Путь волка

Глава 1. Начало истории

Отступление

Лесной край, словно бескрайнее зеленое море раскинулся во все стороны. Дремучие леса протянулись на много дней пути, с одной стороны упираясь в неспешное течение Великого Борисфена, а с другой стороны – в Ильменские горы. В этих местах издревле жили бодричи или лесные люди, как они сами себя называли. Старые люди рассказывали, что сюда их привел еще в незапамятные времена сам Отец Вседержитель Святобор, наказавший им жить здесь своим уставом на веки вечные.

С тех пор здесь появились сотни и сотни селений, поселков и городков. В непролазных дубравах, где издавна было не пройти ни пешему, ни конному, протянулись неприметные тропки, узкие дорожки. По лесным речкам сновали утлые лодки-долбленки с рыбаками, парусные расшивы, а нередко и высокие ладьи торговых гостей с Юга или Севера.

Мужчины у бодричей славились как искусные следопыты и охотники, которые без промаха били птицу, с одной рогатиной без страха ходили на кабана и медведя. Редкий столб у дверей дома не был украшен звериными черепами, ожерельями из когтей, рассказывая о смелости и силе его хозяина. Знатными мастерицами были матери и жены бодричей. Одежду своих мужей, сыновей и братьев женщины украшали искусной вышивкой, где красовались быстроногие олени, грозные волки и медведи, переплетались ветки и резные листья деревьев. Выделанная ими пушнина – лисица, куница, горностай, соболь, бобер – ценилась как никакой другой товар у южных и северных купцов, готовых платить золотом и серебром столько, сколько запросит хозяин. Все равно в убытке не останутся, у себя дома, как шепчут злые языки, за такой товар они берут впятеро, а то и вдесятеро больше. Мягким золотом назвали торговцы меховые шкуры, при этом в восхищении цокая языком и жадно сверкая глазами.

Воинское искусство им было мало знакомо, хоть смелости и храбрости бодричам было не занимать. Из лука стреляли так, что не каждый лучник сможет. Чуть ли не каждый юнец мог белке в глаз стрелу пустить, острогой с берега рыбу выбить. На праздниках, показывая молодецкую удаль, с удовольствием возили друг друга лицами по земле. Меч или боевой топор, напротив, были им незнакомы. Видели их бодричи лишь на больших торжищах, куда приезжали богатые торговые гости с сильной охраной. Вот тогда-то вдоль можно было поглазеть и на обоюдоострые мечи в богатых ножнах и непривычно узкие топоры с длинными рукоятями и хищно изогнутыми лезвиями. Сразу было видно, что не на неразумного зверя было это оружие, а на человека.

Давно в эти края не заглядывала война. Старики уже и не помнили, когда была последняя свара между племенами. Одни говорили, что тридцать зим назад; другие – что сорок. Только в старых легендах, которые любили долгими зимними вечерами слушать безусые юнцы, можно было узнать про страшные склоки между соседями из-за земли, угодий и болот с железной рудой. В пожелтевших от старости берестяных свитках рассказывалось и про отважных вождей, и про кровавые сшибки поединщиков, и про целые сражения, когда от крови земля под ногами начинала ненасытно чавкать, а вода в реках становилась алой. От рассказов о страшных временах малыши испуганно прижимались к взрослым, а те тревожно хмурили брови и еще крепче прижимали к себе детей, словно старались защитить их от ужасов давних времен. И в такие мгновения, когда все родичи собирались вокруг костра, и по кругу шла резная братина с духовитой медовухой, казалось, что ничего плохого со всеми с ними уже больше не случится, и впереди бодричей ждет лишь мир и спокойствие. Но мирное время заканчивалось, и где-то вдали уже звучала грозная поступь войны.

1. Начало истории. Знакомство с Айрин и Добраном

Эта история началась довольно давно, почти два десятка лет назад, когда в этих местах разразилась страшная непогода. Такого жуткого ветра и сильного дождя старики еще не помнили. Почти неделю лютовало ненастье на землях бодричей. С затянутого черными тучами неба сутками падала вода, от резкого ветра с корнем вырывало деревья, сметало соломенные крыши с домов, ломало изгороди. Лесные речки вышли из берегов, земля превратилась в болото, по которому было не пройти ни пешему, ни конному. Несколько дней люди вместе со своей скотиной и скрабом прятались в хижинах и землянках, моля Отца Вседержителя Святобора защитить их от разбушевавшегося ненастья.

Лишь на седьмой день непогода стала стихать, а на восьмой, наконец, из-за туч показалось долгожданное солнце. Громко славя Святобора, бодричи вылазили из своих укрытий, и тут же бросались искать пропавших родичей. Сразу же то там, то тут стали раздаваться горестные крики, плачь тех, чьи близкие погибли, дома разрушены, а пожитки пропали. Многие селения бодричей превратились в развалины, сотни людей, среди которых было много стариков и детей, сгинули без следа.

За этой бедой пришла другая беда, еще более страшная – голод. Вода частью уничтожила, частью испортила запасы, что к зиме наготовили трудолюбивые бодричи – зерно дикой ржи, репа, вяленое мясо, козий сыр, соленая рыба, мед в бортях и многое другое. Они бросились заготавливать припасы по новой, но не тут-то было. В лесу много живности подохло, много ушло от непогоды еще дальше на север. Вода в реках еще оставалась мутной, бурной, все рыбные ловушки оставались пустыми, оставляя рыбаков ни с чем. Птица, если и попадалась охотнику на глаза, стала не в меру осторожной, при любом шуме взлетала и больше не показывалась.

Днями напролет мужчины бродили по заболоченным лесам в поисках хоть какой-то дичи. Большой удачей было, если удавалось подстрелить утку. Про зайца, чудом пережившего потоп, и говорить было нечего. Такую добычу можно было смело растянуть на два, а то и три дня, особенно, если разбавить похлебку кусками земляного яблока и ароматными кореньями лука и чеснока.

Вот и Добран из селения Дальние Вески надеялся поймать зайца, бродя по лесу вторые сутки. Две утиные тушки уже висели на его поясе, но разве это добыча для большой семьи? Сам он еще не был женат, оттого и жил с семьей брата. Считай больше двенадцати голодных ртов, и все хотят есть.

– Отец Вседержитель, помоги, – шептал молодой парень, зорко оглядываясь по сторонам. – Не оставь в беде…

Коренастый, черноволосый, как и все бодричи, он казался естественной частью этих мест. Неслышной тенью скользил между деревьями, ловко пробирался через непроходимые завалы, которые другого бы смутили или даже испугали. Усталость уже давала о себе знать, и парень время от времени останавливался перевести дух. Выбирал место по суше, приваливался спиной к дереву и с наслаждением вытягивал ноги. С закрытыми глазами глубоко дышал, стараясь слиться с лесом, почувствовать себя его частью. Именно так его когда-то учил отец, а того, его отец, когда нужно было набраться сил и стряхнуть с тела усталость. Стань лесом, до сих пор звучал в голове Добрана голос отца, стань деревом, представь свои руки его ветвями, а ноги – его корнями. Пусть твое тело покроется корой, а на нем зашевелятся ветки, зашелестят листья. Дыши, представляя, как дышат листочки, как по корням бежит вода, как на твоих руках-ветках сидят лесные птахи.

– Хорошо, – парень открыл глаза и улыбнулся. Как и всегда, после такого отдыха, ему становилось легко. Куда-то уходили тревоги, страхи. Дурные, беспокойные мысли исчезали, оставляя после себя лишь спокойствием и тишину. – Очень хорошо.

Вдруг он встрепенулся. Где-то совсем рядом раздался всплеск. Добран медленно повернулся в ту сторону и замер, вслушиваясь в тишину. На рыбу этот странный звук совсем не было похоже. Скорее животное прыгнуло.

– Ушастый, кажется, – он облизнул пересохшие губы. Наконец-то, ему улыбнулась удача. С такой добычей будет не стыдно возвращаться. – Главное не спугнуть его.

Добран осторожно снял с плеча берестяную торбу, где от сырости прятал лук со стрелами. Медленно, стараясь не издать ни звука, взял лук, стрелу и выглянул из-за дерева.

– Он…

В десятке шагов от него, и правда, стоял ушастый зверек. Видно, что оголодал. Бока впалые, ушки сникли, а сам с жадностью обгладывает кору с тонких веточек. Самый момент для стрельбы, что парень и сделал. Отпустил тетиву, и стрела попала точно в цель.

– Вот и славно, будет чем моих племяшек порадовать.

Любил детишек, что и говорить. Своими ребятишками еще не успел обзавестись, вот и возился с племянниками. Старался им повкуснее кусок со стола взять, красивую игрушку из веток и тряпок смастерить или свистульку из дерева вырезать. Видя его доброту и ласку, дети то же к нему тянулись. Чуть, где присядет отдохнуть, они тут же на нем повиснут. Обнимают, всякими детскими тайнами делятся, друг на друга жалуются, а то и защиты от обидчиков просят. Сразу понятно, что неспроста его Добраном назвали. Добрый, значит, на языке бодричей. Был он добр не в меру, а дети это, в отличие от взрослых, хорошо чувствуют.

– …И шкурки, глядишь, на пару шапок хватит. Все зимой мерзнуть не будут.

Свежевать на месте не стал. Лучше дома этим займется, чтобы кровь и заячью требуху домашним псам отдать. Им сейчас совсем несладко было. Если люди еще кое-как перебивались, то эти, вообще, с голода едва ноги волочили.

– Ух ты, а это еще что такое? – пробормотал недоуменно Добран, уставившись в сторону оврага. – Оленя что ли приволокло рекой?

Чуть в стороне прямо в корнях вывороченного непогодой дуба, и правда, что-то виднелось. Может, в самом деле, зверь утонул, а его тушу сюда водой притащило. Много уже такой мертвечины Добран повидал.

– Хм, – он повел носом, но, к своему удивлению, никакой мертвечины не учуял. Может живой зверь-то? – А вдруг…

Боясь поверить в такую удачу, парень схватился за амулет от сглаза на шее. Ведь, если он принесет целую тушу оленя, то почти все селение можно будет накормить.

Добран стал пробираться между деревьев. Быстро идти не получалось, кругом еще было много воды, того и гляди в яму провалишься и на заостренные сучья наткнешься. Поэтому и шел медленно, то и дело проверяя место, на которое хотел ступить.

– Олень, точно олень, – заулыбался он, смотря во все глаза. – Крупный…

Дубовый выворотень был большой, ветки, словно змеи, тянулись во все стороны и не давали к нему подойти. Ему пришлось даже хорошо ножом поработать, чтобы оказаться ближе. И только тут парень понял, что ошибся. То, что он принял за тушу зверя, никак им и не было.

– Отец Вседержитель, мертвяк!

Воскликнув, Добран замер. Не то чтобы он боялся, скорее никак не ожидал такого увидеть.

– Неужели из наших кто…

Нельзя было уходить просто так, не по-человечески это. Если там лежал кто-то из его селения, то нужно было его отнести родным. Нельзя, чтобы человек к Святобору отправлялся, когда с ним родичи не попрощались. Иначе неприкаянным уйдет, будет в снах, а то и наяву приходить, чтобы родных в последний раз увидеть.

– Нельзя уходить.

Тяжело вздохнув, Добран начал пробираться к телу ближе. Уже потянулся, чтобы ухватить его за рукав, как услышал тихий то ли стон, то ли всхлип.

– Живой! – парень дернулся, с трудом подавив в себе крик. А что, любой испугается такого. Ведь, думаешь, что мертвяка тащишь, а он-то живой, оказывается. – Эй? Паря, ты кто? Паря?

Наклонился, ухватился покрепче за рукав незнакомца и потянул на себя, чтобы, значит, через кусты его вытянуть. Тот еще громче застонал, правда, как-то тоненько, нежно, жалостливо. У Добрана аж в сердце так кольнуло, что он зажмурился и с удивлением потер грудину.

– Паря, ты слышишь меня? Па…

Он дернул рукав посильнее, тело перевернулось к нему лицо, и у парня язык отнялся. Все слова, что он хотел сказать, в горле застряли. Ведь, незнакомец оказался девицей, с болью смотревшей на него своими ярко-голубыми глазищами. Лицо исхудавшее, точеное, губы полные, в кровь искусанные, но от этого оно еще более милое. Местные девицы, что давно уже строили ему глазки, были совсем другими – роста небольшого, плотно сбитые, с ядреной грудью, большими бедрами, лица круглые, щекастые, словно сдобный каравай.

– Я… Я – Добран, не бойся, – он сам не понял почему, но его голос задрожал, перехватило горло и сдавило грудь. – Я помогу, слышишь? Я тебе помогу.

Осторожно вытащил ее из сплетенных корней, взял на руки и пошел в сторону селения. Ни о какой добыче Добран уже не думал. Все его мысли были лишь об одном – как можно скорее донести до теплого очага свою находку.

Она обнимала его за шею, доверчиво пряча на его груди свою головку. Он же широко улыбался, чувствуя в груди какое-то новое, совершенно особое чувство, которое у него никогда раньше не было.

– Ты меня не бойся. Я – Добран из Дальних Весок, меня все здесь знают, – всю дорогу парень говорил, и никак не мог остановиться. Его переполнял восторг, хотелось бежать, прыгать, кричать от радости. – Мы уже скоро придем. Совсем немного осталось. Видишь вон то дерево?! Я с него в детстве так упал, что всю бочину себе распорол. Знаешь, сколько было крови? Все у дерева кровью залил! Матушка потом рассказывала, что знахарке за меня аж две куры отдала…

Девушка молчала, время от времени лишь сверкая своими голубыми глазищами по сторонам. Его шею даже не думала отпускать, напротив, обнимала еще крепче, словно боялась потерять.

– … Сейчас придешь, обогреешься, в себя придешь. Я пока похлебкой займусь. Тебе сейчас обязательно нужно горячего похлебать. Любишь похлебку из утятины? – Добран с гордостью прихлопнул себя по поясу, где болтались две утиные тушки. – Тетушка Арча такую похлебку делает, что все на свете забудешь. С корешками, земляными яблоками. Вкуснятина…

Парень забавно причмокивал, показывая, какая вкусная получается похлебка у его тетушки.

– … Ты ничего не бойся, я с тобой буду, рядом, – то и дело повторял он, и от этих слов в его груди все сильнее и сильнее разгоралось пламя. – Не бойся, никто и слова не скажет… Я буду всегда рядом… Пусть смотрят, пусть говорят…

Добран прекрасно понимал, что его возвращение будет не простым. Незнакомка, что сейчас так доверчиво прижималась к его груди, была чужой для его близких, соседей и для жителей селения. К чужакам издревле было настороженное отношение, словно к прокаженным. Их сторонились, старались не разговаривать, не помогать. Сейчас же, когда впереди замаячил голод, пришлого, и вовсе, могут за ворота селения выОсвинь. Никто не захочет на себя еще один лишний рот взять.

–… Я помогу, слышишь? Знаешь, какой я хороший охотник? Тебе любой скажет, что Добран никогда из леса без добычи не возвращается, – продолжал говорить парень, убеждая даже не спасенную незнакомку, а самого себя. Он обещал себе, что сможет о ней позаботиться, сможет ее защитить, если от нее все отвернуться. – А если что скажут, то сами собой жить станем. Да, так и сделаем. Поначалу землянку выроем, я печь из глины сделаю, на крышу еловых лап надерем и все землей засыплем. Хороший дом получится, теплый… Вместе станем в лес ходить, я буду зверя промышлять, ты грибы, ягоды, коренья собирать. Заживем, не хуже других…

В селении, и правда, их встретили совсем неласково. Добрану от всех досталось. Одни на него косо смотрели, словно он у них последний кусок хлеба отобрал. Вторые, не скрываясь, все это в лицо говорили. Мол, самим есть нечего, того и гляди зимой с голоду все помрем, а ты сюда какую-то бродяжку притащил. Обиднее всего, что и собственный брат, Ждан, один из старейшин селения, точно так же думал.

– … Ты, братка, против всех пошел, – хмурился он, смотря на Добрана. – Жил бы себе с нами и жил, как все. К зиме, даст Святобор, женили бы тебя на дочке Освина-кузнеца. Она же сохнет по тебе, проходу не дает. Где ты, она там же. Чем тебе Ланка-то не угодила? В самом соку девка – коса до пояса, сиськи торчком, с зада не обнять. Такая пятерых одним махом родит, а после еще на охоту с тобой пойдет. Да и Освин за дочку хорошее приданное дает – железных топоров с десяток, четыре серпа, и целый котел. А ты эту девку притащил, эх… И ладно бы кого другого привел, а тут и взглянуть не на что!

Речи-то нехорошие, обидные говорил, а сам то и дело в сторону пришлой девицы зыркал. Себя и свое желание, значит, выдавал. Ведь, та, отмывшись, причесавшись и приодевшись в чистое, такой стала, что поневоле засмотришься. Роста высокого, почти с самого Добрана с братом. Станом пусть и худенькая, но все женское на ней присутствовало, и глаз к себе приковывало. Взгляд же такой, что себя перестаешь помнить.

– В последний раз тебе, братка, говорю, откажись от нее. Сегодня же к Освину пойдем о его дочке рядиться. Вижу ведь, что тебе не терпится бабьей сладости испробовать. Ланке то же невтерпеж. Вот и сладится у вас все. Коли не слышишь меня как брата, послушай, как старейшину селения. Откажись от пришлой! – голос у Ждана потяжелел. Старейшина вытянулся, пузо вперед впятил, стал окладистую бороду оглаживать. Брови сдвинул так, что аж лицо перекосило. Всегда так делал, когда напугать хотел. – А за эту девку не бойся, ничаво с ней не случится. Чай мы не звери, в лес не погоним. Я ее к себе возьму, будет моей жонке помогать, за детьми присматривать.

Ждан снова исподлобья зыркнул на пришлую, что в сторонке стояла, словно пришибленная. И столько в его взгляде было похоти и жажды, что Добран не выдержал.

– Нехорошо ты со мной говоришь, очень нехорошо, – Добран начал медленно, едва сдерживая гнев. Встал напротив брата, красный от злости, кулаки сжаты. Казалось, еще одно лишнее слово, и бросится на него. – Так говоришь, словно перед тобой не родной брат стоит, а полоняник или чужак безродный.

– Я… Я тебе добра желаю! – прохрипел Ждан, скривившись.

– Лжа все это, – твердо произнес Добран. – Совсем не по-родственному ты хочешь со мной поступить. Поэтому и я с тобой буду не по-родственному. Вот так-то! Сегодня же заберу свой скарб из твоего дома, и буду свое жилище ставить. Чай, на отшибе мне место точно найдется…

– Ну и пошел прочь! – рявкнул Ждан, махнув рукой на дверь. – И девку свою забирай! Живите, как псы безродные у леса! Все равно приползете ко мне, когда с голоду подыхать будете. На коленях ползать будете, чтобы я не дал сгинуть. Пшел вон!

По-хорошему, именно с той поры все и началось…

До зимы Добран чудом успел с жильем закончить. Жилы рвал, чтобы землянка получилась просторная, теплая. Из красной глины, что не боялась огня, соорудил печь для готовки и тепла, как ему однажды торговые гости с севера рассказывали. У стены сбил кровать из крепких досок, которые самолично разрубил и обтесал. Был в землянке и стол, и лавка, все как у остальных в селении. В самом дальнем углу, где было прохладнее всего, выкопал яму-лабаз для припасов.

Строил, да еще успевал и на охоту ходить. Бывало по двое – трое суток пропадал, но всегда с добычей возвращался – то борть с медом, то глухарей принесет, то зайцев, то целого подсвинка. Однажды даже косулю добыл.

Не отставала от него и пришлая. Как чуть поправилась и начала на ноги вставать, тут же попросила ее на озеро отвести. Добран поначалу отказывался, боялся, что топиться собралась. Только та и не думала жизни себя лишать. Оказалась она настолько искусная рыбачка, что любого из местных за пояс заткнет. К вечеру они аж три мешка рыбы домой приволокли, и потом еще неделю их коптили.

Вот так они и жили вдвоем на самом отшибе селения. С ним-то люди говорили, здоровались, а с ней ни слова, ни полслова не говорили. Как увидят ее, так отворачиваются, с дороги уходят. Ребятишки, и вовсе, камнями в нее кидаются, плохие слова про нее кричат.

– … Никто, Л[ю]бая, больше дурного слова о тебе не скажет, – после одного такого случая шептал Добран, гладя ее по голове. Та прижалась к нему и тихо всхлипывала от обиды. Он нежно касался ее светлых волос, заплетенных в необычную корону на голове, совсем не замечая разбитых в кровь кулаков. – Несмышленышей я крапивой и приятьями высек, чтобы больше неповадно было. Родичей же их в земле повалял, чтобы лучше эта наука запомнилась... Подожди, подожди, ты улыбаешься?

Она, и правда, впервые за все время улыбнулась.

– Я же говорил, что не дам тебя в обиду. Не верила, значит…

Девица вздохнула, подняла на него глаза и тихо-тихо сказал:

– Айрин… Меня зовут Айрин.

– Ай-ри-и-и-н, – медленно по слогам пропел он ее имя, наслаждаясь каждым звуком. Пусть оно было чужим, незнакомым, но сейчас для него оно звучало как самая прекрасная музыка, которая дурманила голову и делала невероятно счастливым. – Красивое имя. Как-будто соловей по утру поет… Что же ты молчала все это время?

– Не знала какой ты. Там, где я родилась, настоящее имя говорят только самым-самым близким людям.

– И какой я? – с замиранием сердца спросил он, услышав лишь то, что он, оказывается, для нее самый-самый близкий человек.

– Тот, кто не бросит, защитит.

Айрин наклонилась к нему, медленно касаясь его губ своими. Поцелуй вышел опьяняющим, нежным, словно губ касались лепестки цветов. Но в какой-то момент все изменилось! Их дыхание потяжелело, покраснели лица, в глазах появился блеск. Поцелую стали резкими, сильными, стягивающими их в одно целое и неделимое. Раздался треск, в стороны полетела одежда. Наконец, их тела сплелись, на мокрой коже заплясали отблески огня печи, послышались тихие стоны, рычание. Началось таинство любви, освятившее собой еще один союз двух любящих сердец – Добрана-бодрича из лесных людей и Айрин, женщины морского народа с далекого Севера.

Глава 2. Айрин переступает через свою гордость, а Ивар идет на охоту

Семнадцать зим прошло с той самой поры, как Айрин нашла в этих землях не только прибежище, но и свою любовь. Многое случилось за это время – и хорошее, и плохое, всего и не упомнишь.

– Все было, – грустно улыбнулась женщина, стоя на пороге своего дома. Вокруг было еще темно, но где-то там за деревьями уже начинало светать. С первыми лучами солнца просыпались и птицы, наполняя воздух свои щебетанием. Этим утром, как и всегда, она провожала сына на охоту. – Все было…

Казалось, еще совсем недавно она качала его на руках, пела ему ту самую песню, что когда-то ей пела ее мама. Вот малыш Ив, Ивар, если по взрослому, начал делать первые шаги, потом уже бегал за бабочками и птахами за домом. Дальше Айрин видит сына с игрушечным луком в руках, крадущимся в сторону толстого глухаря. Чуть в стороне шел Добран с улыбкой на лице. Видно было, что гордился сыном и ничуть не скрывал этого.

Годы стремительно летели в ее памяти, переворачивая одну страницу за другой, одну за другой. Теперь же малютка вырос, у матери взяв светлые, словно пшеница, волосы, ее немалый рост, у отца – недюжинную силу. Все говорило о том, что, когда сын войдет во взрослую пору, то немногие смогут сравняться с ним.

– Вот только Добран этого не видит, – вздохнула она, вспоминая погибшего на охоте мужа. – Будь проклят это волк…

Уже целых пять лет минул с тех пор, как изломанное, покрытое рваными ранами, тело мужа принесли на носилках к порогу их жилища, но боль внутри нее так и не утихла. Напротив, едва она вспоминала тот день, как в груди снова вспыхивал пожар ярости, боли и страшной обиды. Вот и сейчас, только в памяти возникло бледное лицо мужа, его неестественное скрюченные руки, залитая кровью одежда, как Айрин тяжело задышала, начала с силой сжимать кулаки. Рука сама собой потянулась к поясу, где в ножнах висел небольшой кинжал. До боли захотелось сжать его рукоять, вытащить клинок из ножен и…

– Эй!

Где-то рядом вдруг раздался повелительный окрик, и женщина тут же развернулась, выхватив кинжал. Но увидев у колодца сгорбленную фигуру старейшины, с презрением сплюнула. Ждан, брат ее покойного мужа, за эти годы погрузнел, обрюзг, но, как и прежде, смотрел на нее с жадностью, едва не слюну пуская. Все пять лет, как погиб его брат, звал ее в свою семью, обещал жену в лес выгнать на поживу диким зверям, за благосклонность сулил ей украшения, заморские ткани.

– Надумала? – он смачно облизнул губы. Маленькие кабаньи глазки жадно «бегали» по ее телу. – В последний раз говорю, смири свою гордыню, пожалей сына.

Айрин с отвращением дернула головой. От его похотливого взгляда хотелось тут же броситься в реку и с силой растереть тело мочалкой, чтобы навсегда смыть это мерзкое ощущение.

Как-то раз Ждан попытался силой овладеть ею, понадеявшись на свою силу. Пришел к ней под самый вечер, когда сын был на охоте, и набросился на нее. Хрипел, сопел, и источал дурной запах, как вонючий хряк. Навалился все своим весом, и давай жадно шарить по ее телу растопыренными пятернями. Хрюкал от похоти он, хрустела ее одежда, разрываемая его руками. Но она с такой силой пнула его коленом, попав по причинному месту, что тот со скулением сполз на земляной пол. С той поры Ждан и зовет ее ведьмой.

– Ведьма, как есть ведьма! – зло прохрипел он, с яростью притопнув ногой. – Думаешь, живешь с сыном в норе у самого леса и у него перед родом долгов нет?! Дан – сын Добрана и мой племянник, а значит, настоящий бодрич. Или хочешь, чтобы род отказался от него? Изгоя из него делаешь?

С окаменевшим лицо она покачала головой. Кто в здравом уме может такое пожелать своему ребенку? Ведь, изгою в этом мире сложно, очень сложно выжить. Без родичей и ближников никто за изгоя не заступится. Все это она полной мерой прочувствовала.

– Мое последнее слово, ведьма, – с угрозой проговорил он. – Если до заката солнца не придешь ко мне и не поклонишься в ноги, то завтра родовой Круг выкрикнет имя твоего сына, и он отправится с нашими товарами к Северному морю на Большое торжище. Поняла, стерва? Путь к Северному морю долог и тяжел, в дороге всякое может случиться. Каждый год трое, а то и четверо пропадают – тонут, гибнут от диких зверей или отравленных стрел, а то и сгорают от лихоманки. Хочешь, чтобы и сын сгинул?

По глазам видно было, что здесь уже не угрозой пахло, а чем-то гораздо большим. Айрин с ужасом поняла, что Ждан ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. По его слову, слову старейшины, члены родового Круга, не задумываясь, выкрикнут имя ее сына, и отправят его в далекое и опасное путешествие.

– Ах, ты, ты… ты не мужчина! – выкрикнула она, выхватив кинжал. В ее глазах сверкнула ледяная решимость. Она же мать и сейчас защитит своего ребенка. – Ты – мерзкая жаба и слизняк!

– Ведьма! – заорал он, и с неожиданной для себя прытью отпрыгнул в сторону. – Только тронь меня, и больше никогда сына не увидишь. Как мой братец сгинешь!

Едва эти слова прозвучали, как Айрин замерла. От ярости и злости, обуревавших ее только что, и следа не осталось. Женщина сникла, опустились плечи. Из нее словно стержень вынули.

– Не тронь его… Слышишь? Не тронь его, – глухо проговорила она. Пальцы разжались, и клинок выпал из руки, со звоном ударившись о камень. – Не тронь… Я… Я согласна.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно хмыкнул Ждан, по-хозяйски похлопывая ее по щеке. Скользнул рукой по ее телу, жадно засопел, когда начал своей пятерней по ее бедру елозить. Она скривилась от отвращения, а ему только в радость. – И смотри, будь со мной поласковее, спрячь свой норов-то. Поняла?

Айрин, не поднимая глаз, кивнула. Все, сломалась она, в один миг сломалась. Жила в ней когда-то душа вольного морского народа, да вся вышла.

– Так-то лучше. А то норов свой показывала…, – Ждан развернулся и поковылял прочь. – Ведьма… Ничаво, еще сгодится ночку скоротать. Сиськи вона как торчат. Того и гляди сосцами платье проткнут… Что скажу, то и сделает…

Когда бурчание старейшины затихло за околицей, бледная, как смерть, женщина сделала несколько шагов и с глухим стоном рухнула на землю. Заламывая руки, начала рвать на себе волосы. Корчилась, давя в себе жуткие крики. В отчаянии хваталась за пояс в поисках ножа. Если бы нашла, не задумываясь, полоснула бы себе по белой шее и, наконец, успокоилась.

– У-у-у-у, – волчицей выла она, катаясь по земле. В глазах плескалось безумие и жуткая боль. – У-у-у-у.

Никаких сил не было терпеть то, что она терпела. Ведь, она не просто на поклон Ждану шла, а предавала сама себя, свою честь, свою гордость. Собственными белыми ножками в землю втаптывала память о любимом муже.

– У-у-у-у-у, – еще горше рвался из ее груди вой, словно не человек это был, а волчица, что собственное дитя потеряло. – У-у-у-у-у.

Сколько так продолжалось неведомо. Но когда расцвело, ее застывшее тело все еще лежало на земле, словно мертвое. Платье, некогда радовавшее глаз яркой вышивкой и ровной гладью ткани, выглядело рубищем самой последней бродяжки. Пальцы сбиты в кровь, с такой силой она царапала землю. Лицо неживое, серое, что речной камень.

В какой-то момент тело вздрогнуло, спугнув сидевшую рядом птаху. Айрин, словно изломанная кукла, тяжело встала, и побрела домой, медленно переставляя ноги. У самого порога она вдруг схватилась за оберег на шее, знак богини Макоши, и горячо зашептала:

– Макошь-матушка, спаси и сохрани моего Ива от всех напастей и невзгод. Дай его глазам зоркости ясного сокола, рукам и ногам твердости дикого зверя, сердцу храбрости волка…

Шептала слова древней молитвы-заговора, а у самой слезы текли по щекам. Ведь, не могла она поступить иначе. Хорошо знал этот проклятый ирод, что не чаяла она души в своем сыне и никак не могла поступить иначе. И не стало теперь у нее другого пути, кроме как пути унижений и страданий.

– Макошь-матушка, оборони его от дурного глаза, от лихого человека. Отведи от него вражьи стрелы, когти и клыки диких зверей…

Прошептав привычную благодарность богине, Айрин выпустила из пальцев потеплевший оберег. Тяжесть с души никуда не исчезла, а лишь отступила, забравшись поглубже, чтобы оттуда время от времени напоминать о себе горькими уколами в самое сердечко.

– Вот и все, – вздохнула женщина, раскрывая ворот нательной рубахи-платья. Дышать тяжко было, словно в реку провалилась. – Все.

Теперь уже никогда не будет, как раньше, окончательно поняла она. Стала ее доля хуже доли безродной фольки-пленницы. У той хоть надежда есть, что когда-то ближники и родичи выкупят ее из неволи и вернут домой, в семью. Она же и этой надежды лишена. Никогда ненавистный Ждан не даст ей больше свободу. Всю жизнь теперь будет пугать жизнью сына.

– Все…

***

В лесу

Из зарослей бесшумно вышел человек и тут же замер, внимательно оглядываясь вокруг себя. Он был совсем еще юн, вряд ли ему было больше пятнадцати – шестнадцати зим. Волосы цвета спелой пшеницы перехвачены тонким ремешком, лицо напряженное. Стройное тело облегала одежда из тщательно выделанных оленьих шкур и украшенная затейливой вышивкой, – причудливо переплетенные между собой священные знаки древних богов. Из-за плеча выглядывал берестяной колчан с десятком стрел, а для хорошего охотника больше и не нужно. На поясе висели ножны, из которых торчала потертая от частого использования рукоять ножа. В руках держал лук с наложенной на него стрелой.

Ивар прикрыл глаза, медленно вдыхая окружающие запахи. В лесу глаза могут обмануть, любил повторять отец, а запахи никогда не подведут. Вот он так и делал.

– На севере… секач, как есть секач…, – пробормотал парень, сначала почуяв острый запах матерого самца, а потом и услышав хриплое похрюкивание. – Не один, а с выводком… С большим выводком…

Кивнул самому себе, решив, что на север лучше пока не идти. Не за такой добычей он пришел. Пусть секач со своим выводком идут по добру по здорову, а он дальше искать станет.

– А на востоке тишь да гладь, – задумчиво протянул Ивар. – Ни одна птаха не щебечет…

Странная тишина – не к добру, любой охотник скажет. В той стороне может быть и гиблое место, где болото тянется на много-много верст, и медведь-шатун шастает. Прочь отсюда идти нужно, а парень только головой упрямо воздух боднул. Проверил тетиву на луке, ощупал наконечник у стрелы, и, шагнув вперед, растворился в зелени.

Натоптанные тропы, тянувшиеся через лес, давно уже закончились. За полдня пути ему ни один человеческий след не встретился, только звериные. Не любили местные ходить так далеко за Красную речку, хоть здесь и зверье, и птица были непуганые. Поговаривали, что в здешних лесах видели волколаков. Правда, при этом не дознаться было, а кто именно оборотня видел. Все друг на друга, на дальних родичей показывали или, вовсе, торговых гостей поминали. Мол, это прошлым летом на торжище какой-то чужак им рассказывал, а сами они ничего такого не видели.

Ради этого волколака парень и ходил в лес. Говорил матери, что идет поохотится на косулю или кабана, а сам жаждал совсем другой добычи. Все эти годы истово верил, что однажды Отец Вседержитель Святобор все-таки сведет его с тем волколаком, что убил отца. Ведь, именно волколак подрал его на охоте, а не простой волк. С простым волком отец обязательно справился бы, а вот с оборотнем…

– Обязательно сведет… Так и будет, – шептал Ивар, еще крепче сжимая лук. – Святобор-батюшка, помоги… Белую косулю изловлю и на твой алтарь сведу… Помоги, Святобор-батюшка, за все с зверя спросить, иначе не будет мне покоя, – привычно коснулся амулета в виде молота, подаренного ему когда-то матерью. С тех пор он и носил его на шнурке на шее, не снимая. И всегда, когда вспоминал Святобора Вседержителя, амулета касался. – Всю жизнь эту серую тварюгу искать буду, пока не найду.

Ивар, и правда, искал волколака. За те пять с лишним лет, что прошли с гибели его отца, больше шести десятков шкур серых хищников повисли на изгороди его дома, и почти столько же клыкастых черепов блестело на столбах. Парень не просто охотился, он искал одного единственного волка. Ему говорили, что того, наверняка, уже нет в живых, что он сдох от старости и давно уже гниет в сырой земле. Но все было бес толку, не верил он.

– Не-ет, эта серая тварь жива, – упрямо мотал он головой, не желая сдаваться. – Волколаки живут долго.

Он верил, что однажды они встретятся. И может быть это случится сегодня, прямо сейчас.

– Я все равно найду тебя, и спущу твою шкуру, – снова и снова он повторял то, что давно уже стало его привычной клятвой, его ритуалом. – Выпотрошу этим самым но…

И в этот момент Ивар вздрогнул – над деревьями вдруг раздалась тревожная трель свиристели. Он вскинул голову, вглядываясь в листву. Розово-серая птаха с хохолком на головке порхала с ветки на ветку, издавая испуганный стрекот.

– Там кто-то есть, – Ивар напрягся, перехватывая поудобнее лук. Зазвенела тетива, удобно легла стрела, готовясь в любой момент сорваться в полет. Свиристель – первая помощница для охотника. Когда в округе тихо и спокойно, крохотная птичка и ухом не ведет. Если же где-то рядом хищник, то и она сама не своя – прыгает с ветки на ветку, громко стрекочет.

Парень пошел вперед, осторожно раздвигая ветви деревьев. Старался идти медленно, всякий раз внимательно разглядывая, куда поставить ногу. И правильно, нечего в таком деле горячку пороть. Сухие ветки под ногами могли так хрустнуть, что на пол леса будет слышно.

– Так…

Впереди стояла стена деревьев, из-за которой раздавались жуткие звуки. У парня аж волосы на голове зашевелились, когда он разобрал сразу и волчий рык, и медвежий рев. Это два самых страшных хищника Леса, встретив которых вместе, любой другой охотник давно бы уже бежал прочь, дрожа от страха. Но Ивар был не любой охотник.

– Святобор-батюшка, укрепи мой дух, – его голос дрожал, но не от страха, а от возбуждения. Похоже, именно сегодня его поиски окончатся, и он встретит того самого зверя. – Направь мою стрелу точно в цель.

Затаив дыхание, Ивар выглянул из-за ствола дерева и окаменел от увиденного. На небольшой поляне уже клонилась к концу удивительная битва, которую еще не видел белый свет.

– Святобор-батюшка…

Оглушительно ревел черный медведь, вытянувшись во весь свой гигантский рост. Разинутая пасть с торчащими из нее здоровенными желтыми клыками испачкана в крови. На месте одного глаза чернела рваная дыра с лохмотьями плоти и шерсти. Черную шерсть на боку исполосовали гигантские раны, сочившиеся кровью и сукровицей. Лесной гигант истекал кровью, но и не думал сдаваться.

Прямо под его лапами валялась изломанная волчья туша, почти разорванная на две части. Волчица, судя по вытянутой морде и окровавленным сосцам. Медведь ревел, втаптывая ее в землю. В воздухе стоял жуткий треск, во все стороны летели кровь, кости, клочки шерсти.

Ивар даже дыхание затаил, стараясь ничего не пропустить. Ведь, о такой схватке десятилетиями рассказывают.

– Подумать только, медведь и вол…

И тут из кустов что-то выскочило. Перед глазами мелькнула белая молния и, обернувшись гигантским волчарой, вцепилась в медвежий загривок. Смешалось черное и белое, когти рвали шкуру, с хрустом ломались кости, оглушительный рев встречался со злобным рыком. Волк с чавканьем вгрызался в шею медведя, а тот жутко хрипел, отмахиваясь лапами с аршинными когтями. Кровь хлестала, заливая вокруг землю. Клоками летела шерсть.

В какой-то момент рев сменился захлебывающимся хрипом, и, наконец, черный гигант с грохотом рухнул, поднимая тучу пыли в воздух. Волк все еще продолжал рвать шею поверженного врага, с рычанием вгрызаясь в медвежью плоть.

Видно было, что и победителю сильно досталось: белоснежная волчья шкура свалялась и покрылась бурыми пятнами, на боках красовались отметины от медвежьих когтей, одна из лап была неестественно вывернута.

Прекратив терзать лежавшую тушу, волк с трудом доковылял до тела волчицы. Какое-то время стоял рядом, жалобно повизгивал, шумно обнюхивал серую подругу. Потом принялся толкать ее лобастой башкой, а через мгновение рухнул рядом, продолжая поскуливать. Видно, что никак не мог поверить в случившееся.

– … Совсем как человек, – тихо прошептал Ивар, накладывая стрелу на луку. Увиденное зрелище его тронуло, но с гнетущим его чувством он ничего поделать не мог. Любой волк, что встретится ему на пути, должен умереть. – Любая серая тварь сдохнет от моей руки. Любая…

Отведя в сторону ветви, Ивар вышел из-за дерева. С опаской покосился на поверженного медведя. Вблизи хищник, и вовсе, казался гигантом, даже после смерти внушая ужас. Страшно было подумать, что могло случиться, если бы он победил в этой схватке. Любой охотник знает, что от медведя не убежать. Про лук и кинжал, вообще, можно было бы не вспоминать.

– Ну что, тварь, пришло твое время, – Ивар подошел к лежавшему волку, чувствуя, как внутри него вновь поднимается волна злости. Ведь, и этот зверь могу быть тем самым, что лишил его отца. – Ты храбро сражался, но тебе все равно больше не жить.

Поднял лук, наконечник стрелы нацелился точно в волчью голову. Зверь даже не шелохнулся. Продолжал лежать, положив морду на тело серой подруги. И лишь ходившие ходуном бока говорили, что волк еще дышит.

– Сдохни, тва…

Не договорив, Ивар от неожиданности вздрогнул. За спиной раздался странный шум. Он резко развернулся, выставив лук перед собой. Сердце застучало, едва не выпрыгивая из груди. Неужели, там еще один волк прячется?

– Покажись только, сразу стрелу в глаз получишь! – с угрозой прорычал парень, напряженно вглядываясь в плотную зелень. Судя по странным звукам, где-то там и спряталась новая опасность. – Я не промахнусь.

Подождал еще немного, но так ничего и не происходило. Зверь или его испугался, или притаился, выжидая момента, чтобы напасть.

– Держи! – выкрикнул Ивар, спуская тетиву.

Стрела со свистом исчезла в зеленой листве, но ответом вновь была тишина.

– Хитрец, значит?

Наложив на тетиву новую стрелу, Ивар медленно приблизился к кустам. До рези в глазах всматривался в зелень, но листва надежно все скрывала. Похоже, придется шагнуть туда, в самую гущу кустов.

– Святобор-батюшка, защити, – привычно зашептали губы, когда он сделал шаг вперед.

Оказавшись у самых кустов, с замиранием сердца отвел их в сторону. В голове билась лишь одна мысль: если там прятался зверь, то именно сейчас он и должен был на него прыгнуть.

– … Святобор-батюш… Ой!

От неожиданности парень даже опешил! Вот тебе и разгадка этой удивительной схватки самых страшных хищников леса, старавшихся не переходить друг другу дорогу. Прямо у его ног в небольшой ямке копошились четыре мохнатых комочка – два белых и два черных. Волчатам, похоже, едва-едва месяц исполнился. Глазки открыты, на свет щурятся. Мордочками друг в друга тычутся, маму-волчицу ищут.

– Выходит, волчица своих деток защищала, – кивнул он, понимая теперь причину той ярости, с которой волчица сражалась с медведем. – А это отец, получается…

Ивар со вздохом спрятал лук. Убивать волка, а уж тем более волчат, после такого, у него рука не поднималась. Такую храбрость нельзя было не уважать.

– Смотри-ка, дикие звери, а понимание, как у людей. То же за своих деток готовы в горло вцепиться.

Волчата, заметив его, тут же принялись жалобно поскуливать. Услышав это, зашевелился волк. Подволакивая задние лапы, он неуклюже пополз к ним. Морда в это время неотрывно следила за Иваром, из пасти вырывался то ли хрип, то ли стон. Видно было, что последние силы из него истекают.

– Не бойся, не трону я ни их, ни тебя. Больше не трону…

Ивар наклонился и пристально посмотрел прямо в волчьи глаза, так удивительно похожие на человеческие. Он вдруг со всей ясностью понял, что объявленная им война всему волчьему племени была самой настоящей глупостью, детским ребячеством. Просто он так до сих пор и не смирился со смертью отца. В этом и было всё дело, в этом и была причина его поисков.

– Сейчас перевяжу тебя, чтобы кровью не истек, и пойду домой, – парень говорил с волком, и чувствовал, что тот его понимает. По крайней мере, дикий зверь даже не рычал, когда он осматривал его раны. – Потерпи немного, тебе еще деток поднимать. Вот мазью помажу, чтобы раны больше не кровянили. Бабка Матрениха дала, наша ведунью… Ой, ты чего? Кусаться удумал…

К счастью, и не укус это оказался, а так, царапина. Свои отметины волк оставил у самого локтя левой руки, словно пометил его.

– Все, готово. Иди к своим деткам, а я пойду своей дорогой.

С этими словами Ивар двинулся в обратный путь. Ему нужно было многое матушке рассказать: и об удивительной схватке медведя и волков, и о помощи зверю, и о своих мыслях об отце.

Но как не спешил он, одним днем обернуться у него все равно не получилось. Оттого и решил ночь у Красной речки скоротать, чтобы поутру с новыми силами снова в путь отправится. Сказано-сделано. Из душистых трав сделал ложе, укрылся своим плащом и, едва опустив голов, уснул.

Правда, сон у Ивара оказался беспокойным, тяжелым. Волчьи отметины на руки огнем горели, заставляя ворочаться, скрипеть зубами. В голову всю ночь всякие страхи лезли: то целая волчья стая перед ним клацала страшными зубами, то на него бросалась та самая волчица с выводком волчат, то громадный белый волк терзал ему руку. К утру ему полегчало, а с рассветом, и вовсе, от немочи не осталось и следа.

С первыми лучами солнца встал, чувствуя необыкновенный прилив сил. Его переполняло желание свободы, движения. Жутко хотелось сорвать с себя одежду и броситься бежать, куда глаза бежать. В голове шумело от запахов и звуков леса, перед глазами появлялись птицы, звери. Наконец, парень не выдержал, и, испустив восторженный вопль, бросился бежать. Несся, как вепрь, не разбирая дороги. Ветки хлестали его по лицу, невысокие деревца просто сносил с дороги, с легкостью перепрыгивал через канавы и целые овраги. И невдомек ему было, что все это – волчья награда, дар волколака за милосердие.

Уважаемый читатель, небольшая реклама других моих книг. Понимаю, что это не в кайф, но прошу потерпеть. К сожалению, без этого никак.

Инопланетный ИИ дал инвалиду возможность ОТКРЫВАТЬ ПОРТАЛ и притягивать ЛЮБУЮ вещь! И парень решил построить РАЙ НА ЗЕМЛЕ. Посмотрим, как ему это удалось. https://author.today/reader/404122/3740575

Глава 3. Иногда любовь ранит страшнее железа

Ивар и не заметил, как добрался до Священной рощи, где бодричи кладут священные требы Отцу Вседержителю Святобору и другим Богам-покровителям. Отсюда до селения было совсем рукой подать.

Прежде чем выйти из лесной чащи, парень оглядел себя придирчивым взглядом. Негоже перед родичами в непотребном виде ходить.

– Не по-людски это, пусть даже с охоты или с рыбалки идешь, – произнес он, вспомнив наставления отца. – Помню, батюшка, помню.

У ручья, что журчал невдалеке, присел и стал вглядываться в зеркало воды. Вид у него, правда, был довольно неприглядный. В зеркале воды, и правда, отразилось раскрасневшееся лицо со всколоченными волосами, в которых застряли листочки, тонкие веточки. Рубаха растрепалась, ворот, покрылась серыми клочками паутины.

– Чистый ведьмак! – скривился, и полез в суму за гребешком.

Расчесал волосы, аккуратно повязал ремешок на голову – очелье, которое издавна бодричи носили. У мужчин оно было скромное, обычно из оленьей кожи, у женщин – напротив, красивое, украшенное яркой вышивкой, дорогим заморским бисером. Особенно девицы, что невеститься начинали, старались выделиться. У таких очелье, и вовсе, было такое, что глаз не отвести.

Ивар быстро привел себя в порядок. Рубаху и порты отряхнул, избавил от листьев, репьев. Подпоясался поясным ремешком, поправил ножны так, чтобы всем видна была рукоять из желтоватого зуба морского зверя. Это был подарок отца, чем он особенно гордился.

Честно говоря, была и другая, более важная, причина столь ревностной заботы о своем внешнем виде. И о ней довольно легко сейчас можно было догадаться, глядя на его задумчивый вид, легкую улыбку, и шепотов срывающееся с губ имя.

– Весняна, –тихо-тихо парень произнес имя той, о ком слишком часто стал думать в последнее время. – Весняна…

Девица эта была младшей дочерью кузнеца Горыни, который в ней души не чаял. С самого детства засыпал ее подарками. Ни у одной девицы в селении не было столько обновок, сколько у нее. Горыня, мужик справный, хозяйственный, вся железная утварь в селении через его руки проходила, оттого и монета у него водилась. Мог для любимой дочки купить и дорогой заморский бисер, и сапожки из настоящей воловьей кожи со скрипом, и даже сережки с драгоценным зеленым камнем.

Весняна, значит, рожденная весной, и правда, напоминала это чудесное время года и внешностью, и характером. Высокая, статная, не в пример своим коренастым подружкам. Кожа молочно белая, пальчики нежные, ровные, никогда не знавшие тяжелой работы на жарком солнце. Голос звонкий, сильный. Засмеется, так на другом конце селения слышно. Характер, как и сама весна, ветреный, переменчивый. Сегодня одно скажет, а завтра, рассмеется в лицо, и о другом станет говорить. Парням голову так кружила, что те, словно кочеты, друг с другом дрались. С норовом, с характером девка.

– … Я только одним глазком на нее гляну, и сразу домой, – Ивар встал у дерева, чтобы его со стороны Священной рощи не было видно. – Сейчас время утреннее, не жаркое, а значит, наступило самое время для уборки.

Примерно в это время юные девицы обычно собирались в священной роще и приводили в порядок капище. Убирали засохшие цветы, молодые еловые лапы. Украшали подножия деревянных идолов свежими цветами, ставили кувшины со свежим молоком, свежим, только что испеченным хлебом. Многие добавляли что-то и от себя. Считалось, что просьба от девиц, еще не знавших мужчины, с особой благосклонностью принимается Богами. Вот те и старались. Кто сладкий корень положит и о добром женихе помолится, кто лесных орехов насыпет и попросит избавления от болезни.

Ивар подобрался совсем близко. Стал слышен девичий смех, обрывки разговоров. Видно было, что девицы зря время не теряли – убирались, а сами о своем, о девичьем, судачили.

– Весняна, – увидев ее, он улыбнулся. Сердце в груди так застучало, что вот-вот выскочит наружу. Бросило в жар, испарина на лбу выступила. – Весняна.

Улыбался, снова и снова повторяя ее имя. Внутри него было смятенье, стоял, словно по голове стукнутый. То и дело вздыхал, ничего кроме ее имени не мог сказать.

– Весняна…

Он ведь с ней так толком и не говорил ни разу. При встрече с ней обычно замирал, не сводя с нее глаз. Много сказать хотел, но так ни одного слова и не мог вымолвить. Словно на него какое-то наваждение находило.

– Что же я снова встал и слова не могу сказать? – обижался Ивар на самого себя. – Вчера не побоялся, а сейчас совсем мочи нет…

Вчера или позавчера, парень точно бы развернулся и отправился восвояси. Не смог бы побороть свою робость, и снова бы страдал, вспоминая ее насмешливый взгляд, волнующие изгибы тела.

Но сегодня все было иначе. Ивар это явно чувствовал, ни никак не мог это себе объяснить. В его желании появилось что-то животное, звериное. Неуловимо изменился взгляд, став жестче, увереннее.

– Весняна, –это был еще не шепот, а полурык, в котором ясно слышалась угроза.

Из-за пазухи вытащил небольшой мешочек, где у него хранился тоненький серебряный браслет. Зимой Ивар его выменял на роскошную черную с проседью лисью шкуру, за которую заезжий торговец даже торговаться не стал. Конечно же, неопытный парень продешевил, и за такую редкую шкуру мог просить в пять, а то и в десять раз больше. Но разве влюбленное сердце думает о выгоде? Нигде и никогда! Едва увидев у торговца этот витой браслетик в виде змейки, он сразу же задумал его купить и подарить Весняне.

– Пойду и подарю. А как возьмет, скажу ей, что она самая, самая…

Зажав в кулаке браслетик, Ивар решительно вышел из-за дерева и пошел в сторону поляны.

– Ой, девочки! – со стороны рощи сразу же раздался девичий вскрик. – Смотрите! Весняна, Молчун идет! Молчун… Молчун…, – «побежали» разговоры среди девиц, послышалось веселое хихиканье. – Опять встанет, как столб, и будет молчать… Хи-хи-хи-хи… Молчун… Весняна, на тебя смотрит… Хи-хи-хи-хи, настоящий телок.

Раньше бы Ивар вспыхнул, как маков цвет, стал бы отводить глаза в сторону, покрылся испариной. Сейчас же и близко такого не было. Смотрит прямо, шагает резко. В глазах и намека нет на робость или страх.

– … Молчун… Хи-хи-хи-хи… Смотри, смотри, опять молчать будет…

Весняна стояла впереди, а за ней стайка ее подружек. Статная, в белоснежном сарафане из мягкого льна, который у них не растет, а везут с юга. На груди ожерелье из заморского коралла. Волосы длинные, черные до самых плеч. Красива, глаза не отвести. Неудивительно, что молодые парни из-за ее ласкового взгляда в кровь бьются.

Девица смотрела на него с усмешкой. Руки уперла в бока, ножку в кожаной туфельке вперед выставила. Словом, всем своим видом показывала, что она птица не простого полета.

– Ну, чего пришел? – спросила с вызовом, а подружки за ее спиной тут же захихикали. – Шел бы своей дорогой дальше, и молчал дальше. Иди, иди.

– Ты красивая, Весняна, – собравшись с духом, громко произнес Ивар. – Смотрю на тебя, и насмотреться не могу.

Сказал и замолчал, а Весняна с подружками аж в лице переменились. Оно и понятно. Ведь, никак от Молчуна такого не ожидали. Ивар же всегда при встрече с ними молчал, словно в рот воды набрал. Сейчас же заговорил, оттого они и удивились.

– Молчун заговорил… Заговорил…, – зашептались подружки Весняны, смотря на парня совсем другими глазами, словно на чудо какое-то. – Диво-то какое.

– У меня для тебя подарок есть. Вот, – Ивар разжал кулак и в лучах солнца на его ладони сверкнул витой серебряный браслетик в виде змейки, кусающей свой хвост. Тоненький, изящный, он совсем не был похож на массивные браслеты с драгоценными камнями, что радовали глаз на руках заезжих торговцев. Зато в нем было что-то другое, что и не сразу разглядишь. – Это тебе.

И уже совсем осмелев, парень одел браслетик на руку Весняны. Та оторопело разглядывала украшение, явно еще не понимая, что это означало.

– Ой, Весняна, он же тебе его сам одел! – вдруг ахнула подружка рядом, округлив глаза от удивления.

– Сам, сам… Молчун сам одел на ее руку…, – тут же зашептались остальные, не сводя взглядов со злополучного украшения. – А она-то и ничего не сделала… Сам одел, как будто они сговорились.

Тут и до самой Весняны дошло, что произошло. Вмиг она взъярилась, словно превратившись в бешеную фурию из древних легенд. В глазах сверкали молнии, кривился рот, того и гляди на парня с кулаками бросится.

– Ах, ты, безродыш! – с яростью вскрикнула Весняна, срывая с руки браслет. – Ты что сделал?! Думал, я за тебя пойду?!

Ивар аж отпрянул от нее с растерянным видом. Откуда ему, изгою среди местной детворы, было знать, что у бодричей украшение девице из чужой семьи просто так не дарилось. Ценную вещицу, обычно браслет из серебра или из золота, девица получала тогда, когда две семьи договаривались о брачном союзе. Украшение в таком случае служило знаком серьезных намерений. В противном случае подарок могли принять за оскорбление девичьей чести. Мол, это плата за тайное непотребство или приглашение к таковому. Бывали случаи, когда за такое с нарушителя большую виру спрашивали.

– Вот тебе! – Весняна с силой бросила браслет в парня. – Да ни в жизнь я за тебя, безродыша, не пойду! Слышишь?! Ты же никто и звать тебя никак! Ты безродыш, как есть безродыш! Твоя мать без роду и племени, безродная фолька! И ты такой же! Пошел с моих глаз! Пошел, а не то батьке все расскажу! Он-то тебе таких тумаков отвесит, что неделю встать не сможешь!

Она смотрела на него с такой ненавистью, что парень сделал еще шаг назад.

– Безродыш! – звенел ее голос от злости, ножка с силой топтала землю, а кулачки так сжимались, что ноготки впечатывались в нежную кожу. – Нищета, голытьба! Да меня от вятичей сам старейшина Велимир за своего старшего сына сватал! К батьке сватов засылал, ему и мне богатыми дарами кланялся!

И даже сейчас, в ярости и злости Весняна была невероятно красива. Раскраснелась, на щеках расцвел румянец. От каждого взмаха головой волосы взлетали и рассыпались на плечи блестящим черным водопадом.

– Пошел вон!

Ивар развернулся и побрел в сторону селения. Его плечи поникли, от уверенности не осталось и следа. То светлое, нежное чувство, что только что его переполняло, оказалось растоптано. Ему, словно бездомному псу, сначала указали его место, а потом погнали прочь.

– Я – безродыш… Изгой, – с жуткой тоской в голосе шептал Ивар, шагая по тропинке. – Для нее я безродыш… Нищета и голытьба.

Отчаяние и боль, охватившие его, были настолько сильными, что запрятали глубоко внутрь его новую сущность – животную, звериную сущность, подаренную волколаком. Эта сила еще только росла, вызревала, как маленькое семя в плодородной почве, из которой в свое время обязательно вырастет сильный, крепкий росток. Так и звериная часть Ивара ждала своего часа, чтобы проявиться себя в полную силу.

– Для нее я безродыш, нищета и голытьба.

Ее жестокие слова ее звучали в его голове, причиняя ему неимоверную боль, и одновременно разжигая в душе обиду. Ведь, Ивар открылся ей. Перешагнул через себя, через свою робость, застенчивость и страх, а она так жестоко поступила с ним – рассмеялась прямо в лицо, бросила его подарок на землю.

– Я… Я… Она еще увидит, – в какой-то момент его шаг сбился, и он чуть не растянулся на тропе. – Я ей докажу, я всем докажу…

Что и как он докажет, Ивар еще не знал. Не было никакого ясного понимания, что он должен сделать, чтобы все изменить. Парень знал лишь одно – он сделает все, чтобы Весняна смотрела на него другими глазами.

– Я…

Он судорожно соображал, чтобы ему сделать.

–Я… Я буду каждый день ходить на охоту, на пушного зверя… Туда за Красную речку, где полно зверья… Стану бить соболя, лису, куницу, а потом все это отвезу на торжище и продам заморским торговцам. Да, да, так и сделаю!

Сразу же вспомнился тот самый дородный торговец в суконном кафтане, что продал ему серебряный браслетик. Ивар прекрасно помнил, с какой жадностью купец оглаживал серебристый мех лисицы, как тяжело дышал при этом. Значит, решено.

– … Я скажу ему, что хочу купить настоящий золотой браслет. Это будет самый большой, самый красивый браслет, – у Ивара загорелись глаза. Сейчас он нисколько не сомневался, что сможет обо всем договориться с тем торговцем. Ведь, на торжище никто никого не обманывает, всегда говорили ему. – Пусть он покажет браслет и скажет, сколько нужно шкурок. Я набью столько зверя, сколько нужно. Нужно две связки, принесу две связки шкурок. Нужно три связки…

С этими мыслями Ивар и не заметил, как оказался у дверей дома. Присел, чтобы потрепать пса по загривку, а как поднялся, то увидел маму с большой котомкой у ног. Та улыбнулась ему, но совсем не радостно, а печально.

– Мама, что с тобой? Что это за вещи?

Женщина молча подошла к нему и крепко обняла его. Ивар тут же почувствовал ее слезы на своей щеке.

– Тебя кто-то обидел? – нахмурился Ивар, невольно касаясь рукояти кинжала. – Это кто-то из соседей?

Такое уже не раз случалось, хотя она не жаловалась ему. Напротив, старалась скрыть, какой ей было тяжело выслушивать от соседей, родичей мужа неприкрытые оскорбления, шепот. Только бес толку все это было. Ивар не был слепым, и прекрасно все это видел и слышал. С соседней ребятней парень не раз уже дрался, когда слышал от них обидные прозвища.

– Кто тебя обидел, мама? Не плачь, пожалуйста, не плачь, – чувствовал, как от ее слез мокнет плечо. – Скажи, кто тебя обидел? Я сра…

Она вдруг отпрянула от него, и он замолчал. Ее заплаканное лицо стало каменным, непроницаемым, словно чужим.

– Ничего, сынок, ничего не случилось. Я просто вспомнила твоего отца, когда тебя увидела. Ведь, ты так на него похож. Сынок…

Женщина тяжело вздохнула. Чувствовалось, что сейчас что-то тяжелое скажет. И верно, сказала.

– Сынок, я собираюсь в услужению к Ждану, дядьке твоему, идти.

Ивар непонимающе дернул головой. Как это в услужение собралась идти? Почему?

– Старики говорят, что зима будет лютая, река до самой земли промерзнет, зверье далеко в леса уйдет, – продолжила она, почему-то отводя глаза. – С охотой и рыбалкой совсем тяжко будет. Одни, без помощи родичей, совсем пропадем. Ждан же нам поможет. За помощь по хозяйству зерна, мясца подкинет. Так зиму с тобой и протянем.

Парень же все никак не мог в толк взять, что здесь произошло за время его отсутствия. Мама же на дух Ждана не переносила. Когда он в дом являлся, то говорила сквозь зубы, неприветливо, словно не с родичем покойного мужа, а с самым первейшим врагом. А тут она решилась к нему в услужение идти!?

– Мама, ты же всегда говорила, что он плохой человек, – растерялся Ивар. – Просила никаких дел с ним не вести, ничего не просить и взаймы не брать. Сейчас же сама к нему в дом идешь.

– Придется идти, сынок, придется. Знаешь же, если чего зимой случится, то нам и куска хлеба не дадут. Сгинем от голода, – она ласково коснулась его плеча, словно толкала к двери. – Иди в дом, я там похлебки с зайчатиной сготовила. Завтра приду.

Отвернувшись, женщина пошла в сторону селения. Они-то жили на самом отшибе, почти у самого леса, а дом Ждана был в самом центре селения, на пригорке.

Ивар еще долго провожал ее взглядом. И пошел в дом лишь тогда, когда худенькая фигурка матери совсем скрылась с глаз.

– … В услужение пошла, – тихо проговорил парень, присаживаясь на лежанку у еще теплого очага. – В услужение…

Окинул взглядом немудреное убранство дома – открытый очаг с печью, сложенный из дикого камня еще его отцом, две лежанки из тесаных досок, стол с лавкой, полка с парой глиняных кувшинов и грубо сколоченный сундук в углу. Еще была клеть с кое-какими припасами: с десяток вяленных рыбин, две корзины с сушенными грибами и ягодами, сладкие коренья для отвара, немного копченного мяса. С такими запасами, и правда, придется кусок хлеба у родичей просить, чтобы ноги зимой не протянуть от голода.

– Получается, не соврала Весняна, правду сказала про меня… Безродыш и побирушка, безродыш и побирушка.

От горьких мыслей в груди жить не хотелось. С отчаянием в глазах Ивар бросился на лежанку лицом вниз, и затих. Время от времени ворочался, стонал, скрипел зубами. Когда же в его голове созрело решение, с решимостью в глазах вскочил.

– Нет, не будет такого! – зло рявкнул он, притопнув ногой. – Я к заморским гостям на службу уйду. Им завсегда хорошие охотники нужны. Сами на торжище говорили, что готовы серебром и золотом за службу платить. Сплаваю с ними один раз, и домой богачом вернусь. Сразу же нам с мамой большой дом построю, а маму попрошу к Весняне сватов заслать…

Сейчас Ивар и думать забыл о тех страшных историях, что заморские торговцы сами рассказывали у костра вечерами. Приняв на грудь крепкого хмельного пива, они в красках описывали кровожадных разбойников, что поджидали торговцев и путешественников у речных порогов. Говорили о страшной непогоде – волнах размером с целый дом, ветре, сбивающем с ног. Пугали тяжелыми болезнями, от которых у моряков выпадали зубы, в животе поселялась дурная вода и на глазах таяли силы. Все это забылось, словно ничего этого парень и не слышал. Внутри него жило лишь одно желание – желание стать богатым и увидеть на лице Весняны желанную улыбку.

– Тогда Весняна все поймет…

Улыбнулся, представляя, как она идет ему навстречу. Она радостно смеется, когда он одевает ей золотой браслет на руку.

– … И возьмет мой подарок.

Глава 4. Путь выбран, и ничего уже не изменить

Айрин замедлила шаг. Вот и ненавистный дом – большой, из толстых ошкуренных бревен, на фундаменте из неподъемных валунов. Узенькие окна блестят ровными слюдяными кусочками, которые добывали за десятки верст отсюда. Богатое жилище, какое, собственно, и должно быть у старейшины.

– Макошь-матушка, дай мне терпения, – она коснулась губами амулета древней богини, хранительницы семейного очага, и быстро спрятала его на груди.

Она уже смирилась со своей судьбой. Понимала, что теперь у нее начнется совсем другая жизнь, полная обид, страха и боли. Ведь, в доме Ждана никто не станет ее встречать с улыбкой и радостью. Для жены старейшины она была разлучницей, для ее детей – пришлой жонкой, а для самого хозяина – фолькой для утех.

– Все вытерплю, все вынесу, Макошь-матушка, – истово прошептала женщина. – Только моего мальчика схорони от всех напастей.

Ради него готовилась терпеть Айрин. Ведь, никого ближе сына у нее не было. Теперь только он был ее смыслом для жизни.

– Оборони мою кровиночку…

Глубоко вздохнула, словно перед прыжком в речной омут. Сколько не тяни время, все равно нужно будет идти к Ждану. Вот она и пошла к дому.

У самой двери опять замешкалась. Все ее естество сопротивлялось, словно говоря– беги, беги отсюда, беги без оглядки, не мешкая, не оборачиваясь. Но Айрин пересилила себя и толкнула дверь вперед.

– Пусть хранит ваш дом Святобор-батюшка, – тихо произнесла она, встав на пороге. Привычное пожелание здоровья и добра далось ей совсем непросто. Если уж на то пошло, то еле-еле выдавила его из себя. – Пусть никогда не погаснет огонь в вашем очаге.

В ответ ей послышалось невнятное бормотание кого-то из хозяев. Когда глаза Айрин привыкли к полумраку горницы, то первым она увидела довольного Ждана, разглядывавшего ее масляными глазами. Рядом у очага стояла Вирена, его жена. Коренастая и сгорбленная вдобавок, она казалась столетней старухой, высохшей от непосильной работы. У стены сидели двое сыновей старейшины – Бочата и Кирей. Как две капли похожие на отца, они уже погрузнели, обросли «лишним мясом». За ними стояли невестки – замученного вида девицы, закутанные в платочки. Держались рядом с мужьями, и смотрели в пол, ожидая, когда и им разрешат сесть за стол. Такой порядок был заведен в этом доме, и теперь Айрин тоже в нем жить.

– Вирена, – старейшина кивнул жене. Мол, вот тебе и фолька для работы. – Ворчала, что за домом тяжко следить, так принимай работницу. Чай, помнишь Айрин, жонку моего младшого? Таперича будет у нас в услужении. Определи ей угол, где приткнуться, и пусть за работу принимается. Я дармоедов не буду кормить…

Вирена больно вцепилась в руку Айрин костлявыми пальцами и повела в самый темный угол избы, где стояла колченогая лавка. Ткнула в сторону лавки – мол, здесь теперь твое место.

– Чаво в суму вцепилась, здесь положь. Никто твои тряпки не тронет, – голос у хозяйки оказался скрипучий, неприятный. Смотрела на нее пустыми, стылыми, как у мертвой рыбы глаза. – Перво-наперво, двор мести нужно. Апосля в клети с курями приберись. Все там вычести, а то куры в дерьме тонут. Поняла?

Айрин кивнула и, задыхаясь от затхлого, кислого воздуха, поспешила на свежий воздух. В метлу вцепилась, как в свою спасительницу. Решила, что за работой легче станет, горестные мысли уйдут.

Начала двор мести, и правда, немного полегчало, дурные мысли на время поутихли, спрятались. Она просто работала и старалась ни о чем не думать. Шух – шух, шух – шух – шуршала метла, поднималась пыль в воздух. В ногах лохматый пес путался, ласки просил.

Мести двор закончила, пошла к курам. Как только переступила порог клети, в лицо тут же ударила резкая вонь. Дышать стало тяжело, на глазах аж слезы выступили.

– Совсем двор запустили… Грязно, аж ступить страшно.

Поворчала–поворчала, но деваться все равно было некуда. Начала убираться с самого края, и пошла в сторону насеста. Где лопатой гребла, где деревянным скребком скребла, чтобы все до самой земли вычистить. Местами куриный помет был в два локтя толщиной, слежавшийся, жесткий, тяжелый. Умаялась, как никогда до этого. Ведь, тут работу было на двух, а то и на трех здоровых мужиков.

Закончила лишь тогда, когда солнце уже было над самой головой. Самое время обедать, но ее никто и звать не думал.

– То-то у Ждана все работники бегут, как от лешего. Жаден видно сильно…

Из колодца воды напилась, чтобы хоть как-то голод успокоить. Нашла в теньке старую колоду и присела. Решила немного дух перевести. Но едва присела, как за ее спиной тут же раздался злой голос:

– Опять расселась!

Айрин вздрогнула. Медленно обернулась, уже зная, кого сейчас увидит. Точно, Вирена, жена старейшины, стояла рядом, уперев руки в бока. В стылых глаза ненависть стояла. Которую та и не думала скрывать. Видно, что всей душой ее ненавидела за все: и за сохранившуюся красоту, и за легкость в движениях, и за душевное спокойствие.

– Как не посмотрю, сидишь! А за похлебкой первая побежишь! Да? Только знай, в моем доме бездельников не кормят! – с надрывом кричала она, кривя лицо. – Чего расселась? Работы нет? Живо за работу, а то мужу все расскажу! Пусть знает, какие у него работники!

Встав с места, Айрин зло сверкнула глазами. Как же ей сейчас хотелось подскочить к этой сварливой тетке, и со всей силы отвесить ей пощечину. Причем желание было столь сильным, что ее пробила дрожь. Но она сдержалась, и тихо проговорила:

– Я сделала то, что мне сказали – двор подмела, старую подстилку у кур выкинула, свежую постелила.

Вирена недовольно оглядел двор, выискивая сор. Ничего не найдя, проковыляла в клеть к курам. Думала, видно, что там что-то найдется, но и там было все в порядке.

– Смотри-ка, чисто, – нехотя выдавила из себя хозяйка, все еще кривя лицо от недовольства. Хотела срамными словами обругать, да не за что. – Иди… тогда поснедаем, а потом новый урок дам.

Еда была простой, но сытной. В двух больших глиняных мисках лежала исходящая паром варенная репа, для сладости приправленная медом. Мед был из лесных бортей, а оттого и редок. Большие куски жареной рыбы в блюде были переложены диким чесноком и шафраном. Еще каждому полагался большой кусок хлеба, остро пахнущий отрубями. Запивать все это полагалось ядреным отваром на травах, что все и делали.

Айрин только поставили опустевшую кружку на стол, как рядом с ней уже стояла Вирена и буравила ее глазами.

– … Поела, ну и хватит прохлаждаться! Теперь в сарае будешь прибираться. До вечера чтобы там порядок навела. Пошли, покажу.

– Погоди, Вирена, – окрикнул ее Ждан, поднимаясь из-за стола. Сыто рыгая, огладил бороду. – Сам ей все покажу, а ты тут приберись.

Из дома они вышли вместе – Айрин держалась впереди, Ждан позади. До сарая, с виду покосившегося, но еще крепкого, было рукой подать.

– … Свиней в прошлом годе тута держали, а сейчас всякий скраб лежит, – слышался за ее спиной хриплый голос старейшины, то и дело прерываемый отдышкой. Осоловелый после сытного обеда, он не поспевал за ней. – Разобрать все надоть…

Айрин зашла внутрь и тут же ее толкнули в спину. От удара из груди весь воздух выбило, в глазах потемнело. Сразу же на нее сзади навалились, прижимая к стене. Дохнуло тошнотворной вонью, в которой смешались и резкий чесночный запах, и пряный аромат травяного отвара, и кисловатый душок потного тела.

– Хр-р-р-р, – в затылок похотливо задышал Ждан. – Ну, замай… Хр-р-р, – его руки жадно забегали по ее телу, с хрустом разрывая одежду. Пальцы с силой хватали за бедра, шарили на животе. – Дай… Хр-р-р-р…, – он хрипел, шумно втягивал в ноздри воздух, словно дикий зверь перед случкой. – Не артачься, а то пришибу… Хр-р-р.

Придавленная грузным телом, Айрин ерзала, вертелась, как могла. Наконец, изловчилась и со всей силы лягнула насильника ногой. И, похоже, хорошо попала, раз сразу свободно стало.

– У-у-у-о-о-! – Жданр заскулил от боли, скрючившись в три погибели и поглаживая руками причинное место. – Тварюга подколодная, у-у-у-у. Больно… Как лошадь лягнула, сучка… Белены объелась…

Когда же продышался, Ждан, и вовсе, озверел. Все лицо перекосило от ярости, борода торчком встала, в глазах одна только злоба. Рука зашарила на поясе, пока не выхватила из ножен кинжал с наборной рукоятью.

– Значит, по-хорошему, не хочешь, стерва?! – Жданр страшен оказался в гневе. Грузной фигурой напоминал вставшего на задние лапы медведя. Глаза, как и грозного хищника, налились кровью. Клацали зубы, с губ срывалась пена. – Чичас выпотрошу, как куренка, и псам на поживу требуху брошу!

И сомнений никаких не было, что выпотрошит. Лезвие сверкало, с шипением разрезая воздух. Сейчас будет мощный удар, вспарывая ее живот сверху и до самого низа.

– Под меня лечь не хочешь, так ни с кем не будешь! – ревел старейшина, надвигаясь на нее.

Прижавшись спиной к стене, Айрин ждала смерти. Ее трясло, как лист на ветру, но она смотрела прямо в лицо гнусного насильника.

– Сдохнешь, тварюга!

Айрин тихо зашептала слова древней молитвы, с которой бодричи провожали своих родичей в последней путь. Ее лицо было мертвенно бледно, и совершенно спокойно, как и бывает у тех, кто уже не принадлежал к миру живых. Она больше ничего не боялась. А чего бояться, если стоишь одной ногой в могиле?

– Выпотрошу…

Но вдруг ее рука наткнулась на вилы. Мгновение, и рукоять с острыми зубьями на конце взлетает в воздухе, и замирает прямо у лица Ждана!

– Только дернись, вонючий мешок с дерьмом, и насажу на вилы! – с ненавистью прошипела Айрин, из последних сил сдерживаясь, чтобы не исполнить угрозу. Руки ходуном ходили, заставляя лезвия выписывать сверкающие круги. – Если еще раз тронешь меня, то больше жалеть не буду.

Нож выпал из рук старейшины. Посеревший от страха, он начал медленно отступать назад. Был бы на его месте воин или хороший охотник, тот бы в сторону отпрянул. Ждан же не воин, да и охотник из него никакой. Ему только с фольками, да слугами сражаться, которые и ответить не могут.

– Ты… Ты…, – бормотал он трясущимися губами, с трудом выдавливая каждое слово. – Ты…

Но едва он оказался на пороге сарая, как его тут же прорвало:

– Ты еще пожалеешь! Слышишь? Ты пожалеешь, что на меня руку подняла! Сдохнешь, как твой муженек сдох! Тварюга-а…

Угрожая и причитая, старейшина скрылся из виду, и только тогда Айрин выдохнула. Ощущение мерзкое. Хотелось бежать к озеру и с головой ухнуть в воду, чтобы смыть с себя всю гадость – вонючее дыхание Ждана, его жадные прикосновения, хрипящий голос.

От пережитого ее еще потряхивало, ноги едва держали, ее сильно шатало. В какой-то момент она не удержалась и рухнула в солому.

– Ай.

Тихий вскрик, и глухой удар обо что-то, спрятанное в охапке соломы. Айрин несколько раз дернулась, а затем ее глаза закрылись.

Очнулась женщина лишь под вечер, когда солнце уже низко нависло над ветками деревьев. Еще немного, и совсем стемнеет.

– Больно, – простонала она, нащупывая на затылке запекшуюся кровь. – Проклятье, угораздило же меня…

Зашарила руками в соломе, и сразу же на что-то наткнулась.

– Что это еще такое?

Перед ней лежало нечто, напоминающее железную перчатку с острыми крючьями. Похоже на дергач для заготовки лыка, из которого потом плели лапти, корзины.

– Нет, дергач не такой…

И чем больше Айрин смотрела на свою находку, тем больше она ей напоминала звериную лапу с когтями. Причем крючья были сделаны с большим искусством, в мельчайших подробностях копируя волчьи когти.

– Хм…

Она одела находку на руку, затянула засохшие от времени ремни, и провела железными крючьями по земле. След на земле оказался в точности таким же, как след от волчьей лапы.

Очень странное дело получалось. Кому нужно было делать такую лапу из железа? Это явно не было безделицей для игр. Ведь сразу было видно, что она стоила немалых денег.

– Вот еще одна… лапа, – в соломе нашлась и вторая «перчатка.

Похоже, они давно уже здесь лежали. Кожаные ремни рассохлись, покрылись трещинками. На железных крючьях появилась рыжая ржа.

– Нет, не ржа это, – ее голос задрожал. – Не ржа, не ржа… Это же кровь.

В голову вдруг пришла мысль, от которой стало дурно. Грудь сдавило, словно ее стянули железными лентами. Перед глазами все расплывалось от слез.

– Добран! – вскрикнула Айрин. – Это же его кровь…

На нее тут же нахлынули старые воспоминания о том страшном дне, когда охотники принесли к дому тело ее мужа. Оно лежало на волокуше в разодранной одежде, все исполосованное жуткими ранами. Ждан тогда сразу сказал, что эти раны мог оставить только волколак, волк-оборотень. Мол, никакой другой зверь не смог бы одолеть его брата, лучшего охотника в селении. И никто ему слова против не сказал, все поверили.

– А я… я… я поверила, я то же поверила ему.

Выходило, что случилось страшное – бодрич лишил жизни своего близкого родича и выдал это за смерть от лап волколака. Наказание за такое было лишь одно – смерть. Убийцу бодричи хоронили живьем в одной могиле с тем, кого он лишил жизни. Считалось, что в загробной жизни он будет служить своей жертве, искупая подлый поступок.

В её памяти всплывали все новые и новые подробности, от которых кровь стыла в жилах. Вот она замечает синяки на лице у Ждана, порванный рукав его рубахи.

– Макошь-матушка, это же он сделал, – в её глазах плескался ужас. – Он собственного брата убил... Собственного брата...

Айрин опустила взгляд на когти, которыми много лет назад убили её мужа, и вздрогнула. Потом начала резко дергать ремни, с хрустом разрывая рассохшуюся кожу.

– Убийца.

Наконец, сорвала когти и с силой швырнула их в стену.

– Проклятый убийца.

Медленно поднялась, покачиваясь, вышла из сарая. Вокруг стояла тишина. Лишь где-то вдалеке у реки горело зарево костров, звучали песни, играла незатейливая музыка. Там полным ходом шло празднество, бодричи ставили прибытие первого торгового каравана в этом году. Заморские купцы издавна вставали здесь на стоянку по пути на Большое торжище. Приводили в порядок свои ладьи, покупали припасы, продавали кое-что из товаров. Обязательно бросали клич о найме новых охочих людей.

– Он там... Ждан там, – прошептала она, поворачиваясь в сторону реки. – Он там, там...

Айрин вцепились в рукоять ножа, и медленно пошла в ту сторону. Попадись ей сейчас кто-нибудь навстречу, наверняка бы отпрянул в сторону, а то и закричал бы от ужаса. Слишком уж жутко она сейчас выглядела. На лице застыла злобная маска – кожа серая, без единой кровинки, глаза навыкате и подернуты красным, губы синие, в кровь искусанные. Движения дерганные, порывистые.

– Тварь… Самая последняя тварь…

Спустилась по тропе почти к самому причалу, у которого покачивались на волнах три расшивы. Низкие, с пузатыми бортами, чтобы больше груза взять. По всему берегу, на сколько хватало глаз горели костры, раздавался смех, слышались песни. В воздухе соблазнительно пахло жареным мясом, пряной похлебкой, хмельным.

– А что такая красавица одна делает? – из темноты вдруг выросла коренастая фигура, от которой сильно несло хмельным. Говор гортанный, чужой. Похоже, кто-то из торговцев загулял и не туда забрел. – Может вместе…

Айрин медленно повернулась в его сторону, зыркнула пустыми глазами, и оторопелый торговец тут же отпрянул от нее. Вмиг протрезвел, словно ни капли хмельного в рот не брал. Буркнул что-то невразумительное – то ли проклятья, то ли извинения, и исчез в темноте. Глупец! Знал бы, что чуть жизни не лишился, то бежал бы совсем ног отсюда, и пить бы навсегда зарекся.

Еще некоторое время Айрин стояла, напряженно буравя глазами темноту. Нож в ее руке подрагивал, словно живой и крови жаждал. Вернись тот моряк назад, точно бы лег здесь в луже своей крови.

– Ждан… Жданр, где ты? – тихо позвала женщина, вглядываясь в темноту. – Я иду за тобой, тварь. Я иду за тобой.

Раздвинула высокую траву и сошла с тропинки. Напрямик пошла к ближайшему костру, где веселились громче всех. Решила, если старейшина где-то и должен быть, то именно там и будет.

И не ошиблась. Вскоре в шуме веселья Айрин разобрала голос Ждана, громко провозглашавшего здравницу одному из заморских торговцев:

– … Пусть почтенному Бирону в его делах вечно способствует удача. Ведь, мы знаем, как непрост и тяжел путь торгового человека, сколь много опасностей ждет его в дороге…

Она медленно обходила веселящихся людей, видя перед собой лишь того, кто убил ее мужа.

– … Очень много лет прошло с момента нашей первой встречи. Вот уже почти два десятка лет я здесь встречаю торговый караван почтенного Бирона и его людей...

Ждан стоял к ней спиной, и огонь от костра хорошо освещал его фигуру. Ей осталось сделать всего лишь несколько шагов, и она уже чувствовала, как все свершится. Нож подрагивал в ее руке, словно его мучила жажда крови.

Айрин сделал шаг, отвела руку с клинком назад, и вдруг услышала слова торговца:

– … За этого мальчишку, что пришел ко мне, получишь, как обычно, пять полновесных серебряков. Не жалко-то своего племянника? Знаешь же, что у меня на судне со всеми разговор короткий. Если что будет мне не по нраву, то мигом отправлю за борт…

Что ответил Ждан, женщина уже не слышала. В ее голове, словно что-то щелкнуло. Племянник?! Его племянник?! Это же Ивар!

– Ивар…, – растеряно пробормотала она, беспомощно оглядываясь по сторонам.

Нож выпал из ее рук.

– Сынок? – она позвала громче, бросаясь в сторону реки. – Ивар? Где ты? – Айрин уже кричала так громко, как только могла. – Сынок?! Ивар…

Но было уже поздно – слова сказаны, поступки сделаны, путь выбран.

Глава 5. Ждет тебя дорога дальняя

Расшива стояла у причала и неуловимо покачивалась на волнах. Из толстых сосновых досок, на стыках щедро промазанных дегтем, она казалась диковинным морским зверем, показавшимся из воды. Все дело было в немалых размерах, почти тридцать шагов в длину, и шесть шагов в ширину. На корме стояла целая бревенчатая изба с узкими окошками-бойницами, двухскатной крышей. В середке крепилась длинная высокая мачта, от которой тянулись толстые просмоленные канаты. Под мачтой лежал тщательно сложенный парус.

Хорошее судно для плавания по местным рекам и речушкам. Осадка небольшая – всего лишь три-четыре локтя. Можно и пройти по узкой протоке, и к самому берегу причалить, и хороший ветер парусом поймать. На дубасе или морской ладье здесь не в пример сложнее ходить. Товару можно много взять, а маневра, напротив, гораздо меньше.

… Взобравшись на деревяный причал, Бирон осоловело икнул. Медовуха у Ждана оказалась крепкой, духовитой, он и не заметил, как его знатно развезло. Задрал рубаху, оттянул порты и, облегченно выдохнув, пустил вонючую струйку.

– Хор-рошо, – бормотал он, почесывая волосатую грудь. Чувствовал себя, как никогда, хорошо: есть свой корабль, за спиной верная команда, в мошне позвякивает серебро и золото. – Хор-рошо.

В жизни у него, и правда, все складывалось, как нужно. Бывший охотник из венедов, он почти десять лет прослужил в дружине одного из вольных баронов Полабии. Сначала был обычным копейщиком и стоял в первой линии, потом пообтерся, заматерел и стал десятником. В бесконечных драках и сшибках боги его хранили, полученные раны лишь закалили, прибавили опыта, научили осторожности и житейской хитрости.

Хотя на службе не сильно разбогател, но немного скопить все же удалось – чуть больше двадцать марок серебром. На таверну с хорошим домом, как мечтал, не хватило, но пару речных расшив купить смог. Вот теперь со своей командой торговал, понемногу, а иногда и разбоем не брезговал. Как говорится, ни одного грошика мимо своих рук не пропускал. Копил, мечтал, что когда-нибудь женится на грудастой вдовушке, прикупить себе таверну в хорошем месте и будет доживать свой век.

Но, чем старше становился, тем более зыбкой, расплывчатой становилась мечта. Конечно, хорошо набравшись пивом, Бирон еще хвастался, что скоро совсем сойдет на берег и займется другим делом. Мол, уже и подходящий домик с вдовушкой присмотрел. Но постепенно таких разговоров было все меньше и меньше, а мечта превращалась в обычную гонку за монетой. Он гораздо чаще теперь думал не о своей будущей таверне, а о новых товарах, ремонте расшивы и о покупке новой.

– Гм, – нахмурился, когда на борт своей расшивы взобраться не смог. Борт высокий, а спьяну ноги его совсем не слушались. – Освин?! – позвал своего помощника. – Где тебя черти носят? Помоги…

Раздался топот, и почти сразу же над бортом выросла внушительная фигура.

– У-у-у, вот это запашок! – хохотнул Освин, перегибаясь через борт. Принюхался и удивленно покачал головой. – Хозяин, ну ты и набрался. Целую корчагу медовухи выдул? Или две?

– Выдул, – икая, кивнул Бирон. – Эти мышееды хорошо умеют варить медовуху. Нигде больше такой не пробовал… А ты чего встал, тащи меня давай, а то сам не влезу.

Боги, явно, не обидели Бранна силой. Поперек себя шире, бычья шея, весь бугрится от мышц. Здоровяк схватил капитана в охапку, как расшалившегося ребенка, и запросто перетащил через борт.

– Ну ты и медведь, – пробормотал Бирон, когда оказался на палубе. – Твоя матушка точно с косолапым не согрешила? Может пошла по грибы-ягоды, задрала платье, присела по нужде и…

– Может и согрешила, – равнодушно махнул рукой помощник, даже не думая обижаться. Они вместе столько уже плавали, что он давно привык к этим шуткам. Правда, другим никогда ничего подобного не спускал. – Хозяин, там это… Что с пришлым-то делать? Куда его определять – вверх али вниз?

– А?

Хорошо набравшийся хмельным, Бирон не сразу сообразил, о чем его спрашивали. Когда же до него дошло, то крепко задумался. Вопрос-то был не совсем праздный. Тот парнишка, что сегодня попросился к нему на службу, был довольно крепок, а, значит, мог и помочь в пути от разбойников отбиться, и в случае нужды на весла сесть. Только местный старейшина попросил его об услуге, за которую вдобавок неплохо заплатил. Мол, увези парнишку подальше отсюда, а лучше продай где-нибудь на севере. Вот и нужно теперь думать, куда пришлого определять. Если он свободным работником на расшиве пойдет, то ему следует на палубе место искать. Если же будет пленником или рабом, то придется его вязать и в трюм прятать. Вот такая задачка, получалась.

– Ты сам что думаешь? – так ничего не решив, капитан посмотрел на помощника. Тот хоть и был на вид глуповатым, эдакой горой мышц со злобной рожей, нередко давал весьма и весьма дельные советы. Может и скажет что-нибудь нужное и по делу.

– Он крепкий, да и лучник хороший. При мне утку с лету снял, – задумчиво протянул Освин. – Такого не грех и в команду взять. У нас, хозяин, лучников раз – два и обчелся.

– Лучник, говоришь? – оживился капитан. Умение метко стрелять было очень хорошим подспорьем в их непростой жизни. Ино раз, попав в хорошую заварушку, лучник мог неплохо проредить число врагов. – Решено…

Бирон уже хотел сказать, что берет парнишку в команду и ему нужно показать его место на палубе, как вдруг с берега раздался странный крик.

– Чего еще там? – недовольно дернулся он.

Рядом с причалом кто-то жалобно кричал. Женщина, кажется.

– … Ня… Иваря, сынок? – звучало с надрывом, хрипло. Чувствовалось, что женщина давно уже кричала, совсем отчаялась. – Иваря, где ты?

Капитан махнул рукой и отвернулся. Сегодня праздник, выпито немало медовухи, и по берегу шаталось много опьяневших людей. Одни что-то кричали, другие песни пели, третьи дрались.

– … Мама? – это уже вскрикнули с расшивы. Из темноты появился тот самый паренек, что сам к ним пришел. Сильно бледный, потерянного вида, он растерянно смотрел в сторону берега. – Мне нужно на берег, там ма…

В этот момент раздался глухой удар, и парнишка, закатив глаза, беззвучно рухнул на палубу. Из-за его спины вышел Освин, почесывая кулаки.

– Вот и ответ на твой вопрос, – задумчиво проговорил капитан. – Свяжи его хорошенько, и брось в трюм, к остальным. Завтра с ним поговорим. Если умный, то все поймет. А нет, то продадим на Торжище.

Помощник понимающе кивнул. Они уже не раз такое проворачивали. Обычно прямо с вождями и старейшинами договаривались, и в обмен на серебро получали юных девиц, парней. Реже так случалось, что сами девок ловили и в трюм прятали. Рабы из этих мест – мужчины и женщины – на Торжище легко уходили за серебро и золото. Жаль, что трюм у их расшивы был маленький, больше десятка пленников не возьмёшь. Как-то пожадничали, набили аж три десятка человек, а до места довезли только четверых. Остальные просто передохли.

– А эта? – Освин кивнул в сторону берега, где все еще надрывался женский голос.

– Черт с ней, – устало зевнул Бирон. – Поорет, поорет и уйдет. Все, я спать, а ты бди.

Развернулся и, раскачиваясь из стороны в сторону, пошел к себе. По дороге несколько раз приложился о сваленных грудой товарах и припасах – тюках со шкурами зверья и пушниной, бочонках с воском и медом. Добравшись до своей каморки, прямо в одежде рухнул на лежанку, но заснуть так и не смог – в брюхе вдруг медовуха начала крутить. Чуть полежал, и совсем невмоготу стало.

– У-уф, совсем тяжко… ЖИвар, скотина, лежалую медовуху на стол поставил, – стонал он, напрочь забыв, как совсем недавно, наоборот, от души нахваливал эту же самую медовуху. – Сдохну сейчас…

Выбравшись на палубу, перегнулся через борт, и с хрипом стал освобождать живот.

– Чтобы я еще… хр-р-р-р, – снова и снова выворачивало Бирона. – Эта гадость… хр-р-р-р.

– Хозяин, вижу, медовуха не в то горло пошла, – вынырнувший из темноты Освин, помог ему добраться до лежанки. – А я говорил, что лучше свежего пива ничего нет. В медовуху они свои корешки и всякую траву кладут, оттого и крутит, что никакой мочи нет.

– Тебе, ирод, чего опять нужно? – простонал капитан, держась за живот. – Дай помереть спокойно. Видишь, тяжко мне.

Только здоровяк и не думал уходить. Помявшись, вытащил пятерню из-за пазухи и что-то положил на лежанку.

– Хозяин, погляди. Я это у того пришлого на шее нашел. Еще вот это…

– Чего там с этого оборванца можно взять? – вздыхал Бирон, осторожно переворачиваясь на бок. Явно, ничего ценного не ожидал увидеть. – Ракушки, медное колечко или может ржавый гвоздь? Выбрось это дерь…

Не успел договорить – его рот с такой силой закрылся, что зубы клацнули. Среди ничего не значащих вещей – потрепанного огнива для розжига огня, небольшого витого серебряного браслета, двух рыболовных крючков, он увидел странный амулет, от которого его тут же бросило в дрожь. Казалось бы, ничего не обычного, дешевая безделушка, поделка местного кузнеца, за которую вряд ли чего-то можно выручить.

– … Освин, твою мать… Это же молот…, – Бирон растерянно переводил взгляд с черного амулета на помощника и обратно. – Это молот из небесного металла…

Амулет на простом кожаном, засаленном от долгой носки, ремешке, был совсем черный, и явно выкован из железа, которое иногда падало с небес. Черное железо считалось даром Богов, так как было невероятно твердым, почти не ломалось и не ржавело. Лишь очень богатые люди могли позволить себе оружие из такого железа. Бирон долго торговал и прекрасно помнил, как в один год на Большом Торжище небольшой кинжал из черного железа был проИвар за золото по своему весу. Просто гигантская сумма для него.

– … Это его? Освин, чертова ты дубина, это было у него? – у Бирона затряслись губы. Он все пытался взять пальцами амулет, но у него все никак не получалось. Пальцы дрожали, и крошечный железный молот все время соскальзывал. – У него, значит, – когда помощник кивнул, капитан побледнел еще сильнее. – Дурья башка, ты понимаешь, что это значит?

Но дело было совсем не в цене этого амулета, а в том, кому он мог принадлежать. Все, кто бывал на Большом Торжище, слышали про Иварнов, поклоняющихся Богу с молотом. Люди Молота, морской народ, как их прозывали соседи, прибывали на Торжище на больших морских ладьях, носы которых украшались мордами жутких животных. Это были высокие мужчины и женщины с волосами цвета спелой пшеницы, сильные, громогласные, высшей доблестью для себя считавшие смерть в бою.

Никто про них толком ничего не знал, оттого и рассказывали о них много такого, отчего кровь в жилах стыла. Их дома были на далеких северных островах, где почти круглый год жуткий холод, а с неба месяцами падает снег. Из зверья у них водятся лишь злобные медведи-великаны и кровожадные волки-людоеды, каких больше нигде не встретить. Рассказывают, чтобы показать свою силу и храбрость их мужчины нередко охотятся на этих зверей в одиночку. Тот же, кто добудет желанный трофей – медвежью ил волчью голову, обязательно вещал его на кол у дверей своего дома, чтобы все соседи знали о его отчаянной смелости и охотничьей удачи.

Еще более чудны рассказы об их морских походах. Все знают, что в своих морских странствиях люди Молота побывали везде, где только ступала нога человека. Их грозные ладьи с уродливыми статуями на носах знали и страшились и на берегах Великого Инда, где жили желтые карлики, и в землях черного народа. Поговаривали, что в своих странствиях они встречали мужчин и женщин с красными телами, приносящих в жертву кровожадным богам-змеям своих собственных младенцев.

О воинских умениях и говорить было нечего. Всякий караванщик, водивший хоть обозы по суше, хоть ходивший с ладьями по рекам и морям, знал, что заполучить в свою команду человека с амулетом в виде молота на груди было невероятной удачей. Страшились их за то, что в сражениях или поединках они обретали невероятную силу и ярость, которая и помогала им побеждать любых врагов. Рассказывали, что такой воин нередко выходил победителем из схватки с пятью, а то и десятью врагами. Мог сражаться со стрелами в груди, без руки или ноги. Чтобы его убить, нужно было в решето исколоть его тело копьями или отрубить ему голову.

– Он что из людей Молота? – присмиревший Освин, словно бы стал ниже ростом. Он хоть и считался дуболомом, любившим без причины почесать кулаки о других людей, но дураком никогда не был. Прекрасно понимал, что с ним могут сделать. – Что же нам делать, хозяин?

Судорожно ища выход, Бирон затих. Почти все варианты, что сейчас ему приходили в голову, дурно пахли, и могли закончится очень и очень плохо.

– Может мы его… того? – Освин понизил голос до шепота, несколько раз оглянулся на дверь, и после по-особенному взмахнул рукой, словно бы пристукивая. – В воду бросим, и за пару недель от него ничего не останется.

Бирон пару раз задумчиво кивнул, но почти сразу же вскинул голову с дикими глазами. До него только что дошло, что предлагал его помощник.

– Ты совсем ополоумел? Кого ты хочешь пристукнуть? Этого? – с яростью зашипел капитан, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать в полный голос. – Тут же полно народу, и его обязательно кто-то найдет.

– Тогда отплывем подальше, и через пару дней пути…, – не унимался здоровяк, явно хотевший побыстрее избавиться от этого пленника. – Притопим тело… Камней наложить в рубаху побольше, и тело останется под водой. Раки все сожрут.

Бирон снова задумался. Похоже, это предложение его заинтересовало.

– Хорошо бы, но нет, – через какое-то время он с сожалением качнул головой. – Нельзя нам этого пацана убивать. Ждан все знает, и если что, расскажет. Вдруг пацана начнут искать? Ждан скажет, что тот пришел к нам. А мы что скажем – что ночью прирезали и отправили на корм ракам? Мы сделаем по-другому, умнее…

Он наклонился вперед и махнул рукой, подзывая Освина. То, что хотел предложить Бирон, никогда не должно было дойти до лишних ушей.

– … Прежде всего, эту безделушку я спрячу так, что ее никто не найдет. Запомни, ее никогда не было, ты ничего не снимал с шеи пришлого. Понял?

Здоровяк кивнул, еще не понимая, как же хозяин хочет выкрутиться из всего этого.

– Если вдруг у нас кто-то спросит, то мы не видели никакого молота. Пацан может болтать что угодно, ему никто не поверит. Убивать его не будем, будет слишком подозрительно. Рабом довезем его до Торжища и сразу же продадим, и пусть с ним мучается кто-нибудь другой. И тогда к нам уже не подкопаться – мы просто торговцы, купили – продали, купили – продали.

Освин какое-то время морщился, всегда так делал, когда о чем-то соображал. Наконец, просветлел лицом и с восхищением произнес:

– Ну, ты и голова, Хозяин!

– Поэтому, Освин, я – хозяин, а ты моя правая рука! – явно довольный похвалой, улыбнулся Бирон. – А теперь иди, проверь пришлого, да и остальных тоже. Не дай Бог, кто-то убежит, за убытки с тебя спрошу…

Здоровяк вышел, а Бирон еще долго не мог уснуть. Снова и снова думал о том, что сегодня случилось. Вроде бы все придумал, а на душе все равно было довольно тревожно, словно внутри него завелся червячок и медленно грыз его требуху. А вдруг люди Молота узнают, что он держит пленником человека их крови? Если им кто-то все расскажет? Не дай боги это произойдет. Нет, нет, об этом даже подумать страшно. Люди Молота такое не прощает, и мстят так, что волосы дыбом встают.

Глава 6. Пробуждение

Ивар тяжело приходил в себя.

Глаза не открывались, веки слиплись. Затылок отдавался тупой ноющей болью при каждом шевелении. Он пару раз попробовал дернуться, но сразу же оставил эти попытки. Слишком больно, аж стон вырывался.

Что, вообще, происходит? Где он? Почему у него так болит затылок? И что с глазами? Почему ничего не видно? Почему так темно? Бесполезно, в голове были лишь одни вопросы, и ни одного ответа. В памяти царила полная пустота, в которой время от времени всплывали образы, звуки, запахи. Ивар пытался вспомнить хоть что-то, но получалось не очень хорошо.

– Эй, хр-р-р-р? – Ивар попытался крикнуть, но от сильной жажды из его горла вырвался лишь хрип. Собравшись с силами, попытался еще раз. На этот раз вышло лучше, но все равно слова получались мало разборчивые. – Кто-нибудь… помогите? Эй? Здесь есть кто-нибудь? Проклятье!

Он дернулся из всех сил. Боль его снова скрутила с такой силой, что он громко застонал.

– Помогите…

И вдруг почувствовал, как на его лицо капнула прохладная вода.

– Тише, тише, ради всего святого, не кричи, – кто-то в отчаянии зашептал рядом с его ухом. Голос был незнакомый, тоненький. – Потерпи, сейчас я смочу твое лицо водой, и ты сможешь открыть глаза. Потерпи немного. Вот…

По его лицу осторожно прошлась мокрая тряпица. Ивар почувствовал, как кто-то протирает ему лоб, глаза, щеки. Кожу сразу же перестало стягивать, начал проходить жар..

– Все, можешь открывать, – тихо проговорил тот же самый голос.

Ивар в нетерпении дернул головой. Жутко хотелось во всем разобраться, и понять, что же с ним случилось.

– Э-э-э…, – растерянно пробормотал парень, едва раскрыл глаза. Ответы у него так и не появились, а вот вопросов точно стало еще больше. – Что, что…

Он оказался внутри чего-то большого, деревянного. Когда же глаза привыкли к полумраку, то сразу понял, что оказался внутри корабля. Стена, к которой он прижимался, была из досок, наборная, остро пахнущая дегтем. Прямо над головой было отверстие-люк, из которого доносился плеск воды.

– Я же на расшиве!

Ивар едва не вскрикнул, когда все вспомнил: и свое желание разбогатеть, и разговор с торговцем о своей службе, и этот самый корабль. Получается, его взяли в команду? Тогда почему связаны его руки, а сам он валяется в трюме с разбитой головой. Что же происходит?

– Тише! Что разорался! – из темноты вылезла чумазая девчушка с растрепанными волосами и зло зашипела на него. Худенькая, с огромными глазищами, в сером латаном перелатанном тряпье, она сейчас напоминала маленького галчонка, только что выпавшего из гнезда. – Хочешь еще по башке получить? Замолкни! Будешь орать, опять еды не дадут. Или плетей получим.

Окинув его напоследок недовольным взглядом, она отвернулась и отползла в свой угол. Через мгновение оттуда послышался тихое чавканье. Похоже, малявка где-то раздобыла еду, и ни с кем не собиралась делиться.

– Эй, ты? Почему я связан? – Ивар махнул связанными руками. – Ты знаешь что-нибудь?

– Ты совсем дурной? – отозвалась девчонка, прекратив чавкать. Из темноту сверкали лишь ее глазенки, и больше ничего не было видно. – Это же людоловы. Меня вона мамка продала. Сказала, что у чужих людей хоть поем вдосталь. Нас ведь семеро дома, а батька еще в том годе на болотах сгинул. Дома совсем голодно, – после на него посмотрела. –А тебя спымали, наверное.

– Что?

Ивар вздрогнул, почувствовал, как мурашки побежали по спине. До него, наконец, дошло, что с ним случилось. Его схватили людоловы, и никакая это была не ошибка.

– Людоловы, – несколько раз растерянно повторил он, снова и снова вспоминая события вчерашнего вечера. Только в памяти была пустота, в которой изредка что-то мелькало. –Это людоловы… Святобор-батюшка…

Он привычно потянулся к амулету, всегда висевшему у него на шее, но ничего там не нашел. Быстро огляделся, пошарил рядом с собой, под ногами. Пусто. Оберега в виде молота, который еще в детстве на шею ему одела мать и наказа беречь как зеницу ока, нигде не было.

– Все забрали...

Оказалось, у него забрали не только его оберег, но и другие ценности. Пропал тот самый серебряный витой браслет, который Ивар хотел подарить Весняне. Не стало мешочка с железными наконечниками для стрел, за которые прошлой весной он отдал кузнецу почти полтора десятка бобровых шкур. У него ничего не осталось, кроме его одежды.

– Людоловы…

О людоловах в селении не раз говорили, но ему всегда казалось, что все это были пустые разговоры. Мол, болтали после тяжелого дня за крепкой медовухой, да пугали несмышленых деток. В самом деле, раньше думал Ивар, какие еще людоловы? Может быть на других землях людоловы и есть, но не у них. Тут все свои, все на виду. Если кто пропадет, то скорее по своей глупости в лесу заблудится или в болоте утопнет. Тем более в селении все родичами друг другу приходятся, и никто в здравом уме не сдаст родича. А все оказалось иначе. Получалось, и у них эти нелюди были.

– Нет, нет…, – Ивар скрипнул зубами, мотнув головой из стороны в сторону. – Так нельзя…

Он все еще не хотел верить в случившееся. Где-то внутри него все равно еще теплилась надежда, что произошла ошибка, и все можно исправить. Наивно думал, что нужно лишь поговорить, объяснить, и тогда все станет, как прежде. Поэтому и рвался с кем-то поговорить, чтобы во всем разобраться.

– Эй, кто там есть?! Слышите меня?! Развяжите! –внезапно вскочив на ноги, заорал Ивар. Девчушка, что все это время следила за ним, от страха еще дальше забилась в угол. – Выпустите!

Кричал, пока над люком кто-то не навис. На парня недовольно глянула курчавая башка и с угрозой рявкнула:

– Заткнись!

Ивару бы затихнуть, но он уже закусил удила, и не думал замолкать:

– Я же сам пришел! Слышишь, я сам пришел! Выпусти меня!

Зло захрипев, торговец начал спускаться в трюм. Под ним так жалобно заскрипели ступеньки лестницы, что жутко стало. Когда же он оказался внизу и вытянулся во весь рост, то оказался просто огромным. Его курчавая башка упиралась в потолок, кожаная рубаха трещала и едва не лопалась на внушительной груди. Руки просто бугрились мышцами. Ивар рядом с ним, вообще, казался сопливым ребенком.

Ивар не успел опомниться, как его схватили за шиворот и вздернули к потолку. Прямо перед ним оказалась перекошенная рожа с красными от злости глазами и уродливым шрамом через всю щеку.

– Заткнись, поганый фольк! – желтоватые зубы клацнули перед лицом парня и на него дохнуло тошнотворной гнилью. – Заткнись, или я размозжу твою бошку о борт! Слышишь?! Заткни свою пасть!

– Я не фольк, – собрав всю свою решимость в кулак, негромко проговорил Ивар. Смотрел прямо в лицо торговца, и не думая отводить глаза. – Я бодрич.

Рожу здоровяка аж перекосило от этих слов. Рыкнув, с такой силой тряхнул парня, что у того весь дух из груди выбило.

– Ты никто, и звать тебя никак! – зарычал торговец, зло сверкая глазами. – Ты – фольк! Раб! Ты, вообще, никто! Пыль под ногами! Ты теперь собственность господина Бирона! Понял, фольк? Если он скажет, то плетьми тебя исполосуем! Если махнет рукой, то свяжем и за борт выбросим! Понял?

Поднял и отшвырнул Ивара от себя. Того с хрустом впечатало в деревянный борт.

– Запомни, не уймешься, пойдешь на корм ракам, – бросил торговец, взбираясь по лестнице. – А чтобы запомнилось лучше, пока посидишь без воды. Фольк, тьфу…

Шаги здоровяка уже давно затихли, а Ивар все никак не мог разогнуться от боли. Что было сил стиснул зубы, но стон все равно нет-нет да вырывался из рта. Сильно приложило, хорошо, если ничего не сломал.

– Говорила же, не кричи, – после шороха послышался тихий укоризненный голос. Похоже, та девчушка из своего угла вылезла. – Теперь вот без воды будем сидеть. Дурачина. Ночью еще хорошо, прохладно, а днем совсем плохо станет. Совсем загнемся.

Села рядом, и продолжила болтать. Видно, что насиделась в одиночестве, говорить совсем было не с кем.

– … Ничего, ничего, главное до вечера перетерпеть. Как якорь бросят, похлебку станут варить. Нам точно что-нибудь перепадет. Эх, жалко еще долго ждать, а брюхо уже сейчас урчит. У тебя нет ничего пожевать?

Ивар покачал головой, и тут же сморщился от боли. Какая там еда? У не сейчас и кусок хлеба бы в горло не полез.

– … Освин, что тебя стукнул, – злой, а вот Бирон – добрый. Это хозяин наш. Пузатый такой, – не получив от парня еды, девчушка и не думала замолкать. – Он мне вчера медовую булку дал. Скусная, просто ужас, какая скусная, никогда такого не ела. А ты ел?

Парень не ответил – пытался веревку на руках перегрызть. Через мгновение она уже о другом рассказывала:

– … Быстрее бы на Торжище попасть. Мама сказал, что меня обязательно какой-нибудь богач купит и я буду жить в большом пребольшом доме. Он как у нашего старейшины будет, или даже больше. И каждый день я буду есть медовую булку, а лучше две булки. Нет, я буду по три медовые булки есть! А тебе нравится медовая булка?

– Нет, – сквозь зубы пробормотал Ивар, все еще занятый веревкой. Узел оказался крепкий, никак не поддавался. – Не нравится.

– Хм, как может медовая булка не нравится? – она сморщила удивленную мордочку, и посмотрела на него, как на дурачка. – А еще себе колечко куплю, как у Стешки. Потом бусики… зеленые… красивые…

Солнце уже перевалило за полдень, а девчушка все болтала и болтала. Закончив про свою старую жизнь с матерью и четырьмя сестрами, начала рассказывать про этих людоловов, у которых они оказались.

– … Если, что ему не по нраву, Освин сразу за плетку хватается. Я один раз несла кувшин с пивом и упала, а он мне за то всю спину располосовал, – она стянула своей тряпье с плеча, показывая на уже подживающие отметины. – Еще и хохотал при этом. Мол, так тебе и надо…

Чуть погрустила, сверкнула слезой в глазах, а через мгновение уже улыбалась, и совсем про другое рассказывала. Настроение, как ветер, в момент менялось.

– … Я слышала, что хозяин может ветер заговаривать. Представляешь? – ее лицо вытянулось от восхищения, карие глазенки засверкали. – Вот бы мне так уметь. Захотела, чтобы сильный ветер поднялся, и он поднялся. Я бы Освина тогда в речку сдула, – с опаской посмотрела на люк в палубе, и шепотом добавила. – Чтобы его там раки съели… А меня Мила зовут. А тебя как?

Угомонилась она лишь к вечеру, когда расшива пристала к берегу и команда начала готовиться к ночной стоянке. Спустили парус, по палубе началось хождение, стали раздаваться голоса.

– Сейчас молчи, и быстро делай, что скажут, – девчушка приложила пальчик к своему рту, испуганно показав в сторону люка. – Только молчи. Слышишь, молчи…

Их вывели на берег. Песочная коса здесь глубоко вдавалась в реку, самое хорошее место для стоянки путешественников. У деревьев виднелось старое кострище. Значит, и другие здесь уже останавливались.

– Ты, малявка, – Освин, при свете оказавшийся, и вовсе, настоящим гигантом, ткнул пальцем в девчонку. – Бери ведро и наполняй казан. А ты, мышеед, топай в лес за хворостом. И не мечтай сбежать, – здоровяк ухмыльнулся, показав рукоять кнута. – Это остров. А теперь живо за работу!

Девчушка со всех ног рванула к здоровенному железному казану, в котором легко бы целиком поместилась. Ухватила неподъемное деревянное ведро, лежавшее рядом, и потащила его к воде. Видно было как ей непросто – покраснела, засопела от натуги.

– Подожди, – Ивар подхватил ведро из ее рук. – Давай помогу наполнить, а потом вместе хворост натаскаем. Вдвоем-то веселее.

Мила было улыбнулась ему, но тут же посерела лицом. Задрожала, как осиновый лист, и начала пятиться к реке. Почуяв неладное, Ивар дернулся, но не успел. От сильного удара кнутом он кубарем полетел вперед и растянулся на песке. Тут же его спину ожег еще один удар, следом еще один.

– Ах ты, сучий выкормыш! Я что сказал?! – над ним нависла огромная фигура Освина, заносящего кнут для нового удара. – Ты должен делать то, что я сказал! Понял?

Раздался свист, и на парня обрушился новый удар! На нем с хрустом разошлась рубаха, и на теле заалел рубец.

– Ты – фольк! Ты – раб! – орал Освин, и не думая останавливаться. – Не будешь слушаться, запорю!

Ивар вертелся, как уж, поджимая ноги к животу, закрывая руками голову и лицо. Бесполезно. Сыромятный хлыст с вшитой внутрь железной проволокой с легкостью разрывал ткань и кожу. На его теле появлялись все новые и новые рубцы, кровь и кусочки кожи летели по сторонам.

– Все, с тебя хватит, собачий корм, – Освин вытер со лба пот. Похоже, умаялся хлестать. – Набери хворост для костра, иначе все повторится.

Какое-то время Ивар лежал, приходя в себя. Каждое движение причиняло адскую боль, и он старался не двигаться.

– Эй, иди за хворостом, – еле слышно шепнула Мила, таща мимо него ведро с водой. На мгновение остановилась, вытерла слезы. – Быстрее, а то он вернется. Иди, иди, прошу тебя.

Сдерживая стон, парень поднялся. Каждый шаг давался с трудом, но, стиснув зубы, Ивар делал новый шаг, потом еще один и еще один. В голове билась лишь одна мысль – он должен собрать этот проклятый хворост.

– Святобор-батюшка, помоги, – шептал парень искусанными в кровь губами. – Помоги все выдержать, и..., – скрипнув зубами, добавил. – Отомстить.

Рука, как и всегда, потянулась к оберегу, но снова ничего не нашла. Оберега не было. Людоловы отобрали у него все – и свободу, и семью, и надежду на встречу с любимой, и оберег, оставив внутри него лишь выжженное место. И теперь у него не осталось ничего, кроме ненависти.

– Помоги…

Превозмогая боль, Ивар бродил по лесу и собирал хворост. Стонал от боли, когда нагибался за очередным трухлявым пеньком. Падал и корчился, сыпля проклятьями, когда больше не было сил идти.

– Помоги, Святобор-батюшка…

Когда куча валежника выросла до пояса, он свалился рядом. Сил больше не было.

– Живой еще? – здоровяк сытно рыгнул, опускаясь на землю рядом с ним. Довольно оскалился, окинув взглядом принесенный хворост. – Мало. Огонь должен всю ночь гореть, вдруг какое-нибудь зверье придет. Чего разлегся, еще неси. Сегодня полнолунье, будет светло, как днем, все сучья разглядишь под ногами.

Ивар даже не пошевелился, и это торговца взъярило. Начни парень стонать, рыдать, валяться в ногах, Освин бы сжалился и оставил его в покое. Но парень лежал, стиснув губы, и буравил торговца ненавидящим взглядом. Это был вызов, неповиновение, что просто никак нельзя было оставить без наказания.

– Я сказал, живо пошел в лес, – прошипев, Освин оскалился. От добродушия на его лице не осталось и следа. Сейчас оно исходило злобой. – Запорю, кожу спущу лоскутами. Пошел в лес!

В его руке появился кнут, кожаный хлыст расправился, словно живой. Его кончик с вплетенным металлом задрожал, чувствуя свежую кровь.

И Ивар все же встал, и пошел. Как у деревянной куклу-марионетки, которую дергают за веревочки, его движения были ломанными, чужими. В лице ни единой кровинки, словно мертвец встал из могилы. Лишь только глаза горели жуткой синевой, от которой веяло могильным холодом.

– Все равно сдохнешь, проклятый фольк, – «прилетело» ему в спину.

Парень шел, не разбирая дороги, ничего не видя. Шел, как сомнамбула. Ветки хлестали по его лицу, цеплялись за одежду. В какой-то момент его ноги заплелись, и он рухнул на землю. Ивар еще пытался ползти дальше, судорожно бросая руки вперед и царапая пальцами землю, но вскоре замер.

– Помоги, Свя…

Не договорил, силы его окончательно покинули, сознание померкло. Тело еще некоторое время содрогалось от судорог, пока не затихло.

А на небе медленно поднималась луна – огромная, круглая, молочно белая, зовущая. В такие ночи, говорили старики, лучше из дома не выходить, ибо нечисть входила в полную силу. Издавна повелось, что во время полной луны охотники старались не ходить на охоту, ночами крепко накрепко запирались двери, окна. Матери, как наседки, держали малых деток при себе, обняв крепко-крепко.

Ночь вступала в свои права, а значит, приходила тьма.

ВСЕХ С НАСТУПАЮЩИМ! Всего хорошего!

Глава 7. Новый поворот судьбы

Свернувшись клубком, по-собачьи, Ивар спал. Сон был крепким, и в то же время беспокойным. Он то улыбался, то хмурился, и даже угрожающе щелкал зубами, как делает дикий зверь в предвкушении добычи. Лежал в покое, и тут же принимался дергать руками и ногами, убегая, а может и догоняю кого-то во сне.

Сны были странные, непонятные, никогда раньше такого не было. В них Ивар чувствовал себя настоящим зверем – матерым волком, грозным серым хищником. Сутками напролёт он носился по лугам и лесам, не зная усталости. Мощные лапы снова и снова бросали тело вперёд, с легкостью перенося его через поваленные деревья, глубокие овраги. Толстая шкура с густым подшерстком хорошо защищала от холода. Вволю навалявшись в холодной реке, он растягиваться прямо на траве, подернутой инеем, и довольно порыкивал.

Удивительно, но все ощущалось совершенно реальным, словно это происходило на самом деле.

Ивар чувствовал, как пьет обжигающе холодную воду из ручья, к которому он припал после долгой погони за зайцем. Добыча лежит рядом – крупный серый крол с разодранным в лохмотья горлом, из которого толчками выливается кровь. Сам он после погони еще возбужден, по сильному телу волнами ходят судороги, порыкивает по сторонам.

В другом сне он несся по полю, едва касаясь лапами травы. Свистел ветер, трава хлестала по морде, из под когтей летела земля. В небе тревожно кричали птицы, предупреждая себе подобных об опасности. С шумом вдыхал запах страха добычи, которая бежала где-то впереди. Чувствовал, что остался еще один рывок, и его клыки вопьются в шею косули, хлынет горячая кровь, в ноздри ударит тяжелый запах.

Но тут его начали с такой силой тормошить, что тело ходуном заходило. Спросонья слышались обрывки голосов, становившиеся все громе и громче:

– … На расшиву, все на расшиву! Что вы там возитесь!?

– … Да, бросайте все это! К черту дрова! Волколак где-то рядом! Скорее, скорее, я что-то слышу!

– … Кто-нибудь видел Харуга? Харуг?! Где тебя носит?

Из криков особенно выбивался один голос, казавшийся очень знакомым:

– Вставай же ты, дурень! Вставай, хватит спать! Скорее!

Ивар недовольно отмахнулся, не желая вставать, но тут же получил звонкую пощечину. От хлесткого удара сон, как рукой сняло, и он тут же открыл глаза.

– Ты?! – удивился парень, увидев вчерашнюю девчушку с занесенной для нового удара рукой. – Чего орешь-то с самого утра? Дай поспать.

У той аж глаза округлились от возмущения. Мила вскочила на ноги и со всей силы пнула его в бок.

– Дурень, оставайся, если хочешь! – в сердцах крикнула она, тыкая в сторону леса пальцем. – Ночью из леса волколак приходил, задрал вроде кого-то. То же хочешь?

Вздрогнув, Ивар резко оглянулся по сторонам. В лагере торговцев, и правда, что-то произошло. Огромный казан, из которого тянуло чем-то вкусным, валялся прямо в костре, и ароматное варево медленно выливалось. От углей с шипением поднимался пар. Рядом валялось какое-то тряпье, еще хранившие следы спавших здесь ночью людей.

– Какой еще волколак?

Ивар решил, что ослышался. О необычных людях, способных оборачиваться ужасным зверем, он, конечно же, слышал. В селении часто рассказывали друг другу страшилки о страшном волколаке-оборотне, который заманивал путников в свое логово и пожирал их. Взрослые пугали им своим расшалившихся детей, говоря, что зверь обязательно их утащит в лес.

– Сказки это все, – ухмыльнулся Ивар, хотя на душе у него и было тревожно. – Ночью что-то в лесу хрустнуло, а сторожу с пьяных глаз почу…

Хотел было еще что-то добавить обидное, но увидел бегущих из леса людей. Четверо тащили тело, а еще двое целились из лука в сторону деревьев, словно ждали оттуда нападения.

– Нашли, Харуга нашли! – орал один из торговцев, пуча испуганные глаза. – На нем ни одного живого места нет! Как куренка выпотрошили…

– На борт! Все на борт! Живо! – яростно махал рукой с борта сам Бирон. Хозяин был в халате на голое тело, спросонья, значит. Вдобавок, лицо белее снега. – Никого ждать не будем!

Вскоре на берегу уже никого не осталось. В брошенном лагере ветер гонял забытые тряпки, еще сильнее раздувал угли в костре, отчего он снова разгорался. Все, кто был на расшиве, собрались на палубе и во все глаза следили за лесом. Казалось, что вот-вот и оттуда выскочит ужасный волколак и бросится по берегу за ними.

– Хватит глазеть, дери вас псы! Волколак чует страх, а у вас уже все портки обдристаны! Живо все за работу! На следующей стоянки отдохнем.

Занятые чисткой огромного казана, Ивар то и дело косился в сторону двух тел на палубе, прикрытых широкой холстиной. Почему-то ему хотелось посмотреть на раны, оставленные волколаком.

– Не смотри туда, – шикнула на него девчушка, намывавшая казан с другой стороны. – Нельзя смотреть, примета такая, иначе волколак и за тобой придет. Тихо, Освин идет…

С кормы, как раз, шел помощник капитана с хмурым, недовольным лицом. Обычно в легкой удобной одежде – крепких рубахе и портах, заправленных в высокие сапоги, сейчас он был одет в толстый тигеляй с нашитыми на нем железными пластинами. Голову прикрывал кожаный шлем, стянутый железным пояском. В руке держал копье, наконечник которого смотрел за борт.

Освин подошел к трупам, возле которых стоял сам Бирон. Капитан тоже оделся так, словно вот-вот вступит в бой. На нем была искусного плетения кольчуга с широким поясом, с которого свисали ножны с мечом.

– Плохо дело, хозяин, – донеслись обрывки их разговора. – Харуга и Пали задрали. Толстяк со второй расшивы теперь то же не воин, у него рука висит, как тряпка. Остальные сильно напуганы, болтают разное…

– И чего болтают-то? Говори, говори, если начал, – остро чувствовалось недовольство капитана. – Напугались, поди.

– Говорят, что теперь никакой удачи не будет. Мол, если волколак крови попробовал, то теперь нам спуску не даст. До самого Торжища будет идти за нами…

Прекратив начищать казан, Ивар с интересом вслушивался в разговор. Получалось, этой ночью команду сильно потрепало, и Бирон лишился сразу трех опытных бойцов. Понятно теперь, что чего они так переживали. Ведь, до места, где проводится Большое торжище, еще не малый пусть, и всякое может случится.

– Проклятые трусы! – выругался Бирон, в сердцах хлопнув рукой по мачте. – Придется теперь им монет добавить. Одно разорение только… Ладно. Скажи этим бездельникам, что всем повышу плату. Вечером каждому выдашь по кружке медовухе.

– Хозяин, помните, говорили о пришлом? У нас как раз с лучниками беда. Может его…

– А потом? Сам же знаешь, что будет на Торжище. Не дай Боги, про него все узнают…

Увидев, что смотрят в его сторону, Ивар тут же начал усердно тереть казан. Сыпал на тряпку целую горстью песка и с силой растирал его по железу. Шум стоял такой, что ни слова из разговора не было слышно.

– Эй, ты?! – ему в спину донесся окрик, но он даже ухом не повел. – Оглох что ли?!

Когда же гаркнули ему прямо в ухо, Ивар едва не подскочил на месте.

– Тебя хозяин кличет! – Освин показал на капитана.

Парень поднялся. Подслушанный разговор зародил в нем робкую надежду на то, что случившаяся с ним несправедливость будет исправлена. Ведь, теперь им нужен лучник для защиты товара, а он прекрасный стрелок.

– Чего глазенками зыркаешь? Ненавидишь? – Бирон нахмурился. – А жизнь, вообще, не мамкина сиська, а пчелиный улей. В один раз туда руку сунешь и мед вытащишь, а в другой раз оттуда вылетит рой пчел и голодным волком взвоешь. Но тем жизнь и хорошо, что у каждого есть шанс… Тебе нужен шанс все изменить?

Ивар сразу же кивнул. А чего тут думать? Что хорошего в жизни бесправного фолька-раба?

– Не глупый, и это хорошо. Дурак бы сначала злился, осыпал проклятьями. Ты же, как волк, вцепился в свой шанс, – ухмыльнулся торговец, показывая кривые зубы. – С сегодняшнего дня ты больше не фольк. Я, Бирон сын Варелла из Кракова, нанимаю тебя на службу, и буду платить четверть платы взрослого воина. За харч платы не возьму, с общего котла харчеваться станешь. Будешь хорошо служить, то и твоя плата вырастет. Домой вернешься богатым воином, все девки на шею будут вешаться. Ты ведь этого хотел?

С блеском в глазах парень еще раз кивнул.

– Освин верни ему его лук и стрелы, и пусть на корме встанет… А ты, знай, за верность я плачу серебром, а за предательство – железом или веревкой, как получится. Иди…

Получив свое оружие – лук, колчан со стрелами, пояс с кинжалом, Ивар встал на корме расшивы. Отсюда хорошо берег просматривался, чем он и знался. Если волколак или какой-нибудь другой зверь только появится, то его стрела не промахнется.

– … Эй, тс-с-с, – всматриваясь в зелень на берегу, он не сразу услышал тихий шепоток. Обернулся, а рядом с ним Мила стоит. – Ты ведь теперь не будешь со мной разговаривать? Прогонишь?

Она вся нахохлилась. Головенка с растрёпанными волосами опустилась, поникли плечи, в глаза застыла влага. Видно, что уже смирилась.

– Что ты такое говоришь? – Ивар махнул рукой, подзывая ее к себе. Та нерешительно дернулась в его сторону, но осталась на месте. – Иди сюда. На вот, горбушку хлеба погрызи.

Показал ей надкусанную лепешку, что ему дал Освин. Сам только что откусил, не сдержался.

– Это тебе, ешь.

Девочка, словно зверек, прижалась к нему так, что не отцепить. Ухватила горбушку и тут же стала ее с урчанием грызть.

– Не бойся, не брошу я тебя.

Ивар тяжело вздохнул. Сейчас девчушка ему напомнила самого себя, оказавшего вдали от родных мест, от близких людей. Он осторожно коснулся ее спутанной шевелюры, и начал медленно гладить. Та вздрогнула, едва не отпрянув в сторону. Даже грызть перестала, затаилась, словно ожидая не ласки, а сильного удара. Но уже через мгновение снова прижалась к его ноге, и захрустела засохшей корочкой пуще прежнего. Точь-в-точь испуганный кутенок, которого впервые взяли на руки и погладили.

– Смотри не подавись, я потом тебе еще принесу, – гладил, а то разомлела, дрожать перестала. – Ты больше на рожон не лезь, поняла? А я поднакоплю серебра, и тебя у Бирона выкуплю. Подождешь немного?

Мила подняла голову, и их взгляды встретились.

– Подожду.

– А сейчас иди, а то кто-нибудь увидит.

Девчушка шмыгнула носом, скорчив смешную рожицу. Мол, никого она не боится, и все сама знает.

– Иди, иди, – хмыкнул ей вслед парень. – Вот же неугомонная егоза.

Проводив ее взглядом, Ивар сел на свое место на корме и снова стал вглядываться в сторону берега. Лук с наложенной на него стрелой в руке, словно на охоте.

Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь привычными звуками леса. Расшива медленно скользила по речной глади, увлекаемая еле заметным течением. Легкий ветер шевелил листья на ветках деревьев. Самое место и время, чтобы о жизни подумать.

– … Спасибо тебе, Святобор-батюшка, не дал сгинуть, – прошептал с благодарностью, вспоминая недавние события. Рука, как и всегда, потянулась к оберегу, но его вновь не оказалось на месте. – Кормил бы сейчас раков на дне реки или лежал на палубе, как те двое…

Ивар не сомневался, что боги его крепко хранили. Ведь, иначе никак не объяснить то, что случилось в последнее время. Благодаря божьему провидению его не забили кнутом насмерть, отвели взгляд волколаку, когда он бродил по лесу в поисках хвороста. Теперь вот освободили из пленников и дали шанс все начать заново. Разве это просто совпадение?

– Святобор-батюшка… Хранит… Оберегает… Хорошо…

Улыбнулся. Тяжесть, что копилась на душе в последнее время, исчезла. Даже дышалось как-то легче.

– Теперь вот новую одежу справить, и, вообще, хорошо станет.

Он хмыкнул, разглядывая прорехи на своей рубахе и портах. Злоключения последних дней превратили их в настоящие лохмотья, больше похожие на рубище последней бродяжки. Через дыры просвечивало голое тело, ткань расползалась на бурые тряпки.

– Одни прорехи… Хорошо Освин кнутом хлещет, места живого не оставил. И как я только кровью не истек… Хм, а где раны-то?

И тут до него доходит, что через прорехи в ткани совсем не видно ран. Кожа на руках, ногах и груди была светлой, мягкой, как у младенца. Не было ни единого синяка, незажившей ранки или нарыва. Как такое возможно?

– Что это такое? Ничего нет, – у него задрожал голос. – Я же помню, как он хлестал меня… Прямо до кости… вот здесь, здесь и здесь, – Ивар совершенно круглыми глазами разглядывал свои руки, и не узнавал их. Ведь, кожаный хлыст ничего живого здесь не оставил. Кожа лоскутами с рук сходила. – Этого же просто не может быть.

Вздрогнув, Ивар с хрустом рванул на себе рубаху, и замер.

– Как же такое возможно?

Парень смотрел на свое тело и не узнавал его. Где подростковая худоба, которой он так стеснялся? Куда делись узкие плечи, впалая грудь? Сейчас грудь раздалась, тело перевили тугие мускулы, словно натянутые канаты. Это было не тело юнца, а тело воина.

– Святобор-батюшка, – ошеломленно шептал Ивар, быстро кутаясь в свои лохмотья. Никто не должен был видеть это преображение. Кто знает, что подумают остальные. – Что со мной?

Все ощущалось иначе, по-другому. Его переполняла сила, грозя выплеснуться наружу. Перед глазами вставали образы стремительной погони за добычей из недавнего сна. Жутко хотелось движения, простора. По телу пробегали волны, от которых сводило судорогой ноги, руки.

Не в силах усидеть на месте, парень вскочил на ноги. Растерянность сменилась сильным возбуждением, которое нужно было как-то унять. Ивар быстро огляделся по сторонам, и, никого не заметив, одним махом взобрался по мачте на самую верхотуру. Изогнувшись, расцепил руки и через мгновение вновь оказался на палубе, мягко приземлившись, по-звериному, на все четыре конечности.

Оказавшись у борта, замер. Вдруг тяжело задышал, шумно втягивая воздух ноздрями. Голова дернулась сначала в одну сторону, потом в другую. Глаза превратились в узенькие щелки, смотревшие строго в сторону берега. Зрение и обоняние обострилось настолько, что он прекрасно ощущал крохотную белку, прятавшуюся в ветвях дуба где-то в самой гуще леса. Слышал, как хрустели ветки под копытами лося, пробиравшегося через густой кустарник с севера. Острый мускусный запах рогатого зверя будил в нем странное чувство, которое он раньше никогда не испытывал. Оно напоминало неутолимую жажду или голод, съедающую изнутри, заставляющую сходить с ума.

– Святобор…

В памяти услужливо всплыли недавние сны cобразами охоты. В нос ударил тяжелый запах крови, рот сразу же сам собой заполнился слюной. Губы скривились в оскале, обнажились зубы. Из груди послышалось угрожающее рычание. Казалось, еще одно мгновение, и Ивар бросится в воду, на берег, где бродила добыча.

Но тут совсем рядом с ним раздался тихий шорох, и он резко развернулся, с трудом удерживаясь, чтобы не зарычать.

– Ай, маменька! – взвизгнула от страха девчушка, что ради шутки подкрадывалась к нему сзади. Посерев от страха, она брякнулась назад.

Тяжело дышавший, Ивар медленно отступал назад. С силой дергал головой, стараясь избавиться от кровавой пелены на глазах.

– Ты, ты… страшный, – еле слышно шептала Мила, вжимаясь в борт. У самой глазенки круглые от страха, лицо белое и зуб на зуб не попадает. – Ты, как… волк. Да, как волк.

Под ее испуганным взглядом Ивар начал медленно опускаться вниз, пока, наконец, не оказался на коленях. И хотя жуткая жажда крови его еще не отпустила, но ясное осознание своего страшного преображения уже наступило.

– Ив, ты, ты… меня не укусишь? – прерывая затянувшееся молчание, вдруг тихо спросила девочка. – А?

Он долго смотрел на нее, а потом, закрыв лицо руками, беззвучно зарыдал.

– Ты ведь хороший, – сама не веря в свою смелость, Мила на корточках подобралась ближе. Чуть посидела, а затем протянула руку и осторожно коснулась его плеча. – Да?

Ивар вздрогнул и медленно поднял мокрое от слез лицо, не зная, что ей ответить. Ведь, с ним происходили вещи, которые до ужаса пугали его. Он явно менялся, становясь похожим на того, о ком говорили старые легенды – на человека-волка, волколака.

– Ведь не укусишь меня? – она наклонилась, и ее глазищи оказались прямо перед ним. – Не укусишь? Чего молчишь? Или укусишь? Ив, скажи хоть слово…. Мне страшно, очень страшно.

Глава 8. Жажда

Эти дни Ивар не находил себе места. Мысль, что он превращается в волколака, медленно, но неуклонно сводила его с ума. Появившиеся способности – невероятно обострившиеся зрение, слух, обоняние, возросшая сила, не просто не радовали его, а откровенно пугали. Ведь, это прямо говорило, что он уже не человек, и идёт путём ужасного зверя.

– Святобор-батюшка, за что это мне? За что этот зверь наградил меня таким проклятьем? – рычал он от отчаяния, ночами уходя на корму расшивы, чтобы никого не видеть. – Я же не стал его убивать. Проклятье, нужно было добить его!

С каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Ивар физически чувствовал, как Зов внутри него постепенно набирает силу и скоро станет сильнее его. Боялся, что в какой-то момент просто сорвется, его Волчья суть возьмет верх, и случится страшное.

Зов или Жажда, как говорилось в легендах, был сильнее человека. Поначалу, когда все только начиналось, человек еще мог сопротивляться и бороться, но потом все менялось. Истории рассказывали, как только что обращенные оборотни нападали на своих близких, убивали жен, детей и родителей. Некоторые волколаки, боясь причинить боль родным, сводили счеты с жизнью. И теперь все это предстояло пережить и Ивару.

– Я же разорву тут всех.

Перед глазами вставали живые картины разодранных тел, оторванных конечностей, фонтанирующей крови, искаженных лиц. И самое страшное, что его с жуткой силой тянуло ко всему этому. Ему хотелось этого так, как никогда раньше.

– Святобор, защити меня от зла, – снова и снова шептал он. – Свято…

Как и всегда, когда на него накатывала Жажда, перед глазами вставала кровавая пелена. Любой шорох, любой звук рядом заставлял его скалить зубы, дергаться. Все вокруг казалось добычей.

– Не-ет, не-ет, – хрипел Ивар, с жуткой силой цепляясь в деревянный поручить. Дерево на глазах покрывалось трещинами, жалобно скрипело, крошилось, вот-вот собираясь окончательно сломаться. – Не-ет, я не волколак, – скрипел зубами, чувствуя во рту кровь.

Тело «ломало», выворачивало конечности.

– Не-ет, не-ет! Я не волколак… Нет…

И опять она, Мила, та самая чумазая девчушка, егоза и непоседа, с которой он познакомился в первый день, не дала свалиться в кровавое безумие. Вновь она появилась, словно из неоткуда, ровно в тот момент, когда он был уже на краю. Совсем не боясь, она подошла к нему вплотную и коснулась его своей ладошкой. Будто ручеек зажурчал ее голос:

– Тихо, тихо. Все хорошо, я здесь. Не рычи, пожалуйста, не рычи. Все будет хорошо.

Прохладная ладошка легла на разгоряченный лоб, и он выдохнул с облегчением. Так было и в прошлый раз, когда Жажда стала совсем невыносимой. Мила только коснулась его, и кровавая Жажда начала ослабевать.

– Все будет хорошо, все будет хорошо, – эти слова звучали словно молитва, успокаивая, расслабляя, отпуская. – Все будет хорошо.

В один момент Ивар опал, будто бы из него вынули стержень. Обессиленный привалился к борту расшивы, и поднял на нее глаза.

– Потерпи еще немного, – улыбнулась девчушка, не отходя от него ни на шаг. – Уже и смотришь по-хорошему, не по-волчьи.

– Ты… ты опять помогла… Спасибо, – после каждого такого приступа ему всегда было тяжело говорить. Вот и сейчас он едва выдавливал из себя слова. – Слушай…

Она тут же юркнула ему под бочок. Крепко прижалась, заглядывая ему в глаза.

– Мила, ты больше не подходи ко мне, – тихо проговори он. – Я… Я уже почти зверь. А если я наброшусь на тебя? Это я ведь тех людей загрыз.

Девчушка, словно и не слышала его. Как сидела у него под боком, так и продолжала сидеть.

– Слышишь меня? Я же теперь зверь! – Ивар пытался оттолкнуть ее, но без толку. Она вцепилась в него так, что не оторвешь. – Я волколак! Слышишь? Я же разорву тебя, как куренка!

– Нет, – едва слышно ответила она. – Нет, не разорвешь. Ты же хороший, добрый. Ты меня защищаешь…

Он еще хотел сказать что-то, но осекся. Все приготовленные слова показались глупыми, ненужными.

– Ив, я все придумала, – Мила требовательно дернула его за рукав. – Когда ты меня выкупишь, мы будем жить вместе. Будем, как брат и сестра. Ты будешь охотиться, а я следить за домом, вести хозяйство. Меня мама всему научила, – с деловым видом рассказывала малявка, по-прежнему, крепко цепляясь за его одежду. – Еще я могу немного боль заговаривать…

Она доверчиво смотрела на него, улыбалась. Рассказывала все новые и новые подробности их будущей жизни – про большой крепкий, теплый дом, про доброго лохматого пса, про красивые бусики и платьица с торжища, про медовые булочки и многое, многое другое.

И от всего этого дохнуло таким родным, близким, что у Ивара запершило в горле. Как-то давным давно именно так говорила и его мама, рассказывая об их жизни. В её рассказе то же был большой тёплый дом только для них, лохматый чёрный пёс, который бы от гонял чужих и злых людей, и много, очень много вкусностей.

– ... Ты ведь любишь меловые булочки? А? – продолжала говорить она, все больше и больше залазя под его руку, словно цыпленок под крыло насадки. Она бросала на него быстрые взгляды, на мгновение крепко принималась, словно проверяла, здесь ли он, рядом ли. – А еще будем делать сладкую воду... Нужно будет много меда, очень много меда. Ты ведь принесешь меда? Или пчёл боишься? – вопросительный посмотрела на него, и парню пришлось утвердительно кинуть. – Для сладкой воды целый горшочек нужно, не меньше...

Чем больше Ивар сидел и слушал эту чумазую девчушку, доверчиво прижавшуюся к его боку, тем больше понимал, что каким-то невероятным чудом в его жизни появился еще один родной для него человек. И эта близость не была родством по крови, а была совершенно иного особого свойства, нередко называемого Божьим. Словом, он ясно понял, что теперь и Мила стала частью его семьи.

– ... И теперь мы всегда будем вместе, – в какой момент Мила снова дернула его за рукав. Мол, посмотри на меня.

Ивар посмотрел на неё и тихо приговорил:

– Да, мы будем вместе... Мы обязательно будем вместе, сестренка.

Она улыбнулась в ответ, сжав его руку.

– Братик...

С этого дня Ивар уже не скрывал свою заботу о ней. Каждый день старался ей от своей порции хлеба принести. Команду Бирон хорошо кормил, в похлебку никогда не забывали мяса положить. Вот парень и забирал понемножку, чтобы вновь обретённую сестренку порадовать.

– Бери, бери, – улыбался он, глядя, как кусочек мясца исчезает в ее рту. – А я уже сыт. Видишь, как брюхо надулось? Это тебе. Вечером обещали немного меда в сотах дать. То же принесу. Будешь?

Жадно чавкая, Мила тут же яростно замахала головой. А как иначе? Ведь, с ума сходила до сладкому. Иногда казалось, дай ей целое ведро белого хлеба с медом, она все съест, ничего не оставит.

В сторону Ивара, конечно, косились, над ним посмеивались. Мол, он самый настоящий дурень, если тратит собственным трудом заработанные монеты на какую-то фольку. Ладно бы это была взрослая баба, с которой можно было позабавиться, тогда другое дела, а это ведь соплячка, у которой и посмотреть не на что.

Особенно Освин, правая рука капитана, злобствовал. Совсем девчонку замучил, то заставляя часами палубу драить, то гнилую брюкву перебирать, то кашеварить сразу на команды двух расшив. Если же она в чем-то не успевала, то сразу же распускал руки. Вот и сегодня начал орать, как умалишенный, увидев, что она присела с тяжелеными ведрами, чтобы дух перевести. Рожа красная, видно, что вчера медовухи перепил, и до сих пор еще дурная кровь в голове гуляет.

– Чего расселась?! – заорал на Милу. – Кто за тебя воду будет таскать? Совсем распустилась? Забыла кто ты?

– Я… Я не могу больше, – девчушка показала руки с кровавыми мозолями. Каждый день наполнять огромную бадью водой оказалось очень даже непросто. – Я посижу немножко, чуть-чуть передохну, – еле слышно прошептала она, не поднимая глаз. – И опять пойду за водой.

У Освина аж глаза кровью налились. Он просто ненавидел, когда ему перечили. Если же это был кто-то из пленников, то совсем плохо было.

– Что? Кнута захотела?

Ор еще звучал в воздухе, а в его руке уже появился тот самый знаменитый кнут, которым он с одного удара аж молодые деревца перешибал. Хлыст звонко щелкнул, когда Освин чуть повел рукой. Он всегда пугал для начала, а потом уж и за дело принимался. Злобный характер, чего тут говорить.

– Ну-ка, живо заголяйся! Чичас вразумлять буду через задние ворота! Выпорю, чтобы знала свое место! – здоровяк грубо толкнул ее в сторону сложенного каната от паруса. Куча была высокой, примерно до пояса девочке. – Живо, я сказал!

Сам же кнут расправлял, то и дело прищелкивая им. Здоровенный, поперек себя шире, Освин одним своим видом пугал, не говоря уже о кнуте.

– Чего там прячешь? У тебя там все равно не сиськи, а пупырышки! Ха-ха-ха-ха! – громко заржал он, видя ее стеснение. Мила со слезами на глазах цеплялась на свое потрепанное платьице и не думала снимать его. Уперлась, смотря ему в глаза с вызовом. – Ну, сопливая подстилка, сама напросилась! Сейчас я тебе шкурку попорчу. Все равно на Торжище на другое смотреть будут.

Отвел руку назад, за ней прошуршал хлыст. Уже прикинул, чтобы по спине ударить. Лицо нельзя уродовать, а то цена собьется.

– Ноги будешь цело…

Размахнулся, и все на этом – рука с кнутом, словно в капкан попала. Оказалось, рядом встал Ивар, схватив его за руку.

– А, пришлый заявился, – скривился Освин, вырывая свою руку из захвата. – Чего зыркаешь? Посмотреть хочешь, как фолька за дело получит? А? Ха-ха-ха! – здоровяк скабрезно расхохотался. – А тут не на чего смотреть – кожа да кости! Только и есть, что дырка, да она не про твою честь, пришлый! Бирон ее на Торжище за настоящие золотые монеты продаст. Соплячки, что еще не пускали первую кровь, сейчас в особенной цене. То же хочется попробовать, да? Или ты думал, что я не догадаюсь, что ты вьёшься около нее? Хочешь, хозяину расскажу, что ты на его фольку глаз положил? Может уже успел? Скажи, было-то дело или еще не успел? Говорят, почти каждую ночь к ней шлешься, да?

Ивар замер, не сводя взгляда с девчушки. Та, скрючившись у борта в три погибели, жалобно поблескивала глазенками. Платье натянулось, обнажая худую ногу с полосками багрово-красных синяков. Видно, что и до этого ей от Освина доставалось.

– А теперь пошел прочь! – здоровяк, поигрывая в руках кнутом, сделал шаг вперед.

– Нет, – Ивар покачал головой, оставшись стоять на месте. Уйти сейчас, значит, бросить Милу. – Ты ее больше и пальцем не тронешь.

Нависший над парнем, здоровяк аж опешил. Никогда еще не было такого, чтобы хоть кто-то ему поперек слово сказал. Освин был правой рукой Бирона, и слушался только его. Остальные же, кто был в команде, даже не пытались с ним связываться. Все знал, что он скор на расправу.

– Ого-го, у бывшего фолька голосок прорезался, – издевательски хохотнул Освин. Правда, в глаза не была и намека на веселость и смех. Они, по-прежнему, смотрели холодно и жестко. – Живо свалил отсюда и забился в самый вонючий угол этой пасудины, и чтобы пару дней я, вообще, тебя не видел. Иначе ноги переломаю.

Но, к его удивлению, Ивар продолжал стоять с непреклонным видом.

– Думаешь, за тебя хозяин вступится? Не надейся, – здоровяк, явно, терял терпение. По лицу гуляли недовольные гримасы, с хрустом сжимались кулаки. – Я сначала тебе бошку проломлю, а потом с нее шкуру спущу. Буду бить не сильно, но больно. Поверь, я это хорошо умею делать. Эту чумазая чушка волчицей выть станет. А потом может хозяин раздобрится и на потеху ее отдаст. Вот тогда-то я и отведу душу. Давно такой свежатинки не пробовал. Ну, хорошо я придумал?

Ивор и до этого еле сдерживался, чтобы не броситься на него, а после этих слов на него, вообще, затмение нашло. Преграды, которые он с таким трудом выстраивал внутри себя, в момент пали, и звериная суть начала овладевать им.

– Упадет с неё хоть волос, загрызу, – совсем по-звериному оскалился Ивар. Подобрался, волосы на голове торчком встали, – ни дать, ни взять волк. Весь мир перед ним сузился до одного единственного человека – его добычи. – Р-р-р.

Щелкнул кнут, взлетела в воздух плеть с вплетенной железной проволокой, целя парню прямо в лицо. Мгновение, и железо рассечет до кости кожу, оставляя на лице жуткое уродство.

– Ха-ха, – же гремел довольный хохот Освина, уверенного в своей силе. – Ха-ха! Порычи мне т…

В этот момент Ивар рванул вперед, его тело распласталось в воздухе. Гибкий хлыст просвистел мимо, а он с жуткой силой врезался в здоровяка, снося его со своего пути.

– А-а! – от неожиданности заорал тот, с хрустом впечатываясь в деревянный борт.

Освин попытался встать, но на него уже всей своей массой обрушился Ивар. Захрустели кости, дерево.

– А-а-а-а! – уже в полный голос заревел здоровяк, смотря на сахарно белую кость, торчащую из его руки. – А-а-а…

И вдруг подавился криком, когда прямо перед ним вырос Он! Это был уже не Ивар, не человек, не худенький юнец, каким казался еще мгновение назад. На Освина сейчас скалилась настоящая звериная пасть с частоколом острых клыков, над которой горели, налитые кровью, глаза.

– Нет, нет, не надо, заклинаю, не надо, – залепетал торговец с жутким испугом на лице. – Нет, нет…

Зверь, уже не человек, возвышался над Освином на две, а то и три головы. Его грудь раздалась в ширь, и казалась просто необъятной. Руки, ноги утолщились, обзаведясь здоровенными когтями.

– Нет, нет, – беспомощный лепет превратился в жалобный скулеж. Освин засучил ногами, в безуспешных попытках отползти назад, а прямо под ним расплывалась вонючая лужица, еще одно свидетельство его ужаса. – Нет, не надо.

Руки-лапы зверя схватили его за плечи, вздернули к небу и несколько раз тряхнули, как кутенка.

– Не надо, не надо, – еле слышно шептал Освин, осипшим от ужаса голосом. – Не надо.

У его лица хлестко клацнула зубами пасть. С зубов волколака капала тягучая слюна. Вывернутые ноздри зверя шумно обнюхивали добычу.

– А-а-а-а-а, – нечленораздельно тонко заголосил Освин, решив, что вот-вот настанет его конец. – А-а-а-а-а!

Каким-то немыслимым образом здоровяк вырвался из хватки, свалился на палубу, и, закрыв руками голову, затрясся. Клацнули по палубе когти, ноги-лапы оказались рядом с ним, жалобно скрипнула дерево от веса зверя. Понял, что прямо сейчас умрет страшной смертью, которой бы никогда и никому не пожелал бы.

Вдруг зазвенел детский голосок:

– Оставь его, Ив! Не трогай его.

Рука-лапа с оттопыренными когтями дернулась и застыла над головой здоровяка. Еще мгновение, и когти бы располосовали человеческое тело на части.

– Ив, слышишь меня? Это же я, Мила! Очнись!

Послышалось удивленное ворчание, сменившееся шумным обнюхиванием.

– Ив, вернись ко мне. Слушай мой голос, и иди на него. Возвращайся, возвращайся миленький! Я знаю, что ты там! Ив, возвращайся!

Волколак медленно попятился. То и дело дергал головой, не сводя взгляда с невысокой девчушки, что шла к нему. Зверь, похоже, растерялся, и не знал, что ему делать.

– Это я, Мила! Возвращайся ко мне! Ив, слушай мой голос…

Уже не зверь, но еще не человек, волколак опустился на четвереньки.

– Слушай, просто слушай мой голос, – Мила сделала еще шаг вперед, вытянула руку.

Волколак шумно втягивал воздух, тряс мордой, то порыкивая с угрозой, то растерянно поскуливая. Зверь медленно «уходил», с трудом уступая место человеку.

– Вот и хорошо, хорошо, – облегченно выдохнула Мила, касаясь волос сидящего человека. – Это ведь ты, Ив? Ты ведь вернулся? Смотри, что у меня есть? Это ведь твое?

Девочка откуда-то из-за пазухи выудила кожаный шнурок с серебряным оберегом. Быстро огляделась по сторонам и одела его на шею Ивару, спрятав под рубаху.

– Я его у Бирона стащила, когда они пили…

___________________________________________________________________________________________________

ЕСЛИ ЭТА ИСТОРИЯ НЕМНОГО ПРЕСНОВАТА, НЕ ХВАТАЕТ ДРАЙВА И КРОВИ,

ТО МОЖНО ПОЧИТАТЬ ПРО ДРОУ НА ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ.

Здесь всего в достатки!!!!!!

https://author.today/reader/347057/3184613

Глава 9. Предательство

Бирон растянулся на лежанке, подложив под бок мягкую подушку. На вечно мерзнущие ноги небрежно накинуто теплое одеяло, набитое мягким невесомым пухом птицы. Рядом на низком столике, чтобы не нужно было тянуться, стояли глиняная кружка с пивом и куски вяленого мяса. Он потягивал ядреный напиток, откусывал и медленно жевал солоноватое мясо, разглядывая через небольшое окошко проходящий берег.

– Немного жестковато, но с пивом в самый раз, – задумчиво пробормотал он, делая очередной глоток. – Хорошо.

С возрастом торговец заметил, что стал особенно ценить неспешность, удобство, спокойствие. Раньше мог целыми днями носиться по кораблю, не давая покоя ни себе, ни команде. Сейчас же больше времени проводил в своей каморке на лежаке, любил посидеть в своем кресле, которое специально выносили на палубу. Даже большегрудые девицы из лесных селений, что за бусы и медные колечки вешались на шею, уже не так радовали его, как годы назад. Многое казалось суетой, лишним, больше тянуло к тишине.

– Годы…, – печально усмехнулся он, понимая, что время берет свое, что бы ты ни делал.

Поставив опустевшую кружку на столик, взялся за берестяной свиток с пометками. До Торжища была еще целая седьмица пути, но уже сейчас нужно было обо всем подумать: и о ценах на свои и чужие товары, и о стоянке, и о припасах. Забот у капитана всегда хватало.

– Подумать надо…

Только подумать в спокойствие сегодня ему так и не дали. За дверью вдруг послышались тяжелые шлепающие шаги, сопровождаемые стонами и непонятными бормотаниями. Несколько раз кто-то упал, грязно выругался.

– Кого там еще принесла нелегкая? – недовольно проворчал Бирон, привстав с лежанки. Рука невзначай легла на рукоять кинжала, что всегда был рядом с ним. Жизнь торговца, как известно, тяжела и опасна. В пути всякое может случится, и поэтому нужно быть всегда наготове. – Эй, кто там?

Дверь распахнулась и внутрь ввалился его помощник – Освин, выглядевший так, словно его пропустили через мельничные жернова. Бледный, краше в гроб кладут. Одну руку, перемотанную каким-то тряпьем, баюкал у груди. По другой руке тянулась длинная сдвоенная кровоточащая царапина, словно какой-то зверь по нему когтями прошелся.

– Хозяин, хозяин, это одержимый, зверь! – Освин оторвался от дверного косяка, сделал шаг и рухнул прямо на пол. Неуклюже поднялся, помогая себе руками, и привалился к стене.

На Бирона дохнуло ядреным перегаром, отчего ему сразу же подумалось – а не привиделось ли чего его помощнику с пьяных глаз? Поди, перепил вчера, подрался, а может и свалился с палубы в трюм, где чуть не убился.

– Пришлый это, хозяин! Одержимый, с духами знается, не иначе! Всего, гадская рожа, побил, изувечил, – Освин потряс сломанной рукой, и тут же застонал. – Людей нужно собрать! Чтобы оружие взяли, сброю одели! Сильный, сволочь, меня вона как поломал…

Отложив в сторону кинжал, Бирон задумался. Что-то это все никак не походило на пьяную драку. Тут явно было что-то другое, с чем ему и предстоит сейчас разобраться, пока не стало слишком поздно.

– Подбери слюни, – капитан жестко пнул Освина по ноге, застав того издать еще один жалобный стон. – Еще раз все расскажи – не спеша, подробно. На, сначала горло прополощи.

Тот ухватил здоровой рукой за кружку с пивом и с жадностью стал пить.

– Давай, рассказывай.

– … Я эту девку поучить хотел, чтобы знала, значит, свое место, а пришлый сразу ополоумел. Точно одержимый, хозяин! Бросаться на меня начал! Скалится, рычит, как зверь! Когти на руках вот такенные выросли…

Бирон не все слушал внимательно, кое-что и мимо ушей пропускал. Освин был известен, как знатный выпивоха. На гулянках редкий человек мог его перепить. Бывало, за ночь мог два, а то и три ведерных бочонка с пивом опустошить. Зато потом начинал так буянить, что приходилось его веревками вязать. Вот и сегодня с ним могло что-то подобное произойти – напился до чертей в глаза и начало мерещиться всякое.

– … Я в него кинжалом тыкаю, а ему хоть бы что. Ничего его, проклятого, не берет. Точно одержимый! Такого только топить, чтобы раки все сожрали…

Кивая, капитан продолжал размышлять, и произошедшее на его корабле ему нравилось все меньше и меньше. Не нужно было быть провидцем, что предвидеть новую драку. Освин, как проспится, наверняка опять будет задираться, и все снова повторится. К тому же с этим пришлым не все ясно и понятно. Какого лешего он полез в драку? Как ему удалось так измолотить Освина? Тот, пусть и пьяный, все равно оставался грозным поединщиком. На Торщиже, бывало, он и спьяну выходил в Большой круг биться, и побеждал. Здесь же проиграл. Неужели пришлый, и правда, какое-нибудь тайное слово знает? В их лесах всякое бывает.

– … Как пить дать, с духами знается, хозяин! Чуть-чуть мне брюхо не выпотрошил своими когтями, – с новой порции пива Освина развезло еще сильнее. Обида, ненависть с такой силой ударили ему в голову, что он снова рвался в бой. – Я эту паскудину сам выпотрошу. Вот сейчас встану…

– Сиди уж, херой, – махнул на него Бирон. – Здесь иначе действовать нужно.

Подумав, торговец решил действовать так, как еще раньше задумал. С этим пришлым все равно нельзя было никаких дел вести. Его оберег в виде молота был слишком нехорошим предостережением, от которого могли быть очень серьезные проблемы. А кому это нужно? Он и раньше думал избавиться от него, как только будут подходить к Торжищу. Видно, время и пришло.

– Как тебе лучше станет, плеснешь ему в похлебку вот из этого пузырька. Половина бутылька должно хватитьжПришлый уснет, тогда с ним и разберемся, – Бирон вытащил из-за пазухи небольшой бутылек из мутного зеленого стекла и показал его своему помощнику. После так же осторожно спрятал его. Сонная настойка, что хранилась внутри, была куплена за бешенные деньги и хранилась для особого случая. Вот, значит, случай и настал. – Руки пока не тяни. Я же сказал, что настойку дам, как весь хмель из головы выйдет.

– Как только эта паскудина уснет, я его за борт выкинут. Еще и к ногам камень привяжу. Будь он хоть трижды одержимый духами, из воды все равно не вылезет, – со злорадством проговорил Освин, грозя кулаком куда-то в сторону кормы. – Все знают, что при колдовстве вода всегда защитит. А там, глядишь, его и раки сожрут.

Бирон в ответ недовольно хмыкнул. Никого убивать он не хотел. И дело было отнюдь не в его милосердии, а только лишь в жажде наживы. Убить пленника или раба, в его понимании означало понести очень большие убытки. Поэтому он другое придумал.

– Погоди ты со своими раками, – торговец задумчиво огладил бородку. Привык уже так делать, когда приходилось обдумывать что-то новое, необычное. – Мы по-другому сделаем, чтобы и от этой занозы в заднице избавиться, и много монет заработать. Слушай, скоро начнутся земли Угулбека, а ты ведь помнишь, чем он промышляет…

Лицо у помощника сначала сморщилось, словно печеное яблоко, а потом резко просветлело. На нем даже улыбка появилась. Немудрено, что вспомнил. Места, мимо которых они будут проплывать через пару дней, принадлежали могущественному Хазарскому каганату. Темник Угулбек со своим фирманом от кагана был здесь и царь и бог, который одним своим словом мог превратить жизнь местных торговцев в ад. Несколько лет назад одна из западных торговых гильдий объявила, что больше не будет платить Улубеку отступные за право свободного прохода через эти земли. Глава гильдии нанял почти две сотни арбалетчиков, отвалив за это немыслимые две сотни килограмм серебром, и посадил их на корабли своего торгового каравана. Больше пяти десятков кораблей шли этим путем, а к Торжищу приплыл лишь один, причем обгорелый с полумертвой командой. Как оказалось, хазары и не подумали сражаться с опытными арбалетчиками, а просто закидали корабли огненными стрелами. Почти весь караван пустили ко дну, не взяв с него ни монеты. С той поры торговцы предпочитали платить, а взамен свободно плавать в этих местах.

Еще хазарский темник имел одну страсть, благодаря который был известен далеко за этими землями. Угулбек любил устраивать смертельные бои между бойцами самых разных племен, народов. Для этого по его приказу было выстроено целое ристалище, где одновременно могли сражаться больше двух сотен воинов, а наблюдать за ними тысяча человек.

Зная это, торговцы выискивали среди рабов и пленников хороших воинов, смелых охотников, и сразу же везли сюда. Угулбек никогда не скупился, видя нового бойца. За некоторых рабов, и вовсе, был готов платить золотом. Вот Бирон и надумал пришлого продать хазарскому темнику. Двойная, а то и тройная выгода получалась: сам Бирон получал неплохие деньги, а заодно и избавлялся от неудобного человека. Зная Угулбека, можно было не сомневаться, что пленника никто и никогда больше не увидит.

– Вот ему пришлого-то и сбагрим…

Долго ждать этого не пришлось. Помня, что хазарские земли вот-вот начнутся и вскоре они увидят сборщиков подати, Бирон решился действовать уже этой ночью. Помощник получил бутылек со снадобьем и сделал все, что от него требовалось – вечером вылил из бутылька всю настойку, чем едва не угробил все дело.

– … Ты чего, дурень, сделал? – змеей зашипел на него Бирон, когда увидел полностью пустой бутылек. – Я сколько сказал вылить? Половину бутылька, половину, дубина, не больше! А если он умом тронется после этого? Что тогда? Как его продать?

– Дык, скажем, что упился вусмерть, – развел руками Освин.

– Учти, если пришлый умрет, то всю плату мне вернешь. Понял? – с угрозой сказал торговец, буравя взглядом своего помощника. – С живого шкуру спущу… А теперь вытаскивай его. Чую, скоро люди Угулбека придут. Торговаться будем.

И правда, как сказал, так и случилось. К вечеру этого же дня первая расшива каравана начала проходить узкое место. По обоим берегам тянулись к небу холмы, густо поросшие деревьями. Самое нехорошее место по всему течению.

– Эх, правильно говорят, что не нужно вспоминать всякую нечисть. Помянешь, и они сразу приходят. Вон, смотри! – Бирон показал в сторону берега, где у костра стояли несколько всадников в необычных высоких шапках. Они махали руками и что-то гортанно кричали. Не похоже, чтобы желали хорошего пути. Скорее всего требовали пристать к берегу. – Давай, правь к берегу. Здесь заночуем, никуда не денешься. А ты, беги ко мне! Там в сундучке возьмешь мешочек с серебром.

Разглядывая берег, Бирон кутался в теплый плащ. Его бил озноб то ли от вечерней прохлады, то ли от неосознанной тревоги.

– Эй, торговый человек, сюда иди! Костер горит, греться будешь! – кричал один из всадников, зайдя прямо в воду. Совсем молодой, похоже, посланник. – Бистро-бистро иди, молодой барашек уже готовится.

Отвернувшись, Бирон скривился. Ясно же, смеются над ними. Никакого жаркого из молодого барашка никто им и не предложат, так как они чужие, не хазарского рода. У них так принято: с человеком другой крови считается зазорно делить пищу и кров.

– Бистро-бистро! – молодой хазарин еще энергичной замахал рукой, успевая при этом вкусно причмокивать губами. – Очень вкусный молодой барашек! Ням-ням, какой вкусный!

С берега тут же глухо заржали. Издеваются.

Наконец, первая расшива коснулась берега. Киль несколько шагов проскреб по каменному пляжу и остановился. Торговец, натянув на лицо радушную улыбку, спустился на землю.

– Приветствую людей уважаемого темника Угулбека! – радостно воскликнул он, всем своим видом показывая, как он несказанно рад их встречи. На душе, конечно, кошки скребли, но никуда не денешься. Если им не выказать уважение, то запросто могут и расшиву сжечь. Их слово здесь главное. – Я – караванщик Бирон, с товаром еду на Большое торжище.

Поклонился в сторону самого старого хазарина, одетого побогаче других. Тот даже не кивнул в ответ – как стоял с каменной рожей, так и остался стоять. Только глаза, кажется, еще уже стали, совсем превратившись в узкие щелки.

– В знак моего безмерного почтения прошу, славные воины уважаемого темника Угулбека, принять мой дар, чтобы немного скрасить вашу важную службу, – торговец говорил витиевато, через слово поминая свое почтение и уважение. По опыту знал, что кочевники любят такое обращение. – Здесь бочонок самой лучшей медовухи, какую вы нигде больше не найдете. Ядреная, пахучая, она свали с ног любого, даже самого могучего воина. И это то же уважаемым воинам, – на верху бочонка тихо звякнули три небольших серебряных монетки.

У старшего хазарина при виде бочонка тут же глаза округлились. Лицо порозовело, стал губами причмокивать. Похоже, знатный выпивоха.

– Сюда клади, – рукой показал на землю. – Что везешь, торговый человек? Везешь серебро, везешь золото?

Бирон сразу же яростно затряс головой, словно его обвинили в чем-то совершенно предосудительном. За золото и серебро хазары брали тройную пошлину, оттого торговцы его и прятали.

– Что вы, славные воины?! Откуда у меня много золота и серебра? Я же только собираюсь на Торжище, а там могут и не дать хорошую цену, – развел руками торговец, сделав плаксивое лицо. – Шкуры везу, мед, воск, мех и железо в крицах.

– Если обман говоришь, то за шею повесим и будем палками бить, пока мясо лоскутами не сойдет, – с угрозой произнес старый хазарин, хватаясь за рукоять плетки. – Мои люди будут все смотреть, товар щупать, а ты здесь будешь стоять. А вы, живо все проверить!

С радостными воплями хазары бросились к расшиве, ловко взбираясь на борт. Довольно скалили зубы, наверняка, уже прикидывали, как и себе от товаров «отщипнут» кусочек. Глядя на это буйство, Бирон скрипнул зубами. Потом два, а то и три дня, придется прибираться, товар приводить в порядок. Но, к сожалению, ничего не поделаешь.

– А ты, торговый человек, не молчи, расскажи что-нибудь, – ухмыльнулся хазарин, видя, как переживает торговец. – Развей мою скуку. Видишь, невесело мне.

Бирон все еще улыбался, но эта улыбка уже напоминала страдальческую гримасу. Собравшись с силами, чтобы в его голосе не сочился яд, он начал:

– Есть одна история, славный воин, что случилась почти в самом начале пути. Ночью, когда мы стали лагерем в старом месте, на нас напал страшный зверь. Он не испугался ни огня, ни людей, ни шума. Выскочил из темноты и задрал сначала одного, а потом и второго человека из команды. Мы стреляли из луков, да все было без толку – ни одна стрела в цель не попала.

Хазарин презрительно хмыкнул, явно насмехаясь над их меткостью. Бирон не подал виду, а в ответ еще больше стал пугать. В отместку решил позабавиться, значит.

– Только утром мы все сообразили, когда увидели огромные следы возле нашего лагеря. В одном месте зверь шел на четырех лапах, а в другом – уже на двух. Не простой зверь на нас напал, а самый что ни на есть лютый – волколак! Ведь, известно, что стрелы не берут лишь волколака.

Понизив голос, торговец несколько раз резко дернул головой в сторону леса, а потом стал прислушиваться к звукам. Причем делал такой вид, словно что-то услышал или увидел.

– И потом почти каждую ночь мы слышали с берега вой…

В какой-то момент хазарин тоже дернулся в ту же сторону, что и Бирон. Рука опустилась на рукоять кинжала и застыла на ней, словно готовясь в любой момент вырвать клинок из ножен. Похоже, проняла его история.

– Хорошая история, торговец, пойдет, чтобы пугать детей у костра, – криво ухмыльнулся старый хазарин, всем своим видом показывая, что его-то эта страшная история ничуть не пугает. – Еще что-нибудь расскажи.

– Хорошо, – кивнул Бирон, пряча улыбку. Он-то видел, что хазарин лукавит, и ему немного не по себе. Иначе точно бы не косился в сторону ночного леса. – Я ведь подарок привез для уважаемого Угулбека. Есть у меня один воин. Еще молодой, неопытный, но уже отчаянный. Такой через год вырастет в настоящего бойца и принесет уважаемому Угулбеку очень много серебра, а может и золота.

Хазарин сразу же оживился. Видно, что эта тема точно ему по душе.

– Где он? Веди его! Господин как раз ищет новых бойцов, и будет очень рад принять твой подарок. Грядет большой праздник – день Жертвоприношения, и на арене сойдется много воинов, чтобы порадовать нашего Бога.

– Сейчас его притащат… Вчера мы пробовали медовуху, и не рассчитали своих сил.

Глава 10. Угулбек - хозяин Степи

Хазарской селение было небольшим. В двух – трёх верстах от реки стояло примерно три десятка войлочных кибиток, рядом с которыми были повозки с огромными, в рост человека, колесами. В отделении под присмотром пары всадников паслась отара овец. К небу поднимался дым от костров, в воздухе висел пряный аромат густой мясной похлебки.

– ... Гы-гы-гы! – гортанно гоготали чумазые мальчишки, прыгая вокруг сидевших на земле пленников. Юнцы кидали комья земли, куски засохших кизяков, и безумно радовались, когда попадали особенно удачно. – Гы-гы-гы!

Пленники, мужчины разного возраста, пытались закрываться, уворачиваться, но все было без толку. Камни все равно настигли то одного, то другого, оставляя синяки, порезы.

Мимо ходили взрослые – хмурые мужчины, закутанные в плотные одеяния женщины, но никто из них и не думал приструнить детей. Напротив, изредка кто-то из хазар останавливался и довольно цокал языком, хваля отличившегося юнца за точный удар. Тот после такой похвалы принимался за свое еще пуще прежнего.

Вдруг все изменилось в один момент. Вдали, где степь сливалась с небом, все затянуло тьмой. В небо поднялась туча пыли, поднятой копытами сотен и сотен всадников. Малышню и женщин как метлой смело, в один миг все по кибиткам попрятались. Ощетинившись копьями, мужчины собрались вместе, и приготовились к бою. Ни один не спрятался, не убежал, хотя все и понимали, что им не совладать против такого врага. Суровый край растил именно таких людей – сильных, способных стоять до конца.

– Хой! Хой! – все громче и громче несся по степи грозный клич. – Хой! Хой!

И чем ближе становились всадники, тем яснее различался новый клич –клич, предупреждавший о приходе Хозяина Степи.

– Угул, хой! Угул, хой!

Мужчины просветлели, опустив копья. Из кибиток стали выглядывать любопытные лица юнцов. Женщину уже бежали к кострам, чтобы ставить новые казаны с жирным мясом и печь душистые лепешки. Орда возвращалась, а, значит, бояться было нечего.

– Угул, хой! Угул, хой! – подхватили клич хазары у кибиток, дружно вскидывая в небо свои копья. Они приветствовали своего господина – темника Угулбека, выкрикивая его имя. – Угул, хой! Угул, хой!

Вскоре всадники заполнили собой всю долину у реки. Селение разом увеличилось в десятки раз. На глазах росли каркасы новых кибиток, которые быстро обтягивали шкурами, стягивали ремнями. То тут то там появлялся новый бунчук, знак рода, развевавшийся на ветру.

В самом центре вскоре возвышался огромный серый шатер, покрытый священными узорами, символами верховного бога Яхве. Рядом встал высокий шест с треххвостым бунчуком, знаменем самого темника Угулбека.

– Хой, Великий! – едва темник, грузный бритый наголо мужчина, вышел из кибитки, как на земле перед ними тут же растянулось двое хазар из речного дозора. Именно им было поручено собирать подать с торговцев, чьи караваны проходили этим речным путем. – Да будет славным каждый твой день! Да будет сильна твоя рука, что держит поводья коня и тетиву лука! Твоей волей днем и ночью мы несли дозор, чтобы ни один торговый человек не проплыл, не заплатив. Мы собрали ровно сто мер серебра и одна мера золота.

Угулбек даже глазом не повел, когда у кончиков его красных сафьяновых сапок лег мешочек с серебром и золотом. Его глаза, по-прежнему, равнодушно смотрели на обоих хазар, что стояли перед ним на коленях. И не ясно было, гневался он или, напротив, испытывал довольство.

Прямо за его плечами, что было знаком особого почета и доверия, стояли двое. Его сын, Арслан, коренастый юноша в богатом одеянии, на поясе которого висела изогнутая сабля в роскошных ножнах, длинный булатный кинжал, за плечами висел вышитый серебряными и золотыми нитками саадак с луком. Дорогое оружие, которое он время от времени с любовью оглаживал, выдавало его особую страсть к воинскому искусству. Дочь Риана, выглядывавшая из-за плеча отца, была другой. Изящная, стройная, в каждом ее движении сквозила особая грациозность, женственность. Иссиня черные волосы красиво обрамляли бледное лицо с высокими скулами и полными губами.

– Мало, – лениво проговорил Угулбек, отбросив кошель сапогом. На лбу появились морщины, уголки рта поползли вниз – верный признак его портящегося настроения. – Воруете, паршивые собаки? Вы воруете не у меня, а у самого хана. Эй, сломать им спины и бросить в степь, пусть псы поживятся.

Услышав это, оба провинившихся хазарина тут же истошно завыли, задёргаюсь не хуже припадочных. Орали с пеной из рта, катались по земле, поднимая тучу пыли в воздух.

– Живо! – темник повелительно махнул рукой, и с места сорвалось четверо дюжих воинов в черных стеганых халатах, на которых были нашиты железные пластины. Его личная охрана, его гордость, каждого из которых он отбирал годами лично. – В степь…

Никто особо не церемонился. Первого хазарина живо перекинули через колено спиной вниз и с силой дернули вниз. Громкий хруст и дикий вопль слились в один жуткий звук. Следом то же самое произошло и со вторым.

– Где новое мясо? – Угулбек встал с мягкой кошмы, уже и думать забыв о своей каре. Ему поскорее хотелось увидеть пленников, которых добыли его люди. – Есть на кого посмотреть?

Десятник с поклоном показал в сторону берега, где перед кибитками сидели связанные люди. Темник, довольно зацокав языком, быстро пошел в ту сторону. Следом потянулись и остальные.

– Опять, наверное, всякой дряни наловили, – презрительно фыркнул Арслан, пристально вглядываясь в пленников. – Одни дохляки, отец. Я же говорил, что орде нужно было идти еще дальше на юг, где много богатых торговых городов. Там мы бы точно взяли хорошую добычу. Ты же знаешь, какие там искусные воины…

По мере приближения к пленникам Угулбек мрачнел все сильнее. Похоже, сын был прав, говоря, что этот улов оказался хуже предыдущего. Пленники, сгрудившиеся в кучу, совсем не выглядели сильными воинами, а скорее напоминали измученных хлебопашцев, лесных охотников или того хуже, обычных бродяг. Один из пленников, вообще, валялся без движения, помер что ли.

– Что это за мышиный помет? Что мне делать с этими доходягами? – резко выхватив из-за пояса плетку, он со всей силы перетянул одного из пленников. Того аж отбросило назад, а на лице заалел след от плети. – Их легче прямо сейчас скормить псам. На День жертвоприношения прибудут посланники самого хана, а, как последний нищий, буду развлекать их этим сбродом?

Угулбек размахнулся и ударил плетью десятника, что держался рядом. Потом еще раз и еще раз, срывая на нем свою злость. А тот стоял молча, лишь еще ниже опуская голову. Показать свою боль для воина – огромное бесчестие.

Устав, темник засунул плетку за пояс. Еще раз оглядел застывших от ужаса пленников, и, развернувшись, громко закричал:

– Кхар?! Эй, позовите Кхара! Пусть он посмотрит на этот сброд. Может что-то и сгодится для боя.

Имя «Кхар» с хазарского языка означало «ворон», что как никак лучше подходило для шамана. Всегда одет в темное ниспадающее одеяние, полы которого развевались на ветру, словно крылья птицы. Голову закрывал глубокий капюшон, длинный загнутый конец которого напоминал изогнутый клюв. Под стать был и голос – хриплый, каркающий.

– Кхе-кхе-кхе, кому нужен Кхар? – шаман появился, словно из неоткуда. Только что его нигде не было, и вдруг он вышел из толпы в своем неизменном черном плаще, с надвинутым на лицо капюшоном и крючковатым посохом. – Опять смотреть новое мясо? Где оно?

Старик, а показавшееся из под капюшона сморщенное коричневое лицо прямо говорило об этом, подошел к первому пленнику, полному трясущемуся от страха мужчине. Некоторое время буравил его взглядом, заставляя подвывать, словно зверь. И, вдруг, резко махнул по его лицу растопыренной ладонью, оставив на коже окровавленные царапины.

– Хм, вкусная кровь... Этот не воин, но мне сгодится, – Кхар показал на толстяка, и того тут же оттащили в сторону. После медленно пошел рядом с пленниками, поочередно тыкая в них крючковатым пальцем. – Плохое мясо… Плохое мясо… И это плохое мясо.

У одного, плотного парня с всклоченными волосами и здоровенным фингалом под глазом, шаман задержался. Его палец чуть дрогнул, и опустился.

– У этого душа воина.

Из всей кучи лишь трое удостоились таких слов.

– А эти годны только на корм пса…, – но Кхар не договорил то, что хотел сказать. Замолчал, что-то невнятно забормотав. – Нет, нет… Да, не здесь и не там… Другой, совсем другой…

Хазары, едва заслышав это бормотание и увидев странное кружение шамана на одном месте, почтительно притихли. Угулбек то же замер, не сводя глаз с Харека. Все знали, что, когда случается такое, шаман ведет разговор с духами, а может и с самим верховным богом Яхве. И потревожив его в этот момент можно было навлечь на себя божественный гнев.

– Этот!

Вдруг Кхар вздрогнул всем телом и вытянул руку в сторону лежавшего пленника – совсем еще юнца. Все то же уставились туда, но сразу же разочарованно выдохнули. Хазары не могли понять, чем этот полумертвый доходяга привлек внимание самого Харека? Ладно бы это был великан с каменными кулаками и железным телом, юнец…

– Поднимите его! – крикнул Угулбек, заинтересованно разглядывавший паренька. То же искал в нем то, что рассмотрел шаман, но почему-то не находил ничего особенного. – Что ты видишь, Харек?

Тот подошел еще ближе, не смолкая ни на мгновение: что-то бормотал, бормотал и бормотал.

– Этот… этот… другой, не такой, как все… Снаружи один, а внутри второй… Зверь внутри алчет крови… Накинь на него узду, а узды-то и нет… Зверь сильнее человека, человек слабее зверя…

Замолк в один момент. Встал, как вкопанный, и стал удивленно оглядываться по сторонам, словно ничего не помнил. У него всегда так выходило, когда с духами разговаривал.

– Что тебе сказали духи, Кхар? – в нетерпении пошевелился Угулбек. – Этот бродяга воин или мясо?

– Он, – шаман ответил не сразу, а после недолгого раздумья, словно сомневался. – Он – воин…, – и еле слышно добавил то, что никто не услышал кроме него. – Но не воин…

– Хой! – громко крикнул темник, хлопнув в ладони. – Мясу переломать спины и бросить в степь! Этих отмыть, накормить и готовить к схватке на арене!

Пленников тут же начали ворошить. Толстяка, свалившегося от испуга без чувств, потащили к кибитке шамана. Его ждала незавидная участь жертвенного животного, на внутренностях которого будут гадать на большой праздник Жертвоприношения. Выбранного для этого человека тщательно готовили, готовив для него особую пищу и одежды. Считалось, что в назначенный день жертва проникнется своей участью, а ее нутро будет готово для гадания.

Тех, кого признали бесполезным мясом, хазарские нукеры быстро повалили на траву и ловко переломали спины. Казнь для всех привычная, по традиции ее исполняли лишь в отношении самых бесправных людей, но никак не воинов. Для воинов честью считалась лишь смерть от оружия, что открывало путь в воинскую дружину верховного бога Яхве.

– А этих отмыть, накормить и готовить к схватке на арене!

Последних четверых, включая того самого юнца, на которого шаман указал последним, потащили к реке. Считалось, что омовение не только смоет с них грязь, но и станет ритуальным знаком новой жизни. Все будущие бойцы арены через это проходят.

– Все в воду, шлюхины дети! – троих сразу толкнули в речку, отчего они с воплями полетели в воду. Четвертый все никак не мог очнуться. – И этого туда же! Захочет жить, очнется и выплывет.

К удивлению хазар, юнец, и правда, выплыл. Сначала камнем ко дну пошел, а потом рыбкой из воды выпрыгнул. Едва он оказался на берегу, все ахнули от удивления. Доходяга, каким казался пленник, имел тело настоящего атлета. Поджарый, ни капли дурного мяса. Весь перевит мышцами и сухожилиями, словно крепкими канатами. Такой мог и часами боевым топором махать, и сутками преследовать добычу, и метко стрелять из лука.

– Эй, раб! – Угулбек повелительно махнул рукой, подзывая пленника пасть к своим ногам. – Сюда!

Темник совсем другими глазами смотрел на юнца. Еще мгновение назад это был всего лишь очередной пленник, почти мясо, обычная человеческая «заготовка» для арены, из которого вряд ли бы вышло что-то путное. Сейчас же Угулбек видел перед собой самую настоящую загадку, которую требовалось разгадать.

Отмечал развитую мускулатуру, какая бывает у опытных зрелых воинов, годами занимающихся воинскими искусствами. Видел, как по-особому двигается. Движения экономные, сдержанные, нет излишней развязности. Именно так в лесу ходит хороший охотник, стараясь не потревожить ни травинку, ни кусточек.

Эти мысли ему очень даже понравились, и Угулбек довольно зацокал языком. Скоро состоится большой праздник Жертвоприношения, и такой боец ему точно пригодится. Сразу видно, что юнец жилистый, с твердым стержнем внутри, и многое сможет выдержать. Его немного поднатаскать и можно смело на арену выпускать.

– Раб, кто ты? Охотник? – повелительно кивнул Угулбек. – Ты похож на воина. Ты вольный стрелок?

Но юнец молчал, бездумно тараща глаза. Похоже, гордый, непреклонный, не хотел говорить.

– Говори, раб! – темник нахмурился. Неповиновение пленника бросало тень на его власть, и он не мог этого не замечать. – Отвечай!

Тот покачал головой и тихо проговорил:

– Я не фольк.

– Что? Что ты сказал, помет шакала? – Угулбек недовольно сдвинул брови, а в его голосе зазвучала сталь. – Ты раб и твое дело повиноваться своему господину, иначе тебя забьют плетьми. Встань на колени перед своим господином. Живо!

Пленник даже не пошевелился.

Среди хазар поднялся гул. Одни восхищенно зацокали, отмечая невероятное мужество пленника, готового ради своей чести идти на смерть. Другие призывали к наказанию за неповиновение господину.

– Хорошо, – после недолгого молчания темник хлопнул в ладони, призывая телохранителей. – Ты сам сделал свой выбор. Хаким, дай ему тридцать плетей!

Юношу тут же бросили на траву. Руки и ноги так привязали к столбам, что он даже двинуться не мог. К нему подошел дюжий хазарин, поигрывая в руках камчой. Толпа тут же взорвалась возгласами, приветствуя Хакима, первого силача орды.

– Хой, господин! – хазарин почтительно поклонился Угулбеку, который милостиво кивнул в ответ. – Отойдите от него. Булдурсун не жалует лишних людей.

Хазары, что стояли рядом с пленником, переглянулись и отошли подальше. Булдурсун, особая плеть из сорока плетенных хвостов и кусочками свинца на их концах, была тут хорошо известна. На каждый той-праздник Хаким показывал своей мастерство обращения с камчой, всякий раз собирая вокруг себя целую толпу. И всегда было на что посмотреть на работу настоящего мастера. Камча в его руках словно оживала, то мягко, нежно оглаживая кожу, то спуская со спины пленника целые пласты мяса, то разрыва на части серебряные монеты, то лома хребты. Немногие выживали после знакомства с плетью Хакима, превращаясь после всего этого в увечных калек и жалких попрошаек.

– Сейчас ты будешь выть от боли, но прежде искупаешься в своей же моче, – тихо произнес хазарин, наклонившись к юнцу. – Госпожа Булдурсун уже рвется из руки.

Размахнулся и ударил с оттягом, заставив дернуться тело пленника. Хаким уже приготовился услышать привычные крики, стоны, но в ответ была лишь тишина.

– Гордый, значит, – ухмыльнулся он. – Тогда пусть она тебе поможет.

Сузив глаза, он ударил второй раз, и сразу же третий, четвертый. Плеть с чавканьем врезалась в кожу, оставляя после себя уродливые разрывы, из которых сочилась кровавая жижа.

Хаким уже не ухмылялся, всю его веселость как рукой сняло. Видно было, что молчание пленника задело его, бросило вызов его мастерству. Юнец из чужих краев оказался, к его несказанному удивлению, крепок духом. Не каждый зрелый мужчина перенести такую боль без единого стона или проклятья.

– Ты у меня все равно…

Он сделал широченный замах, чтобы нанести свой знаменитый удар, которым запросто ломал человеку спину. В толпе пронесся вздох. Сейчас должен был раздастся громкий щелчок, затем хруст, и наконец, протяжный человеческий стон, но ничего этого не произошло.

Темник вдруг с силой топнул ногой, и Хаким тут же замер с поднятой рукой.

– Хаким, хватит с него! Приведите его в чувство!

Подбежавшие женщины с ведрами несколько раз окатили чужестранца водой. Двое мужчин живо поставили его на ноги, придерживая с двух сторон.

– Хм, живой, – удивленно хмыкнул Угулбек, заметив встрепенувшегося юнца. – Благодари мою дочь, Риану, что остался жив. В ее сердце живет слишком много жалости, которой хватает даже на такое отребье, как ты.

Риана стояла рядом с отцом с совершенно каменным лицом, и лишь внимательный взгляд выдавал ее интерес к чужаку.

– Ты готов умереть, чтобы не стать рабом. В твоих глазах лишь жажда крови, и ее хватит на троих взрослых мужчин. Ты как обезумевший дикий волк, который не боится охотников, – Угулбек буравил взглядом юнца, чувствуя, как внутри него зарождается нечто, похожее на уважение. – Твое место на моей арене, и, клянусь Яхве, ты будешь там! Эй, бросьте его в железную клетку, где раньше держали степных волков! Он будет сидеть там до тех пор, пока не одумается. И не забудьте про ошейник.

Темник не успел договорить, а пленника уже потащили к высокой клетке из тронутых ржавчиной железных прутьев. С лязгом распахнулась дверь, и чужака бросили внутрь.

– Настоящий зверь, – прошептал Угулбек. Юнец с такой животной ненавистью посмотрел на него, что у темника зашевелились волосы.

– Волк, – добавила, оказавшаяся рядом дочь. – Не надо было с ним так, отец…

Глава 11. Волк

Клетка была размером примерно с большую повозку, в которых хазары перевозили свои юрты во время кочевий. Основание массивное, сбитое из толстых дубовых досок со следами волчьих когтей. Железные прутья, хоть и сильно поедены ржой, но еще крепкие, многое могли выдержать. На Большое торжище в клетке всегда волков возили, чтобы торговые гости и простой люди могли испытать себя в охотничьих забавах, показать свою храбрость. Правда, сейчас здесь держали не зверя, а человека.

Ивар сидел в самом углу клетки, прислонившись спиной к железным прутьям. Глаза закрыты, голова опущена, вид совсем отрешенный. На шее выделяется толстый кожаный ошейник с нашитыми на него толстыми железными пластинами, которые здесь надевают на пойманных в степи волков.

Чумазые детки, что носились рядом, поначалу дразнили его, бросались обидными прозвищами, но он и не думал отвечать – днем неподвижно сидел у стены, ночью спал, свернувшись калачиком. Осмелев, дети стали с визгами кидать камни, кизяки, тыкали палкой, словно в дикого зверя. Бурно радовались, когда бросок получался особенно удачным, и на его руке или щеке появлялась глубокая кровяная царапина. Только он продолжал хранить молчание, словно ничего это его никак не трогало.

Изредка парень открывал глаза, медленно оглядывался в поисках воды. Брал миску с пола, пил большими глотками. Если приносили еду, то ел. После вновь откидывался на прутья и затихал до следующего раза.

В глазах и в душе было пусто. Внутри него словно раскинулась выжженная гарь. Стоило закрыть глаза, и ясно ощущался этот горький, удушливый запах, который забивался в ноздри, заставлял слезиться глаза, и не давал вздохнуть широкой грудью.

– Все… конец…, – беззвучно шевелились его губы. – Все.

Ивар все-таки сломался. Все случившееся по отдельности было страшным, тяжелым, но подъемным. Закусив губы, сжав кулаки, можно было перенести и череду предательств, и разлуку с домом и матерью, и потерю друга, и даже свое превращение в ужасного волколака. Но, когда все это превратилось в череду непрерывных, переплетенных друг с другом, испытаний, он не выдержал.

Его мечты, желания сгорели, как мотыльки, летящие к свету, и их обугленные черные трупики падали его под ноги. Вместе с мечтами, надеждами развеялись все его опоры – дом, близкие, друзья, любимая. Ведь, он никогда больше не увидит родные черты лица матери, не услышит ее ласковый голос. Он больше не сможет прогуляться по тем местам, в которых рос. Ему придется забыть о своей любимой, стереть из памяти черты лица Весняны.

Ничего этого больше никогда не будет, так как у раба не может быть родного места, дома, родных. Раб – это вещь, принадлежавшая господину. И изменить это вряд ли возможно. От Орды не убежать, и не спрятаться. Здесь нет силы, которая бы могла бросить вызов могуществу хазар. Они везде найдут его – на земле, на воде и под водой.

– Все…

Кроме рабского ошейника было еще нечто, гораздо более страшное, чем Орда с ее десятками тысяч всадников. Это быстро нараставшая Жажда крови, добычи, постепенно сводившая Ивара с ума. Зверь внутри него с каждым днем становился все сильнее и сильнее, и он ничего не мог с этим поделать. Раньше Зверя помогала держать в узде та самая чумазая девчушка-пленница Мила, и только благодаря ее способностям знахарки Зов еще удавалось унять. А теперь все, он остался один, совершенно один.

– Господи, скоро я стану... чудовищем.

Это было ужасно осознавать, но никаких сомнений не оставалось. Ивар постепенно превращался в того, кем в детстве пугали детей, да и взрослых то же. Его удел теперь – это всю свою жизнь прятаться в глубоких берлогах, чаще дремучего леса, оврагах, откуда выходить темными ночами и нападать на зверей и людей. Как не ужасаться участи дикого зверя и чудовища, который поедает беззащитных женщин и младенцев? Разве об этом он мечтал в своем детстве?

– Нет, нет, нет, – схватившись за решетки руками, Ивар стал биться головой о ржавое железо. Отчаяние захлестнуло его с головой, топя остатки разума, и поглощая его всего без остатка. Смерть, а не жизнь, показались ему единственным решением. – Нет, нет… Я не хочу.

Кожа на лбу скоро превратилась в лохмотья. Кровь заливала глаза, застывая на лице багровой уродливой маской. Но Ивар продолжал биться о железо, заглушая болью свой ужас.

– Нет, нет… Я не хочу…

В какой-то момент боль всегда брала верх, и разум покидал его. Пустым мешком он оседал на доски своей темницы, и застывал без всякого движения, напоминая собой больше мертвеца, чем человека. Неподвижным телом мог лежать ночь, день, пока его раны не затягивались, и Зов волколака снова не пробуждал его к жизни.

Ивар, и правда, становился диким зверем, что скрывать становилось все сложнее и сложнее. Его тело менялось быстрее, чем можно было себе представить. За несколько суток могла затянуться рана, за считанные часы пропадали синяки и ушибы. Про царапины и порезы и говорить было нечего – все это, вообще, исчезало на глазах. Тело тяжелело, кости становились жестче, соперничая по твердости с камнем. Уплотнялась кожа, которой уже были не страшны мелкие камешки, щепки.

Тяжелее всего приходилось, когда наступала ночь, и в свои права вступало время Зверя. Звуки и запахи ночи начинали его сводить с ума, будоража кровь. Тело сводило судорогой, с силой подергивались мышцы. Его обуревало жуткое желание вырваться из клетки на свободу, хотелось нестись по лесу сломя голову, чтобы ветки хлестали по лицу и телу, чтобы холодный ветер обдувал разгорячённое тело, мышцы наливались приятной усталостью. В голове слышался шепот, голоса, звериный вой, на языке чувствовался вкус крови. Из горла с силой рвался дикий вопль.

Он пока еще не стал зверем, но уже и не был человеком. Зверь с силой накатывал, отвоевывая внутри него все больше и больше места. Ивар с трудом сопротивлялся Зову, человеческое в нем еще давало отпор, всячески цепляясь за самого себя, воспоминания, окружающий мир.

Но было еще нечто, ставшее его новым якорем в этом мире. Оно явилось в соблазнительном образе девы-воительницы Рианы, дочери самого всесильного темника Угулбека. Чуждая по крови, но невероятно притягательная своей природной женской сутью, она и держала его здесь и сейчас.

Все начиналось постепенно, едва заметно. Как незаметно проклевывается беззащитное семечко и растет крошечный зеленый росток, так и между ними появилась странная связь. Любимая дочь всесильного правителя и пленник, самый последний раб, сидящий в клетке, что-то увидели друг в друге такое, чего не видели в других.

Что это? Откуда и почему возникло это нечто между двумя совершенно разными людьми? Может свое Слово сказал природный Зов, который заставляет людей, да и зверей то же, тянуться друг к другу и сходить с ума от чужих запахов. Ведь она сильно отличалась от всех тех, кого видел Ивар. Риана была не похожа на коренастых дочерей Леса и статных дочерей Севера. Невероятно гибкая, изящная, в каждом ее движении сквозила кошачья грация. Глаза то вспыхивали, как звезды, то превращались к бездонный омут. Может эта дикая неукротимость, бьющая через край, живая энергия и привлекли его?

Может на них так влияла звериная суть волколака, превращавшая Ивара в существо с невероятными способностями. Ведь за последние недели от угловатого худосочного юнца почти ничего не осталось. Тело раздалось в ширину, на костях наросло мясо. От него веяло особой силой, заставлявшей, проходивших мимо, воинов непроизвольно хвататься за оружие, женщин испытывать странное томление, а собак жалобно скулить и тут же убегать.

А вдруг всему виной было совсем другое. Может ее восхитило то невероятное мужество, с которых он встречал обрушивавшие на него невзгоды и испытания? Сила духа, умение принять и перенести трудности без единой жалобы всегда считались особой доблестью у хазарских мужчин.

Первое время юная хазарка просто стреляла глазками в его сторону, когда проходила мимо. Позже стала изредка задерживаться у его клетки, задумчиво разглядывая Ивара. Потом начала приносить ему еду, которую готовили лишь для нее. В простую деревянную миску с отколотым краем ложились лучшие куски мясного пирога, душистые куски вяленой конины, ломти нежнейшего сыра и многое другое, чего ему и не снилось.

– Ешь, – каждый раз тихо бросала она, вспыхивала, как маков цвет, и тут же уходила прочь. Правда, у ближайшей юрты застывала и внимательно следила за тем, как он ест.

В другой день Риана принесла шкуру, которую просунула мимо железных прутьев. Пусть старая, облезлая, но она грела гораздо лучше, чем старая гнилая солома на полу. И тогда впервые за все время Ивар встретил ее взгляд, не отводя глаза, и кивнул, благодаря за заботу.

– Ночью холодно, – робко улыбнулась она, задержавшись у клетки.

– Холодно, – снова кивнул он, заерзав на месте под ее взглядом.

С той поры Риана стала приходить чаще, иногда даже по нескольку раз в день. Они обычно мало разговаривали, больше молчали, то и дело бросая друг на друга долгие взгляды. Говорили односложно, редко, так, как говорят близкие, очень давно знакомые друг с другом. Со стороны могло показаться, что им, вообще, не нужны были слова для общения, и они и без этого прекрасно понимали один другого.

– … Пришла, – мягко улыбался он, когда она присаживалась с той стороны решетки.

– Пришла, – то же с улыбкой отвечала она и с надеждой спрашивала. – Ты ждал?

– Ждал…

Ее рука словно невзначай касалась железного прута, и через мгновение встречалась с его рукой. Риана и Ивар вздрагивали, и тут же отдергивая пальцы. Но потом руки снова находили друг друга, и так повторялось почти каждую встречу, пока, наконец, стеснение окончательно не кануло в Лету.

– … А завтра придешь? – спрашивал он, не спеша отпускать ее руку.

– А ты будешь ждать? – лукаво улыбалась она, и не думая уходить.

– Буду, – вздыхал он.

Их связь становилась крепче, встречи – чаще, а прикосновения – жарче. Они желали еще большего, но понимали, что этому было не суждено сбыться. Благодаря Богам их дороги пересеклись на мгновение, но скоро вновь разойдутся. Дочь могущественного темника и пленник из волчьей клетки просто не могли быть вместе. Однако судьба, как это и бывает в жизни, сделала неожиданный поворот и дало влюбленным шанс.

Это случилось вечером, когда солнце в последний раз зависло над кронами деревьев, чтобы вскоре исчезнуть с небосклона. Тени стали длинными, постепенно смыкаясь и превращаясь в темноту. В воздухе стоял острый запах лошадиного пота, лошади возвращались с водопоя. Над водой медленно плыл туман, закрывая серой дымкой берега.

С вечерней темнотой местные берега пустели. Вездесущие ребятишки уходили поближе к юртам, взрослые подгоняли лошадей, чтобы оказаться подальше от воды. Для них – для людей Степи – вода всегда была особой неприветливой стихией, полной опасностей, от которой нужно было держаться как можно дальше. Хазарские саги населяли реки самыми жуткими существами – водяными дэвами с человеческими телами и рыбьими хвостами, духами сгинувших в воде людей, кровожадными азурами с острыми зубами и ядовитыми костяными плавниками. Шаманы в красках рассказывали, что ждет зазевавшегося человека, окажись он в воде. Родители пугали детей чудищами, живущими в воде.

– А-а-а-а-а! – со стороны реки вдруг раздался пронзительный детский крик. - А-а-а…

Крик был захлебывавшийся, полный отчаяния и ужаса, от которого мурашки бежали по спине. Встрепенулись женщины у котлов с варящейся похлебкой. Недоуменно переглянулись мужчины, перегонявшие лошадиный табун. Это кричал ребенок? Со стороны реки? Не может быть, ведь никто вечером не ходит на речку.

– А-а-а! Мама тон…

За криком послышались судорожные всплески. Похоже, ребенок со всей силы бил руками и ногами по воде, пытаясь выбраться из воды.

Переглядываясь, люди замерли в нерешительности. Уже почти стемнело, а ночь принадлежала духам, и только полный глупец сейчас полезет в воду. Шаман, встав у юрты, уже затянул прощальную заунывную песнь, которой люди Степи провожали своих близких в последний путь. Старик хоронил еще живого.

Но тут прямо из темноты вылетел всадник, у юрты шамана его иссиня черного окраса жеребец резко встал на дыбы. Риана, а в седле была именно она, обвиняюще ткнула пальцем в переминавшихся с ноги на ногу мужчин:

– Что вы стоите?! Там же ребенок тонет!

Одни просто отворачивались и делали вид, что не понимают к чему она ведет. Другие откровенно боялись существ, которые, как им рассказывали, жили в воде.

– Эх…

Хлестанула жеребца плетью и понеслась к реке. Прямо с берега прыгнула в воду и поплыла, держась за гриву животного.

– Хватайся за поводья, дурень! Не за меня, за поводья! – далеко по реке разносился ее крик. – Задушишь… Отпус…

Сильное течение раскидало их в разные стороны. Визжавший от ужаса мальчонка судорожно цеплялся за Риану, крепко связав ее руками и ногами. Она то и дело с головой уходила под воду, истошно молотила руками, быстро теряя силы. Коня, за которого можно было ухватиться и спастись, уносило от них все дальше и дальше.

– Помогите! Ив! Ив! – задыхаясь, кричала она из последних сил. – Спаси…

Ивар, все это время метавшийся в клетке, как загнанный зверь, с места рванул вперед. С такой силой врезался в прутья, что они выгнулись наружу. Ухватился за два соседних прута и стал давить на них так сильно, как только смог. От дикой натуги покраснело лицо, затрещали мышцы, кости.

– Ив! Ив! – звенел в воздухе женский крик, полный боли и страха. – Помоги!

От этого крика Ив совсем обезумел. Зверь, которого он с таким трудом держал в узде, вырвался наружу. Глаза налились кровью, из груди рвался жуткий рык. С хрустом ломающихся костей менялось тело – на руках, ногах бугрились чудовищные мышцы, из пальцев лезли здоровенные когти-кинжалы.

– Ргы-ы-ы-ы-ы! – запрокинув голову, оглушающе зарычал оборотившийся волколак. – Ргы-ы-ы-ы-ы!

Железные прутья, еще мгновение назад казавшиеся несокрушимыми, жалобно застонали и пошли в стороны. Толстенные доски крошились под ногами, не выдерживая его веса.

– Ргы-ы-ы-ы-ы!

Не разбирая дороги, многопудовая туша рванула к реке. Повозка, что оказалась на его пути, разбитым хламом отлетела в сторону. Сложилась кибитка, словно сделанная из веток и пуха. Почти на половину ушла в землю наковальня. С хрустом переломилось здоровенное бревно, приготовленное для растопки.

Громкий всплеск, и во все стороны рванула туча брызг. Звериный рев переплетался с истошными человеческими воплями.

– Ргы-ы-ы-ы-ы!

– А-а-а-а-а-а!

В какой-то момент все стихло. Над рекой повисла оглушающая тишина. Казалось, напуганные происходящим, исчезли все звуки – замолкли ночные птахи, стихло зверье, сверчки, перестала шуметь листва у деревьев, спряталась на дне рыба, и зарылись в грязь лягушки.

Выждав немного, мужчины кочевья пошли в сторону берега. Самые меткие лучники встали на склонах холма, возвышавшегося над рекой, и высматривали любую опасность. По берегу осторожно шли люди с копьями и факелами.

– Там, там кто-то есть! – приглушенно крикнул кто-то, размахивая факелом. – Вон, вон!

Еще двое выставили перед собой факелы, освещая берег. И правда, у самой воды кто-то лежал.

– Это люди, люди, – с облегчением воскликнул человек, склонившийся над телами. – Риана… дочь темника… А там пацан… Еще чужак… Слава Яхве, живые.

У кромки воды было два тела. Девица лежала, свернувшись в клубок, словно пряталась от чего-то. Пепельно-серое лицо парня смотрело в небо, а с шеи на плетеном ремешке висел простенький оберег в виде кузнечного молота.

Глава 12. Свой среди чужих

Трехвостый бунчук, знак власти темника Угулбека, развевается на ветру. Огромный шатер, сотканный из драгоценного красного шелка, казался великаном посреди карликов. Его макушка с отверстием для дыма от очага возвышалась над степью аж на целых три человеческих роста.

Внутри все было покрыто в несколько слоев роскошными коврами из далекой страны Син, сотканных руками юных мастериц. Наступаешь, и сапог проваливается по щиколотку в мягкий ворс. На золотых и серебряных нитях ковров играли отблески света от чадящих масляных светильников.

В самой середине раскинулся богато накрытый достархан, блюда которого источали соблазнительный запах. На огромном блюде возвышалась целая гора желтого плова, тонувшая в кипящем жире. На соседнем блюде, только-только снятом с очага, лежали громадные куски жареной баранины. Рядом на белом покрывале разложены свежие лепешки, пучок душистой зелени, чуть дальше – вяленное мясо, куски сыра,

Однако мысли Угулбека сейчас занимал отнюдь не богатый стол, а нечто другое, гораздо более важное – избранник его единственной дочери Рианы. То, что тот странный пленник со взглядом загнанного волчонка, был именно избранником, темник понял сразу, едва только увидел их вместе. Риана стояла рядом с ним и смотрела так, как не смотрят на обычного человека. Сомнений не было никаких, ее сердце теперь было не свободно, и ничего нельзя было поделать. Он знал свою дочь, как никто другой. Та, как молодая кобылица, необъезженная, против своей воли ничего делать не станет. Если упрется, то хоть кол на голове чеши.

– Гм, – задумчиво прогудел Угулбек, обводя рассеянным взглядом остывающий дастархан. После таких новостей есть совсем не хотелось, хоть он и был с дороги. – Моя голубка встала на крыло…

Тяжело вздохнул.

– Гм, пленник, фольк... и моя голубка.

Хотя именно происхождение-то его и мало заботило, а точнее совсем не заботило. Его слово в этих местах было законом. Скажет, что пленник теперь свободный человек, так это и будет. Никто больше и косого взгляда на него не бросит.

Это только в селениях Запада ценят происхождение, толщину кошелька, и сводят своих детей как породистых кобылиц. В Степи об этом думают иначе. Здесь личная доблесть и сила духа всегда стояли выше золота и серебра. И разве его жизнь не была этому подтверждением? Он, когда-то простой воин, сын нищего погонщика из далёкого аула, смог возвыситься, своим умом и саблей пробить себе дорогу на самый верх.

И кто побожится, что этого юнца не ждала такая же судьба? Боги умеют жестоко шутить, и часто выбирают проводниками своей воли тех, на кого подумаешь в самую последнюю очередь. Вдруг они уже сделали свой выбор, и этого чужака великое будущее?

– Не знаю.

В душе было не спокойно, тревожно. Он не знал, как ему сейчас поступить. Любое решение, какое бы он не принял, казалось слабым. Пойти на встречу чувствам дочери Угулбек не мог, ибо род вряд ли спокойно примет чужака, не отмеченного заслугами. Для этого нужно нечто гораздо большее, чем спасение Рианы от смерти. Все оставить, как есть, темник то же не мог. По всем писанным и написанным законам он обязан был вознаградить того, кто спас его дитя.

Помимо этого, было ещё нечто, что беспокоило его. Кое-кто поговаривал, что чужак одержим злыми духами, а может быть и самими демонами. Мол, простой человек, будь он даже одарен богатырской силой, не смог бы совершить то, что сделал вчера пленник – голыми руками выгнул здоровенные железные прутья клетки.

– Да, такое я ещё не видел, – Угулбек покачал головой, соглашаясь со своими мыслями.

Эту клетку темник привёз из самого Итиля, столицы хазарского каганата, где на забаву правителя в ней держали невиданных зверей-гигантов с гигантскими клыками с жаркого Юга. Правитель, показывая на толстые железные прутья, хвастался, что они выкопаны из небесного металла и зачарованы дюжиной шаманов. Их крепости должно было с лихвой хватить, чтобы удержать любого зверя. А оказалось, чужака не смогли удержать…

– Может железо подточила ржа? Даже у булатного клинка сталь со временем слабеет и ломается от хорошего удара. Ведь прошло много лет, как была скована эта клетка.

Угулбек кивнул – эта мысль показалась здравой. Вчера, уже глубокой ночью, он несколько раз осмотрел клетку. Стало светло, как днем, когда по его слову были зажжены десятки костров и почти пол сотни воинов встали с факелами. Ржа, и правда, густо покрывала прутья, местами полностью скрывая железо. Выходит, очень сильный человек, и правда, мог бы выгнуть один из прутьев и вырваться из клетки.

– Пожалуй, правда…

Ему хотелось в это верить, поэтому темник и гнал от себя другие мысли. И что в селение не нашлось ни одного мужчины, что смог бы повторить то, что сделал с железом чужак? Даже прославленный батыр Газибек, что на недавнем празднике-тое поднял целого жеребца и пронес его аж десять шагов, не смог ничего сделать с прутьями клетки. Может ему просто не здоровилось, поэтому у него ничего и не получилось?

Таким мыслями Угулбек себя и успокаивал. Мол, зачем в случившемся искать происки Богов или демоном, если все можно объяснить обычной жизнью? Судя по всему, из чужака, что со временем вырастет великий батыр. Юнец силен, как десять воинов. Храбр. Не побоялся броситься ночью в воду и спасти его дочь.

– У него сердце воина, и неспроста моя голубка на него положила глаз. Пусть будут вместе, пока…, – решил темник, поднимаясь с кошмы. – Но сначала нужно узнать волю богов. Пусть шаман скажет свое слово. Ведь, если пришлый одержим, то…

Рука непроизвольно коснулась позолоченной рукояти кинжала, и этим все было сказано. Если чужак, и правда, одержим злыми духами или, что хуже, демонами, то он умрет. Не место одержимым среди народа Степи, а уж тем более рядом с его дочерью.

– Эй, кто там есть? – крикнул Угулбек в сторону полога. – Живо ведите сюда пришлого!

Вскоре ткань полога колыхнулась, и в шатер втолкнули чужака. Невысокий, крепкий, он смотрел без страха, спокойно, и даже равнодушно, словно здесь был не пленником, а хозяином всего этого.

– Вчера ты показал силу, храбрость и большое…, – чуть помолчав, Угулбек продолжил. – Великодушие. Не каждый человек готов помочь той, чей отец сделал тебя рабом. Многие на твоем месте, дали бы моей дочери умереть, но не ты. Этим ты доказал, что в твоей груди сердце воина, а не раба.

Чужак продолжал молчать, совсем не выказывая эмоций. Стоял, как скала, которую не трогали не ветер, не дождь.

– Теперь ты свободен, – темник махнул рукой, и с чужака срезали кожаный ошейник, знак бесправного раба. – И брось свои обноски. Не пристало свободному человеку носить тряпки раба.

Угулбек показал на богатые одежды, сложенные у входа:

– Это теперь твое.

Пришлый скинул рваную рубаху, порты, оставшись в одной набедренной повязке. Его тело, перевитое жгутами мышц и сухожилий, и правда, было телом воина. Широкие плечи и мощная грудь говорили о большой силе тела, толстые запястья и набитые кулаки – о мощном ударе. Сразу видно, что для любого опасный противник. Тело без дурного мяса, а, значит, вынослив. Упрямство, что горит в глазах, даст многое выдержать и не сдастся.

– А это пайза с моим родовым знаком, – темник протянул ему толстый переплетенный кожаный шнурок, на котором висела небольшая серебряная пластинка с выгравированным на ней соколом. – С ней тебя примут как почетного гостя в любом хазарском селении от сюда и до Окраинного моря. Покажешь пайзу, и получишь кров, еду, и помощь, если будет нужно.

Пришлый почтительно двумя руками принял пайзу, поклонился и сразу же одел ее на шею. После принялся одеваться.

– Вот, теперь другое дело, – одобрительно зацокал языком темник, когда чужак оделся.

Одежда сделала из пришлого другого человека. Теперь перед Угулбеком стоял не босяк-невольник, а настоящий бек, уважаемый господин. На нём были штаны из выделенной по-особенному оленьей кожи, которая становилась крепкой на разрыв, но при этом оставалась мягкой на ощупь и приятно холодила тело. Ноги обуты в высокие ичиги-сапоги с толстой подошвой и крепким носком, которые мог позволить себе не каждый хазарский воин. Из под стеганого халата выглядывала серая рубаха из добротного льна. Кожаный пояс, как и полагается, покрывали серебряные насечки.

Не хватало лишь оружия, без которого свободный человек никогда не показывается на людях. Иначе как отличить воина от подневольного человека? Только оружие, будь ты трижды бос и гол, показывало, что ты идешь по стезе воина.

– Еще прими в дар мой кинжал, – Угулбек довольно улыбнулся, увидев, как загорелись глаза у чужака при виде оружия. Ведь, только настоящий мужчина может оценить настоящую красоту клинка – его убийственное изящество, холодное спокойствие. – Пусть он принесет тебе лишь удачу.

Когда клинок оказался приторочен к поясу, темник показал рукой на выход.

– А сейчас мы спросим Богов о твоем будущем.

При этих словах чужак напрягся, его рука скользнула к поясу.

– Не противься, – в голосе Угулбека зазвучали стальные нотки. – Боги лишь укажут путь, не более того.

Шаман их встретил у своей юрты рядом с тлеющим очагом, из которого курился горьковатый дым. На его плече сидел неизменный одноглазый ворон, медленно водивший головой по сторонам. В серой дымке их силуэт расплывался, приобретая странные черты – лишние конечности, рога, длинные уши, и др.

– Приветствую, почтенный Кхар. Пусть Яхве подарить тебе много-много лет жизни, – кивнул ему Угулбек.

Тот что-то прокряхтел в ответ и медленно поднялся на ноги. Сейчас, он был на расстоянии вытянутой руки, было особенно заметно как он стар. Сколько его помнил Угулбек и как рассказывали отце и дед, Кхар всегда выглядел старым, как сам этот мир. Сгорбленный, с коричневой почти дубленой кожей, свисавшей складками. На лицо выделялся длинный скрюченный нос, лоб прорезали глубокие морщины. Борода от старости выцвела и превратилась в хилый серебристый кустик, едва прикрывавший острый подбородок. И лишь выцветшие глаза смотрели живо и ясно, словно бы и не хранили в себе знания и опыт многих и многих лет.

– Пусть подарит, кхе-кхе-кхе, – закряхтел старик, то ли задыхаясь и кашляя, то ли хохоча. – Чего надо?

– Я пришел к тебе за помощью, почтенный Кхар. Попроси Яхве указать ему путь, – темник положил руку на плечо парня и подтолкнул его вперед. – Он спас мою дочь, и я прошу тебя сделать это. Здесь серебро, чтобы Яхве был к нему благосклонен.

Позвякивающий мешочек тут же исчез в одеждах шамана, словно его никогда и не было.

– Кхе-кхе-кхе, – кашляя, старик подошел ближе. Немного постоял, пристально разглядывая чужака, и вдруг резко махнул рукой, оставив на его щеке длинную царапину. Через мгновение его крючковатый палец исчез во рту и раздалось причмокивание. – Хорошая кровь, сильная кровь. Его сыновья буду сильными воинами, но…

Тут его лицо скривилось, словно он надкусил горький плод. Глаза сузились, превратившись в щелочки.

В какой-то момент Кхар вздрогнул всем телом и начал метаться по своей юрте, доставая из закутков какие-то свертки, срывая с веревок пучки растений, и кидая все это в тлеющие дрова.

– Сейчас, сейчас, все узнаем, – глаза у шамана заблестели безумием, а сам он начал усиленно вдыхать поднимавшийся от огня дым. – Духи все знают, духи все скажут своему верному слуге…

Осоловев от дыма, Кхар начал кружиться вокруг огня, выписывая причудливые пируэты. Его конечности дрыгались в разные стороны, лицо менялось от жутких гримас. Из рта разносилось невнятное бормотание.

– Я слышу! Слышу вас! – вдруг вскрикнул он, задергавшись еще быстрее. – Это он… Он… другой…

Закружился волчком, взметнулись к верху полы его халата. С губ срывались слюни, обрывки слов.

– В нем другой! Кхе-кхе-кхе… Он сильный… Он ждет… Ждет, чтобы взять свое… Не чужое, а свое… Зверь рвется на свободу… Кхе-кхе-кхе…

Вскоре все стало затихать. Он кружился все медленнее и медленнее, и в какой-то момент рухнул на шкуры под ногами. Лежал, скрючившись в комок и почти не шевелясь.

– Ты! – вдруг рявкнуло ожившее тело, выбросив вверх руку.

Вопль грянул настолько резко, что Улугбек отпрянул, и сразу же схватился за саблю.

– Ты! – Кхвар уже был на ногах, а его крючковатый палец смотрел строго на пришлого. – Другой! Не такой, как все мы!

Старик подошел к парню вплотную, с видимой опаской вглядываясь в его лицо. Шумно, словно животное, обнюхивал его, медленно касался его одежды.

– Внутри тебя живет Другой, – завывая бормотал, шаман. Выхватив откуда-то пучок странно пахнущих трав, начал энергично им размахивать перед собой. В воздухе сразу же поплыл резкий горький запах, от которого начали слезиться глаз.

– Демон?! – ахнул темник, потемнев лицом. Неужели, все его страхи оказались правдой?! Ведь, теперь придется убить пришлого. – Он одержим демоном?

В руку Угулбека тут же прыгнула сабля, а лезвие оказалось у самого горла чужака. Осталось лишь чуть надавить, чтобы горло вскрылось и оттуда хлынула кровь.

– Демон? Кхе-кхе-кхе! – замерев, засмеялся шаман. – Это не демон, совсем не демон. Внутри него сидит Зверь – его часть, его душа, и его уже не выгнать.

Сабля в руке темника дрогнула и начала медленно опускаться. Он растерянно покачал головой:

– Зверь? Что еще за зверь?

– Кхе, кхе, убери свою железку, – Кхар кивнул на саблю, не ответив на вопрос. – От этого сейчас мало толку. Зверь все равно не боится железа. Сейчас уходите оба. А, ты, чужак, придешь завтра, когда я буду готов.

Пришлый кивнул и вышел из юрты. Проводив его взглядом, Темник с вопросом уставился на шамана.

– Уходи, – Кхар с кряхтением опустился на кошму. – Я слишком устал, чтобы говорить.

– Почтенный Кхар, ты так и не сказал, его нужно боятся? – Угулбек, затаив дыхание, прищурился. Ему был нужен ясный и понятный ответ, а не те непонятные россказни про какого-то зверя, что он только что услышал.

Шаман молчал, и не думая отвечать. Медленно раскачивался, что-то заунывное бормотал себе под нос.

– Не играй со мной в игры, шаман, – с угрозой произнес темник, черной глыбой нависая над стариком. – Ты знаешься с духами, но они не защитят тебя от стрелы в брюхе. Мне нужно лишь кивнуть, и ты больше никогда не увидишь солнца.

– Кхе, кхе, кхе, я слишком стар, чтобы боятся смерти. Это вам, молодым, нужно ее боятся. Я же ее уже давно жду, – старик поднял голову и с усмешкой посмотрел на темника снизу вверх. Удивительно, но в его глазах, и правда, не было и намека на страх. – Хочешь знать, стоит ли бояться чужака?

Угулбек кивнул.

– Он волк, а волк не трогает свою стаю. А теперь уходи прочь, –.проговорив это, шаман завалился набок и громко захрапел.

Какое-то время темник еще стоял рядом, пытаясь понять то, что ему только что сказали. Ведь, шаман не зря так смотрел на чужака. Духи точно рассказали ему что-то важное.

– Семья, семья… Старик хочет, чтобы я породнился с пришлым? Или, наоборот, предупреждает, чтобы тот держался подальше от моей Рианы? Старый хрыч, всегда говорит одними загадками…. Видно, придется пришлого снова проверить. Хм, а скоро ведь Большое Торжище…

Заинтересованно засопев, вынул из-за пазухи кожаный ремешок с десятком разных узелков, свой календарь для памяти. Самый большой узелок с пробитой посередке серебряной монеткой, торговый знак, был почти на самом конце ремешка, а, значит, до Большого Торжища осталось чуть больше семи дней.

-Вот на Торжище все и решится - достоин прошлый моей ласточки или нет... Решено, так все и будет.

Глава 13. Разные встречи

Ивар сидел на берегу, свесив ноги. Река здесь делала крутой поворот, открывая вид на тихую заводь, заросшую кувшинками и камышом. Самое место, чтобы посидеть и подумать, чем он сейчас и занимался.

– Как же все повернулось, – задумчиво качал головой парень, смотря куда-то вдаль. – Вчера был фольком и сидел в клетке, а сегодня – на свободе. Рубаха богатая, обувка загляденье, кинжал то же…

Коснулся рубахи. Ткань мягкая, теплая, с красивой вышивкой на вороте. Такую в его родном селении даже староста не носил. Сапоги из хорошо выделанной кожи, на толстой подошве, которым не страшны ни дождь, ни слякоть.

Про кинжал и говорить было нечего. Клинок у него из настоящей булатной стали, причудливый волнистый рисунок которой ни с чем не перепутать. За такой кинжал нужно было заезжим купцам столько лисьих шкур отдать, сколько и за два года не наловишь.

– Сейчас бы пройтись по нашей улице эдаким гоголем, – Ивар даже зажмурился от удовольствия, представляя, какие на него будут бросать взгляды. Все, кто раньше смеялся над ним, обзывал нищетой, будут завидовать. – Приду к маме, покажусь.

Представил, как она обрадуется. Сразу заулыбается, обнимет, начнет расспрашивать. Он тоже ее обнимет, расцелует, станет показывать свои обновки. Обязательно подарит ее бусики из желтого камня с диковинными бабочками внутри, на которые она на купеческом торжище любовалась.

– Я заработаю и куплю… Обязательно куплю, – твердо обещал он сам себе. – Буду охотиться на пушного зверя. Летний мех, конечно, не зимний, но то же сгодится. До торжища целая седьмица, успею.

За тем берегом как раз начинался лес – бескрайние зеленые просторы тянулись на восток, насколько хватало глаз. Пусть место незнакомые, им нехоженое, но он обязательно справится. Охотничье ремесло – везде охотничье ремесло, для которого нужны лишь меткий глаз и твердая рука.

– Маме куплю бусы, а ей...

Едва он подумал о Риане, как его лицо просветлело, на губах заиграла улыбка. В последние дни, особенно после предательства торговца Бирона, она стала для него лучиком солнечного света в той страшной черной дыре, куда он угадил по своей наивности и доброте. Сейчас все было не так, как с Весняной, образ которой окончательно померк внутри него и ее черты больше не будоражили его воображение. На смену пришла сильная страсть, почти животное влечение, при котором от одной только мысли о ней, ее запахе или прикосновении пробивала сильная дрожь, заходило стуком сердце, а внутри расходилась сладостная истома.

– Риана, – вдруг встрепенулся он, почувствовав ее присутствие.

Обострившиеся чувства тут же нарисовали образ девицы, осторожно подбиравшейся к нему со спины. Как она ни старалась не шуметь, все ее потуги были тщетными. Его звериный слух многократно усиливал ее дыхание, шелест шагов, шорох ткани. При желании, приложив чуть больше усилий, он мог услышать биение ее сердца.

Ивар же продолжал сидеть, словно был в неведении. И лишь, когда ее ладони закрыли ему глаза, он вздрогнул.

– Ой, кто это? – вскрикнул он, делая вид что не узнал ее. Но через мгновение тихо спросил. – Риана?

– Да, – залилась счастливым смехом девушка, крепко сжимая его в объятьях. – Ты ведь сразу меня узнал, обманщик…

Поясок с ее головы слетел и волосы рассыпались водопадом, мягко касаясь его щек, щекоча лицо. Ивара накрыл умопомрачительный аромат лесных трав, от которого пробила дрожь. Жутко захотелось развернуться, крепко стиснуть в руках и зарыться в ее волосы с головой.

Они долго так сидели, нежась в объятьях друг друга. Она прижималась к его груди, словно ища защиты. Он закрывал ее руками, вдыхая аромат женских волос. Молчали, не говоря ни единого слова. Сейчас они были единым целым, понимая друг друга без слов.

– Ив, что увидел почтенный Кхар? – вдруг спросила Риана, оторвав голову от его груди. Ее глаза смотрели с тревогой и в то же время с надеждой. – Люди говорят, что в тебя вселились злые духи.

Встретив ее взгляд, Ивар покачал головой:

– Кхар сказал, что во мне нет демонов, но есть другая сила, которая может навредить…

Снова в воздухе повисло молчание.

– Ив, ты ведь не обидишь меня? – еле слышно спросила она, прерывая молчание. Ее дыхание стихло, она явно боялась услышать ответ.

– Нет, – тихо прошептал он, наклонившись к ее ушку. – Чтобы со мной не случилось, я никогда тебя не обижу. Слышишь, никогда. Я лучше умру…

Время в объятьях друг друга пролетело незаметно. Казалось, только что алела заря, и вот уже садится солнце. Удлинились тени, дохнуло вечерней прохладой, с реки зазвучал лягушачий хор. Их сплетенные тела лежали в густой траве, укутанные в теплую медвежью шкуру.

– Я должен идти, – прошептал он, нежно кусая ее за ушко. – Кхар ждет.

Она в ответ недовольно заворчала, обняв его еще крепче. Руками, ногами оплела так, словно добычу ловчей сетью.

– Риана, мне пора. Кхар обещал меня научить, как справляться с той силой.

Тяжело вздыхая, девушка уткнулась лицом ему в шею. Через мгновение Ивар почувствовал влагу на шее, и услышал тихий плачь.

– Не плачь, я скоро приду.

Притянул ее выше, и начал покрывать поцелуями девичье лицо. Оно было соленым от слез, но Ивар не замечал этого.

– Не плачь, теперь мы вместе и все будет хорошо. Верь мне.

Ее объятья разжались, и парень поднялся.

– Теперь мы вместе, – еще раз прошептал он, обернувшись в ее сторону.

– Вместе, – шептала она, до боли всматриваясь в ускользающий темный силуэт.

По знакомой тропке Ивар быстро добрался до знакомой юрты. Оттянул на себя полог и на него дохнуло волной странного сладковатого запаха. Все внутри было погружено в легкую дымку, словно в туман.

– Почтенный Кхар, я пришел, – парень поклонился в ту сторону, где в полумраке угадывался человеческий силуэт. – И хочу прикоснуться к твоей мудрости. Помоги справиться с моей силой, иначе я пропаду.

От очага, откуда тянуло дымком, послышалось знакомое кряхтенье:

– Кхе, кхе, кхе, садись рядом. Наш разговор будет долгим, а в ногах правды нет.

Ивар сделал шаг и опустился на теплую шкуру, поджав под себя ноги. Сидевший напротив, шаман выглядел задумчивым и не спешил начинать разговор. Парень то же решил молчать.

– Кхе, кхе, кхе, а ты ведь не из людей Леса, – выдав странную фразу, шаман ткнул в него крючковатым пальцем. – Я давно знаю бодричей, а ты совсем другой. Они домашние псы, а ты волк. Кхе, кхе, кхе, ну и ладно. Не об этом я хотел с тобой поговорить. Сейчас меня больше заботит зверь внутри тебя.

Парень затаил дыхание.

– Я сам не видел, но отец моего отца рассказывал о таких людях. У народов моря им дали имя – ульфхеднеры или волкоголовые. Поговаривают, что они обретают силу волков, и могут голыми руками разорвать человека, – шаман выразительно посмотрел на руки Ивара. Похоже, намекал на то, что тот отогнул железные прутья решетки и выбрался на свободу. – В сражениях такие воины стоят впереди всех, и сразу же бросаются на врага, как только его видят. Они кажутся безумными, из рта идет пена, раздается рычание. Они рубят всех вокруг себя, не разбирая ни своих, ни чужих. В горячке боя им не страшны раны, удары. И даже получив пять – шесть стрел в грудь, волкоголовые могут сражаться и побеждать. Это настоящая сила, которая несет в себе слишком много испытаний.

– Испытаний? Каких еще испытаний? – не понял Ивар.

Не ответив, старик стал шарить рукой в старой суме, что лежала рядом. Вскоре что-то нащупал, и с невнятным бормотание вытащил наружу здоровенный клубок из тонкого кожного ремешка с многочисленными узелками. Это было старинная хазарская книга в виде узелкового письма.

– Кхк, кхе, кхе, а ты еще сам не понял? Я же вижу по глаза, что ты уже понял, что это за испытания, – Кхар недоверчиво хмыкнул. – Ты ведь уже все это почувствовал. Так ведь?

Скрипнув зубами, Ивар опустил голову. Конечно же, он понял, что ему хотел сказать шаман. В последние недели, как он получил царапину от волколака, его все чаще охватывали приступы гнева, и даже бешенства. Казалось, и правда, зверь пытался из него вырваться наружу. Его мышцы окрепли, многократно возросли силы, от которых ничего человеческого уже не осталось.

Ивар опустил глаза на свои руки. Переплетенные сухожилиями, с четко очерченными мышцами, они таили в себе поистине чудовищную силу. В его памяти навсегда застыло, как в его руках с хрустом гнулся металл клетки, ломались толстые доски пола.

– Волей Богов ты получил особую силу, но с ней и волчьей безумие, что сводит с ума воинов из народа Моря, – продолжил старик скрипучим голосом. В дымке была видна его растрепанная голова, горящие диким возбуждением глаза. – Отец моего отца здесь все это записал.

Шаман медленно перебирал кожаный ремешок, тщательно ощупывая каждый узелок. Клубок постепенно распутывался все больше и больше.

– Тут написано, что многие волкоголовые все время проводили в спячке. Их поили особым отваром из грибов, чтобы они спали между битвами. Когда же наступало время сражения, то их будили. Если же битва заканчивалась, а они все еще бодрствовали, то они нападали на своих сородичей. Отцы рвали в клочья своих детей, дети – матерей, мужья – жен. Зов крови был слишком силен.

Слушавший все эти, Ивар покачнулся. В голове зашумело, к горлу подступил тошнотворный ком. Он вдруг представил, что сможет причинить боль Риане.

– Не-ет, – тихо прошептал он, качнув головой. – Нет, нет, такого никогда не будет. Я никогда не сделаю ей больно. Никогда…

Это не могло быть правдой, не должно быть правдой. И он готов был умереть, лишь бы это не стало правдой.

– Чего машешь головой, как телок? – ухмыльнулся шаман. Для него все эти переживания были, как открытая книга. – Если зверь внутри тебя одержит верх, то все будет именно так. Однажды ты проснешься на лугу, а рядом будет лежат чье-то растерзанное тело. Ты этого хочешь? Нет? Я помогу взнуздать зверя, но и ты поможешь мне.

Ивар с надеждой уставился на шамана. Неужели, он сможет помочь? Если да, то он готов отдать все, что у него есть. Он яростно закивал головой, всем своим видом показывая, что согласен на все условия.

– Кхе, кхе, кхе, не спеши соглашаться, юнец, – скривился Кхар, видя такую беспечность. – Когда-нибудь я могу попросить такое, что тебе очень и очень не понравится. Хорошо подумай.

Но парень уже закусил удила. Одна только мысль, что он мог впасть в безумие и напасть на свою любимую, приводила его в настоящее неистовство. И он был готов на все, лишь бы этого никогда не случилось.

– Значит, согласен. Хорошо, – старик довольно кивнул. – Тогда поклянись мне своими Богами, что исполнишь мою просьбу, когда придет время. Поклянись, и знай, что клятва, данная именем Богов, священна. Клятвопреступник всегда найдет свой конец, как бы долго для этого не понадобилось времени.

– Клянусь Отцом Вседержителем Святобором, что отплачу добром за добро. Я сделаю все, чтобы вернуть долг, – горячо заговорил Ивар, даже не сомневаясь, что исполнит все в точности. Долг, особенно осененный именем Бога, свят для любого бодрича. – Только помоги, почтенный Кхар, прошу, помоги.

Тот кивнул, и подбросил на угли пучок травы, отчего в воздух запахло еще большей горечью. Ивар с трудом сдержался, чтобы не закашлять. Шаман, напротив, глубоко вдохнул с улыбкой на лице.

– Слушай внимательно, – Кхар начал раскачиваться на месте, отчего его голос менялся, звучал то громче, то тише. – Зверь внутри тебя дает звериную Силу, но забирает человеческую Силу. Покорившись ему, ты получишь быстроту волчьих лап, его неутомимость, его чуткий нюх, его силу и неистовость, но зато лишишься разума. Волк силен, но он бежит туда, куда его гонит загонщик. Ты должен взять волчью силу, и не потерять свою. Только это будет очень не просто сделать. Зверь просто так не сдастся, будет упираться.

– Я все сделаю. С чего начать?

Ивар решительно поднялся, положив ладонь на рукоять кинжала. Он, и правда, был готов на все, чтобы победить зверя внутри него. Скажи ему сейчас броситься с обрыва в воду, он бросится. Предложат пойти на ночную охоту с одним ножом в руке, пойдет, не задумываясь. Пошлют на бой с двумя воинами, пойдет и не скажет ни слова против. Только услышал он, к своему удивлению, совсем другое.

– Сегодня ты попробуешь поговорить с ним.

– С кем? – не понял парень, оглядываясь по сторонам. Никого рядом не было.

– С кем, с кем, со зверем! – криво усмехнулся шаман. – Возьми вон ту лопату и пошли.

Совсем ничего не понимая, Ивар схватил лопату и вышел из юрты.

– К берегу иди, – толкнул его в спину Кхар, выйдя следом. – Там самое хорошее место. Будешь разговаривать – никто не потревожит.

Парень пошел вперёд. Тропинка была знакомой, считай, каждую травинку, каждый камешек здесь знал. По ней они с Рианой часто на берег бегали, где облюбовали своё место. Теперь вот снова туда шёл.

– На самый берег не иди. Земля там неподходящая, – бурчал за спиной шаман, время от времени тыкая его в спину своей клюкой. Дорогу, значит, так показывал. – И к камышам то же не иди. Воды там слишком много. Вон туда иди, на пригорок.

На место пришли под самый рассвет. Солнце только-только начало вставать. Небо на востоке заалело, прогоняя ночную темень.

– Здесь, – шаман ткнул клюкой в самую верхушку пригорка. – Копай яму. Чего зыркаешь, копай. Или испугался?

Мотнув головой, Ивар быстро заработал лопатой. Лопата была деревянная, понизу отбитая железом, оттого едва втыкалась в землю. Приходилось со всей силы давить, а то совсем землю не ковыряла.

– Сбоку больше бери. Там и там, – старик то и дело тыкал клюкой, если что-то было не по его нраву. – И глубже...

Парень всякий раз кивал и снова принимался за работу, не переставая гадать, как же эта яма должна была ему помочь. Правда, ничего путного в голову все равно не приходило. Все мысли были какие-то странные, с душком. Ведь, яма стала очень сильно напоминать могилу.

– Все, хватит, – Кхар, наконец, махнул рукой, задумчиво оглядывая получившуюся яму. – Вроде бы влезет.

– Кто влезет? – нехорошо екнуло в груди у Ивара. Мысли о могиле снова полезли в его голову.

– Ты, ты, – буркнул шаман, резко вырывая у него из рук лопату. – Чего рот раскрыл? Стели вниз плащ, ложись и сверху им укройся, чтобы земля на тебя не попала. Через эту трубку дышать будешь…

Кинул по ноги парня потрепанный плащ и длинную палку, внутри которой было выдолблено отверстие.

– Что? – округлившимися глазами Ивар смотрел то себе под ноги, на могилу, то на шамана. Все еще надеялся услышать, что это шутка. – Зачем?

– Чтобы встретиться со своим Зверем, тебе придется прежде умереть, – криво усмехнулся шаман, видя его испуг. – А ты как думал? Решил, что Зверя можно просто поманить рукой и он сразу же прибежит и встанет перед тобой на задние лапы? Так? Ха-ха-ха, – откровенно насмехался Кхар. – Если у тебя в голове бродят такие мысли, то ты настоящий глупец!

Посмеиваясь над обескураженным видом, старик продолжил:

– Зверь обитает в мире духов и азуров, и говорить с ним можно лишь тогда, когда этот мир тебе откроется. И поэтому сегодня тебе придется умереть. Я проведу над тобой обряд перехода в мир духов, после закопаю, а к закату снова сюда приду. Ложись.

Клюкой с силой ткнул в парня, и попал ему в живот, отчего тот тут же со стоном рухнул в могилу.

– Укутайся плащом так, чтобы перед лицом оставалось немного место. Трубку держи крепче, когда начну засыпать землей, понял?

Ивар не успел опомнится, как по плащу застучали комья глины, зашелестел песок и земля. Несмотря на возраст, шаман наверху довольно шустро орудовал лопатой.

– Ищи со Зверем встречи…

Вскоре на берегу появился небольшой холмик глинистой земли, из которого торчала палка. С виду ничего примечательного, могила могилой. Но если подойти ближе и прислушаться к странным утробным звукам, то ноги сами несут прочь.

Уважаемый читатель, хорошего чтения. История продолжает набирать обороты. Дальше будет острее

Глава 14. Чужая правда

В юрте царил полумрак. В горьковатом дыму, курившемся над очагом, размывались очертания желтоватых звериных черепов на земле, подвешенных пучков с лекарственными травами и причудливых оберегов и амулетов. На расстеленной медвежьей шкуре сидел шаман и медленно раскачивался. Из его губ раздавалось заунывное пение, звучащее то громче, то тише:

– У–у–у–у–у–у–у–у.

Не прерывая пение, он время от времени бросал гадальные кости. После долго рассматривал выпавшие руны, недовольно слышно шевеля губами. Потемневшие от времени, кости снова и снова предрекали несчастье. Не верить им было нельзя. Кости верой и правдой служили еще его отцу, а перед ним его отцу. Это священные кости, которыми Боги передают свою волю людям. Нужно лишь правильно прочитать священные знаки. Ведь, Боги любят говорить загадками, ответы на которые не всегда открыты.

– Плохо, очень плохо, – кусал он губы, складывая кости в мешочек. Собрался бросить снова, в надежде, что на этот раз руны одобрять задуманное им. – Боги гневаются.

Прежде чем бросить снова, Кхар долго шептал над мешочком, просил Богов о помощи. Кисточкой из свиной щетины махнул в сторону очага, раскидывая капли крови. Боги любят кровь, и на этот раз должны ему помочь.

– Помогите своему верному слуге. Я вручаю вам кровь священного белого жеребца, выращенного в степях Керулана.

Шаман низко поклонился, касаясь лбом шкуры под ногами. Несколько раз тряхнул мешочек, перемешивая гадальные кости.

– Помогите, и сегодня же дюжина овец с белой, как снег, шкурой пойдут под нож, их горячая кровь щедро прольется на очаг. Так будет лучше для народа степи. Старый правитель должен уйти, уступив место новому правителю. Народ Степи разжирел, забыл о своем предназначении. Услышьте меня, Боги, и помогите в моей нижайшей просьбе…

Кхар начал раскачиваться, вновь начиная священное пение:

– У–у–у–у–у–у–у–у.

Он истово верил, что задуманное им не предательство, а благо. Ведь, просил Богов не за себя, а за своего сына – Урукхая, который должен был стать новым темником, и поднять над головой треххвостый бунчук.

– У–у–у–у–у–у–у–у, – набирая силу, звенело заунывное пение. Стучали кости в мешочке, который шаман время от времени с силой встряхивал. – У–у–у–у–у–у–у–у.

Кхар еще помнил старые времена, когда народ Степи был грозой этих мест. Окрестные племена, живущие от Теплого моря на юге и великой реки Итиль на севере, в ужасе трепетали перед хазарскими ордами. Днями напролет в город великого кагана шли бесчисленные караваны с дарами от поверженных правителей с драгоценными мехами, золотым песком, прекрасными иноходцами, булатными мечами.

А что сейчас? Кхар недовольно заворчал, мыслями возвращаясь обратно. Пришли совсем другие времена, когда люди Степи забыли о своем предназначении. Хазары погрязли в мирной рутине. Многие, о ужас, завели пашню и начали копаться в земле, как мышееды в лесах. Где старинная хазарская доблесть, которая пахла кровью и страхом врагов, звучала, как звон сабель и плачь жен и дочерей поверженных воинов? Куда делись хазарские богатуры, мечтавшие о сражениях? Они сидят по своим кибиткам и юртам, занимаясь торговлей и разведением скота. Разве это завещали боги? Разве это предначертано людям Степи?

Нет! Это время должно закончиться, забыться, стереться из памяти людей! Вновь должна возродиться хазарская честь!

Его лицо скривилось, дернулась рука, и гадальные кости веером разлетелись по медвежьей шкуре. Медленно открыв глаза, Кхар с замиранием сердца опустил глаза вниз. Тихо шептали его губы, моля богов о нужном решении.

– Гм… все пути открыты… хм… Только человек с сильной волей и жаждой крови… Зверь в его груди жаждет крови…, – шаман брал кости, долго и внимательно рассматривал их, раскладывая в причудливую комбинацию. Воля Богов все равно не менялась, указывая на чудака. – Он нарушит равновесие… И чью сторону он выберет…

Оставив кости на шкуре, Кхар разогнулся. Задумчиво покачал головой. Такого руны еще никогда не говорили. Они всегда вели речь лишь о людях Степи, но никогда – о чужаках. Если же случилось обратное, значит, должно произойти нечто совершенно невероятное.

– Значит, пришлый может поколебать весы судьбы… Гм…

Недоверчиво хмыкнув, Кхар решил вновь спросить богов. Знал, что рискует навлечь на себя их гнев, но ничего не мог с собой поделать. Боги не любили непонятливых, и могли покарать за то, что нарушают их покой. Только шаман не мог поступить иначе. Слишком странной показалась ему их воля.

– Он не нашей кровь, он не из народа Степи, – кривился старик, снова и снова встряхивая мешочек с гадальными костями. Где-то в душе у него теплилась надежда, что боги ошиблись и сейчас скажут именно то, что он и ожидал. Его сын, Урукхай, должен стать орудием их воли, а не какой-то чужак, пришедший из неоткуда. – Не должно быть, чтобы судьба нашего народа зависела от пришлого… Не должно быть.

Воздав хвалу богам, Кхар снова кинул кости. Лишь услышав их стук, он открыл глаза.

– Нет, нет, – вырвалось у него. – Нет.

Боги снова сказали свое слово, и оно ничуть не изменилось – чужак мог изменить судьбу народа Степи, и это зависело лишь от его желания.

– Чужак со зверем внутри… хм… орудие богов.

Старик закрыл глаза и задумался. До этого все и так было непросто, а стало еще сложнее. Скоро должно пройти Большое Торжище, день встречи многих племен, где с темником Угулбеком и должно было случиться несчастье. Кхар больше трех лет готовился к этому, проводя тайные беседы со своими сторонниками, и склоняя их в нужный момент выступить в поддержку его сына Урукхая. Угулбек должен был сгинуть, и не важно, что послужило бы этому причиной – удар ножом от неверной наложницу или отравленная стрела наемника. Главное, после этого восточную часть орды должен был возглавить его сын. Теперь же в его планы вмешались сами боги.

– А если…

Кхар встрепенулся. Его ноздри стали жадно раздуваться, в глазах появился хищный блеск, и он довольно зацокал языком. Кажется, был выход, который бы устроил его.

– Кто нам мешает, тот нам поможет, – губы старика раздвинулись в злобной улыбке. – Орудие богов станет моим орудием. Что может быть проще…

Чужак всего лишь неразумный юнец, который не знает жизни. Весь его жизненный опыт не превышает двух десятков прожитых зим. Куда ему против него, Кхара, видевшего столько, сколько не видели и сотня людей?

– Я приближу его к себе, стану его наставником, а потом превращу в верную собачонку, готовую скакать лишь по моему слову. А когда придет нужный час, он сделает то, что должен. Кхе-кхе-кхе.

Хрипло рассмеявшись, старик выпрямился, гордо вскинул голову. Сейчас он чувствовал себя всемогущим, и едва ли не равным самим богам. Ведь, по его воле скоро изменится жизнь тысяч и тысяч человек – людей Степи и людей Леса.

– Человек со зверем в груди станет моей верной собачонкой. Кхе-кхе-кхе.

Вновь засмеялся, задрав подбородок. Получилось очень смешно – жуткий зверь станет его собачкой.

– Кхе-кхе-кхе.

Отсмеявшись, Кхар поднялся со шкуры. Теперь нужно было готовиться. Приручить того мальчишку будет не так просто, как кажется. Прежде придется усмирить его зверя, иначе юнец обезумеет и найдет свой конец. И только потом можно привязать его к себе.

– Есть у меня корень мангоры… Где-то здесь, – он стал перебирать связки с травами, висевшими на стенах юрты. – Самое средство, чтобы говорить с духами. Пусть услышит своего зверя…

Старик удовлетворенно хмыкнул, когда нужный пучок с засушенными корнями был найден.

– Вот он.

В его руках было несколько причудливо изогнутых кореньев, которых теперь нужно было тщательно измельчить до состояния муки и после сделать из них густой отвар.

– Немного, совсем немного, три, нет, лучше два глотка, – бормотал он себе под нос, доставая каменную ступку. – Больше не надо, иначе можно не вернуться из страны духов.

Работал медленно, превращая корешки в кашицу. В ступке появился сок, потянуло резким запахом, стали слезиться глаза. Значит, все правильно делает. Правильно заготовленная, а не пересушенная, мангора всегда дает сок.

В какой-то момент Кхар встрепенулся, отрываясь от своего занятия. С улицы послушался шаркающий шорох. Похоже, кто-то собирался зайти.

– А это еще кто там? – удивился шаман, никого сегодня не ждавший. Соплеменники его побаивались, поэтому и редко заглядывали. Приходили, если уж совсем невмоготу было от какой-нибудь хвори. – Входи, не стой там!

Полог резко отогнулся, и внутри появился его сын Урукхай. Это был широкоплечий мужчина с рублеными чертами лица и жестким гордым взглядом, который редкий человек выдерживал. Его бритую наголо голову покрывала причудливая татуировка. Черные изломанные линии с острыми углами придавали лицу пугающее выражение, напоминая раскрытую пасть невиданного чудовища.

Был одет в богатые одежды, словно уже стал правителем. Ткань добротная, крепкая, которую привозили торговцы с южных земель. Безрукавка оторочена теплым мехом бурой лисицы, с которым не страшны и ночные холода. На руках массивные серебряные витые браслеты с красными камнями, стоившие, как пара хороших жеребцов. На ногах крепкие сапоги из мягкой оленьей кожи, богато вышитые роскошной вышивкой. В ножнах была сабля с клином из булатной стали. Такой запросто можно было человека пополам разрубить, если хорошенько размахнуться.

– Опять камлаешь, отец? И что твои боги сказали на этот раз? – насмешливо спросил он, тыча рукой в сторону ступки с кореньями. – Сколько я еще должен ждать? Еще год, до нового Большого Торжища? Может мне терпеть до самой старости, когда я одряхлею от старости, а мои руки и ноги потеряют силу? Нет, отец, тысячу раз нет! Я хочу сейчас, именно сейчас!

В этом презрении к богам и был весь Урукхай. Гордый, наглый, он не боялся ни черта, ни бога. Его богом была грубая сила, и ничего другого мужчина, вообще, не признавал. Всегда шел напролом. И если чего-то желал, то обязательно этого добивался.

– Хватит мне рассказывать сказки! Оставь их для сопливой мелочи, который еще боятся твоих богов, отец! – крупный, мрачный, он навис над стариком с хрустом сжимая кулаки. Казалось, ещё мгновение, и он набросится на отца. – Я устал ждать! Подожди, говорил ты два года назад. Боги гневаются. Ты говорил в прошлом году. Хватит!

Кхар медленно поднялся, сверля сына тяжелым взглядом. Уракхай его кровь, но богов никому не дозволено оскорблять. Боги очень обидчевы, почти как люди обидчевы, и могут страшно отомстить за обиду.

– Замолчи! – рявкнул старик, резко втыкая указательный палец в грудь сына.

Тот охнул и тут же скрючился от боли.

– Кхр-р, – захрипел Уракхай, раздирая на груди рубаху. – У-у-у-у.

Рухнул на колени, подвывая от непереносимой боли. Старик лечил людей и знал, как одним движением причинить лютую боль. На человеческом теле было множество особых мест, даже легкое касание которых могло поставить на колени воина, что сейчас и произошло.

– Дыши глубже, Уракхай, и боль скоро пройдет, – усмехнулся Кхар, снисходительно оглядывая коленопреклоненного сына. – Ты возомнил себя великим воином, плюешь на наших богов, не уважаешь собственного отца. А что сейчас? Ты стоишь передо мною на коленях и воешь от боли.

Урукхай все еще никак не мог отдышаться. Хрипел, скрипел зубами, недовольно кривился. Боль все еще не давала ему подняться. Он пробовал встать снова и снова, но всякий раз падал на колени.

– Ты слишком многое о себе возомнил, Урукхай, – укоризненно говорил шаман, качая головой. – Думаешь, все повидал, все узнал. Решил, что больше не нуждается в моей помощи, и все сделаешь сам. Гм. Встань.

Сын с трудом поднялся. Лицо злой, мертвенно бледное. Видно было, что убить готов за свое унижение, но боялся.

– Слушай меня внимательно. Сделаешь так, как я скажу, и через три седмицы ты поднимешь треххвостый бунчук правителя восточной орды над своей юртой. Если же пойдешь своей дорогой, то скоро окажешься в степи с переломанной спиной. Что молчишь? Готов меня слушать?

Набычившись, Урукхай молчал. Тяжело было признавать, что ты неправ. Однако мужчина не был дураком и прекрасно понимал, что все могло быть ещё хуже.

– Да, – наконец, выдавил он из себя. – Да, отец.

Удовлетворенно хмыкнув, старик заговорил:

– Хорошо, что смог перешагнуть через свою гордость. Для того, кто скоро станет правителем восточной орды, это очень важно. Ты должен уметь слушать других, иначе кончишь свою жизнь, как Угулбек.

Чуть помолчав, Кхар продолжил:

– На Большом Торжище темника Угулбека не станет, и виной этому станет пришлый. Ты останешься чистым, и это будет твоей силой, когда начнут искать нового правителя восточной орды.

– Пришлый? – прохрипел Урукхай с нескрываемой ненавистью. Правая рука сама собой потянулась к рукояти сабли на поясе. – Я спущу с него кожу, его труп вывалю в смоле, если еще раз увижу его рядом с ней…

Кхар резко вскинул голову. Глаза сверкнули злостью. Он сразу же понял, кого имел в виду его сын. Все знали, что Урукхай уже год безуспешно добивался дочери темника Угулбека Рианы.

– Что? Ты совсем дурень?! – взвился шаман. – Хочешь бабу на власть поменять? Не можешь потерпеть? Уд чешется? Кругом столько девок, что уд стереть можно. Любая с тобой ляжет, только пальцем помани. Угомонись, Урукхай! Ты чужака даже пальцем не тронешь! Никуда эта девка от тебя не денется. Как только чужак сделает свое дело, тогда ты сполна и утолишь свой жажду. Понял меня?! Слышишь?

Сын хмуро кивнул.

– С сегодняшнего дня ты будешь вести себя тише воды и ниже травы, – Кхар поднял вверх палец. – Все должны видеть в тебе настоящего воина, а не торгаша, как Угулбек. За то время, что осталось до Большого Торжища, люди должны полюбить тебя. Твоё имя должно греметь во всех хазарских кочевьях на этих землях. Повторяя твое имя, они должны представлять силу, доблесть, богатство. Пусть старики одобрительно кивают тебе вслед, молодежь смотрит тебе в рот, а зрелые воины приветствуют тебя. И тогда в нужный момент они выкрикнут именно твое имя, а не чье-то другое. Понял меня?

Присмиревший Урукхай кивнул.

– На все это нужно немало серебра. Люди не пойдут за правителем, у которого из всего богатства есть только драные плоты и полная рубаха. Они должны видеть, что у тебя много серебра, водится золото. Понимаешь, о чем я?

Старик подошёл к куче шкур, бесформенной грудой лежавших в углу юрты и пинком ноги сбросил их на землю. Под ними оказался небольшой деревянный сундук, углы которого был прочно оббиты железными полосками. Спереди висел массивный железный замок.

– Тут много серебра, на все хватит.

Кхар снял с шеи ремешок с ключом и с клацаньем открыл замок. Откинул крышку сундука, который оказался полон серебра. Тускло блестели потертые монеты с едва различимыми письменами на них. Из груды кругляшей выглядывали витые гривны-браслеты, которыми так любили расплачиваться люди Моря. Рядом лежали серебряные бруски-резаны, деньги людей Леса.

– Насыпай в кошель, иначе не унесешь.

Урукхай плотно набил серебром кожаный мешочек.

– И не жадничай, люди должны видеть перед собой щедрого правителя, а не жалкого скрягу. Потом всем равно возьмем больше, гораздо больше.

Шаман внимательно следил за каждым движением сына.

-Начни со своих друзей и их родных. Одари их хорошим оружием, купи им настоящих боевых жеребцов. Пусть они кричат о твоей щедрости, о твоей доблести. Пусть другие им завидуют. К тебе сразу же потянутся люди со своими проблемами, будут просить твоей милости так, словно это правитель...

Глава 15. Жалкий пес или верный друг?

Пришла ночь. По реке струился туман, скрывая ее очертания. На берегах истошно орали лягушки, время от времени громко хлопала хвостом крупная рыба.

… Когда на шкуру начали падать комья земли и глины, Ивар испугался по-настоящему. Сердце заколотило так, что вот-вот выскочит из груди. Сильно взмокла от пота спина, по всему телу прошла дрожь.

– А если это все? Вдруг я больше не увижу солнце? – парень с трудом выталкивал слова из пересохшего рта. Казалось, в горле скрипел песок, так ему хотелось пить. – Если шаман обманул?

Сразу же вспомнились хитрые прищуренные глаза старика и затаившаяся в уголках губ ухмылка. Неужели, правда, обманул? Вдруг шаман испугался зверя, что был внутри Ивара, и решил его погубить? Ведь, так могло случиться.

– Нет, нет.

От полной тишины и темноты становилось ещё страшнее. Накатывала страшная паника, от которой не было никакого спасения.

Тишина казалась вязкой, плотной, обволакивая его целиком с ног и до головы. Для его обострённого звериного слуха это становилось всё более и более изощренной пыткой, от которой начало потряхивать тело.

В какой-то момент ему стали слышаться разные звуки: пение птиц, блеяние овец, ржание лошадей, человеческие голоса. Все это казалось настоящим, словно происходило где-то совсем рядом.

Ивар пытался закрывать уши ладонями, с такой силой принимал их к голове, что ощущал резкую боль. Но ничего не помогало, а даже, напротив, становилось лишь хуже. Голоса звучали громче, заполняя голову целиком. Рев зверей оглушал, заставляя кричать самому.

– Хватит, хватит! Я сказал, хватит! Я больше не могу! Уйдите из моей головы! Прочь, прочь! Пошли вон! Я не хочу вас слышать! Уходите! А-а-а-а-а-а! Прочь, прочь!

С силой заколотил кулаками по шкуре над головой. Начал дергаться, пытаясь вырваться из земляной ловушки. Без толку, наваленная сверху земля держала надёжно, давят на него всей своей массой.

– А-а-а-а-а-а-а! Тьфу! А-а-а! – парень истошно заорал, дрыгая руками и ногами. – А-а-а!

Как бы он ни дрыгался, становилось лишь только хуже. Земля просыпалась через шкуру, попадала в глаза, рот. Ивар сплевывал землю, и снова принимался кричать.

Он дергался с такой силой, что хрустели кости. Бился руками, ногами, головой. Извивался во всей стороны, брыкался. – А-а-а-а-а-а-а…

В какой-то момент силы оставили его, и он замер без чувств. Сколько так лежал неведомо – может пол ночи, может ночь, а может и несколько ночей. Темнота, тишина и земля сверху все сокрыли, накрыв его словно толстым покрывалом.

Пришел в себя Ивар сразу, как это услышал. Кажется, его кто-то позвал по имени. Сначала вроде бы прошептали, а потом, и вовсе, крикнули, чтобы просыпался. Голос, который он слышал, казался очень и очень знакомым.

– Что? Кто здесь? Мама?

Парень с трудом повернул голову. На шкуру сверху давила земля, не давая двинуться.

– Мама, это ты? Мама, ответь! Почему ты не отвечаешь? Мама, это же я, Ивар!

Ивар не сомневался, что его позвала мама. Разве он мог не узнать голос родной матери? Конечно же, узнал. Это была именно она.

– Мама, я не слышу.

Она что-то еле слышно говорила, а что говорила, он никак не мог разобрать.

– Мама, мама, – снова и снова Ивар звал единственное родное существо в этом мире. Звал жалобно, с надрывом, стараясь докричаться. – Мама, я не слышу тебя.

В голове сам собой возник образ матери, которая с нежностью и одновременно с тревогой смотрела на парня. Она стояла на своем привычном месте, у завалинки, смотрела в его сторону, и время от времени вытирая платком слезы.

– Мама, не плачь, не плачь, я здесь…

Ему жутко захотелось оказаться рядом с ней. Ивар потянулся в ее сторону, вытянул руки, чтобы обнять ее, но ничего не произошло. Он шагнул к ней, потом побежал, но мама лишь удалялась все дальше и дальше.

– Мама, подожди, не уходи. Это же я, Ивар! – говорил, кричал, махал руками. – Мама, это я! Мама, подожди!

Чтобы Ивар ни делал, но приблизиться к ней он так и не смог. Она, по-прежнему, стояла в отдалении и укоризненного смотрела на него. И казалось, виной всему была какая-то обида.

– Мама, ты обиделась?

Тревога сменилась растерянностью, потом гнетущим чувством вины. Значит, он чем-то обидел маму, причинил ей боль. Но как и года? Что такого произошло?

– Мама…

Ивар тяжело задышал. Грудь ходила ходуном. Он пытался глубоко вдохнуть, но у него ничего не получалось. От его копошения палка с выдолбленным внутри отверстием, через которую дышал, забилась, воздуха в его «могиле» становилось все меньше и меньше. От недостатка воздуха образы, картинки, возникающие в его голове, обрели еще большую яркость и четкость. Все это уже было не отличить от настоящей реальности.

– … Извини… Я не сказал, я боялся, что ты не отпустишь меня на Черное озеро… Все пошли, и я пошел… Они сказали, что я буду трусом, если не пойду, и никто не будет водиться со мной.

В голове «всплывали» давно канувшие в Лету его шалости и провинности из детства, за которые он пытался снова и снова извиниться.

– Мама, извини… Прошу тебя, извини. Я больше никогда себя так не буду вести, – его горячий превращался то в бессвязное бормотание, то взлетал до крика. – Ты слышишь меня?

Та продолжала смотреть на него так, как на виновника, что ранило его еще сильнее, чем прежде. Значит, ему нужно еще раз извиниться, нужно попросить у нее прощения, иначе это будет продолжаться вечно.

– Ма…

И тут фигура матери размылась в воздухе до состояния неровного пятна, а через мгновение на ее месте уже стоял волк. Настоящий царь леса, а не какой-то подранок. Здоровенное поджарое тело хищника было перевито мышцами, бугрившимися под белоснежной шкурой. Уши прижаты к башке, а вытянутая морда угрожающе скалится, показывая длинные острые клыки.

– Ты?!

Ивар сразу же узнал его. Именно этого зверя он не стал убивать, когда тот израненный валялся у его ног. Сразу же накатили воспоминания: тяжелое хриплое дыхание волка, белая шкура в кровавых потеках, страшный шрам на морде от медвежьих когтей, беззащитные волчата, свернувшиеся в клубок.

– Ты… Ты сделал меня волколаком, – обвиняюще бросил Ивар. – Из-за тебя я теперь не человек. Понимаешь, ты виноват…

Зверь, зевнув, качнул своей башкой. Вид у него сделался укоризненным, обвиняющим. Мол, как только у тебя язык поворачивается такое повторять.

– Чего машешь башкой? Ты, ты виноват! Посмотри, что со мной случилось? Я с ума схожу, на людей бросаюсь! Ты из меня сделал точно такого же зверя, как и сам. Я теперь тоже зверь! Понимаешь, я – дикий зверь!

От волка прямо дохнуло несогласием. Он рыкнул, показав из-за нижней губы внушительные клыки.

– Что? Что это, как не проклятье?! Или может скажешь, что это дар? Да?

Волчья башка кивнула, а мохнатая морда изобразила полное довольство. Зверь выгнул спину и стал «точить» здоровенные когти. ХР-Р-Р, ХР-Р-Р-Р, ХР-Р-Р-Р, ХР-Р-Р-Р, ХР-Р-Р-Р, скрежетали когти, оставляя после себя на дереве глубокие борозды.

– Дар? Да, меня из-за одержимым зовут! Мною своих детей пугают. Только нос на улицу покажу, как все детки по юртам прячутся и оттуда на меня с испугом косятся. Это твой дар?

Волк в ответ со скукой зевнул, всем своим видом показывая, что ничего не хочет слышать.

– Я же теперь выродок, проклятый! Какой это, к черту, дар, это проклятье! А если завтра я перегрызу кому-нибудь горло? Я – волколак, чертов зверь! Я же тебя не тронул, жизнь тебе оставил, а ты меня в выродка превратил! Зря я тебя тогда не…

Тут образ зверя смазался, и через мгновение в Ивара врезалась здоровенная мохнатая туша, резко пахнущая мокрой псиной. Прямо перед его лицом оказалась оскаленная морда, с аршинных клыков которой капала слюна. Две толстые лапы с силой прижали парня к земле, не давая ему пошевелиться.

В голове Ивара оглушающе загрохотал рычащий голос. ЧТО? ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ, УБОГИЙ ЧЕЛОВЕЧИШКА? Я ТЕБЕ ПРЕПОДНЕС ВЕЛИЧАЙШИЙ ДАР, О КОТОРОМ ВОИНЫ МОГУТ ТОЛЬКО МЕЧТАТЬ! ЭТО НЕИМОВЕРНАЯ, НЕУДЕРЖИМАЯ, СОКРУШИТЕЛЬНАЯ СИЛА, КОТОРАЯ ДАСТ ТЕБЕ ВЕЛИЧАЙШЕЕ СЧАСТЬЕ ЭТОГО МИРА – СЧАТЬЕ БЫТЬ СВОБОДНЫМ, СЧАСТЬЕ САМОМУ ОПРЕДЕЛЯТЬ СВОЮ СУДЬБУ И СУДЬБУ СВОИХ БЛИЗКИХ. И ТЫ НАЗЫВАЕШЬ ЭТО ПРОКЛЯТЬЕМ?

Зверя трясло от ярости. Здоровенные клыки клацали перед лицом парня, когти-кинжалы со свистом вспарывали воздух, того и гляди вонзятся в тело. Жуткое завораживающее зрелище, от которого кровь в жилах стынет.

ОТВЕРГАЯ ПУТЬ ЗВЕРЯ, ТЫ ВЫБИРАЕШЬ СУДЬБЫ ЖЕРТВЫ. ТЫ БУДЕШЬ ДОБЫЧЕЙ, А ЖИЗНЬ ДОБЫЧИ НЕЗАВИДНА. ЭТО ПОСТОЯННЫЙ СТРАХ, БОЛЬ. ТТАКУЮ ЖИЗНЬ ТЫ ВЫБИРАЕШЬ ДЛЯ СЕБЯ И СВОИХ БЛИЗКИХ?

Волк медленно приблизился, касаясь башкой его лба. Мгновение и в голову Ивара полноводным потоком хлынули яркие образы – воспоминания из его жизни, которые бы он хотел навсегда забыть.

Вот, перед глазами «встали» его обидчики из далекого детства – мальчишки из селения, кидавшие в него грязью и обзывавшие обидными прозвищами. Он видел их презрительный смех, чувствовал жуткую боль, но не от ударов, а от ощущения полной беспомощности. В селение все, от мала и до велика, называли его выродком, прижитым от безродной девки, неполноценным, что при каждом удобном случае и говорили в лицо.

– … Выродок! – довольно ржали над ним мальчишки, бросив его в грязную лужу. Он, еще совсем маленький, плакал навзрыд, размазывая слезы и не понимая, почему его все обижают. – Грязный полукровка! Попробуй только подойти к нам…

– ... Уйди прочь! Чтобы я еще от безродного помощь принимала?! – кричала на него женщина у родника, когда Ивар предложил свою помощь. Она аж отпрыгнула от него, как от больного заразной болезнью. Лицо все искривилось, стало злобным, некрасивым, на страшную маску похожим. – Уйди, пока палкой по хребтине не треснула! Твоя мать лешачка, всех наших мужиков зачаровала, ни на кого больше не смотрят. Своими руками бы удавила, эту тварь! А тебя, выродка...

Еще в памяти всплыло печальное лицо той самой девчушке, что не дала ему пропасть в темном трюме расшивы у людоловов. Она молча носила ему воду, когда избитый в кровь Ивар не мог даже подняться. Меняла на его ранах повязки, подкладывала свежий подорожник, чтобы ничего не загноилось. Он же принимал это, как само собой разумеющееся. Мила же смотрела на него с дикой надеждой в глазах, словно просила ее защитить от окружающего ее зла. Она не кричала, не рыдала взахлеб, а просто смотрела прямо в его душу, и это было страшнее всех слов.

Потом вспоминал, как мама собиралась идти в услужение к старейшине Ждану. На её лице тогда застыла такая гримаса боли и отвращения, что с силой сдавило сердце. Ивар ведь знал, как она ненавидела деверя. Сколько раз от неё слышал, что она скорее с голоду подохнет, чем из его рук кормиться станет. И все же пошла в служанки, чтобы его, Ивара, спасти, убив в себе всю свою гордость, растоптал уважение к самой себе.

От этих воспоминаний Ивара так скрутило, что никакой мочи терпеть не было. Но еще болезненнее было внутреннее ощущение своего предательства. Ведь, получается, что он предал всех. Кто был ему дорог. Собственную маму предал. Сбежал, когда ей было плохо. Оставил ее одну с теми людьми, которые ее ненавидят. Из-за него она пошла в дом старейшины Ждана, и добровольно надела на свою шею ярмо фольки-невольницы. Он, Ивар, бросил самого близкого для себя человека.

Здоровенная волчья пасть снова клацнула клыками, застыв у самого его лица. Опять загрохотал прямо в голове Ивара голос волколака. ХОЧЕШЬ И ДАЛЬШЕ БЫТЬ ЖЕРТВОЙ? ХОЧЕШЬ СНОВА И СНОВА СМОТРЕТЬ, КАК СТРАДАЮТ ТВОИ БЛИЗКИЕ? ХОЧЕШЬ, КАК И ВСЕГДА, ПРИГИБАТЬСЯ ПЕРЕД СИЛЬНЫМ, ДРОЖАТЬ ОТ СТРАХА?

Только теперь все эти слова ощущались совсем иначе. Они, словно зерна хорошей пшеницы в теплый весенний день падали на подготовленную почву.

ВЫБИРАЙ, КТО ТЫ – ДОБЫЧА ИЛИ ОХОТНИК? ЕСЛИ ДОБЫЧА, ТО ДАЛЬШЕ ЖИВИ, КАК ЗНАЕШЬ! ЕСЛИ ЖЕ ОХОТНИК, ТО ПОЙДЕМ ПО ЭТОМУ ПУТИ ВМЕСТЕ! КТО ТЫ?

И эти слова еще звучали в голове Ивара, а он уже понял, каким будет его ответ.

– Я больше… не добыча, – его голос окреп, и звенел все громче и громче. – Нет, я не жертва, не добыча. Я – охотник!

Зверь отпрянул от него. Клыки спрятались, а в глазах застыло одобрение. ТОГДА, БРАТ-ОХОТНИК, СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ. ТЕБЕ БУДЕТ ТЯЖЕЛО, ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛО, НО ТЕПЕРЬ ТОЛЬКО ТЫ БУДЕШЬ ОПРЕДЕЛЯТЬ СВОЙ ПУТЬ.

Рыкнув напоследок, волколак развернулся и стал уходить вдаль.

– Да, брат-охотник…

Ивар проводил взглядом зверя и вдруг все вокруг начало рушиться. Его затрясло, тело сдавило, и… парень очнулся. Шкура, что сдерживала землю над головой, стала проседать. Сверху сыпались комья земли, попадая на грудь, лицо. Ногами и руками не двинуть, словно в капкан попали.

– Эй, живой там? – раздался сверху знакомый голос. Кхар, шаман, пришел за ним, как и обещал. – Сейчас раскопаю!

Наверху зашуршало еще громче. Слышно было, как землю отбрасывали. Постепенно исчезло с груди давление, стал легче дышать, начали двигаться руки и ноги.

В какой-то момент с него сдернули шкуру, и в лицо ударил яркий солнечный свет. Ивар зажмурился, ладонями лицо прикрыл.

– Живой! Подай голос! – шаман тянул Ивара наверх, помогая подняться. – Не одолел тебя зверь? А то такое бывает, что и не возвращаются, человеческий язык забывают, под себя ходить начинают.

Резь прошла, и Ивар, наконец, смог открыть глаза. Прямо над ним навис шаман, буравя его внимательным взглядом. Крючковатая клюка при этом смотрела ему в грудь, словно копье. Чувствовалось, что Кхар чего-то опасался.

– Скажи, ты говорил со своим зверем? – острый конец клюки застыл прямо перед парнем. Малоприятное зрелище. – Или нет?

– Да, – устало ответил Ивар. – Да, говорил. Его сила теперь стала моей силой.

– Хорошо, очень хорошо, – невероятно оживился шаман. Глаза заблестели, жадно задышал. – Теперь ты мой ученик, а я твой учитель. Будешь делать так, как я скажу, и твоя жизнь изменится.

Он говорил вкрадчиво, заглядывая в лицо Ивару.

– Я помогу тебе приручить зверя, и тогда ты получишь все, что хочешь. Хочешь серебра и золота? Будешь меня слушать, и у тебя будет серебро и золота. Или может быть хочешь женской сладости?

Кхар причмокнул губами и закатил глаза.

– У тебя будут самые красивые женщины, которых ты только можешь пожелать, – продолжал он, не сводя взгляда с парня. Смотрел так, словно чего-то ждал. – Каждый день твою постель будет греть новая женщина. Только слушай своего учителя…

Ивар кивнул – он будет его слушать так, как никогда и никого другого не слушал. Ведь, ему так много нужно сделать, что без силы он не справится. Его помощи ждет Мила, мама, и он сделает все, чтобы им больше не пришлось страдать. Больше никто и никогда косо не посмотрит в их сторону, не скажет им обидного слова, не поднимет на них руку. Больше никто и никогда, иначе он выпустит зверя на волю, и живые позавидуют мертвым. Будет именно так, и никак иначе.

– Да, я сделаю все, что ты скажешь, – едва Ивар произнес эти слова, как на губах шамана появилась довольная улыбка. – Только помоги мне.

– Помогу, обязательно помогу, – Кхар продолжал загадочно улыбаться. – А теперь пошли, вперед тебя ждет непростой путь. Тебе предстоит многое узнать, ученик, прежде чем сила зверя станет твоей силой. Будет тяжело, появятся сомнения, но ты будешь идти вперед. Главное, помни, только я смогу помочь тебе. Пошли.

Опираясь на клюку, Кхар поковылял в сторону селения. Следом пошел Ивар.

– Я сделаю все, чтобы им больше не пришлось страдать, – еле слышно шептал он, словно давая самому себя клятву. – И горе тем, кто встанет на моем пути. Горе им всем…