Путешествие 2

Глава 20. Карта

прим.автора: из-за технической ситуации, вы могли пропустить последнюю (19ую) главу 1го тома.

Долина просматривалась аж до самого горизонта, и я уже третий день не мог привыкнуть к подобным просторам. Травяное море широкими волнами стекало вниз от скалистых холмов, зелеными у подножий и золотистыми там, где по нему неспешно гуляло солнце. Ручьи прошивали его блестящими нитями, сходясь где-то на юге в ленивую реку, а над всем этим простиралось небо той высоты, какой я не видел ни разу в жизни. Ветер брел по траве длинными медленными шагами, и порой казалось, что долина дышит.

А еще воздух... После целой жизни в городском смоге он бил в голову не хуже шампанского: чистый и холодный, с горчинкой хвои. Первые два дня меня от него даже немного мутило, совсем как первокурсника на первой вечеринке. Патко с сомнением на меня косился, но молчал. Может, решил, что у драконьих магов так принято — идти по тропе и глупо улыбаться облакам.

В данный же момент Лунный маг сидел на корточках у ручья и жарил рыбу. Вместо сковородки он весьма споро использовал плоский камень, который в начале пути выбирал минут двадцать, перекладывая гальку с места на место и недовольно бормоча себе под нос. Я тогда поинтересовался, в чем секрет. Оказалось, что камень нужен самый сухой, иначе лопнет от жара. Магия магией, а лопнувший камень в лицо, по словам Патко, одинаково неприятен и магу, и идиоту.

Рыбешки шипели и пахли так, что наши с Патко желудки уже общались параллельно нам двоим. Причем весьма нелестно…

— Завтрак, — объявил Патко, сдвигая камень с углей.

— Рыба, — простонал я.

— Рыба, — констатировал маг.

В первый день я был в восторге от жаренной на камне рыбы. Иномирной рыбы! На второй день, после завтрака, обеда и ужина с одной и той же рыбой, я начал сомневаться в своем оптимизме. На третий я уже надеялся, что мы поймаем в долине какую-нибудь птицу, а сегодня… Сегодня я начал постигать науку смирения.

— Сытно и вкусно, — он пожал плечами с безмятежностью человека, которого все устраивает. — Хочешь разнообразия, поймай что-нибудь другое.

Я, между прочим, пытался. Вчера вечером принес с опушки полную футболку грибов, отличных, крепких, дед в свое время за такие меня хвалил. Патко посмотрел на них, потом на меня, потом снова на грибы. Взгляд у него при этом был такой, будто я предложил ему съесть собственный посох. Грибы отправились в кусты, а я получил десятиминутную лекцию о людях, которые тащат в рот все, что растет из земли. Спорить с человеком, вылечившим Жеку от яда, было бесполезно.

Так что… рыба.

— Слушай, у меня тут был лимон… пожухлый, правда…

— Убери от меня свои иномирные растения, Артур! — с ужасом отшатнулся Патко.

— Еще есть перец…

— Я тебя сейчас прокляну так, что ты будешь еще очень долго сожалеть, что пытался испортить мою кулинарию.

Спорить с ним было бесполезно…

Так что… да.

Рыба.

Пока мы ели, я в очередной раз прокручивал в голове последние дни.

За минувшее время Патко колдовал ровно трижды в сутки. Утром, после пары часов возни с обучением языку (у меня мозги вскипали от того, что, проснувшись, я снова его не понимал), обновлял на мне “проклятье”. Вечером ставил над стоянкой щитовые чары. И… все. Ни единого фокуса сверх перечисленного. Костер он разводил кресалом, рыбу ловил закидушкой из моей же лески, а вчера, поскользнувшись на мокром камне, выругался и потер ушибленное колено ладонью, после чего нарвал каких-то цветов и, разжевав во рту, приложил жижицу к ушибу. Совсем как обычный человек.

А сегодня утром, когда он обновлял проклятье, я подсмотрел его Кавис, который он все так же при мне не скрывал. Краем глаза, честное слово, почти случайно… и, конечно, я вру.

И если моя мана вполне успешно вернулась к максимальной отметке, то вот его с каждым днем только уменьшалась.

— Держи, — Патко протянул мне телефон, который выпросил еще вечером. — Нет, все равно. Сколько ни смотрю, это просто стекло и не более того.

— Совсем ничего? — я забрал аппарат. На треснувшем экране застыли те же вечные семьдесят три процента. — Ну ты же слышишь музыку из наушников и из динамиков.

Патко скривился. Насколько мы оба успели выяснить, его проклятье не было способно перевести все слова. Так что вместо “наушники” и “динамики” он слышал только непонятную для себя тарабарщину. Как и я порой от него.

— Слышал. Из стекла, — произнес он с интонацией окончательного приговора. — Не думаю, Артур, что что-то изменится. Ты мне просто каждый раз показываешь очень гладкое стекло, в котором я вижу собственное отражение.

— Не стекло, а смартфон, — удрученно выдохнул я.

Патко снова скривился. “Смартфон” он тоже не понимал. “Электричество”, разумеется, тоже проваливалось у Патко в пустоту, как и “компьютер”, “интернет” и “зарядка”. Он слышал звук, морщился, порой переспрашивал, но безрезультатно. Зато “механические наручные часы” прошли с первого раза.

— Toriat, — Патко тогда кивнул на Vacheron, с которым я так и не успел расстаться, и попросил показать. Собственно, так я и понял, что некоторые слова в его исполнении я слышу на местном языке. Он долго разглядывал стрелки, поддел ногтем заводную головку, даже послушал ход, приложив к уху. — Недурные. Ход мягкий. Но я видел и получше.

— Получше? — честно говоря, я слегка оскорбился за швейцарцев.

— В Набунаре один мастер делает toriat, которые заводятся от лунного света и показывают, когда тебе врут, — он вернул часы. — Твои просто показывают время.

Крыть было нечем.

После завтрака Патко разровнял ладонью песок у воды, подобрал прут и принялся чертить.

Сначала появилась длинная ломаная линия берега. Потом от нее отросли холмы, за холмами прут вывел зубцы гор, а слева песок прорезала широкая дуга.

— Смотри сюда. Мы здесь, — своеобразная указка моего временного учителя по иномирной географии ткнулась в точку у зубцов. — Южные рубежи Камеладской империи. Вот эти горы и все, что за ними — Драесвин. Страна и хребет зовутся одинаково.

— Почему?

— А боги его знают. Может, у горцев с воображением туго… А вот тут, — прут сдвинулся правее. — Бретанор. У него с Драесвином война. Уже третий год, если я правильно помню.

— А это? — я показал на дугу слева.

— Залив Русалок, — Патко провел прутом вдоль нее и поставил жирную точку на дальнем берегу. — А это Набунар. Нам туда.

— Столица империи?

— Набунар ничья не столица, — он глянул на меня с легким укором, будто я сказал что-то неприличное. — Это город-страна. Там живут маги со всего мира, потому что именно там стоит Башня Древних. В ней носители Кависа учатся еще со времен до Первой Войны Магов.

— Погоди. Носители Кависа — это не только маги?

Патко сморщился, как от зубной боли.

— Ты слишком многого не знаешь, Артур. Нет смысла запихивать все в один день. Либо ты лопнешь. Либо я охрипну все подряд тебе пересказывать. И я тебе это уже говорил.

Патко действительно уже несколько раз осаживал мой бесконечный поток вопросов. Так что я мысленно отложил вопрос в стопку к остальным. К слову, данная стопка к тому дню приобрела размеры Эвереста.

— На севере, — прут очертил над линией берега широкое пятно. — Бесконечный лес. Он накрывает всю северную часть материка. И Змеиные моря в придачу.

Он набросал их парой движений: длинные извилистые заливы, вгрызающиеся в берег. По форме те действительно напоминали змей, ползущих внутрь. А затем, потратив еще минут десять, дочертил материк, на котором мы находились, прибавив к нему еще и соседний.

— Не уверен, что выдержал правильный масштаб, — Патко почесал прутиком голову. — Но со времен Башни еще что-то помню.

— Слушай, а это вообще карта всего мира?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… есть другие материки?

Патко ненадолго задумался.

— Мореплаватели, — протянул он. — порой находят новые острова. Ну, находят и находят, дальше-то что.

Я уже открыл рот, собираясь объяснить про глобусы и великие географические открытия, посмотрел на его лицо и закрыл обратно. Человек, умеющий обрушивать с неба горящий снег, не понимал вопроса “где кончается изведанный мир”. И от этого мне почему-то стало неуютно. Гораздо неуютнее, чем от гноллов.

— Ладно, давай к сути, — Патко вернулся к делу. — До Набунара два пути. Короткий — водой, через залив. Из любого порта на этом берегу ходят суда. Десять дней, и мы у Башни.

— Шикарно. А длинный?

— Если без необходимости рисковать нашими жизнями на территориях тварей пострашнее Шипящей Виверны, то берегом, в обход, — прут прочертил длинную кривую вдоль всей дуги. — Через приграничье, где сейчас с упоением режут друг друга Драесвин с Бретанором.

— Тогда чего мы обсуждаем? — удивился я. — Конечно, водой.

— Переправа стоит денег, — он воткнул прут в песок. — У тебя есть деньги, Артур?

Вопрос хороший. Настолько хороший, что я даже полез в карман, где лежали совершенно бесполезные теперь купюры с видами родины.

— А можно подробнее насчет экономики?

Патко знакомо скривился.

— Если ты про деньги, то в Камеладской империи два номинала. Ликр и Рил, — Патко поднял с песка две гальки, большую и маленькую. — В одном Ликре сто Рилов. На один Ликр семья крестьян… если верить лекциям… живет примерно месяц. Без голода и без нужды, но и без особого жира.

— Сто Рилов в Ликре? Серьезно? — я не сдержал улыбки. Патко поднял бровь. — Нет, ты не понимаешь. Это первая вещь в вашем мире, которая устроена по-человечески. Десятичная система! Я уже боялся, что у вас двенадцать медяков в серебрушке, семь серебрушек в талере и праздничный курс по четвергам.

— Не знаю, что такое chetverg, но в Бретаноре примерно так и есть, — невозмутимо сообщил Патко. — Поэтому с ними никто не хочет торговать. Может, кстати, поэтому они все время и воюют.

Я засмеялся. Он позволил себе половину улыбки, что по его меркам тянуло на бурные аплодисменты.

— Ладно. И сколько у нас?

— Ни Рила.

— А если что-то продать? — я начал загибать пальцы. — Тесак? Он гнолльский, но железо есть железо.

— За гнолльский тесак в приличной деревне сначала спросят, откуда он у тебя. Потом позовут соседей и спросят еще раз, хором. Отвечать, правда, будут твои кости. Так что спрячем.

— Часы?

Патко посмотрел на меня таким взглядом, что я почувствовал себя полным идиотом.

— Твой toriat стоит как хороший дом в крупном городе. Может, как два. А теперь подумай сам: приходит не пойми кто в обносках и продает вещь, которую носят люди с личной охраной. Что с ним будет?

Я вздохнул.

— Наверное, ничего хорошего.

— Быстро учишься, — он начал складывать наше имущество обратно в сумку. — Toriat не трогаем. Последний Нашмал драконьего всадника не трогаем тем более. Остается работать. Руки у тебя, хвала богам, есть, рост пугающий, значит, в первой же деревне что-нибудь заработаем.

Нашмалом, насколько я понял, называли кристаллы, которые восстанавливают магию. Или что-то вроде того. Если честно, я все же не совсем понял.

— А фибула? — я кивнул на сумку всадника, где лежала серебряная птица со свитком в клюве. — Она же тоже денег стоит.

Патко замер на половине движения. На секунду, не больше, но я заметил.

— Про герб, — строго отрезал он. — вообще забудь.

И почему-то не стал объяснять.

Вечером того же дня я достал блокнот.

Обычный блокнот в клетку, прихваченный из лагеря вместе с карандашами. Пока Патко возился с ужином, я сел поближе к костру и начал делать то, чему меня пять лет учили в университете. Анализировать язык.

Проклятье проклятьем, а мана у Патко все же действительно не бесконечная. Может, и у меня тоже, но кто знает.

— Что ты делаешь? — Патко навис над плечом.

— Учу язык. Ты же сам велел.

— Я велел повторять слова, — он присел рядом и уставился в блокнот. Читать наши буквы он, понятно, не мог, но столбики и стрелки говорили сами за себя. — А это что?

— Таблица. Вот корень, вот окончания. Если я прав, то могу построить форму, которую ты мне не говорил. — Я прикинул. — Naeloe — есть. Прошедшее от мужчины будет… naeloeoha?

И только потом понял, что просто дважды повторил одни и те же слова. Магия… странная штука. Патко молчал так долго, что я успел решить, будто ошибся.

— Кто тебя этому научил, — наконец спросил он. Без вопросительной интонации.

— Профессора в университете, — пожал я плечами. — Я переводчик. Ну, почти доучился. Работать бы, правда, все равно не стал. Искусственный интеллект, по забавному совпадению, отнял у меня данную перспективу еще до выпуска.

Патко икнул на фразе “искусственный интеллект”, которую явно понял. Не потому, что у них здесь имелось нечто схожее, а скорее из-за того, что Патко не был идиотом и мог осознать суть сказанного.

— Выглядит неплохо, — протянул Патко, после чего опустился рядом и подал жареную… ну да, рыбу. — Артур. Слова, из которых сделана речь, и Слова, которые являются основой магии, они происходят из одного и того же… явления. Прости. Именно поэтому я и не спешу отвечать на твои вопросы по магии. Я не Наставник, так что… Но! Человек, который способен вот так работать с языком, как ты, и, тем более, выучил два Слова всего за полмесяца, да еще и обрел Знание… — он постучал пальцем по таблице. — В Башне тебе будут рады почти все Круги. А вот за пределами Башни…

Над костром повисла пауза. Полено стрельнуло искрами.

— Это ты меня сейчас похвалил или предупредил?

— Все сразу, — Патко поднялся. — Записи не показывай никому. И мне, наверное, все же надо научить тебя прятать Кавис.

На рассвете мы вновь отправились в путь. Я опирался на палку, которую выстругал еще в лагере, с весьма удобной развилкой под ладонь, и она стойко отрабатывала каждый подъем и спуск. За спиной висел рюкзак с запасом из лагеря.

Сам лагерь Патко, кстати, перед уходом сжег. Не при помощи маны, разумеется. Экономный маг просто разворошил костер и по очереди подпалил постройки. К середине следующего дня я ненадолго повернулся к лесу, чтобы посмотреть, как над кронами поднимаются черные клубы, после чего заставил себя больше не оборачиваться на столб дыма.

Последний кусок Земли в этом мире догорал у меня за спиной, и лучшее, что я мог сделать, это идти вперед.

В наушниках, опущенных на шею, играла музыка. Патко первое время вертел головой, выискивая источник звука, потом сдался и объявил, что стекло, в котором живут невидимые музыканты, его не касается. Но я замечал, как он подстраивает шаг под ритм.

Очередной ночью он аккуратно разбудил меня, тронув за плечо.

— Вставай, Артур. Покажу кое-что.

Над нами сверкала ночь. Звезд было столько, что между ними не осталось черного, только густая светящаяся пыль от края до края. Патко сел на камень, поднял посох и принялся водить им по открывшимся просторам космоса. Чужого или родного? Кто знает.

— Смотри. Вон Пряха. Ниже Колесо. А та красная — Глаз Пастуха, с его помощью можно узнать, где восток, — кристаллы двигались от созвездия к созвездию, и я вдруг понял, что рядом со мной на камне сидит… маг звезд и луны. — А теперь главное.

Он начертил на песке окружность и разбил ее черточками на доли.

— Моя мана, как я уже говорил, восстанавливается, когда луна в зените. Все остальное время мне помогает только Нашмал, но те, что у Всадника, слишком сильные для меня. И я бы не хотел вновь к нему прибегать.

— Ты это к тому…

— Я это к тому, что скоро нам придется выбирать, что нам полезнее. Проклятье, чтобы мы могли друг друга понимать, или защитные чары на ночь.

Не самые приятные новости.

— Сколько это в днях?

— Меньше, чем нам идти.

Я посмотрел на звездную пыль над головой и задал очередной вопрос:

— Почему у меня мана все время восполняется?

Патко только пожал плечами:

— Понятия не имею, — помолчал немного и добавил. — И на твоем месте я бы ни у кого другого подобное больше не спрашивал. В мире есть не так много Кависов, которые, как и твой, способны просто так восстанавливать силы.

Днем позже долина кончилась.

Мы забрались на гребень, и внизу перед нами предстала дорога. Самая настоящая, чем-то напоминающая те, что я видел в документалках про Римскую империю, моя первая дорога этого мира. По ней стоило бы радостно сбежать вниз, если бы не одно “но”. Поперек обочины стояла телега с обрубленной постромкой, без лошади и без хозяина. На стволах у дороги белели свежие затесы с одинаковым угловатым знаком. А дальше к югу, над перелеском, поднимались два столба дыма, между которыми по дороге ползла темная колонна. Люди. Много людей.

— Ложись, — Патко дернул меня вниз.

Мы лежали на гребне почти полтора часа, пока колонна не втянулась в перелесок.

— Беженцы?

— Или беженцы, или те, от кого бегут. С такого расстояния разница невелика, — Патко отполз от кромки и сел. — Дорогой не пойдем. Проклятье, как же сложно без карты… Но, кажется, она идет через приграничье, а там нас сперва нашпигуют стрелами, и только потом спросят, кто мы такие. У нас ни бумаг, ни денег. Так что наши Кависы станут предметом всеобщего нездорового ажиотажа. А у меня боевых слов в арсенале всего пара штук. Не говоря уже о том, что после даже одного сложенного из них заклинания я до полнолуния останусь без маны.

— Заклинания, сложенные из слов?

— Потом, — он поднялся и махнул рукой вверх, на склоны. — Пойдем верхом. Потеряем, конечно, до недели, но это все еще лучше.

— А если пойдем низом? — я указал на лес вдоль дороги.

— В лесу около дороги в приграничье рядом с двумя воюющими королевствами? — уточнил Патко, и с каждым его словом я все отчетливее чувствовал себя идиотом. — О, сущие пустяки, Артур, если, конечно, у тебя есть запасная голова.

Мы пошли верхами.

На очередном привале, когда мы вновь питались… рыбой, выловленной в скалистом ручье, я вернулся к своим бесконечным расспросам.

— А как ты вообще оказался в Бесконечном Лесу?

— Сам бы хотел знать, — Патко подбросил веток в маленький костер, который мы устроили в яме. — Я работал над самым обычным заказом. Портовой службе понадобилось перестроить склад, а точнее, впихнуть в него втрое больше, чем он вмещает. У меня в гримуаре есть Слова, связанные с перемещением в пространстве, так что они обратились ко мне. Работа пусть и муторная, но обещали неплохие монеты. Так что я охотно согласился.

— И что пошло не так?

— Понятия не имею, — он потуже закутался в плащ и слепо смотрел в огонь. — В своей мастерской я работал над заклинанием, пытаясь правильно сложить Слова... А следующее, что помню, это как падаю сквозь еловые кроны. Ветки, ветки, удар, плечо в крови, маны почти не осталось. Поднимаю голову, а на меня несется через бурелом какой-то бешеный длинный парень, а за спиной у него graeli.

Вот опять. Проклятье Патко не смогло справиться с очередным словом.

— Погоди, — я даже подался вперед. — Повтори последнее слово.

— Граели?

— Оно тоже не переводится.

— А как оно должно переводиться? — Патко с удивлением поднял бровь. — Это их имя. Граели — это граели.

Я несколько раз моргнул и покачал головой. Хорошо хоть, что в моих предположениях насчет виверны я нигде не просчитался. Но, в собственное оправдание, спешу напомнить, что они действительно выглядели как гноллы. Только на метр меньше и на полцентнера легче.

Я посмотрел на грустно улыбающегося Патко.

— Тебя ждут дома? — спросил я быстрее, чем понял, что, возможно, это не самый уместный вопрос.

— Жена, — он произнес это с такой нежностью, что мне даже стало не по себе. — Верта. Ведьма из Габилби, это государство на полуострове, строго через залив от Набунара. Она уже места себе, наверное, не находит от волнения.

— Ведьма? В смысле, настоящая?

— А бывают ненастоящие? — он усмехнулся. — Мы познакомились в Башне. Все носители Кависа учатся там с десяти лет… ну, почти все. Те, кто могут туда добраться, или кого приводят Наставники Кругов. Не так много осталось Искателей, которые пытаются найти в мире носителей Кависа. Вторая Война Магов сильно проредила их ряды. Да и из всех Башен Древних осталась только та, что в Набунаре. Так что число Диких Носителей только растет. Даже когда я начинал свое обучение немногим больше двадцати лет назад, то…

Я прослушал часть рассказа Патко. В моей голове все еще звенело — “учатся с десяти лет”, “начинал немногим больше двадцати лет назад”, то… но, к моей чести, это был лишь шестой день нашего путешествия. И, видимо, все истории про то, что рыба способствует работе мозга, не сильно близки к истине.

— Погоди, а сколько тебе вообще лет?

— Тридцать три.

Я чуть не съехал с камня, на котором сидел.

— Сколько?!

— Тридцать три, — повторил Патко с легким недоумением. — А что?

Я несколько раз хлопнул ресницами.

— Нет, ничего, — выдавил я. — Просто ты… неважно. Мне двадцать три, если что.

Теперь пришла его очередь удивляться. Патко оглядел меня с головы до ног.

— Двадцать три? Я думал, шестнадцать. Ну, семнадцать. И что у тебя в роду эльфы, раз ты такой длинный.

— В моем роду… — я поперхнулся. — эльфы? Эльфы существуют?

— А почему нет? — снова вопросом на вопрос ответил Патко. — Или там, откуда ты родом, их нет?

— Патко, это почти политический вопрос... Просто до этой секунды я не задумывался о существовании других рас.

— Я же говорю, Артур, ты так многого не знаешь, что я даже плохо представляю, с чего начинать разговор, — Патко зевнул. — Спи. Завтра длинный день. Как и послезавтра. Как и… Проклятье! Я никогда не любил путешествия! Особенно пешком!

— Последний вопрос. Откуда вообще берутся носители Кависа?

Он пожал плечами, уже заворачиваясь в плащ:

— Оттуда же, откуда и все. Из матерей. Мы просто рождаемся.

— И все?

— Артур, ты начинаешь меня беспокоить. Тебе нужно что-то кроме? — сонно отозвался Патко. — Могу придумать для тебя сказку, в которой носители Кависа появляются оттого, что мы заключаем сделку с демонами. Хотя, впрочем, и такие есть.

— Патко.

— Да?

— Ты шутишь?

— In, — ответил он, и я понял, что проклятье уже перестало действовать.

Прошло несколько недель пути

Мы стояли под деревянными воротами, опираясь друг на друга и, что, возможно, куда важнее — лбами в створку. Изможденные, грязные, уставшие, пахнущие так, что порой луговые зайцы задыхались в своих норах при нашем приближении, мы по очереди хрипели вверх. Куда-то туда, где за заостренными бревнами угадывалось что-то живое. Я хрипел на ломаном Унладе (как назывался местный язык). Патко просто хрипел.

Створка дрогнула.

Узкая калитка в воротах подалась внутрь, и мы, потеряв опору, повалились следом, шлепнувшись лицами в утоптанную землю чужого двора.

— Воды… — взмолился я, глотая потрескавшимися губами дорожную пыль.

— Naeloea… — простонал рядом Патко.

Он просил еды.

Глава 21. Деревня

прим.автора: из-за технической ситуации, вы могли пропустить последнюю (19ую) главу 1го тома.

Я никогда особо не страдал проблемами жаворонков или сов. Мне всегда было достаточно выбрать свою норму в семь часов сна, не привязываясь к тому, в темное или светлое время суток я засыпал. Старшие знакомые связывали это с возрастом, но, понятное дело, проверить на деле их теорию у меня возможности не представлялось ввиду пусть и релятивизма времени, но релятивизма относительно меня.

К чему подобное вступление?

Просыпаться с первыми петухами, возможно, и отдает романтичностью пасторали, но обычно в книгах к ним прилагаются нежные женские руки. После утомительного путешествия изнеможенный герой, оказавшись в новом для себя обществе, теряет сознание от усталости и просыпается от того, что за ним ухаживают прелестные девы.

Так что не поймите меня превратно. Открывая глаза, попутно чувствуя, как по моей левой руке ползут чьи-то весьма мягкие пальцы, я ожидал увидеть все что угодно, кроме любопытствующего лица Патко.

— Твою мать! — воскликнул я от неожиданности (и, может, из-за разбитых надежд) и, путаясь в простынях, свалился с кровати.

За окном, весьма старательно, но все равно слегка неровно врубленном в чуть покосившиеся бревна с проложенным в щелях войлоком, пробивалось солнце. Я лежал на дощатом полу, устланном мягкой циновкой, и смотрел на петуха, сидевшего на заборе. Тот повернул ко мне свою узкую голову с хохолком, еще раз крикнул и спрыгнул вниз, тут же исчезнув за соседним домом. Именно домом, а не избой.

Каменный первый этаж был даже облицован чем-то вроде штукатурки, и только второй щеголял бревнами, но куда более ухоженными и аккуратно сложенными, чем те, что я наблюдал изнутри.

Кажется, нас поселили в сарае.

— У тебя какая-то новая самоцель, старый, довести меня до такой же седины, как и у тебя? — ворчал я, поднимаясь на ноги и выпрямляя затекшую спину.

Патко все это время смеялся. Видимо, ему сон на сложенных вместе ящиках с соломенным матрасом и не очень приятно пахнущей тканью вместо простыни и одеяла не так ударил по организму, как мне. Что, в целом, если подумать, вполне логично.

— Artuae, ma utialai trasaenga eko kavisil, — сквозь смех замахал он рукой. — Kaelmu. Kurnaenael iho.

Насколько я понял общий смысл его слов, то он просил меня успокоиться и заверял, что… проверял мой Кавис, что бы это ни означало. Позади остались проведенные в пути три недели, последнюю из которых, ввиду того, что мы отошли от холмов и, следовательно, ручьев, я старался не вспоминать.

Из общей эрудиции (и документалок) я знал, что человек может прожить без еды даже больше недели. Но вот почему-то никто не счел своим долгом упомянуть качество такой жизни. Иногда нам везло, и мы ловили полевых зайцев. Ударение на — иногда.

Патко, вытерев слезы, указал на мое предплечье и произнес еще что-то. Опять же, я уловил лишь общий смысл, который заключался в том, что… я безалаберный идиот и не спрятал Кавис.

Ну, для всех нас недельное путешествие по пусть и прекрасной, но не особо продуктово обеспеченной долине — вполне себе рутинное приключение!

Надеясь, что за минувшую ночь никто не заметил появление на моей руке метки, я повторил заученное Патко упражнение.

Прикрыв глаза, я сосредоточился на ощущении своей магии. Я уже какое-то время пытался уйти от эмоциональной метафоры про колодец, получалось, конечно, не всегда, но…

Так вот. Сосредоточившись на ней, я представил, как она погружается глубже внутрь меня. Прячется там, кутаясь в плотный плед из моих собственных мыслей и ощущений, среди которых я выбрал самое яркое. В данный момент им являлось желание отлучиться по зову природы.

Когда я открыл глаза, то Кавис на моей руке лишь едва-едва проглядывался. Можно было бы подумать, что внимательный человек его все равно заметил бы, но нет. По словам Патко, такая манипуляция прятала Кавис от любого неносителя. А любой мало-мальски обученный обладатель Кависа раскусит мою уловку на раз-два.

У самого же седого Лунного мага на руке блестела девственно чистая кожа.

К тому моменту, как я закончил, Патко уже прикоснулся к своему посоху, из которого загодя, как только мы увидели на горизонте высокий частокол, вынул кристаллы Нашмал и спрятал их в походной сумке, которую предварительно еще и зачаровал. Так что в течение ближайших дней у мага оставалось маны только на проклятья. Именно его он в данный момент и закончил накладывать.

— … всегда, всегда начинай день с того, чтобы прятать Кавис, если находишься где-то, кроме Набунара, — устало повторял он, опускаясь обратно на ящики. — А в твоем случае еще…

— Помню, помню, — перебил я его и, затянув веревку вместо пояса на своих легких, льняных штанах, подошел к двери, попутно едва не споткнувшись об обитое железным обручем деревянное ведро и несколько предметов габаритной садовой утвари. Лопаты, грабли, еще что-то, чему я не знал названия. — Всегда прятать название класса.

Патко поморщился. Проклятье, разумеется, слово “класс” переводило неверно. Или вообще не переводило.

— Ты не понимаешь, Артур, если ты не справишься с тем, чтобы спрятать свой Путь вообще ото всех, то ты покойник. И, уж извини, я не стану тебе помогать, если тебя заметят Хранители Кависа.

— Я помню, — повторил я.

И, едва сдерживая грозящий лопнуть мочевой пузырь, выбежал на улицу. Свернув за угол, пошарив глазами по местности, я не нашел ничего лучше, чем выбрать своей целью куст каких-то зеленовато-розовато-непонятных ягод.

Зажмурившись от облегчения, я в очередной раз мысленно поблагодарил, а потом проклял Патко за то, что мой рюкзак теперь почти ничего не весил. На подходе к деревне маг заставил меня выбросить все, что, на его взгляд, выглядело хоть немного “странно”. Обиднее всего было, разумеется, из-за кроссовок и того, что последние полдня пришлось идти босиком, из-за чего ноги превратились в кровавое аморфное нечто… но уже к этому утру выглядели намного свежее.

Патко говорил, что подобная скорость регенерации могла быть связана с драконьей магией, но, если точнее, то он ответил: “да откуда мне знать, Артур! Их всех перебили”.

Да, за три недели общения, которым мы спасались от тяжелых мыслей “а вдруг не найдем поселения”, я, с одной стороны, узнал много нового, а с другой успел даже на Унладском выучить вышеупомянутую фразу.

К примеру, Хранители Кависа являлись чем-то вроде местной инквизиции, которая…

— Ты нас убить пытаешься, отморозок?!

Я едва-едва успел закончить, как меня схватили за шиворот рубахи и с необычной для старика силой… ах да… ему же немногим больше тридцати, потащили обратно в сарай.

Патко, захлопнув дверь, выглянул в окно и, убедившись, что нас никто не заметил, с облегчением выдохнул.

— Да что не так? — удивился я.

— Что не так?! — сверкнул глазами маг, который, кажется, действительно был разозлен и даже оскорблен. Впрочем, его эмоции тут же сошли на нет, и он лишь отмахнулся. — Ни демона не знаешь… знаешь, умом я это понимаю, Артур, но вот желание тебя придушить пока не уменьшается.

— Я не пони…

— Это, — Патко махнул рукой в сторону двери. — Цветы Арлота. По преданию, их ягодами богиня Смерти, прекрасная Шинса, накормила… а впрочем, зачем я трачу время, — помимо чудовищного аппетита, Патко обладал сравнимым по степени силы отвращением к длительным объяснениям. — Эти цветы сажают на кладбище, Артур.

Я едва воздухом не подавился.

— Нас положили спать в кладбищенском сарае?!

— Скажи спасибо, что не в кладбищенской земле, варвар! — рявкнул Патко и, понизив голос, заозирался по сторонам. — В следующий раз… О Раздоры и Грехи! Никаких следующих разов, Артур. Не отходи от меня ни на шаг. Ни с кем не разговаривай. Если что — ты мой… — маг смерил меня оценивающим взглядом. — племянник, который в детстве упал в колодец и ударился головой. Понял?

— Сильно ударился? — прищурился я. — Просто чтобы понимать степень погружения в персонажа. Мне начать мычать? Или пускать слюни? Могу попытаться в любой непонятной ситуации блеять козлом или…

Патко многозначительно переложил посох, который без кристаллов мало чем отличался от походного, из одной руки в другую, и я счел разумным замолчать.

— Понял, — поднял я ладони. — Молчу.

— Молодец, — кивнул он. — Идем. Нам надо найти старосту.

— Зачем?

Патко закатил глаза так, что радужки едва не исчезли под бровями. Очередной трансмировой (или планетарный) жест.

— Ты совсем не помнишь прошлый вечер?

— Патко.

— Что?!

— Я плохо помню последние дня три или все пять.

Маг покачал головой и, перекинув через плечо походную сумку, куда также убрал и свой гримуар, молча направился к двери. Я, вооруженный палкой со следами собственной крови от стертых ладоней, с рюкзаком за спиной и спрятанными в тряпье наушниками и смартфоном, поспешил следом.

На сей раз мы повернули в другую сторону, а я, не удержавшись, оглянулся на пострадавшие от моей необразованности кусты. И действительно, следом за первым симметричными рядами вглубь пустого пространства, тянущегося вплоть до самого частокола, выстроились точно такие же. Десятки, если не сотни. Одни больше, другие меньше, какие-то еще совсем юные, только-только показавшиеся из свежих насыпей, другие уже совсем старые и раскидистые. Ко многим, как я заметил, были привязаны цветные ленты или просто кусочки ткани. Видимо, служили вместо цветов.

Да и, в целом, даже на Земле далеко не все культуры, вплоть до расцвета Британской морской империи, приносили на могилы умерших цветы. В пустыне, к примеру, пользовались камнями, что до сих пор осталось правилом в некоторых религиях.

Мне стало неловко. И даже стыдно.

— Простите, я не со зла, — прошептал я и отвернулся.

Перед внутренним взором опять проплыли лица похоронных агентов. В груди слегка сжалось.

— Артур, ты должен отыгрывать идиота, а не испуганного мальчишку, — неверно истолковал мои эмоции Патко.

— Муаа-ы-ы?

— Уже лучше, — кивнул маг.

Я кое-как отвлекся от своих не совсем радужных мыслей и смог сосредоточиться на деревне. Моем первом иномирном поселении! Первое, что я заметил, был запах. Дым, но при этом какой-то неправильный. К костровому я за эти недели привык настолько, что мог бы, наверное, вести дегустационный влог, а тут со всех сторон тянуло жирным смогом, с угольной горчинкой, будто за домами топили чем-то весьма далеким от простых дров. К нему подмешивались навоз, мокрая солома и кисло-хлебный аромат пекарни. Либо то, что я себе воображал в ее качестве.

В общем, пахло как в музее деревянного зодчества, куда нас возили в средней школе. С одной только поправкой: музей не пялился на тебя десятками пар глаз.

Чего не скажешь о данной деревушке...

Вдоль единственной улицы столпились приземистые дома из потемневшего бревна, накрытые дранкой. Картинка века этак девятнадцатого, хоть сейчас на страницы учебника. Вот только над кузницей (ну а чем еще могло быть здание с вывеской, напоминающей наковальню?) торчала труба, слишком толстая для нее, выплевывающая белесый пар с точностью метронома. А на коньке ближней крыши лениво крутилась латунная вертушка — при том, что вокруг завис непривычный для долины бриз.

Я решил пока не задавать вопросов. Даже себе. Особенно себе.

В том числе и какую службу выполняло единственное каменное здание, которое мы оставили за спиной.

— Не обращай ни на кого внимания, Артур, — шипел на меня Патко, чувствовавший себя куда комфортнее.

Вы даже представить себе не можете, насколько необычно чувствовать на себе взгляды… иномирцев! Патко не в счет, я к нему полтора месяца привыкал!

Женщина у колодца бросила крутить ворот и застыла, разглядывая меня поверх ведра. Цепь еще позвякивала, разматываясь. Двое мужиков возле телеги заткнулись на полуслове, а один из них, ничуть не смущаясь (массовое распространение этикета здесь, похоже, еще не завезли), ткнул в мою сторону пальцем. Второй что-то коротко и настороженно ответил, я не расслышал.

— Почему они смотрят на меня?

— Молчи! — шикнул Патко.

Из проулка вылетел мальчишка лет восьми, увидел меня, затормозил, будто перед обрывом и уставился так, словно перед ним минимум дракон. Ну или судебный пристав, смотря что тут считалось страшнее.

Где-то за домами мерно стучало что-то очень механическое и, судя по всему, слегка ржавое. Под подошвами хрустел гравий, из распахнутой двери ближней избы несло топленым жиром и травами, а поверх всего висел тонкий, на самой границе слышимости, гул. Такой обычно выдает трансформаторная будка. Откуда бы ей тут взяться, вопрос, разумеется, риторический.

Наконец мы вышли к центральной площади, она же единственная. Вокруг нее, по периметру окружности, обнаружились самые крупные и ухоженные дома. А еще среди них я заметил три каменные постройки.

Если логика мне не отказывала, то это были ратуша (которую легко определить по небольшому колоколу в точно такой же башенке), церковь (ну или я не знаю, зачем над входом в здание вешать какой-то абстрактный, но очень ухоженный узор в виде перекрещивающихся линий, убранных внутрь круга), и, разумеется, дом старосты.

Как я определил последний элемент? Просто из здания вышел единственный тучный человек, которого я видел за все время пути по улице. Все остальные, кого мы встречали, были либо болезненно худы, либо просто худы. О стройности речи не шло. А этот подпоясался широким ремнем, с которого свисало пузо, спрятанное под натужно скрипящим красным камзолом, на котором пуговицы жалобно пели и угрожали превратиться в бронебойные снаряды.

Терминатор в виде Патко не дрогнул.

— Благоволят и оберегают, — он прикоснулся ко лбу.

— И тебя, чужак, — ответил староста, у которого, на удивление, голос оказался весьма строгим, глубоким и волевым.

Как, собственно, пусть и оплывшее, но некогда обладавшее весьма квадратной челюстью лицо. Может быть, здесь лишний вес считался проявлением статуса? Звучало правдоподобно.

Сама же фраза, сказанная Патко, целиком звучала как “Пусть боги прошлого и грядущего благоволят тебе и оберегают твоих”. На Унладском она была короче раза в три, но с течением времени все равно сократилась до двух слов — если переводить на наш язык. И до одного, если на Унладском. “Hasueraeo”.

— Благодарю вас, господин…

— Джиш Буорфи, — представился староста.

— Благодарю вас, господин Буорфи, что впустили нас к себе и поделились своими едой и водой, — Патко поклонился. Я вовремя среагировал и тоже согнул все еще ноющую, пусть и несильно, спину.

— Разумеется, чужак по имени…

— Патко. Патко Грит.

— Разумеется, господин Грит, — кивнул староста. — Мы не могли поступить иначе и бросить путников в беде. Пусть мы и не знаем, кто они.

Интересно, у них так было принято — общаться полунамеками и при помощи театральных пауз, или я чего-то не понимал в происходящем? Скорее всего, разумеется, все сразу.

— Мы переселенцы, господин Буорфи. Нас затронула беда на границе с Бретанором. Туда заглянули наемники из числа нанятых Драесвином, и нам не повезло оказаться у них на пути. Мы шли на праздник к родственникам в соседнюю деревню, но пришлось свернуть, чтобы не попасть в передрягу. Шли по холмам и потеряли ориентир, — Патко врал так чисто, используя какие-то оттенки полуправды, что я даже заслушался. Видимо, далеко не в первый раз мой новый знакомый прибегал к подобным умениям. Интересно, что за жизнь вели носители Кависа? — А когда спустились, то оказались в долине. Полагались лишь на удачу и веру в милость богов. Может, она и привела нас к вам. Мы, правда, понятия не имеем, где оказались.

— Бретанор? — прищурился староста. Вокруг нас постепенно собирались люди. В основном мужчины от двадцати и старше. И вид у них был далек от того, что мог бы внушить мне лишнюю толику спокойствия. — Вы далеко забрались, господин Грит. От нас до Бретанора…

— Три недели пути, — вклинился Патко. — Простите, господин Буорфи, но если бы мы были лазутчиками или разбойниками, которые пытались бы открыть ваши ворота изнутри, то вряд ли стучались бы, при смерти, к вам лбами.

По толпе пошла волна шепотков, явно недовольных фривольным общением Патко со старостой.

— Могу ли я узнать, где мы находимся? — тут же добавил маг.

— Это деревня Малый Керс, — чуть погодя ответил Буорфи. — Баронство Зогарсо.

На последнем слове я на миг рассмотрел в глазах Патко проблеск надежды. Видимо, ему данное название сообщило куда больше, чем мне.

— Кто с тобой? — староста, наконец, перешел к сути вещей и кивнул в мою сторону.

— Это мой племянник Артур, — Патко хлопнул меня по плечу и улыбнулся настолько глупо, насколько только мог. Народ чуть шарахнулся и подался назад. Ах, ну да, белые зубы… Идиот. — Он идиот. Бедолага свалился в детстве в колодец и сильно ударился головой. С тех пор мало что соображает, но, видимо, боги сжалились и вон, наделили его ростом, смазливым лицом и немалой для его возраста силой.

— Да? — прищурился староста. — А почему мне тогда кажется, что он бастард Синекровых? Может, твоя сестра, господин Грит, легла под остроухого?

“— Двадцать три? Я думал, шестнадцать. Ну, семнадцать. И что у тебя в роду эльфы, раз ты такой длинный.”

Ах вот оно что. Вот почему все на меня так смотрели. Учитывая средний рост присутствующих в районе ста семидесяти сантиметров, я весьма выделялся на общем фоне. Преимущества питания современного мира.

Синекровыми же называли эльфов, дворфов, орков, троллей и полный набор фэнтезийного разнообразия, который населял этот мир. По понятной, причем, причине — у них была синяя кровь. А еще их осталось крайне мало и они, в основном, жили уединенными общинами.

За две Войны Магов, которые, по описанию Патко, были ничуть не менее разрушительны, чем любые крупные земные войны, Синекровые оказались на грани истребления.

А еще их, если срезать все углы и смягчить выражения, люто ненавидели. Что, если не смягчать? Патко рассказывал, что у его Наставника в Круге Крови в Башне Древних (как много заглавных букв) имелась целая коллекция из ушей эльфов и… мужских половых органов орков.

Современному человеку, включая вашего скромного рассказчика, может показаться, что это дико. И да, это дико. Но, как всегда, присутствует одно “но”. Обе Войны Магов начались именно из-за Синекровых. Так что по всему известному Патко миру к ним питали лютую неприязнь и, при любой возможности, стремились помножить на ноль. А если не обладали нужными силами, то прогоняли прочь подальше от своих поселений.

— Мой нож или ваш? — спросил Патко, отодвигая полу походного плаща и демонстрируя клинок, которым тот умудрялся делать все. От чистки рыбы до обрезания ногтей на ногах.

— Мой и я сам.

Староста вытащил из-за пояса небольшой клинок длиной с ладонь и шириной в несколько пальцев. Обычный бытовой инструмент, от которого, тем не менее, у меня холодок прошел по спине.

— Не дергайся и не бойся, будет не очень больно, — почти не двигая губами, шепнул мне Патко.

— Ну ты и засранец, — прошипел я, все так же глупо улыбаясь, но уже одними только губами.

Староста широкими шагами подошел ко мне и, задрав голову, чтобы смотреть глаза в глаза, потребовал:

— Руку дай.

— Буль-буль, — надул я щеки.

Не то чтобы я вжился в роль, но мне было банально страшно! И не надо, пожалуйста, припоминать виверну, гноллов и все остальное. Одно дело, когда у тебя нет выбора, а совсем другое — по собственной воле протягивать руку вооруженному, незнакомому мужику, не отягощенному социальными надстройками двадцать первого века Земли!

— Действительно идиот… — староста схватил мое предплечье и с неожиданной, буквально пугающей силой дернул меня на себя и… аккуратно провел острием ножа по коже между большим и указательным пальцем.

— Ай! — вскрикнул я и отдернул руку назад.

На ноже остались красные капли.

Староста пару секунд разглядывал их, после чего… улыбнулся и протянул руку Патко. Они сжали друг другу предплечья, и на площади стало ощутимо легче дышать. Люди расслабились, а к мужчинам вдруг присоединились и женщины.

— Напугали вы меня, господин Грит, — уже совсем другим тоном произнес староста.

— Да, у него с детства из-за этого проблемы, — улыбнулся Патко, потрясая руку старосты. — Тупой, как сухое бревно, но из-за роста… да вы и сами стали жертвой этой иронии.

— Да уж, господин…

— Что там на границе, путник?

— Расскажите, много ли беженцев?

— Они идут к морю или сюда, к нам?

Со всех сторон посыпались вопросы. С каждой секундой гвалт голосов местных жителей только нарастал, грозя превратиться в общую кутерьму, потому как народ осмелел и двинулся в нашу сторону.

Ну да. У них же не имелось ни газет, ни телефонов, ни 5G интернета, обрекающего податливый разум на бесконечный думскролинг.

— А ну хватит! — громогласно рявкнул староста. — Вам заняться больше нечем, что ли, кроме как докучать нашим гостям?! День только начался, что за праздность?! Дела закончились?!

— Но…

— Никаких “но”! Расходитесь! Вечером в ратуше все расскажу!

Я, почему-то, на мгновение вспомнил Степана.

Народ пороптал, пошептался, но перестал сужать вокруг нас кольцо. Староста же, улыбаясь, приглашающим жестом указал на свой дом.

— Пойдем, господин Грит, пообщаемся немного.

Глава 22. Чем мы можем помочь?

Изнутри дом старосты оказался таким же странным, как и вся деревня, разве что тут эта самая странность уже не пряталась за дранкой. В сенях меня встретил дубовый сундук размером с гроб для очень уважаемого человека, окованный, как и ведро в сарае, все теми же полосами черного железа, а прямо над ним по стене тянулась латунная труба в палец толщиной.

Она тихонько потрескивала и вальяжно шлепала по лицу влажным теплом. Я осторожно, по-идиотски, потрогал ее пальцем.

Горячая.

Где-то в недрах дома, судя по всему, обитало то самое мерно стучащее нечто и создававшее едва уловимый гул. У самого пола труба ныряла в кованый вентиль с рукоятью-бабочкой, а вокруг него на плахах темнело пятно, натертое ладонями до масляного блеска. Видимо, вентилем пользовались, причем частенько.

Отопление с ручной регулировкой в деревне, где отхожее место пряталось за доской над ямой? Не то чтобы я видел здесь отхожие места, но в моем воображении все обстояло именно так. В итоге я решил занести это в список вопросов, которыми в очередной раз буду терзать Патко.

— …с ручьем у нас уже совсем плохо, господин Грит, — гудел староста, шагая впереди. — Третью неделю вода убывает. Мы сначала на жару думали, а потом пастухи с верхних пастбищ вернулись. Лучше бы, может, и не возвращались…

— Думаете, что вода бы тогда вернулась?

— Смешно… — скривился староста. — Но справедливо…

— Так что случилось?

— Плотина там, — сухо ответил господин Буорфи. — Солдаты Драесвина реку перегородили, чтобы у бретанорцев ниже по течению вода кончилась. А что мы на берегу этой же воды находимся, им плевать.

Я, особо не вслушиваясь в разговор, все еще разглядывал местное убранство. Дальше картинка продолжала раздваиваться. Полы из широченных плах, избитых ногами до восковой желтизны, застелили ткаными дорожками.

На стенах висели пучки сушеных трав и потемневшая рогатина, явно пережившая не одно поколение хозяев. И тут же, между рогатиной и травами, торчал круглый прибор со стрелкой за мутным стеклышком, а под потолком качалась лампа с колпаком из рифленой меди — не лучина, не свеча, а что-то газовое или того интереснее.

Стрелка прибора, кстати, не отдыхала на одном месте. Она мелко вздрагивала в такт далекому стуку, будто считала чужой пульс, а рядом с ней кто-то нацарапал на стене три черточки. Метки. Что они означали, я, разумеется, не знал. Точно так же, как понятия не имел, насколько относительно больших городов (если тут такие вообще существовали) богато жил господин Буорфи. Просто дом старосты, похоже, копил свое добро лет двести подряд, слой за слоем, и, видимо, никто не решался выкинуть самые… нижние слои.

— … и что вы намерены делать? — спросил Патко.

— А что тут сделаешь? Я посыльного к барону отправил, четыре дня как. Жду. Барон Зогарсо своих в обиду не дает… обычно.

На слове “обычно” я мысленно поставил галочку. Даже хотел промычать что-то на далеко не новом для себя “идиотском” языке. Особенно если верить профессорам в университете и друзьям. Но тут из боковой двери навстречу нам вышла девушка с кувшином, поклонилась и прижалась к стене, пропуская гостей.

Я скользнул по ней взглядом и завис. Не потому, что красавица, хоть и весьма приятной наружности. Просто она выпадала из местной статистики. У всех, кого я успел рассмотреть в Малом Керсе, кожа выглядела как наждачка после зимы, а тела делились на “болезненно худой” и “просто худой”.

Эта же выглядела вполне… обычной. Нормальной, по меркам моего родного мира. Гладкая чистая кожа, круглые щеки, ни выпирающих ключиц, ни цыплячьих запястий. В деревне, где даже собаки могли с легкостью сосчитать ребра друг у друга, так могла выглядеть только одна категория людей.

Не надо было быть Шерлоком, чтобы понять, что к нам вышла дочь единственного тучного человека на всю округу.

— Проходите, — Буорфи толкнул тяжелую дверь и посторонился.

Гостиная встретила нас полумраком и вездесущим запахом воска. Первое, что бросилось мне в глаза — ни одной книги, свитка или глиняной дощечки, но по наличию гримуара у Патко и послания драконьего всадника я знал, что письменность здесь все же существует. Увы, проклятье Патко, пусть и позволяло мне прочесть его Кавис, не позволяло читать что-либо другое. Здесь мне все же приходилось приобщиться к самому, прошу прощения, всратому алфавиту и правилам письменности, которые я только видел.

Но об этом потом.

— Присаживайтесь, — вальяжно провел ладонью Буорфи.

Пока что я осматривал гостиную. Массивный диван с высокой спинкой, обитый темной кожей; пара кресел вокруг низкого стола, застекленный шкаф с посудой, которую доставали, наверное, дважды за поколение. На стене мерно щелкали часы в деревянном корпусе.

Я с жадностью впился глазами в деления. Всего насчитал десять цифр и восемьдесят черточек между ними. У них в сутках почти на полтора часа больше? Но почему такая странная система подсчета?

— Благодарю, господин Буорфи, — Патко уселся в одно из кресел, надсадно скрипнувшее под ним сухой кожей.

— Буль-буль, — произнес я свою уникальную, ультимативную фразу и плюхнулся рядом.

Дочка старосты немного напряглась, что не осталось незамеченным со стороны ее отца. Она подошла к столу, за которым староста даже плечи немного расправил. Может, от чувства важности, а может, потому, что чувствовал себя за ним в своей стихии.

— Дорогая, будь добра, — он посмотрел на девушку и взглядом указал на дверь. — Приготовь нашим гостям что-нибудь съестное.

Она молча кивнула и, шурша подолами чего-то, отдаленно напоминающего помесь платья и деревенского тряпья, удалилась в коридор.

— Жена? — будто походя спросил Патко.

Я с удивлением посмотрел на своего спутника. Патко казался мне весьма вдумчивым, пусть и нервозным человеком. Так что он не мог, не…

А, ну да.

Это я идиот.

Староста от вопроса Патко буквально расплылся в довольной улыбке.

— Дочь, — произнес он не без гордости. — Жена умерла от кровавого кашля шесть лет назад.

— Боги встретят ее, — Патко накрыл правой ладонью тыльную сторону левой.

— Боги встретят, — такой же жест сделал и староста.

А довольно улыбался он, скорее всего, из-за завуалированного комплимента Патко. Что оплывший господин Буорфи еще ничего себе и достоин общества молодой, возможно, лет шестнадцати или семнадцати, девушки.

Кстати, если кто-то хочет спросить, почему она еще не беременна или не замужем, то это заблуждение. В старину средний возраст выхода замуж и рождения первого ребенка находился на отметке в двадцать лет. Это только у аристократии он сильно понижался, что и создало заблуждение из-за особенностей культурного среза — книг, пьес и так далее.

Просто в гремучую старину, опять же, книги и пьесы могли создавать лишь знатные или около того люди, которые знали и описывали характер своей жизни, а не простого люда.

И это мне было известно, опять же, не благодаря документалкам, а преподавателю истории в университете.

— Итак, господин Грит.

— Можно просто Патко.

— Тогда можно просто Джиш, тем более что я бы не рисковал требовать от носителя Кависа обращения “господин”.

На мгновение в гостиной повисла тишина, но, кажется, ее источником являлось лишь мое удивление, помноженное на столь высокую степень напряжения, что я всерьез рассматривал в качестве разумного варианта сигануть в окно. Патко успел рассказать мне про Кавис не так уж и много, но все же эти истории сформировали во мне стойкое убеждение, что на людях без запаса маны или кристаллов Нашмал лучше не показываться.

Все из-за того, что Кавис действительно можно было украсть. И одним из условий такой кражи являлось убийство его носителя!

— Я не пытался скрыть, — Патко же даже бровью не повел. Вместо этого он закатал рукав и обнажил Кавис.

Я едва не икнул. Просто потому, что там была написана какая-то каша из символов, черточек, схем и чего-то непонятного. Иными словами, сплошная мешанина, не имеющая никакого смысла.

— Я понимаю, — кивнул староста, который, разумеется, ничего в ложном Кависе не понял и имел в виду поведение Патко. — Я бы тоже не хотел, чтобы ты обнажал Кавис при всех.

В Унладском имелись уважительные формы обращения, которые проклятье весьма удобно интерпретировало.

— И ты подумал, что я…

— Что ты Хранитель Кависа, который где-то пострадал и притащил ко мне в деревню отродье Синекровых, — подтвердил староста.

— Артур.

— Буль-буль?

— Арту-у-ур, — протянул Патко и на мгновение спрятал лицо в ладонях.

— Буль-буль!

— Можешь уже не притворяться.

Я не стал уточнять, что я и так понял, к чему он позвал меня по имени. Просто думал, что в облике дурачка надежнее сойду за предмет интерьера и не буду привлекать к себе лишнего внимания. Мое желание увидеть этот мир не равнялось желанию вдруг оказаться в какой-нибудь не очень приятной ситуации.

— Здравствуйте, — произнес я привычную фразу, которую проклятье интерпретировало по-своему, потому как староста ответил местным приветствием и вернулся обратно к Патко.

— Могу ли я спросить, что у тебя за Кавис?

— Я обычный, заурядный маг.

— Просто маг.

— Просто маг, — вновь и глазом не моргнув, соврал маг Звезд и Луны. — зарабатываю на жизнь, кочуя от поселения к поселению с простыми заклинаниями.

— Исцелять умеешь?

— Говорю же, Джиш, только простые заклинания, — развел руками Патко. — Могу починить вам что-нибудь в кузнице, или разобрать заваленный колодец, но только если тот неглубокий. Ну и по мелочи всякое. Ты и сам знаешь.

— Знаю, — кивнул староста, и их обоих не волновало, что ничего не знал конкретно я. Причем надеялся почерпнуть новую информацию из их разговора. — Но мало ли у тебя есть с собой свитки заклинаний?

— Посмотри на меня, Джиш, — Патко хлопнул себя по груди. — Будь у меня свитки, разве я бы бродил по приграничью с босым подмастерьем, недостойным обучения в Башне? Наверное, я бы тогда жил где-нибудь в Набунаре, составлял заклинания на заказ, может быть, даже работал бы с портовой службой.

Я вновь поразился способности Патко складно врать. Может быть их этому специально обучали в Башне Древних? А еще я все-таки понял, что Патко далеко не “обычный маг” и, скорее всего, жил весьма комфортной жизнью… чем и объяснялось его вечное брюзжание из-за необходимости идти пешком.

— Да, ты прав, прости, — закивал староста.

В зал вошла дочь старосты и поставила перед нами две глиняные миски с деревянными ложками, в которых исходила паром каша с каким-то мясным ароматом. У меня в животе так громко заурчало, что, кажется, даже задрожали небольшие стеклышки в деревянных сотах, заменявших ставни на окнах.

Патко закатил глаза, староста недоумевающе моргнул, а вот девушка коротко прыснула и посмотрела на меня. Я на мгновение, исключительно из любопытства, потерялся в ее серых глазах. Не поймите меня превратно, я не испытывал к ней ничего, кроме, как уже сказал, почти научного любопытства, но все же было приятно спустя почти месяц пути увидеть не обветренное лицо Патко, а несколько иной лик.

— Мона, иди к себе, — резко, почти командным тоном, потребовал господин Буорфи.

— Да, отец, — она дернулась, чуть испугалась, коротко поклонилась старосте и тут же исчезла за дверью.

Староста же резко повернулся к Патко.

— Прошу прощения, — тот почему-то крайне недовольно посмотрел на меня. — Молодая кровь. Мы были в пути очень давно. Он не хотел никого оскорблять.

Да кого и как я оскорблял-то?!

— Присматривай за ним, Патко, — недовольно проворчал староста, после чего окинул меня взглядом с ног до головы. — А ты, Артур, если вдруг решишь перед кем-то размахивать своим Кависом и тем, что у тебя между ног, то я даже могилу тебе на кладбище выделять не стану. После того, как с тобой закончит отец попорченной девки, мы скормим тебя свиньям. Понял?

Я кивнул.

Патко незаметно пнул меня по ноге.

— Понял, Дж… — Патко пнул меня еще раз. — Понял, господин Буорфи.

— Надеюсь, — кивнул староста и указал ладонью на плошку. — А теперь ешь, пока шторм в твоем животе мне окна не разбил.

Я сделал себе мысленную зарубку, очень глубокую, прям аж до самых пяток, что нахожусь в мире, в котором еще не произошло ни эмансипации женщин, ни сексуальной революции. Так что то, что я задержал взгляд на девушке дольше положенного… отсутствия данного взгляда, а она ответила мне чем-то вроде взаимного интереса, рассматривалось как весьма серьезное событие.

Пусть даже и источник моего любопытства находился исключительно в платонической плоскости.

Ладно, в чужой монастырь, как известно, со своим уставом не ходят. Интересно, а есть ли здесь вообще монастыри? А если есть, то выполняли ли они те же функции, что и на землях католической церкви? Если кто не знает, то некоторые, не все, конечно, и немногие, но некоторые женские монастыри в средневековье были сложно отличимы от публичного дома.

С этими мыслями я схватил плошку и начал метать в себя кашу. Обжигая язык и небо, не обращая внимания на постный, почти резиновый вкус, я буквально за мгновение расправился с чем-то, очень отдаленно напоминающим овсяную кашу с мясом. Только с таким густым маслом, что у меня едва горло не слиплось, и таким… вонючим мясом, что еще недавно я бы задохнулся от одного только запаха.

— Я так понимаю, вам в любом случае нужны деньги.

— Именно так, Джиш, — а вот Патко, только понюхав кашу, съел пару ложек и вежливо отставил миску. — Подмастерью полезней будет.

Намекать дважды мне не пришлось и уже через секунду плошка Патко тоже опустела, а мой желудок пел хвалебные оды дочери старосты. Я даже и представить себе не мог, чтобы после более чем двух недель рыбной диеты, а затем еще и нескольких дней вынужденного голодания, обычная каша, да и вообще — любая еда могла оказаться настолько вкусной.

Облизывая губы, я откинулся на спинку кресла и, в целом, был готов на любые подвиги. До тех пор, пока в них не входило повторное посещение логова кислотной виверны, разумеется.

— Куда отправитесь дальше? — голос старосты буквально пропитался деловым тоном.

— Скорее всего, в замок барона, — ответил Патко, не особо скрывая наши планы… которых я и не знал. Мы не успели обсудить, что будем делать после того, как постучимся лбами в частокол. — Если хватит монет, то попросим у него сопровождения до ближайшего порта.

Староста кивнул и, подперев кулаком подбородок, несколько мгновений задумчиво молотил пальцами по столу.

— До замка почти двенадцать дней пешком, если без длительных привалов, или семь, если верхом.

Я, видимо, так сильно удивился, что даже ненадолго привлек внимание старосты. Надо же, а я думал, что лошадь ускоряет путь не в полтора раза, а в четыре… Правда, я ни разу в жизни не сидел верхом, но это детали.

— … и еще почти месяц верхом до портового городка, — продолжил староста, вновь повернувшись к магу. — Очень длинный путь, Патко. Зачем вам так далеко?

— Сезонная работа, — развел руками Патко. — Скоро холода, и в портовых городах всегда нужны маги.

— Ну да, — кивнул староста, но в этот раз, кажется, он не сильно поверил. — Лошади, провиант, еще и к барону… все это весьма недешево, маг.

— Ну, я полагаю, что и для того, чтобы избавиться от плотины, вы тоже готовы раскошелиться, — не изменился в лице Патко.

Если честно, у меня начинала немного болеть голова от местной манеры общения. Патко со старостой будто хоровод водили вокруг столба, который, по сути, являлся их общим интересом. Они постоянно проверяли друг друга на вранье, испытывали пределы дозволенного и обменивались весьма прозрачными намеками, давая возможность друг другу озвучить мысль самому, а не полагаться на чужие слова.

Наверное, это все очень закономерно и логично для мира, в котором недоверие друг к другу обосновывалось отсутствием всего того, что на Земле так часто именовали “полицейским произволом”. Но, признаться, весьма утомительно, а еще немного пугающе. Будто бы ты постоянно находился в опасности. Хотя, может, так оно и было.

— А ты справишься? — неожиданно прямо спросил староста.

— С подмастерьем, — Патко схватил меня за плечо и слегка тряхнул. — Мы и не такое проворачивали. Недавно, в Бесконечном Лесу, мы помогли группе лесорубов с виверной.

Патко пиз… врал, как дышал!

— В Бесконечном Лесу? — еще сильнее прищурился староста. — А граели не видели?

У меня сердце остановилось. Я вам клянусь. Я буквально почувствовал, как в груди перестало что-то биться. Хотя, возможно, это просто урчащий живот унялся.

— Граели? — ненадолго удивился Патко и я заметил, как староста ощутимо напрягся. — Ах да…

И тут насквозь седой тридцатилетний маг сделал то, чего я никак не ожидал. Он развязал тесемки на сумке и вытащил на свет обломанный гнолльский… граельский тесак, который несколько вечеров кряду валял в огне. И довалялся до того, что немного оплавился и походил на жертву пожара, а не самодельное низкосортное оружие.

— Нашли вот это… не знаю, может, лесной пожар, но, вроде, еще рано для сезона гроз.

Староста ощутимо расслабился.

— Это не грозы, Патко, — едва ли не с большей гордостью, чем когда Патко отвесил ему комплимент про жену, возразил староста. — Баронство уже какое-то время страдало из-за набегов граели, и барон расщедрился на монеты. Нанял драконьего всадника. Тот как раз около двух месяцев тому назад должен был избавиться от граельской стаи.

— Драконий всадник? О Раздоры и Грехи! — я вам клянусь, Патко так достоверно вскрикнул и выронил тесак, что даже я проникся. — Как хорошо, что мы с ним разминулись по времени.

— Да… хорошо… — с заметной паузой в словах согласился староста.

На какое-то время в гостиной повисла тишина. Патко со старостой сверлили друг друга весьма неприятными взглядами. Мне казалось, что они либо начнут драться, либо ругаться до такой степени, что несколько их предыдущих поколений осознают всю мощь роторного вращения в могилах.

— Семьдесят рилов, — произнес, наконец, господин Буорфи.

— Смилуйтесь боги прошлого и грядущего, Джиш, — всплеснул руками Патко. — Полтора ликра.

— Откуда я тебе возьму полтора ликра, маг?

— Примерно оттуда же, откуда будешь брать отговорки для своих людей, когда ручей окончательно обмелеет и они останутся без рыбы, а значит и половины своего вечернего стола.

— Ты меня шантажируешь, Кависец?

— Я тебе открыто говорю, деревенщина, что с плотиной вверх по течению вас зима поимеет так, как ты уже забыл, что с женой своей делал, чтобы у тебя дочь появилась. Засуха сократила ваш урожай, а граели — поголовье скота. Без рыбы у вас летом не будет ни стариков, ни половины детей.

— У нас нет полутора ликров.

— Да? О, ну надо же, как удивительно. А я-то думал, что у приграничной деревни, которая образовалась на месте дозорного форта баронства, есть содержание от этого самого барона. Так что полтора ликра для вас все еще много, но куда меньше, чем перспектива сдохнуть. Или тебе объяснить слово перспектива?

Я недоуменно переводил взгляд с одного на другого. Их осторожный, максимально вежливый, даже в чем-то заботливый тон разговора сменился так быстро, что я не успел акклиматизироваться.

Ладно, признаю, каждый раз, когда подписывал электронный договор на репетиторство, зря хаял и клял все бюрократические проволочки и градус недоверия друг к другу. Лучше уж отпечаток пальца к смартфону лишний раз приложить, чем вот так.

— Поганые Кависцы… — прошипел староста и откинулся на спинку кресла. — Сто сорок рилов.

— Два ликра.

— Побойся богов!

— Тебе бы тоже стоило бояться, Джиш, — тут же парировал Патко. — Особенно Шинсы.

Пару часов назад я запомнил, что так звали богиню Смерти.

Староста еще немного посверлил взглядом Патко, после чего встал и протянул руку.

— Полтора ликра, — произнес он.

Патко тоже поднялся с места.

— И десять рилов за то, что хотел нажиться на нас, — ответил он, протягивая свою.

Староста дрогнул, прошипел какое-то ругательство, после чего они пожали друг другу предплечья.

— Половину монет вперед, Джиш.

— Разумеется, Патко… а теперь, пожалуйста, возьми своего подмастерья и проваливайте из моего дома. Ждите в сарае на кладбище.

Патко, не прощаясь, взял посох и широкими шагами направился на выход. Я засеменил следом.

Уже на улице Патко остановился и… облокотился на ближайшее дерево. Какое-то время он стоял и просто дышал, явно стараясь успокоиться. Видимо, если меня природа актерским талантом не наградила, то вот в случае с магом она буквально все свои запасы ему на голову вывалила.

— Как же я хочу домой, Артур… — прошептал Патко, держась за грудь. — Проклятье, я думал он нас прибьет…

Я же переводил взгляд с Патко на дом старосты и обратно.

— Как думаешь, Патко, он нас обманул?

Маг поднял на меня усталый взгляд.

— Я посмотрю, Артур, ты начинаешь учиться… Конечно, обманул! Только непонятно, в чем именно.

Я подумал, что, скорее, начинаю постепенно разочаровываться в своих иллюзиях. А еще я точно помнил, что мы в первый день видели, откуда именно спускаются беженцы. Так что Патко точно не просто так выбрал направление, куда нам идти.

Он либо знал, либо догадывался про плотину. И то, что он обрадовался названию баронства, означало несколько иное, чем я подумал. Просто его план сработал.

Да уж…

Глава 23. Как учат плавать

Вечером колокол над ратушей ударил четыре раза, и Малый Керс потянулся на площадь.

Мы с Патко вошли в числе последних. Внутри ратуша оказалась одним длинным залом с лавками, дощатым помостом в торце и запахом воска, дегтя и мокрой шерсти. Под потолком висели две лампы с медными колпаками, точно такие же, как в доме старосты. Причем они горели ровным, совершенно не свечным светом.

Я, разумеется, начал считать.

Привычка, оставшаяся то ли от репетиторства, то ли от лагеря, где пересчет людей по вечерам одно время служил чем-то вроде успокоительного. Домов на улице я днем насчитал десятка четыре, если не больше. Людей в зал набилось от силы сотня, причем вместе со стариками и детьми на руках.

А еще у дальней стены пустовали две лавки. Целиком. Садиться на них никто не спешил, хотя у входа народ терся плечом к плечу.

Я снова решил ничего не спрашивать, да и тем более не у кого. Вряд ли Патко знал подробности жизни отдельно взятой деревушки.

Буорфи поднялся на помост, дождался тишины и заговорил про воду. Коротко, тяжело, без театральных пауз, которые он так любил в разговоре один на один, он пересказал уже известные нам с Патко детали. Пару слов про ручей, тираду про плотину, пару раз проклял иностранных солдат и вновь уповал на барона. Зал слушал молча. Судя по лицам, все это они и без него прекрасно знали.

— И чем платить будем? — спросил наконец кто-то из середины, когда речь дошла до “Кависца”.

— Из общинного сундука, — ответил Буорфи. — И не надо спорить. Вы мне весной сами скажете спасибо.

— Барон-то знает? — крикнула женщина у окна. — Он же своих обычно в обиду не дает. Может сам пришлет кого, чтобы мы лишний раз не тратились?

— Обычно, — буркнул мужик рядом с ней, и по залу прокатился короткий, недобрый смешок.

— А всадник? — подал голос кто-то из-за спин. — Ему же плачено было. Если он с граели разобрался, так пусть и с плотиной тоже решит! Где он со своим…

— Рот закрой, — оборвали его сразу с двух сторон, тихо и очень быстро. — При чужих-то. Он же так и не явился обратно к барону.

Я сделал вид, что разглядываю лампу. К слову, она была весьма познавательной.

— Господин Грит согласился помочь деревне, — Буорфи повел ладонью в нашу сторону. — За плату. Мы уже все обсудили и договорились о справедливой оплате.

Патко поднялся и, выпятив грудь, расправил плечи. Даже показался выше своего собственного роста.

— Я маг простых заклинаний, — сказал он залу. — Со мной мой подмастерье. Мы посмотрим, что можно сделать с вашей бедой.

И опять, так и не успев вжиться в одну роль, благодаря мастерству врать Патко, я уже должен был присматриваться к другой. Ну, хоть пробы не заставляли проходить, уже хорошо.

— Это дурачок-то? — не выдержал кто-то у двери. — Который буль-буль?

Зал хохотнул — беззлобно, но с явным облегчением.

— Одно другому не мешает, — пожал плечами Патко. — Видели бы вы других подмастерьев — не удивлялись бы.

Теперь ржали уже в голос. Женщина у окна вытирала глаза, мужик с “обычно” одобрительно стучал ладонью по колену, а мальчишки в первом ряду повторяли друг другу “буль-буль” и давились смехом.

Я улыбнулся и вежливо помахал залу рукой. С закрытым ртом, разумеется. Про местное отношение к белым зубам я уже усвоил.

Вот так, дамы и господа. Утром ты слабоумный племянник, вечером — колодезный дурак на службе у мага. Карьерный рост, о котором на Земле можно только мечтать. Осталось выяснить, что от подмастерья мага здесь принято ожидать, потому как у меня имелось нехорошее подозрение: явно не мычания.

— Дальше, — Буорфи поднял руку, и смех тут же стих. — Магу нужны провожатые. Трое крепких парней, с головой и ногами, жду к рассвету у кладбищенских ворот. С собой котелок, топор, еды на десять дней.

Вот теперь зал действительно смолк. Стало слышно, как потрескивают лампы и как за стеной, в темноте, что-то мерно и, опять же, весьма механически стучит.

Никто не смотрел на старосту. Народ прятал глаза в пол, в стены, где-то в хитросплетении собственных пальцев. Идти по направлению, где могла оказаться хоть толика опасности, дураков не находилось, а единственный официальный дурак деревни, да и то не местный, уже был заранее вписан в этот блудняк.

— Значит, так, — голос Буорфи опустился ниже и стал тише, отчего слушать его стало лишь неприятнее. — Ручей мелеет третью неделю. Кто у нас первым остается без улова, Марх? Твой дальний конец. У кого младшему год и он не ест ничего, кроме рыбной похлебки? Молчишь. Ну так я сам за тебя помолчать могу. Поможет это нам?

— Понял я, понял, — глухо отозвался из угла бородатый мужик, надо полагать, тот самый Марх. — Чего сразу про мелкого-то…

— А чтобы дошло, — сказал староста.

Он говорил еще с минуту, спокойно называя по именам то одних, то других, и зал постепенно робел.

Я поймал себя на том, что второй раз за день вспоминаю Степана.

— Я пойду, — первым поднялся широкий парень с красными, обожженными руками. Встал зло, рывком, глядя не на старосту, а на нас с Патко. — Раз уж мои деньги чужакам уходят, хоть присмотрю, за что.

— Гурм, — кивнул Буорфи. — Кузнецу скажу сам.

Вторым, с дальней лавки, поднялся юноша с шуткой наготове:

— И я, чего уж. Все равно у гончара вторую неделю глины нет. Хоть увижу, как маги с камнями болтать будут.

Я сказал, что с шуткой, но не уточнял, что со смешной и вообще не ко мне претензии.

— Саук. Еще один.

Затем наступила долгая пауза.

А потом у стены, не сказав ни слова, встал третий — жилистый, дочерна загорелый, самый молодой из троих. Просто встал и остался стоять, глядя куда-то поверх голов.

— Тиел, — сказал староста, и мне показалось, что на этом имени голос у него чуть смягчился. — Он с верхних пастбищ. Покажет вам дорогу.

Он ее видел, понял я. Плотину. Собственными глазами.

— К рассвету собираемся у ворот, — подытожил Буорфи и ударил ладонью по перилам помоста. — Все. Расходимся.

Ночью Малый Керс звучал куда спокойнее и… таинственнее, нежели днем. Голоса и телеги стихли, так что мерный железный стук за домами выступил из-под них, как камни из обмелевшего ручья. Уж простите за довольно жестокое сравнение.

Латунная вертушка на коньке крутилась все так же. Ветра не было и сейчас.

Я покосился на Патко. Тот демонстративно смотрел строго перед собой.

В сарае он засветил огарок, сел на ящики и принялся перематывать тряпку на ладони. А я стоял у двери и понимал, что если не спрошу сейчас, то не спрошу уже никогда.

— Ты знал.

— М?

— Про плотину. Про воду. Ты точно знал, куда нас ведешь, — я загибал пальцы. — Мы ведь тогда видели, откуда спускаются беженцы, и ты повернул ровно сюда. Не говоря уже о том, что ты обрадовался слову “Зогарсо”. Патко, я, конечно, теперь официально дурак, но не настолько же.

Огарок потрескивал. Патко довязал узел, разгладил его пальцем и поднял на меня совершенно спокойные глаза.

— Знал — громко сказано. Но догадывался.

— О чем?

— О том, что на войне всегда кто-нибудь испортит воду, Артур. Всегда. Двум странам на третий год уже особо нечем друг друга удивить, значит, они начнут душить друг другу реки, торговлю и урожай. А платит за это каждый раз приграничье, — он пожал плечами. — Куда направиться двум нищим, из которых один вообще непонятно что за иномирное создание с меткой истребленных драконьих магов? Туда, где беда. В сытом месте нас бы прогнали от ворот. А те, кто в нужде, всегда охотнее платят.

Я молчал, переваривая услышанное. Ну прям корреляция спроса и предложения, только на местный лад.

— То есть мы шли не наугад?

— Мы шли с надеждой, что вляпаемся в чужую беду, Артур, — без лишних сантиментов ответил Патко. — Она в приграничье всегда где-нибудь да отыщется. Иначе нам денег не достать. Или ты думаешь, что много заработаешь, если будешь говно за овцами раскидывать? К сожалению — вряд ли. Так что придется наживаться на чужих несчастьях.

Вот так вот. Полтора месяца назад я тащил на спине, а затем пытался наладить общение с трогательным нищим стариком, а тот, на поверку, оказался чем-то совсем иным. Маг-бизнесмен, чтоб его. Причем меня в этом бизнесе, судя по всему, провели по графе “оборудование”.

— А Зогарсо? — все же уточнил я. — Чему ты тогда обрадовался?

— Тому, что план сработал, — Патко впервые за вечер усмехнулся. — Спи, Артур. Завтра рано.

Кажется, со мной только что обошлись так же, как со старостой. Сколько он мне сказал правды? Половину? Может, четверть. Я уже достаточно изучил его манеру врать оттенками, чтобы чувствовать, когда мне выдают паек, а не обед. Но давить дальше было бесполезно — проще было выжать воду из здешнего ручья.

— Ладно, — я улегся на солому. — Последний вопрос. Эти трое, завтра. Как мне с ними себя вести?

— Так же, как и до этого. Молчи и не обращай на них внимания, — Патко задул огарок, и вокруг нас сомкнулась тьма сарая. — И еще одно. Запомни хорошенько: на людях я тебе не нянька. Спасти тебя, пусть и иномирного, но человека от граели — это одно. А одергивать, заступаться, объяснять за тебя — этого не будет. Совсем.

— В смысле…

— В прямом. Спи.

Я пожал плечами в темноту. Устал псевдостарик, вот и брюзжит. За полтора месяца я наслушался его брюзжания столько, что научился пропускать его мимо ушей с почти профессиональной легкостью.

Как выяснилось позже — зря.

Разбудил меня стук в дверь сарая. За порогом в сером рассветном молоке стоял Буорфи собственной персоной, а за его спиной переминались все трое вчерашних добровольцев. Навьюченные, как ослики средневековых контрабандистов.

— Половина, — староста вложил в ладонь Патко тяжело звякнувший мешочек и проследил, чтобы тот пересчитал. — Вторую получишь, когда у меня в ручье снова будет вода.

— Хорошо, Джиш.

— Вот и отлично, — согласился староста и вдруг мотнул подбородком в мою сторону. — Тиел. Отдай ему.

Пастух молча стянул с плеча и протянул мне… сандалии. Простые, ременные, на подошве в палец толщиной, пахнущие свежей кожей и чем-то смолянистым.

Я сел на порог и надел их.

Впору. Вот просто впору, безо всяких “разносятся”. Ремень лег под щиколотку, подошва закончилась ровно там, где заканчивалась пятка, и нигде ничего не давило.

— Как? — не выдержал я. — Мерку же никто не снимал.

Тиел посмотрел на меня как на человека, спросившего, почему дождь мокрый и холодный.

— След, — скупо и обрывисто произнес он. — У колодца. Вчера.

И отвернулся, поправляя лямку.

Я сидел на пороге кладбищенского сарая в новых сандалиях и чувствовал себя идиотом. Уже не по легенде — по существу. Человек посмотрел на отпечаток моей ступни в пыли и вырезал по нему подошву. Удивлялся здесь только я, избалованное дитя мира, где обувь выбирают по циферке на коробке, а потом еще и возвращают, если циферка обманула.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Сколько я…

— Из общинного, — отрезал Буорфи. — Босой подмастерье не сильно полезен на скалистых склонах. А я сильно заинтересован в том, чтобы у вас все получилось. Все, идите. Тиел, веди.

У ворот, пока отряд выстраивался в цепочку, я оглянулся на деревню — просто так, без задней мысли. У колодца, не подходя ближе, стояла Мона с пустым ведром и смотрела на нас. Я вежливо кивнул. Она не ответила и не отвернулась.

Патко пихнул меня посохом в спину, и я поспешил вперед, от греха, свиней и отцовских ножей подальше.

Долина приняла нас сухим утренним холодом. Тиел шел первым, вдоль русла, и с каждым часом ручей рядом с нами становился все больше похож на собственный некролог. Широкое русло, а вода — на дне, плещущаяся тонкой жилой между камнями. По валунам, будто ватерлиния на бортах, тянулись белесые полосы. Месяц назад вода стояла выше моего колена.

— Плохо, — констатировал Тиел, ни к кому конкретно не обращаясь.

И это была самая длинная его речь за весь первый день. Всего четыре слова.

Следующие три дня я запомнил в основном спиной.

Навьючили меня наравне с деревенскими. Я молчал и нес. Раз уж подмастерье, то изволь соответствовать. Наушники лежали в рюкзаке мертвым грузом, потому как впервые за всю мою здешнюю жизнь музыка у меня была, а минуты, когда ее можно включить не при свидетелях, как-то не особо. Патко каждое утро, отойдя за камни, обновлял мне проклятье. Я считал про себя, на сколько еще таких операций его хватит, и результат подсчетов немного удручал. Патко восстановит свои силы только через день после того, как мы, в теории, доберемся до плотины.

Ну и мелочи.

Гурм трижды в день интересовался, понял ли дурачок, куда идти, причем исключительно заботливым тоном. Саук обкатывал на мне свои плоские шутки. Тиел в этом не участвовал, но и не мешал.

Я же старался убеждать себя, что иномирные деревенские обитатели, они как дети малые и обижаться на них нет ну вообще никакого смысла. И напоминать, что я не совсем дурак, а подмастерье и даже разговаривать умею — тоже. Сам, опять же, влез в это шапито.

К вечеру четвертого дня мы поднялись в верховья, встали на ночевку в сухой ложбине, и Саук, помешивая кашу, завел любимую пластинку.

— Не, ну а чего, — рассуждал он. — удобно же. Спросят на плотине: вы кто такие? А мы: маг, трое честных людей и aukaenu vuotaeo…

Я специально упомянул Унладский, потому что, несмотря на то что это означало “колодезный дурак”, звучало весьма красиво.

— … от такого и солдат шарахнется.

Кличку он выдумал еще на второй день, банально составив его из двух слов и при этом правильно их модифицировав, и страшно этим гордился.

— Буль-буль, — с достоинством подтвердил я, и у костра заржали.

— Слух, дурак, — Саук облизал ложку. — а правда, что маги воду словами уговаривают? Ну, встанут над плотиной и такие: уйди, вода, по-хорошему.

— Буль, — веско ответил я, не желая вновь демонстрировать им свои способности к красноречию и риторике.

— Во, — Саук ткнул в меня пальцем. — Значит, правда. От дурака вранья не дождешься.

Мне, честно говоря, тоже было смешно. Более того — мне было хорошо, и это оказалось самым неожиданным открытием похода. Впервые с того случая с охотой на кабана я сидел в компании, где на меня не смотрели ни как на мутанта, ни как на диковинку, ни как на улику. Просто как на длинного нескладного парня, над которым можно беззлобно поржать. После полутора месяцев в статусе то чуда, то чудовища это было почти курортом.

— А в колодец-то ты как свалился? — Саук разлил кашу по мискам. — Головой вниз или как сидел?

— Как жил, — сказал я. — Вдумчиво и без каких-либо надежд на светлое будущее.

— О! — Саук ткнул ложкой в Гурма. — Слыхал? Вдумчиво! Дурак умные слова знает.

— Просто наобум ляпнул и угадал, — Гурм поел молча, отставил миску и теперь сидел, глядя в огонь. — За таких обычно семья доплачивает. Кстати, а чего это дядя тебя вытащил вообще? Из колодца-то. Кормить дармоеда полтора десятка лет — проще было крышку прикрыть и отойти.

Смех у костра зазвучал пожиже, но пока еще держался.

— Гурм, — лениво сказал Саук.

— А чего Гурм? Полтора ликра из общего сундука — это шесть наших быков. Которых граели съели, а потом урожай засуха съела, а теперь вот сидит тут это, — он мотнул подбородком на меня. — жрет нашу кашу в три горла. Интересно мне, что за мать такого родила и куда смотрела. Под кого легла-то, а? Может, и правда под остроухого, только кровь жидко разбавилась?

Перед глазами пронеслись фотографии на полке в квартире бабушки с дедушкой. Я так и не застал их живыми. И, может, из-за всего, что произошло недавно, а может, просто от усталости, я открыл рот прежде, чем успел сам поймать себя за язык:

— Хватит, — сказал я.

Но меня, разумеется, не услышали. С чего бы им слушать, что там ляпнет дурачок.

— Или померла она у тебя? — Гурм даже оживился. — Точно. Померла небось со стыда, как на тебя погля…

— Я же попросил: хватит.

Где-то очень далеко, за полтора мира отсюда, проплыли лица людей, которые видели не два холодных тела, а цифры на экране. Я не стал их догонять.

У костра стало тихо. Саук переводил взгляд с меня на Гурма и обратно. По его лицу было видно, как шутка у него в голове судорожно ищет, куда ей приткнуться, но не находит.

— О, — протянул Гурм и поднялся. Неторопливо, с хрустом расправив плечи. — Смотрите-ка. Дурачок разговаривает. Даже связано. А еще что умеешь? Может, обидели тебя? Так ты скажи, мы же свои. Мы же по-доброму. Про мамку твою — это же любя.

— Сядь, Гурм, — сказал Саук уже без улыбки. — Каша стынет.

— Каша, — согласился Гурм. — наша. А он пусть попросит. Вежливо. Как убогому положено — на коленках. Тогда и…

Что “тогда”, я дослушивать не стал. Я тоже встал.

Умом я все понимал, честное слово. Понимал, что ему двадцать с небольшим и всю жизнь он машет молотом. Понимал, что полтора ликра для него — это все перечисленные им беды, грядущая зима и голодная… не знаю… маленькая, очень болезненная сестра, как в избитом клише, а я здоровенный сытый чужак на деревенских харчах.

Понимал.

Просто в тот момент все это понимание весило гораздо меньше одной никогда не существовавшей в моей жизни женщины. Я даже лица ее вспомнить толком не мог.

Тиел поднялся третьим. Отступил от костра на шаг в сторону и остался стоять. Разнимать или участвовать он не собирался. Лишь освободил площадку от посуды.

Практичный народ эти пастухи.

Я скосил глаза на дальний край костра, туда, где весь вечер сидел Патко.

Он не спал. Маг сидел, сложив руки на посохе, и смотрел на нас поверх огня примерно как на заранее оплаченное представление. Наши взгляды встретились. Патко не шевельнулся.

“На людях я тебе не нянька”.

— Ну? — Гурм обошел костер и встал напротив, на голову ниже, но раза в полтора шире. Воняющий дымом, заскорузлым потом и обидой на весь мир сразу. — Просить будешь, подмастерье?

— Нет, — отрезал я.

Дальше все случилось очень быстро и совсем некрасиво.

Если вы когда-нибудь видели в кино, как высокий жилистый парень красиво раскидывает коренастого противника, то спешу вас разочаровать — я в нем если бы и выступил, то только в качестве случайно уроненного фикуса.

Понимая, к чему все идет, я разве что успел ударить первым. Даже попал. Костяшки обожгло о скулу, и голова Гурма качнулась. На этом мои успехи закончились. Ну, вы помните про ту историю с песочницей, совочком и моим сохраненным в поражении достоинством, а Гурм с хрен знает скольких лет проводил дни у наковальни. А потом еще и на деревенских сварах, если здесь такие бывали.

Да бывали, конечно.

Чего уж.

Он даже не разозлился сильнее. Просто шагнул внутрь моего размаха, коротко сунул кулаком мне в лицо, и мир вспыхнул, лязгнул моими же зубами и опрокинулся.

Земля ударила в спину. Во рту стало горячо и отдавало медью. Сверху навалилась тяжесть — колено, кажется, — и следующий удар я уже не увидел, только почувствовал, как он вбивает мне противоположную скулу в землю. Не знаю, как тут же не потерял сознание, но…

Рот у меня открылся сам.

Я не звал ничего конкретного. Клянусь. Я не думал ни про костер, ни про Слова, ни про ману. Я хотел одного: чтобы меня отпустили, чтобы эта туша свалила куда подальше, и чтобы я снова мог дышать.

И ветер откликнулся.

С ладони, придавленной к земле, сорвался знакомый вихрь. Он врезался Гурму в грудь, сдернул его с меня безвольной пылинкой и швырнул назад. Прямиком в костер.

Раздался треск. Взвился сноп искр до самого неба. По ушам ударил дикий вопль.

Метка на предплечье шевельнулась под слоем обманной вуали, знакомо потянув силу откуда-то из глубины.

Мана: 6(10)

Я лежал на спине, смотрел на здешние наглые звезды и в первую секунду не чувствовал ничего, кроме ледяного, совершенно трезвого ужаса. Я, честное слово, не целился. Костер по счастливой случайности оказался с нужной стороны. Почему по счастливой?

Сдвинься мы на шаг левее, и там был бы обрыв ложбины с камнями внизу. И сейчас бы никто не орал.

Гурм, как пробка из бутылки, вылетел из костра. Целый, живой, но с горящими сзади штанами. Что-то неразборчиво вопя, детина понесся по ложбине, молотя себя ладонями по заднице и дергаясь из стороны в сторону.

— Стой! — Саук рванул следом, на бегу подхватив котелок. — Стой, дурья башка, я помогу!

— А-а-а!

— Да стой же ты!

Наконец Саук подгадал момент и плеснул содержимым на подгоревшую задницу. Судя по новому воплю Гурма, в котелке была не вода, а остатки каши.

Секунды три над ложбиной висела тишина.

А потом заржал Тиел. Пастух, за все минувшее время выдавший всего четыре слова, сидел на камне и гоготал в голос, до слез, тыча пальцем в Гурма, у которого с дымящихся штанов свисала каша. Следом сорвался Саук. Следом, будь она неладна, моя собственная разбитая физиономия. А еще через пару секунд, отчаявшись сбить кашу с задницы, захохотал и сам Гурм.

— Каши… — стонал Саук, размазывая слезы. — каши ему добавил… чтоб не остыл…

— Живой? — спросил я, сам не зная зачем.

— Штаны сдохли, — расстроенно буркнул Гурм, разглядывая дымящееся хозяйство. — Лучшие были.

— Единственные, — уточнил Саук.

— Потому и лучшие!

Ссору никто как-то официально не заканчивал. Никто не извинялся, не жал руки, не произносил речей о дружбе. Просто отсмеялись, Гурм переоделся, Тиел молча сунул мне флягу с водой, и все разошлись по лежанкам, как будто ничего не произошло.

А может, драки у местных были в порядке вещей. Понятия не имею.

Знаю только, что спать Гурм улегся по другую сторону костра. Лицом ко мне.

И я его понимал. Никто у этого костра не испугался магии. Все же подмастерье мага, чему тут удивляться, для того и держат. Испугались другого, и я видел это в том, как Гурм косился на мои руки. Пять минут назад его швырнул в огонь человек, который до этого тащил поклажу и частенько говорил “буль-буль”.

Я взял флягу и пошел на дальний край ложбины, к Патко.

— Ну и? — я сел рядом. Губа отзывалась на каждое слово, костяшки — на каждое движение пальцев. — Почему ты не вмешался?

Патко долго молчал, глядя на догорающий костер.

— Когда мне было лет шесть, — сказал он наконец. — я не понимал, что вода это опасная вещь, Артур. Ну а что она? Мокрая, блестит, в ней рыба плавает. Попить, вот, можно. Отец объяснял, запрещал, за уши таскал. Без толку. И тогда он отвел меня к реке, взял за шкирку и бросил. Не у берега, Артур. Швырнул туда, где я дна достать не мог.

— Педагогично.

Маг скривился, показывая, что не слышит Унладского аналога.

— Я выплыл, — Патко елозил посохом по земле. — Наглотался, чуть не обделался от страха, но выплыл. И с того дня мне, знаешь, как-то уже не требовалось лишний раз объяснять про воду.

— И ты его не возненавидел? Отца.

— Возненавидел, конечно, — легко согласился Патко. — Недели на две. Потом соседский мальчишка утонул у мельницы, и ненависть как-то сама рассосалась.

Он повернулся ко мне, и на мгновение в отсветах углей его лицо вдруг действительно стало напоминать лик старца.

— Ты ходишь по этому миру и знаешь только про одну опасность, Артур. Граели. Клыки и когти — это все понятно из-за своей наглядности. Но до залива мы куда чаще будем встречать вовсе не граели, мой новый знакомый. Между нами и морем — люди. Я пытался тебе как-то на это намекнуть, но без толку. Ну а сегодня ты наконец наглотался.

Как бы ни было обидно признавать, но маг был прав.

— Мог бы предупредить, — выдавил я.

— А я что сделал? — спокойно переспросил Патко. — Я тебе все сказал еще в сарае. Ты пожал плечами и уснул.

Крыть было нечем и тут.

— Я не знаю, где ты жил, Артур, но научись не доверять людям. Поверь мне. Люди куда страшнее чем граели, или драконов, и вообще кого угодно.

И он ушел к лежанке, оставив меня наедине с этой новостью, разбитой губой и внезапно очень тяжелым рюкзаком у изголовья, в котором лежали смартфон и наушники.

Я оглядел ложбину.

Угли дотлевали. Саук посапывал. Гурм спал лицом ко мне и хмурился во сне.

Один только Тиел бодрствовал. Пастух сидел на своем камне спиной к лагерю и смотрел вверх по руслу, вглядываясь в темноту, откуда к нам сползал мертвый ручей. Туда, где он уже бывал.

Почему-то мне показалось, что Тиелу страшно.

Страшно из-за плотины? Вы когда-нибудь боялись груды камней?

Блядь…

Глава 24. Дыхание богов

— Нет, — Патко ткнул посохом в валун размером с холодильник, мимо которого мы протискивались. — Ты опять смотришь на вещь, как торговец зерном. “В камне есть мана”. В мешке есть зерно. В бурдюке тогда что… обязательно будет вода. Так?

— Ну… да?

— Камень и есть мана, Артур, — закатил глаза Патко. — Он не какой-то сосуд. Он сам по себе мана.

Мы шли уже пятый день. Трое деревенских, растянувшись цепочкой по сухому руслу, топали впереди, а мы с Патко привычно отставали шагов на тридцать. Ровно настолько, чтобы можно было разговаривать, не переживая, что нас подслушают.

— Хорошо, — я перепрыгнул с камня на камень, придерживая лямку. — Тогда объясни нормально. Если камень и есть мана, почему ты не можешь использовать его вместо Нашмала? Он же вот, лежит.

— Потому что ты видишь мешок и думаешь, что это зерно.

— Ты только что сказал, что мешков нет!

— Я сказал, что камень не мешок. А ты видишь именно мешок. Оболочку, — Патко пошевелил пальцами свободной руки, словно снимал с воздуха тонкую пленку. — Глаза тебя обманывают, Артур. То, что ты называешь камнем, деревом, водой, овцой, собой, это… ну как кожура. А внутри у всего одно и то же.

— Мана.

— Дыхание, — снова поправил он и, помолчав, добавил на Унладе, медленно, как для тупого. — Suaetanu taenoevu.

Опять же, специально назову на Унладском, просто из эстетического наслаждения звуком.

— Дыхание… бога?

— Богов, — Патко пожал плечами с таким видом, будто уточнял количество ложек в ящике. — Их много. И они вдохнули себя во все сущее. В камень, в воду, в тебя, хотя в тебя вряд ли, но… не суть. Не порти мне метафору! В меня точно вдохнули, в ту дикую овцу, которую ты вчера так и не поймал. Anhagream — это и есть то самое дыхание. Оно везде и всюду, протекает сквозь все, что обозримо и невидимо.

Я открыл рот, помолчал немного и закрыл обратно. Полтора месяца я строил себе аккуратную инженерную картинку. Мана в качестве ресурса; колодец, пусть я и пытался уйти от этой метафоры, в виде емкости, а какие-либо манипуляции с ней — самый обычный расход. Даже гордился, что так ловко обращался с чем-то метафизическим и даже приблизился к пониманию его сути. И вот пожалуйста. Понимание село в лужу вместе со мной.

— То есть когда я трачу ману…

— Ты выдыхаешь… чужое дыхание, — кивнул Патко, впрочем, не очень-то уверенно. — Чуть-чуть. Toaena за toaena.

Ландшафт вокруг нас, между тем, менялся. Долина, еще вчера широкая и покатая, сегодня начала подниматься и сжиматься, как воронка, в которую нас постепенно затягивало. Русло сузилось, галька под ногами сменилась плитами сплошного камня, отполированного водой за неведомо сколько веков. Берега поднялись и разошлись рыжими, охристыми слоями, будто кто-то очень терпеливый пласт за пластом складывал их друг на друга, а потом одним движением разрезал ножом, чтобы горделиво похвастаться срезом.

Я посмотрел на ближайший пласт. Все такой же рыжий и шершавый, с вкраплениями чего-то блестящего. Впервые я подумал не “камень”, а… чье это дыхание? Кто выдохнул вот эту стену высотой с девятиэтажку и забыл вдохнуть обратно?

Да, я сам для себя звучал как умалишенный, и если бы кто-то потащил меня в дурку, я бы даже не стал спрашивать, угорают ли они, но… что-то в этом было. Что-то большее, чем просто поэтическое религиозное мировоззрение.

— У тебя лицо, — сообщил Патко, не поворачивая головы, — как у человека, который только что понял, что всю жизнь ел суп вилкой.

— Спасибо. Очень поддерживает.

— Обращайся.

Впереди Саук что-то рассказывал Гурму, размахивая руками; тот молча слушал и, судя по развороту плеч, давно перестал вникать в суть. Тиел, как и все эти дни, шел первым, аккуратно прокладывая нам путь по самым надежным из камней. Некоторые так и норовили рухнуть вниз по руслу, утащив за собой нас и наши кости. Ну или то, что от них останется. Наш жилистый, ловкий провожатый все так же почти не разговаривал.

— Ладно, — я догнал Патко и понизил голос. — Дыхание, оболочки, боги. Допустим. Но тогда объясни мне еще одну вещь. Если внутри у всего одно и то же…

— То почему камень не овца? — перебил он.

— Я хотел спросить более обтекаемо, но, в целом, да.

— Потому что боги дали всему Имена, — произнес Патко как нечто само собой разумеющееся. — Дыхание одно. Имена разные. Имя поддерживает оболочку, оболочка создает форму. Убери имя — и не останется ни камня, ни овцы.

Я сделал еще шага три, прежде чем у меня в голове что-то тихо, но отчетливо щелкнуло.

— Погоди, — сказал я. — Погоди-погоди. Имена. Слова.

Патко покосился на меня.

— Если Слово — это Имя, — я даже остановился. — То вот почему его нельзя выговорить! Получается, что, когда ты произносишь Слово, ну или Имя, без разницы, то будто бы… соединяешь свое дыхание с тем дыханием, которое описывает данное Слово-Имя.

Патко тоже остановился и посмотрел на меня долгим взглядом. Будто учитель, у которого двоечник вдруг решил задачу со звездочкой.

— Иногда, — сказал он. — ты почти не безнадежен.

— Это был комплимент?

— Не обольщайся, — он двинулся дальше. — Ты угадал очень… упрощенное объяснение магии. Про остальное можешь даже не задумываться, а то голова заболит.

Я, разумеется, на этом с расспросами не успокоился.

— А Кавис? Он тогда что делает?

— Приоткрывает завесы, — Патко перехватил посох поудобнее; подъем становился круче, и разговаривать приходилось в ритме шагов. — Обычный человек живет лишь среди оболочек. Их и видит. Носитель Кависа может дотронуться до того, что сокрыто внутри. До истины дыхания сущего. Но каждый Кавис приоткрывает лишь что-то свое. Каждому разное.

— И мой приоткрывает…

— Откуда мне-то знать? — он даже не стал делать вид, что задумался. — Ты маг драконьей крови, Артур. Помнишь, что я говорил по поводу этой братии? Все, что я знаю о вашем пути, поместится в маленький такой наперсточек, и там еще останется место для пальца.

Эту фразу — “откуда мне знать” и “понятия не имею” — я слышал от него так часто, что выучил на Унладе раньше слов “хлеб” и “спасибо”.

— Одно скажу точно, — продолжил Патко. — Талант к стихии — самый заурядный дар из всех. Скучнее не бывает. Половина носителей Кависа ходит с талантом к воде или к камню и ничего выдающегося из себя не представляет.

— Спасибо, — сказал я. — Всю жизнь мечтал быть заурядностью. Кстати, вполне успешно справлялся с исполнением данного стремления.

— Странно у тебя другое, — он пропустил мою иронию мимо ушей, как пропускал примерно… всегда. — Талант сразу к двум стихиям. Огонь и ветер. Вот такого я не встречал.

— Вообще?

— Что-то вроде.

— Что-то вроде?

— Что у тебя за привычка повторять мною сказанное?

— А у тебя что за привычка озвучивать только половину мысли?

Патко покачал головой и, проворчав:

— Справедливо, наверное, но все равно звучишь как моя жена, — продолжил уже громче. — Слухи ходили. Про редкие исключения, про старые рода, всякая такая чушь. Но слухи, если что, ходят и про рыбу размером с дом.

— И это… нормально? — я постарался, чтобы голос звучал ровно. Вышло, подозреваю, не очень.

— Понятия не имею, — честно признался Патко. — И никто не имеет. Знаешь, почему? Потому что ни один носитель Кависа в здравом уме не раскрывает свои тайны целиком. Никому. Исключения делают только между самыми близкими. В качестве демонстрации высшей степени доверия.

Я переваривал услышанное секунды три. Потом до меня дошло, и я даже засмеялся, но без особой радости.

— Погоди. Я тебе свой показал весь. Целиком. Еще перед… началом пути.

— Показал, — согласился Патко.

— А ты мне свой — нет. У тебя большая часть закрыта.

— Верно.

— И?

— И я тебе не доверяю, — он пожал плечами, не сбавляя шага. — Целиком и полностью. С чего бы я вообще должен был доверять такому, как ты?

Вот так. Обидно, что и возмущаться было даже как-то не с руки. Он сам учил меня чему-то подобному аккурат рядом с горящими штанами Гурма. “Научись не доверять людям”. Просто я как-то не подумал примерить это правило на нас двоих.

Дурак. В кои-то веки — не по легенде.

— Я уже говорил, что учить тебя не могу, — продолжил Патко чуть позже, когда тропа выровнялась и дыхание вернулось. — Не “не хочу”. А именно не могу. Мой путь другой. Мои советы тебе навредят. Могу только сказать нечто банальное, вроде того, что Кавис открывают навстречу тому, к чему тянется душа. К своему таланту. Тебе следует прикасаться меткой к ветру и к огню.

— Прикасаться меткой. К огню, — повторил я. — Это иносказательно или рекомендация руками в костре палки ворошить?

— Ну а ты попробуй, умник, и узнаешь! — чуть гаркнул Патко. — Иносказательно, конечно... А по-настоящему тебе помогут только в Башне Древних. Круг Магов Стихий. Больше никто.

Башня… Набунар… Десять дней морем и вечность пешком. Я вздохнул и задал следующий вопрос — по-моему, совершенно логичный.

— А другие таланты получить можно? Ну, выучить Слова с чужих путей, заклинания…

— Закрой рот!

Я аж споткнулся. Патко остановился и развернулся ко мне всем корпусом. Лицо у него при этом было такое, будто я не вопрос задал, а наступил ему на первичный половой признак. Причем пяткой и с явной целью оставить без потомства. Только в тот момент, что показательно, я задумался, были ли у Патко дети. Впереди Саук обернулся на окрик, но маг уже понизил голос до сдавленного рычания:

— Никогда. Слышишь? Никогда даже не думай об этом!

— Да что я такого…

— Именно с таких мыслей, — процедил он. — начинаются воры Кависа.

Он пошел дальше, но я все равно догнал. Минуту мы шагали молча, но вскоре Патко все-таки снова заговорил. Тихо и без обычной язвительности, что ощущалось хуже любого крика.

— Есть путь, который я тебе описал. Отправиться в Башню, попасть в число учеников Круга и начать постигать тайны своего пути. Это долгий путь. Долгий и тяжелый, Артур. Не говоря уже о том, что ты не подходишь по возрасту, но... — Патко тяжело вздохнул и покачал головой. — Есть и короткий. Их даже несколько, если быть до конца откровенным. И то, что ты спросил… Это как раз один из них. Быстрый путь — забрать чужой Кавис. Вместе с ним ты заберешь часть чужих знаний. Часть чужой маны. Только это все равно чужое, Артур. Чужое дыхание в твоей груди. И оно никогда не приживается. Это как медленный и разрушительный яд, от которого ты уже никогда не излечишься. Всякий, кто хоть раз украл Кавис, рано или поздно перестает быть человеком.

— Перестает… в каком смысле?

— В прямом, — дернул плечами Патко. — Вор Кависа в определенный момент преображается и перерождается монстром. На таких, среди прочего, охотятся Хранители. Красть Кавис решит только самый безумный или окончательно отчаявшийся. Просто потому, что это верный способ потерять сначала разум, а потом жизнь. В конечном счете ты уже будешь не ты. Это я не конкретно про тебя, а иносказательно, умник.

— Ты так говоришь, будто видел нечто такое.

— Видел. Одного, — не стал отрицать Патко и тут же всем своим видом закрыл тему так плотно, что я услышал, как лязгнул засов.

К середине дня подъем вывел нас на пологое плато, по колено заросшее сухой травой. И не успел я обрадоваться ровной земле, как Саук издал звук, который я в последний раз слышал от однокурсника, выигравшего в лотерею свою месячную зарплату.

— Норы! — он упал на четвереньки. — Гурм! Смотри, норы! Жилые!

Дальше я минут двадцать наблюдал спектакль, в котором мне досталась роль декорации. Деревенские, молча, без лишних объяснений, что и кому делать, принялись за работу. Гурм заткнул камнями два запасных выхода, Саук скрутил из сухой травы тугой жгут, поджег его от огнива и, дождавшись дыма, затолкал в главный ход. Ну а сверху придавили дерном.

— И что теперь? — шепотом спросил я.

— А теперь заткнись и жди, — даже несколько ласково ответил Гурм.

Ждали мы, впрочем, недолго. Из-под камня у третьего, не замеченного никем выхода рванула серая молния и тут же исчезла прямо в воздухе, будучи перехваченной Тиелом. Я даже не понял, когда пастух успел там оказаться. Короткое движение, хруст, и тушка легла на траву.

— Ужин, — объявил Саук торжественным тоном.

Вечером, у костра, заяц пах так, что я был готов простить этому миру процентов сорок всего, что между нами с ним произошло с момента взорванной заправки. Деревенские повеселели; даже Гурм дважды хмыкнул в ответ на шутки Саука. Один только Тиел сидел чуть в стороне. Он почти не притронулся к мясу и смотрел туда же, куда и все эти дни.

Вверх по руслу.

— Эй, ты, пастух, — Патко обглодал кость и ткнул ею в темноту. — Завтра к середине дня будем на месте, Тиел. От последнего поворота сколько идти?

— Полдня, — сказал Тиел. — Может, меньше. Тропа по левому краю, выше осыпи. Спуск к самой плотине только один, с южной стороны, между двумя похожими друг на друга зубцами.

Я на секунду даже перестал жевать. Это была самая длинная его речь за пять дней. И весьма точная, особенно для человека, который гонял овец по пастбищам в диаметрально противоположной стороне.

— Может, подкоп сделаем? — предложил Саук. — Или попробуем подтолкнуть. Бревно найдем, камень подложим…

— Ты армейскую плотину бревном собрался ковырять? — хмыкнул Гурм.

— А что? Маг вон с камнями поговорит, они и подвинутся.

Патко на это даже не повернул головы. Я даже рассматривать в мыслях какие-либо варианты не стал. У Патко маны все равно почти не оставалось. У меня же всего семь капель и два Слова, одно из которых сдувает стрелы, а второе скорее меня через плотину перекинет, чем с ней что-либо сделает.

Спор деревенских ушел куда-то в сторону бревен и веревок и… и тут Патко встал.

Без единого слова. Поднялся, перешагнул через мою вытянутую ногу и растворился в темноте за границей костра. Я успел подумать “по нужде”, а потом оттуда донесся сухой удар, возня и короткий, придушенный вскрик.

Мы все разом сорвались со своих мест.

В десяти шагах от костра, там, где плато обрывалось скалистым спуском, Патко коленом вдавливал Тиела лицом в дерн. В его левой руке, у самого горла пастуха, тускло отблескивал гнолльский тесак. Тот самый, который он предусмотрительно не оставил лежать на полу старосты.

— Куда собрался, господин? — голос у Патко был какой-то совсем нехороший. — И не надо мне всякую ерунду нести про то, что ты облегчиться в одиночестве хотел. У меня для этого нервов не хватит. Я за тобой с самой деревни слежу, парень. Говори, что здесь происходит.

— Пусти…

— Говори!

Сзади зашуршало. Я резко обернулся. Гурм и Саук уже выдернули из костра по горящей головне и шли на Патко примерно с теми же выражениями лиц, с которыми охотились на зайцев.

Патко бросил быстрый взгляд на них, затем на меня, после чего снова повернулся к Тиелу. Что бы ни подозревал маг, ему было важнее разобраться именно с этой проблемой. Так что пришлось действовать мне.

Я шагнул им наперерез, рванул рукав вверх и снял вуаль с Кависа.

Метка сразу ожила. Чернила потекли по коже, и по предплечью разлилось знакомое свечение. Благо, что в темноте оно казалось ярче, чем было на самом деле.

— Стоять! — выкрикнул я. — Еще шаг, и я скину вас обоих с обрыва!

Они замерли. Не так давно они видели, как я отправил Гурма в короткий полет до костра. Так что в их головах… да откуда я знаю, что происходило в их головах. Но вот чего они точно не знали, так это:

Мана: 7(10)

На двоих, даже если я каким-то чудом смогу повторить свой трюк, у меня сил не хватит. Ни маны, ни, честно говоря, духа. Скинуть двух живых, дышащих, самых настоящих людей на камни? Убить их? Я стоял перед двумя мужиками с горящими дубинами, светился, как реклама ночного ларька, и банально блефовал.

Головни опустились. Сначала у Саука, потом у Гурма.

И только потом, спустя вдох, до меня дошло, чем именно я только что светил. Мой класс! Самая первая строка. “Маг драконьей крови”.

Спину облило холодом… и тут же отпустило.

Если уж в доме старосты не обнаружилось ни одной книги, то эти-то точно не умеют читать. Для них моя метка — просто светящийся узор на руке чужака.

Повезло.

— Я овец искал, — прохрипел Тиел в камни. — Отбилась одна, я…

Патко молча провел лезвием тесака. По шее пастуха протянулась тонкая ниточка крови.

— Скажу! — Тиела передернуло. — Скажу… дай вдохнуть…

Патко чуть ослабил колено, и Тиел действительно заговорил, разом расставаясь со всей своей немногословностью.

— Я здесь уже был.

— Скажи мне что-то, чего я не знаю.

— Я и пытаюсь! — огрызнулся Тиел, но, увидев тесак, решил сменить тон на более покорный. — Я приходил три недели назад. Староста тогда меня послал. Попросил тихо и без лишнего шума сходить, посмотреть, что с водой. Я и пошел. Как сейчас, по этому берегу… — он сглотнул. — И на этом склоне. Вот на этом самом. Люди лежали.

— Какие люди, — ровно спросил Патко.

— Бретанорцы. Вроде как… не знаю… может, не они. Но точно солдаты. Только… — Тиел задышал чаще. — Они высохшие были, маг! Все до единого! Как рыба на жерди. Кожа к кости прилипла, лица… лица свело, пальцы в камень вбиты. Скрюченные все и… И…

— Что?! Ну! Говори!

— Из них вывалилось все! Живот у каждого даже не вспорот, а будто внутрь прогнил, как пасть какая-то беззубая. И все внутренности раскиданы. Их почти не осталось тогда… воронье поклевало и падальщики, только вот воронье и падальщики такие трупы не трогают... И лежали они не кучей. Их будто кто-то узором выложил. Как на девичьей вышивке.

Костер за спинами треснул, и я вздрогнул так, что чуть сам не облегчился.

— А вокруг них трава зеленая, — почти шепотом добавил Тиел. — Везде все пожухлое. А вокруг них — зеленая. Сочная... Я такой с весны не видел.

— И где они? — Патко наклонился ниже. — Где тела?!

— Скинул! — то ли закричал, то ли заплакал Тиел. — Скинул, маг. С обрыва сбросил, вот с этого, и назад побежал. До плотины не дошел я, понял?! Не дошел! Не смог…

С этого обрыва? Я медленно повернул голову. Черная кромка ложбины начиналась в трех шагах от нашего кострища.

Патко коротко, без замаха, ударил Тиела лбом в переносицу, поднялся и добавил пинком под ребра. Я дернулся — сейчас деревенские кинутся. За своего-то.

Не кинулись.

Гурм и Саук без капли жалости смотрели на скорчившегося земляка сверху вниз. Так, наверное, смотрят на предателя. Потом они переглянулись, и Саук повернулся к Патко:

— Это то, о чем мы думаем, маг?

Патко медленно качнул головой:

— Надеюсь, что нет.

Я не выдержал первым. Догнал его у костра и схватил за плечо:

— О чем вы говорили? Что “то”? Патко!

Он обернулся. Посмотрел мне в глаза и вздохнул. Протяжно и устало, как вздыхал всякий раз, когда упирался в размеры моего невежества.

— Все время забываю, что ты ничего не знаешь, Артур, — посетовал он. — Если вкратце, то там, где пролилась чужая кровь и было много страдания, а война щедро поставляет и то и другое, заводятся Злые Духи. Они, как бы сказать… не мертвые. Но и не живые тоже. Эти твари вселяются в тела умерших. Подчиняют их себе, а затем пробуждают в них Темный Кавис.

— Я… ничего не понял. Темный Кавис? Это как…

— Некогда, — оборвал он меня. — Времени на очередные лекции Башни у нас нет. Как и сил у меня. И если там действительно Злой Дух, то к встрече надо готовиться уже сейчас. Помоги собрать…

— Стой. Погоди, — я даже руки поднял. — Мы же можем просто уйти. Развернуться и…

Договорить он мне так и не дал.

— Всякий носитель Кависа, — сказал Патко тихо и очень отчетливо. — клянется защищать людей от отродий Боршахеса.

Боршахес. Я помнил это слово. “Naskux nelaeoren Boršahes!” — то, что Патко выкрикнул во дворе турбазы, когда сразился с шаманом граели при помощи своего горящего снега. Я тогда решил, что это ругательство.

Но, видимо, это было имя.

— Мне, конечно, всего трижды в жизни приходилось исполнять эту клятву, — продолжил Патко. — причем считая того шамана. Но это не значит, что я замараю себя малодушием и ее нарушением. Если там Злой Дух, то мы его изгоним. Так. И никак иначе.

— “Мы”, — повторил я. — Я-то не клялся.

— Тогда можешь, умник, проваливать, — с неприкрытой злобой процедил Патко.

Разумеется, я никуда не ушел. Да и куда?

Лагерь готовился ко сну. Тиел лежал у огня, зажимая разбитую переносицу. Никто к нему больше не подходил. Я остался сидеть снаружи круга света и пытался утрамбовать в голове богов, оболочки, высохших солдат и Злых Духов.

Ветер тянул сверху, вниз по руслу. От плотины — к нам.

В его вихрях и шуршании между камней и трав я расслышал короткий, довольный смех.

И очень, изо всех сил понадеялся, что мне показалось.

Глава 25. Умирать, так с огоньком

Их нашел Саук.

Он, по утренним делам, отошел от лагеря за камни и бегом вернулся, так и не завязав штанов и не издав ни звука. Вот это молчание меня и насторожило.

— Там, — выдавил он, едва находя силы, чтобы вдохнуть. — Маг. Там.

Мы все впятером поднялись на гребень.

Тела лежали на склоне. На том самом, с которого Тиел, судя по его рассказу, сбросил их с обрыва. Только теперь они лежали выше. Ближе к нам. И снова узором.

— Naskux nelaeoren Boršahes, — очень тихо сказал Патко.

Я не стал просить перевода. Есть фразы, которые понятны на любом языке.

Реальность оказалась хуже любого фильма ужасов. И не столько из-за внешнего вида, сколько потому, что кинотеатры не передавали запах. Воняло не гнилью, а сухой пылью, старой кожей и чем-то сладковатым, как от давно забытого в шкафу яблока.

Солдаты, головами внутрь, ровным кольцом лежали на пожухлом склоне. Из центра отвратного узора отходили четыре луча тел, уложенных валетом, ступни к затылку. Тиел нисколько не преувеличил и их действительно целиком высушило. Кожа обтянула кости и потемнела до цвета дорожной глины, а губы едва не втянулись в десны, обнажив зубы. Каждое лицо словно застыло в одинаковой вежливой и жуткой улыбке. Животы провалились внутрь, будто из человека вынули не органы, а сам объем. И как же насмешливо вокруг них, точно по границе узора, зеленела трава.

Единственная зелень на весь рыжий, пожухлый склон.

— Они же… — Гурм сглотнул. — Мы же вчера здесь все осмотрели. Тут ничего не было.

— Не было, — согласился Патко.

— Значит, ночью они…

— Значит, ночью, — Патко оперся на посох и некоторое время смотрел на узор. — Их надо снова сбросить. Вниз, в ложбину. Все до единого.

— Я к ним не притронусь! — Гурм попятился. Здоровенный подмастерье кузнеца отступал прочь от мертвецов мелкими шажками. — Ты их видел, маг? Это же оно их так. Кто их тронет, тот следующий, это каждый знает…

— Каждый знает, — снова, так же буднично, кивнул Патко. — А еще каждый знает, что мертвец на солнце безвреден, а вот если они нам вечером компанию прям тут составят... Или ты хочешь проверить?

— Я не…

— Ладно, — Патко выпрямился и мазнул недобрым взглядом по деревенским. — Тогда я сброшу их сам. А потом подумаю, зачем тащу к плотине трех здоровых мужиков, которые боятся высохшей кожи на костях.

Подействовало. Правда, не знаю, что именно, угроза или взгляд.

Мы кидали их два часа.

После вспышки, перенесшей меня в этот странный мир, я успел потаскать всякое, но эти тела оказались худшим грузом из всех. Причем вовсе не из-за веса, которого в них почти и не осталось. Взрослый солдат в остатках формы ощущался в руках легче ветровальной хворостины. Мышцы ждали тяжелого человека, а получали чучело человека.

А вот все остальное…

На ощупь кожа напоминала старый брезент, оставленный на солнце, и всякий раз, когда тело сгибалось, едва слышно поскрипывала. В какой-то момент под моими пальцами внутри грудной клетки что-то и вовсе ссыпалось, напоминая песок в погремушке.

Меня согнуло пополам.

Завтрак мгновенно остался где-то в зеленой траве.

— Не смотри им в лица, — посоветовал Саук. Сам он работал, отвернув голову, будто выносил ведро с чем-то протухшим. — Легче будет. И меньше шансов, что они душу украдут.

Я не стал уточнять, относилось ли это к поверьям или деталям местной магии. Да и вряд ли деревенский парень знал ответ.

Падали трупы тоже неправильно. Не то чтобы я часто швырял с обрыва тела, но в теории они должны были бы лететь вниз с шумом, попутно ворочая и сбивая камни. Эти падали почти беззвучно, распластываясь в воздухе выброшенной одеждой, а снизу, из ложбины, доносился только сухой, картонный хлопок.

Хлоп. Хлоп.

Тиел стоял в стороне, с распухшей переносицей, и смотрел на ложбину. Его никто не звал; Гурм и Саук старательно обходили пастуха и не разговаривали с ним. Только когда последний солдат картонно хлопнул о дно, Тиел разлепил губы:

— В прошлый раз я тоже их сбросил… не помогло.

Патко медленно повернулся к нему.

— Знаю, — процедил он безрадостно. — Поэтому сегодня мы поднимемся к плотине до заката.

До последнего подъема мы добрались к середине дня и остановились в тени двух каменных зубцов-близнецов. Тех самых, между которыми пролегал единственный спуск к плотине. По дну русла тянулась цепочка мутных луж, над каждой из которых висели роящиеся мошки. Больше здесь ничего живого я так и не обнаружил. Пять дней вокруг скрипело и цвиркало, порой летали птицы, иногда даже я видел кузнечиков, правда, больше похожих на пауков… может, они ими даже и были, только прыгающими и зелеными… а тут стояла тишина, от которой начали неприятно чесаться уши.

— Дальше не пойдем, — Патко сбросил сумку на землю. — Пока не пойдем… Мне нужно подготовиться, а вам — поработать ногами. Слушайте меня внимательно, господа. Мне нужна галька со сквозной дыркой, не больше, чем с ладонь размером. Вздумаете обстучать, я вам посох в горло через задницу засуну. Цветок, сломанный пополам, но не вами: ветром, зверем, камнем — кем угодно, только не вашими руками. Опять же — помните про посох… И еще горсть земли от входа в заячью нору. Ну и перья, сброшенные птицей.

Гурм и Саук переглянулись так, будто их попросили принести три ведра лунного света.

— А зачем… — начал было Саук.

— Живее, — оборвал его Патко.

Они разошлись; Тиел, помедлив, побрел вдоль русла третьим, но его никто так и не окликнул и ни о чем не просил.

Я остался. Во-первых, подмастерье! Во-вторых, честно говоря, отходить от Патко дальше, чем на десять шагов, мне было попросту страшно.

Маг уселся на камень, вытащил нож, подобрал прямую ветку и начал резать. Из-под лезвия показывались знакомые текучие знаки с длинными хвостами. Унладская вязь, только проще той, что в гримуаре. Как печатные буквы рядом с каллиграфией.

— Можно вопрос?

— Нельзя, — Патко сдул стружку. — Но ты ведь все равно спросишь.

— Что ты делаешь?

Патко резанул очередной хвост и помолчал немного.

— Помнишь, что такое анагрим?

— Дыхание богов, все такое, — уклончиво ответил я, учитывая, что мы обсуждали это только вчера.

Его проклятье то переводило слово мана, то использовало анагрим. Видимо, как-то подстраивалось под мои знания.

— Верно. Носитель Кависа берет свое дыхание и… — Патко ненадолго задумался. — … вплетает… да, лучше сказать так. Вплетает его в чужое. Так работают Слова. А теперь подумай своей нескладной головой: если дыхание во всем, зачем обязательно тратить свое?

— То есть… можно взять чужое? Дыхание камня, дыхание травы, и этим…

— Не взять, — он поморщился. — Проклятье, ну не Наставник я, Артур! Ну как я… а, плевать. Нет, не взять. Подтолкнуть, что ли. Ну как предложение составить. Складываешь правильные вещи в правильном порядке и в правильное время, и их дыхание само… — он пощелкал пальцами, злясь сам на себя. — само сплетается. Как… вода. Если вырыть на склоне канаву, вода сама по ней потечет. Ритуальная магия, Артур. Ей может пользоваться кто угодно, хоть деревенская повитуха. Кавис не нужен. Требуется только само знание, как все правильно сделать. Ну и умение, чтобы ничего не испортить и не отправить самого себя к богам.

— Тогда почему все не…

— Потому что канаву можно рыть неделю, а дождь пойдет на соседнем поле, — перебил он. — Проклятье, все равно поганая метафора… О Боги! Как же тяжело… В целом, ритуалы — это крайне медленно и столь же ненадежно. Но когда у мага не осталось дыхания, приходится рыть дурацкую канаву.

К возвращению деревенских он уже расчистил площадку и, убедившись в том, что ему принесли все нужное, разложил на тряпке странный натюрморт: три дырявые гальки, веник перьев, узелок земли и синий колокольчик, переломленный посередине. Саук клялся, что нашел его таким под камнепадом. Патко долго крутил цветок перед глазами, потом кивнул, и Саук с облегчением выдохнул.

— А мне что делать? — спросил я.

— Тебе? — Патко продолжал свои непонятные манипуляции. — Молись.

— Я серьезно.

— И я серьезно, — пожал плечами маг. — Молись тем, кому молятся в твоем мире. Попроси, чтобы там, наверху, не оказалось Злого Духа.

— А если он там все-таки есть?

— Поэтому мы и пойдем к плотине на закате, — он посмотрел на солнце, уже сползающее к зубцам. — Когда солнце обжигает небо, отродья Боршахеса слабее всего. Свет уходит, но еще держится за землю, и они… — он снова какое-то время искал слово. — тоньше. К темноте все закончится. Так или иначе…

Мне как-то не очень понравилось его “так или иначе”.

Мы выдвинулись к плотине в тот момент, когда солнце село на левый зубец, заливая склон рыжим, как расплавленный металл, сиянием. Патко шел первым, с резаной палочкой за поясом; за ним я, следом Тиел и Саук с топором, замыкал шествие Гурм. Факелы из толстых веток и промасленных тряпок, заранее взятых из деревни, мы пока несли незажженными.

Первая длань сумрака коснулась земли на середине подъема. Рыжий свет оторвался от травы и взмыл вверх, на камни, а у самых подошв разлилось серое марево. Я как раз смотрел себе под ноги.

Возможно, поэтому крик Гурма и ударил меня затхлой подушкой по затылку.

Я обернулся так резко, что чуть не слетел с тропы.

Внизу, на склоне, с которого мы утром два часа скидывали тела, снова лежали солдаты. Все двадцать шесть. Кольцо, четыре луча, ступни к затылку… Узор кто-то, до последнего тела, выложил заново, вот только теперь, в сером свете сумерек, зеленая трава вокруг него казалась черной.

Проклятье…

— Вверх! — Патко процедил сквозь зубы что-то короткое и злое на Унладе. — Вверх! Живее!

— Н-н-нет, — пропищал Гурм.

Голос у него стал тонкий и какой-то чужой. Он замотал головой и попятился, упершись спиной в камень.

— Нет. Нет-нет-нет. Я туда не пойду. Оно же нас там ждет. Оно же играет с нами, вы что, не видите?! Играет!

— Гурм…

Он не дослушал. Развернулся и побежал. Вниз, по осыпи, огромными прыжками, мимо черного узора, в густеющее у подножия озеро тьмы, и оно приняло его в свои влажные объятья без единого всплеска.

Саук дернулся было следом, но Патко перехватил его поперек груди посохом.

— Стой!

— Там же Гурм! Он же…

— Гурм уже мертв, — покачал головой Патко.

Он сказал это тем же тоном, каким по утрам сообщал, что рыба готова. По моему позвоночнику, позвонок за позвонком, пополз холод ледяных касаний. И я не знал, сколько именно от метафоры осталось в данной… метафоре.

— Вверх! — повторил Патко. — Осталось недолго…

В последних каплях заката с седловины между зубцами мы увидели плотину.

Когда-то здесь был водопад, что легко определялось по отполированному желобу в скале и круглой чаше внизу, выбитой водой за минувшие века. Теперь же желоб перегораживала стена метров шести в высоту. Состряпанная из валунов и бревен, уложенных вперемешку с явным знанием дела. И все это мероприятие, каждую щель, каждый стык, покрывал толстый слой чего-то серого, похожего на глину, только глаже.

В умирающем свете уходящего дня обмазка тускло лоснилась, как мокрая, хотя за весь минувший месяц я не помнил ни единого дождя. За стеной, невидимое, тяжело и терпеливо ждало своего часа горное озеро, наполняемое подземными водами.

Я не слышал его, но чувствовал. Всей кожей, как порой чувствуешь за дверью очень большого зверя.

И нигде ни одного тела, ни костровищ, ни брошенного инструмента. Либо строители, уходя, вежливо прибрали за собой. Либо их самих… прибрали.

— Сюда, — Патко указал посохом на ровный пятачок шагах в сорока от стены. — Зажигайте.

Огниво сработало с третьего раза — руки тряслись. Воняя горелой тряпкой, занялись факелы. От их света вокруг мгновенно стало темнее, а мир схлопнулся до оранжевого круга вдоль наших ног.

— Встаньте рядом со мной треугольником, — Патко уже раскладывал собранные вещи в центре пятачка. — Шагов пять от меня. Факел перед собой держите, тупицы! Двумя руками! Лицом ко мне… И запомните главное, — он поднял голову и оглядел нас. — Что бы вы ни услышали. Что бы вас ни трогало. Что бы вам ни казалось, что происходит. Не оборачивайтесь! Кто обернется, тот покойник, и, скорее всего, не он один. Вам ясно?

— А если оно… — начал Саук.

— Не! Оборачивайтесь!

Мы встали. Я, Саук и Тиел, вооруженные факелами и палками, сформировали три угла лицами внутрь. Патко опустился в центре на колени.

Он чертил резаной палочкой по земле. С каждым новым движением одновременно похожие на Унладский и нечто иное знаки складывались в круг, тот обрастал вторым, между ними пробежала хвостатая текучая вязь, похожая на волшебные печати из всех медиа моей юности разом, включая игры.

В узлы чего-то, что очень сильно напоминало волшебную печать, Патко опускал добытые для него артефакты. Гальку он воткнул в землю на одном участке, перья раскинул веером в противоположном, переломленный колокольчик поместил в центр, а землю из узелка он сыпал по внешнему кругу тонкой струйкой, не прерываясь, и все это время бормотал. Тихо, монотонно, на одной ноте, и, увы, проклятье не переводило ни слова.

А потом я услышал шаги.

За собственной, о боже, спиной. Мягкие, шаркающие, по осыпи. Один. Другой.

С редкими паузами и влажным чавканьем они отчетливо и неумолимо приближались ко мне.

Я прекрасно помнил все инструкции. Проблема заключалась в том, что телу на все наказы Патко было плевать. Шея сама начала поворачиваться, и я вцепился взглядом в лицо Патко, как утопающий в спасательный круг.

— Маг… — просипел Саук слева. — Маг, там…

— Не оборачиваться! — не прерывая бормотания, рявкнул Патко.

Шаги стихли. Вместо них уши защекотал звук похуже. Чужое дыхание. Сухое, с присвистом, как если бы кто-то, находившийся в миллиметре от моего лица, шумно втягивал воздух через камышовую трубку. Оно доносилось со всех сторон сразу, будто сама терраса медленно, с наслаждением, дышала вместе с нами. По затылку, под волосами, потянуло зловонным сквозняком, в котором вонь гнилой воды смешивалась с удушливым, въедливым запахом тухлых яиц. Потом сквозняк вдруг принял форму. Стал похож на пальцы.

Меня тронули за плечо.

Легко, вежливо, как в очереди: мужчина, вы последний? Я смотрел на Патко, на его движущиеся губы, и пытался успокоить себя простым счетом.

Раз, два, три.

Это ветер.

Четыре, пять.

Это просто ветер, Артур, здесь всегда ветер, ты же у нас специалист по ветру. Пальцы прошлись по плечу еще раз и дернули меня за ухо. Холодные и сухие. С шершавыми подушечками.

Я не обернулся. До сих пор не знаю, как. Наверное, потому, что напротив стоял Тиел, и я видел его серое, залитое потом лицо. Кажется, он судорожно молился. Он держался, и его стойкость придавала мне сил.

Наконец печать под руками Патко засветилась.

Сначала слабо, как угли под пеплом, затем куда настойчивее и ровнее, и из вязи взмыли лучи. Тонкие, золотые, они прорастали из земли и пронзали темноту над головами. Всюду, куда они доставали, темнота начинала шипеть. Честное слово — шипела, как вода на сковороде, и словно пятилась от нас прочь.

И тогда что-то из ее недр позвало к себе Тиела.

Я не слышал слов. Только видел, как Тиел вздрогнул всем телом и как повернулась под неестественным углом его голова.

— Тиел, — выдохнул я, едва находя в себе моральные силы, чтобы разомкнуть губы. — Тиел, смотри на меня. На меня смотри!

Он обернулся.

Дальше все произошло за один вдох. Короткий, сорванный крик Тиела, будто его выдернули на середине. Лучи погасли, как выключенные. Печать под коленями Патко треснула с сухим надрывом ломающегося льда, и по террасе прошла волна воздуха. Плотная и вонючая, она одним движением погасила наши факелы, как свечки на торте.

Наступила темнота.

И в этой темноте, совсем рядом, спокойный голос Патко:

— Жаль, Артур. Ты так и не увидишь Башню Древних. А я — жену.

— Что… — у меня не работало горло. — Что ты несешь…

— Мы покойники, — добавил он.

А потом из мрака перед нами, там, где только что стоял Тиел, начало подниматься то, из чего этот мрак на поверку и состоял.

Выше кладбищенского сарая оно медленно ползло в нашу сторону. Почему ползло? Потому что ходить ему было нечем. Ниже пояса тело просто заканчивалось волочащимися жгутами. Те рвали дерн, попутно рывками подтягивая тушу вперед. Само же тело бугрилось.

Я не сразу понял, чем, а когда разглядел, то очень сильно пожалел об этом. Оно было словно слеплено из них. Из солдат.

Ссохшиеся тела, вмятые друг в друга, как пластилиновые фигурки в один тошнотворный ком, который кто-то вылепил в подобие человека. Из плеча торчала чья-то согнутая нога. По хребту, как гребень, острыми обломками черепов вытянулся ряд голов, и все они улыбались той самой вежливой ссохшейся улыбкой. Руки твари заканчивались пучками раздробленных костей.

А вместо лица у нее была пасть.

Просто пасть, во всю голову, распахнутая, с кружащими по окружности костями, заменявшими зубы, она зияла провалом размером с телегу. И где-то в ее глубине хрипел и молил о помощи Тиел. Я слышал только отдельные слова. “Мама” и “не надо”.

Меня никогда в жизни так не подводили ноги. Даже перед виверной. Даже перед шаманом. Колени просто перестали существовать как данность.

И тут последний луч погасшей печати, тонкий, уцелевший где-то в треснувшей вязи, вырвался из земли, кнутом хлестнул по террасе и прошел через наши мертвые факелы.

Все три вспыхнули разом.

Тварь заорала. Ее вопль, так же как и тело, оказался слеплен из десятков голосов, орущих не впопад. Она всей тушей отдернулась от света назад во мрак, оставляя в дерне глубокие, взрытые борозды.

— Огонь перед собой! — заорал Патко. — Спина к спине! Живо!

Глаза твари, являвшиеся двумя кровавыми омутами, вспыхнули, и из темноты со всех сторон сразу хлынули мертвецы.

Они медленно, вперевалку, поскрипывая сухими суставами, шли на свет и тянули к нам руки. Вот только целились они не конкретно в нас, а в факелы. Твари во мраке нужно было одно: погасить огонь.

Мы встали спина к спине, и началась самая бредовая драка в моей жизни. Патко рубил гнолльским тесаком, я наугад, не целясь, лишь бы попасть, молотил палкой, а Саук с хаканьем работал топором. И все это, разумеется, не имело ни малейшего смысла. Тесак сносил высохшую руку по локоть, но мертвец продолжал тянуться обрубком. Топор Саука развалил одному грудину до хребта, а тот даже не покачнулся, только заскрипел громче. Я с размаху вбил палку в улыбающееся лицо; оно сложилось внутрь пустой картонной коробкой, но его владелец все так же перебирал ногами.

Медлительные, почти бумажные, но бессмертные. Да и как может умереть то, что уже мертво?

Спасло, что к самому огню они подойти не могли.

В шаге от факела каждый застывал, будто упираясь в прозрачную преграду. Мертвяк топтался, скреб воздух, и, когда сухая кожа на пальцах начинала дымиться, отходил назад.

Мы держались.

Мы, черт возьми, держались! И на какую-то минуту меня даже накрыло идиотским ликованием: мы выигрываем!

А потом я посмотрел на свой факел. Промасленная тряпка прогорела уже на треть.

Всю ночь мы так не простоим. Да даже полночи.

— К обрыву! — Патко, похоже, думал примерно о том же самом. — Скинем их, сколько сможем! Это наш шанс! Шаг за шагом, огонь не опускать!

Мы поползли испуганными крабами к южному краю террасы, где та обламывалась в каменное русло. Мертвецы давили следом, что было нам только на руку. Они оказались даже тупее граели, что мне казалось в целом невозможным. Первый солдат, подловленный древком под колено, опрокинулся через край и картонно хлопнул где-то внизу.

И вновь я почувствовал этот предательский азарт скорой победы и уверенность, что я опять, вопреки всем шансам, останусь в живых.

На пятом шаге Саук оступился. Всего-то камень под пяткой и комичный до нелепости взмах руками. Факел мотнулся в сторону, стеклянная стена света на мгновение разошлась, и в эту прореху вонзились сразу четыре пары сухих рук. Его тут же с легкостью выдернули из нашего треугольника. Я успел схватить его за рукав. Тот так и остался у меня в разодранной трением ладони.

— Саук!

Из темноты, куда его уволокли, донесся крик. Потом он оборвался, и зазвучало влажное чавканье, которое я бы предпочел никогда не слышать.

Брешь мы закрыть не успели. В дыру между мной и Патко сунулось сразу трое. Факел мага отлетел в сторону, сухие руки облепили старика за плечи и горло, и Патко куда-то поволокли. Он не сдавался и молча рубил их изо всех сил. Тесак мелькал, обрубки сыпались, но это не значило ровным счетом ничего.

— Потрачено, — скривился я, стараясь найти в своем сарказме и пост-иронии хоть толику надежды.

Может, у меня даже получилось. В голове, среди воющей паники, спокойно, будто с соседнего сиденья, всплыл голос Патко с той горной тропы.

“— Тебе следует прикасаться меткой к ветру и к огню… Иносказательно, конечно.”

Иносказательно, значит.

— Умирать, так с огоньком, — простонал я и приложил факел к своему предплечью.

Сначала была только боль. Раскаленная добела, ослепляющая, она заставила меня так заорать, что я едва собственный рот не порвал. А потом сквозь собственный вопль, чтобы хоть как-то унять агонию, я начал себе врать. Что это не огонь, Артур. Это мана. Помнишь золотые огоньки вокруг шамана? Это то же самое. Дыхание богов. Огонь — просто оболочка, кожура, ее вообще не существует. И вообще, включи голову: огонь живет только кислородом. Воздухом. Ветром. Огонь — это и есть ветер, только очень сердитый…

Я едва не заржал сквозь слезы и какое-то подступающее ко мне безумие. Я действительно пытался скрестить школьную физику с теологией, но в это самое мгновение вдруг понял, что боли больше нет.

Я опустил глаза.

Огонь стекал с факела на мою кожу и втягивался в метку.

“Класс: Маг драконьей крови

Мана: 7(10)

Знание: Шепот ветра (ученик), Маленькое пламя (суть)

Слова: Порыв ветра, Яростный ветер

Заклинания: ~~~~

Талант: огонь и ветер”

Строка “Заклинания” плыла. Волнистые черточки переливались, словно дышали, и я вдруг потянулся одновременно во все стороны сразу. Не знаю, как еще это можно объяснить, но… знаю, почему Патко так сердился, когда пытался мне что-то втолковать. Да и как вообще можно описать нечто подобное? Как можно описать пламя и ветер тому, кто видел в них лишь… пламя и ветер.

Я открыл рот и прошептал Слова, сплетая из них бесшумное, но такое громкое предложение.

С руки сорвался рев.

Поток пламени толщиной с меня самого пронесся через всю террасу, на лету распахнулся перед тварью громадной пастью аморфного, теряющего очертания хищника, оскалился огненными клыками и сомкнулся пламенным тараном. Он прошел тушу насквозь и врезался в плотину.

В серой обмазке лопнула дыра. Небольшая, всего с кулак диаметром. Но больше и не понадобилось.

Из отверстия ударила струя, потом стена вокруг нее вспучилась, застонала бревнами, и озеро, месяц прожившее взаперти, разом ворвалось на волю. Плотина сложилась с грохотом, от которого присели горы, и черная вспененная вода рухнула в чашу. Она слизнула террасу по краю и с легкостью уволокла за собой визжащую, опаленную тварь. Уже в потоке та потеряла форму, расползлась, и по воде, кружась, понеслись вниз по руслу десятки ссохшихся тел в солдатской форме.

Мертвецы вокруг нас попадали, как марионетки, у которых обрезали нити.

Мы с Патко стояли на мокрой земле и смотрели, как на месте скалистого обрыва снова ревет река, расходящаяся десятками ручьев внутрь долины.

Метка на руке шевельнулась в последний раз и затихла.

“Класс: Маг драконьей крови

Мана: 2(16)

Знание: Шепот ветра (ученик), Маленькое пламя (суть)

Слова: Порыв ветра, Яростный ветер

Заклинания: Огненный вихрь

Талант: огонь и ветер”

— Знаешь, — сказал я, глядя на цифру шестнадцать и добавившуюся надпись напротив “заклинания”. — я, пожалуй, лучше дождусь Башни и Наставников, чем вот это все.

Патко не ответил.

Я обернулся. Он смотрел на меня с залитым кровью лицом, из носа и из ушей мага текло, но он улыбался. А потом ноги под ним подломились, и он без единого звука осел на камни. Пальцы правой руки разжались, и из них выкатились две половинки последнего Нашмала драконьего всадника.

Тот последний луч из оборвавшегося ритуала вовсе не был каким-то чудом.

Это был он:

— Патко!

Глава 26. Благодарность

— Патко!

Я упал на колени рядом с магом и на несколько секунд просто завис, не решаясь прикоснуться. Есть такой особый вид трусости: когда боишься не темноты и даже не смерти, а одного-единственного ответа на один-единственный вопрос.

— Так, ладно, — я сглотнул. — Работаем.

Река ревела так, что дыхание, или даже, скорее, надежду на дыхание пришлось ловить не ухом, а тыльной стороной ладони у самых губ. Кожу тронуло едва ощутимое тепло. Слабое, рваное, с длинными паузами, но тепло.

— Дышит, — сообщил я реке, потому как, собственно, общаться больше было не с кем.

Надо отметить, что бурлящая вода не впечатлилась.

Пульс на шее тоже нашелся. Тонкий и частый, как у вибрирующей струны. Кровь из носа и ушей я стер мокрым рукавом. Не знаю зачем. Наверное, потому что это было единственное, что я вообще мог для него в данный момент сделать.

Дальше передо мной встал выбор.

Вариант первый: остаться и ждать. До полнолуния оставалось всего несколько дней. Когда на небо взойдет полная луна, то к Патко вернется мана, а с ней, по всей логике жанра, и все остальное.

Красивая теория. С одной дырой в самом, срань, неприятном месте. Я помнил, как еще в дороге, пряча кожаный мешочек за пазуху, старик буркнул, что Нашмал драконьего всадника слишком для него силен. Что прошлый такой кристалл, у ворот турбазы, чуть не выжег его изнутри, а следующий, если до него дойдет, может стоить куда дороже маны.

Увы, дошло. И теперь я очень старался не думать о том, что полнолуние, возможно, вернет ману в тело, которому она уже больше не особо-то и пригодится.

— Даже не надейся, — зашипел я ему в морщинистое лицо. — Ты мне еще про Темный Кавис не объяснил. И почему у меня теперь есть заклинание, хотя для него нужны огненные слова. И что за Боршахес… Проклятье, Патко! Вопросов у меня на три Башни вперед, так что умирать тебе банально некогда.

Вариант второй: шагать. Ночью, по руслу, мимо того места, где темнота сожрала Гурма без всякого лишнего звука. А затем, вниз, куда поток унес расползшуюся тварь и два с половиной десятка ссохшихся тел.

Я посмотрел на черную чашу под террасой, где между валунами шевелилась вода, и понял простую вещь. До полнолуния я тут вряд ли досижу. Это еще более сомнительное предприятие, нежели спуск.

Каждую ночь я буду вслушиваться в темноту и гадать, что именно она мне подготовила. И если мне еще хоть раз почудится короткий довольный смех, Патко очнется в компании человека, увлеченно обсуждающего погоду с камнями. И вовсе не потому, что это относилось к Кавису или какой-то иной магической ерунде.

— Решено. Выдвигаемся. Возражения принимаются в письменном виде.

Патко промолчал и даже не озаботился отправлением письма с уведомлением о том, что он против. Я засчитал это за единогласное одобрение.

Сборы заняли час. Лишнее, из числа уцелевших вещей деревенских, я вышвырнул на камни. Взял с собой котелок, нож и леску. Запасное тряпье пустил на полосы и жгуты. Потом начался цирк с погрузкой. Если вы никогда не пытались в одиночку, ночью, на мокрых камнях взвалить на спину бесчувственного взрослого мужчину, то вот вам спойлер — это нихрена не легко! Патко, при всей псевдостариковской легкости, весил как два моих рюкзака и стекал с любой опоры, стоило отвернуться за жгутом.

— Патко, твою мать, ну хоть немного встречного движения!

С четвертой попытки я усадил его на валун, присел спиной, завел его руки себе через плечи и связал их у себя на груди. Вторым жгутом обмотал нас обоих поперек и затянул узлы так, как Евгений показывал в лагере перед вылазкой за Лизой. С перехлестом, чтобы не ползли. Ожог на предплечье отозвался под лямкой ослепляющей, дергающей болью.

— Заказ упакован, — выдохнул я. — Доставка, извини, будет долгой. Зато курьер с магической лицензией. Ну и Кодзима, разумеется, гений.

Ответа не последовало, как и хоть какой-нибудь оценки моей отсылки, но я уже привык вести самые содержательные беседы в своей жизни именно так.

Перед спуском я обернулся в последний раз. Терраса, черная стена плотины с проломом, гладкая вода за ним. Где-то там остались Саук, Тиел и Гурм. Ни тел, ни могил, ни даже цветов Арлота с их лентами.

— Простите, мужики, — прошептал я в темноту. — Я расскажу вашим, как все было. Обещаю.

Темнота не ответила, и я, если честно, был ей за это только благодарен. Не представляю, что бы произошло с моим… дном, если бы я в тот момент услышал бы голоса деревенских.

— Ну, с богом, — сказал я и на всякий случай уточнил. — С любым, который сейчас не занят.

Первый шаг вниз дался тяжело, на третьем тело выкатило мне полный счет за шесть дней похода, но я стиснул зубы, перехватил лямки и поплелся дальше. Шаг за шагом, валун за валуном, вниз по гремящему в темноте руслу. Длинный тощий парень с примотанным к спине спящим стариком… которому не было и тридцати пяти. Идеальная иллюстрация к слову “паломничество”. Или к “психиатрия”, тут уж как посмотреть.

Дни обратной дороги слиплись в один длинный, гудящий ногами переход.

— Сорок минут ходу, — командовал я себе на каждом привале. — Десять на камне. Подъем, Арч.

К ритму добавлялась проверка дыхания и пульса, отработанная до автоматизма, как и проверка телефона в кармане. Возможно, мне, в целом,, не давала сойти с ума именно музыка. Река держалась рядом и ни разу, вопреки всем моим ночным ожиданиям, не вынесла к ногам ничего страшнее коряги. Я все равно старался не всматриваться в воду.

На третью ночь, наконец, наступило полнолуние.

Патко у костра словно подсветили изнутри. Сквозь ворот испорченной рубахи пробивалось молочное свечение, и, отогнув ткань, я впервые увидел его Кавис целиком. Беспамятство, судя по всему, не давало ему нормально прятать свою метку. Хотя, учитывая все вводные, я полагал, что Патко просто накладывал на свой Кавис какое-то проклятье или заклинание.

Так или иначе, волшебная вязь медленно наливалась светом.

— Ну! — я навис над ним, как родственник над реанимационной палатой. Тяжелое сравнение, но мне ли не знать… — Мана пришла. Дальше по сценарию ты открываешь глаза и спрашиваешь, какой отморозок так затянул узлы. Давай, Патко. Давай!

Кавис горел.

Патко…

Патко спал.

Я коршуном просидел над ним вплоть до рассвета, глядя, как молочный свет тускнеет, пока не превращается в самую обычную, немного обветренную кожу. Чуда, разумеется, не произошло. Бак залили, но двигатель не завелся.

— Я, между прочим, помню наш уговор, старый, — устало сообщил я ему. — С тебя уже два пропущенных урока Унладского. Проценты капают. И это вовсе не из-за моей фамилии!

Моя собственная метка, к слову, радовала меня сильнее, чем игнорирование Патко моего стереотипного юмора.

Мана: 5(16)

Негусто для человека с первой строчкой в графе “Заклинания”, но я и этому был рад.

С едой вышло сложнее.

На знакомом плато, где Саук и Гурм за вечер добыли двух зайцев, я полдня ставил из лески силки. Зайцы отнеслись к моим инженерным решениям с предельно внимательным уважением. Обошли все до единого, а один специально сел в двадцати шагах и минуты три смотрел, как я перевязываю узел.

— Передай своим, что я запомнил, — показал я ему средний палец.

Заяц ускакал докладывать.

Зато река реабилитировала меня за все минувшие страдания. Черви нашлись под камнями, леска у меня все еще оставалась от самой турбазы, так что через час раздумий с палкой в руках на валуне лежали четыре толстые рыбины.

Правда, перед первым забросом меня посетила тревожная мысль. Можно ли есть рыбу из реки, в которой растворилась тварь из двадцати шести покойников? Я посидел, подумал. Вода ведь проточная, так что тварь унесло куда-то ниже. Санэпидемстанция в моем лице, после негласного совещания с бессознательным Патко, выдала разрешение, попросив не цитировать ее в приличном обществе.

Готовил я по методу Патко. Плоский камень бросил в угли, нагрел и только потом положил на него рыбу. Разве что в этот раз мстительно натер тушки солью и присыпал остатками того самого перца, который старик в свое время отверг.

— А вот нечего было, — объяснил я ему через костер. — Кто без сознания, тот жрет, что ему положат.

Дальше пошла процедура, которую я, наверное, немного сокращу и не стану описывать во всех красках. Я разжевывал горячее мясо до состояния кашицы и по чуть-чуть закладывал ему за щеку, придерживая голову. Глотал он сам, на границе рефлексов. А на перченых кусках его серое лицо каждый раз корчилось в мученической гримасе.

— Нет, вы посмотрите на него, — я даже засмеялся. — Без сознания. В бреду. Хрен знает, жив или полумертв, а кулинарные эксперименты все равно не одобряет. Патко, ты безнадежен.

Я поймал себя на том, что готов кормить его перцем трижды в день. Не из вредности. Просто пока он корчил рожи, я не оставлял надежды, что еще не все потеряно и где-то там, внутри, все еще остался единственный человек в этом мире, который…

Я вздохнул.

Так мы и шли. Шум реки и ручьев, пойманная рыба на ужин, ну и порой удивительно странные птицы, пролетавшие над нами. Клянусь, у одной из них за спиной реял пушистый, почти кошачий хвост!

Плечи под жгутами стерлись до мозолей, но ожог чесался и заживал с подозрительной скоростью, к которой я уже почти привык. И, о чудо, на восьмой день из-за гребня показался частокол Малого Керса.

В прошлый раз я вползал в эту деревню босым, голодным огородным пугалом. Теперь подходил на своих ногах, сытый, отмытый и даже, страшно сказать, с некоторым подобием плана. Почти месяц зубрежки, десятки исчирканных листов — уж объяснить старосте, что случилось у плотины, я как-нибудь смогу. Медленно, скорее всего, крайне коряво, безусловно с нелепыми ошибками, но смогу.

— Готовься, — сказал я Патко через плечо. — Сейчас будешь гордиться учеником.

— Э-э-эй! — заорал я, подойдя, и замахал свободной рукой. — Tiesa! Tiesa naeraho ef! Вода вернулась!

Над частоколом мелькнула голова, что-то крикнула внутрь, и створки, тяжело заскрипев, поползли в стороны. За ними уже собирались люди. Староста в добротной безрукавке, кузнец, еще трое или четверо мужиков.

Внутри у меня развязался какой-то узел, о существовании которого я до этого момента и не подозревал. Дошли. Живые. Сейчас будет крыша, лежанка для Патко и, если местные боги не окончательно махнули на меня рукой, что-нибудь горячее и, молю, без плавников!

Я шагнул в ворота и открыл рот для приветствия.

И тут же клятый узел завязался обратно.

Не знаю, что меня напрягло. Может, то, что никто не двинулся навстречу, хотя у меня на спине висел их спаситель. Может, то, что мужики стояли не кучей, а широкой дугой. А может, просто скрипнул под чьей-то ногой песок. Скрипнул сзади. И слишком близко от меня.

Я начал оборачиваться.

Успел увидеть замах, серую жердь и чье-то сосредоточенное, совершенно не злое лицо.

А потом мир хрустнул и погас.

***

Возвращение в сознание началось с запаха сырой земли и старых досок. Мой оптимистичный мозг даже успел нарисовать погреб, лежанку и заботливых селян, прежде чем подключились остальные системы. Руки были связаны за спиной, ноги тоже, лоб раскалился и пульсировал так, будто под кожей методично забивали гвозди.

Я попробовал сесть, и меня немедленно вырвало.

К чести хозяев, ведро стояло рядом. Поставленное с той хозяйственной предусмотрительностью, от которой делалось только гаже. Будто меня сюда не бросили впопыхах, а положили согласно своему извращенному плану.

— Замечательно, — прохрипел я, отдышавшись. — Пять звезд этому сервису. Отдельное спасибо за ведро.

Мир качался и двоился. Я понимал, что словил сотрясение, и не из легких. Я миллиметрами, как те самые черви, которыми приманивал рыб, устроился спиной к стене и заставил глаза сфокусироваться. Меня окружал низкий подпол, с масляной плошкой в нише, только вместо привычной картошки от пола до потолка оказались вбиты кованые прутья со створкой на петлях. За ними тянулся земляной коридорчик, и по ту его сторону, за второй такой же решеткой, на полу валялся Патко.

Я пригляделся и с облегчением выдохнул. Живой. Грудь мерно поднималась и опускалась, с губ слетало сухое, рваное бормотание. Живой, но все еще в бреду.

— Патко, — позвал я. — Эй. Патко!

Бормотание не прекратилось.

— Ладно, — подмигнул я прутьям. — Спишем на плохую слышимость.

Значит, тюрьма. Пусть и крайне убогая, построенная явно для пьяных дебоширов или еще ради каких целей, но в любом случае весьма неприятная. Одно радовало. Раз меня связали, значит, боялись. Раз боялись, то понимали, чего именно. Действовать следовало быстро. Я закрыл глаза, нащупал внутри знакомое ощущение и потянулся к Кавису.

Левую руку едва ли не сожгло.

По запястью, там, где начиналась вязь, полоснуло такой концентрированной белой болью, будто на кожу плеснули расплавленным металлом, и последнее, что я успел, — это удивиться, что боль может быть настолько пронзительной.

Темнота.

Дубль два.

В себя я пришел в той же позе, только плошка догорела до синего огонька. Рука ныла глубокой, тупой болью. Извернувшись, я рассмотрел причину. На левом запястье, поверх самого начала вязи, обнаружился глухой металлический обруч без замка и шва, отливающий мягким переливчатым блеском, как внутренняя сторона ракушки. Перламутр, только холодный и какой-то… неправильный, что ли. Я на пробу потянулся к метке. Обруч отозвался мгновенно, не болью даже, а ее обещанием, стеганув меня горячей волной от запястья к локтю.

Я отдернулся, как от плиты.

Мана: 10(16)

Десять капель. Целое состояние по моим меркам, только все оно, возвращаясь в памяти к недавним дням, находилось по ту сторону рукотворной плотины.

— Ну конечно, — сплюнул я в сторону. — Конечно, у вас есть штука против магов… Как, блядь, охренительно удобно.

Наверху стукнула дверь, и в коридорчик спустился староста с двумя мужиками. У одного в руках покачивалась плошка, у второго знакомый мне уже дрын. Староста остановился у решетки и какое-то время рассматривал меня, попутно сцепив руки на животе. По-хозяйски смотрел, засранец. Будто скотину осматривал какую-то.

— Tiesa naeraho ef etaekae šeflokaen, il šeflokae aenta suelano, il oa ihano vela, kavu, — сказал он наконец, и удовлетворенно кивнул сам себе.

Из всего его словесного поноса я выхватывал только знакомые мне слова.

Вода. Вернулась. Пьет. Хорошо. И на одну глупую секунду во мне шевельнулась надежда.

— Ruan kavuni ihanon nelaeo, — староста поднял толстый палец, и надежда тут же собрала манатки и свалила куда подальше. — kuae sono vaehen volvanon kornaegaenat, il volvanon muel, il in hulmaetanon, hioka suenaerau kornaegaenano.

Kavuni… nelaeo.

Маги плюс плохо.

Volvanon… kornaegaenat… muel.

Хотят. Плату. Много.

Vaehen. Всегда.

Остальное я не понял, но вроде как и не требовалось.

— Il unae kavu haenaiano kenu esi aeloi, kuamo unae huenaliu kenano esi aeloi šeflokael.

Kavu… kenu… aeloi.

Маг. Знать. Место.

Что-то притяжательное с использованием служебных оборотов речи. Фразу такой конструкции мы с Патко разбирали, только там речь шла о ложке и миске.

А потом староста неторопливо снял с пояса ключ, отпер решетку Патко, вошел и ударил лежащего старика ногой в живот. Затем еще и еще.

— Стой! — я рванулся вперед, насколько пускали веревки, и рухнул на бок. — Не тронь его!

А он все бил и бил. Патко хрипел, не просыпаясь. В какой-то момент на губах у него лопнул темный пузырь.

— Taeka utoham tiesat! — заорал я на ломаном Унладе. — Tiesa naeraho ef! Мы вернули вам воду! Мы все сделали, как и договаривались. Слышишь ты, мразота!

Староста остановился и обернулся, и на его круглом лице проступило что-то похожее на сытое удовлетворение.

— Aenalu, kavu, oa taerae ihas haenae, — произнес он с удовольствием лектора, заводящего свою любимую тему. — uti graestaeioren ihas uti naekornaegaeni, il unae hentu oa kenano.

Aenalu — слушай.

Uti… graestaeioren… naekornaegaeni.

Дар. Лучший. Без платы.

Легко догадаться, что он рассказывал мне, только очень многословно, что лучшая работа та, которая сделана бесплатно. С точки зрения нанимателя, конечно. Он еще и улыбнулся, довольный формулировкой.

Мироед с погоста, изобретатель афоризмов — не иначе.

— Valto suenaeraus haaohon olas, — продолжил он, показав мне растопыренную пятерню, и неспешно загнул три пальца. — ruan sueho utial naerohon ef, il oa sueho in ihanon enamo suenaerau.

Valto. Sueho.

Пятеро. Двое.

Числа я понимал без словаря, пальцы изрядно помогали. Хвост фразы я тоже немного разобрал: in enamo suenaerau.

Не наши люди.

— Il kual, dagnu man, kual ihanon naeko enamo suenaerau aenta? — он наклонился к самым прутьям. — Kual Gurm? Kual Sauk? Kual Tiel ue?

Kual. Kual. Kual.

Производное от местонахождения.

Что-то вроде, если вольно адаптировать на русский язык, то…

Где. Где. Где.

Это понятие я выучил еще в лагере, а имена я понял бы на любом языке. И вот тут я впервые увидел в его глазах что-то, кроме холодного расчета. Что-то липкое и очень нехорошее.

Дальше он едва ли не срывался на хрип, и я тонул в его беглом полете мысли, выхватывая знакомые обломки. “Inagraestae” — проклятие, “tiesa”, “aelosa” — смерть. Но староста, заметив мое лицо, смилостивился и медленно повторил.

— Ma kenana taeraet, kavu kenai tiesat inagraestohen, taemaen kornaegaenat kuraenu, — палец уперся в меня. — il daemen kenai aelosat utohen enamo suenaeraun, taemaen naeuen saengoho.

Проклятье… если он не ломал комедию перед своими людьми, а действительно так думал, то ничего приятного в этом все равно не было.

Tiesat inagraestohen.

Вы — воду — прокляли.

Aelosat utohen.

Дали — смерть.

Naeuen.

Чтобы никто…

Видимо, дальше шло про не увидел или нечто в данном виде. Складно у него выходило. Ловко он это придумал. Я даже не заметил сразу. И это вообще нисколько не отсылка к мему. Патко ведь был уверен, что староста нас хотел обмануть. Но кто мог подумать, что именно таким образом!

— In taerae! — я едва не задохнулся. — Неправда! Suegren! Там был suegren, Злой Дух, он…

— Kavu… — начал староста скучающим тоном.

— Да дослушай ты! — рявкнул я так, что сам удивился.

Он, как ни странно, замолчал. Наверное, от новизны ощущений. Вряд ли связанные люди в его темнице часто огрызаются.

Я собрал в кучу все свои спряжения, все роды и падежи и, глядя ему в глаза, слепил самую важную фразу в своей карьере переводчика:

— Suegren, nuoai, in aelosoho. Дух, тупая ты, жадная, заплывшая жиром башка, может быть, не умер. Понимаешь? Его вода вниз по течению унесла и я хрен знает, убила ли она его! Может, он у вас этой ночью из колодца выпрыгнет! Šeflokae vaerae. В деревне сейчас опасно. Понимаешь? Он может прийти сюда. И на тебя мне срать. Пусть хоть анально зондирует тебя. Но тут дети! Они-то при чем?

Секунду мне казалось, что у меня получилось. Староста слушал, склонив голову, и даже мужики за его спиной притихли. А потом он рассмеялся. Обстоятельно, с удовольствием, аж колыхаясь всем своим немалым животом.

— Intaerae, kavu, intaerae, — он покачал пальцем, как метрономом. — Kavu vaehen dagnano intaeraet, haka so naelmano esae aelosat, il oa unae hentu kenano.

Intaerae… vaehen…

Ложь… всегда…

Naelmano — боится.

Кто боится?.. А. Я. Маг всегда врет, когда боится своей смерти. Ну это я развернул чисто ради закрепления материала.

— Я не вру! — я приподнялся на локте, и подпол качнулся вместе со мной. — Ты не понимаешь. Его смыло вниз. К вам.

— Kaerver Zogarso naeroto ola raelil, — вместо ответа сообщил он и мечтательно, со вкусом, закатил глаза, — il ma dagnota son emae taeraet, il so utoto man muel, kuae ma kuraenoha kavunit.

Kaerver Zogarso… naeroto… raelil.

Барон. Приедет. Днем. Дальше снова какие-то осколки отдельных смыслов. “Моя правда”, “даст земля”, “я изловил магов”. Но мне и этого было достаточно.

— Ты собираешься… — я смотрел ему в глаза и не видел там ничего, кроме жадности и чувства собственной исключительности. — Ты собираешься выставить нас виноватыми.

Староста, разумеется, моего языка не понял, но интонацию оценил и охотно все еще раз объяснил, попутно тыча пальцем то в меня, то в Патко. В его мировоззрении, в которое он, возможно, даже верил, Кависцы прокляли реку, чтобы заработать монет, а свидетелей убили — вот никто и не вернулся. А он, скромный староста, злодеев-то изловил.

По мечтательной ухмылке легко угадывалось и продолжение сей занимательной байки. За такую сказку барон, глядишь, и землей пожалует. С парой крестьян в комплекте.

— А если дух живой? — спросил я тихо, попутно добавляя слова на Унладе. — Если он придет, пока вы тут ярмарку из казни устраиваете?

Староста пожал плечами и улыбнулся шире.

Тут и слов не требовалось. Если тварь жива — история выйдет еще лучше. Проклятие Кависцы так и не сняли, чтобы вытянуть еще монет, но злодеи превентивно наказаны, так что барону осталось только разобраться с нюансами. Проигрышных финалов данного фарса у него не было. У него. Не у деревни.

Оставался последний шанс.

— Kornaegaena, — простонал я, борясь с очередным рвотным позывом. — Плата. Забери. Всю. Utua… нет, не так. Taeka utoham kornaegaenat kan. Мы отдаем плату тебе. И уходим. Haau. Совсем. Ты нас не видел, мы тебя тоже.

Он задумался. Секунды, эдак, на три.

— In, — сказал он почти ласково.

— Почему? Kuar?!

— Kenai kenanen muel, kavu, muel taeraes, — староста постучал себя пальцем по виску. Очередной универсальный жест. — il hentu, kuaro kenano muel, dagnano vaehen. Ruan aelosu in dagnano.

Kenanen… muel…

Вы знаете много.

Ruan aelosu in dagnano.

А мертвец — не говорит.

Логичный ублюдок. Как там в одном фильме говорилось? Свидетели с деньгами — это все еще свидетели. А вот свидетели на веревке — всего лишь экспонаты.

— Daemen, haka luraena naerato, — подытожил он уже от лестницы, ткнув пальцем сначала в Патко, потом в меня. — kenai souhoten ekenae aelosat, il unae hentu šeflokael oa saengoto.

Haka luraena naerato…

Когда придет утро.

Ekenae aelosat.

Вашу смерть.

Там еще было что-то про “получить” и “каждый”. Видимо, он говорил, что мы получим по заслугам, а каждый в деревне сможет увидеть нашу смерть. Это если дословно. Смысл, наверняка, заключался в чуть другом.

Дверь наверху стукнула и засов с утробным грохотом вернулся обратно на скобы.

Я полежал, глядя в потолочные доски. А потом засмеялся — тихо, чтобы еще сильнее не тревожить сотрясение, но вполне искренне.

— Поздравляю, Штейн, — простонал я в потолок. — Полтора месяца зубрежки, три времени, шесть падежей. И первый монолог, который ты вполне даже сносно понял, — твой собственный смертный приговор. Профессора бы тобой гордились.

За решеткой сухо и рвано дышал Патко.

Я потерял счет времени. Наверное, в какой-то момент наступила ночь. Не могла не наступить. Бормотание Патко внезапно оформилось в слова, заставив меня вздрогнуть из-за узнавания:

— Naskux… nelaeoren… Boršahes…

— Тихо, тихо, — насколько пустили веревки, я подполз к прутьям. — Нет тут никакого Боршахеса. Тут только один жадный мужик с дрыном. Но мы еще не отчаиваемся, дружище. Что-то придумаем… Да, что-то придумаем.

— Artuae… — выдохнул он. И снова провалился в свое рваное, сухое бормотание.

Я так и уснул у решетки, щекой на холодном пруте. Мне снилось, что я сдаю экзамен по языку, которого не существует, и раз за разом заваливаю один и тот же билет.

За нами пришли, когда сквозь щели потолочных досок засочился серый утренний свет. Двое с палками и один с ключами. Ноги развязали, чтобы шел сам, а руки и, разумеется, паскудный перламутровый металл на них так и оставили за спиной.

— Могли бы хоть завтрак предложить, — заметил я. — У вас тут с последней трапезой приговоренного как, не завезли еще традицию?

— Haau os, kavu, il in dagnu muel, — старший ткнул дрыном под ребра. — Luraena ihano utial.

Haau os. Иди вниз.

In dagnu — не разговаривай. И что-то вроде “утро короткое”. Ну либо я опять понял все дословно, без общего смысла.

Я скорчил им злую рожу, но их нисколько не проняло.

— А его-то куда? — я мотнул головой, когда из соседней клетки за лодыжки поволокли Патко. — Он же ходить не может! Совесть у вас есть, ублюдки?!

Совести у ублюдков не нашлось. Ну, на то они и ублюдки, правильно? К утру маг начал стонать и едва заметно разлеплять глаза, но взгляд под заплывшими веками все еще плавал весьма мутный и никого не узнающий.

Утро снаружи стояло возмутительно хорошее, прохладное, с розовыми полосами поперек неба. Деревня уже не спала. У колодца, у заборов, в дверных проемах стояли люди и молча смотрели, как нас ведут, а одна женщина торопливо утащила ребенка в дом и захлопнула дверь.

— Правильно, — одобрил я вполголоса. — Нечего детям на такое смотреть.

История Земли, правда, подсказывала мне совсем другое, но ладно.

Идти нас заставили совсем недалеко. На погост.

Тот самый, с кустами цветов Арлота и цветными лентами на ветках. Среди этой тихой, ухоженной земли уже возвели конструкцию, которую сложно с чем-то спутать. Два вкопанных столба, поверх — свежая, в белых заусенцах, балка, а через нее перекинуты две веревки с петлями. Под петлями — два ничем не примечательных табурета.

Кстати, одна из петель оказалась, на поверку, кольцом от горшка.

Меня почему-то добило именно это.

— Серьезно? — спросил я у провожатого. — Из кухни принесли? А хозяйка в курсе?

Конвоир не ответил, что было, по-моему, потерей для всей мировой драматургии.

Нас поставили на табуреты. Патко держали двое, потому как сам он не стоял. Да и петлю на него надевали, как хомут на больную лошадь. Я дернулся было в сторону, получил жердью под колено и чуть не закончил церемонию досрочно.

— Патко, — позвал я. — Ты, главное, не просыпайся сейчас, ладно? Вот конкретно сейчас — не надо.

Наверное, это была самая странная просьба в моей жизни. Но я честно не хотел, чтобы он открыл глаза и понял, где стоит и почему у него на шее веревка. Пусть уж лучше это останется моей персональной привилегией.

Шершавая удавка опустилась мне на плечи и затянулась под подбородком. Пахла сеном. Староста, умытый, в чистой рубахе, вышел перед собравшимися и громко, нараспев, заговорил:

— Suenaerau emo, aenaluen man! — прокатилось над погостом. — Oa kavuni tiesat inagraestohon, taemaen kornaegaenat kuraenu, il sono aelosat utohon enamo suenaeraun, il aenta kenai saengoten esono aelosat!

Я, сам не знаю зачем, опять пытался себе перевести, что он там сочинил.

Aenaluen — слушайте.

Inagraestohon… utohon…

Прокляли или дали смерть, что-то такое.

Ну и на десерт: aenta kenai saengoten esono aelosat.

А теперь вы увидите их смерть.

Их — это нашу, то есть.

Он даже руку к небу воздел. Цицерон еб… неуклюжий.

— Ruan tiesa naeraho ef, il oenaie aenta suelanon… — вдруг негромко, но связно сказал кто-то в толпе.

Кажется, кузнец.

Он пытался возразить. С аргументом типа “вода-то вернулась”.

— Hulmaetu, aeoka ka in volvane souhu ekae kornaegaenat! — не оборачиваясь, рявкнул староста, и толпа снова притихла.

Hulmaetu.

Молчи.

И что-то про “если не хочешь получить свою плату”. В очередной раз уточню, что это дословно, но смысл легко понять. Вот, собственно, и весь диспут.

Я почему-то смотрел поверх частокола.

С этой нелепой кухонной табуретки открывался почти ничем не ограниченный обзор. За заостренными бревнами долина уходила вниз и вширь. Тянулась до самого горизонта, а по ней, вспыхивая под низким солнцем, разбегались десятки новых ручьев. Наша работа, между прочим. Дальше зеленели перелески, синели складки холмов, а над всем этим плыли степенные облака, которым было глубоко плевать и на старосту, и на веревку, и на меня.

Красиво. Возмутительно, нечестно красиво.

И я вдруг подумал, что вокруг моего родного города тоже были долины. Какие-нибудь поля за окружной дорогой, даже, наверное, овраги, и, может, какая-нибудь речка с ивами. Двадцать два года я прожил в получасе езды от первых полей и ни разу на них не посмотрел. Все было некогда, все казалось, что настоящие просторы ждут меня где-то там, дальше, за горизонтом, в наушниках, в чужих, выдуманных мирах.

Интересно, как они выглядели. Те поля, оставшиеся дома. Сияло ли там, утром, вот такое же смешливое солнце?

Уже и не узнаю.

И еще я думал про обещание. Я ведь обещал им, что вернусь и все расскажу.

— Извините, ребята, — прошептал я куда-то в воздух. — Похоже, с рассказом выйдет накладка.

Староста замолчал, кивнул мужикам и неторопливо двинулся к табуретам, на ходу вытирая ладони о штаны.

— Ну что, Штейн, — сказал я себе под нос. — Спину держи прямо. Напоследок скажи, что умираешь, но не сдаешься. Марку отечественную не порть хотя бы.

Я в последний раз набрал полную грудь утреннего воздуха.

И тут ворота частокола взорвались.

По-другому и не скажешь. Тяжелые створки, запертые на весящий пару центнеров брус, с треском рванули внутрь, будто в них с разгона въехал грузовик, и через деревню, взметая пыль и чье-то белье с веревок, прокатился порыв ветра такой силы, что меня качнуло вместе с табуретом. Я, обливаясь потом, забалансировал на ножках, молясь, чтобы те в предательском порыве не обломились.

Толпа брызнула в разные стороны.

В образовавшийся проем, в столбе оседающей пыли, на рысях входила кавалькада. Сияла латунь сбруи, развевались широкие дорожные плащи, скалились острия пик над плечами. Во главе, обгоняя остальных, мчала рослая серая лошадь, а в седле сидела женщина.

Седая, прямая, как посох в ее руках, в темном дорожном плаще, и даже с погоста, даже моими подбитыми глазами в ее лице угадывалось что-то оглушительно знакомое. Резкие скулы, упрямый нос. Так мог бы выглядеть Патко… если бы родился женщиной и лет на семь или десять позже.

Ее лицо при виде виселиц перекосило от ярости. В поднятой руке женщины разгорался посох. Он спешно наливался белым, чистым светом, от которого по всему погосту шарахнулись тени.

— Nisaiuen! — сорванным от гнева голосом закричала женщина. — Nisaiuen, il naelaesuenuon aenta!!

Стоять. Отпустить. Сейчас.

А староста уже бежал к нам. Не от нее. К нам. И я с кристальной ясностью, приходящей только в самые паршивые моменты, понял: он собирался закончить начатое.

Пинок.

Табурет Патко вылетел из-под него первым.

Второй удар пришелся в мой.

Глава 27. Милосердие

Я приходил в себя так же медленно, как старый ноутбук после принудительного обновления. Сначала загрузился запах. Нагретая до затхлости парусина, старая, вонючая кожа, что-то травяное и горькое, напоминающее заветренный аптечный сбор. Потом кто-то весьма нагло включил свет, процеженный сквозь плотную ткань. Ну а затем все зашлифовали еще и болью. Причем ее начали транслировать по всем каналам разом, но громче всего орало горло, будто я всю ночь болел за “Зенит” на выездном секторе.

Причем я вообще не очень любил смотреть футбол. И никогда не был ни на одном матче.

А потом я открыл глаза и увидел над собой лицо Патко.

До зубовного скрежета довольное и примерно настолько же тошнотворно отдохнувшее. С ухмылочкой человека, который выспался, плотно поел и выиграл в лотерею при помощи чужого билета.

— Ах ты ж… — горло выдало не голос, а скрип ржавой калитки, но я не остановился. — Хрена ли ты такой довольный, жалкая пародия на Гендальфа от Амазон?! Меня повесили! Тебя повесили! Я тебя хрен знает сколько дней опять на себе тащил, а ты тут сидишь и лыбишься, как…

— Hulmaetu, Artuae, — поморщился Патко и коротко повел посохом у моего лица.

По вискам мазнуло знакомым холодком, будто под кожу плеснули мятной воды. Он опять использовал проклятье, помогавшее нам общаться.

— Вот теперь можешь ругаться, — сообщил Патко, устраиваясь удобнее на низком складном табурете. — Хотя бы поймем друг друга.

— Где мы?

— В шатре барона Зогарсо. Живые, что характерно. Но что крайне удивительно, даже оба.

Я осторожно повернул голову. Шатер оказался весьма-таки просторный. Наверное, походный, с деревянным каркасом и аурой вышколенного армейского порядка. Землю укрывали циновки с едва ли не одинаковым зазором между ними, вдали пристроился сундук с ремнями, а на распорке ждала своего часа перевязь. Меня уложили на настоящую лежанку, укрыли колючим одеялом и даже, судя по горьковатому вкусу на губах, чем-то напоили.

— Кто нас вытащил? Я помню… — я поискал в памяти и нашел только серую жердь, петлю, пахнущую сеном, и белый свет над воротами. — Плохо помню, если честно.

— Моя сестра, — спокойно напомнил Патко.

Ах да… та седая женщина, выглядящая так, как если бы у Патко имелась грудь, некий намек на талию, и он был бы старше на пять, или больше, лет.

— Сестра, — повторил я. — У тебя есть сестра.

— Итка. Старше меня. Служит при бароне придворным магом, ее путь — Ревущие Реки, — Патко недовольно почесал бровь. — Ну да… ты не в курсе… Носители одной крови чувствуют Кавис друг друга, Артур. Родство, оно… не только в лицах.

И вот тут у меня в голове наконец щелкнуло. Деревенская площадь, староста, слово “Зогарсо” и проблеск в глазах Патко. Он ведь даже на мой наводящий вопрос не стал отвечать прямо.

— А ты говорил, что радуешься тому, что мы...

— Я должен тебе все сходу рассказывать, Артур? — Патко пожал плечами, но глаза у него смеялись. — Ты мало того, что неясное иномирное создание, так еще и недобитый драконий маг. Скажи спасибо, что я не придушил тебя, пока ты тут воздух портил в баронском шатре. Нам сильно повезло.

— Ха-ха. — Я потрогал горло. Под пальцами прощупывалась вздувшаяся полоса, саднящая, как ожог от утюга. — Ага. Праздник просто.

— Не ворчи. Ты, между прочим, сам все и устроил. Я валялся без сознания, прятать метку было некому, она и сияла на всю округу. Итка возвращалась в свите барона с объезда земель. Им требовалось проверить, что и в какой степени попортили граели, ну она и почуяла меня за день пути. Благо, что барон согласился сделать крюк, — он развел руками. — Так что ты на своей спине, как ты выразился, таскал собственное спасение. Можешь гордиться своей прозорливостью.

Я попытался решить, гордиться мне или обидеться на очередные недомолвки, и на всякий случай не стал отказывать себе в будущем применении обоих вариантов.

— А жена твоя тогда чего все еще тебя не нашла? — спросил я вместо этого. — Раз вы тут друг друга… чуете.

Патко ответил не сразу и резче, чем обычно.

— На хорошего жреца у нас с Вертой не было монет. Мы чувствуем друг друга, но… недалеко.

Я несколько раз моргнул. Значит, брак здесь — это не просто подпись в присутствии тетеньки с брошкой, а нечто большее. У меня тут же набух десяток вопросов, от механики подобной магической загогулины до тарифов, но все они были из области тех, которые, пожалуй, задают только самым близким людям. Я посмотрел на лицо Патко и не задал ни одного.

Растем, Штейн. Медленно, но растем.

Вместо этого я пошевелил левой рукой и замер.

Там, где перламутровая дрянь пережимала Кавис, осталась только полоска бледной, будто отлежанной кожи.

— Дурацкий обруч, — я поднял руку. — Кто снял? Как?

— Спроси у сестры, — ответил Патко и поморщился. — Только не сейчас. И, пожалуй, вообще не сегодня. У нее своя история с Илмалом.

Я потянулся внутрь, к магии, и осторожно, будто собирался потрогать языком больной зуб, прикоснулся к ней. Метка шевельнулась и на этот раз без всякой боли.

Мана: 14(17)

Я несколько раз моргнул и коротко выругался. У меня уже было несколько теорий о том, каким именно образом восстанавливается магия и от чего она прирастает, но… Наше очередное приключение сходу перечеркнуло все догадки и породило лишь новые вопросы.

Так что статус-кво никак не изменился.

Я понятия не имел, как работал Кавис.

Полог шатра резко откинулся в сторону.

Вошла она. Седая, прямая, в темном дорожном то ли частично камзоле, то ли почти платье. Действительно родственники. Почти идентичные черты лица, за исключением финальных штрихов, сделанных гормонами и, вероятно, образом жизни. Практически женская версия лица Патко, только старше лет, опять же, пусть даже и на десять, а вот злее лет на сто. На меня она даже не посмотрела, будто на лежанке проветривали одеяло.

— Пати, милый мой, Пати, — сказала Итка Грит брату, и я поклялся себе, что никогда не забуду это обращение. Особенно учитывая то, как сильно скривился маг. — Повтори мне еще раз. Только медленно. Чтобы я расслышала каждое слово и поняла, в каком именно месте, о Раздоры и Грехи, ты сошел с ума!

Патко вздохнул с видом человека, которому уже в дцатый раз предстоит пересказывать сюжет фильма, и кивнул в мою сторону:

— Итка, он, вообще-то, очнулся.

— А мне плевать, — отмахнулась она, по-прежнему глядя только на брата. — Повторяй.

— Хорошо, — Патко смиренно сложил руки на коленях. — Я нашел в лесу мальчишку из рода драконьей крови. И я везу его в Башню, потому что больше с ним негде разобраться.

— В Башню, — повторила Итка едва ли не по слогам. — В Набунар. Где Хранителей на причалах больше, чем чаек. Уцелевшего драконьего мага. Ты хоть слышишь себя?

— Слышу, — кивнул Патко. — И повторю в третий раз. Он обычный парень, Итка. Его семья пряталась в Бесконечном Лесу с самой Чистки. Жила там целыми поколениями. Тише мха, ниже росы. Будь они такими, как нам рассказывали про драконьих магов, то уже давно выкосили бы половину окрестностей.

— И как же они оказались здесь, на расстоянии почти двух месяцев от своего леса? Мох кончился?

— Пошли на юг. Не спрашивай меня, от чего они бежали, я не некромант, спрашивать у мертвых не умею, — Патко говорил так спокойно, что даже я несколько раз кивнул головой. Ну да, он не некромант. Погодите. Постойте. Тут есть блядские некроманты?! Мне Лавкрафтовщины у плотины вообще-то хватило! Да еще и бензопилы под рукой нет. — Они шли на границу с лесом как раз тогда, когда наемный всадник выжигал те территории от граели. Работал он от души, вот их всех и накрыло. Вряд ли они вообще понимали, что умеют их Кависы. Просто прятались от мира и все. Может, даже не знали, что вообще существуют другие люди. Ты ведь знаешь, как оно в Бесконечном Лесу. Там на целые недели пешего перехода даже зверя не всегда встретишь.

— Всех накрыло, — повторила Итка. — Всех, кроме него.

— Всех, кроме него, — снова кивнул Патко. — Мальчику прилетело так, что он неделю не помнил собственного имени. Он и сейчас не помнит ничего. Ни семьи, ни себя, ни даже языка толком. Мне приходится использовать на нем “Подмену Знаний”, чтобы как-то общаться. Так что его сейчас Хранителям сдать… ты клятву свою еще помнишь?

— Хватит мне про клятву!

— Просто там строки есть такие занимательные. Ну, вдруг запамятовала. Например про служить и оберегать…

— Служить людям и оберегать людей, — процедила Итка.

— А он кто?

— А мне плевать, кто он! Я не хочу потом на твоей могиле цветок сажать, когда тебя Хранители освежуют!

Я лежал, слушал и с интересом узнавал собственную новую биографию. Семья потомственных беглецов. Бесконечный Лес. Контузия. Что ж, по крайней мере звучало последовательно. Правда, с самоповтором. Что-то у Патко все легенды обо мне строились вокруг моей отбитой головы. В деревне я падал в колодец, здесь меня приложило последствиями драконьего пламени… видимо, обгоревшим и упавшим деревом.

В этом мире моя главная примета, похоже, черепно-мозговая. Но не в том смысле, в котором хотелось бы.

— Проклятье… ты сумасшедший, брат, — повторила Итка и наконец повернулась. Не ко мне. Скорее к лежанке. Пробежалась по мне оценивающим взглядом и закатила глаза. — Как ты собираешься добраться до Башни, когда он даже Кавис толком спрятать не может?

— Я его учу понемногу. Получается недурно.

— Учишь? Ты себя с Наставником спутал, Пати? — ядовито засмеялась Итка. — Это недоразумение сняли с виселицы с Илмалом на руке. И что-то я не помню, чтобы он тоже находился в Нашмальном сне, как и ты. Какое-то очень скромное обучение, Пати.

Патко открыл рот, закрыл и снова тем же жестом почесал бровь. Возразить тут было, прямо скажем, нечего.

Я понимал, что встревать в этот семейный разговор идея примерно уровня “искупаться в бетономешалке”, но вопрос жег меня с той самой ночи на плато, когда Патко впервые произнес слово “истребили”.

— Почему их уничтожили? — спросил я, вновь захрипев сорванным голосом. — Драконьих магов. За что их так?

Итка застыла.

Не вздрогнула, не резко обернулась, ничего киношного или насквозь театрального. Просто перестала двигаться на пару секунд. Этого хватило, чтобы понять одну маленькую, но очень важную деталь. Патко действительно не знал, почему все так сложилось с магами драконьей крови. А вот она знала.

— Не разговаривай со мной убл… паразит. То, что ты прицепился к моему добросердечному брату, не означает, что ты можешь обращаться ко мне хоть с чем-то, — процедила Итка, не поворачивая головы. — Лучше вообще молчи в моем присутствии. Так мне проще искать причины, по которым тебя не следует прибить прямо здесь.

— Итка… — устало начал Патко.

— Закрой рот, Патко, — она снова смотрела только на брата. — Я не соглашалась хранить тайну о живом драконьем маге. Не помню, чтобы мы с тобой хоть когда-то о таком договаривались. И врать Хранителям я тоже не намерена.

— Они не узнают.

— Ты просто идиот, если действительно в это веришь, — фыркнула Итка.

Но, удивительно, ее слова не прозвучали обидно или колко. Столько лет хранилось в этом “идиот”, столько общих зим, драк за столом и споров до хрипоты, что я вдруг остро, до зависти, почувствовал себя лишним в этом шатре.

А потом полог откинулся второй раз, и лишним себя почувствовал уже не только я.

К нам вошел мужчина среднего для Земли роста, тоже в дорожном, но уже точно — камзоле, и без единой блестящей нитки на одежде. Слегка покачивалась густая шевелюра с проседью, а общую картину дополняли короткая борода и рваный шрам, наискось перечеркнувший шею. Охрана, или, наверное, правильнее будет сказать — стража, в любом случае, я слышал, как те остались снаружи.

Итка резко выпрямилась. Патко поднялся с места. Я, с моим сотрясением, петлей на горле в анамнезе и полным правом лежать, обнаружил, что тоже пытаюсь встать, причем никто меня об этом не просил.

Знаете, это только в современном масс-медиа слово “барон” или “дворянин” не имеет под собой, зачастую, ничего, кроме самого термина. Но здесь, в этом мире, мне хватило всего одной встречи со старостой и вида двух Кависцев, чтобы понять, что барон был тем, от кого, в данный момент, моя жизнь зависела куда больше, чем от мнения Итки Грит.

— Можешь лежать, мальчик, — коротко бросил барон Зогарсо.

Думаете, я стал указывать ему, что я, вообще-то, двадцатитрехлетний мужик, и что барон может идти в задницу? Нет, я бы, возможно, даже хотел, но не видел особого резона прыгать из одной виселицы в другую.

Голос у него был негромкий, и оттого в шатре стало даже еще тише. Он посмотрел на Патко, потом на меня. Совершенно спокойно и даже расслабленно, глядя чуть мимо глаз, будто уже все про нас решил и теперь просто сверялся с известной ему информацией.

— Вы молодец, господин Патко, — едва заметно кивнул он. — История, которую вы мне рассказали, после непродолжительных бесед, больше не вызывает сомнений. Осталось решить, что делать с селением. Пожалуй, нам всем стоит прогуляться.

И вышел, вообще не обращая внимания на то, идут ли за ним или нет. За ним пошли все. Я в том числе. Пусть и опираясь на Патко, что не вызывало волны позитива со стороны Итки.

Снаружи сияло теплое, почти нежное, светлое утро. За частоколом, внизу, долина блестела десятками новых ручьев, наша, между прочим, работа, и свет был такой прозрачный, что хотелось закричать от радости вновь обретенной жизни. Наверное, поэтому я не сразу понял, на что именно смотрю.

Вся деревня лежала на земле.

Вдоль частокола, рядами, лицом вниз, со связанными за спиной руками. Мужчины, женщины, старики, юноши, девушки — всех до единого. Самых маленьких детей посадили отдельной кучкой у колодца; их не связали, но заперли в кольцо из солдат.

Между рядами неторопливо ходили воины барона, ступая подошвами сапог в двух ладонях от чужих затылков. Сотня с лишним связанных человек разной степени одетости и избитости.

И при этом гробовая тишина. Никто не выл, не молил, даже дети не плакали, и от этого мне стало едва ли не страшнее, чем около плотины.

У входа в деревню врыли столб. На нем червем дергался привязанный староста Джиш Буорфи. Вся его спина, от шеи до пояса, была одной сплошной, вспаханной плетью раной. Но он был все еще жив. Бока дрожали от явно болезненных вдохов и выдохов, а с губ тянулась нитка слюны.

Рядом, на коленях, со скрученными руками, стояли еще трое. Одного из них я узнал даже со спины. Ну, вы помните. Серая жердь. Хруст. И прочие нюансы не очень интересного, но весьма интерактивного квест-рума с антуражем средневекового подземелья.

А справа от столба обнаружилась клетка. Деревянная, приземистая, из жердей в руку толщиной. В углу, вжавшись в прутья, сидела Мона. С нее сорвали одежду и кинули взамен какое-то тряпье, в которое она замоталась, как могла; серые глаза распухли от слез, волосы были кое-как заколоты и клоками прилипали к избитому лицу. Она беззвучно плакала, уже без слез, лишь изредка вздрагивала плечами.

Меня качнуло в сторону.

— Итак, — ледяным тоном произнес барон.

Он заложил руки за спину и оглядел лежащие ряды, как поле перед пахотой.

— Они воспользовались вашей помощью со злым умыслом. Хотели убить и обокрасть. Я не знаю, какие законы они нарушили еще, но даже того, что я перечислил, достаточно, чтобы я задал, по закону Империи, следующий вопрос, — он повернулся к Патко, и от его взгляда мне показалось, что все окружающие чуть втянули головы в плечи. Я в том числе. Вы когда-нибудь стояли рядом с диким медведем, только что выбравшимся из чащи? Я нет. До того момента, пока не оказался в присутствии барона Зогарсо. — Что нам с ним делать, господин Грит?

Я ждал, что Патко ответит что-то грубое. Проклятье, я видел, как он едва не перерезал горло Тиелу из одного только подозрения в обмане. Но… Патко посмотрел на людей, затем на меня, и у него в глазах мелькнуло что-то до тошноты знакомое. Он собирался...

— Пусть решает мой подмастерье, — с низким поклоном ответил Патко.

… в очередной раз бросить меня в воду.

Барон не удивился. Даже не переспросил. Слегка повернул голову в мою сторону, и все, вопрос, без всяких лишних слов, тут же был переадресован.

Что я?

А у меня в ушах шумело.

Сотня с лишним человек. Вон та женщина во втором ряду вчера утащила ребенка в дом, чтобы он не смотрел, как нас ведут на убой. Вон те спины молча стояли у заборов. Кузнец, единственный, кто открыл рот, тоже лежал где-то среди прочих. И все они теперь ждали, что скажет длинный тощий чужак, которого они позавчера собирались повесить на собственном погосте.

— Что… — голос сел окончательно, и я начал заново. — Что положено по закону?

— Я подскажу, мальчик. По нашим законам, — барон, в какой-то степени, проявил участие… насколько медведь может проявить участие к маленькому зайцу. — За все, что они совершили и хотели совершить, их всех следует казнить. Дома сжечь, а цветы Арлота растоптать.

Он замолчал. Не давил, и не смотрел испытующе. Просто ждал.

Казнить всех. Женщину с ребенком. Кузнеца. Детей у колодца. За то, что их староста оказался жадной мразью, а они промолчали. Я почувствовал, как у меня мелко, противно дрожат колени, и заговорил быстрее, чем успел подумать:

— Господин Барон… ваша милость… виноват только староста. Он один все придумал и все устроил. Он и те, кто нас бил и держал взаперти. Пусть судят их, а осталь…

Барон поднял ладонь.

Я до сих пор иногда вижу этот жест. Такой короткий и такой… ну, знаете… таким смахивают крошку со стола. Четыре копья одновременно вонзились в податливую плоть. Старосту безвольной мухой пригвоздило к столбу; трое на коленях, дернувшись в жуткой агонии, повалились в пыль, и… и… все это заняло меньше времени, чем мне понадобилось, чтобы я успел еще раз вдохнуть.

Никто из воинов не замахивался напоказ, не выкрикивал команд. Они просто их убили и тут же вернулись обратно на свои посты.

А над полем все так же висела тишина. Только где-то в рядах тонко, коротко вскрикнула женщина и тут же зажала себе рот.

— Селение виновно в молчании перед лицом несправедливого самосуда, — произнес барон, с презрением глядя на лежавшие перед ним ряды. — За молчание слабые духом и сердцем заплатят податью и работой на восстановлении русел ручьев и рек. Кузнец будет награжден за отвагу, и ему пожалуют место ученика при замке, — он повернулся к клетке. — Дочь преступника, которая без принуждения и давления, по собственной воле надевала Илмал на руки господина Патко и господина Артура, а также травила господина Патко отваром с пылью Илмала, отдать солдатам. Они устали и…

Мона не могла слышать с такого расстояния слов барона, но прекрасно поняла его очередной жест. Она вжалась в прутья и тонко, по-щенячьи, заскулила, и от этого звука у меня внутри что-то оборвалось.

— Не надо, — прошептал я.

Барон впервые посмотрел мне прямо в глаза. Вблизи шрам у него выглядел еще более уродливым, чем издали.

Короткое мгновение барон молчал, а по тому, как ликует Итка и как бледнеет Патко, я понял, что совершил глупость. Я, о боже, перебил барона! Местного феодала и дворянина!

В тот момент я уже прикидывал, как быстро я окажусь рядом со старостой и…

— Хорошо, — внезапно сказал он после затянувшейся паузы. — Но это твое решение, мальчик. И если твое милосердное сердце того желает, то теперь она твоя. Ее жизнь. Ее поступки. Ее вина. Все твое. У ее решений были последствия. Теперь они есть и у твоих. Каждый ее грех — это твой грех.

Я не очень понял, на что подписываюсь. Если честно, я вообще ничего в тот момент не понимал, кроме того, что скулеж за прутьями должен был прекратиться.

— Д-да… к-конечно… ваша милость…

— Забирайте свое имущество, господин Артур, — барон уже отворачивался. — Выезжаем в замок до полудня.

Он пошел вдоль рядов, негромко бросая распоряжения, и воины с лету подхватывали их на полуслове. Патко смотрел ему в спину без обычной своей ухмылки, с легкой ноткой испуга и, кажется, с безмерным уважением. На моей памяти барон Зогарсо вообще был первым, кому Патко оказывал такие почести.

А потом я пошел к клетке.

Не знаю, что я собирался делать. Наверное, выпустить ее, отдать ей одеяло, сказать что-нибудь человеческое, чего тому утру катастрофически не хватало. Засов оказался совсем легкий, да и смысл было делать другой, если тут столько солдат. Я отвел его, присел на корточки у входа и тихо прошептал:

— Тихо, тихо. Все. Тебя никто не тронет. Я не хотел… твоего отца, я…

Она подняла голову.

И я увидел ее глаза. В них не было ни страха, ни мольбы, вообще ничего из того, к чему я готовился. Только сухое, выжженное дотла горе и поверх него уже принятое решение. Такое же простое, как засов.

Рука метнулась к волосам. Кое-как заколотые пряди рассыпались, и в кулаке у нее блеснула длинная стальная спица.

Дальше все заняло, наверное, пару мгновений. Не издав ни звука, она выгнулась всем телом и прыгнула в мою сторону, целя спицей в глаз. Я успел вскинуть руку, и висок обожгло, будто по нему чиркнули раскаленной проволокой. Чуть отклоненное в сторону острие вспороло щеку от скулы к уху. Мы повалились назад, в пыль, и она замахнулась еще раз…

Она не успела. Один за другим, прямо надо мной, прозвучали два коротких мокрых толчка, и все ее почти невесомое тело разом отяжелело и осело на меня.

Я слышал, как последние несколько раз ударило ее сердце, прежде чем навсегда смолкнуть.

Я лежал на спине, придавленный, и чувствовал, как по моей шее и груди растекается чужое тепло. Много тепла. Солдаты выдернули копья, кто-то деловито оттащил ее за плечи в сторону, и на меня вновь уставилось высокое, такое яркое, такое ясное, такое красивое и такое… чужое небо.

Вскоре его заслонил Патко.

Он стоял и смотрел на меня сверху вниз. Без ухмылки и без жалости, скорее с усталостью.

— Этот урок, Артур, — произнес он наконец. — ты будешь повторять столько, сколько потребуется. Пока не запомнишь. Любой, кто не заслужил твоего доверия годами верности, твой враг.

Он присел, двумя пальцами повернул мою голову и быстро глянул на распоротую щеку.

— Ничего опасного. Если само не зарастет, то лечить не стану, даже не проси. Может, хоть так уяснишь…

Вставать не помог. Пошел к лошадям, на ходу что-то говоря сестре, своим обычным, будничным голосом, будто ничего особенного и не произошло.

Я остался лежать в луже чужой крови.

Надо мной сияло лазурью небо, вокруг меня была площадь с рядами связанных людей, впереди нас вновь ждала дорога, и где-то очень далеко, за морем, ждал город Набунар, с его Башней Древних.

На холме стоял барон и смотрел на меня… не так, как Патко. Почему-то в его глазах я увидел что-то, напоминающее… наверное… тепло? Да, лучше всего подойдет именно это слово.

Вот только я совсем не был уверен, что то чувство, которое я испытывал, все еще можно было назвать чем-то хотя бы отдаленно похожим.

Глава 28. Скрип телеги

Выяснилось, что за двадцать три года жизни я освоил массу бесполезных навыков, от слепой печати до сборки кальяна на скорость, но ни один из них не помогал удержаться на лошади.

— Ногу в стремя, господин, — терпеливо повторил солдат, придерживавший смирную кобылу мышиного цвета. — Ногу. В стремя.

— Она шевелится, — сообщил я.

— Она лошадь.

— Аргумент, — признал я и полез снова.

— Спину ровнее, господин.

— Поверь, дружище, спина — это единственное, что у меня сегодня ровное.

С третьей попытки я даже оказался в седле. Продержался там секунды четыре, ровно до того момента, как кобыла переступила с ноги на ногу, и сполз обратно, вцепившись в гриву так, что животное обиженно всхрапнуло. Сотрясение, свежая полоса на горле и распоротая щека дружно проголосовали против конного спорта. Клинт Иствуд из меня получался примерно такой же, как балерина из строительного крана.

Где-то в голове колонны, я разве что не затылком это ощущал, за представлением наблюдала Итка Грит.

— В телегу его, — прозвучало с той стороны. — Пока он не переломал ноги имуществу господина барона.

— Это мысль, — с подозрительной готовностью согласился Патко. — Я с ним.

Так и вышло, что в замок барона Зогарсо я отправился не верхом, весь в белом, волосы назад и чтобы плащ еще развевался, а на обозной телеге, зажатый между мешками с овсом и свернутым шатром. На козлах сидел тот самый кузнец, награжденный местом ученика при замке. За первые полдня он произнес слова три, каждое из которых относилось к погоде. Меня это более чем устраивало.

Колонна двигалась сквозь долину. Внизу, среди зелени, блестели вновь ожившие ручьи. Вода светлыми нитками резала склоны и так прытко отражала солнце, что приходилось щуриться. Небо, вымытое до едва слышимого скрипа облаков, взмыло куда-то ввысь. Ветер, как ленивый пастух, гонял по траве массивные, пушистые тени. Над водой кружили мелкие, суетливые птицы, перекликающиеся со свистом, похожим на скрип несмазанных качелей.

Учитывая, что я ехал спиной вперед, то запретил себе искать взглядом столб у ворот Малого Керса. Получилось, честно говоря, не с первого раза.

Зато с телеги, как со смотровой площадки, отлично просматривалась сама колонна. Дозоры авангарда парами уходили вперед и возвращались, судя по всему, ориентируясь просто по времени. Фланги сменялись между собой по коротким свисткам. Никто не орал, никто не издавал зычных команд и не подгонял солдат бранными словами. Немного не то, чего ожидаешь после просмотров пеплумов начала двадцать первого века.

— Aelka! — рявкнул где-то впереди десятник, и двое дозорных сорвались в галоп.

“Быстро”. Я понял бы это и без проклятья Патко, за что мысленно поставил себе плюсик. Солдатский Унлад вообще оказался прекрасным учебным материалом: короткий, емкий и без сложных времен.

А потом я в очередной раз поймал взглядом собственное запястье. Компанию мне все еще составляла полоска отлежанной кожи. Синяки на горле, кстати, сходили куда быстрее.

— Патко.

— М? — маг дремал, привалившись к мешку с овсом.

— Что это вообще было? Ну, тот обруч. Что это за дрянь?

— Илмал, — Патко открыл один глаз. — Это не дрянь, а металл, Артур. Такой же, как и железо. Только из железа не выйдет оружия против Кависа, чего не скажешь, как ты успел заметить на своем опыте, про Илмал.

— Металл, — повторил я. — То есть просто руда? Не заклинаний, не проклятий, ничего такого?

— Просто руда. Прикоснулся к коже — и все, ты уже не Кависец, а очень невезучий бедолага. А если собрать его пыль и добавить в воду... — он поморщился и потер грудь, вспоминая, надо думать, отвар Моны. — Получится то, чем меня поили. Мерзкая дрянь, да еще и довольно сложно обнаружить ее в напитке. Особенно когда ты едва-едва отходишь от Нашмальского сна. Знал бы ты, Артур, сколько магов пострадало от этой пакости во времена Второй Войны…

Я собирался спросить, насколько эта руда редкая, и уже прикидывал в голове что-то про местный рынок стратегических металлов, когда взгляд зацепился за конвойного, ехавшего в трех шагах от телеги. На поясе у него, между флягой и ножом, висел тусклый обруч. Точно такой же, какой я носил на запястье.

— Патко, — сказал я уже тише. — А у этого, справа...

— Он у многих есть, — не дал мне договорить маг, даже не повернув головы. — Скорее всего у каждого второго в этой колонне. А ты думал, они нас просто так не особо боятся?

Пауза вышла весьма познавательной.

— И много его вообще? Илмала этого?

— Сейчас — да, — Патко сел ровнее и посмотрел на меня, явно решая, стоит ли того разговор или нет. — Очень много. Раньше он был редкостью. Украшением для королей, если хочешь. А после Второй Войны Магов его стало столько, что Илмал можно отыскать у стражи любого захолустья, а его пыль можно приобрести по сходной цене на любом подпольном рынке более-менее среднего по размерам городка.

— А что случилось во Вторую Войну Магов?

Патко долго молчал, глядя куда-то поверх моей головы. Туда, где в голове колонны ехала его сестра.

— Случились мы, — наконец сказал он.

— В смысле — “мы”? — не понял я.

— Носители, — Патко пожевал губами. — Задолго до моего рождения часть Кависцев решила, что сила дает им некое абсолютное право. Не обязанность, Артур, а право. Что тот, кто способен обрушить с неба огонь, не обязан спрашивать у пахаря, куда этот огонь ему, собственно, ронять. Часть таких умников собралась и решила, что имеют власть над всем окружающим миром. Ну и, как ты можешь догадаться, они не собирались спрашивать альтернативного мнения окружающих.

— И как успехи?

— Поначалу, увы, блестящие, — Патко снова откинулся на мешки и, схватив особенно длинную травинку, обломал ее посередине и закинул в рот. — Города и целые страны присягали им быстрее, чем гонцы успевали доставлять ультиматумы. А потом мир очнулся и вспомнил очень простую вещь. Кависцев не так уж и много, Артур. Людей больше.

— Их разбили?

— Их вырезали, — буднично поправил Патко. — Почти всех. Правых вместе с виноватыми, старых вместе с малыми. Тех, кто воевал, и тех, кто отсиживался в глуши и вообще не знал, что где-то идет война. Напуганной толпе на нюансы и детали категорически плевать, понимаешь? Уцелели крохи. Из Башен и вовсе осталась только одна, та самая, в Набунаре. Тогда и вскрыли большие жилы Илмала. И появились Хранители, какими ты их, — он покосился на мою щеку. — к счастью, еще не видел. Ну и клятва Кависцев тогда же появилась. Многие полагают, что только из-за ее наличия нас и не объявили чем-то вроде демонов в человеческом обличии. Хоть и пытались.

— Служить людям и оберегать людей, — вспомнил я слова Итки.

— В числе прочего, Артур. Там длинный текст. Есть еще слова про обязанность защищать мир от отродий Боршахеса, — кивнул Патко. — Каждый носитель приносит ее, когда его Кавис признают Наставники. Стоять за тех, кто слабее.

Я молча переваривал услышанное. Выходило, что маги в этом мире вовсе не элита и не каста избранных, как рисовали игры и книжки моего детства, а поднадзорный народ, выживший после геноцида и расписавшийся в вечной лояльности. Кровью, надо полагать.

— Кстати, — вспомнил я. — Боршахес. Ты обещал.

— Вечером, — отрезал Патко и закрыл глаза, показывая, что лекция окончена.

К ночи лагерь встал у безымянного ручья. Разворачивался на ночлег он так же, как шел колонной. Молча и слаженно, будто солдаты каждый вечер репетировали одно и то же представление. Часовые растворились в сумерках еще прежде, чем закипела вода в котлах. Нам с Патко достался костер на отшибе, у самой телеги; кузнец получил свою миску и ушел есть к лошадям.

Я честно дождался, пока маг доскребет кашу.

— Боршахес.

— О Раздоры и Грехи, до чего же ты настырный, — вздохнул Патко. Оглянулся на соседние костры и понизил голос. Что, не могу не признать, мне сильно не понравилось. — Хорошо. Слушай.

Он подбросил в огонь ветку.

— Задолго до Первой Войны Магов. Не спрашивай насколько. Я не особо помню уроки Круга Истории. В общем… так давно, что от тех времен остались одни только воспоминания о старых легендах, миром правили Древние. Первые Носители. Те, кто получил Кавис не по рождению, а, как рассказывают, из рук самих богов. Их Башни возвышались по всему свету. И Боршахес был одним из них.

— Древним?

— Причем одним из сильнейших, — Патко смотрел в огонь. — Магом драконьей крови.

Ветка стрельнула, плюнув искрами. Я даже не вздрогнул. Я, кажется, вообще перестал дышать.

— Это которая…

— Ага… такой же путь, что и на твоем Кависе, — не стал смягчать Патко. — Никто не знает, что с ним случилось и зачем он сделал то, что сделал. Ни одна книга Башни не дает ответа. Сам не проверял, конечно, но так говорят... Известно доподлинно только одно. В какой-то момент Боршахес начал создавать тварей. В невероятных количествах и самых разнообразных. Легион за легионом. А когда счел, что их достаточно, повел их уничтожать все живое.

— Зачем? — удивился я.

Какой-то слабенький мотив. Уничтожать все живое? Зачем, а главное — нахрена.

— Я же сказал: никто не знает. Может, какой-нибудь бог ему повелел. Может, безумие из-за поглощения чужих Кависов. Может, что-то, для чего у нас и слов-то даже не придумано, — Патко повел плечами, будто сбрасывая с них что-то тяжелое. — Первая Война Магов — это, собственно, война с ним. С Боршахесом. С одним магом, Артур, вдумайся. Древние Кависцы сотнями гибли под поступью его легионов.

— А сам он? Боршахес?

— Повергнут. Во всяком случае, так говорят, — Патко невесело усмехнулся. — А твари его — нет. Расползлись, одичали и плодятся до сих пор. Граели. Виверны. Злые Духи. Все, от чего ты бегал последние месяцы, — это не более чем эхо той войны. Отродья Боршахеса. И, поверь мне, список их наименований куда больше трех позиций.

За спиной хрустнула веточка. Итка Грит, с миской в руках, стояла в трех шагах от костра, но садиться не спешила. Просто стояла и слушала. Сколько именно по времени — вопрос открытый.

— Так вот за что, — медленно протянул я. — Чистка магов драконьей крови. Вот за что вырезали таких, как я. За его кровь.

— Нет, — Патко качнул головой сразу, без раздумий. — Не сходится, Артур. Драконьи маги сражались против него. На них та война, по большому счету, и держалась. Без них Боршахеса бы не остановили. После победы их чтили, как никого другого. “Dagrodae ihas tuerae” — это часть хвалебной оды, понимаешь? Ее пели победителям. И пели еще очень, очень долго. А Чистка пришла потом, спустя... — он пошевелил пальцами, пересчитывая века, а потом бросил это занятие. — Сильно позже. Была бы причина в крови Боршахеса, их вырезали бы сразу после войны. А не через столько поколений.

— Тогда за что?

— Как я тебе говорил уже под сотню раз — да, проклятье, не знаю я! Знал бы, уже сказал бы, лишь бы отстал с одинаковыми вопросами. Думаешь, что, если спросишь еще столько же раз, у меня новая информация появится?

Я поднял глаза и посмотрел через костер на Итку. Не специально. Само как-то вышло.

Она выдержала мой взгляд ровно секунду. Потом развернулась и ушла к головным кострам, так и не притронувшись к каше.

— Не лезь к ней, — тихо посоветовал Патко. — Лучше не надо.

— Я и не собирался.

— Ты не умеешь врать, Артур. Я вижу, что собирался.

Той ночью я долго лежал на телеге, глядя на чужие звезды, и пытался уложить все в голове. Самое страшное имя этого мира обладало той же силой, что текла у меня под татуировкой. И самое неприятное заключалось даже не в этом. А в том, что единственный человек в радиусе бесконечности, помноженной на целый мир, знавший, за что на самом деле вырезали драконьих магов и почему мне угрожала опасность в лице Хранителей, ехал в полусотне шагов от меня.

И молчал.

Утро второго дня началось с привычной проверки.

Мана: 14(17)

Без изменений. Хоть что-то в этом мире вело себя предсказуемо… в своей тотальной, абсолютной непредсказуемости.

Дорога полезла из долины вверх, петляя между холмами, и с каждым поворотом Патко вел себя все страннее. Он перестал дремать. Сидел, вытянув шею, и цеплялся взглядом за каждую гряду.

— Ты здесь бывал, — догадался я.

— Хуже, — процедил Патко, не оборачиваясь. — Я здесь родился.

Скрипнула ось. Я подождал продолжения и, так и не дождавшись, толкнул его локтем.

— Серьезно? Прямо здесь?

— Два дня пути к закату отсюда, — он неопределенно махнул рукой на холмы. — Маленькая деревня в семь дворов. Такая дыра, что даже сборщик податей приезжал через раз.

— В восемь, — раздалось сбоку.

Итка подъехала так тихо, что я вздрогнул. В седле она держалась, как влитая, и тоже смотрела не на нас, а на ту же гряду.

— Восемь дворов, Пати. Шесть осталось после твоей первой зимы. Ты не можешь этого помнить.

— Не могу, — легко согласился Патко. И пояснил мне и без того очевидный факт. — Итка старше.

— Погодите, — я перевел взгляд с одного на другую. — Вы что... крестьяне?

— А ты думал, я потомственный придворный маг? — фыркнул Патко. — Беднее нашей семьи в округе были только соседи, и то потому, что их самих было больше. Кавис, Артур, не спрашивает, где ему проснуться. И когда — тоже не особо. Он вообще редко у кого просыпается сразу, при рождении. У Итки метка проявилась на двенадцатую зиму. У меня еще позже. За ней приехали из Башни через полгода. За мной, собственно, тоже, когда пришло время.

— А родители?

Патко ответил не сразу.

— Родители остались в деревне, — сказал он наконец. — Носителей Башня-то забирает, а тех, кто их родил… кому в Башне нужны простые смертные? Мы, разумеется, присылали им монеты. Даже собирались перевезти их в Набунар, когда встанем на ноги. Не успели.

— Нашествие, — произнесла Итка мертвым голосом. — Тварей в тот год вышло из Бесконечного Леса столько, что баронская дружина три недели не вылезала из седел. Жаль только, что до нашей деревни она не успела. Мать не добежала до погреба. Отца вообще не нашли.

— Итка... — тихо сказал Патко.

— Что — Итка? Он спросил. Я ответила, — она наконец посмотрела на брата и резко перевела взгляд на меня. — Отродья Боршахеса, Артур. Те самые, про которых ты вчера с таким восторженным лицом слушал. Так что когда будешь в следующий раз спрашивать про клятву, — мне на мгновение показалось, что еще немного, и она плюнет мне в лицо. — вспомни, что для некоторых это не просто строчки.

Она уже разворачивала лошадь, когда вдруг задержалась. Посмотрела на мою щеку, на кривую корку от скулы к уху. Лечить ее Патко все так же отказывался чисто из принципа. Итка порылась в седельной сумке и бросила мне на колени жестянку размером с ладонь.

— Мажь два раза в день, — обронила она через плечо. — И не воображай лишнего. Брат не выносит вида гноя.

И ускакала в голову колонны.

Я повертел жестянку. Внутри оказалась вязкая мазь, пахнущая хвоей и чем-то горьким. Я аккуратно намазал щеку, хотя, по правде, рана и без того затягивалась подозрительно бодро для свежего пореза. Кавис, все же, действительно что-то делал с моей регенерацией.

— Она к тебе не потеплела, — прокомментировал Патко, не открывая глаз. — Если ты вдруг решил обрадоваться.

— Я заметил.

— Но жестянку не выбрасывай. Это ее собственный сбор. На рынке она за него дерет, как за лекарство от смерти.

К вечеру дорога вытолкала колонну на гребень, и мир распахнулся во всю ширь. Позади, в наплывающих сумерках, долина куталась в закат. Ручьи вспыхивали медью, разбегаясь по темнеющей зелени, как трещины по остывающей лаве. Впереди волнами вдаль убегали холмы, а над дальними уже поднимались редкие дымки деревень. А игривый ветер бежал следом за птицами, клином утягивавшими ночь куда-то на запад.

— Дней пять еще, — Патко зевнул и кивнул на горизонт. — Если дожди не начнутся. И если твоя телега не развалится.

— Моя телега?

— Твоя, чья же еще. Я в ней исключительно из солидарности. Если развалится и не сможешь удержаться в седле, пойдешь с солдатами пешком.

Я посмотрел на него и махнул рукой. Мне, признаться, было хорошо. Вот честно. Просто, по-человечески хорошо: сытый, живой, в тепле, с горой вопросов, но без единой твари на горизонте. Наверное, стоило сразу насторожиться. Подобные ощущения даже на Земле, обычно, особенно в моей жизни, не предвещали ничего путного.

Вскоре я услышал дробный стук копыт.

Снизу, с тракта, нас догонял одиночный всадник. Лошадь под ним, вся в темных пятнах пота, уже едва дышала, а сам он еще издали вскинул над головой что-то блеснувшее. Жетон или нечто подобное.

Колонна, без лишних команд и криков, мгновенно перестроилась. Дозорные стянулись к барону, фланги развернулись наружу, а между телегой и открытым склоном как-то само собой оказалось трое всадников в кольчугах и с длинными копьями. Именно по этой молчаливой слаженности, а вовсе не по взмыленной лошади, я и понял, что происходит нечто за пределами дорожной рутины.

Посыльного пропустили к барону. Тот выслушал несколько слов, принял бумагу, сломал печать и вчитался в послание. На все ушло, может, полминуты.

Лица барона Зогарсо я толком не видел, расстояние и сумерки съедали детали. Но я заметил, как он медленно, слишком аккуратно сложил бумагу по старым сгибам. И как потом неподвижно сидел несколько секунд, глядя куда-то сквозь темнеющие холмы.

Потом он негромко сказал что-то Итке. Та выпрямилась в седле и, кажется, окаменела.

— Патко, — шепотом позвал я. — Что происходит?

Маг не ответил. Но по одному его печальному виду я понял главное.

Выспаться в замке нам не дадут.

Глава 29. Даже лучше

За пять дней дороги, отойдя от сотрясения и решив все же освоить премудрость перемещения на лошади, я выяснил про верховую езду главное. Это не столько про лошадь, сколько, в определенной степени, про самолюбие. А еще про металлический зад и стальные мышцы спины.

У меня, увы, отсутствовало и то, и другое.

— Пятку вниз, господин, — шагая рядом со стременем, терпеливо повторял все тот же солдат, который и пытался все эти дни помочь мне в вопросе конного образования. Даже его кобыла мышиного цвета, похоже, относилась к мероприятию со скепсисом. А может, меня выдали ему в нагрузку, как штраф за какую-то провинность.

— Она опять шевелится.

— Она идет, господин. Лошади так делают.

— Возмутительно… где педали? — просипел я и вцепился в гриву.

Но уже к третьему дню я вполне сносно держался. К четвертому перестал заваливаться на поворотах и даже один раз, минуты полторы, ехал рысью — если то, что я делал, можно назвать “ехал”, а не “подпрыгивал в такт чужим решениям”. На пятый день солдат посмотрел на мою посадку, вздохнул и произнес фразу, которую я решил считать дипломом об окончании курсов:

— Ну… уже не мешок.

— Спасибо, дружище. Это лучшее, что мне говорили за неделю.

— Так неделя дрянная была, господин.

Не поспоришь…

Патко все эти дни просидел в телеге, наблюдая за моими мучениями с видом человека, купившего абонемент в цирк. Комментировал он редко, и не всегда по делу. А вот с темы, которую я затрагивал каждый вечер, съезжал профессиональнее, чем подросток пит-байкер с трассы под названием жизнь.

Письмо.

Барон с Иткой так и ехали в голове колонны. И почти за неделю ни один из них не приблизился к нашей телеге даже на длину копья. Со стороны все выглядело как и прежде, но что-то в этом отлаженном механизме марша неуловимо поменялось. Дозоров стало больше. Стоянки — короче. А десятники теперь рявкали свое “Aelka!” раза в три чаще прежнего.

— Патко, — уже буквально молил я на пятый вечер. — Просто кивни, если я прав. В письме было что-то плохое?

— Артур, — Патко даже глаз не открыл. — Если бы в письме было что-то хорошее, нас бы не гнали так, что у лошадей пар из ушей.

— То есть ты кивнул.

— То есть я сказал тебе идти спать. Завтра, на худой конец послезавтра, все решится.

Увидел.

К полудню шестого… ладно, седьмого дня (со счетом, учитывая отбитый зад и ноющую спину, а еще лошадиную вонь, прописавшуюся в моем носу, у меня к тому моменту было так себе) дорога вползла на последний гребень, и я увидел город. Признаться, готовился увидеть что-то среднее между декорациями исторического сериала и деревней-переростком.

По итогу зря.

Городок и правда был невысокий, серо-бурый, стиснутый стеной, наполовину каменной, наполовину из частокола, будто у строителей ровно посередине кончились либо материалы, либо деньги, либо мотивация продолжать монументальное возведение линий фортификации.

Но при этом над крышами тянулся настоящий лес из… труб. Десятки черных стволов дымили в небо, давая ветру сносить копоть длинным грязным флагом куда-то на восток. За городом, на скальном выступе, тяжело взирал на свои владения баронский замок.

На его башнях, между обычных зубцов, темнели штуковины, больше всего похожие на пушки, обмотанные трубами. У одной из ствола клубилось белесое облачко, словно орудие покуривало на посту.

Я завис на пару мгновений. Все мои жанровые ожидания, аккуратно собранные из сериалов про престолы и рыцарей, тихо крякнули и уехали в утиль. Средневековье с паровыми трубами? Кто-то в небесной канцелярии явно перепутал папки с референсами.

— Патко. Почему город дымит?

Патко приподнялся в телеге, глянул из-под ладони и сел обратно.

— Илмал, — сказал он.

— В смысле?

— В прямом.

И замолчал так, будто я сам должен был все додумать. Зато стало понятно другое. Видимо, руду, от одного прикосновения которой напрочь отрубало магию, здесь добывали не только в целях воздействия на Кависцев.

Как же охренительно удобно, да.

Колонна спустилась с гребня и втянулась в ворота. Внутри город на поверку оказался тесным, шумным и пахнущим сразу дымом, лошадьми, горячим железом и чем-то съестным, от чего у меня вновь свело живот. Люди жались к стенам аккуратных домиков, пропуская всадников, попутно глазея на Итку и барона. Ну а я, ничуть не стесняясь, подслушивал их разговоры.

— …третий раз за месяц, говорю тебе! Сначала обоз с солью, теперь вот хутор…

— …да какой пожар, дурья твоя голова, кто ж видел, чтобы пожар пятнами горел…

— …а Тольда так и не вернулась. Пошла за хворостом и не вернулась. Вторая уже из Большого Керса…

Слышал я, учитывая стук копыт, честно говоря, через слово, а то и через два. Но общий мотив угадывался и без лишних деталей. Тем более что я раз десять слышал уже опостылевшее слово “граели”. Уж его-то я бы расслышал даже сквозь гул двигателей взлетающего самолета. Преувеличиваю, конечно.

А потом разговоры рядом стали затихать сами собой. Я не сразу понял почему, а когда понял, стало немного неуютно. Люди глазели на посох Патко. Один мужик у лотка с горшками проводил нас долгим взглядом и смачно сплюнул под колесо.

— Популярность, — заметил я. — Слава. Поклонники. А почему твоей сестре везет больше?

— Привыкай, — Патко даже бровью не повел. — Кависца любят ровно до тех пор, пока он либо нужен, либо он местный. Если под эти два пункта не подходишь, то остальные вспоминают, что удобнее Кависца бояться, а значит, ненавидеть.

— А сейчас мы какие? Нужные или страшные?

— Сейчас, Артур, мы потенциально дорогие для них и прибыльные для нашего скромного путешествия, — он позволил себе половину улыбки. — Это третье состояние. Самое приятное, опять же, для нас.

Телега прогрохотала по мосту через вонючий ров, ворота замка проглотили колонну, и створки за нашими спинами сошлись с тяжелым, отсекающим остальной город лязганьем.

Замковый двор встретил нас той же вышколенностью, что и походный лагерь барона, только теперь ее будто отлили в камне. Никто не бегал, не орал и не ронял ведра. Конюхи разбирали лошадей, солдаты расходились по постам, и все это вновь происходило с молчаливой слаженностью хорошо отрепетированного спектакля.

Мне бы восхититься. Да, если честно, я бы, может, и восхитился, если бы не смотрел на пояса дворцовой стражи.

У каждого из них позвякивали те самые обручи. Глухие металлические кольца без шва и замка, отливающие перламутром, как внутренняя сторона ракушки.

Итка спешилась первой. Не оглянувшись, так и не сказав никому ни слова, она поднялась вслед за бароном по широкой лестнице и исчезла за деревянными створками, окованными стальными пластинами. Патко проводил ее взглядом, и что-то в его лице мне очень не понравилось.

Вскоре к нам спустился человек в темном, чистом камзоле, с цепочкой на груди и лицом профессионально вежливого отельного администратора.

— Господин Патко. Ваши покои в восточном крыле, — он сделал жест куда-то в сторону мутноватых, простеньких витражей. — Вашего… подмастерья разместят отдельно. Кова, проводи.

Из-за его спины вынырнул слуга, мальчишка лет двенадцати, и уставился на меня снизу вверх с неприкрытым восторгом. Надо же, как неожиданно.

— Эй, — сказал я Патко негромко. — Отдельно это как? Меня там опять по голове дрыном не пригладят?

— Ты меня по каждому поводу будешь своими вопросами донимать? — Патко уже двинулся за распорядителем. — Пока мы под протекцией барона, нам здесь ничего не грозит. Но… если честно, ухо все равно держи востро. Я за тобой позже зайду.

— Погоди. А у меня тоже будут покои? Такие же, как у тебя?

— Даже лучше, — бросил он через плечо и ушел, зараза, не оборачиваясь.

Запомните эту фразу. Я вот запомнил.

***

“Даже лучше”, ну разумеется, оказалось каморкой размером с кладовку моей бабушки, только без полок с вареньем. Топчан, табурет, крюк на стене и окошко с ладонь. Причем не мою, а моего провожатого мальчишки. А еще — звуки. И запах. Судя по всему, прямо подо мной и чуть левее располагался хлев, и его обитатели, радуясь моему прибытию, вели весьма насыщенную социальную жизнь.

— Ну да, — сказал я потолку, укладываясь на топчан. — Пентхаус. Вид на ферму. Все как заказывал. А, постойте, я же, срань, ничего такого не заказывал? Слышите?

Внизу согласно замычало. Но какой-либо отработки клиентского возражения не последовало.

Сервис здесь так себе.

Я закинул руки за голову и позволил себе первый за неделю тихий час… разбавленный музыкой из наушников. В голове, как перегретый вентилятор, крутилось все сразу. В мыслях смешивались дымящие трубы и слово “Илмал”; компанию им составляли дергающиеся в агонии тела старосты и его дочери, погост, обручи на поясах стражи, окаменевшая от письма Итка. И поверх всего этого — простой, в общем-то, вопрос.

Нравится ли мне это путешествие?

Вот честно, без сарказма. Меня чуть не повесили. Я восемь дней тащил на себе бесчувственное тело. А в тот момент и вовсе спал, скорее всего, на втором этаже хлева, ну или как там правильно называется данная пристройка. С другой стороны — я жив, сыт, я видел, как оживают убитые реки, и каждый день узнаю про этот мир что-то такое, от чего у любого канала с документалками случился бы припадок эндорфинового экстаза. Баланс, мягко говоря, неочевидный.

— Подумаю об этом, когда под кроватью закончится парнокопытная вечеринка, — постановил я и по привычке скосил глаза на предплечье.

Метка тут же откликнулась, и сквозь маскирующую вуаль проступили знакомые строки.

Мана: 16(17)

За пять дней вернулось только две капли. Опять же, никакой видимой системы не просматривалось. То по капле в сутки, то тишина, то вдруг необъяснимая щедрость.

Хотя, может, все дело в…

Додумать мысль мне не дали. В дверь стукнули, и в щель просунулась седая голова.

— Идем, — махнул седой гривой Патко. — Зовут.

— Кто зовет? Куда? Я только начал налаживать отношения с соседями снизу.

— Барон зовет. Ужинать, — он окинул взглядом мою каморку и хмыкнул. — А неплохо тебя устроили.

— Даже лучше, — сказал я с максимально доступным мне ядом. — Запомни, Патко. Даже. Лучше.

Зал, куда нас привели, я сразу узнал. Не в том смысле, что бывал здесь раньше, скорее что видел его сто раз. Высокие своды в копоти факелов, знамена на стенах, длинный стол на возвышении и камин, готовый вместить целую телегу. Прям натуральное романтизированное средневековье. Только уборщиков из числа команды по декорациям к фильму не хватало, чтобы это все до такого состояния отмыть. Хоть сейчас снимай кино про короля Артура, актеров уже завезли, тезка тоже в наличии.

Только вот массовка подобралась какая-то невеселая.

Барон сидел во главе стола. По правую руку от него обнаружилась Итка, что, если здесь такие же традиции, что и на Земле (что вряд ли) немного необычно. Дальше самые разные люди, и никого из них я прежде, разумеется, не видел. Немолодой вояка с наполовину седой бородой и такой коллекцией шрамов на лице, что по ним можно было составить карту какого-нибудь каньона. Рядом сухой человечек с чернильными пальцами и цепким взглядом счетовода. Еще пара — тоже явно военные, но помоложе.

На столе, между блюд, расстелили карту. Громадные, сшитые грубыми нитками, лоскуты кожи, прижатые по углам кубками. По всей ее площади блестели отполированные, черные камешки.

Много камешков.

— Господин Патко. Господин Артур, — барон коротко указал на скамью. — Садитесь. Ешьте. Разговор будет длинный.

Меня просить дважды не требовалось. Я опустился на скамью, придвинул миску и только тогда понял, что камешки на карте стоят не просто так. Они явно что-то означали и, причем, учитывая, где именно они находились, это что-то имело под собой вполне определенную предысторию. Возможно, частично мне знакомую.

Аппетит у меня, что характерно, никуда не делся. Растущий организм циничен. Говорил в основном вояка со шрамами. Как выяснилось из обращений, он находился в звании, которое, по смыслу, ближе всего описать как “капитан гвардии”.

— … стая у соляного тракта. Побили обоз, четверых возчиков отправили к богам, — он передвинул камешек. — Хутор Гарнов выжжен дотла. Колодец в Двух Ивах, туда теперь не подойти, там тоже поселилось что-то вроде того духа с плотины. А на выпасах у леса была замечена очередная виверна. На сей раз ледяная.

Камешек. Снова камешек. И еще. Я жевал все медленнее и слушал, как на карту, точку за точкой, будто выкладывают ту самую уличную болтовню, которую я так беспардонно подслушивал. Торговки не преувеличивали. Они, похоже, половины еще и не знали.

— Сколько всего? — впервые за вечер взял слово Патко.

— За последний месяц больше, чем за весь прошлый год, — капитан оперся кулаками о стол. — Повторю для вас, господин Патко, то, что уже говорил Его Милости и вашей сестре. Так не бывает. Твари — не какая-то зараза, чтобы так самостоятельно, как пожар, разбредаться по баронству. Никогда такого не было.

— А зараза, — негромко сказал Патко, — значит, как вы выразились, самостоятельно распространяется?

— Я к тому, господин Патко, что у заразы, — капитан упер в мага тяжелый взгляд неморгающих глаз. — обычно есть источник.

Его явный намек на миг повис над столом, и в наступившей тишине стало слышно, как трещат факелы. Барон молчал, глядя на карту. Итка, в свою очередь, разглядывала стену, явно стараясь не смотреть в мою сторону. Я же, на всякий случай, молчал тоже, хотя внутри у меня уже стучало нехорошее, азартное, знакомое до дрожи чувство. То самое, из-за которого, скорее всего, и придумали поговорку про любопытство и кошку.

— Господин барон, — Патко отодвинул миску. — Позвольте вопрос. Откуда пришла первая новость? Не самая страшная, а именно первая. Какая точка на этой карте появилась раньше остальных?

Хороший вопрос. Настолько хороший, что сухой человечек с чернильными пальцами вскинул голову и посмотрел на Патко с явным уважением.

— Несколько дней пути к северо-северо-западу отсюда, у Лисьих Холмов, — барон вооружился указкой и придвинул один из камешков. — Первое донесение такого рода за последние годы.

— А самая свежая новость? — Патко даже не изменился в лице.

Барон, помедлив, достал из-за пояса сложенную бумагу. Ту самую, с очень аккуратными сгибами, которую ему доставили во время марша.

— Деревня Крейг. У болот, день пути на север, — голос барона даже не дрогнул, хотя мне казалось, что он весьма обеспокоен. — Группа всадников отправила послание шесть дней назад. Живых нет. Никого. Дозор, посланный следом, к сроку не вернулся.

Ложка в моей руке стала весить килограмма полтора. Вот, значит, что было в письме.

— Что вы обо всем этом думаете, господин Патко? — барон сложил бумагу обратно, по тем же сгибам. — Вы видели духа на плотине и, по словам вашей сестры, обнаружили на границе Бесконечного Леса граели и нанятого мной драконьего всадника, погибшего из-за виверны. Причем далеко не первой, хотя и их мы не видели со времен моего деда. Я вижу ваш взгляд и лицо, господин Патко. Пожалуйста, не стоит делать из меня наивного глупца. Что вы подозреваете?

Патко тут же выпрямился и низко поклонился.

— И в мыслях не было, Ваша Милость. Я лишь опасался докучать вам ненужным нагнетанием страхов.

— Говорите вольно, господин Патко. Вы же родом отсюда, из нашего баронства, а значит, вы у себя дома.

— Благодарю, Ваша Милость… Мне еще тогда показалось странным, — прокашлявшись, продолжил маг. — что плотина обзавелась Злым Духом. Духи не заводятся в свежей солдатской кладке, как мыши в амбаре. Им, обычно, нужно старое место, где долго копились… правильные условия. Или… — он сделал крохотную паузу. — приглашение. А с учетом всего того, что я услышал от капитана вашей гвардии и тех разговоров, которые до меня донеслись в деревне и городе, то мне кажется, у этих событий есть некая общая причина.

— Господин Патко, при всем уважении, но мы не на базаре, а я не покупатель овощей, чтобы вы заманивали меня в риторическую ловушку. Ближе к делу.

— И в мыслях не было, Ваша Милость! Если позволите, то… я готов выяснить эту причину или установить ее отсутствие и рекомендовать обратиться к Хранителям, — Патко посмотрел барону в глаза. — За плату.

— Патко! — Итка развернулась к нему так резко, что скамья скрипнула. — Ты не…

— Это справедливо, — властным взмахом руки барон заставил всех притихнуть.

Итка осеклась на полуслове, будто ей выключили звук. Секунду она сидела с окаменевшим лицом, потом медленно повернулась обратно к стене. Я бы дорого дал, чтобы узнать, что она собиралась сказать. И еще дороже — чтобы понять, чего она боится.

— Назовите свою цену, господин Патко, — барон откинулся в кресле.

— Десять ликров.

Кто-то из молодых военных поперхнулся. Чернильный человечек прикрыл глаза с видом мученика. Я все еще не так хорошо разбирался в местной экономике, но понимал, что это много. Очень много. Патко же озвучил сумму с лицом человека, попросившего передать соль.

— И, — добавил он. — отряд всадников. После того как дело будет сделано, ваши люди проводят нас с подмастерьем до порта на побережье.

— До порта, — повторил барон без всякого выражения.

— Мы спешим в Набунар.

Барон долго смотрел на Патко. Я успел сосчитать до семи.

— Десять ликров, — повторил он наконец. — Если меня устроит результат, то я заплачу вам именно столько. Сопровождение до побережья — тоже по результату. Со своими людьми почти на два месяца я расстанусь только тогда, когда буду понимать, что творится на моей земле. Сейчас с вами поедет один из моих рыцарей. Молодой, но из лучших. Выезжаете завтра же на рассвете, в Крейг, по свежему следу.

— Согласен, — сказал Патко так быстро, что я понял: он ждал худших условий.

А барон вдруг перевел взгляд на меня.

— Господин Артур поедет с вами?

Вопрос был задан мне. Не Патко. Мне.

— Куда он денется, — ответил Патко.

— Поеду, — ответил я одновременно с ним. Получилось вразнобой.

В глазах барона на мгновение просквозило удивление, смешанное с сомнением.

— Тогда последнее, — он вновь повернулся к Патко. — Прежде чем вы дадите окончательное слово, господин Патко, вам следует кое-что знать.

Барон поднялся. Не спеша обошел стол и остановился у карты, глядя на россыпь темных камешков сверху вниз.

— Вы не первый Кависец, которому я плачу за эту работу, господин Патко.

Ну вот теперь и понятен источник страха Итки.

— Когда набеги граели только начались, я нанял мага. Хорошие рекомендации, серьезная цена. Он взял задаток, припасы и уехал на север, — барон коснулся пальцем карты где-то у края, там, где камешки сползались к бурому пятну болот. — С тех пор о нем ни слуху. Ни в моем, ни в соседнем баронстве. На трактах его тоже не видели. Либо он сбежал с моими деньгами в Бесконечный Лес, либо погиб. И я до сих пор не решил, какой из этих ответов нравится мне меньше.

— Давно? — спросил Патко.

— Месяца три тому.

Кажется, мы с Иткой думали об одном и том же. Скорее всего, Кависец был мертв.

По спине, не спрашивая разрешения, прогулялся холодок.

— Я говорю это не для того, чтобы вас напугать, — барон вернулся к своему месту, но садиться не стал. — Просто чтобы вы понимали, что, занимаясь этим вопросом, один Кависец уже пропал. Утром вам выдадут задаток на дорогу, припасы и лошадей. Рыцарь будет ждать у конюшен. Все свободны.

Обратно нас вели по гулким коридорам. Наши шаги разбегались по камню испуганными крысами, в метафоре которых я видел собственное отражение. Слуга с факелом шел впереди, достаточно далеко, чтобы не слышать нашего разговора. Так что я продержался с закрытым ртом всего два поворота и один лестничный пролет.

— Патко.

— М?

— Что ты замышляешь?

— Сплю и вижу, как потратить десять ликров, — он даже шаг не сбил. — Думаю начать с бани.

— Патко, — я остановился. — Я серьезно. Я видел твое лицо, когда капитан говорил про заразу. И когда барон сказал про плотину. Ты ведь, когда напал на Тиела, подозревал что-то кроме того, что пастух нам врет, правильно? Иначе бы ты изначально не был так уверен, что он врет.

Он прошел еще пару ступеней, а затем тоже остановился. Факел слуги исчез где-то впереди, и на лестнице остались только мы да одинокий масляный светильник в нише. А еще наши тени, вытянувшиеся от него до самого потолка.

— Все это очень странно, Артур, — сказал Патко негромко, не оборачиваясь. — И даже не принимая во внимание появление здесь тебя и твоих сородичей… Целая стая граели так близко к югу, да еще и с шаманом? Нашествие виверн и злых духов в долине? Пропавший Кависец… даже разрозненно эти новости звучат странно, а если все вместе... Слишком похоже на какой-то план. А где есть план, там есть и чья-то выгода.

— Чья?

— Это я и хочу узнать, — дернул плечами Патко. — Барон прав, Артур. Это мой дом. И, даже если бы не клятва, я не собираюсь сидеть и смотреть, как кто-то здесь резвится.

— Кто-то это… кто?

Светильник в нише моргнул, будто на него дохнули.

— Возможно, в деле замешан другой Кависец, — Патко наконец повернулся, и в полутьме его глаза показались мне совсем черными. — И если это так, то договориться не выйдет. Нам придется с ним сразиться.

Он пошел вверх по лестнице, а я остался стоять, слушая, как внизу, под каменными полами, глухо и мирно мычит заждавшийся меня хлев.

Знаете, мне в тот момент показалось, что я уже совсем скоро определюсь с ответом на вопрос, который задал себе в каморке.