Путешествие

Глава 1. Первый день

Передо мной лежало тело, разорванное на две части орком. Более того, монстр в данный момент самозабвенно крушил аппарат с газировкой, явно не понимая, что это за диво такое.

Постойте.

Забегаю вперед.

Давайте по порядку.

Я родился…

Ну… не настолько.

Моя история началась с унитаза. Нет, если смотреть глобально, то, конечно, с бабушки и дедушки, которые, в силу своих возможностей, достойно заботились о моей скромной личности. Пока не померли.

Так что, когда остальные гуляли выпускной в одиннадцатом классе, я разбирался с профессиональной деформацией работников похоронных агентств. Их взгляды, в которых они видели не два холодных тела, а цифры на экране монитора, преследовали меня еще несколько лет.

— Процесс запуска нового ускорителя частиц, полностью построенного на отечественной платформе…

Затем — поступление в неплохой вуз на, как выяснится уже через пять лет, умирающую профессию переводчика. Зачем платить живому человеку, если с той же задачей, пусть и несколько хуже, справится нейросеть? Зато без отпусков, без сна, без выгорания и без необходимости найма через HR-отдел. Причем, возможно, главной препоной в списке выступал именно HR, но не суть.

— …наступит вот уже с минуты на минуту. Президент на контрольном пункте готовится лично нажать кнопку старта…

И я, Артур Штейн, или, как меня куда чаще называют, просто Арчи. Двадцати двух лет от роду, на последнем курсе университета, смотрю в будущее растерянным взглядом, опасаясь, что скоро даже к «свободной кассе» начнут звать роботы.

Благо бабушка настаивала на моем музыкальном образовании, что позволяло зарабатывать репетиторством на дому. Ну и детям все еще требовалось изучать иностранный язык для сдачи экзаменов. И, в отличие от музыки, языкам обучить можно было и дистанционно.

— …дамы и господа, всего несколько мгновений до исторического момента…

Так что худо-бедно я справлялся. Может, и на короткой дистанции, но жизнь с самого детства как-то отказывалась допускать саму мысль о долгосрочном планировании. В мире происходило то одно, то другое, и при этом «происходившее» все норовило как-то повлиять на мою жизнь. Да и, конечно, не только на мою, но своя рубашка все же чуть ближе к телу.

— …начинается отсчет. Пять, четыре, три, два…

Видео застыло, и я провел большим пальцем по экрану, но ничего не произошло. Проверил вай-фай — тот отключился, хотя на этой заправке я появлялся уже не первый день, и раньше подобных проблем не возникало.

Причем тут заправка?

Наталья, с самого детства мы называли ее именно полным именем, и Андрей уговорили меня отправиться с ними на турбазу, что сперва вызывало у меня яростное отторжение. Но затем аргумент, что это, возможно, последнее лето, не имевшее отношения к слову «оплачиваемый отпуск», возымел свой резонный эффект.

Так что вот он я. За хренову тучу километров от родного города, в двух с половиной часах от железнодорожной станции, в получасе от той самой (весьма неплохой, кстати) турбазы. Сижу на унитазе на одинокой заправке, смотрю видео, как в соседнем научном городке запускают ускоритель частиц.

Зачем мне оно?

Ну а то никто, кроме меня, спасаясь от суеты, не запирался в отхожем месте и не терял счет времени с экраном в руках, пролистывая десятки коротких видео или ненужные ему документальные фильмы?

Так что не надо осуждений.

Забросив мысль о бесплатном вай-фае, работавшем исключительно благодаря спутниковой антенне, я проверил связь. Ни единой палочки. И даже LTE нет. Только два стоп-сигнала на обеих сим-картах. Почему две? Современные проблемы, как говорится, требуют современных решений. Особенно когда часть твоей работы зависит от доступа в интернет.

— Шикарно, — вздохнул я и закончил начатое.

Не стану описывать весь процесс. Вы с ним знакомы. А если нет, то… ну, даже и не знаю, что сказать. Печально, конечно.

Благо, что еще несколько лет назад весьма увесистый кусок памяти моего телефона заняла музыка. На всякий случай… Интернет, как оказалось, — не очень надежная штука. А помните, как юморили раньше миллениалы, пока не превратились в живущих на работе биоандроидов? «Выйти на улицу без наушников — все равно что оказаться в космосе без скафандра». Я их позицию в данном вопросе разделял целиком и полностью.

В наушниках заиграла песня. Мало кому известная. Такой вот у меня странный вкус меломана. Любые жанры, любые года релиза — лишь бы вызывало эмоции. Так что двенадцать тысяч треков отборной рандомной музыкальной истории всегда сопровождали меня в любых жизненных ситуациях.

Неживой, но приятный женский голос робота оповестил: — «Ricky Savan feat. Killian Lee — Помоги Мне».

И вот, знаете, о вкусах, тем более музыкальных, не спорят. Так что не стоит и начинать.

Я подошел к умывальнику и повернул вентиль. Водопровода на заправке никакого не имелось, а живительная влага поступала из скважины. Так что требовалось подождать, пока насос зачерпнет. Откуда мне были доступны столь специфичные знания?

Болтать я люблю.

С людьми.

Особенно противоположного пола. Так сложилось, что с ними проще найти общий язык. Не требуется, знаете ли, мериться разными причиндалами.

Из мутного зеркала на меня уставились зеленые глаза, далеко не самое симпатичное, но, по словам других, приятное лицо, короткая стрижка под машинку (в целях экономии со своими чересчур каштаново-русо-непонятными волосами я справлялся самостоятельно) и… самое невзрачное телосложение, которое вы только можете себе представить. Вот только вообразите: сто девяносто шесть сантиметров роста и всего семьдесят пять килограммов. Честное слово — рюкзак Андрея весил едва ли не больше, чем я. И ведь не сказать, что мало ел.

Наталья, невеста Андрея и моя школьная любовь, вечно подозревала меня в колдовстве и даже порывалась вызвать инквизицию. Той, правда, уже несколько веков как не существовало, как, собственно, и моих шансов на сердце Натальи. Причем тоже — несколько веков.

И нет, я не страдал по ней душой и сердцем. Мне было достаточно одного «нет» еще в пятом классе. Вру ли я? Немного. Но ко второму курсу действительно отпустило. Лукавлю? Слегка играю со словами. Тут действие на протяжении отрезка времени. Знаете, форма глагола, обозначающая действие, происходившее в течение периода. Так что отпускало аккурат до четвертого. Но сейчас уже все в порядке. Честно.

— Бур-бур-бур, — как-то не очень доверчиво отнесся ко мне смеситель, исторгнув из своих жестяных недр гулкое эхо.

— Да и пожалуйста, — ответил я ему и вышел в короткий альков.

На заправку я наведывался исключительно потому, что, во-первых, люблю гулять, во-вторых, здесь продавали очень вкусные булочки, которые немолодая замужняя продавщица пекла сама, ну и вай-фай, конечно же.

Стоя около двери, ведущей из зала в техническое помещение, я услышал во время паузы в песне странную возню. Такой специфический звук, будто бы кто-то очень настойчиво громит помещение. Но я списал это на шорох в наушниках, не придав тому особого значения.

Зря.

Подпевая хриплому голосу, я закрыл за собой дверь и какое-то время пытался осознать происходящее.

Госпожа Любовь (и это не панибратство, её действительно так звали) зачем-то лежала на полу. И ладно бы просто поскользнулась или решила поваляться, отдохнуть. Смена затянулась. Все такое. Но тогда бы она лежала в одном-единственном месте. А не в двух разных.

Её торс прислонился к островку с мороженым, а все, что ниже пояса, расположилось около закрытого отсека с сигаретами. А между ними, по старенькому кафелю, помнившему времена иного флага, длинными багряными червями, прямо на алых разводах, бугрящихся мелкими комочками, протянулось все то, что не удержало её разорванное надвое тело.

Я даже не понял, когда именно меня скрутил рвотный позыв. В голове как-то отстраненно пронеслась мысль: «Ага, круто, сейчас меня вырвет», — но ничего подобного. Такое впечатление, что мозг и тело разъединились. Один, тот что сверху, в черепушке, осознавал происходящее на манер не самого приятного кино, а тело… тело просто отказывалось работать.

Глаза, словно у парализованного, плавно повернулись в сторону, и я таки обнаружил причину шума. Сам не знаю, как справился, но большой палец нажал кнопку на проводе наушников, и музыка прервалась.

Напротив холодильников стоял… стояло нечто. Нечто габаритами примерно с плохую генерацию нейросети, когда кто-то глумился над завсегдатаями спортзалов, изображая их на видео непропорциональными гигантами. Громадина метра два с половиной роста, плечами той же ширины, что и капот пикапа, а толщиной рук вполне такой же, как моя талия.

И вот эта тварь, чем-то отдаленно напоминавшая помесь человека и собаки, пыталась добиться взаимности от холодильника с газировкой. Распахнув слюнявую пасть с бивнями на нижней челюсти, качая белыми волосами, растущими откуда-то из затылка, она рычала и била кулаками по бокам аппарата, легко, как бумагу, сминая железо.

И ладно бы просто мое воспаленное сознание испугалось медведя, пробравшегося на заправку. Нет, вовсе нет. Тварь была одета! В какие-то серые штаны, синюю рубаху и даже красный пояс… на пояс повязала! Я, конечно, предполагал, что в северных лесах можно всякое отыскать, но не такое!

И тут, пожалуй, мозг и тело встретились друг с другом на просторах наглухо выжженной нервной системы.

Что бы сделал другой на моем месте, увидев перед собой разорванное на части тело и домогающегося автомата с газировкой… орка? Не то чтобы я увлекался фэнтези, фантастикой, компьютерными играми, всякой литературой с циферками и — как уже можно было понять — всепоглощающей искренностью.

Конечно, увлекался! Оттуда и страсть к иностранным языкам — чтобы читать, играть и смотреть в оригинале.

Так вот: понятия не имею, что бы сделал другой; прекрасно знаю, что сделал бы спустя несколько лет; но конкретно в тот момент я закричал.

Ладно.

Завизжал.

Так высоко, что, возможно, именно мой крик стал причиной разбитого стекла, а вовсе не кулак твари, который легко можно было спутать с кочаном капусты! И, судя по цвету, немного залежалой.

Монстр повернулся ко мне, и на мгновение в его глазах без радужек — просто черный зрачок на фоне желтоватого белка — застыла, вероятно, та же степень удивления, что и у меня. Ну, возможно, немного меньшая. Потому что он, судя по всему, уже видел таких, как я. И это даже не про госпожу Любовь речь.

— Maharak’h, — произнес он грубым, раскатистым, вибрирующим голосом.

Интересно, это был обидный эпитет или какое-то существительное? Чудным образом данная глупая, граничащая с идиотской мысль привела меня в чувства. Она и еще вид движущейся на меня махины из мышц, клыков, желтых когтей на пальцах и пары сотен кило ярости.

Такое впечатление, что это я газировкой с тварью не делился, а не холодильник!

Напрочь проигнорировав существование прилавка и просто пройдя насквозь, попутно разломав доски и столешницу, тварь замахнулась лапой. Достаточно большой, чтобы на её ладони я увидел всю свою не самую продолжительную жизнь.

Благо, что пока за мгновение я вспоминал даже то, чего вспоминать не хотел, в моем сознании пронеслась фраза Андрея: «Всегда бери с собой! Маловероятно, что ты встретишь медведя, но так всем будет спокойнее. В первую очередь — тебе самому».

Срань, я ведь действительно медведя так и не встретил. Зато встретил орка! Ну или нечто, очень тщательно под него маскировавшееся.

Хотел бы сказать, что выхватил из кобуры немалых размеров перцовый баллон с той же ловкостью и прытью, что и ковбои в вестернах, но нет. Я его едва не уронил. И, рефлекторно рухнув вниз в попытке поймать вертлявую заразу, спас себе жизнь. Лапа просвистела где-то над затылком, а в следующее мгновение я выпрямился, направил в опасно приблизившуюся морду сопло и вдавил спусковой крючок.

Задержать дыхание самому мозгов не хватило. Но, вы знаете, я не бывший вояка, не какой-то там тип с огромным жизненным опытом, который переродился в теле дворянина-отщепенца. Проклятье, да к тому моменту, как я появился на свет, на улицах города уже даже бродячих псов не осталось! А единственная драка, в которую я попадал, ограничилась потасовкой в детском саду за совочек. И я проиграл!

Но с достоинством.

Так что, кашляя и плохо разбирая дорогу, я метнул опустевшую жестянку в морду рычащей, беснующейся твари и чудом выбежал на улицу. Чудом — потому что монстр захрипел, зарычал, разбрызгивая жирную слюну, и принялся без разбору размахивать лапами.

С благословения провидения проскользнув где-то снизу, я уже через несколько секунд жадно хватал ртом воздух и пытался отдышаться. Хорошо хоть на лицо ничего не попало, и, кроме небольшой рези в глазах и жжения в горле, я особых побочных эффектов не почувствовал. Разве что в ушах свистело. Так, будто бы я на всю мощь наушников включил какой-нибудь военный фильм, и теперь барабанные перепонки резал бы вой артиллерийского прилёта. Еще пока не окончательно прилетевшего. Но стремившегося.

Прижимая ладони к ушам, я поднял глаза к небу и оказался весьма признателен стечению обстоятельств, в результате которых облегчился уже почти как час назад.

Там, в небе, в мою сторону падала… нет, не ракета, и даже не самолет, хоть силуэт его немного и напоминал. И если с орком я еще мог бы сомневаться и как-то себя убеждать в том, что попросту спятил, то сейчас сомнений не оставалось:

— Дракон… — пропищал я едва громче заблудившейся между половицами мыши.

Рассекая кожистыми крыльями облака, к земле стремительно приближался самый настоящий дракон! С красной чешуйчатой, громадной башкой, напоминающей морду динозавра, и четырьмя лапами, каждая из которых не меньше метра длиной. А тот свист, проникавший даже сквозь ладони, оказался его ревом.

Внутри черного зева вспыхнула искра, и перед тем, как все вокруг превратилось в огонь, я успел заметить черный силуэт на шее твари. На тот момент мне действительно показалось, что мозги приказали долго жить, потому как глаза различили грани матовой брони — все равно как из музейной секции, посвященной эпохе средних веков. А еще рыжие, густые волосы и волевую челюсть. Словно… словно на спине дракона сидел мужчина!

Но прежде чем я смог разглядеть получше, искра в пасти дракона превратилась в струю яркого золотого пламени. Столпом жара оно обрушилось на крышу заправки, а я рухнул на землю. От страха, разумеется. Что вновь сыграло мне на руку.

Когда пламя перекинулось на цистерну с топливом, вопреки всем правилам не вкопанную в землю, а открыто стоящую на заднем дворе, то от взрыва самого дракона, кажется, отбросило куда-то высоко в небо, а меня… меня отключило. И только распахнутый от крика рот спас меня от участи провести остаток жизни без такой прекрасной вещи, как музыка.

Хорошо хоть наушники уцелели. И телефон. И полный набор из двухсот семи костей. Откуда я знаю, сколько их в теле человека? Ну, может, не так уж и бесполезны документалки.

Глава 2. Сквозь лес

Что за странный сон мне снился. Сломанный автомат с газировкой, орки, драконы и госпожа Любовь, пекущая очень вкусные булочки, лежавшая в двух разных концах заправки.

Возможно, я согласился на предложение Андрея и вместо того, чтобы отдыхать на крыше в обнимку с музыкой, наслаждаясь свежим хвойным воздухом северного леса, все же отправился «знакомиться с другими туристами». Вот только я отчетливо помнил, как посадил себе занозу в весьма обидное место, откуда её под утро выковыривала Наталья.

А еще…

А еще пахло гарью. Горький привкус жженой резины и пластмассы резал горло, а едкий дым от старого дерева, укрытого не менее возрастным лаком или морилкой, заставил меня зайтись кашлем. Совсем не простудным. А с надрывом и скребущим глотку целым набором фантомных, острых, зазубренных предметов. Они выплеснулись на разбитый асфальт в форме желтоватой слюны с черными вкраплениями и…

Асфальт?

Вытирая лицо и глаза лоскутами уцелевшей на предплечье мембраны, я провел расцарапанной ладонью по песку. Не речному, а тому, в который втаптывается любая проселочная дорога, десятилетиями провожая в путь стоптанные сапоги.

А еще то, что я спутал с утренним туманом, на деле оказалось дымом и одновременно источником вони. Стараясь не выкашлять собственные легкие, я кое-как продрался через дымовую завесу и наконец окончательно убедился в том, что все произошедшее — совсем не сон.

Слева от меня веселым оранжевым пламенем занималась беседка, в которой еще совсем недавно я пил кофе и досматривал документалку про спаривание морских котиков. А теперь мне казалось, что те самые котики спаривались вовсе не друг с другом, а с моей головой.

Я точно помнил, что асфальтовая дорога (сменившаяся каким-то чудным образом на проселочную) вилась вдоль скалистых холмов, оставленных сошедшими тысячи лет назад ледниками. И за заправкой, вдоль широкого поворота, потихоньку ржавел старенький отбойник.

А никак не то, что открылось моему одновременно ошалелому и восхищенному взгляду.

Утоптанная дорожка змеилась вниз, под холм, на вершине которого я, в компании горящей беседки, и стоял. А там, впереди, ширились поля высокой травы, постепенно желтеющей перед наступающей осенью. Лоскутами зеленых озер и золотых дюн, укутавших земляные волны, она блестела в лучах солнца и колыхалась в такт дыханию ветра.

Тот все дул и дул, спускаясь с вершины горы. Далекие белые шапки сливались с густыми кучевыми облаками, пушистой, мягкой ватой перекатываясь через скалы и бредя над долиной. И всюду, куда только падал взгляд, травяное море тянулось прямиком к горизонту.

Видел ли я что-то прекрасней в своей жизни? Причем не только среди пейзажей, а в принципе — сквозь всю двадцатидвухлетнюю память? Возможно, что и да, но в данный момент на ум ничего не приходило.

Стоя в обгоревшей, изодранной одежде, весь в синяках и ссадинах, я не мог отвести взгляда от кутающейся в облака и траву долины. На мгновение сознание пронзила шальная, совсем неуместная мысль:

— «Куда ведет эта дорога?» — а следом пришла и вторая: — «А что там, за горой?».

В сознание меня вернул хрип. Совсем не человеческий — глухой и утробный, булькающий сродни не закипающей кастрюле, а целой цистерне супа. Не без труда оторвав взгляд от пейзажа, я обернулся и сглотнул. Ветер, услужливо подувший резким порывом в спину, отогнал дым пожара.

Там, на асфальте, рваной границей соединенным с проселочной дорогой (будто кто-то порвал две разные картинки и неумело попытался склеить друг с другом), лежало нечто. Нечто, что, насколько мне казалось, несколькими мгновениями прежде было драконом. Собственно, драконом оно и осталось. Во всяком случае — какой-то его частью.

В луже темной, кипящей крови, которую я сперва спутал с горелой резиной, дрожал в предсмертных хрипах дракон. Самый настоящий. Четыре когтистые лапы, покрытые красными, отливающими металлом чешуйками, скребли асфальт. Черные когти длиной с ладонь вырывали целые пласты коричневой крошки, расшвыривая в разные стороны.

Впервые в жизни я на собственной шкуре почувствовал то, над чем так смеялся в фильмах ужасов. Вместо того чтобы сломя голову броситься “куда-то туда”, я подошел ближе. Может, из-за любопытства, может, из животного, первобытного желания удостовериться в том, что монстр, пронзенный трехметровой железной арматурой, действительно вот-вот умрет, а может… а может, чтобы убедиться в том, что я не сошел с ума.

И чем ближе я, по-крабьи, боком, подогнув колени, подбирался к постепенно замирающему дракону, хлопающему порванными, обожженными крыльями, тем отчетливее в моей голове формировался образ обреченного человека.

Причем, на удивление, вовсе не с моим лицом. У меня не имелось такой массивной челюсти, которую вместо пресс-папье можно использовать. С густой рыжей бородой, завитой в несколько косичек, средневековой броней из черного металла, отполированной настолько, что я увидел свое лицо в саже, и… торчащей из спины все той же арматурой.

Драконий всадник, раскинув в разные стороны руки, лежал под тушей и смотрел в небо остекленевшим взглядом. Из его рта все еще, мерно и как-то даже спокойно, текла кровь.

Я ждал, что меня снова скрутит рвотный позыв, но, кроме приступа скручивающего живот страха, я больше ничего не ощутил. И только подойдя совсем близко, когда дракон взмахнул лапой, я поддался медленно пробирающемуся от желудка к разуму ужасу.

Передо мной лежала тварь размером с фуру, мертвый средневековый рыцарь, за спиной над долиной, которой тут попросту не должно быть, дул ветер, а еще… Еще дракон в последний раз, перед тем как окончательно затихнуть, дернул лапой.

Из раны выплеснулась черная кровь и окропила мою левую руку. Я закричал.

— Твою мать!

Одновременно от страха и от боли. Буквально на моих же глазах собственная кожа пузырилась розовой пеной, а от боли заблестело в глазах. Я пытался стереть жижу с руки, но та буквально впитывалась внутрь кожи, затем костей, а после мне на мгновение показалось, что и куда-то глубже. Глубже, чем мое собственное тело.

Я снова потерял сознание. Но ненадолго. Мир просто моргнул — я даже упасть не успел. Покачнулся, как-то нелепо взмахнул руками, будто пытался ухватиться за воздух, а когда пришел в себя, то боль прошла. А вместе с ней перестала пузыриться и кожа.

Можно было даже подумать, что ничего не произошло, но на левом предплечье чернильной татуировкой проступали символы. Не какие-то абстрактные узоры, а незнакомый мне язык. Как я это понял? Спасибо образованию и пусть и не самой высокой, но какой-то степени хладнокровности, полученной благодаря по большей части самостоятельной с детства жизни, — я смог различить, что несколько из них повторялись. Не говоря уже про определенные пробелы между иероглифами и весьма очевидную структуру.

— Что за дрянь?! — все так же крича, я нещадно тер предплечье. — Нет! Нет! Это яд? Что это?

В моем воображении пролетали самые разные и ничуть не радужные сцены. Как я умру в лучших традициях боди-хорроров, превратившись в аморфную кашу из плоти и костей. Как постепенно высохнет вся кровь в венах и я иссохшей мумией упаду замертво. Как стану корчиться в агонии из-за яда или из-за метки сюда нагрянут товарищи драконьего всадника. И не то чтобы у меня имелись хоть какие-то шансы объяснить им произошедшее.

Забавным образом все это так или иначе будет угрожать мне в будущем. Но не из-за татуировки. Вернее — не совсем из-за неё… но не стоить забегать так далеко вперед.

Пока что я, абсолютно не понимая, что происходит, пребывая в глубоком шоке, тер руку. Что-то кричал. Матерился. Полностью использовал весь доступный мне нецензурный вокабуляр.

И абсолютно чудным образом прежде незнакомые мне символы, словно действительно вылитые на водную гладь чернила, начали извиваться. Меняли свою форму и очертания, пока не… приняли вполне узнаваемый вид родного алфавита. Только вот слова складывались в какой-то ломаный вариант работы моего прямого конкурента — нейросетевого перевода, который некоторые слова попросту транслитерировал.

«Дагрода красный дракона и зов омонаэ, пробуждать ломанак…»

Я даже дочитать не успел, как надпись вновь расплылась туманным контуром прямо внутри моей же кожи.

«Стезя: Маг драконьей крови

Анагрим: чуть-чуть

Тефад: не бывать

Предрасположенность: клацз ун оуа.»

Я непонимающе моргнул, и надпись, в очередной раз размывшись тушью, снова поменяла очертания.

«Класс: Маг драконьей крови

Мана: 2

Знание: нет

Талант: огонь и ветер»

— Я точно сошел с ума, — вынес я неутешительный вердикт.

Такое впечатление, что надпись не только как-то пыталась подстроиться под мой родной язык, но и еще старательно подбирала такой формат нашего с ней «общения», чтобы мне было понятней.

— Это насколько же я игроман, что иномирная драконья кровь мне тут статистику персонажа рисует, — процедил я и, сорвав остатки мембраны с правой руки, замотал застывшую надпись на левой. — А еще всех убеждал, что зависимости нет. Видимо — есть. Ну или была.

Подбадривая себя разговорами… с самим же собой, я затянул повязку посильнее и подошел к телу всадника. Не то чтобы я надеялся, что насквозь пробитый арматурой иномирный «некто» мне как-то поможет, но я должен был убедиться в том, что ему никак нельзя помочь.

Несмотря на то что в его и его крылатого транспорта гибели были виноваты лишь двое, и меня в данном списке не присутствовало, я чувствовал некую ответственность. Знаете, как любой нормальный человек, которому не чуждо слово «эмпатия».

Обойдя с почтительного расстояния драконью морду, у которой из пасти выкатился раздвоенный змеиный язык, я встал рядом с рыцарем. Набрался смелости и, присев на корточки, ткнул телефоном ему прямо в глаз — ноль реакции. Приложил экран к носу и губам, выждал десяток секунд — не запотело.

— Прекрасно, — проскрипел я зубами. — Надеюсь, вы тут рассекаете не в составе авиационного крыла.

Как только мне пришла в голову мысль о том, что у всадника могут иметься коллеги по ремеслу, я, даже не обратив внимания на седло (да, самое настоящее драконье седло), схватил почти оторванную при падении походную сумку и закинул туда телефон с наушниками.

Тут же, обернувшись, посмотрел на заправку. То, что от неё осталось. А осталось там немного. Обугленный кратер, в котором расплавленный асфальт, застывая, принимал нелепые и гротескные очертания.

И только теперь благоразумие, инстинкты или окончательно сдавшийся под натиском страха разум заставили меня побежать. Куда?

Хотелось бы сказать, что, понимая всю опасность и одновременно нелепость своего положения, я помчался по дороге, но… Нет. В моем сознании за мной, прорезая облака, уже выдвинулись рыцари верхом на драконах, а по земле рыскали охочие до газировки орки, спешащие отомстить за собрата.

Так что я нырнул, причем, возможно, не совсем иносказательно, в лес.

Ободранный, обгоревший, плохо осознающий реальность, я бежал по хвойному и моховому настилу хорошо знакомых мне елово-сосновых просторов, пока внезапно не врезался лицом в заросли подлеска. Неожиданно хлесткие, уже начавшие сбрасывать листья ветки отхлестали меня по лицу. Ноги запутались в траве, и я кубарем полетел в овраг. Овраг, которого здесь несколько часов назад не было.

Я ведь бежал ровно в том же направлении, откуда и пришел. С другой стороны — горы и долины я тоже не видел… Эти мысли вперемешку с ругательствами и мольбами о том, чтобы не встретить головой камень или пень, мелькали в моем сознании на всем протяжении стремительного спуска. И только врезавшись животом в ствол молодой, согнувшейся подо мной березы, они смолкли.

Хватая ртом воздух, я едва удержался от того, чтобы не свалиться в быстрый ручей, который уже облизывал холодными брызгами мои ноги.

Повиснув на наклонившейся над берегом березе, я позволил себе отдышаться и оценить масштаб действия. За несколько мгновений, растянувшихся в моем воображении едва ли не на пару лет, я свалился с высоты трехэтажного дома. И только чудом, удачей, а еще весьма скромной конституцией тела был обязан тому, что на этом моя история не закончилась.

Дождавшись, пока снова смогу дышать, и надеясь, что ребра целы, я осторожно слез с березы и огляделся.

Ручей вился по направлению к долине, явно стекая под холм. Позади меня качался непонятно откуда (как и все остальное) взявшийся лиственный лес, а впереди раскинулось плато. Чуть ниже линии взгляда, так что я смог рассмотреть, как впереди, над кронами, окрашенными медью и золотом, качаются знакомые мне сосновые верхушки.

Причем качаются в том же направлении, где располагалась наша туристическая база.

Глупо, наверное, было надеяться, что я оказался в этой передряге (да, я старательно избегал словосочетания «другой мир») не один, но ведь заправка и госпожа Любовь, светлая ей память, давали хоть какую-то надежду поверить, что все действительно именно так.

Снова заскользив взглядом вдоль ручья, я заметил участок, где быстрая вода сквозь заросли рогоза пересекалась каменным порогом. При большом желании и должной аккуратности им можно было воспользоваться в качестве брода. Если, конечно, не упасть в воду. Но не то чтобы у меня оставался выбор: ручей, то ширясь, то сужаясь, тянулся слева направо, поднимаясь сравнительно небольшим водопадом на отвесном склоне, куда я вряд ли смогу забраться.

— Значит, не падай, — напутствовал я себя и, поправив сумку, направился вниз по течению.

Путь оказался недолгим, и на протяжении всей дороги я старался ни о чем не думать. Ни об орках, ни о драконах, ни о долине с горой, ни тем более о метке на своей руке. Все мое существование сузилось до весьма простой задачи — аккуратно переставлять ноги вдоль скалистого карниза.

Шаг, другой — и, покачнувшись, я почувствовал, как сердце прогулялось по всем участкам тела. Даже там, где встретилось с чем-то, от чего, как я думал, уже избавился на злополучной заправке.

Кое-как удержавшись на ногах, я заозирался по сторонам и обнаружил лежавшую на склоне палку. Валежник. Сухой, серый, но достаточно длинный, чтобы стать мне заменой третьей ноги. Вот только до неё еще добраться надо было.

— Поехали, Арчи, на турбазу, — цедил я сквозь едва ли не до судороги сведенные челюсти. — Там будет здорово. Отдохнем. Мясо пожарим. Воздухом подышим. С людьми пообщаемся. Комары, разве что, с ладонь — задницу откусить норовят!

Я схватился за палку и, радуясь, что та пришлась впору, упер её в край карниза, переместив центр тяжести чуть вправо. Кто бы мог подумать, что занятия физкультурой в школе и университете могут оказаться хоть немного, но полезными!

— Медведи, правда, гуляют, но их встретить — все равно как в лотерею выиграть, — продолжал сокрушаться я, поддерживая сам себя злобой и отвлекаясь… тоже злобой. — А про орков чего не упомянул, Андрюха?! А про драконов?! И про рыжих рыцарей! И это я сейчас не пытаюсь оскорбить!

Аккуратно ступая на покатые, мокрые, скользкие камни, я упирал палку в сочленения в природной кладке, добавляя себе третью точку опоры. В той же школе на уроках геометрии учили, что фигура, имеющая три точки опоры, самая устойчивая. Но, видимо, в правиле имелось исключение, а именно — конкретно моя, отдельно взятая фигура. Потому как эта самая фигура чуть было несколько раз не сорвалась с порога внутрь бурного ручья. И там бы не только наушники с телефоном (за который я только недавно рассчитался с банком — для работы требовался топовый вариант), но и мой скелет не уцелели бы.

Едва не подвернув ногу, понимая, что еще немного и точно не удержусь, я… прыгнул. Да-да. Попросту прыгнул вперед. Ручей шумел, оглушительно хлопая в ушах; пенные брызги обжигали холодом ляжки, а я летел. Куда-то вперед. В надежде, что за рогозом не последует очередного оврага.

Врезавшись лицом в холодную, сырую землю, свободной рукой буквально вгрызаясь в почву, чувствуя, как та колючими комьями забивается под ногти, я начал карабкаться наверх. Царапая живот корнями и мелкими камнями, чувствуя, как отсыхают руки, а ноги постепенно соскальзывают вниз. Но я все равно карабкался. Даже не знал, что способен на такое.

Так что, оказавшись наверху, я ликовал. Так, как, наверное, никогда прежде в жизни. Даже когда выиграл городскую олимпиаду или в первый (и, чего уж там, в последний) раз проснулся в постели не один, а в компании девушки, которую знал всего полтора часа.

Размахивая палкой, будто штандартом Римского легиона, я выл и орал:

— Арчи! Победитель сраного, гребаного ручья!

Поймите меня правильно — за те несколько часов я пережил то, что у меня самого на тот момент не укладывалось в голове. Так что моя радость от того, что я банально оставался жив и даже относительно цел, впрыснула мне в кровь столько дофамина, что хватило бы на троих.

Но, как обычно бывает в такие моменты, я почувствовал себя не очень уютно. То самое ощущение, которое, когда, казалось бы, ничего не предвещает, заставляет прохожего обернуться прямо посреди дороги и встретиться взглядом с тем, кто несколько секунд разглядывал его спину. В одной из документалок рассказывали, что этот инстинкт остался от предков — спасал от участи стать чьей-то добычей.

Вот и я тоже.

Обернулся.

Посреди камней, у скалистого откоса, стояли трое. Три помеси двухметровых прямоходящих крыс и человека. Ну или наоборот. Худощавые, покрытые жесткой серой шерстью, двое из них были одеты в простые лохмотья, а у третьего на груди блестело нечто вроде нагрудника. Побитого ржавчиной и перетянутого кожаными ремнями.

Наши взгляды встретились.

Мои зеленые глаза и их желтые точки, заменявшие белок и радужку. Тот, что в нагруднике, и его сородич слева от него, кажется, тянули друг на друга нечто вроде… посоха? Выточенную палку, украшенную символами и навершием в виде раздвоенного кристалла. А в свободных руках все трое держали импровизированное оружие. И несмотря на то, что им выступали куски металла, вбитые внутрь палок, оно заставило меня вспомнить о заправке.

— Проваливайте! — выкрикнул я и с размаху швырнул палку в морду впереди стоящего монстра.

Та, красиво пролетев несколько метров, врезалась аккурат в грудь твари. Даже порвала его алый платок.

Крыса-мутант… или, может, не крыса, а пес? Гнолл?

Так вот — гнолл посмотрел вниз, на палку, затем перевел взгляд желтых угольков на меня и… широко улыбнулся. Точно так же, как улыбнулись, демонстрируя острые клыки, и двое за его спиной.

— Бл… — как-то без особого энтузиазма начал я и, так и не договорив, развернулся и побежал.

Так быстро, как не бегал никогда прежде. Вообще, учитывая обстоятельства, «никогда прежде» можно было использовать к чему угодно. Ветки хлестали по лицу, рассекая и без того разбитую и саднящую кожу. Я едва ли не врезался в деревья, лишь в последний момент умудряясь увернуться от очередного препятствия, явно игравшего за чужую команду.

Каким-то шестым чувством, а может, благодаря неприятному звуку и отчаянному желанию жить, я успел пригнуться, и самодельный тесак, рассекая правое плечо, врезался в молодой клен.

Крича от неожиданности, злости и толики отчаяния, я выдернул тесак из древесного плена и наотмашь швырнул в сторону погони. Будто в замедленной съемке я наблюдал за тем, как оружие, раскручиваясь смертоносным колесом, пролетает над землей и медленно, словно неохотно, врезается прямо в череп обладателя нагрудника. Как до омерзения забавно взлетают его руки; как он, будто подкошенный, поскальзывается на пятках и скользит вперед, тряпичной куклой сворачиваясь вдоль собственного тела комком безвольной плоти.

Оставшиеся два гнолла, остановившись, посмотрели на своего собрата и затем повернулись ко мне. Нас отделяло метров пятнадцать, но я видел, как их улыбки из азартных и самодовольных сменились оскалами. Яростными, плотоядными оскалами!

— Извините… наверное… — машинально, как научили в детстве, буркнул я и, развернувшись, побежал.

Перепрыгивал овражики, петлял между деревьями, буквально напролом, лишь бы не сбавлять скорость, проламывался сквозь кустарники. В какой-то момент я даже забыл о том, что должен чувствовать боль — адреналин выплескивался изо рта едва ли не вместе со слюной. Но, увы, долго это продолжаться не могло, и в какой-то момент я начал уставать.

Легкие горели не хуже, чем в дыму пожара, а мышцы на ногах превратились в вату. Прижимаясь спиной к скале, я пытался, как в фильмах, обнаружить какую-нибудь расщелину, куда бы смог забраться, а гноллы — нет. Но, увы. Фильмы врут. Расщелины не оказалось, а топот чужих лап и рычание уже слышались за теми самыми зарослями, откуда я только что выбрался.

Посмотрев в сторону следующего кустарника, я понял, что еще через несколько минут попросту споткнусь от бессилия, и на этом все и закончится.

— Да к черту, — проскрипел я и, нагнувшись, взял в руки два булыжника.

Если снова повезет, то, пользуясь тем, что меня не видно, я, может, смогу вырубить одного из монстров. А второго… второго… так далеко я не заглядывал. Так что, когда из кустарников выскочили два расцарапанных, в изорванной одежде гнолла, я уже замахнулся камнем.

Замахнулся, но так и не швырнул.

Мне показалось, что я услышал голос. Он говорил на чужом, незнакомом языке. Мелодичном и певучем. Как если бы народ, его создавший, испытывал лютую неприязнь ко всем глухим, шипящим и рычащим звукам и использовал лишь гласные.

А следом за голосом из-за моей спины вылетело каменное веретено. Только такое, которым мог бы воспользоваться и тот орк. Размером с мое же предплечье, вращаясь вокруг собственной оси, оно едва не пробило мою голову.

Гноллы, наверное, так и не успели понять, что произошло. Веретено, разделившись в полете на две части, врезалось в центр массы монстров и, отбросив тех на несколько шагов назад, исчезло в высокой траве. Сами же твари, несколько раз дернувшись на земле, с хрипами и рычанием вскоре затихли. Не прошло, пожалуй, и секунды.

Я же, обернувшись, смотрел на поломанный кустарник. По ту сторону, прислонившись спиной к раскидистому дубу, опустив голову на грудь, сидел человек.

С открытой книгой, лежавшей на ногах, он явно был ранен. Об этом свидетельствовала кровь, стекавшая по его правой ладони. Ладони, на тыльной стороне которой, в свете пробивавшегося сквозь кроны солнца, сверкала черная татуировка, поднимавшаяся вдоль всего его предплечья.

Глава 3. Встреча

Несколько раз моргнув, я открыл уже даже не помню какое по счету дыхание и снова побежал. Сквозь ветки и кустарники, через очередные ямки и овражки, пока… не остановился на месте. Сердце билось так быстро, что удивительно, как выдерживали кости и главная мышца в теле попросту не выпрыгнула наружу.

В висках стучало, а в ушах гремел собственный пульс.

Я ведь даже боевики не любил. Скучные они какие-то. Но о вкусах, опять же, не спорят.

Иными словами — я не был отважным сорвиголовой, безумным храбрецом, готовым рисковать изо дня в день собственной задницей и здравомыслием. И все же…

И все же я никак не мог отделаться от скребущейся о дрожащее сердце совести. Этого такого маленького, но такого настырного червячка.

— Блять! — не стал сдерживаться я. — Я в другом мире! Тут мертвый дракон, всадник, орки, гноллы и черт знает что еще! Куда и, самое главное, как я его потащу на себе?!

Вполне резонные, разумные вопросы. Кто знает, что еще поджидало меня за ближайшим поворотом. Может быть, огр? Великан? Мантикора? Какой-нибудь ополоумевший некромант или плотоядная амазонка? Ладно, последнее маловероятно, и я просто пытался себя отвлечь.

Не получалось.

Перед внутренним взором застыла и не хотела покидать сознание картина с окровавленным человеком, прислонившимся к дубу. Пробегая мимо, я видел, что он все еще дышал. Прерывисто, но дышал. И, самое обидное, я бы мог себе сказать — «он ведь спас меня, я должен отплатить», но правда в том, что…

— Да кого я обманываю, — махнул я рукой.

Оглядевшись, я подобрал несколько длинных веток (может быть, количество валежника объяснялось слиянием чужой реальности с кусочком нашей, ну или что тут произошло) и торопливым шагом, стараясь не обращать внимания на пожар в груди, вернулся обратно.

Он действительно все еще дышал. И правда, моя сугубо личная, никому не навязываемая правда заключалась в том, что я бы помог ему в любом случае. Просто потому, что не хотел, чтобы и мой взгляд когда-нибудь превратился в тот, который я видел у похоронных агентов.

Стянув с себя остатки мембранной куртки и футболки под ней, я кое-как повязал нечто вроде носилок. Выглядели они…

— В задницу, — выругался я, развязав уродливую и явно ненадежную конструкцию.

Подойдя к едва дышащему мужчине, я прикинул на взгляд, получится ли реализовать запасной план. На вид ему можно было с равной степенью уверенности дать как сорок, так и все шестьдесят.

Сухое, даже не худощавое, а худое тело. Длинные седые волосы и борода, сужающаяся к низу конусом, с вплетенными бусинами. Белая, почти бледная кожа, и почему-то я был уверен, что не от кровопотери, а от недостатка солнечного света.

Одет он был так же просто, как и орк с гноллами, но намного лучше. Звучит противоречиво, но попробую объяснить. Его одежда для современного человека выглядела если не мешковатой рваниной, то чем-то похожим. Из льна, хлопка и, возможно, конопли, покрашенная явно природными красками, изначально блеклыми, а после стирок ставшими и вовсе разными оттенками серого.

В плотных штанах, в синем плаще и веревке, заменявшей ему пояс, он носил столько раз чиненные кожаные сапоги на деревянной подошве, что они могли быть вполне себе его ровесниками.

Единственным, что в данном наборе нехитрого хабара выделялось, — книга. В твердом, обитом кожей переплете, с прошитыми страницами и длинной вереницей символов. Уже хорошо мне знакомых. Точно такие же я видел на своем собственном предплечье, пока те не превратились в буквы родного алфавита.

И точно такие же иероглифы в виде черной, знакомой мне татуировки маячили у него на тыльной стороне ладони. Обрамляли узор, чем-то напоминающий листья, обведенные в кружочек. Не совсем кельтский трилистник, но похоже.

Боже! Кто бы мог подумать, что часы, проведенные за документалками, чем-нибудь, хоть когда-нибудь помогут!

При этом если моя татуировка была размером с карточку водительских прав, то его, как я выяснил, замотав чужой рукав, поднималась аккурат до плеча. И примерно оттуда же и стекала кровь. Прямиком из рваной раны, от вида которой я передернулся, но взгляда не отвел.

— Так, ладно, задача весьма простая, — я снова начал говорить вслух. Звук собственного голоса и знакомой речи успокаивал нервы. — Надо перевязать рану и как-то закрепить его на собственной спине.

Ростом старик-мужик-незнакомец-маг-колдун-гадал был немногим выше Андрея — примерно метр семьдесят с кепкой, а весил, наверное, порядка шестидесяти килограмм. Иными словами — если на нас нападет даже особо упитанный комар, то ляжем вместе.

Остановила ли меня данная деталь?

Нет.

Я вернулся к гноллам и снова удержал внутри себя рвоту. Жизнь не готовила меня к тому, что передо мной в примятой, залитой кровью траве будут валяться человекоподобные двухметровые крысо-псы. И точно так же не был я готов наблюдать дыры в их груди диаметром с мяч для тенниса. Ну и все то, что вывалилось из тех самых отверстий на траву.

— Один момент, — попросил я неизвестно у кого.

Отойдя на шаг в сторону, я все же простился с содержимым желудка. Полегчало. Причем значительно.

Снова вернувшись обратно, я попытался выдернуть на поверку металлический, но при этом на удивление легкий посох из когтистой лапы мертвого монстра. Разумеется, у меня ничего не вышло. Пришлось упираться ногой в предплечье и, используя все немногочисленные имеющиеся у меня мышцы, забирать чужое добро силой.

После второго рывка, едва не хлопнувшись на задницу, я забрал собственность раненого незнакомца. Ну либо меня подвела дедукция и я только что стал мародером. Впрочем, такие детали меня в тот момент совсем не волновали.

Вернувшись обратно, я расстегнул… как же она называлась… точно! Расстегнул его фибулу. Эдакую брошь, за которую крепилось полотно походного средневекового плаща. Удивившись тяжести, я не сразу сообразил, что у меня на ладони громадный кусок серебра в форме сидящей на длинной ветке птицы со свитком в клюве.

— Не сейчас, — напомнил я себе и забросил фибулу в сумку мертвого (как-то слишком много за день трупов вокруг моей скромной персоны!) драконьего всадника. К телефону, наушникам и чему-то еще, что там трепыхалось на дне, — времени посмотреть как-то не нашлось.

Следующим, чего лишился раненый, стала его мягкая, действительно льняная рубаха. Только не такая, как делают сейчас, что ветром в поле унесет, а намного более плотная и явно способная при необходимости согреть. Посмотрев на торс старика, я невольно проникся уважением. В моем представлении таким рельефом обладали лишь спортсмены и завсегдатаи фитнес-центров.

Снова вернувшись к гноллам, я забрал у них один из импровизированных тесаков и, зажав тот между коленями, разрезал рубаху на несколько лоскутов. Затем обломал одну из палочек и, используя ту в качестве рычага, соорудил весьма дерьмовый турникет. Но за неимением лучшего…

Закрепляя повязку чуть выше раны, я на мгновение застыл:

— Аххххах, — простонал незнакомец, но так и не пришел в сознание.

— Прости, мужик, — затараторил я, — все для твоего же блага.

Кто бы еще позаботился о моем собственном благе, но я старался не разрешать себе упаднических мыслей и настроений. Все просмотренные мной документалки о выживших в катастрофах, оставшихся раз на раз с природой, сходились в одном — нельзя терять самообладание и паниковать.

Так что, опустившись на корточки перед раненым, я закинул себе на плечи и бедра края его плаща, а затем резко их стянул и, вцепившись в узел зубами, повторил трюк с турникетом. Только вместо палочки использовал посох раненого. Затем, когда конструкция обещала не подвести в самый неудобный момент, я схватился за заранее положенную рядом палку. Одну из тех, что пытался использовать в качестве носилок.

Закинув сумку через плечо, сцепив зубы, я напряг бедра и, двумя руками схватившись за палку, выпрямил спину, а затем и ноги. Покачнулся, едва не напоролся горлом на все ту же злосчастную ветку, но удержался.

Тяжело дыша, чувствуя, как безвольно болтаются конечности раненого, а жирные, немытые волосы щекочут вспотевшую и саднящую спину, я повернулся к лесу.

— Ну, пойдем, — сказал я скорее себе самому, нежели кому-то еще.

И пошел. Медленно переставляя ноги, я пытался ни о чем не думать. Ни о боли в каждой клеточке своего бренного тела. Ни о том, что если хоть что-то заставит меня упасть, то я уже вряд ли встану. Ни о том, как протестовало против подобной нагрузки сердце. Ни, самое главное, о том, что если заплечная ноша внезапно придет в себя и от неожиданности как-то неприятно меня проклянет, то от иронии весело будет кому угодно, только не мне.

Я просто шел. И, если честно, почти не помню деталей этого, безусловно, героического путешествия. В памяти остались только какие-то обрывочные образы. Как я цеплялся за одну-единственную мысль: «Глубокий вдох носом, медленный выдох ртом». Как перебирал ногами — механически, без каких-либо посторонних терзаний.

Просто шел. И шел. И снова шел. Мимо, наверное, степенно и даже несколько лениво проплывали деревья — как знакомые мне, так и не очень. Будто потешались над моей долей, в то время как сами могли отдохнуть в тени собственных крон.

Помню, как пекло солнце. Несмотря на то, что лес одевался в осеннее убранство, мне казалось, что застывший в небе шарик, блестящий в прорезях сомкнувшегося золотого потолка изгибающихся ветвей, только и пытался, что поджарить мою макушку.

А может, я просто терял сознание.

От усталости. От боли. От страха. И той степени нервного истощения, о существовании которой прежде даже не догадывался.

Так что когда я увидел рифленый листовой забор и откатные ворота, то, закричав изо всех скудных, оставшихся сил:

— Помогите! — утягивая за собой незнакомца, все же рухнул на бок.

* * *

Я честно не хотел открывать глаза. С меня хватило одного раза. В дыму, около взорванной погибшим драконом заправки, стоя на краю одновременно прекрасной и пугающей долины. Пугающей, потому как её там действительно не должно было оказаться. Точно так же, как и меня.

Ну зачем… зачем я согласился на эту дурацкую поездку!

Но жизнь в компании двух, пусть и самых любимых на свете, но далеко не самых физически крепких и здоровых стариков, приучила меня никогда и ничего не откладывать на завтрашний день. В первую очередь — проблемы, во вторую — бытовые дела.

Даже сосчитать не получится, как быстро, в геометрической прогрессии, множатся хлопоты по дому — уборка, готовка, стирка, глажка, если ими не заняться сразу и на месте. Именно поэтому в шестнадцать лет я раскошелился на посудомойку. О, что за священное изобретение человеческого гения! А в ближайшем будущем мечтал о роботе-пылесосе и том, чтобы переложить пол в кладовой.

Странные мысли для странного времени.

Открыв глаза, я какое-то время смотрел на старенький белый тюль, мельтешивший перед приоткрытым окном. Какой занимательный контраст — новенький пластмассовый стеклопакет и старенький, почти мой ровесник, тюль с рюшами. Но куда сильнее мое внимание привлекла муха. И вроде бы все в ней было нормально — вполне себе обычная, прозаичная, потирающая лапки госпожа. Если бы не одно «но». Она была темно-розового цвета. Совсем не того, к какому я привык.

— Очнулся! — раздался оглушительный крик.

Нет, это не муха, удаляясь через щель проветривания, решила оповестить окружающий мир о моем славном пробуждении. Голос, немного хрипловатый в силу перенесенной в детстве тяжелой ангины, но приятный.

Наталья, соскочив со стула, бросилась на кровать и сжала меня в крепких, теплых объятьях.

— Мы так переживали, Арчи… так переживали…

Она пахла персиками. Очень терпким, удушливым запахом духов. Когда-то давно выиграла их на конкурсе в детском летнем лагере и с тех пор пользовалась лишь ими. Не тем самым флакончиком, разумеется, а фирмой и запахом. Ей все пытались намекнуть, что порой можно задохнуться от въедливого запаха, но Наталья страдала проблемами с обонянием еще до того, как в силу определенной эпидемии это стало модным.

Ангина…

Я обвил её руками и уперся щекой в плечо.

Я не лукавил, когда сказал, что ко второму курсу меня отпустило. Подростковая влюбленность прошла, оставив после себя любовь абсолютно платонического характера. В маленькой девочке, жившей в соседнем доме, выросшей в девушку далеко не сногсшибательной красоты, я видел родного человека. Темно-каштановые волосы, круглое лицо и фигура, постоянно находящаяся в суперпозиции.

Наталья полнела так же быстро, как и худела.

Дверь помещения распахнулась, и внутрь влетел Андрей. Среднего роста, поджарый, с волосами длиннее, чем у некоторых моделей шампуня, и красноречивым шрамом, пересекавшим лоб — врезался на санках в пень.

— Арчи! — взревел он, одновременно плача и радуясь, и точно так же, как и Наталья, запрыгнул ко мне на кровать и обнял со спины, больно врезаясь в ключицу своим острым подбородком.

Жил ли он тоже в соседнем доме? Ну разумеется. Все трое — мы были знакомы с раннего детства. Вернее, даже не мы, а наши родители. Увы, своих я совсем не помнил, но, судя по фотографиям, моя внешность оказалась идеальным примером генного наследования.

Так мы и сидели какое-то время, молча обнимаясь, пока в помещение не вошел мужчина средних лет и средней степени облысения. Сбитый настолько крепко и выглядевший настолько колоритно, что скорее походил на байкера, чем на врача. Впрочем, как шутил сам Степан — «байк это зов души, а работой терапевтом я просто оплачиваю тюнинг своего Индиана».

Ни фамилии, ни отчества я не знал. Среди лесных туристов, насколько я понял, все формальности увядали уже к первому совместному ужину.

— Проснулся, значит, — обозначил очевидное Степан и, подтащив два стула, уселся рядом с кроватью. — Андрюх, я на вашем с Наташей месте отлип бы от него. Причем как можно скорее. Хрен знает, что он там, за забором, подцепил и принес сюда. Кроме старика.

Степан все правильно говорил. Тут не требовались сотни часов документалок, которыми я занимал время, проведенное в автобусах и метро, чтобы понять самое простое — индейцев одолел вовсе не порох. А чужие, незнакомые микробы и бактерии. Иноземные болезни.

А мы как раз в иных землях.

— Да… — только и сказал Андрей и, отстраняясь, утянул с собой и Наталью.

Как-то так сложилось, что я к ней всегда обращался только по полному имени. А прозвищем Арчи был обязан тоже именно ей — все из-за той же ангины: в детстве Наталье было не под силу выговорить мое имя.

Втроем они расселись на стулья, и на непродолжительное время помещение погрузилось в тишину. За эти несколько секунд я успел увидеть на своем теле бесконечную вереницу широких пластырей и бинтов, пропахших характерным медицинским запахом. Иными словами, на меня выдавили едва ли не два тюбика Бепантена.

Но самое главное — на левом предплечье моя импровизированная повязка сменилась нормальной…

— Рассказывай, Артур, что видел, как добрался, — нарушил неловкое молчание Степан. — Как жив остался.

Я глубоко вздохнул и поднял ладони — в основном, чтобы убедиться в том, что действительно не сломал ребра. Болело то место, где должны находиться мышцы, а не кости, что радовало.

— Только вам придется меня не перебивать и поверить на слово, как бы бредово все ни звучало.

Андрей крякнул, как он обычно делал, когда хотел вставить свое замечание.

— Арч, мы тут тоже видели такое, что Диснею не снилось.

— Да… — протянул я. — У меня у самого скорее аниме для ровесников Степана, а не Марвел.

Степан гулко фыркнул.

— Зумеры… рассказывай давай.

Послушавшись поседевшего миллениала, я приступил к рассказу. Начал с унитаза, продолжил орком и госпожой Любовью, затем пара слов про долину; сбивчивый, немного напутанный пересказ истории с драконом и демонстрация татуировки, а затем в качестве десерта — гноллы и, наконец, спасение старика, предварительно спасшего меня самого.

На удивление, рассказ отнял вместо, как я думал, часа времени всего… несколько минут. Максимум — десять. Странным образом то, что в моей памяти растянулось едва ли не на неделю, на поверку оказалось очень короткой, пусть и занимательной, историей.

— Ладно, Арчи, ты выиграл, — кивнул Андрей. — Прям настоящий дракон?

— Понятия не имею, Андрюх, — всплеснул я руками. — Не с чем, знаешь ли, сравнить.

— Справедливо, — кивнул мой друг. — Но сарказм сейчас явно лишний.

— Извини, — буркнул я, чувствуя, что действительно погорячился.

Мы все попали в одну и ту же беду, о которой знали чуть больше, чем ничего. Не время упражняться в остроумии.

— Степан, — окликнул я задумавшегося терапевта.

— Что, Артур?

Убедившись в том, что на мне есть трусы, я вылез из-под одеяла и протянул левое предплечье едва ли не под приплюснутый нос врача.

— Что это?

— Татуировка.

— Я никогда не бил себе никаких татуировок! И если ты забыл, то я только что посвятил несколько минут рассказа красочному описанию того, как драконья кровь…

— Да, твои друзья уже рассказали, — перебил мою сбивчивую тираду Степан, — что татуировки еще утром не присутствовало. Для кожного дерматита она слишком странно выглядит, так что… не знаю, Артур.

— Но ты же врач! Может, бывают какие-то случаи, когда звериная кровь как-то… — я взмахнул руками, — вызывает своеобразную аллергию?

— Такую? — Степан взглядом указал на татуировку. — Вряд ли. И напоминаю для всех присутствующих, что я терапевт в городской поликлинике, а не, выражаясь вашим поп-культурным языком, доктор Хаус.

На Степана уставились три пары непонимающих глаз.

— Зумеры, — в очередной раз выдохнул тот, будто это что-то объясняло. Хотя, возможно, для него — действительно объясняло.

В помещении вновь повисла тишина. На сей раз куда менее неловкая, но значительно более напряженная.

— Много нас? — тихо, едва не давшим петуха голосом, спросил я.

— Тридцать четыре, считая тебя, — так же тихо ответил Андрей.

— А сколько было? — сглотнув, продолжил я.

Андрей отвел взгляд в сторону, Наталья боролась с дрожанием губ, один лишь Степан поднял на меня взгляд тяжелых, немного циничных глаз.

— Одевайся, Артур. Покажем тебе кое-что.

Байкер-терапевт придвинул по столу полиэтиленовый пакет с моими же запасными вещами. Спохватившись, я не успел ощутить укол потери, как увидел лежавший рядом телефон с наушниками. Немного внешне покоцанными, но живыми. Ничего из того, что не спасут немного краски и… И где я здесь найду краску?

Забыв о том, что я весьма стеснительный человек, выбрался из-под одеяла и быстренько натянул на себя все, что имелось. Походные штаны из мембраны с подкладкой, лесные ботинки с надежной, упругой подошвой, тонкую футболку и флисовую куртку. Подумав, куртку снял и повязал на пояс. Солнце за окном все еще жарило, что намекало на…

— Сколько я провалялся?

— Сутки, — ответил Степан и, поднявшись, махнул рукой. — Пойдем.

Нетрудно догадаться, кто именно занял позицию негласного лидера в сложившейся ситуации. Тем более Степан действительно одним своим видом внушал спокойствие и надежность. Что должно положительно сказываться на морали.

Перед выходом я окинул взглядом небольшой бокс лазарета. Если бы не муха, то и не подумал бы, что здесь что-то не так. Ровные стены из каркасных досок и торчащий из небольших щелей утеплитель. База работала только в теплое время года, так как здания делались без необходимости лишнего утепления.

Мы вышли из небольшого предбанника и тут же оказались на улице. Моему взгляду предстала уже знакомая картинка. Вереница типовых, небольших каркасных домиков с покатыми крышами. Тропинки из цемента, стилизованного под камень, высокий листовой забор, два крупных здания для местного «клуба развлечений» и продуктовой лавки, а еще…

А еще в дальней части, с противоположной стороны от ворот, несколько домиков не то чтобы отсутствовали. Вовсе нет. Просто кто-то исполинских размеров и, судя по всему, невидимый попросту слепил из них, как из глины, нечто. Нечто, где деревянный каркас, как сиамский близнец, соединялся не со своим собратом, а с шалашами. С длинными бревнышками, на которые натянули нечто кожаное, обшитое тряпками.

— Идем, — махнул рукой Степан.

— А где…

— В домах, — Наталья ответила быстрее, чем я успел задать свой вопрос. — Остальные уцелевшие в домах. Стараются как-то… утрясти все в головах.

Я кивнул. Я бы, наверное, тоже старался не показывать носа на улице, пытаясь убедить себя в том, что все происходящее нереально. Дурной сон, обещавший скоро закончиться.

Мы молча прогулялись по тропинке, и, подойдя к ближайшему дому, слившемуся воедино с шалашом, Степан взялся за ручку двери, справа от которой вместо стены на ветру трепыхалось кожано-тряпичное «крыло».

— Только не заблюй… совсем недавно отмыли, — с этими словами Степан толкнул створку вперед.

Глава 4. Патко

Первое, что бросилось в глаза, это, как ни странно, утварь. Походная посуда, которую вытащили из рюкзаков, но еще не успели разложить; сами рюкзаки, шалашиком сложенные около импровизированной прихожей, несколько столиков и вереницы двухъярусных кроватей.

И если бы не маленькая, почти несущественная деталь, то ничего бы не вызывало у меня ни оторопи, ни какой-то жуткой, потусторонней фрустрации, когда ожидания от реальности шли вразрез с самой реальностью.

Что именно меня в тот момент так смутило?

Сущие пустяки. Все вещи, даже самые незначительные, как, к примеру, маленький карандаш, оставленный на столе, представляли собой миниатюрную копию самого дома. Не в прямом смысле, а в том, что каждый предмет слился воедино с другим. Рюкзак торчал изнутри аляпистого подобия сундука и плетеной корзины. Мужские ботинки увенчались головой рыбы, а вырезанная из бревна скамья буквально впиталась одновременно в легкую кожаную куртку и раскладной стул.

Такое впечатление, что термин «диффузия» внезапно перешел со страниц школьных контрольных по химии прямиком на обложку извращенной реальности.

Но на этом сумасшествие не заканчивалось.

Степан шагнул вперед и двумя руками рывком сдернул брезент, укрывавший что-то на полу.

Не могу сказать, что воспринял увиденное как-то чересчур легко — живот все же снова скрутило, а по спине пробежался холодок, но я больше не спешил расстаться с содержимым желудка. И даже рвотный ком отступил от горла, оставшись где-то в недрах встревоженного сознания.

Чего не скажешь об Андрее и Наталье, резко развернувшихся и быстрым шагом удалившихся на улицу, где они какое-то время шумно дышали. Да и Степан, несмотря на то, что врач, отвернулся в сторону. А я все никак не мог отвести взгляда.

Больше десяти человеческих тел повторили участь неодушевленных предметов. Только слились они не с утварью, а с тварями — такой вот дурацкий, совсем неуместный каламбур. Из животов торчали когтистые, мохнатые лапы; из шей высовывались оскаленные морды не то псов, не то крыс, а двое буквально впитались внутрь спины громадного, двухсполовинойметрового верзилы с бивнями и хвостиком на затылке.

Теперь понятно, почему мне так повезло встретить гноллов и орков.

Что бы ни происходило в лесу на момент, когда на чуждую реальность наложился кусочек нашей, мы оказались прямо в самом эпицентре происходящего.

— Достаточно, — скорее сам себе, нежели мне, сказал Степан и с хлопком вороньего крыла накрыл брезентом жуткую картину.

Мы поспешили на улицу, где какое-то время молча стояли рядом с Андреем и Натальей, все еще пытавшимися отдышаться. Не знаю, куда смотрели мои друзья и новый знакомый, а я не мог оторвать взгляда от неба.

Удивительно.

Прошлым днем я трижды едва было не простился с жизнью, видел орка, дракона, гноллов и, возможно, волшебника; мне только что показали инсталляцию спятившего воскового скульптора, а я все никак не мог отвести взгляда от неба. Высокая лазурь бесшовным покровом простиралась над головой, а по ней степенно и задумчиво шествовали пушистые, кучевые громады.

Дул ветер. Он забирался в мои волосы, игрался с повязанной на пояс флиской, и я чувствовал его касание на кончиках собственных пальцев. Я вздохнул полной грудью и не хотел выдыхать. Несмотря на ужас происходящего, я внезапно почувствовал себя таким живым…

— Арчи.

Я вздрогнул и посмотрел на Андрея.

— А?

— Ты чего застыл? — спросил он и повернулся к дому, оставшемуся за спиной. — Хотя да… извини. Тут любой застынет.

Открыв было рот, я тут же его закрыл. Мне тогда показалось, что будет не к месту уточнять, что я любовался небом, а не размышлял о чудовищности образов, оставленных за спиной.

— Вечером собрание в клубе, — прогудел Степан. Похлопав себя по груди и бедрам, он достал из кармана пачку сигарет и затянулся.

Андрей застонал.

— Видите, господа зумеры, старый метод порой надежней, — хмыкнул Степан, щелкая зажигалкой, явно намекая на то, что электронная «дуделка» Андрея не пережила начало приключения. — И не так воняет.

— У меня с банановым вкусом! — возмутился мой друг.

— Я бы сказал, что со вкусом банана, завернутого в носок. Очень тухлый такой. Который пару лет не стирали. Причем принципиально, — Степан выдохнул облачко дыма, и мы вновь замолчали.

Мы замолчали. Каждый пытался, хоть и неосознанно, найти причину, любую, чтобы сменить тему разговора. Чтобы, как и те, кто прятался в домах, стараясь не думать о новой реальности, избежать обсуждения неминуемого. Пусть ненадолго. Пусть на пару мгновений.

Но я слишком хорошо знал на собственном опыте, что любое откладывание важного вопроса делает данный вопрос лишь более сложным.

— Нам надо…

— Нам следует…

Мы со Степаном переглянулись, и я молча кивнул головой. Терапевт щелчком пальцев стряхнул пепел и кивнул в сторону отдельно стоящего домика.

— Нам надо поговорить со стариком, которого притащил Артур.

И тут меня осенило.

— А что вы с ним сделали?! — чуть ли не подскочил я на месте.

Мысль о том, что, возможно, как бы нелепо ни звучало, с абстрактным волшебником, способным создать из воздуха две каменные пули, грубо обошлись, пугала меня едва ли не сильнее перспективы встретить коллег драконьего всадника.

— Переломали ему ноги, чтобы не убежал, заткнули рот кляпом и связали в лучшем стиле шибари, — ответил Степан, и у меня кровь застыла в жилах — возможно, даже не только фигурально.

Врач потушил сигарету о подошву и убрал половинку обратно в пачку.

— Это шутка, Артур, — уточнил он, но, заметив, что на наших с друзьями лицах было написано все, что мы думаем о подобном юморе, поднял вверх ладони. — Пытался как-то разрядить обстановку. Но в любом случае нам надо с ним поговорить. Хоть как-нибудь. Чтобы мы потом могли сказать на собрании… — Степан вздохнул и помассировал переносицу. — …хоть что-нибудь… иначе будет паника.

— Она и так уже почти есть, — тихо-тихо, так чтобы услышал только я, добавил Андрей.

Пока мы шли к маленькому, отдельно стоящему дому, где, скорее всего, работал и жил местный сторож (пока его не отнесли к компании тех, кому не посчастливилось пережить… нечто), никто так ничего и не сказал. Да и, по сути, нечего было обсуждать. Мы ничего не знали. Боялись всего — даже собственных теней. И каждый мысленно прикидывал, насколько хватит провианта, привезенного с собой и лежавшего в морозильниках «клуба».

Но самый страшный вопрос, к которому мы не понимали, как подступиться, — что делать дальше. Надеялись ли мы получить подсказку у раненого старика? Разумеется. Имелся ли в этом хоть какой-то смысл? Странный вопрос. Примерно как поинтересоваться у утопающего, есть ли смысл в том, чтобы беспорядочно размахивать руками в попытке выбраться на берег.

Первым, как и в случае с «домом-половинкой» (так я в мыслях его окрестил), вошел Степан. И, собственно, сразу же поднял ладони вверх. Как это сделали и мы с Андреем, а Наталья, так и не успев присоединиться к компании в небольшой сторожке, осталась на улице.

— А ты говорил, что раненый старик тебе не страшен, — понуро прогудел Степан.

— Я не ду…

— Obiana… obiana…

Мы застали весьма неожиданную картину. Около кровати, на смятой простыне которой желтые следы от пота смешались с алыми, кровавыми разводами, замерли двое. Высокий, мускулистый парень, приехавший сюда, кажется, со своей женой. Его звали то ли Иосиф, то ли Алексей — я не помнил. Темноволосый, со смешливым прищуром, он постоянно обменивался взглядами со всеми девушками на турбазе, чем снискал язвительный комментарий от Натальи.

А позади него, целиком спрятавшись за широкой фигурой, замер старик. Торчали лишь его напуганные, растерянные коричневые глаза, седая макушка, часть обмотанного бинтами раненого плеча и… правая рука, в которой он сжимал осколок бутылки, приставленный к горлу Иосифа-Алексея.

— Unua atuat hafa! — кричал старик, прижимая осколок все сильнее. — Un! Haf!

— Что он говорит? — чуть поворачивая голову в мою сторону, спросил явно начинавший нервничать Степан.

— А мне-то откуда знать? — едва ли не огрызнулся я.

— Un! — повторял старик, с каждым разом прижимая осколок все ближе. — Un!

— Ты же переводчик! — рявкнул Степан. — Четыре языка знаешь! Не считая нашего! Сам же хвастался!

— Не я хвастался, а Андрей! — я тоже не смог удержаться и перешел на крик. — Могу предположить, что в его языке флексия происходит при помощи аффиксации!

— Твою мать, Артур!

— Obiana! — рявкнул старик и слегка полоснул по горлу Иосифа-Алексея.

По коже парня побежали одновременно кровь и слезы. Кровь из неглубокой царапины, а слеза из правого глаза.

— Пожалуйста, — прошептал он, потеряв все силы поддерживать маску хладнокровия.

В помещении начал нарастать гул. Голоса что-то кричащего Степана, начавшего двигаться вдоль стены Андрея и старика вместе с плачущим качком сливались в какую-то уродливую, непонятную мне какофонию. Так что сам не знаю, что на меня нашло, но, огибая Степана, я шагнул вперед и посмотрел в глаза старика.

— Эй… ваша волшебность… — я говорил нарочито медленно, чуть сгибая спину и выставляя вперед ладони. — Все в порядке… мы, — я указал на себя и на остальных, — принесли вас, — затем на старика. — Перевязали вашу рану… — я полоснул ладонью по плечу и жестом показал процесс «забинтовывание», — и принесли сюда. Отдыхать.

Я сложил ладони лодочкой и приложил к щеке. Первое, чему нас учили в университете, — что каким бы ты языком ни овладел в процессе первичной социализации, но все люди в силу обладания образным мышлением знали еще один. Язык не то чтобы жестов, а образов.

В конце концов, если сказать «стол» — то каждый представит себе свой собственный стол. А если его нарисовать? Или дать возможность показать? Все равно что игра в «Крокодила». И именно таким образом, кстати, и общались первые древние путешественники, находя общий язык с теми, кто не понимал тех звуков, что издавали их рты.

Старик выглянул из-за плеча и посмотрел на меня с легким интересом.

— Артур, — я указал себе на грудь, а затем на Степана. — Степан. Андрей. Иосиф.

— Я Алексей.

— Да заткнись ты, — прогудел врач.

Я, не обращая внимания на плач заложника и все нарастающее беспокойство громадного байкера, продолжал налаживать мост между нами и инопланетянином. Или правильнее сказать — иномирцем?

— Наши имена, — я похлопал себя по груди. — Артур. Так меня зовут. А тебя?

Я указал ладонью на старика.

В карих глазах отразилась напряженная работа мысли и не менее серьезных сомнений. Наконец, сухие, потрескавшиеся губы произнесли:

— Patko.

— Патко, — повторил я и указал ладонью на старика.

Тот кивнул.

— Патко, мы сейчас уйдем, — я настойчиво замахал руками в сторону двери. — А ты отпусти, пожалуйста, Алексея.

— Артур, ты… — начал было Степан.

— Уходим, — прошипел я и, все так же демонстрируя открытые руки, начал пятиться спиной на улицу.

Постепенно, шаг за шагом, все трое мы вышли обратно под свет палящего солнца. Дверь за нами закрылась, а мы все еще какое-то время держали ладони поднятыми.

— Да опустите вы их, — процедил Степан и отряхнул рукава. — Артур, ты уверен, что это сраб…

Не успел врач договорить, как кубарем, спотыкаясь на лестнице, падая с крыльца, из дома выскочил заплаканный верзила Алексей. Придерживая ладонью едва заметную царапину на шее, ревя и крича, словно раненый бык, он понесся в сторону их с женой домика. Роняя сопли, спотыкаясь и не разбирая дороги.

— Как обманчива может быть внешность, — задумчиво протянул Степан, переводя взгляд с меня на убегающего Алексея и обратно.

— Ладно, бедолагу мы спасли, а сами-то чего теперь будем дел…

Но и Андрею тоже не удалось закончить свою фразу. Изнутри дома послышалось хриплое:

— Артур!

Степан и Андрей оба скрестили на мне свои взгляды, полные ожидания и надежды.

— Арч, ты не обязан туда идти, — дернула за рукав Наталья.

Моя подруга детства была, разумеется, абсолютно права. Идти одному в дом, где, вооруженный осколком стекла, сидит иномирный старик, недавно взмахом руки продырявивший каменными пулями двух монстров? Абсолютно бредовая, граничащая с идиотизмом идея.

Но…

Я чувствовал, как быстро бьется мое сердце. Совсем не пугающе, как это было днем ранее, при встрече с драконом и орком, а несколько иначе. Так, как оно стучалось, когда я смотрел в глаза той девушке, с которой беспорядочно срывал одежду, пока та занималась тем же с моей.

Я видел перед собой что-то новое. Что-то неизведанное. Что-то, что целиком и полностью захватывало мое сознание.

— Это ведь волшебник, — прошептал я. — Волшебник из другого измерения. Понимаете? Тут есть орки. Драконы. Магия! Самая настоящая!

— Артур! — крикнула Наталья. — Ты с ума сошел? О чем ты говоришь?!

Но я её уже не слушал. Как завороженный, едва ли не сродни леммингу, бредущему к обрыву, или змеиной жертве, самостоятельно заползавшей в пасть, я поднялся по крыльцу и, открыв дверь, вошел внутрь.

Старик сидел на кровати. Он все так же держал перед собой осколок бутылки, порезавший его же ладонь, и направлял тот мне прямо в грудь.

Я скосил взглядом в сторону лужи, разлитой на полу. Повсюду валялись осколки. Видимо, так старик и добыл свое грозное оружие. Разбил принесенную ему бутылку с водой. Отсюда и сухие губы.

— Принесите воду! — крикнул я за спину и, подумав, добавил: — В пластике!

А сам двумя ладонями указал на одинокий стул, приставленный к миниатюрному столику.

Старик кивнул.

Я сел.

Какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза, изучая лица. Я сумел получше рассмотреть своего спасителя, которому уже успел вернуть долг. Тонкие морщинки сеточкой вокруг глаз, кустистые брови, прямой длинный нос и высокие угловатые скулы. И, разумеется, неестественно бледная кожа, лишенная удовольствия ходить под солнцем.

Что старик увидел на моем, я и так знал. Худощавое лицо, с правильными пропорциями, но лишь недавно распрощавшееся с детской припухлостью.

На подоконник рядом со мной поставили бутылку воды. Я медленно, стараясь всем видом демонстрировать свое миролюбие, открутил крышку и налил воды в кружку, которую затем придвинул по столу ближе к старику. Удивительным образом тот следил вовсе не за моими руками или водой, а за… бутылкой. Простой пластиковой полуторалитровой баклашкой. Она целиком и полностью захватила его внимание.

Встрепенувшись, старик — Патко (если он назвал себя настоящим именем, а не выдуманным), все так же держа перед собой стеклянное лезвие, схватил кружку и уже было поднес к губам, как тут же замер.

С неким недвусмысленным ожиданием он уставился на меня и чуть качнул кружкой.

Я его жест понял и, снова отвинтив крышку, показательно, чуть приподнимая горлышко вверх, чтобы была видна струя, сделал несколько больших глотков. Только после всех моих манипуляций, подождав пару лишних секунд, старик с жадностью вылакал содержимое.

Поставив кружку обратно, он вытер губы предплечьем. Тем самым, на котором мрачнела странная татуировка. И, собственно, взгляд старика теперь не сходил с моей собственной.

Возможно, я поспешил вешать себе медаль на грудь и почивать на лаврах переговорщика. Имелась весомая толика вероятности, что старика убедила вовсе не моя пародия мима, а символ на руке.

— Utua kavis, — произнес он на том странном певучем языке и указал на мое предплечье.

Я нахмурился и развел руками.

Тогда старик, коротко что-то прошипев, возможно, ругательство, взял кружку и, вытянув ту ко мне, затем придвинул к себе.

— Kavis, — повторил он и снова указал ладонью на мою руку.

Было ли мне страшно вставать, подходить к иномирцу и протягивать ему собственную конечность? Не потерял ли я сознание от ужаса, когда тот, резко схватив мое запястье, слегка полоснул по татуировке и затем, пока я падал на задницу, слизнул капли крови с осколка лезвия?

Пожалуй, ответы я оставлю при себе.

Я едва не повторил трюк Алексея, как меня остановил задумчивый голос старика:

— Dagrodae, — произнес он.

Я уже слышал нечто подобное. Вернее — читал. В транслитерации дрянной метки, изрисовавшей мою кожу. Накрывая ладонью царапину, я вернулся на стул.

Старик же, снова посмотрев мне в глаза, кивнул и… отложил в сторону осколок.

Так и началось наше с Патко знакомство — знакомство с моим будущим другом, наставником и человеком, в чьем сердце забавным образом уживались любовь к окружающему миру и абсолютное неприятие кулинарных экспериментов. Но обо всем этом я узнаю намного позже…

Глава 5. Звезды и разговоры

Остывший за несколько часов темноты металл слегка покусывал спину, но я не обращал на это особого внимания. Забравшись на крышу нашего, теперь уже, общего с Андреем и Натальей домика, я смотрел на звезды. Совсем не то, что дома.

Да и вряд ли удалось бы отыскать в памяти тот момент, когда в пыльном и душном городе я видел их. Небесные драгоценные камни, рассыпанные по черному бархату чужой вселенной. Почему чужой? Потому что, пусть нам и услужливо подмигивала, выпрыгивая из-за туч, одна-единственная луна, но я так и не смог обнаружить ни одного знакомого мне созвездия. Не говоря уже о том, что по небу не перемещались мигающие точки искусственных спутников.

Да и, насколько я помнил из школьных уроков, фильмов и многочисленных документалок — у Млечного Пути всего одна «звездная» река, а не две, перекрещивающиеся друг с другом на манер вытянутой буквы «Х».

Было ли мне страшно?

Разумеется. Настолько, насколько только возможно. Сердце дрожало так, что от его вибрации тряслись руки, а спину то и дело пробивал холодный пот. Но я все никак не мог отвести взгляда от неба. Чужого неба. Такого незнакомого.

В наушниках, приспущенных на шею (чтобы не лишать себя возможности слышать окружавший нас лес и его возможных обитателей), играла песня, которую я давно уже не слышал в своем рандомизированном плейлисте.

«Ocean Jet — Believe».

И сам собой взгляд скользил в сторону забора, ограждавшего турбазу. В сторожке все так же отдыхал Патко, который, несмотря на поверхностную рану, выглядел крайне истощенным. А Степан, наш бородатый негласный лидер, попросил самых крепких мужчин (исключив из списка Алексея) побыть в дозоре. В том числе и меня.

Как мое скромное телосложение затесалось в список «крепких»? Степан не ответил, а я не стал спорить. Все равно бы не уснул. Только не после всего того, что произошло.

Подул ветер.

Мне показалось, что он принес чей-то шепот, и я, едва не свалившись с крыши, посмотрел в сторону темного леса. Боже, как же бывает темно в лесу. Даже мрачно. Живя в городе, где источников света после захода солнца даже больше, чем в полдень, как-то забываешь о том, что такое настоящая ночь.

Шуршали кроны. Листья трепыхались под касаниями бриза, создавая иллюзию шушукающейся толпы. Я улыбнулся и отчего-то вспомнил долину, раскинувшуюся под нашим холмом.

Может быть, все из-за песни?

— Артур…

Я резко принял полусидячее положение и вновь заозирался по сторонам, но ничего, кроме темноты и верхушек деревьев, так и не увидел.

— Арчи, — рядом открылось чердачное окно, и на крышу выбрался Андрей. Со всклокоченными волосами и не до конца затертыми следами помады на шее.

Еще одна причина, по которой я лежал на крыше. Но каждый справлялся со стрессом как мог. Да и я был рад за друзей, что в данную трудную минуту они были друг у друга.

— Я сменить пришел, — опустившись на четвереньки, стараясь не зацепиться кофтой о жестяные листы, Андрей пополз в мою сторону. — Ты уже третий час тут лежишь. Может, в кровать переместишься?

— Все равно не усну, — пожимая плечами, я озвучил свои же недавние мысли и, закинув руки за голову, вернулся к любованию звездами.

— Это тебе… так… кажется, — кряхтя, с придыханиями, Андрей сумел добраться до меня и уселся рядом, свесив ноги вниз по откосу.

Какое-то время мы молчали. Я слушал музыку и смотрел на звезды, а Андрей… Если честно, не знаю, о чем он думал в тот момент.

— Мы точно на другой планете, Арчи, — внезапно произнес Андрей и тоже поднял голову к небу. — Или в другом измерении…

Я улыбнулся.

— Думаешь, где-нибудь там, высоко, — я махнул рукой в сторону усыпанного разноцветными огнями неба, — кто-нибудь сейчас смотрит в телескоп?

— Даже если и смотрит, то пока до него дойдет свет, от нас уже ничего не останется.

— Как-то это не очень романтично звучит, Андрюх.

— А ты не девушка, чтобы я тут романтизировал.

Я снова улыбнулся. Андрей тоже. Мы смотрели с ним на мир немного с разных сторон. Андрей только-только закончил факультет прикладной физики одного из лучших технических вузов в стране. А его старший брат работал на том самом ускорителе частиц, который соседствовал с нашей турбазой.

Именно через него мы и получили возможность посетить данное «заведение», не потратив при этом денег из собственных карманов.

— Хотя вряд ли это другая планета, — внезапно добавил Андрей.

— С чего такая уверенность? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

Молчать не очень хотелось. А тем, о чем говорить, кроме как обсуждать уже десятки раз обмусоленные вопросы, связанные с попыткой выжить, как-то не хотелось. Хотя бы не сейчас. Хотя бы несколько минут, вырванных у времени для того, чтобы посмотреть на небо.

Интересно, когда я вообще в последний раз вот так лежал и ни о чем не думал?

— Телефон свой видел?

Я достал из кармана потрескавшийся, но целый экран. Что не могло не радовать, учитывая, что здесь вряд ли поблизости можно было найти ремонтный сервис.

— И что с ним не так? — задал я встречный вопрос.

— На процент заряда глянь.

Я сместил взгляд в правый верхний угол экрана и замер. Я точно помню, что перед тем, как пойти на заправку, сокрушался, что забыл взять с собой зарядку. В итоге, к моменту как я… закончил со своими делами в туалете, от аккумулятора осталось только семьдесят три процента. И именно это число в данный момент взирало на меня плеядой миниатюрных пикселей.

«73%».

— А еще, Арч, смотри какой трюк покажу.

Андрей достал из кармана сложенный пополам лист бумаги. Он какое-то время тер его об одежду, после чего закатал рукав и поднес к своим волосам. И… не произошло ровным счетом ничего. Волосы на руках моего друга остались безучастны ко всем его манипуляциям.

Я перевел взгляд с экрана на бумагу, затем на руку Андрея и обратно.

— Здесь нет электричества? — удивился я.

— Не совсем так, Артур, — Андрей сложил бумажку и убрал обратно. — Если бы его не существовало в принципе, то мало того, что твой телефон бы не работал, так и мы все дружно бы, скорее всего, тут же померли. Ну или не знаю, как наша нервная система и мозги повели бы себя без того, что обеспечивает их работу. Так что оно есть. Но либо оно, электричество, какое-то другое. Либо в целом изменились законы природы.

Я выдохнул и снова посмотрел на небо и перекрещенную галактику. Интересно, наверное, у таких имелось особенное название? И, скорее всего, Андрей его знал, но почему-то я не хотел спрашивать.

— Так что вероятность того, что это другая планета — крайне мала, — продолжил Андрей. Обняв себя за колени, он тоже смотрел на небо. — Потому что физические законы, по идее, не должны отличаться в нашей вселенной. Так что можно предположить, что мы стали свидетелями моста Эйнштейна — Розена, только не в рамках одной вселенной, а в масштабах мультивселенной. Что, вероятно, подтверждает саму ее реальность. Я имею ввиду - мультивселенной.

Скорчив недовольную мину, я посмотрел на Андрея.

— Прости, — выдохнул тот и понуро опустил голову. — Я знаю, что иногда у меня проскальзывает менторский тон.

— «Иногда» — это ты ловко все углы срезал.

— Ой, кто бы жаловался, господин Сарказм.

— Это мой защитный механизм, — пожал я плечами.

Мы снова замолчали. Над головой все так же сверкали звезды, а вокруг шуршали кроны, и я настойчиво пытался не слышать среди них чужого шепота. Так и с ума сойти можно, а у страха, как известно, гипертрофия всех органов сразу — не только глаз.

— Другой мир… — протянул я и выключил музыку. — В сторожке настоящий маг.

— Что-то я не видел, чтобы Патко колдовал, Арч.

— Зато я видел, Андрей, — парировал я и чуть поерзал спиной, позволяя новому участку спины вкусить все прелести валяния на железе. — И еще, там, внизу, долина. Громадная долина. Ни домов. Ни шоссе. Ни даже леса. Я такого никогда в жизни не встречал.

— Потому что мы живем на севере. На юге степей более чем достаточно.

— Да причем тут степи, — скривился я. — Там что-то другое, Андрюх. Не знаю… оно выглядит… не так. Не так, как то, что есть у нас. Только представь, что еще здесь можно найти. Дальше. За горой…

Андрей промычал что-то нечленораздельное и шмыгнул курносым носом. Он так всегда делал, когда не хотел продолжать выбранную тему.

Я приподнялся на локте и посмотрел на друга. Он лишь крепче обнимал себя за колени. Обычно немного горделивый, порой даже до заносчивости, он вдруг сжался и даже стал зрительно меньше.

— Тебе не интересно? — удивился я.

— Интересно?! — резко поворачиваясь ко мне, прикрикнул Андрей. — Артур, мы чуть не погибли! Там, — он махнул рукой в сторону искаженного дома, — трупы, которые… которые… Да ты и сам чуть не помер. Орк. Дракон. Гноллы. Бред какой-то. Маг еще твой… Это ведь не игра, Арчи! Не игра!

Я с удивлением смотрел на своего обычно всегда спокойного и рассудительного друга. Смотрел и понимал, что тому страшно. Так же страшно, как и мне самому. Вот только эмоции Андрея, как, возможно, и остальных на турбазе, ограничивались опоясавшим их ужасом. У них не оказалось того спасательного круга, который позволял мне не погружаться в пучину тревожных мыслей.

Что это был за круг?

Тогда я еще не понимал — не мог сформулировать точно, в чем разница, но чувствовал, что она есть.

— Ты смог что-то узнать у Патко? — отворачиваясь в сторону, стараясь выровнять дыхание, сменил тему Андрей.

— Ага, Андрюх, — я неопределенно помахал рукой. — Например, «ут» означает — «давать». «Уту» — «дай», как действие, а «утуа» — «дай мне». А еще ходить — «хаа». «Идти» — «хаау», а «идти назад» — «хаауэ уф». В целом, думаю, через пару недель, не без помощи жестов, я смогу с ним немного общаться.

— Пара недель… — повторил Андрей.

— Это не так уж и плохо, — пожал я плечами. — Было бы хуже, если бы Патко оказался злым колдуном, который захотел бы принести нас всех в жертву какому-нибудь кровавому богу.

Андрей побледнел так сильно, что на мгновение стал одного цвета с тем самым листом бумаги.

— Извини, — выдохнул я.

— Ничего, — снова отвернулся Андрей. — Степан говорит, странно, что этот Патко так хреново выглядит. У него просто плечо повреждено, а он будто едва ли не при смерти.

— Ты ведь сам сказал, что законы природы здесь другие, — я снова пожал плечами и невольно скосил взгляд в сторону татуировки. — Вот, посмотри. Что ты видишь?

Я протянул предплечье под нос Андрею. Тот слегка вздрогнул при виде татуировки, но взгляда не отвел.

— Символы какие-то. Чем-то на скандинавские руны похожи. Только выдуманные. Ненастоящие. Сложно сказать, — ответил Андрей и все же отвернулся в сторону. — А ты чего? Видишь что-то другое?

Я несколько мгновений боролся с желанием сказать правду. В горячке рассказа и описании того, как драконья кровь проникала внутрь моей собственной плоти, я забыл о маленьком, но очень важном нюансе. А именно — то, что вместо иностран… иномирного языка я видел родной. И, более того, он весьма услужливо пытался донести до меня информацию в доступном мне виде.

Не стал я уточнять и того, что наше с Патко общение сложилось именно благодаря непрошеному «украшению». Я ведь даже в подростковом возрасте о татуировках не думал… И, самое главное, для Патко, насколько мне казалось, выглядело странным не само наличие узора, а именно его наличие конкретно у меня.

— Да то же самое, — фыркнул я. — Хотел завернуть какую-то философскую мысль о том, что вижу вместо татуировки новые горизонты возможностей. Но не срослось. Ситуация неблагоприятная.

— Ситуация неблагоприятная, — повторил Андрей, растягивая каждую гласную.

Почему я не сказал правду? Если честно, я задавался этим вопросом на протяжении следующих недель. Каждый день порывался поделиться частичкой информации, но неизменно оставлял ее при себе. И хотел бы сказать, что в итоге нашел ответ, но, скорее, это он сам нашел меня. Или же мы встретились посередине?

В любом случае — в тот момент, на холодной крыше туристического домика, я и сам не понимал, почему поступил так, как поступил.

— Степан перенес собрание в клубе на утро, — чуть резче, чем обычно, произнес Андрей.

— Да, я помню.

И на этом разговор сам собой затух. Но чем хорош друг, если он настоящий друг, так это тем, что с ним и помолчать приятно. Так что мы сидели, вернее — я лежал, а Андрей сидел, и молчали. На душе становилось не то чтобы изрядно спокойнее, но значительно легче.

Вскоре я и сам не заметил, как уснул.

Получается действительно — не выходит из меня искреннего человека. Ведь обещал же, что спать не буду.

***

Зал постепенно наполнялся людьми. Кто-то храбрился, бодрился и даже старался шутить, но заискивающий взгляд, постоянно пребывающий в поисках чужого одобрения, выдавал тревогу. Другие, наоборот, отстранились и занимали обособленные места среди рядов выставленных скамей. Но и такие неизбежно старались сесть хоть и далеко, но все же рядом хоть с кем-нибудь.

— Бедолаги, — выдохнул Андрей.

Нетрудно было догадаться, кого мой друг имел в виду. В центре, словно подсознательно огороженные остальными невезучими «междумирными путешественниками», обнаружилась семья. Седеющий мужчина на излете четвертого десятка лет, его молодая жена лет двадцати восьми и трое детей. Два мальчика и девочка. От семи и ниже, вплоть до пяти.

Единственные дети на турбазе.

— Да уж, — поддакнул я.

Не хотел бы я оказаться ни на месте главы семейства, ни на месте его жены или детей. Трудно представить, какие слова пришлось подобрать родителям и сколько внутренних сил найти, чтобы объяснить малышам происходящее и самим при этом сохранить внешнее самообладание.

Невольно вспоминался фильм «Жизнь прекрасна», и мне категорически не хотелось погружаться в данную метафору.

— Тише, пожалуйста, тише, — Степан постучал железной ложкой по котелку.

Постепенно гомон и ропот в зале унимались. Последними смолкли наши с Андреем и Натальей ровесники — группа идейных туристов. Знаете, таких, что готовы по колено брести несколько часов по болоту, чтобы в конечном счете выйти на «лучшую стоянку в мире». А затем точно так же стойко и уверенно оборонять свои угодья от плотоядных комаров, ошалевших от того, что ужин сам пришел к ним на вечеринку.

Степан, пригладив бороду, прокашлялся.

На сцене, кроме него, присутствовали мы с Андреем и крепкий мужик лет пятидесяти или шестидесяти в камуфляжной одежде и с таким взглядом, что об него можно было арматуру гнуть. О взгляд. Не о мужика. Потому что он был ниже Натальи и даже субтильнее меня.

Кажется, звали его Евгений. Военный инструктор или что-то такое. Я на тот момент плохо помнил наших соседей — мы провели всего один вечер за общим костром и не успели толком познакомиться.

Нетрудно догадаться, что на сцене собралось самопроизвольно образовавшееся «правительство» нашего тесного кружка по межпространственному несчастью. Каким образом туда затесался я? Возможно потому, что в воображении Степана и Андрея, а также тех, кого они посвятили в детали, Артур Штейн, ваш покорный слуга, держал в своих руках ключ к нашему спасению. Ну или, вспоминая известный фильм - рисунок ключа.

— Итак, — прокашлявшись, продолжил Степан. — Для начала хорошие новости — к нам вернулся Артур, — врач-байкер указал на меня, и я попытался выдавить улыбку, но, судя по лицам в аудитории, получилось неважно. — Он привел с собой местного… ученого. Артур, если кто забыл или не знает, переводчик. Так что он постепенно попытается наладить общение с… ученым.

Степан явно всеми силами старался избегать таких слов, как «маг» или «колдун». И оно, наверное, правильно.

— Что касается зараженного дома, — Степан снова прокашлялся. Он явно не имел большого опыта в публичных выступлениях. — То здание не заразно. Никто из тех, кто контактировал, не…

— Прошло всего несколько дней! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Да. Откуда вам знать?! — поддержала его молодая туристка с короткими, каштановыми волосами. — Может быть, мы все тут умрем, а вы скрываете от нас… Кто вообще назначил вас на должность главного?! Мы должны провести честные выборы, и каждый должен высказ…

— Ну тогда, раз помрем, нам не о чем переживать! — гаркнул Степан, перебивая туристку. — И меня никто не назначал. Просто так вышло, что пока все кричали и в панике бегали из одного угла в другой, мне пришлось заняться вопросами нашего выживания. Или вы забыли первые несколько часов после вспышки?

Нарастающий гул постепенно стихал.

— Давайте проведем выборы, — поднялся на ноги Андрей. — Прямо здесь и сейчас. Поднимите руку те, кто «за» то, чтобы Степан принимал решения.

В воздух решительно подняли руки несколько человек, включая меня, военного, Наталью и родителей с детьми. Не очень уверенно, но все же постепенно к нам присоединялись и другие.

— Семнадцать… девятнадцать… двадцать три… двадцать семь, — закончил подсчет Андрей. — Почти единогласно.

Руки не подняли только друзья коротко стриженной, которая закатила глаза и обвела всех присутствующих уничижительным взглядом. Что же — я был рад, что оказался на нормальном «корабле в шторме», а не в известной притче Платона о демократии.

Документалки.

Хорошая, оказывается, штука…

— Тогда продолжим, — Степан благодарно кивнул Андрею. — Наша первоочередная задача — обеспечить уверенность в том, что из леса к нам не выйдут… местные хищники. Так что сегодня днем группа добровольцев из четырех мужчин вместе с Андреем свалят деревья, которые есть на территории, чтобы не выходить за забор. Затем все желающие, кто верит в свои силы, могут присоединиться к постройке дозорной вышки. На складе есть все необходимое оборудование, гвозди, пилы и молотки. Увы, придется поработать своими силами, потому что дизельные генераторы не работают. Андрей пытается понять почему, но пока безрезультатно. В любом случае, вышка - лучше, чем сидеть по ночам на крышах.

Степан в который раз прокашлялся и, поправив очки-половинки, которые весьма комично смотрелись на его грозном лице, перелистнул страницу блокнота.

— Провизии на складе достаточно, чтобы поддержать нас на протяжении как минимум недели. Но потребуется заняться готовкой. Тем более что рефрижераторы не работают, так что скоропортящееся, включая мясо, закончится через несколько дней, — Степан взмахом руки попросил уняться вновь зарождавшемуся ропоту. — Все, кто уверен в своих кулинарных способностях, прошу после собрания подойти к Наталье. Она будет отвечать за провиант и кухню. И будет рада женской помощи.

— Это возмутительный сексизм! — воскликнул кто-то из числа тех, кто не слышал мудрых речей Платона.

Степан в растерянности повернулся к нам с Андреем. Тот было открыл рот, но явно не нашел идей, как быстро объяснить термин.

— Дедовщина по половому признаку, — шепнул я.

Степан несколько раз моргнул, а Андрей едва сдержал неловкий смешок.

— Интересно, — поворачиваясь к залу, только и сказал Степан. — Так… да. Следующая наша проблема — вода. Артур по дороге к нам сквозь лес видел ручей. Так что я передаю слово Евгению.

Степан постучал блокнотом по кафедре и отошел назад. Военный инструктор, невзирая на не совсем скромный возраст, легко подскочил на ноги. Кивнув Степану, он подошел к кафедре и… в целом выглядел так, словно попал в родную стихию.

— Все мужчины, которые способны подтянуться больше десяти раз и не страдают одышкой после нескольких лестничных пролетов, я попрошу вас подойти ко мне сразу, как мы закончим с рубкой деревьев, — спокойным, даже вкрадчивым голосом произнес Евгений. Он, наверное, единственный из всех присутствующих, кто не то чтобы не выглядел взволнованным, а вполне успешно скрывал свою растерянность. — И пока мы здесь, поднимите, пожалуйста, руки, кто подходит по критериям.

Андрей поднял руку первым. Затем то же самое сделал и я, а после — еще несколько человек. В сумме нас оказалось пятеро. Куда меньше, чем в зале сидело на вид крепких парней. К примеру, тот же Алексей, которого поцарапал Патко, так и не поднял руки. А нескольких, порывавшихся ответить на призыв Евгения, остановили их спутницы. Одного — в самом прямом смысле.

Миловидная женщина лет тридцати просто схватила предплечье мужчины и коротко отрицательно покачала головой. С кафедры все это было видно как на ладони. И я действительно думал, что Евгений разразится тирадой, но этого не произошло.

Военный лишь спокойно кивнул и закончил свою мысль:

— Всех, кто поднял руки, жду вечером в своем доме. Мы будем планировать завтрашний поход к ручью. Также хочу сразу предупредить, что питание и вода будут распределяться по порядку — первыми будут есть те, кто согласился выйти за забор, — на этих словах в зале повисло напряжение, и, кажется, кто-то из группы прямиком из метафоры Платона собирался громогласно возмутиться, но…

Одного только взгляда военного хватило, чтобы голоса смолкли, так и не покинув глоток. Да чего уж там — даже меня проняло. А Евгений и вовсе стоял к нам с Андреем спиной.

— На этом пока все.

— Спасибо большое, Жень, — благодарно кивнул Степан. Кажется, он знал Евгения дольше остальных — они оба уже не первый раз приезжали сюда на отдых. — Так, теперь, когда с самой важной информацией покончено, хочу обозначить детали. Со всеми болячками и недомоганиями, даже если просто голова заболит, сразу ко мне. Личные продукты лучше сдать Наталье. Если оставите себе, потом не обижайтесь, что к вам не будет доверия. Что-то еще хотел сказать… Да — собрания будут проходить каждое утро, чтобы распределить обязанности на день. Работать придется всем, и дело, я уверен, найдется каждому. И… — Степан неловко почесал затылок, едва не стащив с макушки свою бандану. — Какие-то вопросы будут? Только, пожалуйста, давайте по одному. Поднимайте руку, если хотите спросить. Мы тут пока успешно справляемся без паники и балагана и предлагаю продолжать в том же духе.

И действительно — собрание проходило вполне успешно. Возможно, на людей успокаивающе влияло наличие знакомых им стен и железного забора. А может, забравшиеся в глухомань туристы, в рюкзаках которых чего только не найдешь, просто сами по себе чуть более стрессоустойчивые и мысленно заранее готовые к возможным передрягам люди.

Кто знает.

Я не психолог.

В воздух, тем не менее, взмыло несколько рук.

— Пожалуйста, — Степан указал на молодую мать детей.

— Д-да, — она поднялась с места и одернула ветровку. — Может быть, помимо дозорной вышки, мы будем спать здесь? В клубе? Принесем матрасы и одеяла. Знаете, как в детском саду.

По залу пронеслась волна шепотков. Как одобрительных, так и нет.

— Спасибо за предложение, Марина, — серьезно произнес Степан. — Над этим всем надо подумать. Потому что если пожар или что-то еще, мы все окажемся в одной банке… но подумать надо, да. Давайте каждый переспит с этой мыслью, и завтра утром мы все обсудим предложение Марины.

Ропот в зале сменился на одобрительный. Я же, если честно, особого глубинного смысла в предложении не увидел. Да, с первого взгляда, так безопаснее, но, зная, что именно находилось за забором… я бы предпочел обитать в домиках. А не как скот, забившийся в отсек для забоя.

— Следующий вопрос, — Степан указал на ту самую девушку с короткими волосами. — Пожалуйста, Марфа.

— А чего мы, собственно, ждем? — с ходу, еще не до конца выпрямившись, выпалила Марфа. — Просто вы так все резво описываете, будто мы в осаде, а не... Я предлагаю попытаться поймать связь или отправить поисковую группу, чтобы выйти на людей.

В зале повисла тишина, а Степан только нахмурился.

— Марфа.

— Что?

— Ты видела ночью звезды? — спросил Степан.

— Да, — пожала та плечами. — И что с того?

— А Млечный Путь видела?

— Да.

— А видела, что он перекрещенный?

Марфа только неопределенно помахала рукой.

— Я не знаю, что сейчас проходят в школах, — тяжело и несколько устало выдохнул Степан. — Но Млечный Путь не перекрещенный. Это одна полоса. А не две. И точно так же, если ты вдруг все же решишь посмотреть на зараженный дом, то поймешь, что связь мы никак не восстановим. А выходить за забор и тем более отправляться куда-то на поиски — огромный риск. И заставлять, да и даже банально просить кого-то о таком — не очень честно.

— То есть вы хотите сказать, что мы все-таки находимся… находимся… — Марфа явно набиралась сил, чтобы закончить мысль. И я ее не винил. Да тут кто угодно слова проглотит, лишь бы вслух не произносить то, что казалось бредом. — В другом измерении? Как в «Странных Делах»?

— В каких делах? — переспросил Степан и тут же оборвал сам себя. — Не важно… Да, Марфа. Андрей, будущий ученый-физик, предполагает, что мы перешли какой-то мост… Я не очень понимаю какой. В общем! Пока мы будем считать, что… что… — Степан точно так же не с первого раза смог закончить мысль. — Находимся в другом мире. Ну или, если вам так будет проще, на другой планете. Как мы сюда попали — вопрос десятый. На наше здоровье никак не влияющий.

— Тогда тем более — чего мы тут собрались сидеть и ждать? — всплеснула руками Марфа.

Вопрос вполне резонный, так что он тут же встретил гвалт одобрения.

— Как я уже сказал, Артур привел к нам местного господина, — Степан снова указал на меня. — И мы надеемся, что когда Артур сможет наладить с ним общение, то мы получим больше информации и, опираясь на нее, поймем, что делать дальше.

Марфа вздохнула, закатила глаза и, снова всплеснув руками, села обратно. Она явно не была глупой, просто, возможно, страдала комплексом самой умной в комнате. Признаться, точно таким же порой грешил и я сам, так что хорошо ее понимал.

— А мы сможем вернуться домой? — без поднятой руки пропищал детский, мальчишеский голосок. — Когда Артур поговорит со старичком, тот отправит нас домой? Да, мам? Пап?

В зале мигом повисла тяжелая, гнетущая тишина. Каждый больше всего на свете в данный момент хотел бы и сам знать ответ на, пожалуй, самый важный вопрос.

Каждый.

В том числе и я.

Только в тот момент я не очень понимал, что именно хотел бы услышать в качестве ответа…

Глава 6. Шепот

Шероховатая рукоять топора успела пропитаться моим потом и теперь немного неприятно скользила в руках. Вытирая лоб собственной футболкой, давно уже снятой с сопревшего тела, я воткнул лезвие в чурку и опустился на корточки.

Не могу сказать, что рубка дров, сучков, и орудование простой зубчиковой пилой входило в перечень моих не то, что талантов, а хотя бы увлечений. Дедушка, когда был еще в силах, водил меня в походы в лес, так что я мог о себе позаботиться, но особого удовольствия от этого не испытывал.

Чего не скажешь об Андрее. Уже успевший посадить несколько заноз и замотать руку пропитанным кремом бинтом, он выглядел живее всех живых.

— А неплохо мы, да? — усаживаясь рядом, вскидывая каштановые волосы, мой друг махнул на сложенные бревна.

На территории турбазы оказалось не так много деревьев, которые сгодились бы для постройки дозорной вышки. Тем более, что по просьбе Евгения мы не пользовались бензопилами, а только собственными, так сказать, ручными приводами. В итоге шестнадцать мужчин самого разного возраста, с самого рассвета валили деревья. Без разбора - сухое или живое. Нам, в тот момент, было не до сохранения природы в целости и сохранности.

Хотя, с другой стороны, человек ведь тоже часть природы. Так что можно сказать, что мы, все же, участвовали в сохранении. Себя. Ну а чем не природа?

— Скоро уже надо идти, — напомнил Андрей, после того, как посмотрел на часы.

Я кивнул. Вечером, после собрания, мы собрались в хижине Евгения. Я, Андрей, сам сухой, пожилой, но все еще выглядящий невероятно крепким Евгений, и два участника студенческого клуба любителей туристическо—лесного отдыха. Звали их Павел и Жека. Да. Жека так и представился.

Оба старались не унывать, и постоянно смеялись над тем, что их друзья, которые должны были приехать на несколько дней позже, сейчас, наверное, немного в растерянности. Турбаза-то пропала.

А может и не пропала.

Андрей так и не определился со своей теорией мультивселенной, меж пространственного моста и всего прочего.

— Надо, — согласился я.

Андрей бросил на меня быстрый взгляд исподлобья. Без лишних слов я и так хорошо знал, что означал подобный его жест. Видел с раннего детства.

— Я все еще не вижу смысла в том, чтобы ты шел с нами, — не стал отмалчиваться Андрей.

Прошлым вечером, вместе с Евгением, мы обсуждали план вылазки и Андрей высказался о том, что мне стоит остаться на базе. Просто потому, что, якобы, только у меня есть шансы пообщаться с Патко.

— Евгений прав, Андрей, — пожал я плечами. — Далеко не факт, что мое общение с Патко принесет хоть какой—то результат. А дорогу к ручью знаю только я.

— И если с тобой что—то произойдет, то…

— Как и с тобой, — перебил я. — Мы это все обсуждали еще вчера.

Андрей вздохнул и отвернулся к группе взмыленных мужчин, рубивших, строгавших и колотивших молотками о шляпки громадных гвоздей. Благо, что на турбазе имелось достаточно инструмента. Лесные туристы - люди крайне запасливые.

Я провел футболкой по шее и повернулся к забору. По ту сторону качались высокие кроны деревьев. Их было так много, что за ними не угадывалось неба - только темно-зеленая, мерно дышащая масса, которая то поднималась, то опускалась, будто старый лес ворочался во сне.

Ветер дул откуда-то из хвойных глубин. Не порывами, а ровно, длинно - так, как выдыхает человек, который долго ждал и наконец решился заговорить. Он брел сквозь листву, и та отвечала ему тысячью мелких, шелестящих голосов, ни один из которых нельзя было разобрать по отдельности, но вместе они складывались в едва уловимое бормотание. Почти осмысленное, почти понятное. Как будто кто-то повторял одно и то же слово на языке, который я еще прежде не слышал, но уже как-будто бы знал.

Я сидел и слушал.

Испарина, шум стройки, мокрая футболка в руке - все это на мгновение перестало существовать. Осталось только движение крон и этот голос внутри него.

А потом мне показалось, что я что-то увидел.

Не сразу. Сначала мне почудилось, будто одна из ветвей качнулась слегка не в такт, чуть медленнее остальных. Затем, что в просвете между двумя стволами мелькнуло нечто призрачное. Не ветка. Не тень от облака. Что-то, что, казалось, имело определенную форму. Или хотя бы ее очертания.

Я моргнул - и силуэт рассыпался, влился обратно в листву. Но через секунду возник другой. Высокий, узкий, чуть наклоненный, как человек, прислушивавшийся к тому же шепоту, что и я. И еще один. И еще. Туманные силуэты не двигались отдельно от деревьев, а словно были их частью. Проступали в ветре, как лица проступают в узоре обоев, если смотреть достаточно долго. Ветер усиливался - и их становилось больше. Стихал - и они растворялись, оставляя после себя только легкое покачивание все тех же крон.

Кто-то жил внутри этого ветра. Кто-то двигался вместе с ним, прятался в его складках. Мне не было страшно. Я не чувствовал угрозы от своего короткого наваждения. Они просто были. Здесь и сейчас. Так близко, что хватило бы протянуть руку через забор.

Я не протянул. Сидел, сжимая влажную ткань, и чувствовал, как по спине, уже высохшей на солнце, снова поднимается озноб — но не от усталости. Скорее от того, что мне показалось, будто лес смотрел на меня в ответ.

— Арч, — голос Андрея выдернул меня из мимолетного наваждения. — Твоя татуировка. Она… шевелится…

Я посмотрел на предплечье и едва сдержался от резкого выкрика. Чернила под моей кожей действительно принялись извиваться пролитой на воду краской, пока вновь не застыли. Рисунок стал едва заметно сложнее и совсем немного шире. Со стороны, если постоянно не проверять чужеродную субстанцию (чем я, разумеется, занимался каждые несколько часов), даже и не заметишь.

«Класс: Маг драконьей крови

Мана: 3

Знание: Шепот ветра(начало)

Слова: нет

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер»

Я непроизвольно провел ладонью по чернилам, стараясь смахнуть те на землю. Но, как и всегда, подобные действия не возымели ровно никакого эффекта. И все, что мне оставалось, это вчитываться в символы, которые теперь чуть меньше напоминали знакомый мне алфавит, но все еще легко читались.

— Выглядит жутко, — встрепенулся Андрей. — Я даже думал перекреститься, Арчи, но не знаю как.

— Да уж, — только и ответил я и перевел взгляд в сторону идущего к нам Евгения.

Чтобы не означали изменения в татуировке и мои галлюцинации, связанные с иномирным лесом, на данный момент все это не имело ровно никакого значения. Проходя мимо строящейся дозорной вышки, отнимавшей время и силы почти у большей части мужского населения нашего лагеря, Евгений даже не обратил внимания на процесс.

Мы с Андреем удивленно переглянулись.

— Готовы? — спросил подошедший к нам отставной военный. — Отдохнули?

— Было бы неплохо принять душ и… — начал было шутить Андрей, но тут же осекся, стоило ему натолкнуться на тяжелый, почти бетонный взгляд серых глаз. — Готовы.

А я добавил:

— Отдохнули.

— Тогда идем, — Евгений махнул рукой и мы пошли следом за отставным военным.

Когда мы миновали продолжающуюся стройку, то все, без исключения, старательно отворачивались. Казалось, что их самоцелью на какой-то короткий момент времени стало ни в коем случае не пересечься взглядами ни с Евгением, ни с нами. Наверное их можно было понять. Ничто так не стыдит мужчину, как признание в собственном страхе.

Было ли страшно, в тот момент, мне самому? Я бы соврал, если бы сказал, что нет. Но в то же время…

Я обернулся к забору и вновь посмотрел на качающиеся кроны деревьев. Они ведь действительно что—то шептали.

Мы пересекли лагерь и дошли до домика Евгения, где нас уже ждали Павел и Жека. Вместо того, чтобы рубить деревья, они собирали снаряжение в дорогу.

Пустые, объемные рюкзаки, к каждому из которых, дополнительно приторочили по нескольку пластиковых бутылок. Откуда-то выудили палки для скандинавской ходьбы, несколько мотков крепких веревок и, что выглядело буквально короной на пирамиде собранного хабара - сигнальная ракетница и пояс с пятью зарядами к ней.

— Нашли в медицинском корпусе, — ответил на не озвученный вопрос Павел.

Невысокого роста, с веснушками и рыжими волосами, он выглядел не столько субтильным, сколько поджарым. Может занимался борьбой или чем-то схожим.

Что касательно Жеки, то весь в татуировках разного качества исполнений и смысловой нагрузки, в плане комплекции он выглядел вполне себе обычно и даже скромно. И вот на их фоне с бревнами сейчас возились “бывалые лесники”, каждый из которых, еще недавно, не забывал продемонстрировать свой бицепс или широкую спину.

— Держи, — Евгений подошел ко мне и протянул широкий, длинный нож.

Куда более массивный и тяжелый, нежели тот, которым пользовался я. В лесу, все же, без ножа никуда. Но я довольствовался приобретенным по дешевке, простым рабочим устройством, который того и гляди переломался бы от усилия. Этот же выглядел так, что на его покупку мне бы пришлось какое—то время откладывать.

Евгений передал нож и Андрею тот же и я заметил, как мой товарищ слегка побледнел.

— Итак, напомню наш план, — Евгений подошел к столу и забрал с него чистый лист бумаги и карандаш. — Артур наш проводник. Мы идем следом. Тихо, аккуратно. Не теряем друг друга из виду. Если встречаем что-то, хоть что-то, что… выглядит так, будто мы сошли с ума, то тут же возвращаемся обратно. В контакт ни с кем не вступаем и, тем более, не привлекаем к себе внимание. Наша задача - найти маршрут и выяснить, можно ли им пользоваться на регулярной основе или придется думать про колодец. Это понятно?

— Да.

— Ага.

— Понятно, понятно.

Не очень стройным хором голосов ответили мы. Судя по взгляду Евгения он бы предпочел совсем другой формат ответа и, вероятно, несколько иную компанию для вылазки. Но всем нам приходилось мириться и использовать то, что есть.

— Артур, — Евгений повернулся ко мне и протянул те самые бумагу и карандаш. — Я еще раз предлагаю тебе попытаться начертить карту и остаться здесь.

Остаться за высоким забором, который так удачно формировал может и ложное, но весьма ценное чувство защищенности? И я уже второй раз отказывался от подобного, щедрого предложения?

Сквозь приоткрытое окно в помещение проникал игривый, прохладный ветерок, несущий с собой запахи. Запахи смешанного леса, в котором хвоя и листья переживались друг с другом. Запах мха, влажной земли и приближающейся осени.

Мне были знакомы эти запахи. Но здесь, в этом, возможно, другом мире, измерении, планете - как угодно, они пахли чуть-чуть иначе. Может свежее. Может насыщеннее. А может я спятил.

— Любой может общаться при помощи жестов, — отмахнулся я от бумаги. — И я вообще не особо уверен, что сам найду дорогу к ручью, не говоря уже о том, чтобы что-то нарисовать.

Евгений какое—то время посверлил (или, скорее, припечатал) меня своим суровым взглядом, но я не сдавался. Желание увидеть, что находилось там, за забором, за ближайшей опушкой, за излучиной ручья, где я встретил гноллов, заглушало страх. Может быть впервые в своей жизни, кроме страха и тревоги, в моем сознании царствовало нечто совсем иное.

— Тогда отправляемся сейчас, — вынес вердикт Евгений и поднял запястье. — Сверим часы и…

И в домике повисла тишина. Из всех присутствующих наручные часы имелись только у Андрея. Остальные, включая меня, достали смартфоны.

— Прелестно, — прошипел Евгений и, отойдя в сторону, открыл шкаф в котором лежали собранные личные вещи с тех, кому не повезло пережить вспышку. Так те, кто находился на турбазе, назвали инцидент с предполагаемым перемещением между измерениями.

Боже, как же это странно звучало…

Почему именно вспышка? А просто никто и ничего, кроме ослепительной вспышки, не увидел.

— Держите, — Евгений раздал всем по часам.

Я едва было не поперхнулся. В моих руках оказалось, без малого, изделие Vacheron Constantin. Не самые дорогие часы в мире, но находящиеся где—то на первых местах пьедестала. Откуда я знал?

Занимался репетиторством в семье, где у отца имелась целая коллекция дорогих часов.

— И действительно — от смерти не откупишься, — процитировал я старое литературное произведение и закрепил на запястье металлический браслет.

Платиновые стрелки на синем фоне показывали одиннадцать часов и семнадцать минут.

— Восемнадцать минут двенадцатого, — озвучил Евгений и все, кроме Жеки, подкрутили механизм.

— Понятия не имею как, — честно признался тот и Евгений, цедя проклятья, помог нашему ровеснику с настройкой.

На несколько мгновений меня все же смутило, что на моем запястье блестели часы мертвеца, но уже вскоре я об этом не думал.

Когда мы все оделись в походную, крепкую одежду и водрузили на плечи рюкзаки, то на мгновение оценили состояние отряда в целом и друг друга в частности. Да уж. Выглядели мы совсем не как бравые ребята из отрядов, которые нигде не числились и не признавались никаким государствами.

И совсем не как какие-нибудь выживальщики, помешанные на конце света. Скорее группа сильно растерянных молодых парней под руководством пожилого, чуть менее растерянного чем мы, предводителя.

В итоге наш бравый отряд добытчиков воды, во главе с Евгением, выдвинулся в путь. Пересекая лагерь, где взгляды теперь уже прятали не только занятые стройкой мужчины, но и участвовавшие в подсобной работе женщины, мы добрались до ворот.

Около них нас встречал Степан. Усталый и, кажется, немного похудевший. И это всего за несколько дней того, что с натяжкой можно было назвать приключением.

— Я хочу, чтобы вы еще раз все подумали, — пробасил он, поправляя бандану на лысой голове. — Если у кого—то появились сомнения, то лучше остаться здесь.

На некоторое время повисла пауза. Не знаю, о чем думали остальные — я все так же не сводил взгляда с гипнотических древесных крон и шелеста ветра, играющегося с листьями и иголками.

— С ним все нормально? — донесся до меня голос Степана.

— Он такой с самого утра, — ответил Андрей. — А еще у него…

Я уж думал, что друг сейчас расскажет про ожившую татуировку. Не знаю к чему бы привели подобные откровения, но явно ни к чему позитивному. Видимо об этом же подумал и Андрей, так что вовремя сориентировался:

— … с самого, из—за нервов, постоянно позывы.

— У меня, кажется, был Лоперамид… — начал было Степан.

— Уже все в порядке, — спохватился я и осуждающе посмотрел на Андрея.

— Точно? — прищурился Андрей. — Худшее, что может произойти на нуле это дрист.

— Нуле? — переспросил я.

— Дрист, — уточнил Андрей.

Павел и Жека просто недоумевающе переглядывались.

— Я будто в детском саду, — удрученно покачал головой Евгений. — Открывай, Степан, ворота. Вернемся через несколько часов с водой и дико голодные. Так же приготовьте пайку.

— Ага, — только и ответил Андрей.

Он подошел к рычагу, заменявшему, на всякий случай, автоматический механизм открытия. Электричество, как правильно сказал Андрей, работало сейчас по какому—то совершенно иному принципу, так что ни генераторы, ни вспомогательные системы турбазы не функционировали. Единственный плюс — батареи смартфонов ни у кого не разряжались.

— Только не вздумай их надевать, — Евгений указал на мои наушники. — Используй уши по назначению, Артур.

— Да не переживайте, — махнул рукой Андрей, старавшийся выглядеть куда бодрее и оптимистичнее, чем был не самом деле. — Это уже, считайте, неотъемлемая часть Арчи. Как дополнительная конечность.

Степан, наконец, совладал с рычагом и ворота разъехались в разные стороны, выпуская экспедицию в, без преувеличения, дикие земли.

— Могли бы и не заделывать калитку, — поворчал Павел, когда за их спинами захлопнулись створки. Походник с сожалением смотрел на дверной проем внутри массивных ворот, которым все пользовались еще пару дней тому назад.

— Ага, чтобы мы постоянно переживали на её счет? — буркнул Жека.

— Слушай, ну забор, в целом, и перелезть при желании можно.

— Потому и строим вышку!

Я же смотрел на Евгения, который шел рядом со мной и зорким соколом вглядывался вглубь леса. Почему-то мне показалось, что вышку строили вовсе не из необходимости. Просто Степан и Евгений, таким образом, хотели как-то занять руки и, что самое важное, мозги запертых в своеобразной клетке бедолаг. Потому что, если посудить, то и с крыш открывался вполне нормальный обзор…

Впрочем, поднимать и развивать данную тему я не стал.

Иномирный лес принял нас без особого сопротивления.

Воображаемая тропа, по которой я вел наш немного смехотворный, но отважный отряд, петляла между стволами, то сужаясь до едва заметного прохода между буреломом, то раскрываясь в небольшие прогалины, залитые пятнистым, процеженным сквозь кроны светом. Обычный смешанный лес. Ели, сосны, березы, осины. Мох на камнях, папоротник по щиколотку, где-то далеко — дробный стук дятла.

Самый обычный. Словно дикий, заросший городской парк.

Но только если не присматриваться.

Потому что стоило задержать взгляд чуть дольше, чем следовало, и лес начинал преображаться. Тени между деревьями ложились слишком густо для полуденного солнца. Иногда мне казалось, что стволы на периферии зрения смещались — не двигались, нет, а именно смещались, будто кто—то очень осторожно перекладывал декорации, пока я смотрел в другую сторону. А однажды, когда я обернулся на хруст ветки, мне почудилось, что далеко в чаще, между двумя елями, стоит что—то высокое и тонкое. Не дерево. Потому что деревья не наклоняют голову, направляя на путника полный любопытства взгляд.

Я моргнул — и всё исчезло. Остались только хвоя, мох и запах прелой коры.

Это одновременно пугало и… притягивало. Как огонь свечи, от которого не можешь отвести глаз, даже зная, что он обожжет. Каждый раз, замечая краем зрения очередной невозможный силуэт, я ловил себя на том, что хочу остановиться и вглядеться. Разобрать. Понять, что именно прячется в складках этого леса. Но Евгений шел сбоку от меня ровным, размеренным шагом, и я заставлял себя не отставать.

Минут через двадцать отставной военный резко поднял кулак.

Мы остановились.

Павел едва не налетел на Андрея, Жека ткнулся палкой в корень и тихо выругался. Евгений же уже опустился на корточки, склонившись над чем—то на земле. Мы подтянулись ближе.

На влажной почве, в неглубокой ложбинке между корнями, отчетливо виднелся след. Широкий, с глубокими вмятинами от когтей, вытянутых далеко за пределы подушечек.

— Волк? — полушепотом спросил Жека, вытягивая шею.

Евгений покачал головой, не поднимая взгляда.

— Нет. У волка лапа уже. И когти короче. Раза в два, если не больше.

— Тогда что?

Евгений выпрямился и посмотрел на нас так, будто мы сами должны были знать ответ. Впрочем, может мы и должны были. Просто не хотели его произносить.

— Понятия не имею. Но оно крупное... Смотрите внимательнее по сторонам.

Мы двинулись дальше. Двигались чуть тише. И куда настороженнее. Жека то и дело оглядывался, Павел перехватил палку для ходьбы так, словно готовился ею отбиваться, а Андрей перестал шутить — что, пожалуй, было самым верным признаком того, что всем стало не по себе.

Я шел первым и старательно пытался вспомнить маршрут. Тогда, в первый раз, я вообще не думал о направлении — просто шел с Патко на спине. Петлял между деревьями, а потом ковылял куда-то вперед, руководствуясь не столько чувством направления, сколько надеждой на успех сомнительного предприятия.

Сейчас же лес выглядел одновременно знакомым и чужим, как квартира после перестановки мебели. Вроде бы всё на месте, но что-то не так.

Мне нужно было свернуть. Но куда?

Я замедлил шаг. Попытался сориентироваться по солнцу, но кроны над головой сомкнулись слишком плотно. Оглянулся — Евгений смотрел на меня выжидающе.

И тогда я что-то расслышал.

Возможно даже не ушами. Скорее — где-то внутри, в той области, на которую невозможно указать пальцем. Тихий, едва уловимый шепот, напоминающий тот, что звучал в кронах у забора. Только теперь он не бормотал, а звучал одновременно разборчиво и не совсем. Будто бы я понимал не столько слова или образы, сколько нечто иное.

Он был как нить, протянутая сквозь деревья. Шепот тянул меня влево, туда, где среди хвойного сумрака одиноко белел ствол березы.

— Арч, — Андрей вдруг оказался рядом и зашипел мне в ухо. — Рукав. Опусти рукав. Она опять…

Я посмотрел вниз. Чернила на предплечье снова извивались, растекаясь под кожей. Я торопливо натянул манжет. Но успел заметить, что строчка «Мана» выглядела иначе. Не просто «3», а «2(3)». Двойка при этом как будто пульсировала, медленно проступая поверх тройки.

Я посмотрел на березу. Шепот не стихал. Он не просил и не требовал, а просто указывал, спокойно и терпеливо, как указывает течение реки.

Не могу соврать, что не застыл в сомнениях, но те продлились не дольше секунды.

— Сюда, — сказал я и свернул к березе.

Мы вышли на ту самую поляну уже минут через десять.

Я сразу её узнал. Те же поваленные стволы, тот же неровный, бугристый рельеф, та же россыпь камней у дальнего края и отвесный обрыв скалистого холма. Только теперь здесь воняло. Тяжело, сыро, с металлическим привкусом, который намертво оседал на языке.

— Ёшкин… — выдохнул Жека и прикрыл рот ладонью.

Тела гноллов лежали там, где их настигла смерть. Вот только они выглядели совсем не такими, как я их запомнил. Тогда, уходя с Патко, я видел мертвые тела — безобразные, жуткие, но более или менее целые. Если не считать дыр в груди. Сейчас же перед нами лежало нечто, больше напоминающее содержимое мясной лавки, которую посетил ураган.

Плоть разорвали в клочья.

Не разрезана, не прокушена — именно разорвана, с такой силой, что ребра торчали наружу белыми обломками, а некоторые кости были не просто сломаны, а раскрошены, словно их перемалывали жерновами.

Павел отвернулся и уперся ладонями в колени. Андрей побледнел сильнее, чем когда получил нож. Евгений же подошел ближе, присел и какое-то время молча рассматривал останки, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

— Все так же, как и когда вы уходили с местным? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил я. — Они были мертвые, но… целые.

Евгений выпрямился и обвел поляну взглядом. Деловитым, цепким, без тени паники.

— Значит, сюда кто-то приходил после тебя. И этот кто-то куда опаснее этих тварей, — протянул отставной военный и скомандовал резким тоном. —Не задерживаемся. К ручью. И быстро.

Мы почти бежали. Лес мелькал по сторонам, ветки хлестали по лицу и рукам, рюкзаки подпрыгивали на спинах. Никто не разговаривал. Даже Андрей.

Ручей показался еще через несколько минут. Узкий, неглубокий, с прозрачной водой, бежавшей по гладким, округлым камням.

— Набираем, — скомандовал Евгений. — Павел, Жека — бутылки. Андрей — смотришь вверх по течению. Артур — вниз. Я контролирую лес.

Мы рассредоточились. Зашуршали крышки, забулькала вода, втягиваемая в пластиковые горлышки. Я опустился на колени у берега и погрузил первую бутылку в поток.

Вода касалась кожи холодными брызгами. Кристально чистая. Настолько, что каждый камешек на дне можно было различить с предельной четкостью, будто смотришь через увеличительное стекло.

И тогда я заметил.

Сначала — всего одну. Крошечную искру, зависшую в толще воды. Не отблеск солнца на поверхности, нет. Она мигала внутри потока. Объемная, как мыльный пузырь, только светящаяся — мягким, чуть золотистым светом, который пульсировал в такт чему-то, чего я не мог определить. Потом — вторую. Третью. Они парили в воде крошечными медузами, неторопливо дрейфуя по течению, огибая мои пальцы и горлышко бутылки.

Я поднял предплечье из воды и посмотрел на мокрую ладонь. Ничего. Снова опустил — и вот они, кружатся вокруг запястья, будто любопытные мальки.

Я подумал, что может, это просто солнечные зайчики? Преломление света через неровную поверхность потока. Игра воображения на фоне стресса, усталости и всего того, что произошло за последние дни.

Может я бы в это и поверил, если бы те не двигались против течения.

Одна из искр зависла прямо над моей ладонью. Совсем близко. Так близко, что, казалось, я почувствовал исходящее от нее тепло. Я медленно потянулся к ней пальцами и почти уже прикоснулся, как…

Жека вскрикнул.

Пронзительно резко и оглушающе коротко. Так кричат, когда страх приходит раньше, чем боль и даже само понимание того, что именно произошло.

Все разом повернулись на звук. Жека стоял у кромки берега, там, где земляной обрыв нависал над водой, и смотрел вниз — на собственное запястье. Глаза у него выглядели так, словно он забыл, как дышать.

Из-под обрыва, из переплетения корней и мокрой глины, торчала рука. Она вцепилась в запястье Жеки с такой силой, что побелели костяшки. Не его, а её - четырехпалой, перепончатой, покрытой бугристой, влажно поблескивающей кожей болотного цвета. Между вытянутыми, когтистыми пальцами просвечивали полупрозрачные перепонки, похожие на лягушачьи, только толще и грубее. Кожа на предплечье существа — а из земли виднелось именно предплечье — была покрыта мелкими, неровными бородавками, и на каждой из них поблескивала тонкая пленка слизи.

Жека дернулся.

Рука не отпускала.

Глава 7. Пещера

Все произошло в считанные секунды, хотя мне они показались куда более долгими. Жека всем телом рванул назад. Он уперся ногами в мокрую, расползающуюся под подошвами землю и попытался вырвать руку, но перепончатые пальцы держали его запястье с нечеловеческой, почти механической силой. Кроссовки прочертили в грязи две глубокие борозды, и по ним тут же заструилась мутная жижа.

Из-под обрыва донеслось утробное бульканье, отдаленно напоминавшее звук воды, стекающей в засоренную раковину, и существо потянуло Жеку на себя — вниз, к переплетению корней и глине.

Павел бросился к товарищу и схватил того за плечи, пытаясь удержать на месте. Андрей, спустя секунду шока, метнулся следом, но Евгений оказался быстрее всех нас вместе взятых. Отставной военный в два шага преодолел расстояние до берега, выхватил нож и коротким, рубящим движением обрушил лезвие на бугристое предплечье твари.

Удар оказался предельно точным. Клинок глубоко вошел, рассекая влажную, жабью кожу, и из раны хлынула темная, почти черная жижа, пахнувшая тиной и чем-то кислым, отчего у меня невольно свело скулы. Несколько густых капель попали мне на штанину, и я почувствовал, как ткань, там где ее испачкала темная кровь, тут же нагрелась.

Существо издало пронзительный булькающий визг, от которого у всех заложило уши, и разжало хватку. Перепончатая лапа дернулась обратно под обрыв, оставляя на земле блестящий, темный след, а спустя мгновение до слуха услышал тяжелый плеск. Тварь скользнула в ручей и рванула вверх, против течение, мелькнув на мгновение горбатой, покрытой наростами спиной. Несколько секунд еще были видны расходящиеся круги на поверхности, а затем все стихлоя, как будто ничего не произошло.

Жека упал на землю и отполз от берега, прижимая к груди руку с побелевшими отпечатками чужих пальцев на коже. Его трясло. Било мелкой, частой дрожью, от которой зубы, с тихим костяным звуком, нелепо постукивали друг о друга. Павел опустился рядом с другом на колени и принялся осматривать запястье, бормоча что-то успокаивающее, хотя сам при том выглядел не многим лучше пострадавшего.

На месте хватки кожа уже начинала наливаться лиловым цветом, и от каждого прикосновения Павла Жека шипел сквозь стиснутые зубы.

Евгений стоял над обрывом, держа нож перед собой, и внимательно вглядывался в воду. На лезвии оставалась та самая черная жижа, медленно стекавшая к рукояти и капавшая на траву. Ручей же бежал себе как ни в чем не бывало. Почти стеклянно-прозрачный, обжигающе холодный и категорически равнодушный. Тварь же уже давно исчезла где-то выше по течению.

— Все живы? — спросил Евгений, не оборачиваясь.

Немного странный и неуместный вопрос, но и ситуация не то, чтобы самая тривиальная.

— Живы, — выдохнул Павел.

— Руку покажи, — Евгений все же обернулся и подошел к Жеке.

На запястье проступали четыре глубоких вмятины от когтей и расплывающийся синяк в форме неправильного овала. Кожа не выглядела поврежденной, но и целой назвать ее было бы изрядным преувеличением.

— Мерзость какая, — выдавил Жека. Голос у него заметно подрагивал. — Что это вообще за хрень такая была?

Все посмотрели на меня. Я и сам не до конца понимал, почему все взгляды скрестились именно на мне, но, видимо, после истории с Патко и гноллами я негласно стал кем-то вроде штатного специалиста по всему аномальному. Звание, о котором я совершенно точно никогда не просил.

— Похоже на троглодита, — сказал я, стараясь звучать как можно увереннее. — Или мерфолка. Может быть, мурлока.

— На кого? — Евгений посмотрел на меня с таким выражением, с каким обычно смотрят на человека, заговорившего на незнакомом языке посреди важного офисного совещания.

— Троглодиты — это подземные существа из фэнтезийных вселенных, — начал объяснять я, понимая, насколько абсурдно это прозвучит. — Живут в пещерах, возле воды, часто имеют жабью или рептильную внешность. Мерфолки — водные обитатели, полулюди-полурыбы, только в менее романтичном варианте, чем русалки. А мурлоки — это из компьютерной игры, такие приземистые амфибии, тоже селятся вдоль рек и ручьев, нападают группами и издают характерные булькающие...

— Арчи! — голос Андрея ударил по ушам так резко, что я осекся на полуслове. — Хватит!

Мой друг стоял в нескольких шагах от меня. Лицо у него покраснело до самых ушей. Причем от злости, а не от жары или испуга. Кулаки были сжаты, и, кажется, он сам не ожидал от себя такой вспышки, потому что на секунду замер, будто прислушиваясь к эху собственного крика.

— Это не твои книжки, — продолжил Андрей, чуть тише, но с не меньшим напором. — Это не игра, в которую ты рубишься на диване по вечерам. Тут только что человеку чуть руку не оторвали, а ты стоишь и объясняешь нам механику из какого-то «Варкрафта»? Ты вообще понимаешь, что можешь ошибаться? Что это может быть чем угодно, и если мы начнем вести себя так, будто знаем правила этого мир… этой планеты, то нас тут просто сожрут? Сожрут, понимаешь?! Как блядский бургер!

Повисла тишина, нарушаемая лишь журчанием ручья. Андрей стоял напротив меня, тяжело дыша, и я видел, как злость на его лице постепенно уступала место чему-то другому — может стыду, или, скорее, растерянности смешанной с усталостью.

— Прости, — промычал он после паузы и провел ладонью по лицу. — Прости, Арчи. Я не должен был орать.

— Все нормально, — ответил я, ничуть не лукавля, потому что на его месте я бы, наверное, отреагировал точно так же.

Евгений не вмешивался в нашу перепалку, и только когда мы оба замолчали, заговорил сам.

— Как бы оно ни называлось, оно скрылось вверх по течению, — его голос звучал ровно и деловито, без намека на волнение. — Если этих тварей тут больше одной и если это они разодрали гноллов на поляне, то набирать воду из этого ручья мы не сможем. И еще, как бы мне не хотелось этого говорить, парни, но нужно проверить, что там наверху.

— Зачем? — тихо спросил Павел, помогая Жеке подняться на ноги.

— Затем, что нам нужно знать, с чем мы имеем дело, — твердо ответил Евгений. — Если там гнездо или логово монстров, то мы уходим и ищем другой источник воды. Если это одиночка может обойдется. Попробуем убить его и подождать день или два, чтобы проверить что произойдет после. Но идти обратно вслепую и гадать я не намерен.

“Убьем его” - жуткая фраза от которой, к моему удивлению, никто даже не вздрогнул. Включая меня самого. Будто в каждом из нас, простых городских парней (не считая Евгения) в данный момент внутри проснулось нечто, о чем мы даже не подозревали.

Нечто, некогда, позволившее человеку преодолеть все испытания Ледникового Периода с его чудовищными монстрами.

А может во мне просто говорили сотни часов документалок.

Возражений не последовало, хотя по лицам было очевидно, что каждый из нас, тем не менее, предпочел бы немедленно вернуться в лагерь.

Мы двинулись вдоль берега вверх по течению, стараясь держаться от кромки воды на почтительном расстоянии. Евгений шел первым, и нож он так и не убрал. Жека замыкал процессию, периодически оглядываясь назад и рефлекторно потирая пострадавшее запястье.

Андрей шел рядом со мной. Какое-то время мы молчали, слушая хруст веток под ботинками и плеск воды, шлепавшей по камням. Потом друг покосился на меня с тем выражением, которое я видел у него каждый раз, когда Андрей пребывал в глубокой растерянности.

— Тебе реально не страшно? — спросил он вполголоса, чтобы остальные не слышали.

— Мне страшно, — честно признался я. — И нервы на пределе, просто...

Я замолчал, подбирая слова, потому что то, что я ощущал, сложно было уложить в простую односложную формулировку.

— Это похоже на азарт, — наконец сказал я. — Как перед первым свиданием. Знаешь, когда тебя трясет, ладони потеют, и в животе что-то проворачивается, но при этом ты не собираешься отступать, потому что предвкушение чего-то нового и неизведанного заглушает весь остальной ужас.

Андрей какое-то время смотрел на меня, как на некое новое и непонятное для него явление, а потом покачал головой, пробормотал что-то невнятное себе под нос и отвернулся. Мне показалось, что среди его бормотания промелькнуло «сошел с ума», но я не стал уточнять.

Русло ручья постепенно сужалось и забирало левее, огибая невысокий, заросший папоротником холм. Деревья здесь росли теснее. Их корни змеились по каменистому склону и уходили в воду, образуя что-то вроде естественного частокола. Солнечный свет, и без того скудный под плотным пологом крон, истончился до отдельных бледных пятен, разбросанных на камнях, как забытые кем-то монеты.

Воздух чувствовался ощутимо холоднее и влажнее, и пахло уже не мхом и хвоей, а сырым камнем и чем-то затхлым, напоминавшим запах старого, давно не проветриваемого подвала. С каждым шагом вверх по течению этот удушливый аромат становился гуще и настойчивее, намекая на наше приближение к его источнику.

Евгений поднял руку, и мы остановились. Отставной военный указал куда-то вперед и спустя несколько мгновений я увидел, что именно разглядел Евгений.

В основании холма, за переплетением корней и свисающими космами какого-то бледного, почти белесого мха, зиял провал. Широкий, в полтора человеческих роста, с неровными краями, будто кто-то вырвал из склона кусок породы вместе с дерном. Ручей, тонкой блестящей лентой, вытекал оттуда, из темноты. Он стекал по плоским камням у входа. Те были покрыты чем-то скользким, и поток на их поверхности не журчала, а скользила почти беззвучно, словно даже вода старалась не шуметь в этом месте.

Я ожидал увидеть обычную пещеру. Каменный свод, и, может, натеки на стенах, ну или лужи на полу. Знаете - пещера. Как будто я хоть раз прежде в своей жизни видел пещеры… Но нечто знакомое хотя бы по фотографиям или фильмам. Нечто объяснимое и укладывающееся в привычную картину мира, пусть даже и того мира, в котором мы оказались.

Но то, что открылось взгляду, когда глаза привыкли к полумраку за порогом, не вписывалось ни в одно из привычных мне представлений.

Стены провала выглядели не совсем каменными.

Они блестели, словно покрытые толстым слоем высохшей слизи, темно-бурой, с прожилками чего-то зеленоватого, пульсировавшего в глубине на манер сосудов под кожей. В некоторых местах слизь выглядела какой-то свежей, что ли. От нее тянулись тонкие нити к противоположной стене, провисавшие под собственной тяжестью. Пол внутри казался мягким и вязким, не земляным и не каменным, а чем-то совершенно иным. Органическим, слегка проседавшим под взглядом, будто он дышал в унисон с обитателями этого проклятого места.

Тот самый белесый мох, свисавший над входом, внутри разрастался густыми, свалявшимися прядями, похожими на мокрые волосы, подвешенные к потолку пучками неравной длины. Между ними что-то поблескивало. Я не мог определить, были ли это яйца, коконы или нечто совсем иное, не имевшее названия ни в одном известном мне языке.

И запах.

Боже, что за мерзкий запах.

Затхлость, стоявшая снаружи, внутри превращалась в плотную, почти осязаемую собственной кожей, вонь. Сладковатую, с гнилостным оттенком, от которой рот наполнялся слюной, и вовсе не из-за разгулявшегося внезапно аппетита, а от рвущего глотку рвотного позыва.

Где-то в глубине, за пределами того, что мог различить глаз, раздавалось тихое, ритмичное хлюпанье, словно что-то большое и мокрое размеренно переступало с ноги на ногу. Звук то приближался, то удалялся, и каждый раз, когда мне казалось, что он стал громче, волоски на моих руках вставали дыбом.

Жека отступил на шаг.

Павел сглотнул так громко, что я услышал это за два метра от него самого.

Андрей стоял неподвижно и вглядывался в темноту провала с таким выражением лица, словно пещера вот-вот вгрызется в его грудь.

— Все, — негромко, попутно перекрестившись, но абсолютно твердо произнес Евгений. — Поход окончен. Уходим.

Никто не спорил. Даже, если честно, и думать о споре не смел.

Евгений развернулся, жестом показал направление, и мы двинулись обратно. С каждой секундой лишь набирая скорость, почти срываясь на бег и стараясь не оглядываться на провал за спиной. Когда холм с пещерой скрылся за деревьями, Евгений чуть сбавил темп и обратился ко всем сразу.

— Ручей отпадает, — его голос все еще звучал ровно, но за ширмой хладнокровия чувствовалось напряжение, стянутое в тугой узел напряженных нервов. — Соваться туда я не собираюсь. И вам не советую. Если, конечно, мы все только что не страдали массовой галлюцинацией.

Ответом Евгению стали сдавленные ругательства.

- А пить воду, - продолжил военный. - вытекающую из этой дряни, я не дам никому. Будем искать другой источник, даже если придется идти дальше и… дольше.

— А если других нет? — дрогнувшим голосом спросил Павел.

— Тогда будем собирать дождевую, — отрезал Евгений. — И начнем вечером рыть колодец. Тут мягкие, влажные почвы, так что, скорее всего, особенно много трудов это не займет. Но сюда, в пещеру, мы не полезем ни при каком раскладе. Ни впятером, ни вдесятером, ни со всем нашим лагерем.

Спорить, опять же, никто не стал.

А что до меня, то…

Я лишь еще раз обернулся в сторону, откуда мы пришли. Живая пещера? Серьезно? Или просто так выглядело логово троглодитов? Если, конечно, тварь действительно являлась троглодитом.

Обратный путь через лес дался нам быстрее, чем я ожидал. Может потому, что мы торопились, подгоняемые воспоминанием о слизистых стенах и перепончатых пальцах, а может потому, что лес на обратном пути выглядел совершенно иначе. Во всяком случае - для меня. На сей раз никто из нашей пятерки не разговаривал, и единственными звуками оставались наши шаги, дыхание и редкое пластмассовое рычание пустых бутылок в рюкзаках.

Я заметил перемену не сразу.

Сначала просто подумал, что устал и перестал обращать внимание на окружение. Но чем дальше мы продвигались к лагерю, тем яснее я понимал — лес молчал. Не в обычном смысле, потому как птицы по-прежнему перекликались в кронах, и ветер все так же шуршал в листве, а под ногами едва слышно хрустели сухие ветки. Но то другое, то неуловимое присутствие, ощущавшееся утром на каждом шагу, исчезло без следа. Словно кто-то задул свечу в соседней комнате, и стало не темнее, но ощутимо более пусто.

Тени между деревьями снова вытянулись обыкновенными тенями, отбрасываемыми ветвями под послеполуденным солнцем. Громадные стволы на периферии зрения больше не бродили в полумраке и не подрагивали, оставаясь ровно там, где им и полагалось быть. Никто не наклонял голову в чаще; и шепот, поведший меня к одинокой березе, затих так основательно, словно его никогда не существовало. Я несколько раз прислушивался, замедляя шаг и поворачивая голову, пытаясь уловить хоть отголосок того бормотания, но различал только скрип сосен и собственное сбитое дыхание.

Я посмотрел на предплечье, украдкой отогнув манжет. “Мана” по-прежнему показывала «2(3)». Метка оставалась неподвижной. С виду самая обычная татуировка. Никакого отпугивающего шевеления или пульсации. Ни единого намека на ту сверхъестественную жизнь, что теплилась в чернилах еще несколько часов назад.

Ворота турбазы показались показались минут через сорок спешной прогулки по лесу. Степан заметил нас с соседней крыши и закричал что-то тем, кто стоял внизу. Вскоре заскрипел рычаг, створки поползли в стороны, и мы вошли внутрь.

Выглядела наша компашка, наверное, не очень презентабельно.

Угрюмо молчащие, мокрые от пота, с полупустыми рюкзаками и выражениями лиц, по которым все было понятно без лишних вопросов. Новоявленные строители, побросав свои инструменты, теперь неотрывно смотрели на нас. В их взглядах читалось не любопытство, а липкое, безмолвное облегчение от того, что сами они предпочли топоры и занозы на пальцах.

Степан спустился с крыши и подошел к Евгению. Тот покачал головой.

— Ручей не наш вариант, старик, — сказал он. Его голос звучал так же ровно, как и в лесу, но плечи, стоило воротам закрыться за нашими спинами, едва заметно опустились. — Нужен другой план.

Степан коротко выругался и кивнул:

- Соберемся вечером, обсудим, - вздохнул байкер-терапевт и направился к строителям.

Я услышал, как лязгнула задвижка, фиксируя створки. Забор снова отделял нас от чужого леса. Высокий, прочный, и от того дающий то самое, ложное, но такое необходимое чувство безопасности.

Я обернулся и посмотрел на кроны деревьев в последний раз. Они мерно и спокойно покачивались на ветру. Просто деревья, просто ветер, просто лес.

Но на запястье Жеки по-прежнему синели четыре отметины от чужих когтей, и я почему-то знал, что к завтрашнему утру они не исчезнут…

Два дня спустя

- Смотреть. Мало. Свет, - произнес я следом за Патко, который говорил на своем языке.

Наше общение со стариком-волшебником не то, чтобы сильно шагнуло вперед, но я смог немного разобраться в структуре его языка. Для начала мне стало понятно, что язык Патко не логографический, где один символ мог иметь целое осмысленное понятие, зашифрованное внутри “иероглифа”. Скорее он относился к разновидности фонематических, а значит - обладал алфавитом.

Собственно именно местный алфавит, записанный на листке бумаге, и лежал сейчас передо мной на столе. Так что я нарушал главное правило изучение языков - “сперва звук, затем письмо” и пытался охватить обе сферы знания одновременно.

Получалось не ахти.

Но нам с Патко помогали жесты; исчирканные какими-то абстрактными закорючками листы (мы оба не умели рисовать), чем-то напоминавшие раннюю наскальную живопись; а так же понимание необходимости друг в друге. Чтобы не происходило с Патко, выглядевшим внешне, даже несмотря на раненное плечо, вполне сносно - ему даже просто воды попить давалось нелегко. Он часто захлебывался, порой кашлял и неизменно отказывался от помощи.

Патко пытался мне что-то объяснить, а я, с равным усердием, пытался хоть что-то понять.

Старик закачал головой, раскачивая седой гривой волос. Он произнес несколько других слов и, покопавшись в стопке листов, выудил один из них на поверхность.

- Свет, - повторил я. - Нет. Не “свет”. Свечение?

Патко, как заведенный, повторял одно единственное слово и показывал на рисунок, изображавший его посох. Если так можно было назвать черточку с двумя квадратиками, которую Патко сумел нарисовать.

Посох ему, разумеется, тут же вернулись и Патко даже сперва обрадовался и буквально заверещал что-то на своем языке, но стоило ему обратить внимания на два кристалла в навершии, как он тут же поник.

- Anhagream! - буквально в отчаянии завыл Патко и показал жестом смысл “маленький”.

Мне это слово казалось знакомым, но я лишь пожал плечами. Раньше, когда Патко повторял это слово, он указывал на солнце. И вряд ли ему требовалось именно солнце, так что я предположил, что речь идет про свет.

- Anhagream, - прошептал Патко и прикрыл лицо ладонью.

Несмотря на разность языка, некоторые жесты имели, видимо, между мировое значение.

- Не понимаю, - вздохнул я.

Мы общались всего три дня и, за крайне малый срок, я сумел наладить хоть какое-то общение. Мы могли обмениваться короткими смысловыми фразами и доносить элементарные мысли. А это больше, чем ничего. Но Патко требовалось от меня что-то невероятно специфическое. А мне, в свою очередь, надо было, чтобы он… вернул нас всех обратно на Землю? Ну или, хотя бы, узнать, возможно ли такое в принципе. А мысли о том, что Патко вообще мог не обладать подобными знаниями мы в лагере себе не позволяли.

- Taftua! - внезапно воскликнул Патко и схватил мое предплечье. То самое, на котором опять немного изменилась татуировка.

Ну или вернулась к своему прежнему состоянию, где слово “Мана” вновь имело числовое выражение (3).

- Anhagream! - с необычным для себя азартом и воодушевленностью воскликнул Патко и ткнул пальцем в мою татуировку. - Anhagream! Anhagream!

Я было нахмурился, а затем едва не хлопнул себя по лицу. Точно! Я понял, почему это слово было мне так знакомо. Анагрим.

Именно так волшебные (я надеялся, что дело именно в волшебстве, а не в том, что у меня под кожей какой-нибудь живой паразит) чернила транслитерировали это слово. А затем заменили его на “Мана”.

- Мана? - спросил я таким тоном, будто Патко действительно мог понять. - Тебе нужна мана?

Старик пожал плечами и повторил:

- Anhagream.

Затем он показал на солнце, а затем сделал жест “есть”. Следом пробежался пальцами по столу и хлопнул себя по бицепсам и скорчил какую-то рожу, видимо обозначавшую “напряжение” или, банально “сила”. После чего, сцепив зубы, пересиливая сам себя и привычно отказываясь от помощи, взял приставленный к кровати посох и ткнул пальцем в кристаллы.

- Utial, - произнес он, что, как уже знал, благодаря жестам и рисункам, означало - “мало”.

Я постарался унять бешено бьющееся сердце, готовое вот-вот проломить мне ребра. Неужели я понял Патко? Неужели ему, для восстановления, требовалась мана? Неужели…

Я обреченно выдохнул. И где мне ее взять, ману эту? Вряд ли тут можно встретить продавца, который за пару монет выдаст колбочку синеть цвета.

Это же не игра!

Но, стараясь не подавать виду, я показал наш с Патко жест, который означал “я тебя понял”. Подняв обе ладони, сжал те замком и слегка потряс.

Патко было засветился от счастья, даже начал смеяться, но так же быстро затух. В его глазах отразилась та же обреченность, что и у меня. Скорее всего старик пришел к аналогичным выводам. Мы выяснили, что именно ему требовалось, но… где достать? И, самое главное, как Патко объяснить мне, что именно делать?

Мы синхронно вздохнули и, точно так же, в унисон улыбнулись друг другу.

Я вооружился карандашом, листком и был готов вернуться к мозговому штурму языкового барьера, как в окно постучались. На улице стояла весьма встревоженная Наталья.

- Арчи, - произнесла она тяжелым тоном. - Жеке стало хуже. Сильно хуже…

Глава 8. Яд

Я показал Патко наш жест «вернусь скоро» — два хлопка по груди и раскрытая ладонь — и поднялся из-за стола. Старик проводил меня долгим, встревоженным взглядом, но ничего не сказал и, прежде чем вернуться к своим записям, лишь коротко кивнул. Его посох все так же стоял прислоненный к стене рядом с кроватью. Потускневшие кристаллы в навершии ловили свет из окна, преломляя тот тусклыми, нездоровыми искорками.

Наталья ждала меня на крыльце, скрестив руки на груди и переминаясь с ноги на ногу. Мы молча двинулись через лагерь. Между нами повисло то тягостное молчание, когда оба все прекрасно понимают, но ни один не решается заговорить первым.

Я воспользовался этой неловкой тишиной и огляделся.

За те двое суток, что я безвылазно провел у Патко, лагерь успел заметно преобразиться. Дозорную вышку уже достроили. Она теперь высилась над забором угловатой, неуклюжей громадиной из ошкуренных бревен, перехваченных железными скобами. На верхней площадке, прикрытой кривоватым козырьком из сколоченных встык досок, сидел один из молодых парней туристов и смотрел куда-то поверх леса, скучающе подперев подбородок сложенными руками. Имени его я не знал (или не помнил), но по лицу парня было видно, что он уже несколько ночей толком не спал.

И, скорее всего, вовсе не из-за затянувшегося дежурства.

В дальнем конце лагеря, за хозяйственным корпусом, несколько мужчин ковыряли землю под будущий колодец.

Работали тяжело, но слаженно. Двое стояли внизу, в яме глубиной уже метра три, и по очереди вгрызались лопатами в плотный глинистый грунт, выворачивая наружу тяжелые, мокрые пласты рыжеватой земли. Когда ведро наполнялось, третий, наверху, цеплял его за веревку, переброшенную через самодельную перекладину, и вытягивал на поверхность, упираясь ногами в край ямы и кряхтя от натуги, после чего вываливал содержимое в растущую рядом бесформенную кучу.

Четвертый тем временем крепил осыпающиеся стенки обрезками досок и кусками фанеры, подпирая их деревянными распорками, чтобы мокрая глина не обрушилась внутрь и не засыпала тех, кто внизу. Менялись они довольно часто. Каждый, кто выбирался из ямы, садился на землю с таким лицом, будто только что пробежал марафон. Пот на его скулах смешивался с глиняной пылью, превращая физиономию в нечто рыжеватое и совершенно неузнаваемое.

У западного забора другая группа приколачивала горизонтальные доски с внутренней стороны, укрепляя ограждение. Глухой стук молотков разносился по территории и перемешивался с негромкими переговорами, отчего создавалось впечатление какой-то осмысленной, почти мирной деятельности.

Женщины хлопотали на кухне открытого корпуса. Кто-то что-то нарезал, другие перебирали немногочисленные запасы круп, а остальные распределяли остатки продуктов на порции. Двое из девушек, нагруженные пластиковыми контейнерами, в данный спускались по ступенькам в техническое помещение под кухонным блоком. Там было заметно прохладнее, и туда сносили все, что могло испортиться на жаре, — консервы, масло, остатки молочки из промышленного холодильника, сдохшего еще в день вспышки.

Глядя на всю эту муравьиную возню, я окончательно убедился в том, о чем догадывался еще несколько дней назад.

Половину этих задач Степан и Евгений выдумывали на ходу, просто чтобы людям было чем занять руки. Вышку можно было не строить — обзор с крыш действительно ничуть не хуже. Забор и без дополнительных досок выдержал бы напор чего-нибудь среднего по размеру. Но когда руки свободны, свободна и голова, а свободная голова, запертая в лесу на чужой планете (пусть я и склонялся к теории с “другим миром”), сама собой начинает думать о самом плохом. Так что вышка, колодец и укрепленный забор служили прежде всего лекарством от безнадеги. Трудотерапией, как сказала бы моя бабушка.

Меня же на эти дни целиком отрядили к Патко.

Вслух этого никто не произносил, но все прекрасно понимали — старик и наши с ним разговоры оставались единственной ниточкой, связывавшей лагерь с надеждой на возвращение. Тоненькой, готовой лопнуть в любой момент ниточкой, но за нее все равно, с усердием утопающего, цеплялись все до одного.

Мы с Натальей дошли до лазарета — одноэтажной постройки с двумя тесными палатами и кабинетом, для лесной турбазы оснащенным на удивление прилично. Внутри уже собрались Степан, Андрей, Евгений и Павел. Последний сидел на стуле в углу, стиснув руки между коленей и уставившись в пол. Губы у него подрагивали, и было видно, что он еле держится.

Жека лежал на койке, и от одного взгляда на него я чуть запнулся в дверном проеме. Всего двое суток и парня было не узнать. Четыре отметины от когтей на запястье расплылись в обширные лиловато-черные пятна, расползшиеся вверх по предплечью почти до самого локтя. Кожа вокруг вздулась и блестела нехорошим восковым блеском, а вены под ней проступали угольными нитями, словно по ним текла уже не кровь, а та самая черная дрянь из-под обрыва.

Парень метался, запрокидывал голову, комкал простыню потемневшими пальцами. Лицо у него взмокло от пота, а глаза оставались полуоткрыты и смотрели в никуда, бессмысленно блуждая по потолку.

— Мам... — прохрипел он и облизнул растрескавшиеся губы. — Мам, купи леденцы... сахарные... пожалуйста...

Павел вздрогнул всем телом и закрыл лицо ладонями.

— Второй час так бредит, — тихо сказала Наталья, обращаясь ко мне. — Зовет маму, просит конфеты, а температура с утра подскочила еще выше.

Степан стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Когда мы вошли, он повернулся к нам, демонстрируя уставшее лицо.

— Надо что-то решать, — его бас звучал глуше обычного. — Еще сутки, может двое, и мы его потеряем.

— Решение одно, — Евгений стоял у стены, скрестив руки на груди. — И мы его уже обсуждали. Надо резать руку по локоть. Чернота пока не поднялась выше, и если отсечь зараженный участок сейчас, есть шанс, что яд не пойдет дальше.

— Я согласен, — Андрей нервно крутил в пальцах колпачок от ручки, сидя на краю соседней пустой койки. — Чем дольше мы тянем, тем сильнее эта дрянь расползается. День-два, и она доберется до плеча, и тогда уже резать будет нечего.

Степан медленно покачал головой и отошел от окна.

— Вы двое такую чушь городите, — чуть не взвыл байкер. — Откуда вам знать, что яд не прошел уже по всему организму? А? Вы же видите — вены черные до самого локтя. Кровь же по кругу бегает. Так что если эта гадость уже попала в общий кровоток, то мы просто отхватим парню руку, а он все равно помрет. Только еще и без руки.

— А если яд расходится по тканям, а не по крови? — Андрей подался вперед. — Тогда каждый час стоит ему лишних сантиметров. А мы тут сидим и рассуждаем.

— А если по крови, — Степан сделал шаг к нему, — то мы искалечим человека перед смертью. За просто так. Ты это на себя берешь?

— А ты можешь просто сидеть и смотреть, как он гниет заживо? — Андрей поднялся с койки. Они оказались лицом к лицу, и в маленькой комнате лазарета стало тесно от одного их молчаливого противостояния. - Может и искалечим перед смертью. Да, может ты прав. Но так хоть шанс какой-то есть!

Степан сверкнул глазами:

— Мне не нужно, чтобы ты...

— Мам... — снова захрипел Жека, и его голос разом остудил пыл спорщиков. — Мам, сахарные... с палочкой...

Павел издал какой-то сдавленный, горловой звук и резко поднялся, отвернувшись к стене. Плечи у него ходили ходуном.

— Мы понятия не имеем, что это за яд, — Степан понизил голос, но от этого его слова зазвучали еще тяжелее. — Как он действует, мы тоже не знаем. Яд ли это вообще, или какая-нибудь зараза иного рода — тоже ноль информации. И резать по живому, основываясь на голых догадках, я не дам.

— Тогда что ты предлагаешь? — Андрей развел руками. — Ждать, пока он помрет?

Никто не ответил. В лазарете звучало только бормотание Жеки и тихое поскрипывание койки под его мечущимся телом. Я стоял и переводил взгляд с одного на другого. В голове медленно складывалось нечто, поначалу казавшееся нелепостью, а потом — единственным разумным выходом.

— А если позвать Патко? — предложил я.

Все разом повернулись ко мне. Пару секунд стояла тишина, как будто мои слова добежали до каждого из присутсвтующих с небольшим запозданием. Евгений чуть приподнял бровь, Степан нахмурился, а у Андрея начало каменеть лицо — я слишком хорошо знал это выражение и то, что за ним обычно следовало.

— Подождите, — я поднял ладонь, опережая его очередную вспышку. — Дайте договорить. Патко — здешний. Он тут живет. В плане - глобально тут. В этом мире, на этой планете. Как угодно. Так что он знает местную живность. И он маг...

Андрей дернулся, будто его ткнули иглой. Я видел, как напряглась его челюсть и побелели костяшки сжатых кулаков. Но Степан положил ему на плечо свою тяжеленную ладонь, и этого единственного жеста хватило с избытком. Андрей выдохнул сквозь зубы и промолчал.

— Дело говорит, — произнес Степан, глядя на Жеку. — Терять нам все равно нечего. Веди старика сюда.

Евгений молча кивнул, и мы вдвоем вышли из лазарета. Быстрым шагом пересекли лагерь и поднялись на крыльцо домика, отведенного Патко. Старик по-прежнему сидел за столом над своими записями и поднял голову, только заслышав наши шаги.

Я присел напротив и собрался с мыслями, перебирая в голове тот скудный набор слов и жестов, из которых пока состоял наш общий язык. Взял со стола карандаш и чистый лист. Нарисовал, как сумел, лежащего человека. Пририсовал руку, а на ней четыре точки, и от них — расходящиеся черные линии. Рядом изобразил маленькую фигурку с лягушачьими лапами возле воды и провел стрелку от ее когтей к отметинам на руке лежащего. Потом показал на рисунок, скорчил гримасу боли и несколько раз ткнул пальцем в нарисованного человечка.

— Боль, — произнес я одно из первых слов, усвоенных у Патко. — Сила. Смерть.

Патко перевел взгляд с рисунка на меня и обратно. Его седые брови сошлись к переносице, и он быстро заговорил на своем певучем языке. Из всего потока я выхватил лишь несколько знакомых звуков. Потом он ткнул пальцем в лягушачью фигурку и произнес слово, похожее на «гуаух» или «гаухух», с долгим придыханием на конце. Раньше я этого слова от него не слышал.

— Помощь, — сказал я и сложил ладони замком, показывая наш жест «понял», а затем разомкнул и вопросительно указал на старика, произнося те немногочисленные слова, которые знал на его языке. — Ты. Помощь. Мы?

Патко помедлил мгновение, потом решительно кивнул и поднялся, опираясь на посох. Евгений, ни слова не понявший из нашего разговора, тем не менее прочитал все по нашим лицам и жестам, и молча отступил к двери, пропуская Патко вперед.

Мы повели старика через лагерь, и я кожей почувствовал на себе десятки глаз. Работа разом остановилась, будто кто-то дернул за невидимый рубильник. Мужчины у колодца побросали лопаты и глядели на нас, заслоняясь ладонями от солнца. Женщины на кухне замерли с ножами и мисками. Парень на вышке перегнулся через перила.

Во всех этих взглядах сквозило одно и то же — судорожная надежда пополам с суеверной опаской, словно Патко был для них одновременно спасательным кругом и источником всех их бед. Высокий, худой, в своей изношенной одежде, с посохом в руке и перевязанным плечом, он шагал между домиками турбазы и смотрел прямо перед собой, не обращая на зрителей ни малейшего внимания.

В лазарете Патко остановился на пороге, обвел помещение быстрым, цепким взглядом и направился прямо к Жеке. Все расступились — даже Андрей отодвинулся к стене, хотя по его лицу было видно, чего ему это стоило.

Патко присел на край койки и осторожно взял Жекину руку, перевернув ладонью вверх. Длинные, узловатые пальцы старика двигались невероятно бережно, с какой-то привычной, давней аккуратностью. Он долго рассматривал почерневшие вены и вздувшуюся кожу, поворачивая предплечье под разными углами и негромко бормоча себе что-то под нос.

Потом наклонился совсем близко и, ко всеобщему замешательству, принюхался к ране, попутно раздувая ноздри и слегка поморщившись, словно запах сообщил ему нечто вполне конкретное. Я заметил, как Андрей у стены скривился, но промолчал. Выпрямившись, Патко быстро заговорил, повернувшись ко мне, и в его глазах загорелся тот самый огонек, какой я видел у него всякий раз, когда старик понимал что-то в нашей беседе.

Так что возможно огонек к беседе не имел никакого отношения, а просто означал радость от того, что детальки пазла сходились в одну картину.

Я вслушивался, вылавливая знакомые слова из незнакомых. Патко повторял «гуаух», показывал на почерневшее запястье Жеки и делал жест «внутрь» — ладонь, протискивающаяся в кулак другой руки. Потом провел пальцами вверх по собственному предплечью, изображая, как нечто ползет под кожей, и скорчил лицо, означавшее крайнюю степень опасности.

— Это, все же, действительно яд, — сказал я, обращаясь к остальным. — Та тварь из ручья отравила его через когти, когда вцепилась в запястье.

Степан шагнул ближе.

— Спроси, есть ли противоядие.

Я повернулся к Патко, указал на Жеку, показал «больно» и «умирает», а потом развел руки ладонями вверх с вопросительной интонацией и добавил слово, означавшее у нас «средство» или «лекарство». Я выучил его, когда пытался понять у старика, как поправить его плачевное состояние.

Патко закивал так бурно, что едва не выронил посох. Он схватил со стола ближайший лист бумаги, карандаш и принялся рисовать. Из-под его пальцев вышло странное, ни на что не похожее растение. На бумаге обозначился толстый витой стебель с розеткой продолговатых листьев у основания и несколькими бутонами на вершине, раскрытыми наподобие раструбов. Внутри каждого бутона Патко старательно прорисовал спираль, как будто лепестки закручивались сами в себя, а у корня пририсовал маленькие точки.

Закончив, он развернул рисунок ко мне и постучал по нему пальцем. Потом махнул рукой куда-то на север, в сторону самой густой, самой темной полосы леса, видневшейся над забором. Указал на тень от оконной рамы, лежавшей на полу, и медленно провел палец по воображаемой дуге, обозначая ход солнца. Потом разжал пять пальцев, сжал обратно в кулак и снова разжал три. Восемь часов или около того.

Тут взгляд Патко упал на левое запястье Евгения, и старик вдруг замер, уставившись на часы. Несколько мгновений он молча разглядывал платиновые стрелки на синем фоне, а потом его лицо озарилось какой-то детской, неподдельной радостью. Он громко, восторженно затараторил на своем певучем языке, тыча пальцем в часовой механизм так, как ребенок тычет в знакомую игрушку, найденную в чужом доме. Старик произнес слово, похожее на «ториат» или «тоурат», и несколько раз указал на стрелки, а потом на солнце за окном.

— Он знает, что такое часы, — медленно проговорил я, и сам удивился, как сильно эта маленькая подробность разрядила обстановку.

Проклятье… если бы я не снял с себя циферблат, принадлежавший мертвецу, то узнал бы данную деталь намного раньше.

— Значит, у них есть продвинутая механика, — Евгений дал Патко рассмотреть часы поближе и повернулся ко мне. — Ладно, с этим потом разберемся. Сколько времени нужно на дорогу?

— Часов шесть-восемь на все путешествие, если я правильно понял, — ответил я. — Растение где-то на севере, в чаще.

Евгений кивнул и расправил плечи.

— Соберусь за полчаса. Возьму Павла и...

Но Патко, видимо поняв, о чем идет разговор, отрицательно покачал головой. Медленно и твердо. Потом протянул руку и указал прямо на меня. И произнес одно-единственное слово — так отчетливо и ясно, что на секунду затихли все, даже Жека перестал ворочаться на своей койке.

— Anhagream.

Мана.

Старик снова ткнул пальцем в рисунок цветка, потом в меня, потом опять в цветок. Смысл его жестов был прозрачен до невозможности. Справиться смогу только я, потому что растение как-то связано с маной, а мана из всех собравшихся имелась только у меня одного.

Правда об этом никто не знал, так что смысла особо не осознали.

Стало так тихо, что я расслышал, как за окном скрипит флюгер на крыше соседнего корпуса.

Когда Патко увели обратно, спор разгорелся с утроенной силой. Я стоял посреди лазарета и чувствовал на себе взгляды — уже не выжидающие, а тревожные.

— Я пойду, — сказал я и начал врать так бессовестно, что… да, если честно, даже сравнения не подобрать. - Патко мне немного рассказывал о местной флоре с фауной. В смысле - рисовал. Ну, вы поняли. Я смогу отыскать.

— Нет, — Степан произнес это с той же интонацией, с которой молоток вколачивает гвозди в доску. — Ты единственный, кто может разговаривать с Патко. Если сгинешь в лесу, мы потеряем не только тебя, но и в принципе последний, пусть и призрачный, шанс вернуться домой. Рисковать сорока жизнями ради одной я не стану, и ты сам это понимаешь.

— Степан прав, — добавил Евгений. — Найдем другой способ. Я сам пойду, возьму рисунок и...

— Патко же сказал — найти его могу только я, — возразил я, стараясь не повышать голоса. — Вы сами видели.

— А если ты не вернешься? — Андрей смотрел на меня не отводя взгляда в сторону. — Если там еще одна пещера? Или стая этих жабьих тварей? Что тогда, Арч? Тут нет респауна!

- Что за респаун? - хором переспросили Степан с Евгением.

Я так и не нашелся, что ответить. Разговор еще какое-то время крутился по кругу: Степан дважды повторил свой довод, Евгений предложил послать группу с рисунком и искать наугад, Андрей просто сказал «нет» и отвернулся к окну. Постепенно разговор угас сам собой, и все разошлись, унося с собой душное ощущение безвыходности.

А Жека продолжал метаться в бреду, а чернота на его руке упорно ползла все выше.

***

Вечером, когда лагерь затих и над забором проступили первые звезды, мы сидели втроем на крыше хозяйственного корпуса — Наталья, Андрей и я. Ноги свешивались с края, и болтались на теплом ветру, принесшим с собой нес запах хвои и далекого, влажного мха. Наталья обхватила колени руками и смотрела вверх, на чужие, незнакомые созвездия. Андрей лежал на спине, заложив ладони под голову.

Какое-то время мы просто молчали и ни о чем не думали, позволяя себе короткую, драгоценную передышку от всего сразу.

— Помните, как мы в шестом классе сбежали с уроков на залив? — вдруг спросила Наталья, и уголки ее губ дрогнули.

Андрей фыркнул и приподнялся на локтях.

— Это когда Арчи решил, что умеет плавать на надувном матрасе?

— Я умел, — возразил я. — Просто матрас оказался дырявый.

— Он стал дырявым через полминуты после того, как ты на него залез, — уточнила Наталья. — Потому что ты решил забраться на него вместе с рюкзаком, а к рюкзаку прицепил ключи от квартиры, и ими ты его насквозь и проткнул.

— А потом, — Андрей улыбался. По-настоящему улыбался - широко и открыто. Уже несколько дней я не видел этой улыбки. — Наташка полезла тебя вытаскивать прямо в школьных туфлях, потому что забыла сланцы дома, и одну туфлю утопила, а вторую мы похоронили по пиратским обычаям. Помните? С почестями утопили с моста.

— А потом, — подхватила Наталья, — мы все втроем сидели на берегу: Арчи мокрый до нитки, я босая, а ты, Андрюша, с перемазанной мороженым мордой, потому что пока мы с Арчи тонули, ты преспокойно доедал эскимо.

— Я не преспокойно, — запротестовал Андрей. — Я ел и одновременно оценивал обстановку. Просто пришел к выводу, что справитесь сами.

— Ты ржал так, что у тебя мороженое из носа потекло, — Наталья пихнула его плечом. — А потом дал нам по салфетке и говоришь еще такой: «Ну что, в следующий раз берем нормальный матрас?».

Мы рассмеялись. Тихо, немного сдавленно, с тем щемящим привкусом теплоты, от которого одновременно и хорошо, и больно. Сейчас это воспоминание казалось нам из какой-то другой жизни. И дело вовсе не в том, что мы оказались в какой-то невероятной передряге, в которую до сих пор трудом верилось.

А просто...

Просто за последние полгода это первый раз, когда мы собрались все втроем.

Взрослая жизнь, она… очень странная штука.

Наталья положила голову мне на плечо, и я уловил знакомый запах ее шампуня, каким-то чудом сохранившийся даже здесь, на самом краю мироздания. Андрей потянулся и молча хлопнул меня по колену, и в этом коротком жесте уместилось все то, что мы трое никогда друг другу не говорили вслух, потому что и не требовалось.

Мы просидели на крыше почти всю ночь. Вспоминали школу, двор, то лето перед выпускным, когда Андрей сломал ногу на скейте и Наталья два месяца возила ему супы в пластиковых контейнерах, а я читал ему вслух фэнтези-романы, пока его не срубало от обезболивающего. Как он однажды заснул на самом интересном месте, и я три дня отказывался читать дальше из принципа, а он три дня подкупал меня шоколадками, пока я не сдался.

Вспоминали, как все вместе застряли в трамвае и провалили один из экзаменов в один день. Едва с ума не сошли от волнения, но потом с блеском прошли пересдачу и отмечали в парке дешевым вином вперемешку с водкой из пластиковых стаканчиков. Наталья тогда произнесла тост «за то, чтобы мы всегда проваливались только вместе», и мы, полупьяные, чокнулись так криво, что половина “коктейля” оказалась на нашей же одежде. И как она вытрясла с меня обещание отправиться на эту турбазу и пообещала «две недели тишины и покоя», а Андрей тогда еще пошутил, мол, на Наташкины обещания покоя лучше заранее не закладываться.

Пророческая, как оказалось, вышла шутка.

Когда мы наконец слезли с крыши, лагерь уже спал. Я пожелал обоим спокойной ночи и ушел к себе, разделся, лег и закрыл глаза.

Но сон не шел.

Я лежал, уставившись в потолок, и слушал ночные звуки — похрапывание за стеной, скрип половиц в коридоре, далекий, едва слышный вой ветра в кронах за забором. Вместо сна перед глазами поплыли лица. Такие до омерзения вежливые, приторно участливые, и буквально профессионально-скорбные лица людей из похоронного бюро, в чьем кабинете я сидел несколько лет назад, подписывая бумаги на похороны. Они осторожно улыбались, говорили правильные, не раз уже проверенные в деле слова, и я кивал и подписывал, а сам думал только об одном — почему не поехал к ним в пятницу, как собирался.

Почему отложил на субботу? Потому что подруга, та самая подруга, которую я больше так никогда и не увидел, позвала на день рождения, а в субботу утром позвонила медсестра. И потом, уже дома, сидя на кухне с остывшим чаем, я понял одну простую вещь: бездействие ничем не лучше ошибки. Ошибку хотя бы можно исправить, а упущенное время уже не вернется никогда.

Хуже ошибочного решения, только то решение, которое ты так и не принял.

Я проворочался до рассвета, слушая, как за стеной, в тесно стоящих домиках, похрапывает кто-то из туристов. За окном потихоньку серело, начинали перекликаться птицы, и первый солнечный луч прорезал щель в занавеске и лег тонкой полоской на стену напротив.

Я сел на кровати и посмотрел на свои руки, потом на рюкзак в углу, потом за окно. Там, за вязанным тюлем и стеклом, стоял лазарет, а в лазарете — Жека, звавший во сне маму и просивший сахарные леденцы.

Решение как-то само собой обнаружилось внутри моей дурацкой головы. Уже готовым и окончательным, как будто я на самом деле принял его еще вчера на крыше, но пытался себя обмануть.

Стараясь сильно не шуметь, я оделся. Сунул в рюкзак бутылку воды из общего запаса. Заткнул за пояс нож. Смотал веревку и засунул в карман куртки. Потом подошел к стопке листов, принесенных из комнаты Патко, и вытащил из середины тот самый рисунок с цветком — я прихватил его с собой еще вчера вечером, когда никто не видел. Сложил рисунок вчетверо и убрал во внутренний карман, застегнув молнию.

Потому что всю ночь, пока перед глазами мелькали казенные стены бюро и бланки свидетельств, я думал об одном и том же — я не собирался стоять в стороне, когда знал, что могу помочь. Андрей наверняка назовет меня идиотом, это уж как пить дать.

И не потому, что Андрей меня терпеть не мог. Нет, вовсе нет.

Я не обижался на его выпады, крики и раздражения только по одной причине. Потому что точно знал источник подобных чувств. Андрея боялся не только за себя, но и за Наталью и меня тоже.

Степан, конечно, скажет, что я всех подставил. Евгений будет сверлить меня своим бетонным взглядом, аж плитка на полу полопается. Наталья, скорее всего, расплачется. И все они будут по-своему правы.

Но Жека звал маму. Чернота все выше взбиралась по его руке, и никто не собирался идти за лекарством, потому что все боялись потерять свой шанс вернуться домой.

У них, у каждого из них, был дом. Было место, куда хотелось вернуться. К комухотелось вернуться.

А я…

А я улыбнулся и пригладил чуть отросшие волосы. Степан и Евгений ошибались. Конкретно так ошибались. Если кем и можно было рисковать в этом дурацком лагере, так это мной.

Я вышел из домика, тихо придержав дверь за ручку, чтобы замок не щелкнул. Лагерь спал уже тем неглубоким, мнительным сном, когда любой неосторожный звук легко вырывает обратно в суровую реальность. Дозорный на вышке клевал носом, привалившись спиной к столбу, и его голова мерно покачивалась в такт его же сопению.

Утренний туман стелился по земле между домиками, и турбаза выглядела размытым карандашным наброском самой себя. Где-то за забором, в лесу, нехотя и сонно пробовала голос какая-то местная птица.

Я вставил наушники и включил экран смартфона. Из динамиков, тихо и чуть хрипловато, полился голос “Shounanno Kaze” — их “Born To Be Wild”, подсмотренный мною пару лет назад на каком-то музыкальном форуме. С тех пор песня намертво вросла в мой плейлист и никуда оттуда не делась. Японская речь звучала для меня, с непривычки, как-то нелепо, странно, но почему-то вполне гармонично.

Особенно сейчас.

Я дошел до западного забора — того самого, укрепленного накануне горизонтальными досками. Смешно получилось — именно эти доски превратили забор в удобнейшую лестницу, ступенька за ступенькой, от самого низа до верхнего края.

Я закинул руки на верхний край, подтянулся, нашел ногой опору на второй доске и перемахнул на ту сторону. Ладони обожгло занозистым деревом, но я даже не поморщился. Приземлился на мягкий, влажный мох, чуть спружинивший под подошвами, и выпрямился. Теплый, предрассветный воздух по ту сторону забора пах словно совсем иначе. Намного гуще, до одури острее, и с привкусом чего-то незнакомого и древнего, как будто сам лес дышал мне в лицо.

Он стоял передо мной темный, молчаливый, равнодушный к моим страхам, моим сомнениям и моей же музыке в наушниках. Утренний свет едва проникал сквозь плотный полог крон, и первые метры тонули в густом зеленоватом полумраке, пропитанном запахом хвои и сырой земли.

Я сделал первый шаг. За спиной тихо скрипнул забор, качнувшись от моего прыжка. Потом и этот звук растаял, и остался только лес и гитарный перебор в правом наушнике.

Я достал из кармана сложенный вчетверо рисунок Патко, развернул его, посмотрел на витой стебель с раструбами бутонов, а потом убрал обратно. Поправил нож на поясе и зашагал на север, туда, где деревья росли теснее и гуще, и куда, по словам старика, требовалось идти следующие несколько часов.

Мне было страшно. Так сильно, что ноги дрожали. Но где-то рядом со страхом, прямо под ребрами, теплилось и другое — упрямое, детское, не поддающееся объяснению чувство… восторга. Да, наверное, именно восторга.

А может, именно так и работала мана.

Глава 9. Огоньки

Лес встретил меня запахом прелой листвы и утренней сыростью, осевшей на каждой ветке, каждом стебле, каждом мшистом камне. Я шел на север, как показывал Патко, ориентируясь по солнцу, чей бледный диск едва угадывался сквозь густой полог крон. Наушники я снял минут через десять — Евгений был прав насчет ушей, пусть и не подозревал, что именно сейчас я нарушаю все его приказы. Причем разом.

Первый час прошел без происшествий, если не считать того, что я дважды споткнулся о корни и один раз едва не влетел лицом в паутину размером с хорошее банное полотенце. Лес выглядел знакомо — ели, сосны, березы, мох, папоротник, обычный набор. Но чем дальше я забирался на север, тем чаще привычное начинало разбавляться чем-то совсем иным.

Сначала мне попался зверек. Маленький, всего с белку размером, но совершенно на белку не похожий. Он сидел на нижней ветке старой ели и глядел на меня круглыми янтарными глазами, а в зрачках у него горели крошечные искры, будто внутри черепушки тлел маленький костер. Шкурка переливалась от темно-зеленого к бурому, словно зверек подстраивался под цвет коры, но делал это лениво, вполсилы, и оттого висел на ветке пестрым, ни на что не похожим комком.

Мы какое-то время разглядывали друг друга с обоюдным недоумением, после чего он фыркнул, мотнул длинным раздвоенным хвостом и растворился в кроне, оставив после себя только качающуюся ветку.

Потом над головой пронеслась стайка чего-то мелкого и стрекочущего, на высоте вытянутой руки. На птиц они не тянули — у птиц не бывает по шесть крыльев и не бывает такого переливчатого отлива на перьях, как бензиновая пленка на луже. Стайка промелькнула и пропала, но одна из тварюшек вернулась, зависла прямо перед моим лицом, с полминуты изучала меня тремя парами глаз, посаженных вертикальной линией, и, видимо решив, что ничего интересного тут нет, свистнула на высокой ноте и умчалась догонять подруг.

Попадались и растения, от вида которых у меня перехватывало дыхание. Некоторые из них мерцали — тихо, едва заметно, словно внутри стеблей и листьев грелись крошечные угольки. В тени, куда солнце не добиралось, мерцание становилось отчетливее и пульсировало медленно, ровно, в каком-то своем, неслышимом ритме.

Я замер перед одним таким кустом, с листьями, напоминавшими формой раскрытые ладони, и увидел, как по его жилкам, от корня к самым кончикам, пробегают волны тусклого золотистого света. Зрелище было настолько красивым, что я забыл на мгновение, зачем вообще сюда пришел, и просто стоял, как дурак, разинув рот.

А потом где-то далеко, в чаще, громко, со смачным треском хрустнула ветка, и красота разом кончилась. Я замер на месте, вжал голову в плечи и прислушался. Воображение тут же услужливо нарисовало мне огромную, покрытую наростами тушу, продирающуюся сквозь бурелом с раскрытой пастью и черной слюной на клыках.

Или, того хуже, несколько таких туш.

Сердце колотилось где-то в районе горла, а рука сама потянулась к ножу на поясе.

Но ничего не произошло. Треск не повторился, лес продолжал жить своей шуршащей, шелестящей жизнью и через минуту я заставил себя сдвинуться с места, хотя ноги первые несколько шагов ощущались как из ваты.

Похожие остановки случались еще трижды. Каждый раз какой-нибудь звук, каждый раз та же судорога в груди и ледяная волна от затылка вниз по хребту, и каждый раз — ничего, кроме лесной возни невидимой мелочи. К четвертому эпизоду я стал брать себя в руки чуть быстрее, хотя назвать это прогрессом язык бы не повернулся.

Но страх оказался еще не самой большой моей проблемой. Примерно через два часа ходьбы до меня с удручающей ясностью дошло, что я понятия не имею, куда иду. Север — штука растяжимая, особенно когда солнце спряталось за облака и ориентироваться стало решительно не по чему. Рисунок Патко показывал растение, но дорогу к нему не показывал, и я вдруг поймал себя на том, что иду вперед просто потому, что не знаю, в какую другую сторону податься.

Я остановился и попытался вспомнить, как нашел дорогу к мертвым гноллам в прошлый раз. Тогда мне помог шепот — странное, необъяснимое ощущение, уведшее меня к одинокой березе. Я задрал рукав и посмотрел на предплечье. Чернила все так же сохраняли неподвижность, а надпись «Мана: 3» выглядела самой обыкновенной наколкой.

И тогда я, чувствуя себя полнейшим кретином, вытянул руку перед собой и произнес:

— Работай.

Ничего. Татуировка как была татуировкой, так и осталась.

— Покажи путь, — попробовал я, уже менее уверенно.

Опять ничего — ну, то есть, где-то цвиркнул зверек, и ветер прошуршал в кронах, но от метки на коже не исходило ровным счетом никакого нового ощещния.

— Сделай карту, — сказал я уже скорее по инерции и тут же вспомнил первого «Человека-Паука» Сэма Рейми, ту самую сцену, где Питер Паркер тычет рукой во все стороны и пытается выпустить паутину, бормоча всякую ахинею. «Вперед, паутина!» «Лети!» «Давай, ну!».

Примерно на таком же уровне величия находился сейчас и я, стоя посреди чужого леса с вытянутой рукой и бубня заклинания, годные разве что для утренника в детском саду.

— Ладно, Арч, — сказал я сам себе. — Хватит позориться перед деревьями.

Я прислонился спиной к ближайшей толстой ели и сполз по стволу, усаживаясь на мох. Достал из рюкзака бутылку и сделал несколько долгих глотков, стараясь привести в порядок дыхание и мысли. Страх подступал к горлу липкой, мерзкой волной, и где-то на краю сознания настойчиво зудела предательская мысль — надо было остаться в лагере. Все были правы, а я идиот… самонадеянный идиот с ножом и рисунком цветка, играющий в героя посреди леса, где любая местная тварь размером покрупнее кошки разобрала бы меня на запчасти минуты за полторы.

Я глотнул еще и заставил себя думать о деле. Вспомнил ручей — и те светящиеся шарики, мерцавшие в толще потока, плывшие против течения и зависавшие над моей ладонью, как любопытная рыбья мелочь. Вспомнил их теплый, золотистый свет и потускневшие кристаллы в навершии посоха Патко. Они ведь были чем-то похожи. Может формой свечения, ну или той самой теплотой.

Может, те шарики и были маной? Или каким-то ее следом в воде, как отражение солнца в луже?

А может, я просто медленно и верно двигался кукухой и видел то, чего нет, и скоро начал бы разговаривать с деревьями. Хотя, если подумать, я только что разговаривал с собственной татуировкой, так что до деревьев оставался один коротенький шажок. И я его, разумеется, тут же сделал.

— Ну что, — обратился я к лесу вслух, чувствуя, как последние крохи самоуважения испаряются со скоростью утренней пробежки до туалета. — Куда мне идти-то? Может, подскажешь? Я, конечно, понимаю, что ты лес и тебе в целом плевать на какого-то придурка с рюкзаком, но мне бы очень пригодилась хоть какая-нибудь подсказка. Указатель. Стрелочка. Табличка «до противоядия двести метров, поверните налево». Ну хоть что-нибудь?

Лес ответил мне шелестом крон и далеким стуком дятла. Ну хоть подальше не послал, и на том спасибо.

Я прикрыл глаза и попробовал успокоиться по-настоящему. Замедлил дыхание — вдох на четыре счета, выдох на шесть, — как учил дед в те далекие времена, когда водил меня по лесам, и я паниковал, потеряв из виду тропинку.

«Лес не враг, Арчи, — говорил он. — Лес — это просто природа. Тебе только нужно научиться ее слушать.»

Я тогда думал, что дед говорит про звуки. Птиц там, ручьи какие-нибудь, или про дурацкий, промозглый ветер. Сейчас мне начинало казаться, что он говорил про что-то совсем другое.

Я слушал. Шум крон, скрип стволов, далекий птичий щебет, жужжание какого-то насекомого у левого уха. Обычные лесные ноты, складывавшиеся в столь же заезженную, обычную лесную мелодию. Ничего нового, ничего волшебного, никакого потустороннего шепота.

Да уж. Великий маг драконьей крови. Мана аж целых три единицы. А может, и четверти. Или восьмушки — кто их там разберет, эти единицы.

Я открыл глаза и уставился на дерево напротив. Старая береза с раздвоенным стволом и большим дуплом на уровне моей груди. Края дупла заросли каким-то лишайником, и от этого дерево скорчило странную, надменную гримасу. Два нароста сверху, похожих на нахмуренные брови, темный провал вместо рта и выступ коры, отдаленно смахивавший на задранный подбородок. Береза будто смотрела на меня с презрительным высокомерием, как профессор на студента, завалившего простейший вопрос.

И тут меня осенило.

Я вспомнил, как стоял у забора с мокрой футболкой в руках и смотрел на качающиеся кроны. Как дышал лес. Как мне казалось, будто он чувствует каждый мой вздох, каждое мое движение, словно деревья, ветер и земля под ногами вдруг вытянулись единым живым организмом, дремавшим вполглаза и лениво за мной наблюдавшим. Те тени и силуэты, проступавшие в движении ветвей, — они ведь появились именно тогда, когда я перестал пялиться на них и начал чувствовать.

Я снова закрыл глаза и мысленно обругал себя за то, чем собирался заняться. Бред. Чистейший клинический бред, достойный диагноза в толстой картонной папке. Если бы Андрей увидел меня сейчас, он бы даже не орал, а просто молча вызвал бы бригаду. Если бы тут водились бригады, разумеется.

Но я все равно попробовал.

Не слушать — чувствовать. Представить лес живым. Что он дышит, и я дышу вместе с ним. Что корни подо мной — его жилы, кроны — его легкие, а ветер — его голос, и мне следовала перестать вслушиваться в отдельные слова и начать ловить общую интонацию.

Поначалу ничего не происходило. Я сидел с закрытыми глазами и ощущал только мох под задницей, кору за спиной и ветер на щеках. Обычные, понятные, земные ощущения, без малейшего намека на волшебство.

А потом — на самом краю восприятия, там, где заканчивается слух и начинается нечто иное, — я его уловил. Тихий шепот. Не звук и даже не голос, а скорее призрачное, почти неуловимое направление, как стрелка компаса, медленно разворачивающаяся где-то под черепной коробкой. Он тянул куда-то влево и вниз по склону. Ощутимо настойчиво, но в то же время мягко, как ребенок тянет за рукав, уводя к чему-то важному, невидимому взрослым глазом.

Я открыл глаза и увидел то, чего секунду назад здесь еще не было. Между деревьями, между корнями и мхом, обозначилась тропа. Узкая и едва различимая, словно кто-то провел по земле невидимой кистью, чуть-чуть сдвинув мох и листья в стороны. Она уходила вниз по склону, петляя между стволами, и таяла в зеленом полумраке.

Я поднялся, закинул рюкзак на плечо и пошел.

Тропа, если так вообще можно выразиться, уверенно вела за собой, обходя завалы и густой подлесок, как будто знала, где мне будет проще пройти. Шепот в голове не стихал, и я шагал следом за ним, стараясь не думать, не разбирать по полочкам, и не пытаться понять некую скрытую механику, потому что смутно подозревал — стоило включить голову, и все рассыплется.

Минут через пятнадцать мою руку, словно кто-то приложил к коже раскаленную монету, резко обожгло.

Я дернулся и задрал рукав.

Чернила шевелились, перетекали под кожей знакомыми разводами, и надпись «Мана» медленно менялась — тройка поблекла, а на ее месте проступила единица в скобках: «(1)». Мана таяла куском сахара в кипятке, и я вдруг с пугающей отчетливостью понял, что если дойдет до нуля, то ничем хорошим это не кончится. Откуда взялась эта уверенность? Изнутри или из шепота, а может из самой метки? Я понятия не имел, но она, эта уверенность, была окончательной и обжалованию не подлежала.

Беда заключалась в том, что я понятия не имел, как остановить то, что делал, потому как вообще не понимал, что именно делаю. Как выключить то, что не включал? Как отпустить то, что и не держал?

— Стоп! — заорал я, и мой собственный голос прозвучал в лесной тишине как-то жалко и испуганно. — Хватит! Стой! Отмена!

И все разом оборвалось — как будто кто-то дернул рубильник. Шепот смолк, тропа растаяла, словно ее стерли ластиком, а чернила на предплечье застыли на полпути, так и не закончив начатое движение. Я, тяжело дыша, стоял посреди леса и таращился на застывшую отметку в скобках на своей руке. Одна единица из трех. Две уже были потрачены, а я даже толком не разобрался, на что именно.

Я огляделся, пытаясь сориентироваться и заодно унять бешено колотящееся сердце, и тут мой взгляд зацепился за кое-что знакомое.

В нескольких шагах от меня, в тени поваленного дерева, рос куст. Толстый витой стебель с розеткой продолговатых листьев у основания и несколькими бутонами на вершине, раскрытыми в подобие раструбов. Внутри каждого из них угадывалась спираль закрученных лепестков. Маленькие точки у корня, обнаруженные мной на рисунке Патко, оказались ничем иным, как крохотными наростами вроде бородавок. Они слабо мерцали тем же золотистым светом, что и жилки растений, замеченных мною раньше.

Я достал из кармана бумагу, развернул, сравнил с оригиналом, и почувствовал, как по всему телу прокатилась волна облегчения, от которой у меня подкосились ноги. Совпадение оказалось практически один в один, вплоть до формы листьев и количества бутонов.

Я срезал растение ножом, стараясь забрать его целиком, вместе с корнем, и бережно завернул сначала в рисунок, а потом еще и в запасную футболку из рюкзака. Руки подрагивали — отчасти от пережитого, отчасти от невыразимого, почти абсурдного торжества собственного безрассудства.

Я уже собирался поворачивать обратно, прикидывая дорогу по солнцу, когда заметил их. Те самые огоньки. Маленькие золотистые шарики мерцали в сумраке густого бурелома, метрах в тридцати от меня. Они покачивались в воздухе и кружились друг вокруг друга в каком-то медленном, плавном танце, словно повинуясь неслышимой мелодии. Те самые шарики, что плавали в ручье и к одному из них я тянул пальцы, когда Жеку схватила тварь из-под обрыва.

Здравый смысл велел мне развернуться и топать обратно. У меня ведь получилось добыть растение, и лезть в бурелом ради каких-то огоньков было бы верхом глупости. Даже по моим собственным, изрядно расшатавшимся за последние дни меркам. Но я все-таки пошел — потому что огоньки брели по воздуху, и мне требовалось увидеть, куда.

Я пробирался через подлесок, стараясь ступать как можно тише и не ломать ветки под ногами. Огоньки плыли впереди, то удаляясь, то приближаясь, и вели меня то через бурелом, затем через овраг, а под конец и через заросли папоротника в мой собственный рост. Запах леса внезапно преобразился. Стал тяжелее, гуще, с примесью дыма и чего-то звериного, мускусного, от чего у меня защипало глаза.

Я раздвинул ветви низкорослого ельника и обмер.

Передо мной, на поляне у подножия каменистого холма, раскинулось стойбище. В центре горел костер. Дым от него поднимался столбом, но почти не рассеиваясь, будто воздух вокруг был слишком плотным. А вокруг огня, в грубых укрытиях из веток и шкур, сидели и лежали гноллы — десятки гноллов. Те самые твари, поголовье которых мы с Патко недавно сократили. Рослые, мускулистые, с вытянутыми мордами, покрытыми бурой грубой шерстью, и маленькими злобными глазками, поблескивавшими в отсветах пламени.

Одни спали, свернувшись калачиком и подергивая лапами во сне, другие возились с какими-то костями, скалясь друг на друга и рыча, а несколько самых крупных сидели неподвижно и пялились в огонь с тупым, сонным безразличием.

Огоньки маны (я все больше склонялся к мысли, что именно ей они являлись) кружили вокруг посоха, зажатого в лапе существа, сидевшего, чуть поодаль от остальных, на плоском камне у дальнего края кострища.

Шаман.

Я понял это мгновенно, даже не успев додумать мысль. Он был мельче и тоньше в кости, чем его сородичи, и шерсть на нем росла клочками, неравномерно, будто повылезала от какой-то хвори. Но посох в его лапе пульсировал тем самым золотистым светом, а огоньки вились вокруг навершия, как мотыльки вокруг лампы. На коленях у шамана лежала здоровенная кабанья нога. Он жадно отдирал от нее мясо зубами. Чадящая паром кровь стекала по шерсти на подбородке и капала в пыль.

Один из гноллов — крупный, с рваным ухом и длинным шрамом через всю морду — поднялся и, утробно рыча и сопя по-собачьи, двинулся к туше кабана, лежавшей за спиной шамана. Он прорычал что-то “просительное”, обращаясь к сидящему на камне, и даже чуть наклонил башку, как это делают псы, выпрашивая кусок со стола.

Шаман даже не обернулся. Он просто коснулся свободной лапой древка посоха, и воздух перед ним сгустился. Из ниоткуда соткалась огромная, туманная когтистая лапа. Полупрозрачная, мерцающая тем же золотом, что и огоньки, она с размаху вдавила подошедшего гнолла мордой в землю. Тварь взвизгнула, распластавшись на брюхе, и заскулила, а шаман как жевал свою кабанятину, так и продолжал жевать, не удостоив соплеменника даже взглядом.

Призрачная лапа продержала бедолагу прижатым к земле еще несколько секунд и растаяла, а посрамленный гнолл, скуля и поджав уши, уполз обратно к своему укрытию. На мгновение он остановился, обернулся к лесу, прямо к тому месту, где я прятался и втянул носом воздух.

У меня внутри все сжалось. Но мгновение, другое и побитая гуманоидная собака продолжила свой путь.

Я стоял за ельником, вцепившись пальцами в колючие ветки, и дышал через раз, хотя сердце грохотало так оглушительно, что, казалось, его слышно на всю поляну.

Действительно мана? Посох с кристаллами, похожими на те, как у Патко? Шаман, который прямо у меня на глазах создал какой-то спецэффект, только без синего экрана и оверпарйснутой видео-карты?

Но самое поганое - стойбище с несколькими десятками гноллов в каких-то трех-четырех часах хода от нашего забора.

А может, и ближе.

Я начал медленно, по сантиметру, пятиться обратно в чащу, стараясь не наступить на сухую ветку и не задеть ни единого куста. Каждый шаг давался с трудом. Тело свело от напряжения, мышцы задеревенели, словно я простоял в одной позе несколько часов. Когда между мной и стойбищем набралось метров пятьдесят леса и два поваленных дерева, я наконец позволил себе вдохнуть полной грудью и прибавил шагу.

Обратную дорогу я нашел быстрее, чем рассчитывал. Солнце к тому времени выбралось из-за облаков и повисло над лесом ярким пятном, и определить направление особого труда не составило. Я быстрым шагом шел на юг, ломая собственные правила тишины, а голова гудела от количества всего, что туда набилось за последние часы.

Мана в посохе шамана, возможно, поможет Патко, если до нее удастся добраться. Ну и стойбище, полное гноллов, в нескольких часах ходьбы от нашего забора — тоже, мягко говоря, новость не из приятных.

***

Забор я перелез с южной стороны — там, где доски были прибиты погуще и перемахнуть через преграду получилось без особых усилий. Приземлившись внутри лагеря, я почти нос к носу столкнулся со Степаном.

Байкер стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, как мой покойный дед смотрел, когда я в семь лет засунул его парадный мундир в стиральную машину, — с яростью, помноженной на облегчение и возведенной в степень желания оторвать мне голову.

— Ты… — начал Степан тоном, от которого у меня свело скулы. — Безмозглый, самонадеянный щенок!

— Степан...

— Заткнись! - в сердцах гаркнул он. - Мы тебя ищем три часа. Три часа, Артур! Наталья рыдает. Андрей обшарил весь южный периметр. Я чуть удар не схватил, когда увидел, что тебя нет в в доме старика. Ты хоть понимаешь, что натворил?!

— Я нашел растение, — сказал я, стараясь не повышать голоса. — То самое. Противоядие для Жеки.

Степан открыл было рот, потом закрыл. Потом снова открыл, но в этот момент из-за угла корпуса вылетел Андрей — красный, потный, с перекошенным от злости лицом.

— Живой, — выдохнул он, и на долю секунды в его глазах мелькнуло такое облегчение, что мне стало совестно. А потом облегчение сменилось бешенством. — Ты конченый идиот, Арчи!

— Андрей, послушай...

— Нет, ты послушай! — он подошел вплотную и ткнул мне пальцем в грудь. — Мы вчера все тебе ясно сказали — нет! Не ходи! Степан сказал нет! Евгений сказал нет! Я сказал нет! А ты решил, что умнее всех? Что наше мнение — мусор какой-то?

Голос у него подрагивал, и я понимал, что трясет его не от злости, а от того, что несколько часов подряд он представлял себе, как я лежу где-нибудь в овраге с перегрызенной глоткой.

— Я нашел растение, — повторил я. — Для Жеки. И еще кое-что, о чем надо поговорить, но не здесь.

Андрей набрал воздуха, чтобы продолжить, но тут на его плечо легла рука Евгения, и он осекся, хотя было видно, что запала ему хватило бы еще минут на десять весьма горячего монолога.

— Хватит, — произнес Евгений. — Тащи растение к Патко. И давай побыстрее. Разборки устроим потом.

Андрей стиснул зубы, развернулся и ушел, так ни разу и не обернувшись. Степан глянул мне в глаза, покачал головой и тоже отошел, пробормотав под нос что-то про детский сад и свою лысину.

Я стоял, прижимая к груди рюкзак с растением, и чувствовал себя одновременно правым и виноватым, что, по моему скудному жизненному опыту, означало, что все гораздо сложнее, чем кажется.

Евгений задержался на секунду, убедился, что Степан отошел достаточно далеко, и, глядя куда-то мимо меня, тихо произнес:

— Молодец. Храбро. Но если выкинешь такое еще раз, я сам тебя запру с Патко.

И ушел, оставив меня переваривать его слова.

Я пересек лагерь и поднялся на крыльцо домика Патко. Старик, заслышав мои шаги, отвернулся от окна и по его лицу друг за другом сменились удивление, настороженность и надежда. Я положил рюкзак на стол, развернул футболку и выложил растение.

Глаза у Патко округлились от искреннего удивления.

Он подался вперед, осторожно взял стебель обеими руками, поднес к лицу и долго разглядывал, поворачивая и ощупывая бутоны кончиками пальцев. Потом посмотрел на меня и заговорил. Длинно, многосложно и категорически непонятно. Разве что в конце фразы мелькнуло знакомое «tourat» — время, или часы, — и еще что-то новое, похожее на «aueli» или «aveli», с долгой, протяжной гласной на последнем слоге.

— Авэли, — повторил я, показывая на растение.

Патко закивал и ткнул пальцем в бутон. Потом указал в сторону лазарета и скорчил гримасу боли, означавшую «больной», а следом провел ладонью по своему горлу сверху вниз — «пить». Лекарство, догадался я.

Отвар.

— Авэли, — повторил я, и Патко снова одобрительно закивал. — Это «лечить»? Или «лекарство»?

Ну точно. Отупел. Как бы старик мне ответил?

Так что Патко еще раз показал жестом «пить» и добавил слово «тиеса», указав на воду в моей бутылке. “Тиеса” — вода, это мы с ним выучили еще на второй день. Потом он огляделся, подошел к единственному шкафчику и развел руками, изображая пустоту — ему нужна была посуда, чтобы сварить отвар, котелок или хотя бы кастрюля.

— Тиеса, — я показал жестом «много» и ткнул в бутылку. — И посуда. Понял.

Патко поднял палец, прося подождать, и потянулся к стопке бумаги. Несколькими быстрыми движениями он нарисовал три растения, одно за другим, и я с нарастающим изумлением начал узнавать в его корявых набросках знакомые вещи.

Первый рисунок изображал цветок с мелкими белыми лепестками и зонтичным соцветием. Кажется ромашку, причем аптечную. Я даже был в этом почти уверен, потому как Патко тщательно прорисовал выпуклую серединку и отогнутые вниз лепестки. Второй — что-то с продолговатыми листьями и мелкими цветками на длинных стеблях, и по форме листьев я заподозрил таволгу, она же лабазник. Старинное народное средство от жара и лихорадки, о котором мне в свое время рассказывала бабушка.

Последлний рисунок демонстрировал стебель с крупными зубчатыми листьями, и я вполне уверенно опознал в нем малиновый лист — классическое потогонное из народной медицины, знакомое каждому, кого хоть раз в детстве отпаивали чаем с малиновым вареньем.

Я смотрел на рисунки и не мог сообразить, откуда лесной волшебник с другой планеты, говорящий на певучем языке с огромным количеством гласных, мог знать про ромашку, таволгу и малиновый лист. А потом до меня дошло — скорее всего, он и не знал.

Он рисовал растения со схожими свойствами, а я узнавал в них земные аналоги, потому что жаропонижающие травы, видимо, и тут, и там (или наоборот - “и там, и тут”) выглядели примерно одинаково. Ну или мне просто хотелось так думать. Других вариантов у меня все равно не нашлось.

— Наталья, — сказал я вслух, сообразив, что травы надо искать на кухне.

Я спустился с крыльца и перехватил подругу на полпути к лазарету. Глаза у Натальи были красные и припухшие, и от ее усталого, полного недавней тревоги взгляда у меня все внутри сжалось от вины. Но вместо упреков она молча выслушала мою просьбу и кивнула.

— Ромашка точно есть. Сушеная, правда, в пакетиках, — сказала она. — Таволга... посмотрю, может в травяных сборах завалялась. Малиновый лист тоже должен быть, Маргарита Петровна заваривала себе каждый вечер, у нее целая банка на полке стояла.

Она ушла и вернулась через десять минут, неся в руках несколько пакетиков аптечной ромашки, стеклянную банку с сушеным малиновым листом и маленький бумажный сверток, от которого тянуло чем-то горьковатым и травянистым.

— Таволга, — подтвердила Наталья. — Нашлась в наборе для травяного чая. На этикетке написано «лабазник вязолистный». Сгодится?

— Должно, — ответил я и забрал у нее траву вместе с алюминиевым котелком и литровой бутылкой воды.

Когда я вернулся к Патко со всем необходимым, старик уже расчистил стол и разложил на нем растение с раструбами бутонов, аккуратно расправив каждый лист и каждый бутон. Увидев котелок и травы, он оживился, издал одобрительный горловой звук (что-то среднее между хмыканьем и урчанием) и тут же взялся за дело.

Длинные узловатые пальцы двигались быстро и уверенно. Патко отделил бутоны от стебля, размял их между ладонями, растер в мелкую зеленоватую кашицу; потом вытряхнул из пакетиков ромашку, понюхал и одобрительно кивнул. Малиновый лист покрошил еще мельче, а из свертка с таволгой взял всего щепотку, покрутив остальное в пальцах и отложив в сторону. Видимо, много и не требовалось.

Все это травянистое добро он ссыпал в котелок, залил водой и поставил на маленькую газовую горелку, с принципом работы которой разобрался весьма быстро, что лишний раз подтверждало теорию о том, что в местном мире существовали представления о механике.

Патко склонился над котелком и забормотал что-то на своем языке. Я при всем желании не мог бы определить, была ли это молитва, заклинание или просто привычная кухонная присказка. Вода начала постепенно нагреваться, от поверхности потянулся пар, и комната наполнилась густым, терпким ароматом, в котором ромашка смешалась с чем-то незнакомым, горьковато-сладким, шедшим от кашицы из бутонов.

Руку обожгло.

Я посмотрел ниже, на предплечье, и увидел, как чернила снова зашевелились.

« Класс: Маг драконьей крови

Мана: 1(4)

Знание: Шепот ветра(начало)

Слова: нет

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер »

Четыре вместо трех? А как… да, если честно, тогда мне было плевать.

Спустив рукав, я сел на стул в углу и продолжил смотреть, как Патко помешивает варево карандашом, и думал обо всем, что увидел сегодня. О шамане с посохом, о стойбище в нескольких часах ходьбы, о призрачной когтистой лапе, вмявшей гнолла мордой в землю. Обо всем этом нужно было рассказать Евгению и Степану — но позже. А сейчас старый маг (и я даже сам не понял, как отчаянно захотел поверить в то, что передо мной действительно самый настоящий волшебник) варил зелье, и Жека, может быть, еще доживет до утра.

Глава 10. Новые и старые проблемы

Спор начался еще до того, как Евгений успел сесть. Отставной военный вошел в домик Степана, прикрыл за собой дверь, окинул нас троих тяжелым взглядом и, прислонившись к стене, скрестил руки на груди.

— Нам нужны копья, — произнес он, словно объявлял прогноз погоды на выходные. — И луки, если сладим с тетивой. И рогатины обязательно.

Степан сидел за столом, перед ним лежали скомканный учет продуктов и расписание дежурств. Байкер медленно поднял голову и уставился на Евгения, будто тот только что предложил потушить пожар керосином.

— Копья?

Степан произнес это слово без особой радости. Мы с Евгением обсудили все еще утром, пока Степан и Андрей проверяли колодец, так что я только подтвердил:

— Копья. В нескольких часах отсюда стойбище гноллов. Там их целые десятки. И среди них шаман или колдун, не знаю. Но видел, как он пользовался настоящей магией! Собственными глазами видел. Смысл мне врать.

Андрей до этого момента молча сидевший на подоконнике, ковыряя ногтем облупившуюся краску на раме, повернулся в мою сторону.

— И ты предлагаешь сорока людям, из которых тридцать пять в жизни не держали ничего опаснее кухонного ножа, раздать по заточенной палке и сказать: «Ребята, тут рядом сидят твари, рвущие кабанов голыми лапами на куски, так что вот вам копье, удачи»?

— Я предлагаю дать людям возможность защитить себя, — вместо меня, твердым голосом, ответил Евгений. — Пока гноллы сидят на стойбище, мы можем начать готовиться. А вот когда они заявятся к нашему забору, то готовиться уже будет поздно.

— А кто сказал, что они вообще заявятся? — Степан откинулся на спинку стула и потер переносицу. — Судя по рассказу Арчи, живут они там давно. У них своя поляна. Костер. Своя, не знаю, кабанятина, и, срань, что-нибудь еще. С чего им переться именно к нам?

— С того же, с чего те три твари поперлись к ручью и столкнулись с нашим переводчиком-разведчиком, — парировал Евгений. — Эти твари хищники. Они охотятся. Так что рано или поздно охота приведет их сюда. Просто потому что мы шумим. Деревья рубим, огонь жжем, и любой зверь с мозгами и глазами в какой-то момент засечет наше присутствие. Если уже не засек.

— Вот именно, — Андрей спрыгнул с подоконника и засунул руки в карманы. — Если могли засечь, значит засекли. Но не пришли. Может, мы им не интересны. Может, мы слишком мелкая добыча. Может, их вообще забор отпугивает. А начнем размахивать копьями и строить из себя каких-то неандертальцев, то привлечем еще больше внимания.

— Андрей, — в голос Евгения явно звучало нетерпение. — Ты хочешь дождаться, пока они сами к нам заглянут на огонек, и встретить их с голыми руками и своим… оптимизмом в ладонях?

— Я хочу, чтобы мы не наделали глупостей со страху, — Андрей повысил голос, включив хорошо знакомое мне с детства, ослиное упрямство. — Знаешь, что начнется, когда ты выйдешь к людям с копьями? Начнется лютая, настоящая паника. Половина баб заревет в голос, мужики перегрызутся между собой, а кто-нибудь и вовсе полезет через забор с перепугу. Причем неважно, в лес или из леса, лишь бы подальше от тебя и от твоих охренительных идей. Ты правда думаешь, что люди, едва пережившие все, что с ними недавно произошло, обрадуются новости про стаю монстров в нескольких часах ходьбы?

— Им еще меньше понравится, когда эта стая заявится сюда без приглашения, — вмешался я, потому что Андрей при всей своей правоте про панику упускал одну простую вещь. — Забор это чистая профонация, Андрей. Я даже не поцарапался, пока его перелезал. Ты вообще видел, что осталось от гноллов на поляне? Их же в клочья порвали! И не ясно - свои или здесь есть еще какая-то погань. Так что если сюда явится хотя бы десяток таких тварей, наш забор не задержит их и на пять минут.

— А копья задержат? На десять минут? Двадцать? — Андрей снова резко развернулся в мою сторону. — Копья в руках программистов и бухгалтеров? Арч, ты сам-то в это веришь?

— Копье на стене всяко лучше, чем голые руки и… оптимизм, — отрезал Евгений, явно вместо “оптимизм” собираясь сказать что-то другое. — Я не предлагаю идти на гноллов войной. Все, о чем я говорю, так это вооружиться на случай, если они придут сами. Поставим дежурных с хоть каким-то оружием на вышку. Сделаем запас дротиков. Заточим колья и вкопаем перед забором. Это элементарная оборона, и будь мы сейчас на Земле, любой кадровый военный сказал бы тебе то же самое. Причем слово в слово.

— Так мы не на Земле, — пробасил Степан тоном, не терпящим возражений. — Ты сам сейчас это признал. Мы не знаем этих тварей, не знаем их повадок, не знаем, чего они боятся, а что им как красная тряпка для быка. Может, вкопанные колья в их башках — прямой сигнал к атаке? Откуда нам знать? А что если, они оружие воспринимают как вызов на драку?

— Может, да, а может, и нет, — Евгений качнул головой, и в его голосе прорезалось глухое раздражение. — Старик, эдак мы можем гадать до второго пришествия. Я тридцать лет прослужил и за эти тридцать лет усвоил одно простое правило: лучше быть готовым и обосравшимся от страха, чем неготовым и дохлым, но все равно - обосравшимся. Страх со временем проходит, а смерть, штука до боли перманентная.

— А если твоя подготовка как раз и спровоцирует нападение, то ты получишь и страх, и смерть, и гору трупов на своей совести в придачу, — Андрей скрестил руки, невольно скопировав позу Евгения, и в любой другой обстановке это выглядело бы смешно, вот только сейчас всем было как-то не до смеха.

— На моей совести будут трупы, если я ничего сейчас не сделаю, — Евгений отлепился от стены и шагнул к столу. — Я пусть и бывший, но офицер, Андрей. Меня учили защищать людей еще до момента, как твои родители легли в постель тебя же и заделать. И я не собираюсь сидеть за забором и ждать, пока нас перережут, только потому, что кому-то страшно расстроить бухгалтера из третьего домика.

— Может, перестанешь строить из себя единственного взрослого в комнате? — Степан тяжело поднялся на ноги, и они с Евгением оказались лицом к лицу. Два упрямых мужика, абсолютно уверенных в собственной правоте. — Я двадцать лет работаю с людьми. С живыми, напуганными, растерянными людьми. И я тебя уверяю: дашь им копья и половина возьмет эти самые копья и побежит друг на друга, а не на гноллов. Потому что страх делает людей опасными, Евгений. Для себя же самих, в первую очередь, опасными .

— И что ты предлагаешь? — спросил я, потому что спор начинал ходить по кругу, конца которого не намечалось.

Степан сел обратно и несколько секунд молча постукивал костяшками пальцев по столу.

— Вооружить только дежурных, — наконец выдал он. — Тех, кто на вышке и у ворот. Человек пять, самых крепких. Остальным про стойбище гноллов ни слова. Скажем, что оружие нужно на случай диких зверей. Медведей там, волков, да кого угодно. Это люди поймут и примут. А вот массовое вооружение, колья перед забором и паника… Парни - это без меня.

Евгений прищурился, что-то мысленно взвешивая. Я видел, как в нем идет внутренний торг между военной наукой и житейским здравым смыслом. Андрей, судя по насупленному лицу, хотел возразить и против такого расклада, но высказаться так и не успел.

Дверь без стука распахнулась, и на пороге возникла Марфа — та самая девушка с кольцом в носу, которая спорила со Степаном на первом собрании.

— Извиняйте, что без стука, но тут уже не до приличий, — она одернула одежду и обвела нас цепким взглядом. — На кухне беда, мальчики. Серьезная. Пойдемте, сами посмотрите.

Спор оборвался на полуслове, и мы переглянулись — копья и гноллы так и остались в домике Степана, а мы уже потянулись за Марфой к выходу.

Снаружи стоял ясный, прохладный денек.

За последние сутки лагерь слегка ожил, и это чувствовалось даже в том, как он звучал. От корпусов разносился самый настоящий смех, а не натянутое хихиканье, которым последние дни прикрывали расшатанные нервы.

Колодец, дорытый вчера до водоносного слоя, уже давал мутноватую, но вполне годную (после фильтрации, благо фильтры не электрические и вполне сносно работали)для питья воду, и одно это сняло с “плеч” лагеря громадный камень.

А еще Жека пошел на поправку.

Отвар Патко подействовал в первую же ночь. К утру температура раненного спала, чернота на руке перестала расползаться и даже начала бледнеть по краям. Сам же Жека впервые за двое суток пришел в сознание и попросил есть. Павел, услышав его голос, ушел за угол лазарета и минут пять стоял там, прижавшись лбом к бревенчатой стене. Его никто не трогал.

Бывают такие моменты, на которых лучше просто отвернуться и сделать вид, что ты ничего не видел. Знаете, как в любом нормальном сериале, где на подобном месте обычно включают тихую мелодию.

Новость про Жеку пролетела по лагерю быстрее, чем Наталья успела дойти от лазарета до здания клуба.

Люди начали улыбаться друг другу. Не через силу, а будто и впрямь встрече рады. На стене кухонного корпуса кто-то даже приклеил жвачкой вырванный из блокнота лист. Синим маркером, вкривь и с нажимом, там было выведено «День 7 — мы живы!». Никто его пока не сорвал.

Мы с Андреем и Натальей немного посмеялись. Примерно такой же плакат Андрюха как-то раз в детском лагере повесил на третьей смене, и уже на завтра в столовой недосчитывались чьей-нибудь тушенки.

Вот только от всех этих теплых мелочей тревога, как ни странно, только обострялась. Может быть это было как-то связано с тем, что Марфа шла впереди с лицом, не предвещавшим ничего хорошего. А если учесть, что именно за Марфой и Натальей в лагере закреплена вся кухня и, стало быть, вся тушенка, то шутка про банку из детского лагеря внезапно звучала уже не так весело.

На кухне нас ждали еще трое — Наталья, уже знакомая мне Маргарита Петровна (та самая, с малиновым листом) и молоденькая девушка по имени Лиза, студентка-биолог, которую я знал весьма шапочно. Они стояли у длинного разделочного стола, где лежали все остававшиеся у нас продукты. Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять, зачем нас сюда позвали.

Четырнадцать банок тушенки. Примерно двадцать килограмм макарон. Несколько кило крупы — гречка, рис и еще что-то по мелочи. Соль, сахар, остатки чая. Весь продуктовый запас турбазы, рассчитанной на прокорм целых туристических групп, теперь умещался на одном столе и выглядел до обидного жалким. Я будто смотрел на полку супермаркета за двадцать минут до закрытия в канун Нового года.

— Мяса дня на три, — сказала Маргарита. Голос ее прозвучал весьма деловито и без истерики. Но с той тяжелой безысходностью, от которой хочется сесть на пол и завыть. — Ну, на пять, если растянуть и выдавать по совсем уж маленькой порции на человека. Крупы побольше, но это если варить жидкую кашу почти на воде. Соль пока есть. Сахар подходит к концу. Чая еще на неделю, при условии одной кружки на нос и не больше. Все остальное мы уже подъели.

Степан подошел к столу и молча осмотрел запасы, придирчиво трогая банки и пакетики, словно от его прикосновения количество еды могло как-то увеличиться. Евгений покачивался из стороны в сторону рядом и тоже молчал. По лицу военного я понимал, что ему эта картина нравилась ничуть не сильнее, чем мне.

Наталья с блокнотом в руках поймала мой взгляд и чуть заметно качнула головой: дескать, “я уже пересчитала трижды, чудес не предвидится”.

— Грибы? — с надеждой спросил Степан. — Ягоды? Коренья какие-нибудь?

— Грибы собираем каждый день, — ответила Маргарита Петровна, не сводившая с нас цепкого, внимательного взгляда. — Лиза с двумя ребятами из студентов ходит за ними по утрам, но не дальше пары шагов от забора. Только это к каше добавка, а не пропитание. На одних грибах долго не протянешь, да и здешние я не все берусь определять. Чертовщина какая-то… Одни выглядят знакомо, а другие такие, что я их и трогать-то побоялась. Лиза пробует разобраться, но она ботаник по специальности, а не миколог. Да и вообще… Я ей рисковать чужими жизнями не позволю.

— Ягоды есть, — добавила Лиза, худенькая и коротко стриженая, она отряхнула пальцы, вечно перепачканные в земле. — Похожие на нашу чернику и бруснику. Я сама проверила на вкус и на запах. Еще пару дней назад. Вроде безвредные. Только ягодами сорок ртов тоже не накормишь.

— Значит, надо охотиться, — отрезал Евгений без единой тени сомнения в голосе.

Степан поднял на него мрачный взгляд.

— Охотиться. А на кого и чем?

— Я видел кабаньи следы у ручья, — продолжил Евгений. — Но только не у того, отравленного, а восточнее, ближе к опушке, когда мы выходили искать Артура. Зверья тут хватает, я следы читать умею: там и олень проходил, и еще кто-то помельче. Ловушки, силки, западни - это все я сам организую. Но мне понадобятся двое-трое крепких парней, готовых ходить в лес каждый день.

Андрей открыл было рот, и я прямо-таки услышал, как у него на языке рождалось слово «гноллы», но Степан, даже не глядя в его сторону, поднял ладонь. Андрей промолчал, хотя по его лицу я прекрасно видел, чего тому стоила такая выдержка. Желваки надулись, губы побелели, но Андрей сдержался и отвернулся к окну.

— Охотой займемся с утра, — подытожил Степан. — Но без лишнего энтузиазма. Поставим ловушки и все. Евгений, составь список всего необходимого. Лиза, ты у нас биолог — поможешь Маргарите Петровне с определением съедобных растений. Сделайте какой-нибудь каталог на глазок. Что можно есть, что нельзя, что под вопросом. Наташа, на тебе учет оставшихся продуктов. Только точный, прям до последнего грамма. Сегодня на ужин только каша. Тушенку пока не трогаем.

Все покивали и разошлись по делам, а я, пользуясь общей суматохой, ускользнул к Патко.

Старик меня уже ждал. Понял я это по тому, как он вскинул голову, едва я переступил порог, и тут же потянулся к стопке бумаги.

Последние дни Патко заметно приободрился, и я не мог точно сказать, в чем тут причина. То ли удачный отвар для Жеки вернул старику уверенность в своих силах, то ли мои визиты и наши мучительные попытки понять друг друга давали волшебнику ощущение нужности кому-то помимо собственного больного плеча. Кстати, плечо у него по-прежнему страдало. Он то и дело морщился, стоило ему забыться и двинуть левой рукой чуть резче положенного. Но в остальном старик держался куда бодрее, чем неделю назад.

— Ар-ту-аэ, — протянул он, старательно выговаривая мое имя на свой лад, с протяжной гласной посередине, и сразу же зашуршал бумагами.

Мне очень нравилось, как он произносит мое имя. Получалось певуче, почти красиво. В прозвище «Арчи», которым меня звали с детства, такой музыки не звучало, а в «Артуре» из паспорта и подавно. У Патко же выходило что-то среднее, теплое и немного чуждое уху одновременно. Да и вообще любое слово старик подавал, едва ли не как оперный певец. Ноту за нотой. Гласные у него мягко тянулись, перетекая одна в другую, а согласные скорее просто обозначались нежели, чем строго проговаривались.

В тот день он явно готовился к уроку загодя.

На столе лежали четыре листа, исписанных плавными, непривычными моему глазу буквами. Рядом ждала своего часа стопка рисунков, разобранных по каким-то одному лишь ему ведомым категориям. Между ними виднелся огрызок карандаша, заточенный ножом так, что от него осталась одна сердцевина. Бумагу и грифель Патко берег на вес золота, исписывая буквально до основания. Благо чего-чего, а этого добра в лагере хватало.

Я сел напротив, положил перед собой блокнот с собственным карандашом, и мы приступили.

Первые полчаса ушли на повторение. Патко тыкал в предметы и называл их, а я записывал, как мог, латиницей и параллельно пытался запоминать его буквы. «Tiesa» — вода. «Aveli» — лечить, лекарство. «Utial» — мало. «Tourat» — время или часы. «Souni» — рука. «Aeloea» — дерево. «Kasiae» — камень.

Язык и впрямь выходил певучим. Долгие мягкие гласные, почти ни одного шипящего, при этом каждая фраза звучала обрывком старинной песни, смысл которой от меня ускользал, оставляя после себя едва уловимый ритм, застреваваший где-то под кожей.

Патко охотно, с нетерпеливым мальчишеским азартом, озвучивал все новые и новые слова. Морщился, порой покачивал головой, когда я произносил криво, и тут же поправлял, заставляя по три-четыре раза повторять. А когда у меня наконец получалось более-менее прилично, хлопал ладонью по столу и одобрительно крякал.

Если мне приходилось слишком долго тупить над каким-нибудь словом, как старик начинал понемногу нервничать. Он постукивал пальцами по колену и покусывал нижнюю губу. Но стоило мне скорчить расстроенную рожу после очередного провала, как он тут же оттаивал. Клал мне руку на плечо и даже говорил что-то утешительное. Я, конечно, не понимал ни слова, но интонация звучала вполне себе ободряющей. От нее, признаться, мне становилось чуть меньше стыдно за собственные промашки.

Когда с повторением было покончено, я перешел к тому, ради чего, собственно, и пришел. Вооружился чистыми листом и нарисовал, пусть криво и косо, но вполне узнаваемо, обычный шарик. Маленький кружок с лучиками - все равно как дети рисуют солнышко. Потом ткнул в рисунок и произнес:

— Anhagream?

Патко наклонил голову и посмотрел сначала на рисунок, затем на меня. Кивнул и добавил новое слово, звучавшее как «Toaena» или «Toaenna», с ударением на втором слоге.

— Тоэна, — эхом отозвался я. — Это что? Мана — тоэна?

Старик как-то неуверенно покачал головой, но не в смысле «нет», а скорее в смысле «и да, и нет одновременно». Он забрал у меня карандаш и нарисовал рядом с моим шариком еще один, побольше, а между ними провел линию. Потом ткнул пальцем в маленький кружок и сказал «Toaenna», ткнул в большой и сказал «анагрим», а затем провел пальцем по соединявшей их линии и произнес еще одно слово — «Sueti» или «Suetia», тоже с протяжной гласной на конце.

Капля и ручей, прикинул я. Возможно, что тоэна — это маленькая частица маны. Как искра или огонек. А анагреам сама мана целиком, и тогда суэтиа между ними… то, что делает каплю частью ручья?

Боже, какая же бредятина.

Куда вероятнее, что я все напридумывал, а Патко имел в виду совсем другое. Но проверить было можно только одним способом - просто задавать вопросы дальше.

Я нарисовал гнолла (здоровенную фигуру с вытянутой мордой), а рядом посох с шариками вокруг навершия. Стоило Патко увидеть рисунок, как лицо его мгновенно переменилось. Старик подобрался, глаза у него сузились, а свободной рукой он инстинктивно потянулся к своему, стоявшему у кровати, посоху. Потом Патко заговорил. Быстро, сбивчиво, глотая окончания и явно волнуясь. И из всего этого рече-потока я выловил только знакомое «тхур» (так он называл речную тварь) и еще одно новое слово, похожее на «Grae» или «Graeli», произнесенное с такой злостью, что значение угадывалось само собой.

— Граэли — это гноллы? — уточнил я, ткнув в свой рисунок.

Патко энергично закивал и тоже ткнул пальцем в рисунок. Потом указал на свой собственный посох, потом снова на рисунок, скорчил гримасу отвращения и выдал целую тираду, из которой я разобрал только «анагрим», «утиаль», свое имя «Ар-ту-аэ» и еще одно незнакомое слово, похожее на «Vaernae», сказанное дважды и оба раза с нажимом.

— Воэрнэ, — эхом отозвался я и показал жестом «не понимаю».

Старик нахмурился, подумал немного и нарисовал две фигурки: одну с посохом и шариками, а другую без. Безоружную он обвел кружком и сделал знак «осторожно», приложив палец к губам и покачав головой. Потом ткнул в фигурку с посохом и провел ребром ладони по горлу.

Дальше можно было не переводить. Шаман гноллов с посохом и маной — это именно та штука, от которой следовало держаться как можно дальше, а лучше и вовсе на расстоянии пушечного выстрела.

Я кивнул, показывая, что понял, и Патко на секунду прикрыл глаза, будто собирался с мыслями ну или молился своим богам, а потом снова посмотрел на меня и заговорил медленнее, тщательно подбирая слова и помогая себе жестами.

Он указал на мою татуировку, затем на свой посох, а следом — на нарисованный шаманский. Провел пальцем от моей руки к своему навершию и обратно:

- Suetia, - прохрипел он.

Затем старик обвел карандашный посох шамана, скрестил руки перед грудью и покачал головой.

- In Suetia, - добавил Патко.

“Ин”, насколько я уже знал, означало “отрицание”.

А еще в голосе у старика звучала такая убежденность, что я на мгновение забыл о языковом барьере и просто поверил тому на слово.

Ин суэтиа, так ин суэтиа. Мне-то что.

Но дальше Патко исполнил нечто совсем уж странное. Он дотянулся до кружки с остатками воды на столе, обмакнул в нее палец и аккуратно провел мокрую полосу по столешнице. Линия блестела на свету пару секунд, пока не начала подсыхать с краев. Старик обвел ее пальцем и сказал «анагрим», затем дождался, пока та высохнет целиком, ткнул в сухое место и произнес наши имена. После чего нарисовал на бумаге травинку, солнце и что-то похожее на каплю. Затем указал уже только на себя и сказал простое “мало”.

Меня прошиб холодный пот. Если я все правильно понял, а я очень надеялся, что как раз не ошибся, то Патко только что объяснил мне простую вещь: мана постепенно восстанавливалась. Примерно так же, как утром появлялась роса. Я задрал рукав и посмотрел на татуировку. “Мана: 4”. Хотя еще прошлым утром было 1(4).

— А как... — Я развел руками, потом провел ладонью снизу вверх, будто наливал воздух в воображаемый стакан. — Как вернуть? Анагрим — больше?

Патко поджал губы и побарабанил пальцами по колену — привычный, на сколько я уже понял, жест нетерпения для Патко. Он явно знал ответ, вот только не мог выразить словами. Потом старик кивнул на окно, за которым темнел лес, и произнес «элоа» — дерево. Следом — «тиеса» — вода. Потом — «касиэ» — камень. А в конце обвел рукой все вокруг и произнес:

— Суэтиа.

Связь.

Выходило, что мана жила повсюду. Вот только чтобы ее восполнить, нужно было научиться подсоединяться ко всему этому разом. Почти как к домашнему роутеру, но это уж совсем дурацкие шутки.

Правда, за одним исключением.

Старик снова указал на себя и снова произнес: “мало”.

Я нахмурился.

Патко заприметил мое замешательство, и лицо у него скривилось от досады. Старик провел ладонью по лбу, выдохнул и, уставившись в потолок, откинулся на спинку стула, будто в десятый раз пытался объяснить пятилетнему ребенку, почему дважды два — четыре, а не «потому что так мама сказала». Потом собрался, наклонился ко мне, взял мою руку — ту самую, с татуировкой, — положил ее ладонью на стол, накрыл своей и легонько сжал.

— Суэтиа, — тихо проговорил он. — Ар-ту-аэ. Суэтиа.

Соединяйся, чувствуй связь, не забудь продлить оплату безлимитного пакета интернет.

Примерно так я это истолковал, хотя с тем же успехом он мог говорить мне «у тебя холодные руки» или «не клади локти на стол». Но что-то в его голосе, во взгляде и в том, как он сжимал мою ладонь, подсказывало, что я на верной тропе, пусть и бреду по ней со скоростью сонной черепахи.

Мы просидели еще час, перебирая слова и рисунки, пока за окном не начало смеркаться. К концу занятия Патко заметно осунулся: плечо давало о себе знать все сильнее, и он все чаще морщился, хотя ни разу не попросил меня сделать перерыв. Когда я поднялся уходить, старик поймал меня за рукав и медленно, разборчиво, будто репетировал фразу про себя весь день, выговорил:

— Ар-ту-аэ. Увооан. Суэтиа. Тоэна.

Арчи, воздух, связь, искра.

Потом старик отпустил мой рукав, откинулся на кровать и закрыл глаза, а я вышел на крыльцо. Подставил лицо прохладному вечернему воздуху, пропахшему хвоей и дымом костра, на котором женщины варили кашу из последних остатков крупы.

Я постоял немного, глядя на кроны деревьев за забором. В голове крутилось слишком многое, но я отмахнулся от всего, кроме одного — шамана с посохом в нескольких часах отсюда.

Остальное подождет до завтра. И ловушки, которые наутро пойдет ставить Евгений. И тушенка, которой оставалось на пару дней. И Патко, засыпавший где-то за моей спиной с больным плечом и угасавшим посохом. И моя собственная мана, непонятно каким образом то утекавшая, то прибавлявшаяся.

Я перевел взгляд на плывущее по небу, черное облако и произнес, чувствуя себя полным идиотом:

— Суэтиа.

Облако, разумеется, не ответило. Но в гуле ветра, и в шорохе хвои мне послышалось что-то отдаленно напоминавшее вздох. А может, мне только показалось.

Глава 11. Добыча

Кто-то еще ночью аккуратно перечеркнул семерку на фанерном плакате и вывел рядом кривую восьмерку. «День 8 — мы живы!» — сообщала теперь надпись, прислоненная к стене клуба развлечений. Я постоял перед ней пару мгновений, отдавая молчаливую дань неизвестному оптимисту, что нашел в себе силы на эту нехитрую арифметику. Восьмой день в мире с двумя перекрещенными галактиками над головой определенно заслуживал отдельной строки в моей внутренней бухгалтерии.

Утро выдалось серым и зябким, с низким туманом, стелившимся между домиками и неохотно отступал к рифленому забору. От кухонного корпуса тянуло жидким запахом каши на воде, разбавленной до того состояния, при котором каждая крупинка знала в лицо своих соседок по котлу. Желудок мой отозвался на этот аромат тоскливым, требовательным ворчанием.

Вчерашний расклад с провиантом маячил у меня перед глазами яснее любого статус-экрана: тушенки оставалось на считанные дни, макарон чуть дольше, а мяса набиралось всего ничего, да и то самое “ничего”, похоже, сидело на строгой диете.

— Доброе утро, господин Сарказм, — пробормотал я сам себе, растирая озябшие ладони. — Сегодня мы идем добывать обед. Постарайся сам им не стать.

У домика Евгения уже собрался наш бравый охотничий отряд, и зрелище это, признаюсь честно, внушало умеренный оптимизм пополам с желанием тихо вернуться обратно под одеяло. Сам Евгений, подтянутый и энергичный даже в этот несусветный час, раскладывал на дощатом столе наш нехитрый арсенал. Два массивных ножа, включая тот самый тяжелый тесак, что он вручил мне еще на вылазке за водой; несколько палок для скандинавской ходьбы, с заботливо примотанными к остриям короткими кухонными ножами; моток крепкой веревки да сигнальную ракетницу с поясом на пять зарядов. Последняя лежала чуть в стороне от прочего добра, словно подчеркивая собственную особую важность.

— Это на самый крайний случай, — перехватил мой взгляд Евгений и кивнул на ракетницу. — Если шумнем ею в лесу, сбежится все, что в радиусе нескольких километров умеет бегать и, самое неприятное, кусаться. Так что вспоминаем о ней только тогда, когда выбора уже совсем не останется. И! Категорически надеемся, что до этого в принципе не дойдет.

Я молча кивнул, мысленно занося ракетницу в длинный список вещей под общим заголовком «без крайней нужды не трогать».

Павел уже переминался с ноги на ногу, нетерпеливо поправляя лямки объемного рюкзака. Невысокий, рыжий и веснушчатый, он в это утро выглядел не столько заспанным, сколько собранным, будто заранее настроился на долгую и не самую приятную работу. Андрей стоял рядом со мной, и по его осунувшемуся за последние дни лицу я без труда читал ту же самую смесь чувств, плескавшуюся внутри меня самого. Страх он привычно маскировал угрюмостью, но меня, друга детства, подобными нехитрыми фокусами провести было решительно невозможно.

— Ты уверен, что тебе стоит идти? — тихо спросил он, поймав мой взгляд. — После вчерашнего Степан и так на нервах.

— А ты уверен, что хочешь отпустить меня одного? — парировал я, и Андрей, поджав губы, отвел глаза в сторону. — Потому что пока вы не прикуете меня к кровати Патко, я все еще свободный человек, Андрюх. А если прикуете, то можете сами пытаться со стариком общаться.

Мы оба прекрасно знали ответ на мой вопрос. С той самой минуты, как черная драконья кровь впиталась в мое левое предплечье и нарисовала под кожей свою колдовскую дрянь, Андрей не отходил от меня дальше вытянутой руки. Отчасти из-за дружбы, отчасти из вполне понятного желания приглядеть за тем, чья татуировка имела пренеприятнейшую привычку оживать в самый неподходящий момент.

— Значит, так, — пробасил неслышно подошедший Степан, и утренний туман будто бы сам собой расступился перед его широкой, обтянутой банданой головой. Усталый и заметно осунувшийся, за последние дни он словно растерял часть прежней внушительности, но голос его по-прежнему заставлял всех вокруг невольно прислушиваться. — Сегодня из лагеря уходит почти каждый, кто хоть как-то умеет держать в руках оружие. Здесь остаются, считай, голые руки да пара дозорных на вышке. Так что я повторю в последний раз: добыли, что смогли, — и сразу же назад. Никакого геройства. Никаких лишних приключений. Особенно это, Артур, касается тебя.

— Я само воплощение благоразумия, — заверил я его с самым честным выражением лица, на какое только был способен.

Степан смерил меня долгим тяжелым взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

Когда мы уже направились к воротам, на крыльце сторожки показался Патко. Старый маг зябко кутался в свой потрепанный синий плащ. Утренняя стылость явно была ему совсем не по душе. Он поймал мой взгляд через весь двор, поднял худую узловатую ладонь и дважды легонько хлопнул себя по груди, а затем раскрыл в воздухе пальцы. Я в точности повторил движение в ответ, и седые брови старика чуть заметно дрогнули в подобии ободряющей усмешки.

— Vaernae in, aevolaeni kaeo, — негромко произнес он мне вслед, и я скорее почувствовал, чем опознал, спрятанное в этих певучих словах напутствие.

Откатные ворота разъехались в стороны с тем самым протяжным скрежетом, который должен был бы преследовать меня в кошмарах последних ночей, но отчаянно отказывался их навещать.

Лес тут же принял нас в свои сырые, прохладные объятия.

Мы двинулись на северо-запад, держась плотной цепочкой, попутно стараясь не терять друг друга из виду в белесой утренней хмари. Под ногами мягко пружинил влажный мох, с низких ветвей то и дело срывались тяжелые капли скопившейся за ночь росы. Каждый наш осторожный шаг сопровождался тихим хлюпаньем размокшей лесной подстилки.

Чтобы не сойти с ума от копившегося напряжения, я по старой привычке вставил в одно ухо наушник и запустил плейлист на такой громкости, чтобы музыка еще не заглушала окружающий мир, но уже отгораживала меня от него тонкой спасительной пленкой.

— Классический побочный квест, — пробормотал я себе под нос, разглядывая мелькающие между стволами тени. — Добудь десять единиц мяса, верни старосте деревни. Награда — благодарность и шанс дожить до следующего уровня.

Андрей, шедший впереди, обернулся и наградил меня тем самым взглядом, что приберегал специально для подобных моих высказываний.

— Это тебе не игрушки, Арчи, — буркнул он негромко. — Я тебе уже говорил. Тут ни респауна, ни сохранений.

— Я в курсе, — отозвался я. — Поэтому и стараюсь играть аккуратно.

Андрей, кажется, закатил глаза, хотя я этого и не видел.

Евгений то и дело останавливался, присаживался на корточки возле едва приметных звериных троп и показывал нам, как мастерить нехитрые силки из прихваченной веревки и гибких молодых веток. Движения его оставались скупыми и уверенными, выдавая в нем человека, для которого подобная лесная наука давно успела стать второй натурой. Я честно старался запоминать порядок действий, но добрая половина премудростей утекала из моей головы с той же предательской легкостью, с какой утекала из метки драгоценная мана.

— Петлю вешаешь на уровне головы добычи, — негромко объяснял бывший вояка, ловко затягивая очередной хитрый узел. — Привязываешь к согнутой ветке, ставишь сторожок. Зверь сунется, заденет — ветка распрямится и вздернет добычу за шею. Главное потом не наследить вокруг и сбить свой запах.

— А чем сбивают человеческий запах в мире без дезодоранта? — поинтересовался я, с интересом разглядывая хитрое сплетение веревок.

— Землей, хвоей еще, можно золой, — пожал плечами Евгений. — Всем, что найдется под рукой. У зверя нюх будет почище нашего, его на дешевый трюк не возьмешь.

В одной из бесчисленных документалок о выживании, которые я еще совсем недавно поглощал вместо положенного нормальным людям сна, рассказывали ровно то же самое. Приятно было сознавать, что мои бессонные ночи перед экраном наконец-то начали приносить хоть какую-то осязаемую пользу.

Лес вокруг нас жил своей чужой, ни на что не похожей жизнью. Как-то раз из-под замшелых корней прямо перед нами метнулся мелкий юркий зверек, при каждом скачке рассыпавший за собой крохотные голубоватые искры, словно кто-то торопливо чиркал в траве отсыревшими спичками.

В другой раз над самыми нашими головами с громким шумом сорвалась целая стайка птиц, и я успел насчитать у каждой из них по шесть крыльев, прежде чем они окончательно растворились в редеющей серой пелене. Стволы отдельных деревьев пронизывали тонкие светящиеся жилки, мерно пульсировавшие в такт чему-то совершенно неуловимому, и от этого зрелища по спине у меня пробегал холодок пополам с почти детским восторгом.

Дважды мы замирали по короткой команде Евгения, торопливо вскинув свое импровизированное оружие, и дважды наша тревога оказывалась ложной. Сперва за крадущегося хищника мы дружно приняли обыкновенное падение трухлявого сука, а после — суетливую возню каких-то мелких созданий в густом подлеске. Так что уже к третьему разу мое сердце выучилось ухать в самые пятки и возвращаться обратно почти без задержки.

Где-то на исходе второго часа пути, когда туман окончательно растаял и сквозь поредевшие кроны проглянуло чужое, чуть слишком желтоватое солнце, я наконец решился. Отстав на пару шагов от остальных, я прикрыл глаза и постарался проделать то, чему накануне учил меня Патко на крыльце сторожки. Не вслушиваться напряженно ушами, а попросту отпустить что-то глубоко внутри себя, позволив окружающему миру самому нашептать мне свои потаенные секреты.

Артур. Увоан. Суэтиа. Тоэна.

Имя, воздух, связь, искра — без малейшего усилия нехитрая считалочка старого мага сама собой сложилась у меня в голове. И мир послушно отозвался на этот безмолвный зов.

Шепот пришел ко мне не сразу, а исподволь, будто кто-то невидимый медленно прибавлял громкость на скрытом регуляторе. Лес наполнился тихим многоголосым шелестом, и в нем я постепенно научился различать едва уловимые оттенки.

Вот ветер плавно огибает старую сосну справа от меня; вот он стелется низом, по влажной траве, унося куда-то к северу запахи прелой листвы; вот он спотыкается о что-то живое и теплое, притаившееся в зарослях далеко впереди. Ощущение это не имело решительно ничего общего ни со слухом, ни со зрением, и описать его сколько-нибудь внятными словами я не сумел бы при всем своем желании.

Левое предплечье отозвалось знакомым покалыванием, и я, толком не открывая глаз, скосил взгляд на закатанный рукав. Чернила под кожей привычно пришли в движение, перетекая под нею темными разводами.

« Класс: Маг драконьей крови

Мана: 3(4)

Знание: Шепот ветра (начало)

Слова: нет

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер »

Одна-единственная единица растворилась так буднично, словно ее никогда и не было. Я мысленно отметил про себя, что щедрость моего внутреннего колодца имеет вполне осязаемое дно, и тут же заставил себя умерить разыгравшиеся аппетиты. Шепот ветра оказался на диво удобной штукой, но платить за него приходилось той самой драгоценной маной, а доводить ее до полного нуля, как подсказывала мне необъяснимая внутренняя уверенность, не стоило ни при каких раскладах.

— Туда, — негромко произнес я, указывая рукой чуть левее нашего прежнего курса. — Там кто-то есть. Кто-то крупный.

Павел обернулся и уставился на меня с откровенным удивлением, недоверчиво наморщив усыпанный веснушками лоб.

— С чего ты вообще взял? — спросил он, понизив голос почти до шепота. — Я ничего такого не слышу. И уж тем более не вижу.

— Чутье, — отозвался я с напускной небрежностью, мысленно проклиная собственный язык за чрезмерную длину. — В детстве с дедом часто ходил по грибы. Поневоле привыкаешь чувствовать, где что в лесу шевелится. Не то, чтобы грибы шевелились, но знаешь какая бывает конкуренция между грибниками. У-у-у. Аж страшно.

— По грибы, — с явным сомнением повторил Павел, очевидно прикидывая про себя, насколько крупными должны вырасти грибы, чтобы за ними имело смысл охотиться с ножом на палке.

— Он всегда таким был, — поспешно вмешался в разговор Андрей, и я мысленно от души поблагодарил друга за подоспевшую вовремя выручку. — Нюх, как у хорошей легавой. Однажды заблудились с ним в лесу под Лугой, так он нас по одному запаху чужого костра вывел. Я уж было решил, что все, ночевать нам комарам на корм.

— Там просто шашлыки жарили, — тут же оправдался я. — Спалили правда. Сильно много розжига подлили. Вот и воняло на всю окрестность.

Павел недоверчиво хмыкнул, но допытываться дальше не стал. Евгений, до того молча прислушивавшийся к нашей сбивчивой перепалке, бросил на меня короткий цепкий взгляд. И, клянусь наушниками, в этом взгляде читалось куда больше невысказанных вопросов, чем он позволил себе озвучить вслух. Отставной военный, судя по всему, давно привык доверять настоящему чутью, не требуя от того подробных объяснений, но и списывать со счетов мои очевидные странности он, похоже, отнюдь не собирался.

Магия, а я надеялся, что это была именно она, а не какие-то галлюцинации, меня и на сей раз не подвела. Шагов через триста, ровно там, куда указал мой ненадежный внутренний компас, Евгений вдруг резко вскинул вверх сжатый кулак, и мы все разом замерли на месте. Опустившись на одно колено, он внимательно изучил влажную бурую землю под раскидистым кустом, а после молча поманил меня к себе пальцем.

— Гляди сюда, — едва слышно шепнул он, обводя широкой ладонью отпечатки на размякшей почве. — Совсем свежие. Парнокопытное, и крупное. По размеру может кабан, а то и поболее будет. Прошел тут недавно, час назад, никак не больше.

Я добросовестно уставился на глубокие вмятины в земле, силясь разглядеть в них то, что с такой легкостью читал по ним Евгений. Следы и впрямь выглядели до крайности внушительно — глубокие, расплывшиеся по самым краям отпечатки раздвоенных копыт уходили ровной цепочкой в темнеющую впереди чащу. Сердце мое забилось заметно чаще, и на сей раз в этом частом стуке звенел уже не привычный страх, а нечто совершенно иное.

— Мяса с такого зверя, — медленно протянул Андрей, и теперь и в его голосе тоже прорезались несвойственные ему, мечтательные нотки. — хватит всему лагерю на несколько дней. А если будем и дальше придерживаться диеты, то и на целую неделю.

Никто из нас не произнес этого вслух, но в стылом утреннем воздухе повисло общее, не нуждавшееся ни в каких словах решение. Голод, за последние дни прочно поселившийся в наших желудках, оказался куда более убедительным оратором, чем любые разумные доводы об осторожности.

Дальше мы продвигались заметно тише и осторожнее, растянувшись редкой неровной цепью и старательно ступая след в след за Евгением. Шепот ветра я бережно отпустил, экономя жалкие остатки маны, полагаясь теперь разве что на собственные глаза и на охотничью науку нашего предводителя. Кровавого следа пока не было — лишь отпечатки копыт. Они петляли между деревьями, то теряясь на голых каменистых проплешинах, то снова проступая на влажной земле, и вели нас все дальше и дальше вглубь незнакомого, дикого леса.

Самого зверя мы заметили совершенно внезапно, на дне неглубокой лесистой лощины. Он стоял к нам боком, низко опустив тяжелую рогатую голову к тонкому ручейку, и я невольно затаил дыхание, разглядывая невиданную прежде тварь. Существо отдаленно напоминало обыкновенного кабана, раздавшегося, однако, до размеров доброго теленка. Вот только вместо привычной щетины его широкую спину покрывали жесткие роговые пластины, тускло отливавшие на солнце потемневшей бронзой. Из-под мощных надбровий торчали загнутые книзу желтые бивни, а маленькие глазки поблескивали темными бусинами настороженного, откровенно недоброго ума.

— Тихо все, — одними губами выдохнул Евгений, медленно поднимая перед собой свое копье-палку. — Павел, заходишь слева. Андрей, Артур вы отрезаете низ лощины. Это на случай если он вдруг рванет. Бьем в шею, под самую пластину. Других шансов он нам попросту не даст.

Мы начали бесшумно расходиться в стороны, и тут удача, до того скупо нам улыбавшаяся, окончательно повернулась к нам задницей. Под сапогом неловко шагнувшего Павла предательски хрустнула сухая ветка, и этот звук в напряженной лесной тишине прозвучал оглушительнее любого пушечного выстрела. Зверь рывком вскинул голову, повел бронированным боком и, коротко всхрапнув, рванул с места с прытью, никак не вязавшейся с его поистине внушительной тушей.

Евгений среагировал первым.

Его тяжелое копье свистнуло в утреннем воздухе и вонзилось зверю в бок, под самую кромку роговой пластины, но удар вышел косым и скользящим. Тварь взвыла дурным, надрывным утробным голосом, мотнула рогатой башкой и, с треском ломая молодой подлесок, понеслась вверх по склону лощины, унося в боку наше единственное приличное оружие. На примятой траве, ровно там, где она только что мирно стояла, темнели частые крупные капли густой, почти черной крови.

— Ушел, зараза такая, — в сердцах выругался Павел, заметно бледнея под россыпью своих веснушек. — Простите меня. Я ведь не нарочно, нога сама…

— Потом будешь извиняться, — резко оборвал его Евгений, уже устремляясь по горячему кровавому следу. — Он ранен. Далеко теперь не уйдет. По крови мы его непременно догоним.

Кровавая дорожка повела нас вверх по крутому склону и дальше, неуклонно забирая на север, и я довольно скоро поймал себя на скверном предчувствии. Чужое солнце, проглядывавшее сквозь поредевшие верхушки деревьев, висело уже заметно выше, чем в тот час, когда мы только выходили за ворота, а места вокруг нас становились все более дикими и чужими.

Деревья здесь росли реже и кряжистее прежнего. Между ними все чаще попадались поросшие седым мхом валуны и над всем этим безмолвием стояла какая-то особенная, гнетущая тишина, от которой по коже невольно замаршировали полки мурашек.

Евгений остановился возле приметного раздвоенного дерева и хмуро оглядел окрестности цепки взглядом. Я машинально скосил глаза на запястье, где поблескивали платиновые стрелки на темно-синем циферблате.

— Вот что я вам скажу, — негромко проговорил Евгений, и вего голосе впервые прорезалась нотка сомнения. — Мы забрались слишком далеко к северу. Дальше начинаются ровно те самые места, куда нас всех настоятельно просили не соваться.

— Бросить готового подранка? — Андрей выразительно кивнул на цепочку темных капель, тянувшуюся в самую чащу. — С такой раной он все равно сдохнет часа через два. И достанется в итоге не нам, а здешним падальщикам. А в лагере, между прочим, дети одну банку тушенки по ложке делят.

— Ты мне давай про детей не надо, — оборвал вояка и сам замолчал.

Евгений продолжил не сразу, лишь хмуро перекатывал желваки на скулах. Я отчетливо видел, как в нем борются привычная солдатская осторожность и трезвый расчет человека, отвечающего головой за голодных людей за высоким забором. Голод, как ему и было положено, в конце концов оказался сильнее.

— Еще немного, — наконец процедил он сквозь плотно стиснутые зубы. — Если в ближайшие полчаса не нагоним наш чересчур резвый провиант то поворачиваем обратно. И никаких пустых разговоров! Идем предельно тихо. Очень тихо.

Это коварное «еще немного», как оно обыкновенно и водится в подобных историях, в итоге и решило нашу судьбу.

Чем глубже мы забирались в эту дикую чащу, тем настойчивее крепло во мне неприятное ощущение, что в здешнем лесу мы отнюдь не единственные, кто упорно идет по свежему кровавому следу. Первым на это исподволь намекнул сам след. В какой-то момент я вдруг заметил, что рядом с отпечатками копыт нашего раненого подранка на влажной земле проступили совсем иные отметины. Вытянутые, четырехпалые, с глубокими резкими бороздами от когтей, они располагались в том же самом направлении, что и мы.

— Евгений, — тихо окликнул я предводителя, присев на корточки возле странных следов. — Глянь-ка сюда. Это ведь явно не наш зверь оставил.

Отставной военный молча опустился рядом со мной на колено, и его без того хмурое лицо окончательно окаменело. Он осторожно провел загрубевшими пальцами вдоль когтистого отпечатка, прикинул что-то в уме и медленно, тяжело поднялся на ноги.

— Мы здесь не одни, — глухо проговорил он, не глядя на меня. — Чуете запах?

Я и сам уже давно его чуял. В прохладном лесном воздухе, прежде отдававшим разве что прелой листвой и застоявшейся сыростью, теперь отчетливо тянуло чем-то совсем иным. Чем-то терпким, звериным душком немытой шкуры и застарелой крови. Едва мы перевалили через очередной пологий лесистый гребень, как вонь усилилась.

Не выдержав нарастающего напряжения, я снова прикрыл глаза и торопливо потянулся к Шепоту. Знакомая считалочка Патко привычно сложилась у меня в голове, и окружающий мир опять послушно отозвался многоголосым шелестом. Только на сей раз в том шелесте не прозвучало решительно ничего успокаивающего.

Я ощутил их прежде, чем сумел разглядеть.

Впереди, за густой плотной стеной молодого ельника, едва заметно шевелилось несколько теплых, живых сгустков. От каждого из них волнами исходило то самое гадкое чувство неправильности, уже однажды испытанное мной возле далекого стойбища. В прозрачной толще воздуха перед ними неторопливо плыли крошечные золотистые огоньки.

Предплечье ожгло резкой болью, и я, даже не глядя на руку, безошибочно понял, что чернила под кожей снова пришли в движение.

« Класс: Маг драконьей крови

Мана: 2(4)

Знание: Шепот ветра (начало)

Слова: нет

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер »

Ровно половина моего и без того скромного запаса растаяла без следа, но в тот момент меня тревожило совсем иное. Я резко распахнул глаза и тут же поймал на себе три выжидающих, встревоженных взгляда.

— Там впереди кто-то есть, — выдохнул я едва различимым шепотом. — Несколько. Сколько именно не знаю. Но они совсем близко от нас. И это точно не наш зверь.

Евгений коротким резким жестом велел нам всем немедленно пригнуться. Дальше мы крались уже на полусогнутых, прячась за широкими стволами и стараясь не потревожить ненароком ни единой ветки. Кровавый след вывел нас прямиком на край небольшой лесной прогалины. Там нашим глазам предстало то, что заставило все мои дурные предчувствия сбыться разом и в самой полной мере.

Наш недавний подранок неподвижно лежал на боку посреди вытоптанной травы. Его тушу уже успел кто-то наспех вспороть. Бронированные пластины грубо отодрали от спины, бока распахнули умелыми, явно привычными движениями, а над развороченными внутренностями еще курился слабый, едва заметный парок.

Сделали все это отнюдь не звериные клыки и уж точно не прожорливая воронья стая. Я слишком хорошо помнил пугающе похожую картину, увиденную мною всего несколькими днями ранее, чтобы теперь хоть на мгновение позволить себе обманываться.

В голове сам собой всплыл хриплый, исполненный неподдельного отвращения голос Патко и одно-единственное слово, с неприкрытой злостью произнесенное старым магом. Граэли.

Или гноллы.

— Тихо сдаем назад, — побелевшими губами скомандовал Евгений. В его обычно непрошибаемо ровном тоне впервые отчетливо прорезалось нечто похожее на самую настоящую тревогу. — Очень медленно. По возможности не дышать.

Мы начали было осторожно пятиться назад, плотно вжимаясь в спасительную тень деревьев, но отступить сколько-нибудь далеко нам так и не дали.

Шепот, который я так и не успел толком отпустить, вдруг резко сменил свой прежний тон. В теплом дуновении ветра мне ясно почудился отчетливый, настойчивый сигнал близкой беды. Я едва успел вскинуть вверх раскрытую ладонь, останавливая остальных на полушаге, как впереди, прямо за плотной стеной ельника, предательски хрустнула сухая ветка.

Мы синхронно, как по команде, опустились в высокую сырую траву за поваленным, густо поросшим мхом стволом упавшего дерева. Я мысленно от всей души возблагодарил равнодушные небеса за то, что ветер все еще дул нам прямо в лица, послушно унося наш предательский запах куда-то прочь от прогалины.

Прижавшись горящей щекой к шершавой холодной коре, я предельно осторожно выглянул в узкий просвет между торчащими корнями. Мое сердце сперва пропустило положенный удар, а после заколотилось с таким бешенством, что я всерьез испугался, как бы этот оглушительный стук не выдал нас всех.

Из-за плотной стены ельника, ступая неожиданно мягко и почти совершенно бесшумно, на залитую тусклым светом прогалину один за другим выходили гноллы.

Несколько поджарых, сплошь покрытых жесткой серой шерстью фигур вытянулись привычной охотничьей цепью. Они настороженно поводили из стороны в сторону продолговатыми крысиными мордами и шумно принюхиваясь к стылому лесному воздуху.

Желтые, начисто лишенные белков глаза неустанно обшаривали окрестные заросли.

В когтистых перепончатых лапах тускло поблескивали грубые самодельные тесаки с вбитыми прямо в дерево кусками острого металла. Шли они уверенно и до жути слаженно.

Я намертво вжался в холодную сырую землю, не смея пошевелить даже пальцем, и краем глаза заметил, как побелели до синевы костяшки на стиснувшей самодельное копье руке Андрея.

Гноллы подошли совсем близко к нам.

Нас разделял десяток шагов, от силы полтора, не больше. И от нежеланной встречи лицом к лицу нас отделял один-единственный неосторожный звук, одно резкое движение или один случайный порыв предательского лесного ветра.

Глава 12. Порыв ветра

Есть такая штука в плохих фильмах ужасов: герой замирает посреди темной комнаты, и весь зал кричит ему в экран — «не дыши, идиот». Сейчас место идиота в кадре занял я. Вот только орать мне оказалось как-то некому.

Мы лежали за поваленным стволом, четверо взрослых мужиков, вжавшись животами в холодную землю и седой влажный мох. Ствол был толстый, в два обхвата, насквозь прогнивший и поросший лишайником. За ним, шагах в десяти, может, в пятнадцати, деловито возились гноллы.

Они уже освежевали кабана. Того самого, которого Евгений подранил в лощине; того самого, что должен был стать нашим ужином на несколько голодных дней. Побочный квест «добудь мяса и вернись героем» уверенно проваливался, еще и с особым цинизмом. Серые твари потрошили тушу умелыми, отработанными движениями. Содранные бивни-пластины валялись поодаль, тусклые, как старая бронза. Бока зверя они вспороли на удивление ровно, без единого рывка или лишнего шороха.

Я где-то видел документалку про то, как стая волков загоняет лося и разделывает добычу. Сейчас в трех метрах от меня крутили ту же передачу, только вживую и без уютного голоса диктора за кадром.

Ветер дул нам в лицо. Только это нас пока и спасало — он сносил наш запах назад, в ельник, прочь от чутких серых ноздрей. Весьма тонкая, ненадежная преграда между нами и очень скверной смертью. Я лежал и думал о том, что вся моя жизнь сейчас зависит от воли своенравного физического явления.

Наушник из левого уха я вытащил еще в лощине. Без привычной спасительной пленки музыки чужой лес наваливался на меня всеми звуками сразу. Шорох молодого ельника за спиной. Влажное чавканье, с которым когти входили в кабанье мясо. И где-то на самой грани слышимого — Шепот ветра, который я так и не отпустил с самой прогалины.

Он гудел во мне ровной, натянутой нотой. Я держал его, сродни напряженной струне гитары, боясь шевельнуть даже пальцем. Мана постепенно утекала, и я почти физически чувствовал, как опускается уровень в невидимом колодце где-то под ребрами.

«Vaernae in, aevolaeni kaeo», — сказал мне утром Патко на прощание, и, что бы это ни значило, я надеялся, что маги просто так ничего не говорят. И… вдруг он как-нибудь нас благословил. Ну или хотя бы пожелал быстрой смерти. Что, в текущей ситуации, все еще неприятно, но немного обнадеживающе.

«Сейчас они доедят, поднимутся и уйдут», — уговаривал я сам себя. — «А мы тихонько отползем в ельник».

Хороший был план. Простой. Из тех самых, что заранее обречены на провал.

Ветер стих.

Не сменил направление, не ослаб, а именно стих. Разом. Будто весь воздух в мире на одну секунду задержал дыхание вместе со мной. И в этом коротком затишье Шепот вдруг ожил. Ровная нота надломилась и ударила мне в виски скребущим, тревожным тоном. Тем самым, который нынешним утром предупредил меня за миг до хруста ветки.

Я понял все за долю мгновения до того, как все случилось.

Понял — и не успел.

Я дернул Андрея за рукав и вдавил ладонь в землю, пытаясь что-то этим сказать. Евгений рядом уже разворачивал плечи в сторону ельника. И ровно в этот миг из подлеска справа метнулся зверек. Тот самый, искрящийся мерзавец, с раздвоенным хвостом, которого мы спугнули еще на подходе. Он рванул через прогалину, рассыпая голубоватые искры, и сухие ветки затрещали под его лапками до неприличия громко.

— Злопамятная мразь, — скорбно прошептал я.

Ближайший гнолл вскинул морду.

Желтые глаза без белков скользнули по мне поверх гнилого ствола. Одно долгое мгновение мы смотрели друг на друга — человек и сказочный монстр, разделенные бревном и десятком шагов. Я увидел, как раздуваются его широкие ноздри. Как он наконец втягивает наш запах, который больше не уносил прочь предательский ветер.

Гнолл оскалился. И заорал. Или завыл. Или… да плевать.

— Валим! — рявкнул Евгений. — Ходу, парни!

Дальше время будто разбилось на бессмысленные осколки.

Они сорвались с места все разом, мгновенно превращаясьв серую визжащую лавину. По ушам ударил грохот лап по мерзлой земле, а мир перед нашими глазами сузился точно до оскаленных пастей. Я вскочил на ноги. Тесак каким-то образом уже лежал у меня в руке. Когда именно я успел перехватить рукоять поудобнее, память так и не подсказала.

Первый монстр налетел на Андрея. Мой друг ткнул копьем от бедра, как пару раз показывал Евгений. Кухонный нож на палке с неприятным чавканьем вошел твари под ключицу. Гнолл взвыл, рванулся вбок всей тушей, и тонкое древко с сухим треском переломилось пополам.

— Сзади! — заорал Павел.

Я крутанулся на месте. Прямо на меня летела крысиная морда. И все, что я видел, ограничивалось клыками, слюной и ржавым нагрудником на впалой груди. Не было времени, как в играх или в кино, чтобы полностью рассмотреть детали и погрузиться в антураж. Более того — тот самый антураж, очевидно, стремился погрузиться в меня самого.

Самодельный тесак с вбитым в дерево обломком косы устремился мне в висок. Я нырнул вниз. Лезвие свистнуло над макушкой и снесло воздух там, где секунду назад была моя голова.

Я тут же, снизу вверх, наугад ткнул тесаком. Даже, судя по ощущениям, попал во что-то. Бедро или живот — так и не разобрал. Тварь зашипела, отшатнулась, а я выиграл себе полшага.

Рядом надрывался Павел. Его копье переломилось в первой же сшибке. Он отшвырнул бесполезный обломок, метнулся к поваленному стволу и обеими руками выдрал из гнилой древесины корявый сук толщиной с мое запястье. Развернулся он как раз вовремя.

— На, сука! — голос парня сорвался на визг, и сук с мокрым тяжелым хрустом врезался гноллу в скулу.

Я помню… Кровь. Грязь. Серую шерсть, клочьями разлетевшуюся в сторону. Пахло мокрой псиной, гнилью и горячим железом, и эта вонь забивала ноздри; лезла в самое горло.

Евгений же дрался, в отличие от нас, молча. В этом и было самое жуткое — он не кричал и не рычал, а просто двигался. Большой нож в его руке сверкал короткими и даже в чем-то экономными бликами. Без всякого замаха, без единого лишнего движения. Один гнолл осел на колени, держась за распоротое горло, а между его серых пальцев толчками забила темная кровь. Военный же уже разворачивался к следующему.

Меньше чем за пару секунд прогалина превратилась в одну сплошную кашу из тел и звуков. Кто-то рычал, кто-то визжал, кто-то хрипло, без единого внятного слова бранился. Кажется, это был я сам.

Проклятье… освежеванная туша кабана валялась в самом центре этой свалки, и мы топтались прямо по ней; затем по скользкому от крови мху и, вдобавок, по брошенному чужому оружию.

Я дрался, отчаянно пытаясь не позволить чужим клыкам порвать свое горло, и попутно видел все разом. Пусть и рваными вспышками, будто кто-то крутил стробоскоп в дешевом клубе.

Вот первая вспышка. Андрей, оставшийся без копья, отбивается голым обломком древка. Тычет острым сколом твари в морду, затем отступает на шаг в сторону и тычет снова. Его костяшки на сжатых кулаках уже побелели до синевы. Лицо перекошено в какой-то отвратной гримасе. Совсем не геройством, нет, самым обыкновенным человеческим ужасом пополам с его ослиным упрямством.

Вот следующая: гнолл достает Павла когтями по плечу. Куртка парня лопается, расходится по швам и тут же темнеет от крови. Но Павел не отступает ни на шаг. Он ревет, куда больше от ярости, чем из-за боли, и обрушивает свой сук на серую башку сверху вниз. Наваливается всем весом, и бьет еще раз, и еще, пока тварь не перестает дергаться под ударами.

Затем еще: Евгений плавным шагом уходит с линии удара, перехватывает занесенную лапу у самого запястья и коротко, резко бьет снизу. Он загоняет нож под ребра, по самую рукоять, а затем еще и проворачивает лезвие. Гнолл медленно складывается пополам без единого звука, если не принимать в расчет глухое бульканье в груди.

Еще одна тварь обходит свалку по краю и кидается на Евгения со спины. Я хотел было крикнуть, но опять не успевал. И как только в кино успевают переговариваться во время драки?

Евгений, оборачиваясь, будто почуяв удар затылком, сделал короткий шаг вбок, и гнолл по инерции пролетел мимо. Прямо на выставленный обломок древка в руках Андрея. Раздался хрип, затем два коротких рывка, а потом наступила тишина.

— Минус еще один! — прогремел Андрей, и сквозь ужас в его голосе прорывалось что-то дикое, мне прежде совсем незнакомое.

А в этот момент передо мной плясал мой собственный противник.

Этот оказался быстрым. Слишком быстрым для полутораметровой груды какого-то хлама и серой шерсти. Зазубренный тесак свистел то слева, то справа, и я только и успевал отступать, парировать, подставлять под удары плоскость лезвия. Рука немела от каждой сшибки; отдача гуляла до самого плеча. В какой-то момент я пропустил его выпад. Когти левой лапы вспороли штанину на бедре, прошлись по коже, и бок ноги обожгло резкой, злой болью.

Я зашипел сквозь зубы и едва не выронил тесак.

Я отшатнулся, поймал равновесие и рубанул в ответ. Наотмашь. Без какой-либо конкретной цели. Просто на одной только злости. Лезвие с противным скрежетом скользнуло по ржавому нагруднику, и тварь клацнула зубами у самого моего лица. Я пятился к поваленному стволу. Шаг за шагом. Предательская, блядская пятка зацепилась за торчащий из мха корень. Меня качнуло, повело назад и ровно в этот миг гнолл прыгнул.

— Арчи, осторожно! — рявкнул сзади Павел.

Опять же — слишком поздно. Я уже завалился на спину. Но, забавным образом, падение меня и спасло. Зазубренное лезвие распороло воздух там, где мгновением прежде маячила моя грудь. Я выбросил вперед ногу, впечатал ту самую пятку (пусть хоть какую-то пользу принесет) твари в колено, и гнолла с воем качнуло вбок. Кое-как, на локтях, я отполз в сторону и вскарабкался на ноги.

— Арч! — голос Андрея откуда-то слева. — Арч, держись!

«Держусь», — огрызнулся я мысленно. — «А куда мне, спрашивается, деваться».

Где-то на самом краю сознания билась отрезвляющая, ледяная мысль. Та самая, которую Андрей твердил мне с первого же дня. Это не игра. Тут нет ни респауна, ни сохранений. Умрешь — и все, никакой перезагрузки не будет. Финита. Никогда еще эта простая мысль не звучала во мне так оглушительно громко.

Мой гнолл оскалил желтые клыки, дохнул мне в лицо тухлятиной и занес тесак для последнего, добивающего удара. Замахнулась тварь широко, от души, прям от самого плеча.

И на долю секунды тварь открылась.

Мой взгляд жадно впился в его левый бок. В узкую полоску голой шерсти между задранной лапой и нижней кромкой ржавого нагрудника.

Тело среагировало быстрее мозга, ну или мозг быстрее сознания. Без разницы.

Я шагнул вперед — не назад, как все эти бесконечные секунды, а вперед, твари навстречу, — и всадил тесак в открывшийся бок.

Это было совсем не похоже на игру.

Лезвие тяжело вошло внутрь вязкой плоти, преодолев сопротивление, через что-то плотное и упругое; нечто отчаянно не желавшее пускать внутрь сталь. Гнолл захрипел прямо на моих руках. Заплевался горячей, мокрой, отвратительной слюной. Его желтые глаза широко распахнулись, и в них плеснулось что-то почти человеческое. Удивление, может, или просто неверие в то, что он вот-вот умрет. Лапа с занесенным тесаком обмякла, и чужое оружие звякнуло о камень.

Я рванул лезвие на себя. Тварь повело, серые колени подломились, и она тяжело осела на землю, скребя когтями по мху. Черно-бурая кровь толчками полилась мне на руку. Горячая. Неприятно горячая. И пахла она медью пополам с псиной.

Меня замутило до самого нутра. Я с усилием сглотнул вязкую слюну.

— Этот готов! — выдохнул я непонятно зачем. Может, просто чтобы услышать собственный голос. Чтобы убедиться, что еще жив.

Вокруг все постепенно успокаивалось. Гноллов оставалось все меньше. Евгений добивал кого-то в стороне, Павел теснил последнего к самой стене ельника, а Андрей, окровавленный непонятно своей или чужой кровью, но вроде как целый, успел подобрать с земли чужой зазубренный тесак и держал его перед собой обеими руками.

Мы побеждали. Кое-как, грязно, на одном тупом упрямстве — но побеждали. И ракетница все еще висела у Евгения на поясе нетронутой.

На один короткий, обманчивый удар сердца мне показалось, что мы выкарабкаемся.

И тут же краем глаза я уловил движение в кустах.

Не там, где кипела свалка. В стороне, у самой стены молодого ельника, в густой тени присел еще один гнолл. Этот ублюдок не лез в драку. Он горбился над чем-то длинным и изогнутым, и я не сразу сообразил, что это лук. Грубый, кривой, перетянутый жилами, но настоящий боевой лук. Тварь уже натягивала тетиву.

Костяной наконечник смотрел Андрею точно в спину.

Андюрха стоял ко мне вполоборота, спиной к стрелку, и добивал теснимого гнолла. Он не видел, не мог видеть твари в кустах.

— Лучник! — Евгений заметил его в ту же секунду, что и я.

Военный не стал кричать дважды. Его рука метнулась к поясу, рванула ракетницу из крепления и вскинула толстый ствол к ельнику. Дуло тут же впилось в сторону темной горбатой фигуры.

И тут время практически остановилось.

Я видел, как срывается с тетивы стрела. Тонкая, темная, с неровным растрепанным оперением, она слегка извивалась в воздухе. Видел, как в тот же самый миг из ракетницы вырывается огонь, и навстречу стреле, разматывая за собой дымный хвост, устремляется сигнальный заряд. Они летели друг другу навстречу, в считанных метрах над прогалиной, по сходящимся линиям — стрела к моему другу, ракета к стрелку.

Вот только они разминулись.

Конечно, они разминулись…

Ракета, сбившая стрелу?

Андрей был прав — мы ведь не в игре.

Два снаряда прошли в локте один от другого. Стрела понеслась дальше, к спине Андрея, а ракета ушла мимо. Я смотрел на это, и в груди все оборвалось. Рухнуло куда-то вниз, потому как я уже знал. Знал, что не успеваю. Что никто из нас не успевает.

— Андрей! Ложись! — срывая горло, заорал я что было мочи.

Он начал поворачиваться. Медленно, бесконечно медленно, как поворачиваются люди в том самом, дурацком фильме ужасов. Слишком поздно. Стрела уже почти дотянулась до его лопатки.

И тогда я услышал что-то.

В грохоте ракетницы, ударившем где-то сбоку. В треске сгорающего заряда. В визге гноллов. И, сквозь все это разом, в шепоте леса, который вдруг хлынул мне в уши приливом, я услышал слово.

Я не возьмусь ни написать его, ни попробовать произнести. У него ведь даже не было букв. Его невозможно было выговорить ртом. Мой язык, мои губы попросту не повернулись бы так, не сложили бы этот звук, одновременно знакомый до дрожи и совершенно чужой. Будто я знал его всю свою жизнь, но при этом впервые услышал в то самое мгновение. Будто оно всегда лежало где-то у меня под черепушкой и только ждало, когда я наконец перестану думать и просто позову.

И я позвал.

Не горлом. Скорее криком, который выпрыгнул прямо из груди. Минуя глотку, минуя все то, чем кричат обычные люди. Я выбросил вперед руку, растопырив пальцы, сам до конца не понимая, зачем это делаю.

С кончиков пальцев сорвался ветер.

Он клубился и закручивался спиралью. В его прозрачных завихрениях горели оранжевые искры — теплые, живые, цвета кострового пламени. Порыв наискось пронесся через всю прогалину, поймал стрелу у самой спины Андрея, подхватил ту легче, чем осенний вихрь подхватывает сухой лист, а затем швырнул высоко вверх. Стрела, кувыркаясь через оперение, унеслась в серое небо и пропала где-то в кронах елей.

Андрей рухнул в траву ничком.

Целый.

А меня повело.

Что-то лопнуло внутри. Аккурат там, где только что гудела натянутая струна Шепота. Колодец, из которого я мгновение назад зачерпнул полной горстью, оказался пуст. Совсем. До самого каменистого дна. Ноги вдруг стали ватными, земля как-то вальяжно качнулась подо мной, и последнее, что я успел увидеть, опуская взгляд на собственную руку, это то, как снова ожили чернила.

Татуировка двигалась. Черные линии перетекали под кожей, складывались в новый, незнакомый узор, и в углу метки, там, где раньше пустовало, проступали свежие, четкие знаки.

Метка сложилась в новые строчки, которые я успел прочесть прежде, чем темнота спеленала меня неприступными объятьями:

«Класс: Маг драконьей крови

Мана: 0(4)

Знание: Шепот ветра (начало)

Слова: Порыв ветра

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер»

А потом все погасло.

***

Я выплывал из черноты так же медленно, как всплывает со дна утопленник, которого в последний момент передумали топить.

Сначала появился потолок. Дощатый, низкий и до боли знакомый. Так выглядел потолок нашего лазарета. Потом в ноздри ударил запах. Спирт, горьковатый травяной отвар, чужой пот и едва уловимая нотка персиковых духов. Ну а следом пришла незваная гостья. Меня скрутила резкая боль. Разом и со всех сторон, будто измученное тело только и ждало, когда хозяин очнется, чтобы предъявить ему полный счет за все выкрутасы.

Было темно.

Глубокая ночь уже хозяйничала за маленьким окном, протягивая на дощатом полу бледную полосу тонкого лунного света. В палате теплился один-единственный огарок свечи, оплывший уже почти до самого основания.

На стуле у моей койки спала Наталья. Она сидела, неудобно подвернув под себя ноги и уронив голову на грудь. Темно-каштановые волосы упали ей на лицо. А рядом с ней, придвинув второй стул вплотную и обхватив девушку одной рукой за бедра, спал Андрей. Голова его лежала у Натальи на плече, и во сне его лицо разгладилось, показавшись совсем мальчишеским — таким, каким я помнил его с тех давних дворовых лет.

Андрей был жив. Целый, относительно невредимый, спящий в обнимку со своей невестой. Стрела так и не вошла ему между лопаток. Я успел. Каким-то совершенно немыслимым образом я все-таки успел.

Осторожно, чтобы не потревожить спящих, я приподнял над одеялом левую руку.

Метка была на месте. Линии замерли и успокоились, сложившись в новый, незнакомый мне рисунок. Я всмотрелся в привычный уголок и не сразу поверил собственным глазам.

«Мана: 1(6)»

На меня, в ответ, зорко поглядывала единица. Не ноль. Мана возвращалась. Почему? Отличный вопрос.

Но меня в равной степени заботил максимум в скобках… Раньше на этом месте стояла честная четверка. Теперь же там горела шестерка.

Я сглотнул и тут же пожалел об этом. Горло саднило так, будто я и впрямь орал тем странным словом во всю мощь легких. Хоть и точно помню, что так и не разомкнул губ.

— «Жаль, полосы здоровья нет», — съязвил я сам себе и решил проверить, что именно болит.

Под одеялом обнаружилась тугая повязка на бедре. Несколько швов, судя по тому, как неприятно стягивало кожу при каждом движении. При этом все тело походило на один сплошной наливающийся синяк. А на левом плече, под рубахой, саднили следы укуса: четыре желтых клыка оставили там свою размашистую подпись.

И еще одна мысль кольнула меня холодком, разом прогнав подступившее было тепло. Они видели. Андрей, Евгений, Павел — все они видели, как с моих пальцев сорвался оранжевый ветер. Завтра меня обязательно ждали неудобные вопросы. Много неудобных вопросов.

Но это завтра.

Не сейчас.

Мой смартфон лежал на табурете рядом с койкой. Кто-то заботливо принес его из вещей. Треснувший экран, все те же заиндевевшие семьдесят с лишним процентов заряда, которые не сдвигались с места уже восьмой день подряд. Наушники свернулись рядом маленькой черной змейкой.

Я нашарил их непослушными пальцами и вставил сразу оба — впервые за долгое время сразу оба, потому что слушать чужой ночной лес сегодня не хотелось совершенно. Нажал на кнопку прослушивания, и аппарат тут же подкинул случайный трек.

Melon Soul, «Огни Родного дома».

Тихая мелодия влилась мне в уши, обняла со всех сторон, укрывая ничуть не менее теплым одеялом, чем то, под которым я и так лежал. Я прикрыл глаза и просто слушал, ни о чем не думая, и впервые за восемь бесконечных дней мне не было ни страшно, ни одиноко.

Странная все-таки вещь.

На ноге у меня темнело несколько свежих швов. Синяки расцветали по телу всеми оттенками позднего заката. На плече остались следы чужих клыков, а где-то в трех часах ходьбы отсюда жило целое стойбище тварей, которые с большим удовольствием доделали бы начатое. И, вероятно, именно об этом, учитывая грохот от ракетницы, скоро и подумают.

Я едва не умер этим днем.

Андрей тоже едва было не сыграл в ящик.

И все-таки. Может быть, именно сегодня — избитый, израненный, в чужом лазарете под чужой луной — я чувствовал себя более живым, чем когда-либо прежде за все свои двадцать два года.

Глава 13. Поток и капля

Утро в чужом мире начинается одинаково подло — с боли.

Сначала о себе напомнило бедро, прошитое несколькими аккуратными швами. Следом тупо заныло левое плечо, туго перетянутое полотняной повязкой. А после к ним подключилось и все остальное тело, превратившееся за ночь в сплошной синяк. Горло все еще саднило так, будто я всю ночь орал на трибуне стадиона.

Полный комплект ощущений «доброе утро, попаданец» прилагался бесплатно.

Я приоткрыл один глаз и сразу понял неприятную мелочь. Наушники из ушей мне кто-то заботливо вытащил за ночь. Мелодия Melon Soul давно стихла, а телефон лежал на соседнем табурете. Сквозь щель в дощатой стене лазарета пробивался жидкий утренний свет. По его цвету и углу теней я прикинул время — около восьми.

На соседнем стуле, неудобно подвернув под себя ноги, все так же дремала Наталья. От нее, как всегда, тянуло персиковыми духами. Этот аромат я узнавал даже сквозь горьковатый запах травяного отвара. Сам отвар, судя по плошке на полу, всю ночь держали рядом. А варил его, разумеется, не наш штатный фельдшер.

— Очнулся, — раздался от двери знакомый хрипловатый голос.

Андрей стоял, привалившись плечом к косяку, и наблюдал за мной. В его взгляде облегчение мешалось с явным желанием меня прибить. Под глазами у друга залегли темные круги, на щеке белела царапина. Вчерашней крови на нем больше не было — отмылся.

— И тебе доброе, — просипел я и тут же поморщился от собственного голоса. — Наталью не буди.

— Поздно, — не открывая глаз, отозвалась моя подруга детства. — Я уже часа три как не сплю, просто глаза закрыла. Арч, ты как? Только не геройствуй, я серьезно.

— Бодр, свеж и готов к новым свершениям, — отрапортовал я и попробовал сесть.

Затея с подъемом вышла откровенно так себе. Бедро отозвалось острой вспышкой, и я с шипением опустился обратно. Наталья тут же подскочила и подоткнула мне под спину свернутое одеяло. Она бормотала что-то осуждающее про идиотов и больные ребра. Спорить с ней в режиме наседки — дело заведомо безнадежное.

В дверном проеме за спиной Андрея нарисовались еще двое.

Первым внутрь шагнул осунувшийся Степан в неизменной бандане на лысине. Под комичными очками-половинками у него темнели мешки от бессонницы. За последние дни байкер словно сдулся на пару размеров. Следом, бесшумно и плавно, в лазарет вплыл Евгений. Отставной военный окинул меня одним коротким, оценивающим взглядом. Я физически почувствовал, как меня заносят в чью-то внутреннюю ведомость.

— Живой, — констатировал Степан и потер переносицу. — Уже хорошо. Хоть в чем-то вам вчера повезло.

Легкая часть утра закончилась, толком и не начавшись.

— Степан, дай человеку хоть в себя прийти, — нахмурился Андрей.

— Он пришел, — спокойно произнес Евгений, без капли злости в голосе. — Андрей, выйди, если тяжело. А нам с твоим другом надо поговорить.

Андрей, конечно же, никуда не вышел. Вместо этого он прошел к окну и встал там, скрестив руки. Эту его позу я знал слишком хорошо еще с детства. Так он делал, когда не вмешивался, но в случае чего был готов разнести все вокруг.

— Покажи руку, — без предисловий потребовал Евгений.

Прятать что-либо больше не имело ни малейшего смысла. Вчера на проклятой прогалине трое из них все видели сами. С моих пальцев сорвался закрученный спиралью ветер с оранжевыми искрами. После такого врать про «грибной нюх» было уже даже оскорбительно. Причем не для них. А для нас с Андреем.

Я молча отвернул манжет на левом предплечье. Черные линии метки лежали на коже спокойно, старательно маскируясь под обычную татуировку на незнакомом языке. Я мысленно потянулся к ним, и чернила послушно ожили и поплыли. Линии сложились в легко узнаваемый язык.

«Класс: Маг драконьей крови

Мана: 2(6)

Знание: Шепот ветра (начало)

Слова: Порыв ветра

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер»

Степан подошел ближе и с вытянувшимся лицом уставился на надпись. Так, наверное, врачи смотрят на рентген, где обнаружилось лишнее ребро. Евгений же разглядывал метку внимательно и цепко, без всякого удивления.

— Оно само? — наконец спросил байкер.

— Само, — подтвердил я, не очень понимая, что Степан имел в виду. — Подстраивается под мой язык. Сначала выдавало кашу, вроде кривого машинного перевода, а потом приноровилось. Я для него вроде свежей игры на незнакомом движке.

— Давай нормально, Артур, — попросил Евгений. — С самого начала. Что это и откуда у тебя.

И я наконец все им объяснил. Рассказал про умирающего дракона у разбитой заправки. О том, как его черная кровь впиталась мне в руку и обожгла до кости. Объяснил про метку и про дурацкий статус-экран из любой рпг-игры. Через «Шепот ветра» я чувствую воздух, теплых тварей и золотые огоньки. А вчера, когда стрела летела Андрею в спину, то я просто услышал нужное слово и вышвырнул вперед руку.

Степан внимательно слушал, тяжело опустившись на свободный табурет. Наталья сидела рядом и комкала в кулаке край своей ветровки. С каждой моей фразой костяшки у нее белели все сильнее. Андрей у окна так и не проронил ни звука. Но я видел, как пристально он следит за этими двумя. За Степаном и Евгением.

— И ты молчал, — глухо произнес Степан, когда я выдохся. — Сколько? Неделю?

— Молчал, — не стал отпираться я. — А что я должен был сказать? «Ребят, у меня от драконьей крови интерфейс прорезался»? Меня бы либо в дурку записали, либо в лес выгнали как прокаженного.

— Записали бы, — неожиданно согласился Степан и устало хмыкнул. — Я бы первый направление выписал.

Евгений все это время сосредоточенно молчал. Он отошел к стене и привалился к ней лопатками.

— Допустим, — произнес он наконец. — Допустим, я во все это поверил. Тем более что выбора нет — я сам вчера видел твой фокус. Тогда у меня к тебе один деловой вопрос, Переводчик ху… хренов. Что ты еще умеешь? Кроме того, чтобы вынюхивать в лесу всякую дрянь и работать кондиционером вместо рук.

В тесном лазарете повисла короткая пауза.

— Кондиционером, — ровно повторил Андрей от окна. Голос у него сделался обманчиво спокойным. — Евгений, он вчера твою морщинистую задницу в том числе прикрыл. И мою. А ты про кондиционер. Мог бы и спасибо сказать.

— Я и говорю, — невозмутимо отозвался военный, не повернув головы. — По-своему. Парень сдул стрелу — молодец, я запомнил и припомню в нужный момент. Но мне не нужен растроганный мальчик. Мне нужно понимать, что у нас за ресурс. Что это сейчас у нас тут у Артура на руке нарисовалось, простите за каламбур, и на что оно способно. И моя задница, к твоему сведению, вполне себе нормально выглядит.

Андрей дернулся, явно собираясь сказать резкость, но я качнул головой. Военный был по-своему прав, пусть эта правота злила сильнее хамства. Этот человек вовсе не издевался надо мной. Он просто, по-армейски холодно, подбивал наш кредит с дебетом.

— Честно? — я посмотрел Евгению прямо в глаза. — Сам не знаю. Пока, наверное, ничего.

— Поясни.

— Вчерашнее вышло как-то само, — я подбирал слова осторожно, как камни в ручье. — Я не специально колдовал. Я это слово не учил и даже выговорить ртом не могу. Его как будто только слышишь. А сказать не можешь. И не знаю, смогу ли вообще хотя бы просто повторить. Цена — вон, видите. — Я кивнул на забинтованное плечо и тусклую цифру в метке. — Эта штука внутри меня вроде колодца. Вчера я вычерпал его до дна и отрубился. Сегодня там два глотка вместо ноля. На что-то серьезное я в ближайшие дни не годен. А может все вообще не так. Я откуда знаю?

Евгений выслушал, кивнул, и к магии в то утро мы больше не возвращались. Кажется, все, в том числе и Степан с Евгением, получили желаемое — трезвую оценку без розовых соплей. Особенно это касалось Евгения. Реализмом наш отставной военный был накачан под самую завязку.

— Раз пошел деловой разговор, — Степан грузно поднялся с табурета. — Тогда и про вчерашнее начистоту. Хоть какая-то добрая новость у нас есть.

— Кабан, — коротко обронил Евгений.

Я непонимающе перевел взгляд с одного на другого. В памяти последним обрывком той бойни осталась растоптанная туша. Вместе с ней я, кажется, похоронил и надежду на ужин.

— Я думал, его в хлам затоптали, — просипел я.

— Не всего, — Евгений качнул головой. — Гноллы его уже освежевали и наполовину разделали, дикари запасливые. Пока ты на травке загорал, мы успели срезать заднюю часть и пласт со спины. Не пир, но хоть что-то. Притащили в лагерь, ночью же и на заготовки распределили.

— Дня на три хватит, если по-честному, — добавил Степан с прежней тяжестью. — На четыре, если урезать пайку и развести кашей. На сорок ртов — считай, ни о чем. Надо еще. Опять надо. И, если опираться на следы, то опять туда, где вас вчера чуть не схарчили.

Маленькую победу мы все-таки притащили домой вместе с покусанными шкурами. Совсем неплохо для дня, проведенного мной по большей части в обмороке.

— И вот еще что, — Степан помолчал. — Та ваша ракета. Из ракетницы. Я в военном деле ноль, но даже мне ясно — такой грохот вряд ли останется незамеченным. Его на километры слышно. Кто-то его точно засек. Не звери, так кто покрупнее.

— Засек, — спокойно подтвердил Евгений. — Тут к гадалке не ходи. Но есть нюанс, и он пока играет за нас, — он чуть подался вперед. — Полыхнуло весьма далеко от лагеря. Мы вчера забрели черт-те куда, гораздо дальше, чем планировали. Прямой наводки на наш забор ни у кого нет. Чтобы найти нас, надо еще прочесать кучу леса. А это время. Мы выиграли пару дней, может, и больше.

— Но мы не в безопасности, — тихо закончил я за него.

— Не в безопасности, — без особого оптимизма во взгляде кивнул военный. — У нас фора. Не более того.

Я смотрел на их лица и буквально слышал наш недавний разговор. Собственно, мы к нему тут же и вернулись.

— Значит, делаем оружие, — сказал наконец Степан, будто признавая давнее поражение в споре. — Копья. Рогатины. Луки, если осилим тетиву. Все, о чем ты, Жень, талдычил с самого начала.

— Давно пора, — без тени торжества отозвался Евгений.

— И вышку, и дозоры — теперь беремся за них всерьез, — продолжал байкер скорее себе. — Не чтобы людей занять. А чтобы ночью у забора реально кто-то стоял и пялился в этот блядский, прошу прощения, Наташа, лес.

Тут Андрей наконец отлепился от окна.

— А остальным что скажем? — глухо спросил он. — Вы серьезно собираетесь сорока перепуганным людям, в том числе детям, объявить, что в нескольких часах отсюда сидит стойбище тварей? Которых мы вчера, буквально, пригласили на ужин? Вот только в качестве угощения мы же и выступаем.

— Ни в коем случае, — отрезал Степан. — Паника прикончит нас быстрее любых гноллов. Скажем, как договаривались: дикие звери. Хищники. Крупные, опасные, ходят стаями. Чистая правда, между прочим, я ни словом не совру. Про остальное промолчим. Знаем ты, я, Женя, Арч да пацан… как его… Павел со вчерашней вылазки. И все. Точка.

Возражать против этого никто не стал. Даже Андрей с его ослиным упрямством только хмуро кивнул. Спорить тут было особо не с чем. Нам всем впервые за долгое время хватило ума вовремя согласиться.

— Лежи, поправляйся, — Степан хлопнул меня по здоровому плечу.

От дружеского жеста по телу все равно прокатилась волна боли.

— Дня два ты мне тут не работник, — добавил он. — А потом поговорим, что с твоим талантом делать. Раз он у нас, выходит, единственный козырь на всю печальную колоду.

Они с Евгением вышли из лазарета. Андрей задержался на пороге и поймал мой взгляд. Без слов он ткнул себя в грудь, а потом в мою сторону. Я молча показал ему сложенные замком ладони. Этот жест я сам подсмотрел у Патко. Друг хмыкнул и оставил нас с Наташей одних.

— Почистить тебе апельсинку? — неожиданно спросила Наталья.

— У нас есть апельсины? — удивился я.

— Парочка осталась, — подмигнула подруга.

Иногда я все же завидовал Андрею.

***

К старику я выбрался только после полудня. Наталью пришлось долго уговаривать, что прогулка меня не убьет. Палку вместо костыля раздобыл все тот же запасливый Евгений. Теперь я ковылял через лагерь, опираясь на нее и стараясь не напрягать бедро.

Лагерь жил какой-то странной, наэлектризованной жизнью. На фанерном плакате у клуба кто-то уже подновил надпись. Синим маркером там теперь кривовато значилось «День 9 — мы живы!». Под навесом мужики стругали из жердей первые корявые копья. В воздухе висел запах свежей щепы пополам с тревогой.

Встречные то и дело косились в мою сторону.

Кто-то смотрел с опаской, кто-то с откровенным любопытством. А кто-то быстро отводил глаза, будто боялся меня обидеть. Слухи в замкнутом мирке расползаются быстрее лесного пожара. Тайной четверых вчерашний «оранжевый ветер» точно не остался.

Сторожка встретила меня полумраком и густым запахом сушеных трав. Патко сидел на полу, скрестив ноги, и при моем появлении поднял голову. Его бледное морщинистое лицо осветилось знакомой детской радостью.

— Hasueraeo, Artuae! — нараспев протянул он.

В этом певучем, лишенном жесткости звуке я уже определил приветствие.

— Здравствуй, Патко, — отозвался я и осторожно опустился на циновку.

Старик окинул взглядом мою повязку и сочувственно поцокал языком. Затем он похлопал себя по тому же месту на собственном бедре. А после сделал то, чего раньше не делал ни разу. Патко поднял раскрытую ладонь и торжественно протянул ее в мою сторону. Негромко, с особым нажимом, он произнес короткую фразу.

— Kavis hasueraer.

Я невольно замер прямо на месте. Слово «кавис» — метка — я знал твердо. «Хасуэр» сидело в корне утреннего приветствия про здоровье или благо. Я мысленно сложил это вместе и получил «да святится метка». Звучало непривычно и несколько ритуально. Так местный маг еще ни разу не обращался.

— Это для таких, как ты? — медленно спросил я, тыча пальцем в обе метки. — Для отмеченных? Для магов?

Патко закивал так энергично, что бусины в бороде тихо звякнули. Он указал на мою метку, потом на свою и свел ладони. Это движение и слово к нему — суэтиа — я уже знал. И тут до меня медленно дошло. Раньше старик видел во мне нелепую диковинку со светящейся татуировкой. А теперь он впервые поприветствовал меня как кого-то… такого же, как он?

— Ты как-то узнал, — догадался я.

Вместо ответа Патко постучал двумя пальцами себе по груди. Потом он резко выбросил вперед раскрытую ладонь, изображая порыв. Я тихо рассмеялся и тут же скривился от боли в ребрах.

— Видел, значит, — пробормотал я. — Ну, не видел, так почуял. Маги, видимо, такое за версту чуют, — я скосился на свое предплечье и то, как слегка выросла татуировка. — Или по метке прочел? Наверное, все-таки по метке.

Дальше мы занялись тем, ради чего я и притащил сюда свое бренное тело.

Уроки с Патко давно превратились в смесь «Крокодила» и работы переводчика. Я выуживал из него корни слов, а он рисовал на полу схемы. Старик повторял за мной, поправлял произношение и хохотал над ошибками. За плечами у меня были четыре земных языка. Хоть какая-то методичность в этом хаосе все-таки присутствовала.

Но сегодня мне требовался один-единственный ответ, так что к нему я и двигался. Так, как мог.

Я снова отвернул манжет и вызвал метку. Затем ткнул в строку с маной и показал сжатый кулак. После этого я медленно разжал два пальца — «было пусто, стало столько». А следом махнул рукой вверх, изображая, как мне казалось, медленный самостоятельный рост.

Патко, что неожиданно, мгновенно меня понял и заговорил, мешая знакомые слова с незнакомыми.

— Anhagream, — старик зачерпнул ладонью воздух и плавно повел рукой. — Anhagream floeta.

Слово «анхагрим» — мана — я знал уже давно. «Флоэта» благодаря жесту тоже, в целом, можно было притянуть за уши как нечто вроде — «течет». Ману старик, на сей раз, показывал не лужей, а ручьем. Я вспомнил наш ручей, пороги и «огоньки» в воде. И впервые в голове что-то отчетливо щелкнуло.

— Поток, — повторил я и тоже изобразил течение. — Она у меня как ручей. Уходит — и снова набегает.

Старик радостно хлопнул в ладоши, поймав мою мысль. Затем он сложил пальцы щепотью и легонько на них подул.

— Toaenna, — мягко сказал он.

Это слово я тоже помнил — частица, искра, капля из «считалочки». Поток складывается из искр, и капля к капле дает анхагрим. Я кивал, и прежняя мешанина потихоньку складывалась в картинку.

А затем я задал ему главный вопрос.

Я показал на свою метку и изобразил рост уровня вверх. Потом указал на Патко, на его посох — и опустил ладонь вниз. «У меня прибывает, а у тебя нет. Почему?»

Радость на лице старика на мгновение угасла. Он медленно дотянулся до посоха и провел пальцами по навершию. Раздвоенный кристалл все так же оставался мутным и с виду абсолютно бесполезным. Это состояние Патко не раз называл словом «utial» — «мало».

— Anhagream… utial, — тихо произнес Патко и развел руками.

Он постучал себя по груди, потом обвел рукой свои морщины и седину. Жест читался ясно — «стар, иссяк, поток обмелел». Это я усвоил еще раньше, во время прошлых уроков. Но главного его слова все равно не объясняли.

— А у меня почему прибавилось? — я снова ткнул в свою цифру, сопровождая каждое слово жестами. — Было четыре. Стало шесть. Само. За одну ночь.

А вот теперь Патко оживился по-настоящему. Он перехватил мою руку и поднес метку чуть ли не к носу. Старик уставился на черные линии так жадно, будто читал священный текст. Потом он ткнул узловатым пальцем точно в слово «Класс».

— Dagrodae, — выдохнул он почти с благоговением.

Это слово я услышал от него еще в самый первый день. Тогда он узнал в моей метке драконью кровь. Старик горячо и сбивчиво затараторил, мешая речь с жестами. Он развел руки, изображая размах огромных крыльев. Потом растопырил ладонь у рта и резко выдохнул — пламя. После этого он снова ткнул в мою цифру и развел руки шире.

— Dagrodae ihas tuerae, — медленно произнес он, будто цитируя заученное.

В этой фразе я поймал «дагродае» и зацепился за «туэрае». Похожий корень он уже использовал в словах, ассоциирующихся с силой и крепостью. Я собрал обрывки смыслов и перевел про себя — «драконье всегда сильно». Похоже на присказку или какую-то поговорку. Вот только значить она, как и любая идиома, могла вообще что угодно помимо непосредственно дословного перевода.

Старик ткнул себя в грудь и опустил ладонь к полу. Потом ткнул в мою метку и поднял ее к потолку. Смысл все еще ускользал от меня, но какие-то мысли начинали проклевываться.

Я сидел на циновке и смотрел на просветленное лицо старика. По спине крался знакомый холодок первооткрывателя пополам с тревогой.

С этим драконом что-то было сильно не так.

Все эти дни я почти не думал о нем. Дракон так и остался частью того кошмарного первого утра в другом измерении или на иной планете. В тот же ряд встали госпожа Любовь, орк и рыжий рыцарь. Я принимал всех их, кроме продавщицы, за чудовище, декорацию апокалипсиса и случайный источник чего-то непонятного.

И сам Патко вел себя странно. Он ведь не отшатнулся от моей метки, как от заразы. Старик ее чтил и даже поприветствовал меня какой-то псевдоритуальной фразой. На «драконью кровь» он смотрел с почти священным трепетом.

Я медленно поднял глаза на старика.

— Дракон, — медленно произнес я и изобразил у рта язык пламени. — Дагродае. Это плохо? — Я тут же скорчил свирепую звериную морду. — Или хорошо?

Старик задумался и долго подбирал ответ, шевеля сухими губами. А потом сделал то, что делал каждый раз, когда понятия не имел, как показать на пальцах слово. Он выудил из-под лежанки свою книгу в потертом кожаном переплете. Тот самый гримуар с непонятными символами, который я притащил вместе с ним. Он бережно раскрыл книгу. Полистав ветхие страницы с вязью Унлада, как назывался данный язык, чем-то напоминающей арабскую, он нашел нужное.

Старик прочитал вслух несколько певучих строк.

Я хорошо если понял всего несколько слов.

— …Vaernae in, — нараспев произнес Патко, ведя пальцем по строке. — …Vaernae in, haen tieluae… kaeo keru in, kaeo aeloso in.

«Ваэрнае ин».

Ровно те слова, что вчера он бросил мне на дорогу. «Vaernae in, aevolaeni kaeo» — провожая меня в запретный лес. Вторую половину я так и не расколол. Но «ваэрнае» — опасность, а «ин» — отрицание. У меня наконец хватило словарного запаса сложить их вместе.

— «Не бойся», — выдохнул я, сменяя между собой гримасу испуга и улыбку. — Это значит «не бойся».

Патко поднял на меня сияющий, победный взгляд и активно закивал. Он тыкал пальцем то в книгу, то в небо за стеной. Потом расправил руки крыльями и нежно сложил их у груди.

Я сидел в чужой сторожке, под чужим небом, с чужой кровью, растекавшейся внутри волшебной татуировки.

Кто на самом деле был чудовищем у горящей заправки? Зверь с золотым пламенем или иномирец с наушниками и телефоном?

Ответа у меня пока не было. Зато впервые с того дня мне захотелось вернуться к теме с драконом.

— Патко, — тихо сказал я, придвигая к себе книгу. — Давай-ка с самого начала. Что там у вас про драконов? Только медленно. Я, знаешь ли, никуда не тороплюсь. И все равно не понимаю, что ты мне талдычишь.

Старик улыбнулся, погладил бороду и ткнул в первое слово.

Урок продолжался.

Глава 14. Что приносит ветер

В любом приличном фэнтези к девятому дню герой с прорезавшейся на руке магией уже метает файрболы и снисходительно щурится на закат. Я же сидел на крыше сарая, берег две жалкие капли непонятной силы и старательно не падал в обморок. Чувствуете разницу? Вот и я ее чувствовал, причем кожей.

На крышу человеку со свежими швами на бедре лезть точно не стоило. Я полез. Через поленницу, через скрипучий скат, на самый конек — медленно, с шипением сквозь зубы и тихой бранью себе под нос. Палку я предусмотрительно оставил внизу, прислонив к бочке с дождевой водой. Наталья, увидь она этот цирк, прибила бы меня на месте — и была бы кругом права.

Жестяные листы подо мной еще хранили остатки растраченного за день тепла. Внизу, за частоколом, готовился к ночи притихший лагерь. У костра кто-то постукивал обухом, выправляя кривое древко будущего копья. Из кухонного корпуса тянуло вареной крупой и подгоревшим луком. Желудок предательски заурчал. На дозорной вышке темнел неподвижный силуэт, не сводивший глаз с леса.

Телефон грел карман честными семьюдесятью тремя процентами заряда — цифрой, застывшей с того самого первого дня. Я выудил его, пролистал большим пальцем свою коллекцию треков и завис над одной обложкой. Палец медлил над экраном непозволительно долго. А потом я сделал то, чего не делал, кажется, никогда в сознательной жизни.

Я убрал телефон обратно в карман, так и не нажав «play». Сегодня мне не нужна была привычная завеса музыки между мной и окружающим миром. Сегодня я хотел слышать сам мир — целиком, без уютного голоса диктора за кадром.

Артур. Увоан. Суэтиа. Тоэна.

Имя. Воздух. Связь. Искра. Четыре слова Патко, ставшие моим собственным заклинанием. Или бредом сумасшедшего. Если между данными понятиями существовала хоть какая-то разница.

Метка на левом предплечье шевельнулась. И мир послушно раскрыл свои объятья. Не привычным звуком в ушах, а чем-то совсем другим, для чего у меня до сих пор нет нормального названия.

Вечерний ветер струился над крышами ровной длинной нотой. Я чувствовал его направление, его прохладу, его медленную поступь с долины. В голых ветвях у забора проступили высокие тонкие силуэты, сотканные будто из тумана. Они качнулись вместе с ветвями и вежливо склонили ко мне размытые головы. Лесные тени давно меня заприметили, и я почти привык к их молчаливому вниманию.

А еще были люди. Каждый, внутри Шепота, горел ровным теплым пятном, тихо тлеющим в густеющей темноте. Я различал их, даже не открывая глаз: горстка у костра, цепочка выстроилась к кухне, двое застыли у ворот.

А еще низко над землей, между домами, плавали золотистые огоньки. Они все так же подрагивали в стылом воздухе, по-прежнему напоминая пузырьки на дне стакана с газировкой. Тоэна, как назвал бы это Патко, — капли той самой силы, разлитой по всему местному миру.

Под ребрами шевельнулось знакомое тянущее чувство. Я скосил взгляд на метку и увидел знакомую надпись.

«Класс: Маг драконьей крови

Мана: 3(7)

Знание: Шепот ветра (начало)

Слова: Порыв ветра

Заклинания: нет

Талант: огонь и ветер»

Тройка рядом с неожиданной семеркой в скобках с укором поглядывала на меня в ответ. Полный колодец на шесть… теперь уже семь капель, а сейчас в нем едва ли половина. И, самое обидное, пока я держал Шепот, одна из трех капель медленно истаяла. Тройка дрогнула и сменилась единицей, а метка снова оживила чернила.

Я тут же отпустил Шепот привычным усилием воли. Просто разжал то незримое, чем держался за ветер, и мир схлопнулся обычным вечером. Я неплохо выучил урок на охоте. И в ближайшее время больше не собирался осушать досуха свой колодец... И да, я понимаю, как это звучит.

Но все же - единица в скобках теперь жалась к большой семерке. Как? Почему? Да Патко его знает. Только объяснить толком не может. Может, магия это как мышца? А я, получается, должен найти какой-то волшебный эквивалент становой тяге?

Я сидел на крыше, обнимая колено здоровой рукой, и думал о своем новом пределе.

— Прокачка через выкапывание дна колодца, — пробормотал я себе под нос.

Бред какой-то, если честно. План «убей себя немножко, чтобы стать сильнее» я оценивал невысоко. И все-таки соблазн присутствовал. Где-то там, за нынешней семеркой, меня ждала восьмерка. А за ней — то, чего у меня пока и вовсе не имелось: пустая строка «Заклинания», ждущая, когда я ее заполню. Или это я ждал, пока у меня появится шанс увидеть, что там может появиться. Мне действительно отчаянно хотелось узнать, что будет, когда я доберусь до нее.

А пока я перебирал в голове, на что вообще годится мой единственный фокус. Шепот ветра немало выручал в лесу — особенно в плане предчувствия беды. Будь у меня запас побольше, я бы мог его вообще не «выключать». Я бы услышал какого-нибудь гнолла прежде, чем хрустнет ветка под его дурацкой лапой. «Порыв» спас Андрея, но дался ценой обморока, и я не спешил повторять данный эксперимент. Что больше всего огорчало, так это то, что я понятия не имел, услышу ли когда-нибудь второе «слово» в Шепоте леса.

Зато я твердо знал одно: со мной что-то происходило.

Мана у Патко не спешила возвращаться, а у меня строго наоборот. Старик что-то твердил о драконах. Я пока не понимал, что именно это значит, но до зубовного зуда хотел разобраться.

В памяти всплыл, упрямый и злой от страха, голос Андрея.

«Это не игра, Арчи. Тут нет ни респауна, ни сохранений.»

Он талдычил мне это уже почти две недели, а после того трюка на прогалине его фраза заиграла новыми красками. И ведь оказался до ужаса прав. Сигнальная ракета не сбила летящую в Андрея стрелу — как непременно сбила бы в любой нормальной игрушке или кино. Снаряды просто разминулись в воздухе, тупо и буднично, а спас моего друга вовсе не сложный компьютерный движок, а мой собственный обморок.

Я покосился на одинокую единицу, пришедшую на смену тройке, и решил пока не геройствовать. Сильнее я стану как-нибудь иначе — медленнее, скучнее, без эффектных самоубийств на потеху татуировке. Дед говорил: «тише едешь — дальше будешь». Дед, правда, не предполагал, что внук будет ехать по чужому миру верхом на драконьей крови.

Где-то на краю сознания услужливо включился знакомый голос из документалки про хищников.

«Сумерки», — вещал он бархатным баритоном. — «лучшее время для охоты».

Я мысленно усмехнулся и тут же передумал. Лес за частоколом высился черной стеной, и места для острых клыков в нем хватало с большим избытком.

Но вот ведь штука: мне было хорошо. Странно, неправильно, совсем не к месту — но хорошо. Под чужой луной, со швами на бедре и заживающим укусом на плече. Возвращаться мне было, по сути, некуда и не к кому. Зато здесь у меня впервые появилось хоть что-то свое — пусть это «что-то» и норовило периодически меня сожрать.

А потом я заметил, что лагерь подо мной выглядит как-то неправильно.

Люди не растекались на ночь по домам привычными ленивыми ручейками. Они стояли тесными кучками, склонив головы друг к другу. Голоса звучали тише обычного. Знаете, с той особой осторожностью, с которой кому-нибудь перемывают кости.

У костра кто-то кивнул в сторону моей крыши. Молодая мать торопливо увела ребенка за угол, подальше от темного сарая с подозрительным жильцом. То, еще днем выглядевшее невнятным слушком, к вечеру обросло недобрыми взглядами. И добрая половина этих взглядов целила аккурат в меня.

— Арчи! — донесся снизу знакомый голос. — Слезай давай, пока шею не свернул. Разговор есть.

Андрей стоял у поленницы, задрав голову. Его длинные волосы липли ко лбу, на котором белел старый шрам, оставленный моими же санками.

— А постучать? — отозвался я. — Я тут, между прочим, медитирую.

— Помедитируешь у Степана в лазарете, когда снова навернешься, — буркнул он. — Спускайся уже. Внизу нашего лидера на части рвут.

Спуск дался мне куда тяжелее подъема. Левое бедро напомнило о себе с такой ретивостью, что я едва не зашипел сквозь зубы. Андрей молча подал мне снизу палку и придержал за локоть, пока я нащупывал ногой верхний край поленницы. Свою привычку держаться от меня на расстоянии вытянутой руки он не бросал с того самого дня, как на моем предплечье проступила метка.

— Ну, рассказывай, — сказал я, оказавшись наконец на твердой земле. — Что у нас опять стряслось?

— У нас, Арчи, по лагерю слухи поползли, — он понизил голос и повел меня в сторону от чужих ушей. — Про вчерашнюю охоту. Про то, что в лесу водится кое-что похуже волков. И про тебя.

— Про меня — это в каком смысле?

— В таком, что половина базы уже шепчется, будто ты на той прогалине всякую дичь творил, — Андрей невесело хмыкнул. — Евгений, понятно, велел язык за зубами держать. Но ты сам все понимаешь. Тридцать с лишним перепуганных людей, запертых за одним забором, это тебе не сейф с секретом.

— А Павел, получается, не то, чтобы мастер язык держать за зубами, — процедил я.

Где-то в груди привычно завозился господин Сарказм, мой персональный внутренний комментатор, готовый отпустить что-нибудь едкое про деревенский беспроводной интернет. Я велел ему заткнуться. Шутки в этот вечер отчего-то выходили несмешными.

Пока мы пробирались к клубу, я во все глаза смотрел по сторонам и понимал, что Андрей нисколько не преувеличивал. Лагерь, еще на днях впервые задышавший общей надеждой, теперь разделялся на группки прямо у меня на глазах. Идейные туристы нашего возраста держались своей плотной кучкой у кухни и косились на остальных с плохо скрываемым подозрением.

Семья с детьми, единственными на всей базе, забилась в самый дальний угол двора. Отец загораживал своих собой так, будто враг уже ломился в ворота. Причем не в лагерные, а в какие-то немного метафоричные.

На меня то и дело оборачивались. И в их взглядах смешивалось жадное любопытство и откровенный, неприкрытый страх.

— Видишь? — тихо спросил Андрей. — Вот за этим Степан всех и собирает. Пока оно само не рвануло.

В зале клуба было тесно, душно и непривычно тихо для такого количества народа. Скамьи давно сдвинули к стенам, освободив место для общих лежанок.

Люди постепенно рассаживались.

Кто-то жался поближе к соседям; другие, наоборот, выбирали место поодаль, но все равно не решались остаться совсем уж в одиночестве. Маленький морозильник в углу давно умер вместе со всем прочим электричеством и теперь служил подставкой для пары закопченных керосиновых ламп.

Степан стоял в центре, у того самого котелка с памятной железной ложкой. За последние дни наш негласный лидер заметно осунулся и словно сдулся на пару размеров. Бандана на лысой голове, конечно, сидела все так же лихо, а вот борода топорщилась все так же воинственно. Темные мешки под глазами выдавали человека, не спавшего толком уже несколько ночей подряд.

Рядом, привычно привалившись к стене в своей фирменной позе «меня тут вроде и нет, но в случае чего я всех уложу», стоял Евгений. Взгляд отставного военного неторопливо блуждал по залу. Лишь изредка он останавливался на конкретных лицах. В основном мужских. И, в основном, выражал разочарование.

— Так, тише, пожалуйста, тише, — Степан постучал ложкой по котелку, и знакомый звон понемногу унял общий гомон. — Я знаю, зачем вы все сегодня пришли. И знаю, о чем шепчетесь по углам. Так что давайте начистоту, без этих ваших страшилок на ночь.

— Давайте, — тут же отозвалась из первых рядов невысокая девушка с короткими каштановыми волосами и тонким кольцом в носу.

Марфу я узнал сразу — эту особу с устойчивым комплексом самой умной в комнате забыть было решительно невозможно. Именно она на первом нашем собрании требовала выборов, связи с большой землей и поисковых групп, и именно она теперь поднялась со скамьи, чтобы загнать Степана в угол парой неудобных вопросов.

— Раз уж начистоту, — Марфа обвела зал цепким взглядом, в поисках поддержки. И, стоит признать, она без труда ее нашла. — Тогда объясни мне, Степан, простую вещь. С чего это вдруг наши парни который день строгают копья и точат рогатины? От комаров обороняться собрались? Или от тех самых волков, про которых ты нам тут который день поешь?

Степан пригладил бороду, прокашлялся и сделал то, что у него всегда получалось хуже всего, — попытался соврать.

— Звери, Марфа. Дикие звери, — он развел руками с видом человека, объясняющего очевидное. — Места тут глухие, чужие. Хищники крупные. Стаями перемещаются. Да, это не совсем волки. Но не надо паники! Те же псовые, только покрупнее! Жене вон, — он кивнул в сторону военного. — следы попадались. Так что сами понимаете. Лучше, чтобы под рукой что-то имелось и не пригодилось, чем наоборот.

Получилось скверно. Степан был кем угодно — надежным организатором, спокойным циником, неплохим терапевтом, — но прирожденным оратором его не назвал бы и самый щедрый на лесть человек. Слова о хищниках он выговаривал чуть поспешнее, чем стоило. А его взгляд на короткую долю секунды метнулся в мою сторону, прежде чем вернуться к Марфе. Зал эту заминку уловил безошибочно.

— Стаями, значит, — протянул кто-то из идейных туристов у кухонной стены. — А Леху третьего дня в дозоре кто чуть до икоты не напугал? Он божится, что видел в лесу совсем не волка.

— А правда, что у нас тут… — немолодая женщина из середины зала запнулась, подбирая слово, и все-таки выдавила, понизив голос почти до шепота: — Что у нас тут мутант завелся?

Я почувствовал, как воздух разом потяжелел и налился свинцом, как меня у дверей отыскали, затем намертво вцепились в горло десятки чужих глаз. Господин Сарказм во мне на этот раз благоразумно промолчал. Объяснять трем десяткам перепуганных людей, что «мутант» — это всего лишь перепуганный студент с чужой кровью в жилах и единственным фокусом про сквозняк, у меня не было ни малейшего желания. Да и наш с Евгением и Степаном уговор держать правду про гноллов при себе никто пока что не отменял.

— Так, давайте без сказок, — Степан хлопнул ложкой по котелку чуть резче необходимого. — Мутанты, колдуны, лешие, домовые… Мы взрослые люди или дети малые? У парня нюх хороший, в лесу не теряется — вот и вся его, прости господи, особенность. Нам сейчас не ведьмаков по углам выискивать надо, а ближайшие дни пережить и забор удержать. Этим, я считаю, и стоит заняться. Затем Артур наладит общение с Патко, и мы поймем, что делать дальше.

Дальше он говорил еще долго и, надо отдать ему должное, на удивление складно — про дозоры, про запас дров, про то, что паника погубит нас вернее любых хищников. Постепенно зал оттаивал. Люди все еще хмурились и переглядывались, но та готовая лопнуть струна, что я уловил еще с крыши, мало-помалу ослабевала.

Марфа, правда, недовольно поджала губы, однако все-таки тоже опустилась на место. Отец встревоженного семейства чуть расслабил сведенные плечи. Кто-то даже выдавил неуверенную улыбку. На один обманчивый, короткий миг мне почудилось, что Степан и впрямь удержал наш расползающийся по всем швам лагерь.

Но…

Дверь клуба, гулко ударившись о стену, настежь распахнулась.

На пороге, тяжело переводя дыхание, стояла Маргарита Петровна. Пожилая женщина, ведавшая на кухне всеми нашими скудными запасами, обычно державшаяся с таким невозмутимым спокойствием, что ее одной хватило бы, чтобы заменить пару стаканов валерьянки. Сейчас от этого спокойствия не осталось и следа. Лицо у нее выглядело белее извести, а руки, вечно перепачканные то мукой, то землей, заметно подрагивали.

— Лиза, — выдохнула она в притихший зал. — Лиза не вернулась.

— Какая Лиза? — не сразу понял Степан.

— Наша Лиза. Биолог, которая по твоему же приказу грибы собирает! — Маргарита Петровна тяжело сглотнула. — Она просила пройтись дальше обычного, пока светло. Я ей, дура старая, говорила не ходить… Двое студентов вернулись час назад, а ее нет. И на оклик не идет. Нигде ее нет.

В зале повисла такая глухая тишина, что стало слышно, как тихо потрескивают фитили в керосиновых лампах. Ирония вышла дешевой и оттого особенно жестокой: не прошло и пяти минут с тех пор, как Степан клялся нам, что бояться в этом лесу решительно нечего.

Евгений первым отлепился от стены, и зал инстинктивно повернулся к нему.

— Так. Без балагана, — голос военного буквально резал по живому, но именно эта сухая жесткость не давала панике расползтись по рядам. — Кто с ней сегодня ходил? Где она сегодня собирала?

— У северной кромки, — пискнул один из вернувшихся студентов, белобрысый паренек с дрожащими губами. — За поваленным дубом, шагов двести от забора. Мы с Коляном ягоды брали ближе, а она ушла одна к ельнику и… и все. Мы ей тоже говорили, что туда не надо! Честное слово, говорили!

Степан тяжело потер лицо широкой ладонью и посмотрел на военного почти умоляюще.

— Евгений, темнеет уже совсем.

— Потому и пойдем сейчас, а не утром, — отрезал тот. — Утром по следу искать будет уже некого. Если там вообще есть следы… Мне нужны двое, не больше.

— Я, — сказал Андрей прежде, чем я успел открыть рот.

— И я, — добавил я, опираясь на палку.

Евгений оглядел меня с головы до ног. Причем примерно так, как разглядывают особенно забавных идиотов. Он прекрасно знал и про мои швы, и про мою хромоту, и про обморок на той прогалине. Знал он и кое-что еще — то, что видел собственными глазами, когда оранжевый ветер сорвался с кончиков моих пальцев.

— Хромаешь, — коротко констатировал он.

— Зато слышу, — так же тихо ответил я, чтобы услышал только он. — В лесу. Лучше любого из вас.

Военный какое-то время молчал. Потом коротко, едва заметно кивнул.

— Степан, за ворота никого, дозоры удвоить, — распорядился Евгений, уже снимая со стены смотанный кольцами капроновый шнур. — Павел с разорванным плечом и так пока не боец, Жеку тоже не трогаем. Остальным я не доверяю. У них дно пробьет при первом же… впрочем, не важно. Берем фонарь, ножи и ракетницу. — Он похлопал ладонью по толстому стволу сигнального пистолета на поясе. Я мысленно отметил, что зарядов осталось всего четыре. — Выходим через пять минут.

Уже у самых ворот нас перехватила Наталья.

— Арчи, — она стиснула мой локоть холодными пальцами. — Только без геройства, слышишь меня? Один раз уже добегался.

— Я только послушаю, Наташ, — соврал я ей примерно так же убедительно, как пять минут назад врал залу Степан. — Мы туда и обратно. Короткое приключение.

Наталья, явно узнав короткую отсылку, тут же скривилась.

За воротами нас встретили мокрая трава и стылый, пахнущий прелой листвой сумрак. Солнце уже завалилось за черную кромку леса, и лес быстро затапливало густыми синими тенями. Евгений шел первым, низко водя по земле широким кругом фонаря телефона; я держался за ним, лишь на короткие мгновения отпуская на волю Шепот; замыкал нашу маленькую процессию Андрей с самодельным копьем наперевес.

Всего двести шагов от гудящего на ветру забора дались нам неожиданно тяжело. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать и до судорог в пальцах стискивать палку. Я очень старался не вспоминать тот самый бархатный голос из документалки. Сумерки. Лучшее время для охоты. Спасибо, дружище, удружил так удружил.

Старый дуб мы отыскали быстро, а вот дальше начиналось то, от чего у меня по спине пополз нехороший холодок.

Свет от фонаря выхватил из темноты опрокинутую плетеную корзинку. Грибы из нее широким веером рассыпались по примятой траве. Часть из них была вдавлена в сырую землю чем-то тяжелым. Рядом мутным пятном расплылась горсть раздавленных ягод, похожих на обычную чернику.

— Здесь, — коротко бросил Евгений и опустился на корточки. — Не топчитесь, парни. А еще лучше от меня ни на шаг не отходите.

Свет фонаря пополз дальше и зацепился за низко склонившуюся ветку молодого ельника. На сломанном острие сучка трепыхался лоскут серой ткани с торчащей ниткой-затяжкой — клок Лизиной куртки. Чуть в стороне, вдавленная каблуком в мягкую грязь, тускло блеснула оторванная пластиковая пуговица.

А затем мы увидели кровь.

— Блядь, — коротко и максимально емко высказался Евгений.

Сперва редкие темные капли на палой листве и на седом ковре мха — мелкие, еще не успевшие как следует побуреть, а оттого пугающе свежие. Дальше, на гладкой коре березы, на высоте примерно моего плеча, темнел смазанный отпечаток ладони, будто человек судорожно вцепился в ствол или его с силой об него приложили.

Крови было немного, и данный нюанс отозвался во мне одновременно и надеждой, и тошнотворным ужасом. Лизу ранили, но не разорвали тут же, на месте, как те твари обошлись с кабаньей тушей. И с собственными сородичами. Если, конечно, убитых Патко гноллов сожрали именно другие гноллы…

— Молодец девчонка. Не сдалась без боя, — сухо и коротко произнес Евгений. — Вот тут все и завертелось.

Небольшой пятачок земли был взрыхлен и вытоптан так, словно по нему долго и бестолково топтались несколько пар ног. Трава здесь не просто примялась, а оказалась неровными клочьями вырвана с корнем. Пара тонких побегов у самой земли надломились и теперь висели на тонких полосках ободранной коры.

От этого вытоптанного пятачка в густую черноту леса уводили две неглубокие параллельные борозды. Я не сразу сообразил, что это такое, а когда понял, то в груди что-то сжалось. Ее тащили волоком, и это ее беспомощные ноги прочертили каблуками землю. Местами борозда прерывалась — должно быть, Лиза пыталась упереться или вырваться, — а потом снова вытягивалась ровной полосой.

По обе стороны от этих борозд в раскисшей земле отпечаталось то, чего я подсознательно больше всего на свете боялся увидеть. Крупные четырехпалые следы с глубокими точками от когтей.

Евгений долго молчал, разглядывая отпечатки. Постепенно на его обветренных скулах каменели желваки.

— Это те ублюдки, парни, — с неподдельной, настоящей тревогой проговорил Евгений.

В голове сам собой всплыл хриплый, исполненный неприкрытой злости голос Патко.

И я сделал то, чего делать совершенно точно не стоило. Закрыл глаза, нащупал внутри ту последнюю, единственную каплю и осторожно потянул за незримую нить Шепота. Метка на предплечье недовольно шевельнулась. Мир раскрылся всего на пару ударов сердца, ровно настолько, чтобы я успел уловить главное.

Вдоль уходящих в чащу борозд тянулось то самое мерзкое, царапающее чувство неправильности. В моей новой жизни так «пахли» только серые поджарые твари с желтыми, начисто лишенными белков глазами.

Единственная капля опасно дрогнула, готовясь истаять до самого дна колодца, и я рывком отпустил Шепот, едва не задохнувшись от усилия. Повторно отправлять на ноль свой запас я не собирался даже ради такого.

— Север, — выдохнул я, открывая глаза. — Их было несколько, и ушли они строго на север. Туда. К их стойбищу.

Андрей бросил на меня короткий, все понимающий взгляд, но в кои-то веки не сказал ни единого слова про то, что это не игра.

Каждый из нас в тот момент, скорее всего, думал об одном и том же.

Стойбище находилось в трех, если не во всех четырех часах на север. Там, у подножия каменистого холма, грелись у большого костра десятки серых тварей, а на плоском валуне восседал шаман, создававший прямо из воздуха ни разу не безобидные когтистые лапы. Нас же было трое. Трое усталых, раненых людей с одним единственным фонарем, парой ножей, самодельным копьем и четырьмя зарядами в ракетнице. Один к десяткам, посреди ночи, на чужой и насквозь недружелюбной земле.

— Мы не дойдем, — глухо сказал Андрей, озвучивая то, о чем все упрямо молчали. — А если и дойдем, то толку? Не справимся все равно. Втроем, ночью, без оружия… Евгений, мы же там просто ляжем рядом с ней, и все.

Евгений не ответил.

Он медленно поднялся с корточек и долго, очень долго вглядывался в черную стену леса на севере, словно пытался разглядеть за ней далекий чужой костер. Когда он наконец повернулся к нам, лицо у него выглядело каменным.

— Сами — нет, — медленно, с расстановкой проговорил он. — Но и бросать ее там тоже не станем. Возвращаемся, парни. И будем надеяться, что у кого-нибудь еще найдутся не только первичные мужские половые признаки…

Где-то далеко на севере, в самом сердце черного леса, протяжно и тоскливо завыло что-то, не имевшее к волкам ни малейшего отношения. А я стоял, бессмысленно сжимая бесполезную палку, смотрел на две тоненькие борозды в стынущей грязи и впервые за долгое время отчетливо понимал, что Андрей был прав.

В чем именно?

Пожалуй, во всем.

Сумерки. Лучшее время для охоты. Вот только в ту ночь я уже совсем не был уверен, кто из нас здесь охотник, а кто — добыча.

Глава 15. Логово

Обратную дорогу мы проделали почти бегом, насколько вообще способен бежать отряд из отставного военного, физика с копьем и меня, гордого обладателя швов на бедре и палки-костыля. Лес за спиной молчал, и эта тишина подгоняла лучше любого воя, тот хотя бы намекает, где именно тебя собираются есть.

Лагерь не спал.

Я понял это еще с опушки. По окнам клуба, светившимся сквозь щели ставен, по фонарю, метавшемуся на вышке, по тому, как быстро, без обычной ленцы, отъехали в сторону ворота. Сорванное вечернее собрание никого не разогнало по койкам. Сорок человек сидели по домикам и клубу и ждали нас, но, скорее, какого-нибудь чуда.

Чуда мы, разумеется, так и не принесли.

У самых ворот, кутаясь в платок, ждала Маргарита Петровна. Она посмотрела на нас, на наши руки, на темноту за нашими спинами и как-то разом сделалась меньше ростом.

— Я же ее сама отпустила, — в который раз повторила она без выражения. — Дальше дуба. Она все не замолкала. Там маслята, говорит, там дурацкие, чтоб их, маслята…

— Она жива, — я не выдержал первым. — Ее утащили, но она жива. Мы вернулись за подмогой, Маргарита Петровна, а не с поминками.

— Утащили, — повторила Маргарита Петровна, пробуя слово на вкус, и я запоздало сообразил, что для нее это, возможно, звучало даже страшнее, чем «загрызли».

— По домам никого не гнать, все равно не разойдутся, — распорядился Евгений, проходя мимо нее. — Но в клуб — только мужчин. Степан там?

— Там. Он и не выходил.

Степан сидел на краю сцены, при свете двух керосинок, и в первый момент мне показалось, что за эту ночь он постарел лет на пять. Бандана съехала, очки-половинки висели на самом кончике носа, а перед ним на досках стояла кружка с чем-то давно остывшим.

— Живы, — констатировал он вместо приветствия. — Уже неплохо. Лиза?

— След ведет на север, — Евгений остановился напротив, не спеша садиться. — Уволокли живой. Ночью втроем мы бы туда не дошли, а если бы дошли, то ничего хорошего бы все равно не вышло. Я вернулся за людьми.

— За людьми, — Степан снял очки, потер переносицу. — Жень, ты на часы смотрел? Три ночи. У меня нет людей. У меня есть сорок перепуганных туристов, из которых способных на что-то большее, чем обосраться — по пальцам одной руки, и половина из них находится сейчас здесь.

— Значит, соберем то, что есть, и выйдем на рассвете. Раньше нельзя. По темноте я это стадо через лес не поведу. Позже уже… бессмысленно.

— Почему это «позже бессмысленно»? — Степан прищурился. — До вечера на подготовку…

— Потому что к вечеру спасать будет некого, — Евгений не повысил голоса, но от этого стало только холоднее. — Хочешь, расскажу, что бывает с пленными, которых не удается вытащить в первые часы, Степа? С примерами из двух командировок. И это, блядь, у людей. Даже если они такими только внешне выглядят.

— Не хочу.

— Тогда собирай мужиков. Сейчас. Все равно никто не спит.

Степан долго и устало на него смотрел, потом на меня и его взгляд зацепился за палку, за перебинтованное под курткой плечо, за все то, что я старался удержать в вертикальном положении.

— Тебя, надеюсь, эта авантюра не касается, — сказал он. — Ты у нас два дня не работник, забыл?

— У вашего «не работника» шанс найти кого-то в лесу выше, чем у любого из вас, — напомнил я. — И вы это знаете.

— Я знаю, что ты сутки на ногах и еле стоишь.

— До рассвета посижу. Практика уже есть.

— Господи, — Степан водрузил очки обратно, — вот откуда в тощем студенте столько ослиного упрямства… Хорошо, уговорил, зови народ, Жень. И только тех, кто в состоянии держать что-то тяжелее ложки. Остальным — ни слова сверх сказанного. Паники нам на сегодня уже достаточно.

Народ собирался весьма быстро, будить никого не пришлось. В клуб по одному стягивались мужчины. Встрепанные, настороженные, вполголоса переспрашивающие друг у друга то, что и так все знали. Женщины сбивались у входа, а Степан, встав у дверей, повторял одно и то же, с каждым разом все менее уверенно: «Сейчас все объясним. Останьтесь только мужчины. Женщин попрошу…»

Договорить ему не дали.

Дверь клуба хлопнула о стену так, что в керосинках качнулось пламя. В проходе возникла Марфа. Короткие каштановые волосы стояли дыбом, кольцо в носу воинственно блестело, а выражение лица было таким, что я машинально прикинул расстояние до запасного выхода.

— «Женщин попрошу» — что? — осведомилась она. — Договаривай, Степан. Очень интересно, куда ты нас попросишь. В четвертом часу ночи.

— Марфа, прошу, давай не сейчас…

— Именно сейчас, — она прошла через зал, как ледокол через апрельский лед, и встала прямо перед ним. — Лизу утащили. Твой обалденный поисковый отряд вернулся без нее, но с такими лицами, что вопросов, в общем-то, уже нет. Вы тут, посреди ночи собираете спасательный отряд и очень стараетесь сделать это по тихому. Я ничего не перепутала?

Степан открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Евгения с выражением «ну помоги же», но Евгений разглядывал Марфу с внезапным интересом натуралиста.

— Не перепутала, — с усталым вздохом признал он. — И?

— И я иду с вами.

— Нет, — хором сказали Степан и, к моему удивлению, я сам.

Марфа развернулась ко мне, и я пожалел, что вообще открывал рот.

— А тебя, мутант перебинтованный, кто спрашивал? — кличка, прилипшая всего за несколько раз, немного резанула слух. — Извини. Вырвалось. Но по существу: Лиза — моя подруга. Единственная в этом зоопарке, с кем можно было разговаривать не об отличиях в тридцати видах запасов тушенки. Это раз.

— Дружба — не аргумент для того, чтобы мы брали с собой лишний балласт, — заметил Евгений. — Скорее наоборот.

— Тогда два, — Марфа скрестила руки. — Кто-нибудь из присутствующих знает, кем я работаю? Работала... Срань! Не важно!

Тишина. Я честно порылся в памяти и не нашел там ничего, кроме «девушка, которая спорит со Степаном».

— Инженер, — сказала она. — Взрывное дело. Шесть лет стажа на карьере, если что. Вы собираетесь идти толпой калек хрен пойми куда с лицами, будто у нас тут «Спасти рядового Райана» в миниатюре и отказываетесь от единственного человека в лагере, который может…

Марфа неопределенно помахала рукой в воздухе.

Пауза вышла весьма… звонкая. Евгений медленно наклонил голову набок, будто прикидывал, как на рынке, только не помидоры на вес, а Марфу.

— Взрывать все равно нечем, — сказал он наконец. — У нас нет ни грамма чего-то подходящего.

— Взрывчатка — это инструмент, а не профессия, — Марфа усмехнулась, на мгновение показавшись ничуть не менее опасной, чем Евгений. — Я разберусь.

Степан обвел взглядом зал, полный притихших мужчин, потом Евгения, потом меня, потом Марфу — и вздохнул так, что в керосинке снова качнулось пламя.

— Знаешь, что самое паршивое, девушка? — протянул он. — Что возразить мне, получается, как-то и нечем даже. Ладно. Осталось выяснить сущий пустяк. Кто еще готов на рассвете прогуляться по лесу в оздоровительно-ознакомительных целях?

Он повернулся к залу, и зал едва ли не синхронно, как один человек, качнулся назад.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за стеной у кухни Маргарита Петровна гремит посудой. Гремит нарочно громко, прямо посреди ночи, чтобы не слышать собственных мыслей о той, которую сама отпустила за треклятыми грибами.

Мужчины смотрели куда угодно, только не на сцену. На свои руки, на пол, на очень интересную трещину в оконной раме. Я их не винил. Каждый из них этой самой ночью слышал вой из-за забора, каждый видел, как меня недавно приносили на носилках, и каждый по-своему пересказывал соседу историю про «оранжевый ветер». Страх в этом зале ощущался не то чтобы откровенной трусостью, а банальным здравым смыслом и, может, все же, немного малодушием.

— Значит, так, — сказал кто-то из задних рядов, не поднимая головы. — Я извиняюсь, конечно. Но ее же, небось, уже и нет в живых. Не вижу причины зря рисковать.

Звук пощечины я не услышал только потому, что ее не было. Марфа всего лишь повернулась.

— Повтори, — попросила она очень спокойно.

— Да я чего, я же просто стараюсь логически размышлять…

— Она жива, — перебил я, и взгляды присутствующих тут же сосредоточились на мне. Ну да, конечно. Мутант заговорил, слушайте все. — Ее волокли за ноги. На тот момент она была еще жива. Если бы это было не так, мы бы не нашли следов ее сопротивления. Значит, тварям был нужен живой человек, иначе они закончили бы все прямо там, у опушки. Нет смысла или, как ты выразился, логики в том, чтобы тащить живую к себе в логово, чтобы сразу по прибытии ее прибить.

— Нужна для чего? — тихо спросил белобрысый паренек из тех, что вчера собирали ягоды вместе с Лизой.

На данный вопрос у меня имелось три теории, одна неприятнее другой, так что я оставил все три при себе.

— Вот и выясним, — процедил Евгений. — Мне нужны еще четверо. Дорога часа четыре в один конец. Ночевать в лесу не будем. Как… справимся, сразу вернемся обратно. Кто идет с нами — шаг вперед, кто нет — я пойму и не запомню. Обещаю. Но не обижайтесь, если руку пожимать больше не стану.

Шагнул Андрей — первым, еще прежде, чем Евгений договорил. Шагнул Колян, бледный до того состояния, что на нем едва ли не отсветы керосинок отражались, но со сжатыми кулаками. Он вчера вернулся с ягодами, а Лиза нет, и данный нюанс, похоже, не давал ему нормально дышать. Шагнул, к общему изумлению, Алексей — высокий, мускулистый, с вечным смешливым прищуром, который сейчас никак не желал складываться в улыбку.

— Иосиф, ты? — поднял брови Степан.

— Алексей я, — вздохнул тот. — Двадцать девять лет уже как Алексей. Жена сказала: если Лизку не вернем, она меня сама к гноллам отнесет. По частям.

— Никто не говорил слова «гноллы», — быстро сказал Степан.

— Да ладно, — устало отмахнулся Алексей. — «Дикие звери». Которые напоминают волков, судя по вашим оговоркам, ходят на двух лапах, а еще воруют людей. Ты думаешь, кроме Арча здесь никто больше фэнтези не увлекается?

Судя по лицу Степана, легенда о местных необычных зверях доживала последние часы, и он это прекрасно знал.

Рванулся вперед и Павел, и тут же зашипел, когда Евгений молча ткнул пальцем в его перевязанное плечо.

— Я левой могу…

— Ты левой можешь остаться и держать забор, или свой х… свое самомнение, — отрезал Евгений. — Все. Состав есть: я, Артур, Андрей, Марфа, Алексей, Колян. Шестерых достаточно. Выход на рассвете, до него надо поспать. Если кто сумеет. Степан — нужны будут двойные дозоры, ворота на засов до нашего возвращения и… надо начать рыть рвы с внешней стороны. И точить для них колья…

Остаток ночи у меня, правда, ушел вовсе не на сон и не на сборы. Да и собирать мне, честно говоря, было особо нечего: нож-тесак на пояс, фляга, один наушник в ухо… я подумал немного и, все же, убрал телефон вместе с проводами обратно в карман. Сегодня лес мне потребуется без саундтрека.

Остаток ночи у меня ушел на Патко.

Старик не спал, будто ждал. Он выслушал мой сбивчивый доклад — треть слов, две трети пантомимы, — сидя на циновке при огарке свечи. С каждым моим очередным жестом лицо его каменело. Когда я изобразил столб, костер и волочение за ноги, он поднял ладонь: хватит.

— In haau kuae vaeraeo, — сказал он раздельно, глядя мне в глаза.

Вот это я, как ни странно, понял почти целиком. «In haau» — «не ходи». Остальное вполне доходчиво объяснил его палец, упершийся мне в грудь: потому что опасно, бестолочь ты долговязая.

— Надо, — сказал я на родном языке и добавил из своего скудного арсенала: — Haau. Иду.

Патко покачал головой. Не запрещая, разумеется, а как человек, который уже понял, что спорить бесполезно. Потом растопырил пальцы обеих рук, свел их, снова растопырил, широко разводя ладони.

— Graeli muel.

— Muel — это «много»? — я показал на его руки, потом развел свои. — Много?

Он не очень уверенно кивнул.

Гноллов много. Спасибо, я конечно догадывался, но от того, что это подтверждал человек, который прожил в этом странном мире всю жизнь, легче не стало.

А потом он сделал то, от чего у меня возникли некоторые мысли о том, что, возможно, я сильно поспешил с каким-то своими выводами. С какими именно? Тут, как в мемах, ответ - да.

Патко поднял с пола свой посох с мутными кристаллами, ткнул в него пальцем, потом изобразил скрюченной ладонью в воздухе что-то когтистое и произнес два слова, которые я уже хорошо знал:

— Graelu… kavis.

У гнолла — метка.

— Их шаман, маг, колдун или кто он там, — медленно произнес я, будто это как-то могло помочь Патко меня понять. — Ты хочешь сказать, что их шаман такой же, как ты?

Патко несмотря на мои старания, разумеется, не понял ни слова, но, видимо, угадал интонацию. Он коснулся своего предплечья там, где у меня самого уже какое-то время притягивала взгляд татуировка, потом снова показал когтистую лапу — и на этот раз добавил жест, которого я у него еще не видел: медленно провел ребром ладони себе поперек горла.

Видимо, жесты для людей, вне зависимости от мира или планеты, весьма универсальный язык, не требующий словаря.

— Понял, — удрученно кивнул я. — Не подставляться под лапу. Обещаю приложить все усилия, Патко.

Уже в дверях он окликнул меня. Дважды хлопнул себя по груди, раскрыл ладонь — «вернись скоро», — и произнес уже привычное напутствие:

— Vaernae in, aevolaeni kaeo.

Не бойся. Что бы ни значила вторая половина — не бойся.

Выходили на рассвете, по седой от росы траве. Солнце едва оторвалось от кромки леса, ветер с севера тянул прямо в лицо, и Евгений, послюнив палец, впервые за эту бесконечную ночь позволил себе что-то вроде удовлетворенной усмешки.

— Ветер в нашей команде, — пояснил он, оглядывая строй. — Но даже несмотря на это, будем предполагать, что у тварей нюх как у… Ну вы поняли. Поэтому запоминайте: идем по ручью, где можно — прямо по воде. Ноги промочим, переживем. А вот если нас унюхают за километр, то уже вряд ли. Говорим шепотом. Артур слушает лес. Если он поднимает кулак, все замирают и не дышат. Молиться можно только мысленно. Если не уверены в себе, то можете одной ладонью зажать рот, а другой задницу. Ракетница у меня. Там четыре заряда. Но! Это на самый крайний случай, а не «ой, что-то хрустнуло». Вопросы?

— Один, — Марфа затягивала лямки рюкзака, куда сгрузила моток веревки, топорик и еще какое-то железо, позаимствованное в хозблоке. — Какой у нас план «Б», если у их логова все окажется хуже, чем мы думаем?

— Хуже, чем мы думаем, будет обязательно, — не моргнув и глазом, заранее пообещал Евгений. — Поэтому план «Б» — когда все пойдет по… одному месту, то думайте башкой и не поддавайтесь страху. Все. Идем.

Метка шевельнулась под рукавом, будто потягиваясь.

Мана: 3(7)

Колодец за остаток ночи нацедил одну-единственную каплю, и я мысленно велел ему не расслабляться: в тот день нам обоим предстояло работать сверхурочно.

Ворота проскрежетали за спиной, отрезая теплый дым кухни, и лес без особой охоты встретил нас сыростью. Нас… звучало, конечно, весьма помпезно для шестерых людей с ножами, веревкой и одной очень упрямой надеждой на то, что худенькая девочка-биолог все еще дышит где-то там, на севере.

Сумерки — лучшее время для охоты, все не смолкал бархатный голос в моей голове.

До сумерек оставался целый долгий день. Мы шли занимать очередь заранее.

Мы шли по ручью, забирая все выше. Лес вокруг постепенно менялся, как декорации между актами. Деревья теснились все реже и кряжистее, седой мох свисал с ветвей длинными бородами, а в прожилках стволов то и дело вспыхивал слабый золотистый свет, будто кто-то забыл выключить на дереве лампочки.

Вода в ручье оказалась почти ледяная, прозрачная до каждого камешка. В ней, как обычно неторопливо, против течения, плыли крошечные светящиеся шарики — тоэна, капли чужой (или как-то иначе, я тогда еще не понимал) маны. Спокойные, как рыбки в аквариуме. Красивые до неприличия.

— Ног не чувствую, — шепотом пожаловался Алексей, в четвертый раз оступившись на скользком камне. — Совсем.

— Радуйся, — так же шепотом отозвался Андрей. — Меньше чувствуешь, меньше жалуешься. Подумай об этом, Леха.

— Тихо, — прошипел Евгений, и они сразу замолчали.

Я шел третьим, опираясь на палку, и старался ровно дышать. Швы на бедре при каждом шаге напоминали о себе короткой злой искрой, но это было вполне объяснимое неудобство. Куда меньше мне нравилось другое. Чем дальше на север, тем настойчивее чесалось под меткой, словно татуировка что-то чувствовала.

У широкой заводи, где ручей ширился в стороны и мельчал, Евгений поднял руку и жестом показал: привал, две минуты. После чего коротко кивнул в мою сторону.

Я прикрыл глаза.

Артур. Увоан. Суэтиа. Тоэна.

Колодец недовольно булькнул, отдавая каплю. Метка обожгла предплечье знакомой прохладой, и лес развернулся вокруг меня призрачной картой.

Мана: 1(7)

— «Полкапли бы», — мысленно взмолился я. — «Давай договоримся хотя бы на полкапли».

Но у татуировки, судя по всему, не имелось уникального предложения в виде тарифа для экономных. Ветер, широкой вихрастой вуалью, все так же неспешно спускался к нам с севера; в трехстах шагах впереди грелась на камне какая-то мелкая живность; слева, у самой воды, остывал знакомый мне след. Гноллы действительно проходили здесь, но давно, еще до рассвета.

А еще над всем этим магическим великолепием, далеко впереди, застыло то самое чувство неправильности. Уже не едва ощутимое, как ночью, а вполне четкое, пусть и размытое, как зарево над утренним городом.

Я отпустил Шепот и открыл глаза.

— Они прошли здесь еще до рассвета. Четверо или пятеро, вдоль воды, — доложил я, едва шевеля губами и чуть ворочая языком. Так что остальные больше вглядывались мне в рот, чем слушали ушами. — Сейчас в округе чисто, но впереди… Впереди их дохрена. Там намного больше, Евгений, чем я видел, когда искал растение для Жеки.

— Насколько больше?

Я какое-то время подбирал слова, пока не махнул на это дело рукой. Как увидел, так и скажу. Самому все равно ничего не понятно.

— Как зарево. Не сосчитать.

Евгений помолчал, глядя на север, потом коротко кивнул:

— Дойдем, посмотрим. А пока подъем.

Дошли мы к середине дня. Вымотанные бродом, обходами и моей палкой, задававшей всему отряду темп раненой черепахи. Последние полкилометра мы и вовсе ползли. В самом буквальном смысле. Продирались на локтях, по гребню, заросшему лесом, туда, где, как нам казалось, открывался недурный обзор.

Ветер по-прежнему играл за нас, и я готов был расцеловать его в обе воздушные щеки.

А потом заросли кончились, и мы увидели.

Стойбище расположилось под нами в широкой лощине, зажатой между каменистым холмом и крутым осыпным склоном. И первым, что я почувствовал, был не страх. Стыд. Мне стало стыдно за то, как легкомысленно мы все произносили слово «стойбище» или «логово», представляя себе что-то вроде стоянки бомжеватых собак у костерка.

Их «поселение» скорее напоминало поселок. Десятки укрытий из жердей и шкур, лепившихся друг к другу вдоль подножия склона; загон с какой-то мелкой скотиной; коптильные ямы, над которыми стелился жирный дым; и всюду, между шатрами, у ям, у большого центрального костра — серые поджарые фигуры.

Много.

Я начал считать, сбился на четвертом десятке и бросил это пессимистичное занятие. От точных цифр становилось только хуже.

На плоском валуне у костра, неподвижный, как часть пейзажа, сидел тот самый… пусть будет Шаман. Даже с большой буквы. Как имя собственное или отличительная черта его ублюдочной личности, портящей наш незапланированный квест-пикник.

Даже отсюда было видно, какой он мелкий и облезлый рядом с сородичами… и как вокруг навершия его посоха вьется золотая мошкара из огоньков маны.

А у костра, шагах в десяти от валуна, стоял столб. Около него, обвиснув на веревках, едва держалась на полусогнутых ногах Лиза.

Живая.

Я увидел, как она переступила ногами, и только после этого разжал зубы. Ее раздели догола, и даже с гребня было заметно, что бледная кожа расписана ссадинами и полосами кровоподтеков; коротко стриженная голова свесилась на грудь, но она все еще стояла, а не висела. Дышала. Меня замутило, и я усилием воли отвернул взгляд.

— Ублюдки, — одними губами сказал Колян рядом. — Что они с ней…

— Живая, — оборвал его Евгений. — Остальное потом. Приглядитесь внимательнее.

Я посмотрел. И через пару мгновений понял, что отставной военный имел в виду. Внутри у меня стало совсем холодно.

Лиза стояла, как бы это ни звучало, слишком удобно. Столб врыли не в центре гнезда, не у шатров, а на открытой полосе между костром и южным краем лощины. К ней вела чистая, просматриваемая прогалина. А по обе стороны этой прогалины, в тени крайних укрытий, лежали гноллы. Не спали, не возились у ям, а именно лежали, причем мордами к югу.

— Это… ловушка? — тихо поразился я. — Они ее специально так выставили? Чтобы мы увидели?

— Скорее всего, — Евгений опустил голову на скрещенные руки. — Другой мир или планета… они явно не первый раз делают нечто подобное. Если бы прошли по этому коридору, то… ну, вы сами понимаете.

— Да откуда им вообще знать, что мы придем? — прошептал Алексей. Голос у него подрагивал.

— Оттуда, что они не звери, — сказал Андрей. — Мы все никак не привыкнем, да? Они не звери, парни… и Марфа. Это какие-то полуразумные фэнтези твари. Арчи, настало твое время. Давай, подсказывай, как сделать красиво.

— У меня без радостных новостей, — сказал я через силу. — Патко подсказал, что у этого Шамана тоже метка. Хрено-магическая поеб… ерунда. Так что может быть так, что у него есть способ, как нас заранее заметить… — я поднял рукав; чернильный узор медленно шевелился. Марфа, увидев это впервые, издала короткий сдавленный звук. — …и тогда я для него вообще как большой неоновый указатель.

Минуту, две, три, почти десять все молчали. Внизу, в лощине, тонко и страшно взлаял гнолл, ему ответили еще два, и снова стало тихо, только дым тянулся над ямами.

— Значит, в лоб нельзя, тихо нельзя, с магией нельзя, — отрывисто перечислила Марфа. Она лежала чуть левее и последние минуты смотрела не на Лизу и не на гноллов. Она не сводила взгляда со склона. — Хорошо, что я пошла, да? А то, знаете, не женское дело. Все такое. Хотите прогуляться со своими мужскими причиндалами к прямоходящим крысо-собакам или послушаете бесполезную женщину?

— Выкладывай давай, — ненадолго прикрыл глаза Евгений.

К этому моменту мы пролежали на гребне уже почти час. Солнце успело перевалить зенит и начать долгий спуск, гноллы внизу дважды сменили караулы у прогалины, а Марфа все это время, как живой сканер, молча гоняла взгляд по склону.

— Осыпь, — Марфа подбородком указала на крутой склон над дальним краем гнезда. — Видите, где серый язык между двумя соснами? Свежий выпор, кромка совсем недавняя, крупный обломочник на мелкой подушке. Весь этот язык держится на честном слове и вон на той плите. Видите, торчит, как гнилой зуб? Это замковый камень. Если выбить его или поджечь под ним дерновую подушку так, чтобы та поплыла… Половина склона уедет вниз, аккурат на дальний край стойбища. Всех не похоронит, даже не надейтесь. Но шума, пыли и паники будет достаточно. Вряд ли им, если они действительно недостаточно разумны, будет до своей ловушки.

— А Лиза? — быстро спросил Колян. — Ее не заденет?

— Столб у южного края, осыпь сойдет на северный. Там почти сотня метров, — Марфа прищурилась, пересчитывая что-то по одной ей ведомой формуле. — Заденет, только если я отупела за те дни, что провела в вашем далеким от изысканности обществе. Но я пока еще держусь.

Евгений долго смотрел на серый язык осыпи, на плиту-«зуб», на прогалину-ловушку. Потом на меня.

— Штейн. Ветер к вечеру переменится?

Я снова закрыл глаза. За время, проведенное на гребне, колодец успел нацедить каплю обратно, и тут же безропотно ее отдал.

Ветер облизнул мне ладонь извиняющимся за шалость псом и тут же помчался куда-то в сторону, зазывая поиграть и побегать среди уставших от его непосредственности лесов, ждущих покоя.

— Да, — вновь отпуская Шепот, безрадостно ответил я. — К тому моменту, как стемнеет, ветер повернет сюда с юга. Но у нас будет короткое окно.

— Насколько короткое?

— Не знаю, как сказать… пока лес от него окончательно не устанет? Короче, минут десять, может, пятнадцать.

— Тогда слушаем сюда, — сказал Евгений, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на азарт. — Работаем на закате и действуем следующим образом…

Марфа с Андреем ушли к плите-«зубу» в обход по гребню. С веревкой, топориком и охапкой смолистого сушняка, который они вязали прямо по дороге. Евгений с Коляном сползли ниже, к началу прогалины. В их задачу входила непосредственно Лиза и, когда начнется хаос, тридцать секунд работы ножами. Мне выпала весьма достойная задача, заключавшаяся в том, чтобы лежать на гребне между двумя группами и делать две вещи.

Слушать ветер и не отсвечивать.

Алексея Евгений поставил рядом со мной на случай, если потребуется передавать сигнал. Видимо, после дебютного эпизода с Патко отставной военный не очень доверял нашему статному богатырю.

— Слышь, Арч, — прошептал Алексей, когда солнце коснулось верхушек. — А если он сойдет не туда? Ну, обвал.

— Марфа сказала, что туда.

— А если эти… монстры нас раньше заметят?

— Не заметят. Евгений все уже десять раз объяснял. Мы даже палочками репетировали. Ты, вот, шишкой был, если забыл.

— А если…

— Алексей, — я повернул к нему голову. Его смешливый прищур совсем исчез. Глаза округлились, и в них плескалось что-то нехорошее, знакомое мне по все тому же эпизоду первых дней. — Дыши. Медленно. Твоя задача сделать одну отмашку. Рукой, о господи, махнуть. Ты обязательно справишься.

— Ну да, ты прав, — он явно не поверил. Причем ни мне, ни самому себе.

Медовый закат медленно стекал по небу. Внизу в полную силу разожгли большой костер; гноллы стягивались к нему, и от того, как деловито они таскали к огню вертела и корыта, меня скручивали рвотные позывы. Лиза у столба подняла голову. Раз, другой, и я запретил себе думать, что она понимает в этих приготовлениях куда больше нашего.

Она же биолог.

Она все понимала лучше всех… если монстры не добьются своего с ловушкой, то… зачем пропадать свежему мясу, правильно?

Но последнюю каплю в колодце я берег, как потерпевший кораблекрушение бережет последний глоток из фляги, так что Шепот не трогал. Просто не сводил с происходящего взгляда.

Дым большого костра служил мне флюгером. Весь вечер он послушно стлался к югу, прочь от нас, а на закате дрогнул. Встал прямым столбом, и лес тут же словно перестал дышать. Кроны смолкли. Крики птиц больше не отдавали звонким эхом. Секунду, две, десять не шевелился ни один лист, а затем верхушки сосен качнулись в обратную сторону, и столб дыма медленно, всей своей тошнотворной тяжестью, повалился на север.

— Давай, Леха, — шепнул я. — Отмашку.

Алексей приподнялся, вскинул руку в сторону сосен, где ждала Марфа… и застыл.

Внизу, у ближнего края лощины, из тени крайнего шатра поднялся гнолл. Просто встал, потянулся, и повел носом по предавшему нас ветру. По ветру, который теперь нес наш с Алексеем запах прямо на него. Секунда, и тварь коротко, вопросительно залаяла.

— Отмашку! — прошипел я.

Но Алексей уже не слышал. Он смотрел на поднявшегося гнолла, и его рука, вместо короткого условного взмаха, зашлась мелкой дрожью где-то на полдороге. А потом он сделал худшее из возможного: вскочил на ноги, чтобы побежать.

Дальше все происходило весьма сумбурно. Как в плохо смонтированном кино.

Я поймал его за ремень и рванул вниз. Швы на бедре отозвались возмущенной белой вспышкой. Гнолл внизу залаял уже в полный голос, и вскоре его лай подхватили другие. От сосен, не дождавшись никакой отмашки, коротко свистнуло. Марфа приняла решение самостоятельно, и в подножие серого языка, прямо в сухую смолистую подушку, красной злой звездой ушел заряд ракетницы.

Настил мгновенно вспыхнул, взвиваясь в сумерки широкой пламенной дланью, и, буквально через несколько мгновений, склон вздрогнул.

Прожив всю жизнь в городе и бывая лишь в окрестных лесах равнины, я никогда не видел ничего подобного. Серый язык осыпи будто вздохнул и поплыл. Сначала лениво, по-кошачьи, а затем разом, с нарастающим костяным грохотом, сорвался вниз. Пыльный вал, бумажными стаканчиками сминая шатры, прокатился по северному краю поселения; скотина в загоне омерзительно протяжно завизжала; серые фигуры брызнули во все стороны прочь от катящихся глыб. Дым и пыль, послушные новому южному ветру, тяжелой стеной поволоклись на север, прямо через «логово» и попутно пряча в себе половину мира.

— Давай! — рявкнул снизу Евгений, уже не таясь, и они с Коляном рванули по прогалине.

Коридор-ловушка был пуст. Находившиеся в засаде гноллы, лежавшие мордами к югу, сорвались на грохот и бросились к рушащемуся краю гнезда.

Евгений добежал первым. Я видел сверху, как блеснул его нож, как поползли, отпадая, веревки, как Колян подхватил обвисшую Лизу на руки.

Тридцать секунд. Им нужно было всего тридцать секунд, и двадцать из них судьба, если она существовала в этом мире, подарила им от щедрот своей ироничной души.

На двадцать первой ее благосклонность иссякла, и из пыльной завесы вышел шаман.

Он, с ног до головы, был весь в крови и в серой пудре. Монстр припадал на одну лапу, но при этом весьма резво шел вперед, в то время, как золотая мошкара вокруг его посоха взвилась бешеным роем. Облезлая морда повернулась. Даже не к Евгению или к Лизе. А выше. К гребню. По камням и кустам. Через верхушки деревьев. Прямиком ко мне.

Он меня учуял.

Посох ударил в землю, на мгновение мне показалось, что я различил зазмеившиеся символы, поплывшие вокруг навершия, но уже следующим ударом сердца мне было совсем не до этого краткосрочного наваждения.

Воздух над прогалиной сгустился в полупрозрачную золотую лапу. Ту самую, преследовавшую меня несколько дней не в самых лучших воспоминаниях, только теперь она разворачивалась вовсе не над его сородичами, любителями косплеить тварей из «Берсерка».

Евгений с Коляном и Лизой как раз выходили на открытое пространство.

Шаман, глядя мне прямо в глаза, широко усмехнулся, обнажая острые, почти рыбьи, зубы и клыки.

— Бегите! — заорал я, что было сил.

Золотая лапа, размером с банкетный фуршетный стол, ухнула вниз.