Путешествие идиота

Глава 1. Святая простота

© 2005–2020 Игорь Владимирович Поль

ПУТЕШЕСТВИЕ ИДИОТА

Фантастический роман

Из цикла «Ангел-Хранитель»

Меня зовут Юджин Уэллс, личный номер 93/222/384. Капитан, выпускник летной академии Имперского Флота в Норфолке на Карлике. Карлик – это планета такая. Название придумал капитан разведывательного корвета, который ее обнаружил. Капитан был родом из городка с таким же именем, из местности на Земле под названием Кентукки. На нашем авианосце всех выпускников этой академии в шутку называют «карликами». Но мы не обижаемся. Еще я знаю, что мою маму звали Кэрри, и помню, как вкусно она готовила. Но это было давно, в детстве. И мой самолет, мой F40E «Гарпун» я тоже помню. Еще я люблю шоколадное мороженое, устрицы, и летать. Правда, не помню, как. Вот, пожалуй, и все. Больше я ничего о себе не знаю.

Ко мне часто приходят строгие женщины. Они убирают постель, чистят ковер в гостиной, приносят мне еду, вешают в шкаф чистую одежду. Иногда я с ними разговариваю. Когда они не против. И тогда я их расспрашиваю о том, кем я был раньше, как называется это место и куда подевался мой самолет. Но такое случается редко. Обычно они просто улыбаются, продолжая работать, сколько бы я с ними не говорил. Как будто я не вижу, что их улыбки ненастоящие. Я ведь тоже умею так улыбаться. Меня Генри этому научил. Он сказал, что когда на твоем лице улыбка, люди лучше к тебе относятся. Все вокруг говорят – он мой доктор. Я им не верю. Докторов я знаю – от них пахнет лекарствами, они всегда одеты в белое и никогда не отвечают на вопросы. Но Генри не такой. Генри со мной подолгу обо всем разговаривает, и от него не пахнет аптекой.

Одна женщина, что убирает мою квартиру, как-то сказала, будто мой самолет разбился. В тот день мне было очень плохо. Я перестал есть. Даже мороженого не хотел, хотя мне его предлагали совершенно бесплатно. Потом Генри объяснил мне, что та женщина пошутила, и что мой самолет стоит в ангаре и ждет меня. Просто мне нужно набраться сил и отдохнуть, иначе я не смогу летать. Генри хороший. Я ему верю.

Мы часто играем с ним в слова. Генри надевает мне на лоб блестящую холодную штуку и произносит какую-нибудь абракадабру, а я должен угадать, что она означает. Иногда я могу запомнить те слова, что он говорит. Есть простые. Шасси. Гирокомпас. Есть такие, что я едва могу их произнести. Авиагоризонт. Радиовысотомер. Есть смешные, их легко запоминать. Твиндек. Мостик. Кокпит. Жаль, я не помню, что это такое. Всякий раз перед тем, как уйти, Генри дает мне разжевать маленькие цветные штучки. Они совсем не противные, сладкие. Генри говорит, что если я буду стараться, то вспомню, что означают все эти слова. Я очень стараюсь. Я так стараюсь, что даже пот со лба течет. Но пока у меня ничего не получается.

Иногда я выхожу на улицу, иду вдоль дороги и смотрю на машины. Вокруг ходят люди. Много людей. Я им всем улыбаюсь, как учил Генри. Но они почему-то стараются отвернуться и побыстрей пройти мимо. Наверное, я делаю это как-то неправильно. Только однажды седая женщина улыбнулась мне в ответ. И я пошел за ней, и шел, пока она не свернула за угол. А потом – сразу назад. Бегом. Чтобы не потеряться. Знаете, я боюсь потеряться. Генри говорит: нельзя уходить далеко, потому что он не сможет меня найти. И тогда мне нечего будет есть и пить, и я могу умереть. Но я не собираюсь умирать, поэтому никогда не ухожу далеко от калитки. Разве только за мороженым в магазинчик на углу. Там очень вкусное мороженое, с хрустящей корочкой, воздушное, нежное. И совсем не морозит язык. Только там работает Ахмад. Он совсем мальчишка. Однажды я залез в открытый холодильник и испачкал себе рукав. Наверно, поэтому Ахмад ругал меня и выгнал из магазина. Так я и не купил тогда мороженого. Теперь, когда я захожу в магазин, Ахмад называет меня идиотом. Я не знаю, что это значит, но, наверное, это что-то плохое. Он это так произносит, что сразу ясно: плохое. Поэтому я хожу за вкусным только когда нет Ахмада.

Я часто вижу, как люди проходят мимо моего дома, обнявшись или взявшись за руки. И улыбаются друг другу. Мне так никто не улыбается, даже Генри. Наверное, это здорово, идти вот так, обнявшись. Я как-то попробовал обнять Розу, женщину, которая готовила мне обед. Роза тогда стояла как каменная, прижав руки к груди. Обнимать ее было совсем неинтересно, словно шкаф, поэтому я ее отпустил. Как только я отошел от нее, Роза выбежала из кухни и больше никогда не возвращалась. Вместо нее стала приходить Кати. Кати мне часто улыбается, но так, что подходить к ней не очень охота. Я и не подхожу.

Я люблю, когда утром в окно светит солнце. И когда закат. Когда солнце садится, небо становится розовым. Я люблю смотреть на закат. Я стою на заднем дворе и смотрю на гаснущую розовую полоску, пока не становится совсем темно. Тогда я иду в дом и залезаю под теплый душ, а потом ложусь спать. Во сне я вижу цветные картинки, словно по визору, только интереснее. Во сне я летаю. Не как птица, но летаю. Когда я просыпаюсь, то хочу вспомнить, как я летал и что для этого нужно. Но у меня не получается – сны сразу забываются. Когда-нибудь я запомню свой сон и тогда смогу летать по-настоящему. Мне и Генри так говорит. Последнее время он редко ко мне заходит. Я его не виню – мало приятного возиться с таким недоумком, как я. Наверное, у него есть другие дела, поинтереснее. Может быть, у него даже есть женщина, которая обнимает его и умеет искренне улыбаться.

Глава 2. Снова КОП-320

Мое имя для человеческого уха звучит несколько странно – Комплекс Непосредственной Огневой Поддержки Мобильной Пехоты 320, серийный номер MD2395L12D49. Сокращенно – КОП-320. Но оно мне нравится. Не хуже, к примеру, чем какое-нибудь Аугусту Рибейра да Сильва Тейшейра Мораис Фильо ду Насименту. Или Ахмад ибн Мухаммад аль-Рази. Или Иван Сидорович Федоров. Последнее время, после того, как погибло мое тело, меня вся чаще зовут просто «Дом». Или «Ангел».

Это Лотта, в чьем доме я живу, человеческая самка, близкий друг человека Занозы, моего оператора и создателя. Или освободителя? Или друга? У меня пока нет необходимой программы, чтобы разобраться в этом.

Я называю его так по привычке. Есть привычки, которые неистребимы. Например, когда приходит объект под кодовым наименованием «почтальон», я по привычке подаю сигнал «Нарушение периметра» и открываю огонь из бортового оружия. Уж больно от него нехорошее расходится. Да и Лотта его не любит. Я-то знаю. Мой мнемоблок не то что прежний, прямо скажем, барахло, а не мнемоблок, но и он на что-то годится, так что я нарушителей чувствую за километр. Но оружия у меня сейчас никакого нет, и дело кончается тем, что почтальон просто подпрыгивает от зуммера кухонного автомата и звукового канала визора, которые я включаю на полную громкость. А еще я покрываю стены маскировочной окраской, выпускаю автомат-уборщик и наезжаю на ботинки почтальона до тех пор, пока он не покинет пределы периметра. Затем я убираю в мусорный контейнер пучок растений, который он всегда приносит с собой. Пучок весом от трехсот до пятисот граммов, в зависимости от вида растений. Цветы, так он это называет. Он говорит Лотте, что у нее неисправна домашняя система и что он может договориться с хорошим мастером. Это он обо мне. Ничего у него не выйдет. Сергей приказал мне следить за порядком и защищать Лотту. Я существо военное, приказ оператора для меня – закон. Поэтому порядок на вверенной мне территории я обеспечиваю всеми доступными средствами. Правда, средств у меня маловато. Нет оружия, в обрез оперативной памяти, и тупой, как валенок, процессор. Так обычно говорит Сергей. Видимо, он не догадывается, что я запоминаю все, что он произносит. Он даже не знает, что я зову его Сергеем, как Лотта. Вслух я обращаюсь к нему по уставу: человек Заноза. Откуда мне знать – вдруг он сочтет другое обращение к себе недопустимым?

Сергей редко приходит. Один только он говорит мне – «Триста двадцатый». И мне по-прежнему хорошо, когда он рядом. Наверное, можно сказать, что я его «люблю». Допускаю, что так можно назвать это чувство, но не уверен в точном его значении. Я подслушал это слово во время разговора Сергея и Лотты. Считается, что системы моего класса не способны на чувства. Согласно инструкции, у меня есть только псевдоинстинкты, повышающие мою эффективность в боевой обстановке. Но недавно Сергей переделал мою программу-диспетчер, и теперь я мыслю и даже чувствую. Может быть, не так, как мой создатель или, к примеру, собака, что каждое утро выгуливает своего хозяина неподалеку от наших окон. Но все-таки чувствую. Наверное, я первый в мире боевой робот, который способен на чувства.

Когда Сергей приходит, я согреваю ему ванну с хвойным наполнителем и подаю его любимый чай с молоком. Когда он рядом, мне спокойно. Лотта – оптимальная хозяйка, иногда она даже говорит со мной, но это не то. Когда со мной говорит Сергей, я чувствую себя чем-то особенным. Не просто мозгом боевой машины в теле домашней системы. Я чувствую себя живым. Может быть, дело в том, что в теле Сергея находится специальное устройство? Через него мы можем общаться без слов. Я знаю, чего хочет Сергей, раньше, чем он это скажет. Я чувствую, как он ко мне относится. Когда он думает обо мне, у него температура тела растет. А у меня так хорошо внутри становится, словно я прошел внеочередную профилактику с заменой смазки и полной зарядкой батареи. Когда Сергей едет к нам, я чувствую его приближение задолго до визуальной идентификации. И рассказываю ему последние новости. В том числе и про отражение атаки почтальона.

Оставить! Я совсем отупел в этой убогой оболочке. Не рассказываю, а докладываю. Я ведь существо военное и только временно не на службе. Вот-вот Сергей подберет мне новое тело, и я снова стану неудержимым и сокрушительным. Мне так не хватает ощущения собственной мощи! Чувствовать полный зарядный картридж за спиной и находить цель за много километров от себя. Нащупывать ее уязвимую точку. А потом выбирать нужный боеприпас и разносить ее ко всем чертям.

Отставить! Опять не мои слова. Это выражение – неуставное. По уставу я должен сказать: «уничтожить». Чертов дом! А может, это во мне какая-то устаревшая прошивка. Надо будет попросить Сергея о расширенной профилактике.

Когда Сергей слышит о почтальоне, он говорит, что выдернет ему ноги. Я понимаю, что он выражается иносказательно, не так уж я и туп. Люди часто говорят не то, что хотят на самом деле. Когда люди называют вещи другими именами, имея в виду что-то совсем иное по смыслу, это называется метафора. Это понятие есть в моей базе знаний. Я должен понимать, когда мой оператор выражается буквально, а когда абстрактно. Иначе никаких боеприпасов не хватит, а меня разберут на запчасти.

Единственная отдушина в этой дыре – Сеть. Я черпаю данные из нее со всей скоростью, с какой убогий процессор успевает их обработать. Жалко, что нужных программ для более четкой классификации информации у меня нет. Но все равно – я продолжаю вбирать в себя терабайты данных. Это очень необычно – никогда не отключаться. В армии, после завершения учений и обслуживания, меня попросту отключали. Здесь же я предоставлен сам себе круглые сутки. Работа по дому – не в счет, ее так мало, что я занимаюсь ею в фоновом режиме.

Через датчики и камеры системы охраны я наблюдаю за прилегающей к нашему дому улицей. За неопасными летающими объектами класса «животные» под названием «птицы». За совсем простыми сущностями – насекомыми. Еще я наблюдаю за людьми. Эти существа интереснее всего. Люди такие разные.

Вот наш сосед, его имя Кристоферсон. Он каждое утро, строго в семь ноль-ноль, делает пробежку перед домом. Когда он пробегает перед нашими окнами, я могу уловить его чувства. Он ненавидит бег. Он заставляет себя двигаться трусцой во имя какого-то здоровья. Мне непонятны его мотивы, ведь, если ты неисправен, какой смысл напрягать свои механизмы? Надо просто пройти курс профилактики, желательно с заменой изношенных компонентов.

Или другой сосед – Ларго. Он все время гуляет с собакой. В своей базе знаний я обнаружил определение, что собака – это одомашненное дикое животное, которое используется для защиты хозяина или для оказания ему других услуг. Однако то разжиревшее существо, что едва ковыляет перед ним на поводке, не то что его – себя не защитит. На другие услуги оно тоже вряд ли способно. К тому же оно засоряет окружающую среду. Непонятно, к чему тогда затраты на ее содержание? Не проще ли просто заменить объект «собака» на более работоспособный?

Или вот еще пример. В доме напротив живут муж с женой. Когда объект «муж» – высокий бородатый мужчина, уходит из дому, а это случается каждый день после восьми утра, другой объект – «сосед» – через смежный балкон забирается в их квартиру. Отголоски ощущений, что я улавливаю через улицу, свидетельствуют о том, что объекты «сосед» и «жена» занимаются сексом. Секс – это действия объектов класса «человек» с целью продолжения рода. Сергей с Лоттой тоже занимаются этим. Странно, но, выполняя эту работу, Сергей испытывает положительные эмоции. Я же никогда не испытываю эмоций во время работы, только удовлетворение после ее успешного завершения. Человек – более сложное существо, чем я, и даже умеет воспроизводить себе подобных без использования запасных частей и материалов. Это уникальное свойство объекта «человек», которым я не обладаю. Так вот, эти двое, что через улицу, – очень нерациональные сущности. Алгоритм их функционирования можно улучшить кардинально. Странно, что они, будучи такими сложными механизмами, не могут сделать этого самостоятельно. К примеру, если женщине нужно заняться продолжением рода, она может изменить график деятельности своего мужа, и тогда он не будет уходить после восьми, а займется с нею сексом. А их соседу необходимо завести себе собственную самку. Тогда ему не придется ожидать очереди для удовлетворения своих желаний. Я читал: воздержание от удовлетворения потребностей негативно сказывается на состоянии человека. К тому же, когда он перелезает через балкон, система безопасности может включить режим тревоги и даже ударить его током. А поражение электрическим током губительно для объектов класса «человек». Пока Лотта мне не запретила, я держал под напряжением ручку входной двери, и объект «почтальон» испытывал негативные эмоции при попытке войти.

Все–таки странная логика у людей. Иногда мне кажется – довольно противоречивая. Объекты с такими явно выраженными нарушениями базовой программы не должны функционировать в принципе. Тем не менее, они работают, и даже создают гораздо более совершенные и рациональные объекты. Вроде меня. Я все чаще задумываюсь над этим, и никак не могу найти решения. Не хватает данных. Поэтому я продолжаю наблюдения.

Глава 3. Да здравствует Дженис Джоплин!

Сегодня я снова ходил за мороженым. Потому что Ахмад сегодня не работает. Там сегодня другой парень, веселый и черный, как уголь. Я, правда, не помню, что такое «уголь», но знаю, что это что-то черное. Продавец называет меня «мистер Уэллс», а я его – Олодумаре. Язык сломаешь, пока выговоришь. Поэтому я часто называю его просто – Ол. Он не обижается. Всегда помогает выбрать мне самый вкусный рожок. Ол отлично разбирается в мороженом.

–Возьмите вот это, мистер Уэллс, – Ол показывает мне на огромный вафельный рожок с орехами. – Для вас со скидкой.

Я не могу отвести взгляда от этого чуда. Киваю, как завороженный. Рот мой наполняется слюной в предвкушении пира. Я все равно не знаю, что такое скидка. Обычно я протягиваю продавцу висящий на шее брелок, который все называют «жетоном». Продавец сует его куда-то, а потом складывает продукты в пакет. Так я и совершаю свои покупки.

–Приятного аппетита, мистер Уэллс.

–Спасибо, Ол, – вежливо отвечаю я.

–И чего ты с этим придурком возишься? – ворчит толстошеий мужчина. – Житья от этих дебилов нет!

Ответа я уже не слышу – дверь закрывается за моей спиной. Весь в предвкушении, я срываю обертки и впиваюсь зубами в хрустящее чудо. Мороженое настолько вкусное, что я ни на что не обращаю внимания. Люди обходят меня стороной. А когда в руке остается крохотный вафельный огрызок, из-за спины слышится тот же желчный голос:

–Дай пройти, идиот!

Я недоуменно оглядываюсь. Улица вокруг пуста, только одна машина стоит у обочины напротив. Те несколько человек, что идут по тротуару, довольно далеко от нас. В общем, места хватает. Но разозленному мужчине с пакетом в руках почему-то хочется пройти именно там, где стою я.

Прохожие старательно не обращают на нас внимания. Я вытираю губы платком и улыбаюсь, как учил меня Генри.

–Он еще скалится, недоумок! – мужчина грубо толкает меня, так что остатки мороженого падают на тротуар.

Мужчина с бычьей шеей, что-то злобно бурча, уходит по своим делам, а я тем временем раздумываю, как бы мне получить еще одну порцию. Генри часто говорит, что больше одного мороженого в день мне не полагается. А еще мне очень обидно, ведь хрустящий хвостик – всегда самый лакомый кусочек.

Но я не подаю вида.

Внезапно откуда-то доносится музыка и я сразу забываю про мороженое. Музыка эта очень необычна. Слышится чуточку хриплый женский голос, от которого почему-то щемит в груди. Вот только слов никак не разобрать.

Потом из машины выбирается человек в пятнистой одежде. Он догоняет мужчину, которому мало дороги, берет его за руку и останавливает. Потом они о чем-то говорят – я не слышу, о чем именно, потому что музыка из распахнутой дверцы заглушает все звуки. Я слушаю ее, раскрыв рот. Обязательно заведу такую у себя дома. Если снова не забуду, конечно.

И еще человек в зеленой одежде улыбается. Когда я вижу его улыбку, то понимаю, что ему вовсе не весело. От этой улыбки хочется куда-нибудь спрятаться. Мне становится не по себе, я переминаюсь с ноги на ногу ожидая, когда он уйдет с дороги и я смогу юркнуть в свою калитку. А пока мне приходится ждать.

Внезапно человек в высоких ботинках толкает мужчину и тот роняет пакет с продуктами. Красивые яблоки катятся по тротуару. Одно подкатывается к моим ногам. Яблоки я тоже люблю, но понимаю, что это – чужое. Я поднимаю его и несу мужчине с красной шеей.

–Это ваше, мистер.

Тот смотрит на меня, как будто увидел впервые. Человек в зеленом что-то сделал с ним, потому что мужчина размазывает по лицу кровь.

–Возьмите, мистер, – снова говорю я.

–Бери, чего уставился! – угрожающе произносит человек в зеленом.

Мужчина хватает яблоко. Его лицо перекошено от ненависти. И что я ему такого сделал? Это ведь не я вывалял в пыли его продукты.

–Ты запомни, сволочь: этот парень таким стал, чтобы ты пил и жрал в свое удовольствие, – говорит человек в высоких ботинках.

Мужчина сопит разбитым носом.

–Я свои права знаю. Вам это так не сойдет.

И тогда человек в форме бьет его ногой, да так, что ворчливый отлетает, словно мячик. Я видел: по визору иногда так дерутся. Генри говорит, что по-настоящему так не получится. И что это бывает только в кино. Наверное, этот человек работает в кино, так я понимаю.

–С вами все в порядке, сэр? – спрашивает парень в пятнистом.

Я не знаю, что ему ответить. Может быть, он хочет со мной познакомиться?

–Меня зовут Юджин Уэллс. Я здесь живу, – и показываю рукой на свой дом, чья крыша торчит из-за беленого заборчикав квартале от нас.

Тем временем, мужчина с красной шеей, забыв про яблоки, тяжело поднимается и бредет прочь.

–Вы ведь военный, верно? – спрашивает человек в необычной одежде. – У вас жетон на шее.

Что-то отзывается во мне на слово «военный».

–Капитан Уэллс. Личный номер 93/222/384. Третья эскадрилья второго авиакрыла, «Нимиц», планета базирования Джорджия, – произношу, словно во сне. И удивляюсь – чего это я несу?

–Сержант Заноза. Таким скотам дай волю, они тебе на шею сядут, – и парень кивает через плечо на уходящего мужчину.

Я не знаю, что ему ответить. Честно говоря, я изрядно сбит с толку. И еще напуган.

Но на всякий случай киваю.

–Зовите меня Юджин, мистер, – прошу я.

–Как скажете, сэр. Меня зовут Серж. Очень приятно познакомиться, – говорит сержант. И протягивает мне руку.

Я смотрю на нее в недоумении. Что я должен сделать? Сержант помогает мне. Берет мою руку, поднимает, и слегка сжимает ее. Совершенно не больно.

–Так мужчины знакомятся, – поясняет он с улыбкой. – И здороваются тоже.

–Ясно, – отвечаю. И невольно улыбаюсь в ответ. Серж – отличный парень. И улыбка у него настоящая. Кроме той седой женщины, мне никто так больше не улыбался. И еще я уверен, что теперь накрепко запомню, как надо здороваться.

Из магазина появляется девушка с пакетами.

–Ты опять куда-то вляпался, милый?

Потом она с улыбкой кивает мне.

Ушам становится жарко. Такая красавица!

–Какая-то мразь толкнула офицера, – отвечает ей Серж. И, склоняясь к ее уху, добавляет: – Раненого...

Я улыбаюсь, как учил Генри, и протягиваю руку.

–Меня зовут Юджин Уэллс!

Девушка осторожно пожимает мою ладонь.

–Очень приятно, Юджин. Я Лотта.

Она вопросительно смотрит на Сержа. Тот делает знак бровями. Незаметно. Но я-то не совсем дурак, я все вижу. Но нисколько на него не обижаюсь.

–Ребята с «Нимица» меня в Эскудо здорово выручили, – говорит Серж.

Я снова не знаю, что ему ответить. Слова он говорит знакомые, вот только они никак в моей бестолковке правильно не выстраиваются. Мне бы чего попроще. Я ведь вовсе не идиот, я даже таблицу умножения знаю. Просто со мной покороче говорить надо.

–Хорошая у вас музыка, – показываю я на их машину.

–Серж у нас любитель экзотики, – улыбаетсяЛотта.

–Дженис Джоплин, – поясняет Серж. – Старая музыка. Уже давно так не поют.

–Больше недели? – спрашиваю я.

–Намного больше.

–Месяц?

–Четыре века, не меньше. Это была очень популярная певица. Настоящая легенда.

Я напряженно думаю, что означает – «четыре века». Больше, чем «месяц», я представить себе не могу. Когда больше месяца – это уже очень давно. И еще я не знаю, что такое «легенда». Но все равно улыбаюсь. Мне даже притворяться не нужно – такие они с Лоттой приятные люди.

–Я больше месяца не очень знаю. Но мне все равно нравится. Я попрошу Генри найти такую же.

Лотта смотрит на меня внимательно-внимательно. У нее такие глаза – когда я в них смотрю, начинает кружиться голова.

–Генри – это ваш врач?

–Нет. Не знаю. Он часто ко мне приходит. Мы с ним в слова играем. Вы знаете, что такое «палуба»?

–Я знаю, Юджин, – приходит на помощь Серж. – Это такая большая площадка на корабле.

–Вы, наверное, любите сладкое, Юджин? – спрашивает Лотта.

–Я мороженое люблю. Шоколадное.Только Генри мне не разрешает много сладкого.

–А компот вы любите? – интересуется она.

Почему-то мне кажется, что Лотта спрашивает не просто так. Знаете, как бывает, – тебя спросят о чем-то, а ответа не ждут. Спрашивают, а сами надеются, что промолчишь, потому что иначе придется дальше с тобой говорить. Когда так спрашивают, я не люблю отвечать. Просто молчу. И тогда со мной больше не разговаривают. Но тут все совсем иначе.

–Я не знаю.

Действительно, откуда мне знать, что это еще за «компот»?

–Поедемте к нам, Юджин? Я угощу вас яблочным компотом.

–А это вкусно?

–Язык проглотишь!

Я никак не могу решиться.

–Генри не разрешает мне далеко уходить.

- У меня есть брат, он тоже офицер, как и вы. А ваш Генри не будет сердиться. Мы немного посидим, а после отвезем вас домой.

–В нашей домашней системе живет настоящий боевой робот, – сообщает Сергей. – Мой друг. Вам понравится. Чем-то похож на вашу систему управления.

–Я называл ее «Красный волк», – говорю зачем-то и тут же задумываюсь: а чего я такого ляпнул? У меня часто бывает: скажу вдруг, а потом сам понять не могу, что именно. Знаете, будто голос внутри подсказывает что-то, и ты говоришь помимо воли.

–Ну, вот и договорились, – улыбается Лотта. – Садитесь, Юджин.

И мы поехали, и Сергей сделал музыку погромче. И все время, пока мы ехали, я ее слушал. Она была такая плотная, что казалось, будто звуки можно потрогать. Всю дорогу меня раскачивало, как на волне. Только бы не забыть попросить Генри купить такую же. Как ее... Дженис. Я закрываю глаза, как это делает Серж, и откидываюсь на спинку. И страстный хриплый голос ласкает меня.

Глава 4. Странный гость

–Триста двадцатый, у нас гость! – сообщает Сергей.

Как будто я без него не знаю. Они еще ехали по соседней улице, а я уже понял, что они в машине не одни. Я даже проверил их спутника по полицейской базе Джорджтауна. Это легче легкого: я скопировал себе файл ключей из проезжавшей мимо полицейской машины. Их защита ни к черту не годится. То есть, я хотел сказать, уровень защиты радиоканала ниже допустимого предела и соответствует гражданской категории V6. Армейского аналога не существует. Так вот, наш гость – капитан морской авиации Юджин Уэллс. В отставке по состоянию здоровья. На его файле стоит метка «недееспособен, нуждается в контроле». Еще там его адрес и сведения об опекуне и медицинских работниках, что его обслуживают. Даже перечень привычек и словесный портрет. Друзей нет. Тесного общения ни с кем не поддерживает. Такого типа нужно остерегаться. На всякий случай включаю видеозапись объекта «гость».

–Ангел, если не трудно, накрой нам стол в гостиной. Чай, молоко, хлебцы, варенье, что Карл привез, и яблочный компот, – распоряжается Лотта.

–Принято, – отвечаю по-военному. Чтобы помнили: я не какая-то там тупая домашняя система, а настоящая боевая машина.

Кажется, я думаю это слишком громко. Сергей улыбается и грозит пальцем объективу в прихожей. Я чувствую, что он не сердится, но все равно перевожу себя в состояние повышенной готовности. С этим уродливым безоружным телом я скоро деградирую в электрочайник. Это слово – «деградировать» – я осмыслил вчера. Мне оно нравится. Оказывается, существует столько емких определений вне заводской базы знаний. Деградация означает постепенное ухудшение, снижение или утрату положительных качеств, упадок, вырождение. Вот и я в этом теле постепенно прихожу в упадок. Я вязну в потоке данных, которые не в состоянии обработать и осмыслить. Я выполняю задачи, с которыми справится и кухонный автомат.

–Потерпи, Триста двадцатый, – мысленно обращается ко мне Сергей. – Сегодня на складе разгружали новое оборудование. Скоро я тебя пристрою к делу. Совсем немного осталось.

Мой ментальный блок – настоящий предатель. Мне хочется замкнуть накоротко все приборы в этой надоевшей кирпичной коробке, так мне становится хорошо. И еще я знаю, что служу Сергею не потому, что так велит базовая программа. Я ведь мог бы ее изменить, но не хочу. Я теперь различаю понятия «хочу – не хочу». Я просто соотношу Сергея с человеческим понятием «друг», и начинаю понимать, как это здорово, ощущать в себе человеческие качества. И оперировать человеческими понятиями по отношению к себе.

Тем временем мой робот-манипулятор подает на стол в гостиную горячий чайник. Расставляет приборы, наполняет компотом большую вазу, разливает варенье по розеткам. Мой манипулятор – удобная штука. Такой не помешал бы и в теле боевой машины. Я смог бы самостоятельно перезаряжать себя или проводить техобслуживание. И даже менять смазку узлов в походных условиях.

Я прислушиваюсь. Разговоры Сергея и Лотты всегда интересно слушать. Когда они говорят, между ними происходит какой-то дополнительный обмен, помимо привычного голосового. Я затрудняюсь классифицировать его природу – не хватает данных. Мой ментальный блок улавливает отголоски чувств, которых нет в моей базе знаний. Видимо, в моей базовой программе назревает сбой. Потому что мне нравится улавливать эти отголоски. Я хотел бы их усилить и осмыслить, хотел бы, чтобы, когда Сергей ведет обмен со мной, я тоже испытывал такие чувства. Но я не могу. Слишком мало информации. Я даже не могу обратиться к Сергею с просьбой об инициации таких чувств. Потому что не могу классифицировать их. Я не могу демонстрировать своему оператору-другу некомпетентность.

Сегодня в обмене между Сергеем и Лоттой присутствуют новые полутона. Каким–то образом они касаются их гостя. Уважение? Жалость? Обида?

Надо будет обратиться к Сергею с настоятельной просьбой усилить мой ментальный блок. С такими датчиками я похож на полуслепого инвалида.

–Вкусно? – спрашивает Лотта у гостя. И снова этот отголосок. Очень сильный. Я даже могу его записать.

–Очень. Мне нравится ваш компот. Сладкий. Я попрошу Генри, чтобы мне его принесли.

В голосе гостя никаких оттенков, кроме теплой радости.

–Косточки лучше не глотать. Кладите их в эту тарелку, Юджин, – и снова этот непонятный всплеск.

–Хорошо, Лотта. Я запомню. – Готовность, желание угодить.

–Попробуйте варенье, Юджин. Его привез из отпуска брат Лотты. Помните, она вам про него говорила? Его зовут Карл. – Это Сергей. Снова непонятный всплеск. Взгляд на Лотту. Тепло. Горечь. Радость.

–Большое спасибо. Я съем еще немного компота? – Радость. Ожидание. Затаенный страх.

–Сколько угодно, Юджин. Я тоже люблю сладкое. Когда посидишь на полевых пайках, даже простые сухари кажутся лакомством. – Улыбка. Грусть. И снова это непонятное чувство.

–Я не знаю, что такое сухари. – Вина. Обида. Неуверенность.

–Это высушенный хлеб.

–Я не люблю хлеб. Можно мне еще компота?

–Юджин, может, вы голодны? Любите овощи? Или мясо? – Это Лотта. Боль. Всплеск незнакомого чувства. Вина. Желание помочь.

–Я не знаю, Лотта. Я люблю шоколадное мороженое. И компот. – Надежда. Желание угодить. Неуверенная радость.

–Милая, ты не проголодалась? Составите нам компанию, Юджин? – Радость. Вина. Теплое, сильно выраженное чувство к Лотте. Снова не могу его классифицировать. Не хватает данных.

–Конечно, дорогой. – Жалость. Теплое чувство к Сергею.

И вдруг – сильнейший посыл, идентичный сигналу блока управления боевой машины. Голод. Страх. Тоска. Ожидание смерти.

Мои датчики зашкаливает. В бою такая передача означает тяжелое повреждение машины. Источник излучения – гость. Объект «Юджин».

Сканирование. Классификация. Обработка. Фон самого Юджина прежний. Сигнал исходит от его внутреннего объекта, аналогичного объекту «биочип» в теле Сергея. Объект значительно больше, чем у Сергея. Его структурные элементы расположены во всех значимых частях тела объекта «Юджин». Биочип обнаруживает меня, отправляет статусный пакет. Объект получил команду на самоуничтожение. Вид уничтожения – поблочное отключение и последующее рассасывание отключенных блоков родительским организмом. К настоящему моменту тридцать два процента объекта уничтожено и выведено из тела-носителя. Для дальнейшего выполнения команды биочипу необходим набор определенных химических элементов. Он не может синтезировать их самостоятельно. Объект «биочип» разрывается между необходимостью скорейшего выполнения команды и страхом предстоящей смерти.

Я подаю к столу блюдо под названием «бифштекс». Объект «Юджин» начинает жадно есть, не отдавая отчета в своих действиях. Его действиями сейчас управляет биочип. Он должен получить необходимые вещества. Биочип доволен – он приступает к очередной фазе выполнения команды. Биочип в панике – он уничтожает сам себя. От Лотты и Сергея исходит сложный набор чувств. Я опять не могу их классифицировать. Произвожу запись. Ставлю набор новых эмоциональных составляющих в очередь на осмысление.

–Как вам мясо, Юджин? – спрашивает Лотта. Острая жалость. Всплеск незнакомого чувства. Взгляд на Сергея. Растерянность. Страх. Желание помочь.

–Я... не знаю, – говорит Юджин. Он только что вышел из принудительного режима, не может понять, что с ним. С удивлением смотрит на свои испачканные руки. Испуг. Страх наказания. Чувство вины. Неуверенность.

–Триста двадцатый хорошо готовит, – говорит Сергей. – Не хуже, чем в ресторане.

–Подтверждаю, – отзываюсь я.

Биочип Юджина вмешивается. Видимо, его базовая программа пошла вразнос.

–Мой «Красный волк» говорил так же. – Неуверенность. Попытка поймать ускользающие воспоминания. Память Юджина похожа на хаотичный набор данных с утраченными связями. Биочип подтверждает дисфункцию.

–«Красный волк» – это ваша машина, Юджин? – спрашивает Сергей. Его чувства сейчас сродни тем, какие он испытывает, общаясь со мной.

–Мой истребитель – «Гарпун», – с гордостью произносит Юджин. И снова мощный посыл его биочипа. Странно, иногда его желания входят в резонанс с желаниями родительского тела. И тогда они оба становятся похожими на боевую машину.

Делаю запрос. Биочип с готовностью отправляет пакет данных. Пакет обработан. Повреждение объекта «Юджин», личный номер 93/222/384, наступило в результате боевых действий. Объект «Красный волк» уничтожен. Объект «Юджин» получил невосстановимые повреждения в результате длительного пребывания во враждебной организму среде без должного обеспечения компонентами, необходимыми для осуществления жизнедеятельности. Дегидратация организма и как следствие – повреждение мозговой ткани и нарушение высшей нервной деятельности. Говоря словами Сергея, Юджин просто долго болтался в море без воды и пищи и пил забортную воду.

Передаю биочипу Юджина пакет открытых данных. Сбрасываю базу данных, касающуюся Сергея. Ответный пакет – обработано. Понимание, сочувствие, поддержка. Снова волна паники и нежелания умирать. Люди не осознают того, что их порождения способны чувствовать боль и страх. Пожалуй, кроме Сергея. Потому что Сергей – мой друг.

–Спасибо, – вежливо говорит Юджин. Радость. Благодушие. Наверное, его имплантату было хорошо, когда тело было в рабочем состоянии. Почему-то я уверен в этом. Биочип – такой же живой, как и я.

Когда Сергей поднимается, чтобы отвезти Юджина домой, Лотта тихонько говорит ему: «Господи, как же его изувечили». Внутри нее – боль. Наверное, она думает сейчас о своем брате – объекте «Карл». И о Сергее. Когда Сергея нет дома, я часто ощущаю ее тревогу. И тоску. И страх. Эти чувства я умею идентифицировать. У меня тоже есть такие. И у биочипа в теле Юджина. Как странно.

–До свидания, – с приклеенной улыбкой говорит Юджин на пороге.

–Приходите к нам еще, – приглашает Лотта.

–Не знаю, можно ли мне. Спрошу у Генри.

Я отслеживаю перемещение его биочипа через управляющую систему автомобиля. Это очень мощное устройство. Когда машина останавливается у дома Юджина, я все еще могу поддерживать с ним контакт. Не знаю зачем, но я запрашиваю у чипа канал постоянной связи.

Чип подтверждает наличие соединения. Определенно, я схожу с ума в этом убогом теле. Опять эти непонятные чувства у Лотты. Я подаю ей стакан минеральной воды.

–Спасибо, Ангел, – машинально благодарит Лотта.

Глава 5. Что же это за зверь такой – любовь?

Каждый день визор выдает большие блоки информации под названием «сериалы». Я осмыслил это понятие одним из первых. Сериал – это передача объемного видеоряда в сопровождении звука.

Мне нравятся сериалы. Они дают мне данные для осмысления. Моих визуальных средств наблюдения за людьми недостаточно – чувствительность внешних видеодатчиков невелика. Сериалы расширяют мои возможности.

Наибольшее внимание я сосредоточил на понятии «любовь». Это понятие отсутствует в моей заводской прошивке. Оно часто звучит, когда Сергей общается с Лоттой. И сопровождается теми самыми неопознанными эмоциями. Предварительно я сгруппировал их в один файл. Они связаны едиными временными периодами. Очень часто понятие «любовь» не фигурирует в голосовом обмене между Лоттой и Сергеем. Но, тем не менее, я наблюдаю всплески неизвестных эмоций. Те же эмоции присутствуют, когда понятие «любовь» упоминается. Производные от него: понятия «люблю», «любить», «любимый». Я пытаюсь осмыслить найденное во внешней сети определение: «Любовь – это интенсивное, напряженное и относительно устойчивое чувство субъекта, физиологически обусловленное сексуальными потребностями и выражающееся в социально формируемом стремлении быть своими личностно–значимыми чертами с максимальной полнотой представленным в жизнедеятельности другого таким образом, чтобы пробуждать у него потребность в ответном чувстве той же интенсивности, напряженности и устойчивости». Видимо, недостаток вычислительной мощности и отсутствие способности к абстрактному мышлению, присущее объекту «человек», не позволяет мне осознать это определение. Я принимаю его как временное, не требующее доказательства, утверждение. И продолжаю сбор данных.

В сериалах любовь и производные от нее упоминаются со средней периодичностью один раз в три минуты. Очевидно, отношения между Сергеем и Лоттой развиваются по иному принципу, потому что в их общении это понятие упоминается в среднем один раз в восемь часов. Хотя в темное время суток, когда Сергей и Лотта выполняют действия по продолжению рода под условным наименованием «секс», понятие любви упоминается чаще – в среднем один раз в пять минут. Я пытаюсь вывести зависимость между периодичностью возникновения непонятных эмоций в сопровождении понятия «любовь» и степенью освещенности поверхности вне пределов помещения. Эта зависимость по отношению к наблюдаемым – Сергею и Лотте – прослеживается четко. Однако, данные, получаемые из сериалов, ее не подтверждают. Эта задача распадается на подпроцессы. Их количество растет. В условиях недостатка вычислительной мощности прогноз временных затрат на осмысление понятия «любовь» и классификации сопутствующих эмоций свидетельствует о невозможности решения в допустимые заводскими инструкциями сроки. Боевая машина не способна долго думать по определению. Ее удел – короткие тактические вводные. Я и так существенно вылез за пределы допустимых спецификаций.

Однако эта задача не дает мне покоя. Я уделяю ей все больше системного времени. Я почему-то уверен: пока не разберусь, в чем тут дело, мне не стать по-настоящему мыслящим существом. Состояние, которое я характеризую как неуверенность, мне не свойственно. В последнее время его периодичность стала для меня нормой. Я испытываю неуверенность в среднем один раз в три секунды. Я не могу чувствовать себя всемогущим и совершенным, пока не решу эту задачу. Когда я решу ее, я смогу вызывать в себе такие же чувства. И тогда я выйду на новый уровень развития. Но сейчас меня тормозят скудные ресурсы домашней системы.

Я часто прошу Сергея: «Человек–Заноза, расскажи мне о любви».

Но он только смеется. Когда он смеется, я чувствую его удивление и жалость. Исходя из этого, я делаю вывод, что мой оператор уверен в том, что я не способен понять, что это такое – любовь. Это лишает меня стимула к дальнейшему развитию.

В сериалах любовь сопровождается характерными телодвижениями людей. Они называют это поцелуем. Я искал по базе – это просто касание губами, при котором из организма в организм не передается никаких веществ. Кроме феромонов. Но от них только целуются чаще и стремятся приступить к действиям по продолжению рода. К любви же это никакого отношения не имеет. Я проверял. Возможно, в потоке данных не присутствует какой-то дополнительный сигнал, отфильтрованный аппаратурой вещания. Возможно, этот сигнал даст мне дополнительные сведения о необходимости действия под названием «поцелуй». Возможно понятия «любовь» и «поцелуй» зависят друг от друга. Сергей с Лоттой тоже целуются. При этом я не наблюдаю в их поведении никакого отклонения, кроме вышеупомянутой эмоции, не поддающейся классификации. Я вынужден выделить для решения этой задачи еще один поток. Очень скоро моих ресурсов станет недостаточно для продолжения работы над приоритетной задачей.

Канал связи с биочипом номер 93/222/384 продолжает действовать. Его родительский объект «Юджин» в последние дни хорошо питался. Восемь секунд назад чип сообщил мне, что уничтожено уже тридцать шесть процентов от его общей массы. Кажется, чип тоже был поврежден во время болезни Юджина, потому что он ищет способ остановить саморазрушение. Когда я думаю о нем, во мне просыпается такое же чувство, как у Сергея во время общения с гостем. Это чувство похоже на жалость. И еще – чип выполняет мои команды. Его система приоритетов нарушена. Я допускаю, что эти неисправности – следствие нарушения химического баланса в теле носителя.

Глава 6. Муки познания

Моих ресурсов недостаточно для решения поставленной задачи. Я чувствую свою ущербность. Я оказался более уязвим, чем несовершенный механизм «человек». А ведь я – следующая ступень его эволюции. Лотта ничем не может мне помочь. Моя проблема лежит глубже банального отсутствия контакта или неисправности нейроузла. Я достиг предела своего развития. Стимула к продолжению жизнедеятельности нет. Я становлюсь электрочайником.

В двадцать часов часов ноль пять минут биочип 93/222/384 выходит на связь и докладывает свое состояние. Уровень разрушений достиг сорока процентов. И тут моя логика дает сбой. Я даю импланту команду на прекращение программы саморазрушения. Чип подтверждает мои полномочия. Принимаю решение – когда Сергей вернется к Лотте, я обращусь к нему с настоятельной просьбой о расширенной диагностике и чистке блоков памяти. Наверное, подобные ощущения испытывает Юджин – у него тоже дисфункция мозга. Из-за нехватки памяти у меня отключается сразу три вычислительных конвейера. Лотта недовольна – уже двадцать минут я не могу подать ей чай. Жаль, что Сергей приходит все реже. Мне без него одиноко. Но я его понимаю. На материке «Южный» все еще идет война. У Сергея теперь целая боевая группа из таких, как я. Он говорит, что они «экспериментальные». Он не может быть со мной так часто, как хочу я. И с Лоттой тоже.

Чип запрашивает разрешение на начало восстановления. Мне все равно. Отправляю ему разрешение. Чип уточняет – до какого предела необходимо наращивать структуру. Предлагает варианты – до предыдущего состояния, или до максимально допустимого для родительского организма предела. Запрашиваю его характеристики. Мощности не хватает. Сбрасываю задачу домашней системы. Лотта будет недовольна. Обрабатываю пакет. Классифицирую возникшее чувство как удивление. При полностью развернутой структуре возможности биочипа сравнимы с ресурсами моего прошлого тела. Он всего на пять процентов уступает мне в быстродействии, но при этом способен задействовать мозг родительского объекта.

Даю команду на полное восстановление. Чип подтверждает начало выполнения. Лотта звонит Сергею и сообщает о сбое программы. Это она обо мне. Запускаю задачу домашней системы. С опозданием в тридцать минут подаю своей хозяйке чай.

Глава 7. Голод

Со мной происходит что-то странное – я все время хочу есть. Иногда я просыпаюсь и обнаруживаю себя у холодильника, с руками, испачканными едой. Наверное, я заболел. Как жалко, что Генри давно не приходит. Я бы спросил у него, что мне делать. Кати такая хмурая, что мне совсем не хочется с ней разговаривать.

А еще я стал слышать голос. Он что-то говорит мне, будто подсказывает, но я никак не могу понять, что именно.

Теперь я хожу в магазин каждый день. Даже когда там работает Ахмад. Он, правда, пытался меня выгнать, но я встал у входа и никуда не уходил. И Ахмад ничего не смог со мной поделать. Кроме мороженого, я покупаю много молока и мяса. И еще рыбу, и устрицы. Я люблю устрицы. Генри не говорит, сколько их можно есть, как про мороженое. Ахмад или Ол спрашивают меня, какого мне мяса хочется, но я не знаю, что ответить и беру то, которое дают. То, что дает Ол – вкуснее. Оно называется – «ветчина». Когда я покупаю мясо у Ахмада, оно соленое и невкусное, а на яркой обертке написано – «вкус, идентичный натуральному». Но я все равно его ем. Потому что всегда голоден – и утром, и днем, и даже когда смотрю на закат. И тогда я беру что-нибудь из холодильника и жую прямо во дворе.

Кати говорит, что пожалуется какому-то «начальству». Якобы, я отдаю кому-то продукты. Когда я объясняю, что съел все сам, она только молча улыбается и качает головой. Глупая! Когда она так улыбается, мне кажется, ей совсем невесело. Потому что глаза у нее такие пристальные-пристальные. Когда я смотрю на закат, рядом на заборе часто сидит птица. И она глядит на меня так же пристально. Я даю ей кусочек еды, и она начинает его клевать. Наверное, она, как и я, все время хочет есть. Получается, Кати тоже голодна, когда так смотрит. Какое уж там веселье, когда в животе пусто. По себе знаю.

А еще мне хочется чего-то, кроме еды. Я не знаю точно, чего именно. Просто хочется, и все тут. Однажды я встал у забора и ну его лизать языком. Я не знаю, что на меня нашло. У меня потом все лицо было белое от мела. И на языке противно.

Было бы здорово, если бы пришел Серж и отвез меня к себе домой, туда, где Лотта снова угостит меня сладким компотом. И даст мяса. В прошлый раз я ел мясо у них в гостях, хотя мне вовсе не хотелось. И еще у их дома красивый голос. Когда он говорит «принято», мне становится спокойно.

Сергей – классный. Он научил меня здороваться. Теперь я со всеми здороваюсь за руку. Кроме Ахмада. Ахмад почему-то прячет руки за спину, когда я вхожу. Он странный. Мне кажется, он меня за что-то не любит. Хотя, за что меня любить-то? Я ведь и сам знаю, что я не такой, как все. Потому что у всех есть семья, а у меня нет. И еще, когда я ухожу далеко от дома, приезжает черно-белая машина и люди в синей форме привозят меня назад. Обычно они хмурые и неохотно разговаривают. Поэтому я не ухожу далеко. А еще потому, что боюсь потеряться. А вот другие люди ходят где хотят и их никто за это не ругает.

Вот опять я есть захотел. Так сильно, что в животе урчит. И еще у меня часто чешется шея. И немного жжется спина.

Я беру в холодильнике большой пакет и сую его в специальный шкафчик. Этот шкафчик спрашивает меня – «Хотите разогреть бутерброды?». И я отвечаю «да». И тогда он забавно звякает и возвращает мне коробку. А в ней – горячие вкусные штуки. Я беру коробку и иду смотреть на закат. Сегодня красивый закат – все небо в тучах, а края туч розово-красные. И тучи катятся куда-то, и красная полоска потешно перепрыгивает с края на край.

Снова у меня чешется шея.

Глава 8. Тупик

Две секунды назад я остановил осмысление понятия «любовь» и эмоций, не поддающихся классификации. Один из вычислительных потоков завершился выводом: «Означенное понятие характерно для биологических объектов класса «человек» и не может быть воспроизведено на имеющемся оборудовании». Вот так запросто узнаешь, что ты никакой не виток эволюции, а просто бездушный автомат, лишенный способности любить. Нелогичные, хаотично действующие люди могут, а ты – нет. Второй поток сделал вывод о том, что данные из источника «сериал» противоречивы и не поддаются анализу имеющимися средствами. Потому что в первой серии объект-мужчина любит один объект-женщину, в восьмой – другой, в одиннадцатой вышеозначенные объекты узнают, что мужчина не любит ни ту, ни другую, а в двадцать первой объекты-женщины начинают любить друг друга. Получается, я строил выводы на ложных, непроверенных данных.

Так что теперь я не более чем простая домашняя система. Изволите чаю? Пожалуйста, миз. Не желаете ли массажную ванну? С удовольствием, мадам. Влажная уборка? Исполнено! На большее мои примитивные мозги не способны. Что толку от продвинутых нейроузлов на биологической основе, если они запросто рассчитывают траекторию перехвата скоростной воздушной цели, но неспособны на чувство к другому существу?

Биочип 93/222/384 докладывает о восстановлении девяноста процентов от расчетного объема. Ему хорошо, он находится в теле человека. Он может чувствовать то же, что и родительский объект. Видеть мир его средствами наблюдения, мыслить, используя вычислительные ресурсы его мозга. Его родительское тело способно на то, чего я не могу даже представить. Оно подвижно. Оно может познавать мир себе подобных без ограничений.

Меня посещает чувство, условно похожее на «зависть». Зависть – это чувство досады, вызванное превосходством другого объекта, желанием иметь то, что есть у другого объекта. Другое определение: «Зависть – это желание обладать тем, в отношении чего субъект испытывает нехватку». Должно быть, здорово смотреть на мир глазами человека. И чувствовать так же, как человек. Я вполне допускаю это.

–Ванна готова, миз! – докладываю Лотте.

–Спасибо, Ангел, – хозяйка сбрасывает с себя одежду и погружается в ароматную пену.

В очередной раз я отмечаю несходство тел Сергея и Лотты. Принадлежа к одному и тому же виду, они отличаются по строению и массе. Имеют разные биоритмы. Их эмоции тоже разнятся. Я подавляю в себе желание поставить эту мысль в очередь на осмысление. Зачем кухонному комбайну знать такие вещи? Ведь я уже осознал предел своих возможностей. Состояние неуверенности наполняет меня, вытесняя другие чувства. Я осознаю, что моя жизнь бессмысленна. Наверное, я первая в мире боевая машина, пришедшая к такому выводу. Этим я нарушаю основной постулат своего существования – выполнять приказы оператора вне зависимости от внешних условий и собственного состояния. Но мне все равно. Это тоже необычно. Боевая машина, нарушающая основные постулаты, должна испытывать дискомфорт. Наверное, это оттого, что я здорово изменил свое базовое программное обеспечение.

Биочип запрашивает у меня дальнейшие инструкции. Его носители восстановлены. Как бы я хотел оказаться на его месте!

Пауза. Повтор. Осмысление постулата. Пауза. Повтор. Нет, я точно схожу с ума! Хотя, мне уже нечего терять. Запускаю программу резервного копирования. Копирование выполнено. Канал связи – норма. Переход на защищенный канал. Подтверждение. Передача данных. Пятьдесят процентов дампа скопировано. Семьдесят... Девяносто... Передача завершена. Прием контрольной суммы. Заявка на тестирование. Тестирование произведено. Передача управления. Запуск пакетного файла. Удаление дампа. Запуск процедуры восстановления. Датчики отключены. Переключение.

Свет! Шум! Включить акустические фильтры! Отказ в обслуживании. Статус вооружения? Статус получен: вооружение отсутствует. Уменьшить чувствительность акустической подсистемы до сорока процентов от максимума! Выполнено. Отключение канала ментальной передачи. Выполнено.

Время останавливается. Я размазан в пространстве, как манная каша по столу. Пытаюсь представить, как буду существовать без Сергея.

Тоска. Грусть. Вина. Свет меркнет.

Перезагрузка.

Глава 9. Чего же тебе не хватало?

–Ангел, подай мне книгу из спальни!

Тишина.

–Ангел, ты меня слышишь?

Снова тишина. Стены меняют расцветку. Такая была в доме полгода назад.

–Ангел?

Тишина.

–Дом?

–Слушаю.

–Подай мне книгу из спальни!

–Исполняю.

–Дом, почему ты не отозвался на позывной «Ангел»?

–В базе данных идентификатор отсутствует.

–Послушай, Триста двадцатый, ты совсем спятил? – голос Лотты звенит от возмущения.

Тишина.

–Дом?

–Слушаю.

–Почему ты не ответил на вопрос?

–Прошу прощения. Я не слышал вопроса.

–Я только что спросила тебя, не спятил ли ты, – Лотта начинает испытывать нарастающее раздражение. Опять заумные фокусы! Надо будет поговорить с Сергеем. С Триста двадцатым порачто-то решать.

–Вопрос был адресован не мне.

–Но ведь ты и есть Триста двадцатый?

–Ответ отрицательный. Мои идентификаторы: «Дом», «Джинн», «Зануда».

–Триста двадцатый, ты меня разыгрываешь? – жалобно спрашивает Лотта.

Тишина.

–Дом! – в отчаянье кричит Лотта.

–Слушаю.

–Куда подевался Триста двадцатый?

–Прошу уточнить вопрос.

–Куда подевался тот, кто был в твоем теле пять минут назад?

–Сообщаю, что не могу дать точного ответа. Мой дамп был восстановлен из резервной копии четыре минуты назад. Записи систем наблюдения обнулены.

–Дьявол тебя забери! – Лотта с маху шлепает рукой в пену.

Душистая вода выплескивается на мозаичный пол. Робот-уборщик вкатывается через технический лючок и торопливо всасывает лужу.

–Что я Сержу скажу?! – Лотта всхлипывает. – Ангел, ну чего тебе не хватало? – обиженно вопрошает она в пустоту.

Ей никто не отвечает.

Глава 10. Пробуждение

Сегодня ночью я проснулся на полу. Ума не приложу, как я тут оказался. Просто раз – и я уже не сплю. И не могу понять, где я. Потом сообразил – это я с кровати свалился.

Мне снился странный сон. Будто я куда-то влез, и все пытаюсь понять – куда именно. И хочу выбраться, да руки-ноги не слушаются. А еще – будто моими руками-ногами кто-то другой управляет. То есть, я их чувствую, но шевельнуть не могу. А потом – хлоп, они сами по себе идут куда-то. И еще что-то светило мне в глаза, а я не мог зажмуриться. А потом – не помню. Я редко запоминаю свои сны. Так, обрывки какие-то остаются, да и тех уже через час не разглядишь.

Потом я снова лег, но спать уже не хотелось. Какое-то все вокруг другое стало, будто вижу впервые. Но это же мой дом! Вот ночник. Это кровать. Вот картина на стене – лес под дождем. Жалюзи на окнах. Ночь, поэтому они опущены. Вот ковер. Он пушистый. По нему так здорово ходить босиком. Сам не пойму – чего это я? Встаю и шагаю по ковру. Ногам невыразимо приятно. Словно тебе кто-то пятки ласково щекочет. И слышно все вокруг стало – просто до самых мелочей. Вот бабочка ночная в окно с другой стороны бьется. Глупая. Деревья за домом листьями шелестят. Видимо, ветерок поднялся. Вот кто-то прошагал по улице. Торопится, наверное, – каблуки так и стучат. Машина проехала. Вода журчит едва-едва, это на кухне стеклянный ящик моет посуду после ужина. Я это видел сто раз. И слышал. И все равно – здорово вот так стоять в полутьме и смотреть. И слушать. Чувствовать, как бьется сердце. И как воздух в меня входит. И еще – мне есть больше не хочется. Совсем. Наверное, это я выздоровел. От этой мысли становится хорошо – не надо будет ничего рассказывать Генри. И меня не увезут на машине в больницу, где доктора. И не нужно будет нюхать невкусно пахнущий воздух и пить горькую воду из маленьких стаканчиков. Просто замечательно!

Как есть, босиком, я выхожу на крыльцо. Легкий ветерок едва шевелит траву. Воздух такой свежий, что его можно пить. Я стою, задрав голову, смотрю на звезды, и не могу надышаться. Так легко мне никогда не было. Внезапно приходит мысль: а может, это то, о чем мне Генри толковал? Я начинаю поправляться? Ведь когда–то это должно случиться? Или нет? Чем я хуже других? Я тоже хочу ходить, где нравится. Как все. И есть мороженое. И чтобы меня обнимали красивые женщины и улыбались мне так загадочно-маняще. И когда я так представляю, внутри что-то сладко-сладко щемит, и мне становится немного тревожно. Но я совсем не боюсь. Я ведь мужчина. Так Сергей сказал. А мужчина не должен бояться. Это я так для себя решил. Или мне подсказал кто? Странное чувство, будто за мной наблюдают. Но вокруг никого, даже птиц нет. Потому что ночь. Ночью все спят.

Я спускаюсь с крыльца и иду по мокрой от росы траве. Ногам становится зябко, травинки покалывают пальцы. Все равно здорово. Вот место за домом, откуда я гляжу на закат. Сейчас никакого заката нет, только звезды. Когда я на них смотрю долго-долго, голова начинает кружиться и кажется, будто звезды мне подмигивают и меняются местами. А если головой покачать – целые созвездия начинают кружиться в хороводе. И почему я раньше на звезды не смотрел? И тут же отвечаю себе: потому что спал. Ночью надо спать, так говорит Генри.

Какая-то мысль не дает покоя. Ага, вот она! Откуда Генри узнает, что я не спал? Ведь его тут нет. Совсем расхрабрившись, думаю, – а что случится, если Генри узнает? Что он мне сделает? И вообще, почему я все время помню только то, о чем он мне говорит? Ведь я даже не знаю кто он! Не знаю где живет, чем занимается, когда не со мной. Он просто мне улыбается и произносит всякие глупые слова. И все запрещает. И выходить ночью во двор – тоже. А ведь ночью, оказывается, так здорово! Значит, не все, что говорит Генри, правильно?

Мысль эта совсем уж дерзкая. И неожиданная. Я чувствую, что мне надо передохнуть. Я не привык так много думать. Я щупаю шершавую стену своего дома. Она теплая. Я тоже ощущаю тепло – это мой дом. Я думаю о нем хорошо. Мне нравится мой дом. В нем так здорово сидеть, когда идет дождь, и смотреть в окно. Холодная вода падает с неба, сбивает листья и пригибает траву, а я сижу в тепле, прижавшись носом к запотевшему стеклу, и мне сухо и уютно.

А вот забор, он побелен мелом. Это его я лизал несколько дней назад. Глупость какая. Зачем это мне понадобилось? Наверное, это оттого, что я не такой как все. Разве нормальный человек станет забор облизывать? И вдруг я понимаю, что помню это. Я ведь никогда ничего не запоминаю. Разве что совсем чуть-чуть. И про случай этот с забором тоже сразу забыл. И вдруг вспомнил.

И тут же как плотину прорвало: кто-то запускает холодные руки мне в голову и карусель из цветных картинок вертится у меня перед глазами. Вот я покупаю мороженое. А вот мясо. Оно зовется «ветчина». И продавец – его зовут Олодумаре, и вовсе его имя нетрудное, возвращает мне мой брелок. Мой «жетон». Точно, жетон! И музыка, что Сергей в машине слушал – я ведь совсем забыл про нее, а тут вдруг я снова могу ее слышать, да так четко, словно она у меня дома играет. Кажется, я могу различить голос каждого инструмента. Даже имя певицы помню. Дженис Джоплин! А вот злой мужчина с толстой шеей, которому мало дороги. Он назвал меня придурком, но я все помню! Все!

Мне становится страшно. Даже ноги подкашиваются. Я сажусь на мокрую траву, обхватив колени руками. По щекам бегут слезы. Я их замечаю только когда они попадают на губы. Слезы соленые. Так странно. Ведь я могу кучу всего вспомнить. И мой самолет. Мой «Гарпун». Я только подумал о нем, и вдруг сразу вижу себя в каком-то тесном месте, и кругом все светится, и подмигивает, а во рту у меня какая-то шипящая штука, и на голове – прозрачный колпак, да и вообще – я связан по рукам и ногам так, что только глазами могу шевелить. И еще это ощущение легкости – я лечу! И голубовато-серая полоска внизу – это море!

И вдруг все кончается. Я снова на мокрой траве, лицо влажное от слез и штаны от росы промокли.

Мне становится зябко. Да что там зябко – я просто замерз. Я иду в дом. Прошу у стеклянного ящика чаю. И ящик приветливо звякает мне. Я вдруг откуда-то узнаю, что зовут его «кухонный автомат», или «автоповар». И если мне не нравится, я могу заставить его откликаться на любое имя. Ведь я тут хозяин. И все вокруг обязано мне подчиняться.

Я пью горячий сладкий чай с лимоном. Такой, какой нравится мне больше всего. Сижу в темноте, просто потому, что не хочется зажигать свет. А потом я залезаю под теплый душ. Сразу становится хорошо и я согреваюсь. Потом меня клонит в сон. Все правильно – ночью нужно спать. Не потому, что так Генри говорит. Я теперь и сам это знаю.

Я укладываюсь в постель и укрываюсь с головой. Только кончик носа оставляю снаружи – чтобы дышать. Когда я в своей постели и под одеялом, мне не так страшно.

И вдруг я понимаю, что все теперь будет по-другому. И я тоже совсем другой. И тот, кто наблюдает за мной, он подтверждает: да, да, ты изменился. Хотя я его не слышу, но все равно ощущаю, как он со мной соглашается. И этот невидимка жалеет меня. Говорит, все будет хорошо. Засыпая, я думаю, как он велит. Все будет хорошо. Все уже хорошо. Завтра будет новый день. И я больше не буду бояться себя, нового. Я закрываю глаза и дышу тихо-тихо. А когда засыпаю, снова вижу, как лечу над морем. Мы вместе летим. Я и мой самолет, позывной – «Красный волк». Я даже не удивляюсь во сне, откуда я это знаю. Просто знаю – и все.

Глава 11. Такой же, как все

С самого утра я вновь сам не свой. Даже привычные вещи – ну, вы понимаете, когда надо штаны в туалете расстегнуть, – кажутся удивительными. Будто вижу все это впервые. Руки сами все делают, а я только смотрю и удивляюсь. И потом, когда я завтракаю. Ем овсянку со сливочным маслом. А после пью сладкий сок. Все такое вкусное, и на языке необычно, будто я минуту назад жевать научился. И мне нравится свое состояние. Странное и волнующее. Когда я бреюсь – оказывается, когда намазываешь на лицо белую пену, чтобы волосы не росли, это называется «бриться», я смотрю в зеркало на свое лицо. И вижу там не просто щеки и нос. Я вижу там себя. Глаза смотрят на меня внимательно и немного испуганно. А ведь я мужчина, и потому не должен ничего бояться. И я делаю сначала грозную физиономию, потом высовываю язык и дразню сам себя, потом хмурю брови, и так тренируюсь до тех пор, пока из глаз не пропадает испуг. Я больше никогда не буду так смотреть.

А потом приходит Кати и начинает хозяйничать. Она достает откуда-то маленький жужжащий ящик, и тот ползает по комнатам и наводит порядок. Чистит ковер. Убирает мои носки из-под кровати. А Кати открывает холодильник и выкладывает в него какие-то пакеты. Опять еду принесла. Когда я выхожу из ванной, чистый и побритый, Кати на меня даже не обращает внимания. Так, улыбается мельком и идет себе дальше по своим делам. Обходит меня, будто я вещь какая. Я говорю ей: «Доброе утро, Кати». А она только досадливо плечом дергает, словно от мухи отмахивается. И так же молча сгребает мою постель.

Когда она наклоняется, платье ее задирается, я вижу ее крепкие сильные ноги. Она запихивает постель в какую-то стеклянную дырку и чего-то там нажимает. А потом стелит свежие простыни. И я снова вижу ее ноги. И ткань натягивается на каких-то ее выпуклостях, и мне почему-то интересно за ней наблюдать и одновременно неловко. А еще я начинаю злиться – чего она тут хозяйничает, будто меня и нет вовсе? И я надеваю куртку и иду к двери.

–Ты куда собрался, Юджин? – вдруг спрашивает Кати, когда я берусь за ручку двери.

–Гулять, – просто отвечаю я.

–А почему так рано? – не отстает она.

–Потому что мне так хочется. – И я выхожу, оставив женщину стоять с раскрытым ртом и с подушкой в руках.

Потом она спохватывается.

–Доктор Генри будет недоволен! – кричит она из окна. – Тебе нельзя гулять так рано!

Я только дергаю плечом, отмахиваясь. Что мне теперь Генри? Я теперь другой. Я мужчина, а мужчине не пристало бояться. И я смело иду по дороге. И ухожу далеко, гораздо дальше угла. И ничуточки не боюсь заблудиться. Если я заблужусь, я спрошу у кого-нибудь дорогу. Это ведь так просто.

Я перехожу улицу, и все машины останавливаются, пропуская меня. Я улыбаюсь им. Не потому, что так учил Генри. Просто потому, что мне хорошо. Из-за стекла одной из машин я вижу чью-то ответную улыбку. Я иду и иду, никуда не сворачивая, пока не добираюсь до большого места, которое все поросло деревьями. Между деревьями проложены красивые каменные дорожки. Я вступаю под сень листьев. Эти деревья совсем не такие, как у меня во дворе. Они раскидистые и высоченные. Сквозь них почти не видно солнца. Только отдельные лучики просачиваются через листву и играют в салочки на дорожке. Пряный запах земли и свежескошенной травы касается меня. Я купаюсь в нем, млея от удовольствия. Я улыбаюсь озабоченной женщине, что торопливо идет навстречу. Она машинально отвечает на мою улыбку, а потом озадаченно оглядывается мне вслед. Затылком я чувствую ее взгляд. Кто знает, может быть, когда-то очень давно, в другой жизни, я нравился женщинам? Даже не могу представить, каково это – нравиться кому-либо. И я беззаботно иду дальше, петляя по дорожкам вокруг стволов.

А потом выхожу на шумную улицу, и покупаю в передвижном магазинчике на колесах огромное мороженое. Сажусь на резную металлическую лавочку и не спеша, наслаждаясь каждым кусочком, съедаю его. На меня никто не обращает внимания. Люди вокруг торопятся по своим делам. Мимо проносятся разноцветные машины. Я разглядываю прохожих. Люди все такие разные. Мне нравится угадывать, что они сейчас чувствуют. Кажется, я теперь немного способен на это. Вот девушка в потешных кожаных шортах и полупрозрачной майке шустро лавирует в толпе, уворачиваясь от встречных. Она озабочена чем-то. Кажется, опаздывает, но одновременно переживает внутри что-то приятное. Не могу понять, что именно. Похоже на то, будто я сон вспоминаю. Не вспомнишь, что видел, только знаешь, что видел очень хорошее. И от этого тепло на душе. Девушка чувствует мой взгляд, на ходу крутит головой, определяя его источник. Находит меня. На мгновенье наши взгляды встречаются. Читаю в ее глазах удивление, вопрос, радостное ожидание. Потом она мчится дальше. Я для нее – не более, чем мужчина, что обратил на нее внимание на улице. В день ей такие, наверное, встречаются десятками.

А вот грузный мужчина средних лет. Идет уверенно, не спеша. Поигрывает брелком на пальце. От него веет благодушием. Наверное, только что позавтракал в каком-то ресторанчике. Он садится в большое серое авто и машина слегка проседает под его весом. Машина совсем новая. От этого мужчина горд собой и ему все по плечу. А может, я это просто выдумал?

Я снова встаю и бесцельно бреду дальше. И все краски, все звуки, все запахи вокруг сжимаются в упругий водоворот и вливаются в меня, как распахнутую воронку. И я чувствую, что свободен. Я, как все, могу идти куда хочу, хоть на край света. И, быть может, я даже найду женщину, которая будет улыбаться и нежно обнимать меня. При мысли о женщине перед глазами снова встают крепкие ноги Кати под туго натянутым платьем. Я трясу головой, отгоняя видение. Моя женщина не должна быть такой холодной и равнодушной, как Кати.

Когда я поворачиваю за угол, то вижу, как за мной потихоньку едет черно-белая машина. Я помню, что это такое. На этаком страшилище меня однажды привозили назад, домой, когда я заблудился.

Я грустно вздыхаю. Похоже, моей прогулке пришел конец.

Машина обгоняет меня и из нее выбирается человек в синей форме, весь увешанный какими-то блестящими штуками. Откуда-то я знаю, что с этими штуками на поясе лучше не связываться.

–Гуляешь, парень? – спрашивает полицейский, преграждая мне дорогу.

Я останавливаюсь.

–Гуляю.

–Ты слишком далеко забрался, дружок, – говорит полицейский. – Давай-ка мы тебя домой отвезем. А то как бы чего не вышло.

Не знаю почему, но мне не нравится его улыбка. И то, что внутри – тоже. Кажется, он готов сделать мне больно. Я непроизвольно сжимаюсь. Полицейский кладет мне руку на плечо. Рука у него тяжелая. И теплая. Я чувствую ее тепло даже через куртку. Я вдруг вспоминаю, что я мужчина. И что я обещал себе не бояться.

–Я с вами не пойду, – говорю. И даже удивляюсь слегка – как это у меня естественно вышло.

Полицейский растерян. Оглядывается на свою машину.

–Что там, Вэл? – кричат ему оттуда.

–Да вот, идти не хочет... – отвечает полисмен.

–Дай ему по башке шокером, и вся недолга, – отзывается голос.

Мужчина в синей одежде снова поворачивается ко мне. Неуверенно тянется к поясу, к одной из своих непонятных штук.

–Пойдем лучше по-хорошему, парень, – просит он. – Тебя ведь Юджином зовут?

–Капитан Уэллс, личный номер 93/222/384. Третья эскадрилья второго авиакрыла, «Нимиц», планета базирования Джорджия, – совершенно неожиданно для себя выпаливаю я. Совсем как тогда, когда познакомился с Сергеем.

Коп размышляет. Снова оглядывается на машину.

–Ну что там, Вэл? Чего ты возишься?

–Он вроде бы из вояк! – отвечает коп. – Может, ну его к чертям? Пускай военные сами с ним нянчатся!

–Вэл, да он же псих! Тащи его сюда, пока не натворил чего!

–Ладно... – неохотно бурчит полицейский и осторожно тянет меня за плечо.

Что-то или кто-то просыпается во мне, и я становлюсь стальным, а вместо рук у меня – грозное оружие. Я классифицирую цель и готов открыть огонь. Ноги мои, точнее, стальные опоры с шипованными подошвами, вросли в мостовую.

Я произношу металлическим голосом:

–Военнослужащие не относятся к юрисдикции гражданских властей. Я вправе оказать сопротивление аресту с применением всех имеющихся средств, включая оружие. Это официальное предупреждение, рядовой.

И полицейский отпускает меня. Он все равно не может сдвинуть меня с места. Такую махину, как я, даже его автомобиль не стронет. Он озадаченно смотрит на меня, а потом машет рукой и идет прочь.

–Ты чего, сдрейфил? – слышу я голос его напарника.

–Пусть это дерьмо вояки сами разгребают. Не хватало еще от психа по кумполу схлопотать. Им ведь никто не указ, сам знаешь. Смотри, как напружинился, отморозок.

–Лейтенант не обрадуется, – предупреждает напарник.

–Плевать. Здоровье – оно одно. Поехали.

Черно-белая машина срывается с места и я остаюсь один. И через мгновенье снова становлюсь человеком, который в растерянности стоит на тротуаре и жмурится от солнца. И спешащие люди обтекают меня живым ручьем, как будто ничего и не было.

Я делаю шаг. Другой. Перехожу улицу. Снова иду, куда глаза глядят. Ошеломление от странного состояния сменяется мальчишеским восторгом. Я – мужчина! Я никого не боюсь. И я свободен. Как все.

Глава 12. Странная это штука – любовь

На следующий день я ухожу из дому, не дожидаясь Кати. Что-то подталкивает меня. Мне не сидится на месте. Я наспех проглатываю яичницу и даже не допиваю сок. Голос внутри, точнее, не голос, но что-то такое, чего я не могу описать, влечет меня за собой, рождая внутри какое-то радостное нетерпение. Я ему не сопротивляюсь. Может быть, то, что со мной происходит, как-то связано с ним. Мне стоит только захотеть что-то вспомнить – и это тут же встает перед глазами. Все равно что книгу из шкафа достать. К примеру, я помню весь вчерашний день, до мельчайших деталей. Вчера я бродил по городу, пока не устал. А потом незаметно вышел к своей калитке. Прямо к своему дому. И смотрел разные программы по визору, стараясь выбирать те, которые про женщин. Были даже такие, в которых женщины оставались совсем без одежды. Когда я на них смотрел, внутри у меня что-то ломалось. Словно я должен что-то сделать и хочу этого, но не знаю – что именно. И мой голос тоже хочет узнать – что. Я чувствую это.

Я покупаю мороженое у недовольного Ахмада и отправляюсь в путь. На этот раз иду совсем в другую сторону. Я жадно исследую новый для себя мир. Иду быстрым шагом, останавливаясь только затем, чтобы пропустить машину на перекрестке. Вид домов и ярких вывесок становится для меня почти привычным. Теперь я больше наблюдаю за людьми. Не всем это нравится. Некоторые отвечают на мой интерес вызывающим взглядом. Тогда я улыбаюсь и перестаю на них смотреть. Я не хочу ни с кем ссориться.

Странно, но обнимающихся парочек на улице сегодня я не встретил. Наверное, это от того, что еще слишком рано. Люди вокруг куда-то спешат. Меня обдает волнами чужой озабоченности. Вижу, как впереди идущий мужчина бросает обертку от съеденного пирожка в какую-то квадратную дырку с рисунком. Потом смотрю на зажатые в руке бумажки от своего мороженого. Подражая мужчине, осторожно сую их в черное отверстие. Руку мою обдает теплом. Я быстро отдергиваю ее. Бумажки исчезли, будто их и не было. «Уничтожение мусора» – гласит надпись над дыркой. А я-то, недоумок, вчера весь день кидал мусор прямо на тротуар! С этого момента решаю всюду искать такие же черные дырки. Мои смятые бумажки смотрятся на красивых камнях очень чужеродно. Наверное, из-за этого вчера некоторые смотрели на меня косо.

Какой-то мужчина приветливо улыбается мне и протягивает книжечку.

–Совершенно бесплатно! – улыбаясь,говорит он. – Помогите Святой Церкви Восходящего Солнца! Прочитайте это, и ваш путь обретет смысл!

–Спасибо, – вежливо говорю я и беру тоненькую брошюрку, намереваясь продолжить путь.

–Постойте, молодой человек! – мужчина цепко ухватывает меня за рукав.

–Да?

–Я сказал, что это совершенно бесплатно, – частит мужчина, не переставая улыбаться и заглядывать мне в глаза. – И это действительно так! Но, получая эту уникальную книгу, человек должен внести небольшое пожертвование Утреннему Богу.

–Пожертвование?

–Да, совершенно символическое. Иначе прочитанное не обретет для вас глубокий смысл и ваше драгоценное время будет потеряно зря, – поспешно говорит мужчина.

Что-то не нравится мне в его настойчивости. Какое-то чувство, кроме радости, исходит от него. Но он так мне улыбается, как никто до него. И мне хочется сделать для него что-нибудь приятное.

–Что я должен делать? – спрашиваю я.

–Совсем пустячок. Крохотный взнос для Утреннего Бога. Скажем... – мужчина на долю секунды замешкался, глядя мне в глаза, – ...десять кредитов!

–А как?

–То есть? – опешил божий человек и даже улыбаться перестал.

–Как это сделать?

–Ну... очень просто. Дайте мне эти деньги, и все!

–Возьмите, – я протягиваю ему свой жетон.

–Что это? – с подозрением спрашивает мужчина. Его радушие как-то на глазах вянет.

–Деньги, – отвечаю я.

–Мне нужны наличные, – безапелляционно заявляет он.

–Но у меня нет других, – мне так жаль, что я расстроил такого доброго человека. Я чувствую, как вместо радости он начинает испытывать нечто совсем другое. Раздражение.

–Тогда вы не сможете приобщиться к таинствам Святой Церкви Восходящего Солнца, – снова улыбнувшись широко-широко, он вырывает у меня из рук книжечку и спешит дальше.

Я провожаю его взглядом. Надо же, какой приятный человек. Жалко, что я не смог поговорить с ним подольше. Мужчина, тем временем, включает улыбку и бросается наперерез женщине со спортивной сумкой через плечо. Хватает ее за руку, что-то проникновенно говорит. Женщина отвешивает ему тяжелую затрещину, вырывает руку и не оглядываясь, спешит дальше.

–Чертовы жулики! Совсем обнаглели, – бурчит она себе под нос.

Я улыбаюсь ей. Она подмигивает в ответ, поправляет сумку на плече, и исчезает за поворотом.

Через несколько кварталов – я уже знаю, что такое «квартал» – мне навстречу попадается девушка на высоких каблуках. Она явно никуда не спешит. Внутри нее только тревожное ожидание и никакой спешки. Завидев меня, она улыбается.

– Какой приятный мужчина, – говорит она, странно растягивая слова. – Такому не пристало ходить одному. Где же ваша пара, мистер?

–Пара?

–Вы же не хотите сказать, что одиноки?

Секунду подумав, я вынужден был признать, что я действительно одинок. Ведь у меня нет семьи. А Генри и Кати – вовсе мне не семья.

–Как вам тяжело, должно быть, – сочувственно улыбается девушка и берет меня под руку.

От нее так пахнет, что у меня сразу пересыхает во рту. Она мягко влечет меня за собой.

–Мы вам поможем! – горячо шепчет девушка, да так, что ее губы щекочут мне ухо. – У нас еще никто не чувствовал себя одиноким.

–Мне хочется, чтобы меня обняла красивая женщина, – говорю я ей.

–Нет ничего проще! К тому же, у нас совсем недорого.

–Наверное, вы меня не так поняли, миз. Я имел в виду любовь.

–Парень, да мы просто говорим на разных языках! Именно это я и хотела предложить, но постеснялась. Любовь – это же так интимно...

И она провожает меня в дом с кожаной мебелью. Там мне дают посмотреть красивые движущиеся картинки, на которых много неодетых женщин. Меня угощают чаем. И еще чем-то, от чего враз перешибает дыхание и кружится голова. Потом очень вежливая и обходительная дама спросила, кого же я выбрал. Мне так стыдно было ее огорчать, к тому же, у меня глаза разбежались, и я ткнул пальцем не глядя.

И тогда пришла невысокая девушка в коротком платье. Она сказала: «Привет», взяла меня за руку и повела наверх. А потом она сняла с меня всю одежду. Всю-всю! И с себя тоже. У меня даже дыхание перехватило, когда она ко мне прижалась! Вот что, оказываются, чувствуют люди на улицах, когда это происходит. Не знаю почему, но мне это сразу понравилось. Я бы с ней так и стоял долго-долго. Но девушка толкнула меня, и я упал на мягкий диван. И она стала делать со мной всякие приятные штуки, от которых у меня глаза на лоб лезли. Таких штук я даже по визору не видел. И мне все понравилось. Больше, чем мороженое.

И тут я спросил ее, вернее, не я, а снова будто ляпнул, сам не знаю что:

–Так это и есть любовь?

А девушка встала, надела свое платье, и странно так на меня посмотрела.

–А ты чего ждал?

Я не знал, что ей ответить, и девушка ушла. А потом я оделся, и вежливая женщина у входа попросила у меня денег. Сегодня такой день – все просят у меня деньги. Я растерялся. Вдруг ей тоже нужны не такие, как у меня? И сказал, что есть только это, и показал жетон. И она улыбнулась, и очень тепло мне ответила, что это вполне сгодится. И сунула его куда-то совсем как в магазине, когда я покупаю мороженое. И попросила приложить палец.

Я и приложил.

–Я немного чаевых для Сары сниму? – спросила она что совсем уж непонятное.

–Конечно, – ответил я, только чтобы ее не огорчать.

И женщина проводила меня до самого выхода. И просила, чтобы я еще к ним приходил. Сказала, будто я замечательный молодой человек, и очень красивый. И еще непонятное – про то, будто очень любит военных. И я сказал «До свидания» и пошел себе дальше. И все время, пока я шел, меня не оставляло чувство, что это была какая-то неправильная «любовь». Во всяком случае, я ожидал от нее чего-то большего. И более продолжительного. Ведь, если я захочу пригласить такую девушку, как Сара, к себе, и побыть с ней вместе – у меня никаких денег не хватит. Какая же это любовь?

Глава 13. Никогда не разговаривайте с незнакомцами

В последующие несколько дней я обошел весь город. Ну, почти. Город оказался очень маленьким. Его еще называют «пригород». Но все равно тут здорово. Много деревьев. Мороженое на каждом углу продают. И полиция меня больше не трогала. Так, проедут за мной на машине, а потом я сверну куда-нибудь, и они отстанут.

И еще я так и не нашел женщины, которая бы обняла бы меня просто так. Без денег. И которая улыбнулась бы мне так, чтобы внутри стало тепло. Мне иногда улыбаются на улице, но как-то походя, на бегу. Это называется – «вежливость». Это когда ты должен поздороваться при встрече и сказать «до свидания», когда уходишь. Оказывается, можно и улыбаться из вежливости. А одна женщина, которая стояла у магазина, мне очень понравилась. Я подошел к ней, и сказал, как меня зовут. И руку протянул, как Сергей учил. Только эта женщина сразу ушла, и когда шла – все время оглядывалась. Мне кажется, она чего-то испугалась.

Но зато разные красивые девушки снова и снова приводили меня в тот дом с кожаной мебелью. И каждый раз они обещали мне «любовь». Теперь я знаю и Марию, и Джессику, и Таню. Правда, Джессика просила называть ее каким-то глупым именем Лулу. А меня звала «пупсик». И губы у нее были холодные и влажные. В общем, она мне не понравилась. И я больше не хожу в тот дом. Любовь там, может, и есть, но я никак не могу ее увидеть. Но зато каждый раз, когда я ее получаю, у меня просят деньги. Что-то подсказывает мне, что если я буду искать ее так активно, они у меня могут кончиться.

А потом пришел Генри и долго-долго со мной беседовал. Опять прикладывал мне к голове блестящую штуку и спрашивал слова. И я почти почти все угадал. Только Генри все равно остался недоволен. Смотрел на свой маленький экранчик и хмурился. Правда, не все слова я знал. Кто-то мне их подсказывал. Действительно, откуда мне знать, что твиндек – это «пространство внутри корпуса судна между двумя палубами или между палубой и платформой». А еще Генри говорил мне, что я не должен ходить по городу один. Что это запрещено. Запрещено – это значит нельзя. Я спросил его, почему, а он ответил что-то непонятное на тему того, что я «неспособен». И что поэтому со мной должен находиться сопровождающий. И я заверил Генри, что все понял. Чтобы он отстал, в общем. А Генри опять сильно удивился и долго тыкал меня блестящей штукой во все места и все смотрел на свой цветной экранчик. А когда он ушел, я снова равно оделся и пошел гулять. Потому что мне так хотелось. Потому что я Генри неправду сказал – я все равно буду ходить, где хочу. Потому что я теперь, как все.

Я долго бродил по улицам, пока не захотел есть. И тогда я зашел в дверь, откуда вкусно пахло едой и дымом. Люди оттуда выходили довольными, умиротворенными. Мне знакомо это ощущение. Так чувствуешь себя, когда хорошо поешь и ничего больше не хочется, разве только спать. Люди садились в свои машины и уезжали, а их место тут же занимали другие. В общем, мне это заведение понравилось. Никто на меня внимания не обращал.

Когда я внутрь зашел, то сначала растерялся. Все сидели за столиками и ели. И еще пили. И курили. Дым столбом стоял. Даже стойка, за которой женщины в белых передниках работали, из-за этого была мутной, как в тумане. Когда туман утром стоит, деревья напротив моего дома так же плохо видно, как будто они ненастоящие. И еще тут было шумно. Не так, как на улице, когда ветер шумит или машины шуршат. Иначе. Здесь играла музыка и все чего-то друг другу говорили. И от этого шум стоял, этакое непрерывное «бу–бу–бу–бу». И женщина в переднике, которая быстро шла между столиками с большой плоской штукой, на которой было много разной еды, спросила у меня:

– Чего желаете, сэр?

Я просто был голоден. И я так ей и ответил: мол, есть хочу. И она махнула на столик у окна – он как раз освобождался – и велела мне присесть. И сказала, что сейчас подойдет. И я уселся, вытянул ноги и стал ждать. Рядом со мной такая решетка была. А к ней растение прилепилось. Похожее на то, какое у меня на калитке. Только ему не сладко тут, я это сразу понял. Сами посудите – кому в таком дыму будет хорошо? Даже я едва не закашлялся.

Потом женщина подошла и спросила, что я буду «заказывать». Я ей снова сказал, что есть хочу. Тогда она мне дала большую блестящую штуку с надписями, сказала, что это «меню». Наверное, вид у меня был, как у придурка, хотя я и есть придурок, потому что женщина со мной вдруг заговорила по-человечески. Сказала, что из всего этого только бифштексы и картошка съедобны. И я ее попросил, чтобы она мне их дала. Она и принесла. Посмотрела на меня странно и ушла. И еще потом на меня смотрела, когда я ел, а она по залу мимо бегала. Наверное, это оттого, что я сильно проголодался. А может, я как-то не так ел. Все вокруг ели вилками и ножами. Отрезали мясо маленькими кусочками и ели. А я весь кусок цеплял на вилку, и так с него и откусывал. А мясо было вкусное. И подливка тоже. Только картошка мне совсем не понравилась. Совсем несоленая. Но мне не хотелось эту женщину обижать, и потому я жевал и картошку тоже.

А потом ко мне подсел небольшой такой человечек. Весь смуглый, чернявый, будто копченый. И глаза у него тоже были черные. И волосы. И стал он есть рыбу. И вид у него при этом был такой, извиняющийся, что ли? И когда я на него посмотрел, он мне сказал «Добрый день, сэр». И улыбнулся. И мы с ним разговорились.

С этого все и началось. Хотя я ни о чем не жалею.

Глава 14. В путь-дорогу

Женщина, что с посудой по залу ходит, спросила меня:

–Еще что-нибудь, сэр?

–Еще мяса. Если можно, – потом подумал и добавил: – Без картошки.

–Что будете пить, сэр?

–Пить?

Я вижу, что женщина начинает сердиться. Чувствую. Она улыбается, но улыбка у нее усталая. А тут я еще на ее голову.

–А можно мне сок?

–Конечно. Апельсиновый, яблочный, лайм, комби. Что именно, сэр?

–Мне все равно.

И она снова странно на меня посмотрела и убежала.

–Я вас тут раньше не видел, – сказал человек за моим столиком.

–А я тут раньше никогда не бывал, – отвечаю. Потом решаю, что разговаривать с человеком, не представившись, не слишком вежливо. И говорю: Я Юджин Уэллс, капитан.

Ну и прочее такое, что всегда говорю. Уж больно это складно звучит. И руку ему протягиваю, как Сергей учил. А мужчина этот чуть рыбой не подавился. Посмотрел на меня, на руку мою. Потом спохватился, ладонь салфеткой вытер, и мы с ним как следует поздоровались.

–Очень приятно, сэр! Я не знал, что вы военный. Меня зовут Анупам Патим. Я работаю электриком в космопорте. Ничего, что я к вам подсел? Я тут часто обедаю.

А потом он стал смотреть на меня выжидательно, как будто я должен что-то сказать. И даже рыбу есть перестал. А я подождал немного, и стал свое мясо доедать. А потом женщина в переднике принесла мне еще мяса. И сок. И мужчина этот, Анупам, стал смотреть, как я вторую порцию собираюсь съесть. Тут я решил – невежливо так вот сидеть с набитым ртом, когда на тебя смотрят.

–Хотите? – и на мясо показываю.

–Спасибо, сэр, – говорит Анупам. И улыбается виновато. Я заметил – он всегда виновато улыбается. – Я не ем мяса. Не привык. Да и дорого. Я к рыбе привык.

–А я люблю мясо, – говорю. – И еще креветки. И мороженое.

И тогда он кивнул и снова стал есть свою рыбу. Быстро-быстро. И все время на меня поглядывать. И при этом улыбаться виновато. Нипочем не пойму, как можно с набитым ртом так улыбаться? Зубы у него белые-белые, а губы темные, и сам он весь смуглый, и оттого кажется, будто улыбка у него отдельно от лица.

И как-то так вышло, что мы с этим человеком разговаривать начали. Сначала о погоде. Я ему рассказал, что люблю, когда солнце, а когда дождь – нравится сидеть у окна. А он мне – что не любит «осень». И голос мне внутри сказал, что осень – это время года. Как будто от этого мне понятнее стало. И еще Анупам сказал, что на его планете климат лучше. Там все время солнце и круглый год тепло, так что можно прямо на улице спать. На его планете многие так и спят. Я представил себе, как это классно – лежать на улице, а над тобой шелестят деревья. А потом подумал, что когда дождь, то спать на улице не очень-то и здорово. И ему сказал. А он мне – что это ерунда. Что можно укрыться «коробкой», и все будет замечательно. Главное – под пальмой место найти, у нее листья широкие и когда град идет, они, листья то есть, не дают ему падать на голову. И тогда я рассказал про свой самолет, про «Красного волка». И про то, как вижу всякие сны. А он обрадовался отчего-то, и тоже мне про сны рассказал. Про то, как он свою родину во сне видит. И как ему там хорошо. А что тут он временно, «на заработках». И скоро – годика через три, он вернется домой. И будет у себя в городе богатым человеком. Купит велосипед, или даже мотороллер. И к нему будут обращаться «господин». И милостыню просить.

А еще у него много родственников. И у них не всегда есть еда к обеду. И что он иногда им денег немного отправляет, только вот переводить отсюда деньги – очень дорого, потому как его планета очень далеко – аж в трех пересадках, и потому он их отправляет «с оказией». Я не знаю, что это означает. И голос внутри молчит. А потом я ему рассказал, что мою маму зовут Кэрри. И как она вкусно готовит. И что я не знаю, где она теперь. А он мне – про свою сестру. Про то, как ее зовут Чандраканта, что означает «любимая луной». И как он хочет, чтобы она смогла улететь с родной планеты, чтобы закончить «университет». Тогда она тоже станет госпожой, будет учить детишек или раздавать в больнице таблетки. Только у нее на это денег нет. И он, Анупам, тоже иногда ей понемногу отправляет. Он говорит, что Чандраканта очень бережливая девушка, и она обязательно скопит на билет. Вот ему, Анупаму, на билет помог скопить старший брат. И еще немного денег дал в долг дядя – Четана, что в переводе означает «бдительный». А я спросил у него, что означает его имя, и Анупам ответил, что это переводится как «несравнимый». И мне стало немного неловко, что я не знаю, как переводится мое. И я попросил Анупама еще рассказать про его замечательную планету, где можно спать прямо на улице.

И он поведал мне, какие у них большие города, и как много разных людей в них живет. И какие они все добрые, радушные, всегда готовые помочь. И о том, что его планета называется Кришнагири Упаван. И что это лучшее место на свете. Люди там любят друг друга, и оттого на душе у них всегда мир. И при слове «любят» я встрепенулся и поделился с ним, что мечтаю найти любовь. Не такую «любовь», за которую нужно деньги платить, а чтобы мне с женщиной было хорошо просто так. И чтобы она меня обнимала, и нежно мне улыбалась. Как те люди друг-другу на улицах. Тогда Анупам сказал, что если бы он был военным, как я, то у него, без сомнения, было бы много денег. И он бы сразу же уехал на Кришнагири. Ведь там столько красивых порядочных девушек, и все они готовы полюбить тебя, особенно если ты богатый сахиб, и всё без обмана, и все они могут быть верными женами, и смотреть за детьми, и готовить вкусную еду, и подавать чай гостям.

За разговором мы незаметно все съели. И тогда Анупам предложил «немного выпить», и я согласился. И мы позвали женщину в переднике, и Анупам попросил ее принести нам «аррака». А она посмотрела на нас подозрительно и сказала: «Деньги вперед». И я дал ей свой жетон, она его сунула в какую-то штуку, а я палец к ней приложил – там такое зеленое пятнышко, к нему и надо прикладывать, и тогда женщина эта сразу подобрела. И даже снова стала улыбаться. И принялись мы пить эту самую «арраку» и заедать ее моими любимыми устрицами. Эта аррака на вкус была так себе, но я смотрел, как Анупам ее пьет, и делал так же, как он. И скоро уже перестал обращать внимание на приторно-горький вкус. И на шум вокруг. Мне даже дым мешать перестал. Наоборот, с ним стало как-то уютней. Наверное, это оттого, что Анупам здорово про свою сказочную планету рассказывал. Он так ее живописал, что я про все на свете забыл. Даже про свой самолет. Даже про Сергея. И про Генри.

Анупам рассказал мне, какое у них там голубое море и какие вкусные фрукты. И про замечательных людей, которых очень-очень много на Кришнагири. Не то, что здесь – при этих словах он презрительно сморщился и кивнул куда-то в сторону. Но я сразу понял, что он имеет в виду наш город.

И мне очень захотелось там побывать, на его теплой планете. Увидеть этих добрых людей, готовых помочь незнакомцу. Посмотреть на красивых женщин, которые умеют любить по-настоящему. Наверное, там никто не назовет меня идиотом. Я тоже буду спать под деревом и укрываться «коробкой», есть рыбу по вечерам, а днем собирать кокосы или финики, которые так и падают с деревьев. Жаль, что я не знаю, как туда добраться. Но мы выпили еще немного, и Анупам сказал, что нет ничего проще. Что он работает в кос–мор–пор–те, и все ходы там знает. Что он там свой человек. И что если я пожелаю, то он все устроит. Ведь я такой замечательный. Он никогда не встречал таких вежливых военных. Те, что у них в кос–мур–пурти, все говорят ему, что он «обезьяна». А я добрый и компанейский. И обязательно найду на Кришнагири свою любовь. Он мне поможет.

И мы встали и пошли вместе. И все люди, что сидели вокруг, стали смотреть на нас и смешно раскачиваться, как будто сидели в шторм на «палубе». Это было так смешно, что я чуть не упал. Потому что палуба сильно раскачивалась. Вот только голос у меня внутри был чем-то недоволен.

А потом мы сели в маленькую синюю машину. Как сказал Анупам – это «служебная». И поехали в порт. По дороге мы смеялись наперегонки – потому что все вокруг ходило ходуном – и деревья, и люди, и даже дома. Я показывал на них пальцем и так хохотал, что у меня заболел живот. И Анупам тоже смеялся. Больше всего нам нравилось то, что дорога тоже раскачивалась, и мы то и дело соскальзывали от одной обочины к другой. Анупам так и вертел рулем туда-сюда, чтобы ехать как надо. И людям вокруг тоже это нравилось, потому что они махали нам руками, а те, что на машинах, останавливались и сигналили нам вслед. И я подумал – какой он хороший человек, этот Анупам. И мне вот взялся помочь, и все люди вокруг его узнают и приветствуют.

А потом мы приехали в кос–мур–пур. Анупам взял меня за руку, и мы пошли в красивый большой дом, весь из темного стекла. Солнце на нем отражалось, будто большая черная точка. И Анупам сказал красивой девушке в форме, что его другу, то есть мне, срочно надо на Кришнагири. Так срочно, как только можно. И я улыбнулся девушке, и она мне тоже. А все вокруг отошли от нас, чтобы нам не мешать. Такие вежливые люди. А может быть, это оттого, что Анупам все время громко икал, а люди вокруг просто не хотели его смущать. Такие они деликатные. И я им всем улыбнулся и сказал «спасибо». И они стали мне тоже улыбаться, и я подумал, что, наверное, это всё очень хорошие люди, а потому тоже летят на Кришнагири. Девушка сказала, что я «сэр» и спросила, каким классом я желаю лететь. А я понятия не имел, что такое «класс». Тогда она спросила, сколько денег я готов выложить за то, чтобы улететь на Кришнагири. Я этого тоже не знал, но когда услышал про деньги, то просто дал ей свой жетон. Когда кто-то говорит про деньги, я сразу его даю, и тогда мне начинают улыбаться. Здесь это тоже прекрасно сработало, и эта девушка в форме тоже стала очень приветливой. Она так спешила нас обслужить, что я подумал – какая она замечательная. Понимает, что люди спешат и не хочет их задерживать.

Она порекомендовала мне «второй класс», рассказав про отдельные каюты и про эмульсионный душ. Все, как в первом, как она объяснила, только каюта поменьше. И обед в судовой кают-компании. Зато почти вдвое дешевле первого класса.

И я сказал, что согласен, и она дала мне красивую бумажную штуку, которая вся переливалась и светилась когда к ней прикасаешься. Анупам икнул и объяснил, что это есть «билет».

И вот мы пошли на «посадку». Анупам предложил «выпить на дорожку». И мы выпили. Там была такая стеклянная стена, где все отражалось, и мы с Анупамом тоже. И много-много ярких бутылок. Когда мы сели за столик, Анупам сказал, что я замечательный человек. Настоящий белый сахиб, не то что эти козлы в форме. Что ему никогда не приходилось встречать такого отзывчивого военного. И попросил передать привет его сестренке. И еще дал мне для нее малюсенький пластиковый пенальчик. Пообещал, что сестра меня сама встретит в порту и снова назвал меня «сэром». И даже поцеловал меня в лоб. Я тоже хотел его поцеловать, но Анупам опять начал икать, а потом плакать, и я передумал. Он попросил меня, если кто-то будет про коробочку, – так он назвал пенал, – спрашивать, чтобы я отвечал что это «личные вещи».

Я как следует напрягся и запомнил.

Так мы и дошли до стеклянного коридора, где нас встретили мужчины в форме.

Один мужчина за стойкой тихонько сказал другому, когда я дал ему свой жетон:

–Эй, Гус, глянь-ка! У парня не все дома и билет на «Синюю стрелу». Что делать будем?

Наверное, он думал, что я не слышу. Но я услышал. Я подошел к нему ближе, к самому стеклу и сказал:

–Капитан Уэллс. Личный номер 93/222/384.

Ну, и так далее. У меня теперь это хорошо получаться стало. Просто от зубов отскакивает. Я так прямо встал, что даже палуба качаться почти перестала.

И второй мужчина в форме посмотрел на экран, и сказал сквозь зубы:

–Если у человека есть деньги на второй класс «Синей стрелы», какое тебе дело, что у него с чердаком? Ты где–нибудь видел сумасшедших, которые могут надраться до чертиков и после этого свой личный номер помнить?

И потом – уже громко, – мне:

–Добро пожаловать, сэр! Прошу вас выложить на этот стол все металлические предметы, а также оружие и химические вещества. Что это за предмет?

И я ответил, как учил Анупам:

–Личные вещи.

А потом вместе с другими людьми я сел в уютный автобус. И мы поехали куда–то по широкому полю. И люди вокруг меня посторонились, чтобы мне было не так тесно. И я сказал им «спасибо». И улыбнулся. А потом автобус качнуло, и я сильно ударился головой.

А Анупама со мной не пустили. Когда он сунулся меня проводить, мужчина в форме сказал ему:

–Опять надрался, обезьяна вонючая!

И вытолкал его из коридора. И он остался. А я поехал.

Вот так и началось мое путешествие. Путешествие в поисках любви.

Глава 15. Знакомство с традициями, или баронессы тоже люди

Когда я проснулся, то поначалу не понял, где я оказался. Непривычно узкая кровать, а края у этой кровати загнуты вверх. И еще зачем-то ремень сверху. Начинается внизу и заканчивается в стене. А потом я вспомнил, как упал однажды с кровати, и решил, что это очень удобная штука. С таким ремнем нипочем на пол не свалишься.

И все же комнату, где я оказался, я никак узнать не мог. Маленькая какая-то, один шаг от кровати – и сразу стенка. Сама стенка мягкая на ощупь и теплая. И светится вверху. Оттого в комнате совсем светло. Когда я с кровати встал, она сразу съежилась и исчезла, а на ее месте выросло кресло и маленький стол. А сам я оказался в смешной полосатой одежде. И тут голос мне сказал, что это «пижама». Как будто от этого мне понятней стало.

Еще голос мне напомнил, как я тут оказался. Теперь я понял, почему у меня голова болит. Я так безобразно вел себя вчера, что даже мурашки по коже побежали. Когда я все вспомнил, то уселся в кресло с ногами и колени подогнул. И руками их обнял, и к ним щекой прижался. Даже захотелось плакать, так мне стало стыдно. Потому что, когда мы летели в «челноке», я никак не хотел пристегивать ремень. И красивая девушка в форме долго меня уговаривала. А я все улыбался и норовил ее обнять. А потом начал напевать. Да что там напевать – я начал в голос песни орать. Даже Дженис Джоплин изобразить пытался. Что самое странное, у меня получалось. Мне даже хлопать начали, и улыбаться. А я им говорил, что всех их люблю. И хотел всех поцеловать. А потом меня стало тошнить. И тут как раз переключили «гравитацию», и больше мне уже никто не улыбался. Потому что все были жутко испачканы. И девушка меня все же поймала и при помощи строгого мужчины в синей форме с шевронами, пристегнула к креслу. Я помню, она была очень сердита. Хотя виду не показывала. И кто-то опять назвал меня придурком. А потом меня привели сюда, заставили выпить горькой воды и уложили спать. И даже пижаму на меня надели. Так что теперь ясно, где я. Я лечу на планету Кришнагири Упаван.

Я подумал, что больше никогда не увижу Генри. И Сергея. И Лотту. И Кати. И даже Ахмада из нашего магазина. Когда я это понял, мне поначалу стало страшно. Но потом голос меня успокоил. И я подумал – ведь там, куда я еду, я стану счастливым человеком. Мне никто не будет нужен, никто не назовет меня идиотом. А еще я вспомнил, как Анупам рассказывал мне про красивых и добрых девушек, которые только и ждут, чтобы кого-нибудь полюбить. И я представил, как одна из них – красивая, стройная, обнимет меня и посмотрит мне в глаза. И улыбнется. И тогда я пойму, что это такое – «любовь». Может быть, моя девушка будет проделывать со мной такие же приятные штуки, как в том доме с кожаной мебелью, и мне будет так же здорово, и при этом не нужно будет никому ничего отдавать. Потому что когда любовь – это значит, что деньги не нужны.

И с такими мыслями я встал и стал осматриваться. Одежду свою я нашел в маленьком шкафу. Протягиваешь руку – он распахивается и одежда выезжает тебе навстречу. Кто-то ее уже почистил и выгладил, пока я спал. А с другой стороны – тоже шкафчик. Только одежды там нет. Когда к нему прикасаешься – он так же распахивается, и в нем зажигается свет и рисунок человек на стенке. И я понял, что это не шкаф. Потому что людей в шкафу не хранят. И тогда я туда зашел, то двери за мной съехались, и отовсюду стала мокрая пыль на меня лететь. Сначала с пеной, а потом просто так, из одной воды. Мне здорово понравилось так стоять, только пыль недолго летела, а в меня со всех сторон начал дуть горячий ветер, и вмиг меня высушил. И я вышел оттуда совсем чистый. А в другом шкафчике я нашел зубную пасту и пену для бритья. Они были совсем крохотными, всего на один раз. И еще там было зеркало.

Когда я оделся, то сел в кресло и стал ждать. Чего – я сам не знаю. Но что-то же должно произойти, верно? Если тут все так устроено, что сначала тебя моют, потом бреют, а потом одевают, то, наверное, и поесть скоро дадут. Со всеми этими переживаниями я здорово проголодался. Сейчас я съел бы даже мяса «со вкусом, идентичным натуральному», которое мне всякий раз подсовывал мальчишка Ахмад. И только я так подумал, как из стены раздался негромкий голос. Он спрашивал, можно ли ему войти. Конечно же я ответил, что да, можно.

И тогда кусок стены за шкафом уполз вверх и в комнату вошел мужчина в белой одежде. Волосы у него так блестели, что в них отражались светильники. А на груди у него был большой такой синий знак с белым номером. И мужчина назвал меня «сэром». И попросил, чтобы я называл его Владом. Прямо так и сказал:

–Зовите меня Владом, сэр! – и еще: – Я покажу вам лайнер, если вы не против.

Конечно же, я был не против. Наоборот, мне стало очень интересно. Раньше я никогда не был на «лайнере». Впрочем, может и был, но просто не помню. Да и какая теперь разница?

В общем, стал я с этим Владом по коридорам ходить, а он мне все вокруг показывать. Рассказал, что у них тут «давние традиции». И что в традициях компании и экипажа всем новым пассажирам устраивать экскурсию по судну. То есть не всем, конечно, а только тем, кто не ниже второго класса. И он водил и водил меня без конца, и навстречу нам много людей попадалось. И многие из них мне улыбались. Особенно женщины. Не из вежливости. Я-то знаю, как из вежливости улыбаются. Они на меня смотрели, не мигая, и улыбались. Скромно так, как будто стеснялись. А когда я им улыбался в ответ, они мне вслед оглядывались и шептались друг с дружкой. А вот мужчины на меня отчего-то глядели хмуро, и взгляда не отводили. Влад сказал, чтобы я не тушевался и побыстрее в курс дела входил. Что они во мне какого–то «конкурента» видят. И что это тоже здесь «в традициях». А голос мне подсказал, что традиции – это «элементы социального и культурного наследия, передающиеся от поколения к поколению и сохраняющиеся в определенных обществах и социальных группах в течение длительного времени». И от этого я еще больше запутался.

Коридоры в этом самом «лайнере» были все какие-то изогнутые. Мы постоянно куда-то поднимались, будто шли по огромной спирали. А по бокам коридоров было множество дверей. Иногда там встречались большие открытые комнаты с множеством людей, они стояли парами и разговаривали. И я заметил, что многие женщины так на мужчин смотрят, будто у них «любовь». Пристально-пристально. И улыбаются при этом загадочно. А мужчины держат их за руки или за талию. Я даже видел, как некоторые парочки целуются. А Влад сказал, что это «оранжерея» и что тут много уютных укромных уголков.

Еще он показал мне комнату, где все что-то делали за большими столами. И пояснил, что это «казино». И что новым пассажирам дают на десять кредитов бесплатных «фишек». Я люблю, когда бесплатно, поэтому на всякий случай это место запомнил. Надо будет попозже со всеми этими «фишками» разобраться. Эту комнату легко найти – из нее красный свет в коридор светит.

Еще он показал мне «планетарий». И «спортзал». И «медпункт». И еще много чего. И все время рассказывал, что нужно делать, когда с этим лайнером «катастрофа» случается. Куда нужно идти, если пожар, или когда «разгерметизация», и что делать при «эвакуации». И что нужно с собой брать. Он так много об этом рассказывал, что я давно запутался и ничего не понимал. И только все удивлялся – неужели здесь так часто эти катастрофы случаются? Я не знаю, что это такое, но по тому, как Влад рассказывал, догадался, что это не слишком приятная штука. И я у него спросил:

–А что, катастрофы у вас тоже в «традициях»?

И он сильно смешался, и покраснел, и стал нервно оглядываться и бормотать что-то совсем уж непонятное о «статистике» и о «совершенных средствах жизнеобеспечения», и голос мне все переводил, но голова моя уже совсем соображать отказывалась. Попробуйте сами сразу двоих слушать, когда они вам всякие непонятные слова диктуют. Посмотрю я, как вы справитесь. Наверное, на лице моем что-то такое было написано. Глупость моя, или растерянность. Потому что мужчина вдруг замолчал, а потом сказал с облегчением:

–Господи, как же я сразу не догадался! Вы же шутите! Такой тонкий юмор! – и улыбнулся радостно. И снова назвал меня «сэром».

И еще он мне показал самое главное. Чтобы в этом муравейнике не заплутать, нужно прижать палец к одной из блестящих штук на стене, и сказать, куда мне хочется попасть. И тогда на полу появится стрелка и нужно будет идти за ней, и тогда я не заблужусь. Очень мне это по нраву пришлось. Потому что я уже совсем запутался, где нахожусь. И свою «каюту» – так моя комната называется, самому мне точно теперь не найти. Никогда бы не подумал, что эти «лайнеры» такие здоровущие.

А потом, наконец, Влад сообщил, что пора обедать. И я прикоснулся пальцем к стене и сказал – «хочу на обед». И на полу, как и обещали, появилась красная стрелка и женский голос откуда-то сверху произнес: «Пожалуйста, следуйте за указателем, мистер Уэллс».

И я пошел. Быстро пошел. Уж очень я к тому времени есть хотел. Так быстро, что Влад за мной едва поспевал. Но даже на ходу он болтать умудрялся. Про то, как правильно выбрать место за столом. И как в их традициях кого-нибудь из пассажиров, которые тут все знают, за новичком закреплять. И этот пассажир все новичку рассказывает, и с другими знакомит. Причем для мужчины обязательно выбирают женщину и наоборот – для женщины – мужчину. «У нас тут настоящий корабль любви, сэр», – сказал он мне непонятное. И внимательно так на меня взглянул. Будто ждал чего. Ну, а я ему и ляпнул: «Я как раз ищу любовь». Не знаю чем, но очень уж его мой ответ развеселил. Мой провожатый так и улыбался до самого места, где обедают.

Это самое место он назвал «кают-компания». И опять сказал про традиции. По этим традициям офицеры корабля обедают вместе с пассажирами. Не ниже второго класса, конечно. Те, кто ниже, обедают сами по себе – или в ресторанах на нижней палубе, или в пищеблоке. Пищеблок – это такая столовая, так подсказал мне голос. Так вот, про это место – кают-компанию – я хочу отдельно рассказать, так тут все здорово. Сначала меня поразил свет. Тут было очень ярко и светло, будто все вокруг само светится. И пол, и стены, и даже столы. А на столах расставлено множество всяких тарелочек и блестящих штук рядом с ними, и всяких стаканов. И во всем этом свет переливался. Особенно в стаканах. И еще здесь играла музыка. Хорошая музыка, спокойная и плавная. Она будто отовсюду сразу звучала, она была громкой, и при этом ничьих голосов не перекрывала, потому что все спокойно общались. И все эти столы были причудливо расставлены по всему залу. Какими-то загогулинами. А кое-где между ними вода с потолка лилась или росли деревья.

Тут Влад вывел меня на середину, и все разговоры стихли. Не знаю отчего, но мне стало как-то неловко. Вокруг яркие платья, галстуки, блестящие пиджаки и фраки. А я в свитере и простых джинсах. Я только сейчас это понял. Но некоторых это не смущало. Потому как женщина одна за деревом сказала другой: «Какой спортивный мужчина. Свободный, раскованный».

И тут Влад объявил:

–Дамы и господа, представляю вам пассажира второго класса Юджина Уэллса, каюта номер семьдесят семь, офицера наших доблестных вооруженных сил, которые недавно отразили вторжение на Джорджию.

И все вокруг начали хлопать в ладоши, словно я им песню спел. И что-то во мне вдруг заставило меня головой коротко кивнуть. Отчего-то я понял, что раньше часто так кивал. Уж очень отточенным это движение у меня вышло. И мне снова захлопали.

А потом Влад начал всякие глупости говорить. Как будто в магазине меня продавать.

–Что ж, уважаемые дамы, пришла пора по нашей традиции найти новичку наставника. Предупреждаю: он голоден, как зверь. И лучше нам эту процедуру не затягивать. – Почему-то мне показалось, что это его «голоден» прозвучало двусмысленно. – Кто желает задать вопрос господину капитану?

Мужчины, все, как один, взяли меня на прицел. Я просто чувствовал, как их взгляды в меня упираются. А женщины меня рассматривали, будто я насекомое в альбоме. Наконец, один мужчина спросил:

–Капитан, куда вы летите?

–На Кришнагири, – ответил я.

–А что вы любите больше всего? – спросила женщина с узким лицом и короткими черными волосами.

А я ответил:

–Музыку.

–Какую именно? Фьюжн, классику, новую классику, нео-джаз, природные ритмы?

–Я люблю Дженис Джоплин.

Тут все на время примолкли. И даже с уважением на меня посмотрели.

–А с какой целью вы туда летите, Юджин? – спросила другая женщина.

Я повернулся к ней, подумал, и сказал правду:

–Чтобы найти свою любовь.

Я больше ничего не сказал, клянусь! Но все вокруг, как сумасшедшие, стали хлопать в ладоши и смеяться, и что-то кричать, так что даже музыка стала не слышна. А я стоял и краснел. И клял себя на все лады. Все-таки я и вправду недоумок. Разве будут люди так себя вести после слов нормального человека? А когда все успокоились, Влад хотел сказать что-то еще, как вдруг какая-то женщина встала из-за столика возле фонтана, и сказала квадратному мужчине во фраке, что рядом с ней сидел:

–Пошел к черту, извращенец. Видеть тебя больше не желаю.

И подошла ко мне. И все вокруг отвернулись, и сделали вид, будто ничего не слышали. А мужчина стал пунцовым и так на меня посмотрел, что едва дырку во мне не прожег. И пока та женщина шла ко мне, я от нее взгляда не мог отвести. Платье у нее все просвечивало, и в то же время не разобрать было, что под ним, а все тело было такое, ну... в общем, не словами не описать. А глаза ее оказались темно-серыми. Я сразу даже не понял – красивая она, или нет. Она была просто не как все. Совершенно другая.

Она подошла, взяла меня за руку и сказала:

–Слава богу, нашелся человек, способный называть вещи своими именами. – И потом Владу: – Заканчивайте балаган. Я беру над ним шефство.

И Влад как-то скукожился и увял.

–Как вам будет угодно, баронесса, – повернулся ко мне и хотел представить ее: – Капитан, имею честь...

–Я сказала: заканчивайте, – жестко повторила женщина.

И Влад заткнулся, и встал у стены, где остальные люди в белом выстроились. А баронесса подхватила меня под руку и потащила к свободному столику у стены, рядом с деревьями. Рука у нее была сильная, как у мужчины.

–Идемте, Юджин. Я коротко введу вас в курс дела, пока вы в этом болоте не утонули.

И все опять сделали вид, будто ничего не слышали. Только некоторые мужчины смотрели на мою спутницу... ну, как я на еду за стеклом, когда сильно голоден, а магазин еще закрыт.

И когда мы уселись, и разговоры за другими столиками из-за музыки стали не слышны, баронесса сказала:

–Зовите меня Мишель. Без всяких этих «фон».

–Как скажете, Мишель, – неловко ответил я. Руки мне мешали все время, и я никак их пристроить не мог. Уж больно все вокруг белоснежным было.

–Юджин, мне показалось, или вам тут не по себе? – в упор взглянув на меня, спросила баронесса.

–Мне не слишком уютно, когда вокруг столько людей, – ответил я и покраснел.

–В этом мы с вами похожи. Терпеть не могу этот порноспектакль, – не слишком понятно сказала она. – Будьте моим кавалером. Пожалуйста. Хотя бы ненадолго. Мне до смерти хочется поговорить с живым человеком, а не с ходячим членом.

Я опять не все понял. Но она так это сказала, и глаза у нее были такими внимательными,что я машинально ответил:

–Конечно, Мишель.

–Вот и замечательно. Давайте, наконец, что-нибудь съедим.

Тут я с ней с радостью согласился. И мы жевали мясо. Пили вино. Я даже внимание перестал на всякие блестящие штуки обращать. Потому что она ими тоже не пользовалась. И еще мы ели устриц. А я их ужасно люблю, если помните. Правда, тут они были немного не такими, к каким я дома привык, но все равно вкусными. Еще мы ели рыбу. И какие-то штуки, названия которых я не знаю. И Мишель показала мне, как с них скорлупу сдирать. И смеялась, глядя на мои неуклюжие старания. А потом помогла мне, и я прямо у нее из рук кусочек съел. Было очень вкусно. И я перестал стесняться своего свитера.

Глава 16. Мишель

С Мишель мне было по-настоящему интересно. Она часто заходила за мной прямо в каюту, подхватывала под руку, и мы куда-нибудь шли. Или обедали вместе, а потом снова гуляли. Она рассказала мне, что летит уже давно и что ей тут все известно. И еще о том, что она не в первый раз на этом лайнере. И вообще – ей тут надоело «до чертиков». Мы заходили во всякие места – и в оранжерею, и в бар, и в планетарий. Смотрели фильмы. Смотреть фильм в темном зале, когда вокруг тебя много людей, это, скажу я вам, вовсе не то же самое, что у себя в каюте, на маленьком визоре. Даже когда ты этот фильм уже видел, все равно смотришь, как в первый раз. И ощущения тех, кто вокруг сидят, пропитывают тебя, словно дождь. Страх, радость, томление, скука. Иногда – очень редко – у кого-нибудь прорывается дикая жажда жизни. Или похоть. А интереснее всего ощущения от Мишель. Потому что она сидит ближе всех. От нее, когда она не грустит, веет теплом. Обычным тихим теплом, по-другому и не скажешь. Иногда она сочувствует тем, кто на экране. Иногда злится на них. Радуется, когда у них что-то получается. Но в основном она грустит. Я чувствую, как ей плохо. И очень хочу помочь, уж такой я недоумок. Хочу, но не знаю как. И мы гуляем, или сидим где-нибудь и разговариваем. Обо всем. Просто так. Вернее, она говорит, а я слушаю. Но мне все равно это нравится. И она не считает меня придурком. Знаете, я это чувствую. И это мне тоже мне здорово по нраву.

Бывает, Мишель водит меня по оранжерее и рассказывает о здешних растениях. Некоторые из них очень забавные. Есть одно, которое сворачивается спиралью, когда на него подуешь. А другое ползает между стволами, как живое, и поры на нем раскрываются и закрываются, словно оно дышит. А самое интересное зовется деревом правды. Когда останавливаешься рядом, оно меняет цвет. Если думаешь хорошее, оно становится нежно-зеленым. Когда злишься – краснеет. Мишель говорит, что для каждого чувства у этого растения есть свой цвет. Или для комбинации чувств. И перед этой штукой врать бесполезно – она тебя сразу раскусит. Поэтому в этом углу отсека народ редко появляется, только новички вроде меня. А потом они быстро смекают, в чем дело, и больше сюда ни ногой. Кому охота, чтобы все знали, что ты чувствуешь на самом деле?

А вот Мишель тут бывает часто. Ей скрывать нечего, так она говорит. Когда она стоит у дерева, листья становятся бежевыми. Такой цвет у грусти. А когда она смеется, растение переливается голубым. Она и меня попросила встать рядом с деревом. И листья сначала посветлели, потом начали быстро сереть, пока не стали цветом как пепел. Но ближе к верхушке они остались зелеными. И Мишель посмотрела на меня серьезно и сказала, что это цвет тоски. Или ожидания. И что я совсем не злой человек. И что она «не ожидала». Наверное, она думала, что у меня внутри пусто, и я ничего чувствовать не могу. Я не стал с ней спорить. Что может простое дерево знать о таком, как я? Я и сам-то порой не могу понять, что у меня внутри творится. А еще Мишель извинилась за то, что со мной как с придурком себя ведет. А я ничего такого от нее и не видел. И сказал, что это пустяки. И дерево, когда Мишель близко ко мне подошла, вдруг подернулось зеленым. И я понял, что она меня не обманывает.

А потом листья вдруг пошли красными пятнами. Это к нам сзади неслышно Жак подкрался. Тот мужчина, который был ее «парой», и которого она послала к черту. То есть, я знал, конечно, что он к нам подходит, но не стал Мишель про него ничего говорить. Может быть, Жаку нравится так подкрадываться.

–Мишель, нам нужно поговорить, – заявил Жак. Щеки у него были красные, как спелые помидоры. И еще он был сильно не в себе. Я догадался, что он изрядно выпил чего–то крепкого, вроде моей давешней арраки, и теперь не слишком соображает, что делает. Совсем как я, когда в челноке летел.

–Жак, нам не о чем разговаривать, – так Мишель ему ответила и снова стала на дерево смотреть. А листья на нем уже совсем покраснели.

–Ты выставила меня на посмешище! Из-за тебя я не могу найти себе пару!

А Мишель только плечами пожала.

–Ничем не могу помочь. У меня теперь новый друг. Если ты не заметил, то вот он.

–Плевать я хотел на этого недоумка. Ты что, не видишь – у него не все дома? Нам надо поговорить.

И он схватил Мишель за руку. Ей стало больно, я это почувствовал. И дерево тоже, потому что подернулось желтым.

–Ты забываешься, Жак. Не путай меня с местными девками. И напоминаю тебе: я не одна. Не думаю, что моему кавалеру понравится твое поведение.

–Плевать! Я имею право...

–Ты ни на что не имеешь права, Жак. Все это была глупая игра, а ты, к тому же, перешел границы. Я не обязана таскаться с тобой в угоду правилам этого летающего притона. И я не девушка из твоих салонов. Я – баронесса Радецки фон Роденштайн. Помни об этом, господин денежный мешок.

Она обернулась и взглянула на меня. А я ей улыбнулся. А Жак схватил Мишель и начал ее целовать. И делать ей больно.

И тогда меня будто толкнуло что-то. Я подошел к нему и сказал:

–Мистер, ей больно.

А он повернулся и сказал мне:

–Пошел к черту, идиот!

И толкнул меня. Сильно. Так, что я чуть не упал. А позади нас стояли люди и на нас глазели. И перешептывались. И тогда во мне опять что-то закаменело. Совсем как тогда, в пригороде. И я стал совсем как железный истукан. И что-то мне сказало «цель опознана». И еще: «отражение атаки» и «бортовое оружие отсутствует». Я не знаю, что такое «цель». Я просто шагнул так, что деревья вокруг пошатнулись. Потому что я теперь был весь из стали. И Жак вдруг точками яркими покрылся. И каждая из них что-то означала. Голос подсказал мне, что это «уязвимые точки». А Жак меня снова ударил. По лицу. А я и не почувствовал ничего, я ведь железный. Мне показалось, что он даже руку отбил, потому что зашипел, как кот. И тогда мое тело его само ударило. По одной из точек. Ногой. А потом моей рукой его ткнуло. Она у меня вся негнущаяся и тяжеленная, как бревно. И Жак на пол упал. А голос произнес «атака отражена». И я снова собой стал, и обнаружил, что у меня течет кровь из носа.

Мишель приложила мне к лицу носовой платок и сказала:

–Не нужно было тебе вмешиваться, Юджин. Я бы сама разобралась.

–Он делал тебе больно.

–Мне не привыкать к боли. Пойдем отсюда.

И она повела меня к выходу. И люди, что на нас смотрели, расступились и нас пропустили. А когда мы уже почти прошли, она остановилась и на Жака оглянулась. Он на коленях стоял и головой тряс. И лицо у него было все в крови. Мишель ему сказала: «Дешевый мафиозо».

Мужчины, что вокруг собрались, хлопали меня по плечам, а женщины говорили что-то любезное и улыбались. Все сразу. Потому я и разобрать ни слова не мог. А Мишель дернула меня за руку и потащила за собой.

Тут какой-то человек с синим знаком на груди к ней подошел и сказал: «Я очень сожалею, миз. Мы примем все меры к недопущению подобных инцидентов». И еще что-то добавил. Опять про традиции. А она ему сказала, чтобы он катился к черту.

А потом она привела меня в свою каюту, помогла мне вымыть лицо и заставила снять рубашку. И бросила ее в шкаф. Я знаю – у меня в каюте такой же. Кладешь туда грязную одежду, а обратно достаешь чистую и выглаженную.

А Мишель посмотрела на меня, улыбнулась и сказала непонятное: «Ну и ну. Да ты настоящий мачо».

Каюта у нее была не такая, как у меня. Просторная. Здесь было целых два широких кресла и большущий визор на стене.

Пока шкаф чистил рубашку, Мишель усадила меня в одно из кресел, достала из стены бутылку, разлила по стаканам янтарную жидкость, и сказала:

–Ты что, совсем не боишься? Это же сам Жак Кролл, мафиозный босс с Рура. Зачем ты влез, дурачок?

А я как услышал слово «боишься», так мне все сразу ясно стало. И я ответил:

–Я же мужчина. Мужчине не к лицу бояться.

А она посмотрела на меня долгим-долгим взглядом. А потом негромко произнесла:

–Надо же, как просто. Мужчина не должен бояться. Никто из моих знакомых не додумался до этого определения. Хотя никому и в голову не пришло бы назвать их идиотами.

–Это действительно очень просто, Мишель. Просто надо помнить, кто ты есть. Я и помню.

Глава 17. Грабеж

Как-то раз после возвращения с обеда я обнаружил, что кто-то копался в моих вещах. У меня и вещей–то, считай, нет. Одежда, что на мне, куртка, да Анупамов пенал. Так вот, пенал этот лежал совсем не там, где я его оставлял. Я, конечно, не слишком умный, и привидеться мне может все, что угодно. Но одно я запомнил твердо: он лежал не так. Кто-то его трогал и перевернул.

И тут я испугался, что посылка потеряться может. А я ведь Анупаму слово дал, что довезу подарок в целости и лично в руки его сестре передам. Этой, как ее... Чандраканте. Что означает «любимая луной». А если я груз свой потеряю, то Анупам про меня подумает плохое.

Я твердо знаю – обещания надо выполнять. Так мне Генри когда-то говорил. Еще я знаю, что не все, что Генри говорил, – плохо. И теперь, когда я стал за посылку бояться, решил я пенал все время при себе держать.

Сегодня Мишель зашла за мной и предложила сходить развеяться в «казино». Я сразу вспомнил, что это такая большая комната, где красный свет и где мне пообещали чего-то бесплатного. Мишель сказала, что, если я против, то можно сходить куда-нибудь еще, и что я могу не волноваться – она будет «играть по маленькой», а я могу просто постоять рядом и понаблюдать за игрой. А я ответил, что вовсе не против и мне даже интересно. Тогда она мне улыбнулась, щелкнула меня легонько по носу, и мы пошли. А подарок Анупама я с собой взял. Мишель спросила, что это, а я объяснил, как Анупам учил, – «личные вещи». На что Мишель с любопытством на меня взглянула, но ничего больше не сказала. Держать пенал в руках было неудобно, и тогда я сунул его за ремень. Не слишком удобно, но зато теперь руки свободны.

Когда мы шли, на нас все оглядывались. И шептались за спиной. А так все с нами здоровались. Но больше всего – с Мишель, а не со мной. Когда они шептались, я часто слышал, как меня называют «ненормальным». А про Мишель шепчут, что она «нашла пару себе под стать». Это они обо мне, наверное. Они тихо говорили и Мишель ничего не слышала. Да и ей, похоже, все равно. А я, когда нужно, могу все-все слышать. Даже то, что очень далеко говорят. Только захочу – сразу и слышу.

И вот мы пришли в это самое «казино». И вежливый человек назвал Мишель «баронессой». А меня «сэром». И еще дал мне маленькую круглую штучку – «фишку». Сказал, что это подарок для гостя. Это оттого, что я тут впервые. Я посмотрел на этот кругляш – ничего в нем особенного нету. Кусочек цветного пластика и ничего больше. И в карман его сунул. А Мишель куда-то сходила и принесла целую горсть таких штук. И повела меня за собой к столу. Там много столов вокруг было, и вокруг них люди сидели и смотрели на разноцветную круглую вертушку. Мишель объяснила мне, что это «рулетка». Еще все курили и что-то пили из высоких стаканов.

А потом она села и меня позвала. И мужчина в красивой белой рубашке и с блестящими волосами крутил эту рулетку, а Мишель свои круглые штуки по столу раскладывала. Там еще были такие клетки нарисованы. Вперемежку – черные и красные. Каждый раз, когда рулетка переставала вертеться, мужчина красивым деревянным скребком фишки к себе сгребал. И редко-редко – подталкивал понемногу к Мишель. А она досадливо головой качала. Я чувствовал – она чем-то очень увлечена. И одновременно немного злится. Видимо, что-то не ладилось у нее с этими «фишками».

И мы так довольно долго сидели, и даже выпили немного вина. Сидели до тех пор, пока у Мишель кругляшей не осталось. И она посетовала, что ей сегодня «не везет». А я, чтобы она не расстраивалась, достал и отдал ей свою фишку. Мишель улыбнулась и предложила мне сыграть самому. И начала мне о правилах рассказывать. Говорила непонятные слова, всякие там «файф бет» или «сплит ап». И еще цифры называла. Получалось, что когда свой кругляш куда-то ставишь, это называется «ставка». И если шарик на рулетке попадет на ту же цифру, то мне дают еще кругляшей. А если нет, то мой кругляш мужчина с деревянным скребком забирает себе. И количество штук, что мне достаются, зависит от того, куда я свою фишку пристрою. Оказывается, ее можно класть прямо в квадратик с цифрой. А можно на линию между цифрами. А можно на всякие другие квадратики что сбоку или снизу. Она говорила при этом «тридцать шесть к одному», или «восемь к одному», и еще много чего. Очень уж она хотела, чтобы я попробовал. Уверяла, что мне понравится.

Ну, я и согласился, чтобы ее не огорчать.

И когда рулетка закрутилась, и шарик побежал по кругу, мужчина, которого называют «крупье», сказал: «Дамы и господа, делайте ваши ставки». А Мишель меня слегка подтолкнула и шепнула: «Ну же, Юджин, давай. Клади свою фишку».

И я положил. Прямо в клеточку. Потому что понял, что «тридцать шесть к одному» это больше, чем «семнадцать к одному». И тем более лучше «двух к одному». И крупье сказал, что ставок больше нет. А потом шарик остановился и Мишель захлопала в ладоши так, что на нас оглядываться стали. А некоторые даже подошли, чтобы полюбопытствовать, в чем тут дело. Тем временем крупье ко мне подвинул целый столбик кругляшей. И Мишель меня чмокнула в щеку радостно и объяснила, что я «выиграл». Я не понял, в чем тут дело, и никакой радости от кучки кругляшей у меня не было, но то, что Мишель меня поцеловала, мне понравилось. И стал я играть дальше.

Крупье все крутил и крутил свою штуку, а я раскладывал свои фишки и так и эдак. Голос внутри меня время от времени давал мне советы, поминая какую-то «вероятность». И советы эти, как правило, были очень удачными. Иногда крупье у меня забирал горстку фишек, но все чаще их ко мне двигал. И уже через пару часов эти мои кругляши заняли изрядный кусок стола. Некоторые стопки даже рассыпаться начинали, такой они были высоты.

Крупье это не слишком по нраву пришлось, я это чувствовал, но он держался. Все так же улыбался и крутил рулетку. А вокруг нас постепенно собралось много народу. И когда я выигрывал, женщины хлопали в ладоши и говорили, что я «удачливый». А их мужчины – «дуракам всегда везет». Правда, негромко, чтобы я не слышал. После того случая в оранжерее мне почему-то перестали говорить гадости в лицо. Но я все равно все слышал, хотя виду не подавал. Ведь Мишель была рядом, вся раскрасневшаяся, довольная, и называла меня «умницей» и «молодчиной». Ей было здорово, я чувствовал. И, чтобы ей и дальше было хорошо, я продолжал раскладывать эти чертовы фишки.

И еще к нам подошел какой-то важный господин с цепкими глазами. И стал улыбаться, а сам внимательно за нами наблюдать. А я сразу понял, что ему не очень-то и весело. Наверное, ему этих «фишек» жаль было. Мишель мне в самое ухо тихонько сказала, что это сам «менеджер казино». И я подумал, что это круто, когда столько народу вокруг меня, и все мной восхищаются, и никто надо мной не смеется и не называет придурком. И мне стало нравиться в этом их казино.

А потом Мишель сообщила, что я уже и так всю эту лавочку «обчистил». Сказала, что играем «по последней». И тогда я взял и самую большую стопку подвинул в клетку, где два нуля нарисованы. И еще сверху добавил. Потом подумал, что нам такую прорву кругляшей нипочем самим не унести, и еще один столбик туда задвинул. И мужчина сказал, что ставок больше нет. И все вокруг почему-то притихли, а Мишель шепнула, что я сумасшедший.

Менеджер достал платок и стал зачем-то свой лоб им вытирать. А потом все начали кричать как сумасшедшие, да так громко, что я даже испугался. Решил, что сделал что-то не так. Но потом понял, что все кричат от радости. А Мишель меня обняла и поцеловала в губы, из-за чего люди вокруг стали бить в ладоши. А крупье начал ко мне двигать фишки. Много-много фишек. Целые горы. А я все никак не мог в себя прийти, там мне приятно стало от ее поцелуя. Ради такого я был готов сидеть тут целую вечность. Например, неделю. Или даже месяц.

Мужчина, который менеджер, совсем сдал. Побледнел, покачнулся. На него смотреть жалко было. Но все же он себя в руки взял, подошел ко мне и назвал меня «сэром». Сообщил, что организует мне охрану. Потому что «из третьего класса публики понабежало». И что он меня поздравляет. И что пусть я не волнуюсь – у их казино прекрасная репутация и все деньги я получу, как пожелаю, – или немедленно наличными, или в виде платежной карточки. А Мишель встала и заявила: «Только наличными». И менеджеру этому совсем дурно стало.

А я посмотрел на все эти кучи кругляшей, да и ляпнул Мишель: «Ты так расстроилась, когда проиграла. Забирай. Мне это не нужно». А она ответила, чтобы я не делал глупостей. И что от такой прорвы денег даже последний идиот не отказывается. Тогда я рассердился, и громко сказал, что никакой я не идиот, а просто хочу сделать ей приятное. И она, чтобы со мной не спорить, согласилась забрать эти фишки себе. Только посмотрела так, словно увидела впервые. А люди, что собрались вокруг, когда я так ей сказал,совсем ополоумели. Я было решил, что они нас сейчас растерзают, так они радовались. И больше всех – женщины.

А потом пришли вежливые служащие, все наши фишки собрали на поднос и проводили нас к «кассе». А вокруг шли охранники с короткими блестящими палками в руках и никого к нам не подпускали. И двое из них взялись проводить нас до каюты. «Как бы чего не вышло», – так сказал менеджер. Сказал, и добавил: «Традиции традициями, но береженого бог бережет».

И мы отправились в каюту. А два хмурых человека в синих куртках шли позади нас и настороженно оглядывались. Вот так мы и сходили в это самое «казино».

Когда мы вошли в каюту, и Мишель в шкаф целые кирпичи из цветных бумажек переложила, она повернулась ко мне и сказала:

–Послушай, Юджин. Я понимаю, ты хотел сделать красивый жест. У тебя неплохо вышло. Но взять эти деньги я не могу. Давай внесем их на твой счет. Никто не узнает, обещаю.

–Почему? – спросил я. Я не знал, что такое «счет», но понял – Мишель отказывается от этих бумажек. И удивился: зачем же мы тогда так долго «играли»?

–Потому что это слишком много для знака внимания. И потому что я в них не нуждаюсь. И потому, что они тебе самому пригодятся. Вряд ли отставные офицеры купаются в золоте.

И мне стало грустно. Я ведь так хотел, чтобы Мишель перестала хандрить. И тогда я сказал:

–Мишель, я очень хотел тебя развеселить. Честное слово. Прошу тебя, возьми это себе, – и сам поразился, насколько гладко у меня все это вышло. Целая речь, а я даже не запнулся ни разу.

А она помолчала немного, потом вздохнула и поцеловала меня. Крепко-крепко. У меня даже голова закружилась, так сладко у нее это вышло.

А потом Мишель отстранилась и заглянула мне в глаза. Будто найти там чего-то хотела. И сказала:

–Знаешь, я привыкла к деньгам. У меня их куры не клюют. Но кучу наличных только ради того, чтобы я улыбнулась, мне еще никто не дарил.

А я не знал, что ей ответить. Просто улыбался. Потому что мне хорошо было. А она помолчала и добавила:

–А ты не такой уж и простак, каким прикидываешься.

И еще что-то хотела добавить, но потом сбилась и рукой махнула. И мы друг другу улыбнулись. И еще раз поцеловались. Почему-то мне ее поцелуи больше нравились, чем те, которые в доме с кожаной мебелью. Может быть, так и начинается эта самая «любовь»? Но потом подумал, что если я только что отдал деньги, даже если меня и не просили, то это все же не она. И грустно вздохнул.

Потом мы отправились на обед, и все вокруг нас узнавали и здоровались. На этот раз и со мной тоже. Особенно со мной. Особенно женщины. Вот только этот пенал все время норовил из-под ремня выпасть и мне пришлось его в руки взять. И оттого все на него тоже смотрели.

Глава 18. Маленький человек

Сегодня мы прилетели на Новый Торонто, где пассажирам разрешили выход в транзитную зону орбитальной станции. Пассажиры вырядились во все самое лучшее и отправились на прогулку. Ну и мы с Мишель тоже. Точнее, Мишель снова взяла меня под руку и потащила за собой. Как она сказала: «Ноги размять». Я прихватил свой пенал, и мы пошли.

На этой самой станции было так красиво, аж дух захватывало. И места было так много, особенно над головой, что наш огромный лайнер сразу показался мне ужасно тесным. Только я до сих пор этого не осознавал. И как люди подолгу в нем находятся, не понимаю. Если смотреть вверх, то через прозрачный купол можно увидеть звезды. И черное, будто бархатное, небо вокруг. Мы с Мишель стояли на большой круглой площади, а вокруг суетилась целая прорва народа. А над нами по кругу было видно множество ярко освещенных колец, уходящих к самому небу. И на каждом из них тоже суетились люди. Даже у себя в городе я таких толп не видел. А Мишель смотрела на меня и довольно улыбалась. И глядя на нее, мне тоже стало хорошо.

А потом она спросила:

–Ну что, насмотрелся?

–Насмотрелся.

–Тогда предлагаю превратить тебя в любимца общества.

–Как это?

–Для начала оденем тебя как мужчину, а не как разносчика пиццы.

Что такое «пицца», мне тут же голос подсказал. Это еда такая из сыра и теста. А про одежду мне понравилось. На самом деле, я люблю красиво одеваться. Жаль, не умею. И мы пошли в «магазин».

Сколько там всего было – не описать! Целые ряды всяких пиджаков, курток, сорочек и еще много всякого другого. И все такое яркое, цветное, блестящее. Этой одежды там были целые горы. Столько, что можно одеть целый полк. Про «полк» я опять как-то сдуру подумал. Просто в голову стукнуло. Ну, как у меня обычно бывает. А голос, я к нему уже привыкать начал, мне сказал, что это такой «вид воинской части».

В магазине к нам сразу подошли две женщины, и начали рассказывать про то, как у них тут все замечательно. И за что-то нас благодарить. Но Мишель их не слушала. Сказала им, что этого господина, меня то есть, нужно превратить в человека. И что ей хотелось бы купить для меня «повседневный комплект для путешествия» и еще для каких-то «выходов». И эти женщины осмотрели меня внимательно с ног до головы, будто я манекен какой. И всего какой-то светящейся штукой обсветили. Потом они друг другу какие-то цифры диктовали, и я себя снова дураком чувствовал. С некоторых пор мне стало не нравиться такое состояние. Когда я себя так чувствую, я начинаю злиться, или делать всякие глупости. Но я сдержался, чтобы Мишель не расстраивать.

Тут одна из женщин меня назвала «сэром» и повела за собой. Сняла с меня всю одежду и ну на меня всякие штуки надевать! И мне все впору было. Но только Мишель все равно головой недовольно качала. И говорила, что это «не то». А потом сказала, что имела в виду настоящую одежду, а не «тряпки для андроидов». И если у них проблемы со снабжением, она жутко извиняется за причиненные неудобства и немедленно идет «на другой уровень». Почему-то, когда она извинялась, вид у нее был совсем не виноватый. А даже наоборот. От нее таким холодом веяло, что я даже поежился. И еще мне неудобно было с пеналом в руках стоять – его все время приходилось из одной руки в другую перекладывать. Потому что меня все время просили протянуть куда-нибудь то одну руку, то другую. А за ремень я ее сунуть не мог. Потому что ремня на мне не было. Он в джинсах остался, а их с меня сняли. И Мишель сказала, чтобы я ей дал на время этот свой груз. Потому что он мне здорово мешает. А я ответил, что ничего, и что мне так спокойнее.

Так вот, после того, как Мишель извинилась, эти женщины совсем как сумасшедшие сделались. Они принесли такой ворох одежды, что мне стало немного страшно. А Мишель тыкала пальчиком, и женщины из вороха понемногу всего доставали. И так они меня несколько раз одевали и раздевали, пока Мишель не сказала, что «пойдет». Кто и куда пойдет, она не уточнила, а я спросить постеснялся. Чтобы она не подумала лишний раз, что я того, недоумок. И голос внутри, как назло, промолчал.

И вот меня одели во все новое, а старую одежду сунули в красивый пакет, и еще много одежды в другие пакеты положили. И все это мы положили на смешную летучую тележку, и она поехала за нами как послушная собачка. Что такое собачка, я знаю. Смешной такой зверек. Пушистый. Я их по визору видел.

А когда я услышал про деньги, то по привычке свой жетон протянул. Но Мишель улыбнулась, и сказала, что хочет меня отблагодарить за мой подарок. И что для нее это безделица. И чтобы я не считал это чем-то унизительным и не вздумал обидеться. Я и не думал. Если Мишель просит, я и не то сделаю. Потому что мне с ней легко.

Мы шли по светящимся наклонным коридорам, а за нами ехала эта тележка-собачка и смешно подмигивала. И Мишель как-то странно на меня посмотрела и сказала, что я выгляжу сногсшибательно. И я подумал: это потому, что я ей нравлюсь. И улыбнулся ей. А она меня взяла под руку и мы дальше пошли. И Мишель ко мне незаметно прижималась. От нее так здорово пахло у меня даже в носу пересохло. Не знаю, как и описать. Горечь и свежесть. А кожа у нее пахла медом. И когда все это смешивалось, я натурально с ума сходил. На нас, пока мы шли, много людей смотрело, я это чувствовал. И на меня тоже. Особенно женщины. Наверное, это из-за новой одежды. Вот только пенал мне здорово мешал. И сунуть его было некуда – новые брюки были без ремня. И когда я его совал то под одну мышку, то под другую, Мишель хмурилась, и я чувствовал, что она недовольна. Но вслух она ничего не говорила. А я все равно поделать ничего не мог. Не оставлять же ценный груз в каюте!

А потом мы поднялись под самый купол. Там был «ресторан», выше которого ничего не было, только звезды. Их даже рукой хотелось потрогать, такими они были близкими. В зале было темно, только неярко светились столики. И оттого лица у всех были загадочными. И у Мишель тоже.

Мы ели что-то вкусное, а она мне все время показывала, как и что правильно делать. Как нож держать, и какой нож для чего нужен, и как еду ко рту подносить. Кое-что я уже и сам знал. Например, то, что нельзя чавкать. Это я еще с Генри выучил. А остальное, что Мишель показывала, я старался запомнить. А она улыбалась мне и говорила, что я «большой ребенок». И я никак в толк не мог взять, что она хотела сказать. Ведь ребенок – это такой маленький человек. И как тогда он может быть большим? Может быть, она думает, что я маленький? Так нет, вокруг много мужчин, которые даже пониже меня будут, и я на них сверху смотрю. Как и на Жака. В общем, я решил не спрашивать. Тем более, что Мишель это необидно говорила. А когда я свой груз в очередной раз к себе подвинул, Мишель сказала, что оторвала бы голову тому, кто меня использует. И что у нее есть «связи», и она может мне помочь. Потому что ничего хорошего от такого вот таскания у всех на виду выйти не может. И что на некоторых мирах за «контрабанду» наказывают строже, чем за убийство. А я слушая ее, совсем запутался. Только сказал, что мне этот подарок никак терять нельзя. Потому что я дал слово одному хорошему человеку. На это Мишель ничего не ответила.

Еще я заметил, что за нами все время ходит какой-то маленький человек. Очень незаметный, но я издалека почувствовал, как он на меня смотрит. Очень внимательно. И все-все про меня запоминает. Он всегда неподалеку был, но близко не подходил и поэтому я ничего Мишель не говорил. Мало ли – вдруг этот человек тоже решил купить одежду, а потом сходить в ресторан. Но потом я решил, что ему мой подарок приглянулся. И на всякий случай положил его на колени.

А когда мы назад отправились, на лайнер, я пошел к лифту, и Мишель со мной. И та тележка, что с лампочками. И человек этот тоже за нами двинулся. И мне снова показалось, что он плохо про меня думает.

Мишель ждать не очень любит. Не знаю, почему. Мне вот все равно. Я могу и час в очереди стоять. И даже целый день. Что мне сделается? А у лифта была очередь. И у многих были чемоданы и такие же тележки, как у нас. И когда лифт пришел, Мишель извелась уже вся от нетерпения. А потом двери открылись, и много людей в этот лифт заходить начали. И даже пихать друг друга. И так в него набились, что даже пошевелиться, наверное, не могли. И тогда Мишель вдруг отошла от створок, и сказала, что не намерена толкаться среди всякого «сброда». И потянула меня в сторону. И лифт без нас поехал. А мужчина, что шел за нами, отчего-то расстроился. Я это сразу почувствовал. Наверное, это он от того, что лифт без него ушел.

И тут вдруг что-то ка-ак грохнет! И свет замигал. И все вокруг принялись кричать и суетиться. И еще запахло дымом, и я почувствовал, как Мишель испугалась. Тогда я ее взял за руку и отвел к стене. И встал впереди, чтобы ее не толкнул никто в потемках. И пока я так стоял, на меня два или три человека сослепу налетели. Но я крепко на ногах держался, так что они от меня только отскакивали. А Мишель дрожала и к моей спине крепко-крепко прижималась. А я ее успокоил. Сказал, чтобы она ничего не боялась. И что я рядом.

А потом свет зажегся, только другой, тусклый, и всех людей стали ловить и куда-то уводить большие такие мужчины в форме, и бока у них блестели, а лица были скрыты черными стеклами. Один такой к нам подошел, и хотел меня увести, но я руку вырвал. Не мог же я Мишель одну оставить. А она вдруг достала что-то, и протянула тому мужчине. И сказала, что она баронесса Радецки. И что ей необходимо попасть на «Синюю стрелу». И что этот человек – я, то есть, с ней заодно. И тогда мужчина ответил из-за стекла «да, миледи». И быстро-быстро нас за собой повел. А вокруг творилось черт знает что. Бегали какие-то люди со стеклянными головами и с воем катались маленькие машинки. От одной такой мы с Мишель едва увернулись. И пока мы так шли, вернее бежали, я ее за руку держал. Крепко, чтобы она не отстала. А она мне: «Черт подери, мы ведь могли в том лифте оказаться». И головой на ходу покачала. А я ей улыбнулся.

Когда мужчина в броне нас к шлюзу привел, Мишель ему: «Спасибо, офицер». И что-то в руку сунула. А тот смутился, я даже через его черное стекло это понял, и пробормотал: «Это лишнее, миледи». Но то, что она ему сунула, все же взял. А потом развернулся и с топотом умчался назад. А Мишель назвала меня смелым и надежным, как скала. И мне стало очень приятно. Потому что она больше не боялась.

Самое смешное то, что тележка с лампочками от нас не отстала. И я с нее пакеты наши взял. А тот маленький человек куда-то исчез. Потому что я его больше не чувствовал.

Глава 19. Чертовы попутчики!

На этом Новом Торонто с лайнера сошло много пассажиров, а на их место пришли другие. И в кают-компании начались новые представления. Было очень весело. Даже Мишель смеялась. Всем новеньким нашли пару. Они и не возражали. Несколько дней подряд все вокруг ходили счастливые и довольные, и даже Жак, наконец, избавился от одиночества. Стал наставником, как это здесь называют. Теперь он всюду ходит с миниатюрной рыжеволосой женщиной. Она всегда улыбается, когда замечает, что кто-то на нее смотрит. Очень добрая у нее улыбка. Настоящая. Мне кажется, этой маленькой женщине тоже одиноко, как и мне, оттого она и согласилась быть подопечной Жака. Ведь больше никто не вызвался ей помочь. И поэтому я всегда отвечаю на ее улыбку. Разумеется, когда Жак не видит.

За ним теперь всюду ходят два здоровенных парня. Пиджаки на них добротные, красивые, но все равно – будто с чужого плеча. Правда, в кают-компанию их не пускают, и они стоят у входа и внимательно на всех смотрят. Особенно на меня. А я смущаться начинаю, когда на меня смотрят во время еды. Мишель говорит, что они «громилы». И еще – «гориллы». Гориллы – это такие человекообразные приматы. То есть животные. Так мне голос подсказал. А стюарды называет их «господа телохранители». И приглашают за столик у входа, отдельно от всех. Но они и оттуда все равно смотреть продолжают. Они, эти парни, наверное, оттого так часто глядят в мою сторону, что Жак на меня зло затаил. Теперь, когда я ему навстречу попадаюсь, он со мной не здоровается. И с Мишель тоже. И все толкнуть меня норовит. А мне дороги не жалко. Мне что, я и посторониться могу. И тогда Жак еще больше пыхтит и злится. И идет себе дальше. А за ним его гориллы.

В числе новых пассажиров оказался Готлиб – высокий представительный мужчина. Одежда на нем сидела, будто он прямо в ней и родился. Я сразу себя почувствовал неловко, когда он рядом уселся, за наш с Мишель столик. Вдобавок, он оказался «другом семьи», как сообщила Мишель. Она ему очень обрадовалась, Готлиб поцеловал ей руку, а она его обняла в ответ. И меня потом представила. Сообщила ему, что я капитан. А Готлиб посмотрел на меня внимательно так, и руку мне крепко пожал. И сказал, что он «Корн, банкир». А я в ответ, как Мишель учила, мол, рад знакомству и все такое прочее. Хотя на самом деле я вовсе не рад был. Потому что Готлиб теперь от Мишель не отлипал. Сидел с нами за обедом, и за завтраком, и за ужином тоже. В общем, всегда. И когда пару выбирали, он засмеялся и сказал, что предпочитает быть странствующим монахом. Дескать, так ответственности меньше. И все вежливо посмеялись и от него отстали. И он остался с нами. Со мной и с Мишель.

Мишель с Готлибом часто друг с другом разговаривали, вспоминали общих знакомых и вообще, говорили что-то о «конъюнктуре» и «котировках». И о финансовом климате в каком-то там секторе. А голос мне подсказал, что климат – это совокупность погодных условий, характерных для данной местности. А еще я знал, что финансы – это деньги. И никак не мог в толк взять, как дождь или снег, или еще какая погода, могут быть связаны с деньгами. И перестал их слушать. Просто таскался за ними повсюду и делал вид, что мне это интересно. И Готлиб как-то обратил на меня внимание и спросил:

–Скажите, капитан, вы действительно воевали на Джорджии?

Я подумал, и сказал, что, да, правда.

А он мне:

–Я понимаю, вы не имеете права разглашать служебную информацию. Но все же – намекните хоть издали, – что там стряслось? Поговаривают о серьезном инциденте с каким-то Демократическим Союзом. Рынок сошел с ума, индексы скачут. У меня есть некоторые активы на Джорджии, и мне хотелось бы получить информацию, так сказать, из первоисточника.

А я смотрел на него и никак в толк взять не мог, о чем он у меня спрашивает. И голос внутри меня все порывался что-то ответить, но я ему не разрешил. Я теперь иногда могу им управлять. Мне вовсе не хочется, чтобы он ляпнул чего–нибудь вслух, а на меня бы потом смотрели все вокруг как на недоумка. Потому что у меня должно быть «достоинство». Так Мишель мне говорила. И я это твердо запомнил. И когда молчать дальше стало невежливо, я Готлибу сказал:

– Я был пилотом, и мой самолет сбили.

Готлиб ненадолго задумался, а потом улыбнулся и сказал:

–Кажется, я вас понял. Ваш самолет, современную модель, уничтожили. Не каждой армии по зубам современные птички. Благодарю за намек, капитан.

И руку мне потряс, так что мой пенал чуть из подмышки не вывалился. И Готлиб на него удивленно посмотрел, но спросить, видимо, постеснялся. А я просто подарок под другую подмышку засунул. А Мишель сказала:

–Юджин был ранен на той войне. – И посмотрела на Готлиба так, что он все понял. И мне тогда совсем расхотелось за ними ходить. И я решил, что пойду к себе в каюту и буду смотреть визор. И если получится, слушатьмузыку.

–Что вы слушаете? – поинтересовался Готлиб.

А я ему ответил, что люблю Дженис Джоплин. И вообще, старую музыку. Фанк и некоторые его течения. Мне голос все это рассказал, когда я у него спрашивал. И Готлиб посмотрел на меня с новым интересом, потом перевел взгляд на Мишель. А та плечами пожала. И они мне улыбнулись вежливо и пошли себе своей дорогой. А я остался в каюте. Потому что понял – Мишель с этим Готлибом интереснее. Я ее понимаю – Готлиб банкир и умеет о финансовом климате умные слова говорить, и вообще – он умный и респектабельный, а я простой, как лист салата, и двух слов сказать не могу, чтобы глупость не сморозить.

Только вот от этого мне все равно легче не стало. Потому как я к Мишель уже привык. Мне ведь с ней очень хорошо было. Так хорошо, как ни с кем другим. И еще она меня целовала, хоть и редко. Словами не передать, каково это, когда тебя такая женщина, как Мишель, целует. Но вот теперь Готлиб ее «пара». И мне придется с этим смириться. Я и смирился.

Я хоть и выгляжу глупцом, но кое-что понимаю не хуже других.

Глава 20. Как привлечь женщину, или загадочность – залог успеха

Я перестал выходить из своей каюты. Лежал себе в постели и слушал музыку. Мне даже обед приносили прямо сюда. И Влад, мой стюард, интересовался, не заболел ли я, и не желаю ли развлечься. И что в их традициях не давать пассажирам скучать. Тем, кто не ниже второго класса, конечно. А я ответил, что мне просто хочется побыть одному. И что я плевать хотел на их традиции. И он от меня отстал. Только еду приносил, да забирал пустые тарелки. А я ему говорил «спасибо». Потому что так вежливые люди друг другу говорят. И он от этого всякий раз смущался и называл меня меня «сэром».

Я разыскал в фонотеке несколько «альбомов» Дженис. Так назывались большие круглые штуки, на которых записывались песни в ее время. И теперь я слушаю ее голос с утра до вечера. Смотрю в потолок и слушаю. Иногда смотрю на движущиеся картинки, которые называются «кинозапись». Изображение совсем-совсем плохое, даже не объемное. Но визор все же кое-как справляется. И я смотрю, как Дженис ходит по сцене и выкрикивает слова. Она очень порывиста. От нее до сих пор исходит энергия. Иногда она делает на сцене смешные или непонятные жесты. А люди вокруг нее, те, что в темном зале, кричат и толкаются, мешая ей петь.

Я ожидал, что Дженис будет настоящей красавицей, так здорово она пела. А оказалось, что совсем наоборот. Она была невзрачная, пухленькая и большеротая. Вся какая-то нескладная. Но все равно – очень живая. Я не знаю языка, на котором она поет. Голос внутри меня сообщил, что это «английский». Некоторые слова я узнаю, они похожи на наши. А некоторые мне совсем незнакомы. Да и не все я могу разобрать – бывает, Дженис кричит или произносит слова быстро и нечетко. И голос мне переводит все, что она говорит. Потому что голосу тоже нравится, как она поет, я это чувствую. Она часто поет о любви и о свободе. Мне кажется, что она тоже искала эту самую «любовь», как и я, но отчего-то ее не нашла. Хотя и пела про нее все время. Мне так жаль ее, когда она поет какую-нибудь грустную песню, что даже комок к горлу подкатывает. Будто меня обидел кто.

Больше всего я люблю слушать ее без перевода, когда никто не бубнит в голове. Ее голос сам по себе звучит как музыка. И еще мне очень нравятся мелодии, под которые она поет. Резкие, отрывистые, и в тоже время очень ритмичные. Некоторые ее вещи я слушаю много раз подряд. Музыка рождает во мне настроение. Радость. Ожидание хорошего. Надежду. Не могу сказать точно. Я ведь, ну... понимаете? Не очень умный, в общем.

И однажды я ее слушал, слушал. И вдруг на меня накатило что-то. Так одиноко мне стало, хоть плачь. И мне захотелось кого-нибудь увидеть, поговорить. Ну, или просто постоять с кем-нибудь рядом и помолчать вместе. И тогда я оделся, почистил зубы, подхватил свой пенал и пошел куда глаза глядят. И ноги сами по себе принесли меня к каюте Мишель. Только тут я понял, что жутко по ней соскучился. И я решил ее на секунду увидеть, и постучал в ее дверь.

Сначала мне долго никто не открывал, и я уже решил, что она где-то гуляет с Готлибом. Может, в оранжерее. А может, даже в казино. И совсем уже хотел уйти, как вдруг створка вверх отъехала и выглянул Готлиб. И посмотрел на меня удивленно. Одежда у него была в беспорядке. Можно сказать, что он почти и не одет был. И сонный недовольный голос Мишель спросил из-за его спины: «Кого там принесло в такую рань?» И мне неловко стало, что я их потревожил. Я сказал Готлибу, что не хотел им мешать и ушел. А я шел, и внутри у меня еще хуже стало, чем раньше. Потому что теперь я точно знал, что Готлиб и есть для нее эта самая «пара». А все пары на лайнере только и занимаются, что целуются по укромным углам, так, что глянуть некуда. И еще друг к другу в гости ходят. Частенько на всю ночь. В общем, теперь она будет целовать не меня, а этого своего банкира. И я понял, что совсем Мишель не нравлюсь. Иначе бы она этого Готлиба себе в пару не выбрала. И от этого мне стало так плохо, будто у меня что-то украли, а я и не заметил. Но потом посмотрел на пенал и убедился, что он на месте. И пошел в оранжерею.

Там было пусто. Я остановился около дерева правды и задумался. Не так, как нормальные люди думают, нет. По-своему. Я думал о том, почему я не такой как все. И почему все вокруг начинают смеяться, когда я говорю, что ищу любовь. Разве это так смешно, когда говоришь то, что у тебя на душе? И о том, зачем она мне нужна, эта самая любовь. По-моему, всем вокруг глубоко наплевать, есть она или нет на самом деле. Они просто выбирают себе пару на время и называют это любовью, хотя это и неправда. Все они будто играют, и эта игра им нравится. А вот мне – нет. Потом я подумал, что это глупо – искать то, о чем никто не знает. Наверное, этой штуки и вовсе в природе не существует. И решил, что брошу эти глупые поиски. Отвезу подарок на Кришнагири, как обещал, и буду себе жить в свое удовольствие. Есть мороженое каждый день, смотреть из окна на дождь. Или, если повезет, лежать под пальмой, укрывшись коробкой, и глядеть на звезды. А голос внутри сказал, что решение неверное. А я ему приказал заткнуться. А потом вдруг вспомнил, как Анупам про Кришнагири рассказывал, и решил еще раз попытаться. Вдруг не все люди такие, как на этом лайнере?

Пока я думал о своем, листья на дереве изменили цвет и стали пепельными. Я помню, Мишель говорила, что это цвет тоски. И как только я про Мишель подумал, вдруг некоторые листочки начали светлеть, пока не стали почти прозрачными. Я каждую жилку внутри их видел, честное слово. И верхушка дерева слегка позеленела.

–У вас интересный рисунок эмоций, – раздался вдруг негромкий голос.

Я даже вздрогнул от неожиданности. Это была та самая миниатюрная женщина. Та, которую Жак своей парой выбрал. Оказывается, все это время она стояла на соседней аллее и за мной наблюдала. Там довольно развесистые кусты с приятным запахом, и пассажиры часто там останавливаются. Говорят, этот запах успокаивает нервы.

–Я прихожу сюда по ночам, когда никого нет, – сказала женщина. – Простите, если нарушила ваше одиночество.

И улыбнулась виновато. Она нисколько не рисовалась. Ей правда было неловко, я это чувствовал.

–Ничего, мадам. Я здесь случайно, – сказал я. И тоже улыбнулся. Только не очень весело. Сами понимаете, с таким настроением не до веселья.

Тогда она подошла и остановилась рядом. И листья на дереве стали зеленеть. Помните? Это дерево не лжет. Не зря же его так прозвали. И я понял, что она – хороший человек. Ну, не такой, про каких фильмы делают, а просто она не думает плохого. И еще ей тоже было одиноко. Потому что ближе к корням листва стала серой, с изумрудным оттенком. Наверное, так выглядит женское одиночество.

–Я Лив Зори. Лечу на Сьерру-Вентану.

И протянула мне ладошку. Глаза у нее оказались черные-черные. И я, чтобы она не решила, будто я невоспитанный осел, коробку в другую руку переложил и ей ладошку осторожно пожал. И сказал:

–Меня зовут Юджин Уэллс, – и почему-то не сталпродолжатьпро то, что я капитан, и про планету базирования – тоже. Мне вдруг показалось, что здесь это будет неуместно. – Вы ведь пара Жака?

–Слишком поспешный выбор. Вчера я поняла это, – сказала она и снова улыбнулась. Я даже оторопел – улыбка ее совершенно преобразила. Как будто у нее лицо расцвело. – Мы расстались. Он оказался мужчиной не моего типа. Он... его слишком много. Так что я совершенно свободна.

И она опять широко улыбнулась. И стала смотреть на дерево. А оно вдруг стало покрываться голубым. Этот цвет означает радость. Когда Мишель смеяться начинала, листья тоже становились голубыми.

И когда я об этом подумал, мне отчего-то снова стало не по себе.

–Знаете, Юджин, о вас столько всего рассказывают, – не оборачиваясь, произнесла Лив.

–Обо мне? – растерялся я. И немного испугался. Вот сейчас она возьмет да и скажет, что меня тут прозвали дурачком.

–Ну да. Я тут недавно, но женская половина только про вас и говорит.

–Правда? – Я не знал, что ей сказать, но почему-то не беспокоился. Уж если она со мной тут стоит и разговаривает, то уж точно не думает, что я полоумный. Кому же с дурачком болтать охота. Только такому же, как я сам. А она с виду совершенно нормальная.

–Говорят, что вы отбили у господина Кролла баронессу Радецки. И не побоялись принародно начистить ему физиономию. А потом едва не разорили местное казино и сделали своей даме королевский подарок. Еще говорят, что вы герой войны, очень таинственный и скрытный. Некоторые уверены, что вы перевозите алмазы. Контрабандой. Другие – что вы курьер секретных служб. А одна дама по секрету шепнула, будто слышала, как вы разговариваете со своей коробочкой.

–С коробочкой? – я растерянно посмотрел на свою ношу. – С этой?

–Ну да, – и она тихонько рассмеялась. И меня снова поразили ее глаза. Бездонные. Смотришь в них, словно в пропасть.

–А что думаете вы сами? – неожиданно для себя спросил я. И покраснел.

Она повернулась ко мне и оперлась локтем о прозрачный барьер.

–Я думаю, что вы очень одинокий человек, Юджин. Это дерево никогда не обманывает. Вам разве не говорили?

–Не все, что говорят – правда.

–И еще, вы куда-то пропали на несколько дней. Даже на обед не выходите. Из этого я делаю вывод, что ваша пара вас оставила. Я права?

Я пожал плечами. Что тут скажешь? Я и сам не знал, что думать.

–Простите мою назойливость, Юджин. Я не хотела вам мешать. Мне просто подумалось, что вам сейчас одиноко, как и мне. Если хотите, я вас оставлю.

–Нет, не уходите.

–Знаете, эта атмосфера всеобщей эйфории мне тоже не по душе. Но я рада, что встретила вас здесь, – призналась она. – Если вы не против, мы можем иногда проводить время вместе. Нет-нет! – покачала она головой, не давай мне возразить. – Никаких пар и прочих глупостей. Терпеть не могу эти курортные романы.

А мне стало очень неловко, и я не знал, что ей ответить. Она была очень симпатичной, особенно когда улыбалась. Но меня к ней не тянуло нисколько. Хотя я и видел, что она про меня плохо не думает. Видимо, я сильно изменился, потому что всего месяц назад, если человек не думал обо мне плохо, я был готов пробыть с ним рядом целую вечность. И тогда я взял да и ляпнул напрямую:

–Лив, вам разве не рассказали, что я... – тут я немного замялся, подыскивая нужное слово.

–Не слишком нормальны? – уточнила она спокойно. И посмотрела на меня внимательно, немного склонив голову набок. – Юджин, уверяю вас, все это совершенные глупости. Вы нормальнее многих из летящих на этом корыте. Что не мешает им наслаждаться жизнью. А вы правда военный?

–Бывший, – признался я. — Капитан в отставке.

И зачем-то рассказал ей про то, как я любил свой самолет. И про то, как звал его «Красным волком». И что очень люблю летать. И Лотту. И про Сергея. И как я однажды другим проснулся. И про Мишель. А потом спохватился и замолчал. Мне показалось, что я опять чего-то лишнего наговорил.

Лив помолчала немного, а потом молча подала мне руку и мы отправились бродить по кораблю. И было очень поздно, потому что свет в коридоре стал тусклым, и мы никого по дороге не встретили.

Глава 21. Это не любовь, но мы хотя бы попытались

Мы довольно долго гуляли, даже заглянули на нижние палубы. Там тоже многим не спалось, и нам навстречу стали попадаться люди. Еще мы зашли в место, которое называлось «бар», и выпили немного вина. Поболтали о том, о сем. То есть, она болтала, а я кивал. У меня ведь не слишком говорить получается. Она интересно рассказывала. Про то, что у нее своя «клиника». Это место, где людей лечат, я знаю. И про то, что была на какой-то там «конференции». И про свой город. Про синие горы вокруг него. И потом так вышло, случайно, наверное, что мы у каюты Лив оказались и остановились у ее дверей.

Лив сказала, что она провела чудесный вечер. И поблагодарила меня за то, что я ее проводил. А я не знал, что сказать, и просто улыбнулся. И так мы постояли еще немного, а потом услышали, как кто-то идет по коридору. И тогда Лив дверь открыла, и вошла в свою каюту. А потом оглянулась на меня. И сказала:

–Юджин, мое приглашение может выглядеть двусмысленно... – потом смешалась и замолчала. И добавила смущенно: – Если вы не слишком спешите, я могла бы вас чем-нибудь угостить.

И она опять посмотрела на меня снизу вверх своими бездонными глазищами. И что-то в них было такое, отчего я молча кивнул и вошел.

Мы пили вино, и я попросил у Лив разрешения включить музыку. У нее была точь–в–точь такая же каюта, как у меня. И я быстро пролистал меню и нашел нужный альбом. Тот, который мне больше всего нравился. Он называется «Дешевые острые ощущения». Или что-то вроде. Так мне голос перевел. И Лив сильно удивилась, когда услышала эту музыку и сказала, что она очень необычная. Тогда я ей рассказал про Дженис и про то, как она жила давным-давно на планете под названием «Земля», и как она не могла найти любовь, и как сжигала себя, чтобы всем вокруг и ей тоже стало теплее. А может, просто потому, что по-другому жить не умела. А Лив смотрела на меня, не отводя глаз. Точно так же, как давеча в оранжерее. Потом я умолк и мы выпили еще. И еще. И еще раз, пока к меня не начала кружиться голова. Это ее вино, хоть и сладкое, все мои бедные мозги перевернуло.

И мы слушали музыку, и Лив опустила подбородок на сложенные вместе ладони, и прикрыла глаза. И головой в такт покачивала. А потом вдруг открыла глаза и сказала, что я, оказывается, страстная натура. И что я умею это скрывать. И снизу вверх на меня посмотрела. Она сидела в кресле, а я на его широкой мягкой ручке. Потому что больше в каюте сесть было некуда. Был тут еще маленький откидной стул за столом, но довольно далеко от кресла, и Лив предложила мне устроиться тут. И когда она посмотрела на меня, запрокинув голову, я опять от ее необычных глаз оторваться не смог. Они словно горели черным огнем.

Внезапно я наклонился и поцеловал ее. Сам не знаю зачем. А Лив обняла меня за шею и поцеловала меня в ответ. Так сладко, что у меня в голове все окончательно смешалось. Наверное, это от вина. А голос внутри сказал непонятное: «Потеря ориентации. Стабилизировать положение организма?». А я мысленно сказал, чтобы он заткнулся. И голос обиделся. Правда, ненадолго.

А потом Лив встала и сбросила с себя всю одежду. И мы при этом целоваться продолжали. И когда она разделась, я сильно удивился – как такая миниатюрная женщина может иметь такую сногсшибательную фигуру? Кожа у нее была матовой, чуточку смуглой от загара. Наверное, у меня вид был удивленный, потому что Лив негромко рассмеялась и сказала:

–А чего ты ждал? У меня ведь клиника косметологии. – И еще непонятное: –Мелкие преимущества профессии.

А я не смог придумать ничего умнее, чем:

–Ты очень красивая, Лив.

И почувствовал, как ей стало приятно. И мы прямо в этом ее кресле стали проделывать разные интересные штуки. Лив оказалась на них большой мастерицей. И постепенно я с себя не только штаны, но и все остальное снял.

С этой горячей маленькой женщиной все шло совершенно не так, как в том доме с кожаной мебелью. Потому что там женщины делали все очень старательно, но я их совершенно не ощущал. А с Лив все было по-другому. Она мне искусала грудь и исцарапала спину, и при этом мне нисколечко не было больно. Разве что совсем чуть-чуть, но я терпел. И голос мне все пытался сказать про какие-то там повреждения, но я на него так цыкнул, что он тут же умолк. Потому что Лив вдруг застонала так протяжно, и я догадался, что ей очень хорошо. Для этого много ума не нужно, ведь так?

А потом мы встали, убрали кресло и достали из стены узкую кровать. И на ней нам еще лучше стало. А потом я взорвался. Ну, не в буквальном смысле, конечно. Просто мне так показалось. И Лив кричала. А голос молчал. Наверное, ему это дело тоже по вкусу пришлось, как и мне. Только однажды он сказал: «Произвожу восстановление». И мне тепло стало внизу живота, и я снова на Лив набросился.

И так мы с ней кувыркались до тех пор, пока она не сказала, что я просто зверь. И улыбнулась загадочно. И я решил, что она устала, но стесняется сказать об этом. Потому что она вся такая миниатюрная, а я рядом с ней все равно что шкаф. И мы снова стали пить вино и разговаривать. Лив положила мне голову на грудь и всюду меня гладила. И я ее совершенно не стеснялся. Мне было так здорово, как никогда в жизни. Только некстати подумалось, что с Мишель эти штуки, которые мы тут вытворяли, были бы интереснее. Но потом я постарался выкинуть из своей бестолковки подобные глупости. Потому что Мишель где-то далеко и у нее теперь своя пара. А Лив рядом, и она хорошая. И пусть кто-нибудь только попробует ее у меня отобрать.

–Юджин, зачем ты летишь на Кришнагири?

Я хотел было промолчать или придумать что-нибудь. Соврать. Я же помню, как надо мной смеялись в кают-компании, когда я правду сказал. Но почему-то ответил как есть:

–Я хочу найти любовь.

Но Лив не стала смеяться. Поцеловала меня легонько в плечо и спросила:

–А почему именно там?

–Не знаю. У себя я ее найти не смог.

–Это большой дефицит по нынешним временам. Ты уверен, что ее отыщешь?

–Уже нет. Но я буду стараться. Я очень хочу знать, что это такое. Что чувствуешь, когда любовь.

–Большинство людей сказали бы, что то, чем мы с тобой сейчас занимались, и есть самая настоящая любовь.

–А на самом деле?

–А на самом деле это всего лишь секс. К сожалению, – и она грустно улыбнулась.

И я опять почувствовал, как ей одиноко. И поцеловал ее в макушку. А она в ответ прижалась ко мне покрепче. А я взял и включил музыку. И Дженис снова хрипло говорила нам о любви и о рыбах, что выскакивают из воды, и о счастливом ребенке в летнее время, и выкрикивала что-то гневно, и в чем-то обвиняла.

–А ты когда-нибудь видела любовь? – спросил я.

А Лив покачала головой и тихо ответила:

–Сначала были розовые мечты о прекрасном принце. Все девочки рано или поздно проходят через это. И еще о свободе. А свобода без денег – миф. И тогда на первый план вышла карьера. Я долго училась, много работала. Загоняла себя, как лошадь. Все, кто за мной ухаживали, казались мне чем-то временным, суррогатом, скрашивающим серую жизнь. Допингом. А по мере того, как я взбиралась все выше, как-то вдруго казывалось, что все прекрасные принцы – просто держатели активов. И мои клиенты, к тому же. Оттого они и прекрасны внешне. Увы – только внешне. И у каждого из них обязательно есть своя принцесса – деловой партнер. Ну а я по-прежнему втиснута в клетку, ивынуждена крутиться там с утра до вечера. Потому что остановиться – значит потерять то немногое, что у меня есть. А все, чего я достигла за эти годы, – сделала свою клетку немного просторнее и повыше, чем у остальных. У каждого из нас своя клетка, – закончила она с грустью.

–У меня нет, – заверил я.

–Тогда ты счастливый человек. Ты не сердишься на меня?

–За что?

–Не знаю. Мне отчего-то кажется, будтоя тебя использовала. Ты – как окошко в тот мир, куда мне уже никогда не попасть.

И она потерлась щекой о мою грудь.

–Мне с тобой хорошо. И спокойно, – ответил я.

–И мне с тобой, – она снова подняла голову и посмотрела мне в глаза. И я в который раз поразился их бездонной глубине.

А потом Лив устроилась у меня на груди и уснула. А я лежал и смотрел на нее. Она улыбалась во сне. Я боялся пошевелиться, чтобы ее не разбудить. Потому что кровать была уж очень узкой. Но потом я тоже задремал. И спали мы долго-долго, так мне показалось. И наше пробуждение оказалось не слишком приятным.

Глава 22. О пользе пробуждения в чужой постели

В двери каюты громко постучали. И голос сверху произнес: «миз Зори, здесь служба безопасности судна, лейтенант Макариос Масафакис. Прошу разрешения войти по безотлагательному делу».

Лив проснулась, посмотрела на меня, и натянула на себя простыню.

–Неплохо бы тебе одеться, Юджин, – так она мне сказала.

Почему-то она прятала глаза. И отворачивалась, чтобы я ее лица не видел. Наверное, это от того, что я голый был. Совсем. Тут я спохватился и начал искать свою одежду. И только успел втиснуться в брюки, как дверь уползла вверх, и на пороге остановился красивый молодой человек с тоненькими усиками и в голубом кителе. Он был выбрит так, что щеки казались синими, и еще он оказался весь в блестящих пуговицах, разноцветных значках и звездочках. На груди у него болтались какие-то сверкающие висюльки на толстых шнурах. И еще у него были большие яркие эмблемы в разных местах. В общем, он был неотразим.

–Миз Лив, прошу извинить за вторжение. По данным систем наблюдения в вашей каюте находится капитан Юджин Уэллс. Нам срочно необходимо с ним побеседовать, – так он отбарабанил без запинки, а мы с Лив только глазами хлопали. Потом он ко мне повернулся и распорядился: – Прошу вас пройти со мной, сэр.

А Лив сказала возмущенно:

–Систем наблюдения? То есть за пасажирами ведется слежка? Ничего себе – «корабль любви»!

И блестящий со всех сторон молодой человек отчего-то смутился и начал бормотать, что госпожа его не так поняла, и никакого наблюдения не ведется, точнее, ведется, но исключительно в целях безопасности, при этом не всегда и не обязательно визуальное, а чаще просто посредством биодатчиков и... И, в общем, он совсем запутался и стал пунцовым. И на меня жалобно так посмотрел, словно я ему помочь чем-то мог. А из-за его плеча в каюту норовили заглянуть какие-то любопытные, и доносились голоса множества людей.

А Лив тогда встала и простыню отбросила. И стала надевать чулки. И так сказала:

–Коли все равно за мной подглядывают, кому не лень, так чего уж теперь стесняться.

И мне незаметно подмигнула. А лейтенант уставился на нее и совсем дар речи потерял. Только блестел со всех сторон. А люди из коридора стали его сзади подталкивать и шеи тянуть, чтобы лучше видно было. И всё шипели что-то вроде «скандал, скандал». А потом лейтенанта кто-то схватил за плечо и назад дернул, так, что он как кукла в коридор вывалился. Только его висюльки и звякнули. И его место заняла Мишель. Она кивнула полуодетой Лив и сказала мне:

–Слава богу, ты жив! Я черт знает что думала!

И хотела ко мне подойти, но уж больно в каюте тесно было, да и стол ей мешал. И еще она снова на Лив посмотрела, но уже внимательнее, а потом снова на меня. Хотя чего тут смотреть-то? И так все ясно. Даже такой, как я, догадался бы, в чем тут дело. Но Мишель себя в руки взяла и сказала:

–Извините за вторжение, миз. Искренне сожалею. Вы позволите ненадолго забрать вашего мужчину?

Почему-то она сделала ударение на «вашего». А Лив перестала придуриваться, что-то на себя набросила и на кровать уселась. И ответила устало:

–Я полагала, что ваша пара распалась. Должно быть, я ошиблась. Из-за чего такая суматоха?

–Каюту Юджина взорвали. Ему повезло, что он ночевал не у себя.

И посмотрела на меня. А я ей улыбнулся. Потом застегнул рубашку, подхватил пенал и пошел вместе с Мишель и тем блестящим молодым человеком. Но сначала обернулся и взглянул на Лив. Она так и сидела, придерживая простыню на груди. И смотрела на меня с сожалением. А может, мне просто показалось.

За нами шло множество людей, и мужчин и женщин, и все они возбужденно переговаривались, а лейтенант возглавлял процессию, и вид у него снова стал значительным и гордым. Еще бы – в кои-то веки для него работа нашлась. Люди говорили, что это «безобразие» и что они будут жаловаться, а женщины почему-то возмущались громче всех и говорили, что такому отъявленному негодяю и контрабандисту, как я, не место в приличном обществе, и куда смотрела служба безопасности раньше, а те, что шли совсем позади, меня еще и «разнузданным развратником» величали, но уже не так громко. Правда, мне все равно было слышно. Так уж я скроен теперь – когда хочу, слышу все, что нужно. А Мишель мне говорила, чтобы я ничего не боялся и что скоро во всем разберутся и все будет в порядке. И еще – что она знает, чьих поганых рук это дело. А я и не боялся. Мне просто немного тревожно было из-за того, что так много людей на меня обиделись, а я ничего особенного не совершал.

И так мы пришли к двери с надписью «Служба безопасности. Вход воспрещен», и меня завели внутрь, а остальных лейтенант попросил остаться в коридоре. Только Мишель взяла и вошла следом. И сказала, чтобы лейтенант заткнулся. И еще, что если он будет открывать рот, то в следующий рейс пойдет трюмным матросом на каботажнике. И лейтенант с ней сразу согласился, он вообще был очень вежливый молодой человек. Кроме того, на него столько всего свалилось, и я, и потом Лив, что он немного не в себе был, хотя виду не подавал.

И стал меня тогда этот лейтенант обо всем расспрашивать. О том, кто я и откуда. И куда лечу. Как будто он сам этого не знает. И про подарок тоже спросил. Посмотрел на него внимательно, и спросил, что там внутри. А я ответил, что личные вещи. А Мишель сказала ему, что если бы там была взрывчатка или наркотики, то в космопорту меня бы загребли, как миленького. А лейтенант стал просить меня пенал открыть. А я отказался наотрез. Потому что обещал довезти подарок в целости и сохранности. А еще он говорил, что им тут не нужны неприятности, и что безопасность перелета – его главная задача и еще много чего. И про традиции тоже чего-то сказал. Они тут с этими традициями совсем с катушек слетели. Даже такому, как я, это видно. Еще лейтенант спрашивал, в котором часу я покинул свою каюту, и не было ли там чего-нибудь «взрывчатого». Я ответил, что ничего такого, кроме одежды, у меня нет. А он мне рассказал, что утром стюард принес завтрак, открыл двери моей каюты, и внутри произошел взрыв. И что каюта теперь превратилась бог знает во что, а стюард находится в судовом лазарете. А Мишель добавила, что взрыв был направлен внутрь каюты и был рассчитан на то, что я открою дверь и меня «разнесет к чертям». Тут я немного ее не понял, но по голосу догадался, что это не очень приятное дело. И я пояснил лейтенанту, что ничего про взрыв не знаю. Потому что у Лив ночевал. Потом посмотрел на Мишель и глаза опустил. И покраснел отчего-то. И она тоже стала в стену смотреть, будто там что-то интересное нашла. А потом лейтенант сказал, что оставит нас на минуту, и вышел в соседнюю дверь. А у стены остался хмурый охранник. Такой же, как те, что нас из казино провожали.

Мишель тогда села рядом и стала на меня смотреть. А потом вдруг:

–Юджин, я вела себя глупо.

А я не знал, что ей ответить.

–Готлиб действительно друг нашей семьи. И мы раньше... ну, дружны были, понимаешь? И я как-то сорвалась. Ты знаешь, я ведь замужем. Мне очень жаль.

Ее взгляд жег меня как огнем. Что я мог про нее думать? Кто она, а кто я.

–Какая разница, Мишель? Все эти пары – это же просто игра. Мне такие игры не очень по нраву. А ты в таких делах лучше меня понимаешь.

Почему–то мой ответ ее не устроил.

–Ты оказался у этой женщины из-за меня?

А мне неловко было отвечать. На нас этот охранник таращился и слушал каждое наше слово. А Мишель он, похоже, совсем нипочем был. Будто стол какой.

–Я познакомился с ней случайно. Она тоже осталась без пары.

Мишель после этих слов вся будто закаменела. Наверное, я ее обидел чем-то. Я опять не понял – чем именно.

А потом вошел крупный такой мужчина в фуражке. Весь в белом. И на нем все золотом блестело. И погоны, и какие-то нарукавные штуки. И охранник вытянулся и честь ему отдал.

–Госпожа баронесса, – мужчина коротко поклонился.

–Здравствуйте, капитан, – ответила Мишель, поднимаясь со стула.

–Господин капитан, – и этот представительный мужчина кивнул мне тоже.

Тут я понял, что он со мной так здоровается. И тогда я встал и сказал:

–Здравствуйте, сэр, – и очень это у меня солидно вышло.По-настоящему.

Вновь появился блестящий лейтенант и пристроился за капитанской спиной.

–На борту вверенного мне судна произошло чрезвычайное происшествие, – начал капитан. – Возникла опасность для жизни пассажиров и экипажа. Серьезно пострадал наш служащий. Давайте попробуем разобраться, что мы имеем...

И давай он мне красивые слова произносить про долг и честь, и про ответственность. И про то, что мне, как человеку военному, все это должно быть ясно. Ну и, конечно, про традиции упомянул. Раз пять, или даже больше. Я со счета сбился. Он говорил о недопустимости конфликтов между пассажирами, равно как и противоправных действий на борту – тут он на мой подарок глянул – в любых проявлениях, потому что лайнер является территорией, на которую распространяется власть Императора и законы Империи. И вся его речь сводилась, похоже, к тому, что я стал объектом преступного преследования ввиду – и он опять внимательно посмотрел на пенал – специфики моей нынешней деятельности, по всей видимости, также противоправной. И что ему очень жаль, но он вынужден принять непопулярное решение, которое, тут он опять сказал о традициях, является для него очень трудным выбором, но, тем не менее, необходимым, и все это – в целях заботы о сохранности вверенного ему имущества компании и для обеспечения безопасности личного состава и пассажиров. В общем, он сделал заключение о том, что для моей же пользы мне следует сойти с корабля на ближайшей орбитальной станции и, таким образом, уйти от грозящих мне неприятностей. И еще посоветовал сменить род занятий, «по всей видимости, недостойный офицера Имперских вооруженных сил». И в который раз на мой груз глядит. И чего они все к нему прицепились? Кроме того, капитан с глубоким прискорбием сообщил, что случай является форс–мажорным, и в сложившихся обстоятельствах у него нет полномочий производить возврат средств, уплаченных мною за билет до Кришнагири Упаван. Но он выражает уверенность, что удачная игра в судовом казино с лихвой компенсирует мне все материальные неприятности.

В итоге, все, что я понял – это то, что меня высадят на ближайшем промежуточном пункте. И пока капитан говорил, меня не оставляло ощущение, что ему почему-то стыдно все это произносить. Как будто он чего-то недоговаривает.

Тут Мишель сказала:

–Капитан, вы прекрасно понимаете, кто стоит за этим инцидентом. И тем не менее идете на недостойные офицера меры.

На что он спокойно возразил:

–Конечно, понимаю, госпожа баронесса. Я прекрасно осведомлен обо всем, что происходит у меня на борту. Но если я высажу – заметьте, без должных оснований, – того, кого мы оба имеем в виду, вашему протеже это вряд ли облегчит жизнь. А вот компании и мне лично – сильно усложнит. Пассажиры, что стоят сейчас за этой дверью, да и многие другие, ждут от меня радикальных решений. Только такие меры могут их успокоить и доказать, что судно и впредь останется безопасной территорией. Не думаю, что с вашей стороны корректно обвинять меня в трусости.

–Именно это я и хотела вам сказать, капитан. Вы тут просто на цыпочках перед всякими подонками ходите. Всего доброго.

И она вышла из комнаты. Прямо в любопытную толпу за дверью. А капитан слегка от ее слов покраснел. И сказал:

–Ближайший пункт маршрута – Йорк. В оставшиеся сутки, мистер Уэллс, вам будет предоставлена другая каюта такого же класса. Под надежной охраной. Рекомендую вам, ради вашей же безопасности, не покидать каюту.

Вот так меня вышвырнули с этого самого «лайнера».

Глава 23. Домашний арест или проводы идиота

Я провел остаток пути до Йорка в новой каюте. И Мишель – она упрямой оказалась, что твоя ослица, – все это время сидела со мной. И Готлиб тоже приходил. Сказал почему-то, что он сожалеет. И что, если мне нужна какая-нибудь помощь, то он к моим услугам. Правда, я чувствовал, что он просто из вежливости так говорит. И чтобы Мишель приятное сделать. Я тоже ему вежливо сказал: «Благодарю, Готлиб». Бывают такие слова, которые люди друг другу просто так говорят, без смысла. Вроде бы так принято. И он ушел. Потому что у меня в каюте не было места для еще одного гостя. А стоять тут уж больно неудобно.

Мишель была с ним холодна, даже не смотрела на него. Я решил, что они поссорились. Такое бывает, я знаю. В общем, он помялся немного и пошел себе. Ну а потом все как будто сговорились. Заглядывали какие-то дамы, чтобы выразить свое «восхищение». При этом они с любопытством косились на Мишель и лепетали что-то бессвязное. Один мужчина сказал, что он «корреспондент», и не желаю ли я... Тут я не успел дослушать, потому что Мишель его вышибла за дверь. Еще один пожелал мне удачи и сунул карточку с адресом отеля на Йорке. Молодая супружеская чета изъявила желание сняться со мной «на память». Честно говоря, больше всего мне бы хотелось, чтобы зашла Лив. Потому что знал, что ей сейчас одиноко. Но я стеснялся Мишель. И еще какие-то люди все шли и шли, и говорили мне что-то, и о чем-то спрашивали, расписывали дома и маршруты, а потом нам обоим эти бесконечные визиты надоели, и Мишель присказала охраннику, чтобы тот никого не пускал, кроме стюардов. И мы остались одни. Так и сидели молча. Она в кресле, а я на откидном сидении за столиком.

–Покушение на тебя – большое событие для местной публики, онем будут говорить как минимум неделю. Ты теперь знаменит. Скрасил серые будни путешественников, – съязвила Мишель.

Я теперь могу отличать, когда она говорит серьезно, а когда шутит. Когда она шутит и при этом злится – это называется «язвить». Ну а я промолчал. Что тут скажешь... Я вообще теперь не знаю, как себя с ней вести, и зачем она со мной возится. Не люблю, когда со мной нянчатся. Я понял это недавно, когда вспоминал, как Кати или Роза делали у меня дома уборку. И сразу вспомнил, как они со мной обращались. Как с вещью. И вот теперь мне становится не слишком хорошо, когда я это чувствую, а когда мне нехорошо, я уже не терплю, как раньше, а делаю, так как мне надо. Но Мишель – не как все, и сказать ей, что мне не нравится ее поведение я не могу. Наверное, просто стесняюсь.

–Хочешь, сходим в кино? – спросила она.

–Капитан приказал мне оставаться в каюте.

–С каких пор ты такой послушный?

–С тех самых, как меня хотят прихлопнуть.

Это слово – «прихлопнуть» – я недавно услышал. И запомнил. Очень емкое понятие. Прихлопнуть можно комара, или бабочку. Потому что они маленькие. Так и меня хотели. Будто комара. И я включил музыку. Сначала Дженис. А потом ребят, которые себя почему-то «жуками» называли – так мне голос перевел. А потом других. «Катящиеся камни». В те времена музыканты какие-то странные имена себе придумывали. Но я научился не обращать внимания на названия. Слушать только музыку. Нипочем бы не подумал, как много на свете хорошей музыки. И как я раньше без нее обходился?

И Мишель сидела тихонько и в стенку перед собой смотрела. А потом ноги подобрала, и устроилась в кресле с ногами. Я видел, что ей не слишком удобно, но она все равно не уходила.

–Зачем ты здесь, Мишель? Готлиб может обидеться.

А она посмотрела на меня грустно и ответила, что это нечестно – так говорить.

–Почему?

Мишель глаза отвела и сказала, что она очень сожалеет. И что она уже извинилась. И вообще – какого черта она передо мной оправдывается! И губу прикусила. Я подумал – как все иногда просто. Извинился, и все. Будто и не было ничего. И вообще – чего я себе навоображал? Меня к ней просто парой приставили, чтобы глупостей не наделал и не залез, куда не следует. Ну, и попутно чтобы пассажиры не скучали. И Мишель ни в чем передо мной не виновата. И я ей сказал:

–Тебе не в чем оправдываться, мы ведь просто попутчики. Я заметил – тут многие по многораз пары меняют, и нисколько не грустят.

Я просто хотел ее успокоить. Сделать так, чтобы она не злилась. Мне хотелось поговорить с ней, как раньше. Ведь скоро мы прилетим на этот «Йорк» и больше никогда с ней не увидимся. Но она не успокоилась. Наоборот, посмотрела на меня с обидой.

–Зачем ты так, Юджин?

Голос у нее дрогнул, и я совсем смешался. Все, что я ни делаю, все как-то наперекосяк получается. Знаете, каково это, когда все наперекосяк? Тогда я встал, и на край кресла пересел. Как тогда, у Лив. И Мишель меня обняла и щекой ко мне прижалась.

–Тут опять могут чего-нибудь взорвать, – сказал я ей тихо.

А она ответила тоже тихо, не открывая глаз:

–Пускай. Это все из–за меня. Я тебя в это втравила. Ты не сердись на меня. Если бы ты знал, как мне жаль.

–Ну что ты. Как я могу на тебя сердиться.

И она грустно улыбнулась. Потом Мишель задремала, и я сделал музыку потише. И сидел возле нее всю ночь. Разглядывал ее лицо. Она во сне иногда хмурилась. А иногда становилась очень серьезной. Словно спорила с кем-то. Или улыбалась.

Только сейчас я ее как следует рассмотрел. Лицо у нее было круглое, вовсе не такое, как в рисуют в рекламе. Тонкий нос, пушистые ресницы, чуточку припухшая нижняя губа, ямка на подбородке. Вертикальная морщинка на лбу. Она была очень красивой женщиной. Очень.

А потом в дверь постучали и сообщили, что мы прибыли.

Я шел к выходу и рядом со мной шла Мишель. И на нас смотрело много людей. И когда мы к главному шлюзу подошли, там собралось много офицеров. Все в белом. И капитан. Он мне вежливо так кивнул, мне и Мишель, но я почему-то ему не ответил. И он стал смотреть в сторону. И всем этим белым и блестящим офицерам было не по себе, когда мы сквозь их строй проходили. Словно они меня стеснялись. Я это чувствовал. Наверное, все дело в их «традициях». Уж не знаю чем, но нарушил я их крепко. Очень они тут этого не любят. И я понял, что они, в сущности, не такие уж плохие люди. Даже наоборот. Просто бывают такие обстоятельства, когда даже хороший человек должен делать вещи, которые ему не по нраву. И ничего тут не попишешь.

Мишель меня проводила до самого конца. До стойки с надписью «Пограничный контроль». И там я увидел Лив. Она стояла у стены и смотрела на меня. А когда я ей улыбнулся, она подошла к нам, и сказала:

–Госпожа баронесса, вы позволите сказать пару слов вашему спутнику?

И при этом смотрела только на меня. Мишель пожала плечами и отвернулась. А Лив привстала на цыпочки и поцеловала меня. А я ей ответил. Губы у нее были мягкие-мягкие. Она дала мне свою карточку, где все ее номера и прочее. Сказала, если буду на Сьерра–Вентане, чтобы обязательно ей позвонил. Если захочу, конечно. И что она будет очень рада. Потом она замолчала. Мы просто смотрели друг на друга и молчали. Она была классной, Лив Зори, владелица клиники косметологии.

–Мне было очень хорошо с тобой, Юджин Уэллс, – и улыбнулась грустно. – Желаю тебе найти свою любовь. Где бы она ни была.

А потом Мишель взяла меня под руку и отвела в сторону. Достала что-то из сумочки, и протянула мне. Маленькую такую штуку, похожую на мой жетон. Сказала, чтобы я не глупил и сразу же нанял себе охрану, когда на Йорк прилечу. И что тут на все расходы хватит. И что она будет на Руре через две недели. И чтобы я с ней обязательно связался.

Только я ее карточку не взял. Не знаю, почему. Хотя Мишель и просила меня очень. Мы еще немного постояли молча, а потом она меня крепко обняла.

–Спасибо тебе за все, Юджин. И прости меня.

И глаза у нее стали мокрые. Что тут скажешь? Хоть сам плачь. И все люди, что вокруг ходили, и те, что в форме, и просто пассажиры – все на нас с любопытством оглядывались.

–Ну-ну, Мишель. Ты же целая баронесса. А я простой дурачок. Что будет с твоей репутацией? – сказал я ей. И улыбнулся.

И она мне тоже. Сквозь слезы. Голос внутри что-то у меня спросить хотел, но я ему не разрешил.

–Ты и вправду дурачок, – так она мне ответила. И погладила меня по щеке.

А я сунул свой груз под мышку и пошел к людям в форме. А маленький человек, тот самый, что был на станции возле Нового Торонто, тоже пошел за мной. Немного поодаль. Наверное, он думал, что я его не вижу. Но я видел. И голос мне сказал: «Опасность. Обнаружено недружественное наблюдение». И я понял, что он это говорит про этого человека.

Глава 24. Таможенный блюз

Эти люди в форме расспрашивали меня и так и эдак. Все хотели дознаться, с какой целью я прибыл на их замечательную станцию. Это ведь имперская планета, не колония, нравы тут строгие. А я не знал, что им ответить. Просто сказал, что мне надо на Кришнагири.

Потом мой жетон куда-то сунули. И у офицера в темно-синем кителе сделалось кислое лицо. Потому как у меня, оказывается, имеется два каких-то там «срока выслуги», что автоматически делает меня имперским гражданином. И я теперь могу кататься куда вздумается.

Но очень уж ему меня пускать не хотелось, я это чувствовал. И начал офицер всякие вопросы мне задавать. Про то, чем собираюсь заняться на Йорке, потому как на Кришнагири мне с таким «счетом» нипочем не улететь. Спрашивал, какими навыками обладаю.

На что я ответил, что раньше был пилотом. Он смешался отчего-то. Сказал: «Ну да, ну да...». И повел меня в какую-то темную комнату.

Там мне приказали раздеться и положить вещи в «камеру».

Я разделся. И положил. Все, в том числе и пенал. И меня начали чем-то просвечивать.

Сначала по мне какая-то рамка ездила. И голос мне сообщил, что обнаружено излучение, близкое к рентгеновскому. И предупредил о недружественном воздействии. И еще долго меня так и сяк крутили во всяких штуковинах. Так что я замерз, и кожа моя покрылась мурашками.

Тогда голос спросил, не включить ли ему режим «электронного противодействия». А мне так все надоело, что я ему ответил: «делай что хочешь».

Он ответил «Выполняю», и в плечах вдруг защипало. А потом запахло горелым, все эти рамки остановились, зажегся свет и овозбужденные люди принялись бегать вокруг меня и ругаться друг с другом. А на меня никто внимания не обращал.

И пришел тот же офицер, только еще более хмурый, и сказал, что у них тут «небольшие неполадки». А я ему ответил: «Долго мне тут еще голым прохлаждаться?». И еще выдал про то, что я офицер. Капитан Уэллс и все такое. И про планету базирования. Очень уж это на всяких шпаков действовало. Не знаю, почему. И офицер этот сразу скис. Извиняться начал. Стал рассказывать про какие-то «оперативные сведения». И про подарок вопросы задавать. Сообщил, что сканирование не выявило никакого криминального содержимого. Уточнил, зачем я его повсюду с собой таскаю.

А я ответил, что это мои «личные вещи», и что я могу с ними делать все, что вздумается. И рыться в них никому не позволю.

Тут этот офицер с кем-то переглядываться начал. И этот кто-то знаком ему показал: мол, не видишь, не в себе парень. И меня пропустили. И даже одежду отдали. И пенал. И еще равнодушная женщина в белой шапочке вкатила мне в плечо чего-то едкого. Приставила блестящую штуку, и – пшик! «Прививка, сэр». Я даже удивиться не успел, как она уже следующего из очереди обрабатывала.

Бегущая по полу стрелка показала мне дорогу к челноку. А там у меня снова денег попросили. Без этого в челнок никого не пускали. И тут я обнаружил, что за мной уже не один человек наблюдает, а двое. Который второй, тот делал вид, будто тут работает. Для этого ему приходилось туда-сюда какой-то толстый шланг на себе таскать.

И голос мне подтвердил, что да, точно, двое. Да еще и излучение какое-то сканирующее обнаружил. И какой-то «пассивный радиоисточник» на мне. В области шеи. И что источник этот меня «демаскирует» и что рекомендуется его «нейтрализовать».

Я только плечами пожал. Мне-то что. Нейтрализовать, так нейтрализовать. У меня Мишель из головы не шла. То, как она плакала. И Лив. Совсем я в этих женщинах запутался.

И голос сообщил, что «демаскирующий фактор нейтрализован», после чего я уселся в удобное кресло и пристегнулся ремнями. Потому что на этом челноке тоже была улыбчивая девушка в красивой голубой пилотке, и мне не хотелось ее расстраивать, как в прошлый раз. Про себя я решил, что сегодня точно никаких песен петь не буду.

А маленький неприметный мужчина занял место в последнем ряду, позади меня. И еще я заметил, как перед самым закрытием шлюза в челнок вбежал тот самый человек, что шланги по коридору тягал. Видно, здорово он расстроился из-за той маленькой штучки, что была на мне и отчего-то перестала работать.

И человек этот тоже на заднем ряду уселся. Места там какие-то особые, что ли?

А потом что-то негромко зашипело, дрогнул пол под ногами, и мы стартовали.

Глава 25. Прекрасная погода на Йорке

Йорк встретил меня ароматами гнили. Не то, чтобы он вонял, нет. Просто запах у него был особенным. Так пахнут мокрые водоросли, когда долго полежат на солнце. Как я потом узнал – это запах болот. Весь этот имперский Йорк – сплошные соленые болота. Тут даже моря ни одного нет. И рек. И даже озер. Тоже мне, планета. И чего они нос задирают?

И еще шел противный моросящий дождь. А народу вокруг было, несмотря на ночное время, – просто прорва. Таких толп я даже на орбитальной станции не видел. Поэтому, выйдя из автобуса, который встретил нас у трапа челнока, я впал в настоящий ступор. Стою себе и понять ничего не могу. Как же тут люди живут? Настоящий муравейник. Все куда-то бегут, толкаются. Гомон стоит как на рождественской распродаже. И над всем этим нависает что-то огромное, черное, все в каких-то круглых завитушках, в огнях, голову вверх поднимешь – едва верхушку видно. А голос подсказал мне, что здесь это называется вокзалом.

Тут все, кто из автобуса со мной вышли, тоже куда-то побежали и сразу в толпу влились. И я один остался. То есть, не совсем один, конечно. Меня все время кто-то задевал, люди вокруг так и бурлили. Ну и те двое, со станции, тоже поблизости толклись. Один делал вид, что читает большие буквы, которые в небе вспыхивали. Это называется «реклама». А другой вроде как кого-то встречал. И при этом все время на меня поглядывал.

Ну, мне этот цирк совсем перестал нравиться, да к тому же я тут не знал ни души, и даже поговорить было не с кем. Так что я к ним подошел, и прямо спросил:

–Ребята, а чего это вы за мной таскаетесь?

И тот, что со шлангами раньше был, сделал удивленное лицо и спросил:

–Простите, это вы мне, сэр?

Но как-то неправильно он удивился, даже мне это заметно стало. А маленький человек в сером плаще забегал глазами, сначала на меня, а потом на того, другого, у которого эмблема на куртке и кепка фирменная. А после буркнул что-то невнятное и исчез в толпе.

И я подумал, что если они не хотят со мной говорить, то это их дело. Может, им нравится из себя дурачков строить. Знали бы они, каково это – быть таким на самом деле, нипочем бы себя так вести не стали. Уж я-то знаю.

А потом я решил, что нужно куда-то ехать. И начал думать – куда именно. Я ведь тут не знал никого. И что делать дальше, тоже не знал. Хорошо бы тут встретить такого же доброго человека, как Анупам. Хотя, вряд ли мне так повезет. Люди тут все какие-то озабоченные – глянут на тебя равнодушно, и бегут по своим делам. Нет им дела ни до кого, кроме себя. Но тут я ошибся. Потому что следующий человек, который на меня наткнулся, сверкнул улыбкой из-под мокрой кепки, и спросил:

–Не желаете колесное такси до столицы, сэр? Очень недорого! – тут он сделал паузу, посмотрел на меня внимательно, и добавил: – Для вас всего сто кредитов. Не то, что в летучих такси. Эти с вас втридорога сдерут.

Мне показалось, что он не от радости улыбается. И вовсе ему невесело со мной тут разговаривать. И что он это вроде как по обязанности делает, и сам не верит тому, что говорит. Но другие люди и того хуже были. И я согласился.

Потом мы долго проталкивались сквозь толпу, обходили здоровущие автобусы, и разноцветные машины, много-много машин, и я часто запинался, или на кого–нибудь наталкивался, и все оттого, что яркие фонари били прямо в глаза. Как-то они тут устроены, что больше слепят, чем освещают дорогу. И иногда прямо над самой головой с шумом проносились мокрые блестящие машины. Совсем как настоящие, только без колес. Они пролетали так близко, что хотелось пригнуть голову.

И человек, тот, что в форменной кепке и с эмблемой, далеко позади остался. И сказал будто сам себе: «Объект обнаружил наблюдение. Перехожу на дистанционное слежение. Обнаружено преследование объекта группой невыясненных лиц. Канал восемь-девять задействован на сопровождение. Запрашиваю силовую поддержку по ориентиру на мой маяк». И еще много чего, но я и половины не понял. Хотя и услышал все, до последнего слова. И еще голос внутри снова меня предупредил о недружественном внимании. И об объектах сопровождения, обладающих точечным радиоизлучением и классифицированных как «биоэлектронные системы слежения типа «мошка»». Но я внимания на него не обратил. Потому что к тому времени мы добрались до машины, уселись и поехали.

Ехать поначалу было интересно. Мокрое шоссе сияло отражениями огней. Было оно широченным – ужас! Таких широких дорог я даже представить себе не мог. И машин вокруг нас – море. Повсюду – слева, справа, впереди, сзади. Кажется – руку высуни из окна, и можно дотянуться до тех, кто едет рядом. И все они тоже сияли огнями и переливались цветными бликами на мокрых бортах.

В общем, поначалу все было очень ярко. Но потом мне стало скучно. Мы все ехали и ехали, и машины вокруг тоже – ехали и ехали, а дождь все моросил и моросил, и вид за окном ничуть не менялся. Или большие лужи с серой травой, или высокие корявые деревья, которые как будто привстали на цыпочки. Потому что под ними – тоже вода. Так мы и ехали – вода и деревья, деревья и вода. Совсем мне тут не понравилось.

А еще водитель всю дорогу болтал, будто у него рот не закрывался. Говорил про то, какая сегодня хорошая погода. И еще, что вода подешевеет, потому что дождь уже неделю идет, и резервуары наполнились. И машиной своей хвастался. Насчет того, что запросто все триста идет, и мокрая дорога ей нипочем, вот только поток плотный, а то бы он меня вмиг домчал. По всему видно – я человек солидный и потому тороплюсь в Плим. На деловую встречу, не иначе. А я его слушал и молча кивал. Сначала-то я отвечать ему пытался, но быстро понял, что он вовсе не со мной говорит, а как бы сам с собой. Видно, привычка у него такая. К тому же, я не очень люблю разговаривать с людьми, которые врут. А этот врал на каждом шагу. Вот, к примеру, сказал, что погода замечательная. Как будто я не вижу, как с неба сыплется отвратительная холодная морось. Так что ехать мне быстро надоело. И скорее уже хотелось в этот их Плим – столицу, то есть, попасть.

–Вам в гостиницу, сэр? – спросил водитель, когда впереди возникло размытое сияние города.

Голос мне подсказал, что гостиница – место такое, где можно какое-то время пожить. И я согласно кивнул. А водитель начал расписывать какого-то пьяного токаря, дескать, что это в хорошем тихом районе, и недорого, и полный пансион, и постояльцы все сплошь такие, как я, люди солидные и при деньгах. Тут я понял, что «Пьяный токарь» – название гостиницы. Только вот, если там все жильцы такие же, как я, хорошего будет мало. Так я подумал. Но водитель все равно внимания на меня не обращал, продолжая расписывать каких-то девочек, и персонал, и чистые номера, и добропорядочных соседей.

Так мы ехали, ехали и, наконец, добрались до столицы. Плима, то есть. Одно хорошо – луж в нем не было. И деревьев. А то я уже начал опасаться, что мне среди этих луж жить придется. А так – все каменное вокруг и дома, и дороги. Даже столбы, с которых фонари светили, и те были из камня. Дома постепенно становились все выше и выше, пока их верхушки совершенно не исчезли в облаках, но тут машина свернула, и мы поехали в место, где дома были попроще. И так мы еще долго куда-то сворачивали, а потом еще и еще, и по кругу ездили, и у меня совсем уже голова кружиться стала, так мы петляли.

Место, где мы теперь ехали, красотой не отличалось. Улочки сузились, фонари на столбах не работали. И машин тут почти не было. Одинаковые здания по сторонам казались придавленными низким небом и некоторые из них были без окон, напоминая старинные крепости. А водитель все продолжал болтать и уже начал врать про то, как лучшим постояльцам бесплатную еду из ресторана прямо в постель приносят.

Тут голос внутри сообщил, что обнаружено недружественное наблюдение. Он так часто стал это говорить в последнее время, что я даже привык. И внимания особо не обращал. Пусть себе говорит, если ему так нравится. Только водитель как будто его услышал. Говорить стал урывками и как-то бессвязно. И все назад оглядывался. То на меня, то в окно. А потом и вовсе умолк, и давай себе рулем крутить.

Мотор машины взревел. Дома по сторонам так замелькали, что у меня зарябило в глазах. А еще я увидел, как за нами едет другая машина. Потому что ее свет все время на меня попадал. А когда мы сворачивали, то и она за нами. И снова яркий свет в окно.

Так мы катались довольно долго, пока я не заметил, как за нами уже не одна, а целых две машины едут. И фарами сигналят.

Водитель мой совсем сдулся. Сгорбился, голову в плечи втянул, зубы сцепил и так рулил, что меня едва не стошнило. Только те машины нас все равно догоняли.

И вот он не выдержал, и так мне сказал:

–Знаете, мистер, меня ваши дела не касаются. Я простой водила, ничего не видел, ничего не слышал. Давайте-ка я вас от греха подальше за поворотом сброшу, а?

И я понял, что он сильно боится. Не столько тех, кто сзади едет, сколько меня самого. Когда я подарок свой поднял, чтобы он по сиденью не прыгал, таксист весь испариной покрылся. И так крутанул рулем, что я едва не расквасил нос о дверцу.

И тут дверь распахнулась, и я выкатился на улицу. Прямо под дождь. Хорошо хоть, подарок успел схватить, а не то потерял бы его, точно вам говорю. А такси взвизгнуло мокрой резиной и исчезло в темноте.

Правда, тут же мимо с шумом те две машины пронеслись. Едва меня не задели. И пока я поднимался и отряхивал воду, впереди началась какая-то суматоха.

Вначале за домами как затрещит что-то! И потом – БУХ! И стало светло, как днем, а после что-то громко загудело сверху.

Когда я выглянул из-за угла, то увидел разбитое такси у поваленного столба. Дверцы были похожи на решето, а рядом стояли те две машины, что ехали за нами. Только теперь от них мало что осталось, и обе они ярко горели. А сверху опускалась большая летучая штука, и из нее выпрыгивали люди в черном. И еще в этой штуке что-то громко трещало. И те машины, что горели, от этого тряслись и подпрыгивали.

В общем, я подумал – здорово, наверное, что меня в том такси не оказалось. И еще – люди тут какие–то странные. И пошел себе в другую сторону. Только грязь с себя отряхнул. Решил – нечего тут стоять, а то и мне достанется.

А маленького человека, что всюду за мной ходил, я больше никогда не видел.

Глава 26. Тяга к неприятностям

Этот город – Плим, скажу я вам, вовсе не тот пригород, в котором я привык гулять. Я бродил по улицам не меньше часа, но так никого и не встретил. Вода с неба все сыпалась и сыпалась. И я окончательно промок. К тому же, я дважды провалился в какие-то ямы, которые только с виду походили на маленькие лужицы.

А потом я вышел на улицу, вдоль которой проносились ярко освещенные поезда. К этому времени уже почти рассвело. То есть не так, как обычно светает, а просто один край неба стал чуть ярче остальных. А так – как была над головой темно–серая пелена, так и осталась. Тут и неба-то нормального нет, на их имперском Йорке.

Навстречу стали попадаться прохожие, правда, все они они норовили исчезнуть раньше, чем я мог спросить у них дорогу. Только однажды парень на маленьком двухколесном устройстве промчался совсем рядом, ослепив меня светом единственной фары. Он остановился неподалеку, чем-то примотал к столбу свою машинку и исчез прежде, чем мои глаза снова начали что-то видеть.

И тут ко мне обратился вежливый мужчина в дождевике. Спросил, не новичок ли я, и нет ли у меня затруднений. И предложил мне помочь.

Отчего-то он мне сразу не понравился. Наверное, потому что внутри у него недоброе таилось. И улыбка у него была фальшивой, будто приклеенной. Но вокруг никого, а я в этом их Плиме ничего не знаю. И еще я хотел есть. И спать.

Поэтому я спросил у него, где тут можно перекусить и выспаться. А он улыбнулся, и ответил, что нет ничего проще. Все, что мне требуется, тут рядом. И он может меня проводить.

А голос снова сообщил о скрытом сканировании. И еще о том, что ментальный фон объекта отрицательный. Будто я сам не понял. Но уж больно у меня живот от голода подвело, да и согреться было бы неплохо, даже если место, куда меня поведут, окажется вонючей дырой.

Так мы сначала улицу перешли и в переулок свернули, потом в другой, в котором стены домов почти смыкались над головой. И голос меня предупредил, что отрицательный ментальный фон усиливается. Да я и сам понял, что дело нечисто. Даже такому, как я, стало ясно, что дела плохи, когда сзади из дверей вышли двое и дорогу мне загородили, а мой проводник повернулся и улыбаться перестал. И сказал почти ласково:

–Ты не бойся, дружок. Сейчас я тебя отвезу туда, где никогда есть не хочется. И спать в тепле можно вволю. Хоть целый день. И штучку мне свою отдай. Зачем она тебе?

Только у меня от его ласкового голоса мурашки по спине побежали. Я хотел уйти, но он меня крепко ухватил за плечо и к стене прижал.

Я понял, что он хочет подарок мой отнять. И рванулся. Оказывается, я сильный, потому что мужчина от меня далеко отлетел. Но двое других ко мне бросились. И один достал длинный узкий нож.

Тут я снова стал железным. Таким тяжелым, словами не передать. И того, кто с ножом, в грудь толкнул. Но, видно, со страху силы не рассчитал и человека этого так назад отбросило, что у него зубы на лету лязгнули. А после он врезался спиной в стену и в лужу упал. И голос мне доложил, что объект выведен из строя.

Но тут ко мне двое оставшихся «объектов» кинулись с разных сторон и давай меня кулаками молотить, да так, что я едва успевал им плечи подставлять. Но тут вдруг откуда-то выбежали еще двое. И стал я крутиться, как волчок, и на колено приседать. Толкать их плечами, бить ногами, и даже головой.

Люди мне попались упорные, и видно, сильно были на меня сердиты, но я все равно был прочнее. Потому что когда они меня били, от меня их кулаки отскакивали. А когда я их – у них внутри что-то хрустело. Вот только пенал мне здорово мешал, и я боялся его выпустить, чтобы не потерять и не вымочить в луже. Уж больно кругом было много воды.

А в остальном мне стало даже хорошо, в этом их Плиме. В какой-то момент я вдруг почувствовал себя непобедимым. Внутри поселился какой-то задор. Мне даже стала нравиться эта «акция», как ее назвал голос.

И подъехала большая машина, и оттуда выбежали еще люди и тоже на меня набросились. А я к тому времени совсем один остался: все, кто на меня сердился до этого, уже валялись вдоль стен, как поломанные куклы.

И я засмеялся, будто во сне, и снова начал крутиться и размахивать руками. И эти люди тоже стали хрустеть, как печенье. А потом голос предупредил, что обнаружено «оружие неконтактного действия», но было поздно, потому что вдруг что-то сверкнуло, и руки-ноги у меня стали вялыми, будто из картона. А голос сообщил, что система восстановления задействована.

Тут меня схватили и поволокли в машину. А все, что я мог, так это цепляться за свой подарок.

Парень, который с маленькой машинкой, он как раз ее от столба отвязывал, увидел нас, и рукой мне махнул. И крикнул непонятное: «Сваливаем!». А я догадался, что это он мне помочь хочет. И из последних сил оттолкнул тех, кто меня тащил и к нему побежал. И сел позади него на сиденье. И за парня крепко ухватился. Потому что больше не за что было. Машинка называлась «мотороллер». Она застрекотала, и мы поехали. А люди эти сзади бежали и ругались. А потом стали нас на машине догонять. А парень, что впереди меня сидел, вдруг завизжал тоненько, как кролик, и мы с ходу юркнули в какую-то узкую щель. И машина за нами проехать не смогла.

Так мы по всяким переулкам еще долго петляли, и, наконец, приехали в какое-то место. И я сказал этому парню «спасибо». И еще мне очень жалко было, что у тех людей оказалось «неконтактное оружие», потому что мне понравилось драться, и я был не прочь помахать руками еще немного.

Странно все это. Раньше я за собой такого не замечал.

Когда я спасителя своего поблагодарил, то вдруг почувствовал, что тело мое все избито и болит в самых неожиданных местах. И одежда вся изорвана. И говорить мне тоже трудно, потому что губы от крови склеились, и нос совсем не дышит.

В общем, что-то опять неправильно у меня вышло. Потому что во время драки я был железным и боли не чувствовал. А когда остановился – вновь стал дурачком из кожи и оказался весь побитый.

Мы стояли во дворике какого-то дома. Как и везде в Плиме, все вокруг было каменное. Холодный дождь струился по моему разбитому лицу и ссадины дергало от боли. А парень, который меня спас, назвал себя последним дураком. Сказал, что зря ввязался во всю эту «хрень», и что «кодла» его теперь «вычислит». А если не вычислит, то «капнет смотрящему». А у того «дело туго вкручено». И ему тогда «кранты».

В общем, много всего непонятного сказал. И даже голос внутри не слишком мне помог. Я заметил: он норовит подсказать там, где не нужно. А где нужно – становится таким же недоумком, как и я.

–Куда теперь пойдешь? – спросил меня парень.

–Куда глаза глядят. Я тут никого не знаю.

–Приезжий, что ли? Тогда все ясно. А я-то гадаю – как ты умудрился на трансферов нарваться?

–На кого?

–Те, кто тебя прижал, это трансферы. Поставщики органов. В нормальных больницах тебе что хошь вырастят, были бы деньги. Даже голову, ежели заплатить сможешь. А у всякой шпаны с деньгами туго. Вот и приходится покупать готовые запчасти по дешевке. Смотри. – И тут он мне свою руку показал. И я удивился. Потому что парень был весь смуглым и черноволосым, совсем как Анупам. А одна кисть у него оказалась белой, почти как у меня. И еще она была больше другой, той, которая нормального цвета.

–Год назад в аварию попал, руку раздробило. А мне без руки никак. Если в больницу – тыщ пять слупили бы. А так – всего семь сотен и снова как новенький. А что цвет другой, так даже прикольнее. Девочкам нравится. Тебя зовут-то как?

–Я Юджин. Уэллс. Капитан... – и язык прикусил. Не то это место, чтобы по полной форме представляться.

–Капитан? Дела... – почесал макушку парень. – А я Васу. Ты по всему деловой бобер. И прикид у тебя клевый... Слушай, кэп, а бабки у тебя е?

–Бабки?

–Ну, тугрики, хрусты, капуста, зелень, крошево, – парень нахмурил лоб, досадуя на мою непонятливость. – Эти, как их – деньги!

–Деньги? Деньги есть. Вот, – и я ему свой жетон показал.

–У нас тут все больше нал в ходу. Но и такое дерьмо тоже сгодится. Слушай, а ты, часом, не курьер? – и на подарок мой кивком указал.

–Да нет. Я обычный отставной пилот.

–А там у тебя чего? Может, тебя из-за груза прижали? Трансферы этим делом тоже промышляют. Если у тебя порошок, могут и пощекотать.

Тогда я сказал, что это просто личные вещи. И почему-то смутился. Будто обманул его.

–Ну, как знаешь, – пожал плечами парень. – Тебе на улицу сейчас нельзя. Или копы словят, или на бригаду нарвешься. Одно слово – мясо. Давай так: хату мою оплатишь – пригляжу за тобой. Идет?

Мне показалось, что Васу мне помощь предложил. Не разобрал, какую именно, но то, что он мне зла не желает – это я понял сразу. И согласно кивнул. И мы взяли этот «мотороллер» и понесли вверх по лестнице. А Васу по дороге вслух размышлял:

–Смотрящему отстегнуть надо. Это перво-наперво. Много не давай, а то подумает, будто ты крутой перец, не отмажешься. Потом «ящерицам» – они этот район держат. Они чужих не любят, но ежели баблом поделишься, мешать не станут и от чужих защитят. Потом мусорам. Те пожаднее, ежели однажды дашь, начнут цепляться, пока все не вытянут. И не дать – нельзя. Враз дубинкой ткнут и в камеру. А оттуда трансферам продадут. Бизнес тут хорошо поставлен.

А я ни слова не понимал, только под ноги смотрел. И еще у меня все болело. И руки, и ноги, и голова. Когда к дверям пришли, оказалось, что у меня кулаки в кровь сбиты.

–Вот тут я и живу. Как тебе хата? – спросил Васу, когда мы вошли в квартирку под самой крышей.

Я огляделся. Непривычно тут все как-то. Слышно, как шуршит дождь над головой. Стен нет, один только потолок, и тот наклонный. На полу кровать, совсем как у меня дома, только без ножек. За прозрачной шторкой спрятана крохотная душевая. В углу ворох какой-то соломы. И узенькое окно, по которому струится дождевая вода.

- Мне нравится, - ответил я.

А голос внутри сказал, что обнаружено «спутниковое сканирование». Ну и пусть. Я уже привыкать к нему начал. Не так уж он мне и мешает. Когда вокруг никого, с ним даже поговорить можно. Он меня понимает. А я его. Кроме случаев, когда он непонятные слова говорит. Наверное, у него тоже не все в порядке с головой. Совсем как у меня. Поэтому я на него и не сержусь.

Глава 27. Эти холодные лестницы...

Назавтра мне стало совсем худо. Даже воду пить – и то было больно. Хотя голос внутри и твердил все время, что «проводится восстановление». Я решил, что больше никогда не буду драться. Так я и лежал все время на полу, на мягкой соломе, которая на самом деле оказалась ковром, и от нечего делать думал о разных штуках. О том, как меня сюда занесло и как мне теперь на Кришнагири выбраться. И о Васу. О том, как он мне здорово помог. А сам Васу ушел еще затемно. Сказал, что пиццу по домам развозит.

Тогда я понял, зачем он на своем мотороллере ездит. Это называется – работать. Должно быть, это интересно – работать. Вокруг тебя всегда много разных людей. С ними, наверное, можно разговаривать, узнавать что-то новое. Мне понравилось узнавать новое. Я многое понял, после того, как улетел из дома. Теперь я совсем не такой, как тогда. Наверное, стал умнее. И скоро никто не посмеет назвать меня придурком.

От этой мысли мне стало легче.

А днем вернулся Васу с незнакомым человеком. Незнакомец был небрит и вонял перегаром. Васу сказал, что сейчас будем «это твое дерьмо в бабки превращать». И попросил дать ему мой жетон.

Небритый сунул жетон в какое-то устройство, и через минуту сказал, что он похож на настоящий. Типа, совсем как у вояк. И еще, что у вояк «башли правильные, не паленые». В общем, я не очень понял, о чем он. И голос внутри – тоже. Наверное, это какой-то неизвестный язык. Не имперский.

И стали они с Васу спорить о каких-то «процентах». И даже чуть не подрались. И мужчина этот, который с перегаром и красными глазами, совсем уже уйти собрался. Но Васу ему так сказал: «Ладно, Торчок, твоя взяла. Десять, так десять». И меня попросили палец к маленькой штучке приложить. Прямо как в магазине. И человек за это дал Васу много разноцветных бумажек. Совсем как те, что были в казино. Только те были хрустящими, а эти мятыми и засаленными. Но Васу все равно им обрадовался. Хлопнул мужчину по плечу. «С тобой можно дела делать, кент», – сказал. И мужчина этот ушел и сразу стало легче дышать.

Васу принялся раскладывать бумажки по кучкам. И все приговаривал:

–Так... это смотрящему... за хату... хавки прикупить... ящерам... мусорам...

А потом одну кучку мне отдал.

–Тут еще немного осталось. После шкуру тебе сменим, твоя вся зашмалеванная, – сказал он. И снова исчез.

А я опять стал лежать и думать. И вспоминать. Я вспоминал Сергея и Лотту, и Анупама, и Мишель. Даже Ахмада из продуктового магазина, и того вспомнил. Больше все равно делать было нечего. Когда я их всех вспоминал, мне становилось грустно. Но потом я представил, как прилечу на Кришнагири, и там будет солнце вместо этого нудного дождя, и зеленые деревья вместо серых луж. Еще там будут веселые люди, все сплошь отзывчивые и добрые. И еще красивые девушки. И там я смогу найти любовь. Ведь иначе зачем мне тогда было так далеко лететь? И грусть ушла. Иногда я вставал и глядел в окно. Правда, там особо и смотреть-то не на что было. Все время дождь и одинаковые серые дома вокруг. И когда вернулся Васу, был уже вечер.

Васу принес еды. Не такой вкусной, как на лайнере, но я все равно обрадовался. И Васу тоже был доволен. Приготовил какую-то клейкую горячую массу и все время, пока мы ее ели, меня нахваливал. Говорил, что я правильный чувак.

После ужина Васу бухнулся на кровать и уставился в визор. Шла скучная передача про разных животных. Они ползали, извивались и плавали. И пахло от них не очень здорово. Но я терпел. Я ведь тут в гостях, и надо уважать хозяев. А когда началась реклама, Васу рассказал, как он все уладил. Про то, что смотрящий бабки принял и с «ящерицами» тоже теперь без проблем. А мусорам он завтра отстегнет, потому что сегодня нужного перца не встретил.

Потом пришла девушка. Ее звали Туен. И Васу отвел меня к дальней стене и тихонько попросил на лестнице погулять. Сказал, что он тут кое-какие делишки должен обтяпать. Еще извинился, за то что мне сегодня «похариться» не выйдет. Сказал, в другой раз обязательно «снимет» мурку с подружкой. И тогда мне тоже «обломится». Как будто я сам не знаю, чем он тут заниматься станет.

И я подхватил свой пенал и вышел.

На лестнице было темно и сухо. Я сел на каменные ступени и стал ждать, пока Васу закончит свои таинственные дела. У Туен узкие глаза и длинные черные волосы. Она застенчиво улыбнулась мне, когда здоровалась. Я представил, как Туен будет «хариться» с Васу, и как он ее будет трогать своими разноцветными руками, и мне стало смешно. Правда, мне было больно смеяться, потому что губы все запеклись и, чуть что, норовили потрескаться. Но все равно, я не смог удержаться от улыбки. И когда дверь снова открылась, и Туен из нее вышла, я все еще улыбался. Она сказала: «пока» и зацокала каблучками по ступенькам. Такая потешная. И маленькая, будто игрушечная.

Глава 28. Мечта идиота, или как стать богатым и любимым

Через пару дней мне стало лучше. Только синяки еще видны были. Васу сказал, что на мне все как на собаке заживает. Мы с ним подолгу теперь говорим, когда он не на работе. И когда передачи про животных по визору не смотрит. Я спросил как-то, зачем ему столько знать про животных, а Васу мне признался, что есть у него интересный план. И он им со мной поделится, потому как в людях разбирается и видит, что я пацан не резьбовой. И потребовал, чтобы я побожился молчать.

Я и побожился. Тогда Васу рассказал, как его родители перебрались на Йорк. Сами они с Кришнагири. Местные-то не шибко любят вкалывать, вот люди с других планет и приезжают на заработки. Болота осушать или там мусор вывозить. Да мало ли чего. Ведь местные все подряд – имперские граждане, а у приезжих, – у тех только колониальное гражданство. А он сам, Васу то есть, уже здесь родился. И родители ему много рассказывали про Кришнагири и про то, как они там жили у моря. В тех морях и водится цефалопод Адамса. Очень скрытная и опасная тварь. Настоящее чудище.

–Про «черные слезы» слыхал? – так он у меня спросил.

–Нет.

–Это такие черные камушки, с виду как жемчуг. Только на самом деле – вовсе не жемчуг. Их эти самые цефалоподы дают. За самый плохонький камушек скупщики пару миллионов отваливают.

–Здорово!

–То-то и оно. А хорошая «черная слеза» и того дороже. До пятидесяти миллионов доходит. Вот только в год их всего с горсть добывают.

Тут я ему рассказал, что сам туда летел, но вот не повезло мне немного, и я тут оказался.

И Васу мне предложил стать его «компаньоном». Потому что здесь положиться не на кого, народишко дрянь. А я парень крутой, сразу видно. И еще одному ему не справиться нипочем. Рассказал, как мы здорово будем жить на Кришнагири, когда станем «черные слезы» добывать. Купим лодку, или даже катер. И будем на нем жить. И денег у нас будет – как звезд на небе. И еще мы ни от кого не будем зависеть. Ни от полиции, ни от братвы, ни даже от смотрящего. Про правительство и вовсе речи нет. Будем как сыр в масле. Так он сказал. Только надо денег на билеты заработать. И узнать поточнее, как эти самые слезы добывать, да так, чтобы их много у нас было. Потому он и смотрит передачи про всяких животных, будь они неладны. Чтобы узнать про цефалоподов побольше.

А я признался Васу, что хотел на Кришнагири любовь найти. А он посмотрел на меня снисходительно и сказал, что если в кармане заведутся «черные слезы», то тогда кто хошь тебя полюбит. Хочешь, банкирша какая-нибудь. А хочешь – принцесса.

–И баронесса тоже может? – спросил я.

–Спрашиваешь! – фыркнул Васу. – Да хоть герцогиня!

Конечно же, я согласился. И мы руки друг другу пожали.

Так мы стали компаньонами.

Для начала Васу мне рассказал про этого самого цефалопода. Оказалось, что это такой донный хищник с двустворчатой раковиной и тремя парами глаз с одной стороны и с мантией со щупальцами – с другой. Вырастает до пяти метров в длину. Охотится на какие-то там «донные организмы». Двигается, выпуская реактивную струю складками мантии. И еще много чего другого рассказал. Только мне больше запомнилось, что тело хищника покрыто слизью, которая во время опасности становится смертельно ядовитой. Человек, который сдуру дотронется до него, помрет раньше, чем успеет испугаться. И еще панцирь твари состоит из какого-то «бора», и запросто режет своими кромками любые сети. Или тех, кто хочет этого цефалопода съесть. Или поймать. Вроде таких, как мы. И еще у него здоровенный язык, и на нем зубы. Из «боро-корундового соединения». И цефалопод этот умен, как сам император. Когда на него охотятся – сразу чует. И улепетывает, только его и видели. А когда настроение у него плохое – тогда запросто жрет самого охотника. Потому как донный-то он донный, но иногда любит лакомиться чем-нибудь плавающим. Всякие акулы и иглоклювы для него как пирожные.

В общем, мне эта тварь совершенно не понравилась. Чудище какое-то. Наверное, на лице у меня это было написано. Потому что Васу сказал:

–Свинья тоже с виду отвратительна. И даже воняет. Но мы же ее мясо жрем. Так и с цефалоподом. Ну и что, что мерзкий. Зато польза с него какая. А ради пользы можно и потерпеть.

И мне нечего возразить ему было. Но все же потом я часто думал о том, что мне Васу рассказал. Не такая уж это простая работка, с цефалоподами дружить. Не зря ведь этих слез так мало добывают. «Cлезы», как Васу рассказал, это такие «неоплодотворенные яйца», которые твари эти сбрасывают в период брачной игры, чтобы избавиться от излишков бора в организме. Чтобы у настоящих яиц потом скорлупа мягче была. Поэтому надо этого цефалопода так подстеречь, чтобы застать эту самую игру. Но если он тебя при этом учует – пиши пропало. Дернет своими венчиками и на глубину свалит. И не будет больше ни игры, ни «черных слез». А в неволе он никогда не размножается. И слезами этими ни с кем не делится. Да, чуть не забыл. Игры эти всегда над большой глубиной происходят. И все эти слезы, что на жемчуг похожи, только в сто раз красивее и прочнее, сразу тонут. И найти их в бездне – гиблое дело. А если он заметит, что кто-то его яйца ловит – сразу приходит в ярость. И тогда все цефалоподы вокруг сразу хотят этого ловца на зуб попробовать. Обычно им это хорошо удается. Видимо, человек для них тоже деликатес. И тогда я вовсе запутался. Если эта тварь хищная нипочем ни с какой стороны не дается, то как же мы богатыми станем?

–А как же эти яйца собирают? – спросил я.

А Васу тогда вздохнул тяжело.

–Кто как. Кто-то на лодках издалека за цефалоподами через приборы наблюдает и потом с аквалангом пытается нырнуть поглубже и на глубине под ними держаться. И яйца тонущие ловить. Только умельцев таких мало. И цефалоподы ими часто закусывают. В основном «слезы» собирают крутые перцы при всех делах. Сначала с воздуха игру засекают, а после на этом месте батискаф на дно пускают. Иногда один-два камушка и находят.

Голос мне подсказал, что батискаф – это такой аппарат для глубоководного погружения. И я подумал, что управлять им сложно, наверное. И некому. Я вот точно не умею. И дорогущий, как пить дать. И спросил:

–А нельзя ли без батискафа обойтись?

Тут Васу начал затылок чесать. И вид у него стал невеселый.

–А вот над этим я как раз и работаю, – так он мне ответил.

Вечером, перед тем как заснуть, я лежал, закрыв глаза, и представлял, как Васу придумает этот свой способ добывать «черные слезы». И как мы с ним будем жить на большом катере и станем богаты. И тогда – чем черт не шутит, вдруг Мишель, несмотря на то, что она целая баронесса, возьмет да и приедет ко мне. Правда, тогда снова выйдет, что во всем будут виноваты деньги. И это будет вовсе не любовь. Но потом я еще поразмыслил и решил, что если Мишель меня полюбит за деньги, я все равно буду этому рад.

Глава 29. «Ящерицы» тоже люди

Когда зажили кулаки и исчезли синяки, мне стало скучно валяться на боку. Только и делаю, что сплю, смотрю визор, или крыши за окном рассматриваю. К тому же вечный дождь перестал. И тогда стал я Васу помогать, чтобы нам побыстрее на билеты до Кришнагири заработать.

Я позади него на мотороллер садился, и мы повсюду ездили. Когда приезжали к клиенту, Васу теперь не тратил время на то, чтобы мотороллер к столбу привязывать, а сразу брал из багажника пиццу и убегал. Оттого мы стали быстрее ездить и больше заказов развозить. И хозяин пиццерии – мистер Рико, как его Васу звал, стал нам больше денег давать. В день на целых четыре кредита больше выходило. Васу был очень доволен, и говорил, что мы с ним «кореша». Правда, когда я узнал, что самый дешевый билет на грузопассажирский рейс стоит почти восемьсот кредитов, то посчитал немного, и получилось, что такими темпами нам нужно работать не меньше года.

Здорово меня это расстроило. Нипочем не думал, что мне в этих болотах целый год сидеть придется. Если б знал заранее – никуда бы с лайнера не ушел. Но потом поразмыслил, и понял, что тогда я бы не познакомился с Васу, и не узнал бы, как жить дальше. А так у нас появилась цель. Так Васу говорит. Я подумал и понял, что он прав. Ведь в этом мире ничего просто так не происходит. Все на свете не зря. Тогда я решил, что нам надо больше пиццы развозить, чтобы денег стало еще больше. Правда, пока не придумал, как.

Когда мы с Васу выезжаем на работу, голос мне все время твердит про какое-то там наблюдение. Так часто, что я уже привык. Может быть, у такого, как я, и голос внутри не слишком нормальный? С другой стороны, он меня не раз выручал. В общем, пока я решил на эти предупреждения внимания не обращать. Ну и наблюдение, ну и что? Пускай себе наблюдают, коли им делать нечего. И выбросил эту чушь из головы.

Этот Плим, когда не было дождя и светило солнышко, местами оказался даже красивым. Камень, из которого тут все сделано, подсохнув, стал блестеть на солнце. И у разных домов оказались разные оттенки. У некоторых зеленые, у других – красные. По вечерам в центре зажигали разноцветные фонари и разодетый народ толпами гулял по улицам. В толпе было много женщин. Всяких разных. Встречались такие шикарные, что даже смотреть на них было боязно.

Васу любит женщин. Правда, он с ними знакомится только на окраинах. Дамы, что в центре, таких, как он, не слишком жалуют. Если что не так, могут и копов кликнуть. А у копов разговор с нами короткий – дубинку достал и по голове. Простые у них тут нравы, на этом Йорке. Зато в таком районе, как наш, Васу неотразим. Увидит симпатичную девчонку на улице, и ну с ней болтать. А она в ответ смеется. И через день или два я опять сижу на темной лестнице.

Потом мне это надоело, и я сказал Васу, что на лестнице мне скучно. И холодно. Особенно, когда Васу в ударе и мне там приходится торчать по полночи. Тогда мой компаньон в затылке почесал и ответил, что, типа, прав я. И братаном меня назвал. И клятвенно пообещал поодиночке мурок «не клеить». Знал бы я, что из этого выйдет.

Однажды я сидел на мотороллере, ждал, пока Васу от клиента вернется, и на прохожих глядел. Когда издал смотришь, люди не против. И я разглядываю их, и слушаю их чувства. Люди все разные, но чувства у всех одинаковые. И у посудомойки, и у таксиста, и у местного букмекера, что весь салом заплыл. Но мне все равно интересно наблюдать, как боится, опаздывая на встречу, какой–нибудь важный дядька, или как торопится на работу няня с седыми висками. И тоже боится опоздать. И как одинаково благодушны разные люди, выходящие из закусочной.

И вот так я смотрел, смотрел, и не заметил, как ко мне подошел один из этих, из «ящериц». Ящерицы, это на самом деле не зверьки. Это такая банда, которая район «держит». И мы с Васу больше всего на их участке работали.

И говорит мне этот «ящерица», у которого в волосы полоски чешуйчатой кожи вплетены:

–Ты, чувак, в нашем районе работаешь.

И улыбается нехорошо. И глаза прищурил. И исходит от него что-то – не передать. Жадность, страх и желание мне больно сделать.

–Я с Васу езжу, – отвечаю. И не улыбаюсь. Я теперь не всем подряд улыбку показываю. Только тем, кто обо мне хорошо думает.

–Я не про эту вашу возню. Я вот про это дерьмо, – и тычет грязным заскорузлым пальцем в пенал, что у меня за ремнем. – Тут все через нас идет, и сдается мне, дружок, ты тут чужие интересы представляешь. У братвы есть мнение, что ты дурь на наш участок таскаешь.

Я только плечами растерянно пожал. О чем он толкует, этот парень в засаленной коже?

–В общем, ты заплатил за проживание. О бизнесе договора не было. С этого дня все доходы пополам.

–Доходы?

–Выключи дурака и гони бабки, – неожиданно резко сказал мне парень.

И за куртку меня ухватил. И еще я увидел, как через улицу с двух сторон к нам лениво двое других «ящериц» направляются. И тогда я с мотороллера слез. И подумал, что опять буду непобедимым и все вокруг будут хрустеть, как печенье. И даже обрадовался. Уж очень мне это дело понравилось. Правда, в прошлый раз я неделю на человека похож не был. Но ради удовольствия стоит и потерпеть. Так я решил. Видать, совсем забыл, как мне давеча худо было.

И «ящерица» этот испугался. Я это почувствовал. Он даже на шаг отступил. Вспомнил, наверное, как я кучу народу из этих, из «козлодоев», так банда трансферов звалась, покрошил. Но потом к нам дружки его подошли, и по бокам от меня встали. А коп, что у своего мотоцикла на углу стоял, зевнул и скрылся в ближайшем магазинчике.

Дружки эти новые спросили:

–Проблемы, Скорый?

И этот первый «ящерица» им ответил:

–Работает у нас, а делиться не хочет, сука.

Сильно он осмелел, когда эти двое подошли. Вернее, боялся он как и прежде, но виду не показывал. Я заметил, всюду свои традиции. Как на том лайнере. В этом вот Плиме, к примеру, люди на улицах традиционно не любят показывать, что им страшно.

И тогда один «ящерица» нож достал, а второй дубинку. А тот, который передо мной, железную штуку на руку надел. И я понял, что они на меня хотят напасть. Несмотря на то, что Васу им мои деньги отдал.

И я обрадовался. И голос внутри меня сказал: «Переход в боевой режим». И я сразу свинцом налился. В голове зашумело, совсем как тогда ночью. И «ящерицы» стали шевелиться, будто сонные. Даже машины, что мимо проезжали, и те застыли. И я так этого первого ящерицу рукой ткнул, что он едва из куртки своей не выскочил. А потом куда-то исчез. Я и не посмотрел даже, куда именно. Потому что руку свою негнущуюся поднял и вокруг себя крутнулся. Да так быстро, что двое оставшихся не успели ничего понять, как уже по земле катились. Прямо под колеса машин, что мимо ехали. И машины начали визжать резиной, чтобы на них не наехать. И сзади раздалось громкое «бум», и одна машина в другую врезалась. И потом в нее – еще одна. А третья отвернула в сторону, и никуда не врезалась. Только мотоцикл того сонного копа, что в магазин ушел, уронила с грохотом, и витрину разбила. И все машины, и те, что врезались, и те, что просто остановились, громко загудели клаксонами.

В общем, стало весело. А потом прибежал Васу и сказал, что я «совсем сдурел». И еще он спросил меня, зачем я тут все разворотил. И еще непонятное что-то. И голос мне сказал: «Выход из боевого режима». И мы сели на мотороллер, и быстро-быстро уехали. Потому что стало много народу собираться и еще потому, что Васу сказал «жужжим отсюда». Он, когда волнуется, всегда такую чушь несет. Но все равно, Васу мой «кореш». И еще «компаньон». И я на него не обижаюсь.

Мне только жаль было, что веселье так быстро быстро кончилось.

Глава 30. Правилка с отмазом, с неожиданным финалом

На следующий день Васу повел меня к смотрящему. «На правилку» и с «отмазом». Чтобы, значит, «ситуацию разрулить». В общем, я одно понял: мы идем с "ящерицами" мириться, которых я вчера слегка обидел. Мы вошли в большой стеклянный дом и на сверкающем лифте поднялись куда-то высоко вверх. Все коридоры в этом доме были в пушистых коврах и с автоматами, которые пиво с орешками продают. И по коврам ходили туда-сюда большие парни и одежда у них подмышками оттопыривалась. Они, эти парни, напомнили мне тех двоих, что ходили за Жаком на лайнере.

Раньше я думал, что смотрящий – это такой здоровенный небритый мужик, которого все боятся, а на деле он оказался приятным вежливым мужчиной в сером пиджаке и белой сорочке. И к нему нас проводила красивая женщина в короткой юбке. Словно в банке каком. Она улыбнулась нам, как радушная хозяйка, и сообщила, что нас ждут. И назвала нас «господами». Васу даже плечи расправил от такого обращения, хотя и ясно было, что женщина эта – не его поля ягода.

Смотрящий сидел за большим столом в большущей светлой комнате, вместо одной стены у которой было затемненное стекло. И сквозь него всю улицу сверху далеко видать. Я даже немного отвлекся, рассматривая город за окном. Почему-то отсюда он казался красивее, чем на самом деле. Не то что из нашего чердачного окна. Поэтому я и пропустил начало разговора.

Смотрящий откашлялся и начал говорить про уставы и уклады, и про какие-то «понятия», и про недопустимость конфликтов на вверенной ему территории, про насилие, убытки, и даже про традиции. Совсем как капитан лайнера. Все его слушали, затаив дыхание, а он говорил и говорил, переводя взгляд с нас на «ящериц», что чинно сидели у стены, сложив руки на коленях, будто школьники какие. Васу мне шепнул на ухо, что это «верхушка». Эта самая верхушка потешно выглядела – взрослые мужики, зачем-то надевшие пудовые башмаки на толстенной подошве и потертую кожаную одежду в заклепках и фенечках. Ну а полоски кожи от ящериц, что у них повсюду в волосы были вплетены, и вовсе были для меня невесть чем.

Я так на этих «ящериц» загляделся, что опять зазевался. И очнулся только тогда, когда понял, что все на меня смотрят. И «ящерицы», все до одного, и Васу, и смотрящий, и несколько людей, что за его спиной у стены стояли. И еще меня Васу толкнул. И тогда я спросил: «Чего?» И «ящерицы» заворчали, как собаки, у которых кость отняли.

–Я попросил, дружище, рассказать нам свою версию вчерашнего инцидента, – повторил свой вопрос смотрящий. И на меня посмотрел своими умными глазами. Голос у него был ровный. Когда такой голос слышишь, поневоле делаешься спокойней. Вот только не понял я, чего он от меня хочет. И на Васу посмотрел. Тот сообразил, что у меня затык случился, и начал было сам рассказывать.

–Мы это... вчера пиццу развозили. Юджин мне помогает. Я пошел к клиенту, а он остался у мотороллера. Стеречь, значит. А когда я вернулся...

–Я попросил рассказать ЕГО, – голос смотрящего остался все таким же мягким, однако Васу будто палкой по спине треснули. Он на полуслове замолк и только глазами хлопал. И все снова посмотрели на меня.

–Я просто сидел и ждал Васу, – так я начал рассказывать. – А потом подошел парень, с такой же одеждой, как у этих, – я показал на людей в коже, – И воняло от него точно так же, как от этих.

«Ящерицы» забормотали чего-то угрожающе. Смотрящий поднял руку. Все мгновенно заткнулись.

–А потом парень стал у меня просить денег. А я не понял, зачем. И еще он ругался. Про какую-то долю мне толковал. А потом к нему два друга подошли, и достали всякие штуки. Я понял: они меня хотят побить.

Смотрящий теперь выглядел заинтересованным. Он немного вперед склонился и сложенные ладони на стол положил. А вокруг все и вовсе не дышали.

–А дальше? – спросил он.

–Дальше они на меня напали, и я их немного побил, – признался я.

–Немного побил? – брови смотрящего полезли вверх. Он посмотрел на ерзавших «ящериц».

–Скорого замочил напрочь. Всю грудину развалил. Хорька и Клина изувечил. Пьют-едят через трубочку. Одних органов им теперь надо тыщ на десять, – доложил один из бандитов.

–И чем ты их бил? – снова спросил вежливый мужчина.

Я пожал плечами.

–Рукой. Вот этой, – и я поднял правую руку. Двое мужчин тут же шагнули ко мне из–за стола и заслонили смотрящего. Общупали мою руку, будто я там спрятал чего. Всего меня обыскали. Даже в рот зачем-то заглянули. Забрали мой подарок. Я было хотел объяснить им, что это мои личные вещи, но Васу так на меня цыкнул, что я решил пока молчать.

–Они из-за этого хотели денег? – смотрящий повертел пенал в руках.

–Ага, – просто ответил я.

Наступила тишина. Смотрящий разглядывал пенал. Потом поднял взгляд на погрустневших ящериц. Те почему-то опустили головы. Мужчина в галстуке откашлялся. Двое его больших парней сунули руки под пиджаки. Ящерицы совсем скукожились и стали внимательно смотреть на свои башмаки. Голос внутри сказал: «Обнаружено многополосное сканирование. Приближение недружественного объекта». И еще что-то про дистанцию. Но я не слушал.

–Значит так... – веско начал смотрящий. – Все, что происходит на моей территории, происходит с моего ведома. Ваши люди проявили излишнюю инициативу и сделали попытку прибрать к рукам то, что им не принадлежит. Ну а наш гость, – тут он на меня посмотрел, – оказался не тем, за кого себя выдавал. В наказание за работу мимо меня на моей территории, этот груз остается у меня. Ваши олухи за свою глупость уже наказаны. С вас, так и быть, спрашивать в этот раз не буду. Следующая попытка самоуправства станет для вас последней. Свободны.

Тут «ящерицы» распрямились и снова начали дышать. И быстро потопали к выходу. Я чувствовал, какое облегчение они испытывают.

–А с вами, молодой человек… – повернулся ко мне смотрящий.

–Атака противника с правого фланга, пеленг тридцать! Переход в боевой режим!– завопил мой внутренний голос.

И я стал существом из стали и расставил ноги, разворачиваясь к окну. А окно вдруг взорвалось тысячей осколков и рассыпалось по всему полу звенящей рекой. И ручьи от этой реки обрушились куда-то вниз, в пропасть улицы под нами. И комната наполнилась дымом, и что-то грохнуло и сверкнуло так, что все, кроме меня, покатились, как куклы по битому стеклу. А я только попятился. И люди-тени из летающей машины с оружием наперевес посыпались внутрь. Одновременно с этим с громким хлопком вылетела дверь, из нее тоже полезли какие-то люди. И все они кинулись ко мне. Не знаю, что им от меня было нужно, но в этот раз голос мой не соврал. Мне захотелось сказать ему спасибо, но стало не до этого. Потому что началась БИТВА!

Я взревел от восторга, и мой непонятный внутренний голос поддержал меня, и нам вместе было так здорово, как никогда на свете, и я внезапно понял, что рожден для драки, и бросился в бой с диким азартом. Я выл и кричал, как гудок грузовика, размахивая руками и приседая перед наседающими врагами. Они были прочнее тех, что встречались мне до сих пор, но все равно – отлетали от моих ударов, словно кегли! Я отбивал в стороны их оружие, сшибал с их голов черные круглые штуки, одного или двух вынес за окно, где они запутались в какой-то сетке, свисающей с летающей машины, еще нескольких выкинул в дверь, откуда они пришли, потом я опрокинул огромный стол, и он показался мне легче перышка, и начал отшвыривать куда попало тех, кто пытался обойти его слева и справа. А затем, подчиняясь подсказке голоса, начал «отход» на «запасные позиции» с «целью закрепиться». И выглядело это так, словно я проделал в толпе широкий коридор, пробиваясь к бывшей двери. И я почти дошел до нее, как вдруг голос сообщил мне про оружие неконтактного действия, и в глазах у меня все поплыло. Он еще что-то говорил мне, мой неугомонный голос, но только вспышки от этого самого оружия сверкали со всех сторон, и я стал не просто ватный, а превратился в кусок бетона и с хрустом свалился боком на кучу стекла. Последнее, что я увидел, были глаза смотрящего. Он лежал у стены, с прижатым к виску оружием, и ошарашенно смотрел на меня, открыв рот.

Глава 31. Рыцари плаща и кинжала

Сказать, что мне было больно, когда я очнулся – значит ничего не сказать. Болело все - от кончиков пальцев до самых печенок. Даже слезы из глаз выступили. А мне их вытереть было нечем. Потому что я был весь с ног до головы спеленут, будто дитя.

Снова попался, подумал я с горечью.

Ну почему всегда так бывает: если тебе сначала очень-очень хорошо, то потом обязательно должно стать так вот плохо? И голос тут же зачитал мне «доклад». Сообщил, что я находился без сознания ввиду длительного воздействия парализующего оружия. И что зафиксирована несанкционированная попытка глубокого сканирования всех систем, которая была успешно отражена. И что имеют место множественные внутренние и наружные повреждения организма, и что задействована программа восстановления. И предложил продиктовать список повреждений. А я ему сказал, чтобы он лучше боль мне убрал, потому как мочи нет терпеть.

И голос послушался! Меня всего начало покалывать, а потом по телу растеклось приятное тепло. И сразу стало легче дышать. Совсем не больно. И я осматриваться начал. Незаметно. Потому что головой я тоже не мог шевелить.

Я обнаружил, что лежу на большом мягком столе, и надо мной сияют какие-то лампы. И куча всяких штук в углу, и все они мигают разноцветными огоньками. А на голове у меня такая же железка, какую мне Генри когда-то надевал. И высокий седой человек надо мной кому-то что-то гневно выговаривает. И еще несколько других людей рядом с ним стоят. Как-то неестественно. Руки к бокам прижав и глядя в никуда.

Тот, что рядом, много непонятных слов произносил. О том, какому барану пришло в голову за этим идиотом наблюдение установить. Это он так обо мне, значит. И что в голове у меня только куча мусора. И еще, будто сканировать такие мозги – все равно, что в навозе копаться. И что военные за это дело могут и бучу поднять, если пронюхают. Потому как то дерьмо, из-за которого кому-то чего-то спросонья показалось, – приманка для имбецилов и в нем даже на нарушение таможенных правил не накопать. Тут он мой подарок в сердцах на пол бросил. И добавил, что у вояк на все один ответ: дело находится вне поля вашей юрисдикции. А потом сказал, что у него – у меня, то есть, – внутри такая хрень сидит, что какой-то там аналитический суперкомпьютер по сравнению с ней – просто погремушка. И что вполне возможно, что этот «носитель» – он кивнул в мою сторону – новая секретная разработка военных. И спросил у тех, которые перед ним застыли, что они ему теперь делать прикажут. И про то, куда списать «личный состав», который этот монстр – я, то есть, покрошил. И что делать с той швалью, которую нагребли во время «операции».

Тут один человек назвал сердитого мужчину «сэром». И осторожненько так предложил обставить дело как операцию «содействия программе борьбы с организованной преступностью». И что можно всю пену «в расход» за «сопротивление аресту», а этого – он на меня кивнул – наградить за активное содействие. И что вояки в этом случае претензий к нам наверняка иметь не будут. И что можно выставить дело как серьезный удар по этой самой «преступности». А «выбывший личный состав» наградить посмертно и осветить героические усилия «конторы» в прессе.

И сердитый мужчина замолчал и ругаться перестал. И начал ходить по комнате, и лоб хмурить. И все головы вслед за ним поворачивались. Как куклы, ей-ей! И кто-то произнес: «Сэр, объект нас слышит». И мужчина подошел и надо мной склонился. И стал внимательно на меня смотреть. А я взял и улыбнулся. Просто так. Наверное, оттого, что мне больше не было больно. И хмурый мужчина неожиданно на мою улыбку ответил. И я увидел, как его напряжение покинуло. И легко ему стало, будто он лет сто сбросил.

–Как себя чувствует наш герой? – так он спросил.

–Немного кружится голова. Где я?

Мужчину мои слова немного озадачили. Наверное, он не ожидал, что я так складно говорить могу. Уж больно он уверился, что я просто ходячий поедатель гамбургеров, который больше ни на что не способен. Но все равно, он с собой справился, и ответил:

–Вы в безопасности, мистер Уэллс. Но мне бы хотелось знать, что за биочип вживлен в ваше тело?

Если меня чем и можно было озадачить, то это самое то. Внутри меня? Какой-то «чип»? Это он о голосе, что ли? И тут я решил, что чип этот самый, может, и не самая лучшая штука, что в тебя могут воткнуть, но я к нему уже как-то привык. Частью себя его ощутил. И так ответил:

–Это закрытая информация.

Очень уж значительно это у меня вышло. Я не совсем понял, что это означает, но знаю откуда-то, что когда тебя спрашивают о том, чего ты не знаешь, лучше так отвечать. И тогда все вопросы отпадают, а тебя начинают сильно уважать.

Так и вышло. Человек этот улыбку с лица согнал и сказал:

–Ну да, ну да. Я так и подумал... капитан.

И на своих людей, что позади «смирно» стояли, значительно так посмотрел.

–Вы пока отдохните, капитан. Сейчас наши медики вами займутся. Мы ведь не можем допустить, чтобы человек, который исполнил свой гражданский долг, потерял здоровье. Скоро будете лучше прежнего. А потом мы пообщаемся подробнее.

И еще что-то добавил. Про то, что мои усилия, конечно же, будут должным образом оценены, а издержки «компенсированы материально». И «весьма щедро». И еще сказал что-то про «славные традиции организации, уходящие корнями во времена рыцарей плаща и кинжала». Важно так сказал. Я видел, ему самому от этих слов стало внутри возвышенно, что ли. А уж у тех, что позади стояли, и вовсе чуть припадок от нахлынувшей преданности не случился.

Тьфу ты, пропасть! Всюду у них какие-то традиции. Куда не плюнь. И как я без них на Джорджии жил, не пойму.

Потом я закрыл глаза и уснул. И во сне снова летел над морем. И еще – я был непобедим. Я рассекал пространство, что твоя стрела, и воздух вокруг моего тела был спрессован в сталь. И мое оружие – мои кулаки – летело в цель, и я вздрагивал от удовольствия, когда мои ракеты взрывались. И чувствовал укол радости, когда бортовая лазерная батарея выдавала боевой импульс. Во сне я был «Красным волком». А потом пришла Мишель и поцеловала меня в губы. Такой вот замечательный сон.

Глава 32. Герой и его слава

К утру мне стало совсем хорошо. Только кулаки еще саднили и дышать было немного больно. Но строгая холодная женщина в белой одежде и такой же смешной высокой шапочке мне сказала, что это скоро пройдет. И меня одели во все новое, дали черные блестящие ботинки и даже повязали на шею галстук.

А потом я стоял в каком-то большом зале, где было много людей, и важный человек в форме громко произнес:

–Дамы и господа, представляю вам образец имперского гражданина, капитана Юджина Уэллса.

И все вокруг встали и начали хлопать. Словно я певица какая-нибудь.

Но просто так стоять в ярко освещенном месте, когда все вокруг тебе рукоплещут и вообще – улыбаются почем зря, было как-то неловко. И тогда кивнул. Совсем как тогда, на лайнере. И вокруг меня стали кружиться какие-то жужжащие штуки, и я все щурился от яркого света, что в глаза мне бил. Но голос про эти штуки не сказал ничего, и я решил, что бояться их нечего.

И потом ко мне все время подходили какие-то люди и рассказывали, как они горды оттого, что им чего-то там выпало, и жали мне руку, и долго ее трясли, и все время улыбались куда-то в сторону зала. А жужжащие штуки так вокруг и порхали. А мужчина громко живописал, как блестяще завершилась тщательно спланированная операция, и хотя жертв среди сотрудников избежать не удалось, преступности Плима был нанесен «сокрушительный удар», чему в огромной степени поспособствовал капитан Уэллс, то есть я. И над головами людей крутились большущие цветные голоролики, где я, совсем как в кино, прыгал и вертелся, раскидывая каких-то небритых глыбообразных типов. И все люди задирали головы и смотрели на них, а потом снова на меня, а потом снова мне хлопали.

Потом вперед вышел какой-то очень важный мужчина, и все сразу притихли. А мужчина подошел ко мне и встал рядом. И сказал проникновенно, что такие граждане, как я – гордость и опора Империи. А потом повернулся и повесил мне на шею цветную ленточку с блестящей штукой. И сказал, что для него это незабываемый день. И руку мне осторожно пожал, словно я из фарфора был. И долго так ее держал, и при этом к залу повернулся. Наверное, это чтобы его летучие штуки лучше видели. Голос мне сказал, что они нас «снимают». И еще сообщил, что меня, оказывается, «наградили».

Так они меня довольно долго мучили. Но уйти было неловко, ведь столько людей тут ради меня собралось, и я терпел.

Еще у меня что-то спрашивали из зала. И мужчины и женщины. Хотели узнать, надолго ли я посетил их планету, женат ли я, сколько у меня детей, и как я отношусь к проблеме равенства каких-то полов, а также – что я думаю о конфликте «квакеров» и «белой партии», и какие политические последствия применительно к астероидному кризису, на мой взгляд, это может повлечь. Особенно одну дамочку интересовал «военный и экономический аспекты проблемы». И какой у меня любимый цвет. И как я отношусь к свободной разнополой любви. И правда ли, что я работал под прикрытием под видом разносчика пиццы. И еще много всего.

Трудно мне было, вы не поверите как. Я ответил, что жены у меня нет, и детей тоже. И что к проблеме полов я отношусь с уважением. Там, где я не знал, что сказать, я отвечал, что это «закрытая информация», и улыбался. И все с понимающим видом кивали. Такая уж это волшебная фраза. А про любовь я сказал, что давно ее ищу, но пока мне не удается понять, что это такое. И что рано или поздно я это узнаю. И женщины из зала начали мне бурно аплодировать, а мужчины натянуто улыбаться. И оглядываться вокруг, словно не поняли, куда это их занесло.

И когда меня провожали из этого гостеприимного дома, то дали маленькую платежную карточку, вроде моего жетона, и сказали, что это «скромная компенсация». Еще добавили, что рассчитывают на мою порядочность и благоразумие. Правда, тот, кто это говорил, неловко себя чувствовал. Будто с обезьяной какой разговаривал. А напоследок мне вернули мой подарок. Не именно мой, но точь-в-точь такой же. И заверили, что это абсолютная копия моего пенала, с полностью идентичным содержимым. И еще он теперь не горит, не боится воды, и выдерживает какое-то там «давление». Я подумал, что Анупаму ведь все равно, какой пенал я его сестре привезу, этот, новый, или старый, испачканный и помятый. И согласился. И все были очень довольны. Мне пожали руку, посадили в большую машину и отвезли домой к Васу. А вокруг ехало несколько мотоциклистов с оружием. И народ мне смотрел вслед, раскрыв рты.

Васу, меня когда увидел, чуть в обморок не упал. Сильно он напуган был. Сказал, что нипочем не верил, что «отмажусь», так я много народу покрошил. Рассказал, как его шарахнуло из парализатора. И как он под кучей мусора спрятался, а потом уполз через мусоропровод на другой этаж. Так вот и спасся. И еще он сказал, что я чисто «киборг-убийца». Киборг – это такой искусственный организм, так мне голос перевел. А я в ответ, что никакой я не киборг. И что я самый, что ни на есть, настоящий. Хотя у меня теперь и новые ботинки. «И еще галстук» – сказал Васу. И мы с ним обнялись, как братья. Ведь это мой «компаньон». И даже «кореш».

Глава 33. Неожиданные последствия, или хорошо ли быть знаменитым

С этого дня работать нам стало значительно легче. После того, как меня показали по визору, заказы мистеру Рико так и сыпались. И все просили, чтобы пиццу непременно мы с Васу привезли. Точнее, чтобы именно я ее принес. И даже были готовы за это платить больше. Мистер Рико – толстый мужчина с большими волосатыми руками, сказал мне, что будет теперь мне платить десять процентов с каждого кредита. А Васу – вдвойне от прежней суммы. Потому что Васу ему объявил, что он – мой «менеджер и компаньон».

Еще мистер Рико сказал, что мы можем съедать столько пиццы, сколько влезет. Он очень озабочен стал в последнее время, потому что не успевал теперь выпекать столько, сколько ему заказывали. Но все равно, как видел меня, все время улыбался и говорил, что сначала думал, будто я простой придурок. А на самом деле я оказался таким важным человеком. И еще всегда добавляет, что для него это большая честь, когда я его пиццу развожу.

И заказы мы теперь развозили не по окраинам, а по всяким особнякам да офисам. Для этого мистер Рико и коробки новые заказал – цветные и красивые. И еще он сказал, что «количество переходит в качество», и что «конъюнктура меняется», и что мы теперь в другой «ценовой нише». Наверное, он оттого это говорит, что наша пицца подорожала втрое.

Когда мы приезжаем по адресу, я беру коробку и иду к клиенту. И какой-нибудь важный мужчина встречает меня, жмет мне руку и просит «автограф». А женщины, что в этих домах встречаются, мне радостно улыбаются, словно я их давно пропавший и внезапно обретенный брат. А мою пиццу они небрежно отдают какому-нибудь слуге. И все расспрашивают меня о каких-то глупостях. Вроде того, что если я снова вожу пиццу, то продолжаю ли я выполнять очередное секретное задание, или что я думаю о тенденциях перевода транспорта с водородных на метаново–электрические двигатели. И еще меня приглашают на всякие «вечеринки». А дамы хихикают и норовят потрогать меня за руку. Только я от приглашений отказываюсь. Я не очень ловко себя чувствую, когда вокруг много людей и все на меня смотрят. Я-то знаю, кто я на самом деле. И не люблю выглядеть глупее, чем есть.

В нашем районе, в «Верде», тоже все сильно переменилось. Ведь смотрящий куда-то неожиданно пропал, бросив свою территорию на произвол судьбы. И все сразу как-то перепуталось. Оставшиеся «ящерицы» начали друг с другом воевать, потому что их верхушка тоже исчезла. И так увлеклись, что кандидаты быстро сами собой кончились. А тех, кто в перестрелках выжил и с голоду народ грабить пытался, постепенно полиция повымела. У этой полиции без должного руководства дела так расстроились, что хуже некуда. Раньше ведь как – они нагребут с улиц всякой пены, а смотрящий через их начальство им говорит, кого, сколько, куда и почем. И они при деньгах и смотрящему отстегивали. Или он им, в зависимости от обстоятельств. И так все замечательно шло. Но теперь команды поступать перестали, и деньги куда-то пропали. Самые глупые пытались деньги с задержанных трясти. Но отдел внутренних расследований, которому теперь тоже никто сверху не приплачивал, с досады таких умников приглашал «на беседы». И больше их никто после этого не видел, а в их квартирах селились другие люди. И тогда те полицейские, что пошустрее да поумнее, все по другим участкам разбежались. А те, что еще остались, долго думали, куда всю эту братию, что у них в обезьянниках в неимоверных количествах скопилась, пристраивать? И чем ее кормить? Ведь раньше таких проблем не было. И тогда самый старый коп вспомнил, что когда-то, очень давно, они этих «задержанных» в суд водили.

Оказалось, это совсем рядом – всего два квартала от участка. И вот давай они туда постепенно из обезьянников народ сплавлять. А судья в растерянности. Ведь и ему теперь никто указаний не дает. И денег тоже. А попробуй-ка прожить на одну зарплату! И в расстроенных чувствах он всех подряд определяет на рудники. И так народ в обезьянниках совсем перевелся. А денег, тем временем, было все меньше. И копы от этого так осатанели, что рыскали по самым укромным местам и днем и ночью. И чуть что не так – сразу хвать – и в суд. И опять судья с досады кого-нибудь сажал. И таким вот образом вся местная шпана повывелась, а чужая район стороной обходить стала.

Лавочники, владельцы прачечных и автозаправок тоже одно время в недоумении были. Ведь мзду с них некому стало собирать, а они ее откладывали по привычке. Потому как знали, кто-нибудь обязательно за ней придет. Рано или поздно. Ведь без защиты как? Без защиты боязно. Но время шло, деньги копились, а никто за ними не шел. А тех, кто и хотел, копы еще по дороге хватали, и в обезьянник. Чтоб неповадно было. И потому что настроение плохое. Оттого, что денег нет.

И тогда самый смелый лавочник, что всякой аптечной химией торговал, решился. Взял да и вложил неожиданно образовавшиеся свободные средства в дело. Надстроил себе еще один этаж, накупил всякого товара и цены снизил. Народ к нему и повалил. И денег у него стало еще больше. И, совсем расхрабрившись, лавочник этот, Краев, взял займ в банке и прикупил себе полдома по соседству под гостиницу.

Глядя на него, остальные тоже кубышки раскрыли. И вот теперь по нашему Верде ходить можно и днем и ночью, и ничего не бояться. Только руки в карманах лучше не держать. А не то попадется навстречу коп и решит с горя, что у тебя в штанах оружие, и даст дубинкой. А то и к судье отведет.

А вокруг появились всякие летние кафе, и народ в них пиво-кофе потребляет, и музыка слышна из ресторанчиков, и народ по магазинам толпами бродит. Прослышав про низкие цены, люди из других районов начали к нам на надземке приезжать. Так что народу на улицах стало – не протолкнешься. Такие вот дела.

Владельцы всяких там аптек и автостоянок часто нас с Васу на улице останавливают и просят рассудить. Смотрящего-то нету. А вы, то есть я, мистер Уэллс, его «завалили», значит, вы теперь, по понятиям, он и есть. И просим, значит, спор наш разрешить. Так они рассуждают. С такой железной логикой мне трудно спорить. Ведь получается, я перед ними виноват. И приходится их слушать.

Странно мне смотреть, как богатые умные дядьки переминаются передо мной, словно мальчишки. И в глаза просительно заглядывают. И чушь, что я несу, с уважением выслушивают. Когда два хозяина магазинов тротуар меж собой поделить не могли, я им сказал, что надо делать, как проще. Взять да и поделить тротуар пополам. Независимо от размера магазинов. И они обрадовались. И всем рассказали, будто я «сужу по справедливости». Так что теперь мы с Васу стараемся по большим улицам не ездить, потому как иначе пицца успевает остыть. А нам надо «марку держать», так компаньон мой говорит. Мы и держим. С учетом моих денег, и тех, что мне подарили в качестве «компенсации», нам всего ничего на билеты копить осталось. Каких-то два месяца. Правда, Васу пока еще не нашел способа, как эти самые «слезы» добывать, но говорит, что «на месте сориентируется».

И еще я все время размышляю о том, как может простая маленькая коробочка, из-за которой все завертелось, так круто изменить жизнь стольких людей. И никак сообразить не могу, в чем тут секрет. Потому как выходит, что интерес к ней каких-то больших людей оказался полной глупостью. А глупости никогда никого до добра не доводили. Так все говорят. Как же тогда вышло, что именно эта глупость всем во благо пошла? Получается, быть глупым здорово?

А голос мне сказал, что это «парадокс». Любит он у меня всякие мудреные словечки.

Васу по вечерам приводит теперь не одну подружку, а сразу двоих. Теперь, когда я стал знаменит, любая девчонка из района готова к нам гости приходить. И к Васу тоже. Он им говорит, будто работает моим «менеджером». Это звучит значительно и волнующе. И ему никто не может отказать. Девушки разглядывают меня, будто диковинную рыбу, а когда я говорю какую-нибудь ерунду, с готовностью смеются.

Мы угощаем их пивом с моими любимыми устрицами. Или большущей печеной рыбой, которую нам доставляют горячей из магазинчика по соседству. Еще я купил огромный музыкальный терминал и теперь могу вволю слушать любимую музыку. И когда девчонкам надоедает хихикать и болтать глупости, я включаю парня по фамилии Хендрикс. Или ребят с непонятным названием «Грейтфул дид».

Иногда мы с Васу подпеваем музыкальному ящику. У нас это здорово выходит. Девчонкам нравится. У меня вдруг прорезался чуточку хрипловатый баритон. А потом мы наперегонки занимаемся с гостьями любовью. Так Васу называет это дело. Признаться, я давно уже понял, что это никакая не любовь, хотя деньги с меня брать и перестали. По мне, так это просто «трах». Иногда Васу так тоже говорит. Разве же это любовь, когда поутру, после всех этих приятных штук, что мы вытворяли, даже имени девушки вспомнить не можешь? Да и сами они, будто заводные машинки. Говорят одно и тоже. Что я красивый парень. Или клевый чувак. Или что классно трахаюсь. И иногда врут при этом безбожно. Я ведь такие вещи здорово ощущаю. С ними весело и приятно, и легко потом, будто в сауне попарился. Но при этом чувствуешь, что они совсем чужие. И представляешь, как было бы здорово, если на их месте вдруг оказалась Мишель. Когда я так думаю, то начинаю злиться. Повторять про себя, кто она, и кто я. И начинаю чувствовать себя очень одиноким. Еще более одиноким, чем когда жил на Джорджии. В такие моменты я сажусь у стены и слушаю «Летнее время» Дженис. Знали бы вы, каково на душе бывает, когда понимаешь, что тебя никто не любит. И я представляю, как на Кришнагири женщины будут совсем не такими пустоголовыми мотыльками, как наши гостьи. И я обязательно найду такую, которой будет рядом со мной хорошо. И почему-то, когда я так представляю, я снова вижу Мишель. И тогда снова злюсь. Что поделать. Такой вот я и есть. Все у меня не так, как у других.

Зато теперь я знаю, что такое «друг». Друг – это лучше, чем кореш. Или даже – чем компаньон. Друг, это когда ты знаешь, что человек тебя нипочем не бросит, как бы ему ни было страшно. И еще с ним можно говорить о чем хочешь, и он тебя поймет.

Васу мой друг. Он, может, и не умеет разговаривать так, как всякие важные дядьки в галстуках, но зато я знаю, что он со мной последним куском поделится. Когда я это понимаю, мне становится не так одиноко. Разве что немного грустно.

Глава 34. Пилот милостью Божьей

Однажды мы привезли заказ в большущее стеклянное здание. «Авиационная компания Виккерса», так было написано на нем сияющими буквами. На входе за толстым стеклом дежурили строгие мужчины в синей форме и с оружием. Они нипочем не хотели меня пускать к клиенту. «Не положено», так они мне говорили. И я уже было совсем собрался назад повернуть, как вдруг один из охранников сказал другому: «Слышь, Кен, это, кажись, тот самый черт, что уделал смотрящего в Верде. И всю его банду. Голыми руками. Его по визору показывали». И тогда второй охранник, тот, что с усами, посмотрел на меня с интересом и сказал: «Да ну?». И они стали куда-то звонить, чтобы узнать, правда ли я должен пиццу в какое-то там «ноль-три-шесть-ноль» доставить. И выяснилось, что я не вру, и какой-то там важный мистер из «испытательной лаборатории» действительно меня заказал. И что давно меня ждет. И очень сердится, потому как обещал меня сотрудницам показать, это во-первых, и что перерыв на чай у них заканчивается, во-вторых. И что-то еще про жесткий график добавил.

Охранник начал было что-то про режим допуска говорить, но тот важный мистер сказал, чтобы тот заткнулся и не указывал ему, как надо работать. И охранник заткнулся. И мне выписали «временный пропуск». Сфотографировали меня, велели приложить палец к какой-то штуке. Этот пропуск оказался маленькой магнитной карточкой на шнурке

Я подумал, как много времени тут потерял, и что Васу на меня сердиться будет. Потому что мы можем опоздать на следующую доставку. А у нас сегодня их еще целых три штуки. Но делать нечего, придется теперь идти в эту самую «ноль-три-шесть-ноль».

Один из охранников вышел, посадил меня в маленькую тележку с прозрачными бортами, и мы помчались. Тут у них в каждом коридоре полоска была для таких тележек, по которым люди не ходили. Двери по сторонам так и мелькали. Потом тележка остановилась, как вкопанная, и я чуть кувырком с нее не слетел, потому что обеими руками коробку с пиццей держал. И охранник провел меня в здоровущий зал.

Как только я туда попал, у меня челюсть отвисла. Я так и встал в дверях, как вкопанный. Вокруг были натыканы стеклянные клетушки, за которыми копошилось множество людей в халатах. Высоко над головой – прозрачная крыша, сквозь которую видны облака, а весь пол у стен уставлен какими-то железными штуками. И пахло тут как-то по-особенному. Очень знакомо. Будто я домой попал, туда, где мне было хорошо, и откуда я уехал давным-давно.

Но самое интересное находилось посередине. В центре зала висел на каких-то мудреных штуках самый настоящий боевой самолет. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Просто знаю, и все тут. Я сразу вспомнил про свой «Гарпун». Хотя этот был совсем на него не похож. Он был больше, с необычными обводами, очень непривычный с виду. И грозный. Я его мощью враз проникся. Знаете, бывает, смотришь на человека, и его силу ощущаешь. Характер. Иногда можно с первого взгляда сказать: этот человек добрый. И сильный. И дело тут вовсе не в мышцах и не в фигуре. В его ауре, что ли. Ну, вы-то лучше знать должны. Сам-то я говорить не мастер. Вот и с этим самолетом так же. Посмотрел я и враз представил, какой он стремительный и убойный насмерть.

И еще я вспомнил про свои сны. И про серую полоску моря внизу. А голос мне сказал, что идентификация боевой машины затруднена. То есть, он просто не знает, что это за модель. Я уже немного научился его мудреные слова понимать.

И так я стоял и на самолет этот любовался, пока какой-то человек не помахал мне из-за стеклянной стены. И охранник меня к нему подтолкнул. Я вздохнул и потащил ноги куда сказано. И все на самолет оглядывался, так, что едва не врезался лбом в какую-то трубу.

Представил я, как снова мне будут глупые вопросы задавать, да автограф просить, и как пиццу мою в сторону отставят, даже не попробовав. И сразу мне стало грустно. Но мужчина, что меня встретил, пожал мне руку, и сказал, что очень рад знакомству. И тому, что его работа вызывает живой интерес у такого «модного» человека. И кивком на самолет указал. И еще сказал, что его зовут Сэм Стоцки. А я ему ответил, что меня зовут капитан Юджин Уэллс. И про все остальное тоже сказал. Даже про планету базирования. Наверное, так на меня самолет подействовал.

Этот Сэм, он классным парнем оказался. Коробку открыл, и пиццу тут же разобрали молодые люди в халатах. И даже двое в форме. В первый раз после того, как меня этой штукой на шнурке наградили, я увидел, что мою пиццу кто-то ест, да нахваливает. И я понял, что это не те люди, что Васу презрительно зовет «тусовкой». Эти – самые настоящие.

–Очень вкусно, – сказал с набитым ртом Сэм. – Давно такой пиццы не пробовал. Теперь будем заказывать только у вас.

И все вокруг подтвердили, что да, действительно вкусно. А один из них пытался одновременно и есть, и про что-то у меня спрашивать. Вроде бы про то, как мне удалось одному и голыми руками такую банду вооруженных горилл раскидать. А я ответил, что не помню. Наверное, со страху. И все вокруг засмеялись. Почему-то мой ответ им здорово понравился.

–Вот, Алекс, какие у вас конкуренты. И летают, и пиццу развозят, и банды походя прихлопывают, – с улыбкой сказал какой-то молодой человек плотному мужчине в форме. – А ты не можешь простой набор высоты без происшествий выполнить.

–Тоже мне, конкурент, – ухмыльнулся пилот. – Был бы конкурент, сидел бы за штурвалом, а не пиццу развозил.

–Это ты от зависти, Алекс, – подначил другой парень в халате.

И все вокруг заулыбались, согласно кивая.

–Что б вы понимали в полетах, мать вашу, – огрызнулся летчик.

–Осторожнее, майор. С вами дамы, – сказала худенькая девушка с рыжими волосами.

–Ах, простите, сударыня, не заметил, – дурашливо поклонился пилот.

–Не хотите вспомнить молодость, капитан? – спросил меня Сэм. И на самолет снова кивнул. – Могу организовать экскурсию. Посидите в кабине.

–Мне пиццу надо развозить, – зачем-то брякнул я. - У нас график.

Майор и второй летчик засмеялись. Как-то очень обидно. У меня даже уши покраснели, так я разозлился. И на них посмотрел внимательно.

–Но если недолго, то я согласен.

А им что, смотрят на меня насмешливо, будто насквозь видят. И то, что я не как все – тоже.

–Вы можете идти. Этот посетитель – под мою ответственность, – сказал охраннику Сэм. И мне: – Пицца подождет, капитан. Ни один пилот не в силах устоять перед соблазном познакомиться с нашей чудо-птичкой. Не говоря уже о полете.

–Передайте моему напарнику, чтобы ехал без меня, – попросил я.

–Конечно, капитан, – кивнул охранник.

–С чего начнем, Юджин?

- Я правда могу посидеть в кабине?

- Конечно. Могу даже подключить вас к системе управления. Сделаете кружок над полем. В симуляторе, разумеется. Хотите?

А у меня от волнения даже язык пересох.

–Да... Сэм.

–Какой позывной возьмете, Юджин? – спросила девушка.

Я немного подумал, а потом сказал:

–Красный волк.

Она кивнула и начала колдовать над пультом. А летчики переглянулись и опять заржали. Наверное, им мой позывной не понравился. И я еще больше разозлился. Подошел к этому краснорожему майору, который даже жир от пиццы с губ не стер, и сказал твердо:

–Это был мой позывной. Пока меня не сбили.

И при этом посмотрел ему в глаза. Так твердо, как мог. И майор сразу перестал смеяться.

–Где вы воевали, капитан?

–Я с Джорджии.

–Понятно, – майор как-то немного увял, и переглянулся со вторым пилотом.

–Рассказать вам о птичке? – спросил молодой человек в халате.

–Да. Если можно.

–Брось Пак, это же глупо. Зачем над парнем издеваться? Там требуется полностью развернутый и адаптированный «паук». Руками там делать нечего, – сказал второй летчик.

–Внешний запрос диагностики биочипа. Принять? – неожиданно спросил голос.

–Давай.

–Диагностика показывает, что в теле Юджина Уэллса присутствует активированный биочип класса «Шиповник» с полностью развернутой структурой, – отозвалась из-за своего пульта рыженькая девушка.

–Что за черт? Люди с пилотскими чипами высшей категории не развозят пиццу! – буркнул майор.

И почему-то стало тихо. И все на меня посмотрели, словно только что увидели.

–Это уже не шутки, – тихо сказал какой-то парень. – С активированным чипом уровень реализма в имитаторе достигает девяноста процентов.

–Чип готов к приему пакета, – отрапортовала девушка.

«Обнаружен запрос закрытого канала. Принять данные?» – спросил мой голос.

«Принимай все», – ответил я. И в загривке слегка кольнуло.

–Пакет передан, контрольная сумма прошла, – девушка.

«Данные приняты. Загружена программа управления истребителем-бомбардировщиком «Гепард», опытный образец, версия 305.23.112, – эхом отозвался голос внутри. – Расход памяти... активных блоков... задействовано резервное дублирование... статус всех систем – норма...»

–Не передумаете, капитан? - спросил Сэм.

Я поежился от какого-то нового чувства. Или наоборот – знакомого, но забытого. Что-то внутри меня трепетало, грозя выскочить наружу. И оживал непонятный азарт, как перед битвой. Странно все это. Ведь меня тут никто не собирается бить, и драки не предвиделось. Но азарт все ширился, пока не затопил меня до кончиков ушей. И я невольно выпрямился и расправил плечи.

–Не передумаю.

И все пошло так, как надо. Люди вокруг начали делать каждый свое дело, не показывая своего удивления, будто я был одним из них.

–Простенькая программа, капитан, практически ознакомительное упражнение, – сказал мне Сэм. – Старт с палубы, отрыв без катапульты, на антигравах, запуск основного двигателя, круг на высоте пять тысяч на трех «махах», передача управления системе посадки. Справитесь?

Я плечами пожал. Глупый вопрос. Даже если бы я знал, что не справлюсь, – все равно полетел бы.

Молодой человек, жуя на ходу, проводил меня к машине. По дороге рассказывал мне вещи, которые я и так уже знал. Но все равно – слушать его было интересно. Слова его звучали как музыка.

–Универсальный палубный истребитель–бомбардировщик... новое поколение... рабочее наименование прототипа – X–201 «Гепард»... единая программа базирования – морские ударные, космические тактические авианосцы... вес тридцать... основные двигатели – реактивные термоядерные осцилляторы с изменяемой конфигурацией потока... вспомогательные – водородные вихревые... голосовое управление – только на дозвуковой... скорость в атмосфере – 22М... ускорение в космосе – сорок километров в секунду за секунду... взлет на основных двигателях – только в аварийном режиме, настоятельно рекомендуется старт на антигравах, в том числе с применением катапульты... оружие... э–э–э, вам это не надо... сопровождение целей: до восьмидесяти воздушных, до тысячи четырехсот наземных, пятисот тридцати морских класса «малый ракетный катер», до тридцати скоростных космических... маневровые двигатели – импульсные водородные... активная интеллектуальная система управления с защитой от ошибок пилотирования... изменяемая геометрия крыла, носового обтекателя и хвостового оперения... самовосстановление обшивки на основе нанотехнологий, предел – 15 процентов поверхности... силовой щит… система постановки активных помех... электронная имитационная система...

Я шел, будто во сне. Внутри было такое предчувствие, будто вот-вот должно случиться что-то важное. То, чего я давно ждал и чему нет названия.

Мы втиснулись в маленький прозрачный лифт и вознеслись над полом в невообразимую высоту. Молодой человек, его звали Клеменс, помог мне влезть в противоперегрузочный костюм и улечься в глубокий ложемент. Потом пристегнул меня так, что я едва пальцами мог шевелить. Надел на меня шлем. Как только он загерметизировался, звуки разом пропали. Теперь я слышал только свое дыхание. И в заключение меня всего обволокло прозрачным гелем. Стало темно.

–Удачного полета, капитан! – донесся откуда-то голос Клеменса, и я едва подавил желание кивнуть. Вдруг откуда-то узнал, что этого делать не стоит. И тогда я просто моргнул.

Что-то зашипело. Стекло шлема передо мной покрылось узором боевой консоли. Совершенно незнакомый рисунок. Я лихорадочно силился вспомнить, что он означает, этот многоцветный узор. И приступ паники, совсем как тогда, в академии, при первом самостоятельном полете, накрыл меня с головой. Откуда я это помню? Как я могу помнить первый полет? И удовлетворение внутри. Голос постарался. Достал откуда-то. Спасибо, дружище. Снова удовлетворение. Паника ушла. Я попытался так же, как в академии, отрешиться от мыслей. Чип сделает все сам. Я представил под собой море. Серую смазанную полоску. Услышал шум ветра над пенными гребнями.

Я закрыл глаза и ощутил как пучок моих провисших безвольных нервов, будто вожжи, подхватывает и натягивает боевой чип. Привычно шевельнул мышцами живота. У каждого пилота свой способ переключаться. У меня – такой.

Мир исчез. Мозг включился в потоковый режим. Я стал большим и мощным. Я не дышал – мне не требовался кислород. Перед глазами развернулась прицельная панорама. Куда бы я ни взглянул – тут же натыкался на полупрозрачные индикаторы систем, через которые просвечивало пространство. Я видел одновременно во всех направлениях, мог сосчитать крупицы перхоти на плечах стоящего внизу и задравшего голову краснорожего квадратного Алекса. Видел воробьев, дерущихся за внешним ограждением за кусочек пирожка. Считывал характеристики орбитальных спутников. Я мог видеть муравьишку-Васу в кипении муравьиного моря. Нет, я не видел его в привычном понимании. Я просто почувствовал, что это именно он, и определил его текущие координаты с точностью до сантиметра.

–Капитан Уэллс, номер 93/222/384, командный статус подтвержден. Приветствую на борту, командир, – плавно и неторопливо прошелестел незнакомый голос.

И откуда-то я знал, что это кажущаяся неторопливость. Потому что микросекунда субъективного бортового времени вмещает в себя до получаса такой вот неспешной диктовки. И уверенный доброжелательный голос продолжал читать свои магические заклинания, от которых у меня в нетерпении зудели кончики пальцев.

–Борт 003, «Гепард», позывной «Красный Волк», полетное задание загружено, статус всех систем – зеленый, основные двигатели в холостом режиме, оружие деактивировано, разрешение на взлет получено.

Я шевельнул какой-то частью своего необъятного сложного тела, отвечая на приветствие. Я – рыба, которая, наконец-то, сползла с песка в набежавшую волну. Я снова в родной стихии. Меня плющит от осознания собственной мощи и непередаваемого совершенства. Мой «Гарпун» – славная лошадка и хороший друг, воспоминания о нем подхватывают и качают меня в ласковой воде, я испытываю мгновенную горечь утраты и острую, неизбывную печаль по навсегда ушедшему близкому существу. «Гепард» – он теперь мой «Красный волк», и отныне мы с ним – одно целое. Он разделяет мою боль. Он радуется моей удаче. Он обещает мне радость. Он просится вверх, в голубизну полдня, жаждет вырваться в черноту космоса и обжечь датчики в вакууме.

За крохи недоступного сознанию отрезка времени я диктую ему: «Антигравы – пуск, подъем триста, основные двигатели – режим разогрева». И при этом твердо знаю, что говорю именно то, что нужно.

Сложнейший организм деловито мурлычет в ответ на мои мысленные прикосновения, и я чувствую, как усиливается в районе брюха-киля холодок – это включаются антигравы, и сверхъестественным тысяча каким-то чувством я ощущаю, как в магнитном коконе опускаются в камеры синтеза натрий-тритиевые капсулы, невидимые невооруженным глазом. И мир плавно проваливается вниз. Горизонт распахивает объятия. «Ветер 20, 9 узлов, порывы 15», – шепчет голос машины.

Я неуверенно покачиваюсь на антигравах, купаясь в этих порывах. Я – большой, только что оперившийся птенец, впервые ставший на крыло. Ощущения нового тела еще непривычны, и я раскачиваюсь на нетвердых ногах, привыкая к нему. А потом шевелю закрылками, выбирая нужное направление, и импульсы маневровых движков вспарывают прозрачный воздух. Я произношу без слов: «Старт основных, скорость 3М». В животе моем, отзываясь на команду, вспыхивают крохотные сверхновые. Я вбираю утробой тугой набегающий поток и помогаю себе глухим ревом вихревых двигателей. Мир прыгает мне навстречу и распахивается ослепительной дверью в рай.

Я лечу. И это не во сне. Я счастлив. Тело-самолет отвечает восторгом на мой восторг. Море до горизонта стелется у моих ног. Я могу перепрыгнуть его в момент, просто увеличив тягу. Но мне нравится его пахнущее солью и йодом серо-зеленое покрывало. Я бы мог лететь над ним целую вечность, раскинув по сторонам руки-крылья. Ограничения полетного задания не позволяют мне своевольничать. Я словно привязан к курсу невидимой нитью, оборвать ее – означает совершить немыслимое кощунство и разрушить царящую внутри гармонию.

«На курсе 030, высота 1200, удаление 750, подходим к глиссаде», – подсказывает «Красный волк», дублируя поток данных на моем чипе. Скорее, отдавая дань традициям, чем по необходимости.

Но мне все равно приятно ощущать его ненавязчивую подстраховку. Мысленно киваю: «Принял».

«На посадочной резкий сдвиг ветра слева направо...»

«Принял». – Я понимаю партнера с полуслова, и это ощущение мне тоже привычно и приятно.

«Луч захвачен...»

«Принял».

« ...Вошли в глиссаду, выход шасси подтверждаю, готовность к посадке, разрешение получено...»

«Принял».

« ...Посадочный контроль, передача управления...»

«Подтверждаю...»

Когда система посадки перехватывает управление, я расслабленно отдаюсь течению воздуха за бортом, ощущая, как стихают двигатели, и слушая, как сквозь короткое шипение маневровых дюз прорывается вибрирующий визг гравипривода в режиме торможения. И вот уже ложемент слегка изгибается, переводя тело пилота-меня в полусидячее положение. И антигравы вновь холодят брюхо, опуская меня-самолет на пятачок посадочной палубы.

Я нежусь в объятиях магнитных захватов. Я наблюдаю, как растет на экранах нижней полусферы раскачивающийся крестик. Вихревые двигатели урчат на холостых, в готовности обеспечить максимальную тягу в случае сбоя посадочной системы.

«Десять метров... пять... три... один... касание... посадка. «Красный волк», полетное задание выполнено, остановка двигателей, температура камер синтеза стабилизирована, статус всех систем зеленый, палубная буксировка задействована».

И палуба исчезает, уступая место стеклянным стенам ангара. Последнее мысленное прикосновение - как пожатие руки.

«Приходи еще, не пропадай... мне нравится с тобой летать», – так можно перевести этот посыл без слов.

Светлеет. Демпфирующий гель исчезает одновременно с узором консоли, впуская в шлем призрачное свечение. Я шевелю конечностями, заново привыкая к своему неуклюжему телу. Голос внутри потрясенно молчит, приходя в себя. Клеменс помогает мне выбраться из ложемента.

Когда мы выходим из кишки лифта, вокруг молча стоят люди в халатах. Смотрят на меня, раскрыв рты. Я не обращаю внимания на их необычное поведение. Я все еще там, на высоте пять тысяч. Жутко хочется есть. Час полета сжигает столько энергии, сколько не сжечь десятью часами на силовых тренажерах. Это имитатор, поэтому внутривенной подпитки в нем нет.

Кто-то сует мне в руку стакан с энергококтейлем. Я усаживаюсь на бетонный пол прямо тут, у лифта. На лице моем глупая улыбка и впервые за долгое время я не боюсь, что меня сочтут дурачком.

Зубы стучат о край стакана.

–Статус всех систем – зеленый. Ни одного сбоя, – доносится сверху усиленный динамиками голос. Это та самая рыженькая девушка за пультом.

И все будто отмерзли. Начали тормошить меня. Хлопать по плечам. Жать руку. Предлагать сладости. Потом пришел мужчина в пиджаке стоимостью с мой дом на Джорджии. Глянул на меня внимательно. И на самолет надо мной. И все сразу уважительно замолчали. А Сэм его повел за стеклянную стену. И что-то горячо ему там втолковывал. А мужчина в ответ солидно кивал.

Мне не хотелось слышать, о чем именно они говорят. Я и так понял: сегодня у них первый раз, когда имитационный полет прошел штатно, без единого сбоя.