Путешествие гулама
Глава 1. Воспоминания из прошлой жизни
По-настоящему высокоразвитая технология неотличима от магии.
Айзек Азимов
Мифологические символы не рождаются сами по себе. Их нельзя вызывать к жизни волею разума, изобретать или безнаказанно подавлять.
Джозеф Кэмпбелл
Человек, царь природы, выковал дубину гибридной войны, размахнулся ею хорошенько – и с размаху размозжил себе голову. Так, с шумом и помпой, отметили новый, две тысячи пятидесятый год нашей эры. Казалось бы, чего бояться? А бояться стоило конца света.
Немало было на этот счёт мифов, легенд и пророчеств, и как назло сбылись все сразу. Волк Фенрир разгрыз луну, но не успел проглотить добычи, поражённый Тором, и миллионы тонн метеоритной массы пролились на Землю огненным дождём. Восстали мертвецы, валькирии кружили над полем брани. Порождения легенд прорвались в реальный мир? Возможно. Но когда пришло в действие ноосферное оружие, само понятие «реального мира» утратило смысл. Радиоактивный смог окутал Землю плотным саваном, облачный покров светился заревом пожаров, к концу битвы некому стало отдавать приказы, и Бог смеялся, глядя, как истекает кровью Старый Мир. А может быть, не было никакого бога?
Кто пережил войну – те осваивались в диких лесах, что в стороне от больших городов, ставили срубы, учились пахать землю. Мать-земля со временем залечила свои раны: на ядерных пепелищах, в зонах отчуждения, выросли леса. Леса дремучие, чужой мир, куда живым людям ступать не дозволено. Там живут волшебные звери, там упыри и водяные, несожжённые покойники, что населяют страну забвения, жаждут оживляющей крови и тем крайне опасны для людей.
Когда-то связанный бессчетным множеством путей, мир словно вернулся на тысячи лет назад. Он из великого сделался малым, и никто не знал наверняка, есть ли жизнь за пределами лесной Гардарики, за степями, за морями, за уральскими горами. Сказывали много – о Шведском Халифате, о далёком царстве Далай-Ламы, о людях с пёсьими головами – но только в родной Гардарике чудес тоже хватало. Да и какая разница меж фантазией и явью?
Под звон колоколов Гностической Церкви, под серебристую трель бубенцов на княжьих санях – Средневековье вернулось в Новый Старый мир. Отточенный веками феодальный порядок расставил всё по своим местам, дав каждому дело в соответствии с его знанием и предназначением. Князья и бароны ходили друг на друга как встарь, конно, людно и оружно. Монахи, супруги мудрости, затворились в стенах монастырей, где тряслись над осколками старого знания, оберегая его от грязных дланей мирских владык и разрушительного действия времени. Простой люд сторонился бед и редко удалялся от родных мест, в пути старался не сходить с больших дорог – там, за обочиной, начинались владения чуждой силы. Только сталкеры, охотники до чудес, пересекали грань меж мирами живых и мёртвых, а воротившись – пропивали добычу, сказывая небылицы по кабакам.
Такова участь всякого человека – внимать слухам и жить в окружении сказок. Божкам, духам, силам природы кланяться в ноги день за днём, чтить небесного кузнеца Сварога, и громовержца Перуна, и Велеса, и мать-землю Макошь. Просить прощения у тех, чью жизнь забираешь, не убивать больше, чем съешь, и чтить даже тех, кого не видишь. Ибо не всё есть то, чем кажется, и душу может иметь даже камень. А коль встанут пред тобой твари бесовские аль наседать станут люди лихие – тут уж грех гадине топором промеж глаз не врезать! Противоречиво? Да. Но на этом покоится мир.
Обо всём этом, а также о многом другом, Вух узнал от отца. В его снах отец говорил громовым басом, а плечами задевал облака – лица его Вух не смог пронести сквозь время, время стёрло его, как обтёсывает гальку морской прилив.
Вух помнил, как отец вёл его на капище по дремучей лесной тропе. Лес был таинственный, дремучий, но совсем не страшный: рыжие стволы вековых сосен, заросли папоротника, пушистые лапы елей. Царивший здесь полумрак нарушали бойкие лучи солнечного света, которые тут и там пробивались сквозь кроны деревьев.
Тропа вела на поляну, пёструю от диких цветов. То было капище доброй богини Макоши, где в хороводе замерли деревянные истуканы. В ногах одного из них бил ключ с родниковой водой. Отец Вуха был краснодеревщиком, ведал капищем Макоши, в канун Ивана Купалы он брал с собой столярные инструменты для работы и сына – передать своё ремесло. Там, на цветущей поляне, учил его работать топором, долотом и рубанком.
На поляну выходил волшебный зверь, диковинный пернатый зверь о четырёх когтистых лапах и с гордой орлиной головой. Глаза его были золотыми, перья – белыми, серыми и чёрными. Великий и грациозный, он выходил из лесной чащи, чтобы испить воды.
«Это триглав, волшебный зверь, зверь-охранитель. – говорил отец. – Он быстр и силён, но не тронет тебя, коли совесть твоя чиста. Тех же, кто зол, чьи руки в крови, тех он за версту чует».
Глядя на зверя, Вух чувствовал его покой и гордость. Будто бы слышал холодные нечеловеческие мысли, прекрасные и строгие, как дворец снежной королевы из довоенных сказок.
События своей первой, человеческой жизни Вух помнил очень плохо. Они были покрыты дымкой, делающей прошлое размытым, как акварель, и ярким, как счастливый сон. Вух с трудом вспоминал родную деревню, помнил песчаную отмель, брод и странника – с длинной бородой, в чёрном тюрбане и плаще из грубой серой шерсти.
«Ашкурукя, йа валяд, ли тарик арейтаху ли»[1] – говорил ему странник, протягивая в открытой руке чётки из чёрного камня. Руки странника сухие, покрыты будто не кожей, а тонким пергаментом, он опирается на длинный узловатый посох. Должно быть, Вух чем-то ему помог – а чем, не запомнил. Он принимал из рук странника чётки и разглядывал гладкие блестящие бусины, нанизанные на красный шёлковый шнур. Странник удалялся, вброд переходил реку, а на том берегу рос дремучий малахитовый лес. Небо было серое, без особых отличительных черт.
Вух развернулся и побежал – вверх по склону, к родному селению. Бежать легко, и лодка на песке, рядом сохнут рыбацкие сети. Два истукана по сторонам от ворот. Прямо по улице, меж затейливо украшенных изб, через потайной лаз в плетне, известный одним только детям – там товарищи играют в горелки, на пустыре у дубильных ям. Вух помнил, как показывал всем чётки. Как кто-то отнял их, смеясь.
Кем был обидчик? Имени Вух не помнил. Обидчик был года на два старше, и сильнее, и выше, Вух бросился на него с кулаками и получил в глаз, терял под ногами опору и снова вставал, и мир перед глазами становился красным от яростной кровавой пелены. Удар, и ещё, и ещё. Не в силах удержаться на ногах, Вух повис на вороте обидчика. Рука сама собой нащупала за пазухой нож, отцовский подарок, лезвие четыре пальца. И как в страшном сне, где всё против воли – отцовским ножом, поперёк наглой морды.
Быль?
Или сон?
Крик, обидчик убегает, в ладонях пряча окровавленное лицо, крик подхватывают – ещё и ещё. Лавина немых вопросов, и совесть раздувается, гудит – истекает страхом. Капли крови на утоптанной земле, и на подаренном отцом ноже, и на его, Вуха, руках. Другие дети не кричат, молчаливо стоят полукругом, как один смотрят на Вуха. Кажется, ещё чуть-чуть – и голова от этой дурацкой совести просто треснет. Кто чужую кровь пролил – тому горе.
Раздаётся вдалеке причитание – и не скажешь, то ли чужая баба увидала мальчишку с рассечённой мордой, то ли мать родная. Но причитало и выло страшно. Что ж теперь будет-то? – хотел спросить себя Вух, но не мог. Цепенели от страха мозги.
Потом к бабьим голосам добавились мужские. Удивлённые, суровые, сердитые, и среди них явственно слышался Вуху голос отца. Вот тогда Вух не выдержал – побежал.
Его никто не пытался остановить, да и не смог бы. Он бежал, петляя между домами и огородами, через ворота, что выходили на капище. У Вуха не было матери. Может, примет и простит его Мокошь? Он бежал по знакомой до боли лесной тропе, и корни знакомых деревьев цеплялись за ноги, и хлестали по лицу еловые ветви. Темнело, и под каждой веткой, за каждым поворотом мерещась ему нежить. Вух знал, что первейшей её жертвой становится тот, чьи руки обагрены кровью.
Когда он выбежал на капище, ночь уже вступила в свои права. За тучами не видно было звёзд. Вух шёл по лесной поляне, и сердце его готово было выпрыгнуть из груди. Должно быть, оно и выпрыгнуло – когда, не сделав и десяти шагов, мальчишка обнаружил перед собой фигуру метра два ростом. Статный и грозный, в шлеме и с бородой – с испугом Вух признал в нём Святовита, бога-воителя, чей идол среди прочих был на капище, а теперь шёл ему навстречу. «Неужели он ожил, чтобы покарать меня?» – в ужасе замер мальчишка.
– Vem ar du?[2] – грозно спросил истукан.
Ударила молния. Вспышка осветила поляну и всё, что было на ней. В том сне вспышка замерла, заливая капище Мокоши белым светом, и Вух мог видеть ожившего Святовита.
Да только никакой это был не Святовит.
Шлем – круглый, клёпаный, с похожей на орлиный клюв полумаской, и впрямь был как на истукане. Но тот истукан стоял на своём месте, посреди поляны. А перед Вухом был некто с топором на поясе и с бородой, заплетённой в косички, в отороченном мехом плаще поверх кольчуги, с револьверным самострелом на ремне через плечо. И был он не один.
– Да это же ребёнок! – крикнул второй.
Грянул гром.
– Вот и славно. Хабар нынче сам плывёт нам в руки. – отвечал третий.
– Что с ними делать? – хриплым голосом спросил четвёртый.
– На Долгом озере видели летающую лодку. Морские бедуины, скупают живой товар, платят динарами.
Их было много, этих голосов. А людей – и того больше. Десять? Двадцать? Взрослые мужчины, со злыми лицами, в разнообразной одежде и все – при оружии.
– Не думай, что много дать.
–Att tanka mindre, Sven.[3]
Вооружённые люди привалом расположились на поляне, а перед глазами Вуха маячило страшное слово – ушкуйники.
Воспоминание обрывалось тут же, в окружении речных разбойников, забредших на далёкое капище. Он не помнил, как его схватили. Должно быть, он даже не сопротивлялся – и хорошо помнил боль от тугой верёвки, схватившей запястья до самых костей. Вух пришёл в себя только в трюме, среди других мальчишек, таких же несчастных, как и он.
–Что с нами будет?
–Нас продадут шведскому халифу.
–Как слуг?
–Как тела.
–Зачем?
– Наши души выкинут вон, а в наши тела поселятся джинны. Души погибших солдат. Они грешны, им не место в раю. В ад их тоже не пускают – таких джиннов боятся даже черти.
Вух помнил, как сошёл на пристань в Мадинат ас-Саламе. Как разинув рот глядел на город – дивный пейзаж, припорошенная снегом мозаика под низким белесым небом. Шпили сказочно высоких минаретов, фасады домов, огромных, зелёного, чёрного или бурого камня, со множеством дверей, с бойницами узких окон. Вух помнил путь от причала, кирпичные здания складов, рябь в глазах от вывесок портового района. Широкие проспекты, тускло блестящая латунь фонарей, лабиринты переулков, слова незнакомых языков, звон и скрежет, многоголосый азан – тоскливый, звонким эхом разносится он над городом. Люди с серьёзными лицами, с подведёнными чёрным глазами, в тюрбанах и капюшонах, в длинных глухих плащах. Запахи: гари, дождя, сладкого дыма, и много других, каких не должно было существовать.
Средь минаретов, высоко над крышами – стаи птиц, россыпи разноцветных искр в бесцветном небе. До земли долетали их голоса – сладкие, мелодичные, эти звуки слагались в слова, слова – в стихи, стихи – в гимны.
– Что это за голоса?
– Это птицы Рух, насытившись плотью умерших, поют гимны во славу огня. – отвечал конвоир в тёмно-алом плаще.
Так начинался последний, самый страшный из снов: эхо азана, шпили минаретов, дивное пение птиц. Детей ввели во дворец, Вух едва не ослеп от блеска золота и яркого света. Осталась в памяти – цветная круговерть коридоров, лазурь мозаик, пурпур обоев. Лабиринт лестниц, анфилад и внутренних дворов кончался огромным мрачным залом. Потолок с великой точностью изображал звёздное небо. В нём не сияли астероидные кольца, не было Лунной Радуги, а почти в самом зените бледно светилось что-то, похожее на кривую саблю здешних гвардейцев.
– Так выглядело небо над первым Мадинат ас-Саламом.[4] Славный город, над которым сияло это небо, был разрушен язычниками тринадцать веков назад. А этот полумесяц, – сказал одетый в чёрное с красным сановник, указывая рукой на бледно сияющий ятаган, – это Луна, тысячелетиями освещавшая путь нашим предкам. Её уничтожили безбожники в День Веры. С тех пор прошло ровно пять веков!
Под небом стояли высеченные из мрамора столы, больше похожие на жертвенники. Почти все были заняты, на них лежали человеческие тела, прикрытые тонкой чёрной тканью. Из-под неё тянулись трубки и провода.
Вух помнил, как его вместе с пятью другими мальчишками уложили на мраморные столы. Потом его погрузили в сон, граничащий со смертью. Эйнхерии, ифриты и джинны кружились вокруг него, один из них прорвался сквозь хоровод, торопливо просочился через разверзнутую грудь и бледным огнём разлился по едва живой плоти. Дух этот не раз и не два покидал прошитые пулями тела – умирать и возвращаться было для него делом привычки.
«Как тебя зовут?»
«Ты уже забрался в моё тело? Теперь ты – это я?»
Никто не отвечал. Сияли метафизические звёзды древнего Мадинат ас-Салама. Светила воскрешённая Луна. Дух молчал.
«Как тебя зовут?» – пытался спросить Вух. Впустую – связь между его сознанием и плотью была односторонней и совсем-совсем слабой. Или это ему казалось?
«Не дрейфь, прорвёмся…»
«Кто ты такой?»
Вух не чувствовал собственной спины – но по ней наверняка бежало целое стадо мурашек. В прошлой жизни он робел перед взрослыми; сейчас он не видел джинна – но тот несомненно был и взрослым, и важным, и очень-очень-очень серьёзным. Дух почувствовал – и спросил.
«Ты что, ребёнок?»
Вух поначалу не хотел отвечать. Ему было скорее неловко, чем боязно перед этим незнакомым духом, самовольно ворвавшимся в его бытие. Вух не чувствовал ни рук, ни ног, он был наедине с чёрной пустотой и тишиной, абсолютной, призрачной, звонкой. Такая бывает, когда за отсутствием посторонних шумов слышишь звон – гул крови в собственной голове. Не было ничего, кроме этого звона, черноты и бесчувствия, и Вуху стало страшно. Когда джинн повторил свой вопрос, ребёнок ответил.
«Да»
«Твою ж мать»
Вух пожалел, что не может уставиться глазами в пол.
«Они что, совсем охренели?..» – продолжил возмущаться дух.
Теперь замолчал Вух.
«Значит так, малец, кто я – сам толком не знаю. В последний раз я откинулся в звании наки́ба, но лучше зови меня старлей. Так привычнее. Это тоже звание – я носил его, когда меня в первый раз убили»
«Это твою душу они хотят запихнуть в моё тело? Чтобы ты вместо меня жил в моём теле и был для них солдатом?»
«Нет, жить придётся тебе. Я бы с радостью выставил в небытие твою хлипкую душу, но только я сейчас – не совсем я»
«А кто ты тогда?»
«Резонанс Шумана. Капля сознания в море белого шума. Набор рефлексов, привычек и воспоминаний, ошмёток души, эхо меня многострадального, блуждающее по серверам башен молчания»
«Я говорю с эхом?»
«Скорее, эхо залетело в тебе в голову. Но на самом деле ты говоришь сам с собой»
«А потом это эхо приживётся? Они хотят пришить твою душу к моей?»
«Никто не будет сшивать несколько душ в одну. Невозможно, да и зачем? Никто не будет изгонять твою душу из тела и заменять моей – незачем, и моя душа сейчас равномерно размазана между пятым и седьмым кругами ада. Из тебя просто-напросто выкачали всю кровь, залив вместо неё смертельный яд. А когда твоё тело умрёт, запустят его жить искусственной жизнью. Если не повезёт, твоё тело будет овощем лежать на мраморном столе лет двадцать, а может тридцать, пока не истлеет и не превратится в пепел»
«А если повезёт?»
«Тогда твоё умерщвлённое, а затем насильно воскрешённое тело обзаведётся примитивным эмулятором души. Твоё тело будет существовать лет двадцать, если повезёт – тридцать, а в один прекрасный день всё равно превратится в пепел»
«Я не хочу»
«Сейчас тебя воскресят, и ты разучишься хотеть»
«Воскресят? Зачем? Я что, правда умер?»
Вместо ответа на Вуха обрушилась волна картин, шумов, ощущений и запахов. Словно долгие дни, месяцы и годы он был глух и слеп, а потом рухнул всем телом в воды памяти – и оказалось, что время слепоты было временем свободного падения, и всё это время он набирал скорость перед ударом.
Было даже хуже. Как если стоять с глухой чёрной повязкой на глазах, с ушами, забитыми ватой, а затем лишиться всего этого и обнаружить себя на огромном аэродроме, когда идущая на взлёт туша грузового лайнера проходит прямо над тобой, обдавая гулом реактивных двигателей. Как если увидеть, что над аэродромом гиперзвуковой молнией проносится серебристый «Тандерболт III». Через секунду оглохнуть от его рёва, а через две – ослепнуть от яркости сброшенного на взлётное поле напалма. Откуда Вух знал эти слова? Оттуда, что их знал старлей. Откуда он знал про аэродром, штурмовик и напалм? Оттуда, что старлей был там.
За волной картин, шумов и ощущений следовала волна вопросов, адресованных старлею. Вопросы были заданы, но через миг оказалось, что задавать их некому, и некому ждать ответа. Разряд электрической молнией пригвоздил дух к плоти, грудь свела судорога, сердце забилось: заданные вопросы повисли в пустоте, ибо не стало ни Вуха, ни старлея, а последним всплеском разума в этом абсолюте небытия была брошенная старлеем мысль:
«В общем, сработаемся мы с тобой. Ты только одно запомни – слушай свои потроха»
А когда всё исчезло, бытие стало прошлым, а прошлое – небытием, он открыл глаза. Он мог бы сказать, что являет собой чистый лист, tabula rasa, знай он такие слова. Он мог бы вспомнить своё имя – однако в том нужды уже не было.
– …воистину, учёность – самая благородная из бед. В огне великого знания сгорел старый мир. Ныне одна только Швеция, хранимая мудростью халифа и оружием его гуламов, свободна от невежества и смуты. Враги зовут нас ассасинами, фанатиками, им не по силам понять нашу тягу к знаниям. Именами пророков, апостолов и праведных имамов, именем небесных сфер даём тебе имя: Сирха́н.
[1] Благодарю тебя, дитя, за путь, который ты мне показал (арабск.)
[2] Кто ты? (шведск.)
[3] Меньше думай, Свен (шведск.)
[4] Мадинат ас-Салам [Город Мира (арабск.)] – столица аббасидского халифата и один из величайших городов средневекового мира, волюнтаристски основанный у местечка Сук Багдад [Рынок Багдад]. В 1258 г. был разрушен монголами: от величия дворцов и библиотек Малинат ас-Салма почти ничего не осталось, а город, вновь возникший на этом месте, носит имя Багдад.
Глава 2. Вестники пути
Клянусь четой и нечетой
Клянусь мечом и правой битвой
Клянусь я утренней звездой
Клянусь вечернею молитвой!
Стоит месяц шубат, за пределами Шведского Халифата именуемый февралём: год пятьсот третий от Конца Света. Ребёнок, при рождении наречённый Вухом, уже три года зовётся Сирханом. На левой руке у него браслет с личным номером и названием части: Минбар Салахи́я, военная кафедра красного гуламского полка.
Они спят в длинном зале, на голом мраморном полу. На шахматные плиты чёрного и белого мрамора по утрам льётся свет из стрельчатых окон, забранных решёткой с растительным узором. Эта школа – военная кафедра имени Салах ад-Дина, в ней учатся будущие гуламы. Она расположена на углу дворцового квартала, в самом центре Мадинат ас-Салама. С южной стены открывается вид на дразнящий простор Балтийского моря, а если посмотреть на запад, то город будет тянуться до самого горизонта.
Город раскинулся на многие мили, хаотично расчерченный линиями проспектов и лабиринтами переулков. Дворцы перемежаются с трущобами, базары – с пустырями, где серая трава проросла внутри полуразрушенных домов. Пасмурным утром Мадинат ас-Салам подобен бескрайнему морю. Сирхан слышал, будто в водах этого моря живёт седьмая часть всех шведов. Пёстрая мозаика города лежит под свинцовым северным небом, тянется к облакам шпилями бесчисленных минаретов и восьмигранниками Башен Молчания.
Те башни выше многих минаретов. У них нет ни окон, ни крыш, наверху они опоясаны рядами открытых галерей. Живых людей там не увидишь – только мудрые птицы Рух. Они гнездятся на галереях, их стаи наполняют небо россыпями искр. Они не вторгаются в мир людей, зато их голоса, не зная преград, разносятся по городу.
В башнях творятся мистерии – туда приносят умирающих, чтобы перенести их сознание в цифровой рай, Джаннат, царство вечного сна и блаженства. Их души остаются в счётных машинах, а мёртвые тела выбрасывают на галереи верхних этажей, на съедение мудрым птицам Рух. Древний поэт Аль-Маарри сказал об этом следующие стихи:
Смерть – это мирный сон, отдохновенье плоти,
А жизнь – бессонница, пристрастная к заботе.[1]
Но ученикам гуламской кафедры некогда думать о смерти. Подъём в пять утра. Зарядка, бег по кругу, строевая подготовка и снова бег – до полного изнеможения, пока лёгкие не наполнятся расплавленным свинцом. Фуруси́я, гуламский устав, гласит: «Усталость – злая жена гулама».
Основы тактики, взрывное дело, арабская грамота: мистерия харфов, извечных символов, пребывающих в престольных вершинах бытия и служащих для выражения божественных законов, пророчеств, откровений.
Длинная палка – вот лучшее средство привить непонятливым знание классического арабского языка, языка красноречия. Ещё семь лет школы, похожей на тюрьму, затем присяга. Воспитанники кафедры Салах ад-Дина станут настоящими гуламами и облачатся в тёмно-красную парчу – символ, означающий их причастность к халифскому дому, ибо невольник, вскормленный тобой с рук, есть член твоей семьи. Нет стражи более надёжной и послушной, чем та, что состоит из чужеземных рабов.
Урок искусства меча – луч света в тёмном царстве. Искусство подобное танцу, где из отточенных движений слагаются фразы. «Парирование в октаве!» – командует учитель, немолодой одноглазый гулам. Он продолжал бы ещё службу, но – досада! – из винтовки целятся правым, а не левым глазом.
«Вольт!.. Терция!.. Вольт!.. Прима!..»
«Разминка окончена! Разбиться на пары! Живо!» – гуляет эхо меж стен фехтовального зала.
После занятий их ждёт обед, затем ученики работают по хозяйству – хлопочут на кухне и драят плац. Но в тот день их отпустили на волю сразу после класса фехтования. То был Йаум аль-Кияма, исмаилитский праздник воскресения, один из немногих дней, когда гуламам третьего года позволялось покинуть цитадель родного училища и выйти в город.
Был ли рад Сирхан, удаляясь от малахитовой башни по пропитанным амброй переулкам дворцового квартала? Свобода! Он много раз слышал это слово, но уже забыл, что оно означает. Когда он пересекал Майдан аль-Каср, дворцовую площадь, там гудела толпа. В самом сердце её выступали уличные музыканты – слова их песни разносились по площади, усиленные множеством голосов:
Был Гарун аль-Раши́д когда-то
Всемогущим халифом Багдада
И придворные лицемеры
Ему врали – ну нету слов!
Говорили ему, что в Багдаде
Преисполнено всё благодати
А халиф никогда им не верил
Одеваясь в чужие наряды
Он ходил в караван-сараи
И вино распивал, чтоб от пьяных
Узнавать обо всех изъянах!
Рыночная улица Мадинат ас-Салама, Сук аль-Рашидия, что значит: Рынок халифа ар-Рашида. Она брала своё начало на дворцовой площади, у ограды сада Бустан ас-Саба́х, в центре которого и стоял памятник Гаруну ар-Рашиду. Так уж вышло, что памятник дал имя не саду, а прилегавшей улице. На ней всегда было многолюдно, торговали часами и револьверами, табаками и серебром, благовониями и шелками. Обилие красок радовало взор, обилие благородных ароматов – кружило голову.
По сторонам тянулись к небу массивные здания серого, бурого, жёлтого и зелёного камня, чьи изысканные украшения – золочёные статуи и строгие орнаменты – наряду с торговыми рядами составляли славу аль-Рашидии. Первые этажи были отданы под разнообразные лавки и кофейни, а дома принадлежали тарикатам, духовным нищенствующим орденам крупных торговцев, менял, владельцев мануфактур. Благочестивым аскетам ведь надо на что-то жить. Из открытых окон лилась на улицу струнная музыка, и воздух наполняло сладкое, мудрое многоголосие:
Shir lama-aot. Esa einai el hearim:
Me ayin yavo ezri?
Сирхан остановился в оцепенении. Прошла, должно быть, минута, когда он пришёл в себя. Он хотел пойти дальше, когда его внимание привлекли победные возгласы:
– Утри свои слёзы, халиф аль-Маджнун!
– Возьми себя руки, дочь имама!
Сирхан обернулся. Мальчишка лет тринадцати действительно плакал: в основном от того, что был побиваем стайкой сверстников. Он валялся на мостовой и пытался подняться, чему препятствовал град ударов – в основном ногами.
Наряд обидчиков выдавал в них юношей из крайне состоятельных и, по-видимому, знатных семей. Исмаилитские плащи – наглухо застёгнутые, без рукавов, с прорезями для рук и высокими стоячими воротниками. Синяя парча и узорное шитьё, воротники блестят золотом. Если такие бьют кого-то, то имеют право. Но на том, кого они били сейчас, был плащ того редкого тёмно-красного оттенка, какой имеют право носить лишь члены халифской семьи. Той семьи, которую гуламы обязаны защищать. Той семьи, в которую входят – символически – и сами гуламы.
Сирхан без раздумий кинулся в бой, чтобы защитить живого потомка имама Али. Воистину, воспитанник гуламской школы стоит в драке пятерых сверстников. Но противников было шестеро: разбив пару носов, Сирхан сам оказался на земле.
Не растерявшись, он дал сапогом по лицу одному из противников. Напряг тело, упёрся руками, одним рывком поднялся на ноги. Подсёк одного, врезал в кадык другому. Пропустил удар в голову, зашатался было, но увернулся от следующего. Схватил на лету запястье, ушёл за спину, заламывая руку. Тот вынужден был развернуться, Сирхан кружил его, выкручивая сустав. Увёл руку вниз – хрустнуло, враг заверещал – надёжно выведен из боя. Сирхан опять пропустил удар, вновь оказался на земле. На сей раз они были расторопней: юный гулам получил пару раз сапогами под рёбра, но тут драку приостановил чей-то звонкий голос.
– Эй! Что вы делаете? А ну пошли отсюда!
Они обернулись, все, включая Сирхана, и увидели девичью фигуру. На ней был коротенький плащ с капюшоном поверх шерстяной туники, на чёрном кожаном носике держались очки в круглой оправе, а сквозь очки на мальчишек смотрели огромные, нечеловеческие, чёрные и пустые глаза. Мышиные глаза. Глаза фарры.
– Шестеро на одного – это нечестно! А ногами бить лежачего – большая низость! – с искренним возмущением провозгласила она.
– Иди своей дорогой, крыса очкастая! – заорал один из мальчишек.
Надёжный способ расстаться с жизнью – подраться с фаррой. Лучший способ развести фарру на драку – обозвать её крысой. «Он что, сумасшедший? – мелькнуло у Сирхана в голове. – Она ведь порвёт их всех»
В следующий миг она рванулась в бой. Назвавший её крысой рухнул на мостовую, не успев даже отреагировать. Ещё один ударил её, но промахнулся и сам получил куда-то в солнечное сплетение. Фарры превосходят людей в силе и скорости. Намного.
Воспользовавшись замешательством, Сирхан поднялся на ноги. Он успел основательно набить морду одному из обидчиков, а его спасительница тем временем обратила в бегство ещё троих. Звериная грация, звериная ловкость. Фарры были созданы для боя с существами, стоящими в пищевой цепи на одно звено выше людей. Она хищно шипела обидчикам вслед, затем развернулась и спросила гулама звонким девичьим голосом:
– Как тебя зовут, парень?
– Сирхан. А тебя?
– Ревекка. Подойди ближе, не бойся…
– Не боюсь. Я же гулам.
– Ох, конечно. Детёныш гулама. Неплохо тебя отделали.
Впервые в жизни Сирхану представилась возможность посмотреть в лицо настоящей живой фарре. Сирхану приходилось слышать, что людей скрещивали с мышами; приходилось – что мышей с людьми.
Фарра тем временем потеряла к юному гуламу интерес и склонилась над избитым мальчишкой, тем, в тёмно-красном исмаилитском плаще, из-за которого всё началось.
– Те шестеро били его ногами… Я потом просто за него вступился. – принялся объяснять Сирхан.
– Видела, – прервала фарра, – Из окна лавки, где я работаю. Это ведь то, что я думаю? Цвет халифского дома?
Пока фарра хлопала того по щекам – приводила в чувство – Сирхан мог рассмотреть её профиль. Он не мог сказать, что существо было страшным, наоборот – оно казалось довольно милым. Лицо скорее беличье, чем человечье, однако ни в коем случае не мышиное. Покрытое лоснящимся серым мехом, но оттого отнюдь не звериное: фарры были созданы с тем расчётом, чтобы жить среди людей и защищать их. Когда послевоенный мир был полон опасностей, фарры пользовались любовью и почётом – но те времена давно прошли.
Мальчишка в красной парче открыл глаз – второй не открывался – и тоже принялся изучать лицо фарры. Особых признаков удивления при этом не проявил.
– Как ты? Говорить можешь? – спросила она.
– Угу.
– Что-нибудь болит? Сможешь подняться?
Страдалец в ответ хлюпнул носом. Но подъём выдержал стоически – правда, осуществлялся он в основном силами фарры.
– Как тебя зовут? – спросила она.
– Алим аль-Кура́йши, сын Захн ад-Дина Афда́ля.
– Скажи, а за что тебя били? – спросил Сирхан.
– Мои товарищи по медресе. Один из них… Он сказал, – поведал Алим, опять хлюпая носом, – Что мой отец враг халифата и пёс. А я сказал ему, что пёс это тот, кто не знает на языке красноречия семидесяти названий для пса. Он конечно не знал семидесяти названий для пса и потому сказал, что меня поколотит, и все были на его стороне, и я убежал. Они часто хотят меня бить, но обычно я убегаю. А сегодня я споткнулся, и они меня догнали. Так бывает не очень часто. Но они очень часто дразнят меня, хотя все знают, что нынешний халиф – узурпатор, а мой отец ни в чём не виноват.
Выслушав Алима, фарра повела его куда-то. Сирхану же сказала:
– Юному родственнику халифа надо умыться. Ты можешь идти с нами, промоешь эту здоровую ссадину у себя на лбу. Тут совсем рядом…
И правда, рядом: книжная лавка на первом этаже, окнами выходит на рыночную улицу. Фарра толкнула дверь правым плечом – левым поддерживала Алима. Дверь отворилась под звон колокольчиков, все трое вошли, и Сирхану открылся зал, заставленный рядами книжных шкафов. Свет лился через прикрытые зелёные шторы, с потолка свисала скромного вида люстра. Лавка была больше похожа на библиотеку – если не считать крытого зелёным сукном конторского столика.
– Вот здесь я и работаю. – сказала фарра, указывая рукой на стол. – Располагайтесь рядом, я принесу чайник… И стулья, не стесняйтесь, здесь в это время года очень, очень мало посетителей…
– Чей это магазин? – подал вдруг голос спасённый Алим. – Не похоже, чтобы он окупался. Семейное предприятие?
– Он принадлежит отцу. – отвечала фарра. – Отец собирает редкие книги. Чертовски редкие.
– Ревекка? – Донеслось вдруг откуда-то из глубины магазина.
Ревекка – так звали юную фарру – вздрогнула.
– Ой, это меня… – Сказала она, обрушила Алима на единственный стул и кинулась в сторону голоса. Пронеслась вдоль книжных стеллажей и нырнула в неприметную дверь, а через минуту выглянула обратно. – Проходите, ребята.
Сирхан с Алимом последовали её словам – за дверью обнаружилась комната: там был круглый стол с чайным сервизом. За столом сидел полноватый седой человек, с короткой бородой и в очках.
– Отец, я думала, что ты ушёл на встречу… – виновато сказала ему фарра. «Она ведь совсем девчонка, может, не старше нас с Алимом» – подумалось тогда Сирхану.
– Он пришёл раньше, чем я собрался уходить за ним. – отвечал человек, которого фарра называла отцом.
– Как он прошёл мимо меня? Он знает про чёрный ход?
– Это очень дорогой мне человек, Ревекка. Знакомься, Ингвар аль-Тиннин, знаток истории и религиозного права. – проговорил отец Ревекки, указывая на человека, сидевшего по другую сторону стола.
– Эмм, и учитель ф-фехтования. – не то добавил, не то поправил гость.
То был странник, одетый весьма изысканно и вместе с тем – несколько безвкусно. На нём был сиреневый тюрбан с павлиньим пером, длинный синий камзол с растительным узором, высокие – до колен – кавалерийские сапоги из красной кожи. Его немолодое, остроносое, с тонкими чертами лицо выдавало человека напряжённого умственного труда. Его волосы были светлы, на носу держались квадратные очки в бронзовой оправе.
Сирхану он показался похожим на состоятельного торговца кальянами, но Алим сделал несколько иные выводы.
– Вы – тот суфий, танцующий дервиш, охотник на драконов, урождённый князь Муромский? – спросил он, проявив несколько большую наглость, чем позволяется в его возрасте.
– Да, а вы, я полагаю, Алим бен Афдаль, единственный сын бывшего главы мухабарата? – без тени смущения отвечал учитель фехтования и знаток религиозного права.
– Вы можете научить меня танцу Джалал ад-Дина Руми?
– Танец с д-двумя ятаганами? Разумеется, но не… – отвечал Ингвар, однако был прерван Агасфером:
– Но вначале, как я вижу, гостям надо привести себя в порядок. – степенно и настойчиво проговорил он.
Когда же лица были умыты, ссадины – промыты, а прочие раны – зализаны, все трое расположились за столом, где пили чай гоподин Агасфер и суфий Ингвар, и Алим поведал о своих бедах.
Слушали с пониманием. Ни для кого не было секретом, что Юсуф ибн Сакр аль-Курайши, став халифом и приняв тронное имя аль-Амин, бойко упрятал за решётку всех своих родственников по мужской линии – всего чуть менее сотни человек. Старый халиф тогда только умер, не оставив детей и не назвав наследника, и полным ходом шёл спор о наследстве. Сразу трое претендентов имели равные права на халифат, в том ряду Юсуф аль-Амин был четвёртым. Он взял своё хитростью и силой: отравил троих претендентов, превосходивших его в правах, остальных упрятал в темницу, обвинив в том отравлении. В грязном деле Юсуфу аль-Амину помогли сановники из Диван аль-Барид – Тайной Почтовой Службы.
– Такова обычная практика. – сказал господин Агасфер, когда Алим закончил. – Увы, но это так. Мы живём в реальном мире, а не в сказке. А если даже мы живём в сказке – то это жестокая сказка. В реальном мире, как и в злых сказках, дурное поведение почти всегда оказывается удачной политикой.
– На будущее, Алим, – заметил Ингвар, – Старайтесь быть осторожным. Вы, например, п-представляете, с кем именно имеете дело? Вы знаете, в чьём доме вас сейчас угощают чаем?
– Не совсем, если честно.
– Формально это место, – начал Агасфер, подливая чай в фарфоровую чашку, – Филиал халифской библиотеки. Хотя на деле оно является самой ценной его частью. Свыше сорока тысяч томов, древнейшие из сохранившихся книг, и некоторые напечатаны ещё до Рагнарёка. Нынешний халиф, – сказал он, обращаясь к Алиму, – Об этом месте не знает.
– Да, к-кстати говоря, и не узнает, – добавил Ингвар аль-Тиннин, – Просто п-потому, что его не волнует культура.
– Сам я – иудей и нахожусь вне юрисдикции халифа, а потому не обязан ни помогать ему, ни мешать. Ингвар – исмаилит, но состоит в молчаливой оппозиции. И, заметь, почти не рискует: он суфий, и никто не требует от него политической лояльности. Что касается моей дочери и юного гулама – то они на деле показали своё к тебе отношение. Так что здесь, Алим, ты в кругу доброжелателей.
Этажом выше пели. Сирхан узнал этот голос – он привлёк его там, на улице, и песня была та же:
… al yiten lammot raglecha
al yanum shomereha.
Hineh, lo yanum
velo yishan shome-er yisrael.
A-donai shomereha…
Агасфер продолжал своё наставление, доливая гостям чай:
– Чтобы тебе было понятнее – держи язык за зубами. Прости, Алим, но такова жизнь. С этого момента рассчитывай на самое худшее. Иногда – только иногда – это худшее не будет сбываться. Делясь с иным своим секретом, будь готов, что этот человек предаст тебя и продаст секрет твоему врагу. Будь готов к тому, что любой твой замысел рухнет, всегда имей в запасе не меньше одного запасного пути. Для начала – исходи из того, что все, здесь присутствующие – враги тебе, делами не доказали обратного. Если ты не будешь доверять нам лишних тайн, то убережёшь не только себя, но и тех, кто тебе верен.
– Как говорил в-великий Саади из Шираза: молодое деревце, недавно посаженное, может выдернуть руками один человек. Но дай ему время – и его н-не выдернет даже слон… – заметил Ингвар аль-Тиннин. – Так что вы, Алим, до поры вынуждены таиться…
Сирхан чувствовал себя странно. Непривычно, слишком уютно. Вешалка в углу, и плащ на ней, чёрный, с высоким воротником, без рукавов – только с прорезями для рук – исмаилитского покроя. Серебристый свет проливается между шторами. Песочные часы, пар над горячим чаем. Суфий с книготорговцем ведут спор о Добре и Зле.
– Воистину, кто есть Иблис, если не воплощение б-божественного гнева? – вопрошал Ингвар. – Наказание для людей, напутствие для ангелов… Он п-проповедует ангелам единобожие, а людей толкает к дурным поступкам, чтобы испытать их и н-наказать при необходимости.
– Из ваших слов выходит, что творящий зло угоден Богу. – отвечал Агасфер.
– Зло с Большой буквы, не малое.
– Именно…
– Когда человек решает служит Злу с большой буквы, он неизбежно служит и малому. Даже когда человек служит Добру, неизбежны такие коллизии. – признал Ингвар.
– Вот об этом я и говорю, – продолжал Агасфер, – Когда человек служит частично большому Злу, частично – малому, но сам свой образ действий полагает благим, а попирание общественной морали считает разновидностью аскетизма. То есть всё о том же – когда человек совершает малое зло, формально служа Большому.
– Как писал Августин…
– Мне не нужен Августин. Мне нужно ваше личное мнение, Ингвар.
– П-предлагаю разрешить этот вопрос с-следующим образом: не всякий, кто продаёт свою совесть, попадает в рай. – отвечал Ингвар аль-Тиннин, немало при этом веселясь.
– Разумеется, лучше продавать время, чем совесть. – замечал Агасфер.
– Н-не спорю…
– Время? – переспросил Сирхан, ровным счётом ничего не понимая.
– Время чаще продают кя́тибы, работающие пером, и наёмные работники, то есть люди физического труда. В твоём случае – продаётся клинок. Клинок обычно продаётся вместе с совестью. – отвечал иудей-книготорговец.
– То есть совесть – это как честь? – спросил Алим.
– Не совсем. Когда ты продаёшь своё время, ты просто продаёшь труд. Ты нанимаешься на работу, делаешь её, затрачивая своё время, и получаешь за это деньги. Это нормально. А когда ты продаёшь совесть – ты делаешь грязную работу. Точнее, наоборот – когда ты берёшься делать за деньги дурные вещи, вещи, несовместимые с совестью, ты эту совесть продаешь. Оправдываясь перед собой, ты говоришь, что тяжесть совершённых грехов лежит на человеке, который платит тебе деньги. Это и есть тот акт купли-продажи, о котором я тебе говорю.
– У меня не может быть совести. Я гулам. – возразил Сирхан.
– Во-первых, ты ещё не гулам, – Отвечал Агасфер, взглянув на него поверх очков, – А во-вторых, и это самое главное, совесть может быть у каждого.
– А можно продать её, если её нет? – вмешался Алим.
– Да, можно. И так даже нужно делать, – продолжал Агасфер, – если выбор стоит между совестью и мечтой. Лучше продавать время, чем совесть, и лучше продавать совесть, чем мечту.
– Я гулам… буду гуламом. – сказал Сирхан. – И я не знаю, что такое «мечтать». Как я могу это продать? И зачем мне это продавать? У меня – присяга. Будет.
– Платить тебе деньги за мечту никто не будет. Тебе просто скажут, что того, о чём ты мечтаешь, можно добиться. Но для этого надо в точности делать то, что тебе скажут. Ты сделаешь одно, другое, третье, и будешь думать, что приближаешься к мечте. А потом окажется, что тебя использовали, но будет поздно. Это и значит – продать мечту.
– Воистину, так оно и есть. – горько смеясь, заметил Ингвар аль-Тиннин.
– А теперь, – сказал Агасфер, – Нам с господином Ингваром нужно сказать Алиму кое-что важное. Ревекка!
– Да, пап? – донеслось из зала.
– Клиентов сегодня больше не будет. Ингвар – единственный гость. А ты можешь погулять. Возьми с собой Сирхана. – негромко сказал Агасфер.
Через пару мгновений фарра влетела в комнату, накинула плащ и направилась к выходу.
– Пока, пап! – сказала она, одной рукой застёгивая пряжку плаща, а другой уже таща за собой Сирхана.
– Запомни: лучше продавать время, чем совесть, и лучше продавать совесть, чем мечту. – донеслись им вслед слова Агасфера, им вторило пение со второго этажа:
Shir lamaaot…
Esa einai el hearim:
Me ayin yavo ezri?
Сирхан покинул книжную лавку в недоумении.
Он наверняка направился бы в сторону рабочих кварталов, чтобы присоединиться к какой-нибудь уличной драке. И он скорее всего заблудился бы, идя туда в одиночестве. Но с ним была Ревекка, милая фарра, приёмная дочь книжника из яхуди-миллета. Узнав, что в следующий раз юного гулама выпустят в город очень нескоро, та заявила о своём намерении быть ему проводником.
– Перед тобой – один из лучших городов Ойкумены, и ты должен узнать его получше. Идём, я покажу!
Она неслась по площадям и проспектам Мадинат ас-Салама и тянула Сирхана за собой. Город был серо-зелёный, каменный и малахитовый, инкрустированный старым золотом, обильно смоченный дождём и снегом. Роскошные фасады ведомств и вазиратов, лепнины и минареты. Паровые мобили, похожие на коляски без лошадей. Конные экипажи. Газовые фонари. Прохожие – почти все – в плащах одинакового покроя, глухих, до колен, наглухо застёгнутых, с щелями для рук по обеим сторонам. Такова униформа исмаилитов, где даже цвет имеет смысл.
– Скажи… Ревекка… Что это было?
– Ась?
– В книжной лавке. Ингвар, охотник на драконов, халиф, что это всё значит? Это заговор? Что я там делал? Почему твой отец пустил меня, и того парня, Алима?
– Отец не верит в совпадения. Он фаталист. Я к этому привыкла.
– Фаталист?
– Он верит в судьбу. По-латински – fatum. По-арабски – джабар. К нему пришёл гость, очень важный и очень особый. И в одно время с ним – вы двое, юный гулам и мальчик из халифской семьи. Это очень похоже на знак судьбы. Знаки судьбы игнорировать нельзя. Даже если это просто совпадение, то из этого совпадения можно наделать делов. Старанием людей это совпадение может стать опорой для многих судеб.
– А Ингвар? О чём говорил Алим? Они знакомы?
– Да, заочно.
– За… что?
– Они слышали друг о друге, но не знали друг друга лично. Они оба причастны к хасс-аль-хасс, исмаилитской «элите элит». Ты же знаешь. Этот круг не очень широк.
– А охотник на драконов? Что это значит? И они говорили о каком-то танце…
– Все ошибаются, Сирхан. Ошибаются люди – тогда они становятся злодеями. Ошибаются волшебные звери – они становятся нежитью. Злодеев пожирают звери. Нежить истребляют драконы. А если драконы ошибаются? С этим тоже должен кто-то что-то делать.
Говоря это, Ревекка обернулась к Сирхану. Они продолжали идти, не сбавляя шага, и чуть не угодили под мобиль, свистящий паром и блестящий латунью.
– И ещё один вопрос… Твой отец – господин Агасфер…
– Эмм, да?
– Господин Агасфер – иудей. А ты – фарра. Я редко бываю на улице, но там – особенно в местах, где живут бедняки и христиане – много дурного говорят про иудеев. Но я не думал, что всё это правда, иудеи ведь – люди как люди, и не могут производить детей от… в смысле, господин Агасфер – действительно твой отец?
– Сирхан, ты знаешь, есть вопросы, которые нельзя задавать?
– Нет, но…
– А они есть. Некоторые вопросы. Такие вопросы называются «нетактичными».
– Не… что?
– Ладно, я почти верю, что ты не шутишь.
– Шучу? Я серьёзно!
–Тот юноша из халифской семьи, Алим – очень вредный тип. Ты знаешь его меньше часа, но он уже начал вредно на тебя влиять.
– Я только хотел спросить, родная ты дочь Агасфера или приёмная…
– А я только собиралась влепить тебе пощёчину.
– Ладно, прости.
Фарра с размаху влепила ему ладонью по щеке, да так, что в голове зазвенело, и сказала:
– На первый раз – прощаю.
Они вступили в кварталы синих фонарей, прилегающий к порту район, где улицы тесны, а караван-сараи открыты от зари до зари. К исмаилитам добавились христиане в пёстрых кафтанах, рыбаки и морские бедуины в отороченных мехом плащах поверх доспехов. Сидели, спиной к стене, нищие фарисы в пёстрых нарядах – благородные отпрыски обедневших военных родов, готовые за символическую плату сдать в наём свою ловкость и мужество тем, кто этих качеств лишён. Из каждого окна, из каждой неприкрытой двери доносился нескладный мужской хор: «…на рее висит манихей, на дне – скелеты друзей, бей-бей, не жалей!»
Дул с моря бриз, подхватывал припев, тащил по разбитым мостовым. Хлопали ставни весёлых домов, шатались пьяные по обеим сторонам улицы, подходили к Сирхану с Ревеккой, привлечённые женским силуэтом, но отступали – опознав фарру. Та рассказывала Сирхану о временах, когда мостовая не была разбита, а из окон звучали совсем иные песни. Ещё лет десять назад эти кварталы славились своими торговыми рядами, дорогими кофейнями и цирюльнями. Но потом были ютландские броненосцы, шестидюймовые снаряды и большой пожар… А руины были отданы во владение христианам исмаилитского халифата. С тех пор портовый район знаменит караван-сараями и публичными домами.
– А ну-ка, кто это у нас такой красивый, avskum?[2] – окликнул их сзади чей-то хриплый баритон. Обернувшись, Сирхан и Ревекка увидели четверых моряков воинственного вида. Все были при оружии, а обладатель хриплого баритона носил ламеллярный панцирь поверх стёганого акетона. Судя по отороченному мехом плащу, он был главным.
– Вы кто такой? – спросила его Ревекка.
– Tispe,[3] тут важно не то, кто я, а то, из какого зверинца ты сбежала. Ты, lille luder![4]
Вокруг собиралась толпа, и толпа эта явно не сочувствовала маленькой фарре.
– Я бы хотела знать, какие у вас ко мне претензии…
– Что ты можешь знать, scum? Ты – животное, тебя на костёр надо… Верно я говорю?
– Там, откуда я родом, из крыс делают чучела! – выкрикнул курчавый господин в обтягивающих шерстяных штанах и стёганой куртке. Должно быть, бюргер из вольного сарматского города.
– А там, откуда я родом, крыс держат в клетках – вторил ему бородач в богатом кафтане, купец из Старой Ладоги.
Толпа дружно загудела.
Тут уже не вытерпел Сирхан.
– Кто ты такой и что себе позволяешь? – обратился он к моряку.
– Я – конунг Ларс Свенсон, сын конунга Свена Вилобородого, офицер королевского ютландского флота и капитан субмарины «Staden Valar». А ты кто такой?
– Тот, кто надерёт тебе задницу.
Если видишь, что драка неизбежна – бей первым. Врагов было всего четверо, но – взрослые, матёрые ютландские корсары, из тех, кто называет себя словом «viking». Сирхан прыгнул на конунга Ларса Свенсона и повалил на землю. Эффект неожиданности, не более – но гулам крепко стукнул того головой по брусчатке… Конунг поднялся. Сирхана спасла ловкость – кулак в кольчужной рукавице раскроил бы ему голову. Он отскочил, выхватив меч из вражеских ножен.
– Ловкость рук, рыбак! – крикнул он главному.
Тот зарычал. Хочешь, чтобы тебя прибил viking – назови его «рыбаком».
Сирхан выставил вперёд меч… Прямой и тяжёлый, с очень короткой рукоятью, почти без гарды, пригодный лишь для рубки. Так себе сбалансированный и абсолютно неудобный. Взял и кинул куда подальше. Конунг был в бешенстве, с рёвом бросился на Сирхана. «Чёрт, да он же ещё и пьян» – подумал гулам, ушёл с линии атаки и аккуратно подсёк ютландца. Тот пролетел по инерции ещё метров пять и с грохотом врезался в воз с рыбой.
Сирхан обернулся, ища новых противников, и обнаружил, что двое уже валяются на земле. Один корчился от боли, держась за отбитое достоинство, а второй лежал неподвижно: с фаррой лучше не связываться. Третий ещё сражался, кромсая мечом воздух, в то время как Ревекка ловко уходила от ударов и бойко побивала ютландца трофеем, окованной железом дубинкой. Сирхан налетел на того сзади, взял на удушение. Да только сил своих не рассчитал – не уложил противника, а повис у того на шее. Пытаясь стряхнуть его, ютландец споткнулся, получил от фарры дубинкой по лбу и рухнул на мостовую.
Толпа вокруг них замерла. Зеваки не спешили расходиться, было ясно, что спектакль ещё не окончен. Из-под обломков и рыбы, ругаясь на чём свет стоит, выбирался конунг Ларс Свенсон. Поток проклятий остановился, стоило только ютландцу увидеть исход всего дела.
– Извинись. – сказал ему гулам.
Конунг молчал, и зубы его скрипели от ярости.
– Какой невоспитанный! – зевая, проронила фарра.
– А чего ты хочешь от рыбака? – подытожил Сирхан.
Они хотели продолжить свой путь. Толпа христиан и язычников сомкнулась перед ними, кипя гневом, но потом нищий-фарис крикнул: «Пропустить их!» Был он в заплатанной куртке, мешковатых шароварах и сафьяновых сапогах, сухой от голода и гашиша. Смертельно пьяный, он возлежал под стеной караван-сарая, а на поясе блестел ханджар в золочёных ножнах – ослушаться его побоялись. Толпа расступилась, и Сирахан с Ревеккой бодро зашагали прочь.
Желая заблудиться, они кружили по городу, проведя так немало времени, пока не достигли лабиринта ремесленных кварталов. Узенькие домишки с осыпающейся синей штукатуркой, трёх- и четырёх этажей, жались друг к другу, способные расти лишь в высоту. Народу на этой улице было немного. У дверей одного из домов сидел старик, покуривая кальян.
– И да смилостивится Аллах над душами твоих родителей! – бросил он проходящему мимо Сирхану.
– Откуда ты знаешь, что они мертвы? Их, может, у меня вообще нет!
– Не спорь со мной, дитя, я вижу твои глаза, и, воистину, в них горит сиротский блеск.
– Кто ты? – спросила Ревекка.
– Тебя я тоже знаю, охотница. Я хорошо знал твоего отца, господина Агасфера, друга всех жаждущих знания. Меня, недостойного, он знать более не желает. Увы, а ведь он мог дать мне ещё времени… Я ведь умираю, дети. Думаю, я умру сегодня, после заката.
– Ты – просто сумасшедший старик?
– Когда-то меня звали «шейх Имран», но теперь я просто скромный старик Абу Муса…
– Откуда ты знаешь господина Агасфера?
– Воистину, когда я был в ваших годах, я бегал к нему в лавку. Почитать об Алладине да Синбаде-мореходе. Бывало, покупал книги – если у меня случались деньги. Но чаще крал. А он всё смеялся в бороду и говорил – «Вор не читает, читатель не ворует». Я бывал у него и позже – когда вошёл в славный тарикат Накшбандия, стал настоящим суфийским шейхом…
– Ты говоришь то, чего быть не может. Когда ты был в нашем возрасте, господина Агасфера, верно, даже не было на свете. А ещё ты говорил про сиротский блеск, но я не сирота, я гулам! Ребёнок, проданный в гуламы, навеки лишается родителей и переходит в категорию ублюдков, не имеет ни роду, ни племени и до судного дня считается приемным сыном халифа – да коснётся его Всевышний – и является таковым в глазах Милосердного! – отчеканил Сирхан.
– О нет, юный гулам, человек, продавший тебя, не был отцом. Он взял тебя – и не только тебя – силой, под покровом той темноты, что благоволит влюблённым и ворам.
Вух дрожал.
– Слава Тому, чья воля проявляется на Его тварях, Кто даёт жизнь и посылает смерть, Тому, в чьей деснице благо!.. Воистину, я знаю то, что знаю, ибо я был там, на краю Московского Чернолесья. Я заплутал в волшебном лесу, вышел на капище язычников. Ты встретил меня и вывел на тайную тропу, ведущую к Семигорску, – на этих словах шейх Имран прервался, сделал затяжку и продолжил, пуская дым:
– В тот год в Гардарике от Старой Руссы и до самого Вильгорта был мир, и я возвращался землями лесных княжеств из монастыря, неся с собой несколько книг, ценных, пусть и полученных из рук неверных. Монахи христиан – такие же дервиши, пусть и заблудшие в своём ташби́хе. На переправе через Волгу я встретил морских бедуинов. Своими нравами они походили на дикарей, деяниями – на бандитов, те же викинги, только магометанские, и мне не стоило ждать от них ничего хорошего, не будь я человеком их веры. Они любезно сопровождали меня несколько дней, а потом мы расстались. Вскоре я заплутал, ибо не знал тех мест, и встретил тебя. Ты указал мне путь, а в ответ я хотел помочь тебе. Морские бедуины блуждали где-то неподалёку. Я надеялся, что знак принадлежности к нашей общине убережёт тебя от опасности. Но, видно, такова судьба…
Старый шейх Имран затянулся, а затем продолжил:
– Но ты – не отчаивайся. Я постараюсь помочь тебе ещё раз. У тебя дурная судьба впереди, но я дам тебе что-то, что будет даже надёжнее чёток… Дам тебе своё благословение. Я ведь умираю, и оно мне больше ни к чему. Запоминай, слушай и запоминай… Кхм-кхм... Знаешь ли ты, откуда придёт тебе помощь? Это будет помощь от того, кто создал небо и землю. Твоя нога не оступится, твой страж не станет жертвой сна. Он будет твоей тенью, по правую руку от тебя, и тебя не тронет свет ни днём, ни ночью, тебя охранят от любого зла, в дальней дороге и на обратном пути. Но на что потратить прямоту своего пути – решать тебе. А теперь иди, иди. Сейчас я разговеюсь, окончу пост. Моя старуха приготовила мне белую рыбу, она дорогая, мы едим её раз в год. Если ты останешься, то по закону гостеприимства я должен буду тебя накормить. Мы не можем раздавать белую рыбу чужакам. Благословение – другое дело… Оно мне не понадобится, а белая рыба – последнее, что у меня осталось перед смертью.
Старик окончил свою речь, и гулам с фаррой удалились. Сирхан шёл, как во сне, и смотрел на красное закатное небо. Они оставили позади бедные кварталы и расстались у Белой Мечети.
«Жив ли сейчас шейх Имран? Успел ли он перед смертью съесть свою рыбу? То, что я чувствую – это и есть сострадание?» – спрашивал себя гулам.
На обратном пути он избегал ступать на улицу Гаруна ар-Рашида. То, что представилось Сирхану в тот день, глубоко обеспокоило его сердце. Кровоточащее солнце скрылось за ломанной линией крыш, и, если бы со светом того дня могла уйти память о его открытиях, Сирхан был бы рад.
[1] Перевод Арсения Тарковского
[2] Мразь (шведск.)
[3] Сука (норвежск.)
[4] Маленькая шлюха (норвежск.)
Глава 3. Попытка к бегству
Время шло, и растаял снег, по которому носились Сирхан с Ревеккой в тот памятный февральский день. Юные гуламы научились биться бездумно, как во сне, не планируя ничего, что противник может предугадать, но целиком отдаваясь рефлексам и вдохновению. Они входили в транс, и более не стремились владеть мечом – напротив, меч владел рукой гулама, его головой и телом, вступал в согласие с его сердцем.
Так они овладели музыкой меча.
Потом весна сменилась летом, и взвод гуламов покинул родное училище – от дворцовой площади до кирпичной громады вокзала, день дороги до Карлстада и трёхдневный марш-бросок по пересечённой местности до крепости Тилль-Асфар.
Старая крепость, приземистая, из тронутого временем железобетона, преграждала выход из горной долины. Когда-то здесь, или совсем рядом, была граница между Халифатом и землями норвежских конунгов. Построенная в те годы, когда исмаилиты очищали страну от салафитских варваров, крепость уже более века не являлась пограничной.
Принято, что пятый год обучения у гуламов проходит в одной из таких полузаброшенных крепостей. Летом их учат премудростям верховой езды: к началу осени каждый из них способен облачиться в противопульный гуламский доспех верхом на идущей рысью лошади. Учились рубить и стрелять: в цель они попадали, даже скача галопом.
Впервые за четыре года покинув город, Сирхан вспоминал родное селение и капище Мокоши. Вспоминал, как услышал в тот памятный день мысли триглава. Но – как не старался – не мог вспомнить, умел ли говорить с другими животными. А может быть, там, откуда он родом, с животными говорили все?
Тем летом в крепости Тилль-Асфар конному искусству вместе с гуламами учились юноши из халифской семьи. Было им – как и гуламам – по тринадцать-четырнадцать лет. Друг другу они приходились троюродными и четвероюродными братьями, порой даже двоюродными дядьями.
Алим был среди них. Впервые увидев его на общем построении, Сирхан не подал вида. Не подал вида и Алим; но не прошло и недели, как у них вошло в обычай обедать за одним столом и занимать одну сторону в спортивных играх. Они почти всегда держались вместе и вскоре стали друзьями. По крайней мере ни тому, ни другому сравнивать было не с чем.
Их зарождающейся дружбе способствовало одно обстоятельство: Алим свободно говорил на славянском наречии, бывшим родным языком для Сирхана. Остальные юноши халифского рода общались друг с другом и с гуламами на классическом арабском. Гуламы – сакалиба, то есть славяне, их быструю речь понимали с некоторым трудом.
– Они все в основном из южнорусских степей, говорок у них такой, забавный. – объяснял Алим. Юные гуламы почти не помнили вольной жизни, и тот лучше них самих знал, откуда те родом. Алим вообще всё всегда знал лучше всех.
– Халифский двор покупает у морских бедуинов только таких. Степняки всегда хорошие воины. – продолжал он.
– А откуда ты это знаешь? Наш язык?
– Я рос в доме матери. Он – в землях сакалиба, на границе киевской пустоши. Из тех мест среди вас тоже есть ребята. И даже поморы с восточных пределов Ингермаландии. Морские бедуины часто надувают халифский двор.
Жизнь в крепости оказалась куда легче, чем в гуламской школе. Распорядок был по-прежнему суровый, но каждый день они бывали в поле, где упражнялись в верховой езде под присмотром старых гуламов. А после занятий никто не заставлял их стоять на плацу по стойке смирно до самого вечера – после занятий они бывали свободны. В пределах крепости, разумеется.
По ночам Сирхан с Алимом покидали свои комнаты и бродили, исследуя залы, подземелья и капониры огромной старой крепости. Тихо, поминутно замирая – чтобы не разбудить наставников и не навлечь беду. Однажды – когда листва на деревьях уже желтела – Алим поведал другу свой секрет. То был обычный бумажный свиток, исписанный примерно наполовину неразборчивым почерком, знаками, неизвестными Сирхану.
– Это тайнопись. – объяснял Алим. – На основе древнего славянского алфавита. Я прячу этот свиток, прячу хорошо, но даже если кто-то из моих родичей его найдёт – прочесть вряд ли сможет.
– И что это?
– Досье. На всех моих врагов. – говорил Алим, кивая головой в сторону, где спали прочие юноши из семьи халифа. – Кто они, их привычки, силы и слабости, что они делают хорошего и дурного. Меня отец научил, он был самым смелым разведчиком Халифата, и самым главным… Он и сейчас самый смелый. А я невнимательный, вечно в облаках витаю. А так тренирую внимательность. Мне нужно работать над собой, чтобы свергнуть узурпатора и вызволить отца.
Потом Алим зачитал пару статей. Одна была посвящена его родственнику и ровеснику, из тех, что гостили в крепости Тилль-Асфар. Вторая – Марвану, гуламу из класса Сирхана. Ну и дурак, умудрился повздорить даже с Марваном, спокойным, как удав! Но характеристика оказалась точной и включала даже то, о чём знавший его пятый год Сирхан не имел понятия.
В ту ночь он был озадачен – какие необычные способности бывают у людей!
Умея иной раз быть воистину невыносимым, сын Захн ад-Дин Афдаля вместе с тем оказался очень раним. Со сверстниками не ладил, а на все свои беды отвечал следующими стихами:
Мне улыбаются мои враги, когда
Их стрелы сердце мне язвят исподтишка
Я избегаю их, и нам не будет встречи
Мы – харфы «за» и «заль» в словах арабской речи.[1]
Однажды Сирхан спросил Алима:
– Почему исмаилиты верят, что праведный имам прибывает в сокрытии, если их страной уже управляет один такой, халиф? В чём разница между халифом и праведным имамом? Разве халиф не есть имам?
То было после отбоя, за час до полуночи. Они укрылись в маленькой комнате, бывшем каземате. Там не было окон, свет Лунной Радуги проникал туда сквозь косую трещину в потолке. Глаза Алима загорелись нездоровым огнём, и он поведал историю о праведном имаме, потомке Джафара ас-Садыка, скрывавшем свою истинную сущность.
– …хижина имама стояла на склоне высокого холма. Тот холм порос колючим кустарником, а на вершине холма стоял дворец, где жил султан. Он был исмаилит, из тех, кто верит скрытому имаму. Султан не подозревал, что самый святой и любимый для него человек живёт совсем рядом, в скромной хижине на склоне холма. Однажды тот полюбил жену султана. Скрытый имам проник во дворец и соблазнил её, что в общем-то простительно для Праведного Имама. Но его застиг султан. На ложе рядом со своей женой султан увидел нищего с безумными глазами спутавшейся бородой. Султан казнил имама: он даже подумать не мог, что казнил человека, в святость которого верил, на которого уповал в счастье и в горе. А ещё через девять месяцев жена султана родила мальчика. Он унаследовал владения султана, стал доблестным воином и немало сделал для укрепления истинной веры. Враги пытались найти скрытого имама, искали в горах, в пещерах, в трущобах, даже отыскали ту хижину на склоне холма. Но скрытый имам не знал своей истинной сути, он был очень храбрый, сражался верхом на коне и наводил страх на врагов. Вот так праведный имам оказался сокрыт в собственной тени! – закончил свой рассказ Алим.
Юноши халифского рода покинули крепость Тилль-Асфар прежде, чем выпал первый осенний снег. Гуламы остались: днём они по-прежнему упражнялись в искусстве верховой езды, но прочие занятия стали значительно сложнее. Мастер меча требовал от них идеальных движений и мгновенной реакции, мастер-стрелок заставлял их со ста шагов без промаха бить в медную монету. По ночам они мёрзли: старая крепость была мало пригодна для жизни зимой.
С каждым днём становилось всё холоднее; когда морозы ударили в полную силу, кончились уроки верховой езды. Гулам-наставник, лет сорока, с косым шрамом через всё лицо, шутил: «Слишком холодно стало, лошадки простудятся».
Гулам, который шутит. Редчайшее явление.
Теперь юные гуламы проводили в крепости целые дни. Вместо верховой езды они посвящали время медитации. Точнее, их заставляли.
Доктрина исмаилитов сложна и запутанна: она опирается на святость халифа и пытливые умы его приверженцев, она ведёт к высшей истине через семь кругов заблуждения. Доктрина исмаилитов слишком сложна для того, кто был рождён среди варваров и выучил Язык Красноречия под ударами длинной палки – а потому юные гуламы будут познавать истину, спя на холодном полу, сидя целыми днями в позе лотоса и кружась часами в танце дервишей. Они не будут вкушать ничего, кроме хлеба, вина и жареных кофейных зёрен. Это будет длиться до весны: кто пожелает прекратить пытку, вернётся в дворцовый квартал, где станет простым слугой. А кто продержится до весны – тот познает истину и станет на шаг ближе к тёмно-алой халифской парче.
На рассвете одного из дней, на излёте бессонной недели, Сирхан сидел на полу, закрыв глаза и скрестив по-турецки ноги. В его голове кипел бред: картины, события, сон наяву, фрагменты воспоминаний, своих и чужих. Эта круговерть вдруг была нарушена видением, однозначным и чётким.
Перед внутренним взором Сирхана предстала горная твердь: в ней была высечена ниша, формой напоминающая окно. Она была закрыта стеклом, множеством разноцветных стёкол, собранных в один витраж. За витражом горел свет: его источником была малая крупица, звезда из перламутрового жемчуга. Холоднее льда и горячее огня, она была причиной чередования жизни и смерти, и свет её струился через стёкла витража. Этот свет, единый и неразрывный, изливался через фрагменты стеклянной мозаики, оживляя их и дробясь на многие лучи. Но на деле эти лучи были одним, и свет витража был светом одной-единственной частицы.
Сирхан вдруг осознал, что стёкла, из которых составлен витраж, формой повторяют людские силуэты. На этих стёклах углём были нарисованы глаза, носы, рты, желания, страхи, заблуждения. Но всё это было мнимым: и люди, и стёкла, и весь витраж, и даже горная твердь.
Истинным был только свет, и такова была Истина. Сирхан не мог понять её умом, но на краткий миг почувствовал её всем сердцем. Этого было достаточно.
А потом наступила весна. По возвращении в Минбар Салахия Сирхан обнаружил, что тамошний режим не так уж и страшен. Они по-прежнему спали не больше шести часов в день, по-прежнему находились во власти жестоких учителей. Они изучали тактику, искусство допроса, танец и этикет, борьбу на ножах, игру на домбре, классическую словесность, искусство меча и пулевой стрельбы, учили наизусть фурусию – гуламский устав – и «Книгу стратигем» Хасрамы аш-Шарани. Но теперь они были больше, чем воскрешённые трупы. Они проходили шестой год обучения в Минбар Салахия, и с каждым днём всё глубже погружались в исмаилитские мистерии. Они познали истину, пусть и краем взора, и теперь были свободны. К шестому году обучения гулам уже не помнил иной жизни, кроме казарменной, был верным исмаилитом и получал право покидать школу между концом занятий и часом отбоя.
На шестой год они все заговорили на языке меча. То был особый язык, в котором нет слов, но на котором можно говорить стихи. Смысл, не форму. Смысл был подобен водам полноводной реки – Сирхан не способен был объять его своим умом, однако видел его внутренним взором, как можно видеть буруны на речных порогах.
Теперь у Сирхана были друзья: каждую неделю он встречался с Алимом и Ревеккой. В квартале синих фонарей, в саду Бустан ас-Сабах, в книжной лавке на улице Гаруна ар-Рашида. Там их неизменно принимал отец Ревекки, господин Агасфер. Он угощал их зелёным чаем и рассказывал о высоких дисциплинах политики, этики, истории. Господин Агасфер рассказывал о том, что такое «ядерная физика», «ноосферное оружие» и «наномашины», о том, как драконы Гардарики творили новый мир из пепла Третьей Мировой войны. Между тем прошёл ещё год: весна сменилась летом, лето – осенью, осень – зимой, а потом, не успели они оглянуться, как снова наступила весна.
Однажды вечером они явились на городскую окраину. Там, на пустынном холме, стояла заброшенная сторожевая башня, или мечеть, или жилой дом. Сказать было сложно: от строения осталась лишь груда камней да пара стен.
Это место называлось рибат. Втайне от родителей здесь собирались юноши из исмаилитских семей, не имевшие права пить спиртное, не знавшие ни бедности, ни лишений. После захода солнца, обычно по четвергам, они приходили на развалины, прогоняли нищих и распивали вино. Пьянея, они читали стихи, кружились в суфийском танце и мнили себя дервишами – теми, настоящими, что собирались в рибатах в сказочно древние времена.
Сирхан посетил рибат впервые. Алим бывал тут регулярно. Пара стен сходилась в угол – там плясал костёр – а пол зарос травой. С холма открывался вид на море, дул ветер, доносил от города многоголосый азан. То призывали верующих на молитву глашатаи тысяч минаретов – но у юных исмаилитов была своя, суфийская молитва.
Юноши пили, читали по очереди стихи, кружились в танце. Двое играли – один на лютне, второй – на флейте. Все присутствующие – кроме Ревекки и Сирхана – были облачены в глухие исмаилитские плащи без рукавов. Юношей в рибате набралось не меньше двух дюжин, и продолжали прибывать новые. Присмотревшись, можно было заметить двух или трёх в красной халифской парче.
Присутствующие были талибами – учениками – и было им по пятнадцать-шестнадцать лет, не больше. Были они либо из богатых, либо из очень знатных семей. Пить вино – грех, но суфийская доктрина во многом не соответствует исмаилитской. Юношам, пришедшим в рибат, достанется от родителей, если те узнают, где были вечером их дети. Однако вино и танцы – не более чем шалость, из тех шалостей, какие считаются хорошим тоном. Не пройдёт и десяти лет, как эти знатные юноши займут свои места в важнейших ведомствах халифата: так что можно сказать, что здесь, в рибате, собралось высокое общество.
Двое по-прежнему играли. Они стали играть громче – и тогда ещё трое запели:
Я не желаю жить без вина,
Не пью ничего, кроме вина
Я не смогу прожить без вина
Без чаши процеженного вина
Тело не слушается меня
Ноги пляшут, болит голова
Кружатся в танце мои друзья
А я превращаюсь в раба
Нас с той стороны ожидает Бог
Нам в чаши Иблис подливает грог
Мерещится спьяну единорог
Запасаемся святостью впрок!
Многие пустились в пляс. В едином порыве они танцевали вокруг костра, кружились, извивались по-змеиному и раскачивались в такт музыке. Их руки были скрыты под плащами, что только придавало сходства – то со змеями, то с цветами. Когда они кружились, полы длинных плащей были похожи на птичьи крылья.
Сирхан подумал, что танец дервишей весьма красив – если уметь его танцевать, разумеется. А потом он обернулся и с содроганием увидел две фигуры там, куда не доходил свет костра. Они слились в объятиях, их губы – соединились в поцелуе. В последнем Сирхан мог ошибаться; однако он точно знал, кем были те двое. Человек и фарра. Алим и Ревекка.
Когда спустя неделю Сирхан встретил Ревекку, та сказала:
– Я хочу сбежать куда-нибудь.
– Куда?
– Подальше от Мадинат ас-Салама, отца и приставучего Алима.
Тогда юный гулам не знал, что ответить.
Шло время. Они по-прежнему виделись – Сирхан, Алим и Ревекка. Слонялись по городу, пили вино в рибате или чай – в книжной лавке господина Агасфера. Алим – как и Сирхану, ему было пятнадцать лет – стремился к близости с Ревеккой. Неведомо, что за силы могут тянуть человека к фарре, существу с беличьим лицом и звериными повадками. Но эта тяга, эта противоестественная страсть явно овладела юношей из халифской семьи. И с каждой неделей, с каждым днём она становилась сильнее. Алима привлекало общество Ревекки. Он норовил оказаться рядом, занять беседой, поминутно пытался обнять. Он претендовал на её время, её внимание и улыбку. Она поддавалась – с явной неохотой. Но Алим изо дня в день делался всё более настойчивым.
Даже Сирхану, кого вместе с его душой покинула способность любить, было ясно: однажды юноша из халифской семьи станет претендовать не только на внимание Ревекки, но и на обладание ею. В том бесконечно древнем, механическом, прекрасном и постыдном смысле, ради которого людской род делится на мужчин и женщин. И Сирхан был явно против такого поворота. Он понимал, что связь между человеком и большой генно-модифицированной мышью противоестественна. Он чувствовал раздражение. Он понимал также, что Ревекка ему, Сирхану, весьма симпатична. Как друг, не более – ибо каждый гулам точно знает, что любить не способен.
– Я хочу сбежать из города. – сказала однажды фарра, когда Алима не было рядом.
– Зачем? – спрашивал Сирхан.
– У меня есть своя воля, и я не хочу быть игрушкой Алиму.
– Он привязан к тебе.
– Тогда я не знаю, что делать.
Весна сменилась летом, лето сменилось осенью. В первый день зимы Ревекка сказала Сирхану:
– Я хочу сбежать из города, знаю куда, знаю как, и я всё решила.
Они сидели на краю неработающего фонтана в саду ас-Сабах. Ждали Алима – но тот опаздывал. Небо было бледно-серым, падал редкий снег.
– В восточных княжествах леса полны волшебных зверей и почти некому их истреблять. – излагала свои соображения фарра.
– А латники из монастырских орденов?
– Они могут справиться только с нежитью, восставшими мертвецами вроде умрунов, упырей и водяных. А мыслительный волк или семаргл разделается с монахом, даже глазом не моргнув.
– Ты уверена, что сама справишься?
– Я могу расправиться с мыслительным волком. Легко. Даже с двумя за раз. Может быть, и с тремя – если ты мне поможешь. В любом случае, я – фарра, а ты – гулам. Нет зверя, которого мы вместе не одолеем.
– Я ещё не гулам, если по-настоящему. Мне учиться ещё три года.
– В дороге доучишься.
– Какая дорога? Как ты собираешься сбежать?
– Мы сядем на корабль. На драккар или на шхуну… Главное, чтобы он шёл до Старой Ладоги или Светлогорска. Это вольные города, там фарр терпят. Ингермаландская империя воюет с герцогствами Сарматии, а с вольными городами у неё сейчас мир. Ходят купцы, есть дороги. Мы найдём путь.
– Ладно, гений. А что мы будем есть в пути? – спросил тогда Сирхан.
– Будем брать заказы. Там сейчас принято нанимать охотников за нежитью и платить деньги. Обедневшие рыцари, монахи из западных конгрегаций, следопыты-сталкеры из восточной Гардарики – мы легко затеряемся в их числе. Поначалу будет туго, но вместе мы не пропадём. Надо будет – надерём задницу кому угодно.
– Слушай, Ревекка…
– Да?
– В твоём безумном плане есть одно слабое место. Никто, даже моряки из Старой Ладоги, не потерпит фарру на борту.
– За большие деньги – потерпят.
Сирхан собрался было спросить, где фарра собирается достать столько денег – но увидел, как Алим идёт к ним по припорошенной снегом дорожке. Разговор пришлось отложить.
Шло время, и зима вступала в свои права. Старый разговор возобновлялся всякий раз, когда рядом не оказывалось Алима. Урывками, частями, сквозь постоянные споры – перед Сирханом вставал план во всех его сумасшедших деталях.
Как выяснилось, Ревекка уже больше года работала няней. Она работала няней в богатом доме – хозяева были христиане, владельцы ювелирной мануфактуры и большого магазина на Майдан аль-Каср. То была в высшей степени пристойная семья, но над ней витало проклятие – давний грех то ли отца, то ли деда. Грех был велик, очень велик – иначе они бы не боялись того возмездия, которое руками нежити осуществляют высокие силы. Иначе бы они не наняли фарру. Трёх золотых динаров, отложенных Ревеккой, должно было хватить на дорогу до Старой Ладоги. Побег она назначила на рождественскую ночь.
Вечером того дня гуламов седьмого года обучения должны были отпустить в город. Никто не боялся, что они попробуют бежать. Сладко храпел в своей постели престарелый политрук-да’и, медитировали в своей башне гуламы-учителя. Сидел на скамейке в саду ас-Сабаха Алим, ждал друзей в условленном месте, не подозревал пока о задуманном предательстве. Пусть помёрзнет, это будет полезно его горячей голове. Друзья опоздают, но предательства не случится. Сирхан шёл на встречу с Ревеккой, собираясь отговорить её от глупой авантюры.
Они встретились на улице Юсуфа Гинди, у ажурной металлической ограды. За ней был небольшой фруктовый сад, где в глубине виднелся каменный дом, укрытый темнотой и деревьями.
– Тебе так не нравится Алим, что ты готова бежать на край света? – начал Сирхан.
Ревекка тяжело вздохнула, а потом ответила:
– Нет.
– Я догадался. Алим – взбалмошный юный чёрт. Он кому хочешь череп отомкнёт одной только речью. Но не настолько, чтобы бежать на край света. Ты к нему, верно, уже привыкла.
– Верно, Сирхан. Я не только от него бегу.
– А от кого?
– Не твоего ума дело.
– Пальцем не пошевельну, пока не скажешь.
Ночь была холодная и беззвёздная. Мерцало на низком небе зарево Мадинат ас-Салама. Падал хлопьями снег, и тут же таял на разбитой брусчатке.
Ревекка молчала, молчал и Сирхан. Молчание продлилось несколько минут, а потом фарра наконец ответила:
– Я бегу от судьбы.
– Какой судьбы?
– Не какой, а чьей. Твоей, моей и Алима. Отец надумал связать их вместе. Не потому, что он так хочет нас подружить, а потому, что он играет в Большую Игру. Эта такая игра, где счёт идёт на города и княжества, а на кону стоят судьбы многих тысяч, даже миллионов. Когда из намерений отца и податливой реальности сплетётся судьба, мы станем куклами в руках высоких сил.
– Тахриф.[2] Что ты мелешь, мышонок?
– Я не хочу рассказывать тебе всего, и не могу, ты и сам не поймёшь. Но нас всех ждёт большая судьба, связанная, почти общая. Нас ждёт Большая Игра. Я не хочу в ней участвовать, и тебе не советую.
– Я что, умру?
– Нет, глупышка. Ты станешь кое-кем очень большим и страшным. И не спеши радоваться, драчун. Быть этим кем-то намного хуже, чем гуламом.
– Пфф, напугала. А кем станет Алим?
– Ещё одним монстром. В смысле, он и сейчас местами монстр, но вы все, мальчишки, такие. Но тот, кем он станет… Я не желаю Алиму такой судьбы. И тебе. И себе. И от этого я бегу, от тех вещей, в которые впутает нас троих мой приёмный отец. Точнее, уже впутал.
– И оставляешь Алима?
– Нет. Судьбы, которые нам троим готовят, очень связаны. Если в нужное время каждый из нас не окажется на своём месте – ничего не случится. Судьбу можно обмануть, Сирхан. Отец пропустит один ход в своей чёртовой игре, но потом обязательно возьмёт реванш. Империи будут рушиться, коронованные идиоты – развязывать войны, будут великие битвы, жертвы, эпидемии, страдания – но всё это будет происходить без нас. Мы с тобой будем жить далеко на востоке, накопим денег, построим дом на берегу озера или где-нибудь в горах. Давай же, Сирхан. Нас впереди ждёт маленькая уютная судьба, а не Судьба с большой буквы.
– Ты говоришь странные вещи, Ревекка. Ты понимаешь? Тахри́ф. Мустахи́ль. С твоих слов выходит, что твой отец – это какой-то дьявол.
– Скажи, а ты много знаешь иудеев?
– Нет, но…
– Не перебивай. Думаешь, у каждого иудея есть приёмная дочь-фарра? Думаешь, у каждого иудея друзья-драконоборцы из исмаилитской хасс-аль-хасс? Ты хоть знаешь, сколько всего на свете фарр? Двести семьдесят девять! А знаешь, почему? Потому что мы, фарры, не размножаются естественным путём. Нас создают. Как думаешь, откуда я у господина Агасфера? Или, может быть, ты помнишь того старика-дервиша, который перед смертью дал тебе своё благословение? Он знал моего отца, мальчишкой бывал у него в книжной лавке. Почти что у нас на глазах умер старик, ему было за семьдесят, но мой отец знал его уже тогда, и уже тогда носил очки и седую бороду. Как думаешь, сколько лет моему отцу, господину Агасферу? Как думаешь, кто он вообще такой?
– Ладно, ладно. Мне всё равно.
– Вот именно, а теперь слушай меня внимательно… – продолжала фарра. А после поведала такое, что волосы на голове Сирхана едва не стали дыбом.
Как оказалось, заработанных Ревеккой денег едва хватало на дорогу, не говоря уже об оружии и дорожном костюме – «ведь ты не думаешь сесть на корабль в гуламской парче?» Даже если они собирались бежать налегке, им нужно было больше денег. И фарра знала, где их достать: в ларце с хозяйскими драгоценностями, стоявшем в комнате сына. На ларце, разумеется, был замок. Но страдавший параличом ребёнок – имя его было Миляд, и был он восьми лет от роду – должен знать, где хранится ключ. Ревекка в свою очередь знала, как убедить ребёнка отдать им этот ключ – быстро, тихо и не прибегая к насилию.
– Я не буду ввязываться в это безумие. – отвечал гулам, ознакомившись с планом.
– А я с самого начала знала, что с тобой невозможно спорить.
– Забудь о своей дьявольской авантюре, сумасшедший грызун. Возвращайся в дом, где ты работаешь.
– Вот он! – отвечала Ревекка, указывая на стоявший в саду особняк. Сирхан обернулся, посмотрел, куда указывала фарра. Он на долю секунды утратил бдительность, а в следующий миг обнаружил Ревекку, приникшую к нему своим станом и обвившую руками его шею. Губы их сплелись в поцелуе.
То, чего Сирхан не мог понять, страхи и радости, гуламу недоступные. Горькая тёплая сладость, нечто похожее на вино, это длилось не более минуты. Когда оно кончилось, разум его остался помутнённым.
По-прежнему ничего не понимая, Сирхан вслед за фаррой проник в дом. Он утратил чувство здравого смысла, его приводил в движение чудовищный импульс неясной природы. Он в точности выполнил её указания: связал фарру по рукам и ногам толстой верёвкой, заткнул ей рот платком. Потом гулам облачился в белую, до пят, рубаху, водрузил себе на голову шипастый венец из крыжовника и направился в комнату, где спал парализованный мальчик по имени Миляд.
Зачем всё это? Ах да, конечно. Бежать от судьбы.
– Кто ты? – спросил ребёнок, то ли разбуженный скрипом двери, то ли вовсе не спавший.
– Я – Христос. – отвечал Сирхан с притворным спокойствием.
– А зачем ты пришёл?
– Я пришёл попросить у твоих родителей денег, чтобы раздать их бедным. Сегодня ведь канун Рождества.
– Мамы и папы нет дома. А в ларце, под столом, у тебя за спиной, украшения и много денег. Тебе повезло – мама, уходя, оставила ключ на столе. Возьми, сколько надо. – сказал Миляд.
– Спасибо. – стараясь скрыть дрожь в голосе, проговорил Сирхан.
– Но… это всё – ты пришёл, потому что так было надо? Или потому, что я тебя позвал…
– И зачем ты меня позвал?
– Я позвал тебя, чтобы мы отпраздновали вместе. Вместе услышали колокола Вифлеема… Я позвал тебя… Чтобы ты вылечил меня. Чтобы ты вылечил мой паралич. Пожалуйста, Христос. Сделай так, чтобы я мог ходить.
– Кто сказал тебе, что я могу сделать это?
– Все… Все: папа, мама. Священник. Митрополит. Даже доктора говорили – я слышал – что кроме тебя мне уже никто не поможет. Что только ты можешь творить чудеса.
– А что скажешь ты?
– Я хочу ходить. Мне больше ничего не нужно.
– А ты меня любишь? – спросил Христос.
– Больше, чем маму и папу.
– Тогда встань и иди. – в отчаянии сказал Сирхан.
Гулам, одетый в пророка, сказал первое, что пришло ему в голову. Он и подумать не мог, что его слова возымеют какое-то действие. Однако реальность в ту рождественскую ночь трещала по швам.
С удивлением и радостью ребёнок встал с кровати – встал и пошёл. Не понимая, что происходит, не понимая, зачем он сказал: «Встань и иди», не понимая, где сон и где вымысел Сирхан смотрел, как Миляд, наследник богатой фамилии Нуайме, страдавший всего минуту назад неизлечимым параличом, скачет по комнате и кричит:
– Иисус! О Иисус! Христос! О всемогущий! О величайший! О щедрейший! Позволь поцеловать твои руки! Позволь поцеловать твои ноги! Боже! Боже! Боже! Я стою на ногах! Я могу ходить!..
А потом Сирхан услышал, как внизу отворяется входная дверь. Родители, верно, вернулись домой раньше времени.
– Мама! Папа! Я могу ходить! – восторженно кричал Миляд.
А Сирхан не нашёл лучшего выхода, чем сигануть в окно. Вылетел под звон стекла со второго этажа, на твёрдую землю, перекатился, гася энергию удара – хорошо, что под рубашкой Христа гуламская парча и шерстяная поддёвка, а то бы разодрал стеклом руки. Теперь бежать, бежать, невзирая на крики радости, удивления и чего-то ещё, доносящиеся сзади… Фарра там, но она сама всё заварила, и сама выпутается, и тем лучше выпутается, чем дальше убежит самозваный Христос. И хватит, хватит с него всего этого бреда, найти Алима, он ведь ждёт в саду ас-Сабаха, найти и рассказать, и вместе посмеяться над событиями этой глупой ночи…
Но в саду Алима не оказалось.
Выйдя к фонтану, Сирхан обошёл его по кругу. Фонтан не работал, его каменное дно было покрыто ровным снегом. Вокруг не было ни души, если не считать человека в сером плаще и чёрном тюрбане, сидевшего на скамейке и курившего длинную трубку.
«Неужели это он, тот странник, шейх Имран, старый почтенный дервиш из района Хамидия?» – с оживлением подумал Сирхан, и его ум, встревоженный в ожидании встречи, уцепился за эту возможность.
Странствующий аскет, искатель редких книг, тот, с кого всё началось. «Он не умер… Так я и думал!» Сирхан побежал к нему, выкрикивая на ходу приветствия на всех языках, какие знал. Дервиш держит ключи от судьбы. Дервиш знает, где Алим. Сирхан бежал, и падал снег, а поверх снега – красный свет от окружавших фонтан фонарей.
Показалось, понял Сирхан, подбежав достаточно близко, чтобы разглядеть лицо – сухое, острое, с морщинистым открытым лбом и цепкими глазами. Никакой не старик, и плащ на нем на самом деле белый, исмаилитского покроя. Тот дервиш, шейх Имран, он умер почти три года назад. И Алима здесь нет. Одни утраты.
– Куль мин фадлик, – по-арабски обратился Сирхан к господину в белом плаще, – Вы не видели здесь мальчика, моего ровесника, в красной исмаилитской абайе? Мы договаривались встретиться.
– Да, я видел его, – размеренно отвечал загадочный господин, – Он ждал здесь долгое время, но потом прибыли люди из мухабарата и схватили его. Они сказали, что тот юноша, о котором вы спрашиваете, оделся в халифский красный цвет, не имея на это права. Хотя мне он показался очень похожим на покойного Захн ад-Дина Афдаля.
– Покойного?
– А вы не знаете? Его, а также многих других мужчин халифского рода, обезглавили пару часов назад. Официальное заявление будет с минуты на минуту.
– Алима… того юношу. Его тоже казнят?
– Должны, – отвечал загадочный господин, пожал плечами, а затем заговорщицки улыбнулся и продолжил, – Воистину большое счастье, что мы добрались до него первыми. Среди нас ещё долго будет жить добрая память о его отце, Захн ад-Дине. Разумеется, ему позволят бежать.
На следующее утро во всех мечетях Шведского Халифата было объявлено, что в ночь христианского праздника Рождества в хранимой Всевышнем стране была попытка переворота: заговорщики собирались убить халифа, присягнуть на верность королю Харальду VIII и отдать страну на разграбление ютландским язычникам. Глава заговорщиков – троюродный брат халифа, бывший глава мухабарата Захн ад-Дин Афдаль, казнён вместе со всеми сообщниками.
Было также объявлено, что халиф Юсуф аль-Амин принимает во внимание чрезвычайные обстоятельства и объявляет сыновей заговорщиков вне закона. Отныне они не члены халифской семьи, не потомки имама Али. Они – псы без роду и племени, ждут их боль и скитания, и нет им иной судьбы, кроме бесславной смерти.
Гуламскую школу обыскали сановники из Тайной Почтовой Службы, а после того учеников целых две недели не выпускали в город. Вновь оказавшись на улицах Мадинат ас-Салама, Сирхан первым делом направился в книжную лавку, что на аль-Рашидии. Но лавка оказалась заброшенной: стёкла выбиты, дверь – заколочена досками.
И ни Ревекки, ни господина Агасфера.
[1] Перевод Арсения Тарковского
[2] Вздор (арабск.)
Глава 4. Скрытый имам
Халиф Юсуф ибн Сакр аль-Курайши, правивший под тронным именем аль-Амин, помнил, на чём держится его власть, и правление его казалось стойким. Он много говорил о стабильности, щедро одаривал своих друзей и особо полагался на Тайную Почтовую Службу, ведавшую контрразведкой и политическим шпионажем. Рассказывали, что однажды на вопрос о своей родословной аль-Амин извлёк из ножен меч и молвил: «Вот моя родословная!» Затем рассыпал по полу тронного зала золотые динары и добавил: «А вот мои знатные родичи!» Туго приходилось тем, в ком халиф видел источник дохода: большой податью были обложены цеха и мануфактуры, в ежовые рукавицы взяты были независимые тарикаты, а купцы, особенно заграничные, сделались беззащитными перед чиновничьим произволом.
Потирали руки вороватые друзья аль-Амина, катились ко всем чертям ремёсла и торговля. Особенно туго пришлось в последние шесть лет, после того, как в рождественскую ночь были обезглавлены десятки родственников халифа. В народе об этом правлении говорили следующие стихи:
Халиф пирует, а его наместник
Привык налоги брать с любого злака
На всё готов правитель ради денег,
Ему приспешник служит, как собака
Над соколом стал воробей эмиром,
Лев лисом стал, ростовщиком рубака;
Аллах! Разрушь сей мир, лишённый правды
Светильник бесполезен в царстве мрака.[1]
А время шло. В год пятьсот десятый от Конца Света Сирхан переступил серебряный порог лейб-гуламского училища и получил символическую свободу, в которой уже давно не нуждался. Свободу эту он обменял на широкий пояс из красной халифской парчи, которым подпоясался при свете масляного фонаря – стёкла фонаря были семи разных цветов, и держал тот фонарь ненавистный халиф аль-Амин. Так было надо: Сиран принёс присягу Скрытому Имаму, стал полноправным гуламом, членом халифской семьи, рядовым полка Салахия.
Боевое крещение Сирхан получил во фьордах Норвегии, в самой дальней из провинций халифата, где солдаты в чёрном и красном подавляли восстание местных язычников. Восставшие, в основном жители рыбацких деревень, быстро были разбиты превосходящими силами халифа и ушли в горы. Страдая от голода и бедности, износив – или съев – собственные сапоги, они за неимением иной обуви стали оборачивать ноги берестой и получили за это прозвище «биркбейнеров». Прозвище было уничижительным, но восставшие носили его с гордостью. Биркбейнеры с большим упорством продолжали борьбу, избегали больших сражений, устраивали засады, истребляли конвои, сжигали мечети – думая тем самым добиться чего-то эфемерного, желанного, именуемого «свободой».
Говорили, что оружие они получают из Ютландии. Говорили ещё, что во главе восстания стоит ютландская принцесса, внучка короля Харальда, орудующая со своей дружиной под именем Лейва Счастливого.
Та странная война шла без малого три года, на изумрудных лугах и по колено в снегу, под северным сиянием и россыпями звёзд, в густых ельниках и на горных склонах. Попробовав крови, гуламы вели себя уверенно, по-хамски, редко сходили с коней и всегда били первыми.
В столице халифата тем временем сделалось неспокойно: будто бы птицы Рух, что пожирают тела мертвецов, отказались повиноваться ложному халифу аль-Амину и в знак протеста едят кору с деревьев, пока мертвецы – коих теперь некому пожирать – восстают из мёртвых. Люди боялись выходить на улицу, страх поселился на многолюдных площадях и базарах, по ночам жизнь и вовсе замирала. Не желая мириться с положением вещей, мудрый халиф аль-Амин возложил борьбу с мертвецами на армию.
Вслед за морскими гвардейцами и пограничными стрелками в Мадинат ас-Салам был в полном составе переброшен красный гуламский полк: восемь рот и две батареи, девятьсот сабель при двенадцати орудиях. Теперь гуламы вели ещё более странную войну, ибо тех, кто однажды умер, нельзя запугать и почти невозможно убить. Во дворах мечетей полыхали для мёртвых костры, но те не рвались в бой, предпочитая охотиться по ночам, из тени, оставляя за собой обескровленные тела припозднившихся прохожих, нищих, бездомных собак и котов. Стоит ли говорить, что это только добавляло гуламам хлопот?
От живых людей проблем было не меньше: все они до смерти боялись мертвецов, но никто не знал, как они выглядят на самом деле. Говорили о гулях, называя так всех мертвецов вообще, об упырях, умрунах, водяных, кикиморах, урваканах. Молва твердила, что мертвецы прячутся в сгоревших домах, или в подвалах, или на чердаках, в караван-сараях, церквях, клоаках, в воде, земле, воздухе, чуть ли не в огне и даже среди людей. Будто бы есть такая нежить, что разгуливает по городу при свете дня, не выдавая себя ни речью, ни повадками, ни даже внешним видом. Зоркие бабы на базарах во всяком незнакомце подозревали мертвеца, а крепкие молодцы из рабочих кварталов собирались в дружины, скорее творя беззакония, чем храня жизнь от смерти. Миром живых овладел страх, одного подозрения стало достаточно, чтобы толпа учинила расправу над случайным прохожим.
Впервые Сирхан столкнулся с нежитью в сгоревшей библиотеке, где по слухам уже две недели обитал гуль. При свете факела гуламу предстало тёмно-серое, изъеденное оспинами тело, успевшее уже почти утратить человеческий облик и больше похожее на огромного паука. Позже гулам узнал, что это – жертва древней марибской проказы, матёрый упырь, именуемый в Гардарике вурдалаком.
В другой день Сирхана привлёк шум – торговка благовониями приняла за мертвеца незнакомого пожилого господина с плешью, в очках и зелёном плаще. Лишь вмешательство гулама спасло незнакомца от расправы – он пустился наутёк, тогда как гулам, отчитав торговку и призвав толпу к спокойствию, пошёл за ним следом. Таинственный незнакомец убрался с шумной улицы, петлял по переулкам; гулам несколько раз едва не потерял его из виду, пока наконец не вышел в заброшенный сад. Таинственный незнакомец сидел на траве и, жадно чавкая, пожирал голубя. Левой рукой, словно ртом, он высасывал из птицы мясо и соки, его шея была изъедена язвами – через них он жадно глотал воздух. Увидев гулама, мертвец потупил взор – в глазах ещё искрился разум – протянул гуламу голубя и виновато произнёс:
– Это так… вкусно. П-прошу вас, попробуйте, что угодно делайте, только не надо боли…
А неподалёку мирно щипала траву птица Рух – размером с человека, в алом как гуламская парча оперении, со ртом, полным острых зубов, с россыпью маленьких, чёрных, паучьих глаз.
Время шло, и в строевых частях множились рассказы о скором появлении истинного, Скрытого Имама. Об этом говорили в шутку, невзначай. На словах в это не верили, над этим даже смеялись, поминутно клянясь в верности аль-Амину. Однако незримая суть была такова, что всякий в глубине души готов был подняться по призыву Скрытого Имама.
А потом настал последний день месяца нисана пятьсот тринадцатого года от Конца Света, и жизнь в халифате перевернулась вверх дном.
Рассвет того дня Сирхан встречал, стоя в карауле. Дело было в порту, у самого причала. Дул с моря злой ночной ветер, и лютый холод явно не соответствовал времени года – стоял ведь месяц нисан, что за пределами Халифата зовётся апрелем. В тёмно-синем небе растворялись звёзды, облака на горизонте окрасились в цвет разведённого вина. Били часы на сторожевой башне. Сделались различимыми фасады портовых складов.
Внимание Сирхана привлёк человек, приближавшийся к нему со стороны башни. На нём была форма мухабарата – белый плащ исмаилитского покроя, белый платок-куфия вокруг головы, а на лице – застывшая в гримасе ужаса золочёная маска.
Он становился, поравнявшись с Сирханом.
– Чудесная ночь, не правда ли? – спросил человек в белом. Голос из-под маски был знакомым; чей он – гулам понял не сразу. А поняв – изумился. Не ожидал он услышать этот голос иначе, как с того света.
– Алим? Чертила, ты тоже восстал из мёртвых?
– Да, это я, восставший из мёртвых, – негромко рассмеялась золочёная маска, – А ты, я смотрю, неплохо поживаешь? Теперь настоящий гулам?
– Зачем ты здесь? Как ты выжил? Ты… идиот, тебя же ищут. – шипел на него Сирхан.
– О, наивный гулам! Уже сделано слишком много, чтобы давать истории задний ход. И потом – ты ведь не станешь поднимать руку на старого друга, не так ли… и кто, по-твоему, больше достоин смерти – я или аль-Амин? Кто проводит в пирах дни и ночи, кто готов на всё ради денег, кто сделал воробья эмиром над соколом, кто сделал льва лисом, а рубаку – ростовщиком? Кому отказались повиноваться даже мудрые птицы Рух? Кто – скажи мне – сделал халифат царством мрака?.. А ведь я невиновен! Я провёл эти шесть лет в сокрытии, скитаясь по дорогам Гардарики, сражаясь со злыми драконами и помогая добрым. И теперь я говорю, что светильник бесполезен в царстве мрака, и призываю разрушить этот мир, лишённый правды. Так скажи мне, Сирхан – кто из нас двоих достоин называться халифом, повелителем правоверных, судьёй воскрешения?..
– Безумец! Иди прочь! Беги так быстро, как только можешь! Тебя ведь объявили вне закона. Тебя убьют, если увидят.
Алим рассмеялся, а после сказал:
– Думаешь, ты один не любишь аль-Амина? Всем вам, гуламам красного халифского полка, привили одни и те же мысли. Вы думаете одно и тоже – хотя, как я вижу, скрываете это. Халиф аль-Амин думает, что всё можно купить. Но халифат построили идеалисты. Халиф аль-Амин встал всем поперёк горла – разведчикам, флотским, лейб-гвардии. Ваши офицеры уже поклялись мне в верности. Осталось отдать приказ – и весь ваш полк пойдёт на штурм дворца.
– И как много частей откликнулось на твой зов?
– Кроме вас пока никто. Так что против вас – три роты стрелков из лапландского корпуса, синие гуламы из Тайной Почтовой Службы и две роты морских гвардейцев. И это только те, кто находятся сейчас в центре Мадинат ас-Салама. Удачи!.. Но не волнуйся, мой милый неверный друг. У меня ещё много тузов в рукаве, и вдобавок очень хитрый пла-а-ан!
Говоря это, Алим уже уходил, развернувшись спиной к Сирхану и непринуждённо размахивая маской. «Либо он повредился в уме, либо… это и не Алим вовсе» – думал Сирхан. Утро, однако, уже наступило.
А потом на пристани появился Рашид аль-Мутанабби, командир красного лейб-гуламского корпуса собственной персоной. Он достал из кармана часы, посмотрел на небо, а затем приказал гуламам полка Салахия оставить порт и в темпе вальса двигать на дворцовую площадь. Никто ничего не объяснял, но нутром гуламы понимали, что будет бой, и бой этот будет за правое дело. Они двинулись в путь, а в кварталах синих фонарей их ряды пополнили фарисы. Молодые люди в богатых заплатанных одеждах высыпали на улицу из борделей и караван-сараев, чтобы присоединится к шествию. Иные уже были на улице – из тех, кто ночевал на мостовой.
– Йатакаддаму аль-фураса! – кричали эти люди.
Ни в одном городе, кроме Мадинат ас-Салама, не встретить таких благородных нищих. Они носят кривые кинжалы и зелёные плащи, расшитые золотом. Гордость не позволяет им просить милостыню при свете дня. Они – фарисы, юноши из военных семей, потомки муджахидов, сражавшихся против лютеран в гражданском джихаде.
Было время, когда фарисы числились в военных реестрах и получали содержание из казны. Но прошли века – у фарисов не осталось ничего, кроме их знатности. Все они по-прежнему учились военному делу, но кому они нужны? Самым удачливым доставалось место в действующей армии, но таких было мало. Каждый второй фарис нищенствовал, слишком высокомерный, чтобы трудиться, готовый голодать, но справить себе саблю и парчовый плащ с золотым шитьём.
– Вперёд, фарисы! Ломать и резать!
– Не считаясь с потерями!
Гуламы и фарисы, ведомые Рашидом аль-Мутанабби, продвигались по лабиринтам улиц Мадинат ас-Салама. Число их росло, они не встречали сопротивления – лишь на дворцовой площади смели полуроту стрелков из лапландской бригады.
– Просим прощения, господа, но вы оказались не на той стороне, и солнце перемен светит вам в глаза! – кричали фарисы, перерезая глотки солдатам в островерхих, с чёрными перьями шлемах. Привычный порядок должен нарушиться, и причиной тому – великий подлец, самозваный халиф аль-Амин, Юсуф ибн Сакр аль-Курайши.
Фарисы его остановят!
–Йатакаддаму аль-фураса! – «фарисы идут впереди».
–Йамут аль-Амин! – орали сотни, а то и тысячи молодых глоток.
– Ифда! – настал черёд и гуламам выкрикнуть свой девиз. – Би-р-рух, би-й-яд, би-д-дам йа гулам!
«Жертвуй, о гулам, своим духом, рукой и кровью!»
А когда они ворвались во дворец, началась бойня. На глазах у Сирхана слаженным огнём положили с дюжину фарисов, стоило им пробиться во внутренний двор. Потом он и сам оказался во дворе, в фонтане, по колено в воде, всаживал пулю за пулей в окно третьего этажа. Были крики команд, и десятки трупов на мраморных плитах, и ещё больше живых, вооружённых до зубов – всё неслись куда-то нескончаемым потоком.
Потом Сирхан бежал по коридору, и выстрелы были громкими вдвойне, и сражавшиеся отбрасывали винтовки, обнажая клинки. Он был один из последних, но вдруг оказался в первом ряду. Срубил одного, второго – стрелки из пограничной стражи – а третий тоже оказался гуламом, в синей парче, из лояльной аль-Амину Тайной Почтовой Службы. Проклятье – дворец ведь тоже охраняли гуламы! Сколько их – рота, две? Не больше, иначе бы штурм провалился.
Сирхан не помнил, как зарубил того гулама. Но точно знал – было сложно. Он помнил, как бежал по коридору, он был длинный и петлял, высокий потолок с газовыми люстрами, и зелёные расшитые обои – поверх узоров свежая кровь. Идти было мягко из-за тел, один раз он наступил, и оно закричало – «Умми, умми, умми!» Звало мать. А Сирхан бежал дальше, и за ним бежали ещё десять или пятнадцать, кто остался от его взвода. И опять был двор, нет, даже не двор, длинный зимний сад под стеклянной крышей, и с другого конца палили из пистолетов, проклятая морская гвардия, Сирхан поймал пулю в живот – чешуйчатый панцирь выдержал – упал, перекатился за пальму, перевёл дух, болело страшно, контузия, но чёрт побери – головы не поднять! Не меньше дюжины морских крыс, их так прозвали за решетчатые забрала на противопульных шлемах, острые конусы, похожие на крысьи морды, и ещё за чёрную форму. Над ними была прозрачная крыша, Сирхана осенило – стекло! Он крикнул своим, залп вверх, на крыс посыпали осколки, а гуламы рванули вперёд и бойко добили.
И был зал, огромный, с низким потолком. За грузными квадратными колоннами укрылись гуламы из Почтовой Службы, что-то около взвода. Перестреливались, не спеша в ближний бой, гуламы с гуламами, синие – враги – и красные, Сирхан среди них, потом сбоку распахнулись широкие двери, и в зал, во фланг синим ворвались толпой фарисы. Была бойня, синие гуламы взялись за сабли, перебили бы фарисов до последнего, не будь рядом красных. Сирхан забыл себя, и он теперь был стралей, и многовековой опыт говорил в его мышцах, он дрался, и эта драка была похожа на музыку.
Потом он отирал клинок о синюю парчу, а фарисы всё валили нескончаемым потоком, куда-то в другой конец зала, за угол – Сирхан пошёл вслед за ними, неприметный проём вёл на лестницу. Она была винтовая, мраморная, шла вверх по часовой стрелке, чтобы проще оборонять, и свет лился через узкие, но частые оконца. Сирхан поднимался, не чувствуя ни усталости, ни боли в порезанном плече. Увидел морского гвардейца в развороченном панцире, тот сидел на ступенях и с недоумением смотрел на выпавшие потроха, и то ли плакал, то ли смеялся, тихо-тихо. Витком выше было ещё одно тело, фарис, без головы, растянулся на ступенях, и рядом второй, завалился на бок, харкал и плевался красным. Тут Сирхан понял, что лестница вся скользкая от этого красного, но потом увидел пистолет – с дырчатым стволом, флотской модели, поднял – пригодится.
Лестница вела в коридор – широкий, со множеством дверей, там ещё кипел бой. Фарисы состязались в мастерстве с морской гвардией, гуламы в красном скрещивали клинки с гуламами в синем. Новые силы всё прибывали и прибывали, тела плотным слоем покрывали пол, а высочайшее умение бойцов служило одной только смерти. Сложно было сказать, чья сила берёт, и ни в чём нельзя было увериться: только враги аль-Амина теснили морских гвардейцев вдаль коридора, как за их спинами открывалась дверь и в бой бросались синие гуламы. Когда же казалось, что сражён последний фарис, новые их силы наполняли коридор.
Воистину, это была бойня. Но в этой бойне Сирхан ощущал себя вполне спокойно, даже радостно. Коридор был достаточно широким, чтобы в нём разминулись шестеро, и каждый миг в нём начиналось и прерывалось до дюжины поединков. Гуламы, фарисы и морские гвардейцы оказывались на линии боя, крутились и рубили, парировали и кололи, и в безумной круговерти клинков рождалась и умирала истина. Под звон оружия тела устилали пол, тела в чёрном, красном и синем, в пёстрых нарядах фарисов, в парче и шёлке, в остроносых шлемах и в чешуйчатых золочёных панцирях. Не страх, не боль и не ярость решали исход поединков, но скорость и мастерство.
Сирхан и сам оказался в первом ряду, перед ним – морская крыса, достойный противник, натасканный на абордаж, и выпад, удар из кварты, парирование в терции, и вольт, и опять, и опять, и звон, но гуламская сабля быстрее абордажного топора, и вскоре место павшего моряка занял гулам в синей парче, молодой, как и Сирхан, и так же как он вооружённый. С ним Сирхан бился долго, с минуту, но подловил на неосторожном выпаде, вольт, укол из примы – угодил прямо в шею, между подбородком и броневым воротником-горжетом. Тот упал, истекая кровью, а на его место встал ещё один гулам в синей парче, судя по узору на шлеме – в звании лейтенанта-мулязима. Он был опытный, начал спокойно, попеременно парируя в кварте, терции и верхней приме, убыстряя темп, перехватывая инициативу. Сирхан сдавал. Он перешёл в оборону, понимал: под напором быстрых, экономных, отточенных в тысячах поединках движений ему не выстоять. Парировал, начал проводить мулинет, прервал череду уколов ударом из терции, тут же отскочил – левой нащупал под плащом рукоять подобранного на лестнице пистолета – выстрелил в мулязима, не целясь, дважды, правой продолжая прерванный мулинет – и добил, контуженного, срубив голову.
Больше перед Сирханом никто не вставал, бой будто бы и правда кончался – в тыл синим гуламам и морским гвардейцам ударили невесть откуда взявшиеся федаины, боевики мухабарата. Они палили из пистолетов-пулемётов, от бедра, придерживая сбоку за магазины, не жалея патронов, упрямо косили оборонявшихся, одетых в противопульную броню, пока с другой стороны наступали фарисы и красные гуламы. Морские крысы сдавались, опускались на колени, а синие гуламы по-прежнему виртуозно бились, но один за другим падали на пол, хотя пол был уже завален телами, телам просто некуда было падать…
Победители не стояли на месте – бросились зачищать и обыскивать комнаты. Коридор, ставший местом бойни, шёл дальше, петлял, разветвлялся, и было в нём множество дверей, и множество помещений, и всё сплеталось в хитром лабиринте.
Сирхан с пистолетом наизготовку ворвался в одну из комнат, выбив плечом дверь – там стояла огромных размеров кровать, и ширма, и комод красного дерева. Белый пушистый ковёр уже напитался кровью: на нём лежал немолодой человек в красном парчовом халате, с седеющей бородой и лысой головой, похожей сейчас на разбитое яйцо – пуля, вошедшая через подбородок, оставила на макушке широкое выходное отверстие и размашистую кляксу на обоях. Сирхан всего дважды видел халифа аль-Амина, но почти сразу узнал его.
Однако отнюдь не убитый халиф привлёк внимание гулама: кто-то склонился над покойным, кто-то в золочёной маске и белом одеянии мухабарата. Почувствовав на себе посторонний взгляд, федаин поднялся на ноги.
– Мне было приказано схватить халифа, но он успел застрелиться. – быстро выговорил он, и голос его показался Сирхану знакомым.
Некто в золочёной маске говорил ещё что-то в своё оправдание, видимо, опасаясь, что гулам вознамерится отомстить убийце халифа. Но Сирхан и не думал мстить, и не вслушивался в слова, но пытался вспомнить, где и когда он мог слышать этот голос. Сирхан слушал, и всё силился вспомнить, а потом вдруг узнал – и по выражению нечеловеческих глаз в прорезях маски понял, что и сам уже узнан.
[1] Перевод Владимира Микушевича
Глава 5. Зов путешествия
Из окна с зелёными стёклами открывался вид на дворец: хаотичные скаты крыш, колодцы внутренних дворов, пара соседних башен. Одну из них сотряс взрыв, вырвав из стены солидный кусок, и ещё один, и ещё. Орудия били с площади, то ли по аль-Амину, то ли по сторонникам скрытого имама.
– Мы не встречались раньше? – спросил Сирхан.
– И мне кажется, я тебя где-то видела. – сказал некто в белом, снимая маску.
– Я не верю в совпадения, я не люблю тебя и не должен был любить, но это и правда ты?
Под маской было лицо, мышиное лицо фарры. Лицо Ревекки.
Потом была суматоха, фарисы в пёстрых нарядах вихрем ворвались в комнату, подхватили и унесли куда-то халифа, а Ревекка взяла Сирхана за руку и потянула за собой.
– Постой, постой, куда мы идём? Куда мы так спешим? Зачем?
– Тебя хочет увидеть Алим.
Халфиский дворец, святая святых, был залит кровью. Боевики мухабарата поздравляли гуламов с победой, живые оказывали помощь раненым, а мёртвые старались им не мешать. Ревекка и Сирхан долго петляли – и, верно, не раз заблудились по пути – пока не достигли просторной, до крайности захламлённой комнаты на верхнем этаже пятигранной часовой башни. Стены серого камня, безумно высокие окна, забранные мутным стеклом. Где-то наверху замерло нутро гигантских башенных часов, потолка видно не было – в вышине сгущался мрак.
– …я давно полюбил эту комнату. Когда мы были детьми, мы часто играли в прятки. Эта комната – на самом верху, спрятаться в ней легко, как можете видеть…
«Алим!» – хотел выкрикнуть Сирхан, но вовремя удержал себя. В центре комнаты, между чучелом павлина и старым платяным шкафом, стоял круглый стол. За ним сидели трое взрослых мужчин, а рядом разгуливал вправо-влево Алим, здоровый, кудрявый, поросший щетиной, неугомонный и по-прежнему живой.
– …больше всего в то время я любил сладкий страх, – продолжал Алим, – Когда прячешься под горой траченных молью ковров, представляешь себе, что скрываешься от палача или от хищного зверя… когда охотник замирает на расстоянии вытянутой руки, ты стараешься не дышать, но тяжелее всего – не смеяться от этого сладкого страха…
– Господин, вы уже выбрали тронное имя? – прервал Алима один из взрослых, в чёрной парче и противопульных доспехах, с лысым черепом и орлиным носом. В этом человеке Сирхан узнал знаменитого адмирала, грозу варягов, варящих наркотическую соль, «Голого Конунга» Асада бен Шамиля.
– Да, да, разумеется, я выбрал его ещё год назад, и смею заверить, вы его оцените.
– Предлагаю оставить этот вопрос до начала тронной речи, которая, надеюсь, у вас готова… – размеренно начал второй, в сером плаще, с цепкими глазами и острым, сухим лицом. В этом человеке Сирхан не без удивления узнал господина, с которым говорил в ночь исчезновения Алима.
– …и перейти сразу к самому насущному вопросу: что вы намерены ответить ютландскому послу, который явится к вам с минуты на минуту и будет требовать исполнения обещаний, данных королю Харальду в обмен на финансовую поддержку?..
– А он, кстати, сможет пройти? – спросил между делом адмирал Асад бен Шамиль.
– Гуламы и федаины контролируют весь дворцовый квартал, кроме северного крыла, его сейчас штурмуют фарисы. Почтовая Служба просит о перемирии. На площади морская гвардия, но они уже присягнули скрытому имаму, – докладывал третий из взрослых, командир красной лейб-гвардии Рашид аль-Мутанабби, – Так что я приказал провести капитана Торнвальда в малахитовую залу.
– В таком случае, я встречусь с ним сразу после тронной речи. А пока прошу меня извинить, у меня осталось ещё одно дело, не терпящее отлагательств. – сказал Алим, садясь за стол. В ответ все трое – адмирал, командир гвардейцев и загадочный господин – встали из-за стола, раскланялись и вышли из комнаты. Сирхан с Ревеккой посторонились, чтобы освободить им путь.
– Ещё раз поздравляю тебя с победой, халиф. – сказал напоследок загадочный господин.
– И я благодарю вас за помощь, господин Джафар. – отвечал Алим, а Сирхан вздрогнул, услышав имя главы всевидящего мухабарата.
Когда двери закрылись, новоявленный халиф обратился к гуламу с речью:
– Скучал по мне? Не ждал моего триумфа? А я скучал, скучал по тебе. Я долго думал, чем одарить тебя, мой дорогой неверный друг. Шесть сладких лет, проведённых в изгнании, я думал об этом и остановился на смерти. Я ведь ждал тебя, там, в заснеженном саду, терпел ветер и стужу. Когда солнце зашло, я звал тебя, мой неверный друг. Но ты не пожелал откликнуться на зов. Ты не явился, и вместо тебя явились посланники аль-Амина. На моё счастье, главным среди них был господин Джафар. Знал бы ты, как много я повидал с тех пор… а? Не знаешь? А я вот знаю, где ты был той ночью. Ревекка мне всё рассказала. Я был вне себя… но потом Ревекка поведала мне о том старике, дервише, перед смертью давшем тебе благословение. И меня осенило. Благословение путника, исходившего половину обитаемого мира – то, что мне нужно!
– Переходи к делу, Алим! – прервала его Ревекка.
– Что? Не забывай, крыса, тебя тоже ждёт наказание… не плачь, иди, я тебя обниму… – продолжил новоявленный, но уже безумный халиф, а затем обратился к Сирхану:
– Скажи, что ты знаешь о дьяволе?
– Прости, что?!
– Нет, нет, нет, ты подумай – почему Бог ещё не сокрушил дьявола? Всевышний всесилен, так? И ещё безгранично добр, но разве тот, кто добр и всесилен, может мириться со злом этого мира? Разве может он тысячелетиями терпеть под боком падшего ангела, сбивающего людей с пути и ввергающего их в пламенеющий ад?
– Что ты хочешь мне сказать, Алим… – вопрошал гулам.
Не слыша никого, кроме себя, Алим говорил, быстро, тихо, почти шёпотом:
– В начале было слово, Его истинное имя. Когда Творцу стало скучно, Он сделал ангелов, у них был разум, но им не хватало страстей. Потом Создатель сотворил райский сад. Шло время, и райский сад Ему наскучил: тогда Творец создал человека, соединив в нём разум и страсти. Человек обречён на внутреннюю борьбу, свободен творить зло, но также может выбрать благо. Это очень ценное качество: выбирать добро, а не следовать ему слепо. То был венец творения, и Творец велел ангелом склониться перед человеком, но один из ангелов, по имени Иблис, настолько любил своего Создателя, что не желал поклоняться более никому. Иблис отказался, и в наказание был низложен, лишён крыльев, и лик его сделался страшен…
Сирхан тяжело вздохнул. Чего он ждал? Прощения? Казни?..
– Бытие Иблиса есть нескончаемый бунт против Создателя, бунт, продиктованный единобожием и любовью, – продолжал вещать Алим, – Из любви к Творцу он терзает тех из людей, кто нарушает установленные пределы. Он любит даже тех, кого терзает. Терзая плоть, он чувствует их боль. Таков его удел: удаляться от Творца, пугать и отрезвлять, а самому быть пьяным от любви, таиться и мучить себя во имя Высокой Цели. Иблис обязан быть Иблисом, ибо он играет главную роль, роль Врага. Потому что жизнь – игра.
– Алим, ты не в себе.
– Дьявол играет. Он Большое Зло, падший ангел Иблис, его свита. Они стоят над человеческими грехами, наказывая, испытывая, пресекая. Они – та сила, что на словах желает зла, но творит лишь благо…
– И чего ты хочешь от меня? – спросил наконец Сирхан.
– Я хочу исполнить роль дьявола.
Стены из серого камня; на круглом столе – чаши с виноградом, и чучело павлина как живое. Три высоких окна, за мутным стеклом плотно чернеют тучи. Из-за стекла сверкнуло, грохнуло приглушённо – нет, не пушки, всего лишь гром. На краткий миг во всполохе молнии всё стало белым и мёртвым – павлиньи перья, виноград из чаш, а халиф всё говорил:
– Ты ведь знаешь, Сирхан, какова моя роль? Исмаилитский имам, святой глава общины – это не личность, а скорее функция. Таша́ххус, личностный модус бытия. Имам-спаситель, до поры сокрытый, аль-Махди́ – особая роль, её должен принять на себя человек. Роль маяка: давать прочим людям свет, даже не видя света самому – такова она, роль имама… Воистину, я – тот, кто принесёт в этот мир Спасение. Я спасу целый мир, я добуду счастье – всем, каждому, и пусть никто не уйдёт обиженным!..
– Этого я и боялся. – негромко сказал Сирхан.
А безумный халиф продолжал:
– Мне надо стать дьяволом, чтобы выносить в своём сердце Спасение, как мать выносит в своём чреве дитя. Мне нужно стать большим, чем я есть, мне нужна сила, Сирхан, и ты мне в этом поможешь.
– Скажи мне, как?
– Где-то в Гардарике, в заповедном лесу, куда нет пути живым людям, в самом центре, есть озеро, совсем круглое. В том озере сокрыт город. Ему дали имя – Китеж. Ныне одни ищут Грааль, другие ждут появления Прекрасной Дамы, которая родится из сердца, а не из живота, даст начало новому, лучшему человечеству и, возможно, победит смерть. Немногие знают, что работы по созданию алхимического Грааля велись на протяжении трёх веков двенадцатью поколениями учёных города Китежа. Важнейший из семи компонентов алхимической цепи – живая вода, что даёт власть над самой смертью. Создав её, учёные ушли из Китежа. Город был сокрыт. С тех пор прошло почти двести лет… Итак, мой дорогой неверный друг: источник живой воды, единственный на всём белом свете – в Китеже. Никто не знает, как попасть туда, город сокрыт, сокрыт с большим старанием. Тут-то мне и пригодится благословение шейха Имрана. Он был особый человек: ходил по самым опасным дорогам, туда, откуда не возвращался никто, и всегда возвращался, всегда с тем, что искал. Увы, свой дар он истратил на поиски книг…
– А теперь ты считаешь, что вместе с его благословением ко мне перешла его удача?
– Да. И теперь я хочу, чтобы ты применил его на благо.
– Разве это в моих силах?
– Иди туда, не знаю куда, и принеси мне то, не знаю что. – улыбнувшись безумной улыбкой, отвечал халиф.
– Куда? В смысле, как далеко?
– Далеко, в дальние дали. Живая вода ждёт тебя – за лесами, за морями, за неизвестными горами, и ступай, ступай поскорее за тридевять земель!.. Ты не знаешь, что такое тридевять земель? Тебе мама в детстве сказок не рассказывала?..
– Ты шутишь?
– В каком-то смысле – да. Но вместе с тем – таков мой план.
– А если я не найду Китежа?
– Я знаю, что ты выполнишь мою волю любой ценой.
– А если я умру в пути?
– Тогда это произойдёт во исполнении твоих пределов, и ты не заслужишь упрёка.
– Это больше похоже на изгнание.
– В некотором роде так и есть, – улыбался халиф, меряя шагами деревянный пол, – Но всё уже готово. Корабль ждёт.
Снова ударил гром. Зашелестел где-то снаружи дождь, и водяная пелена затянула мутные стёкла высоких окон. Гулам поспешил покинуть залу; вскоре за ним последовала Ревекка.
– И помни, жизнь – игра! – доносился сзади голос новоявленного халифа.
«Фарры и вправду могут плакать?» – спрашивал себя Сирхан, пока та вела его по коридорам дворца. Их сопровождал конвой из людей в одинаковой форме и золочёных масках. Сирхан гадал, но всё впустую: лицо Ревекки было закрыто точно такой же маской. Она проводила Сирхана до одной из комнат дворца, и прежде чем удалиться, сказала на прощание:
– Тебя ждёт твоя судьба. Она могла бы оказаться легче – откликнись мы тем вечером на зов Алима. Как знать… прости меня, прости, что сбила тебя с пути, прости… – маска скрывала её лицо, но Сирхан чувствовал: Ревекка действительно плачет.
Она сняла маску, встала на цыпочки, поцеловала его в лоб, развернулась и быстро зашагала прочь. Дверь закрылась, конвоиры остались с Сирханом. Перед ним был таз с водой: оттуда на гулама глядел молодой человек лет двадцати, высокий и могучего сложения. Добродушное, скуластое, чуть вытянутое лицо, светлые волосы, щетина – за минувшую неделю Сирхан не брился ни разу. Он разделся, совершил омовение и сотворил молитвы на неделю вперёд, сокращая их и соединяя. Для него был уже приготовлен дорожный костюм: лёгкая титановая кольчуга, стёганая куртка по сарматской моде, отороченный мехом плащ. Потом он недолго выбирал между самозарядной винтовкой системы Эклунд-Хаким и ручным пулемётом Луиса Штенге: остановился на пистолете довоенной шведской модели, том, который подобрал на лестнице, только попросил отсыпать сотни полторы патронов. Ему дали дорожную сумку: там обнаружились карты, компас, фляга, кошель с деньгами – золотыми монетами с изображениями цветов и серебряными, с ангелом о шести крыльях.
Сирхан подпоясался мечом, потом долго спускался по лестнице – было темно, один из конвоиров нёс светивший красным фонарь. Сквозь стены дворца доносился крик Алима, многократно усиленный эхом колдовства: «…мы оставим невеждам право быть невеждами… мы оставим невеждам право умереть!.. нам открыто будущее, и мы знаем, какова его цена… огонь знания горит в наших сердцах… этим огнём мы спалим весь мир, чтобы из пепла минувшего…»
Сквозь стены – и безо всякого колдовства – было слышно, как вопила возбуждённая толпа на площади. И продолжалась тронная речь: «…теперь скажите – становясь океаном, сожалеют ли воды реки о своих берегах?.. именем исмаилитских мистерий… объявляю себя новым, двадцать третьим… халифом Мадинат ас-Салама… и принимаю… тронное имя… аль-Маджнун!»
Толпа исступлённо ревела, а Сирхан не смог сдержать улыбки: на редкость точное имя! Маджнун по-арабски значит одержимый, безумный. Вскоре спуск кончился, за скрипучей железной дверью обнаружился длинный широкий коридор. Бетонные стены, древнее подземелье, возможно, древнее самого дворца. Пройдя по тоннелю около полумили, они остановились у новой двери. Отперев её – из далёкого, как другой мир, пространства пахло машинным маслом и шумело морем – конвоиры в золочёных масках откланялись, один из них указал жестом: «Тебе – туда». Сирхан в одиночестве переступил высокий порог, дверь за спиной закрылась, лязгнул замок.
То, что Сирхан увидел под сводами крытого причала, менее всего походило на корабль. Это больше напоминало лодку, очень узкую и длинную, ярдов сорок, с высокими бортами, с застеклённым в верхней полусфере носом. На сером борту был рисунок – синий кит – а рядом имя судна на шведском наречии: «BLAVAL».[1] Эта странная лодка была создана, чтобы летать – у неё были длинные широкие крылья и шесть винтовых двигателей.
Впервые в жизни Сирхан так близко видел гидроплан.
Более двигателей его занимало изображение кита на фюзеляже – большое, составленное из строк, написанных арабской вязью. То было стихотворение, и начиналось оно на конце раздвоенного хвоста: «Я с конницей вражьей, чей вождь – Судьба, упорно веду сраженье. Один, хотя нет, я бы лучше сказал: со мною – мое терпенье...»
Помещение морского ангара, где ждал своего часа «Синий кит», освещали газовые лампы, и видно было, как копошится вокруг самолёта с полдюжины техников в чёрных флотских кафтанах. Ещё один техник, должно быть главный, сидел за столом в углу и играл в шахматы с пилотом.
– Смотрите-ка, кто это у нас? – повернулся к Сирхану техник.
– А ты, должно быть, и есть наш странник. Привет тебе, искатель затерянных загадок. Я – Клио мак Альпин, капитан «Синего Кита»! – проговорил пилот, молодой человек в белом плаще поверх лётного комбинезона. Волосы его были каштановые, с необычайным красным отливом, лицо – красивым и бледным, а голос – немного певучим, скорее высоким, чем низким.
– Это и есть особая группа? – оглядываясь, вопрошал гулам.
– Не задавай глупых вопросов, странник, и скорее полезай в чёртов гидроплан.
Сирхан послушно залез по приставной лестнице; не без удивления обнаружил в просторном бомбовом отсеке накрытую брезентом лодку. Что-то закручивали, что-то меняли, пару раз что-то с руганью уронили – словно бы стадо слонов носилось по гидроплану и вокруг него. Потом Клио крикнул из пилотской кабины:
– Курс на Гардарику, озеро Ильмень. Ты сможешь найти связного, шесть миль на юго-юго-восток от каменного креста на восточном берегу. Там будет изба на куриных ногах, ты её ни с чем не спутаешь. Постучи в дверь четыре раза, а потом ещё три. Спросят, к кому – скажи, что ты к Ариадне. И передай ей от меня привет!.. Запускай двигатели, Иммельман!
Двигатели пару раз чихнули, затем исправно зажужжали. «Синий Кит» пришёл в движение, с грохотом отворились ворота морского ангара. Сирхан чувствовал, как гидроплан разгоняется, и лёгкий толчок, когда огромный самолёт поднялся в воздух.
А потом? Делать было нечего, и гулам уснул, дав себе слово проснуться через двенадцать часов.
[1] Синий кит (шведск.)
Глава 6. Порог чужого мира
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей
Сон был лихорадочный, нездоровый.
Сирхан просыпался, вслушивался в жужжание двигателей, снова проваливался в забытье. Когда самолёт трясло, гулам застревал где-то между сном и явью. Он засыпал и просыпался несколько раз, так что запомнил лишь самый последний сон.
А приснилось Сирхану, будто стоит он на скованном льдом море, и кругом, до самого горизонта, только ледяной покров и серое небо. Пар вырывался у него изо рта, где-то наверху перекрикивались вороны: стаи чёрных воронов, грязно-серое небо и грязно-белый лёд. Вдруг лёд под ногами пришёл в движение, мир дрогнул, а белый покров в полумиле от Сирхана треснул, набух и взорвался снежной пылью. С чудовищным грохотом вверх устремилось синевато-серое тело: пробив носом лёд, немыслимых размеров синий кит взмыл над замёрзшим морем. Завороженный зрелищем, Сирхан стоял и смотрел, как огромный зверь завершает свой прыжок: кит падал прямо на него, разверзнув гигантскую пасть. «Через такую пасть мог бы маршем пройти целый полк» – подумал гулам, а в следующий миг был проглочен.
Сон сделался чёрным, непроглядным, абсолютно глухим. А потом… потом в глухой черноте возник огонь. Расплавленный метал, затвердевшее пламя, огонь не был его формой, скорее – отражением сути. Суть сложилась в знаки, древние и забытые. Затем – в арабские харфы, а из харфов сложились слова:
«Ты на пути в Гардарику»
«Кто ты?» – попытался спросить Сирхан, но не смог. Но этот кто-то прочёл желание гулама, и во тьме загорелось:
«Я джинн, живущий в твоей голове. Не узнаёшь меня?»
«Старлей? Ты?.. Я думал, тебя больше нет».
«А вот и есть. Я всегда с тобой»
«Зачем ты здесь?»
«Предупредить. Тебя ждёт раскол»
«Раскол? О чём ты?»
«Ты на пути в Гардарику. В землю, где ты был рождён. Думаешь, тебе удастся бежать воспоминаний? В Гардарике правит волшебство, что плохо. Твои части пребывали в относительной гармонии, но в Гардарике каждый захочет своего. Старлей захочет своего. Мальчишка влюбится. Давно я здесь не был. Скоро, готовься, ты треснешь по швам»
Сирхан хотел возразить, но не нашёл в себе единой воли. Он вообще ничего не мог найти – даже себя. Долго это продолжалось? И да, и нет.
«Гулам» – позвал его кто-то, и голос был знакомый.
«Вставай, соня, мы прилетели» – упорствовал голос. Сирхан попытался встать на ноги, но не смог. Чтобы встать на ноги, требовалось почувствовать своё тело. Чтобы почувствовать своё тело, надо было проснуться. «А разве сплю?» – спросил себя гулам, и сам же на него ответил: «Я сплю, так как голос доносится извне». Поняв, что спит, Сирхан тут же проснулся, проснувшись – почувствовал своё тело. В ушах звенело.
– Вставай, соня. Мы сели на озеро. Тебе пора. Тебя ждёт долгий путь! – говорил капитан Клио мак Альпин, склонившись над ним.
– Почему так темно?
– Потому что сейчас ночь.
Были короткие сборы, суетились люди в лётных комбинезонах, штурманы и бортстрелки, открывали бомоблюк, спускали лодку, а капитан Клио мак Альпин наставлял гулама:
– До берега примерно четверть мили. Иди на юго-юго-восток. Увидишь избушку на курьих ногах. Там живёт колдунья, моя знакомая и друг всех жаждущих знания, она тебе поможет. Постучи в дверь четыре раза, а потом ещё три, и не забудь назвать её истинным именем!..
Лодку спустили на воду вместе с гуламом. Тот вставил вёсла в уключины, сверился с компасом – румбы светились в темноте – и погрёб на зюйд-зюйд-ост.
– На юго-юго-восток! Ариадна! В дверь четыре удара! И после три! Четыре и три! Помни! И не потеряй свой компас!.. – кричал вслед неугомонный Клио мак Альпин.
Вода казалась чёрной. Кругом туман, плотный, белесый. Вскоре в нём растворилась туша гидроплана, чей силуэт наводил на мысли о распятом пеликане. А впереди, за туманом, гулама ждал новый мир. Он явно отличался от мира газовых фонарей, книжных лавок и уютных кофеен Мадинат ас-Салама. Вскоре послышался гул, лениво зарычал, прожужжал над головой, развернулся и ушёл куда-то на северо-запад… «Вот и Клио улетел» – подумал Сирхан.
По тёмному бархату неба рассыпались едва различимые песчинки звёзд, желтовато белели кольца астероидного пояса: давным-давно так светила Луна. Гулам пару раз сверился с компасом прежде, чем в тумане прямо по курсу мрачной стеной показался лес. Лес был дремучий, немыслимый, зубчатой линией крон вгрызался он в звёздное небо.
Сирхан плотно застегнул воротник, проверил на шее цепочку с компасом. Навстречу тянуло холодным ветром, мокрой мглой. Лодка уткнулась носом в песок – гулам решительно спрыгнул на берег.
Тут ему стоило помолиться, но гулама посетило странное чувство неловкости – вдруг за ним наблюдают? Гулам прислушался: откуда-то спереди, из тумана, доносился человеческий голос. Голос, кажется, что-то пел.
Сирхан пошёл в ту сторону, надеясь спросить дорогу. Земля была во власти темноты и тумана, отблески Лунной Радуги на озёрной глади слагались в дорогу для тех, кто умеет ходить по воде, а над бледной пеленой голодным мраком возвышался лес. Вскоре гулам уже мог различить слова песни:
Лунно-морковный омлет!
Лунно-морковный салат!
Лунно-морковный обед!
И лучше трапезы нет!
Обладатель скрипучего баритона и полного отсутствия слуха мало того, что не знал сколь-нибудь приличных песен, так ещё и эту песню не знал до конца. Он повторял одни и те же строки, менял их местами и поминутно запинался. Песня начинала раздражать.
Лунно-морковный обед!
Лучшей трапезы нет!
Лунно-морковный багет!
Как там дальше?
Ай-ай-ай, забыл!..
И знать бы, что такое этот багет…
Пройдя сквозь заросли камыша, Сирхан узрел удивительную картину: в укромной заводи собралось с полдюжины бледных человекоподобных существ. Намётанным взглядом он узнал в них мертвецов вроде тех, которых рубил в клоаках Мадинат ас-Салама. Но мертвецы эти – если не считать зелени и бледной кожи – сохраняли человеческий облик и, что особенно странно, были детьми.
А на берегу стоял некто в очках и шарфе, с хлебом и зонтиком под мышкой. Он кидавший детям хлебный мякиш – словно то были не мертвецы, а самые обычные голуби. Этот некто являлся обладателем козлиных рожек, длинных рук, копыт и короткого хвоста, весь покрытый бурой шерстью. Держался он с таким видом, будто двуногие рогатые звери испокон веков носят зонтики, очки и полосатые шерстяные шарфы.
И вдобавок ко всему этот некто пел, пел громко и абсолютно самозабвенно.
– Лунно-морковный паште-е-е-т!..
– Неужели в этой дикой стране люди сношаются с рогатым скотом? – начал тогда разговор Сирхан, стремясь скорее указать волшебному зверю его место, чем оскорбить.
Двуногий рогатый зверь от неожиданности подпрыгнул, икнул, плюхнулся мохнатым задом на песок и грозно выставил в сторону гулама зонтик. Лицо его, вполне интеллигентное, помимо очков снабжённое козлиной бородкой, приобрело весьма озабоченное выражение.
– Ма, ма, ма… М-милостивый господин, а вы не сталкер? – спросил, запинаясь, двуногий рогатый зверь.
– Нет.
Зверь молчал; молчал и Сирхан. Когда молчание стало совсем неловким, гулам спросил:
–Ты – леший?
–Нет, я мокша, из числа сыновей доброй богини Макоши, друг крестьян, покровитель полей и большой любитель довоенной литературы. В честь одного из своих любимых героев я взял себе имя, так что можете звать меня мистер Тумус… Мистер Тумус, к вашим услугам. – говоря последнее, двуногий рогатый зверь встал и откланялся. Затем, сообразив, что зад его в песке, он торопливо отряхнулся.
«Это было бы смешно, не отдавайся каждый удар сердца этим глухим звоном у меня в ушах» – подумалось гуламу.
– А это кто? – спросил он, указывая на детей-мертвецов. Ожидая угощения, они стояли по пояс и по колено в воде, смотрели на гулама с мокшей, все как один почему-то завалив головы влево.
– Это мавки, мёртворождённые и младенцы, умершие некрещёными. Они не прожили отпущенного им срока и продолжают расти после смерти, они имеют власть над погодой и связаны с дубом, деревом Перуна, и ещё они очень любопытные, совсем как живые дети. Ну разве не прелесть?.. Кушайте, кушайте, бедняжки, скоро Купала, вам на берег выходить, в жите прятаться, хороводы водить… – с этими словами рогатый двуногий зверь подобрал с песка каравай и принялся снова кидать мавкам хлебный мякиш. Он предложил хлеба и Сирхану, но тот отказался, говоря:
– Верно ли я понял, что предо мной стоит неверный?
– Напротив, не знаю о чём вы, но я лично очень верный… в любом случае, я рад, что наконец встретил путника из далёких стран, наконец-то есть с кем поговорить о книгах…
– Воистину, там, откуда я прибыл, книги в большой чести. – отвечал Сирхан. Он лихорадочно пытался что-то вспомнить, но тут же забыл, что и зачем.
– …не поймите меня неправильно, местные крестьяне – чудесные люди, храбрости им не занимать, не то что воображения. Они суеверны, да и не до книг, с их-то полной тягот жизнью. Но вы только представьте, уважаемый путник: меня – и принять за чёрта! Да где же это видно, чтобы мокшу…
– К делу! – сказал гулам.
– Точно, точно, книги! Вы знаете, я так сочувствовал маленькой Люси, а ещё Эдмонду, когда он попал в лапы злой колдунье…
– Воистину, ты начинаешь меня раздражать! О чём ты бредишь, глупый зверь?! – сказал Сирхан, и сразу же устыдился своей грубости.
– О Лучшей в Мире Книге! Называется «Лев, колдунья и платяной шкаф». Или нет, «Колдунья, платяной шкаф и…»
Гулам чувствовал себя скверно. Мокша, именовавший себя мистером Тумусом, одновременно будил в его сердце любовь и презрение. Сирхан был бы не прочь сходить к волшебному зверю в гости, попить чаю с вареньем, обогреться и послушать его милой пустой болтовни. И вместе с тем – вот бы распороть надоедливому зверю брюхо, посмотреть, похожи ли его потроха на человечьи. Гулам хотел, чтобы кровь жертвы проливалась на сырую землю, и чтобы его, гулама, кровь кипела, как в хорошем бою или на охоте. Две жажды столкнулись в голове Сирхана, жажда добра и жажда крови, а потом словно бы сосуд в голове лопнул, или нить какая в душе порвалась – однако всё стало вдруг глухим и мутным, и гулам едва удержался на ногах.
– Насколько я знаю, Наилучшая в Мире Книга называется несколько по-иному. – сказал он. Слова давались ему с трудом.
– Ну, вы знаете, о вкусах, как говорится…
– Я говорю о Книге Всевышнего Бога, безмозглый ты шайтан!
– Вот попрошу без грубостей, – не без обиды отвечал мистер Тумус, – И потом, книгу какого именно бога вы имеете ввиду? Я не припомню, чтобы Сварог или Вотан что-то писали… хотя я слышал, что Стрибог сделался деканом Данцигского университета. Эх, вот бы наша красавица Макошь написала книгу – была бы всем книгам книга! Да только где она сейчас… – двуногий рогатый зверь всхлипнул. – Или, может быть, Велес? Он ведь не только бог смерти, но и покровитель изящных искусств. Так он что, написал книгу? Я кстати слышал, что ему скоро перерождаться…
– Да как ты можешь, глупый шайтан, ставить под сомнение единство Всевышнего Бога? Разве не сказано для таких тугодумов, как ты:
Скажи им, что Господь един
Он постоянен, неделим
Не был рождён и не родил
С ним не сравнится ни один!
С этими словами гулам выхватил пистолет и приставил ствол ко лбу недоумевающего зверя.
– Признай сейчас же, грязный невежда, что нет божества, кроме Господа, и что Магомет – посланец его…
– Знать не знаю ни-ни-никакого такого Магомета. Это тоффлер? Или может быть говорящий кот…
– Сам ты кот, собака!
– По-по-прошу без грубостей, милостивый господин, – видно было, что мокша выжимает из себя всю имеющуюся в своём распоряжении храбрость, – И пожалуйста, уберите пистолет, вы же не думаете случайно попасть в кого-нибудь…
Гулам не ответил – только вскинул пистолет и дважды выстрелил в одну из мавок. Та дёрнулась и упала, остальные сразу исчезли в воде, а мистер Тумус – явно что-то попутав – принялся колотить гулама по голове зонтиком, истошно вопя про мерзавцев, негодяев и несчастных детей.
– Тебе конец, глупый зверь! – крикнул гулам, кипящий от кровожадной ярости, и выхватил саблю. Двуногий рогатый зверь, только сейчас в полной мере осознавший, во что ввязался, бросил свой зонтик и пустился наутёк.
– Асса! Асса! – восклицал гулам, а мистер Тумус улепётывал от него, с невиданной быстротой семеня копытцами и выписывая со страху немыслимые петли, как заяц. Гулам бежал за ним, словно хищный зверь припадая к земле. Мокша шумно пыхтел и причитал, то исчезая за стволами деревьев, то снова появляясь. Они неслись по тёмному лесу, трещал под ногами валежник, а разрыв между ними становился всё больше. Сирхан снова выхватил пистолет, пальнул навскидку – перебил зверю ногу, тот пролетел по инерции ещё немного и окончил свой полёт вверх тормашками.
– Милостивый господин, ну что я вам сделал плохого… – заплакал мистер Тумус, садясь. Гулам наступал на него, улыбаясь, и волшебный зверь быстро-быстро полз назад. Он всё ещё надеялся спастись, пока спиной не упёрся в дерево. Вид его сделался совсем обречённым, а лицо – таким грустным, что Сирхан исполнился сочувствия и неловкости, ибо зачем убивать того, кто, в сущности, и мухи не обидит…
«И потом, откуда волшебному зверю в языческой стране, да к тому же в диком лесу, быть правоверным? Его невежество простительно, он ни в коем случае не заслуживает смерти!»
«Начнём с того, что это очень приятно» – отвечал, ясно и чётко, какой-то другой Сирхан.
– Па-па-па-прошу вас, не надо, милостивый господин, я же ничего, совсем ничегошеньки вам не сделал, я же тоже живой, я жить хочу! Пощадите, прошу вас, милостивый господин, что вам стоит, я жить хочу…
«Ай, хорошо!» – подумал гулам, улыбнулся хищной улыбкой и в три удара разделал мокшу на семь частей. Последней отрубил голову; потом, поразмыслив немного, повесил её себе на пояс. Туман тем временем сгущался, полз со стороны озера, а ветер если и оживлял воздух своим движением, то нёс с собой шёпот злых озёрных цветов. «Делать нечего! – сказал себе Сирхан – Призову на помощь Всевышнего, да будет Он превознесён, и пойду по звёздам».
Но лес в скором времени сомкнулся над его головой, скрыв редкие звёзды и почти не оставив неба. Лес был дремучий, не видно ни зги, приходилось продираться сквозь густой ельник и высокую траву, сухие ветви острыми пальцами цеплялись за одежду, да валежник предательски трещал под ногами. Он поминутно сверялся с компасом – выдерживать верное направление было непросто. Гулам говорил себе:
«Вся таинственная дрянь приходит из Гардарики. И мы с тобой родом из Гардарики. В Гардарике волшебные звери. В Гардарике правит волшебство. В Гардарике правят князья и драконы. Единственным законом, на который мы можем полагаться, является закон сильного!»
Часа через два впереди показался огонь. Гулам зашагал быстрее и вскоре вышел на поляну, увидал избу – верно, ту самую – прямо перед ней горел костёр. Сложно было спутать избу на курьих ногах с чем-то другим: грузный силуэт с печной трубой и двускатной крышей, приподнятый над землёй где-то на метр. Под ней видны были согнутые в коленных суставах ноги, блестящие в тусклом свете гидравлическими цилиндрами мышц и стальными фермами костей. Огромные металлические когти прочно вцепились в землю.
Но что-то было не так, и Сирхан быстро понял, что. Избушка была развёрнута к путнику передом, а к лесу задом. Дверь была выбита, трава перед избой – примята. Изрубленным лежало тело волшебного пса-охранителя, кровь и провода были различимы в свете огня. Чуть поодаль пасся стреноженный конь, его владелец сидел у костра.
– Halt! Назови себя. – бросил он Сирхану. Был он в широкополой шляпе и длинном красном плаще.
– Купец, заплутал – отвечал гулам.
– Прошу садиться, если заплутали.
– Кого мне благодарить?
– Титулярного советника Якова Берлинга. Кстати, вижу у вас на поясе голову мокши?.. Поздравляю с удачной охотой. Зверь не шибко вредный, не то что фавн или его старшие братья – бес или тоффлер – но выследить его, это тоже дорогого стоит…
Сирхан сел напротив титулярного советника, буравя того взглядом. Сухое лицо морфиниста, синяки под глазами. Однако же весьма молод – возможно, одних лет с Сирханом. Взгляд гулама упал на блестевшую из-под полосатого шарфа кирасу: на ней был выгравирован замысловатый рисунок. Точнее, множество рисунков – маленьких сценок в скупой однообразной манере, человеческие силуэты, привязанные к чёрточкам-столбам и пожираемые схематичными языками пламени.
– Что это?
– Сцены сожжения ведьм, колдунов и нигилистов. Тех сожжений, к которым ваш покорный слуга был причастен лично. Что-то вроде послужного списка, который лицам моей профессии принято носить на своей броне.
– А что именно являет собой ваша профессия?
– Я – офицер Ингермаландской Императорской Экзекуции. Титулярный советник, если быть точным. Или это я уже говорил?.. – грустным голосом отвечал Берлинг, и рыжий трескучий свет играл на его красивом лице. – Мы, изволите видеть, эдакие псы, рыщем по всей Ингермаландии, выискиваем шпионов, колдунов, вольнодумцев, одним словом – scum. Хотя случается и бюргеров защищать от нежити. Стоим на страже незримого фронта, подчиняемся лично императору, денно и нощно истребляем внутреннего врага... Ich gelobe, der Imperium treu zu dienen und das Recht und die Freiheit des Volkes tapfer zu verteidigen so war mir Gott helfe![1]И всё это во славу императора, разумеется. – экзекутор горько рассмеялся.
– Право же, я впечатлён вашей честностью – так позвольте же и мне сказать правду. Моё настоящее имя – Сирхан, я держал путь к проживавшей тут ведьме, а сам являюсь злонамеренным посланцем зловещего шведского халифа.
Экзекутор улыбнулся.
– Признаться, я ни секунды не сомневался в ваших мотивах и не держу на вас обиды за вашу ложь. Знайте же, что лгут все, ибо правда – девица милая, но стыдливая. Оскорбить её невинность, сорвав с неё сей благой покров, а затем приложить кулак к физиономии – сие есть поведение, достойное исключительно черни. Нам же, людям хорошего воспитания, в силу оного воспитания приходится мириться с ложью и лгать самим – однако лгать, mon cher ami, надлежит с умеренностью. Люди не любят тех, кто лжёт по мелочам, и боготворят поэтов, которые лгут только в самом главном.
– Я восхищён вашим остроумием, титулярный советник.
– Сударь, не менее славно победить врага любезностью в мире, чем оружием на войне.
– Но только о каком враге вы говорите? Наш древний поэт аль-Маарри сказал на этот счёт следующие стихи:
Кто человеку враг? Его душа и плоть
От воинов твоих избави нас, Господь![2]
– Воистину, не ожидал я от вас!.. – отвечал экзекутор, и гулам увидел, что лицо его, впервые за весь разговор, тронуто улыбкой. Однако на стихи времени не было; помня о своей цели, Сирхан задал вопрос в лоб:
– Что с Ариадной?
– С кем, прошу прощения?
– С колдуньей.
– С Марией?.. Вот, значит, её истинное имя, – экзекутор совсем помрачнел, – Что ж, извольте, колдунья изволит висеть на суку.
– Где?
– Да тут же, прямо за избой.
– Давно ли?
– Час, может, чуть меньше.
– Забавно, я в это самое время давал солидного крюка. Держал путь от озера, но ввязался в драку, заплутал…
– Да вы бретёр, милый сударь!
– Я бы многое отдал, чтобы вернуться на три часа назад, узнать у волшебного зверя кратчайший путь, бежать сюда со всех ног, не теряя зря времени!
– Вы сожалеете? – прервал его экзекутор.
– Да – ответил Сирхан, глядя на огонь.
– Я тоже. А вы ещё хотите жить, mon cher ami?
– У меня осталось незаконченное дело.
– Завидую вам от всей души. У меня, смеете видеть, даже дел незаконченных не осталось. Вы ведь слуга халифа, верно? А я слуга императора. Мы встретились с вами при подозрительных обстоятельствах и в чужой стране, а в таких случаях, смеете видеть, солдаты тайного фронта обнажают клинки.
– Вы допустили оплошность, оказавшуюся фатальной, так что смерть для вас представляется избавлением, и поэтому предлагаете дуэль?
– Именно. Но с чего вы взяли, господин Подозрительный Купец, что способны одолеть ингермаландского аристократа, сравниться в бою с голубой кровью, sang bleu?
– И правда, вы полагаете, что способны в любой момент прикончить меня. Так чего вы тут ждёте, дорогой шпион на службе императора? – отвечал Сирхан, кладя руку на рукоять сабли.
– Вам никто не говорил, что назвать экзекутора шпионом – это mauvais ton и большая грубость?
–Нет. Так чего же вы ждёте?
– А, в сущности, и ничего! Тоска берёт, настоящий spleen, а вот вы явились – хоть какое-то развлечение. Но я же, можете видеть, экзекутор, monsterjager, мне вас убить – равно что плюнуть…
– Мне нравится ваш подход.
– Что ж, я не прочь засвидетельствовать… – договорить титулярный советник Берлинг не успел, ибо Сирхан выхватил из ножен саблю и бросился на него.
– Avanti! – крикнул ингермаландец, парируя следующий удар своим кавалерийским мечом с витой гардой. Потом он налетел на Сирхана, чередуя удары из примы и секунды, временами добавляя выпады и удары по ногам из кварты. Гулам сдерживал его напор, затем попытался подловить экзекутора, когда тот бил по ногам и раскрылся для удара сверху. Сирхан отскочил назад, меч противника нащупал лишь пустоту, Берлинг подставился под ответный укол – старый приём, контратака в наклоне по Альфиери. Сирхан колол, но экзекутор успел ловким вольтом уйти влево, во внешнюю для гулама сторону.
С этого момента ситуация изменилась: теперь уже титулярный советник защищался от атак гулама. Бойко чередуя темпы, траверсы, мулинеты, провокации и рипосты, гулам ранил ингермаландца в правую ногу, затем – в левую руку. Не в силах бравировать на языке фехтования, то есть клинком, титулярный советник принялся бравировать тем языком, что имелся у него во рту.
– Ваши штоссы и парады вульгарны до невероятия! – шутил экзекутор, едва парируя удар из октавы.
– Однако же, вы явно не имеете никакого понятия о высокой Идее Фехтования!.. – и больше выкрикнуть ничего не успел.
На то, чтобы обезглавить экзекутора, гуламу потребовалось с полминуты настоящего, в полную силу, боя. «Надо отдать ему должное, – подумал Сирхан, – До самого конца титулярный советник Императорской Экзекуции Берлинг сохранял присутствие духа».
Потом гулам обошёл избу, увидал Ариадну. Она висела на голом мёртвом дереве, и верёвка была ясно видна на фоне тёмно-синего неба.
– Клио просил передать тебе привет. – сказал он и перебил верёвку метким выстрелом. Взял тело на руки, ступил в избу, ход из предбанника шёл в светлицу. Окон в ней не было, но под потолком висела небольшая магическая сфера, испускавшая ровный белый свет.
Сирхан положил колдунью – неопределённого возраста, чуть курносую, с иссиня-чёрными волосами, совсем не страшную – на кровать, а после обследовал избу. В избе было тесно от предметов, о назначении которых гулам не имел никакого понятия: пара латунных шкафов с блестящими, явно металлическими потрохами, нечто, похожее на полный рыцарский доспех – однако набитое трубками, проводами и шестернями… Письменный стол был захламлён до невероятия, завален кипами бумаг, заставлен множеством склянок, реторт и прочей алхимической утварью. Имелось там множество других артефактов, определённо чудодейственных, чьи формы не поддавались восприятию, и книги, целые горы книг. Одна из стопок рассыпалась, с полдюжины томов валялось на полу. Сирхан подобрал книгу в потрёпанном бумажном переплёте, с трудом разобрал название – «Молекулярная биология. Январь-февраль 2046» – ветхая бумага рассыпалась у него в руках.
Под столом обнаружилось несколько пустых бутылок, а в красном углу корчил рожи со старинной иконы Борис Ельцин, святой-покровитель пьяниц и дебоширов. Колдунья выпивала явно не от хорошей жизни: об этом свидетельствовал и пёс-охранитель, огромный волкодав, брат-близнец того, что валялся снаружи. Он лежал на столе, будто спал, со спиной разверзнутой, словно открытый кошель: видно было, как перемежаются в теле пса живые органы с металлическими частями. Морда пса была усеяна стеклянными окулярами, придававшими ей сходство с паучьей головой, а от виска прозрачный провод тянулся к волшебному зеркалу. Сирхан заглянул в него, но вместо ответов обнаружил лишь бесконечные ряды арабских цифр – «0» и «1».
В светлице была ещё одна дверь – заглянув в неё, Сирхан увидел сплошную чёрную стену, мерцавшую множеством огней неизвестной природы, и печь – бледно-алого цвета, вся в изломах, сосудах и надписях, она, кажется, была живой. Кроме того, люк посреди комнаты вёл в подклет. Туда гулам не стал даже заглядывать, опасаясь ненароком провалиться к шайтанам, в огненный Джаханнам.
Покинув избу, гулам взглянул на небо – звёзды молчали. Скоро ли рассвет? И куда ему теперь идти?
Рядом пасся конь Берлинга – Сирхан развязал его, сел в седло, бросил взгляд на тело экзекутора да на избу с мёртвыми глазницами окон. Выругался в коранических выражениях, ударил пятками по бокам и поскакал куда глаза глядят.
Долго ли ехал гулам, коротко – выехал на большую дорогу, широкую, лет триста назад мощёную камнем и с тех пор безобразно разбитую. Дремучий лес по сторонам шептал кронами, беседовал с тихим ветром. Лошадь выдохлась, двигалась скверным, вихляющим шагом. Небо затянуло тучами, не стало звёзд, только отблески зарницы прямо по курсу. А потом увидал Сирхан промеж ветвей большой дом с горящими глазницами окон.
Дом этот, деревянный, покосившийся, похожий на огромный сарай, стоял чуть в стороне от дороги. В мутных окнах плясал пьяный свет, доносился из-за двери многоголосый гомон, ругань и пение. Дверь открылась – ярко внутри, как в аду – а на улицу вывалился усатый господин в пышных шароварах. Он кое-как добрался до коновязи и, не обращая внимания на гулама, плюхнулся мордой в длинное корыто с водой для лошадей. Рядом дымили трубками трое увешанных оружием джентльменов в коротких плащах – намётанным взглядом гулам узнал в них коллег по воинскому ремеслу.
– Да как так-то? – буйствовал один из них, долговязый. – Комедия по определению не может быть выше трагедии, это, scheisse, разные жанры!..
На гулама не обратили никакого внимания. Тот спешился, привязал лошадь и вошёл в дом.
Дом оказался придорожным кабаком. Огни светильников с трудом пробивались сквозь туман испарений, как в большой и очень грязной парной бане. На скамьях и за длинными столами пели, ели, божились, смеялись, плакали, целовались, орали похабные песни потные солдаты в и камзолах и панцирях, в распахнутых рубахах и дублетах с кольчужными рукавами, похожие на нищих и на дворян одновременно, все как один – при оружии, в коротких серых плащах. Рядом выпивали сталкеры, ходоки по чернолесьям, в неброских куртках и надвинутых по самые глаза капюшонах. Четверо монахов, подпоясаны мечами, в белых рясах поверх дюралевых кольчуг. Жонглёры из Гильдии Воров – в карнавальных масках и колпаках с бубенцами, по пояс голые, с телами пёстрыми от татуировок. В дальнем конце зала свободный стол – только три пустые кружки, тарелка с объедками да чья-то забытая дорожная сумка на скамье. Сирхан присел, подвинув сумку, заказал себе что-нибудь из птицы и чайник зелёного чая. Жуликоватого вида слуга посмотрел на него с недоумением, но послушно удалился на кухню.
Тем временем трое господ – тех самых, что курили у коновязи – вошли в залу и направились к гуламу. По виду были они офицеры, в чёрных беретах и серых плащах, таких же, как на пьяной солдатне.
«Кондотьеры» – понял гулам.
«Знать бы, что поняли кондотьеры»
Кондотьеры нависли над ним. Один – очкастый верзила добродушного вида, второй – долговязый, курчавый и мертвецки пьяный, третий – белобрысый, с недовольной угрюмой мордой и шрамом через правый глаз.
Гулам огляделся. Хозяин кабака щёлкал кофейные зёрна. Был он человек, да не совсем: с благородной головой сокола, с большими круглыми глазами, с когтистыми – как лапы хищной птицы – руками. В сизом оперении, с проседью на висках и острым клювом блестящей меди. Был он в ингермаландской синей шинели, с золочёным аксельбантом, но сильно поношенной, поверх жёлтого цивильного камзола.
– Да, – нарочито непринуждённым тоном осведомился Сирхан у кондотьеров, – В этой глухомани, я смотрю, такое в порядке вещей…
– Вы о финисте? – отвечал очкастый. – Шинель он выменял, знаете ведь, больше кофейных зёрен они любят только то, что блестит.
– Вот как…
– Мил-сдарь, du gehst mir auf die eier,[3]вы изволили опустить свой зад не на моё место… – обратился к Сирхану самый пьяный из них, долговязый курчавый мерзавец, едва державшийся на ногах.
– Благородный дон пытается сказать, что не возражает против вашей компании, но вежливо просит вас подвинуться. – объяснил очкастый верзила, придерживая курчавого и не давал ему рухнуть на пол.
– Хотя можем и зад надрать. – заметил третий, белобрысый со шрамом.
– Георг! – негромко прикрикнул на него очкастый.
– Ладно-ладно, сквайр.
– А вы кем будете? – поинтересовался Сирхан.
– Кондотьеры. – отвечал белобрысый Георг с таким тоном, будто были они не наёмниками, а как минимум королями.
– Команда Евгения Савойского, кондотьерская рота святого Коперника. – отвечал очкастый, так же садясь.
Эти трое на вид были людьми весьма благородными, а самый пьяный из них – и вовсе рыцарем. Сирхан был не прочь подраться, но для начала хотел поесть, и потому не возражал, когда двое уселись, а третий – белобрысый, кажется, Георг – направился к прилавку за пивом для всей честной компании.
– Кстати, позвольте представиться, – продолжал очкастый, подавая руку, – Сквайр Иоганн Рэббит, к вашим услугам.
Сирхан пожал руку в чёрной замшевой перчатке; сквайр Иоганн был высок и широкоплеч, по виду весьма добродушен, с чёрной бородой-эспаньолкой, в очках и с плешью на голове.
Тем временем солдаты в дальнем углу пели:
А коль не захочешь братом мне быть
Бошку тебе смогу проломить!
Ритм отбивали по столам кружками и кулаками. Кто-то свалился под стол, кто-то пустился в пляс. Сирхан поинтересовался у своих новых знакомых:
– Что празднуют эти господа?
– Войну! – рявкнул долговязый рыцарь, пытаясь тоже грохнуть кружкой по столу, но промахиваясь и расплёскивая пиво.
– Войну? – переспросил гулам.
– Именно! А вы разве не слышали? – отвечал Иоганн Рэббит. – Мстислав Лихой, князь Старой Руссы, созывает наёмников против юрьевского епископа Иеронима.
– С церковниками воевать – не девку мять, я так скажу, – добавил долговязый рыцарь, – Вот князь и собирает наёмников. Я конечно понимаю, что драться против святош – это shwah, да мы все, sheisse, здесь это понимаем… но гульдены звенят! Кстати, не хотите к нам? У меня последнюю кампанию пережило семь человек, а в команде надо минимум десять, считая меня, verdammt! Нет, я понимаю, что я sheissekerl… да, пожалуй, позвольте представиться. Евгений, sheisse, Савойский, принц крови, sheisse, Савойского дома.
– Очень приятно, Иона. – отвечал гулам.
– Sheisse! Библейский пророк, что ли? – вопрошал Евгений Савойский, буяня и чуть не падая со стула – храброго рыцаря придержал сквайр Иоганн.
– Ты мудак, sheissegal, но мне нравится твоё чувство юмора, – продолжил рыцарь Евгений, чуть не клюнув стол большим савойским носом, – Так что моё предложение в силе, чертовски выгодное предложение по нынешним временам, mein leiber!.. За месяц службы будешь получать Монету, фромборкский фловер, плюс боевые – десять патронов в месяц, сам знаешь, sheisse, они дорогие, их делают поштучно и вручную…
– Десять патронов на месяц боёв? Смешно, – отвечал гулам, – И как вы предлагаете воевать?
– Sheisse! Поменьше ныть и не пугаться грязной работы, если вы конечно умеете работать клинком, mein leiber.
– Это смотря за кого драться. – отвечал Сирхан, корча на лице аристократическую ухмылку. – Вы – кондотьеры, рыцари-наёмники, слоняющиеся по дорогам Гардарики, и большинство ваших командиров слеплены из того же теста, что и принц Евгений Савойский?
– Верно, – отвечал очкастый верзила, сквайр Иоганн Рэббит, – А вы кем всё-таки будете?
– Я? Всего лишь скромный путник, сошедший со своего пути.
– Jawohl! Verdammt! Среди нас тут нет такого, кто не сошёл бы со своего пути! – перебил его Евгений, кривляясь и радостно барабаня кулаком по столу. Сирхан посмотрел в окно: там светлело, можно было разглядеть чёрный лес и розоватые облака в тёмно-синем небе.
– Допустим, я приму ваше предложение. – сказал он. – Велик ли шанс, что меня занесёт за тридевять земель, и я ступлю туда, не знаю куда, и найду то, не знаю что?
– Вы вполне точно описали жизнь кондотьера. – отвечал интеллигентный сквайр Иоганн.
– В таком случае я принимаю ваше предложение…
– Браво! – рявкнул Евгений Савойский и свалился наконец под стол. Он был благородный рыцарь родом из Фромборка, потомок итальянских ультраправых, в самом началеАрмагеддона основавших под крылом ромейского орла зондеркоманду «Савойя». С тех пор минуло уже пять веков, но громкая слава Савойского дома – блестящей породы пропойц, сорвиголов и хронических безумцев – даже не думала меркнуть в веках.
[1] Я клянусь верно служить Империи, защищать свободу народа, и да поможет мне Бог… (нем.)
[2] Перевод Арсения Тарковского
[3] Ты меня затрахал (нем.)
Глава 7. Фромборкские музыканты
Там было столько дворян, не считая других людей, что можно было бы подивиться, глядя и любуясь на их богато украшенное вооружение, – если бы только погода была хорошая и ясная. Однако шёл дождь.
Жан Фруассар
Под пёстрыми флагами, гербами и вымпелами – целый город на скрипучих колёсах, запряжённый сотнями лошадей. Огромные вычурные повозки, кареты в два и в три этажа, с балконами, арками, резными фигурами в стиле барокко. Верхом на боевых оленях – храбрые рыцари, закованные в колдовскую броню. За ними неотступно следуют их верные оруженосцы и слуги, кони, знамёна, трубадуры и шатры, два маркитанта и три маркитантки, вечно пьяный доктор с гаремом из беглых монашек, кузнец, проститутки, жонглёры из Гильдии Воров, бродячие артисты, попрошайки и прочие представители свободных профессий.
Весь мир у нас в руках
Мы – звёзды континентов
Разбили в пух и прах
Треклятых конкурентов! – так начиналась их ротная песня.[1]
Они скитались по дорогам Гардарики, сдавая свою ловкость и мужество тем, кто был этих качеств лишён. Кондотьеры, рыцари-наёмники, потомственные бретёры и дебоширы, младшие сыновья благородных домов вольного города Фромборка. Для собутыльников – фромборкские музыканты. Для клиентов – рота святого Коперника.
Среди рыцарей верховодила миледи Полина Вагнер, или просто госпожа капитан, похожая на декабрьский рассвет и на февральскую метель. Она носила монокль в левом глазу, строго одевалась во всё чёрное, обесцвечивала волосы перекисью, длинной прядью скрывала шрам на левой стороне лица и железной рукой наводила порядок в том кабаке, каким являлась рота святого Коперника.
– Капитан Вагнер родом из военной семьи. – рассказывал Иоганн Рэббит. – Хорошей семьи. С традициями. Там триста лет все мужчины были офицерами, а дочери учились на фармацевтов. Но однажды не могли родить мальчика, от отчаяния глава дома Вагнер отдал старшую дочь в иезуитскую военную школу. А девочке тринадцати лет нелегко в военной школе. Тренировки. Травля. Критические дни, в конце концов. Но она старалась. Очень старалась. Не то чтобы быть не хуже всех, нет – она с самого начала старалась быть лучшей. Во всём. Ожесточилась. Научилась ломать других. В своём выпуске она и правда стала лучшей.
– Она стала главой дома?
– В том-то и дело, что нет. За год до выпуска её мать наконец родила ей брата. Полине теперь оставалось только переучиваться на фармацевта. Но она не сдалась. Сколотила из благородных бездельников и хулиганов города Фромборка свою собственную кондотьерскую роту. Мы с Евгением как раз вылетели из Данцига, где учились на богословов. Мы все были рады уйти на поиски приключений.
Где рота святого Коперника становилась лагерем – там день и ночь играла музыка, в глазах рябило от вымпелов и гербов. Рыцари до рассвета играли в миннезанг и куртуазно ругались матом на множестве языков. Словно в бродячем цирке сновали меж разноцветных шатров бродячие артисты, слуги в пёстрых ливреях и солдаты, едва отличимые от шутов – небрежно одетые, подвыпившие, исцарапанные.
– Положительно не вижу, отчего благородным донам не выпить ещё по одной… выпьем за то, mein leiber, чтобы поползновения совести не мешали нашей деловой хватке!
– En regard, mon cher amis, куртуазность превыше всего.
– Куртуазная война non penis canina est!
– Дьявол с вами, выпьем тогда за мою родную Вейшнорию.
– За госпожу капитана!..
– А-а-а сейчас бла-а-родный дон Бронислав Каминский сыграет, ик, песню… а про что песню-то?
– …мы фромборкские музыканты, мы не можем просто так прогнать бродячих артистов.
– Oui, d’accord. Иначе какие мы музыканты? С'est bien le cas de le dire,[2] нам надо поддерживать реноме...
– Капитан идёт, атас, братцы!..
Они в неделю истребляли двести галлонов пива, четыреста фунтов хлеба, триста фунтов колбас и столько же – сушёного мяса. Всё стоило денег: Сирхан получил от казначея пять серебряных серафимов на пропитание. У казначея были острые зубы, тёмно-серая шерсть, волчья голова на плечах и пенсне на носу. Он был старый волколак по кличке Савелий, верой и правдой служил Полине Вагнер, а до того – её отцу, дяде и деду.
– Как звать тебя? Молчишь? Ну как пожелаешь. Вот тут поставь пожалуйста крестик. Вот, возьми, серый форменный плащ: одна штука. Карабин кавалерийский, системы Мосина, ствол немного гнутый, не обессудь, старого хозяина убило гранатой: одна штука, к нему патроны, две обоймы – итого десять, расходуй экономно, это на месяц…
На задворках гуляй-города свирепствовали мальчишки – пажи и барабанщики, сыны не полка, но кондотьерской роты. Даром что дети, уже не раз бывали в бою – какой капитан откажется от лишней полусотни шпаг? Среди них верховодил Матиуш, паж Евгения Савойского, рыжий, курносый, вечно растрёпанный, чертовски лихой и не по годам высокомерный. Он-то и взял на себя опеку над Сирханом. Когда мальчишки принимались дразнить гулама, прикрикивал на товарищей:
– Курва! Молчуна не трожь!
– А чего он молчит-то? – возмущались пажи и барабанщики.
– Не ваше дело. Молчит – значит так надо! – отрезал Матиуш.
Иногда говорить всё-таки приходилось – например, чтобы купить у маркитанта еды. Миска горячей похлёбки стоила пять медных грошей, если с мясом – то семь, а за большую серебряную монету гулам получил сочное рагу с чесночной приправой, великолепный окорок и кружку хмельного мёда.
– Ничего не понимаю в этих монетах. – честно сказал Сирхан, сидя на поваленном стволе и пересчитывая наличные деньги. Большие и малые, медные и золотые, с цветками, алхимическими знаками, профилями королей, святых, героев нынешних и минувших веков.
– Дай объясню, – веско сказал паж Матиуш, – С чего бы начать… Ага! Вот серафим, его чеканит Церковь, маленькая серебряная монета весом с автоматную пулю. На неё ты купишь четыре фунта свежего хлеба или закажешь себе кружку не самого дешёвого пива. Нынче голодно, так что за пять серафимов можно найти себе славную девчонку. Винтовочный патрон стоит шесть. А вот талер святого Лазаря, большая серебряная монета достоинством в семь серафимов, её чеканит юрьевский епископ Иероним…
На грубом изображении угадывалась обрамлённая нимбом противогазная маска. Подобно царю, сжимающему скипетр и державу, святой Лазарь на монете в левой ладони держал язык пламени, а в правой – пучок молний, похожих на стрелы.
– …есть золотые монеты, – продолжал Матиуш, – Их целое множество: гульдены, авроры, шведские динары. В Гардарике особым почётом пользуется астарот, монета белого золота, отчеканенная банком Алхимиков. Но мы, кондотьеры, ведём свои расчёты в родных фромборкских фловерах – один такой стоит целую кучу серафимов, тринадцать раз по дюжине серебряных монет…
– Не надо ничего про меня сочинять! – донеслось из соседнего шатра. – Мои подвиги настолько серьёзны, что только правда, sheisse!
– Это мессир Евгений, – объяснил паж Матиуш, – Снова налакались и в карты играют… а вот это медный грош, в нём одна двенадцатая серафима. На три гроша можно купить целый фунт хлеба. Не топорщи нос, они все имеют ценность!
– Даже этот?
– Ну… ломаный грош. – с недоумением сказал Матиуш. – Чем он тебе не нравится?
– Но это только половина монеты.
– Ну и что, дай сюда! Грошик серафима бережёт.
– Спасибо, что объяснил.
– С тебя талер! – радостно заявил Матиуш, взял у задумчивого Сирхана монету и убежал. Гулам не стал его преследовать: он никогда не нуждался в деньгах.
А в Гардарике была весна – лихая, дождливая. В болотах лютовали водяные, фавны и макоши кормили хлебом мавок, нейромонахи верхом на железных конях выслеживали прошлогодних мертвецов-мизгирей, лешие резвились в зарослях папоротника, что расцветёт на Ивана Купалу. Была в разгаре пахота, и в широких полях лился на чернозём мужицкий пот. Зубчатой кромкой лес вгрызался в серое небо, дремучий, по сторонам от дороги зеленел малахитом, а за пеленой дождя делался бледным, приглушённым шелестом ливня. Гремел гром: в землях меж Юрьевом и Старой Руссой шла война.
– И ради чего всё это? – спросил гулам.
– Мстислав Лихой, князь Старой Руссы, гулял со своими волколаками во вторник пасхальной седмицы и налетел на свадебный поезд. – рассказывал очкастый верзила Иоганн. – Приданого они не тронули, а девок отгуляли.
– В этих краях обычное дело?
– Особенно если ты князь Мстислав.
– Тогда в чём подвох?
– Невеста оказалась дочерью юрьевского епископа Иеронима. А знаешь, что ещё есть у епископа, кроме собственного города и нескольких чёрных сотен? Право вершить справедливый суд, освящённый давним обманом.
– Он вынес решение в свою пользу, я прав, да?
– Епископ постановил Мстиславу жениться на своей дочери. Мстислав отказался. Епископ пошёл войной. Подай мне пожалуйста паяльник… – сквайр Иоганн чинил и смазывал гидравлические латы Евгения Савойского, неуязвимые для пуль, украшенные гравировкой по серебру. Сирхан подавал ему инструменты.
– Древняя технология, магия, если угодно. – объяснял Иоганн Рэббит, починяя левую руку. – Его защиту обеспечивают в основном те же элементы, что отвечают за движение. Сочленения, приводы, поршни – всё из прочнейших сплавов, они же играют роль броневых пластин. Паяльник положи обратно, и дай мне маслёнку….
– А работает на чём? – спрашивал Сирхан, ища маслёнку в саквояже с инструментами.
– На древней магии.
– Не держи меня за дурака.
– Звезда Бируни́. – не отрываясь от работы отвечал Иоганн. – Редкий сталкерский артефакт, компактная термоядерная батарея. Сейчас их почти не находят. Да и в Гардарике уже не отыскать мастеров, способных изготовить такие доспехи. Гидравлические латы передаются по наследству, а рыцари, способные управляться с ними, здесь в большой чести. Так, теперь пожалуйста отвёртку, нет, не эту, с крестом…
Граница меж землями Юрьева и Старой Руссы тянулась вёрст на сорок, всё по болотам и дремучим лесам, а большие дороги по весне были непроходимы от дождей. Епископ собирал войска где-то за лесом, пока кондотьеры воевали в зажитиях, как это называют в Гардарике – то есть грабили и жгли – и ходили вместе с княжьими волколаками в разгон, то есть в разведку боем. Раскатали по брёвнышкам один полусгнивший острог, повоевали пять хуторов да две деревни – Маниловку и Ограбиловку, одна другой угрюмее. Плясало пламя над крестьянскими хатами, глухо трещали в чащобах винтари, а где-то за лесом стоял со своим чёрным воинством епископ Иероним, ждал у моря погоды, и князь Мстислав тоже ждал: он засел в укреплённом тереме, где в канун Ивана Купалы ушёл в запой.
– На тридевять земель один обычай. Весной пить, летом воевать. – рассказывал гуламу конюх Евгения, бритоголовый Михаил Кожемяка. Был он лет неопределённых, скуластый, с запавшими щеками. Под его началом гулам мыл и скрёб, звеня сбруей, хозяйского ездового оленя, полуторатонного кровожадного зверя, от рождения слепого, выведенного для благородной войны.
– Есть два мира, они связаны между собой, – продолжал Михаил Кожемяка, набивая трубку, – Один подотчётен Гностической Церкви и старому знанию. В другом правят драконы. Хорошо живётся только в том краю, где есть гармония между двумя мирами.
А за границей лагеря начинался лес. В тени столетних елей всегда было сумрачно, жили неведомой жизнью волшебные звери, спали в болотах мертвецы.
В тот день, когда весенние грозы уступили наконец тёплому лету, Евгений Савойский стал дозором на холме у Кривой Мельницы. Вид был отменный – на излучину реки и на широкий песчаный берег, где собрались молодые с окрестных деревень да принялись жечь костры.
Расцветал папоротник, наступала ночь на Ивана Купалу: по традиции прыгали через очищающее пламя костров прямо в речную воду, молодцы и девки, по одному и попарно, держась за руки. Прыгали, пили и веселились, все в чём мать родила – известное дело, в ночь на Ивана Купалу допускается невиданная свобода. Кондотьеры расселись на крыльях мельницы, словно воробьи на ветке, и жадно смотрели на ближний берег, пуская по рукам подзорную трубу.
Потом не стерпели – уж больно велик был соблазн. Бросили жребий – двух проигравших оставили в дозоре, а все прочие с гиканьем и улюлюканьем покинули пост, побросали на лесной опушке одежду, оружие, доспехи и присоединились к торжеству. Только Евгений, которому лень было снимать гидравлические латы, остался в кустах – туда ему привели девку, и там он блудил, приспустив штаны и придерживая броневой гульфик. Да ещё Сирхан – перебрал бормотухи, с непривычки одурел, залез на мельницу, откуда кричал что-то по-арабски – и откуда свалился, разбив себе голову.
Всё шло вполне благополучно, но ровно в полночь на огонь купальских костров явились конные сержанты епископа Иеронима. В островерхих капюшонах и чёрных рясах, принялись они рубать купальщиков, приговаривая: «Нехристи, позорники, не попустим сраму в своём диоцезе!» Словно кентавры, многоголовые, многоногие, копытные, с руками, переходящими в длинные языки клинков, они плясали в огне купальских костров, гарцевали и вставали на дыбы.
Кондотьеры встретили их в чём мать родила и были бы все до единого перебиты, но тут на мельнице спохватились дозорные, открыли огонь и положили двоих чёрных конников. Конники, конечно, рванули к мельнице и дозорных убили насмерть. Там же в траве они обнаружили гулама, привели его в чувство и вознамерились пленить, однако Сирхан, не лыком шитый, зарезал троих и укрылся на мельнице, где держал круговую оборону.
Тем временем на берегу храбрый рыцарь Евгений натянул штаны, высадил по чёрным сержантам полный магазин из своего «Брена» и вступил в ближний бой, ловко орудуя мечом с пистолетом. Выжившие кондотьеры тоже добрались до оружия и лихо, в духе фромборкских музыкантов, задали неприятелю трёпку. Наглый и хитрый Георг Вашбор бился стилетом и шпагой-скьяволой, сквайр Иоганн Рэббит разрубал двуручным мечом-цвайнхендером всадников вместе с лошадьми. Паж Матиуш, четырнадцати лет, дрался отчаянно и весело, за ним присматривал многоопытный Михаил Кожемяка.
Вскоре неразбериха в рядах епископских сержантов сменилась паникой, и они отступили, потеряв свыше дюжины человек. Фромборкские музыканты гнали неприятеля три версты, вброд перелетели реку, поднимая над чёрной водой тучи мокрых брызг, и влетели под покров мрачного Русальего Леса. Они мчали во весь опор, наугад перескакивая цепкие корни, кочки и поваленные стволы.
Впереди показались огни, и кто-то окрикнул всадников, кого-то на ходу срубили, фигуры в чёрных плащах тенями отпрянули в сторону, огни обширного лагеря выхватывали из темноты телеги, шатры, палатки, тускло блестящие пушки – кондотьеры сами не заметили, как налетели на лагерь, разбитый епископской ратью в заповедном Русальем Лесу.
– Sheisse! Валим отсюда! – рявкнул из-под гулкого шлема Евгений Савойский, разворачивая рогатого зверя.
Команда Савойца едва унесла ноги: трещали им вслед винтари, ржали лошади, а лагерь у них за спиной был похож на потревоженный муравейник. Оторвавшись от преследователей, Евгений не досчитался ещё троих – зато открылось, что войско епископа тайно обходит князя Мстислава с фланга, через запретный лес.
Вернувшись к рассвету в расположение своей роты, кондотьеры поспешили в капитанский шатёр: там тоже праздновали Ивана Купалу, рыцари и слуги дрыхли в замысловатых позах на сломанных стульях, на земле и друг на друге, и только Полина Вагнер, железная дева, похмелялась огуречным рассолом. Выслушав доклад, госпожа капитан многосложно выругалась и пнула под столом трубадура – не прошло и четверти часа, как благородные доны при помощи слуг облачились в доспехи и залезли в сёдла. Связаться с князем не удавалось, отчего Полина была вне себя – хотя радист уверял, что его станция исправна – и кондотьеры отправились на подмогу невесть где пропадавшей дружине Мстислава.
Долго ли ехали кондотьеры, коротко – показался впереди княжий терем. Он стоял на холме, под бледным неживым небом, средь дремучего леса, и виден был издалека, высокий, с башенками, гульбищами и переходами, пригожий, как резная шкатулка. Здесь тоже праздновали Ивана Купалу, но Князь Мстислав уже проснулся и пировал со своими волколаками в высокой гриднице, где было полутемно, стоял тяжёлый спиртной дух, а из стрельчатых окон виднелось небо, серое, хмурое, да бескрайний дремучий лес под ним.
Молодой князь, с глазами чёрными, жгучими, лохматый как медведь, в халате шведской парчи, сидел во главе стола на кресле из кости мамонта. На стене висела фамильная драгоценность старорусских князей – древний лучевой самострел системы «Агиос», пояс с мечом повис наискосок на спинке кресла, а рядом на полу валялось знамя, алая птица-гамаюн на синем поле. Полину молодой князь завидел ещё с порога и приветствовал с великой радостью, велев угощать хлебом-солью.
– Епископ у ворот! – кричала Полина, прекрасная и грозная, как Жанна д’Арк, в золочёных гидравлических латах и с обнажённым мечом в руках.
– Пускай войдёт! – так же вдохновенно отвечал князь, бывший в явном подпитии.
– Епископ у порога!..
– Так пусть перешагнёт…
– Дубина, епископ у вас под носом!
Князь посмотрел на стол, но не найдя там ничего, кроме кубка и замаранной скатерти, поднял глаза и молвил:
– Что вы всё загадками разговариваете?
– Этой ночью мои львы, – отвечала Полина, прожигая взглядом Евгения, – Обнаружили войско Иеронима в Русальем лесу. Поднимайте свою армию, князь!
Мстислав опешил, потом согласился с Полиной.
– Сколько человек вы можете выставить?
– Две дюжины витязей, всё друзья мои и братья, под шлемами взрощены, под трубами повиты! – отвечал князь зычно, весело, нараспев, потрясая гривой.
– Что ещё?
– Полсотни волколаков, пути им ведомы, овраги им знаемы… – торжественно продолжал князь.
– Что ещё?
– Ну… мои-то бойцы – опытные воины! Винтари у них заряжены, пики наточены, сабли изострены. Сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю – славы!..
– Что ещё?
– Это всё. – грустно ответил князь.
Когда Мстислав выстроил свою рать в широком поле против Русальего Леса, настало уже время обеда. Было пасмурно.
Вдали, в сизой дымке, вставал рядами зубчатых стен, один другого темнее, хмурый и грозный, дремучий бездонный лес. Ждали епископа; епископ наступать не спешил. Время шло, стали думать об ужине. Ратники в сёдлах клевали носами, кони мирно щипали траву, разрешено было спешиться и жечь костры. Пока паж Матиуш пытался сварить рагу из моркови, тмина, сельдерея, половины мясного пудинга, куска бекона и вчерашнего жульена, Евгений Савойский завёл речь о правилах войны. Он лениво вещал о том, что война – развлечение благородных, ибо доставляет жизни интерес и должную остроту. Говорил о куртуазности, сопутствующих ей добродетелях и о рыцарской чести…
– О да, кончено, рыцарская честь! – встрепенулся сквайр Иоганн. – Спесь и снобизм, возведённые в культ и не имеющие прямого отношения к совести. Мне вспоминается доблестный рыцарь Раймонд из Крауляя, вызвавший на дуэль собственную тётку, и князь Епифан, хозяин Невеля, открыто сожительствовавший со своим конюхом…
Очкастый громила Иоганн Рэббит был боевым товарищем мессира Евгения и главным его советником. Вместе учились в Данциге, вместе гуляли и вместе пили, исходили с таборами вагантов добрую половину мира.
– Verdammt, попрошу подбирать выражения, – возражал Евгений, – Конечно, поведение некоторых благородных мерзавцев вроде меня и вызывает нарекания, но лишь по недоразумению. Настоящий же аристократ есть образец таких социальных добродетелей, как дисциплина, скромность, обходительность, красота манер…
– Как например боярин Ратмир, нынешний хозяин Краснолуцкого замка, – заметил Иоганн, – Тот, который будучи наследником перебил на дуэлях пятерых своих старших братьев и женился на собственной младшей сестре…
Время шло. Михаил Кожемяка на двадцать серафимов обчистил в миннезанг Георга Вашбора, тот поднял ставку, паж Матиуш левым глазом поглядывал в рагу, а правым в карты, в которые блефовал как сто чертей. Солнце садилось, епископ наступать не спешил. Вконец умаявшись стоять без дела в чистом поле, князь Мстислав потребовал объяснений от Полины Вагнер. Та велела Евгению идти на разведку.
В лес они ступили вшестером: Сирхан, паж Матиуш, Михаил Кожемяка и Георг Вашбор, сквайр Иоганн и лично мессир Евгений – всё, что осталось от команды Савойца после ночи на Ивана Купалу. Сквозь стропила еловых ветвей почти не видно было неба, внизу было просторно, мох покрывал землю, кочки и поваленные стволы густым малахитовым ковром. Потрескивало под копытами – позапрошлогодняя хвоя, шишки, редкий валежник, а где-то впереди кричали вороны.
– А вот и лагерь. – тихо сказал Георг и потянулся за винтарём.
– Тпру! – осадил Евгений своего оленя, звякнул амуницией, выхватил боевой молот.
– Ни души. Только вороны. – спокойно сказал Михаил.
Молчали бойницы гуляй-города, торчали из земли гнилые зубья заострённых кольев, мрачно краснели кровавые кляксы на парусине шатров. Земля была усеяна телами, то скрюченными, как мёртвые пауки, то похожими на нелепые мешки, целыми и частями, их клевали чёрные вороны. Вот ополченец из чёрных сотен, с разверзнутой глоткой и выжранными глазами, черный кафтан напитался кровью, на плече герб епископа – скрещённые ключ и меч – из белого сделался красным. Сержант в островерхом капюшоне раскинул нелепо руки – от тела осталась только верхняя половина, из обрывков рясы, словно щупальца спрута, разбросаны потроха.
– Это были не люди. – хрипло сказал Евгений.
– Ну, это как сказать. Но что я знаю точно, так это то, что ни один человек не пройдёт мимо такого славного тесака. – заметил наглый Георг Вашбор, вертя головой по сторонам.
Георг с Михаилом принялись резво обчищать тела, сквайр Иоганн объехал лагерь – счёт мертвецам шёл на сотни. Храбрый рыцарь Евгений направил Матиуша с вестью в княжью рать, а сам воткнул посреди побоища знамя Савойского дома и продолжил разведку. Они направились на северо-запад по старой тропе, ища объяснений случившемуся, но находили лишь загнанных лошадей и людей, скончавшихся от ран. Потом серое небо не выдержало, разразилось громом, заплакало тяжёлым ливнем. Серое небо казалось теперь совсем бесцветным, и буро-зелёный лес, и дорога впереди – под пеленой дождя всё казалось бледным, и цокот подков терялся за шелестом капель.
Темнело.
– Стоять! – олень Евгения Савойского на скаку поднялся на дыбы и смирно встал, а храбрый рыцарь поднял вверх кулак в латной перчатке.
– Винта! – негромко приказал он, и сквайр бросил ему винтовку с оптическим прицелом. Белая сталь цевья с выбитым гербом и девизом, приклад красного дерева, Сирхан узнал в ней древнюю систему Форгримлера. Потом пригляделся – вдали, у поворота, стояла заброшенная изба, таращилась глазницами окон – словно манила. Рядом суетилось человек семь или восемь, все в чёрном.
Трах! Трах! Трах! – сухим треском разнеслось по лесу – Евгений жестом скомандовал – вперёд! – а сквайру крикнул:
– Пулемёт!
Евгений дал из «Брена» две короткие очереди – чем позволил своим людям вступить в ближний бой. Сирхан кого-то срубил на полном скаку, в следующий миг и сам оказался на земле – под ним убили лошадь. На него двинулся офицер, латный схимник, в чёрном плаще и с крестовидной прорезью в забрале шлема. Схимник собирался добить гулама, мастерски владел большим мечом, но гуламская сабля оказалась быстрее. Гулам ловким вольтом сократил дистанцию, вошёл в клинч, схимник упирался, словно зверь в кольчужной шкуре, они оба упали и покатились по земле. Сирхан пытался выскользнуть из медвежьей хватки, вытащил из-за голенища нож, изловчился – загнал лезвие в прорезь шлема. Раненый ревел как зверь, однако не спешил умирать: он затих, лишь когда гулам утопил его лицом в лужу, навалился всем телом и держал так, пока сердце в груди не ударило двенадцать раз.
Георг с Михаилом добили ещё троих, подъехал Евгений и взял в плен четвёртого. Гулам обыскал убитого – под плащом на ремне обнаружился ладно сработанный автомат системы Драгунова, да в сапоге монета, белого золота, с Астаротом на аверсе. Спрятав монету и убрав в дорожную сумку два рожка драгоценных патронов, Сирхан вытер кровь с лица и, тяжело дыша, встал на ноги. Дождь лил как из ведра, холод пробирал до костей, а кондотьеры допрашивали пленного.
Напуганный и жалкий, дрожа под дождём, как осиновый лист на ветру, монашек рассказывал, как епископ Иероним со своими чёрными сотнями встал на закате лагерем в Русальем Лесу. Пока пехота укрепляла лагерь, конники в чёрных рясах разъехались в передовые дозоры и натворили дел: учинили карательную акцию супротив язычников, творивших купальской ночью блуд и поклонение идолам, да устроили охоту на волшебных зверей, и рубали мавок, что водили хороводы на опушке Русальего Леса. А потом случилось странное: пленный клялся, что в предрассветный час явился в лагерь Иеронима человек и представился бароном Янковским, охотником на драконов. Был он мужем благородным и статным, а речь завёл шутовскую, лукавую, потом обернулся змеем с серебряной чешуёй, взмахом крыльев нагнал на лагерь кроваво-красный туман, а из того тумана появились в великом множестве твари бесовские, и была в лагере бойня великая, и многих настигла смерть. Выжившие большим числом разбежались, но немногие закрепились в местечке в трёх верстах по дороге, где дали бой неведомым тварям. Одну даже загнали – с этими словами пленный указал на хибару, стоявшую близ дороги…
Ему связали руки за спиной, на голову натянули мешок и закинули поперёк седла. Подошли к избе. Тогда-то и сделалось вдруг как-то странно, слишком плотная пелена дождя, сквозь его шум – тишина, и тишина эта закладывает уши. Гулам ощутил что-то знакомое, из прошлой жизни, по сути пугающее, а по смыслу приятное. Остальные того не учуяли – но тоже замерли. Замер Иоганн, вскинув хозяйский пулемёт, замерли бритоголовый Михаил и наглый Георг, замер Евгений – с молотом, у самой двери.
Из дождливой темноты к ним неспешно шагал человек в плаще и тюрбане. В правой руке он нёс фонарь: свет выхватывал из темноты его фигуру, играл на стёклах очков.
– Курва, а это что за лисья морда? – громко сказал Георг Вашбор, когда незнакомец подошёл достаточно близко. Лицо его было и правда в чём-то лисье, интеллигентное, с кустистыми бровями. Плащ на нём был исмаилитского покроя.
– Кто вы, mein leiber freud? – хрипло спросил Евгений.
– Можете н-не волноваться, я к военным делам отношения не имею. Если вы пришли за кем-то, кто спрятался в этой избе, то п-пришли вы зря, – весело продолжил он, – Здесь укрылся раненный зверь, волшебный зверь, зверь-покровитель. Он в отчаянии, он разозлён, он без п-промедления рвёт на куски всякого, кто заглядывает внутрь и имеет при себе дурные мысли. Не верите? Вот, возьмите…
Сунув в руки недоумевающего кондотьера фонарь, незнакомец открыл дверь – медленно, со скрипом. Он вошёл, а фонарь осветил комнату рыжеватым светом – длинные тени, огромный зверь, взъерошенные перья, четыре когтистые лапы, грозный клюв.
«Триглав!» – Сирхан вдруг вспомнил это слово. Из бока торчал обломок рогатины, и зверю было очень, очень больно. Странная тишина, ломившаяся в уши ещё снаружи, стала невыносимой. А потом гулам понял, что это – боль зверя, и содрогнулся, и комната поплыла в его глазах: в голове Сирхана смеялся злобно старлей.
– Т-так я и думал. Триглав быстр, раны на его теле заживают п-почти мгновенно, но этому не повезло, наконечник застрял в лёгком, не давая ране зарасти… – сказал незнакомец в очках, подходя к триглаву. Тот пятился назад. Незнакомец положил левую руку на морду волшебного зверя, а правой извлёк из тела обломок.
Триглав раскрыл клюв, глотая воздух, издал пронзительный крик – чувство радости бритвой резануло Сирхана – прыгнул вон из избы, пробил с грохотом ветхую крышу, приземлился и побежал, его тихие шаги скрылись за шелестом дождя.
Незнакомец в чёрном плаще направился прочь. Евгений окрикнул его и вскинул пистолет, но внезапный порыв ветра разметал полы исмаилитского плаща – хотя ветра не было – и плащ оказался парой вороных крыльев, могучий взмах, и человек поднялся над землёй, и сквозь шум дождя донеслось хлопанье крыльев. Загадочный незнакомец исчез в вышине, и только тогда Сирхан вспомнил Ревекку, Алима, господина Агасфера и загадочного драконоборца, который пил в гостях у книжника чай.
[1] Стихи Юрия Энтина, музыка Геннадия Гладкова
[2] Уж будьте уверены (фр.)
Глава 8. Святой города Юрьева
Поражение, нанесённое на Ивана Купалу силами самой природы, стоило епископу Иерониму доброй половины войска. Князь Мстислав лихо отпраздновал победу, пощипал как курей неприятельских крестьян, затем явился со своей ратью под стены Юрьева и взял епископский город в осаду.
Шло время, и дожди сменились летним зноем. Было издали видно, как церквям и соборами тянется к небу необъятный десятитысячный город. Среди потемневших от времени шпилей – меж церквями святых Петра и Павла – высилась готическая громада святого Лазаря. Сирхан в те дни чувствовал себя сквернее обычного: он был выходец из придворной гвардейской части, приученный к чистоте и порядку. Он привык сражаться, не зная где правда, где ложь, но всегда имея перед собой путеводный огонь исмаилистких истин. Здесь и сейчас истины не было: был только Китеж, желанный, загадочный и бесконечно далёкий. Гулам был отторгнут от исмаилитских мистерий, как младенец от груди матери, отчаянно нуждался в помощи и не знал, к кому обратиться.
Ночами ему снилась война, какой она была когда-то. Ему снился десант, красный свет в брюхе «Атланта», до слепоты яркое небо в проёме открывшейся аппарели, прыжок в пустоту – и ровные клинья транспортов, и чёрные кляксы разрывов меж белым ковром облаков и синевой стратосферы. Ему снился десант на Эрфурт, и встречный бой в предместьях Парижа, и рвущиеся к Ла-Маншу танки, вспыхивающие как спички один за другим. Ему снилось долгое отступление, и боль провалившегося блицкрига, и смерть – он умирал много раз, но всегда возвращался в строй.
Однажды ему приснилось поле под Эссеном, где держал оборону дважды гвардейский, трижды краснознамённый двухсотый штрафной батальон. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулась под выгоревшим небом однообразная бурая равнина, присыпанная кое-где снегом, изъеденная оспинами воронок. Ещё горелый остов леса на западе и на обочине выпотрошенная «Армата», за ней они притаились, майор Лазарь Лунгин и старший лейтенант Евгений Трешин, всё, что осталось от батальона. По полю ползла вражина, бронированный танк-харвестр, похожий на серого стального паука размером с дом, угловатый, с кубическим серым брюшком. Он был уродливой валькирией бездарной эпохи, бродил по полю, искал павших морпехов, деловито оделял головы от искорёженных тел и набивал своё бронированное брюхо: потом коробки с их мозгами починят, вставят в новые тела и снова кинут в бой. У майора был гранатомёт, но горб активной защиты на груди паука дважды мигнул зелёным, сбил гранату на подлёте. Надо было действовать тоньше, сгодилось бы рельсовое ружьё или лазер, но их не было, зато была противотанковая мина. «И всё-таки надо бить» – сказал майор, докуривая папиросу. Папироса во рту у белой маски смотрелась дико. На лбу клеймо: двуглавый ромейский орёл, распятый на пентаграмме. У майора ещё оставалось немного плоти, полтора лёгких, печень и даже левая рука ниже локтя. Бросили жребий. Тащить мину и закладывать её под носом у «паука» выпало старлею. Тот достал фотокарточку: Госпожа Президент нагишом, верхом на медведе. Есть чем гордиться, в семьдесят лет выглядит на двадцать пять. Конец Света, блудница верхом на звере. «Помрёшь» – флегматично заметил майор. «В девятый раз не страшно» – ответил старлей. Майор Лунгин остался за подбитой «Арматой», а старлей накинул плащ-невидимку, взял тяжёлую мину и пошёл под танк. Шёл медленно, сутулясь, словно вороватый проказник нёс сундук с драгоценностями. Он против воли ждал, что с неба прольётся свет, и вострубят ангельские трубы, и спустится из рая золотая лестница с красной ковровой дорожкой. Он как во сне встал на пути у паука, деловито пожинавшего смерть, положил под ноги мину, взвёл, но ничего не случилось, ни райских труб, ни лестницы в небо, хотя бы верёвочной, и тогда старлею вдруг расхотелось насовсем умирать. Он успел отбежать шагов на двадцать, а потом рвануло, подхватило и швырнуло на землю. В ушах звенело, и было как-то неуютно лежать, не имея возможности пошевелиться, и смотреть на провода, торчащие из оторванной руки. Он вспомнил свою минутную слабость и рассмеялся, и стал надеяться, что эта смерть всё-таки станет для него последней. Потом была темнота, а боль стала более явной и сосредоточилась в голове, и тогда Сирхан открыл глаза.
На своём спальном мешке, скрестив ноги, сидел бритоголовый Михаил Кожемяка и полировал длинный меч-кончар.
– Ты опять кричал по-арабски. – сказал он, ещё больше обычного похожий на упыря. – Поднимайся, снова штурм.
– Твои глаза. Глаза бродячей собаки. – проговорил гулам.
– Твои глаза мне тоже знакомы. Слегка влажные, невидящие. Я уже видел такие глаза у отрубленных голов.
В тот день брали бастион святого Мартина, что у юго-западных ворот. Под грохот канонады карабкались вверх по склону люди в чёрных беретах и серых плащах, с насыпи по ним били из винтарей ополченцы, скрипачи из церковного хора. Наёмники жмутся к земле, щерятся как хищные крысы, и кажется великаном рыцарь в серых гидравлических латах, земля осыпается у него под ногами, он опирается на алебарду как на посох, а в левой руке держит знамя – клац, клац! – искрят пули по серой броне. Ниже по склону второй, в латах чёрно-белой шахматной расцветки, и третий, блестящий серебром, с плюмажем в цветах Савойского дома: вскидывает пулемёт, стучит оглушительно очередь.
– Вперёд, ублюдки! – глухо кричит серый рыцарь, Вацлав фон Нейман по прозвищу Вейшнориец, и бодро ползут вверх ублюдки, и развивается над ними серое знамя.
Когда наёмники ворвались на бастион святого Мартина, скрипачи почти не сопротивлялись. Они просто не знали, что делать – смиренные агнцы перед волками – а кондотьеры были привычны к ближнему бою, ловко резали и первыми били, мёртвой хваткой вцеплялись в горло. Одни убивали, другие обыскивали убитых, и рыцари работали своим оружием как мельницы, разя на все четыре стороны света.
– Бой окончен. Mein respektieren, благородные доны! – крикнул Евгений Савойский, вручая свой боевой молот оруженосцу и поднимая воронёным пистолетом забрало шлема.
– Помяни моё слово, Савоец, эта привычка ещё сыграет тебя в ящик! – пробурчал серый рыцарь фон Нейман, отирая кровь с алебарды.
– А не сыграть ли нам в миннезанг? – заметил шахматный рыцарь Бронислав Каминский, сдавший меч оруженосцу и уже набивавший трубку.
– Прямо здесь? – спросил фон Нейман.
– Не вижу, – с трубкой в зубах отвечал Каминский, – Отчего бы благородным донам не сыграть в карты там, где им хочется.
– Поддерживаю. – пролаял Евгений.
Благородные доны расселись вокруг пустого бочонка из-под галет и принялись играть в миннезанг. Бронислав, шахматный рыцарь, снял шлем и положил его подле себя; он даже без доспехов был могучего сложения и великого роста, с длинными светлыми волосами, с роскошным греческим профилем, выдававшем в нём жизнелюбивого сангвиника. Серый рыцарь Вацлав фон Нейман был заумный флегматик, светловолосый и чернобородый, молчаливый, на всё смотрящий из-под прикрытых век, не чуждый занудства и гордыни. Что же до Евгения Савойского – то он играл рискованно, нагло, по обыкновению много ругался немецким матом…
Сирхан смотрел за ними без особого интереса.
– Чего приуныл, полутруп? – спросил его Георг Вашбор, рассовывая по карманам собранное с мертвецов добро. – Лучше учись, пока я жив! У меня в кармане всегда найдётся какая-нибудь безделица – не цепь, так браслет, не браслет, так ожерелье – какое всегда можно пустить в оборот целиком или по частям…
– Что они делают? – спросил гулам, тупо глядя на рыцарей.
Георг оглянулся:
– Играют в миннезанг, сам не видишь, что ли?
– В чём смысл?
– Есть карты гимнов. Они четырёх цветов: красный зовётся Отвагой, синий Мудростью, зелёный Радушием, чёрный – Дисциплиной. Есть карты героев, тех же цветов. Каждому герою, чтобы выйти на поле битвы, подавай свои гимны… – с этими словами Георг показал Сирхану свою карточную колоду: работы мастеровитого гравёра изображали святых, драконов, волшебных зверей, королей, солдат – красные, синие, зелёные, чёрные, герои нынешних и минувших эпох.
– …а дальше по-разному, – рассказывал Георг, сплёвывая на землю, – Благородное отребье, наш брат солдат, даже вольные каменщики – у всех свои особые правила…
С востока доносились отрывистые сигналы трубы, гулко отзывалась артиллерия – княжьи пушкари расширяли пролом. Толстые наклонные стены серого железобетона, выстроенные в незапамятные времена и с тех пор обветшавшие, местами поросшие кустарником, смотрели вовне частыми рёбрами контрафорсов. Ветер нёс по полю облака пыли и дыма, из-за циклопических стен тянулись к синему небу готические шпили Старого Города. Он был знаменит утопавшими в цветах мощёными улочками, опрятными, словно кукольными домами и фонтаном на рыночной площади.
Город пал через два дня: пока епископ Иероним с остатками своей дружины сдерживал волколаков в проломе южной стены, кондотьеры зашли через разбитые западные ворота, прорубились через неплотные ряды черносотенных ополченцев и ворвались внутрь.
Сирхан хорошо запомнил то утро: небо без единого облака, за него цепляются флюгеры, печные трубы и башенки богатых домов, повсюду цветы, белая штукатурка фахверкных фасадов расчерчена скелетами брусьев. Наёмники подвое и по трое вламывались в дома, надругались над женщинами, убивали мужчин. Фромборкские музыканты пели свою ротную песню и буйствовали, словно войско Антихриста, и синее небо затянулось дымом пожаров.
Мы заглянули к вам на час
А ну быстрей любите нас
Вам очень повезло-о-о! – это была их ротная песня.
– Весь чёртов город – лавка со сладостями. Глаза разбегаются от такой радости, не так ли, господа? – гулко крикнул Вацлав фон Нейман, серый стальной великан на огромном сивом олене.
– Может, тоже потрясём здешних бюргеров? Как прижжём им пятки калёным железом, так сразу узнаем, где прячут они своё золотишко! – предложил Георг Вашбор.
– Пошёл ты, Георг! – отвечал один из солдат фон Неймана.
– Я слышал, что под каждым домом в тупике менял есть подвал, и все они связаны. – заметил другой.
– Земля под городом изрыта туннелями. – сказал третий.
– Главное – хорошенько поискать!..
Интеллигентный сквайр Иоганн предложил стянуть мощи из здешнего собора, ибо мощи святых – самый ходовой товар. Это было признано шуткой, достойной фромборкских музыкантов, и грабители всей честной компанией устремились в сторону рыночной площади, где циклопической громадой высился собор святого Лазаря.
На рыночной площади бил фонтан, по сторонам её ладно выстроились разноцветные фасады купеческих домов. В ранний час тень от собора накрывала площадь почти целиком. Приблизившись к его массивным, в три человеческих роста дверям, серый рыцарь фон Нейман спешился и постучал.
Дверь приоткрылась: на пороге возник лысый монах в белой рясе и крикнул наёмникам, чтобы они убирались прочь. Он не захлопнул дверь – что явно стоило сделать – но стоял на месте с весьма грозным видом, будто и вправду ожидал, что головорезы разбегутся. Можно было подумать, что сам святой Лазарь стоит за дверью, готовый разметать наёмников так же, как и неведомая сила разметала солдат епископа Иеронима, вторгшихся в заповедный лес. Немая сцена продлилась несколько секунд – затем Георг Вашбор, как самый наглый из всей стаи, подъехал к монаху вплотную и врезал ему кнутом поперёк лица. Монах упал.
– Давай, убей меня, трусливый ублюдок! – вскричал он. – Я не желаю жить в этом вонючем мире!
Кондотьеры рассмеялись.
– И почему же он такой вонючий? – спросил трубач Рудольф, как самый отвязный из трусливых ублюдков.
– Потому что в нём больше не действует закон, и нет порядка, потому что молодые больше не уважают старших! Проклятый мир, отягощённый злом!..
Проорав ещё что-то нечленораздельное, каноник Гностической Церкви затянул духовный гимн. Кондотьеры ржали пуще прежнего, так, что не было слышно гимна, а сквайр Иоганн Рэббит потеснил Георга, проехал на коне прямо по старику и въехал в собор святого Лазаря как был, верхом.
Им открылась длинная широкая зала. Тусклый свет исходил от светильников, скрытых за витражами внутри колонн. В полумраке было видно, как разбегаются бледные фигуры. Из них лишь один, монашек лет двадцати, встал на пути у кондотьеров и крикнул:
– Стойте! Прочь! Прочь из дома Господнего, заклинаю вас!
– Священник Гностической Церкви не только отпускает грехи, но и благословляют паству на новые убийства. – сказал Иоганн. – Что это за место, мелкий мошенник?
– Это собор Гностической Церкви, мы не солдаты и не слуги епископа, мы каноники блаженного Августина, мы живём ради книг, единственного достойного удела в этом ничтожном, выродившемся мире… Когда книг много, они создают симфонию, благозвучие мудрости, и книги говорят друг с другом, предсказывая явление Прекрасной Дамы… – затараторил монашек, но к нему подошёл радист Брайан, взмахнул мечом, и кишки монашка вывалились на пол. Он заскулил, так тихо, что было похоже на писк, медленно согнулся, заплакал и упал. Толпою серых плащей кондотьеры ворвались в собор, рассыпались по лестницам и нефам, сопя, гремя железом, ища, чем поживиться. Большая их часть во главе с Иоганном направилась к алтарю.
– Грабить церковь, – пояснял Иоганн Рэббит опытным тоном, – Что собирать виноград: обязанности разделяются, кто мнёт гроздья, кто таскает муст по чанам, кто готовит еду для мяльщиков, а кто идёт за прошлогодним вином. Грабёж – дело серьёзное. Отворяй!
Георг и Сирхан подбежали к воротам, что открывали ход в святую святых – алтарную залу – налегли на окованные золотом створы, те отворились, а сквайр Рэббит верхом на коне въехал в алтарь.
Им открылась широкая круглая зала в основании главной башни: высокие стрельчатые окна опоясывали её подковой, и свет пронизывал алтарь осязаемыми лучами. Стрельчатый потолок уходил на сотни ярдов вверх, теряясь во мраке. Витражи во всех окнах были разные, они изображали людей с нимбами вокруг голов, располагались в великом порядке, сияли всеми цветами радуги.
– Итак, господа грабители, мы находимся в алтаре Гностической Церкви Ойкумены. Перед нами – витражный иконостас в пять рядов. Обратите внимание на сочетание ромейской и латинской традиций, следствие унии в семидесятый год от Конца Света. А ещё взгляните – нижний ряд, левее Лилит, человек с белым лицом, в тёмном плаще и также с нимбом – должно быть, это местный святой, как там его – святой Лазарь? Потому-то нижний чин иконостаса и называется «местным…»
– Клячу выведи из зала. – прервал Иоганна Георг.
– Ты что, уверовал?
– Нет, но мы сейчас будем выносить, а твоя скотина встала в проходе и занимает слишком много места.
– Он прав. – поставил точку в споре шахматный рыцарь Бронислав. Евгения поблизости не было, Иоганну пришлось подчиниться. Пока он выводил коня, прочие кондотьеры обследовали алтарь.
– Ну и где всё добро? Один только голый камень…
– А это что? – спросил трубач, указывая на гроб перед самым престолом. Он занимал особое место, был водружён на постамент, ногами к выходу, а на каменной крышке его была вырезана фигура воина времён Рагнарёка.
– А это, верно, мощи святого Лазаря, вишь, крышка сдвинута так, чтоб были видны носки сапог? – сказал старый кондотьер. – Это для церковников тут библиотека, а для паломников и богомольцев – только святые мощи в ноги лобызать.
– Да, этим мощам лет пятьсот, если не больше… Быть может, с самого Рагнарёка… С Тёмного Века так уж точно… – заметил кто-то из кондотьеров.
– Дай гляну, – подошёл к гробу Георг, – Слушай, давай сейчас сдвинем эту крышку к херам...
«Отец бы этого не одобрил» – подумалось вдруг Сирхану.
– Sheisse, а давайте не будем трогать эти грязные мощи. – хрипло заметил Евгений Савойский, входя в алтарь и хлебая с горла монастырское вино.
– Да как хочешь. Из таких мощей можно выковырять ценные вещи. Око Бурхана, Расколдун или Звезду Бируни́, от какой твои доспехи будут работать лет триста… Брайан, гони сюда, поможешь сдвинуть.
Радист Брайан подбежал, гремя противопульной кирасой, и оба налегли на крышку гроба. Та в начале не желала поддаваться, но вскоре съехала вбок и с грохотом упала на пол.
– Ну и урод. – проронил Георг Вашбор, глядя на мощи святого.
– Фромборкским музыкантам не привыкать!
– У него что-то с лицом? – спросил Сирхан, подходя.
– Белая морда, металл не металл, плоть не плоть. – сказал радист Брайан.
– Что там у вас? – крикнул Иоганн Рэббит. Он только вывел наружу свою лошадь и теперь вернулся в алтарь, намереваясь поучаствовать в грабеже.
– Да чёрт пойми что. Китель, штаны, всё истлело, а сам вроде целый, только телом какой-то чёрный, как будто тонким слоем атласа поверх мышц покрытый, морда белая, а волосы седые…
– Ткни его, Вашбор, рассыплется ли? – посоветовал кто-то.
– Да ну его к дьяволу!
– На, возьми мою мизерикордию. – сказал Брайан.
– А сам-то… Нет, ноль реакции, – отвечал высокому собранию грабителей Георг Вашбор, развернувшись от мощей лицом к залу, – Эй? Чего застыли, олухи?
Слова его эхом отразились от высоких сводов.
А кондотьеры и правда замерли. Они смотрели, как за спиной у Георга из гроба медленно показалась голова, за ней – тело. Святой Лазарь, хранитель города, сидел в открытом гробу и оглядывал алтарную залу. Чёрный силуэт в истлевшем кителе, и только лицо – белое, словно треугольная маскарадная маска.
А потом всё стало происходить чертовски быстро.
Святой Лазарь взялся за воткнутый в левое плечо кинжал, достал его и молниеносным движением послал в переносицу Брайану. В тот же миг Георг обернулся к саркофагу, но предпринять ничего не успел – ожившие мощи схватили его одной рукой за шею, другой за лицо и без видимых усилий оторвали голову.
Хлынула во все стороны кровь, оба тела – Брайана и Георга – медленно рухнули на пол. Кто-то из грабителей грязно выругался.
Святой же выбрался из саркофага, огляделся, воздел лик к небу, широко развёл руки. Кондотьеры – было их в алтаре дюжины две – мигом обнажили мечи.
Грозный святой явно чувствовал зло.
Сирхан тоже обнажил меч, прогремели выстрелы – один, другой, третий. Трубач Рудольф вскинул карабин системы Барницке и всаживал в восставшие мощи пулю за пулей без видимого результата. Святой Лазарь выставил вперёд раскрытую ладонь, направил на трубача. Загудело, спустя секунду – вырвался из ладони факел голубого огня. Кондотьер заорал, голос его терялся в вое пламени, через миг и вовсе затих, а святой поливал наёмников пламенем, одного за другим, без пощады. Кондотьеры побежали прочь, а двое или трое кинулись с мечами на святого, но с диким воплем исчезли в огне, которым тот плюнул из левой руки.
Стояли в воздухе крики и проклятия, звенела сталь, стреляли, не жалея драгоценных патронов. Кондотьеры отступали из алтаря, а святой полуистлевшей чёрной тенью преследовал их, жёг, рвал на кровавые части, мял доспехи титановыми руками.
В тот тяжёлый момент в собор ворвалась Полина Вагнер, грозная как валькирия Брунхильд в своих золочёных латах, верхом на огромном олене чёрной масти. Ей навстречу, прочь от грозного святого, бежали солдаты. Она велела им вернуться в бой, угрожая жестокой расправой.
– Всё без толку! – отвечали ей.
– Тикай с церквы! – кричали кондотьеры.
– Заприте, чтобы святой не вырвался и не сожрал всех нас!..
– Вестимо, сам Бог прогневался на нашего брата!
– А разве есть Бог? Бога нет, всё происходит само по себе! – отвечала Полина властным голосом, мечом плашмя побивая дезертиров. С ней прибыло ещё семеро рыцарей, и бой закипел с новой силой. Рыцари дрались умело и ловко, но святой Лазарь был быстр как ветер – убил играючи троих, одного за другим.
От такого врага бесполезно спасаться бегством, такому врагу надо смотреть в лицо, играть по его правилам и каждый его шаг просчитывать наперёд. Сокращать расстояние стремительным рывком, пока он голыми руками давит людей как муравьёв, уходить за колонну, когда он вскинет руку, дать ему выстрелить и снова рваться вперёд. В бою со святым сошлась Полина Вагнер, он руками поймал на лету её меч и сломал без видимого труда, и тогда с ним сошёлся Сирхан, и была круговерть, зеркальные финты, работа в темп, быстрые фразы, похожие на музыку. В свете витражей они словно танцевали фламенко, атакуя и отражая в бешеном темпе, высекая искры металлом о металл.
«Кто ты?»
«Вечность не имеет значения»
«Что ты делаешь?»
«Вечность не имеет значения»
«Что тогда имеет значение?»
«Я знаю, кто ты»
Сирхан всем телом чувствовал эйфорию – впервые за долгое время кто-то в игре меча отвечал ему – и приготовился к новым ответам, но тут беседа остановилась, а уста страшного святого оказались открыты. Passato sotto, старый как мир приём: гулам приник к полу, мрачная фигура святого нависла над ним, а меч, который гулам сжимал в вытянутой руке, входил в уста святого, выходя через затылок и смотря острием в потолок.
На лице святого застыло выражение безмерной усталости, а на лбу его было наполовину стёршееся клеймо: двуглавый ромейский орёл, распятый на пентаграмме. Только тогда Сирхан узнал в святом капитана Лазаря Лунгина, боевого товарища по прошлой жизни, с которым расстался в поле под Эссеном пять веков назад.
Глава 9. Крестовый поход детей
– История, что ты делаешь?
– Я заставляю следовать добрым образцам.
Жан Лемер
Сирхан спивался медленно, но верно. Таков удел фромборкских музыкантов – радоваться жизни и поминутно рисковать ей, пить столько, сколько можешь влить в себя и не строить планов на будущее.
– Эй, полутруп! Тебе налить?
Сирхан молча кивнул, приподнялся и принял из рук Михаила чарку с какой-то сладковатой дрянью. Кондотьеры расположились на привал в чистом поле, где сорные травы колосятся золотом. Небо над полем было синее, воздух – тёплым и пряным. Товарищи играли в миннезанг на дырявом барабане, их было семеро – долговязый Евгений, очкастый Иоганн Рэббит, бритоголовый Михаил Кожемяка, двое солдат из команды Бронислава Каминского и сам Бронислав, статный красавец, шахматный рыцарь. Он закусывал водку лимоном с кофе и сахаром, много курил и рассказывал по секрету, что далеко на юге вейшнорийский король вторгся в пределы Гардарики.
– Sheisse, то что надо! – вскричал Евгений.
– О чём ты? – спросил Сирхан. Он лежал в стороне, грелся на солнце, примятая трава приятно колола шею, а рядом Матиуш чистил хозяйские пистолеты.
– Это Людвиг Девятый, Серый Король, хозяин Вейшнории. Шлёт радиограммы. Идёт на восток.
– И зачем он шлёт радиограммы? – спросил кто-то из солдат.
– Созывает серые роты.
– А на восток ему зачем?
– Чтобы завладеть Китежем.
– На кой хер сдался ему этот Китеж?
– Он хочет найти там источник живой воды. Желает стать бессмертным.
– Он не найдёт того, что ищет, потому что этого нет. – флегматично сказал Иоганн.
– А мне, sheisse, всё равно, – возразил Евгений, – Слухи нас не волнуют, он всегда платит золотом.
– Алхимическим золотом.
– Мне без разницы.
– И всё-таки, что это за Китеж? – небрежно спросил Сирхан.
Все молчали, и тогда ответил Михаил:
– Китеж – город-сказка. Говорят, спрятан где-то на востоке, да только никто не знает, где именно. Княжит там Велес, Змей Пограничья, сам понимаешь – того Пограничья, которое между жизнью и смертью.
– Зарубить дракона, овладеть сокровищами города – для Серого Короля это раз плюнуть! – заявил Евгений, выкладывая на барабан козырную карту из своей сине-красной колоды.
– И как? Получится у вашего короля? – выспрашивал Сирхан.
– Многие пытались, – Иоганн задумчиво глядел в свою колоду и будто бы надеясь обнаружить там дракона, – Но Людвиг Девятый объединил весь Запад под своей властью. Ещё говорят, что он умеет поднимать мёртвых, а его батюшка, добрый король Рэнсом, сам был из числа драконов. Но главное – на его стороне банкиры вольных городов, и это его капитулярием основаны серые роты. В чью честь, по-твоему, мы носим серые плащи?..
Ландскнехты и кондотьеры, наёмничавшие по всей Гардарике, спешили закончить свои дела и присоединиться к армии Серого Короля. Он шёл на восток по лоскутному одеялу из княжеств, диоцезов и запретных лесов, а его серые роты громыхали железом и перемалывали любую силу, какая вставала у него на пути. Где прошла Серая армия, там на месте деревень чернели пепелища, сиротливо торчали печные трубы, и мёртвые висели на деревьях вдоль дорог.
Гардарика полнилась тревожными слухами: говорили, как придёт к своей цели король Людвиг, так и будет всему конец. Сказывали, что Серый Король сподобился на богохульство: объявил охоту на драконов, сулит за их головы большую награду. В деревнях и посадах, на людных ярмарках и в придорожных кабаках шептались, божились, спьяну кричали, что грядёт Великая Конечная Погибель, что собирается буря, что уже явился, никак с того света, знаменитый драконоборец барон Янковский, и будто ищет его князь Игорь Пожарский, бывший в давности учеником барона. И будто бы видели Велеса, дракона смерти, в землях меж Стародубом и Семигорском – в тех самых краях, куда направляется Серый Король Людвиг.
Идя по следу Серой армии, фромборкским музыкантам довелось спасти жизнь и честь одной загадочной дамы, имевшей неосторожность путешествовать по разорённой земле.
В передовом дозоре шёл тогда Евгений Савойский – его сопровождали молчаливый Михаил, юный Матиуш, Сирхан и верный Иоганн Рэббит. Солнце клонилось к закату, из-за облаков окрашивая мир в чёрный и рыжий. В свете заката мир сделался фальшивым, он догорал как лучина в тёмной избе, и небо в его лазурном зените расчертили трассы падающих звёзд. Впереди, на распутье, показался дуб – уже издалека было видно висельников, что большим числом покачивались на кряжистых узловатых ветвях.
– Смотрите-ка, а под дубом-то драка кипит! – крикнул Матиуш, во всей команде обладавший самым острым взором.
– Не кричи, идиот, спугнешь!.. – одёрнул его Иоганн, раскладывая подзорную трубу. – И правда, дерутся.
Вскоре стало видно, что бой кипит вокруг воза с яблоками, запряжённого серой жемантийской кобылой, а участники – в основном солдаты, в серых гамбезонах, шлемах и с тесаками на поясах. Они не то дрались, не то играли в салки, и сложно было сказать, сколько их. Сирхан насчитал семерых солдат и с удивлением обнаружил, что восьмая была девица – в длинном платье, с пегими волосами до пояса и платком на голове. Она вскочила на воз с яблоками и, вооружённая вилами, отчаянно отбивалась от похотливых вояк.
«Дезертиры» – понял Сирхан.
– Verdammt! Положительно не вижу, отчего бы благородному дону не спасти даму, попавшую в беду. – сказал Евгений Савойский, благородный рыцарь в сияющих доспехах.
Тем временем один из дезертиров вскарабкался на телегу, чуть было не схватил девицу, но получил черенком по голове и полетел – он сам в одну сторону, а его широкополый шлем – в другую. В тот самый момент солдаты увидели кондотьеров.
– Господа, идите своей дорогой! – заорали им из-под дуба. Девица тут же соскочила с воза и кинулась прочь, но один из солдат бросился ей наперерез и повалил на землю.
– Джентльмены! Ваша наружность выдаёт в вас людей военных, – завёл тогда речь Иоганн Рэббит, подъезжая ближе, – Не подскажете, не проходил ли в этих краях со своей армией один страстный искатель затерянных городов, Серый Король, Людвиг Вейшнорийский?
Дезертиры насторожились, не спеша, впрочем, отпускать своей добычи.
– Верно, проходил. – ответил один из них.
– Jawohl, herr ritter! Джакнутый король, серые роты! – добавил второй.
Евгений тем временем пустил своего оленя шагом и, покачиваясь в седле, непринуждённо заходил с фланга. В гидравлических доспехах и верхом на огромном боевом олене он мог сойти на великана.
– Ты это, господин, не дури! – крикнул дезертир в помятой кирасе.
Но господин и не думал дурить. Лицо его расплылось в улыбке, и он произнёс самым благодушным тоном, на какой только был способен:
– Мы не намерены причинять вам вред. Прошу вас, не бойтесь. Я, Евгений Савойский, даю вам своё слово!..
Слова рыцаря и правда внушали определённое спокойствие. Да только обращался он к одной девице. Она улыбнулась, поймав на себе его взгляд, а Евгений выхватил пистолет. Его спутники, привычные к таким поворотам, не отставали – семь выстрелов из пяти стволов слились в непрерывную очередь. Крики раненных, проклятия – кондотьеры спешились и добивали дезертиров. В считанные секунды всё было кончено.
– Как вы, юная леди? – обратился Евгений к спасённой.
– Ах, право, я безмерно благодарна вам, господин рыцарь! – отвечала она, живая и бойкая, вставая с земли, отряхиваясь и ловко прыгая на свой воз.
Сирхану почудилось, будто из-под платья её выглянул хвост.
– Ну что вы, не стоит, юная леди!.. – продолжал Евгений.
Она села на воз и болтала ногами.
– Как вас зовут?
– Меня?..
– Вас.
– Ну, я не очень люблю называть своё имя. – задумчиво сказала она, запрокинув голову и смотря на небо.
– Но вам только что спасли жизнь и честь!
– Жизнь? Да, жизнь!.. Ну ладно. Было бы некрасиво оставлять без награды ваш подвиг.
– Ваше имя, миледи! – упорствовал рыцарь.
Иоганн посмеивался в кулак, прикидываясь, что кашляет.
– Моё имя? Хорс.
– Хорс?!
– Просто Хорс.
– Понимаю… – заговорщицки ответил Евгений. – Вы путешествуете инкогнито и потому скрываете своё имя!
Девица по имени Хорс с трудом сдерживала смех.
– Оставьте мне на память платок, отмеченный вашей монограммой, назовите своё имя и скажите, где вас искать. – упорствовал Евгений.
– Вы безмерно добры, господин рыцарь, ведь я всего лишь обычная девица, странствующая торговка, каких полно на дорогах в любое время года.
– Кому вы это говорите! Я никогда не стал бы помогать обычной девке. У меня намётанный глаз, verdammt, и я вижу в вас породу…
– Ах, вы меня смущаете, господин рыцарь! Ну разве я похожа на настоящую леди? Я всего лишь скромная торговка яблоками! – промолвив это, девица по имени Хорс раскланялась и продолжила путь.
– Никому не кажется странным, откуда у неё яблоки в это время года? – спросил Михаил Кожемяка вечером, за игрой в миннезанг.
На следующий день фромборкские музыканты вышли к деревне Алый Сад, где дома, похожие на резные шкатулки, утопали в цветении яблонь. Деревня славилась своим необъятным садом: у здешних деревьев были красные цветы и красные листья, а сидр, сделанный из их плодов, был крепче ячменной водки. Там Полина Вагнер рассчитывала дождаться передовых разъездов Серой армии.
Чтобы скрасить ожидание, фромборкские музыканты засели в деревенском кабаке. Набились внутрь как сельди в бочке, мест на всех не хватило – многие расположились на улице перед кабаком, рассевшись кто на перевёрнутом ведре, кто на разбитом пивном бочонке, развалившись на сеновале и свесив ноги с обозных телег.
Деревенские наёмникам не досаждали, надеялись, что побузят до вечера и сами уйдут. Но в послеобеденный час явился один – представился мельником и сказал, что есть у него дело к капитану. Был он из тех худых, вредных, саркастичных мужиков, какие много пьют и редко доживают до шестидесяти. Его несколько раз посылали прочь, зубоскалили и смеялись, а он стоял на своём. Наконец его пропустили в кабак, где несмотря на ясный день было темно и гремели солдатские песни.
– Уф… я к сердобольным речам ни того, да и народ вы тёртый, слезой вас не возьмёшь, – начал мельник, подойдя к длинному столу, где заседали благородные доны, – А потому слушайте. У нашего брата к вашему дело есть. Вы нам помогите, а мы уж деньгами не обидим.
Кругом заржали. Полина Вагнер подняла кулак вверх – тут же сделалось тихо.
– И какое же дело, извольте сказать? – спросила она.
Мельник вытаращил глаза – не ожидал он, что рыцарями командует баба – и рассказал о том, как Ягодку, любимую и единственную дочь его, прошлой ночью увела языческая некрещёная сила. Он клялся и божился, что в середине ночи явилась к нему на мельницу ведьма в красном плаще, и с ней говорящий кот. Завели разговор с его дочерью, немой девочкой тринадцати лет, и она отвечала им.
– Та девица в красном плаще, – прервала мельника Полина Шварцвальд, – Была с золотыми волосами.
Мельник хотел ответить, но слова не давались ему, и он просто кивнул.
– На вид лет двадцать, рост ниже среднего, на поясе меч, полуторный, с золочёной гардой, на шляпе три чёрных пера…
– В-вы-верно, верно!
– Я узнаю княжну Маргариту Пожарскую, более известную под именем Белого Лиса.
Среди кондотьеров стало совсем тихо. Иоганн нахмурился, Евгений замер, а статный красавец Бронислав залпом осушил кружку.
– Но скажи, – продолжала Полина, – Не было ль с ними ещё троих: темноволосого рыцаря, похожего на льва, рыжей ведьмы и сарацина в красной парче, все примерно того же возраста?
– Нет.
– Жаль… ладно, ступай отсюда. И не надейся, что к тебе вернётся дочь. Она теперь в лучшем мире, старый ты дурак…
Этот разговор Сирхан слушал, лёжа под соседним столом. Так вышло, что он на спор осушил целый кувшин здешнего яблочного пойла – крепкого даже для опытных пьяниц – быстро утратил способность сидеть и пал туда, куда пал.
– Ва-ллахи, я берусь за этот заказ! – крикнул он из-под стола, пытаясь вскочить на ноги, ударяясь о столешницу и производя тем самым немало шума. Когда он на четвереньках выполз из-под стола, старый мельник пал ниц. Он поведал, что нечистая сила собирается на Перун-горе, в широком поле в пяти верстах от деревни.
– Вот, возьми. – сказал он, протягивая Сирхану большую монету белого с платиной золота, с Астаротом на аверсе. – Это самое дорогое, что есть у меня, не считая дочери. Возьми его, возьми, не стесняйся, сходи на Перун-гору и забери оттуда мою Ягодку.
Гулам молча кивнул, поднялся и пошёл к выходу.
– Матуиш! Присмотри за ним! – крикнула Полина.
Сопровождаемый пажом, Сирхан отправился в путь. Он был пьян и плохо осознавал своё положение в пространстве, а потому заботы о навигации взял на себя Матиуш. Мальчишка спрашивал дорогу у встречных баб, у мужиков и детей, игравших в салки и выбиравших воду считалочкой:
Под Перун-горой
Серый Король
С Белым Лисом
Будут биться
По пути удалось разузнать, что старый мельник – мужик одинокий и нелюдимый. Так в давности Бог, если он есть, наказал мельника за жадность – жена его умерла при родах и была похоронена по церковному обряду, а дочь, пережив мать всего на два дня, ушла некрещённой. С тех пор мельник словно бы повредился умом – запил крепко, хозяйство забросил, да говорил всем и всюду, что дочь его жива-живёхонька, только в реке поселилась. И верно – ходили слухи, будто бы мавка объявилась в округе, а по ночам видели, как горит на водяной мельнице одинокий огонь.
Миновав яблоневый сад и перейдя реку, мальчишка с гуламом вышли на тракт. Вскоре впереди показался дремучий лес, а по левую руку – Перун-гора, она же лысое поле – огромный холм, поросший зелёным клевером. На вершине его раскинулся ветвями Ржавый Дуб, весь из металла и рыжий от ржавчины. Но не это удивило Сирхана: на холме, на ковре из клевера, стояло лагерем небывалое воинство.
То воинство состояло из одних детей. Мальчишки и девчонки, веснушчатые и румяные, городские и деревенские – их было много, говоривших на разных наречиях, но всегда понимавших друг друга. Они не знали ни сомнений, ни предрассудков, и были храбры, как могут быть храбры только дети, не верящие в смерть.
Им помогали волшебные звери: мыслительные волки, белые, увенчанные коронами рогов, и лешие с мордами хищных ящеров, лисьими телами и дивной красоты оперением, триглавы с гордыми орлиными головами. Самыми величественными среди них были семарглы, похожие на львов, но с золотыми крылами и человечьими лицами, они наставляли детей перед битвой. Рядом маленькие рогатые фавны ковали на колдовских наковальнях мечи и доспехи из ослепительного белого металла. Среди прочих волшебных существ Сирхан узнал Хорса – вчерашняя девица теперь была без платка, и ясно виднелась на её голове пара острых чутких ушей вроде лошадиных.
Дети слушали своих наставников, облачались в сияющие доспехи и пели псалмы. Они все до единого были рыцари, наивные, гордые как короли, бесконечно преданные и равные друг другу – Матиуш смотрел на них с завистью. Он пытался дёрнуть за косичку рыжую девочку, говорившую о чём-то с огромным чёрным котом – Сирхан, хоть и пьяный, успел помешать ему. Рядом играли пятеро мальчишек, по очереди нападая друг на друга с мечами, Матиуш хотел присоединиться к ним, но гулам строго-настрого запретил. Кругом кипела работа, готовилась к битве со злом небывалая армия, собранная надеждой, вдохновением и верой в чудо.
Командир этой армии сидел тут же, под ржавым дубом: то была юная дева, и Сирхан, вдрызг пьяный, едва не протрезвел от её красоты. Она была невысокого роста, с золотыми волосами, ниспадавшими на плечи, с доброй улыбкой на лице, с открытым лбом и острым лисьим носом. На ней был красный экзекуторский плащ, а в её широкополой шляпе – три вороньих пера, знак ингермаландского ренегата.
– Это Белый Лис. – негромко сказал Матиуш.
– Ты знаешь её? – спросил Сирхан.
– Она герой многих сказок. Не тех, глупых, которые взрослые рассказывают маленьким детям, а других, правдивых, что дети постарше втайне передают друг другу. Белый Лис – искатель приключений, он и его друзья помогли многим добрым драконам. Он, точнее она – одних с тобой лет, но в душе ещё ребёнок… Только мы, дети, знаем, что на самом деле творится в Гардарике.
Они остановились от ржавого дуба на почтительном отдалении. Дева, именуемая Белым Лисом, жестом велела им подойти. Они подошли – младший, Матиуш, шагал ровно и чеканил шаг, а Сирхан шатался, пьяный, на ногах он держался с некоторым трудом.
– Так вот каковы нынче гаммельские крысоловы! – восклицал Матиуш, раскланиваясь перед Белым Лисом.
Сирхан подумал, что не верит своим глазам – оно и правда, он был пьян, и увиденное, вероятно, было пьяным бредом. Что до Матиуша – то он ещё ребёнок, и не мог нести ответственности за те наваждения, что нередко являются детям.
– Ты разве не слышал, что король Людвиг идёт на восток? – спросила дева.
– Слышал. Взрослые на его стороне. – отвечал мальчишка.
– Ему не суждено взять то, что он хочет. Раньше, чем солнце склонится к закату, мы дадим Серой армии бой. И я догадываюсь, что у тебя на уме, юный Матиуш. Мой ответ – да. Ты можешь присоединиться к нам, если хочешь.
Юный Матиуш оторопел, глаза его наполнились радостью. Но он поборол себя и ответил:
– Я бы с радостью, Белый Лис, но вам придётся обойтись без меня.
– Почему? Ты не хочешь стать одним из нас?
– Я не могу.
– Тебя что-то держит?
– Я солдат, солдат роты святого Коперника. Если я уйду, то мои без меня долго не протянут!.. Самая главная у нас – госпожа капитан, она настоящая благородная леди. Все говорят, что она строгая, но в глубине души она добрая и хрупкая. Она пропадёт, если я не буду защищать её.
– Так значит, ты влюблён! – улыбнулся Белый Лис.
Матиуш покраснел.
– Любовь – не то чувство, которого стоит стыдиться, – продолжал Белый Лис, – Ты это поймёшь рано или поздно.
Юный Матиуш нахмурился; против обычного лицо его приняло задумчивый вид. Воспользовавшись паузой, Сирхан обратился к Белому Лису и рассказал о старом мельнике из Алого Сада, лелеявшим надежду снова увидеть свою дочь.
– Кот Баюн! – крикнул Белый Лис, выслушав просьбу.
– Мрр, я здесь!
– Найди деву Ягодку, и скажи, что не должно без прощания оставлять на произвол судьбы родного отца. Пусть она бьётся, помня о своём отце, старом мельнике, а после боя вернётся домой. Передай ей, что я нарекаю её хранителем Алого Сада и в будущем строго-настрого запрещаю покидать свой пост.
Поклонившись на прощание, Матиуш удалился, не забыв взять с собой Сирхана. Они спускались с холма, а чёрные тучи затянули небо, налетел порывами ветер, сверкнула за лесом молния, ударил гром. Ему вторил чистый и громкий глас трубы: то армия детей, ведомая Белым Лесом, построилась к решающей битве.
И было знамение: радужный мост с далёкого запада.
В бледном широком поле, у основания радуги, показались всадники в тусклых латах и серых плащах. Они кружили, и собирались вместе, и рассыпались, и гарцевали, а на поле прибывали новые войска. На той стороне поле обрывалось широким лесом, а из леса выходили железные роты, одна за другой, все ублюдки и ветераны, в кирасах и шлемах, вооружённые до зубов. Одна за другой – роты ландскнехтов и кондотьеров, снайперы городских коммун, хоругви рыцарей серого короля, дымящие дизелем бронеходы со множеством башен – десятки орудий и сотни, тысячи, многие тысячи людей.
Им навстречу с холма двинулась армия детей, построенная клином. Верхом на волшебных зверях, сопровождаемые лешими и волками, с белыми искорками мечей в руках, в сияющих доспехах – непонятно было, почему от них столько света, если солнце скрыто за тучами. Они были ещё в том возрасте, когда скверна не может овладеть человеком, им были равно чужды манеры и лицемерие, и даже когда они врали, они не умели врать. Эти дети одной ногой стояли на земле, а другой – в лучшем, воображаемом мире.
Их атака казалась чистым самоубийством.
Увидев перед собой неведомого врага, снайперы и ландскнехты Серой армии открыли беглый огонь. Они смогли проредить строй зверей и белых рыцарей, но те рвались вперёд, не замечая потерь. Серая армия на марше растянулась широкой змеёй – сияющий клин ударил её в самый центр и тут же порвал змею надвое. Они не стали добивать раненых и преследовать бегущих, но, не давая врагу времени построиться к бою, продолжали бить маршевые отряды. Издали казалось, что белый огонь охватил змею и теперь пожирает её, двигаясь от центра к голове и хвосту. Кипел бой, яростный и свирепый, но хорошо было видно, как ослепительно сияющее войско верно прорубается через серую массу.
– Быть того не может. – тихо сказал Сирхан.
– Ещё как может!
– Пойдём отсюда. От этой чертовщины мне хочется нажраться пуще прежнего.
– Пить – здоровью вредить! – возразил мальчишка, едва не сделавшийся рыцарем. Сирхан не ответил – только влепил ему оплеуху.
«Славные дети, храбрые дети! – думал гулам – Вы ещё не понимаете. Нет ничего красивого в брызгах крови, нет ничего сладкого в запахе пороха. Война – это сырая земля, гной и дерьмо, а кровь, что льётся рекой, всегда смешивается с грязью. Почему вы хотите этого? Весёлые дети, наивные дети!»
В лагерь вернулись затемно. Он был разбит в саду, сразу за деревней, и был виден издалека благодаря кострам. Не без труда они отыскали своих. Матиуш принялся пересказывать события сегодняшнего дня, но его подняли на смех.
– Ну же, скажи им, что было так! – в отчаянии обращался он к Сирхану, но Сирхан молчал. Вскоре все разошлись – кто-то ушёл обиженный, кто-то спать, кто-то – сыграть партеечку в миннезанг. У костра остались только двое – Сирхан да Иоганн Рэббит. Сквайр задумчиво вертел в руках гончий лист Серого Короля, обещавший награду за голову дракона.
– Повсюду эти объявления о награде. – негромко произнёс Иоганн. – Как будто их приносит с собой ветер. А ещё в деревне говорят, что к твоему мельнику вернулась дочь.
– Я кажется понял. Она умерла, но теперь ей позволили вернуться с того света. – сказал Сирхан.
– Что ещё ты понял?
– Я понял, – отвечал Сирхан, – Что вещи, которые я видел пьяным на том холме, были в сто крат реальней того, что я вижу каждый день трезвый.
– Что ещё?
– Мы говорили с девой небесной красоты.
– С Белым Лисом?
– Да.
– Она была одна?..
– Расскажи сначала ты, расскажи всё, что знаешь.
Иоганн сидел, глубоко задумавшись, и свет костра играл на его очках. Потом он сказал:
– Раньше их всегда было четверо: если кто-то погибал, то новый герой занимал его место. Они стали странствовать, когда нам всем было по семнадцать лет. Бывали в Данциге, принося с собой ветер приключений и нарушая привычный ход вещей.
– Так кто они?
– Четвёрка авантюристов, наводивших шороху на земли Гардарики и стоявших на службе у той силы, которой противостоит Серый Король.
– Что это за сила?
– Драконы, настоящие боги Гардарики. Эта сила хранит порядок в обитаемых землях и часто призывает себе на службу детей. Дай этой силе разгуляться – она превратит обитаемый мир в райский сад…
Тут Иоганн замолчал – в свете костра появился Бронислав Каминский и передал, что госпожа капитан вне себя от ярости, велит всюду искать Евгения. Иоганн сказал, что тот ушёл играть в карты, и спросил, в чём он провинился на этот раз.
– Перед нами объявилась та странная девица, которую спас Евгений, представилась Хорсом и в чём, представь себе, суть?.. Она заявила, что нанимает нашу роту.
– Постой, то есть как?
– Сказала, чтоб мы ждали её в Вышгороде на день Иштвана Святого. Она найдёт нас и скажет, что делать.
– Вот так просто? И госпожа капитан позволила ей уйти?
– Так в чём суть! Она предложила нам сумму, равную годовому заработку нашей роты, и дала аванс в одну шестую этой суммы. Тысячу золотых, если считать во фловерах, или что-то около того. Сказала, что в Вышгороде даст ещё столько же.
– Что передать Евгению?
– Скажи, что завтра утром, как только замолчат петухи, мы выступаем на Вышгород.
Глава 10. Ожидание Хорса
Вышгород – тот что на Протве, а не тот, что на Яхроме или, упаси Перун, на Днепре – считался одной из жемчужин лесной Гардарики. Считали так, правда, по большей части сами вышгородцы. Город стоял на большом торговом пути, славился своими мануфактурами и гуляниями в ночь Иштвана Святого.
По обеим сторонам улицы громоздились друг на друга изощрения деревянной архитектуры, дома, крылечки, лесенки, гульбища, этаж на этаж, всё серого от старости дерева – даром что за каменными стенами, город казался Сирхану неисправимой деревней. Он предпочитал смотреть на небо и думал о том, что оно везде одинаковое, точнее – в любой стране одинаково разное. Вот как сейчас – в зените сизое, на склонах лазурное и жёлто-рыжее у самого горизонта, перетянутое портупеей лунной радуги.
Евгений Савойский со своей командой остановился в странноприимном доме на улице Говядарей – она тянулась вдаль, к рыночной площади, терялась в полумраке, над которым возвышались луковицы церквей и башни княжьего терема, хищные и тёмные на фоне вечернего неба.
Гулам поужинал в харчевне при странноприимном доме, поднялся наверх и завалился спать, намереваясь утром встать пораньше и принять баню. Ему приснилось, что он хочет попасть в удивительный сад. Сад этот был окружён витой металлической оградой с растительным узором. За ней его ждала Полина Вагнер в одной только сорочке прозрачного шёлка на голом теле. Гулам видел её лицо, слегка вздёрнутый носик, и длинные ресницы, и пряди белых как снег волос, и очертания крепких грудей с проступающими сквозь шёлк острыми сосцами, и белый атлас рук, и гибкие линии босых ног, и приподнятую в полушаге розовеющую пяту. Гулам в этом сне очень хотел обладать ею, и она тянула к нему через прутья ограды свои руки. Сирхан вознамерился войти, но у ворот был сторож, рогатый копытный зверь в очках и шарфе. Гулам узнал его – мистер Тумус, тот самый, кого он встретил на берегу озера. Сторож взял его за руку и повёл прочь от желанной Полины Вагнер. «Будьте же благоразумны, mein lieber freund, – проговорил он лающим, насмешливым голосом Евгения Савойского, – Вы же знаете, что не должны этого делать!»
Гулам проснулся в холодном поту, что было сил проклиная свою человеческую природу. Он сказал себе:
Кто человеку враг? Его душа и плоть
От воинов твоих избави нас, Господь!
Где-то за стеной шумно дышали, стонали и скрипели постелью. Это обстоятельство наполнили сердце гулама ещё большим возмущением, он встал, оделся, подпоясался саблей и спустился вниз, твёрдо намереваясь надраться и по пьяни кого-нибудь зарубить.
Внизу было многолюдно, затхло, полутемно: коптили свечи в старых канделябрах, плясал на стенах пьяный рыжеватый свет. Клубились винные пары, словно в аду дым горящей серы, и люди были в харчевне как черти. За одним из столов сидели Евгений Савойский, очкастый Иоганн Рэббит и бритоголовый Михаил Кожемяка. Им прислуживал Матиуш, они хлебали пиво из больших деревянных кружек.
– Sheisse! Давай к нам! – крикнул Евгений.
Сирхан пожал плечами и послушно сел.
– Налейте ему. – сказал Михаил. Гуламу налили.
– Что мы здесь делаем, чёрт побери? – осушив свою кружку до дна, вопрошал Иоганн.
– Мы ждём Хорса. – говорил Евгений.
– Ты уверен, что это здесь? – сказал сквайр Иоганн, поправляя съехавшие набок очки.
Оба, разумеется, были уже пьяны.
– Что, sheisse?
– Нужно ждать.
– Verdammt… – разозлившись, отвечал Евгений. – Ты всё всегда ставишь под сомнение.
Иоганн молчал.
– Что ты хочешь сказать? Что мы ошиблись вышгородом? –продолжал Евгений.
Иоганн молчал.
– Она сказала, что это в Вышгороде. Ты знаешь другой Вышгород, где празднуют Иштвана Святого?
– Праздник начинается в полночь. Она должна уже быть здесь. – сказал сквайр Иоганн.
– К чему ты клонишь, mein lieber?
– К тому, что надо выпить. – вздохнул сквайр.
– А давайте!
– За нас!
– За придурка Евгения!
– За фромборкскую роту святого Коперника!
– Вы из Фромборка? – спросил купец из-за соседнего стола.
– Именно.
– Фромборк? – подхватил меняла. – Я премного наслышан о нём! Он чеканит самую надёжную монету! Весьма милый город, центр аптекарского дела…
– И животноводства! – буркнул Иоганн Рэббит, поднося кружку ко рту.
– И разврата! – радостно крикнул одновременно с ним Матиуш.
Грянул хохот.
– Что ты понимаешь в разврате, парень?
– Я убил четверых человек! – возмущённо восклицал Матиуш. Ему ещё не было пятнадцати лет, голос его был звонок – что заставило старших рассмеяться ещё громче.
– А девок сколько завалил?
– То-то и оно!..
– Ха-ха, jawohl, mein leiber!
Они пили стародубское пиво, ингермаландскую травяную настойку, вино из одуванчиков и сидр из Алого Сада. Сирхан не заметил, как опьянел, но на душе стало легче, и понемногу отступила хандра.
Потом в харчевню ввалился финист – рыжий, крикливый и гордый, с чёрной повязкой на правом глазу. Он щелкал кофейные зёрна, как лузгают семечки, хорохорился и задирал клюв. На нём был расшитый золотом китель со множеством заплат, видавшая виды шляпа с облезлыми павлиньими перьями, грозного вида кинжал-дага на правом боку и длиннющая шпага – на левом. Его роскошный, оборванный костюм вкупе со взъерошенными перьями вызывал у посетителей улыбку.
– Позвольте представиться, Сципион из Фр-р-р-р-ридланда, к вашим услугам!.. Эй, ты, да, я к тебе обр-р-ращаюсь! Что ты смеёшься?! – сорвался он на крик, больше приличествующий разноцветному попугаю.
– Ничего-ничего, братец. – отвечал мужик, пряча свой смех.
– Кар-р-рамба! Смотр-р-р-р-ри у меня!
Единственный глаз пернатого бретёра горел гордостью и гневом. Финист Сципион был похож на потрёпанного молодого Д’Артаньяна, или на Дон Кихота в перьях. Он поминутно хватался за шпагу, принимая каждую улыбку как оскорбление, а каждый взгляд – как вызов.
– Бахвальство финистов! – шёпотом восхищался Иоганн.
– Sheisse… Как эту птицу ещё не пристрелили? – негромко сказал Евгений. Сирхан улыбнулся, с трудом сдерживая смех.
– Эй, сударь! – закричал ему финист Сципион. – Да, вы! Прячущийся за столом! Соблаговолите сказать, над чем вы смеётесь, и мы посмеёмся вместе!
Иоганн сделал вид, что говорят не с ним. Евгений виновато улыбнулся и развёл руками. Михаил Кожемяка смотрел твёрдо, но молчал. Он вообще не умел улыбаться.
– Я смеюсь редко, – промолвил тогда Сирхан, – Но я оставляю за собой право смеяться, когда пожелаю.
– А я не позволю вам смеяться, пока я этого не пожелаю!
– В самом деле? – переспросил гулам.
Не таков был этот финист, чтобы простить смертельное оскорбление какому-то белобрысому наёмнику. Он вытащил свою шпагу из ножен и прокричал:
– Вставай, вылезай из-за стола сейчас же, чтобы мне не пришлось убивать сидячего!
– Убивать? Меня? – Сирхан перепрыгнул через стол и оказался лицом к лицу с финистом и с обнажённой саблей в руке.
– Я тебе покажу, мер-р-р-рзавец!..
С этими словами финист Сципион сделал такой яростный выпад, что гулам отскочил в сторону. Зазвенели клинки, закипел бой, толпа в харчевне ликовала и делала ставки. С большим удивлением Сирхан обнаружил перед собой не одурелого рубаку и даже не мастера, но гения, настоящего артиста меча. Созданный для боя, он дрался как дышал, не прощал ошибок, кружился в танце блистающих клинков – весёлый бешеный дьявол. Словно орлы бьются крыльями меж сияющих горных вершин, Сирхан со Сципионом припадали к полу и взмывали в вышину, сметая столы и стулья, отвечая мулинетом на удар баклана, складывая во фразы финты и выпады, штоссы и парады. Их бой слагался в музыку, а музыка оборачивалась ясным пламенем стихов. Птичий крик финиста, его гордость, недоступная человеку, и длинный язык его шпаги, похожий на луч света – Сирхан отвечал выверенной тактикой и строгостью музыкальной теории, он истосковался по хорошей беседе и говорил теперь свои любимые стихи, даже не думая о близкой смерти.
«Подобен сиянью моей души
блеск моего клинка…»
«Славьте меня! – восклицал Сципион –
Я великим не чета!..»
«Разящий, он в битве незаменим,
он – радость для смельчака»
«…я под всем, что сделано, ставлю nihel!»
«Живой, я живые тела рублю,
стальной – он разит металл…»
«Пришёл поэт, легко разжал уста И сразу запел вдохновенный простак!»
«…а значит, против своей родни
каждый из нас восстал!»
Сирхана переполняла эйфория. Финист играючи сдерживал его напор, парировал, избегал хитроумных ловушек и находил в себе храбрость ещё сильнее задирать гулама ловкими выпадами.
– Эй, господа, господа… Господа!
– Чего тебе?! – хором крикнули гулам и финист.
Корчмарь замер с испуганным выражением на лице, а посетители харчевни, ещё недавно радостные зеваки, теперь испуганно жались к стенам. Где гулам с финистом в бешеной пляске меча скакали по столам, всё было перевёрнуто вверх дном.
Евгений был вынужден признать, что пернатый бретёр на редкость хорошо владеет шпагой и кинжалом. Финист явно нуждался в деньгах, и Евгений, в команде которого не хватало бойцов, предложил Сципиону место. Финист заявил, что он занят множеством важных, очень важных и безумно важных дел, но, так и быть, согласится на предложение рыцаря, если тот купит ему ещё кофейных зёрен.
– Верно, верно! Купите ему ещё кофейных зёрен! Это за углом, в лавке моего свёкра Данилы… – говорил корчмарь, отворяя солдатам дверь из своей окрашенной рыжими огнями преисподней в иссиня-чёрную свежую ночь.
– Фромборкские музыканты – за мной! – крикнул Евгений.
– Гип-гип, ура! – закричали все.
Улицы Вышгорода успели преобразиться. Их укрыла темнота, на них выплеснулись толпы ряженых, их воздух наполнила музыка. Город мучился сладкой бессонницей, но куда легче было поверить, что он спит – ибо столь радостная феерия возможна только во сне. Город погрузился в этот хмельной сон, чтобы забыться, вывернуть карманы, обмануть себя и перенестись в волшебный мир – такая роскошь позволялась только раз в году. Всё смешалось на улицах Вышгорода в свете праздничных огней, где враги на одну ночь становились друзьями, а незнакомцы приветствовали друг друга так, словно знали друг друга с детства.
Заглянули в кофейню, взяли Сципиону зёрен. Потом – по настоянию Евгения – зашли в лавку алхимика за веселящим дурманом. Над ней была вывеска с Асторотом и тремя печатями Соломона, соответствовавшими Меркурию, Юпитеру и Марсу. Несмотря на поздний час хозяин приветствовал их, он торговал лекарственными порошками, колдовскими зельями, товарами алхимических цехов и фромборкской Гильдии Аптекарей.
– К вашим услугам зелье святой Катерины, помогает при мигренях, и бальзам святого Ульриха, помогает при родах, а также от мышей и от укусов бешеной собаки. А вот легендарное зелье святого Марка – от ожогов, прострелов, ран колотых и резаных. Вам пулей пробило ногу? От зелья святого Марка рана зарастёт в считанные секунды, а настойка из Белого Города Хель позволит вам не чувствовать боли.
– Sheisse! – восклицал Евгений. – От прострелов оно помогает, но насчёт резаных и колотых ран ты лукавишь – что рассечено добрым мечом, то сложно срастить какой-то алхимией… Но эти зелья сделали войну вновь рыцарской, клинки вновь решают больше, чем пули. По такому случаю продай-ка мне вон той веселящей пыльцы, какую вдыхают через нос, да разноцветных таблеток, от которых наступает ангелическое блаженство…
Финист щёлкал кофейные зёрна, Евгений на пару с Михаилом бодро истребили волшебный порошок, не отходя от прилавка – таблетки оставили на потом. А на улице творилось безумие: горожане танцевали, обнимались, били в барабаны, как будто не осознавая, кто они. Монахи и жонглёры из Гильдии Воров вместе отплясывали на перекрёстках, скрипачи и флейтисты из церковного хора наигрывали мотивы скабрезных песен, а на площади молодые водили хоровод вокруг огромного чучела. Оно изображало дракона и было выше многих домов.
– Что они празднуют? – спросил Сирхан.
– Это древний языческий обряд, – отвечал сквайр Иоганн, – Огнём провожают драконов. Тех, которые возродили мир из пепла. Они остановили наступление ядерной зимы. Они дали начало новой жизни.
– Я думал, Церковь не жалует язычников.
– В Гардарике царит двоеверие. Единобожие здесь породнилось с язычеством. Поклонение драконам на словах запрещено, а на местах смешалось с культами святых – Ильи-пророка, Иштвана, Бориса и Глеба. Гностическая Церковь Ойкумены всегда становится во главе того, чего не может победить.
В переулке красных фонарей им повстречался Бронислав Каминский. Похожий на античного бога, он в чём мать родила отплясывал в окружении восторженных шлюх, а потом забрался на одну из крыш и лихо справил оттуда малую нужду на головы прохожих, говоря, что окропляет их святой водой. Финист Сципион выразил свою готовность скинуть негодяя с крыши, но Евгений посмеялся и сказал, что не стоит. За Брониславом полезли трое стрельцов, один рухнул с карниза второго этажа, а двое других не смогли поймать благородного дона, который нагишом бегал по крышам, как павиан карабкался на печные трубы, перепрыгивал с одного дома на другой и кричал:
– Слава Сатане! Слава Сатане!
– Я бы не стал за него волноваться, – пояснял Иоганн Рэббит опытным тоном, – В нём крепкая кровь бундистов и сарматской шляхты. Он остаётся куртуазной машиной смерти, даже когда вылезает из гидравлических доспехов и бегает нагишом.
– Верно, верно, sheisse! – рявкнул, покачиваясь, долговязый Евгений.
Фромборкские музыканты принимали в свои ряды друзей, замечательных новых друзей, с которыми знакомились тут же, на улице, и вскоре шли вдесятером, шатаясь в унисон и горланя песни, а навстречу им попадались бандиты, похожие на шутов, и купцы, похожие на бандитов, булочники, стеклодувы, оружейники, часовщики, монахи, шлюхи, бояре, стрельцы, мастера колдовских дел, бродячие артисты и странствующие солдаты в крикливых нарядах. Было шумно и легко на душе, было стародубское ячменное пиво, и ягодная настойка, и дрянной вейшнориский джинн.
Гулам плохо помнил, что было дальше.
Восемь пьяных драк – или всё-таки девять? – хищные морды с ножами в зубах, жонглёры из Гильдии Воров – голые по пояс, все в татуировках, в шутовских колпаках и карнавальных масках, вой и хохот дьявольского кутежа. Гам уличных мистерий, жонглёры глотают огонь, разноцветные фонари в чёрном глухом небе, радостные встречи на перекрёстках, соломенное чучело дракона – огромное, выше домов, его лижут языки пламени, и снопы искр, и музыка, и радостные крики толпы.
Он помнил свет газовой лампы в незнакомой комнате, чей-то чужой меч в руке, огромный, разрубленный надвое дубовый стол прямо перед собой и рукоплескание благородных донов. Он помнил полумрак, липкие горячие губы, чужой умелый язык во рту – а рядом кто-то неистово лабал на гуслях.
Он помнил, что снова оказался на улице – и как кружился вокруг огня хоровод чёрных человеческих фигур. Грохот в небе, на лужах отблески фейерверков, в сиреневом, красном, жёлтом и белом свете множество безумно счастливых людей. Сердце замерло в груди – среди них была Полина Вагнер.
Он помахал ей – кажется, она не заметила – и Сирхан вздохнул с облегчением, но тут она помахала в ответ. Он не знал, о чём говорить с ней, но надо было что-то сказать.
– Чёрт побери, опять праздник!.. – начал он, отчего-то дрожа.
– Да, в этих краях любят праздники. А в твоих?
– В моих? В моих больше любят загадки.
– Ты чешешь затылок. Это значит, что ты взволнован.
– Правда?..
– Ты ещё и покраснел! Ну точно взволнован! Постой, ты ещё и пьян… то есть, нет, мы все пьяны, но скажи – насколько ты пьян? А то я могла бы выпить ещё, но не могу найти, с кем.
Хоровод распался, и пары танцевали вальс под звуки несметного оркестра из гитар, лютен и флейт.
– Эй! Не хочешь потанцевать со мной?
– Клянусь, я желаю этого более всего на свете!
– Быстрее! Быстрее! Быстрее!.. Идём со мной!
Гулам не помнил, что было дальше.
Он помнил, как едва стоял на ногах перед госпожой капитаном – они были у неё в комнате, Полина сидела в кресле, закинув ногу на ногу, прядь белых волос скрывала шрам на её лице, а перевязь с двумя мечами висела на спинке кресла.
– Спусти штаны. – сказала она, комната качалась влево-вправо, гулам радостно изготовил к бою свою кожаную саблю…
– Ни черта он не обрезан, видишь, Клостербрудер? Гони мне мой золотой! – железным голосом говорила капитан, вокруг ржали – гулам был настолько пьян, что не углядел ни офицеров из других рот, ни стола с вином и омарами, а комната качалась, влево-вправо, влево-вправо, за окном догорал дракон, гулам никак не мог найти свой ремень, запутался в штанах и упал, а перед глазами плыло, влево-вправо, влево-вправо…
– Однако он не похож на грязного сарацина. – заметил капитан ландскнехтов, продолжая начатый разговор.
– Как его зовут?
– Он не назвал нам своего настоящего имени.
– Но во сне он говорит по-арабски.
– Кто сказал?
– Михаил.
– Это тот, мутный shwanz с лысым черепом?.. Он арабского не отличит от латыни. К тому же на твоём месте я бы не стал ему верить, он наверняка конченный ублюдок. Или отцеубийца. Не удивлюсь, если его выперли даже из Гильдии Воров.
Капитан Клостербрудер вновь приложился к пиву, в три глотка осушил кружку, грохнул ею об стол – дружно подпрыгнули тарелки – и продолжил:
– Нет, скажу честно, я ненавижу сарацин, я ненавижу этих выродков. Хотя в твоей роте, ты не обижайся, и так полно выродков. Их там полно, хотя я знаю от силы дюжину человек. Этот твой пан Бронислав – смазливый содомит, и лживый гад фон Бостель, и шулер Висконти, и богохульник Иоганн Рэббит… да, и ещё Евгений, наша вишенка на торте, конченный sheissekerl с неустойчивой психикой.
Сирхан хотел возразить, что Евгений не такой уж sheissekerl, и пригрозить капитану ландскнехтов дуэлью. Он попытался подняться, но его вырвало, мучительно и с облегчением, прямо на пол и на самого себя.
Он помнил, как ему на лицо, на шею и на спину лили воду, он помнил, как вдруг пришёл в себя на поросшем травой пустыре за многоголовым собором. Его лицо колола трава, а рядом Евгений Савойский танцевал танго со Сципионом. Кроме них не было ни души – только звёзды в небе и гам откуда-то с площади. Сирхан отчего-то вдруг испугался, что пропустил всё самое интересное – и закричал, словно контуженный:
– Где Иоганн? Где Матиуш? Где мы, где мы, кто мы?!
Вскоре гуламу надоело кричать, он перевернулся на спину и замолчал. Царило сладостное умиротворение, Сирхан вдруг понял что-то очень важное, и хотелось, чтобы этот миг продолжался вечно.
Они проснулись далеко за полдень и какое-то время слонялись по городу. В кривом переулке встретили Иоганна, на Рыбной площади к ним присоединился Матиуш, а в переулке Печатников – статный красавец Бронислав. Рыцарь лихо выпрыгнул из окна, одетый в чужое платье, поправил шляпу на голове и помахал на прощание пригожей горожанке. Та улыбнулась, но тут же исчезла, захлопнув ставни, а из глубины дома послышался грозный рык – кажется, вернулся муж.
Отыскали трактир напротив торгового дома Гильдии Аптекарей. Вывеска: «У Собакевича». Ввалились в скрипучую дверь всей честной компанией. Внутри вполне хватало света и приятно пахло какой-то особой, хмельной ветхостью. Шумная компания в дальнем углу заметила вошедших, и тут же замахала, загорланила с утроенной силой.
– Полина, безумно рад вас здесь увидеть! Je suis comme l'etoile devant le soleil перед вашим прелестным ликом… – начал Каминский, оглядывая роскошный стол и протягивая руку в сторону блюда с варёными раками.
– О, Бронислав… Руки прочь! Вы платили? – смеялась Полина, хлопая рыцаря по кудрявой голове.
– Именно! Верно! Руки прочь! Сами заказывайте! – загалдели благородные доны.
Рассевшись наконец по местам и уплативши трактирщику вскладчину полсотни серафимов – «гулять так гулять!» – прибывшие выпили как следует по рюмке водки, да закусили, как закусывает вся пространная Гардарика по трактирам и теремам. Прислуживала им дама, или девица, трудно сказать утвердительно, кто такая – жена трактирщика, дочь его или работница, что-то полное, без чепца, в пестром платке.
– Щи, право, здесь очень хороши! – сказал рыжебородый рыцарь фон Бостель, хлебнувши щей и отваливши себе начинённого гречневой кашей бараньего желудка.
– Эдаких щей, – крикнул им трактирщик, – Вам не отведать в вашей Сарматии, там вам чёрт знает что подадут!
– Ну в Хельме тоже недурен стол. – сказал Иоганн. – А здесь я даже думать не хочу, из чего все это готовится.
– Из чего – не знаю, и знать не желаю, – отвечал рыжебородый рыцарь, – Но свиные котлеты, равно как и разварная рыба, тут положительно превосходны.
– Ага, конечно! Купит вон каналья-повар кота, обдерет его, да и подает на стол вместо зайца!..
Девица по имени Хорс явилась, когда её меньше всего ждали. Собирались играть в миннезанг, фон Нейман тасовал карты, а меланхоличный рыцарь Глорье перемалывал бараний бок с быстротой землеройного аппарата, когда дверь отворилась и в трактир степным ветром влетела дева в ингермаландском платье. Не говоря ни слова, она высыпала перед Полиной, прямо на грязный стол, гору звонких золотых монет – червонцев, фловеров, аврор, астаротов. Золото блестело, и блеск его отзывался в глазах смотрящих.
– Мои люди в вашем распоряжении, как и я сама. – сказала Полина Вагнер. – Кого прикажете убить?
– Одного бессмертного негодяя. – твёрдо сказала Хорс.
Глава 11. Дикое поле
Под летним солнцем отцветали полевые травы. Белесая от ковыля степь тянулась на сотни вёрст, чтобы растаять в дымке где-то у горизонта. Рассвело совсем недавно, облака походили на разлитое в небе вино. А степь уже шелестела, трещала мириадами насекомых, и юркие хищные птицы парили в прохладном воздухе. «Кик-ки-ки» – голосили они.
– Степная пустельга. – покачиваясь в седле, на слух определил многоопытный Михаил Кожемяка.
В бездонном синем небе тускло белеют астероидные кольца. «Ки-ки-ки» – резко голосит… Как там её, пустельга?..
Хищная птица взмыла в воздух, описала широкую дугу и села на плечо всаднику, как из-под земли вставшему на пути у кондотьеров. Был он верхом на маленькой степной лошадке, в сиреневом халате, белых штанах и войлочных туфлях, с лучевым самострелом, притороченном к луке седла, и с одной-единственной смоляной прядью на голове.
– Дальше чужакам ходу нет. – сказал он.
– Хорс послала нас убить Кощея. – ответил Михаил.
– Моё дело – предупредить. – сказал степняк, направляясь прочь. Он пустил свою лошадь галопом, на прощание крикнув:
– Пусть ветер дует вам в спину!..
Походным порядком шла рота святого Коперника. Фыркают лошади, звенит амуниция, скрипят колёса, и тянутся долгой колонной – запылённые всадники в пышных нарядах, телеги с разноцветными гербами, пёстрые флаги, вымпелы, флажки.
Иногда попадались по пути чёрные от старости остовы машин, развалины циклопических фабрик, да разбитые, выгоревшие, вросшие в землю хаты. Пятьсот лет назад здесь были дороги – приметишь ли их теперь? Палило солнце, гулял вольный ветер по степному простору, но не для людей был этот простор.
У этой степи был хозяин, он явил себя в одну из ночей, когда небо было затянуто тучами. Горизонт озарился синим светом, и на покрове низких облаков возник лик разъярённого старца. Он был таким большим, что мог проглотить половину степи, и смотрел вниз, на землю, злыми невидящими глазами.
Кондотьеры держались настороже. Госпожа капитан велела жечь по периметру костры и посменно дежурить по двое. Гулам разжёг костёр вместе с Михаилом, ибо питал в его отношении некоторые сомнения, которые думал разрешить.
– Скажи, Михаил, ты ведь отсюда родом?
– С чего ты решил?
– Тот степняк был похож на тебя.
Трещал костёр, а бритоголовый Михаил Кожемяка перебирал струны одолженной у Бронислава гитары. Лицо Михаила было в свете костра похоже на волчью морду, острые скулы, впалые щёки, сам молчаливый как камень, и глаза его, глаза бродячей собаки, как обычно блестели – зло, лихорадочно, ярко.
– Это правда? – упорствовал гулам.
– Да как сказать…
– Говори, как есть.
– У отцеубийц нет родины.
– А точнее?
Михаил вздохнул, подтянул пару струн и повёл под музыку свою речь.
– Жил-был в одном кочевье кожевенных дел мастер, и был у него сын. Что за кочевье – не скажу, хотя… Отчего бы и не сказать, всё равно ведь в степи не сыщешь. Сто семьдесят пятое Чёрного Знамени кочевье имени Перуна-Махно… В общем, был у кожевенных дел мастера сын. И сказал он однажды сыну: «Мол, здоровый ты стал охламон, и девкам под юбку заглянуть норовишь, не станет скоро на тебя, дурня, управы. А посему – пора бы тебе жениться. Так что бери лук, выходи на майдан, выстрели в солнце. А перед чьим шатром упадёт стрела, у того и будешь дочь сватать». Ну, сын сделал всё, как отец велел. Вышел на майдан, стрелу пустил – а стрела как на зло упала перед юртой сказочника-политрука Юдима. У него, у Юдима, была одна только дочь – Инга-дурочка, с горбом, заячьей губой, косая и немая вдобавок. А сын-дурак в отчаяние впал – и к отцу своему на поклон, мол, избавь меня, отче, от напасти, позволь стрелу ещё раз пустить. Отец, однако, был к тому моменту уже вдрызг пьян, обмывал успех. Как ясно из контекста, большое счастье – с политруком, боевым сказочником породниться. Сына-дурака своего обругал, поколотил, и добавил: «Правило я установил, и однажды принятого закону не нарушу. Не отступлюсь от понятий. И ты не смей!» На следующий день сын вновь пришёл к отцу, поколотил его батя – опять, в общем… Как на третий раз пришёл к отцу, на третий раз в колени бросился и в третий раз был отцом бит – не выдержал, да дал сын-дурак отцу сдачи. Дал отцу по морде раз – раз всего, а отец взял, рухнул наземь – да тут же и помер…
Догорал закат. Тихо зажигались звёзды. В зените иссиня-чёрное, в западной трети небо было цвета разведённого вина, бледное, в ожогах сизых облаков.
– Как повелось по обычаям степных анархо-коммуналистов, – продолжал свою повесть Михаил, – Отцеубийце положена казнь через утопление. Сын-дурак сопротивляться не стал, своего поступка искренне стыдился и даже сам в мешок полез. Мешок завязан крепко, кинули в воду. Водица холодная была, и дурак, покуда в воде топ, много всего отрефлексировал и от ряда убеждений отказался…
– Никак, утоп?
– Он утоп. Я нет. По реке проплывала ладья с ушкуйниками. Они-то меня и спасли. Потом говорят – «теперь ты наш раб, продадим тебя, значит, степнякам» – а я от той иронии так озверел, что чуть шею главному не свернул. Прыть эту они оценили, хоть и поколотили круто… В общем, стал я ушкуйником…
– Не насилуй гитару! – донеслось от соседнего костра.
– Иоганн, Бронислав? Вы всё слышали? – с недоумением спросил гулам.
– Так мы давно всё друг о друге знаем.
– Команда Савойца – одна семья. Кроме друг друга у нас никого нет.
– В кондотьерской роте все свои. И никаких секретов.
– И знаешь что, брат? – сказал Михаил. – Пора бы и тебе сказать, кто ты таков на самом деле.
– Мне нечего рассказывать.
– Твой дом. Твоя семья. Откуда ты родом.
– Я один. Всегда один. У меня нет семьи.
– Те, с кем ты путешествуешь, рано или поздно становятся для тебя семьёй. Так что ты не один, парень!..
Гулам, в общем-то, с радостью поделился бы с ними – да только чувствовал, что нечем. Он ведь не человек, а заводной солдатик. Лейб-гвардеец достославного халифата. Блестящий, стальной, во всём их превосходящий – и абсолютно пустой…
– Что для тебя важнее всего в жизни?
– Главная истина, на твой так сказать вкус…
– Михаил, дай мне свою домбру… – сказал гулам.
– Это гитара.
– Плевать.
Взяв гитару, гулам запел. «Хотите истины? Получайте!»
Спеша неумолимо, время мчится,
Не знает к людям жалости судьба.
До наших дней дошла святая притча,
Пред тем прошедшая сквозь долгие века.
Давным-давно, гласит нам то сказанье,
Когда ещё род джиннов не исчез,
Царь Соломон священным царством правил
Он был Пророком, посланным с небес.
Однажды ко двору Соломона явился Азраил, ангел смерти, и бросил удивлённый взгляд на одного из придворных – тот понял, что обречён на скорую смерть, умолял пророка спрятать его от вестника, и по велению Соломона джинны скрыли обречённого далеко на востоке. Но там его уже поджидал Азраил. Он сказал беглецу: «Мне было предписано забрать твою душу в этот час и в этом месте. Я удивился, когда увидела тебя на западе, вне досягаемости своих сил, при дворе у Соломона…»
Гулам закончил рассказ следующими словами:
…а истина у притчи такова:
чей срок истёк, тому спасенья нету.
Нам не сбежать от смерти никуда,
кто хочет скрыться от неё – бежит навстречу[1]
Искры плясали над костром, кружили и тянулись вверх, к звёздному небу. «Вот так и мы, живые души, – подумалось Сирхану, – Всего лишь искры, свет от света Его, кружимся, танцуем, кто куда, да только всё равно затухнем…»
Молчали, трещал огонь. Сирхан отложил гитару. «А с другой стороны, – решил он, – Разве в тленном теле кроется природа человека? Природа искры, самая суть её – в свете. Свет её – свет от света костра. Он есть одно, этот свет. Свет искры и рождающий его костёр. То же – и человек: его природа, источник его атрибутов – его Дух. А дух человека – дух от духа Творца, Милостивого, Милосердного. Вот поэтому нету смерти!»
Той ночью Сирхан спал неспокойно – ему опять снился Сад. Опять была витая решётка с растительным узором, а по ту сторону хлопала ресницами прелестная Полина Вагнер. И опять волшебный зверь говорил голосом Евгения – «Будьте благоразумны, mein lieber freud…»
Но на этот раз Сирхан был решителен. Он разрубил врата своей саблей, и клинок сломался примерно посередине, ворота распахнулись, а сторож сам встал перед ним, и Сирхан вдруг понял, что волшебный зверь на деле очень высокий, ростом с дерево, а то и с гору – просто скромен от природы. Гулам ударил его обломком меча, но меч прилип к его шкуре, даже не застрял, а именно прилип. Тогда он вскинул трофейный «Драгунов», дал очередь – но вялые пули одна за другой отскакивали от туши великана. Когда рожок опустел, гулам открыл огонь из пистолета флотской модели, но оружие было бессильно. Расстреляв впустую все патроны, гулам пустил в дело сломанную саблю... сабля прилипла к шкуре огромного макоша, гулам ударил его ножом, нож тоже прилип. Тогда Сирхан бросился в рукопашную – ибо Полина из-за садовой ограды с большой энергией принялась слать ему воздушные поцелуи. Гулам ударил зверя левой – но кулак прилип, затем правой – с тем же результатом. Он продолжал биться, пока всем телом не прилип к телу великана. Зверь, ликуя, разверз свою пасть, раздался рёв, и не было ничего, кроме рёва, и рёв этот был хриплый, холодный, как зимняя стужа.
– Опять снился дурной сон? – наутро спросил гулама очкастый Иоганн Рэббит.
Сирхан кивнул.
– Опять кошмар?
– Нет, женщина. Из тех, с которыми… – гулам с трудом подбирал слова. – С которыми ничего не выйдет.
– Не унывай! – сказал Иоганн, обращаясь к Сирхану. – Когда мне было пятнадцать, я работал на типографии. Таскал бумагу, иногда крутил пресс. Когда наборщик бывал пьян, следил, чтобы тот не съел литеры.
– Весёлая работёнка…
– Именно! А у наборщика была дочь, тринадцати лет. Белокурая, курносая, чуть полновата, правда, но – дочь мастера! Как ты верно можешь догадаться, я в неё влюбился.
– И что ты сделал?
– Признаться, много всего. Пытался выучиться игре на лютне, получалось не очень. Пробовал сочинять поэмы – это получалось несколько лучше…
– А она?
– В итоге она дала мне за золочёную подвеску, которую я стянул на рыночной площади. А спустя месяц – скончалась от ветряной оспы.
– Однако…
– Вот так я и разочаровался в женщинах.
Позавтракав, двинулись в путь. По сторонам виднелись огромные курганы, по одному и по два, реже – рядами, словно позвонки уснувших в степной земле неведомых тварей. Наёмники сказывали на привалах, будто под каждым из курганов спал древний герой, под каждым хранились неведомые богатства.
– Выдумки, – отвечал бритоголовый Михаил Кожемяка, – Эти курганы – ровесники Рагнарёка. Люди погибли, а машины собирали их тела и складывали в кучи одинакового размера. Зачем? Никто точно не знает. Возможно, тела были зачумлены, их здесь собрали, чтобы похоронить по-особому, но приказ на захоронение не поступил – вот курганы здесь и стоят.
Никто не хотел верить Михаилу, пока на одной из стоянок двое солдат не решили разжиться скифским золотом. От курганов вернулись оба бледнее смерти: «Начинаем рыть – а там не земля, а сплошные мертвецы, один на другом, хрипят, на свету копошатся как черви, к нам руки тянут…»
Время шло, и главным свидетелем тому было небо, ночное и рассветное, дневное и закатное, цвета угля и вина, лазури и пепла. Плыли, сливались, растворялись в небесной лазури облака. Под ярким солнцем степь казалась золотой. Когда светило клонилось к закату, она словно ржавела, и становилась алой, как кровь, и ветер носился над землёй, колыша траву, придавая ей сходство с волнами.
Вечером одного из дней кондотьеры вышли к реке, к синему Дону. Речная долина в том месте косой дугой прорезала степь, внизу, у воды, росли деревья. А на другом берегу, в излучине реки как в блестящей петле, возвышалась поросшая еловым лесом гора. Деревья на ней засохли, стояли мёртвые, сиротливым частоколом, словно сгоревшие.
Полина подозвала к себе Михаила.
– Что за холм перед нами? – спросила она.
– Этот холм, поросший мёртвым лесом – знаменитая Кощеева гора. В ней пещера, а в пещере бессмертный колдун. Двести лет отроду, как дерево врос корнями в волшебную гору. – негромко сказал Михаил.
Река казалась глубокой, но Михаил помнил брод. Он почти сразу отыскал ход в пещеру, хотя тот был сокрыт в густом буреломе.
– Было время, когда каждую неделю ему по новой девице приводили. Но в наши дни он того, спокойнее стал. Мы даже играли на его горе, когда были детьми. Взрослые на пушечный выстрел подойти боялись – а мы играли…
– Значит так, дуралеи! – обратилась к своим рыцарям госпожа капитан. – Берём пещеру штурмом. Со мной идут фон Нейман, Каминский, Эдельман…
– Пещеру штурмом. – хихикал в задних рядах Евгений.
– …Кариус, Крупинский, Вайда, Книспель, Шройф, Виттман, Глорье и фон Бостель со своими командами.
– И? – послышался голос из задних рядов.
– И всё, Евгений!
– Sheisse! Как так…
– Молчать! Если не вернёмся на закате, идите и помогите нам. А до тех пор ни шага! – с этими словами Полина опустила забрало и выхватили меч. Вслед за ней, громыхая латами, в черноту пещеры устремилось три дюжины кондотьеров.
Шло время. На другом берегу дымили костры – прислуга готовила ужин. Сделалось холодно и зябко. Солнце коснулось горизонта, и уже алел закат, и синяя лазурь в зените темнела, косо перечёркнутая астероидным поясом. Евгений обязался ждать до заката. Разумеется, этого обещания не сдержали. Первым не вытерпел Сирхан:
– Нет божества, кроме Господа! Порождение греха я, что ли, чтобы не войти в эту теснину?!
– К тому же, закат уже начался. – заметил Матиуш.
– Я в принципе согласен, но они-то имели ввиду, когда солнце скроется полностью… – сказал сквайр Иоганн.
– Сами виноваты, лучше надо было формулировать.
При свете факелов они вошли в пещеру. Она тянулась, разветвлялась и петляла, а естество природных форм кончалось вырубленной в камне лестницей. Перед ней на полу лежала многорукая, блестящая латунью механическая кукла, похожая на причудливый скелет с потрохами приводов и шестерней. Лицо куклы было фарфоровой карнавальной маской, каждая из шести её рук кончалась острым клинком замысловатой формы. Они были в крови, а подле – тела четверых кондотьеров. Грудь куклы была варварски разворочена ударами алебарды, рассыпались вокруг пружины и шестерни.
– Это люди Маркуса Эдельмана.
– Не только… вот сержант из команды Бронислава.
– Мировой был мужик.
– Sheisse! Вперёд! – крикнул Евгений.
Лестница вела в отделанную красным бархатом залу. Стоило кондотьерам переступить порог – как под потолком сами собой зажглись люстры, и шестёрке наёмников предстала картина полнейшего разорения. У стен стояли постаменты, иные из них были заняты замысловатыми скульптурами из металла, другие пустовали. А на мраморном полу лежало в разных позах до полудюжины кукол колдуна, блестящих, матовых, золочёных, воронёных… Между ними – десяток кондотьеров в пропитавшихся кровью плащах, среди них двое рыцарей, кровь смешалась с машинным маслом, и машинное масло – тоже кровь.
Вперёд вели массивные дубовые двери, один створ отворён, другой выбит. Команда Евгения ступила в анфиладу роскошных зал и комнат: стоило им переступить порог очередной залы – как тут же загорались люстры и торшеры, освещая собрания скульптур, скелетов, картин.
– А вот и старина фон Нейман! – воскликнул Евгений. И правда: серый рыцарь глядел в потолок глухими прорезями глазниц, поражённый в прямо в горло одной из заводных игрушек Кощея. Та, разбитая, лежала рядом – похожая на огромного латунного богомола с острыми клинками конечностей. Рядом ещё двое солдат, изуверски расчленённых. Третий, оруженосец фон Неймана, сидел на полу. Он прислонился спиной к стене, перемотанный белыми бинтами, и тёмно-красная струйка крови текла от уголка рта.
– Дальше… – прохрипел он.
Покрытые узором обои, синие, красные, зелёные, панели дорогого дерева на стенах, полы и потолки из мрамора, гранита, оникса. Всего было пять комнат, каждая сверкала редчайшим богатством – но к отчаянию кондотьеров не было там ничего, что можно утащить. Михаил попытался отломать кусок от блестящей золотом рамы, расколошматил прикладом всю картину – оказалось, золочёный гипс.
Одним словом – чертовщина.
В последней комнате стены сплошь были заняты книжными стеллажами.
– Тысяч двадцать томов, не меньше. – только и мог вымолвить Сирхан.
– И ни одной библии, мне нравится литературный вкус Кощея! – заметил Иоганн Рэббит.
Из-за дверей доносился шум.
– Думаю, наша помощь там не помешает. – проговорил Евгений, распахивая дверь.
Перед кондотьерами открылась зала, почти не освещённая и такая большая, что в ней поместился бы княжий терем. Потолок тонул в темноте, а грозного вида устройства и механизмы были похожи на сталагмиты. У дальней стены, грубо тёсанного камня, среди загадочных приборов и механизмов стоял оплетённый шлангами железный трон.
А в центре зала шёл бой. Десяток кондотьеров – среди рыцарей в гидравличнеских латах лишь трое или четверо солдат, во главе с Полиной Вагнер они все ощетинились алебардами и мечами. Вокруг кружились волчками заводные игрушки Кощея, ожившие скульптуры, сошедшие с постаментов, похожие на огромных металлических насекомых и на часовые механизмы, с карнавальными масками лиц, со множеством длинных многочленных рук. Пол был усеян телами, и ясно было – бой тяжёлый.
Евгений вскинул пулемёт, загрохотало, высекая искры из трёхрукого заводного механизма, тускло блестящего красной медью. Одна из двух его фарфоровых масок разлетелась вдребезги, а сам он, побитый, кинулся на рыцаря – но был пронзён длинным кончаром Михаила. Вперёд рванули Сципион и Сирхан, вражий танец распался, и часовые механизмы рассыпа́лись один за другим. Воодушевлённые подмогой, кондотьеры Полины Вагнер перешли в атаку – победные кличи перебили механический стрёкот, эхом разносились выстрелы, звенела сталь. Ещё через минуту всё было кончено.
– Бой окончен. Mein respektieren, благородные доны! – выкрикнул Евгений Савойский одну из своих коронных фраз, приподнимая пистолетным стволом забрало шлема.
– Как любил говорить покойный фон Нейман, когда-нибудь эта привычка будет стоить… – договорить Бронислав не успел – грянул выстрел.
Глаза Евгения уставились в пустоту, по лицу его текла кровь – пуля вошла под углом и вышла, должно быть, где-то на затылке. Храбрый рыцарь медленно накренился и упал – грохнули об пол противопульные латы.
Наступившее молчание первым нарушил Иоганн Рэббит:
– У меня нет слов.
Вокруг пожимали плечами, разводили руками и снимали головные уборы.
– Евгений Савойский умер, как жил.
– Самым идиотским образом.
– Он был знатный мерзавец… но нам будет его не хватать!
– Как старший по званию в осиротевшей команде Савойца, прошу пана Бронислава принять на службу указанную команду. Точнее то, что от неё осталось. – добавил Иоганн, левой держа под мышкой пулемёт, а правой поправляя очки на носу.
– Не имею ничего против. – ответил Бронислав.
– Заткнулись все! – прервала их Полина – Слышите?
И правда, по залу разносилось чьё-то негромкое бормотание:
– …иной вариант использования принципа преодоления предела Хейфлика был реализован во время Третьей Мировой войны, когда исследователями была поставлена задача по повышению боевой живучести человека в условиях высокоинтенсивного прогресса вооружений…
На троне сидел сухой, сморщенный, невообразимо древний старик, закованный в латы максимилиановского стиля. Вне всякого сомнения, это был Кощей.
Гудели трансформаторы, динамо-машины и насосы, трещало электричество, мигали огни на гро́бу подобном шкафу, разносился по пещере монотонный голос спятившего старца:
– …кровь постоянно фильтруется, и работа всех органов дублируется на аппаратном уровне. Смерть моя в игле, игла та – в яйце, а яйцо…
– Бред. – сказал Иоганн.
– Определённо. – согласился Михаил.
Шахматный рыцарь Бронислав подошёл к похожему на гроб ящику, нажал наобум пару огоньков, что-то щёлкнуло.
– Нет! – крикнул Кощей, и от страха в глазах его заискрился разум.
– Назови хотя бы одну причину, по которой мы должны остановиться. – проговорил Иоганн.
– Мне двести лет! – прокричал старик.
– Сомнительное достижение. Когда-то ты был грозным колдуном, собирателем древних технологий, наводившим ужас на всю Гардарику. А теперь ты – жалкое подобие самого себя.
– Я практически бессмертен… Я нашлю на реку бурю, и она разметает ваши корабли…
– Мы посуху.
– Я дам вам злато, и рубины, и…
– Скажи, как попасть в Китеж. – молвил тогда Сирхан.
– О, у молодого человека интересные вопросы… Но нет, я и сам был бы рад узнать, где это можно найти. Я точно знаю, что там сокрыты чудеса пострашнее ноосферной бомбы…
– Живая вода?
– Живая вода течёт в жилах у самого мёртвого бога. Живая вода – это кровь Велеса. Попробуй сразиться с ним. Умри. Велес – это и есть смерть. Ты не сможешь победить смерть… я ответил на ваш вопрос?..
Сирхан надеялся узнать гораздо больше и был весьма обманут в своих ожиданиях. Он схватил Кощея, сорвал с трона – с гулкими хлопками отсоединились трубки – и бросил того на пол пещеры. Старик выругался непечатно, потом заплакал, но в конце концов встал, гремя латами.
То-то веселье было, когда в лагерь на берегу реки пригнали ударами нагаек старика в ржавых латах. Смеялись рыцари, смеялись солдаты, смеялись слуги в пёстрых ливреях, все смеялись, когда колдуна вели меж шатров и палаток. Потом кто-то вспомнил, что на гору ушло три с лишним дюжины человек – а назад вернулось вдвое меньше. Спросил: «А где остальные?» Все мигом поняли – и перестали смеяться.
– Всех изрубили кощеевы игрушки. Кроме Евгения, тот поднял забрало шлема пистолетным стволом и снес себе половину головы.
А колдун постоял, покривлялся, потом зашатался, упал лицом в песок – ткнули его копьём, а он и не двигается. Умер – без корней-то своих. Гроза Гардарики, ложный бог степняков, когда-то давно – гениальный колдун, а теперь?
Всего лишь сумасшедший старик.
Сирхан чувствовал себя прескверно, да к тому же рубаха липла к телу от пота. Он стреножил лошадь, взял чистое бельё, мыло на верёвке и направился к реке. Скинул одежду, нырнул с головой. Довольно фыркая, в воде по пояс, намылился.
В свете лунной радуги Сирхан не сразу заметил шалаш – на берегу, рядом с поваленным деревом. Шалаш был сооружён на скорую руку и до того мал, что двое взрослых мужчин с трудом помещались в нём, стоя на коленях и согнувшись в три погибели. Первый был Бронислав, второй – Евгений, оба курили. Благородные доны согнулись над книгой и вчитывались в рукописные строки при тусклом свете папирос. Лицо Евгения было залито кровью, голова напоминала разбитое яйцо, в скорлупе пульсировал мозг, больше похожий теперь на раковую опухоль, дышал, вбирая воздух всей своей поверхностью. Бронислава это как будто не волновало, он крикнул Сирхану:
– Библиотека Кощея обречена на сожжение. Полина будет мстить даже книгам. Это всё, что нам удалось спасти.
Сирхан почувствовал себя неловко, ибо своим невольным свидетельством вторгся в чужую мистерию. Однако он уже провёл некоторое время среди кондотьеров и знал, что в неловкость должно камуфлировать куртуазной военной грубостью, и громко сказал благородным донам:
– Вы двое похожи на пару унылых содомитов. – и тут же замешкался, неуверенный в том, верно ли отдал свой долг благородной грубости.
– Ты теперь мёртв? – обратился он к Евгению.
– Да.
– И что будешь делать?
– Стану водяным. Рвану в Чернолесье. Как только освоюсь.
– Так надо?
– Меня зовёт смерть. – почти шёпотом выговорил Евгений. –Я уже слышу в своей голове голос Велеса… Sheisse!
– А тебя зовёт госпожа капитан. – сказал Бронислав Каминский, обращаясь к гуламу.
Гулама сопровождал Матиуш, они шли по лагерю, где трещали костры из кощеевых книг, где рыжие огни выхватывали из бесконечного мрака бесцветные палатки, роскошные шатры и пирующих солдат вперемешку с трубадурами и шутами. Мальчишка что-то шепнул на ухо госпоже капитану, а потом ушёл. У неё в шатре было полутемно, стоял канделябр на письменном столе, огонь его свечей играл на золочёных гидравлических латах.
– Ты моешься чаще, чем девка. – заметила она.
Гулам молчал.
– Ты что, стесняешься? Обычно тебя хлебом не корми, только дай пощеголять перед дамами. Вот если бы я стеснялась, это было бы ещё понятно… – проговорила Полина, подходя совсем близко и обнимая его сзади за плечи.
– На меня это не действует, госпожа капитан. На самом деле я стоек как монах.
– Кто учил тебя драться, парень?
– Зачем вам это?
– Ты так и не назвал своего имени.
– Имя не имеет значения.
– Не ври мне, солдат. Тебе запретили называть своё имя?
– Нет. Но без причин тайны не раскрывают.
– Тогда я дам тебе причину. Я доверю тебе свою тайну, а ты мне – свою. Идёт?
– Тогда говорите, госпожа капитан. Только самую ценную тайну и только правду.
– В Гардарике что-то происходит, но я не знаю, что именно. – задумчиво сказала Полина. – Мне кое-что известно, но недостаточно, чтобы собрать целую мозаику. Но я видела, как ты говоришь со святым. И мне докладывали, что ты беседовал с финистом. Многие рыцари владеют искусством беседы, но хранят его в тайне. А ты не скрываешь этого искусства, не знаешь обычаев, ты явно прибыл издалека. Имени своего не называешь. Молчишь. Знаешь, я подумала, – Полина прошептала это на ухо Сирхану, дразня его кожу прядью своих волос, – Что ты что-то знаешь об этом бардаке, который творится в последнее время в моей любимой Гардарике.
– Больше похоже на дурную шутку…
– Не груби мне, солдат. Лучше назови своё имя, пока прошу по-хорошему.
Полина была совсем рядом, он чувствовал химию, она знала это. Она носила монокль в левом глазу, длинной прядью скрывала шрам на левой стороне лица. У гулама звенело в ушах, собственные ноги казались ему ватными.
– Вух. – сказал Сирхан.
На следующее утро кондотьеры были разбужены шумом ветра и пением птиц. Подозревая самое худшее, они высыпали наружу с оружием в руках. Их глазам предстало небывалое зрелище: сухая степь сделалась зелёной, полной жизни. Лес, вчера ещё мёртвый, ныне радовал глаз: голые стволы покрылись изумрудным мхом, а под ними весь холм порос яркими красными цветами. Воздух звенел от множества голосов: пёстрые птицы кружились в небе, водили праздничный хоровод и на всех птичьих языках славили жизнь.
В центре этого действа была Хорс, возникшая как всегда неожиданно. К её ногам склонились волки, зайцы и дикие лошади, ежи, степные лисицы и рыси, и даже кондотьерские кони, стреноженные и скованные упряжью, склоняли перед ней свои головы.
– Рыцари святого Коперника! В разорённой земле вы спасли безымянную странницу, повинуясь лишь зову сердца. Потом вы откликнулись и на мой зов, и сделали то, что было вам сказано…
Она шла по лагерю, а на голой вытоптанной земле под её ногами прорастали цветы. Солдаты и рыцари расступались перед ней, прикрывая лица ладонями – свет слепил им глаза. Подойдя к Полине Вагнер, Хорс бросила к её ногам мешок, туго набитый золотыми монетами.
– Так знайте же, что вы убили не старого безумца, но колдуна и злодея, и спасли вы не девицу, но самого настоящего дракона! – радостно провозгласила Хорс, срывая с головы платок. Белый как парус, он поймал попутный ветер и устремился к жаркому синему небу. Вслед за ним полетело и платье. Дева предстала перед рыцарями в сияющей наготе: она расправила крылья, радуя глаза смотрящих пегим, как её волосы, оперением. Хотя она не расправила их до конца, размах крыльев превышал два десятка ярдов – меж ними было тело великой красоты, силы и вечной юности. Стройная и гибкая меж двумя парами могучих крыл, с тремя лисьими хвостами и хитрой лисьей усмешкой на прекрасных устах, с чуткими ушами лошади, в ярком свете пегого оперения, на длинных лапах и с когтистыми птичьими руками в золотых браслетах.
– Позвольте представиться, храбрые рыцари! Я – Хорс, дракон солнечного диска!..
Солнечный свет проливался на Кощееву гору и на лагерь фромборкских музыкантов. Настало время для сделки в духе истинных кондотьеров: шесть тысяч от дракона за голову колдуна и ещё двадцать – от короля за голову дракона. Хороводы птиц вокруг Хорса, звон и щебет – солнце слепило глаза, и больше ничего не было, а потом кто-то из кондотьеров крикнул:
– Проваливай к чёрту, мразь!
Этот крик подхватили солдаты и рыцари:
– Смерть драконам!
– Да здравствует Серый Король!
Затем случилось невообразимое. Полина Вагнер выхватила пистолет – Браунинг Высокомощный, с рукоятью красного дерева, серебристо блестящий хромом – и пять раз выстрелила в дракона. Хорс закричала, изливая ослепительный белый свет. Такой свет, должно быть, нёс грешникам Люцифер: сияние испепеляло разум. Кондотьеры не боялись ада, но страх перед раем заставил их пасть на колени и выпустить оружие из рук.
– Хотите сразиться с драконом? Так и быть, храбрые рыцари, я исполню ваше желание! – с этими словами Хорс взмахнула крыльями и тут же исчезла. Вместе с ней исчезли птицы и солнечный свет.
На смену им пришёл туман: багряный, цвета артериальной крови, он заполнил всё вокруг. Растаяла в клубах тумана Кощеева гора, небо из синего сделалось бледно-красным. Не стало горизонта – даль тонула в бледном красном мареве, и трава вблизи была чёрной, почти живой, а потом как будто растворилась. Красный мрак заменил собой небо, поглотил степь, и не осталось ничего, кроме тумана.
И тогда кондотьеры поняли, что худшее ещё впереди.
– Мои поздравления, господа! – крикнул один из рыцарей. – Мы в чёртовом Чернолесье!
[1] Стихи Тимура Муцураева
Глава 12. Чернолесье
– Вы слышите голоса?
– Голоса китов?
– Голоса умерших?..
– …водяных, упырей, всех тех, кто спит в этой земле…
– Смиритесь. Этот красный туман – кровь Чернолесья. Когда-то здесь упала ноосферная бомба, а теперь не время, ни пространство не застрахованы от поломок! Смиритесь! Этот туман спутал нам все карты. Он перенесёт нас, куда захочет. – в отчаянии заговорил кто-то.
– Я предлагаю на время отказаться от веры в сомнительные знамения и поверить в собственные силы. – сказал Иоганн Рэббит, поглаживая бороду-эспаньолку. Старался казаться спокойным, но видно было: Рэббит-материалист на пределе.
В красном тумане их встретил зверь. В четыре человеческих роста, на огромных, подобных козлиным копытах, с закрученными рогами, весь покрытый бурым мехом. Хвост с кисточкой на конце, длинный, тонкий, хлопал по ногам – как злой князь, шагом мерящий комнату, нагайкой бьёт по голенищам сапог. Зверь запрокинул голову, словно ловил языком невидимый снег, и рычал, не по-львиному и не по-человечьи, а как-то средне, и обращенный к бескрайнему красному небу рык был скорее тоскливым, чем страшным.
– Этот зверь, мистер Тумус, великан из моего сна… – прошептал гулам. – Я убил его, и теперь он будет мстить.
– Тоффлер. Всего лишь тоффлер. Просто очень, очень большой! – сказал старый солдат.
– Заткнулись все! – крикнула Полина, её звонкий голос терялся в тумане. – Фромборкские музыканты! Слушай мою команду! Оружие к бою!..
Тоффлер увидел людей – его веки мигнули пару раз, круглые чёрные глаза наполнились смыслом, пасть расползлась в улыбке. Со своей козлиной бородкой он был теперь похож на похотливого старика, прокравшегося в женскую купальню.
Затрещали выстрелы, заплясали вспышки – поздно. Тоффлер уже был в толпе солдат, огромный, он хватал людей, откусывал головы, кидал тела прочь и почти не стоял на месте. Силы фромборкских музыкантов стремительно таяли, сердца людей пронизал ужас. Сирхан среди прочих бился со зверем, увёртывался от его рук и копыт, с размаху всадил саблю в ногу – узкое лезвие утонуло в тёмной шерсти, зверь, рыча, махнул копытом – гулам отлетел ярдов на двадцать.
С трудом поднимаясь, гулам видел, как под ногами тоффлера крутился волчком шахматный рыцарь Бронислав Каминский. Он с полувзмаха срубил зверю хвост, зверь зарычал – казалось, гремит гром – попытался поймать наглеца рукой, ноги его замерли на мгновение – а большего Брону не требовалось, двуручным мечом рубанул из терции, лезвие застряло в ноге, перерубив её больше чем наполовину, и обильно пролилась чёрная кровь. Зверь чуть не упал, опёрся огромными руками – кондотьеры накинулись на него, хищные муравьи на неловкую жертву. Огромного зверя рубили, кололи и кромсали, тот стонал и трепыхался, точно выброшенная на берег рыба, пока меланхоличный рыцарь Станислав Глорье тремя ударами не отрубил ему голову.
В тот миг реальность дрогнула, и мир, не знавший ничего кроме красного тумана, скрылся за яркой пеленой небытия. В ушах зазвенело, и резануло ослепительно-белым – цветом боли. А потом…
– Verdammt!
– Ave Maria!
– …неужто туман…
– Туман исчез!
Они были по колено в воде, среди необъятного болота, в воде отражалось небо, похожее на молоко. Стволы сосен – голые, рыжие, тянулись вверх, удерживая небесный свод от падения. С дерева на дерево порхали огромные бабочки, синекрылые, с чёрной каймой. Задрав голову, можно было увидеть мириады сияющих на свету синих точек.
– А знаете, в чём суть? – задумчиво сказал Бронислав Каминский, носовым платком вытирая с меча похожую на чернила кровь. – Я думаю, там, впереди, очень плохая дорога…
Фромборкские музыканты шли по болоту весь день, не останавливаясь ни на минуту. Водяные как будто уснули – только бабочки порхали меж рыжих древесных стволов, да отражалось небо на водной глади. Потом госпожа капитан крикнула:
– Стой!
Впереди, на лишённом деревьев пространстве, шёл дождь. Там всё было залито светом: розовое рассветное небо отражалось в воде, хотя сверху всё было затянуто тучами. И дождь, который шёл – шёл снизу вверх. Не с реального неба, а с того, вечернего, отражённого на водной глади.
– Sheisse! Долго нам ждать?
– Кто знает, чем это грозит?
– Кто готов проверить?
Бросили жребий – выпало идти Михаилу Кожемяке. Он ступил на отражение заката, и тот странный дождь шёл сквозь него, и всё было спокойно, а потом он вдруг потерял опору под ногами, едва не тонул, вздымая тучи брызг, и на миг весь скрылся в бурлящей воде, а потом появился снова. То есть и да, и нет, как-то странно – криво, что ли… Кондотьеры не сразу поняли, что случилось. Михаил был в отражении. В другом мире? Над ним теперь было рассветное небо, и, должно быть, для него отражением стал мир, в котором остались фромборкские музыканты. Какое-то время он стоял, пробовал докричаться – а потом плюнул на всё и двинулся прочь, оставляя на водной глади, где был отражён, круги. Затем грянул гром, пошёл дождь – уже не в отражении, а тут, в Чернолесье, над головами у кондотьеров. Поверхность воды покрылась дождевой рябью, и мираж исчез.
– А вот теперь – вперёд. – сказала Полина.
Они шли под дождём до самого вечера, дождь был сильный и плотный, за сотню метров не видать ни черта. Потом дождь утих, показалось красное закатное солнце, и вдруг один из солдат вскинул карабин.
– Что там? – шёпотом спросил кто-то.
– Лось, кажется… – прошептал, привставая на цыпочках, зоркий Матиуш.
Госпожа капитан подняла вверх кулак в чёрной вельветовой перчатке, и все замерли, потом достала небольшую подзорную трубу, волшебную, видящую в дождь, в туман и безлунной ночью. Посмотрела в неё тихо сказала:
– Не стрелять.
Лось приближался. А когда он подошёл слишком близко, кондотьеры сделали несколько шагов назад, чтобы пропустить животное. Лось этот был ни жив ни мёртв, а в боку его зияла огромная круглая дыра, больше похожая на нору в земле, чем на рану. Там копошились дюжины больших личинок. На глазах кондотьеров одна из них выползла из раны, взобралась на круп животного, там чёрный хитиновый панцирь расползся – и на свет появилась бабочка дивной красоты, с синими крыльями, вроде тех, что мириадами кружили над болотом.
– Красота Чернолесья. – грустно сказал Иоганн.
– А что это там, впереди? – крикнул кто-то в авангарде.
– Церковь? В таком-то месте?
– И ведь правда, церковь!
Церковь стояла прямо на болоте, вся из дерева, издали пригожая, как резная шкатулка. Сваи великим числом уходили под воду, а над водой высились бревенчатые клети, гульбища и переходы, над просторными хоромами – ввысь устремлённые башенки, шатровые кровли и луковицы куполов, увенчанные крестами, общим числом семь.
В церкви было решено переждать ночь – красный солнечный диск уже коснулся лохматой линии древесных крон, кровью залил небосклон, и весь мир сделался тёмно-зелёным, бурым, дремучим, и красный свет играл на водной глади.
Холодало – да так, как летом холодать не может.
Вблизи было видно, что церковь давно заброшена, лет сто назад, а то и все триста – в Чернолесье время течёт иным, аномальным течением. Резные фигурки семарглов, серафимов, чертей, и чешуйчатые луковицы куполов высоко-высоко – всё было старым, серым, в пятнах лишайника. Где-то зиял в стене пролом, где-то провалилась внутрь крыша, так что вся башенка скособочилась, точно прогнивший плод, обнажилась стропилами рыбьих костей.
– У меня недоброе предчувствие…
– …так правда здесь заночуем? – загудели кондотьеры.
– Больше-то негде.
– Нам бы выбраться обратно к своим. К лошадям и обозу.
– Уснём тут вечным сном.
– Не расслабляться! Готовиться к бою! – прикрикнула на них Полина Вагнер – Всем закрепиться в церкви, заколотить окна, заготовить экспансивные патроны и факелы на ночь. Выставить дозоры, сменять каждый час…
Товарищи Сирхана расположились в апсиде, за алтарной преградой. Один из людей Бронислава расстелил на полу свой плащ, куда высыпали патроны, откуда брали их по одному и надрезали крестами.
– А зачем мы портим патроны?
Вместе с ними работал паж Матиуш, он объяснял Сирхану:
– Пуля сквозь тело прямо проходит, на мертвецах такие раны вмиг заживают, как будто под зельем святого Марка. Другое дело экспансивная пуля, она расширяется и дробится, раны оставляет страшнющие. Такой пулей даже мертвеца остановить можно!
– Надеюсь, нам не придётся стрелять в Евгения. – заметил кто-то хмурый.
– Нас учили, что Чернолесье – это зона ноосферного заражения. Всё, что в нём происходит, как-то связано с нашим разумом. – задумчиво сказал очкастый Иоганн Рэббит, заряжая экспансивные в пулемёт, и добавил, обращаясь к Сирхану:
– Пулемёт я оставлю себе, а ты возьми его молот. Просто возьми, я устал его носить.
Гулам с недоумением принял из рук Иоганна боевой молот, принадлежавший Евгению. Фунтов пятнадцать весом и полтора метра в длину, о шести лепестках, увенчанный длинным острием, с клевцом на обратной стороне – он был назначен крушить броню и требовал от владельца незаурядной физической силы. Сирхан вышел на просторное крыльцо, для пробы ударил пару раз, рассекая воздух, потом раскрутил молот над головой, работая двумя руками и разминая кисти.
– Во дура-а-а-к. – сказал один из солдат. Гулам оглянулся – из маленького оконца выглядывал наружу ствол самозарядной винтовки. Красное солнце скрылось за кронами леса, над болотом разносился чей-то далёкий рык, и было холодно, как никогда не бывает холодно летом.
А ночью пришли водяные, просили живительной крови. Они явились из темноты толпою бледных фигур, мерно покачиваясь, словно живые заросли камыша. Иные восставали прямо из воды, нюхали воздух. Их лица раскрывались как бутоны цветов, обнажая лепестки щупалец и красную мякоть, усеянную бесчисленным множеством похожих на крючья зубов. Их тела были бесцветны, покрыты язвами, а в язвах, как в глазницах – чёрные бусинки глаз, в них отражался блеск факелов.
– Тихо, тихо… они что-то хотят нам сказать…
Им счёт шёл на сотни, и новые всё прибывали, выступали из далёкого мрака, едва похожие на людей куски мёртвого мяса, на чёрной воде во множестве их длинные тени, и в наступившей тишине стали слышны голоса. Они стенали и выли, а те немногие, у кого ещё были человеческие лица – те бормотали, шептали, говорили, казалось, сами с собой:
– Мы не вернёмся в мир в живых. Вы не вернётесь. Никто не вернётся.
– Мы завидуем вам.
– Останьтесь с нами.
– Мы жаждем вас!
– Отдайтесь нам.
– Позвольте отведать вашей живительной крови!
Один за другим они зарычали. У большинства уже не было лиц, их пасти раскрывались как цветы, их рёв походил на львиный, только был он холодный, хриплый, леденящий в жилах кровь.
В деревянной церкви было полутемно, трещали факелы, люди прильнули к заколоченным окнам, бородатые наёмничьи хари, вглядывались в щели меж наскоро прибитых досок.
– Да что же ж это такое, Боже милосердный! – стонали одни.
– Нам не выжить. – тихо говорили другие.
– Вот и конец за все наши грехи. – шептали третьи.
– Хорошо же смерть меняет людей! – звонко крикнула Полина Вагнер, вся в чёрном, с моноклем в левом глазу. – Кто был при жизни богохульник, тот уверовал, кто не ведал страха – вот-вот нагадит в штаны. Но вы ещё живы, ленивые свиньи! И не надейтесь легко умереть. Вы забыли, что фромборкские музыканты умирают с музыкой?.. Огонь!
Загрохотали выстрелы, замелькали над болотом трассера, навылет прошивая мертвецов, а нечистая сила с утробным урчанием и рёвом бросилась на приступ.
Водяные лезли в церковь со всех сторон, ломились в окна и в двери, в проломы стен, даже через пол – вот треснули половицы, три или четыре разом, стали ходуном, оттуда показался мертвец, схватил одного из солдат за ногу, повалил и с рыком сомкнул уродливую пасть на шее, с хлюпаньем стал всасывать кровь. Бедняге хотели помочь, но из того же пролома показались ещё, двое, трое, четверо, изверглись из подпола, с урчанием кинулись на людей, двигаясь быстро, рывками. Их почти не брали пули, их рубили, кололи, кромсали, а нежить издавала леденящий душу рёв и бросалась в бой, жадно разрывая тела и вгрызаясь в кровоточащую свежую плоть.
На множестве наречий смешались проклятия и мольбы, потом с треском и грохотом поддалась дверь, спустя секунду – одно из заколоченных окон, и новые массы мертвецов хлынули в старую церковь. Их судорожные силуэты перечёркивали отблески рыжих огней на кондотьерских клинках, но раны на мёртвых телах затягивались сами собой. Нежить прибывала, в свете чадящих факелов копошилась прожорливая масса со множеством рук и ртов, и наёмники отступали, бросая мёртвых, раненных, истекающих кровью, оставляя упавших на съедение нежити.
– Все наверх!
– Выше!
– А ну, кретины, отложите свои ружья! – рявкнул рыжебородый рыцарь фон Бостель, работая огромным мечом. – Всякий мужик знает, что побольше ружейного огня мертвец боится доброй стали!..
Кондотьеры бились отчаянно и храбро, назло самой смерти, уже не надеясь спастись. Нежить клокочущей массой взбиралась по узкой лестнице, там выжившие сдерживали её напор, своими быстрыми клинками разрубая уродливые пасти, руки, туши, лишь расчищая пространство для новых и новых мертвецов.
– Выше!
– Подвинься!
– Бей, коли!
– Не меня - его!
– Выше! Выше!
Кондотьеры отступали на звонницу, несли потери, но всё равно не хватало места – они как виноградные гроздья облепили кресты, купола, крышу церкви. Один из шатров не выдержал, с грохотом провалился в кишащую массу, и были слышны истошные крики тех, кому выжирали глаза, раздирали сосуды и сухожилия, кого живьём выскребали из противопульных бригантин и кирас. А выжившие со своих мест кричали:
– Не надейтесь, гады!
– На дадим своей крови!
Водяные карабкались по стенам, влезали на скаты крыш, пальцами цеплялись за кровлю – им обрубали пальцы, их сталкивали вниз прикладами, кромсали мечами, топорами, алебардами, экспансивными расстреливали в упор. Прибывали всё новые и новые массы, и казалось, что вот-вот рухнет церковь под их напором. Силы фромборкских музыкантов стремительно таяли, они держались на самом верху, бой был похож на ночной кошмар, и Сирхану эта ночь показалось вечностью.
А как ночь подошла к концу – никто не заметил, светало медленно, и не было видно солнца. Небо затянуло хмарью, и стелился туман, плотный, зелёный. Водяные отступали, прыгали в болото – где было их раньше несметное полчище, там теперь расходились круги по воде.
Зелёный туман стелился по воде, и клубился, тяжёлый, тягучий, и в воздухе стоял запах хлора. В тумане разлагался окружающий мир, утрачивал резкость, как будто мираж. Потом туман сгустился, так что никто не видел дальше собственной руки, туман из зелёного стал белым, пахнущим гарью, смогом. Кондотьеры спешно покинули церковь – та с диким человеческим воем сгорела у них за спиной. Её охватило синее пламя, в пламени она сделалась чёрным силуэтам, и не слышно было огня, в считанные мгновения силуэт растворился в синем пламени – вслед за ним исчезло и само пламя.
Не стало леса, пропало куда-то болото – словно в Чернолесье сменил декорации кто-то всесильный. Под ногами росла трава, жухлая, бурая, какой не встретишь в реальном мире. Кондотьеры встрепенулись, ожидая новых опасностей, но кроме них самих ничто не нарушало тишины этого места.
Они дышали едким от примесей воздухом, и в густом смоге проступали очертания решетчатых колонн, ржавого мусора, циклопических конструкций прошлого тысячелетия. Колонны стояли ровным порядком, примерно через каждые сто метров, держали на себе крышу – трубчатые перекрытия и стропила железных балок едва различимы в серой туманной хмари. Стен видно не было, а потолок до того высок, что здесь легко мог поместиться городок вроде Вышгорода со всеми башнями, шпилями, церквами – по крайней мере, так показалось Сирхану.
– Я слышал о нём. Это вокзал-откуда-отправляются-души.
– Слышал? От кого же? – перешёптывались кондотьеры.
– От бабушки.
– Занятно, я слышал то же самое от одного в жупел пьяного сталкера.
Кондотьеры продолжили путь, почти не надеясь выбраться из этого места.
– Эй, солдат? Ты знаешь, что общего у пьяного сталкера и бабушки нашего братца? Оба рассказывают сказки, которые есть чистая правда.
Кругом были холмы, курганы, целые горы невообразимого хлама – сросшиеся с землёй, поросшие колючим кустарником. Они состояли из обломков давно минувшей эпохи: строительный мусор, железобетон, битые кирпичи. Циклопические скелеты строительных кранов, пассажирских вагонов, остовы машин, разверзнутые чрева механизмов, ржавых, как будто истёкших кровью. Пёстрые залежи битых стёкол, полуразложившегося пластика, чайников, утюгов, детских кукол. Под крышей бесконечного вокзала хозяйничали крысоволки, отвратительные ловкие твари, каких обычно не встретишь в реальном мире. Они охотились стаями, в боях с ними фромборкские музыканты гибли один за другим.
В час мнимого затишья кондотьеры встретили незнакомца, длинного, сухого, в плаще и сталкерской маске. Незнакомец сидел у них на пути, меж двух курганов, у потухшего костра. Он радостно приветствовал кондотьеров, тщетно просил у них еды, а потом предложил показать им дорогу в безопасное место.
– Поезд на заброшенных путях, над ним прочная старая крыша. Там наш лагерь, накормим вас, напоим, спать уложим…
– Слышал в кабаке от сталкера о логове изломов в заброшенном поезде. – негромко сказал один из солдат.
Незнакомец обернулся – стекла в его противогазе не было, моргнул раз, и тут же второй – но уже другим, вертикальным, набором век. Вскочил – был он раза в два выше, чем казался – схватил тремя руками кондотьера и пустился наутёк. Незнакомец двигался огромными прыжками, на ходу открутил своей жертве голову, по нему стреляли – однако он скрылся за одним из холмов.
– Что это было, чёрт побери?
– Излом. Вид мертвеца, поражённого марибской проказой. Ими становятся сталкеры после смерти.
– Вот поэтому их не любят.
– Изломов? – тихо спросил Сирхан.
– Сталкеров.
Потом всё слилось в монотонное красное марево, и мир догорел как лучина в тёмной избе, и сгустился мрак. Органы чувств отказывали людям, и казалось, что туман клубится, переливается, как тучи в небе, как будто живой. А миру постепенно вернулось разнообразие, запахов, звуков, цветов, туман рассеялся, рассосался, уполз под заросли папоротника, под корни деревьев.
Кондотьеры оказались в лесу, лес был смешанный, дремучий, но почти не страшный: замшелые стволы деревьев, заросли папоротника, пушистые лапы елей. Царивший здесь полумрак нарушали бойкие лучи солнечного света, которые тут и там пробивались сквозь древесные кроны.
Долго ли шли кондотьеры по лесу, коротко – вышли на поляну, где выстроились неровным кругом деревянные истуканы. Старое дерево было тронуто временем, многие идолы покосились или упали. В ногах одного из них бил ключ с родниковой водой.
Сквозь тринадцать лет исмаилитских мистерий Сирхан узнал среди идолов Мокошь – женская фигура с козьими рогами, сложенными за спиной крылами и копытными ногами. А вот и Хорс – сходство было почти портретным, и Перун, змей-громовержец, и Велес, дракон Пограничья.
«Правда в том, чтоб всякую жизнь уважить, но и за себя постоять, когда положено» – вспыхнуло на миг в голове Сирхана, но тут же погасло.
На капище сделали привал. Со всех сторон был лес, но статный красавец Бронислав бойко порубил на дрова один из истуканов, не боясь затупить при этом свой великолепный меч. В Сирхане нечто застарелое, детское боролось с гордыней исмаилита и с горьким опытом, приобретённым во время путешествия. Он хотел остановить рыцаря, но вовремя поймал себя на глупом детском желании и только хлопнул пару раз в ладоши – «Мол, хорошая шутка, дружище, так им и надо, идолам Чернолесья!» Рыцаря пытался остановить Матиуш: его предостережения были зряшными.
– Недоброе знамение? – нахмурившись, спросил Бронислав.
– Разумеется! – вместо погрустневшего Матиуша ответил старый солдат с повязкой на глазу, ответил весело, с терпкой издёвкой.
А потом на капище вышел триглав, ступая гордо и беззвучно. Был он о четырёх когтистых лапах и с гордой орлиной головой, глаза его были золотыми, а перья – белыми, серыми и чёрными. Он оказался замечен всеми и сразу, и хищно клацнули затворы. Все знают: триглав за версту чует тех, чьи руки в крови.
На миг Сирхан ощутил седьмым чувством стройные, стеклянные, нечеловеческие мысли триглава. Благородный зверь сейчас был в ярости, ибо свершалось святотатство, и вопрошал единственного из тех, кто не был слишком молод, глух или нем, о причинах такой наглости.
Надежды и воспоминания, сны наяву и жизнь во сне, гордыня и пылающая ненависть навалились на Сирхана волной взаимоисключающих вопросов.
Он вспомнил всё и тут же пожелал забыть, и не мог найти ответов, ибо не знал, кто он такой, Вух или Сирхан, исмаилит или язычник, и вся суть его путешествия сводилась к абсолютной утрате себя, и не было ничего, кроме бессмысленной миссии, возложенной на него безумным халифом аль-Маджнуном. Сирхан ощутил немыслимую тоску по той, другой жизни, где у него был отец, где мир был мудр и добр, а лес казался одним большим храмом.
– Где ты был, когда меня украли?! – вскричал Сирхан, по наущению старлея нажимая на спуск. Ему вторил нестройный гул выстрелов.
Лес кругом – густой, непостижимый.
Лица идолов тронуты трещинами.
Шелест травы.
Говорят, триглав так быстр, что способен уйти от пули. Слишком быстрый, чтобы взять его на прицел, и слишком умный, чтобы быть просто зверем, триглав оказался прямо рядом с Брониславом и убил его. На миг остановился, закинул голову, словно лев, оглашая капище птичьим криком. Потом продолжил убивать.
Кондотьеры развернулись в строй, кругом, ощетинившись вовнутрь мечами. Триглав двигался рывками, неуловимый как молния – вправо, влево, опять вправо… хочет вырваться? Или это обман?.. Обман – спустя ещё секунду поняли Иоганн и Сирхан. Стоявший справа от них солдат не понял ничего. Рывок – и зверь оторвал тому голову. Быстрее, чем хлынула кровь из шеи, Сципион пронзил мечом покрытое перьями тело. Триглав бы вырвался, но на помощь подоспели старый солдат Пикдейм, рыцарь Глорье и ещё трое, и вот уже шесть клинков вонзилось в прекрасное, подобное львиному тело. Триглав был обездвижен, и тогда Сирхан прикончил зверя, пятью ударами прорубив грудную клетку и превратив сердце в кровавые ошмётки. Вначале гордый зверь дёргался и кричал, приколотый множеством мечей, а потом затих.
– Чёртово отродье…
– Отставить! – вскричала Полина. – Не поддаваться панике! Перезарядить оружие! Готовиться к бою!..
Что-то быстрое и белое выбежало из леса на поляну. Вначале оно показалось Сирхану похожим на волка, но было меньше и изящнее любого волка. «Лиса» – понял гулам. Покрытая белым мехом, с красными искорками глаз и тремя пушистыми хвостами, она пронеслась по примятой траве и остановилась там, где лежали останки триглава, склонилось над разрубленным зверем, и страшные раны стали затягиваться прямо на глазах у людей. Полина дважды выстрелила в лису из пистолета – махнув напоследок тремя хвостами, та скрылась в темноте леса. Промазать госпожа капитан не могла – но что значит пуля для существа столь высокой природы?
– Как такое возможно… Мои люди же рядом… – шептала Полина Вагнер. – Так верни их… Верни мне моих людей, животное! – кричала она вслед белой лисице. А гуламу казалось, что он спит: ну не может, пусть даже в приступе ярости, плакать госпожа капитан.
На протяжении нескольких лет судьба оберегала фромборкских музыкантов от смерти, вела их по тонкой грани, под свист пуль и под звон мечей – лишь для того, чтобы привести их на бойню. Туман Чернолесья раз за разом похищал их, выхватывая из реальности, перенося кондотьеров из одного невероятного места в другое, ещё более безумное.
В этой круговерти миров им встречались мертвецы, жадные до человеческой крови, и волшебные звери, вершащие суд. Кого-то увёл в лесную чащу мыслительный волк, кто-то пошёл облегчиться и на глазах у товарищей был закусан до смерти мизгирями. Ещё один просто провалился сквозь землю – сгинул, с воплем и треском, оставив лишь кровавую кляксу.
В тёмной чаще танцующего леса на кондотьеров напало одноглазое лихо, прыгало на одной ноге, вертелось волчком, разрывало людей на части. Это случилось ночью, при свете красной луны. Под кронами кряжистых, будто в танце изогнувшихся деревьев россыпями росли красные, синие, желтые и белые цветы.
Потом всё снова заволок туман – во мраке светящийся, шепчущий, белый. В тумане явился Зверь, доселе невиданный: он весь блестел золотом, у него были широкие крылья и длинный хвост вроде павлиньего, он был похож на крылатого льва с детским лицом, в глазах его блестел почти человеческий разум.
– Кто это? – спросил Сирхан, передёргивая лязгучий затвор.
– Семаргл, крылатый лев, волшебный зверь, зверь-судья. – не веря своим глазам, отвечал Иоганн Рэббит.
Семаргл с интересом разглядывал кондотьеров. Его львиные лапы мягко ступали по траве, затем разжимались, как пружины, и молниеносным рывком семаргл одолевал десятки ярдов. По нему стреляли, но был он так быстр, что видел пули и легко уходил от них. Никто не успевал увидеть, крыльями ли он кромсал своих врагов, лапами ли, ртом или хвостом.
Проклятия, хрип, треск рвущихся костей и связок, вопли смертельно раненных – в том бою погибли Глорье и фон Нейман, которых гулам почти не знал, и ещё семеро рыцарей, шестеро оруженосцев, трое пажей и две дюжины солдат. В считанные секунды семаргл сократил численность роты святого Коперника до нескольких человек. Потом зверь посмотрел на Иоганна: на лице его появилось странное выражение, похожее на улыбку.
– Загадка. Будешь прощён, если ответишь верно. – обратился волшебный зверь к Иоганну Рэббиту, а затем произнёс:
Я тот, кто я есть,
вокруг меня сеть
обманов и заблуждений,
мои слуги желают молений,
прельщаясь сомнительных выгод,
когда примирение – единственный выход,
поможет небесный старик,
где ум твой заходит в тупик.
– Я, кажется, понял суть твоего вопроса… – с дрожащей злостью в голосе ответил Иоганн.
Семаргл блаженно улыбнулся, ожидая услышать нечто, что было приятно ему даже на слух.
– …но ты не услышишь от меня ни единого слова о Боге. Мой ответ – ничто. Бога нет, всё происходит само по себе! – отвечал Иоганн Рэббит. А семаргл мигнул золотой тенью, пронёсся сквозь строй кондотьеров и исчез. Иоганн завыл, держась за культю – его левая рука была оторвана в локте.
А потом кошмар кончился.
Туман рассеялся, кругом был ночной лес – не танцующий, не залитый водой, не уставленный могильными крестами. Под чёрно-звёздным, не красным, небом – обычный смешанный лес, дремучий, но такой родной. В строю их осталось шестеро – Полина, Сирхан, Матиуш, финист Сципион, да ещё трое старых солдат-картёжников, гулам знал их только по прозвищам – Пикдейм, Брискола и Тамбурин Джек. Кто-то обыскивал павших товарищей, забирая то, что мёртвым уже ни к чему. Кто-то – ударами милосердия облегчал страдания смертельно раненных. Сирхан помог Матиушу перевязать Иоганна, тот много ругался грязными словами и кричал, что лучше истечёт кровью.
Однако бой был окончен, а дорога – свободна. Только высоко в небе мелькнула серебряная искра, похожая на птицу и на падающую звезду. Она прилетела с юга, из сердца Чернолесья, и держала путь на север.
– Это дракон. – сказала Полина, глядя в подзорную трубу.
Продолжили путь – вскоре на горизонте замаячили шпили башен. Вокруг чернел лес, шумел листвой, били по лицу еловые лапы. Ещё немного – и лес расступился, путникам открылся простор – берег, широкая река, а на другой стороне – готические шпили города, утопающего в тумане. Туман набоковской метафорой выползал из реки, клубился, белый, по дороге, сочился в лес.
Они были в самом конце пути: звёзды тихо гасли на гробовом бархате, тронутом с восточного края лазурью, и с противного берега отпевали ночь петухи.
Глава 13. Город семи ветров
Город стоял на другом берегу. Его силуэт, призрачный, мрачный, готический, тонул в белом тумане. Туман стелился по воде, и стены города росли из этих молочных вод. Через реку был построен добрый кирпичный мост с дюжиной высоких опор. Вход на него преграждала грозная башня.
– Есть кто живой? – сложив ладони рупором, выкрикнула Полина Вагнер, обращаясь к сторожевой башне, сложенной из потемневшего от времени кирпича. Она была квадратная, с зелёной от патины кровлей, со множеством навесных башенок, зарешечённых окон и нацеленных в небо шпилей. Ворота – окованные медью, под стрельчатой аркой, прикрытые рядами бойниц. Над воротами был прибит герб: щит, рассечённый на семь шахматных полей, и в каждом поле – по хищной птице.
– Есть кто живой? – повторила Полина.
– А вам кого нужно? – гулко раздалось откуда-то сверху.
– Мы – кондотьеры, рота святого Коперника, прошли через Чернолесье. Что это за место?
– Красно-каменный Семигорск, вольный город волжского берега!.. Неужто я и правда вижу знаменитую роту Полины Вагнер?
–Скорее то, что от неё осталось. – огрызнулась Полина.
– На моей памяти Семигорщиной правил князь Даниил из рода Ярославичей… – негромко сказал Иоганн.
– Diavolo! Ну и занесло же нас….
– Город на осадном положении! Дракон!.. – крикнули сверху. Теперь Сирхан разглядел кричавшего: его красный кафтан мелькал меж бойниц.
– Откройте ворота!
– Пустите нас внутрь!
– Ох, и в чёрный же час угораздило вам явиться… – прокричал часовой, а затем ворота со скрипом приоткрылись.
Стражники в стрелецких кафтанах мирно дремали, опершись о бердыши. Десятник в шлеме-кабассете поворчал, чиркнул гусиным пером в громоздкой книге – формальности на том были улажены.
Однако не успели кондотьеры сделать по мосту и десяти шагов, как словно из-под земли возникли перед ними трое мордастых жонглёров из Гильдии Воров.
– А уплатить честному вору? – зевнул один из них, из всех троих самый крупный. Бритая морда его, абсолютно поросячья, расплылась в алчной жабьей улыбке.
– Чего моргала вылупили, платите начальнику, кому га-а-рят! – хрипло рявкнул второй, с наколками на лбу и щеках, худой, перетянутый золотой цепью.
Третий из воров, молодой, но с мордой сморщенной, словно сушёный фрукт, щёлкнул раскладным ножом и грозно просипел:
– Перо!
– Оставьте их, люди через ад прошли! – крикнул со стены стражник.
– Закрыл хавло, акус! Твоё дело – на стенке сидеть и ножками болтать, моё – мамонта трясти. – заорал самый крупный, назвавшийся честным вором.
– Господин Лазарь владеет этим мостом! – продолжал честный вор, обращаясь к кондотьерам. – А мы его уполномоченные лица. Всё, что проходит через этот мост, равно как и через город, должно уплачивать, то есть с него должно уплачиваться тем, кто проходит, а тем, чему проходит… Курва! Короче, допустим, есть у вас десять чего-нибудь – с них две даёте нам, то есть Лазарю, то есть, курва, господину наместнику.
– Наместнику чего?
– Наместнику Гильдии Воров в вольном городе Семигорске.
– Так господин Лазарь – хозяин или наместник? – спросила тогда Полина.
– Ну, алюра, в натуре, как если по правовым теориям – то наместник, коей назначен высочайшим велением князя Данилы, как мастер многоуважаемой Гильдии Воров. А по факту, ясен хрен – господин Лазарь тут царь и бог, князя бывшего прогнал согласно всем ордерам…
– Прошу прощения, а что это за ордер, согласно которому бандит может узурпировать место князя? – спросил Иоганн Рэббит.
– А ты заткнись, культя! И, эта, гони проходную, падаль. Думал, раз калека протянутый – так все жалеть тебя будут? Мразь!
Иоганн вскипел, культя потянулась к мечу-цвайнхендеру. Этот жест бессилия немало развеселил жонглёров.
– Извинись перед ним. – тихо сказала Полина.
Честный вор был настолько возмущён, что завис, складывая в своём убогом уме ругательство достаточно грязное, чтобы быть применимым к наглой девке. Тут-то Полина ему и врезала: кулаком в висок, на воровской же манер, и сразу добавила – в пах коленом.
Ещё месяц тому назад Сирхан взирал бы на эту драку без особого пристрастия, а теперь гулам чувствовал себя частью обескровленной кондотьерской роты. Ещё месяц назад ему было бы всё равно, а теперь ему сделалось стыдно: «Вон она бьёт гада, а я стою в стороне. Почему? Оскорбление было непростительным, а Иоганн, бедняга Иоганн, он ведь и мой друг!» Оставшиеся воры тем временем повертели головами, оценили расклад да пустились наутёк, оставив лежать на мостовой своего товарища по гильдии.
– Славно ты им! – крикнул Полине стрелецкий десятник. – Да только осторожнее с ворами будьте. Не силой они берут, а хитростью и крючкотворством, притворной свой справедливостью. Весь город, поди уж, опутали, и нас в том числе. Не тронь их, даже слова дурного не скажи, а то башка с плеч, тьфу!.. Смотрите, как бы и вас – не того!
– Спасибо за добрый совет… – крикнул в ответ юный Матиуш.
– А где здесь можно остановится? – спросила Полина.
– В таверне на Соборной улице, там Кузьма Скелет комнаты внаём сдаёт. Через мост, а у рынка налево!.. Ни пуха ни пера тебе, красна девица!
– К чёрту! – распрощалась с ними Полина, и кондотьеры пошли по мосту из потемневшего кирпича. По сторонам была река, широкая Волга, мать торговых людей, и кварталы за рекой – тянутся у противного берега, сонные, мрачные, с башенками и шпилями, с печными трубами и крестами.
– Что это за люди?
– Не люди, а воры, – отвечал Иоганн, – Неприкасаемая каста с особым укладом, привилегиями и своим извращённым понятием о законе. Гильдия Воров, фактории по всей Гардарике. Одна из двух сил, определяющих порядок, по которому живут Тридевять Земель.
Миновав мост, кондотьеры прошли под стрельчатой аркой и вступили в город. Дома были богатые, с висячими фонарями и жестяными флюгерами, с лавками на первых этажах. Дерево, обычное в Гардарике, здесь уступало тёмно-красному кирпичу: верная примета большой кирпичной мануфактуры.
Час был ранний, солнце лилось по кровлям и промеж печных труб. Город просыпался, тянулся, зевал. Распахивались ставни, открывались двери, мастеровые спешили к мануфактуре – похожая на собор громада уже дымила, стремясь зашпаклевать просветы в сером небе. Переругивались мясник с цирюльником, перекрикивались вороны, цокали подковы по мостовой, и над всем этим железная башня – донжон княжеской крепости.
От Рыбной площади кондотьеры свернули направо. Кабак пропустить было сложно – с висячей жестяной вывеской, драконья морда, профиль. Внутри было полутемно, хотя свет упорно ломился через забранные цветными витражами окна. Сидели по тёмным углам, кто-то хлебал мёд из кружки, кто-то тужил о своём. Да у самого прилавка двое вели непринуждённую беседу: один, ярко одетый – по виду купец с далёкого юго-востока, в невообразимом тибетском халате, с длинными усами и косой на маньчжурский манер, второй – подпоясанный шашкой, с противогазом на перевязи, в буром брезентовом комбинезоне поверх дюралевой кольчуги.
«Сталкер» – понял гулам.
– …охота, охота, охота, охота. Одна только охота. Надоело! – жаловался сталкер – Вот ещё лет десять назад: мёртвой воды набери, карту местности составь, а сейчас? Охота, охота, охота, тьфу! Наша братия с самого Рагнарёка ходила по зонам отчуждения. Это сейчас там леса, а тогда – сплошная пустошь, радиоактивный пепел. И вот, дожили: зарабатываем на хлеб, отстреливая нежить!..
– …приемы у всех одинаковые, – бормотал из другого конца бородач в сером переднике, – Зимой кладем кирпич на раствор с добавками, чтобы не замерзал быстро. Летом кирпич замачиваем. Иначе он вытянет воду из кладочного раствора, кладка получается хуже, менее прочная…
– …всё равно что гвозди микроскопом забивать! – возмущался тем временем сталкер.
– …да только на что, спрашивается, мне раствор месить, когда за воду из реки – плати, за кирпич пошлину – плати, за воздух, которым дышишь, и то – плати этим гадам! – в тёмном углу скорбел о своём каменщик. К нему кондотьеры и подсели.
– Эх, а вам чего? Тоже платы? За что, скажите, добры молодцы, – начал он. Видно было, что он весьма пьян.
– Нам бы узнать, добрый человек, что за чертовщина творится в городе... – сказала Полина.
– И куда делся здешний князь, Даниил Красный Сокол. – поинтересовался Иоганн.
– И кто такой этот Лазарь Шакал? – спросил Матиуш.
Каменщик оглядел кондотьеров, вздохнул, глянул в кружку – пусто – вздохнул ещё раз, горше прежнего, да начал:
– Ну, слушайте, коли хотите, сказ о Лазаре Шакале… Хотя, признаться, чего и сказать-то? Был он здесь мастером Гильдии Воров, и никто о нём не слыхал толком. Мало, что ли, у гильдии во всех городах факторий? Они, воры эти, как черти: услугу окажут любую, хоть монету разменять, хоть в долг, аль раздобыть чего – они всё могут, токмо потом кровь из тебя сосать будут, не дай Боже!.. А князь наш, Даниил Белый Сокол, привык жить на широкую ногу, взаймы брал у воров под залог собственных привилегий, да всё прогулял, проиграл, как бают, в карты. За три года отдал им и монополии, и налоги на век вперёд, но всё равно расплатиться не мог – вот и сбежал в монастырь, а нас, горемычных, на растерзание ворам оставил. С тех пор так и живём… Шакалу ведь все должны по гроб жизни, и каменщики, и купцы, и стрельцы. Страх всех обуял, каждый за свой живот держится, нету, нету в людях единства. Вот и вышло всё то, что вышло. Хочешь жить не тужить – изволь дружить с господином гильдмастером.
На этом каменщик закончил свой рассказ; полез в карман, дабы расплатиться за выпивку – но в кармане была только горсть каменной пыли, и от отчаяния мужик заплакал. Иоганн похлопал его правой по спине, собрался было заплатить за него – но сквайра опередила Полина. Каменщик раскланялся, пробурчал что-то и с видом крайнего стыда пошёл вон из кабака, попятился задом, то и дело бубня неловкие благодарности, пока наконец не скрылся за дверью.
Кондотьеры же заказали вскладчину жареного поросёнка и два каравая хлеба. Шутка ли – вернулись, считай, с того света. Хотя вернулись ли? Тёмный кирпич и мостовые Семигорска были накрыты простёршейся тенью, тенью страха и воровской жадности. Казалось – пока кондотьеры блуждали в тумане Чернолесья, что-то во всём мире дрогнуло, лопнуло, переменилось в дурную сторону.
А время шло, и разноцветные пятна света от окон ползли по полутёмной зале. Низкий потолок, дубовые столы, темнеет разинутый рот добротно сложенного камина, и охотничьи трофеи на стенах, и запах спиртного дружелюбно щекочет нос – чёрт побери, а здесь уютно! Скрипит дверь, входит стрелец в форменном кафтане, идет к прилавку, кличет хозяина, старого друга, выпивает и жалуется на воров – прямо под носом беспредел творят, да ничего попишешь, по закону власть – у них, башку отрубить надо тем, кто придумывает такие законы…
Кабак помалу наполняется людьми. Мастеровые, здешние торговцы, иноземные купцы – бородатые и в расшитых кафтанах, из княжеств широкой Гардарики, безбородые, в строгих камзолах – из Ингермаландии, в стёганых куртках да узких штанах – редкие купцы из дальних далей, из вольных городов Вейшнории, Сарматии, Северной Балтии. Но больше всех внимание привлекали сталкеры, следопыты-ходоки по проклятым местам, почти наголо стриженные, в блеклых плащах и комбинезонах поверх тускло блестящих кольчуг.
Дверь со скрипом отворилась, и в кабак один за другим вошли шестеро жонглёров из Гильдии Воров.
– Ну, что тут у нас? – громко спросил один из них, в чёрном бархате, невысокий и пухлощёкий, с блестящей плешью, совсем нестрашный, похожий на полный пивной бочонок.
– Торгуем, господин гильдмастер! Совсем заждались вас, рады, очень рады вас видеть в добром здравии, что не сожрал вас дракон, вы проходите, гость наш любезный – затараторил хозяин кабака, выбегая из-за прилавка и раскланиваясь. Странно было видеть, как этот огромного роста, похожий на скелет мужчина складывается напополам в поклоне перед наголо бритыми ворами.
– Не к тебе мы, не очкуй! Хотя нам ты, разумеется, должен. – сказал гильдмастер Лазарь Шакал. Не обращая внимания на бармена, он приветствовал сталкеров – те дружно встали и поклонились – а затем подошёл к длинноусому купцу в невообразимом тибетском халате.
– Что, пьём?
Купец не понял поначалу, лишь виновато улыбнулся.
– А порядок общественный на каком основании нарушаем?
– Простить меня, какой порядок я нарушить?
– Ты мне тюльку не гони! На ком халат бабского цвета? Жёлтый цвет положено носить только бабам. Ежели муж такое натягивает, то не муж он, а мужеложец, и всякий честный вор рискует от него законтачиться. Нарушение общественного порядка, значит-с. И нарушение чужого духовного равновесия. А за это полагается штраф. Верно я говорю?
– Верно, верно! – загудели жонглёры. Прочие посетители кабака, даже сталкеры, молчали и старались не дышать.
За то, что халат был жёлтого цвета, Лазарь Шакал назначил купцу штраф в сто семьдесят серафимов. За то, что купец обрил себе голову, не являясь «честным вором» – сто пятьдесят. За то, что оставил часть волос на голове и заплёл в косу – ещё сто. В общей сложности – за «вызывающе прищуренное лицо», за то, что «похож на содомита», за «голимые понты» и прочие возмутительные нарушения – купец с далёкого Тибета был обязан уплатить без малого две тысячи серафимов, или тридцать девять шведских динаров, или двенадцать с половиной фромборкских фловеров, или триста двадцать пять талеров святого Георгия.
– Видишь, нехристь, как всё у нас гуманно? Иные бы побили, а мы – цивилизованным образом штраф взымаем-с, да ещё и оплата – в удобной тебе форме… – добродушно втирал азиату Лазарь Шакал.
Поняв, что его грабят средь бела дня, купец оказал сопротивление. С помощью особых приёмов рукопашной борьбы раскидал троих жонглёров, но остальные поколотили его дубинками. Купца уволокли, а гильдмастер обратил свой взор на бывших в таверне горожан. С видом искренней радости он приветствовал их, многих – поимённо, пожимал руки и хлопал по плечам, дружелюбно принуждал их к оплате старых штрафов и ловко налагал новые. Один из честных воров нёс мешок, куда оперативно складывались денежные поступления; потом Лазарь Шакал обратил внимание на кондотьеров.
– А это что за гости дорогие? Не видел я вас раньше, а? Не видал-с!
– Это они, отец гильдмастер! – крикнул один из жонглёров.
– Те смутьяны, кто отказали сегодня платить пошлину и надавали Тузу по бубенцам! – крикнул другой.
– И что делать будем-с, люди честные?
– Штраф! – чуть не взвизгнул детина в шутовском колпаке, поднося гильдмастеру здоровенные счёты в деревянной раме.
– Значится, посмотрим-с… – бойко говорил Лазарь Шакал, треща счётами. – Пошлину, плюс проценты, плюс штрафы, за применение силы в отношении блюстителя порядка, оскорбление честного вора, нанесение телесных повреждений, сокрытие с места преступления, позорное бегство, плюс выплаты «за справедливость» и «за понятия», итого должны вы мне… полторы тысячи триста серафимов, в соответствии с пунктом восьмым параграфа сто сорок третьего высокочтимого Голяцкого Ордера.
– Ерунда какая-то… –проговорил Сирхан.
– Отнюдь, по справедливости всё расписано. По справедливости, не так ли? – обратился Лазарь к ворам.
– По справедливости, пан Лазарь. – хором пробубнили честные воры.
– Как есть! – сказал один из них.
– Зуб даю! – добавил второй, беззубый.
– Курва буду! – поклялся тот, что держал счёты.
– Авторитетные независимые свидетели постановили, что всё по справедливости, – улыбаясь, развёл руками Лазарь Шакал, – Пардоньте, господа кондотьеры, но ничего не могу поделать. Порядок есть порядок.
– С вашей стороны весьма неразумно предъявлять такие грабительские требования людям, прошедшим всё Чернолесье с оружием в руках. – отвечала Полина Вагнер.
– Э, вот об этом я поподробней хотел бы услышать. Из Чернолесья, значит-с? И долго шли?
С явной неохотой кондотьеры поведали честным ворам о своём вынужденном путешествии через Московское Чернолесье. Лазарь Шакал вкрадчиво вытягивал ответы, говорили ему – по очереди – старые рубаки Пикдейм, Брискола и Тамбурин Джек. Иоганн молчал и старался даже не смотреть на гильдмастера. Последний, потирая руки, слушал о том, как кондотьеры бились с упырями, умрунами, водяными, с тоффлером и триглавом, а потом сказал:
– Дракон совсем оборзел. Людей моих жрёт ночами, жонглёров несчастных, лютует-с, скотина... почти как тридцать семь лет назад. Хотите знать, что тридцать семь лет назад было?
Никто не ответил, и тогда Лазарь Шакал поведал, что над Семигосрком висит древнее проклятие. Раз примерно в полвека, или несколько чаще, его начинает тревожить дракон. Серебряный, с шестью парами крыл, он является по ночам и пожирает лучших граждан города. Каждый раз в город приходит драконоборец, всегда из далёких земель и всегда с учеником. Он защищает город, а затем одолевает змея в его логове, что где-то в самом сердце Чернолесья. Потом – спустя пятьдесят лет или меньше, дракон появляется снова. Никто не знает – тот ли это дракон, или сын его, или пращур, однако снова приходит драконоборец, так что история повторяется снова и снова.
Последний раз это случилось тридцать семь лет назад, тогда город спас барон Янковский, статный герой, дворянин из Северной Балтии. С ним был ученик, молодой князь Игорь Пожарский. Ни того, ни другого не видали с тех пор в Семигорске, но поговаривают, будто барон Янковский не вышел из драконьего логова, а князь Игорь переметнулся к шведским ассасином и заделался у них шейхом.
– …но пока героя нету, надо справляться своими силами, – продолжал Лазарь Шакал, – Вот мы и собираемся змеюку встретить, крепко, по-нашински, для восстановления справедливости, и коли вы изъявите своё к участию в ней желание – можете рассчитывать на амнистию…
По столу зазвенели монеты, одна, другая, третья, фромборкские фловеры, навиградские авроры, талеры блаженного Августина, святых Франциска и Георгия. Даже пройдя сквозь ад, кондотьеры были верны своим принципам – а потому согласились за хорошую плату, шестьдесят золотых, если вести счёт во фловерах. Лазарь Шакал улыбался, потирал руки, потом комично раскланялся и покинул кабак.
– Ты эта, приходи, а если не придёшь, то пожалеешь, я честный вор, живыми с города не выпущу, так-то… – донеслось из-за скрипящей двери.
Кондотьеры выпили ещё пива, потом разошлись до вечера. Хозяин кабака держал наверху места для постояльцев – Полина сняла на всю команду целое крыло. Вернувшись из бани, гулам был весьма этому рад.
«Подумать только, комната, кровать, подушка и одеяло – не перины, конечно, но какая всё-таки роскошь в сравнении с ночью на голой земле!» – думал Сирхан, поднимаясь по скрипучей лестнице, открывая дверь и падая на кровать. Комнатка была маленькая, потолок – дощатый, с потёками, Сирхан цеплялся в него глазами, засыпая, потом ему снилось, что дверь со скрипом отворилась и вошла Полина, бесшумно ступая по полу босыми ногами. Она села с краю, замерла на минуту – потом, вдруг отчего-то передумав, сняла пояс с ножнами, швырнула шумно в дальний угол. Угодило в ночной горшок, благо был он пустой – а Полина нарочито спокойным тоном объявила:
– Дело дрянь!
– Что ты делаешь? – спросил Сирхан, не зная, быль перед ним или сон.
– Развлечься хочу напоследок. – отвечала Полина.
Они быстро избавились от одежды и от всего, что могло им помешать, а за окном, задёрнутым плотными шторами, кипел день, и гудел народ, и громыхали по мостовой купеческие возы, да жонглёры из Гильдии крикливо собирали дань.
– Мы можем погибнуть. – шёпотом сказала она, когда гулам отъял на миг уста от её губ.
– Скорее всего, так и будет. – согласился Сирхан.
– Тогда наплюй на всё и сделай то, что всегда хотел.
– Ты уверена?
– Дурак! – шёпотом рассмеялась Полина, тихо-тихо, чтоб не разбудить кого-то третьего, дремавшего внутри них обоих.
И всё-таки она боялась: одиночества, неизвестности или чего-то старого? Гулам не успел понять – ибо меж ними свершилось то, что должно было свершиться, а потом Полина вновь стала сама собой – властной и грозной, железной и совершенно невыносимой.
Впрочем, Сирхану это нравилось.
Глава 14. Dicto misteriorum
Тем утром красное вино рассвета наполнило разрывы облаков. Розовые отблески играли на мрачных тучах, тучи сгустились, ударил дождь, и кирпичные стены Семигорска побледнели, скрытые за шелестящей пеленой.
Гулам покинул город на телеге, заваленной трупами, на другом берегу расплатился с возницей и похоронил, одного за другим, трёх солдат, пажа Матиуша и госпожу капитана, прекрасную Полину Вагнер. Сирхан копал, невзирая на ливень, словно одержимый дьяволом и желающий докопаться до пламенного ада. Он выкопал пять могил невдалеке от старой деревянной часовни, на холме, у каря дремучего Чернолесья. Виднелся вдали, внизу, на другом берегу реки Семигорск.
Гулам похоронил их просто, как солдат хоронит дорогих своему сердцу друзей – с оружием и драгоценностями, завернув тела в плащи, а затем забросав землёй. Потом он постучался в часовню, надеясь, что там окажется кто-то, способный исполнить положенный ритуал. Не отвечали. Часовня была нехитрая, сруб с гранёным шатром, луковка-купол – сверху. Шелестел дождь. Гулам постучал ещё раз.
На третий раз дверь щёлкнула, заскрипела и отворилась. На пороге стоял человек среднего роста, субтильный, с большой головой на тонкой шее, в монашеской рясе и в очках. Он был неопределённого возраста, на лицо молодой, со взъерошенными седыми волосами. В глазах его горел едкий горделивый огонёк.
– Я вас слушаю?.. – говорил он быстро, чуть железным звонким баритоном.
– Вы хороните по здешнему обряду?
– Да, – отвечал он, высокомерно оглядывая гулама и как будто ожидая, что гулам скажет что-то ещё, но Сирхану было слишком плохо, слова комом застревали у него в глотке, – Так зачем вы пришли?
– Просто хотел заметить, что у вас отличная причёска.
– Хм… спасибо. – монах предпринял тщетную попытку пригладить взъерошенную шевелюру. – Это всё, за чем вы пришли?
– Похороните. Прошу вас.
Гулам стоял под дождём, и вид у него был неважный. Высокий и худой как скелет, заросший щетиной, промокший до нитки и перемазанный землёй. Седой монах покосился на его саблю, на минуту исчез в темноте, но появился снова – раскрыл зонт и спешно пошёл вслед за гуламом. Остановившись над могилами, монах покачал головой и сказал:
– Вам стоило бы сначала позвать меня, а уже потом закапывать.
– Я могу их для вас откопать.
– Не стоит. Ночью они всё равно восстанут.
– И что тогда?
– Вам придётся убить их ещё раз.
Дождь шёл целый день, небесный покров весь был в сизых и чёрных акварельных разводах, иногда золотой свет проливался сквозь разрывы, струился как кровь из ран, ветер тащил по небу рваные клочья, и всё снова заволакивало тучами. Сирхану казалось, что небо трепыхается как больной в постели. Незаметно наступила ночь – сквозь тучи не было видно заката, просто на земле вдруг стало совсем темно, вслед за тем потемнело небо, и остался только шелест дождя.
– Бога нет. Всё происходит само по себе. Бога нет. Всё происходит само по себе. Бога нет… – шёпотом, как молитву, повторял Сирхан.
Потом он сквозь шелест капель услышал негромкий хрип, утробное урчание и чьи-то шаги, раздался щелчок, и гулам на секунду ослеп от яркого света. Пред ним стоял монах, он был под зонтом, а в левой руке держал за кольцо массивный фонарь, в стеклянной колбе сияло синим светом маленькое белое солнце. Монах молчал.
В свете фонаря было видно, как показались из земли руки и головы, будто всходы неведомых растений в очень сильно ускоренной съёмке. Один за другим вылезли на свет фонаря существа неизвестной природы, больше похожие на пауков, чем на людей, с непроглядной тьмой в бездонных расщелинах ртов и глазниц.
Сирхан узнавал их с большим трудом и против своей воли, узнавал фромборкских музыкантов в этих уродливых бездумных упырях. Узнал с болью в сердце – Матиуша, прожорливого, разросшегося и как будто разбухшего от подземной влаги, нет, не Матиуша, а нежить, сожравшую его и нелепо нацепившую его берет, ливрею, перевязь с мечом...
– Они уже мертвы, позвольте им упокоиться. – сказал монах.
– Не знаю, как благодарить вас.
– Не стоит благодарности.
– Я даже не знаю, кто вы.
– Северин. Брат Северин, – седой монах улыбнулся, – К вашим услугам.
В свете его фонаря гулам принял бой. Старые солдаты Пикдейм, Брискола и Тамбурин Джек словно хищные пауки накинулись на гулама, он зарубил их одного за другим, с утробным рычанием на него бросился Матиуш, Сирхан ударил и отступил назад, и ещё, и ещё раз, пока не рассёк упыря на множество частей.
Потом Сирхан увидел Полину, она стояла, обёрнутая в плащ, свесив голову на плечо. Она была похожа на куклу, покрытую пергаментом вместо кожи, с чёрными дырами на месте выпавших глаз. Гулам готов был петь и плясать от отчаяния, вспоминая её глаза, и никак не мог поверить в мёртвую неподвижность её лица. Она медленно приближалась к нему, качаясь из стороны в сторону, а Сирхан стоял как вкопанный, молчал брат Северин, и только синий свет проливался из его фонаря. Её левая рука метнулась к лицу Сирхана, словно давая пощёчину, но тот поймал её за запястье и увидел на ладони, меж тонких пальцев с перстнями, новое и почти живое лицо. Оно было без глаз и без носа, одна только круглая пасть, обрамлённая крючьями зубов, пасть разжималась и сокращалась, хищно глотая воздух, желая поскорее вцепиться в плоть и напиться живительной кровью.
– Ваша кровь не поможет ей. – сказал Северин, голос его терялся в шуме дождя. – Она во власти враждебной силы. Вы только напитаете того, кто её похитил.
Сирхан замер, стальной хваткой сжимая руку Полины и с отчаянным неверием глядя в её пустое лицо, его прошиб холодный пот, в ушах звенело, а сердце захлёбывалось кровью.
– Вам остаётся только освободить её! – крикнул монах, но гулам не шевелился.
– Та любовь, что движет солнце и светила – далеко не лучшее чувство. С одной стороны, почти всегда безразличие, или равнодушное пользование, а с другой не любовь, но мания, граничащая с безумием. – продолжал Северин. Тихо ступая, он подошёл совсем близко к Сирхану, и чёрную шелестящую пустоту заполнил синий свет его фонаря.
– Соберитесь с духом и сделайте это. – спокойно сказал он.
Когда всё кончилось, гулам по велению Северина перенёс останки упырей в часовню. Внутри был полумрак, книжные шкафы, длинные тени и трескучий красноватый свет. Огонь горел в железной печи, круглой, похожей на двигатель диковинного парохода; гулам сложил тела перед полыхающей пастью. Монах приказал бросить их в огонь – Сирхан минуту колебался, но видно было, как на мертвецах затягиваются страшные раны, и он подчинился приказу – внутри загудело, завывало, закрутились вихри пламени.
– Возьмите их пепел. – сказал Северин, когда огонь в печи догорел. – И посейте в разрытых могилах. Возьмите фонарь. Потом возвращайтесь.
Когда Сирхан сделал всё, что были велено, Северин спросил:
– Вы были одним из них?
– Я был одним из них, но не до конца.
– Я не чувствую в вашем голосе разочарования. Что вы чувствуете на самом деле? Скажите мне, как я сказал вам своё имя. Я могу облегчить вашу душу.
– Меня беспокоит одно чувство, весьма своеобразное чувство, вам интересно?
Северин кивнул.
– Я чувствую полное бессилие перед иррациональностью мира. Свою никчёмность. Абсолютную бесполезность. В этом мире мне действовать страшно и тошно, и я не имею понятия, зачем. Весьма банальное чувство, не так ли?
– Отчего же? – отвечал Северин своим всегдашним голосом, спокойным, вальяжным и железным. – Нас всех гложет то, что Альбер Камю называл философским самоубийством. Многие выдающиеся учёные пришли в лоно Гностической Церкви, движимые этим чувством. Оно же defectus literae – отсутствие буквального смысла. Загадочные слова, dicto misteriorum. Но я не так хорошо знаю арабский, чтобы представлять, как с этим обстоит у ассасинов.
– У ассасинов это особое чувство. Род отвращения. Оно просыпается каждый раз, когда мы сталкиваемся с несусветной глупостью. Оно, это чувство, проистекает из любви к Истине. Здесь, в землях Гардарики, оно не отпускает меня ни на минуту.
– Даже во сне?
– Особенно во сне.
Северин покачал головой и ответил:
– Ничего необычного, вы больны летаргией, обычным недугом обманутого ума. Но вы мне нравитесь. Мне с вами интересно. Можете до поры остаться у меня.
Выбор у Сирхана был невелик.
В часовне царил беспорядок из безумного множества книг, магических приборов и загадочных артефактов, как в избе у колдуньи, только просторнее, словно в большом амбаре. На письменном столе стояла раскрытая птичья клетка, на ней сидела и деловито чистила перья диковинная птица-попугай, сама ярко-красная, словно огненный феникс. Северин выдернул из хвоста попугая перо – тот грязно выругался на латыни с петроградским акцентом – а монах принялся читать книгу, время от времени макая перо в чернильницу и делая пометки на полях.
– Мир полон тайн, – рассказывал он, – И чтобы разгадать их, мы обращаемся к вере. За всю историю людям было явлено немало откровений, они были записаны пророками, евангелистами, учёными, новыми отцами церкви. Обо всём уже написано, надо просто хорошенько почитать…
Выйдя утром на сырой свежий холод, гулам увидел цветы: похожие на тюльпаны или на розы, но блестящие серебристым металлом, они проросли на могилах его друзей. К вечеру небо прояснилось, и следующей ночью видна была Лунная Радуга.
День потянулся за днём, с холодами наступили дожди, обычные в конце августа. Гулам хлопотал по хозяйству, ходил в лес за дичью и за дровами, да копал могилы в сырой земле, когда в часовню к Северину приносили очередной гроб с телом покойника. Монах отпевал его по устоявшемуся в Гностической Церкви обряду, на двоичном языке машин, и потрескивали разряды на венчавшей часовню крестовидной антенне. Затем Северин вводил в вены умершего яд для истребления дремлющей во всяком теле марибской проказы, орлеанской чумы и бирманской язвы, ударами тока заводил сердце и заставлял его гнать по телу целительный яд. Сделав так, чтобы мертвец не восстал раньше времени, Северин велел закапывать гроб в землю.
– Почему они восстают из мёртвых? – спросил гулам.
– Потому что все поражены болезнями Армагеддона. – отвечал Северин.
– Что вам известно об Армагеддоне?
– Я помню время, когда эти болезни брали верх над живыми. Потом в Китеже создали вакцину, но проклятие не удалось искоренить до конца. Пока человек живёт, болезнь сдерживается иммунитетом. Когда умирает – превращается в монстра. В каждом заложен генетический грех, он передаётся по наследству. Как писал Павлин Ноланский – силён во мне отцовский яд!.. История началась с братоубийства, и даже дети поражены грехом – они озоруют, они сквернословят, они дерутся. Хотя до шести-семи месяцев ещё всё нормально – они только пищат и просят молока.
Северин был разговорчив, весьма симпатичен и слаб всеми слабостями изощрённого ума. Его голова была увенчана короной седины, но речь его отличалась живостью, а сам он – особенно когда снимал очки – казался тридцатилетним. Он был умственным павлином: красовался сам перед собой, чем иногда раздражал, никогда не говорил просто там, где можно сказать сложно и производил устойчивое впечатление человека, который с детства старался быть не как все.
Гулам сам не заметил, как потерял счёт времени. День за днём шёл дождь, и мир был бледно-серым, только тёмно-зелёная стена Чернолесья смазана пеленой дождя. В один из тех дней Сирхан обратился к Северину:
– Скажите честно. Вы колдун?
Монах ответил не сразу, он перевернул страницу, дописал что-то скрипучим пером в своей книге и сказал:
– Мир портится. Если ты занят древней наукой, то ты либо скромный монах, либо колдун-одиночка. А я – всего лишь раб божий Северин, скромный библиарий в ордене Михаила Архангела.
– Однако вы не простой монах.
– А вы не простой ассасин. – невозмутимо отвечал Северин.
– Меня отправили в ссылку.
– Меня тоже.
– Как вы узнали, что я ассасин?
– Вы сами позволили мне узнать.
Сирхан молча стоял, скрестив руки на груди. Северин поправил очки и продолжил:
– Однажды ко мне пришёл человек. Он пришёл в дождь, вёл себя странно, глаза его горели. Потом оказалось, что он был ассасином. С тех пор не раз встречал ассасинов: когда был в пути, когда заведовал библиотекой в монастыре святого Андрея Сахарова, когда пережидал дождь в придорожном кабаке. Я могу узнать ассасина по выправке, по блеску в глазах, но больше всего по тому, что они всегда приходят неожиданно и говорят о странных вещах.
– Часто же вам на пути попадаются ассасины.
– Не очень. Просто мне пятьсот восемнадцать лет, а это кое к чему обязывает.
– А я участвовал в Рагнарёке.
– Когда ассасин говорит правду, это всегда звучит так, словно он шутит. – улыбнулся монах.
В тот день гулам хотел убить Северина, но его рука замерла, будто скованная невидимой хваткой, над рукоятью сабли. Гулам удивился этому; потом его охватила дрожь. Он не сразу понял, что неведомая сила, противящаяся очередному кровопролитию – это его, Сирхана, воля.
Вечером Северин велел ему принести воды. Колодец стоял на самом краю дремучего Чернолесья. Гулам набрал воды и хотел уже возвращаться в часовню, как вдруг увидел лешего.
Это был дивной красоты волшебный зверь, ещё молодой, не больше охотничьей собаки. Его голова была похожа на голову ящера и увенчана рогами как у молодого оленя, изящными, тонкими, и весь он был покрыт изумрудным, тускло блестящим оперением. Он ступал по земле бесшумно, нюхал ноздрями воздух, потом уселся на траву и стал смотреть на Лунную Радугу, будто ожидая кого-то.
Когда гулам рассказал об этом Северину, монах улыбнулся едва заметной улыбкой.
– Вы будете смеяться, но Гностическая Церковь очень не любит чудес. Если кто по потолку ходит, то мы этого не любим. И мы очень не любим, когда святые нарушали законы физики. В конце концов, дьявол тоже творит чудеса.
А леший каждую ночь приходил к колодцу, умными грустными глазами смотрел на небо и всё ждал кого-то. Сирхан поначалу смотрел на него с подозрением, потом привык. Что же до зверя, то он почему-то совсем не боялся гулама. Бывало, что Сирхан садился рядом с ним, и тоже смотрел на Лунную Радугу, на небо, полное звёзд, и на город под этим небом, чей готический силуэт раскинулся внизу, на другом берегу реки, острый шпилями, похожий на злого зверя.
Его огни гасли один за другим, и никто не зажигал уличных фонарей, чтобы не привлечь дракона. Вскоре после заката Семигорск погрузился во мрак, и гулам представлял, как захлопываются ставни, как взрослые гонят детей спать и сами прячутся в своих тёплых постелях, с головой накрываются одеялом и очень боятся дракона, совсем как малые дети.
Гулам почему-то был уверен, что дракон нескоро вернётся в город, но всё равно ждал его, и не дождался, и сам не заметил, как уснул на мягкой траве, завернувшись в плащ подле волшебного зверя. Сирхану приснилось, что он спит с открытыми глазами и видит, как выбегает из леса чёрный быстрый зверь, лисица Мара о четырёх хвостах. Как радуются встрече два существа, как играют, резвятся, кружатся друг за другом, словно знаки инь и ян. Как спускаются к реке, бегут по мосту, по пустым улицам скованного страхом Семигорска, и вон из города, и дальше на восток, хвостом к хвосту.
Гуламу приснилось, что все волшебные звери куда-то уходят, идут по скалистым долинам, по замшелым камням семарглы и триглавы, лешие и полевики, макоши, тоффлеры, фавны, идут, поют песни. Куда? Зачем?
– Вы знаете, что происходит в Гардарике? – спросил гулам у Северина, за завтраком подливая ему кофе.
– Да, достаточно… то же, что и всегда. Конец Света.
– Вы говорите об этом с удивительным спокойствием.
– Я увидел Конец Света в пять лет, с тех пор прошло пять веков. Ко всему привыкаешь. И всё кончается, рано или поздно – даже Конец Света. История Ойкумены измеряется христианским временем и обратным отсчётом, с каждым днём приближаясь к завершению. Вся христианская цивилизация – это вариация на заранее заданную тему, которая возникла в связи с приходом Христа. Клирики Старой Церкви ждали Его возвращения две тысячи лет, но дождались только Конца Света. Их преемники-символисты понимали, что мир спасёт Прекрасная Дама. Она даст начало новому, лучшему человечеству и возможно победит смерть. Мы точно знаем, что она родится из лепестков Розы Мира.
– Розы Мира? – переспросил Сирхан.
– Гностическая Церковь Ойкумены долго ждала Прекрасную Даму, и сейчас я понимаю, что мы почти дождались. В войне против Серого Короля святые гибнут один за другим, Гностическая Церковь гибнет вместе с ними, но она не сдаётся без боя. Сейчас уже ничто не имеет значения – Роза Мира почти дождалась своего часа.
– А что будет потом?
– Конец. Хотя мы и так уже пятьсот лет живём в эпоху Конца Света, и конец этот несколько затянулся. Человек грешен, но грядёт Прекрасная Дама, которая родится из лепестков Розы Мира и победит смерть.
Тем днём гулам ходил в лес за дичью, однако лес как будто вымер – не стало в нём ни зверей, ни птиц, только ветер шелестел в вышине. Потом явились с того берега горожане, все обряженные в траур, принесли гроб. До вечера стояла суматоха, хоронили купца Матвея Куницу. Тот умер на шестидесятом году жизни от сердечного приступа, вызванного обжорством, и гулам выкопал для него могилу втрое шире обыкновенной. Когда всё кончилось, Сирхан тщетно ждал лешего у колодца, а на следующее утро Северин велел ему:
– Идите на тот берег, купите в городе пирог с осетриной в лавке Дробыча, это у Вильгортских ворот. Сегодня я жду особого гостя.
Где вчера вечером хоронили купца Матвея Куницу, там в распаханной множеством следов грязи отражалось бесцветное небо. Или наоборот – в небе тем днём отразилась грязь? День был пасмурный, но дул с востока свежий ветер, и в бесцветном мире темно зеленел хвойный лес – стоял стеной непроглядный, дремучий.
«А ведь и не скажешь, что Чернолесье» – подумал гулам.
Тем утром Сирхан не встретил на улицах Семигорска ни души, если не считать редких сумасшедших, босых и грязных, да всегдашних бездомных котов.
– Говорят, что дальше хуже будет. – сказал Сирхану пекарь Дробыч. – На юге бушует вавилонское бешенство, ещё одна забытая чума времён Рагнарёка. На западе Белый Лис бьётся против Серого Короля.… много говорят. С вас три талера.
Вернувшись, Сирхан обнаружил дверь часовни открытой. Внутри было светло, дружелюбно потрескивал огонь в печи. Северин ставил самовар, а напротив него за столом сидел, улыбался интеллигентной тонкой улыбкой, белобрысый, в тёмном наряде, немолодой уже шейх тариката Накшбандия, учитель фехтования и знаток религиозного права Ингвар аль-Тиннин.
– Так вы – на его стороне… То есть, на нашей?! – изумлённо воскликнул гулам. Оба мудреца рассмеялись.
– Отчего же людям знания из ордена Михаила Архангела не поддерживать отношения с людьми знания из числа исмаилитов? – улыбаясь, молвил Ингвар аль-Тиннин.
– Если мудрого человека угораздило впасть в ядрёную магометанскую ересь, он не престаёт быть мудрым человеком. – сказал в свою очередь Северин.
– Совершенно согласен, только забавно слышать от гностика обвинение в ереси… – говорил Ингвар аль-Тиннин, смеясь. Он много – весьма натянуто – смеялся, резал с видом заговорщика правду-матку и на любой счёт имел своё, особое мнение.
– Жизнь дана, чтобы ты стремился к боговидению! – втолковывал ему Северин. – Ты не можешь познать Его, можешь только увидеть. Ваша братия, Ингвар, в своей гордыне не только стремится к невозможному, но и заявляет о своём успехе, чем вводит в заблуждение озорные умы.
– Я как суфий двумя руками за. У нас на этот счёт богатейший набор практик. От тихой медитации в позе лотоса да буйного камлания с музыкой на любой вкус, плясками, хороводами, вином или гашишем…
– Опять вы безумствуете, Ингвар! – сказал монах. – У нас всякая отрава считается от лукавого. Дьявол, знаете ли, тоже творит чудеса. Гашиш, опиум, даже вино и пиво, принятые в сарматских конгрегациях, находятся у нас под строжайшим запретом. Хотя все мы, бывает, грешим… Потеря контроля над сознанием суть обман и сатанинская забава. Наш мистицизм, именуемый исихазмом, занятие не для всякого, а только для праведника с твёрдой непоколебимой верой и только с разрешения духовного наставника. Впрочем, Никифор Уединенник допускал возможность самостоятельного делания исихазма и давал практические советы на этот случай… но никакого гашиша!
– Ну, п-признаться, все большие религии в своём основном течении приходят к мистическим практикам, соотносящимся так или иначе со здоровым образом жизни, – отвечал Ингвар, – Формально у нас запрещено всё, что крепче кофе.
– Как же тот разгул соблазнов и греха, осуществляемый в обход вашего религиозного шариата? Или это тоже – миф? – спорил с шейхом Северин.
– А вот не н-надо п-по верхам смотреть! Тут вы в некотором роде правы, не до конца, так как это всё зависит от политического курса.
– Господи спаси и сохрани…
– Мы, у себя в Халифате, считаем свою страну культурной и высокоразвитой. Так оно, в общем-то, и есть, ведь где вы найдёте столько броненосцев, паровых мобилей, газовых фонарей, бесполезных институтов и бюрократии, как не в Шведском Халифате? – говорил между тем Ингвар. – А политически развитому государству свойственно нечто, именуемое «политическим курсом».
– Интересно, в высшей степени интересно, – посмеивался Северин, – Но я полагал «политический курс» одним из утерянных достижений древности. В чём же он заключается?
– А в том, что он всё время колеблется! В частности, лет десять назад винопитие и курение гашиша были разрешены повсеместно, хорошим тоном считалось кричать на каждом углу, что ты исмаилит – или ассасин, называйте это как хотите – а соблюдение норм шариата считалось необязательным для всех, кроме некоторых суфиев. Такое положение дел называлось словом кяшф, то есть открытая линия. Сейчас же напротив, вино и гашиш можно достать только в христианских кварталах, все исмаилиты делают вид, что они никакие не исмаилиты – хотя все всё равно всё знают – а шариат обязателен для всех, кроме некоторых суфиев. Это называется сатр, строгая линия. Сегодня сатр, завтра кяшф, и неколебимый курс ассасинов колеблется в полном соответствии с ху́тбами, речами халифа. Чувствуете, какая цивилизованность! В последние годы, правда, курс менялся до обидного редко. Но недавний переворот, осуществлённый халифом аль-Маджнуном, вселяет в сердца исмаилитов надежду на оживление! – сказал Ингвар аль-Тиннин, смеясь.
– Ваш исмаилизм, – говорил между тем Северин, – Пришёл к тому же, что и гностическое христианство, во всём, кроме одного: вы отрицаете страдание и страсти господни. Христос страдал. Христос был казнён между двумя ворами, казнён унизительным образом, и всякий мог вволю смеяться над ним. Вслед за Ним я готов принять любую муку и всякое зло этого мира. И какое бы зло не случилось с тобой – это Он испытывает тебя. Что же у вас? Как вы – если не вся ваша братия, то вы лично – объясняете зло?
– Я лично склонен считать, что наш мир является… особым. Сотворив его, Творец умыл руки – образно выражаясь, конечно. Как родитель, желающий воспитать достойное дитя, п-позволяет своему чаду совершать ошибки и самостоятельно преодолевать их, т-так и Творец – оставляет нас наедине с творимым нами злом, дабы спустя множество эпох наш мир стал чем-то большим, чем очередной унылый райский сад.
– Так значит, ассасин недоволен райским садом? Я припоминаю одного змея, который говорил похожие вещи…
– Начнём с того, что этих садов уже было сотворено немало… Вот скажите, если бы вы были Им, что бы вы сделали в первую очередь?
Северин покачал головой, улыбнулся и проговорил:
– Блаженному апостолу было сказано: большая учёность доводит тебя до безумия…
Но шейха Ингвара было уже не остановить:
– … в-вы бы сотворили маленький уютный мир, – отвечал он на свой же вопрос, – Такой, где всем всегда хорошо, и п-просто не допускали бы там никакого зла. Вы сотворили бы райский сад. Но со временем райский сад вам бы наскучил…
– Побойся Бога, брат Ингвар! Великая мудрость и правда делает тебя безумным! – весело задирал его Северин.
– Рано или поздно Творцу наскучило, и он создал такой мир, где у каждого есть свобода воли, каждый волен оступаться и творить зло, равно как и бороться со злом… – продолжал Ингвар, его несло неостановимо. – У жителей этого мира хватает сил верить в Бога, ни разу его не увидев, и творить чудеса – от Его имени, Ему во славу – но своими руками. Если райский сад – это такой мир, где тебе самому п-приходится сажать каждый цветок, то в этом, сложном мире, бытие всех вещей определяется набором п-параметров, заданных тобой в самом начале. Ты не вмешиваешься в этот мир, только наблюдаешь. И пускай будущий, счастливый итог этого мира предопределён изначально – за таким миром наблюдать намного интереснее. Всё намеренно сотворено так, чтобы жизнь мёдом не казалось. Вот она и не кажется.
– Творить чудеса от Его имени – этим, я так понимаю, занимается ваш халиф? Но если исмаилитские мудрецы не пытаются верить в святость своего же халифа, могут ли они верить в то, что священная книга магометан пребывала в сознании Всевышнего от сотворения мира и до того момента, когда была как бы ниспослана посредством архангела Гавриила одному приказчику из сарацинского племени акул? – вопрошал Северин.
– Ну, этот конкретно момент у нас традиционно является вопросом споров. Но я лично не вижу никаких причин полагать его ложным… следите за цепью моих измышлений: вначале было Слово и Мир есть текст, не так ли, брат Северин?
– Глубокое замечание, брат Ингвар. Слово – это особая материя, которая способна менять жизнь людей. А текст есть то, что можно прочитать. Наша Церковь не просто так зовётся Гностической, наш идеал – познание мира во славу Творца.
Ингвар аль-Тиннин подлил себе чая и продолжил:
– Описывать мир можно массой способов, а поэтический текст, в котором не переставить ни единой буквы, вполне можно считать самым кратким и точным. Поэзия – высшая форма человеческой речи, самый сжатый способ передачи человеческого опыта. П-поэзия, по сути, зародилась прежде прозы. Великий ибн Хальдун противопоставляет оседлости, хадар, кочевую жизнь, бадва. Первоформа поэзии – атрибут бадва, и как истинный кочевник физически превосходит оседлого жителя, так и поэзия: она стоит впереди прозы…
Монах покачивал головой, улыбаясь, а Ингвар тем временем продолжал, говоря от волнения всё быстрее и быстрее:
– …и если есть что-то общее для всех сотворённых миров и всех эпох, минувших и будущих – то это поэзия. Поэтические тексты, объемлющие суть мироздания, должны потенциально существовать помимо нас. Они изначально вписаны в картину бытия. Надо лишь научиться распознавать их. Поэты делают это интуитивно. Недаром ведь на языке красноречия «поэт» будет ша’ир, ведун.
– Воистину, мудрость доводит тебя до безумия.
Шей Ингвар аль-Тиннин отвечал следующими стихами:
Создатель – свет, распространенный
и в небесах, и на земле.
Тот Божий свет – светильник в нише,
в неостывающем стекле.
Стекло сияет в переливах,
словно жемчужная звезда,
А свет от дерева святого
струится вечно и всегда,
Благословенная маслина
такое дерево. Она
Не под закатным небосклоном,
не под восходом рождена.
Готово масло пламениться,
хотя б не сведало огня,
Играет свет на чутком свете
во тьме ночной и в миги дня,
Ко свету Божьему угодных
людей ведет Господь миров,
И Он приводит людям притчи
средь остальных Своих даров.[1]
– А между тем, – заметил монах Северин, – Эти стихи служат подтверждением моим словам, не твоим.
Ингвар с Северином долго вели витиеватый разговор, с непостижимо тонким юмором касаясь до всего слегка. Когда один говорил, другой с видом знатока хранил молчание, словно то был важный спор. Гулам тем временем отведал пирога с остывшим чаем, а после качался на стуле, глядя в потолок, выражая лицом вселенскую скуку и балансируя на грани сокрушительного падения. Потом Ингвар сказал, что держит путь в Чернолесье, где намерен сразиться с Велесом. Ему нужен был ученик, способный после тяжёлого боя продолжить его дело, и потому он просил Северина на время одолжить ему Сирхана.
– Ингвар, дорогой мой Ингвар, вы и правда сошли с ума? Что случилось с вашим прошлым учеником?
– Он сбежал. Испугался трудностей.
– А с тем, который был до него?
– Его загрыз саблезубый заяц.
– А тот сарацин из команды Белого Лиса, как его…
– Cтал халифом.
Северин долго упирался, но затем согласился проиграть Сирхана в карты. Это показалось удачной шуткой всем, кроме гулама: однако он успел до того привыкнуть к превратностям судьбы, что не выказал никакого возмущения, только пожал плечами.
Смерть Полины опустошило его, как будто стёрла всё написанное, вновь уподобив его душу чистой доске, снова превратив его в tabula rasa. Больше не было ни зла, ни добра – только тихая, щемящая и ослепительно яркая боль, и слабое воспоминание о чувстве, именуемом любовью.
Потом Северин наконец проиграл гулама в карты, завернул путникам в дорогу остатки пирога с осетриной, дал Ингвару пузатую флягу с крепкой ягодной настойкой, да благословил на прощание:
– Охота на драконов – это искусство. Если это искусство, значит, оно истинно. Если истинно, значит, не противоречит истине. И, следовательно, не может идти против веры.
– Вы как всегда правы, – отвечал Ингвар аль-Тиннин, – А теперь прощайте! Большой честью было спорить с вами, мастер Северин!
– Прощайте и вы, брат Ингвар! Удачной охоты!..
Гулам вслед за шейхом вышел из часовни, дверь сиротливо скрипнула у них за спиной. Впереди, в сизой дымке, вставал непроницаемой стеной, до самого неба, хмурый и грозный, дремучий бездонный лес.
[1] Перевод Теодора Шумовского
Глава 16. Принц пяти оружий
Их путь лежал по дивной пустынной земле, ощерившейся клыками древних развалин. Сквозь стропила еловых ветвей почти не видно было синего неба, и солнечные зайчики как в камере обскура бегали по ковру зелёного мха.
Старая дорога, когда-то асфальтовая, а теперь поросшая упругим подорожником, тянулась, почти прямая, по просторному туманному лесу, трескучему от прошлогодней хвои, где стволы гигантских деревьев поросли зелёным, бурым и сиреневым лишайником. В этой земле можно встретить языческих шаманов, носящих вместо шеломов рогатые оленьи черепа, сталкеров, пытающих удачи в смертельном пути, и диковинных зверей, о каких шведы слыхали только в сказках. Дивная это земля, где реальность трещит по швам, именуется Чернолесьем.
– Внутри своих границ Чернолесье непостоянно, –рассказывал шейх Ингвар, – Всё относительно, а из одиннадцати измерений пространства человеку доступно лишь три. Эти три измерения можно спрятать, свернуть и подменить тремя другими, покусившись таким образом на саму реальность. Такова сумма технологий древности. Драконам это под силу.
Ингвар аль-Тиннин был на редкость знающий рассказчик. Слушать его одно удовольствие – не смейся он поминутно над своими же шутками. Юмор его был своеобразный, слишком тонкий, а в остальном – как быстро убедился Сирхан – попутчик из него был превосходный, чуждый смятения и страха, любую дорогу знающий наперёд.
Один его глаз видел прошлое, другой – будущее. По долгу суфийской службы он был сведущ в мистериях язычников. Плащ его, чёрный, исмаилитского покроя, был составлен из эбонитовых перьев, снабжён искусственными мышцами и скелетом. Плащ был парой искусственных крыльев, что верно служили шейху Ингвару и работали от древнего артефакта.
Фехтовальное мастерство неловкого и немолодого Ингвара аль-Тиннина было вещью в себе, феноменом, не знающим объяснения. Вероятно, все прочие чудеса уходили корнями именно в искусство меча. Мертвецы сторонились шейха Ингвара, будто исходил от него незримый свет. Он не нуждался во сне: на закате Ингвар аль-Тиннин расправлял чёрные крылья и улетал куда-то по своим делам, а к утру всегда возвращался, чтобы встретить рассвет в состоянии тихой медитации, разбудить гулама и продолжить путь.
В одну из ночей, балансируя на грани сна и глядя в черноту закрытых глаз, Сирхан услышал:
– Велес совсем сошёл с ума. Мне рассказал один крокозябр. Змей Пограничья теперь покидает логово каждую ночь. Удаляется от Китежа всё дальше и дальше. Прошлой ночью растормошил на Урале острог и отужинал ижевскими латниками.
Сирхан повернул голову и приоткрыл глаза. У костра сидели двое: Ингвар аль-Тиннин, совсем уж похожий в плаще на ворона, и огромный чёрный котяра с горящими зелёными глазами. Гулам не сразу, но узнал его: один из волшебных зверей, на Перун-горе наставлявших рыцарей Белого Лиса.
– Многих ли убил дракон? – просил Ингвар аль-Тиннин.
– Счёт идёт на тысячи...
– Надо спешить… спасибо, Кот Баюн. Тебе воздастся.
– Но только это не всё! Неделю назад клекотун из Петроградского Чернолесья сошёл с ума и вышел на Большую Дорогу. Каждую ночь теперь съедает по человеку, отдавая предпочтение ворам и шлюхам. А ещё шорох прошёл по стихиалиям тёмной природы. Слух многоголосый, эхом среди волшебных существ Гардарики, будто халиф шведский принял титул Ибтисам-Иблис. Такие дела, мастер.
– Ибтисам-Иблис – это значит улыбка дьявола. Но не стоит волноваться, я хорошо знаю Алима… это всё? – спрашивал строго Ингвар.
– Нет-нет, мастер. Стая крысоволков объявилась в лесу под Калязином. Большая стая, три дюжины голов. Говорят ещё, что Лисица Мара попуталась с одним молодым лешим. Вот умора, а? – посмеивался Кот Баюн.
Гулам уснул, но сон его был некрепким: он стоял на мосту, а путь ему преграждал великан – огромный тоффлер с добрым лицом мистера Тумуса. Великан подпирал собой небо, головой загораживал солнце, а на том берегу была Полина – бледная, с бесцветным взглядом, в белом балахоне до пят – он тянула к гуламу свои руки. Гулам хотел пробиться к ней и вступил в бой с великаном, и всё повторилось как раньше, и было отчаяние, и мёртвая хватка, и оглушительный рёв.
Когда наутро птицы в древесной вышине состязались в пении, а путники завтракали у тлеющего костра – туман меж сосновых стволов, казалось, был его порождением – Сирхан поведал шейху Ингвару о многократно донимавшем его сне. О том, как бился он с великаном, но меч прилипал к его щупальцам, и даже пули не приносили ему вреда. О том, как обыкновенно вступал он с великаном в рукопашный бой, но прилипал к нему своим телом, как муха к паутине.
– Этот великан, – прервал гулама шейх, – На самом деле окружающий мир, мир страстей и вожделений, к к-которому мы привязаны пятью органами чувств. Его не победить грубой силой.
К полудню вышли на перекрёсток. Дорожный камень под еловой лапой – старый, щербатый, совсем как в сказках, со множеством стрелок и диковинных подписей к ним. Они гласили, что пойдя направо можно дойди до обиталища Чернобога, налево – попасть в гости к Стрибогу, а ежели прямо – угодить на обед Велесу. В самом низу Сирхан прочитал: «…чтобы напитать лунный тигель волчьей кровью, воспользуйтесь Большой Круглой Печатью».
Ему вдруг стало очень жалко тех волков.
– Это особое место, перекрёсток пространств и времён, практически лес-между-мирами. – рассказывал шейх Ингвар – Если повернуть налево, будешь долго идти по прямой дороге, и сам не заметишь, как окажешься в библиотеке Данцигского университета, на верхнем её этаже. Если пойти прямо, то извилистая дорога поведёт тебя сквозь густой ельник, упрётся в стену, а в той стене будет дверь. Открыв её, ты выйдешь на парадную лестницу Башни Временщиков. Это весьма интересное место населено призраками прошлого, однако мы пойдём направо. Дорога приведёт нас в Рыжий Лес, а в том лесу, в самой чаще, есть большое озеро, совсем круглое. На дне озера сокрыт желанный для многих Китеж.
Они свернули направо.
По сторонам густо рос папоротник, стволы сосен частой колоннадой подпирали высокий лесной свод. Справа и слева естество природных форм терялось в клубах тумана, белого, плотного, как дым или облака – он не спешил выползать на тропу, подчиняясь неведомым законам.
Тропа тянулась в бесконечность, и впереди – чем-то напоминая свет в конце тоннеля – бесконечность растворялась в сизой, чуть сиреневой дымке.
– Тайные тропы. – сказал Ингвар аль-Тиннин. – Сосуды Чернолесья. Если действительно знать их, можно беспрепятственно пройти сквозь пространство и время, в места, отдалённые на тысячи миль.
Они шли до самого вечера. Тропа обрывалась – кончался лес, начинался город. Ржавые ворота, а за ними, в красном закатном мареве – древние мрачные башни из уродливого бетона. Они точь-в-точь повторяли одна другую, будто собрал их из одинаковых частей лишённый вкуса идиот-великан. Одинаковые циклопические монолиты выстроились вдоль улицы ровными рядами, испещрённые тысячами зияющих окон. Улица тянулась в бесконечную даль, и казалось, что за оградой время сломалось вспять, и весь мир стал каким-то циклопическим, уродливым, заброшенным, древним.
Шейх Ингвар выхватил меч и разрубил замок, что висел на воротах, толкнул – те со скрипом отворились.
– Д-добро пожаловать в мёртвый город. – сказал он.
Улица была похожа на отвесное горное ущелье, только вместо скал были монолиты древних зданий, смотревшие на путников тысячи пустых глаз и попиравшие небо. Под ногами скрипело битое стекло, строительный мусор, бетонная крошка, и как будто не бывало в этом мире ни ветра, ни дождей. Обширные пустыри, отделявшие дома от проезжей части, были покрыты мёртвой, бурой, пожухшей травой. Там росли деревья – чёрные, будто горелые, без единого живого листа.
Пустые глазницы огромных домов-коробок, уродливые железные оградки пустырей, горы мусора, остовы вросших в землю машин, облупившаяся краска – своеобразие этого города было создано наложением двух уродливых сил, маниакальной дотошности проектировщика и всепобеждающей силы разложения, смерти, разрушительной энтропии.
У подъезда лежал сталкер, нелепо раскинув руки. Жутковатая маска – знак сталкерского цеха – была у него на лице, а на поясе трещал счётчик Гейгера. Его тело клевали чёрные вороны, привычные к здешнему фону. Раздался хриплый рык, ещё две птицы вылетели из окна третьего этажа, а вслед за ними показалась огромных размеров тварь, похожая на летучую мышь. Она описала круг – огромные перепончатые крылья, подобная пергаменту кожа, голова не то лошадиная, не то собачья, без глаз, на мощной длинной шее.
– Не стоит беспокойства, – негромко сказал шейх, – Это урвакан, всего лишь мертвец, поражённый орлеанской чумой.
Хлопая крыльями, тварь грузно опустилась на землю, распугала ворон, разодрала тело сталкера и принялась пить остывшую кровь.
– Город не просто так зовётся мёртвым. Здесь в башнях и подземельях спит и гнездится нежить.
Мир медленно догорал, как лучина в тёмной избе, и заросли сухого мёртвого борщевика уподобились человеческим скелетам. Иногда дул ветер, и скелеты медленно раскачивались в плясе смерти. Когда солнце скрылось за горизонтом, раздался демонический рёв тысяч голосов, и мириады урваканов высыпали в красное небо из зияющих глазниц циклопических башен. В считанные секунды воздух наполнили полчища мертвецов, хлопанье их крыл – будто ветер треплет полотнище знамени – и леденящий душу вой. Они кружились вокруг путников, за их крыльями почти не видно было неба, и небо из красного постепенно сделалось чёрным, но ни один из мертвецов не посмел приблизиться к шейху Ингвару –пространство вокруг него было для нежити сферой испепеляющего света.
Привал они устроили в одном из домов, глядевших пустыми окнами на площадь. За разбитой стеклянной дверью обнаружился книжный магазин. Приятно пахло старой бумагой; в темноте было тесно от книжных полок. Шейх Ингвар достал из-под плаща фонарь – синий свет выхватил из мрака ярко разукрашенные корешки. Книги нетронутыми стояли на пыльных стеллажах: видимо, такая добыча сталкеров не интересовала.
Очарованный тихим обаянием этого места, гулам шёл вдоль длинных полок, сняв с правой руки перчатку и касаясь книг, пять веков простоявших безмолвно на этих местах. Яркие картины и блестящие буквы заглавий будили его воображение. Какие миры скрыты в этих дивных переплётах, какие необыкновенные герои ждут своего часа на страницах книг?..
Рыжим всполохом занялся огонь, затрещал, освещая небогатое убранство магазина – это шейх Ингвар разжёг костёр в проходе меж книжных полок. Он кормил пляшущее пламя книгами, которые тут же и брал. Свет играл на стёклах его очков.
– Что вы делаете?! – с ужасом воскликнул гулам.
– Жгу костёр, разумеется.
– Из книг?
– Книги? Я бы не стал называть это книгами. – отвечал шейх.
– А что же это, если не книги?
– Давайте п-посмотрим. Яркие обложки, пошлые названия, потасканные семиотические системы… – шейх Ингвар аль-Тиннин читал заглавия, смеялся и кидал книги в огонь одну за другой, – «Пятнадцать оттенков…» «Москва две тысячи триста…» Настоящие, мудрые книги созданы для того, чтобы их читали. Настоящие книги говорят друг с другом, чтобы наставлять и развлекать читателя. А эти книги, поддельные книги, существуют лишь для того, чтобы кто-то продавал их. Они повторяют друг за другом как попугаи. Они выгодно смотрятся на полках, однако кто их увидит здесь, кто их купит, кто продаст? Теперь от них больше нет никакой пользы, остаётся только бросить их в костёр.
Подкинув в огонь ещё пару книг, шейх сел по-турецки, закрыл глаза и погрузился в транс, в тихий суфийский зикр. Тем временем Сирхан молча стряпал на огне ужин. Увиденное не давало ему покоя – мёртвый город, перекрёсток миров, явление волшебного зверя прошлой ночью. Загадочный монах Северин, Хорс и Велес, жонглёры из Гильдии Воров, Белый Лис и войско Серого Короля, карнавал в Покрове, грозный святой из Юрьева, канувшая в воды времени кондотьерская рота… Многое беспокоило его, ставило бытие с ног на голову. А потом он вспомнил то, с чего всё началось, и спросил у шейха Ингвара:
– Помню, когда я ещё учился в гуламской школе… Я всерьёз думал о том, чтобы сбежать в Гардарику, заработать на жизнь охотой на монстров и построить дом на берегу таёжного озера…
– Не думаю, что такое возможно. – отвечал шейх, даже не открывая глаз.
– Но разве вы сами этим не занимались?
– Человек, вымогающий с людей деньги за убийство волшебных зверей, не может быть благородным человеком. А неблагородный человек не может сражаться достаточно хорошо, чтобы одолеть нежить. Опыт людей, пытающихся брать за убийство таких существ деньги, п-подтверждает мои слова. Многие пытаются, но все они быстро погибают.
– А вы убиваете драконов просто так? Для удовольствия?
– Я убиваю их не так часто, как может вам показаться.
– Вы же боретесь со злом, верно? – спросил, недоумевая, Сирхан.
И тогда Ингвар аль-Тиннин опять рассмеялся. Потом он встал, выхватил саблю, повторил с учеником пару сложных приёмов, затем снова сел в позу лотоса и погрузился в медитацию, а Сирхан завернулся в плащ и уснул мертвецким сном.
Проснулся гулам от неведомого крика, похожего на заклинание. Открыв глаза, он увидел, что пламя костра само собой выросло в размерах, изгибается дико в языческом танце, и мрачная фигура выходит из темноты: огромная диковинная птица со сложенными крылами, с длинными рогами и подобием клюва.
– Мир невидимым зверям, равно как и людям, что тянутся за ними призрачной тенью. – приветствовал гостя Ингвар аль-Тиннин, по-прежнему сидя в позе лотоса.
– Желаю вам ничего, ибо мир есть пустота. – отвечала птица.
Нет, это был человек. Плащ из серых кроличьих шкурок, с воротником из перьев, маска – или шлем? – из оленьего, с ветвистыми рогами, черепа. Под плащом – зелёное тибетское платье до колен, мокасины на ногах. Незнакомец поклонился; шейх Ингвар поднялся на ноги и поклонился в ответ.
– Вот великий мудрец из числа шаманов. – сказал он ученику. – Ты можешь задать ему любой волнующий тебя вопрос, и он даст ответ, отличный от того, какой дал бы я. Воспользуйся шансом и спроси о том, что тебя волнует.
– Я много раз видел один сон… – начал Сирхан, а затем рассказал о великане, бывавшим то малым, то большим.
– Один принц, – начал великий мудрец из числа шаманов, – Только что закончил обучение военному искусству у всемирно известного учителя. Получив в качестве знака отличия титул принца Пяти Оружий, он отправился в путешествие. Путь его преградил лес. Люди предостерегали принца: «Не входите в этот лес, господин. Тут живёт великан-людоед, он съедает всех, кого видит!» Но принц был самоуверен и бесстрашен, как лев. Он вошёл в лес и встретил там великана, и был тот великан ростом с гору. «Людоед! – молвил принц. – Я нарочно вошёл в этот лес. Подумай дважды, прежде чем напасть на меня, ибо моя стрела пронзит твою плоть, и ты упадёшь, не сойдя с места!» Принц выпустил в великана пятьдесят пропитанных ядом стрел. Все до одной они прилипли к волосам людоеда. Тот стряхнул их все до единой, и они попадали к его ногам. Человек и великан вступили в единоборство: принц Пяти Оружий сражался, уверенный в своём великом мастерстве. Пригрозив великану во второй раз, принц нанёс удар мечом. Но меч его прилип прямо к волосам людоеда. Принц Пяти Оружий метнул копьё, а после бил врага булавой, но оружие прилипало к волосам великана. Все пять оружий оказались бесполезны. Принц сказал: «Господин людоед, ты никогда прежде не слышал обо мне. Я – принц Пяти Оружий. И сейчас я разобью тебя и сотру в прах!» Принц неистово бил великана правой рукой, левой рукой, правой ногой, левой ногой и наконец головой, пока не прилип к волосам людоеда всем своим телом. Принц попал в ловушку пять раз, но всё равно не утратил мужества. Великан, немало удивлённый этим обстоятельством, обратился к принцу: «Юноша, почему ты не боишься? Почему ты не дрожишь от страха смерти?» «А почему я должен бояться тебя, людоед? Ведь всякая жизнь неизменно имеет свой конец. Да кроме всего, в животе у меня ещё одно оружие – удар молнии. Если ты съешь меня, то это оружие переварить не сможешь. Оно разорвёт твои внутренности и убьёт тебя, и мы погибнем оба. Вот поэтому я не боюсь»
Сирхан смотрел в окно. Бездонное небо над городом, а в нём рассыпаны тусклые искорки звёзд. Их великое множество, а между ними – серебристая полоса Лунной Радуги. Земле, однако, почти не доставалось света. И костёр почти потух.
– В действительности этот принц, – продолжал шаман, извлекая оплетённую бутыль и отхлёбывая из неё нечто грибное, – Был не кто иной, как Будущий Будда в своём предшествующем воплощении.
– Так что с ними случилось? – недоверчиво спросил Гулам.
– Ну, – замялся шаман, – Людоед решил отпустить принца, так как действительно опасался смерти. Вероятнее всего, принц – он же Будущий Будда – изложил великану-людоеду своё учение, покорил его, направил на путь самоотречения, а затем превратил в Духа, принимающего подношения в лесу. Вы это хотели услышать?..
Сирхан не ответил.
– Ему кажется, – заговорщицки подсказал Ингвар, – Что вы объелись мухоморов.
– А, вы об этом… – отвечал шаман, – Но так я не сказал ещё самого главного. Такова особенность нашего Знания: самый главный камень, тот, что в основании, вкладываем в последнюю очередь. Так что слушай: великан-людоед символизирует мир, к которому мы приклеиваемся пятью органами чувств и с которым невозможно справиться физическими усилиями, полагаясь на чувства. Великан-людоед был повержен, когда принц оказался без защиты своего оружия и обратился к безымянному, невидимому шестому чувству. Это чувство – божественный удар молнии трансцендентного принципа, которая лежит вне мира имён и форм, доступных человеческому восприятию. Условием победы является не только мастерское владение оружием, но и духовное совершенство… Может, мне всё-таки стоит представиться?
– Ваши слова, думаю, лучше всякий титулов и представлений. – проговорил Сирхан и тут же он улыбнулся, ибо на миг ему показалось, что больше нет на нём тяжёлого груза несчастий.
– И всё-таки, – сказал шаман, – Мне пора представиться. По долгу шаманской службы я ношу в разных брамфатурах различные имена, но здесь и сейчас вы можете звать меня Виктором Олеговичем…
С этими словами он снял маску. Виктор Олегович был гладко брит и коротко стрижен, лицо имел сухое, круглое, чуть монгольское и бледное. Над впалыми синяками едва горели глаза, выражая полнейшее просветление, безразличие и брезгливую терпимость к инакомыслящим.
– Я лично принадлежу традиции уран-хаев и отношусь к числу чёрных ойунов, что способны камлать как на верхние, так и на нижние миры.
– Ваш коллега, мастер Ингвар? – спросил Сирхан.
– П-признаться, нет. Конечно, в сердце моём и Кааба, и капище, как писал великий ибн Араби, но конкретно этим уважаемым господам я абсолютно не резонирую. И даже не узнал бы Виктора Олеговича, встреть я его в городе и без маски.
– Мы не одобряем милитаризм Шведского Халифата, – негромко продолжал Виктор Олегович, – Ещё мы смотрим на себя, да и на вас, как на часть Космоса. Мы считаем, что ваши монады, эфирные и материальные тела состоят из субстанций тех слоёв, к которым принадлежат. Суть человеческого «Я» состоит в той связи, которая пронзает несколько измерений, обобщая единой личностью несколько разноприродных субъектов.
– Вы не можете выражаться проще? – спросил Сирхан.
– Мы шаманы, а не приходские священники. Хотите простых ответов – идите к ним. Мы делаем дела, а не рассказываем сказки, и ваше непонимание – это ваша проблема. Реальность сложна, вместе с тем проста, и, строго говоря, её нет так таковой. – отвечал раздражённо Виктор Олегович.
– Я не совсем понимаю героев, которые щадят своих врагов. – сказал тогда Сирхан. – Ваш герой, принц Пяти Оружий. Зачем ему было щадить Великана? Убил бы его – и дело с концом.
– Глупый вопрос. – только и ответил мудрый, но склочный Виктор Олегович.
– Отчего же? – возражал Ингвар аль-Тиннин – Вот хочет человек знать, как злой великан мог быть помилован Буддой.
– На самом деле этот злой великан, – отвечал великий мудрец из числа шаманов, – Был не совсем злым. Такие существа – цепные псы богов. И так уж вышло, что цепной пёс, пусть даже сторожащий покой Высокого, обязан быть страшным.
– А зачем высшим силам принимать пугающий облик? – упорствовал Сирхан. – Зачем добру быть страшным? Выходит, что смысл и правда не в жалости, а в ужасе?
– Жалость приобщает нас к страдающему человеку, в то время как ужас приобщает нас к скрытой причине этих страданий. А когда становится уже совсем не по себе – вдруг понимаешь, что бояться на самом деле нечего, потому что есть, куда просыпаться. Потому что жизнь – сон. Ибо когда тебя засасывает в водоворот, сам ты этого не понимаешь: вода движется вместе с тобой и кажется тебе неподвижной. Так во сне появляется ощущение реальности. Но есть точка, неподвижная абсолютно, точка незнания, точка истины.
– Это вы придумали? – спросил Сирхан.
– Нет, какой-то древний мудрец…
– Большую часть сказанного п-придумал Аристотель, – заметил Ингвар аль-Тиннин, – В своём трактате «П-поэтика» Там он рассуждал о трагедии. А то, что уважаемый шаман считает точкой пустоты, есть абсолютный ориентир – аль-баб, врата, он же – имам, чей род восходит к Али ибн абу Талибу. И к вопросу об ужасном великане: кто-то должен давлеть над человеком, чтобы он отрёкся от иллюзорного и узрел Истину в миг катарсиса.
– Некто абстрактный? – настороженно спросил Виктор Олегович.
– Некто конкретный. – отвечал суфий.
– Вы так зовёте меня в ваш тарикат?..
– Нет, Виктор, так я зову вас в ряды драконоборцев.
– Мне предлагали, и не раз, – отвечал великий мудрец, – Драконоборцы из числа шаманов, монахов, суфиев, даже профессоров ингермаландского Императорского Синода. Но я задавал им всем, всем и каждому, один вопрос, на который они не могли найти ответа. А вопрос таков: если я соглашусь и посвящу всю свою жизнь борьбе, то кто будет продавать шаманские настойки страждущим деревенским пьянчугам?..
– Я, честно говоря, не одобряю ваших жутких грибных настоек, – заметил Ингвар аль-Тиннин, – или из чего вы там их делаете?..
– Мухоморы, поганки и сушёные экскременты семаргла. – отвечал шаман.
– И что, берут? – вопрошал Ингвар, немало веселясь при этом.
– Берут, и с радостью. Не каждый оценит кальян с гашишем. Говоря образно: ваше стремление обрядить свинью в шёлк оскорбительно не столько для шёлка, сколько для самой свиньи, ибо свинья всё-таки несёт в себе иллюзию жизни.
– Вот тут, признаться, вы в некотором роде правы, – отвечал Ингвар аль-Тиннин, – А гашиш… тут вы зря, все большие религии в основе своей приходят к вариантам мистицизма, исключающими вредные привычки…
– Вредные привычки – это не грибы и не гашиш. Вредные привычки – ваше стремление к самоуничтожению. – спорил с ним Виктор Олегович.
– Не самоуничтожение, а растворение в Истине. Ана аль-Хакк, как говорил великий аль-Халладж. Фана’ – цель суфия – в сущности то же, что ваша нирвана. Только мы сосредотачиваемся на своей цели и видим Того, Кто есть Истина, а вы чересчур много внимания уделяете связи между эфирными и астральными телами…
– В вашем магометанстве попросту нет астрального тела, – отвечал склочный Виктор Олегович, – Нет также ни эфирного, ни кефирного, ни профсоюзного, есть только тела осколочно-фугасные, по сто, двести и пятьсот килограмм, которые вы сбрасываете на мирные корабли со своих гидропланов…
– Я бы не стал называть мирными кораблями ингермаландские броненосцы. – отвечал Ингвар аль-Тиннин.
Они поспорили, потом ругались, а после помирились. В знак примирения они решили сесть в позу лотоса, раскурить трубку мира и помолчать. Намешали толчёных мухоморов, поганок да ингварового гашиша, раскурили в старой деревянной трубке – Сирхану не дали – потом долго сидели и молчали.
– К вопросу… о Зле… Позапрошлой ночью в этих местах был один известный вам серебряный дракон… – медленно проговорил шаман.
– П-признаться честно, этого я и боялся. Се, се, се… серебряный дракон?..
– Ваш учитель. Я знал, мастер Ингвар, что встречу вас на этой дороге.
– Я тоже не был удивлён, встретив вас, и смею заверить: если это действительно тот дракон, то я о нём п-позабочусь.
Сирхана клонило в сон.
– …мы ведь умеем видеть вещи совершенно особым образом… – вещал шаман.
Сирхан сам не заметил, как уснул. А наутро не было ни шаманов, ни говорящих котов, и шейх с учеником продолжили путь как ни в чём ни бывало. Мёртвый город долго тянулся под серым небом, бетонный, грязно-белый, перегороженный ржавыми заборами, застроенный циклопическими монолитами, словно карточными домами.
Потом он кончился – будто оборвалось пространство, над которым не имели власти законы времени и жизни. За невидимой гранью трава начинала пробиваться сквозь асфальт, и город смотрел глазами высотных домов на обширный, от восхода до заката пустырь, где сухо росли полевые цветы, и на лес, настоящий, мрачный, русский, дремучий смешанный лес – на той стороне.
В небе над лесом сверкнула молния.
– Учитель? – спросил гулам, когда раздался гром.
– Да, слушаю…
– Ваше имя, аль-Тиннин. Тиннин – значит дракон. Вы ведь и правда дракон? То есть, кто вы всё-таки – дракон или драконоборец?
– Чтобы победить дракона, надо уметь думать, как дракон. А чтобы думать, как дракон, надо научиться быть драконом.
Глава 17. Князь города Китежа
Дело в том, что сопричастность Божескому не может продолжаться долго, не потревожив рассудок.
Умберто Эко
К вечеру лес стал совсем непролазным, мрачным, дремучим. Цепкие ветви старых кряжистых деревьев, будто изогнувшихся в диком танце, и стволы плакучих берёз склонялись над дорогой. По сторонам – кустарник и непролазный бурелом, оплетённый паутиной, сухие колосья сорных трав и заросли борщевика. Этот лес казался Сирхану бесконечным, и бесконечным было красное вечернее небо. В том небе дремлющий Перун пас отары сизых как голуби облаков, и проливался сверху солнечный свет, причудливо играя на траве и на пятнах древесного мха.
Шейх с гуламом свернули с дороги и, примерно полверсты пройдя по густому ельнику, вышли к диковинному терему. Тот терем походил на бронированную крепость. Всё в нём было, как в небогатом тереме витязя-отрока: и крыльцо, и светлица, и горница, и двускатная крыша, да только было всё это из железа, всё, даже ставни на окнах.
– Железный терем?.. – спросил негромко Сирхан.
– Катанная гетерогенная броня. Свинец и железо. – отвечал шейх Ингвар аль-Тиннин.
Железный терем стоял на песке среди сосен. Шейх подошёл к двери и постучал.
– Кого принесла нелёгкая? – отозвалось изнутри заспанным женским голосом.
– Драконоборец, шейх тариката Накшбандия, для несения службы п-прибыл. – отвечал Ингвар аль-Тиннин.
Засвистело и щёлкнуло, сама собой отворилась скрипучая дверь. Шейх вошёл, за ним и гулам. Терем внутри был просторный, но не жилой, холодный, пустой, прокуренный, да горел под потолком бледным светом магический самоцвет. Единственный предмет не из железа – деревянный кухонный стол, а за ним сидела хозяйка, женщина с иссиня-чёрными распущенными волосами. Неопрятная, совсем нагая – но вместе с тем была в ней манера и редкая грация.
– Что тебе надобно, гость? – вопрошала она хрипловатым прелестным голосом. – Подарок? Ключ? Клубок ниток?..
Хозяйка холодного терема имела лицо и фигуру человечьи, но бледна, и суха словно мумия. Подобрав ноги сидела на стуле и курила тонкую сигарету.
«Кикимора» – понял Сирхан.
Ей отвечал Ингвар аль-Тиннин:
– Я уже был здесь, и получил в подарок крылья, и путь прошёл почти до конца. Я теперь иду к Китежу, чтобы одолеть дракона и заступить на трудный пост. А потому не дари мне ни ключей, ни клинков, лишь п-поведай, как давно Велес сошёл с ума.
– Два месяца назад Дракона охватила крайняя форма мистической мании. Отчуждение от реальности, романтизм, попросту сумасшествие. – отвечала кикимора. – Страшная болезнь овладевала им постепенно и перемежалось периодами экстатического спокойствия. Я сама здесь недавно – мою предшественницу Дракон уничтожил в одно из первых помутнений – но при у него ещё случались наскоки яснейшего сознания, он мечтал о непреложной вечности, это случалось все реже, протекало все мимолетнее. Теперь он бывает в своём уме только на рассвете и на закате, между светом и тенью.
Кикимора закурила новую сигарету, затянулась и продолжила:
– Его мозг сделался изощренной камерой пыток, он ощущает всю боль этого мира, страдания каждой букашки, каждой сорванной травинки. Зло кажется ему первопричиной страдания. Дракон борется со злом – как он сам это понимает. Ему кажется, что нет такого зла, которого он не может исправить своими силами.
Тело кикиморы, одновременно дивное и ужасное, одеждой прикрыто не было. В том не имелось нужды: живой, увидав его, тут же спешил стыдливо отвести взгляд. Оно было белым, как мел, в зелёных и бурых пятнах лишайника, в струпьях и язвах. Спина разверзнута: рёбра раскрылись, как хищная пасть, обнажая позвоночник, лёгкие, почки и потроха. Пятнистые от лишайника органы дрожали и сокращались, вбирая всей своей поверхностью мёртвый воздух железного терема. Цвет кожи, равно как и росший на ней лишайник, указывал на принадлежности кикиморы к породе жадных до человечьей крови водяных, но голос и манеры были свидетельством человеческого разума. Она по-прежнему была красива, Сирхан не видел раньше ничего подобного, но лицо…
Лицо кикиморы показалось ему знакомым.
Это лицо, не старое и не молодое, красивое той неподдельной ненавязчивой красотой, какой красивы лица, неподвластные категориям возраста, Сирхан определённо где-то видел. Момент узнавания наступил, когда гулам обратил внимание на багряный рубец, стыдливо прикрытый длинными волосами.
–Ваша шея, – сказал колдунье гулам, – На ней след от верёвки.
– Твоя наблюдательность, путник, может сравниться лишь с твоей бестактностью, – отвечала она, выдыхая дым, – Ибо смерть для покойника свята и неприкосновенна почти так же, как для живого – мать.
–У меня нет матери, – холодно отвечал Сирхан, – Потому что я гулам, притом не какой-нибудь, а тот самый, который расправился с экзекутором и вынул вас из петли. Ваше имя – Ариадна, ведь так?
–Ты знаешь моё истинное имя? – настороженно спросила она – Откуда?
– Мне сказал его Клио мак Альпин.
– О, милый негодяй Клио…
– …он ещё просил передать вам привет. Вы должны были указать мне Путь, но я опоздал на каких-то полчаса и нашёл вас уже мёртвой.
– Смерть – это только начало. Я оказалась к ней готова.
– Но почему вы здесь?
– Потому что мёртвым не положено находиться в мире живых.
– И что вы, мёртвые, называете миром живых?
– Тридевять Земель Гардарики, лоскутное одеяло обитаемых территорий. С ним тесно соседствует мир мёртвых, пустоши и чернолесья, выросшие на пепелищах больших городов. Там в годы Рагнарёка погибло столько людей, что живым теперь не найдётся места. Туда удаляются все сознательные мертвецы.
– Похоже на зачин к нелепой сказке. – сказал гулам.
– Человек, оказавшийся готовым к смерти, сохраняет разум и после жизни, став упырём, водяным или урваканом.
– И на что он похож, этот мир мёртвых?
– Ни на что, и на всё сразу. Ведь дело не в том, какого цвета там небо, трава или горы, а то, какие сны снятся спящим там мертвецам. Живому понять это трудно. Просто есть реки, которые не следует пересекать, и леса, под кроны которых не стоит ступать, и горные перевалы, где живым будет лучше остановиться. Потому что там живёт прошлое, а рядом с мертвецами покоятся страшные тайны. Там хранятся сокровища слишком ценные, чтобы о них забывать, и слишком опасные, чтобы доверять их живым.
– Мы уже там?.. – тихо спросил Сирхан.
– Мы находимся на самой границе. Её не разглядеть человеческим глазом, но пересечь её дозволяется либо тем, кто умер в мире живых, либо тем, кто рождён в мире мёртвых. Собственно, я здесь играю роль стража… – отвечала Ариадна, но поймала на себе взгляд шейха Ингвара, запнулась и добавила. – Точнее, помощника стража.
– Ну, сейчас вы и правда страж. Как минимум до тех пор, пока я не встречусь с Велесом. – сказал ей шейх Ингвар, отхлёбывая кофе с коньяком из своей фляги.
А Сирхан никак не мог взять в толк, каким образом этот очкастый шейх, пусть даже и мастер фехтования, собирается разрешить проблему дракона.
Гости приступили к трапезе: кикимора, носившая при жизни имя Ариадны, накормила их едой мёртвого мира. В этом деле важен не вкус, а содержавшийся в еде загробный дурман. Грибной суп из мухоморов и поганок гости ели вприкуску с хлебом, выпеченным по особому рецепту из маковых семян. Потом были жареные майские хрущи с гарниром из борца, известного также под названием аконита или царь-травы, на десерт – волчьи ягоды.
По окончании трапезы Ариадна напоила Сирхана конопляным настоем, попарила хорошенько в бане и уложила спать. Шейх Ингвар от настоя не отказался, но бани принимать не стал и спать не пошёл: засыпая на печи гулам видел, как режутся шейх с кикиморой в карты. Когда побеждала кикимора, суфий подставлял ей свою шею и позволял отпить немного крови.
Сирхан опять не заметил, как уснул. Просто в какой-то момент он сам оказался на месте шейха, и Ариадна пила кровь, присосавшись к его шее похожим на язык красным хоботком. Сирхану снился кошмар: он не мог вспомнить лица Ариадны, слишком простого и вместе с тем неуловимо сложного, и полузнакомые черты её лица складывались в лик Полины. Гулам хотел закричать, но не мог – словно бы лёгкие оказались заполнены водой – а мёртвая Ариадна становилась мёртвой Полиной, и тогда Сирхану хотелось отдать ей как можно больше своей крови, он обнимал её, прижимал к себе, и правой рукой поглаживал по спине, по разверзнутым рёбрам и обнажённым опухолям органов. Те дрожали, как дрожит при дыхании грудь живого человека, а затем делались какими-то рыхлыми, податливыми, ладонь Сирхан погружалась в них, и он чувствовал, как как переваривается его рука, как разъедается кожа, как его плоть и соки его тела становятся едины с плотью и соками её тела.
Сирхан был этому рад, ибо наконец становился – пусть и во сне, пусть ценой смерти – одним с Полиной целым.
Проснувшись в холодном поту, гулам не увидел ни солнца, ни звёзд. Шейх Ингвар сидел за столом, напротив него на стуле, запрокинув назад голову, был усажен холодный сухой труп. И хотя сходство с Ариадной было абсолютным, признать в этом трупе колдунью гулам отчего-то не мог.
– О, вы п-проснулись! – сказал Ингвар аль-Тиннин. – Весьма удачно, потому что нам пора в путь. Одевайтесь. Надо спешить. Минута на сборы.
Покинув избу – дверь за ними захлопнулась сама собой – шейх и гулам направились на восток. Дорога шла под уклон, и впереди, за мрачной колоннадой сосновых стволов различима озёрная гладь.
Небо в разрывах древесных крон было беззвёздным, с поблекшей полосой астероидного пояса. На самом краю ночной небесной синевы, над лесом по ту сторону озера, играл розоватый отблеск рассвета.
– Мы на грани между светом и тенью. – сказал шейх Ингвар, когда они вышли на берег. Озеро было совсем круглое, в кольце рваных песчаных обрывов и очень, очень большое.
– Мёртвые уже спят, – продолжал шейх, – А живые ещё не проснулись. Только сейчас природе ведом покой. Тени обретают предельную власть, так как свободны от предметов, их отбрасывающих, и от темноты, что поглощает их. А вместе с тенями из глубин памяти поднимается прошлое.
В тот самый миг Сирхан увидел, как вода в середине озера забурлила, тронулась волнами, и показалась под водой громадная тень. Эта тень росла на глазах, и через несколько мгновений из воды показались шпили антенн. Первый, второй, третий, ещё и ещё – высокие и низкие, решетчатые и прямые, они росли из круглого белого купола. Купол был столь велик, что под ним уместился бы целый кремль, и всё рос из воды, а потом рядом показались ещё башни, и крыши домов.
– Китеж, затонувший город, – с гордостью произнёс шейх Ингвар аль-Тиннин, – Предел мечтаний всех праведных учёных людей.
С этими словами он скрылся в зарослях прибрежного камыша, явно ища что-то, а город всё рос из воды. До него было не больше двух верст, но Сирхан ясно видел, что его белый купол высотой во много раз превосходит соборы Гардарики и минареты Мадинат ас-Салама.
Вскоре показался из камышей Ингвар: он шёл по колено в воде и тянул за собой небольшую лодку.
– Нам нужно к городу. – сказал он.
А город предстал перед ними во всём своём великолепии, вид его был прекрасен и грозен, и Сирхан не знал, с чем можно его сравнить.
– Люди, построившие этот город, – рассказывал шейх Ингвар, пока Сирхан работал вёслами, – Были из лучших учёных своего времени и, говоря откровенно, из лучших учёных, когда-либо живших на этой земле. Ключами к тайнам природы они владели настолько, что уже не стремились к физическому бессмертию. Кощей, вы помните, пытался – а они сознавали всю четность таких попыток. Бессмертию физическому, рабству в бренном теле, они п-предпочли бессмертие принципиально иного рода. Они создали рай на земле, тайный город учёных, город-библиотеку. Три его термоядерных сердца скрыты в самом основании, его системы способны обеспечить едой и досугом свыше семи тысяч человек. В его стеклянных башнях, подставленных лучам солнца, в любое время года созревают райские плоды. В его автоматических цехах возможно любое колдовство, в нём наука властвует над временем. В нём лучшие из людей пережили времена Рагнарёка. Потом он опустел: детей в нём было мало, а учёные люди разошлись по свету. Этот город – город небесный, город-спаситель, давший волшебство нашему миру. Он полон богатств, но самая важная часть его – это хранящаяся в нём сумма технологий, Библиотека, не знающая равных в мире. Сокровища знаний, что однажды уже поставили род людской на грань гибели, слишком опасны, чтобы давать их каждому. Вместе с тем они настолько ценны, что не могут быть уничтожены. А значит – Библиотека должна быть сокрыта, дабы её сокровища не попали в дурные руки... а на случай, если незваный гость всё же прорвётся в Библиотеку, к ней должен быть приставлен страж. С этой целью и был сотворён Велес, Змей Пограничья, по совместительству страж загробного мира.
Лодка пристала к берегу из белого блестящего металла. Путники ступили на искусственную сушу – их шаги отзывались гулким железным стуком.
– Сплав, алюминий. – сказал шейх Ингвар. – Изнутри полый. Поплавок, как в субмаринах морских бедуинов. Когда надо уйти на глубину, он наполняется водой.
Солнце ещё не отбрасывало теней, но свет его уже играл на остриях стеклянных башен. Искусственный остров имел форму круга радиусом около полумили. Ингвар аль-Тиннин направился к его центру, где сиял, колоссальный, ослепительный белый купол. Вокруг громады технических строений были низведены в утилитарную примитивность форм. В этом титаническом конструкторе взгляду не за что уцепиться: в городе не было улиц, подворотен, сточных канав, один только голый металл под ногами. Вскоре купол навис над путниками, а в его основании была дверь с подобием корабельного штурвала вместо ручки. Дверь распахнулась с протяжным скрипом, и Сирхан подивился её толщине.
Открывавшийся за ней коридор был долог и тёмен, как исповедь грешника. Шейх Ингвар шагал, не сворачивая, и Сирхан следовал за ним, и спускался по лестнице, долгой, железной, гулкой, со множеством пролётов.
Шли молча. Открыв очередную дверь, вышли на свет.
Их взору открылся простор: сочная зелёная трава под ногами, и дивный сад, и небо над головой. В звёздном небе вырисовывались золотом небесные сферы, фигуры античных героев и волшебных зверей, выписанные по контурам созвездий, и ярко светили Венера, Марс, Юпитер, Сатурн – все увеличенные в тысячи раз – и белая, невероятная, давно исчезнувшая в реальном мире Луна.
Под небом, полным алхимических символов, раскинулся райский сад, где цвели японские вишни и черешня из Сьерра-Махины, где кипарис соседствовал с гималайским кедром, где раскинулись шатрами крон огромные баобабы, где росли деревья с белой, красной и серебряной листвой. Мнимый художественный хаос этого места был на деле подчинён величайшей гармонии.
Шейх Ингвар уже бывал здесь, шёл вперёд, не сворачивая, и вёл за собой гулама. Сирхан оглянулся – они, вероятно, были глубоко под водой.
Сад кончился, и началась библиотека. Чистота, тишина и порядок, лакированный паркет, резные деревянные панели, электрические лампы под абажурами через равные промежутки. Лабиринт анфилад, потайных комнат, похожих на колодцы залов высотой в несколько этажей, где все стены заставлены книжными стеллажами, и винтовые лестницы дивной резной работы уходят под самый потолок.
– Велес не зря считается покровителем искусств. – рассказывал Ингвар аль-Тиннин. – В этой библиотеке тысяча комнат, и каждая заполнена книгами на одном из тридцати величайших языков, живых и мёртвых, и долго считалось, что в ней не найти двух одинаковых томов. Но однажды в неё пришёл гость. Он пришёл издалека и носил плащ из грубой овечьей шерсти… шейх Имран, так его звали, дервиш из района Хамидия.
– Он собирал книги?
– Верно. Хотя тогдашний глава Мухабарата, захн ад-Дин Афдаль, предлагал ему баснословные деньги, если вместо книг он вынесет их Китежа иглу с живой водой.
– И тем не менее он выбрал книги.
– Я бы не сказал, что у него был выбор. Велес ему бы не позволил. Змей Пограничья крайне ревностно относится к сокровищам Китежа. Даже когда старый дервиш попросил книг, Змей Пограничья сказал ему… кхм-кхм… сказал: «если найдёшь в библиотеке две одинаковые книги, то можешь взять с собой одну». Ведь говорили, что в библиотеке Китежа нет двух одинаковых книг…
– Но у старого дервиша было Благословение. – догадался Сирхан.
– Именно. Хотя никто не знает точно, что это такое. В тарикате об этом ходят разные толки. Говорят, что история повторяется, и постоянны роли, а Благословение – знак такой роли. Говорят, что через Сальмана Перса оно восходит к самому Али, из чего следует, что шейх Имран на деле был Скрытым Имамом… и новым Имамом является не халиф, а тот, кому Имран передал своё Благословение. Сами понимаете – это ересь… хотя не важно. Итак, шейх Имран пробурчал под нос своё заклинание, набрал в библиотеке столько дубликатов, сколько поместилось в его дорожную сумку – и ушёл их Китежа.
– А кровь Велеса... то есть живая вода… Что это на самом деле?
– Не вода и не кровь. Это сыворотка штамма «Мономиф-Спираль». Изотонический раствор Рингера-Тироде, в нём ждут своего часа наномашины, маленькие бионические труженики. Когда сыворотку вводят в кровь живому человеку, наномашины проникают в каждую клетку тела и редактируют фрагменты генного кода, что влечёт за собой трансформацию тканей. Они воздействуют на спинной и костный мозг, заставляя организм синтезировать себя вместо эритроцитов. Они перестраивают всю биохимию, делают плоть подобием стали и взаимодействуют с центральной нервной системой, благодаря чему человек воспринимает систему «Мономиф-Спираль» как часть своего собственного сознания. Простой человек, не аскет и не мистик, от такого сойдёт с ума.
– А что надо, чтобы человек стал драконом?
– Во-первых, сосредоточенное сознание. Во-вторых, время. В-третьих, драконье сердце. Это биомеханический прибор, он запускает процесс контролируемой метаморфозы в заранее подготовленном теле.
– И вы так просто доверяете мне величайшую из тайн?
– Вы – мой ученик. Вы теперь причастны к высокой миссии. Вскоре вы станете драконоборцем, сделаетесь невидимы для смерти, а затем, повторив путь – мой, и тех, кто был до меня – станете на место дракона…
– Но я не знаю, что делать.
– …и тем не менее вы справитесь, я уверен в этом.
– Я должен буду испить кровь из жил поверженного змея?
– Нет, её введут вам в шейную артерию. Этим занимается Харон, он живёт в одном из подземелий Китежа. Вас к нему п-проводят. – сказал Ингвар.
Главный из залов библиотеки, Зал Вавилонской Башни, был похож на колодец с корешками древних фолиантов вместо стен. Большой и просторный, он уходил вверх, во мрак, опоясанный непрерывной спиралью балкона.
В том зале была выставка примечательных древних машин и допотопных животных. Скелеты карнозавров и чучела саблезубых котов соседствовали с автомобилями эдвардианской эры, «Альбатрос» D.V образца 1917 года – с «Фордом» модели «Т». Там, среди механизмов и чучел, путников ждал дракон. Сирхан узнал в нём Велеса: серебряный, будто сотканный из света, и тронутый чёрной патиной, будто старое серебро. Он лежал на полу, укрывшись тремя парами крыльев, а голову положив на передние лапы, и смотрел в пустоту маленькими красными глазами.
– Вы будете с ним биться? – шёпотом спросил Сирхан.
– Можно сказать и так. – ответил шейх Ингвар.
– Скажете что-нибудь напоследок?
– А что именно вас интересует?
– Всё. Самое главное. Смысл жизни.
– Я лично думаю, что смысл – в литературе. Бог создал человека, чтобы было чего почитать.
Дракон заметил их и попытался встать; не вышло. Тогда он обратился в сгорбленного, припавшего к полу, в тёмном плаще человека – это был барон Янковский. Он будто постарел на пятьдесят лет, но всё же встал, расправил плечи, блеснул выправкой, молодецки закрутил ус. Затем снова превратился в дракона, это давалось ему с видимым трудом, серебряный свет трещинами шёл по его телу, и вырывался из трещин, и поглощал его, и так он снова обернулся драконом, и расправил три пары блистающих крыльев.
– Знаешь, почему люди боятся смерти? Она знает час своего прихода, а человек в неведении, но теперь мы с нею на равных. Так что давай, Игорь, чего ты ждёшь? – бодро сказал он, обращаясь к шейху.
– Вы – мой учитель, и я хотел с вами п-попрощаться…
– Уже попрощались, тридцать семь лет назад.
А Сирхан не мог понять, враг перед ними или друг. И уж не показалось ли ему, что змей назвал суфия русским именем? Если это так – а нечисть столь высокого порядка не знает иных имён, кроме истинных – то шейх аль-Тиннин и правда родом из лесной Гардарики? Родиться в стране христиан, стань магометанином и назваться вместо Игоря на шведский манер, Ингваром – типично исмаилитская путь.
Тем временем дракон подбадривал шейха:
– Всё расписано небесами. Что же остаётся человеку? Подробности. Это не так мало. Когда вы уберёте в ножны свою саблю, я отплыву… в далёкую страну, где до меня бывал разве что Данте. Его описания гениальны, но излишне мрачны. Я убеждён: там много смешного.
– Подняться к небу, вот работа… подняться к небу – вот это труд… – негромко шептал Ингвар аль-Тиннин.
– Не медлите. Я хочу уйти в здравом уме.
– Тогда защищайтесь.
– И ты защищайся, Игорь.
Ингвар аль-Тиннин улыбнулся горькой улыбкой, поправил очки – те блеснули на свету – извлёк из ножен верную охотничью саблю и салютовал дракону.
Они одновременно взмыли вверх, на какой-то миг замерли друг против друга, цепляясь за воздух крыльями, а затем начался между ними бой. Серебряный змей старался схватить Ингвара, а тот, похожий сейчас на чёрного ворона, раз за разом уходил от атак. Они кружились, гнались друг за другом, и порой казалось, что это дракон в воздухе пытается поймать свой хвост, дабы сожрать с конца самого себя.
Под высокими сводами дракон был похож на птицу, что в тесной клетке вступила в бой с надоедливым вредным насекомым, неуловимым как комнатная муха и жалящим больно, как пчела. Свободно перемещаясь в пространстве, управляя крыльями столь же совершенно, сколь и своим мечом, Ингвар был абсолютно неуязвим. Двое противников кружились, делали в воздухе ловкие петли, набирали высоту и разменивали её на скорость, состязались в манёвре, крыльями едва не касаясь галерей. Долго ли это продолжалось? И да, и нет. Возможно, они действительно танцевали.
Потом Ингвар аль-Тиннин поразил дракона между глаз выверенным уколом охотничьей сабли – так быстро и ловко, что миг этот почти ускользнул от Сирхана.
Шейх опустился на пол, сложил свои чёрные крылья, сотворил поклоны на юго-восток, потом склонился над телом дракона и нашёл на брюхе место, где сияющая светом чешуя была не слишком прочна. Налёг на саблю всем телом, пытаясь вогнать на манер осинового кола, и добился успеха, приложив к тому изрядную силу, знание и мастерство.
Пока шейх копался в теле дракона, гулам почтительно стоял в отдалении. Он смотрел на потолок Вавилонского зала, где золотом были начертаны десять сфирот, думал о жизни и смерти, о фромборкских музыкантах и о Полине Вагнер, которую больше никогда не увидит. Потом его внимание привлёк радостный голос шейха Ингвара.
– Вот, вот где собака зарыта!.. – восклицал Ингвар аль-Тиннин, извлекая из драконьего тела нечто стальное, окровавленное, похожее на механического спрута. Из диковинного предмета росли членистые щупальца-шланги, но Сирхан подошёл ближе и понял, что своей формой артефакт повторяет человеческое сердце, а жутковатые шевелящиеся щупальца растут там, где из живого сердца выходят большие кровеносные сосуды.
Вид у шейха Ингвара был дикий: тюрбан размотан, руки по локоть в крови, забрызган ею и костюм, и даже левое стекло очков. От того, что он сказал, у Сирхана волосы на голове едва не встали дыбом.
– …да, вы правильно п-поняли, – повторял шейх, – Вам надо рассечь ударом меча мою грудь, вырвать моё сердце и п-поместить на его место драконье… Да, да, я про вот эту чертовщину, похожую на стального спрута…
У Сирхана не укладывалось в голове.
– Драконами не рождаются, драконами становятся, и п-путь этот чертовски… сложен. Вначале надо прийти в Китеж вместе с учителем, п-помочь ему стать драконом, и п-принять в своё тело живую воду, кровь Велеса. Система Мономиф-Спираль дарует бессмертие: наномашины, маленькие труженики, делают драконоборца неуязвимым перед лицом смерти. Когда приходит весть о том, что старый дракон более не способен нести свою службу, драконоборец возвращается в Китеж, убивает змея, завещает дело новому ученику, а затем с его помощью помещает в грудь себе драконье сердце.
– Значит, Велес, серебряный змей, и сам когда-то был драконоборцем? – вопрошал Сирхан.
– Барон Янковский, мой учитель, тоже был аскет, профессор ингермаландского Синода. Тарикаты, монашеские конгрегации, Синод, династии шаманов – на словах они могут сколь угодно враждовать друг с другом, но истинные мудрецы всегда заодно. Они преемники учёных, в древности ушедших из Китежа…
– А почему они не могли остаться в Китеже?
– Потому что они больше не были ему нужны. А Китеж не был нужен им. Выжав из суммы технологий всё возможное, ограничив распространение нежити и сотворив зверей-заступников, учёные разошлись по свету, который так в них нуждался. Они основывали обители, несли слова правды так, чтобы их могли понять. Религия здесь оказалась вполне уместна. Их усилиями, усилиями их последователей наш мир, запертый в узких пределах, миновал смуту и сделался стабилен. Пусть даже стабильность его держится на неведении… но в этом мире жизнь и смерть равны по силе, что не так уж и мало, п-поверьте мне.
– А как же Китеж?
– Живёт своей жизнью. Нечто абсолютно п-потрясающее, вы не находите?.. истинное сокровище Китежа – знания. Слишком опасные, чтобы давать их людям, и слишком ценные, чтобы от них отрекаться… вот почему на страже города стоит дракон. Эта миссия слишком важна, чтобы доверять её автоматике. Другое дело бионическая, самоподдерживающаяся система. Чья основа – драконье сердце, дух аскетизма и тайное общество мудрых. Весьма стройная и по-своему красивая система… вечная система. Только время от времени центральное звено надо менять…
Ингвар аль-Тиннин всё говорил, а кровь капала с драконьего сердца. Сирхан разглядел на сердце клеймо: ромейский двуглавый орёл, распятый на пентаграмме.
– …у человеческого сознания тоже есть ресурс. А сознание у дракона – человеческое. Быть на великом посту, на посту между прошлым и будущем – суть очень тяжёлый труд, и любой местоблюститель со временем сходит с ума. Это происходит не мгновенно. Но когда разносится весть о серебряном драконе – мы, монахи и дервиши, знаем, что делать.
– И как часто это происходит?
– Обычно – порядка одного раза в сорок-пятьдесят лет. В любом случае, для аскета большая радость – стать драконом. Всяко лучше бренной человеческой жизни, а потому прошу вас поторопиться. Вы готовы?..
– Готов. – ответил Сирхан.
Шейх Ингвар аль-Тиннин закончил своё наставление словами:
– Горько признавать это, но вы мой единственный ученик, кто не бежал, не ушёл от меня и выжил. Теперь рассеките мою грудь и вложите в неё сердце Велеса. Потом примите в своё тело живой воды, как когда-то принял её я. Это больше, чем просто вода, это семя Творителя. Пускай его, как и всё прочее, людям пришлось создавать своим умом. И да, чтобы вам было проще понять: любовь суфия к Истине…
Закончить Инвар аль-Тиннин не успел – гулам выхватил из ножен саблю и с точностью выполнил приказание шейха. Рассёк ему точным ударом грудь, вырвал сердце, ещё живое, бьющее кровью, а затем, приложив немало усилий, втиснул в грудь учителю сердце дракона. Гулам готов был поклясться, что железное сердце ожило, его щупальца со стрёкотом пришли в движение, и холодный спрут сам занял своё место, впился сосудами в лёгкое, в шею, в обрывки артерий и вен.
Шейх Ингвар побледнел лицом, упал, забился в конвульсиях и замер, словно мёртвый. Но за всё время не произнёс ни слова, и гулам видел, как копошится в груди драконье сердце, как мельтешат внутри щупальца, сосуды, нити, как закрывается страшная рана на груди. Ингвар аль-Тиннин был жив, просто из драконоборца он становился драконом.
Глава 18. Утешение философией
…привиделось мне, что стала над моей головой жена, обличья весьма почтенного, с очами пылающими и проницательными превыше человеческой силы, со свежим цветом и неисчерпаемой бодростью, хотя была в столь глубоких летах, что никак было не счесть её принадлежность к нашему веку.
Боэций
Смотритель встретил Сирхана у дверей Вавилонской залы. То была стрекоза, лазурно-синяя, блестящая металлом. Она повисла в воздухе прямо перед ним, определённо фальшивая, что-то в ней щёлкнуло, затрещало, и белый огонёк загорелся на месте головы.
– Привет тебе, красный молодец. – раздался женский голос.
Гулам схватился за оружие, не веря свои глазам.
Никто не издал ни вздоха, никто не мог подкрасться к нему незамеченным, но прямо сейчас перед ним стояла женская фигура, почти прозрачная, сотканная из белого света.
Одежды её были созданы из тончайших нитей нервущейся материи, на нижнем их крае читалась вытканная греческая буква П, а на верхнем – Θ, меж ними обеими наподобие лестницы начертаны некие ступени, по коим можно восходить от нижней к верхней.
В правой руке она держала книги, а в левой – скипетр.
– Чего желаешь, красный молодец? – обратилась она к гуламу дивной красоты голосом. – Яблок молодильных, или правду узнать, иль в моём колодце коня своего напоить?
– Подозреваю, что вы недостаточно материальны для таких намёков. Так что увольте. Я тут по делу.
– Хороший ответ. Многое упрощает. Слушайте внимательно, у нас мало времени. Я ввожу в курс дела будущих драконов. Следуйте за мной. – сказала она.
Сирхан обернулся – старый дракон уже рассыпался в пыль, и серебристые частицы как снег кружили в воздухе, а среди чучел и механизмов рождался новый дракон. Тело шейха Ингвара лопнуло, как кожура, и наружу излилась субстанция светло-зелёного света, то ли прозрачное желе, то ли мираж, то ли особая форма плазмы.
– Ведите. – сказал Сирхан смотрителю.
Они долго шли по анфиладам библиотеки, где в уютном сумраке тускло светили лампы, стены были уставлены книгами в старых переплётах, а паркет тихо поскрипывал под ногами. Впереди – смотритель, сияющая дева, за ней Сирхан, и стальная стрекоза, мерно трещащая крыльями.
– Вы можете вернуть Полину? – спросил у смотрителя Сирхан, когда перед ними отворилась огромная железная дверь, покрытая облупившейся краской. За дверью было темно, и единственным источником света была призрачная белая фигура.
– Какую именно Полину вы имеете ввиду?
– Лет двадцати пяти. Из Фромборка. Знатного военного рода. Очень храбрая. Она совсем недавно погибла на окраине Чернолесья, а на её могиле растут металлические цветы.
– В этих краях погибли многие. И какое «недавно» вы имеете ввиду? Десять лет назад, или сто?
Сирхан не знал, что ответить.
– Не дозволено Философии оставлять невинного идти без сопровождения. Идите за мной и не отставайте.
Они спускались по гулкой железной лестнице, и дальше в кромешный мрак, прямо по переходу, узкому, похожему на мост и подвешенному в абсолютной пустоте. Свет от сияющей фигуры не достигал далёких стен, и гулкие шаги по железному переходу не отдавались эхом. Дышалось легко, пахло озоном. Где-то внизу, в далёкой непроглядной темноте, плескалась вода и мерно гудели невидимые циклопические машины.
– Умоляю, – гулам вновь обратился к смотрителю, – Ибо всё в вашей власти. Ведь в ваших силах делать людей драконами. Спасите Полину. Вы же вечный дух, близкий ангелам и Богу. Вы и сама, верно, богиня…
Дух, сотканный из света, отвечал ему:
– Видите эту дивную вещицу? На деле эта милая стрекоза – всего лишь проектор.
– А вы?
– Я – ваша кормилица, Философия, в чьём доме вы пребывали с ранней юности.
– И тем не менее, вы по-прежнему прекрасны. Время не властно над вами.
– Весьма любезно с вашей стороны…
– Спасите Полину.
– Слёзы в ваших глазах – признак запущенной болезни. Вы страдаете летаргией, обычным недугом обманутого ума.
Из царства мрака она вела Сирхана в заброшенные цеха, где сияние её одежд играло на грудах хищного хлама. Из цехов – в серверную, где в красном свете потрескивали железные шкафы и было жарко, как в преисподней.
Из серверной – в лаборантскую, из одного невероятного места – в ещё более странное: они шли через роскошные покои со множеством залов, кладовых, парадных лестниц, светлиц, отделанных белым пластиком, или мрачным металлом, или обустроенных с невиданным богатством в неведомом для гулама стиле. По пути им встречались механические куклы, похожие на фавнов и на детей, на пауков и на богомолов, здешние механики, слуги, даже шуты – чаще мёртвые, полуразобранные, не подающие признаков жизни. Лабиринты Китежа были замкнутым на себе миром, бесконечным дворцом, где невиданная роскошь перемежалась с темнотой тайн, где властвовали древние механизмы и сломанные заводные игрушки, и гулам искренне дивился чудесам скрытого города.
Они остановились у двери в хирургическую палату. Её створы раскрылись с тихим шипением – правый створ, правда, со скрежетом застрял на полпути.
– Это Харон. – сказала та, что назвалась Философией. – Он сделает вашу плоть большим, чем ваша плоть, чтобы ваш дух стал большим, чем ваш дух.
6М2 «Харон», автоматизированное медицинское кресло военной модели – это Сирхану тихо подсказал старлей. Наклонённое ложе, ободранное, бледно-голубое, а в изголовье развесистое дерево, окованное белым пластиком, как дуб раскинувшееся множеством ветвей, блестящих металлом, членистых, с жуткими хирургическими приборами на концах. Оно дважды мигнуло красным светящимся глазом, потом зажужжали и закопошились членистые ветви. Гулам покорно лёг на древнее ложе и позволил одной из ветвей – четырёхпалой руке – зафиксировать себя трёхточечным ремнём.
– Смелей, душа. – сказала та, что назвалась Философией. – Не думай больше о Знании и доверься Науке.
– Спасите Полину. – взмолился Сирхан, в последний раз обращаясь к смотрителю. Сияющая дева грустно улыбнулось, покачала головой и сказала:
– Не шевелитесь. Будет почти не больно.
С этими словами дух исчез, а Харон вонзил иглу с живой водой в шею Сирхану прежде, чем тот свободной рукой успел выхватить из-за сапога нож.
Свет померк, и стало темно, словно в брюхе кита. Утихли звуки – гул, скрежет, треск стрекозиных крыльев – зато нестерпимым сделался звон крови в ушах.
«Это и правда живая вода?»
«Это и правда сон?»
«Интересно, я проснусь, если убью себя» – подумал Сирхан.
«Не спеши» – сказал в ответ кто-то совсем незнакомый.
…и тогда Сирхан обнаружил себя высоко в небе, меж горных пиков, сияющих белизной, и земля внизу была скрыта облаками, а свод над головой переливался всеми цветами радуги, даже такими, каких гулам не видел никогда прежде.
В небе были звёзды, и звёзд было великое множество, сияющих теплом, силой и жизнью, что черпала в тепле свои силы. Созвездия – большие и малые, близкие и далёкие – образовывали дивные узоры, живые и текучие, одновременно и деревья, и зверей, и свет чистого творчества пронизал пустоты космоса, и Сирхан дрожал перед этим величием.
Гулам попытался зажмуриться, но даже сквозь веки отчётливо видел души ближайших планет. Жизнь – понял он – подобна крыльям: просветлённые синклиты небесных тел изливали в космос свою безграничную радость. Крылья Марса и Венеры были совсем прозрачны: жизнь, которая могла там возникнуть, не смогла превозмочь жара и холода, и души этих планет пребывали в нескончаемом сне. Но не дремала душа той планеты, что была между Юпитером и Марсом, она витала в пространстве, подобная распустившейся розе. Материальное тело её давно погибло, разорванное демонической силой Юпитера, этой несостоявшейся звезды. Зато синклит погибшей планеты, состоящий из просветлённых душ, был открыт для Вселенной. Сирхан окинул его взглядом, но тут же испугался и зажмурился: слишком много там было чуждого, несовместимого с человеческим разумом.
Ещё одно мёртвое небесное тело оказалось не так далеко: с восторгом и содроганием Сирхан узнал в нём Луну. Жизни на её поверхности не было уже очень давно, и синклиты лунных душ хранили в своих лепестках память о давней катастрофе. Ныне Луна была уничтожена, а её душа спала сном безмятежного ребёнка. Многочисленные стрекозиные крылья лунного синклита, похожие все вместе на цветок астры, скрывали в себе клубок прошедшего времени, яйцо, в котором спала Лилит. Она свернулась в позу эмбриона, излучала синий свет, а на ладонях её были глаза, и по два больших пальца, на ступнях её росли зубы, как у человека во рту…
…перед Сирханом был ангел. Голова заключена в золотой шар, и три пары крыльев, усеянных глазами. Ангел не знал ни стыда, ни одежды. Гулам засмотрелся на его тело, а серафим приблизился к нему, коснулся перьями очей, от перьев его разлетелись снопы искр, огонь пролился в глаза Сирхану, и была боль, мгновение спустя гулам ослеп, а потом левый глаз его стал видеть прошлое, а правый – будущее. Затем ангел хлопнул крыльями Сирхана по ушам – вначале их до краёв наполнил звон, а затем звон этот разложился на множество причин и следствий, и гулам услышал, как дождь барабанит по крышам Выборга, как шелестят крыльями ночные мотыльки, как течения озёрной воды разбиваются о стеклянные башни Китежа. А серафим открыл свой рот – золотой шар оказался головным убором – и клювом своим вырвал язык из уст гулама, дав взамен горящее расплавленным золотом, страшное, мучительное, мудрое жало Велеса, Змея Пограничья.
Потом в голове у Сирхана раздался голос, и этот голос велел умереть, чтобы тут же воскреснуть, не бежать от смерти, но принять её, и наказывать грешных, и помогать немощным, и ждать, ждать всю свою жизнь, когда князь города Китежа призовёт его себе на замену.
«Воскреснуть?»
«Да»
«Зачем?»
«Так надо»
«Один человек был мне дорог, и его забрала судьба. Я вернусь в мир живых вместе с ней, а если нет…»
Не успев договорить, Сирхан проснулся.
Над ним склонился Харон – гулам видел его во всех подробностях, множество членистых манипуляторов, оснащённых инструментами пыточного вида, нечеловеческими пальцами, немигающими машинными глазами. Один манипуляторов, с полудюжиной сочленений-суставов, кончался шприцом: шприц был вогнан Сирхану в шею.
У гулама не осталось времени для сомнений.
«Живая вода» – понял он.
«Этот твой шанс» – отозвался старлей.
Остальное было вопросом техники, ловкость рук – и никакой магии.
Сирхан был силён и быстр, и темнота не была ему помехой. Он схватил железной хваткой ту членистую ветвь, что кончалась иглой, и вместе с двумя суставами вырвал её из Харона. Тот загудел, застрекотал машинно, а гулам выхватил из-за сапога охотничий нож, весь напрягся пружиной, полоснул по державшим его ремням – в следующий миг он был уже на ногах, разделывая гадину саблей. Играючи, быстро, без всякой пощады – словно мальчик отрывал у лягушки лапы.
Потом сабля застряла в металлических потрохах Харон, гулам пытался её вырвать и ненароком сломал. Он был в отчаянии, но вспомнил, что с ним по-прежнему боевой молот, принадлежавший Евгению Савойскому. Он взялся за молот двумя руками, вложил в него всю свою силу, ярость и ненависть – и сокрушил механизм тремя ударами.
Харон утих, а гулам достал иглу с живой водой, бережно спрятал в малахитовую шкатулку, спрятал под куртку, у самого сердца, и побежал прочь. Надо было спешить, пока старый дракон мёртв, а новый – ещё не пришёл в себя.
«Сколько времени нужно ему, чтобы превратиться в дракона? – думал гулам. – И как долго я был во сне? Или это был не сон? Надо спешить… надо спешить!»
Сирхан ступил в Китеж как ученик дракона, а бежал из Скрытого Города как вор. Он бежал по лабиринту, боевым молотом сокрушая механических слуг, через библиотеку, через райский сад алхимических символов, через двери и шлюзы, через толщу воды.
Когда Сирхан вынырнул на поверхность – примерно в двух верстах от поросшего соснами берега – под свинцовым небом было покойно и тихо. Он так и не смог насладиться браком с богиней, но та отметила его, наделив силами драконоборца. Зрение его сделалось остром и чутким, и даже сквозь тучи солнечный свет слепил гуламу глаза, словно тот был кротом.
Глава 19. Sanctum Satan
Странствующей жизни драконоборца Сирхан предпочёл свою честь, верность хозяину, безумному халифу аль-Маджнуну. Сирхан выполнил своё поручение, завладел живой водой и теперь держал путь назад, к Алиму и Ревекке, к кофейням, караван-сараям и газовым фонарям Мадинат ас-Салама.
Но преступление его не прошло бесследно, и краем сознания он понимал, что больше никогда не будет прежним. Кровь Велеса текла в его жилах, и неутомимые микроскопические труженики переустраивали плоть гулама по своему усмотрению, проникая в каждую клеточку его тела, редактируя геном, меняя саму биохимическую основу его жизни. Вначале стали с невероятной скоростью расти его ногти и волосы. В считанные часы они достигали плеч, он срезал их, а волосы отрастали снова. Потом ногти и волосы почернели, ногти стали длинными, острыми как у хищного зверя, а волосы выпали. Гулама бил озноб и мучил голод необычайной силы. Он убивал диких зверей, попадавшихся ему на пути, и, не имея сил приготовить их на огне, с жадностью пожирал сырое мясо. Озноб сменялся лихорадкой, холод – жаром, его рвало собственной кровью, органы в его теле росли как раковые опухли и пожирали друг друга, на его коже выступал кровавый пот – нечто подобное, возможно, в год Рагнарёка испытывали жертвы бирманской язвы или орлеанской чумы.
Закалённый исмаилитскими мистериями разум гулама, как мог, противился превращению в монстра. У него была цель, и к ней он шёл, превозмогая безумие. Он утратил чувство реальности, потерял счёт дням, окружающий мир казался ему багряным кошмаром – но впереди горел огонь исмаилитских истин, впереди его ждал халиф. Душа Сирхана разрывалась на части: он был аскетом, но не в полной мере, учеником дракона – однако то была ложь. Сирхан был преступником, особо опасным вором, и чуткие до запаха зла волшебные звери не оставляли попыток убить его. Пока гулам был в пути, любой из них – триглав или семаргл, морок или сирин – почитал своим долгом напасть на него. Будучи бессмертным, гулам раз за разом одерживал верх, разил волшебных зверей двуручным молотом, но врагов было слишком много, и только одно оставалось Сирхану – бегство.
Он бежал долго, солнце отказывалось светить ему, а земля горела у него под ногами.
Осень сменилась зимой, на смену скорбному времени пришёл холод, и жизнь в Гардарике остановилась – до следующей весны. Природа уснула глубоким сном, покуда человеческая жизнь теплилась вокруг очагов, в хуторах, сёлах и городах, разбросанных по снежному простору. В полях и лесах властвовала смерть, и шёл на северо-запад её страждущий вестник, за собой оставляя на белом кровавый след.
«Халиф аль-Маджнун послал нас за живой водой. Халиф аль-Маджнун знает, что делает» – говорил себе Сирхан, идя по пустынной Гардарике.
«Зачем халифу живая вода?»
«Он сумасшедший, у сумасшедших нет мотивов»
«Он знает, что живая вода – это кровь Велеса?»
«Живая вода в жилах бога смерти… и в твоих. Жизнь и смерть как две стороны одной медали – до чего банально…»
«Но зачем халифу живая вода?»
«Он сумасшедший, и этим всё сказано»
– Ничего этим не сказано! – исступлённо кричал Сирхан, но никто не отвечал ему, только эхо разносилось между лесом и полем, и небо над ним было грязно-серым, и всё вокруг было скованно снегом.
А время шло. В последний день месяца нисана пятьсот четырнадцатого года от Рагнарёка, спустя ровно год после воцарения халифа аль-Маджнуна, в порту Мадинат ас-Салма сошёл с разбойничьей субмарины загадочный человек. Сухой, высокого роста и больше похожий на мертвеца, с маской ужаса, застывшей на бледном лице. Его встречали молчаливые гуламы красного придворного полка.
В халифский дворец он вошёл с чёрного хода.
Под аккомпанемент струнной музыки путник раскланялся с церемониймейстером по тайным делам, произнёс стихи приветствия и совершил с ним простой танец из семи оборотов. При этом присутствовала всего дюжина служителей в чёрных исмаилитских плащах, а дверь в приёмные покои открывали только двое сановников в красном – вместо положенных семи.
Халиф ждал Сирхана в своём кабинете, в том, что на верхнем этаже пятигранной часовой башни. Голые стены серого камня, безумно высокие окна теперь забраны красным стеклом. Через них в комнату лился кровавый солнечный свет, а в незримой мрачной вышине мерно ворочалось нутро гигантских башенных часов. Маятник раскачивался вправо и влево, каждый раз нависая над халифским троном – словно дамоклов меч.
– Какой вечер, о Дьявол – какой вечер! – восклицал Алим аль-Маджнун, обращаясь ни к кому и ко всем сразу. – И сердце трепещет, и ноздри пожирают воздух… это особый вечер. Пахнет грозой даже сквозь закрытые окна. Однако, это чувство обычно посещает меня на закате и почти никогда – весной, как всё-таки славно, что я умею плакать!..
С последней встречи его наружность разительно переменилась: он как будто сошёл со страниц алхимического трактата. Сирхан достал из кармана Монету, отчеканенную банком Алхимиков, взглянул на аверс и узнал в Астароте Алима и Алима – в Астароте.
Голова халифа – что сразу бросалось в глаза – была увенчана парой длинных витых рогов, словно у антилопы или у мудрой птицы Рух. Левый рог был чёрный, старый, покрытый горящими письменами. Волосы халифа аль-Маджнуна с прошлой встречи успели сделаться седыми, белыми, как снег. Под распахнутым парчовым халатом было видно, что грудь его обмотана бинтами. Правой рукой он принял от Сирхана добытое в Китеже жало с мёртвой водой. Другая его рука, стальная, блестела хромированными сочленениями. На его третьей руке было два больших пальца, на ней же горел третий глаз.
– Знал бы ты, как много всего я желаю выразить! – воскликнул Алим. – Но разве можно выразить такие массы озлобленной любви, и трепетной нежной ненависти в такой короткий срок, такими короткими, отрывистыми, скользкими, похожими на червяков словами?.. К делу. Как поживает господин Ингвар?
– Стал драконом.
– Рад за него. Смерть отныне в надёжных руках. Он был и моим учителем тоже, знаешь, нет? В каком-то смысле, он заменил мне отца, как и тебе. В каком-то смысле мы с тобой братья – подумай об этом...
– Нет.
– Неудивительно. С такими глазами, как у тебя…
– А какие у меня глаза?
– Стеклянные, как у мертвеца. В них застыл вечный ужас. Твоя душа – облако чёрного смога, она сочится наружу из твоего носа, рта, ушей. Это она, пропитанная грехами, привлекает к тебе ночных и сумеречных бродяг. И пускай ты исправно их истребляешь – рано или поздно твоя злая душа, что сочится наружу, покинет тебя вся до последней капли.
Сирхану казалось, что потолок и стены пришли в движение. Перед глазами – залитая кровью лестница в халифском дворце, в ушах – звон крови.
– Ингвар аль-Тиннин. Он принял меня не за того, кем я был на самом деле…
– Он был мужем великой мудрости и страшной безалаберности, – улыбнулся халиф, мигнув третьим глазом, – Он виртуозно обманывал смерть, когда был ещё простым человеком. Став драконоборцем, он ждал того же от своих учеников. Быть спутником шейха Ингвара опасно даже для опытного воина, не говоря о монахах-послушниках и аспирантах Императорского Синода. Ученики шейха Ингвара обычно жили не больше месяца. Вот он и попросил меня найти кого-нибудь достаточно сильного, но вместе с тем знакомого с высокими мистериями… гулама.
– … и ты обманул Ингвара, злоупотребив его доверием.
– Нет, мой милый гулам. Обманул его ты. Он посчитал тебя человеком высокого класса, хасс-аль-хасс, интеллигентом – как он сам это называет. Вот и позволил пройти по своему пути, указал дорогу в Китеж… ты мог сказать ему, что ты – не совсем ты, что это я послал тебя за живой водой. Хотя он и сам упустил это из виду. Ингвар аль-Тиннин любил принимать желаемое за действительное. В определённом смысле, он обманул сам себя. Забавно, не так ли? Глупость мудрецов всегда забавна. Никогда не обманывать других людей – и при этом так страшно обмануть самого себя…
Пробили часы. Звон оглушительный, будто ударил всамделишней гром, и ещё, и ещё раз.
Пробило семь. Алим мерил шагами комнату.
– Что будет теперь? – спросил гулам, – Живая вода, она же кровь Велеса, это какое-то оружие, я прав, не так ли?
– Кровь Велеса – один из компонентов Алхимического Грааля. Гностики зовут его Розой Мира. Из него родится Прекрасная Дама, Она победит смерть и даст начало новому, лучшему человечеству. Случится новый виток эволюции, это и есть Грааль, сложнейшая алхимическая операция, она готовилась веками. Кровь Велеса – один из наиболее важных компонентов. Всё шло к рождению Прекрасной Дамы, и я, халиф аль-Маджнун, намерен выносить Её в своём сердце.
– Разве ты когда-нибудь любил?
Лицо Алима расплылось в блаженной улыбке, он закрыл глаза, испил ноздрями воздух и тихо проговорил:
Я тайною счастлив обидою
И в жизни, похожей на сон,
Я каждому тайно завидую
И в каждого тайно влюблён!
Воцарилась тишина, только вдалеке, в другой реальности, гудели в порту броненосцы. Молодой халиф мерил шагами комнату, бесшумно переступая с пятки на носок. Потом он снова заговорил, сверля Сирхана безумными от дурмана зрачками:
– Я как суфий сливаюсь с Богом. Все живут в моём свете, а я живу в сумерках. Безумное желание прожигает насквозь мою душу, желание исповедоваться каждому доброму человеку в своих смертных грехах, в своих преступлениях, в своей любви и в своём сладком отчаянии!
– Ты сумасшедший.
– Коль хулит меня невежда, значит близок я к совершенству. – отвечал Алим стихами древнего поэта.
– Ты видел себя в зеркало? У тебя два рога и три руки. На третьей руке – третий глаз и два больших пальца. Ты стал похож на дьявола.
– А я и есть дьявол! – рассмеялся Алим аль-Маджнун. – Таков сладчайший из уделов. Мнимая бездна в шаге от спасения, самый тёмный час ночи перед рассветом. Это сила и гордость, наивысшая степень свободы, до того высокой, что она переходит в рабство. Это гордая самоотверженная ненависть – самое великолепное из чувств. Это блеск собственного падения, это прилюдное отрицание Бога – слышите, невежды, бога нет! – и глубочайшая вера в Него, до того радостная, что ты скрываешь её сам от себя, чтобы не ослепнуть от яркого света.
– И зачем? Ради чего всё это? – шёпотом спросил Сирхан.
– Едва сотворив человека, Творец приказал ангелам склониться перед сотворённым. Все поклонились, кроме одного, который слишком сильно любил Создателя и не желал поклоняться более никому. Так свершился бунт. Ангел был низложен, сброшен с небес в геенну огненную и наречён Дьяволом. Таков знак божественной избранности. В своей любви к всевышнему этот ангел оказался самым стойким – и за это он удостоился самой почётной роли, роли Врага. Ибо жизнь – игра, где Всевышний милостив, где Всевышний всё прощает. Дьявол наказывает, во славу Его. Есть Враг – творится история, души святых куются в пламени страстей. И вот я снова здесь, чтобы надзирать и наказывать, чтобы привести в исполнение древний план. Я здесь, чтобы собрать в себе компоненты Алхимического Грааля и выносить в своём сердце Прекрасную Даму. Чтобы дать бессмертие и силу всем, каждому, и чтобы никто не ушёл обиженным.
– Ты хочешь вернуть человечество в райский сад? – спросил гулам. Гудели в порту броненосцы, кровью проливались на город последние лучи уходящего солнца. Халиф прокричал:
– Лань никогда не ляжет подле льва! Убитый встанет, но не обнимется с убившим его! Не будет спасения, не будет райского сада! Просто потому, что его никогда и не было… зато будет Конец. И как всякий правдивый конец, он станет началом чего-то нового. Чего-то лучшего…
– Этот конец ты хочешь приблизить?
– Рай не случится сам собой, – отвечал безумный халиф аль-Маджнун, – Рай надо выстрадать. Любой другой рай кроме того, что был щедро оплачен кровью и временем – это фальшивка, которую надо уничтожить.
– Я видел людей, – отвечал Сирхан, – Ни на кого не похожих храбрых людей, и драконов, и детей, я не успел разглядеть их, но свет исходил от них. Они сражались против Серого Короля, чтобы в целости сохранить свой райский сад.
– Ты видел слишком мало, чтобы понять, и не с той стороны, чтобы судить. И не с твоими ценностями быть судьёй, не с чёрным от злодеяния духом, который ты скоро испустишь.
– Плохо понимаю тебя, хозяин.
– Какой ты скромный, гулам. Всё ты понимаешь. И чувствуешь. Твоё неуязвимое тело, твой сочащийся в небытие дух… кровь Велеса была создана с таким расчётом, чтобы ты и подобные тебе не могли существовать. Но мы, мой дорогой друг, можем перехитрить создателей живой воды. Для этого нужно, чтобы испускаемый тобой дух возвращался в тебя же. Надо заключить твою голову в шлем из трёх благородных и семи неблагородных металлов, и создать замкнутый круг, дабы дух твой был надёжно заперт.
С этими словами халиф аль-Маджнун сел за стол, вытащил из кипы бумаг один исписанный лист, перевернул его и на чистой стороне стал набрасывать беглый чертёж какого-то органа или устройства.
– Взгляни, Сирхан, это шлем из особо созданной брони… его основа, две круглые половины, семь миллиметров толщиной – каждая защищает голову от шеи до самой макушки, одна – слева, другая – справа. Взгляни на это, два витых рога, похожих на бараньи. Они имеют основанием лобные доли, и, закручиваясь, сходятся на затылке, у самого основания шеи. Полые внутри, и дух, норовящий покинуть тебя, льётся по этим рогам и возвращается в тебя же. Вот воротник, вот несколько шарниров. Лицо закроет забрало из брони. Оно крепится подвижно и его можно приподнять, дабы насытится едой, но видеть ты сможешь только то, что у тебя под носом.
Они спустились в мрачную кузню. Безумный халиф отдавал приказания, и вокруг гулама один за другим возникли пятеро кузнецов в передниках, защитных очках и чёрных одеждах. Среди плавилен и станков, в самом центре комнаты, на железном столе возвышалась груда метала, издававшая слабый золотой блеск.
– Этот шлем…
– Шлем Ужаса. В этом шлеме ты добьёшься успехов. Я назначаю тебя новым ангелом смерти. Сядь и не шевелись. А вы приступайте, крепко соедините воротник, половины шлема и забрало, сплавьте их воедино, а там, где не получится сплавить, намертво скрепите болтами. Помните – пока мой верный гулам заключён в этот шлем, он бессмертен, ибо голова – его последняя уязвимая часть.
Только теперь Сирхан осознал, что всю свою жизнь ему предстоит провести поверенным халифа в особо преступных делах, что кровь на его руках никогда не обсохнет, и что это будет кровь добрых и милых людей.
Он ведь силён! Сорвать этот проклятый шлем, бежать на волю… сбежать от халифа, нет, спасти халифа, спасти Алима… Сирхан вдруг понял, что в нём вопреки всему живо что-то, тянущееся к любви и дружбе, и даже жалких обрывков памяти хватило, чтобы дань начало нравственному чувству. Оно – как трава, способная прорасти сквозь камень. Сейчас слабо в своей малости, и вырвать его легче лёгкого, и любое слово, испуг, лёгкое дуновение ветра… Сирхан чувствовал, как Шлем Ужаса скрывает его от взоров волшебных зверей. А ещё он понял, что отныне не будет ломать голову над тем, кто всё-таки скрывается за солнечным светом.
– Желаю тебе удачи, Sanctum Satan. – сказал аль-Маджнун.
Город засыпал. Та его часть, что никогда не спит, таилась по кофейням и караван-сараям. Нетерпеливый Перун сгонял отары сизых облаков в стадо грозовых туч.
Denny Чубаров
Каир – Москва, 2019
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
