ожидал подростковый возраст, исключительно требовательный четвёртый класс, педагогических коллектив из суровых преподавателей-предметников, а заодно переход в восьмидесятые годы — в значительной мере постбрежневские. В годы, когда даже школа чуток погибла, а не жалко почти никому из учеников.

Поздно жалеть, когда вымерли динозавры.

Детский садик, семья и школа — это были фигуры, но есть же ещё и фон.

Дом, родительская работа и двор представляли собой перетекающий ряд социальных сообществ.

Дом был ведомственный, связистский. Первый подъезд состоял в основном из семей сотрудников матери автора. Все они были связистами, отучившимися в Одессе; в Киев связистов тогда поставлял ОЭИС. Всех автор даже не знал, хоть при встрече со всеми здоровался. Эта вежливая дистанция определялась, наверное, отношениями по работе — чётким рисунком их деловых границ.

Здание, где работала мать, тоже делилось на два подъезда. В первом располагался её КОНИИС — Киевское отделение Центрального (то есть Московского) НИИ связи. В семидесятые годы здесь так и кипела жизнь! Институт выполнял исследовательские задачи, крайне важные в деле телефонизации всей меня. Ради того, чтобы сотрудники не отвлекались, им и дом постарались построить как можно ближе, в том же самом дворе — пополам с институтом по имени «Гипросвязь».

Да, о дворе — дворе в социальном смысле. Автор во двор полноценно так и не спустился. Не потому что двор чем-либо был опасен — мне-то известно, какие бывают дворы. Здесь таки жили дети технической интеллигенции. Сплошь городские (сельских здесь, да, не жаловали). И без эксцессов территориального поведения. Чтобы пространство делить, нужны чьи-то амбиции и хоть немного заметная пассионарность.

Двор был расслабленным, не сконцентрированным, не собранным. Более слабая, истинно фоновая версия на тему школы.

Где-то вокруг социального фона расстилался географический.

О географии надо сказать особо.

Речь-то сейчас не о политической географии, а сугубо о местной, в значительной мере — внутригородской.

В тех, что в масштабах моих выглядят сущей мелочью, но для отдельных людей часто они-то и значимы. Им-то важней ориентироваться там, где они живут.

Скажем, свой собственный двор автор освоил не слишком подробно. Он там не жил — набегал с экскурсиями. Руководствовался пояснениями Димки.

— Тю, ты не знаешь Индийских Ходов? — удивлялся приятель. — За вот этим забором! Да, ну вон там, где родник и вишни, это, короче, Индийские Хода и есть.

— И там тоже?

— Ты что! — говорил ему Димка. — Там уже не они! Там, за тем вон забором — там, короче, другие Хода. Это — Чилийской Хунты… — Это при том, что заборы-то были совсем одинаковыми, частью единого оградительного проекта вокруг предприятия садоводства. Просто двор дал различные имена разным наборам тропинок.

А вот город свой автор по-настоящему знал. Мать его часто тянула на длительные прогулки в самые важные исторические места. На Подол, на Печерск, на Крещатик, на Владимирскую, на Андреевский Спуск, на бульвар Шевченко (который Бибиковский), к парку Шевченко (который таки Александровский), к жётлому-красному корпусам Университета Шевченко (бывшему прежде — святого Владимира), в Ботанический сад, к Владимирскому собору, к Ярославову Валу и Золотым Воротам, дальше к Софии, к Владимирской горке, где Владимир с крестом, к Филармонии, к Лавре Печерской, к Выдубицкому монастырю…

Город-то да, но страну свою мало видел. Внутриутробно-то не разглядишь Находки.

Всё остальное, что автору встретилось в семидесятых, было в пределах одной лишь УССР.

Автор бывал и на море: в Одессе, в Очакове. Крыма в ту пору ни разу не посетил — речь ведь пока о единственном десятилетии. Не добрался.

Жаль… Мне как стране очень жаль, что моя география оставалась для автора фоном. А отсюда ещё и такая его творческая особенность: всё, что он в мире неплохо знал, он никогда-никогда не рисовал в «Приключениях». Типа «не честно». Типа «не интересно». Типа «не надо шпаргалок воображению».

А результат у такой установки неутешительный. Нет, скажем, Чёрного моря — есть море вообще. Нет ни Днепра, ни Козинки — есть просто речка. А океан? Его вовсе, пожалуй, нет. О таком «океане» Станиславский сказал бы — «не верю».

Кто бы поверил, что Станиславский не прав?

Снова напомню. Страна я. СССР. Но это имя — всего лишь одно из моих названий. Даже тогда, когда я называлась Союзом Советских Социалистических республик, я оставалась всё той же страной для всех. Честное слово, не только для коммунистов. Глупо бы было мне утверждать обратное — мне, пережившей множество поколений — и возвышение, и падение самых разных властей.

Мне ли не помнить, мне ли не знать заранее. Гегемоны приходят — гегемоны уходят. Время разбрасывать камни, время и собирать.

Вот путешественников можно собрать, например, в субботу. Или во славу св. Николая, Мирликийского Чудотворца. Или же в добрую память о прадеде-моряке.

Или во имя моё. Очень приятно, Родина.

Кстати, вот так вот, во имя своё, собирать людей — это не так-то и просто, как изначально кажется. Ибо много имён от различных времён. Русь. Россия. Российская империя. СССР. Российская федерация… И не сказать, что так просто договориться между собой тем, кто выбрал для идентификации слишком несходные имена.

А ведь есть и другие: они не попали в список. Каждое имя, причём, со своей географией — вариативной, порою и фантастической… Имена трёх коней, что везут тройку-Русь в гоголевских «Мёртвых душах»…

В детстве не каждый легко углядит все детали, из-за которых потом вдруг вспыхивает конфликт.

Странный вопрос, мимоходом заданный автору в детском саду, без подготовки, определённо, поставил его в тупик:

— Ты русский, или украинец?

— Как?

(Надо было увидеть его лицо!)

Будто спросили о мудрёных вещах, не имеющих отношения к жизни: «Что вам милей: Глаббдобдрибб, или Броббдингнегг?».

Трудность, возникшая при ответе на прозвучавший вопрос, и сама по себе, несомненно, несла ответ. Не разбираться в подобных деталях мог только русский. Типа, ну в них-то какой есть отдельный смысл?

Да уж, хоть смейся, хоть плачь, но в том недалёком своём дошкольничестве (или в дошкольнической недалёкости) автор был вовсе некомпетентен в национальном вопросе. Не разбирался, кто где, и что это значит. А не мешало бы.

Всё же отец его — Анатолий Иосифович Бреусенко — был, как потом оказалось, чистокровным украинцем из-под Киева, ну а мать — Инна Сергеевна Кузнецова — соответственно, русской из Новороссии. Что, между прочим, давно уже отражалось, например, на сравнительной мере их владения государственным языком: у отца он звучал таки несколько грубовато. Как неродной. Автору стоило вникнуть в причины.

Мало того, в самой семье его, определённо, уже состоялся некий украинско-русский конфликт, завершившийся мирным разводом и разделом имущества. Так-то в конфликте, как будто бы, не звучало политических лозунгов, просто совместная жизнь сделалась невыносимой. Не было сказано, что телевизор теперь должен быть отнят у русских за столетия угнетения украинского народа.

Можно сказать, что супруги просто «характерами не сошлись». Но ведь в характерах их (уж поверьте стране!) проявлялись этнические особенности, также резко усиленные взаимным непониманием образов жизни города и деревни.

Скажем, отец был обидчив весьма по-украински — и полагал, что его недостаточно ценят на работе и дома, а уж дома к тому же и плохо кормят, он питался в столовой, слегка напрягая семейный бюджет и очень часто срывался на выходные к родне в деревню, а ещё он любил похвастаться перед гостями своими болячками, полагая, что каждый обязан ему посочувствовать. Мать же в решениях руководствовалась чувством долга, правда свой долг ощущала не перед мужем, а главным образом перед страной и сыном, сына она, как могла, развивала, расширяла его кругозор — но, вероятно, не слишком внимательно относилась к обязанностям по дому. Чтобы управиться с домом, работой и сыном ей пришлось из Одессы выписать свою мать — Кузнецову Зинаиду Прокофьевну, от сурового нрава которой, казалось, ещё недавно ловко сбежала по распределению в Киев. А уж с явлением бабушки в Киев всем стало мало места! Верно, она запустила решающую торпеду в и без того не очень счастливый брак.

Как результат, русская часть семьи (бабушка, мама сын) отделилась от украинской (отец) — долгое время в рамках единой квартиры, что к новым этапам взаимных страданий, продолжавшихся до тех пор, пока его не отселила.

Повезло ещё, мать получила однокомнатную квартиру — а потому повезло, что была не алчной к недвижимости. В выборе первой квартиры, в которой жила семья, Инна Сергеевна руководствовалась вовсе не метрами, а замечательным видом, открывающимся из окна: видно было и лаврскую, и софийскую колокольни.

Не учла, что трёх лет не пройдёт, как весь радостный вид заслонится домом громадным, восемнадцатиэтажным. Но зато оказалось, метраж маловат для большой семьи, что и позволило заново стать на очередь. Ну и сравнительно счастливо отселить нелюбимого бывшего мужа.

Что, непохоже на межэтнические конфликты? А ведь семейный развод — это метафора цивилизованного расставания наций. Как говорят о Чехии и Словакии? Именно так, что развелись они, развелись.

Правда, и в рамках русской семейной фракции в семидесятых не установился мир. Бабушка с внуком спорили, кто из них круче, мать безуспешно пыталась их примирить. С внешней площадки идеологически капать напрасно пытался хмурый воскресный папа.

Автор об этой истории вряд ли расскажет. Не потому, что скрывает. Но он полагает, что к теме о путешествиях всё это не касается.

Нет же, касается.

Я страна; мне виднее.

Да, всё влияет. Влияет, уж точно, то, что за багаж вручает герою автор. В этот багаж, например, входит опыт домашних противостояний. Входит ещё отношенье к родной стране, или (чуть шире) к родному миру. Не удивляйтесь, но всякий герой-путешественник — это в сущности попаданец. Попаданец из мира родного — в другой, неродной, трансцендентный. И никакой попаданец не может попасть ниоткуда.

Ну так откуда же автор запускает героя?

Из любопытного мира, где строятся колоссы из картона, где постоянно звучат ложные клятвы, но и критический дискурс не возбраняется. Там полагается очень любить генсеков, но позволяется вовсе их не любить, вплоть до того, чтобы друг друга отважно поздравить с брежневской смертью.

Также в том мире, откуда берётся старт, очень конфликтны социальные среды. Выжить в семье, в группе детсада, в ученическом коллективе — это занятие, мягко сказать, не беспроблемное.

А ещё в этом мире, как будто бы, существует и дружба народов — и межэтническая совокупность «советский народ», но в бессознательном ни такого народа, ни дружбы не существует, но на то оно и бессознательное, чтобы его не осознавать до поры до критической. Чтобы, когда припечёт, преспокойненько развестись, но и после развода махать ещё кулаками.

Также в том мире, откуда запускает героя автор, есть история рода с прадедушками и прабабушками. Предки какие-то были, поди, у каждого. Аватору важно вписать их в свою историю, ну а для этого знать хоть что-то определённое.

Прадед-моряк — это да, путешественник настоящий. Ну а дед-певец? В жизни его было тоже важное путешествие — из Днепропетровска в Одессу. Путешествие между разными зонами оккупации., полное тягот и риска — тот ещё переход.

И, наконец, география посещений. То, что автор успел пережить в мировом (и моём) пространстве, ну и подробность, с которой переживал.

И о главном теперь. С какой этой стати взялась я писать об авторе?

Я страна. И моя официальная цель в семидесятые годы определяется термином «коммунизм». Это так. Но от меня не секрет, что с этой целью, похоже, не всё в порядке.

Мне хотелось бы, чтобы кто-то её разделял. Но едва ли таких наберётся много.

Если цель недостаточно греет моих людей, я готова признать, что она не годится. Но тогда её надо бы как-нибудь изменить, понимаете?

Ведь без цели нельзя. Хоть какая-нибудь нужна.

Я и жду: ну когда же её сформулируют. Не формулируют. Ну хоть где подсмотреть, подслушать?

Вся надежда на тех, кто отправляет героев в далёкие путешествия.

Кто отправляет, тот знает, зачем.

Или не знает, но всё-таки ищет цель.

Ибо должен же как-то её растолковать герою.

Путь героя – 2. На иную планету

А у героя-то вдруг появилось имя. Он-то в дороге и не заметил, как. Шёл себе шёл и внезапно прозрел и вспомнил. В общем, знакомьтесь: зовут его ныне Сергей. Фамилия — Муров. «Муров», не «Муромов». Он виноват, что такая фамилия?

Так-то — довольно простая. Что ж раньше не вспоминал?

Ну… Причина одна: манипуляции с мозгом. Знаете ль вы, на что эти гады способны? В смысле, космопираты с инопланетянами.

Есть у них, братцы, особые пистолеты. Те пистолеты стреляют особыми иглами. Если такая игла попадает в голову — не убивает тебя, просто тебя меняет. Был раньше ты, сделался кто-то другой. Очень удобный способ вербовки шпионов.

Скажем, вот ты не хотел быть шпионом, но так получилось. Дело в игле, а игла в твоей голове. Ведь из иглы развёртывается программа и записывается прямо на мозг. Ясное, дело, минуя твоё сознание. Ну а когда развернётся, то ты уже больше не ты. Или немножечко ты — по желанию иглопроизводителя.

Если немножечко ты — то никто и не скажет, что ты сделался странный какой-то, не заподозрит, наверно, что стал ты пиратский шпион. Нет оснований для этаких подозрений. Ты продолжаешь, как будто бы, все основные дела. Вместе с друзями летишь на планету и бьёшь пиратов. Но в какой-то момент — этот момент подбирает противник — ты разворачиваешься, и с точно таким же пылом вместе с пиратами ловко расстреливаешь друзей.

Подлый приём. Очень подлый приём вербовки. Ой, ну а кто сомневался, что враги твои подлые существа? Эти мерзавцы и не на такое способны.

К счастью, от игл в голове не наступает необратимого изменения. Их возможно извлечь — применив специальную аппаратуру. Тут-то любой сразу вспомнит, и как его звать, и кто ему друг, и что ему в жизни нужно. Ну и всё поменяет снова, как раньше было. Всякому ясно: с иглой в голове — невиновен.

«Это ж не я, это такая игла». Из-за иглы вся-то и загогулина.

Вот. И приятели по путешествию тоже, представьте себе, обрели имена. Звать их Роман Смоляной (он капитан звездолётного корабля), ну и брат его — просто Валерка. Что характерно, их тоже, как и Сергея, иглами теми кололо-перекололо. Не мудрено, что и они забывали на время, кто они есть.

Ну а кто они есть? Ясно же, суперотважные исследователи всякого разного космоса и находящихся в оном иных планет. А из планет этих будет ценнее, конечно же та… Ну, наиболее, что ли, иная.

Чтобы с Землёй ничего не бывало общего. Чтобы по ней путешествовать только в скафандре… С целью какой? Ну так с исследовательской!

К этой планете, конечно, они и летят. Перед полётом проводят пресс-конференцию.

— А называется эта планета…

— Эр-Мангали? — голос с места.

— Не угадали. Пока — Акоур.

— Но Акоур — планета бесперспективная.

— Нет, перспективная! — стал возражать Роман. — Там, как все думают, обитают разумные акоуряне.

Голос:

— Да кто эти «все»?

— Все ведущие космоисследователи, — пояснил Роман. — Высший учёный совет нашего звёздного института.

Голос настойчив:

— Вот странное единогласие! Акоурян, вообще-то, никто до сих пор не видел.

Тут вмешался Валерка.

— Невежество не аргумент! Да, их не видели. Но что нам за дело? Если учёные думают, стало быть, не напрасно.

— А почему они думают именно так?.. — Что за голос там, с места? С каждым вопросом становится всё противнее.

— Вы, молодой человек, — возмутился Роман, — не нарушайте порядок. Мы всё расскажем — дальше, по ходу пресс-конференции.

Нарушитель с обиженным видом стал выбираться из зала.

Нет, не расскажем. Сергею ясна причина. Потому что на самом деле минимум три космические экспедиции контактировали с акоурянами. Но все три на обратном пути вдруг бесследно пропали. Вероятно, погибли. Сложно понять, кому это было выгодно. Но три раза — уже не случайность, а закономерность.

Кто-то не хочет и новых контактов с акоурянами. Тот, кто не хочет, послал провокатора с явно читаемой целью: устроить скандал. Чтобы участники экспедиции проговорились о главном. Чтобы в итоге им запретили полёт.

— Надо бы, — тихо сказал Сергей, — чтобы кто-то из нас проследил за тем скандалистом.

— «Кто-то из вас» — это я, — догадался Валерка.

Кто же ещё? И Роман, и Сергей — люди слишком заметные, чтобы уйти с середины пресс-конференции. Им предстоит отвечать по своим специальным вопросам, это кому-то другому не поручить.

Акоур, между прочим — это не первый большой проект. Это второй. Хоть о первом проекте Сергей не помнит. Всё, между прочим, из-за мерзкой шпионской иглы, вызвавшей избирательную амнезию.

Всё, что запомнилось: был космодром на Марсе. Шли к звездолёту, верней, поднимались на эскалаторе. Тут вдруг на встречной дорожке один марсианин в сером выхватил странный игольчатый пистолет.

— Серый, пригнись! — закричал Роман и повалил на ступени Валерку.

Он и пригнулся, но, кажется, недостаточно быстро. Что-то кольнуло в левый висок. Не сказать, что игла… Нет, конечно, игла! «Не сказать, что игла», — это было послание. Повинуясь ему, Сергей не сказал, что игла попала.

— Цел? — односложно спросил Роман.

— Ага.

— Ой, а куда он попал? — обернулся Валерка.

— Промахнулся, — промолвил Сергей. — Марсиане мазилы.

Так и забыли на время об этом случае.

После куда-то летели, чтобы в условленном месте им вручили условия суперсекретной миссии. Жаль, у Сергея полёт проходил, как в тумане. Как он в компьютер координаты вводил? Видимо, тот, кто его контролировал, взял всю ответственность на себя. Миссию он собирался сорвать не на старте, а около финиша.

Дальше… Сорвал? Трудно сказать, раз Сергей ничего не помнит.

Ладно Сергей, но не помнит же и Роман. И Валерка — тот тоже как будто ни в чём не участвовал. Видно, на каждого не пожалели такие иглы.

Но! У Сергея с тех пор появился орден Разумной Галактики. И у Романа такой же, лишь у Валерки нет. Орден, скажу вам, не выдают просто так. Лишь за какие-то истинные заслуги.

Он заслужил? Перед кем, интересно знать. Не перед тем же, который послал того марсианина? Ну а Роман: чем отличился он?

Память не предлагала малейших зацепок.

Валерка вернулся довольно скоро, хотя и не сразу.

Сообщил:

— Он ушёл. Я гнался за ним. До самих Кордильеров, но всё-таки он ушёл.

Я представил себе, на каких скоростях состоялась гонка.

— А просканировать местность?

— В Кордильерах полно пещер. В общем, там есть, где спрятаться.

— И от нашего сканера?

— Да. И от нашего сканера.

Ладно. Ушёл и ушёл. Оставалось идти завершать предстартовую подготовку к полёту на Акоур.

Всю основную работу сделали наши роботы. Было их трое: Джерри, Полкан и Сульфадиметоксин. Очень полезные участники экспедиции. Правда, порой барахлили, но то такое.

— Борт-инженер, ты проверил Сульфадиметоксину цепи? — строго спросил у Валерки Роман.

И Валерка ответил:

— Так точно, мой капитан!

Он ему ещё брат, но капитанство сейчас важнее.

— Роботы, всё ли готово?

— Готово, — сказали роботы.

Значит, стартуем. Осталось лишь пристегнуться. Земля, прощай.

Значит, взлетели. Аккуратно легли на курс.

— Я прослежу, чтоб за нами никто не увязался, — сказал Роман. И включил дополнительно экраны заднего вида.

Нет никого.

— Вроде, нет никого, — подтвердил Валерка.

Значит, враги, подославшие к ним провокатора, не стремились узнать, где находится Акоур. Они знали его засекреченные координаты.

Но всё равно — на тот случай, если за ними увяжется корабль-невидимка — было разумно лететь к Акоуру не прямо, а, например, через систему Альдебарана. Почему бы и нет? Лишних две сотни парсеков не крюк. Времени тоже не жаль, ведь корабль наш очень скор. Он работает на очень быстрых таких фотонах.

В общем, летят они в сторону Альдебарана. Тут вдруг приходит сверхбыстрая радиограмма на технологии гиперсинхронного перевода.

— «Срочно вернуться, — читает Валерка. — Точка. Высший учёный совет Космозвёздного института постановил экспедицию на Акоур считать особо опасной. Запятая. На том основании. Запятая. Что не вернулось три предыдущие экспедиции. Точка. Также имеется крайне серьёзное подозрение. Запятая. Что Акоур ныне захвачен космопиратами. Точка. Радиограмму направил полковник Громов-и-Молниев по указанию Председателя Высшегой учёного совета Степашечкина».

— Вот незадача! — проговорил Роман. — Что будем делать, какие имеются мнения?

— Думаю, следует подчиниться, — сказал его брат.

— Не узнаю вас, Валерий! Но, за честное мнение, борт-инженер, вам, конечно, спасибо. Вольно. А что скажешь ты, Сергей?

— Есть вариант отпетлять. Сделать вид, будто мы радиограммы не получали. Мы ведь могли пролежать в анабиозе до Альдебарана, правда? А уж с самой системой Альдебарана — всем ведь известно, какая плохая связь.

— Так и поступим, — принял Роман решение.

— Но почему? — возмутился Валерка.

— Да потому, — объяснил малому Роман, — что ведь нам ничего не сообщили нового. Знали ли мы о тех трёх экспедициях? Знали. А о пиратах? Так и о них знали тоже. Значит, учёный совет изменил решение, не имея к тому достаточных оснований.

— А, ну я понял, — проговорил Валерка.

— Вот и прекрасно, — проговорил Роман.

А Сергей и не стал говорить. Всё ведь выяснили и решили.

Альдебаран был красив, но уж больно ярок. Ибо к нему подошли, как только могли, поближе. Так было легче выявить невидимок. Знайте (вдруг в жизни когда-нибудь пригодится): если у вас за кормой вдруг начинает дымиться вакуум, что это значит? Да то, что корабль-невидимка терпит чрезмерно большое термическое воздействие. Значит, пройдёт с полчаса, и станет он полностью видимым. Только уже не как корабль, а как слиток… Ловкий манёвр? Это «Петля у Альдебарана». Много подобных приёмчиков в арсенале космоисследователей.

Жаль, в этот раз вакуум не задымился. Что ж, отрицательный результат — это тоже ведь результат. Правда, непозволительно многозначный. Либо пираты не выслали невидимку (а стало быть, не нуждались в координатах планеты), либо в пути поневоле отказались преследовать звездолёт, так как светило их основательно припекло…

…либо же их невидимка — само совершенство: и невидима, и термоустойчива. Но таких до сих пор ни на каких космоверфях ещё не строили. Чтобы бороться с излишком тепла, надо его отражать, а не впускать его внутрь звездолёта. А, отражая, становишься сразу видимым. Минимум хитростей, всё остальное — физика.

Или же то, что в грядущем её заменяет.

После петли вокруг Альдебарана три космолётчика смело направили свой звездолёт в сторону Акоура. Можно, раз дань совершенной секретности отдана.

Но в дороге внимательно смотрят: никто ли не перехватит? Вдруг сторожит их прилёт какой-нибудь космокрейсер или звено космических канонерок? Много теперь у пиратов такого добра.

— Здорово! — молвил Роман. — Значит, они сторожат нас лишь на прямой дороге.

— Но всё равно расслабляться не надо, — сказал Сергей.

— Мы и не расслабляемся! — возмутился Валерка.

Прилетают они к этому самому Акоуру, а уж там, вы представьте себе, окопались космопираты. Целые полчища. На широкой равнине, где раньше высаживались экспедиции, вырос теперь целый пиратский город. И космодром, где стоит три охраняемых космокрейсера. И вокруг города тьма патрулей пиратских.

Чтоб Акоур поисследовать, надо их поубивать. Ясно, добром-то они улететь не согласятся.

— Надо бы сесть, — предложил Сергей, — где-то подальше, в пустынной части планеты. И постараться наладить контакт с инопланетянами. Может быть, космопираты нас не заметят.

— Да, так и сделаем, — согласился Роман.

— Вряд ли поможет, — покачал головой Валерка.

Чем головою качать, занимался бы роботами. В том его главная функция, борт-инженера.

Ну а Сергей… Сергей аккуратно сажает их звездолёт. На небольшой площадочке между скалами. Самое главное, издалека не видно.

— Слушай, а как же мы сможем отсюда выйти?

— Ну, через скалы.

— Но в них ни одной тропинки!

— Выпустим роботов, они-то нам их и протопчут.

— Ну, коли так, — Валерка вздохнул и запрограммировал Джерри, Полкана и Сульфадиметоксина на предстоящий разведывательный выход.

И три робота тут же отправились лазать по скалам, чтобы расчистить пути для людей и вообще осмотреться.

А вернулись вдвоём. Джерри пропал куда-то.

Что ж, если робот пропал, то пора прояснить обстоятельства. К счастью, имелась возможность о них расспросить Полкана и Сульфадиметоксина.

— Мы втроём совершали предварительную разведку, — дали те показания. — Ничего подозрительного не зафиксировали. После того мы втроём прокладывали и проложили дорогу через хребет. Ныне по ней в относительной безопасности могут двигаться люди. Ни за хребтом, ни по пути никого не встречали. Не наблюдали следов активности космопиратов. Завершив выполнение всех задач, мы вернулись назад вдвоём.

— Это понятно. А Джерри-то где, болваны? — накричал капитан на роботов.

— Дальше пошёл, — отвечали Полкан и Сульфадиметоксин.

— Но зачем?

— У него были дополнительные задачи.

— Что за задачи-то?

— Мы не в курсе. Эти задачи имелись только в его программе.

— Кто же его программировал? — Этот вопрос был уже риторическим. Ясное дело, это в обязанностях Валерки. — Борт-инженер, как прикажешь сие понимать?

— А зачем понимать? — удивился вопросу Валерка. — Ты же сдохнешь сейчас, тебе поздно уже понимать!

Глядь — а в руках у Валерки бластер. И глядят они оба — то есть, Валерка и дуло бластера — откровенно недружественно.

До остального можно бы было додуматься и самому, но Смоляной всё равно спросил:

— Ты программировал Джерри, чтобы он известил пиратов?

— Да! — сообщил его братец, нажимая на спуск.

Бедный Роман лишь частично успел увернуться, а уж бластер извлечь не успел и подавно, так как рука отвалилась, как будто отрезанная.

Борт-инженер не учёл, что рядом ещё Сергей. Вот Сергей моментально смекнул, в чём проблема и что надо делать — и успел расстрелять Валерку в процессе его стрельбы.

— Ты убил его, — с осуждением молвил Роман. — А он был моим братом.

— Именно был, — подчеркнул Сергей, — но ты видишь, каким он стал.

— Надо спасти его.

— Надо, так надо. Но для начала пускай Сульфадиметоксин обработает твою рану. Чтобы потом не пришлось оживлять два трупа.

Сказано-сделано. Робот-медик по имени Сульфадиметоксин занялся раной Романа. Специальным набором зажимов пережал все задетые выстрелом кровеносные жилы, чтоб избежать дальнейшей кровопотери. После того аккуратно приставил руку, начал её приживлять. Дело не быстрое: растянулось часа на четыре. Гордый Роман не показывал вида, до чего ему больно.

Всё, приросло. После того робот-медик занялся телом Валерки. Тот был убит наповал — это значило, что так просто его не вылечишь, надо сперва оживлять, а лечить уже после того. Мёртвого вылечить, как вы знаете, невозможно.

— У него в голове мозговая игла, — сообщил Сульфадиметоксин.

— Я так и думал, — промолвил Роман. — Так и думал.

Было бы странно, если б он думал чего другого. Скажем, Сергею было понятно уже и то, где и когда борт-инженер мог получить иголку. Где же, как не на земле, когда же, как не во время той очень недоброй памяти пресс-конференции?

Посланный космопиратами провокатор им задавал тогда подрывные вопросики. Думали, только затем, чтобы настроить общественное мнение против очередной экспедиции на Акоур. А оказалось, интрига пиратов была хитрее. Выманив с той конференции одного из отважных космоисследователей, злые пираты превратили его в предателя. С каждым бывает, ничего не поделаешь, раз уж шпионская техника на грани фантастики.

— А извлечь её сможешь, иглу? — с болью спросил Роман у робота-медика.

— На корабле, — отвечал Сульфадиметоксин, — не имеется соответствующего оборудования.

— Где же оно может быть?

— Не исключаю, что в городе космопиратов. И на Земле ещё, но это — по возвращении.

А ведь с иглой в голове Валерка останется диверсантом!

— Это что же получится, — заметил Сергей. — Мы оживим Валерку, а он схватит бластер и всё по новой?

— А если так, — предложил Смоляной. — Мы оживляем Валерку и сразу засовываем в анабиозную камеру.

— Будет разумней, — сказал Сульфадиметоксин, — в камеру поместить ещё неживое тело. После, когда мы добудем подходящее оборудование для извлечения игл, можно будет и вынуть иглу, и оживить, и вылечить.

— Неплохой алгоритм, — сразу одобрили Роман и Сергей.

Главное, правильный: чтоб оживить борт-инженера уже не предателем.

Через неделю пришёл робот Джерри, привёл пиратов.

Для начала немного, делов-то: кораблик отбить у космоисследователей. Их на кораблике же вообще кот наплакал.

Но Смоляной и Сергей устроили в скалах засаду. Чтобы спокойно пройти по тропе, проложенной роботами, важно, чтобы идущих никто не обстреливал. А при обстреле попробуй не сверзиться в пропасть: самый увёртливый первым туда летит.

Всех уложили, но Джерри успел сбежать. Ясно, чтоб вывести к кораблю новых космопиратов, уже побольше. Ловко его запрограммировал борт-инженер, запрограммированный космопиратами.

Дальше — бессмысленная и беспощадная боевая фантастика.

Драки с пиратами происходят и с помощью бластеров, и врукопашную. В драке так много решает ловкость и сила верхних и нижних конечностей. Драться в скафандрах полной защиты оказалось хоть сложно, но можно. Если в бою ты засветишь ногой между ног пирату, будет ему таки не на шутку больно! Надо же, до чего эластичная ткань у скафандров-то полной защиты! Пропускает любые воздействия, даже недружественные.

В общем, примите как данность: хороший удар «по яйцам» — действенный способ обезвреживания космопиратов. Хоть без «контрольного в голову» тоже не обойтись. Можно из бластера, можно и кулаком — чтоб гермошлем у них разлетелся вдребезги.

Не без того, чтобы возникли неприятности и для героев. То одного вдруг убьют или ранят, то вдруг другого. Но хорошо, что для экстренных случаев есть робот-медик. Он виртуоз, он проводит реанимацию в самых тяжёлых и самых запущенных случаях. Если от тела останется только рука или глаз, он и тогда, вероятно, сумеет вырастить новое тело — и объяснить ему, чьё оно.

Рано ли, поздно ли — злые пираты закончились. Только тогда Сергей и Роман добрались до пиратского города с целью его зачистки — полной и окончательной. Там-то, в пиратском городе, они и нашли оборудование для извлечения игл. Это был шлем, соединённый с ящиком — очень тяжёлым, не каждому унести. Робот Полкан этот ящик взвалил на свою могучую серебристую спину.

На корабле реанимировали Валерку. В нужном порядке: сперва разморозили, после того извлекли иглу, дальше прибегли к его оживлению и лечению.

Так вот Валерка и выкарабкался. А что ему будет?

Вроде, всё сделано? Ах, об одном забыли. О контакте с разумными акоурянами.

Ну, раз пираты повержены, можно и их поискать.

Долго искали, но инопланетных разумных существ почему-то всё не попадалось. Уровень разума определяли по показаниям специальных приборов, замеряющих сложность мозговой активности всякого встречного.

— Что ли, обратно летим? — предложил Роман.

— Отчего это вдруг? — возмутился Валерка. — Я по планете ещё почти не полазил. Дайте хоть чуть порезвиться после провала в памяти. Я ж ничего не запомнил с той гадостной конференции. Ну, пока телом владел подлый шпионский разум.

Ладно, решили, с недельку ещё поищем. Вдруг этот разум, на Акоуре, просто застенчив, не сразу идёт на контакты. То есть, он есть, а не всё-таки его нет.

Но куда бы сходить поискать? Вспомнили, что до сих пор не обследована большая пещера неподалёку от корабля. В смысле, туда заходили, но досконально её не прочёсывали, чтобы не заблудиться. Там же ходов… Да, ходов дофига и больше. И ветвятся, ветвятся, как будто бы издеваются. Если и есть где-то разум на Акоуре, так только там. В этих ходах без разума не разобраться.

Чтобы самим не заблудиться в пещере, надо было по ней не тупо идти, а создавать по ходу трёхмерную карту. К счастью, Валерка сумел на такую работу запрограммировать робота по кличке Полкан.

Шли, останавливались, с картой сверялись и снова шли.

И неожиданно прибор регистрации разума ожил в руках Сергея.

— Примерно в ста метрах, — заговорил прибор, — разумное существо. Сложность активности мозга — сравнимая с человеческой. Качественные характеристики разума также, предположительно, сопоставимы с людскими.

Надо же как повезло!

Правда, зарегистрированный чудо-прибором разум ради контакта предстояло ещё поискать. Вроде, сто метров не так уж и много, но идут-то они по пещере, а пещера выводит совсем не туда, куда смотрит прибор.

Ориентируясь на сигнал, плутали и так, и сяк.

— Может, прохода и нет? — предположил Роман.

— Это не так, — возразил Сергей. — Существо, без сомнения, находится в этой пещере. Просто оно, по-моему, перемещается. Может, надеется как-то от нас ускользнуть.

— Врёшь, не уйдёшь! — в азарте воскликнул Валерка. — Не увильнёшь от контакта! — Он, верно, забыл, что контакты полагается проводить на условиях добровольности.

А Роман Смоляной:

— Он поймёт! Мы объясним ему, что не желаем зла.

Углублялись в пещеру, преследуя акоурский разум, но расстояние, к сожалению, лишь увеличивалось.

— Надо скорей! Что вы как черепахи! — кричал Валерка.

А Сергей:

— Поспешишь — акоурян насмешишь.

Радовало, что прибор отсутствия разума более не показывал. Хоть далеко, но мерцал огонёк усложнённого типа мозговой активности.

Даже уже не один огонёк, а несколько.

— Совещаются, — истолковал Роман, — видно, решают, идти ли им на контакт…

— О, глядите, решились! — вскричал Сергей. — Теперь они приближаются. Можем их более не преследовать, подождать прямо здесь.

Явно разумные существа приближались со всех сторон. Ведь и пещера оттуда, где остановились они, ветвилась в различные стороны.

А потом они увидали самого первого акоурянина. И не смогли удержать изумления. Думали, разум на Акоуре ну хоть немножечко человекоподобен.

А существо, которое приползло, выглядело как медуза, скрещённое с осьминогом. Если, конечно, возможно скрестить кишечнополостное с моллюском.

— Врёт твой прибор! — объявил с нахальством Валерка. — Нет, и не может быть у такого чудовища мозга, подобного человеческому.

— Есть там мозги, — не согласился Сергей. — Между прочим, их целых три.

В этот момент чудовище и напало.

Не повезло Роману — он к существу находился поближе всех. Чудище вмиг накрыло его студенистыми щупальцами. А ведь бедняга нарочно поднял ладони вверх в знак самых мирных намерений и стремления к взаимовыгодному контакту.

— Эй, что ты делаешь?! — запричитал Валерка.

Кажется, чудище ело. Как по-другому назвать.

А на приборе Сергея высвечивалось уже три очага мозговой высокоразвитой деятельности. Можно было поспорить: четвёртый — как раз Роман.

И Сергей самым первым открыл огонь. А Валерка воскликнул:

— Ты что, ведь оно разумное!

— Нет, неразумное, — не согласился Сергей. — Но четверых разумных оно проглотило!

Надо, конечно, замять для ясности, что и тем четверым разумным удалось показать своё полное неразумие.

А чудовище, проглотившее Смоляного, между тем уплотнялось внутри себя. Переварить человека в скафандре полной защиты оно не могло, но старалось, а эти акоуряне весьма старательны.

Загустевшая студенистая масса не пропускала радиоволны романового передатчика, но мозговые-то волны пропускала довольно неплохо. Только будто бы как-то их понемножечку изменяла. Тот прибор, что регистрировал разумы, вроде, показывал почти человеческий спектр, но уже не совсем. Трое проглоченных ранее — те сильнее от человеческого отступали.

Что это значит? Акоуряне и мыслят мозгами проглоченных тел? Вот интересно-то, как у них этакое получается…

Но интересно оно, или нет, ясно одно: такой нам контакт не нужен!

Трудно как следует уничтожить акоурянина. У Сергея с Валеркой уже на исходе были ресурсы бластеров, когда ближнюю часть осьминогомедузы, в которой теперь находился Роман, удалось отделить от остальной её туши.

Это при том, что кромсали его практически заживо. Даже прибор в руках у Сергея упорно показывал, что чудовище от их вмешательства не погибло. Три остающихся мозга внутри него возмущались вторжению извне, но функционировали.

После того, как глыба с Романом внутри наконец-то отпала от основной части медузы, самонадеянный борт-инженер предложил несмело:

— Может, попробуем вырезать и остальных?

— Бластеров наших не хватит, — ответил Сергей. — Ну а к тому же, знаешь ли ты, кем были остальные? Что-то подсказывает, что космопиратами. Три экспедиции — те же погибли не на Акоуре, а на обратном пути.

Глыбу, в которую превратился роман, оба оставшихся робота — Сульфадиметоксин и Полкан — уносили вдвоём; для одного в глыбе той много веса. Можно бы было его поточнее вырезать, но оставаться в пещере было опасно. Мимо бродили другие акоуряне, вдруг и они пойдут на контакт?

Пользуясь картой трёхмерных перемещений, к выходу из пещеры добрались благополучно. Не без попытки погони со стороны осьминогомедуз, но в остальном без каких-либо приключений.

Освободили Романа от массы, в которую он был вмурован, уже на площадке под звездолётом, дальше нельзя было пронести — не пролезала в люк.

Впрочем, то мелочи; главное — освободили. Думаете, дождались хоть какой-нибудь благодарности? Нет уж: Роман не узнавал своих. Он, похоже, совсем уже сжился с ролью акоурянина. Вот что значит позволить кому-то попользоваться твоим мозгом. То, как он дрыгал конечностями, создавало устойчивое впечатление, что он, во-первых, отвык пользоваться руками-ногами, а, во-вторых, позабыл, что их у него не восемь.

Но робот-медик сказал, что серьёзной опасности нет. Обьяснить капитану Роману, кто он такой, непременно со временем им удастся. Долго лететь с Акоура на Землю, да? Вот и займутся, чтобы не заскучать.

Да, вот такими стали теперь путешественники. Обсуждать их попроще, ведь появилась способность к рефлексии, правда, не беспредельная. А пределы ей полагают провалы в памяти, неизбежные совершенно — работа такая.

Герои по-прежнему крутые до неприличия. Оттого лишь деталями различимы в своём героизме. Воля их к путешествию столь велика, что не считаются ни с какими опасностями — всё вперёд и вперёд, к новым далёким планетам. «Лучше гор могут быть только горы, на которых никто не бывал», — как сказал поэт.

Герои бессмертны — в биологическом смысле. Их могут насмерть убить — вообще-то совсем не проблема. Их подновят, будут опять как новенькие. Память пропала — и то не беда; им сообщат, кто они есть, и они поверят. Главное, чтобы сообщили друзья, а не враги поганые. Ну, потому что враги сообщат иначе. Врут они всё, а герои наивно верят.

Во что?

В то, что им впрыскивают мозговые иглы.

Путь автора – 2. По подростковому возрасту

К среднему школьному возрасту (ну, подростковому) официально относят одиннадцатый-пятнадцатый годы жизни, то есть, начало его соотносится где-то с четвёртым классом. Но для меня как автора-путешественника миг перехода случился несколько позже, так как в четвёртом ещё ничего нового не случилось. Я продолжал рисовать всё такие же «Приключения», правда давно уже не в «питер-пэновском» детско-пиратском сеттинге. Что нам теперь океан? Мелковатый такой «лягушатник».

Димка — он первый забросил моторный свой катер, что характерно, ради космических капсул. Их технологию (технологию рисования) он подсмотрел в видеоряде мультфильма «Тайна третьей планеты», но на банальном заимствовании не застрял, а разработал оригинальную технологическую модификацию, а вместе с ней и название — «капсула-безделушка». В капсуле было теперь две кабины, почему-то развёрнутые друг от друга на 180 градусов. Было немного похоже на двухкабинный 8-й трамвай, что в те годы ходил от Соломенки до Университета. Правда, в трамвае наличие вроде бы лишней, глядящей назад кабины было оправдано невозможностью развернуться в узком пространстве у стен Университета на улице Льва Толстого. Что помешало бы капсуле развернуться в открытом космосе, я не ответил бы, а у Димки не спрашивал. Вроде бы, ляпсус. Но что за дело? Главное, мой соавтор с большим увлечением рисовал эти капсулы собственного изобретения. Ну а после того, как и я посмотрел мультфильм, мы окончательно переселились в космос.

Правда, тот мир, который мы там застали, вовсе не содержал элементов добра и счастья, характерных для мира булычёвской Алисы. Агрессивные люди вступали в заведомо жёсткое взаимодействие с агрессивными инопланетянами и агрессивными роботами. Среди последних, кстати сказать, попадались и роботы-боссы. Среди самых крутых были Бэтмен и Нестор. Вести о Бэтмене нам сообщил Никитос (Александр Никитенко), и из сбивчивых объяснений его, кто же это таков, мы ничего не узнали про человека-летучую мышь, но уверились в том, что при указанных характеристиках он — несомненный робот. Что же до Нестора, то его подогнал нам сам Айзек Азимов, автор законов робототехники, лично знакомый с робопсихологом Сьюзен Келвин.

Боссам служило много стандартных (и безымянных) агрессоров-роботов, перемещавшихся шагом и на колёсиках. С ними сражения происходили мимоходом, по мелочам. Что тут попишешь, если вся эта техника заполонила миры, расположилась повсюду в широком космосе.

Грустное «будущее», коль хорошенько вдуматься. Но в «Путешествиях» выглядело «по кайфу». Там провели мы четвёртый и пятый класс.

Но вот шестой… Впрочем, этот шестой, как увидите сами, был подготовлен пятым.

Что я имею в виду? Ну, наверное, то, что когда я перешёл в шестой класс, то перешёл и в другую школу. Больше того, в новую школу я попал вместе со старым классом. Впрочем, сам класс при переходе не сохранился, но то уже мелочи. Нет, для кого-то, конечно была трагедия: так по-живому классс расформировали…

Но по порядку, а то вообще непонятно.

Школу мне некогда выбрали из соображений относительной близости к дому — чтобы подолгу не путешествовать туда и обратно. Так-то я раньше, до пятого класса включительно, учился в киевской средней школе № 4, что находилась у Соломенских бань, ныне уже снесённых — ушёл их век. Школу терпел. Не собирался на что-то другое её менять. Истинно так, хоть ситуация усугублялась к переходному суперконфликтному возрасту. Начиная с четвёртого класса, мне в большинстве, мягко сказать, очень не нравились ни дети, ни учителя — только это ж не поводы, чтобы менять шило на мыло.

Но, так случилось, 4-я школа закрылась. Это случилось весьма неожиданно для неё же самой. Школу посыпали ртутью, да так основательно, что в результате никак не смогли не закрыть.

Кто это сделал? Кто школу похоронил? Добрая девочка по фамилии Родионова, про которую мне говорили, будто была она дочкой (а может, и внучкой — точно уже не вспомню) киевского митрополита Филарета — кстати, как раз того самого, что затем развернётся в раскольничьи патриархи… Впрочем, возможно, её сгоряча обвиняли в худшем, но вот что ртуть она в школе рассыпала — сто процентов.

И ведь грамотно так — по всем этажам в разных крыльях школьного здания. Самое главное месторождение — прямо под дверью у директрисы. Даже не знаю, откуда её достала. Столько насыпать — это не просто термометр разбить, объёмы промышленные. Мне самому посчастливилось наблюдать поразительно резвые серебристые шарики. Старшеклассницы их отважно сметали веничком на бумажный лист, а они всё равно убегали, упрыгивали, прятались в щели паркета.

После пришлось уничтожать перекрытия, а всех учащихся переводить в новую школу. К искренней грусти любого, кто старую полюбил, или терпеть не мог непредумышленных путешествий.

Как представители школы-мигранта, до конца пятый класс мы доучились уже в 221-й, и уже не на первой смене, а на второй — ведь не может же быть беспредельной благотворительность. Впрочем, и эта вторая смена школу-благотворительницу перенапрягла, и терпеть нас в грядущих учебных годах она не стала.

Нам повезло: параллель шестых классов погибшей школы приютила в новом учебном году средняя школа № 178, самая лучшая в нашем районе.

В то, что действительно самая лучшая — в это охотно верю. Хоть, разумеется, это была та ещё каторга.

Мелочь в довесок к теме о смене школы. Класс, как я выше сказал, изменился тоже. Да, несмотря на заверения в обратном.

В школе 4-й учился я в классе «в». С 1-в и до 5-в так и было. Но с переходом в другую школу трудно бы было надеяться, что не изменится буква. Ведь и у 178-й уже были свои родные шестые классы. Все ожидали, что нас к ним так просто добавят. С 1 сентября, вроде бы так и случилось. Сделался бывший «в”-класс классом „ж“. Ну ничего, как-никак, алфавита хватило. Но не надолго хватило класса 6-ж. Стало понятно, что не справляется школа. Мол, воля ваша, но всё же последний — лишний. Всё понимаем, но с „ж“ это просто ж…

В этот момент для многих случилась трагедия. Плакала Вика Чичкина, переживая катарсис. Мол, мы уже никогда!.. Мол, был сложившийся коллектив…

Я не слишком жалел, но тревожился, что дальше будет. В новых классах, я знал, может встретиться разное. А уж возраст давно не тот младший школьный, когда все пацаны плюс-минус равны по силе. Ныне неравенство было заметно не в мою пользу — самым крутым я мало что мог противопоставить, если они прицепятся. А уж если «крутые» прицепятся всей толпой…

Я попал в 6-д, один из «мигрантских» классов — тот, что в 4-й школе был классом «а». Оправдались ли ожидания? В полном смысле.

В новом классе была новизна по сравнению с прежним, но основное было ничуть не ново.

Были конфликты, и были противостояния, где для меня не находилось победного выхода. Эскалация шла по законам, характерным для возраста. Классе в восьмом как-то раз мне перебили нос.

Ладно, бывает. Зато и «д”-класс когда-то закончился. После восьмого сперва я попал в 9-г. Но и этот „г”-класс тоже постигло расформирование, так что заканчивал школу я уже в классе „б“…

Я, разумеется, забегаю вперёд. Это, во-первых, ради бахвальства своею коллекцией классов — хоть и не весь алфавит, но довольно приличный букет из букв; во-вторых, от изумления сходством кое-каких пройденных мною звеньев. При переходе в шестой и девятый класс повторилось расформирование, словно бы в ритуале воспроизводя некое первособытие.

Переходить в новую школу со старыми приключениями — всякий расскажет, что это, как минимум, несолидно.

Но откуда взять новые, если старые вышли в космос? .

«Космос» — он мир в переводе с греческого. Этой всеобщности содержания «Приключений», вроде, ничем уже и не перешибёшь. Но вот форма… С формой-то можно ещё поиграться, не так ли?

Ну, не буду томить, а расскажу по порядку, что изменилось от прошлой главы у меня как автора всяческих разных космических путешествий и приключений.

В первую очередь то, что путешествия стали вербальными. Я отошёл от рисованной (комиксной) формы, чтобы все силы свои посвятить буквописательству.

С этим отличием смвязано и другое. У меня изменился соавтор. Это теперь не Димка.

Что и понятно. Димка не без труда заставлял себя рисовать, а уж писать-то… Писать ему, вроде, и в школе приходилось достаточно. Также он мог — по неведомой мне причине — несколько раз переписывать «Письма Счастья», циркулирующие по двору (гипернаивная доперестроечная пирамида). Но вот чтобы так взять и собраться писать «Приключения»? Нет уж, увольте. Он не писатель, да и не читатель особенно. Он потому даже многие важные для себя слова воспринимал лишь на слух и не представлял, как они могут писаться — и, например, удивлялся, что «ганслеры» — это гангстеры.

Димкино место занял теперь Мирослав. Я его знаю не с садика — с третьего класса. Где-то с тех пор и длилось моё с ним приятельство, но к «Приключениям» он отношения не имел, разве что как зритель. Сам же он и неуверенно чувствовал себя в рисунке, да и с Димкой, по-моему не водился. Он из другого двора — из высоких панельных домов по другую сторону улицы Урицкого.

Мирослав, как и я, был мальчишкой скорее домашним, чем дворовым. Он был читателем, точно не менее рьяным, чем я. А по энергии, вкладываемой в процесс добывания книг для чтения — превосходил меня многократно. Собственно, мы и сдружились по поводу книгообмена. И говорили-то больше всего о книгах в жанре фантастики. Чем-то другим не интересовались почти совсем.

Кстати, у Мирослава, как и у Димки, тоже был младший брат. Разница в том, что я даже не знал, как его зовут. Видел, бывая в гостях у них, но и только. Более крепкие, значит, границы семейной системы. Гость Мирослава — это не гость и брата. Димкин-то Сёмка был постоянно в кадре, а Мирослав о своём только в повести написал. Там он и дал ему имя, и имя было «Валерка». С ценной такой специальностью борт-инженера.

Но по порядку. Как было и в случае с «Приключениями», первоидея пришла не ко мне. Я поддержал её, но не могу претендовать на первенство. Все предпосылки сложились у Мирослава.

Первая: нечего почитать. В этом тягостном состоянии Мирослав был готов написать, чтоб потом прочитать.

И вторая: цветные фломастеры. Шутка ли: целых двенадцать штук. Идеально подходят под иллюстрации в тексте. Мирослав их заполучил, но использовать в этом качестве предпочитал под моим художественным контролем. Ясно же, кто из нас рисует получше.

Третью из предпосылок я вспомнил последней, но лишь потому, что она первой сложилась. Это начитанность всякой научной фантастикой. Столь интенсивная, что из ушей полезло.

Должен заметить — страна не позволит соврать — что в период как брежневский, так и ранний постбрежневский было проблемой достать фантастическую литературу. СССР, как я слышал, в ту пору была страной, самой читающей в нашем дремучем мире, а из-за этого формировался и дефицит. Разумеется, дефицитными были особые жанры. Не реализм (критический или социалистический) — этого можно было набрать хоть на век вперёд, так как оно издавалось в первую очередь, ясно, из идеологических соображений. Но вот в фантастике предложение явно не успевало за спросом, так как её, полагаю, тогда в основном и читали — а идеологам, воспитателям вкусов советских людей, им-то хотелось, чтобы было иначе.

Мол, будет мало фантастики — будут читать реализм. Эх, мечтатели! Можно сказать, фантасты…

Мы с Мирославом подтвердили на личном опыте: будет мало фантастики — так появится фантастический самиздат.

Рукописный пока что. Копировальная техника под контролем.

В общей тетради с коричневенькой обложкой Мирослав заложил первоосновы нашей истории. То, что тетрадь была общей — намёк на то, что история предполагается долгой. Это вам ек тетрадка на восемнадцать листиков, это весьма благородные девяносто шесть. Что за множество букв можно вписать в такую!

С первых страниц, как разумный повествователь, Мирослав познакомил читателя с основными героями. Главным героем у него был Роман Смоляной — капитан корабля. С ним-то и собирается идентифицироваться сам Мирослав, как объявил он в недвусмысленной прямоте.

Ну и ещё есть пара других героев. Первый пилот Сергей Муров и борт-инженер Валерка. Смоляной, вероятно, ведь он же Роману брат. А, коли брат, и не старший, а младший, то кто его будет спрашивать, хочет ли он идти к нам в борт-инженеры. Тут уж придётся идти: без борт-инженера нельзя.

А с Сергеем, выходит, Мирослав предложил отождествиться мне. Я был не очень доволен предложенным образом.

— Что за фамилия? Как ты такую придумал?

— Ну, как придумалась…

— Видно, что не старался!

Но не вносить же изменения в чистовик! Ладно, годится. Подумаешь, блин, фамилия. Мне вот с фамилией тоже не повезло: с детского сада она у меня отцовская. То есть, такая, какую запомнишь не с первого раза.

Нет, не фамилия красит героя; герой — фамилию. Позже, в словах «как говорил великий Муров» вряд ли кому взбредёт отыскать повод для зубоскальства.

Да и «Роман Смоляной», будем к нему справедливы, так себе имечко. Претенциозно и даже с оттенком самонасмешки. Смоляному бы должно быть жгучим брюнетом, что Мирослава с его жидковатыми светло-русыми, вероятно, манило недостижимостью идеала.

Ладно, по имени, вроде, договорились. Но Мирослав продолжает свою историю. От представления главных героев он переходит к событиям. А происходит… Ну, тоже не слишком приятное.

Перед полётом герои проходят по космодрому, а за каким-то из небольших звездолётов прячется подлый космопират. Этот мерзавец оттуда стреляет и попадает Сергею в голову. Что? Ну, всё верно: там так и написано. Космопират, представляете, не промахнулся.

— Эй, — говорю я, — Слава, тебе не кажется, что у Сергея закончилась роль чересчур по-быстрому?

— Не беспокойся, он выживет, — обещает мне Мирослав.

— Выживет? Может быть, лучше твоему Смоляному снесут башку?

— Нет, — говорит Мирослав, — ты читай внимательней. Там же понятно, что голова на месте. Просто в неё попала такая игла… Но не железная, а гипнотическая, понимаешь? Эта игла берёт человека под свой контроль.

— И зачем это нам?

— Для сюжета. Ну, чтоб интереснее было.

Да уж, спасибо, товарищ. Заинтересовал.

В книжке о наших космических путешествиях я поработал немножечко иллюстратором. Нарисовал в ней картинку. Одну, или максимум две. В цвете, всеми двенадцатью фломастерами Мирослава. Вышло отлично, настолько, что Мирославу порисовать захотелось тоже. Что он и сделал, добавив и собственные иллюстрации. Вышел из этого разнобой художественных стилей. Вышел бы и разнобой почерков в написании текста, но, поразмыслив, мы вовремя поняли в чём будет главный подводный камень перенесения в текст той модели прямого и непосредственного соавторства, что характерна для рисования «Приключений».

Книги-то пишутся медленней всякого комикса! Там ты как что-то придумал, так тут же и нарисовал — и «на потом» ничего не оставил. С текстом не так. Вот ты пишешь, к примеру, повесть. В ней завязка каких-то событий, которые дальше должны развернуться соответственно замыслу… Но приходит соавтор, включается на середине, и меняет всё до абсолютной неузнаваемости. Классно ему: погляди, как он самореализовался! Но от замысленного тобой после набега его остались лишь рожки да ножки. А в результате что выйдет? Конфликты между соавторами.

Почва для них? Уж её-то сколько угодно. Взять хоть бы тот эпизод, где Сергею стреляют в голову, а Роману везёт избежать такого воздействия. Если у каждого свой главный герой для идентификации, то неминуемо кто-нибудь с кем-нибудь что-нибудь не поделит.

Что же тогда остаётся делать соавторам? Распределить эпизоды, подразделив тома. Первый придётся оставить дописывать Мирославу. Ну а второй уже будет в моей единоличной власти.

То-то герою-Роману не поздоровится!

Пусть уж не обижается. Ничего личного, только творчество. Как говорится, искусство требует жертв.

Как оказалось, писать фантастику не посложней, чем её читать. Лишь заведя коричневую тетрадь (цвет обоих томов должен же перекликаться), я с изумлением убедился, что с написанием текстов управляюсь намного быстрей и веселей Мирослава. Как он страдал над несчастным своим первым томом! Мой том второй обогнал его в первый день.

Прежде того, чтобы придумать, о чём история, я уже вывел название «Акоуряне». Я понимал, что героям предстоит перелёт на другую планету. И, коли так, почему бы не на Акоур? Акоуряне и будут её неизвестными обитателями.

Кстати, в те годы я многое даже ошибочно толковал, приводя в поле контекстов космофантастики. Так, я включал телевизор, завидев в программе название «Элибекяне» — и убеждался, что передача ни о какой не о планете Элибек, а (вот внезапно-то!) о династии армянских художников. (Эту ловкую шутку со мною сыграл украинский язык газеты, перевод с какового не всегда однозначен: прочитаешь «Елiбекяни» — и понимай, как хочешь).

Но у меня-то всё будет честно. Я заселю Акоур настоящими инопланетянами. Ни на кого не похожими. Даже сам я не знаю, какими.

Правда, секреты с инопланетянами проясню я не сразу. Глупо бы было поместить кульминацию близко к началу толстенной общей тетради. А потому разрешение главной загадки я предварю относительно более предсказуемым рядом событий. Кто у нас в космосе предсказуемей всех, но при этом и интерес у возможных читателей не погасит? Ясное дело, космические пираты. С них и начнём. Эти парни нарвутся быстро…

А затем я увлёкся пиратскими приключениями. Сильно увлёкся. Настолько, что даже тетрадь — как отметил я с искренним изумлением, уж того и гляди, будет до корки исписанной. Четверть осталась — четвёртая жалкая четверть. И кругом — всё пираты, пираты, пираты… Акоуряне же лишь в названии. Как-то нечестно, некрасиво выходит.

Ладно, раз так… Мне пришлось разделить второй том на две очень неравные части. Часть 1 озаглавил «Космопираты на Акоуре», а часть 2 — «Инопланетяне». И вписал-таки в текст хоть каких-то инопланетян.

Дело сделано. Завершён второй том рукописных космических приключений. Ну а в первом-то как? В первом вышло иначе. Там же хозяйничал Мирослав, и перо его было совсем не настолько бойким.

Помните ли в «Мёртвых душах» Гоголя книгу помещика Манилова, раскрытую на четырнадцатой странице? Этакий памятник всем долгостроям и долгочитам. У Мирослава случился такой же вот долгопис.

Если он и завершил (ну, когда-нибудь позже) свой первый том, то уж мне, как соавтору, о том до сих пор ничего не известно.

Путь страны – 2. По началу восьмидесятых

Важно извлечь все «мозговые иглы», чтоб одолеть фрагментарность повествования. Иглы — проблема не только героя. Автор, мне кажется, тоже имел с ними дело. А отсюда задача: как можно полнее вспомнить. Что означает — осознавать смысловые связи по максимуму. Получается ли? Да, получается. Но не вполне.

Автор по-прежнему тяготеет к тому, чтобы сужать контексты. Рассказал о моменте перехода в другую школу, о недолгой истории написания фантастической повести — и считает, что этого и довольно. Нет, он не прав. Мне, как стране, виднее.

Автор никак не учёл своего восприятия того сложного времени в моей жизни, когда Брежнев ушёл, а на смену пришёл Андропов. А пусть вспомнит, как выглядели декорации в Киеве, плотно расставленные на светлом пути к комунизму.

Вспомнил?

— Ну да…

Декорации — как они выглядят?

— Плюс-минус такие же.

А теперь посмотри повнимательней: светел ли путь?

— Не светел… — удивляется автор. — Почему-то вокруг всё какое-то пасмурное. Брежневский мир — тот как раз вспоминается солнечным, а Андроповский нет. Словно какой-нибудь вечный ноябрь вокруг.

Как ты считаешь, отчего не выходит Солнце?

— Не успело, наверное, — припоминает. — Сколько же было той самой андроповщины? Года два?

Меньше. Царствовал он с ноября 1982-го по февраль 1984-й.

— О, так всё-таки с ноября…

Неужели же всё это время тянулся ноябрь? И почему ты сказал, что ноябрь был вечным?

Автор давай фантазировать:

— Он пришёл в ноябре — после смерти Брежнева. И все-все ожидали, что скоро он не уйдёт, вот и застряли в тревожном позднеосеннем времени.

Может, не все, но автор, видать, застрял.

— Нет, я припомнил и яркое солнце. — Так всё-таки не застрял!.. — Именно в этот период! Солнечный праздничный день накануне 8 марта: помню, как шёл, улыбаясь, из 221-й школы и удивлялся, что праздник, как будто бы, женский, а настроение радостное у меня… Или ещё в январе, и тогда настроение было приподнятое! Был Новый Год, растянувшийся очень надолго. Заледеневшая лестница у 221-й школы, снежные склоны вокруг неё ослепительнейше блестели на солнце!.. Помню чуть позже, наверное, месяце в мае, мы приносили в школу большие лупы и, фокусируя солнечный свет, плавили на переменах и на уроках супервонючие целлулоидные пеналы! Пахло на всю 221-ю школу…

То и другое и третье — не из одного ли эпизода его истории? Есть место действия, проходящее красной нитью.

— Верно, страна, — подтверждает автор. — Солнечный мир не случайно привязан к 221-й школе.

То был период свободы и лёгкости бытия, не заслуженный нами, но щедро использованный. Он был оплачен ценой банки ртути и уничтоженной школы № 4…

Да, так и было. Мигрантам в другую школу было гораздо свободней отлынивать от порядка.

Автор задумался:

— Хм… И в каком, интересно, месяце моя первая школа была закрыта? Этакого в интернете не подсмотреть…

Есть временные привязки. Смерть генсека и Новый Год.

— Верно. Брежнев ушёл в ноябре при живой ещё школе, а в январе мы ходили учиться уже в 221-ю. Помнится, я прихватил и несколько лишних деньков после каникул — и пришёл, как ни в чём не бывало, типа «А я не знал».

Многих миграция предрасполагает к безделью.

— А, не суть, — отмахивается автор. — Факт, отравление школы № 4 парами ртути состоялось в конце ноября или в декабре 1982 года. Был непонятный период, когда мы туда не ходили, а затем Новый Год, каникулы… После того — многосолнечное полугодие. Вроде бы при Андропове, но как-то не ощущалось… Но вот в новый учебный год солнце как бы надолго зашло… Дело, конечно, не в причудах метеорологии, а в моём восприятии. На расслабленного мигранта обрушились жёсткие требования новой школы, верно, усиленные веяниями андроповщины. Потому не казалось уже, что вся жизнь — это праздник весёлых прогульщиков…

С тем, что за жизнь начинается при Андропове, автору всё-таки рассказала мама. Он-то был всяко не в курсе партийных вопросов и веяний — и глядел абсолютно на всё Политбюро ЦК с равномерным неодобрительным равнодушием.

Но Андропов-то, как оказалось, совсем не Брежнев. Он «силовик», долгое время руководил КГБ…

— И, потому, очень скоро начал «закручивать гайки». — Автор ввернул позаимствованную метафору и, спохватившись, попробовал снова вернуться к личному опыту. — Помню, что были облавы в кино на тунеядцев, прогульщиков и нерадивых работников…

Помнит со слов. Но вот ему самому повезло. — не словили. Как-то раз, когда он в самое школьное время вместе с троюродной сестрой совершил путешествие на 69-м автобусе в кинотеатр «Лейпциг» — там крутили французский фильм «Инспектор Разиня» с молодым Депардье в одной из главных ролей.

Автор ёрничает:

— Ладно, страна, не то время уже — не ябедничай. — И ударяется в ненавязчивое самовозвеличивание. — Между прочим, меня этот случай научил осторожности. Я, как услышал, что всех переписывают в кино, тут же достаточно живо представил, что могло бы случиться. Ученику-то, как с гуся вода, но у родных могут быть неприятности… Ну, и после того я уже не подставлялся так явно.

Да, это факт: автор очень старательно оберегал свою маму от любых неприятностей, исходящих из школы. В частности, не позволял её вызвать учителям — а они очень часто в великой досаде хотели её увидеть.

А ведь за спинами учителей в эту пору стоял Андропов!

Я понемногу наладила с автором диалог. Или же это он со мною наладил? Видимо, он: я в диалоге теперь не ведущий субъект, а только экспертный голос.

Сам вспоминает — да это и хорошо. Аппаратуры для извлеченья иголок нет у меня, да и не было. И не бывает.

Он вспоминает — я сразу за ним записываю, так как моя нынче очередь текст писать. Но в «диалоге» писать получается долго. Лучше с опорой на факты, а не на реплики, в старом привычном монологическом повествовании.

Восьмидесятые годы для автора точно приходятся на подростковый возраст. В авторском онтогенезе они — десятые. Так что, с учётом ухода Брежнева в 1982-м, не целиком попадают в какую-либо из советских дворцовых эпох. Что-то при Брежневе, что-то и при Андропове, что-то (немножко совсем) выпало и на Черненко. Если же говорить об эпохах движения автора по различным школам, то 4-я школа совпадает с эпохой Брежнева, 221-я — с раннеандроповским временем, 178-я — с андроповским и черненковским.

Автор, конечно, все школьные годы вспоминает одним куском, если и делит, то не по возрастам, а по школам. Но хоть занырнуть снова в семидесятые не придётся. Следом за ранними школьными воспоминаниями автора из прошлой моей главы надо теперь расположить несколько более поздние. Только и прошлые тоже не забывать. Школьные годы — они вообще познаются в сравнении. Младшие будто цветочки, а средние — сущие сорняки. Лишь непонятно порою, откуда такие засеялись, да и с каких таких пор повыпускали неслабые корневища.

Выше мной было сказано, что погибель 4-й школы автором воспринималась примерно как новость о некогда вымерших динозаврах. Но ни одна, ни вторая из учительниц младшей школы, о которых тогда шла речь, к тем «динозаврам» причислены быть не могут. Слишком они были молоды, слишком живы. Школа при них воспринималась не очень страшной и, вероятно, достойной и дальше существовать.

Всё изменилось в четвёртом классе. В нём отдельный живой учитель уступил своё место нескольким более опытным в выживании учителям-предметником, составляющим слаженный педколлектив, систему.

Стало быть, о «динозаврах» 4-й школы, тех, что составили неповторимый её микроклимат — аж до помянутого ртутного апокалипсиса.

Классной руководительницей с 4-го класса по 5-й была «англичанка» Светлана Александровна Полищук. «Англичанка» в кавычках, ну, потому что она к Англии, как бы, и отношения не имела. Знала английский не так, чтоб совсем уже сносно (это было типичным для множества средних школ). Что-то, конечно, автор вынес с её занятий. Например, поговорку «Better late than never» («Лучше позже, чем никогда»), идеально пригодную для пояснения к опозданиям.

Ну так вот, Александровна… Эта дама, как будто, не была чересчур уж сварливой, но зато она могла вдруг превращаться в плакат из системы наглядной комсомольско-коммунистической агитации, и вот этим-то и настораживала автора-путешественника. Может быть, дело в английском её языке, но она выглядела частенько именно той англичанкой, которая гадит. И не одним только ученикам, но и родителям… Кто её знает, была ли она настоящим агентом-сексотом госбезопасности, но вела себя так, словно была, и давненько. Милое дело узнать у наивных детей что-то предосудительное об их же родителях. Автора как-то спросила:

— Твоя мама случайно не ходит в церковь или в молельный дом?

— Нет. Она что, дурная? — ответил автор. Но ответил, играя наивного простака на допросе. Вкрадчивый тон учительницы предрасполагал к ответной игре в ложную чуть простоватую приоткрытость.

Автор был, кстати, крещён. Тоже деяние типа предосудительное. (Кто посмел покрестить этого будущего пионера?). Он не напрасно в тот раз упражнялся в обмане. Но не рассказывать же этой охотнице за сектантами то, что она, вероятно, желает знать! В общем, я здесь всецело на авторской стороне.

Правда, наверное, автор не до конца помнит, как было дело…

Вкрадчивые вопросы от Александровны появились не просто так. Произошло это на политинформации. Автор был вызван о чём-нибудь рассказать… Вроде, о разном, но не о чём попало. О событиях в мире политики, где страны подразделяются на систему развитого социализма, на систему разлагающегося капитализма и на развивающиеся — тот остаток от двух систем, что разрывается в выборе между второй и первой. О событиях в экономике, где вся страна, богатея, продвигается вдаль семимильной поступью. О событиях в мире культуры, где важно деление на социалистический реализм и на другие, прискорбные, факты искусства буржуазного общества.

Автора вовсе не просили рассказывать об НЛО, о загадочной гибели кораблей и самолётов, что погрязли безвременно в водах Бермудского треугольника, о полтергейсте и о филиппинских хилерах, практикующих операции без ножа. И уж никак не просили показывать фотографии операций. (Их он принёс с разрешения мамы — много такого стекалось в ту пору к ней. Но не из секты какой-нибудь, а из секции. Мама-то автора в эту пору была учёным секретарём Секции изучения аномальных явлений в окружающей среде при Научно-техническом обществе радиоэлектроники и связи имени А. С. Попова. Что, понимаете сами, не фунт изюму).

Автора правда совсем не просили выпендриваться.

А отсюда вопрос: кто же стал первым дразнить гусей: неужели не автор? И другой: как вообще «англичанке» его было понять? В горизонтах её обязательной к применению мировоззренческой сферы всё научное было коммунистическим, всё ненаучное — строго отжившим и религиозным.

Наиболее ненавистной для автора из учительниц школы № 4, несомненно, была математичка Лилия Ивановна. Или «Балда Ивановна», если цитировать её саму. — странная дама, не правда ли: подсказала сама для себя подходящую кличку. Неужели не думала, что такое к ней прилетит назад? В математичке для автора прямо с начала общения неприятным было решительно всё, начиная от старости и обезьяньей внешности (ну не ужасны ли были настолько близко посаженные глаза?), а заканчивая математикой и рисованием. Да, рисованием, ибо его она тоже стала вести (автор тогда у неё на уроках научился смешивать акварельные краски в грязи настолько тошнотворного вида, чтобы не жалко было ей сдать рисунок). И, разумеется, математикой, ведь невозможно же этакой тягомотиной заниматься и вообще, и у неё на уроках.

Возмущала привычка математички время от времени рвать ученические тетради — повод к тому давали неаккуратность и грязь, или неверно проведенные поля.

Автор бы не был собой, если бы не пытался это её возмутительное поведение отрицательно подкреплять. Он иногда вообще не заводил новых тетрадей взамен разорванных. Или — потом уже — их заводил, но всё равно ничего не писал на уроке. Да и домашних заданий тоже не выполнял.

То, что порою писал — механически, в силу привычки — были шапки занятий, то есть число и слова «Классная работа», либо, опять же, число и «Домашняя». Этих «Домашних работ» и «Классных работ» иногда помещалось до шести на страницу, ибо чего между ними не было, так это самой работы. Как-то образчик подобных тетрадей Лилия Ивановна отобрала у автора, чтобы всем показать: завучу, классному руководителю, маме. Маме, однако, так и не не показала: автор не известил, что её вызывают в школу. Занята мама; зачем её отвлекать?

Тучи сгущались (образ усугубления ситуации). Автор свалился как бы в протестный «штопор» — в терминологии лётного пилотажа. Выйти оттуда ему без замены учителя было бы нереально. Слишком огромной была взаимная ненависть. Чересчур интенсивной, доходящей уже до проблем экзистенциальных. Дескать, чем хуже, тем лучше, ведь Боливару двоих всё равно не вынести…

Автор в уме разыгрывал нечто подобное драме Раскольникова со старухой процентщицей — существом исключительно вредным, ибо решительно ни для кого не полезным, кроме себя самой. Можно бы было подумать, что всем повезло, что на виду перед автором не валялись наточенные топоры… ну, если бы к авторским размышлениям отнестись так серьёзно, как сам он полагал в ту пору.

Как бы то ни было, автор космических путешествий свой предельный вопрос мыслил чисто теоретически, то есть без выхода в экспериментальную практику.

Директриса 4-й школы. Как её звали, и автор не помнит, да и страна забыла. Грузная дама, вернее сказать, бабища с вечным презрением к людям на всё лицо. «Украинка» по специальности, да и по жизни заметно монокультурна. Росту огромного и ширины под стать, мускульной силищи также немерено — выбилась «в люди», наверное, из крестьянства. Ученика может так отшвырнуть, что куда тому троллю. Голос противный и громкий с интонациями сварливыми.

Составляла контраст и к былому директору — безобидному дяденьке (автора как-то с одноклассником Павловым вместе привели к нему — в первом классе ещё — за драку, и директор сказал им, что драться нехорошо), и к добряку Василию Ивановичу -«украинцу», что ранее вёл этот язык — со второго класса. К счастью для автора, у него она преподавала недолго. Ибо ему было впору совсем обзавидоваться: ибо дети военных, да хоть тот же Димка, имели особое право: не изучать украинский язык, каковым беззастенчиво пользовались. И могли вообще никогда не встречаться с описанным здесь чудовищем.

Что добавить? Наверное, то, что отравление школы парами ртути произошло, вероятно, в её, директрисину честь.

Географичка Жанна Григорьевна. Истинно колоритная дама, запоминающаяся артистка в неподражаемой индивидуальной эстетике. Так как она перешла вместе с автором из 4-й школы в 221-ю, а оттуда и в 178-ю, он её смог воспринять куда более целостно, чем получилось бы при фрагментарном знакомстве. Жанна Григорьевна — это гроза, но лишь для классов сравнительно более младших. Те громогласные реплики, из которых построен её фирменный стиль игры: «Вы безмозгие!!!», «Маленькое дрянцо!!!» — заставляли бледнеть и теряться самых отважных школьников. И звучали они почему-то всегда свежо, хоть повторялись на сценах различных классов из года в год. Но чем взрослей становились ученики, тем отношение к ним неуловимо менялось в лучшую сторону. Словно кредо Жанны Григорьевны — в каждом дрянце разглядеть человека. Но, разумеется, до стадии человека надо ещё дожить.

Среди тех, кому не довелось, был, например, Юра Сокольников, или просто Сокол — признанный лидер среди хулиганов класса. В 178-й он (но только до той поры, когда стал месяцами прогуливать школу) постоянно сидел на задней парте среднего ряда, а вот соседом его по упомянутой парте (не удивляйтесь) был, между прочим, сам путешественник-автор.

Сокол не сразу пришёл к практике школьной аскезы и недеяния. Путь его был постепенен, но крайней из его станций был (по свидетельству автора) урок Жанны Григорьевны в седьмом классе. Темой задания на дом на этот урок был «Животный мир Африки». Сокол же накануне — независимо от учёбы — зачитался журналом «Наука и жизнь» где была иллюстрированная статья об орангутангах. И, раз такое везение — звёзды сошлись и совпали на обезьяньей теме — он поднял руку, в первый и, как оказалось последний раз на протяжении седьмого класса. Экое чудо! Конечно, раз чудо произошло, Жанна Григорьевна его вызвала отвечать. Он и ответил, но выступал недолго. Первой же фразой поверг в негодование географичку. Фразой, примерно такой: «Орангутаны водятся только на Калимантане и Суматре»…

Но ведь Юра и правда не знал, что это не в Африке! Ведать не ведал, что это какие-то там острова, он-то читал, полагая, что раз в Африке есть обезьяны, стало быть, все обезьяны, наверное, африканские… Что ему Жанна ответила, сообразить нетрудно. Чем затоптала последнюю искру воли к учёбе.

И по контрасту — Елена Феликсовна, учительница русского языка и литературы. Сильно моложе всех прочих предметников. Сдержанна, хоть и строга. Голос негромкий — кричать ей, должно быть, трудно. Уравновешенна, хоть непростой ценой.

Автору вовсе не трудно давался её предмет. Впрочем, конфликты кое-какие были. Почему-то обидчиков, недосягаемых на перемене, он поднимался побить как раз на её уроке. Стало быть, именно он проявлял недостаточное уважение.

(Да, разумеется, как же их не побить? А на всех прочих уроках учительская реакция будет заведомо круче, чем немедленно смажет момент его торжества).

Что у Елены Феликсовны не отнимешь, это её тяготение к справедливости. Были бы все, как она, в покойной 4-й школе — школа бы, верно, и вовсе не пострадала. В пору «мигрантскую», в 221-й, как-то она вступилась за автора перед компанией местных хулиганистых старшеклассников — те футболяли по склону его портфель. Автор, почуяв поддержку, как раз приосанился и сообщил нападавшим, какие они скоты. Легче было быть смелым, находясь под присмотром Елены Феликсовны.

Жаль, что в школу № 178 она на работу не перешла.

Позже она, как откуда-то слышал автор, умерла при родах.

Перед тем, как продолжить галерею учительских образов, распространив её на 178-ю школу, мне как стране важно теперь промежуточно подытожить основные приметы более «старого времени», вроде, оставленные в предыдущей опасной зоне, в области ртутного месторождения.

А зачем?

Да затем, что все эти приметы серьёзно влияли на бытие путешествующих героев. С третьего класса — на действия, а с шестого — и на страдания. Что им пришлось вытворять и переживать, этим героям, куда-то отосланным? Именно то, что их автору вряд ли желалось делать. И что очень хотелось бы лично не пережить.

Ну так что за приметы? Пожалуй, чрезмерная агрессивность. Распространённая равно как в детской среде, так и в учительской. Чувства, мысли и действия, устремлённые не к добру — происхождения, видимо, реактивного.

Далее, феномен учительского садизма — крайний эффект, вероятно, того же самого. Им педагог отвечает на устойчивую ситуацию постоянного нарушения школьных правил. Правила устанавливает администрация, а ситуацию запускают во многом дети. Дети растут и к подростковому возрасту закономерно становятся не вполне управляемыми. Неуправляемость их дисквалифицирует педагога в глазах администрации. Что же, он будет крайним? Держи карман!

Далее что? Эскалационная лестница — в исполнении как индивидуальном (один на один), так и коллективном (стая на стаю), а также и в смешанном (свора на одного).

Также системный эффект усиления патологии. Ведь не один педагог: многие делают общее дело. Сообща, с эффектом обратной связи.

Факт эскалации, возведённой в систему, видимо, и погубил 4-ю школу — с грустной, но явной закономерностью, впрочем, заранее автору недоступной. Но вот мать его, услыхав о событии, не удивилась ничуть, а спокойно сказала:

— Знаешь, такого и следовало ожидать! Странно, скорее, что школа до сих пор достояла.

Вот о собственной школе, 1-й Железнодорожной школе Одессы, так и стоящей неподалёку от Куликова Поля, Инна Сергеевна отзывалась иначе — с чуть восторженным уважением, пронесённым через года. Ртуть её школе, наверное, вовсе не угрожала.

Но почему? Были другие дети, другие учителя?

Ах, ну, должно быть, время другое — сталинское. Но ведь и Сталин умер как раз когда мама у автора-путешественника была в пятом классе. Сталин — у матери, Брежнев — уже у сына. (Что за эффект годовщины в масштабах меня — страны!).

Вновь о постбрежневском времени. Автор назвал его пасмурным, ретроспективно увидел один ноябрь, солнечный свет привязал к одной 221-й школе.

Но почему? Видимо, солнечный свет для него знаменует праздник непослушания. Чем была лучше 221-я школа, чем 4-я свежепогибшая? Новое здание в живописной низине Кучмина Яра? Разве что, этим. Но не отношениями людей.

Те хулиганы из старшего класса, что пинали по длинному склону чужой портфель, доходили до более жёстких форм девиантного поведения. Скажем, макали головой в унитаз одного из своих одноклассников — автор подобного ранее не наблюдал, и, вот уж точно, ни разу бы не захотел познакомиться ближе с такими ребятами.

Ясно, и тем, что «чужая школа, не наша». То есть, ответственности — ну почти никакой. Делай, что хочешь. Те, кто спросит с тебя, тоже нетвёрдо стоят на чужом фундаменте.

Кстати, пунктиром описанный класс хулиганский, седьмой, был в результате хорошенько уделан. Именно тем пятым «в» из 4-й школы, каковой приютили-пригрели в родном для него кабинете. Кто-то из бедных мигрантов стащил оттуда очень крутой бобинный магнитофон. Дескать, заелись вы, Ленин сказал делиться.

Кто это сделал, в классе кто знал, кто догадывался, но круговая порука не выдала своего. Зря Александровна напрягала свои способности, следствие, учинённое ею, быстро зашло в тупик. Ну кого обвинять, если никто не видел?

Праздник непослушания обретал понемногу воровские черты.

Кстати, и автор — ну надо же — в то мигрантское полугодие тоже успел получить аналогичный опыт. Он был взят «на слабо» одноклассником Гуляницким, хулиганистым малым, которому не доверял, и отправился с ним вдвоём на стройку, за карабинами. Для чего карабины? Так просто. Ну, типа, круто.

— Если заловят, — предупреждал Гуляницкий, — скажем, что просто кота искали.

Не нашли карабинов. Но пришлось «поискать кота». Им сказали, что «Нечего тут», и они послушались.

Под подозрительным взглядом строителя, Гуляницкий и автор медлительно шли на выход и старательно звали: «Кис-кис!». Это звучало не очень-то убедительно, потому, не сговариваясь, оба кота позвали по имени. Вышло почти что хором.

— Мурзик! — воскликнул автор.

— Васька! — поддержал Гуляницкий.

Так и узнали, что ищут различных котов.

Переход в школу № 178 стал заодно переходом от усвоенной безответственности к повышенным требованиям. Школа-то правда была самой лучшей в районе, и не вдруг так случилось, она очень старалась такою быть. И внезапно в ней дети из неблагополучной четвёртой! И всё это ещё на фоне расцвета андроповщины!

Что такое расцвет андроповщины, автор мог наблюдать — и не только за течением личных тревог на фоне того прогула, за который ему не попала.

Каждое утро он шёл в школу № 178 по улице Сурикова и наблюдал одну и ту же картину: толпы едва ли не насмерть перепуганных женщин спешат на работу в «Гидроприбор»: на каблуках, но без какого-либо достоинства в осанке. Страшно запыхались, семенят из последних сил, телеса трясутся… Дамам мучительно стыдно так некрасиво бежать, но ничего не попишешь: фигуры их не для бега; все грациозные промчались гораздо раньше.

Что характерно, изо дня в день бежали одни и те же; автор их узнавал, даже мог вычислять по ним примерное время. Жизнь у людей: каждый день этак вот стрессовать, словно газели какие наперегонки с гепардом, словно коровы у водопоя, где водятся крокодилы.

Отчего же вот так, не по-человечески? Основания были. Тех, кто опаздывал к точному сроку, на проходной переписывали. Этим несчастным грозили репрессии: премию снимут, уволят, объявят выговор — ну, не в таком, в каком-то другом порядке. Этот порядок введён был по всей стране; Инне Сергеевне угрожало всё то же самое. Автор надеялся, что вот так она не бежала, благо от дома к работе рукой подать.

Кстати, и к автору — выдвигались же аналогичные требования. В школу войти не позже, чем в восемь-пятнадцать, чтобы успеть на зарядку. Кто не успеет — тот отдаёт дневник, чтобы вписали туда гневную-гневную запись об опоздании! Если же нет дневника… Хм, если нет дневника, система давала сбой. Автор, поэтому, часто дневник не забирал обратно — чтобы создать проблему кому-то другому. Он, если честно, в тех дневниках не испытывал недостатка: полоумная тётя Ляля слала их из Одессы посылками. Ляля много чего высылала зачем-то в Киев: кучу ненужных отрезков ткани, много одежды невыясненно кому, сумки, игрушки для младшего возраста, почему бы и не дневники? В той, что прислала она в пятом классе, дневников было ровно двенадцать штук. И потом досылала, боясь, что уже закончились. Верно, думала, в Киеве дневники в дефиците.

То-то племянник искал и находил им применение поостроумней. Непотопляемый в вечном упрямстве своём ученик.

Он говорит об «упорстве»… Упорство в душевной лени! Автор старался тогда, да старается и сейчас, не выполнять ничего, в чём не видит смысла.

Часто меня как страну просто зло берёт.

Автор халявщик. Я всё за него должна буду описывать? Всех этих школьных дам из 4-й школы мог бы ввести и сам. Но приходится мне. Он считает, они «не в тему».

Как же не в тему? Ведь это же именно то, что в пределах общего жанра литературы путешествий более трудолюбивый автор непременно подвёл бы под рубрику «нравы туземцев».

Глупо без «нравов туземцев» упоминать события. Просто сказать, что по школе рассыпали ртуть, это как сообщить мимоходом, что Кука уже доели.

Об учителях школы № 178, чувствую, тоже придётся поведать мне.

К учителям же 178-й. C Жанной Григорьевной я уже вас познакомила выше. Также из старой 4-й школы перешла и физичка, Алла Петровна. Страшной она не была, но имела странности. Страстно доказывала, что и физики — тоже лирики. Не вполне контролировала эмоциональную сферу, что бывало использовано против неё же учениками. Несколько раз ей срывали уроки несложным приёмом: тихо постукивали по партам булавкой, вставленной в карандаш — звук получался такой, будто что-то карает.

— Слышите? — вдруг восклицала Алла Петровна на середине лекции.

Долго «не слышал» никто. После кто-то предполагал, что протекают батареи и трубы системы отопления.

Начинался осмотр. Место утечки не выявлялось. Без изменений потом повторялось вновь.

Странности были у многих учителей. Как загорались глаза у исторички (дамы, однажды с концами увезенной в Павловку) при рассказе о том, куда были отправлены многие деятели и пациенты Французской буржуазной революции:

— На гильотину! — звучало почти приказом.

Всех провожала она на гильотину отдельной строчкой. И Людовика, и Дантона с Сен-Жюстом, и самого Гильотена.

Колоритный физрук Ефим Осипович Боренбойм на всю школу прославился неподражаемыми интонациями. Автору часто приходилось его цитировать — но, разумеется, не на письме, а вслух. Слово «Быстрэййе!» было главной визитной карточкой, а ещё было два некоротких слова, постоянно звучавших в едином устойчивом словосочетании. Я имею в виду «Комплексутреннейгимнастикизакончен — Досвиданияребятадоновыхвстрэч», исполнявшиеся в записи по школьному радио, завершая период, отведенный на зарядку перед первым уроком.

Автор имел с физруком кой-какие трения — лишь потому, что не любил физкультуру. Время от времени забывал дома форму, но то такое… В общем-то, страшного в этом общении не было ничего. Громогласность — ну да, была.

В этой школе в то время было страшнее, возможно, учителям. Вот ведь зверьё к ним попало из неблагополучной 4-й! Историчку Галину Георгиевну — это другую уже, не ту, что про гильотину, расстреляли авиационными резинками. Дама, конечно, была неправа: она первая начала беспределить. Забирала у учеников не какие-то там плевательницы, а обычные ручки — собственно, к ним и цеплялись резинки перед стрельбой.

Украинка Галина Ивановна (Баба Галя) представляла собой по-военному жёсткий тип педагога. Дифференцированное национальное сознание и самосознание позволяло ей с поразительной точностью различать, кто в классе украинец, а кто русский, кто еврей, кто поляк. Ученики часто и сами о том не догадывались, но ведь ей-то виднее. Называла кого-то «паном Тарнавським» и «паном Ляховським», а вот Логвинского паном не называла, но зато предлагала ему одному роль еврея при чтении в лицах пьесы Карпенко-Карого.

Классным руководителем на ближайших три года стала Светлана Григорьевна Лапшина. Но была она очень неклассным руководителем. Молодая, как раз после пединститута, но заранее вредная. Выдавала так много истеричных реакций, что ученикам оставалось только пальцем покрутить у виска. «Во Лапша …ватая!». В крайней сварливости явно сквозила слабость. Манипуляции не спасали авторитет. Специальность её — русский язык и литература — были для автора интересны и без неё — хорошо, что он стал отделять преподавателей от предметов. С рисованием это когда-то не получилось, но автор-то повзрослел.

В целом нетрудно заметить, что настоящих чудовищ в педколлективе не было. Были учителя с жёстким и сильным характером, но они и себя, а не только класс, надёжно держали в рамках. Те же, что брали на себя неоправданно много, были, как правило, слабыми — собственно, по причине тревоги и слабости они так себя и вели.

Главная трудность и «каторжность» пребывания автора в новой школе задавалась администрацией, то есть глыбой-директором Лидией Константиновной Поликшей — суперсилдьной и супертребовательной. Именно ей школа № 178 была обязана теми успехами, что и снискали ей звание лучшей в районе, а то и в городе.

Ореол лучшей школы не развеется и потом, по прошествии десятилетий, когда будет она называться «гимназией № 178». Автор детей своих поведёт тоже в неё учиться. Больше того, именно ей суждено будет стать самой последней русской гимназией города Киева. Строгость запрета на русский язык, долгое время вариативная в интерпретации, станет тотальной и абсолютной только с началом освободительной СВО.

Да… Но то будет потом, сильно после времён Андропова.

Что же теперь в заключении скажет страна?

(Ну, в заключении о текущем этапе разбираемого путешествия).

Мне как стране важно понять предпосылки.

Можно грешить на андроповские времена, насмерть сломавшее время предсмертное, брежневское, отмечая, что не случайно как раз тогда в путешествии у героя мало-помалу живой океан сменился на мёртвый космос. Что таким оставался потом — при обращении автора к рукописной литературе. И, соответственно, при переходе в другую школу — Кошмар! Кошмар! — совершилось ужасное.

Гиперудачливые герои, что избегали когда-то серьёзных травм, вдруг превратились в многократно травмированных.

Далее, были туристами, стали агентами на супермиссии,

Далее, были живыми без вариантов, с хорошей памятью, сделались вновь оживляемыми телами с памятью той, которую кто-то заложит. Были как люди, стали аналоги зомби.

Кто виноват: Андропов?

Отчасти. Отчасти — нет.

Может быть, автор, войдя в подростковый возраст, начал воспринимать жизненный путь человека несколько более реалистично, чем ранее.

Путь героя – 3. По иным измерениям – эпизод 1

Страшные штуки те мозговые иглы. То ты всё помнишь, а то ничего не помнишь, то это ты, а то уже вовсе не ты. Вот и Сергею Мурову не посчастливилось: как воротился тогда с Акоура, так и забыл он себя, а припомнил кого-то нового.

Может быть, он милицейский инспектор по фамилии Грищенко? Вряд ли, конечно, но точно откуда знать? Этот инспектор — он в космосе не побывал вообще ни разу. Он из больших городов был только в Виннице и в Одессе. В Винницкой области он народился на свет, а в Одессе устроился вот участковым инспектором.

Ну и ходил себе по своему же участку. По Большой Арнаутской спокойно себе ходил. А Арнаутские — что Большая, что Малая — это, короче, такие улицы. Все одесситы их знают; узнал вот и Грищенко тоже. Правда, не слышал, поди, что арнауты — албанцы, ну а албанцы — это такой народ. Он был инспектором, не во всём компетентным.

А по Большой Арнаутской он в этот день не просто гулял. Он в этот день находился при исполнении. Просто к нему поступил кой-какой сигнал, вот он и шёл, чтобы сигнал проверить.

Что-то случилось на углу Большой Арнаутской и Ришельевской. Он не особенно понял по рации, что там такое. Связь была скверная, рация больше хрипела, чем передавала голос. Было понятно одно: что надо пойти туда самому и во всём разобраться, после чего доложить о результате начальству. Надо, так надо, решил он, пойдёт, разберётся, потом доложит. Сколько там топать да той Ришельевской — рукой подать! Заодно догадается, что от него ожидалось: опыт показывает, что на месте всегда видней. Грищенко был тугодумом, зато исполнительным. И пунктуальным; ради того, чтобы любое дело закончить в срок, он частенько его начинал, не прояснив детали, а хорошенько соображал где-то уже по ходу.

Но на сей раз по ходу что-то не очень-то соображалось. Речь не о том, что он слишком быстро дошёл до места и не успел ничего обдумать. Наоборот, он добраться до места почему-то никак не мог. До угла Ришельевской была, вроде, такая малость — четверть часа от силы… Но почему-то нужный квартал ему не попадался, а ведь прошло уже больше часа.

— Хм… Ришельевская — это же следующая после Пушкинской! — твёрдо сказал себе Грищенко. При решении сложных задач он всегда предпочитал думать вслух.

Сложность задачи состояла, наверное, в том, что улицу Пушкинскую он уже миновал как минимум раза три, а Ришельевскую не наблюдал ни разу.

— Я перепутал! — тогда догадался Грищенко. — И потому сориентировался неверно. Ришельевская — это не после Пушкинской, а после Екатерининской.

Верными были, однако, оба из вариантов. Дело зависело от того, с какой стороны идти. Если с той стороны Старопортофранковской, за которой море, то должна быть сначала Пушкинская, а потом Ришельевская, а уж Екатерининская потом. Если же с той стороны Старопортофранковской, за которой уже Молдаванка, то справедливым получится обратный порядок.

Так откуда инспектор Грищенко отправлялся? Вроде бы с той стороны, где море, но в последнем он был малость уже не уверен.

Заблудиться — и это не где-нибудь на Молдаванке, а на середине Большой Арнаутской, то есть, в той части Одессы, где все улицы под прямыми углами? Больше того, на вверенном, то есть почти как родном для инспектора Приморском участке?..

— Нет. Ну, ещё раз… Вот Пушкинская. Значит, за нею… Екатерининская? — Не доверяя себе, инспектор читал таблички. — А, ну тогда уж за нею-то… Как, Александровская? Что, серьёзно? Ну вот теперь-то… На сей раз Преображенская. Точно, она: рядом Успенский собор. Там, впереди, по идее, никакой Ришельевской нет. Там лишь Мещанская и переулок от Треугольной площади. Это же направление на Молдаванку. Или проверить? — И Грищенко вновь выходил на кольцевую по жизни своей Старопортофранковскую. Но почему-то за ней вовсе и не было Молдаванки, так как Большая Арнаутская продолжалась. — О, вот Канатная. Значит, за нею… Ну, здравствуй, Пушкинская. А вот теперь-таки будет… Екатерининская! Ёлки-палки… Да что же такое, опять всё по новой!

Вот ещё что: первое время Гищенко был здесь не одинок. Рядом ходило прилично прохожих, едва ли не толпы. Многие с недовольными лицами — тоже, видать, не нашли Ришельевской. Многие с ошарашенными и перепуганными. Кое-кто порывался у инспектора что-то спросить, но ведь Грищенко сам не понимал происходящего. И поэтому он глядел настолько тяжёлым взглядом, что у людей слова замирали в горле, так и не спрошенные.

«Перестаньте сказать!», — как говорят киевляне, когда хочется им прикинуться одесситами.

А потом эти толпы куда-то пропали. Раз — и не стало. Будто куда-то зашли.

— Может, и мне посчастливится? — думал инспектор вслух.

Нет. В этот день он был как раз несчастлив.

Кстати, и в рации сели все батарейки. Даже с начальством не свяжешься, чтоб доказать, что ты не в запое, что ты абсолютно трезв.

Грищенко очень устал и проголодался. Но продолжал упрямо идти по улице. Иногда разворачивался, шёл обратно. Тольку не прибавлялось. Ведь улица закольцована!

— Где начало того конца, которым заканчивается начало?

(Надо же, Грищенко наш, оказывается, философ. Сам догадался. Какой там Козьма Прутков?).

Ну ничего себе герой-путешественник! Но ведь в кое-какое путешествие он попал. К вечеру, правда, забыл уже о Ришельевской. Как бы ему ну хотя бы с Большой Арнаутской уйти?

Просто если отсюда ему не уйти, то никак не прийти в милицейское управление. Не изложить в докладной записке все обстоятельства поисковых его операций, что повлекли его вынужденное непришествие по сигналу.

Повезло ещё, к вечеру на Большой Арнаутской позакрывались все рюмочные. Так бы он точно куда-то зашёл и ушёл в запой. А потом докажи начальству, что выпивать ты не первый начал, что из вверенного тебе участка прямо на трезвую голову нафиг пропала улица!..

А потом оказалось, что рюмочные позакрывались не все. Те, что подпольные, на ночь как раз не закрылись. Там, правда, вовсе не ждали инспектора прямо в ночное время, но поди разгляди в темноте милицейскую форму.

Тут бы ему их, мерзавцев, и поприщучить!

Но настроения не было для прищучивания. Да и задача сегодня стояла совсем другая. В общем, своё появление в рюмочной Грищенко вынужденно посвятил не репрессиям, а расспросам.

Нет, ну в начале он строго сказал:

— Ага, нарушаем?! — Чтобы за стойкой прониклись виной.

— Никогда не нарушим, начальник! — пообещал весельчак нарушитель-бармен. И замахал татуированными руками. Якорь мелькнул, памятник Дюку и имя «Петя».

— Что не нарушите?

— Это уж наш секрет.

— А расскажи-ка мне вот о каком секрете, — молвил Грищенко вкрадчиво. — Где Ришельевская улица? Кто её свистнул, не ты ли, Петя?

Петя в ответ:

— Что ты, начальник? Я не при делах. А с Ришельевской такое порой бывает.

— И отчего же бывает?

— На ней же стоит институт. Этих, короче, иных измерений. Там, во дворе углового, короче, дома.

— Угол Большой Арнаутской и Ришельевской?

— Именно там. Да ты сам же всё знаешь, начальник! — провокатор надеялся, что инспектор отцепится, подтвердив свою осведомлённость. Но ведь не на того же напал!

— А скажи-ка мне, Петя, что я, по-твоему, должен знать? — проговорил с напряжением Грищенко. — Как институт замешан во всё это дело?

— Так и замешан. У них там всегда утечки.

— Вредных веществ?

— Хуже! Вредных пространств. Чуть зазеваются, а у них уже там искривление. Люди потом не могут домой попасть.

— Что, никогда?

— Ой, не боись, начальник! Все те разы всё когда-то таки кончалось, так и в этот ещё закончится. Но, как обычно, нескоро. Так что будем пить? Пятизвёздочный?

— Ну, раз нескоро… — Инспектор уже задумался.

Бармен прикинул:

— На носу выходные. Так что денька на три.

— Ну, наливай! — решился тогда инспектор. Он, как-никак, получается вовсе не при исполнении, а с понедельника, если починят Ришельевскую улицу, будет уже как огурчик. Не сильно замаринованный.

Бармен плеснул, а Грищенко накатил.

— Что, по второй?

— Разговорчики! — хмыкнул Грищенко. И махнул по второй. Без разговоров, нафиг. Так и кирял — сосредоточенно, молча. Просто на службе привык, чтоб путешествия были такие вот молчаливые… Враг-то подслушивает, а язык твой его сообщник… И подстрекатель — ну да, иногда подстрекатель…

Кстати, не думайте, будто бы Грищенко главный герой — это бы вышла шутка только заради смеха.

Что до героя, то он никогда не служил в милиции. Он работал зато в упомянутом заведении. В упомянутом Петей, но малость неточно названном. Если точней, то в Одесском научно-исследовательском институте иных измерений. Сокращённо — ОНИИИИ. Хоть и не слишком удобная в произнесении аббревиатура, но ведь зато институт очень сильно хороший. Он завсегда на переднем крае науки.

Звали героя Аристарх Городецкий. Имя его говорит о претензии на избранничество, а фамилия точно такая, как у архитектора, что как-то раз в городе Киеве выстроил Дом с химерами. Кто его этак назвал, и откуда пришла фамилия, он, если честно, не помнит. Видать, амнезия. Но он не слышал ни о каких гипнотических или постгипнотических иглах, коими можно, якобы, полностью поменять умонастроение человека. Все амнезии, происходящие с ним и с его коллегами, Аристарх истолковывал как варианты побочных эффектов, возникающих при искривлениях физического и психического времени и пространства.

Кстати, коллег его звали Дмитрий Левицкий (просто Левицкий, не думайте, что Нечуй) и Святослав Разумовский. Возможно, вы с ними знакомы, но, понимаете ли, никак не могу ручаться. Так ведь причина всё та же: провалы в памяти. Знаете, как далеко можно в неё провалиться? Сам Аристарх — он свидетель, что далеко.

Вот как провалишься… После порой не уверен, что точно уже вернулся. Кстати, когда не уверен, не всё потеряно. Вот когда ты уверен, что снова на твёрдой почве, так высока вероятность, что на деле ты всё ещё странствуешь.

Да, и четвёртый коллега — Андрей Рукавицын. Он лаборант, он всё время паяет контакты. Это работа весьма монотонная; не удивительно, что занимаясь ею, лаборант пребывает в состоянии отрешённой задумчивости. А каков результат отрешённой задумчивости, если при этом паяешь какие-нибудь контакты? Тот результат, что паяешь не так, как сказано. После глядишь, а пространство искривлено.

И Ришельевская перестаёт пересекаться с Большой Арнаутской. Больше того, обе улицы сворачиваются в кольцо. И Аристарху приходится спорить со Святославом, что за кольцо: обычное, или Мёбиуса.

Лучше, конечно, если кольцо обычное. Из кольца Мёбиуса можно и не вернуться. Но и второй вариант имеет свой жирный плюс: он интереснее.

— Слушайте-ка, это случилось опять! — проговорил Левицкий. — Из окна не видать Большой Арнаутской.

— Что, искривленье? — поморщился Святослав. — Надо опять выключать генератор иных измерений! — Но даже не дёрнулся, чтобы выключить самому.

Ждал, как обычно, что кто-то другой примет ответственность.

Дмитрий привстал нерешительно с подоконника, слабо наметив движение в направлении к генератору.

— Да погоди выключать! — воспротивился Аристарх. — Эксперимент ещё не закончен.

— Это ты зря так решил, — с облегчением вымолвил Разумовский.

— Зря или нет, а последействие у генератора, так или этак, продлится уже до вечера. Завершение эксперимента добавит лишь пару деньков от силы…

— Не оставлять же искривление на выходные! Ведь сюда невозможно пройти…

— Ну и неправда, — возразил Городецкий. — Пройти-то как раз возможно. Есть непрямые пути, они все свободны. Если кому-то надо на Ришельевскую, можно свернуть с Большой Арнаутской на Пушкинскую, ровно квартал прошагать до Малой Арнаутской, дальше новый квартальчик уже по этой последней — и привет, Ришельевская, долго тебя не видел!

— Сложно-то как! — покачал головой Левицкий. — Как же сообразят все эти вот люди вон там на улицах?

— Там одесситы. Они сориентируются, — твёрдо сказал Аристарх.

Ведь не поспоришь?

— Верно, они завсегда. Ну а гости города?

— Гости города спросят. Разве им кто не покажет, как им пройти?

— Это-то верно, народ у нас гостеприимный, но… — Но аргументы у Дмитрия не отыскались.

Ну а раз так, Аристарх даст ему свои:

— Нет, если что, можно повесить внизу объявления. Мол, всем в обход в связи со строительными работами.

— Нет, не годится, — вздохнул Аристарх. — Все догадаются сразу, что наша лажа. Будет нам втык от городских властей, так ещё и строители скажут: зачем вы на нас наябедничали?

— Что же нам, просто затаиться и не отсвечивать? Этак дождёмся, что скоро приедет милиция.

— Если доедет, — сказал Городецкий. — Если найдёт.

Но никто не догадывался, в чём было дело на самом деле. Зря не поверили Рукавицыну, а ведь он говорил:

— Это не я, ей-Богу! В прошлый раз — был виноват, а теперь — не я!

Знали бы многомудрые сотрудники лаборатории, что по Большой Арнаутской идёт у институту инспектор Грищщенко… А уж если бы знали, зачем он сюда идёт…

Строго сказать, сам участковый инспектор затруднялся с ответом на этот вопрос «зачем?». Но ведь нам-то виднее. А ну-ка, вдруг кто догадается?

В общем, так. Дворник дома № 57 по Большой Арнаутской (по Ришельевской же, соответственно, № 62) — жёлтенького, двухэтажного, также известного всей Одессе как дом Зонштейна — сигнализировал в милицейское управление, что у подворотни крутятся некие подозрительные субъекты. Он их прогнал, но они, подлецы, вернулись. И присматривались почему-то к зданию НИИ иных измерений, что расположено как раз во дворе. Верно, решили, что в том институте было чем поживиться. Либо, что тоже возможно, как думал дворник, это они специально так пялились на институтское здание, а на деле хотели чего-нибудь стибрить в доме Зонштейна.

Впрочем, и дворник, конечно, тоже не знал всего. Он-то звонил в милицейское управление и просил, чтобы направили участкового прояснить ситуацию. А звонить ему надо было по немножко другому адресу — в госбезопасность. Ибо лица, крутившиеся в подворотне были шпионами. Просто хотели сойти за квартирных воров. Звали шпионов Коновалов и Шкандыбаев, но фамилии эти были, конечно, не настоящими. Под своими-то им фигурировать вовсе незачем.

Как бы то ни было, вышеозначенные злоумышленники, хитро дождавшись момента, как дворник побежит позвонить, ловко проникли во двор углового дома, после чего с чёрного хода зашли в институт, юркнули в щитовую, перекусили кусачками сигнализацию — чтоб не работала, когда на ночь её соберутся включить — и затаились в подсобке при мастерских до позднего вечера.

Вот ведь какие нехорошие люди! Ну настоящие диверсанты.

То-то потом оказалось, что провод, который они перекусили, относился не к сигнализации, а, представьте себе, к одному из важнейших контуров самого генератора иных измерений.

Что было далее? Грищенко ночь напролёт квасил в подпольной рюмочной. Пара шпионов и диверсантов ждала в подсобке, пока всё в институте, наконец, успокоится, все разойдутся себе по домам, и они без помех стянут секретнейший генератор. А институт, соответственно, не успокаивался. Лаборатория Разумовского производила опыт. Ночь напролёт, так как что-то пошло не так.

Думали, только немножко не так, ну, потому что Рукавицын неверно припаял микросхему. А оказалось-то, очень сильно не так. Ну вообще не так.

Мало того, что эксперимент выплеснулся за пределы лаборатории и института на Ришельевскую улицу, он содержал дополнительные неопределённости в качестве и количестве иных измерений, контролируемых контуром многомерного мониторинга. В этих условиях остановить генератор было никак невозможно под угрозой большого взрыва. Может быть, даже Большого Взрыва: кто их, иные измерения, знает настолько, чтобы заранее предугадать, как они могут взорваться.

Святослав возмущался:

— Вот удружил Рукавицин! Сколько он плат перепортил? Похоже на то, что все!

А Рукавицын опять:

— Это не я, ей-Богу!

Сколько он раз уже говорил такое!

Но повезло ему: старшим учёным пришлось поверить. Правда, одновременно и не повезло.

Ну, потому что два диверсанта в подсобке наконец-то допёрли, что ночь уже на исходе, скоро, того и гляди, наступит рассвет — и любая собака в Одессе тогда заметит, как потащат они генератор по Ришельевской к вокзалу.

— Ладно, — решил Коновалов, — прибор прибираем к рукам или сейчас, или уже никогда. Глупых учёных придётся слегка ликвидировать.

Но едва они высунулись из подсобки, как зазвучала сирена.

Коновалов спросил:

— Ты его точно перекусил, провод сигнализации?

Шкандыбаев ответил:

— Да точно. Там так было и написано: контур, короче, мониторинга за генератором.

— Но если точно, то что в моём ухе тогда звенит?

— Кто его знает. Видать, с генератором что-то случилось…

Верно, случилось. Но знать бы им, из-за кого!..

Под оглушительное завывание два диверсанта вломились в лабораторию. Сразу же стали стрелять; ранили Рукавицина. (Вот потому-то и сказано: парню не повезло).

Разумовский с Левицким укрылись от пуль за генератором, а Городецкий ещё ухитрился на малом пульте сгенерировать перед собой новое измерение — чтобы туда, а не в него самого попадали пули.

Видя, что он как бы ничем не прикрыт, Шкандыбаев и Коновалов давай по нему стрелять, но моментально сообразили: что-то нечисто.

— Этот учёный не настоящий — просто объёмное изображение! — закричал Коновалов. Вот как он понял происходящее. Ну, хоть так.

Оба теперь поменяли тактику.

— Эй! — закричали. — За генератором!.. Ну-ка быстрей отключай питание!

Ясно, зачем. Ведь включённым они этот шкаф не понесут.

— Ни за что! — возразил Разумовский. — Я советский завлаб. И тебе, буржуазная гадина, не отдам никакого засекреченного генератора!

— Ах, ты так? — зарычал Шкандыбаев. — Ну, держись! — И давай по нему стрелять прямо сквозь генератор.

Коновалов его останавливал:

— Что ты делаешь, идиот?

Но ничего не поделаешь, на Шкандыбаева находило.

В этот раз нашло так, что стало ему всё равно на любые там генераторы. Типа, не доставайся же ты никому, раз такая лажа.

Ну а в итоге случился казус Большого Взрыва. Вроде, никто его не хотел — а бабах, и всё.

С этого мига, кстати сказать, и началось путешествие.

Путь героя – 3. По иным измерениям – эпизод 2

— Знатно бабахнуло, — проговорил Городецкий. — Наш генератор смотри как разворотило…

— И не только его же, — откликнулся и Левицкий. — Всех бандюганов в лепёшку, а мы спаслись. — Там, в коридорчике, откуда те типы стреляли по генератору, рухнули стены и образовался такой завал, что мама же дорогая!

— Точно спаслись, или мы на том свете? — поставил вопрос Разумовский. Официальный заведующий лабораторией, доктор физ-мат наук ставил частенько вопросы проблемного плана. В целях активизации саморазвития участников коллектива.

— В некоем роде, — сказал Аристарх, — определённо, на том.

Да уж, как только бабахнет что-нибудь вроде Большого Взрыва, тут привет, тут уж давай начинай-ка главу особую.

Ну, если в лица всмотреться, то путешествие прежнее, просто уже настоящее и не там. Что-то, наверное, взрыв наповал уничтожил.

— Ой, я стесняюсь спросить, что там с нашей Одессой?.. — пробормотал Левицкий.

— Наша Одесса, — заверил завлаб, — и не такое выдержит. Вот институт наш… Короче, я не уверен. Не удивлюсь, если ныне Одесса на месте, а института больше такого нет.

— Где же на месте? — Левицкий пытался взглянуть в окно, но ни окна, ни вида за ним словно бы не существовало. Там была дверь, но непонятно куда и наглухо запертая. То же, на чём он ещё недавно любил сидеть, было теперь чем угодно, но не подоконником. Некоей полупрозрачной полевой структурой.

То, что окна больше не было, восполнялось отчасти резко возросшей прозрачностью лабораторных стен. Правда, за стенами они наблюдали совсем не Одессу. Там разбегались галактики: очень красиво было.

— Мы не на месте! — твёрдо сказал Городецкий. — И, находясь не на месте, точно не можем судить, на месте ли всё остальное.

— Золотые слова, — проговорил Разумовский. — Как было сказано, не судите, да не судимы будете.

— Будем судимы, если когда-то вернёмся, — предположил Аристарх.

— Это ж не повод не возвращаться, правда?

— Повод не возвращаться, — напомнил Дмитрий, — это наш генератор. Как бы нам его починить, этот повод, а?

— Повод — всего только повод, — сказал Святослав. — Не исключаю, что есть посерьёзней причина. Та, что отсюда и вовсе не возвращаются. — Снова завлаб развивал гипотезу «того света».

Аристарх поддержал:

— Не возвращаются вообще ниоткуда, так как, согласно Гераклиту Эфесскому, дважды не сунешься в ту же самую реку. Правда, там речь шла лишь о потоке времени, а не пространства. А наш генератор сейчас производит как раз его.

— Реки текут по пространству, — сказал Разумовский.

— Многие — между пространствами, — возразил Городецкий. — Вспомни про Стикс, Ахерон. Вспомни про Лету.

— Вспомнил, — сказал Святослав, — кажется, в Лету-то мы и канули. — Очень хотелось ему размышлять о таком, чтобы всё было беспросветным.

Эх, Разумовский, к добру ли ведёт твой разум?

В этот момент в уголке за поваленным шкафом с микросхемами и транзисторами раздался стон.

Там Рукавицын! И он, между прочим, ранен, а о нём и забыли. Даже если они оказались уже на том свете, но оказать-то первую помощь необходимо! Ведь у парня и насквозь пробито плечо, и основательная кровопотеря, судя по красной луже.

Что ж, лаборанта вытащили из-под шкафа. Рядом на стенке — прозрачной, с разбегом галактик — отыскали аптечку (та, казалось, шурупами ввинчена прямо в вакуум). Из аптечки достали бинт и перекись водорода.

Рану промыли и забинтовали — повезло ещё, пуля прошла навылет.

Так спасали его от последствий дурной стрельбы, а галактики между тем разбегались всё дальше.

Вид галактик — он так завораживал…

…что не заметили даже, как дверь открылась. В смысле, не та из дверей, что вела в коридорчик, где был завал и похоронено два шпиона. Дверь другая, а именно та, что появилась невесть каким образом на месте окна.

Но не суть. Когда дверь отворилась, в проёме стояли трое.

Что сказать о троих? Определённо, это таки были люди.

Но Городецкий, Левицкий и Разумовский, ничуть меж собой не сговариваясь, немедленно поняли, что люди эти из будущего.

Только в будущем будут такие ткани, как у них на костюмах. И немножечко — самую малость — но вытянутые черепа.

Потому, когда люди сказали:

— Привет, мы из будущего! — К их заявлению отнеслись с полным доверием.

Хоть, могли, поразмыслив, прийти и к другим вариантам. Вдруг не из будущего по времени, а из другого пространства?

— Мы и оттуда тоже, — закивали немедленно люди, стоило Городецкому и о таком подумать. — Время с пространством, вы правы, у нас вообще другое. Мы живём у себя в совершенно других временных и пространственных измерениях.

— Я так и думал! — вскричал Разумовский. — Вы, конечно, пришли, чтобы с нами установить контакт? Ну, я имею в виду, с человечеством нашего времени и пространства.

— Ой, вот только не это! — замахали руками люди. — Нам не надобно никаких официальных контактов. Мы бы хотели — так просто, без человечества, частным образом, только с вами…

— Жалко, — сказал Святослав. — Мне, как завлабу Одесского НИИ иных измерений, немножко обидно. Наш контакт, установленный с вами, был бы по достоинству оценен партией и правительством. — Вид у него был такой — впору посочувствовать.

Вот Городецкий — другое дело: он беспартийный. И потому, между прочим, не доктор и не завлаб.

— Ладно, — сказал он, — раз мы всё равно на «том свете», официальных контактов наладить и не получится. Так как здесь нет представительства КПСС.

— Я представитель! — нахмурился Разумовский.

Люди промолвили хором:

— Но ведь здесь не присутствует полноценная партячейка. Кворума нет, чтобы принять решение о контакте.

Ну ничего себе тонкости! Всё они знают в будущем…

— Вы телепаты? — спросил Городецкий.

— Ну да, — закивали люди. — А ещё мы питаемся концентрированной энергией солнечного света.

Круто, ага? А в остальном они люди как люди.

Люди представились. Без имён и контакт не в контакт.

Самого старшего звали Егор Временнов-Пространственцев. Именно «Временнов», а не «Временев», для него это было важно. Чем же важно? Егор пояснил:

— Я полагаю, что нет никакого «времени». Вот конечный континуум «пространства-и-времени» точно есть. Неприлично, не правда ли, было бы мне называться именем того, чего нет.

Что ж, неприлично, так и не надо. Хочет, чтоб не было времени — пусть себе, да? Людям из прошлого вряд ли есть смысл в это вмешиваться.

Среднего звали Степан Динозаврятиновкинцевский. Да, вот такая фамилия, час от часу не полегче.

— Если хотите, зовите меня Динозавр, — предложил Степан. — Но откликаюсь я только на полное имя. Просто за ним очень долгая родовая история…

Собственно, все, кого помнил Степан в роду, занимались единственно хронопутешествиями. (Это куда? Это, короче, во времени). Вот как-то раз его давний-предавний предок вёл хронокрейсер (машину времени) в ещё более давние времена. Но в те года хронокрейсера были несовершенны, часто терпели крушения. Не повезло и ему. Крейсер застрял в юрском периоде мезозоя. Именно в нём — и ни туда, ни сюда.

Долго-предолго экипаж хронокрейсера ожидал своевременной помощи. Но не дождался. Съестные припасы иссякли. В общем, пришлось им питаться динозаврятиной. Тот, кто её заготавливал, стал называться Динозаврятинов, так как былую фамилию почему-то забыл. Годы тянулись. Потомки Динозаврятинова основали деревню — там же, в юрском периоде. Стала деревня зваться Динозаврятиновкой. В этой деревне сменилось два-три поколения, прежде чем прибыл к ней хронокрейсер спасателей. «Мы никогда никуда не пойдём! — закричали тогда деревенские. — Нам и здесь хорошо». Но один из селян в той деревне всё же решился. Парня назвали Динозаврятиновкинцев. И, соответственно, сына его Степана все называют Динозаврятиновкинцевским. Ну, в знак того, что приходится сыном он Динозаврятиновкинцеву, а не кому другому.

А вот третий зато имел фамилию покороче. Был он всего лишь Иван Умбриэлев. Почти что легко запомнить. Происходил он с одной из пяти лун Урана, именно с той, что звалась Умбриэль. В общем, так вышло, один только он из троих контактёров с чуть ошарашенными сотрудниками лаборатории Разумовского мог бы сказать, что имеет какое-то отношение к космосу.

Не мудрено: в том грядущем, которое представляли все эти трое, путешествовать принято было не тупо к далёким планетам, а по многоразличным иным измерениям пространства и времени.

— «Многоразличным»? — переспросил Разумовский. — Всем же известно: иных измерений — три. Соответственно, четвёртое, пятое и шестое. И из них только шестое отчасти вариативно.

— Глупости! — возразил Временнов-Пространственцев. — Ибо, да будет известно присутствующим… — Но из его многомудрого объяснения так никто из присутствующих ничего и не вынес.

Кроме того, что стоит принять на веру: измерений иных есть пятнадцать в сто первой степени, и ещё где-то столько же не иных.

— .Думать иначе не позволяет ни наука грядущего, ни современная ей линия партии… — завершил объяснения умный мудрец Егор.

Люди двадцатого века в момент оживились: что-то знакомое, да?

— Вы, что ль, партийный? — сразу спросил Городецкий. Ну, потому что интонации подсказали.

— Партийный, — кивнул Временнов-Пространственцев.

— Коммунист, — утвердительно молвил тогда Левицкий, мастер большой подытоживать все дискуссии.

— Нет, у нас нет коммунистов, — покачал головой и Егор и его спутники.

— Как это можно?! — воскликнул на то Разумовский. — В будущем, без передового отряда прогрессивного человечества…

— Может, пришли они к коммунизму, — предположил Городецкий, — и не нужна им с тех пор подобная партия.

— Так у вас коммунизм на дворе? — пожелал уточнить Святослав.

— Нет, — сказал Временнов-Пространственцев, — мы коммунизма достигли намного раньше. А сейчас у нас изометризм.

— Как? — переспросил Разумовский. — Это ещё что такое?

— Строй наш основан на равенстве всех измерений.

— А, ну понятно, — воскликнули люди двадцатого века. Было понятно, что хватит уже объяснений. От объяснений уже закипали мозги.

— Не в объяснениях дело, — заметил Степан Динозаврятиновкинцевский. — Дело в научных дискуссиях, которые вы сами и открываете как по всякому поводу, так и без повода.

— Есть такое, — признался Левицкий. — Слышали, может быть, о пытливом уме советских учёных?

— Слышали, слышали, — закивали пришельцы, — но теперь помолчите, пожалуйста, чтобы мы без помех изложили все предпосылки и цели нашего здесь появления.

— Помолчать? Это трудно, но мы попробуем.

Что же выяснилось, пока молчали учёные?

Трое пришельцев, устроивших двери в окне, не какая-то там полномочная делегация по контактам, а рядовой экипаж ординарного хронокрейсера, одного из плюс-минус шестидесяти миллионов, бороздящих иное время в иных пространствах. Отчего вдруг в иных — ну, причина-то в том, что пригодны для хроноперехода только те из пространств, которые не заполнены. К счастью, иных измерений отнюдь не три, и пустых среди них много больше, чем полных, потому абсолютно любой хронокрейсер без проблем для себя находит свободный хроноканал.

Временнов-Пространственцев на хронокрейсере является коммодором, это значит, что он среди них на борту самый главный. Именно он ведёт хроножурнал — основной документ хроноперехода, позволяющий не заблудиться в пространствах и временах, а всегда представлять, откуда куда попали. Динозаврятиновкинцевский — первый хронопилот. Впрочем, он и единственный, так как второго нету. А Умбриэлев — он борт-инженер, а по совместительству также заведует камбузом. Там есть прибор, позволяющий изготавливать пищу методом концентрации света Солнца и звёзд, так кому же ещё, как не борт-инженеру, этот прибор налаживать.

Вот. А людей из двадцатого века экипаж хронокрейсера теперь приглашает на борт. Строго сказать, они ныне и так на борту, но не в полном смысле, так как без приглашения не считается. Чтобы формально взойти на борт, надо войти в ту оконную дверь, из которой помянутый экипаж и появился.

— Но неформально — мы уже на борту? — не удержался от вопроса Левицкий.

— Именно так. Вы могли заметить, что после взрыва разнопространственных потенциалов лаборатория ваша была аккуратно извлечена нашей хроноловушкой и помещается ныне уже не в четвёртом ином измерении, как думали вы доселе, а переведена в 3452347869024713974021557439-е в пятой степени, по каковому и движется наш хронокрейсер в данный момент бортового времени.

— Да? Но зачем вы нас переместили? — спросил Городецкий.

— Из соображений гуманистического порядка. Если б не мы, вас бы размазало тонким слоем по десятку-другому несовершенных двумерных пространств, созданных вашим генератором во время взрыва.

— Ну, если так, вам объявляется благодарность, — сказал Разумовский официальным тоном. Тем, какой он принимал, воображая, будто за плечами его стоит КПСС и правительство.

— Не за что, — хмыкнул Динозаврятиновкинцевский, — вас подхватить нам ничего не стоило, выгода же от контакта намечается обоюдная. Мы сможем лучше понять людей вашего пространства и времени (верно, континуума, извини, Егор), вы, если будет вам интересно… — Тут Разумовский, Левицкий и Городецкий размашисто закивали, — соответственно, нашего… А заодно вам предоставится уникальнейшая возможность путешествия к Абсолютному Нулю и обратно.

— Ой, к какому такому Нулю? — перепугался Левицкий. Он, наверное, вспомнил нуль температурной шкалы по Кельвину.

— Ну, к тому, каковой является самым началом универсальной системы отсчёта, то есть откуда пошли все существующие времена и пространства.

— Очень интересно! — с чувством сказал Городецкий. — Если, конечно, будет не очень больно.

— Кстати, о боли, — вдруг вспомнил Временнов-Пространственцев. — Вашего лаборанта надо срочно лечить.

— Мы оказали ему самую первую помощь, — доложил Разумовский. — Произвели дезинфекцию, кровотечение остановили. К счастью, бандитская пуля прошла навылет, а не засела в мышечной ткани плеча.

— Это не так, — возразил Временнов-Пространственцев. — Умбриэлев, займись.

Бортинженер хронокрейсера достал из кармана портативный приборчик с широкой трубой по центру (чем-то похожий на генератор иных пространств) и, наклонившись над Рукавициным — тот сидел на полу — осторожно направил трубу на забинтованное плечо. Не прошло половины минуты, как в трубу засосало из раны пару свинцовых шариков. Но из плеча они вышли, наверное, методом телепортации — не проходя сквозь наложенный ранее бинт.

— Вот оно что! — догадался завлаб. — Это же были, оказывается, два входных отверстия, а не входное и выходное. Мы то надеялись…

Людям-то свойственно надеяться, что ситуация будет не посложней, а полегче.

— Для окончательного исцеления раны, — сказал Умбриэлев, — надо доставить больного в медпункт и подключить к стационарным приборам.

— Верно, — кивнул Разумовский. — Так отчего ж мы расселись? Пошли!

Все всемером покинули лабораторию через ту дверь, что раскрылась на месте окна. Умбриэлев с Левицким поддерживали Рукавицина. Дверь-то была расположена высоковато, надо было подтягиваться, а плечо до сих пор болело.

По коридору прошли из лаборатории в основные помещения хронокрейсера.

Гидом служил Умбриэлев — здесь всё для него было своё, родное.

— Здесь у нас боковой коридор; там, впереди, будет главный. В стенах здесь самосветящиеся панели. Это — ну как бы попроще сказать — унэновые светильники. Принцип их действия очень прост. Надо, единственно, где-то достать унэн — высококачественный, без примесей. В стенах — вы видите — двери. Которые справа, те открываются в автономные капсулы хроноперехода. Те же, что слева, ведут в специальные камеры симуляции разных известных науке иных пространств. Их очень много, ну да, потому что наукою нашей много чего исследовано. Вот. А теперь, как и было обещано, главный из коридоров на хронокрейсере. Вам придётся зажмуриться, потому что унэновый свет будет слишком ярким. Дело в том, что унэн здесь — особенной частоты…

Да, Умбриэлев был прирождённым экскурсоводом. С ним пройдёшь интерьерами хронокрейсера и невольно подумаешь, что, возможно, не раз уже здесь побывал. Всё понятно, все сложные термины разъяснены, функции помещений осознаёшь, в зеркала проникаешь без какой-либо дезориентации.

Да, в самом главном коридоре на хронокрейсере вместо дверей почему-то служили проницаемые зеркала местных телепортаторов. Ну, вернее, не «почему-то», а для удобства. Но для удобства, должно быть, того, кто этот самый хронокрейсер когда-то строил. Чем проектировать и выполнять дверные проёмы, проще же выстроить цельный такой коридор, а отдельно, в сторонке, настроить отсеков разнообразных. Зеркальце лишь прилепил — и проходишь, куда хотел.

— Это — столовая, — продолжал Умбриэлев. — Здесь мы, представьте, кушаем. Этот прибор в глубине, чуть похожий на мусоропровод, — это главнейший преобразователь звёздной энергии в пищу. Важная штука. Когда он выходит из строя, нам, хрононавтам, порой угрожает голод. Некоторые, как вы уже знаете, поневоле высаживаются в доисторических временах — и питаются там, чем попало. Да той же динозаврятиной… Но ведь это не пища для цивилизованного человека!

— Нет, не пища, — поддержал Аристарх.

— Ну так дальше идём. Там мои мастерские. Но туда я вас не приглашу — беспорядок… Дальше, вон в том помещении — наши роботы. В данное время они отключены. Ну, потому что мы и без них справляемся. Но, если с нами — основным экипажем — что-то случится, роботы включатся и приведут хронокрейсер к хронопорту назначения… Вот… А вон там — командирская рубка. Там коммодор созерцает свой хроножурнал и делает записи.

— Записи — ясно, — сказал Разумовский. — Но для чего созерцать?

— Созерцание важно тем, — пояснил Временнов-Пространственцев, — что позволяет увидеть и те наши записи, которые ныне ещё не сделаны… Вы, как я вижу, хотите взглянуть на наш хроножурнал? Если так — прошу! — Он пригласил всех желающих в рубку через, понятное дело, зеркало телепортатора.

Все пожелали, кроме несчастного Рукавицина. Рану его сильно покалывало при процедуре телепортации.

Что интересно: в рубке у Временнова-Пространственцева не было иллюминаторов. Строго сказать, там и пульта нормального не было. Только громадный пюпитр, а на нём — столь же громадная книга, сделанная, сразу видно, не из бумаги. В ней любая страница — как отдельный телеэкран.

— Вот, поглядите! — сказал Временнов-Пространственцев, отлистав назад три-четыре листа-экрана: «24 ланктября 8784 года хронокрейсер „Неудержимый“ отправился в путь из Одесского хронопорта с целью добраться до Абсолютного Нуля всех времён и пространств, где подтвердить или опровергнуть гипотезу о существовании за Нулём особого рода времён и пространств — отрицательных; если же данная гипотеза подтвердится, то, по возможности, заглянуть в отрицательные времена и пространства, описав их особенности для современной науки…».

— О, так Одесса жива! — воскликнул Дмитрий Левицкий. — Правда, жива? А то мы уже думали…

— Да, дожила, ну, как минимум, до 24 ланктября 8784 года…

— Стало быть, ей не повредил Большой Взрыв? — уточнил Разумовский.

— Не повредил, — твёрдо сказал Временнов-Пространственцев. — Тот Большой Взрыв, что случился в лаборатории, в вашем пространстве был узко локализован. Он зацепил верхний этаж института, не без того. Но грандиозность случившегося катаклизма вряд ли заметили далее ближних кварталов на Ришельевской.

— То есть, несильно бабахнуло? — недоверчиво хмыкнул завлаб.

— Сильно-пресильно! — качнул головой Пространственцев. — Сами же видели, Взрыв был Большой, он основательно так разогнал галактики… Даже не знаю, как вам это объяснить…

— Да и не надо! — Левицкий спешил погасить обсуждение. — Главное что: Одессу не зацепило.

— Только что это, братцы мои, за месяц такой — «ланктябрь»? — не утерпел подозрительный Городецкий. — Если б сказали, что до октября, было бы поспокойнее. Но ланктябрь…

— Месяц как месяц. Тринадцатый. Следует сразу за декабрём, — дал коммодор хронокрейсера точную справку.

— Это что же, Земля стала медленнее вертеться?

— Нет, — ответил Пространственцев, — в астрономическом смысле земной календарь не изменился. — Но хронофизик Ланковский вмешался в структуру пространства-времени, в результате чего получился такой вот свищ. Вот из-за этого и пришлось делать новый месяц. И назвали его именем этого хронофизика.

— Чтобы прославить?

— Да нет, чтобы Ланковскому было стыдно. Нехорошо поступил он, неэкологично.

— Ну, это да… Что будет, если каждый добавит по месяцу!

А Временнов-Пространственцев уже продолжал чтение хроножурнала:

— «25 ланктября 8784 года миновали 4 сентября 7784 года»…

— Как это? — запротестовал Разумовский. — Как это можно понять?

— Хронокрейсер совершает движение с свободных каналах иного пространства, но при этом всегда ориентирован во временах своего. 25 ланктября 8784 года — это было по бортовому времени, а 4 сентября 7784 года — по времени внешнему, иначе сказать, забортному, узнаваемому посредством специальных индикаторов на выпускаемых из хронокрейсера хронозондах… Далее смотрим. — Пространственцев перелистнул страницу. — «27 ланктября 8784 года разогнавшийся хронокрейсер миновал 5 августа 4003 года. Прямо по курсу зонды заметили вероятность локального Большого Взрыва, связанного с экстремальным режимом действия генератора иных измерений, вызванным посторонним вмешательством в деятельность лаборатории Одесского НИИ иных измерений. В этот же день было принято и решение о выполнении хронокрейсером „Неудержимый“ местной спасательной миссии в отношении четверых учёных, жизни которых находились в условиях предотвратимой опасности»…

— Кстати, спасибо, — сказал Городецкий, так как не был уверен, что хоть кто-то из них благодарил уже за спасение экипаж хронокрейсера.

— Не за что. Это наш хрононавтский долг… Далее: «29 ланктября хронокрейсер притормозил на рубеже ХХI-ХХ веков и аккуратно приблизился к 24 мая 1984 года»…

— О! — оживился Левицкий. — Это же наше время! Мы проводили эксперимент…

— …в ночь с 24 мая на 25-е, — подтвердил коммодор. — Далее я запишу, за сегодняшнее, двадцать девятое ланктября, что четверых спасённых учёных мы приняли на борт. Кстати, смотрите, — он пролистнул страницу, — здесь этот текст даже уже записан. Ну, раз записан, то наверняка запишу…

— Можно? — спросил Городецкий. — Он созерцал своими глазами запись из ближнего будущего хроножурнала. — Кстати, в одной из фамилий у вас тут ошибка. Дмитрий у нас Левицкий, а не «Левитский».

— Благодарю, обещаю исправить, — сказал Временнов.

Аристарх присмотрелся: и правда, уже исправлено.

Ба, да ведь хроножурнал — очень классная штука! И в особенности — по части прогнозов.

— Можно ещё посмотреть? — Временнов разрешил.

И Городецкий раскрыл чудо-книгу далеко впереди. От того, что он в ней прочитал, волосы встали дыбом.

«Умбриэлев сожмакал в ладони кэтитэмную квазипластинку и швырнул её в хронокидог. Всё было кончено: тамефол не работал, сэнкрайт и кандоид валялись на треснувшей хронопалубе грудой металлических и унэновых обломков. Было понятно, что скоро всему настанет окончательная киоромерхенная суэнита…»

— Ой, что случится!

— Мы так далеко не заглядываем, — указал коммодор весьма недовольным тоном. — Да, и такое случится когда-нибудь. К счастью, в другом путешествии, а не в этом.

— Мы не хотели, — начал оправдываться Разумовский. — И Аристарх не хотел; он так больше не будет.

Но телепаты из будущего знали, конечно, цену его обещаниям.

После визита в рубку с хроножурналом Умбриэлев продолжил экскурсию, как ни в чём не бывало. Вскрывшийся факт предстоящей ему катастрофы не заставил борт-инженера хоть как-либо измениться в лице. Эти люди из будущего — фаталисты какие-то. Знают заранее: всякий из хронокрейсеров в некий из не самых прекрасных деньков по бортовому времени — остановится аварийно.

Что ж, посетили рабочее место пилота. Там — вот удача-то — иллюминаторы были, только в них — вот досада-то — ничегошеньки не было видно.

— Так и должно быть, — сказал Динозаврятиновкинцевский, — мы же несёмся с немыслимой быстротой и, к тому же, по совершенно пустому иному пространству.

Мало-помалу добрались и до медотсека. Там находился, короче, хрустальный гроб. В этом гробу Умбриэлев расположил Рукавицына — вы не подумайте злого, а чтобы чуток подлечить.

Так не прошло получаса, как лаборант был уже как огурчик. В общем, медтехника снова на грани научной фантастики и немножко за гранью.

И потекли спокойные будни хронодвижения.

Что вам сказать о путешествии хронокрейсера к Абсолютному Нулю времени и пространства? Выглядит не особенно впечатляюще. В иллюминаторе у пилота не видать ничего. Можно, конечно, стены любого отсека превратить в экраны сверхдальнего вида и по ним наблюдать, как галактики то расходятся, то сбегаются в одну точку, но ускоренность этих событий говорит об одном — о характере хронозаписи.

Чем наполнены были недели и месяцы бортового времени? Болтовнёй. Или, повежливей, рядом весьма продуктивных научных дискуссий. Плюс выяснением, что там да как в этом будущем называется. Или, верней, что означают слова? Ну, кэтитэм, застоэл, хронокидог, кэнэкта, киоромерхенная суэнита. Разумовский, Левицкий, Городецкий и Рукавицын всё это прочно запомнили, пусть и не уяснили.

Им-то пришлось, ну а вам это разве надо?

Путь автора – 3. По подростковому возрасту дальше

Долго ли мною писались «Акоуряне»? Вряд ли быстрей, чем прошёл весь учебный год. Но и не дольше, по-моему. Стало быть, год и потребовался. Факт завершения повести показал, что я правда способен завершать свои литературные начинания. Но способен ли не завершать? Тоже способен, да.

Ибо к моменту завершения «Акоурян» я основал уже множество новых литературных проектов. То есть завёл в своём письменном столе целую полку разноцветных общих тетрадей, потихоньку отжатых у матери. Чтобы почувствовать себя настоящим писателем, надо же было создать и собрание сочинений!

Там, разумеется, было мало что сочинено. Но что продумано — это названия и оглавления. Даже не так: не продумано, просто названо. Застолблено. А когда всего начато слишком много, трудно хоть что-то закончить: энергия-то рассеивается.

И к тому же: завёл ты тетрадь, озаглавил её да поставил на полку. Это уже не тетрадь, а как будто готовый том в «Собрании сочинений». Что бы ты ни вписал внутрь тетради, этим уже не изменишь готового факта. Максимум — подтвердишь его задним числом. Но один подтвердишь, другие не подтвердишь…

Нет уж, ребята, коль хотите чего-нибудь написать, то не делайте вид, будто это уже написано.

Что характерно, перед другими я вида не делал. Перед собой — что мне до тех, других. Потому не случайно и полка была не на виду; кто разглядит эти «книги» внизу, под столешницей? Позже, по мере знакомства с глубинною психологией, я бы сказал себе сразу, что расположение не случайно.

Всё же поверхность стола — это грань, отделяющая поле сознания от бессознательного. В область сознания можно вписать нечто, что делаешь и раскладываешь на столе. Полка, висящая над столом — область уже сверхсознания. Что там, на полке, которая над? Там не мои творения. Роберт Льюис Стивенсон, Герберт Уэллс, Александр Беляев, Фенимор Купер, Майн Рид, Алексей Толстой, много Дюма, Эдгар По, Рэй Брэдбери. Полкою выше — там Честертон, Жорж Сименон, Артур Конан Дойл, Редьярд Киплинг, снова Дюма, Морис Дрюон, Циолковский, Иван Ефремов.

«Ба! — закричит психоаналитик. — Это точно Сверх-Я!». Ну Сверх-Я, так Сверх-Я. Хоть сверхсознание и интереснее.

(А пройдёт десять лет, и на этих же самых полках профессиональная литература потеснит художественную, выгодное место займут Карл Густав Юнг, Зигмунд Фрейд, Роберто Ассаджиоли, Эрих Фромм, Эрик Берн, Эрих Нойманн, Роберт Джонсон, Якоб Морено, Джозеф Кэмпбелл, Мария-Луиза фон Франц, Кларисса Пинкола Эстес, Карен Хорни, Карл Роджерс, Абрахам Маслоу, Сёрен Аабье Кьеркегор, Мартин Хайдеггер, Карл Ясперс, Альбер Камю, Жан-Поль Сартр, Фридрих Ницше, Артур Шопенгауэр, Александр Веселовский, Владимир Пропп, Лев Гумелёв, Алексей Лосев, Семён Франк, Николай Лосский, Владимир Соловьёв, Лев Карсавин, Николай Бердяев, Евгений и Сергей Трубецкие, Иван Ильин. Место такое — удобное, всё под рукой).

То же, что спрятано в стол, собрано вместе, надписано, да к тому же тотально не завершено… Это похоже на…

«Незавешённый гештальт!» — закричит гештальтист. А фрейдист: «Да анальный характер, классический случай!».

Верно и то, и другое. Незавершённость гештальта никак не даёт разрешиться конфликту. Что до анальности — так она несомненна в мотивировке создания всякой коллекции, а уж в собрании кучи предметов, подпорченных надписями, не имеющих общезначимой стоимости… Тут остаётся вспомнить об украинской линии предков автора, чьи сокровенные чаяния в сознание автора не допущены, но в бессознательном воплощаются в яркий национальный типаж, восседающий на куче яблок, не способный в себя её полностью запихнуть и восклицающий: «Як не з’їм, то хоч понадкушую!».

Чтобы раскрыть предпосылки новых этапов путешествий моих героев, надо припомнить, что я был за учеником. К задранной планке требований школы № 178 я приспособился мало-помалу, но, тем не менее, так и не стал им соответствовать. Я выживал в этой школе, но оставался двоечником. Правда, был двоечником несколько нетипичным. Не соответствовал портрету ученика, интеллектуально сниженного, либо лишённого познавательных интересов. Леность? Ну да, лени-то было в избытке. Правда, к экзаменам я ухитрялся взлетать на отличный уровень. Эту способность — к сверхусилиям в узко очерченный период времени — ныне приводится как основная черта культурного кода, и именно русского. Я бы добавил, что именно эта черта определяет успешность учения в высшей школе. В средней — не то: здесь пожёстче регламент.

Сверхусилия мною прикладывались с частотою раз в год. Все попытки заставить меня «зачастить» на этапе какой-нибудь не-четвёртой четверти оборачивались провалом. Эти попытки были весьма немудрёны и предсказуемы: по какому-то из предметов некий мстительный педагог как начинал уж меня заваливать кучей двоек, так в азарте своём не унимался аж до финала, намекая по ходу, что крайней ценою стараний исправиться будет отметка «три», да и то из соображений великой щедрости.

Нет уж, попытки «брать на испуг» на учёбу меня ну ни капельки не мотивировали. Я применял свою авторскую технологию выхода: в нужный (особо критичный) момент преспокойно заболевал, оставляя учителя наедине с лесом двоек, которые он наставил. И — о чудо, работало! — двойки всегда закрывались внезапной тройкой, что спускалась, как будто с небес, мною ничуть не заслуженная. Так и сложилось, что в четвертях удивляли меня педагоги, а на экзаменах — уже педагогов я.

А ещё, кроме этих чудес предсказуемых (ибо впаянных в ткань учебного процесса) наступали порой и внезапные чудеса. Например, на экскурсии в тот музей на улице Фундуклеевской (Ленина), каковой у нас дома именовали всегда Краеведческим, но на табличках там было всегда другое; по этажу занимали там экспозиции разных наук: геологии, археологии, палеонтологии, зоологии и ботаники.

Так случилось, что экскурсовод по этажу палеонтологии не ограничилась монологом, а тяготела к интерактивности в общении с нашим классом. Проще сказать, задавала загадки — перед которыми (ну, бывает) слились в невнятное бормотание все отличники и хорошисты. Вроде бы, всем интересны были тогда динозаврики, а поди ж ты, оказались чуток не в курсе. Я там один оказался в белоснежном пальто. Что ни придумает экскурсовод — я отвечаю. Будто подсадка какая для циркового номера. Спросит, к примеру:

— Какого периода не хватает? — Это как раз у щита с таблицей геологических эр.

Я отвечаю на то:

— Ордовикского периода палеозойской эры.

— Правильно! — восклицает экскурсовод. — Наш начальник считает, что ордовикский период не стоит выделять в самостоятельный.

А одноклассники смотрят глазами квадратными:

— Ты откуда всё это знаешь?

А ведь у каждого в сумке учебник, в котором помещена таблица — точно такая же, но с ордовикским периодом. Эта таблица там для самостоятельного ознакомления, но ведь это не повод не захотеть ознакомиться!

И среди прочего удивлённого класса — Юля Морозова. Тоже, представьте, выражает ко мне интерес. А она, на минуточку, красивейшая девочка в классе. И пронзительная брюнетка. Сроду не видывал, чтобы волосы были настолько чёрные.

И говорит она:

— Сашка, давно хотела тебя спросить, что ты такое всё время пишешь? Дашь почитать?

Почему бы и не дать? Я-то уж точно не против свести знакомство поближе.

Только что бы такое ей предложить? Кроме нетленки об акоурянах у меня ничего не закончено. Наскоро что-то дописывать было бы неинтересно ни для автора, ни для читателя. Что до помянутых «Акоурян» — определённо, жанром они не вышли. Так-то они — научная, типа, фантастика, но в основном — не научная всё же, а боевая. Мальчиковая слишком. Там нет решительно ничего, что заложило бы познавательную основу для общения с Юлей.

Что же ответить? Я вышел из положения:

— Прямо сейчас и начну интересную повесть. Дам почитать её тебе самой первой.

Повесть должна была быть — ну, как минимум, умной. Чтоб подчеркнуть редкостный ум её автора. В ней обязательно надо было навертеть неожиданностей, остросюжетностей, головоломных переворотов, чтоб поразить читательское воображение…

Да, и писать её предстояло в скором режиме, чтобы Юля Морозова не успела ещё забыть, что она читатель. Запоздалое предложение не возродит угасающего интереса. Лишь своевременное, как в поговорке про «куй железо».

Повесть снабдил названием глубокомысленным: «По ту сторону Нуля». Прямо как «По ту сторону принципа удовольствия», или же «По ту сторону добра и зла», только ещё темнее, неопределённее. Определённо лишь то, что указание «по ту сторону» намекает на некую трансценденцию, сиречь переход от чего-то посюстороннего к потустороннему. Но через что трансцендируем? Через какой-то «Нуль». То есть, через начало отсчёта в какой-то системе координат — вероятно, условной, но без эксплицированных условий.

Я, хоть и автор, но и сам не был уверен, что знаю, о чём там будет. Но, полагал, в нужный момент повесть себя покажет. Надо, конечно, заставить героев спуститься к Нулю, а уж дальше — там уж фонтан вдохновения захлестнёт и меня, и читателя теми новыми смыслами, о которых заранее даже думать напрасно.

Что вы хотите: интеллектуальная бомба, почище ядерной. Созданная специально для Юли Морозовой, но и другим не возбраняется прочитать.

Важный момент: ориентация на читателя отвратила меня от применения общих тетрадей. Что хорошо для «Собрания сочинений», то неудобно ни быстро заполнить знаками, ни предложить почитать, ни дождаться обратно. Я воротился к обычным школьным тетрадям на восемнадцать листов, только писал в них «по-взрослому» — в каждой клеточке, без промежутков, разделяющих строки.

В каждой тетрадке — глава. Сколько глав будет, неизвестно заранее (как оказалось потом, точно не менее двадцати). В общих тетрадях этот объём составлял бы четыре минимум.

Повесть я начал с персонажа совсем не главного. Можно сказать, с характерного персонажа. Бравый инспектор Грищенко шёл по Одессе, она же над ним смеялась. Как не смеяться: инспектор не местный, откуда-то из-под Винницы, а представляет себя ну совсем одесситом! Прикол.

Правда, я сам был в Одессе всего лишь гостем. Что настоящий потомок одесского рода — оно не считается. Чтобы Одессу толком описывать, надо там жить, а не, как я, наезжать в гостевом режиме. Ибо Одесса — она целый мир, а не декорация.

В общем, Одесса моя — не совсем настоящая. Правда, она настоящей изометрична. Улицы и дома, о которых заходит речь, существуют в реальности (либо существовали), я ведь неплохо ориентируюсь в центре города.

Можно сказать, Одесса моя — альтернативна. Дело не только лишь в том, что института ОНИИИИ (сдержанной версии НИИЧАВО Стругацких) в городе нет. Что не бывало также и случаев искривлений в пространстве (Ришельевская с Большой Арнаутской пересекаются по сей день, да и тогда, при написании повести, тоже пересекались; я был свидетелем, ибо неподалёку, на Пушкинской, во дворе при Ильинском соборе жила моя тётя Ляля, мне было вовсе нетрудно подойти и проверить).

В чём же ещё «альтернативность» мира Одессы в повести? В том, что названия улиц — анахроничны. То есть, они справедливы, но для Одессы как вечного города, запечатлённого в сердце, а не в документах эпохи. Так-то в период, когда я в тетрадках привносил фантастическое якобы в современность, Ришельевская улица называлась улицей Ленина, Екатерининская — улицей Карла Маркса, Еврейская — улицей Бебеля, Полицейская — Розы Люксембург, Греческая — Карла Либкнехта, Канатная — Свердлова, Преображенская — Советской Армии. Знал ли я эти советские имена? Разумеется, знал, но писал об Одессе, какой её видел без всех переименований.

Что с того, что знаменитая Дерибасовская побывала когда-то Лассаля и Адольфгитлерштрассе? Всё равно она Дерибасовская, а не как-то иначе. И Ришельевская тоже, хоть Ленин был крепок, как никогда.

В общем, я в тексте хозяин. Это я волюнтаристически не позволил советскому участковому искать улицу Ленина. Как и сейчас постсоветскому бы не позволил выйти на Европейскую вместо Екатерининской.

Просто, ну видите ли, среди названий есть настоящие — и случайные, которые лучше не запоминать.

Да, но главнейшие из героев путешествовали не по Одессе. Им-то сей город приходился своим при любых искусственно вызванных искривлениях, а потому выступал в роли исходного пункта, мира, где всё плюс-минус знакомо и узнаваемо. Попадали же (словно какие-то попаданцы!) в те измерения, каковые как раз-таки не измеришь.

Кстати, что важно заметить о главных героях: путешествовал коллектив. Полный состав научно-исследовательской лаборатории. Но почему бы героя не отправить куда-нибудь в одиночестве? Почему бы ему там не встретить симпатичную незнакомку, раз уж повесть он пишет один и для одной читательницы.

Думаю, дело в рудиментарном влиянии прошлых проектов — тех соавторских, с Димкой и Мирославом. Взять, например, имена персонажей. Там ведь имеются Дмитрий и Святослав… Правда, напрасно я одного наградил еврейской фамилией, а другого назначил правовернейшим коммунистом — так получилось, а в жизни такого не было. Нет, Левицкий — совсем не Димка, как Разумовский — не Мирослав. Но, если сравнивать не с Мирославом, а с героем по имени Роман Смоляной, то (держите меня!) сходство таки появится. А лаборант Рукавицын с Валеркой — почти как одно лицо… Вот она, якобы тысячеликость героя!

А путешественник Аристарх Городецкий? Он там центральный, по замыслу, авторское альтер-эго. Имя ему я, наконец-то, придумал сам. Вдунул в него и избранничество, и исторические коннотации: киевский архитектор с такой фамилией мало того, что настроил изящных зданий (Дом с химерами, костёл св. Николая, караимскую кенассу, Художественный музей), так ещё и попутешествовал по тропической Африке, Средней Азии, Афганистану и Персии.

Но наделось ли имя? По-моему, не наделось. Он стеснялся своих выпендрёжных наименований вместо того, чтобы нахально отстаивать. Он сачковал, словно истинный коллективист. Слишком много похожих фамилий вокруг позволяло избраннику прятаться. И чего нет у него из атрибутов героя — ясной цели и твёрдой позиции. Он беспартиен — и это принципиально. Но не борец против партии, ибо таки зачем? Вот и в иных измерениях нет у него по-настоящему важного дела. Кто он там? Экскурсант, человек ведомый. Собственно, как и я, его автор — в путешествиях по Одессе.

Главным достоинством повести «По ту сторону» я бы назвал литературные эксперименты. Мир измерений за пределами старой доброй Одессы предлагал для них поле, почти что совсем непаханное. Способы вспашки можно достать с верхней полки, но можно и с потолка. Хочется только неоднообразной вспашки.

Фишкой моей чудо-повести (а может, её пороком) стало введение массы неологизмов. Стоило только героям очутиться на хронокрейсере, как они встретились с массой штуковин и материалов; каждый из них надо же было назвать. Им (и читателям) повезло ещё с экскурсоводами; главная функция экипажа машины времени в том-то и состояла. Но зато по прошествии глав десяти после начала экскурсии можно было на целой странице не встретить ни одного общеизвестного существительного — только такие, которые были объяснены в той же повести чуть повыше. Круто? Не знаю. Мне не хватало обратной связи, чтобы понять, легко ли читается текст. Юля хвалила, но самыми общими фразами, по которым я мог догадаться, что тетрадки она открывала. Прояснять же с дотошностью, насколько подробно вчиталась, было бы явно за гранью добра и зла.

В этой тенденции к засеиванию текста неологизмами «будущего» я, вероятно, довёл до абсурда один из приёмов Станислава Лема, применяемый им в «Возвращении со звёзд». Там космонавт, оказавшийся в будущем, тоже знакомится с неологизмами; он узнаёт, что «реаль» это теперь театр, а «реалистки» — актрисы театра. Там же раскрыта и бесчеловечная суть «бетризации» — процедуры «оцивилизовывания», названной так по именам Бетте, Тримальди, Захарова (все эти трое послали привет «ланктябрю»). Но, разумеется, смыслы у Лема намного глубже, а чехарда с названиями — поверхность.

Что побудило меня сделать поверхность настолько абсурдной, превратить её в тайнопись, недоступную без предыстории, где понять, что происходит в главе 15-й, может только лишь тот, кто проштудировал и не забыл сказанное в главах с 7-й по 14-ю включительно?

Может, стремление индивидуализировать текст. До предела, чтоб индивидуальнее некуда.

Может, стремление интимизировать контакт с читательницей. (Мало кто можнет такое понять и выдержать).

Может, агрессия. Да, доведение до абсурда без агрессии и не обходится.

Н-да… И ведь это ещё не все!

Неологизмы, поверьте — лишь детский лепет. Ну, подумаешь: выучил, да спокойно себе читаешь.

А вот четыре предпоследних главы (на минуточку, 18×4=72 рукописных страницы) в этой долгой-предолгой повести представляли собой беспредметную феноменологию движения цветовых пятен.

В эту форму в произведении был облечён контакт главных героев с иным (нечеловеческим) разумом, населяющим те измерения, до которых они добрались на хронокрейсере.

А возможно ли было человеку такое описывать? Да, возможно. Я пробовал. Что-то из этого вышло. Пятна… Но трудно описывать, не прибегая к цитированию.

В общем, все пятна были успешно вербализованы.

Я проверил себя. Я взял себя на слабо, проверил и справился.

И, что странно совсем… Даже моя читательница всё это вынесла, не поморщившись.

Путь героя – 3. По иным измерениям – эпизод 3

Продвигались по времени, дискутировали, полемизировали.

Путь к Абсолютному Нулю пространства и времени при обычных условиях очень-преочень долог. Так недолго состариться, а особенно с точным учётом всех встреченных ланктябрей по бортовому времени. К счастью, каналы, проложенные по разным пустым пространствам, имеют неодинаковую временную длительность. Меньшая длительность обещает большую временную скорость перемещения. Скажем, не 50 лет в секунду, а 550. Важно, конечно, эти каналы не перепутать.

Чтобы к Нулю, нужны только быстрые!

Медленные хороши для прицеливания в некую точку истории исторического человечества. Предположим, туда, где и когда появился на свет какой-нибудь Гитлер, или монахи, написавшие «Молот ведьм». Проще простого не дать им родиться, да?

Многие в будущем только о том и мечтали, чтоб радикально переменить историю. Но, как потом оказалось, всё было зря. Всё нехорошее в прошлом давно уже было. Переиграть его можно, но старой-то версии это никак не отменит. Просто добавит рядом ещё одну — и не факт, что удачнее.

Ну а вдобавок, как замечал Временнов-Пространственцев, излагая первоисточники и составные части изометризма, маленький Шикльгрубер ещё не Гитлер. И в результате убийства никогда им не станет. Значит, не сделает ничего из того, что превратит его устранение в акт справедливости. Значит, убийцу его стоит в детстве убить — за убийство ребёнка. И так далее: выйдет дурная бесконечность убийств. Почему-то она так ни разу не реализована.

— По причинам этическим? — предполагал Городецкий.

Оказалось, не только.

— Не исключаю, — говорил Временнов, — что любого из реализаторов устранили в зародыше. И того, кто его устранил, в свою очередь устранили.

Впрочем, была в рассуждениях некая нелогичность. Либо сам Городецкий чего-то не догонял. Разумовский — тот, вроде, догнал и, похоже, всерьёз заинтересовался «парадоксами дедушки»:

— А вот если, к примеру, какой-нибудь внук в прошлом из вредности грохнет собственного деда?

— Тоже для этики?

— Нет. Для прогресса науки.

— Нашей науке, — вздыхал Динозаврятиновкинцевский, — до сих пор не известно ни одного из подобных случаев. Значит, одно из двух: либо нет парадокса по причине того, что в реальности он невозможен; либо же есть парадокс, но не становится эмпирическим фактом, потому что такие энтузиасты сами себя устраняют.

— Ой, вы знаете, мне очень нравится этот второй ваш случай! — восторгался Левицкий. — Мне этих ваших энтузиастов науки не жалко ни сколечко! Только вот дедушек жалко, а энтузиастов нет. Им бы самим такого внучка-энтузиаста. И такому внучку тоже таких внучков.

До какой ерунды доболтаешься, убивая время. Бортовое — ведь внешнее-то пронизывает хронокрейсер.

А потом как-то раз достигли Нуля.

— Всё по нулям! — указал на приборы Динозаврятиновкинцевский.

— Значит, добрались?

— Ага.

— И что дальше? — задал вопрос Левицкий.

— Чуток постоим и пойдём обратно. По другому каналу: этот занят теперь.

— Чем он занят?

— Да хронокрейсером нашим же, идущим сюда.

— Значит, мы можем столкнуться с самими собой?

— Теоретически? Именно так. Но мы умные, мы не столкнёмся.

Вот и всё путешествие с позиции хронопилота.

Хорошо, коммодор имел горизонты пошире.

— Мы впервые достигли Нуля. Это само по себе почётно. Но спортивное достижение не самоцель. Мы заглянем за Нуль. Это будет опасно, но мы заглянем. Мы проверим, имеются ли за Нулём отрицательные пространства, или правдива гипотеза, по которой Начало Отсчёта времён и пространств задаёт положительность векторов во всех направлениях. Заодно мы подвергнем оценке легенду о существования у Нуля энергетической цивилизации фотонетов и подвергнем анализу вероятность установления с ними контакта.

— И что дальше? — задал вопрос Левицкий.

— Так обратно пойдём. Цели-то наши будут на этом достигнуты.

— Да? А как вы поймёте, — спросил Городецкий, — что за Нулём — отрицательные пространства?

— Здесь, на приборе, — ткнул пальцем пилот, — появятся числа с минусом.

— Только то? Тогда как вы поймёте, сколько появится новых положительных время-пространственных векторов?

— На вот этом приборе появится лемниската — перевёрнутая восьмёрка. Это покажет, что прежде конечное число времён и пространств сделалось положительно бесконечным.

— И всего-то? А как вы поймёте, что возле нуля существуют вот эта… ну как её, цивилизация фотонетов? Или у вас и для этого есть прибор?

— Нет такого прибора, — вздохнули пилот с коммодором. — Нам придётся увидеть их собственными глазами, а для этого выйти на обзорную палубу. Там есть иллюминатор во весь потолок. Вот на нём мы и будем пытаться узреть фотонетов. К сожалению, точность подобных данных будет невысока, но что поделаешь, если приборы для убедительной регистрации фотонетов так и не разработаны.

Надо же! Оказалось, что всё рутина. Лишь одно не рутина: попытки увидеть загадочных фотонетов. Городецкий, Левицкий, Разумовский и Рукавицын очень старались, но никакой энергетической цивилизации не наблюдалось.

— Вы погодите, они не на самом Нуле, чуть подалее! — утешал Умбриэлев. — Наш пилот отойдёт от Нуля, и вы сразу их всех увидите.

— Точно увидим?

— Клянусь Абсолютным Нулём!

Только поклялся, как на потолочном иллюминаторе появились какие-то световые пятна на чёрном-пречёрном фоне обычного космоса, где все галактикип так разбежались, что не догнать.

— Эти вот пятна и есть фотонеты? — спросил Разумовский.

— Именно так! — просиял Умбриэлев. — Зову коммодора!

Прибежал Временнов-Пространственцев, очень обрадованный открытием.

— Я их первый заметил! — сказал Разумовский. Может, получит орден.

Коммодор отвечал:

— Я обязательно отражу вашу помощь в своём отчёте. Но скажите: пятна каких цветов мы визуально сейчас наблюдаем?

— Прямо сейчас? Красное, филолетовое, ультрамариновое, оранжевое… — перечислял Разумовский. А Временнов-Пространственцев запоминал. Он, как потом оказалось, страдал дальтонизмом, а потому не решался судить о цветовых характеристиках этих пятен.

После того, как увиденные цвета и формы были загружены в крепкую память самого коммодора, он произнёс:

— Полагаю, достаточно. Видим, что пятен достаточно много, для них характерно широкое цветовое разнообразие. Способ их перемещения по экрану иллюминатора не исключает изменчивой целенаправленности, что говорит о возможности установления в нашем будущем продуктивных контактов с данной цивилизацией. Собственно, цели всего путешествия на этом достигнуты. Наш хронокрейсер может уже собираться в обратный путь…

— Как так в обратный? — вскричал Городецкий. — А сам контакт?

— Но для контакта, — сказал Временнов-Пространственцев, — надо кому-то выйти в открытый хронос.

— Да, ну и что?

— К сожалению, — проговорил Умбриэлев, — мы экипаж хронокрейсера, а по уставу нашего хронофлота экипаж не имеет права его покидать кроме единственно случаев застревания в хроноуплотнениях. Это право принадлежит только учёным, однако, учёных в данное путешествие с нами на хронокрейсере не отправили по причине не слишком большой вероятности достижения нами Абсолютного Нуля.

— А мы что, не учёные, что ли? — спросил Городецкий.

Рукавицын добавил:

— Мы уж точно не экипаж.

А Левицкий:

— Ребята, чтоб я так жил, но мы, кажется, можем выйти в открытый хронос!

Прежде чем выйти в открытый хронос, им и самим пришлось превратиться в цветные пятна. Нет ничего невозможного для технологии будущего: их превратили. И ни малейших проблем из-за разницы между человеческим телом и световым пятном, спроецированным… Трудно даже сказать, на что именно. Вроде, в открытом-то хроносе даже воздуха нет. Есть, может быть, воздухозаменитель. Или же хитрые фотонеты сами себя изнутри себя отражают.

Ну да не суть. Переселение в тело световое, бесформенное, для человека является непривычным настолько, что вызывает ассоциации не с жизнью, а неким посмертным существованием.

«Вот он, тот свет!» — понял, наверное, Разумовский, но откуда же знать Городецкому, чего он там понял на самом деле, коли нет у него больше органов, отвечающих за человечью речь (то есть, органы, типа, остались, но отдельно от Разумовского, загорают в одном из четырёх саркофагов, где хранятся тела в ожидании их возвращения). Кстати, и органов для восприятия речи все они лишены. Как же тогда происходит восприятие света (и цвета)? Как-то, загадочным образом (надо будет спросить обязательно по возвращении).

Тем же загадочным образом они двигались. Двигались резво, словно заправские фотонеты. Раз — и уже далеко от себя самого. Ну, потому что нет никакого сопротивленья среды. А коли нет, и мышечной силы не требуется. И утешительно, что не требуется, так как нет у них мышц, ну вообще никаких. Из саркофагов поднялись очень легко, как дымка. Нет, даже легче, чем дымка; дымка чуток тяжела.

Дан, ну так чем они двигались? А, силой мысли! Именно мысли — вот ею-то фотонеты полны. Только ею самой, а не грубым земным аналогом, опирающимся на какие-то там рефлексы.

То пятно — тёмно-синее — что несло в себе суть Рукавицина как-то так быстро-быстро замельтешило. Что он имеет в виду? Ничего не понятно. Выражался бы по-человечески!.. Ах, ну да, человеческий способ ныне временно недоступен.

Вот интересно: они вчетвером больше не понимают друг друга. Как же они собираются установить контакт с настоящими фотонетами? Тут вопрос даже не о том, что они им расскажут. Как рассказать, если будет, о чём рассказать? Да никак, раз уста в саркофаге замкнуты.

Да, без уст, как без рук, а без рук, как без ног, а без ног, как без мозга.

Оставалось надеяться, что как-нибудь, да научатся. Нет вариантов не научиться, да? Если бы только заранее, а не в момент контакта. Ведь не поймёшь, то ли был контакт, то ли нет. Вроде бы, важно, что мыслят о том фотонеты, но у них-то не спросишь.

Жалко, постольку так хочется переспросить…

Ярко-оранжевое пятно, представляющее Разумовского, постоянно пыталось держаться своих. Больше того, в меру умственных сил — контролировать. Отчего бы ещё описывать эти круги? Даже в этом открытом хроносе Святославу хотелось остаться советским завлабом. Самым ответственным. Руководителем делегации по контакту. Он ведь к этому шёл — ещё раньше, вступая в ряды КПСС. Разве он просиживал лучшие годы на партсобраниях? Нет же, не зря. Он теперь позаботится, чтобы в контакте землян с фотонетами… в общем, чего не вышло.

Рукавицынское тёмно-синее — самое резвое. Отрывается парень: повсюду ну так и скачет! Он-то иначе, чем Святослав, понимает пределы лабораторной субординации. Где-то там, в институте ОНИИИИ был он затюканным лаборантом Андрюшей. Но теперь-то он больше не там, а практически здесь! Он человек; нет, он круче, чем человек. Он пятно, а пятно звучит очень гордо!

Тёмно-зелёный и самый малоподвижный — это Левицкий. Но пятно его наделено уникальной способностью: далеко-далеко вытягивать псевдоподии. Правда, они таковы, что ничего ими не зацепишь. Да весь мир здесь таков, что контакты возможны лишь бесконтактные.

А пятно Городецкого — переменчиво в цвете. То оно красное, то фиолетовое, то почти синее, то вообще белоснежное. Переменчив, как настроение? Кажется, так и есть. И от контроля завлаба легко ускользает. Запросто можно прикинуться не собой и отправиться самому изучать цивилизацию фотонетов.

Самому-то быстрее, наверное. Когда топчешься вчетвером, точно какая-то шибко ответственная делегация, ни за что не поймёшь фотонетов подлинных — те постоянно куда-то перетекают и на месте ну вообще не стоят.

Впрочем, не стоит спешить. Он открыл в себе власть изменения цвета, значит, с нею теперь может и поработать. Ну-ка, стану салатовым!.. А теперь полосатым…

Время шло — фотонетское время, каковое так трудно перевести в человекочасы.

Всем надоело топтаться, не одному Аристарху. Каждый ушёл в свободное цветоплавание. Даже завлаб Разумовский перестал выражать формой и цветом квохтанье наседки. Первым куда-то завеялся Рукавицин. Передвигался по ломаной траектории, да и пропал в группе светло-лиловых пятен.

И Левицкий. Он, чтобы его разыскать, вытянул длинную тёмно-зелёную псевдоподию, но затем перетёк в неё и тоже пропал из виду.

А Разумовского потянуло к лимонно-жёлтым. Видно, решил, что с ними контакт вероятнее, так как выглядели солидно, передвигались с достоинством. Ну, и он, подражая им, стал выписывать зрелые, крайне неспешные, аккуратненькие кривые.

Лишь Городецкий, погружённый во внутренние трансформации, долгое время оставался на месте. Ба, это тот, кому чуть ли не первому надоело.

Что ж, пора и ему приступать к активному поиску контактов с иновремянами.

Двигался он по прямой с постоянной скоростью. Почему бы и нет. Выдержать вектор — это не признак ли разума? Ну а когда фотонеты признают разумным его поведение, сами попробуют установить контакт. Тут уж останется только придумать, как объясниться.

Правда, заметил: а фотонеты-то расступаются. Значит, не любят, чтобы чужое пятно прямо сквозь них проходило. Это реакция избегания. Ну, хоть какая-нибудь!

Он летел и летел, а посторонние встречные пятна всё сторонились… Не далеко ли он от хронокрейсера? Трудно понять. Но, вероятно, чем дальше, тем аутентичнее мир фотонетов — всех этих взвесей фотонов в открытом хроносе.

Нет, у него неподходящая тактика для контакта. Этак никто с ним ни разу не сконтактирует. Он по прямой, а они от него врассыпную… Ладно, придумает что-то другое позже. Впрочем, зачем это позже: можно и прямо сейчас придумать, не прерывая полёта. Городецкий задумался — и всей многоцветной бесформенностью постепенно проникся фантазиями о контакте.

Так, что с какого-то из моментов фотонетского времени даже утратил способность различить свои собственные фантазии — ну и сам контакт.

Возвращался потом и мучительно припоминал: что это было? Воображение, или реальность? Но, к сожалению, даже реальность переживаний пятна слабо отлична от воображения.

Было ли так, что вокруг его траектории собралось много-много аутентичных фотонетских пятен? Говорили ли по-фотонетски, то есть, меняя форму свою и цвет: «Человекам с Земли наш общий физкульт-привет!». Глупости, вроде: ну что могут знать фотонеты о советских физкульт-приветах? Но, предположим, им Городецкий что-то ответил вежливо. А фотонеты вдруг снова, с оттенком тревоги: «Почто вы пришли в нашу благословенную местность?». А Городецкий им: «Ясно, почто: установить контакт». А фотонеты ему: «А зачем? Назовите, пожалуйста, цель контакта». — «Ну, чтобы дружба. Чтоб мир и взаимовыгодность…» — Точных-то целей он и не представлял. «О! — тут воскликнули, возликовали пятна жёлтым, салатовым, розовым. — Взаимовыгодность — это мы понимаем! Сделайте так, будьте очень любезны, чтоб соплеменники ваши не присылали к нам эти вонючие хроноштуковины — крейсера. Вроде, однажды лишь прибыли, а ведь уже всё нам загородили!». «Я передам, обещаю!» — сказал Городецкий лимонно-салатовым цветом. «Вот и отлично! А мы вам за это дадим… Ну, хотите — способность легко проходить сквозь стены? В смысле, меж разными измерениями самочинно прыгать. В смысле, без всяких там генераторов иных измерений или прочей подобного рода аппаратуры». — «Прямо сквозь стены? И в новые измерения? Вот так, самому? Ну, пожалуй, хочу — кто ж не хочет! Это мне одному?» — «Вам четверым — тем, кто послан к вам для контакта». — «Вроде, хорошее дело. Но надо сперва обсудить с товарищами». — «Так и товарищи все уже согласились. Мы с Рукавициным, Разумовским и Левицким уже переговорили. Вас одного никак не могли догнать». — «Надо же! И Разумовский согласен?» — «Согласен». — «Это единственный шанс для него остаться завлабом. Призрачный, правда, но хоть какой-нибудь». — «Что-то не понял, — сказал Городецкий оранжево-красным, — как же поможет ему способность прохода сквозь стены?» — «Очень поможет. Ведь ныне лишь только так вы могли бы вернуться в своё измерение».

А ведь верно, подумалось в этот момент Городецкому. Из хронокрейсера нас в своё время-пространство не выпустят. Не положено им. Временнов-Пространственцев объявлял это самым открытым текстом. Это значит, способность необходимая: надо брать. Хорошо бы вот только, чтобы контакт с фотонетами оказался реальным, а не нафантазированным.

Дальше всё просто. Вернулись, короче, домой. Правда, в контакт с фотонетами экипаж хронокрейсера не особо поверил. То есть, вписали в хроножурнал (чисто на всякий случай), что появление хронокрейсеров близ Нуля местной цивилизации неприятно. Но о способностях, коими стали наделены контактёры, в хроножурнал не просочились сведения. (Ха, ведь они не дурные заранее всё рассказать).

Долго рассказывать обо всех уловках, что позволили им притормозить хронокрейсер где-то в районе 1984 года.

— Уплотнение времени! — громко вскричал Динозаврятиновкинцевский. — Наш хронокрейсер столкнулся с чьей-то антиутопией!

А пока то да сё, Городецкий, Левицкий и Разумовский спрыгнули за борт и погребли к Одессе. Очень удобно, когда уплотнения времени и пространства для тебя проницаемы, как морская вода.

Лишь Рукавицын один передумал в побеге участвовать. Кто он в ОНИИИИ? Лаборант без особенных перспектив. А вот в светлом изометрическом будущем… в общем, понятно.

Путь страны – 3. К середине восьмидесятых

«Мы не знаем страны, в которой живём», — говорил Андропов. Или кто-то другой ему приписал слова.

Автор как-то спросил меня:

— Так Андропов или не Андропов?

А откуда мне знать? Может, так, а может, не так. Если Андропов не знал меня, то уж мне-то зачем было знать такого Андропова?

— Ну, хорошо. А при Черненко что было? Мой восьмой класс, вроде, пришёлся как раз на него…

Что тут сказать? 1984-й развивался совсем не по Оруэллу. Никакого, почти что совсем никакого Большого Брата.

Сам-то ты помнишь хоть что-нибудь?

— Нет.

Вот такое и было.

— То есть, страна, то есть, ты, после Андропова остановилась?

Автор, послушай: я ведь твоя страна. И пишу о твоих путешествиях, не о чьих-то. Если на них моя ситуация слабо влияла, так значит, слабо.

Незачем измышлять лишних закономерностей.

Что нелишнее? Ближние социальные миры. То есть, семья и школа. Плюс, разумеется, мир повлиявшей художественной литературы.

Кстати, мне автора стоило бы похвалить: он исправляется, он без особых напоминаний с моей стороны сам указал основные контексты. В том, что написано им о написании произведений о путешествиях школа не зря заняла основную роль.

Я, однако, была бы далеко не собой, если бы не указала, что можно изъясняться ещё полнее.

Скажем, о школе. Мне было нетрудно подметить, что для автора было истинным испытанием всё это время туда ходить. Да, он успешно одолевал невозвратные водовороты, но, разумеется, класс был не той средой, где он мог бы расслабиться.

Стая всё лезет, учителя только давят требованиями… А опереться-то не на что, кроме себя самого. Только и сам для себя опора не больно надёжная: учителям автор тем немил, что по лишь лености (а не простительной глупости) портит картину успеваемости класса; стая, которая прежде была его побыстрее, стала к тому же и посильнее физически. То есть, уверенно претендует на безнаказанность.

«Между молотом и наковальней» — так называют подобное положение. Можно сильнее сказать. Между учительским «Молотом ведьм» и ученическим дьяволобесием. И дьявол помянут не то, чтобы вовсе зря: возраст-то самый дьяволоиспытательный. Соответственно, школа — как монастырь c жёстким уставом, ну и как место, где практикуется экзорцизм. В меру своей коммунистической веры учителя эффективны, когда заклинают: «Изыди!».

Правда, всё далее вера учительская слабела.

Но не настолько ведь, чтобы не делать вид!

Школа № 178 по всем основным показателям была образцовой. Слава «баднитской» над ней не довлела, как над некоторыми поблизости. Но ничего не поделаешь: ученики учились в ней очень разные. Кстати сказать, и в криминальном смысле. То есть, было не так, чтобы никто не стоял на учёте в Детской комнате милиции.

Больше того, как-то раз в актовом зале школы состоялось публичное заседание Детской комнаты милиции при участии школьной администрации, на которое были приглашены и старшие классы в полном составе. Разбирался проступок Ромы Базенко — ученика с параллели автора. Рома повёл себя некрасиво: поспорив с друзьями, совершил ограбление. Вырвал сумку у тётеньки возле вокзала и убежал. В кошельке он нашёл 78 рублей с копейками. Толком и не придумал, как суммой распорядиться: он-то мечтал о японском магнитофоне, а вот эти вот семьдесят восемь — ни туда, ни сюда. В общем, Рома уже начинал раскаиваться в тот момент, как его застукали на горячем. Как не раскаяться: всё получилось глупо.

Но ведь отсюда можно извлечь воспитательные эффекты! Явный наглядный урок, как не надо делать. И вот, чтобы раскаяние было публичным, всё представление и разыграли. Сунули мальчику Роме микрофон с усилителем, дабы все слышали и никому не повадно. Рома немного стеснялся, но самую малость. Было заметно: внимание сверстников мальчику льстило. Ха, раскаяние? Будет, не сомневайтесь! Роме не жалко произнести слова. Он не дурак высказать что-то другое. Но интонацию к делу не подошьёшь.

Что бы себе ни подумали ни экзорцисты из Детской комнаты, на суровая завуч по фамилии Ягофарова, ни, тем более, школьники — рядовые послушники монастыря.

Так оно было. Но, впрочем, «д»-класс, этаким громким процессом — и то не прославился. Было другое: однажды Юра Сокольников притащил с собой в класс нечто, что классный руководитель Светлана Григорьевна отрекомендовала пред завучем Ягофаровой, как «карабин с патронами». Страшная штука, не правда ли — этакое, да в школе… Правда, сей огнестрел, жутко опасный для жизни, при внимательном рассмотрении оказался всего лишь рожком (магазином) от автомата Калашникова, а «патроны» — безвредным набором стреляных гильз; то и другое Юра нашёл на полигоне в Новых Петровцах. В школе такому, конечно, не место (кроме уроков по НВП), но мелковато как повод к истерике классного руководителя. Правда, ну что вы прикажете делать Светлане, если истерика просто-таки напрашивается, а найти для неё достойные поводы долгое время не удаётся…

Да и как это может удаться, если Сокол прогуливает по-чёрному, и застать его в школе можно только лишь раз в два-три месяца! Светка ждёт его, словно матроса из плавания, он же всегда появляется либо с липовой справкой, либо с ухмылкой и обещанием потом донести. «Чтобы снова уйти, чтобы снова уйти — на полгода».

Сокол в итоге в школе не доучился. Он и в седьмом ещё начал прогуливать месяцами, а уж в восьмом очень скоро сошёл на нет — в первую очередь стараниями Светланы Григорьевны. Однако что ему те старания! В редкие случаи появления в классе Сокол был безучастен решительно ко всему, что относилось к учебному и воспитательному процессу.

В самом конце обучения Юры — дело было в начале восьмого класса — Светку прорвало. То, что она учудила, разумным не назовёшь. Чтобы серьёзно наехать на Сокола, надо сперва хорошенько подумать. Первым долгом о том, насколько серьёзно ты хочешь наехать на Сокола; так ли уж многим готов ты пожертвовать ради такого сомнительного удовольствия. А вторым (это если уверен, что наехать-таки припекло) — о предпочтительных формах и методах реализации.

То, как себя повела Светлана, подтвердило и прежде бытовавшее общее мнение, что Лапша «дурноватая на всю голову». Первой ошибкой её было заметить Сокола, а второй — зацепить вербально. Прямо с порога, лишь только зашла в кабинет, Светка уже закричала:

— Сокольников, вон из класса!

Дон Карлеоне сказал бы, что просьба её прозвучала без уважения. Мог ли Сокольников с ней согласиться? Понятно, что нет. Он-то всегда был не против из класса куда-нибудь выйти, но не тогда, когда выставляют в столь оскорбительной форме.

Всем было ясно, кроме одной лишь учительницы, что уж теперь-то он никуда не выйдет. Он уже спровоцирован на сопротивление, причём ею самой.

Ну, добилась желаемого? Таки нет. Ей должно быть, хотелось другого. И она продолжала кричать на Сокола, выглядя всё глупее (ошибка третья):

— Сокольников, немедленно выйди вон из класса!.. Вон из класса, Сокольников!.. Я не стану вести урок, пока ты не выйдешь!..

Ой, испугала… Не только для Сокола, но и для остального класса никакой из уроков под её руководством, похоже, не представлял ни малейшей ценности. Неужели сама она не догадывалась об этом.

Ну, покричала, и ладно. Коса наскочила на камень — бывает. Но не сдавалась Светлана. Ею владел азарт. Осознавая уже, что выглядит крайне глупо, не нашла никакого другого решения, кроме решительной эскалации. Но не учла обоюдности эскалационных процессов. И потому совершила четвёртую из ошибок: перешла от вербальной агрессии к невербальной.

Смело схватила она школьную сумку Юры Сокольникова — и немедленно выбросила в распахнутое окно. Думала, верно, что ситуация ей подсказала новый приём воспитательный, очень наглядный.

А о том не подумала, что её собственная сумка, причём незакрытая, полная всяческих мелочей, тоже стоит под ударом эскалационной стихии, пусть и, казалось бы, на особом столе, защищённом учительским статусом. Но кому этот статус мог помешать при выполнении симметричных мер причитающегося возмездия? Только не Соколу!

Вместо того, чтобы пойти поискать свой портфель, он отправил во двор за окно дамскую сумку Светланы Григорьевны. И спокойно вернулся опять же к себе за парту. Дескать, ну и чего ты добилась, настойчивая ты наша?

Тут бы Светлане одуматься и сойти с кривоватой дорожки. Нет, же: ей вздумалось Соколу (!) доказать, что она сильнее. Пусть не морально, так хоть бы физически (тоже утопия). Совершая ошибку за номером пять, эта слабачка стала пытаться вытянуть Юру за ногу из-за парты. Действие крайне двусмысленное, хоть и нетривиальное. Неужели ей думалось, что Сокольников вдруг признает своё поражение на этом этапе?

Ясное дело, Сокол не поддавался. Ведь унизительно было бы ей поддаться самому сильному в классе ученику (да, таки самому сильному — разумеется, не в учении).

Это не всё. Предстояла и шестая ошибка — в ней Светлана Григорьевна с Юрой покатились по неидеально чистому паркетному полу. И зачем? Неужели оно того стоило.

Пока всё это действие происходило, класс безмолвствовал, сохраняя нейтралитет. И никто не помог ни учительнице, ни Соколу. Только автор — он редко когда воздерживался от замечаний, казавшихся остроумными, произнёс в тишине, нарушаемой лишь сопением борющихся:

— Кто-то разнимет этих двоих придурков?

Что характерно, ему за «придурка» отвечать перед Соколом не пришлось. А вот Светлана ухитрилась запомнить. Интересовалась потом, что это автор имел в виду. И получила ответ:

— Я считаю, что Юра отчасти прав.

То, что сама она не права ни в малейшей части, автор не счёл обязательным проговаривать вслух, а Светлана уже не доискивалась. У неё ещё были вопросы к комсоргу и активистам:

— Где ты был, Сарапулов? Не стыдно — комсоргу школы? А где были вы все, когда всё это происходило?

Ей ожидалось, должно быть, что Сокола вовремя скрутят некие дружественные комсомольские силы. Однако не оказалось в классе дружественных ей сил.

Все понимали: не стоит цепляться к Соколу. Ну, потому что точно накостыляет. Если же это кому-нибудь не очевидно, ничего не попишешь: личное горе каждого.

В общем-то, настоящих хулиганов «по убеждению» в классе у автора было всего лишь двое. Сокол и Гуля, и оба при этом Юры. Первый Сокольников, второй Гуляницкий.

Сокола с Гулей — «отпетых» учеников — даже уместно назвать некоей сущностной альтернативой школе. Школьные правила они попирали с откровенной издевкой и безразличием к разного рода возможным последствиям. Видимо, в жизни устроиться предполагали так, чтобы образование было совсем не при чём. Есть сферы жизни, где оно не котируется, но предоставлен выбор занятий поинтереснее.

Чем завершилось учение Сокола, выше описано. Гуля же, пусть и на годик сходил в спецшколу для делинквентных, но вернулся в 178-ю, чтобы (довольно-таки условно) завершить восьмой класс.

Этих лишь двое, а в классе учеников хорошо за сорок. Соотношение как бы не угрожающее… Только не стоит обольщаться верой в сию примитивную арифметику. Раз хулиганов лишь двое, то кого же тогда автор именовал «стаей», «сворой» и прочими обозначениями коллективного хищника?

Двое — замеченных в самом решительном наглом противостоянии школьным порядкам и распорядкам. А незамеченных — больше. Не настолько решительных; наглых, но с оговорками. Хулиганья социализированного, при комсомольских значках. И неизменно трусливого (всем доучиться надо). Но агрессивного — только держись. Если не видят сверху.

Собственно, именно из таких в основном состояла «элита класса». Самоназванная, взаимопризнанная, сбившаяся воедино, но, как будто бы, не основанная ни на каких сквозных общих признаках. Может, основу составил имущественный ценз, по наивности не замеченный автором? Если и так, то он допускал вариации: были там дети семей, не особенно состоятельных. То же о прочих критериях принадлежности. Кто-то был сильным, спортивным, хотя и тупым, кто-то был умным — и мог дать скатать задание. Были также озорники, способные всех развлекать проделками разного уровня остроумия. Были весьма агрессивные, были — ситуативно, были и не агрессивные вовсе, но признаваемые своими. В отношении же успехов в учёбе были в основном хорошистами. Эта «элита», как правило, не принимала как отличников («ну, блин, заученные»), так и явных двоечников («ну тупые, блин») и вообще сторонилась чужих, опознаваемых по множеству более-менее случайных критериев и оснований.

(Слово «элита» принадлежит не автору, потому и взято в кавычки).

В общем и целом структуру «элиты» можно определить как матриархальную. В главном ядре её было несколько девочек, среди которых попадались как скромные звёзды — истинные красавицы, просто довольные мерой воздействия собственных внешних данных на всё вокруг (та же Юля Морозова, упомянутая и автором) так и те, кто лишь претендовал на статус красавицы, были и те, кто вряд ли претендовал (всем королевам, ведь правда, положена свита). Были и манипуляторши, которым ужасно нравилось ощущать себя во главе идеологии класса, определять основные мнения, запускать самолично кампании чьей-то травли. Факт, что мужской половиной «элиты» делалось всё для того, чтобы женскую впечатлить. И предстать наиболее мужественными, наиболее сильными, наиболее озорными такими парнями — при неизменном показном раболепии перед учительской властью.

Как же предстать им крутыми при всём раболепии? Можно, понятно, корчить смешные рожи за спиной педагога, чтобы все видели: раболепие не считается. Можно отважно травить всех, на кого указано. Можно устраивать мелкие очень смешные каверзы (скажем, в портфель на трудах подложить тяжеленную наковальню). Можно навязывать драки ученикам в потенциально беспроигрышных ситуациях, а кого-нибудь попросту бить словом и делом, не опасаясь ответа.

Автор всегда отвечал. Но толку-то было чуть.

Да, это был для него опыт жизни в перманентном социальном конфликте.

Учителя — сообразно традициям самой лучшей из школ района — слишком уж многого требовали, по его ощущениям. Неоправданно много: как будто бы ждали самопожертвования. Весь ученический коллектив ощущал тот же самый пресс — и старался хоть как-нибудь выплеснуть накопившиеся эмоции. В классе «д» было несколько явных «козлов отпущения», подвергаемых угнетению стаями самых активных. Кто-то был толстоват, или попросту неспортивен и интровертирован, кто-то не нравился Ковалёвой Ларисе, кто-то слишком уж безответен, кто-то еврей, кто-то отличник в учёбе, кто-то мог сочетать большинство из приведенных качеств. Автор был в целом везуч — не имел такого букета, но всё равно задирали его с частотою чрезмерной.

Может, он был чересчур предсказуем в своих ответах. Вся креативность ушла в литературные опыты о путешествиях, а на суровую практику самозащиты и не осталось.

Автор не то чтобы был уж кругом уязвим.

То, что сидел он на задней парте с Юрой Сокольниковым, было уж тем хорошо, что сам Сокол к нему не лез. Впрочем, Сокол был в классе заведомо самым сильным. Стало быть, мог не самоутверждаться по мелочам.

Все проблемы у автора были с хулиганьём пожиже. Например, с Гуляницким — тот никогда не решался попереть на Сокольникова, но на всех остальных наезжал с пронзительной агрессивной пассионарностью; не смотрел даже, кто из «элиты», а кто не оттуда. Беспокойный характер был у блондинчика Гули. Всё не сиделось ему, в сварах и драках он видел основное пространство для самоактуализации, да других у него, вероятней всего, и не было. Гуля был провокатором и подстрекателем всякого рода жестоких совместных выходок — и непременно включался в атаку стаи, если она кого-то уже рвала. В общем, никак не могло не радовать, что Гуляницкий, как и Сокольников, часто прогуливал.

Что до трусливой «элиты», то в ней основательней прочих автору досаждал долговязый дебил Кононенко по кличке Длинный. С ним был конфликт, надо думать, мировоззренческий, так как идея, что «коль сила есть, то ума не надо», автором отвергалось с безапелляционностью. Длинный, видать, догадался, что автор его уважать не склонен, вот и старался, как мог, предотвратить обесценивание. Часто в компании, хоть и один бы управился: всё же длина дополнялась мышечной силой.

Кульминацией долгих однообразных стычек стала проломленная переносица автора; поводом к ней послужил обычный снежок, разве что только особо удачно запущенный. Видя, что сделалось, Длинный изрядно струхнул. Стал намекать, что неплохо бы было, чтоб автор его не выдал.

— Сядешь, скотина! — пообещал ему автор.

Правда, не позаботился об исполнении. Он ведь, отмечу, хотя и злопамятен, но всё-равно больно ленив и ненастойчив как мститель.

Даже здесь он не стал описывать случай со сломанным носом, полагая, что ни к каким путешествиям по иным измерениям он ни малейшего отношения не имеет.

Ой ли?

Так этот же Длинный к восьмому-то классу третий год уже вился вокруг той же самой Юли Морозовой, каковую как раз незадачливому автору вздумалось определить в читательницы своей нескончаемой новой повести.

То есть, похоже, ему не из-за снежка прилетело.

Ну и все прочие сведения о превратностях школьной жизни. В чём их влияние на творчество автора, засылающего героев куда-нибудь в отдалённые измерения? В том, что автор, похоже, ищет и для себя пятый угол, хоть относительно безопасный.

Он продолжает учиться в школе со строгими требованиями. Он этим требованиям отвечает не в полной мере, больше того — в почти полной не отвечает. Лишь на экзаменах совершает рывок, а учительский взгляд круглый год, а не на экзаменах.

Школа по-прежнему изобилует агрессивными стаями особей подросткового возраста, чьи атаки успешно отбить удаётся всё реже.

Область ресурса расположена дома — там бесконфликтность, покой и отдохновение. Сильное взаимовлияние при уважении всех границ. Двум человекам нетрудно делить пару комнат в одной квартире, ведь у каждого — личная область познавательных интересов, не совпадающая с основным родом занятий. Сыну весьма повезло, что он не остался для матери единственным светом в окошке после развода. Она окунулась в общественную и научную жизнь, и не какую-то там, а фантастически-интересную.

Инна Сергеевна Кузнецова — младший научный сотрудник в области связи, но на началах общественных занималась и уфологией, больше того, на её-то энергии продвигалось практически всё изучение НЛО в городе Киеве. Будучи очень скромной, она не считала себя крупной научной силой, но и большие учёные вряд ли бы лучше справились. Чем бы они занимались без её организационных усилий на посту Учёного секретаря секции Аномальных явлений в окружающей среде при НТО РЭС имени Попова — что звучит крайне гордо, и даже загадочно. Кстати, «АЯ» — аббревиатура, заменившая более одиозную «НЛО» — ну, специально, чтоб зря не дразнить гусей в андроповский-то период. Пост, занимаемый ею, поставил её в самый центр разветвлённой сети занятий, среди которых теодолитные изыскания точных маршрутов движения НЛО по показаниям очевидцев, экспедиции в зоны посадки (Ворзель, Боярка, Дарница) с миноискателем, с геолокацией, с применением съёмки в лучах Кирлиана; интервьюирование контактёров, устройство научно-технических совещаний по разным аспектам АЯ, переписка с другими аналогичными учёными сообществами в самых различных научных центрах СССР…

В общем, научная жизнь так и бурлила близ Инны Сергеевны; всё дышало АЯ на работе и дома. Круг знакомых её — астрофизики, астрономы, физики, остепенённые представители разных наук технических, режиссёры с Киевской студии научно-популярных фильмов, эзотерики, экстрасенсы — разношерстная публика, интересные, в общем, люди — представляли собой любопытный калейдоскоп колоритнейших мировоззрений.

Правда, сам автор проблему АЯ зацепил по касательной. Не погружался в неё основательным образом. Знать, недостаточно фантастичными представлялись ему эти научные изыскания, чтобы вникать в них подробно, систематически.

Ну а к тому же, вся-вся эта уфология воспринималась им как преимущественно мамина сфера. Он же читает и пишет совсем другое — раскрывая тем самым входные порталы из учёного дома в миры фантастической литературы.

Из упомянутого понятно, что мама автора в данный период была занятым человеком, погружённым всецело в социальную и научную жизнь. Осознавая сие обстоятельство, автор считал своим долгом оберегать её время для более важных дел, чем нескончаемые вызовы в школу. К счастью, традиционные методы вызова попросту не работали: запись в дневник ни в малейшей мере не означала, что с нею дома хоть кто-нибудь ознакомится, благо, усилиями странной одесской тётки автор был обеспечен такими же школьными дневниками лет на шестнадцать вперёд — так к чему стесняться.

Лишь в середине восьмого класса школа нашла-таки путь известить маму автора о желательности долгожданной встречи. Путь пролегал через мать Ковалёвой Ларисы, с каковой, как наябедничала последняя, Инна Сергеевна была связана по основной работе.

Мама пришла, но никого не порадовала. Выслушав долгую совместную речь от Жанны Григорьевны и Светланы того же отчества, повествующую о том, что ваш сын-де, того-то не делает, а того-то не изучает, а на контрольных-де постоянно хватает двойки, но не спешит по-хорошему исправлять, мама ответила встречным вопросом:

— А почему вы его плохо учите?

Стало понятно, что вовлечь в коалицию против сына ещё и мать потерпели решительное фиаско.

И как отрезало. Больше никто не вызывал её в школу, так как пропал основной интерес.

Впрочем, и странно бы было семье из двух человек не отражать нападения вместе, спина к спине. Если б не так, не осталось бы вовсе единства.

Не мудрено, что диада «неполной» семьи обороняет себя с такой отчаянной силой. Но процесс обороны имеет ещё и обратную сторону. Повышается шанс на успех активной защиты, но возрастают ещё и масштабы тревоги.

Будущее для автора представало тревожным в свете всё тех же школьных проблем: неуспехов в учёбе и неприятностей в отношениях со сверстниками.

Мама не раз ему напоминала, что получение высшего образования не гарантировано для любого из пожелавших. Кто не получит его, тот обречён, во-первых, на труд вовсе не интеллектуальный, а где-нибудь на производстве чего-то нужного; во-вторых, не получит ещё и отсрочек от призыва в советскую армию, а идти туда не офицером — удовольствие ниже среднего. Браться за ум предлагалось «уже сейчас».

В школе не каждый прорвётся в девятый класс, не говоря уже о дальнейшем. Тем, кому не удастся прорваться, путь — вот именно что на «производство» (до чего неприятным для автора сделалось это слово!) и, ну вот именно, в «армию» (представлявшуюся неким родом концлагеря, только ещё осложнённого дедовщиной и замогильной темой Афганистана).

Автора мамины аргументы убеждали вполне. Он их, однако, дополнял и своими — так что исходный посыл «хорошо учись» делался эфемерным. Зная себя и учителей, он приходил к неутешительным выводам, что поздновато браться за ум, раз о тебе уже сформированы установки. Зная же сверстников, он понимал, что неприятности детского сада и средней школы быстро поблекнут в сравнении с настоящими. Это же будет тот самый, но дальше взрослеющий контингентец…

Нет, уж вот с этой дорожки, с наезженной колеи к производству и к армии, автору представлялось необходимым спрыгнуть. Жизненно необходимым. Даже на полном ходу, с риском для жизни. Просто сам путь, как ожидалось, смертелен.

И куда бы так спрыгнуть, чтобы тебя не нашли?

В измерения. В эти, которые — ну совершенно иные!..

Путь героя — 4. По стрёмным мирам антиутопий и постапокалипсисов — эпизод 1

Вот ведь какая незадача произошла! Городецкий, Левицкий и Разумовский ухитрились-таки вернуться в свою Одессу, но не нашли там не только своей злополучной лаборатории, не пережившей Большого Взрыва иных пространств, но и (какая досада!) самого института ОНИИИИ. Паче того, об институте в Одессе никто не слышал.

— Что за «они»? — изумлённо воскликнул дворник, подметавший у углового дома. — Если вы мне интересовались за контрабандистов, так вся контрабанда в Одессе делается на Малой Арнаутской, а это — таки Большая.

Но неприветливо зыркал. И побежал позвонить. Ясно, в милицию. Шастают, дескать. Отлынивает участковый.

— Ой, мне сдаётся, — пробормотал Левицкий, — что этот мир вовсе-таки не наш.

А Городецкий другое предположил:

— Или он наш, просто мы не совсем отсюда.

А Разумовский:

— Нет, ну я так не играю! Если нет института, какой я тогда завлаб? Ну удружили нам эти гости из инобудущего!..

Можно подумать, вернулись они не на свой страх и риск. Можно подумать, они не сбежали из хронокрейсера. Можно подумать… Но тут принесло милиционера.

Вырулил из-за угла Ришельевской, представился:

— Участковый инспектор Грищенко. Назовитесь, пожалуйста. Предъявите свои документы. Расскажите-ка, что вы хотите на этом дворе.

Городецкий лишь только собрался чего-нибудь выдумать, а Разумовский уже сообщил суровую правду:

— Мы работали здесь. Здесь был наш институт иных измерений…

Чем немедленно вызвал серьёзные подозрения. В общем, пришлось уходить не совсем элегантно — сквозь стены домов. Городецкий — на Пушкинскую, Разумовский на Екатерининскую, а Левицкий неясно куда. Он ведь жил далеко, на Пересыпи. Чтоб добраться туда, можно было пройти через много стен.

А в родном своём доме на Пушкинской Городецкий встретил себя. Да, себя самого: в этом мире без института иных измерений он жил там же, где и он сам (ну, то есть, тот Городецкий, что работал как раз в институте).

Жаль, разговора нормального между ними не получилось. Тот Городецкий, что раньше здесь жил, в чём-то его заподозрил. Ничегошеньки не сообщил о себе, только расспрашивал:

— О, институт иных измерений в Одессе? Как интересно! Значит, вы — это я, но из другого мира? Как интересно! Но кто вас сюда послал?

Городецкий, который герой-путешественник, быстро понял, что толку не будет. Говори с этим странным собой, или не говори, а доверие между ними почти нулевое.

— …Как интересно! А как вы попали ко мне в квартиру?

Так Городецкий себе и ответил. Ха! Он постарался немного сменить акцент:

— Это наша квартира! — прозвучало немного с претензией.

— Наша? Ага, уже наша… Как интересно!

Взгляд Городецкого-местного был фальшивым-фальшивым. Он говорил о том, что у него появился какой-то недобрый план в отношении Городецкого-пришельца.

Участкового вызовет, или кого-то похуже? Нет, не хотелось быть преданным самим же собой.

— Ладно, пойду я, спасибо за эту беседу!

— Что вы, останьтесь! С друзьями вас познакомлю. Им будет так интересно…

— Что за друзья: Разумовский, Левицкий?

— Примерно…

Тут в коридоре послышались голоса. Вот и «друзья»? Голоса не вполне знакомые. Их и хозяин услышал, но почему-то прикинулся, будто нет. Это, должно быть, какая-то группа захвата, а не друзья.

Аристарху совсем не хотелось у себя на глазах проходить сквозь стену, но ситуация вынудила. Дверь распахнулась, в проёме стояли два незнакомца. Тут уж никак не до выбора способа распрощаться. Юркнув за ближнюю стену, он слышал из комнаты свой диалог с подошедшими лже-друзьями.

— Тайный ход? — деловито спросили те.

— Нет, стена как стена. Обычный одесский ракушечник…

— Что за стеной?

— Там обитает семейство Прядкиных.

— Значит, ломаем дверь.

— Дверь там железная, очень крепкая.

— Значит, ломаем стену.

Городецкий не стал ожидать, пока стену к нему проломят. (Дома-то жалко, но чем он ему поможет?). Сразу прошёл через новую стену, ещё через несколько. Где-то в соседнем дворе уже вышел на улицу.

Прохождение насквозь немного сбивало ориентировку, но помогало, что местность знакома с детства. Мир же был — ну точь-в-точь, как его же собственный. Только с нюансами. С неприятненькими такими. В собственном мире его бы вот так не преследовали, не искали по городу ни с того, ни с сего.

Пакостный мир. Паранойя у них. Паранойя.

Жаль, что с Левицким и Разумовским не условились, где и когда им желательно встретиться. От участкового уходили тогда врассыпную.

Где живёт Разумовский, Городецкий примерно знал. Ну, почти рядом, на Екатерининской. Но был научен всем предыдущим опытом, что ходить по дворам и врываться в квартиры чревато.

В этом мирке никогда не случалось искривлений в пространстве, так как здесь не было института ОНИИИИ. Вот потому появление ниоткуда людей так обострённо воспринимается. Словно вторжение, словно в пространство личное. Хоть — ну какое же личное; речь-то о физике общих пространств.

Стало быть, он слишком близко не подходил. Мимо двора Разумовского молча себе прогуливался. Осторожничал. Правда, гуляя по Екатерининской, тоже имел недурные шансы примелькаться в конце-то концов. Ну да хоть на Святослава не наведёт бдительных здешних стражей…

Он Разумовского встретил лишь сутки спустя. Да и то, было ясно, что, вероятней всего — это ничуть не знакомый ему заведующий лабораторией, а Разумовский из здешнего мира, отправляющийся на работу. Отчего было ясно? Так ведь на Городецкого ноль реакции, хоть Аристарх шёл ему прямо навстречу.

Что ж, он решил, прослежу-ка я, где Разумовский в этом мире работает. Ой, где работал! В том сером здании на Еврейской, где помещалось Одесское управление КГБ. Нет уж, сказал себе Городецкий, дальше чекиста преследовать я не буду. Этак навалятся так, что и сквозь стену не просочишься.

В общем, пришлось столкнуться с суровой реальностью. Он как чужак в этом мире, вроде бы и родном, но с нюансами. В дом свой теперь не наведаешься — там обитает другой; пусть даже выглядит в точности так же, но ведь себя с не собой не перепутаешь! Значит, пора позаботиться о ночлеге. Не ночевать же опять в привокзальном сквере, как в этот раз.

Ладно. Задумано — сделано. Не без труда, но всё же. Долго рассказывать, как ему приходилось адаптироваться к чуть изменённой версии как бы знакомого социума.

Ни Разумовского, ни Левицкого настоящих он никогда уже более не увидел.

К счастью, герой-путешественник не был заперт. Замечательная способность, дарованная фотонетами там, по ту сторону Абсолютнейшего из Нулей, позволяла ему трансцендировать вовсе не только сквозь стены одесских домов, выложенные из ракушечника, но и сквозь стены… короче, самих пространств.

Что утешало: в любой же момент можно так сделать ноги, что никогда не найдут, ибо будут искать не там. Что настораживало: среди прочих миров, посещённых им по возвращении с хронокрейсера, здешний был самый похожий на мир до Большого Взрыва в лаборатории.

Он путешествовал: и по различным иным пространствам, ну и по этому, более всех похожему на родное.

Он посетил, в частности, Горный Алтай.

Там, на Алтае, ему рассказали легенду про Чёрного Альпиниста. То есть, про призрак, который встречается людям, которые не вернутся. Призрак того, кто погублен был лучшем товарищем, а после смерти ему отомстил, но на достигнутом почему-то не остановился. Вроде бы даже про «говорящий» призрак.

Ну а сам я — не призрак ли? Вот что подумалось Городецкому. Нет, ну правда: ведь призракам тоже доступно этак вот проходить сквозь стены!

Может, за тем, чтобы с призраком потолковать, он и поехал туда, на Алтай. Больше осознанных им оснований не было, если, конечно, не помнить ещё и о том, что на Алтае таки красиво.

Он прошёлся по трём категорийным маршрутам. Он искал Альпиниста и, вроде, таки нашёл. Ну, потому что трудно назвать не чёрным человека, который и выглядит, как силуэт. И против солнца он силуэт, но и по солнцу тоже.

— Зря ты мне встретился, — проговорил Альпинист. — Что-то с тобой случится.

— Ха! — произнёс Городецкий. — Я неуязвим. Я ведь способен, прикинь, проходить сквозь стены.

— Правда, способен? Ну, значит, с тобой уже что-то случилось.

— В смысле, я умер.

— Так смерти же не бывает.

— Что же бывает тогда?

— Переход в иные пространства. Путешествие.

— В смысле, по миру мёртвых?

— По миру живых. Правда, живые от мёртвых всё менее различимы.

— В чём же причина такого неразличения?

— В том, что сейчас измерения разобщены.

— Было иначе?

— А сам ты не помнишь разве?

— Помню, — признал Городецкий. — Когда-то был институт. Были исследования. Были совместные путешествия с хрононавтами из грядущего. Значит, мне не показалось, что этого больше нет?

— Это я тебе показался, — сказал Альпинист. — А всё остальное нет.

Если всмотреться в его силуэт, осознал Городецкий, видишь всё те же разлетающиеся галактики…

— Может, всё дело в единственном первособытии? Мне вот припомнился тот Большой Взрыв, что случился однажды в нашей лаборатории…

— В первособытии, да. Но придавать столько значения вашему Взрыву не стоит. Ты ведь не знаешь, ни что там взорвалось, ни кто для чего взорвал, ни — что важнее — кому это было выгодно.

— А кому это выгодно?

— Корпмортфагам, наверное.

— А они кто такие?

— Пожиратели мёртвых тел. Ныне они совершают своё нашествие на отдельные измерения разобщённой ими вселенной.

— Да? И чего им нужно?

— Мертвечины. Ею они питаются.

— Так ведь смерти же нет?

— Есть потери при переходах. Что отпадает от жизни, то может быть ими сожрано. Вроде бы, мелочь: телесные оболочки, оставляемые при переходе. Но где есть много душ, там много и оболочек. Вот потому корпмортфаги стараются массово разобщать населённые измерения, а в измерениях столь же массово отделять вечные души от бренных тел. Это важно для них, так как в их собственном измерении голод.

— Да? А тебе-то откуда всё это известно?

— Я, так сказать, не вчера разлучился с телом…

В общем, не зря Аристарх побывал на Алтае. Не бестолково побеседовал с призраком.

Ой, перестаньте всех этих глупых проблемов! Всех измерениев разных придурочных — тоже мне катастрофа… Вот у Веры Давидовны Куперман, пенсионерки с Надеждинской, вышла проблема, так это таки проблема. Не с измерениями — с тараканами. А тараканов — их ты попробуй ещё измерить!

У Чернышевского — слышали вы про такого? — был роман про что делать, и в нём были сны Веры Павловны. Так у Веры Давидовны тоже поди догадайся, что делать, но тараканы, собаки такие, ей не приснились, а прибежали к ней именно что наяву!

Вера Давидовна, кстати сказать, чистоплотна до самых крайностев. Ну никогда тараканов не разводила. Да и соседи её не какие-нибудь неряхи. Очень достойные люди, всегда за собой вытирают. Кто не такой, того сжили давно со свету. Дом на Надеждинской — очень приличный дом.

И пожалуйста вам: в комнате на пол ступить невозможно без отвращения, там же кругом насекомые плотным слоем. Их можно долго топтать — так до конца не растопчешь. Мокрые пятна противно пятнают паркет. И на репрессии твари не реагируют. Строем, не прячась, шагают вперёд по паркетинам. Что за миграция? Что за задрипанная миграция на всю голову! Просто Великое переселение тараканов!

Самое главное: всё это гадство — на её же седую голову. И на соседские тоже, у них там такое же самое. И в коридоре их общем целый подвижный ковёр — рыжий, спешащий, с усиками.

Основные вопросы — «Что делать?» и «Кто виноват?» Вера Давидовна обсудила с соседями. Но по второму вопросу в виновниках оказался весь мир, что же по первому, так началось затруднение.

— Сами не справимся! — утверждал Моисей Израилевич. — Мы их давили-давили, а толку чуть. Надо таки вызывать санэпидстанцию.

— Да какую такую станцию! — взъелась Вера Давидовна. — Как это можно — станцию!!! Я удивляюсь на вас, Моисей Израилевич. Не говорите больше подобных глупостев. Им же, на станции, этого только давай!!! Только приедет оттуда сюда команда, дом наш немедля закроют как аварийный. Или вас всех не склоняли ещё к отселению? Или не говорили такой гармидер?

— Я прозрел! — восклицал Аристид Леонтискович Костанжогло-Маврокордато. — Это гады с санэпидстанции нам тараканов своих и подбросили. Им-то нетрудно, там у них очень много.

— Я умоляю, зачем им такого делать? — сомневалась рыжая Софочка.

— Так ведь затем, чтобы нас всех к чертям полосатым выселить!

— Если нас выселить, где же мы будем жить?

— Я удивляюсь на вас! — восклицала Вера Давидовна. — Где же ещё, разумеется, на Поскоте! Где же ещё размещают всё рагульё и всех неудачников, кто позволил себя из нормального города выселить!

Нет, никому не хотелось с Надеждинской на Посёлок Котовского. Нету дурных, или есть, но совсем не настолько. Вера Давидовна всех победила в споре: и несогласных и хорошо согласных. Ей за науку гораздо все благодарны… Но вопрос-то остался: что с тараканами делать?

Определённо, здесь что-то пора решить. Ведь тараканы — тот ещё постапокалипсис.

Кажется, Вере Давидовне кто-то сказал, к кому обратиться. Типа: ну, есть человек. Он разбирается. Кажется, Вере Давидовне даже взбрело уточнить, разбирается ли человек в тараканах. «И в тараканах, — ответили ей, — и вообще во всём. Тот человек вообще по жизни философ». «Плохо, — сказала она, — что не в одних тараканах. В мире много всего, а тараканов в нём мало. Тот человек обращает не всё внимание, а вот нашему дому тараканы всего важней… Тот человек, что ли, правда познал тараканов настолько, чтобы их больше не было?». Ей отвечали: «Поверьте, как раз настолько. Если уж он не поможет, то никто вам тогда не поможет»… Тут она всполошилась: «Тот человек — не из санэпидстанции?». Но её успокоили: «Нет. Санэпидстанция и сама человека того выслеживает. Он ей мешает творить её чёрное-чёрное дело».

«Ой, успокоили, — обрадовалась она. — Только как мне найти того мудрого человека?». «Сам вас найдёт», — был ответ. «Ой, а как я его узнаю?» — «Он появится из стены». — «Как тараканы?» — «Примерно»…

Может быть, весь разговор этот Вере Давидовне и приснился. Мало ли снится каких разговоров людям? Но, когда некто шагнул из стены, пенсионерка не удивилась. Симысл удивляться, если была подготовлена?

— Вера Давидовна Куперман? — проговорил пришелец.

— Таки да. С кем я имею честь?

— Имя моё вам едва ли чего-нибудь скажет. — Стало быть, тайный агент. Ну и ладно: агенты обычно такие умные… — Слышал я, в доме у вас проблемы?

— Ага, с тараканами. Видите сами: вон они все бегут.

— Рыжие беженцы, — молвил пришелец загадочно.

А постоят — так будут уже постояльцы?

— Ой, вы скажите: вы правда по тараканам специалист, или просто по ним непонятно какой философ?

— Я и то, и другое. Философ-специалист. По тараканам? Пожалуй, что и по ним. В жизни есть вечные темы. Любовь. Одиночество. Смерть. Тараканы.

Просто какие-то всадники Апокалипсиса!

— Вы ж нас спасите, пожалуйста, — молвила Куперман, — мне ж говорили, никто лучше вас не спасёт.

— Чтобы спастись, надо понять тараканов.

Ладно: понять, так понять. Вера Давидовна и не против.

— Как их понять?

— По поведению, по поведению… Вы замечали когда-нибудь раньше, чтоб тараканы бежали строго в одном направлении, не пытаясь свернуть, даже когда вы их давите? — Вера Давидовна лишь головой помотала. — Но почему-то сейчас тараканы у вас на Надеждинской именно таковы. Не потому ли, что одержимы одной надеждой?

Вера Давидовна не поняла, но закивала. Как-то невежливо было бы не кивнуть.

— Дальше. Всмотритесь-ка в их траекторию. Прут по прямой. Есть чёткий вектор движенья: с востока на запад. Эти вот окна у вас расположены прямо на север? Я так и подумал. Стало быть, тараканы у вас появляются из-под восточного плинтуса, чтоб пробежать по паркету и спрятаться снова под западный.

— Значит, они приверженцы капитализма?

— Не исключаю. Но думаю, совпадение. Важно другое: ваш дом на Надеждинской для тараканов — какой-то транзитный пункт. Где они были за миг до того, как появиться из-под восточного плинтуса? Где появились сразу за тем, как убраться под плинтус западный?.. Я полагаю, где-то не в здешнем пространстве. Плинтус не так уж велик, всё это множество вряд ли туда забьётся, по причине того, что ни за что не поместится.

— Ой, я, по-моему, так и думала! — запричитала Вера Давидовна. — В доме у нас не такие глубокие щели, чтобы достало до соляных катакомб… Что, и вон там, в коридоре всё то же самое?

— В коридоре намного наглядней, — сказал пришелец. — Он же идёт у вас с запада на восток, ведь правда? Ну, и когда тараканы прут по нему толпой, то, соответственно, плинтусы бы не справлялись, если бы не было потусторонних резервуаров.

— Я поняла! Тараканы бегут из самого шеола! Я таки понимаю их. Я на их месте таки тоже бы так бежала…

— Ну, шеол не шеол, — тут же придрался тараканий философ, — но, полагаю, тараканы бегут из каких-то щелей между пространствами. Стало быть, из одной такой щели они появляются, а в другую ныряют с огромнейшим облегчением. Правда, чтобы добраться от одной из щелей до второй, им и приходится пробежать либо по вашей гостинной, либо по общему коридору. Это понятно?

— Ещё бы мне непонятно: вы, таки да, мне доходчиво всё объяснили. Кроме таки одного, что с этим счастьем делать?

— Делать? — Пришелец задумался. — Сделать-то вряд ли чего получится. Например, бесполезно насекомых давить. Те, что раздавлены, сами бы убежали, а появление новых этим не остановишь… Сами судите: тараканы бегут не от хорошей жизни. Я полагаю, что их родной мир — там, далеко-далеко — прищучили корпмортфаги. Вот потому перепуганные тараканы быстро сбежали оттуда куда-нибудь через еле заметные пространственные искривления. Тараканы способны разыскивать щели во времени и пространстве и всегда удирают наикратчайшим путём…

— Да? А нельзя искривить их пространство как-то иначе? Ну, чтобы шли они не по нашему, что ли, дому?

— Это вряд ли, — вздохнул тараканий философ. — Мир ваш лишён института иных измерений, а на такую работу потребуется генератор с очень неслабым контуром диагностики и мониторинга.

— Тю, разве это нельзя отыскать на Привозе? Я вас просю, неужели ж такого не будет и даже на Малой Арнаутской — в очень прекрасно поддельных контрабандных усех товарах?

— На Большой Арнаутской, — поправил пришелец, — но точно нет.

— Что же нам делать, товарищ хороший? Сидеть и спокойно ждать.

— Не поможет, — вздохнул. — Этот поток в скором времени сам собой не иссякнет. Шутка ли — в вашем доме находятся настоящие щели между пространствами. Тараканы бегут из миров, где уже невозможно выжить, в те другие миры, куда невозможность придёт попозже.

— Что это значит? — оторопела пенсионерка. Не от слов. Тараканий философ чуток побледнел.

— То, — молвил он, — что молиться вам надо на тараканов. Чтобы поток их продолжался, не прекращался. После того, как закончатся тараканы, вскоре должны появиться и те, другие.

— Да какие другие?

— Те, от которых они бегут.

Путь автора – 4. По ранней юности

Вижу, что мне бесполезно хоть что-то скрывать. Что утаю — страна всё равно расскажет. Я, признаюсь, ожидал от неё другого. А она, ну представьте: всё обо мне одном. Вроде бы, чем заслужил я такое внимание?

Но страна говорит, что «должна знать своих героев». Я в ответ:

— Я ничуть не герой. Я автор.

Так она тогда мне говорит, что «и авторов тоже». Кто, как не авторы, про героев напишет? Авторы, ясное дело, не шибко того достойны, но разыщешь достойного — глядь: он герой уже, а не автор. А ведь героя надо кому-то воспеть…

Верно сказала страна, что восьмой мой класс был заполнен совсем негероическими тревогами. Признак героя: ему сходить в армию нипочём? Нет уж, никак я в себе не находил предпосылок такого геройства. Что же до восприятия словосочетаний вроде «почётный долг», в них я усматривал только лишь издевательство. Много ли ты в унижении сыщешь почёта?

В общем, на карте предстоящего жизненного путешествия абсолютно любая дорога, проходящая через армию, мною заранее отбраковывалась как неприемлемая. Лучше уж ты её, чем она тебя отбракует.

А ведь в армии ждут с нетерпением каждого, кто не сподобится на получение высшего образования. Стало быть, не пробиться в девятый класс — это было бы явным досрочным проигрышем жизни в целом.

В школе мне угрожали, что всё это так и будет. Я делал вид, что угрозы меня не касаются. Та Светлана Григорьевна, что в начале учебного года подралась с Сокольниковым (не для того ли, чтоб сбагрить его побыстрее?), крайне навязчиво наседала с вопросами, что я намерен делать после восьмого класса.

— Я в девятый пойду, — отвечал я предельно честно.

— Нет, — обещала она, — в девятый ты не пойдёшь. Мы тебя не примем. Самые лучшие смогут попасть в девятый, но только никак не ты. Ни поведение, ни успеваемость не соответствуют должному… Вот документ, ты обязан в него написать или номер того ПТУ, куда ты уходишь, или место работы, на которую ты устроишься.

Ха, документ ей заполнить? Так это мы мигом! Я выводил аккуратно: «9-й класс». Светка читала и вне себя выкрикивала:

— Я же сказала! В девятый тебя не примут!.. Раз не в девятый, значит идёшь — куда?!

— Ну, тогда никуда, — отвечал я спокойно, — раз вы уверены, что не в девятый.

Но вариант «никуда» её тоже никак не устраивал. Ибо с неё-то, как с классного руководителя, непременно спросили бы за любого, ушедшего в «никуда».

— Что, очень трудно взглянуть на специальности в ПТУ?

— Те, что я видел, мне, к сожалению, не подходят. Вы не могли бы мне посоветовать профтехучилище с гуманитарным уклоном. Лучше всего — с литературным. Я бы хотел, чтоб меня обучили писательству.

Но оказалось, писатели не настолько важны в народном хозяйстве, чтобы страна обучала сему ремеслу всех, кому хочется, после восьмого класса.

Мать поддержала меня. Подтвердила мой безошибочный вариант, когда к ней обратились с аналогичным вопросом. Ею, как ранее мной, возмущались: мол, как это «никуда»? Вам всё равно на судьбу и профессию сына?..

— Нет, почему же? Но ему нужно в девятый класс.

— Он не справлялся с программой…

— В девятом — справится.

Многие ученики были в подобном же положении. Настоящих отличников было совсем немножко. Да и откуда: отличников чмырили сверстники.

Ситуация так и осталась подвешенной в течение лета. Многие неуверенные претенденты брали измором школьные кабинеты, им ничего обнадёживающего не говорили. Мол, из шести восьмых сформируют лишь три девятых, такое горе.

Горе, так горе. К началу августа наша семья отбыла на Алтай в путешествие по турпутёвке — это позволило основательно так развеяться. На три дня умудрились остановиться в Москве, хоть в ту пору как раз проходил XII Всемирный фестиваль молодёжи и студентов (год был как раз 1985-й), и своё право на остановку пришлось доказывать. Мы ночевали у старой знакомой мамы в подмосковном Троицке, дни посвятили хождению по Москве. Честно исполнили обещание не проникать на фестивальные мероприятия — всё же история и архитектура интересовали больше.

Двинулись далее — к новым волнующим приключениям. Взяли, в Казани отстали от бийского поезда. Он обещал простоять на вокзале аж целый час, а простоял, к сожалению, час нецелый. Нам удалось посмотреть на Казанский кремль, но уж больно издали, сделать с десяток невыразительных фотографий. После чего увидали, как поезд нам машет хвостом. Сразу — к дежурному по вокзалу, тот моментально распорядился, чтобы в Агрызе с поезда сняли вещи, нас же немедленно усадил в новосибирский поезд, идущий следом. Дальше, на станции с именем добрым — Агрыз — нам удалось-таки чудом нагнать убежавший поезд. Чудо слегка омрачил тот печальный факт, что все вещи из поезда были уже и сняты. Мы на вокзал за вещами, а поезд уже уехал. Дальше пришлось долго ждать барнаульский поезд, и не в красивой столице Татарской АССР, а в этом самом Агрызе, где и посмотреть-то нечего. Ну да не стоит грустить: путешествие-то с приключениями. Что ни приключится, обогащает жизненный опыт.

А впереди — Барнаул с речкой Обью, Бийск с речкой Бией (которая «госпожа») и туркомплекс «Алтай», откуда исходят туристические маршруты — по горам, по долам, по озёрам и рекам Алтайским. Там состоялся крупный облом для мамы: 317-й «Рериховский» маршрут оказался категорийным. Прежде он звался «Алтайским Высокогорным», только недавно его переименовали (после того, как в программу добавили радиальный выход — к дому, где Рерих остановился в Нижнем Уймоне). А на маршруты с какой-либо категорией сложности не пропускают с пятнадцатилетним сыном. Маме же было важно как раз на «Рериховский»; ни о каких затруднениях с категорийностью при покупке путёвки её не предупреждали.

Но к чему унывать: пришли к компромиссу с администрацией. Выход нам предложили такой: нам позволяют проехаться вместе с исходной группой по автобусной части 317-го маршрута — вдоль по Чуйскому тракту, к предгорьям горы Белухи, после чего воротиться и полностью одолеть новый маршрут, 416-й — пусть и «матрасный», но очень красивый, к Телецкому озеру. Кстати, хорош компромисс: полтора маршрута вместо обещанного одного! Щедро, но вовсе не удивительно. Ведь путешествие-то по своей стране. Не по какой-нибудь, прости Господи, загранице.

Дальше — поездка по Чуйскому тракту. Бия, Катунь, перевалы Семинский и Ябоганский, посёлки Мыльта, Усть-Кокса, Усть-Кан, Тюнгур. Скалы, курганы, горы, шаман-деревья. Только в одном населённом пункте выдался случай вспомнить о школьных проблемах — в самом начале пути, в шукшинской деревне Сростки. В доме-музее великого режиссёра-писателя можно увидеть его аттестат. В нём все отметки — четвёрки с пятёрками. Но, как сказал по секрету экскурсовод, там все пятёрки были когда-то тройками. Мудрый Шукшин не постеснялся исправить, отправляясь в Москву, учиться на режиссёра. Кто бы сказал, что поступил неправильно?

Новый маршрут. Речка Бия, Телецкое озеро, два посёлка, соединённых мостом: Артыбаш, Иогач; водопады на Третьей речке, река Чулышман, теплоход «Пионер Алтая», везущий туристов к месту стоянки на дальнем краю Телецкого озера, там же гора Алтынту с чудным видом опять же на озеро, Ачелманские водопады — и таки вновь Ачелманские водопады (очень красивые, вы обязательно посетите), вновь водопад — под названием Корбу (много гор и воды, вот вам много и водопадов), Малые и Большие Чили, ветры Верховка (с хорошей погодой, он дует с Монголии) и Низовка (он с севера гонит дождище, туман и слякоть), разговоры о шаманизме, алтайском эпосе…

В Киеве где-то кем-то решается мой вопрос? Уточните, пожалуйста, что за вопрос: не помню!

Мы приехали вовремя. Классный руководитель как раз (подавив свою добрую волю к жестокой мести ради презренной трусости) третий день нам звонила, чтобы с прискорбием сообщить, что директором школы в ответ на горячие просьбы родителей было принято судьбоноснейшее решение об открытии 9-го класса «г», то есть четвёртого девятого класса.

Этот «г»-класс просуществовал недолго. Где-то в инстанциях очень повыше школы его всё-таки не разрешили. Класс был расформирован, но роль свою выполнил. Множество учеников нашло своё будущее, бывшее крайне сомнительным до сих пор.

Только в классе 9-б я, наконец, получил возможность немного расслабиться — прямо в учебном году, а не на каникулах. Именно та куча сверстников, что до сих пор мне мешала жить, оказалась теперь за бортом школьного корабля. В общем, мне трудно сказать однозначно, злом или благом является эта селекция после восьмого класса. Благом — но только постольку, поскольку она пропустила меня и не пропустила других.

В этом 9-б мне пытался теперь не давать прохода лишь один ученик — это уже далеко не полтора десятка дебилов. Соотношение, в котором очень хорошие шансы не только выжить, но полноценно самореализоваться. Кстати, и с Валиком Семяновским — так его звали — мы помирились (чуть позже, в десятом классе). Он был сторонником самочинного хулиганства, а не поборником правил какой-нибудь там «элиты».

Кстати, весомая часть «элитариев» женского пола тоже попала в «б»-класс из восьмого «д». В частности, интриганщица Ковалёва. Эта активная группа менедленно стала сбивать новую шайку по старому образу. То, что у них получилось, я назову «олигархией» — просто из соображений аутентичности. Чем «олигархия» так отличалась от прежней «элитки»? Самым же главным — постбандюганской своей респектабельностью. Полным отказом от тупо-физических методов травли ради изощрений травли моральной. Ха! Но моральной-то далеко не любого затравишь!

Как хорошо, что оставлены в прошлом все примитивные боевики-шестёрки!

Я ощущал себя вытянувшим счастливую карту. Я пытался учиться немного старательней, чем до сих пор. Не обострять отношения с учителями: было бы глупо по мелочам обострять.

Юлю Морозову я мог по-прежнему радовать своим творчеством, и никому до того больше не было дела. Ныне она училась в 9-а; кто-то из прежних поклонников перешёл туда вместе с ней, однако, во-первых, Длинный не одолел барьера, во-вторых, остальные из них для меня были врагами более-менее ситуативными; в час, когда внешняя сила их не сбивала в стаю, я с ними мог продуктивно взаимодействовать.

Повесть с заумным названием «По ту сторону нуля» я довёл до финала. Начал другую, должную быть продолжением, с интригующим именем «О чём мечтает суэнита?». Кто такова суэнита, в ту пору я знал нетвёрдо. Утешало, что все остальные не знали того вообще, ну а я-то придумаю, быть не может, чтобы не придумал.

Слово возникло ещё в предыдущей повести, где я, помнится, много чего объяснил. Очень похожие пояснения позже я встретил в милой советской антиутопии «Кин-Дза-Дза» (помните, может, словарик её вселенной: «Гравицаппа — составная часть Пепелаца…»). Кучу таких объяснений нагородил и я. Но вот именно суэниту не объяснял, только лишь уточнил, что она киоромерхенная. В этом определении есть что-то мертвенное, не находите? Вот и сама суэнита у меня поневоле ассоциировалась с темой смерти. Не оттого ли и не определялась в тексте?

Стройным сюжет у «Мечтающей суэниты» не назовёшь. Видимо, как помечталось, так написалось. То ли дело её предшественница — стройно-логичная, только затянутая чересчур. Там было в целом понятно, кто и куда, да и зачем поехал. А в «Суэните»… Наверное, зря возвращался к тому же герою по возвращении. (Кстати, Лукьяненко, перехвативший фамилию у моего Городецкого — тоже, наверное, зря). Что делать дальше герою, если уж он вернулся? Возвращаться ещё раз, так как вернулся неправильно. А пока не вернулся — по разным мирам слоняться.

Так вот и Грехов — старый герой эпопеи Василия Головачёва о «Реликте». В самом начале цикла, в повести «Непредвиденные встречи» Грехов и жив, и здоров, и активен по человечески. Дальше, в «Реликте» он переживает свою кульминацию. Но под конец — он вот именно что слоняется. С мудрым всепонимающим видом, так как давно наделён нечеловеческими возможностями.

Мой Городецкий — он начал слоняться раньше, уже со второго произведения. Дело, наверное, в том, что способности путешественника оказались покруче преобразующих мир. И потому не поставлены толком цели. Он путешествует по разделённому калейдоскопу миров, между которыми может свободно перемещаться, но не вернуться.

Я не закончил вторую повесть про Городецкого. Как-то рывками писалась — то очень быстро, то вновь лениво. Мысли мои уносили в миры, где путешественнику делать бывало нечего. Я, например, затащил его на Алтай. Но для чего? Чтобы он воспроизвёл добытые мной впечатления? Нет, не вышло воспроизвести. Не доставало у автора необходимых способностей к включённому описанию мира. Да и обычные-то описания не давались. Скука брала, когда не было действия.

Просто кедровые сосны и лиственницы, просто горы, просто палатки брезентовые, просто брезентовые рюкзаки, штормовки, просто костры, просто носки над огнём, песня Митяева об изгибе гитары жёлтой, песня другая про перекаты, третья-четвёртая про «Йо-хо-хо» и про «Лыжи у печки стоят»… Воспоминания милые, но расписывать их не хотелось ни капельки.

Ведь Городецкий же должен бы был увидеть Алтай по-своему! Ладно, ну пусть не по-своему, но хоть как-то его увидеть… Нет же, легенда об Альпинисте — то немногое, что удалось ему сообщить. Да и то — вышло уж больно похоже на пересказ.

Ладно: пришёл Чёрный Альпинист, подошёл, сообщил, свободен!

Автор же лучше напишет о чём-то прикольном — о тараканах. Да, и главу назовёт «Рыжие беженцы». Каждый поймёт: тараканы умеют бегать. Ну и соотнесёт с какими-нибудь конфликтами. Время однако какое: на дворе 1985-й, мощное поле для ассоциаций не наработано.

Правда, где бегают тараканы, там Городецкому делать нечего. Воевать с тараканами — та ещё выйдет романтика. Значит, останется выступить в роли Чёрного Альпиниста. В смысле, продолжить его эстафету. Проинформировать.

Классным руководителем в нашем 9-б стала Галина Яковлевна Гармаш. Это, понятно, если официально. Неофициально — «Гармошка». И вела она обществоведение и историю, а потому всеми считалась дамой, коммунистически озабоченной. Ну да у всех ведь свои недостатки, правда?

В школе Гармошка считалась довольно строгой. Очень заботилась, чтобы имидж верных носителей марксистско-ленинской идеологии осенял не только её самому, но и класс, вверенный ей в руководство. Но не сразу узнала она, что один из её учеников был (ну представьте себе!) не комсомольцем. Этим самым единственным не-комсомольцем, как-то дожившим в этом завидном статусе аж до десятого класса, был таки я. Миновать пионерию было достаточно сложно, но в комсомол принимали по заявлению и с экзаменом. И не сказать, чтобы я туда ранее не пошёл только по безынициативности. Мой-то герой не напрасно был беспартийным. Как и русская ветвь моих предков в полном составе.

В общем, Гармошка не думала, чтобы где-нибудь в классе её окопался враг. Полагала, что главной заботой её следует быть успеваемости.

Я успевал, как умел. То есть, не очень ровно. Часто чего-нибудь недоучивал, оставлял на потом. Именно я как-то сказал на её уроке, что Первая мировая началась с того, что Австро-Венгрия незаконно вторглась на территорию Сибири (вы представляете их полководческий гений: подобраться как раз оттуда, откуда никто не ждал!).

Впрочем, я не был среди рекордсменов по генерации подобных забавных ляпов. Определённо, не был: я ведь в 9-м их коллекционировал, эти школьные ляпы.

И я учился намного-намного лучше, чем я же, но в предыдущем классе.

Правда, один из предметов — ну, так получилось — я с ходу начал прогуливать. Это был УПК — учебно-производственный комбинат, где всех учащихся 9-10-х классов приучали к рабочим специальностям: токаря, слесаря, чертёжника, маляра, швеи-мотористки. Классы, где шла подготовка по специальностям, находились в различных местах и не под присмотром школы. Вместе с товарищем — Павлом Щербиной — мы пару раз попытались войти в группу бравых чертёжников, но нам сказали, что мы опоздали. Мы и решили, что мы не настаиваем: нет, так нет.

Да, и ещё один из предметов прогуливал часто — НВП, то есть, начальную военную подготовку. Чтобы тебя отпустили (прогнали) с занятия, надо было всего лишь нарушить правило формы одежды. То есть, забыть рубашку защитного цвета, либо галстук, либо зажим. Или, к примеру, ты их не забыл, но в последний момент перед уроком вынимаешь зажим из галстука и тупо прячешь.

Н-да, говорящий набор предметов: производство и армия. Именно то, что вызывало тревогу и сильную злость.

Забегая вперёд, отмечу, что и прогулы по УПК, и заодно непринадлежность моя к комсомолу — вскрылись Гармошкой в начале десятого класса. Было такое, словно обрушился мир. Думал уже, что добром не закончится, но пронесло. Не зацепились, спустили на тормозах.

Нас со Щербиной чуть запоздало приняли в сонм чертёжников, и производство над нами восторжествовало.

Что же до комсомола, то я в него тоже таки вступил — ближе к концу, чем к началу десятого класса. Кстати, сейчас не жалею. Интересно припомнить кой-какие детали.

Как вам такая: меня в комсомол принимали в Российском посольстве.

Странно, не верится? А ведь правда. Почти. Полная правда — если скажу: «в том же самом здании». Знаете, что было раньше в том здании, где разместилось посольство России в Киеве? Там был райком комсомола Железнодорожного (позже Соломенского) района. В этом райкоме меня и ввели в Коммунистический союз молодёжи.

Что и не странно. Моя 178-я школа и поныне находится там же на Воздухофлотском проспекте, только напротив и несколько наискосок.

Что бы ещё очень важного рассказать мне о моём же девятом классе?

О Горбачёве не буду — оставлю его стране.

А расскажу-ка я о Чернобыле. Вот уж живейший пример «апокалипсиса» и «постапокалипсиса», давший начало и вдохновения целым жанрам в литературной и игровой индустрии.

Да… Но весною 1986-го «постапокалипсис» лишь ожидался в будущем, а «апокалипсис» происходил в настоящем. С неба как раз прилетела Звезда Полынь.

Что это было? Сперва — совершенная неизвестность. Кто-то, конечно же, знал, но киевлян не оповестили на всякий случай. Мама моя мыла окна к первому мая. Оповестили бы — мыть бы не стала, факт.

Далее — оживлённые пересуды. Что-то бабахнуло, да? Где, на ЧАЭС? Мы слыхали про эту станцию. Правда, не верилось, что киевлян коснётся. Думали, где-то кому-то не повезло.

Сразу пошли анекдоты, порой смешные, но не беззлобные. Вот такой диалог: «Колобок-колобок, я тебя съем» — «Нет, не съешь. Не Колобок я, а ёжик из Чернобыля». Или такой: «Ребята, вас меряли?» — «Да, приходили с дозиметром, говорили, что всё в порядке». — «Нет, вы не поняли. Плотник я. Рост ваш померяли?». А киявлянин — это лысый импотент с тортиком. А недвижимость в Киеве с дикой охотой поменяют на всякую, только единственно Нагасаки не предлагать.

Вновь пересуды, свойства уже практического: «Ой, чи ви бачили, що то таке радiацiя? То на листi зявився бiлуватий такий нальот. Треба лише не чiпати поганого листя, i все буде добре», «Всем теперь надо пить каберне и йод. Йод — понемножечку, в малых таких количествах. Йод очень-очень полезен; когда я мою полы, то добавляю в ведро восемь капель йода».

Далее — Киев словно бы полувымер. Ходишь по городу, а впечатление нереальности. Можно пройти по оживлённой обычно улице и вообще никого не встретить. Все, кто имели возможность, куда-то уже свинтили.

Вот. Ну и класс поредел где-то вдвое. А в девятом у нас два экзамена: география и английский. Те, кто плюнул на них — ничего им за это не было.

Ну а я, дело ясное, сдал их, как полагается. Всё же экзамены — это период крайне нечастых моих триумфов на поле учения. Что же я буду триумфы-то отменять!

По окончанию учебного года школьники (те, кто в 178-й остался) почти в полном составе поехали в город Бердянск на оздоровление.

Я не поехал — имел чуть другие планы. Ждало меня самодеятельное путешествие по Золотому кольцу Москвы. Ехали с мамой, ведь прошлогодний алтайский опыт нам показался достойным возобновления. Важно, когда в путешествии никто никому не в тягость.

Да. Та модель путешествия, к каковой мы пришли, предполагала больше труда, чем отдыха — но интересного, познавательного труда. Явишься в город — так надо его обойти. Высмотреть всё, полноценно зафотографировать, переписать основные сведения с охранных досок, если же с досками не сложилось, выспросить у людей, как там да что называется… В общем, сильно не то, что предлагалось в Бердянске.

Базой, откуда мы ездили по городам и весям, стала для нас подмосковная Истра — маленький город неподалёку от Нового Иерусалима (монастыря, где по велению Алексея Михайловича создана копия святых мест Палестины).

Также из Истры бессчётно наведывались в Москву, ну и в другие старинные города (план посещения их сам я и разрабатывал). Были в Звенигороде, в Клину, в Александрове и Коломне. Также — в отдельных самостоятельных выездах посетили такие мощнейшие кусты городов, как, во-первых, Ярославль, Кострома, Углич, Борисоглебский, Ростов Великий, Переяславль-Залесский, Юрьев-Польской, Сергиев Посад; а, во-вторых, Владимир, Боголюбово, Суздаль, Кидекша.

Долго бы было перечислять всё, что там встретилось, только я всё-таки автор, а не герой, стало быть, нечего перетягивать всё внимание. Но укажу основное: по ходу поездки я здорово лучше стал разбираться в архитектуре.

В частности, смог провести различение разных традиций зодчества — начиная от древнерусских резных белокаменных храмов. Понял, как сильно вмешалось украинское барокко в историческое лицо столь же древних памятников Киева.

А барокко украинское — не московское вам, не нарышкинское. Встретить его в великорусских землях можно дозировано — в Новодевичьем монастыре одна из церквушек, в Псково-Печорском — другая. То ли дело — когда всё вокруг исключительно вот такое… Ох, неспроста совершился переход от простоты шлемовидной и луковичной формы купольных завершений к той гранёной ступенчатой грушевидности, да ещё тяготеющей к линейности в плане храма.

Но ведь с этим же как-то должны быть связаны и особенности менталитета!

Главное, чем для меня ознаменовался десятый класс, стала весомая социальная альтернатива. В классе возникла компания, целенаправленно противостоящая «олигархии», о каковой была речь чуть выше. Но не спонтанно возникла, инициативно.

Инициатива создания принадлежала девчонкам, которым в упор не нравился «олигархический» моральный диктат — Люде Жуковой и Ире Батюк. Очень быстро вокруг сформировалась не то чтобы коалиция, а даже ассоциация — но с элементом протеста, желания утирать чересчур высоко задранные носы.

Драки «стенка на стенку» из этого не получилось: интеллигентные люди, девятый класс. Но на вербальном поле «компани» выступила столь агрессивно-язвительно, столь карнавально-смешно, что «олигархия» оторопела. Там ну совсем не привыкли к подобным отповедям.

В этой словесной дуэли оказались востребованы и мои способности. В «компани» я был из лучших валяльщиков дурака.

В частности, школьный этап моего запоздалого поступления в ВЛКСМ был мной обставлен, как представление цирковое.

Надо учесть кой-какую подробность моей мотивации. С ней было сложно: во-первых, мне не были интересны коммунистические идеалы (ой, да многим ли были они близки даже среди самых пылких сторонников?); во-вторых, я имел небеспочвенное опасение, что комсомольский билет при поступлении в ВУЗ будет среди обязательных документов. А к мотивации надо добавить особенности стимуляции: в-третьих, снаружи меня подталкивали друзья и ещё Гармошка; ну а в-четвёртых, представители «олигархии» носом вертели и ждали униженных просьб.

Я говорил:

— Ну, раз все так настаивают, я не против.

Саша Брацлавская, «олигархический» честный комсорг, восклицала:

— Он всем нам сейчас плюнул в душу! — И я представлял перед внутренним взором коллективную душу комсомольской организации класса, полностью мною заплёванную. Вот любопытный образ!

Но на финальном голосовании счёт оказался на стороне республиканской «компани», а никакой не демократической «олигархии». Перевес минимальный, но всё-таки перевес. Можно идти уже дальше, к посольству России.

Путь героя – 4. По стрёмным мирам антиутопий и постапокалипсисов – эпизод 2

Ой, Городецкий, ты, кажется, переигрываешь! Ты такой грустный за все передряги мира. Ты типа всё понимаешь, иль, может, пока что не всё, но таки скоро поймёшь — вот и сделал лицо «на вырост».

Ой, сколько фальши! Да вы посудите сами…

Он, похоже, уже не странствовал; он слонялся.

Он бродил по мирам с грустным видом полной понятливости и везде находил очевидные несовершенства, каковые складывались в единую логику в общей картине всемирной и всепространственной патологии.

Но пытался ли он не на шутку бороться с её проявлениями? Нет, гораздо полегче изобразить на лице «Трудно быть богом» и «Страдания юного Вертера».

Или он всё же надеялся взяться за ум?

Если забыть обо всём предыдущем, в частности, выбросить из повествования все довольно расплывчатые сведения о корпмортфагах, то придётся признать, что главнейшая наша история началась не с какого-то там слишком Большого Взрыва, а с не столь грандиозной, но реально случившейся аварии на Чернобыльской АЭС. А если так, то и касается она больше Киева, чем Одессы, притаившейся где-то на юге от радиоактивного заражения. И утерявшей былое значение — ну, как будто.

Вот. Ну а Киеву не повезло. Он-то значение не утратил, а приобрёл, но бывает, что лучше бы вовсе не приобретать — ведь значения очень разные. Киев, он, к вашему сведению, это такой республиканский и областной и культурный центр, находящийся, дело понятное, на Чернобыльщине. Стало быть, это Чернобыль и наделил его новым значением, ну, вы поняли.

В силу чего наделил? В силу того, что в Чернобыльской зоне появились впервые мутанты. Все те мутанты, что по сей день вокруг нас, а для кого-то ещё и внутри. Это для тех, кто мутировать сам сподобился.

Нет, ну сперва, вроде бы, не было явных предвестников катастрофы. Пара-другая мутантов спокойно бродила по Киеву. Да, на людей нападала, но статистически реже, чем сами люди набрасывались на своих. Что и понятно, ведь нападения не самоцель, цель нападений мутантов — обычное людоедство. Кто-то напал бы из вредности, эти же для пропитания. В некоем роде они гуманисты, ага.

Большинство нападений случилось на Соломенском кладбище — излюбленном месте киевлян для прогулок и отдыха. Вот как-то раз решила пойти погулять по кладбищу беззащитная девушка по имени Ольга, по фамилии Дездемонова. Ольга наивно считала, что фамилия ни к чему не обязывает, но на деле она словно мир весь оповещала, что погибель от удушения у неё на роду написана. Что до мутантов, так эти ребята людей потребляют сырыми, но всё же не заживо. То есть, они их, как правило, предварительно душат.

Стоило Ольге с подобным предначертаньем идти на кладбище? Ну конечно же нет! Можно бы было и не отвечать, ибо вопрос риторический.

Чтобы явиться на кладбище с парадного хода, надо было пройти, например, мимо памятника Островскому, что расположен в одноимённом парке. Многие из киевлян, полагаю, в курсе, что в этом парке уж добрый десяток лет более нет на постаменте этого памятника. Ну а тогда он, понятное дело, ещё стоял. Что ему сделает пара мутантов, ведь он же памятник! Вот. Ему Ольга — как добрая девушка — даже цветы возложила. Милый букетик сиреневых хризантем. Дело-то было осеннее: шёл сентябрь.

Вот. И как раз-то у памятника увязался за Ольгой мутант Логопед (у мутантов нормальных имён не бывает, одни только клички). Отчего вдруг за ней? Увидал Логопед, что девушка положительная. Ну и не мог не заметить фамилии с предначертанием. Сразу смекнул: вот кого надо душить! (Надо сказать, не всегда у него получалось).

Дальше, короче, мутант долго крался за Ольгой. Прятался за стволами дубов и клёнов, перебегал от ствола к стволу. Вёл себя крайне подозрительно для прохожих. Дескать, ну что этот молодой человек мутантской наружности — с доброй улыбкой на страшном лице в глубине капюшона — может хотеть от красавицы, в одиночку пошедшей на кладбище? Вряд ли чего-то жизнеутверждающего, ведь правда? Кстати сказать, подозрительных взглядов по Логопеду и Ольге скользнуло довольно много. Но среди них ни одного неравнодушного. Каждый решил: предначертание это сила. Против него не попрёшь, и пытаться нечего.

Так Дездемонова под неусыпным контролем мутанта гордо вошла на кладбищенскую территорию и прошествовала на одну из глухих аллеек, именно тех, где сподручней всего душить. Тут-то сделалось ясно и Логопеду: хватит отлынивать, ибо пора приступать.

Он приступил. Дездемонова так удивилась! Думала, что молодой человек хочет чего-то иного, поинтереснее. Жаль, не могла заявить о решительнейшем протесте, так как для этого ей не хватало воздуха. Что оставалось ей — вспомнить о предначертании…

Но, как ни странно, фамилия не сработала. И Логопед был криворук как душитель, и из-за дерева вышел нежданный прохожий. Ладно, решил невезучий мутант, потом додушу. И убежал шаткой мутантской походкой.

— Кто вы? — спросила тогда Дездемонова шёпотом. Навыки речи мало-помалу к ней возвращались. — Вы мой спаситель? Я не могу разглядеть фамилию.

— Жуанецкий, — представился вновь появившийся.

— Как, тот самый Жванецкий?

— Нет, Жуанецкий, — поправил её спаситель. — Происходит от Дона Жуана. Мир здесь такой — с чуть придурочными фамилиями.

— О! — воскликнула Ольга понятливо. — Стало быть, вы меня будете соблазнять?

— Честно сказать… — Жуанецкий слегка замялся. — Соблазнять вас мне некогда. В этот мир я пришёл, чтоб изучать проблему мутантов. Как вы, видимо, знаете, первоосновой проблемы считают Чернобыль. Но Чернобыль бабахнул в различных мирах, а мутанты распространились только по вашему. Вот мне и кажется: первоосновой проблемы являются корпмортфаги, а мутанты чернобыльские — соответственно, их агенты.

Ольга сказала:

— Я поняла: соблазнять не будете. Ну, раз не будете, стало быть, я пошла.

— Не попадайтесь мутантам! — крикнул ей вслед Жуанецкий.

— Не попадусь, — обещала она, — я тепереча опытная.

Вот оно как. А Логопед решился приняться за старое лишь к ноябрю, когда сильно проголодался. Снова пошёл кого-то душить на кладбище, но нарвался там на Елену Кидалову-Черезбедро. Сразу не понял опасную суть фамилии, а не мешало бы: эта Елена занималась дзю-до и была по нему истинным мастером спорта. Бедный мутант не добрался ни разу до горла, а Елена его то через бедро, то через плечо — всё, как судьбой назначено…

(В смысле, назначено ей, а ему-то с беззубой кличкой только то лишь судьбою и назначалось, что невнятная речь и не по-людски кошмарная дикция).

Вот. А с мутантами, пусть и не сразу, но стали бороться. Самые разные службы города Киева стали выискивать этих опаснейших экстремистов с целями уничтожать и перевоспитывать. (Это причём только кажется, будто бы цели взаимоисключающие).

Скажем, милиция и прокуратура. Сводный отряд представителей этих структур в авральном порядке возглавил Евгений Антропов-Человеков. Он проводил облавы на злобных мутантов, в частности, там же, на Соломенском кладбище; всех подозрительных изолировал, а мутантов бессорных уничтожал на месте. Вдруг, да испортят какой-нибудь генофонд.

Или же вот медицина. Двое врачей-садистов с говорящими о многом фамилиями занимались исследованиями в области диагностики специфических мутантских заболеваний. Первую из врачей звали Дарья Истребителева, мир медицины числил её среди приверженцев методов механического наркоза, а о её пятикилограммовой головоломке с каменным набалдашником ходили легенды. Но и подобная слава бледнела перед зазубренным хирургическим скальпелем другого врача — Натальи Кончаловской-Насмерть.

— Будем лечить, или пусть живёт? — повторяла она бородатую шуточку перед каждой из операций, но варианта «отказа лечить» встреча с мутантским материалом не предполагала. Хоть мутантизм, как знали они, не лечится.

Главным из признаков выраженного клинического мутантизма Дарья с Натальей признали так называемую «мутантскую трясучку». Главная суть её состояла в том, что мутанта трясло. С очень высокими частотою и амплитудой. Кто бы сумел адекватно подделать подобный симптом, даже когда бы ему почему-либо захотелось?

Важный момент: от трясучки ни разу не помогало хирургическое вмешательство, если, конечно, летальный исход не считать за реальную помощь.

Но всё равно медицина не унывала.

Время от времени оба врача: Истребителева и Кончаловская-Насмерть проводили показательные операции. На одну из них как-то зашёл Жуанецкий. Он познакомился с диагностически важным симптомокомлексом мутантской трясучки и прослушал совместную лекцию обеих врачей относительно общей этиологии мутантизма.

Как оказалось, в основе всего — мутационная изменчивость наследственного и ненаследственного материала. В частности, соматические мутации, каковые, понятное дело, влияют и на физиологию — так и влияют, что мутантов трясёт. Ну и на психику тоже влияет, потому-то мутанты и психопаты. Вследствие этого и нападают на немутантов.

Очень, вы знаете, познавательно вышло.

Правда, не все относились к мутантам с подобной жестокостью. Люся Непомнюфамилии, как и сестра её Ира Бтюк, очень жалела несчастных заблудших овечек и предлагала перевоспитывать всех мутантов сразу на этом свете, а не на том. Как-то она затеяла переписку с одним из известных мутантов города. В письмах она писала ему о том, что хороший мутант — не обязательно мёртвый. Просто он должен понять, что плохим быть ужасно плохо, ну а хорошим — соответственно, хорошо.

Люся не знала, что письма ей пишет Человеков-Антропов. И для того только пишет, чтоб на мутантов выйти. С целью, понятное дело, уничтожения. Им, человековым, по уставу положено уничтожать.

А закончилось чем? Сестра её Ира Бтюк как-то пошла погулять на Соломенском кладбище. Долго гуляла, мутантов ждала — не попадались. После увидела: вроде, идёт Логопед. А Логопед, как вы знаете, это мутант малость зашуганный.

Вот, как увидела Бтюк Логопеда, сразу к нему побежала, а Логопед от неё. Ну, потому что Ира бывает страшной.

Всё ничего бы, но за Соломенским кладбищем очень внимательно стала следить милиция. Видят милиционеры: какая-то девушка вся раскраснелась в преследовании несчастного. Ну, и схватили её, а Логопед ушёл.

Кстати, когда её задержали, Иру ну так и трясло от негодования. Не по-мутантски, по-человечески так трясло, но впопыхах разве кто-нибудь будет дифференцировать?

Люся Непомнюфамилии всё же сестру спасла. Поручилась в милиции. Правда, с фамилией «Непомнюфамилии» вышло недоразумение не особо приятное. Ну, чуть саму её не загребли, почему-то решив, что фамилии нет (а бесфамильность — явный признак мутанта). Правда, по счастью, две девушки в отделении — было чрезмерно для тамошнего спокойствия. Сёстры вдвоём учинили такой разгром, что на подмогу позвали Антропова-Человекова. А Человеков-то знал, кто есть кто в городе Киеве. Он понимал: кто пришёл сюда не из Чернобыля, никакой не мутант, а, наверное, притворяется.

— Отпускаете? — Бтюк так сильно обрадовалась, что захотела Антропова отблагодарить. А какой самый лучший подарок для детектива? Ясно: явки, пароли, ценные сведения.

— Так давайте, — вскричала она, — я расскажу, куда побежал Логопед!

И рассказала. Всего-только из благодарности.

Тут-то полковник задумал одну интригу.

Был он хитёр, понимал, что Логопед — лишь мельчайшая сошка. Но, если сможет втереться ему в доверие, выйдет тогда и на главных мутантов. На того же Горбатого. А, поскольку Горбатый, он вроде, умён, но совсем не слишком, то не заметит, как пешка запрыгнет в дамки.

Встречу назначил на 18-м этаже восемнадцатиэтажного дома. Ну, чтоб оттуда не слишком-то быстро падать и, если что, ухитриться в полёте придумать обходные какие-нибудь траектории.

Впрочем, он думал, что сможет и так обвести Логопеда вокруг милицейского пальца. Не получилось, ведь Логопед поумнел. Все неудачи — ценный жизненный опыт.

В первый момент Человекову показалось, что он чуток этажом ошибся. Вместо того, чтобы выйти на 18-м, он на 17-м глупо считал ворон.

Нет, не совсем уж ворон, хоть они и претендовали на внимание, но от реальности — определённо, отстал.

Ну потому что, как только задрал он голову, то увидел, что Логопед ныне находится этажом выше. Он присмотрелся: неправда, тремя этажами… Ой, да примерно пятью… Нет, семью… Нет, уже семнадцатью… А уж после того под полковником резко возникло пятно и сделалось мокрым. Понимаете сами: падение с 18-го этажа для него было очень большим ударом.

А ещё занимался мутантами иностранный агент по фамилии Гопкинс. Гопкинсу было легко: мало кто понимал, что фамилия означала. Многие думали, он занимается темой мутантов специально, чтоб очень помочь более тупеньким киевлянам. Но на деле-то было не так: Гопкинс затем приехал, чтобы мутантам помочь супротив киевлян. В том ничего очень личного, просто бизнес.

Гопкинс часто ходил по киевским улицам и отмечал следы запустения. Вот где-то в центре разрушается дом. Рядом другой, вроде, не разрушается, но почему-то никто в нём уже не живёт. И на полу в глаза бросается мусор. Может быть, ветром, а может, и сам бросается. И во дворе его будто следы борьбы: стул, почему-то застрявший на кроне дерева. Письменный стол, расколотый в мелкие щепы. Тот, кто бросал его, видимо, не уважал интеллектуальный труд. Где-то рядом прошли мутанты?

И внезапно в окошке давно нежилого дома заблестел электрический свет. Даже не электрический, а как будто бы там радиация засветилась.

— О, там друзья! — воскликнул агент обрадованно. — Надо с ними сейчас же установить контакт!

И пошёл устанавливать. Только его и видели.

А фамилия «Гопкинс», как решили потом, означала: не говори «гоп» до того момента, как эффективно и продуктивно перескочил.

Время текло. Жуанецкий вдруг стал понимать, что это время работает на мутантов. Вроде, врачи не отлынивали от работы, утилизировали поступающих к ним мутантов. Вроде бы, в парке Островского и на Соломенском кладбище у милиции были отменные урожаи. И журналисты работали в духе перестройки и гласности: ничего не скрывали, всю правду писали под броскими заголовками. Мол: «Они пришли из Чернобыля» или «Мутанты вокруг нас». Или «Соматические мутации: мифы или реальность?».

Вроде, пропал иностранный агент ЦРУ. Да кому его жалко, оглоеда неместного?

А вот гибель полковника Человекова настораживала. Скверный же знак — гибель борца с мутантами, а особенно с этакой вот говорящей фамилией. Скверный, и даже не очень смешной.

Это как если бы Фантомас да инспектора Жюфа замочил почему-то не понарошку, а насмерть.

А уж когда увидал, сколько домов обезлюдело…

Стало понятно, что поиск мутантов в Киеве — это какие-то полумеры. Надо ехать в Чернобыль, накрыть эпицентр проблемы.

Но, чтобы ехать туда, таки надо своим прикинуться. Ну, как Володя Шарапов, когда он искал Горбатого. А мутантом прикинуться — это не уркаганом. Есть же надёжный критерий: мутантская, блин, трясучка.

Ну, делать нечего. В общем, пришлось порепетировать перед зеркалом. И, за недельку трудов, даже начало получаться.

Надо же: сам от себя не ожидал такой прыти. Но, вы представьте, он так вошёл в роль, что заработал даже мутантскую кличку.

Он в этом мире уже никакой не Жуанецкий. Он мутант Бюрократ.

Кличка, как будто бы, даже точней отвечает сущности.

Что ж, Бюрократ уселся в машину «Фиат-Сиата» и поехал у Чернобылю сквозь мутантские блокпосты. Пропускали беспрекословно: Бюрократ предъявлял трясучку. Правда, заметил, что как-то с трудом выходит теперь из роли. Вроде бы, хватит трястись, давно уже пропустили — но трясучка-то не успокаивается, как у заправских мутантов.

Что ж, ну бывает. Приехал к Чернобыльской станции, ярко светящейся в темноте.

Сразу заметил тот корпус у недостроенного саркофага, из которого все и выходят, потряхиваясь.

Вот он где, эпицентр хромосомных мутаций!

Он прошёлся навстречу трясущейся очереди из мутантов, чтобы точно увидеть, откуда они идут. И увидел, представьте, портал из иного мира. Из портала сквозило. Ветром сквозило. Сквозило мутантами.

Стало понятно: Чернобыль всего лишь прикрытие.

Да, радиация очень вредна, но не настолько.

Что думал дальше себе Бюрократ? Вслух бормотал:

— Один-то я с ними не справлюсь. Надо вернуться в город-герой по имени Киев, там сообщить все обнаруженные подробности. Чтобы вернуться сюда с группой захвата (это во-первых) и (во-вторых) с ценным прибором физическим, закрывающим все пространственные порталы. Ясное дело, чтобы прибор ему выдали, надобно выйти на засекреченный институт. Но ведь дорогу осилит идущий, не правда ли?

План был хорош, но слишком прекраснодушен.

Ложный мутант Бюрократ это понял, как только вернулся в Киев.

Как оказалось, пока он в Чернобыль ездил, в городе вовсе не осталось людей. Только мутанты. Повсюду одни мутанты.

Ходят по улицам, а лица у всех размыты. Всё почему: да трясучки высокочастотные.

Думал зайти к сотрудникам Человекова — договориться о группе захвата. Глядь: люди, вроде знакомые, да не те уже: переродились. Хорошо ещё, что самого Бюрократа по наивности приняли за мутанта честного. Не догадались, что трясучка отрепетирована.

Он — к Истребителевой и Кончаловской, а врачихи уже настоящих людей вскрывают. Вроде, здоровых совсем, да им-то какое дело? И приговаривают:

— Зря не трясёшься, тебе же хуже!

Или:

— Врёшь, пациент, не кивай на свою наследственность! Не мутации это, а правильное воспитание!

Или вот так:

— Пациент не воспитан. Будем работать. Дарья, давай наркоз!

Выискать где-нибудь засекреченных физиков Бюрократ вообще отчаялся. Сразу ведь ясно, что он в их институте встретит.

Так прошёл апокалипсис. Начался постапокалипсис.

Все утопические надежды утонули в Днепре и Припяти.

Путь страны – 4. К финалу восьмидесятых

В 1985-м умер Черненко и пришёл Горбачёв.

Автор совсем не хотел что-либо обобщающее рассказывать о горбачёвском времени. Что ж, его можно понять. Никому не приятно осознавать, что тебя обманули. Я бы сказала, что автор обманывался в Горбачёве не напрямую, а рикошетом. Первой в нём обманулась Инна Сергеевна, потом уже он.

Вот почему. Он сперва Горбачёва и не заметил. Как привык игнорировать абсолютно любого в Политбюро ЦК. Люди-портреты, ради чего на них пялиться?

Мама, однако, обратила его внимание, что Горбачёв держится непривычно живо. Что подкупало: другие держались куда мертвее. Правда, при этом новый генсек не выглядел очень умным. Выступал-то он живенько, но без большого смысла, так упивался своими речами, что походило на брежневскую самовлюблённость.

Но ведь у каждого свои недостатки. Кто-то не только дурак, и не только тщеславен, но ещё и не очень жив… Ладно, решила семья, уж по крайней-то мере получше тех, предыдущих. Глобус Южной Америки у него на лбу — тот вообще за аргумент не считается.

Горбачёвская живость была главным образом тем приятна, что позволяла свободней острить про КПСС; ведь бронзовеющие коммунисты — ну правда, уже достали. Что же касается общих идей в политике и экономике… Автор себе признавался, что мало что в них понимает.

Все те слова, каковыми новейшая власть изъяснялась как на апрельском (1985 года) Пленуме ЦК КПСС и на ХХVII (1986 года) партийном съезде, приходилось учить в том числе и в порядке прохождения школьной программы — всем приходилось, а классу Гармошки особенно (ведь она же обществовед).

Живенько? Может, живей документов от прошлых съездов, но ведь автору было бы трудно сравнивать. Оставалось надеяться, сами ораторы понимают, о чём говорят. Кстати, во многом надеяться вопреки.

Голографические горбачёвские тексты, в коих всё можно сказать за четыре часа, либо минут за десять — сколько не жалко, были, конечно, примером скорее мёртвого смысла, чем живого. Лозунги были не очень удобопонятны, хотя и броски. То он хотел «ускорения», то «перестройки» и «гласности». Стал перестраивать то, что не смог ускорить? Лозунги явно собой представляли изделия неких пиар-технологий — из далеко не коммунистических закромов. Их, вероятно, придумали там же, где польскую «солидарнощь» — и, несомненно, тоже придумывали не к добру. Лозунги — способ манипулятивного подчинения.

Ныне для автора Горбачёв существует в континууме между крайними мерами глупости и предательства — либо чистый предатель, либо чистый глупец, либо (что вероятней) какое-то соотношение. В эту простую модель можно добавить и третий вектор — бесхарактерность, слабость. И четвёртый — увёртливый эгоизм и своекорыстие. Но, опять-таки, это воззрение позднего времени. В ту же пору Михалсергеевич был не только удобен для заокеанских врагов, но и казался надеждой для «мыслящей интеллигенции», к каковой причисляла себя и Инна Сергеевна, и её основные слои общения (по работе, по уфологии, по рериховской эзотерике), ну а автор покуда надеялся на причисление в будущем. Да, в Горбачёве увидели то, что хотели видеть.

Что характерно, экономические провалы их трогали мало. Идиотизм решения о вырубке виноградников несколько покоробил, ну да и только. Выкатить счёт за аварию на ЧАЭС тоже казалось не к спеху — хоть отношение к людям было проявлено несколько свинское. Темы о бартере, хозрасчёте и самоокупаемости, о кооперативах и предпринимательстве — всё это также им было не очень близким. Не было страсти сильно богаче жить.

Но вот свобода от идеологического диктата — это казалось довольно ценным. Впрочем, такая свобода как внутренний факт существовала ещё при Брежневе, просто не очень-то поощрялась.

И уж, конечно, такое дежурное поощрение вовсе никак не оправдало бы развала меня — страны. Но ведь развала покуда не предполагалось.

С Горбачёвым ещё прискакали самые разные Всадники Апокалипсиса. Катастрофы, наркомания, СПИД, организованная преступность. Что и не странно: слабая власть порождает и не такое.

СПИД с оргпреступностью школу № 178 обошли стороной. О катастрофах и наркомании расскажу-ка маленько, но по той лишь причине, что ментально её задели.

О катастрофах. По киевским меркам все остальные сильно затмил Чернобыль. Автор по этому поводу даже писал рифмованную поэму. Правда, он сам её не считал стихами, но другие считали. Лет через двадцать он встретил Людмилу Оникийчук из класса, и надо же, та была всё ещё под впечатлением. Я же — страна с тонким чувством прекрасного при обсуждении мнимых достоинств «Чернобыльской поэмы» сразу должна согласиться с автором, что ничего в ней нет.

Кстати, физрук Ефим Осипович Боренбойм, как-то прознавший, что «Саша пишет стихи» — прямо тогда, а не годы спустя уговаривал автора что-нибудь прочитать, даже свои поэтические сочинения декламировал, среди которых бессорным хитом был стишок «Отчего лает собака?», суть же вопроса сводилась к тому, что у собаки забрали миску, то-то она и лает. Автор стихи о собаке сдержанно похвалил, но ответного самораскрытия не произвёл. Да Ефиму бы и не понравилось:

«…Третьим уроком идёт физкультура,

Ведёт его наш облысевший физрук,

С криком «Быстрэйе!» на улицу тянет,

Но на весь класс не хватает рук…»

Да, все стишки, что автор тогда пописывал, были про школу, или же про политику, те и другие — примерно такого типа.

Позже Ефим поквитался за неуступчивость. Месть физрука приняла форму аттестационного кросса, пробежать каковой, уложившись в положенный норматив по времени, автор нисколечко не надеялся. С первой попытки это и не получилось. А вот к последней автор с товарищами тактически подготовился. Суть была в том, что «из соображений моральной поддержки» кросс бежали втроём: автор, Валерка Волчков и Женька Антропов. Так пробегали открытую часть круга по пришкольной территории, но, когда забегали за школьное здание, там поддержка становилась уже не моральной, а физической: за руки, за ноги, и понесли вниз головой с удвоенной скоростью — тот ещё вышел аттракцион…

Но цепочка свободных ассоциаций увела от Чернобыля дальше, чем было надо. А посему от проблематики катастроф перейду уже к теме о наркомании. Где эта тема в то время только ни возникала: в «Плахе» Айтматова, в «Огоньке» Коротича, в каждой газете, в любом утюге…

Симптоматичным было высказывание комсорга школы Серёги Сарапулова на политинформации: «Но нас радует не столько то, что в стране есть наркомания, сколько то, что с нею идёт упорнейшая борьба». Скрытая «радость от наркомании», определённо, вовсю окрыляла журналистскую братию, а Сарапулов — он просто её показал наружу.

Старенький физик Виктор Кузьмич новость о распространённости наркомании воспринял, пожалуй, уж слишком буквально: стал вычислять, кто из учащихся наркоман. Подозрение пало на автора — по причине отсутствующего выражения лица (на его, Кузьмича, уроке). Из-за этого физик настолько боялся автора, что лишь дважды решился вызвать его к доске: раз в девятом классе, а второй раз в десятом.

Автор не обижался. Он физику не любил, а потому был доволен возможности сосредоточить внимание на других уроках. Даже решил на экзаменах не удивлять. Физик давал обещание, что немедленно выставит три каждому, кто отыщет у него на столе трансформатор среди другого похожего барахла. Автор же знал трансформатор: тот был зелёный, с двумя катушками.

Кстати, из новых учителей двух последних учебных лет автор упомянул только Галину Яковлевну Гармаш. И, пожалуй, он прав, что её специально выделил. Роль её значима в логике повествования. И драматично: кому, как не обществоведам в горбачёвское время пришлось чаще всех колебаться вместе с линией партии? Автор для Гармаш был учеником особенно непростым, ершистым, больно уж «диссидентствовал», был откровенно предубеждён против марксизма. Он что-нибудь на уроке как скажет, а ей что прикажете делать? Вот вам конфликт для педагогического романа.

Менее значимы роли других учительниц — например, очень страшной для большинства биологички Анны Андриановны, или маленькой мстительной Маргариты Генриховны, учительницы русской литературы. Дело в том, что конкретно автор их не боялся, а потому источаемая ими аура страха имеет значение лишь в описании эмоционального фона школьных событий — фона, не экстраполируемого без натяжек на постапокалиптические блуждания путешествующего героя.

Но вот кого упомянуть придётся — математичку Нину Николаевну — в свете такой новейшей приметы описываемого времени, как уроки по информатике. Без компьютеров, на калькуляторах — но с зачатками функций программирования. Математичка не знала английского языка, но пыталась вникать в его применение в построении алгоритма программы на языке «бейсик». А из-за этого у неё все команды в программе звучали совсем по-немецки: скажем, «го то» вместо «гоу ту». Впрочем, фонетика разве так значима для математики?

Да, и ещё появился новый такой урок: «Этика и психология семейной жизни». Слишком интеллигентная Неля Евгеньевна тщилась этим предметом хоть как-то заинтересовать до момента, когда догадалась разыгрывать семейные сценки по поводу неких проблем. Ролевые импровизации автору особенно удавались, класс давился от хохота и желал его видеть в них снова и снова, предлагали задуматься и об актёрском поприще, ну да не это главное. В каждой из сценок автор играл не «во здравие», а доводил ситуацию до абсурда. До семейного апокалипсиса и постапокалипсиса.

С чем это связано? Я полагаю, с тем, что семейную жизнь автор не мнил для себя обязательной. Больше того, находил в ней намёк на ложную жизненную траекторию. Логика та, что смысл жизни увидеть в детях значит всего лишь делегировать этот смысл. А не является ли это формой отчаяния?

Кстати, о сценках. Ту же иллюзию неординарных актёрских данных в авторе позже поддержал оглушительный успех его конферанса на выпускном уже вечере: «Дорогие наши учителя! Наконец-то и мы, и вы дождались того светлого мига, когда пути наши разойдутся…». После такого как себя не попробовать в игровом кинематографе, ну хоть бы в любительском?

Так получилось, что только в десятом классе школьная социальность стала по-настоящему ресурсной для автора. «Компани» нанесла «олигархии» ряд чувствительных поражений, но, что важней, превратилась в ценность для себя же самой.

Школы сделалось мало. Совместно проводили досуг. Собирались в гостях. Вместе ходили в театр оперетты с пожилыми актёрами — на «Севастопольский вальс», в оперу, в Русскую драму. Вышли на праздничную первомайскую демонстрацию — двигались вместе с колонной от КПИ — там работал отец Ярошинской Наташи. Ну а помимо культурной программы и просто гуляли — по Подолу, Печерску, Крещатику, по Гидропарку. Ну и по парку Островского — этот-то вовсе рядом.

После последнего из выпускных экзаменов вместе пошли в кинотеатр «Зирка» на фильм «Кин-Дза-Дза». Он впечатлил яркостью и новизной прочтения темы будущего. Даже не думали, что мир юморного постапокалипсиса также и наше будущее предвосхищает.

Думали про ха-ха, а вышло таки серьёзно.

Эта компания долго не распадалась и после школы. В первое лето не все поступили в вуз, но и все поступившие ощущали потребность продолжить общение.

Новым объединяющим фокусом стал любительский фильм про мутантов, снятый на кинокамеру «Спорт» — операторский и режиссёрский проект автора-путешественника. Ну, и сценарный тоже.

Правда, снимался фильм вообще без сценария, но сценарная логика всё-таки возникала — именно задним числом. Отчего без сценария? Так автор же точно не знал заранее, кто из актёров придёт на съёмки.

Чаще бывали на съёмках те, кто не поступил. Автор, Игорь Логвинский, Оля Каченюк. Но и все остальные нет-нет, да и попадали в кадр. Как не вовлечься в совместное творчество, это ж игра. Круто поржать над собою потом на экране, под жужжание кинопроектора «Русь».

При монтаже из отснятых кусочков — возникал и сценарий. Синтез был в единоличной авторской воле. Что оставалось вполне не доснятым, автор легко восполнял титрами, мультипликационными вставками, ну и закадровым текстом.

При монтаже появилось и окончательное название произведения. Фильм назывался «Мутанты вокруг нас». Он удался, по общему впечатлению. А для кого-то и неожиданно удался. Игорь Логвинский на всём протяжении съёмок то и дело критиковал беспечального автора за вопиющую бессценарность его затеи, но даже он согласился, что вышло таки толково. Сколько любительских спецэффектов, сколько смешных моментов — и, между прочим, поворотов сюжета. Фильм в монтаже сложился как пазл, и притом осмысленный.

Автор был горд и придуманным им финалом: надо же, мол, как всё с ног на голову перевернулось. Были в Киеве люди как люди, а теперь вдруг мутанты чернобыльские, людоеды-душители…

Круто? Но только лишь задним числом промелькнула догадка, о чём это было.

А настоящий-то апокалипсис был уже не за горами.

Правда, для автора драматичный момент наступил чуть раньше, чем для его страны. Он кой-какие обычные вещи воспринимал апокалиптически.

Речь всё о том же единственном рубеже, где с одной стороны поступление в вуз и жизнь, а с другой, соответственно, непоступление, смерть и армия. Армия с жизнью типа несовместима, а выживание предполагает интеллектуальную деятельность. Доступ к последней дарует инициация, проходящая в форме вступительного экзамена; только успех в поступлении сохранит от преждевременной смерти, даст удержаться в мире живых. Автор, представьте себе, ситуацию видел так.

Взгляд с высоты свежепрожитых тысячелетий мне подсказывает, что указанный водораздел, вероятней всего, является мнимым, надуманным. Он отдаёт незрелостью, манихейщиной. Ну а чего ожидать от ранней-то юности? Ясно, не полноценно реалистичной картины мира, а вот такого вот идеализма с максимализмом.

Тот вариант развития жизненного сюжета, который, как будто, напрашивается, заключается в столкновении ложной незрелой картины мира с полновесной реальностью. И в сокрушении всех иллюзорных её элементов.

Что, как не армия, дарует юнцам лишающую иллюзий благотворную встряску?

Только с единственным автором, о котором речь, случай особый… Ну, потому что его иллюзия устояла, даже усилилась. Может быть, даже отчасти стала реальностью. А впрочем, всё по порядку.

Автор, представьте, выбрал себе тот ещё вуз, тот ещё факультет, ту ещё специальность… Вуз был первым (основанным 1834 году) и в ту пору (1987-й) ещё единственным в Киеве университетом (все другие получены много позже, в лучшем случае из институтов). Правда, при основании звался он Императорским университетом св. Владимира, а ко второй половине 1980-х немного иначе — Киевским ордена В. И. Ленина, ордена Великой Октябрьской Социалистической революции университетом имени Т. Г. Шевченко, но усложнённое имя лишь добавляло монументальности, а уж Красный-то корпус знает в Киеве всякий. И вот туда-то собрался наивный абитуриент с аттестатом, где четвёрок чуть больше, чем троек, а пятёрок зато вообще ни одной?

А факультет — философский. Крутой, но маленький. На любую из четырёх специальностей (философия, научный коммунизм, прикладная социология, психология) принимали по 25 человек. С очень неодинаковыми конкурсами. На прикладную социологию — три человека на место, на психологию — четырнадцать… Но ведь автор истории о героях и путешествиях — он и не должен искать лёгких путей!..

Коротко скажем, он не прошёл по конкурсу. А удивился-то как! Он отчего-то думал, что чудо рядом. И ожидал от себя много большего на экзаменах: в школе-то было иначе, совсем не так… Он не учёл, что хорошо насобачился сдавать выпускные экзамены, но не вступительные. Если совсем не знаешь экзаменаторов, то и вопросов их дополнительных не предугадаешь. Кто догадается, что психологов будут валить… на ботанике?

Ладно, ну первый блин комом. Но вот через год… Нет. Через год вышло всё то же самое. Даже больше того: и ещё через год…

После школы автор работал на должности лаборанта в мамином КОНИИСе, в том же отделе, только в соседней лаборатории. Чем занимался — ну, делал, чего попросят. И в первый год готовился к поступлению, а во второй — и к дополнительным осложнениям, ставящим даже попытку поступления под вопрос.

А ведь не поступить — это для автора смерти подобно, что, как указано выше, ничуть не фигура речи.

Если призыв на тебя открывают по достижении восемнадцати лет, то поступать после школы тебе без проблем удаётся однажды как минимум, а максимум — дважды (это зависит от соотношения года рождения с годом похода в школу).

Игорь Логвинский (чудесно сыгравший в кино стеснительного мутанта) с первого раза пролетел в КПИ и пошёл в ПТУ зарабатывать красный диплом в тщетной надежде обеспечить возможность второй попытки — нет же, забрали, забрили как раз накануне вступительных. Он не решился противостоять.

Автор — напротив, решился. Да, разумеется, эта его решительность проистекала из страха. Страх пойти в армию был неизмеримо сильнее страха туда не пойти. Но ведь и Игорь пошёл туда не по причине бесстрашия, просто его равнодействующая страхов оказалась направленной в другую сторону. Ну а к тому же то жёсткое сопротивление общему тренду, на каковое решился автор, было бы вовсе нереализуемым без своевременной актуализации кое-каких волевых качеств — самообладания, настойчивости, целеустремлённости. В ком-то их воспитала сама армейская служба, в авторе же — долгий конфликт на её пороге.

Главное: автор не верил, что воистину нежелающего кто-то может заставить. Выражение «пойти в армию» предполагает субъекта идущего, то есть, приведенного к согласию переставлять свои ноги.

Первый призыв автор провёл один на один с военкоматским конвейером. Избранный стиль поведения целью имел саботаж. На медкомиссии он с основательно туповатым видом сообщал о своих явных и мнимых болячках, чем добивался направления на обследования, каковые отнюдь не спешил проходить (ведь загрузка же по работе!). Он выводил медкомиссию из себя, но признавал это сравнительно меньшим злом. Он же не должен, ну правда же, всякому нравиться! Да и что ему сделает военкоматская медкомиссия хуже того, что и так собирается сделать? Нет уж, не станет он радовать этих врачей-садистов.

А врачи возмущались, спешили — и допускали ошибки. Например, его выперли на городскую комиссию (а ведь это — последняя стадия, за которой отправка), где он как бы случайно упомянул о своей недообследованности. Мало кого заворачивали оттуда, а вот его завернули. В прежнем нескором темпе он отправлялся в больницу, так как спешить-то ему и некогда. Если минует его призыв, он совсем не расстроится. Если иначе — ещё что-нибудь придумает.

Он дождался финала призыва, но и тогда не спешил возвращаться с результатом обследования. Смысл? Результаты неутешительны: недостаточно болен. Предосторожность оказалась не лишней: председатель комиссии лично позвонила домой и сказала матери:

— Завтра отправка последней партии призывников. Пусть он приходит немедленно, мы с городской комиссией договорились…

— Договорились? — переспросила мать. — Нет уж, я требую, чтобы мой сын был полноценно обследован! Я не согласна с этими вашими договорами.

Разговор этот стал как бы моментом истины. Председатель комиссии вдруг поняла, что дело таки не выгорит, а вот Инна Сергеевна с изумлением выяснила, что её сын не совсем уж не приспособлен к жизни. Что ж, раз он так за себя сражается, значит, ему не мешает помочь.

И со второго призыва её помощь стала значительной. Вовремя, так как прежнюю тактику пришлось поменять. В военкомате научены, туда лишь явись — ни за что не позволят тянуть резину. Значит, нельзя было более появляться. Как это сделать, если в военкомате знают не только домашний, но и рабочий его телефон? Надо, к примеру, отправиться в командировку. Можно реально, можно и понарошку, ну а лучше всего, чтобы и так, и сяк.

Чудная командировка ему предстояла в Минск — это почти на месяц! Но ведь до этой поездки надо ещё дожить!

Автор старался первым брать трубку, если звонил телефон. И отвечал:

— Его нет. Он в командировке.

В этот момент он невольно воспроизводил тот приём, который когда-то впервые открыла его же одесская тётка Ляля (Оля), находившаяся аккурат в свои восемнадцать под немецкой оккупацией в городе Днепропетровске. Ляле тогда приходилось скрываться от принудительной трудовой мобилизации — лиц её возраста угоняли в Германию работать на Рейх. Долгое время она скрывалась тогда у знакомых; после, когда показалось, что беда миновала, воротилась домой; но однажды, когда дома были лишь две сестры — старшая Ольга с младшею Инночкой, к ним домой нагрянули полицаи — и попросили Ольгу Сергеевну с вещами на выход.

— Нет её, — отвечала им Ольга Сергеевна.

— Почему её нет?

— Потому, что забрали уже.

Маме автора (Инне Сергеевне) в этом событии было только четыре года, но она понимала происходящее во всей его сложности, и она-то его для автора пересказала. В частности, четырёхлетка ничуть не подумала, будто бы «врать нехорошо» или что-то вроде. Кстати, раз речь уж в романе о путешествии, то и это событие вылилось в нечто подобное: вся семья в скором времени сорвалась в немыслимо долгий переезд по железной дороге из германской оккупационной зоны в румынскую, более мягкую — из Днепропетровска в родную Одессу.

Ну а наш автор — он, соответственно, выехал в Минск. И внезапно пропал для поисковых возможностей военкомата. Оказалось, что с ним вообще невозможно связаться — это не где-то в тайге, а в технически развитом центре БССР, причём именно на предприятиях связи, каковые тестировать автор поехал вместе с немаленькой группой связистов из Москвы, из Киева и Одессы — все, представляете, как растворились в болотах Полесья. И такое бывает… Это прикрытие помог обеспечить начальник лаборатории мамы автора, светлой памяти Евгений Николаевич Сазонов, человек очень доброго сердца и отменного юмора. И немалой отваги: им же демонстративно вслух возмущались кое-какие несостоявшиеся стукачи из числа подчинённых.

Так получилось, что тот, кто хотел бы разыскать призывника для военкомата, не имел соответствующих телефонов и адресов, а кто имел — соответственно, не хотел. Чтоб не раздуть из технической мелочи «дело Гдляна», военкомат согласился дождаться финала командировки, благо, какое-то время ещё оставалось.

Он был совсем не готов к очередному ходу: не возвращаясь из командировки, автор ушёл в отпуск за собственный счёт. Время-то было уже глубоко перестроечное. Много какие колёсики буксовали. В военкомате ума не могли приложить, чтоб догадаться, что с ними и так возможно.

В новых условиях сделались неэффективны и добровольные осведомители:

— Инночка, а где Саша? — зачем-то интересовалась соседка.

— Он далеко, — отвечала мама.

— Да? А где именно?

— Очень далеко.

Снова, как в Минске, такой же точнейший адрес.

Автор на деле сидел у себя в квартире, но не отсвечивал. Весь в подготовке к экзаменам. В двери ломились; нарочно сломали звонок. Что тут поделаешь, раз подошла осада. Это ещё повезло, что враги не прибегли к тактике штурма (и не могли бы, скажу от себя как страна — СССР был под занавес исключительно правовым государством).

Автор все силы вложил в свои вылазки на экзамены. Всё ожидал: вот теперь-то иначе пойдёт; он поступит, и всё образуется. Скажет отжившей тоталитарной структуре: руки прочь от студента!..

Но, представляете, снова не поступил. Шансы на добрый исход день ото дня неуклонно таяли. Не переждёшь целый год до новой попытки. Непременно обложат и дома, и на работе.

Самой последней возможностью выскочить из водоворота стало для автора подготовительное отделение. Коли туда поступить не удастся — проигрыш станет полным и окончательным. А и удастся — мелькнёт лишь надежда в сгустившейся мгле тревожной. Подготовительное отделение лишь облегчало, а не обещало поступление на первый курс — и уж тем паче не освобождало от армии.

Автору надо было подписать туда направление от института, поступить — и добиться того, чтоб на работе никто не узнал о поступлении. Далее, надо было успеть уволиться (обучение было очным), но уволиться так, чтобы никто в КОНИИСе не заподозрил, куда, а на ПО не подумали, что он просто так уволился. Да, и по ходу ещё не попасться военкомату.

В этот особо тревожный период автор и мать его так и висели на телефоне, хором пуская звонящих по ложному следу. Например, в Чебоксары — автор поныне ни разу там не бывал. Но почему бы желающим не поискать его в Чебоксарах? И город посмотрят.

Приближалась уже дата вступительного собеседования, когда автора вдруг отыскали — не может везти всегда. Телефонную трубку порой невозможно настигнуть первым. Подняла Ольга Павловна, сказала загадочно:

— Саша, тебя — интересная девушка спрашивает.

Автор уже понимал, что там за девушка и каков её интерес, но подойти-то пришлось — и принять ультиматум. Не от молоденькой подставной особы, а от девушки лет под восемьдесят, жёсткой главы медкомиссии военкомата.

Тут уж пришлось подойти ему к военкомату с тем, чтобы официально «заглотить крючок» — то есть, забрать там повестку под личную подпись. Автор отлично осознавал, что за неявку будет. Ясно, начнутся проблемы с прокуратурой. Но не забрать было тоже нельзя, ведь добром не отцепятся. А у него собеседование на носу. Как проходить его, не усыпляя бдительность?

Дальше прошёл долгий ряд маловероятных событий. Автор на завтрашний день после росписи в военкомате проходил собеседование на ПО университета и сумел-таки одолеть конкурсный барьер в восемь персон на место. Правда, известие о результате он получил ровно за день до даты вручённой под роспись повестки. Увольняясь, мотался по этажам института, чтобы успеть на обходном листе получить необходимые подписи.

И ушёл в неизвестность к огромной досаде сотрудников военкомата и прокуратуры, что нагрянули завтрашним утром по бывшему месту работы.

На ПО он учился с удесятерённой тщательностью. Первое время жил у отца, чтоб не палиться дома. Но вариант оказался легко просчитываемым — как-то отца навестили по месту работы, значит, могли и жилище его накрыть. Далее автор скрывался в квартирах подруг своей матери, там-то найти его было невероятно. И, находясь в этом подпольном статусе, по завершении подготовительного отделения сдал, наконец-то, как надо, свои экзамены и поступил на первый курс психологии.

Долгожданная, блин, победа.

Времени, правда, потратил не меньше, чем кто-то на службу в армии. Но хорошо, что хоть сам посчитал этот опыт полезным и выигрышным.

Автор-то выиграл, а вот страна в скором времени потерялась.

Путь героя – 5. К внутреннему распаду

Стрёмное будущее ожидает того, кто подхватит трясучку, в особенности мутантскую. Это, как сделалось ясно, частый эффект когнитивных войн и технологий принуждения к интроецированию. Вызывает её чисто психическая инфекция, без каких-либо материальных носителей в организме. Но выдаёт-то себя за соматическую мутацию, чем иной раз провоцирует и самых добрых врачей на хирургическое вмешательство, не говоря уже о врачах, которые не добры.

Городецкий ушёл из мира мутантов Чернобыльщины и окрестностей в долгую внутреннюю эмиграцию. В ней он бродил по неоготическим интерьерам Дома органной музыки. Чуть утешало, что стёкла цветных витражей не пропускают без трансформации тусклые краски мира мутантского счастья. Если бы только снаружи не долетали мерзкие звуки людоедского чавканья.

— Я попаданец, — напоминал он себе, — мир внешний — не мой. В этом костёле, построенном однофамильцем моим Владиславом я будто в домике. В недосягаемом и аскетичном… — Только вот домик его время от времени населяли химеры. Как поналезли из другого строения этого же архитектора — менее аскетичного, более вычурного. Лезли сквозь окна, сквозь стены, сквозь своды и сквозь колонны…

Делали то, к чему сам Аристарх Городецкий способность утратил.

В том-то и дело, что он уже не ходил сквозь стены. Взял да утратил способности к трансценденции. Не потому ли утратил, что подхватил трясучку?

Не подхватил бы — давно бы упутешествовал, только его и видели. Далеко-далеко, куда смотрят глаза из-под долгих век. В мир человеческий, куда не добрались ещё мутанты по следам тараканов. Где путешествовать можно на катерах и на звездолётах, где останавливаются хронокрейсера из будущего и по-прежнему высятся институты иных измерений.

Он хотел бы туда.

Но приходится путешествовать в направлении внутрь.

А снаружи его зовут. Очень странно зовут. Почему-то Костей.

И произносят бредовые речи, в которых соседствуют темы свободы, тоталитаризма и высшей нервной деятельности.

Цивилизация Костя (вставная новелла)

Легкое психическое недомогание Костя ощутил ещё днём. Обеспокоенный своим состоянием, он даже ходил в студенческую поликлинику, но там под нужным кабинетом толпилось много первокурсников, проходящих обследование.

Цивилизация проснулась глухой ночью, когда общежитие № 6 окутал сон. Она пыталась очнуться уже не первую ночь, но ей все время что-то мешало. Скорее всего — это отживший тоталитаризм не желал сдавать позиций силам прогресса.

Упрямое Костино сознание, казалось, даже по ночам не дремало. Мало того, что оно полностью контролировало организм, так еще и активно противодействовало пробуждению цивилизации. А не далее, как сегодня днём — готовилось привлечь на свою сторону репрессивную медицину. Но так ведь нечестно!

Не удивительно, что намерение Кости чуток «провериться» цивилизация спросонья не замедлила осудить — как крайнюю меру вероломства преступного режима. Слова для оправдания Косте не дали: чего доброго, ещё очнётся, станет шуметь — кому это надо?

Ночной переворот прошёл удивительно легко. Заснул один — проснулись многие. Власть над организмом перешла к нервным клеткам, каждая из них осознала себя равноправным членом нервной системы. Только Костино сознание, которое за 23 года совместной жизни привыкло себя считать единственно возможным хозяином тела, было выброшено вон, поскольку места для него не осталось.

Костины соседи по комнате крепко спали. Они не видели, как его организм вытянулся на постели и надолго перестал дышать, так что, определенно, не могли и догадываться, почему так вышло. А дело было в том, что самоосознание цивилизации вызвало среди нейронов определенный шок — "головокружение от свободы". Да и происходило оно весьма неравномерно: знали бы вы, как тяжело тормозным клеткам Реншоу соревноваться в сообразительности с клетками Беца или Пуркинье.

Вслед за клинической смертью настала бы и полная, но ЦНС (центральная нервная система) овладела положением, принялась распространять по отсталой периферии мировоззренчески важную новость.

— Внимание! Импульс од ЦНС! Всем нейронам организма! Нервно-освободительная революция свершилась, диктатура личности пала! Теперь нейронные массы сами себе хозяева! Большее никто не осмелится нас эксплуатировать… Поверили? А теперь за работу! Мы должны сберечь наши достижения!

Передаваясь от синапса к синапсу, нервный импульс осуществил триумфальное шествие по организму. Дошел и до седалищного нерва, который дольше других пребывал в дремучем невежестве. Все важнейшие функции организма понемногу восстановились. Стала вздыматься грудь, застучало сердце, носовая полость посредством приглушённого чиха очистилась от слизи.

— Все системы работают нормально! — констатировала довольная ЦНС.

По свидетельству биологических часов организма, до звонка будильника, что звал Костю и его соседей по комнате на первую пару, оставлялось 2 часа. За это время цивилизации предстояло договориться об основных принципах стратегии и тактики внешней политики.

Мудрейшие клетки из центральной нервной системы понимали, что вокруг организма-носителя живет и далее сообщество похожих на него организмов, которые еще не осознали себя цивилизациями. Их опасно недооценивать. Об этом между участниками головного мозга произошёл обмен срочными синапсами.

— Нашу победу нельзя считать полной и окончательной, пока нас не поддержали нервные системы других организмов! — сигнализировал центр агрессивного поведения из височной доли. — Нам следует развернуть агитационную работу среди тех, кто нас окружает! Революция должна развиваться! Вся власть — нервным системам! Нейроны всех организмов, объединяйтесь! Нужно немедленно возбудить массы…

— Все напрасно, — отвечали из центра скептического уныния. — Клеточные массы других организмов пребывают в добровольном рабстве. Они нас… не поймут.

— Тогда мы должны уйти в подполье и развернуть террористическую деятельность! — насупились деятельные лобные доли. — Если не агитацией, то подрывной работой своего добьёмся…

Из центра тревоги мудро заметили, что в случае неудачной пропаганды их организму угрожает сущая малость: изоляция в специальной клинике, зато террор может повлечь и полное лишение жизнедеятельности, чего — не хотелось бы.

— И что вы предлагаете? — не унимались лобные доли.

— Элементарная осторожность требует не афишировать своей победы в мире Костиных соседей. Нужно притаиться, прикинуться, будто организм, как и ранее, руководствуется Костиным сознанием. О нашей свободе никто не будет знать, — центр тревоги захихикал, — вот её и не ограничат! Логично?

Многим мозговым структурам осталось неясно, кому нужная такая свобода, что сводится на нет необходимостью, и что это за победа, после которой нужно прикидываться побеждёнными. И все же большинством синапсов прошёл такой взгляд, что сейчас надо выжить, а там будет видно!

Во внешней среде зазвонил будильник. Там вскочили на ноги Халахур и Гавинчук — Костины соседи по комнате.

Цивилизация замерла, морально готовясь прикинуться Костей. Вроде и не должно в этом быть ничего сложного — все двигательные и речевые привычки, по которым можно идентифицировать Костю, сохранились за организмом, — и все же стоял перед нервной системой некий психологический барьер. Центр тревоги так боялся что-то упустить и выдать себя, что легко мог ненароком упустить и выдать.

Чтобы уменьшить риск разоблачения, цивилизация решила свести деятельность организма к минимуму и прикинулась не обычным Костей, а Костей чрезвычайно сонным.

На беду, верный друг Константина — Вова Гавинчук — принялся его будить, чтобы заставить пойти на семинар по зоологии беспозвоночных. Бормотанием и ленивым подёргиванием конечностями Костина нервная система не отделалась. Общаться пришлось на вербальном уровне.

Впрочем, речевые участки коры больших полушарий чудесно справились со своим заданием. Они сформировали именно тот ответ, после которого Вова обиделся и отцепился.

Соседи просто не имели времени, чтобы что-то заподозрить. Запихнули в сумки конспекты и помчали в сторону биофака. Костя остался один в помещении. Его нервная система получила дополнительное время для размышлений о мире и о себе. Теперь для неё немного прояснился вопрос о предпосылках нервно-освободительных революций.

Нетрудно догадаться, что сознание каждой нервной клетки сформировалась на основании Костиного сознания. А следовательно, если бы Костя вдруг не знал, что такое нервная ткань, она бы не смогла себя осознать. А знания имелись, поскольку учился Костя на биофаке, где прослушал курс анатомии и эволюции нервной системы. Как может цивилизация нервных клеток победить человеческое сознание, если она ничего о себе не знает? И цивилизация ли она?

Мало, очень мало знает простой человек о нервной системе. Сдаётся, победа нервной революции возможная только в отдельно взятом организме, и нервная система этого организма обреченная на вечное одиночество среди враждебного окружения. Там, в человеческом сообществе, где нервные системы подчинены деспотичным режимам, душат всякий свободный синапс.

И еще одна идея тревожила цивилизацию. Ей не давали покоя Костины знания по биохимии. Она размышляла: что мешает какой-нибудь молекуле ДНК осознать своё решающее положение в клетке? Раз уже стало реальностью сознание на клеточном уровне, что ей мешает выявиться и на молекулярном? Правда, ДНК приспособлены для хранения только наследственной информации, но тяжело ли им переучиться? Кто знает, может, процесс расщепления сознания на мельчайшие частицы пошёл далее — и кто-то из коллег-нейронов представляет собой собою затаившуюся колонию разумных нуклеиновых кислот. И действительно: клетку, поражённую расщеплением сознания, так просто не выявишь.

На какое-то время атмосфера подозрительности охватила нервную систему. Каждый нейрон обратил внимание на своих партнеров по синаптической связи. Каждому хотелось обличить кого-то из окружения, каждый опасался, как бы по ошибке не изобличили его. В таких условиях нервной системе недалеко и до расстройства, и правильно сделали Костины нейроны, ухватившись за спасительное мнение, что для мышления нужен обмен синапсами. В самом деле: не мыслят же мышечная, эпителиальная и соединительная ткани! А если и мыслят, то так — тихонько-тихонько…

Когда бы кто просинаптировал Костиным клеткам, что они непоследовательны, они бы не поверили. Между тем, они считали свободу на клеточном уровне большим достижением справедливости, а расширение ее на внутриклеточные структуры — глубоким мракобесием. И здесь нет ничего удивительного: справедливость только для себя — не новость в мировой практике мышления.

Но едва головной мозг успокоился по поводу подрывных сознательных молекул, как поступило тревожное сообщение. Проприорецепторы нижних конечностей доложили, что в среде моторных нейронов зреет бунт. Какие-то умники из седалищного нерва предлагают переизбрать головной мозг, утверждая, что он неправильно ими руководит, что там собрались дармоеды, заботящиеся только о себе.

Центр попытался вразумить клеточные массы, объяснить, что руководство системой — не та функция, которой может научиться всякий мотонейрон, но периферия отказалась принимать импульс от высочайших структур, объявив его 'опиумом для нейронов'. А когда седалищный нерв объявил забастовку, работники коры головного мозга были вынуждены признать, что реальную власть в нервной системе имеют те, кто связан с мышцами. Мотонейроны грубы и ограничены, уровень их культурного развития всем известен, но тем высшего они о себе мнения и тем труднее их вразумить.

На чрезвычайном совещании членов ЦНС, которое стихийно началась после первого упоминания о седалищном нерве, никто не мог предложить реального выхода из положения, сложившегося в организме. Центр агрессивного поведения считал, что мотонейроны забылись из-за того, что ими давно как следует не командовали, и видел выход в одном: немедленно отдать строжайшие команды по нисходящим путям. В гипоталамусе очень эмоционально отстаивали такой взгляд: мол, забастовщиков следует мягко перевоспитывать, пока они сами не поймут неэтичности своего поведения. Каждый отдел ЦНС предложил свою модель выхода из ситуации, но в всех моделях был один огрех: или невозможность скорого исполнения, или невозможность исполнения вообще. Из всех отделов ЦНС только спинной мозг не разбрасывался легкомысленными идеями, у него их просто не было от природы.

А забастовка ширилась по Костиному телу. Центр еще ничего не успел решить, а скелетные мышцы уже полностью перестали ему подчиняться. Парализованный организм так скрутило, словно кто-то его выворачивал наизнанку. Люди в такой неестественной позе спать не могут, да и войти в неё не всякому по плечу.

В Центре понимали: цивилизация в опасности! Если кризисное положение продлится до возврата Костиных сообитателей, она окажется между Сциллой внешнего мира и Харибдой внутреннего. Тогда уже не надейся пощады ни изнутри, ни снаружи.

А серьёзность происходящего углублялась. С внутренними органами творилось что-то невероятное — это вслед за соматической нервной системой отказала вегетативная. Её симпатическая и парасимпатическая части издавна пребывали в антагонизме, и вот теперь они принялись активно противодействовать друг другу, а когда Центр попытался их помирить, посоветовали ему не вмешиваться в их внутренние дела.

— Вегетативная нервная система хочет быть автономной не только на бумаге! — заявили обе противоположные стороны. И напрасны были заверения Центра, что Костин учебник, где вегетативная система названа автономной, не является юридическим документом.

Часть охваченной забастовкой периферии подражала примеру седалищного нерва и отказывалась принимать нисходящие нервные импульсы, другие что-то отвечали, но диалог с ними всё равно ничего не дал. Четко сформулировать причины забастовки сами забастовщики не могли. Кто заявлял, что их унижает зависимое положение в нервной системе, кто ныл, что им осточертело работать (постоянно сокращать эти мерзкие мышцы), а кому хотелось отрешиться от всего организма и в одиночку где-нибудь поискать смысл бытия.

Судьбой цивилизации ни один из периферических нейронов озаботиться не желал. Центр пытался их стыдить, взывать к лучшим клеточным чувствам, но нарывался на полное безразличие. Один из 'разговорчивых' мятежников выразился так:

— Ой, далась нам эта цивилизация! Цивилизация — это вы, которые в мозге. А мы — нейроны простые, нам цивилизациев не нужно. Мы как при покойном Константине жили, точно так и теперь живем — и никакого отличия. Только паны поменялись, а делать приходится то же самое.

Пока в Центре обрабатывали результаты опроса нейронного мнения, на сторону мотонейронов перебегали бесхарактерные чувствительные клетки. Потом восходящие пути донесли совместное заявление периферических нервных узлов. Они объявляли себя независимыми от ЦНС, похвалялись, что почти весь организм — у них в аксонах, утверждали, что высшая нервная деятельность, на которую только и способен головной мозг, организму не нужна вообще, поскольку она себя не оправдывает.

К периферическим узлам неожиданно присоединился спинной мозг. Не случайно он отмалчивался во время острейших дискуссий. Спинной мозг объявил о своём выходе из ЦНС. Ясное дело, он — как низший её отдел — страдал от комплекса неполноценности и теперь надеялся возглавить новое движение, лишь бы сполна поквитаться за все унижения. Гневный импульс, присланный спинным мозгом впоследствии, был исполнен фальшивой боли за дела и судьбы простых нейронов.

— Мы требуем коренных преобразований! Половинчатые постановления нас не удовлетворяют! ЦНС — пособник организма! Позор проприорецепции — банде стукачей и доносчиков! Пусть живет трудовая периферия! — и всё в таком духе. Мол, нейроны не должны ждать милости от Центра, взять её у него — их задача.

После измены спинного мозга надежд на спасение цивилизации у Центра не осталось и вовсе. Как и следовало ожидать, Костины соседи, вернувшись с пар, были ошеломлены его состоянием.

Что произошло с цивилизацией далее? В психоневрологической больнице имени И. П. Павлова для жизнеспособности её организма создали оптимальные условия. Там его регулярно кормили, сводя на нет всякую потребность в высшей нервной деятельности. Спинномозговых рефлексов теперь полностью хватало, с остальными — справилась медицина. Авторитет головного мозга так упал, что о нём больше и не вспоминали. Трудовые клеточные массы обрели долгожданную иллюзию самоуправления. А что медики постоянно впрыскивали в организм незнакомые препараты, так все эти вещества угнетали только деятельность коры больших полушарий, оказывая неоценимую услугу спинному мозгу, усматривавшему в них 'осиное гнездо оппозиции'.

Последние цивилизованные клетки притаились у себя на верхнем этаже организма. Их сознание, затуманенное седативными препаратами, делало последние немощные усилия, чтобы доискаться до причин гибели цивилизации. Одна из клеток гиппокампа пришла к выводу, что 'во всём виновата нетерпимость к проявлениям чужого сознания', но очередная фармакологическая атака заставила её отбросить дендриты.

И остаток нейронов головного мозга тупо повторял это мнение, тщетно силясь догадаться, что же оно означает.

А Константин — актёр Меньшиков не позволит соврать — переводится как «постоянный». Что остаётся, когда постоянство разрушено?

Хаос, ребята. Людоедский мутантский хаос.

Путь автора – 5. От юности к молодости

«Цивилизация Костя» — первый рассказ мой опубликованный. Он был написан в 1991-м, издан в 1992-м, а в 1993-м я получил его авторский экземпляр и гонорар — сумму, эквивалентную паре кусочечков хлеба в столовке студенческой. Я написал его (на машинке набрал) специально на конкурс, объявленный новым журналом «Наука — фантастика» (в каковой был на деле переименован старый журнал под менее броским названием «Знання та праця»). Новую вывеску надо было оправдать, отсюда и конкурс; мне указал на него Мирослав — мы тогда с ним общались изредка.

Долго не думал, импровизировал на ходу. Текст получился, полный язвительных интонаций, под впечатлением от произошедшего со страной.

Написал, отослал и забыл, не следил за конкурсом, но, надо думать, он всё-таки состоялся, раз по итогу издали рассказ — в сборнике «Оберiг», уже в новой стране, в переводе на её государственный.

Мне показалось, что всё потерялось при переводе. А потому не сумел так обрадоваться, чтоб надоумило и вдохновило на новые опыты. Больше того, счёл издание как бы финальной точкой своих литературных усилий.

Я не ворвался в фантастику. Просто «тряхнул стариной». Перед уходом в создание чисто научных текстов.

Да, перед тем, как истолковывать, что там случилось с героем Костей, важно напомнить, что сделалось со страной.

Как известно, 1991-й — это год целых двух референдумов о сохранении/не сохранении СССР и одного неудачного путча между ними. Мартовский референдум твёрдо сказал, что Союзу — быть, а декабрьский послушно признал, что его не будет. Что для меня стало яркой иллюстрацией на тему реальных возможностей народовластия. Вот ведь внушаемая толпа: как ей прикажут, так и проголосует — и гордо ещё заявит, будто сама так решила. Что удивляло сильнее всего: за отрыв от России (должно быть, по дурости) голосовали и русские люди бывшей УССР.

Августовскую попытку переворота встретил в Одессе — там собирался на 30-летие мамин (1961-го года) выпуск Одесского электротехнического института связи. Жили сперва в профилактории на Поскоте, а потом у Светланы Вайнберг, маминой одногруппницы и подруги.

Помню, как живо переживали за судьбу Горбачёва — вроде, уже далеко не любимого всеми политика, но ведь персонификацию единства страны — каковую персонификацию попыталась отстранить от обычного персонифицирования группа смурных перепуганных заговорщиков, объединённых неблагозвучной аббревиатурой ГКЧП. В полной включённости забывали поесть.

— Тётя Поля сварила супчик, — говорила нам тётя Света. Но никак не могла оторвать группу невольников, прикованных к телевизору. Ой, да какие тут супчики, если страна в опасности?

А 19-го числа был день рожденья у Саны, дочери тёти Эммы. Так и он абсолютно пошёл насмарку: гости сразу уткнулись в экран телевизора и наблюдали, как слабого пленника-Горбачёва вынимает из коллективной пасти восьмиголового змея Гекачепея смелый и якобы неимпотентный драконоборец Ельцин.

Слабый путч провалился. Горбачёва спасли. Ситуация разрешилась? Да ну, куда там… Мы не прозрели многоходовости этой интриги. В ней президент СССР лишь играл свою мелкую роль в комедии «Форосская пленница» и на деле совсем не боролся за право персонифицировать. ГКЧП был не змеем, а ложным героем, попытавшимся (криво, но всё-таки искренне) выполнить функционал истинного героя по спасению царства — и пострадавшим в ходе разгрома протестного мятежа, спровоцированного змеем. Что до реального змея, то был он тогда трёхглавым, и желали те головы заговора и путча, но состоялся последний уже в Беловежской пуще — и завершился диссоциативным процессом, воспетым в известной песне:

«И уносят меня, и уносят меня в одну из отсталых держав

Три красных коня, три педальных коня: Борис, Леонид, Станислав».

Стоп, а где же тогда был истинный-то герой?

А вот истинного не нашлось.

Поменять долгое имя СССР на короткое СНГ — лишь по видимости смена шила на мыло. Разница есть, она именно в том, существует страна или не существует. Вариант СНГ предполагают, что существуют страны. Да и то под вопросом, насколько они существуют, и существует ли сам СНГ.

Я не сказал бы, чтобы к аббревиатуре СССР мною питались особенно тёплые чувства. Больше того, я бы не прочь был его переименовать обратно в Россию, но не такой же ценой — не отбрасыванием территорий! (Прав Милославский, волостей же не напасёшься на этих Бунш!). А уж то, что и я, и мой город оказались теперь снаружи моей страны, вообще ни в какие ворота не пролезало. Украина? При чём она к городу Киеву? А к Одессе?

Ретроспективно вернувшись к восьмому классу, помню факт из впервые раскрытого учебника «Экономической географии СССР», показавшийся мне с непривычки загадочным. Я очень долго не мог отыскать относящийся к Киеву экономический район. Что не Центральный — понятно: в центре всего — Москва. Но оказалось, что Киева нет и в Центрально-Чернозёмном! Где же тогда: ну ведь не в Волго-Вятском?.. Оказалось, конечно, что рассмотрение Киева определялось расположением в УССР, а потому его очередь и была далеко-далеко, дальше Хабаровска и Иркутска.

Так-то понятно: Киеву надо же быть хоть бы чьей-нибудь, да столицей — УССР, так УССР, сойдёт. Дело меняется, стоит республике утерять отношение к целому. Ну нафига, извините, вся эта, блин, «столичность», если город-то русский, в нём русский язык родной, а украинский — типа как метка для селюков понаехавших. Их не так уж и много, но, правда, заметно: ведут себя шумно. А с перестройкой и гласностью стали сильней шуметь — ну, чтобы все замечали их титульность и обзавидовались. Верить, что нация их суперособенная и недооцененная, поощряли радиоголоса.

Взять хоть отца моего. На какой-то из дней рождения подарили ему радиоприёмник. Он и давай его слушать — так не прошло и полгода, как превратился в националиста, говорящего малоподвижным набором штампов. Ну скукотень же, коровами пережёванная — все эти речи его о «совке» и «совдепии», о «коммуняках», моривших украинцев голодом, об «ущемлении украинской культуры», о «манкуртах», не помнящих истинного родства, о «богатой земле» и «кормлении всей Москвы», о заскорузлой «командно-административной системе», характерной для «москалей» и «динамичной рыночной экономике», о которой лишь и мечтают украинцы, о «процветании демократических стран», каковой и Украина когда-нибудь станет, если с ног своих отрясёт… собственно, нас-то и отрясёт.

Я для отца был собеседником неудобным. Вместо того, чтобы слушать, всё время троллил. Он обижался, но находил причину собственным риторическим неудачам. Оказалось, мы с мамой уже обработаны коммунистической пропагандой; именно мы, а не он — многолетний член партии. Хитрая бестия КПСС: обрабатывать начала с беспартийных… Ба, и когда она это успела сделать? Не тогда ли, когда она выглядела такой монолитной, а мы всё равно над нею посмеивались? Или тогда, когда полностью ослабела, и смеяться над нею стало немилосердно?

Я полагаю, когда мне пришлось скрываться, то отец предоставил приют не из родительских только чувств, но в сильной мере по политическим убеждениям. Он, так сказать, поработал против «системы» и против «структур» ненавистной ему страны. Против «совка», «командно-административных методов» и дальше вперёд по списку.

Но помог бы он мне уберечься от армии в независимой Украине? Да не факт. В доме его в «красном углу» вместо иконы висели портреты дегенеративных братьев-боксёров. Разве бы мог он честно глядеть им в глаза после такого предательства?

Впрочем, не след фантазировать о чужой мотивации в ненаступивших событиях. До произвола украинского ТЦК отец не дожил. Он не дожил даже до первого из Майданов…

Но всё равно мне приходится констатировать: он очень уж по-майданному был упорот. Раз пересказывал мне «правдоподобный сон»:

— Город. Как будто бы люди бегут, но присмотришься — пусто. И тишина, даже в ушах звенит. И все знают причину: Россия. Это она сбросила нейтронную бомбу.

Сон абсолютно простой и незамысловатый. Лютая ненависть, проецируемая на «агрессора». Собственно, то, что происходит сейчас. Но наяву, не во сне.

А ведь как долго бомбу они выпрашивали!

Ну и уж если на то пошло… В той истории о моём непоходе в армию, каковую своими словами пересказала страна, чуть оборван финал, можно даже подумать, что история как началась при Советском Союзе, так при нём и закончилась. Это не так, захватила она и немалый кусок украинской независимости.

После того, как по воле экзаменационной фортуны я прошёл с подготовительного отделения на первый курс, официально дарующий право отсрочки, я уже жил преспокойно в своей квартире, ни от кого не скрываясь. Я и не думал, что меня продолжали искать, но ведь искали. Просто, наверное, где-то не там. В Чебоксарах? СССР приказал долго жить, а всесоюзный-то розыск, похоже, по-прежнему действовал. Сколько народу вот так понапрасну сбивалось с ног!

Ну или вот почему не могли найти: гиблое дело моё поручали стажёрам. А они и не верили, что разыщут пропажу, вот и не сильно старались.

Факт, что однажды меня разыскали-таки. Но на втором уже курсе, аккурат на зачётной сессии. Выхожу из квартиры, а под дверью стоят уже парни из прокуратуры. День получился насыщенный — с посещением каталажки в райотделе милиции (три часа отсидел, без шнурков и без пояса) и прокурорского кабинета (его не помню). Там с моей помощью и разъяснились все обстоятельства дела; дело закрыли с большим облегчением для обеих сторон. Где-то в полдня уложились, я под конец даже добрался до университета и сдал какой-то зачёт из намеченных трёх.

Всё получилось гуманно и без репрессий. Может, и потому, что призыв, от которого я уклонился, был советским, а не украинским, а с началом существования Украины мой студенческий статус оказался уже в наличии. Или всё проще: у дела не видели перспектив.

Я был счастлив — вполне, без «осадочка». Впрочем, если задуматься…

Не могу исключить, что столь значимая для меня победа стала возможна как раз по тем самым причинам, что привели к катастрофе страны. Выиграть в споре с системой, если она не разрегулирована, а работает слаженно, как конвейер на производстве — я всё равно бы старался, но вряд ли бы преуспел. И в результате столь резкой, неделикатной стилистики предпринимаемых действий был бы, наверное, сломан через колено. Ну, как ответ на запредельную наглость.

И ещё кой-какие соображения. Наверняка проблема откоса от армии многими разрешалась гораздо проще. Взятка как способ установления неформального отношения с должностными лицами, видимо, сделала бы всю процедуру мягче. Но, во-первых, обыденность взяточного пути установилась в чуть более поздние времена — на обломках страны, а не перед развалом; во-вторых, взятки надо уметь давать — неумелая взятка дела никак не поправит; в-третьих, надо ещё и иметь не смешную сумму… Для интроверта из небогатой семьи эти ходы, возможно, вели бы к проигрышу. Он недостаточно компетентен в устройстве безопасных подушек социальной жизни. Но в то же время он лучше других знает себя и свои возможности, а потому побеждает, выламываясь из стандарта. И не подловишь его на поиске лёгких путей.

Круто? Но всё это солнышко самовлюблённого индивидуализма не отменяет растущей бессмысленности мира вокруг. А всё ли в порядке с тобой, когда со страной такое?

Ну вот теперь, когда чуть ясней контексты, можно с новыми силами взяться за истолкование «Цивилизации Кости». В этом рассказике можно найти три главных уровня. Первый — анатомо-физиологический, он о нервной системе. Всё, чем он изобилует, вплоть до особых названий нейронов, было почерпнуто из предмета «Анатомия и эволюция нервной системы», мною прослушанного тогда же, на первом курсе. Я не надеялся в этом рассказе высказать что-нибудь истинно новое о нервной системе, но полагал за возможное применять её образы иносказательно. Говоря о нейронах, я думал не о нейронах.

Следующий уровень — патопсихологический. Что происходит на нём? Диссоциация личности. Некто по имени Костя теряет себя, пропадает как единый субъект, распадается на фрагменты психической жизни. Не на отдельные нервные клетки, прошу заметить, а на субличности, автономные комплексы. Эти субличности полагают себя нейронами. Ну, потому, что сам Костя — студент-биолог, он представитель естественнонаучной картины мира. И вообще он немного переучился, вы не находите?

И, наконец, социальный уровень, а верней, макросоциальный, страновой. Именно с этого уровня — слово «цивилизация», все указания на разные формы правления. «При Константине» — намёк на царя-императора, «нервно-освободительная революция» — это про революцию социальную. Что, как не социальность, подразумевается в «синаптической», но риторике нервных структур. В сходстве аббревиатур. ЦНС и КПСС мало того, что близки по звучанию, так и употребляются в подобных контекстах. Именно ЦНС (то есть, КПСС) свергла царя-Константина. Но сохранила страну в относительной целостности. Помните, что ЦНС объявили «пособником организма» (и, вероятно, «строителем коммунизма», если подумать в рифму). Но с чем столкнулась КПСС? С жадностью, с комплексом неполноценности подчинённых ей нервных клеток, не желающих более управляться из центра и затеявших демократизацию снизу. С бунтом «мотонейронов» седалищного нерва. С подлым предательством «спинного мозга» (да, представляете, кто-то предатель и в КПСС!). Дело закончилось плохо — дезадаптацией. Ну ещё бы не плохо, год-то какой — 1991-й! Год незалежности всяких там Украин…

А на психическом уровне что происходит — прогрессирует шизофрения. Нарастает дезадаптация. Именно так комментируют Костино состояние медики. Можно подумать, что медики некомпетентны, так как не знают, да и не верят в цивилизацию нервных клеток. Но, возможно, медики всё-таки правы, а фрагменты субъекта ударились в самообман.

Собственно, именно шизофрения — главный образ на тему развала страны. Фрагментарные личности, вышедшие на передний план, стали сарказмом на тему свободы народа, так сказать, без царя в голове.

Ну, раз рассказ истолкован, а время ещё осталось, то расскажу-ка я и о своём сновидении. Кто-то из нас (то ли я, то ли страна) обещал рассказать…

(Точно: это был я. Отлистал, да нашёл это место. Там, во второй главе).

С раннего детства я помнил серию снов с точной локализацией в пределах Киева. Что на Соломенской, что на Воздухофлотском у поворота на Брест-Литовский проспект… Был ещё сон, что я разбегаюсь на дельтаплане по склону над школой № 221, я надеюсь подняться повыше, но дельтаплан, видимо, тяжеловат, и потому со всей дури врезаюсь в школьное здание. Столько кровищи! С меня одного столько бы не накапало… Да, и такая была сновидческая катастрофа…

Но рассказать я хочу о другом сновидении — с чёткой привязкой не только по месту действия, но и по времени, когда снилось: в 1992 году. (Более точная дата в моём «Дневнике сновидений»: я его вёл специально, чтобы приснившееся не ускользало, чтобы учиться истолкованию — по Фрейду, по Юнгу, по-своему — и было что толковать).

В нём катастрофа намного масштабнее, чем с дельтапланом, даже приближено по масштабу к отцовскому сновидению о якобы русской нейтронной бомбе.

Так, ну поехали, что ли. Но начну с описания места действия.

Место действия — площадь Победы (старинный Еврейский базар на Галицкой площади). Площадь, откуда исходит проспект Победы (это всё тот же Брест-Литовский проспект). В центре её (с 1982-го года) — стела Победы в Великой Отечественной, посвящённая городу-герою Киеву. Стало быть, в центре — Победа, если же глянуть вокруг… Эту площадь в советское время застроили, мягко сказать, эклектически. Три главных здания сильно разнятся по стилю: сталинский цирк, гостиница «Лыбидь» (модернистский такой небоскрёб), функционалистский универмаг «Украина».

Этот последний — как раз-таки в центре внимания катастрофического сновидения. Он был исходно подобен аквариуму, этот стеклянный торговый параллелепипед, но в сновидении неизвестные оригиналы догадались залить в аквариум воду. Правда, о покупателях не подумали, как и о том, как же воду там удержать. То-то она водопадом оттуда хлещет. Издали видно, как её уровень в универмаге всё быстрей понижается, а из центрального входа в потоке грязнейшей воды вырываются люди. Кажется, многим в этом потоке уже не помочь.

Как тут поможешь, когда там внутри такое, что наружу летят и не люди уже, а тела. Дело в немыслимой технологической катастрофе.

(Тут уж на русские бомбы никто не посмел грешить. Бомбы — в другом сновидении, не в моём; в этом о них и вспомнить-то тупо некому).

Ну и потом… Сами же выбрали универмаг, сами туда залезли.

Я вот не выбрал. Я не залез. Остался себе снаружи. Кроме меня, интроверта, мало кто догадается, что я экстерриториален. Где бы я ни был, вокруг меня остаётся Россия. Ходит вместе со мною — со мною в центре незаметным снаружи подвижным кругом с диаметром метра в три.

Путь страны – 5. По началу девяностых

Я изменилась. Я больше не СССР. Сложное имя ушло в безвозвратное прошлое. Семьдесят лет — срок жизни этого имени. Возраст вполне себе пенсионный, не все доживают. Можно отдать последние почести.

Что же случилось со мной в 1991-м?

То и случилось, что автором сказано. Шизофрения. То была острая фаза, потом наступила ремиссия. Но ведь ремиссия — приостановка, не новый синтез. Что же до радостных праздников независимости на осколках — это сезонные рецидивчики острой фазы. Автор — он как бы о том и писал; вы автору верьте.

Правда, сам автор иной раз себе не полностью верит. Он говорит мне:

— Страна, ты со всем соглашаешься. Это в какой-то момент становится подозрительным. Ведь не могу я быть прав абсолютно во всём!

Что мне ответить на это?

— Так я же твоя страна, а не соседа по лестничной клетке.

Автор кивает:

— Ну да, это факт. У соседа совсем другая.

Ну ещё бы! У его Украины никакой шизофрении нет. Правда, уверенность в крепком психическом здравии может скрывать за собой тяжелейший психоз. Ну да мне-то какое дело до их психоза? Фрагментарные личности и не могут добиться целостности. Могут на это лишь громко претендовать. Эти претензии лишь привлекают внимание санитаров. А санитары порой не дураки заработать.

Ладно, ещё обо мне: где я сейчас нахожусь?

Собственно, там, где указано автором. Главная часть моя невелика, но зато подвижна. Круг вокруг автора, примерно полутораметровый в радиусе — это та зона, где максимально я. Шире возможно, но будет держать затруднительно: всё-таки гражданство автора не совпадает с паспортным; он не согласен с той глупостью, что понаписана там — в первую очередь внутренне несогласен, а уж там как придётся.

Есть ли я где-то ещё, кроме маленького кружка?

Есть, разумеется. Там, далеко, основная моя территория. Просто меня на той территории мало. Я, ну вы поняли, именно авторская страна. Мне, как и автору, трудно быть в курсе, скажем, того, что происходит в Сургуте и Череповце.

Что же касается области, обозначаемой как Украина (равно как и других постсоветских новообразований), там я присутствую в состоянии скрытом, латентном. Было бы трудно натягиваться на такое количество самостийных глобусов.

И ещё о политике. О победившем национализме. В Киеве жёлто-блакитные демонстранты заистерили чуть раньше, чем катастрофа случилась со всею мной. На год примерно. Осенью 1990-го было у них обострение. Я бы назвала его временем «нулевого Майдана», если первым привычно считать ющенковский оранжевый.

Автор как раз только-только начал учиться на первом курсе, как — в понедельник 15 сентября — вдруг состоялась так называемая «забастовка университета». Но забастовкой самих студентов назвать это было трудно. Их-то как раз в Красный корпус и не пускали парни чужие, по виду не интеллектуалы. Входы блокировали, повесили флаг на крыше. Рассосались примерно за сутки, но в уже октябре те же собрались поголодать на Майдане, называвшемуся в ту пору Площадью Великой Октябрьской Социалистической революции. Пафосно это назвали «революцией-на-граните». Требовали среди всякой другой лабуды и независимости Украины. Типа настолько хотят независимой Украины, что вовсе не могут кушать. Правда, кефир за еду, вероятно, у них не считался, либо в какой-то момент решили не голодать, а лозунги не убрали… Автор нарочно заснял на любительскую кинокамеру и «забастовку» и «голодовку»; как ему показалось, голодающие с кефиром выглядели под своими лозунгами уморительно.

Да и потом… Кого только не видел Крещатик. И шахтёры туда приходили, в основном с невербальным напоминанием: эти стучали касками по асфальту. Видимо, сами нетвёрдо знали, чего им потребовать, но, прикиньте, какой-то ловкач дописал им в требования политические пункты про независимость от Союза. Странной покажется смычка донецких с националистами — но лишь тому, кто их помнит по Антимайдану другого века. И поколения разные, и шахтёры в ту давнюю пору на коммунистов обиделись, а незалежности не наелись.

Автор о них мог сказать «мотонейроны», как в украинстве он видел «седалищный нерв». (Очень уж нервные; очень такие — седалищные). Но ведь мотонейроны и составляют центробежные части седалищных нервов. Непохоже, чтобы иначе.

Собственно, так автор понял тогда этиологию катастрофы. Всяк себе что-то требовал, а на деле шатал страну. Погружал её в хаос, откуда и сам не выберется.

Патологический хаос «Цивилизации Костя» я назвала бы верным прогнозом, но не для всех. Фильм о мутантах даёт более массовый срез картины. Шизофрения несчастного Кости не ведёт к конформизму, только к дезадпатации. Люди же в мире мутантов переобуваются, следуют образу жизни самих мутантов. О чём поговорка «С волками жить и по-волчьи выть»? О государственном языке титульной нации.

Кстати, назойливые претензии, чтобы кругом звучала только державная мова, были в ходу задолго до репрессивных законов. Да и законы-то рано возникли, но пожелательного порядка; их выполнять никто и не собирался. То-то казились отдельные мовные активисты. Автора как-то спросили:

— Чому на собачiй мовi?

Автор ответил, що дуже добре володіє собачою мовою, но предпочитает общаться на человеческом языке.

То было время, когда ответное хамство таки отбивало охоту хамить. Переходное было время.

В прошлые годы, бывало, автору сильно мешал красный цвет и плакаты в стилистике «Коммунизм победит!», «Слава советскому народу!», или «Хай живе Союз Радянських Соцiалiстичних республiк!». Ну, раздражали его все эти мантры и заклинания, пусть в них и не было буйной всамделишной силы, да и не служили они ничему плохому, лишь выполняли функцию безобидного оберега. Кстати, писались они чаще всего не по-русски — но для чего? Чтобы гости столичного города не почувствовали себя чужими в родной республике.

Время прошло — и ушло без следа раздражение. А какой-нибудь так и не снятый советский плакат смотрелся скорее свежо, вызывал запоздалое удовольствие. Автору было приятно, что кое-кого он изрядно бесит — тех, кто умеет громко кричать: «Ганьба!».

А вот жёлто-блакитные флаги и драпировки стали для автора тесно сопряжены с отвращением. Ими чужая и неприятная сила нахально столбила мир. И уж она-то не допускала какого-либо двуязычия, так как один из языков ненавидела — много более даже, чем уважала другой.

В чём для майданящих в Киеве люмпенов смысл их нахальных действий — начиная ещё с 1990-го — с оккупацией зданий, с гонением на язык?

Гости столицы явились щемить городских — вот как всё это выглядело. Ну, потому что на Украине русский язык городской, а украинский — сельский. Исторически сельский, воспроизводящий менталитет негородского жителя даже спустя целый ряд городских поколений.

Впрочем, довольно пинать их — мутантов под жёлто-блакитными флагами.

Много политики — тоже нехорошо. Скажут: страна говорит о своём наболевшем, вместо того, чтобы вносить свою лепту в трактовку центральной темы. Скажут ещё: страна плохо следит за автором.

Что я заметила: также и автор под длящимся впечатлением от катастрофы больше писал обо мне, чем о себе самом. А ведь как будто бы договорились проводить красной нитью тему его путешествий. Позабыли? Нехорошо. Восполняю. Не обессудьте, немножко залезу в прошлое.

После Алтая и Золотого Кольца, в 1987-м (год завершения школы и первого раунда поступления) автор и мать его совершили экспедицию в Крым, где и прежде бывали, но в этот-то раз охватили его в подробностях, следуя установившейся прежде модели отдыха: больше ходить и смотреть, чем мокаться в Чёрное море и сушиться на солнышке. Характерный момент: с предыдущего года семья основательно обнищала, потому не могла останавливаться в гостиницах или платить за постой. Но замечательный образ рюкзачно-палаточных стоянок и переходов соответствует Крыму нисколько не менее, чем Алтаю. Одолжи рюкзаки, возьми напрокат палатку — и ночуй, где захочешь, под благословенными небесами. А уж сумма на переезды по полуострову и на питание как-нибудь да наскребётся. Что посмотрели? Симферополь (в подробностях, с городищем Неаполь-Скифский), Бахчисарай и Чуфут-Кале, Инкерман, Севастополь, Балаклаву, Форос, Симеиз-Кореиз-Гаспру-Алупку-Ливадию-Ялту-Гурзуф, Алушту, Судак, Коктебель, Феодосию, Старый Крым, Белогорск (Карасубазар)… Не везде вариант палаточного ночлега показался уместным. Надо знать, где приткнуться с палаткой в больших городах, да и в кое-каких небольших. В Бахчисарае пришлось им ночевать на привокзальной клумбе, натянув худо-бедно палатку под опорами транспаранта «Решения ХVII съезда КПСС в жизнь!».

Вот. И к лету 1988 года семейство опять-таки очень не разбогатело, потому основную часть отдыха проводило в палатке, хоть отправилось уже не на юг, а на север: по городам областей Новгородской и Псковской. Видели Дно (станцию, где, как все знают, однажды погибла империя, а в другой раз хватились одной сбежавшей собачки), славный Великий Новгород (там останавливались в полном лягушек леске под холмом Перыновым), Старую Руссу, Валдай (с колокольцами), озеро Ильмень, а далее Псков, Порхов, Изборск, Печоры, Остров, Пушкиногорье (где видели лично Гейченко, а ещё Святогорский монастырь, сёла Михайловское, Тригорское и Петровское), Опочку, Великие Луки… Автор особенно жаловал разные крепости, монастыри и кремли, набирался в них сил и для собственного осаждённого существования. Мол, вы ко мне? Не с добром? Ну, постойте тогда под стеночками.

Так, а на следующий, 1989-й год, все путешествия автора стали похожи на вылазки. Кроме уже упомянутой весенней командировки в Минск (здравствуйте, Свислочь и Троицкое предместье!) автор ещё почти месяц провёл в Москве — с Инной Сергеевной, в доме её коллеги по уфологической секции. Место какое было! На Делегатской (той, что была Божедомским проулком до социализма). Почти рядом Цветной бульвар, чуть подальше Неглинная. Было бы странным, если бы автор и мама, угнездившись на этой точке, не обошли всю Москву и Подмосковье, порой не ближайшее. Были в Дмитрове, в Серпухове, в Зарайске, в Рязани, в Можайске, на Бородинском поле… Кстати, узнали, что город Рязань (после перенесения с пепелища в Переяславль-Рязанский), как и два остальных Переяславля (Залесский, Хмельницкий) тоже стоит на маленькой речке по имени Трубеж.

Летом же 1990-го, в год состоявшегося поступления автора, двигались от Москвы через Тверскую область к Ленинградской и Санкт-Петербургу. Думали заодно прихватить и Прибалтику, но на неё уже не осталось сил. Погостили в Москве (снова на Делегатской), посетили затем Лихославль (ибо название больно красивое, но смотреть-то там не на что, к сожалению), Тверь (вернувшую старое имя заместо Калинина), Торжок, Вышний Волочёк, Бологое, Санкт-Петербург (он пока ещё был Ленинградом, но за старое имя уже собирали подписи) и окрестности: Павловск, Царское Село, Петергоф, Ораниенбаум, Шлиссельбург и Орешек. В Петербург и пришла телеграмма из Киева, что имя автора есть в списках первого курса.

Летом же 1991-го, после 1-го курса, автор сперва прокатился с приятелем по Белоруссии, а затем вместе с матерью поехал в Одессу на связистские торжества (и на прогулки: Одессу нельзя осмотреть окончательно). Чем ознаменовалась одесская годовщина, уже и рассказано — ГКЧП-горбачёвско-ельцинской смутой. На белорусском же путешествии остановлюсь отдельно.

Краткость и чуть изменённый состав участников — вот основные особенности белорусского путешествия. Собственно, этот состав и обусловил краткость.

Всё остальное было почти как всегда, так как маршрут для белорусской поездки разрабатывал автор — с прежней идеей: побольше всего посетить. Видели Гомель, Могилёв, Оршу, Витебск и Полоцк, а на обратном пути ещё заглянули в Россию — в Смоленск и Брянск.

Вроде бы, всё состоялось, как и задумано — но путешествие вышло изматывающим и дискомфортным. Стало понятно, что городские поездки с палаткой — определённо, история не для всех. Поиски леса под Гомелем, увенчавшиеся ночлегом в лесополосе у железной дороге, убедили товарища автора, что разумней всего ночевать не в палатке, а на вокзалах или в дороге; он упёрся на этом непрошибаемо. Но какой может быть сон в дороге по Белоруссии, где всего-только шесть областей, и расстояния меж городами такие короткие? Тут уж пришлось поскорее спешить из города в город, чтобы совсем не упасть от усталости — но без ущерба для качества и полноты осмотра достопримечательностей. В город зашли, всё посмотрели — дальше!..

Дело закончилось тем, что проспали Витебск; больше того — Белоруссию всю проспали, ведь очнулись аж в Невеле Псковской области, в РСФСР. (Правда, и то не беда: дождались утра, вернулись на дизеле).

Слушая после того орган в Софии Полоцкой, автор с товарищем больше проспали, чем что-то услышали; просыпаясь, автор всегда находил, что товарищ спит, ну и с товарищем то же самое. Вряд ли всё дело было в плохой акустике, хоть и факт: из Софийских соборов, выстроенных византийскими мастерами в Киеве, Новгороде и Полоцке, именно Полоцкая София пережила самую сильную перестройку. Дело не просто в декоре, Как в Киеве (под украинское барокко), а в изменении плана здания под католическую базилику.

Быстрая вышла поездка, совсем без отдыха. С выводом: надо умней выбирать попутчиков. Странно, как автор с товарищем не расплевались тогда же. Оба, видать, были уравновешенными. До поры. Позже они расплевались — после Евромайдана, в самый разгар Донбасской войны. Там были более веские основания.

Вот. А 1992-м автор зимой с частью своей академической группы ездил в Карпаты. С целью главнейшей одной — покататься на лыжах в селе Ясеня. Спальники, лыжи и рюкзаки взяли на пункте проката. По пути посетили два города — Львов и Станислав (Ивано-Франковск). То есть, ну как посетили… Львов-то был автором некогда вдоль и поперек хорошенько исхожен, так теперь то бессмысленное топтание по одним и тем же местам, к каковому склонилась группа, показалось ему извинительной недалёкостью. А в Станислав, ну ведь правда же, можно приехать потом отдельно.

В Ясене жили в хате у бабы Мельничучки. Так получилось, что обманули её по деньгам. Строго сказать, обмануло украинское правительство, только недавно затеявшее печатание купонов. На эти купоны менялись рубли по такому курсу, что крестьяне решили, будто бумажки чего-нибудь стоят — словно рубли, но раз в десять дороже. А оказалось потом — ясно, что оказалось.

С группою также в Одессу скатались — на первоапрельский движ.

Летом же автор с Инной Сергеевной и подругой её Надеждой поехал в Керчь — а точней, в чудом ещё не отдавший концы связистский пансионат в Подмаячном. Неподалёку от пансионата была и паромная переправа «Крым — Кавказ» — самый удобный из способов пересечения здешней границы с Россией. Что интересно: по ночам Подмаячное (кроме, разве что, самого маяка) погружалось в ночную тьму, а через Керченский пролив ярко светились огни богатой Тамани.

(Этот контраст был приятен, да дело не в том, что русский берег богаче и круче украинского. Крым уже тем был тогда очень мил всякому альтернативному киявлянину, что он и так никакая не Украина, что бы о нём не вышивали на документах. Не освещали его, чтобы держать в чёрном теле и заслужить мазохистическую любовь).

Кроме купаний в Азовском море и отдельных попыток отметиться в Чёрном, главный вектор поездки был познавательным. Крепость Еникале, гора Митридат, склеп Деметры (вернее, его предприимчивая реконструкция), Царский курган, Мелик-Чесменский и Куль-Оба, городище Нимфей (это у Чёрного моря). Керчь как древний Пантикапей в кой-каких отношениях равновелика всему остальному Крыму. Например, по количеству каменных надгоробий античной культуры Керчь, на минуточку, занимает первое место в мире (правда, по качеству — второе после Афин).

Там, в Керчи, расцвела привязанность Инны Сергеевны к мелким вещицам — к полудрагоценным камням и керамическим сосудам (алабастрам, канфарам, ликифам и амфорам под античную старину); видимо, в том проявлялся дефицит ощущения безопасности, а вещицы играли функцию оберегов.

А ещё они вместе с Надеждою Константиновной всё свободное время вязали себе свитера. Инна Сергеевна так и не довязала — и, хотя посвятила изделию много часов отпускного времени, больше не возвращалась к нему по приезде. Знать, времена изменились, свитер готовый купить стало дешевле. Но всё равно: чего ради оставлена незавершёнка? Чай, этот свитер — не саван для Одиссея, по ночам распускаемый Пенелопой…

А вот на следующий, 1993-й год… Стряслось небывалое: знаете, что? Они снова в Керчи оказались. Нет ничего, разумеется, удивительного в том, чтобы снова приехать в Керчь. Но вот в контексте всей прошлой традиции путешествий… Нет, воля ваша, но что-то пошло не так. Виден симптом охлаждения познавательной страсти. Будто из путешествия вымылся смысл.

Может быть, смысл задавался страною стационарной? Может, надеждой, что фотографические негативы, привозимые из поездок, будут когда-нибудь отпечатаны на бумаге? Верой, что опыт путешествия по стране будет когда-нибудь как-нибудь да востребован? Ясно, что постсоветское отчуждение, хочешь — не хочешь, убивает такую веру. Каждому нравится только своё болото, для чего путешествовать?

Для «крутизны», за рубеж? Но ведь это совсем не то!

Настоящее путешествие определяется не понтами.

Но с путешествиями автор всё же не завязал. Хуже другое: он завязал понемногу с авторством. Ну, не со всяким. Но ведь с художественным — определённо. Автор оставил своё многолетнее увлечение, напоследок «тряхнув стариной» — рассказом о Косте.

Ой, ну подумаешь, перевели на державную мову: это ведь не трагедия!

Нет же, он сразу терял интерес к судьбам произведения. Автор хотел бы творить культуру русскоязычную, а на другие ему в целом по барабану. Будто внёс лепту в незначимую копилку.

И такое ещё о мотивации ухода. Автору статус студента достался большой ценой. Были тревоги и стрессы, было подполье с резким сужением всех отношений, был аскетичный отказ от многоцветия мира, чтоб сконцентрироваться лишь на одном, самом главном. Что же, теперь ему снова расслабиться, в прежнем свободном режиме пописывать длинные повести?

Таки нет. Он был двоечником, позволяя себе такое. В университете надо таки учиться. Благо, предметы по избранной специальности в основном интересные.

Да и творить можно более умные тексты. Анализировать чьи-то идеи, теории и концепции, выдвигать и свои. Это покруче, чем на потеху читающей публики проволакивать путешествующего героя через тысячу приключений. Это, в конце-то концов, признак совершеннолетия.

С первого курса автору посчастливилось. Он познакомился с Владимиром Андреевичем Роменцом — настоящим, не «дутым» классиком украинской психологии, и, что важно, с такой же, как у него самого, гуманитарной направленностью интересов (каковая в академической психологии далеко не в мэйнстриме). Роменец занимался прежде всего психологией творчества и историей психологии, в каковой развивал культурологический подход, в русле которого и предложил поступковую концепцию.

По Роменцу, мельчайшей самостоятельной единицей психики выступает поступок, в котором он выделяет четыре компонента: ситуацию, мотивацию, действие, последействие. Разумеется, всякий герой совершает поступки (без поступков он марионетка, а не герой). Несмотря на неблагоприятную ситуацию он находит в себе мотивационные силы и, решаясь на действие, изменяет и мир, и себя самого.

Логика здесь посерьёзнее приключенческой. Вообще, «приключенчество» — по тому же по Роменцу — способ творчества, наиболее характерный для подросткового возраста. Он, конечно же, важен — как предпосылка формирования любознательности, но, полагаю, как доминанта для взрослого человека он чуточку несолиден, ибо свидетельствует о незрелости или регрессии.

Путь героя — 6. По реке-океану снова — эпизод 1

И не думал герой, что сможет сложиться снова. Не надеялся на реинкарнацию. Но, представьте, реинкарнировал. Кажется, даже на том же катере. Только катер подрос и теперь он ракетный крейсер. Да и герой из безликого стал слегка многоликим и вообще коллективным.

Если на крейсер взглянуть из условного отдаления, то на борту его написано чёрным «ВАРЯГЪ», но поверх надписи, уже красным цветом, кто-то неровно зачеркнул твёрдый знак и вставил апостроф после буквы «Р». Знать, чтоб смотрелось немножечко не по-русски.

Если же вслушаться в чуть замогильный голос, что описывает ситуацию для далёких потомков, то услышишь такое:

— Було це дуже давно, коли ще я був маленьким, а мого батька й на свiтi не було… Ну, ми вдвох з дiдом хазяйнували. Так ось, одного вечора адмiрал Касатонов таки заснув у своїй каютi. О третiй годинi ночi… — Пауза; по воде пробегают матросы, садятся на крейсер. - …матроси пошепки прийняли присягу на вiрнiсть Українi…

Ха! Вы-то думали, фэйки вчера придуманы.

Но коллективный герой… посмотрите-ка на него:

— Прися… — шепчет похожий на доктора член команды.

Все очень громко подхватывают:

— …гаем-гаем-гаем!!!

Видимо, снято, раз голос неведомого ведущего продолжает:

— …i вивели ракетний крейсер «Варяг» iз Севастополя.

В этот момент с удалённых небес льётся песня:

«Мимо белого яблока луны,

По морям, где плывут одни медузы -

Корабли неизвестно чьей страны,

Крейсера флота бывшего Союза.

Вы растаяли в призрачной дали,

Покупают вас, как в универмаге,

И сдаются без боя корабли,

Без штандарта, без гимна, без присяги».

Песню обрывает голос одного из матросов:

— Судно, стой!!! Раз-два!

Авторитетный матрос с замашками Боцмана восклицает

— А здорово это у тебя, Васька, получилось! Вот ты и будешь адмиралом. Держи! — И тут же даёт товарищу адмиральскую фуражку. Верно, валялась где-то у них на крейсере.

Новоиспеченный Адмирал надевает фуражку, приосанивается и громко кричит:

— Равняйсь! Смирно! Курс… — Тут у него заминка.

Самый юный матрос, видимо, Юнга, подсказывает:

— Зюйд-зюйд-вест?

Адмирал возражает:

— Туда далеко… Курс на Сочи — там и скупнёмся!

Голос ведущего невесть откуда предупреждает:

— З ранку над морем лунало: «Поберегись!»

Доктор подкалывает:

— Это кричали чайки.

А ведущий опять:

— Нiс нашого корабля рiзав хвилi.

Доктор на это:

— Щёлкали ножницы!

К их диалогу прислушивается Боцман:

— Адмирал, на корабле — больные какие-то!

Адмирал этак сурово:

— Где доктор?

Но уж кого-кого, а Доктора грозным тоном не срежешь:

— А что я могу поделать? Что я могу поделать, если у меня из снотворного один, понимаете ли, цианистый калий остался. — Доктор пробует яд на вкус, морщится, сплёвывает. — Да и тот несвежий!

Но зато тут и Юнга готов постараться:

— Доктор, доктор, у меня температура — тридцать восемь и пять!

А от Доктора только:

— Ничего, милок, это лучше, чем комнатная!

Тут Матрос восклицает:

— Земля!!!

Да, и правда, земля. Что за земля, поясняет ведущий:

— Наш корабель стояв на Сочинському рейдi. Вiдважнi дiвчата купались у вiдкритому морi, незважаючи на сильное волнение.

Доктор на то:

— Это сильно волновались на берегу грузины кавказской националности!

А Матрос о другом:

— Адмирал! Я слышу на берегу грохот взрывов.

И Адмирал приосанивается:

— Так ведь рядом воюют! Включите радио, слушайте эфир.

Что тут сказать: и тогда воевали, но где-то рядом.

Подключается радио:

— В эфире полевая почта моряка. Только что вы прослушали летнее расписание поездов, а сейчас, по вашим многочисленным просьбам, мы передам сводку с театра военных действий…

Вся команда «Варяга» с живостью обсуждает сводки.

Новости передают из Сухуми, Владикавказа, Степанакерта. Там воюют абхазы с грузинами, ингуши с осетинами, армяне с азербайджанцами. По набору сторон можно прикинуть примерное время событий. Но команде-то что? Ведь она и сама погружена в своё время. Только события войн воспринимает абстрактно, с иронией. Войны до них покуда не дотянулись и почему-то казалось, что и не дотянутся. Дело же, типа, в Кавказе: там люди горячие.

Вот и передают друг другу гарнитуру приёмника, а оттуда звучит остроумное, злое, но вечное: кто-то против кого-то применил новое варварское оружие — гранату-бумеранг, кто-то в ответ применил биологическое оружие и на город спустил стадо отравленных баранов; кто-то начал использовать многоразовые противопехотные мины, а в ответ ему применили одноразовую противоминную пехоту. Но страшнее всего применение лётчиков-камикадзе.

Доктор вскакивает в волнении, едва лишь о них услышав:

— Ха! Я видел этих лётчиков! (вскакивает)

— Да сиди ты!.. — пытается урезонить Боцман.

Доктор не может сидеть. Он орёт, вырываясь:

— Я видал этих лётчиков!.. Да я их лечил, этих лётчиков!.. Это ж фанатики! Они погибают в пути, даже не доходя до своих дельтапланов!

Во какие герои!

Вся команда под впечатлением, но в эфире звучит охлаждающий пыл уверенный командирский голос:

— Алло. На проводе адмирал Касатонов. Кто у аппарата?

Поглядели бы вы в тот момент на перекошенную физиономию мнимого Адмирала:

— А-а. — Только это он и сказал.

Положение спас Матрос (перехватил инициативу):

— Да Фетисов! Привет от Макарова, Крутова, Ларионова.

Все подстроились:

— Шай-бу! Шай-бу! — Ну, типа они на хоккее.

Адмирал Касатонов на это по радио:

— Не понял, а какой счёт?

А Матрос:

— Счёт 7:2. Канадцы проигрывают, а мы…

Тут опомнился и Адмирал:

— А мы сматываемся! Крюйс-марсель поднять! Бом-бом брамсель опустить! Якорь выбрать!..

Боцман, послушав всю эту пургу, несмело спросил:

— Я… Не понял… Поплыли, что ли?

Адмирал ему:

— Быстро!!!

И, конечно же, крейсер помчался вперёд, поднимая брызги. К новым, доселе не знаемым берегам, расположенным где-нибудь там, прямо по курсу.

Кстати, пока он в пути, можно послушать песню, злободневно звучащую в нескольких временах:

«Если у вас нету Крыма,

Его не захватит сосед.

И флот не уйдёт к другому,

Если у вас,

Если у вас флота нет,

И Крыма нет!».

Чем завершается песня? Криком Матроса:

— Земля!!!

В смысле: земля? Все почему-то глядят вертикально вверх.

Доктор немедленно разъясняет недоразумение:

— Ой, да какая же это земля? Это же Зимбабская авиаматка!

А, ну понятно. Тогда Адмирал начинает распоряжаться:

— Наверх вы! Товарищи — все по местам! Сигнальщик, маши: «В аренду сдаётся наш гордый „Варяг“, 400 долларов в месяц!

Юнга и машет, как сказано. Но недоволен Боцман:

— Каждому! Каждому, перемаши! — восклицает он.

Ну, коли так, Юнга зачёркивает в воздухе прошлый текст и машет по новой.

А Матрос (он здесь самый глазастый):

— Адмирал, они отвечают!

Адмирал ему:

— Ну?

А Матрос:

— «Металлолом временно не принимаем. Можем сами продать — водородную бомбу и запасной бак водорода к ней».

Вы представляете, что за засада в рыночных-то отношениях!

— Ну, ничего! — успокаивает Адмирал. — В Турции сдадимся — за валюту!

Да, сдаться в Турции, это-таки идея.

Доктора так захватила, что сразу туда погрёб и запел под удары титановых крейсерских вёсел:

— До Стамбула догребу, и видал я всё в гробу!

До Стамбула догребу, и видал я всё в гробу!

Продам команду!..

И куда-то доплыли. Матрос закричал:

— Земля!!!

Нет, ну не всё то Стамбул, что немножко похоже на землю.

Тот, кто попался ребятушкам на берегу, был облачён в котелок, костюм-тройку и белоснежный шарфик. Что, не стамбульская мода? Ну вот и я о том же.

Но Адмиралу-то что; он с улыбкою до ушей:

— Салям Алейкум, Стамбул!

А в ответ джентльмен в костюме-тройке и с шарфиком задвигает такое:

— Шолом Алейхем. Если это Стамбул, то вы, наверно, украинский крейсер.

Тут Адмирал в недоумении:

— Боже ж мой, это ж Одесса! Компас был неисправен?

Этот вопрос для команды слегка сложноват. Но где-то за кадром отвечает ведущий, ему виднее:

— Та ни, компас був справний. Просто карта лежала догори ногами.

(Кстати сказать, говорится это на суржике. Но какое нам дело?).

Тут Матрос к одесситу:

— Послушай, друг! Наш корабль так присягнул на верность Украине, что нам теперь и переночевать негде…

А Джентльмен? Он такой:

— Нет, нет и нет. Никаких нефтяных терминалов! Одесса — вольный город. А это, между прочим, частный пляж.

А Матрос — он тогда возмущается:

— Ах ты ж одесская морда!!! — Произносится как «жадесская»! — Да знаешь ли ты, что вашу ж Одессу, — Произносится как «жадесская», — строили наши ж запорожские казаки. — Произносится как «жопорожские».

А Джентльмен:

— Конечно знаю. И мой прадед Фима таки был у них прорабом!..

Как он их, а? Никакого почтения к незалежной их самостийности!

Доктор у, ясное дело, хочется накостылять, он даже спрыгивает за борт, чтобы догнать одессита, но возвращается на внезапный звонок.

А звонок-то известно какой. От настоящего адмирала.

И раздаётся тревожащий голос свыше:

— Алло. На проводе адмирал Касатонов. Кто у аппарата?

Мнимый же Адмирал снова очень перепугался, но, молодец, овладел собой:

— Э… Тоже адмирал… — заявил он с отменной смелостью.

А Матрос (он немного находчивей) даже имя подкинул:

— Нельсон!

Тут адмирал Касатонов:

— А что, Манделе уже дали адмирала? Поздравляю! — И отключился.

А Доктор тогда так издевательски:

— Служу Советскому Союзу!

Но Адмиралу-то не до ёрничанья:

— Снова засекли! Снимаемся с якоря!

Юнга спешит уточнить:

— Адмирал, а куда теперь?

И Адмирал задушевно:

— Во Львов би зараз. Там би нас зрозумiли.

— Так Львов, здається, поки що не стоїть на Чорному морi, — напоминает Доктор:

— То-то, гляжу я, Одесса совсем распоясалась!

Все постепенно приходят в уныние… Типа, ну да: где они, а где Львов.

И лишь Матрос продолжал глядеть за борт и крикнул:

— Вода!!!

И, разумеется, здесь о воде положена песня:

«Этот крейсер в воде, и нам не на что больше жать!

Этот крейсер в воде, и нам некуда больше бежать.

Эта вода была нашей, пока мы не увязли в воде.

Здесь всё всплывёт, если будет ничьим,

Пора вернуть эту воду себе!»

Что было дальше? Должно быть, вода закончилась. Или, что тоже возможно, тёпленькая пошла.

Факт, что в какой-то момент Адмирал произнёс:

— Курс — на Киев… — Но, вероятно, решение было нелёгким. Ибо спросил он после поистине мхатовской паузы: — Доктор, а что вы скажете, как врач?

Доктор ответил:

— Нет, я как врач могу сказать только одно: что не всякий крейсер таки доплывёт до середины Днепра.

Ну, называется, блин, утешил.

И велел Адмирал:

— Боцман, полный вперёд!

А у Боцмана «полный вперёд» — это вперёд и с песней:

«Вверх по течению,

Без приглашения,

Присягу давать Кравчуку — Ку!!!

Крейсер резиновый плыл и посвистывал

Дырочкой в правом боку».

(А кто знает, что значит «Ку», вспомнит ещё и характерное движение из фильма Кин-дза-дза).

Угадайте, чья реплика следует дальше?

Да, Матроса:

— Земля!!!

Все увидели землю. На речке и немудрено.

Адмирал уточнил, что за земля:

— Труханов остров!

— Ну наконец-то! — расчувствовался и Доктор.

В этот момент услыхали тревожный сигнал:

— Алло. На проводе адмирал Касатонов. Кто у аппарата?

А Адмирал осмелел уже, говорит, издеваясь:

— Не розумiю. Перейдiть, будь ласка, на державну морзянку.

А адмирал Касатонов — он тоже не без издевки:

— Будь ласка. Досягнуто домовленiсть про розподiл Чорноморського флоту.

Вся команда:

— Ура!

А адмирал Касатонов:

— Хе-хе. Параграф перший. Пункт приписки крейсера «Варяг»…

Все:

— Киев?

— Хе-хе. Порт…

Все:

— Одесса?

А адмирал Касатонов:

— Новороссийск.

Что тут случилось с Доктором! Он зазвучал пронзительно:

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! — короче, издал истерический смех.

Тут Адмирал (ну, который Васька) сказал торжественно:

— Доктор! Вы зубы когда-нибудь рвали?

А Доктор в истерике:

— Да я в общем-то и роды принимал…

Но Адмирал всё так же торжественно:

— Открыть кингстоны!

И Боцман ответил тоже торжественно:

— Есть!

И тогда Адмирал произнёс целый ряд команд:

— Равняйсь! Смирно! Вольно. Плавно.

Но последнее слово:

— Вниз! — осталось за Доктором.

И, пока в корпус судна поступает вода, вся команда стоит то ли на палубе, то ли на авансцене, а из пространства звучит мелодия подлинного «Варяга», плавно перетекающая в финальную песню «Дай Бог», исполняемую командой с приличествующей событию слезоточивостью.

«Дай Бог флот честно поделить,

Не потеряв морские порты.

И чтоб одеться мы смогли

Пусть не в свои, так в чьи-то шорты.

Дай Бог поменьше рваных ран

В боях за гимны и за флаги.

Дай Бог поменьше РАЗНЫХ стран,

Которым ТЫ давал присягу!

Дай Бог не получать гроши,

Служа возвышенным идеям.

Дай Бог смеяться от души,

Ведь это всё, что мы умеем».

И, пока длится песня, верхнюю палубу крейсера заливает речная вода. Или это перед командой кто-то медленно поднимает широкую ткань цвета морской волны.

Ткань поднимается выше голов. Идёт сбивка фонограммы с «Дай Бог» на «Йелоу сабмарин» — и под. звуки англоязычных переговоров над уровнем «воды» всплывает голова Доктора в адмиральской фуражке. Кисти ладоней его вцепляются в края ткани под. головой, затем разбегаются на четыре метра вширь. Ткань падает, под. ней команда выстроена в скульптуру подводной лодки. И под припев «Йелоу сабмарин», загребая гребными винтами воздух, удаляется со сцены.

Корабль утопили, но вышло жизнеутверждающе.

Путь автора – 6. По хохочущей ранней молодости

Сразу скажу, погорячились мы со страною, когда объявили, будто бы «автор надолго ушёл из художественной литературы о путешествиях»… То есть, вроде, и правда, да только совсем не вся. С литературой — ну да, кривоватая реализация «Цивилизации Кости» подохладила мой пыл. И, ну да, я пошёл по пути сотворенья научных текстов — тезисов к конференциям, статей, монографий. Но ведь ещё одна сфера с третьего курса была включена в мою творческую биографию. КВН — было несколько странным о нём забыть.

Я не назвал бы незначимой эту сферу. Скорее, сверхценной. Ведь возрождение масляковского КВНа приходилось на ещё на перестроечный 1986-й, я в этот год учился в девятом классе и, как и многие, разом попал под его обаяние. Главное, чувствовал, что и сам же не бесталанен. Как Промокашка: «И я так могу», только могу реально. Это ж несложно… (И таки правда, совсем несложно; шумный успех превышает вложения «звёзд» — в том и отличие от трудоёмких традиционных искусств).

Что ж я так вытеснил значимую сферу? Не мудрено-таки. Слишком уж многие «звёзды» оттуда — иноагенты. Не говоря уже о «президентах» отдельных стран. Хочется разве быть на такое похожим? Нет, в настоящее время — определённо, нет.

Ну а теперь, если поставить вопрос «что это было?» в отношении предыдущей главы приключений героя, то ответ на него будет вполне очевидным. Конкурс, традиционный для КВНа — «домашнее задание», или, точнее, литературный текст, близкий к его сценарию. Это о форме. Что же до содержания, то сущность его я могу обозначить как «Моряки».

«Моряки» — это метка для определённой идеи структуры конкурса, оказавшейся не одноразовой, «долгоиграющей», сквозной.

Нашей командой «Столичные пижоны» эти самые «Моряки» были откатаны трижды, на тематически разных конкурсах домашних заданий в самых различных играх и городах. В Луцке название конкурса было «Переходим к водным процедурам», в Киеве — «Право путешествовать», а в Воронеже — «Бизнес-тур». Все эти темы были команде извне предложены. То, что к любой из них подошли «Моряки», можно считать случайностью — хоть, разумеется, в человеческих действиях настоящих случайностей не бывает. Кто-то, кто предлагал названия конкурсов, вероятно, хотел увидеть на сцене нечто подобное. Может быть, время тогда предрасполагало творцов названий к желанию путешествовать.

Да, «Моряки» — это моя идея, одна из тех двух, что принесены были в команду на первую же из игр, в которой я принял участие. Но, разумеется, развивала её вся наша авторская группа (игра-то командная). Множество шуток, нанизываемых на каркас к разным играм (именно так создают в КВНе тексты), я навряд ли сумел бы соотнести с определённым автором, но ведь здесь меня интересуют не сами шутки, а скорее, сюжет и общее умонастроение.

Кстати, сюжет — и тем более шутки — также менялись от игры к игре. Это заметно, если сравнить киевский вариант и воронежский. Сравнивать просто, поскольку они сохранились в видеоформате, так как игры те были в рамках телевизионных чемпионатов. Вот об особенностях луцкой версии мало что вспомню, разве что первую форму финала истории. Игорь Лысенко в роли Доктора произносил этак задумчиво в зал: «Ну почему, почему в нашей стране тонут даже новые корабли, а у них, в этой Венеции, плавают даже штопаные гондолы?» — и оставлял после себя на сцене одну лишь гитару на стуле. (Что за страна этак критиковалась? Таки не Россия. Хоть различия в 1993-м были ещё минимальны). Вот. Ну а в Киеве — крейсер в финале затапливали в Днепре, а в Воронеже — ностальгически драпали из Америки.

Впрочем, о КВНе бы надо систематически… Да и начать с исторического введения. Поступая на первый курс университета, я ожидал встретить здесь самый разгар кавээновского движения — но ничего подобного не происходило. КВНом, как будто, не занимался никто ни внутри, ни снаружи. Тем, что внутри, было попросту в лом активничать. Пассионарные комедианты под Красным корпусом — те страдали совсем несмешной фигнёй наподобие революций, им бы не юмор, а что-то другое поставить на паузу.

Н-да, самому начинать социальный движ с нулевой отметки — это совсем не моё. Но ведь могу подхватить существующее начинание, если оно хоть как-то себя обнаружит. И таки да, обнаружилось — это в начале третьего курса. Первокурсники с юридического факультета повесили объявление, что собирают кавээновскую команду. Что ж, почему бы не подойти к ним на сходку инициативной группы, благо она собирается в Красном корпусе (где в ту пору учились как юристы, так и психологи), может быть, даже подбить одногруппников? (Да, одного сагитировал — того самого Гукова, с каковым как-то раз прокатился по Белоруссии). Нас было мало, юристов немногим больше; речь очень быстро зашла об объединённой команде юристов с психологами. Все глядели с большим оптимизмом в грядущее; для начала хотели бы сделать концерт. Договорились с клубом университета. Основным преткновением было то, что весёлых людей (в смысле, актёров) собралось не так, чтобы достаточно, а уж находчивых (в смысле, авторов) — один я. Кроме меня здесь никто не умел придумывать шутки.

Ну, коли так, я сам написал весь сценарий. В помощь актёрскую (не хватало людей) даже призвал друзей из школьной своей компании. Правда, сыграть уломал одного Логопеда, а остальные пришли посмотреть на концерт. Специально для Логопеда я даже придумал сценку с еврейской спецификой «Суд царя Соломона». Эх, надо слышать, как он произносил: «И что у вас за дело с этим ребёнком?»… Но, по моим впечатлениям, в целом концерт не особенно удался. Импровизациями на ходу я попытался сделать его веселее — не преуспел, только сломал микрофон. Без микрофона же сделалось плохо слышно.

Более эта команда и не выступала как самостоятельная единица. Но, пока шли репетиции, оказалось, что в том же самом актовом зале Красного корпуса репетирует и другая команда, более основательная. Принадлежащая университету, но по составу не чисто университетская — кроме университетских радиофизиков там были многие из политеха, кто-то добавился из пищевого, строительного, торгового. С этой командой об «объединении на равных» речи уже не шло, но о включении — почему бы и нет? Перспективной команде глупо не быть открытой.

В этой команде университета я и остался — и уже до конца её существования. Что же до прочих участников бывшей команды психологов и юристов, то наиболее стойкие поучаствовали ровно в одной телевизионной игре, на каковом результате и успокоились. Так очень многие приходили и уходили: игровая стихия — она, как-никак, конкурентная. Здесь у кого получается лучше, тот и играет. Человек для команды, а не команда для человека.

В базовой типологии кавээновских функциональных ролей есть основное деление на «весёлых» (актёров) и «находчивых» (авторов), плюс ещё варианты тяготения к универсальности. Я вот был автором и совсем немножко актёром, были и противоположные случаи.

В авторской группе команды на первом этапе было три человека — Дима Джангиров, Сергей Янишевский и я. (Да, если кто-нибудь знает Джана как Дмитрия Георгиевича, не сомневайтесь, тот самый и есть). Три человека — весьма неширокий состав, но ведь какие умы!

Среди актёров, замеченных позже и в авторстве, надо отметить Харитонова Женьку и Амура (Игоря Гончарука). Да, и Игоря Лысенко — тот вообще был дипломированным актёром. Чуть позднее добавился Макс Белоус, далее двое курсантов — Женя Чебыкин и Слава Пряхин, а на будущий год юный Макс Нелипа. Дальше не вижу смысла перечислять, но актёров было немало.

Кто ещё необходимо присутствует в каждой команде — администратор. Эту роль выполняла бессменно Инга Могилко. Через неё — все отношения с клубом университета, со спонсорами.

Если в довесок к функциональной типологии кавээновских ролей привести типологию мотивации соучастия в КВНе, то главнейшими типами будут «игрок» и «тусовщик». Первый из них мотивирован агонально, то есть стремлением выиграть, ну и по ходу игры самореализоваться. Ну а второму по кайфу присутствовать в КВНе, пребывать в атмосфере, принадлежать, общаться. Да, тип тусовщика почти полностью покрывается типом «демонстранта» — это о том, чтобы засунуть мордочку в телевизор, чтоб все тебя в нём увидели, но демонстрант — он сидит едва ли не в любом кавээнщике. Такая игра. Всё здесь на имидже — личном и общекомандном.

Впрочем, в момент, когда я к ней присоединился, у команды покуда не было ни названия, ни сложившегося имиджа. И провела-то она только одну игру — на фестивале в Черкассах; очередная игра ожидалась в Луцке, на фестивале «Квик». К ней-то команда усиленно и готовилась. То есть, пока что усиленно изобретала шутки и основные идеи к сюжетам конкурсов — это под темы, предложенные организаторами фестиваля.

Среди идей, принесенных мной, стрельнули две — «Моряки» (на «домашку») и ещё (на «визитку») — «Небеса обетованные» по мотивам фильма Рязанова, где основные события происходят, представьте себе, на помойке, где весь народ ожидает знамения — голубого снега; так происходит и в нашем римейке, только снег должен пойти жёлто-голубой. С трезубцами на снежинках.

Правда, идеи стрельнули — вот именно как идеи. Наполнение вышло слегка рыхловатым. Я ещё не был готов к нужному уровню плотности шуток в кавээновских текстах — и в начале писал их подряд, как писалось, не вымарывая излишества. Так не годится. Всё, что написано, без вариантов должно смешить. Несмешное заведомо садит динамику. Всякая реплика — либо подводка к шутке, либо добивка. Шутки порой инородны центральному замыслу — это не важно. Главное, чтобы не инородны юмору.

Что ж, в диалоге с Джаном и Янишем я прошёл неплохую школу кавээновского авторства. Кстати, полезную и за пределами КВНа. Эта предельная внимательность к тексту весьма полезна — как работа над авторским самосознанием. Тексты только из шуток требуют авторского аскетизма. Он тем серьёзней, что шутка по природе своей тяготеет к немногоразовости, да и блеск интеллекта в ней проявляется как исключение. Шутка должна вызывать реакцию в зале, где в большинстве никакие не интеллектуалы. Если у шутки высокий порог вхождения, сколько народу успеет её догнать?

В типологии кавээновских шуток выделяется два основных типа: шутка «репризная» (в ней логически ясно, чему смеяться) и «дурка» на чистом актёрском отыгрыше. При хорошей подаче «дурка» даже сильнее заводит зал, но вот если актёр её провалил, то стоит как дурак дураком, перед залом, который недоумевает: что за фигню нам пытаются выдать за что-то смешное? Да, фигню. Но в каких-то условиях пробивающую тех же самых суровых зрителей на бурное ржание.

Наша команда пока не имела лица, но уже подавала надежды. Главной надеждой был, разумеется, Джан — самый опытный кавээнщик. В прошлом он был капитаном легендарной первой команды из КПИ, самой крутой и известной по меркам киевского КВНа, не особенно-то везучего. Та команда единственная играла в высшей лиге у Маслякова, но не прошла дальше четвертьфинала, так как стала разваливаться накануне игры. Джан-капитан отыграл там вполне достойно, но до логической точки в КВНе пока ещё не доиграл, вот и планировал завершить свой гештальт с нашей уже командой. Почему бы и нет, коли есть неплохие актёры и авторы.

В Луцке мы, как команда весьма небогатая, жили лишь в двух гостиничных номерах — двух- и трёхместном. Как-то сумели набиться туда вдвенадцатером. Репетировали в актовом зале какой-то школы. Там, вы представьте, имелось и пианино. Правда, на нём в большинстве были сорваны клавиши, но тапёр наш Марина заверила, что и с такими справится. Погорячилась: из того пианино были к тому же удалены молоточки. Стало быть, музыку предстояло подключить на генеральном прогоне… Ладно, зато ожидалось, что мы без труда воссоздадим атмосферу помойки, необходимую для приветствия…

Да, будет всё как взаправду: для шутки «Бычки! Бычки, сигаретные бычки!» все курящие члены команды бережно собирали реквизит в специальную баночку. Правда, баночка накануне игры так завонялась, что никто не рискнул притащить на сцену этот источник благоухания, то есть работать пришлось с воображаемым реквизитом. Но это мелочи… Правда, из кучи незначимых мелочей строятся более крупные непобеды.

Так получилось, что мы проиграли слабой команде из города Коломыя и по очкам в фестивале вышли на пятое место среди двенадцати игравших команд. Если бы лучше сыграли, могли побороться за третье. Два первых места без разговоров достались курсантам из Киева. Чемпионское первое заняла команда «Господа юнкера» из КВИРТУ, на второе она потеснила «Гардемаринов» — киевский же морполит, в прошлые годы уже троекратно всех обыгравший. Третьей пришла не сказать, чтобы бурно смешная, но потрясающе музыкальная команда из Сум — «Сумские парубки», ну а четвёртой — победившая нас Коломыя. Инга Могилко за такой результат купила в киоске один «сникерс» на всю команду. И разделила его на двенадцать частей; большего не заслужили.

В чём секрет неуспеха? В недокрученной «мызыкалке», в том, что из «приветствия» по забывчивости вылетел целый блок, из-за чего Игорю Лысенко, единственному профессиональному актёру в команде так и пришлось пролежать всю визитку в роли забытого тела под покрывалом: он был должен вставать на шутку о колдуне Юрии Лонго, который оживляет даже трупы и обещал у нас на Лесном кладбище открыть «живой уголок». Ну а кроме того запорол всё, что мог запороть, наш Андрюша Демчук, паренёк из Луцка. Он пригласил на игру невесту с родителями — вроде, само по себе и не повод, чтоб облажаться. Но ему приходилось произносить вот такую шутку:

— Я женюсь, я снова женюсь, какое счастье! Её отец спросил у меня, неужели вы и правда хотите руки моей дочери, хотя она так глупа и уродлива?

— И что ты ему ответил?

— Да, господин Рокфеллер.

Ну и как он надеялся совместить оба эти контекста?

Как бы то ни было, наша команда оставалась небезнадёжной. Новые планы готовились — пограндиознее провинциального фестиваля. В Киеве с осени 1993-го ожидалось открытие всеукраинского телевизионного чемпионата КВК, четверьфинал которого и предполагалось открыть нашей игрой с «Сумскими парубками». А под телеигру можно найти и спонсора, чтоб он купил команде хотя бы единообразные пиджаки. Сумы-то ходят в зелёном и смотрятся круто.

И вообще: поработать над имиджем стоило. Для начала — вербально определить в названии. Чтобы потом и он на нас поработал. Что ж, название — дело не очень сложное. Авторской группой мы его за день придумали — просто прогуливаясь по Крещатику. С этих-то пор мы «Столичные пижоны». Ведь поживей вариант, чем, к примеру, «Файлы»? И куда посолидней, чем «Криворожская шпана».

Что же касается имиджа невербального, то его в основном определяет костюм. Цвет пиджаков — базовая основа дифференциации. Важно иметь не похожие на других. Пиджаки для «пижонов» нашлись в черно-белую гусиную лапку, а пошила их фабрика «Большевичка»… Жаль, не к ближайшей игре, а через одну.

Мы репетировали в актовом зале университета, а затем — и в зале ДК «КПИ», где полагалось начаться телевизионному чемпионату. Сцена большая — там многие потеряются, важно к такой заранее привыкать.

Темой игры оказалась, представьте себе, «Конституция». Тема «домашки» звучала как «Право путешествовать» и намекала на продолжение странствия «Моряков». Но, разумеется, луцкую версию мы переделали до неузнаваемости — и довели-таки до предельного совершенства.

Чем завершилась битва «Столичных пижонов» с «Сумскими парубками»? Победой Сум. Что её обусловило? Множество факторов, начиная от стильных зелёных пиджаков — против рубашечек с галстуками, от активнейшей группы поддержки, завезённой автобусами — против хилой и скромной группки столичных болельщиков, продолжая тем фактом, что Сумы действительно классно пели… Кстати, тот стиль, что они демонстрировали, можно назвать традиционным «сумским компотом», суть его определяется постоянной и быстрой сбивкой мелодий; юмор в тех сбивках прослеживался не всегда, и не так чтобы очень оригинальный, но какая уж разница, если живая музыка как таковая зал по-любому доводит до эйфории. Кроме того, Сумам заметно подсуживало жюри: редкие конкурсы, где пижоны заметно опережали по впечатлению, добросердечно сводились вничью. Так никто ведь и не обещал оценивать честно, либо идеологически нейтрально. Вот, к примеру, актриса известная Ада Роговцева, как оказалось, происходила с Сумщины, чем и оценки свои аргументировала. Да и все остальные судьи к «Столичным пижонам» относились как чужакам, с настороженностью… Слишком настойчиво русскоязычны — языковые пожелания комитета проигнорировали процентов на девяносто пять. Слишком смелые шутки, уж больно они не во здравие молодой украинской государственности. Нет, чтобы тему игры развивать с добродушной благостностью, так они брызжут ядом, затапливают крейсера, заупокойно хихикают: «За кулисами крики и плач, кого-то понесли… Это что? Это новый проект конституции. Скончался от старости».

В том сезоне ещё состоялся один четвертьфинал: «Коммунарские парижане» Алчевска обыграла команду Хмельницкого, после чего в декабре — вне понятной телесезонной логики — запустили товарищескую игру: Сборная Киева против Сборной Украины. Кстати, она так и стала последней в рамках того невезучего чемпионата. И причина проста. Организаторам стоило меньше красть.

Но последнюю-то игру мы отыграли, гори она огнём. «Сборная Киева» собралась на базе всё тех же «Столичных пижонов». Нас усилили три человека от морполита — Слава Пряхин, Женька Чебыкин, Олег Янчук, плюс ещё Шараевский из КВИРТУ. Такая сборная.

А напротив, в украинской сборной — всё те же «Сумские парубки» в полном составе, «Коммунарские парижане» Алчевска, также прошедшие в масляковскую высшую лигу три команды — Луганска, Запорожья, Кривого Рога (две последние через год превратятся в единый «Транзит», очень неслабенький), ну а далее, по мелочам — команды Кировограда, Донецка, Хмельницкого и Коломыи.

Как-то оно получалось неравновесно, будто бы кто-то нарочно минимизировал шансы Киева на победу (вдруг недостаточно предубеждено жюри?). Нам и самим исход был примерно ясен. Но попытались сделать, что в наших силах, чтоб отыграть всё, что только получится. Так и другая же сторона тоже выкладывалась.

В некий момент обнаружили, что превосходим в «домашке» Кировоград, каковому сей конкурс был изначально поручен в сборной соперников. Но обнаружили это не мы одни. Смотрим — уже не Кировоград репетирует, а Запорожье, Луганск, Кривой рог, Алчевск. Скинулись лучшими шутками, вместе слепили — и всё, превосходство устранено.

Кстати, в ту пору среди «Криворожской шпаны» видимо, бегал один из будущих украинских президентов. Сам я не помню его, но Джану-то можно верить. Он говорил (где-то висит в интернете) об этой игре, не о другой какой-то. Что не запомнилось мне, тоже не мудрено. Определённо, Зеленский в «шпане» был не в центре — это ж ещё не «95-й квартал», а на подхвате таскал какие-нибудь декорации.

Ой, да плевать. Лучше оттуда припомню добрую шутку о путешествии.

— Украинские космонавты достигли Марса! Спонсором перелёта выступил банк «Инко».

— Да, и теперь на Марсе наши космонавты ищут себе спонсора для возвращения на Землю.

Новой страницей в жизни «Столичных пижонов» стала поездка на масляковский Сочинский фестиваль в январе 1994-го. Как ни старались, но в гала-концерт мы не попали. Очень уж много отсматривалось команд. Но попали зато в 1-ю лигу, в Воронежский чемпионат.

И — вот внезапно-то! — там, в Воронеже нашей команде вдруг стало везти. Мы до Воронежа — ну представьте себе, не выигрывали ни разу, что, разумеется, несколько подрывало уверенность в собственных силах. А в первой лиге пошли наконец-то выигрыши. В четвертьфинале обыграли Самару. Собственно, мы так и думали, что сильнее. Но удивились немыслимой в городе Киеве беспристрастности воронежского жюри. Ощутили разницу.

В полуфинале играли с командой «Калачёвские кумовья» из Калача Воронежской области. Думали, ну вот теперь-то мало что светит: этот Калач высадил в четвертьфинале команду «Четыре татарина» (да, ту самую, в более поздние годы прославившуюся чудным номером с Майклом Джексоном). Но ничуть не бывало: победили мы и Калач. И никого не цепляло, которой он области.

Мы дошли до финала, где играли в тройной игре — с командами Сочи и Тамбова. Там-то уже уступили, добрались третьими. Так ведь и с этим решением трудно не согласиться. Нас обыграли по-честному, без обид.

Оставалось вернуться в Сочи на новый год пафосными финалистами первой лиги, чтоб совершить последний шаг к выступлению в лиге высшей…

Тут был облом. На гала-концерте Сочинского фестиваля «Столичным пижонам» позволили выступить, но в высшую лигу взяли лишь Сочи с Тамбовом.

А ещё через год — и на гала-концерт не взяли. Макс Нелипа, которого мы «открыли» как достаточно яркого характерного актёра — и катали в Воронеж и в Сочи как легионера, время зря не терял, наладил все нужные связи — и засветился уже с юной своей командой, где он был капитаном настоящим, авторитетным, а не звёздчатой куклой, которую строят старшие. А уж если из Киева взяли «Ковбоев политехнических», то «пижоны», гуд бай.

Начиная с Воронежа, здорово изменился состав команды. Джан перестал выполнять роль капитана. Он помогал команде, подбрасывал шуток, но не ездил уже далеко на игры, был чересчур занят в Киеве политическими делами — вроде, сотрудничал с местной кадетской партией. Иногда от неё арендовал зальчики под концерты во славу каких-то не самых известных кандидатов на выборах.

Роль капитана по интеллектуальной части выполнял Янишевский, в тех же особенных случаях, когда эта роль предполагала яркий актёрский отыгрыш, функция капитана перепоручалась Максу Нелипе — пареньку из начинающей новой КПИ-шной команды (кто же мог знать, как оно далее обернётся).

Ну а кроме того в составе у нас остались от «Сборной Киева» Чеба и Пряхин из морполита — жаль, ненадолго: года на два или полтора (правда, на самый успешный период в жизни команды. Далее Пряхин распределился офицером на русский флот, Чеба же, соответственно, на украинский. Так или эдак, но оба уехали: в Киеве был морполит, но моря-то нет.

На протяжении счастливейшего для команды 1994 года (и по инерции далее) слава её была ощутимой. Нас приезжали снимать для программы «Витражи» харьковские телевизионщики; Харитонов с Амуром подумывали и об авторском цикле телепрограмм, даже успели подготовить пилотный выпуск — благо, были технически грамотными как звукооператоры.

Да и весь киевский КВН на «Столичный пижонов» смотрел как на героев. Множество младших команд звали наших на помощь с разминкой и капитанским на играх своего низового уровня — нам-то самим на городской чемпионат подаваться было уже не солидно. Ранее представители нашей команды тренировали команду торгового и КПИ, а теперь Харитонов взял шефство над командой «Трудное детство» института лёгкой промышленности. Смысл для «пижонов» такого «единства с народом» был очевиден: людей не хватало, а из младших команд можно к себе приглашать лучшие силы. И приглашали: из легкопрома, педа, строительного…

Но с завершением воронежского прорыва для «пижонов» наметилась промежуточная ситуация — вроде тех, что бывают между двух стульев. Возвращаться на нижний уровень было бы дауншифтингом, а прорваться в высшую лигу вариантов не намечалось. Что оставалось? Просто товарищеские игры вне каких-либо чемпионатов — чтобы поддерживать уровень. На протяжении 1995 года мы дважды катались в Харьков, где-то играли с харьковским политехом, то давали концерт, а к нам в гости приезжали молодые команды Одессы и Еревана. У Одессы мы выиграли, Еревану жюри подарило ничью — издали ехали, очень старались, очень надеялись.

В 1996-м приглашённые к нам на игры команды были гораздо более именитыми. Этим «пижоны» и подтверждали крутой свой статус, ну и старались на играх подзаработать — или хотя бы свести к состоянию безубыточности. Всё же формат товарищеской игры предполагал, что она — как бы коммерческое мероприятие, где цена на билеты должна окупить неуклонно растущие суммы аренды концертных залов. Реализовывали билеты через сеть театральных касс, рекламировали в метро — всё, как у взрослых, самостоятельных предпринимателей.

Приезжала из Харькова команда ХАИ — на минуточку, действующие чемпионы высшей лиги. И команда ХАИ обыграла «Столичных пижонов» — вышла бы ложная ситуация, если бы наоборот, но пижонам ничуть не пришлось специально стараться, чтоб у ХАИ не выиграть. С экономической же стороны — сбор был поднят, ХАИ и «пижоны» остались довольны.

После того приезжали «Тамбовские волки» — наши соперники по финалу в Воронеже, но прошедшие в высшую лигу, где недурно себя показали. У Тамбова мы выиграли, но оказались в серьёзном проигрыше по деньгам. Зал ДК КПИ, ставший очень для нас небесплатным, на игре был заполнен едва на треть.

Эта игра и стала последней игрой команды. Так решили не сразу: какое-то время готовили шутки к гипотетической новой игре. Но ощущение бесперспективности нарастало. Для большинства центральных актёров в команде сами игры собой представляли не только процесс, но и надежду на самореализацию в пост-кавээновском личном будущем. А ведь для этого надо бы вовремя засветиться в команде с воистину ярким брендом, чем доказать, что способен одним лишь присутствием озолотить шоу-бизнес, что в достаточной мере находчив (палец в рот не клади), а уж весел настолько, что, обхохочешься до икоты.

Лично я для себя и не желал бы такого будущего. В КВН-то играл с удовольствием — покуда играется, но в дальнейшие шоу… Я вообще не поклонник шоу. Та доминанта самодовлеющей развлекательности, к которой пришёл КВН в девяностые годы, мне была не близка. Я и пришёл-то в него не развлекать, а высказываться — следуя более раннему (политизированному) образу этой игры из 1980-х.

Правда, в том более раннем — критиковался СССР. Если подумать, не сильно стесняясь конспирологии, то кавээнщиков 1980-х, как и много кого — применяли в тёмную, в целях создания привлекательного декора для развала страны.

А вот после развала — «мавр сделал своё мавританское дело», он уже и не нужен, а впрочем, пусть спляшет ещё под занавес. Пусть докажет полезность новейшим хозяевам жизни. Новым царькам независимой новенькой Украины, да и прочих республик, включая Российскую Федерацию.

Нет уж, мне-то был совершенно не близок вариант такого лакейства. Мне представлялось, развалом Советского Союза должен быть ознаменован момент не прекращения политической значимости КВНа, а скорее, её начала. Раз развалили, недурно подумать о реставрации, ведь постсоветская лажа так очевидна.

Я был, конечно, не одинок в таком настроении. На Украине сильных команд КВН было традиционно много, все они ориентировались на Россию, чуть ли не в каждой из них неизвестные авторы наповал бичевали украинскую действительность — но не могли переломить мэйнстримного вектора на весёлое шоу с красивенькими подтанцовочками. На Украине их шутки вызывали у многих глухую обиду, а в России не представлялись очень уж интересными. Дескать, ну что за мелкореспубликанские дрязги, какое кому до них дело; будто и так не понятно, что доброго там не жди.

Кстати, своё отношение к шоу, а равно и к укродействительности, я изложил в переделке известнейшей песни от Фредди Меркьюри — «The Show Must Go On». Или «Шо нам с того» — в моей авторской фонетической транскрипции.

Женька же Харитонов, вдохновлённый этим новым прочтением песни, даже клип на неё переделал — сам перепел и видеоряд нарезал по-новому, из большого количества существующих клипов от группы «Queen». Правда, текст в своём клипе Харитонов переиначил на собственный вкус: мой-то смотрелся уж слишком заупокойно, а не весёленько. Я, разумеется, здесь вспоминаю свой вариант:

«Сів на дієту.

Та все грошей нема,

Купив газету -

Вона така смачна.

З’їв абзац –

І почалась у шлунку боротьба!

Іду додому –

Адреса вже не та,

Змінили назву

Країни та міста,

Кожну ніч

На площі в нас міняють монумент.

Що нам з того?

Хоч руки не в кайданах,

Даремно на майданах виступать

З мегафоном».

Это что: вот второй там куплет получился намного забойней. Он о том, чего в пору моей кавээновской молодости ещё не было, но предвосхищалось. А впрочем, совсем немногими. Чуть ли не всякий сказал бы, что видеть Украину концлагерем — это уж слишком.

«На нарах вільних

Лежить шмаття моє

Дзвенить будильник -

То наш барак встає

Це тече

Серед свободи слова все життя моє.

І нелегально

Не перетнеш кордон,

Бо десь у Чопі (у Чопі!)

Зацапає ОМОН/

Це про нас

Піклується держава і закон!

Що нам з того?

Одна у нас надія,

Єдина наша мрія, що жива

Просто Марія».

Путь героя — 6. По реке-океану снова — эпизод 2

Утопили?

Да что вы! Не всё так уж однозначно. Есть, как-никак, идея реинкарнации.

Вся команда сначала развоплотилась, потом перевоплотилась, сам же крейсер «Варяг» воплотился опять в себя. Правда, в новых условиях несколько загримировался. Как-никак, наступило время конверсии. Ну, и экспортных операций.

Вон, послушайте девочку; раз бежит по волнам, значит что-нибудь хочет разрекламировать…

— Я не девочка, я Ведущая, — утверждает она.

Стало быть, познакомились.

И продолжает Ведущая:

— В 24 нуля в Киеве была полночь. Черноморский флот спал, но на плаву держался, а ракетный крейсер «Варяг», загримировавшись под торговое судно, отправлялся в бизнес-тур.

Знаете, как отправлялся? Конечно, с песней. Песню сейчас пропоёт вам Ведущая, чтоб вслед за этим уйти и ничего уже не вести:

«Где-то когда-то один джентльмен -

Он по профессии был бизнесмен -

Бросил хозяйство, корову и кур

И в океанский уплыл бизнес-тур!..

…Ах, бизнес-тур, мы увидели мир!

Знаем теперь: под Парижем — Памир,

Знаем теперь: в океане вода,

Знаем, поскольку уплыли туда…».

Впрочем, немного спешит эта песня: ещё не отплыли.

Лишь на припев к «Варягу» по пенистым гребням волн спешно выходят осанистый Капитан и вертлявый Юнга, занимают капитанский мостик, а за ними подтягивается и остальная команда крейсера, рассаживается ниже, на палубе.

Самое время им познакомиться, не находите?

Капитан говорит:

— Команда! Я ваш капитан…

— А мы уже не команда. Мы теперь бизнесмены, — отвечает ему бизнесмен, наиболее жлобоватый по поведению. Назовём-ка его Бизнесменом 1-м.

А Капитан и не против, как будто. Но интересуется:

— И что ж это вы, бизнесмены, будете продавать?

Отвечает ему Бизнесмен 2-й (весь такой мажористый):

— Для начала продадим крейсер.

А Бизнесвумен (она там одна, можно без номера) жалобно так:

— А вдруг не возьмут? — А и в самом-то деле…

Выручил Юнга:

— Могу предложить военную тайну.

— А почём сейчас военная тайна? — сразу включился Бизнесмен № 3 с повадками шоумена.

— Как всегда: банка варенья да корзина печенья.

Доктор же… (да, там на крейсере есть и доктор; почему бы не быть, он же в белом халате); ну так вот, этот Доктор, скривившись, сказал:

— Да ну! Нет, лучше всего — подержанная гуманитарная помощь!

А жлобоватый Бизнесмен с 1-м номером тут же как тут:

— Дай подержать, а?

Что за рефлекс! И без него ведь подержанная.

Да, ещё было одно предложение от Бизнесмена 3-го.

— А вот я, — заявил он, — могу предложить молодого талантливого певца. — И поманил кого-то из синего моря. — Знакомьтесь: «БГ»!

Там из моря явился как раз Выходящий. Паренёчек такой — ну как будто впервые из моря выходит. Присмотрелась к нему Бизнесвумен:

— И что, вот этот — Гребенщиков?

— Нет, — возразил Бизнесмен № 3, — «БГ» — это значит «Без голоса».

Да, не любому известны такие аббревиатуры.

Тут Выходящий собрался чего-то спеть. И залудил дурным голосом:

— «А ты такой холодный, как айсберг в океане…»

Доктор ему:

— Молодой человек, с аким голосом вам надо петь про себя!

И не вопрос! Тот умеет и про себя:

— «А Я такой холодный, как айсберг в океане…»

Ну и уходит. Если на гребнях волн простоять подольше, то того и гляди, утонешь. А вы как думаете?

Вот. Ну, тогда Капитан соглашается, мол, убедили, отправляемся в бизнес-тур.

Только Юнга тупит:

— Капитан, а как я пойму, что надо отправляться?

— Так я скажу «Поехали» и махну рукой.

Вроде, логично? И всё же, когда Капитан говорит:

— Поехали! — То взмахом руки попадает как раз по загривку Юнге.

Сам виноват. Не стой, так сказать, под рукой.

Крейсер приходит в движенье, вода за кормой бурлит.

И лишь Бизнесмен № 3 проницательно ищет таланты в морской воде. И замечает:

— Ой, гляди, что творится: ещё не успели отплыть, а какая-то женщина уже за бортом плещется!

Доктор на то:

— Это не мы не успели. Это она не успела.

А Бизнесвумен:

— Капитан, ну подайте же ей руку помощи!

Но Капитан непреклонен, как та скала:

— Я никогда не подавал руки падшим женщинам.

Значит, падение за борт считается тоже? Необычный подход, но Бизнесвумен не возражает:

— А, ну и ладно. Кстати, а куда мы поплывём?

Капитан начинает в задумчивости:

— Курс…

Юнга сразу перебивает:

— Я сегодня узнавал. Три и четыреста за один бакс!

Это правильный курс, но Капитану он не подходит:

— Нет! Курс…

Юнга:

— А! Зюйд-зюйд-вест?

— Нет, — говорит Капитан, это далеко. Курс — на Стамбул…

И впечатленье такое, как будто бы день сурка. Будто однажды всё это происходило. Да, в прошлой жизни, где 1-й из Бизнесменов был Адмиралом, 2-й Матросом, а 3-й Юнгой, что же до Доктора, он тогда плавал Боцманом.

Ладно, забудем уже о превратностях прошлой жизни. Ведь бизнесменам надо жить нынешним днём. Вот, например, на горизонте появляется Выходящий.

И говорит Выходящий:

— Мужики! А вы здесь маленькую такую собачку коричневенькую не видели?

— Нет, — отвечает Доктор:.

— Ха! — говорит Выходящий. — И не увидите!

Он надевает на голову коричневенькую меховую шапку. И уходит. Выходящий всегда уходит. Вот собачка, наверное, больше не убежит.

Кстати о смерти.

С отличной идеей ко всем обратился Бизнесмен № 1 (ну, тот, жлобоватый):

— Друзья! Позаботьтесь о конкурентах. Купите у меня электронные часы. Слышите, как тикают? — Он даёт их послушать другим. На весь крейсер теперь раздаётся «тик-так, тик-так, тик-так», вся команда зачарованно повторяет.

Тут спохватывается 2-й Бизнесмен (мажор):

— Но они ж электронные!

— Часы электронные, — соглашается 1-й. — Но бомба-то в них — механическая.

Интересный подход. Но Бизнесмен № 3 (шоумен) был бы, поди, не собой, если б не обесценил соперника:

— Нет, от конкурентов помогает новое средство: мумиёханный бабай!

Именно так. И понимай, как хочешь.

Тут из широкого синего моря задувает опять выходящего в коричневой шапке.

Он говорит:

— Так, спокойно, лейтенант Пряхин! Вы тут такого маленького человечка в коричневенькой шапочке не видели?

Что за ответа он ждал, так и осталось его загадкой.

Но все закричали наперебой:

— Так это ж ты был!.. — И безошибочно показали пальцем.

А Выходящий? Промолвил обиженно:

— Предатели! — Ну и ушёл. (Выходящий всегда уходит).

Дальше плывут. На море штиль. Юнга забросил удочку.

— Ну как рыба, клюёт? — интересуется Капитан:

— Насмерть! — ответил Юнга:

Вы удивитесь, но гиперчувствительному Бизнесмену 2-му от этого слова делается дурно. Смысл в этом тот, чтобы Доктору заявить, что на корабле больные. А если так, наступает отличный повод, чтобы тестировать цианистый калий и отличать от совсем уж комнатной всякую более-менее перспективную температуру.

Да, это так. Ибо зачем бы иначе брали с собою Доктора?

Дальше заминка. Юнга спросил немного потерянно:

— Ну, куда теперь?

— Полный вперёд! — отвечает уверенно Капитан.

Юнга, чтоб выполнить эту команду, тут же бросается выбрать в команде самого полного и отправить его вперед вопреки всякому здравому смыслу.

— Полный вперёд! — грозно требует Капитан.

— Да пошёл уже полный уже вперёд! — В этот миг в седьмом небе над вечным крейсером открывается свежий портал в один из последних сезонов «Игры Престолов».

Но тут марсовый Бизнесмен № 1 восклицает:

— Земля, смотрите!!! — И все смотрят на землю, а в небе портал затягивается.

Что же там на земле? Ах, ну да:

— Салям Алейкум, Стамбул!

Что мог другое сказать Капитан подрулившему Джентльмену в костюме-тройке и с шарфиком?

Хорошо, что хоть роль Джентльмена немножко не та же самая. Он отвечает:

— Шолом Алейхем. Если это Стамбул, то вы, наверно, украинские бизнесмены.

И Капитан хватается за голову, как Адмирал когда-то:

— Боже ж мой, да это ж Одесса!

Так ведь не беда. У Бизнесмена 2-го к Одессе есть предложение:

— Слушай, друг, крейсер не нужен?

Но Джентльмен посылает его почти не по-джентльменски:

— Спасибо, у меня уже есть. Мой друг Костя обещал мне привезти шаланды, полные кефали, а привёз — крейсер, полный ракет. Я теперь не встаю, когда он входит в пивную.

Тут Бизнесмен № 3 желает упасть на хвост:

— А переночевать пустишь?

Но Джентльмен непреклонен:

— Ха! Интервентов не принимаем!

Интервентов, именно так. В знак абсолютного пренебрежения к укробизнесу Джентльмен вынимает из жилетного кармана часы на цепочке, но вместо часов там оказывается затычка для ванн. Чьи-то предшественники открывали уже кингстоны; в Одессе помнят.

И с бизнесменов линяет весь бизнесовый лоск. Их риторика приближается к тем образцам, по каким узнаёшь замайданившихся матросов:

— Ах ты ж одесская морда! Да знаешь ли ты, что вашу ж Одессу строили наши ж запорожские казаки?

А Джентльмен ожидаемо им в ненавидящие глаза:

— Конечно знаю. И мой прадед Фима таки был у них прорабом!

Верно, неново. Но повторение мать учения.

Что ж, Джентльмен урулил себе на Ланжерон, а бизнес-тур, дело ясное, продолжается.

Юнга с вопросом:

— Так, бизнесмены! Водичка сладенькая есть?

— Есть! — отвечает 1-й из Бизнесменов.

Где-то подвох. Уточнить бы:

— Бесплатно?

— Конечно!

Юнга решается:

— Ну, наливай! — Поперхнулся. — Так это ж уксус!

— Ну так на шару ж! — острит Капитан.

Все там, на крейсере, очень друг друга стоят.

Ладно, проехали. Юнга кричит:

— Вода!!!

Он не про уксус. Вода там есть и забортная.

В толще воды видно, как кто-то плавает.

— А кто эти люди? — спросил Бизнесмен № 3.

1-й ответил:

— Они — ловцы жемчуга. Кстати, у них теперь разделение труда. Ныряльщики за ним ныряют…

— А выныривальщики с ним выныривают» — легко догадался 3-й.

Юнга, видать, совсем отошёл от уксуса. Снова ко всем пристаёт с дурными вопросами. Ну, например:

— А скажите, доктор, почему осьминоги охотятся за нашими женщинами?

— Видишь ли, юнга, дело в том, что их женщины — такие каракатицы!

Кажется, там, впереди, ещё будет развитие эротической темы.

Да, так и есть. Бизнесвумен допрашивает мажора:

— Милый! Куда ты дел мои противозачаточные таблетки, а?

— Я скормил их нашей кошке! — признался тот.

— Значит, у нашей кошки теперь никогда не будет детей?

— Нет, у неё теперь никогда не будет котят!

Надо же: тема чайлдфри в преломлении анималофобии.

Хорошо, что хоть Юнга, чуть что, закричит:

— Земля!!!

Но доплыли куда? Ах, ну, вроде, понятно. Статуй свободы по миру не так уж много.

Лишь Бизнесмен № 3 говорит ворчливо:

— Хороший бюст!

1-й на то:

— Это не бюст. Это статуя.

— Вижу, что статуя. Но бюст хорош!

Кстати о бюстах. Вон, Юнга кричит:

— Гляди: голая баба!

Доктор не верит:

— Ну что ты, она не голая. Просто она загорает в купальнике-невидимке.

— А как ты узнал, что она в купальнике?

— По ценнику на груди: пятнадцать долларов.

В этот момент эротика и Америка между собой слились в бурном экстазе.

И в довершение этой их бизнес-связи вновь появляется Выходящий. Помните ли ещё лейтенанта Пряхина? Но на сей раз он сменил коричневенькую шапку на чуть потёртый мотоциклетный шлем. В нём он и смотрится очень по-американски. И говорит на хорошем английском, но сильно ломаном:

— Стоп тю рили тюнайт, американская таможня! — В общем, нахально выглядит, именно так, как надо.

Но бизнесменам не угодишь. Бизнесмен № 3 возмущается:

— Хочешь испортить нам бизнес-тур?

— Не знаю, как тур, но бизнес портить люблю. Сволочь я от природы. Что везём?

Капитан говорит:

— Ракеты. И документы у нас имеются…

Но Выходящий умеет придраться:

— Так, докУмент, или докумЕнт?

И Капитан:

— ДокУмент.

— Или докумЕнт? — С интонацией Якубовича из «Поля Чудес».

И Капитан:

— ДокумЕнт.

А Выходящий:

— Или докУмент?.. — Так можно долго прикалываться, вообще-то.

— Так э…

— Ну? Как я вас запутал? Ну не путана ли я после этого?

Значит, такие у них в этой Америке шуточки.

Значит, куда теперь дальше?.. Но Юнга советует Капитану:

— Кэп, скажите мне «полный вперёд», пожалуйста!

— Полный вперёд! — говорит Капитан. А «Варяг» на месте.

Юнга:

— Ага? А мы в Киеве якорь забыли поднять.

— Да, а я-то думаю, что-то нас домой тянет! — сознаётся и Капитан.

Что им теперь остаётся? Пафосная финальная песня

«Домой!

На днепровский пляж за обгоревшей спиной!

Домой!

Чтоб скорей вернуться, мы билеты заказали весной.

И какое дело нам, что дорог бензин,

Хоть на честном слове, но домой долетим,

Или доплывём, добежим, доползём,

Ведь игра есть игра,

А пижон есть пижон».

Песня весёлая. Пляшут кругом бизнесмены, аж на «Варяге» от непривычки трясётся палуба. И создаётся неясное убеждение, что в этом плавании крейсер уже не затопят. Все спасены! Надо только домой собраться.

Пляшут все кроме Юнги и Капитана: им на мостике для того мало места. Но Бизнесмен № 2 хочет вовлечь и их. Он кричит, оборачиваясь на капитанский мостик:

— А что это вы там остались, а?

Капитан отвечает:

— А потому что нравится нам здесь!

Юнга умничает:

— А вообще, если мы чуть-чуть присядем, то нас не будет видно!

Ну, не хотят — как хотят. А у песни — второй куплет.

«Домой!

Над Подолом покачай крылом, командор!

Домой!

Нас не испугаешь, ведь ракеты мы увозим с собой.

Постараемся душой остаться здесь навсегда.

Я как знал, и вам билеты заказал не туда!

Даже если на Камчатку — всё равно не беда -

(А вот тут музыкальная сбивка)

Как говорят столичные пижоны,

У нас всегда всё хорошо».

Под канкан команда дружно уплясывает со сцены, только на мостике остаются двое.

Юнга:

— Кэп, у меня создаётся впечатление, что нам пора уходить!

Капитан:

— Ну, пошли, раз такое дело! (уходят)

Занавес нужен? Ну ладно, на этом занавес.

Путь страны – 6. По середине девяностых

Автор весьма экспрессивно представил свой творческий путь в КВНе. Был довольно подробен и точен в воспоминаниях. Что он оставил на долю страны: кое-какие контексты, не сделанные акценты.

Среди своих достижений на всеукраинском телевизионном чемпионате по КВК он мог бы припомнить ещё и такую шутку, немного расширенную на репетициях:

«- Украинские астрономы нанесли на карту звёздного неба новое имя звезды.

— «Леонид Макарович»?

— Нет, «Петро Сагайдачный».

— Тобто, вони вже встигли відкрити нову зірку?

— Нет, просто они вернули Сириусу его историческое название».

Да, Леонид Макарович — это инициалы Кравчука, если кто не в курсе (первого украинского президента), а Петро Сагайдачный — имя одного из гетманов. Шутка не слишком понятна без знакомства с контекстом — с первой волной кампании по переименованию киевских улиц. Автору не сказать, чтобы были милы их советские имена, но ведь новая городская власть возвращать исторические не спешила. Наоборот, нагло выдумывала ещё более новые, придавая им вес якобы исторических — в общем контексте официальной альтернативной истории Украины. Улица Жданова сделалась Сагайдачного (а не Царской, как называлась она при царе), улица Ленина — Богдана Хмельницкого (а не Фундуклеевской), улица Чкалова — Гончара (а не Малой Владимирской), площадь Великой Октябрьской Социалистической революции — Майданом Нэзалэжности (а не Крещатикской площадью). Грустно, не правда ли? Автор надеялся лишь, что и новые таблички долго не провисят. Но провисели подольше, чем он надеялся. Что же до новых волн переименования, то в ХХI веке там появились уже имена откровенно нацистские — все эти бандеро-шухевичи с коновальцами. Но ведь не вдруг появились, не от внезапной обиды на Крым, вывернувшийся из загребущих лапок, а как закономерная поздняя стадия процесса переименований, начатого в 1990-е.

Также из ложной скромности автор не упомянул первый ряд своих ярких актёрских ролей на игре «Сборная Киева — Сборная Украины». Там он сыграл, между прочим, Чапаева — выходил с саблей наголо и наводил там шороха.

А ещё он играл человека в очереди в обменный пункт, подающего шутку из тех немногих, что пижоны признали возможным перевести «на державну мову» — вроде, от этого не сильно терялся смысл.

— Я відійду на хвилинку, — говорил он намеренно жлобским тоном.

— Так ви ж не забудьте, за ким стоїте, — советовал ему Харитонов в роли Кисы Воробьянинова.

— Ні, не забуду, я вас крейдою помітив! — успокаивал автор, и на фраке обернувшегося Кисы обнаруживалась пометка мелом.

Шутка такая себе, но подать её удавалось весьма смешно — зал смеялся не столько от смысла, сколько от отыгрыша.

Но главнейшим достижением автора в той игре стала спетая им на мотив «Эскадрона» Газманова ария российского рубля. Зал так и вздрагивал от исполнения — и с перепугу взрывался аплодисментами. Сколько агрессии было выплеснуто, столько весельчаку Газманову, определённо не снилось:

— Я с-сегодня не такой, как вчера!

На торгах-х я на два пункта упалл!

Я вобще-то и вчера не стоялл!

Ессаулл, что ж ты бросил меня-аа?!

Полем-полем-полем кто-то рубль потерял,

Эскадрон казачий целый год его искал,

Полем-полем-полем дует ветер круглый год,

Это всё Московский вентиляторный заво-о-оод!!!

Как уже ясно, указанная игра была ориентирована на экономико-финансовую тематику. Не случайно в финале домашнего задания у «пижонов» звучало заявление от информ-бюро:

— Внимание-внимание! Сегодня, в четыре часа утра, вероломно, без объявления валютного курса, была введена национальная денежная единица Украины — гривня. Банкиры заявили: наше дело правое, враг будет разбит, валюта будет за нами!

Как вам столь ранняя аналогия с началом Великой Отечественной? И ведь тоже оттуда, из 1993 года. Ясно, что, вроде бы, там не совсем о войне, а о финансах. Но ведь романсы финансов и выливаются в войны. Начинается издали, финансисты как будто не при делах, а народы с их золотыми тельцами идентифицируются. Что поделаешь, ведь «национальную валюту не выбирают. Она приходит сама и залазит вам в карман».

Кстати, тот факт, что последняя игра в рамках прервавшегося телевизионного чемпионата была посвящена банковскому делу, без сомнения, определялся стремлением организаторов хорошенечко подоить банкиров (ясно, что спонсорам чемпионата желалось послушать что-то приятное о себе же любимых, но и о сфере своих интересов). Ну а где много небедных спонсоров, там разгораются и аппетиты организаторов. Так разгораются, что никаким меценатам того не покрыть. Вот потому то незавершённое начинание сохранилось лишь в памяти современников, а в интернете и след от фальстарта давно утерян. Википедия сообщает, что Украинская лига КВН была открыта в 1999 году в Киеве — то есть спустя шесть лет, в пору, когда и «пижоны» уже разбежались, да и автор в значительной мере утратил к игре интерес — наигрался.

Тема путешествия в кавээновской жизни автора тесно связана с «Моряками», но ведь не только. Автор и сам по городам в КВНе поездил. В частности, он побывал в Луцке, в Кировограде, в Харькове, в Сочи, трижды в Воронеже. Все эти города посмотрел сообразно своим пристрастиям.

В Кировоград он катался (с Янишевским и с Димой-тапёром) на игру не «пижонскую», а в порядке усиления авторской и музыкальной группы «Гардемаринов». Ехали в поезде с Пряхиным, Чебой и с Янчуком — капитаном этой команды, а основной «гардемаринский» состав ждал уже в Кировограде (Елисаветграде). Капитан полагал, и не без оснований, что команда в его отсутствие разболтается: вместо того, чтобы репетировать, будет пьянствовать интенсивно и беспробудно. Собственно, так оно и оказалось — не зря догадывался.

По пути автор и Янишевский больше узнали о «Гардемаринах» и морполите. Например, оказалось, что там — в Киевском высшем военно-морском политическом училище в последние годы спешно стали готовить не политруков, а военных психологов. Стало быть, автору они вроде как коллеги. Правда, из всей психологической терминологии эти ребята освоили только ругательство «суицидный придурок».

Подивились ещё кой-каким изыскам военно-морского менталитета. Лидер команды Олег Янчук явно бравировал своей неначитанностью. Ну зачем ему что-то читать, если он и сам исключительный самородок: сочиняет смешные тексты без посторонней помощи. А ушёл бы в читательство — потерял бы себя как автор.

Накануне игры — в смысле, всего за сутки — «Гардемарины» спешно себя привели в порядок. Славно держались: несложно заметить, что актёры из военных команд лучше других держатся, стоит им стать в линейку. Но на «домашке» поплыли: Янчук заготовил такое количество мизансцен, что не упомнишь не только с похмелья, но и на трезвую голову… Кажется, это и было последней игрой их команды. Жаль, разумеется, так как команда была неслабая.

Из Кировограда (вернее, из Знаменки: это более оживлённый транспортный узел) ехали с приключениями. Парень из местной команды, которому было поручено закупить «Гардемаринам» билеты по льготной цене, закупил их по полной цене, зато вдвое меньше. Эту проблему решали через военную кассу, ведь построение у курсантов — дело серьёзное, позже добраться — не вариант. В общем, кому не хватило билета, бесплатно доехали; трое гражданских «пижонов» — конечно, тоже.

Кстати, не надо бы из вышесказанного делать поспешный вывод, будто команда «Гардемарины» просто спилась и оттого развалилась. Для прекращения жизни военных команд КВНа были куда более значимые объективные основания: выпуск курсантов предполагает распределение каждого в ту или иную часть; чтобы потом им собраться для той или иной игры, требуются принципиальные решения от командования. Помнится, только для «Эскадрона гусар» — самой известной военной команды из высшей лиги, первоначально принадлежавшей Львовскому высшему военно-политическому училищу — было сделано исключение; им позволили вновь собраться уже как команде Вооружённых сил Российской Федерации. Но ведь то была и команда чисто российская, только что с местом первоначальной сборки на территории УССР. «Гардемарины» же и не добрались до высшей лиги, и соотношение россиян с украинцами было у них не такое. Вроде бы мелочь, но общего Министерства обороны у России и Украины более не было, и какое-либо единство хранили только сердца учащихся — им-то делить было нечего.

Пряхин с Чебыкиным оказались в «Столичных пижонах» по причине того, что были младше на курс большинства из «Гардемаринов». После того, как большинство уже выпустилось и распределилось, им двоим до собственного-то выпуска надо же было где-то играть — и как раз подвернулась подходящая компания. Оба прекрасно вписались, были с «пижонами» на воронежском пике удач.

Кстати, кое-каких россиян из выпуска Пряхина с Чебой основательно кинули. Им объявили, что офицерское звание получает лишь тот, кто принесёт украинскую присягу. Пряхин на этот развод не поддался, но вот другие по глупости недобровольно прервали карьеру на флоте. Не ожидали, что не получится переприсягнуть.

Ну и о чём обязательно стоит упомянуть стране, так о судьбе самого морполита — Киевского высшего военно-морского политического училища, расположенного на Подоле, на Контрактовой площади. Это училище, как и многие из военных училищ слишком уж всесоюзного назначения, на независимой Украине, разумеется, вскоре закрыли. Как не закрыть, когда надо открыть на том самом месте Киево-Могилянскую Академию? (Именно не «возродить», а открыть новую сущность под старым брендом, ибо не думаю, что рассадник либерально-нацистских идей как-либо продолжает начинание православного митрополита Петра Могилы).

Постоянной проблемой «Столичных пижонов» была текучка участников. То есть, к каким-то из игр, главным образом киевских и телевизионных, вдруг набиралось много-много людей, но, отыграв одну-две игры, большинство окончательно удовлетворялось. В авторской группе на выездные игры оставались лишь автор да Сергей Янишевский, а из актёрской всегда оставался такой костяк: Харитонов, Амур, Максим Белоус. Маловато, не правда ли? Тут уж обрадуешься не только сильнейшим актёром из морполита, не только юному дарованию из КПИ, но хоть кому-нибудь, кто добросовестно сможет исполнить вакантную роль.

Автору, правда, везло: на таком актёрском «безрыбье» как самому не поактёрствовать где-нибудь в Воронеже? В четвертьфинальной игре с Самарой он исполнял «грузинские» частушки («По лесу лиса бежал, перпендикулярно хвост держал» и т. д.) — в национальном грузинском костюме, арендованном на киностудии имени Довженко (собственно, там «пижоны» всегда пополняли нехватку костюмов и реквизита), в полуфинальной игре с Калачом выходил одесским Джентльменом в шарфике (троллить украинских бизнесменов-крейсеропродавцев), а в финальной игре с Тамбовом и Сочи — механическую деталь печатного станка. Я говорю о «везении», так как автор в актёрстве своём имел кой-какие ограничения (крайне серьёзные именно для КВНа 1990-х): он затруднялся как следует выполнить синхронные танцевальные движения, без каковых КВН — это вовсе не шоу, а народная самодеятельность.

Среди достаточно яркий кавээновских типов автор ещё до сих пор не упомянул Борю Немировского — парня, к которому отношение у «пижонов» было, пожалуй, амбивалентным. Он возникал ещё в первом составе команды, при капитане-Джане, но накануне игры скоропостижно уехал в Израиль. Ладно, бывает… Но он из Израиля столь же внезапно вернулся (и говорил, что в такой огроменной куче евреев даже еврею трудно не сделаться антисемитом — он там налаживал отношения со сборной КВН Израиля, но, наверное, что-то пошло не так).

По возвращении Боря пришёл на концерт в ДК КПИ, где в числе прочих был номер, некогда им репетированный к четвертьфиналу с Сумами, но по отъезде в Израиль переданный Харитонову. Было заметно, что Боря интересуется этим номером, но заявить о своём желании выйти в несыгранной роли он не решился (понятно, боялся отказа). Но решился зато, никому ничего не сказав, ловко «выскочить в белом пальто», опередив ровно на шаг оторопевшего Женьку. А уж потом — ясное дело, поизвинялся. В сокрушении всем объяснил, что не смог разобраться в подробностях ситуации, думал, что он-то выходит по умолчанию…

А в Воронеж на четвертьфинал Боря скатался с девушкой. Девушку, ясно, возил за свои же деньги, так что команде какое дело? Правда, в Воронеже девушка Бори гуляла с другим, так как у Бори и времени не оказалось, чтобы её выгуливать.

— Вы извините, не знал, что она такая! — говорил Немировский в огромнейшем изумлении. Хоть (ну опять же) команде-то что?

Что команде вот правда не нравилось, это кое-какие «красивые жесты». Когда барышни из команды Сочи (просто так, по приколу) как-то раз перекрыли проход на сцену и требовали мзды, Боря решил пред ними предстать богатеньким — и подписал им автограф на десятибаксовой купюре. Милая личная глупость? Но команду она задела. Все, кроме Бори, в Воронеже жили едва ли не впроголодь.

Или вот ещё случай. Команда для читки вариантов сценария на Воронеж первоначально должна была собираться в университете, но по какой-то причине (ни автор, ни я не припомню) её туда не впустили. Время года случилось холодное — в парке не посидишь. Тут Немировский предлагает свою квартиру, которая в данный момент «всё равно ведь пустует». Больше того: предлагает отвезти туда всех на такси. Что на сходку пришли впятером — это типа не важно, как и то, что в числе собравшихся — Джан и Чебыкин, люди очень-таки немаленькие.

— Ерунда, — говорит Немировский. — Я с тех пор, как приехал, теперь всегда на такси катаюсь. И пятерых повезут, или я не я.

И — ты смотри — Боря ловит-таки такси. В ходе неблизкой дороги до Ленинградской площади Боря мечет понты, говорит при таксисте о том, как он ездил (вот также вот на такси) в другой город. А ему бы подумать, что неплохо бы для начала договориться о стоимости проезда, а затем уже хвастаться. Тот, кто везёт богача, и губу, соответственно, раскатает.

После того, как такси прибывает на место, начинается торг. Дело нескорое, а потому пассажиры за исключением Немировского выходят на свежий воздух и успевают на нём продрогнуть, пока Боря с таксистом приближаются к компромиссу. Ну наконец-то: договорились! Боря весь красный покидает салон, а водитель стартует столь резко, как будто ругается в действии.

Это, однако, не всё. Перед заходом в квартиру Женька Чебыкин спрашивает у Немировского, нет ли чего-нибудь срочно поесть.

— Организуем! — уверенно молвит Боря. — В кухне должно было что-то ещё остаться… В чём-то он прав. Что-то таки осталось. Три макаронины на самом дне макаронной пачки.

— Боря, свари нам поесть! — говорит Чебыкин.

Боря с сомнением смотрит на макароны, но, что поделаешь: начинает варить. Ну, чтобы честно: пацан обещал, пацан выполнил.

Вот такие забавные случаи происходят в кавээновском закулисье. Проявляется в них… Что, как не жизнь в утешительном самообмане? И не случайно носителей готовности самообманываться притягивает именно КВН. Сам КВН — это чуть ли не квинтэссенция обманного, ложного бытия.

Странно ли, что кавээнщиков то используют в тёмную для моего развала, то напрямую и явно — уже в живодёрнейших политтехнологиях современности, связанных с легитимированной утилизацией жителей кое-каких невезучих местностей?

Сам КВН, это надо признать, не составляет собою отдельного бытия или мира, по-настоящего самозамкнутого. То тесть, претензии есть, но у претензий обманчивые основания. Он как искусство — вторичен и паразитарен, а живёт сообразно закономерностям спорта.

Что вторичен, так в этом он родственен постмодернистской литературе, ведь и она существует как обесценивающая производная от прежде прославленных сильных текстов — литературных, песенных, кинематографических. Их в культуре, казалось бы, много, но КВН всё равно постепенно доходит до дна и в девяностых на полном безрыбье начинает обстёбывать свежеиспеченные рекламные ролики. Кстати, не то ли же самое мы наблюдаем и в пелевинском «Generation П»? Ибо и сам Пелевин не кто иной, как кавээнщик с задранным носом деятеля «боллитры». Он, как и весь КВН, смело бичует пороки своей современности; статус же смелого бичевателя позволяет ему не стесняться симптомов и собственной социопатологии. Ха, да к чему тут стесняться: он в этих симптомах покруче многих, он ими и славен! Вы догоните его, а тогда и указывайте, чем и кому омерзителен запах от чемпиона.

КВН ловит зрителей в западню смеховой эйфории. А актёров и авторов ловит в ловушку амбиций. Типа, «и я так умею», как говорил Промокашка.

Кто же содержит ложный мирок очарованных паяцев — честных носителей кавээновского самообмана? Базисный ложный мир олигархов — политиканов и спонсоров, тесно завязанный на капиталистические отношения.

— Ой, ты такой, блин, талантливый, — хвалит довольный спонсор. — Ну-ка, теперь спляши! Эй, веселее пляши, ссучий потрох!

И кавээнщик пред ним самозабвенно пляшет. И поёт, лицедействуя:

— С днём рождения!.. Любви до головокружения!.. И чумового настроения… — Ну а чё: за ваши красивые деньги — сколько угодно самой любой фигни с низким поклоном по всякому поводу. И самых-самых-самых униженных пожеланий.

Правда, пожалуй, отнюдь не любая из кавээновских команд 1990-х ведёт себя именно так. Только успешные и перспективные, те, что фортуну держат за бороду. Те, что пляшут на корпоративах у авторитетов.

Что до «Столичных пижонов»… Куда им до настоящей успешности? Они даже о собственном спонсоре пошутили лишь дважды. После шутки «Мойте руки перед едой, ведь у вас в руках вся Европа» спонсор сам попросил больше о нём не шутить.

Слишком отвязанные ребята, не усвоившие необходимых для выживания социальных стереотипов.

А такой вот стишок — аккурат для украинского КВНа:

«В грязи, унижен и смешон,

Бумажкой бежевого колера

Лежал украинский купон –

Одна стотысячная доллара».

Эти ребята, мне думается, были не слишком успешны по многим причинам, но среди них — ещё и потому, что КВН применяли как трибуну для личных высказываний. А в высказываниях — ни малейшей лояльности в адрес общего класса политико-экономических спонсоров.

Разве вытерпят спонсоры этаких вольностей обращения? Ясно, нашлют на команду такое жюри, которое безнадёжно засудит. Ясно, прикроет на середине чемпионат, на котором творится что-то не слишком желательное. И докажет «пижонам» и им подобным: ваши сценические «нетленки» не более, чем барахло, о котором никто никогда и добрым словом не вспомнит.

Кстати, о тех, кто финансировал КВН 1990-х… Вы ж не подумайте, будто желательность низкопоклонства кавээнщика перед спонсором — чисто украинская примета. Игры в Воронеже — в том автор прав — смотрелись намного цивилизованней, но если брать сам принцип…

Не удивительно, что и в Воронеже «Столичных пижонов» преследовала всё та же финансовая тематика. Даже тема «Финансы поют романсы» повторилась один в один, догнала на финале Воронежской лиги, на встрече с «Тамбовскими волками» и Сочинским институтом культуры и туризма. В том финале «пижоны» как раз-таки и продули… Может быть, всё же слишком много себе позволили?

Правда, в Воронеже в исполнении тех же «пижонов» тема финансов, как на авторский взгляд, вовсе не выглядела ни конфронтационно, ни даже остросоциально; не было там спора рубля с купоном. Фокус внимания был перенесен на иновалюты:

«В моём кошельке занимаются сексом

Дойчмарка и пачка купонов».

А ещё в той игре гораздо благообразней смотрелась ария первопечатника на мотив песни Атоса из «Трёх мушкетёров»:

— Страна притворяется покорной.

Пока не холод, пока не голод,

Я день и ночь печатаю купоны,

Чтоб без зарплаты не остался город,

И в этой пытке, с седьмой попытки,

Под перегрузкой многократной

Ломается станок печатный!

Ну ломается, и ломается, — уж где-где, а в Воронеже никому это не досадно (станок-то купонный, за свой не считается); а тем паче акцент был смещён на печатный станок, выстроенный на сцене в виде живой скульптуры…

Но, если вдуматься, шутка: «А того, кто будет махлевать на валютном курсе, мы будем бить по наглой чёрной мырде», — всё же смотрелась несколько небезобидно.

(Кстати, Нелипа, которому и доверили эту шутку провозгласить, в первый момент усомнился, а знают ли о Черномырдине в России; оказалось, он сам, по наивности, думал, что Черномырдин — это премьер украинский, а не русский).

Нет, ну а вдуматься, так было и не такое… Всё же «пижоны» не сторонились и чисто российских проблемных тем. О Жириновском, который делает «Выбор России». Об обманутых вкладчиках… О последних пропели такую вот громкую песню:

«Боже!

Сколько лет я служил не тому королю.

Боже!

Думал, стану богат, экскаватор куплю.

Сколько раз я вложил свою душу –

В АО «МММ».

Сколько раз я купился на то, что у них никогда

Не бывает пробле-е-е-еэммм!..

Чёрные фары у заветных ворот.

Люди пришли получить свой доход.

Мне менты объяснили мои же права

И от их объяснений болит голова

Мавродия!

Я люблю Мавродия!

Пусть надует Родину –

Родина поправится,

А нам Мавродий нравится;

Мы к нему доверчиво:

«Денег дай!» — а в ответ: «Тра-ля-ля-ля-ля-ля!»

Эй, начальник!».

Так получилось, что я вслед за автором поддалась на обаяние кавээновских воспоминаний. Хоть и согласна с поздним Джангировым, что КВН стал проектом по упрощению молодёжных мечтаний. Есть ведь великая разница между тем человеком, кто хочет стать космонавтом, и другим, кто хотел бы лишь выбиться в кавээнщики.

Автор, о жизни которого я рассуждаю, и не планировал оставаться в КВНе навечно, а потому теперь стоит вспомнить и о главном, что было с ним в якобы «кавээновские» три года (1993-1996).

Он в 1995-м закончил университет, и, между прочим, с красным дипломом — по большому контрасту с троечным аттестатом из средней школы. Это при том, что в учёбе проявлял очень сходный нонконформизм с тем, что сквозил в его кавээновских текстах.

Кстати, при красном дипломе, один из учебных предметов он всё-таки завалил: был отчислен с военной кафедры за систематическое непосещение. По отчислении — вместо того, чтобы сильно расстроиться и испугаться, только вздохнул с искренним облегчением. Ибо что бы случилось, если б его не отчислили: он бы стал офицером запаса украинской армии? Сам, своей волей? Ну нет: как-никак, впереди лишь два года, опасных в плане призыва; он продержится — не впервой. А пойти в офицеры — придётся принять и присягу, значит, чуть что — защищать Украину как государство. Это при том, что ничуть не согласен с его существованием; да, с момента возникновения и не согласен. Нет уж, сказал себе автор, пусть ищет себе согласных. А с него самого было довольно и того компромисса, что пришлось поменять прежний советский паспорт на непонятно что.

Впрочем, то тоже не главная грань нонконформистского поведения автора. Он точно так же себя повёл и в психологии как науке, где решительно сам для себя выбрал путь и мировоззрение. Сциентстски-позитивистский экспериментальный мейнстрим, в русле которого воспитывала психологов академическая среда, был для него совершенно неубедителен. Тот компульсивный (навязчивый) образ действий, на который себя обрекли психологи-экспериментаторы, представлялся ему симптомом патологическим. Это же надо: признать метод наук естественных признаком научного знания в гуманитарной науке! Это ж как сильно психологам надо было сперва испугаться да повестись на чужие правила, чтоб нахлобучить себе же на шею такой хомут!

Нет уж, сказал себе автор, такой психологии нам не нужно! Вот иная модель, не утратившая связи с метафизической философией — это дело другое, настоящее, в общем дело. И вообще, надо следовать мудрой максиме, что гласит: «Не всё, что научно, скучно. Не всё, что скучно, научно». Кто сказал это? Дык автор же и сказал. Удаются ему иной раз этакие афоризмы.

А в дипломе своём автор исследовал установки поиска и осуществления смысла жизни. Предложил типологии таких установок. У поисковых (они к путешествию содержательно ближе) основаниями для типологии стали, во-первых, направленность поиска (субъективная / объективная), во-вторых, природа смыслообразующих ценностей (духовная / материальная), в-третьих, характер смыслообразования (этический / эстетический). Осмысление жизни, типичное для людей КВНа, автор сводил к одному из восьми поисковых установочных типов — к субъективно-духовно-эстетическому. И доказать это можно, например, от противного: ведь никаких объективно-значимых материальных ценностей, направляемых на добро кавээнщики не производят.

На последнем отрезке своей кавээновской биографии автор стал уже не студентом, но так и не смог трансцендировать за пределы академической высшей школы.

Преподавательство. Эту стезю автор, наверное, сам бы не выбрал. Но ведь куда-нибудь надо пойти после университета, опираясь на то, признаться, совсем немногое, что ты хоть как-то умеешь делать. Преподавать — далеко не предел мечтаний, но ведь пока рановато зарабатывать написанием шибко умных научных монографий? Перед тем, аккурат на последнем курсе, у него был опыт работы в социальной службе для молодёжи — так и там он, пожалуй, не чувствовал себя на своём месте.

В общем, после университета автор пошёл на работу в другой университет, благо, по Киеву их открылось, как грибов после дождичка. Тот, куда пригласили автора, был хотя бы вторым по известности и по истории в Киеве — это был КПИ, автором неоднократно уже посещённый по делам кавээновским.

Там, в КПИ, автор и проработал целых двадцать три года. Как говорится, не приходя в сознание. Пройденный путь от ассистентства к доцентству — тоже какое-никакое да путешествие. Не сказать, что вовсе другая история, но другая глава.

Путь героя – 7. По интерпретированной сюжетной структуре волшебной сказки

Важная штука — осознанность героического путешествия. И не только для авторов или читателей, но (это в первую очередь) для самих же героев и героинь. Что повышает осознанность? Соотнесение происходящего с архетипической логикой, базисной для любых путешествий. Где разыскать эту логику? Ясно, в сюжетной структуре, пришедшей из древнего мифа или волшебной сказки.

Логика сказки, пожалуй, и предпочтительней, так как она тебя и сориентирует, и обнадёжит. Да, напугает — не без того: всё же волшебная сказка должна быть страшной и содержать целый узел экзистенциальных проблем. Но она же и обеспечит ресурсом преодоления. И приведёт тебя к цели. И царство тебе подарит. Или полцарства — тому, кто лишь наполовину автор своей судьбы.

Нет, ну кому-то и половина-то не положена. Ложным героям без царя в голове. Тем, кто учился не героизму, а только предательству. Тем, кто — поэтому — не уважает сказки. Думает, будто бы сказка — одна лишь ложь, а намёки считает возможным проигнорировать. Этим героям без выраженной человечности лучше участвовать в сказках других — не волшебных, а про животных. Ну, потому что там можно без кризиса и без развития: лишь насобачишься действовать сообразно определённому образцу.

Человечьим героям, понятно, живётся сложнее. А потому им полезней узнать, кто они таковы, и для чего их сюжет направляет на путешествие. Кто лучше знает, тот легче и одолеет путь.

Стало быть, главное о герое фольклора и мифа. Кто они: полноценные личности? Вот и нет! Это функции. Не обязательно самые элементарные, а подчас — исключительно сложные комплексы разнонаправленных функций, но ничего кроме этой функциональности герой за душой не имеет. Он и значит для автора и для читателя только лишь то, что сам же и делает. Скромненько, да? Кто не верит, пускай почитает Ольгу Михайловну Фрейденберг. А за точными функциями для всех типов сказочных персонажей — это уже к Владимиру Яковлевичу Проппу.

Семеро их, этих типов в волшебной сказке: главный герой, отправитель, вредитель, даритель, помощник, ложный герой и персонаж искомый (сиречь невеста). Все, с кем героя в логике сказки сведёт судьба, непременно окажутся в той или иной значимой для сюжета сказочной роли. Ясно, герою важнее всего познать самоё себя.

Кто ты таков? Юнгианец сказал бы, что ты эго, действующее по принципу Самости, то есть, короче, правильно действующее (хоть и не обязательно правильно с точки зрения той или иной морали). Ну, а эго — источник сознания личности и ответственной её активности. Всех остальных, кроме тебя, герой, можно назвать автономными комплексами, или субличностями: с кем-то из них у тебя, у героя вероятно взаимопонимание, с кем-то — жестокий конфликт или соперничество.

Кто есть вредитель? Он в личности — средоточие деструктивных внутренних сил. Он архаичен и древен, не цивилизован — и настолько силён, насколько можно представить. С этой архаикой в корневой глубине своего бытия личность не справилась бы, если б не ты, герой. Но изначально вредитель тебя сильнее, имей в виду. Он без труда похищает великую ценность — искомого персонажа, и в заточении держит его в мрачных своих чертогах. Как бы ты мог ему в этот момент противостоять? Да никак! Ибо тебе ещё надо поднакопить ресурса. Но не тушуйся: вот в путешествие сходишь — по ходу и поднакопишь.

Кто же таков отправитель? Он может предстать царём, или носителем официальной власти. Можно представить его даже и в образе «могилизаторов» ТЦК, хоть получится стёб далеко не сказочный. Всё же обычный для сказки образ мобилизации предполагает определённую цивилизованность. Вот отправитель тебя и отправит — туда, в путешествие. Стало быть, он представляет собой внутриличностную силу, отвечающую за понимание, что так жить нельзя, потому что сильна проблема.

Что рассказать о дарителе? То, что он ориентирует в ситуации, да ещё нечто дарит. То, что он дарит, хоть чем-нибудь, да полезно. Не сработавших артефактов, как и не стреляющих ружей на сцене, сказка не знает. Значит, герой, не сомневайся: дают — бери. Там догадаешься, для чего пригодится. Да, не подумай, что всякий даритель — твой преданный друг. Кое-кому ты за всё типа подаренное сполна отработаешь. Кое-кого тебе даже придётся хорошенько прижать, ибо без этого ничего не подарит. Кстати, не думай о том, что негоже отжать чужое. Нет там чужого, ведь сказка кругом — твоя. Как и способности, представляемые артефактами. Только нюанс: кое-чем, что по праву твоё, ты ещё не владеешь. Ну, потому что не научился, не овладел.

Кто есть волшебный помощник? Помощник и есть. В общем-то, он — как волшебный предмет, только более самостоятельный. Ну и способности, представляемые помощником, часто более многогранны. Эти способности служат тебе, герою — так как помощник — он именно твой помощник. То есть, он дружественная сила, крайне полезная в деле борьбы с деструктивным вредителем. Ну а к тому же способен решать задачи — самые трудные, нечеловечески трудные. Ведь человеку такие, представь себе, тоже подвластны. А почему? Да потому что в его природе, во-первых, герой в наличии, а, во-вторых, у героя в друзьях ого-го какие помощники!

Об искомом теперь персонаже. Пропп его чаще зовёт невестой, но невестой он может быть в том исключительном случае, если сказка мужская, если в центре её — путешествующий герой, а не героиня (навроде, к примеру, Герды). Кто есть искомый? Недостающая часть. Тот, кого держит вредитель у себя в заточении. Тот, без кого невозможна личностная интеграция. Ну и нет в жизни счастья во всём твоём внутреннем мире. Да, не случайно, что часть эта — непременно другого пола. Так и должно быть — чтоб вышла в финале целостность.

Ну и остался ложный герой. А уж он-то каких таких будет? Ложный герой представляет ложные ценности. Важно, что он — никакой не герой, хоть и пыжится. Хочет, понятно, выдать себя за неложного. Но эффективен ли он? Определённо, нет. Чтобы сразиться с вредителем — тонковата кишка. Выполнить что-то из трудных задач может лишь только ценою предательства и злоупотреблений. Но что за дело! Он ложный герой, значит мастер пиара. Запросто будет присваивать все заслуги. Очень уж любит различные там призы, деньги, невест, ну и прочие блага и ценности.

Вот, описали и истолковали все семь функциональных типов.

Функций же здорово больше; Пропп насчитал их аж тридцать одну; здесь их, пожалуй, не место перечислять — в «Морфологии сказки» сами найдёте весь перечень.

Но чего не найдёте — того, что те функции значат в мире людей с биографией (вроде автора). Ибо для этого пропповские структуры надо ещё психологически истолковать. Как это сделать? Ну, посмотреть на них под каким-нибудь определённым углом, с точки зрения главного смысла, придаваемого в целом волшебной сказке.

Что же в ней главное, в этом поджанре сказки? Кто-нибудь скажет, что волшебство — и ошибётся. Да, волшебство для волшебной сказки — момент вторичный, призванный задним числом обосновать принадлежащий ей тип сюжетной логики. Кто утверждает? Знакомый герою автор. А перед автором — Дмитрий Сергеевич Лихачёв.

Если же сказка посвящена никакому не волшебству, то тогда чему? Не ошибёшься, если ответишь: человеческому развитию. Чай, герой в этой сказке — не какое-нибудь животное, а человек. А человек развивается как? Переживая кризисы. Есть ли в волшебной сказке какой-нибудь кризис? Ясно, что есть, и не какой-нибудь. Самый глубокий из тех, что уготовлены людям. Имя ему: кризис экзистенциальный. Это о чём? О проблемности да критичности человеческого существования вообще.

Собственно, сказка и есть символическим описанием кризиса данного типа. Стоит учесть это базовое допущение, как моментально все сказочные структуры наливаются смыслом, задаваемым ходом развития кризисной ситуации. Каждой из пропповских функций мы теперь можем приписывать экзистенциальное кризисное значение. Можем, но лучше не станем, ведь тридцать одна — многовато будет, а герои — ребята простые. Некогда им досчитать до тридцать одной.

Вот до восьми — до восьми-то другое дело. Редкий герой будет настолько тупым, чтобы не сосчитать. А потому хитрый автор и укрупнил элементарные функции Проппа в более сложные единицы, именуемые стадиями. Стадиями чего? Ясное дело, кризиса. Что за кризис такой? Повторяю, экзистенциальный.

— Это что же, мне надо пройти эти восемь стадий?

Разумеется, надо. Ведь ты же у нас герой.

Стадия первая — это «Предкризисное благополучие». Как герою понять, что она уже началась? Ну, когда ничего-ничего ещё в сказке не происходит, то, скорее всего, это она и есть. Или то, что кругом происходит — обыденная банальность, повторяемая изо дня в день. «Жили-были» — о чём говорится? Об этой вот ситуации. А в расширенной версии: «В некотором царстве, в некотором государстве…». Не перепутай, герой. Не в «тридевятом». В «некотором».

Кто там живёт? Ясное дело, герой со своим семейством. В этом семействе, возможно, имеются также герои ложные. Старшие братья героя, или у героини старшие сёстры — это, короче, они и будут. Две из троих претенденток, прядущих на царском кастинге (те, что ткачиха да повариха, помнишь?).

Но вполне вероятно и то, что в семье у героя сразу присутствует и тот персонаж, который в дальнейшем повествовании будет искомым. Именно будет, в исходной-то ситуации искать его нечего. А почему? Да потому что его до сих пор ещё не похитили.

Вот как похитят — тогда уж ищи-свищи… Подстраховаться заранее невозможно. Кстати, вполне вероятно, что кто-то похитит и самого героя. Всяко бывает в разных волшебных сказках.

Да, не подумай, герой, что в «предкризисном благополучии» всё у тебя будетпрям-таки очень благополучно. Нет, не всегда так. Тут уж кому как везёт. Сказки бывают высокого старта, бывают низкого.

Если зовут тебя, скажем, Иван-царевич, это намёк. Ну, на то, что ты царский сын. Пусть, вероятно, не старший из них, но всё-таки — это как раз-таки очень высокий старт.

А в крестьянской семье, где зовёшься Иван-дурак, да вдобавок затюкан брательниками постарше да поумнее… Или, скажем, ты Золушка, и тебя угнетают мачеха с дочерьми — этот старт по-любому столь низок, что аж приземист.

Понял, герой? Нет, за имя Серёга Муров ничего не скажу. И Аристарх Городецкий — выпендрёжное, да, но не сказочное. Выбери что-нибудь в рамках традиции, ладно?

Хочешь в царевичи? Да не вопрос! Правда, не каждому можно туда, в царевичи. В смысле, не каждому стоит претендовать. Дело совсем не в понтах. Надо типологически соответствовать. С жизненным кредо наподобие «Сила есть, а ума не надо» тебе не в царевичи, только в богатыри.

Кто богатырь, тот зовётся, к примеру, Иваном, но с нечеловеческим отчеством. Скажем, Иван Сучий сын, или Коровий сын. Или Быкович, чтоб не совсем по матери. Или — ну даже по-доброму — Иван Зорькин. Или ещё Покатигорошек. Отчества разные — из животного, или растительного, или и вовсе астрального царств. Рост у них тоже сильно неодинаков. Объединяет их только недюжинность силы, крепкая нечеловеческая конституция. Боевой инвентарь у такого героя должен быть припасён какой? Да такой, чтобы в руках у него не сломаться. Кто же тот враг, в поединок с которым вступит любой из отмеченных богатырей сильномогучих? Змей Горыныч — архаическая рептилия (многоглавая, свирепая, жадная). Поединок случится, вероятней всего, на мосту Калиновом, перекинутом через вонючую реку Смородину.

Не подходит? Возможно, всё дело в наследственном дефиците грубой животной силы. Если герой — это простолюдин, или просто Иван-дурак, у него таки многое в дефиците, по общему мнению: и с умом не сложилось, и с красотой, и с физической силой, а вот чем он берёт — коммуникацией с крепким волшебным помощником, исполнением трудных задач и динамичностью трансформации. Именно этот герой поменяется всех сильнее в финале сказки.

Ну а последний — понятно, Иван-царевич. Это герой-интеллектуал среди прочих героев. Царское происхожденье берёт своё. У такого героя, понятно, и враг особый. Тот, поединок с которым превратится в интеллектуальное состязание, ибо грубым мочиловом такого противника и не проймёшь. Это Кощей Бессмертный, само имя которого намекает на ту загадку, каковую герою-интеллектуалу придётся решить. Смерть Бессмертного притаилась на самом конце иголочки спрятанной. Подломить его — пустяковая операция, но вот сыскать ту иглу — вот на то интеллект и надобен.

Что теперь скажешь? Что ближе тебе царевич? Что ж, признаться тебе по секрету, это было и так понятно. Оттого говорятся тебе эти все словеса мудрёные, что надежда возложена на интеллект героя. Что Ивану-царевичу пригодится, то другому герою будет совсем без разницы.

А вторая из стадий зовётся «Манифестация кризиса». Кризис является вроде как европейский бродячий призрак в марксовском «Манифесте». То, что себя манифестировало, уж поневоле приходится наблюдать.

Всё порой начинается с темы «Нарушенного запрета». Вот как в добренькой сказочке «Синяя борода», где жена бородатого герцога получает ключи от всех помещений замка вместе с запретом одно из них открывать. Выглядит это похоже на искушение любопытством, но не в пустом любопытстве, однако дело. То что находит любопытная герцогиня, очень её не радует; да и кого бы порадовала подобная расчленёнка? Факты, однако, свидетельствуют о том, что расчленёнка всё же находится в запрещённом подвале, знает о том или не знает жена расчленителя, стало быть, не поддаваться на доводы любопытства — отнюдь не выход.

Или припомним такую же тему с Иваном-царевичем — инфантильным таким муженьком сильномогучей девы-воительницы в сказке «Марья Маревна». Раз королевна уехала на войну, а Иван на хозяйстве. Тоже в наборе ключей был один запрещённый. Отпирает Иван подвальное помещение — глядь: а в нём мается на двенадцати цепях пленный и очень несчастный Кощей Бессмертный. Как же Кощеюшку не пожалеть: он же водицы просит испить, да так жалостливо! Вот и подносит Ванюша Кощею воду в трёх вёдрышках, с каждым ведром падает по четыре цепи, а царевич подносит, подносит — аж до момента, как пленный с цепи срывается и улетает, забрав по пути и жену его Марью; мол, поминай как звали.

Кажется, глупо Ванюша себя повёл, словно дурак — не царевич. Взял да жену потерял из любопытства да жалостливости… Глупо-то глупо, но надобно призадуматься, что за семейная жизнь до сих пор им влачилась. Не нарушишь заведенного порядка — так и останешься мужем на побегушках — не так ли, герой?

Стало быть, смысл нарушения сказочного запрета в том состоит, чтобы раскрыть глаза на не самые явные, но ключевые подробности ситуации. Или, добавим уже для психологов, речь о решении отказаться от преимуществ защитного поведения. Если снимаешь защиты, что застилают твой взор от проблематики уровня экзистенциального, тут уж, понятное дело, только держись, к прежнему благополучию не вернуться.

Но обязательно ли нарушать запреты, чтобы дождаться манифестации кризиса? Не обязательно: кризис нахлынет и так. Явится в темах «Недостачи», «Потери» или «Вредительства».

«Недостачею» знаменуется медленный въезд во вторую стадию кризиса. Всё происходит на столь длительных временных отрезках, каково, например, старение человека. Царь, которому позарез нужны молодильные яблоки, к этой проблеме приходит не вдруг, а с постепенностью, наблюдая которую и герой-путешественник может загодя подготовиться — ну хотя бы морально — к доверенной миссии.

Вот «Потеря» обрушивается, как по башке поленом. То ты сидел на печи, никого не трогал, а оказалось, что прежняя жизнь невозможна.

Что до «Вредительства», то это та же «Потеря», но сфокусированная на виновнике. Почему потерялась возможность нормальной благополучной жизни? Да потому что такой-то Кощей или Змей ни за что ни про что разорили всю землю и невесту твою похитили! Тут уж вопросы «что делать?» и «кто виноват?», не подменяя друг друга, идут рука об руку, но относятся, правда, уже к стадии третьей.

Стадия третья зовётся «Ответ на кризис». Кто отвечает? Понятное дело, герой. Но отвечать он может весьма по-разному, виды реакций легко различить по мере его героической же активности.

Самый активный ответ предстаёт в теме «Путешествия». Кто бы в том сомневался? Если герой отправляется в путешествие после случившейся «Недостачи», «Потери» или «Вредительства», это о чём говорит? О том, что поставлена им поисковая цель. Справиться с той патологией, что разразилась в царстве, можно в том случае, если сумеешь добраться к запрятанной сущности накативших явлений, к эпицентру проблемы, представшей в симптомах нарушения жизнедеятельности. Кто отправляется в путешествие, тот максимально активен и осознан на этом пути, даже в том случае, если отправил себя не сам. Есть ведь у Проппа особый функциональный тип «отправителя», всё что он делает — отправляет героя. Важно, однако, не то, сам ли герой отправился, а постановка рациональной цели.

Тема «Изгнания» по отношению к «Путешествию» говорит о существенно меньшей активности путешествующего героя в момент отправления. Изгоняя, перед героем не ставят цели. Часто и вовсе предпочитают его убить, но почему-либо не доводят намерение до реализации. Изгнанный в самом начале пути дезориентирован. Правда, в дальнейшем он может быть сориентирован встречным дарителем или волшебным предметом — и с этих пор путешествовать целенаправленно.

Вот в «Похищении» как ответе героя активность его уже резко понижена — это и не мудрено, ведь похищают героя. В сказке «Волшебная наука» героя ещё в раннем детстве проигрывают или продают чародею; как результат, он уже к совершеннолетию сам оказывается в том удалённом месте (эпицентре проблем), до которого целенаправленные путешественники добираются с преодолением ряда препятствий. Для такого героя более значим обратный путь — именно он и потребует максимума активности.

Наконец, существуют и темы «Поглощения» и «Заточения», акцентирующих паралич произвольной активности героя в пути — трудновато прочувствовать прелесть самостоятельного путешествия, пребывая в проглоченном рыбиной состоянии, или, что тоже недалеко, перемещаясь в гонимой волнами бочке.

На четвёртой же стадии «Обращение к скрытым ресурсам» наш герой-путешественник взаимодействует с персонажами, наделёнными ролью «дарителей» и «волшебных помощников», ну и с волшебными же предметами, каковые функционально подобны помощникам, но (ожидаемо) менее самостоятельны. Все эти персонажи представляют собой способности личности — те, которые ей в ходе данной стадии предстоит освоить. Как происходит их освоение? В ходе коммуникации. То есть, герой — ну, как центр сознания и свободной воли — коммуницирует для начала с «дарителями», те ему дарят предметы или помощников. Вроде, всё просто? Но не обольщайся герой: среди дарителей вовсе не все — добровольные (вроде как добрая крёстная фея у Золушки). Мало того, что имеются недобровольные (у которых попробуй хоть что-нибудь забери или заслужи), так попадаются и злонамеренные вот как Баба Яга в той же «Марье Моревне» — недоговороспособная от слова совсем).

Что нам здесь нужно, по ходу четвёртой стадии? Осознавать назначение всех предметов, ну и помощников, ибо приносят они тебе же, герою, свои способности. Ты без них, как без рук, или с руками, но голыми. Если пойдёшь на вредителя-антагониста без надобной экипировки, то по голым рукам-то тебя и опознают.

В классификации функций помощников и предметов можно сыскать таковые классы. Это, во-первых, преодоление дезориентации (важная функция, так как во всяком кризисе чуть ли не первой теряется ориентировка — и непонятно герою, куда ему путешествовать). Что позволяет ему сориентироваться? Добрый совет от дарителя или помощника, специальный предмет — скажем, клубочек, яблоко с блюдечком, нить Ариадны, либо же камень, исписанный всякими там угрозами.

Во-вторых, важной функцией будет пространственное перемещение, а его обеспечит ковёр-самолёт, сапоги-скороходы, серый волк, богатырский конь. В перемещении самое главное — акт трансцендирования — в царство мёртвых, в далёкое тридевятое из некоторого. Без особой способности к трансцендированию невозможно добраться до эпицентра экзистенциальной проблемы.

В-третьих, пользительны всякого рода вещества и предметы, восполняющие витальный ресурс. Речь об энергии; восполнять её в сказке можно, как в играх компьютерных — выспался, съел, и порядок.

Дальше, в-четвёртых, функция реанимации. Здесь будет вне конкуренции пара субстанций: вода живая и мёртвая. Применять их тебе самому, как герою, навряд ли придётся, но к тебе их применят — понятно, когда умрёшь. Ну так вот, очень важно, чтоб мёртвой водой окропили первой, а потом уж кропили живой. Угадай, почему, герой? Ну, потому что нельзя оживлять не до конца убитое. Выйдет упырь, а кому это будет надо?

В-пятых, есть функция трансфигурации с целью защиты. Превращение в насекомое здесь будет в целом аналогично шапкам-плащам невидимости.

Дальше, в-шестых, преодоление злой деструкции. Здесь для любителей разрубать все узлы одним махом может весьма пригодиться меч-кладенец. Но, разумеется, он не в арсенале Ивана-царевича.

А в-седьмых, разрешение сложных задач как единая разветвлённая функция. Знаешь, герой, что за задачи жизнь путешественника перед тобою поставит? Верно, не знаешь, вот и умений-способностей не сторонись, даже если они расположены в сферах, тебе неблизких.

Хватит об этих ресурсах? И правда, пожалуй, хватит. Списочек этот открытый, материала надолго хватит.

Пятая стадия — «Трансценденции и борьбы». Или ещё обозвать её можно «Пик кризиса». Что там, на пике — ну да, кульминация. Самая главная драка волшебной сказки. Что ты герой, будешь делать: ну да, трансцендировать и бороться. Та «трансценденция» - сильномудрёное слово, но означает оно – переход. Иногда подземный. Важное в том переходе – его направление: из посюстороннего мира в потусторонний.

Ясно, туда не доедешь без специального транспорта. А доехать-то надо, ведь замок Кощеев где? Именно там, в потустороннем мире. Стало быть, ты для начала туда трансцендируешь, ну а дальше – логично – мочи его, супостата. Нет, ну не палицей и не мечом, если зовёшься Иван-царевич. Но иголку – найди да сломай, выйдет тот же эффект.

Можно, конечно, невесту и так похитить – ну, если антагонист где-нибудь в отлучке или в отключке. Но того, что не сделаешь сразу на пятой стадии, сделать придётся уже на шестой. А ты знаешь, как злобствуют обманутые Кощеи?

Ну а шестая стадия кризиса — «Преодоление регрессивных тенденций». Злобные силы — глубинные и поверхностные будут стремиться к реваншу. Там, в глубине мог остаться недобитый вредитель, а на поверхности — ложный герой, какового и вовсе ещё не били. Первый из них будет тянуть тебя во вторую стадию, а второй — соответственно, в первую. Но тебе-то туда зачем, если ты их давно прошёл? Правильно, незачем. А потому — преодолевай тенденции.

Как те тенденции преодолеть? Первую — в ходе реализации темы «Погоня». Только не думай, что гнаться придётся тебе. Нет же, как раз за тобою-то и погонятся. Недобитый свирепый вредитель (а может, обманутый). Или ты думаешь, можно добить его до конца? Даже если и так, вдруг окажется, что вредитель-то не один, у него есть семейство — его мама и старшие братья. С ними тягаться — пожалуй, напрасный труд, этак можно навеки застрять в нескончаемом поединке. А потому — убегай, да бросай за собой преграды. Бросишь ты гребень — вырастет сзади лес… Правда, чудовище лес прогрызёт, у него ты видал, что за зубы в огромной пасти? Ну так бросай полотенце — и вырастут горы. Но и камни раскрошатся под зубами антагониста. Значит, до тех самых пор, как не бросишь такую преграду, через которую гадина не проберётся — до тех пор не удержишь свою окончательную победу.

— А как получится?

Ну, поздравляю, коли получится. Но заметь: это ты справишься только с глубинным проблемным уровнем. Есть и поверхностный. Он подступит к тебе сразу, как ты расслабишься. Сразу, как только забудешься богатырским сном.

— Что же, не спать?

Нет, ну выспаться надо. Фокус, однако, в том, что во сне зарежут. Или просто ограбят — ложных героев в подобных деталях не просчитаешь. Но скорее, зарежут: так кажется им надёжнее. Ну, чтобы ты не отобрал назад честно намародёренные трофеи.

— Насмерть зарежут?

Понятное дело, насмерть. Но ты ведь в сказке, и смерть твоя в принципе обратима. Если имеешь помощника-реаниматора, если добыл он живую и мёртвую воду… В общем, когда оборудование имеется, знай, что периода смерти не миновать. Встанешь потом и промолвишь: «Как долго я спал!». Но, разумеется, ты очнёшься всё в той же сказке. Надо же завершить всё не доделанное тобою.

Далее – стадия «Испытания кризисных новообразований». Здесь-то герои решают множество трудных задач. Нечеловечески трудных, но зато в принципе предсказуемых по условиям. Часто героям-мужчинам поручается брань с неприятелем, либо строительство в сжатые сроки (за ночь отгрохать златой иль алмазный дворец, да с хрустальным мостом прямо в соседнее королевство), либо спортивное достижение – на коне богатырском допрыгнуть до балкона царевны, чтобы последнюю прямо в прыжке и поцеловать), или ещё искупаться в трёх трансформирующих средах, несовместимых с биологической жизнью (в кипятке, во ледяной воде, в молоке). Героиням дают иные задачи: на тонкое различение (скажем, зерно перебрать – без муравьишек не разберёшься), на способность себя показать (на балу), на пунктуальность (плясать до двенадцати), на соответствие требуемому размеру (влезть в предлагаемую принцем прокрустову туфлю). Все эти испытания – на идентификацию. Принадлежат они к социальной сфере. Предполагается, что лишь тот, кто одолел вредителя, и способен на подлинную социальную эффективность.

Ну а раз так, ложным героям приходится здесь потесниться. Их посрамят за все фейковые победы, ведь непременно окажется, что в отрубленных якобы ими головах у побеждённого змея кто-то заранее предусмотрительно вырезал огненные языки.

И о восьмой (и последней) из стадий кризиса. «Достижение экзистенциальной цели» — так её можно назвать, или как-нибудь наподобие.

Здесь уж тебе как герою по завершении всех испытаний только то и останется, что собирательство всяких наград и плюшек.

Но ведь Ивану-царевичу важно как можно точнее осознавать всё, что им было получено как результат путешествия.

Что здесь за темы? Во-первых, конечно, «Свадьба». Что она значит? Объединение личности. Как соотносится свадьба в волшебной сказке с браком в биографической жизни людей? Собственно, как внутриличностный план и вторичная внешняя реализация. Только тот человек, чей герой, повенчанный в самом финале сказки с персонажем искомым (невестой), и находится на той стадии внутреннего объединения, чтобы затем гармонично войти в объединение внешнее, брачно-семейное.

Во-вторых, «Трансформация» — что особенно значимо, если герой твой — это Иван-дурак. От обыденных функциональных трансфигураций эта финальная трансформация отличается терминальным характером — и, что тоже существенно, предполагает прохождение через смерть. Помним, вся сказка есть описание инициации (посвятительного обряда). Ну, так в котлах, где всяк ложный герой только сварится насмерть, инициация предстаёт в концентрированнейшем виде.

И, наконец, «Обретение царства». То есть, своей страны — в мире внутреннем, для начала. То есть, «царя в голове», наделённого тройственной властью: законодательной, исполнительной и судебной. По отношению к собственной жизни, как минимум.

В общем и целом, на этом всё…

Ладно, ясна ли задача, Иван-царевич?

— В целом ясна. Ну, по ходу ещё разберёмся…

Что ж, коли так, знать, пора тебе в путешествие.

Путь автора – 7. К акме и профессиональной инициации

Хех, а на сей раз что это было? Материал из моей кандидатской диссертации по психологии с наглым названием «Динамика ценностно-смысловой сферы личности в условиях экзистенциального кризиса».

Следуя максиме, сообразно которой научное не обязательно скучно, я развлекался, как мог, прочерчивая свой творческий путь по, казалось, не самым живописным, а по избыточно строгим научным ландшафтам. Но откуда взялась эта строгость? От навязчивого стремления кучи людей выдавать наукообразные тексты. А откуда навязчивость этих «попыток в наукообразие»? От неуверенности в научности.

Неуверенность эта проистекает с тех самых пор, как психология выделилась из философии в самостоятельную науку — то есть, когда в ХIХ веке в городе Лейпциге Вильгельм Вундт соорудил наипервейшую психологическую лабораторию. Сам-то он ей не придавал судьбоносного прям значения, но как сильно обрадовались озабоченные сциентисты: вот, наконец-то, теперь и у нас родилась наука! Но про травму рождения те господа не слышали. А родилась-то у них «психология без души». Это не я так сказал, а современник рождения — Фридрих Ланге.

Бодрые трактористы от психологии — экспериментаторы — очень возрадовались от потери души. Мол, и не надо души. Кто душой занимается: лишь метафизики да мракобесы какие религиозные. А вот у нас, говорили они, психология будет вполне научной, то есть такой же экспериментальной, как и другие естественные науки. Но вот тут-то у этих господ возникала и передержка. Эксперимент в психологии внедрить получилось, но как момент симуляции естественнонаучного способа действия в сфере науки существенно гуманитарной…

Впрочем, я сильно смещаюсь от личной своей биографии к биографии всей науки. Но ведь именно я в первую очередь отвечаю за путешествующего героя.

Чтобы понять, отчего меня вновь и опять разворачивало к теме путешествующего героя, надо представить общий контекст моих профессиональных занятий. Так, я, как будто, ушёл из фантастики — да вообще из художественной литературы — приняв решение равно поспешное и обязательное к выполнению, но лишь по видимости рациональное. Это, напомню, случилось синхронно с развалом СССР и моим поступлением в университет на психологию; то и другое, конечно же, повлияло. Первое — тем, что казалось немыслимым пробиваться на свет из безрадостного вольера для украинского писательства. Ну а второе — всемерным вложением сил и надежд в психологию как основную ставку в опасной игре на выживание.

Я полагал, что смогу самореализоваться в рамках психологической науки, и с каждым годом сильней убеждался, что точно смогу. То есть, конечно, в текущих пределах моей науки, наблюдается больше неинтересного, чем интересного. Весь мейнстрим, присягнувший идеологии сциентизма, занимается нудными экспериментальными головоломками… Но ведь есть и живое начало в науке, по-прежнему сохранившее исторический гуманитарный исходник. И уж коль оно есть, то, стало быть, мне туда. Воротить в психологию табуированные позитивизмом метафизические подходы — в том теперь будет основная моя задача.

Кстати сказать, с этим вторым основанием выбора — определённо, я вовсе не промахнулся. Творчески жить в психологии оказалось возможно, как и творить оригинальные яркие тексты. Да, это тексты для специалистов, не для широкого круга читателей. Ну так зачем тебе, автор, он нужен, широкий круг?

Вот потому-то трёхлетний период вовлечённости в КВН завершился без выраженной ностальгии по творчеству псевдохудожественных кавээновских текстах. В частности, я не использовал предложенный Джаном нескольким кавээновским авторам (мне, Янишевскому, Янчуку и другим) выход в художественную литературу через юморестический «Клуб Голохвастова» газеты «Киевские Ведомости», руководимый Яном Таксюром и Александром Володарским. Если Янчук с Янишевским надолго остались в клубе и дождались публикаций в газете, то я побывал на считанных заседаниях и, генерируя шутки, ничуть не переживал за результат.

Право же, мне ли, автору ряда весьма интересных научных статей, долго скорбеть о судьбе ненапечатанной шутки?

Радиофизику (как Янишевский) или же химику (как Джангиров) невозможно художественно самореализоваться в рамках исходной своей специальности. Но в психологии — гуманитарной науке — это таки возможно. Да, разумеется, строгий научный текст никогда не тождественен тексту художественному, но основные интенции — то, что составляет предмет художественного высказывания — могут же выражаться и как-то иначе, в перетолкованной форме. Ну правда, могут.

Значит, психологу не обязательным будет творить художественно. Вместо рассказов можно писать статьи. Вместо мини-рассказов — тезисы к конференции. Ну а романы никто не мешает преобразить в монографии да диссертации. Крупная форма — и в Африке крупная форма. Как будто бы так.

Чем занимаются в творческой жизни психологи? Преподают, консультируют, терапируют, также ведут научно-исследовательскую деятельность. Кто занимается этой последней, пишет статьи, диссертации и научные книги, именуемые монографиями. То есть, и тяга к вербальному творчеству реализуется главным образом через науку. Что тоже понятно. Если ты видишь себя в психологии именно автором ярких статей и книг, значит, тебе надо делать в науке карьеру, а стало быть, защищаться. Собственно, яркость и бойкость научной мысли можно явить и без научной степени, но лишь ей автор будет обязан серьёзным к себе отношением от научного же сообщества.

Путь в науку лежит через аспирантуру — ну, самый прямой. Но в последней бюджетных мест ограниченное количество. Всяк не дурак стать учёным и книжки писать. Можно, конечно, пойти на контрактную форму, но это путь в долговую яму.

Мне вот запрыгнуть в аспирантуру с первого года не удалось; красный диплом не помог, он дополнительное условие. В 1995/96 учебном году я ассистентствовал в КПИ, на кафедре психологии и педагогики, нарабатывая год стажа, чтобы затем стартовать в целевую заочную с места работы. Ну да не суть — что добавят все эти подробности?

Как ассистентам в ту пору жилось в КПИ? Трудно жилось: слишком много работы. Вуз-то не маленький, сильно побольше университета. Дикое множество групп на большинстве факультетов, а работаешь ты не на одном факультете, а сразу на трёх, и проводишь, проводишь, проводишь практические занятия — с каждой из групп, что едва помещаются в плане.

Что было славно — что ты на практических был сам себе хозяин. Хочешь — даёшь развивающие упражнения, какие захочешь. А устаёшь — предлагаешь, к примеру, психодиагностический тест. Так и время проходит, хоть, впрочем, порой и кажется, что проходит-то зря. Почему? Твой предмет для большинства специальностей КПИ не особенно важен. Всех заинтересовывать? Ты не таков. Ты лишь поддерживаешь интерес у единиц, у которых он сам проявляется. Ты устаёшь от однообразия происходящего. Интереснейшие развивающие упражнения затираются так, что перестают так уж радовать даже тебя самого, а ведь ты выбирал самые лучшие, самые наиресурснейшие. Что же дальше-то будет, если повинности преподавательства изначально настолько тяжкие?

Собственно, весь первый год в КПИ представлялся мне странным промежуточным временем — вроде дыры неосмысленной, щели хтонической между прошлым и будущим. Хорошо, что в тот год я доигрывал в КВН, хоть и там нарастало впечатление бесперспективности.

Не, а с другой стороны, долго ли годик перекантоваться?

Вот, наконец, началась целевая аспирантура в Институте социальной и политической психологии. Институт изначально находился на Паньковской, примерно напротив Института психологии имени Г. С. Костюка, от которого он и отпочковался, но затем переехал подальше — на Андреевскую, на Подол.

Первоначально я выбрал научным руководителем Владимира Андреевича Роменца — я ведь не зря у него в университете писал и дипломную, и все курсовые работы. Но сорвалось — и на новом этапе я шёл уже к Ирине Петровне Манохе, единственной признанной самим Роменцом его ученице (вскоре он умер, так после смерти учеников заметно прибавилось). А Ирина Петровна в ту пору была замом директора Института социальной и политической, должность давала ей множество прав и возможностей, но и обязанностей — шутка ли, организационно выпахивать за этот весь новосозданный и разрастающийся институт.

Аспирантом я был очень требовательным. Особой настырности поведения способствовал факт, что ежеквартально за моё заочное обучение платил факультет менеджмента и маркетинга НТУУ «КПИ», и платил же не как-нибудь там в глубине за кулисами — мне приходилось подписывать все платёжные документы у самого декана. Это была не особо приятная процедура, так как декан непременно показывал, что за великое одолжение делает.

Как после этого не караулить Маноху? Там, на втором этаже института, в коридоре, под кабинетом. Ей, вероятно, не сильно хотелось так часто меня встречать, а потому она тяготела к тому, чтобы назначить какое-то время — и задержаться, либо совсем не прийти — постоянные же форс-мажоры! Но добивалась она лишь того, что я являлся к ней в неназначенные дни и часы. И уж тогда-то (подумайте только, какое везение!) неизменно её заставал.

Бесцеремонно? И правда, бесцеремонно. Ну так зачем церемонии разводить?

Кроме самой диссертации я с непременным воодушевлением вовлекался и кое-какие другие проекты — главным образом в сфере истории психологии. Деятельный интерес у меня вызывала психология досоветского времени — до принятия материалистических обязательств и позитивистских табу. Так, я с подачи Ирины Петровны занялся киевским периодом жизни и деятельности Георгия Ивановича Челпанова.

Вкратце о нём. Он этнический грек, родившийся в Мариуполе, а учившийся в Новороссийском университете Одессы у Николая Яковлевича Грота. В Киеве он в 1898 году основал первую форму подготовки психологов в Российской империи — психологический семинарий при кафедре философии Императорского университета св. Владимира (ныне, понятное дело, Тараса Шевченко). В этот период он также успел защитить магистерскую и докторскую диссертацию («Проблема восприятия пространства с точки зрения учений об априорности и врожденности»), съездить постажироваться в Лейпциг — в психологический институт Вундта, издать три учебника — по логике, психологии и введению в философию и методологически важную монографию «Мозг и душа».

С 1907 года у Челпанова начинается московский период, но с того начиняется, что Московский университет целый семестр ожидает, когда же Челпанов подготовит себе на смену в Киеве Василия Васильевича Зеньковского. Главное же, чем ознаменован московский период научной жизни, это основанный им первый в Российской империи Психологический институт имени Л.Щукиной — в общем, кругом у Челпанова приоритеты… Правда, финал его жизни и деятельности, что приходится на советское время, вовсе уже не настолько оптимистичен. Кое-какие ученики его, часть из которых привезена аж из Киева, пожелали построить марксистскую психологию — ну, на руинах отжившей идеалистической. А Челпанов, представьте, сопротивлялся, разоблачал на психологических съездах философскую их беспечность. Ну и дождался административных мер: был отстранён от директорства и уволен.

Десять последних лет жизни (1926-1936) Георгий Иванович не имел отношения к институту, им же основанному, но, по легенде, порой приходил посидеть на ступеньках крыльца. И у сотрудников, проходящих мимо, спрашивал: «Вы меня помните?».

Что же сотрудники? По одной из версий легенды, это были совсем-таки новые люди. Кто из них мог его помнить: да вовсе никто.

Но по другой версии той же легенды, профессор Челпанов и к старости не лишился острого разума и цепкой исторической памяти; люди, к которым он обращался, могли его помнить. А что не помнили — так потому лишь, что было стрёмно.

По челпановской теме я проводил архивное исследование — в Центральном государственном историческом архиве Украины, в киевском городском архиве, в архиве Психологического института РАО (того самого, основанного Челпановым в Москве). Для меня этот поиск стал порталом в дореволюционную Россию, или, вернее сказать, в предреволюционную.

Например, стало ясно, где в Киеве жил Челпанов. Было три адреса — на Михайловской, на Нижне-Владимирской, на Большой Подвальной, все они так или иначе привязаны к Университету св. Владимира, где Челпанов преподавал — с перерывом на кой-какие революционные события. Я раскопал адреса учеников и знакомых Челпановых — например, Густава Густавовича Шпета, Льва Шестова, бережно реконструировал целый ряд событий, локализованных в Киеве. На основе своих изысканий я разработал экскурсию по киевским адресам Челпанова, каковую потом неоднократно и проводил.

А ещё я вовлёкся и в тот исторический контекст, что влиял на жизнь и творчество Челпанова скорей отрицательно. Много материалов, связанных с его именем, отыскалось в фондах таких организаций, как Киевское губернское жандармское управление, Киевское охранное отделение, Канцелярия Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора. В этих делах, посвящённых незаконным революционным сходкам студентов, гектографированным прокламациям, тайным союзам, забастовкам и митингам имя Челпанова не фигурировало как фокус внимания, но служило как способ ориентировки, отмечало те или иные события. Скажем, какие-то гектографированные листки были найдены педелями (служителями университета) в аудитории после лекции профессора Челпанова. Или на вечере памяти философа Чичерина, где выступали Челпанов, а также кн. Евгений Трубецкой и профессор полицейского права Цытович, некие лица устроили акт обструкции, с места кричали революционные лозунги, пели (нестройно кричали) революционные песни, под колоннадой университета (красного корпуса) один из студентов был схвачен околоточным надзирателем Шаповаловым, но был отбит, оттеснён толпою своих товарищей и, несмотря на подмогу в виде пары подъехавших конных городовых, задержанию убежавшего по Караваевской (Льва Толстого) «воспрепятствовала темнота»…

И таких эпизодов сохранилось довольно много. Да, вот с такою революционной студенческой массой и приходилось работать Челпанову (где бы ему в ту пору сыскать другую). Эта стихия захватывала, кстати, и тех студентов, из которых потом вышли большие учёные. В частности, Густав Густавович (Иоаннович, Болеславович) Шпет был задержан на некоем революционном митинге — в самый разгар ученичества у Челпанова.

Первой моей (соавторской) монографией стала историко-психологическая работа, посвящённая киевскому периоду жизни и деятельности Челпанова. Авторов там на обложке значится трое — Роменец, Маноха и я, хоть по пространности текстов я беззастенчиво всех переплюнул.

И, наконец, о моей кандидатской. В её названии — «Динамика ценностно-смысловой сферы личности в условиях экзистенциального кризиса» — трудно не распознать симптоматику авторской самоуверенности, высоковато задранный нос. Я был таков: не искал себе темы попроще.

Смысл о чём-то писать, если это экзистенциально не значимо? Нет, уж коль чем заниматься, так самым главным! И не так, как другие; по-своему, по-особенному.

Мне абсолютно не нравилось всё, что в психологии до меня писали о ценностях. А писали-то много, но скучно, неинтересно… Ценность, как правило, отождествляли с «ценностной ориентацией» — и тогда тупо меряли пару ранжированных испытуемым списков по методике Милтона Рокича. Ха! Ты в предложенном списке ответственно что-то выбрал? И вот это вот — ценность? И что в ней такого ценного? Ты всего-только оценил несколько социальных стереотипов.

Или вот «личностный смысл» и его производные в деятельностной школе Алексея Леонтьева. Так-то леонтьевцы хвастаются, что их смысл — он покруче, чем ценностные ориентации, потому что не декларативен, а реально действует. Но что такое их смысловые образования, если личностный смысл, по тому же Леонтьеву — отношение в сознании личности отношения мотива к цели (или условиям) действия, то есть, нечто вторичное по отношению к способу производства? В этом, ребята, так и сквозит кондовый марксизм-марксизм, и полученная Леонтьевым Ленинская премия за нетолстую книжечку «Деятельность. Сознание. Личность» — ну, где личность с сознанием производны от деятельности…

Так ведь Леонтьев — он тот ещё был конъюнктурщик. Сколько-то месяцев он пробыл у Челпанова аспирантом — до тех пор, как Челпанова не ушли из его института. И Леонтьев-то что? А пришёл он к Челпанову и говорит: «А скажите, Георгий Иванович, надо ли и мне тоже уходить с вами вместе из института?» — типа, принципиальный, хотел же удостовериться. А Челпанов ему: «Молодой человек, это дело учёных». А Леонтьев подумал-подумал над этим ответом, да и наутро додумался: так ведь и в самом-то деле, он же пока не учёный! Раз не учёный, так может не уходить. Ну, раз учёных одних касается. А как стал он учёным — поученичествовал у Выготского и Рубинштейна, всех учителей превзошёл и основал самую крупную (и истинно «придворную») научную школу в советской психологии, прям-таки маленький филиал той самой КПСС, куда слишком уж многие (как мой отец) вступали «на всякий случай».

Нет же! С подобными основаниями ценностей в психологии я не согласен. Потому-то в названии диссертации и упомянут экзистенциальный кризис. Ну, для проверки оправданности стереотипных «ориентаций» и производственных «смыслов».

Правда, в попытке создать свою теорию ценностей, я рисковал углубиться в чистую метафизику, без надежды толкова вернуться от умозрения на эмпирический, опытный уровень.

В каждой из диссертаций по психологии на конец 90-х необходим был эксперимент — строгость этого требование не касалась лишь диссертаций по истории психологии, где слишком явно заметна неприменимость экспериментального метода. Ну а если мне предлагается экспериментировать, это как бы по умолчанию предполагает либо ранговые замеры терминальных и инструментальных «ценностей» по Милтону Рокичу, либо же обращение к методам, разработанным леонтьевской школой.

Не годится? А как тогда вывернуться?

Те попытки анкеточек, в каковые я пробовал воплотить собственный взгляд на ценности, были настолько заумными, что звучали слегка заунывно и для меня самого — не говоря уже о выборке испытуемых, каковую набрать мне разумней всего в КПИ, по месту работы. Определённо, мне было неловко предъявлять их студентам на пилотажном ещё прогоне, да и полученные результаты я затруднялся проинтерпретировать.

Время текло, диссертация глухо застопорилась, я вовсю отвлекался на архивные изыскания по челпановской теме, так как там было хотя бы понятное и распахнутое (но не распаханное) поле научной деятельности.

А про смыслы и ценности в экзистенциальном кризисе? Хех, да здесь кризис накрыл самого исследователя!

Выход пришёл неожиданно. Вроде как «Эврика!» посетившая Архимеда, как приснившаяся Менделееву периодическая таблица. Нет, не во сне, а в процессе чтения — но в той области чтения, каковую лишь я относил к профессиональной, а другие психологи — в большинстве-то — как раз-таки нет.

Я в эту пору собирал библиотеку. Кстати, не только себе, но и Роменцу — сам он не мог ездить на Петровку на книжный рынок, ну а я там бывал чуть ли не в каждые выходные. Где, как не в Киеве на Петровке, всегда имелся широченный выбор новейших российских изданий — недоступных в официальных книготорговых сетях независимой Украины.

Это всё призказка. Что же такое я прочитал? «Морфологию» сказки Проппа. Книжка недлинная, в ней исключительно всё по делу. Пропп филолог, но сказочные структуры, открытые им, интуитивно понятны и в психологическом их значении. Сразу понятны, без долгой головоломщины. Я читал, и уже понимал: это можно использовать! Сделать так, чтобы моё исследование сделалось вдруг интересным и для испытуемых, и для меня самого.

Я затем отыскал «Исторические корни волшебной сказки» того же Проппа, там проведена связь сказки с обрядом инициации, а для меня что ни строчка, то подтверждение: вот он, тот самый, так надобный мне экзистенциальный кризис!

Я не стану искать какой-либо суперкризисный контингент, мне не придётся доказывать, что КПИ-шных студентов экзистенциальная проблематика напрямую как-то касается.

Кризис я буду в своей диссертации моделировать. Как моделировать? Да в процессе же сочинения испытуемыми волшебных сказок!

Почему бы и нет! Сказка, по Проппу (и по Элиаде) суть описание инициации. А инициация — что за обряд? Посвящения в новую социальную общность? Таки не только. Ведь посвящаемый переживает, на минуточку, символическую смерть и возрождение в новом человеческом качестве. Что же ещё называть экзистенциальным-то кризисом, если не это?

В общем, основу моей диссертационной работы составляло моделирование ситуации проживания экзистенциального кризиса на студентах разных факультетов НТУУ «КПИ» (прикладные математики, электронщики, приборостроители, менеджеры и маркетологи) и университета (психологи), каковые мне сочиняли волшебные сказки — по подробной инструкции, позволяющей уяснить ключевые особенности данного жанра. Опуская детали, отмечу, что в эксперименте было применено три методики, среди которых авторская одна — «Сочинение волшебной сказки». Кстати, методику Милтона Рокича мне пришлось-таки применить, чтобы долго не объяснять, отчего это я ею да не воспользовался.

Общая экспериментальная логика всей работы была такова, что двум группам студентов — контрольной и экспериментальной — предлагалось по два предъявления методики Рокича, а между ними экспериментальная группа выполняла ещё и развивающие задания, в частности — сочиняла волшебную сказку, моделируя проживания кризиса. Как итог, у испытуемых экспериментальной группы в списке ранжируемых терминальных и инструментальных ценностей значимо менялись приоритеты. Тем подтверждалось наличие изменения на реально-практическом уровне субъектной активности испытуемых.

Что до динамики уровня феноменологического, то подробный контент-анализ полученных текстов, разделённых на восемь стадий моделируемого процесса сообразно психологическому истолкованию сказочных тем (укрупнённых пропповских функций) мне позволил найти множество закономерностей в сказочных текстах, понаписанных мне студентами. Ну, например, чем больше признаков объективного благополучия у героя на 2-й стадии (манифестации кризиса), тем получится ниже субъектная активность на 3-й (ответа на кризис), а чем ниже субъектная активность на 5-й стадии (трансценденции и борьбы), тем, соответственно, меньше объективное благополучие на 6-й (преодоления регрессивных тенденций). Это самые явные закономерности — те, что запомнились мне настолько, чтоб не подсматривать в собственный диссертационный текст. Полный же список тенденций можно найти в автореферате.

Да, и о ценностно-смысловой сфере личности. Я построил-таки теоретическую модель, позволяющую свысока поглядеть на леонтьевско-рокичевы потуги. В этой модели важнейшим является то, что основою ценностей выступают не ориентации на социальные стереотипы ценного, и не деятельностное распредмечивание социально-культурных консервов, а архетипы, данные личности во внутреннем опыте.

Собственно, сам-то субъект и творит свою ценностно-смысловую сферу, каковая собой представляет пять уровней, как бы нанизанных на субъектную ось.

Первый, нижний из уровней — «глубинной универсальности». Ценности там предстают априорно — в архивированных, нераспакованных архетипах, наделённых исходной всечеловеческой цельностью.

Далее следует уровень «первичной коллективности», для которого характерна фрагментация архетипов, их конфликтные отношения. Там-то гнездятся те Змеи-Кощеи, что выполняют в волшебной сказки функции вредителя-антагониста.

Далее — уровень «индивидуальности», где формируются ценности, наработанные человеком в своём личном (в основном, героическом) опыте. Если герой — это функция личности, то герой, надо думать, присутствует в каждой личности, хоть и не в каждой уверенно побеждает.

Предпоследний, четвёртый из уровней — «вторичной коллективности», на которой личность имеет дело уже с социальными стереотипами — в частности, с теми наборами ценностных ориентаций, каковые предлагает ранжировать методика Рокича. Ну а на сказочном языке все эти ложные ценности (внутренне не прожитые и не выстраданные) предстают в бессильной активности всяческих ложных героев.

Пятый же уровень ценностно-смысловой сферы — это «вершинная универсальность». И на ней-то находится обобщающий феномен смысла жизни. В сказке же к данному уровню принадлежат признаки достижения экзистенциальной цели: обретение царства, трансформация, да женитьба.

Интересно, не правда ли?

Путь страны – 7. К новому веку

Да, интересно, отвечаю я автору как страна. Защищённая диссертация — это тоже инициация, только в сфере науки. Важным является качество прохождения ритуала. То, что наш автор сумел защитить по-настоящему авторский текст, созданный в ориентирах, подсказанным собственным вдохновением, а не, к примеру, предпочтениями спецсовета, задаёт недурные условия старта в науке. Он, что важно (в особенности для него самого), подтвердил своё право на свободный выбор методологии, то есть, по сути, на ход всех последующих своих путешествий по проблемной области психологии. Кстати сказать, «путешествие» в данном случае отнюдь не метафора. Что это слово ещё означает, как не следование по пути? Слово же «путь» на древнегреческий переводится как «метод».

Мне нетрудно заметить, что авторский путь по науке более самостоятельный и свободный, чем по КВНу. Там-то всё авторство коллективное, качество текста определяется плотностью шуток и ограничено фактом смехопорождающего эффекта. Чтобы туда протащить какое-нибудь своё видение — политической ли ситуации, культурной ли жизни, смысла ли путешествия — надо с настойчивостью обнаруживать поводы, чтобы поржать… То есть, можно, конечно, подобным же несвободным образом действовать и в науке (подменяя обязанность вызова смеха каким-то иным предрассудком, а потому занимаясь решением «головоломок» в рамках господствующей парадигмы — как назвал бы сие поведение Томас Кун), а, стало быть, дело не в науке как особенной сфере самореализации, а в отношении между наукой и автором, допускающем очень широкое поле действий и абсолютное пренебрежение идеологическими табу, понаставленными апологетами сциентизма.

Говоря же по сути предложенной автором истолковательной модели волшебной сказки, надо отметить, что, разумеется, эта модель (ну, как и всякая из моделей) не единственно верная. Автор, и в том его право, рассматривал каждый написанный испытуемыми сказочный текст в плане единственно экзистенциального кризиса. Мог бы оттуда достать что-либо иное? Ну, в принципе — да. Правда, пришлось бы отвлечься от путешествия как от сказочного аспекта, самого значимого в данном его рассмотрении.

Да. Если в сказке важнее всего путешествие, то о чём она: о преодолении кризиса. Но достаточно выбрать иную тему в качестве системообразующей — например, интеграцию, предстающую в образе свадьбы, хиерос гамос — и волшебная сказка окажется не дорогой, а полем для единения мужского и женского — ведь не зря под подобным углом её видят многие юнгианцы.

Помня идею о том, что фигура героя означает эго, живущее по принципу Самости, то есть, иными словами, центр сознательного волеизъявления человека, сообразующийся с требованиями архетипически заданной идеальной целостности и единства противоположностей — юнгианцы внимательно смотрят на содержание сказки и формализуют его в совершенно отличной логике.

Формулы сказок, предложенных ими, подробно исследуют не порядок движения путешественника по сюжету, а ситуации соприсутствия персонажей мужских и женских — из расчёта, что полноте проявления Самости соответствует четверица, но в исходном её варианте наблюдается перекос.

Скажем, вот в пушкинской «Сказке о царе Салтане» в самом начале её — под окном, вечерком (на границе сознания и бессознательного) мы наблюдаем предвыборные монологи невест царя (поварихи, ткачихи, родительницы наследника), царь же присутствует в бессознательном, за порогом («позад забора»). Формулу ситуации «3ж — 1м» (вытесненное мужское) царь пытается привести к гармоническому единству, он выбирает в царицы девицу с самой вменяемой из программ, но его выбор оказывается бессилен: вместе с царицей он тащит к себе во дворец и её родню: неадекватных сестёр и зловредную их родительницу Бабариху, а в итоге ему самому во дворце не хватает места. Женская власть во дворце определяется формулой «4ж», царь же сбегает куда-то повоевать (абсолютно отринутое мужское)…

И так далее; я привела лишь начальный фрагмент анализа по юнгианской модели этой совсем не короткой литературной волшебной сказки.

Что же у автора-путешественника? Нечто иное. Он, дело ясное, тоже в ходе анализа сказки приводил её текст к сжатым формулам, в каковых отмечал очерёдность встречаемых в повествовании тем и конкретных аспектов, позволяющих на каждой из стадий кризиса оценить благополучие и активность героя, а также специфику назначения волшебных способностей, проявляемых им, предметами и помощниками.

Этак вот автор формализовал каждый сказочный текст, написанный испытуемыми, только формулы эти вам ничего не скажут без списка обозначений — очень пространного (автор не поленился). Сразу заметно: был занят любимым делом.

Кстати сказать, мне как стране видней кой-какие особенности авторского истолкования волшебной сказки, самим автором отрефлексированные далеко не сразу. Ну не случайно же он истолковывал сказку с акцентом на путешествие, а не на интеграцию. Он, между прочим, и положение испытуемых определял — на которой из стадий кризиса они находятся — по тому, сколько места занимают в их месте темы, принадлежащие разным стадиям и насколько подробно они прописаны. Но на себя же взглянуть под таким же углом — к этому шагу автор пришёл позднее.

Я же отметила: автор, создавая свою истолковательную модель, сам находился как раз-то на третьей стадии, то есть и был в максимальной степени автором-путешественником. Вот находись он уже на восьмой — там-то его и в научном творчестве вдохновляли бы темы не ответа на кризис, а интеграции.

В этой связи мне подумалось: а не застрял ли автор на третьей стадии? Ну, не в таком абсолютном смысле застрял, чтобы совсем не пройти к темам будущих стадий кризиса, но в достаточной мере, чтобы снова и снова к ней возвращаться. Вот, посудите-ка сами: ещё в младшей школе автор творит рисованные путешествия (поначалу речные-морские, потом космические), с подросткового возраста переходит к вербальным описаниям путешествий (к иной планете), а затем, главным образом в ранней юности — ну как будто бы к переходам (сиречь трансценденциям) в иные пространства, но и те переходы маркирует как путешествия, ибо… Ну, не связано с ними борьбы, эскалации — характерной для пиковой пятой стадии. Есть всего лишь решение познавательного проникновения, постановка исследовательской цели.

Дальше автор как будто бы регрессирует на вторую стадию — манифестации кризиса: живописует симптомы социальных недугов («Мутанты вокруг нас») и внутреннего распада («Цивилизация Костя»). Но и там продолжается субдоминантная роль сказочных тем третьей стадии, только не «Путешествия» (с выраженной поисковой целенаправленностью), а «Изгнания» (где герой по мирам слоняется) и «Поглощения» (где герой парализован, захвачен диссоциативным процессом).

При переходе от юности к молодости автор как будто бы покидает стезю литератора, собираясь всё время своё посвятить становлению в интересной профессии, ну каким-то иным сопутствующим занятиям… А в результате — тематика «Путешествия» проявляется всё равно: то в КВНе, где образует значимый лейтмотив (и не только для автора, но также для всей команды), то в диссертации, где автор как будто бы переводит свой фокус внимания на чужие тексты, но при трактовке их остаётся по преимуществу «путешественником».

Кстати сказать, анализируя творчество автора, не могу не отметить, что слабая вовлечённость в проблематику интеграции мужского и женского проявляется у него не только в истолковательном моделировании волшебной сказки, но и во всех без исключения художественных текстах. В них у автора либо вовсе нет женщин, либо почти — за одним исключением, относящимся к более позднему времени, чем я ныне описываю. Это при том, что не скажешь, будто бы автор не интересуется женским полом — нет уж, интересуется, ещё как… Но интерес этот жизненный, а не литературный.

Автор вступил в постоянные отношения с женщиной ещё ранее, в тот период, что относится к прошлой главе (или, иначе, на кавээновской стадии творческой жизни). Этот факт своей биографии он не стал афишировать здесь — как и тогда отношения не афишировал. Я, как страна деликатная, также пока что обошла стороной эту сферу его внелитературной коммуникации (ибо зачем поминать эту давнюю связь, если к нынешнему моменту автор давно женат и уже небездетен — как минимум трижды). Я соглашалась, что отношения с женщиной ну почти что никоим образом не повлияли на творческие процессы. Автор в них вёл себя словно моряк, что оставляет супругу на берегу, отправляясь в далёкое плавание в чисто мужском коллективе.

В чём причина? Наверное, в раннем опыте нарисованных и написанных путешествий, каковой задал вектор и для последующих литературных замыслов. Ибо для младшего школьного возраста — возраста препубертата — даже таким пансексуалистом, как Зигмунд Фрейд, в качестве важной особенности признаётся невыраженность сексуального интереса, а соответствующую фазу психосексуального развития он именует латентной (что значит скрытой).

Автор в литтворчестве словно застрял на этапе латентности. Даже и в повести об иных измерениях (созданной, помнится, не без повода, обусловленного влюблённостью), он не касался совсем никаких романтических тем. Даже в кино, посвящённом мутантам, где актёров с актрисами было практически пополам, автор практически не затрагивал темы объединения мужского и женского, разве что в крайне инфантильном образе нежелательных встреч девушки и мутанта на Соломенском кладбище (образе, мало отличном от встречи в лесу серого волка и Красной Шапочки).

Да и в последующих произведениях… Автор порою не избегает любовной линии, но не держит её в главном фокусе произведения — как и по жизни любовь для него вовсе не главный фокус. Вновь и вновь снаряжая героя в целенаправленные путешествия, автор, по сути, не ставит задачи на интеграцию. Мир посмотреть — это да. Справиться с патологией — тоже. Разыскать смысл жизни — ну, это-то завсегда…

Но смысл жизни для автора, определённо не в браке. В творчестве, как уединённой сфере, принципиально отличной от межчеловеческого взаимодействия. Что же до брака, так это необходимая мера, чтоб не пресёкся человеческий род. В этом есть смысл, но он общий, не твой уникальный.

Автор давно уяснил, что смысл его жизни нельзя передать другому: надо найти и осуществить самому. Видеть же смысл в семье, либо в детях — это казалось ему настоящим самообманом, уводящим от осознания, что никакого смысла и вовсе нет. Что ж нагружать своим смыслом всё новые поколения, если каждого в них своя жизнь и свои уникальные смыслы, не обязательно перекликающиеся с твоими?

Вроде, логически всё это и непротиворечиво, хоть, разумеется, молодо-зелено. Нет глубины осознания интеграции, принадлежащей к финальной кризисной стадии. Те отношения с женщиной, какие отсюда проистекают — это добрачное малоответственное сожительство. Важный этап, но по сути своей предварительный, он ничуть не замена единству мужского и женского как достижению экзистенциальной цели.

В сказках, замечу, подобного рода добрачные отношения не табуированы, а встречаются сплошь и рядом — кстати, как раз-таки в ходе раскрытия тем третьей-четвёртой стадии. Изгнанная Белоснежка (или царевна) бродит бесцельно по лесу, где и встречает избушку с гномами (богатырями), с каковыми вступает в сожительство (может, и сестринское, а может и сексуальное — кто там станет доискиваться?). Пёрышко Финиста-ясна сокола утешает дочурку купеческую вполне недвусмысленно — сладкими беседами с добрым молодцем за полночь за дверными запорами. Тем же прельщает ещё и цветочек аленький в параллельном сюжете. Да и ранние (инфантильные) браки Ивана-царевича — то на Царевне-лягушке, то на Марье-Моревне — также отличны от подлинной интеграции, а представляют собой несерьёзное и безответственное сексуальное приключение, в каковом очень много взаимного удовольствия, но каких-либо подлинных вечных смыслов, однако, нет.

Поиски смысла для автора — глубоко интровертный процесс. В том значении, каковое придал интроверсии автор термина Карл Густав Юнг (но уж никак не Ганс Юрген Айзенк — свистнувший юнговский термин в знак полного неуважения к первоисточнику).

Интроверсия — это, по Юнгу, установка сознания на внутренний мир (в противоположность экстраверсии как установке на внешний). Односторонность сознательной установки всегда компенсирует бессознательная. В этом основа идеи психической саморегуляции.

Мне, как стране, много легче, чем интроверту-автору, занимать экстравертированную позицию — и, в меру сил моих, помогать компенсировать односторонность.

Эх, да если б не я, автор давно бы уже так далеко углубился во внутренний мир, что забывал бы показываться на поверхности.

Он силён исключительно точным знанием, чего ждать ему от самого себя, я же готова ему подсказать, чего надобно ждать снаружи.

Ведь хорошо же, когда у тебя снаружи есть хоть какая-то дружественная страна. Не Украина. По-настоящему дружественная.

В чём мне особенно ярко видна односторонность интровертной сознательной установки автора — это в его отношении к творчеству, да и к любому делу, ибо нетворческих дел он настолько не признаёт, что всё равно выполняет в индивидуальной стилистике (что порою не всех устраивает). Автор, дай волю ему, вообще не учитывал бы внешние точки зрения, что привело бы его к социальной дезадаптации… Но ведь он не психотик, чтобы давать себе столько воли. Он адаптирован, хоть и не очень-то глубоко. Но видали ли вы интровертов, глубоко адаптированных? Всё же чрезмерная адаптация явно противоречит их базовой установке.

Крупным везением автора было, к примеру, то, что содержание занятий по психологии, проводимых в ту пору в НТУУ «КПИ», было нежёстко регламентированным. Раз нет регламента, открывается место для творчества; можно так проводить практические занятия по психологии, чтобы они очень мало напоминали академические практические занятия. Кто докопается в техническом вузе, если автор так видит? Ясно, никак не родная кафедра, для которой сам автор, как свет в окошечке, а любителям докопаться со стороны можно легко доказать, что они в психологии некомпетентны.

На момент окончания аспирантуры (кстати, досрочного, так как заочная предполагала и лишний год) автор уже находился на должности старшего преподавателя. По сравнению с ассистентством, она открывала возможность и чтения лекций большим потокам, а не только практических в каждой отдельной группе. Этот момент экономил время, так как одну и ту же нагрузку позволял выполнять в параллельном режиме, а не в последовательном.

Правда, тематика лекционных занятий регламентировалась несколько жёстче, чем занятий практических, а, выполняя положенную программу, автор, во-первых, мог заскучать и почувствовать себя попугаем, а то и магнитофоном, во-вторых же, что много хуже, рисковал ощутить себя подневольным лжецом, не верящим в сказанное.

Ведь психология, каковой предлагалось ей быть в академическом образовании, представляла собой сциентистски организованный учебный предмет без каких-либо разворотов к душе и к свету. Этот предмет продолжал по инерции позитивистски-марксистский мировоззренческий вектор. Тот, сообразно которому метафизическую психологию (в частности, взгляды Челпанова на её объект) надлежало оставить за скобками, без рассмотрения, сведения из психологии глубинной также никак не рекомендовалось раскрывать систематически и пространно… Можно бы было принять эту ложную роль как неизбежную, но не таков наш автор.

Он разработал авторский курс психологии — хоть об этом его как бы никто не просил, больше того, предлагалось всей кафедре преподавать совершенно одно и то же (чтобы добиться взаимной заменяемости преподавателей, ну и всё такое). Этот курс он построил настолько по-своему, что аналогов не было ни в существующей груде учебников, ни, тем более, в курсах, читаемых другими преподавателями КПИ.

Кстати, не факт, что читать его по-другому у автора бы получилось.

Вот и защиту своей диссертации (случилась она в 2000-м) автор воспринял в каком-то сверхценном внутреннем плане. Именно как инициацию, призванную внешне ритуализировать внутреннее событие экзистенциального кризиса. Определённо, автор не думал о том, как ему лучше использовать обретаемый статус. Да и не статус кандидата наук был для него вожделенной целью, а сам процесс. И не защиты самой, а творимого им исследования. Ведь оно самоценно, тогда как момент защиты лишь подтверждает его квалификационное соответствие.

Кажется, автор переоценивал значимость проведенного им исследования. Он ошибался, когда полагал, что его представление о ценностно-смысловой сфере личности перебьёт те былые представления, что настолько его не устраивали.

Ха, его не устраивали, а других-то устроили. Ряд коллег, почитавших его автореферат, впечатлился замахом и способом осуществления — но и только.

Интроверту в науке живётся-то в среднем неплохо. Это свободная сфера, позволяет писать своё. Но с резонансом у интровертов туго. Чтоб убедить хоть кого-нибудь за собою последовать, мало книжки писать, надо именно убеждать. Создавать самому социальную базу научной школы…

Сделал ли автор хоть что-то для популяризации своих идей в тесном кругу потенциальных учёных-психологов? Нет же, не сделал. Он и преподавал-то большей частью в НТУУ «КПИ», среди студентов-неспециалистов.

А уж насколько ленив интроверт в социальных контактах, видно по времени, которое у него ушло на сбор документов к доцентскому званию. Если бы звание, как и научную степень, выдавали в связи с защищёнными диссертациями, автор, наверное, двигался бы быстрее, но когда научных работ защищать не надо, а документов собрать надо где-то примерно столько же — то теряется интерес… В общем, доцентское звание автор заполучил только в 2003-м.

Жил как вразвалочку, весь в своих внутренних процессах, даже не думая, что на исходе оно, время спокойной жизни, ибо вот-вот разразится первый Майдан.

Путь героя — 8. По малым пространствам различных сказкотерапевтических форм — эпизоды 1-3

Совместная сказка группы из 5 человек

Цикл 1. Где-то далеко, где очень много красивых цветов, жил бедный художник (1). Он всю жизнь рисовал одни только цветы, но однажды ему приснилась гора заснеженная (2). После этого бедный художник никак не мог понять, почему он всю жизнь рисовал одни только цветы, ведь снег всё-таки красивее (3). Но художник умел рисовать только с натуры. И чтобы нарисовать гору, ему надо было к ней прийти (4). Следующим же утром он отправился в дорогу, захватив с собой соседского мальчонку (5).

Цикл 2. Они долго шли по безлюдной пустыне, там, где не было ничего (1). Они очень проголодались и хотели пить (2). Но им по дороге кроме верблюда никого не встретилось. И вдруг мальчик увидел оазис (3). В оазисе росли пальмы, цветы и паслись верблюды. Верблюды спросили у путешественников, не видели ли они их пропавшего собрата (4). «Видели! — ответил мальчик в тот момент, как художник разворачивал мольберт, — Он пасётся там, за тем горбом» (5).

Цикл 3. «Маэстро! — воскликнул мальчик, — Тут же нет снега!». Но художник ничего не сказал (1). К тому моменту мальчик сильно устал и заявил, что дальше не пойдёт (2). Тогда художник сказал, что он тоже не пойдёт, а их повезёт верблюд (3). Верблюды сказали, что ни один из них их не повезёт, пока они не помогут найти сбежавшего, которого за горбом не оказалось (4). Тогда художник спросил у солнечного зайчика, не видел ли он, где поблизости верблюд (5).

Цикл 4. «Я приведу вас к нему, но это будет нелёгкий путь (1). Потому что начинается сезон дождей, потому что скоро небо закроют тучи и я исчезну (2). Но я поговорю с одной знакомой тучкой. Она вам укажет путь (3)». И вот, когда тучка закрыла солнце, художник с мальчиком вышли из оазиса. Тучка им указывала правильное направление. И вскоре на горизонте они заметили силуэт верблюда (4). «Посмотри, — сказал художник, — он ушёл в соседний оазис, видно, там живёт его любимая верблюдиха» (5).

Цикл 5. Но в оазисе было много верблюдов. Мальчику с художником было трудно найти нужного (1). На самом деле нужного там и не было; он тоже увидел во сне гору и пошёл её искать со своей любимой верблюдицей (2). Но дойти до той горы ему было не суждено, так как у них родился верблюжонок, и они забрели в соседний оазис (3). В этом оазисе они и поселились, завели хозяйство; о горе забыли. А художник с мальчиком всё искали верблюда, и однажды, когда верблюжонку было 5 лет, они нашли долгожданный оазис (4). Они рассказали верблюду о своих странствиях. Верблюд с верблюдихой отправились в свой родной оазис, а верблюжонок так загорелся идеей о снежной горе, что отправился искать её с художником и мальчиком (5).

Цикл 6. Через некоторое время странствия они нашли ту самую гору (1). Но художник так соскучился по своему дому и цветам, что гора не показалась ему такой красивой, какой была во сне, она была мрачной и холодной (2). И тут художник понял, что цветы красивы по-своему, а снег — по-своему. Снег холодный и неприступный, а там, где цветы — там тепло и хорошо, там родной дом (3). В этот момент выглянуло солнце, снег на горе засверкал. Но художник уже не видел этого сверкания, он от него отвернулся и шёл в обратный путь. А мальчик и верблюжонок, поражённые сиянием, остались (4). «Учитель, смотри, — цветы!» — закричал мальчик, показывая на подснежники (5).

Цикл 7. Художник влюбился в эти цветы с такой силой, что тоже решил остаться (1). Они построили себе дом под горой. Художник рисовал гору и подснежники, но каждую ночь ему снились цветы из дома (2). Верблюд остался с художником. Мальчик вернулся домой и голубиной почтой присылал рисунки с цветами из дому. Он оказался хорошим учеником (3). И однажды верблюд с художником отправились в обратный путь. Они долго шли по безлюдной тундре, где им никто не встретился, кроме оленя. Они вместе дошли до стойбища. Но это уже другая сказка (4).

Легенда № 3 об основании Красного Корпуса Киевского университета

Давным-давно, когда Владимирская улица только прокладывалась, чтобы соединить Батыев овраг с Владимирской горкой, крестьяне графа Щербатова, осуществлявшие дорожные работы, наткнулись на непонятный чёрный камень. Это был монолит неведомого происхождения, о чём не чуждый геологическим познаниям граф не преминул сообщить в Петербург.

Расспрашивая старожилов, граф пытался понять, откуда здесь возник этот камень, но те уверяли, что помнят его с младенчества — хотя монолит выглядел совсем новеньким. В камне чувствовалась какая-то неведомая сила, которая притягивала внимание, и граф Щербатов велел выстроить рядом с камнем особый дом, в котором могли останавливаться люди, очарованные его поглощающей солнечные лучи матовой поверхностью. В дом мог войти каждый желающий. Единственным условием для него было участие в минералогических изысканиях графа. Оказалось, дом выстроен не зря. От академиков Петербургской академии, не умеющих держать язык за зубами, о камне проведали иностранцы и потянулись в паломничество по Киевским местам — как святым, так и неведомым.

Постояльцы строили гипотезы о происхождении камня. Одни сочли, что он прилетел с неба, другие — что был вытолкнут наружу земной корой. Третьи связывают с его появлением легенду о Большом Взрыве, откуда есть пошло всё мироздание с тремя китами в придачу.

Но вот однажды к дому князя Щербатова прибился один известный экспериментатор родом из Дерпта, а также метафизик из университета в Саламанке. Странники отличались особенной бедностью своей одежды и неадекватным с точки зрения их соседей поведением. Экспериментатору в одном из последних экспериментов оторвало сапог вместе с ногой, но он этого не заметил; метафизик же был вообще похож на бесплотное привидение. Оба пытались заполучить монолит в единоличное исследовательское пользование, пренебрегая интересами другого, да и остальных постояльцев исследовательского дома.

Чтобы не дать метафизику себя опередить, одноногий экспериментатор сразу начал с жёстких воздействий на исследуемый объект. Основным фактором воздействия выступил порох. В его исследовательской программе 1-м пунктом стояло расчленение объекта, чтобы дальше изучать его по частям. Взрыв состоялся, но монолиту не повредил. В ответ на экспериментальное воздействие из камня ударила молния, которая воспламенила дерево рядом с домом. От дерева загорелся и дом — в общем, в тот день сгорело пол Киева, расчистив городскую местность для новой застройки. Пока огонь свирепствовал, экспериментатор с радостными криками «Получилось!» бродил поблизости, пока ему не пустили кровь подоспевшие погорельцы.

Пока экспериментатор лечился, камнем занялся метафизик. Он ходил рядом с камнем, разговаривал с ним и получал ответы. Камень признался, что лежит он не просто так, а закрывает вход в подземелье, где томятся рабы познания вечных истин, и их запястья соединены золотыми кольцами с той самой Розой ветров, которая управляет действиями китов, несущих на себе мир. По указаниям метафизика из Саламанки людьми графа Щербатова под монолит был сделан подкоп, причём подземелье с прикованными рабами действительно было обнаружено. Когда подкоп увенчался успехом, камень в знак завершения своей охранительной миссии поменял цвет — стал красным. Раскалённый докрасна камень расплавил своим сильным жаром золотые кольца, соединявшие с мирозданием рабов познания.

В знак своего величайшего эмоционального подъёма от состоявшегося открытия, граф Щербатов ходатайствовал перед высочайшим престолом о создании на месте сгоревшего исследовательского дома — большого университета. Прошение было удовлетворено, и началось строительство здания. К сожалению, убрать монолит, мешавший постройке, не удалось, и тогда решили его вписать в само сооружение. А поскольку камень был теперь красным, и здание пришлось сделать красным.

В завершённое университетское здание были высочайше приглашены профессора из Петербургской Академии наук, а также из Болонской, Парижской и т. д. Но вот беда: заезжие профессора что-то ленились. Тогда учебный процесс был возложен на плечи освобождённых рабов познания. Доверенный их усилиям, он продолжается по сей день.

Сказка о смерти

Жили-были дед и баба. Жили долго, но не очень.

Был у них сыночек Ваня. Был балбесом он изрядным.

Так считала вся округа, а округа не дурная:

Зря болтать она не будет, разве только смеха ради.

Вот однажды Ваня помер, и его похоронили.

Он на третий день воскреснул и сказал, что стал пророком.

Проповедовал на рынке про конец дневного света,

И никто ему не верил — но стряслось затменье Солнца.

Тут пришел к балбесу Ване председатель сельсовета,

Бил челом ему поклоны, говорил красивы речи:

Умолял во тьме кромешной возвернуть на небо Солнце,

Обещал ему за это председательскую дочку.

Наш пророк три дня подумал и собрался в путь-дорогу,

Оседлал колхозный трактор и отправился на поле,

Как по полю разогнался — подниматься стал на небо,

Глядь: летит воздушный остров, а на нём островитяне.

Ваня к острову причалил, стал расспрашивать про Солнце.

Говорят островитяне: ты лети на юго-запад,

Будет там воздушный замок, а на замке чёрна башня.

В ней похищенное Солнце, — сильно греет, но не светит.

Повернул Ванюша трактор, полетел на юго-запад.

Там увидел странный замок, а на нём все башни чёрны.

Ваня к замку подлетает, а все ставни в нём закрыты,

Двери тоже на засовах, и ключей в замках не видно.

Стал стучаться Ваня в двери — вдруг одна и отворилась.

Как зашел Ванюша в замок — оказался в лабиринте.

Стал ходить и заблудился в незнакомых коридорах.

Десять лет ходил по кругу, вдруг заметил указатель.

Нацарапано на стенке: ты сперва иди направо,

А потом сверни налево, после — прямо, дальше спросишь;

Если случай подвернётся, то дойдёшь до чёрной башни;

Только лучше не ходил бы: это башня старой Смерти.

Ваня смерти не боялся, вмиг добрался к чёрной башне.

Тут как тут и Смерть подходит, дышит запахом тлетворным,

На Иванову фигуру похотливы мечет взоры,

Дряблой грудью соблазняет, хочет от него ребёнка.

Поглядев на это чудо, пожалел Иван старуху,

Обещал прислать ей пару женихов-американцев.

Смерть в ответ — в горючи слёзы. Ваня — весело смеётся.

Говорит: ты мне не пара. Нет ли смерти помоложе?.

Смерть задумалась, а Ваня обошел всю чёрну башню,

В уголке увидел Солнце и разбил его оковы.

Солнце плечи расправляет, озаряет башню светом,

Жарит башню сильным жаром, красит башню цветом ярким.

В окна зайчики пускает, в двери шлёт протуберанцы.

С перепугу смерть сбежала, да под лавкой притаилась.

Ветхим саваном прикрылась, да зажмурила глазницы;

И кричит оттуда Ване: что ж ты делаешь, любимый?

Я ль тебя не ожидала? Я ли верность не хранила,

Не состарилась в печали, глядя с облака на землю?

Я ль прекрасный мир подземный не оставила без глазу,

Я ль не выплакала очи, я ль не выстучала зубы, -

Ты же, идол вероломный, помер очень ненадолго,

И теперь в объятья Смерти возвращаться не желаешь,

Только, знай, воруешь Солнце, да моей рискуешь жизнью!

Вот такой плач Ярославны Смерть проплакала Ивану.

Ваня Смерти отвечает: возвращайся в мир подземный,

Не к лицу в твои-то годы на воздушных ездить замках.

Долго-долго Смерть скулила, долго ныла — всё без толку.

Все ругательства волшебны нипочём Ивану были.

Удалилась восвояси, громко хлопнув дверью замка;

От досады да обиды угнала колхозный трактор:

Коль такой жестокосердный, не вернёшься ты на Землю!

Будешь заперт в чёрном замке да затерян в лабиринте!

Наш Иван с трофейным Солнцем обошёл весь чёрный замок,

В разные цвета раскрасил подвернувшиеся башни,

В освещённом лабиринте без труда он разобрался,

Знать, тот был не посложнее, чем творение Дедала.

В тёмных замковых подвалах обнаружил он темницу,

Сделал из нее светлицу, посветив весёлым Солнцем.

В той светлице Жизнь младую он нашел на смертном ложе.

Пела Жизнь печальну песню, как мерещится ей гибель.

Ваня песен колыбельных не слыхал таких красивых,

Подпевал печальной Жизни, но мелодии не понял.

Пение его послушав, Жизнь совсем развеселилась.

Увядать ей расхотелось среди Солнца да Ивана.

Жизнь младая отдохнула. Нужно Жизни продолжаться.

Тут Иван в порыве страсти к ней взошел на смертно ложе,

Смертно ложе обернулось ложем радостно-любовным.

Оживилась Жизнь младая, искушённая в объятьях.

Стал Иван в воздушном замке полновластным властелином.

Солнце выпустив на небо, озарил всю землю светом,

Но отправиться обратно наш герой не торопился.

Зря его в колхозе ждали, зря жалели новый трактор.

Так решили: было с Солнцем атмосферное явленье,

А Ванюша трактор пропил, да попал в медвытрезвитель.

Громче всех кричал про это председатель сельсовета.

Искусала круглы локти председательская дочка.

Путь автора – 8. От молодости к зрелости

Чаемый жизненный идеал, кажется, реализовался.

Мне как автору-путешественнику диссертация, вроде, открыла научную психологию как область осмысленной самореализации — и, что важно, с парадного входа, а не с чёрного, через который впускают из милости не остепенённую публику.

Если считать защиту инициацией на пути в науку, то в её отношении применима ещё и примета, характерная также для празднования Нового года — мол, как встретишь его, так и проведёшь. Мне удалось миновать свой барьер легко и свободно, и того же я ждал от дальнейшей научной жизни. Видел себя в ней всё тем же «свободным художником», смело идущим за собственным интересом, не принуждённым к каким-либо компромиссам.

Правда, «свободным художникам» для выживания надобны хоть какие-нибудь покупатели на свободные их художества, либо заказчики на художества несвободные, но какое мне дело до этой экономической стороны? Не продаётся же вдохновение.

Кроме того, для поддержания жизнедеятельности завсегда оставалась преподавательская стезя, основное место работы. Да, разумеется, преподавание психологии у неспециалистов — не то занятие, что само по себе гарантирует осмысленность жизни, но таки обеспечит наличие средств, позволяющих заниматься наукой в своё удовольствие, да к тому же и необходимый минимум свободного времени. В НТУУ «КПИ» доценты читают лекции большим-пребольшим потокам, а потому не так уж серьёзно загружены. Разве плохо?

Кстати, чтоб жить побогаче, преподавателям вузов приходилось вертеться, то есть искать и находить подработки в огромном множестве новооткрытых киевских академий и университетов. Я не считал, что нуждаюсь в подобной сверхзанятости, но не отказывался от поступающих предложений. Или вот, скажем, даже отказывался, но не совсем наотрез.

В этот период я начал преподавать в Международном институте глубинной психологии, отпочковавшемся от питерского ВЕИПа — в частном вузе, где готовят психоаналитиков. Не колебался. Мне самому в сфере глубинной психологии ближе не психоанализ, а юнгианство — но это частности. Психоанализ — одна из клинически-ориентированных психологических школ, что существуют организационно вполне автономно от сциентистского академического мейнстрима. Так почему бы не поддержать?

Правда, в кругу фрейдистов (где мало кто получил систематическое психологическое образование) и поныне бытуют свои стереотипы и штампы относительно взаимного позиционирования психоанализа и психологии, вплоть до уверенности, что это две науки такие разные, из которой вторая очень не любит первую, а первой приходится защищаться. Этак же можно бы было представить отношение порошка «Тайд» с «обычным порошком», или команду «Динамо» Киев с просто таким фуболом (ясное дело, всякий «обычный порошок», если когда вы найдёте такой в супермаркете, суперкрутому «Тайду» должен завидовать). Мне, разумеется, все эти предрассудки казались дикостью, я в меру сил и возможностью их корректировал — в чём администрация института мне не чинила сколько-либо серьёзных препятствий. Всяко полезней, когда выпускники института, с крайне подробной осведомлённостью относительно внутренних психоаналитических реалий сочетают и мало-мальски дифференцированную способность ориентироваться вовне.

Собственно, в этом я и усматривал свою миссию преподавателя в МИГП. Курсы, которые я читал, поначалу и вовсе не были психоаналитическими (ведь я же не психоаналитик). Главный из них — это «Общая психология», именно в авторском варианте с акцентированием историко-психологического и философско-методологического аспектов (пожалуй, избыточным как для технического университета, где я начал его читать, но вот для слушателей-психоаналитиков совершенно необходимым, позволяющим извлекать важные смыслы для собственной деятельности). Кстати, как раз в МИГП мне и встретилась та мотивированная аудитория, что позволяла и в преподавании видеть занятие и далеко не бессмысленное, и действительно важное.

В МИГП я пришёл, как оказалось, надолго. В разное время в круг читанных мною курсов также вошли«Теории личности», «Аналитическая психология К. Г. Юнга», «Индивидуальная психология А.Адлера», «Технология проведения дипломного исследования по психологии для психоаналитиков», «Философский психоанализ» — но, разумеется, общепсихологический курс оставался базовым. Он позволял делать то, к чему не применимо большинство из существующих учебников по данной дисциплине — вписывать психоанализ в широкий психологический контекст, вместо того, чтобы тупо его отбрасывать.

Что же касается предложения поработать в университете Тараса Шевченко (в том Красном корпусе, где я и учился), то я принял его только с третьего раза, да и то, как оказалось, совсем не надолго — года на три. Предложение мне поступило от Ирины Петровны Манохи — ученицы Владимира Андреевича Роменца, административная карьера которой в ту пору весьма динамично развивалась. Из заместителя директора Института социальной и политической психологии (где, если помните, я учился в аспирантуре), Ирина Петровна затем стартовала в университет на пост декана новооснованного факультета психологии. Ясное дело, она меня и позвала.

Но я подумал, что третье место преподавательской работы — это же гроб свободному времени, а когда же творить, когда же писать нетленки? Потому отказался — конечно, как можно вежливей.

В общем-то, в тот период с Ириной Петровной у меня были связаны вовсе иные надежды — ориентированные далеко не на преподавание, а на сотрудничество в поле исследовательской деятельности, на написание коллективных монографий и всё такое, благо была уже и история успешных совместных проектов (не приносящих какого-либо дохода, но дающих удовлетворение чисто авторское).

Тот проект, в который я с воодушевлением включился вскоре после своей защиты, состоял в монографии по психологии мифа (написать каковую Маноха предполагала вместе с троими из защищённых своих аспирантов). Психология мифа — мне такое только давай! Интересно читать, интересно писать — кругом интересно. А к тому же, где миф, там и сказка, легенда и героический эпос — множество сродственных феноменов культуры, в каковых разобраться необходимо и самому, да тем более что-то уже и сделано — вот как раз в диссертации; но что сделано, это лишь ложка в безбрежном море…

Я писал очень быстро и много — что мне и по жизни свойственно. Те куски монографии, за которые я отвечал, появились гораздо раньше, чем порученные Манохой остальным ученикам, да и её же собственные разделы. Материал разрастался, его бы уже хватило и на единоличную монографию. Так получалось и ранее, в книге о киевском периоде профессорской деятельности Челпанова, ну а здесь — и такая тема, и множество к ней подходов — филологических, психологических, философских… Я поспешил, а проект-то как раз заглох. Где-то на уровне внешних детерминант, известных одной Манохе. Вот он, порок научного типа соавторства. Ты вместо книги пишешь набор статей, каковой и рассеивается по различным научным вестникам и журналам, вместо единства получаешь раздробленность и фрагментарность. Кто ещё, кроме тебя сможет всё это сложить воедино и представить изложенным систематически?

Важным — и самым объёмным — куском посильного вклада в застопорившуюся коллективную монографию о психологии мифа было политико-психологическое исследование мифологических корней агрессии США и НАТО в Югославии. Созданное «по горячим следам» этой самой агрессии, оно мне казалось поистине разоблачительной бомбой, но каждый год промедления с публикацией зримо снимал резонансную остроту актуальности, превращал настоящее время события в прошлое.

В некий момент я осознал, что столь важный для меня текст этак может и вовсе никогда не увидеть света — ну и принял решение о его издании. Ведь не издать — это было бы… не по-граждански, что ли. То есть, дело не в гражданстве как таковом (у меня-то оно уж давно не совпадало с указанным в паспорте). Скажем иначе: не заявить аргументированную политическую позицию — это сродни трусливому молчанию в тряпочку и подчинению недостойным властям и общественным мнениям.

Я придумал название тексту — довольно броское: «Казни Египетские: к экзистенциально-психологическим истокам современного мифотворчества», я логически завершил его, превратив из фрагмента в полноценную монографию. Я — вот как раз к вопросу о гражданственности — снабдил этот текст посвящением, каковое и в 2004 году покоробило многих: «Посвящается моей Родине — России, которая нас потеряла». Также я заручился подписями троих рецензентов и нашёл издательство. Ну и уведомил Ирину Петровну о решении, принятом мною. Именно так, поставил её перед фактом неминуемого извлечения мною весомой части затеянного ею проекта — без вариантов хоть как-нибудь повлиять. Разговор получился короткий и вежливый, но напряжённый, полный невыраженных эмоций. Согласившись со мной на словах, Ирина Петровна навряд ли была безмятежной и в глубине душевной — и дала мне прочувствовать неполноту моей правоты.

Да, в поле межличностных отношений я был, похоже, неправ. Но ведь это никак не достаточный повод для отказа от авторской самореализации в пользу проекта, который в итоге так и не завершился!

Так я издал свою первую единоличную монографию. Если попробовать сжато представить её содержание, то состояла она из двух частей. В первой вводились ключевые понятия: «мифов естественных» — как форм мифологического сознания, в которых выражается первичная, индивидуально не преобразованная устремлённость человека на ориентиры экзистенции как человеческого способа существования, и «мифов искусственных» («рукотворных»), сходных с естественными по внешним признакам и составным элементам, но являющихся продуктом осознанных целей конкретных создателей. Миф естественный соотносился с деятельностью героев, а искусственный — с деятельностью ложных героев, чему приводились примеры из сферы художественной литературы.

В части второй — «Искусственный миф в сфере геополитики» ставился вопрос о реконструкции мифа естественного (с опорой на структуральную методологию Леви-Строса, представленную в его «Мифологиках»), и об особенностях реконструкции и конструкции искусственного мифа, к каковым принадлежат: невыделенность самого искусственного мифа из немифологического контекста (этот миф как реальность маскирует под себя, так и себя — под реальность); наличие специальных опущений, касающихся того мифологического материала, который важен для «скрепления» продукта намеренного мифотворчества, но невыгоден для разработчиков сам по себе (это своего рода цензура); обязательные подстановки (субституции, замещения действующих лиц) — обычно связанные с тем, что сакральные элементы исходного естественного мифа подменяются профанными (которые в ходе такой подстановки искусственно сакрализуются); намеренные и непроизвольные перевёртыши (обращение, инверсия действий и трансформаций), связанные с подстройкой под особенности текущей ситуации.

На этой основе я подошёл к решению главной задачи монографии: к реконструированию имплицитного искусственного мифа, не изложенного систематически в определённом письменном источнике, но угадывающегося в действиях США и НАТО в период, охватывающий агрессию 1999 года против Югославии вместе с её подготовкой и последствиями.

Интуиция мне подсказывала, что естественно-мифологической первоосновой агрессии стал миф о «Казнях Египетских», зафиксированный библейским текстом, посвящённым ситуации исхода народа Израилева из рабства египетского (Пятикнижие Моисея, книга «Исход»). В данном мифологическом повествовании было выделено 19 тем, частью спонтанно проявленных, а частью с дотошностью воспроизведённых натовскими агрессорами в Косово. Это Приглашение, Забывание, Умножение, Разъединение, Извещение, Противодействие, Отделение, Божественное посредничество, Ориентировка, Давление, Ритуальные переговоры, Провокации, Наказание, Точное различение, Исход, Успех в шантаже, Ограбление, Преследование, Финальная казнь. Превращение данной первоосновы в искусственный миф произошло путём ряда намеренных подстановок:

Господь Бог — США, НАТО.

Завет Божий — демократические ценности.

Народ Израилев — албанцы.

Исход — отделение Косова.

Египтяне — сербы.

Фараон, Царь Египетский — Президент Югославии Слободан Милошевич.

Геноцид еврейского народа (убиение младенцев) — борьба с албанским сепаратизмом.

Казни Египетские — бомбардировки НАТО.

Реконструируя данную мифологическую первооснову агрессии — тесную связку естественного (библейского) мифа и искусственного (скрытого, имплицитного), я и в акте самой агрессии усмотрел ритуальный характер (ритуальные действия, как известно, не имеют собственной цели, а обретают смысл как воспроизведение мифологического первоисточника). Ритуальность наличествовала и в бомбометании (раз Милошевич фараон — сербов надо ужасно наказывать) и в переговорах (важно не договариваться, а воспроизводить язык ультиматумов, каковым изъяснялись Моисей с Аароном на приёме у фараона) и в суде, подтверждающем задним числом правомочность неправедных действий.

Вслед за «Казнями» я уже в следующем, 2005-м году издал «Опыт сказочничества» — монографию по мотивам моей кандидатской, защищённой пятью годами ранее. Мне казалось неверным оставить её только в рукописи. Всё же успеха на защите мне было мало, ибо хотелось широкого авторского признания.

Тиражи моих монографий были не маленькими — обе по тысяче экземпляров — изданных, ясное дело, за собственный счёт. Я в тот период мог себе это позволить, хоть понимал: распродавать эти тиражи — та ещё будет задачка. Малая часть — на подарки знакомым, а остальное? Что-нибудь можно реализовать на книжном рынке, что-нибудь на раскладке в институте психологии, что-то — на разных психологических фестивалях… Нет, всё равно бы не выходило скоро избавить квартиру от книжных залежей. Оставалась надежда на тот контингент покупателей, к каковому мой доступ был самым неограниченным — на студентов НТУУ «КПИ» и на слушателей МИГП. Собственно, эта надежда и оправдалась. Правда, пришлось позабыть о желании отдавать свои книги только в «хорошие руки» стопроцентно заинтересованных читателей. Многие, надо думать, покупали «на всякий случай» — вдруг это как-то поможет им на зачёте или экзамене.

Я, разумеется, со своей стороны принимал все посильные меры, чтобы читателей заинтересовывать. Так, «Опыт сказочничества» я снабдил основательным приложением, где приводил тексты сказок студентов из экспериментальной группы — те, что казались мне самыми оригинальными, ну и собственных авторских сказок тоже добавил по этому случаю, так что научная книга стала местами чисто художественной: почему бы не взять такую себе на память о студенческом времени в КПИ?

Но, наверное, пуще всего мне помог тот факт, что я даже не попытался на тиражах заработать. Выйти в ноль получалось, экземпляр тогда стоил смешные деньги. Да, получалось при этом, что мне возвращалась лишь стоимость полиграфии, что же до авторства, то оно вообще ничего не стоило.

Глупо? Но я же творю не за деньги, убеждал себя я. И вообще, вдохновение не продаётся. Да и к тому же: начнёшь подходить с экономической стороны к чисто творческому вопросу — так превратишься из автора в торгаша, да ещё обитающего в затоваренном книжном складе.

Преподавание и написание научных статей и книг с художественными включениями — это, однако, не все из областей приложения сил, к каковым привела меня кандидатская диссертация. По итогам своей исследовательской работы я ещё занялся сказкотерапией. Что и логично. Практический выход из диссертации, посвящённой экзистенциальному кризису был изначально заметен. А потом… Как же ещё автору-путешественнику удержаться в пределах психологической сферы деятельности, если не в процессе развития терапевтической стороны сочинения сказки?

Было бы вовсе логичным и денег подзаработать — как известно, занятие терапевтической практикой позволяет многим психологам ну хоть как-то поддерживать личный бюджет — лучше, чем преподавание, много лучше занятия чистой наукой (ведь последнее зачастую совсем бесплатное), и тем более лучше производства научных изданий за личный счёт (уводящего многих в глубокий минус).

Но, разумеется, чтобы добиться высокой эффективности в терапии, надо её превратить в главное жизненное занятие. Практиковать не от случая к случаю, а систематически, организованно, с определённым местом для консультаций, с чётко налаженным притоком клиентов… Нет уж, мне думалось, это совсем не по мне.

Книжки писать — вот это вполне моё. Что-то исследовать — лучше всего на теоретическом уровне. Или — порою, исследовать методами художественными, но с дополнительной интерпретацией на языке науки. То есть, ведущее профессиональное отношение определяется формулой «человек — знак», а не «человек — человек».

Так вот и в области сказкотерапии… Что мне по-настоящему в ней интересно? Оказание психологической помощи? Нет, это просто приятный бонус. Мне интересна сказка как таковая. Логика сказки, её развитие в ходе конкретного творческого процесса.

Значит ли это, что сказкотерапевтическая деятельность — это совсем-присовсем не моё? Нет, не значит. Мой авторский опыт — он тоже ценен. И я много чего понимаю в сочинении сказки. Это своё понимание я могу передать людям, более мотивированным, компетентным и успешным в оказании психологических услуг. Почему бы и нет?

Сказкотерапия в моём понимании и исполнении развивалась в контексте арт-терапевтического подхода. Арт-терапия, в широком смысле, представляет собой исцеление личности посредством её вовлечения в творческую деятельность, и относятся к ней наряду с изобразительной арт-терапией (в пластичных искусствах) также музыкотерапия, драматерапия, танцевально-двигательная — ну и сказкотерапия тоже, как вариант исцеления личности посредством словесного творчества.

Ясно, что каждый из видов искусства предпочтителен при решении тех или иных психологических проблем. Скажем, проблемы эмоциональные будет разумней всего прорабатывать через цвет, через музыку или танец. Сказка же, наделённая строгой сюжетной логикой, позволяет работать со смыслами, осознавать их, творить и гармонизировать. Частным случаем такой проработки стало моё диссертационное исследование. Но, разумеется, исследовательская позиция не совпадает с терапевтической: терапия должна быть гибче и не ставить самодовлеющих диагностических целей, для которых столь важна воспроизводимость прежде полученных результатов. В терапии (любой) ведущие цели связаны с изменением, а не с воспроизводимостью.

Отправляясь уже в сказкотерапевтическое странствие, я не взял с собой той тяжеловесной исследовательской методики, что использовал в диссертации, но вот модель толкования сказки как описания переживания экзистенциального кризиса оказалась к месту. Предлагая клиенту творить некий сказочный текст, терапевт обязательно должен владеть хоть какой-то системой ориентировки в тексте — почему бы и не моей?

Главное, чем занимался я в области сказкотерапии — это творчеством новых методов. В общей сложности я создал их около двадцати, если считать и базовые, и производные. Каждый из них — со своим специфическим назначением, со своей изюминкой. Большинство предназначено для групповой работы — я их и применял в основном в контексте обучающих сказкотерапевтических групп, ну а кроме того — мастер-классов на конференциях.

Среди разных методик предпочитал предполагающие включённую позицию ведущего. Ведь они позволяют творить и тебе самому, а не просто извне анализировать чьё-то творчество. Я же автор и путешественник, если вы помните.

Посему я подолгу работал с «Совместным сочинением сказки» и очень его любил за возможность влиять на сюжет изнутри процесса. Сказка делала несколько циклов (как минимум три), проходя через группу сидящих в круге соавторов. Каждый из них спонтанно включался в особенной роли, каковую потом можно было проанализировать, и участвовал в разрешении сказочного конфликта.

Для проработки проблем в отношениях мужского и женского я применял производную технику «Сказка взаимоотношений», сочиняемую в диадах и поделённую на семь содержательных глав, позволяющих главный конфликт отношений осознать на семи их уровнях.

Кроме собственно сказки работал я и с легендой, ключевое отличие коей — в исторической и географической приуроченности, а заодно — в делегируемой идеологической позиции. Также — с балладой (в методике синтетической, сочетающей сказко- и музыкотерапию), с картографированными мирами фэнтези, с драматизациями сказок и мифов… Будьте уверены: это бывало здорово!

Поле же для подобного самопроявления (обучающую программу со сказкотерапевтическим модулем, конференции и семинары, выездные фестивали) мне дала Всеукраинская арт-терапевтическая ассоциация. Зародилась она практически у меня на глазах — ибо не зря большинство из её участников вышли из аспирантуры Института социальной и политической психологии, а основная инициативная сила — Елена Вознесенская была аспиранткой Ирины Петровны Манохи (да, и соавтором по нерождённой «Психологии мифа»).

Главным мотивом создания ассоциации было, пожалуй, «застолбление темы». Кто, мол, здесь главный по арт-терапии — Всеукраинская арт-терапевтическая ассоциация и сестра её Лена. Также, понятное дело, принадлежность к президиуму ассоциации открывала возможность быстрей находить клиентов и зарабатывать — но, разумеется, надо бы было подсуетиться, организовывать эти потоки, активнее зазывать… Всё это было мне как-то совсем не близко.

В общем, я и в верхушке ассоциации оставался «свободным художником». Был как бы главным по сказкотерапии, редактировал выпускаемые ассоциацией сборники статей и тезисов к её конференциям, в каковых заодно публиковался и сам. Вёл свои модули в общей программе. Из интереса разрабатывал новые методы — из познавательного, а не экономического. Непременно откатывал их на конференционных мастер-классах и на сказкотерапевтическом модуле.

Свой доход от программы — не очень значительный — признавал справедливым. Мне ведь не приходилось включаться в организационную деятельность — для интроверта эта «свобода от» куда как милее обратного случая. Вместо материального удовлетворения получал моральное. Всё же меня признавали таким себе корифеем, хотя и со странностями.

Путь героя — 8. По малым пространствам различных сказкотерапевтических форм — эпизоды 4-6

Совместная сказка группы из 8 человек

Цикл 1. Этим утром Мюмла была крайне раздражена. С самого начала всё пошло наперекосяк (1). Зубная паста закончилась, волосы не укладывались, и вообще утро было пасмурное (2). Но тут раздался звонок в дверь. Мюмла подошла и спросила: «Кто там?» (3). Это был её лучший друг Мямла, которому она вчера позвонила (4). Мямла, как всегда, был очарователен. Он пришёл с огромным букетом роз (5). Мюмла бросилась ему на шею и расцеловала, после чего они прошли в гостинную (6). Незаметно подкрались сумерки (7). Когда сумерки подкрались, лицо Мямлы стало приобретать зловещий вид, а букет в его руках стал превращаться в пучок колючей проволоки (8).

Цикл 2. Мюмла обречённо вздохнула и покосилась на Мямлу: «Боже, опять… Может, приготовить тебе кофе?» (1). «Нет, кофе мне не надо», — сказал Мямла. И пучком колючей проволоки стал расцарапывать ей кожу (2). На ковёр стали падать первые капли крови. Лицо Мюмлы стало приобретать серо-зелёный оттенок (3). Капли, падающие на ковёр, были жёлтого цвета. Когда капли соприкоснулись с ковром, он начал оживать (4). Мюмла резко вскочила. О Боже, какой страшный сон! Когда же это закончится? Солнце медленно поднималось над горизонтом (5). Она подошла к телефону и позвонила знакомому психиатру (6). Сержант армии США наблюдал в оптический прицел эту сцену. Холодные капли пота стекали по его лбу, а палец лежал на спусковом крючке (7). Психиатр Хёгни долго не подходил к телефону. Когда же он взял трубку, Мюмла услышала его искажённый голос: «Немедленно отойди от окна!» (8).

Цикл 3. «В чём дело?» — взволнованно спросила Мюмла. В этот же миг в её ушах раздался страшный грохот, тупой удар в плечо бросил её на пол. На лицо осыпалась мелкая стеклянная крошка (1). «Психи, психи, вокруг одни психи», — сказала Мюмла и, окровавленная, поползла в ванну (2). В это время сержант рассматривал свой палец, лежащий на курке. На нём медленно расплывалось пятно от укуса насекомого (3). Вот чёртово насекомое, подумал сержант. И снова прислонил глаз к оптическому прицелу. Он увидел, что в поле зрения Мюмлы нет (4). Прошла неделя. Мямла тихо и неспешно открыл дверь. О, фу, как здесь воняет! (5). Его взгляд был прикован к кровавой дорожке на полу, и он быстро побежал в ванную (6). Мюмла почувствовала резкую боль в голове и очнулась. Она заставила себя открыть глаза. Вокруг разливался искрящийся зеленоватый свет (7). Ожили все вещи, на которые попала хоть капля её жёлтой крови. Змеевик, изгибаясь, хотел до неё дотянуться, но его мёртвой хваткой держал стенной кафель (8).

Цикл 4. Локи вышагивал перед замаявшейся публикой. «Господа, мы снова столкнулись с феноменом Робина Гуда, нам удалось ненадолго остановить время, и эти забавные ребята ничего не заметили» (1). Локи вежливо попрощался с публикой, сообщив о том, что следующий сеанс состоится во вторник и что их ожидает более весёлые приключения Мямлы и Мюмлы (2). Тем временем в квартире Мюмлы продолжали твориться странные вещи. Длинный шнур от пылесоса медленно душил свою жертву (3). Жертвой оказался кот, заходивший в комнату, где находились все вещи. Кот начал активно сопротивляться. Но его силы иссякали (4). Мюмла была похоронена на Байковом кладбище. Она так и не дожила до своего последнего сеанса. «Я убью его!» — сказал Мямла (5). Сержант, как всегда, находился на своём боевом посту и продолжал следить за квартирой Мюмлы в свой оптический прицел. Ему не давало покоя то, что происходило там (6). Вдруг он заметил, что пояс ему стал тесен. Сержант захотел расстегнуть пряжку. Но ему это не удавалось (7). Его не слушались пальцы, искусанные окрестными насекомыми, которые, пока он находился на боевом дежурстве, свили улей в его черепе (8).

Легенда № 4 об основании Красного Корпуса Киевского университета

Основание Красного корпуса Университета началось с того, что усатый садовник Феофаныч вышел на работу в городской сад, занёс лопату, чтобы окапывать клён ясенелистный, и вдруг нашёл бриллиант. Садовник поднял бриллиант, осмотрелся вокруг, но других бриллиантов не было. Был там ещё один камень, но явно не драгоценный. Откуда взялся бриллиант? Уж не выпал ли он из кармана грубого нарушителя распорядка городского сада, нагло разгуливающего по газону? Садовнику не бриллианта хотелось, ему было за профессию обидно, поэтому о находке он сообщил в Киевское губернское жандармское управление.

Для дознания в парк выехал полицейский чин ротмистр Кашинцев. Он тщательно обследовал сад и не выявил в нём новых месторождений бриллиантов. Однако же, он нашёл под яблоней кротовую нору, которая показалась ему подозрительной. Сняв револьвер с предохранителя, ротмистр заглянул в нору. В норе было темно, когда же ротмистр прибег к освещению её фонариком, то обнаружил пятна крови. Дело принимало ожидаемый оборот. Единственно чего ротмистр ожидать не мог — из норы дул ветер.

Дело ясное — нора оборудована специальным вентилятором. Уж не погреб ли здесь какой подпольный? — предположил Кашинцев. Он кликнул садовника с лопатой, и они вдвоём стали расширять нору до размеров могилы — т. е., чтобы мог пролезть человек (живой или мёртвый). Садовник, работая, развлекал ротмистра рассказами о вампирах, Кашинцев же вслушивался и всматривался вниз. Из норы ему чудилось пение соловья, виделись же, почему-то, звёзды и луна. И ветер, до чего же невыносимый ветер!

Убедившись, что во тьме норы его приветствует целая галактика, ротмистр превысил область своей компетентности и пожелал привлечь к открытому им делу о бриллианте эксперта — профессора астрономии Штернберга.

Штернберг не заставил себя ждать. Он прибыл первым же поездом из Петербурга и был рад помочь следствию. Заглянув в нору, Штернберг нашёл там макет Солнечной системы в натуральную величину. Макет был действующим, и от движения планет из норы жутко дуло. Послушав мнение эксперта, Кашинцев спросил, можно ли приблизиться к помещённым в норе светилам. «Теоретически да, но нам понадобится звездолёт», — ответил астроном.

Звездолёта среди вверенных ротмистру транспортных средств не нашлось. Взвод конных городовых ничем помочь не мог. Что же делать?

Астроном предложил выписать из Петербурга своих коллег. Может, они чего сообразят? Поскольку следствие заходило в тупик, Кашинцев согласился. Приехали астрономы, поцокали языками. Одного из них продуло сквозняком, решили кликнуть медиков. Медики запросили историю болезни. А где же её достать честному ротмистру? Обратились к историкам да филологам, чтобы по древним текстам восстановить, что же здесь, под яблоней, раньше было, и откуда есть пошла в кротовой норе Солнечная система. Поскольку такая толпа экспертов затруднялась договориться, кликнули юристов.

За исследованиями незаметно несколько лет прошло. Освоились учёные в Киеве, подумывали уж у аномалии навсегда остаться.

Организовался из них со временем Университет Св. Владимира в количестве 4-х факультетов: историко-филологического, юридического, естественного и медицинского.

Стихотворная совместная сказка

Не от дедушки, не от бабушки

народилася красна девица,

а была из Центру заморского

к ним в село в красной шапке заслана.

Расскажу я вам, добры молодцы,

сочиню для вас, красны девицы,

сказ — не сказ, но быль несусветную,

всё про то, как младая девица

в лес берёзовый по грибы пошла,

что с ней в лесе том приключилося,

как не в ровен час заблудилася.

Повстречался ей на тропиночке

старый калика-перехожиий

с бородою белою вплоть до пояса.

И как встретила красна девица

перехожего стара калику,

говорит ему красна девица:

«Как добраться мне до царства родного,

да как выйти мне из лесу берёзового?».

Отвечает ей старый калика:

«Лес берёзовый — заколдованный,

нынче нету из него выхода,

через десять лет выход вырубят».

Пригорюнилась красна девица:

«Что же делать мне, старый калика?» -

«В середине-то лесу колдована

замок есть неприступный с башнями.

В замке том живёт Кощей-дядюшка.

Лес берёзовый заколдованный

чёрной силою его держится.

Чтобы выйти с этого лесу-то,

победить бы нужно Кощеюшку,

а вот как его одолеть тебе,

догадайся ты сама, красна девица».

И задумала красна девица,

и надумала отравить врага.

И отправилась она к замку Кощееву.

И три дня, и три ночи холодные

проходила она вокруг замка-то.

Весь-то замок окружён рвом с водицею,

а на входе поднят был мост подвешенный.

И совсем не любил Кощей-дядюшка

да гостей незваных-негаданных.

А ещё к тому с детства раннего

слабость на уши имел неизбывную.

И три дня, и три ночи холодные

красна девица всё под окнами

вокруг замка ходила милая,

но не услышал её Кощеюшка.

Села она на пенёк берёзовый

и достала своё чудо-зелие.

Но подумала красна девица,

что бессмысленно с зельем мучиться.

И тут выглянул Кощей-дядюшка,

и увидел он красну девицу,

и понравилась ему красна девица,

и открыл он ей ворота свои.

И задумалась тогда наша девица,

может это всё ей на зло задумано,

может это всё — провокация?

Приготовила красна девица

(потайной агент Шапка Красная)

порошочку горсть в руку левую,

не простого порошку, не стирального,

а волшебного приворотного.

И направилась наша девица

к замку страшному неприступному,

сорвала она неприметненько

подберёзовик с ножкой тоненькой,

с окаёмочкой прям под шапочкой.

Как посыпала его зельицем,

привязался к ней подберёзовик.

Тут навстречу Кощей выскакивал,

хватал девицу за белы рученьки

и пытал её: «Ты чья, красна девица?» -

«Я не знаю ни отца, ни матери,

были у меня лишь дед и бабушка;

да и те ведь не взаправдашние,

а от Центра ко мне приставлены!».

И сказал тут ей дед-Кощеюшка:

«Позабудь ты своих деда с бабою,

позабудь про свой центр заморский-то.

Приходи ко мне жить, красавица,

будешь в золоте жить и в роскоши!».

Призадумалась Красна девица,

и ответила ему раскрасавица:

'Хорошо, хорошо, Кощеюшка,

буду жить с тобой, мне здесь нравится'.

А сама плохое подумала.

И как только плохое подумала,

стала вмиг у ней шапка красная.

Испугался тогда Кощеюшка,

рот открыл он свой в изумлении,

и закинула красна девица

гриб заветный свой прямо в пасть его.

От грибка поперхнулся Кощеюшка,

но откачала его красна девица,

откачала его с милосердием,

дабы лампой пытать паяльною:

«Отомщу тебе за то, Кощей-батюшка,

что пытался соблазнить меня золотом,

чтоб забыть про царствие родное».

И взмолился Кощей: «Не пытай меня,

у меня вон меч-кладенец висит;

если хочешь выйти ты из лесу,

то пойди на полянку соседнюю

да убей избушку на ноженьках».

Согласилась на то красна девица

и пошла на поляну соседнюю.

И как только замок покинула,

мост за нею поднялся, спрятался.

Но не стала дева горюниться

и, придя на поляну соседнюю,

вмиг сказала слова заветные

старой избе на курьих ноженьках.

И зашла она в светлу горницу,

и увидела бабушку старую,

и сказала ей красна девица:

«Выметайся ты, бабка, из дому,

буду дом я твой жечь-рубить!».

И взмолилася бабка старая:

«Не губи ты мою хазу родную.

Выполню я твоих три желания».

Да в момент тот весьма продолжительный,

когда девица призадумалась,

бабка хитрая колдовать давай -

мысли стала ей изворачивать,

ход событий непредсказуемый

под себя саму перестраивать.

Обернулась тогда красна девица.

И пошла она с мечом к Кощею-дядюшке,

и срубила замок тот чернокаменный.

И погиб Кощей под обломками,

растворилося вмиг наваждение,

и пришла в себя наша Шапочка,

а тут титры: «Конец комедии».

В тот момент как раз фильм закончился,

ну а сказка-то продолжалася.

Вышла девица-то да из лесу,

порошку, однако, просыпала;

смотрит девица назад, а за нею-то

из зверей лесных цела очередь,

а за зверями — лес берёзовый

всё за нею стволами топает,

ну а шествие замыкали-то

злы останки Кощея Бессмертного.

Побежала тогда Шапка Красная

в центр свой от врагов запрятаться,

да гнались за ней стволы злобные.

И сказали ей в центре родном-то:

«Ты не справилась со заданием.

Обнаружили враги лютые

штаб-квартиру нашу заветную».

И придумали ей наказание,

и забрали у неё шапку красную,

и прогнали её с позором-то

да из центра большого светлого.

Раз-обиделась красна девица,

Два-обиделася при выходе,

и нажала на кнопку красную,

и открылись шахты ядрёные.

Так случился кругом Апокалипсис.

Провалилося царство заморское.

Только бабка с дедкою выжили,

да Россию опять отстроили.

Путь страны — 8. По двухтысячным

Автор, как истинный интроверт, рассказал лишь о планах своих да занятиях в самых различных сферах самопроявления. Умолчал же о чём — о политике, вероятно, считая, будто в ней не участвует. Можно даже бы было решить, что вокруг него не осталось совсем никакой страны… Впрочем, в каком-то из смыслов всё так и было. Ну, потому что страною для автора выступаю я. И, начиная с 1991 года меня вокруг автора было мало. Ибо куда ни взгляни — там была никакая не я, а что-то совсем другое.

Та страна со столицей в Киеве, что в ту пору вовсю претендовала на то, что она страна, автором отвергалась с порога. Правда, его интровертное отвержение — ну совсем не имело силы. Государства — реальности конвенциальные. Если конвенцию кто-то один не поддерживает, это не создаёт для государства проблему. Если и не один, а большое число разрозненных интровертированных одиночек — это, увы, не проблема тоже. Сопротивление, охватывающее лишь внутренние миры — разновидность пассивного сопротивления. Оно держится лишь до тех пор, пока внешняя сила, претендующая на государственность, не обнаружит свою насильственную природу в откровенных кровавых формах. Подстраховаться? Да как уж тут подстрахуешься? Если политика — как бы совсем не твоё, если ты эффективен в собственном жизненном деле, то вроде бы глупо отворачиваться от главного для тебя ради общего дела, пока ещё неактуального…

Взять вот хотя бы языковую политику. Где-то вокруг принимались языковые законы (якобы проукраинские, но на самом-то деле антирусские). Автор, как, впрочем, и многие, просто «имел их в виду», благо, это тогда допускалось. Ведь не станешь протестовать против принятой кем-то нормы, каковая и так не выполняется ровно никем, кто выполнять не хочет! Крым и юго-восток были по-прежнему столь монолитны в русскоязычии, что хорошо прикрывали спину любому человеку той же культурной направленности.

В Киеве, правда, переоопределились многие, стали общаться на государственном, не на родном — ради спокойствия, ради выгоды, ради верности моде и духу времени. Им было трудно, но очень старались. Старый, весьма не напрасно привязанный к Киеву паттерн: как тут не вспомнить из булгаковской «Белой гвардии» хитрый вопрос о коте и ките, так оскорбивший Курицкого (или Курицького).

Наш путешественник-автор не перековывался, даже наоборот, полностью выгнал державную мову из устной речи — хоть и владел на достаточном уровне. Дело не в том, что украинский как язык чем-либо хуже других, неукраинских, а в самом принципе языкового гегемонизма. Подчиниться ему в мелочах — означает признать за ним особое право.

Преподавал автор строго по-русски. Не пытался заигрывать с аудиторией, как кое-кто из его коллег: дескать, на каком языке вам хотелось бы слушать лекцию? Если ещё в девяностых этот вопрос был почти риторическим, то, начиная с миллениума резко поднялось число украиноязычных групп. Тот, кто хотел бы подстраховаться перед администрацией и передать ответственность, сам же себя загонял в тупиковую ситуацию, из которой единственный выход — подчинение требованиям.

Новые поколения студентов всё верней уходили в другую культурную норму, между ними и преподающим автором понемногу наметилась и затем расширялась пропасть, ведь они обращались в принципиальное украиноязычие со всё более раннего возраста. Больше того, даже и те студенты, каковых можно было назвать русскоговорящими, в письменных работах теперь зачастую делали такие ошибки, по каким автор мог заключить, что украинской грамматике их учили, а вот русской — никто никогда.

То есть разрыв поколений дополнялся ещё и внутренними разрывами — например, между устной и письменной речью одного и того же студента. Но ведь это беда. Уже это — беда. Хоть она и бледнеет перед грядущими бедами нового поколения.

Автор легко позволял себе русскоязычие в устной речи, по каковому поводу не испытывал никаких не удобств, если конечно, не относиться серьёзно к стараниям администрации погрозить ему пальчиком. Устная речь — это нечто весьма эфемерное: прозвучала и канула в Лету, кто там станет доискиваться, как она там звучала.

Письменная — дело другое. Всё. что написано преподавателем при исполнении преподавательских функций, представляет собой документ. И не только пометки в зачётных и экзаменационных ведомостях. Вариантов не пользоваться державной мовой при написании методичек — тоже как будто бы не было. Правда, поскольку методички были по психологии, кой-какие лазейки для русского языка появлялись — в приложениях к методичкам. Там, в приложениях, приводились кое-какие психодиагностические методики — тесты, которые при наивном переводе на державную мову превратились бы просто в анкеточки без обоснованной диагностической силы.

Да хотя бы и полностью на державной… Автор в ту пору с большим безразличием относился ко всему, что написано им по-украински. Дескать, по-русски — вот это другое дело, это входит в копилку национальной культуры, а всё то, что из-под палки было создано на украинском, то и сгинет когда-нибудь, вместе с державностью — так что нечего и стараться.

Хорошо, что хоть результаты научного творчества можно было, как правило, публиковать по-русски. Что не приветствовалось, но было вполне возможным… Ах, ну да, не везде, не всегда. Автор с великой дотошностью всякий раз выяснял, примут ли русский текст, и, если нет, не создавал нерусский немедленно, а лишь только по размышлении, в самом ли деле важна ему данная публикация, в самом ли деле необходима. Так что в итоге процентов на девяносто пять его творческое наследие издано на родном языке, а не на государственном.

Он по-русски писал и кандидатскую диссертацию, хоть повсюду и циркулировали слухи, что в последний момент могут заставить перевести. Кто-то из перепуга и переводил заранее — получается, сам себя заставлял; автор же ждал (и таки не дождался), когда станут не просто пугать, а вот именно заставлять. Нет, не заставили: перевести на украинский пришлось только автореферат. (И, забегая вперёд, отмечу, что давно ожидаемая репрессивная ситуация, когда русский текст в диссертациях сделался абсолютно непроходимым, произошла лишь спустя добрых семнадцать лет — накануне подачи автором уже докторской диссертации. Но ведь год к той поре, на минуточку, был уже 2017-й).

Имя прошлой из созданных мною глав называлось «К новому веку». Можно было бы даже сказать и о новом тысячелетии (от Рождества Христова), но, как по мне, это звучало бы слишком пафосно. Прямо как в сборнике «Психологія на перетині тисячоліть», где возможность опубликоваться по-русски для автора ещё не была утрачена, но горделивость названия всем намекала, что на пересечение тысячелетий вышла украинская психология, а не какая-нибудь всемирная.

Можно было бы также и мне поддержать сей паттерн, присоединиться к торжественному настроению товарищей с Украины… Но Украина как вновь образованное государство развивалась давно уже как анти-Россия, а стало быть, анти-я. Мне ли теперь затушёвывать это противоречие, если сам автор был вовремя вразумлён интровертной своей интуицией и, как мог, от этой новой державы отстраивался?

Я, как вы, видимо, поняли, не страна вообще, а страна для автора. Кандидатство его состоялось в самом начале нового века, вовсе не «на перетині тисячоліть», ибо не человеку же мерять свою биографию тысячелетиями! И не стране, находящейся вовсе не в пике формы… Хоть я и в меру древняя (тысячелетий пережила пусть не два, но и не одно), но давно уж претят мне официозные понты, связанные с годовщинами — в Киеве ради них называли когда-то проспекты «40-летия Октября», «50-летия Октября», кажется, даже «60-летия»… Однако уже 70-летний рубеж Советская власть преодолела совсем не празднично. После трагедии 1991-го даже в материковой России произошла сбивка множества юбилейных летоисчислений (скажем, 9 мая осталось, но 7 ноября кануло в лету), а уж на отколовшихся островках земли постсоветской новые власти признали единственную годовщину — Рождества Христова, да и ту по инерции (либо в стремлении строго совпасть с временными координатами западных неоколонизаторов).

Власти, которым досталась бывшая УССР, годовщины любили, всякий свой День Независимости (по закономерной случайности точно пришедшийся к дате Варфоломеевской ночи) праздновали с посильной помпезностью, но в глубине-то душевной, конечно же, тяготели не к честным своим 10-летиям, а к юбилеям куда круглее. Как им мечталось себя продолжить во времени — в альтернативное прошлое, где древнейшие укры, надрываясь, выкапывали Чёрное море, а из отвалов формировали Карпаты!..

Что касается Дня Победы в Великой Отечественной войне, то на сам по себе праздник 9 мая на Украине долго замахиваться не решались — но и здесь от великого дня отколупывали по кусочку, следуя заветам технологии «окна Овертона». То затушуют (а после и запретят) само имя «Великая Отечественная», даже музей её обзовут «Музеем Украины во второй мировой войне», то решат приравнять Сталина к Гитлеру, намекая на тему конкуренции двух тиранов (обесценивающую священный характер войны), то начнут вдруг жалеть ветеранов (мол, эти люди были обмануты, да и сейчас их лишь однажды в году лицемерно чествуют вместо того, чтобы помочь материально), то распиарят как символ победы английские красные маки, чтоб заменить ими георгиевскую ленточку, то развернут дискуссию на тему конкретной даты: 9-е или 8-е?

С нарративами вместе менялся и социум. Люди внушаемы — это всеобщая закономерность. Сопротивляться внушению легче всегда интровертам — но их особые мнения кто принимает в расчёт? Их невнушаемость часто сопровождается слабостью социальной компетентности. Что они сделают? Кого поведут за собой?

Политическая активность автора до сих пор выражалась в протестном голосовании, а также в язвительных текстах, каковые, однако, имели весьма небольшую целевую аудиторию (кроме психологов кто бы их мог прочитать?).

Кстати о выборах. Автор с момента развала Союза находился в досадном и привычном уже меньшинстве. Непроходные и одноразовые проекты вроде Русского блока почему-то совсем не оправдывали надежд, из-за этого и приходилось голосовать протестно. Скажем, за коммунистов (лишь бы продули нацисты) — это при том, что автору никогда не была близка ни маркистско-ленинская идеология, ни заметно обуржуазившиеся функционеры из КПУ (эти люди ну вовсе не выглядели борцами). Лишь с появлением Партии регионов у него появилась пусть иллюзорная, но надежда на реальную силу, способную отстоять интересы русскоязычного большинства. Сила, конечно, была происхождения мутного, но политическая ситуация к переборчивости не предрасполагала. Чем выбирать откровенных нацистов, так лучше уже ворьё, раз приличных людей буржуазная демократия не поддерживает. Перефразируя песню Высоцкого: «Ведь это наши воры, они помогут нам»…

Кстати о людях в кругу, где вращался автор. Большинство было русскоязычным, но проукраинским, что для города Киева более чем типично. Трудно понять киевлян, много трудней, чем людей из других городов и весей разделяющейся пополам Украины. Там с разной мерой идеологической нетерпимости люди старались отстаивать собственную культуру, в Киеве же — почему-то — культуру враждебную. Ради чего? Ради сомнительной гордости от столичного статуса города? Ради каких-либо благ и преимуществ, ожидаемых в этой связи?

Факт, что даже среди уважаемых автором коллег-психологов, с каковыми в сфере науки его объединяли отношения взаимопонимания и сотрудничества, более, чем девяносто процентов принадлежали к враждебному политическому лагерю. То есть, не то, чтобы были особенно оголтелыми, но и мысли не допускали, как к нему можно не принадлежать. Принадлежности требовала социальная адаптация.

Взять для примера хоть арт-терапевтическую ассоциацию. Большинство её членов, живущих в Киеве главным местом работы имели Институт социальной и политической психологии, каковой уже самым своим названием предопределялся не к политической нейтральности, а к диспозиции, прямо противоположной. Если же вспомнить, что к акту его создания был причастен Павел Лазаренко, коррупционный премьер Украины из днепропетровского клана, делающего ставку на антирусский политический вектор, а вдобавок учесть характерные подработки сотрудников института, то политический выбор приобретёт и дополнительные основания. Жаль, между прочим. Ведь всё это люди умные, знающие и талантливые.

Поляризация настроений украинских жителей автором воспринималась как добрый знак. Добрый — поскольку ему не казалось необходимым условием сохранение независимой Украины. А когда деструктивные устремления унитарных националистов раз за разом не встречают достойного сопротивления, тут уж недолго утратить какой-либо смысл социального бытия. Ты, получается, только один не в ногу.

Ну а когда сопротивление не единично, а с тобой полуостров Крым и немаленький юго-восток, то и националисты будут принуждены договариваться и учитывать мнение принципиальных нерусофобов. Или не будет у них Украины — совсем никакой. Ведь не того же они хотят, наверное?..

Автор недооценивал мощь иррациональных факторов, хоть и помнил стихию, заполонившую (или, вернее, силящуюся заполонить) площади Киева в 1990-м. Да, пришлось узнавать её снова в Майдане оранжевом, ющенковском, разразившемся накануне и после победы Виктора Януковича в 2004-м, во втором туре президентских выборов. Сила была по характеру примерно такой же, но отличалась по степени организованности, массовости, технологичности. Организаторы посильнее вложились и более полно и качественно контролировали СМИ. По всему городу раздавали оранжевые ленточки, чтоб киевляне могли прицепить их на сумки и на себя. Сформировали моду. Многие из демонстрантов приходили и не за деньги, а просто так — потусить, прикоснуться к духу толпы, раствориться, послушать музыку. Прогулять свои пары в празднике то ли непослушания, то ли, наоборот, послушания: кое-какие преподаватели КПИ сами студентов своих призывали идти на Майдан. (Ясно, не автор — он честно провёл все свои лекции в поредевших группах).

Автор туда, на Майдан, не зачастил, как некоторые, но пару раз приходил посмотреть критическим взглядом. Надо же быть в курсе происходящего. Фотографировал, запихивая толпу в фотографический кадр.

Куча народу — массовка, заполонившая Майдан и Крещатик — все с одинаковыми оранжевыми ленточками и под такими же одинаковыми флагами скандировали: «Ю-щен-ко!». Слоган на флагах не поражал оригинальностью. Кроме призыва «Так! Ющенко» там на восклицательном знаке болталась ещё перевёрнутая (верно, к несчастью) подкова. Толпы под этими флагами почём зря тусовались, демонстрируя единодушие в поддержке проигравшего кандидата, за какового болела Америка (и потому проигравшего не окончательно). Среди тусовщиков были одетые празднично, были и бомжеватого вида — эти последние, явно не местные, прописались в палатках, развёрнутых на Майдане. Их там кормили на дармовщину и день за днём развлекали поп-звёзды. Экое счастье инфантильно-революционное: и развлекаешься, и вместе с тем историю делаешь. Что за историю? Ясное дело, независимую украинскую. О том в перерывах меж выступлениями артистов напоминали пропагандисты, сплошь национально озабоченные. Из любых утюгов раздавалось: «Разом нас багато, нас не подолаты». Паровозики из агитационных машин, обвешанных оранжевыми ленточками, не переставая дудели… Автор порой развлекался, переходя перед ними дорогу — медленно-медленно, нарочито. Те, надрываясь, сигналили… Так ведь и так же сигналили, почём зря. Ну так пускай посигналят уже по делу.

В общем, царила кругом такая себе карнавальная какофония. Но не спонтанная — автор усматривал в ней все приметы ритуалов мифа искусственного. Ясно, искусственного — сообразного технологии «цветных революций».

Силе оранжевой в меру сил оппонировала бело-голубая — сила Партии регионов с Януковичем во главе, но её выступления в Киеве были заметно локальнее. Киев уже был заранее отформатирован как город оранжевый, мог ли хоть кто-нибудь перебить эту сложившуюся установку? Видимо, нет. А ведь именно в этом городе происходили решения относительно выборов — признавать ли законной победу Януковича, либо же дать новый шанс нанести ему поражение в специальном проверочном третьем туре (ясное дело, неконституционном, но киевляне же требуют).

Чем киевлянам не угодил Янукович? Парой своих погашенных давних судимостей. «Зека геть!» — писали на стенах домов. Типа, сидевший на зоне не должен отныне править молодым независимым государством. Ющенко — намекая на выгодное отличие — воздевал свои руки и патетически восклицал, что они никогда не крали. Не мудрено: его руки не только чего-то украсть, но и что-либо сделать были никак не способны. Что подтвердилось, когда он уже был подсажен на трон в неконституционном третьем туре президентских выборов — аккурат к новогоднему праздничку. Жалкий пример безвольного подкаблучника своей американской жены — что он сумел провести на своём президентском посту? Только одно: реабилитировал культ Бандеры.

Что характерно, накануне своей выморочной победы Ющенко что-то съел, это его дополнительно обезобразило — хоть он и ранее был далеко не красавцем. Выкрутился, уверяя, что его отравили. (Кто отравил? Ясное дело, русские).

В Киеве на момент ющенковского успеха торговали повсюду искусственными елями омерзительного оранжевого цвета. Те, кто их покупал к 2005-му Новому году, вероятно желал его встретить не с Дедом Морозом, не с Санта-Клаусом, а с президентом Ющенко, в поле искусственных мифов. Что ж, если так, то его мечта новогодняя осуществилась.

Автор же встретил 2005-й по-своему — поединком с пятиметровым великаном, установленным на Соломенской площади. Сей великан — полый внутри, надуваемый воздухом — был решён как бы в образе снеговика, но в оранжевой униформе и с надписью «Так! Ющенко» на ведре (головном уборе).

Автор решил не терпеть эту политическую порнографию на той площади, каковую считал своею. Он пришёл к великану с ножичком, чтобы его зарезать. Акт бестолковый и глупый? Ну, как сказать. Для него самого это было важное ритуальное действие, позволяющее хоть бы на символическом уровне не подчиниться диктату.

Подстраховался на случай возможного задержания: нож выбрал с маленьким лезвием, сантимметровым — чтобы никто в нём не углядел холодного-то оружия, выдул бутылку вермута — что вы хотите от нетрезвого человека… Не случайные предосторожности, если учесть, что Соломенская — не простая площадь, а, так сказать, ментовская. Высшая школа милиции — это на ней, как-никак, самое заметное здание. Аккурат напротив парка Островского.

Ну и свалил великана. Дело было нетрудное: ножиком чик — и воздух пошёл наружу. Как уходил — заступили дорогу трое. Не милиция — но оранжевые активисты. Очень жалели погубленного снеговика, к автору акции явно питали недобрые чувства. Правда, решение автора отметелить высказали лишь вербально. К рукоприкладству реально не приступили. Верно, не знали, что у него за нож. Опасались худшего. Да и спешили куда-нибудь весело праздновать. В общем, ушёл он от них после недолгого разговора, разъясняющего позиции.

Да, вот такая она, политическая стихия. Захватила и автора, но по-своему. В интровертном его преломлении.

Новые Годы – периоды праздничные, особые. Как их встретишь, вот так же и проведёшь. Что и искусственных празднеств майданного толка касается. Что разобьётся в такие моменты, вряд ли когда-то склеится. Вежливое согласие признавать право своих коллег на особенные политические взгляды не отменяет того обстоятельства, что живут они – вроде, бок о бок, но в разных странах – и что странам друг друга желают скорейшей погибели. Мне, например (стране автора) чистосердечно желали развала его товарищи, он же в долгу тоже не оставался… Факт, что никак невозможно по-настоящему принимать человека, не принимая его страны. А страну его тем труднее принять, чем сильнее она пересекается со страной твоей собственной. Проще, когда она где-нибудь в Африке, или же в Антарктиде.

Это, видимо, то состояние, что на картине Дали поименовано как предчувствие гражданской войны. В нём отсутствует единая база для кой-каких конвенциальных реальностей: стран, государств, народов. Кто-то считает, что он «за народ», но имеет в виду фантастический образ народа; разные образы не мешало бы расселить по различным странам, но на нашей Земле не поместится столько стран. Да и не будет консенсуса в том вопросе, кому и куда расселяться. С теми, кто претендует на место, занимаемое твоей страной, вряд ли тебе по пути, не правда ли?

Между различными фантастическими образами народов формируются коалиции. Грузия далековато от Украины? Но для оранжевых активистов и их сторонников понимание войны 08.08.08 было возможно только в единственной версии: дескать, Россия опять обижает маленьких. Ну, потому что с «маленькими, но гордыми» сами они предварительно отождествились, как и «оранжевая (апельсиновая) революция» с «революцией роз».

Впрочем, политика — не единственная форма межчеловеческой связи. Верно, пора уже вспомнить о родственных отношениях. Оба родителя автора как раз-то ушли в двухтысячных. Смерть отца наступила в 2001-м. Он перед нею подолгу со вкусом болел, организуя себе медицинскую помощь, уход и внимание близких — словно пушкинский «дядя самых честных правил» из «Евгения Онегина». Впрочем, из близких осталось не так уж и много народу: его женщина, сельские родственники, его сын…

Перед смертью как раз — в больницчной палате — он попал на перепись населения. Отвечая в присутствии сына на вопросы интервьюера, он то ли слегка заговаривался, то ли намеренно предавался сарказму, ну а может, старательно искажал реальность в свою пользу — с целью магического сведения счётов.

— Семейное положение?

— Вдовец! — это доброе пожелание, видимо, адресовалось матери автора, так как другая-то женщина, вроде, настолько его не раздражала.

И ещё одной давней мечтой поделился он с сыном. Дескать, вот здорово было бы, чтобы был у него такой… ну, моторный катер. И чтобы плыть на том катере по какой-нибудь длинной речке. Рыбу удить, на привал останавливаться, что-то поесть, после снова на катер и снова плыть…

Плыть по речке на катере? Где-то мы с вами о том уже слышали…

Мама же автора уходила в 2005-м. В год победившей оранжевой технологии, ознаменованный воцарением серомордого Ющенко. Точно не скажешь, насколько случившееся приблизило день ухода, но, вероятно, скорей повлияло, чем не повлияло. Как не любитель болеть, мама автора не спешила в больницу, оказалась там лишь по причине невозможности дальше лечиться дома, да и там была очень скромна в поведении.

В сутки ухода — она была уже выписана домой — к ней приезжала дважды одна и та же бригада неотложной помощи. Первый раз худо-бедно нашли вену, куда можно было вколоть лекарство, во второй раз уже не нашли. Ну а по третьему вызову приезжала уж та бригада, что повезла её в морг — с той характерной печатью на лицах, каковую оставил потусторонний подземный мир.

На похоронных обрядах, собравших большое число друзей и сослуживцев покойной, автор был откровенен и неполиткорректен, чем вызвал общее недовольство собравшихся: мол, ну зачем же об этом… Не посмотрел, что вокруг собралась преимущественно оранжевая тусовка, но рассказал в их окаменевшие лица всё, что надумал о причинах ухода матери, ну и послал их оранжевой власти проклятие. Собственно, эта власть заслужила намного-намного большего, но что он ей сделает сам?

Только разве дождётся, когда пожелание осуществится.

Путь героя – 9. Из фэнтезийного мира мёртвых

О, наконец-то после множества мелких и незначимых персонажей снова сложился герой, да ещё какой! Рыцарь из Ордена посланников Смерти по имени Чичеро Кройдонский. Он весь такой таинственный! Дело даже не в том, что закутан он в чёрную мантию, а сидит на хромой (ибо трёхногой) и не летающей, но всё же крылатой лошади. Дело даже не в том, что он мёртвый — в мире, откуда он, почти все то ли мертвецы, то ли мёртвым завидуют, и всю жизнь положили на то, чтобы стать мертвецами ещё при жизни. Дело именно в том, что Чичеро — да, сложился. Ибо кто он таков, как не человек-пазл, всадник-головоломка. Он не просто мертвец, он мертвец убитый. Ну а в движение он приводится тройкой живых отшибинских карликов. И зовут этих карликов Лимн, Зунг и Дулдокравн. Каждый из них может жить и отдельно от Чичеро, ну а может — в его составе, но в составе — понятное дело, не будет уже собой. Будет бессменной живою частью мёртвого рыцаря.

А ещё этот рыцарь путешествует по такому миру, каковой стратегически подвергается постепенному удушению мертвецами — и по заданию то ли Владыки Смерти, то ли чьему ещё ездит по великанским замкам землицы Цанц и соседней Клямщины, где собирает души мёртвых крестьян — не понарошку, не на бумаге, реально их собирает, прячет в коробочку, именуемую призрачною шкатулкой, или, иначе, киоромерхенною суэнитой — может, слышали где до того такое название. А для чего эти души? Для вече некрократического. Кто контролирует души большого количества мёртвых крестьян, тот и способен определить судьбы города Цанц.

Несколько сложно? Не удивляйтесь. Мир там такой — сильно вывихнутый. Или, иначе, повёрнутый на некрократии — власти мёртвых, власти Владыки Смерти. Правда, чтоб выяснить, как же дошёл он до жизни такой, надо сперва представить его структуру.

Мир этот ярусный. Не многоярусный, ярусов ровно три — как и во многих из мировых традиций, не исключая и древнеславянскую. Нижний ярус — подземный, принадлежит мертвецам (что и логично: не зря их туда закапывают). Средний ярус — наземный, на нём обитают люди. Третий ярус — небесный, живут там уже драконы. Если ты не дракон, затруднительно жить в небесах, это вроде бы ясно каждому.

Так-то, казалось бы, всем и нашлось место на ярусах мира… Но, разумеется, места в том мире, как, кстати, и в нашем тоже, редко кому хватает. (Ибо с какой же ещё идиотской стати продвигалось бы на восток агрессивное НАТО — в мире, который упрямо считает себя не ярусным?).

Да и с расами в ярусном мире чуть посложнее, чем с ярусами. Ярусов три, а вот рас — тех немного побольше, да. Мир-то трёхъярусный создавало Семеро Божеств, и от каждого воспоследовала то ли отдельная сотворённая раса, то ли её подобие. Первое Божество сотворило камни — но не простые, а заряженные энергией, вот потому-то зовутся те камни Костями вселенной. Божество же Второе сотворило расу деревьев — и не просто деревьев, а с именем Буцегу, жутко гигантских, но при этом ещё шагающих. Третье же Божество сотворило драконов, чтобы летать им по небесам, да в небесах и гнездиться. Дальше Четвёртое с Пятым сотворили бесплотных демонов и лишённых души зверей, а Шестое (сложив наработки двоих предшественников) миру явило расу мёртвых людей — что характерно, первично мёртвых, то есть явившихся в мир уже неживыми. Ну а Седьмое творение — это живой человек, как вы, наверное, и догадались. Ясно, когда он пришёл в этот ярусный мир, мир был уже населён самыми разными расами сильных чудовищ. Не удивительно, да, что мертвецы захотели его удушить?

Да, захотели. Зачем же ещё им прорывать свои норы в наземный ярус и основывать там пещерные города вдоль проложенной ими же Большой тропы мёртвых — то есть дороги прогресса, мощёной такой, серокаменной.

Чем удушают? Во-первых, Порогом Смерти — здоровенной стеной цельномагической, продвигающейся с запада на восток (там, за Порогом, находится мёртвое Запорожье, местность, в которой ничто живое не выживает — обречено на скорую смерть с маленькой буквы). Во-вторых, идеалами некрократии. Обещанием совершеннейшего посмертия, продлевающего короткую жизнь — при условии, что человек прекратит её вовремя в специальном обряде отлучения душ от тел, проводимом специалистами-некромантами, это при том, что специалисты-бальзамировщики подготовят к тому и тело.

В этом посмертии постживого постчеловечества вряд ли кому-то удастся стать равными мертвецам природным, первичным, но преимущества по отношению к просто живым — очевидны. Люди в посмертии наделены мощной способностью к регенерации (всё заживает, ну как на мертвеце), ну и свободны от множества ограничений, налагаемых несовершенной физиологией живого тела.

Чуть ли не каждому хочется стать мертвецом, но не каждому по карману такой обряд. Из небогатых людей путь в посмертие открывается лишь крестьянам — но, дело ясное, лишь для того, чтобы лучше работали да вернее служили хозяйскому произволу. Тот, кто держит крестьянскую душу в специальной коробочке, тот над ней и владычествует, это, вроде бы ясно, ни для кого не секрет. В чём секрет — это в том, что и люди, оплатившие сами своё посмертие — и хранящие душу свою в индивидуальном вместилище — всё же отныне становятся подчинены делу распространения некрократии, ну и лично Владыке Смерти, сидящему в подземелье на Мёртвом престоле.

Впрочем… Да кто о том думает, кто печалится? Важно, с посмертием в жизнь человека приходит и долголетие, а заодно — свобода, разнообразие. Все мертвецы — разноцветные, с правом свой цвет самостоятельно выбирать, кому какой нравится. Это зависит от цвета бальзама, заменяющего им кровь, а вернее, от цвета красителя для бальзама. Ясное дело, столь полная власть мертвеца над телом, вплоть до свободного выбора цвета — следствие разлучения тела с душой, ну и отправки последней в призрачную шкатулку.

Да, и теперь уж, с учётом всех предварительных замечаний — о предыстории путешествия Чичеро. Надо сказать, превращение мёртвого рыцаря в откровенно химерное существо состоялось не просто так. Некогда, находясь на задании в горной части Отшибины, он, как считают отшибинцы, был расчленён в результате несчастливого поединка с Живым Императором. Прям с императором? Ну, пожалуй, не стоит ручаться, что именно с ним. Так считают отшибинцы, да ведь мало ли что они там считают. Фантазёры, ага.

Что императору делать в Отшибине — понятно, шпионить. В пользу, конечно же, Эузы, каковая желает восстановить Восточно-Человеческую империю, для чего ей никак не миновать подчинения всех отшибинцев, каковые ничуть не согласны. Ибо Отшибина — это такая земля… вы не подумайте только, что провинциальная. Имя её происходит от слова «шибче», а не от факта, что лежит она на отшибе. И живут на ней — в общем-то, карлики, но именуют себя Великим Народом, а уж им-то, наверно, видней, как они называются. Ну так вот, где-то в Стунском ущелье Отшибины был обнаружен Живой Император; мёртвый рыцарь по имени Чичеро был направлен из Дыбра, чтобы его уничтожить, но обратно вернулся гораздо мертвее, чем был перед этим, так как что-то пошло не так. Что мертвее — так точно: вернулся-то по частям, упакованным в два мешка — для коня и для рыцаря.

Вот. Но в Дыбре (столичном селе Отшибины) находился в ту пору такой некромант — Флютрю (ученик некроманта Гру, каковой по Отшибине самый главный). Этот Флютрю был зашуган вождём отшибинцев Ундикравном, каковому не мог угодить, как ни пытался. Что ни исполнит — выйдет не так, как мечталось властному карлику.

Вот. А на грядущие подвиги Чичеро Кройдонского были какие-то виды и у вождя, и у верховнейшего из отшибинских некромантов. Чтобы свершить эти подвиги, мёртвый герой должен был быть поднят без вариантов, любой ценой. Хоть и неправильно, не по испытанной технологии. В общем, Флютрю (уж как мог) постарался сложить рыцаря Чичеро как бы обратно, в более-менее функционирующий организм… Но попробуй сложи: там, в мешках, даже кое-каких важных частей не хватало, например, не пойми куда затерялось сердце. Думал Флютрю, как же выйти из положения, ну и нашёл нетрадиционный выход. Ну, чтобы, значит, три карлика оживляли и мёртвого рыцаря и (заодно) его мёртвую лошадь. И получилось: Флютрю был таки талантливым некромантом. Правда, безвольным совсем, но у каждого есть недостатки.

В общем, герой худо-бедно сложился при помощи карликов. И, что понятно из вышесказанного, собирали его не для того, чтоб отправить на пенсию. Чичеро предстояла секретная миссия — ну, по сбору в шкатулку мёртвых крестьянских душ.

Но сперва поподробнее о герое. Что он за человек, этот Чичеро? Слово «рыцарь» характеризует его с точки зрения преданности принятым на себя обетам. Чувство долга — важнейшая линия в мотивационном рисунке. То, что рыцарь он мёртвый, добавляет ему аскетизма. В смысле, Чичеро — он вообще не про радости жизни. Не скажешь, что он счастливчик. Весь он какой-то — ушибленный, что ли. Весь он как след пережитых психических травм. И ведь мёртвым он стал далеко не однажды — и это припомним. Первая смерть его (Смерть с большой буквы) связана с переходом в посмертие — в ходе желанного для столь многих обряда. В этом обряде человек обретает новые качества, но какие-то и теряет, что неизбежно. Радость жизни — конечно теряет, ведь он же теперь неживой. А обретает, к примеру, возможность общения с Мёртвым престолом — если Владыке на этом престоле так будет угодно. Рыцари Смерти, конечно же, скажут, что игра стоит свеч — но ведь не факт, что при этом самостоятельны в оценке. В Смерти, которая с большой буквы, с перехлёстом сверхценного пафоса… Так ведь Чичеро — он же и с маленькой буквы успел умереть. Что, вероятно, было не менее травматично. А, пробудившись, узрел себя в новом составе, больше того — через глаза не свои, а карличьи.

Вождь Ундикравн, что предоставил троих своих подданных, думал, что этим заполучил и самого рыцаря Чичеро. Но — слишком многого он захотел, Чичеро быстро поставил его на место. Стоило карликам выпрыгнуть из-под рыцарского плаща — вмиг становились покорными слугами Унидикравна, но, сложившись опять под плащом — формировали вновь непокорного Чичеро. Или так, или так, третьего не дано. Карличий вождь не мог напрямую приказывать рыцарю. Только по согласованию с некромантом Гру… Собственно, эти двое — вождь Отшибины и главный отшибинский некромант — и направили Чичеро в его новую миссию, прикрываясь авторитетом Владыки Смерти. Так почему же не самолично Владыка Смерти направил рыцаря? Да потому что медитативная связь между посланником Смерти и Мёртвым престолом оказалась нарушенной, а самому заявиться за разъяснениями в подземельный ярус, в чертоги Владыки — это дорога довольно-таки неблизкая.

Мёртвый рыцарь и мёртвый конь, да ещё три отшибинских карлика, спрятанных под плащом — это состав не просто конфликтный, а даже гремучий. Стоило карликам из-под плаща его вывернуться, каждый из них вновь становился собой, а химерное бытие посланника Смерти Чичеро для него прекращалось. Но не могли они просто так разбежаться, ведь о том постарался талантливый некромант Флютрю, он обрёк их на честную службу в качестве Чичеро. А легко ли твоим живым быть мертвецу составными частями — нет, не легко. Карлики злились — и на Чичеро, и друг на друга. И, понимая, что вряд ли сумеют хоть чем-нибудь повредить мертвецу, между собою зато устраивали крайне жестокие потасовки. Карлики очень эмоциональны по жизни, а эмоции их накрывают в основном агрессивные. Да и попробуй не агрессировать, находясь под одним зломагическим чёрным плащом, если ты принуждён вместе с парой себе подобных изображать бытие как бы единого посланника Смерти!

Лишь постепенно наш рыцарь Чичеро — главный субъект во всей этой странной химерной системе — подчинил своих карликов и гармонизировал их отношения. К этому времени они много чего пережили совместно. Видимо, эти события их и сплотили в некое мёртво-живое многоединство.

Ну так куда же направился преобразившийся Чичеро? Дык для начала — в город по имени Цанц. Там он явился на аудиенцию к Управителю воеводства, звали которого Умбриэль Цилиндрон, а заодно совершил ряд визитов — к некромейстеру Гны, бальзамировщику Фальку, ростовщику Карамуфу и многим другим представителям цанцкой элиты. Чичеро предстояло произвести благоприятное впечатление, чтобы ему разрешили совершить основную часть миссии — посещение великанских замков Цанцкой земли и Клямщины — с целью отбора крестьянских душ в призрачную шкатулочку.

Правда, так просто из Цанца его не отпустили. Рыцарю Чичеро пришлось обещать, что он женится на цилиндроновой дочери Лулу Марципарине Бианке — странненькой девушке, положившей на него глаз. Хоть, казалось бы, расчленённому мертвецу, приводимому в действие тройкой отшибинских карликов — только женитьбы ему и не доставало до полного счастья. Но перевесило чувство долга: раз ему надо наполнить шкатулку тенями крестьян, он это выполнит даже ценою личной свободы. Но для чего добываются мертвокрестьянские души-тени, Чичеро в самом начале не мог приложить ума. Знал только то, что это необходимо для дела Смерти. Ну а уж коли необходимо, что же ему, посланнику Смерти, зазря рассуждать? Не рассуждение важно, а воинская дисциплина.

Все великаны великоваты по человеческим меркам. И они мертвецы — живых великанов нет. Но в остальном все великаны разные. Есть туповатые, но при этом довольно добрые — скажем, как Ом из Мнила. Есть очень злобные и коварные — вроде как Плюст из Глюма. Есть очень жадные и завистливые, как Югер из Гарма. Вся галерея великанических типов прошла перед взором Чичеро.

Самым первым он посетил замок Мнил, где чуток недалёкий Ом от нечего делать ножичком расковырял призрачную шкатулку, отчего разбрелись по округе все крестьяне из двух его деревень, а вернее, тени крестьян (то есть души). Чтобы уразуметь, что такое случилось, Ому решительно не хватало ума. Что ж, хорошо, что ума достало у Чичеро — ну и у карликов (один ум хорошо, а четыре лучше). Все вчетвером догадались, как помочь великану, а тем самым — и приступить к выполнению миссии (ведь собрать все крестьянские тени в киоромерхенную суэниту — это и было задачей, поставленной рыцарю Чичеро).

А вот Глюм великана Плюста оказался замком-тюрьмой, совмещённой с научно-исследовательской камерой пыток. В этот замок попасть было много полегче, чем оттуда убраться. То, что Чичеро был не один, погоды не делало. Плюст очень многих принудил к недобровольному гостеванию. А в принуждении главным из элементов выступала кража души. (Чичеро тоже мертвец, у него тоже было, чего украсть — его собственную призрачную шкатулку).

В замке Глюм путешественник-рыцарь не просто застрял надолго. Поменяло характер само его путешествие — с ходу лишилось активности и достижимых целей, превратилось в недобровольное заточение. Вместе с тем для героя такая задержка и обездвиживание, вероятно, сыграли в плюс. Дали повод задуматься о происходящем в себе и в мире. Ну, и цели предложенной Чичеро миссии поставили под вопрос. Для чего собирает он души мёртвых крестьян, если собственная душа может использоваться в неблаговидных развлечениях великана-садиста?

Плюст показал себя истязателем очень умелым. Всех гостей-заключённых, лишённых душ, он приглашал полюбоваться на то, как дерутся друг с другом за пищу мёртвых их души-тени на импровизированной арене во внутреннем дворе замка, получая увечья, болезненные и для зрителей.

Неужели подобные самодуры, думал Чичеро, могут быть тоже любезны Владыке Смерти? В прежние дни он бы узнал это самолично, но медитативная связь с Владыкой почему-то не действовала, и ему оставалось доверять собственному суждению да известиям, исподтишка поставляемым карликами — те ведь могли автономно от Чичеро что-то разведывать в замке, например, изучать вопрос, как бы ему исхитриться выкрасть душу свою обратно.

Дело закончилось восстанием против Плюста, к каковому присоединились очень многие из его гостей, ну и Чичеро — в числе прочих. Он ожидал, что ему-то (как посланнику Смерти) предстояло сыграть первую скрипку в этом восстании — и в поединке уничтожить вероломного великана, но, когда дело дошло до реализации, его роль оказалась не более, чем вспомогательной. Плюст, оказавшийся не простым великаном, а шипастым чудовищем из Шестой расы, был абсолютно неуязвим для любого оружия мёртвого рыцаря. Сжечь его — вместе с отравленными шипами — удалось лишь с задействованием специальной огненной плети, и никак не посланнику Смерти, а живому шпиону из царства Эуза, ловко прокравшемуся в круг гостей заключённых замка. Так впервые случилось, что Чичеро и разведчик из Эузы оказались союзниками — это при том, что у Владыки Смерти и его некрократической власти нет опасней врага, чем царство Эуза, давняя база для столь ненавидимой мертвецами Восточно-Человеческой империи.

Вдоволь постранствовав по великанским замкам Цанцского воеводства, Чичеро смог обрести души мёртвых крестьян в необходимом количестве, ну и засобирался уже в город Цанц. Приезжает — а там совершился переворот. Умбриэль Цилиндрон, прежний градоначальник, в результате диверсии бальзамировщика превращён в неподвижную статую. Надо же, горе какое. Но зато тут как тут некромант из Отшибины по имени Гру, тот, задание коего по сбору крестьянских душ Чичеро уже выполнил.

А впереди ожидалось некрократическое вече, на котором хитроумные заговорщики ловко поставили на голосование странный вопрос: о передачи города Цанц и всего воеводства под власть Отшибины. Кто-нибудь в Цанце желал бы подобного? Нет, не желал. Но не случайно же Чичеро собирал души мёртвых крестьян по окрестным замкам, не случайно их передал некроманту Гру в аккуратной шкатулочке. Заполучивший крестьянские души некромант вызвал к Цанцу и все тела, и велел тем телам поучаствовать в голосовании.

А в результате… Да то и случилось, что красивейший пещерный город был в одночасье передан отшибинским варварам. Что характерно, с формальной некрократической точки зрения — не подкопаешься. Проголосовано большинством мертвецов — стало быть надобно исполнять… Но вот у Чичеро зародившиеся подозрения, что не Владыка направил его в миссию столь сомнительную, мало того, что сохранились, так даже окрепли…

Правда, обет есть обет. Чичеро пообещал по завершении миссии возвратить своих карликов отшибинскому вождю. Значит, не мог не сдержать данного слова. Хоть, надо вспомнить, без карликов он прекращает существование. Умереть? Это мёртвому рыцарю не впервой.

Он сложился опять. Все три карлика воротились. Но уже на других основаниях. Добровольно пришли, в смысле, по собственной воле. Ну и Чичеро сделался куда как свободней. Больше его не держали никакие обеты и обещания. Миссия по сбору крестьянских теней — праведная или нет — уж сдана отправителям, карликов тоже хозяину он вернул. А что им захотелось сбежать и снова сложиться в Чичеро — так ведь он уже ни перед кем не обязан их прогонять.

Нет обязательств ни перед вождём Отшибины, ни перед главным отшибинским некромантом, ни даже перед самим Владыкой на Мёртвом престоле. Зато есть недоверие к некрократическим идолам — тем, что на деле ввергают в хаос наземный ярус.

С этих пор рыцарь Чичеро присоединяется к мятежу тех, кто не принял переподчинение Цанца и сражается против карликов и некрократов. Он партизанит вместе с такими же разочарованными, как и он — рыцарями, некромантами, мертвецами. Положение их трудно назвать обнадёживающим. Вроде бы, поздно противостоять делу Смерти, если ты уже сам мертвец.

И, однако, иррациональность мотивов борьбы не означает их слабости. Да и сама некрократия не настолько сильна, как желает казаться. Она рушится понемногу — и не только из-за намеренного противостояния бывших её адептов, но и по главной причине — творимого ею хаоса.

Карлики, вследствие мутных интриг получившие город Цанц, были обязаны войною пойти на Эузу… Но победила отшибинская природа: карличье войско ударилось в мародёрство. Чтобы скорей прекратить беспорядки, чинимые ими, некрократам пришлось прибегать к радикальнейшим мерам: наплевав на формальные требования некрократических процедур, так передвинуть стену Порога Смерти, чтобы Цанц отошёл в окончательно мёртвое Запорожье.

Наблюдая за продвижением на восток жуткой стены Порога, Чичеро получает зримый опыт того, как мёртвые душат. Но и не думает подчиниться. Ведь подчинение резко противопоказано всем мятежникам, а уж ему, так в особенности.

Он не может остаться на мёртвой земле за Порогом Смерти — и не только из высших соображений, но даже по той элементарной причине, что в составе его находятся совершенно живые карлики Лимн, Зунг и Дулдокравн, а уж они-то в Запорожье никак не выживут; если не выживут, то погибнет и сам мёртвый рыцарь, а значит, им вчетвером из-за Порога выбраться жизненно необходимо.

Некрократия будет препятствовать. Но тем хуже для некрократии.

Путь автора — 9. От зрелости стабильной к зрелости нестабильной

На момент, когда я затеял фэнтезийное путешествие, все мои книги представляли собой монографии, либо же курсы лекций. Перед тем издавал курс лекций «Теории личности: зарубежный опыт теоретизации» — и впервые рискнул продавать по реальной цене, то есть с учётом и авторского труда. Как итог, тираж расходился намного медленнее, грусть нападала глядеть на затоваренный коридор. Новую книгу, в которой был поднят отечественный опыт теоретизации, я написал, но уже не решился издать в бумаге: вряд ли отечественное лучше раскупят, чем зарубежное…

От хорошей ли жизни произошло моё возвращение в художественную литературу? Полагаю, что нет. Вряд ли что-то иное подумает и читатель, раскрывающий добрую книгу «Мёртвые душат». В этом романе довольно высокий порог вхождения, но и забравшись в него, всяк отмечает, что мир и герои — всё здесь какое-то неуютное.

Ярусность мира настойчиво противостоит шарообразию планетарной модели — это фэнтези просто-таки бескомпромиссное фэнтези, принципиально противостоящее той обыденной ныне картине мира, что сформирована естествознанием. Политические аллюзии для кого-то из современников непонятны, а для кого-то понятны, но слишком обидны. Чтобы понять и совсем не обидеться — это надо ещё совпасть! А уж любовная линия — не сказать, чтобы вовсе отсутствовала, но как будто нарочно демонстрирует невысокую значимость для героя.

Не случайно и одно, и другое, и третье. «Автор пришёл в литературу протестовать», — скажет, должно быть, страна. И будет права, по-моему. К осени 2011-го, когда «Мёртвые душат» стали-таки писаться, у меня как у автора много чего накипело. В самых различных отношениях с окружающим миром и с представлением о себе. Собственно, речь о кризисе — в сферах семейной, общественной, политической и культурной.

Кризис семейный в первую очередь определил дату начала работы над главной моей нетленкой, а во вторую — скромное место в романе любовной линии.

Да, о семье. К тому времени я женился, у меня родилась одна дочка — я полагал, что единственная; оказалось, что старшая. Ведь не успел оглянуться, как супруга опять беременна — и шести лет ещё толком не прошелестело. Да уж, взяла и поставила перед фактом — после моих неоднократных предупреждений, что одного ребёнка уже было вполне достаточно. В общем-то, можно её понять: если комфортнее реализовываться в материнстве, чем на рабочем месте, где год от года всё ухудшается обстановка, если обязанность довести до ума диссертацию нависает дамокловым ножичком, то возвращение из декрета всяко страшней твоего заведомого несогласия.

Но ведь страшись или нет, а согласия не было. Тоже факт — в роли встречного аргумента. Ясное дело, двойное отцовство не очень-то вяжется с образом жизни автора-путешественника, у какового семья не на первом месте. Вон путешествующий философ Сковорода говаривал: «Мир ловил меня, но не поймал». А вот меня, получается, он грозит изловить, приближая печальный удел многодетных отцов: не творить, не фантазировать, не путешествовать, а семью обеспечивать, не разгибая спины… Эй, ну я же так не играю!

Да, играй не играй — а ребёнок не виноват, что не вписался в твой образ себя и мира. То ребёнок. Но вот жена — ей бы стоило быть ответственней. Вариант «посидеть с детьми, чтобы муж хорошо поработал» ну никак не учитывал образа жизни мужа. И потому приближал нас к семейному кризису.

Ей казалось, я мало работаю? Зря. Просто самые главные направления деятельности не дают мне зарплаты. Посвящать же всё время чему-то совсем не главному… Нет, дорогая. Попробуем выжить так. Без неуместного трудоустройства в сферах, где сам я себя не вижу.

Кстати, о главном. Осталась, представь, одна сфера, где я долгие годы напрасно себя не пробовал. Всё представлялось, что я хорошо компенсирую свой уход из неё в поле своей профессии, но теперь-то мне ясно: компенсация это мнимая. То, что мне надобно высказать, слишком эмоционально, чтоб обернуться бесстрастным научным текстом, и многогранее строгой минималистической логики сказок, создаваемых с терапевтической и развивающей целью.

Какова подходящая форма для моего высказывания? Только роман. Даже роман-эпопея с широченной палитрой нашей собачьей жизни. А в котором из жанров? Наверное, в тёмном фэнтези. То есть, в правдивом и наиболее реалистичном.

В том, что я обратился именно к жанру фэнтези, в каковом выступал, определённо, впервые, очень весома культурологическая причина. Помнится, всё, что писалось мной в школьные годы, тяготело к образчикам из научной фантастики. Можно поспорить, имелась ли в тех творениях хоть какая-нибудь научная сторона (может, и проскочила — в проблеме иных измерений, но не буду настаивать), но устремлённость в грядущее, в технократизм, в эру космических перелётов ясно показывала, что речь о фантастике, а не о фэнтези.

Но с тех пор кое-что изменилось. Я получил неплохое гуманитарное образование, да и сам уже сформировался как научная сила в области психологии. У меня появился свой собственный взгляд на историю и методологию психологии, где весьма деструктивную роль сыграла идеология сциентизма. Это она табуировала метафизическую психологию, необоснованно утвердила экспериментальный образ нашей науки как обязательный, распространив на неё предрассудки, сообразно которым научность определяется соответствием тем нормативам, что разработаны для наук естественных, а потому, по большому счёту, не светит никакой из наук гуманитарных. Идолы унификации и прогресса заставляют естественников жёстко бороться за право на существование («должен остаться только один») и презирать всякую область знания, где процветает мультипарадигмальность и смысловой диалог различных традиций.

Это в науке. Ну а в научной фантастике? Там нас как будто бы не встречает задирающий нос сциентизм, будто бы не претендует на то, что весь этот литературный жанр должен решать не художественные задачи, а — опять же, задачи естествознания? Плюс утверждать верховенство номотетических, точных наук над идеографическими? Я не сгущаю краски. Соподчинённость наук в умах научных фантастов иной раз выглядит более чем причудливо. Что называет психоисторией Айзек Азимов в своей «Академии»? Не удивляйтесь, но факт, что — раздел математики. Да, и притом наделённый особой предсказательной и преобразующей силой — фаталистически предопределяющей ход развития цивилизации. Функционально такое математическое прогнозирование приближается к мифу, но содержательно видится сводом закономерностей, выраженным во многоступенчатых формулах. В математических, полностью подменяющих всякое знание и психологии, и истории… Может, я гиперчувствителен к подобным претензиям, но не могу их не замечать — и не желаю с ними солидаризироваться.

Ничего не поделаешь, жанр научной фантастики угораздило сделаться вотчиной сциентизма. То-то идол прогресса зовёт её в будущее, идол технического совершенствования — к технократическому утопизму, идол тотальной зависимости человека от неодолимых закономерностей — к антиутопии или же технопостапокалипсису.

А вот на фэнтези многие из научных фантастов поглядывают с пренебрежением. Вот как Борис Стругацкий. Обесценивают. Что это, мол, за регрессивный жанр? Что за образчик откровенного эскапизма, бегства от настоящих проблем нашего с вами будущего?

Но на каком основании бегство в будущее объявлять доброкачественным эскапизмом, а бегство в прошлое — недоброкачественным? Только на вере в прогресс и предубеждении против регресса? Или на жалкой надежде, что в будущем типа не всё потеряно, так как оно не состоялось ещё, в отличие от минувшего? Так себе основания. С подтасовочками. И с нежеланием осознать специфический фэнтезийный ресурс и направленность. Фэнтези пишет не о мире, который реально был, а о мирах, каковые не совпадают с «научной картиной мира» (на деле — естественнонаучной) и потому отфильтровываются системой сциентистских запретов. Где же найти подходящие координаты для творения мира с использованием ресурсов гуманитарных подходов? Только в прошлом, поскольку на настоящие с будущим сциентизм наложил свою лапу. До эпохи барокко, когда состоялась самая первая (механическая) из научных картин миров. Чаще всего — в условном средневековье. Там никакой сциентист тебя не достанет, а начнёт доставать — будет выглядеть жалко со своими претензиями.

Нет, ну пытаются — не без того. Но не могут прервать контакт фэнтезиста с теми культурными формами познания мира, каковые внимательно изучают науки гуманитарные, а вот естествознание торопится отменить. Что ты отменишь, господин сциентист, в далёком-далёком прошлом? Самое большее — ты попытаешься дискредитировать жанр, устремлённый не в будущее, где у тебя всё схвачено. Ты огульно объявишь жанр фэнтези ненаучным и вредным чтивом, на которое падки неправильные читатели. Ты будешь фыркать при чьих-то попытках обосновать фэнтезийный мир данными гуманитарных наук; даже профессора филологии наподобие Толкиена не покажутся в должной мере авторитетными, чтоб говорить о научности мира фэнтези. Ну, потому что не та научность, не сциентистская. Не построенная по лекалам наук естественных.

Вспомним-ка фанфик Кирилла Еськова на «Властилина Колец». Чем озаботился его автор в первейшую очередь, если не «исправлением» геофизических ляпов Толкиена — ну, чтобы вымышленный филологом мир Средиземья выглядел согласованно с требованиями естествознания. Но вопрос: ради чего ему выглядеть согласованно? И у кого проблема по этому поводу: неужели у Толкиена? Право же, авторский мир его не был обязан укладываться в те нормативы, что обязательны для Еськова. Мир-то какой был — художественный, тщательно выверенный в филологическом плане. Те художественные задачи, что в нём решались, фанфикописец не смог разрешить иначе, просто, как мог, компенсировал собственными — строго сказать, уходящими мимо жанра. Вероятно, по той же причине — дефицита уважения к фэнтезийному жанру.

Вот. Что же теперь до моего отношения к фэнтези, то оно к зрелому возрасту сделалось и уважительней, и серьёзней, чем с детских лет. Повлияла не только лишь оппозиция к сциентизму, но и структурный подход к мифу, сказке, легенде — в общем, прибавилось понимания их общей логики, воспринятой фэнтезийным романом, а заодно и специфики её преломления.

Если без лишних подробностей, то на место священной истории мифа ставится как бы обыденная, но с намёком. Если у сказки она начинается в неопределённом времени и пространстве, а у легенды — в географически и исторически приуроченном, то фэнтезийный роман предлагает вымышленные миры, прорисованные в подробностях, в каковых (с разной мерой осознанности) соприсутствуют и намёки на мир, где живут читатели. Если герой фольклора и мифа — всего лишь функция, то в романе он полноценная личность, посему её можно подолгу познавать и описывать. Далее, в сказке отсутствует сопротивление среды действиям героев (всякое сопротивление маркировано волею антагониста, что говорит о прицеле повествования на внутриличностную ситуацию), что же до фэнтези — там-то сопротивление разных сред точно имеет место, и далеко не любые тяготы в ведении врага. Собственно, по причине присутствия сложности отношений героя с внешними силами и с собой фэнтези не тяготеет к минималистичности текста, а сплошь и рядом склоняется к многотомности. Это вкратце.

Да, и ещё парой слов помяну героическое и тёмное фэнтези — две разновидности, между которыми «Мёртвые душат» подчас колеблются. Кажется, мне оба полюса не подходят. В героическом фэнтези мировоззрение дуалистично до манихейства: есть добро и есть зло, каковые принципиально непримиримы. Есть, к примеру, обитель валаров — где-то за водной преградой на западе от Средиземья, а напротив неё, соответственно, «тьма с Востока». Находящийся «на стороне добра» включённый читатель воспринимает сей мир как достаточно убедительный, но при взгляде извне обнаруживаются передержки подобного чёрно-белого взгляда.

Тёмное фэнтези, где воюет со злом уже не добро, а другое зло — несколько меньшее, вроде бы, преодолело максимализм. Но зато оно выглядит несколько релятивистично. В мире, где нет абсолюта добра, а всё зло относительно, возникает опасность кумиротворчества в отношении даже чего-то вполне откровенно злого.

Трудно найти убедительные ответы на проблематику фэнтезийной теодицеи.

Видимо, первое, что приходит на ум при попытке истолковать фэнтезийный роман под названием «Мёртвые душат» — это присутствие в нём литературных аллюзий. Гоголь не зря опознаётся уже по названию, он представляет ведущий литературный контекст, в свете которого мой роман раскрывается в смысловой многомерности. Больше того: Гоголь — во многом ключ. Если кто-то не встретился с «Мёртвыми душами», он навряд ли проникнет и в главную логику происходящего в «Мёртвых душат», не говоря уже о мировоззренчески значимых перекличках.

Самое главное для понимания связи романа с Гоголем — это отказ от предрассудочной установки, будто бы переиначенное название с неизбежностью означает неуважительный стёб. Нет же, не стёб, а попытку провести вечную тему из «Мёртвых душ» в новых условиях 21-го века. С полнотой уважения к гоголевскому первоисточнику.

Больше того, к целям романа принадлежит и защита Гоголя. Ибо имеется, знаете ли, от кого. Да и задолго до «Мёртвых душат» уже имелось. Гоголь-то русский писатель малороссийского происхождения. Не мудрено, что с появлением независимой Украины мимо него не могла без конфликта пройти здешняя идеологическая машина, для которой русскоязычный Гоголь — несомненный предатель украинской нации, неблаговидный пример для любых современных «русифицированных» украинцев.

Как за «предательство нации» разбирались с Гоголем? Книги его в ту пору ещё не жгли, наоборот, их читали — но в очень узком смысловом коридоре интерпретации. Чуть ли не всякий правоверный украинский интерпретатор норовил разглядеть в текстах Гоголя за поверхностным юмором неизбывный трагизм, а уж причина трагизма и так им ясна — предательство. Может ли жить преспокойненько сын Украины, продавшийся москалям? Нет, утверждал в аспирантуре на лекциях национально свидомый философ Бычко, автор учебника, очень не зря профинансированного фондом Сороса. Гоголь, согласно трактовке сего философа, только прикидывался, что русский народ для него родной, а на деле — смотрел на его представителей со стороны, извне. Что без труда можно вычитать в «Мёртвых душах». Те мужики, например, что судачат о колесе в бричке Чичикова — ну, чтоб доехать ему до Москвы, но не до Казани, названы Гоголем «русскими мужиками». Стал бы об этом писать истинно русский писатель? Нет же, лишь тот из писателей, который на деле ничуть не русский. «В тому вся гоголiвська трагедiя».

Так себе аргументец, конечно же. Предполагающий, что из всей полифонии различных смыслов выражения «русский мужик» Гоголь (конечно же, неосознанно) подобрал для себя ровно тот, что удобен Бычко-философу, а никак уж не тот, что милее ему как писателю. А ведь русскость двоих мужиков — это ещё указание на народность предпринятых ими суждений. Не говоря уже о коннотации слова «русский» в сказочном-то фольклоре, где это слово ещё означает «человеческий» и «живой».

В общем, не зря мой роман о собирающем мёртвые души рыцаре Чичеро начинается с диалога двоих «живых людей» на дозорной башне относительно охромевшей ноги его мёртвой крылатой лошади. Мол, до города Цанц кляча, поди, доедет, но до Порога Смерти — держи карман.

Сей диалог уже в пору представленья романа публике возмутил одного из моих сетевых читателей. Он написал:

— Ну зачем этот плагиат, да ещё в начале? — полагая, наверное, будто я в полной наивности претендую на интеллектуальную собственность Николая Васильевича.

Я отшутился, поскольку лениво мне было поминать и Бычко, и команду его единомышленников. Их всё равно не рассмотришь откуда-нибудь из Самары.

Ну и, понятное дело, политические аллюзии — как же без них, ежели «Мёртвые душат» представляют собой зону встречи времени Гоголя с нашей же современностью. Там про Отшибину (не от «отшиба», от слова «шибче»), про величественные жёлто-розовые стяги её вождя и про карликовое величие её народа. Там ещё о свободе и некрократии, о всеобщей мечте мелких живых людишек стать мертвецами, чтоб жить за Порогом Смерти, продвигающимся на восток. Ну и о том, как используют мёртвые души в развитых некрократических процедурах. Вроде бы, эти метафоры и не выглядят непрозрачными. Но ведь это сейчас, после более чем десятилетья военных действий. А до Евромайдана кто искал бы метафоры в тексте фэнтези, предназначенном развлекать?

Собственно, да, развлекать — при поверхностном-то прочтении. Чтобы не сделать роман пропагандистским плакатом, я хорошенько припрятал слой смысловых соответствий. Он был доступен лишь только тому, кто кой-какие из базовых смыслов происходящего понимает и без меня. Только тому, для кого они актуальны.

После того, как роман был закончен — это случилось в феврале 2012-го — я его начал выкладывать на литпорталах. Начинал с «Лениздата», с «Эксмо» — и долгое время ничто в читательских откликах не говорило, что политические аллюзии считаны. Далековато в ту пору киевские реалии располагались от Питера и от Москвы. Понимали крымчане — те лучше всего понимали, ухохатываясь над кое-какими ходами мысли, напоминавшими им совершенно другую парадоксальность, выстроенную сходным образом. Но ведь крымчане в ту пору были примерно как я — россиянами без документальных обоснований. Что же до материковой России — там откровенно не догоняли, что да к чему. Те же, кто с Украины (в полном смысле этого слова) — те, полагаю, не понимали намеренно.

Но я, кажется, слишком увлёкся истолкованием собственного романа. Не мудрено, ведь на данном этапе жизненного пути он и сделался главным фактом моей авторской жизни. Этому факту я посвящал всё свободное время, не считаясь, к примеру, с отнюдь не благополучной динамикой семейного бюджета. Собственно, написание «Мёртвых» и само по себе было вписано в семейный конфликт — как одно из конфликтных действий. Им, и оправданно, возмущались жена и тёща: вместо того, чтобы взяться за ум, занимается этакой там графоманией!..

Главная цель моя, впрочем была не им насолить, а спастись самому. Мой роман — инструмент спасения. Мне ли, психологу, не разбираться в терапевтическом смысле литературы?

Путь страны — 9. После две тысячи десятого

Автор свой спич посвятил литературному творчеству и проявлению в нём разных уровней и аспектов своего личного кризиса, пережитого ближе к началу десятелетия, а описание главных событий, последовавших за написанием «Мёртвых» он предоставил проделать мне. Я ведь страна, я наружу гляжу, мне виднее.

Ладно. Однако должна всё равно заметить, что большинство из дальнейших событий в «Мёртвых душат» уже предугаданы. Автору очень везёт (зачастую совсем не по-доброму) на сбывающиеся предсказания ближнего, так сказать, прицела. Если по главной установке сознания автор типичнейший интроверт, то с учётом ведущей познавательной функции Юнг бы назвал его интровертом интуитивным. Автор себя определяет иначе, но в данном случае его личное мнение несущественно. Предвосхищение подлинно мрачной картины второго из киевских Майданов, определённо, лежит в поле действия интуитивной функции. К общей картине — и кое-что из конкретики. Скажем, такие слова, как «вече», «каратели» — ясное дело, не изобретённые автором, были применены в эпопее о мёртвых несколько раньше, чем вошли в обиход евромайдановского переворота.

Да, автор мог наблюдать предыдущий Майдан и оттуда — уже как мыслительный интроверт — рационально, логически экстраполировать основные моменты события. Но ведь с прошлой поры миновало в разы больше лет, чем оставалось да нового; прошлый Майдан был не кровавым, почти беззубым. Марионеточный лидер по имени Ющенко был абсолютным ничтожеством в волевом отношении, оттого и событие превратилось в Майдан Неспроможности, в гору, которая породила мышь. Правда, главная мышь, порождённая ющенковским Майданом — реабилитация культа Бандеры; Ющенко был хоть и слабеньким, но фашистом. А в остальном — он обанкротился сам и обанкротил свою Украину настолько, что Янукович (тоже слабак, однажды уже отдавший свою победу) в лёгкую вновь победил его на демократических выборах. Автор, что в кои-то веки оказался среди большинства, мог успокоиться: гидра повержена, Украина вменяема. Даже премьер Николай Азаров — это таки человек разумный и даже талантливый, что не случалось доселе в истории украинского премьерства. Правда, сам президент с неба звёзд не хватает и, вероятно, ворует, как не в себя — но ведь не может же всё обстоять благополучно. Главное, наши прогнали таки бездарных нацистов из оранжевой власти и стоящим за ними функционерам НАТО показали козу… Так думал автор, осознанно оценивая ситуацию, а в романе писалось иное, намного худшее.

Да, Януковича в Киеве не любили — и во многом за дело. Низкий культурный уровень, хоть не сказать, что намного пониже, чем у кого-то другого из украинских президентов. Слово «профессор» Янукович писал неправильно — ну подумаешь, горе. Можно подумать, правильность написания превращает уже в профессора. Кроме того, Янукович так много крал, что все другие воры — главным образом, украинские олигархи опасались, что обнищают. Попадало и мелким предпринимателям, что торговали на оптовых рынках и всё такое. Автору с этими недостатками было легко смириться, благо, в его жизненных горизонтах экономические интересы никогда не доминировали. То ли дело свобода! К примеру, от идиотской Болонской системы, слишком тотально проплаченной, чтобы её можно было с лёгкостью игнорировать.

Или свобода преподавания на своём языке, не на государственном. Эту свободу уж всяко скорей гарантировал Янукович с его командой, чем абсолютно любые оранжевые нацисты, даже такие, что неталантливы в кражах. От последних же только и жди, что очередного дискриминационного акта законотворчества. (Да, соблюдение всё ещё было не обязательно — но ведь лишь до поры, до того, как фашистский режим установится как тотальный).

Кстати сказать, преподавателям национальных вузов при Януковиче установили неплохие зарплаты. Правда, тяжесть оплаты преподавания тут же легла на администрацию тех же вузов, администрация тут же давай избавляться от лишних ставок, да ещё профессуру накручивать в свою пользу — в общем, этот конфликт Януковичу вышел ничуть не в плюс (знать, потому, что преподаватели — это зависимая категория, и зависимая далеко не напрямую от президента). Он им зарплаты повыше — а они его же ругают; ну хоть совсем черноротых никак не трогай. Вот любопытно: в среде преподавателей КПИ циркулировали свободно всякие разные анекдоты о Януковиче, но анекдот о разговоре в постели между Ющенко и Тимошенко вызывал у них оборонительную реакцию. Можно было подумать, что президенты они вдвоём, а ничуть не он — где-то в европоцентрической академической фантазии, видимо, так и было.

Автор указывает на экономический повод для своего семейного кризиса. Не на причину, на повод. Он обнажил несовпадение представлений о должном и ролевых ожиданий супругов, но проявился не в качестве самостоятельной силы. И, тем не менее, на социальном-то, внешнем уровне, речь о стихии, экономическом бедствии.

Жизни преподавателей в Киеве стали сложнее. Мало кто мог прожить на одну зарплату, а уж тем более прокормить семью. Автор, который по-прежнему зарабатывал преподавательством, нарастающую дефицитарность периода прочувствовал на себе. Он в КПИ на момент написания «Мёртвых» не имел уже полной ставки доцента, так как его завкафедрой, из благороднейших побуждений — чтобы кафедру сохранить, постепенно со всех понемножечку убирала. Автор ещё подрабатывал и в «глубинке» — институте для психоаналитиков, но поправить семейный бюджет это не помогало. Что же до третьей работы — в университете Шевченко, то её он лишился как раз накануне кризиса. И проработал-то там только три года, с 2008-го по 2010-й, до момента, когда Маноха, первый декан психологического факультета, была свергнута с занимаемого поста, ну а все люди, приглашённые ею, вышли в широкий мир. Всё одно к одному, не так ли?

То, что супруга автора предпочла самореализацию в материнстве, тоже более чем понятно, так как работала в том же самом НТУУ «КПИ», но на другом факультете — а там все тенденции, столь неприятные для преподавателей, развивались ещё быстрее. Выйти туда после декретного отпуска ей представлялось опасным для душевного равновесия. Собственно, с чем и автор был полностью солидарен. А разногласия возникали по поводу кое-какого следствия, а вернее, целой цепочки. Чтоб на работу не выйти, жена обязуется забеременеть, ну а мужу в ответ надлежит взять повышенные обязательства. Эта внешняя логика не учла интровертных начал мировоззрения автора, каковым и предоставлено слово в романе «Мёртвые душат».

Стоит однажды вернуться в литературу, как попробуй себя убеди, что ты больше не там. Первый роман автор писал наедине с собою, чтобы затем разослать по издательствам. Старые формы, традиционные формы, погружённые в долгое ожидание. Автор имел отдалённое представление о проблемах книжного рынка, а о вопросах форматов и неформата был вообще не в курсе. Главное понял: талантливейший роман не отрывают с руками. В хитросплетениях авторской мысли не торопятся разбираться.

Ладно, раз так, автор пришёл на литфорумы. Для начала — на «Лениздат». Там он по главам выкладывал «Мёртвых» — и понемногу нашёл читателей. Группы взаимной поддержки, взаимного же читательства и любительской критики — вот что открыл для себя в интернете автор. Кстати, когда закончилась выкладка, автору намекнули, что роман не вполне закончен. То есть, формально закончен, да только финал открытый. Кто его знает, что может случиться дальше?

Автор прислушался — и за второе полугодие 2012-го прямо на форуме написал продолжение «Мёртвые пляшут». Благо, быстро писать ему не затруднительно. В новом романе ведущая цель путешествия определилась как поиск путей и совместный уход путешественников поневоле из мёртвого Запорожья, где они оказались, когда передвинулся Порог Смерти. Да, вот такая вот одиссея в направлении мира живых. В ней три разные группы, на которые подразделились странники, выбрали три радикально различных маршрута, что проходили по трём разным ярусам мира.

Чичеро — а вместе с ним группа живых людей перелетели через порог в волшебном летучем замке, после чего посетил драконии небеса. Дрю из Дрона — другой мёртвый рыцарь (уже полноценно мёртвый) сделал попытку увода людей в мир живых рамках срединного яруса, в чём напрямую не преуспел, хоть пережил множество поучительных приключений. Два некроманта — Гны и Флютрю группу своих повели через нижний ярус. Там — мимоходом — они ухитрились прогнать существо, восседавшее на Мёртвом престоле и возвели на престол очередного Владыку Смерти, но спасовали перед задачей искоренить сам принцип владычества мёртвых. Ибо кого ни посадишь на Мёртвый престол — станет он править, как место его обязывает.

«Мёртвые пляшут» пришли к убедительному финалу. Правда, автор теперь и на этом романе не остановился, вошёл во вкус. Как горячие пирожки в цикле о Ярусном мире следом были испечены «Демоны сквернословят», «Драконы смеются», «Гарпии визжат», «Боги безмолвствуют», «Живые надеются» — надо же было задуманный мир показать абсолютно во всех ключевых локациях, ну и во всех далеко не простых проблемах, его накрывающих. (Правда, «живых да надеющихся» автор взялся писать незадолго до СВО, а до того ни надежды, ни жизни что-то не предвосхищалось).

Среди главных героев, путешествующих в романах, мертвецы мало помалу были разбавлены также драконами и живыми людьми, а в романе про гарпий на месте мужчин-героев в центре событий были расставлены женщины-героини, что позволяло достичь полифонии в восприятии основных культурных значений. Царство Эуза — главный оплот в борьбе живых людей с некрократическими экспансиями — оказалось носителем специфических уязвимостей, да и драконьи небеса также в какой-то момент дрогнули пред мертвечиной из подземелья… Впрочем, возможно ли здесь пересказать всю семитомность путешествий по ярусам? Нет, невозможно. Сам автор бы не сумел. Ну а мне-то, стране, куда?

Ведь меня автор вывел в единственном образе — царства Эузы.

Автор, конечно же, пишет махровейший неформат — интроверту простительно. Вместо того, чтобы честно вписаться в рынок, он ожидает, когда же случится обратное. Рынок возьмёт, да и сменит свои форматы — так, что нетленки его вдруг сделаются востребованными. Это наивность? Пожалуй.

Но вот на конкурсах автору даже везёт — ясное дело, на сетевых. Но, в основном, не на самосудных, а с выделенным профессиональным жюри. «Мёртвые душат» на конкурсах аж обласканы: удостоены Приза Читательских Симпатий Международного конкурса крупной прозы «Триммера-2012», а затем и 2-го места на конкурсе романов «Фэнтези-2017» на Самиздате. Правда, к форматности эти успехи роман не приблизили. Он сложноват, чтоб ответить обычным запросам аудитории фэнтези. Ну так автор же к простоте и не стремился — им, интровертам важней самовыражение.

А откуда возьмёшь простоты, если жизнь твоя всё сложнее? Если мир мёртвых готовит Евромайдан? Если скачущим карликам дали в распоряжение город Цанц, разрешили переходить в посмертие и в ответ ожидают захвата земель на востоке, нелояльных к Владыке Смерти и тяготеющих к Эузе?

Собственно, главные сложности для выживания начинались пока по основному месту работы автора, то есть на кафедре психологии и педагогики КПИ, где он когда-то прошёл обязательный путь от ассистентства к доцентству — и успокоился, в целом довольный собою и окружающими. Эмоциональный климат на кафедре был до сих пор и стабильным, и позитивным — благодаря усилиям основательницы. Даже та первая сложность (достойнейшие зарплаты), каковую президент Янукович взвалил на университеты, а их ректоры перенесли на самих же преподавателей, вроде, погоды не делала. Да, приходилось идти на неполную ставку — и по ней получать зарплату лишь за бюджетные группы, а контрактные (обогащающие университет) отчего-то учить абсолютно бесплатно. Неприятные странности, ну да автор не унывал.

Хуже пришлось совместителям — их прогнали. Среди других — и настоящего корифея методологии психологии, Георгия Алексеевича Балла. Сколько радости было, когда его кафедра заполучила, а расставание вышло совсем некрасивым. У завкафедрой не нашлось аргументов, чтоб за него побороться, так как она слишком сильно переживала за собственную судьбу и за судьбу своей дочери: кто её выведет в люди? Основная проблема её и задача состояла в том, как бы остаться завкафедрой, будучи кандидатом наук пенсионного возраста. Ей пришлось обещать администрации, что вот-вот достигнет желанного статуса доктора — но реально создать и защитить докторскую диссертацию ей мешали какие-то внутренние барьеры. В ожидании, что проблемы её, может быть, рассосутся, дама сдавала одну за другой менее значимые позиции и искала обходные пути. Обходные пути оказались губительными. Те два доктора и профессора, что согласились включиться в штат — назовём их полковником Волянюком и мадам его Ложкиной — меж собой находились в каких-то интимных, не афишируемых отношениях. Вроде бы, выглядели, как учёные, люди приличные — то-то она и расслабилась. Зря, поскольку они в момент обернулись единой командой хищников, да ещё с ароматом БДСМ. Им было мало отторгнуть у неё любимую кафедру, надо было саму её провести по коридору издевательств и унижений (всё ради дочки, не ради себя). И не только её — всю несчастную кафедру. Ибо время такое пришло: уходить как бы некуда. И на эту зарплату не проживёшь, и, куда ни взгляни — повсюду нарисовалась беда с зарплатами.

Время прихода Волянюка на заведование (осень 2013-го) не случайно столь чётко совпало с началом Евромайдана. В сходных процессах участвуют схожие люди. Хоть полковника и не назвать укронацистом, но европейцем типичным назвать будет очень правильно. Паразитизм и безвизовое катание по заграницам — не за тем ли стояли евромайданщики? Не за тем ли, чтоб устроить переворот, наделяющий их правами, а остальных — лишь обязанностями? Не за тем ли, чтобы людей разделить на едоков и пищу?.. Да уж, об этом мечтали не только нацисты, но даже «онижедети» — небоевое крыло массовки переворота. Чем завершился Евромайдан, вспоминать не надо. Ну а полковник Волянюк и его мадам Ложкина добивались того же в пределах отдельной кафедры. Ловко играя на неравномерности вознаграждений, материальных, а также моральных, эта команда добилась в сплочённом как будто бы коллективе чисто собачьей покорности половины сотрудников, чтобы другую, достоинства не лишённую, не по-хорошему выдавить, грамотно направляя действия своры их бывших товарищей. Да, постепенно, не всех же сразу — чтобы лягушка сварилась, вода нагревается медленно, но неуклонно.

…Как вам понравится четверть ставки? …А преподавать вам придётся теперь педагогические дисциплины. …Вы обязаны строго придерживаться регламента по утверждённой программе. …На государственном языке — это не обсуждается!.. Уровень вашего преподавания мы оценим в ходе открытой лекции… Голосуем, коллеги; кто ещё хочет высказаться за неудовлетворительную оценку?..

Первооснову преподавательской уязвимости составляет контрактная форма трудовых отношений. Если контракт не продлевается — ты свободен. Продлевать или нет, решает завкафедрой, а подыскать обоснования для вышестоящих начальников — дело второе, как правило, вовсе несложное. Преподавательский рейтинг показывает, чьи позиции самые шаткие — там начисляются баллы за разные формы работы, например, за количество выступлений на конференциях и публикаций разного веса и значимости. Значимость, ясное дело, зависит не от содержания, а от издания, в коем опубликована. Кстати, за редкими исключениями, публикации платные. Самые рейтинговые сравнимы с зарплатой сотрудника (как бы даже не превышали). Тот, кто готов на такие понты, вероятно, имеет другие источники основного дохода. Но пускай не свистит, что является самоотверженным двигателем передовейшей научной мысли, так как высокие показатели достигаются в основном на путях производства наукообразных текстов, а не научных по сути — проблемных и прорывных. В этом наукообразии (обеспечить которое для специалиста — квалификационный минимум) собственно, и захлёбывается наука. Мысль живая хоронится в недрах однотипных гробов — многотомных периодических сборников, вызванных к жизни — да теми же самыми рейтингами преподавателей высшей школы.

Автор особых проблем с публикациями не имел — в его случае лёгкость и быстрота текстопорождения опиралась на внутренние интенции. Правда, извне установленную рейтинговость изданий не принимал всерьёз, к социальной игре в престижные публикации относился с пренебрежением — предпочитал те бесплатные и дешёвые варианты, что и в рейтинге не котировались, игнорировал вектор сверхценности западных публикаций (и не дурак за чужие понты платить, да и не из чего). Но всё равно прицепиться к научно-исследовательской части его рейтинга по-серьёзному не могли. Ну так вцепились в качество преподавания — в несоответствие разработанным нормативам, среди которых язык был не единственным, хоть и весомейшим несоответствием… Правда, всерьёз эту карту смогли разыграть не сразу, ведь престарелый полковник и сам преподавал по-русски.

Автор сумел продержаться на кафедре до 2018-го. К тому времени большинство нормальных (не «скурвившихся») работников Ложкина и Волянюк уже выгнали — либо на пенсию (озаботившись низким её значением), либо в широкий мир. Накануне последнего года работы — в 2017-м — автор успел нанести им самый серьёзный удар — он защитил докторскую диссертацию. Те и не думали, что такое возможно не через кафедру, где они приловчились уже мстительно заворачивать на всех предзащитах слишком самостоятельных соискателей кандидатства.

Третьего доктора кафедра не стерпела. Тут уж была разыграна языковая карта, фактор стукачества и много чего ещё. Ну и трудно сказать, чтобы автору так уж сильно хотелось остаться. Где оставаться? В агонизирующем коллективе?

Дело другое — зарплата сама себя не заработает…

Евромайдан автор встретил с огромнейшим отвращением и с бессилием мало кем выслушанной Кассандры. Вот же, в романе — и то, что происходит, и чем закончится… Только кто его за два года успел прочитать, этот самый роман? Исключительно россияне на сетевых литфорумах.

Автор весьма обострённо почуял момент, когда всякое государство в Киеве прекратилось. Янукович-то спасся, а все остальные? Победившая сволочь убивала милиционеров, те же в ответ предпочитали прятаться. Как офицеры в булгаковской «Белой гвардии». Во дворах кто-то мстительно жёг чьи-то машины. Стены посольства России майданные толпы загаживали, как могли. В это время идти на работу — уже и неясно, надо ли. Что за работа в период постапокалипсиса? В скверный период, когда настежь распахнуты двери ада.

Всё распахнулось до самого дна, а киевляне-то и не заметили.

Мне как стране, вероятно, положено рассказать обо всех ключевых событиях евромайданной истории. Об идиотской ассоциации с Евросоюзом, каковую тупой Янукович собирался уже подписать, но в последний момент заартачился, об олигархах, взятых Америкой за живое, о днепропетровских, ущемлённых донецкими, о распиленном транше на киевский переворот и печеньках Виктории Нуланд, о кастрюлеголовых «онижедетях» и нацистах из «Правого сектора», о захвате администраций «мирными протестувальниками», о горящих отрядах беркутовцев и трусливой позиции президента, условнорефлекторно следующего каждому окрику из Вашингтона, о Яйценюхе и «куле в лоб», о скаканиях немоскалей и пафосных визгах небратьев, о попытках Антимайдана противостоять, о соглашении президента с майдановцами и гарантиях, подписанных лжецами из Германии, Франции, Польши, о попытке убить Януковича и разгроме его резиденции в Межигорье, о спасении беглеца русским спецназом, о русофобских указах власти кровавого пастора, о развернувшейся следом Русской Весне, о счастливой судьбе полуострова Крым и вежливых людях, о героизме ЛДНР, о зверствах нацистов в Одессе, Мариуполе, Харькове…

Автор был в курсе всего, но далеко не на переднем крае. Трудно найти себе край, коль твоё место жительства расположено не по краю, а в самом эпицентре мрака, рядом с месторождением киевского режима — и ни в каком отношении не защищено. Взгляды его в тот период сделались очень далёкими от какого-либо пацифизма, но ведь и осторожность не изменяла. Враг серьёзен, натаскан, и лишь «вежливым людям» дано с ним играючи справиться. Интеллигентствующим одиночкам не прищемить ему хвост, даже если они по-любительски организованы, как в той же Одессе было. Камикадзе-растяпа лишь насмешит белокурую бестию, мнящую себя сверхчеловеком.

В этом конфликте, восходящем к метафоре Блеза Паскаля «Человек — это мыслящий тростник» автор и переживал происходящее, зорко отслеживая и сквозь себя пропуская все интернетные вести. Важно, что не телевизионные. В интернете ты волен сам фильтровать информацию, а в телевизоре — хочешь не хочешь — а получишь заряд дистиллированной ненависти. Автор к моменту переворота не смотрел телевизор уж пару десятилетий и с позиции внешнего наблюдателя мог отслеживать происходящее с реципиентами — в частности, с родственниками жены, ну так прогноз был крайне неутешителен.

Но разумеется, и интернет — тоже канал зомбирования, ведь и массовка майданная выводилась на улицы с его помощью. Интерактивность процесса как будто поддерживает субъектность, но подчас создаёт только её иллюзию.

Автор — что характерно для интровертов — эффективно отстраивался от манипулятивных влияний, но едва ли мог сам на кого-нибудь идеологически повлиять — что в сети, что в офлайне. Самое большее — поддержать единомышленников. Троллить всех прочих оказалось бесперспективно. Нет, он старался, как мог, но эффекта не было.

В Киеве большинство оказалось готово воспринять как должное идеологию и фразеологию новой власти. Не сомневаясь, болтали о «революции гидности» — будто бы кто-то на Евромайдане не потерял, а нашёл человеческое достоинство. Возмущались Россией, что, дескать, «отжала Крым», обижались, что это не по-товарищески. В выбор крымчан предпочитали не верить, им же положено верить в собственный якобы выбор.

Ладно широкие массы — те вечно ослеплены. Но и психологи, арт-терапевты из ассоциации… С доброй традицией, установившейся лет назад — организовывать в Щёлкино, под Казантипом, ежегодные летние фестивали «Арт-Калейдоскоп» им, понятно, пришлось распрощаться, но почему бы им не порадоваться за местных-то жителей? Нет, надо срочно надуться и не забыть разругаться с россиянами-родственниками, у кого они есть. Что им поделать, когда ими рулит Институт социальной и политической психологии — с определённой позицией в социуме и политике.

Ну да с людей подневольных чего возьмёшь? Так и другие же… Кто-то по глупости, кто-то, возможно, от страха — по механизму идентификации с агрессором. Как-то на принудительной встрече лиц мужеского пола в ДК «КПИ» (по вопросу мобилизации в так называемое АТО) автор пронаблюдал полный зал «перепуганных патриотов» — так он назвал их задолго до возникновения похожего мема времён СВО — «патриотов испуганных». Разница в чём: в форме реакции на испуг. «Перепуганные» боялись настолько, что не пытались бежать, а с перепугу, читаемого по глазам, выражали согласие идти воевать с народом Донбасса, «если прикажет родина». И действительно — дружно пошли обновлять свои данные на военную кафедру КПИ. И только лишь два человека не дошли туда с немаленького факультета, на котором работал автор.

Даже в той школе (вернее, уже гимназии), куда автор отправил учиться дочь (а потому и отправил, что школа осталась русской) среди родителей большинство напоказ идентифицировалось с новой властью, ну а в души-то не заглянешь. Кто-то внезапно перешёл на государственный, щеголяя совсем неприличными неологизмами наподобие «опиздав» (если что, так в украинской мове слова такого нет). Кое-кто аффектированно возмущался российским ведущим по имени Киселёв, предлагал к возмущению присоединиться и автору. (Тот ответил, что Киселёвых есть минимум два, и который Евгений — тот правда душонка подлая, но вот Дмитрий — он правильный Киселёв, с очень взвешенными суждениями, его автор поддерживает и призывает к нему прислушаться… Разумеется, с именами собеседник потом разобрался. Ну а что оставалось автору кроме такого троллинга?).

Те, кто позволил себе критиковать политику киевской хунты, говорили вполголоса — в явно выраженном компромиссе между внутренней речью и речью вслух. Да и среди отважных критиков не любой мог похвастаться устойчивостью позиций. Кто-то внезапно примолк, так как пошёл за хорошие бабки на работу программистом в разместившееся в бывшем здании «Гипроводхоза» на улице Сурикова Национальное антикоррупционное бюро Украины (сокращённо НАБУ), а ведь эта структура работала на Америку и занималась не столько борьбой с коррупцией, сколько созданием поводков для украинских коррупционеров. И, конечно же, там не потерпели бы свободомыслия программистов, странно даже надеяться. Хех, повезло ещё, что хоть автор не программист — и не переживал искушения наподобие.

А ещё автор как-то пришёл к интернет-анонимности. Не по собственному почину. Прежде входил в интернет под своим же реальным именем — но в какой-то момент дождался от озабоченного декана убедительной просьбы снести интернет-страницу — так как на ней поминается «еврофашистская диктатура». Автор страницу не снёс, но имя своё закрыл псевдонимом, чтобы в дальнейшем в поисковиках не отсвечивать. Ну и пополнил ряды осторожных «диванных критиков».

Кстати, со случаями цензуры и самоцензуры источников письменных автор столкнулся ещё с начала евромайданной поры. Из редактируемых им же сборников тезисов к арт-терапевтическим конференциям кое-какие из его собственных текстов пару раз оказались удалены — типа, на всякий случай. Вслух говорить до поры можно было разное, но и то — смотря что за аудитория попадётся.

На ежегодных Челпановских чтениях, проводимых Ириной Петровной Манохой, автор как-то поведал политизированным собравшимся:

— Вы за Майдан? Так Челпанов совсем не ваш! Он этнический грек, родившийся в городе Мариуполе. Он учился в Новороссийском университете Одессы. Он не только в московский, но и в киевский свой период развивал не украинскую науку, даже когда организовывал первую форму подготовки психологов… Первую — где? В Российской империи! — Аудитория очень насупилась, долго высказывалась потом. Ну, потому что автор замарал им святое.

Вот Арестович — Маноха его приглашала тоже — пел исключительно то, что желало услышать промайданное киевское большинство, автор же был зачастую ей неудобен, но куда ей деваться — терпела из толерантности. Долгие годы взаимодействия не зачеркнёшь, да и мало кто в Киеве мог что-то путное рассказать об основном предмете Челпановских чтений.

Автор не делал секрета из ожидания падения хунты. Он потому откровенно выражал удивление тем знакомым, кто задумывал делать ремонт. «Киев, по-вашему, не воюет, а Донбасс не считается, потому что АТО вот-вот уже завершится? Нет уж, ребята. Если военные действия завершатся, произойдёт это в Киеве, значит, и всякий ремонт не продержится долго, ага?» Также он искренне удивлялся тем людям, что заводили детей в постмайданное время; как оказалось, пришлось удивляться и себе самому, а вернее, жене: забеременела уже третьим… В будущем автора это спасло, так как позволило совершенно легально выехать из украинского концлагеря. Но тогда?.. Автор был вынужден осознать, что жена его то ли не слушает, то ли не верит. Ибо зачем населять живыми детьми Запорожье — патологическую локацию за Порогом Смерти, подлый мирок, предназначенный ныне для мертвецов?

Путь героя — 10. Из космооперной звёздной каторги

Кай Гильденстерн. Фамилия старая, имя неновое — но герой-то новейший. Грядущий в каком-то смысле. Принадлежит он миру не фэнтези, но фантастики. Автор, должно быть, в какой-то момент подустал от своего фэнтезийного реализма и пожелал совершить путешествие в будущее, где миры своей ярусностью не колют глаза читателям, а космические корабли чего-нибудь там бороздят. Он создал космооперу, но понимает её по-своему. Раз космоопера, кто-нибудь должен спеть. В ней должна быть, наверное, увертюра, прелюдия, также различные арии и дуэты, речитативы и прочее.

Ну и герой не обязан быть звёздным волком и разбираться в точных науках или естественных. Кай Гильденстерн, представляете, гуманитарий. Он получил в Университете города Юрбурга на одноимённой планете образование ксеноисторика.

И не подумайте, будто бы ксеноистория — это раздел математики, вроде психоистории в «Академии» у Азимова. Нет, не раздел математики. Больше того, ксеноистория поважнее будет, ведь опирается на понимание ксенокультур, а не на унифицированные закономерности. Всё же земная наука как форма земной культуры не составляет инварианта для разных инопланетных — как бы ни соблазнительно было надеяться. Потому-то земные учёные по-настоящему, зачастую, не понимают сущностных оснований передовых ксенотехнологий — хоть наловчились их даже копировать с более-менее удовлетворительными результатами. Но ведь копировать артефакты, способа действия коих не понимаешь — небезопасно (хотя, может быть, и прибыльно). Вот потому ксеноистория так важна. В общем, мир будущего — всё же не мир победившего сциентизма. Разве, в пределах локальных каких субкультур.

Н-да, но, конечно, не думайте, будто бы ксеноисторику Каю всё даётся легко, и живётся ему припеваючи. Вот и нет! У него, между прочим, карьера в науке была сбита на взлёте. Из-за чего — из-за политики. Кай Гильденстерн неосторожно высказался в адрес каких-то марионеточных революционеров, а ведь те представляли не кого-либо там, а Галактический, чтоб ему сделалось пусто, Альянс. Думал, что стерпят, но те не стерпели. Марионетки часто бывают очень обидчивы. И, как итог, загремел он в ссылку. И куда: на планету Эр-Мангали. В каторжный край горнорудный, находящийся под неснимаемым карантином.

Кай изначально довольно-таки инфантилен. Да и ведёт себя вовсе не по-героически. Молодо-зелено: он ведь вчерашний студент — и на борьбу с Альянсом ещё не заточен. Вместо того, чтобы вовремя принять решение о побеге из Юрбурга, ходит по городу, непонятно о чём размышляет, сентиментально прощается с городскими пейзажами — а потом вдруг оказывается, что за ним уже прибыл конвой в катере Галактического надзора, и от ссылки не увернёшься. Что ему остаётся, кроме как подчиниться? Поговорить на прощанье с деканом Ульмом и заручиться его рекомендательной запиской к коллегам-ксеноисторикам, тоже застрявшим на карантинной планете. Да, и ещё отомстить основному инициатору ссылки, наставнику Фенбонгу — в самой последней доступной форме: обблевать его с головы до ног. Так иногда поступают неядовитые змеи.

Возмущению Фенбонга никакого предела не было! Он завизжал:

— Погоди, придёт время, и ты за это заплатишь!

Кай же на это лишь только расхохотался:

— Ага, без проблем, ищи меня на Эр-Мангали!

Ну, хоть какая-то сатисфакция. Последнее слово.

Путь к месту ссылки едва ли конает за путешествие. Это по сути своей поглощение — ну, как у князя Гвидона в просмоленной бочке. Только что бочка меняется, оборачиваясь то планетолётом надзора, то звездолётной тюрьмой, то (на последнем этапе) космическим грузовиком-самосвалом. И вокруг Кая в процессе полёта формируется тот контингент, что типичен и для Эр-Мангали. В нём уголовные авторитеты и ловкачи-мошенники с Парадиза, мародёрствующая ватага с Плюмбума, засекреченные агенты разведки Альянса и одноразовый киллер от Галактических ассасинов. Непривычно герою с отбросами-то соседствовать: в кампусе Юрбургского университета таких не встретишь. А всего непривычнее — по прибытии на планету. Стоило Каю сделать пару шагов по тропинке к Новому Бабилону — головному посёлку здешней колонии, как уже получил по башке и лишился всего, что имел с собой. В частности, рекомендательного письма к учёным.

Ну и кто он теперь? Ксеноисторик? А пусть докажет. Кстати сказать, в горнорудной колонии на планете Эр-Мангали практикуется доказательство поединком. Повезло ещё Каю, он встретил в пути к головному посёлку колонии доброго человека по имени Бенито Родригес, тот просветил его, что к чему.

Дескать, рекомендательное письмо дорогого стоило — позволяло устроиться в Башне Учёных; это очень крутое место, да только занятое. Раз документы его похищены, раз в Бабилоне самим его именем уж назвался кто-то другой, Каю придётся назваться как-то иначе, либо доказывать правду силой оружия. Ах, не готов? Значит, остался один вариант — назваться иначе.

Кай и назвался иначе. Именем Майк Эссенхельд. Кстати, оно означает ни больше, не меньше, как «съесть героя». Видимо, Кай, подходя к посёлку, ощущал себя заживо съеденным окаянной планетой, или что-нибудь вроде того. И, между прочим, настолько не ожидал вопроса о роде занятий, что в ответ брякнул первое, пришедшее в голову — только бы не назваться ксеноисториком.

— Ксенозоолог, — сказал он. И угадал. Стратегически.

Ну, потому что на Эр-Мангали уважают ксенозоологов. Есть на планете кое-какие проблемы с фауной. Не принимает здешняя фауна человеческих колонистов, нарушающих экосистемы горнорудным своим производством. Ну и отсюда запросы к такому профессионалу, как Майк: сделать так, чтоб агрессивная фауна людям и производству не навредила. Вы ж не подумали, будто наоборот?

В качестве ксенозоолога он получил непростую задачку со многими неизвестными. Надо было понять, как умудряются хвандехвары (представители местной фауны) проникать сквозь периметр Нового Бабилона и втихаря подъедать рудокопов прямо в бараках. Да уж, задачка со звёздочкой, а в особенности если не знаешь, каков из себя хвандехвар, а спросить затрудняешься, чтобы вокруг не подумали, будто бы ты никакой не ксенозоолог.

А как только Кай догадался, где хвандехвары прячутся, да указал бабилонским следователям, где раскопать, чтобы выявить их нору — тут же его достижение оказалось их достижением, а ему и спасибо-то не сказали, не говоря уже о продолжении отношений с полицией на контрактной основе.

Хорошо ещё, Кая приняли в гильдии транспортников. Ибо кому, как не водителям вездеходов постоянно приходится выезжать за периметры шахт и посёлков и встречаться с чудовищными представителями эр-мангалийской фауны. Оптимизировать основные маршруты по грунтовым лесным дорогам — с этой задачей ксенозоолог всяко поможет справиться. Ну а кроме таких жизненно важных резонов, понятных самим водителям, и Бенито Родригес посоветовал их начальству предоставить Каю работу.

Вот. А работа на транспортников — это возможность попутешествовать в разные уголки горнорудной колонии. В основные посёлки: Новый Зеон, Новый Джерихон, Свободный Содом, на различные шахты и космодромы. Чуть ли не каждая из поездок становилась для Кая отдельным небольшим путешествием — в рамках его основной одиссеи — возвращения с Эр-Мангали.

Да, ещё пара деталей о Бенито Родригесе. Он, как легко догадаться, не просто случайный встречный, не отфонарный добрый советчик. Он ещё и начальник службы безопасности горнорудной колонии, стало быть, человек с кой-какими возможностями; да и это о нём не главное, потому что главнее — цели. А последние простираются много дальше, чем беззаветно служить процветанию Флореса — наиглавнейшего из колониальных начальников. Главная цель у Бенито — та же примерно, что и у Кая — то есть вернуться с Эр-Мангали.

Да, мы конечно же знаем, что в настоящее время она недостижима. Ну, потому что на орбите вокруг планеты ныне развёрнута автоматическая система под названием «Карантин». И она пропускает на Эр-Мангали живых, но назад никого уже не выпускает. Да, вот такая вот проницаемость в одну сторону. Вероятно, полезная для нераспространения всякой заразы (если зараза и правда имеется на планете). Преткновение в том, что убрать «Карантин» с орбиты даже Альянс, который его поставил, вовсе даже не властен… Правда, не властен? Тогда почему? Да потому что в основу защитной системы положены ксенотехнологии. Те, разобраться в которых человечество не смогло, но скопировать как-то сумело, и это работает.

Кстати, наладчики этой системы — Родригес тому свидетель — догадались, что если её запустят, уже не выключат. И, не желая там, на орбите, попасть в ловушку, из которой не выбраться, запуск системы долгое время откладывали — так как не знали, насколько опасно дразнить Альянс. А закончилось тем, что к ним прибыл отряд космодесантников с полномочиями жёстко решить задачу. Даже две. То есть, во-первых, заставить наладчиков активизировать «Карантин», а во-вторых, всех их убить (под предлогом, что вдруг они там, на орбите, уже заразные). С первой задачей космодесантники справились полностью — что с них возьмёшь, исполнительные ребята, не подумали наперёд, что и сами после активизации «Карантина» не сумеют уже вернуться. Ну а вторая задача была выполнена не полностью, так как двоих представителей пусконаладочной смены (Трентона с Гаррисом, если важны фамилии) спас экипаж имперского крейсера, на котором Бенито Родригес в ту пору стажировался. Правда, с момента произошедшего запуска орбитальной системы никакое спасение не означало свободы вернуться с Эр-Мангали. Больше ни для кого не предполагалось такой свободы.

Ни для кого — если мыслить рационально и не верить прозрениям старого Гарриса — бывшего прежде связистом той самой злополучной пусконаладочной смены, но затем превратившегося в связиста иного рода — то есть в провидца, способного высокоточно предсказывать и будущие события, и те меры, которые могут позволить на них повлиять. Главным из важных событий должно было стать появление на карантинной планете героя, каковому единственному будет под силу справиться с главной проблемой планеты и снять «Карантин». Как героя узнать? В самом начале — по соответствию ряду простых критериев: «Будет юным и слабым, будет нуждаться в помощи». Ба! Да им даже Кай соответствует… Неужели же не случайно?

К счастью для Кая, Бенито Родригес настолько поверил провидцу, что на основе руководимой им службы создал полулегальную организацию, тайною целью которой является помощь в выживании той категории ссыльных (самых юных и слабых), из каковой ожидаем мессия. Но, разумеется, названных соответствий маловато ещё для идентификации. Юных и слабых предстоит ещё оценить по большому набору признаков, да ещё в большинстве метафорически выраженных. Вот таких, например: «Будет адские знать языки и адские шифры. Будет ведать адских животных злые повадки.

И прозреет надежды адских людей в Бабилоне адском. И прозреет слабость адских людей в Джерихоне адском. И прозреет страсти адских людей во Содоме адском. И прозреет веру адских людей во Зеоне адском. Будет мрачную тайну — печаль мертвецов обнаруживать. Будет к тому же иметь человечье имя, но не одно, а много, и главное среди них потеряет, а нашедший его будет проклят, убит и проклят, сброшен с высот и проклят, забыт и проклят.

Пищу мёртвых употреблять откажется — но в Аду он всё-таки выживет, перебьётся травой морскою. И обучит героя бою сам святой Яго, чтобы мог со свечами цели во тьме находить. И оружием станет божественный Семисвечник, свечи в котором без промаха бьют наповал. И щитом ему станет с водой обручённый панцирь. Будет он неудобен, но действенен в глубине.

Не достанут его человек цепной, человек кулачный, и человек во лжи тоже его не достанет. И минует ещё он счастливо мёртвого стража, когда страж тот умерший снимет обильную жатву. Зря плетут ему шляпники сети — не попадётся. И откажется он от адской воли браслета. И положит он у порога собаку Порога. И не сможет его поглотить поглотитель всех».

Тёмен, не правда ли, список заявленных индикаторов? Да ещё существует в разных редакциях — не разберёшь, которая каноническая… Нет, ну, какие-то пункты, как будто прозрачны. «Пищу мёртвых», к примеру, Кай знает, как растолковать. Но остальное… Уж там-то одно из двух: или Кай не герой, или ещё не случилось.

Трудно сказать, удалось ли бы Каю выжить на Эр-Мангали без посторонней помощи. Факт, что он выжил, но всё же ему помогли. По-человечески, ну и с прицелом на ожидаемую отдачу. Вдруг он когда-нибудь выведет всех из-под «Карантина»?

Выживанию на планете за пределами поселковых периметров очень мешала местная фауна. Но и в посёлках — попробуй ещё не отбросить копыта! Стоит немного пожить в антисанитарии шахтёрских бараков…

Что напрягало Кая сильней всего, это враждебно настроенный контингент. Угнетало обилие среди охранников Нового Бабилона так называемых «плюмбумов» — то есть людей, типичных для знакомой ему (не по-доброму) варварской субкультуры, что сложилась на лунах одной из планет-гигантов системы Юрбурга (крайне завистливых, агрессивных и жадных, с расторможенными желаниями, без культурных запретов, постоянно склонных к насилию). Было здесь много и уголовников — те отличались от беспредельщиков тем, что уважали определённый поведенческий кодекс, но зато могли действовать более изощрённо в отношении всех, кого думали уничтожить. Были — как будто бы преданные друзья среди барачных соседей, но постоянно готовые к предательству в пользу более сильного. Были также и киллеры-смертники, присланные на Эр-Мангали специально по душу Кая — но с последними он повстречался не сразу.

Социальная адаптация гуманитария Кая в мире жестокостей горнорудной планеты осложнялась и кое-какими его дополнительными особенностями. Кай — он, представьте себе, вегетарианец, и сильно упрямый. А на планете вопросы питания решены слишком централизованно, в форме так называемых «мясных шкафов», и лишь только элита (но не какие-то там новички) может избегнуть этой централизации.

Что делать Каю в подобных условиях? Ну, голодать в ожидании, что когда-нибудь почему-нибудь некие добрые люди впустят его в элиту. Или же до смерти голодать — это выглядит вероятнее. Правда, кто умер, тот не вернётся с Эр-Мангали.

Впрочем, и тот, кто живой — он, скорее всего, не вернётся тоже, но, пока жив, может хотя бы на чудо ещё надеяться… Чудо? А вдруг оно Каю-то как раз и подвластно? Ну, по контрасту с реальностью нечудесной. Той, где ему вообще ничего не светит.

Каю не дали совсем умереть от голода — но ценой воровства. Верный Родригесу пройдоха-шофёр вездехода показал, где можно найти полный контейнер с морской капустой, да ещё и такой, что несколько плохо лежит. Эта морская капуста Каю потом неоднократно аукалась — но ведь, во-первых, альтернативой была бы голодная смерть, а во-вторых, вспомним пророчество Гарриса в части про «всё-таки выживет, перебьётся травой морскою»… Кто он таков, чтобы спорить с эсхатологией здешнего мира? Нет уж, разумней не спорить, а подкрепиться и путешествовать дальше.

Путешествуя между посёлками горнорудной колонии Эр-Мангали, понимаешь, насколько различно устроены их сообщества. В Бабилоне царит жёсткий порядок и диктатура, наверху иерархии Флорес как жёсткий лидер, у него монопольное право на торговлю с Альянсом кое-какими археологическими артефактами — мощными штуками, принадлежащими к ксенокультуре Сид. В Джерихоне строй более демократичный и воровской — кто кого обворует, тот, стало быть, и круче. То, что творится в Свободном Содоме, ясно уже из названия — всяческие узаконенные извращения. Ну а Новый Зеон — это посёлок отдельной секты, некогда сформировавшейся на основе пророчеств Гарриса, но давно уже отпочковавшейся в самостоятельном направлении. Представители секты находятся в молитвенной коммуникации с демоном Асмодеем, воздавая ему самые божеские почести.

Что ещё наблюдается Каем в его путешествии по горнорудной колонии Эр-Мангали? Ах, зомбяки — как же о них не вспомнить. Хоть в посёлках колонии и принято забывать. Не мудрено: случаи массовой зомбификации прежде живых колонистов, достигая размеров не то эпидемии, не то пандемии, дали некогда повод Альянсу применить «Карантин», якобы чтобы с планеты не распространялась зараза.

Десять лет пролетело с тех пор, а колония всё живёт. Полностью вовсе не зомбифицировалась. Правда, отдельные вспышки зомбификации не прекращаются, потому-то дежурят самоотверженные огнемётчики на деревянном мосту перед Новым Бабилоном. Если идёт к ним зомбак, так они его жгут. Ясно, стараются перехватить не на мосту, а пораньше.

Кай по-серьёзному встретился с зомбяками на Ближней шахте. Правда, позвали его на немного другое задание: поучаствовать в экспедиции, занятом поиском хвандехваров, притаившихся в шахтных полостях и ворующих рудокопов. Но неужели же хвандехвары могут водиться в таких глубинах? Кай, пусть он даже и не был настоящим ксенозоологом, но всё равно усомнился — и высказал эти сомнения. Только мало кто выслушал, ведь начальником экспедиции был назначен отнюдь не он. Кто же? Да тот «Гильденстерн» самозванный, который устроился в Бащне Учёных, а для того принял не только его фамилию, но заодно специальность ксеноисторика! Ложный герой, абсолютно некомпетентный, неспособный расшифровать предостерегающие сидские надписи на стене той Особой штольни, что являлась на деле фрагментом древней гробницы… Кай-то их сразу расшифровал, но затруднился легализовать своё знание — ведь оно ну никак не могло быть соотнесено с официально заявленной специальностью. Ксенозоолог не должен такого знать, или он очень подозрительный ксенозоолог!

А вдобавок ещё «Гильденстерн», зная отлично, кто Гильденстерн настоящий и опасаясь соперничества, начинает злоупотреблять властью руководителя экспедиции, дутый авторитет его убеждает некомпетентное большинство. Как результат — зомбификация самых доверчивых. Парни надеялись встретить просто хищных животных, а караулил их зомбифицирующий агент, принадлежащий к явлениям ксенокультурным. Видя, что экспедиция под его руководством приведена к закономерному краху, проходимец пытается вывернуться, но и подумать не может, какую беду на себя навлёк, просто прикидываясь Гильденстерном. Ведь на эту фамилию ориентирован ассасин, посланный специально, чтобы убить его и самоуничтожиться. Кто послал? Вероятно, наставник Фенбонг. Так обиделся давеча на героя за испорченный свой костюм, что аж из Юрбурга решил дотянуться.

Сидские корни зомбификации — это важная ниточка. Позволяющая герою, компетентному в области ксенокультурных артефактов и логик, постепенно распутать запутаннейший клубок. Что оказалось: проблемы планеты Эр-Мангали, несомненно, имеют системный характер. В них виноват Галактический Альянс, местная колониальная власть, хитрые ксенотехнологические решения на основе не до конца понимаемых принципов действия артефактов культуры Сид. Но и это не всё. Есть ещё сидский демон, приблизительно эквивалентный терранскому Асмодею. И, хотя Гильденстерн — это герой интеллектуального типа, но и ему постепенно приходится осознать: всё-таки светлым умом разрешить загадку ещё недостаточно для победы. Демоническое существо необходимо низвергнуть реально.

Путь автора — 10. Застывание в нестабильности

К написанию космооперы я впервые обратился в 2016-м, но закончил тогда только четыре главы одного романа — и прервался — на доведение до ума и защиту докторской диссертации. Важный рубеж, запредельный для многих (так и не взятый моей КПИ-шной завкафедрой, что повлекло неисчислимые беды), не вызывал у меня слишком большого трепета, но потребовал концентрации всех усилий. Кто же в здравом уме распыляется перед инициацией?

Тема защиты обрела актуальность в основном под влиянием внешних причин, хоть и в условиях внутренней к ней готовности. Действие «внешних причин» можно свести к осложнению выживания. Двадцатилетнее преподавание в КПИ, благополучное в прошлом, шло теперь псу под хвост — не давало ни сносного заработка, ни свободного времени, ни оснований для самоуважения. Новая кафедральная власть в садистской своей игре наслаждалась любой несущественной с виду мелочью. Свору послушных сотрудников натравливала на «изгоев», ставки последних урезывала-дробила до непрожиточных величин, всех засадила за написание методических разработок — наплевать, что они никогда никому не понадобятся, но поневоле займут у потенциальных мятежников всё свободное время и всю энергию. Скверно! А главное, и подработки на стороне не позволяли поправить экономическое положение. Там, за пределами КПИ, ставки преподавательские были, как правило, вдвое ниже. И кандидатов наук больше не уважали — слишком их много выброшено на рынок. Больше, чем надо в условиях дефицита студентов и общей демографической ямы, переживаемой Украиной.

Выход напрашивался: сделаться доктором. Благо, не каждый из кандидатов на это способен, мне же — не так уж и трудно, с научной-то стороны. Всё же в научно-исследовательской работе я адекватнее, чем в зарабатывании на жизнь. И в научных кругах городских меня знают, а это ресурс. Да и добрый задел из широкого круга научных статей по различным аспектам волновавшей меня теоретико-методологической проблематики позволял начинать не с нуля, а с систематизации сделанного.

Путь в доктора, ясное дело, с бюрократической точки зрения усложняется год от года, но что за горе? Имея расписанный алгоритм, можно его реализовывать пошагово, отвлекаясь от видимой неподъёмности общей картины. К счастью, пока ещё в тот алгоритм не вставляли шаги, принципиально нереализуемые. Также путь к докторству — это затратное предприятие, но ведь с надеждой поправить дела по завершении.

Кто бы сказал мне ещё в новоиспеченном кандидатстве, что в восхождении на докторскую ступень прежний ведущий мотив — самореализации будет соседствовать и с другими мотивами, дефицитарными, взятыми с нижних слоёв «пирамиды Маслоу», разве поверил бы я?

Впрочем, и то не факт, что мотивация самореализации мною была чистосердечно замещена внешнею логикой экономического интереса. Нет же, скорее последняя стала поверхностным обоснованием по-настоящему значимой внутренней логики. Собственно, той, что и представлена в тексте моей диссертации «Метафизическая традиция в системе оснований психологии личности». Логики, по которой сциентизм ограничивается в претензиях, а философско-мировоззренческий уровень признаётся необходимым для всякой теории личности.

Кстати сказать, в диссертации я троллил не один сциентизм, но и русофобию. Ведь, говоря о «метафизической традиции в психологии личности» я изучал в основном традицию русскую. Имена её представителей говорят за себя: М. М. Бахтин, Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, А. И. Введенский, Б. П. Вышеславцев, Н. Я. Грот, В. В. Зеньковский, И. А. Ильин, Л. П. Карсавин, Л. М. Лопатин, А. Ф. Лосев, Н. О. Лосский, В. В. Розанов, В. С. Соловьёв, кн. Е.Н. и С. Н. Трубецкие, С. Л. Франк, П. А. Флоренский, Г. И. Челпанов, Л. И. Шестов, П. Д. Юркевич… Более, чем вероятно, что все они киевской властью ныне запрещены. И тогда уже были, мягко сказать, не очень желательны. Не случайно же диссертации не на державной мове, начиная с лета 2016-го, более спецсоветами не пропускались. Что ж, я потратил всё лето на перевод множества принципиально непереводимых метафизических терминов. Хорошо ещё, монографию по диссертации я успел перед этим издать по-русски, переиздать меня не обязали.

Да, но не следует думать, конечно же, будто моя диссертация сделалась актом борьбы с режимом. Нет же — прошла незаметно, без всякого резонанса. Если бы вышел скандал, то как раз бы и не прошла.

И не стоит переоценивать рациональность и прагматичность моих решений. Строго сказать, на диссертацию вышло словно бы два захода. Первый был связан с неудачной попыткой зайти «в ту же реку». Обращение к Ирине Петровне Манохе (по старой памяти) обернулось только потерей времени и взаимным разочарованием, так что пришлось переориентироваться, пока не сделалось поздно. Консультантом моим стал Георгий Алексеевич Балл, крупный учёный и организатор науки. К сожалению, он не дожил до моей защиты, но поддержал её неоценимо: и советом, и авторитетом.

Главный герой моего космооперного проекта «Вернуться с Эр-Мангали» — Кай Гильденстерн, выпускник Юрбургского университета. Да, выпускник — не профессор, хотя, начиная ещё с первых глав, завершённых в 2016-м, парень так и просился в большие учёные. Да и в 2018-м, когда воротился к роману о звёздной каторге, вновь получал от читателей соображения, что недурно бы Каю повысить научный вес. Кто таков этот выпускник, что враги аж настолько взъелись?

Вроде, логично. Но всё-таки мне не хотелось состарить героя. Ведь ему предстояло в своих путешествиях по карантинной планете сочетать кой-какие особые знания с юношеской наивностью и даже пластичностью — раз впереди его ждут трансформации. Ну а кроме того мне как автору было важно сохранить хоть какую-то грань, разделяющую себя и героя. Ссыльный доктор наук — что-то очень уж откровенно.

Должен отметить, что ещё в эпопее «Ярусный мир» путешествия едва ли не всех героев (рыцарей Дрю и Чичеро, некромантов Гны и Флютрю, гарпии Бац, Драеладра-дракона, императора Звана) представляют собой одиссеи: их главная цель — вернуться, превозмогая различные затруднения. Тот же, кому очень важно вернуться — это скорее изгнанник, чем путешественник. Либо же путешественник поневоле.

Что же сказать о космооперном цикле с красноречивым названием «Вернуться с Эр-Мангали»? Видимо, то, что мотив одиссеи становится определяющим, а не просто довольно частым. Ибо в момент, когда произойдёт окончательное возвращение, такой цикл надлежит завершить, либо же переопределить название.

И мне в целом понятно, откуда пришёл в моё творчество «одиссейный» мотив, и почему он усилился. Всё из жизни, из установки «что на душе, о том и пишу». Жизнь, протекающая в условиях вражеской оккупации (а постмайданная Украина мною была сразу воспринята именно так). Ясно, что надо вернуться, раз жить так нельзя, но как и куда вернёшься? Ты давно не один, ты многодетный отец, худо-бедно сводящий концы с концами, ты привязан всё к той же квартире на оккупированной территории, а нигде на свободе тебя не ждут. Ты интроверт, ты не наладил связи.

Потому и герою задача по возвращению поставлена с некоторой неопределённостью. Ясно, откуда ему надлежит вернуться — с Эр-Мангали; только неясно, куда… Да, изначально вопрос о «куда» даже не ставится. Хоть куда-нибудь. Уж со звёздной-то каторги ты куда ни вернись, будет всяко получше, чем находиться там, где находишься. Если, конечно, вдруг не окажется, что ты всё-таки не вернулся — по причине того, что звёздная каторга несколько шире, чем думалось… Раз уж устроил её Галактический Альянс, что ему стоит распространить всё то же самое с отдельной планеты на всю галактику?

Возвращение здесь получается где-то сродни христианской идее спасения. Ну, потому что греховен весь мир, без исключения, сколько ни путешествуй.

Ярусный мир неуютен и непластичен. Он представляет собой фэнтезийную данность. В нём есть подобие чисто мифологического фатализма, цементирующего все значения заданные в первоситуации, произошедшей у начала времён.

Жёсткую ярусную структуру попробуй-ка преобрази, а ведь очень желательно, ибо в ней-то ты и живёшь. В мире антиутопии и реализма, загримированного под фэнтези… Да он слишком достал тебя и в обычном, не гримированном виде. В городе Киеве ты же, по сути, живёшь точно как в городе Цанц, в постчеловеческом мире, захваченном мёртвыми, в мире людей, еле живых, но уже безумных и стремящихся за тот самый Порог, которым давно накрыло, в мире, где карлики скачут, а все утюги (и педагоги тоже) говорят о готовящейся окончательной некроинтеграции, где не в не желающие интегрироваться места на востоке Отшибины лезут и лезут с карательными операциями некроинтеграторы насильственные, а великое царство Эуза их успешно громит, но почему-то не продвигается. Ждёт по наивности, что отшибинцы сами возьмутся за ум. И так далее, и так далее…

Если и в жизни всё так, то, разумеется, в эпопею о Ярусном мире ты от внешней реальности не убежишь, встретится снова и снова всё то же самое.

Может быть, хоть в новосозданном космооперном мире попустит? Жанр динамичный и лёгкий, глубокими смыслами не нагружает… Правда, и фэнтези многие воспринимают так же. Всё зависит от исполнения.

Да, пара слов о названии «Эр-Мангали». В нём я припрятал кой-какую отсылку. Многоступенчатую, как ракета. В первой ступени — «Херр Маннелиг», то есть баллада средневековая скандинавская, а во второй — современный контекст её исполнения. То же и с именем Кай Гильденстерн (здесь Шекспир вас выводит на фамилию композитора, а последняя — на всё тот же первосюжет, что и контекст исполнения той баллады). В этой связи космоопера раскрывается как не просто себе космоопера, а как загадка, предложенная читателю. Раскрывая её, можно полней идентифицироваться с героем — тот постоянно что-нибудь расшифровывает. Он, как-никак, образованный ксеноисторик, а ксеноистория — интереснейшая наука.

А вместе с тем и фигуру героя можно вписать в новый контекст. Ибо такое уже бывало, чтобы героя за несущественную провинность бросили за барьер, перекрывший все выходы из горнорудной колонии. И кто ставил барьер, тот не в силах его убрать, а поневоле вынужден приспосабливаться, так как держит барьер демоническая фигура, именуемая Спящим.

В космооперном цикле «Вернуться с Эр-Мангали» переосмыслен сюжет «Готики» — фэнтезийной игры компьютерной. При сохранении общей сюжетной основы ярче заметны новации, связанные с перенесением действия в дальний-предальний космос. Здесь герой-путешественник получает специализацию ксеноисторика, орков сменяет ксенокультура Сид, завоеватель король Робар принял теперь коллективную форму Галактического Альянса, Спящий конкретизирован как Асмодей, что же касается магического барьера над рудной долиной, то его заменяет система с названием «Карантин», абсолютно неустранимая с орбиты планеты.

Скажете, всё это выглядит как плюс-минус такое же, как в игрушке? Ну, это если не всматриваться подробнее… Между прочим, в игре барьер не выполняет совсем никаких карантинных функций, а в моей космоопере он ограничивает свободу на всей планеты под предлогом её защиты от пандемии. Если учесть, что эта специфика понимания восходит ещё к первым главам романа «Звёздная каторга», что выкладывался с 2016-го по 2019-й, можно представить моё удивление, когда под предлогом борьбы с «Ковидом-19» те же манипулятивные технологии были реализованы и у нас на Земле. Как написал, так и сразу.

Факт, мне везёт на предсказания «ближних прицелов». И почему-то снова не по-хорошему.

Выше я упоминал кой-какие намеренные аллюзии и пасхалки. Ясно, они позволяют понять лишь осознанный мною как автором пласт смыслового контекста. Но ведь имеется и неосознанный, спрятанный мною не от читателя, а от себя. Всё ли я понимал из того, что упаковано в главный глагол эпопеи — «вернуться»?

Кай Гильденстерн под моим руководством в начале осваивался на планете Эр-Мангали, выживал в отношениях с фауной и социумом, изучал артефакты сидской ксенокультуры, далее ближе знакомился с проблематикой зомбификации и демонической одержимости, прояснял постепенно эсхатологические ожидания, что были связаны с его персоной, применяя системный подход, обнаруживал в самой основе всех бедствий Эр-Мангали мрачную роль самого главного антагониста. Кай проявляет себя как герой-интеллектуал, но всё заметнее прокрастинирует, приближаясь к финальной битве. Часть его функций берут на себя другие. Так, Бенито Родригес лично сражается с рядом чудовищ, чтобы добыть артефакты, необходимые Каю в финальной битве. Но ведь в эсхатологических видениях Гарриса роль Бенито на этом этапе никак не отмечена. Кай понимает (ведь он же интеллектуал), что пора перехватывать инициативу. Правда, реально перехватить удаётся не сразу. Он тренируется управлять артефактами, мало по малу освобождая себя от всего, что не совпало с героической функцией. Он добирается к логову Асмодея и совершает предсказанное дняние. Он победил: с низвержением сидского демона низвергается и «Карантин» с планетарной орбиты. Вроде, всё сделано. Вроде бы, можно вернуться с Эр-Мангали всем, кто того захочет… Да и действительно, многие возвращаются. Кто-то домой, кто-то — туда, где лучше.

Кай возвращается тоже, однако, ему становится всё яснее, что покинуть Эр-Мангали — далеко ещё не вернуться. Не в «Карантине» всё дело. Кажется, и само возвращение тоже весьма проблемно.

Это у Кая, героя. А что у меня?

Так и моё возвращение не беспроблемно. Страна — свидетель.

Этак в прошедшие времена не имело совсем никакого смысла возвращаться и в ельцинскую Россию, где процветал тот же самый антирусский проект — и вовсе не выглядел привлекательней в исполнении, даже наоборот. От украинских властей изначально не ожидалось чего-либо доброго, а вот за русские власти ельцинского периода, лебезящие перед различными евроамерами, было особенно стыдно. Я сомневался: «Ну неужели же именно это моя страна?». (В том же, что местная киевская — не моя, даже не сомневался). Но ведь отсюда ещё не следовало, что страны у меня не стало. Просто она превратилась в реальность по преимуществу внутреннюю.

Позже, когда старый Ельцин себя ушёл, я отнюдь не мгновенно поверил Путину. В первые годы я видел в нём только ельцинского ставленника — каковым он формально и был в миг прихода к власти. Лишь постепенно, по мере преодоления инерции старого образа, я начинал замечать, что за Путина-то не стыдно. И для гордости поводы появились. Скажем, вторая чеченская завершилась не Хасавьюртом. И в сортире мочить он собрался именно тех, кого надо мочить. И хорошо поприжал олигархов прозападных. И на Мюнхенской конференции в 2007-м выступил так, что трудно не согласиться. И в период рокировки с Медведевым в операции 08.08.08 славно заткнул наглую соросовскую марионетку её же галстуком. А в 2014-м освободил русский Крым от загребущих лапок нацистской хунты, поддержав его право на самоопределение… Правда, в поддержке Донецка с Луганском был более чем умерен все восемь долгих лет до признания и СВО; это было досадно, но оставляло надежду: не всё же сразу. И другую надежду: покуда сражаются две республики Новороссии, сохраняется повод у России вернуться не только к ним.

Вот какая надежда из году в год только таяла, это надежда на собственную активность… Эту активность я тщательно взращивал в новом своём герое. Или же лишь проецировал на него.

Как-то спросила страна:

— А на что ты способен сам — ну, с поправкой на то, что находишься в Киеве в эту недобрую пору?

И ответ мой ничуть не утешил ни её, ни меня:

— Встретить цветами русский парад на Крещатике — это, кажется всё.

— А приблизить его?

— Да, хотелось бы и приблизить. И хотелось бы думать, что и приближаю. Но — на словах, и только. Мне недоступны другие способы, кроме словесных. Правда, я не настолько стеснителен, чтобы слова не проговаривать вслух, я кого-то могу поддержать в непопулярных мыслях, а кого-то смущаю едкими замечаниями, но и тех, и других — единицы. Мало того, что свои героические черты я передал литературному персонажу, я и в качестве автора не особенно эффективен.

— Но ведь я не вернусь, если никто возвращение не приблизит.

Что тут ответишь? Увы, это факт.

— Но если я не вернусь, то хоть сам бы ты мог вернуться…

С этим тоже проблемы. Вернуться: куда конкретно? На каких основаниях? Только на тех, что в бывшей столице УССР уж давно невозможно жить? Но кого это вдруг ни с того, ни с сего взволнует? А ведь я не один. Есть семья из пяти человек, и моя неспособность на неё заработать в условиях Киева при переезде может усугубиться. Где работать, где жить — вообразить сложновато…

— Ты ведь в курсе того, чем в Киеве дело кончится.

— В курсе. Но трудно понять, кто здесь выживет, а кто нет. Многие пострадают и незаслуженно. Может, и мы, но нет силы предотвратить…

— Ну, давай подытожим. Страна твоя — это я. Сам понимаешь: тебе с Украиной не по пути. Ты её изначально не признавал за свою страну и ожидал, когда же она закончится, а она, что ни год, становилась всё нетерпимей к тебе и тебе подобным. Вроде бы, хочешь хоть как-то способствовать её падению, но, рефлексируя, признаёшься себе: ты не боец, не организатор. Может быть, ты идеолог? Пожалуй, так. Но и как идеолог ты вряд ли всерьёз на других влияешь. Всё, что ты продуцируешь, это слова. Но какими ты должен их сделать, чтобы моё возвращение приближалось?

— Может, художественными?

Что-то не очень верилось.

Путь страны — 10. Унесённые штилем

Страны — реальности конвенциальные. Государства — тем более. Если никто не согласен, что есть государство, то государства нет. Есть без проблем — если все в нём договорились. Но попадаются случаи, когда невозможно договориться. Ибо конфликтно само человеческое бытие. И, когда разные государства сосуществуют в пределах одной квартиры, то для квартиры такое, вероятно, добром не кончится. Стоит кому-то затеять выяснение истины с подведением базы, должной зачем-либо объединить разнородное, база оказывается неожиданно вариативной. Украина — единственный свет в окошке? Ну, смотря для кого. Для кого-то возможность её существование вытерпеть крепко завязана на её отношение к более значимой родине, да и сама-то готовность терпеть — следствие давнего, крайне сомнительного компромисса. Некий предел, за которым теряется всякий смысл. Жизнь переходит в бессмысленное посмертие.

Невозможно прожить в месте, где жить нельзя. Требуется хоть какая-то, да надежда на грядущую целостность социального мира. Где искать её? Ну, глобальные СМИ наверняка подскажут.

Экстравертный подход, отправляясь от задаваемой ими внешней реальности, предполагает поиск какой-нибудь новой родины. Той, где живётся богаче и веселей. Это утопия с массовым адресатом. Образ счастливой жизни в Евросоюзе представляет собой самую модную замануху для экстравертов из Киева. Куча народу из кожи лезет, чтоб ещё большая куча побольше узнала о «более правильных» правилах жизни да раскатала губу. Та и узнали, и раскатала, стала массовкой в затеях майданоспонсоров…

Только таким интровертам, как автор, неинтересны их туристические путеводители. Автор считает, что страна его есть. И потому я есть. Странная это судьба — быть страной интроверта. Я ведь в основе — внутренняя страна. Как бы слегка фантастическая. Интроверт может долгое время прожить и без внешнего подтверждения своих внутренних установок.

Нищета, в каковую автор завёл семью — следствие неумения зарабатывать как производной демонстративного непринятия всякого житейского материализма, осложнённого кое-какими дополнительными условиями, фильтрующими возможности. Автор с порога отверг все проукраинские и русофобские направления деятельности, а ведь именно в них — в постмайданное время, так точно — происходила самореализация большинства образованных членов местного социума, и в особенности, образованных гуманитарно. Ибо зачем ещё независимой Украине гуманитарное образование, как не затем, чтобы строить и цементировать идеологии националистического, либерального, европоцентричного векторов. Интроверт не согласен? Так пусть себе сам зарплату выплачивает. Капитализм в унитарной стране не поддерживает гуманизма, разве что в декоративном смысле.

Автор не всё рассказал о своих злоключениях накануне успешного старта к защите докторской. В пору, когда загрузка по основному месту работы докатилась до четверти ставки, он искал подработки настолько отчаянно, что не мог пропустить и заведомо проигрышные варианты. Вот и к Ирине Петровне Манохе обратился не только по поводу диссертации. Он напросился и к ней в институт — организованный ею после свержения с должности декана в университете.

Вроде бы, думал автор, почему бы и нет? Вклад Манохи в моё становление как учёного — вполне себе подлинный. Были успехи в сотрудничестве — в прошлой-то жизни. И защищённая кандидатская, и целый ряд успешно реализованных научных проектов — даже Челпановская медаль от Психологического института РАО присуждена мне, должно быть, с её подачи. Также три года преподавания в университете, неиссякаемое. множество конференций, организованных ею, где я давал сказкотерапевтические мастер-классы… Правда, в своём большинстве эти формы сотрудничества были всё-таки не про деньги. Слухи же о недовольных сотрудниках, тщившихся подзаработать, но нарвавшихся на ситуацию жёсткой эксплуатации за гроши — до автора долетали. Как и о том, что против Манохи настроены чуть ли не все коллективы, где она раньше работала. Кем-то настроены, или же ею самой? Сразу не разберёшься.

По итогам масштабнейших конференций, проводимых её институтом, издаются толстенные многотомники платных статей, каковые, как будто, должны бы входить в списки ВАК — но, к сожалению статус далее их не подтверждается, а к такому их авторы не готовы. И опять-таки не понятно, где причина: в издательском ли авантюризме, или же в происках организованных недоброжелателей. Сам этот бизнес на рейтингах нищих учёных морально небезупречен.

В университете ещё автору очень претили верноподданнические моменты на конференциях — с исполнением украинского гимна (ведь когда все встают, а ты нет, возникает весьма дискомфортное ощущение)… И ведь такое Манохе зачем-то надо.

Кроме того, автор осознавал, что её новое предприятие и подавно идеологически не нейтрально. Институт её не случайно международный (украино-польско-французский); он институт европейского нового типа, где обучение и исследование очень сильно демократизированы — поперёк существующих образцов. Обучение сведено к чисто тренинговым программам, а исследование ориентировано на гранты. Есть в институте и подразделение, ориентированное на развитие дошкольников. В общем, сплошная нетрадиционность и проевропейскость.

Кроме Челпановских чтений (как будто бы русский вектор) институтом ещё ежегодно проводится конференция с официозной апологетикой Болонской системы… Автор же в этой системе не видел совсем ничего, кроме поддержки бездарности среди студентов. Так зачем же?.. Видать, институт много кому обязан.

Но ведь некуда больше идти, здесь Украина, то есть кругом в лучшем случае то же самое. Институт у Манохи (который она сама) ещё более-менее толерантен к инакомыслию.

Автор — а больше его жена — в некий момент уступил фантазии о спасительной подработке. Ну а в итоге — вышла работа задёшево с полной загрузкой рабочей недели (за исключением времени, посвящаемого КПИ), с очень широким спектром обязанностей (вплоть до роли медведя на детском празднике) — и с возрастающим недовольством, весьма взаимным. Автор вовсю демонстрировал неготовность придержать язык в случаях наблюдаемой им русофобии.

Было хорошее — тренинговые программы. Было исследование, где автор исследовал жизненную ситуацию кпи-шных своих студентов методом семантического дифференциала. По двухполюсным шкалам испытуемые сравнивали объекты: «мир фантастики», «мир фэнтези», «мир реализма», «мир мистического реализма», «мир постапокалипсиса», «мир моей жизни». (Угадайте, к какому из литературных миров их реальная жизнь оказалась ближе?). Но пришло всё к тому, чего автор и ожидал. Всякие отношения прекратились. Вот оно, смешивание контекстов.

Много всего невозвратного происходило — антитезой к названию «Вернуться с Эр-Мангали». А, как недавно признался автор, Эр-Мангали — это транскрипция имени в балладе «Херр Маннелиг» (именно так его пел его маленький сын, но это уже детали). «Манн» в этом имени означает человеческое начало (и в балладе оно противопоставлено началу тролльему). Значит, «Вернуться с Эр-Мангали» — это возврат ещё и в связи с человечностью. И регрессивный возврат к филогенетически ранним стадиям. И невозможный возврат — сжигаемые корабли, рвущиеся человеческие отношения.

И нельзя не порвать, когда рядом, в Донбассе, в Одессе, убивают людей, а собеседник их смерти оправдывает. С точки зрения идолов украинства, европейства, американства… Невозможно общаться с идолопоклонниками, и что ни день, так ещё невозможней. Или автор от них отмахивался преждевременно?

Автор так и не вышел в лидеры общественных мнений. «Идеолог»? Да он себе льстит. Ведь не может быть идеолога без аудитории. Дима Джангиров — вот кому соответствует это определение. И далось ему соответствие не без труда, не без вложения времени. Сколько лет со времён кавээновских он старательно бил в одну точку, нарабатывал авторитет политического аналитика, поначалу в бумажных изданиях (еженедедьник «Бизнес», «Вечерние Вести» и всё такое), дальше на телеканале 1+1, на посту гендиректора ТРК «Киев», на интернет-каналах… А с какими он там упырями подчас общался!

Автор хотел бы себе подобной же яркой жизни? Определённо же, нет. Он вообще сторонился политиканов, да и всего слишком навязчиво украинского, а поскольку оно окружало со всех сторон, уходил от него в свои внутренние пространства. Но по этим пространствам можно долго водить героев — и ни разу не встретить реального оппонента. И в чистоте и незамутнённости вообще ни на что не влиять, по большому счёту. Много ли толку в таких идеологах? Нет, немного.

Докторство автора вытянуло из экономической ямы. Ну, не вполне, но до пределов, в которых возможно выжить. После того, как от автора ловко избавились в КПИ, он испытал облегчение, но не тревогу. Не сошёлся же свет клином на политехе! Кафедры часто нуждаются в докторах — ибо страдают от незащищённости в их отсутствие. Правда, понятное дело, вуз на вуз не приходится. Слишком во многих местах русскоязычное преподавание стало немыслимым. В государственных вузах — практически же везде.

Как бы то ни было, автор нашёл пристанище. Из вариантов выбрал не новый и неизвестный, а знакомый давно, обещавший душевный комфорт. МИГП, выпускающий психоаналитиков, как основное место работы. Самая благодарная, мотивированная аудитория, доброжелательные коллеги, а в отношении политических тем — методологически выверенная нейтральность. Принцип нейтральности наиважнейший в психоанализе.

Собственно, в этих ресурсных условиях автор теперь и описывал социальную адаптацию Кая к сообществам разных посёлков горнорудной колонии на планете Эр-Мангали. То-то у ксеноисторика всё получалось: и по своей специальности, и по ксенозоологии, и с людьми.

Первые книги своей космооперной эпопеи — «Звёздную каторгу» и пролог её, ставший повестью «Щупальца Альянса» — автор сначала выкладывал на «Самиздате», но, начиная с романа в новеллах «Блуждания в карантине» — выбрал главной площадкой «Автор Тудей». Что характерно, «блуждать в карантине» автор отправил других персонажей, не Кая, погружая их в полный абсурд карантинных мероприятий (кстати, к третьей-то книге коронавирус и ковидофобия наконец-то догнали авторскую фантазию и перешли из разряда предвосхищаемых ею явлений в актуальные). Но успокоился ли автор в недобрых своих предсказаниях. Нет же, не успокоился. Что бы такое ещё ему предвосхитить сразу после Ковида-19? Не войну ли? Ну да, войну.

И вот вам, пожалуйста, в самом финале книги четвёртой «Адские гнёзда», отодвинув былые предсказания Гарриса, начинает и Кай пророчествать:

— «Придёт к Эр-Мангали жестокая война.

Здесь сцепятся Альянс и полчища из Сида.

Но будет и Альянс руководим из Сида.

Война будет для вида, но смерть и в ней страшна…»

Да, это про войну. Да, с Альянсом (Галактическим-Атлантическим). Ну, не в точном формате произошедшей затем СВО, но с какими-то узнаваемыми моментами. Речь о прокси-войне, где взаимоубийство представителей разных сторон провоцируется из общего тайного центра. Дескать, пусть больше друг друга поубивают во славу демонов. И Альянс, одержимый демонами, проективно демонизирует противоположную сторону.

Надо добавить, что в первосюжете из «Готики» эквивалента такому предсказанию нет. Палладины и орки с падением магического барьера над Миненталем перейдут к эскалации, но это закономерно — и, как будто бы, нечего в том предсказывать. Видимо, автор не просто перетолковал применительно к новому миру игровые реалии, а спроецировал на героя своё собственное ожидание.

Впрочем, не так-то и трудно было предвидеть войну в августе 2021-го. Тучи, сгущаясь, висели уж тридцать недобрых лет.

В феврале же 2022-го Украина закономерно докатилась до СВО.

В Киеве всё начиналось заранее — с раскачки предвоенного настроения Байденом и байденоидами самых разных мастей и видов. Дескать, Россия вот-вот нападёт: как ей не стыдно! Да, нападёт: американской разведке виднее. Кучи людей возмущались уже Россией: как ей не стыдно, России, вскоре на нас напасть?

— А зачем нападёт? — интересовался автор.

— Да затем, что ведь Путин сошёл с ума! — В Киеве любят на Путина всякое проецировать.

— Путин — с ума? И не надейтесь, — ответствовал автор.

— Что, не сойдёт? Значит, по-твоему, всё же войны не будет?

— Может, и будет. С ума сойдёт кто-то другой, а Россия ответит. — Автор вполне допускал, что война начнётся. Из-за безумия байденов и зеленских, ну и всех тех, кто их слушает в новостях. Это ведь явный диагноз — такое слушать. Паранойя, именно так это и зовут. Образ врага, да ещё сумасшедшего — красноречивый признак.

22 февраля Россия признала республики. В Киеве так страдали, так горько страдали… Восклицали:

— Ну всё! Теперь точно уже нападёт! Неожиданно!

— Как неожиданно, если вы все ожидали? И никто ещё не напал. Чтобы войны не случилось, что надо сделать? Правильно: вывести укровойска с территорий ЛДНР. Это единственный здравый, разумный вывод: деэскалация.

Правда, кого можно подозревать в здравии или разумности?

23-го, в праздник, не празднуемый Украиной, в киноклубе для психоаналитиков был представлен украинский фильм «Гнездо горлицы». В центре внимания непростая судьба современной наймычки — важная тема ещё для украинской литературы ХIХ века (помнится, так, из романа в роман кочевала на протяжении моего 9-го класса). Правда, ездит она убирать далеко — в Италию, и, случайно беременея на работе, не теряет взаимопонимания с мужем, оставленным дома; а вот наёмным работницам позапрошлого века доставался печальный удел — то ли вешаться, то ли топиться в финале романа (тупо, навязчиво, неинтересно)… И любопытно: ведь фильм оказался во многом о будущем, причём о ближайшем, пришедшем уже назавтра.

24 февраля началась Специальная военная операция.

Тут уж истерика, к которой так долго готовился Киев, разразилась в полную мощь. Неадекватность суждений возрастала по экспоненте.

— Мы ж говорили, что Путин сошёл с ума и начнёт неспровоцированную агрессию!

— Как это «неспровоцированную»: а кто провоцировал восемь лет? И не агрессию, а Специальную военную операцию.

Автору было легко сохранять спокойствие. От предстоящих событий он ждал в основном хорошего. Здешнее умершее государство надо же по-христиански захоронить. И отчитать. Ведь не по собственной воле оно на людей кидается.

Автору удивлялись. Он и раньше не делал секрета из своих политических взглядов, но с началом военных действий очень многие почему-то решили, что его точка зрения просто не может остаться прежней. Ведь такое творится! Ведь все говорят — и на улице, и в телевизоре!..

Лишь постепенно он стал «фильтровать базар». Бисер метать — не соберёшь костей. Ибо надо ещё дожить до прихода наших, а ситуация стрёмная. Слишком явно кликуши на улицах шарили в поисках нелояльных. То судачат на тему, что надобно сделать с Путиным, то пересказывают телефэйки, а то вдруг здороваются налево-направо, но ведь не просто так. Гаркнут бандеровское приветствие и ожидают отклика.

Были прилёты ракет. Большинство киевлян эти удары ввергали в панику. Можно себе представить! Если реально считать, что противник сошёл с ума и спит и видит, чтоб лично тебя уничтожить… Ну, в этом случае, надо спасаться в бомбоубежищах и в метро при самых первых звуках воздушной тревоги. Родственники жены именно так и делали; в доме соседи спускались в грязный подвал.

Автору проще. Он знал, что свои ракеты его не обидят. Они самые точные и куда надо, туда и бьют. Не по жилым же домам, а по военным объектам чёртовым. Стало быть, приближают освобождение Киева от киевского режима. Смысл их бояться?

Ясно, в ту пору он ещё не учитывал террористических функций систем ПВО в киевском стиле медийных военных действий.

Нет, ну частично учитывал. Ключ от подвала пожертвовал тем, кому было нужнее, но в коридоре устроил лежанку из старых спальников. Стёкла на окнах заклеил, насколько хватило скоча. Свет электрический по ночам не включал, чтоб не дразнить гусей — пусть они думают, что в квартире все спрятались, как положено. И, разумеется, вслушивался в долетавшие звуки боя. Дифференцировал мощные звуки прилётов от более звонких выстрелов киевских пушек, направляемых — трудно сказать куда. Кажется, в воздух, по причине большой досады. Надо сказать, гораздо силдьнее тревожили автоматные очереди. Кто-то бродит в ночи, стреляет. Без вариантов чужой. В Киеве автоматическое оружие раздавали кому попало. Чтоб горожане, кто хочет, отстреливались, от регулярных российских войск, взявших город в полуохват и ожидаемых со дня на день на улицах. В накатившей на киевлян массовой паранойе с автоматом особо сподручно искать шпионов (хоть бы и «женщину в зелёном пальто», о которой предупреждали), или же и не искать, а мародёрить напропалую, карауля на выезде тех, кто побогаче собрался в дорогу.

В месте, где жил тогда автор, а именно на Соломенке, попадалось наутро не так-то и много очевидных последствий ночных боёв. Всего два. Первое — жёстко расстрелянная и перевёрнутая легковая машина, так и оставленная посреди Воздухофлотского проспекта. Кто-то попробовал не остановиться у блок-поста. Ну а второе — та самая поражённая тридцатиэтажная башня на Краснозвёздном проспекте (давно уже Лобановского), что многократно транслировалась и по украинским и по российским каналам — очень такой был фотогеничный прилёт. Именно ПВО-шной ракетой, что понятно по снятой на видео траектории, хоть в украинской версии типа иначе. Впрочем, и без видеофиксации было легко догадаться, кто виноват. Ведь по украинским данным, пострадал лишь один человек — по причине необитаемости всего здания. Что бы им стоило насчитать побольше? Но не решились на всякий случай, раз уж был свой косяк.

Рядом же с тем поражённым домом располагался большой супермаркет «Новус», и под ним постоянно змеилась огромная очередь (в супермаркеты запускали дозированно), и в той очереди созерцавших дыру покупателей неизменно звучали призывы к отмщению, старые мантры наподобие «Путин сошёл с ума» (типа, вот, подтвердилось) и апелляции к европейским санкциям. Возмущённые активисты подбивали других, только автор стоял безучастно, уткнувшись в электронную книгу — он и брал-то её специально для этих случаев.

Всякий поход в супермаркет или в аптеку оборачивался очень долгими очередями, и далеко не всегда удавалось найти желаемое – и товары то ли придерживали, то ли не очень-то подвозили, да и время рассчитывать приходилось до комендантского часа. В очередях, одержимых бесом политинформации, чей-либо демонстративный уход в себя выглядит подозрительно, ну а гаджеты – будто культурой самой предназначены для легального отключения от любого социума.

А ещё в эту пору вовсю свирепствовали нацисты, окормляемые СБУ. Пропадали известные люди из интернета; хорошо бы так просто (могли же залечь на дно), но иной раз — в обстоятельствах недвусмысленно скверных. Дима Джангиров — с ним автор утратил былой контакт, но частенько смотрел его интернет-аналитику — вдруг ни с того, ни с сего, поперёк своей прежней линии, выступил с осуждением «российской агрессии» и, по всему, недобровольно выступил — в скованной позе, с неуместной шапкой на лысине: шапка, должно быть, прикрыла следы от убеждающего воздействия. Также подвергся аресту и Ян Таксюр — тот писатель, что некогда вёл «Клуб Голохвастова». Был бы и автор такой же известной медийной личностью — знать, и ему не миновать бы подобного. Но СБУ надорвалась бы зачищать малоизвестных и интровертированных.

Кстати, примерно в те дни несколько прежних знакомых автора были, напротив, подхвачены волнами укропатриотизма — и пошли добровольцами в тероборону и ВСУ. Среди других — Макс Нелипа, который в «Столичных пижонах» не был всамделишным капитаном, каким был Джан, но хорошо выполнял эту роль в Воронеже. В пору студенческую, на которой знакомство с Нелипой у автора и закончилось, этот парень был политически индифферентен, вплоть до того, что российских премьеров путал с украинскими, но прошло двадцать лет, и в попытках раскрутиться на медиасцене он не смог закрепиться в России, перешёл на украинские проекты, на которых его, надо думать, и подготовили к последнему выбору. Мотивация стать героем на языке шоу-бизнеса означает прославиться, а сторона, на которой прославиться, выбиралась по умолчанию. Ну, и прославился. Сделался главным героем прочувствованного видеонекролога, после того, как его — офицера по беспилотникам — задвухсотили наши в 2025-м. Оно того стоило?

В марте же года 2022-го автор не думал, что хунта продержится дольше мая. Главной ошибкой в оценке грядущих событий у него, как и у многих, была уверенность в блице. Мол, раз случилось в Крыму, почему бы и не сейчас? Те, кто другого желали, тоже не думали о мучительно долгих военных действиях — эти сквозили уверенностью, что вот-вот экономически надорвётся Россия. Стало быть, главный вопрос осознавался в редакции: как переждать непродолжительный острый период.

Многие из киевлян рвали когти на запад, в Евросоюз. В помощь всем этим «правильным» беженцам с киевского вокзала отправлялись бесплатные поезда. Лишь для мужчин дееспособного возраста все границы перекрыли на выезд. Формировался тот самый «барьер над Минененталем», или, по автору, орбитальная система над Эр-Мангали с обеспечением карантинных функций. Та, что впускает, но не выпускает. «Бо десь у Чопі ОМОН зацапає», если припомнить старинную переделку песни «The Show Must Go On». Автор чисто случайно (как многодетный отец) всё же попал в категорию тех немногих, кто исключения ради мог официально выехать. Только зачем? Ведь на запад ему абсолютно не по пути, а прорываться к востоку — с семьёй, через нацистские блок-посты — тоже казалось не лучшим решением. Да и денег, откровенно сказать, не хватало ни на какой переезд, кроме бесплатного.

Родственники жены умотали первыми. И её с собой звали, но автор её убеждал, что бегство бессмысленно, а затаиться и пересидеть — самое лучшее. Власть скоро сменится, а между Евросоюзом и русским Киевом неминуемо упадёт новый железный занавес. Ясно, что он предлагал тот вариант реакции на опасность (в смысле, «замри», а не «беги» или бей»), что наиболее свойственен интровертам, таким, как он. Внешнее перемещение или бой требует соответствующей компетентности.

Что ж, первый раунд в споре остался за автором. Но и в отъезде мать и сестра супруги продолжали склонять её к путешествию. Мол, там у них уже всё хорошо, устроились в безопасности. Пусть себе автор не путешествует, если не хочет, но таки надо спасти детей… «От ракет», — говорили они. Автор в особенный вред от ракет не верил, но вместе с тем начинал мало-помалу догадываться, что другие опасности с каждым днём возрастают. Не спасёт он семью от нацистских карателей, а скорей, привлечёт к ней бедствия. Походило на то, что ждать в Киеве русских танков будет разумней ему одному, а с семейством воссоединиться уже потом.

В ночь на 8 марта в Киеве выпал снег, а с утра было солнечно, природа била в глаза контрастом. Автор вывел детей поиграть в снежки на площадку перед подъездом. Перед тем слишком долго сидели безвылазно дома, так что вовсю расшалились, развеселились. Будто затем, чтобы запомнить свой двор таким. Больше никто во дворе поиграть не вышел. Мало ли, вдруг увидят, заинтересуются, настучат. Было же предписание не выпускать детвору во двор, а держать её дома на случай воздушной тревоги, чтобы чуть что — в подвал.

Тема отъезда разрешилась совсем неожиданным образом. Автор с женой приходил навестить квартиру её родни, а на обратном пути посетил супермаркет на Севастопольской площади. Скверное место, райончик исконно бандитский — Чоколовка. Кстати сказать, в этом самом же магазине находился когда-то гастроном «Севастополь», где у автора как-то зарезали сына знакомой его отца.

Сам же автор нарвался там на соседа-бандеровца, с каковым у него был застарелый конфликт. Старшая дочка у автора играла на пианино, и сосед постоянно исходил на дерьмо, так как пытался квартиру сдавать, а пианино за стенкой мешало съёмщикам. И бандеровец, как это часто у них бывает, начал с бандеровского приветствия.

— Слава Украине!

— Иди в сраку! — Как видите, автор весьма креативно подошёл к вопросу.

Вроде, ответ нашёл более-менее подходящий для завершения разговора, но сосед отставать и не думал. У него в супермаркете были единомышленники, был смартфон, на который он начал писать диалог, ожидая, что автор что-нибудь брякнет об Украине и сам себя этим оговорит.

Но не дождался. Автор в ответ оскорблял его лично, что не тянуло на госизмену.

Жаль, только, единомышленники соседа и охранники супермаркета не пропускали автора к выходу; вырваться силой не получилось, а договариваться с толпой — вариант обречённый. Там была и жена, она пробовала — без толку. Эти людишки настолько горды, что поймали шпиона у себя в супермаркете, так неужели откажутся от возвышающей их игры?

Повезло ещё, к самочинному линчеванию не наработали моральной готовности. Не дотянули до собственных идеалов. Произвели лишь гражданское задержание, за остальным обратились в полицию. С оперативностью прибыло шестеро автоматчиков, тщательно обыскали задержанного шпиона. Злобный сосед и давай им рассказывать всё, что знает, и что не знает. Адрес такой-то, преподаёт в КПИ (он-то не знал, что автор там не работает), Украину не любит и, скорее всего, корректирует баллистические ракеты…

Вот уж последнее было совсем немыслимо. Автору для такого никак не хватало технической грамотности, а его телефону — возможности выхода в интернет.

Автор всё-таки смог убедить полицию, что её вызвали просто на почве бытового конфликта, где политические вопросы притянуты за уши. Впрочем, в значительной мере ведь так и было. Предъявление примирительной позиции:

— Я считаю, что надо не воевать, а договариваться, — вызвало гневную отповедь полицейских, но не подвигло к желанию что-то ещё раскапывать. Парни любили Бандеру не всей душой.

Автора обругали и отпустили, и в этот же самый день всё семейство в полном составе стартовало из Киева. Эмоциональные встряски вроде вышеописанной основательно ускоряют принятие важных решений.

Правда решение всё же было не о путешествии, а о самоизгнании — как-то примерно так.

Да, о названии этой главы. Почему «унесённые штилем»?

Люди настолько утратили вес, что снести их с насиженных мест может не только лишь ветер. Ветер — о чём он? О развивающих переменах и о свободе. Штиль же — о том, что и то, и другое бывает лишь видимостью.

Так вот и Кай Гильденстерн, вроде бы, даже низверг окаянного демона, что подпитывал злобной энергией «Карантин» — орбитальную мультиспутниковую систему. Вроде бы, сделалось в принципе можно вернуться с Эр-Мангали, но и то лишь для тех, кто готов прорываться силой. Да и покинув планету, герой понимает, что возвращение иллюзорно. Ибо желанной свободы не наступает, ведь «Карантин» — только частный случай общей проблемы. Все другие планеты, оказавшись под властью Альянса, принципиально ничем не отличаются от Эр-Мангали. Разве отсутствием актуальных военных действий — так ведь не долго повсюду начать такое же.

Автор писал продолжение космооперы, пребывая в том затянувшемся путешествии, каковое за путешествие не считал.

От супермаркета, где сосед-людоед в злобе своей дал осечку, путь уже не содержал остановок. Решали всё на ходу. То есть, зайдя домой, автор с женой просто забрали детей, наскоро побросали самое необходимое в большой рюкзак и пару сумок поменьше, ну и дальше пошли, к вокзалу. Дети в пути диковато озирались и щурились, так как за время сидения дома подотвыкли уже от открытых пространств.

На вокзале влились в толпу беглецов, напоказ мотивированную страхом перед ракетами. Многолюдный перрон, поезд на запад, давка перед вагонами, теснота вдвадцатером в душной купешке плацкарты, невероятное многосумие, беспокойные коты и собачки в переносных контейнерах. Из людей — главным образом женщины, дети плюс приравненные к ним лица. Разговоры — о том, как им страшно, когда бомбят. Репетиции жалостливых речей в местах назначения.

Поезд исторг их семью на заплёванном вокзале старого пограничного города. Далее спуск в неглубокое подземелье железнодорожного перехода, где толпилась очередь, способом движения подобная кольчатому червю. Инициация, да. Но без индивидуализации. На поверхность же очередь вышла на дальнем перроне, с которого на тот свет, а именно за границу, отправлялся обшарпанный дизель. Штурм вагонов его с багажом и детьми, совмещённый с проверкой документов, стал отдельной посвятительной стадией. Дальше — неторопливое движение дизеля с остановками. Чтобы, значит, успеть призадуматься о прожитой жизни. Наконец заграница — чистенькая, опрятная. И контроль документов как пункт перехода от безнадёжного дантового Ада и трудного Чистилища к дантовому же Раю. Встретилось множество искренне улыбающихся лиц — волонтёры, подручные ангелов; каждый старался тебя накормить от пуза, причём совершенно бесплатно.

Всё надурняк. Но никакой, извините, приватности. Спальный спортзал на четыреста коек — это же полный эквивалент бабилонских бараков для рудокопов. Ты на виду у телекамер и подозрительных сомигрантов. И, хотя собственно боевые действия отодвинулись основательно, для перехода к своим кое-чего по-прежнему не хватает. Наиболее явным образом — социальной компетентности, ну и устойчивости финансовой, необходимых, чтоб выгрести мимо потока.

Дальше, с арендой квартиры, приватность возникла — но заиграли новые факторы, внутрисемейные. Не получалось согласия, лишь компромисс — выжидательный образ жизни «на чемоданах», вдруг затянувшийся на долгие годы, как и сама СВО. Автор не мог единолично решать за своё семейство, как и куда ему надобно перемещаться. С компромиссной идеей вернуться в освобождённый от хунты Киев жена соглашалась, но не с тем, чтобы перейти европейско-русский барьер до окончания боевых действий. Ей приходилось удерживать нейтральность позиции между ним и своими родичами, расположившимися хотя и не близко, но недостаточно далеко.

Родственники жены, и до того основательно проевропейские, в Евросоюзе, как только могли, интегрировались, предпринимали шаги к нострификации укродипломов… Автор же в этакой евроинтеграции не усматривал ни малейшего смысла, кроме единственно вредного, пошлого и предательского. Взять, да себя же опутать ремнями, которые в нужный момент уже не отпустят — а ради чего? Этак библейский Исав продавал первородство за чечевичный супец и печеньки от свиноматки Нуланд!..

Автор был против какой-либо ассимиляции во враждебной стране, воюющей против России, но время-то шло, возвращение точно так же затягивалось как в эпопее «Вернуться с Эр-Мангали». Автор волею случая миновал в облегчённой версии самый жёсткий барьер над украинским Минненталем, штурм которого слишком уж многих отправил на дно горной речки Тиссы. Но все другие барьеры остались — и, верно, не только внешние.

Те, кто не сильно старателен в ассимиляции выживают — ну, как попало. Чтобы платить за еду аренду жилья, надо где-то работать. И при этом забыть, что кто-то когда-то успел побывать профессором психологии. Автор — ну надо же, вновь совпадение! — как-то успел поработать в музее археологической направленности — в здании с башенкой (вот вам, пожалуйста, Башня Учёных). Но, как известно, и на Эр-Мангали ксеноархеология — это счастливое исключение среди других востребованных профессий. Автору — хочет, не хочет, а всё же пришлось заняться чем-то неинтересным.

Также и детям на сколько-то лет тоже пришлось отучиться в совершенно нерусских школах.

А ещё постепенно стал сильно сужаться сам коридор домой. До единственного аэропорта. С усложняющимся год от года барьером на вход — бюрократической процедурой приёма. Сможет ли автор с нею синхронизироваться? Кажется. ему трудно та это надеяться. Ну, потому что у него так и не сложились навыки благожелательной законопослушности. Тридцать лет прозябания на Украине приучили его ненавидеть любое правило, воспринимать с отвращением всякий закон, в грош не ставить законодателей — чем пытаться так жить, как они повелели, проще сразу повеситься, ибо желание жить противоречит всем их законам… Что характерно, автор не одинок — в правовом нигилизме воспитаны все представители бывшего украинского общества, в равной мере и анти- и проукраинские.

Ясно, в России как в правовом государстве люди с подобными диспозициями в лучшем случае неудобны. Автор, я знаю, тоже об этом подозревает. Больше того, в наших с ним диалогах он не раз обращался ко мне за экспертным мнением.

Только что я ему отвечу? Что я знаю такого, чего бы он сам не знал? Да, я страна, и ничуть не случайно зовусь Россией, но ведь я не тождественна Российской Федерации самой по себе. Я страна фантастическая, гипотетическая, слабо верифицируемая. Я страна интроверта, попавшего в эмиграцию, и отнюдь не в 2022-м, а намного, намного раньше.

Путь героя — 11. В ковчеге не ной. Прорвёмся!

Вечер в портовом загаженном городишке. Толпы спешат к ближним и дальним пирсам. Перекликаются родственники, чтобы не потеряться в подступающих сумерках. Где-то в тумане строго по расписанию отчаливают ковчеги. Много ковчегов, попробуй не перепутай. Те и идут по различным маршрутам, да и не все доплывут. Их караулят штормы, акулы, айсберги.

Четырёхтрубный ковчег «Титаник», озарённый прожекторами, вроде, собрался дальше других — в Америку. Ясно, туда совсем не любого впустят. И фэйсконтроль там серьёзный, и цены кусаются — даже билеты на общую палубу не по карману тому, кто в минувшем эоне не сподобился выдержать кастинг в золотой миллиард. Судя по содержанию рекламных буклетов, устилающих пол в кабаках припортовой линии, ныне «Титаник» снабжён самой мощной противоайсберговой защитой. Правда, вопрос о защите ковчега и пункта его назначения от систем наподобие «Посейдона» и вызываемой ими радиоактивной волны цунами в этих буклетах старательно обойдён вниманием, так что зря их ковчег так задирает нос. Вероятней всего, пафосный путь его приведёт в утопическую Атлантиду, что упокоилась ныне на дне морском.

Все остальные ковчеги освещены фрагментарно, фонариками. Вон, у соседнего пирса стоит громадина — и на борту её вывешено объявление: «Принимается всякой твари по паре». Вроде, традиционный библейский лозунг? Но перед трапом уже лихорадочно спариваются потенциальные пассажиры. Этим беднягам не до романтики: ехать-то надо. Значит, надо совпасть и с демографической политикой на плавсредстве.

А за широкой кормой — новый ковчег и новый рекламный лозунг: «Наша цель коммунизм!». Только команда у трапа не по-пролетарски выглядит, вырядилась в цилиндры да смокинги, да и оплату проезда принимает единственно в долларах. Как-то выходит у них недостаточно аутентично.

Это что! На отдельных ковчегах в командах — ну чистые головорезы. Зазывают толпу, а глаза-то голодные. И на уме, вероятно, какое-то людоедство. Но ведь на каждый ковчег наберётся довольно доверчивых пассажиров. А перед каждым — его вариант судьбы. И кому съеденным быть суждено, тот уже не утонет.

Трубные звуки. Снялся «Титаник» с якоря. И остальные ковчеги один за другим отчаливают. Ближние пирсы совсем опустели, только на дальних не состоявшиеся пассажиры ищут чего-то в сгустившейся мгле туманной.

А навстречу им только единственный старенький докер.

— Что, опоздали, ребятки? Знать, затруднились с выбором, или для вас, нищебродов, не оказалось приемлемых цен на билеты… Зря, между прочим. Ковчеги — не просто так теплоходы, это ещё и средства спасения. Избранных, да. Ну а неизбранные, вроде вас, не спасутся. Будет всемирный потоп: вы о нём не слышали? Вроде, слыхали, но до конца не верите? А о системе по имени «Посейдон»? Ну так имейте в виду, что волна запущена. Кто-то неумный поставил на то, что её не будет. Он не учёл, что боги стихий никогда не блефуют. Скоро накроет волна и наш порт, и его «Титаник». Нам же останется лишь поболтать напоследок… — Вот разговорчивый дед! Можно подумать, что кто-то ему отвечает, а ему хоть бы хны, всё бы чесать языком.

Люди в тревоге, а он:

— О Посейдоне не слышали? Ну и напрасно. Это ведь мстительное божество, и пытаться его обмануть часто себе дороже. Если когда-нибудь в будущем Интернет восстановят, обязательно посмотрите историю о белом бычке. Ну и о Миносе, критском царе, настоящем мажоре по поведению… — В этот момент старый докер делает паузу, после которой резко меняет тон. — …Кстати, ребята, а вам повезло, — говорит он по-деловому. — Вон, поглядите, один-то ковчег остался. Вас дожидается. Видите катер моторный? Ну да, это он и есть. Ага, не «Титаник», вместительным не назовёшь, ну да жить захотите — как-нибудь да разместитесь.

— Эй, на катере!

Строго сказать, нет никого на катере. Ни на палубе, ни в каюте с гостеприимно распахнутой дверцей. Пирс-то высокий, катер внизу под ним виден, как на ладони. Но почему бы не покричать — вдруг отзовётся хозяин. Как-то неловко спускаться без приглашения.

— Приглашения ждёте? — прищурился старый докер. — Ладно, я вас приглашаю на борт.

— Всех? — уточнил парень в чёрном плаще верхом на трёхногой крылатой лошади. Ну и как бы не уточнить: если он туда спустится вместе с лошадью, то едва ли останется место для кого-то ещё.

— Всех, — сказал докер, — я капитан ковчега… — Пауза. Кажется, имя своё капитан позабыл. Старенький он. Надо было записывать.

Но, хоть и старенький, всё же достаточно ловкий. Спрыгнул на палубу, сбегал в каюту, принёс фломастер и журнал для регистрации пассажиров, между тем как крылатая лошадь путешественника в плаще плавно слетала с пирса.

— Чичеро Кройдонский, рыцарь в посмертии, — сообщил ему всадник, совершивший посадку на борт. И добавил: — Но я не один. — После чего рассыпался.

Появившиеся из-под плаща трое карликов тоже назвались:

— Лимн.

— Зунг.

— Дулдокравн. — Карлик с именем подлиннее был одноглазым, но в остальном все на одно лицо. И живые, чего о всём рыцаре и не скажешь.

— Много, — признал капитан катерка. — Что ж, разместиться всем вместе придётся в девятой каюте. Да, только лошадь с собой не тащите, её отведёте в трюм.

Чтоб увести свою лошадь и быстро зайти в каюту, Чичеро снова сложился. И вновь катер ждёт пассажиров. Ладно, пошёл второй:

— Аристарх Городецкий, специалист по иным измерениям.

— Третья каюта (вторая от капитанской), — сказал старик. — Да, к сожалению, ключ от двери утерян.

— И не беда, я ведь умею проходить сквозь препятствия, так что закрытая дверь меня не остановит. — Всё бы ему, Городецкому, только хвастаться.

— Кай Гильденстерн, ксеноисторик.

— Каюта десять.

— Муров Сергей, космолётчик.

— Каюта два.

— Жуанецкий, разоблачитель мутантов.

— Каюта четыре…

— Семь Симеонов, ну точно как семь Симеонов! — воскликнул с воодушевлением следующий путешественник. — Каждый из нас имеет свою уникальнейшую способность, и она в путешествии непременно должна пригодиться!.. — Сам он, должно быть, владел способностью сказочничества, потому и на катер с собою принёс сказкотерапевтические контексты, а заодно и уверенность, что уж он-то в сказке всё-всё понимает. Только с чего же он взял, что Симеонов должно быть семь? Присутствующих-то больше.

— Ладно… Каюта семь! — определил капитан ковчега.

Кстати, не каждый из пассажиров катера был способен перемещаться самостоятельно. Некий студент биофака по имени Костя находился как раз в состоянии кататонического ступора — так его сердобольные спутники и на ковчег аккуратно снесли, и в диалоге со стариком за него ответили. Не без иронии:

— Этого, может, в палату за номером шесть?

Капитан покачал головою с неудовольствием:

— Нет здесь палат. Здесь каюты. Пусть будет пятая.

Но ведь и то необычно, что в таком катерке двухместном вдруг оказался целый десяток кают. Не обошлось без иных измерений, наверное.

Сразу же, как капитан всех записал в журнал, катер его поднял якорь и отошёл от пирса. Чтобы всем вместе не толпиться на тесной палубе, большинство пассажиров так и сидело в своих каютах. Только Кай Гильденстерн проявил достаточно любознательности, чтобы, протиснувшись между каютой и допотопной гарпунной пушкой, пристально, аж до боли в глазах всмотреться в забортную темень, тщетно выискивая очертания берега, с которого стартовали…

Нет очертаний. Даже огни маяков, отмечающих бухту, растворились в тумане.

— Не увидишь, — сказал ему капитан без особого имени.

— Да, темно, — подтвердил Гильденстерн. — Утро вечера мудренее…

— И при свете бы не было видно.

— Мы в другом измерении по отношению к порту?

— Нет, — возразил капитан, — просто порт уже не актуален. Он всегда пропадает, когда начинается путешествие. Потому как и незачем…

— Навсегда пропадает?

— В данном случае навсегда. Никакой из ковчегов не вернётся к тому, что было.

Капитан, верно, знает, что говорит. Он среди путешественников самый старший и самый опытный. Как и катер его… Страшно подумать, сколько на нём наросло слоёв краски за время эксплуатации.

— Ой, а что это там за треугольники в море? — Что-то в волнах ярко флюоресцировало. По бокам. И позади. И впереди…

— Плавники, — пояснил капитан. — Треугольные — значит, акульи. Нас караулят: вдруг кто окажется за бортом в результате цунами.

— Знаю, — зачем-то сказал Гильденстерн. По инерции, что ли. Он в минуты опасности на далёкой отсюда планете Эр-Мангали постоянно прикидывался знающим — и помогало.

— О цунами?

— Да нет, об акулах. Я в своё время освоил специальность ксенозоолога… Ну и могу теперь точно сказать, что акулы — достаточно древние хрящевые рыбы.

— Вот как, — сказал капитан. И добавил с сарказмом. — Будем надеяться, это меняет дело.

Хорошо ещё, что не спросил, отчего плавники фосфоресцируют. Кай ни за что бы не изобрёл убедительную причину.

— Ладно, — сказал, — в непроглядную темень бесполезно пялиться. Кроме акул, ничего интересного не углядишь. Стало быть, всё-таки утро вечера мудренее…

Капитан поддержал:

— Всем нам спокойной ночи.

Ну а наутро, когда пассажиры в своём большинстве разместились-таки на палубе, рядом, почти что впритирку по левому борту, мимо прошёл высокомерный ковчег «Титаник». Поднял такую волну — не цунами, конечно, но всё-таки…

— Наглый какой! — оценил его поведение Муров.

Сказочник — полный однофамилец автора — не преминул пояснить:

— Эти большие ковчеги, вроде «Титаника», в нашей истории выполняют функцию ложных героев. А для ложных героев на данном этапе повествования наглость является правилом — не исключением.

— Что за этап? — заинтересовался Кай.

— Возвращение. Я полагаю, здесь все согласны, что путешествие нами предпринято, чтобы вернуться. То есть, оно выступает одиссеей по преимуществу. Как и царю Одиссею, стремившемуся к Итаке, нам на пути теперь встретится много препятствий. Если мы правда герои, то мы их преодолеем. А вот о ложных героях, уж точно, того не скажешь. Ложный ковчег непременно пойдёт ко дну…

— Ладно, — скруглил Городецкий, — мне думается, «Титаник» все уже поняли и простили. Пускай плывёт.

— Но Одиссей, — возразил Жуанецкий, — вроде бы, лично наказывал ложных героев — женихов Пенелопы.

— Ты предлагаешь догнать его и совершить абордаж? — оживился закутанный в чёрный плащ мёртвый рыцарь Чичеро. Знать, у него по ложным героям чесались руки. Не мудрено, как-никак, он вояка, причём живучий. На мертвецах, говорят, раны легко заживают из-за того, что вместо крови у них бальзам.

— Вы мне другое скажите, — попросил Городецкий, — а как получилось, что вообще мы с «Титаником» этим встретились? Он ведь в Америку шёл, а мы собирались в другую сторону.

А Жуанецкий:

— Кто-то из нас заблудился. Или они, или мы…

— Думаю, все заблудились, — проговорил капитан, — ведь при потопе теряются ориентиры.

— Так ведь потопа ещё не случилось! — вскинулся было Кай. Но осознал, что, находясь в океане, редко кому дано это знать наверное.

Через день путешественники начали замечать, что океан основательно обмелел. Мало того, что сквозь толщу воды стали просматриваться камни, поросшие водорослями, так и киль катерка теперь с явным усилием скрежетал по дну.

— Не ожидал, — проговорил Гильденстерн, — что всемирный потоп может так быстро закончиться.

А капитан:

— Он, полагаю, ещё и не начинался. Море ушло, чтобы вернуться волной цунами.

Предположение выглядело логично.

— Ой, на акул поглядите! — развеселился Муров.

Да, нелегко этим сильным рыбинам приходилось на мелководье. В воздух подпрыгивали, били хвостами… Но продолжали сопровождать ковчег с необъяснимым упорством, с неиссякаемым и отчаянным до безумия порывом к агрессии. Посмотреть им в глаза — и смеяться совсем не тянет.

— Так ведь они только злее! — заметил Кай.

А Жуанецкий ему:

— Сможешь отвадить их, ксенозоолог?

— Ну, я, конечно, попробую, но не ручаюсь…

А перед тем, как попробовать, надо ещё подумать.

Нет, не придумалось. Кай, как-никак, в зоологии самозванец. Были бы рыбины сидскими артефактами, он бы их мигом расшифровал, как истинный ксеноисторик, да и наметил бы верные алгоритмы использования. Но ведь акулы принадлежат не к культуре, их натуральность сопротивляется смысловой расшифровке.

— Подбираются, гады, — мрачно заметил сказочник. — А пулемёт и гарпунная пушка совсем заржавели и не работают. Я специально спрашивал.

Верно, акулы держались намного ближе. Злобные рыбины, за неимением водной среды, ныне шлёпали плавниками по суше. И за последние дни они здорово подкачали мускулы плавников. Ну, кистепёрые гады двоякодышащие!..

Извитой ручеёк посреди пересохшего дна океана, по изгибам которого не без усилия плыл ковчег, этим немыслимым рыбинам был не указ — они двигались напрямик, то и дело срезая углы. Вновь и вновь окружают, а после полезут на борт. Как осадить их в этом энтузиазме? Кай не мог подобрать подходящей методологии.

Сказочник первым додумался, в чём тут дело. Каю сказал:

— Просто задача не для тебя. Есть другой Симеон, он учился на биофаке. Просто в данный момент в состоянии кататонии загорает в пятой каюте. Надо попробовать актуализировать его возможности.

— Кто их актуализирует?

— Видимо, я. Почему бы и нет? Я сказкотерапевт.

— Костя, проснись!

Кости не было дома. Тот, кого нет, едва ли способен проснуться.

— Костя, тебя заждались на лекции по зоологии.

Тот, кого нет, и на лекции-то не ходит.

— Ладно, не Костя. Любой, кто здесь есть, откликнись!

Да, это более верное направление. В теле, конечно, сидит ещё тот, кто не Костя. Если быть точным, то даже не тот, а те.

Значит, осталось поздравить всех тех, кто здесь есть, с Днём Независимости. Именно так, не называть же его «Праздником Диссоциации». Кто их потерпит, эти клинические параллели.

Речевой аппарат кататоника вяло выдал:

— Спасибо. Цивилизация польщена.

Ба! Вот удача: с иною цивилизацией состоялся первый контакт!

— Я хотел бы побольше узнать о вашей культуре. Об обычаях и традициях, о достижениях, об идеалах…

— Наш идеал — демократия! — произнесли уста. — Нами посредством освободительной революции был успешно преодолён монархический строй и установлена наиболее прогрессивная форма физиологии нервной системы. На основе проверенных временем демократических процедур подлинного нейроновластия.

— Вот как! А что же случилось с монархом?

— Он низложен! Низложен! Низложен!!! Он заперт и позабыт. Больше никто никогда и не вспомнит его имени «Константин»…

— Ну и ладно, — поспешно признал терапевт. В этот момент он, похоже, ощущал себя истинным роджерианцем. Хоть бы какую глупость сморозил клиент, Роджерс готов чистосердечно признавать его право на эту глупость.

Но хотелось бы также понять, убеждена ли цивилизация, что монарх Константин по правде надёжно заперт. Кстати, где его заперли?

— Ясное дело, нигде. Там любому ничто самое-самое место!

Адрес представлен не в самой информативной форме. Сказочник было попробовал переформулировать:

— Не хотите ли вы сказать, что Константин в заточении в тридевятом царстве? — Но уж теперь-то нарвался на гневную отповедь.

— Нет никакого тридевятого царства! — истерили вовсю демократические нейроны. Как мы могли заточить Константина в том, чего нет и в принципе быть не может? Допустимо лишь мыслить о тридевятых цивилизациях нервных систем иных организмов, но никак не о царствах, империях и королевствах!..

Что ж, коли так, сказочник тут же тактически перестроился:

— Вы, должно быть, находитесь в коммуникации с самыми разными цивилизациями нервных клеток?

С горестным вздохом нейроны Кости признали:

— Нет. Мы одинокая цивилизация. Так и живём, без поддержки, одни во вселенной…

— Стоп! — крикнул сказочник. — А откуда тогда вам известно о наличии нервных систем в иных организмах?

— Это известно нам чисто теоретически. Нам до сих пор недоступны экспериментальные данные…

— И к теории этой, верно пришли недавно?

— Нет, теория старая. Из времён предреволюционных, ещё недемократических… Нам досталась трофейная память от Константина…

Вот он, счастливый момент:

— А не имелось ли в памяти сведений об устройстве и физиологии нервной системы акулы?

— Но зачем это вам? — насторожились вдруг нейроны. — Мы не уполномочены…

— А затем, что ваше знакомство с акулой в данный момент более, чем вероятно.

Цивилизация так обрадовалась, что едва не забыла сокращать своему организму сердце.

Сразу надо сказать, что познания Кости в этологии и физиологии рыб оказались отнюдь не настолько прочны и обширны. Что вы хотите от первокурсника-недоучки, сбившегося на стезю политической нервной деятельности?

Но зато — к чести целителя-сказочника — общий итог исцеляющего диалога превзошёл по эффективности прагматическую побочку.

Ради контакта с нервной системой акулы цивилизация неосторожно активизировала костину память, из-за чего, не ожидая сама, пробудила Костю.

Костя покинул каюту на своих на двоих, без посторонней поддержки.

— Где я? — спросил он. — И как мне попасть на семинар по зоологии беспозвоночных?

А предстояли практические занятия по укрощению сухопутных акул, явно превосходящие меру его компетентности.

Только одно Костя твёрдо сказал:

— Это совсем не акулы.

— Да, — подтвердил Жуанецкий, — они, кажется, здорово эволюционировали. В пору таких катаклизмов, как, скажем, всемирный потоп, мутационная изменчивость организмов, я полагаю, усиливается.

— Вовсе нет, — возразил ему Костя. — Перед нами никак не акулы-мутанты, а не акулы вообще. Эти «бывшие рыбы» никогда не бывали акулами. Организмами — да, но не живыми, а квазиживыми. То есть, искусственными. Я, извините, в таких ничего не смыслю. И не смогу их, наверное, остановить.

А пора бы уже, ведь зубастые пасти столпились под самым бортом.

Повезло ещё им, что в последний момент вдруг прозрел рыцарь смерти Чичеро:

— Верно! — вскричал он. — Они не акулы… Квазиживые — как это верно сказано! Это же кнубии, рыбины, выведенные искусственно — лишь для того, чтобы грызть мертвецов. То-то они за ковчегом бежать повадились…

— Не понимаю… — сказал Городецкий. — Ведь мы же не мертвецы.

Ну а Чичеро:

— Ты за других не расписывайся!

Что ж, если ложных акул привлекает к ковчегу Чичеро, то ему бы их и отваживать, не подводя под удар тех героев, которые не при чём.

Так он решил, да и спрыгнул за борт с обнажённым мечом. Меч-то уж точно не заржавел, что его выгодно отличало от пулемёта и палубной пушки гарпунной. Правда, возьмёт ли кнубию меч, если её чешуя — бронированная?

Всё, что Чичеро знал о квазиживой рыбине кнубии, он почерпнул в родном своём мире, стало быть, в Ярусном. Созданная в царстве Эуза специально как инструмент по борьбе с мертвецами, кнубия и вела себя не как обычная рыба. Будучи в плане пищевых предпочтений жёстко заточенной на бальзамированную мертвечину, кнубия хорошо охраняла реки, не позволяла мёртвым переправляться. Всякая речка, куда заселяли кнубию, становилась надёжным барьером от наступлений врага. Ну, например, великая речка Тьмака.

Правда, и кнубия тоже была неживая. Трудно надеяться, чтобы живой организм, даже искусственно созданный, мог безнаказанно хряцать организмы бывших людей, ныне введённых в посмертие. Ведь ему бы пришлось интегрировать в свой обмен веществ и мертвецкий бальзам, разрушительный для всего, что ещё не умерло.

Шестеро кнубий — голодных, заинтересованных, опираясь на жёсткие плавники, обступили Чичеро. Рыцарь атаковал ближайшую — меч лишь скользнул по тупому рылу. Атаковал другую — в воздухе у клинка клацнули зубы. Как у акулы, конические, в три ряда — только железные, да и железо, небось защищено заклинаниями; меч их не выдержит, если успеют сомкнуться.

Третий же выпад удался — для разнообразия. Рыбина зазевалась, Чичеро поразил её в одну из жаберных щелей. Больше не будет зевать: у неё не получится.

Несколько выстрелов прозвучало с ковчега. Кай Гильденстерн бил по рыбам из револьвера, Сергей Муров — из бластера, кто-то ещё из чего-то — толку большого не было. Пятеро кнубий, не отвлекаясь на мелочи, всё наседали на Чичеро.

Самая резвая бросилась — рыцарь ушёл от удара. Следом вторая — зарылась зубами в плащ. Неужели конец? Но Чичеро смог удивить. Вроде бы рыбина перекусила рыцаря, а оказалось — поймала зубами лишь воздух, трое же карликов, полностью невредимые, с ловкостью выскочили из-под плаща.

Значит, спаслись? Только кнубия не заметила, продолжала терзать оставленный ими плащ. Да и другие противники к ним никакого интереса не проявили. Карлики-то живые!.. Если же что-то оставалось от мёртвого Чичеро, то оно, вероятно, и умерло под плащом. После того пять оставшихся рыбин заковыляли прочь. Карлики несколько раз попытались им подрубить плавники — не преуспели.

Карлики — Лимн, Дулдокравн и Зунг — так и скрылись за горизонтом, преследуя кнубий. Очень упорны, можно сказать, упрямы. Одно слово: отшибинская закваска.

— А они не заблудятся? — встревожился Гильденстерн.

— Не должны бы, — с беспечностью высказался Городецкий.

Но старик-капитан ковчега покачал головой:

— Я бы вернул их на вашем месте.

Сказочник поддержал:

— Это верно. Нельзя разбредаться с ковчега. Главная наша цель — это интеграция.

Ну и затем, чтобы только не разбредаться, все побежали за карликами, исключая единственно капитана. Тот обещал обождать, не включать в катерке мотор.

Странное дело: как будто бы обещали всемирный потоп, а пришла-то — всемирная засуха. Океанское дно под ногами переставало чавкать. Всюду песок да пересыхающие груды водорослей, лишь кое-где попадались камни… Судя по свежим наростам из кораллов и мидий, камни недавно ещё были подводными.

Около суток спешили вдогонку за карликами. Думали было, уже их никак не сыскать, но обнаружили след на песке, и довольно свежий. С новыми силами бросились догонять. По дороге видали на горизонте корабельные остовы.

— Это, должно быть, «Титаник» и другие ковчеги… — проговорил Жуанецкий. — Надо же, этак присесть на мель вместо чтоб утонуть…

Муров на то:

— Был бы «Титаник», не протолкнулись бы от пассажиров из высшего света.

А Городецкий… Да, вроде, никто не запомнил, что он тогда сказал. Мысли его, как и сам он, слишком уж часто проходят сквозь стены.

Да… Но вот один человек по дороге им всё-таки встретился. В КВНе таких персонажей зовут «выходящими» — то их на сцене не было, то появляются, то их снова нет. Кстати, по форме видать, человек служивый. Выходящий представился:

— Ротмистр Кашинцев из Губернского жандармского управления. Будьте любезны ответить, кто вы, откуда, куда идёте?

— Мы — пассажиры небольшого ковчега. Ищем троих пропавших товарищей…

— Смыло волной? Бывает, — прикинул Кашинцев. — Интересуюсь, не увели ли у вас ковчег?

— Наш капитан — человек надёжный, — промолвил Муров.

— А остальная команда?

— Да нет остальной команды! — Впрочем, в последнем из утверждений, вроде, не все были единодушны. Ведь и ковчег оказался намного вместительней, чем казалось. И капитан (пожилой, с незапоминающейся наружностью) ходом судна, как будто бы, лично не правил; он отдавал команды… Интересно, кому? Верно, команде, которой никто не приметил…

— Может, и к лучшему, — отреагировал ротмистр. — Ладно, спрошу иначе. Не попадалась ли вам, господа, в здешних волнах команда мятежных матросов?

Где он увидел здесь волны? А впрочем, не попадалась.

— Ну так скорей возвращайтесь, — напутствовал Кашинцев. — Я ведь не зря ищу здесь эту команду. Знайте: мерзавцы работают на чужую разведку, совершают диверсии на военных и пассажирских судах. В прошлом они за малую сумму в долларах затопили свой крейсер, и теперь только этим и зарабатывают, ну, потому что другого и не умеют. Нагло топят ковчеги: тайком проникают на борт и открывают кингстоны.

— Ладно, учтём, — пообещали ротмистру.

Сами же думали: Кашинцев, видимо, перегрелся: ну неужели в песках обнажённого дна океана можно хоть что-нибудь затопить?

Карликов всё же догнали. Те были в большой досаде: кнубий-то не настигли. Не задалась у них месть за убитого мёртвого рыцаря Чичеро.

— Подлые твари! — цедил Дулдокравн.

— Как интересно! — воскликнул биолог Костя. — Эти квазиживые рыбины так быстро эволюционировали, что ходильные их плавники превратились уже в беговые…

— А потом и в летательные! — с болью добавил Зунг. — Как их достанешь холодным оружием, если чуть что — эти кнубии улетают?

— Месть, — молвил сказочник, — суть деструктивная мотивация. Важно не дать себя переключить на неё с основной — интегративной миссии.

— Интегративной? А можно сказать попроще? — скривился Муров.

— Будто не знаешь! Нам предстоит объединиться.

— В смысле?

— Ну сам посмотри, кто мы сейчас такие? Мы фрагментарные образы путешествующего героя. Мы рассеяны по различным произведениям автора и, честно скажем, неполноценны. Автор, мне кажется, чересчур плодовит. Вместо того, чтобы создать самый главный роман, он постарался скорее заполнить полку множеством негармонично завершённых историй.

— Стало быть, — встрял Городецкий, — нам предстоит сложиться?

— Да. Но для этого надо ещё победить…

— Так сложиться уже не получится, — хмыкнул Кай, — даже после победы. С нами ведь был рыцарь Чичеро, а теперь его съели кнубии… Я ведь так понял, что он — существо химерное, несводимое к Лимну, Зунгу и Дулдокравну?

— Чичеро жив! Он остался в наших сердцах! — хором вскричали карлики.

Что тогда слопали кнубии? Некую мертвечину?

Вязли в песках по колено, добираясь назад к ковчегу. Долго искали, думали: ну не мог же капитан не дождаться!..

Еле нашли ручеёк, что петлял по пересохшему дну, стало хоть несколько веселее. Двинулись берегом, часто срезая путь. Припоминали, как здесь проплывали совсем недавно. Правда, куда же без чёрного юмора? У Городецкого только такой и рождался. Специалист по иным измерениям знай обстёбывал подозрения ротмистра Кашинцева: знать, перенёс на него свои отношения с инспектором Грищенко.

— Нет, представляете: мы возвращаемся, а катер наш уже пущен под воду!

— В этом ручье воды по колено.

— Так я о чём?

Зря он острил. Увидав на горизонте свой катер, не догадались, что он захвачен.

Подошли — увидали, что капитана нет, а по палубе бегает… Ну, вероятно, та самая предательская команда.

— Эй, на ковчеге! Немедленно остановитесь!

Но ковчег выплывал уже из ручья в небольшое овальное озерцо, в центре которого находилась воронка водоворота.

— Полный вперёд! — командовал тип в адмиральской фуражке.

Машинист отвечал ему:

— Есть полный вперёд!

А рулевой за штурвалом правил точнёхонько к водовороту.

Все остальные члены команды снимали происходящее на смартфоны и, вероятно, передавали по интернету в режиме стрима.

— Полный вперёд и четыреста долларов каждому! — вещал «адмирал».

Вероятно, посмертно?

И представляете, что приключилось: в момент, когда катер приблизился к водовороту, озерцо-то на дне океана вдруг возьми да и пересохни.

Вот умора: у диверсантов ковчег не засасывается! Лажа в прямом эфире.

Те заругались, забегали по деревянной палубе.

— Нам не заплатят за это!

— Ты сам виноват!

— Нет, погодите, может, в песок затянет?

— Сам ты песок!

Ну а к ковчегу уже подтягивались герои. Подлые диверсанты дали предупредительную очередь из проржавевшего пулемёта (ствол его тут же сорвало к чертям собачьим), после чего по каютам попрятались от возмездия, заперлись изнутри.

Но не учли особой способности Городецкого. Тот, без труда проникая в закрытые помещения, выволакивал диверсантов на палубу. Там хорошенько их связывали корабельным канатом. Всех без большого труда скрутили по одиночке.

Пятеро. Их оказалось пятеро.

— Пять человек, — посчитал было Кай.

— Это не люди — мутанты! — возразил Жуанецкий.

— Сам ты мутант! — обиделись связанные.

— Люди подобные глупости не творят!

Впрочем, идея мутации мало что объясняла.

— Нет, не мутанты, а люди, — сказал Гильденстерн. — Просто немножечко кем-то зомбифицированы.

Муров же чётко сказал:

— Применены мозговые иглы. И извлёк из кармана в широкой штанине портативный прибор для извлечения гипноигл.

И — представьте себе: иглы со звоном так и посыпались из голов.

— Где я? — вскричал «адмирал» и постарел от прозрения. — Что я, дурак, чуть не наделал, а?

Надо же: в нём теперь можно было узнать капитана ковчега. Под управлением он показался моложе, но то иллюзия.

А остальная команда мятежников тут же развеялась, будто морок. Не до конца, силуэт один сохранился. С преувеличенной исполнительностью бросился драить палубу.

Не удался на ковчеге переворот.

Но как накаркали: катер теперь уходил в песок. Медленно, абсолютно нефотогенично, но неуклонно. Стим такой можно бы было смотреть бесконечно, лишь находясь в кататоническом ступоре, но в остальном — диверсанты сгубили катер.

После того, как песком замело уже палубу, да и надстройке осталось недолго — от силы месяц, капитан произнёс:

— Нам придётся сменить ковчег.

Надо, так надо. Благо, имелись ещё варианты. Там, далеко, за горизонтом безводной океанической местности, наши герои видали ковчеги, настолько большие, что и за долгие годы вряд ли песком покроются. Да, теплоходы, линкоры и крейсера. И смотрелись они абсолютно необитаемыми. Будто попали на дно до высыхания океана.

Ладно, отправились. По пересохшему руслу ручья, дальше — по старым своим же следам — ну, когда путь держали за карликами и обратно.

Вскоре увидели на горизонте огромные силуэты. Да, ковчеги. Но только в каком состоянии! Теплоход — это, кажется, был «Титаник» загорал кверху днищем, погружённый в песок покорёжившейся надстройкой. Рядом торчал расколотый надвое авианосец. Дальше — большой сухогруз, почему-то изогнутый колесом и, как будто, столкнувшийся сам с собой.

Капитан объявил:

— Мы нуждаемся в прочном судне. На тот случай, если потоп ещё состоится.

— Не хочу на «Титаник», — сказал Гильденстерн.

— Стало быть, ищем дальше.

Наконец обнаружили крейсер, лежащий на дне на боку, но без видимых издали повреждений. Может, сойдёт за замену былого ковчега.

— Непохоже на крейсер, — сказал капитан.

Гильденстерн возразил:

— Это крейсер. Просто космический. Там, на борту, написано слово «Антарес». Это название альфа-звезды в созвездии Скорпиона.

— Я не уверен, — пробормотал капитан, — что компетентен такое водить.

— Я поведу, — молвил Муров, — я, как-никак, звездолётчик, пилот со стажем. Крейсер, конечно, не самой знакомой системы, но долго ли пообвыкнуться?

Что ж, подошли, осмотрели ковчег внимательно. Космокрейсер «Антарес» был необитаемым, но, как казалось, вполне исправным и даже готовым к старту. Если вдруг не вмешается неучтённая мелочь, да.

Попытался вмешаться всемирный потоп. Не получилось вмешаться.

Здоровенную стену морской воды наши герои приметили на горизонте.

— Значит, стартуем, — сказал капитан. — Некуда дальше откладывать.

— Ну так поехали, — промолвил пилот Сергей. Может быть, даже рукою взмахнул — по доброй традиции.

Космический крейсер задрожал, отрясая песок от дюз. Да и взлетел. Не достало его цунами. А вот днище «Титаника» просто-таки насадило на обломок авианосца, прежде чем-то и другое расколотить о дно. В иллюминаторы было отлично видно, что там творилось вокруг. Волны смыкались, как над колесницами фараона, лезли одна на другую, лишь бы хоть клочьями пены дотянуться до улетающего корабля.

Но вода как стихия тяжела для такой погони.

— Оторвались! — воскликнули карлики. — Наконец-то. Куда теперь?

— Ну так домой же! — проговорил Гильденстерн и о чём-то задумался.

— Да, — поддержал Городецкий. — Теперь-то вернёмся! Через космос, я слышал — самый надёжный путь. Главное — сесть…

— Только чур, не на мысе Канаверал, — быстро сказал капитан. — Там океан, он практически рядом. Нам-то желательно в местность, где больше суши…

А Городецкий:

— Так ведь и я о чём! Сядем на Байконуре, и мы на родине… — Надо же, как ностальгически прозвучало! Долго же странствовал сей неприкаянный скиталец по измерениям, чтобы с такой надеждой устремиться теперь к допотопному космодрому.

— Но уверен ли ты, что Байконур теперь не за границей? — Сказочник оказался не настолько беспечен в отношении актуальных географических начертаний. — Даже не знаю, примут ли нас в независимом Казахстане. И как именно примут — в условиях многовекторности…

Муров хмыкнул:

— Так где же теперь идут на посадку на родине?

— Ну, насколько я знаю, на данный момент единственно в Шереметьево. Только боюсь, что тамошний аэродром не приспособлен для приёма космических крейсеров наподобие нашего…

А капитан:

— Ой, да куда бы не сесть. Лишь бы на сушу, не в море. Для моря посудина не приспособлена…

Что-то дискуссия затягивалась. Видя, что ей не видать ни конца и ни краю, Муров сказал:

— Я включаю автопилот.

— Чтобы он сам определил место посадки?

— Нет. Не хотелось бы заблудиться в открытом космосе.

— Мы уже там? — Только что, вроде, видели в иллюминатор голубую планету, а теперь даже Солнце легко перепутать с другими светилами.

— Не забывайте. Ковчег наш теперь звездолёт. И исключительно быстроходный.

У пилота спросили:

— Так куда мы тогда летим?

— Ну, в конечном итоге, к Земле. Но траектория будет, как вы понимаете, не короткая. В быстроходной посудине надо нам было решать скорее, то есть, до выхода на третью космическую, не говоря уже о четвёртой. А теперь все парсеки до Эпсилон Эридана и назад, определённо, наши.

— А по времени как?

— По земному, по корабельному?.. Впрочем, и этак, и так долговато получится. На Земле и о всемирном потопе давно забудут.

— Но на дне океанском, — вмешался Кай, — археологи обнаружат-таки Атлантиду. И не одну: станут спорить, а чья древнее…

И потянулись многие-многие сутки полёта на космическом крейсере. Кажется, все, не исключая пилота, изнывали от скуки. Глянешь в иллюминатор — а картинка там не меняется. Так не хватало за бортом морской волны…

Только сказочник в этой скучище обнаруживал некий смысл:

— Время нам пригодится для гармонизации.

— Ты о чём? От безделия жди скорее конфликтов по мелочам.

— Изживём. Это так и работает. Невозможна гармония без согласования разных конфликтных позиций.

— Не разделяю я этого оптимизма, — сказал Городецкий. — Надо признать: мы стартовали в далёкий космос лишь по досадной случайности.

— Все мы герои романа, — напомнил сказочник. — О какой ты случайности говоришь? Мы стартовали туда, куда бросил нас автор.

— Да? И зачем это автору?

— Говорю же: для гармонизации.

— Ну-ка, ну-ка, давай поподробнее, — попросил капитан катерка, бывшего прошлым ковчегом. — Стало быть, вот кого надо винить во всех злоключениях: нашего автора! Вот до кого нам не мешает добраться!

— Я где-то слышал, что автор умер… — проговорил Жуанецкий.

Кай возразил:

— Это не наш. Это автор в постмодернизме.

Долгое время полёта было отныне хоть чем-то занято: нескончаемыми дискуссиями в корабельной кают-компании. Всё о том же: об авторе и героях. Главную скрипку играл в них, конечно, сказочник — как наиболее компетентный в литературных вопросах. Пусть даже сказка в основе своей фольклорна, не литературна.

— Но зачем это автору? — вновь и вновь наседали Жуанецкий и Городецкий. — Изнуряюще длительный перелёт целой толпы героев чуть ли не в самом финале романа, кстати, довольно-таки эклектического?..

Сказочник разъяснял:

— Чем мы заняты в перелёте? Мы разговариваем. В нашем общении, надо думать, рождаются некие смыслы, без которых ему не завершить роман…

— Он не продумал заранее, а мы отдуваемся?

— Главные смыслы заранее формулировать невозможно. Всякое литературное произведение — это художественное исследование. Чтобы добраться до вывода, его надо сперва прожить.

— Так почему же, — привычно сердились карлики, — сам он не проживёт, а заставляет нас?

— Напоминаю, — гнул свою линию сказочник, — именно мы, как герои произведения, созданы автором как инструменты литературного проживания всех основных событий в его сюжете.

— Я не желаю быть лишь инструментом! — воскликнул Костя. В голосе зазвенела знакомая интонация — так о себе заявляла цивилизация нервных клеток.

— Ну, мы не только лишь инструменты, — поправился сказочник, — мы ещё эманации автора, обращённые в текстовую материю конструктивные силы родом из внутреннего мира…

— Нам непонятно! — хором сказали карлики.

— Ладно, иначе скажу. Мы — автономные части во внутреннем мире автора. В мире проблемном, конфликтном. Для чего, как вы думаете, мы говорим и стараемся договориться? Для того, чтобы автор пришёл, наконец, к гармонии. Слышали, может, о психотерапевтической функции литературы?

— Стало быть, автор старается исцелиться, — промолвил Кай, — и для того нас и засунул сейчас в звездолёт, а теперь ожидает, что мы на это скажем?

А Городецкий:

— Может, когда мы скажем, его попустит? Знать бы, единственно, что ему надо услышать. Сказочник, что за проблема у автора, ты не в курсе?

— В курсе. Проблема такая же, как и у нас. Автор утратил реальный контакт со своей страной, хочет вернуться, да что-то всё время мешает. Он, вероятно, недостаточно интегрирован, чтобы и принять решение, и провести его в жизнь. Вот и надеется, что хоть мы между собою как-то объединимся в ходе космического путешествия.

— Мы то при чём?

— Мы его части. Хотя, вероятно, не все. Наиактивнейшие. Есть и другие, в ковчег они не попали…

— Что за другие?

— Образ его страны — своеобразный компас, полезный в поиске. Ну и сам автор — как путешественник по реалиям собственной жизни.

— Да, в путешествии хорошо бы иметь этакий компас: портативный образ страны; всю-то страну не засунешь в ковчег — помнётся.

— Мы к ней причалим. В конце одиссеи, когда-нибудь.

— Ты так уверен?

— Всякий герой-путешественник возвращается, значит, и мы. Не промахнёмся, ведь автор-то мысленно с нами, направляет ковчег, цепко следит по компасу.

Не долетели ещё до Эписилон Эридана, а каюты героев стали уже пустеть. Глядь: куда-то пропал юный биолог Костя. Вслед за ним Городецкий — в иные пространства завеялся? Следом — три карлика, что оставались от рыцаря Чичеро.

— Кто-то нас убирает по одному! — заподозрил Жуанецкий, борец с мутантами. — Подозреваю, что кто-нибудь из своих. Ведь не свои-то откуда возьмутся на середине полёта в космическом крейсере?

— Н-да, — согласился и сказочник. — Это уже не семь Симеонов из сказки, а какие-то десять негритят из английского детектива.

Следующим потерялся сказочник, а за ним Жуанецкий. Будто нарочно неведомый злоумышленник устранил наиболее подозрительных.

Мало-помалу героев осталось трое: Кай Гильденстерн, пилот Сергей Муров и старенький капитан моторного катера — то есть ковчега, не пережившего предпотопную засуху. Кто-то из них, вероятно, не тот, за кого себя выдаёт!

По предложению капитана, ныне все трое не разбредались по разным каютам, а находились круглые сутки в рубке пилота, дабы друг друга держать под взаимным контролем. Ведь когда их останется двое, ни у кого уж не будет сомнения, кто злоумышленник.

— Кстати, не факт, — усомнился Муров в последнем выводе. — Есть ведь возможность и дистанционных влияний. Мы как раз подлетаем к Эпсилон Эридана, а у этой звезды, как мне кажется, расположена оживлённая звездолётная трасса. Вон, поглядите, так и мелькают мимо. Только с нами в контакт не спешат вступать — наверное, заняты, или не в курсе наших способов связи…

— И от нечего делать похищают людей с «Антареса»? Что за бред! — возразил капитан.

— Мы не люди, — напомнил Кай. — Мы герои литературного произведения. — Стало быть, наше исчезновение не обязательно истолковывать в логике похищений или убийств. Может (кто знает?), как раз происходит та самая интеграция, о которой так долго рассказывал сказочник…

— Вот уж полная ерунда! — произнёс капитан и исчез прямо у них на глазах.

Кай и Сергей поглядели с недоверием друг на друга.

Что сейчас произошло? Интеграция? Или всё-таки нет? И, если да, то с кем интегрировался капитан? С Гильденстерном — так, вроде, ему по себе незаметно…

Оба задумались. Кстати, о том, что пора бы решительно действовать…

А затем Гильденстерн осознал, что внезапно переместился в пилотское кресло, да и в рубке остался совсем один… Пробормотал с перепугу:

— Эй, Сергей, ты чего не подумай, это не я!..

После чего с изумлением убедился, что владеет кое-какими навыками пилота. Пульт перед ним — отныне не хаос мигающий индикаторов и управляющих клавиш, а некое целое, подчинённое чётко осмысленной логике. Ускорение, торможение, маневрирование — всё доступно в общих пределах маршрута, выверенных автоматикой.

Кстати, не только же это. Кай обнаружил, что ныне владеет сведениями по иным измерениям, по зоологии беспозвоночных планеты Земля, по управлению двухместным моторным катером… Что же до понимания общей сюжетной логики сказочного фольклора, то оно ему было доступно и перед тем, но сейчас поразительно углубилось и расширилось…

Да и можно ли ныне сказать, что он именно Кай? Нет, он прирос именами и псевдонимами, пусть не настолько, как Тысячеликий герой, но в основательном приближении к этим пределам.

Стало быть, всё-таки произошла интеграция ряда героев в единственную фигуру? Это, наверное, лучше, чем цепь безвозвратных потерь…

Только вот… Предстоит ему долгий полёт — наедине с собой в огромном космическом крейсере. Кроме себя самого и поговорить будет не с кем, а ведь полёт ковчега к Эпсилон Эридана и до Земли не добежал ещё даже до половины.

Кай убеждал себя, что былая множественность была лишь иллюзией. Он всё тот же герой, брошенный в тексты всё тем же автором, пусть и под разными именами. Вроде, звучало разумно, но некие иррациональные силы звали его к протесту, шептали вкрадчиво: лучше иллюзия, чем абсолютное одиночество в космоковчеге!..

И кто знает, не те ли же самые голоса Косте-студенту когда-то шептали, что он не один человек, а великая нервная цивилизация.

Что делать Каю, чтоб не сойти с ума? Коммуницировать с кем-нибудь, с кем только можно. Если все спутники слишком поспешно в него интегрированы, можно пытаться установить контакт — скажем, с инопланетянами, почему бы и нет? Благо, «Антарес» уже подлетел к Эпсилон Эридана, благо, как честно рассказывал Муров, мимо летают сверхбыстрые звездолёты неведомого ксеноразума. И не только летают, но и обмениваются сообщениями.

Может, удастся расшифровать ксенопередачу? Почему бы и нет? Кай, как-никак, понимает в ксенолингвистике, в совершенстве освоил ряд языков и кодов цивилизации Сид… Ну а не справится, так хоть время своё займёт. Немаловажно в условиях дефицита событий.

Впрочем, одно-то событие автор ему приготовил. У звезды Эпсидон Эридана его ждал мощный и представительный звездолётный флот — два линкора, с десяток-другой крейсеров и корветов, а катерков планетолётного класса, так и не счесть. Все корабли — неизвестных Каю систем, вероятно, на базе продвинутых ксенотехнологий. Но стояли в парадном порядке, а не в боевом — это вселяло надежду на доброе понимание.

Кай поспешил направить видеограмму — по всем наличным в ковчеге каналам связи. В ней сообщил: «Я скиталец, герой-путешественник в звездолётном ковчеге, с самыми мирными намерениями; в данный момент нахожусь с познавательной целью у звезды Эпсилон Эридана, чтобы затем возвращаться к себе домой». Он повторил сообщение несколько раз: по-человечески и по-сидски, на языках цивилизации Ро и планеты Кеги. Правда, не очень-то верил, что его адекватно поймут, но, как видно поняли.

Флот, что встречал его, вытянулся в приветственную дорожку. А на экране пред Каем возникла торжественная делегация из не вполне гуманоидных братьев по разуму. Много голов, много конечностей, те и другие — с очень высокой специализацией…

Ой, я не знаю такой звёздной расы, подумал он, и как Муров не знаю, и даже как Гильденстерн… Кто они таковы? И не люди, и не сидяне, ничуть не Ро… Полно, удастся ли мне догадаться, о чём расскажут? Всё незнакомо, кроме единственного момента: над делегацией реял штандарт с некоей грозной птицей.

Тут глава делегации, над которым держали штандарт, произнёс, широко улыбаясь ровно в три благородных лица на единой шее:

— С возвращением, дорогой наш землянин! Рады тебя приветствовать в эриданском краю нашей общей Великой Родины!

Между прочим, по-русски сказал. Между прочим, практически без акцента.

19.03 - 3.07.2025

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Путешествие интроверта

Путешествие интроверта

Путь героя - 1. По реке-океану

Путь автора – 1. По преддошкольному, просто дошкольному, младшему школьному возрасту

Путь страны – 1. Через семидесятые годы к чему-то условно хорошему

Путь героя – 2. На иную планету

Путь автора – 2. По подростковому возрасту

Путь страны – 2. По началу восьмидесятых

Путь героя – 3. По иным измерениям – эпизод 1

Путь героя – 3. По иным измерениям – эпизод 2

Путь автора – 3. По подростковому возрасту дальше

Путь героя – 3. По иным измерениям – эпизод 3

Путь страны – 3. К середине восьмидесятых

Путь героя — 4. По стрёмным мирам антиутопий и постапокалипсисов — эпизод 1

Путь автора – 4. По ранней юности

Путь героя – 4. По стрёмным мирам антиутопий и постапокалипсисов – эпизод 2

Путь страны – 4. К финалу восьмидесятых

Путь героя – 5. К внутреннему распаду

Путь автора – 5. От юности к молодости

Путь страны – 5. По началу девяностых

Путь героя — 6. По реке-океану снова — эпизод 1

Путь автора – 6. По хохочущей ранней молодости

Путь героя — 6. По реке-океану снова — эпизод 2

Путь страны – 6. По середине девяностых

Путь героя – 7. По интерпретированной сюжетной структуре волшебной сказки

Путь автора – 7. К акме и профессиональной инициации

Путь страны – 7. К новому веку

Путь героя — 8. По малым пространствам различных сказкотерапевтических форм — эпизоды 1-3

Путь автора – 8. От молодости к зрелости

​Путь героя — 8. По малым пространствам различных сказкотерапевтических форм — эпизоды 4-6

Путь страны — 8. По двухтысячным

Путь героя – 9. Из фэнтезийного мира мёртвых

Путь автора — 9. От зрелости стабильной к зрелости нестабильной

Путь страны — 9. После две тысячи десятого

Путь героя — 10. Из космооперной звёздной каторги

Путь автора — 10. Застывание в нестабильности

Путь страны — 10. Унесённые штилем

Путь героя — 11. В ковчеге не ной. Прорвёмся!

Путь героя — 8. По малым пространствам различных сказкотерапевтических форм — эпизоды 4-6