Путешествие. Книга первая. По ту сторону привычного.

Пролог

Иногда дорога начинается не тогда, когда человек делает первый шаг.

Она начинается в тот миг, когда привычный мир впервые перестаёт быть единственно возможным.

Но каким бы далёким ни оказался путь, важнее всего помнить не то, откуда ты ушёл, — а то, куда обещал вернуться.

***

Ночной город редко бывает по-настоящему пустым. Даже когда окна гаснут одно за другим, где-то продолжает работать вентиляция, хлопает дверь круглосуточного магазина, шуршат шины по мокрому асфальту, в подъездах спорят лифты с собственными реле. Город дышит механизмами и людьми, не замечая ни тех, ни других.

Пожилой мужчина стоял под фонарём у длинной кирпичной стены и держал в руке маленькую стеклянную бутылку. Со стороны в ней не было ничего примечательного: прозрачное стекло, простая пробка, вода почти до горлышка. Но стоило повернуть сосуд под определённым углом, и отражение менялось.

Вместо жёлтого фонаря на поверхности воды появлялись звёзды.

Не те, что висели над городом. Другие. Слишком яркие, слишком многочисленные, собранные в незнакомые узоры. Между ними на мгновение проступала тонкая линия, будто кто-то провёл иглой по самой темноте.

Мужчина повернул бутылку. Звёзды исчезли. Осталась только вода.

Он не удивился.

За последние недели линия возвращалась девять раз. Каждый раз в другом месте. Каждый раз она существовала ровно столько, сколько требовалось, чтобы проверить одно и то же: отклик есть, соединение неустойчиво, направление сохраняется. Последовательность была почти закончена.

Почти.

По тротуару прошла женщина с пакетом продуктов. Чуть дальше молодой курьер остановился у подъезда, сверился с телефоном и исчез за дверью. Машина вырулила из переулка, окатила край дороги водой и унесла за собой красные отблески габаритов.

Мужчина ждал.

Не человека определённого роста. Не имени. Не профессии. Такие признаки слишком легко подобрать заранее и принять совпадение за закономерность.

Его интересовало другое.

Что человек делает в тот момент, когда никто не обещал награды, никто не видит правильного ответа и всегда существует разумная причина пройти мимо.

Из соседнего переулка донёсся громкий смех.

Мужчина опустил бутылку в пакет.

Двое молодых людей появились через минуту. От них пахло алкоголем, холодным воздухом и той особой уверенностью, которая возникает, когда рядом нет никого, кому хочется понравиться. Один спросил закурить. Мужчина ответил, что не курит. Второй попросил денег. Он сказал, что наличных нет.

Этого оказалось достаточно.

Первый толкнул его в плечо.

Мужчина отступил к стене. Мог бы не отступать. Мог бы закончить разговор ещё до того, как он начался. Мог бы оказаться в другом конце города — или намного дальше. Ни один из этих вариантов не требовал усилий.

Он остался.

Стеклянная бутылка тихо звякнула внутри пакета.

Где-то за спиной послышались шаги. Ровные, усталые. Человек шёл после длинного рабочего дня и, судя по темпу, больше всего хотел добраться до гостиницы, снять куртку и перестать решать чужие проблемы хотя бы до утра.

Один из молодых людей выбил пакет из рук мужчины.

Стекло ударилось об асфальт.

Вода растеклась между неровностями дороги. На долю мгновения в каждой маленькой капле отразилось незнакомое небо.

Шаги позади замедлились.

Мужчина не обернулся.

Ему уже не требовалось смотреть.

Первый выбор произошёл раньше, чем человек понял, что ему вообще предложили выбирать.

Глава 1. Командировка

Будильник зазвонил в пять сорок.

Дмитрий открыл глаза сразу, но несколько мгновений не двигался. На сером потолке лежала слабая тень от шкафа; из-за неплотно задёрнутой шторы тянулась узкая полоска уличного света. Возле кровати едва слышно гудел блок зарядки. В другой комнате коротко щёлкнул холодильник и снова затих.

За окном Москва только собиралась проснуться. По мокрому асфальту прошуршала машина, следом с тяжёлым шорохом прошёл грузовик. В квартире было тепло, знакомо и тихо — настолько, что необходимость вставать казалась чем-то почти неприличным.

Командировка была обычной. Несколько дней в Челябинске: проверить оборудование, добраться до накопившихся проблем, привести в порядок пару серверов, убедиться, что резервные копии существуют не только в отчёте, и вернуться. Ничего, чего он не делал раньше.

Дмитрий выключил будильник и осторожно откинул одеяло.

— Уже? — спросила Екатерина, не открывая глаз.

— Если ты про пять сорок, то да. Если про необходимость вставать — я ещё надеюсь договориться с реальностью.

— То есть уже.

Он тихо усмехнулся и нашёл ногами тапочки.

— К сожалению. Будильник оказался непреклонен.

Екатерина повернулась на спину. Волосы рассыпались по подушке, одна прядь легла на щёку. Она убрала её тыльной стороной ладони и наконец посмотрела на мужа.

— Позвони, когда сядешь в самолёт. И когда прилетишь. Не одним сообщением через полдня: «Я жив, всё нормально».

— Есть, товарищ диспетчер. Докладывать по контрольным точкам.

— И поешь нормально. Именно поешь, Дим. Кофе едой не считается.

Дмитрий потянулся за джинсами, лежавшими на стуле.

— Вот это уже сложнее. Самолёты существуют, серверы чинятся, а нормальная еда в командировке — почти мифическое существо.

— Дим.

— Всё-всё. Поем. Не кофе с печеньем, а человеческую еду. Могу даже прислать фотографию с текущей датой.

Екатерина прищурилась. За годы совместной жизни она научилась различать его обещания по интонации: это относилось к категории «искренне намерен выполнить, пока где-нибудь не загорится красный индикатор».

— Я не шучу. Ты опять зароешься в железо, очнёшься вечером и вспомнишь, что у человека, оказывается, есть желудок.

— Я тоже не шучу. Салат, горячее, доказательства комиссии. При необходимости добуду свидетельские показания официанта.

— Мне не нужны доказательства, — тихо сказала Екатерина. — От тебя достаточно одного: вернуться целым.

Он перестал застёгивать ремень.

Екатерина уже снова устроилась на боку, подтянув одеяло к плечу. Сказала буднично, почти сонно, но Дмитрий всё-таки вернулся к кровати, наклонился и поцеловал её.

— Несколько дней всего, Кать. Разберусь с железом и обратно. Я вас люблю.

— Я знаю. Поэтому и говорю.

Её пальцы на секунду задержались у него на запястье.

— Береги себя. И, пожалуйста, не геройствуй там без необходимости.

— Постараюсь. Хотя формулировка «без необходимости» оставляет подозрительно много пространства для толкований.

Он выпрямился, взял приготовленную с вечера рубашку и вышел в коридор.

***

На кухне пахло кофе. Дмитрий пил его стоя, одновременно проверяя документы и содержимое рюкзака. Ноутбук. Зарядка. Пауэрбанк. Мультитул. Наушники. Пара кабелей, которые он зачем-то всегда возил с собой, хотя на каждом объекте уверяли, что «всё нужное есть». Паспорт лежал во внутреннем кармане куртки.

Он уже собирался надеть рюкзак, когда из детской послышался шорох, а затем быстрый топот босых ног.

— Папа!

Таисия появилась в коридоре растрёпанная, в пижаме с маленькими звёздами, и с ходу врезалась в него обеими руками.

— Ты чего не спишь, чудо? Солнце ещё даже не подписало акт о начале рабочего дня.

Дмитрий поднял дочь. Та уткнулась носом ему в плечо.

— Ты уезжаешь, — сказала Таисия так, словно предъявляла отцу серьёзное обвинение.

— Уезжаю. Но ненадолго. Несколько раз поспишь — и я уже вернусь.

— Куда?

— В Челябинск. Это такой большой город далеко отсюда. По работе.

Таисия отстранилась и серьёзно нахмурилась.

— Это далеко?

— Для ног — далеко. Для самолёта — не очень. Он умеет срезать путь лучше нас.

Ответ явно требовал перевода на более понятный язык.

— Там медведи есть?

— Где-нибудь наверняка есть. Но по аэропорту они обычно не ходят. Пропуска, понимаешь, строгие.

— А динозавры?

— С динозаврами сложнее. Они обычно плохо согласовывают встречи. Пишешь им, звонишь — никакой деловой дисциплины.

Таисия задумалась, будто допускала, что отец говорит правду. Потом внезапно потребовала:

— Поставь меня. Срочно.

— Это служебное поручение?

— Очень важное.

Он опустил её на пол. Девочка исчезла в комнате.

— Только быстро! А то я на самолёт опоздаю и буду потом объяснять пилоту, что меня задержало чрезвычайно секретное дело!

— Не опоздаешь! — донеслось из комнаты.

— Уверенность пугающая. Даже диспетчер аэропорта так не обещает.

Екатерина появилась в дверях спальни, накинув халат.

— Она с вечера что-то придумала.

— И ты молчала? Родной муж, между прочим, последний узнаёт о семейном заговоре.

— Я ценю сюрпризы, которые достаются не мне. Очень удобная жизненная позиция.

Таисия вернулась, крепко зажав что-то в кулачке.

— Вот.

На её ладони лежал маленький единорог. Белый пластик был исцарапан, в складках возле ног застряла едва заметная сероватая пыль. За спиной торчали два прозрачных синих крыла. Свет прихожей проходил сквозь них и ложился на пальцы девочки двумя голубыми пятнами.

Несколько недель назад у игрушки отломилось крепление. Таисия принесла её отцу почти в слезах, и Дмитрий двадцать минут возился за кухонным столом с плоскогубцами, тонким кольцом и кусочком металлического крепежа, найденного в ящике с инструментами. Заводской аккуратности не получилось, зато соединение держалось так, что теперь раньше сломалась бы сама игрушка.

— Это же твоя единорожка. Ты ещё недавно мне объясняла, что без разрешения её даже трогать нельзя.

Таисия покачала головой.

— Теперь твоя. Пока ты в командировке.

— С чего такая щедрость? Я должен насторожиться или просто растрогаться?

Она подняла на него глаза. Детская торжественность всегда заставляла взрослых сначала улыбаться, а потом внезапно слушать очень внимательно.

— Папа, я тебя люблю. Пусть эта единорожка будет твоим ангелом-хранителем. Возвращайся скорее, я жду тебя.

Дмитрий открыл рот, собираясь ответить какой-нибудь лёгкой шуткой, но не стал. Присел перед дочерью и обнял её.

— Обязательно вернусь, Тась. Я обещал. К вам домой.

— Обещаешь?

— Обещаю. И единорожку верну в целости. Хотя, судя по всему, теперь это она отвечает за мою целость.

Таисия удовлетворённо кивнула. Вопрос был закрыт с той окончательностью, на которую способны только дети.

Дмитрий прикрепил брелок к внешней молнии рюкзака. Единорог качнулся, прозрачные крылышки тихо стукнули по ткани.

— Всё. Теперь у меня охрана серьёзнее аэропортовой.

— Она волшебная, — строго предупредила Таисия. — Правда волшебная.

— Даже так? А инструкция к ней есть? Что делать папе в случае нападения дракона?

— Она сама знает.

— Ну тогда я спокоен. Челябинску придётся вести себя прилично.

Екатерина прыснула в ладонь.

— Иди уже, защитник Челябинска, — сказала Екатерина, пряча улыбку. — Такси приехало.

Дмитрий поцеловал дочь в макушку, обнял жену и вышел. Дверь закрылась. Он дошёл почти до лифта, нажал кнопку и услышал за стеной приглушённый голос Таисии.

Потом вернулся.

Екатерина открыла после первого звонка.

— Что забыл? — спросила Екатерина. — Паспорт? Телефон? Голову?

— Ничего. Вернулся проверить самое важное.

Он просто притянул к себе обеих. Таисия засмеялась, оказавшись зажатой между родителями.

— Всё, — сказал Дмитрий, отпуская их. — Теперь точно всё. Люблю вас. Обеих. Даже ту, которая через минуту снова начнёт выгонять меня на самолёт.

— Правильно предчувствуешь. Второй раз не возвращайся — дверь не открою.

— Жестокая женщина. А ведь я только что красиво признался в любви.

— На самолёт, романтик.

В лифте он машинально проверил карманы: телефон, паспорт, ключи. Потом поправил лямку рюкзака. Единорог звякнул кольцом о бегунок молнии.

Через несколько дней Дмитрий рассчитывал услышать тот же звук здесь же, только уже по другую сторону поездки. Бросит рюкзак у тумбы, Таисия потребует подарок, Екатерина спросит, ел ли он хоть что-нибудь кроме кофе, и всё вернётся на своё место.

Лифт мягко остановился на первом этаже.

Дмитрий вышел, не оглядываясь.

***

Челябинск встретил его ветром.

Низкие облака висели над городом тяжёлым серым слоем; вдоль края парковки катился смятый бумажный стаканчик, несколько раз ударился о бордюр и всё-таки перелетел через него. Дмитрий плотнее застегнул куртку и направился к машине, присланной с объекта.

В гостиницу он заезжать не стал. Чемодан оставил в багажнике и попросил везти сразу на площадку.

Серверная встретила его тем, что всегда действовало лучше кофе: ровным гулом вентиляторов, сухим холодом кондиционирования и зелёными огнями на стойках. Воздух пах пылью, пластиком, металлом и чуть перегретой электроникой. Здесь не требовалось угадывать настроение собеседника. Здесь были кабели, порты, журналы событий, схемы и время.

Антон, местный специалист, выдал гостевой пропуск и повёл между стойками.

— Основное вот здесь, — сказал Антон. — Сеть периодически чудит, резервное копирование вроде работает, одна служба зависает без предупреждения. Ну и пользователи жалуются, что всё медленно. На вопрос «что именно?» отвечают: «всё».

— «Всё медленно» — великолепный технический термин. Почти как «что-то не работает». После него обычно хочется либо кофе, либо увольнения.

— Я просил конкретнее. Получил уточнение: «ну вообще всё».

— Отлично. Диагноз почти поставлен. Осталось найти кнопку «починить вообще всё» и нажать её один раз.

Антон усмехнулся.

Первые два часа Дмитрий ничего не «чинил». Он попросил актуальную схему сети и минут через десять выяснил, что слово «актуальная» к ней применимо исключительно из уважения к бумаге. Два кабеля были подписаны чужими портами. Один коммутатор на схеме отсутствовал совсем. На сервере резервного копирования задания каждую ночь завершались зелёным статусом, но тестовое восстановление никто не делал несколько месяцев.

— Оно же пишет, что успешно, — заметил Антон. — Зелёная галочка каждую ночь.

Дмитрий оторвался от экрана.

— Если парашют аккуратно сложен в рюкзак и на нём зелёная галочка, это ещё не значит, что он раскроется, когда понадобится.

— Сравнение невероятно обнадёживает.

— Зато честное. Сейчас попробуем восстановиться и узнаем, у нас резервная копия или хорошо оформленная вера в лучшее.

— У администраторов, кстати, есть простое правило: они делятся на два типа.

— На какие?

— На тех, кто не делает резервные копии, и тех, кто уже делает.

Восстановление не запустилось.

Антон несколько секунд смотрел на сообщение об ошибке.

— Вот же счастье, — протянул Антон, глядя на ошибку.

— Зато теперь у нас появился факт. А факт, даже неприятный, полезнее красивого зелёного отчёта.

Антон покосился на экран.

— А те, кто бэкап делает, но ни разу не пробовал восстановление?

— Те пока ещё не поняли, к какой группе относятся.

Дмитрий придвинул ноутбук ближе.

Ему нравился момент, когда беспорядок начинал раскладываться на факты. В работе неисправность почти всегда оставляла след: неправильное время в журнале, оборванное соединение, изменённый параметр, заполненный раздел, забытый сертификат. Причину можно было не видеть часами, но она существовала независимо от того, верил в неё администратор или нет.

К обеду список проблем стал длиннее, зато перестал быть бесформенным.

— Ну что? — спросил Антон, заглядывая через плечо. — Доктор, пациент будет жить?

— Сначала скажи, кто вам всё это настраивал.

— До меня было, — осторожно ответил Антон.

Дмитрий поднял глаза.

— Конечно. Великая администраторская традиция: всё подозрительное всегда существовало «до меня».

— То есть всё плохо?

— Нет. Пока интересно. Плохо будет, если оно перестанет быть интересным и станет дорогим.

— А сейчас?

— Сейчас оно уверенно движется в сторону «обычно дороже, чем планировали».

Антон рассмеялся.

Работу они закончили значительно позже, чем планировали. Большую часть критичного успели привести в чувство, остальное Дмитрий оставил на завтра. Когда он закрыл ноутбук, экран телефона показал время, которое уже плохо сочеталось со словами «рабочий день».

Екатерине он позвонил прямо из серверной. Одной рукой укладывал зарядку, другой держал телефон у уха.

— Ты уже в гостинице? — спросила Екатерина вместо приветствия.

Дмитрий остановил руку над рюкзаком.

— Географически я пока всё ещё в серверной. Но морально уже почти заселился.

— Дмитрий.

— Всё, понял интонацию. Сейчас еду. Честно. Но зато мы нашли несколько очень красивых проблем, о существовании которых никто не подозревал.

— Ел?

Он посмотрел на пустую кружку возле ноутбука.

— У меня был кофе. И что-то, что, возможно, когда-то считалось бутербродом.

— Дим, я спросила «ел?», а не «проводил ли ты криминалистическую экспертизу неизвестного продукта».

— Антон, спаси мою репутацию. Скажи моей жене, что меня здесь кормили.

Антон, стоявший в двух метрах, мгновенно поднял обе руки.

— Я свидетель только по технической части, — немедленно отступил Антон. — В семейные расследования без адвоката не вмешиваюсь.

В трубке Екатерина рассмеялась.

Потом телефон перехватила Таисия и без паузы начала рассказывать историю про двух игрушечных лошадей, кота и принцессу, которая управляла поездом. В какой-то момент поезд оказался подводным, кот стал машинистом, а одна из лошадей почему-то отвечала за билеты. Дмитрий давно потерял сюжет, но исправно задавал вопросы.

— Подожди, — перебил Дмитрий, стараясь не рассмеяться. — А кот почему в итоге стал машинистом?

— Потому что принцесса устала.

— Разумно. А лошадь, которая проверяет билеты, у неё хотя бы форма есть?

— Конечно. Красная.

— Всё, тогда вопросов нет. Система организована лучше, чем у нас сегодня резервное копирование.

— А единорожка с тобой? — спросила дочь перед тем, как отдать телефон матери.

Дмитрий нашёл глазами рюкзак.

— Со мной. На посту, службу несёт исправно.

— Покажи. Я проверю.

Он включил видеосвязь, приблизил камеру к брелоку. Голубые крылышки на экране стали почти белыми из-за света серверной.

— Видишь? Крылья на месте, самовольно объект не покидала.

— Вижу. Значит, всё хорошо.

— Тогда официально подтверждаю: всё хорошо. Инспекция пройдена.

После звонка Дмитрий ещё секунду держал телефон в руке, затем убрал его в карман.

— Серьёзная система мониторинга, — заметил Антон, когда звонок закончился.

— Самая строгая из всех, с которыми я работал. Тут SLA простой: папа обязан вернуться домой. Нарушение не допускается.

***

До гостиницы было минут двадцать пешком. Такси Дмитрий вызывать не стал: после дня между стойками хотелось двигаться и дышать воздухом, который не прошёл через фильтры кондиционера.

Он вставил наушники, дошёл до угла и снял их. Незнакомый город, поздний вечер — музыка подождёт.

На боковой улице людей почти не было. Фонари стояли далеко друг от друга, и между кругами жёлтого света асфальт становился почти чёрным. Ветер гулял вдоль стены старого здания, шевелил рекламный листок, прилипший к водосточной трубе.

Дмитрий мысленно собирал завтрашний день: первым делом восстановление из копии, потом сеть, затем зависающая служба. Если не вылезет ничего нового, можно попробовать закончить раньше и поменять билет.

Смех впереди заставил его сбиться со счёта задач.

Смеялись не потому, что было весело.

У стены стояли трое. Двое — молодые, один высокий и широкоплечий, второй чуть ниже — зажали мужчину лет пятидесяти или шестидесяти. На мужчине была старая тёмная куртка и серый шарф, в руках небольшой пакет.

— Давай, дед, не тяни резину, — сказал высокий. — Чё там прячешь?

Мужчина ответил слишком тихо, Дмитрий не разобрал.

— Я сказал: громче. Или плохо слышишь?

Высокий толкнул его в плечо. Мужчина ударился спиной о стену, но пакет не выпустил.

Дмитрий остановился в тени между фонарями.

Телефон был в правом кармане. До ближайшего освещённого перекрёстка — меньше минуты быстрым шагом. Можно отойти, вызвать полицию и не превращать чужую неприятность в собственную. Дома жена и дочь. Утром он обещал вернуться.

Он уже потянулся к карману.

Второй парень вырвал у мужчины пакет. Тот порвался. На мокрый асфальт посыпались какие-то мелочи, а маленькая стеклянная бутылка ударилась о бордюр и лопнула.

Мужчина вздрогнул впервые.

— Я же просил не трогать, — произнёс мужчина всё тем же ровным голосом.

— А я тя спрашивал, чё ты там просишь?

Высокий снова толкнул его.

Дмитрий достал руку из кармана, не набрав номер.

— Вот же характер, — пробормотал Дмитрий себе под нос. — Можно было один вечер прожить спокойно. Один.

Рюкзак он поставил у стены, подальше от ног. Единорог качнулся на молнии.

— Парни.

Оба повернулись.

— Вам правда больше заняться нечем? Двое здоровых лбов нашли себе противника у стены и теперь изображают великое сражение?

Высокий окинул его взглядом.

— Иди куда шёл, пока цел.

— Вот эта часть плана мне нравится. Я иду в гостиницу, вы идёте куда шли, мужчина собирает вещи, и у всех внезапно появляется нормальный вечер. Редкий случай, когда довольны вообще все.

— Ты кто такой, герой?

— Человек, который очень хочет сегодня дойти до гостиницы и не объяснять жене, почему вместо ужина ввязался в чужую драку.

Второй шагнул вперёд.

— Самый умный, что ли?

Дмитрий увидел, как тот ставит ногу, как разворачивает плечо. Нужно было ответить нейтрально. Лучше вообще не отвечать.

— Нет. Но вы сейчас заметно облегчаете мне конкурс.

Едва фраза прозвучала, Дмитрий понял, что снова выбрал не тот момент для остроумия.

Парень ударил размашисто. Дмитрий ушёл с линии, перехватил предплечье и толкнул его дальше по собственному движению. Нападавший пролетел пару шагов и едва не упал.

— Всё, проверили, — сказал Дмитрий, удерживая дистанцию. — Я не ищу драки. Разойдёмся, пока это ещё можно закончить простой глупостью.

Высокий бросился без предупреждения.

Дальше времени на разговор не осталось. Дмитрий закрыл голову, принял удар на предплечье, ответил в корпус. Второй вернулся сбоку. Удар пришёлся в плечо — вскользь, но рука сразу стала тяжелее. Дмитрий отступил к стене, чтобы не оставить обоих за спиной, коротко ударил ближайшего и снова разорвал дистанцию.

В тренировочном зале всегда было пространство, правила и человек напротив, который не собирался ломать тебя всерьёз. Здесь под подошвами был мокрый асфальт, за спиной кирпичная стена, а дыхание одного из парней пахло алкоголем.

Тот, кого Дмитрий ударил первым, выпрямился, зажимая нос.

— Ах ты зараза…

В руке его приятеля появился нож.

Небольшой. Складной. В жёлтом свете фонаря лезвие выглядело почти буднично.

Дмитрий перестал слышать ветер.

Рука. Плечо. Дистанция. Свободная кисть. Ноги.

На тренировке нож был резиновым, атака начиналась по команде, а после неудачной попытки инструктор объяснял ошибку. Здесь объяснять было некому.

— Убери нож, — сказал Дмитрий. Шутить расхотелось мгновенно.

— Ща ты получишь скотина.

— Убери. Я серьёзно. Пока никто не сделал того, с чем потом придётся жить.

Парень качнулся вперёд.

Из-за поворота показалась машина. Свет фар ударил по стене, водитель резко посигналил. Из открытого окна кто-то крикнул:

— Эй! Вы там совсем с ума сошли? Что за потасовки на ночь глядя!? Я в полицию позвоню!

Высокий дёрнул приятеля за рукав.

— Пошли. Кончай цирк.

— Да я его ща…

— Потом будешь моросить. Пошли я сказал!

Они отступили, сначала медленно, потом быстрее. Парень с ножом спрятал его в карман. Второй, уже отходя, бросил:

— Ещё свидимся.

— Очень надеюсь, что нет. Мне одного такого знакомства на сегодня вполне хватило.

Только когда шаги стихли, он заметил, что правая ладонь дрожит. Плечо ныло всё сильнее. Дмитрий несколько раз сжал и разжал пальцы. Работают.

Он повернулся к мужчине.

— Вы целы? Головой не ударились? Руки, рёбра — всё нормально?

Тот уже присел возле рассыпавшихся вещей и спокойно собирал их обратно в порванный пакет.

— Да. Ничего серьёзного.

— «Ничего серьёзного» — понятие растяжимое. Они вас ударили?

— Не успели как следует.

Дмитрий поднял с асфальта металлическую крышку и протянул ему. Рядом блестели осколки маленькой бутылки.

— Жалко, — сказал мужчина, глядя на осколки.

— Бутылку? Что там было такого важного?

— Вода.

— Просто вода?

— Для вас — вероятно.

Дмитрий поднял глаза.

Мужчина выглядел настолько обычно, что это почему-то раздражало. Серые волосы, морщины у глаз, тёмная куртка, старый шарф. Никаких странных украшений, театральной загадочности или деталей, которые объяснили бы спокойствие во время драки.

— Вы точно уверены, что помощь не нужна? Врач, полиция, такси? Я могу хотя бы проводить.

— Уверен. Боюсь, сейчас помощь нужнее вам, чем мне.

Мужчина завязал ручки пакета узлом и только после этого спросил:

— Скажите, Дмитрий… зачем вы остановились?

— В каком смысле?

— Вы видели двоих. Ночь, чужой город, никого рядом. Могли пройти мимо или вызвать полицию издалека.

— Мог. И, если честно, первые секунды именно это и собирался сделать.

— Но не сделали.

Дмитрий осторожно повёл плечом. Боль отозвалась сразу.

— Двое на одного. Не люблю такие расклады. Особенно когда численность почему-то принимают за доказательство собственной правоты.

— А если бы заранее знали, что у одного нож?

Ответы про совесть и справедливость пришли в голову слишком легко. Дмитрий посмотрел на место, где несколько минут назад блестело лезвие.

— Не знаю. Может, сначала вызвал бы полицию. Может, всё равно полез бы. Но изображать героя задним числом удобно: нож уже убрали, все живы, и можно придумать себе очень благородную версию.

— Значит, вы не знаете, поступили бы так же?

— Именно. Очень легко быть бесстрашным, когда опасность уже ушла за угол.

Мужчина едва заметно улыбнулся.

— Хорошо.

— Неожиданная оценка. Что именно хорошо?

— Что вы не сочинили после события красивый ответ и не выдали его за настоящую причину поступка.

Дмитрий поднял рюкзак. Плечо протестовало, пришлось накинуть лямку только на левую сторону.

— Ладно. Если вы действительно целы, я пойду. Мне ещё гостиницу найти, плечо приложить чем-нибудь холодным и придумать убедительную версию, почему оно завтра синее.

— Найдёте.

— Гостиницу или убедительную версию?

Он сделал несколько шагов.

— Дмитрий.

Дмитрий остановился.

Мужчина стоял там же, у стены, держа пакет в одной руке.

— Мы знакомы? Потому что я, кажется, пропустил момент представления.

— Нет.

— Тогда откуда вы знаете моё имя? Я его точно не называл.

В лице незнакомца появилось почти вежливое недоумение.

— Разве я называл ваше имя?

Дмитрий открыл рот и закрыл. Он слышал. Точно слышал.

— Назвали. Совершенно отчётливо. И нет, мне не настолько сильно прилетело по голове, чтобы я это придумал.

— Если вы уверены.

— Нет, подождите. Так не работает.

— Что именно?

— Нормальный разговор. Один задаёт вопрос, другой отвечает, а не заставляет первого проверять, не сошёл ли тот случайно с ума.

— А, — мужчина принял это к сведению. — Возможно, наши представления о нормальном разговоре немного различаются.

Дмитрий покачал головой.

— Вы очень странный человек. Причём, подозреваю, совершенно сознательно.

— Мне это говорили.

— Часто?

Незнакомец поднял взгляд к узкой полосе неба между крышами.

— Достаточно часто, чтобы перестать считать наблюдение новым.

Дмитрий проследил за его глазами. Облака, городской свет, несколько тусклых звёзд. Когда он снова повернулся к мужчине, тот уже продолжил:

— Большинство людей думают, что выбор начинается там, где перед человеком кладут две дороги и предлагают решить, по какой идти.

— А вы, я так понимаю, сейчас объясните, что дороги вообще ни при чём?

Незнакомец поднял последний уцелевший предмет — маленькую пробку — и опустил в пакет.

— Самые важные решения человек принимает раньше, чем понимает, что ему вообще предложили выбирать. Иногда выбор уже сделан характером, привычкой, страхом или тем, что человек считает недопустимым.

Дмитрий поморщился.

— Нет, вы всё-таки философ. Причём из тех, после разговора с которыми человек потом полночи смотрит в потолок.

— Нет.

— Психолог?

— Тем более нет.

— Тогда кто?

Мужчина на этот раз улыбнулся чуть заметнее.

— Сегодня — всего лишь человек, которому вы помогли.

Дмитрий несколько секунд смотрел на него.

— Исчерпывающе. Почти паспортные данные.

— Вам действительно обязательно всё раскладывать по понятным ячейкам?

— Желательно. Так мир реже пытается меня удивить.

Он пошёл вдоль стены.

— Подождите.

Незнакомец не обернулся.

Дмитрий хотел догнать его, но плечо неприятно дёрнуло. Он остановился, взялся за плечо левой рукой, поправил рюкзак и почувствовал у бедра лёгкое постукивание.

Единорог качался на молнии.

Прозрачные синие крылышки поймали свет фонаря. На стене рядом появилась маленькая тень.

Дмитрий уже собирался отвернуться, но задержал взгляд.

Фонарь был слева.

Тень тоже лежала слева.

Он поднял брелок и посмотрел на стену, затем на фонарь. Повернул игрушку. Тень дрогнула и переместилась туда, где должна была быть.

— Японский магнитофон… — пробормотал Дмитрий. — Десять часов серверной, драка, исчезающий философ, а теперь геометрия решила уйти в отпуск. Очень насыщенный вторник.

Он отпустил единорога. Тень оставалась нормальной.

Усталость. Свет от другого фонаря. Отражение от мокрой стены. Вариантов было достаточно, чтобы не заниматься этим посреди ночной улицы.

Дмитрий сунул свободную руку в карман и пошёл дальше.

Через несколько метров всё же обернулся.

Улица была пустой.

До ближайшего перекрёстка оставалось метров сто пятьдесят. Подъездов на длинной стене не было. Мужчина с серым шарфом не мог пройти это расстояние за то время, которое Дмитрий возился с брелоком.

— Чудесно, — сказал он. — Просто образцовая командировка. Серверы, драка, исчезающие философы. Завтра, видимо, прилетят динозавры Таисии.

Единорог тихо стукнулся о рюкзак.

— Ты-то хоть веди себя прилично. Один из нас двоих должен сохранять репутацию нормального.

Телефон завибрировал, когда до гостиницы оставалось несколько кварталов.

Екатерина: «Добрался?»

Дмитрий остановился под фонарём и набрал: «Почти. Всё хорошо. Люблю вас».

Палец завис над экраном. Плечо болело, но об этом дома узнавать было совершенно необязательно до утра.

Он добавил: «Единорожка работает :)»

Ответ пришёл почти сразу — фотография сонной Таисии, укрывшейся одеялом до носа. Под фотографией Екатерина написала: «Она сказала, что так и знала».

Дмитрий улыбнулся и убрал телефон.

За его спиной погас фонарь.

Он не заметил.

Через несколько шагов погас следующий. Потом ещё один. Каждый вспыхивал снова, когда Дмитрий проходил дальше, и тёмный промежуток медленно двигался за ним вдоль улицы.

Когда загорелся последний фонарь, на мокром асфальте осталась маленькая капля воды.

Ветер гнал по дороге мусор и рябил лужи, но капля не двигалась.

В её выпуклой поверхности отражалось небо.

Не челябинское.

Над крошечной чёрной глубиной горели тысячи звёзд, и среди них не было ни одного знакомого созвездия.

Глава 2. Сбой

Плечо разбудило Дмитрия раньше будильника. Стоило повернуться на бок, как под кожей отозвалась тупая боль — не сильная, но достаточная, чтобы прошлый вечер вернулся целиком: улица, двое парней, мужчина у стены, нож и неправильная тень от единорога. Дмитрий полежал, глядя в потолок гостиничного номера, и мрачно оценил собственные решения.

— Молодец, Дмитрий Викторович, — тихо сказал он своему отражению. — Просто образец здравого смысла. Чужой город, ночь, двое подвыпивших идиотов и нож. Всё сделал строго по инструкции «как не надо», красавчик!

Вчера вечером он ещё находился под действием адреналина и был почти доволен тем, что всё закончилось без серьёзных последствий. Утро обычно возвращало способность оценивать собственные решения несколько трезвее. Двое неизвестных. Чужой город. Ночь. Один оказался с ножом. А дома жена и дочь. Последняя мысль неприятно кольнула сильнее ушибленного плеча. Он обещал вернуться. Дмитрий сел на кровати и потёр лицо ладонями. Конечно, можно было рассуждать о том, что пройти мимо было бы неправильно. Можно было вспомнить выражение лица мужчины, которого толкали к стене, разбитую бутылку, смех этих двоих. Можно было даже убедить себя, что всё сделал верно.

Но существовала и другая правда. Если бы парень с ножом оказался чуть быстрее, Екатерине пришлось бы объяснять Таисии, почему папа не вернулся из обычной командировки. От этой мысли стало холодно. Дмитрий терпеть не мог подобные внутренние суды. Особенно те, где обвинителем, адвокатом и судьёй приходилось быть одновременно. Он встал. Рюкзак лежал на стуле возле окна. На молнии висел маленький единорог с прозрачными синими крылышками. Утренний свет проходил через пластик и оставлял на ткани два бледно-голубых пятнышка. Обычных. Совершенно обычных. Дмитрий подошёл ближе и взял брелок в руку.

На боку всё ещё был виден тонкий след старой поломки, а металлическое колечко, которое он когда-то согнул плоскогубцами, выглядело чуть грубее заводского крепления. «Возвращайся скорее, я жду тебя». Он тяжело выдохнул.

— Вот поэтому, Дмитрий Викторович, — сказал он своему отражению в тёмном стекле, — в следующий раз сначала оцениваем обстановку, звоним в полицию и только потом изображаем рыцаря на белом единороге. Семья у нас одна, запасных жизней не выдали.

Отражение выглядело не слишком убеждённым. Телефон на тумбочке коротко завибрировал. Сообщение от Екатерины. Фотография Таисии за столом. Растрёпанные волосы, кружка какао и совершенно серьёзное выражение лица. Под фотографией было написано: «Доброе утро. Твой ангел-хранитель ещё на посту?» Дмитрий улыбнулся. «На посту. Папу охраняет. Даже слишком ответственно». Ответ пришёл почти сразу: «Тася сказала, чтобы ты его не потерял». Дмитрий посмотрел на единорога.

— Даже не собираюсь. С меня вчерашнего хватит.

***

Рабочее утро началось с кофе, который имел цвет кофе, запах кофе и вкус чего угодно, кроме кофе. Дмитрий сделал второй глоток исключительно из упрямства.

— Нравится? — спросил Антон, заметив выражение его лица.

— Очень. Особенно послевкусие. Оно заставляет задуматься о бренности бытия.

— По лицу видно, что ты почти счастлив.

— Я просто пытаюсь понять, какая именно технологическая операция превращает нормальное кофейное зерно вот в это. Возможно, здесь нужен отдельный инженер по расследованиям.

— Автомат немецкий.

— Тогда всё ясно. Диверсия международного уровня. Запишем в отчёт и потребуем санкций против кофейного блока.

Антон усмехнулся и придвинул второй стул к стойке.

— Ладно, борец с немецкой кофейной промышленностью. С чего начнём?

— С резервного копирования. Потом сеть. И ещё ты вчера говорил, что одна служба иногда зависает «без причины». Вот эту формулировку я особенно люблю.

— Раз в несколько дней. И правда без причины.

— Без причины ничего не зависает. Просто причина иногда прячется лучше, чем человек, который это настраивал.

— Вот сейчас, кажется, было немного обидно.

— Это я не тебе. Это я серверу. У него характер подозрительный.

Через полчаса мир снова стал простым. Консоль. Журналы событий. Статусы служб. Время выполнения заданий. Свободное место. Ошибки, предупреждения и огромное количество записей, которые выглядели страшно, но не значили почти ничего. Дмитрий любил такие задачи.

Не потому, что они всегда были лёгкими. Наоборот. Иногда ошибка пряталась в одной неверной настройке среди сотен правильных. Иногда несколько совершенно безобидных обстоятельств складывались вместе и создавали проблему, которую невозможно было воспроизвести дважды одинаково. Но у любой системы были правила. Если знать правила достаточно хорошо, причину можно найти.

К обеду с резервным копированием разобрались. Одна задача действительно завершалась успешно лишь формально: архив создавался, но давно не проверялся на восстановление.

— То есть бэкап у нас формально есть, — сказал Антон, — но мы не знаем, сможем ли из него восстановиться?

— Именно. А резервная копия, из которой нельзя восстановиться, называется не резервной копией, а способом успокоить руководство.

— Тогда зачем она вообще нужна?

Дмитрий повернулся к нему.

— Вот сейчас ты самостоятельно постиг одну из главных истин системного администрирования. Осталось запомнить её до следующего отчёта с зелёной галочкой.

Антон помолчал, потом ткнул пальцем в экран.

— Иными словами: пока не восстановил файл — не знаешь, есть ли у тебя бэкап?

— Именно. Галочка в отчёте восстанавливать данные за тебя не умеет.

После обеда они перешли к сети. И здесь появилось первое странное.

— Подожди. Стоп.

Антон перестал печатать.

— Что увидел?

— Пока не знаю. Ничего не трогай секунд десять.

На графике мониторинга был короткий провал. Всего сорок семь секунд. Один из коммутаторов будто полностью исчез из сети около трёх часов ночи, а затем вернулся. Само по себе ничего особенного. Оборудование могло перезагрузиться. Мог кратковременно пропасть линк. Система мониторинга могла потерять соединение. Дмитрий открыл журнал.

— Перезагрузки не было.

— Питание могло моргнуть?

— Аптайм шестьдесят три дня. Если питание и моргало, коммутатор решил этого не заметить.

— Тогда мониторинг соврал?

— Возможно. Сейчас проверим, кто из них врёт убедительнее.

Он проверил сервер мониторинга. В то же самое время сервер тоже зарегистрировал потерю связи с коммутатором.

— Ну вот, — сказал Антон. — Значит, сеть всё-таки дёрнулась.

— Не спеши. Один свидетель — ещё не расследование.

Дмитрий открыл события на маршрутизаторе. Никаких падений интерфейсов. Никаких изменений соседства. Никаких ошибок питания. Ни один другой узел не сообщил о потере связи. Только один коммутатор исчез на сорок семь секунд. И при этом его собственный журнал утверждал, что всё это время он продолжал работать нормально.

— Пакеты терялись?

— По мониторингу — все до единого.

— А сам коммутатор что пишет?

— Ничего. По его версии он сорок семь секунд жил прекрасной, спокойной жизнью и понятия не имеет, почему мы к нему пристали.

— Может, баг?

— Может. Но одинаковый баг с секундомером в руке мне уже не нравится.

Дмитрий увеличил временной интервал. И замер.

— Что там ещё?

— Вот теперь действительно интересно.

На графике предыдущей ночи был ещё один провал. Ровно сорок семь секунд. Двумя днями ранее — ещё один. Снова сорок семь. Всегда в разное время.

— Скрипт какой-нибудь? По расписанию?

— Если скрипт, он должен что-то делать и где-то оставить след. Даже очень аккуратная метла поднимает пыль.

Они начали проверять. Расписание задач. Обслуживание. Антивирус. Конфигурацию мониторинга. Время на устройствах. NTP. Часовые пояса. Ничего. Через двадцать минут Дмитрий почувствовал знакомое раздражение, которое появлялось всякий раз, когда система словно специально пыталась доказать, что здравый смысл — всего лишь рекомендация.

— Дай доступ к архивным логам хотя бы за месяц.

Антон посмотрел на часы.

— Мы же сеть собирались сегодня закончить.

— Собирались. А теперь у меня личный вопрос к этой железке: почему она исчезает из мира ровно на сорок семь секунд и делает вид, что ничего не произошло.

— Но оно же работает.

Дмитрий медленно повернул голову.

— Антон, — Дмитрий медленно повернул голову, — никогда больше не говори системному администратору «оно же работает» после того, как он увидел, что оно работает неправильно. Это примерно как сказать врачу: «Пациент же пока дышит».

Антон поднял руки.

— Всё, понял. Молчу и выдаю логи.

За месяц таких провалов оказалось девять. Всегда сорок семь секунд.

Ни больше. Ни меньше. И ещё одна деталь.

— Они не просто одинаковой длины, — сказал Дмитрий. — Тут ещё что-то.

— Что именно?

— Смотри на время срабатывания. Не на часы и минуты — на секунды.

Антон придвинулся к экрану. 03:12:19. 01:48:07. 04:31:52. 02:06:44. Никакой очевидной закономерности.

— И что я должен увидеть?

— Пока не знаю. Поэтому и смотрю.

Антон посмотрел ещё раз. Девятнадцать. Семь. Пятьдесят две. Сорок четыре.

— Не понимаю.

Дмитрий тоже молча смотрел на цифры. Потом открыл калькулятор.

— Ничего, — сказал Дмитрий после паузы. — Показалось. Или я слишком хочу найти закономерность там, где её нет.

— Что показалось?

— Что секунды складываются в последовательность. Забудь пока. Сначала факты, потом красивые теории.

Он закрыл окно. Ему действительно показалось. Наверное. Но неприятное ощущение осталось. Потому что четыре последних значения после простого пересчёта давали интервалы, отличавшиеся друг от друга ровно на одно и то же число. Сорок семь. Дмитрий ещё раз всё проверил. Совпадение. Просто совпадение. Такое бывает.

***

В половине шестого они закончили.

Основную проблему с зависавшей службой нашли. Причина оказалась скучной и совершенно земной: старый агент резервного копирования оставлял после себя процесс, который при определённых условиях блокировал доступ к файлу. Дмитрий испытал почти физическое удовлетворение. Причина. Следствие. Исправление. Так должен был работать мир.

— Завтра утром проверим результат. Если всё спокойно, попробую поменять билет и улететь вечером, — сказал Дмитрий.

— Так быстро домой потянуло?

— Я вообще-то и не хотел уезжать. Работа есть работа, но дома у меня существенно приятнее компания.

— Дочка?

— И жена. Обе умеют очень доходчиво напоминать, где моё место.

Антон усмехнулся.

— А ты, похоже, не из тех, кто радуется командировкам как маленькому отпуску от семьи.

— Я дома отдыхаю от всего остального, а не наоборот.

Антон кивнул.

— Понимаю, — усмехнулся Антон. — Тогда будем надеяться, что железо завтра не придумает новую религию.

Дмитрий закрыл ноутбук. Когда он потянулся за рюкзаком, единорог зацепился крылышком за край стола.

— Тихо ты, крылатая техника безопасности. Ещё тебя чинить мне здесь не хватало.

Он осторожно освободил брелок. Синее прозрачное крыло на секунду оказалось прямо напротив зелёного индикатора коммутатора. На стене вспыхнул голубой отблеск. Дмитрий уже отвернулся, но что-то заставило его посмотреть снова. Отблеск оставался на стене. Хотя брелок он уже опустил. Маленькое голубоватое пятно медленно вытянулось вверх. Стало тонкой линией. И исчезло.

— Ты чего завис? — спросил Антон.

Дмитрий посмотрел на единорога. Потом на стену.

— Ничего. Показалось кое-что на стене.

— У тебя сегодня это «показалось» уже подозрительно часто.

— Знаю. Поэтому пока и молчу. Сначала надо убедиться, что проблема не между стулом и глазами.

Он убрал ноутбук в рюкзак. На этот раз объяснение прозвучало менее убедительно даже для него самого.

***

До гостиницы Дмитрий решил ехать на такси. Вчерашней прогулки хватило. Он устроился на заднем сиденье, ответил Екатерине на сообщение и несколько минут бездумно смотрел в окно. Город плыл мимо в холодном вечернем свете. Фасады домов. Магазины. Остановки. Светофоры. Люди, торопившиеся по своим делам. Нормальный город. Нормальный вечер. Дмитрий поймал себя на том, что всматривается в лица прохожих. Ищет седого мужчину. Глупость.

В Челябинске жило больше миллиона человек. Вероятность случайно встретить одного и того же незнакомца дважды была невелика. Машина остановилась на светофоре. Дмитрий повернул голову. На противоположной стороне улицы стоял вчерашний мужчина. Тот же серый шарф. Та же тёмная куртка. В руках никакого пакета. Он смотрел прямо на машину. Прямо на Дмитрия.

— Остановите пожалуйста здесь или после перекрёстка. Мне нужно выйти.

Водитель глянул в зеркало.

— Прямо здесь нельзя. После перекрёстка прижмусь.

— Хорошо, спасибо.

Светофор переключился. Такси проехало вперёд метров сто и прижалось к обочине. Дмитрий расплатился, вышел и быстрым шагом пошёл назад. Мужчины не было. Он перешёл дорогу. Магазин. Аптека. Закрытая дверь какого-то офиса. Никаких дворов поблизости. Дмитрий прошёл до угла здания. Пусто.

— Ну конечно. Стоило выйти из машины — и человек растворился. Всё по плану.

Телефон показал маршрут до гостиницы: один километр двести метров. Он хотел вызвать другое такси, но раздражение пересилило.

— Нет уж. Пройдусь. Заодно проверю, умеет ли сегодня хотя бы география работать нормально.

***

Примерно через десять минут Дмитрий понял, что что-то не так. Навигатор утверждал, что до гостиницы осталось восемьсот метров. Он прошёл ещё квартал. Восемьсот метров. Дмитрий остановился.

— Прекрасно. Теперь ещё и навигатор решил поучаствовать в представлении.

Он выключил приложение и включил снова. GPS быстро определил положение. Маршрут перестроился. До гостиницы — восемьсот метров. Дмитрий посмотрел назад. За спиной был перекрёсток, который он точно уже проходил. Справа — круглосуточная аптека с зелёным крестом. Слева — маленькая кофейня. На остановке реклама строительной компании. Он всё это видел несколько минут назад. Можно было повернуть не туда. Конечно можно. Незнакомый город, вечер, мысли заняты другим. Дмитрий открыл карту и теперь пошёл, внимательно следя за синей точкой. Точка двигалась правильно. Он прошёл сто метров. Повернул направо. Ещё двести. Перешёл дорогу. Поднял глаза. Аптека. Кофейня. Та же остановка. Дмитрий остановился посреди тротуара. На этот раз раздражение исчезло. Осталась только настороженность. Он медленно повернулся вокруг себя. Люди шли мимо. Машины ехали. Женщина в красной куртке разговаривала по телефону.

Мужчина выгуливал небольшую собаку. Из кофейни вышла девушка со стаканом в руке. Никто не выглядел испуганным. Никто не замечал ничего необычного. Дмитрий снова посмотрел в телефон. Синяя точка находилась в трёх кварталах от того места, где он стоял.

— Нет. Вот это уже не похоже на ошибку маршрута.

Он поднял голову. Потом снова посмотрел на экран. Точка медленно перемещалась. Без него. Она двигалась по карте дальше по улице. Дмитрий стоял неподвижно. Точка повернула налево. Продолжила движение.

— Вот теперь мне это совсем не нравится. Телефон гуляет без меня — это уже перебор даже для плохого дня.

Он отключил геолокацию. На секунду экран телефона погас. Когда изображение вернулось, время в верхнем углу показывало 21:47. Дмитрий нахмурился. Только что было около семи. Он моргнул. 19:18. Нормальное время. Несколько секунд Дмитрий просто смотрел на дисплей. Сердце забилось чуть быстрее. Усталость. Экранный сбой. Ошибка приложения. Слишком много совпадений за одни сутки. Он машинально коснулся рюкзака. Пальцы нащупали единорога. И в тот же момент уличный шум исчез. Не стал тише. Исчез полностью. Дмитрий поднял голову. Машины продолжали двигаться. Люди продолжали идти. Собака открывала пасть, будто лаяла.

Но вокруг не было ни единого звука. Абсолютная тишина. Он слышал только собственное дыхание. И сердце. Один удар. Второй. Третий. А потом посреди этой невозможной тишины раздался голос:

— Теперь вы заметили.

Дмитрий резко обернулся. На скамейке возле остановки сидел вчерашний мужчина.

Спокойно. Словно находился там всё это время.

— Так. Хорошо, — Дмитрий заставил себя выдохнуть. — Что за чертовщина происходит?

Мужчина посмотрел на него.

— Хороший вопрос. Наконец-то сформулированный без попытки всё объяснить заранее.

— Тогда начнём с простого. Кто вы?

— Вы уже спрашивали.

— И нормального ответа не получили. Поэтому спрашиваю второй раз.

— Ответ получили. Просто он вас не устроил.

Дмитрий подошёл ближе.

— Это вы сейчас делаете? Тишина, время, навигатор, весь этот цирк?

— Вопрос слишком широкий.

— Хорошо. Тогда вот это, — Дмитрий обвёл рукой застывшую улицу. — Это ваше?

Он обвёл рукой улицу. Человек с собакой застыл на полушаге. Автомобиль находился посреди перекрёстка. Теперь Дмитрий заметил, что мир не просто замолчал. Он остановился. Капля воды висела в воздухе возле колеса машины. Жёлтый лист застыл над тротуаром, не успев коснуться земли. Дмитрий медленно выдохнул.

Внутри поднимался страх. Настоящий. Тот самый древний животный страх, который возникает, когда привычные законы мира вдруг перестают быть законами.

— Что вам от меня нужно? И, пожалуйста, не отвечайте «ничего». Я сегодня уже исчерпал лимит загадочных ответов.

— Ничего, что можно было бы у вас отнять.

— Формулировка красивая. Но я всё равно не поверил.

Мужчина улыбнулся.

— И правильно. Безоговорочная доверчивость сейчас была бы весьма разочаровывающей.

— Тогда говорите прямо. Хотя бы попробуйте.

Незнакомец указал на место рядом с собой.

— Сядьте. Разговор будет проще.

— Я постою. Так у меня хотя бы остаётся иллюзия, что я контролирую хоть что-то.

— Как хотите. Иногда иллюзии тоже полезны.

Они молчали.

— Вчера вы сделали выбор, — сказал мужчина после паузы.

— Я остановился и помог человеку, которого били двое. Если вы называете это выбором — пусть будет выбор.

— Именно это я и называю выбором.

— Если сейчас выяснится, что вы устроили всю сцену ради проверки, подставили того человека или натравили на него тех двоих, разговор закончится очень быстро.

Дмитрий почувствовал, как внутри поднимается злость. Мужчина поднял ладонь. Не приказывая. Скорее останавливая саму мысль.

— Никто не посылал тех двоих. Они сделали собственный выбор, как и вы.

— Тогда вернёмся к более простому вопросу. Откуда вы знали моё имя?

— Я его знал.

— Это не ответ. Это повторение вопроса в утвердительной форме.

— Ответ, который вам действительно нужен, пока ничего вам не даст.

— Терпеть не могу такие фразы. После них обычно либо продают эзотерику, либо скрывают половину правды.

— Знаю.

Дмитрий сжал челюсть.

— Опять это ваше «знаю». Очень удобное слово, когда не хочется ничего объяснять.

Мужчина чуть склонил голову.

— Вы привыкли относиться к неизвестности как к задаче: собрать данные, проверить связи, отбросить невозможное и найти причину.

— Обычно это работает. Мир, знаете ли, имеет неприятную привычку подчиняться причинно-следственным связям.

— Обычно.

Он посмотрел на остановившуюся улицу.

— Но если однажды вы встретите явление, которому не найдётся места ни среди ваших правил, ни среди известных причин, что вы сделаете?

— Сначала проверю себя. Ошибки восприятия, приборы, исходные данные. Человек слишком любит объявлять чудом то, что просто плохо проверил.

— А если всё проверите?

— Буду искать другие правила. Если явление существует, значит, оно чему-то подчиняется. То, что я этого пока не знаю, не делает его невозможным.

Мужчина некоторое время смотрел на него молча.

— И вас не пугает мысль, что новые правила могут оказаться совершенно не похожими на старые?

— Пугает. Но страх — плохой аргумент против факта. Если оно существует, моё неудобство ничего не меняет.

Впервые выражение лица незнакомца изменилось. Совсем немного. Кажется, ему понравился ответ.

— Именно поэтому я и решил с вами поговорить.

— Решили поговорить? — Дмитрий снова указал на застывший перекрёсток. — Обычно для этого хватает стола и двух чашек кофе. Останавливать время немного избыточно.

Мужчина посмотрел на кофейню.

— В той кофейне посредственный кофе.

Дмитрий невольно усмехнулся. Напряжение на мгновение ослабло.

— Тут спорить не буду. Сегодня кофе вообще явно против меня.

— Дмитрий.

Теперь имя прозвучало совершенно отчётливо.

— Есть двери, которых человек не замечает лишь потому, что его с детства учили смотреть на стену и видеть только стену. Даже если в ней давно появилась щель.

— Это метафора? Потому что после вчерашней тени я предпочитаю уточнять такие вещи заранее.

— Пока — метафора.

— Очень успокаивающее слово «пока». А потом?

— Зависит от вас.

Дмитрий молчал. Незнакомец перевёл взгляд на брелок.

— Красивая вещь, — сказал незнакомец, глядя на брелок.

Дмитрий машинально накрыл единорога ладонью.

— Подарок. Очень важный для меня.

— Я понимаю.

На этот раз злость пришла мгновенно.

— Не говорите о моей семье.

Мужчина посмотрел ему прямо в глаза. И Дмитрий неожиданно понял, что впервые за всё время видит в его лице не загадочность и не лёгкую насмешку. Серьёзность.

— Хорошо.

Всего одно слово. Но оно прозвучало так, что Дмитрий немного расслабил пальцы.

— Поэтому этот предмет для вас важен не из-за материала, формы или цены. И не потому, что сейчас обладает какой-либо силой.

— Он и не обладает. Это обычный брелок.

— Разумеется.

Мужчина чуть улыбнулся.

— Пока.

Дмитрий замер.

— Что значит «пока»? Вы второй раз употребляете это слово так, что оно мне решительно не нравится.

— А вот это уже вопрос выбора.

Тишина вокруг словно стала ещё глубже. Незнакомец поднялся со скамейки. Он был чуть ниже Дмитрия. Совершенно обычный пожилой мужчина. Если не считать остановленного времени.

— Я не предложу вам богатства, — сказал он. — Оно быстро становится скучным. Не предложу власти. Власть портит даже тех, кто уверен, что она им не нужна. Не предложу бессмертия. Вы бы всё равно не поняли его цену, пока не прожили достаточно долго.

Последняя фраза неприятно задела Дмитрия.

— Тогда что вы вообще предлагаете?

— Возможность увидеть.

— Увидеть что именно?

Мужчина посмотрел куда-то поверх его плеча.

— Больше, чем способен показать один мир.

У Дмитрия по спине прошёл холод.

— Другие планеты? Космос?

— Иногда и это.

— Тогда что ближе: другие миры? Параллельные реальности?

— Второе определение уже ближе, хотя и слишком грубо.

Дмитрий пару мгновений молчал.

— Допустим, на минуту я перестану требовать доказательства и поверю каждому вашему слову. Зачем это мне?

— Не знаю.

Ответ оказался настолько неожиданным, что Дмитрий даже растерялся.

— Простите, что?

— Я не знаю, зачем это именно вам. Если бы знал и объяснил, это уже был бы мой выбор, а не ваш.

— Хорошо. Тогда зачем это вам?

Мужчина улыбнулся.

— Вот это значительно лучший вопрос.

— Я стараюсь. Ответ тоже хотелось бы получить.

— Мне интересно, что человек делает с дверью, когда впервые понимает, что она действительно существует.

— Открывает. По крайней мере сначала проверяет ручку.

— Некоторые.

— А остальные?

— Возвращаются домой и убеждают себя, что никакой двери не было.

Слово «домой» ударило сильнее всего остального. Екатерина. Таисия. Утреннее сообщение. «Не потеряй единорожку». Дмитрий посмотрел на брелок.

— Если цена вашего предложения — оставить тех, кого я люблю, ответ «нет». Сразу. Без размышлений.

Незнакомец молчал.

— Даже обсуждать не буду. Какими бы ни были ваши двери, миры или чудеса. Любопытство — не причина бросать дом.

— Хорошо.

— Что именно здесь опять «хорошо»?

— Ваш ответ.

— Вы ожидали другого?

— Я старался ничего не ожидать. Ожидания слишком легко заставляют видеть именно то, что хочется увидеть.

Мужчина подошёл ближе.

— Человек, готовый бросить всё дорогое ради одного обещания неизвестного, обычно гораздо менее интересен, чем сам о себе думает. Часто он не путешествует — он бежит.

Дмитрий нахмурился.

— Тогда зачем весь этот разговор, если правильный ответ — не открывать вашу дверь?

— Я не говорил, что её нельзя открывать. Я сказал лишь, что путешествие и бегство — разные вещи.

Он указал на единорога.

— Дверь должна знать не только того, кто уходит. Ей нужно знать и то, куда этот человек намерен вернуться.

Дмитрий посмотрел на брелок. Прозрачные синие крылышки едва заметно светились. Нет. Не светились. Просто отражали фонарь. Наверное.

— Я пока понимаю примерно половину слов, а смысл — процентов на двадцать.

— Для начала достаточно.

— Для вас, может быть. Я привык хотя бы приблизительно знать, куда лезу.

— Никто не знает этого полностью. Даже те, кто уверяет обратное.

Мужчина сделал шаг назад.

— Когда придёт время, не ищите дверь.

— Хорошо. А искать тогда что?

— Границу.

— Между чем и чем? Между здравым смыслом и сегодняшним вечером я её уже потерял.

— Между тем, что вы считаете возможным, и тем, что существует независимо от вашего мнения о возможном.

— Практичнее не стало.

— Станет, когда понадобится.

Дмитрий почувствовал раздражение.

— И это всё?

— Почти.

Мужчина посмотрел на него внимательно.

— Вы дали обещание вернуться.

Дмитрий снова напрягся.

— Помню. И нарушать его не собираюсь.

— Поэтому запомните другое: если когда-нибудь окажетесь там, откуда дороги назад не видно, не спрашивайте, существует ли она вообще.

Он кивнул на брелок.

— Спрашивайте, что удерживает вас по эту сторону дороги и почему вы хотите вернуться. Иногда это важнее карты.

— И это должно мне помочь?

— Когда-нибудь — да.

— Очень люблю инструкции со сроком действия «когда-нибудь». Когда именно?

Мужчина улыбнулся.

— Надеюсь, не скоро.

Звук вернулся мгновенно. Гул автомобилей ударил по ушам. Собака залаяла. Жёлтый лист закончил своё падение. Капля возле колеса разбилась об асфальт. Дмитрий моргнул. Мужчины перед ним не было. На скамейке сидела молодая женщина и смотрела в телефон. Он резко оглянулся. Люди. Машины. Обычный вечер. Телефон в руке показывал 19:21. Прошло три минуты. Или не прошло ни одной. Дмитрий несколько секунд стоял неподвижно.

Потом посмотрел на единорога.

— Значит, дверь должна знать, куда я хочу вернуться? — пробормотал Дмитрий, глядя на брелок.

Собственный голос прозвучал нелепо. Он покачал головой.

— Японский крот… Мне определённо нужен отпуск. Желательно в мире, где стены остаются стенами.

И пошёл к гостинице. На этот раз дорога заняла ровно одиннадцать минут. Без повторяющихся перекрёстков. Без исчезающих улиц. Без остановившегося времени. В номере Дмитрий первым делом достал ноутбук. Он не включил телевизор. Не пошёл в душ. Не заказал ужин. Открыл новый текстовый файл и написал: «События, которые необходимо проверить». Ниже поставил цифру один. «Мужчина знает моё имя». Два. «Исчез с улицы быстрее, чем мог физически уйти». Три. «Неправильная тень от брелока». Четыре. «GPS показывает движение без движения телефона». Пять. Он остановился. Напечатал: «Остановка времени?» Посмотрел на строку. Удалил вопросительный знак.

Потом снова поставил. Дмитрий откинулся на спинку стула. Рациональная часть сознания требовала искать объяснение. Стресс. Усталость. Последствия драки. Ошибки восприятия. Технические сбои. Случайности. Каждый эпизод по отдельности можно было объяснить. Проблема заключалась в том, что их становилось слишком много. Он посмотрел на последнюю строку. Шесть. «Другие миры». Пальцы зависли над клавиатурой. Дмитрий долго смотрел на эти два слова. Затем добавил: «Предположение. Не факт». Это немного успокоило. Он сохранил файл. Название придумалось само. «Сбой». Только после этого Дмитрий заметил время создания документа. 21:47. Он медленно перевёл взгляд на часы в правом нижнем углу экрана. 19:36. Несколько секунд ничего не происходило.

Потом свойства файла обновились. Время создания стало нормальным. 19:33. Дмитрий не двигался. За окном загорелась вывеска соседнего здания. По стене номера скользнул холодный голубой отблеск. Он посмотрел на рюкзак. Единорог висел неподвижно. Прозрачные синие крылья были обращены к стене. А между ними, на долю секунды, Дмитрий увидел тонкую тёмную линию. Слишком ровную для тени. Она начиналась у самого пола и уходила вверх, к потолку. Словно в стене существовал шов.

Потом линия исчезла. Дмитрий медленно поднялся со стула. Подошёл к стене. Провёл ладонью по обоям. Ничего. Сплошная поверхность. Он постучал костяшками пальцев. Глухой звук. Обычная стена. Дмитрий ещё некоторое время стоял перед ней. Потом посмотрел на единорога.

— Границу, значит. Ну конечно. Почему бы и нет.

За окном шумел вечерний город. В соседнем номере кто-то включил воду. В коридоре хлопнула дверь. Мир снова был привычным. Почти.

Глава 3. Граница

Ночь ясности не принесла. Дмитрий уснул далеко за полночь и несколько раз просыпался с ощущением чужого присутствия. Каждый раз открывал глаза — и видел только гостиничный номер, тусклую полосу городского света на стене и рюкзак на стуле. Никакого шва. Никакой тёмной линии от пола до потолка. На молнии едва различимо висел единорог с прозрачными синими крылышками. Тогда Дмитрий переворачивался на другой бок и снова пытался уснуть.

К утру ему начало казаться, что вчерашний вечер действительно мог быть следствием усталости. Слишком долгий рабочий день. Недосып. Драка накануне. Стресс. Человек способен увидеть многое, если достаточно сильно устал и заранее ждёт чего-нибудь необычного. Это объяснение было приятным. А главное — привычным.

После душа Дмитрий поставил единорога на стол, выключил верхний свет и включил фонарик на телефоне. Направил луч слева. Тень легла вправо. Направил справа. Тень послушно переместилась в другую сторону. Подсветил снизу. Синие крылышки отбросили на потолок два размытых голубоватых пятна. Всё работало именно так, как должно было.

— Вот и прекрасно. Оптика на месте, законы физики тоже. Уже неплохо.

Он поменял угол света ещё несколько раз. Никаких невозможных теней. Никаких линий. Никаких проходов в другие миры. Дмитрий почувствовал почти детское удовлетворение. Потом открыл ноутбук. Файл «Сбой» находился там, где он его оставил. Дата создания — вчерашний день. Время — 19:33. Обычное. Он открыл свойства, закрыл их, снова открыл. Ничего не менялось. Записи внутри файла выглядели значительно глупее утром, чем ночью. «Остановка времени?» «Другие миры». Предположение. Не факт.

— Хорошо хоть приписал «не факт». Есть шанс сохранить остатки профессиональной гордости.

Удалять файл он не стал. Просто закрыл ноутбук. Телефон показал 07:16. Через несколько часов он должен был закончить работу. Если всё пройдёт нормально, оставалась возможность обменять билет и улететь в Москву уже вечером. Мысль о доме окончательно вернула настроение.

* * *

К половине двенадцатого основная работа была закончена. Исправленная служба больше не зависала. Резервная копия создавалась и, что было значительно важнее, успешно восстанавливалась на тестовую машину. Несколько сетевых проблем удалось закрыть ещё утром. Оставался только странный коммутатор. Антон поставил рядом с Дмитрием кружку.

— Кофе, — объявил Антон, поставив кружку рядом.

Дмитрий посмотрел на неё с подозрением.

— Тот же самый?

— Другого нет. Выбор между ним и водой.

— Тогда это не кофе. Это проверка характера. Причём жестокая и совершенно бессмысленная.

Антон усмехнулся.

— Слушай, а ты реально хочешь ещё раз копаться в этих сорока семи секундах? Мы всё остальное уже закрыли.

— Хочу. Теперь особенно хочу.

— Почему? Оно же само возвращается.

Дмитрий посмотрел на график.

— Потому что эти сорок семь секунд существуют, повторяются и не оставляют следов. Нормальная неисправность так себя не ведёт.

— Сильный аргумент.

— Самый неприятный. Факт, который не можешь объяснить, начинает чесаться прямо в мозгу.

Он выгрузил журналы ещё раз. Девять одинаковых провалов за месяц. Сорок семь секунд каждый. Не сорок шесть. Не сорок восемь. Сорок семь. Дмитрий уже несколько раз сверил время на всех устройствах, просмотрел задания планировщика, проверил настройки мониторинга и даже поискал известные ошибки прошивки. Ничего. В двенадцать двадцать три он почти решил оставить это в отчёте как неисследованный эпизод и рекомендовать наблюдение. И в этот момент график рухнул. Красная линия пошла вниз.

— Вот! — Дмитрий резко выпрямился. — Началось. Сейчас, вживую.

Антон придвинулся к экрану.

— Опять сорок семь?

— Засекай. И ничего не трогай.

Дмитрий одновременно открыл терминал. Пинг. Нет ответа. Ещё один. Нет ответа. Он взглянул на сам коммутатор. Зелёные индикаторы продолжали спокойно мигать.

— Ты это видишь? Индикаторы живые.

— Вижу. Всё мигает как обычно.

— Линк есть.

— Есть. А пинг мёртвый.

Пинг. Нет ответа. Дмитрий посмотрел на секундомер телефона. Двадцать одна секунда. Двадцать две. Двадцать три. Он быстро включил запись видео и навёл камеру на стойку. Двадцать восемь. Тридцать. Свет в серверной едва заметно дрогнул. Антон поднял голову.

— Питание моргнуло?

— Не трогай ничего. Пусть само покажет, что делает.

Тридцать семь. В глубине помещения что-то тихо щёлкнуло. Будто металл коснулся стекла. Сорок. Сорок одна. И тогда Дмитрий увидел её. На дальней стене между двумя кабельными каналами появилась тонкая вертикальная линия. Настолько тонкая, что сначала её можно было принять за трещину. Но стены там утром были целыми. Линия медленно приобрела холодный голубой оттенок. Дмитрий перестал смотреть на секундомер. Сорок пять. Сорок шесть. Линия стала ярче. На мгновение Дмитрию показалось, что за ней существует глубина. Не поверхность стены. Не бетон. Что-то другое. Сорок семь. Коммутатор ответил. Линия исчезла.

— Сорок семь ровно, — сказал Антон. — До секунды.

Дмитрий молчал.

— Дим? Ты чего замер?

— Ты видел что-нибудь на дальней стене?

— Кроме стены?

— Между кабельными каналами. Голубую вертикальную линию.

Антон посмотрел туда, куда он показывал.

— Нет. А что с ней было?

Дмитрий опустил телефон.

— Ничего, — после паузы ответил Дмитрий. — Именно это меня и беспокоит.

— Опять «ничего»?

— Опять. И мне уже самому надоело это слово.

Он перемотал запись. На видео были стойки. Мигающие индикаторы. Голос Антона. Секундомер в руке. Свет действительно чуть дрогнул. Но стена оставалась совершенно обычной. Никакой линии. Дмитрий просмотрел фрагмент ещё раз. Потом ещё. На третьем просмотре он услышал звук. Тихий. Почти потерянный среди гула вентиляторов. Он увеличил громкость. На записи на несколько секунд появился едва слышный шум. Не электрический. Не помеха микрофона. Шелест. Как ветер в листве. Дмитрий снял наушник. В серверной равномерно гудели вентиляторы. Никакой листвы здесь, разумеется, не было. Он снова запустил запись. Шелест. А затем что-то ещё. Так тихо, что невозможно было понять наверняка. То ли птица. То ли короткий человеческий вскрик.

— Ты чего там высматриваешь и слушаешь?

Дмитрий выключил запись.

— На записи какая-то помеха. Похожа на ветер в листве.

— В серверной?

— Вот именно. Поэтому пока не спрашивай, нашёл ли я причину. Нет. Я нашёл ещё один вопрос.

Он посмотрел на график. Сорок семь секунд. Вчера эти цифры просто раздражали. Сегодня они его пугали.

* * *

В половине второго Дмитрий обменял билет. Самолёт в Москву вылетал в 22:40. Он написал Екатерине: «Если ничего не изменится, сегодня ночью буду дома». Ответ пришёл почти сразу. «Правда?» «Билет уже поменял».

Вскоре телефон зазвонил. На экране появилась Таисия. Дмитрий принял видеовызов.

— Папа! Ты правда сегодня домой?

Изображение прыгало так, словно дочь разговаривала с ним во время небольшого землетрясения.

— Привет, Тась. Если всё вокруг наконец перестанет чудить — да, сегодня.

— Мама сказала, ты сегодня прилетишь.

— Билет уже поменял. Осталось убедить самолёт не передумать.

— Самолёты не передумывают. Они же не живые.

— Справедливо. Один ноль в пользу твоей логики.

Таисия победно улыбнулась в камеру.

— А я говорила.

— Не злоупотребляй. Папа ещё планирует иногда сохранять авторитет.

Таисия приблизила лицо к камере.

— А единорожка?

— Что с ней? Она опять должна что-то проконтролировать?

— Она с тобой?

Дмитрий повернул телефон и показал рюкзак. Маленькая фигурка болталась на молнии.

— Вот, смотри. На месте, никуда не сбежала.

— Я же сказала: она тебя охраняет.

— Похоже, относится к обязанностям слишком серьёзно.

— А ты её слушаешь?

— Разумеется. У меня теперь начальник ростом меньше метра двадцати, но требования у неё железные.

— Она тебя домой приведёт.

Дмитрий улыбнулся.

— Главное, чтобы не решила сама сесть за штурвал самолёта.

— Пап! Она маленькая!

— Всё-всё. Аргумент принят. За штурвал не пускаем.

Таисия что-то ещё рассказывала, но Дмитрий уже почти не слышал слов. Она тебя домой приведёт. Фраза почему-то застряла в голове. Совершенно детская. Совершенно простая. И оттого неожиданно тяжёлая. Перед глазами возник пожилой мужчина на остановке. Дверь должна знать не только того, кто уходит. Она должна знать, куда он хочет вернуться. Дмитрий почувствовал, как по спине прошёл лёгкий холод.

— Пап, ты меня вообще слышишь?

— Слышу, чудо. Просто на секунду задумался.

— Ты опять задумался надолго.

— Есть у меня такой производственный дефект.

— Возвращайся быстрее.

Он посмотрел на дочь.

— Уже возвращаюсь. Люблю тебя. Маме тоже скажи.

* * *

К семи вечера он уже был в гостинице. Чемодан лежал открытым на кровати. Собираться было практически нечего: несколько рубашек, зарядные устройства, туалетные принадлежности, документы, ноутбук. Дмитрий действовал быстро. Он хотел уехать. Не из Челябинска. Домой. Туда, где всё было понятно. Где дочь могла в любой момент ворваться в комнату. Где Екатерина могла спросить, почему кружка снова стоит возле компьютера. Где за стеной жили соседи, а не другие миры. Он застегнул чемодан. Рюкзак оставался последним. Дмитрий взял его со стула. Единорог качнулся. Прозрачные крылышки поймали свет настольной лампы. На стене появилось голубое пятно. Дмитрий замер.

— Нет. Даже не начинай.

Пятно вытянулось. Стало линией. Тонкой. Вертикальной. Той самой. Дмитрий медленно поставил рюкзак обратно. Линия не исчезла. Он посмотрел на часы. 21:46. До машины в аэропорт оставалось двадцать минут.

— Мне всё равно. Я сегодня еду домой.

Линия стала немного ярче.

— Слышишь? — сказал Дмитрий стене. — Миры, двери, границы — всё потом. Сегодня у меня самолёт.

Разумеется, ответа не последовало. Он взял чемодан. На часах переключились цифры. 21:47. В тот же момент номер погрузился в абсолютную тишину. Кондиционер замолчал. Исчез шум воды в трубах. Пропали звуки коридора. Даже город за окном словно перестал существовать. Дмитрий посмотрел на телефон. Секунды продолжали идти. Линия на стене расширилась на несколько миллиметров. Не трещина. Теперь он видел это совершенно отчётливо. За стеной был свет. Тусклый. Серый. Движущийся. Дмитрий не подошёл.

— Нет.

Он взял ручку чемодана. Из-за стены донёсся звук. Плач. Дмитрий застыл. Тихий, прерывистый детский плач. Он медленно повернул голову.

— Только не ребёнок, — тихо произнёс он.

Плач повторился. Теперь громче. Дмитрий отпустил чемодан. Подошёл к стене.

— Эй! Ты меня слышишь?

Никакого ответа. Он приложил ладонь к холодным обоям. Плач был совсем близко. Будто ребёнок находился в соседней комнате. Только соседней комнаты там не было. Дмитрий схватил телефон и включил фонарик. Луч лёг на стену. Линия вспыхнула голубым. Сзади тихо звякнул металл. Единорог. Он сам собой повернулся на кольце так, что прозрачные синие крылья оказались направлены прямо на линию. Дмитрий смотрел на него. Не ищите дверь. Он снял брелок с рюкзака. Ищите границу. Поднёс единорога к стене. Прозрачные крылышки засветились. На этот раз он уже не мог объяснить это отражением. Свет шёл изнутри пластика. Дмитрий почувствовал, как во рту пересохло.

Металлическое кольцо — то самое, которое он когда-то собственноручно согнул плоскогубцами, — коснулось голубой линии. Стена перестала быть стеной.

Не открылась. Не исчезла. Она словно утратила глубину. Перед Дмитрием возникла поверхность, похожая на вертикально поставленную воду. По ней прошла рябь. За ней был лес. Настоящий. Тёмные деревья качались под ветром. Серое небо. Мокрая трава. Дмитрий отступил.

— Господи… Это действительно лес.

На другой стороне что-то шевельнулось. Девочка. Лет семи или восьми. Грязная одежда. Светлые волосы прилипли к лицу. Она лежала возле поваленного дерева. Одна нога была зажата тяжёлой веткой. Девочка попыталась подняться. Не смогла. Она снова заплакала. Дмитрий посмотрел на часы.

Потом на дверь гостиничного номера. За ней — коридор. Лифт. Такси. Аэропорт. Самолёт. Москва. Дом. Перед глазами возникло лицо Таисии. Возвращайся скорее. Я жду тебя.

— Вот же напасть…

Девочка за стеной закричала. Где-то в лесу ответил низкий протяжный звук. Не волчий вой. Слишком глубокий. Дмитрий снова посмотрел на дверь. Он мог уйти. Вызвать охрану гостиницы. Позвонить полиции. Позвать людей. Только что он им скажет? Что в стене открылся лес? Если это галлюцинация, он выставит себя идиотом. Если нет...

— Да чтоб тебя… Я же сказал: сегодня домой.

Он бросил телефон в карман. Схватил рюкзак. Шагнул к стене. Остановился. Страх пришёл совершенно ясно. Не перед лесом. Не перед неизвестностью. Перед одной мыслью. А если обратно нельзя? Екатерина. Таисия. Дмитрий шагнул вперёд.

* * *

Холод ударил сразу. Не воздух. Именно холод, словно он на мгновение погрузился в ледяную воду. Дмитрий инстинктивно закрыл глаза. Под ногами исчез гостиничный ковролин. Правая нога провалилась в мягкую землю. Он потерял равновесие и упал на одно колено. Запах. Первым пришёл именно запах. Мокрая земля. Хвоя. Гниющие листья. Дым.

Настоящий лесной воздух, такой густой после стерильной гостиницы, что Дмитрий несколько секунд просто дышал им. Потом услышал плач.

— Сейчас. Я тебя вытащу.

Он поднялся. За спиной висела вертикальная полоса света. В ней был виден его номер. Кровать. Чемодан. Лампа. Всё это находилось на расстоянии одного шага. Дмитрий бросился к девочке. Она увидела его и резко замолчала. Её глаза расширились.

— Тихо. Всё нормально. Я не причиню тебе вреда.

Разумеется, она его не поняла. Или просто испугалась.

— Я помогу. Смотри на меня, хорошо?

Дмитрий показал на зажатую ногу. Девочка что-то быстро сказала. Слова были незнакомыми. Но страх не нуждался в переводе. Ногу придавила не сама ветка, а толстый сук поваленного дерева. Поднять его руками оказалось практически невозможно. Дмитрий оглянулся. На земле валялась длинная обломанная ветвь. Рычаг.

— Ну хоть физика здесь та же. Спасибо и на этом.

Он подсунул ветку под сук. Уперся ногой. Надавил. Дерево приподнялось на несколько сантиметров. Девочка закричала.

— Давай! Тяни ногу на себя! Вот так!

Она не понимала слов, но поняла движение. Попыталась отползти. Сук снова опустился.

— Ещё раз. Сейчас получится.

Дмитрий перехватил рычаг. Плечо после вчерашней драки мгновенно отозвалось болью. Он стиснул зубы. Надавил. Дерево поднялось. На этот раз выше. Девочка резко выдернула ногу и откатилась в сторону. Дмитрий отпустил рычаг. Сук рухнул на землю.

— Всё. Всё, нога свободна.

Он тяжело дышал.

— Тихо, маленькая. Самое страшное уже позади.

Девочка сидела в мокрой траве и смотрела на него. Потом её взгляд переместился куда-то ему за спину. Лицо изменилось. Дмитрий обернулся. Полоса света становилась уже. Он сунул руку в карман. Телефон. Экран показывал: 21:47:43.

— Нет.

Он бросился к проходу. 44. Пять метров. 45. Три. 46. Два. 47. Свет схлопнулся. Не вспыхнул. Не взорвался. Просто исчез. Дмитрий по инерции пробежал ещё несколько шагов и врезался ладонями в ствол дерева. Он замер. Перед ним был лес. Только лес.

— Нет. Нет, нет…

Он провёл руками по коре.

— Нет-нет-нет. Давай же, открывайся.

Никакого шва. Никакой голубой линии. Никакой гостиницы. Дмитрий вытащил единорога. Крылышки больше не светились.

— Давай. Ты ведь только что работала.

Он прижал металлическое кольцо к стволу. Ничего.

— Давай же! Мне домой надо!

Провёл вверх. Вниз. В сторону. Ничего. За спиной что-то хрустнуло. Дмитрий резко обернулся. Девочка стояла на одной ноге, придерживаясь за дерево. Она смотрела на него.

— Ты знаешь, как это открыть обратно? Хоть что-нибудь понимаешь?

Бессмысленный вопрос. Девочка что-то сказала. Снова тот же незнакомый язык. Потом откуда-то издалека донёсся крик. Женский голос. Девочка мгновенно оживилась. Ответила. Голос повторился. Она повернулась к Дмитрию. Несколько секунд колебалась. Потом неожиданно подошла ближе и коснулась пальцами его руки. Сказала что-то тихо. Возможно, спасибо. Возможно, совсем другое. А затем заковыляла между деревьев.

— Эй, подожди!

Она обернулась. Дмитрий показал на её ногу.

— Тебе нельзя на эту ногу наступать. Хотя да, конечно, ты меня не понимаешь…

Снова бессмысленно. Издалека вновь позвали. Девочка махнула рукой и скрылась среди кустов. Дмитрий сделал шаг за ней. Остановился. И только сейчас по-настоящему посмотрел вокруг. Лес казался старым. Не городской парк. Не посадка. Огромные деревья поднимались настолько высоко, что их вершины терялись в сером вечернем небе. Стволы покрывал толстый мох. Между корнями лежали валуны, заросшие лишайником. Ни одного фонаря. Ни одного провода. Ни далёкого гула трассы. Ни света города на горизонте. Только ветер. Шелест листвы. И где-то далеко — тот самый низкий протяжный звук. Дмитрий медленно снял рюкзак. Телефон показывал отсутствие сети. Ожидаемо. Он открыл карту. GPS пытался определить местоположение. Крутился индикатор. Одна минута. Две. Ничего. Компас повернулся на север.

Потом на запад. Потом стрелка начала медленно вращаться.

— Отлично. Просто великолепно. Навигация решила, что север — вопрос философский.

Он посмотрел на часы. 21:47. Секунды не двигались. Дмитрий нажал кнопку блокировки. Разблокировал. 21:47.

— Ещё лучше. Часы тоже объявили забастовку.

Он сел на поваленное дерево. Несколько минут просто молчал. Мозг пытался одновременно принять слишком много вещей. Линия в стене. Лес. Девочка. Сорок семь секунд. Незнакомый язык. Исчезнувший проход. Существовала точка, после которой количество совпадений переставало иметь значение. Можно было сколько угодно повторять слова «усталость», «галлюцинация» и «стресс».

Но мокрая земля на коленях была настоящей. Царапина на ладони от древесной коры тоже. Дмитрий сжал в руке маленького единорога. Края прозрачных крыльев холодили пальцы.

— Ты должна была привести меня домой, — сказал он единорогу. — Так звучало техническое задание.

Голос прозвучал глухо. Через несколько секунд он усмехнулся.

— Хотя, если придираться к формулировке, Тася не сказала когда. Сам виноват: требования надо уточнять до запуска проекта.

Смешно не было. Дмитрий закрыл глаза. Внутри медленно поднималась паника. Он заставил себя дышать ровнее. Вдох. Выдох. Ещё раз. Паника ничего не исправит. Сначала факты. Он жив. Не ранен. Рюкзак при нём. Телефон. Ноутбук. Пауэрбанк. Зарядка. Небольшая аптечка. Пол-литра воды. Пара энергетических батончиков. Мультитул. Зажигалка, которую он когда-то положил в боковой карман после выезда на природу и благополучно забыл. Куртка. Документы. Деньги. Последние два пункта здесь, вероятно, обладали примерно одинаковой практической ценностью. Дмитрий поднялся.

— Так. Паника отменяется. По крайней мере на ближайшие десять минут.

Собственный голос немного помог.

— Если это лес, где-то должна быть вода. Если здесь была девочка — поблизости есть люди. Если есть люди — будет жильё, дорога или хотя бы кто-нибудь, кто объяснит, куда я попал. Работаем с тем, что есть.

Он глубоко вдохнул и огляделся.

— А дальше будем решать проблемы по одной. Как с сервером. Только сервер обычно не рычит из кустов.

Он посмотрел туда, куда ушёл ребёнок. Логично было идти следом. Но сумерки сгущались слишком быстро. И голос, звавший девочку, больше не повторялся. Дмитрий сделал несколько шагов. На земле обнаружилась тропа. Очень старая. В траве угадывались две параллельные борозды. Колёса. Не автомобильные. Слишком узкие. Он присел. Край одной борозды был продавлен свежим следом. Деревянное колесо с металлическим ободом. Дмитрий медленно выпрямился.

— Ладно. Следы колёс, копыта, тропа. Значит, не необитаемый остров. Уже подарок.

Первое действительно неприятное предположение начало приобретать форму. Не хотелось его произносить даже мысленно. Он пошёл по дороге. Через несколько минут лес начал темнеть так быстро, словно кто-то постепенно уменьшал яркость огромной лампы над миром. Дмитрий достал фонарик. Белый луч разрезал сумрак. Дорога уходила между деревьев. Грязь. Следы копыт. Колёсные борозды. Один раз ему попался глубокий отпечаток человеческой обуви.

Но не подошвы современного ботинка. Грубый каблук. Какие-то поперечные гвозди. Он присел рядом. Посмотрел.

— Не спеши, Дим. Один странный след ещё не средневековье.

Чем больше он видел, тем меньше ему нравились выводы. Издалека донёсся звон. Дмитрий поднял голову. Один удар. Глухой. Металлический. Вскоре второй. Колокол. Где-то впереди находились люди. Он выключил фонарик. Вдалеке между деревьев действительно мерцал слабый оранжевый свет. Огонь. Дом. Поселение. Это было хорошо. Наверное. Дмитрий пошёл быстрее. И почти сразу остановился. На дороге перед ним лежало что-то тёмное. Сначала он подумал, что это ветка.

Потом луч фонарика скользнул по шерсти. Животное. Размером примерно с крупную собаку. Оно лежало на боку. Дмитрий медленно приблизился. Замер. Животное было мертво. Он не понимал, что именно перед ним. Отдалённо похоже на волка. Только лапы слишком длинные. Морда неправильной формы. А вдоль спины шли жёсткие костяные выступы. Дмитрий почувствовал, как по коже пробежали мурашки.

— Вот теперь точно хватит совпадений. Нормальный волк так выглядеть не должен.

Где-то справа хрустнула ветка. Он мгновенно выпрямился. Фонарик метнулся между деревьев. Пусто. Ещё один хруст. Уже слева. Дмитрий отступил к дороге. Рука сама потянулась к мультитулу. Потом он понял всю нелепость этого жеста. Если то, что убило лежащее перед ним животное, всё ещё находилось поблизости, маленький складной нож вряд ли изменит ситуацию. Из темноты донеслось тяжёлое дыхание. Дмитрий замер. Медленно поднял фонарь. Между деревьями, далеко за пределами уверенного света, на секунду отразились два глаза. Низко над землёй.

Потом исчезли. Дмитрий больше не размышлял. Развернулся и пошёл к далёкому огню. Сначала быстро. Потом ещё быстрее. Бежать он заставил себя не сразу. Потому что человек может сколько угодно рассуждать о страхе, пока страх существует где-то внутри головы. Но когда за спиной в темноте ломается ветка под тяжестью того, чего ты не видишь, философия неожиданно становится значительно проще. Дмитрий побежал. В правой руке он всё ещё сжимал маленького единорога. Прозрачные синие крылышки ловили свет фонаря. И впервые с момента перехода на самом их краю появилась едва заметная голубая искра.

Глава 4. Огонь в темноте

Дмитрий бежал, пока лёгкие не начали гореть. Дорога под ногами то исчезала под корнями, то проваливалась в грязь. Свет фонаря прыгал по стволам, выхватывая из темноты мокрую кору, редкие кусты и блеск воды в колеях. За спиной несколько раз слышался тяжёлый хруст. Не быстрый. Не торопливый. Будто то, что шло следом, прекрасно знало: добыча далеко не уйдёт. Дмитрий заставил себя не оглядываться.

На беговой дорожке он мог спокойно держать темп несколько километров. На улице — тоже. Но одно дело бежать в парке, где за следующим поворотом стоят фонари и люди, и совсем другое — нестись по незнакомому ночному лесу, чувствуя, как темнота за спиной дышит тебе в затылок.

Впереди снова блеснул огонь. Теперь ближе.

Между деревьями показалась деревянная стена — невысокий частокол, собранный из тёмных заострённых брёвен. За ним горели факелы. Над воротами висел фонарь, настоящий, с живым пламенем внутри. Дмитрий сбавил шаг только у самого частокола.

— Эй! — крикнул Дмитрий, останавливаясь перед воротами. — Есть кто живой? Мне помощь нужна!

Собственный голос прозвучал в ночи слишком громко. На стене кто-то зашевелился. Послышался резкий окрик. Дмитрий остановился. Слова были незнакомыми.

— Я вас не понимаю! — ответил он и поднял пустые руки. — Я один. Мне нужна помощь!

Сверху снова что-то сказали. Теперь он различил двух мужчин. Один держал факел, второй — длинное копьё. Они смотрели на Дмитрия так, как в Москве смотрели бы на человека, который в три часа ночи стучит в чужую дверь босиком и просит открыть.

— Я не вооружён! Ну… почти. Мультитул не считается!

Это было не совсем правдой. В кармане лежал мультитул, но в сложившихся обстоятельствах считать его оружием было слишком лестно. Один из мужчин указал куда-то ему за спину и резко закричал. Дмитрий понял смысл раньше слов. Обернись. Он резко повернулся. На краю света стояло существо. Четыре лапы. Длинное тело.

Но собакой или волком его можно было назвать только издалека. Передние конечности казались слишком длинными, плечи выступали вверх, словно были вывернуты наружу. По хребту под кожей тянулись костяные бугры. Морда была узкой и почти лишённой шерсти, а пасть раскрывалась значительно шире, чем должна была у животного такого размера. Глаза отражали свет фонаря мутным жёлтым блеском.

Дмитрий медленно отступил к воротам. Существо опустило голову.

— Только не беги, — прошептал он себе. — Очень хочется, но не беги.

Сверху снова закричали. Один из мужчин бросил копьё. Оно ударило в землю перед тварью. Существо дёрнулось в сторону и исчезло между деревьями. На несколько секунд стало тихо. Потом внутри ворот загремел засов. Створка приоткрылась ровно настолько, чтобы Дмитрий мог протиснуться внутрь.

— Спасибо. Огромное человеческое спасибо.

Его сразу схватили за рукав и оттащили от прохода. Ворота захлопнулись. Засов вернулся на место. Дмитрий оказался внутри небольшого поселения. Несколько десятков деревянных домов теснились вдоль единственной широкой улицы. Крыши были покрыты соломой и потемневшей дранкой. Между домами тянулся дым. В лужах отражался свет факелов. Электричества не было. Ни одного фонаря. Ни проводов. Ни машин. Даже телеграфного столба. Только у одного сарая стояла телега с огромными деревянными колёсами. Дмитрий смотрел на неё слишком долго.

— Хорошо, — тихо произнёс он, оглядывая телегу и факелы. — Допустим. Просто допустим и пока не делаем выводов.

Один из мужчин что-то спросил. Дмитрий повернулся. На вид лет сорок пять. Грубая шерстяная куртка, короткая борода, кожаный пояс. На поясе нож в простых ножнах. Не реконструктор. Слишком грязная одежда. Слишком настоящие мозоли на руках. Слишком естественно он держал копьё.

— Я вас не понимаю, — медленно сказал Дмитрий, показывая сначала на себя, потом разводя руками. — Совсем.

Мужчина нахмурился. Повторил вопрос. И тут произошло что-то странное. Дмитрий всё ещё слышал незнакомые слова, но одно из них вдруг словно обрело форму. «Откуда». Не перевод. Не знакомое звучание. Просто смысл.

— Откуда? — переспросил Дмитрий, сам удивившись тому, что понял смысл.

Мужчина замолчал. Потом указал на него и снова спросил. На этот раз Дмитрий уловил ещё больше. Кто ты? Откуда пришёл? Он провёл ладонью по лицу.

— Вот этого мне ещё не хватало. Мозг решил самостоятельно установить языковой пакет.

Попытался ответить:

— Москва.

Никакой реакции.

— Московия? — зачем-то добавил он и тут же поморщился. — Нет, это, пожалуй, только хуже.

Мужчина посмотрел ещё подозрительнее.

— Ладно. Понятно. То есть мне понятно, что вам ничего не понятно.

Из глубины улицы раздался женский голос. Все обернулись. К ним быстро шла женщина, поддерживая девочку. Ту самую. Она уже была без грязи на лице, но хромала. Ногу обмотали тканью. Увидев Дмитрия, девочка что-то возбуждённо сказала и потянула женщину за руку. Мужчины у ворот переглянулись. Девочка подошла ближе и показала сначала на лес, потом на Дмитрия, потом на свою ногу. Смысл объяснений понять было несложно даже без языка. Женщина посмотрела на Дмитрия совсем иначе. Она сказала несколько слов. И снова произошло то же самое. «Спасибо». Слово не прозвучало по-русски.

Но Дмитрий его понял. Он посмотрел на маленького единорога, всё ещё зажатого в ладони. Прозрачные крылья были холодными. Никакого света.

— Пожалуйста, — тихо ответил он. — Главное, что она жива.

Женщина, конечно, его не поняла. Но улыбнулась.

***

Ему дали миску горячей похлёбки. Это была лучшая еда за последние несколько суток. По крайней мере, именно так казалось после нескольких часов страха, холода и бегства по лесу. Дмитрий сидел на деревянной скамье возле небольшого дома. Перед ним стоял стол, настолько грубо сколоченный, что любой современный мебельщик потребовал бы не называть это изделием мебелью.

Но стол был крепким. А похлёбка — горячей. Внутри плавали куски репы, лука, какие-то крупы и немного мяса. Какого именно мяса, Дмитрий решил не спрашивать даже жестами. Девочка сидела напротив и наблюдала, как он ест.

— Что такое? Я ем как-то подозрительно?

Она показала на его куртку. Потом на молнию. Потом на единорога. Дмитрий снял брелок.

— Вот это?

Девочка потянулась рукой, но остановилась, словно спрашивая разрешения. Он протянул игрушку. Она осторожно взяла её двумя пальцами. Прозрачные синие крылышки мгновенно привлекли её внимание. Девочка улыбнулась. Что-то спросила. На этот раз Дмитрий уловил лишь обрывок смысла. «Зверь?»

— Единорог. Такой… конь с рогом. Длинная история.

— Е... ди... — попыталась повторить она.

Дмитрий усмехнулся.

— Единорог, — повторил он медленнее, по слогам.

Она сказала что-то своё, совершенно непохожее. Он покачал головой.

— Нет-нет. Почти. Е-ди-но-рог.

Девочка снова повторила. На третий раз получилось почти узнаваемо. Дмитрий почувствовал странное тепло. На мгновение перед глазами возникла Таисия. Её комната. Игрушки на полу. Её серьёзное лицо в прихожей. «Пусть эта единорожка будет твоим ангелом-хранителем». Он забрал брелок чуть быстрее, чем собирался. Девочка удивлённо посмотрела на него.

— Прости. Это подарок моей дочери. Очень важный.

Дмитрий сжал фигурку в кулаке. Нельзя было сейчас думать о доме. Если позволить себе это полностью, можно было просто сесть и больше никуда не идти. Поэтому сначала — выжить. Потом — разобраться. Потом — вернуться. Именно в таком порядке. Он несколько раз повторил это про себя.

***

Прошла ночь. На следующий день Дмитрий заметил, что язык продолжал меняться. Или менялся не язык. К вечеру Дмитрий начал понимать отдельные простые слова. Вода. Лес. Дом. Имя. Опасность. При этом сами звуки оставались незнакомыми. Мозг словно подставлял смысл раньше, чем сознание успевало разобрать речь. Это ощущение было настолько неправильным, что Дмитрий несколько раз пытался намеренно не понимать сказанное. Не получалось. Если человек показывал на кружку и произносил слово, смысл возникал почти сразу. Если фраза становилась сложнее, всё снова превращалось в кашу.

— Похоже на очень плохой машинный перевод, — пробормотал Дмитрий. — Причём без кнопки «пожаловаться разработчику».

Никто не понял. И это почему-то успокаивало. Поселение называлось, насколько он смог разобрать, Вересовкой. Или Вересовцом. Или чем-то очень похожим. Дмитрий не был уверен. Ему показали небольшую пустую пристройку возле сарая и дали старое шерстяное одеяло. Он поблагодарил женщину. Она поняла уже почти без жестов. Прогресс пугал не меньше, чем радовал.

Перед тем как уйти, мужчина с копьём указал на дверь. Потом на лес. Потом провёл пальцем по горлу. Смысл оказался предельно ясен. Ночью не выходить.

— С огромным удовольствием. Сегодня у меня вообще нет планов добровольно выходить ночью в этот лес.

Мужчина не понял слов, но, кажется, понял тон.

***

Дмитрий не собирался спать. Разумеется, уснул почти сразу. Проснулся от колокола. Не того далёкого размеренного звона, который он слышал в лесу. Теперь били часто. Тревожно. Один удар за другим. Он вскочил. На улице кричали люди. Дмитрий схватил куртку и рюкзак. На мгновение вспомнил предупреждение.

Ночью не выходить. Затем услышал детский крик. Выругался и распахнул дверь. Улица была залита оранжевым светом факелов. Мужчины бежали к воротам с копьями, вилами и топорами. Женщины затаскивали детей в дома.

— Что случилось? Где?

Никто не ответил. Со стороны дальнего края поселения раздался треск. Не у ворот. У частокола. Одна из заострённых жердей резко наклонилась внутрь. Потом ещё одна. Что-то ударило снаружи. Дмитрий увидел того самого бородатого мужчину.

— Эй! Ты! С копьём!

Тот обернулся. Дмитрий указал на стену.

— Там! Частокол ломают!

Мужчина что-то крикнул остальным. Четверо побежали к пролому. Слишком поздно. Из темноты через частокол перелетело первое существо. Не то, которое Дмитрий видел у ворот. Это двигалось на двух ногах. Низкое. Почти человеческое. Кожа сероватая, натянутая на выступающие кости. Длинные руки заканчивались когтями. Голова сидела почти без шеи, а рот был полон мелких острых зубов. За ним появилось второе.

Потом третье. Дмитрий застыл. Он видел подобные вещи. На экране. В играх. На иллюстрациях. Но мысль ещё не успела оформиться. Первое существо прыгнуло на мужчину с вилами. Он выставил оружие перед собой. Тварь ударилась в древко, отбросив человека назад. Дмитрий схватил лежавшую возле сарая длинную деревянную жердь. Не оружие.

Но лучше, чем мультитул.

— Назад! Отойдите от пролома!

Он понятия не имел, понял ли его кто-нибудь. Одно из существ повернуло голову. Посмотрело прямо на него. Дмитрий почувствовал, как тело само принимает знакомую стойку. Левая нога немного впереди. Вес распределён. Руки держат жердь. Дистанция. Не дать подойти. Это всё, что он мог. Существо сорвалось с места. Быстро. Значительно быстрее человека. Дмитрий успел выставить жердь. Удар пришёлся твари в грудь. Она отлетела в сторону, но тут же перекатилась и поднялась.

— Замечательно. Значит, с одного удара ты не выключаешься. Очень своевременное открытие.

Существо бросилось снова. На этот раз Дмитрий ударил сбоку. Дерево встретилось с черепом с неприятным глухим звуком. Тварь пошатнулась. Не упала. Дмитрий отступил. Он не хотел убивать. Но впервые в жизни отчётливо понял, что его желания сейчас никого не интересуют. Тварь прыгнула. Дмитрий не успевал. Что-то мелькнуло между ними. Раздался короткий свист. Существо рухнуло на землю. Дмитрий увидел клинок. Длинный. Светлый. В лунном свете металл казался почти белым. Человек, державший меч, появился словно из самой темноты. Высокий. В потёртой кожаной куртке поверх тёмной кольчуги. Волосы почти белые, стянутые назад и выбившиеся у висков несколькими прядями. Лицо худое, испещрённое старыми шрамами. Он не посмотрел на Дмитрия. Сразу повернулся ко второй твари. Та бросилась первой. Человек сделал всего один шаг. Дмитрий занимался единоборствами достаточно долго, чтобы понять главное. Это была не драка.

И даже не бой в привычном ему смысле. Человек двигался так, будто заранее знал, где противник окажется через секунду. Уход. Поворот корпуса. Короткий взмах. Тварь пролетела мимо и упала уже мёртвой. Третья остановилась. Зашипела. Мужчина поднял свободную руку. Пальцы сложились в странный знак. Воздух перед ним дрогнул. Дмитрий почувствовал удар даже в нескольких метрах. Существо отбросило к частоколу. Оно ударилось о брёвна. Мужчина оказался рядом раньше, чем тварь поднялась. Один удар мечом. Тишина. Не полная. Где-то продолжал бить колокол. Кричали люди. За стеной что-то визжало.

Но возле Дмитрия на несколько секунд стало удивительно спокойно. Незнакомец провёл клинком по траве, очищая его. Затем вложил меч в ножны за спиной. Только теперь посмотрел на Дмитрия. Глаза были жёлтыми. Не карими. Не янтарными. Жёлтыми. Зрачок в свете факела казался слишком узким. Дмитрий почувствовал, как внутри всё медленно сжимается. На груди незнакомца висел металлический медальон. Голова зверя. Волка. Дмитрий смотрел на него слишком долго. Медальон едва заметно дрожал. Незнакомец проследил за его взглядом.

— Никогда ведьмака не видел? — спросил незнакомец, заметив его взгляд.

Дмитрий замер. Он понял фразу. Почти полностью. Несмотря на чужой язык. Несмотря на невозможность происходящего. Слово ударило в сознание особенно ясно. Ведьмак. Он медленно поднял глаза на лицо мужчины. Нет. Слишком рано делать выводы. Слишком невероятно. Слишком удобно.

— Видел, — после короткой паузы ответил Дмитрий по-русски. — Только не так.

Незнакомец нахмурился. Конечно, он не понял. Дмитрий прикрыл глаза.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

В стороне снова закричали. Ведьмак мгновенно обернулся.

— Останься здесь. И не лезь под когти второй раз.

На этот раз смысл пришёл ещё яснее. Он сорвался с места и исчез между домами. Дмитрий остался с жердью в руках среди света факелов, дыма и трёх неподвижных тел. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. Он медленно посмотрел на маленького единорога, висевшего на рюкзаке.

— Нет, — прошептал Дмитрий, глядя на единорога. — Пока ничего не решаем. Совпадений ещё недостаточно. Наверное.

Слово «ведьмак» всё ещё звучало в голове. Через несколько минут незнакомец вернулся. На клинке снова была тёмная кровь.

— Идти можешь?

Дмитрий понял. Кивнул. Ведьмак указал на лес. Потом на Дмитрия.

— Здесь оставаться нельзя. Эти пришли не одни.

Дмитрий хотел спросить почему. Хотел спросить, где он. Хотел задать сотню вопросов сразу. Но первым пришёл совсем другой.

— Девочка? Та, которой я помог?

Он указал на дом, куда раньше ушел спасённый им ребёнок. Ведьмак пару мгновений смотрел на него. Потом кивнул.

— Жива. Нога повреждена, но жить будет.

Одно слово. Дмитрий выдохнул. Незнакомец посмотрел на него внимательнее. Возможно, впервые по-настоящему.

— Тогда пойдём. Раз уж ты всё равно не похож на человека, способного спокойно дождаться утра.

Они покинули деревню незадолго до рассвета. Небо ещё оставалось почти чёрным, но где-то далеко за лесом уже угадывалась тонкая серая полоса. Факелы над воротами потрескивали на ветру. От сырой земли тянуло холодом, дымом и чем-то металлическим — запахом крови, который Дмитрий теперь различал слишком хорошо. Несколько жителей стояли у разрушенного участка частокола. Никто не разговаривал громко. Тела тварей уже оттащили в сторону и накрыли грубой тканью, но одна когтистая рука всё ещё торчала наружу. Дмитрий заставил себя не смотреть туда. Получалось плохо. Особенно трудно было не думать о существе, которое прыгнуло на него. Он до сих пор чувствовал в руках удар деревянной жерди о чужое тело. Не человека.

Но от этой мысли легче почему-то не становилось. Ведьмак шёл впереди. Теперь, когда рядом не плясал свет десятков факелов и вокруг не бегали люди, Дмитрий смог рассмотреть его значительно лучше. Высокий. Чуть выше среднего человеческого роста, но не настолько, чтобы это само по себе привлекало внимание. Худощавый, хотя по движениям было понятно, что за внешней сухостью скрывается сила. Куртка из тёмной кожи была потёрта почти до серого цвета. На некоторых местах виднелись аккуратные заплаты. Под ней — кольчуга. За спиной два меча. Дмитрий несколько раз возвращался к ним взглядом. Два. Не один. Именно два. Один с простой тёмной рукоятью. Второй светлее. На плече висела дорожная сумка. А чуть ниже воротника поблёскивал волчий медальон. Всё слишком хорошо складывалось. Слишком. Дмитрий смотрел на него и практически физически ощущал, как разум пытается выстроить защиту.

Может быть, просто совпадение. В другом мире тоже могли существовать охотники на чудовищ. Почему нет? Если существуют чудовища, должны существовать и люди, которые ими занимаются. Два меча тоже ещё ничего не доказывают. Жёлтые глаза... Мутация? Болезнь? Магия? После произошедшего слово «магия» уже не казалось настолько безумным, как вчера вечером.

Но всё равно. Не обязательно это тот самый мир. Не обязательно. Ведьмак неожиданно остановился. Дмитрий едва не врезался ему в спину.

— Что случилось? Опасность?

Мужчина медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Дмитрию сверху вниз. Куртка. Джинсы. Ботинки. Рюкзак. Потом снова лицо.

— Ты всегда так громко ходишь или сегодня стараешься особенно?

Дмитрий замер. Фраза была почти полностью понятна. Не отдельные слова. Вся. Смысл пришёл в голову так естественно, будто мужчина говорил по-русски, хотя Дмитрий совершенно отчётливо слышал другой язык.

— Насколько громко? Я вроде не пою.

Ведьмак посмотрел вниз. Дмитрий проследил за взглядом. Под его ботинком лежала сухая ветка.

— А. Ветка.

— Уже третья. И это только те, которые услышал ты.

— Я, знаешь ли, раньше ветки не считал.

— Зря. В лесу счёт часто ведут за тебя.

Мужчина снова пошёл. Дмитрий двинулся следом. Через несколько метров ведьмак сказал:

— То, чего ты не замечаешь в лесу, нередко замечает тебя первым. И обычно не из любопытства, а потому что хочет тебя растерзать.

— Очень обнадёживающая педагогика. Сразу хочется записывать.

Ведьмак чуть повернул голову. Кажется, смысл интонации он понял.

— Ты вообще откуда взялся? Одежда странная, говоришь странно, ходишь ещё страннее.

Вот теперь вопрос прозвучал прямо. Дмитрий некоторое время молчал.

— Издалека. Настолько, что объяснение прозвучит хуже лжи.

— Это я уже вижу.

— Насколько издалека?

— Именно это я и спросил, — сухо отозвался ведьмак. — Не заставляй меня повторять дважды.

Дмитрий усмехнулся. У ведьмака оказалась неожиданно сухая манера разговора. Это тоже казалось знакомым. Слишком знакомым. Они шли ещё некоторое время молча. Тропа постепенно сужалась. Справа шумела невидимая в темноте вода. Где-то совсем близко протекал ручей. Ведьмак вдруг снова остановился. Присел. Коснулся двумя пальцами грязи. Дмитрий подошёл ближе.

— Что ты там увидел?

— След.

— Вмятину я тоже вижу.

— Нет. Именно поэтому и остановился.

Ведьмак поднял на него глаза.

— Ты видишь вмятину. След — это то, что из неё можно узнать.

Дмитрий нахмурился. Мужчина указал пальцем.

— Косуля.

Потом немного левее.

— Прошла несколько часов назад. Не спешила.

Ещё один след.

— Здесь остановилась и прислушалась.

Дмитрий присел рядом.

— Почему ты решил, что она остановилась?

Ведьмак посмотрел на него. Впервые в этом взгляде появилось что-то похожее на интерес.

— Почему именно остановилась или почему прислушалась?

— Для начала — остановилась. Я в этих двух ямках пока не вижу биографию косули.

Тот указал на несколько едва заметных отметин.

— Передние копыта глубже. Видишь? Здесь она перенесла вес вперёд.

— То есть замерла и вытянулась?

— Примерно. И не надолго.

— А «несколько часов» откуда взялось?

— Края следа ещё держат форму, но вода уже успела собраться внутри. Дождь закончился до рассвета. Значит, след позже дождя, но не свежий.

Дмитрий посмотрел внимательнее. Если бы ему никто не показал, он прошёл бы прямо по следу и даже не заметил.

— Теперь понятно.

— Нет.

— Опять нет? Что на этот раз?

— Тебе объяснили один след. Понимать начнёшь, когда сам увидишь следующий и сделаешь вывод до подсказки.

Ведьмак поднялся.

— Сейчас ты просто запомнил мой ответ. Это полезно, но это ещё не навык.

И пошёл дальше. Дмитрий несколько секунд смотрел ему вслед.

— Знаешь, из тебя отвратительный преподаватель. Ни похвалы, ни методички, сразу экзамен.

— Я тебя не учу.

— Вот и хорошо. А то я уже начал переживать за оплату курса.

— Тогда хотя бы ветки обходи, это совет, бесплатно.

Дмитрий посмотрел под ноги.

***

Через некоторое время ведьмак заговорил снова.

— Солдат?

— С чего такой вывод?

— Это был вопрос, а ты ответил вопросом.

— Тогда нет.

Пауза.

— Не совсем.

Ведьмак бросил на него короткий взгляд.

— Значит, всё-таки учился как солдат.

— Учился. Но сейчас я не военный. Это разные вещи.

— Двигаешься не как крестьянин и в драке не замер.

— Потому что я и не крестьянин.

— Не торговец. Руки не те.

— Слава богу, хоть это определили.

— Не кузнец, не охотник, не привычный ремесленник.

Дмитрий задумался.

— Вот с ремесленником можно поспорить. Я руками работаю, просто чаще по железу, которое у вас сочли бы очень странным.

— Меча нет.

— У нас люди обычно не носят меч на работу. Представь себе.

— Но когда тварь бросилась, стойку ты принял правильно. Дистанцию держал, спину не подставил и жердь взял так, чтобы она не вылетела после первого удара.

Дмитрий удивлённо посмотрел на него. Ведьмак продолжал идти, словно обсуждал погоду.

— Держал расстояние. Не замер. Не повернулся спиной. Жердь взял двумя руками.

— Я занимался единоборствами. Бокс, рукопашный, кое-что ещё.

Ведьмак нахмурился. Слово ему явно ничего не сказало.

— Учился драться. Не для войны — в основном в зале.

— У кого?

— У разных тренеров. А ещё учился в военном училище.

— Значит, служба всё-таки была.

— Учёба была. Военная подготовка тоже. Но профессию солдата я не выбрал.

— И всё-таки не солдат.

— Сейчас — нет. Если тебе так спокойнее, можешь считать меня бывшим недосолдатом и действующим человеком, который чинит чужие ошибки.

— И какие именно чужие ошибки ты чинишь?

Вот здесь Дмитрий замолчал. Как объяснить ведьмаку профессию системного администратора? Для начала как объяснить компьютер? Сеть? Сервер? Электричество?

— Я системный администратор. И уже слышу следующий вопрос: «что это такое?»

Ведьмак посмотрел на него.

— Что это такое?

— Вот. Я же говорил. Ладно, попробую без слов, которых у вас пока не существует.

— Водяные мельницы?

— Нет. Хотя после некоторых серверных мельница выглядит понятнее и надёжнее.

— Часы?

— Иногда очень хочется, чтобы это были часы.

— Телеги?

Дмитрий рассмеялся.

— Нет, Гераль… — Дмитрий осёкся. — Нет. Совсем не телеги.

— Тогда объясняй.

Он попытался подобрать слова.

— Представь огромную библиотеку. Не здание — скорее множество библиотек, связанных между собой.

— Представил. Пока.

— В них миллионы, иногда миллиарды записей: письма, книги, счета, рисунки, всё что угодно.

— Значит, писарь.

— Нет. Писарь там тоже есть, но он такой быстрый, что успевает передавать записи из одного города в другой быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Ведьмак посмотрел на него совершенно без выражения.

— Маг?

— Нет. И я понимаю, почему это начинает звучать подозрительно.

— Ты уверен, что не маг?

— До позавчерашнего вечера был уверен вообще во многих вещах. Сейчас стараюсь не зарекаться.

Ведьмак хмыкнул.

— Продолжай. Это становится любопытнее.

— Есть машины, которые хранят эти записи, считают, сравнивают, пересылают другим машинам. Они работают на электричестве.

— Механизмы без людей внутри?

— Да. Очень сложные механизмы. И когда один из них решает, что сегодня работать не будет, приходят люди вроде меня и начинают выяснять, кто виноват.

— И ты их чинишь.

— Настраиваю, обслуживаю, соединяю друг с другом. Ищу причину, когда всё вроде бы работает, но почему-то не так. Иногда убеждаю людей, что проблема между стулом и… неважно.

Геральт некоторое время обдумывал услышанное.

— Значит, твоё ремесло состоит в том, чтобы следить за сложными машинами, которыми пользуются другие люди, а когда те ломаются — выяснять, почему.

— Примерно так. Иногда ещё выясняю, почему человек сломал машину и теперь убеждает меня, что ничего не трогал.

— Это уже звучит знакомо. Люди с проклятыми вещами тоже редко сразу рассказывают всё.

Ведьмак некоторое время молчал.

— Ремесленник, — заключил ведьмак. — Только ремесло у тебя безумное.

Дмитрий задумался.

— Знаешь… пожалуй. Мне даже нравится такое определение.

— Я это и сказал.

— Нет. Минуту назад ты уверенно записал меня в «не ремесленники».

— Значит, ошибся. Ты объяснил лучше.

Дмитрий посмотрел на него.

— Ты умеешь вот так спокойно признавать ошибку?

— Если факт очевиден, спорить с ним только ради гордости — трата времени.

— Редкая способность. Надо будет запомнить.

— Ещё более редкая — вовремя перестать задавать вопросы.

— Вот этой способности у меня, боюсь, нет вообще.

— Я уже заметил. Причём задолго до объяснения твоего ремесла.

***

Тропа начала подниматься. Лес здесь становился реже. Над верхушками деревьев проступало небо — уже не чёрное, а густо-серое. Ведьмак шёл удивительно легко. Дмитрий находился в неплохой физической форме и прекрасно это знал. Бег, турники, тренировки — он не задыхался после нескольких километров обычной ходьбы.

Но человек впереди словно вообще не уставал. Темп оставался одинаковым. Шаг. Шаг. Шаг. Без ускорений. Без остановок. И главное — совершенно бесшумно. Дмитрий пару раз специально попытался повторять движения. Получалось плохо. Ведьмак не оглядывался.

— Перестань.

— Что именно? Я стараюсь идти тихо.

— Вот это и перестань. Ты не крадёшься, ты объявляешь лесу, что пытаешься красться.

— Я вообще-то тренируюсь.

— Тогда у тебя пока получается хуже, чем обычная ходьба.

Дмитрий усмехнулся.

— Ты со всеми спасёнными настолько разговорчивый?

— Нет. Большинство не задаёт вопрос каждые двадцать шагов.

— То есть мне всё-таки повезло?

— Пока не решил, кому именно.

Они прошли ещё несколько десятков метров.

— Теперь твоя очередь отвечать.

— Я отвечаю с тех пор, как мы вышли из деревни.

— На то, что удобно. Я рассказал, кто я. Почти.

— Очень приблизительно и с библиотеками, которые разговаривают быстрее людей.

— Вот и ты ответь приблизительно. Я не требую автобиографию.

— На какой вопрос?

— Кто ты, кроме человека с двумя мечами и отвратительными преподавательскими привычками?

Ведьмак коснулся пальцами медальона.

— Сам видел. Ведьмак.

— Ведьмак.

— Да. Работа не менее странная, чем твоя, только кусается чаще.

Слово прозвучало снова. И снова внутри что-то неприятно сжалось. Дмитрий заставил себя идти дальше.

— А школа?

Вот теперь незнакомец повернул голову очень быстро. В его взгляде что-то изменилось.

— Что ты сказал?

Дмитрий понял, что сказал лишнее.

— Ничего. Неудачно подумал вслух.

— Ты спросил про школу. Это не слово, которое случайно приходит в голову чужаку.

— Ну...

Ведьмак остановился. Ладонь легла на рукоять меча. Не угрожающе. Пока. Но теперь Дмитрий отчётливо видел, насколько быстро этот человек способен вытащить клинок.

— Откуда ты знаешь, что у ведьмаков есть школы?

Пришлось выбирать. Солгать? Он даже не представлял, какая ложь здесь будет правдоподобной.

— По медальону.

— Продолжай.

— Волк. Я предположил, что это знак какой-то школы или ордена.

— И сразу спросил именно «школа»?

— Хорошо. Звучит хуже, когда ты повторяешь это вслух.

Несколько секунд ведьмак смотрел прямо ему в глаза.

— Плохо врёшь.

— Знаю. Поэтому обычно стараюсь этого не делать.

— Нет. Если бы знал, не начинал бы так неумело.

Он отпустил меч.

— Идём. Пока я решил, что ты скорее странный, чем опасный.

Дмитрий выдохнул.

— Ты всем встречным настолько доверяешь?

— Я тебе вообще не доверяю. Просто не вижу смысла резать человека за плохо заданный вопрос.

— Очень приятно слышать. Особенно последнюю часть.

— Зато честно.

***

Постепенно между деревьями показался небольшой склон. Наверху росли несколько старых сосен, а ниже, возле большого валуна, располагалось давно потухшее кострище. Рядом лежали аккуратно сложенные дрова. Чуть в стороне к дереву была привязана лошадь. Дмитрий остановился.

— Это твоя лошадь?

— Нет. Украл утром. Хозяин, вероятно, до сих пор плачет.

Он посмотрел на ведьмака. Тот совершенно спокойно начал снимать с лошади седельную сумку.

— Сейчас была шутка?

— Была. Лошадь моя.

— Я начинаю понимать твоё чувство юмора. Оно тщательно маскируется под отсутствие юмора.

— Соболезную. Обычно это необратимо.

Лошадь была гнедой. Она спокойно позволила ведьмаку провести рукой по шее.

— Как её зовут?

— Плотва.

Дмитрий замер. Незнакомец продолжал что-то доставать из сумки и не заметил реакции. Или сделал вид, что не заметил.

— Что?

— Ничего. Просто имя неожиданно… знакомое.

Плотва. Два меча. Волк. Жёлтые глаза. Белые волосы, которые теперь при приближающемся рассвете действительно выглядели почти серебряными. Дмитрий почувствовал, как кожа на руках покрывается мурашками. Нет. Ещё не всё. Может быть... Он сам понимал, насколько жалкими становились попытки отрицания. Ведьмак присел возле кострища. Дрова были сырыми.

Ночью прошёл дождь, и даже сложенные под выступом камня ветки успели отсыреть. Дмитрий достал из кармана зажигалку.

— Давай я зажигалкой, ветки сырые…

— Не надо. Убери свою штуку.

Ведьмак сложил несколько тонких веток. Положил поверх сухую траву, которую достал из небольшого кожаного мешочка. Поднял руку. Пальцы сложились в знакомую фигуру. Дмитрий перестал дышать. Нет. Он уже видел подобное ночью. Но тогда всё произошло слишком быстро. Бой. Крики. Страх. Сейчас перед ним не было чудовища. Не было хаоса. Только человек. Кострище. Поднятая ладонь. И движение пальцев. Воздух дрогнул.

— Игни.

Слово прозвучало тихо. Из ладони вырвалась короткая волна огня. Не искра. Не спрятанное устройство. Не трюк. Пламя буквально родилось в воздухе. Сухая трава вспыхнула. Огонь перебежал на ветки. Через несколько секунд между камнями уже горел настоящий костёр. Дмитрий стоял неподвижно. Зажигалка всё ещё находилась в поднятой руке. Ведьмак посмотрел на неё.

Потом на него.

— Что? — спросил ведьмак, заметив его лицо.

Дмитрий открыл рот. Закрыл. Посмотрел на костёр. На руку ведьмака. Снова на костёр.

— Ты…

Он подошёл ближе.

— Ты сейчас это сделал рукой?

Ведьмак нахмурился.

— Огонь разжёг.

— Я вижу, что огонь! — Дмитрий осёкся и заставил себя говорить тише. — Я спрашиваю, ты его только что создал?

Дмитрий понял, что почти кричит.

— Рукой! Из воздуха!

— Знаком. Игни. – спокойно ответил ведьмак.

— Я знаю, как он называется.

Ведьмак замолчал. Вот теперь насторожился уже он.

— Что именно ты знаешь?

Дмитрий не ответил. Он опустился на корточки возле костра. Протянул руку к пламени. Тепло. Настоящее. Потрескивают ветки. Дым тянется вверх. Он коснулся одного из камней. Холодный. Потом снова посмотрел на пламя. Глупо. Совершенно глупо. Но мозгу требовались доказательства.

— Он настоящий. Огонь. Не фокус, не устройство, не… Господи, я стою в лесу и проверяю костёр рукой.

— Обычно я тоже стараюсь пользоваться настоящим. Фальшивый хуже греет.

Дмитрий провёл ладонью по лицу. Сердце стучало значительно быстрее, чем после ходьбы. Он поднялся. Несколько секунд просто смотрел на ведьмака.

— Как тебя зовут?

Мужчина медленно выпрямился.

— Зачем тебе моё имя?

— Пожалуйста. Просто скажи. Если я ошибся, мне станет значительно легче.

Что-то в голосе Дмитрия заставило его перестать язвить.

— Геральт.

Мир не изменился. Не ударил гром. Не остановилось время. Не открылись небеса. Просто один человек назвал своё имя. Но Дмитрию показалось, что земля под ногами слегка ушла вниз.

— Что?

— Геральт. Ты сам попросил повторить.

Пауза.

— Из Ривии.

Дмитрий смотрел на него. Очень долго. Геральт первым нарушил молчание.

— Ты побледнел. И судя по лицу, имя тебе что-то сказало.

Дмитрий медленно сел на ближайший камень.

— Нет. То есть да. Я… японский магнитофон…

— Что «нет»? И при чём здесь магнито… что бы там ни было?

Он засмеялся. Не потому что было смешно. Смех вышел нервным, почти беспомощным.

— Нет, нет, нет… Сейчас ты ещё скажешь, что Плотва действительно Плотва, а я окончательно перестану притворяться, что всё это совпадение.

Геральт положил ладонь на рукоять меча.

— Я сказал что-то настолько смешное?

Дмитрий поднял на него глаза.

— Геральт из Ривии.

— Да. И теперь мне уже любопытно, почему ты произносишь это так, будто услышал имя покойника.

— Ведьмак Школы Волка.

Геральт перестал двигаться.

— Белый Волк.

Теперь его лицо стало совершенно неподвижным.

— Гвинблейдд.

Пальцы Геральта медленно сомкнулись на рукояти.

— Продолжай, — сказал Геральт уже без прежней насмешки. — Раз начал.

Дмитрий вдруг понял, насколько опасной стала ситуация. Но остановиться уже не мог.

— Каэр Морхен.

В глазах ведьмака исчезла вся ирония.

— Весемир.

Геральт сделал один шаг вперёд.

— Откуда ты это знаешь?

— Лютик.

Ещё шаг.

— Йеннифэр из Венгерберга.

Меч вышел из ножен примерно на ширину ладони. Металл тихо прошелестел по коже. Дмитрий почувствовал, как пересохло во рту. И всё же произнёс:

— Цирилла.

Клинок оказался у его горла быстрее, чем он успел моргнуть. Не касался кожи. Между металлом и шеей оставался примерно сантиметр. Но Дмитрий прекрасно понимал, что этот сантиметр существует исключительно по воле человека напротив. Геральт говорил очень тихо.

— Кто ты? — очень тихо спросил Геральт, стиснув зубы.

Дмитрий смотрел на светлый клинок. Потом на жёлтые глаза.

— Дим. Дмитрий, если полностью.

— Я не имя спросил.

— Знаю. Но пока это единственный ответ, в котором я уверен.

— Тогда попробую иначе. Что ты такое и кто послал тебя искать меня?

— Никто меня не посылал. И другого ответа у меня пока действительно нет.

Остриё приблизилось ещё немного.

— Откуда ты знаешь эти имена? Особенно последнее.

Дмитрий сглотнул.

— Если я сейчас скажу правду, она прозвучит настолько безумно, что версия со шпионом покажется тебе разумной.

— Я уже рассматриваю несколько вариантов хуже шпиона.

— Например?

— Шпион — самый добрый из них.

Дмитрий кивнул.

— Логично. После списка имён я бы тоже себе не доверял.

— Маг. Чужой чародей с хорошей подготовкой.

— Магией не владею. По крайней мере никогда не владел.

— Допплер.

— Кто? А, нет, знаю кто… Просто не ожидал услышать это в качестве диагноза.

— Эта реакция мне нравится больше.

Несмотря на ситуацию, Дмитрий почти улыбнулся.

— Геральт, послушай. Я понимаю, как всё выглядит…

— Не произноси моё имя так, будто мы старые приятели.

Эта фраза ударила неожиданно точно.

— Вот именно в этом и проблема.

Геральт нахмурился.

— Мы с тобой не знакомы.

— Ты со мной — нет. А я знаю о тебе значительно больше, чем имею право знать при первой встрече.

Молчание. Дмитрий медленно поднял обе руки, показывая, что не собирается ничего делать.

— Я тебя знаю. Не лично. По историям.

Геральт смотрел на него пару мгновений.

— Откуда?

Вот он. Вопрос, к которому Дмитрий был совершенно не готов. Как объяснить человеку, что где-то существует мир, в котором о нём написаны книги? Что миллионы людей знают его имя? Что его жизнь стала историей? Что его друзья, женщины, ошибки, боль и решения для кого-то являются страницами романа? Это казалось почти жестоким. Дмитрий посмотрел на огонь.

— В моём мире о тебе рассказывают истории. Очень много историй.

Геральт не отвёл клинок, но в его взгляде появилось больше внимания, чем угрозы.

— Истории бывают разными. Особенно о людях, которые ещё живы.

— Знаю. И именно поэтому мне неприятно рассказывать тебе об этом так, будто твоя жизнь — набор чужих страниц.

Меч не двинулся.

— Какие именно?

— О твоей жизни. И прежде, чем ты спросишь: нет, я не понимаю, как человек из моего мира мог всё это знать.

— Это не ответ.

— Знаю. Там есть ведьмаки, Континент, короли, войны, чародеи. Люди, которых ты встречал. Решения, которые ты принимал.

Геральт молчал.

— Йеннифэр тоже?

Лицо ведьмака едва заметно изменилось.

— И Цири. Поэтому я сейчас очень осторожно выбираю слова.

Теперь изменение было очевиднее. Дмитрий сразу понял, что попал туда, куда лучше было не лезть.

— Кто рассказал эти истории?

— Писатель. Его зовут Анджей Сапковский.

Геральт нахмурился.

— Не знаю такого имени.

— И я совершенно не ожидал, что знаешь.

— Где он живёт?

— В моём мире. Там же, откуда пришёл я.

— И где находится этот твой мир? Не отвечай опять «далеко».

Дмитрий посмотрел вокруг. Лес. Плотва. Костёр, разведённый знаком Игни. Геральт из Ривии стоит в нескольких шагах. И маленький пластиковый единорог с прозрачными синими крыльями висит на рюкзаке. Он впервые позволил себе произнести это вслух.

— Хорошо. Очень-очень далеко — тоже не подойдёт?

— Нильфгаард?

— Нет.

— Зеррикания?

— Нет.

— Офир?

— Тоже нет. И сейчас закончится география.

Дмитрий покачал головой.

— Нет Геральт совершенно другой мир.

— Я предупреждал насчёт имени.

— Прости. Привычка хуже табака: знаю тебя дольше, чем ты меня.

Он глубоко вдохнул.

— Другой мир. Буквально.

Несколько секунд слышался только костёр. Геральт убрал меч. Не полностью. Сначала отступил. Ещё несколько секунд наблюдал за Дмитрием. Только потом клинок вернулся в ножны.

— Допустим, — сказал Геральт после долгой паузы.

Дмитрий удивлённо поднял голову.

— Ты мне поверил?

— Нет. Но твоя версия пока объясняет больше, чем остальные.

— Это уже почти комплимент. Почему?

Геральт сел напротив.

— Потому что твоя одежда сделана не здесь. И не только одежда.

Он указал на куртку.

— Этой ткани я не знаю. Она слишком ровная и почти не впитывает воду.

На молнию.

— Такого замка на одежде я не видел. Быстрый. Удобный. Слишком одинаковые зубцы.

На ботинки.

— Подошвы одинаковые, ровные, без швов, которые я ожидал бы увидеть.

На рюкзак.

— Рюкзак не из кожи и не из парусины, хотя держит вес как хорошая дорожная сумка.

Потом взгляд переместился на телефон.

— А эта штука светится без масла, свечи, фитиля и заметной магии.

Дмитрий машинально коснулся кармана. Геральт продолжил:

— Ты не знаешь ближайших земель, почти не читаешь следы, не понимаешь речь как местный и до сегодняшней ночи не знал, чем пахнет утопец. Зато называешь Каэр Морхен, Весемира и людей, о которых случайному путнику лучше не спрашивать.

Пауза.

— Поэтому либо ты очень хороший лжец, который зачем-то допускает слишком очевидные ошибки…

Он посмотрел Дмитрию в глаза.

— …либо очень плохой шпион. Пока второе кажется вероятнее.

Дмитрий усмехнулся.

— Спасибо. От человека с мечом у моего горла это почти тёплые слова.

— Не считай их похвалой.

— Уже перестал.

Геральт бросил в огонь ещё одну ветку.

— Покажи эту светящуюся штуку.

— Телефон?

— Если так она называется — да.

Дмитрий достал телефон. Геральт сразу наклонился чуть вперёд. Не из страха. Из интереса. Дмитрий нажал кнопку. Экран загорелся. Ведьмак прищурился.

— Магия?

— Нет. Электричество, электроника, физика. Слова пока только ухудшают объяснение.

— Ты часто отвечаешь «нет» на всё, что здесь кажется очевидным.

— Потому что в моём мире почти ничего не работает на магии. Во всяком случае, я так считал ещё два дня назад.

— «Почти»?

Дмитрий задумался.

— После остановленного времени и двери в стене я решил больше не делать категоричных заявлений.

Он разблокировал телефон. Заряда оставалось шестьдесят два процента. Сети не было. Время по-прежнему зависло на 21:47. Дмитрий открыл галерею. Первой появилась случайная фотография серверной. Геральт посмотрел.

— Что это за место?

— Серверная. Та самая работа, которую я безуспешно пытался объяснить через библиотеку.

— Это внутри здания?

— Да. Комната с машинами, которые хранят и передают информацию.

— Почему там столько железных шкафов?

— Потому что когда машин много, их надо куда-то аккуратно поставить. Если я начну объяснять дальше, ты пожалеешь, что спросил.

Геральт перевёл взгляд на него.

— До рассвета время есть. Я уже выслушал про невидимых писцов — переживу и шкафы.

Дмитрий провёл пальцем по экрану. Следующая фотография. Москва вечером. Высотные здания. Автомобили. Огни. Геральт взял телефон осторожно, словно незнакомый артефакт мог укусить.

— Город?

— Москва. Мой дом.

— Большой. Очень большой.

— По нашим меркам — да.

— Сколько там людей?

— Около тринадцати миллионов.

Геральт поднял глаза.

— Сколько?

— Тринадцать миллионов. В одном городе. Я знаю, как это звучит.

Долгая пауза.

— В одном городе?

— Да. И утром большая часть из них одновременно пытается куда-нибудь доехать.

— Врёшь.

Дмитрий рассмеялся.

— Вот эту реакцию я как раз ожидал. Даже обидно было бы, если бы ты сразу поверил.

Геральт снова посмотрел на фотографию. Дмитрий листнул дальше. Екатерина. Таисия. Они стояли где-то на прогулке и улыбались в камеру. Палец Дмитрия остановился. Геральт сразу заметил изменение.

— Кто это?

— Моя семья.

Он указал.

— Екатерина. Жена.

Потом на девочку. Голос слегка изменился сам.

— Таисия. Дочь. Самый строгий человек в нашей семье, особенно когда речь идёт о выполнении обещаний.

Геральт посмотрел сначала на изображение, затем на маленького единорога. Связь он понял мгновенно.

— Единорог её?

— Да. Перед отъездом дала мне как ангела-хранителя.

— Поэтому ты полез за той девочкой в проход.

Дмитрий долго молчал.

— Наверное. Я увидел ребёнка и слишком быстро представил на её месте свою дочь.

Геральт вернул телефон.

— Глупо.

Дмитрий поднял глаза.

— Что именно глупо?

— У тебя жена и ребёнок, которым ты обещал вернуться. А ты шагнул туда, откуда мог не выбраться, почти ничего не проверив.

Внутри вспыхнуло знакомое раздражение.

— Там была девочка, прижатая деревом.

— Не твоя.

Фраза была спокойной. И именно поэтому задела сильнее.

— И что это меняет? Ребёнок перестаёт быть ребёнком, если у него другой отец?

— Я этого не сказал.

— Тогда что ты сказал?

Геральт бросил ветку в огонь. И только потом ответил:

— Что добрый поступок и разумный поступок не всегда одно и то же. Иногда ты спасёшь одного человека и оставишь без тебя двоих, за которых отвечаешь.

Дмитрий сжал губы. Ответ ему не понравился именно потому, что в нём была логика.

— А если все начнут рассуждать так? «У меня свои дети, свои близкие, поэтому чужого можно оставить». Где тогда заканчивается ответственность?

Геральт посмотрел на него поверх огня.

— Нигде. В этом и беда. Нельзя спасти всех, кого увидишь. Но это не значит, что надо перестать пытаться. Надо только помнить цену попытки.

— То есть универсального правильного ответа нет?

— Если найдёшь — расскажи. Заодно Лютику. Он сочинит балладу, и мы наконец разбогатеем.

Дмитрий замолчал. Гнев ещё оставался. Но возразить оказалось сложнее.

— А ты? Если бы увидел ребёнка и понимал, что проход может закрыться, что бы сделал?

Геральт посмотрел в огонь.

— Полез бы. И потом долго ругал себя за то, что полез.

Дмитрий помолчал. Потом не выдержал.

— Тогда какого чёрта ты меня отчитываешь?

Уголок рта ведьмака едва заметно дёрнулся.

— Потому что я старше. И уже успел несколько раз убедиться, что правильный выбор не обязан быть умным.

Дмитрий рассмеялся. По-настоящему. Впервые с момента перехода. Вскоре даже Геральт позволил себе короткую улыбку. Огонь потрескивал между ними. Небо над лесом постепенно светлело. Два человека сидели возле одного костра. Один знал об этом мире почти ничего. Другой ничего не знал о мире, из которого пришёл первый. И оба уже понимали одно. Разговор будет долгим.

Глава 5. Знакомство

Рассвет не пришёл сразу — он медленно проявил лес из ночной темноты. Сначала обозначились стволы, затем мокрая земля, камни, клочья старой травы и следы копыт возле Плотвы. Последним свет обнаружил усталость на лице человека по другую сторону костра. Геральт молчал. Дим тоже.

После последних слов разговор будто сам потребовал паузы. Огонь негромко потрескивал между ними. Подгорающая кора время от времени сворачивалась и осыпалась внутрь костра красными хлопьями. Дым уходил в сторону ручья, почти не задевая людей. Дим обратил на это внимание.

Потом посмотрел на Геральта. Тот сидел так, чтобы за его спиной находился большой валун, справа оставалась Плотва, а перед глазами — тропа, по которой они пришли. Не случайно. Ничего у этого человека, похоже, не происходило случайно. Даже мечи он снял со спины не полностью. Перевязь лежала рядом, на расстоянии вытянутой руки. Дим перевёл взгляд на собственный рюкзак. Тот стоял у ног.

Ноутбук. Телефон. Пауэрбанк. Мультитул. Полбутылки воды. Несколько батончиков. Документы. Деньги, которые здесь не стоили даже бумаги, на которой были напечатаны. И единорожка. Она всё ещё висела на металлическом кольце сбоку. В мире, где существовал Геральт из Ривии, именно маленький пластиковый единорог выглядел самой невозможной вещью. Геральт первым нарушил молчание.

— Ты сказал, что в твоём мире обо мне рассказывают истории. Хочу понять, что именно ты называешь «историями».

— Да. И чем дольше думаю, тем меньше мне нравится объяснять это человеку, про которого они написаны.

— Кто их рассказывает?

Дим задумался.

— Люди. Писатели, читатели. Потом читатели спорят с писателями, друг с другом и иногда сами с собой.

— Я понял, что не лошади.

— Очень многие люди, Геральт. Гораздо больше, чем тебе сейчас понравится представлять.

— Насколько многие? — Геральт прищурился, явно не удовлетворённый расплывчатым ответом.

— Настолько многие, что я бы на твоём месте предпочёл не знать точного числа.

Геральт приподнял бровь.

— Почему?

— Потому что ощущение, будто толпа незнакомцев обсуждает твою жизнь за спиной, само по себе неприятное. А если эта толпа огромная — ещё хуже.

— Уже звучит отвратительно.

Дим посмотрел в костёр. Надо было решить, сколько говорить. Можно было попытаться выстроить сложную версию. Сказать про путешественников между мирами. Про древние пророчества. Про тайное общество, которое каким-то образом наблюдает за Континентом. Звучало бы эффектно. И совершенно неправдоподобно. Особенно для человека, который за несколько минут вычислил, что современная куртка не могла быть произведена ни одним известным ему ремесленником.

— Хорошо. Только сразу предупреждаю: сейчас будет страннее, чем человек из другого мира с пластмассовым единорогом.

— После вчерашнего у тебя высокая планка. Постарайся.

— Спасибо за поддержку.

Геральт чуть подвинул ветку в костре.

— Говори. Раз уж начал.

Дим несколько секунд собирался с мыслями.

— В моём мире есть книги, в которых описана часть твоей жизни. Не легенды о «Белом Волке», а довольно подробные истории — разговоры, дороги, люди, с которыми ты встречался.

Геральт не изменился в лице. Это почему-то оказалось хуже явного удивления. Дим заметил, как Геральт перестал заниматься котелком и полностью переключил внимание на разговор. Ведьмак не повышал голоса, но теперь каждый следующий вопрос звучал как проверка, в которой не стоило ошибаться.

— Моя жизнь.

— Да.

— Записана в книгах человеком, которого я никогда не видел.

— Именно так. И я понимаю, почему рука у тебя опять ближе к мечу.

— Кто их написал?

— Я уже называл имя вчера.

— Сапковский.

Дим кивнул.

— Анджей Сапковский. В моём мире он писатель.

Геральт помолчал.

— Бард?

— Писатель. У нас это отдельное ремесло: сочиняет истории и печатает их в книгах.

— И чем это отличается от барда, кроме отсутствия лютни?

— Тем, что спор с писателем обычно приходится вести мысленно. Хотя читателей это редко останавливает.

— Лютик бы всё равно нашёл способ поспорить вслух.

Дим невольно улыбнулся.

— Вот поэтому я и знаю, кто такой Лютик. И, подозреваю, он был бы страшно доволен, узнав, сколько людей его читает.

Геральт взглянул на него внимательнее.

— Не отвлекайся. Что ещё там написано?

— Рассказы и романы. Ты, Цири, Йеннифэр, Лютик, ведьмаки, Каэр Морхен, войны, короли, чародеи. Годы вашей жизни — но не вся жизнь. И точно не все мысли.

Геральт смотрел на огонь.

— И люди в твоём мире считают эти книги правдой?

Дим повёл плечом.

— Нет. В этом и самое безумное. Они спорят о том, какая версия событий точнее, почему персонаж поступил так, а не иначе, что автор недоговорил… но всё это время считают рассказ вымышленным.

Геральт подцепил палкой уголёк и вернул его в огонь.

— Значит, даже если книги каким-то образом связаны с нами, вы знаете не мою жизнь. Вы знаете чужой рассказ о ней.

Возразить было нечем. Впервые знакомые сюжеты перестали казаться Диму картой местности. Карта хотя бы предупреждает, где заканчивается дорога.

Вот здесь становилось сложно.

— Именно. И чем дольше я здесь, тем важнее мне это помнить.

— Почему?

Дим глубоко вдохнул.

— Потому что до позавчера я считал всё это вымыслом. Миром, которого не существует.

Ветка в костре лопнула с громким треском. Геральт поднял глаза.

— Вымыслом.

— Да. И сейчас мне очень неловко произносить это, глядя на тебя.

— То есть я для тебя был выдумкой.

— Был. До того момента, пока выдумка не приставила мне меч к горлу и не угостила чаем.

Геральт немного наклонил голову.

— «Был»?

— До вчерашнего дня. Теперь, как видишь, теория требует срочного пересмотра.

Несколько секунд Геральт просто смотрел на него. Потом медленно произнёс:

— Удивительно.

— Что именно?

— Ты умеешь оскорбить человека так, что сначала приходится подумать, было ли это оскорблением.

Дим рассмеялся. Нервно, но искренне.

— Прости. Я не пытаюсь обесценить твою жизнь. Скорее пытаюсь честно объяснить, насколько сильно сейчас трещит моя картина мира.

— Вот теперь звучит лучше. Но ты всё равно не понимаешь, насколько мерзко это слышать.

— Наверное, нет. Пока.

Геральт потянулся за маленьким котелком, налил в него воду из бурдюка и поставил над огнём.

— Представь, что где-то существует мир, где незнакомцы читают твои разговоры с женой. Знают имя дочери, ваши ссоры, страхи, ошибки. А потом обсуждают, правильно ли ты любил, правильно ли злился и должен ли был поступить иначе.

Улыбка с лица Дима исчезла.

— Мягко говоря, неприятно. Я бы очень быстро захотел узнать, кто именно решил, что имеет на это право.

— Вот теперь понимаешь немного лучше.

— Да. И уже понимаю, почему ты не потребовал пересказать всё сразу.

Геральт кивнул. Не торжествуя. Просто принимая ответ. Дим перевёл взгляд на него.

— Но есть одна техническая проблема.

— Всего одна? Уже прогресс.

— Если ты был выдумкой, то сейчас подозрительно убедительно сидишь напротив, пьёшь чай и раздражаешься на меня.

Геральт посмотрел на свои руки.

— Бывали доказательства существования хуже. Иногда даже с печатями.

— Поэтому я больше не называю тебя выдумкой. Вообще никого здесь.

— Уже легче.

— Зато теперь я не понимаю, что в моём мире можно считать вымыслом. Отличный обмен.

— Полезное состояние.

— Почему? Обычно незнание людей нервирует.

Геральт пожал плечами.

— Потому что уверенность без знания опаснее незнания. Когда человек уверен, он перестаёт проверять.

— Вот это сейчас прозвучало подозрительно по-админски.

— Не знаю, что значит «по-админски». Но люди действительно любят быть уверенными в том, чего не знают.

Дим повертел кружку в руках.

— В моей работе есть похожее правило. Самые опасные слова перед аварией — «я уверен, здесь ничего не менялось».

— Значит, твои машины хотя бы чему-то учат людей.

— Обычно после того, как достаточно дорого ломаются.

Дим задумался.

— Иногда мне кажется, ты философствуешь только затем, чтобы не отвечать прямо.

— Иногда?

— Ладно. Часто. И очень ловко.

Геральт усмехнулся.

***

Вода начала закипать. Геральт бросил в котелок какие-то сушёные листья. Дим понюхал воздух. Горьковатый травяной запах.

— Что это? Только не говори, что очередное зелье.

— Чай.

— Просто чай?

— Разочарован?

— Немного. После Игни я ожидал хотя бы дым, свечение и предупреждение «не принимать натощак».

— Хочешь эликсир?

— Судя по тому, что я о них знаю, я предпочту скучный чай и целую печень.

Геральт медленно повернул голову.

— Значит, и про эликсиры знаешь.

Дим закрыл глаза.

— Мне срочно надо научиться иногда закрывать рот раньше, чем мысль выходит наружу.

— Не поможет.

— Почему это?

— Лицо у тебя слишком разговорчивое. Лгать молча тоже не получится.

Геральт разлил напиток в две металлические кружки и одну протянул Диму. Тот осторожно пригубил. Горько. Не кофе. Но горячее. Сейчас этого оказалось достаточно. Геральт отпил из своей кружки.

— Весемир.

Дим замер.

— Что?

— Вчера ты назвал его имя. Я тогда не спросил.

Пламя между ними на мгновение показалось ярче. Дим почувствовал, что разговор внезапно стал значительно опаснее шуток про чай.

— Да.

— Что ты о нём знаешь?

Можно было соврать. Геральт уже дважды показывал, насколько хорошо распознаёт ложь.

— Много. Больше, чем мне сейчас хотелось бы знать.

— Он тоже есть в этих книгах?

— Да.

Геральт посмотрел в сторону леса. Пауза стала длинной. Дим уже знал ответ на вопрос, который собирался задать. И всё же необходимость услышать его здесь, от живого Геральта, оказалась совершенно иной.

— Его уже нет? — тихо спросил Дим, хотя ответ знал.

Геральт не посмотрел на него.

— Нет.

Одно слово. Спокойное. Почти бесцветное. Но Дим почувствовал, насколько многое стояло за ним. Перед глазами всплыла Каэр Морхен. Не настоящий. Тот, который он видел на экране. Снег. Крепость. Бой. Весемир. Цири. Имлерит. Дим сжал кружку двумя руками.

— Прости.

Геральт пожал плечами.

— Давно было, — сказал Геральт. Слишком ровно.

Ложь. Не фактическая. Временная. Та разновидность лжи, когда человек пытается убедить не собеседника, а себя, что расстояние во времени делает потерю меньше. Дим не стал говорить, что знает, как погиб Весемир. Не стал произносить имя Имлерита. Сейчас это было бы почти непристойно. Геральт вдруг посмотрел на него.

— Ты знаешь, как он погиб?

Дим молчал слишком долго. Этого оказалось достаточно.

— Знаешь.

— Да.

— Не говори. Не хочу слышать это от человека, который там не был.

— Не буду. Обещаю.

Геральт кивнул. Разговор закончился. По крайней мере этот его кусок.

***

Через несколько минут Геральт спросил:

— А Цири? — спросил Геральт спустя несколько минут.

Дим поднял голову.

— Что именно ты хочешь знать?

— Что с ней в твоих историях.

Вот теперь очередь подозревать собеседника пришла Диму.

— Ты спрашиваешь о том, что уже случилось, или хочешь, чтобы я рассказал то, что для тебя ещё может быть будущим?

Жёлтые глаза сузились.

— Хороший вопрос.

— Наконец-то мои вопросы начинают получать положительные отзывы.

— Расскажи то, что можешь сказать, не пытаясь управлять тем, чего ещё не случилось.

Дим медленно поставил кружку на землю. Когда разговор коснулся Цири и возможного будущего, Дим почувствовал, как прежняя лёгкость исчезает. Он слишком хорошо понимал цену информации, которой обладал, и впервые всерьёз испугался не того, что Геральт ему не поверит, а того, что поверит слишком хорошо.

— Тогда сначала договоримся об одном.

— Слушаю.

— Будущее я тебе пересказывать не стану. Даже если ты попросишь.

— Почему?

— Потому что не знаю, является ли оно здесь будущим после моего появления. Я уже фактор, которого в тех историях не было.

Геральт нахмурился. Дим продолжил:

— Представь: я расскажу тебе о событии, которое здесь ещё не произошло. Ты изменишь решение, событие пойдёт иначе. Всё, что я знаю дальше, станет недостоверным. Хуже того — я могу подтолкнуть тебя именно к тому, чего хотел избежать.

— Разумно.

— Так быстро согласился?

— Я видел людей, которым пророчество испортило жизнь именно потому, что они слишком старались его избежать.

— Я ожидал, что ты всё-таки захочешь знать.

— Хотеть и считать полезным — разные вещи.

— Большинство людей всё равно выбрали бы знание. Хотя бы из страха.

Геральт отпил чай.

— Большинство уверено, что знание будущего даёт власть над ним. Иногда оно даёт только новый способ бояться.

— А ты предпочитаешь не знать?

— Предпочитаю знать достаточно, чтобы сделать следующий выбор. Пророчеств я видел достаточно.

Ответ прозвучал так, что уточнять не захотелось.

— Тогда только то, что для тебя уже прошлое или настоящее.

Геральт ждал.

— Цири жива.

Ведьмак никак не отреагировал. Но что-то в его плечах едва заметно расслабилось.

— Это я знаю.

Дим улыбнулся.

— Тогда уточню другое. Она идёт по Пути? Как ведьмачка?

Геральт резко поднял глаза.

— Откуда ты знаешь, что это вообще возможно?

— Значит, да. И это сильно сужает момент, в который я попал.

— Дим.

Он впервые произнёс имя правильно. Коротко. Без вопросительной интонации.

— Не играй со мной, особенно когда речь о ней.

— Не играю. Извини. Мне действительно нужно понять, какое из известных мне событий уже произошло, а какое ещё нет.

Геральт несколько секунд изучал его лицо.

— Да. Она идёт по Пути. По собственному выбору.

Дим почувствовал облегчение, хотя сам не мог толком объяснить почему. Значит, именно эта ветка. Цири выжила. Не стала императрицей. Выбрала дорогу. По крайней мере одна вещь в этом мире совпадала с тем финалом, который ему хотелось считать правильным.

— Хорошо, — тихо сказал Дим. — Очень хорошо.

— Для кого?

— Для неё. Потому что, насколько я понимаю Цири из тех историй, именно возможность выбирать самой для неё всегда была важнее красивого трона.

Геральт прищурился.

— Ты говоришь о ней так, будто действительно её знаешь.

Дим взглянул на единорога.

— Нет. Я знаю историю о ней. Это не одно и то же. Но кое-что мне всё равно очень понятно.

— Что именно?

Он достал телефон. Разблокировал. Экран всё так же показывал неправильное время, но галерея работала. Дим нашёл фотографию. Таисия стояла у какого-то аттракциона, прижав к себе игрушку и широко улыбаясь. Он протянул телефон Геральту. Тот взял аппарат уже увереннее, чем раньше. Посмотрел.

— Твоя дочь.

— Да. Таисия.

— Запомнил.

Дим удивился.

— Запомнил? С первого раза?

— Память у меня хорошая. Особенно на имена, которые произносят иначе, чем остальные.

— Полезная способность. Мне бы такую на пароли.

Геральт продолжал смотреть на фотографию.

— Она ещё маленькая.

— Для меня, боюсь, так будет даже когда ей исполнится сорок.

— Не проходит.

— Вот. Наконец-то в чём-то мы сразу согласились.

Геральт вернул телефон.

— В этом спорить бессмысленно.

Дим посмотрел на него.

— Цири ведь тебе не родная дочь.

Взгляд стал жёстче. Не злым. Скорее предупреждающим.

— Нет.

— Но ты любишь её как дочь. Тут даже книги не нужны, чтобы это понять.

Геральт ничего не ответил. Дим понял, что ответ и не нужен.

— Тогда ты понимаешь, почему я полез в тот проход.

— Понимаю. Это не делает поступок разумнее.

— Но делает его неизбежнее.

Геральт посмотрел в огонь.

— Да.

— Хотя та девочка была не моя.

— Иногда именно поэтому и невозможно пройти мимо. Слишком легко представить того, кто твой.

Дим нахмурился. Геральт некоторое время молчал. Потом сказал:

— Когда Цири исчезла, я не знал, где она. Вообще.

Огонь потрескивал. Дим не двигался.

— Не в каком городе, не в каком королевстве, не на каком тракте. Я не знал даже, в этом ли мире она осталась.

Он говорил спокойно. От этого слова становились тяжелее.

— Просыпаешься и думаешь: она где-то одна. Может быть ранена, голодна, напугана. Может быть зовёт. А ты не знаешь даже, в какую сторону сделать первый шаг. И никакое умение держать меч здесь не помогает.

Геральт ненадолго замолчал.

— Когда находишь ребёнка снова, уже неважно, сколько ей лет, сколько людей она убила и сколько миров успела увидеть. Первой мыслью всё равно бывает: жива.

Дим посмотрел на него и впервые не стал отвечать шуткой.

Дим почувствовал, как в груди что-то сжалось. Перед глазами мгновенно возникла другая картина. Москва. Квартира. Екатерина. Таисия. Прошёл день? Час? Месяц? Что они сейчас делают? Полиция уже ищет его? Екатерина звонит? Таисия спрашивает, почему папа не отвечает? Дим отвернулся. Слишком поздно. Геральт заметил.

— Вот. Теперь у тебя то же лицо.

— Какое ещё лицо?

— Которое бывает у человека, когда воображение начинает работать против него.

Дим усмехнулся без радости.

— По мне так видно?

— Сейчас — да. Ты уже представил худшее и пытаешься убедить себя, что этого не происходит.

Несколько секунд Дим молчал.

— Я Таисии обещал вернуться. Прямо посмотрел в глаза и обещал.

— Вернёшься.

Он резко посмотрел на Геральта. Ответ прозвучал слишком просто.

— Откуда ты можешь это знать?

— Не могу.

— Тогда зачем сказал?

Геральт пожал плечами.

— Потому что иногда человеку не нужен расчёт вероятностей. Ему нужно услышать, что дорога ещё существует.

Дим опустил глаза.

— Не ожидал от тебя такой поддержки.

— Какой?

— Почти оптимистичной.

— Не привыкай. Это случайность.

И напряжение, уже готовое стать невыносимым, немного отпустило.

***

Геральт указал на единорога.

— Покажи ещё раз единорога.

Дим снял брелок с рюкзака. Протянул. Геральт взял маленькую фигурку двумя пальцами. На его широкой, покрытой шрамами ладони единорожка выглядела особенно нелепо. Белый пластик. Несколько царапин. Прозрачные синие крылышки. Самодельное металлическое кольцо. Геральт осмотрел его со всех сторон.

Маленькая детская фигурка почти терялась на фоне старых шрамов и мозолей, и от этого контраста Диму стало неожиданно не по себе: в руках человека, привыкшего держать меч, находилась вещь, которая связывала его самого с домом сильнее любой дороги.

— Это ведь просто игрушка?

— До недавнего времени я бы ответил «да» без паузы.

— Детская.

— Моей дочери. И да, выглядит она сейчас особенно убедительно рядом с двумя ведьмачьими мечами.

— И именно через неё открылся проход между мирами?

— Она точно участвовала. Насколько виновата — пока расследование не установило.

— Уверен?

— Нет. Я вообще за последние двое суток сильно подружился с этим ответом.

Ведьмак взглянул на него.

— Хороший ответ, когда фактов мало.

— Мне недавно один очень подозрительный старик сказал почти то же самое. Начинаю думать, что это местная традиция.

Ведьмак не понял намёка. Дим забрал брелок.

— Она принадлежала Таисии. Несколько недель назад сломалась, я починил крепление.

Он провёл пальцем по шву.

— Перед поездкой дочь отдала её мне. С совершенно официальным назначением.

— Каким?

Дим улыбнулся.

— Сказала: «Папа, я тебя люблю. Пусть эта единорожка будет твоим ангелом-хранителем. Возвращайся скорее, я жду тебя». Дословно.

Геральт долго смотрел на игрушку.

— Ангел-хранитель?

— Сейчас будет ещё один длинный разговор про понятия моего мира.

— До дороги есть время.

— Если очень грубо: доброе существо или дух, который оберегает человека.

— Дух-защитник.

— Близко, но там всё сложнее и связано с религией.

— Реликт?

— Геральт.

— Что?

— Не превращай фразу шестилетнего ребёнка в раздел бестиария.

Уголок губ ведьмака дёрнулся.

— Хорошо. Но реликт всё равно был разумной версией.

Дим снова прикрепил брелок к рюкзаку.

— До поездки единорожка точно не была магической.

— Откуда такая уверенность?

— Я её сам чинил. Разобрал крепление, согнул кольцо, всё осмотрел.

— И это исключает магию?

Дим хотел ответить. Остановился.

— В моём мире — исключало бы. Здесь… ладно, аргумент снимаю.

— Учишься.

— Мне категорически не нравится методика этой школы.

— Зато обучение бесплатное.

— Вот этому я как системный администратор не поверю никогда. Бесплатное обычно потом выходит дороже.

— Правильно.

***

Геральт допил чай и встал.

— Собирайся. Пока светло, лучше выйти к тракту.

— И куда по тракту?

— Сначала к людям. Потом решим.

— А в перспективе?

— В перспективе — не умереть до того, как Йен посмотрит на тебя.

— Великолепный план. Очень мотивирующий.

— Всё равно лучше твоего. У тебя до сих пор был только пункт «вернуться домой», без дороги и способа.

Дим не нашёл возражения. Геральт одним движением затушил остатки костра водой, затем присыпал влажные угли землёй. Дим наблюдал.

— Почему не оставить угли? Земля мокрая.

— Потому что ветер меняется быстрее человеческой уверенности.

— Но здесь всё сырое.

— Сейчас сырое.

Геральт поднялся.

— Через три часа ветер подсушит траву, искра уйдёт в лес, а ты уже будешь далеко и решишь, что ни при чём.

Ещё одна мелочь. Ещё одна привычка. Дим мысленно отметил. Геральт заметил его взгляд.

— Что? Я опять смотрю слишком внимательно?

— Запоминаю последовательность. Проверил огонь, Плотву, ремни, копыта.

— Зачем тебе это?

— Если мне придётся прожить здесь дольше суток, я предпочитаю не погибнуть от собственной глупости. Монстрам будет обидно.

Геральт кивнул.

— Разумно. Только запоминай причины, а не движения.

Он подвёл Плотву. Проверил подпругу. Осмотрел копыта. Провёл рукой по ремню. Дим наблюдал. Геральт ничего не делал быстро. Но и ни одного лишнего движения не было. Дим следил за сборами всё внимательнее. В движениях Геральта не было суеты: каждое действие имело причину, и это напоминало ему собственную работу перед серьёзным изменением системы, когда проверка уже проверенного часто спасает от самой глупой ошибки.

— Ты всё это проверяешь каждый раз перед дорогой? — спросил Дим.

— Да. И мечи тоже.

— Даже если проверял вчера?

Геральт выпрямился.

— Особенно тогда.

— Почему?

— Потому что вчера закончилось. Кожа могла надорваться, подкова ослабнуть, Плотва могла неудачно наступить. Что-то могло намокнуть, растянуться или треснуть.

Он посмотрел на Дима.

— Мир не обязан сохранять вчерашнее состояние только потому, что тебе так удобнее.

Дим задумался.

— Надо запомнить. Очень похоже на правило перед изменением сервера.

Геральт посмотрел на него.

— Нет. Опять не то.

— Что теперь?

Ведьмак вздохнул.

— Ты слишком любишь запоминать готовые ответы. Если не понимаешь, почему правило работает, в другой ситуации применишь его неправильно.

Он указал на землю возле потухшего костра.

Дим проследил за его рукой.

— Хорошо, учитель. Что я здесь должен увидеть?

— А ты посмотри.

Дим опустил взгляд.

На мокрой земле хорошо различались примятая трава, камни, следы Плотвы и отпечатки его собственных ботинок.

Он присел.

— Плотва стояла здесь. Мы ходили вокруг костра. Ты собирал вещи…

Дим нахмурился.

— И есть чужие следы.

Геральт едва заметно кивнул.

— Уже лучше. Что ещё.

Дим снова посмотрел на землю, потом на ведьмака.

— Я так понимаю, сейчас начинается та часть обучения, где ты будешь молчать, пока я сам не замечу очевидное?

Геральт ничего не ответил.

— Ну конечно чего я спрашиваю.

Дим присел ниже.

Чуть дальше от костра виднелась вмятина, за ней ещё одна.

— Здесь кто-то проходил. Уже после дождя.

— Кто?

— Человек.

Дим поднял палец.

— И прежде чем ты скажешь «это не ответ», я продолжаю.

— Продолжай.

— Сапоги. Шаг широкий. Либо высокий, либо просто привык шагать широко.

— Почему человек?

— Форма следа. Каблук. И звери обычно не носят сапоги, хотя после вчерашнего я уже не готов утверждать ничего окончательно.

— Какие сапоги?

Дим присмотрелся.

— Грубые. Каблук справа стёрт сильнее.

— Мужчина?

Дим повернул голову.

— Подожди. По следу ещё и пол определяешь?

— Иногда предполагаю. Не всегда.

— Вот это мне уже нравится больше. Где здесь заканчивается след и начинается гадание?

Геральт присел рядом.

— Стопа длиннее твоей ладони. Шаг широкий. Отпечаток глубокий, значит, человек тяжёлый или несёт дополнительный вес.

Он указал на следующий след.

— Левая сторона глубже. И так несколько шагов подряд.

Дим всмотрелся.

— Хромает?

— Нет.

— Почему?

— При хромоте изменился бы ритм шага.

Геральт показал на расстояние между отпечатками.

— Здесь ритм ровный.

Дим снова посмотрел на углубление.

— Тогда почему слева глубже?

— Вес на левом плече.

Дим проследил несколько следов подряд и наконец увидел повторяющийся перекос.

— Японский крот.

Геральт вопросительно посмотрел на него.

— Потом объясню. Теперь вижу.

Знакомое ощущение напомнило Диму работу с журналами событий, когда долго смотришь на десятки строк и внезапно замечаешь зависимость, которая всё время находилась перед глазами.

— Это же лог.

— Что?

— Журнал событий. Наши машины записывают, что с ними происходило: ошибки, изменения, время. Потом я читаю записи и пытаюсь восстановить событие, которого сам не видел.

Геральт перевёл взгляд на следы.

Дим указал вниз.

— Ты делаешь примерно то же самое. Смотришь на следы событий и восстанавливаешь произошедшее.

— Земля плохо сохраняет событие.

— Зато честнее пользователей.

— Пользователей?

— Людей, которые потом говорят: «Я ничего не трогал, оно само».

Уголок рта ведьмака слегка дёрнулся.

— Такие есть и здесь.

— Вот видишь. Миры не так уж различаются.

Дим поднялся.

— Хорошо. Куда ушёл наш условный виновник?

— Ты скажи.

— Конечно, ведь кто тут у нас Сусанин.

— Кто? – с интересом спросил Геральт.

— Ооооо эт великий мудрец нашего мира, потом прасскажу.

Дим пошёл по следам к краю поляны.

На мокрой земле отпечатки были видны хорошо, но дальше начиналась трава, и след почти исчезал.

Он остановился и присмотрелся.

Несколько стеблей были примяты, а на кусте тонкая ветка оказалась отогнута в сторону от поляны.

Дим показал рукой.

— Туда. Трава примята по направлению от лагеря, и ветка согнута туда же.

Геральт молчал.

Дим посмотрел на него.

— Правильно?

— А почему ты меня спрашиваешь?

— Потому что ты всё это наверняка увидел секунд за пять и теперь наслаждаешься моими мучениями.

— И что изменит мой ответ?

Дим уже собирался выдать очередную колкость, но остановился и снова посмотрел на следы.

— Ничего. Кроме моего самолюбия.

— Пусть потерпит.

Дим фыркнул.

— Когда научишься проверять собственный вывод, моё «правильно» перестанет быть нужно, — продолжил Геральт. — Тогда начнёшь действительно видеть.

Он направился к Плотве.

Дим посмотрел ему вслед.

— Ты отвратительный преподаватель.

— А я тебя и не учу.

— Разумеется. А два экзамена за одно утро мне приснились.

***

Они вышли на тропу.

Первые несколько минут Геральт почти не говорил. Дим старался не наступать на сухие ветки и через некоторое время заметил, что уже автоматически выбирает место для следующего шага.

Геральт тоже это заметил, но ничего не сказал.

Почему-то Дим воспринял молчание почти как похвалу.

Примерно через километр ведьмак остановился возле поваленного дерева.

— Дай складной нож. Тот, где половина кузницы внутри.

— Мультитул.

Дим достал инструмент и протянул ему.

Геральт открыл лезвие, затем плоскогубцы, закрыл их и разложил отвёртку.

— Сколько здесь всего?

— Нож, пассатижи, две отвёртки, пила, напильник и ещё несколько вещей, которыми я пользуюсь раз в пять лет, но отказаться от них морально не готов.

— Всё в одной рукояти?

— В этом и идея.

Геральт осмотрел металл.

— Сталь хорошая. Шарниры сделаны точно.

— Обычная серийная вещь.

— Кто сделал? Какой мастер додумался до такого?

Дим назвал производителя.

Геральт молча посмотрел на него.

— Да, вижу по лицу, — сказал Дим. — Название ничего не объяснило.

— Нет.

— Сделано на фабрике. Большое производство.

— Сколько кузнецов?

— В привычном тебе смысле — ни одного.

— Тогда кто куёт? Кто сталь готовит? Кто закалкой и заточкой занимается?

Дим улыбнулся.

— Машины. И сейчас мы опять провалимся в разговор на несколько часов.

Геральт вернул мультитул.

— Опять машины.

— Я предупреждал. В моём мире ими делают почти всё, что можно делать быстрее человека.

Геральт перевёл взгляд на его одежду.

— Сними куртку.

Дим замер.

— Вот так сразу? Без прелюдий и близкого знакомства?

— Куртку.

Геральт постучал пальцем по застёжке.

— Хочу посмотреть ткань и эту штуку. Не тебя.

Дим облегчённо выдохнул.

— Фух. А то знакомство развивается стремительно.

— Снимай уже.

Дим снял куртку и протянул её ведьмаку.

Геральт растёр ткань между пальцами, осмотрел молнию и несколько раз провёл бегунком вверх-вниз.

— Удобно. Одной рукой закрывается.

— Пока в неё не забьётся грязь или не отломится бегунок.

— Ломается?

— Конечно. Всё удобное имеет древнюю традицию ломаться в самый неподходящий момент.

Геральт кивнул.

— Тогда технология действительно знакомая.

Дим рассмеялся.

Ведьмак указал на шов.

— Слишком ровный для ручной работы.

— Швейная машина. Делает одинаковые стежки.

— Сама?

— Простая — нет. Человек направляет ткань. Есть производства, где большую часть работы делают автоматические машины.

— У вас всё делают машины?

— Нет.

Дим забрал куртку.

— Люди по-прежнему незаменимы в создании проблем, которые потом машины не могут решить.

— А полезное?

— Жаловаться на машины. Здесь мы достигли выдающихся результатов.

Геральт хмыкнул.

— Это умеют во всех мирах.

***

Ближе к полудню они остановились у ручья.

Геральт дал Плотве напиться и наполнил бурдюк, а Дим сел на камень. Ноги уже вполне определённо напоминали о вчерашней драке, беге по ночному лесу и почти полном отсутствии сна.

Геральт посмотрел на него.

— Устал?

— Нет. Просто ноги решили высказать мнение о нашем маршруте.

— Значит, устал.

Дим покосился на него.

— Почему ты диагностируешь меня по одному слову?

— Бодрый человек сначала думает, зачем врать. Уставший сразу говорит «нет».

— С тобой невозможно спорить, когда ты начинаешь быть логичным.

— Многие жаловались, но в итоге соглашались.

Дим усмехнулся.

— Йеннифэр тоже?

Геральт медленно повернул голову.

Дим прикрыл глаза.

— Да. Опять имя вышло раньше, чем я подумал.

— Ты знаешь и о ней?

— Знаю о ней.

Дим специально выделил последние два слова.

— После нашего разговора разницу я уже понял.

Геральт немного смягчился.

— Насколько много?

— Достаточно, чтобы осознавать, насколько странно тебе всё это слышать.

— В книгах написано, что она говорит мне наедине?

Дим поморщился.

— Иногда.

Геральт посмотрел в воду.

— Прекрасно, вот и разговаривай после такого.

— Тут я полностью на твоей стороне. Мне бы тоже не понравилось.

— Спасибо за понимание.

Дим посмотрел на него внимательнее.

— Тебя это пугает?

— Раздражает.

— Только раздражает?

Геральт перевёл на него очень нехороший взгляд.

— Не начинай разбирать паузы между словами.

Дим выдержал секунду.

— Значит, немного пугает.

— Ты быстро забываешь, что мои мечи рядом.

— В моём мире за такие выводы психологи берут деньги. Я пока бесплатно работаю.

Геральт нахмурился.

— Кто такие психологи?

— Люди, которым добровольно рассказывают о своих проблемах, чтобы они помогли понять, почему ты опять ведёшь себя как идиот.

Дим подумал.

— Очень грубое объяснение.

Геральт сел на другой камень.

— Йен сейчас в Туссенте.

Дим не сразу понял смысл фразы, а затем поднял глаза.

— В Корво Бьянко?

Наступила короткая тишина.

Геральт медленно повернул голову.

— Что ты сказал?

Дим закрыл лицо ладонью.

— Чёрт. Корво Бьянко.

— Да.

Дим опустил руку.

— И по твоему лицу уже понял, что снова сказал лишнее.

— Ты знаешь название моего дома.

— Да.

— Хотя никогда там не был.

— Чисто физически не был.

— И мне предлагается привыкнуть?

— Желательно. Иначе у тебя к вечеру заболит лицо от такого выражения.

Геральт потёр переносицу.

— Йен будет в восторге.

— Я почему-то тоже этого боюсь.

— Особенно от того, что незнакомый человек знает, где мы живём.

Мысль о Йеннифэр одновременно подарила Диму надежду и заставила насторожиться.

— Ты собираешься рассказать ей обо мне?

— Нет.

Геральт поднялся.

— Я собираюсь тебя привести к ней.

Дим уставился на него.

— Это почему-то звучит значительно хуже.

— Человек прошёл между мирами через детскую игрушку. За несколько часов начал понимать незнакомую речь и знает имена людей, которых никогда не встречал.

Геральт поправил ремень на седельной сумке.

— Я умею убивать чудовищ, снимать некоторые проклятия и иногда делать выводы. Но твою проблему мечом не исследуешь.

— Очень надеюсь, что эту гипотезу мы проверять не станем.

— Йен разберётся лучше меня.

— Она действительно сможет понять, что со мной произошло?

Геральт пожал плечами.

— Если не сможет, хотя бы объяснит таким тоном, будто виноват ты.

Дим рассмеялся.

— Вот теперь я окончательно верю, что ты Геральт.

— Почему?

— Только очень близкий человек способен одновременно так жаловаться на женщину и так уверенно считать её лучшим специалистом на Континенте.

— Это уже не книги?

— Жизненный опыт.

***

Некоторое время они сидели молча.

Вода текла между камнями, а Плотва щипала траву у берега.

Дим смотрел на ручей.

— Йеннифэр тебя ждёт?

— Вероятно, вряд ли может быть иначе.

— «Вероятно» прозвучало подозрительно осторожно.

Геральт взглянул на него.

— Я сказал, что уезжаю ненадолго. Она наверняка уже считает, насколько моё понимание слова «ненадолго» отличается от её.

— На контракт?

— Да.

— После Корво Бьянко ты всё ещё берёшь заказы?

Геральт хмыкнул.

— В твоих книгах я вышел на пенсию?

— Скорее получил право попробовать.

— Чудовищам об этом забыли сообщить.

— Но тебе уже не нужно соглашаться на каждый заказ.

— Не нужно.

— Тогда зачем продолжаешь?

Геральт поднял с земли маленький камень и повертел его между пальцами.

— Иногда людям действительно нужна помощь. Иногда хорошо платят.

Он бросил камень в воду.

— А иногда я просто знаю, что если не пойду я, пойдёт кто-то хуже подготовленный.

Дим посмотрел на расходящиеся круги.

— У тебя виноградник и дом. Деньги уже не звучат главным ответом.

— Иногда платят очень хорошо.

Дим усмехнулся.

— Вот теперь ты философствуешь, чтобы не отвечать. Я учусь.

Геральт вздохнул.

— Иногда сложно перестать быть тем, кем был всю жизнь, даже когда наконец получил место, куда можно возвращаться.

Несколько секунд слышался только ручей.

— Наверное, дом не обязан отменять дорогу, — сказал Дим.

— Нет.

— Просто раньше идёшь, потому что другого места нет. Потом — потому что знаешь, куда вернёшься. Потому что нужно было помогать своим.

Геральт посмотрел на него.

— Уже ближе.

— К чему?

— К пониманию.

Дим задумался.

— Работа тоже становится частью того, кем себя считаешь.

Геральт чуть качнул головой.

— Похожая мысль. Не та же самая.

Дим уже собирался возразить, но вспомнил утренний урок со следами.

— Хорошо. Объясни разницу.

— Сам найдёшь.

— Ненавижу эту методику.

— Зато запоминаешь.

Дим покачал головой.

— Ладно. Здесь ты прав.

Геральт задержал на нём взгляд.

— Что?

— Я только что добровольно признал твою правоту. Наслаждайся. Такое бывает нечасто.

— Учишься.

— Не привыкай. Это тоже редкое явление.

***

Дим снял рюкзак. Мысль о Йеннифэр одновременно обнадёживала и тревожила. Если кто-то в этом мире и мог понять природу перехода, то чародейка была очевидным кандидатом; но для этого сначала требовалось пережить дорогу до встречи с ней, а собственная беспомощность в недавнем бою всё ещё слишком хорошо помнилась.

— Если ты действительно собираешься доставить меня Йеннифэр, у нашего плана есть одна небольшая проблема.

— Какая? - поинтересовался Геральт.

— Мне сначала надо до неё дожить. Желательно целиком.

— Желательно. Йен не любит, когда ей приносят загадки по частям.

— Вчера я чуть не погиб от существа, названия которого даже не знал.

— Гуль.

— Это был гуль? Настоящий?

— Один из гулей. Молодой. Иначе палкой ты бы его так не остановил.

— Великолепно. Значит, моим первым оружием против гуля официально стала жердь от сарая.

— Неплохо отбивался для человека, который впервые увидел гуля ночью.

Дим удивился.

— Подожди. Это сейчас была настоящая похвала?

— Нет. Оценка факта. И твоих навыков.

— Жаль. Я почти начал гордиться.

— Двигаться ты умеешь. Не паникуешь сразу. Это полезнее гордости.

Геральт встал. Поднял с земли две прямые ветки. Одну более ровную бросил Диму.

— Покажи, чему именно тебя учили.

— Прямо сейчас?

— Нет, после того как тебя съест следующий гуль или утопец.

Дим поймал ветку. Примерно метр длиной. Не меч. Но баланс уже заставлял руку работать иначе.

— То есть сейчас.

— Хорошо. С этим у тебя тоже всё в порядке.

— Очень смешно. Я запомню этот исторический момент.

Геральт встал напротив. Без оружия.

— Нападай. Не изображай красивый бой — попробуй достать меня.

— А ты даже ветку не возьмёшь?

— Зачем?

— Чтобы у моего самолюбия оставался шанс объяснить поражение оружием.

— Самолюбию придётся справляться самому.

Раздражение вспыхнуло мгновенно.

— Ладно. Сам попросил.

Дим изменил хват. Левая нога вперёд. Ветка перед собой. Он понимал, что перед ним Геральт из Ривии. Ведьмак. Человек, который несколько часов назад разрубил тварь раньше, чем Дим успел понять, что произошло. Но какая-то часть сознания всё равно сказала: Если он стоит без оружия, хотя бы коснуться получится. Дим сделал ложное движение плечом. Шагнул. Ветка пошла справа. Геральт едва заметно сместился. Удар прошёл мимо. Дим сразу вернул оружие, не проваливаясь вперёд. Ударил снова. На этот раз короче. Геральт отступил на полшага. Дим сменил направление. Третьего удара не произошло. Мир резко перевернулся. Спина встретилась с землёй. Воздух вышибло из лёгких. Дим пару мгновений смотрел на небо. Геральт стоял над ним.

— Закончил?

Дим закашлялся.

— Я ещё даже не понял, в какой момент перестал стоять.

— Значит, закончил. Если в настоящем бою не понял — второй попытки обычно нет.

Он протянул руку. Дим поднялся.

— Ещё раз. Кхг-кхг.

Геральт приподнял бровь.

— Уверен? Земля от первой встречи с тобой не убежала.

— Да. Теперь хотя бы хочу понять, где именно ошибся.

На этот раз Дим следил не за руками. За корпусом. Геральт говорил про это раньше. Плечи. Таз. Перенос веса. Дим пошёл вперёд. Первый удар. Второй. На третьем он резко сократил дистанцию, отпустил ветку одной рукой и попытался зайти внутрь, используя движение из рукопашного боя. На мгновение Геральт действительно удивился. Совсем немного. Этого хватило, чтобы Дим успел коснуться его плеча. А потом снова оказался на земле. Теперь больнее.

— Епжешь твою мышь…

Геральт посмотрел сверху.

— Это название приёма?

Дим засмеялся, держась за бок.

— Нет. Это краткая оценка качества моего приземления.

— Жаль. Запоминается лучше, чем большинство названий.

Он снова помог подняться.

— Что именно ты сейчас пытался сделать вблизи?

— Приём из рукопашного боя. Зайти внутрь дистанции и лишить тебя преимущества длинного оружия.

— Какого боя?

— Одного из тех, где люди добровольно учатся бить друг друга, а потом пожимают руки.

— Без оружия?

— Да. Обычно против человека, а не ведьмака с рефлексами кошки.

— Ещё чему учился?

— Бокс, тхэквондо, вин-чун, немного рукопашного. Везде свои привычки.

Геральт попытался повторить последнее слово. Получилось плохо.

— Все эти названия из твоего мира?

— Да. И ни одно не переводится так, чтобы стало понятнее.

— И во всех сначала учат падать?

Дим повернулся к нему.

— Иди ты… к своим следам, ведьмак. Очень далеко и внимательно.

Геральт усмехнулся.

— Уже лучше. По крайней мере дыхание восстановилось.

Дим отряхнул куртку.

— Ладно, мастер педагогики. Насколько всё плохо?

Геральт задумался.

— Без оружия ты не бесполезен. Против обычного человека — даже опасен.

— Уже звучит неплохо.

— С мечом пока почти бесполезен.

— Спасибо. Успел порадоваться примерно полторы секунды.

— Старые привычки мешают.

— Какие конкретно?

— Слишком доверяешь рукам и привык работать на короткой дистанции. Подставляешь кисти туда, где будет лезвие. Входишь близко раньше, чем чувствуешь длину оружия. Трижды открыл шею. Один раз — бок. Против меча каждый такой раз мог стать последним.

Он спокойно перечислял способы, которыми Дим мог бы умереть.

— Но ноги работают правильно. Ты умеешь менять дистанцию и не застываешь после промаха.

— Это достаточно хорошо, чтобы не выбрасывать ученика?

— Это достаточно, чтобы остальное можно было исправить.

Дим задержал на нём взгляд.

— Ты сказал «можно исправить». Я правильно услышал?

— Правильно.

— Тогда научишь?

Геральт вздохнул.

— Я сказал, что это можно исправить. Не сказал, что собираюсь тратить на тебя недели. И уж тем более учить чему-то.

— Какая удобная лингвистическая ловушка.

— Очень. Пользуйся.

Дим бросил ветку.

— Я серьёзно. Мне нужна хотя бы база.

Геральт тоже перестал улыбаться.

— Зачем тебе учиться именно драться? Не отвечай сразу.

Вопрос показался странным.

— Чтобы не умереть здесь раньше, чем найду дорогу домой.

— Этого хотят почти все, кого пытаются убить.

— У меня мотивация персональная. Я обещал вернуться к семье.

Геральт ждал. Дим посмотрел на единорога.

— Мне нужно вернуться. Не просто выжить где-нибудь. Вернуться к ним.

— Страх смерти сам по себе плохо учит. Он сужает взгляд.

— Тогда что учит лучше?

— Желание жить. Не абстрактно «не умереть», а понимать, ради чего тебе нужен следующий шаг.

— Разница звучит красиво. А на практике?

Геральт подошёл к Плотве.

— Большая. И увидишь её раньше, чем хотелось бы.

Дим не отставал.

— Объясни сейчас. Я люблю понимать, что именно от меня хотят.

Ведьмак затянул ремень на седельной сумке.

— Когда боишься смерти, взгляд липнет к тому, что может тебя убить. К клинку, зубам, когтям. Ты перестаёшь видеть землю, выход, второго противника, дерево за спиной.

Он кивнул на дорогу.

— Когда хочешь жить, начинаешь видеть всё поле. Не только угрозу, но и то, чем можно воспользоваться. Вот это и будем учить первым.

Дим задумался.

— То есть страх говорит «смотри на то, от чего надо спастись», а жизнь — «смотри, куда хочешь выбраться».

— Примерно. Только в драке времени красиво формулировать не будет. Одно не верное движение и ты мертв.

Дим замолчал. Геральт взял Плотву под уздцы.

— А начнём с того, чтобы ты перестал наступать на каждую сухую ветку. Человек, который предупреждает монстров о своём приближении, живёт недолго.

— Это уже официально обучение?

— Нет. Пока это попытка сделать дорогу чуть менее шумной.

— Конечно. И веткой ты меня тоже совершенно случайно бил.

— Идём, ученик, которого я не учу.

Дим надел рюкзак. Сделал несколько шагов. Потом остановился.

— Геральт.

— Что ещё?

— Спасибо. Большое.

Ведьмак посмотрел на него.

— За что именно?

— За то, что не оставил меня в деревне, не прирезал после списка знакомых имён и всё-таки объясняешь, как не умереть. Для одного утра уже приличный список. И за то что помогаешь мне.

Геральт тихо хмыкнул.

— Поблагодаришь, когда перестанешь путать обучение с гарантией выживания.

Они вышли на дорогу. Через несколько минут Дим спросил:

— Далеко отсюда до Туссента?

— Если пешком — достаточно, чтобы ты успел надоесть мне вопросами.

— Это не единица расстояния.

— Тогда просто далеко.

— Потрясающе информативно. Картографы должны консультироваться у тебя за деньги.

— Сначала дойдём до ближайшего города и решим по какой дороге пойдем дальше.

— До какого города?

Геральт посмотрел на него.

— Вот это будет первая проверка твоей новой привычки слушать.

— Проверка чего?

— Слышал ли ты вчера название, когда жители деревни объясняли дорогу.

Дим нахмурился.

— Ты издеваешься. Я тогда половину слов понимал как через сломанный переводчик.

— Немного издеваюсь. Но название повторяли трижды.

— И что будет, если я провалил экзамен?

— Тогда решим, что с тобой делать. Возможно, заставлю слушать внимательнее.

— Формулировка «что с тобой делать» рядом с ведьмаком звучит крайне неуютно.

— Йен сумеет сформулировать ещё хуже. У неё талант к этому.

Дим тяжело вздохнул.

— Я начинаю серьёзно сомневаться, что хочу с ней знакомиться.

Геральт остановился. Посмотрел на него почти сочувственно.

— Поздно Дим, очень поздно.

— Почему это поздно?

— Потому что я уже хочу увидеть её лицо, когда ты назовёшь Йен по имени до того, как она представится.

И пошёл дальше. Дим несколько секунд стоял на дороге.

— Прекрасно. Рад, что хотя бы кому-то моё положение доставляет удовольствие.

Он догнал ведьмака. Утреннее солнце наконец пробилось сквозь облака. Впереди тянулся незнакомый тракт. Позади оставалась деревня, в которой Дим впервые увидел настоящее чудовище. А рядом шёл человек, которого ещё несколько дней назад он считал героем книг и игр. Геральт из Ривии. Белый Волк. Ведьмак. И, судя по всему, первый человек в этом мире, который собирался научить Дима хотя бы не умереть слишком быстро. Для начала этого было достаточно.

Глава 6. Следы

К середине утра лес начал редеть. Дорога, по которой они шли, сперва была едва заметной полосой примятой земли, но постепенно расширилась до старого тракта с двумя глубокими колеями и узкой полосой травы посередине. Ночной туман поднялся выше, застрял между кронами и теперь рвался на отдельные клочья. Влажная кора блестела, где-то невидимо журчала вода, а воздух пах хвоей, мокрой землёй и дымом далёких очагов. Дим шёл рядом с Плотвой и впервые за всё время после перехода позволил себе не искать глазами очередную тварь в каждом кусте. Страх никуда не исчез, но перестал занимать собой весь мир.

Геральт держался на несколько шагов впереди. Он не оборачивался, однако Дим уже начинал подозревать, что ведьмак каким-то образом замечает почти всё происходящее у себя за спиной: слишком часто тот менял направление ровно в тот момент, когда Дим собирался наступить на особенно сухую ветку или задеть плечом низкий сук. После третьего такого случая Дим специально посмотрел вниз, выбрал чистое место для шага и только тогда перенёс вес. Геральт ничего не сказал. Именно это почему-то показалось похвалой.

Минут через десять ведьмак всё-таки заговорил:

— Лучше. Уже почти не собираешь все ветки на дороге.

Дим поднял голову. Геральт продолжал смотреть на дорогу, будто слово вообще не относилось к нему.

— Это сейчас было одобрение или у меня от недосыпа начались слуховые галлюцинации?

— Не радуйся. Я сказал «лучше», а не «хорошо».

— Поздно. Я запомню этот день и при случае буду ссылаться на свидетелей.

Геральт чуть качнул головой, и Дим увидел едва заметное движение уголка его рта. Разговор на этом мог бы закончиться, но теперь Дим уже достаточно привык к его манере, чтобы не принимать молчание за запрет задавать вопросы.

— Я всё думаю о языке, — сказал он. — В деревне я сначала почти ничего не понимал. Потом отдельные слова. Сегодня ночью — уже половину. Сейчас я понимаю тебя почти полностью. Это ненормально даже по местным меркам?

Геральт остановился возле развилки, присел и несколько секунд изучал землю. Дим уже знал: если ведьмак замолчал посреди разговора, это не обязательно означает, что вопрос ему не понравился. Иногда перед ним просто появлялось что-то важнее слов.

— По местным меркам многое ненормально, — наконец ответил Геральт. Он указал на левую дорогу, где в грязи отпечатались следы подков, и двинулся туда. — Но чтобы человек за несколько часов начал понимать Общую речь, не зная её раньше, такого я не видел. Заклятия бывают разные. Переходы между мирами — тоже, если верить тем, кто о них говорит. Но это не значит, что любое странное дело надо сразу объяснять магией.

— То есть сначала исключаем обычную причину, потом лезем в чудеса. Наконец-то знакомая методология.

— Если тебе от этого спокойнее — да.

— А я уже хотел обвинить единорожку. У неё подозрительно невинное лицо.

Геральт бросил короткий взгляд на рюкзак.

— Обвиняй. Она хотя бы не станет спорить с твоими доводами.

Дим вздохнул.

— Ты удивительно полезен в вопросах, где человеку нужен точный ответ, а не возможность самому дойти до старости.

— За точными ответами обычно идут к чародейкам. Потом выясняется, что точный ответ был не тем, который хотелось услышать, и начинают жалеть.

— Йеннифэр, я полагаю?

Геральт перевёл взгляд на него уже заметно выразительнее.

— Особенно если заранее знаешь имя чародейки и всё равно задаёшь вопрос, на который сам знаешь ответ.

— И всё-таки, — не удержался Дим, — ты каждый раз произносишь её имя так, будто вместе с ним в воздухе должен появляться список последствий.

— Обычно список появляется чуть позже. И поверь список достигает немыслимых размеров.

— Очень успокаивает.

Дим усмехнулся и снова сосредоточился на дороге. Через несколько минут тракт вывел их к открытому полю. За невысокими холмами тянулись полосы пашни, кое-где уже зеленели молодые всходы. На одном из участков работали люди: трое мужчин и женщина шли за плугом, который тянула костлявая лошадь. Они заметили путников издалека. На Геральта посмотрели настороженно, но привычно; на Диме взгляды задержались дольше.

Он почувствовал это почти физически. Современная тёмная куртка, джинсы, ботинки с синтетической подошвой, рюкзак с пластиковыми застёжками — ещё вчера всё это было настолько обыденным, что он никогда не думал о собственной одежде как о технологии. Здесь каждая молния, каждый шов и даже ровная ткань выдавали его сильнее любого рассказа о другом мире.

— Смотрят, — тихо сказал Дим, когда поле осталось позади. — И не так, как в Москве смотрят на человека в странной куртке. Тут взгляд сразу спрашивает: «Ты кто такой и почему от тебя могут быть неприятности?»

— Потому что здесь это полезный вопрос, который помогает им выжить.

— Дак на тебя тоже смотрят.

— На меня они смотрят, потому что знают кто я и какое у меня ремесло.

— А на меня, потому что не знают? И неизвестность им нравится ещё меньше?

— Именно поэтому смотрят дольше.

Геральт остановился, открыл одну из седельных сумок Плотвы и достал свёрнутый серо-коричневый плащ. Ткань была грубой, местами вытертой и пахла лошадью, дымом и дорогой.

— На надень. И не спрашивай, когда его стирали. Он тебя смешает с местными.

Дим принял плащ двумя пальцами и посмотрел на него без особого восторга.

— Поздно. Я как раз собирался спросить, чистый ли он.

— Нет.

— Вот за что я начинаю тебя ценить — так это за безжалостную честность в действительно важных вопросах.

— Зато перестанешь выглядеть как человек, который украл одежду у очень странного чародея, который пойдет мстить за нее убивая всех, кто тебя видел.

Дим накинул плащ поверх куртки. Он оказался тяжелее, чем ожидалось, зато почти полностью скрывал молнию, карманы и непривычный крой. Рюкзак всё равно оставался заметным, поэтому Дим перекинул плащ поверх лямок настолько, насколько позволяла ткань.

— Ну как? Уже сливаюсь с местной культурной средой?

Геральт оглядел его с головы до ног.

— Теперь выглядишь как человек, который украл плащ у местного.

— Прогресс. Ещё пару дней — и перестанут подозревать межмировое вторжение.

— Не рассчитывай.

Они продолжили путь. Дим довольно быстро обнаружил, что грубая шерсть имеет одно несомненное достоинство: она прекрасно держала холодный ветер, который свободно проходил через современную куртку в местах вентиляции. Недостатков тоже хватало — ткань цеплялась за кусты, мешала привычно двигать руками и неприятно тёрла шею, но после нескольких километров он начал понимать, почему одежда этого мира выглядела именно так. Она была не красивой и не удобной в современном смысле. Она была приспособлена к жизни, где большую часть дороги человек проводил пешком, под дождём и ветром, а ближайшая сушилка находилась возле огня.

У первой большой лужи Геральт неожиданно остановился и кивнул на землю.

— Что видишь? Присмотрись, не торопись. Первое объяснение обычно самое ленивое. Будешь внимательнее увидишь лучше.

Дим уже ждал подобных вопросов. Он присел, не торопясь с ответом. Через грязь прошла телега: две колеи, отпечатки лошадиных копыт. Справа от них — несколько человеческих следов. Дим заставил себя не говорить первое, что пришло в голову, а посмотреть внимательнее, как учил Геральт.

— Телега шла в ту же сторону, что и мы. Одна лошадь. Два... нет, три человека пешком.

Геральт молчал.

— Один след глубже остальных. Человек тяжёлый или что-то нёс. Колея справа глубже левой... груз смещён?

— Или? – подметил Геральт.

Дим нахмурился. Посмотрел на края колеи. Левая была ровной, правая местами резко проваливалась.

— Колесо повреждено?

— Уже лучше. Повреждённое колесо или ось. Смотри не только на глубину, но и на то, как меняется след.

Дим поднял глаза.

— Снова «лучше». Ещё немного, и я соберу полное предложение из похвалы.

— До «хорошо» ещё далеко.

— Не порть торжественный момент.

Геральт указал на один из отпечатков.

— Теперь люди. Что по ним можешь сказать?

Дим сравнил следы. Два шли рядом почти одинаково. Третий то приближался к телеге, то отходил к обочине. В одном месте носок глубокого следа был развёрнут наружу.

— Один хромает?

— Нет.

— Опять что-то несёт?

— Нет.

Дим посмотрел ещё раз и неожиданно заметил тонкую борозду рядом со следами, которая периодически исчезала.

— Палка. Он опирается на неё.

Геральт кивнул.

— Старик или раненый.

— А откуда понять, кто именно?

— Пока ниоткуда.

Дим поднялся и отряхнул ладони. Вот это ему нравилось. Не магия, не пророчества, не неизвестные силы, решившие поменять законы его жизни. Перед ним была задача. Данные. Недостаточные, но реальные. Он поймал себя на почти профессиональном азарте и усмехнулся.

— Чего улыбаешься? – спросил Геральт.

— Поймал знакомое ощущение. Работа напоминает: проблема другая, а голова делает почти то же самое.

— Твои железные библиотеки и невидимые писари?

— Серверы. Хотя «железные библиотеки» мне уже начинает нравиться.

— Всё равно железные библиотеки.

— Ладно, пусть будут железные библиотеки. Когда что-то ломается, я тоже сначала вижу только последствия: служба не отвечает, сеть пропала, пользователь говорит сакральное «ничего не трогал, оно само». Потом собираю следы — журналы, время, ошибки, изменения — и пытаюсь восстановить, что происходило до сбоя. В девяти случаях из десяти система оставляет улики. В десятом приходится искать того, кто всё-таки что-то трогал.

Геральт взглянул на колеи.

— Значит, ищешь следы того, чего сам не видел, и не веришь первому рассказу свидетеля.

— Именно. Особенно если свидетель — пользователь.

— Тогда научишься быстрее, чем я думал. Следы хотя бы не лгут из стыда.

— Вот только у серверов есть одно преимущество, — сказал Дим. — Они редко обижаются, если называешь их неисправными.

— Люди тоже редко обижаются на слово «неисправный». Обычно сразу пытаются ударить.

— Записал. Терминологию не переносим.

Дим на пару мгновений даже забыл пошутить. Геральт уже пошёл дальше, словно не сказал ничего особенного, но эта фраза осталась с ним. Она была первой настоящей оценкой, а не издевательством над тем, сколько способов умереть он успел продемонстрировать за сутки.

***

Около полудня дорога стала оживлённее. Им встретились две телеги, несколько крестьян с корзинами и всадник в выцветшем зелёном плаще. Люди старались обходить Геральта по противоположной стороне тракта, а одна пожилая женщина, увидев волчий медальон, быстро коснулась пальцами какого-то деревянного амулета на груди. Геральт не обращал внимания, но Дим заметил.

— Тебя боятся, — сказал он, когда женщина скрылась за поворотом. — Причём не как опасного человека. Как будто само твоё появление напоминает им о чём-то, чего они предпочли бы не знать.

— Иногда так и есть.

— А иногда ненавидят просто за то, кто ты?

— Иногда. А потом приходит чудовище — и те же люди бегут за ведьмаком и спрашивают цену за его работу. Милсдарь ведьмак помогите нам.

— Страх, ненависть и деловые отношения. Удивительно устойчивый рынок.

Геральт пожал плечами.

— Люди редко испытывают что-то одно. Особенно когда им нужна помощь того, кого они привыкли бояться. Ненавидеть ведьмака легче, пока утопец не поселился у колодца.

Дим хотел спросить ещё, но впереди показалась небольшая дорожная застава: поперёк тракта стоял деревянный шлагбаум, рядом — навес и низкая будка. Трое вооружённых мужчин сидели возле костра. На них были кожаные куртки с нашитыми металлическими пластинами, короткие мечи и копья. Один заметил приближающихся путников, встал и неспешно вышел на дорогу.

Геральт чуть замедлил шаг.

— На заставе говорю я.

— Почему? Я уже почти выучил местное «добрый день, я совершенно не подозрительный человек».

Ведьмак скользнул взглядом по плащу, из-под которого всё равно выглядывали современные ботинки Дима.

— Потому что ты ещё не научился выглядеть скучно. И слишком охотно отвечаешь на вопросы, которых тебе не задавали.

— А ты, значит, умеешь выглядеть скучно?

— Когда это выгодно.

— Ни разу не заметил. Наверное, поэтому и работает.

Геральт ничего не ответил. Дим почувствовал, как внутри появилось знакомое напряжение. Мужчины на заставе не выглядели особенно опасными по сравнению с чудовищами прошлой ночи, но здесь было другое: оружие, власть и уверенность людей, которые привыкли задавать вопросы и получать ответы. Дим автоматически отметил расстояние до копья, положение рук ближайшего стражника и открытый проход справа от будки. Только потом понял, что делает это, и почти сразу заметил взгляд Геральта. Ведьмак всё увидел.

— Не надо, — тихо сказал он, не поворачивая головы.

— Что именно?

— Считать, кого успеешь ударить первым и куда отступать после.

Дим перевёл взгляд на него с искренним удивлением.

— Я вообще-то просто осматриваюсь.

— Диииим.

— Ладно. Осматриваюсь очень агрессивно.

Стражник остановился перед ними. Ему было лет тридцать пять, лицо красное от ветра, на подбородке неровная щетина. Он коротко поприветствовал Геральта и сразу же перевёл взгляд на Дима.

— Ведьмак. Кто с тобой?

Геральт даже не задумался.

— Мастеровой. Издалека.

Дим едва удержался, чтобы не повернуть голову.

— Откуда?

— Издалека. Очень.

— Вижу. Откуда именно?

Геральт посмотрел на стражника так, будто вопрос требовал чрезмерно сложных вычислений.

— Если бы он сумел нормально объяснить откуда, я бы, возможно, сказал. Пока объяснение занимает слишком много времени.

Двое мужчин у костра засмеялись. Стражник нахмурился, но Геральт уже протянул ему небольшую монету. Тот поймал её, посмотрел на обе стороны и отступил.

— В городе на восточной дороге сейчас проверяют чужаков. Бандиты объявились. Если спросят — я вас не видел.

— Разумеется, — сказал Геральт.

Шлагбаум подняли. Они прошли заставу, и только когда та скрылась за поворотом, Дим остановился.

— Мастеровой? Серьёзно?

Геральт продолжал идти.

— Ты сам вчера согласился, что умеешь чинить вещи.

— Я системный администратор. Это гордое звание, которое в моём мире означает, что виноват ты даже тогда, когда тебя не было рядом.

— Расскажи это следующему стражнику. Особенно последнюю часть.

Дим представил разговор и сдался.

— Ладно, мастеровой так мастеровой. Но почему вообще надо было юлить? Он спросил откуда я.

Геральт остановился и посмотрел на него уже без усмешки.

— Я не сказал ничего ложного. Ты умеешь чинить вещи, носишь одежду неизвестного происхождения и пришёл из места, которое не можешь показать на карте. «Мастеровой издалека» — самая правдивая версия, которую этот человек способен понять за минуту и не схватиться после неё за амулет или меч.

— То есть формально правда, фактически — аккуратно собранная манипуляция.

— Да.

— И совесть у тебя даже не чешется?

— Ведьмачьи мутагены испепелили ее еще в моем далеком детстве. Очень удобно.

Дим почувствовал лёгкое раздражение.

— Удобно.

Геральт некоторое время смотрел на него, затем заговорил спокойнее:

— Правда бесполезна, если у человека нет места, куда её положить, — сказал Геральт. — Скажи стражнику, что пришёл из другого мира через стену гостиницы. Он не станет проверять твою теорию. Он будет решать, опасен ли ты для него. Люди редко разбираются в невозможном, если можно назвать его колдовством и позвать ещё пятерых с копьями.

— Решит, что я сумасшедший.

— Если повезёт.

— А если нет?

— Решит, что ты колдун, шпион или проклятый. И тогда мне придётся выбирать между долгими объяснениями и короткой дракой.

Дим помолчал. Логика была неприятной именно потому, что спорить с ней было трудно.

— Получается, иногда правильно лгать, если правда опаснее?

Геральт снова двинулся вперёд.

— Я сказал не это.

— А что?

— Иногда правильно не отдавать человеку правду, с которой он наверняка сделает глупость. Это не делает ложь хорошей. Это делает выбор твоим — и ответственность тоже.

Дим догнал его.

— Тонкая граница. И неприятно удобная для самооправдания.

— Поэтому думать приходится самому. Каждый раз.

Дим несколько шагов шёл молча, затем покосился на ведьмака.

— Ты понимаешь, что сейчас защищал не ложь, а право дозировать правду?

— Понимаю.

— И тебя не пугает, насколько легко этим оправдать любую мерзость?

— Пугает. Поэтому я и сказал: ответственность остаётся твоей. Если решение удобно только тебе — почти наверняка ты уже начал себе врать.

Дим задумался и медленно кивнул.

— Вот это, зараза, хороший критерий. Ненавижу ответы, после которых работы становится больше.

— Тогда тебе действительно не понравится этот мир. Здесь большинство важных ответов именно такие.

***

Через час они остановились возле ручья. Геральт снял с Плотвы часть поклажи, дал ей воды и достал из сумки хлеб, кусок твёрдого сыра и полоски сушёного мяса. Дим сел на поваленное дерево, снял рюкзак и достал один из оставшихся энергетических батончиков.

Геральт сразу заметил яркую упаковку.

— Это что еда или часть твоего снаряжения?

— Формально еда. Набор всяких злаков и подсластителей, которые восполняют энергию.

— Звучит не сильно обнадеживающе.

Дим разорвал обёртку и откусил половину. После вчерашней похлёбки и сегодняшнего хлеба сладкая плотная масса показалась почти чрезмерной. Он протянул вторую половину Геральту.

— Попробуешь?

Ведьмак понюхал кусок так, словно определял неизвестный яд.

— Из чего это сделано?

— Овёс, орехи, сахар и длинный список слов, который сейчас лучше не переводить.

— Значит, сам не знаешь.

— Знаю достаточно, чтобы не читать состав перед едой. Это другое.

Геральт всё-таки откусил немного, прожевал и несколько секунд сохранял совершенно нейтральное лицо.

— Ну? Только честно. Производитель далеко, обидеться не сможет.

— Сладкое.

— И это весь отзыв человека с улучшенными чувствами?

— Очень сладкое.

— И все? Ну хоть понравилось?

Геральт вернул остаток батончика.

— Если выбирать между этим и голодом — то это.

— Потрясающе. «Лучше голода». Вот она, рекламная кампания мечты.

Дим убрал обёртку обратно в рюкзак. Бросить её на землю рука не поднялась, хотя здесь никто не выписал бы штраф и пластик, вероятно, пережил бы местную империю. Геральт заметил и это.

— Зачем прячешь обёртку обратно?

— Мусор. И такая дрянь сама здесь ещё долго не исчезнет.

— Сгорит.

— При горении пластик может выделять всякую гадость.

— Какую именно?

Дим взглянул на обёртку.

— Вот сейчас мне снова придётся объяснять химию человеку, который разжигает огонь ладонью. Мир явно издевается надо мной.

— Можно сказать «не знаю». Иногда помогает.

— Я знаю приблизительно. Это профессиональное проклятие: достаточно, чтобы тревожиться, недостаточно, чтобы прочитать лекцию.

— Тогда особенно полезно сказать «не знаю».

Дим усмехнулся.

— Ты с таким подходом был бы кошмаром на совещаниях. Половина совещания держится на людях, которые убедительно объясняют то, чего не знают.

— Не знаю, что такое совещание.

— И не узнавай. Береги эту невинность.

Геральт протянул ему флягу.

— Вода понятнее.

— Не спорю. Особенно после твоего отзыва о батончике.

После еды Геральт не позволил долго сидеть. Он показал Диму, как набирать воду выше по течению от места, где пила лошадь, как проверять берег на следы и почему нельзя бездумно тянуться к каждому красивому растению. Дим уже перестал воспринимать эти мелочи как незначительные. Его современный мир был устроен так, что тысячи незаметных людей и систем ежедневно обеспечивали чистую воду, безопасную еду, свет, связь и тепло. Здесь почти каждую такую задачу приходилось решать самому.

Именно это оказалось одним из самых сильных потрясений. Чудовища, магия, даже существование Геральта не могли поразить его больше. А простая мысль, что стакан чистой воды теперь являлся результатом решений, которые он раньше никогда не замечал.

***

К середине дня они услышали спор ещё до того, как увидели людей. Голоса доносились из-за поворота: один громкий и злой, второй — молодой, с заметным акцентом, третий время от времени пытался кого-то перекричать. Геральт сразу замедлил шаг, а Дим почувствовал, как ведьмак словно мгновенно стал собраннее. Плотва тоже подняла голову.

За поворотом стояла телега с мешками. Рядом находились два дорожных стражника, тот же тип людей, что на заставе, только без общей формы. Один держал за ворот худого молодого эльфа с длинными тёмными волосами. У парня была разбита губа. Перед ними стоял толстый мужчина в хорошем шерстяном кафтане и яростно размахивал руками.

— Вор! — услышал Дим уже достаточно ясно. — Поймал с мешком на плече! Моим мешком!

Эльф попытался что-то сказать, но стражник дёрнул его за ворот и ударил кулаком в живот. Парень согнулся.

Дим остановился.

Внутри вспыхнуло почти мгновенно.

— Эй! — вырвалось у Дима.

Он сделал шаг.

Рука Геральта легла ему на грудь раньше, чем Дим прошёл второй.

— Не лезь. Сначала пойми, что произошло.

— Ты видел, как его ударили?

— Видел.

— Тогда во имя каких святых ежиков мы ещё должны что-то понимать?

— Кто кому что должен, кто врёт и что будет после того, как ты полезешь. Сначала посмотри.

Голос Геральта был негромким, но в нём не осталось ни грамма шутки. Дим сжал зубы. Ему хотелось убрать руку ведьмака и вмешаться. Очень хотелось. Однако после всего утреннего обучения слова «сначала посмотри» уже не были пустой командой.

Он заставил себя остановиться.

Толстый мужчина продолжал кричать, что эльф украл зерно из телеги. Сам парень утверждал, что взял своё. Стражники не особенно интересовались подробностями. Один предложил отвести вора к старосте, второй заметил, что быстрее будет «отбить охоту» на месте.

Дим почувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулак.

— Геральт, они уже решили, что виноват он. Им даже слушать не интересно.

— Слышу.

— Они его сейчас покалечат.

— Могут. Поэтому теперь идём.

— И мы будем смотреть?

Ведьмак повернулся к нему.

— Нет. Теперь пойдём.

Они приблизились. Толстяк узнал ведьмачий медальон и сразу замолчал. Стражники напряглись, но оружие не достали.

— Не ваше дело, милсдарь ведьмак, — сказал старший. — И лучше бы таким оно и осталось.

Геральт перевёл взгляд на эльфа, потом на мешки в телеге.

— Возможно. Сначала хочу понять, что именно не моё дело.

— Тогда проходите и понимайте дальше по дороге.

— А возможно, не пройду.

Дим стоял немного позади и чувствовал, как всё внутри требует более прямого решения. Он бы уже спросил, кто дал право бить связанного человека. Геральт вместо этого подошёл к телеге и посмотрел на мешки.

— Что он украл?

Толстяк ткнул пальцем в эльфа.

— Мешок ячменя. Прямо с телеги стащил. Я его кормил, работу дал, а он... эльфское отродье.

— Работал у тебя?

Мужчина запнулся.

— Ну... помогал.

Геральт взглянул на эльфа.

— Сколько дней помогал?

Эльф выпрямился насколько позволяла хватка стражника.

— Двенадцать дней гвинблейд. Обещал серебряник и еду. Не заплатил. Сказал, нелюдям достаточно объедков.

— Врёт! — взревел толстяк.

Геральт даже не повернулся к толстяку.

— Ты мешок взял?

Эльф помолчал.

— Да.

Дим нахмурился. Всё стало неприятнее. Парень действительно украл.

— Зачем, если знал, чем это кончится?

— У меня сестра и двое её детей. Мы три дня ели траву и коренья.

Толстяк фыркнул.

— Слышали? Вор ещё и жалостливую сказку придумал!

Дим шагнул ближе.

— А за работу ты ему заплатил? — спросил Дим. Голос у него уже стал слишком спокойным.

Мужчина уставился на него. По взгляду было понятно, что странный акцент Дима и одежда под плащом не добавили доверия.

— Ты ещё кто такой?

— Дим. А теперь ответь на простой вопрос: за двенадцать дней работы ты заплатил?

— Это дело касающееся меня и этого вора.

— Значит, нет. Спасибо, исчерпывающе.

— Дим, — негромко произнёс Геральт.

Этого хватило. Дим понял предупреждение и замолчал, хотя внутри всё кипело.

Геральт присел возле телеги и поднял с земли несколько рассыпанных зёрен. Потом посмотрел на ладони эльфа: на пальцах были свежие мозоли и порезы. Перевёл взгляд на толстяка.

— Что твой наёмник делал?

— Разгружал, таскал, чистил амбар. Какая разница? Он вор!

— Большая. Двенадцать дней такой работы стоят больше мешка ячменя. Даже если тебе не нравится, кто её делал.

— Ты что теперь судья?

— Нет. И тебе повезло, что я не судья.

— Тогда...

Геральт достал кошель. Несколько монет звякнули в ладони.

— Сколько стоит мешок, который он взял?

Толстяк назвал сумму. Геральт даже не торговался, отсчитал деньги и протянул ему.

— Теперь мешок мой. Деньги получил — спор о нём закончен.

Мужчина мгновенно замолчал. Стражники переглянулись.

Геральт указал на эльфа.

— Отпустите его.

Старший стражник нахмурился.

— Он всё равно вор.

— Ущерба больше нет. А остальное можете объяснить старосте.

— Закон...

— Хочешь тащить его к старосте — тащи. Тогда придётся объяснить, почему хозяин двенадцать дней держал работника без платы и почему вы били связанного до суда. Может, старосте станет интересно, как здесь понимают закон. Может, нет. Проверим?

Дим заметил, что Геральт не повысил голос ни разу. Именно поэтому стражник слушал его внимательнее, чем толстяка, который до этого кричал на всю дорогу.

Стражник посмотрел на толстяка. Тот явно не хотел никаких старост. Через несколько секунд пальцы на вороте эльфа разжались.

— Проваливай выродок.

Парень поднял мешок, но прежде чем уйти, посмотрел на Геральта и коротко кивнул. Потом его взгляд задержался на Диме — совсем ненадолго, но в нём было что-то между благодарностью и настороженностью.

Когда все разошлись и телега скрылась за поворотом, Дим шёл молча метров двести. Молчание было намеренным. Он чувствовал, что если заговорит сразу, то скажет слишком резко.

Геральт первым нарушил тишину:

— Говори. Ты уже несколько минут споришь со мной молча, а лицо у тебя всё равно громкое.

— Я ещё не решил, с чего начать.

— Начни с того, что уже сказал мне раз десять в голове.

Дим резко выдохнул через нос.

— Это не справедливость. Это откуп.

— Да. Справедливость выглядела бы иначе.

Ответ оказался настолько быстрым, что он сбился.

— Тогда почему ты выбрал именно это?

Геральт посмотрел вперёд.

— Потому что сейчас мне было важнее, чтобы парень ушёл с едой и целыми рёбрами, чем чтобы весь мир немедленно признал мою правоту.

— А тот сухарь мочёный получил деньги и поехал дальше так, будто ничего не сделал.

— Да.

— И завтра найдёт другого эльфа, которому не заплатит.

— Возможно. И мне это тоже не нравится. Но такова жизнь.

Раздражение Дима снова поднялось.

— Тогда почему ты так спокоен? Тебя это правда устраивает?

Геральт остановился. В его лице не было ни злости, ни насмешки, и от этого разговор сразу стал серьёзнее.

— Нет. Но спокойствие и согласие — не одно и то же, — ответил Геральт. — Я мог заставить стражников отпустить парня силой. Один полез бы за мечом, ты — помогать, кто-нибудь умер бы. Толстяк рассказал бы, что ведьмак напал на законных стражей ради вора-нелюдя. На следующей заставе нас ждали бы уже не двое. И парню от этой справедливости не стало бы проще жить.

Дим хотел возразить, но Геральт продолжил:

— Мог передать дело старосте. Я его не знаю. Может, честный. Может, родственник того толстяка. Пока разбирались бы, эльф сидел бы в яме, а его семья продолжала голодать. Мог пройти мимо и потом рассуждать, что это не моё дело. Не прошёл. Я выбрал то, что мог исправить сейчас.

— Ты просто купил решение проблемы.

— Да. Не справедливость. Решение.

— И вот это меня бесит. Неправильно же.

— Неправильно. Но иногда у тебя нет правильного исхода. Есть только разные последствия.

— Вот теперь звучит почти как твоё любимое «меньшее зло».

Геральт сделал шаг ближе.

— Нет. Ты хочешь справедливости — я тоже. Хорошо. Опиши её до конца. Не красивым словом, а действиями.

Дим не ответил сразу.

— Ему должны заплатить за работу. Того человека — наказать за обман. Стражников — за то, что били связанного, которого ещё никто не судил. И сделать так, чтобы следующий эльф не оказался в том же положении.

— Кто именно должен всё это сделать?

— Закон. Суд. Власть. Те, кому для этого и дали полномочия.

— Чей закон?

Дим замолчал.

Геральт кивнул на дорогу назад.

— Закон этих стражников говорит, что парень взял чужой мешок. Он сам признался. По их закону вор — он.

— Закон может быть законным и всё равно быть мерзким.

— Может. История это доказывала чаще, чем хотелось бы.

— Тогда его надо менять, а не делать вид, что раз он написан, значит справедлив.

— Согласен. Кто будет менять этот закон? Ты?

Дим почувствовал, как разговор выходит далеко за пределы одного мешка зерна.

— Люди. Не сразу, не все. Те, кто понимает, что иначе нельзя.

— А те, кто получает выгоду от старого закона, будут ли они согласны с теми кто захочет его поменять? И не будет ли тех кто при этой выгоде больше?

— Я не говорил, что это легко.

— А если большинство уверено, что всё и так правильно?

Дим сжал челюсть. Ему не нравилось, куда ведёт вопрос, потому что слишком простого ответа не существовало.

— Большинство не превращает подлость в справедливость. Оно только делает подлость удобнее.

— Вот с этим спорить не стану.

— Тогда о чём мы уже полдороги спорим?

Геральт немного помолчал.

— О разнице между желанием исправить мир и возможностью исправить то, что прямо перед тобой. И о том, что хороший человек иногда делает недостаточно хорошую вещь, потому что лучшей у него нет.

Дим отвёл взгляд. На обочине росли маленькие жёлтые цветы, совершенно неуместно красивые рядом с разговором. Вскоре он спросил тише:

— Значит, принять, что всё вокруг криво, делать по мелочи что можешь и не дёргаться?

— Нет. Не путай принятие факта с капитуляцией. Делать то, что можешь. Пытаться изменить больше, если можешь. И не врать себе, будто один красивый поступок исправил всё остальное.

— Знаешь, для человека, который постоянно говорит о нейтралитете, ты подозрительно много рассуждаешь об ответственности.

Геральт неожиданно усмехнулся.

— Я только что потратил деньги, поссорился со стражниками и задержался на дороге ради незнакомого эльфа. Как видишь, теория нейтралитета у меня работает не всегда.

Дим не удержался и тоже улыбнулся.

— Ладно. Это весомый аргумент. Запиши где-нибудь дату: я только что признал, что в споре ты прав.

Геральт посмотрел на него с почти подозрительной серьёзностью.

— Повторить?

— Даже не мечтай. Одного признания достаточно. Не злоупотребляй историческим моментом.

Они снова пошли. Через несколько минут Дим сказал:

— Но я всё равно полез бы в драку, если бы ты меня не остановил.

— Знаю.

— И опять откуда?

— У тебя все на лице написано.

Дим рассмеялся.

— Когда-нибудь я научусь контролировать этот предательский интерфейс.

— Сначала научись контролировать ноги.

— Но ты меня остановил.

— Поэтому все живы и никто не пострадал.

Дим некоторое время молчал, потом кивнул сам себе.

— Спасибо, кстати.

Ведьмак взглянул на него.

— За что на этот раз?

— За то, что не дал мне совершить глупость из хороших побуждений. Такие глупости особенно мерзкие: потом ещё ходишь и гордишься собой.

Ведьмак снова повернулся к дороге.

— Привыкай. Судя по тебе, работа будет постоянная.

— Звучит как угроза долгосрочного сопровождения.

— Так и задумано. Поэтому не стоит расслабляться.

Несколько шагов они прошли молча.

— А если бы я всё-таки полез? — спросил Дим.

— Остановил бы.

— А если бы не остановился?

— Сбил бы с ног.

— Очень педагогично.

— Зато ты бы быстро уяснил урок и запомнил надолго.

Дим фыркнул.

— Вот поэтому с тобой опасно спорить о методах обучения.

***

После этого разговор долго не возобновлялся. Дим думал о справедливости, законе и собственном характере. В Москве вмешаться в уличную драку уже было рискованно, но вокруг существовали полиция, камеры, больницы, суды — огромная система, которую можно было критиковать, но на которую всё равно бессознательно опираешься. Здесь каждый конфликт словно сразу становился личным. Между несправедливостью и человеком часто не стояло вообще ничего, кроме другого человека с мечом.

Он понял ещё одну неприятную вещь: его привычное чувство правильного никуда не исчезло после перехода, но инструменты, которыми он привык оценивать правильность, больше не всегда работали. Это не означало, что надо отказаться от убеждений. Скорее наоборот — теперь придётся понять, какие из них действительно его собственные, а какие были возможны только потому, что вокруг существовал современный мир.

Геральт не мешал думать.

Ближе к вечеру тракт поднялся на холм. С вершины открылся широкий вид: впереди дорога уходила между полями к тёмной полосе леса, а далеко на горизонте над деревьями поднимались две тонкие башни. Рядом с дорогой стоял покосившийся указатель. Большая часть надписей была вырезана грубо и успела потемнеть от дождей.

Дим подошёл ближе.

Буквы были незнакомыми.

И всё же смысл одного названия постепенно возник в голове так же, как раньше возник смысл речи.

Оксенфурт.

Он замер.

Геральт заметил.

— Узнал название?

— Да. И от этого почему-то одновременно радостно и не по себе.

— Из книг?

— Из книг и других историй. Там это было названием на карте. А теперь до него два дня пешком. Голова пока отказывается считать эти две вещи одной реальностью.

Ведьмак не стал уточнять. Дим посмотрел на далёкие башни и почувствовал странное смешение восторга и тревоги. Оксенфурт. Настоящий. Где-то там существовали университет, трактиры, рынки, люди, которых он раньше видел только через страницы и экран. Мир окончательно переставал быть абстрактной декорацией вокруг Геральта. У него появилась география.

— Сколько до Оксенфурта?

— Два дня, если дорога и погода будут вести себя прилично. Три — если вспомнят, где мы.

— И там можно будет связаться с Йеннифэр?

Геральт не ответил сразу. Он посмотрел на небо, на облака, затем на Плотву.

— Найдём человека, который сможет передать сообщение быстрее обычного гонца. А дальше посмотрим, захочет ли Йеннифэр отвечать и как именно.

— Великолепно. Мне особенно нравится часть плана «а дальше посмотрим», после такого обычно что-то происходит.

— Ты ещё жив. Значит, метод себя оправдывает.

Дим усмехнулся и уже собирался продолжить путь, когда Геральт протянул ему короткую, ровно обструганную палку длиной примерно с предплечье. Ведьмак, оказывается, вырезал её ножом во время последней остановки.

— Это что, оружие для особенно опасных кустов?

— Начало.

— Начало чего? Моего унижения?

— Обучения. Ты сам просил.

Дим взял палку. Один конец был чуть тяжелее другого, рукоять шероховатая, чтобы не скользила в ладони.

— Геральт, это даже не меч. Это палка.

— Именно. Палкой ты хотя бы не отрежешь себе ногу и не нанесешь увечий.

— Уже обнадёживает. Что я должен с ней делать?

Геральт указал на его руку.

— Для начала перестать держать её так, будто собираешься забить гвоздь или наказать мебель.

Дим изменил хват.

— Так?

— Хуже.

— У тебя выдающийся талант мотивировать ученика.

— Идём. До стоянки час. За это время хотя бы научишься не отрезать себе пальцы оружием, которого у тебя пока нет.

— А если серьёзно, почему не меч сразу?

Геральт посмотрел на палку в его руке.

— Потому что меч усиливает ошибку. Сначала учишь тело двигаться правильно. Потом даёшь ему железо. Иначе будешь учиться не владеть оружием, а бояться собственного оружия.

Дим повертел палку и кивнул.

— Как давать человеку права администратора до того, как он понял, что делает команда.

— Если после твоей команды тоже можно лишиться пальцев — похоже.

— Иногда хуже. Можно лишиться пятницы.

Они спустились с холма. Геральт шёл рядом и время от времени поправлял положение кисти, локтя и плеча Дима. Ни одного красивого приёма, ни одного эффектного удара — только хват, положение стоп, движение корпуса и постоянное раздражающее требование расслабить руку.

Через двадцать минут предплечье у Дима устало сильнее, чем после полноценной тренировки.

— Я, наивный человек, думал, что ты будешь учить меня драться.

— Учу.

— Двадцать минут я просто держу палку и узнаю всё новые способы держать её неправильно.

— Значит, обучение идёт успешно. Раньше ты знал только один способ теперь знаешь больше.

— Это издевательство, а не педагогика.

— Одно другому не мешает.

Дим покачал головой, но снова поправил хват. Где-то впереди солнце опускалось за лес, окрашивая край облаков тёплым медным светом. Дорога была длинной, ноги болели, до дома расстояние невозможно было измерить ни километрами, ни временем. Но впервые после перехода он чувствовал не только то, что потерял.

Он учился.

Пока совсем немного: видеть след в грязи, не бросаться в драку раньше мысли, держать палку не как дубину и понимать, что хороший поступок не всегда выглядит так, как хотелось бы. Для одного дня в другом мире этого оказалось неожиданно много.

Уже в сумерках Геральт выбрал место для ночёвки в неглубокой ложбине, скрытой от дороги кустарником. Дим на этот раз не спрашивал, почему именно здесь. Он сначала посмотрел сам: вода недалеко, ветер уносит дым от тракта, с трёх сторон подход хорошо виден, а за спиной — каменный склон.

Геральт заметил его взгляд.

— Ну? Почему здесь?

Дим показал по очереди на ручей, дорогу и ветер.

— Вода рядом. С дороги нас почти не видно. Дым унесёт от тракта. Подойти незаметно можно только со стороны леса, но там сухие листья и ветки. Камень за спиной закрывает один сектор. Я бы ещё проверил, что сверху ничего не решит упасть нам на голову. После вчерашнего я уже ничему не удивлюсь.

Геральт несколько секунд молчал.

— Хорошо.

Дим медленно улыбнулся.

— Всё. Теперь точно запомню этот день. Второе положительное слово за сутки — это уже тенденция.

Геральт снял седельную сумку с Плотвы.

— Не увлекайся. Завтра статистика может испортиться.

На этот раз Дим рассмеялся первым.

Глава 7. Чужая кожа

Первым Дмитрий почувствовал холод. Он не пробирал до костей, а терпеливо находил щели под одеялом и одеждой. Дим открыл глаза и не сразу понял, почему вместо потолка гостиницы над ним качаются ветви. Потом заметил у рюкзака синие крылышки единорожки, услышал фырканье Плотвы — и память вернулась: Челябинск, переход, деревня, чудовища, Геральт.

Ведьмак уже сидел у потухшего костра и правил ремень на перчатке. Рядом лежали оба меча. Серебряные волосы были собраны назад, лицо после короткого сна выглядело почти таким же усталым, как ночью, только глаза оставались совершенно ясными. Геральт дождался, пока Дим окончательно проснётся, окинул его взглядом с головы до ног и произнёс тем тоном, каким врач сообщает о неизбежной процедуре:

— Сегодня тебя переоденем. Иначе до Новиграда ты соберёшь больше вопросов, чем грязи.

Дим сел и посмотрел на свою куртку, джинсы и ботинки, уже покрытые подсохшей грязью. — Доброе утро и тебе. Чем именно мой гардероб оскорбил Континент? Хочу знать полный список обвинений.

— Всем, — ответил Геральт. Он указал сначала на молнию, потом на ткань куртки и наконец на подошвы. — В деревне на тебя смотрели как на странного идиота, но там людям было не до вопросов. В городе будут спрашивать, кто ты, откуда у тебя такая ткань и сколько она стоит. Не все — из любопытства.

Дим провёл ладонью по куртке. В Москве она была самой обычной вещью: тёмная, удобная, непромокаемая, с внутренними карманами. Здесь каждый пластиковый фиксатор, каждая строчка и даже ровная синтетическая ткань превращались в опознавательный знак человека, которому неоткуда было взяться. — И что ты предлагаешь? Рубаху, штаны, сапоги и какой-нибудь мешок, чтобы окончательно раствориться в эпохе?

Геральт поднялся и начал седлать Плотву. — Рубаху, штаны, куртку, сапоги и плащ. Мешок можешь оставить на голову. Тогда вопросов точно станет меньше.

— У тебя с утра всегда настолько заботливое настроение?

— Нет. Иногда я молчу.

Дим усмехнулся, свернул одеяло и принялся укладывать вещи. Современную одежду выбрасывать он не собирался ни при каких обстоятельствах. Даже если когда-нибудь она превратится в бесполезные лохмотья, она всё равно останется частью дома — такой же, как фотографии в телефоне и маленький брелок. Эта мысль неожиданно заставила его задержать пальцы на единорожке. Прозрачные синие крылышки были холодными и совершенно обычными. По крайней мере сейчас.

До небольшой торговой деревни они дошли ближе к полудню. Она стояла у развилки и существовала, похоже, в первую очередь для тех, кто не хотел тратить лишний день на дорогу до Оксенфурта: кузница, конюшня, постоялый двор, две лавки, навес с бочками и ряд лотков, где торговали хлебом, кожей, солью и дешёвой одеждой. Дим впервые увидел повседневную жизнь Континента не ночью и не во время нападения. Здесь кричали дети, спорили торговцы, пахло навозом, копчёным мясом и дымом; у колодца женщины обсуждали кого-то с таким увлечением, что никакая межмировая теория не могла сделать эту сцену менее земной.

Геральт привёл его к лавке старого торговца, у которого одежда висела прямо под навесом. Мужчина сперва посмотрел на ведьмака, затем на Дима и задержал взгляд на его куртке настолько надолго, что Дим уже собирался спросить, не надо ли брать плату за осмотр.

— Парень, ты где такую штуку раздобыл? — наконец спросил торговец, осторожно касаясь пальцем края рукава. — Ткань гладкая, вода почти не берёт, шов ровный, а застёжка… Что это вообще за зубцы?

Дим открыл рот, но Геральт ответил раньше: — Очень далеко. Ему нужна одежда для дороги. Прочная, неброская, без гербов, золотых ниток и прочей ерунды, которая заставит стражу помнить его лицо.

— А я уже настроился на вышивку, — заметил Дим. — Раз уж меня насильно интегрируют в местную культуру.

Геральт посмотрел на него. — Ты хотел меньше вопросов?

— Я хотел нормальные карманы. Это другое фундаментальное право человека.

Торговец не понял, почему ведьмак вдруг прикрыл глаза, будто у него заболела голова. Через четверть часа Дим уже стоял за полотняной занавеской, примеряя льняную рубаху, тёмные шерстяные штаны и кожаную куртку с усиленными плечами. Одежда была удобнее, чем он ожидал, но после современной всё казалось грубым: швы ощущались кожей, пояс стягивал талию непривычно высоко, а вместо нормальных карманов обнаружились маленькие прорези, куда едва помещалась ладонь.

— Это издевательство над инженерной мыслью, — сообщил Дим, выйдя из-за занавески. — Куда здесь вообще складывают ключи, нож, деньги и всё то, что внезапно понадобилось пять минут назад?

Торговец ткнул пальцем в кожаную сумку на поясе. — Нормальные люди — сюда.

Дим перевёл взгляд на Геральта. — Люди будущего изобрели карманы. Много карманов. Внутренние, наружные, на молнии. Хочу, чтобы ты оценил масштаб цивилизационного достижения.

— Уже оценил. Особенно после твоего светящегося кирпича, который ты достаёшь из одного такого достижения каждые десять минут.

С сапогами пришлось хуже. Первая пара жала в носке, вторая натирала пятку, третья казалась сделанной специально для пыток. Геральт без единой улыбки наблюдал, как Дим ходит туда-сюда перед лавкой, а потом неожиданно присел и сам проверил кожу на сгибе, швы и подошву четвёртой пары. — Эти. Кожа нормальная, шов не разойдётся. Разносишь.

— А если мои ноги откажутся участвовать в этом эксперименте?

— Тогда будешь страдать молча. Это тоже полезный дорожный навык.

— Чувствую нежную заботу наставника.

Геральт поднялся. — Я не наставник. Я человек, которому надоело вытаскивать тебя из неприятностей.

Торговец, который уже некоторое время переводил взгляд с одного на другого, тихо спросил: — Он твой ученик?

Геральт и Дим одновременно ответили:

— Нет.

После короткой паузы Дим добавил: — Видишь? Мы даже спорим синхронно. А он всё равно почему-то каждый час чему-нибудь меня учит.

— Потому что иначе ты умрёшь раньше, чем вернёшь долг за одежду, — буркнул Геральт и отсчитал торговцу монеты. — А я не люблю плохих должников.

Слова про долг задели Дима сильнее, чем шутка предполагала. Уже за деревней он догнал ведьмака и некоторое время шёл рядом молча, подстраиваясь под новые сапоги.

— Я действительно всё верну. Не в смысле красивого обещания. Я не люблю жить за чужой счёт.

Геральт не сразу понял, о чём он.

— За одежду?

— За одежду, еду, дорогу. За всё, за что ты сейчас платишь вместо меня.

— Доживёшь до первого оплаченного заказа — можешь завести счётную книгу.

— Я серьёзно, Геральт.

Геральт повернул к нему голову. В выражении ведьмака не было насмешки.

— Я тоже. Человек, который считает каждый кусок хлеба долгом, быстро становится либо нищим, либо невыносимым. Сегодня у тебя нет местных денег — значит, я плачу. Завтра будут — разберёмся. Дружба и помощь не бухгалтерская книга.

Дим несколько шагов молчал, потом кивнул.

— Ладно. Аргумент принят. Но счёт всё равно заведу.

— Заводи.

— Ты даже спорить не будешь?

— Ты всё равно заведёшь.

— Неприятно быстро ты меня изучаешь.

Дим хотел возразить, но вместо этого кивнул. В новом мире зависеть от чужого кошеля оказалось неприятнее, чем зависеть от чужого меча. В первом случае он хотя бы понимал, что защищаться пока не умеет. Во втором — чувствовал себя ребёнком. Чтобы отвлечься, он стал внимательнее смотреть на дорогу, повторяя утренние уроки: глубина колеи, свежесть навоза, сломанная трава, следы копыт. Через полчаса Геральт неожиданно спросил, сколько телег прошло перед ними с рассвета. Дим назвал четыре. Ведьмак не поправил. Это почему-то подняло настроение больше, чем полноценная похвала.

Оксенфурт они увидели после полудня следующего дня, но внутрь города Геральт не повёл. На восточной дороге у переправы ведьмак переговорил с хозяином грузовой баржи, отдал несколько монет и вскоре они уже двигались по течению в сторону Новиграда. Для Дима сама возможность несколько часов не идти пешком показалась роскошью. Он сидел у борта, смотрел на зелёные берега Понтара и пытался сопоставить реальность с картами, которые когда-то видел на экране. География узнавалась кусками, словно сон, который почти помнишь утром, но не можешь восстановить полностью.

К вечеру над горизонтом выросли башни Новиграда. Сначала несколько тонких шпилей, затем стены, крыши и дым сотен очагов. Чем ближе подходила баржа, тем сильнее город переставал походить на красивую декорацию из игры. Он пах. Рыбой, смолой, мокрой древесиной, навозом, кожей, хлебом, человеческим потом, дымом и канализацией. Он кричал голосами грузчиков, торговцев, лодочников, нищих и детей. Колокола перекрывали ругань, та — лай собак, а где-то на причале кто-то очень убедительно доказывал, что чужая мать имела сомнительные отношения с козлом.

Дим сошёл с баржи и невольно остановился.

— Это Новиград?

Геральт взял Плотву под уздцы.

— Наблюдательный. Даже вывеску успел узнать раньше, чем чуть не врезался в телегу.

— Нет, я просто… — Дим взглянул на городские стены и почувствовал странное головокружение. — Я видел это место раньше. Не глазами. На рисунках, на экране, в историях. А сейчас оно пахнет дымом, рыбой и лошадьми. Мозг пока не решил, как к этому относиться.

Ведьмак ничего не ответил. За последние дни он уже научился отличать обычное удивление Дима от тех моментов, когда знание его мира внезапно совпадало с реальностью. Геральт лишь сказал, чтобы тот держал рюкзак ближе и не глазел на каждую вывеску. Дим обещал первое и немедленно нарушил второе.

Они шли по узким улицам, где верхние этажи домов почти сходились над головой. К вечеру толпа не редела: торговцы закрывали лавки, пьяные уже начинали петь, у ворот трактиров зажигали фонари. Дим замечал символы Вечного Огня, вооружённых стражников, эльфа с опущенным капюшоном и двух краснолюдов, тащивших бочонок так легко, будто он был пустым. Один раз Геральт резко схватил его за локоть и отдёрнул от несущейся телеги.

— Ты всегда переходишь дорогу, глядя куда угодно, кроме дороги? — раздражённо спросил ведьмак.

— В моём мире транспорт обычно не пытается убить пешехода на тротуаре. По крайней мере не так открыто.

— Здесь тоже. Это была дорога.

Дим оглянулся на узкую полосу между домами. — У вас очень смелое определение дороги. Я бы назвал это длинным архитектурным недоразумением.

— А я бы назвал тебя человеком, которому полезно смотреть вперёд.

Они свернули ещё два раза, и над дверью знакомого здания Дим увидел вывеску с хамелеоном. Сердце на секунду ускорилось. — «Хамелеон». Ёшкин корень… Настоящий.

Геральт остановился у двери. — И это место знаешь?

— Немного. И заранее обещаю постараться вести себя как нормальный посетитель.

— Тогда попробуй хотя бы пять минут не рассказывать хозяину его прошлое, будущее и то, что он ел позавчера.

— Последнее я точно не знаю.

Геральт одарил его долгим взглядом. — Вот именно такие уточнения меня и пугают.

Внутри было тепло, шумно и тесно. Сцена в дальнем конце зала пустовала, но музыканты у боковой стены настраивали инструменты. Пахло жареным мясом, вином, свечным воском и табаком. За столами сидели горожане, купцы, студенты и пара людей, которых Дим по одежде определил как наёмников. Почти сразу он увидел мужчину в ярком камзоле, который стоял у стойки, размахивая рукой перед лицом трактирщика и что-то доказывая с выражением человека, готового умереть за правильную рифму.

Геральт не успел сделать и трёх шагов.

Лютик повернулся, замер, а затем распахнул руки.

— Геральт! Живой, целый и, судя по выражению лица, всё такой же недовольный существованием! Я уже начал думать, что виноградник окончательно победил ведьмачье призвание.

Геральт позволил барду коротко себя обнять, после чего отстранился.

— Рад видеть, Лютик.

Тот сразу заметил Дима. Его взгляд сначала скользнул по новой одежде, потом остановился на рюкзаке и, наконец, на лице.

— А это кто? Новый ученик? Потерявшийся дворянин? Тайный наследник? Если культ — предупреждаю сразу: в прошлый раз культ был скучный, плохо пил и чудовищно скупился на пожертвования.

— Дим, — представился тот, пока Геральт не успел ответить. — Просто Дим. Ни культа, ни наследства. По крайней мере мне о них не сообщили.

Лютик повторил имя, будто пробовал его на рифму. — Дим. Коротко. Удобно для припева. «Дим вышел в ночь, и мир стал иным…» Нет, безобразно очевидно. Немедленно выпить — возможно, рифма испугается и уйдёт.

Из глубины зала раздался громкий бас: — Если опять сочиняешь на трезвую голову, я тебе сам налью, поэт проклятый.

Золтан Хивай поднялся из-за стола с кружкой в руке. Увидев Геральта, он улыбнулся так широко, что борода разошлась в стороны. Они обменялись коротким крепким рукопожатием, после чего краснолюд посмотрел на Дима с ног до головы и заявил: — А этот выглядит так, будто его уже ограбили, но почему-то забыли избить.

Дим рассмеялся. — Одежда новая. Геральт выбирал.

Золтан перевёл взгляд на ведьмака. — Тогда всё ясно. Геральт, ты его нарядил как сборщика налогов, который в последний момент передумал грабить народ и решил валить лес.

— Он требовал карманы.

— И продолжаю. Я последователен в главном.

Золтан хлопнул Дима по плечу. — Садись, парень. Выпьем за карманы. Я всегда говорил: цивилизация начинается с места, куда можно спрятать деньги, нож и маленькую флягу так, чтобы жена нашла только первые два.

Лютик оглядел Дима с притворной серьёзностью.

— Я уже вижу трагедию. Человек погибает не от чудовища, а потому что ему некуда положить мелочь.

— Не давай судьбе идеи, — ответил Дим.

Через несколько минут перед Димом стояла кружка тёмного эля и тарелка с мясом, хлебом, сыром и луком. Первую кружку он пил осторожно, больше слушая, чем говоря. Лютик успел рассказать три истории, в двух из которых он спасал чью-то честь, а в третьей — собственную жизнь, причём Геральт по ходу рассказа дважды уточнял факты настолько разрушительно, что Золтан начинал хохотать ещё до окончания фразы. Дим почувствовал странное облегчение. До этого момента Континент был для него дорогой, страхом и постоянной необходимостью выжить; здесь же впервые появились шум, друзья, перебивающие друг друга, горячая еда и ощущение, что жизнь может состоять не только из опасности.

Вторая кружка исчезла быстрее. Лютик, выяснив, что Дим прибыл «из очень далёкого места», немедленно потребовал подробностей. Геральт попытался остановить его одним взглядом, но бард был профессионально невосприимчив к предупреждениям, не оформленным письменно.

— Москва, — сказал Дим, уже чувствуя приятное тепло в груди. — Город, где я живу. Большой настолько, что объяснение цифрой прозвучит как плохое враньё.

Лютик подался вперёд. — После такого вступления цифра обязательна. Как Новиград? Вдвое больше?

— Сильно больше.

Золтан перестал жевать. — Насколько «сильно»?

— Около тринадцати миллионов жителей.

Несколько секунд никто не говорил. Затем Лютик медленно поставил кружку.

— Ты либо врёшь с редким отсутствием таланта, либо только что превратил Новиград в довольно уютную деревню.

— Я показывал Геральту фотографии. Есть вещественный свидетель.

Золтан мгновенно повернулся к ведьмаку.

— И ты, зараза седая, всё это время молчал?

— Наслаждался редкими минутами, когда Дим сам молчал.

Телефон пришлось достать. Золтану понравился фонарик, Лютику — камера, но настоящий спор начался из-за фотографий высотных зданий. Бард утверждал, что такие сооружения неизбежно рухнут от первого сильного ветра; Золтан, напротив, рассматривал конструкцию с совершенно деловым видом и требовал объяснить, из чего сделан каркас. Дим пытался рассказать про сталь, бетон и лифты, но после третьей кружки объяснения стали куда более уверенными и заметно менее точными.

— Смотрите, — заявил он, активно рисуя пальцем воображаемую схему на столе, — принцип простой. Есть вертикальная шахта, внутри кабина — такая закрытая коробка для людей. Её тянут тросы, помогает противовес, всем этим управляет двигатель. Нажал кнопку — коробка поехала вверх. В нормальном мире это совершенно скучно.

Золтан сощурился. — Коробка сама тащит человека на двадцатый этаж? И люди добровольно в неё заходят?

— На сотый тоже. И да, добровольно. Даже очередь бывает.

— Нахрена строить сто этажей, если земля внизу всё равно та же?

Дим задумался. — Дорогая земля, много людей, инженерные возможности, амбиции архитекторов… и древнее человеческое желание доказать соседнему банку, у кого башня длиннее.

Лютик торжественно поднял палец.

— Вот! Наконец технический прогресс получил объяснение, достойное поэзии.

Геральт медленно отпил из кружки.

— То есть обычное меряние достоинствами. Просто дорогое.

— В промышленном масштабе, — подтвердил Дим.

Лютик задумчиво посмотрел на потолок.

— Приятно знать, что через века человечество сохраняет верность главным мотивам.

— Деньги, тщеславие и желание построить что-нибудь выше соседа? — уточнил Золтан.

— Я хотел сказать «стремление к величию», но твоя версия почему-то убедительнее.

Золтан так громко заржал, что за соседним столом обернулись.

Разговор постепенно перескочил на самолёты, поезда и работу Дима. Объяснить сеть трезвому Геральту было трудно; объяснить её выпившим Лютику и Золтану оказалось почти невозможно. В какой-то момент Дим сдался и сказал, что его работа заключается в том, чтобы люди ругали его, когда что-то не работает, и не замечали, когда работает всё. Золтан объявил это самым честным описанием ремесла, которое слышал за последние годы.

Лютик некоторое время барабанил пальцами по столу, затем хитро прищурился. — Итак. У вас есть книги обо мне, города размером с королевство, летающие машины и коробки, которые возят ленивых людей вверх. Остался главный вопрос: музыка у вас есть?

— Конечно. Столько, что всей жизни не хватит переслушать.

— Хорошая?

— Всякая. Иногда хочется обнять автора, иногда — отобрать у него инструмент.

— А мои песни там есть?

Дим посмотрел на Геральта. Тот сразу понял, к чему идёт разговор, и негромко произнёс: — Даже не начинай.

— Что значит «не начинай»? — возмутился Лютик. — Где-то за пределами моего мира могут знать мои произведения, а ты предлагаешь проявить сдержанность? Геральт, иногда я подозреваю, что мутации удалили из тебя самое необходимое человеческое чувство — здоровое любопытство к собственной славе.

— Нет. Только терпение к твоей.

Дим уже улыбался. Алкоголь делал язык быстрее осторожности, а знакомые лица — опасно настоящими.

— Лютик, тебя там знают. Но есть одна песня, связанная с вами, которую в моём мире знают особенно хорошо.

Бард мгновенно перестал шутить.

— Моя?

— Нет.

— Тогда начало мне уже не нравится. Продолжай.

Золтан фыркнул в кружку.

— Потому что впервые за вечер речь не о нём, а он уже страдает.

У боковой стены на подставке лежала лютня. Лютик проследил за взглядом Дима. — Не говори, что ещё и играешь.

— Немного. Когда-то играл на гитаре. Для друзей, не для сцены.

— На чём?

— Похожий струнный инструмент: корпус крупнее, шесть струн… Сейчас объяснение только испортит момент. Дай попробовать?

Лютик поднялся и принёс лютню с такой осторожностью, словно передавал ребёнка.

— Держи. Но если уронишь, я продам Геральта, Плотву и, возможно, Золтана, чтобы оплатить ремонт.

— За меня столько не дадут, — заметил ведьмак.

— Я поэт. Я так опишу товар, что ты сам захочешь себя купить.

Лютня легла в руки непривычно. Гриф был короче, строй отличался, струны реагировали иначе. Дим несколько минут перебирал ноты, ловя знакомые интервалы. Лютик сначала улыбался снисходительно, затем перестал. Золтан привалился локтем к столу. Геральт сидел неподвижно, но взгляд его стал внимательнее.

— Ну? — спросил Лютик уже без прежней насмешки. — Покажи, что умеет человек из города в тринадцать миллионов.

Дим провёл пальцами по струнам и тихо начал мелодию, которую помнил слишком хорошо. Первые такты вышли неуверенно, следующие легли ровнее. Он запел. Не громко и не стараясь изображать профессионального певца; просто так, как когда-то пел знакомые песни под гитару, когда вокруг были друзья и не требовалось никому ничего доказывать. Когда прозвучали слова «Крыжовник терпкий, сладкая сирень», Лютик резко перестал улыбаться.

Дим спел песню целиком, не отрывая взгляда от струн. По мере того, как мелодия разворачивалась, шум в ближайшей части зала стихал. Кто-то повернулся со стула, кто-то перестал разговаривать. Золтан смотрел уже не на Дима, а на Геральта. Ведьмак сидел, опустив взгляд в кружку; лицо его оставалось спокойным, но пальцы на столе замерли. Дим знал, о ком эта песня, и теперь впервые понимал, насколько странным и почти неприлично личным должен быть этот момент для человека, о котором она написана.

Перед последним аккордом Дим неожиданно задержал пальцы на струнах. Алкоголь, воспоминания и мысль о доме смешались так тесно, что он не успел решить, стоит ли продолжать. Потом мелодия чуть изменилась, и он добавил уже свои слова:

«За далью, где город не спит до рассвета, Где дочь у окна различает огни, Я нить сохраню через тысячи лета — Лишь имя моё среди ночи зови. Пускай между нами чужие дороги, И небо над каждым имеет свой цвет, Пока меня ждут — я найду путь к порогу, Пусть даже дороги обратной и нет».

Последний аккорд прозвучал тихо и чуть неровно. Несколько секунд никто за столом не говорил. Затем Лютик медленно забрал лютню и посмотрел на Дима так, будто впервые увидел его по-настоящему.

— Последнего куплета у этой песни нет, — сказал бард тихо.

Дим провёл ладонью по лицу и кивнул.

— Не было. Я его сейчас придумал. Кажется, алкоголь решил поработать соавтором.

Лютик помолчал, затем спросил уже без всякой театральности: — Ты написал его о тех, к кому пытаешься вернуться?

— О Кате и Тае. О жене и дочери.

Бард некоторое время смотрел на струны.

— Тогда не выкидывай. Не все добавленные строки портят песню. Иногда человек просто досказывает то, что услышал в ней сам.

Через короткую паузу Лютик снова посмотрел на него.

— Это песня Присциллы. Ты это понимаешь?

— Да. И потому не собираюсь выдавать свой куплет за её слова.

— И её действительно знают в твоём мире?

— Очень многие. Даже те, кто никогда не видел вас настоящих.

Лютик сел. В его обычной театральности на несколько мгновений не осталось ничего.

— Она писала её не для мира. Она писала её одному упрямому человеку, который прикидывается, будто способен не слышать очевидного.

— Я понял это ещё там.

Геральт поднял взгляд.

— Откуда? Опять из книг?

Алкоголь подталкивал к слишком прямому ответу, и Дим всё-таки сказал:

— Из книг, из игры и из того, как вы оба сейчас молчите. Геральт, не надо быть ведьмаком, чтобы понять, про кого там крыжовник и сирень. Иногда люди очень стараются спрятать чувства, а потом приходит поэт и делает из них припев.

Лютик покосился на Геральта.

— Видишь? Человек из другого мира понял песню быстрее тебя.

— Он знал ответ заранее.

— Не мешай мне наслаждаться победой искусства над мутациями.

Дим поднял ладонь.

— Я в этом споре нейтрален. У меня жена, и я достаточно давно женат, чтобы понимать опасность некоторых коалиций.

Золтан одобрительно стукнул кружкой по столу.

— Вот теперь видно: человек действительно женат.

Золтан негромко хмыкнул.

— Вот ведь зараза. Пьёт с нами третий час, а уже лезет в душу как старый знакомый.

— Именно третий час, — поправил Геральт. — Не преувеличивай его стаж.

— В моём нынешнем состоянии три часа — полноценная эпоха, — сообщил Дим и осторожно отодвинул кружку. — Кстати… Лютик. Есть вопрос, на котором я точно не хочу шутить.

— Уже тревожно. Спрашивай.

Дим немного помолчал, подбирая слова.

— Как Присцилла? Правда как?

Бард на секунду застыл. Его рука легла на гриф лютни, а лицо стало серьёзным. — Жива. И это главное. Голос вернулся не совсем прежним — ниже, чуть хриплее. Сначала она его ненавидела. Потом сказала, что, если судьба так старательно испортила инструмент, значит, придётся научиться играть на новом. Сейчас снова поёт. Не каждый вечер и не для любого зала. Но когда поёт — зал слушает.

Дим выдохнул с облегчением.

— Хорошо. Я рад. Странно радоваться за человека, которого никогда не встречал, но всё равно рад.

— Уехала на несколько выступлений в Ривию. Вернётся через пару недель, если не решит, что публика там образованнее нашей, — Лютик улыбнулся уже теплее. — И всё ещё считает, что обещание написать ей новую песню не освобождает меня от домашних обязанностей. Я считаю это покушением на искусство. Мы ведём тяжёлые дипломатические переговоры.

— Ты хотя бы посуду моешь? — невинно спросил Геральт.

Лютик возмущённо повернулся к нему.

— Я великий поэт, профессор и человек тонкой душевной организации.

— Значит, нет.

Золтан поднял кружку.

— За Присциллу. И за чудо, которое однажды заставит этого павлина хотя бы вытереть за собой стол.

Они выпили. Дим подождал, пока Лютик снова улыбнётся, и задал второй вопрос:

— А Дуду? Раз уж сегодня вечер проверки тех, за кого я когда-то переживал.

Теперь рассмеялись сразу Геральт и Золтан. Лютик покачал головой.

— Допплер жив, здоров и, что особенно оскорбительно для честных предпринимателей, богатеет гораздо быстрее некоторых поэтов.

Золтан объяснил подробнее. В их ветке истории настоящий Ублюдок Младший был мёртв, а Дуду продолжал время от времени носить его лицо и управлять частью бывших дел, превратив большую долю преступного хозяйства в законную торговлю.

— Представь, — подвёл итог краснолюд, — человек всю жизнь был такой дрянью, что понадобился допплер, чтобы сделать из его имени приличный бизнес. По-моему, это лучшая эпитафия.

— И никто не замечает подмены?

— Те, кто замечает, обычно быстро понимают, что прибыль задаёт меньше вопросов, чем совесть, — ответил Геральт.

Лютик добавил, что Дуду бывает в «Хамелеоне», но редко появляется в одном облике два вечера подряд. Дим невольно оглядел зал. Половина посетителей вдруг показалась подозрительной.

— Даже не пытайся вычислять его по лицам, — сказал Геральт, заметив взгляд Дима. — Если Дуду не захочет, ты его не узнаешь.

— А если захочет?

— Тогда подойдёт, представится и, возможно, посмеётся над тем, кого ты успел заподозрить.

Дим прищурился на ближайшего толстого купца.

— То есть теоретически он уже может сидеть здесь и слушать, как мы его обсуждаем?

— Теоретически, — сказал Лютик, — он может быть этим купцом, той девушкой у стойки или мной.

— Тобой точно нет. Столько Лютика добровольно выдержит только настоящий Лютик.

Золтан снова заржал.

После четвёртой кружки Дим стал значительно разговорчивее. Он рассказывал о Москве зимой, о метро, о том, как люди ругаются в пробках, хотя едут в машинах, которые ещё несколько поколений назад казались бы чудом. Рассказывал про работу, про первую сломанную технику, которую удалось починить самому, про бессмысленное удовольствие от момента, когда после нескольких часов поиска система вдруг начинает работать. Лютик требовал историю любви; Золтан требовал объяснить, сколько весит поезд; Геральт временами вставлял короткие замечания, которые разрушали половину красивых формулировок.

О семье Дим заговорил сам. Алкоголь снял ту осторожность, с которой он до этого обходил самые больные мысли. Он показал ещё несколько фотографий Кати и Таси, рассказал, как дочь приносит ему сломанные игрушки с абсолютной уверенностью, что папа может починить всё. На словах «всё» голос на мгновение подвёл его.

Золтан не стал шутить. Лютик тоже. Геральт лишь посмотрел на маленького единорога, который теперь висел на новом кожаном поясе рядом с сумкой.

— Поэтому вернёшься, — сказал ведьмак. — Не потому, что дорога обещала быть доброй. Потому что у тебя есть куда возвращаться.

Дим поднял кружку и посмотрел на него.

— Ты уже говорил это.

— Значит, придётся повторять, пока ты не перестанешь сомневаться каждый раз, когда становится страшно.

— Кому надоест раньше — тебе или мне?

— Лютику. Он потом напишет об этом песню.

Лютик немедленно поднял свою кружку.

— Непременно напишу. А пока — за возвращение. За то, чтобы любая дорога, какой бы проклятой, зачарованной, грязной или откровенно идиотской она ни была, однажды привела человека туда, где его действительно ждут. И чтобы он не оказался настолько глуп, чтобы забыть, зачем туда шёл.

— И за тех, кто ждёт, — добавил Золтан. — Им иногда тяжелее, чем тому, кто идёт.

Дим задержал взгляд на кружке.

— Вот про это я раньше мало думал. Я здесь хотя бы занят тем, что пытаюсь выбраться. А они там просто не знают, что происходит.

Геральт ответил после короткой паузы:

— Поэтому, когда найдётся возможность дать им знать, что ты жив, не откладывай.

— Не отложу.

Геральт ничего не сказал, но поднял кружку вместе со всеми.

Дим выпил и почувствовал, как горло сжалось совсем не от алкоголя. В этот момент огромный чужой город, ведьмак из книг, болтливый поэт и краснолюд с кружкой перестали быть невозможными персонажами чужой истории. Они сидели рядом, смеялись, перебивали друг друга и знали имя его дочери. От этого становилось одновременно легче и страшнее.

Поздно ночью Геральт наконец отодвинул кружку.

— Всё. Хватит. Завтра я не собираюсь тащить тебя по городу на Плотве поперёк седла.

Лютик возмутился:

— Геральт, ему только начало нравиться общество образованных людей.

— Именно поэтому хватит. Ещё кружка — и он начнёт объяснять вам электричество.

Дим поднялся и обнаружил, что пол «Хамелеона» обладает собственными представлениями о горизонтали.

— Прошу зафиксировать: я совершенно трезв. Это здание плохо откалибровано.

Золтан внимательно посмотрел на него.

— Тогда у тебя очень странно от… чего-то там ноги.

— Новые сапоги. Я с самого начала говорил, что им нельзя доверять.

Геральт поднялся следом.

— Конечно. Сапоги. Запомню для утреннего допроса.

Лютик рассмеялся и накинул плащ.

— Я провожу вас. Нельзя отпускать человека из другого мира в ночь без ответственного взрослого.

Золтан схватил топор и тоже встал.

— Вот поэтому я и иду.

Геральт тяжело вздохнул.

— Да чтоб тебя... Один вечер. Я хотел один спокойный вечер.

Дим, уже направляясь к двери, обернулся.

— Ты познакомил меня с Лютиком и Золтаном и рассчитывал на спокойствие?

Ведьмак посмотрел на него с выражением человека, который только что обнаружил неприятную, но неопровержимую логику.

— Холера! Вот теперь действительно прав.

— Не забудь это в завтрашний разговор добавить, когда я тебя спрошу о том что произошло!

Глава 8. Сталь

Ночной Новиград оказался другим городом. Днём он давил шумом и толпой, а после полуночи словно сжимался до узких полос света между домами, редких фонарей и звуков, которые становились подозрительно отчётливыми: стук каблуков, скрип вывески, плеск воды в канале, далёкий женский смех. После тепла «Хамелеона» воздух казался холоднее, чем был на самом деле. Дим шёл рядом с Геральтом и Золтаном, а Лютик немного впереди продолжал какую-то историю о ревнивом графе, трёх окнах и весьма предприимчивой жене трактирщика. Алкоголь приятно шумел в голове, но разум не выключал; наоборот, Диму казалось, что теперь он замечает вокруг больше деталей, только придаёт им меньше значения.

— И тогда, — торжественно закончил Лютик, оборачиваясь на ходу, — я понял, что настоящий поэт обязан уметь покидать второй этаж быстрее, чем разгневанный муж поднимается по лестнице.

Золтан фыркнул. — Настоящий поэт обязан сначала выяснить, замужем ли женщина.

— Это уничтожает романтику.

Геральт шёл молча, но по едва заметному движению уголка рта Дим понял, что ведьмак слышал эту историю раньше и версия, вероятно, становилась героичнее с каждым годом.

Они свернули в переулок, который Геральт выбрал как более короткий путь к постоялому двору. В середине улицы у закрытой лавки стояли четверо мужчин. По одежде — наёмники или городская охрана без формы: кожаные куртки, сапоги, оружие на поясах. Один сидел на бочке, второй пил прямо из бутылки, двое спорили. При появлении компании разговор стих.

Первый заметил Геральта. — Гляньте-ка. Белый Волк собственной персоной.

Геральт даже не замедлил шаг. — Не останавливаемся.

Второй мужчина увидел Золтана и ухмыльнулся. — А рядом бочка с бородой. Полный набор уродов.

Золтан тихо произнёс: — Я сегодня добрый. Очень, чтоб вас всех, добрый.

Дим почувствовал, как знакомое раздражение поднимается в груди, но вспомнил заставу и эльфа. Сначала понять ситуацию. Не лезть. Не превращать правильное намерение в глупость. Он продолжил идти, хотя тело уже подсознательно оценивало расстояние: четыре человека, один меч, два ножа, у третьего дубинка. Геральт всё это, конечно, увидел ещё раньше.

Лютик попытался закончить дело словами. Он улыбнулся так, как умеют улыбаться люди, привыкшие выходить из неприятностей речью. — Господа, ночь прекрасна, вы молоды, мы устали, а потому предлагаю каждому сохранить зубы в том количестве, в каком мать их вырастила.

Мужчина с бутылкой шагнул вперёд. — А тебя, петух, я где-то видел.

— Это вполне возможно. Моё лицо украшает память тысяч благодарных слушателей.

— В борделе видел.

Лютик немного подумал. — Тоже возможно, но теперь история звучит значительно менее престижно для нас обоих.

Золтан прыснул. Даже Дим не удержался. Мужчине шутка не понравилась. Он толкнул Лютика в грудь, и бард сделал шаг назад. Геральт мгновенно остановился.

— Хватит, — сказал ведьмак.

Одно слово прозвучало негромко, но пьяные люди редко умеют правильно оценивать предупреждения. Тот, что стоял ближе к Золтану, схватил краснолюда за бороду.

Дим ещё успел подумать: «Вот теперь всё».

Золтан не стал вырываться. Он просто ударил мужчину лбом в лицо. Хруст был такой, что Дим невольно поморщился. Наёмник рухнул на колени, держась за нос, а Золтан поправил бороду. — Я предупреждал, что добрый.

Первый удар по Диму пришёл почти одновременно. Мужчина с бутылкой бросил её и замахнулся справа. В зале или на тренировке Дим мог бы думать о стойке, дистанции, технике. Здесь тело сработало раньше мыслей: короткий шаг наружу, предплечье встретило руку, вторая ладонь толкнула плечо, локоть вошёл в корпус. Нападавший согнулся, и Дим добавил короткий прямой в челюсть. Человек отлетел к стене и сполз вниз, ошеломлённо моргая.

— Неплохо, — бросил Золтан.

— Не отвлекай! — рявкнул Дим, потому что второй уже шёл на него.

Этот оказался осторожнее. Он не махал руками, а держал кулаки ближе к лицу. Дим почувствовал, как алкоголь исчезает из головы так быстро, словно его никогда не было. Первый выпад он встретил блоком, второй ушёл в пустоту после небольшого смещения корпуса. Дим ответил двойкой: передняя рука в лицо, задняя — в корпус. Мужчина качнулся, но устоял и тут же полез в клинч. Дим позволил ему приблизиться, перехватил руку, развернулся и использовал движение из рукопашного боя. Наёмник оказался на камнях раньше, чем понял, что произошло.

Лютик, прижавшись спиной к стене, восхищённо сказал: — Надо признать, твой загадочный мастеровой значительно интереснее большинства мастеровых, которых я встречал.

Геральт не улыбнулся. Он стоял в двух шагах и внимательно наблюдал за Димом, не вмешиваясь. — Он пока дерётся там, где умеет.

Третий противник бросился не на Дима, а на Золтана. Краснолюд встретил его кулаком, затем вторым, и переулок на несколько секунд превратился в совершенно лишённую изящества драку. Лютик попытался отойти в сторону, но мужчина, которого Дим сбил первым, поднялся и схватил барда за воротник.

— Геральт! — возмутился Лютик. — Я, конечно, понимаю педагогический эксперимент, но моя физиономия в него не входит!

Геральт выругался и двинулся вперёд. — Лютик, чтоб тебя ветром унесло, пригнись!

Бард пригнулся без вопросов. Ведьмак перехватил руку нападавшего, вывернул её и коротко ударил плечом. Мужчина оказался лицом в стене. Всё могло закончиться на этом, если бы тот, что лежал у ног Дима, не вытащил нож.

Блеск стали мгновенно изменил пространство. Дим отступил, и в голове всплыли слова Геральта: расстояние, руки, плечи, ноги. Нож был коротким, но теперь любое движение имело другую цену. Нападавший ткнул снизу. Дим ушёл назад, лезвие прошло в нескольких сантиметрах от живота. Второй удар пришёл сбоку, Дим перехватил запястье обеими руками, но мужчина был тяжёлым и сильным. На мгновение они замерли, борясь за одну руку.

— Не держи клинок перед собой! — резко сказал Геральт.

Дим не успел понять. Наёмник ударил свободной рукой. Кулак задел скулу, хват ослаб. Нож дёрнулся вверх. Дим оттолкнул противника ногой и отскочил. Сердце уже не билось — оно словно стучало изнутри по рёбрам.

Четвёртый мужчина, до этого наблюдавший, медленно вытащил меч. Он оказался трезвее остальных и, судя по движению, умел пользоваться оружием. — Довольно цирка.

Геральт повернул голову к нему. — Убери меч.

— А то что, мутант?

— А то кто-нибудь здесь умрёт. И я предпочёл бы не тратить ночь на объяснения страже.

Мужчина улыбнулся и шагнул к Диму. — Начну с твоего щенка.

Дим почувствовал, как злость на секунду перекрывает страх. — Я не щенок!

— Заткнись и смотри на плечи, — рявкнул Геральт.

Меч пошёл сверху вниз. Дим ушёл в сторону, но слишком поздно: кончик разрезал рукав и оставил жгучую линию на предплечье. Боль отрезвила окончательно. Перед ним был не спортивный партнёр и не пьяный хулиган. Ещё десять сантиметров — и вместо пореза могла быть рассечённая рука.

Мужчина развернул клинок для второго удара.

— Дим!

Он услышал свист раньше, чем понял, что произошло. Из рук Геральта к нему летел меч. Дим поймал рукоять обеими руками почти рефлекторно. Вес неожиданно потянул кисти вниз. Настоящий клинок оказался тяжелее тренировочной палки, но не тяжёлым вообще — просто живым, требующим уважать инерцию. Пока Дим возвращал остриё вперёд, противник уже атаковал.

— Двумя руками, мать твою! — крикнул Геральт.

Сталь ударила о сталь. В кисти словно вбили металлические клинья. Дим едва удержал меч, отступил и почувствовал, как подошва скользнула по мокрому камню. Второй удар он не блокировал напрямую — вспомнил тренировки, сместился и позволил чужому клинку пройти мимо. Сделал ответный короткий выпад, слишком робкий, и противник легко отбил его.

— Не руби воздух! — голос Геральта был жёстким, почти злым. — Центр тяжести. Ноги. Смотри на человека, не на меч!

Дим заставил себя перестать следить за блеском лезвия. Плечо. Локоть. Таз. Перед движением клинка тело противника действительно рассказывало о нём заранее. То, чему Геральт учил на палке и следах, внезапно стало одной системой: не угадывать результат, а видеть признаки.

Третий удар пришёл справа. Дим шагнул навстречу и чуть внутрь, встретил клинок ближе к гарде, повернул корпус и отвёл его в сторону. Звон металла отозвался в зубах. Противник выругался и попытался вернуть меч, но на мгновение открыл грудь. Дим мог ударить остриём. Он увидел место. Понял, что попадёт. И не смог.

Вместо этого развернул рукоять и со всей силы ударил навершием в лицо.

Мужчина отшатнулся. Кровь хлынула из рассечённой губы. Дим шагнул за ним, попытался выбить меч, но сделал слишком широкое движение. Противник восстановил равновесие и полоснул снизу. Дим успел отдёрнуть корпус, однако лезвие зацепило кожаную куртку у ребра. Ткань разошлась, под ней вспыхнула боль.

— Вот же поганец! — вырвалось у Дима.

— Потом ругаться будешь! — огрызнулся Геральт.

Следующая атака оказалась бы опасной, но теперь Дим уже видел начало движения. Он ушёл с линии, коротко ударил по чужому клинку сверху и одновременно шагнул внутрь. Их гарды столкнулись. Противник оказался слишком близко, чтобы размахнуться. Здесь начиналась знакомая территория. Дим отпустил одну руку, перехватил запястье, ударил коленом в бедро и резко дёрнул на себя. Меч выпал на камни.

Дим сам не понял, что собирался делать дальше. Возможно, ударить. Возможно, отступить. Геральт оказался рядом раньше решения. Ведьмак схватил разоружённого мужчину за ворот и приложил его о стену так, что тот обмяк.

— Хватит, — сказал Геральт.

Остальные это услышали. Те, кто ещё мог идти, подхватили товарищей и отступили, бросая угрозы, которые становились всё менее убедительными по мере увеличения расстояния. Золтан проводил их взглядом и сплюнул. — В следующий раз выбирайте переулок пошире! Тут падать неудобно!

Лютик потрогал разбитую губу. — Моя профессия определённо недооценена. Поэты регулярно страдают за культуру.

Геральт повернулся к нему. — Тебя толкнули один раз.

— В лицо.

— Тебя толкнули в грудь.

— Удар по груди поэта всегда приходится в сердце.

— Цирк с утопцами, — пробормотал Геральт и повернулся к Диму.

Только теперь Дим заметил, как сильно дрожат руки. Меч он всё ещё держал перед собой, хотя драка закончилась. На лезвии не было крови. От этого стало легче. На рукаве темнел порез, бок ныл, скула горела. Адреналин уходил медленно, оставляя после себя неприятную пустоту.

Геральт подошёл и без предупреждения забрал меч. Сначала осмотрел клинок от острия до гарды, провёл большим пальцем рядом с кромкой, проверяя зазубрины, затем посмотрел на Дима. — Плохо.

Дим выдохнул. — Спасибо. Я тоже рад, что жив.

— Первый блок слишком жёсткий. Второй раз полез руками туда, где тебе их могли отрезать. Открыл бок. Потерял дистанцию. Три раза смотрел на клинок вместо человека.

— Но меч я выбил.

— После того как чуть не дал вскрыть себе живот.

Золтан подошёл ближе и хлопнул Дима по спине, от чего тот поморщился. — Не слушай этого мрачного ублюдка. Для первого раза ты очень даже прилично не умер.

Геральт бросил на краснолюда взгляд. — Отличный стандарт обучения.

— Рабочий.

Дим перевёл взгляд на собственные ладони. — Я мог его убить.

Шутки исчезли сами. Геральт понял, о чём он говорит. — Мог.

— Я видел момент. Он открылся. Я мог просто... — Дим коротко показал движение вперёд. — И всё.

Геральт вложил стальной меч в ножны. — И не сделал.

— Это хорошо?

Ведьмак некоторое время смотрел на него. — Сегодня — да.

— А завтра?

— Завтра зависит от того, кто будет напротив.

Ответ не успокоил, но Дим почувствовал, что другой и не должен был. Боевые навыки в его прежнем мире существовали в зале, в перчатках, на татами, иногда в уличной драке, где худшим исходом он представлял травму. Здесь клинок за секунду превращал решение в необратимое. Он понял, почему Геральт не любил красивые разговоры о сражениях.

Лютик нарушил тяжёлую паузу. — Предлагаю философствовать не посреди улицы. И желательно там, где можно приложить к моему героически пострадавшему лицу холодное вино.

— Вино приложишь внутрь, — сказал Золтан.

— Иногда я поражаюсь глубине твоей медицины.

Они двинулись дальше. Через несколько улиц Дим заметил, что Геральт теперь несёт стальной меч в руке, не убирая его за спину. Вторые ножны открылись, и стало видно другой клинок. Серебристая рукоять, тонкая работа, знакомые очертания. Дим несколько раз пытался не смотреть. На третий Геральт заметил.

— Что ещё?

Дим кивнул на второй меч. — Это Арондит?

Геральт остановился.

Золтан тихо присвистнул. Лютик перевёл взгляд с меча на Дима и, кажется, заранее приготовился слушать очередную невозможную историю.

— Да, — после паузы ответил ведьмак. — Откуда знаешь?

— Из тех же историй. Владычица Озера.

Геральт помрачнел. — Продолжай.

Дим уже научился слышать предупреждение в этом тоне, но выпитое вино всё ещё придавало лишнюю смелость. — Ты получал этот меч раньше. Потом потерял. При истории с драконом. А спустя годы Владычица Озера дала тебе его снова, после испытаний.

Геральт ничего не сказал.

— Она дала тебе второй шанс, — закончил Дим.

Ведьмак опустил взгляд на рукоять Арондита и провёл пальцами по металлу. Несколько шагов они прошли молча. Затем Геральт тихо поправил: — Не второй меч.

Дим взглянул на него. — Что?

— Второй шанс.

Эта фраза прозвучала совсем иначе, чем большинство сухих замечаний ведьмака. Без сарказма. Геральт не объяснял её и, похоже, не собирался. Дим тоже не стал торопиться с вопросами. Он знал, что Владычица Озера связывала право владеть мечом с добродетелями, которые рыцарские сказания любят перечислять красивыми словами, но в жизни они почти всегда означают неприятный выбор.

Через несколько минут Дим всё же произнёс: — Доблесть. Честь. Сострадание. Щедрость. Мудрость.

Геральт взглянул на него сбоку. — И это знаешь.

— Да.

Золтан заинтересованно спросил: — Ну и как, Дим? Подходишь?

Алкоголь подсказал ответ раньше осторожности. — С состраданием у меня, кажется, перебор. С доблестью иногда путаю храбрость и идиотизм. Честь стараюсь не терять. Щедрость проверим, когда у меня появятся собственные деньги. Остаётся мудрость.

Геральт хмыкнул.

Дим повернулся к нему. — Что?

Ведьмак выдержал паузу. — С мудростью пока всё хуёво.

Золтан согнулся от хохота. Лютик схватился за стену, чтобы не упасть, и сквозь смех объявил, что наконец услышал от Геральта исчерпывающую философскую оценку личности. Дим тоже рассмеялся, хотя бок тут же напомнил о порезе.

— Справедливо, — признал он. — Но я работаю над этим.

— Вот поэтому всё ещё жив, — ответил Геральт.

У постоялого двора Геральт заставил Дима снять куртку и осмотрел раны. Порез на предплечье оказался поверхностным, бок — неприятным, но неглубоким. Ведьмак промыл оба места какой-то настойкой, от которой Дим выругался гораздо громче, чем во время драки.

— Да чтоб тебя! Ты туда спирт льёшь?

— Почти.

— Предупреждать надо!

— Тогда бы ты дёрнулся раньше.

— Я тебя когда-нибудь тоже полечу.

— Вот тогда начну бояться.

Золтан сидел рядом и подавал чистую ткань, а Лютик с трагическим видом прикладывал к собственной губе холодную кружку. После перевязки Геральт сел напротив Дима и какое-то время молчал.

— Завтра найдём тебе оружие для занятий, — наконец сказал он.

Дим поднял голову. — Меч?

— Не радуйся. Не мой. И не тот, с которым пойдёшь охотиться на чудовищ.

— Но настоящий?

— Затупленный тренировочный клинок сначала. Потом посмотрим.

Дим не смог скрыть разочарование. — После сегодняшнего я думал, заслужил хотя бы стальной.

Геральт наклонился вперёд. — Сегодня ты узнал, как легко настоящий меч делает ошибку последней. Если после этого первое, о чём думаешь, — поскорее получить свой, значит, урок понял хреново.

Дим замолчал. Возразить было нечего. Перед глазами снова возник момент, когда грудь противника оказалась открыта для удара. Совсем короткое движение — и человек, вероятно, умер бы на мокрой мостовой. Не чудовище. Не выдуманный враг. Человек.

— Я понял, — тихо сказал он.

Геральт покачал головой. — Нет. Пока запомнил ответ.

Дим невольно усмехнулся. — Ненавижу, когда ты возвращаешь мои же уроки.

— Они мои.

— Уже общие.

На этот раз Геральт не стал спорить. Он поднялся, забрал перевязочные принадлежности и уже у двери добавил: — И ещё одно. В следующий раз, когда пьяный мудак достанет меч, не доказывай ему, что ты смелый.

— А что делать?

— Выжить.

Дим посмотрел на единорожку, висящую у пояса. Синие крылышки отражали свет свечи. — Это я как раз обещал.

Геральт проследил за взглядом и кивнул. — Тогда начинай относиться к обещанию серьёзнее.

Ночь закончилась значительно тише, чем началась. Дим лёг, чувствуя каждый ушиб, и долго не мог уснуть. В голове звучал металл, вспоминалась тяжесть меча и чужая грудь, открытая для удара. Первый настоящий бой не подарил ему ни восторга, ни ощущения силы. Он оставил понимание того, насколько тонкой бывает граница между человеком, который умеет драться, и человеком, который умеет убивать.

Где-то в соседней комнате Золтан громко захрапел. Лютик что-то пробормотал во сне. В коридоре прошёл хозяин постоялого двора. Геральт, судя по тишине, либо спал, либо умел лежать так, что мир не слышал его присутствия.

Дим закрыл глаза и подумал о втором шансе. Геральт получил свой у Владычицы Озера. Сам Дим пока не знал, за что получил собственный и был ли переход между мирами наградой, испытанием или чем-то, для чего вообще не существовало человеческого слова. Но теперь он понимал одну вещь: шанс не делает человека достойным автоматически. Он только даёт возможность доказать, что достоин.

А утром его ждал тренировочный меч.

Глава 9. Мера стали

В дверь постучали. Сразу следом из коридора донёсся голос Геральта — бодрый ровно настолько, чтобы раздражать человека после пьянки, драки и нескольких часов сна. Дим открыл глаза и обнаружил, что тело за ночь составило подробный перечень вчерашних ошибок: скула ныла, порез на боку тянул при вдохе, предплечье горело под повязкой, а спина помнила мостовую. Из-за двери постучали снова.

— Подъём, — сказал Геральт. — У нас много дел.

Дим сел, осторожно потянулся и поморщился. — Ты вообще когда-нибудь просыпаешься разбитым?

— Конечно.

— И что делаешь?

— Встаю разбитым.

Дим перевёл взгляд на дверь. — Ненавижу людей с простыми решениями.

— Я ведьмак.

— Это многое объясняет.

Через четверть часа Дим спустился вниз. Золтан ещё завтракал, с таким сосредоточенным видом уничтожая яичницу и хлеб, будто участвовал в затяжной осаде. Лютика видно не было. На вопрос о барде краснолюд неопределённо махнул ложкой в сторону потолка и сообщил, что «великий поэт, вероятно, временно погиб от собственного таланта». Геральт сидел у окна, пил воду и выглядел так, словно вчера вообще не прикасался к алкоголю. Перед ним лежал свёрнутый ремень и короткий деревянный клинок, больше похожий на грубо выструганную тренировочную палку.

Дим остановился у стола. — Только не говори, что это мой меч.

Геральт скользнул взглядом по деревянному клинку. — Нет. Это для детей.

— Тогда почему он здесь?

— Хотел посмотреть, обидишься ли.

Золтан чуть не подавился хлебом. Дим пару мгновений смотрел на ведьмака, после чего кивнул. — Вот сейчас я начинаю понимать, почему Йеннифэр периодически хочет тебя убить.

— Периодически? — буркнул Геральт. — Оптимист.

Он встал и бросил Диму небольшой мешочек с монетами. Тот поймал его и сразу услышал плотный металлический звон. — Что это?

— Деньги.

— Я догадался. За что?

— Не за что. В долг. Если ты собираешься жить здесь, хватит каждый раз смотреть на меня, когда нужно заплатить за еду.

Дим хотел возразить, но Геральт уже направился к двери. Золтан поднял кружку вслед ведьмаку. — Не переживай, парень. Если не вернёшь долг, он продаст тебя в рабство. Но сначала выберет хорошего хозяина.

— Спасибо, Золтан. Сразу стало спокойнее.

На улице Новиград только начинал просыпаться. Лавочники открывали ставни, подмастерья тащили корзины, у дверей пекарни уже собиралась очередь, а где-то за домами ругались возчики, выясняя, чей фургон первым должен проехать по узкому переулку. После вчерашнего вечернего шума город казался почти мирным, но Дим быстро понял, что это только другая разновидность хаоса: дневная, деловая, упорядоченная привычками тысяч людей. Он шёл рядом с Геральтом, стараясь не отставать и одновременно запоминать дорогу.

— Куда идём?

— К кузнецу.

— За тренировочным мечом?

— За пониманием, какой меч тебе вообще нужен.

Дим взглянул на два клинка за спиной Геральта. — Я думал, с этим всё довольно просто.

Геральт не повернул головы. — Конечно думал.

— Стальной меч должен подходить по длине и весу, баланс — ближе к гарде, рукоять не должна быть слишком толстой, гарда должна защищать кисть, клинок — держать заточку и не быть хрупким. Я не совсем идиот.

— Никто не говорил, что «совсем».

— Очень смешно.

Геральт свернул на улицу, где вместо торговых криков слышался преимущественно металл: молоты, зубила, пилы, лязг цепей. Воздух здесь пах древесным углём, маслом, кожей и горячим железом. Ведьмак замедлил шаг и наконец повернулся к Диму.

— Начнём с неправильного вопроса. Какой меч хороший?

Дим пожал плечами. — Качественный.

— Эта характеристика ничего не означает.

— Прочный.

— Топор тоже прочный.

— Острый.

— Бритва острее.

Дим вздохнул. — Хорошо. Тот, который подходит владельцу.

Геральт едва заметно кивнул. — Уже ближе. Меч не выбирают по тому, как красиво он висит на стене, сколько на нём серебра и сколько про него врёт торговец. Сначала решаешь, что им собираешься делать. Потом — как ты двигаешься. Потом — что можешь удержать после десятого удара, а не первого. Если клинок заставляет тебя бороться с его весом, ты дерёшься сразу с двумя противниками.

Дим несколько секунд обдумывал услышанное. — То есть чем легче, тем лучше?

— Нет.

— Я специально спросил.

— А я специально ответил. Слишком лёгкий клинок не прощает плохой техники иначе: начинаешь махать руками, теряешь корпус, перестаёшь чувствовать инерцию. Тебе нужен меч, который не тянет за собой, но и не исчезает из руки.

— Золотая середина.

— Для каждого своя.

Они остановились перед двухэтажным домом в Глори-Лейн. Вывеска выглядела скромнее, чем Дим ожидал от мастерской знаменитого оружейника. Из открытой двери тянуло жаром, а внутри звенел молот. Геральт вошёл без стука.

Эльф за рабочим столом поднял голову и молча смотрел на ведьмака, после чего его лицо заметно оживилось. Высокий, худощавый, с тёмными волосами и правильными тонкими чертами, он выглядел скорее как состоятельный купец, случайно испачкавший руки угольной пылью, чем как человек, способный часами работать у горна.

— Белый Волк, — произнёс он. — Я уже думал, ты окончательно променял мечи на вино и виноград.

— Йен утверждает, что это было бы полезнее для здоровья.

— Мудрая женщина. Поэтому ты, конечно, её не послушал.

— Конечно Эйвар.

Эльф улыбнулся и только теперь посмотрел на Дима. Взгляд задержался на его руках, плечах, новой куртке, сапогах и, наконец, на единорожке у пояса. — А это кто?

— Дим.

— Ученик?

Геральт помолчал. — Пока проблема.

— Я всё слышу, — сказал Дим.

— Значит, слух хороший. Пригодится.

Эльф рассмеялся и вытер руки о кожаный фартук. — Эйвар Хаттори. Если Геральт привёл тебя сюда выбирать меч, соболезную заранее. Сам клинок ты выберешь быстрее, чем закончится его объяснение, почему выбрал неправильно.

— Уже началось.

— Тогда ты в надёжных руках.

Хаттори провёл их в заднюю часть мастерской. Здесь на стенах висели десятки клинков: прямые и слегка изогнутые, длинные и короткие, простые и украшенные настолько богато, что Диму было трудно представить их покрытыми грязью и кровью. На отдельной стойке лежали клинки без рукоятей, заготовки гард, полосы металла и инструменты, назначение которых он не понимал. Даже без специальных знаний было видно, насколько здесь всё отличается от дешёвого оружия, которое он успел заметить на рынках: линии ровнее, поверхности чище, рукояти собраны без зазоров.

Геральт взял со стойки один меч и протянул Диму рукоятью вперёд. — Держи.

Дим обхватил рукоять правой рукой. Меч оказался тяжелее того, который Геральт бросил ему в переулке, и почти сразу потянул кисть вниз. Он добавил левую руку и сделал осторожное движение.

— Нравится?

— Внушительно.

— Значит, не подходит.

— Почему?

— Потому что я спросил не «как выглядит».

Хаттори тихо хмыкнул у стола. Дим покрутил меч, попытался провести им несколько воображаемых ударов и почувствовал, как кончик клинка запаздывает за движением рук. — Тяжёлый нос.

— Вот. Уже что-то.

Геральт протянул второй. Он был легче, с более узким клинком и простой крестовиной. Дим сразу заметил, что рука двигается свободнее.

— Этот лучше.

— Почему?

— Центр тяжести ближе к рукояти. Быстрее возвращается после удара. Кисть меньше забивается.

— А что хуже?

Дим сделал ещё пару движений. — Не знаю.

Геральт постучал пальцем по рукояти. — Слишком тонкая для твоей ладони. Начнёшь сжимать сильнее, чем нужно. Через полчаса кисть станет деревянной. Потом перестанешь чувствовать клинок. Потом сделаешь глупость.

— А потом умру.

— Учишься.

Следующий час Дим брал в руки меч за мечом. Геральт заставлял его не махать клинками, а просто стоять, менять хват, поднимать оружие, опускать, медленно выводить перед собой и возвращать к плечу. Хаттори время от времени вмешивался, измерял ладонь, ширину плеч, длину предплечья и каким-то образом по нескольким движениям определял, где Дим напрягается лишнее. Постепенно выбор оружия перестал казаться простой задачей «найти хороший меч». Он больше напоминал подбор инструмента, который должен стать продолжением тела и при этом не разрушать механику движения.

В конце концов Геральт оставил на столе три клинка. — Теперь выбери.

Дим по очереди взял каждый. Первый был чуть тяжелее, но устойчивее на длинном движении. Второй быстрее возвращался в защиту. Третий казался наиболее удобным сразу, однако после нескольких повторов ладонь начала слегка скользить к гарде. Он вернулся ко второму.

— Этот.

— Почему?

— Я могу остановить его в любом месте движения. Не приходится ловить после удара. Рукоять заполняет ладонь, но не заставляет сжимать её. И длина... — Дим вытянул клинок перед собой. — Не чувствую, что кончик живёт отдельно.

Геральт посмотрел на Хаттори. Эльф слегка кивнул.

— Наконец-то ответ, который можно не исправлять, — сказал ведьмак.

— Звучит как одобрение.

Хаттори забрал меч. — Для тренировок этого хватит. Кромку я ещё притуплю. Геральт не даст тебе резать воздух настоящей заточкой, пока не убедится, что ты хотя бы иногда знаешь, где этот воздух заканчивается.

Дим посмотрел на серебристый клинок, лежавший на соседнем столе. — А серебряный выбирать по тому же принципу?

Геральт вздохнул и опёрся бедром о верстак. — Частично. Серебряный...

—...для чудовищ, стальной для людей и обычных зверей, — быстро закончил Дим. — Серебро действует на существ, связанных с магией и Сопряжением сфер, сталь — на всё остальное. Я знаю.

В мастерской стало тихо.

Хаттори поднял взгляд от напильника.

Геральт не выглядел раздражённым. Это было хуже: он просто посмотрел на Дима тем спокойным выражением, которое обычно появлялось перед вопросом, после которого становилось неловко.

— Виверна, — сказал он. — Какой меч?

Дим ответил сразу: — Серебряный.

— Стальной.

Он моргнул. — Что?

— На виверну — стальной.

— Но она чудовище.

— И что?

Дим нахмурился. В голове всплывали игровые привычки: полоска здоровья, автоматический выбор клинка, серебро против чудовищ. Всё было настолько очевидно, что неправильный ответ ощущался почти несправедливым. — Тогда... серебро только против тех, кто уязвим именно к серебру?

— Верно, — кивнул Геральт.

Потом Геральт взял со стола серебряный клинок и положил его рядом со стальным. — Запомни не правило из истории, а причину. Серебряный меч — не волшебная палка от всего страшного. Некоторые твари почти не чувствуют серебра. Другим нужна именно сталь. Третьим сначала нужен огонь, масло, знак, правильное место удара, и только потом меч. А серебряный клинок ещё и мягче. Попробуешь им встретить чужой стальной меч — быстро останешься с дорогой пилой вместо оружия.

Дим потёр переносицу. — В моём мире это упростили.

— Вижу.

— Для людей, которые играют, было удобнее: человек — сталь, чудовище — серебро.

— Удобство часто делает людей тупее.

— Иногда оно просто экономит время.

— А когда ошибся мечом перед виверной, экономит ещё и остаток жизни.

Хаттори тихо рассмеялся, не отрываясь от работы.

Дим уже собирался возразить, но Геральт поднял палец. — И вот урок, который важнее мечей. Ты не слушал.

— Я слушал.

— Нет. Ты ждал, когда услышишь то, что уже знаешь, чтобы закончить за меня. Это другое.

Дим замолчал.

Геральт постучал ногтем по гарде серебряного клинка. — Внимательность — не только заметить след на земле или плечо противника перед ударом. Иногда внимательность — позволить другому договорить, особенно когда уверен, что ответ уже у тебя в голове.

Дим некоторое время смотрел на оружие. Раздражение вспыхнуло привычно и быстро: больше всего его злили замечания, в которых было слишком много правды. Он выдохнул и кивнул. — Хорошо. Принято.

— Что принято?

— Не перебивать учителя.

— Я не учитель.

— Тогда заткнись и дай Хаттори объяснить серебро.

Эльф поднял голову и улыбнулся. — А мне он нравится.

Геральт поморщился. — Это быстро проходит.

После этого Хаттори действительно объяснял. Уже не о том, кого убивают серебром, а о самом оружии: что настоящий серебряный меч не делают из цельного серебра, потому что такой клинок оказался бы слишком мягким; что основа должна держать нагрузку, а серебряный слой — оставаться достаточно толстым для работы против чувствительных к нему существ; что руны и обработка металла важны не меньше внешнего блеска. Дим заставлял себя молчать до конца каждой фразы и обнаружил неприятную вещь: почти каждый раз в объяснении оказывалась деталь, которой он не знал.

Когда они вышли во двор мастерской, Геральт протянул ему затупленный стальной клинок. — Теперь проверим, сколько из услышанного осталось в голове, когда руки устанут.

— Я надеялся сначала поесть.

— После.

— Почему ведьмачье обучение всегда начинается с лишения человека базовых прав?

— Потому что сытый ученик медленнее.

— А голодный злее, проворнее и быстрее.

— Иногда полезно.

Двор оказался достаточно широким, чтобы свободно работать мечом. Хаттори открыл ставни мастерской и остался у двери, время от времени наблюдая за ними. Геральт снял мечи и положил их на скамью, оставив в руках обычную деревянную палку примерно той же длины, что клинок Дима.

— Стойка.

Дим поставил левую ногу вперёд, опустил плечи и поднял меч.

— Слишком широко.

Он сдвинул ноги.

— Теперь слишком узко.

— Ты можешь хотя бы один раз сказать «нормально»?

Палка Геральта мгновенно стукнула его по голени.

— Ай! Какого хрена?

— Ноги.

Дим вернулся в стойку.

— Центр веса не между ногами, — продолжил Геральт. — Чуть впереди. Не падай туда, просто будь готов двигаться. Колени мягкие. Плечи не поднимай. Рукоять не души, меч тебе ничего не должен.

— Пока наши отношения взаимны.

— Удар сверху.

Дим поднял клинок и рубанул по воображаемой цели.

— Плохо.

— Что именно?

— Всё после начала.

— Очень содержательно.

Геральт подошёл ближе, положил ладонь ему на плечо и другой рукой поправил положение локтя. — Ты опять бьёшь рукой. У тебя есть корпус. Есть ноги. Меч начинается не здесь. — Он постучал по запястью Дима. — И даже не здесь. — Коснулся плеча. — Движение начинается снизу. Нога, бедро, корпус, плечо, рука. Если всё идёт вместе, клинок быстрее, а ты тратишь меньше силы.

Дим повторил медленнее. На этот раз почувствовал, как движение действительно проходит через всё тело, а рука лишь направляет оружие. Это напоминало некоторые удары из единоборств, где сила тоже рождалась не в кулаке, а от пола.

— Вот это уже знакомо, — сказал он.

— Тогда почему раньше делал неправильно?

— Потому что в руке меч, и мозг решил, что теперь он главный.

— Вот мозг и будем переучивать.

Следующие два часа превратились в монотонную работу. Удар сверху. Возврат. Шаг. Удар снизу. Возврат. Короткий боковой. Перенос веса. Защита. Снова стойка. Геральт не позволял ускоряться, пока каждое движение не становилось чистым. Стоило Диму попытаться показать реакцию или импровизировать, деревянная палка ведьмака находила открытую кисть, плечо, бедро или голень.

Через час Дим уже ненавидел слово «возврат».

— Зачем после каждого удара возвращать меч именно туда? В настоящем бою всё равно придётся менять положение.

Геральт остановился. — Потому что пока ты задаёшь этот вопрос, тебе нужна точка, куда тело умеет возвращаться без мысли. Когда научишься, начнёшь менять. Сначала строят дом. Потом решают, какую стену снести.

— Ты сейчас сравнил фехтование со строительством?

— Хотел, чтобы системному мастеровому было понятнее.

— Сисадмину.

— Не произнесу.

— Трус.

Палка ударила по плечу.

— Вот же пакость!

— Разговариваешь — защита остаётся.

К обеду предплечья дрожали. Хаттори наконец объявил, что ещё немного — и ученик перестанет различать меч и собственную руку, после чего выставил на стол блюдо с горячими пельменями. Дим посмотрел сначала на еду, потом на эльфа.

— Так вот они какие.

Хаттори прищурился. — Что?

— Легендарные пельмени Хаттори.

Геральт закрыл глаза.

Эльф медленно сел напротив. — Геральт.

— Я не рассказывал.

— Конечно не рассказывал. — Хаттори перевёл взгляд на Дима. — И что же о моих пельменях знают в твоём мире?

Дим взял один, осторожно попробовал и выдержал паузу. — Что мечи у тебя всё-таки лучше.

Хаттори пару мгновений смотрел на него, после чего рассмеялся. — Хороший ответ. Ешь.

За столом разговор стал спокойнее. Хаттори расспросил Дима о металлических сплавах его мира, и здесь уже роли ненадолго поменялись: системному администратору пришлось признать, что современная металлургия знакома ему в основном на уровне образованного человека, а не инженера-материаловеда. Он рассказал о нержавеющей стали, станках с числовым управлением, промышленной стандартизации и заводах, где тысячи одинаковых деталей производятся с точностью, невозможной для ручной работы. Хаттори слушал с тем же выражением, с каким Золтан изучал мультитул: скептически, но жадно до любой практической детали.

— Машина делает тысячу одинаковых клинков? — спросил эльф.

— Может сделать и больше.

— И все хорошие?

Дим усмехнулся. — Вот тут начинается самое интересное. Одинаковые — не значит хорошие.

Хаттори удовлетворённо кивнул. — Значит, хотя бы один закон ремесла у вас сохранился.

Геральт доел и поднялся. — Перерыв закончился.

Дим перевёл взгляд на последнюю половину пельменя. — Я начинаю подозревать, что ты питаешься чужими страданиями.

— Тогда рядом с тобой голодным не останусь.

После обеда они перешли к движению. Геральт нарисовал носком сапога на земле линию и заставил Дима часами пересекать её вперёд и назад, не перекрещивая ноги и не теряя устойчивость. Потом добавились боковые шаги, смена дистанции и простейшие защиты. Именно здесь старые привычки единоборств начали одновременно помогать и мешать. Дим хорошо чувствовал расстояние, не боялся сближаться и инстинктивно умел переносить вес, однако слишком часто хотел использовать свободную руку для захвата, войти ближе и решить ситуацию привычным способом.

На четвёртой попытке он поймал запястье Геральта и уже начал разворот корпуса, собираясь провести бросок. Ведьмак позволил ему сделать почти всё. Потом деревянная палка упёрлась Диму под подбородок.

— Мёртв.

Дим застыл. — Но руку я контролирую.

— Одну.

— У тебя других нет.

Геральт пошевелил палкой у его горла. — Меч есть.

Дим отпустил руку.

— В рукопашной ты привык, что, оказавшись внутри рук противника, становишься безопаснее, — продолжил Геральт. — С клинком часто наоборот. У него ещё локоть, гарда, навершие, второй нож, колено, зубы и друзья. Не влюбляйся в приём только потому, что он раньше работал.

Дим потёр шею. — Это ты сейчас про фехтование или про жизнь?

— Если тебе надо спрашивать, значит, про оба.

К вечеру он едва поднимал руки. Геральт отпустил его только после того, как Дим десять раз подряд выполнил одну и ту же связку без потери равновесия. На одиннадцатой ведьмак ничего не сказал, просто кивнул.

— Это было «хорошо»?

— Не порть момент.

На следующий день всё повторилось. Потом ещё раз. Новиград продолжал жить своей жизнью, а для Дима мир сузился до двора Хаттори, тяжести тренировочного клинка, боли в пальцах и бесконечного голоса Геральта: «ноги», «дистанция», «не тянись», «не смотри на меч», «возвращай клинок». Вечерами он засыпал почти сразу. Иногда к ним заходил Золтан, несколько минут наблюдал за тренировкой и неизменно предлагал поставить деньги на то, сколько раз за час Дим получит палкой по ногам. Лютик появился только на второй день, объявил происходящее «варварским уничтожением талантливой личности» и ушёл после того, как Геральт предложил ему самому показать правильную стойку.

На третий день Геральт впервые взял тренировочный меч вместо палки.

— Сегодня быстрее.

Дим поправил хват. — Насколько?

— Пока не перестанешь успевать думать словами.

Первый обмен закончился за две секунды. Дим отбил верхний удар, попытался ответить и получил клинком в рёбра. Второй продержался четыре. На третьем он не стал отвечать сразу, сделал шаг в сторону и впервые заставил Геральта изменить направление атаки.

— Вот, — сказал ведьмак.

Дим тяжело дышал. — Что «вот»?

— Перестал пытаться победить меня. Начал пытаться понять, что происходит.

— Я уже три дня пытаюсь понять, зачем добровольно согласился на это.

— Потому что хочешь жить.

Фраза напомнила ему их первый разговор о страхе смерти. Дим на секунду отвлёкся, и клинок Геральта немедленно коснулся его груди.

— Мёртв.

— Да понял я!

— Нет. Опять запомнил ответ.

Дим выругался, но улыбнулся. Он уже начинал различать тонкую границу между издевательством и уроком. У Геральта эти вещи, впрочем, часто совпадали.

После тренировки Хаттори неожиданно закрыл мастерскую раньше обычного. Он запер наружную дверь, прошёл в заднюю комнату и вернулся с длинным деревянным ящиком. По слою пыли на крышке было видно, что его не открывали давно. Эльф поставил ящик на верстак и посмотрел на Геральта.

— Уверен?

— Нет.

Дим насторожился. — Мне нравится начало.

Геральт проигнорировал его и кивнул Хаттори. Эльф открыл замки.

Внутри лежали два меча.

Они не были похожи на Арондит и не выглядели как оружие легендарного героя. В них не было драгоценных камней, золота или демонстративной роскоши. Именно поэтому Дим сразу понял, что это серьёзные клинки. Стальной меч лежал сверху: прямой, тёмный, с простой крестовиной и рукоятью, обтянутой чёрной кожей. Второй был серебряным, чуть уже, с более изящной гардой и почти незаметными рунами вдоль основания клинка.

Дим взглянул на Геральта. — Что это?

— Мечи.

— Спасибо, теперь всё ясно.

Хаттори улыбнулся. — Они были у меня на хранении. Геральт оставил их много лет назад, после того как получил другое оружие. Стальной я когда-то правил после одного неприятного знакомства с бронёй. Серебряный почти не использовался. Оба всё это время чистились, смазывались и ждали, пока хозяин решит, что с ними делать.

Дим снова посмотрел на ведьмака. — И что ты решил?

Геральт взял стальной меч, проверил его гибкость, затем протянул рукоять Диму. — Решил, что пылиться хуже, чем работать.

Дим не сразу протянул руку. — Ты отдаёшь их мне?

— Нет.

— А.

— Я доверяю их тебе.

Разница в словах оказалась неожиданно весомой.

Дим взял стальной меч. После трёх дней тренировок ощущения стали другими. Он уже не просто отметил вес и баланс. Почувствовал, где клинок хочет продолжить движение, как рукоять ложится в ладонь и насколько иначе ведёт себя заточенная сталь по сравнению с тренировочным оружием. Меч был немного тяжелее того, который они выбрали для занятий, но баланс оставался близким и понятным.

— Хороший.

Хаттори театрально возмутился. — «Хороший»? Я сейчас потребую его обратно.

— Очень хороший.

— Уже лучше.

Геральт взял серебряный. — А этот не достаёшь без причины.

Дим хотел сказать, что знает, но вовремя остановился.

Геральт заметил. — Молодец.

— Я даже ничего не сказал.

— Именно.

Хаттори рассмеялся.

Ведьмак протянул серебряный меч. Дим принял его гораздо осторожнее. Оружие ощущалось легче, но после утреннего разговора это больше не казалось преимуществом. Он представил, как тонкий серебряный слой встречает стальную кромку противника, и сразу понял, почему Геральт так много говорил о назначении инструмента.

— На виверну? — спросил ведьмак.

— Стальной.

— На полуденницу?

— Серебряный.

— На человека, который превратился в волколака, но сейчас в человеческой форме и бросается на тебя с мечом?

Дим замер.

— Вот же зараза.

Геральт едва заметно улыбнулся. — Думай.

— Если он сейчас человек и дерётся сталью, серебряный клинок жалко и опасно использовать в парировании. Значит, стальной, пока он не обратился.

— Возможно.

— Возможно?

— Смотри на ситуацию, а не на табличку в голове. Если он уже начал превращение и сталь его почти не берёт, менять придётся раньше. Если рядом трое его друзей с мечами, может оказаться разумнее вообще не лезть серебром. Если есть масло, знак или способ отступить — это тоже часть ответа.

Дим медленно кивнул. — Значит, правильный меч — это не только «кого бью», а всё, что происходит вокруг.

— Наконец.

Хаттори достал из-под верстака две пары ножен. — Я изменил подвес под тебя. Стальной пока носи на поясе. Серебряный — за спиной. Два меча крест-накрест тебе рано: будешь цепляться рукоятями и выглядеть как человек, который очень хочет казаться ведьмаком.

— А я не ведьмак.

Геральт перевёл взгляд на него. — Не забывай.

Фраза прозвучала без насмешки. Дим понял, что за ней скрывается не только вопрос техники. Ведьмаком нельзя стать, просто надев два меча. За этим словом стояли мутации, детство в Каэр Морхене, годы подготовки, смерть тех, кто испытания не пережил, и жизнь, которой Дим пока видел лишь наружную сторону. Ему досталось другое начало и, возможно, совсем другой путь.

Хаттори помог подогнать ремень. Когда стальной меч оказался на левом бедре, Дим несколько раз прошёлся по мастерской, привыкая к новому весу. Ножны мешали садиться, цеплялись за край стола, при повороте приходилось учитывать пространство, которое теперь занимало оружие. Серебряный за спиной ощущался ещё страннее — как постоянное напоминание о том, что вокруг существуют вещи, против которых обычной стали недостаточно.

— Теперь достань стальной, — сказал Геральт.

Дим потянулся к рукояти и зацепил локтем ремень серебряных ножен.

Геральт вздохнул.

— Ни слова.

— Я ничего.

— У тебя лицо разговаривает.

— Это я уже слышал.

Следующие двадцать минут ушли только на извлечение и возвращение меча в ножны. Без ударов. Без красивых движений. Просто достать так, чтобы клинок не зацепил одежду, не ударил ножнами по ноге, не вывернул плечо и не оказался направлен в стоящего рядом человека. Дим быстро понял, что даже ношение оружия требует привычки, о которой фильмы и игры обычно не рассказывают.

Когда они наконец вышли из мастерской, день уже клонился к вечеру. Новиград шумел вокруг, как обычно: где-то спорили торговцы, ребёнок гнал по улице деревянный обруч, из окна второго этажа женщина ругалась на мужа, а у соседней кузницы звенел металл. Всё выглядело почти привычно — если не считать меча у бедра и серебряного клинка за спиной.

Дим остановился перед тёмным стеклом лавки. Отражение получилось мутным, но достаточным. Льняная рубаха, кожаная куртка, дорожные сапоги, ремень, оружие. Человек в отражении уже почти не напоминал системного администратора, который несколько дней назад вышел вечером из серверной в Челябинске.

От этой мысли стало неуютно.

Он опустил взгляд и увидел единорожку, закреплённую на ремне рядом с небольшой сумкой. Прозрачные синие крылышки поймали вечерний свет.

Вот она выглядела совершенно неуместно.

И именно поэтому Дим улыбнулся.

Геральт остановился рядом. — Что?

— Проверяю, не забыл ли, кто я.

Ведьмак проследил за его взглядом к брелоку. — И?

— Пока нет.

Геральт кивнул. Они пошли дальше, но через несколько шагов он заговорил снова. — Мечи этому не помогут.

Дим посмотрел на него. — Чему?

— Помнить, кто ты. Оружие быстро учит человека думать, что оно делает его кем-то другим.

— А разве не делает?

— Делает сильнее то, что уже было. Иногда этого достаточно, чтобы испортить человека окончательно.

Дим задумался. — А если внутри было что-то хорошее?

Геральт пожал плечами. — Тогда у хорошего человека появляется меч. Всё равно следить надо.

Они некоторое время шли молча. Новый вес у бедра всё ещё казался чужим. Дим чувствовал каждый шаг, каждое движение ножен, ремень на плече и ту ответственность, которую Геральт намеренно не назвал подарком.

У входа в «Хамелеон» ведьмак остановился и посмотрел на него.

— Завтра встаём раньше.

— Насколько раньше?

— До рассвета.

Дим обречённо прикрыл глаза. — Зачем?

— Теперь у тебя два настоящих меча. Значит, придётся вдвое больше объяснять, почему ты пока не умеешь пользоваться ни одним.

— Я уже начинаю жалеть, что ты их дал.

— Хороший признак.

— Почему?

Геральт открыл дверь кабаре. — Значит, начал понимать цену.

Внутри сразу ударили тепло, музыка и голоса. Золтан заметил меч у бедра Дима первым и громко присвистнул. Лютик поднял голову от кружки и расплылся в улыбке, явно готовый произнести речь о том, как на его глазах рождается новый легендарный герой.

Дим предупредительно поднял палец. — Даже не начинай.

Лютик возмущённо приложил ладонь к груди. — Я ещё ничего не сказал.

Геральт прошёл мимо него к столу. — Вот и сохрани это достижение подольше.

Золтан хлопнул ладонью по свободному месту рядом. — Садись, меченосец. Показывай железо.

Дим сел, но прежде чем снять ножны, коснулся пальцами маленького единорога на ремне. Холодный пластик был всё таким же знакомым.

Мечи были частью нового мира.

Единорожка — дорогой назад.

И пока одно не вытеснило другое, он всё ещё оставался собой.

В дверь постучали. Сразу следом из коридора донёсся голос Геральта — бодрый ровно настолько, чтобы раздражать человека после пьянки, драки и нескольких часов сна. Дим открыл глаза и обнаружил, что тело за ночь составило подробный перечень вчерашних ошибок: скула ныла, порез на боку тянул при вдохе, предплечье горело под повязкой, а спина помнила мостовую. Из-за двери постучали снова.

— Подъём, — сказал Геральт. — У нас много дел.

Дим сел, осторожно потянулся и поморщился. — Ты вообще когда-нибудь просыпаешься разбитым?

— Конечно.

— И что делаешь?

— Встаю разбитым.

Дим перевёл взгляд на дверь. — Ненавижу людей с простыми решениями.

— Я ведьмак.

— Это многое объясняет.

Через четверть часа Дим спустился вниз. Золтан ещё завтракал, с таким сосредоточенным видом уничтожая яичницу и хлеб, будто участвовал в затяжной осаде. Лютика видно не было. На вопрос о барде краснолюд неопределённо махнул ложкой в сторону потолка и сообщил, что «великий поэт, вероятно, временно погиб от собственного таланта». Геральт сидел у окна, пил воду и выглядел так, словно вчера вообще не прикасался к алкоголю. Перед ним лежал свёрнутый ремень и короткий деревянный клинок, больше похожий на грубо выструганную тренировочную палку.

Дим остановился у стола. — Только не говори, что это мой меч.

Геральт скользнул взглядом по деревянному клинку. — Нет. Это для детей.

— Тогда почему он здесь?

— Хотел посмотреть, обидишься ли.

Золтан чуть не подавился хлебом. Дим пару мгновений смотрел на ведьмака, после чего кивнул. — Вот сейчас я начинаю понимать, почему Йеннифэр периодически хочет тебя убить.

— Периодически? — буркнул Геральт. — Оптимист.

Он встал и бросил Диму небольшой мешочек с монетами. Тот поймал его и сразу услышал плотный металлический звон. — Что это?

— Деньги.

— Я догадался. За что?

— Не за что. В долг. Если ты собираешься жить здесь, хватит каждый раз смотреть на меня, когда нужно заплатить за еду.

Дим хотел возразить, но Геральт уже направился к двери. Золтан поднял кружку вслед ведьмаку. — Не переживай, парень. Если не вернёшь долг, он продаст тебя в рабство. Но сначала выберет хорошего хозяина.

— Спасибо, Золтан. Сразу стало спокойнее.

На улице Новиград только начинал просыпаться. Лавочники открывали ставни, подмастерья тащили корзины, у дверей пекарни уже собиралась очередь, а где-то за домами ругались возчики, выясняя, чей фургон первым должен проехать по узкому переулку. После вчерашнего вечернего шума город казался почти мирным, но Дим быстро понял, что это только другая разновидность хаоса: дневная, деловая, упорядоченная привычками тысяч людей. Он шёл рядом с Геральтом, стараясь не отставать и одновременно запоминать дорогу.

— Куда идём?

— К кузнецу.

— За тренировочным мечом?

— За пониманием, какой меч тебе вообще нужен.

Дим взглянул на два клинка за спиной Геральта. — Я думал, с этим всё довольно просто.

Геральт не повернул головы. — Конечно думал.

— Стальной меч должен подходить по длине и весу, баланс — ближе к гарде, рукоять не должна быть слишком толстой, гарда должна защищать кисть, клинок — держать заточку и не быть хрупким. Я не совсем идиот.

— Никто не говорил, что «совсем».

— Очень смешно.

Геральт свернул на улицу, где вместо торговых криков слышался преимущественно металл: молоты, зубила, пилы, лязг цепей. Воздух здесь пах древесным углём, маслом, кожей и горячим железом. Ведьмак замедлил шаг и наконец повернулся к Диму.

— Начнём с неправильного вопроса. Какой меч хороший?

Дим пожал плечами. — Качественный.

— Эта характеристика ничего не означает.

— Прочный.

— Топор тоже прочный.

— Острый.

— Бритва острее.

Дим вздохнул. — Хорошо. Тот, который подходит владельцу.

Геральт едва заметно кивнул. — Уже ближе. Меч не выбирают по тому, как красиво он висит на стене, сколько на нём серебра и сколько про него врёт торговец. Сначала решаешь, что им собираешься делать. Потом — как ты двигаешься. Потом — что можешь удержать после десятого удара, а не первого. Если клинок заставляет тебя бороться с его весом, ты дерёшься сразу с двумя противниками.

Дим несколько секунд обдумывал услышанное. — То есть чем легче, тем лучше?

— Нет.

— Я специально спросил.

— А я специально ответил. Слишком лёгкий клинок не прощает плохой техники иначе: начинаешь махать руками, теряешь корпус, перестаёшь чувствовать инерцию. Тебе нужен меч, который не тянет за собой, но и не исчезает из руки.

— Золотая середина.

— Для каждого своя.

Они остановились перед двухэтажным домом в Глори-Лейн. Вывеска выглядела скромнее, чем Дим ожидал от мастерской знаменитого оружейника. Из открытой двери тянуло жаром, а внутри звенел молот. Геральт вошёл без стука.

Эльф за рабочим столом поднял голову и молча смотрел на ведьмака, после чего его лицо заметно оживилось. Высокий, худощавый, с тёмными волосами и правильными тонкими чертами, он выглядел скорее как состоятельный купец, случайно испачкавший руки угольной пылью, чем как человек, способный часами работать у горна.

— Белый Волк, — произнёс он. — Я уже думал, ты окончательно променял мечи на вино и виноград.

— Йен утверждает, что это было бы полезнее для здоровья.

— Мудрая женщина. Поэтому ты, конечно, её не послушал.

— Конечно Эйвар.

Эльф улыбнулся и только теперь посмотрел на Дима. Взгляд задержался на его руках, плечах, новой куртке, сапогах и, наконец, на единорожке у пояса. — А это кто?

— Дим.

— Ученик?

Геральт помолчал. — Пока проблема.

— Я всё слышу, — сказал Дим.

— Значит, слух хороший. Пригодится.

Эльф рассмеялся и вытер руки о кожаный фартук. — Эйвар Хаттори. Если Геральт привёл тебя сюда выбирать меч, соболезную заранее. Сам клинок ты выберешь быстрее, чем закончится его объяснение, почему выбрал неправильно.

— Уже началось.

— Тогда ты в надёжных руках.

Хаттори провёл их в заднюю часть мастерской. Здесь на стенах висели десятки клинков: прямые и слегка изогнутые, длинные и короткие, простые и украшенные настолько богато, что Диму было трудно представить их покрытыми грязью и кровью. На отдельной стойке лежали клинки без рукоятей, заготовки гард, полосы металла и инструменты, назначение которых он не понимал. Даже без специальных знаний было видно, насколько здесь всё отличается от дешёвого оружия, которое он успел заметить на рынках: линии ровнее, поверхности чище, рукояти собраны без зазоров.

Геральт взял со стойки один меч и протянул Диму рукоятью вперёд. — Держи.

Дим обхватил рукоять правой рукой. Меч оказался тяжелее того, который Геральт бросил ему в переулке, и почти сразу потянул кисть вниз. Он добавил левую руку и сделал осторожное движение.

— Нравится?

— Внушительно.

— Значит, не подходит.

— Почему?

— Потому что я спросил не «как выглядит».

Хаттори тихо хмыкнул у стола. Дим покрутил меч, попытался провести им несколько воображаемых ударов и почувствовал, как кончик клинка запаздывает за движением рук. — Тяжёлый нос.

— Вот. Уже что-то.

Геральт протянул второй. Он был легче, с более узким клинком и простой крестовиной. Дим сразу заметил, что рука двигается свободнее.

— Этот лучше.

— Почему?

— Центр тяжести ближе к рукояти. Быстрее возвращается после удара. Кисть меньше забивается.

— А что хуже?

Дим сделал ещё пару движений. — Не знаю.

Геральт постучал пальцем по рукояти. — Слишком тонкая для твоей ладони. Начнёшь сжимать сильнее, чем нужно. Через полчаса кисть станет деревянной. Потом перестанешь чувствовать клинок. Потом сделаешь глупость.

— А потом умру.

— Учишься.

Следующий час Дим брал в руки меч за мечом. Геральт заставлял его не махать клинками, а просто стоять, менять хват, поднимать оружие, опускать, медленно выводить перед собой и возвращать к плечу. Хаттори время от времени вмешивался, измерял ладонь, ширину плеч, длину предплечья и каким-то образом по нескольким движениям определял, где Дим напрягается лишнее. Постепенно выбор оружия перестал казаться простой задачей «найти хороший меч». Он больше напоминал подбор инструмента, который должен стать продолжением тела и при этом не разрушать механику движения.

В конце концов Геральт оставил на столе три клинка. — Теперь выбери.

Дим по очереди взял каждый. Первый был чуть тяжелее, но устойчивее на длинном движении. Второй быстрее возвращался в защиту. Третий казался наиболее удобным сразу, однако после нескольких повторов ладонь начала слегка скользить к гарде. Он вернулся ко второму.

— Этот.

— Почему?

— Я могу остановить его в любом месте движения. Не приходится ловить после удара. Рукоять заполняет ладонь, но не заставляет сжимать её. И длина... — Дим вытянул клинок перед собой. — Не чувствую, что кончик живёт отдельно.

Геральт посмотрел на Хаттори. Эльф слегка кивнул.

— Наконец-то ответ, который можно не исправлять, — сказал ведьмак.

— Звучит как одобрение.

Хаттори забрал меч. — Для тренировок этого хватит. Кромку я ещё притуплю. Геральт не даст тебе резать воздух настоящей заточкой, пока не убедится, что ты хотя бы иногда знаешь, где этот воздух заканчивается.

Дим посмотрел на серебристый клинок, лежавший на соседнем столе. — А серебряный выбирать по тому же принципу?

Геральт вздохнул и опёрся бедром о верстак. — Частично. Серебряный...

—...для чудовищ, стальной для людей и обычных зверей, — быстро закончил Дим. — Серебро действует на существ, связанных с магией и Сопряжением сфер, сталь — на всё остальное. Я знаю.

В мастерской стало тихо.

Хаттори поднял взгляд от напильника.

Геральт не выглядел раздражённым. Это было хуже: он просто посмотрел на Дима тем спокойным выражением, которое обычно появлялось перед вопросом, после которого становилось неловко.

— Виверна, — сказал он. — Какой меч?

Дим ответил сразу: — Серебряный.

— Стальной.

Он моргнул. — Что?

— На виверну — стальной.

— Но она чудовище.

— И что?

Дим нахмурился. В голове всплывали игровые привычки: полоска здоровья, автоматический выбор клинка, серебро против чудовищ. Всё было настолько очевидно, что неправильный ответ ощущался почти несправедливым. — Тогда... серебро только против тех, кто уязвим именно к серебру?

— Верно, — кивнул Геральт.

Потом Геральт взял со стола серебряный клинок и положил его рядом со стальным. — Запомни не правило из истории, а причину. Серебряный меч — не волшебная палка от всего страшного. Некоторые твари почти не чувствуют серебра. Другим нужна именно сталь. Третьим сначала нужен огонь, масло, знак, правильное место удара, и только потом меч. А серебряный клинок ещё и мягче. Попробуешь им встретить чужой стальной меч — быстро останешься с дорогой пилой вместо оружия.

Дим потёр переносицу. — В моём мире это упростили.

— Вижу.

— Для людей, которые играют, было удобнее: человек — сталь, чудовище — серебро.

— Удобство часто делает людей тупее.

— Иногда оно просто экономит время.

— А когда ошибся мечом перед виверной, экономит ещё и остаток жизни.

Хаттори тихо рассмеялся, не отрываясь от работы.

Дим уже собирался возразить, но Геральт поднял палец. — И вот урок, который важнее мечей. Ты не слушал.

— Я слушал.

— Нет. Ты ждал, когда услышишь то, что уже знаешь, чтобы закончить за меня. Это другое.

Дим замолчал.

Геральт постучал ногтем по гарде серебряного клинка. — Внимательность — не только заметить след на земле или плечо противника перед ударом. Иногда внимательность — позволить другому договорить, особенно когда уверен, что ответ уже у тебя в голове.

Дим некоторое время смотрел на оружие. Раздражение вспыхнуло привычно и быстро: больше всего его злили замечания, в которых было слишком много правды. Он выдохнул и кивнул. — Хорошо. Принято.

— Что принято?

— Не перебивать учителя.

— Я не учитель.

— Тогда заткнись и дай Хаттори объяснить серебро.

Эльф поднял голову и улыбнулся. — А мне он нравится.

Геральт поморщился. — Это быстро проходит.

После этого Хаттори действительно объяснял. Уже не о том, кого убивают серебром, а о самом оружии: что настоящий серебряный меч не делают из цельного серебра, потому что такой клинок оказался бы слишком мягким; что основа должна держать нагрузку, а серебряный слой — оставаться достаточно толстым для работы против чувствительных к нему существ; что руны и обработка металла важны не меньше внешнего блеска. Дим заставлял себя молчать до конца каждой фразы и обнаружил неприятную вещь: почти каждый раз в объяснении оказывалась деталь, которой он не знал.

Когда они вышли во двор мастерской, Геральт протянул ему затупленный стальной клинок. — Теперь проверим, сколько из услышанного осталось в голове, когда руки устанут.

— Я надеялся сначала поесть.

— После.

— Почему ведьмачье обучение всегда начинается с лишения человека базовых прав?

— Потому что сытый ученик медленнее.

— А голодный злее, проворнее и быстрее.

— Иногда полезно.

Двор оказался достаточно широким, чтобы свободно работать мечом. Хаттори открыл ставни мастерской и остался у двери, время от времени наблюдая за ними. Геральт снял мечи и положил их на скамью, оставив в руках обычную деревянную палку примерно той же длины, что клинок Дима.

— Стойка.

Дим поставил левую ногу вперёд, опустил плечи и поднял меч.

— Слишком широко.

Он сдвинул ноги.

— Теперь слишком узко.

— Ты можешь хотя бы один раз сказать «нормально»?

Палка Геральта мгновенно стукнула его по голени.

— Ай! Какого хрена?

— Ноги.

Дим вернулся в стойку.

— Центр веса не между ногами, — продолжил Геральт. — Чуть впереди. Не падай туда, просто будь готов двигаться. Колени мягкие. Плечи не поднимай. Рукоять не души, меч тебе ничего не должен.

— Пока наши отношения взаимны.

— Удар сверху.

Дим поднял клинок и рубанул по воображаемой цели.

— Плохо.

— Что именно?

— Всё после начала.

— Очень содержательно.

Геральт подошёл ближе, положил ладонь ему на плечо и другой рукой поправил положение локтя. — Ты опять бьёшь рукой. У тебя есть корпус. Есть ноги. Меч начинается не здесь. — Он постучал по запястью Дима. — И даже не здесь. — Коснулся плеча. — Движение начинается снизу. Нога, бедро, корпус, плечо, рука. Если всё идёт вместе, клинок быстрее, а ты тратишь меньше силы.

Дим повторил медленнее. На этот раз почувствовал, как движение действительно проходит через всё тело, а рука лишь направляет оружие. Это напоминало некоторые удары из единоборств, где сила тоже рождалась не в кулаке, а от пола.

— Вот это уже знакомо, — сказал он.

— Тогда почему раньше делал неправильно?

— Потому что в руке меч, и мозг решил, что теперь он главный.

— Вот мозг и будем переучивать.

Следующие два часа превратились в монотонную работу. Удар сверху. Возврат. Шаг. Удар снизу. Возврат. Короткий боковой. Перенос веса. Защита. Снова стойка. Геральт не позволял ускоряться, пока каждое движение не становилось чистым. Стоило Диму попытаться показать реакцию или импровизировать, деревянная палка ведьмака находила открытую кисть, плечо, бедро или голень.

Через час Дим уже ненавидел слово «возврат».

— Зачем после каждого удара возвращать меч именно туда? В настоящем бою всё равно придётся менять положение.

Геральт остановился. — Потому что пока ты задаёшь этот вопрос, тебе нужна точка, куда тело умеет возвращаться без мысли. Когда научишься, начнёшь менять. Сначала строят дом. Потом решают, какую стену снести.

— Ты сейчас сравнил фехтование со строительством?

— Хотел, чтобы системному мастеровому было понятнее.

— Сисадмину.

— Не произнесу.

— Трус.

Палка ударила по плечу.

— Вот же пакость!

— Разговариваешь — защита остаётся.

К обеду предплечья дрожали. Хаттори наконец объявил, что ещё немного — и ученик перестанет различать меч и собственную руку, после чего выставил на стол блюдо с горячими пельменями. Дим посмотрел сначала на еду, потом на эльфа.

— Так вот они какие.

Хаттори прищурился. — Что?

— Легендарные пельмени Хаттори.

Геральт закрыл глаза.

Эльф медленно сел напротив. — Геральт.

— Я не рассказывал.

— Конечно не рассказывал. — Хаттори перевёл взгляд на Дима. — И что же о моих пельменях знают в твоём мире?

Дим взял один, осторожно попробовал и выдержал паузу. — Что мечи у тебя всё-таки лучше.

Хаттори пару мгновений смотрел на него, после чего рассмеялся. — Хороший ответ. Ешь.

За столом разговор стал спокойнее. Хаттори расспросил Дима о металлических сплавах его мира, и здесь уже роли ненадолго поменялись: системному администратору пришлось признать, что современная металлургия знакома ему в основном на уровне образованного человека, а не инженера-материаловеда. Он рассказал о нержавеющей стали, станках с числовым управлением, промышленной стандартизации и заводах, где тысячи одинаковых деталей производятся с точностью, невозможной для ручной работы. Хаттори слушал с тем же выражением, с каким Золтан изучал мультитул: скептически, но жадно до любой практической детали.

— Машина делает тысячу одинаковых клинков? — спросил эльф.

— Может сделать и больше.

— И все хорошие?

Дим усмехнулся. — Вот тут начинается самое интересное. Одинаковые — не значит хорошие.

Хаттори удовлетворённо кивнул. — Значит, хотя бы один закон ремесла у вас сохранился.

Геральт доел и поднялся. — Перерыв закончился.

Дим перевёл взгляд на последнюю половину пельменя. — Я начинаю подозревать, что ты питаешься чужими страданиями.

— Тогда рядом с тобой голодным не останусь.

После обеда они перешли к движению. Геральт нарисовал носком сапога на земле линию и заставил Дима часами пересекать её вперёд и назад, не перекрещивая ноги и не теряя устойчивость. Потом добавились боковые шаги, смена дистанции и простейшие защиты. Именно здесь старые привычки единоборств начали одновременно помогать и мешать. Дим хорошо чувствовал расстояние, не боялся сближаться и инстинктивно умел переносить вес, однако слишком часто хотел использовать свободную руку для захвата, войти ближе и решить ситуацию привычным способом.

На четвёртой попытке он поймал запястье Геральта и уже начал разворот корпуса, собираясь провести бросок. Ведьмак позволил ему сделать почти всё. Потом деревянная палка упёрлась Диму под подбородок.

— Мёртв.

Дим застыл. — Но руку я контролирую.

— Одну.

— У тебя других нет.

Геральт пошевелил палкой у его горла. — Меч есть.

Дим отпустил руку.

— В рукопашной ты привык, что, оказавшись внутри рук противника, становишься безопаснее, — продолжил Геральт. — С клинком часто наоборот. У него ещё локоть, гарда, навершие, второй нож, колено, зубы и друзья. Не влюбляйся в приём только потому, что он раньше работал.

Дим потёр шею. — Это ты сейчас про фехтование или про жизнь?

— Если тебе надо спрашивать, значит, про оба.

К вечеру он едва поднимал руки. Геральт отпустил его только после того, как Дим десять раз подряд выполнил одну и ту же связку без потери равновесия. На одиннадцатой ведьмак ничего не сказал, просто кивнул.

— Это было «хорошо»?

— Не порть момент.

На следующий день всё повторилось. Потом ещё раз. Новиград продолжал жить своей жизнью, а для Дима мир сузился до двора Хаттори, тяжести тренировочного клинка, боли в пальцах и бесконечного голоса Геральта: «ноги», «дистанция», «не тянись», «не смотри на меч», «возвращай клинок». Вечерами он засыпал почти сразу. Иногда к ним заходил Золтан, несколько минут наблюдал за тренировкой и неизменно предлагал поставить деньги на то, сколько раз за час Дим получит палкой по ногам. Лютик появился только на второй день, объявил происходящее «варварским уничтожением талантливой личности» и ушёл после того, как Геральт предложил ему самому показать правильную стойку.

На третий день Геральт впервые взял тренировочный меч вместо палки.

— Сегодня быстрее.

Дим поправил хват. — Насколько?

— Пока не перестанешь успевать думать словами.

Первый обмен закончился за две секунды. Дим отбил верхний удар, попытался ответить и получил клинком в рёбра. Второй продержался четыре. На третьем он не стал отвечать сразу, сделал шаг в сторону и впервые заставил Геральта изменить направление атаки.

— Вот, — сказал ведьмак.

Дим тяжело дышал. — Что «вот»?

— Перестал пытаться победить меня. Начал пытаться понять, что происходит.

— Я уже три дня пытаюсь понять, зачем добровольно согласился на это.

— Потому что хочешь жить.

Фраза напомнила ему их первый разговор о страхе смерти. Дим на секунду отвлёкся, и клинок Геральта немедленно коснулся его груди.

— Мёртв.

— Да понял я!

— Нет. Опять запомнил ответ.

Дим выругался, но улыбнулся. Он уже начинал различать тонкую границу между издевательством и уроком. У Геральта эти вещи, впрочем, часто совпадали.

После тренировки Хаттори неожиданно закрыл мастерскую раньше обычного. Он запер наружную дверь, прошёл в заднюю комнату и вернулся с длинным деревянным ящиком. По слою пыли на крышке было видно, что его не открывали давно. Эльф поставил ящик на верстак и посмотрел на Геральта.

— Уверен?

— Нет.

Дим насторожился. — Мне нравится начало.

Геральт проигнорировал его и кивнул Хаттори. Эльф открыл замки.

Внутри лежали два меча.

Они не были похожи на Арондит и не выглядели как оружие легендарного героя. В них не было драгоценных камней, золота или демонстративной роскоши. Именно поэтому Дим сразу понял, что это серьёзные клинки. Стальной меч лежал сверху: прямой, тёмный, с простой крестовиной и рукоятью, обтянутой чёрной кожей. Второй был серебряным, чуть уже, с более изящной гардой и почти незаметными рунами вдоль основания клинка.

Дим взглянул на Геральта. — Что это?

— Мечи.

— Спасибо, теперь всё ясно.

Хаттори улыбнулся. — Они были у меня на хранении. Геральт оставил их много лет назад, после того как получил другое оружие. Стальной я когда-то правил после одного неприятного знакомства с бронёй. Серебряный почти не использовался. Оба всё это время чистились, смазывались и ждали, пока хозяин решит, что с ними делать.

Дим снова посмотрел на ведьмака. — И что ты решил?

Геральт взял стальной меч, проверил его гибкость, затем протянул рукоять Диму. — Решил, что пылиться хуже, чем работать.

Дим не сразу протянул руку. — Ты отдаёшь их мне?

— Нет.

— А.

— Я доверяю их тебе.

Разница в словах оказалась неожиданно весомой.

Дим взял стальной меч. После трёх дней тренировок ощущения стали другими. Он уже не просто отметил вес и баланс. Почувствовал, где клинок хочет продолжить движение, как рукоять ложится в ладонь и насколько иначе ведёт себя заточенная сталь по сравнению с тренировочным оружием. Меч был немного тяжелее того, который они выбрали для занятий, но баланс оставался близким и понятным.

— Хороший.

Хаттори театрально возмутился. — «Хороший»? Я сейчас потребую его обратно.

— Очень хороший.

— Уже лучше.

Геральт взял серебряный. — А этот не достаёшь без причины.

Дим хотел сказать, что знает, но вовремя остановился.

Геральт заметил. — Молодец.

— Я даже ничего не сказал.

— Именно.

Хаттори рассмеялся.

Ведьмак протянул серебряный меч. Дим принял его гораздо осторожнее. Оружие ощущалось легче, но после утреннего разговора это больше не казалось преимуществом. Он представил, как тонкий серебряный слой встречает стальную кромку противника, и сразу понял, почему Геральт так много говорил о назначении инструмента.

— На виверну? — спросил ведьмак.

— Стальной.

— На полуденницу?

— Серебряный.

— На человека, который превратился в волколака, но сейчас в человеческой форме и бросается на тебя с мечом?

Дим замер.

— Вот же зараза.

Геральт едва заметно улыбнулся. — Думай.

— Если он сейчас человек и дерётся сталью, серебряный клинок жалко и опасно использовать в парировании. Значит, стальной, пока он не обратился.

— Возможно.

— Возможно?

— Смотри на ситуацию, а не на табличку в голове. Если он уже начал превращение и сталь его почти не берёт, менять придётся раньше. Если рядом трое его друзей с мечами, может оказаться разумнее вообще не лезть серебром. Если есть масло, знак или способ отступить — это тоже часть ответа.

Дим медленно кивнул. — Значит, правильный меч — это не только «кого бью», а всё, что происходит вокруг.

— Наконец.

Хаттори достал из-под верстака две пары ножен. — Я изменил подвес под тебя. Стальной пока носи на поясе. Серебряный — за спиной. Два меча крест-накрест тебе рано: будешь цепляться рукоятями и выглядеть как человек, который очень хочет казаться ведьмаком.

— А я не ведьмак.

Геральт перевёл взгляд на него. — Не забывай.

Фраза прозвучала без насмешки. Дим понял, что за ней скрывается не только вопрос техники. Ведьмаком нельзя стать, просто надев два меча. За этим словом стояли мутации, детство в Каэр Морхене, годы подготовки, смерть тех, кто испытания не пережил, и жизнь, которой Дим пока видел лишь наружную сторону. Ему досталось другое начало и, возможно, совсем другой путь.

Хаттори помог подогнать ремень. Когда стальной меч оказался на левом бедре, Дим несколько раз прошёлся по мастерской, привыкая к новому весу. Ножны мешали садиться, цеплялись за край стола, при повороте приходилось учитывать пространство, которое теперь занимало оружие. Серебряный за спиной ощущался ещё страннее — как постоянное напоминание о том, что вокруг существуют вещи, против которых обычной стали недостаточно.

— Теперь достань стальной, — сказал Геральт.

Дим потянулся к рукояти и зацепил локтем ремень серебряных ножен.

Геральт вздохнул.

— Ни слова.

— Я ничего.

— У тебя лицо разговаривает.

— Это я уже слышал.

Следующие двадцать минут ушли только на извлечение и возвращение меча в ножны. Без ударов. Без красивых движений. Просто достать так, чтобы клинок не зацепил одежду, не ударил ножнами по ноге, не вывернул плечо и не оказался направлен в стоящего рядом человека. Дим быстро понял, что даже ношение оружия требует привычки, о которой фильмы и игры обычно не рассказывают.

Когда они наконец вышли из мастерской, день уже клонился к вечеру. Новиград шумел вокруг, как обычно: где-то спорили торговцы, ребёнок гнал по улице деревянный обруч, из окна второго этажа женщина ругалась на мужа, а у соседней кузницы звенел металл. Всё выглядело почти привычно — если не считать меча у бедра и серебряного клинка за спиной.

Дим остановился перед тёмным стеклом лавки. Отражение получилось мутным, но достаточным. Льняная рубаха, кожаная куртка, дорожные сапоги, ремень, оружие. Человек в отражении уже почти не напоминал системного администратора, который несколько дней назад вышел вечером из серверной в Челябинске.

От этой мысли стало неуютно.

Он опустил взгляд и увидел единорожку, закреплённую на ремне рядом с небольшой сумкой. Прозрачные синие крылышки поймали вечерний свет.

Вот она выглядела совершенно неуместно.

И именно поэтому Дим улыбнулся.

Геральт остановился рядом. — Что?

— Проверяю, не забыл ли, кто я.

Ведьмак проследил за его взглядом к брелоку. — И?

— Пока нет.

Геральт кивнул. Они пошли дальше, но через несколько шагов он заговорил снова. — Мечи этому не помогут.

Дим посмотрел на него. — Чему?

— Помнить, кто ты. Оружие быстро учит человека думать, что оно делает его кем-то другим.

— А разве не делает?

— Делает сильнее то, что уже было. Иногда этого достаточно, чтобы испортить человека окончательно.

Дим задумался. — А если внутри было что-то хорошее?

Геральт пожал плечами. — Тогда у хорошего человека появляется меч. Всё равно следить надо.

Они некоторое время шли молча. Новый вес у бедра всё ещё казался чужим. Дим чувствовал каждый шаг, каждое движение ножен, ремень на плече и ту ответственность, которую Геральт намеренно не назвал подарком.

У входа в «Хамелеон» ведьмак остановился и посмотрел на него.

— Завтра встаём раньше.

— Насколько раньше?

— До рассвета.

Дим обречённо прикрыл глаза. — Зачем?

— Теперь у тебя два настоящих меча. Значит, придётся вдвое больше объяснять, почему ты пока не умеешь пользоваться ни одним.

— Я уже начинаю жалеть, что ты их дал.

— Хороший признак.

— Почему?

Геральт открыл дверь кабаре. — Значит, начал понимать цену.

Внутри сразу ударили тепло, музыка и голоса. Золтан заметил меч у бедра Дима первым и громко присвистнул. Лютик поднял голову от кружки и расплылся в улыбке, явно готовый произнести речь о том, как на его глазах рождается новый легендарный герой.

Дим предупредительно поднял палец. — Даже не начинай.

Лютик возмущённо приложил ладонь к груди. — Я ещё ничего не сказал.

Геральт прошёл мимо него к столу. — Вот и сохрани это достижение подольше.

Золтан хлопнул ладонью по свободному месту рядом. — Садись, меченосец. Показывай железо.

Дим сел, но прежде чем снять ножны, коснулся пальцами маленького единорога на ремне. Холодный пластик был всё таким же знакомым.

Мечи были частью нового мира.

Единорожка — дорогой назад.

И пока одно не вытеснило другое, он всё ещё оставался собой.

Глава 10. Халтурка

Новиград не давал человеку привыкнуть к себе. Стоило Диму решить, что он начал различать улицы, запахи и привычный ритм города, как тот непременно подбрасывал новую деталь: утром под окнами «Хамелеона» ругались торговцы рыбой, через час по мостовой гнали стадо гусей, ещё позже мимо прошла процессия Вечного Огня, а к полудню какой-то мальчишка попытался продать ему «настоящий зуб василиска», который при ближайшем рассмотрении оказался плохо вываренным клыком кабана. Геральт наблюдал за происходящим с привычным равнодушием человека, которого этот город давно ничем не удивлял. Дим же всё чаще ловил себя на мысли, что даже самые дикие вещи начинают восприниматься как часть быта. Два меча на нём больше не вызывали внутреннего протеста. Кожаная куртка перестала казаться костюмом. Он уже автоматически придерживал ножны, садясь на лавку, и перестал цеплять серебряным мечом дверные косяки. Это было удобно. И именно поэтому немного пугало.

Утро после третьего дня тренировок началось неожиданно спокойно. Геральт куда-то ушёл ещё до завтрака, Лютик спал после очередного выступления, а Золтан сидел за столом, раскладывая перед собой монеты и ругаясь на человека, который, по его словам, «должен был родиться счетоводом, раз так любит прятать цифры». Дим взял миску каши, сел напротив и некоторое время молча ел, пока краснолюд не бросил взгляд на его мечи.

— Ну что, меченосец, — сказал Золтан, сгребая монеты в кучку, — всё ещё жив?

Дим осторожно пошевелил правым плечом. После вчерашней тренировки оно ныло при каждом резком движении.

— По ощущениям Геральт считает это временным недоразумением и пытается исправить.

— Значит, понравился ты ему.

— Страшно представить, как он обращается с теми, кто ему не нравится.

Золтан фыркнул, спрятал монеты в небольшой кожаный кошель и отпил пива. Для него, судя по всему, время суток никогда не являлось достаточной причиной отказываться от кружки.

— А ездить верхом умеешь?

Дим поднял глаза.

— Теоретически.

— Это как?

— Знаю, где у лошади перед, где зад и что с последним лучше не спорить.

Золтан рассмеялся так громко, что трактирщик оглянулся от стойки.

— Полезное начало. Но я серьёзно. Геральт на Плотве, ты пешком. Пока дорога короткая — терпимо. Если Белый Волк потащит тебя в Туссент, ноги у тебя закончатся раньше, чем дорога.

— Я уже думал об этом.

— Тогда купи коня.

Дим показал ложкой на кошель у Золтана.

— На какие деньги? Те, что я должен Геральту, или те, которых у меня нет?

Краснолюд прищурился, словно именно этого ответа и ожидал.

— Вечно вы, люди, всё к деньгам сводите.

— Неожиданная претензия от человека, который десять минут пересчитывал монеты.

— Потому и знаю, о чём говорю. Не всё покупается. Иногда вещь надо заработать.

Дим отложил ложку.

— Мне уже не нравится слово «иногда».

Золтан подался ближе.

— Есть одна халтурка.

— Вот это слово мне нравится значительно больше.

— Ненадолго. Конюшни за восточными воротами, дальше по тракту. Хозяин — Матей Бренн. Поставляет лошадей купцам, наёмникам, иногда городской страже. У него уже несколько месяцев одна и та же беда: верхние стойла стоят на склоне, вода внизу, у ручья. Раньше её поднимала какая-то хитрая помпа, которую сделал мастер из Ковира. Потом механизм сдох. Трое мастеров пытались чинить — один поменял шестерни, второй меха какие-то присобачил, третий вообще предложил поставить ещё одно водяное колесо. Всё работает день, два, неделю, потом опять ломается.

— И при чём здесь я?

— Ты вчера полвечера объяснял мне, как вода может идти по трубам вверх в домах высотой с башню.

— С насосами.

— Вот и наколдуй им насос.

Дим вздохнул.

— Я системный администратор, а не гидротехник.

— А я краснолюд, а не сваха, но вот сижу и женю тебя на работе.

— Очень успокаивает.

Золтан откинулся на спинку стула.

— Контракт висит с весны. Бренн платит за воду из ручья: две телеги почти весь день таскают бочки наверх. Работники злятся, лошади пьют больше, чем некоторые мои знакомые, а старую машину уже дешевле переплавить. Он обещал хорошие деньги тому, кто сделает так, чтобы вода снова шла сама.

Дим задумался. В голове сначала возник привычный электрический насос — и тут же был отброшен. Электричества нет. Дизельного двигателя нет. Паровой машины тоже. Оставалась механика. Он помнил картинки старых водоподъёмных устройств, поршневые помпы, нории, архимедовы винты. Всё это здесь, скорее всего, уже существовало в той или иной форме. Потом всплыло ещё одно воспоминание — странное устройство, которое он когда-то видел в ролике об автономных хозяйствах. Насос без мотора, использующий гидравлический удар потока. Вода сама разгоняется в трубе, клапан захлопывается, давление толкает небольшую часть воды выше уровня источника. Гидротаран. Простая идея, но собрать её из того, что было доступно в этом мире, — совсем другой вопрос.

Золтан внимательно наблюдал, как выражение лица собеседника меняется от скепсиса к сосредоточенности.

— Ты сейчас что-то придумал?

— Возможно.

— Значит, идём.

— Я не сказал, что получится.

— Поэтому Бренн и платит после работы, а не до.

Дим усмехнулся.

— Умеешь мотивировать.

— Главное — правильно поставить оплату относительно результата.

***

Конюшни Матея Бренна оказались значительно больше, чем представлял Дим. Несколько длинных деревянных корпусов стояли на пологом склоне, выше дороги. За ними тянулись огороженные выгоны, а ещё выше располагалось небольшое поле. Внизу, метрах в ста пятидесяти, между камнями быстро шёл ручей. Рядом с водой темнела полуразобранная конструкция из дерева и металла: колесо, вал, зубчатая передача и толстая труба, которая поднималась к каменному резервуару возле стойл.

Хозяин встретил их без особого восторга. Матей был широкоплечим мужчиной лет пятидесяти, с лицом человека, который слишком много времени проводит на ветру и слишком мало доверяет обещаниям. Он выслушал Золтана, посмотрел на Дима, затем на мечи и только после этого произнёс:

— Мне ведьмак не нужен.

— Я не ведьмак, — ответил Дим.

— Тогда зачем два меча?

— Долгая история.

Матей посмотрел на Золтана.

— Ты привёл мне человека с двумя мечами чинить воду.

— Ага.

— Почему?

— Потому, что когда я впервые его увидел, он носил штаны из ткани, которую никто здесь не делает, коробку со светящимися картинками и складные пассатижи лучше половины тех, что продают на рынке. Если кто и придумает, как заставить твою проклятую воду ползти в гору, то либо он, либо чародей. Чародей запросит больше.

Матей ещё раз посмотрел на Дима.

— Ты хотя бы понимаешь, как работала старая помпа?

— Пока нет. Покажите.

Тон хозяина немного изменился. Возможно, впервые за разговор он услышал ответ, который не обещал чудес.

Они спустились к ручью. Дим долго осматривал старую конструкцию и постепенно понял проблему. Водяное колесо вращало вал, тот через зубчатую передачу двигал поршень в цилиндре. Поршень был деревянным, с кожаным уплотнением. Всё это выглядело неожиданно разумно, но система имела слишком много трущихся деталей, работала постоянно и плохо переносила грязь из ручья. Зубья шестерён были съедены, втулки разбиты, а кожаная манжета пропускала воду. Несколько ремонтов просто возвращали механизм к исходной схеме, не устраняя её главную беду: он требовал постоянного ухода и точности изготовления, которой местные мастерские обеспечивали не всегда.

Дим присел у воды, взял ветку и несколько минут чертил на влажной земле схему.

— Насколько выше резервуар?

— Саженей шесть, может семь, — ответил Матей.

— Отсюда или от верхнего стойла?

— От ручья.

— Вода круглый год идёт так же быстро?

— Весной быстрее. Летом чуть меньше, но не пересыхает.

Дим перевёл взгляд на склон. Перепад небольшой. Расстояние достаточное. Если отвести часть воды выше по течению и дать ей разогнаться по трубе вниз к насосу, можно было получить нужный удар. Главная проблема — клапаны и герметичность.

— Мне понадобится труба. Лучше железная. Несколько отрезков. Один толстый, один уже. Два клапана, которые умеют пропускать воду только в одну сторону. И закрытая металлическая ёмкость, которая выдержит давление.

Матей смотрел на него так, будто тот попросил приручить дракона.

— Что за клапан?

Дим показал руками.

— Дверь для воды. В одну сторону открывается, обратно — нет.

— Так бы и говорил.

Золтан хмыкнул.

— Вот поэтому я его и привёл. Объяснять умеет хуже, чем Геральт.

Следующие четыре дня превратились в работу, которую Дим в Москве назвал бы «совершенно не относящейся к должностной инструкции». Он вместе с рабочими таскал трубы, копал канаву под подводящую линию, спорил с местным кузнецом о толщине железных пластин и дважды ездил в Новиград к Хаттори, потому что тот оказался единственным человеком, который не только понял рисунок клапана, но и не заявил, что «так вода работать не будет». Первый вариант действительно не работал: клапан закрывался слишком медленно, и удар получался слабым. Второй бил так сильно, что выбил кожаную прокладку и окатил Дима с ног до головы. Золтан, сидевший на камне, смеялся настолько долго, что в итоге свалился в траву.

— Очень смешно! — выкрикнул Дим, вытирая воду с лица.

Краснолюд попытался ответить, но смог только махнуть рукой.

— Когда закончишь умирать, иди сюда и держи трубу!

— Не могу, — выдавил Золтан. — Я свидетель великого изобретения. Свидетели не работают.

На третий вариант Хаттори сделал более тяжёлую заслонку и добавил упор. Дим изменил длину подводящей трубы, поднял точку забора воды выше по ручью и попросил рабочих выложить вход камнями, чтобы крупный мусор не попадал внутрь. Они запустили систему ближе к вечеру.

Сначала ничего не произошло. Вода пошла по трубе, клапан дрогнул, закрылся, снова открылся. Потом раздался глухой металлический удар.

Тук.

Пауза.

Тук.

Ещё один.

Тук.

Небольшая труба, уходившая вверх по склону, задрожала.

Матей стоял рядом, скрестив руки.

— И?

— Ждите.

— Уже четыре месяца жду.

— Ещё минуту переживёте.

Наверху кто-то закричал.

Дим поднял голову.

Работник возле каменного резервуара махал обеими руками.

— ИДЁТ!

Несколько человек одновременно сорвались с места. Дим поднялся на склон вместе с Матеем и Золтаном. Из конца трубы в резервуар ровной струёй текла вода. Не быстро. Не так, как из современного насоса. Но текла сама, без человека, лошади, колеса или ручки.

Матей долго смотрел на струю.

— И эта штука будет делать так весь день?

— Пока есть течение и ничего не забьётся. Иногда клапаны придётся чистить. Прокладки менять. Но шестерён нет, поршня нет, вращаться почти нечему.

Хозяин перевёл взгляд вниз, где из долины доносилось размеренное металлическое «тук... тук... тук».

— А что её двигает?

Дим улыбнулся.

— Вода.

— Вода двигает воду.

— Примерно.

Матей покачал головой.

— Ненормальный мир.

Золтан хлопнул Дима по плечу.

— Ты ещё не слышал, откуда он.

***

Пока шла работа, Дим неожиданно обнаружил вторую проблему: лошади. Не в смысле, что они мешали. Наоборот, последние дни он постоянно находился рядом с ними и постепенно учился тому, что раньше существовало для него лишь в виде общих представлений. Как подходить сбоку, чтобы животное видело человека. Как не тянуть повод слишком резко. Как чистить шерсть. Как проверять копыто. Как затягивать подпругу, не превращая её в ремень безопасности. Один из конюхов, молодой парень по имени Ленарт, быстро понял, что новый мастер не умеет ездить, и с удовольствием взялся исправлять этот недостаток, особенно когда выяснил, что за каждое занятие Золтан готов расплачиваться кружкой пива.

— Не ногами держись, — говорил Ленарт, шагая рядом с медленно идущей кобылой. — Ноги устанут. Сиди тазом. Двигайся вместе с ней.

— У неё четыре ноги, у меня две. Мы уже начали с несовместимости архитектуры.

— А ты меньше говори.

— Геральт тоже так считает.

— Умный человек.

— Только ему не говори.

В дальнем загоне Дим с первого дня замечал одного коня. Вороной, высокий, с блестящей почти чёрной шерстью и белой отметиной на морде, которая начиналась узкой полосой на лбу, резко уходила в сторону и снова возвращалась к переносице, действительно напоминая молнию. В отличие от других лошадей, он редко подходил к ограде. Чаще стоял чуть в стороне и наблюдал.

— Красивый, — сказал Дим однажды.

Ленарт проследил за взглядом.

— Красивый. И характер дерьмовый.

— Кусается?

— Нет. Думает слишком много. А лошади, которые думают, всегда дороже обходятся хозяину.

— Что с ним?

— Ничего. Под седлом спокойный, не шарахается от крика, копыта хорошие. Но нового человека сначала проверяет. Два покупателя уже отказались. Один сказал, отметина дурная, будто молния в него вошла. Второй хотел, чтобы конь слушался от одного взгляда. Этот посмотрел в ответ и, видимо, не впечатлился.

Дим усмехнулся.

— Уже нравится.

На следующий день он принёс коню яблоко. Тот подошёл не сразу. Сначала долго смотрел, затем понюхал ладонь и только после этого осторожно забрал угощение. Через два дня позволил провести рукой по шее. Ещё через день Дим впервые сел на него, под присмотром Ленарта. Конь не сделал ничего необычного — просто пошёл вперёд ровным шагом, будто заранее решил, что человек на спине пока достоин проверки, но не наказания.

— Как зовут? — спросил Дим.

— Пока никак. В книгах значится как «вороной номер семь».

— Ужас.

— Назови, если купишь.

— На какие деньги?

Ленарт пожал плечами.

— Тогда будет номер семь.

***

На пятый день Матей расплатился.

Он пришёл утром к работающему насосу, несколько минут постоял рядом, слушая ровные удары клапана, затем протянул Диму тяжёлый кошель. Тот взвесил его в руке и удивлённо поднял брови.

— Мы договаривались на меньшее.

— Договаривались на то, что ты починишь старую помпу. Ты сделал новую и освободил мне двух работников. Разницу считаю честной.

Дим уже собирался поблагодарить, когда Матей кивнул в сторону дальнего загона.

— И выбери коня.

— Что?

— Коня. Один.

— Это уже слишком.

Матей поморщился.

— Не люблю, когда человек начинает торговаться в сторону уменьшения своей платы. Плохая привычка.

— Лошадь стоит больше нескольких дней работы.

— Несколько дней твоей работы теперь будут экономить мне деньги годами. Кроме того, Золтан сказал, что ты пешком.

Дим повернул голову.

Краснолюд стоял в стороне и очень внимательно рассматривал небо.

— Ах ты бородатая сволочь.

— Я ничего не слышу. Ветер.

Матей рассмеялся.

— Берёшь или нет?

Дим взглянул на вороного коня.

Тот стоял возле ограды и, как обычно, наблюдал.

Через несколько минут белая отметина-молния оказалась совсем рядом. Дим провёл ладонью по шее животного.

— Ладно, номер семь. Похоже, оба мы здесь получили новые имена.

Конь фыркнул ему в плечо.

— Назовёшь?

Дим задумался.

— Гром.

Золтан скривился.

— Белая молния на морде, а зовёшь Громом.

— Молния слишком очевидно.

— А «Гром» ни разу.

— Ты своего коня назови как хочешь.

— У меня есть ноги.

Когда они вернулись в город, Геральт увидел Дима верхом ещё издалека. Ведьмак остановился посреди двора «Хамелеона», посмотрел сначала на коня, потом на кошель у пояса и наконец на довольного Золтана.

— Что я пропустил?

— Капитализм, — ответил Дим.

— Не знаю такого чудовища.

— Поверь, лучше не знакомиться.

Золтан коротко рассказал про работу. Геральт подошёл к Грому, проверил взглядом ноги, спину, зубы и только после этого кивнул.

— Хороший конь.

— Первый комплимент мне или ему?

— Ему.

— Я так и думал.

Геральт заметил кошель.

— Такими темпами быстро долг вернёшь.

Дим прижал ладонь к монетам.

— Даже не надейся. Я только начал чувствовать себя состоятельным человеком.

— Ты должен мне за одежду, еду и половину Новиграда.

— Половину города я не ел.

— Пока.

***

Новиград напомнил о себе через два часа.

Они шли по Гильдорфу. Гром пока оставался в конюшне возле «Хамелеона», а Дим нёс небольшой свёрток с ремнями, которые хотел показать Хаттори. Геральт рядом обсуждал с Золтаном дорогу на юг, когда впереди улица неожиданно начала освобождаться. Не резко — просто люди один за другим отходили к стенам, торговцы замолкали, а несколько лавочников торопливо закрывали ставни.

Геральт заметил это первым.

— Дерьмо.

Дим посмотрел вперёд.

К ним двигалась группа храмовой стражи. Красно-белые цвета, стальные шлемы, алебарды. Шесть человек. Между ними шёл очень крупный мужчина в дорогом тёмном камзоле. Лысый, широкоплечий, с тяжёлым лицом и той походкой, которая сразу говорила: уступать дорогу он привык не потому, что его просят.

Дим узнал его раньше, чем успел подумать, насколько плохой идеей будет это показать.

Сигизмунд Дийкстра.

Сиги Ройвен.

Бывший глава реданской разведки, преступный король Новиграда, политик, человек, который умел превращать информацию в оружие лучше большинства людей превращали железо в мечи.

Золтан тихо выругался.

— Вот уж кого я сегодня видеть не хотел.

Геральт остановился.

— За мной не прячьтесь.

— Я и не собирался, — сказал Дим.

— Поэтому и сказал.

Дийкстра подошёл на несколько шагов и остановился. Храмовая стража разошлась полукругом. Со стороны это могло выглядеть как обычная проверка. Только люди вокруг почему-то предпочитали уйти подальше.

— Геральт, — произнёс Дийкстра. — Новиград удивительный город. Можно годами не видеть старого знакомого, а потом он появляется — и через неделю по улицам уже ходят слухи о чудесах, драках, эльфийских мечах и человеке, который заставляет воду течь вверх.

Геральт пожал плечами.

— Вода всегда течёт куда-то.

— Вот за это я тебя и люблю. Стоит задать вопрос, и получаешь ответ, который ничего не объясняет.

Взгляд Дийкстры перешёл на Дима. Не просто посмотрел — изучил. Мечи. Куртка. Лицо. Единорожка на поясе.

— А это, надо полагать, причина половины интересных слухов.

Внутри поднимается знакомое желание ответить колкостью. После нескольких дней с Геральтом оно почему-то стало только сильнее.

— Надеюсь, хорошая половина.

Дийкстра усмехнулся.

— Говорит. Уже достоин отдельного досье.

— Не стоит труда, — сухо сказал Геральт.

— Вот тут ты ошибаешься. Труд я люблю. Особенно чужой.

Он снова посмотрел на Дима.

— Имя?

— Дим.

— Просто Дим?

— Лютику понравилось.

— Лютик — плохой критерий здравого смысла.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Уголок рта Дийкстры дёрнулся. Потом он повернулся к Геральту.

— Мне рассказывали про твоего нового друга. Знает вещи, которых знать не должен. Носил странные механизмы. Хаттори лично готовил ему оружие. Золтан помогает находить работу. А ещё несколько дней назад он появился неизвестно откуда и не знал, какой стороной садиться на лошадь.

Дим взглянул на Золтана.

— Ты всем рассказываешь?

— Не я, — буркнул краснолюд. — В этом городе стены продают слухи быстрее торговцев.

Дийкстра продолжил:

— Я человек любопытный. И предусмотрительный. Поэтому хочу поговорить.

— Мы разговариваем, — ответил Дим.

— Наедине.

Геральт отрицательно качнул головой.

— Нет.

Дийкстра даже не посмотрел на него.

— Я не спрашивал разрешения.

— Поэтому и ответил заранее.

Несколько храмовых стражников чуть крепче перехватили оружие. Дим почувствовал, как атмосфера меняется почти физически.

Дийкстра наконец повернул голову к ведьмаку.

— Геральт, моя нога до сих пор иногда ноет на дождь. Давай сегодня обойдёмся без воспоминаний о Танедде.

— Отличная мысль. Развернись и уйди.

— Не могу. Служебное любопытство.

— Ты давно не на службе.

— Некоторые привычки переживают должности.

Дийкстра сделал небольшой жест рукой. Один из стражников шагнул к Диму.

— Господин Ройвен приглашает вас проследовать с нами.

— А если не приглашение?

— Тогда распоряжение.

Дим посмотрел на Геральта. Ведьмак стоял спокойно, но правая рука уже находилась слишком близко к рукояти меча.

— Сиги, — произнёс он, — последний раз.

Дим почти неосознанно сказал:

— Дийкстра, я никуда не пойду.

Тишина стала абсолютной.

Геральт медленно закрыл глаза.

Золтан тихо произнёс:

— Чтоб тебя.

Дийкстра смотрел на Дима уже совсем иначе.

— Как ты меня назвал?

Только теперь Дим понял ошибку.

— Неудачно.

— Напротив. Очень удачно.

Бывший разведчик подошёл на шаг ближе.

— Большинство жителей этого города знают меня как Сиги Ройвена. Часть знает, что это не настоящее имя. Ещё меньше знают какое. А ты, человек, появившийся неделю назад неизвестно откуда, называешь его без подсказки.

— В моём мире о тебе тоже рассказывают истории.

Геральт резко посмотрел на него.

— Дим.

— Что? Всё равно уже поздно.

Дийкстра улыбнулся без веселья.

— Теперь я тем более настаиваю на разговоре.

— А я тем более отказываюсь.

— Видишь, Геральт? — Дийкстра развёл руками. — Ты всегда находишь людей, которые делают твою жизнь сложнее.

— Обычно они находят меня сами.

Стражник справа шагнул ближе и протянул руку к плечу Дима. Тот автоматически отступил. Рука стражника сместилась к ремню, где висела единорожка.

— Не трогай.

— Что?

— Руку убери.

Стражник усмехнулся и всё-таки схватил брелок за металлическое кольцо.

Вспышка злости была мгновенной. Дим перехватил запястье, развернул руку наружу и толкнул мужчину плечом. Всё произошло быстрее, чем сознание успело напомнить, что вокруг ещё пятеро вооружённых людей.

Стражник полетел на соседа.

Геральт выругался.

— Ну конечно.

Алебарды поднялись.

Дийкстра отступил на шаг.

— Живыми.

— Очень заботливо, — сказал Дим.

— БЕГИ! — рявкнул Геральт.

Ведьмак выбросил руку вперёд. Знак Аард ударил по первым двум стражникам, словно невидимый таран. Один врезался спиной в стену, второй опрокинул стойку с корзинами. Яблоки рассыпались по мостовой.

Золтан уже тащил Дима в боковой переулок.

— Вот теперь бежим, инженер хренов!

— Я не планировал!

— Ты его по имени назвал!

— Я знаю!

Сзади раздался голос Дийкстры:

— Ворота перекрыть!

— Это плохо? — спросил Дим на бегу.

— Нет, чтоб его, это он нам экскурсию организует!

Геральт догнал их через несколько секунд. За спиной уже слышались сапоги и крики.

— К «Хамелеону» нельзя, — сказал ведьмак.

— Гром там!

— Поэтому туда и идём.

— Ты только что сказал нельзя.

— Заберём коней и уйдём.

— Это называется «туда нельзя, но очень надо»?

— Заткнись и беги.

Они вылетели на рынок. Утренней толпы уже не было, но торговцев хватало. Геральт резко свернул между прилавками. Дим следовал за ним, придерживая ножны. Золтан отставал всего на несколько шагов, несмотря на короткие ноги, и ругался так изобретательно, что даже двое преследовавших стражников на секунду потеряли выражение служебной серьёзности.

Один выскочил сбоку.

Дим увидел движение краем глаза. Дубинка пошла к голове. Он пригнулся, шагнул внутрь и ударил локтем в корпус. Стражник согнулся. Дим перехватил его руку и толкнул в прилавок с глиняной посудой.

Раздался грохот.

— Это мне потом оплачивать? — спросил он.

— Если выживем, обсудим! — крикнул Золтан.

У следующего переулка их уже ждали двое с алебардами.

Геральт выругался, вытащил стальной меч и остановился.

— Назад!

Первый стражник двинулся вперёд. Геральт отбил древко в сторону и ударил гардой в лицо. Второй попытался зайти сбоку. Дим вытащил меч.

Сталь оказалась в руке почти привычно — и это удивило сильнее самого боя.

Стражник рубанул сверху. Дим ушёл в сторону, не встречая удар напрямую. Древко пролетело мимо. Он ударил клинком по деревянной части алебарды, заставляя оружие уйти вниз, затем толкнул плечом. Мужчина потерял равновесие.

— Не режь! — бросил Геральт.

— Я и не собирался!

— Потому и сказал заранее!

Дим развернул меч и ударил навершием в шлем. Стражник осел на колени.

Золтан подхватил с земли его алебарду.

— Вот! Нормальное оружие. Можно и ударить, и повесить бельё.

— Золтан!

— Бегу!

До «Хамелеона» оставалось меньше двух улиц. Лютик уже стоял в дверях — кто-то, видимо, успел предупредить. Рядом держали Плотву и Грома.

— Я даже не спрашиваю! — крикнул бард. — Просто скажите, насколько срочно!

— Очень! — ответили Геральт и Золтан одновременно.

Дим схватился за луку седла и на мгновение понял, что все его занятия в спокойном загоне совершенно не готовили к тому, чтобы садиться на коня после спринта, с мечом на поясе и храмовой стражей за спиной. Гром нервно переступал, чувствуя общий шум.

— Спокойно, — сказал Дим, не вполне понимая, говорит он коню или себе.

Геральт уже был в седле.

— Левая нога! Не тяни повод!

— Я знаю!

— Тогда садись, а не рассказывай!

Дим каким-то образом оказался сверху.

Золтан подбежал к нему и сунул в руку кошель.

— Деньги не потеряй!

— А ты?

— Я слишком красив, чтобы бегать из собственного города. Отвлеку их.

— Как?

Краснолюд усмехнулся.

— Я здесь знаю каждого второго. А каждый первый должен мне денег.

Лютик хлопнул Грома по крупу.

— Если тебя спросят, мы вообще не знакомы!

Дим перевёл взгляд на него.

— Ты пять дней всем рассказывал обратное!

— Я поэт! Мне положено противоречить самому себе!

Из переулка появились красно-белые мундиры.

Геральт свистнул.

Плотва сорвалась с места.

Гром рванул следом.

Первые двадцать метров Дим был уверен, что сейчас умрёт исключительно из-за собственной неспособности оставаться в седле. Город прыгал перед глазами, камни мостовой били через седло в позвоночник, ножны стучали по бедру, а повод казался одновременно слишком коротким и слишком длинным. Он вцепился коленями.

— НЕ ЗАЖИМАЙСЯ! — крикнул Геральт впереди.

— ОЧЕНЬ СВОЕВРЕМЕННЫЙ СОВЕТ!

— ДВИГАЙСЯ С НИМ!

Гром перепрыгнул через перевёрнутую корзину. Дим едва не остался позади отдельно от лошади, но каким-то чудом удержался.

— Хороший конь! — крикнул Геральт.

— Я ТЕБЕ ПОТОМ РАССКАЖУ, КАКОЙ ОН ХОРОШИЙ!

Они не пошли к главным воротам. Геральт свернул к складам у стены, где между двумя каменными зданиями существовал проход, который на нормальную дорогу походил только из вежливости. Люди разбегались, ругались, кто-то бросил ведро. Сзади раздался свист и удар арбалетного болта в деревянный столб.

— Они же хотели живыми! — крикнул Дим.

— Это был предупредительный!

— ЧТО У НИХ ТОГДА СМЕРТЕЛЬНЫЙ?!

Геральт ничего не ответил. Впереди показалась небольшая служебная калитка в городской стене. Она была закрыта.

— Вот же зараза.

— Наконец-то слышу знакомую речь.

Геральт спрыгнул с Плотвы. Дим тоже попытался слезть и почти упал, но успел схватиться за седло. Ведьмак уже возился с замком.

— Ты умеешь их открывать?

— Иногда.

— У тебя есть отмычки?

— Нет.

— Тогда как?

Геральт взглянул на деревянную дверь.

— Аард.

— Конечно.

Удар знака сорвал перекладину с креплений. Дверь распахнулась наружу.

Они вывели коней за стену и снова вскочили в седло. Когда первые стражники добрались до пролома, Гром и Плотва уже уходили по просёлку к юго-востоку.

Погоня продолжалась почти час. Несколько раз на дороге появлялись всадники, но за городскими окраинами преимущество быстро перешло к Геральту. Он знал тропы, выбирал места, где можно было срезать путь, и ни разу не позволил преследователям приблизиться достаточно для выстрела. Дим просто держался за ним. Через полчаса страх падения сменился странным сосредоточением. Он начал чувствовать ритм Грома, перестал бороться с каждым движением и впервые понял, что означал Ленарт, когда говорил «сидеть вместе с лошадью, а не на ней».

Когда за спиной окончательно стих топот, Геральт всё равно не остановился. Они прошли ещё несколько километров по лесной дороге, потом свернули на старую тропу и только ближе к закату спешились возле неглубокой балки, скрытой от тракта деревьями.

Дим слез с Грома и некоторое время стоял, держась за седло.

За лесом остался Новиград — вместе с незаконченной работой, людьми, которым теперь придётся объяснять их исчезновение, и человеком, способным запомнить лицо после одного разговора. До этой минуты погоня казалась просто очередной неприятностью. Теперь Дим впервые увидел счёт.

— Это из-за меня, — сказал он.

Геральт снял с Плотвы подпругу.

— В основном.

— Ты мог остаться.

— После Аарда в служебную калитку? Уже нет.

Дим провёл ладонью по шее Грома. Извинение вертелось на языке и казалось слишком дешёвым. Он молча забрал обе седельные сумки и понёс их к месту стоянки.

Геральт не поблагодарил. И не остановил.

— Если завтра я не смогу ходить, просто оставь меня здесь.

Геральт снимал сумку с Плотвы.

— Через день пройдёт.

— Ты всегда так утешаешь?

— Могу сказать, что будет хуже.

— Уже лучше.

Он провёл рукой по мокрой от пота шее Грома.

— Хороший мальчик.

Конь фыркнул.

Геральт посмотрел на них.

— Похоже, заработал ты не зря.

— Спасибо. Я сегодня тоже почти полезный.

— Почти.

***

Они разбили лагерь глубже в лесу. Геральт настоял, чтобы костёр был маленьким и скрытым между камнями. После Новиграда, шума, погони и нескольких часов верхом тишина казалась почти физической. Дим ел хлеб с сыром и чувствовал, как усталость постепенно наполняет всё тело. Руки всё ещё помнили меч. Ноги — седло. Голова — лицо Дийкстры в тот момент, когда он услышал своё настоящее имя.

— Я всё испортил, — сказал Дим.

Геральт сидел напротив и правил ремень на ножнах.

— Что именно?

— Назвал его Дийкстрой.

— Да.

— Спасибо за поддержку.

— Ты хотел правду.

— Иногда можно подобрать мягче.

— Можно. Но ты всё равно понял бы то же самое.

Дим бросил щепку в огонь.

— Он теперь не отстанет.

— Скорее всего.

— Потому что знает, что я знаю его.

— Потому что не знает, откуда. Для Дийкстры незнание хуже угрозы. Угрозу можно оценить. Неизвестное он будет разбирать, пока не поймёт или не уничтожит.

— Чудесный человек.

Геральт хмыкнул.

— Был хорошим разведчиком.

— Одно другому не мешает.

Несколько минут они молчали. Потом Дим достал телефон.

Последние дни он почти не пользовался им. Ноутбук окончательно разрядился ещё в Новиграде. Пауэрбанк умер вчера, отдав телефону остаток заряда. Фонарик он старался не включать. Всё современное постепенно превращалось в набор красивых бесполезных предметов.

Экран показал один процент.

Дим долго смотрел на маленькую цифру.

— Ну вот.

— Что?

— Последний процент.

Геральт понял не слова, а настроение.

Дим открыл галерею. Первой попалась фотография Москвы. Он перелистнул. Екатерина в кухне, смеётся и закрывает лицо ладонью. Таисия сидит на полу среди игрушек. Ещё одна: они втроём на прогулке. Потом короткое видео.

Он нажал.

На экране появилась Таисия. Голос был тихим, чуть искажённым маленьким динамиком.

— Папа, смотри!

Она показывала какую-то поделку, которую сделала сама. Дим прекрасно помнил этот день и раньше не считал видео чем-то особенным. Теперь пятнадцать секунд стали почти физической дверью домой.

Он смотрел до конца.

Телефон мигнул.

Экран погас.

Дим нажал кнопку.

Ничего.

Ещё раз.

Чёрное стекло.

Он несколько секунд держал телефон в ладони, будто от силы хватки мог появиться ещё один процент.

— Всё, — тихо сказал он.

Геральт перевёл взгляд на устройство.

— Умерло?

— Заряд закончился. Ноутбук тоже. Пауэрбанк тоже. Всё.

Ведьмак какое-то время молчал, затем перевёл взгляд на костёр.

— В этом мире нет ничего вечного.

Дим усмехнулся без радости.

— Очень обнадёживает.

— Я не пытался обнадёжить.

— Заметно.

Геральт поднял глаза.

— Даже ведьмаки не вечные. Мечи ломаются. Крепости рушатся. Люди уходят. Если вещь была единственным способом помнить человека — проблема не в вещи.

Дим взглянул на чёрный экран.

— Ты предлагаешь просто помнить?

— Пока другого способа нет.

Он хотел ответить, но вместо этого провёл большим пальцем по стеклу. В голове неожиданно возникла Таисия у двери, маленькая ладонь, брелок с синими крылышками.

«Возвращайся скорее, я жду тебя».

Дим другой рукой коснулся единорожки на поясе.

Пластик оказался тёплым.

Он нахмурился.

— Геральт.

Ведьмак уже смотрел на него.

Волчий медальон на его груди едва заметно дрожал.

— Не двигайся.

— Почему?

— Потому что медальон ожил.

Дим замер.

Тепло от брелока стало сильнее. Не обжигало — просто распространялось по пальцам, как если бы он держал чашку с горячим чаем. Прозрачные синие крылышки поймали свет костра и на мгновение вспыхнули собственным холодным оттенком.

— Я ничего не делаю.

— Вот это и тревожит.

В пальцах другой руки появилось лёгкое покалывание.

Дим опустил взгляд на телефон.

По краю металлической рамки пробежала тонкая голубая искра.

Экран вспыхнул.

На долю секунды.

Потом ещё раз.

И вдруг включился.

Фотография Таисии появилась на экране, хотя индикатор батареи показывал ноль.

Дим перестал дышать.

— Это невозможно.

— Вчера ты прошёл через стену между мирами, — сухо сказал Геральт. — Твои требования к возможному всё ещё слишком высокие.

Экран держался пару мгновений. На фотографии дочь улыбалась в камеру. Затем изображение погасло.

Искра исчезла.

Дим почувствовал резкую боль за глазами, словно кто-то на мгновение сжал виски изнутри. Он поморщился.

Геральт мгновенно оказался рядом и схватил его за запястье.

— Не пробуй снова.

— Я не пробовал первый раз.

— Тем более.

Дим посмотрел на него. В свете костра жёлтые глаза ведьмака были очень серьёзными.

— Это магия?

Геральт отпустил руку только после того, как медальон перестал дрожать.

— Похоже.

— Я сделал электричество?

— Не знаю, что ты сделал.

— Но телефон включился.

— На несколько секунд. А потом у тебя заболела голова.

— Немного.

— Ты слишком часто говоришь «немного» после вещей, которые могут тебя убить.

Дим потёр виски.

— Может быть, переход что-то изменил.

— Может быть.

— Или брелок.

— Может быть.

— Или глаза.

Геральт взглянул на него внимательнее.

— Сейчас они были ярче.

Дим замер.

— Насколько?

— Как лёд на солнце. Только голубее.

— Очень научное описание.

— Хочешь точнее — доживи до Йен.

Дим перевёл взгляд на телефон, потом на единорожку.

— После Дийкстры я начинаю нервничать, когда кто-то очень хочет со мной познакомиться.

— Йеннифэр не спросит разрешения.

— Это должно успокоить?

— Нет.

Дим рассмеялся. Усталость, страх и абсурд дня неожиданно сложились в смех, который невозможно было остановить несколько секунд. Геральт смотрел на него, пока тот не выдохся.

— Что?

— Ничего. Неделю назад моей главной проблемой был сервер, который терял сеть на сорок семь секунд. Сегодня меня преследовал бывший глава разведки с храмовой стражей, я сбежал из Новиграда на коне, которого заработал насосом без мотора, а теперь, кажется, умею заряжать телефон магией.

Геральт бросил ветку в огонь.

— Плохая неделя.

— Ты серьёзно?

— Бывало хуже.

— Ненавижу тебя.

— Уже говорил.

Дим некоторое время смотрел на огонь. Потом тихо произнёс:

— Знаешь, всё-таки странная вещь.

— Какая?

— Я думал, самое тяжёлое здесь — привыкнуть к тому, чего раньше не существовало. К чудовищам. Магии. Тебе.

— Особенно ко мне.

— Особенно к твоему характеру. Но оказывается, сложнее смотреть, как исчезают вещи из моего мира. Сначала сеть. Потом время на телефоне. Теперь заряд. Как будто дорога назад постепенно стирается.

Геральт ответил не сразу. Он посмотрел в темноту за костром, где рядом паслись Плотва и Гром.

— Дорога не существует только потому, что ты видишь её на карте.

Дим поднял глаза.

— Это ты сейчас про мой мир?

— Про любой. Иногда путь остаётся, даже когда все указатели сгнили.

Дим коснулся единорожки.

— А иногда ключ начинает светиться.

— Это мне нравится меньше.

— Почему?

— Потому что двери, которые открываются сами, обычно ведут туда, куда не собирался.

Несколько секунд они молчали.

Гром поднял голову. Белая отметина на его лбу поймала лунный свет и на мгновение показалась настоящей молнией на чёрной шерсти.

Дим улыбнулся.

— Хорошее имя всё-таки.

— Гром?

— Да.

Геральт посмотрел на ясное небо.

— Тогда надеюсь, без молнии.

Маленький брелок у пояса Дима едва заметно потеплел снова.

На этот раз он ничего не сказал.

Глава 11. Дорога

Дорога на юг начиналась ещё до рассвета. За ночь тучи разошлись, и холодное небо над лесом стало чистым, почти стеклянным. Плотва шла впереди спокойным мерным шагом; Гром держался чуть позади и всякий раз недовольно поводил ухом, когда Дим слишком резко переносил вес в седле. После вчерашней погони мышцы бёдер напоминали о себе при каждом движении, но теперь он хотя бы перестал цепляться за луку обеими руками и постепенно учился следовать за движением коня, а не бороться с ним. На поясе привычно покачивались ножны стального меча, серебряный тянул ремень за спиной, а маленькая единорожка с прозрачными синими крылышками была закреплена ближе к груди — после странной вспышки у костра Дим больше не хотел оставлять её болтаться снаружи без присмотра.

Несколько часов они ехали почти молча. После шума Новиграда тишина воспринималась иначе: не как отсутствие звука, а как огромное пространство, где каждый звук получал значение. Скрип седла, шорох травы, стук копыт по камню, крик птицы в стороне — всё становилось частью дороги. Геральт время от времени оглядывался, проверяя, как Дим держится в седле, но замечаний почти не делал. Это было подозрительно.

— Ты сегодня слишком добрый, — наконец сказал Дим, когда они поднялись на длинный пологий холм.

Геральт посмотрел через плечо.

— Могу исправить.

— Нет, так тоже неплохо. Просто непривычно.

— Значит, привыкаешь не к тому.

Дим усмехнулся и на несколько минут снова замолчал. Вопрос, который уже давно крутился в голове, казался простым, но чем дольше он знакомился с Геральтом, тем меньше хотелось задавать его между делом. Всё, что Дим знал о ведьмаках, прежде существовало для него как история: прочитанная, сыгранная, обсуждённая. Теперь рядом ехал человек, для которого эти истории были детством, болью и памятью.

— Геральт, можно спросить?

— Ты всё равно спросишь.

— Верно. Как ты стал ведьмаком? Не то, что я читал. Как ты сам это помнишь.

Ведьмак не ответил сразу. Плотва продолжала идти, легко выбирая дорогу между камнями. Геральт провёл ладонью по гриве лошади и некоторое время смотрел вперёд, словно вопрос заставил его увидеть не тракт, а совсем другую дорогу — старую и давно пройденную.

— Помню мало, — сказал он наконец. — Не так, как люди обычно помнят детство. Отрывки. Запах трав. Каменные стены. Холод по утрам. Весемира. Эскеля. Потом других мальчишек, которых становилось всё меньше.

Дим не перебивал.

— Моя мать была чародейкой и целительницей. Висенна. Она оставила меня ведьмакам. Не по Праву Неожиданности, если это следующий вопрос. Меня часто называли дитём-неожиданностью, но это неправда.

— Почему она тебя отдала?

Геральт пожал плечами.

— Если когда-то и знал, давно перестал быть уверен. Иногда родители отдают детей потому, что не могут их кормить. Иногда — потому что верят, что так будет лучше. Иногда потому, что хотят избавиться. А иногда все три причины отличаются только словами. Я встречал её позже. Ответа, который исправил бы прошлое, не получил.

Дим почувствовал желание спросить ещё, но в голосе Геральта появилась та сухая окончательность, которая означала: дальше пока не стоит.

— А Каэр Морхен?

— Дом, — после короткой паузы ответил ведьмак. — Если развалины, где тебя бьют палкой, заставляют бегать по брёвнам над пропастью и кормят отвратительной кашей, можно назвать домом.

— После твоего обучения у меня появились подозрения, что Весемир передал методику лично тебе.

Геральт едва заметно улыбнулся.

— Он был хуже.

— Не верю.

— У него палка была длиннее.

Дим рассмеялся, но Геральт уже продолжил спокойнее:

— Сначала была обычная подготовка. Бег, равновесие, меч, работа ног, травы, чудовища, всё, что можно вбить в голову ребёнка до того, как он научится задавать слишком много вопросов. Потом Испытание Травами.

Слова прозвучали просто. От этого стали тяжелее.

— Насколько всё было плохо на самом деле?

Геральт перевёл на него взгляд.

— Хуже, чем ты представляешь, и не так красиво, как рассказывают баллады. Несколько дней лихорадки, судорог и боли. Отвары меняют тело. Сердце, кровь, глаза, нервы. Кто-то умирает сразу. Кто-то через день. Кто-то переживает первое и не переживает следующее. Дети кричат, пока хватает сил, потом перестают. Из группы выживает не каждый второй. Иногда один из троих. Иногда меньше.

Дим невольно перевёл взгляд на руки ведьмака, на белые волосы, на жёлтые глаза, которые столько раз видел на иллюстрациях и экране, не задумываясь, какой ценой они появились.

— А ты перенёс лучше остальных.

— Организм принял мутагены лучше, чем ожидали. Поэтому решили попробовать ещё.

— Дополнительные изменения.

— Да. Тогда волосы и побелели. Ещё быстрее реакции, чувствительнее слух и зрение, устойчивость к ядам. Звучит выгодно, если забыть, что несколько мальчиков, проходивших похожие опыты, умерли.

Дим некоторое время смотрел вперёд. Теперь фраза «Белый Волк» воспринималась по-другому. Не прозвище героя. След эксперимента, пережить который было почти невозможно.

— Ты жалеешь?

Геральт хмыкнул.

— Хороший вопрос для человека, которому не дали выбора.

— Значит, да?

— Иногда. Иногда нет. Если бы меня не сделали ведьмаком, я мог умереть ребёнком от какой-нибудь лихорадки. Мог стать разбойником. Мог прожить тихо, жениться, завести детей. Мог ничего из этого не успеть. Жалеть о жизни, которой никогда не было, удобно — она всегда кажется лучше настоящей.

Дим кивнул.

— А Весемир?

На этот раз пауза была заметнее.

— Он был тем, кто оставался. Когда наставники погибали, когда школа опустела, когда Каэр Морхен стал слишком большим для нескольких человек, он всё равно возвращался туда каждую зиму. Учитель. Оружейник. Иногда отец, хотя это слово он бы не любил.

— Ты любил его как отца.

Геральт бросил короткий взгляд.

— Ты слишком быстро делаешь выводы.

— А этот правильный?

Несколько шагов Плотвы прошли в тишине.

— Да.

Больше Дим ничего не добавил.

К полудню дорога вышла к широкой реке. Через неё был переброшен старый деревянный мост, а рядом на пригорке стояла заброшенная сторожка. Геральт решил остановиться: лошадям требовался отдых, а людям — еда. Дим стреножил Грома под наблюдением ведьмака и уже почти правильно затянул ремень, когда заметил выражение лица наставника.

— Что?

— Ничего.

— Это твоё «ничего» означает, что я опять что-то сделал не так.

— На этот раз нет.

Дим выпрямился.

— Запомню день.

Они устроились у воды. Геральт достал хлеб, сушёное мясо и небольшой пузырёк тёмного стекла. Дим сразу узнал ведьмачью склянку по форме и насторожился.

— Что это?

— Эликсир.

— Какой?

Геральт задержал на нём взгляд.

— Не твой.

— Я только спросил.

— Потому и отвечаю заранее. Не пей мои отвары.

— Я знаю, что они токсичны.

— Ты слишком часто начинаешь фразу с «я знаю».

— После серебряного меча я стараюсь реже.

— Пока плохо получается.

Дим улыбнулся и разломил хлеб. Несколько минут они ели, а потом он вернулся к теме, которая неизбежно следовала из разговора о ведьмачьем детстве.

— Право Неожиданности действительно часто использовали, чтобы забирать детей?

Геральт поставил пузырёк обратно.

— Реже, чем думают. Это старый обычай, не ведьмачий закон. Если спас человеку жизнь, можешь попросить то, что он найдёт дома, но не ожидает. Иногда это новый жеребёнок. Иногда собака. Иногда ребёнок. Ведьмаки использовали право потому, что добровольно детей им отдавали нечасто.

— После того, что ты рассказал об Испытании Травами, понимаю почему.

— Люди ненавидят ведьмаков, пока рядом нет чудовища. Потом готовы отдать золото, доспехи и чужого ребёнка, лишь бы проблема исчезла.

Дим помолчал.

— Цири.

Геральт кивнул.

— Дуни предложил награду. Я потребовал то, что у него уже было, но о чём он не знал. Паветта была беременна.

— И ты сам потом много раз пытался убедить себя, что судьба тут ни при чём.

— Пытался.

— Получилось?

Геральт откусил кусок хлеба и посмотрел на реку.

— Как видишь.

Дим улыбнулся, но вопрос оставался серьёзным.

— Ламберт тоже был ребёнком по Праву Неожиданности?

— Да. Его отец был пьяницей и бил жену и сына. Однажды полез туда, куда не стоило, и Весемир его спас. Попросил неожиданное. Получил Ламберта.

— Поэтому он ненавидит всё это.

— Он ненавидит, что другой человек однажды распорядился всей его жизнью за него. И имеет на это право.

— Где он сейчас?

Геральт пожал плечами.

— Последнее письмо пришло из Ковира. С Кейрой.

Дим усмехнулся.

— Кейра Мец и Ламберт. Удивительное сочетание.

— Они подходят друг другу лучше, чем кажется.

— Оба умеют быть невыносимыми?

— Именно.

— А Эскель?

— После смерти Весемира ушёл из Каэр Морхена. Сначала собирался в Лормарк, потом слышал, что его видели ближе к Скеллиге. Иногда возвращается в крепость. Кто-то должен проверять, не развалилось ли окончательно то, что ещё не развалилось.

— Значит, Школа Волка фактически закончилась.

Геральт нахмурился.

— Школа — не только стены. Пока есть ведьмаки, которые помнят, чему их учили, она не закончилась. Но новых Волков давно не делают. И, честно говоря, не уверен, что это плохо.

Дим провёл пальцем по краю деревянной кружки.

— А другие школы? Я знаю про Волка, Кота, Грифона, Медведя, Змею, Мантикору. В моём мире ещё любят спорить, какая лучше.

— Конечно любят. Люди, которые никогда не были ведьмаками, всегда лучше ведьмаков знают, как им надо быть ведьмаками.

— Очень похоже на споры о профессиях в интернете.

— Об этом тоже расскажешь когда-нибудь.

Дим придвинулся чуть ближе.

— Так всё-таки. Чем они отличались?

Геральт вздохнул так, словно согласился на длинную лекцию исключительно из жалости.

— Волки старались держать середину. Меч, Знаки, алхимия, охота. Не лучшие в одном — достаточно хорошие во всём. Грифоны больше остальных уважали знания и магию. Лучше работали Знаками, готовились к контрактам почти как чародеи к экзамену. Иногда слишком любили правила и разговоры о чести.

— Рыцари среди ведьмаков.

— Они бы так сказали. Коты делали ставку на скорость и гибкость. Потом их школа стала такой кашей из изгнанников, наёмных убийц и безумцев, что по одному медальону судить человека стало опасно. Были среди них отличные ведьмаки. Были те, кого я бы предпочёл встретить с мечом в руке.

— Медведи?

— Сильные. Тяжёлые доспехи, тяжёлое оружие, меньше любви к компаниям. Если Волк считает остальных братьями, Медведь скорее считает, что каждый сам отвечает за свою шкуру.

— Змеи?

Геральт чуть поморщился.

— Сложнее. Быстрые клинки, яды, работа против людей тоже. Лето из Гулеты много бы тебе рассказал, если бы захотел. Скорее всего, не захотел бы.

— А Мантикора?

— Алхимия. Эликсиры, бомбы, подготовка. В дальних землях у них свои традиции. Видел одного мастера много лет назад. У него на поясе было больше бутылок, чем у Лютика в комнате после удачного вечера.

Дим рассмеялся.

— И какая лучшая?

Геральт перевёл взгляд на него так, будто именно этого вопроса и ждал.

— Та, которая научит тебя вернуться с контракта.

— Очень дипломатично.

— Хочешь другой ответ?

— Конечно.

— Волка.

Дим ухмыльнулся.

— Всё-таки гордость школы.

— Если расскажешь Эскелю, я скажу, что ты врёшь.

Они рассмеялись, и разговор на какое-то время закончился. Дим пошёл к Грому, проверил подпругу и неожиданно поймал себя на том, что делает это уже без подсказки. Геральт заметил, но, как обычно, ничего не сказал. Иногда молчание ведьмака становилось самой понятной формой одобрения.

На третий день пути местность начала меняться. Лес становился светлее, всё чаще попадались виноградники и небольшие поля, а каменные дома постепенно вытесняли деревянные. До самого Туссента оставалось ещё немало, но юг уже чувствовался в воздухе: днём становилось теплее, на склонах появлялись незнакомые Диму цветы, а в трактирах всё чаще подавали вино вместо кислого пива.

Ближе к вечеру они вошли в маленькую деревню, название которой Дим понял как Каменный Брод. Всего несколько десятков домов вдоль дороги, кузница, часовня, колодец и небольшой постоялый двор. На первый взгляд ничего особенного. Но Геральт почти сразу замедлил Плотву.

Дим заметил это и тоже осмотрелся внимательнее.

— Что-то не так?

— Не знаю.

— Медальон?

Геральт коснулся волчьей головы на груди.

— Пока молчит.

— Тогда что?

— Запах.

Дим вдохнул. Дым, навоз, хлеб, мокрая земля. И ещё что-то тонкое, травяное, с горечью.

— Травы?

— Много трав.

— Для деревни это подозрительно?

— Для деревни, где никто не кашляет, не хромает и не ругается на знахарку, — немного.

Геральт спешился у колодца. Дим последовал за ним, уже гораздо увереннее, чем несколько дней назад. Пока он привязывал Грома, из ближайшего дома вышла женщина.

Она была высокой, стройной, в тёмно-зелёном платье простого кроя, поверх которого был наброшен короткий дорожный жакет из мягкой кожи. Длинные тёмно-каштановые волосы она собрала в свободную косу, несколько прядей выбились у висков. Лицо казалось молодым, лет тридцать с небольшим, но после знакомства с чародейками Дим уже понимал, насколько бесполезно угадывать их возраст. Глаза были необычного зелёно-золотого оттенка и остановились на Геральте с выражением узнавания задолго до того, как женщина улыбнулась.

— Белый Волк. Холера меня побери, а я надеялась, что в этот раз предчувствие ошиблось.

Геральт застыл на полушаге.

— Алия.

Дим перевёл взгляд с одного на другую.

— Знакомы?

Женщина посмотрела на него и слегка приподняла бровь.

— Судя по голосу, новый знакомый Геральта ещё не знает, что задавать такой вопрос рядом с ним опасно.

— Уже постепенно учусь.

Геральт тяжело вздохнул.

— Что ты здесь делаешь?

— Живу. Уже второй год. Иногда лечу людей, иногда чиню чужую магию, иногда стараюсь не встречать ведьмаков, которые приходят без предупреждения.

— Получается плохо.

— Ты всегда был упрямой статистической погрешностью.

Она снова посмотрела на Дима. Теперь внимательнее. Взгляд задержался на его лице, затем на глазах, на мечах и наконец на маленьком брелоке возле груди.

Улыбка исчезла.

Геральт это заметил мгновенно.

— Что?

— Ничего, — ответила Алия слишком быстро.

Дим усмехнулся.

— Он тоже так говорит, когда что-то есть.

— Значит, уже перенимаешь худшие привычки.

— Лучшие пока сложнее.

Алия подошла ближе. Геральт едва заметно сместился так, чтобы оказаться между ней и Димом. Женщина остановилась и посмотрела на ведьмака с откровенным весельем.

— Успокойся. Если бы я хотела его проклясть, сделала бы это до того, как ты нахмурился.

— Очень успокаивает.

— Йеннифэр говорила то же самое.

Геральт поморщился.

— Не начинай.

— Я ничего не начинала. В прошлый раз всё начала она.

Дим уже слишком заинтересовался.

— Кажется, здесь есть история.

Геральт взглянул на него.

— Нет.

Алия одновременно сказала:

— Конечно есть.

Дим улыбнулся.

— Мне нравится эта деревня.

***

Дом Алии стоял немного в стороне от остальных, на склоне, где начинался лес. Снаружи он выглядел обычным: два этажа, каменный низ, деревянный верх, небольшой сад и сарай. Внутри обычность закончилась. Почти каждая стена была занята полками, на которых стояли книги, банки с травами, стеклянные колбы, металлические чаши, минералы, куски древесины, пучки сухих растений и вещи, назначение которых Дим не смог определить даже приблизительно. На одном столе лежал разобранный механический замок, рядом — кристалл в медной оправе и совершенно обычная ступка. Дом пах сушёной мятой, воском, металлом и чем-то напоминающим воздух после грозы.

— Теперь я понимаю запах деревни, — сказал Дим, снимая дорожный плащ.

— Ветер идёт от моего сада, — ответила Алия. — Жители сначала жаловались. Потом выяснили, что моль перестала есть одежду, и решили терпеть.

Геральт поставил сумку у стены.

— Ты всё ещё занимаешься разломами?

— Границами, — поправила она. — Разлом звучит так, будто я специально ломаю мир.

— В прошлый раз разница была небольшой.

Алия повернулась к Диму.

— Видишь? Поэтому Йеннифэр его и любит. Он умеет сделать комплимент так, что хочется чем-нибудь бросить.

— У неё получается бросать точнее, — сказал Геральт.

Дим устроился у стола.

— Так всё-таки. Почему Йеннифэр тебя не любит?

Геральт закрыл глаза.

Алия улыбнулась слишком невинно.

— Однажды в деревне к северу от Соддена исчезла мельница.

— Не мельница, — поправил ведьмак. — Половина мельницы.

— Хорошо. Половина мельницы вместе с мельником, двумя козами и одним очень удивлённым сборщиком податей. Оказалось, под фундаментом много лет спал нестабильный узел перехода. Я пыталась его закрыть. Геральт решил, что я его открыла.

— Потому что ты стояла посреди разлома и колдовала.

— Обычно именно так выглядит человек, который что-то закрывает магией.

— Обычно люди предупреждают.

— Я предупреждала. Ты не слушал.

Дим кашлянул.

— Это знакомо.

Геральт бросил на него взгляд.

Алия продолжила с явным удовольствием:

— Потом узел решил открыть проход сам. Геральт полез вытаскивать ребёнка, провалился вместе с куском пола и вылетел из другого конца портала прямо в винный чан.

Дим повернулся к ведьмаку.

— Нет.

— Да, — сказала Алия.

— Не совсем так.

— Совершенно так. Я вытащила его, он был мокрый, злой и без рубашки, потому что рубашка зацепилась за доску. Именно в этот момент появилась Йеннифэр.

Дим прикусил губу, пытаясь не рассмеяться.

— Алия сказала, — мрачно добавил Геральт, — что мне идёт мокрый вид.

— Я сказала, что шрамы красиво смотрятся при свечах.

— Что было хуже.

— Йеннифэр тоже так решила.

Дим всё-таки рассмеялся.

— И после этого вы дружите?

Алия задумалась.

— Мы с Геральтом умеем не убивать друг друга при встрече.

— Для него это почти дружба, — сказал Дим.

Ведьмак взглянул на него.

— Очень разговорчивый стал.

— Лютик плохо влияет.

***

За ужином Алия долго расспрашивала о Новиграде, Дийкстре и причине столь поспешного путешествия. Геральт рассказывал коротко, Дим добавлял подробности, которые ведьмак предпочёл бы пропустить. Когда речь дошла до того, как Дим назвал Сиги настоящим именем посреди улицы, Алия отложила ложку.

— Ты действительно это сделал?

— Это произошло быстрее, чем я подумал.

— Геральт, он всегда такой?

— Почти.

— И ты дал ему мечи?

— Два.

Алия пару мгновений смотрела на ведьмака.

— Я начинаю понимать Йеннифэр.

— Халера.

После ужина она неожиданно достала из шкафа несколько небольших пузырьков и поставила их на стол. Один был наполнен прозрачной янтарной жидкостью, другой — почти чёрной, третий пах мятой и корой даже через пробку.

— Раз уж речь зашла о мечах, поговорим об отварах. Ты что-нибудь давал ему?

Геральт покачал головой.

— Не настолько хочу его убить.

Дим нахмурился.

— Я опять присутствую при обсуждении собственной смерти.

— Привыкай, — сказала Алия. — Ведьмачьи эликсиры рассчитаны на изменённое тело. Их токсичность — часть действия. У Геральта печень, сердце и кровь работают не так, как твои. То, что для него ускоряет восстановление, у тебя может вызвать судороги, остановить сердце или разрушить почки.

— Даже Ласточка?

Геральт перевёл на него взгляд.

— Особенно не проверяй.

— А Кошка?

— Хочешь увидеть темноту лучше перед тем, как умереть?

— Понял.

Алия улыбнулась.

— Человеку доступны другие вещи. Настои от жара, обезболивающие смеси, средства для сна, некоторые противоядия. Алхимия не начинается и не заканчивается ведьмачьими бутылками.

Дим взял один пузырёк и посмотрел на свет.

— В моём мире это ближе к химии и фармакологии. Вещество действует в определённой дозе. Можно выделить активный компонент, очистить, смешать с другим, измерить концентрацию.

— А здесь алхимик делает то же самое, — сказала Алия. — Только иногда в формулу вмешивается магическая природа ингредиента. Лепесток обычного растения и лепесток того же растения, выросшего возле места силы, химически могут быть почти одинаковыми, а результат — нет.

Дим задумался.

— То есть у вас есть дополнительная переменная, которую мы бы назвали неизвестной физикой.

Геральт отпил воду.

— Ты способен превратить что угодно в работу.

— Профессиональная деформация.

Алия подвинула к Диму янтарную настойку.

— Это можешь. Ивовая кора, тысячелистник, немного мака, мёд. Никаких мутагенов. Только не выпивай всю склянку, иначе проспишь до Туссента.

— Наконец-то лекарство с инструкцией, которую я понимаю.

— Не радуйся. На вкус отвратительно.

Дим попробовал ложку и поморщился.

— Да. Теперь верю, что работает.

***

Позже они переместились в комнату на втором этаже. Здесь находилась настоящая лаборатория. На столе стояли медные пластины, стеклянные сосуды, несколько кристаллов в деревянных держателях и тонкая проволока. На стене мелом были начерчены окружности и какие-то формулы, в которых Дим иногда узнавал математические обозначения, а иногда — символы, не похожие ни на один известный алфавит.

Алия закрыла дверь и повернулась к нему.

— Теперь покажи.

— Что именно?

— То, из-за чего волчий медальон дрожал у костра.

Геральт прислонился к стене, скрестив руки.

— Он говорит, что ничего не делал.

— Верю.

Дим удивился.

— Так просто?

— Невольные выбросы обычно происходят именно потому, что человек не умеет ничего делать. Ты не управлял силой. Ты открыл ей дорогу.

— Чем?

Алия указала на единорожку.

— Начнём с этого.

Дим снял брелок и положил его на ладонь. В тёплом свете свечей прозрачные синие крылышки выглядели почти стеклянными.

Алия не касалась игрушки. Она поднесла пальцы на несколько сантиметров и закрыла глаза.

Волчий медальон тихо звякнул.

Геральт выпрямился.

— Чувствуешь?

— Очень странно.

— Это не характеристика.

— От тебя заразился.

Она открыла глаза.

— Предмет почти не содержит собственной магии.

Дим нахмурился.

— Тогда почему он открывает порталы?

— Я сказала «собственной». Он не батарея. Скорее... ключ, который узнаёт замок. Или якорь, связанный с двумя берегами одновременно.

— Со мной и домом.

— Возможно. С кем-то конкретным дома — ещё вероятнее.

Дим сразу подумал о Таисии.

Единорожка едва заметно потеплела.

Алия это почувствовала и резко подняла взгляд.

— Вот. Что ты сейчас сделал?

— Ничего.

Геральт из угла сказал:

— Любимое слово недели.

— Я подумал о дочери.

— Ещё раз. Только спокойно.

Дим закрыл глаза. Перед внутренним взглядом появилась прихожая в Москве, растрёпанная Таисия, протягивающая ему игрушку. «Папа, я тебя люблю. Пусть эта единорожка будет твоим ангелом-хранителем. Возвращайся скорее, я жду тебя».

Тепло в ладони стало отчётливее.

По пальцам прошла слабая дрожь.

— Открой глаза, — сказала Алия.

Прозрачные крылья светились мягким голубым светом.

Дим замер.

— Я это вижу.

— Мы тоже.

— Очень полезное уточнение.

Алия поставила перед ним небольшую медную пластину, соединённую проволокой с другой пластиной на дальнем конце стола.

— Теперь не пытайся сделать молнию.

— Я не знаю, как сделать даже искру.

— Тем лучше. Почувствуй то же тепло и представь не результат, а путь. От ладони к металлу.

Дим взглянул на проволоку.

— Это почти электрическая цепь.

— Почти что?

— В моём мире энергия движется по проводнику. Металл проводит ток. Земля может отвести заряд. Если я действительно создаю электричество, мне надо понимать напряжение, ток, сопротивление...

Геральт вздохнул.

— Началось.

Алия, напротив, заинтересовалась.

— Продолжай.

— Если энергия пойдёт через сердце, это может меня убить. Если разряд слишком большой — обожжёт. Влажность влияет. Металл тоже.

— Хорошо. Именно поэтому ты пока не создаёшь большой разряд. Дай мне руку.

Она коснулась запястья двумя пальцами. Прикосновение было прохладным. Затем указала на пол.

— Обе ступни на землю. Не напрягай плечи. Дыши ровно. Представь, что ты не источник. Ты проводник.

— А откуда приходит энергия?

— Вот это интересный вопрос. Чародеи скажут — из Хаоса, через стихии. Друиды скажут — из мира. Жрицы назовут божественной силой. Я предпочитаю сначала посмотреть, что происходит, а уже потом придумывать красивое название.

Дим улыбнулся.

— Мы сработаемся.

— Йеннифэр будет в восторге.

Геральт тихо произнёс:

— Халера.

Дим снова сосредоточился. Единорожка лежала в левой руке. Правую он положил на медную пластину. Сначала ничего не происходило. Потом возникло знакомое покалывание — лёгкое, почти приятное, как статический заряд зимой. Он попытался усилить ощущение.

— Не дави, — сразу сказала Алия. — Ты пытаешься выжать силу мышцами. Это не рукопашный бой.

— Геральт будет счастлив услышать, что хоть здесь ноги не нужны.

— Ноги нужны, чтобы не упасть.

— Прекрасно.

Он выдохнул. Перестал стараться. Вместо этого снова вспомнил дом. Не абстрактную Москву, а голос дочери. Руки Екатерины. Свет в окне. Обещание вернуться.

Единорожка вспыхнула ярче.

По правой ладони пробежала голубая дуга.

Раздался короткий щелчок.

На другом конце стола между двумя металлическими контактами перескочила маленькая искра.

Дим резко отдёрнул руку.

— Холера.

Геральт повернул голову.

— Уже перенимаешь правильные слова.

Алия не улыбалась. Она смотрела на проволоку с напряжённым интересом.

— Ещё раз.

— Подожди. Это был ток?

— Ты у меня спрашиваешь?

— Я специалист по компьютерам, а не электрик.

— Но ты знаешь больше меня о том, что только что сделал.

Дим снова положил ладонь на пластину. Второй раз получилось быстрее. Третья искра была чуть сильнее и заставила волчий медальон Геральта дрогнуть.

— Хватит, — сказал ведьмак.

— Ещё один раз, — возразила Алия.

— У него кровь из носа.

Дим машинально коснулся лица. На пальцах действительно осталось красное.

— Чуть-чуть.

Геральт посмотрел так, что спорить расхотелось.

— Всё.

Алия неожиданно согласилась. Она забрала пластину и протянула Диму ткань.

— Он прав. Сила есть. Управления почти нет. И главное — ты сейчас тратил себя.

— А должен что?

— Проводить, а не создавать. Если будешь питать разряд собственной жизненной силой, долго не протянешь. Нужно научиться брать энергию вокруг и пропускать через форму, которую понимаешь.

Дим вытер кровь.

— Электричество.

— Да. Думаю, твой разум выбрал именно его не случайно. В твоём мире ты рос среди проводов, батарей, машин, света. Для тебя электричество — не чудо. Ты знаешь, что оно подчиняется правилам. Магия ищет форму, которую сознание способно удержать. У другого человека это мог быть огонь, ветер или тепло. У тебя — ток.

Дим посмотрел на маленького единорога.

— А она?

Алия осторожно коснулась одного прозрачного крыла.

— Она не даёт тебе силу. По крайней мере я так не думаю. Она напоминает силе, кто ты и откуда. Когда ты думаешь о дочери, связь становится сильнее. Возможно, без неё переход бы тебя просто разорвал. Возможно, именно обещание вернуться удержало тебя целым.

В комнате стало тихо.

Дим сжал брелок.

— Значит, если я её потеряю...

— Не знаем, — резко сказала Алия. — И пока не проверяем.

Геральт кивнул.

— Хороший план.

— Редкое единодушие, — пробормотал Дим.

***

Когда напряжение немного спало, разговор неизбежно вернулся к порталам. Дим рассказал Алие всё, что помнил о гостиничном номере, линии в стене, сорока семи секундах и лесу по другую сторону. Она слушала без перебивания, только изредка задавая короткие вопросы о времени, ощущениях и состоянии брелока.

— Переход был стабильным сорок семь секунд? — спросила она.

— Да. И сеть на коммутаторе в моём мире пропадала ровно на сорок семь секунд.

— Значит, дверь начала открываться раньше, чем ты её увидел.

— Или что-то училось открывать её.

Алия посмотрела на него с одобрением.

— Хорошая мысль.

Геральт у стены недовольно пошевелился.

— Мне не нравится слово «училось».

— Мне тоже, — сказал Дим. — Но лучше неприятная гипотеза, чем удобная ложь.

Алия села напротив.

— Обычный портал соединяет две точки одного мира или двух связанных пространств. Создать устойчивый проход между совершенно разными реальностями значительно сложнее. Твой переход мог использовать уже существующую слабость между мирами.

— Сопряжение Сфер?

— Не обязательно то самое Сопряжение. Но принцип может быть похож. Реальности иногда касаются друг друга. Места, предметы и существа могут становиться мостами.

Дим перевёл взгляд на единорожку.

— А мне нужно научиться открыть такой мост обратно.

— Когда-нибудь. Но не сейчас.

— Почему все наставники начинают с запрета на самое интересное?

Геральт ответил первым:

— Потому что ученики начинают с желания умереть самым сложным способом.

Дим повернулся к нему.

— Ты же сам пользовался порталами.

Лицо ведьмака выразило почти физическое отвращение.

— Пользовался. Не значит, что мне нравится.

Алия улыбнулась.

— Геральт ненавидит порталы почти так же искренне, как придворные приёмы.

— Приём хотя бы не оставит твою задницу в одном городе, а голову в другом.

Дим поднял брови.

— Это реально возможно?

— Да.

— И после этого ты всё ещё иногда входишь в них?

— Когда рядом Йеннифэр, слово «иногда» становится «тебя уже затянули».

Дим рассмеялся.

— А первый портал?

Геральт задумался.

— Первый не помню. Зато помню первый, после которого решил, что лучше ехать неделю верхом. Чародей открыл проход через двор крепости. Я вошёл последним. Передо мной шёл человек. Портал дрогнул. Он вышел без сапога и части стопы. Сапог так и не нашли.

Дим перестал улыбаться.

— Халера.

— Вот именно.

Алия покачала головой.

— Для справедливости: современные порталы куда надёжнее.

Геральт посмотрел на неё.

— Вот поэтому я однажды вылетел в винный чан.

— Это была нестабильная пространственная петля, а не мой портал.

— Моей заднице разница была неинтересна.

Дим снова рассмеялся, и Алия тоже не выдержала.

***

Перед сном она дала Диму первое правило управления силой. Не вызвать искру. Не увеличить её. Наоборот — погасить ощущение до того, как оно станет разрядом.

— Большинство начинающих думает, что магия — это умение сделать что-то, — сказала Алия, положив перед ним медное кольцо. — На самом деле первое умение — не сделать. Остановить поток. Если ты способен вызвать силу, но не можешь закрыть дверь, она будет управлять тобой.

— То есть моя первая магическая тренировка — ничего не делать.

— Наконец-то занятие, к которому ты подготовлен идеально, — сказал Геральт.

Дим взглянул на него.

— Я ждал весь вечер.

— Я тоже.

Упражнение оказалось неожиданно сложным. Стоило Диму сосредоточиться на единорожке и доме, как тепло возвращалось. Алия заставляла его замечать момент до покалывания и мысленно «размыкать цепь»: расслаблять пальцы, переносить внимание на дыхание, чувствовать ноги и окружающие звуки. Первые попытки заканчивались маленькими искрами. Потом разряд стал слабее. Наконец на шестой или седьмой раз крылья единорожки нагрелись, но свет так и не появился.

— Вот, — сказала Алия. — Запомни это ощущение.

— Ничего не произошло.

— Именно.

Геральт встал.

— Хороший урок.

— Ты так говоришь, потому что ему впервые велели не делать ничего.

— И он справился только с седьмого раза.

Дим устало улыбнулся.

— Какие же вы оба добрые люди.

Алия собрала инструменты.

— Завтра покажу, как отводить заряд в землю и как почувствовать внешний источник, не используя собственное тело. Но только утром. Сегодня хватит.

Дим кивнул. После эксперимента усталость ощущалась иначе, чем после тренировки мечом. Мышцы почти не болели, но голова была тяжёлой, а внутри присутствовало странное чувство пустоты, будто он несколько часов решал сложную задачу без отдыха.

У двери Геральт задержался.

— Алия.

— Что?

— Йен не понравится, что ты учишь его без неё.

Чародейка невинно улыбнулась.

— Йеннифэр много чего не нравится.

— Особенно ты.

— Это взаимное уважение.

— Ты однажды назвала её духи «агрессивной попыткой задушить комнату сиренью».

— Они были слишком сладкие.

Дим мгновенно оживился.

— Сиренью?

Геральт медленно повернулся к нему.

— Не надо.

— Крыжовник и сирень...

— Дим.

— Я просто заметил связь.

Алия рассмеялась.

— Мне начинает нравиться твой ученик.

— Он не ученик.

— Конечно.

— Халера.

***

Ночью Дим долго не мог уснуть. Комната, которую ему дала Алия, была маленькой и тёплой. За окном шелестели деревья, где-то внизу переступали лошади. Мечи стояли у стены, как учил Геральт — на расстоянии руки. Телефон лежал рядом совершенно чёрный и мёртвый. Ещё неделю назад в нём помещалась половина жизни Дима: фотографии, контакты, карты, сообщения, музыка, доступ к работе. Теперь это был кусок стекла и металла, который никто в этом мире не мог даже зарядить.

Почти никто.

Дим поднял единорожку. В темноте прозрачные крылья едва угадывались.

Он думал о словах Алии: не батарея, якорь. Не источник силы, а связь. Предмет, который когда-то был просто сломанной игрушкой. Он сам починил металлическое колечко. Таисия отдала его перед поездкой. И теперь именно эта маленькая вещь каким-то образом соединяла его с домом сильнее любого телефона, спутника или карты.

Дим закрыл глаза и позволил себе вспомнить дочь. На этот раз не для магии. Просто потому, что хотел.

Тёплая ладонь в его руке. Смех. Разбросанные игрушки. «Папа, почини». «Папа, смотри». «Папа, я тебя люблю».

Брелок стал чуть теплее.

Дим не испугался и не попытался вызвать искру. Он вспомнил упражнение Алии. Дыхание. Звуки. Собственное тело. Не открыть дверь. Просто почувствовать, что она существует.

Тепло осталось мягким и ровным.

И на одно короткое мгновение ему показалось, что сквозь шум деревьев он слышит очень далёкий детский смех.

Дим открыл глаза.

Тишина.

Единорожка лежала в ладони.

— Я вернусь, Тась, — прошептал он. — Обещал же.

Синие крылышки едва заметно блеснули в темноте и снова погасли.

За стеной раздался голос Геральта:

— Спи.

Дим замер.

— Ты вообще когда-нибудь не слышишь?

— Когда очень стараюсь.

— И сейчас старался?

— Нет.

Дим усмехнулся и положил единорожку рядом с подушкой.

— Спокойной ночи, Геральт.

Несколько секунд было тихо.

— Спокойной, Дим.

Утром дорога продолжится. До Туссента оставалось ещё далеко, Йеннифэр пока не знала, что к ней везут человека из другого мира, Дийкстра наверняка уже расставлял сети, а сам Дим едва научился не выпускать искру из пальцев.

Но этой ночью впервые после перехода он уснул не только с надеждой найти дорогу домой.

Он уснул с ощущением, что начинает понимать, из чего эта дорога может быть построена.

Глава 12. Бдительность

— Сиди и ничего не делай, — сказала Алия. Именно с этого началось утро в Каменном Броде. Перед Димом лежала медная пластина, рядом — единорожка с прозрачными синими крылышками, а сама чародейка ходила вокруг стола и время от времени касалась металлических стержней по краям. После вчерашних искр он ожидал чего угодно, только не полчаса намеренного бездействия.

— Это даже не обучение магии, — проворчал Дим после очередной попытки, когда знакомое тепло поднялось от ладони к запястью, а он намеренно заставил его угаснуть. — Это обучение тому, как ничего не делать.

Алия стояла у шкафа с травами и, не оборачиваясь, ответила:

— Ты удивишься, сколько людей погибло именно потому, что не умело вовремя ничего не делать.

— Геральт говорит почти то же самое про меч.

— Значит, иногда он всё-таки говорит умные вещи.

От окна раздался сухой голос ведьмака:

— Холера, а я-то думал, что ты просто плохо слушаешь.

Дим повернул голову. Геральт сидел на широком подоконнике, разбирая ремень серебряных ножен. Он пришёл несколько минут назад, почти бесшумно, и всё это время наблюдал за тренировкой с выражением человека, который не собирается вмешиваться до тех пор, пока никто не загорится.

— Вы двое прекрасно дополняете друг друга, — сказал Дим. — Один объясняет, почему я неправильно держу меч, другая — почему я неправильно ничего не делаю.

— Ещё несколько недель, и начнёшь неправильно молчать, — заметил Геральт.

Алия рассмеялась, а Дим уже собирался ответить, когда внизу хлопнула дверь. Через минуту в комнату поднялся сын хозяина постоялого двора и сообщил, что на доске у колодца опять повесили просьбу о ведьмаке. Геральт перестал заниматься ремнём сразу. Не резко, но Дим уже достаточно долго находился рядом, чтобы заметить перемену: взгляд стал внимательнее, все ленивые движения исчезли.

— Что случилось? — спросил ведьмак.

Парень пожал плечами.

— Скот пропадает. И могилы разрыты. Староста говорит, утром пастуха нашли у старой мельницы. Живой, но еле говорит. Говорит, видел тварь.

Геральт встал.

— Где доска?

— У колодца.

Дим тоже поднялся.

— Пойду посмотрю.

Геральт уже дошёл до двери, когда остановился и обернулся.

— Нет.

— Что «нет»?

— Я пойду. Ты останешься здесь.

Дим приподнял бровь.

— На каком основании?

— На том, что я ведьмак, а ты вчера впервые намеренно выпустил искру и после этого у тебя пошла кровь из носа.

— Я не собираюсь колдовать. Я просто посмотрю.

— Именно «просто посмотреть» обычно заканчивается тем, что человек стоит по колено в кишках и спрашивает, почему никто его не предупредил.

Алия, стоявшая между ними, перевела взгляд с одного на другого.

— Не втягивайте меня.

— Я тебя и не втягиваю, — сказал Геральт.

— Нет, ты просто надеешься, что я соглашусь с тобой и сделаю это за тебя.

Геральт помолчал.

— Согласишься?

— Нет.

Дим усмехнулся.

— Демократия победила.

— Не знаю, кто это, — ответил Геральт, — но на контракт ты не идёшь.

Он спустился вниз прежде, чем Дим успел продолжить спор.

Алия несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь, затем снова повернулась к столу.

— Садись.

— Ты тоже считаешь, что мне нельзя?

— Я считаю, что Геральт прав.

— Великолепно.

— И ещё я считаю, что ты всё равно пойдёшь.

Дим взглянул на неё.

Алия спокойно взяла медную пластину и убрала в ящик.

— Поэтому хотя бы дождись, пока он отойдёт подальше.

— Вот теперь ты мне нравишься.

— Не говори это Йеннифэр.

* * *

На доске у колодца висел лист грубого пергамента, прижатый к дереву двумя почерневшими гвоздями. Когда Дим подошёл, Геральта уже не было, но несколько местных ещё обсуждали объявление. Из обрывков разговора и текста Дим понял достаточно: за последнюю неделю исчезли три овцы, телёнок и две собаки; кладбищенский сторож нашёл четыре вскрытые могилы, причём кости из одной унесли; вчера ночью у развалин старой мельницы пропал пастух, а утром его обнаружили в кустах с глубокими царапинами на спине. Мужчина был жив и утверждал, что тварь ходила почти как человек, только пригнувшись, а на голове у неё торчали три костяных гребня.

Дим прочитал последние строки ещё раз.

Гравейр.

Слово пришло из памяти слишком уверенно. Он видел его в бестиариях и знал общее описание: крупный трупоед, родственник гуля, любитель разложившейся плоти и костного мозга. В игре это был противник с набором характеристик, слабостей и довольно неприятной моделью. Сейчас где-то в нескольких километрах от него реальная тварь вскрывала могилы и могла отравить человека одним глубоким порезом.

Любопытство победило здравый смысл практически без сопротивления.

Дим вернулся к дому Алии, быстро надел куртку, проверил ножны и спустился к конюшне. Гром встретил его внимательным взглядом и привычным фырканьем. Седлать коня самостоятельно он всё ещё делал медленно, дважды проверяя подпругу так, как учил Геральт. Через десять минут деревня осталась за спиной.

След ведьмака найти оказалось проще, чем Дим ожидал. Плотва шла по влажной дороге, и отпечатки копыт хорошо читались на мягкой земле. Через полчаса они свернули с тракта на лесную тропу. Здесь следы становились хуже, но Дим уже автоматически искал примятую траву, сломанные ветки, свежие вмятины у корней. Несколько раз он терял направление, возвращался и находил его снова. Сам факт, что получалось, приносил почти детское удовлетворение.

Через сорок минут следы Плотвы закончились у небольшой поляны. Лошадь была привязана в тени сосен. Геральта нигде не было.

Дим спешился и некоторое время осматривал землю. От Плотвы уходил один след — в сторону узкой тропы, заросшей папоротником. Он привязал Грома неподалёку и пошёл дальше пешком, стараясь ставить ноги осторожно. В голове звучал голос Геральта: не смотри только под ноги, слушай; не ищи след, ищи изменение; лес говорит не тем, что есть, а тем, что стало иначе.

Через несколько минут Дим заметил отпечаток сапога на влажной глине. Потом ещё один. Слишком чёткий.

Он остановился.

«Слишком легко».

Мысль появилась, но не успела превратиться в решение. Тонкая петля из конского волоса задела носок сапога. Где-то справа сухо щёлкнула ветка, и согнутая молодая берёза выпрямилась с такой силой, что натянутая верёвка ударила Дима под колени. Земля мгновенно поменялась местами с небом. Он рухнул на спину, выдохнул всё разом и успел только выругаться, когда у горла появился деревянный тренировочный клинок.

Геральт стоял над ним совершенно спокойно.

— Мёртв.

Дим молча смотрел снизу вверх.

— Ты совсем сдурел, японский крот?!

— Хорошо. Значит, дыхание есть.

— Ты специально оставил следы.

— Да.

— И Плотву поставил так, чтобы я её увидел.

— Да.

— И эту пакость натянул именно для меня.

Геральт убрал деревянный клинок и протянул руку.

— Наконец начал думать.

Дим поднялся, потирая ушибленное бедро.

— Я вообще-то шёл помочь.

— А мог помочь чудовищу пообедать.

— Я заметил, что след слишком очевидный.

— После того как наступил на растяжку.

— За секунду до.

— Поздравляю. Если бы здесь стоял арбалет, у тебя была бы целая секунда гордиться собой.

Дим хотел ответить резко, но остановился. Раздражение было настоящим, однако ещё настоящей была простая мысль: он действительно видел следы и перестал видеть всё остальное. Геральт это понял и намеренно использовал.

Ведьмак присел и развязал петлю.

— Ты следил за мной, — сказал он. — Не за лесом. Это разное. Когда выбираешь одну цель и позволяешь ей занять всё внимание, любой второй противник уже наполовину победил.

— Можно было объяснить словами.

— Я объяснял.

— Когда?

— Каждый день.

Дим вздохнул.

— Ладно. Тут я сам дурак: увидел слишком явный след, обрадовался, что чему-то научился, и перестал смотреть вокруг. Урок принят.

Геральт перевёл взгляд на него исподлобья.

— Что именно принял?

Дим усмехнулся.

— Не запомнил. Понял. Следить надо не только за тем, что ищешь. Всегда оставлять часть внимания на окружающее.

— Уже лучше.

— Значит, возвращаемся за лошадьми и идём вдвоём?

Геральт пару мгновений молчал.

— Ты невыносим.

— Ты сам меня к этому приучил.

— Я пытался приучить тебя выживать.

— А получилось вот это.

Уголок рта ведьмака дрогнул.

— Ладно. Идём. Но делаешь ровно то, что скажу.

— Конечно.

Геральт нахмурился.

— Вот это «конечно» мне особенно не нравится.

Они вернулись к лошадям и ещё около часа ехали к старой мельнице. Тропа постепенно поднималась на каменистый склон, лес редел, а впереди всё чаще открывались серые зубцы скал. Гром шёл рядом с Плотвой, и Дим, всё ещё слегка злой после ловушки, некоторое время молчал. Геральт тоже не торопился разговаривать. Наконец ведьмак посмотрел в сторону своего спутника и неожиданно усмехнулся.

— Что? — спросил Дим.

— Вспомнил кое-кого.

— Надеюсь, не очередного идиота, попавшего в твою ловушку.

— Цири.

Раздражение ушло почти сразу.

— Что именно?

— Первый контракт, который она решила взять сама после того, как начала ходить по Пути. Недалеко от Бругге. Королевская виверна поселилась в старом карьере. Цири сказала, что справится одна.

— И ты, конечно, согласился.

Геральт задержал на нём взгляд.

— Разумеется.

Дим рассмеялся.

— И пошёл следом.

— На расстоянии. – поправил Геральт.

— То есть сделал ровно то, за что только что меня наказал.

— Нет. Я умел следить тихо.

— Какая принципиальная разница.

— Она меня заметила через двадцать минут.

Геральт хмыкнул. В его голосе появилось что-то тёплое, чего Дим раньше слышал только во время разговоров о Цири.

— Она была злая. Сказала, что если я собираюсь идти за ней на каждый контракт, могу сразу привязать верёвку к седлу. Потом обозвала меня старым параноиком и улыбнулась

— Заслуженно.

— А потом виверна чуть не откусила ей плечо.

Дим перестал улыбаться.

— Серьёзно?

— Она слишком рано решила, что поняла ритм твари. Виверна сделала ложный заход, Цири ушла в сторону, а хвост пошёл с другой стороны. Если бы не её способности, получила бы шип в грудь. Она ушла скачком, оказалась у твари за спиной и закончила бой через несколько секунд.

Дим задумался.

— Она ведь не проходила мутации. Значит, ведьмачьи эликсиры ей тоже нельзя.

— Нельзя. И Знаки она использует не так, как мы. Ей они почти не нужны. У неё есть другое.

— Старшая Кровь.

Плотва дёрнула ухом. Геральт повернул голову.

— Опять твои книги. Все - то ты знаешь.

— Любопытство дело такое, особенно когда еще и интерес подгрет.

— Много знаешь?

— Достаточно, чтобы всё сильнее понимать, как мало знаю на самом деле.

Геральт кивнул, словно такой ответ его устроил.

— Разумная мысль. Запомни её.

— Вот опять «запомни».

Несколько минут они ехали молча. Дим думал о Цири не как о персонаже, которого видел на экране, а как о молодой женщине, которая после всего пережитого сама поехала за первой виверной и обнаружила, что Геральт тайком идёт следом. Картина была настолько живой, что он неожиданно улыбнулся.

— В нашем мире Цири часто представляют почти идеальной воительницей, — сказал он. — Не в смысле без недостатков. Скорее как человека, которого ломали десятки раз, а она всё равно вставала. Очень сильная, упрямая, свободная. Девушка, которая может спорить с королями, ведьмаками, чародейками и потом пойти туда, куда сама решила. Для многих она вообще символ того, что судьба не должна решать за человека.

Геральт некоторое время слушал, затем покачал головой.

— Почти.

— Что неверно?

— Символы удобные. Они не храпят, не злятся из-за ерунды, не обижаются, когда говоришь правду, и не делают глупостей только потому, что им двадцать лет и они уверены, что поняли жизнь. Цири сильная. Но не потому, что никогда не ломается. Она ломалась. И не раз. Иногда становилась жестокой. Иногда делала то, чем потом не гордилась. Иногда убегала не от врагов, а от себя. Она может быть упрямой до идиотизма, терпеть не может, если кто-то решает за неё, а когда злится — сначала говорит, потом думает.

Дим усмехнулся.

— Кого-то напоминает.

Геральт бросил на него быстрый взгляд.

— Не льсти себе.

— Продолжай.

Ведьмак задумался и добавил уже тише:

— И она смеётся громче, чем нужно. Когда ест, всегда выбирает лучший кусок и делает вид, что случайно. Ненавидит, когда её жалеют. Не любит, когда волосы лезут в лицо, но всё равно забывает их нормально убрать. Может говорить о судьбе и смерти, а через минуту спорить, кто лучше играет в гвинт. Вот это Цири. Не Старшая Кровь. Не Львица из Цинтры. Не дитя пророчества. Просто Цири.

Дим долго молчал.

— В книгах это тоже было. Но, наверное, всё равно не так.

— Книга никогда не знает, как человек молчит.

Фраза запомнилась сама.

— Она ведь тоже путешествовала между мирами, — сказал Дим.

Геральт снова стал серьёзным.

— Да.

— Благодаря гену Старшей Крови. Наследию Лары Доррен. Аваллак'х помогал ей контролировать способность, хотя у него были собственные цели. Aen Elle хотели использовать её кровь, чтобы снова свободно проходить между мирами. Дикая Охота гонялась за ней поэтому же.

— Продолжай, — коротко сказал Геральт.

Дим почувствовал знакомую настороженность в его голосе. Сейчас ведьмак уже не просто слушал занимательную историю из другого мира — он проверял, насколько глубоко Дим знает то, что для него самого было жизнью.

— Пророчество Итлины связывали с Белым Хладом. В разных версиях люди понимали его по-разному: конец мира во льду, спасение или новое начало через кровь потомков Лары Доррен, ребёнка Старшей Крови. Эльфы искали способ вернуть себе возможность массово открывать Врата Миров. Аваллак'х считал Цири ключом. Эредин тоже. Потом было Сопряжение сфер — древнее столкновение миров, после которого на Континент попали люди, множество чудовищ и, возможно, сама магия в той форме, в которой её теперь знают.

Геральт поднял ладонь.

— Стоп.

Дим замолчал.

— Про пророчества тебе лучше говорить с Йен.

— Почему?

— Потому что она сможет три часа объяснять, почему ты неправильно понял одно слово, потом ещё два часа — почему тот, кто написал это слово, сам его неправильно понимал.

Дим рассмеялся.

— А ты что думаешь?

Геральт взглянул на дальние скалы.

— Думаю, миры уже однажды коснулись друг друга. После этого здесь появились твари, которых до того не было, люди, которых тоже не было, и магия изменила всё. Если ты действительно пришёл из другой реальности, значит, граница между ними не настолько прочная, как всем хочется думать. И если твой брелок способен находить в ней трещину... — Он помолчал. — Мне это не нравится.

— Потому что может случиться новое Сопряжение?

— Потому что я слишком стар, чтобы ещё раз жить во времена, когда никто не знает, что вылезет из следующей дыры в мире.

— Пессимист.

— Реалист.

— Это слово любят все пессимисты.

Геральт усмехнулся.

— Йен тебе понравится. Она тоже уверена, что последнее слово всегда должно быть за ней.

* * *

Развалины старой мельницы появились ближе к вечеру. Когда-то здесь стояло несколько строений, но теперь от них остались только каменные стены, перекошенное колесо и полуразрушенный погреб, уходивший под склон. Ручей рядом почти высох, оставив чёрную заболоченную полосу, пахнущую тухлой водой. Ещё на подходе Геральт поднял руку, и Дим остановил Грома.

— Дальше пешком.

Они привязали лошадей далеко от развалин. Геральт снял с Плотвы седельную сумку, достал перчатки и маленький свёрток с инструментами. Дим уже собирался спросить, с чего начать, но вспомнил урок и промолчал. Вместо этого стал смотреть.

Первое, что он заметил, — мухи. Их было слишком много для прохладного вечера. Они клубились возле низкого кустарника у стены и густо сидели на камнях. Второе — запах. Гниль, сырость и что-то сладковато-жирное, почти как испорченное мясо, забытое в тепле. Через несколько шагов запах стал настолько сильным, что Дим невольно прикрыл нос.

Геральт присел у земли.

— Что видишь?

Дим заставил себя не отвечать сразу.

В грязи были глубокие борозды. Не следы когтей, а будто кто-то короткими сильными лапами разгребал землю. Рядом лежала кость — крупная, возможно, коровья. Конец был расколот, внутренность вылизана почти дочиста.

— Трупоед. Когти короткие, больше для рытья, чем для резания. Кости ломает, не грызёт снаружи. И... три борозды на камне, примерно на высоте головы.

Геральт кивнул.

— Гравейр.

— Старый?

— Судя по следам — крупный. И живёт здесь давно. Могилы начал разрывать, когда закончилась другая падаль. Потом привык к свежему мясу.

Дим посмотрел на тёмный вход в погреб.

— Мерзость.

— Ему бы понравился комплимент.

Возле входа они нашли кусок шерсти и обрывок кожаного ремня от пастушьей сумки. Чуть дальше — человеческий сапог. Пустой. Дим не стал спрашивать, где остальное.

Геральт осмотрел небо.

— До темноты час. Будем ждать.

— Почему не зайти сейчас?

— Потому что оно видит в темноте лучше тебя, но днём прячется глубже. На выходе у нас больше места. И я хочу знать, есть ли внутри ещё что-то.

Он выбрал место за разрушенной стеной, откуда просматривался вход, и начал готовиться. Не торопясь, словно каждый шаг уже сотни раз проходил в голове. Сначала проверил серебряный меч: провёл пальцем вдоль плоскости, осмотрел кромку, чуть поправил её камнем. Затем достал небольшую банку с густой тёмной смесью и принялся наносить её на клинок тонким ровным слоем.

— Масло от трупоедов? — спросил Дим.

Геральт кивнул.

— Да.

— Можно посмотреть?

— Смотри. Пальцами не лезь.

Смесь пахла травами, жиром и чем-то резким, почти химическим. Дим наклонился ближе.

— Если бы мы были дома, я бы спросил состав.

— Если спросишь Алию, она назовёт двадцать трав и потом заставит тебя запомнить, какая из них убивает печень.

— А ты?

— Я знаю, как приготовить и сколько наносить.

— То есть не химик.

— То есть мне надо убить гравейра, а не защитить защищать правильные пропорции перед алхимиком.

Дим усмехнулся.

Затем Геральт сел на сложенный плащ, выпрямил спину и на несколько минут полностью замер. Дим уже видел ведьмачью медитацию со стороны, но никогда так близко. Дыхание постепенно стало редким и почти незаметным. Лицо расслабилось, однако это не было сном. Скорее тело выключало всё, что не понадобится в ближайшие минуты.

Когда ведьмак открыл глаза, сумерки уже заполняли развалины.

Он достал три небольших флакона.

Дим сразу напрягся.

— Вот теперь начинается та часть, где мне нельзя даже нюхать?

— Правильно.

— Что пьёшь?

— Чёрную Кровь. Гром. Кошку.

— Сразу три?

— Один старый гравейр может оказаться хуже трёх молодых. Если укусит, Чёрная Кровь сделает мою кровь для него неприятным сюрпризом. Гром усилит удары. Кошка — чтобы не зависеть от света внутри.

Дим достал маленькую склянку, которую утром дала ему Алия.

— А мне разрешили вот это.

Геральт понюхал пробку.

— Травяной укрепляющий настой. Выпей половину. Остальное оставь на потом.

— Почему половину?

— Потому что Алия написала на этикетке «половина».

Дим повернул пузырёк и действительно увидел мелкую надпись.

— Бдительность, — пробормотал он.

— нет просто умение читать что написано.

Геральт один за другим выпил ведьмачьи эликсиры.

Сначала Дим не заметил почти ничего. Потом кожа вокруг глаз стала бледнее. Жёлтые радужки потемнели, зрачки вытянулись и почти поглотили цвет. Под кожей на висках и шее проступили тёмные тонкие линии сосудов. Дыхание изменилось — стало глубже, но не тяжелее. Ведьмак поднялся, и движение оказалось настолько быстрым и бесшумным, что Дим на мгновение инстинктивно отступил.

Это был всё тот же Геральт.

И одновременно совсем не тот человек, с которым он спорил утром за столом.

Светлое лицо с почерневшими венами, неестественные глаза, неподвижность хищника перед прыжком. От вида Геральта действительно пробежала дрожь по спине, и Дим впервые по-настоящему понял, почему крестьянин, никогда не говоривший с ведьмаком, мог сначала увидеть в нём чудовище и только потом человека.

Геральт заметил взгляд.

— Что?

— Теперь понимаю, почему тебя иногда боятся ещё до того, как ты что-то сказал.

— Это потому, что обычно я уже успел что-то сказать.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он вынул серебряный меч.

— Дим. Последний раз. Ты не герой. Не ведьмак. Твои эликсиры — человеческие. Реакция — человеческая. Ошибёшься — гравейр не даст второго шанса.

Дим положил ладонь на собственный серебряный меч.

— Понял.

— И магию без необходимости не используешь.

— Понял.

— Если скажу бежать — бежишь.

Дим выдержал паузу.

— Вот тут зависит от ситуации.

Геральт закрыл глаза.

— Холера.

* * *

Первый звук пришёл из погреба уже в полной темноте. Не рык. Что-то похожее на влажное чавканье, затем скрежет кости по камню. Дим почувствовал, как рука сама сильнее сжимает рукоять меча.

Геральт стоял неподвижно.

Из тёмного проёма сначала высунулась длинная рука. Серо-коричневая кожа натягивалась на узловатые мышцы, пальцы заканчивались короткими толстыми когтями, больше похожими на затупленные крюки. Потом появилась голова.

Дим видел рисунки гравейра. Ни один не подготовил к запаху.

Тварь была выше человека, но постоянно пригибалась, будто позвоночник не позволял распрямиться. На черепе торчали три костяных гребня, покрытых засохшей тёмной коркой. Кожа местами отставала складками, между которыми шевелились белые личинки. Рот казался слишком маленьким, пока гравейр не раскрыл его: челюсть разошлась шире, чем должна была, обнажив неровные зубы, а наружу выскользнул длинный тонкий язык. Он скользнул по губам и втянулся обратно с влажным щелчком. Из пасти тянуло таким смрадом, что Диму пришлось подавить рвотный позыв.

Гравейр тащил за ногу тушу овцы. Живот у неё был вскрыт. Тварь бросила добычу и подняла голову.

Ведьмачий медальон тихо задрожал.

Геральт сделал шаг вперёд.

— Эй, красавец.

Гравейр замер. Потом резко бросился в сторону Геральта.

Всё произошло быстрее, чем ожидал Дим. Геральт ушёл с линии атаки, серебряный меч оставил на боку твари длинную тёмную полосу. Гравейр развернулся почти без потери скорости и ударил рукой. Ведьмак пригнулся, рубанул снизу вверх и отскочил.

Из погреба донёсся второй визг.

Дим повернул голову.

— Геральт!

— Вижу!

Из темноты выскочил гуль. Значительно меньше гравейра, но от этого не менее мерзкий: голая синюшная кожа, длинные пальцы, раздутый живот, рот в бурой пене. Он пошёл не на Геральта.

На Дима.

Серебряный меч вышел из ножен почти без мысли.

Первый удар гуля был быстрым и прямым. Дим отступил, отвёл когти плоскостью клинка и сразу вспомнил, что Геральт запрещал превращать серебряный меч в щит. Следующий выпад он уже не блокировал жёстко, а ушёл в сторону. Гуль промахнулся, Дим ударил его по плечу. Серебро вошло в плоть с неожиданно малым сопротивлением, и тварь завизжала так резко, что у него заложило уши.

— Не стой! Сдохнешь! — крикнул Геральт.

Дим отступил. Гуль рванулся следом. Теперь он видел не когти, а корпус. Плечо дёрнулось раньше атаки. Шаг влево. Короткий удар. Возврат. Геральт заставлял повторять это сотни раз, и впервые скучная последовательность оказалась между Димом и смертью.

Клинок вошёл под ключицу.

Гуль рухнул, но Дим не подошёл сразу. Подождал. Тварь дёрнулась. Ещё раз. Только потом затихла.

— Вот теперь мёртв, — пробормотал Дим.

— НЕ ЛЮБУЙСЯ! БДИТЕЛЬНОСТЬ! — рявкнул Геральт.

Дим обернулся.

Гравейр уже был рядом.

Удар пришёл сбоку. Дим успел поднять меч, но сила была совершенно другой. Серебряный клинок вырвало из линии, когти прошли по куртке и зацепили плечо. Мир дёрнулся. Дим отлетел на несколько шагов, ударился спиной о каменную стену и на секунду потерял воздух.

Гравейр пошёл к нему.

Геральт оказался между ними.

Аард ударил чудовище в грудь. Оно пошатнулось, но не упало. Ведьмак не стал повторять Знак. Шагнул внутрь, провёл серебром по внутренней стороне бедра и сразу ушёл. Гравейр развернулся, замахнулся, ударил. Камень стены треснул под когтями там, где мгновение назад была голова Геральта.

Дим сидел на земле, пытаясь вдохнуть. Правое плечо горело. По рукаву стекала кровь.

«Трупный яд».

Мысль пришла неприятно ясно.

Он заставил себя подняться.

Геральт двигался иначе, чем на тренировках. Не быстрее просто потому, что мог. Каждое движение имело причину. Он заставлял гравейра поворачиваться, бил по ногам, не давал прижать себя к стене. Игни вспыхнул почти в упор. Волна огня прошла по груди твари, личинки в складках кожи мгновенно почернели, в воздухе появился запах палёного гнилого мяса.

Гравейр взревел и пошёл напролом.

Геральт пропустил его мимо себя, развернулся на пятке и обеими руками вогнал серебряный меч под один из костяных гребней.

Клинок вошёл глубоко.

Тварь замерла.

Сделала один шаг.

Ещё один.

И рухнула на колени.

Геральт выдернул меч, отступил и подождал. Гравейр повалился на бок, тяжело ударившись о камни. Из пасти вытекла густая тёмная жидкость.

Несколько секунд ничего не происходило.

Дим наконец вдохнул нормально.

— Ты цел? — спросил Геральт, не сводя глаз с туши.

— Плечо задело.

— Покажи.

Ведьмак повернулся к нему.

И в этот момент Дим увидел, как одна из рук гравейра медленно согнулась.

Сначала он решил, что это посмертная судорога.

Потом костяные гребни поднялись над землёй.

Тварь вставала.

Тихо.

Геральт стоял к ней спиной.

— Геральт.

Ведьмак услышал тон и начал разворачиваться, но гравейр уже поднял обе руки. Расстояние было слишком маленьким.

Дим не думал о технике Алии, о дыхании, о том, что нельзя тянуть силу из себя.

Он увидел только когти над спиной человека, который за последние дни стал чем-то гораздо большим, чем проводником по чужому миру.

Рука сама схватила единорожку под курткой.

Пластик мгновенно стал горячим.

В голове прозвучал детский голос:

«Пусть эта единорожка будет твоим ангелом-хранителем».

И почти одновременно возникла другая мысль — короткая, яростная и совершенно простая.

«Не дам».

Воздух вокруг Дима взорвался сухим треском.

Синие крылышки брелока вспыхнули настолько ярко, что свет прошёл сквозь ткань куртки. Волосы на руках поднялись. Металлическая гарда меча в его ладони зазвенела. Голубая дуга пробежала от пальцев к клинку, сорвалась с острия и ударила в мокрые камни перед гравейром.

На долю секунды мир стал бело-синим.

Разряд взлетел вверх по телу твари, разветвляясь десятками молний. Костяные гребни засветились изнутри. Из пасти вырвался пар. Гравейр дёрнулся так сильно, что когти ударили друг о друга в воздухе, и рухнул всего в полушаге от Геральта.

Грохот прокатился между развалинами и ушёл в лес.

Потом стало тихо.

Из туши поднимался дым.

Геральт медленно выглянул из-за почерневшего плеча гравейра. Белые волосы стояли чуть заметнее обычного, волчий медальон на груди всё ещё бешено дрожал.

Он посмотрел на тварь.

Потом на Дима.

— Впечатляет!

Дим всё ещё держал руку вытянутой.

— Спасибо. – чуть улыбнувшись сквозь боль скал Дим.

— Но больше так не делай, когда я рядом. Иначе до Туссента мы не доедем.

Дим выдохнул и почувствовал, что ноги внезапно стали ватными.

— Я вообще-то тебя спас.

— И чуть не приготовил одновременно.

— Неблагодарная профессия.

Геральт шагнул к Диму.

— Руку покажи.

— Плечо.

— Уже вижу. Руку тоже.

Дим перевёл взгляд на ладонь. На пальцах были красные полосы, будто он схватился за горячий металл. Единорожка в руке остыла так же быстро, как нагрелась. На прозрачных синих крыльях не осталось ни трещины.

К вечеру полосы потемнели, а два пальца начали подрагивать при каждом резком движении. Алия велела Диму сутки не пытаться проводить поток вообще. Он возмутился ровно один раз — до того момента, когда не смог удержать ложку левой рукой. После этого спор закончился сам.

— Холера, — тихо произнёс он.

— Вот теперь правильно.

Геральт успел подхватить его за локоть, когда земля качнулась.

— Сядь.

— Я нормально.

— Ты сейчас упадёшь.

— Не...

Мир снова качнулся.

— Ладно. Возможно.

Он сел прямо на камни.

Геральт быстро разрезал ткань на плече. Царапины были глубокими, но когти прошли вскользь.

— Повезло. Кость цела.

— Трупный яд?

— Может попасть даже через маленькую рану. Алия дала противоядие?

Дим полез в поясную сумку и достал небольшой флакон.

— Сказала: «Если Геральт поведёт тебя к трупоеду — выпей после любого пореза, даже если он скажет, что царапина пустяковая».

Ведьмак посмотрел на склянку.

— Умная женщина.

— Передам. Особенно вторую половину.

Он выпил. Настой оказался настолько горьким, что электрический разряд вдруг показался приятнее.

— Какая дрянь. Мягкбррр!

— Значит, работает.

— Это медицинский принцип Континента?

— Один из.

Геральт подошёл к гравейру и несколько секунд внимательно смотрел на тушу.

— Теперь точно мёртв.

Дим усмехнулся.

— Проверишь палкой?

— Лучше мечом.

* * *

Доказательство пришлось добывать из трупа. Дим искренне надеялся, что Геральт ограничится одним из костяных гребней. Ведьмак выбрал средний и, похоже, счёл своим долгом заставить спутника помогать.

— Держи голову.

Дим взглянул на гравейра. Из раскрытой пасти свисал длинный язык, вокруг зубов пузырился тёмный слюнявый налёт, а от обгоревшей кожи всё ещё поднимался сладковатый дым.

— Нет.

Геральт поднял глаза.

— Что «нет»?

— Я многое готов учить. Следы, мечи, лошадей, алхимию. Но вот это ты можешь сделать сам.

— Первый контракт.

— Именно поэтому хотелось бы закончить его с остатками достоинства.

— Достоинство плохо оплачивают.

— Зато оно не пахнет так.

Геральт хмыкнул, но спорить не стал. Через несколько минут костяной гребень был завёрнут в плотную ткань и убран в мешок. Дим старался не думать, что именно лежит рядом с его запасным куском хлеба.

Обратно до Каменного Брода они ехали медленно. Плечо Дима ныло, голова оставалась тяжёлой, а после сильного разряда внутри чувствовалась странная пустота, будто он не просто устал, а израсходовал что-то, чему пока не умел дать название. Геральт тоже получил несколько царапин, одна из которых пересекала бок под рёбрами. Ведьмачья регенерация работала быстрее человеческой, но чудес не делала: он двигался осторожнее обычного и время от времени морщился, когда Плотва шла слишком резко.

Староста встретил их возле колодца. Когда Геральт развернул ткань и показал костяной гребень, мужчина побледнел, перекрестился в сторону часовни и тут же отправил мальчишку за деньгами. Никто не попросил показать голову целиком.

— Значит, всё? — спросил староста.

— Гравейр мёртв, — ответил Геральт. — Проверьте погреб утром. Туда пока не лезьте. Может быть падаль. Могут быть гули, которые держались рядом, они уйдут, когда поймут, что хозяина нет.

Староста протянул кошель.

Геральт взвесил его и бросил половину Диму.

Тот поймал неожиданно тяжёлый мешочек.

— Это зачем?

— Работал. Получай.

— Ты сделал девяносто процентов.

— Зато твои десять были громкие и с остринкой.

— Справедливо.

— Не привыкай.

* * *

Алия ждала их у дома.

Дим понял это по тому, как она стояла: руки скрещены на груди, губы плотно сжаты, на ступенях рядом уже лежала раскрытая сумка с бинтами и пузырьками. Она осмотрела сначала его плечо, затем лицо, потом Геральта и наконец остановилась взглядом на единорожке.

— Что произошло?

Дим открыл рот.

— Я сам расскажу, — сказал Геральт.

Он посмотрел на ведьмака.

— Почему ты?

— Потому что твоя версия будет начинаться словами «всё было под контролем и тут…».

— Почти было.

— Вот именно, почти.

Алия указала на стол у дома.

— Садитесь оба.

Пока она промывала рану Дима, Геральт рассказал всё. Без украшений и без попытки выставить Дима идиотом, что удивило сильнее всего. Он рассказал про засаду, про бой, про то, как Дим не полез вперёд на гравейра, а занялся гулем, про удар в стену, про ранение, про то, как тварь поднялась после смертельного, как он сам не увидел движения за спиной и как молния ударила в чудовище.

Алия перестала бинтовать.

— Насколько сильная?

Геральт посмотрел на неё.

— Настолько, что у меня до сих пор зубы помнят.

— Я в тебя не попал.

— Именно поэтому говорю, а не дымлюсь рядом с гравейром.

Алия коснулась пальцами запястья Дима.

— Головокружение?

— Было.

— Тошнота?

— Немного.

— Он потерял равновесие, — вставил Геральт.

— Предатель.

— А пульс?

— Не считал.

— Я считал, — сказал ведьмак. — Слишком быстрый, сердце стучало будто лошадь в голопе.

Алия посмотрела на Дима уже без тени улыбки.

— Ты снова тянул энергию через себя.

— Не было времени делать упражнение на дыхание. Геральта собирались разорвать.

— Я понимаю причину. Причина не отменяет последствий.

Геральт коротко кивнул.

— Вот об этом я и говорю. Меч проще.

Алия повернула голову.

— Началось.

— Что началось?

— Твоя вечная война с магией.

— У меня нет войны с магией. У меня есть опыт.

— У меня тоже.

Геральт положил ладонь на стол.

— Клинок хотя бы честный. Видишь его. Знаешь, куда направлен. Перестал двигать рукой — он перестал резать. Ошибся — обычно страдаешь ты или тот, кто стоит рядом. Магия может пройти через человека, через стену, через дом. Может сорваться, отразиться, открыть что-нибудь, чего открывать не собирался.

— А мечом никогда случайно не убивают? — холодно спросила Алия.

— Убивают. Но меч не решает сам продолжить удар.

— Магия тоже не решает. Решает тот, кто не умеет ею пользоваться.

— Именно. А он не умеет.

Дим сидел между ними и медленно переводил взгляд с одного на другую. Чем дольше длился спор, тем меньше он был похож на обсуждение его способностей и тем больше — на старую дискуссию, которую эти двое уже вели раньше.

Алия затянула повязку на плече чуть сильнее, чем требовалось.

— Поэтому его надо учить.

— Аххххухухуху – тихо пропищал Дим.

— Поэтому ему надо сначала научиться не использовать силу, когда сердце бьётся быстрее.

— Сегодня без этой силы тебе бы разорвали спину.

— Возможно.

— «Возможно»?

— Я успел бы уйти.

— Ты стоял к гравейру спиной.

— Потому что хотел проверить рану Дима.

— Потому что решил, что всё закончилось.

Геральт нахмурился.

— Я и так знаю, где ошибся.

— Но, конечно, проблема в магии.

— Проблема в том, что он не контролировал её.

— А я именно этому его учу!

— Холера, я знаю!

Наступила тишина.

Дим посмотрел на Алию.

Потом на Геральта.

На то, как она всё ещё держит его руку, проверяя пульс, и как ведьмак смотрит на неё с раздражением человека, который слишком хорошо знает каждую следующую реплику собеседницы.

Мысль пришла сама.

Вероятно, вследствие удара головой.

— Слушайте, — сказал Дим. — А между вами точно ничего не было? А то искры чувствуются даже без меня.

Геральт застыл.

Алия повернула голову.

Три секунды никто не говорил.

Потом Алия рассмеялась так неожиданно и громко, что из конюшни выглянул мальчишка.

Геральт закрыл лицо ладонью.

— Холера.

Дим понял, что, возможно, задал не самый безопасный вопрос в своей жизни.

— Я просто уточнил.

— Конечно, — сказала Алия, всё ещё смеясь. — Нет. Между нами ничего не было.

Геральт убрал ладонь от лица и посмотрел на неё.

— Спасибо.

Она подняла палец.

— Но один раз Йеннифэр была совершенно уверена в обратном.

— Алия.

— Что? Это правда.

Дим оживился.

— Это тот случай с винным чаном?

— Дим. – резко прервал Геральт

— Всё, молчу.

Алия улыбнулась Геральту слишком невинно.

— Он просто любопытный.

— Поэтому однажды его убьют.

— Ты говоришь это как человек, который всю жизнь лезет туда, где его тоже пытаются убить.

Геральт тяжело вздохнул.

— Я хотя бы беру деньги.

Дим улыбнувшись поднял кошель, полученный от Геральта.

— Теперь я тоже.

Ведьмак посмотрел на него пару мгновений.

— Это начинает меня беспокоить.

* * *

Следующие три дня они восстанавливались и были под присмотром Алии.

Первый день Дим почти полностью проспал. После выброса силы усталость оказалась глубже обычной: мышцы работали, рана не была опасной, но стоило подняться и пройти несколько шагов, как внутри появлялась пустота. Алия объяснила, что организм попытался пропустить через себя поток, с которым пока не умел взаимодействовать, и расплатился собственными запасами. Она запретила любые попытки вызвать электричество до тех пор, пока головная боль не исчезнет полностью.

Геральт тоже отдыхал больше, чем хотел признавать. Царапины гравейра не были серьёзными, но одна оказалась достаточно глубокой, чтобы Алия заставила ведьмака дважды выпить противоядие и полдня не изображать бессмертного. Он ворчал, однако подчинился, что Дим счёл наиболее убедительным доказательством компетентности чародейки.

На второй день Алия разрешила вернуться к упражнениям. Только теперь единорожка лежала не на столе, а в ладони Дима. Она попросила его вспомнить дом, но не открывать поток. Почувствовать связь и оставить её связью.

— Ты всё время воспринимал этот предмет как источник, — сказала она. — Думаю, это ошибка. Он не даёт тебе силу. Он даёт форме смысл.

— Очень по-магически звучит.

— Тогда по-твоему. Представь провод, который соединён не с электростанцией, а с системой управления. Энергия может быть вокруг, но без сигнала она не знает, куда идти.

Дим перевёл взгляд на неё с удивлением.

— Ты запомнила!

— Я хороший ученик.

Из кресла у стены Геральт сказал:

— Не привыкай. Она всё равно объясняет хуже меня.

— Ты учишь мечом по голени, что может быть лучше моментального импульса, правда?

— Зато понятно.

Алия не удостоила его ответом.

Дим закрыл глаза. Вспомнил Таисию в прихожей, потом Екатерину, кухню, знакомый свет из окна. Единорожка стала тёплой. Он почувствовал то самое напряжение под кожей, но не дал ему выйти наружу. Вместо этого представил не молнию, а замкнутую цепь, в которой ток существует, но не течёт, пока нет разности потенциалов.

Тепло стабилизировалось.

— Хорошо, — тихо сказала Алия.

— Ничего не происходит.

— Поэтому и хорошо.

Геральт хмыкнул.

— Кажется, этот урок у вас любимый.

На третий день Дим смог вызвать маленькую искру между пальцами и тут же погасить её без боли и головокружения. Единорожка при этом светилась едва заметно. Алия заставила повторить пять раз и закончила тренировку раньше, чем ему захотелось.

— Я ещё могу.

— Знаю.

— Тогда почему заканчиваем?

— Потому что обучение заканчивается до того, как ученик устал контролировать себя.

Геральт, проверявший во дворе подпругу Плотвы, поднял голову.

— Вот это запомни.

Дим повернулся к нему.

— Понял.

Ведьмак улыбнулся.

— Быстро учишься.

Перед отъездом Алия собрала для Дима маленькую кожаную сумку. В ней лежали три флакона: противоядие общего действия, обезболивающий травяной настой и средство от лихорадки и воспаления. На каждой бутылочке крупно стояла дозировка.

— Это можно человеку, — сказала она. — Но «можно» не значит «пей всё подряд». Один флакон — одна причина. Не смешивать без необходимости. Если Геральт даст тебе что-то своё, сначала спросишь меня или Йеннифэр.

— А если рядом не будет ни одной?

— Тогда не пьёшь. – серьезно посмотрела Алия

Геральт кивнул.

— Хорошее правило.

— Запиши где-нибудь.

Дим коснулся мёртвого телефона в сумке.

— Больше негде.

На секунду стало грустно, но единорожка под рубахой отозвалась мягким теплом. Он положил ладонь на грудь и улыбнулся.

Алия заметила.

— Береги её.

— Я и так.

— Нет. Теперь не только потому, что это подарок дочери. Эта вещь, похоже, удерживает тебя связанным с твоим миром. Пока мы не понимаем как, потеря может означать что угодно — от ничего до невозможности вернуться.

Дим сразу перестал улыбаться.

— Умеешь успокоить перед дорогой.

— Училась у Геральта.

— Клевета, — ответил ведьмак.

Они попрощались у ворот. Алия сначала обняла Дима, затем подошла к Геральту. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

— Не дай ему убить себя, — сказала она.

— Чем я в принципе и занимаюсь все это время.

— Плохо получается.

— Он сопротивляется. Не бить же его постоянно.

Дим, уже сидевший на Громе, поднял руку.

— Я всё слышу.

Алия улыбнулась.

— Именно на это и рассчитывала.

Геральт вскочил на Плотву.

Когда деревня осталась позади, Дим некоторое время ехал молча. Плечо ещё тянуло, ладонь помнила сильный разряд, а в сумке лежали первые деньги, заработанные не инженерной работой, а настоящим контрактом на чудовище.

— Геральт.

— М?

— Я всё-таки был хорош. – подметил Дим

Ведьмак посмотрел на дорогу.

— Был.

Дим удивлённо повернул голову.

— И всё? Без «почти», без замечаний?

— Хочешь замечания?

— Нет.

— Тогда не мешай моменту.

Они проехали ещё несколько десятков метров.

— Но засаду ты провалил, — добавил Геральт.

Дим закрыл глаза.

— Я знал, что ты не выдержишь.

— Бдительность и внимательность.

— Холера тебя побери.

Геральт усмехнулся.

Впереди дорога уходила на юг. До Туссента оставалось ещё несколько дней. Где-то там была Йеннифэр, которой предстояло узнать о человеке из другого мира, электричестве без грозы и маленьком единороге, способном заставить ведьмачий медальон дрожать.

Дим уже почти ждал этой встречи.

Почти.

Глава 13. Неизведанное

Первые часы после Каменного Брода прошли подозрительно спокойно. Перед отъездом Алия ещё раз проверила повязку на плече Дима, заставила выпить горький настой и в третий раз запретила «проверять, получится ли молния сильнее». Геральт поддержал её с таким удовлетворением, будто наконец нашёл союзника в борьбе с чужим любопытством. Поэтому Дим занимался самым трудным из доступных упражнений — ничего не испытывал на себе и окружающих.

Гром постепенно привык к новому всаднику и, кажется, пришёл к выводу, что Дим не безнадёжен. Вороной конь шёл уверенно, иногда сам выбирал более сухой край дороги и недовольно прядал ушами, если повод становился слишком жёстким. Плотва держалась впереди, словно прекрасно знала, что маршрут определяет она, а Геральт лишь делает вид, будто принимает решения. Ведьмак был непривычно молчалив. После гравейра он тоже двигался осторожнее: глубокая царапина под ребром напоминала о себе, хотя по лицу Геральта это можно было понять только тогда, когда он слишком резко поворачивался в седле. Дим видел это и не спрашивал. За последние недели он уже усвоил, что ведьмак скорее сообщит о ранении сам, чем признается в нём в ответ на заботливый вопрос.

К полудню тракт вышел из леса в широкую долину. Вдалеке тянулись поля, кое-где уже появлялись виноградники, а воздух стал теплее и суше. Дим смотрел на юг и думал о том, что где-то там находится Туссент — место, которое раньше существовало для него на страницах книг и на экране, а теперь было вполне реальной точкой дороги. От этой мысли по-прежнему становилось странно. Мир уже не казался чужим каждую секунду: он научился различать цену монет, понимал большую часть речи, мог правильно оседлать Грома, носил два меча и даже получил первые деньги за чудовище. Но иногда одно знакомое название возвращало прежнее ощущение невозможности, будто реальность вдруг на секунду отодвигалась и показывала шов.

Первым звук услышал Геральт. Он чуть повернул голову, Плотва замедлила шаг, а рука ведьмака автоматически легла ближе к рукояти меча. Дим заметил движение и тоже прислушался. Сначала был только ветер, затем из-за холма донеслись несколько звонких аккордов лютни, слишком уверенных и бодрых для случайного путника.

— Только не говори, что здесь каждый второй путешествует с музыкальным сопровождением, — сказал Дим.

Геральт перевёл взгляд на поворот дороги и мрачно произнёс:

— Холера.

— Что такое?

— Сейчас поймешь, когда увидишь.

Из-за поворота показалась гнедая кобыла, на которой сидел человек в ярком дорожном камзоле цвета тёмной сливы. Шляпа с длинным пером была привязана к седлу, потому что ветер уже несколько раз пытался отправить её в самостоятельное путешествие. Лютня висела за спиной в чехле, но это не мешало всаднику держать в руках небольшой дорожный инструмент и наигрывать что-то прямо в седле. Увидев Геральта, человек широко улыбнулся, убрал пальцы со струн и поднял руку так, будто встретил не двух измученных дорогой путников, а королевскую процессию, приехавшую специально его приветствовать.

— Белый Волк! — возгласил Лютик. — Живой, вооружённый и, судя по выражению лица, совершенно не рад видеть человека, который преодолел половину дороги на юг исключительно ради его спасения!

Геральт остановил Плотву.

— Я уже решил, что тебя съели волки.

Лютик подъехал ближе и оскорблённо приложил ладонь к груди.

— Волки обладают вкусом. А кроме того, ты сам прекрасно знаешь, что в случае нападения я способен очаровать даже хищника.

— Ты однажды пытался очаровать накера.

— Он был очень одинок.

— Он пытался откусить тебе ногу.

— Это была эмоциональная реакция, ведь он был поражен моим талантом.

Дим рассмеялся. Лютик мгновенно повернулся к нему, словно только сейчас заметил третьего участника встречи.

— А! Наш человек из невозможного мира, двух мечей и отвратительной привычки знать о людях больше, чем они сами успели рассказать. Дим, если я правильно помню?

— Правильно. Рад видеть Лютик.

— Взаимно. Я уже боялся, что вы доберётесь до Туссента раньше меня, а это означало бы, что все лучшие истории опять достанутся мне в пересказе ведьмака. Ты хоть представляешь, насколько Геральт портит драматургию? Сухарь!

Геральт без выражения посмотрел на барда.

— Лютик!

— Да, мой мрачный друг?

— Зачем ты здесь?

Улыбка Лютика не исчезла, но стала заметно меньше. Он оглянулся на дорогу, потом кивнул в сторону небольшой рощи у ручья.

— Потому что на открытом тракте мне внезапно стало неуютно обсуждать новости. И потому что Сиги Ройвен, будь он трижды проклят своей любовью к чужим тайнам, оказался куда менее занят собственной жизнью, чем мне хотелось бы. — тихо произнес Лютик прикрывая рот ладонью, будто все вокруг слушало именно их разговор.

Геральт некоторое время смотрел на него, затем тяжело вздохнул.

— Спешиваемся.

* * *

Они устроились под старым дубом в стороне от дороги. Лошади щипали траву у ручья, Лютик разложил на плаще хлеб, сыр и небольшой кусок копчёной колбасы, который, по его словам, был «последним доказательством существования цивилизации севернее Туссента». Геральт ел молча и ждал. Он умел молчать так, что собеседник в итоге начинал говорить быстрее, чем собирался. Лютик продержался примерно минуту.

— Итак, — начал он, отложив хлеб. — Прежде чем ты скажешь, что я опять полез туда, куда меня не просили, заявляю официально: я никуда не лез. Я сидел в «Хамелеоне», пил совершенно законное вино и позволял другим людям говорить рядом со мной.

Геральт поднял взгляд.

— Последний раз, когда ты «позволял людям говорить рядом», тебя нашли связанным в подвале склада.

— Неправда. Я был не связан. Меня привязали к стулу исключительно из уважения к моей способности быстро уходить.

— Ага, а потом подожгли склад.

Лютик раздражённо махнул рукой.

— Склад загорелся отдельно. Я неоднократно подчёркивал это следствию.

— Ты пытался вытащить сведения у людей Ройвена, изображая торговца пряностями.

— И почти получилось.

— Ты назвал корицу «коричневым перцем». Нужно сначала изучить то, в чем вообще не понимаешь ни черта.

Дим не выдержал и засмеялся. Лютик посмотрел на него с достоинством человека, чьи великие достижения в очередной раз исказила завистливая историография.

— Я поэт! Я не обязан знать названия всех продуктов, которыми люди портят хорошее вино.

Геральт медленно покачал головой.

— Я тогда вытаскивал тебя через окно, пока за дверью стояли четверо вооружённых людей.

— И это был прекрасный момент нашей дружбы.

— Я сломал руку одному из них.

— Именно поэтому прекрасный.

Геральт прищурился.

— Напоминаю это потому, что если ты снова решил играть с огнём...

Лютик поднял указательный палец и вдруг совершенно серьёзно произнёс:

— Геральт, не разрушай искусство прозой. На подобные обвинения следует отвечать только песней.

— Ахххх. — тяжко вздохнул Геральт.

— Уже надо! — резко произнес Лютик.

Бард достал лютню, быстро проверил струны и, не обращая внимания на выражение лица Геральта, сыграл короткое вступление.

— Посвящается одному мрачному ведьмаку, который почему-то уверен, что имеет исключительное право вытаскивать друзей из неприятностей, но категорически запрещает друзьям хотя бы изредка делать то же самое.

Геральт закрыл глаза.

— Холера.

Лютик запел нарочито торжественно:

«Однажды бард решил: огонь — всего лишь свет и жар, Что страшного в костре, коль рядом верный друг? Но пламя оказалось хитрее старых чар, А друг сказал: “Я знал”. И выругался вдруг.

Когда же Волк полез туда, где пахнет гарью, Где нож в руке и дверь уже почти горит, Бард встанет рядом — пусть зовут безумцем, тварью, Ведь дружба не молчит, когда беда кричит.

Так выпьем же за тех, кто лезет слишком смело, Кого потом приходится тащить через окно. Пусть кто-то скажет: “Глупо”.

Пусть кто-то скажет: “Дело”. Мы всё равно полезем. Нам, право, всё равно».

Последний аккорд Лютик взял особенно громко и поклонился прямо в седячем положении.

Дим несколько секунд молчал, затем хлопнул в ладони.

— Великолепноу Лютик! — захлопал Дим.

— Не поощряй его, — сказал Геральт. — Это только усилит его тягу делать это чаще.

— Спасибо, Дим. Хоть один человек в этой компании понимает цену свободному искусству.

— Свободное искусство в прошлый раз обошлось мне в две ночи без сна, — ответил ведьмак. — Теперь новости.

Лютик убрал лютню и стал серьёзным окончательно.

— Сиги не просто злится. Он интересуется. Это хуже. В Новиграде он поднял старые связи, а те, кого он не может попросить, покупает. На южных дорогах появились люди, которым велено смотреть за двумя всадниками: беловолосым ведьмаком и молодым мужчиной с двумя мечами. Отдельно спрашивают про очень чёрного коня с белой отметиной на лбу. Гром, поздравляю, тоже стал знаменитостью.

Дим взглянул на пасущегося коня.

— Он этого заслуживает больше меня.

— Главное другое, — продолжил Лютик. — Сиги не рассчитывает, что вы поедете прямо. Поэтому проверяют не только большие тракты. Постоялые дворы, переправы, мосты, несколько торговых стоянок. Я слышал о людях в трёх местах между нами и границей княжества. Они не храмовая стража — её далеко от Новиграда не утащишь. Наёмники, бывшие разведчики, купленные дорожные стражники. У некоторых приказ задержать, у других просто передать весть.

Геральт нахмурился.

— Он знает, что мы идём в Туссент?

— Не наверняка. Но ты не оставил в Новиграде объявление «еду на север». А у тебя есть Корво Бьянко, Йеннифэр и старая привычка возвращаться туда, где тебя знают. Для Дийкстры этого достаточно, чтобы поставить людей на юг.

Дим провёл ладонью по подбородку.

— Почему он вообще так за меня уцепился? Да, я назвал его настоящим именем. Но разве этого достаточно для такой охоты?

Геральт ответил раньше Лютика:

— Для Дийкстры человек, который знает секрет и не объясняет источник знания, — не человек. Это неизвестная переменная, которую он должен изучить, неважно какими способами.

— А неизвестные переменные он не любит, — подхватил Лютик. — Особенно те, которые ходят рядом с ведьмаком, знакомы с Золтаном и Хаттори, а потом исчезают из города после драки с храмовой стражей.

— Мы не исчезли. Нас весьма активно выгоняли.

— С точки зрения разведки разница невелика.

Геральт сорвал травинку и медленно покрутил между пальцами.

— Ты мог передать это через кого-нибудь?

— Мог.

— Тогда почему приехал сам?

Лютик посмотрел на него как на человека, задавшего крайне странный вопрос.

— Потому что ты мой друг, дубина ты каэрморхенская. И потому, что если послать гонца, ты получишь записку, прочитаешь половину, скажешь «ясно», выбросишь её и всё равно полезешь в первую же ловушку, потому что решишь, будто они ждут от тебя разумного поведения.

Дим повернулся к Геральту.

— Он тебя действительно хорошо знает.

— К сожалению, взаимно.

Лютик показал пальцем на ведьмака.

— И ещё потому, что я хочу в Туссент.

— Вот теперь ты честно признался, — сказал Геральт.

— Я всегда честен. Просто иногда правда требует хорошей подачи.

* * *

После полудня они продолжили путь уже втроём. Лютик ехал рядом с Димом, потому что Геральт после первых двадцати минут разговора демонстративно увеличил расстояние между своей Плотвой и бардом на несколько корпусов лошади. Это ничуть не уменьшило количество слов, которые Лютик производил в единицу времени. Если раньше дорога состояла из ветра, копыт и редких вопросов, теперь она получила постоянное музыкально-философское сопровождение.

Началось всё с простой фразы:

— В твоём мире, — спросил Лютик, — музыка сильно отличается от нашей?

Дим задумался.

— Очень. И почти совсем не отличается.

— Ты начинаешь разговаривать как Геральт. Тревожный симптом. Пора принячть отрезвляющий элексир!

— Инструменты другие, часть похожа. Есть скрипки, флейты, барабаны, трубы, лютню почти вытеснили гитары. Есть огромные оркестры из десятков музыкантов. Есть опера, где целая история поётся. Есть музыка, которую создают машинами.

Лютик едва не выпустил повод.

— Машинами?

— Да.

— Машина пишет музыку?

— Может помогать создавать звук. Есть синтезаторы. Можно записать звук одного инструмента, изменить его, соединить с другим. А главное — музыку можно сохранить.

Бард молча смотрел на него.

— Что значит сохранить?

— Записать так, чтобы потом воспроизвести точно такой же звук. Певец может умереть сто лет назад, а ты услышишь его голос так, будто он поёт рядом.

Лютик остановил кобылу посреди дороги.

Геральт обернулся.

— Что?

Бард смотрел на Дима с выражением почти религиозного потрясения.

— Вы победили смерть.

— Нет, — ответил Дим мягче. — Только иногда оставляем голос.

Лютик медленно тронул лошадь.

— Для поэта это почти одно и то же.

Несколько минут он молчал. Это было настолько необычно, что даже Геральт несколько раз оглянулся, проверяя, не случилось ли чего-нибудь серьёзного. Потом Лютик начал спрашивать снова — уже без привычной театральности. Про запись голоса, про пластинки, кассеты, цифровую музыку. Дим объяснял настолько просто, насколько мог, несколько раз признавая, что сам неспециалист и знает лишь общий принцип. Слово «цифровой» Лютик ненавидел с первой минуты, зато идея маленького устройства, способного хранить тысячи песен, привела его в настоящий восторг.

— Тысячи? В одной коробочке?

— И больше.

— Целая библиотека музыки?

— Да.

— И ты носил такую с собой?

Дим коснулся сумки, где лежал мёртвый телефон.

— Носил.

Лютик сразу заметил изменение в его голосе.

— Получается твои коробочка тоже могла сыграть нам балладу?

— Да она может воспроизвести песню, но, к сожалению, заряд кончился.

— И никак не сделать так что она работала?

— Я пытался зарядить ее своей молнией, но боюсь сжечь устройство. Да и Геральт запретил эти заниматься.

Ведьмак даже не обернулся.

— И правильно сделал. Иначе в Туссент ты не доедешь.

— Слышишь? — сказал Дим. — У меня теперь переносная служба техники безопасности.

— И давно пора, — донеслось впереди.

Лютик рассмеялся, а через пару минут уже требовал рассказать о концертах. Дим попытался описать стадион, десятки тысяч людей, усилители, сцены размером с дом и звук, который физически чувствуешь грудью. Для Лютика самым непостижимым оказалось не количество людей, а то, что один голос можно сделать достаточно громким, чтобы его услышали все.

— То есть человек поёт без магии, а его слышат на другом конце огромного поля?

— Через микрофоны и усилители.

— Объясни.

— Я попытаюсь, но ты можешь не понять, ладно. Голос превращается в электрический сигнал, усиливается и снова становится звуком через специальные устройства.

Лютик посмотрел на Геральта.

— В его мире даже музыка — электричество.

Геральт кивнул на Дима.

— Поэтому ему молнии и достались. Представляешь, что было бы, если бы он работал пекарем.

— Я бы метал булки.

— Огненные, — предположил Лютик.

— И очень злые.

— Зато ты бы не остался голодным! — воскликнул Лютик улыбаясь.

Дорога впервые за несколько дней наполнилась таким количеством смеха, что даже Гром, кажется, начал идти спокойнее. Лютик перескакивал с темы на тему: живопись, театр, книги, скульптура, архитектура. Особенно его потрясло кино. Дим сначала назвал его «театром, который снимают один раз, а потом показывают сколько угодно», но уже через пять минут пожалел о формулировке, потому что Лютик потребовал объяснить всё — от камеры до актёров, декораций, музыки и монтажа.

— Значит, вы можете показать битву, которой никогда не было?

— Да.

— Город, которого нет?

— Да.

— Чудовище?

— Да.

Лютик оглянулся на Геральта.

— И зачем тогда настоящий ведьмак?

— Настоящие чудовища всё ещё не согласны становиться выдуманными, — ответил тот.

— Бессовестные твари! Никакого уважения к искусству!

Дим улыбнулся, но разговор об искусстве неожиданно потянул за собой воспоминание о доме. Он посмотрел на светлые камни у обочины и сказал почти между делом:

— Катя мне многое показывала. Иногда я смотрел на картину и видел просто картину, а она могла полчаса объяснять, почему художник сделал именно так, почему свет падает сюда, зачем оставлено пустое место, как меняется ощущение, если отойти на пару шагов. С ней я начал замечать вещи, которые сам бы прошёл мимо.

Лютик повернулся к нему так резко, что перо на привязанной к седлу шляпе вздрогнуло.

— Твоя жена?

— Да.

— Женщина, которая научила мужчину видеть красоту, которую тот считал обычной?

Дим почувствовал подвох слишком поздно.

— Лютик, нет.

Бард уже полез в сумку за маленькой записной книжкой.

— «Она показывала ему свет, спрятанный в красках...»

— Не надо Лютик.

— «А он возвращался домой и всё равно ставил кружку рядом с...» Что ты обычно делал раздражающего?

Дим рассмеялся.

— Не дам материала! — воскликнул Дим.

— Геральт помоги мне, дай зацепку тврочеству!

Ведьмак пожал плечами.

— Он оставлял вещи не там, где надо.

— Предатель.

— Это универсально, — заявил Лютик и быстро записал что-то. — «Она учила его видеть свет, а он учился возвращаться туда, где этот свет ждёт». Хорошая строка.

Дим на секунду перестал улыбаться. Простая фраза попала куда-то слишком точно.

Лютик заметил и закрыл книжку.

— Оставлю без баллады! Пока. —улыбнулся он.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Когда вернёшься домой, потребую права первого исполнения.

Дим задержал на нём взгляд.

— Договорились.

Геральт, ехавший впереди, ничего не сказал. Только чуть повернул голову, улыбка проскользнула на его лице и Дим понял, что ведьмак слышал каждое слово.

* * *

К вечеру они остановились у придорожной часовни, давно заброшенной и наполовину скрытой плющом. Здесь Геральт впервые разложил на земле карту, которую Лютик привёз из Новиграда. Карта была хорошей по местным меркам: основные тракты, реки, мосты, несколько перевалов и постоялых дворов. Дим присел рядом. Лютик устроился на камне и открыл флягу.

— Здесь, — сказал бард, ткнув пальцем в дорогу к югу, — меня остановили вчера. Не задерживали, просто спросили, не видел ли я ведьмака. Очень вежливо. Настолько вежливо, что у одного под плащом торчал арбалет.

Геральт провёл пальцем по карте.

— Значит, главный тракт исключаем.

— Здесь переправа, — предложил Дим.

— Там будут наблюдать и не в одиночку.

— Почему?

— Потому что если я вижу переправу, Дийкстра тоже её видит. А люди которых он нанял, точно не хотят просто поговорить с нами.

Лютик наклонился.

— Через старую винную дорогу?

Геральт покачал головой.

— Мост узкий. Если там двое, обходить негде.

— Через холмы?

— Для Плотвы пройдём. Для твоей кобылы — возможно. Для тебя — не уверен.

Лютик оскорбился.

— Я прекрасно езжу верхом.

— По дороге.

— Дорога — это место, созданное специально для езды верхом. Не вижу проблемы.

Дим провёл взглядом по карте. Система напоминала ему сеть: известные узлы, контролируемые точки, ограниченные каналы. В обычной работе он искал бы резервный маршрут, который не проходит через центральное оборудование.

— А что, если вообще не идти по дорогам?

Геральт взглянул на него.

— Будем медленнее. И оставим следы.

— Но нас ищут там, где логично идти.

— Поэтому сначала думаем, что для Дийкстры логично считать нелогичным.

Лютик вздохнул.

— Вот за что я ненавижу разведчиков. Они умудряются превратить обычное «свернём налево» в философскую проблему.

Геральт некоторое время молчал, затем сложил карту.

— Есть один путь.

— Конечно, — сказал Лютик. — И почему ты молчал?

— Потому что не уверен, что тот, кто его знает, захочет нас вести.

Дим поднял бровь.

— Кто?

— Старый знакомый. Которому я в свое время помог.

— Человек?

Ведьмак взглянул на него.

— Я помогаю не только людям, а вернее иногда людям помогать хочется намного меньше.

— Чудовище?

— Не совсем.

Лютик ухмыльнулся.

— О, чувствую знакомый жанр. Существо, которое Геральт сначала называет «неопасным», а через час выясняется, что оно живёт в болоте, питается лягушками и считает человеческие сапоги прекрасным украшением дома.

— Нем не собирает сапоги.

— Значит, ты уже знаешь его имя, — сказал Дим.

Геральт убрал карту.

— Если он ещё живёт там же.

— Кто такой Нем?

Ведьмак коротко посмотрел на лес к юго-западу.

— Прибожек.

Дим сразу вспомнил Джонни и Сару из игры, но после уроков последних недель заставил себя не отвечать «я знаю». Он только спросил:

— И он знает обходной путь?

— Он знает всё, что происходит в своих лесах. И несколько старых дорог, которые люди забыли.

Лютик поднялся.

— Тогда завтра знакомишь нас с ещё одним существом, которое наверняка будет умнее большинства моих знакомых.

— Не завышай ожидания. Ведь его там может и не быть, хотя прибожки редко покидают свои места.

— Я дружу с тобой много лет. Мои ожидания давно адаптировались.

* * *

Ночью Лютик сидел у костра дольше остальных. Он тихо перебирал струны, почти не играя мелодию, и время от времени спрашивал Дима о музыке его мира. Разговор стал спокойнее. Дим рассказывал про рок, джаз, классическую музыку, электронную, про то, как некоторые песни становятся частью жизни человека просто потому, что звучали в нужный момент. Лютик не пытался всё превращать в шутку. Он слушал и иногда задавал удивительно точные вопросы: почему люди идут на концерт, если могут слушать запись дома; зачем писать новую песню, если уже существуют тысячи; почему один и тот же текст иногда воспринимается совершенно по-разному в двадцать лет и в сорок.

— Потому что меняется тот, кто слушает, — ответил Дим. — Песня остаётся той же, а у человека появляются новые потери, новые люди, новые воспоминания. И вдруг строка, которую ты слышал сто раз, начинает значить совсем другое.

Лютик кивнул.

— Вот. А теперь представь, сколько лет я пытаюсь объяснить это Геральту.

Из темноты донёсся голос ведьмака:

— Я вас слышу. — пробурчал Геральт.

— Именно поэтому говорю громко. Потому что искусство друг мой – это величие высочайшей формы.

Дим улыбнулся. Некоторое время они просто сидели у огня. В конце Лютик сыграл тихую мелодию без слов — совсем не похожую на его обычные шумные баллады. Дим смотрел на пламя и думал о Екатерине. Он вспомнил, как она показывала ему книги, картины, рассказывала о художниках, иногда смеялась над тем, что он пытался найти техническую логику там, где важнее было чувство. В другой жизни это казалось обычными вечерами. Теперь он понимал, насколько много дома состояло именно из таких мелочей.

Единорожка под рубахой едва заметно потеплела.

Дим не пытался использовать силу. Просто накрыл брелок ладонью.

Лютик заметил движение, но ничего не спросил.

* * *

На следующий день они ушли с тракта сразу после рассвета. Геральт повёл их к юго-западу по старой лесной дороге, которая постепенно превратилась в две едва заметные колеи, а потом исчезла совсем. Лес стал влажнее. Между деревьями появились тёмные лужи, заросшие ряской, воздух пах мхом и водой. Дим несколько раз замечал следы утопцев у берега, но они были старыми. Геральт всё равно держал серебряный меч ближе.

К полудню они вышли к заброшенной мельнице. Каменная нижняя часть ещё стояла, но деревянный верх обвалился внутрь. Мельничное колесо давно сгнило, а небольшой пруд за плотиной зарос камышом. Вода была тёмной и почти неподвижной.

Геральт спешился.

— Мы на месте.

Лютик посмотрел на развалины.

— Удивительно уютно. Особенно если любишь малярию и смерть.

— Тихо.

— Я только...

— Тихо, Лютик.

В этот раз тон ведьмака подействовал. Они замолчали.

Геральт подошёл к воде и присел у старого камня. Несколько секунд смотрел на поверхность, потом взял маленький кусок сухого хлеба и положил на камень. Рядом оставил ржавый гвоздь, найденный у мельницы.

Дим наблюдал с интересом.

— Это плата?

— Вежливость.

— Ржавый гвоздь?

— Прибожки любят старые инструменты и вещи.

Лютик едва слышно прошептал:

— Наконец-то существо с разумными ценностями.

Вода у камышей дрогнула.

Сначала показались два больших глаза, желтовато-зелёных и слишком ярких для человека. Затем из воды медленно поднялось маленькое худое лицо. Кожа была бледно-голубой, почти серой в тени, мокрые тёмные волосы прилипли ко лбу. Существо выглядело ребёнком лет десяти, если не смотреть слишком внимательно. В глазах не было детской наивности. Скорее очень старое любопытство, поселившееся в маленьком теле.

— Белый Волк, — произнёс прибожек. Голос оказался тихим и немного хриплым. — Я думал, ты больше не придёшь.

Геральт выпрямился.

— Я надеялся тебя здесь найти.

Нем вышел из воды. На нём была короткая жилетка из грубой ткани, пояс с несколькими металлическими безделушками и штаны, обрезанные ниже колен. На шее висела ложка без черенка, а к поясу был привязан старый ключ.

Он внимательно посмотрел на Лютика.

— Этот много говорит.

— Очень, — подтвердил Геральт. — И его сложно убедить помолчать.

— Я слышал.

Лютик возмутился:

— Мы ещё даже не знакомы!

— Поэтому я и говорю «слышал».

Дим рассмеялся. Нем повернул голову к нему и вдруг перестал улыбаться.

Несколько секунд прибожек просто смотрел.

Потом медленно подошёл ближе.

— А ты пахнешь неправильно.

Дим моргнул.

— Ого. Я вроде мылся позавчера.

— Не грязью.

Нем обошёл его кругом. Гром нервно переступил, но не шарахнулся. Прибожек остановился напротив Дима и поднял нос, будто действительно принюхивался.

— Не этим небом.

Геральт внимательно наблюдал.

— Нем.

— Я ничего не делаю.

— Пока.

Дим медленно снял перчатку и протянул ладонь.

— Я Дим.

Нем посмотрел на руку, затем пожал её двумя маленькими холодными пальцами.

— Я Нем.

— Геральт сказал.

— Тогда зачем представился?

Дим задумался.

— Потому что теперь познакомились мы, а не наши имена.

Прибожек пару мгновений изучал его, затем улыбнулся.

— Хороший ответ.

— Мне частенько такое говорят.

Нем перевёл взгляд на грудь Дима.

— Там ребёнок?

Улыбка исчезла уже у Дима.

Он машинально накрыл ладонью место под рубахой, где лежала единорожка.

— Что?

— Не, не ребёнок. След ребёнка.

Геральт сделал полшага ближе.

Нем заметил и раздражённо махнул рукой.

— Не рычи, Волк. Я же сказал — след. Тёплый. Как дом, когда снаружи дождь.

Дим осторожно достал брелок.

Прозрачные синие крылышки поймали дневной свет.

Нем замер, уставившись на брелок.

— Красиво.

— Это подарок дочери.

Прибожек протянул руку, но остановил пальцы в нескольких сантиметрах.

— Можно?

Дим после короткого колебания кивнул.

Нем коснулся одного синего крыла.

Единорожка мгновенно стала тёплой. Не обожгла, но свет под пластиком вспыхнул заметнее обычного. Волчий медальон Геральта тихо звякнул.

Нем отдёрнул руку.

— Не моя дверь.

Внутри всё сжалось.

— Ты видишь дверь?

— Нет. Чувствую, что вещь смотрит не сюда.

— А куда?

Прибожек пожал плечами.

— Туда, где её любят. Туда, где ее ждут.

На секунду Дим потерял способность ответить. Он только опустил взгляд на маленькую фигурку. В памяти возникла Таисия, её голос в прихожей, и знакомая боль под рёбрами стала почти физической.

Нем, удивительным образом почувствовав, что сказал достаточно, отступил.

— Белый волк пришёл не ради разговоров или потому что хотел повидаться?

— Нужен проход на юг, — ответил ведьмак. — Основные дороги смотрят люди Дийкстры. И нам не помешает твоя помощь.

Прибожек скривился.

— Лысый большой человек?

Лютик прыснул.

— Великолепное политическое описание.

— Я видел его людей. Они не умеют ходить по лесу, но очень стараются выглядеть так, будто умеют. Один вчера справлял нужду на муравейник.

Геральт едва заметно усмехнулся.

— Можешь провести нас к границе Туссента так, чтобы не выходить на тракт?

Нем посмотрел на лошадей.

— С лошадьми сложнее.

— Бросить мы их не можем.

— Знаю путь через старые угольные дороги. Потом ручей. Потом каменная кишка под холмом. За ней виноградники.

Лютик поморщился.

— «Каменная кишка» звучит как место, где я категорически не хочу оказаться.

Нем посмотрел на него.

— Тогда иди по дороге к людям с арбалетами.

— Каменная кишка прекрасна. Всегда любил архитектуру.

Дим улыбнулся.

— Почему ты нам помогаешь?

Нем повернулся к Геральту.

— Белый волк однажды помог мне.

— А как Геральт тебе помог?

— Белый волк не рассказал?

— Геральт только сказал, что спас и больше ничего.

Прибожек фыркнул.

— «Спас» звучит так, будто он приехал на белом коне и победил зло. Я застрял под корнями после паводка. Утопцы нашли раньше, чем я выбрался. Белый волк полез в воду по пояс, хотя ненавидит болота, отрубил двум головы, третьего утопил обратно и потом ещё полчаса вытаскивал меня вместе с куском дерева, который я не хотел бросать.

Геральт перевёл на него взгляд.

— Это была дверь от твоей норы.

— Замечательная дверь.

— Она сгнила.

— Поэтому я и не хотел бросать. Столько лет гнила — почти семья.

Дим рассмеялся.

Нем пожал плечами.

— Белый волк мог уйти. Но не ушёл. А я запомнил.

Геральт отвёл взгляд.

— Я просто был рядом и решил помочь.

— Люди часто рядом, — ответил Нем. — Помогают реже.

Дим посмотрел на ведьмака. Геральт уже проверял подпругу Плотвы, всем видом показывая, что обсуждение его добродетелей закончено.

* * *

Нем повёл их не сразу. Сначала заставил дождаться вечера, потому что часть дороги проходила рядом со старым мостом, где, по его словам, «двое людей в серых плащах делают вид, что ловят рыбу третий день и ни разу не поймали даже палку». Пока они ждали, Дим сидел у воды рядом с прибожком и наконец получил возможность поговорить с существом, которое прежде знал лишь по игровому бестиарию.

— Ты действительно живёшь здесь один?

Нем бросал в воду маленькие камешки.

— Не один. Здесь лисы, мыши, совы, две семьи людей за холмом. Они меня не видят. Ещё выдра. Она ворует всё блестящее.

— Я имел в виду других прибожков.

— Иногда приходят. Потом уходят. Мы любим места больше, чем компании.

— Сколько тебе лет?

Нем прищурился.

— А сколько тебе?

— Двадцать семь.

— Мало.

— Спасибо.

— А мне много.

— Очень исчерпывающий ответ.

— А какой смысл считать то, что просто течет? Сначала считал зимы, потом понял, что зимой всё равно холодно, даже если знаешь номер.

Дим кивнул.

— Справедливо.

Прибожек посмотрел на единорожку, которую Дим снова спрятал под одежду.

— Ты хочешь назад.

Это было не вопросом.

— Очень хочу.

— Тогда почему идёшь дальше?

Дим подумал.

— Потому что назад пока дороги не вижу. А если стоять на месте, она вряд ли появится сама.

Нем улыбнулся.

— Люди часто идут вперёд, когда хотят назад.

— Звучит как что-то мудрое.

— Нет. Просто смешное.

Дим тоже улыбнулся.

— Ты знаешь о других мирах?

Нем перестал бросать камни.

— Иногда лес пахнет не своим дождём. Иногда птица прилетает такая, какой вчера не было нигде. Иногда ночью видно звезду, которая утром исчезает. Я не знаю, миры это или просто мир большой.

— А может ты наблюдаешь Сопряжение сфер?

Прибожек нахмурился.

— Люди любят давать имена тому, чего боятся. Если назвал — кажется, будто понял.

Эта фраза напомнила Диму Алию и Геральта одновременно.

— Ты точно не знаком с чародейками?

— Знаком. Они пахнут неприятно. И часто злые.

— Йеннифэр будет рада услышать.

Геральт, сидевший в нескольких метрах, сказал:

— Если тебе дорога жизнь лучше не передавай.

Нем посмотрел на него с удивлением.

— Ты боишься?

— Скажем так, последствия которые могут наступить после сказанного могут обойтись боком.

Лютик, лежавший на траве со шляпой на лице, пробормотал:

— Вот теперь это дипломатия.

* * *

Они выступили после заката. Нем шёл впереди босиком, почти не оставляя следов на влажной земле. Иногда он исчезал между деревьями на несколько минут, а потом неожиданно появлялся с другой стороны, как будто лес сам переносил его. Геральт не пытался торопить. Дим держал Грома за повод: тропа была слишком узкой, чтобы ехать верхом.

Через час они увидели первую засаду. Нем поднял руку, и вся группа остановилась в густом орешнике над дорогой. Внизу стоял небольшой мост через ручей. У костра сидели четверо мужчин. Двое были одеты как торговые охранники, один — в простую куртку, четвёртый держал рядом арбалет. Слишком много оружия для людей, которые якобы просто ночевали.

Лютик наклонился к Геральту.

— Один из тех, кого я видел у трактира.

Ведьмак кивнул.

— Значит обходим с другой стороны.

Нем показал в сторону почти отвесного склона.

— Туда.

Лютик посмотрел вниз, потом вверх.

— Я пересмотрел отношение к людям с арбалетами.

— Опоздал, нужно было раньше думать, — сказал Геральт.

Следующие два часа окончательно доказали, что прибожек воспринимает понятие «дорога» иначе, чем люди. Они спускались по каменистому оврагу, переходили ручей по поваленному дереву, протаскивали лошадей между скалами и один раз шли прямо по мелкой воде почти полкилометра, чтобы не оставлять следов. Дим несколько раз хотел спросить, уверен ли Нем в маршруте, но каждый раз вспоминал, что тот живёт здесь дольше, чем существует большинство дорог на карте.

Лютик держался удивительно хорошо. Он ругался, жаловался на сапоги, на ветки, на качество местного рельефа и на тот факт, что «великий поэт вынужден ползти по грязи, пока где-то люди добровольно сидят в тёплых домах», но не отставал.

Ближе к полуночи они подошли к низкому каменному отверстию в склоне. Изнутри тянуло холодом и сыростью.

Нем указал внутрь.

— Каменная кишка.

Лютик посмотрел на чёрный проход.

— Я всё ещё считаю, что название можно было выбрать лучше.

— Это старый водоотвод, — сказал Геральт, осматривая кладку. — Он должен быть достаточно широкий внутри. Мы можем поместиться и пройти через него, но не теряйте бдительность.

Дим включил бы фонарик телефона, но телефон давно был мёртв. Геральт достал небольшой алхимический светильник, а Нем просто вошёл в темноту.

Внутри оказалось выше, чем снаружи. Потолок местами поднимался почти на два человеческих роста, по центру шёл неглубокий канал с водой, вдоль стены оставалась узкая каменная полка. Лошади шли нервно, но Геральт и Нем успокаивали их голосом.

Первые несколько минут всё было терпимо.

Потом Дим увидел паутину.

Сначала одну тонкую нить, протянутую между камнями. Потом ещё несколько. Затем светильник Геральта выхватил целый серый занавес под потолком.

Дим остановился.

Лютик едва не врезался ему в спину.

— Что?

— Ничего.

Геральт обернулся.

— Ты опять говоришь «ничего» тем голосом, которым люди сообщают о проблеме.

Дим поднял палец к потолку.

— Паутина, а если ее слишком много, то в ней могут быть пауки, а так как мы не в моем мире тут пауков я еще не видел и надеюсь не увижу!

Нем посмотрел вверх.

— Маленькие.

— С твоей точки зрения они маленькие, но глаз у них много и все смотрят прям мне в душу.

— Ты бился с гравейром! — подметил Геральт

— Гравейр не висел у меня над лицом на нитке и не смотрел мне в душу всеми глазами! — нервно ответил Дим.

Лютик медленно расплылся в улыбке.

— Неужели наш носитель молниеносец боится пауков?

— Я не боюсь. Я рационально не доверяю существам, у которых восемь ног и нет никаких моральных обязательств и слишком большое количество глаз, которые видят все и могут заглядывать глубже чем кажется на первый раз.

Геральт хмыкнул.

— У гравейра тоже не было никаких моральных обязательств.

— У него хотя бы было честное лицо. Сразу видно: мерзость и хочет тебя съесть. А пауки притворяются мебелью и могут долго выжидать свою добычу.

Нем захихикал.

Лютик уже доставал лютню.

— Даже не думай Лютик, даже не думай.

— «О храбром воине и восьмилапой смерти...»

— Лютик!

— Молчу. — похихикал он.

Геральт подошёл к паутине, провёл ладонью в перчатке и посмотрел на нити.

— Выдыхай Дим нити довольно старые. Крупных пауков здесь нет, только те которые могут пощекотать нервы и не более.

Дим перевёл взгляд на него подозрительно.

— Откуда ты знаешь?

— Свежая паутина была бы липкой. И были бы следы.

— Обучение внимательности сейчас выглядит как издевательство.

— Зато благодаря данному обстоятельству ты запомнишь этот урок быстрее.

Дим глубоко вдохнул и пошёл дальше. Лютик ещё минут десять тихо напевал несуществующую мелодию про «восемь ног судьбы», пока Геральт не пригрозил оставить его в тоннеле наедине с культурной программой.

* * *

К рассвету они вышли из водоотвода на другой стороне холмов. Первое, что почувствовал Дим, был запах. Влажная каменная сырость осталась за спиной, а впереди воздух был тёплым и пах травой, землёй и виноградной лозой. Небо начинало светлеть. За низкой каменной стеной уходили рядами виноградники, а далеко на горизонте поднимались светлые башни.

Лютик первым расправил плечи, словно вернулся не просто в знакомую землю, а на сцену.

— Господа, — произнёс он торжественно, — если после всего, что мы пережили, кто-нибудь спросит, почему люди пишут стихи о Туссенте, предлагаю просто привести его сюда на рассвете.

Дим остановился.

Мир действительно изменился. После серых северных дорог, новиградской грязи, болот и лесов Туссент выглядел почти нарочно красивым. Низкое солнце золотило склоны. Белые каменные дома с красными крышами стояли среди виноградников, вдали блестела река, а ещё дальше, в лёгкой утренней дымке, угадывались башни Боклера. Даже воздух казался прозрачнее.

— Как красиво, — тихо сказал Дим. — Будто в сказку попал.

Геральт поправил ремень мечей.

— Пока не увидел местных рыцарей.

— А ты можешь не ворчать хотя бы сейчас, — ответил Дим.

Ведьмак посмотрел на него и едва заметно усмехнулся.

Нем стоял у выхода из тоннеля и щурился на солнце.

— Дальше я не пойду.

Геральт повернулся.

— Почему?

— Это уже не мой лес. Здесь другие запахи, другие духи, слишком много винограда и людей, которые считают каждую лозу своей.

Лютик положил ладонь на сердце.

— Ты говоришь о величайшем достижении цивилизации как о недостатке.

— Ты тоже много говоришь, когда надо помолчать. Но я все равно тебя провел.

Бард поклонился.

— И я бесконечно благодарен твоему благородному поступку Нем.

Геральт достал из сумки небольшой свёрток с хлебом и сыром и протянул прибожку.

— Спасибо Нем. Возьми в подарок. За то, что показал нам дорогу.

Нем взял, но покачал головой.

— Долг был мой. — посмотрел он на Геральта — Теперь долга нет.

— Так тому и быть. — ответил Геральт.

Нем посмотрел на Дима.

— Береги дверь.

Дим коснулся единорожки.

— Буду.

— И не тяни её силой. Двери не любят, когда их ломают.

— Ты знаешь, как открыть?

Прибожек покачал головой.

— Нет. Но я знаю лес. Когда хочешь пройти через него, сначала надо понять, где он сам разрешает пройти.

Дим медленно кивнул. Фраза звучала почти как очередной урок Алии — только совершенно, другими словами.

— Спасибо, Нем.

Прибожек уже собирался уйти, когда Лютик вдруг спросил:

— Подожди. А про меня что-нибудь чувствуешь? След другого мира, судьбу, скрытые двери?

Нем посмотрел на него несколько секунд.

— Голод.

Геральт отвернулся, но плечи у него дрогнули.

Дим рассмеялся.

Лютик возмущённо развёл руками.

— Я ожидал большего от древнего лесного существа.

— Я тоже, — ответил Нем и исчез в тёмном проходе.

* * *

До безопасного места оставалось ещё несколько часов. Геральт не позволил расслабиться после пересечения границы. Лютик объяснил, что люди Дийкстры наверняка не смогут официально распоряжаться в Туссенте, но это не мешает им сидеть в трактирах, платить конюхам и спрашивать о приезжих. Поэтому они избегали крупных деревень и держались виноградных дорог, которыми пользовались работники поместий.

Дим заметил слежку у небольшой каменной часовни. Двое мужчин стояли у телеги и слишком внимательно смотрели на путников. Один носил дорогие северные сапоги, совершенно не подходившие местной погоде, другой держал руки так, как держат оружие даже тогда, когда его не видно.

— Справа, — тихо сказал Дим, не поворачивая головы.

Геральт не изменил темпа.

— Вижу.

— За нами?

— Пока непонятно, распознаем если пойдут в нашу сторону.

Лютик продолжал рассказывать вслух какую-то абсолютно бессмысленную историю о баронессе и козле, не сбивая интонацию. Только одна рука у него чуть крепче сжала повод.

На следующем повороте Геральт свернул на узкую дорогу между виноградниками. Мужчины остались позади. Через десять минут впереди появились ещё двое, на этот раз верхом.

— Они быстро работают, — пробормотал Дим.

— Или это другие, — ответил Геральт.

— Отлично! Просто великолепно.

— Не дёргайся. Если хотели бы брать здесь, уже перекрыли дорогу и начали интересоваться.

— Тогда что делают?

— Просто проверяют.

Лютик, всё ещё изображавший беспечного путешественника, сказал сквозь улыбку:

— В Туссенте один хороший слух иногда путешествует быстрее лошади. Плохой — быстрее двух.

Они дошли до развилки. Геральт внезапно остановился и посмотрел на старую каменную стену, почти скрытую лозами.

— Нам сюда.

— Что здесь? — спросил Дим.

Ведьмак слез с Плотвы и отодвинул густую ветвь. За ней обнаружилась узкая калитка в стене. Замок давно заржавел, но дверь открылась после короткого толчка.

За стеной тянулась старая дорога, заросшая травой. Она уходила вниз к маленькому винограднику, где стоял каменный дом с закрытыми ставнями.

— Здесь живут твои знакомые? — спросил Дим.

— Когда-то здесь жил человек, которому я помог с проблемой в погребе.

Лютик поднял брови.

— «Проблемой» в ведьмачьем языке может быть что угодно от крысы до проклятого графа.

— Альпы. Это разновидность высшего вампира, тут обитала женская особь.

Дим не сразу понял.

— Что? Альпа?

— Две альпы — уточнил Геральт — устроили гнездо в старом винном подвале. Хозяин потом продал участок. Новый владелец держит дом пустым и использует нижний погреб только во время сбора урожая.

— И он не будет против трёх людей и двух лошадей?

— Если узнает, то заплачу за то, что мы тут переждем немного.

Лютик посмотрел на Дима.

— Видишь? Наконец-то ведьмак осваивает концепцию гостиницы.

— Очень медленно он осваивает эту концепцию.

Геральт открыл дверь дома.

— Если продолжите вашу демагогию, спать будете снаружи.

Внутри пахло пылью, сухим деревом и вином. На первом этаже была большая комната с очагом, столом и несколькими лавками. В подвале действительно стояли пустые бочки. Крыша не текла. Для людей, только что прошедших ночь по оврагам и каменному тоннелю, место казалось почти дворцом.

Лютик сразу объявил лучшую лавку своей, разложил плащ и заявил, что поэт после такого путешествия имеет моральное право на сон до следующего столетия. Через минуту он уже храпел.

Дим вышел на крыльцо. Перед домом открывался вид на виноградники. Солнце поднялось выше, утренняя дымка рассеялась, и теперь башни Боклера были видны отчётливо. Далеко, но реально.

Геральт встал рядом.

— До Корво Бьянко день пути, если идти спокойно.

Дим взглянул на него.

— Йеннифэр там?

— После того как мы осели в Корво Бьянко она редко покидает поместье.

— А ты сообщил ей о нашем прибытии?

— Нет, я сообщил что у меня все хорошо.

— А, то есть мы просто появимся на пороге с человеком из другого мира, который иногда искрит и пытается поджарить все вокруг, с мёртвым телефоном и брелоком, открывающим границы реальности?

— Да.

Дим медленно улыбнулся.

— Теперь понимаю, почему Алия так радовалась.

Геральт посмотрел на башни вдали.

— Я не радуюсь.

— Врёшь!

— Почему?

— Потому что тебе интересно, что она скажет.

Уголок рта ведьмака едва заметно поднялся.

— Мне будет интересно за этим наблюдать.

Дим опёрся на перила. Туссент лежал впереди — знакомый и совершенно неизвестный одновременно. Там была Йеннифэр. Возможно, когда-нибудь туда придёт Цири. Где-то далеко на севере Дийкстра пытался понять, кем является человек, о котором не существовало ни одного правильного документа. А ещё дальше, за границей этого мира, Екатерина и Таисия, возможно, всё ещё ждали его возвращения.

Он достал единорожку. Прозрачные синие крылышки блеснули на солнце.

— Неизведанное, — тихо сказал Дим.

Геральт задержал на нём взгляд.

— Что?

— Думаю о том, сколько всего я вроде бы знал об этом мире. Читал. Играл. Помнил имена, события, чудовищ. А потом встретил тебя, Алию, Нема — и оказалось, что почти всё настоящее начинается там, где заканчивается написанное.

Геральт помолчал.

— Наконец-то разумная мысль за весь день.

— Ты способен испортить любой философский момент.

— Работа у меня такая. Да и характер скверный.

Сзади из дома раздался сонный голос Лютика:

— Если вы там философствуете без поэта, это нарушение естественного порядка!

Дим рассмеялся.

Геральт закрыл глаза.

— Холера. Как он все слышет?

— Туссент близко, — сказал Дим.

Они ещё немного постояли на крыльце. Ветер шевелил виноградные листья, где-то далеко звонил колокол, а над белыми башнями Боклера уже поднималось яркое южное солнце.

Дорога вела дальше.

Но впервые за долгое время Дим чувствовал не только усталость от того, сколько уже прошёл.

Ему было интересно, что окажется за следующим поворотом.

Глава 14. Крыжовник и сирень

Дима разбудила лютня. Тихий перебор струн сначала вплёлся в сон, а потом вытянул его наружу настойчивее любого будильника. Он открыл глаза и прислушался. Мелодия была знакомой по вчерашним обрывкам: Лютик играл её у костра, останавливался, что-то недовольно бормотал, менял аккорд и начинал заново. Теперь музыка звучала увереннее, хотя время от времени всё равно спотыкалась, будто сама искала нужную дорогу.

Он сел на лавке, осторожно потянул плечо, проверяя зажившую рану. После нескольких дней у Алии боль стала терпимой, но тело ещё не забыло гравейра. На соседней лавке Лютика уже не было. Геральт тоже исчез, зато его дорожная сумка и перевязь с мечами лежали у стены, что означало: далеко ведьмак не ушёл. Дим натянул сапоги, закрепил на поясе стальной меч, накинул куртку, проверил как сел серебряный за спиной и, привычно коснулся единорожки. Прозрачные синие крылышки были прохладными. За последние дни это простое ощущение стало почти проверкой реальности: пока брелок был рядом, связь с домом существовала хотя бы как обещание.

Во дворе Лютик сидел на перевёрнутой бочке, положив лютню на колено. Рядом на каменной ограде стояла кружка вина, хотя солнце едва успело подняться над виноградниками. Геральт находился чуть дальше и проверял копыта Плотвы. Судя по выражению лица ведьмака, музыку он слышал уже достаточно долго, чтобы сформировать мнение, но пока проявлял редкую выдержку и не озвучивал его.

— Добрейшего утречка друзья, — сказал Дим, выходя на крыльцо. — Или я что-то пропустил и у нас уже вечер?

Лютик посмотрел на кружку, затем на солнце и совершенно серьёзно ответил:

— В Туссенте время следует измерять не положением светила, а качеством вина. Это, например, совершенно утреннее.

Геральт выпрямился у Плотвы и сухо заметил:

— Оно же из вчерашней бутылки.

— Тем более. Оно уже пережило ночь и приобрело опыт.

Дим спустился во двор, стараясь не улыбаться слишком широко. После Новиграда, погони, гравейра и ночного перехода с Немом эта бессмысленная перебранка казалась почти роскошью. Лютик провёл пальцами по струнам и внимательно посмотрел на него.

— Я закончил!

— Что именно? — поинтересовался Дим.

Бард театрально прижал ладонь к груди.

— Ты ранишь меня! Я три дня собираю по дороге словесный собор, вдохновлённый искусством другого мира и женщиной, которая научила одного неисправимого ремесленника видеть не только устройство вещей, но и их красоту, а он спрашивает: «Что именно?»

Дим на секунду замер. Лютик действительно обещал не использовать имён, и всё же само упоминание Кати ударило неожиданно мягко. Не болью — скорее теплом, которое всегда следовало за ней и почти сразу превращалось в тоску.

— Я надеюсь имена в твоем произведении не фигурируют? — уточнил он.

Лютик оскорблённо поднял брови.

— Я поэт, а не городской сплетник! И если я дал слово, то буду его придерживаться.

Геральт перевёл взгляд на него.

— Ты буквально городской сплетник.

— Ну, это вторичная профессия. Не путай ремесло с призванием.

Лютик подвинулся на бочке, расправил плечи и, прежде чем начать, неожиданно перестал шутить. Его пальцы легли на струны осторожно, будто он собирался коснуться чего-то, что нельзя исправить красивой рифмой, если ошибёшься в первом же слове.

— Я назвал её «О том, кто учится видеть», — сказал он Диму. — И, прежде чем ты начнёшь спорить: это не про тебя одного. Поэтому слушай молча, хоть раз в жизни попробуй искусство без технического обслуживания.

Геральт тихо хмыкнул.

Лютик начал играть.

Он думал: мир надёжен, если знает меру, Где камень — просто камень, свет — всего лишь свет. Она сказала: «Посмотри не на предмет, а сверху — На тень, что он оставил, и на то, чего там нет».

Она учила слушать тишину меж звуком, В пустом углу картины видеть чей-то путь, Не мерить красоту ни циркулем, ни кругом, А иногда — не знать, но всё-таки взглянуть.

И он учился медленно: в стекле ловить закаты, В старинной песне слышать время, не слова, В холодном камне — руки мастера когда-то, В случайной линии — как мысль ещё жива.

Потом пришла дорога, дальняя, чужая, Где и другой рассвет, и звёзды не свои. Но, если человек однажды научился замечать, Он носит свет из дома даже на краю земли.

Последний аккорд не оборвался резко — затих постепенно, растворившись в утреннем воздухе. В виноградниках стрекотали насекомые, Плотва щипала траву, а где-то за холмом звенел колокол. Дим смотрел на Лютика и некоторое время не мог подобрать слова. В тексте не было ни Екатерины, ни Москвы, ни его имени, но он узнавал каждый разговор, который пытался описать барду вчера: выставки, книги, прогулки, собственное иногда раздражённое «да я не понимаю, что здесь такого», а потом неожиданное открытие, что понял немного больше, чем раньше.

— Красиво, — сказал он наконец. Голос прозвучал тише, чем он собирался. — Очень красиво. Я бы сказал великолепно!

Лютик удовлетворённо кивнул, но не стал превращать момент в представление.

— Значит, оставляем?

— Оставляем.

Геральт затянул подпругу Плотвы и, не глядя на барда, произнёс:

— Третий куплет длинноват.

Лютик резко повернулся.

— Что? Да как тебе не стыдно Геральт?

— На второй строке дыхание закончится, если будешь петь после вина и тогда весь шарм выдохнется как и то вино, что ты сейчас пьешь.

Несколько секунд бард смотрел на него с настоящим возмущением, а потом неожиданно достал маленькую книжку и быстро сделал пометку.

— Ненавижу, когда ты прав в вопросах искусства.

— Я сказал про дыхание.

— Не порть мне хотя бы ненависть деталями.

Дим рассмеялся. В это утро впервые за долгое время он позволил себе смеяться, не чувствуя, что за следующим поворотом обязательно должна появиться новая беда.

* * *

К Корво Бьянко они выехали после завтрака. Геральт выбрал не прямую дорогу, а цепочку небольших сельских путей между виноградниками, где всадники встречались редко и любой чужой человек был заметен издалека. После ночи с Немом и перехода границы княжества напряжение заметно спало, но ведьмак всё равно не позволял беспечности полностью победить привычку. Он проверял перекрёстки раньше остальных, время от времени останавливался на возвышенности и долго смотрел на дорогу за спиной. Дим заметил это уже через час и понял, что урок с засадой никуда не исчез: теперь он сам поглядывал не только вперёд, но и на края виноградников, на следы у обочины, на людей, которые слишком долго задерживали взгляд на трёх путешественниках.

Лютик ехал между ними и говорил практически без остановки. После утренней баллады тема искусства другого мира захватила его окончательно. Он уже успел выяснить, что у Дима существуют музеи размером с дворцы, здания, где целые залы посвящены одному художнику, и библиотеки, в которых книг больше, чем жителей в некоторых северных городах. Особенно его мучило кино. Бард никак не мог смириться с мыслью, что люди добровольно смотрят представление, в котором актёры физически отсутствуют.

— Я всё ещё считаю это подозрительным, — заявил Лютик, когда дорога пошла между двумя рядами кипарисов. — Театр без живого актёра — всё равно что любовное свидание с письмом.

Дим покачался в седле вместе с шагом Грома и ответил:

— Зато один великий актёр может сыграть роль один раз, а её увидят миллионы людей через десятки лет после его смерти.

— Вот это как раз прекрасно. Но зритель не может закричать ему: «Браво!»

— Может. Просто актёр не услышит.

Лютик поморщился.

— Бессмысленная критика. Худшее изобретение вашего мира.

Геральт, ехавший немного впереди, не оборачиваясь спросил:

— Хуже налогов?

— Налоги хотя бы можно не платить.

— Недолго.

— А бездарному актёру, получается, приходится терпеть аплодисменты людей, которых он никогда не увидит. Это развращает.

Дим усмехнулся.

— Ты бы прекрасно чувствовал себя в кино.

— Разумеется. У меня лицо, которое заслуживает сохранения для потомков.

— Не уверен, что потомки виноваты.

Геральт коротко рассмеялся. Лютик возмущённо поднял руку, но тут же передумал обижаться и переключился на музыку.

— Хорошо. Кино оставим несчастным людям, которые не смогли позволить себе театр. А музыка? Ты говорил о... как это... роке?

— Роке.

— И он громкий.

— Очень. — улыбнулся Дим

— Про любовь?

— Иногда про любовь.

— Про войну?

— Бывает и про нее.

— Про героев?

— И герои могут фигурировать.

Лютик довольно улыбнулся.

— То есть люди изобрели электричество, огромные города, летающие машины, научились сохранять человеческий голос на века, а в итоге всё равно поют о любви, войне и героях.

Дим задумался и кивнул.

— В основном да.

Бард торжественно посмотрел на Геральта.

— Видишь? Искусство победило прогресс.

— Или люди просто не меняются, и даже при достижении апогея своих возможностей будут возвращаться к привычному — ответил ведьмак.

— Какая чудовищно скучная трактовка прекрасной мысли.

— Такова реальность Лютик.

Лютик повернулся к Диму.

— А твоя жена какую музыку любит?

Вопрос оказался простым, но Дим всё равно почувствовал, как внутри на мгновение сжалось. Он погладил Грома по шее, скорее для себя, чем для коня.

— Разную. Зависит от настроения. Она вообще лучше меня умела связывать вещи между собой — музыку, картины, книги. Может услышать песню и вспомнить художника, увидеть здание и рассказать, почему там именно такие линии. Я чаще сначала спрашивал, зачем это устроено именно так. Она объясняла — что человек хотел этим сказать.

Лютик слушал очень внимательно.

— Это великолепный тандем.

— Почему? — Дим повернулся в сторону Лютика

— Потому что один спрашивает «как», другой — «зачем». Если оба действительно слушают, однажды каждый начинает задавать второй вопрос.

Дим посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Иногда ты говоришь совершенно разумные вещи.

— А как же без них, ведь в них вся суть ну плюс моя репутация.

Геральт сказал впереди:

— Ты, как всегда, в своем репертуаре.

Лютик пару мгновений смотрел ему в спину, затем шепнул Диму:

— Вот поэтому я предпочитаю друзей, которые стареют как полагается и слышат слабее.

— Все мы стареем, но мой слух отказывается ухудшаться, — спокойно отозвался Геральт.

— Это проклятие.

Дорога становилась всё красивее. По склонам тянулись виноградники, между ними белели усадьбы с красными черепичными крышами. Иногда путники проезжали мимо небольших часовен, украшенных цветами; попадались рыцари в ярких доспехах, фермерские телеги, женщины с корзинами винограда. После Севера всё казалось слишком светлым, почти нарочито ухоженным. Дим понимал, что и здесь есть бедность, интриги, чудовища и смерть — он слишком хорошо знал Туссент, чтобы поверить в идеальную сказку. Но первое впечатление всё равно действовало. Ветер был тёплым, воздух пах землёй и лозой, а над холмами стояло ясное синее небо, настолько чистое, что хотелось смотреть вверх дольше обычного.

На одном из поворотов Геральт вдруг замедлил Плотву. Дим сразу напрягся, но ведьмак не смотрел на дорогу или лес. Он смотрел на маленькое серебряное украшение на запястье — тонкий ободок, которого Дим раньше не замечал. По металлу пробежал едва заметный фиолетовый отблеск и исчез.

— Ого ведьмак носит браслеты? — спросил Дим.

Геральт некоторое время молчал, словно решал, стоит ли объяснять.

— С женщиной иногда дешевле согласиться, нежели объяснять ей что то что она собирается тебе вручить тебе абсолютно не нужно.

Лютик довольно хмыкнул.

— И именно тем что тебе абсолютно не нужно Йен проверяет, не забыл ли ты дорогу домой.

— Именно так и есть. — сказал Геральт выдохнув.

— Ого, так вот как в этом мире работает геолокация? — Дим перевёл взгляд на браслет внимательнее.

— Что такое геолокация? — поинтересовался ведьмак.

— Это … как бы это объяснить не приплетая спутников? — поднеся к подбородку руку пробормотал Дим. — В общем это положение человека на карте в реальном времени.

— Интересно как бумага отобразит твой путь?

— Ну в моем мире у каждого есть телефон в котором есть карты и ты в реальном времени видишь где ты и твои близкие.

— И вы добровольно носите эти устройства с собой?

— Конечно добровольно, это же удобно!

— Ага, только Дийкстре не рассказывай про свою геолокацию, облегчишь его работу в сотни раз по поиску нужных ему людей. — ухмыльнувшись сказал Геральт.

— Геральт, а как работает этот браслет?

Геральт слегка повернул запястье. На поверхности металла снова мелькнул фиолетовый свет.

— Некая связка Йен со мной. Она может почувствовать, если со мной происходит что-то серьёзное. И наоборот.

Дим поднял бровь.

— И давно она у тебя?

— Давно. Как то Йен пришлось вытаскивать меня из небольшой передряги и после этого я вынужден носить эту, как ты сказал …геолокацию?

Лютик вмешался с выражением человека, который знает значительно больше и очень хочет этим воспользоваться:

— Слово «небольшая» здесь несколько обманчиво. Если Геральт вдруг решит героически умереть в трёхстах ликах от дома, есть ненулевая вероятность, что последние секунды жизни он проведёт, летя через портал под весьма содержательное описание собственной глупости.

Геральт взглянул на барда.

— Ты хочешь ехать дальше один?

— Нет. Я хочу жить достаточно долго, чтобы увидеть эту сцену.

Дим рассмеялся, но мысль зацепилась. Йеннифэр не просто ждала Геральта в Корво Бьянко. Она могла почувствовать его опасность, увидеть часть дороги и в любой момент вмешаться. В книгах и играх их отношения казались бурными, сложными, иногда разрушительными. Сейчас в тонком кольце на запястье было что-то значительно проще: человек не пытался контролировать другого каждую секунду, но оставлял дверь открытой на случай, если потребуется вытащить его из беды.

— Так погоди! Йен знала про гравейра? — спросил Дим.

Геральт нахмурился.

— Наверняка. Узнаем через пару часов.

— На твоем лице читается, что ты надеешься, что нет.

— Я надеюсь, что она видела только конец.

Лютик оживился.

— Тот, где Дим чуть не поджарил тебя?

— Именно поэтому надеюсь, что ничего не видела.

— Святые ежики, — сказал Дим. — Теперь надо понять куда прятаться перед знакомством.

* * *

Корво Бьянко показался после полудня. Сначала Дим увидел ряды лоз, уходившие по склону почти до горизонта, затем каменную дорогу между ними и наконец саму усадьбу. Он узнал её сразу, но память снова оказалась беднее реальности. В игре место было красивым фоном, удобной базой, домом Геральта после долгих странствий. В жизни оно пахло нагретым камнем, влажной землёй, молодым вином и травой; на хозяйственном дворе спорили работники, где-то стучал молоток, у стены сушились деревянные бочки, а над всей усадьбой висело спокойствие места, которое не пыталось произвести впечатление, потому что давно знало себе цену.

Когда они подъехали ближе, из ворот вышел Барнабас-Бэзил. Управляющий выглядел почти так же безупречно, как Дим ожидал: аккуратная одежда, прямой взгляд и выражение человека, способного одновременно помнить количество бочек в погребе, цену ремонта крыши и точную дату, когда хозяин обещал вернуться.

— Господин Геральт, — произнёс он с заметным облегчением. — Рад видеть вас дома.

— Барнабас. — кивнул Геральт.

Управляющий перевёл взгляд на Лютика и на долю секунды вежливость на его лице столкнулась с профессиональной тревогой.

— Господин Лютик. Вы изволили посетить нас?

— Мой дорогой Барнабас! Не беспокойтесь, я приехал ненадолго и совершенно не собираюсь наносить ущерб винным запасам.

Барнабас молчал.

Лютик возмущённо повернулся к Диму.

— Видишь? Недоверие разрушает общество.

Геральт спешился.

— А как, по-твоему, называется уничтожение половины запасов винного погреба?

— Это был стремительный порыв мысли которая текла по струнам поэзии.

Барнабас уже посмотрел на Дима. Его взгляд задержался на мечах, затем на ярко-голубых глазах и наконец на Громе.

— И господин...?

— Дим, — представился он. — Просто Дим.

— Это наш гость, — добавил Геральт. — Возможно, на некоторое время.

Барнабас кивнул без единого лишнего вопроса, и Дим сразу понял, почему Геральт доверяет этому человеку хозяйство. Управляющий не был равнодушным. Он просто умел ждать момента, когда информация действительно понадобится.

— Для вас подготовят комнату. Госпожа Йеннифэр ждёт в доме.

Геральт едва заметно прикрыл глаза.

Лютик расплылся в улыбке.

— «Ждёт». Какое великолепное слово. Сколько в нём надежды, нежности и угрозы одновременно.

— Лютик, — предупредил ведьмак. — Ты можешь остановить поток мыслей хотя бы сгновение?

— Я молчу. Я вообще всегда молчу перед лицом настоящей любви.

— Хотел бы я дожить до этого момента. — вздохнул ведьмак.

Они прошли через двор. Дим успел сделать всего несколько шагов к главному дому, когда дверь открылась.

Йеннифэр вышла на крыльцо без спешки.

Первое, что поразило Дима, были не одежда и даже не красота, которую книги и игры описывали достаточно часто, чтобы он был к ней теоретически готов. Глаза. Ярко-фиолетовые, глубокие, почти невозможные при дневном свете. Не декоративный оттенок, не «почти лиловые» — настоящий фиолетовый цвет, который в сочетании с чёрными волосами и бледной кожей выглядел так, будто природа позволила себе одну деталь, не предусмотренную обычными правилами.

На ней было чёрно-белое платье для дороги по дому, если такое выражение вообще имело смысл: белая рубашка с высоким воротом, тёмный жилет, длинная чёрная юбка. На шее поблёскивала обсидиановая звезда. Волосы были собраны свободнее, чем Дим привык видеть на изображениях. Она выглядела не как чародейка, готовая войти во дворец, а как женщина, которая находилась у себя дома и поэтому не обязана никому ничего доказывать.

Йеннифэр сначала посмотрела на Геральта. Только на него. Вся остальная компания на несколько секунд перестала существовать.

— Ты опоздал на четыре дня!

Геральт поднялся на первую ступень.

— Были обстоятельства.

— Я видела эти обстоятельства.

— Обычный заказ, ничего больше.

— Обычные заказы не оставляют серьезных повреждений!

Она подошла ближе, положила ладонь ему на щёку и внимательно посмотрела на лицо, словно проверяла, не скрывает ли он очередное ранение. Затем её пальцы коротко коснулись бока — именно там, где после гравейра оставалась перевязанная рана.

— А это, полагаю, тоже «ничего серьёзного»?

Геральт слегка поморщился.

— Ну самую малость почти зажило.

— Разумеется. Ты удивительно быстро выздоравливаешь сразу после того, как перестаёшь находиться достаточно близко, чтобы я могла проверить.

Ведьмак хотел ответить, но Йеннифэр просто притянула его за ворот и поцеловала. Не театрально, не демонстративно — коротко и совершенно естественно. Дим невольно отвёл взгляд, а Лютик, напротив, наблюдал с выражением художника, которому подарили хороший сюжет.

Когда Йеннифэр отпустила Геральта, она сказала тихо, но достаточно отчётливо, чтобы услышали все:

— И если ещё раз позволишь гравейру зайти тебе за спину, я открою портал прямо под твоими ногами, даже если ты будешь в одном сапоге.

Геральт вздохнул.

— Значит, ты все-таки видела.

— Я была в трёх вдохах от того, чтобы вытащить тебя в гостиную. Однако твой новый знакомый решил устроить грозу поджаривая все до хрустящей корочки.

Дим почувствовал, что теперь пришла его очередь стать объектом внимания.

Йеннифэр повернула голову.

Её фиолетовые глаза встретились с его лазурными. Несколько секунд она просто смотрела, и Диму неожиданно стало ясно, почему людям рядом с сильными чародейками часто хотелось говорить меньше. В этом взгляде не было грубой попытки подавить. Было хуже: ощущение, что человек напротив привык замечать не только сказанное, но и всё, что ты решил не говорить.

— Дмитрий, — произнесла она.

Он чуть поднял бровь.

— Дим.

— Я знаю. Лютик рассказал половине Новиграда, что это принципиально важно.

Бард приложил ладонь к груди.

— Я лишь поддерживал точность исторического свидетельства ничего более.

Йеннифэр даже не посмотрела в его сторону.

— А вторую половину Новиграда обеспечил Золтан.

— Самое главное в хорошей команде слаженность, — сказал Дим.

— Которая опасна для любых секретов.

Она спустилась с крыльца на одну ступень ниже. Теперь Дим уловил знакомый аромат — не сильный, но отчётливый. Крыжовник и сирень. Это было настолько узнаваемо, что он сказал прежде, чем успел решить, стоит ли:

— Крыжовник и сирень.

Йеннифэр остановилась.

Геральт закрыл глаза.

Лютик тихо выдохнул:

— Оооооооо, сейчас начнется.

Чародейка посмотрела на Дима с новым интересом.

— Даже так!

— Извините. Просто... да. В моём мире это тоже знают.

— Судя по тому, сколько вы знаете о Геральте, было бы странно, если бы до моего парфюма не добрались.

Она чуть наклонила голову и неожиданно улыбнулась.

— По крайней мере, нос у тебя работает. И да, я предпочитаю пахнуть крыжовником и сиренью, а не так, будто в доме взорвалась лавка сушёных трав.

Геральт посмотрел на неё.

— Алия. Ну вот в то же болото.

Йеннифэр невинно подняла брови.

— Я имени не называла.

Дим не удержался от улыбки.

— Она предупреждала, что вы её не любите.

— Ошибается. Для нелюбви требуется гораздо больше усилий. Она меня раздражает.

— Взаимно, — сказал Геральт.

— Не сомневаюсь. Она всегда предпочитала взаимность там, где можно было обойтись хорошими манерами.

Лютик торжественно шепнул Диму:

— Обрати внимание. Мы ещё не вошли в дом, а обещанная магическая гроза уже началась без твоего участия.

Йеннифэр наконец повернулась к нему.

— Лютик, не только у Геральта хороший слух!

— Йеннифэр. Ты великолепно выглядишь. Корво Бьянко идёт тебе на пользу. Я восхищаюсь как у вас здесь все обустроенно.

— Ты уже пил?

— Немного. Это был завтрак.

Она посмотрела на Барнабаса.

— Погреб запереть. Выставить часовых у всех входов, ключ спрятать и не выдавать ни при каких условиях.

— Йеннифэр! Это весьма неучтиво!

Йеннифэр приподняла правую бровь и произнесла с легкостью.

— Шучу.

Лютик облегчённо выдохнул.

— Иногда ты пугаешь меня больше Геральта.

* * *

Отдых отменили почти сразу.

Дим успел только умыться, сменить рубаху и съесть половину тарелки горячего мяса с овощами, когда в столовую вошла Йеннифэр и сообщила, что через десять минут ждёт его в кабинете. Формулировка была вежливой. Интонация не предполагала, что десять минут являются предметом переговоров.

— Я только приехал, — заметил Дим.

— Поэтому твоё состояние ещё не успело измениться после дороги. Мне нужны наблюдения до того, как ты выспишься, выпьешь вино, попробуешь местную алхимию или Лютик убедит тебя совершить что-нибудь особенно глупое.

Бард поднял бокал.

— Почему во всех серьёзных теориях я всегда выступаю независимой переменной хаоса?

Геральт сел напротив него.

— Потому что теория работает. И ее не нужно доказывть.

Йеннифэр уже направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Геральт, ты тоже идёшь.

— Ну а как же без меня!

— Конечно. Ты привёз мне человека, который пересёк границу миров через игрушку, научился понимать речь за несколько дней и бьёт молнией из рук, а теперь будешь сидеть рядом с лицом человека, который совершенно не мешает исследованию.

Дим взглянул на Лютика.

— А ты?

Бард налил себе ещё немного вина и с достоинством ответил:

— У каждого свой долг. Твой — открыть тайны мироздания. Мой — выяснить, действительно ли урожай Корво Бьянко стабильно хорош от бутылки к бутылке. У каждого свои эксперименты.

Геральт поднялся.

— Четвёртая.

— Наука требует повторяемости.

Барнабас, проходивший мимо двери, едва заметно покачал головой.

Кабинет Йеннифэр занимал комнату с двумя высокими окнами, выходившими на виноградники. Здесь Корво Бьянко выглядел уже не только домом Геральта. На полках появились книги, на столе — несколько аккуратных футляров, колб и кристаллов, у стены стояло большое зеркало в тёмной раме, а на небольшом столике лежали карты и стопки записей. В комнате пахло тем же крыжовником и сиренью, но к аромату примешивались горячий воск, бумага и едва заметный озоновый запах, который Дим теперь начал связывать с магией.

Йеннифэр указала на стул.

— Садись. Приступим.

Дим сел. Геральт устроился у окна, скрестив руки на груди. Формально он действительно отошёл на второй план, но ни на секунду не производил впечатления человека, переставшего следить за происходящим.

Йеннифэр села напротив Дима, положила перед собой чистый лист и взяла перо.

— Начнём сначала. Не с момента, когда Геральт тебя встретил. С того дня, когда всё изменилось в твоём мире. Говори подробно. Что видел, что чувствовал, что делал. Если какая-то деталь кажется бессмысленной — особенно её не пропускай.

Дим рассказал. О командировке в Челябинск. О серверной. О сорока семи секундах. О человеке на улице, который знал его имя. О странной тени единорожки. О повторяющихся сбоях времени, неправильном GPS, остановившемся городе и разговоре с тем, кого он до сих пор не умел назвать иначе, чем Создателем. Йеннифэр ни разу не перебила его коротким «ясно» или нетерпеливым вопросом. Она останавливала только там, где точность действительно меняла картину: сколько секунд длился провал, в какой момент нагрелся брелок, касался ли незнакомец игрушки, что именно Дим думал перед открытием стены, видел ли границу ребёнок на другой стороне.

Когда рассказ дошёл до гостиницы и прохода в лес, Йеннифэр отложила перо.

— Ты вошёл за ребёнком, понимая, что проход может закрыться.

— Да.

— Почему?

Дим помолчал. Он уже много раз отвечал на этот вопрос самому себе, Геральту и в собственных мыслях.

— Потому что она была там одна. И потому что у меня есть дочь примерно того возраста. Я не смог бы уйти.

Йеннифэр перевела взгляд на Геральта.

— Это ты уже выяснил?

— Я много выяснил почти в первые минуты знакомства с Димом. Он как открытая говорящая книга

— Ну здесь я с тобой согласна.

Она снова посмотрела на Дима.

— А теперь самый неприятный вопрос. Если бы заранее знал, что проход закроется и ты не сможешь вернуться, вошёл бы?

Ответ не пришёл сразу. Дим почувствовал, как в голове мгновенно появились Екатерина, Таисия, обещание у двери, мысль о том, что из-за одного решения они могли потерять его навсегда. Рядом с этим лежала другая картина — девочка под деревом и неизвестное существо, которое уже приближалось через лес.

— Не знаю, — сказал Дим честно.

Йеннифэр едва заметно кивнула.

— Хорошо.

— Геральт сказал почти то же самое, когда я впервые признался, что не знаю ответа.

— Неудивительно. Иногда мы совпадаем во мнении. Обычно в вопросах, где остальные предпочитают удобную ложь.

Геральт у окна хмыкнул.

— Обычно?

— Не льсти себе.

Йеннифэр протянула руку.

— Амулет, с которым ты прошел

Дим снял брелок с ремня и положил на её ладонь. В чужих пальцах маленькая игрушка выглядела ещё нелепее: поцарапанный белый пластик, прозрачные синие крылышки, металлическое кольцо, которое он когда-то согнул дома плоскогубцами. Йеннифэр осмотрела вещь внимательно, но без того суеверного почтения, с которым многие люди этого мира смотрели на неизвестную магию. Она воспринимала брелок как задачу.

— Ты говорил, что чинил его сам.

— Да. Сломалось крепление. Сделал новое кольцо.

— После починки происходило что-нибудь необычное?

— До командировки — никогда.

— Дочь сама отдала его тебе?

— Да.

— Ты не просил?

— Нет.

— Что она сказала?

Дим повторил слова Таисии. Медленнее, чем обычно, потому что каждое из них теперь звучало иначе: «Папа, я тебя люблю. И пусть эта единорожка будет твоим ангелом-хранителем. Возвращайся скорее, я жду тебя».

Йеннифэр не улыбнулась и не стала комментировать детскую формулировку. Она просто перевела взгляд на прозрачные крылья. Несколько секунд в комнате было тихо.

— Алия сказала, что это якорь, — произнёс Дим.

— Она права.

Геральт повернул голову.

— Так просто?

— Я не сказала, что понимаю, как он работает. Я сказала, что она правильно определила функцию.

Йеннифэр положила единорожку на стол и провела над ней двумя пальцами. Воздух чуть дрогнул. Вокруг игрушки возникла едва заметная фиолетовая дымка, затем тонкая линия света потянулась вверх и тут же распалась.

— Интересно.

— Что? — одновременно спросили Дим и Геральт.

Йеннифэр бросила на ведьмака короткий взгляд.

— Теперь я понимаю, почему вы друг друга нашли.

— Йен.

— В самом брелоке почти нет собственной магии. Это не артефакт в обычном смысле. Он не хранит заряд, не содержит заклинания и не был зачарован известным мне способом. Но вокруг него существует устойчивая связь, которую я не могу проследить внутри этого мира.

Дим наклонился вперёд.

— Связь с домом?

— Возможно. Точнее — с чем-то, что для тебя означает дом настолько сильно, что стало координатой. Предмет был важен до того, как получил способность что-либо открывать. Это принципиально.

Она постучала ногтем по столу рядом с единорожкой.

— Магические артефакты обычно получают назначение от того, кто их создаёт. Меч зачаровывают, чтобы он поражал определённую сущность; амулет — чтобы защищал; кристалл — чтобы хранил энергию. Здесь всё наоборот: сначала возникло значение, а уже потом магия нашла способ им воспользоваться.

Дим смотрел на маленькую игрушку и чувствовал, как сердце начинает биться быстрее.

— То есть Таисия...

— Не делай из ребёнка чародейку только потому, что она любит отца, — резко, но не грубо остановила его Йеннифэр. — Сама любовь не открывает порталы. Иначе мир давно состоял бы из дверей. Но обещание, которое ты дал, её намерение вернуть тебя домой и твоя привязанность создали чрезвычайно устойчивый образ. Кто-то или что-то использовало этот образ как точку привязки.

Геральт медленно произнёс:

— Создатель.

Йеннифэр взглянула на него.

— Если рассказ Дима точен и тот человек действительно управлял временем и пространством без видимого заклинания, я пока предпочту не давать ему имя. И особенно не стану называть богом только потому, что он очень впечатляюще вошёл в историю.

— Разумно, — сказал Дим.

— Я стараюсь.

Она вернула брелок.

— Но есть хорошая новость.

Дим замер. После последних недель сочетание слов «хорошая новость» от сильной чародейки казалось опасным почти так же, как «не бойся» от ведьмака.

— Какая?

Йеннифэр посмотрела прямо в его глаза.

— Связь не оборвалась.

В комнате стало очень тихо.

Дим выдохнул.

— Ты уверена?

— Я уверена, что от этого предмета уходит структура, которой нет завершения в доступном мне пространстве. Она не распадается, как остаточный след портала. Не ослабевает. Она продолжается. Куда — пока не знаю.

— Но это может быть мой мир.

— Может.

— Значит, можно открыть дорогу обратно.

Йеннифэр выдержала паузу. В её лице не было желания обнадёжить красивым ответом.

— Значит, у нас есть основание искать способ открыть дорогу обратно. Не превращай возможность в обещание. Я не буду лгать тебе только потому, что правда медленнее надежды.

Дим опустил взгляд на единорожку. Прозрачные крылышки лежали на его ладони, как всегда. Никакого сияния. Никакой великой магии. Но впервые с момента закрывшейся стены кто-то, действительно понимающий порталы, сказал не «возможно, когда-нибудь», а подтвердил: нить существует.

Геральт подошёл ближе и остановился рядом. Он ничего не сказал. Дим был благодарен именно за это.

Через несколько секунд из-за двери послышался голос Лютика:

— Я не подслушиваю! Я просто случайно исследую акустику коридора!

Йеннифэр даже не повысила голоса.

— Ещё слово, и будешь исследовать акустику винного погреба изнутри с запертой дверью.

Снаружи наступила абсолютная тишина.

Дим рассмеялся, и напряжение немного отпустило.

— Удивительно эффективная магия.

— Для Лютика иногда достаточно правильной интонации.

* * *

Следующим этапом стали глаза.

Йеннифэр заставила Дима пересесть ближе к окну, повернула его лицо к свету и пару мгновений внимательно рассматривала радужку. Её близость могла бы смущать при других обстоятельствах, но выражение чародейки было настолько профессиональным, что Дим чувствовал себя скорее прибором, который вскрыли для диагностики.

— Лазурные, — сказала она.

— С рождения.

— Геральт говорил.

— Вы действительно всё обсуждали по дороге через эту... связку?

— Нет. Он бы не выдержал.

Геральт у окна буркнул:

— Спасибо.

Йеннифэр не обратила внимания.

— Цвет глаз сам по себе ничего не доказывает. Если бы яркая радужка означала магический талант, половина эльфов и каждый третий избалованный дворянин считали бы себя архимагами. Но Алия права в другом: когда ты проводишь силу, глаза меняются.

— Становятся ярче.

— Не просто ярче. Свет идёт не по поверхности. На долю секунды радужка ведёт себя так, будто сама является частью потока.

Дим посмотрел на её фиолетовые глаза.

— А у вас?

Йеннифэр слегка улыбнулась.

— Ты сейчас пытаешься сделать вывод, что необычный цвет глаз связан с магией.

— Есть такое.

— Плохая выборка. У нас два человека.

Дим рассмеялся.

— Вот теперь разговор действительно становится похож на научный.

— И тем не менее магия может менять внешность. У чародеев — особенно тех, кто работает с ней десятилетиями, — тело иногда несёт следы того, что через него проходит. Но не путай причину и признак. Мои глаза не дают мне магию. Твои — тоже.

— Тогда что даёт?

— Сейчас выясним.

Она поставила на стол небольшую металлическую рамку, внутри которой были натянуты три тонкие серебряные нити. В центре на стеклянной подставке лежал прозрачный кристалл размером с ноготь.

— Алия просила тебя вызывать разряд через проводник?

— Да. Медная пластина и проволока.

— Разумно. Она учила не быть источником, а проводить внешнюю энергию.

— Тоже правильно?

— Частично.

Геральт у стены тихо произнёс:

— Начинается.

Йеннифэр взглянула на него.

— Что?

— Ты сейчас два часа будешь объяснять, почему Алия права неправильно.

Дим прикрыл рот рукой, скрывая улыбку.

Чародейка очень спокойно ответила:

— Если бы она была права правильно, мне не пришлось бы объяснять.

— Вот поэтому я не люблю магов.

— Ты не любишь порталы.

— И магов, которые объясняют порталы.

— Но почему-то живёшь с одной.

Геральт пожал плечами.

— Ошибка молодости.

В кабинете стало тихо.

Дим медленно повернул голову к ведьмаку. Даже Лютик за дверью, кажется, перестал дышать.

Йеннифэр смотрела на Геральта несколько секунд, затем уголок её губ приподнялся.

— Хорошо. Сегодня вечером вспомнишь эту ошибку подробнее.

Геральт впервые за разговор выглядел так, будто предпочёл бы гравейра.

— Холера.

Дим тихо засмеялся.

Йеннифэр снова повернулась к нему, как будто ничего не произошло.

— Положи единорожку перед собой. Не держи.

Дим подчинился.

— Теперь вспомни электричество своего мира. Не дочь. Не дом. Просто электричество. Как оно ведёт себя.

Это оказалось неожиданно сложно. Когда Алия учила его, единорожка и образ Таисии почти сразу стали эмоциональным переключателем. Теперь нужно было отделить силу от причины, которая помогала её вызвать. Дим представил обычную электрическую цепь: источник, проводник, сопротивление, разность потенциалов. Медный кабель в серверной. Индикатор на блоке питания. Статический разряд от металлической двери зимой. Молнию за окном — но не как мистическое явление, а как огромный электрический пробой между заряженными областями.

— Хорошо, — тихо сказала Йеннифэр. — Теперь не толкай. Просто позволь миру иметь разность.

— Звучит очень странно.

— Магия обычно так звучит, пока не начинаешь ей пользоваться.

Дим выдохнул. В пальцах появилось знакомое покалывание. Он не сжимал кулак и не пытался заставить искру возникнуть. Вместо этого представил два потенциала, между которыми существует путь.

Тонкая голубая дуга перескочила между двумя серебряными нитями рамки.

Кристалл в центре вспыхнул белым.

Волчий медальон Геральта дрогнул.

Йеннифэр не отрывала глаз от прибора.

— Ещё раз. Слабее.

Дим повторил. На этот раз дуга была почти невидимой, но кристалл отозвался фиолетовым свечением.

— Стоп.

Он остановился. Покалывание исчезло раньше, чем дошло до боли.

Йеннифэр посмотрела на него очень внимательно.

— Интересно.

— Это уже второй раз за сегодня. Начинаю бояться этого слова.

— Правильно. Твоя сила не похожа на обычное молниевое заклинание. Когда чародей вызывает электрический разряд, структура возникает из Хаоса и формируется волей. У тебя сначала появляется направление, почти схема, а энергия заполняет её после. Ты не думаешь «молния». Ты думаешь «цепь».

Дим кивнул.

— Потому что так я понимаю электричество.

— Именно. Для тебя оно не чудо и даже не стихия. Это система с законами. Поэтому твой разум выбрал форму, которую считает наиболее предсказуемой.

Геральт подошёл ближе.

— А откуда энергия?

Йеннифэр провела пальцем над кристаллом.

— Вот здесь Алия ошиблась. Не полностью. Дим действительно способен брать Силу из окружающего мира. Но часть потока приходит не отсюда.

Дим нахмурился.

— В смысле?

— Когда ты вызвал второй разряд, я перекрыла локальное поле вокруг рамки.

— Ты что?

— Поэтому и попросила слабее.

Геральт резко сказал:

— Йен.

— Он в безопасности.

— Ты могла предупредить.

Йеннифэр бросила на него взгляд.

— Если бы предупредила, он изменил бы ожидание и результат стал бы бесполезным.

— Вы с Геральтом точно идеально подходите друг другу, — пробормотал Дим. — Оба обучаете через внезапную угрозу жизни.

— Не преувеличивай.

Геральт одновременно сказал:

— Я говорил.

Дим посмотрел сначала на одного, потом на другую.

— Удивительная семья.

Йеннифэр продолжила:

— Локальной энергии было недостаточно, но разряд всё равно возник. Слабее, зато структура сохранилась. Значит, часть силы проходит через тебя вместе со связью.

Дим перевёл взгляд на единорожку.

— Из моего мира?

— Не обязательно энергия в привычном тебе смысле. Возможно, сама межмировая связь создаёт напряжение между двумя реальностями. Ты буквально находишься между двумя «потенциалами», если использовать твоё слово.

— И я проводник между ними.

— Пока — плохой проводник, который иногда пытается пропустить через собственное тело ток, способный сварить ведьмака вместе с чудовищем.

Геральт кивнул.

— Хорошее описание.

— Спасибо за поддержку.

Йеннифэр взяла единорожку и положила её ближе к Диму.

— А предмет стабилизирует направление. Он напоминает системе, если хочешь мыслить так, где находится твоя исходная точка.

Дим почувствовал, как смысл складывается почти инженерно. Два мира. Он сам — перемещённый элемент между ними. Единорожка — не батарея и не волшебная палочка, а сохранённая координата. Электричество — форма, которой его сознание описывает перенос энергии. Это не объясняло, кто дал брелоку такую возможность и зачем, но впервые магия переставала быть набором необъяснимых чудес и начинала напоминать систему, которую можно исследовать.

— Значит, портал домой строится как цепь? — спросил он.

Йеннифэр чуть улыбнулась.

— Вот теперь ты задаёшь правильный вопрос. В очень грубом приближении — да. Портал тоже требует двух точек и устойчивой связи между ними. Обычный маг знает обе координаты внутри одного пространства. У тебя одна координата находится там, куда я не могу добраться обычной формулой, но ключ, возможно, её помнит.

— И нужно научиться считать вторую сторону.

— Нужно сначала понять, что именно ключ считает «домом». Дом, в котором живёт твоя семья? Саму Таисию? Твою реальность как целое? Момент времени, в котором ты ушёл? Если ошибёмся, можно открыть проход в правильное место через сто лет. Или в трёхстах метрах над землёй. Или вообще туда, где вашей планеты уже нет.

Надежда мгновенно получила холодную обратную сторону.

— Очень обнадёживает.

— Я предупреждала, что не стану утешать ложью.

Геральт негромко сказал:

— Зато теперь знаем, что искать.

Дим взглянул на него. Ведьмак стоял рядом спокойно, будто это был очередной контракт: неизвестное чудовище, недостаточно следов, сначала определить вид, потом выбрать масло и только потом лезть в логово. Странным образом такой подход действительно помогал.

— Да, — ответил Дим. — Теперь знаем.

* * *

Лютик не выдержал примерно через час.

Он вошёл в кабинет без стука, держа в одной руке бутылку, в другой два бокала, и объявил:

— Научная общественность Корво Бьянко требует отчёта.

Йеннифэр даже не подняла головы от записей.

— Научная общественность уже уничтожила половину бутылки 1268 года.

— Я проверял, не испортилось ли.

— Четыре раза?

— Надёжность измерения требует выборки. И в свое оправдание они были взяты с разных полок.

Дим рассмеялся. Геральт забрал у барда бутылку и посмотрел на уровень вина.

— Это была полная, когда-то.

— Именно поэтому результат статистически значим.

Лютик сел на свободный стул и посмотрел на Дима.

— Ну? Ты всё ещё человек?

Йеннифэр ответила раньше:

— Пока да.

— «Пока» звучит тревожно.

— Для тебя тоже.

Бард сделал вид, что не услышал угрозы, и повернулся к Геральту.

— Кстати, о вине. Я вынужден признать, что твой виноградник производит напиток существенно выше твоего художественного уровня.

— Спасибо.

— Это не комплимент тебе. Я думаю, написать оду урожаю.

— Только не называй лозы по именам.

— Почему?

— Они сбегут.

Лютик посмотрел на Дима.

— Вот с таким человеком я путешествую десятилетиями. Теперь понимаешь, почему мне приходится компенсировать эмоциональную пустыню стихами.

Йеннифэр вдруг мягко произнесла:

— Он просто экономит слова, чтобы хватило на ругань, когда ты снова полезешь в неприятности.

Геральт перевёл взгляд на неё.

— Ты сегодня очень добрая и проницательна как никогда

— Я дома.

Эти два слова прозвучали настолько спокойно, что Дим вдруг почувствовал то же, что утром в балладе Лютика. Дом был не стенами и не красивой усадьбой. Он был местом, где даже язвительность звучит иначе, потому что за ней не нужно защищаться.

Лютик, будто почувствовав перемену настроения и решив немедленно её испортить, поднял бокал.

— Тогда за дом! Особенно за тот, где погреб больше некоторых сельских храмов.

— Ты ещё не видел нижний, — сказал Геральт.

Бард повернул голову.

— Есть нижний?

Йеннифэр закрыла глаза.

— Геральт.

— Что?

— Ты только что сделал ошибку.

Лютик уже поднялся.

— Я обязан проверить архитектуру.

— Сядь, — одновременно сказали Геральт и Йеннифэр.

Дим смеялся так сильно, что пришлось придержать всё ещё болезненный бок.

* * *

К вечеру исследование продолжилось в более практической форме. Йеннифэр вывела Дима во внутренний двор, где каменная площадка была окружена низкой стеной и не находилась рядом ни с сухой травой, ни с дорогими бочками Лютика. Геральт пришёл с ними и расположился у стены, а Лютик действительно отправился в погреб — под присмотром Барнабаса и с категорическим условием не открывать ничего самостоятельно.

Йеннифэр положила на камень три металлических диска на разном расстоянии друг от друга.

— Сегодня никакой мощности. Только точность. Твоя главная проблема — ты воспринимаешь силу как способ решить ситуацию сразу. Гравейр угрожает Геральту — бьёшь всем, что есть. Телефон гаснет — пытаешься дать ему энергию. Это естественно. И опасно.

Дим снял перчатку.

— Алия говорила почти то же самое.

— Я знаю.

Геральт от стены спросил:

— Ты всё-таки наблюдала?

Йеннифэр перевела взгляд на него с выражением искреннего удивления.

— Ты правда думал, что я позволю тебе ехать через полконтинента с человеком, который открыл неизвестный межмировой проход, и ни разу не проверю, жив ли ты?

— Я был рядом.

— Именно это обычно и является проблемой.

Дим перевёл взгляд с одного на другую.

— Насколько много ты видела?

Йеннифэр поправила рукав.

— Не всё. Наблюдение на таком расстоянии требует опорной точки. Я следила за Геральтом через связку, иногда открывала окно на несколько секунд. Видела часть погони из Новиграда. Видела, как вы ночевали после неё. Видела конец боя с гравейром. Алию почувствовала раньше, чем увидела.

— И портал действительно был готов?

— Два раза.

Геральт нахмурился.

— Два?

— Первый — когда арбалетный болт у городских ворот прошёл слишком близко. Второй — когда гравейр поднялся у тебя за спиной.

— Почему не открыла?

— В первом случае ты ушёл с линии. Во втором Дим среагировал раньше. Портал во время боя не всегда спасение, Геральт. Иногда ты вытащишь человека вместе с половиной чудовища или откроешь проход под копытами лошади.

Ведьмак некоторое время молчал, затем кивнул.

— Ладно.

Дим поднял бровь.

— И всё? Я ожидал большого спора о контроле.

Ведьмак взглянул на него.

— Она была права.

Йеннифэр тоже подняла бровь.

— Повтори.

— Нет.

— Я так и думала.

Дим засмеялся.

Чародейка указала на ближайший диск.

— Теперь работа. Ты должен вызвать разряд только сюда. Не на второй, не на стену, не в Геральта.

— Последний пункт особенно важен, — сказал ведьмак.

— После гравейра я понял.

— Я тоже.

Первый разряд ушёл слишком широко и перескочил на соседний диск. Второй попал правильно, но был сильнее требуемого и оставил на металле чёрную точку. На третьем Дим остановил поток раньше, чем искра вообще появилась.

— Почему остановился? — спросила Йеннифэр.

— Почувствовал, что снова начинаю давить.

— Хорошо. Это важнее попадания.

Геральт тихо сказал:

— Я ему то же говорил с мечом.

— Потому что принцип одинаковый. Оружие, магия, власть — всё становится опасным в тот момент, когда человек начинает думать только о результате и перестаёт чувствовать процесс.

Дим посмотрел на неё.

— Ты сейчас говоришь как Геральт.

— Не оскорбляй преподавателя.

— Я не преподаватель, — автоматически сказал ведьмак.

Йеннифэр медленно повернула голову.

— О, это я уже слышала от Алии в твоём пересказе. Удивительно, сколько людей упорно учат Дима, одновременно отрицая очевидное.

— Не начинай.

— Я только фиксирую факт.

Четвёртый разряд Дим провёл правильно. Тонкая голубая линия возникла между пальцами и первым металлическим диском, почти без звука. Кристалл, который Йеннифэр держала в руке, отозвался мягким фиолетовым светом.

— Ещё раз.

Пятый получился таким же.

На шестом единорожка под рубахой неожиданно стала горячей.

Дим замер и сразу остановил поток.

Йеннифэр заметила.

— Что?

— Брелок.

— О чём думал?

Он попытался восстановить момент.

— О доме. Не специально. Просто когда получилось, подумал: если научусь управлять этим, может быть, получится открыть дорогу.

Йеннифэр подошла ближе.

— Покажи.

Дим достал единорожку. Синие крылья светились очень слабо, почти незаметно при дневном свете.

Чародейка не коснулась её сразу. Вместо этого вытянула ладонь и закрыла глаза.

Вскоре воздух вокруг брелока слегка дрогнул. На этот раз Дим почувствовал не электрическое покалывание, а что-то другое — будто в груди появилась тонкая натянутая нить.

Йеннифэр резко открыла глаза.

— Геральт.

Ведьмак сразу оттолкнулся от стены.

— Что?

— Медальон.

Он взял волчью голову пальцами. Та дрожала заметно сильнее, чем во время тренировочных искр.

— Чувствую.

Йеннифэр смотрела на Дима, и впервые с момента встречи в её лице появилось не просто профессиональное любопытство, а настоящее удивление.

— Подумай о дочери.

Геральт нахмурился.

— Йен.

— Никакой силы. Только мысль.

Дим сжал единорожку в ладони и закрыл глаза.

Таисия. Не фотография с мёртвого телефона, а живая память. Волосы после сна. Руки, которые всегда приносили ему что-нибудь сломанное. Серьёзное лицо, когда она объясняла правила игры. Голос в прихожей. «Папа, я тебя люблю».

Тонкая нить в груди стала ощутимее.

И где-то очень далеко возник звук.

Не голос. Не слово. Скорее короткое ощущение знакомого смеха, настолько слабое, что Дим не мог решить, услышал ли его ушами или просто вспомнил.

Он резко открыл глаза.

Единорожка светилась голубым.

В воздухе перед ним, буквально на мгновение, появилась тонкая вертикальная линия.

Та самая.

Шов.

Не шире волоса.

И исчезла.

Геральт уже стоял рядом. Йеннифэр побледнела едва заметно, но её фиолетовые глаза горели ярче обычного.

— Ты видела? — спросил Дим.

— Да.

— Это дверь?

— Ещё нет.

— Но...

— Это направление.

Она говорила тихо. Теперь в голосе не было ни сарказма, ни преподавательской строгости.

— Ты не представляешь, насколько это важно. Большинство межпространственных поисков начинается с попытки определить вторую точку. У тебя она отвечает.

Дим почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Таисия?

— Не знаю. Не обещаю. Но связь реагирует на неё сильнее всего. И на мгновение пространство здесь попыталось построить геометрию прохода.

Геральт положил ладонь Диму на плечо.

— Значит, дорога есть.

Йеннифэр взглянула на ведьмака.

— Я бы сказала осторожнее.

— Он услышал.

Дим действительно услышал. Не «можешь вернуться». Не «мы откроем портал завтра». Просто: дорога есть. Или хотя бы мир признаёт, что направление существует.

Он сжал единорожку и неожиданно почувствовал, что глаза начинают жечь. Пришлось отвернуться к виноградникам.

Никто не сказал ничего несколько секунд.

Потом из дома донёсся голос Лютика:

— ГЕРАЛЬТ! У ТЕБЯ В ПОГРЕБЕ БОЖЕСТВЕННЫЙ КРАСНЫЙ! ПОЧЕМУ ТЫ МОЛЧАЛ?!

Геральт закрыл глаза.

Йеннифэр медленно вдохнула.

Дим рассмеялся сквозь подступившие слёзы.

— Он специально чувствует момент?

— Нет, — сказала Йеннифэр. — В этом и трагедия.

* * *

Вечером Корво Бьянко впервые за долгое время действительно напоминало дом, полный гостей. Барнабас организовал ужин во дворе под навесом, потому что день оставался тёплым. На столе появились мясо, сыр, свежий хлеб, овощи, фрукты и две бутылки вина, которые Лютик лично выбрал после «сложного сравнительного анализа». Геральт безуспешно пытался убедить его, что сравнительный анализ закончился ещё днём. Йеннифэр сидела рядом с ведьмаком и время от времени поправляла его рассказ о дороге, основываясь на том, что успела увидеть через наблюдение. Каждый раз, когда она знала неожиданно точную деталь, Геральт мрачнел чуть сильнее.

— Я всё ещё не понимаю, как ты увидела погоню у Новиграда, — сказал он.

Йеннифэр спокойно отпила вина.

— Я почувствовала резкий всплеск адреналина через связку.

— Ты чувствуешь мой адреналин?

— Только когда его слишком много.

Лютик поднял бокал.

— Это романтично.

— Нет, — одновременно сказали Геральт и Йеннифэр.

Дим засмеялся.

— А когда я ударил гравейра?

— Это почувствовалось даже без связи с тобой, — ответила чародейка. — На миг поле вокруг Геральта стало похоже на грозовую тучу, которую кто-то сложил в подвал.

— Впечатляюще, — сказал Лютик.

Геральт взглянул на Дима.

— Я уже говорил.

— И добавил «больше так не делай».

— Хорошая часть совета.

Йеннифэр повернулась к Диму.

— Он прав. Сила впечатляет только тех, кому не приходится лечить последствия.

— Я понял.

— Нет, — сказал Геральт.

Дим медленно повернул голову.

— Только не начинай.

— Пока запомнил ответ.

Йеннифэр посмотрела на ведьмака и улыбнулась.

— А вот это хорошая фраза.

— Моя.

— Теперь наша.

— Вот так и крадут интеллектуальную собственность, — пробормотал Дим.

Лютик оживился.

— Что крадут?

— Потом.

— Нет, теперь обязательно расскажешь. В вашем мире можно владеть мыслью?

— Не мыслью. Произведением, текстом, музыкой...

Лютик поставил бокал.

— Стоп. То есть если кто-то исполнит мою песню и заработает на ней деньги, он должен мне заплатить?

Дим улыбнулся.

— В теории — да.

Бард поднялся из-за стола.

— Геральт.

— Что?

— Я хочу в его мир.

— Нет.

— Там цивилизация.

— Там налоги.

Лютик застыл.

— Насколько большие?

— Достаточно, чтобы ты передумал.

Бард медленно сел.

— Будем развивать права авторов здесь.

Йеннифэр покачала головой.

— Боюсь представить, сколько войн ты начнёшь одним законом.

— Искусство требует жертв.

— Обычно почему-то чужих, — заметил Геральт.

Разговор ещё долго ходил от одного мира к другому. Лютик спрашивал про авторские права, театры, художников и то, как люди платят за музыку, если её можно хранить в устройстве. Йеннифэр интересовали совсем другие вещи: школы, образование, медицина, энергетика, способы связи. Она задавала вопросы точнее барда и не позволяла Диму уходить в красивые обобщения. Если он говорил «почти мгновенно», она спрашивала расстояние. Если «миллионы людей пользуются», уточняла, как система выдерживает такую нагрузку. В какой-то момент Дим поймал себя на совершенно абсурдной ситуации: он сидит на винограднике Геральта из Ривии и объясняет Йеннифэр из Венгерберга, зачем человечеству нужны резервные центры обработки данных.

— То есть, если я правильно понимаю, — сказала Йеннифэр, — вы построили огромную сеть магических зеркал без магии, соединили в неё почти весь мир, а потом удивились, что люди начали использовать её для споров с незнакомцами.

Дим задумался.

— Очень грубо, но пугающе точно.

Геральт перевёл на него взгляд.

— И это твоя работа?

— Следить, чтобы часть этого безумия продолжала работать.

— Теперь наконец понимаю профессию.

Лютик поднял руку.

— Я тоже. Он ведьмак, только охотится на невидимых чудовищ в железных шкафах.

Дим рассмеялся.

— Иногда очень похоже.

Йеннифэр откинулась на спинку стула и посмотрела на его глаза. В свете вечерних ламп они снова казались просто необычно голубыми, без внутреннего свечения.

— Завтра продолжим. Но уже с порталами.

Дим перестал улыбаться.

— Настоящими?

— Сначала теория. Потом обычные короткие переходы внутри усадьбы. Ты должен понять ощущение пространства, которое сворачивается правильно, прежде чем даже думать о границе миров.

Геральт поморщился.

— Обязательно порталы?

Йеннифэр повернулась к нему.

— Нет, Геральт. Мы научим человека перемещаться между мирами пешком. Конечно порталы.

— Можно начать с чего-нибудь, от чего не выворачивает желудок.

— Ты продолжаешь преувеличивать.

— Я однажды вышел из портала в трёх метрах над прудом.

— Ты вошёл в него во время драки.

— Он был открыт криво.

— Ты прыгнул сбоку.

— Потому что сзади был огр.

Лютик мгновенно повернулся к Диму.

— Видишь? И после этого он считает мои приключения необдуманными.

Дим поднял ладони.

— Я ни на чью сторону не встаю.

Йеннифэр улыбнулась.

— Умнеет.

— Геральт тренирует, — сказал Дим.

— Плохо тренирую, если полез между нами с нейтралитетом, — заметил ведьмак.

Вечер постепенно становился прохладнее. Лютик в конце концов принёс лютню и снова сыграл утреннюю балладу — уже при лампах и с бокалом хорошего вина. Барнабас остановился в дверях послушать, несколько работников замедлили шаг во дворе. Никто не знал, о какой женщине написана песня и из какого мира пришёл свет, о котором поёт бард. Для всех это была просто история о человеке, которого кто-то научил смотреть внимательнее.

Дим слушал и думал, что Екатерина бы улыбнулась. Возможно, поправила бы пару художественных образов. Возможно, сказала бы, что Лютик слишком драматичен. Он почти слышал её голос, и от этого было одновременно больно и хорошо.

Когда песня закончилась, Йеннифэр тихо сказала:

— Хорошая.

Лютик опустил лютню.

— Я запомню этот день. Йеннифэр из Венгерберга похвалила мою песню без угроз.

— Я сказала «хорошая», не «безупречная».

— Уже поздно. В историю войдёт первая версия.

Геральт вздохнул.

— Холера.

* * *

Перед сном Дим долго стоял у окна своей комнаты. Ему выделили небольшое помещение на втором этаже с видом на лозы. После недель трактиров, сараев, лесных привалов и чужих домов настоящая кровать казалась почти неприличной роскошью. Мечи стояли у стены. Современный рюкзак лежал на сундуке, всё более чужой среди вещей этого мира. Мёртвый телефон был внутри. Дим не доставал его. Сегодня в этом не было необходимости.

Единорожка лежала на подоконнике.

Он взял её в ладонь. Прозрачные синие крылышки поймали лунный свет.

Связь не оборвалась.

Йеннифэр не обещала, что завтра откроет портал домой. Не сказала, что знает способ. Наоборот, перечислила десяток вещей, которые могут пойти неправильно, и почти заставила его пожалеть, что он вообще спросил. Но за всей осторожностью оставался один факт: нить уходит за пределы этого мира и не исчезает.

Дим закрыл глаза и представил Таисию. Не пытался вызвать свет. Не искал шов. Просто позволил памяти быть памятью.

Брелок слегка потеплел.

— Спокойной ночи, Тась, — прошептал он.

На этот раз из-за стены не ответил Геральт. Вместо этого где-то внизу послышались голоса. Йеннифэр что-то сказала тихо, ведьмак ответил. Потом оба засмеялись — совсем негромко, без привычных колкостей для окружающих.

Дим улыбнулся.

Дом, подумал он, всегда звучит немного иначе, когда люди уверены, что их никто не слушает.

Он положил единорожку рядом с кроватью и уже собирался закрыть ставни, когда ветер донёс из сада тонкий знакомый аромат.

Крыжовник и сирень.

Несколько дней назад эти слова были для него частью истории о вымышленной женщине. Теперь за стеной жила настоящая Йеннифэр, утром собиралась учить его порталам и впервые дала ему доказательство, что путь к дочери не исчез.

Дим ещё раз посмотрел на маленькие синие крылышки.

Крыжовник и сирень пахли теперь не легендой.

Они пахли надеждой.

Глава 15. Дела сердечные

Ночь над Корво Бьянко была тёплой и тихой. После долгих недель дороги Геральт почти отвык от этой тишины — не лесной, где каждый шорох мог означать угрозу для жизни, не трактовой, разбавленной копытами, голосами и скрипом телег, а домашней, той самой тишины, которая привносит равновесие в обыденность. Где-то внизу негромко разговаривали слуги, на кухне звякнула посуда, потом всё постепенно стихло. Из открытого окна тянуло виноградной лозой, нагретым за день камнем и тем самым запахом, который Геральт мог узнать среди сотни других даже после многих лет разлуки: крыжовник и сирень.

Он стоял у окна своей комнаты без куртки и рубахи, осматривая в отражении стекла длинную царапину под рёбрами. Алия залечила её неплохо, но ведьмачья регенерация всё равно требовала времени. По краям раны уже появилась новая розовая кожа, однако стоило повернуться слишком резко, как мышцы напоминали о гравейре. Геральт осторожно провёл пальцем вдоль повязки и услышал за спиной знакомый голос.

— Если собираешься снова утверждать, что это «царапина», то придумай хотя бы новую интонацию.

Он не обернулся сразу. Йеннифэр стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Чёрное платье после дневной работы она сменила на лёгкую домашнюю сорочку и тёмный халат, волосы распустила, и чёрные локоны падали на плечи почти до груди. В полумраке её глаза казались ещё ярче — насыщенно-фиолетовые, внимательные и слишком хорошо знающие человека напротив.

— Это царапина, — сказал Геральт. — Как ты ее не назови.

Йеннифэр закрыла глаза на секунду, будто мысленно попросила терпения у всех известных ей богов.

— Конечно. А гравейр просто хотел познакомиться и не рассчитал длину когтей.

— Ну скажем наше знакомство изначально пошло по провальному для него сценарию. Гравейр просто забыл о манерах, — усмехнулся Геральт.

Йеннифэр подошла ближе, остановилась перед ним и осторожно отогнула край повязки. Прикосновение было лёгким, профессиональным, но Геральт почувствовал, как её пальцы на мгновение замерли возле наиболее глубокого участка раны.

— Ещё на два пальца глубже — и пришлось бы действительно открывать портал, — тихо сказала она.

— Ты всё-таки следила за мной.

— Я уже ответила Диму. Называй это наблюдением за человеком с дурной привычкой проверять прочность собственного тела о чудовищ.

Геральт усмехнулся.

— Звучит почти романтично.

— Я могу сформулировать менее романтично.

— Уж в этом нет сомнений Йен.

Они просто смотрели друг на друга. Днём рядом постоянно кто-то был: Дим с вопросами, Лютик с вином, Барнабас, работники виноградника. Теперь дом наконец стих, и вместе с тишиной отпала необходимость делать вид, будто прошедшие недели ничего не значили.

— Я видела момент, когда тварь поднялась за твоей спиной, — сказала Йеннифэр уже без насмешки. — Портал был готов. Ещё один шаг — и я бы забрала тебя оттуда, хочешь ты этого или нет.

— А как же Дим? Его бы там сожрали.

— Вот этому я удивилась больше всего, когда увидела разряды, которые он произвел, поняла, что в моей помощи нет необходимости.

— Ну да и чуть не поджарил меня вместе с гравейром.

— Именно поэтому я пока не решила, благодарить его или поставить вокруг тебя молниеотвод, а лучше два.

Геральт тихо рассмеялся. Йеннифэр не улыбнулась сразу. Она положила ладонь ему на грудь, туда, где под кожей ровно билось сердце.

— Я серьёзно, Геральт. Я за тебя очень переживаю, когда ты уходишь на заказ.

— Я знаю Йен.

— Иногда мне кажется, что ты считаешь возвращение достаточным оправданием для того, чтобы уходить.

Он накрыл её руку своей.

— А иногда мне кажется, что ты считаешь портал достаточным решением любого расстояния.

— Порталы полезнее упрямства.

— И вызывают тошноту.

— Это у тебя психологическое, сам себе надумал и теперь винишь во всем порталы.

— Я просто видел человека, который вышел без части стопы.

— Ты рассказываешь эту историю уже лет двадцать.

— Потому что стопа за это время не отросла.

На этот раз Йеннифэр всё-таки улыбнулась. Напряжение немного отступило, но её ладонь осталась у него на груди. Геральт провёл пальцами по её запястью, затем вверх по предплечью. После дороги кожа Йеннифэр казалась почти неправдоподобно мягкой, а знакомый аромат был сильнее любого доказательства того, что он действительно вернулся домой.

— Я скучал, — сказал он.

Йеннифэр приподняла бровь.

— Что?

— Не заставляй повторять.

— Я просто проверяю, не подменили ли тебя допплером.

— Дуду сделал бы меня разговорчивее.

— И лучше одевался бы.

— Вот теперь узнаю тебя.

Она тихо рассмеялась, а потом поцеловала его. Сначала коротко, почти насмешливо, словно продолжая разговор другим способом, но Геральт не отпустил. Пальцы Йеннифэр скользнули ему на затылок, задержались в белых волосах. Второй поцелуй был уже совсем другим — долгим, тёплым, с накопившейся за неделями разлуки жадностью, которую ни один из них не собирался называть вслух.

Геральт осторожно притянул её ближе. Рана под рёбрами отозвалась тупой болью, и Йеннифэр тут же отстранилась на несколько сантиметров.

— Болит.

— Нет.

— Геральт.

— Ну немного.

— Эта болезнь передаётся? Потому что Дим тоже всё время говорит «немного» перед тем, как почти потерять сознание.

— Вот видишь иногда и на меня могут плохо влиять, не только я.

— Он здесь меньше месяца.

— Способный ученик.

Йеннифэр провела пальцем по краю повязки и неожиданно ткнула точно в самое болезненное место. Геральт резко втянул воздух.

— Холера, Йен.

— Значит, всё-таки не царапина.

— Ты ужасная женщина.

— А ты двадцать лет это знаешь и всё равно возвращаешься.

Он посмотрел на неё.

— Потому что именно ты дополняешь меня и именно с тобой я это я, и не нужно быть кем – то еще.

Ирония ушла из её взгляда. Йеннифэр коснулась его лица и большим пальцем провела по старому шраму возле глаза.

— Тогда возвращайся всегда.

Геральт ответил не сразу. Простые обещания он давно научился давать осторожно. Мир слишком часто доказывал, что не интересуется человеческими планами. Но некоторые обещания существуют не для мира.

— Постараюсь.

— Ненавижу когда ты так говоришь.

— Зато честно и искренне.

— Иногда ты невыносим.

— Разве только иногда?

— Белый волк во всей его красе.

Она снова его поцеловала настолько жадно и страстно, что Геральт немного ыпал в ступор, но быстро сориентировался в обстановке.

В этот раз разговор закончился.

Геральт поднял её на руки скорее по привычке, чем по необходимости. Йеннифэр успела тихо выругаться, напомнив про рану, но уже через секунду обхватила его за шею смотря в его ярко желтые глаза улыбнулась. Он донёс её до кровати всего несколько шагов, поставил на пол и позволил самой решить, насколько быстро исчезнет расстояние между ними. Халат соскользнул с её плеч на спинку кресла. Белая сорочка осталась ещё ненадолго, только подчёркивая тёмные волосы и почти светящуюся в полумраке кожу. Йеннифэр всегда умела одним взглядом заставить Геральта забыть половину заготовленных колкостей; второй половиной он обычно всё равно пользовался и потом расплачивался.

— Если снова скажешь про рану, — предупредил он, — уйду спать в конюшню.

— Плотва будет рада наконец услышать от тебя что-нибудь содержательнее «пошла» и «стой».

— Она ценит лаконичность и предсказуемость.

— В отличие от меня?

Геральт медленно провёл ладонями по её талии.

— Ты ценишь последнее слово.

— И обычно получаю.

— А вот это мы сейчас проверим.

Йеннифэр улыбнулась той самой улыбкой, которую он слишком хорошо помнил и которая почти всегда означала неприятности. Она потянула его за волосы к себе.

— Проверим.

Йеннифэр не дала ему времени придумать ответ. Она притянула его ближе, и очередная колкость так и осталась невысказанной. Поцелуй вышел неторопливым, почти ленивым только первые несколько секунд. Потом исчезла и эта осторожность — не потому, что они торопились, а потому, что слишком долго были порознь и слишком хорошо знали цену возвращения.

Геральт провёл ладонью по её спине. Тонкая ткань сорочки была последней границей между привычной ночной прохладой и теплом её кожи. Йеннифэр перехватила его руку и на мгновение посмотрела на повязку под рёбрами.

— Только попробуй сейчас сказать, что не болит.

— Я ничего не сказал.

— Я просто беспокоюсь за тебя.

Он усмехнулся. Йеннифэр ответила той же едва заметной улыбкой и сама потянула сорочку через голову. Белая ткань легла рядом с тёмным халатом, а её волосы рассыпались по плечам. Геральт задержал взгляд чуть дольше, чем требовалось, и получил за это удовлетворённо приподнятую бровь.

— Что? — спросила она.

— Ты как всегда великолепно красива, словно гортензия озаренная серебром луны! Я скучал по тебе.

— Ты на удивление искусен в своих выражениях, мне приятно Геральт.

— Иногда в дали от тебя меня одолевает тоска, которую сложно заглушить и помогает мысль о том, что ты меня ждешь.

— Я всегда тебя жду глупенький.

В этот раз они оба рассмеялись тихо, почти одновременно. Смех исчез так же быстро, как появился. Йеннифэр коснулась пальцами старого шрама на его плече, потом другого — ниже, почти у груди. Она знала их не хуже него самого: какие остались после чудовищ, какие после людей, а какие появились настолько давно, что даже Геральт не всегда помнил точную историю.

— Иногда мне хочется пересчитать их и убедиться, что новых не прибавилось, — сказала она.

— И как успехи?

— Я сбилась примерно лет пятнадцать назад.

— Результат впечатляет.

— Для человека, который живёт рядом с тобой, — я бы сказала что он выдающийся.

Геральт наклонился и поцеловал её в висок, затем ниже. Йеннифэр тихо выдохнула и запустила пальцы ему в волосы. Мир за открытым окном продолжал существовать: шелестела листва, где-то на винограднике скрипнула калитка, в дальней комнате осела старая доска. Но всё это осталось за пределами кровати, будто Корво Бьянко на несколько часов действительно стал их собственной маленькой крепостью.

— Белый Волк, — почти шёпотом произнесла Йеннифэр.

— Да моя чародейка.

— Не наглей.

— Я не могу себе этого позволить.

Она снова поцеловала его, словно это было единственным подходящим ответом. Дальше слова становились всё менее необходимыми. Оставались прикосновения, дыхание, знакомые движения и редкая для их жизни роскошь никуда не спешить. Они давно знали друг друга достаточно хорошо, чтобы не угадывать желания, а слышать их в паузе, в движении ладони, в едва заметной перемене дыхания.

Рана всё-таки заставила Геральта один раз замереть. Йеннифэр тут же остановилась и посмотрела на него тем самым взглядом, после которого спор обычно становился бессмысленным.

— Ни слова, — предупредил он.

— Я и не собиралась. Я просто запоминаю этот исторический момент: Геральт из Ривии добровольно проявил осторожность.

— Никому не рассказывай.

— Лютик должен узнать первым.

— Жестокая женщина.

— Ты сам меня выбрал.

Уголок её губ дрогнул.

Она устроилась так, чтобы не задевать повязку, и на этот раз Геральт не стал делать вид, будто не заметил заботы. Он лишь притянул её ближе. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга — без насмешки и без необходимости объяснять то, что пережили вместе за годы, войны, исчезновения и возвращения.

Несколько мгновений они просто смотрели друг другу в глаза.

Столько всего обычно помещалось между ними в такие паузы, что слова становились почти лишними. Ссоры. Разлуки. Войны. Исчезновения. Возвращения. Те случаи, когда один из них уходил, будучи совершенно уверенным, что ещё успеет сказать главное позже.

И всё же почему-то всегда находилось что-нибудь срочнее.

Йеннифэр первой нарушила тишину.

Она поцеловала его без прежней насмешливой неторопливости, и Геральт ответил взаимностью. Рука легла ей на спину, притягивая ближе, но Йеннифэр тут же упёрлась ладонью ему в грудь.

— Осторожнее.

Геральт нахмурился.

— Я осторожен.

— Именно поэтому у тебя половина бока перемотана бинтами.

— Это другое.

— Разумеется. У ведьмаков всегда «другое».

Он хотел что-то ответить, но Йеннифэр не дала.

Второй поцелуй оказался длиннее.

Свеча у окна догорала, бросая последние тёплые отсветы на стены. За время разлуки оба успели привыкнуть к отсутствию другого — ровно настолько, чтобы теперь особенно остро чувствовать каждый жест, каждое прикосновение, знакомое дыхание рядом.

Геральт провёл пальцами по её волосам.

Йеннифэр на секунду закрыла глаза.

Запах сирени и крыжовника был таким знакомым, что внутри болезненно сжалось что-то, чему ведьмак предпочёл бы не давать названия.

— Соскучился? — тихо спросила она.

Геральт посмотрел ей в глаза.

— Очень.

Йеннифэр замерла.

Наверное, она ожидала привычного уклончивого ответа. Насмешки. Ворчания. Хотя бы ведьмачьего «хм».

Но ничего из этого не последовало.

Она коснулась пальцами его щеки.

— Иногда, Геральт, ты умеешь удивлять.

— Иногда умею. — немного улыбнулся он.

Йеннифэр снова поцеловала его и потихоньку потянула его за собой. Геральт послушно последовал за ней. Они словно два осенних листа сорвавшиеся с дерева падали в объятия той безудержной и жадной до безграничности любви.

Последний огонёк свечи дрогнул и погас.

За окном серебрился виноградник Корво Бьянко, а через неплотно задёрнутые шторы в комнату проникал холодный лунный свет, за долгое время в разлуке Геральт стал настолько одержим Йеннифэр, что не мог оторваться от нее даже на минутку. Его нежные прикосновения заставляли Йеннифэр покрываться мурашками и отвечать жадной взаимностью, потому как она не меньше Геральта истосковалась по нему. Нежно серебристые лунные лучи ласкали нагие тела Геральта и Йеннифэр, которые не могли насытиться поцелуями, прикосновениями и присутствием друг друга. Эта ночь оказалось самым дорогим вознаграждением за столь долгое время.

Позже комната была почти тёмной, только лунный свет лежал серебристой полосой на полу. Геральт лежал на спине, одной рукой обнимая Йеннифэр, устроившую голову у него на плече. Её волосы щекотали кожу, запах крыжовника и сирени смешался с тёплым запахом постели и ночного воздуха. Несколько минут ни один из них не говорил. Это молчание не требовало заполнения.

Йеннифэр нарушила тишину первой.

— Он напуган, — неожиданно сказала она.

Геральт открыл глаза.

— Кто? Дим?

— Нет, Лютик. Конечно Дим, Геральт.

— Я разделяю его страх, ведь я сам прошел через него, когда искал Цири.

— Здесь вы чем то похожи, но ситуации разные. Ему страшно потерять связь. А он может потерять ее раньше, чем научится ею пользоваться. У него очень сильная привязанность к дочери. И это помогает. Но такие вещи опасны.

Геральт повернул голову.

— Почему?

— Потому что магия охотно использует то, что человек считает самым важным. А человек в ответ начинает думать, что раз источник силы связан с любовью, то сила не может причинить вреда. А он может. Ещё как может.

— Получается, что его «единорожка» не источник.

— Делаешь правильные выводы.

— Я был рядом днём и поэтому могу логично рассудить.

Геральт слегка сжал её плечо.

— Ты думаешь, его можно вернуть?

Йеннифэр долго молчала. Когда она ответила, голос был серьёзным.

— Думаю, что связь существует. Но это не то же самое. Получается портал между двумя точками внутри одного мира — дверь между комнатами. Между мирами — дверь между домами, которые могут стоять на разных берегах моря, в разных временах или вообще не иметь общего пространства. Цири делала подобное благодаря Старшей Крови. Дим не Цири и тем более он сделал это не сознательно, что то ему помогло.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, не станешь пытаться открыть проход завтра утром.

Йеннифэр приподнялась на локте и посмотрела на него.

— Ты правда считаешь меня настолько безрассудной?

— Я был на Скеллиге, когда ты использовала маску Уробороса.

— Это было необходимо.

— Друиды до сих пор наверняка вспоминают тебя добрым словом.

— Друиды слишком привязаны к погоде.

— Ты вызвала бурю Йен!

— Она была крошечной.

— Да крошечная буря всего лишь переворачивала корабли, валила деревья и сносила крыши построек в радиусе острова.

— Ну островок то маленький был.

Геральт тихо хмыкнул.

— Вот откуда Дим научился говорить «немного».

Йеннифэр ткнула его пальцем в бок, но на этот раз осторожно обошла рану.

— Я собираюсь учить его месяцами, если понадобится. Сначала управление потоком. Потом удержание. Отсечение. Защита. Пространственное восприятие. И только когда он научится чувствовать границу, не пытаясь её разорвать, мы вообще обсудим портал.

— Почему – то меня терзают сомнения на счет его терпения и Дим будет торопить события.

— Знаю.

— Будет спорить и злиться.

— Знаю.

— Может полезть сам.

— Поэтому ты будешь рядом и сможешь заземлить его, уж тебя то он слушается хоть и огрызается.

Геральт вздохнул.

— Я думал, вернулся домой отдыхать, а тут новые приключения.

— Ты привёз мне человека из другого мира, Геральт. Сам виноват.

— Если бы я его привозил, он просто не отказался остаться в деревне где я его спас.

— Твоё обычное объяснение когда ты заводишь с кем-то дружбу.

— А вот Лютик точно увязался.

— Лютик — природное явление. Его нельзя считать.

Йеннифэр помолчала, а потом сказала совсем другим тоном:

— Ты к нему привязался.

— Нет.

— Геральт.

Ведьмак вздохнул. Спорить с этим тоном обычно было бесполезно.

— Он умеет слушать. Иногда. Когда перестаёт спорить.

— В твоём языке это почти признание в дружбе.

— Не преувеличивай.

Йеннифэр провела пальцами по его груди, уже без прежней насмешки.

— Я видела, как ты на него смотришь, когда он достаёт эту игрушку дочери. Ты наверняка каждый раз вспоминаешь Цири, взгляд у тебя очень говорящий.

Геральт не ответил сразу. Перед глазами возник Дим у костра: мёртвый телефон в ладони, фотография семьи на потухшем экране, нелепый синий единорог рядом с двумя мечами. Человек, который учился жить в чужом мире и при каждом успехе первым делом думал не о силе, а о дороге назад.

— У него дочь, — сказал он наконец.

— У тебя тоже.

— Цири не моя дочь по крови.

— Я не говорила о крови.

— Она дитя того, чему предначертано было произойти, и я дорожу ей, наверное, ты права, я прекрасно его понимаю и понимаю почему он шагнул в тот портал, я бы сделал то же самое.

— Вот это откровение, которого я не ожидала от тебя, но приятно понимать, что ты признаешь это.

— Наверное я просто старею.

На этот раз Геральт промолчал. Именно поэтому он не мог просто довести Дима до безопасного места и считать дело законченным. Он слишком хорошо знал, что значит искать ребёнка через войны, порталы и чужие следы — и слишком хорошо представлял другую сторону этой дороги: ребёнка, который ждёт и не знает, вернётся ли отец.

— И всё-таки ты собираешься его учить, — сказал Геральт.

— Да.

— Даже если не знаешь, куда приведёт эта связь?

Йеннифэр чуть приподнялась и посмотрела на него в темноте.

— Особенно поэтому. Самое опасное сейчас — не его сила. Самое опасное — однажды проснуться с уверенностью, что он понял достаточно, и попробовать в одиночку. Ты уже видел, как он ведёт себя, когда считает, что кому-то угрожает опасность. Дом для него сильнее любого чудовища.

— Он упрямый и от того могут быть сложности в обучении.

— Ты произносишь это так, будто обнаружил редкое заболевание.

— Мое упрямство иногда до добра не доводят, поэтому я научился вовремя остановиться.

Йеннифэр тихо фыркнула.

— Конечно. Именно поэтому на тебе сейчас повязка.

Геральт решил не спорить. Йеннифэр снова уложила голову ему на плечо.

— Я не обещала ему, что верну его домой, — продолжила она. — И не обещаю себе. Но если путь действительно существует, он должен научиться видеть его прежде, чем попытается пройти. Иначе страх за семью однажды сделает выбор вместо него.

Геральт вспомнил человека у костра, который признался, что боится смерти не из-за самой смерти, а из-за тех, кого оставит после себя.

— Тогда научи так что бы он не наделал глупостей.

— Научу. А ты проследишь, чтобы он дожил до уроков.

— И вот на этом мгновении мой отдых плавно переходит в обыденные будни.

Они снова молчали. Потом Геральт спросил:

— Почему его глаза?

Йеннифэр задумалась.

— Не знаю. И это беспокоит больше, чем если бы знала. Яркий цвет сам по себе ничего не значит. Но когда через него проходит энергия, радужка меняется. Не просто отражает свет. Как будто структура внутри становится проводником. Это может быть следом перехода. Может быть тем, что сделал тот, кого Дим называет Создателем. А может быть особенностью, которая была у него всегда, но только здесь получила значение и явно раскрылась.

— Алия сказала бы, что мир выбрал удобную форму.

Йеннифэр чуть напряглась.

— Алия много говорит.

— Она нам помогла.

— Я не утверждала обратного.

— И спасла меня однажды.

— Ты был без рубашки в чане с вином вот это вряд ли можно назвать спасением, скорее заигрыванием.

Геральт улыбнулся в темноте.

— Значит, Лютик всё-таки успел рассказать.

— Лютик рассказал бы это даже над твоей могилой.

— Он умеет разрядить обстановку и перевести все в поэзию.

Йеннифэр положила подбородок ему на грудь.

— Между вами ничего не было?

Геральт повернул голову.

— Ты сейчас серьёзно?

— Нет. Просто хотела посмотреть на твоё лицо.

— Ты ужасная женщина.

— Мы это уже установили.

Он притянул её ближе.

— Как я существовал без тебя раньше?

— Скучно и обыденно, — улыбнулась Йен.

И ее губы нежно коснулись губ ведьмака. Поцелуй был уже спокойный нежный.

Йеннифэр снова устроилась на плече Геральта, мягко обняла его и ерез несколько минут её дыхание стало ровнее. Геральт лежал ещё некоторое время, глядя в темноту и иногда переводя взгляд в окно. За стенами дома шумела ночная листва. Где-то далеко на винограднике лаяла собака. Корво Бьянко снова был тем, чем почти никогда не становились места в его жизни, — точкой, куда хотелось возвращаться не потому, что там лежали вещи, а потому, что там был человек.

Он закрыл глаза и провалился в сон в объятиях той, которая любила его больше собственной жизни, а он любил ее в ответ. Хотя раньше оба думали что их любовь была создана джином, которого они пленили и заставили исполнить желание, а на деле получилось, что не джин был причиной возникновения данного чувства, а главной причиной были Геральт и Йеннифэр

* * *

Утро началось с Лютика.

Это уже само по себе исключало спокойствие.

— Геральт! — раздалось снизу. — Если ты не спустишься немедленно, я вынужден буду самостоятельно решить, какая из этих бутылок подходит к завтраку!

Йеннифэр открыла глаза.

— Пожалуйста убей его.

Геральт лежал рядом, не двигаясь.

— Нет уж, нам в доме призрака поэта только не хватает, просто запрем погреб.

— Я найду способ его потом изгнать.

Снизу Лютик продолжал:

— Барнабас утверждает, что белое! Но я считаю, что вопрос требует сравнительного исследования! И не единичной выборки конечно же!

Йеннифэр накрыла лицо подушкой.

— Я действительно когда-то считала его талантливым.

— Он талантливый.

— Это не оправдание.

Геральт сел. Рана отозвалась слабой болью. Йеннифэр мгновенно убрала подушку и посмотрела на него.

— Ты в порядке?

— Немного болит.

— Я тебя убью Геральт.

Она бросила в него подушкой.

Когда через двадцать минут они спустились вниз, Дим уже сидел за столом с чашкой травяного настоя и наблюдал, как Лютик спорит с Барнабасом о том, можно ли считать дегустацию вина натощак формой искусства. Увидев Геральта и Йеннифэр одновременно, Дим замолчал на полуслове. Его взгляд совершенно непроизвольно прошёл от распущенных волос чародейки к лицу Геральта и обратно.

Йеннифэр остановилась.

— Даже не начинай.

Дим поднял обе руки.

— Я ничего не сказал.

Геральт налил себе воды.

— Да тебе и гворить то не надо, за тебя лицо говорит.

— Вот знаешь Геральт за что я тебя уважаю, так это за прямоту, — сказал Дим.

Лютик оглядел пару и широко улыбнулся.

— А я, как человек искусства, считаю своим долгом отметить, что сегодня утром в доме удивительно гармоничная атмосфера.

Йеннифэр повернула к нему фиолетовые глаза.

— Лютик, я тебе сейчас устрою гармонию.

— Молчу.

— Нет, — сказал Геральт. — Ты никогда не молчишь. Просто делаешь вид, но молчать у тебя получается хуже всего.

Барнабас поставил на стол хлеб, сыр, фрукты и жареные яйца. Лютик немедленно потянулся к бутылке.

— Нет, — одновременно сказали Геральт и Йеннифэр.

Бард возмущённо посмотрел на Дима.

— Видишь, что происходит с человеком, когда он живёт парой? Две цензуры вместо одной.

Дим отпил настой.

— Я женат. Так что не втягивай меня.

— Разумный человек, — сказала Йеннифэр.

— Я бы добавил очень разумный, — добавил Геральт.

Дим перевёл взгляд на них и вдруг рассмеялся. Смех оказался настолько обычным, домашним и неожиданным после всех последних событий, что на секунду за столом перестали быть ведьмак, чародейка, человек из другого мира и величайший бард Севера. Остались просто люди, которые наконец могли спокойно позавтракать.

Почти.

Йеннифэр закончила первой, промокнула губы салфеткой и посмотрела на Дима.

— Через час в лаборатории.

Он сразу перестал улыбаться.

— Что будем делать?

— Учиться не делать то, что тебе очень хочется сделать.

— Это звучит подозрительно широко.

— Начнём с магии. Остальное Геральт пусть исправляет сам.

Ведьмак отложил хлеб.

— Почему я?

Йеннифэр задержала на нём взгляд.

— Потому что тебе он уже начал подражать. И именно тебе нужно приложить усилия в том что бы он оставался собой.

Дим возмутился:

— Неправда никому я не подражаю.

Геральт одновременно сказал:

— Холера.

За столом повисла короткая пауза.

Лютик первым согнулся от смеха.

Дим закрыл лицо ладонью.

— Ладно. Возможно, немного.

Йеннифэр улыбнулась.

— Вот с этого и начнём.

Глава 16. Путь

Первый месяц в Корво Бьянко Дим запомнил по боли в пальцах.

Йеннифэр утверждала, что это хороший признак: человек наконец начинает чувствовать, где заканчивается желание и начинается сила. Геральт говорил проще — если пальцы болят, значит, пока они на месте. Лютик, присутствовавший на первых тренировках исключительно из научного любопытства и любви к бесплатному вину, предложил назвать новый этап жизни Дима «героическим периодом обугленных перчаток». После третьей случайной искры, прожёгшей ему перо на шляпе, бард решил наблюдать с безопасного расстояния.

Уроки Йеннифэр начинались утром, ещё до того, как солнце поднималось над виноградниками. В подвале Корво Бьянко она устроила небольшую рабочую комнату: каменный пол, большой стол, медные пластины, катушки проволоки, кристаллы, несколько железных прутьев и сложная система защитных знаков, которую Дим сначала считал декоративным рисунком, пока Йеннифэр не заставила его коснуться одного из символов. Палец он потом не чувствовал минут десять.

— Это было обязательно? — Дим растирал кисть и с подозрением смотрел на светящийся знак. — Или у тебя в программе обучения есть отдельный пункт: «дать ученику самому убедиться, что предупреждение было не декоративным»?

Йеннифэр даже не подняла глаз от книги.

— Ты спросил, работает ли защита. Я предпочитаю ответы, которые хорошо запоминаются. Особенно учениками с исследовательским зудом.

— В моём мире для этого изобрели слово «да». Короткое, удобное и совершенно безболезненное.

— В твоём мире ты после слова «да» всё равно полез бы проверять руками. Мы оба это знаем.

Геральт, сидевший у стены и правивший ремень ножен, тихо хмыкнул.

— Быстро тебя раскусила. Обычно на это у людей уходит дольше.

Дим перевёл взгляд с него на Йеннифэр.

— Какая удивительно тёплая атмосфера. Один бьёт на тренировках, вторая воспитывает электричеством. Я начинаю понимать, почему у вас так мало учеников.

— Не путай поддержку с потаканием, — невозмутимо заметила Йеннифэр. — Первое иногда полезно. Второе портит учеников, мебель и статистику выживаемости.

— А мебель здесь дорогая, — добавил Геральт.

Первый настоящий урок оказался гораздо прозаичнее молний: Йеннифэр заставляла Дима заново учиться чувствовать собственное тело. Дим должен был сидеть на стуле, положив ладони на медную пластину, и определять момент, когда внутри появляется знакомое покалывание. Задача выглядела издевательски простой: заметить покалывание, удержать его на границе и позволить ему погаснуть. Если искра всё-таки возникала, Йеннифэр останавливала упражнение, заставляла его пройтись по винограднику и возвращала только после того, как дыхание и пульс становились ровными.

Дима раздражало это до бешенства.

— Я умею делать разряд, — не выдержал Дим после сорока минут без единой искры. — Мы это уже проверяли, причём на мне, на столе и однажды почти на Геральте. Объясни, почему теперь я неделю упражняюсь в том, чтобы ничего не происходило?

Йеннифэр сидела напротив и лениво вращала между пальцами серебряную ложку, будто вопрос был задан впервые и совершенно её не утомлял.

— Потому что способность устроить пожар ещё не делает человека мастером огня. Ребёнок с опрокинутой свечой тоже способен на впечатляющий результат.

— Сравнение лестное. Особенно после трёх месяцев, в течение которых меня по очереди били, лечили и снова били.

— Тогда докажи, что сравнение уже устарело. Перестань относиться к силе как к новой игрушке, которая обязана развлекать тебя по первому требованию.

Раздражение вспыхнуло раньше, чем Дим успел его подавить. По пальцам тут же пробежала электрическая дрожь. Йеннифэр подняла бровь и едва заметно указала ложкой на его ладони.

— Вот твоя проблема. Злость открывает поток. Страх делает то же самое. Мысль о дочери — снова поток. Когда Геральту угрожала опасность, ты распахнул его настолько широко, что едва не сжёг собственные нервы. Пока эмоция служит единственным ключом, сила выбирает момент вместо тебя.

Дим медленно разжал пальцы. За раздражением пришло неприятное понимание.

— Значит, мне надо научиться чувствовать всё это и всё равно самому решать, когда открывать поток?

— Именно. Эмоция должна сообщать тебе о происходящем, а не хватать за руку и тащить следом.

Геральт поднял голову от ремня.

— Если найдёшь способ, расскажи. Иногда такая наука пригодилась бы и мне.

Йеннифэр посмотрела на него поверх книги.

— Тебе я объясняю это уже несколько десятилетий. Результат, как видишь, нестабилен.

— Прекрасно, — пробормотал Дим. — Семейная педагогика. Ученика унижают сравнением с ребёнком, наставника — статистикой за полвека. Зато честно.

* * *

У Геральта теория имела дурную привычку быстро превращаться в синяк. Он редко тратил десять минут на объяснение того, что можно было показать одним точным ударом тренировочного меча. После Йеннифэр это даже казалось честным: если ошибся, тело сообщало об этом раньше самолюбия.

Утром — стойка, шаг, защита, возврат. Днём — работа двумя мечами по очереди. Вечером — чтение следов, уход за оружием, масла, бестиарий и совершенно неочевидные вопросы, в которых почти всегда пряталась ловушка.

— Представь: болото, три трупа, — сказал Геральт однажды за завтраком так буднично, будто перечислял блюда. — У первого почти нет крови. Второму разорвало грудь. Третий утонул. Ты приехал раньше стражи. Что берёшь с собой?

Дим перестал жевать и несколько секунд смотрел на ведьмака.

— Если ты спрашиваешь про оружие, серебряный меч. Картина слишком похожа на работу чудовища.

— Похожа — ещё не значит, что это оно. Какого чудовища?

— Кровь наводит на вампира. Но разорванная грудь туда ложится плохо. Если только там было двое...

— Уже придумал второго противника, не увидев ни одного следа. Почему утонул третий?

Дим нахмурился, потёр подбородок и отложил хлеб.

— Может, убегал. Может, его утопили. Может, вообще умер отдельно. Я понял, куда ты ведёшь. Сначала осматриваю место, тела и подходы. Спрашиваю свидетелей. Потом выбираю оружие и версию.

Геральт чуть заметно кивнул.

— Теперь похоже на расследование.

— И что там было на самом деле? Вампир, утопцы, бандиты?

— Ничего. Я всё придумал.

Дим медленно положил ложку рядом с миской.

— Ты сейчас всерьёз устроил мне экзамен между кашей и сыром?

— В настоящем заказе чудовище тоже не станет ждать, пока ты доешь.

— Начинаю ненавидеть слово «бдительность».

— Хорошо. Ненависть помогает памяти.

Через две недели теория стала практикой. На доске в небольшой деревне к западу от Боклера появился заказ: несколько рабочих виноградника пропали возле старых каменоломен, а двое вернувшихся рассказывали о «длинных лапах, которые выходят из земли». Геральт прочитал объявление, сорвал его и молча положил перед Димом.

— Ну что, поедешь? — Геральт постучал пальцем по объявлению.

Дим пробежал его глазами ещё раз.

— Это вопрос или тот редкий случай, когда ты любезно сообщаешь мне о моих планах заранее?

— Проверяю, сколько энтузиазма осталось после гравейра.

— Энтузиазм хромает, ругается и требует доплату за вредность. Но пока жив.

— Значит, собирайся. Посмотрим, переживёт ли он каменоломни.

Чудовищем оказалась гигантская сколопендроморфа — мерзкая даже по меркам Континента. Тело длиной с телегу, десятки суставчатых ног, блестящий панцирь и голова, которую Дим до конца боя предпочитал бы не рассматривать. Тварь двигалась под землёй, чувствовала вибрацию и выскакивала снизу почти без предупреждения.

На этот раз Дим не бросился вперёд. Он смотрел на Геральта, на землю, на мелкие камни, которые начинали дрожать за секунду до появления чудовища. После второго выхода он понял закономерность.

— Слева! — крикнул он.

Геральт уже уходил с линии. Сколопендроморфа вырвалась из земли там, где ведьмак стоял мгновение назад, и получила серебром между пластинами панциря.

Бой закончился быстро. Дим почти не нанёс урона, но впервые принёс пользу другим способом: ни разу не полез под удар, сохранил дистанцию и вовремя читал движение твари. На обратной дороге Геральт долго молчал.

— Ну? — наконец не выдержал Дим. — Ты уже полдороги молчишь с таким видом, будто внутри идёт тяжёлое совещание.

— Я обычно молчу именно так.

— Нет, это другое лицо. То самое, когда ты хочешь похвалить человека, но организм воспринимает похвалу как неизвестный токсин.

Геральт некоторое время смотрел на дорогу, потом всё-таки повернул голову.

— Ты не полез вперёд, хотя мог. Следил за землёй, заметил закономерность раньше третьего выхода и предупредил меня вовремя. Для человека, который ещё недавно пытался победить чудовище силой энтузиазма, это заметный прогресс.

Дим несколько секунд молчал, явно смакуя услышанное.

— Я правильно понимаю, что сейчас прозвучала полноценная похвала? С аргументами? Надо где-нибудь записать дату.

— Я сказал «прогресс». До «похвалы» ещё дожить надо.

— Поздно. В моей версии событий ты уже гордишься учеником.

Геральт поморщился.

— Вот поэтому я и стараюсь говорить короче.

* * *

Второй контракт оказался куда неприятнее и оставил после себя больше мыслей, чем ран.

Туманник у реки казался простым заказом. Геральт заранее объяснил, что тварь использует туман, исчезает из поля зрения и создаёт ложные образы. Дим слушал внимательно, подготовил серебро, взял масло, даже повторил про себя главное правило: не преследовать изображение, если не видишь следа на земле.

Все выученные правила на мгновение потеряли вес, когда из тумана донёсся детский голос.

— Папа!

Дим замер.

Голос прозвучал снова, совершенно отчётливо.

— Папа, сюда!

Таисия.

Он прекрасно понимал, что этого не может быть. И всё равно сделал два шага в сторону звука.

Геральт ударил его плечом настолько сильно, что Дим упал в грязь. В то же мгновение серебряный коготь прошёл там, где только что находилась его шея.

— Не слушай! — рявкнул ведьмак.

Туманник вынырнул из белой пелены. Геральт встретил его Ирденом, заставил проявиться и одним быстрым движением вскрыл бок. Дим поднялся, злой на себя сильнее, чем на чудовище. Следующий ложный голос уже не сработал. Он смотрел на землю, заметил примятую траву и ударил туда до того, как тварь полностью появилась.

После боя Геральт молчал почти час.

Дим ехал рядом на Громе и чувствовал, как раздражение постепенно сменяется стыдом.

— Я ведь понимал, что это не Тая, — первым нарушил молчание Дим. — Головой понимал. Там не могло быть моей дочери. И всё равно пошёл на голос.

— Потому что в ту секунду ты проверял надежду, а не факты, — ответил Геральт. — На это тварь и рассчитывала.

Дим стиснул поводья.

— Можешь уже сказать, что я идиот. Я, по крайней мере, спорить не стану.

— Зачем повторять то, что ты сам только что сформулировал? Лучше запомни причину. Самообвинение в следующем бою бесполезно.

Дим покосился на него.

— Иногда твоя поддержка настолько практична, что хочется обнять дерево. Оно хотя бы молчит без педагогического смысла.

Геральт пропустил шутку мимо.

— Туманник ничего не придумал. Он взял то, что уже лежало у тебя внутри, и придал этому голос. В следующий раз услышишь Екатерину. Или человека, которого считаешь погибшим. Или меня. Враг, который знает твою слабость, не обязан быть сильнее тебя. Ему достаточно правильно выбрать момент.

— Твой голос я распознаю сразу. В нём слишком устойчивый процент недовольства окружающим миром.

Геральт повернул к нему лицо. Улыбки не было.

— Дим. Слушай внимательно. Чудовища не дерутся честно. Маги тоже используют то, что работает. Люди в этом отношении ещё изобретательнее. Если противник знает, кого ты боишься потерять, он уже знает, где поставить ловушку. Твоя любовь к семье — это сила. Но без головы она станет поводком.

Дим долго смотрел на дорогу между ушами Грома.

— А если однажды голос окажется настоящим? Если это действительно будет она?

Геральт ответил после паузы, уже спокойнее.

— Тогда сначала убедись, что перед тобой человек, которого ты любишь. А когда убедишься — беги к ней быстрее меня. Всё остальное разберём потом.

* * *

Йеннифэр узнала о происшествии ещё до их возвращения. Как именно — Дим не понял и решил не спрашивать. Вечером она поставила перед ним единорожку и мёртвый телефон.

— Сегодня займёмся тем, что ты вчера чуть не отдал туманнику вместе с головой, — сказала Йеннифэр и положила перед ним единорожку рядом с мёртвым телефоном.

Дим посмотрел на предметы, потом на неё.

— Если сейчас последует предложение зарядить телефон силой любви, я впервые попрошу вернуть обычные упражнения.

— Телефон переживёт своё молчание. Меня интересует другое: как сохранить память о семье так, чтобы любой похожий голос не распахивал твой поток и не выключал рассудок.

Дим провёл большим пальцем по прозрачному крылу единорожки.

— Звучит так, будто ты предлагаешь разделить вещи, которые у меня давно срослись. Любовь к ним и страх не вернуться.

— Именно поэтому упражнение будет неприятным. Тебе придётся вспомнить, что любовь существовала задолго до страха.

— Ты умеешь подать хорошую новость так, будто сейчас будут удалять зуб без обезболивания.

— Если бы это было проще, я бы уже закончила урок.

Упражнение выматывало сильнее нескольких часов с мечом. Йеннифэр уводила его от воспоминания о расставании и заставляла возвращаться к обычной Таисии — живой, шумной, упрямой. Как она смеётся. Как сердится. Как приносит очередную сломанную игрушку. Как упрямо пытается что-то сделать сама и зовёт папу только после пятой неудачи. Потом приходила очередь Екатерины. Йеннифэр требовала вспоминать её целиком: шутки, раздражение, привычки, разговоры, моменты несогласия — всё то, что превращало далёкий образ в живого человека.

— Почему это вообще помогает? — спросил Дим после долгой паузы. — Я всё равно люблю их и всё равно боюсь за них. Одно никуда не исчезло.

Йеннифэр сложила руки на столе.

— И не должно исчезать. Опасность начинается, когда страх упрощает дорогого тебе человека до одной роли. «Дочь, которую я могу потерять». «Жена, к которой обязан вернуться». Такой образ легко использовать против тебя: достаточно подобрать нужный голос и правильные слова. Живого человека подделать гораздо труднее. У него есть характер, нелепые привычки, любимые выражения, моменты раздражения, память о ваших ссорах и примирениях. Любовь, которая помнит всё это, гораздо устойчивее паники.

Дим задумчиво посмотрел на неё.

— Ты сама так научилась отделять Геральта от легенды о Белом Волке?

На губах Йеннифэр появилась тонкая улыбка.

— С Геральтом это особенно полезно. Легенда звучит внушительно. Живой Геральт способен войти после дождя, снять мокрый плащ и повесить его на спинку кресла, которое стоит дороже небольшой деревни. Такая деталь прекрасно возвращает чувство реальности.

Из коридора донёсся невозмутимый голос:

— Я всё слышу. И кресло пережило.

— Поэтому я и сказала достаточно громко, — отозвалась Йеннифэр. — Возможно, однажды переживёт и плащ.

Дим рассмеялся. Напряжение отпустило плечи, дыхание выровнялось. Единорожка под ладонью осталась тёплой, но электричество так и не появилось.

Йеннифэр посмотрела на брелок и удовлетворённо кивнула.

— Вот это состояние запомни. Ты думаешь о семье, чувствуешь любовь, тоску, тревогу — и всё же поток остаётся закрытым, потому что решение принимаешь ты.

— Забавно. Главный успех урока заключается в том, что ничего не произошло.

— Ты второй человек за несколько месяцев, который наконец понял ценность правильно организованного «ничего». Алия могла бы гордиться.

Дим прищурился.

— Признание от Йеннифэр из Венгерберга: Алия всё-таки хороший учитель. Я запомню этот день.

— Запомни лучше упражнение. Удача у тебя и без того слишком разговорчивая.

* * *

Лютик задержался в Корво Бьянко на две недели. Потом уехал в Боклер «всего на вечер» и вернулся через четыре дня с новой шляпой, двумя приглашениями на приёмы и историей, в которой участвовали баронесса, скрипач, фонтан и рыцарь, совершенно случайно оказавшийся без штанов. Геральт слушал первые пять минут, затем ушёл проверять Плотву. Дим продержался двадцать.

Зато именно Лютик первым услышал, как электричество Дима стало музыкой.

Это произошло случайно. Йеннифэр учила его удерживать слабый разряд между двумя медными пластинами. Дим должен был поддерживать постоянную дугу, не увеличивая силу. Электричество тихо потрескивало, меняя высоту звука в зависимости от расстояния.

Лютик, проходивший мимо двери, остановился.

— Повтори, — потребовал Лютик, появляясь в дверях так внезапно, будто его вызвал сам звук.

Дим обернулся.

— Что именно? Искру? Уточняю, потому что обычно после твоего «повтори» кто-нибудь теряет деньги, достоинство или предмет одежды.

— Дугу. Удержи её немного дольше и сделай то же самое с расстоянием между пластинами. Там меняется высота звука.

— Это упражнение на контроль, а не концерт.

Лютик картинно приложил ладонь к груди.

— Дорогой мой, всё в мире может стать концертом, если рядом есть человек, способный заметить музыку раньше остальных.

Йеннифэр собиралась выгнать его, но Дим уже понял мысль. Он чуть изменил расстояние между пластинами. Тон электрического треска стал выше. Потом ниже.

Лютик замер.

— Ты можешь менять высоту звука намеренно? — Лютик уже смотрел на медные пластины так, будто перед ним лежал новый музыкальный инструмент.

— Пока грубо. Чуть меняю расстояние и силу разряда. Стабильности почти нет.

Из соседней комнаты донёсся голос Геральта:

— Не произноси при нём слово «пока». Он воспримет это как приглашение потратить неделю на то, что никому не нужно.

— Поздно, — отозвался Дим. — У меня уже технический интерес.

— Вот именно этого я и боялся.

Через час на столе стояли четыре металлических пластинки разной длины. Дим создавал слабые разряды, Лютик подбирал ноты на лютне, а Йеннифэр, к собственному раздражению, начала подсказывать, как стабилизировать поток. Получилась короткая, странная мелодия — лютня, электрический треск и смех людей, когда один из разрядов неожиданно перескочил на серебряный подсвечник.

— Я назову это «Гроза над виноградником», — торжественно объявил Лютик, когда последняя нота рассыпалась сухим электрическим треском. — В названии есть величие, предчувствие бури и лёгкая тоска по юности.

Геральт даже не поднял головы.

— «Бард опять полез не туда» точнее передаёт обстоятельства создания.

— Твоя последовательная вражда с искусством когда-нибудь войдёт в мои мемуары отдельной главой.

— Добавь туда запах палёного пера. Для достоверности.

Лютик машинально коснулся новой шляпы и на всякий случай отодвинулся от пластин ещё на полшага.

* * *

Прошёл второй месяц.

Календарь постепенно потерял для Дима значение; ход времени теперь выдавали виноградники. Сначала листья были густо-зелёными. Потом края начали желтеть. Утром становилось холоднее. В погребах Корво Бьянко запах молодого вина постепенно вытеснял летнюю сладость лозы.

Он стал другим, хотя изменения происходили слишком медленно, чтобы видеть их каждый день. Меч больше не мешал ходить. Руки покрылись новыми мозолями. На левом предплечье появился тонкий белый шрам после контрактной встречи с накерами. Спина перестала болеть после нескольких часов в седле. Геральт всё реже поправлял его стойку руками и всё чаще просто смотрел, пока Дим сам замечал ошибку.

С магией было сложнее.

Йеннифэр научила его собирать слабый заряд между ладонями, проводить через металлический предмет и, главное, безопасно отпускать в землю. Потом появились своеобразные щиты: тонкий электрический слой вокруг тела, отвечавший на прикосновение коротким ударом. Первый вариант сработал слишком хорошо: Геральт во время тренировки коснулся плеча Дима деревянным мечом, и разряд прошёл по влажной рукояти ему в руку.

Ведьмак молча посмотрел на собственные пальцы.

Дим застыл.

— Я не специально, — быстро сказал Дим, увидев, как ведьмак разжимает пальцы. — По расчёту разряд должен был уйти по внешнему слою и погаснуть. Видимо, мокрая рукоять решила иначе.

Геральт поднял глаза.

— Я понял. Если бы это было специально, разговор был бы короче.

— Сильно приложило?

— Терпимо. Пальцы слушаются, значит, переживу.

Йеннифэр отвернулась к столу. По тому, как дрогнули её плечи, было ясно: сочувствие сейчас борется с совершенно другим чувством.

Дим просиял.

— Слышала? «Терпимо». От Геральта это почти восторженный отзыв о моей новой технологии.

— Наслаждайся секундой, — сухо ответил ведьмак. — Следующее испытание проведём на тебе.

— Вот поэтому технический прогресс у вас идёт так медленно.

Через неделю Геральт начал использовать резиноватую кожу чудовища как изоляцию на тренировочной рукояти. Дим назвал это технологическим прогрессом. Ведьмак — необходимой защитой от ученика.

С пространственными переходами успехов по-прежнему почти не было.

Иногда единорожка светилась. Иногда Йеннифэр фиксировала слабое пространственное искажение. Один раз на стене появилась тёмная линия длиной с ладонь и исчезла раньше, чем Дим успел вдохнуть. В другой раз он удерживал чувство направления почти минуту, но после этого два дня мучился головной болью и видел голубые вспышки перед глазами.

Чем лучше он становился во всём остальном, тем сильнее раздражала эта неподвижная граница.

Однажды ночью Дим спустился в лабораторию один.

Он не собирался открывать портал. Именно так он потом объяснял самому себе. Просто хотел проверить ощущение без Йеннифэр, без Геральта, без чужих взглядов. Взял единорожку. Поставил медные пластины. Закрыл глаза.

Дом.

Таисия.

Екатерина.

Челябинск.

Граница.

Тепло в ладони появилось быстро. Потом покалывание. Дим почувствовал направление — странное внутреннее натяжение, словно где-то далеко существовала точка, к которой привязана тонкая нить.

Он потянул.

Совсем немного.

Воздух перед ним дрогнул.

Сердце ускорилось.

Ещё.

Тёмная линия появилась на каменной стене. Сантиметров десять. Двадцать.

Дим почти перестал дышать.

Ещё немного.

Линия вспыхнула голубым.

И взорвалась наружу.

Удар отбросил его на пол. Медные пластины разлетелись, одна врезалась в стену. На столе лопнула стеклянная колба. Единорожка вылетела из руки и упала в нескольких метрах.

Дим не успел подняться. Дверь распахнулась, Йеннифэр вошла босиком, в ночной сорочке, но с таким выражением лица, что одежда переставала иметь значение. За ней появился Геральт с мечом.

Йеннифэр быстро осмотрела комнату, затем Дима.

— Смотри на меня. Ты цел? Голова кружится? Руки чувствуешь? — Йеннифэр опустилась рядом прежде, чем Дим успел подняться.

— Цел. В ушах звенит, но пальцы слушаются. Кажется, только гордость получила несовместимые с жизнью повреждения.

— Гордость восстановим в последнюю очередь, — отрезала она. Убедившись, что он действительно не ранен, Йеннифэр выпрямилась. — А теперь объясни, чем именно ты думал, когда полез сюда один.

Дим открыл рот.

— Я хотел только...

— Эту фразу запрещаю тебе на ближайшие десять минут. После неё люди обычно объясняют, почему загорелась лаборатория, исчезла башня или открылся разлом в неизвестность.

Она подхватила единорожку магией и осторожно опустила на ладонь. Проверила крылышки, крепление, поверхность. Лишь после этого напряжение в её лице немного ослабло.

Геральт вложил меч в ножны, но остался у двери.

— По порядку. Что ты сделал перед взрывом?

— Поймал ощущение направления и потянул связь. Совсем немного. Хотел понять, отвечает ли она без внешнего контура.

— Один, ночью, после того как тебе прямо запретили работать с разрывом?

Дим виновато кивнул.

Геральт прикрыл глаза и медленно выдохнул.

— Холера. Я начинаю понимать, почему Йеннифэр иногда предпочитает угрозы объяснениям.

— Но линия появилась, — упрямо сказал Дим. — Я действительно её увидел. Ещё немного, и, возможно...

Йеннифэр резко повернулась к нему.

— Никакого «возможно». Ты нащупал границу и попытался продавить её собственным телом, не зная ни структуры пространства, ни обратной нагрузки. Разрыв пошёл по стене лишь потому, что тебе повезло. Следующая линия могла пройти через тебя.

Холод поднялся от живота к груди.

— Что значит «через меня»? Разрезать?

— Это был бы ещё сравнительно простой вариант. Хуже, если бы ты стал частью открытого канала. Тогда закрывать пришлось бы портал, привязанный к живому человеку и питающийся его же силой. Сколько бы ты выдержал — я даже предполагать не хочу.

Несколько секунд в комнате слышалось только потрескивание повреждённой пластины.

Дим сел у стены и провёл ладонью по лицу.

— Теперь понял. И да, звучит гораздо хуже, чем выглядело у меня в голове.

Йеннифэр подошла ближе. Гнев в её голосе остался, но под ним уже слышалась испуганная забота.

— Сегодня ты запомнил последствия. Понимание закрепим завтра: восстановишь контур, заменишь пластины и объяснишь мне, в какой момент решил, что три месяца обучения дают право отменить технику безопасности.

Геральт посмотрел на осколки стекла.

— И колбу оплатишь. Хорошие стоят дорого.

Дим поднял голову.

— Ты сейчас серьёзно добавил бухгалтерию к угрозе пространственной катастрофы?

— Последствия должны быть понятными. Катастрофа могла случиться. Колба уже случилась.

На следующий день Лютик узнал историю и написал четыре строки о «маге, который решил вернуться домой через винный погреб». Дим отобрал у него бумагу. Лютик написал снова по памяти.

* * *

Третий месяц принёс первые настоящие успехи.

Однако главным успехом стал вовсе не портал.

Йеннифэр была непреклонна: после ночного эксперимента попытки пространственного разрыва прекращались полностью. Вместо этого она перешла к практической магии, которую Дим мог использовать, не превращая Корво Бьянко в кратер.

Он научился направлять разряд через меч, не разрушая клинок. Мог коротко оглушить человека через металлическое оружие. Начал чувствовать сильные магические поля по тому, как менялось покалывание в пальцах. Несколько раз успешно отводил заряд в землю, когда Йеннифэр намеренно провоцировала выброс страхом или внезапным ударом по защитному контуру.

Самым трудным оказалось делать всё это в бою.

Контракт на полуночницу в старой винодельне стал первой проверкой. Геральт специально отступил и дал Диму вести подготовку. Тот поговорил с хозяином, осмотрел место смерти девушки, нашёл остатки свадебной ленты и вычислил настоящую привязку призрака — кольцо, закопанное под старой лозой. Подготовил Ирден с помощью Геральта, использовал серебро и только в конце, когда призрак попытался вырваться из круга, дал короткий электрический импульс по металлической оправе кольца. Разряд не убил духа, но на секунду нарушил его форму. Этого хватило для удара Геральта.

После боя ведьмак поднял кольцо с земли.

— Объясни электричество, — сказал Геральт, подняв кольцо двумя пальцами. — Ты ведь применил его не от испуга.

Дим стёр с клинка тёмный налёт и убрал тряпицу.

— Металл был частью привязки. Я решил, что короткий импульс может нарушить состояние оправы и на мгновение расстроить связь духа с предметом. Честно говоря, ожидал скорее слабый эффект.

— Но эффект оказался достаточным. И теперь у тебя появится соблазн превратить один удачный случай в универсальное правило.

— То есть вместо «хорошо придумал» я получаю предупреждение о будущей глупости?

— Именно. Удачная импровизация опасна тем, что быстро начинает казаться методом. В следующий раз сначала докажи себе, что условия те же.

Дим тяжело вздохнул.

— У тебя талант портить человеку удовольствие от победы сразу после того, как он начал им наслаждаться.

— Для этого наставник и нужен. Иначе ученику очень быстро начинает казаться, что он уже всё понял.

Дим остановился так резко, что Геральт сделал ещё шаг и обернулся.

— Повтори последнее слово. Медленно. Желательно при свидетелях.

Геральт мгновенно понял ошибку.

— Я говорил в общем смысле.

— Нет-нет. Было чётко: «наставник». Значит, существует и ученик. Лютик должен узнать об этом историческом событии.

— Даже не думай.

Дим набрал воздуха.

— Лю...

— Заткнись.

Бард в этот день остался в Корво Бьянко, но вечером всё равно узнал. Историю ему рассказал Барнабас, который услышал от конюха, а тот — от Дима. К ужину Лютик уже поднял бокал.

— Друзья! — Лютик поднял бокал с таким выражением, будто собирался объявить победу в войне. — Предлагаю выпить за событие, которого историки ждали дольше, чем некоторые королевства существуют: Белый Волк вслух признал, что у него есть ученик. Не подопечный, не случайный попутчик, не человек, который почему-то третий месяц получает деревянным мечом по рёбрам, — ученик!

Геральт медленно перевёл взгляд на Дима.

— Я предупреждал, что ты пожалеешь.

— Уже поздно. Слова сказаны, свидетели найдены, бард обеспечил архивное хранение. Обратного пути нет.

Йеннифэр спокойно отпила вина.

— Забавно наблюдать, как двое мужчин превращают очевидный факт в государственное событие. Я назвала вещи своими именами ещё месяц назад.

— Ты не считаешься, — возразил Дим. — Ты всё понимаешь раньше остальных и потом смотришь на нас так, будто мы медленно загружаемся.

Йеннифэр слегка улыбнулась.

— Наконец-то ты начал правильно оценивать мои достоинства.

* * *

Осень окончательно пришла в Туссент в середине третьего месяца. Утренний туман лежал между рядами лоз, листья стали золотыми и багряными, в Корво Бьянко начался сезон, когда даже Лютик соглашался, что виноградник требует работы, а не только поэтического описания.

Дим тоже работал. Иногда помогал Барнабасу с хозяйственными мелочами, однажды переделал систему слива у подвала и заслужил от управляющего уважение, которое не смогли дать ни мечи, ни магия. Гром окончательно привык к хозяину. Плотва перестала кусать его за рукав при каждом удобном случае. Геральт всё чаще брал Дима на контракты и всё реже говорил «стой сзади».

Каждую ночь перед сном Дим всё равно брал единорожку в ладонь. Поток оставался закрытым, поиски портала откладывались до утра. Он лишь повторял про себя три короткие фразы, превратившиеся за эти месяцы в обещание:

Я здесь.

Я помню.

Я вернусь.

Иногда крылышки едва заметно теплели.

Этого пока было достаточно.

* * *

День, который изменил всё, начался с треснувшего бокала.

Йеннифэр сидела на террасе с книгой. Геральт чистил серебряный меч после вчерашнего заказа на археспору. Дим во дворе пытался направить слабый разряд между двумя металлическими кольцами, не касаясь их. Лютик лежал на скамье и утверждал, что пишет, хотя уже десять минут не двигал пером.

Раздался тонкий звон.

Бокал возле Йеннифэр сам собой дал трещину от края до основания.

Геральт мгновенно поднял голову.

Волчий медальон на груди Геральта задрожал.

Дим почувствовал электричество раньше, чем увидел что-либо. Волосы на руках поднялись. Единорожка под рубахой стала горячей.

Йеннифэр уже стояла.

— Это идёт не от Дима, — быстро сказала Йеннифэр, уже всматриваясь в дрожащий воздух. — Его поток сейчас закрыт.

— Спасибо, что уточнила до того, как меня назначили виновным, — отозвался Дим. — На этот раз я действительно ничего не трогал. Могу предоставить свидетелей и обе руки.

Воздух посреди двора пошёл рябью.

Не так, как при порталах Йеннифэр. Её проходы возникали быстро, точно, почти геометрически. Здесь пространство словно вспоминало, что когда-то было другим. Свет вытянулся в вертикальную линию. Потом в овальную поверхность цвета холодного зелёного стекла.

Геральт вытащил меч.

Йеннифэр подняла руку.

Лютик мгновенно оказался за каменной колонной.

— Прошу зафиксировать: я не прячусь, — объявил Лютик из-за колонны. — Я занял исключительно выгодную позицию человека, который намерен пережить происходящее и затем описать его с надлежащей художественной точностью.

Из портала вышел высокий эльф.

Светлые волосы, холодное лицо, одежда, которую Дим узнал раньше, чем успел запретить себе узнавать.

Он перестал дышать.

Геральт опустил меч не сразу.

— Аваллак’х, — произнёс Геральт. В одном имени прозвучало достаточно прошлого, чтобы двор Корво Бьянко внезапно показался теснее.

Эльф сначала посмотрел на ведьмака, затем на Йеннифэр. На Диме его зелёные глаза задержались дольше, чем требовала обычная вежливость.

Йеннифэр успела скрыть удивление почти сразу, но Дим всё же заметил редкий миг, когда её лицо выдало эмоцию раньше голоса.

Аваллак’х сделал шаг из угасающего света портала.

— Значит, сведения были точны. Такое действительно произошло.

Единорожка под рубахой Дима стала почти горячей. Он почувствовал знакомое покалывание в пальцах и сознательно удержал поток закрытым.

— Что именно вы считаете настолько невероятным? — спросила Йеннифэр. Тон оставался ровным, хотя взгляд уже изучал остаточный след портала.

Аваллак’х не отвёл глаз от Дима.

— Человек пересёк границу сфер без проводника Старшей Крови, без подготовленного узла и, судя по следу, без полноценного понимания самого перехода. Для случайности это слишком сложное событие. Для известной нам системы — почти невозможное.

Геральт медленно убрал меч в ножны.

— Прекрасно. Значит, ты пришёл из другого мира только для того, чтобы сообщить: проблема сложнее, чем мы думали. Удивительно знакомое начало разговора.

Аваллак’х перевёл на него взгляд. В выражении эльфа мелькнуло что-то похожее на усталое раздражение.

— Я пришёл потому, что ваше представление о проблеме пока слишком мало, Геральт. И если мои расчёты верны, опасность заключается не только в том, как этот человек сюда попал. Гораздо важнее вопрос, что именно открыло ему дорогу — и сможет ли оно сделать это снова.

Глава 17. Неожиданная встреча

С появлением Аваллак'ха двор Корво Бьянко будто на мгновение забыл, что совсем недавно здесь потрескивало электричество, Лютик рассуждал об искусстве, а Геральт с самым серьёзным выражением лица делал вид, что его всё это не касается.

Дим стоял посреди двора с металлическим кольцом в руке и чувствовал, как знакомое покалывание поднимается от пальцев к локтю. Он не открывал поток. Наоборот, удерживал его так тщательно, как учила Йеннифэр: замечать импульс, признавать эмоцию и не позволять ей решать за тебя. Получалось с трудом. Единорожка под рубахой нагрелась настолько, что тепло чувствовалось через ткань, а глаза неприятно резало, словно он слишком долго смотрел на зимнее солнце, отражённое от снега.

Аваллак'х заметил всё.

Взгляд эльфа последовательно прошёл по пальцам Дима, по лицу, задержался там, где под рубахой скрывался брелок, и лишь потом остановился на глазах. Удивления Дим почти не увидел. Перед ним был исследователь, который много месяцев строил гипотезу, наконец получил подтверждение и в ту же секунду понял, что реальность сложнее и опаснее расчётов.

Йеннифэр сместилась всего на полшага и оказалась между ними. Движение выглядело почти случайным, однако Дим понял его сразу. Аваллак'х, судя по едва заметному движению бровей, тоже.

— Прежде чем ты окончательно превратишь моего гостя в предмет для полевого исследования, объясни хотя бы, откуда узнал о его существовании, — произнесла Йеннифэр. Голос был спокойным, и именно поэтому угроза в нём слышалась особенно отчётливо. — Желательно полными предложениями. Я сегодня уже потратила достаточно терпения на загадочные явления.

Аваллак'х чуть склонил голову.

— Я пришёл из-за возмущения на границе сфер. Несколько месяцев назад на краю известных переходов возник импульс, который невозможно было принять за естественный разрыв. Для Сопряжения он оказался слишком слаб, для случайной трещины — слишком упорядочен. Он существовал сорок семь секунд, затем исчез так чисто, словно кто-то намеренно прекратил воздействие.

Дим почувствовал, как холод пробежал вдоль позвоночника.

— Сорок семь секунд, — повторил он медленнее. — Вот это уже совсем не нравится. До перехода у меня на работе оборудование несколько раз теряло связь ровно на сорок семь секунд. Девять провалов за месяц. Тогда мы считали их сетевой проблемой и искали неисправность там, где её, похоже, вообще не было.

Аваллак'х перевёл на него взгляд.

— Значит, число вам знакомо не понаслышке. Это полезно. Совпадения бывают удобны для поэтов, но исследователю они обычно мешают спать.

— Я рассказывал об этих провалах, — напомнил Дим, глядя на Йеннифэр.

— Рассказывал, — ответила она и нахмурилась. — Я решила, что они были следствием подготовки самого перехода: давление на границу, пробные искажения, накопление энергии. Теперь получается, что схема могла быть значительно сложнее.

— Именно, — подтвердил Аваллак'х. — Импульс отражался сразу от нескольких сфер. Представьте человека, который идёт по коридору и по очереди касается дверей, проверяя, какая из них отзовётся. Здесь произошло нечто похожее.

Геральт до этого молчал, скрестив руки на груди. Теперь он тяжело вздохнул.

— Попробуй сказать это без коридоров, дверей и древних эльфийских недомолвок. Кто-то открыл портал или нет?

Аваллак'х посмотрел на него с терпением преподавателя, которому достался особенно упрямый ученик.

— Сначала кто-то проверял возможные направления. Затем выбрал одно из них. Лишь после этого появился устойчивый путь. Если вам нужна совсем простая формулировка: переход Дима очень похож на результат поиска, а не на случайность.

Дим вспомнил графики из серверной: одинаковые провалы, ровные интервалы, злость на оборудование, которое вело себя «не по документации». От этой памяти стало неуютно.

— То есть искали меня?

— Я бы не делал такого вывода, — ответил Аваллак'х. — Искать могли человека, свойство, возможность или подходящий отклик. Иногда цель становится понятна только после того, как найден инструмент. Вы могли оказаться именно таким инструментом.

— Прекрасно, — пробормотал Дим. — Всю жизнь мечтал однажды узнать, что личные качества вообще ни при чём — просто удачно совпали протоколы.

Из-за колонны осторожно показался Лютик.

— Позвольте уточнить, — начал он с той торжественностью, с какой обычно объявлял новую балладу. — У нас есть неизвестный злоумышленник, неизвестная цель, неизвестный маршрут через неизвестное количество миров и единственный человек, способный подтвердить происходящее, который сам ничего не понимает. Я не жалуюсь. Для искусства это великолепно. Для фактов — катастрофа.

Геральт даже не повернул головы.

— Лютик, ты обещал молчать.

— Я обещал стараться, — возразил бард. — Это существенно более реалистичное обязательство.

— Тогда старайся тише.

— Уже перехожу к молчанию. Постепенно. Чтобы организм не испытал потрясения.

Аваллак'х, похоже, решил не тратить на него время. Он сделал шаг к Диму.

— Покажите предмет, который реагирует на переходы.

Дим остался на месте.

— Ещё раз. Только теперь так, будто перед тобой человек, а не незаполненная графа в исследовательском журнале.

На лице эльфа мелькнуло раздражение — очень слабое, но после его обычной неподвижности почти выразительное.

— Прошу вас показать предмет. Мне необходимо сравнить его реакцию с тем, что я наблюдал на границе сфер.

— Вот теперь звучит нормально.

Дим достал единорожку. Прозрачные синие крылышки светились едва заметно, однако это был их собственный свет, а не отблеск солнца. Аваллак'х поднял руку, остановил пальцы в нескольких сантиметрах от игрушки и долго не касался её.

— Любопытно, — наконец произнёс он.

Йеннифэр усмехнулась.

— Я ожидала хотя бы «невозможно». Ты сегодня удивительно сдержан.

— Потому что это возможно. Просто устроено не так, как я предполагал. Предмет не похож на артефакт в привычном смысле: нет вложенного заклинания, накопителя, ядра или устойчивой магической матрицы. И всё же к нему привязана координата.

— Это я установила давно, — сухо напомнила Йеннифэр. — Если ты пришёл сообщить мне очевидное, дорога была напрасной.

— Вы установили пространственный вектор, — спокойно возразил Аваллак'х. — Я говорю о связи другого порядка. Этот предмет указывает не на точку внутри известного пространства. Он распознаёт саму сферу, сам «берег», если воспользоваться грубым человеческим образом.

Йеннифэр замолчала. В её взгляде исчезло раздражение исследователя, которому объясняют уже известное, и появилось настоящее внимание.

Аваллак'х позволил себе едва заметную улыбку.

— Теперь формулировка кажется менее очевидной?

— Не злоупотребляй редким мгновением собственного успеха, — ответила она. — Я всё ещё могу выставить тебя за ворота.

Геральт устало потёр переносицу.

— Мне одному кажется, что если оставить вас рядом достаточно надолго, вы начнёте измерять, кто из вас точнее смотрит на мир?

— Я не соревнуюсь, — одновременно сказали Йеннифэр и Аваллак'х.

Повисла пауза.

Лютик высунулся из-за колонны ещё немного.

— Ради таких мгновений и стоит доживать до зрелости.

Дим уже открыл рот, собираясь спросить про «берег», когда почти угасший портал за спиной Аваллак'ха вспыхнул вновь.

Эльф резко обернулся.

Из зелёного света вылетела девушка с пепельно-белыми волосами и приземлилась на каменные плиты так легко, будто спрыгнула с невысокой ступени. За плечом висел меч. На лице читалось очень узнаваемое выражение человека, который несколько минут преследовал самоуверенного знакомого и заранее приготовил для него длинный разговор.

— Аваллак'х! Если ты ещё раз исчезнешь через портал, бросив вместо объяснения одно слово, я найду способ привязать тебя к стулу!

Эльф прикрыл глаза.

— Я просил тебя остаться. Причём достаточно ясно.

— А я просила тебя не исчезать без предупреждения. Тоже вполне ясно. Удивительно, как плохо работает твой слух именно тогда, когда говорят другие.

Дим смотрел на неё, и все рациональные защиты, которые обычно помогали ему воспринимать невозможное как очередную задачу, отказали разом.

Цири.

До этой секунды он знал её через чужие рассказы, страницы, экран и собственную память. Теперь перед ним стоял живой человек — усталый после перехода, раздражённый поступком Аваллак'ха и совершенно реальный.

Она успела испачкать сапог зелёной портальной пылью и сейчас сердито тёрла подошву о край ступени. Именно эта бытовая мелочь подействовала на Дима сильнее, чем шрам, меч и пепельные волосы. Легенды не отряхивают грязь с обуви. Люди — постоянно.

Она выглядела немного старше, чем Дим помнил по последним событиям знакомой ему истории. В лице появилось больше спокойствия, движения стали увереннее. И всё же сомневаться было невозможно.

Геральт улыбнулся раньше, чем успел спрятать улыбку за привычной невозмутимостью.

— Привет, Цирилла. Вижу, привычка входить без предупреждения у тебя никуда не делась.

Цири мгновенно повернулась к нему. Раздражение словно смыло.

— Геральт!

Она пересекла двор в несколько шагов и обняла его с такой силой, что ведьмак тихо охнул.

Цири сразу отступила.

— Ты ранен. И даже не пытайся сказать «царапина» — я знаю это выражение лица.

— Хотел сказать «почти зажило».

— Это тот же ответ, только длиннее.

Йеннифэр подошла ближе.

— Не трать силы. Я уже пыталась. Он способен превратить любую рану в «пустяковую неприятность», пока не начнёт падать в обморок.

— Один раз, — заметил Геральт.

— Один раз при мне, — уточнила Йеннифэр.

Цири рассмеялась и обняла её. С Йеннифэр движение вышло спокойнее, но тепла в нём было ничуть не меньше.

— Я скучала, Йен.

На лице чародейки на короткое мгновение исчезла вся привычная резкость.

— Я тоже, девочка. Больше, чем собираюсь обсуждать при посторонних.

Она тут же отстранила Цири на расстояние вытянутой руки и внимательно осмотрела.

— Ты нормально ела? И не отвечай вопросом на вопрос.

Цири мученически закрыла глаза.

— Я пересекла несколько миров, нашла Аваллак'ха, догнала его через нестабильный портал и первым делом получаю проверку питания.

— Следовательно, нет, — невозмутимо заключила Йеннифэр. — Я услышала достаточно.

Геральт бросил взгляд на Дима.

— Теперь понимаешь, почему спорить с ней о здоровье бесполезно?

Дим улыбнулся.

— Уже давно. Просто приятно узнать, что система работает одинаково для всех.

Цири услышала незнакомый голос и повернулась. Несколько секунд они молча рассматривали друг друга.

— А это кто? — спросила она наконец. — Судя по тому, как все на него смотрят, история будет длинной.

Аваллак'х ответил первым:

— Человек, из-за которого я прервал исследования и пришёл сюда лично. Он пересёк границу сфер способом, который не должен был работать.

Дим поморщился.

— Потрясающе. Если когда-нибудь будешь представлять меня людям ещё раз, попробуй начать с имени. Дмитрий. Для друзей — Дим.

Цири подошла ближе и протянула руку.

— Цири. Для друзей тоже Цири, что существенно упрощает знакомство.

Он пожал её ладонь.

— Знаю.

Она тут же прищурилась.

Геральт тихо хмыкнул.

— Вот теперь действительно начнётся.

— Откуда знаешь? — спросила Цири. В голосе ещё не было угрозы, но любопытство уже стало настороженным.

Дим посмотрел на Геральта.

— Короткую версию выдаём или сразу ту, после которой человек несколько минут смотрит на меня как на сумасшедшего?

— Короткой она всё равно не поверит, — ответил ведьмак. — Я проверял.

Дим вздохнул.

— Хорошо. Я из другого мира. У нас существуют книги и игры, в которых рассказана часть вашей истории. Поэтому я знаю Геральта, Йеннифэр, тебя, Аваллак'ха и много такого, что приличный незнакомец знать не должен. В первый день знакомства с Геральтом это уже закончилось мечом у моего горла, так что реакцию можешь не сдерживать.

Цири несколько мгновений изучала его лицо, затем перевела взгляд на ведьмака.

— Ты действительно приставил к нему меч?

— Он начал перечислять людей, которых никогда не встречал, и подробности, которые не должен был знать.

— Тогда я бы тоже достала меч, — без колебаний сказала Цири. — Возможно, сначала спросила бы. Но меч всё равно держала бы рядом.

Дим поднял палец.

— Спасибо. Наконец-то кто-то честно признал: осторожность Геральта имеет вполне разумные причины.

— Не радуйся, — ответила Цири. — Я объяснила его реакцию. Твоя пока остаётся под вопросом.

Она снова посмотрела на Дима.

— И что именно обо мне знают в твоём мире? Если уж чужие люди читают мою жизнь как историю, я хотя бы хочу понимать, какую версию меня им показывают.

— Это действительно долгий разговор. Причём местами неловкий.

— Я умею переживать неловкие разговоры.

— Поверь, после фразы «мы спорим, какую концовку считать лучшей» терпение может закончиться даже у тебя.

Цири медленно улыбнулась.

— Теперь мне стало только интереснее.

Аваллак'х вмешался прежде, чем Дим успел продолжить:

— Я понимаю ценность вашей встречи, однако пространственное возмущение не станет стабильнее от того, что мы будем обсуждать литературные версии чужих биографий.

Цири даже не повернула головы.

— Ты уже один раз решил, что можешь уехать без меня, потому что «время важно». Теперь у тебя есть прекрасная возможность продемонстрировать, что века жизни всё-таки чему-то учат. Подождёшь.

Аваллак'х посмотрел на неё с терпением человека, который пережил империи и при этом прекрасно понимал, что спор всё равно проигран.

— Десять минут. После этого мы возвращаемся к причине моего визита.

Цири довольно кивнула.

— Видишь? Уже почти разговариваешь с людьми как нормальный человек.

— Я разговаривал с людьми задолго до рождения большинства ваших королевств.

Дим кашлянул, пряча улыбку.

— И всё это время продолжали тренироваться? Уважаю настойчивость.

Аваллак'х медленно повернул к нему голову.

— Начинаю понимать, почему Геральт смотрит на вас именно так.

— Не обижайся, — сказал ведьмак. — Он ещё сдерживается.

Лютик наконец покинул безопасную колонну и вышел во двор с широко разведёнными руками.

— Цирилла! Наконец-то появился человек, способный объяснить этому эльфу очевидную истину: после эффектного межмирового появления полагается хотя бы немного драматической паузы, вина и человеческого общения. Иначе зачем вообще существуют порталы?

Цири рассмеялась.

— Лютик. Ты всё ещё жив. Это уже само по себе доказательство того, что судьба обладает чувством юмора.

Бард прижал ладонь к сердцу.

— Искусство бессмертно, моя дорогая. А я всего лишь его необыкновенно привлекательный носитель.

Геральт сухо добавил:

— Она спрашивала именно про тебя, а не про искусство.

— Зависть ведьмака тоже, судя по всему, бессмертна.

* * *

Разговор перенесли в дом. Лютик тут же распорядился открыть бутылку вина «по случаю первого официального межмирового семейного собрания». Йеннифэр разрешила одну, пояснив, что после появления Аваллак'ха и Цири без предупреждения бокал нужен прежде всего ей. Барнабас принёс хлеб, сыр, виноград, поставил ещё один графин воды и удалился с безупречной тактичностью человека, давно научившегося не задавать хозяевам Корво Бьянко лишних вопросов.

Цири села напротив Дима. Он пересказал историю уже спокойнее, чем в первые недели на Континенте: командировка, странные сорокасемисекундные провалы связи, встреча с незнакомцем, девочка в лесу, переход, Геральт, единорожка, появившееся электричество, попытки Йеннифэр определить направление домой. Заодно объяснил, чем занимался в своём мире, и зачем системному администратору вообще нужны слова вроде «узел», «маршрут» и «связь».

Цири слушала внимательно и почти не перебивала. Только когда Дим произнёс слово «единорожка», выражение её лица изменилось.

— Покажи, пожалуйста.

Дим положил брелок на стол.

Цири взяла его осторожно, словно перед ней была вещь гораздо более хрупкая, чем пластик и прозрачные крылышки. Синий свет едва заметно пробежал по краю её пальцев.

Она тихо рассмеялась.

— Что? — спросил Дим.

— Просто странное совпадение. У меня тоже был единорог. Настоящий. И после него трудно относиться к этим существам как к красивым сказочным лошадям.

Дим улыбнулся.

— Ихуарраквакс.

Смех исчез. Цири посмотрела на него уже иначе.

— Ты знаешь даже его имя.

— Знаю. И, если честно, эта часть твоей истории мне всегда нравилась особенно. Не из-за самого чуда. Из-за того, что он появился в момент, когда ты почти никому не могла доверять, и помог без всякой выгоды для себя.

Цири провела большим пальцем по прозрачному крылышку.

— Он спас мне жизнь. И помог уйти от людей, от которых я сама тогда не могла уйти. Упрямый, гордый и, подозреваю, умнее половины людей, которых я встречала. Во всяком случае, характер у него был лучше.

— Судя по моему опыту, это не самая высокая планка, — заметил Геральт.

Цири бросила на него короткий взгляд.

— Некоторые ведьмаки тоже недалеко ушли.

— Не спорю.

Аваллак'х до сих пор стоял у окна и, казалось, сознательно не участвовал в разговоре. Теперь он повернулся.

— Это совпадение заслуживает внимания.

Цири вздохнула.

— Ты способен превратить даже воспоминание о единороге в лекцию.

— Потому что символ иногда становится частью связи, — продолжил эльф, проигнорировав замечание. — Особенно если значение возникло раньше, чем магическое воздействие. Единороги перемещаются между мирами иначе, чем Aen Elle, люди или носители Старшей Крови. Их природа не зависит от большинства известных нам путей. Если тот, кто создал связь Дима, понимал это, форма якоря могла оказаться для него удобной.

Дим нахмурился.

— Подожди. Форма якоря появилась не по его выбору. Эту игрушку дала мне дочь. Тая просто любит единорогов. Она ничего не знает ни про Aen Elle, ни про Старшую Кровь, ни про путешествия между сферами.

— Именно поэтому я не говорю, что форму создали намеренно, — ответил Аваллак'х. — Возможно, уже существующее значение оказалось подходящим и кто-то использовал его.

Йеннифэр поставила бокал на стол.

— Иными словами, человеку не обязательно было создавать символ. Достаточно было распознать, что он уже связывает Дима с домом, и встроиться в эту связь.

— Это предположение, — уточнил Аваллак'х.

— Хорошо, — сказал Дим. — Тогда давайте так его и оставим. Я очень не хочу, чтобы обычный подарок ребёнка через полчаса превратился у нас в «древний знак судьбы». У Таи есть право просто любить единорогов без участия космологии.

Цири сразу кивнула.

— Поддерживаю. Поверь человеку, которого половину жизни пытались превратить в пророчество: чем позже начинаешь видеть судьбоносный смысл в каждой мелочи, тем лучше спишь.

Аваллак'х выдержал её взгляд.

— Я не говорил о пророчестве. Я рассматриваю механизм.

— То есть уже подумал, — сказала Цири.

— Рассмотреть возможность и принять её за истину — разные вещи.

Геральт отпил вина.

— У эльфов это длинная форма фразы «да, подумал».

Йеннифэр едва заметно улыбнулась.

— Иногда полезно иметь ведьмака в комнате. Он переводит с научного на человеческий.

* * *

Спустя час Дим наконец задал Цири вопрос, который вертелся в голове с момента её появления.

— Как ты ощущаешь переход между мирами? Не что делаешь руками или какой заклинательной формулой пользуешься. Мне интересно именно ощущение перед шагом.

Цири немного подумала, прежде чем ответить.

— Сейчас это легче описать, чем раньше. В юности всё напоминало падение: мир исчезал, а следующий появлялся раньше, чем я успевала понять, где верх. Теперь я сначала чувствую место. Иногда вижу отдельные детали, иногда просто знаю, что оно существует. Потом позволяю себе приблизиться к этому ощущению и делаю шаг. Самая опасная часть находится между «здесь» и «там». Пространство полно мест, куда можно попасть случайно и очень пожалеть.

— То есть ты выбираешь координату?

— Если тебе так удобнее думать — да, только это не числа на карте. Скорее узнавание. Представь толпу, в которой ты вдруг слышишь голос дочери. Ты ещё не видишь её, не знаешь, в каком направлении она стоит, но сразу понимаешь: это она. С миром бывает похоже.

Дим машинально коснулся брелока.

— Тогда мой якорь может работать так же. Он не показывает мне координаты в привычном смысле. Он даёт чувство знакомого голоса.

— Вполне возможно, — сказала Цири. — Но незнакомое место так не найти. Для него нужен ориентир, память другого человека, сильная связь... или Аваллак'х с его бесконечными картами.

Эльф слегка склонил голову.

— Старшая Кровь позволяет Цирилле воспринимать структуру пространств непосредственно. Обычный маг видит результат искажения, она способна почувствовать возможное направление до самого перехода. Но даже её способность имеет ограничения, особенно когда речь идёт о незнакомых сферах.

— Спасибо, что напомнил о моих ограничениях при всех, — сказала Цири. — Я боялась, что сегодня обойдётся без воспитательной лекции.

— Однажды ты попала в мир, где по небу двигались металлические машины, и не могла сразу вернуться. Это вполне уместный пример.

Дим резко поднял голову.

Цири заметила его реакцию.

— В твоём мире тоже есть такие?

— Если ты имеешь в виду машины, которые летают, — самолёты. Большие, маленькие, военные, гражданские. Но то, что ты описываешь, могло быть чем-то другим.

— Там были небольшие. Очень быстрые. И люди смотрели на меня так, будто я свалилась прямо из воздуха.

Дим усмехнулся.

— С их точки зрения именно это и произошло. Я бы тоже смотрел. Потом, правда, начал бы выяснять, почему неизвестная девушка появилась посреди улицы без регистрации в системе.

— Вот поэтому мне нравятся мечи, — сказала Цири. — С ними проблемы обычно понятнее.

Разговор растянулся до вечера. Дим рассказывал, какой Цири видели читатели его мира, стараясь не превращать живого человека в набор чужих мнений. Она смеялась над одними вещами, спорила с другими и заметно мрачнела, когда речь заходила о попытках окружающих решить её судьбу за неё.

— У нас тебя часто называют символом свободы, человеком, который не позволил предназначению окончательно решить за себя, — сказал Дим.

Цири скривилась.

— Красиво звучит. Даже слишком красиво. Будто я каждое утро вставала, точно знала, чего хочу, и шла к цели с мудрым выражением лица. В действительности половину решений я принимала потому, что боялась, злилась или просто не видела хорошего выхода.

— Геральт говорил почти то же самое. Только менее литературно.

— И что именно этот предатель тебе рассказал?

Дим сделал серьёзное лицо.

— Что ты иногда сначала говоришь, потом думаешь, выбираешь лучший кусок еды со стола и очень убедительно изображаешь случайность.

Цири медленно повернулась к Геральту.

— Ты рассказывал это человеку, которого тогда едва знал?

— Он спросил, какая ты на самом деле. Я решил дать честный ответ.

— Предатель.

Йеннифэр спокойно отрезала кусочек сыра.

— Про еду чистая правда. Особенно если на столе есть жареная птица.

— И ты туда же?

— Семья существует в том числе для того, чтобы хранить сведения, которыми потом можно безжалостно пользоваться.

Дим рассмеялся вместе со всеми и неожиданно почувствовал облегчение. Перед ним сидела женщина со сложным прошлым, дурными привычками, хорошим чувством юмора и людьми, рядом с которыми она позволяла себе быть обычной. Для него это оказалось куда важнее любой легенды о Старшей Крови.

* * *

Аваллак'х дождался, пока ужин закончится и разговоры станут тише. Затем достал из сумки небольшой каменный диск и положил на стол.

Диск был тёмно-серым, почти чёрным, размером с ладонь. По краю тянулись тонкие эльфийские знаки, а в центре пересекались три дуги.

Йеннифэр сразу перестала улыбаться.

— Где ты его взял?

— В развалинах к северо-востоку от Мон-Крана. Aen Seidhe возвели там святилище на месте значительно более древней структуры. Ниже сохранилась часть навигационного узла, созданного для исследования границ между сферами.

Геральт перевёл взгляд с диска на эльфа.

— И ты, конечно, хочешь привести туда Дима.

— Да. Потому что узел способен показать направление связи, не открывая полноценный портал. Именно это нам сейчас необходимо.

— Нет, — одновременно ответили Геральт и Йеннифэр.

Аваллак'х даже не моргнул.

— Если вы собираетесь возражать, сначала выслушайте принцип работы. Устройство не разрывает пространство. Оно отображает существующие и потенциальные направления. Риск значительно ниже того, которому Дим уже подвергал себя здесь.

— Низкий риск в твоём исполнении и низкий риск в моём — разные величины, — сказала Йеннифэр. Она подняла диск магией и медленно повернула в воздухе, не касаясь руками. — Ты хотя бы проверил, что узел после всех этих веков работает именно так, как ты утверждаешь?

— Проверил. Более того, три месяца назад он активировался сам.

В комнате стало заметно тише.

Дим подался вперёд.

— Примерно три месяца назад я начал тренировки здесь. Совпадает?

— С допустимой погрешностью — да, — ответил Аваллак'х. — Поэтому я и обратил внимание на старый узел. Он отреагировал на то же возмущение, которое привело меня сегодня в Корво Бьянко.

Йеннифэр вернула диск на стол.

— Тогда едем вместе. Ты не останешься с Димом у неизвестного устройства вдвоём даже в самой смелой версии будущего.

Геральт посмотрел на неё.

— Минуту назад ты сказала «нет».

— Я сказала «нет» предложению, в котором Аваллак'х и Дим отправляются к древнему межмировому механизму без нас. Это была совершенно другая конструкция предложения.

Цири подняла руку, будто находилась на уроке.

— Я тоже еду. Я чувствую переходы иначе, чем вы оба. Если узел покажет что-то живое, это может пригодиться.

Аваллак'х едва заметно поморщился.

— Это исследовательская поездка, а не военный поход. Мне не требуется отряд сопровождения.

Геральт отодвинул стул и встал.

— Отлично. Значит, тебе не помешают четверо людей, которые будут задавать неудобные вопросы, пока ты проводишь исследование. А если ты считаешь и себя, нас будет пятеро. Этого достаточно, чтобы пережить твою научную осторожность.

Из соседней комнаты немедленно донёсся голос Лютика:

— Я отчётливо слышал слова «поездка» и «пятеро»! Если вы снова собираетесь в приключение без профессионального летописца, потом не жалуйтесь на качество исторических источников!

Йеннифэр закрыла глаза.

— Лютик остаётся.

Бард появился в дверях с оскорблённым достоинством на лице.

— Это дискриминация искусства. Причём системная.

— Совершенно верно, — сказала Йеннифэр. — Наконец-то мы друг друга понимаем.

* * *

До развалин добирались два дня. Лютик остался в Корво Бьянко, официально — «охранять погреб от одиночества», фактически — потому что Йеннифэр пригрозила привязать его к седлу, если он продолжит спор.

Геральт ехал впереди с Цири. Дим впервые видел их рядом в обычной дороге, где никто не спасал мир, не принимал судьбоносных решений и не прощался навсегда. Они обсуждали следы на обочине, спорили о состоянии тропы, соревновались, кто раньше заметит зверя, и дважды пытались провести друг друга ложными следами на привале.

— Они всегда так себя ведут? — спросил Дим у Йеннифэр, когда Цири в очередной раз обвиняла Геральта в «подозрительно ведьмачьей» попытке выдать след лисы за волчий.

Йеннифэр некоторое время наблюдала за ними, и в её улыбке было больше тепла, чем она обычно позволяла себе показывать.

— Когда оба счастливы и уверены, что другой находится рядом, — да. Они редко говорят о чувствах напрямую. Зато могут полчаса спорить о следе косули и прекрасно понимать, что на самом деле радуются возможности спорить вместе.

Дим кивнул.

— Знакомый язык. У нас дома тоже иногда «ты купил молоко?» означает гораздо больше, чем кажется человеку со стороны.

— Наконец-то ты сказал что-то мудрое без технической метафоры.

— Я могу исправиться и сравнить семью с отказоустойчивым кластером.

— Даже не начинай.

Аваллак'х ехал отдельно и большую часть первого дня почти не участвовал в разговорах. Вечером, когда лагерь уже устроили, он подошёл к Диму. Тот сидел рядом с Громом и очищал копыто от застрявшего камешка.

— За ужином вы сказали, что были системным администратором, — начал эльф. — Я понял общий смысл, но не профессию. Что именно вы администрировали?

Дим закончил с копытом, опустил ногу коня и вытер ладони о тряпку.

— Информационные системы. Серверы, сети, службы, которые должны разговаривать друг с другом и желательно делать это тогда, когда людям нужно работать. Моя задача — понимать, как связаны узлы, где проходит маршрут, что сломалось и почему пользователь уверен, что виноват именно я.

Аваллак'х задумчиво повторил:

— Сети.

— Сети. Узлы, адреса, маршруты, промежуточные устройства. В моём мире всё это не магия, хотя иногда пользователям кажется иначе.

— Тогда вы, вероятно, сможете прочитать древнюю схему быстрее многих магов, — сказал Аваллак'х. — Ваши знания здесь вторичны. Преимущество даёт привычка воспринимать систему как целое и оценивать каждый элемент через его связи с остальными.

Дим усмехнулся.

— Осторожнее. Если Йеннифэр услышит, что ты признал инженера полезнее мага, обратная дорога будет тяжёлой.

— Я сказал «быстрее прочитать определённую схему», а не «быть полезнее». Точность формулировки избавляет от множества конфликтов.

— Очень дипломатично. Даже подозрительно для человека, который утром потребовал у меня артефакт как лабораторный образец.

Аваллак'х проигнорировал укол и указал взглядом на место, где под одеждой лежала единорожка.

— Есть ещё одна вещь. Перестаньте думать о ней как о ключе.

— Хорошо. Что тогда?

— Адрес.

Слово легло в сознание настолько точно, что Дим на секунду замер.

— Адрес, — повторил он. — Тогда портал — маршрут. А моя проблема всё это время состояла в том, что я пытался построить маршрут, имея конечный адрес, но не зная топологии сети.

Впервые за весь день на губах Аваллак'ха появилась почти настоящая улыбка.

— Именно поэтому я решил поговорить с вами на вашем языке. Теперь вы понимаете, зачем нам навигационный узел.

Дим задумчиво провёл ладонью по гриве Грома.

— В моём мире администратор обычно начинает с адреса, потом смотрит, какой путь до него существует. Здесь я три месяца пытался открыть дорогу, толком не понимая, что именно у меня хранится в руках. Я называл это «домом» и считал, что этого достаточно.

— Для человека этого иногда достаточно, — ответил Аваллак'х. — «Дом» может содержать память, любовь, привычку, долг, страх потерять. Пространству этого мало. Ему нужна структура, которую можно отличить от бесчисленного множества других структур.

— Вот за такие фразы я тебя одновременно начинаю уважать и всё ещё хочу чем-нибудь бросить.

— Судя по реакции Геральта и Йеннифэр, это распространённое сочетание чувств.

Дим рассмеялся.

— Ладно. Здесь ты прав.

* * *

Древний комплекс находился высоко в холмах, куда не вела ни одна нормальная дорога. Последний участок пришлось пройти пешком. Каменные колонны появились между соснами неожиданно: серые, покрытые мхом, некоторые давно рухнули, другие стояли под углами, которые заставляли сомневаться в здравом смысле древних строителей.

Архитектура отличалась от эльфийских руин, которые Дим видел раньше. Почти никаких украшений. Поверхности пересекали линии, круги и повторяющиеся геометрические фигуры. Издалека они напоминали узор, вблизи — одновременно карту и принципиальную схему.

— Красиво, — сказал Дим, проводя взглядом по каменным дугам.

Аваллак'х остановился рядом.

— Функционально. Красота здесь появилась как следствие точности. Создатели не украшали механизм — они доводили его форму до состояния, в котором лишнее уже мешало бы работе.

Дим посмотрел на него с искренним уважением.

— Вот теперь я официально признаю: у нас есть шанс найти общий язык. Любой человек, считающий хорошую схему красивой, уже не безнадёжен.

Геральт хмыкнул.

— Пять минут назад ты хотел чем-нибудь в него бросить.

— Одно другому не мешает.

В центре комплекса находилась круглая площадка. Тонкие канавки делили камень на десятки сегментов. Аваллак'х достал тёмный диск и установил его в углубление.

Несколько секунд не происходило ничего.

Геральт оглядел площадку.

— Убедительная демонстрация. Особенно впечатляет отсутствие результата.

Цири подняла ладонь.

— Подожди. Он ещё не начал.

— Я знаю. Просто хотел успеть высказаться до того, как всё засветится и станет поздно.

Аваллак'х опустился на колено и провёл пальцами над первой линией знаков. Когда он заговорил, Дим впервые услышал язык, который не переводился его странной синхронизацией с миром. Старшая Речь звучала мягко внутри слова и резко обрывалась на согласных, словно сама фраза состояла из нескольких слоёв.

— Aelir en vaer, seidhe naev'ra. — Аваллак'х на мгновение замолчал. — Память камня, откройся.

Под его ладонью вспыхнула зелёная линия.

У Дима поднялись волосы на руках.

Аваллак'х произнёс вторую формулу:

— Vaen ess'taer, morv aen thir. Покажи путь между далёкими берегами.

Линии на площадке загорелись одна за другой. Часть осталась тёмной; некоторые вспыхнули синим, золотым или бледно-белым. Постепенно под ногами проступила огромная система связей.

Для остальных это, вероятно, выглядело как древняя магическая карта.

Дим видел топологию.

Узлы соединялись напрямую или через промежуточные точки. Несколько ветвей обрывались. Одна линия мерцала с нерегулярным интервалом, и в голове немедленно возникло раздражающе знакомое сравнение с плохим сетевым линком.

— Японский магнитофон... — выдохнул он.

Йеннифэр посмотрела на него.

— Это сейчас было ругательство или научный термин твоего мира?

— В данном случае выражение глубокого профессионального потрясения. Йен, это сеть. Настоящая сеть — только вместо серверов и маршрутизаторов здесь пространства и миры.

Аваллак'х медленно кивнул.

— Именно. Я надеялся, что вы увидите сходство.

Дим присел возле одной из линий, забыв про мечи за спиной и людей вокруг.

— Эти узлы обозначают отдельные миры?

— Не всегда, — ответил Аваллак'х уже подробнее. — Крупные узлы могут соответствовать самостоятельным сферам. Меньшие иногда обозначают устойчивые области внутри одной сферы или переходные пространства. Название узла вторично; главное — характер связей вокруг него.

— А линии — доступные маршруты?

— Потенциальные. Некоторые существуют постоянно, другие появляются при определённых условиях. Есть пути, которые можно открыть искусственно, и есть такие, к которым лучше никогда не прикасаться.

— Последняя категория, полагаю, самая интересная, — заметил Геральт.

— Для исследователей — да.

— Вот поэтому я не люблю исследователей.

Дим провёл пальцем над одной из ветвей, не касаясь камня.

— Здесь связь оборвана.

Аваллак'х повернулся к нему.

— Почему вы так решили?

— Оба узла активны. Рядом есть другие соединения, и у закрытых маршрутов линия всё равно видна — тусклая, но структура сохраняется. Здесь между двумя точками отсутствует сам путь. Если перевести на мой язык: устройства существуют, но линка между ними больше нет.

Аваллак'х посмотрел на Йеннифэр.

— Он действительно воспринимает это как инженерную схему.

Она скрестила руки.

— Я предупреждала. Ты просто решил, что слово «инженерный» относится к какой-то человеческой форме колдовства.

— Я решил, что это ещё одна чрезмерно узкая специализация вашего мира.

Дим поднял голову.

— Так и есть. Только мы ещё гордимся этим.

Цири тихо рассмеялась.

Аваллак'х вернулся к диску.

— Теперь нужен якорь. И прежде чем кто-нибудь спросит: мы не открываем переход. Нам необходимо увидеть, как сеть распознаёт направление.

Дим достал единорожку.

— Что от меня требуется?

— Положите её рядом с диском и удерживайте поток закрытым. Никакого сознательного поиска, никаких попыток тянуть связь на себя.

Дим встретился взглядом с Йеннифэр.

— Я всё понял. После прошлого раза мне хватило и ремонта, и лекции, и счёта за стекло.

Геральт покачал головой.

— Ты понял достаточно, чтобы сначала подумать о нарушении правила, а потом вспомнить последствия.

— Даже не собирался.

— До моей фразы — возможно. Теперь точно собираешься.

Дим тяжело вздохнул.

— Иногда мне кажется, что ведьмачьи мутации специально усиливают способность раздражать окружающих.

— Побочный эффект, — невозмутимо ответил Геральт.

Цири рассмеялась, а Йеннифэр только указала Диму на центр площадки.

— Клади. И если почувствуешь хоть малейшее изменение — говоришь сразу. Героизм оставь для случаев, когда его действительно кто-то просит.

Дим осторожно положил брелок на камень.

Прозрачные синие крылышки вспыхнули почти мгновенно.

Вся сеть под ногами дрогнула.

Аваллак'х резко выпрямился и произнёс:

— Thir ael, vaer noeth! Удержать границу. Не открывать.

Несколько внешних линий погасли. Йеннифэр подняла обе руки, и вокруг площадки развернулся фиолетовый защитный контур.

Геральт вытащил меч, хотя противника, которого можно было бы ударить, поблизости не наблюдалось.

— Объясни, что происходит, пока я не решил, что всё вышло из-под контроля.

— Связь пытается найти маршрут, — ответил Аваллак'х. — Мы дали системе адрес, и она начала сопоставлять его со своей картой.

— Ты сказал «связь», будто она сама что-то делает.

— В данном случае это наиболее точная формулировка. Реакция идёт с обеих сторон.

Дим почувствовал натяжение где-то глубоко в груди. Боли не было. Скорее зов — словно на другом конце невидимой нити кто-то осторожно потянул в ответ.

Он закрыл глаза.

В памяти появилась Таисия. Однако в этот раз воспоминание пришло не картинкой. Дим услышал звук — очень далёкий, почти потерявшийся среди шума крови в ушах.

— Папа...

Он резко открыл глаза.

— Я её слышал. Тая только что позвала меня.

Йеннифэр развернулась к нему так быстро, что край волос хлестнул по плечу.

— Не тянись к голосу. Слышать можешь. Отвечать через связь — нет. Пока мы не знаем, что именно отвечает с другой стороны.

— Я не открываю поток. Клянусь. Просто...

Сеть вспыхнула белым и оборвала фразу.

На несколько мгновений погасли почти все линии. Осталась одна — тонкая, ослепительно светлая.

Она не вела к ближайшему узлу и не уходила в соседнюю ветвь. Белая линия пересекала несколько структур, продолжалась через всю размеченную площадку и выходила за её край, на участок камня, где не было ни одного знака.

Аваллак'х побледнел.

Цири подошла ближе, но не пересекла защитный контур Йеннифэр.

— Ты сейчас выглядишь так, будто увидел то, чего не хотел видеть. Что это означает?

Эльф не ответил сразу. Опустился на колено, провёл ладонью над пустой поверхностью, по которой продолжала гореть белая нить.

— Этого здесь быть не должно.

Геральт тихо выругался.

— Если сегодня ещё хоть один маг произнесёт «невозможно», я начну брать деньги за каждый раз. Говори нормально.

Йеннифэр не сводила глаз с линии.

— Карта не содержит мира Дима, — сказала она. — По крайней мере, как штатного узла.

Аваллак'х медленно поднял голову.

— Ситуация хуже. Эта структура строилась не только для известных сфер. Она учитывала потенциально достижимые направления, доступные создателям сети. Если линия уходит за размеченную карту, мир Дима не входил даже в этот перечень на момент создания узла.

Дим почувствовал, как внутри становится холодно.

— И что из этого следует? Только без красивых пауз, пожалуйста.

— Ваш мир находился вне этой сети. Однако сейчас к нему существует маршрут, достаточно устойчивый, чтобы древний механизм смог его распознать. Следовательно, кто-то добавил дорогу позднее.

На несколько секунд в руинах воцарилась такая тишина, что Дим слышал собственное дыхание.

Цири первой посмотрела на единорожку.

— Создатель. Тот, кого Дим встретил до перехода.

— Возможно, — ответил Аваллак'х. — По крайней мере, эта гипотеза стала значительно сильнее.

Дим медленно кивнул.

Эльф произнёс ещё одну фразу на Старшей Речи, теперь намного тише:

— Saer'naev en dh'oine, aelir va faill. Чужая дорога, вписанная в древнюю карту.

По белой линии пробежали маленькие голубые вспышки.

Дим смотрел на них несколько секунд, а потом вдруг понял ритм.

— Сорок семь.

Йеннифэр повернула голову.

— Что именно?

— Интервал. Посмотрите: серия повторяется каждые сорок семь условных отсчётов. Это тот же рисунок, который я видел в серверной.

Аваллак'х проследил несколько циклов и кивнул.

— Вы правы. Значит, маршрут формировался постепенно. Каждый импульс мог быть проверкой очередного участка сети или попыткой закрепить его.

— А последняя закончилась в ту ночь, когда появился проход, — сказала Йеннифэр. — Когда Дим увидел девочку.

Геральт нахмурился.

— Тогда сама девочка могла быть частью схемы. Не обязательно иллюзией. Настоящий человек тоже может стать приманкой, если кто-то знает, что ты не пройдёшь мимо.

— Нет, — резко сказал Дим.

Все посмотрели на него.

Злость поднялась быстро, привычным жаром, но он почувствовал её и удержал. По пальцам не прошла ни одна искра.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — продолжил он уже спокойнее. — И допускаю, что кто-то мог использовать ситуацию. Но она была настоящей. Я видел рану, видел её мать, видел людей в деревне после перехода. Она боялась, мёрзла, злилась, задавала вопросы. Если кто-то сознательно поставил ребёнка в опасность, чтобы заставить меня сделать выбор, виноват тот, кто это устроил. Девочка от этого не становится декорацией в чужой ловушке.

Геральт несколько секунд смотрел на него, затем медленно кивнул.

— Согласен. Я неудачно сказал. Ловушка может быть построена из настоящих вещей — именно поэтому она работает лучше. Девочку это виноватой не делает.

Цири встала рядом с Димом.

— И выбор всё равно сделал ты. Даже если кто-то заранее рассчитывал твою реакцию, решение помочь осталось твоим. Не отдавай ему ещё и это.

Дим посмотрел на неё и тихо выдохнул.

— Вот это мне сейчас было нужно услышать.

Йеннифэр опустила руки чуть ниже, хотя защитный контур продолжал сиять.

— Тогда у нас появляется неприятный, но полезный вывод. Кто-то сделал больше, чем открыл тебе дверь. Он создал ситуацию, в которой ты захотел через неё пройти. А значит, изучать придётся одновременно маршрут и мотив того, кто его строил.

— Наконец-то формулировка, от которой мне совсем не легче, — сказал Дим.

— Зато она честная.

Аваллак'х поднялся.

— И теперь понятно, как двигаться дальше. Йеннифэр продолжит учить вас контролировать собственную силу и не позволять эмоциям открывать переход. Я могу научить читать структуру маршрутов и распознавать чужие вмешательства. Цирилла способна показать, как воспринимать переход как движение между точками, а не как насильственный разрыв границы.

Дим перевёл взгляд с Йеннифэр на Цири, затем на Аваллак'ха.

— Если я действительно освою всё это, шанс вернуться домой станет реальным?

Никто не поспешил отвечать.

Йеннифэр первой нарушила молчание.

— Шанс уже реален. Мы только что доказали, что дорога существует. Я не стану обещать тебе безопасный путь или точный срок, потому что это было бы ложью. Но теперь мы хотя бы перестали искать вслепую.

Дим невесело усмехнулся.

— Значительно лучше слова «возможно». Кажется, я начинаю ненавидеть его меньше.

Геральт положил ладонь ему на плечо.

— Не торопись. Оно ещё успеет тебя достать.

Цири посмотрела на белую линию, уходящую за край древней карты.

— Зато теперь у тебя есть направление и люди, которые умеют работать с разными частями задачи. Это уже больше, чем было у тебя вчера.

Аваллак'х кивнул.

— И мы знаем, с какого вопроса начинать: кто проложил путь туда, куда старая сеть не умела ходить.

Дим опустил взгляд на маленького единорога в центре огромной древней системы. Детская игрушка выглядела почти смешно среди эльфийских знаков, камня и магии, пережившей государства и поколения.

И всё же именно она заставила древнюю карту заговорить.

Дим вспомнил слова Нема: вещь смотрит туда, где её любят.

Вспомнил объяснение Йеннифэр: сначала появляется значение, а уже потом магия находит способ воспользоваться им.

И голос Таисии перед командировкой: «Возвращайся скорее, я жду тебя».

Впервые за долгое время он посмотрел на брелок иначе. До сих пор единорожка казалась ему указателем дороги, маленьким компасом, способным однажды повернуться в сторону Земли.

Теперь смысл стал шире.

Она связывала его с домом потому, что дома связь существовала ещё до всякой магии. Там были люди, для которых его отсутствие имело значение. Для них все новые роли оставались внешними слоями. В памяти семьи он прежде всего был Димой — мужем и отцом.

Белая линия на камне вспыхнула снова — далеко за пределами древней разметки.

И в этот раз Дим не потянулся к ней. Он только слушал.

Из немыслимого расстояния пришёл тихий детский голос.

— Папа.

Глава 18. Земля эльфов.

Первым Дим услышал металлический звон во дворе: Геральт уже проверял седло Плотвы. Потом в открытое окно вошёл запах влажной земли и виноградных листьев, хлопнула дверь, заговорили работники. Обычно так начинался очередной день в Корво Бьянко — тренировки, контракт или несколько часов, которые Йеннифэр собиралась посвятить объяснению вчерашней ошибки. Сегодня всё было иначе: накануне Аваллак'х предложил поездку в мир Aen Elle.

За дверью послышались быстрые шаги, затем короткий стук — скорее обозначение приличий, чем настоящий вопрос о том, можно ли войти.

— Ты уже проснулся или пока только изображаешь человека, который способен разговаривать? — спросила Цири из коридора.

Дим открыл глаза, несколько секунд смотрел в потолок и только потом ответил:

— Если разговор не требует вставать с кровати, считай, что проснулся окончательно.

— Тогда придётся разочаровать. Спускайся. Аваллак'х говорит, что утреннее совпадение потоков продержится недолго.

Дим сел и нахмурился.

— Какое ещё совпадение потоков? Вчера речь шла о портале, а сегодня у нас уже расписание межмирового транспорта?

За дверью возникла короткая пауза. Цири явно улыбалась.

— Он называет это «окном». Утром проще войти в нужный слой пространства. Обратно будет легче: Аваллак'х сможет привязаться к уже известной точке в Корво Бьянко.

— То есть туда — по расписанию, обратно — по знакомству. Понятно. Вы специально говорите «окно», чтобы Геральт меньше нервничал из-за слова «портал»?

Снизу сразу донёсся голос ведьмака:

— Я всё слышу. И нервничать начну, когда кто-нибудь опять объяснит мне, что потеря сапога при переходе считается допустимой погрешностью.

Цири рассмеялась.

— Видишь? Термин работает. Он уже спорит со статистикой вместо самого портала.

— Это потому, что статистику хотя бы можно ненавидеть предметно, — отозвался Геральт.

Через четверть часа вся компания собралась во дворе. Геральт был уже полностью снаряжён и на вопрос, зачем ему два меча в библиотеке, сухо заметил: библиотека Аваллак'ха находится в мире эльфов, поэтому рассчитывать на представления Лютика о тишине он не намерен. Йеннифэр выглядела так, словно готовилась принимать важного посла: чёрно-белая одежда сидела без единой складки, волосы были собраны, а ярко-фиолетовые глаза внимательно следили за каждым движением Аваллак'ха. Цири выбрала дорожную одежду — лёгкую куртку, перчатки и ремень с мечом. Лютик стоял у стола с кружкой и выражением человека, которому сообщили о пиршестве и забыли вручить приглашение.

— Я правильно понимаю, — начал Лютик с той особенной торжественностью, которая обычно означала, что остановить его уже поздно, — вы собираетесь в другой мир, в архив древней цивилизации, к людям, которые хранят знания о дорогах между сферами, и при этом совершенно сознательно оставляете здесь единственного человека, способного превратить сухое путешествие в событие, достойное памяти потомков?

Геральт спокойно подтянул ремень ножен.

— Именно так. Нам нужен архив. Если понадобится представление с музыкой, самовосхвалением и внезапно исчезающим вином, вернёмся за тобой.

Лютик оскорблённо прижал ладонь к груди.

— Во-первых, я умею вести себя тихо в библиотеках. Во-вторых, вино исчезает только там, где его недостаточно уважают.

Йеннифэр посмотрела на него поверх плеча.

— В Оксенфурте тебя дважды выгоняли из университетской библиотеки. Один раз за песню между стеллажами, второй — за то, что ты назвал библиотекаршу «живым каталогом редкой красоты».

— Это было метафорой.

— Именно поэтому тебя и выгнали второй раз, — заметил Геральт.

Лютик повернулся к Диму, явно ища хоть одного союзника.

— Ты видишь, как обращаются с человеком искусства? Здесь годами пользуются моим талантом, а при первой возможности лишают его исторического материала.

— Я видел, как ты пользуешься винным погребом Геральта, — ответил Дим. — Если с историческим материалом ты работаешь так же, архивариусы Aen Elle заслуживают предупреждения заранее.

— Совершенно разные дисциплины. Вино я исследую изнутри, историю — во имя человечества.

Цири фыркнула и отвернулась, чтобы не смеяться в лицо барду.

Аваллак'х всё это время молча раскладывал у старой стены тонкие серебристые пластины с почти невидимыми рунами. Когда последняя легла на камень, эльф поднялся и окинул компанию взглядом человека, который уже пожалел о выборе попутчиков, но был слишком воспитан, чтобы сказать это прямо.

— Если церемония прощания с бардом завершена, предлагаю заняться тем, ради чего мы встали до рассвета.

— Они никогда не завершают подобные церемонии, — спокойно сказала Йеннифэр. — Лучшее, что можно сделать, — начать без их согласия.

— Разумный подход, — сухо ответил Аваллак'х.

Он провёл пальцами над пластинами и произнёс:

— Va faill, aen seidhe. Tor naev'ra, ell'ea. (Путь за гранью, откройся. Память мира, ответь.)

Воздух перед каменной стеной дрогнул. Дим уже видел порталы Йеннифэр и Цири, разрыв в гостиничной стене и древний узел, однако работа Аваллак'ха ощущалась иначе. Переход возник почти бесшумно: без привычной вспышки, без светового разреза и без вихря воздуха. Камень словно утратил плотность стены. В одном месте поверхность ушла в глубину, а внутри проступил слишком чистый свет, которому трудно было подобрать привычный цвет. По краям прохода побежали тонкие символы.

Волчий медальон Геральта задрожал.

Внутри груди Дима отозвалась единорожка.

Он машинально коснулся её через рубаху.

Аваллак'х сразу заметил движение Дима.

— Не открывай поток. Реакция предмета началась раньше твоего сознательного импульса, и сейчас важно не вмешаться в неё привычкой.

— Я и не собирался, — ответил Дим, убирая руку от груди. — После нескольких месяцев занятий с Йеннифэр я уже понимаю: если рядом учёный говорит «просто постой спокойно», лучше действительно постоять спокойно.

Йеннифэр подошла ближе, взяла его за запястье двумя пальцами и на несколько секунд сосредоточилась.

— Поток закрыт. Есть только слабый отклик, похожий на узнавание структуры. И, прежде чем ты спросишь, я пока не знаю, что именно она «узнаёт».

Цири перевела взгляд на светящийся проход.

— Сам предмет там никогда не был. Может ли связь помнить тип дороги вместо конкретного места?

— Такая возможность существует, — ответил Аваллак'х. — Якорь может реагировать на саму архитектуру перехода, если когда-то соприкасался с родственной структурой. Это гипотеза, а не вывод.

Геральт шумно выдохнул.

— Хорошо. У нас есть неизвестная дорога, неизвестная реакция и гипотеза, которая пока ничего не объясняет. Пойдём сейчас, пока ты не добавил четвёртое неизвестное.

Йеннифэр посмотрела на него с почти ласковой насмешкой.

— Ты мог бы просто признаться, что не любишь порталы.

— Я их не боюсь, — возразил Геральт. — Меня раздражает способ перемещения, при котором входишь целиком и вынужден надеяться, что маг соберёт тебя на выходе без творческих дополнений.

Цири вскинула бровь.

— Геральт, это называется «не люблю», только длиннее.

— Вот и договорились.

У самого прохода ведьмак остановился и посмотрел на Аваллак'ха.

— Если на той стороне мне будет не хватать сапога, меча или какой-нибудь другой важной части экипировки, я вернусь и засуну потерянное тебе в...

— Геральт, — без повышения голоса произнесла Йеннифэр.