Путешествие 3

Глава 41. Песня

Знаете, что делают нормальные люди, когда на них с холмов спускается армия? Правильно. Они делают ноги.

Мы, правда, сделали их далеко не сразу, и виноват в этом был только я. Просто потому что сидел у телеги, держал Ондо за руку в латной перчатке и никак не мог сообразить, что ее уже нужно бы и отпустить. Патко сказал мне об этом раз, потом второй, а на третий просто разжал мои пальцы своими.

— Поднимайся, Артур! — кричал он мне практически в ухо. — Мы заберем его с собой. Но для этого нужно, чтобы ты встал.

Я встал. На удивление, у меня даже получилось.

Брена с Лаусом мы нашли там, где и говорил Ондо. Они уже ждали у лошадей, в ложбине за крайними палатками. Хотя… пожалуй, это они нашли нас. Брен вынырнул из темноты с мечом наготове, узнал Патко и с явным облегчением опустил клинок. Лаус держал поводья сразу всех лошадей и выглядел как… человек, который держит поводья сразу всех лошадей.

Он посмотрел на нас двоих, затем куда-то за наши спины, и несколько мгновений искал глазами еще кого-то. Разумеется, я знал, кого именно.

— Где сир Ондо? — спросил он.

— Он теперь с богами, — отводя взгляд в сторону, ответил маг.

Лаус, так и не выпуская поводьев, пошатнулся и прислонился к крупу своего коня.

Брен ничего не сказал. Только посмотрел в сторону, откуда мы пришли и молча зашел нам за спины. Мы с Патко, не сговариваясь, развернулись и пошли следом. Брен в одиночку все равно не поднял бы павшего рыцаря.

Ондо мы положили поперек седла сменной лошади, той самой, на которой еще вчера ехал Иствар. Брен привязал его своим поясом. Справлялся он молча и весьма быстро, так что не составляло труда понять, что нечто подобное он делал уже далеко не в первый раз.

Армия тем временем входила в лагерь с противоположной стороны. Я видел ее из ложбины. Небо прорезали ровные ряды факелов, светящейся, бесконечной гусеницей спускающиеся с северных холмов, и я по-прежнему слышал тот самый гул, который принял за унмаргов. На нас они не смотрели. Им было чем заняться: собственный лагерь горел, десятки, если не сотня унмаргов носились между палатками, а посреди всего этого лежали осколки того, ради чего они, похоже, и пришли.

— Кажется, им на нас плевать, — с облегчением выдохнул я.

— Пока да, — Патко уже копался в поясе Веслана. Он вытащил один камень, посмотрел на свет, скривился, вытащил другой и, убедившись в качестве, зачем-то подкинул его и поймал. — Утром найдут Веслана. Чуть раньше или позже заметят, что артефакт сломан, и вот тогда отправят поисковые отряды. Так что к тому времени нас здесь быть уже не должно.

Он вставил камень в навершие посоха. Что-то щелкнуло, и Нашмал засветился. Немного мутновато, на манер лампочки под слоем пыли, но засветился, и Патко впервые за много дней посмотрел на свой посох без отвращения.

— Хватит? — спросил я.

— На дорогу, — маг задумался, что-то прикидывая в голове. — Возможно, но на большее не рассчитывай.

Мимо распадка, где мы недавно прятались, проехали, не останавливаясь. Патко только свернул на минуту, посмотрел на орешник и вернулся с обрывком веревки в руке.

— Иствар? — спросил я.

— Веревка перерезана, — маг бросил обрывок в траву. — Причем ножом. Так что либо у него железо из руки выросло, либо какой-нибудь идиот проезжал мимо и пожалел бедняжку. Как же я ненавижу доброхотов… Неважно. Едем.

Собственно, ехали мы всю ночь. Разумеется, без всяких привалов. Двигались строго на юг, ориентируясь по собственным следам, потом забрали сильно в сторону от них, потому что Брен заметил, что не одни мы такие глазастые.

Самодовольная луна висела над холмами громадным диском жидкого серебра, и в ее свете я видел впереди спину Патко, сбоку спину Брена, а позади, если обернуться, два тела на лошади Лауса. Одно живое и одно… нет.

Я старался не оборачиваться. Получалось так себе.

Остановились мы, когда небо на востоке подернулось серой дымкой, найдя себе пристанище в овраге с ручьем. Лошади пили из него так, будто собирались провести ландшафтный дизайн и осушить его до самой последней капли. Лаус сполз с седла и принялся бездумно вправлять свой безнадежно вогнутый шлем.

Патко подошел ко мне и постучал по спине мутным навершием посоха.

— Сядь.

— Зачем?

— Затем, что сегодня… неважно, — он уже тянул пальцы к моему лбу. — Мы не можем тащить его дальше. Надо похоронить, и я не хочу, чтобы ты переспрашивал каждое второе слово. Это невежливо.

— Ты же сказал, что хватит только на дорогу.

— Артур, о Раздоры и Грехи, ты можешь хоть иногда не спорить?

Я замолчал. Морщинистые пальцы коснулись лба, знакомая прохлада скользнула за глаза, и первое, что я услышал, был Брен. Он стоял у лошади Ондо, проверял узлы на поясе и говорил что-то тихо, себе под нос, с тем самым комариным писком вместо голоса.

— …а я тебе говорил, что ты дурак, — говорил он. — Я тебе еще в Крейге перед отправлением говорил. Вот и получил. Доволен? Доволен теперь? Кто вот тебя просил… Ну кто просил-то?

И я понял каждое слово.

Хоронить его мы не стали. То есть стали, но не в том месте.

— Рыцаря барона в овраге не закапывают, — с легкой злобой возразил Брен, когда Патко об этом только заикнулся. Он говорил с магом без всякого почтения, будто они были одного статуса, и Патко, что удивительно, с этим легко смирился. — Мы привезем его в замок, где воздадим все должные почести. И Его светлость должен увидеть, ради чего погиб его верный воин. И песню о рыцаре Ондо и Унмаргах должны слышать там, а не здесь, в яме.

— До замка дни пути. Лошадь Лауса не выдержит двоих на таком переходе. Он лишн…

— Подумай дважды перед тем, как договорить, кависец! — перебил всадник. — Думаешь, я впервые везу домой тела своих собратьев? Действительно так полагаешь?

И мы повезли.

Волокушу Брен сделал буквально за час, смастерив из двух жердей и плаща. На мгновение мне даже показалось, что Ондо лежал на ней так же, как на подстилке у Крейга, когда у него был жар после раны от ловушки под горой. Только теперь лицо ему прикрыли. Лаус сделал это сам, своим же шарфом, и потом долго стоял рядом и смотрел на тело, будто не понимая, почему Ондо не засмеется и не вскочит на ноги, вновь рассказывая им уже тридцать раз услышанную историю про то, как он в детстве участвовал в отражении Нашествия.

Нам пришлось ехать неспешно. Иначе с волокушей было нельзя, и, если честно, иначе никто из нас и не хотел. Включая Патко. Я точно был уверен, что если бы маг действительно собирался что-то сделать или принять какое-то решение, два оставшихся рыцаря его бы не остановили. Тем более учитывая то количество Нашмалов, которое Патко забрал у Полуликого.

Брен запел ближе к полудню.

Я, правда, не сразу понял, что это пение. Сначала решил, что он опять ворчит себе под нос.

Песня была, откровенно, плохая. Я утверждаю это с полной ответственностью человека с музыкальным образованием, который когда-то брал деньги за то, чтобы объяснять подросткам разницу между кварто-квинтовым кругом и просто кругом. Мелодии там было на три ноты, в двух из которых Брен безбожно фальшивил. Рифмы хромали на обе ноги. Про ритм я вообще молчу.

Но я понимал каждое слово и… этого было достаточно.

Он пел про Ондо, который убил Костяка в семь лет копьем длиннее себя. Про Ондо, который висел на колу в чужой яме и просил рассказать барону про клетки, чтобы спасти людей. Про Ондо, который рванул верхом на верном коне против трех унмаргов, потому что обещал двум магам, что поможет им. Пел о том, как Ондо жил, как смеялся, как порой совершал глупости, как надеялся и мечтал.

Брен пел о своем брате, рожденном от другой матери и другого отца. Пел благодарность богам за то, что они свели их под штандартами барона и дали возможность вместе оберегать мир на родных им землях.

Время от времени он сбивался, ругался, возвращался на строчку назад и заново ее перепевал.

А потом дошел до того места, где Ондо лежал у телеги.

— …у телеги сидел он, спиной к колесу, — пел Брен срывающимся голосом, глядя прямо перед собой, на спину лошади.

…и кобыла ушла, и ушли все враги.

Он сказал: “Было страшно”. Вот так и сказал.

Не соврал, не смолчал, не просил помоги.

Не дурак и не подлец, а что трус — пускай.

Это честно, сказал он, и больше ни слов.

Так и пойте, сказал, и не надо иначе.

Пугливый, но честный. Ондо таков.

Лаус за моей спиной издал звук, который я предпочту не описывать.

Я качался в седле, слушал и невольно размышлял о том, что у меня в плейлисте хранились тысячи тщательно отобранных треков, но… сколько из них вызывали у меня такие же эмоции? Будто сердце вытаскивали из груди. И это даже несмотря на то, что качество не просто оставляло желать лучшего… да о каком вообще качестве тут можно было говорить.

Но все равно на душе было погано.

— Он то же самое в городе будет исполнять? — спросил я у Патко, когда Брен замолчал.

— Нет, — Патко не повернул головы. — Это часть наших обычаев. Так всегда поют, когда покойный еще в пути. Чтобы боги слышали и не забывали про свое дитя, пока оно еще не предано земле или огню. Мотив один, только слова подставляют. Это не баллада для менестрелей, Артур, а простая дорожная песня.

— Она ужасная.

— Да, — легко согласился маг. — Ондо бы понравилась.

Мы ехали еще какое-то время молча. Потом я все-таки не сдержался и вернулся к расспросам.

— Ты сказал “догадывался”, — напомнил я. — Ну, про Веслана. Что он развалится.

— Все так, — кивнул Патко.

— Откуда?

Маг вздохнул. Примерно так же, как когда я в лагере на турбазе просил объяснить, почему “идти вверх” и “идти вперед” пишутся по-разному, а произносятся почти одинаково, что для Унлада совсем не характерно. И не то чтобы я научился после этого читать местную вязь.

— В Башне про него всякое рассказывали, — начал свой рассказ Патко. — Я уже говорил, что, когда учился, то видел его всего пару раз, в коридорах, и уже тогда он был… ну, как сказать. Человек, про которого действительно можно всякое рассказать. Говорили, у него была сестра. Больная или покалеченная, не помню. В любом случае, ходили слухи, что он пытался найти способ безопасно извлечь чужой Кавис.

— Ради нее? — спросил я, чуть прижимая бока лошади, чтобы свернуть в сторону вместе с остальными. — Чтобы вылечить?

Патко лишь пожал плечами.

— Может быть… Не знаю, — он пригладил гриву своего коня. — Правда это или нет, за такие истории в Башне не ручаются, но если правда, то я хотел бы верить, что у него действительно имелась на то своя причина. Причем хорошая такая причина.

Патко замолчал.

— И что? — поторопил я.

— И ничего, — с явной издевкой ответил маг. — Чужое дыхание не приживается, Артур. Я тебя об этом предупреждал еще на плотине. Даже один чужой Кавис — это уже слишком много. Два — это, считай, приговор. А сколько их было на нем вчера, я не знаю, но ты их видел. Никогда особенно не вдавался в подробности воровства Кависов, как и боевой магии, не мое это… Но даже на мой взгляд они держались на нем, как заплаты на дырявом мешке. Вот я и решил, что если проткнуть такую, то от внутреннего напряжения он просто лопнет. Но без тебя бы не справился.

— А я тут при чем?

— Ты не дал ему вернуть часть… часть… — Патко какое-то время подбирал слова. — Раздоры и Грехи, Артур! Я ведь говорил, что не учитель. Не знаю, как сказать. Ты не дал вернуть ему часть своего разума обратно, доволен? Объясняет тебе это что-то? Он не мог сконцентрироваться на том, чтобы держать в узде чужое дыхание, и это его и погубило.

Я посмотрел на свои пальцы на поводьях. Обычные пальцы, с обкусанными ногтями и глиной под ними.

— То есть это я его…

— Он сам, — отрезал Патко. — Еще много лет назад. Не присваивай себе чужие заслуги, Артур, у тебя вон и своих хватает.

Сзади снова запел Брен. Тот же мотив на все те же изломанные ноты. Только теперь уже про то, как Ондо извинялся перед кобылой.

На ночлег мы встали в перелеске, подальше от дороги. Огонь развели в специально вырытой яме. Совсем маленький, едва греющий ладони. Дым спрятали каким-то хитрым способом при помощи… второй ямки. Брен сидел над очагом и подкладывал веточки так аккуратно, будто это была последняя растопка на свете. Волокушу поставили в стороне, под деревом. Лаус лег рядом с ней и, кажется, сразу уснул. Или сделал вид.

Я сидел у огня и смотрел на свои руки. На них все еще была глина с хребта оврага, и я почему-то никак не мог заставить себя их вымыть.

— Патко, — позвал я.

— М? — промычал маг, укладываясь на землю.

— Он для меня был цифрой.

Маг не сразу понял. Он жевал подошву, которую мы по привычке называли мясом, и смотрел на меня с набитым ртом.

— Кто?

Я ненадолго задумался.

— Да, наверное, все, — пожал я плечами. — Все они. Те, у плотины… да и в кузне тоже. Вон, мальчишка в загоне, которого я даже вспомнить не могу. Они все были… как строка в новостях, понимаешь? “В результате происшествия пострадали столько-то”. Читаешь, думаешь “ужас”, листаешь дальше и уже через пару минут… да какие минуты. Через несколько секунд даже не понимаешь, что именно ты прочитал. Вот так. А Ондо…

Я замолчал. Патко дожевал, проглотил, вытер рот рукавом. Разумеется, он меня не понимал. И не только потому, что проклятье не могло нормально перевести мою речь.

— А Ондо нет, — закончил он за меня.

— Не знаю… наверное нет… не знаю.

— И тебе от этого плохо.

— Мне от этого… — я поискал слово и, как Ондо вчера, не нашел. — Знаешь, я три месяца живу так, будто это какой-то сон. Весьма реалистичный сон, подробный такой, с настоящими болью, едой… даже воздухом, но все еще сон. А во сне ведь, Патко, можно все. Можно смотреть, как людей запирают в клетки, и думать “интересно, а нахрена им это”. Можно убить человека у Крейга и не то что не вздрогнуть, а даже лица его не запомнить. Потому что это же сон. Ничего страшного. Завтра проснусь и все забуду.

— И что тебя беспокоит? — спросил Патко, не сводя с меня взгляда.

Я поднял левую руку.

— То, что теперь у меня на предплечье дрянь, которой нравится, когда во сне чья-то кровь оказывается у меня на руках. Физических или магических, неважно. Такая вот теория, Патко, — я опустил руку вниз и одернул рукав, не желая видеть этот… этот… Кавис. — И Ондо умер. По-настоящему умер. Вон, лежит. Только… там уже не Ондо. Как и Веслан, просто оболочка. И сколько бы я ни пытался проснуться, у меня не получается. И боль, она не проходит. Знаешь, я думал, что после того, как умерли мои… неважно… что после этого я уже больше ничего такого не почувствую. А теперь все равно болит. Будто даже сильнее.

Патко долго молчал. Так долго, что Брен у огня успел подложить еще две ветки и покоситься на нас с выражением, которое я распознал как “эти двое опять о чем-то своем”.

— Веслан тоже начал с этого, — сказал наконец маг.

— С чего?

— С того, что перестал видеть в людях людей. Ты думаешь, он сразу стал таким? Нет. Сначала была сестра, которую надо спасти. Потом чужой Кавис, который для этого нужен. Затем тот, с кого его можно снять, — Патко сдернул травинку и положил себе в рот. — Возможно, даже… хотя я уверен, что, чтобы было легче, Веслан убедил себя, что этот кто-то не очень хороший человек, так что ничего страшного. Но где первый, там и второй. А следом уже и не заметишь ту грань, за которой ты засовываешь живых людей в проклятый артефакт, чтобы создать себе монстров в подчинение.

— И к чему ты это?

— К тому, Артур, что это… — Патко неопределенно помахал рукой в воздухе. — Считай, что лестница ублюдства. Нельзя просто так взять и сходу стать Весланом. Для этого надо самому каждый раз принимать решение сделать очередной шаг. Главное — помнить, что все мы в любом случае по ней поднимаемся, а каждая ступенька по отдельности выглядит невысокой. Так что вся разница лишь в скорости. Кто-то успевает до того, как его заберут боги, добраться до самого верха, а кто-то, — Патко украдкой покосился в сторону тела Ондо. — кто-то умудряется остаться у самого подножья, чтобы служить для всех нас ориентиром.

— Утешил.

— На кой мне тебя утешать, Артур? Ты не ребенок и не болезненная девушка, — фыркнул Патко. — Я просто говорю, в чем разница. Веслан не заметил, что поднимается, хотя лучше пусть будет спускается… да, спускается все ниже и ниже. А ты, вот, заметил. Сидишь тут, глиной измазанный, и ноешь мне про цифры. Уверен, что Веслан бы не ныл.

— И что мне с этим делать?

— Помнить, — Патко пожал плечами так, будто это было очевидно. — Поименно. Гурм, Саук, Тиел. Мальчишка в загоне… ладно, имени ты не знаешь, но лицо видел. Ондо. Это, если хочешь, и есть то, чему учат в Башне. Правда в основном боевых магов, но порой и остальным тоже полезно помнить, что мы, пусть и Кависцы, простые люди. И ничто людское нам не чуждо. А Кавис, он… он лишь проявляет то, что и так в нас жило.

— Ты хочешь сказать, что я всегда был ублюдком?

— Если бы ты внимательно меня слушал, Артур, то понял бы, что я хочу сказать, что все люди имеют шанс стать ублюдками. Вопрос лишь в том, что ты делаешь для того, чтобы этого не произошло.

Я не особо проникся его философией, но имена все-таки перебрал.

Госпожа Любовь. Алексей. Гурм. Саук. Тиел. Мона. Старик с прогалины, который видел Хозяина и умер, так и не успев представиться. А может, я просто не поинтересовался… Дозорный в камыше и… Ондо.

Вот и все. Пока.

Метка под рукавом шевельнулась. Я не стал смотреть. Я и так знал, что там одна капля, вернувшаяся за день, и двадцать семь в скобках, которые никуда теперь уже не денутся.

— Ты сказал “не все такие”, — я кивнул на свой рукав. — Там, у телеги. Про Кависы.

— Сказал.

— А какой тогда мой?

Патко долго на меня смотрел. Так же, как и в лощине и у телеги, только теперь к этому взгляду добавилось что-то еще. Усталость, наверное. Или что-то похожее на жалость, только без снисходительности.

— Не знаю, — честно, действительно честно ответил он. — Но ты задаешься этими вопросами, а Веслан перестал их задавать лет за десять до того, как ты сюда свалился. Пока спрашиваешь, все в порядке. Решишь, что знаешь ответ, скажи мне. Я тебя стукну.

— Посохом?

— Чем придется.

Наш разговор закончил Брен, начавший недовольно ворчать о том, что не может заснуть.

— Давайте уже спать, — сказал всадник, не оборачиваясь. — Завтра дорога длинная, успеете наговориться.

Я лег. Сумка Патко с гримуаром так и осталась у меня под боком, он ее не забрал, а я не напомнил.

Я закрыл глаза и впервые за три месяца не стал проверять, сон это или нет.

Было все равно.

***

Беженцев мы встретили на второй день, когда вышли на дорогу.

Проклятье Патко обновлял каждое утро, ворча, что камни Веслана не резиновые и что меня пора научить самому накладывать это проклятье, благо маны уже хватало. Ну, при условии, что я полностью восстановлю резерв, но для этого Патко еще было необходимо обучить меня пользоваться Нашмалами, чего он не спешил делать по причине: “Я не учитель! Вдруг ты себе все мозги сожжешь?!”

Сначала мы заметили всего одну семью с телегой, потом еще, а следом целую вереницу, растянувшуюся от холма до… пока глаза видели. Они шли на юг, туда же, куда и мы, и явно выглядели примерно так, как, по моим представлениям, и должны выглядеть люди, которые далеко не по своей воле оставили дом.

Вот мужчина с мешком на спине. Следом женщина с двумя узлами и ребенком на руках. Какая-то старуха на телеге среди подушек, смотревшая на нас с таким подозрением, будто мы и были причиной всего.

А мы все ехали и ехали мимо них, ловя на себе редкие и самые разнообразные взгляды.

Но в основном беженцы косились на волокушу. А потом кто-то впереди увидел герб на перевязи Ондо, и по веренице прошел шепот, который я под проклятьем расслышал весь, до последнего слова.

— Барона… это барона человек… рыцарь… мертвый…

— Откуда идете? — спросил Патко у мужчины с мешком.

— С Двух Ив, господин маг. И с хуторов за ними. Все идут. Говорят, с севера войско Бретанорцев.

— Правильно говорят, — Патко не стал ничего смягчать. — Идите быстрее. И не останавливайтесь на ночь у дороги.

Мужчина кивнул и ускорил шаг. Я смотрел ему в спину и думал о женщине с хутора у холмов, о Книде, о мальчишке в загоне. О том, что они сейчас где-то там, позади, в руках у тех, кто спускался к нам с холмов. И о том, что я обещал Ондо.

Обещал…