Путь Вожатов, или Пряжа словная о Цыжи-граде, о Граде Гроба да обо всём, что меж ними пролегает

Титульный лист

Путь Вожатов

или

Пряжа словная о Цыжи-граде,

о Граде Гроба

да обо всём, что меж ними пролегает

Рудаил! Фанадосий! Ирина!

В черноте безначальной творенье белеет,

Во твореньи том белом - чёрная страсть,

Да во страсти той чёрной – весь белый свет,

А на свете том белом - чёрное море,

Да высится в море том белая суша,

А на суше той белой стоит чёрный лес,

А средь леса того - град белого камня.

Во граде том белом - чёрная башня,

А в башне той чёрной - белый престол.

У престола того - черноризец в короне,

Да в руке его чёрной - белая чара.

А в чаре той белой - вино всё черно,

В вине же том чёрном есть белый дух,

А в духе том белом - чёрная власть,

Во власти же этой - свет продвиженья,

Да есть в том движеньи преграды из тьмы,

Да в тех же преградах есть светлый урок,

А урок этот светлый - отец чёрной гордыни,

Но в чёрной гордыне есть белое семя,

И семя то черноту порождает, что конец и начало, и обоих не знает.

В Цыжи. Глава I

Слово о мглянском укладе, о Никоне Ладомце, о спасеньи Цыжи-града и об Отце его Едином

Живёт средь холмов да на равнинах по солнцу от Крыщова племя людское, что мглянами называют. Тих да мирен люд сей, живёт он в низинах, да расщелинах, да всяких прочих тёмных местах, ибо света солнца не жалует. Делом своим обыденно заняты мгляне – то горное дело да недра земли, да пашня, да овцы, да птичье заводство.

Слеп мглянин к соседям и в общении редко бывает. Не начинает он войн, и обид он не держит. Без обид не питает он страхов, без страхов – защиты у сильных не ищет. Иные народы чуть что – так сразу же князя сколотят да шлемы наденут, а мглянин прощает – и снова в делах. Прощает журчанам крыщовским он стычки да убиенья, торгашам визиговским цены прощает взалом, да и рызманцам он прощает долги. Трудом размывает обиды он, временем зло растворяет. Тем блаженны сии дети потёмок.

Терпим и к гостям он да к новосельцам, и всякой он помощи рад. Так приютил он Никона Ладомского, отшельника, бывшего князя, когда вошёл в право в Ладоме-граде сын его Трифон. Наставил он мглянина в вере пустопрестольской и воздвигнул в городе мглянском Цыжи пустопрестольный собор, а затем коротал он свой век, расширяя сей град да уча мглянина яблони сажать.

Но в лето одно возбурлили болота крыщовские да загорелись, и бежали оттуда лихие журчане, и насели на Цыжь и на мглян. То уж были не стычки, но грабёж бесконечный да истребленье. Бежали все мгляне из полей и садов и укрылись за стены Цыжовы. И ждали они в печали, и жаждали, и голодали, но так и не мыслили о кровавом ответе. Тогда Никон-пустопрестолец собрал от родов их всех глав и в соборе держал совет. Он велел им избрать средь своих одного, кто во спасенье обяжется перед престолом пустым жестокость вершить над врагами, кто согласится вину за убийство принять на себя и остальных всех от оной избавить. И был выбран мглянин Вожат, и стал он с поры той Никоновым называться.

Собрал тогда Вожат мглян в ополченье и вышел из Цыжи. Много журчан, да дики и праздны они, а потому слабы оказались пред медленным натиском мглянских щитов. Отбил Вожат сады у стен и велел из яблонь выстроить частокол. Так шёл он от места до места, всякое новое кольями ограждая, и цвели те колья, и плодоносили, и не умирали, кормя хозяев своих. И отбил Вожат всю землю, какая Цыжь окружала, и яблонями её оградил, да только больше сделать не смог. Бесновалась тьма журчанская за пределами теми, да стрелы метала и костры разжигала, и слишком мало мглян оставалось, чтоб в море этом пройти. Остались журчанам копи и поля, горели башни птичьи. Кружили голубки над башнями теми, улетать отученные, но и дом потерявшие, покуда из сил не выбивались и не падали в журчанские котлы.

Тогда воззвал Никон во тьме пред престолом пустым, да проклял журчан, да молился в рыданьи и крике о мглянах, деревьях и птицах, о камнях и колосьях. Истончал он и высох в мольбе многодневной, да дух испустил, но был он услышан.

Соборная тьма разлилася над Цыжью, равнодушная к солнцу и боли. Погасли костры и утихли страданья, и ужас пронзил журчан. Из одной тьмы родилась вторая, из второй – ещё пять, из пяти тех – по тьме тем, и ночами сгущались они крепче стали, и гуляла в них холодная матерь темнянского люда, и женилась на щелях да углах, приводя в мир детей – род темнянский, в подмогу от журчанской напасти. Не страдал уж темнянин от мягкости мглянской, и знал он, где бить врага.

Был среди теменцев новопришедших один, что из резного угла сожжённого сруба ночью безлунной родился, и был он умней и сильней остальных, да на голову выше. Возглавил он чёрную рать и повёл, и журчан научил, что не страшен болотный огонь, не страшны и дикие звери, да и смерть от простого меча, иль от голода, иль от болезни, и что лучше вернуться им в дымное тленье, чем у мглян оставаться в гостях.

Вернувшись с победой, снискал этот воин почёт и поклон. И Вожат его встретил с ковшом серебрёным, что полон вином чёрным ладомским, и, испив то до капли, сей воин стал князем. Васильем он был наречён, сыном Угловым, и в правленьи дальнейшем был прозван он Мирным, и звали мгляне его Отцом Единым, а теменцы – Рукопростирателем. Цыжь-град стал столицей его и домом, и звался с тех пор Цыжьгородом-во-Тьмах.

Слеп князь Цыжьгородский к соседям да в общении редко бывает. Не начинает он войн да не держит обид. Прощает визиговцам цены взаломные, прощает и рызманцам он долги. Не прощает журчан лишь крыщовских Василий за стычки и убиенья. Блаженны под ним его дети, укрытые любящей тьмою.

В Цыжи. Глава II

Пересловие Вожата с князем, с матерью хладной и с Ладомцем-чудотворцем

Похоронили в Цыжи мглян, прикопали у яблонь журчан, башни птичьи отстроили и вывели новых птенцов. Покоился Никон Ладомский на том же месте, где и отдался Богу, во гробу белого камня и с благословеньями Трифона-Ладомца, на нём начертанными. И стоял Василий у этого гроба, положив на него руку, и обратился к Вожату, которого вызвал в собор:

- К тебе уваженье цыжовцев тянулось, на тебя упованья их возложились. Но уклонился ты от чаши ладомской и мне её передал. Отчего так?

- Горько вино чёрное, княже, а я уж горечью сыт.

- Иные терпят. Иные и жаждут.

- На то их воля. Как и твоей волею было чашу эту принять.

- Не спорю. А всё ж – чего ждёшь ты от меня? Какой награды?

- Может, и хотел когда чего, да только теперь уж не хочу. Разве что уйти.

- Уйти?

- Уйти прочь от мглян да от Цыжи, в скитанья податься. Не могу я по этим местам более ходить. Не осталось у меня хорошей памяти.

- Забытья желаешь?

- Забытье – что обман, княже. Прока от него нет. Отпусти меня вон из земли своей. Люди мои мне бы не дали этого – но ты дать можешь.

- Могу ли? С чего решил ты, что не обратят они ко мне вопрошанья свои так же, как к тебе обратили бы? Что не посею того же зерна, что ты бы посеял? Руки их волей моей строят, но глаза их всё ещё на тебя смотрят. Не даст князь Цыжьгородский унынью одного топтать надежду всеобщую. Нет, Вожат, тебе отпуска.

- Значит, и нет мне у тебя никакой награды, княже. Это всё, с чем звал ты меня?

- Погоди. Коль скитаться хочешь – могу дать тебе скитанья, да не пустые, а с делом и во благо.

- По указке скитаться – что за скитанья?

- А ты послушай, что предлагаю. Слыхал о звезде, что недавно упала?

- Слыхал пересуды, да не терплю я их.

- Окромя пересуд, есть и иное у меня, за что спасибо Трифону Никоновичу. Пала звезда эта не где-либо, а близ Ерусалима-града, и была вскоре епископом его присвоена. Он объявил её новой святыней и, говорят, всё ученье своё гробопреставленническое извернул и переделал вокруг неё. Многие ученики его недовольны. Многие отреклись. Безумие, говорят, посеяла звезда эта в нём.

- К чему сие изложение, княже? Уж не ведёшь ли…

- Веду. Звезду эту я желаю иметь здесь.

- Зачем это ещё? Сам умом тронуться решил?

- Если кратко, то есть пророчество у пустопрестольцев. Отражено оно и у других ветвей престольных, хотя у всякой по-своему. Звезда эта многим интересна и многим желанна. Епископа гробопреставленников сановники прочих церквей страшатся - потому-то и не ждёт он кражи. А ты, в свою очередь, совсем не боишься властных и святых, и оттого трепетом пред ними не сдержишься.

- Ладно придумал, княже. Да только с чего это мне нужно?

- Разве что нужно тебе, творенье Никоново? Ты же думаешь на меч с горя броситься. С клинком сочетаться всегда успеется, и лучше, когда в деле, чем когда спраздна. Так почему бы не пойти тебе на дело княжеское?

- Для чего? Заради славы тщетной и молвы?

- Для дела, Вожат, для дела. А что тебе всё людское опротивело – мне можешь не говорить. Нас, чад хладной матери, ты лишь коснулся в уныньи своём. Может, поймёшь когда лучше. Может, нет. Надейся, что нет. Надейся и иди в путь. А коль узнаю, что ты всё же на меч пал – с того света вытащу и обратно к делу приставлю. Как ты мне чашу вручил ладомскую – так я тебе это препоручаю. И не спрошу, готов ли, как и ты не спросил.

Обернулся Вожат и прочь ушёл, не сказав ничего. Постучал Василий по гробу пальцем в раздумьях, да недостучал – скрипнули врата соборные, возвратился Вожат.

- Неужто ещё скажешь что?

- Скажу, да не тебе, - ответил, да встал на колено перед Никоном, да уткнул перст указующий в начало букв благословенья. – Матерь холодная! Услышь Отчего сына, внука тебе, услышь и Творцу передай. Клянусь пред тобою, пред Никоном Ладомцем, да пред Васильем, князем своим, что впредь не убью ни люда, ни зверя, ни птицы, ни гада, ни жалкой стоноги, ни иного живого. А если придётся, да хоть случайно – пусть же на месте сгорю, вмиг и без пепла, и телом сгинув, и душою, и чтоб не стало меня вовсе. Довольно с меня трупья. Пусть прочь уйдёт, и наяву, и во сне, и промеж.

Оторвал от камня палец Вожат, поднялся, протянул руку князю.

- Крепи.

Выдохнул воздух безмолвно Василий, тенью густой и клубящий.

- Всё ж решил умереть, да красиво.

- Свёл желанное с настоящим.

- И смерть получил.

- Не твоё веденье. Крепи!

- Давно пора мне за клятвы мзду брать. С тебя и начну.

- Нету ничего. А ежели хочешь на работы приставить – так приставил уже. Крепи давай!

Вновь выдохнул князь. Достал из сумы кольцо серебряное с шипом, присадил на палец Вожатов, окропил изнутри серебро и обратно взял.

- Да будет так. Свидетель тому я, Василий князь Цыжьский.

И тогда уж покинул Вожат Василья да направился в дом свой. Не давало ему думать жало гневное, не позволяли горе да обида на хлад княжий сидеть спокойно. Стояли пред ним соратники его и родичи, журчанами убитые, да смотрели на него, покуда смеркалось, покуда в доме тени росли, покуда не утонули лица их во тьме и не сокрылись глаза их бессветные. Но и тогда не смог уснуть он, ибо всё гнало разум его жало сие, глубоко посажённое. Так просидел бы в темнице дома своего он всю ночь да весь день грядущий без сна и без покоя, да только пришла к нему гостья. Из тени темнейшей вышла она, из угла безоконного, высокая столь, что согбенной лишь помещалась в доме Вожатовом. Без глаз смотрела на него она, без касанья обняла, без звука утешила. Без нежности, без суровости – всё обойдя, растопила жало и погрузила мглянина в сон, чтобы знал он, что и она его клятве свидетель.

А во сне и Никона он повстречал. Стояли они под стенами Цыжовыми, где бился Вожат, и лежали вокруг воины его, знакомцы и родичи убиенные, в тех самых местах, где и легли. И журчане там же лежали, и яблони иссечённые, и котлы перевёрнутые, и шёл пепельный ветер с полей пожжённых.

- Здрав будь, Никон.

- Здрав будь, Вожат.

Улыбнулся слабо Никон, коснулся ближайшего тела рукой – и ожил тот мглянин. Задышал, поднялся, заозирался – был он жив, будто лишь спал в беспамятстве.

- Я помню тебя, - сказал Вожат.

Так ходили они от одного к другому и всех подымали, и всех признавал Никонов. А как поднял всех Ладомец, собрал их вместе, как в соборе когда-то, и поклонились они Вожату да разошлись по делам своим – поля пахать да яблони сажать. Затем указал Никон на котлы – и вылетели из них голубки на волю. На поля указал – и ушла гарь в землю, и зазеленели всходы. Наконец, обратил он взор свой на журчан поверженных.

- И их тоже, - попросил Вожат.

Ясней улыбнулся Ладомец в белую бороду и воздел руку над журчанами. И выросли из них деревья, и стали они яблонями, зацвели и заплодили. Сорвал он яблоко с ветви – и вдруг в руке его не яблоко уже было, а ёж живой. Опустил ежа на землю Никон, сорвал другое – стало оно зайцем. Третье сорвал – крот. Кошки и белки, куницы и собаки, да птички, да гады ползучие, да всякая живность – и журчан вернул он.

- Спасибо.

- Проснёшься – не раздави стоногу, - напутствовал Ладомец.