Путь варга: Хищные пастыри. Книга 2

ПЕРЕКРЕСТЬЕ 1. ИЗ ТУМАНА

«…и верно то, что они являются лишь в тёмные времена,

дабы творить справедливость и защищать невинных, и руки

их всегда чисты, а сердца полны лишь благородных устремлений,

и не всякий найдёт место тайного святилища Ордена, но кто отыщет его –

навеки станет одним из Тех, утратив память и лицо, затерявшись среди

безмолвных слуг Провидения, – ходящих сквозь изнанку бытия,

не имеющих имён, не ведающих жалости к слугам тьмы…»

Изорт Ахеттский. «Апология орденов, сообществ и сект»

ТУМАН-НАД-ПРОШЛЫМ

Тварь зашипела.

Сверкнула бледно-желтым чешуйчатым брюхом. Извернулась суставчатым телом. Ринулась — мечом, спущенной со стрелы тетивой, пламенем с длани Мастера.

Жвала щёлкнули у плеча — и я сделал первый шаг в серебро. Воззвал к живому, бьющемуся в крови — и тихий напев отозвался, и первый уровень обратил меня в лёгкую звенящую каплю. Пророс мягким, ожидаемым холодом в венах.

Крики за стенами подземелья отдалились. Предсмертный хрип, далёкий звук вспоротой по-живому плоти, гудящее пламя и мерные капли — смялись, скомкались, вычеркнулись.

Тварь промахнулась.

Мы вдвоём — в тонкой серебристой дымке. Я — и изломы суставчатого тулова. Игольчатые щупальца. Острые жвала.

Страх под бронёй.

Тварь не атакует больше. Перекручивалется, изгибается — откуда придёт удар?

Отслеживает.

Не успевает.

Длинный вдох. Холодный туман сгущается в крови. Крепнет диковатый напев в ушах, под кожей, вокруг, и мир сужается, сдвигаются стены.

Обращаюсь клинком, чьё лезвие слегка замутилось от тумана.

Ухожу вперёд.

Броня сминается под ударом. Хрустит скорлупой — чёрной, отравленной, хрупкой. Ломается сухая ветка лапы. Свист ладони-лезвия — ударить по жвалам, вспороть проломанный панцирь. Вскрыть, выпуская чёрное, стучащее страхом.

Хвост падает сверху. Скольжу к стене тоннеля. Танцуя меж свисающих корней, крошливых стен и похрустывающих костей.

Чёрная пасть разбрызгивает багровый яд. Распыляет в темноте подземелья.

Второй шаг в серебро. Падаю в оглушительную метель, в кружение ажурных нитей. Нити ткут изнанку мира, стучит сердце, оковываясь серебром тумана по имени мэйте, преград не остаётся, можно идти…

Сквозь яд и острия вздыбленного хвоста. К грязному комку, бьющемуся под бронёй.

Брат-кинжал втекает в ладонь льдистым сгустком. Вспыхивают знаки на лезвии, вбирая серебряное марево из моей ладони… впитывая песнь Крови Земли, к которой я вечно причастен, я — недостойный брат, истаявший из мира живых, возродившийся в тумане…

Иссекающий опухоли на теле Её.

Грязный сгусток дёрнулся. Замер, рассечённый на восемь частей.

Без колебаний.

Тварь вздыбилась в агонии, извернулась, обращаясь в путаницу жвал, щупалец и лап — и я отступил.

Мертва, говорило серебро в крови. Цель достигнута, — шептала серебристая дымка под веками.

Но ещё не пора уходить.

Дёрнулась одна из ажурных нитей, годы назад вросших под кожу. Разрослась в зов, полный холодного серебра.

Имхлейн, — сказала нить голосом Вожака. — Имхлейн-ош… Жду тебя, брат туман. Жду так скоро, как сможешь.

И я шагнул из серебра — в мир.

Мир был полон стуком молоточков — в висках. Солью — во рту и на лбу. Темнотой и сыростью.

Судорогами твари — безымянного отродья из третьей найденной лаборатории. Болезни, сотворённой иными болезнями.

Братья заканчивали с залами и прочими выводками. Веретенщиков на этот раз не было. Зато были четыре твари в броне. Безымянные, гротексные — каждая на свой лад. Щупальца, присоски, жвала, иглы.

Тоннели или залы, полные костей бестий и магов. Тела отработанных образцов. Мёртвых уродцев — сожжённых или не уничтоженных до конца. Клетки для бестий. Пустые и полные — в отдельном зале.

Бывшая база контрабандистов в Тильвии была обширной. И тварей оказалось больше, чем во второй лаборатории, которую мы нашли луну назад в Дамате.

Брат Свирс махнул из соседнего зала — сюда. Молча указал на клетку, возле которой простёрся человек в халате. Драккайна в клетке была мертва. Чешуйчатая, похожая на игольчатника, но с более длинными ногами и зачатками крыльев. Но вот ноги стали ещё длиннее, передние лапы укоротились, крылья обозначились явственнее…

Облик драккайны искажался, плыл: от молодого виверния — к гарпии.

Свирс присвистнул тихо, выразительно (за эту привычку новички так и звали его — «дядюшка Свист»). Другим свистом, пониже, указал на недалёкий стол и горку пепла на нём.

Они всегда первым делом жгут бумаги. И стараются убрать образцы. Не заботясь о собственных жизнях.

И всегда мёртвые уродцы. Тела или кости жертв — купленных или похищенных. Наёмники в охране. Мощные защитные артефакты, из-за которых даже Туманному Братству не проникнуть в лаборатории, не подняв шума.

Тела фанатиков с распахнутыми глазами. Окостеневшие от мгновенного яда.

Братья были здесь, я чувствовал. Нити серебра давно породнили нас. И не требовалось шагать в пение мэйте, чтобы слышать безмолвные отчёты.

«Яссх, с тварью закончил».

«Мьесх, среди пленников живых нет».

«Фехстоу, живых нет».

Живых. Нет. Живых… нет. Среди пленных. Среди наёмников. Среди подопытных тварей. Среди опухолей.

— Имхлейн, Имхлейн-ош! Этот жив!

Голос отдаётся внутри, в венах. Закрываю глаза. Дважды шагаю в серебро — сходу окунаясь в победительный напев серебряных нитей. Ухожу — сквозь стены, туда, где новенький Мхоар стоит над подрагивающим телом, закусив губы.

— Я… не успел, Имхлейн-ош, — он так и зовёт всех в Ордене официально. — Я… хотел остановить… потом пока позвал…

— Тихо.

Тот, в затасканном сером халате, стекленеет взглядом, на глазах утрачивая имя, обращаясь в вещь, и идти в него опасно и глупо, однако нам нужны сведения, хоть что-то, крупицы…

Падаю на колени рядом с умирающим. Нависаю, прихватывая за виски пальцами. И втекаю в глаза, в смертный туман… туман… силюсь отдёрнуть завесу, роднясь с нею тем что у меня под веками и в венах — серебристым туманом по имени мэйте. Кровью Земли, что даёт нам так много, а взамен хочет одного…

Без колебаний.

Холодная дымка близкой смерти отдёргивается — и за покровом живёт кто-то, облечённый в пламя… голодный, меняющий облики… жертва, говорят они, ему нужно — жертву… пламя, где набраться, но он так хочет, выдающийся эксперимент… кровь и без того позволила продвинуться… медленный тягучий голос, набухают капли, кровь, странная, словно бы меняет цвет… откроет путь новому проекту, гибриды…

Лезвие, ледяное, острое, отсекающее меня от того, что было мыслями. Плотный белый саван над тем, что было человеком, нет, было опухолью, угрозой а теперь мертво. Горький крик серебра в венах, в ушах шумит и плещется море, холод из мертвеца без имени сеет под кожей зёрна льда, пускает корни, ознобные, скользкие...

— Брат туман, брат туман, что с вами? Позвать… кого-то позвать? Имхлейн-ош?

Всё-таки слишком юн. Закрываю глаза, чтобы не смотреть в смерть. В пустоту из глаз безымянного фанатика.

— Не нужно. Вопрошать умирающих нелегко.

Брат Стыхн сделал бы это легче, но я не настолько опытен. Или искусен. Или непоколебим. И за это расплачиваюсь ледяной бурей в венах. Её просто нужно обождать, как любые бури. Она просто боль.

Много страшнее бури, которые несут последнее имя. Запретное имя. Неподвластное Туману-над-Прошлым.

— Вы… узнали у него что хотели?

— Мало. И не что хотел.

Отголоски последних мыслей. Обрывки, осколки памяти. Но лучше, чем ничего. И я уже стою. А брат Мхоар слишком юн для нашей работы в его двадцать два. Юн и наивен. И необучен.

Капюшон — и тот сидит криво, открывая большую часть лица. Слишком бледного, взволнованного. Сквозь серебристую дымку в глазах слишком явственно светит голубизна.

— Имхлейн-ош. Я… приношу извинения.

— Принимаю.

— Мне нужно было… быстрее.

— Ты усомнился?

— Ни на миг. Хотел задержать живым…

— Это хорошо.

Он опускает подбородок. И звучит слишком неуверенно для Тающего.

— Там… был зов. Вожака. Нас позвали?

Спрашивать — плохая черта для того, кто должен чувствовать ответы сам. Улавливать кожей.

Что ещё хуже, я никак не отучусь отвечать.

— Не позвали. Призвали.

* * *

В языке Туманной Долины сто восемнадцать видов туманов.

Те-что-ушли… странные люди, что обжили Долину после Огненного Мора… создали свой язык. Вобравший шорохи и шелесты, умение мгновенно пропасть и явиться в новом месте. Народ туманов — они жили в них и в них канули, но не раньше, чем передали избранному свои тайны и умения, свой шуршащий язык. И имена туманов.

Молочно-рассветный туман, Промозглая мгла, Туман-перед-Дождём, Туман-над-могильниками. Сиреневый туман сумерек. Розовый и ядовитый Туман Тварей. Тяжкий зимний туман. Низинный туман. Лёгкая дымка полудня. Морозный туман. Бурый болотный туман. Завеса смерти…

Сто восемнадцать имен — для тех, кто придёт в Долину, чтобы истаять навеки в глазах людей. И возродиться в тумане мэйте острием справедливости. Иссекающим опухоли на теле Кайетты.

Когда-то Тающих было столько же, сколько имён тумана.

Нынче меньше почти в три раза. Сорок два человека — достаточно, чтобы держать подальше от Кайетты угрозы. Те, о которых в Аканторе, в Академиях и при дворцах королей знают столь мало.

Сорок два — достаточно для тварей-из-расселин. Кровожадных гостей с Перекрестий Межмирья. Демонов, призванных безумными жрецами. Некромантов. Магических экспериментов. Тайных практик. Заговоров Мастеров.

Сорок два — мало для нынешних времён. Нити мэйте звучат всё громче, натягиваются всё туже. Оттого Шиаз посылает на вызовы юных. Нет времени обучать, говорит он. Они должны закалиться в боях. Всё уже слишком близко.

Мхоар кашляет, цепляясь за моё плечо. Не удержал равновесие при перемещении. Капюшон падает с его плеч, лицо искажает боль: таять, проходя сквозь ажурное кружение нитей второго уровня и возникая в ином месте Кайетты, для новичка ещё непросто. Бормочет извинения, убирая пальцы — и пепельные волосы кажутся продолжением тумана.

Мы укрыты благословенной Завесой Долины — плотным серо-белым покрывалом, особенно густым возле Святилища. Однако глаза Тающих полны иным туманом — серебристым туманом мэйте. И оттого различают скрытое в любой тьме и дымке.

Потому мы легко ступаем по узкой тропке над пропастью. Тропа играет: выступает из дымки и погружается в неё, словно сама Долина не хочет, чтобы ты прошёл. Но мы идём — в сотый, в тысячный раз изменчивой тропой, окружённой тенями и шепотами. Недоумение Мхоара разливается у меня за спиной: ему не поясняли…

— Мы можем переместиться прямо к Сердцу Туманов. Но это отнимает силы. И может быть опасно, когда призывают сразу многих.

Тропа под ногами перестаёт соскальзывать в пропасть — и опускается в трясину. Шагни — утопнешь. Станешь добычей тех, кто скользит в дымке. Болотная Стража здесь с давних пор — залог того, что не всякий смелый доберётся до Обители, чтобы пополнить наши ряды. Однако они лишь пугают, — тени тех, что были здесь до нас. Туманного народа или прежних поколений Тающих, кто знает.

Тем, чья решимость тверда, а желание исчезнуть из мира велико, они помогают временами.

Указывают путь, как мне однажды.

На подходе к зиккурату, в самой низине туман густеет ещё, и в нём плывёшь, словно в мутной белесой воде. Лоб и щёки становятся влажными, плащ ложится на плечи, как панцирь. Глухой звук падающих капель, покачивание ветвей деревьев, — безлистных, зато поросших длинными седыми лишайниками. Серая громада наплывает, словно призрачный корабль из мглы. Трещины и мхи, серый песчаник давно устал и принялся осыпаться, сдаваясь влажности. Пальцы времени жадно вцепляются в стены, делая тысячелетнее святилище Народа Туманов — руинами.

Можно подняться по осыпающимся лестницам — и заблудиться средь древних ловушек, окунуться в комнаты безумия, сгинуть в лабиринтах переходов. Тупики и ложные надписи, иероглифы и свист змей, облюбовавших второй этаж; нетопыри-душильщики, что напускают мрак своими крыльями; кривые зубы сталактитов и сталагмитов; неведомые сокровища в свитках на придуманных языках. И отдушины, сквозь которые густо струятся вечные туманы.

Но нам не нужен тот зиккурат, что над землёй.

Белесая пелена отползает с каждым шагом вниз. Туманы струятся из Низины, называемой Сердцем, просачиваются из трещин в земле, расползаются от болот, рождаются от ручьёв. Однако под землёй, в Обители их нет. Лишь лёгкая дымка, прихотливая, серебристая — вечный напев под кожей откликается ей.

Верхний этаж — рабочий. Тренировочные залы, в которых сейчас проходят испытания те, кто ещё не принял мэйте — или те, кто принял и переживает переход. Хранилища приходится подновлять — чтобы не осыпались. Тупики и переходы, наполненные странными сущностями, оставшимися от прошлых обитателей. Ловушки на случай осады. Несколько лестниц вниз — и торопливые шаги по ступеням отдаются с разных сторон. Мы идём не последними.

Средний этаж — жилой. Коридоры здесь ниже и суше. Тут устроены наши непритязательные кельи. Есть кухня и книги. Хранилище артефактов. Места для омовений — через первый и второй этажи протекает подземный ручей. Уносящий потом воды в толщу земли.

Нижний этаж — ритуальный. Он уже остальных. В нём лишь два зала.

Вожак Шиаз дожидается нас в широком Преддверии

— Сперва Ритуал, — говорит он.

Лицо Шиаза-ошо — камень, иссечённый жестокими ветрами. Недвижимые изломы скул. Взрезы морщин и четырёх шрамов на правой щеке. Седые лишайники волос и короткой бороды. Чувства его — навек за серебристой завесой мэйте, где он потонул, когда я ещё не родился. Оттого мы не можем их ощутить.

И всё же кажется — он спешит. Важные вести. Серьёзный бой. Настолько, что Ритуал нужно провести сейчас.

Для всех, кого звали и кто смог явиться.

Двадцать три человека — чуть больше половины. Остальные либо не приняли мэйте в себе в достаточной мере, — новобранцы. Либо призваны быть клинками, и их нельзя отозвать от иссечения опухолей на теле Кайетты.

Приветствуем друг друга молча, откидывая капюшоны по пути в Святилище. Сшитые серебристыми нитями в единое Братство. Чующие каждый иных лучше, чем волки в стае. Безмолвный обмен мыслями и памятью, которую мы хотим открыть.

Свист рассказывает о лаборатории. Молодой Хшесс спрашивает, что удалось узнать у выжившего фанатика. Вести из Акантора — в крови Щейзоха, и ещё что-то о смерти дрессировщика в цирке Эрнсау. Ещё один разведчик из Слушающих Туманы — Фошес — нашёптывает о какой-то лечебнице… лечебница с псигидрой, и за ней — имя, которое…

«Они нашли одного».

Насмешливый голос брата Стыхна вскребается внутрь — как его пронзительный, всевидящий взгляд.

«Они… нашли одного из тех. Из Жалящих».

Брат Стыхн умеет слышать слишком хорошо. Туман. И их. И нас.

Похожий на древнюю сову, глядит немигающими глазами, будто чует, как бьётся внутри, рядом с навеки впечатанными клятвами — имя, запретное, но тоже навеки впечатанное, влитое, нестираемое…

— Имхлейн-ош. Будь рядом, брат туман.

Это зовёт Вожак Шиаз — и я тороплюсь подойти сквозь полупрозрачный искристый туман, укрывающий пол Святилища. Место Вожака на возвышении, едва заметном, — я опускаюсь на колени по его правую руку.

Земля в Святилище Раны кажется живой, подрагивающей. Здесь она не скована камнем, и мы ступаем по ней с благоговением — босыми ногами. Тающие не надевают обуви, Дар наш хранит ноги от ран и от холода, а чувствительность ты теряешь через пару лет.

Но не там, где под твоими ступнями — обнажённая, беззащитная Плоть. Не прикрытая каменным щитом или одеждой земляного покрова. Лишь чуть-чуть стыдливо подёрнутая флёром тумана — в глубине расселины посреди небольшого зала с колоннами, и если приглядеться, то видно…

Плоть Земли сияет чистым серебром. Воды родника, что стекают в Рану, полнятся светом — и становятся живыми, говорящими, поющими, обращаясь — в Кровь Её…

В великий мэйте — дар Земли тем, кто её очищает. Тем, что принесли в обмен — свою преданность, свои жизни, свой Дар.

И обрели большее.

Двадцать три Тающих вокруг расселины — серые хламиды тонут в посверкивающем тумане. Колени припали к груди Величайшей Кормилицы, капюшоны откинуты. Вожак Шиаз возносит серебряную чашу в виде корабля. Черпая из раны Той-что-Вскармливает-Кровью, сияющее молоко — часть её сути.

Часть нашей клятвы.

Тихий напев в его устах становится напевом в крови. Обновлением договора.

Ныне я мёртв для людей. Ныне мёртв для страстей. Ныне мёртв для магии. Ты кормишь меня своею кровью, Мать, и я — кровь от крови твоей и тень от тени твоей. Я — туман, что течёт сквозь тебя. Очищающий тебя клинок. Возьми же мою жизнь, и чувства, и магию. И всё, что связывает меня с живыми, и с чувствами, и с Камнем. А взамен дай то, что пожелаешь.

Я исчезаю ради тебя — и возникаю ради тебя. Ради тебя я заставлю исчезнуть. Ради тебя исчезну однажды, не возникая.

Без колебаний.

Без колебаний — в сердце, крови, в ладони, с которой давно стёрт теперь уже неважный отпечаток меча, руки мои тонут в тумане, и сам я туман, Имхлейн-ош, Туман-над-Прошлым, не носивший иного имени, не видевший иного прошлого, не живший иначе. Не имевший матери, кроме той, что насытила серебристой кровью из чаши — блестящей и холодной, что передаёт сделавший глоток Шиаз-ошо. Никогда не проходивший Посвящения, не имевший сословия, не знавший вражды, любви, горя — лишь густой, серебристый туман, что касается губ ответом на вся и всё — и проливается внутрь, разрастается в диковатый, радостный напев в венах. Напев, имя которому — мэйте-единство, и ты отдаёшь всего себя, становясь единым со всеми, присоединяя туманное имя к сонму других:

— Имхлейн-ош…

Туман-над-Прошлым.

Туман течёт сквозь вены, пронизывает меня-тебя-нас, растворяет в искрах, в кружении бледных нитей, и имена братьев звучат в тебе и вне тебя, навсегда и со всеми един, и ничего никогда не было и ничего нет, кроме клятвы, служения и дымки тумана…

И запретного имени, которое — страшнее крика и бури.

С которым я научился бороться годы назад. Даже когда оно подходит так близко, как теперь.

Опускаю лицо ниже, роднясь с живым серебром тумана. И густеющая пелена укрывает меня — покрывалом кающегося.

Когда распрямляюсь — Ритуал окончен. Брат Шиаз садится на своём возвышении удобнее — перекрещивая ноги на восточный манер. Брат Стыхн по левую его руку остался на коленях.

Следит, посвёркивая желтоватыми скрожьими глазами.

В другой раз Шиаз выслушал бы мой отчёт о лаборатории, затем расспросил тех, кто уходил путями мэйте — по другим вызовам, затем пришло бы время для докладов одиночек. И лишь после этого Вожак заговорил бы сам.

Сегодня говорит первым.

— Удалось найти одного из Жалящих. Фошес-ош!

Разведчик склоняет бритую голову — даже макушка кажется заострённой. Отчёт проливается внутрь бестелесным, вкрадчивым шёпотом: мэйте указал путь с утра, дал сигнал, лечебница Тройоло, был большой скандал… псигидра при лечебнице, пострадали важные люди из разных стран Кайетты, вмешался Хромец, Пустоши тоже замешаны, но не это важно…

Телохранитель Тройоло — молодой, бледный, неподвижный. Его задержали, не могут привести в себя… распустили слухи о том, что он умер в ту же ночь, но на самом деле перевезли, охраняют… с трудом удалось узнать где, Хромая Лисица Айлора хорошо заметает следы.

«Откуда мы знаем, что это Жалящий?»

Вопрос кого-то из молодых. Зрелые знают Фошеса. Ледяной Туман смыкает челюсти намертво на горле вопросов. Находит всех возможных свидетелей.

Охранников лечебницы; законников; тех, кто видел, как выносили тела; лекарей, которые сперва осматривали… Говорили, был бой, двое против одного, девчонка из ковчежников с Даром Огня пострадала… серьёзные удары по болевым точкам, нойя что-то кричала об этом, ругалась… И ещё был второй, тот не пострадал, он-то и уложил того директорского телохранителя.

Тот, второй. Устранитель из группы Арделл.

Сквозь закрытые веки чувствую, как впивается взгляд брата Стыхна. Крючковатым клювом раздирает лицо. Влезть, добраться: что там, у тебя во взгляде?

Туман да, может, лёгкое изумление. Устранитель одолел Жалящего? Редкое везение. Или…

— Жалящему не менее двадцати, — говорит Вожак. Ни единая черта лица не движется. Но под веками густеет туман. — По свидетельствам. Так ли, брат Лёд?

Бритый череп разведчика поблёскивает тот — склоняет голову.

Не менее двадцати — значит, был обучен полностью. Значит, может знать — где гнездо. Привести к остальным.

К тому, что Тающие ищут десятилетиями.

Вожак Шиаз медленно проводит взглядом по лицам.

— Восемь из вас были в прошлый раз. Остальные не готовы. Мы рассказывали вам. Но вы не видели.

Туман под его веками сгущается, и лицо кажется древним утёсом, укутанным седой пеленой. Из пелены глухо доносится голос:

— Теперь я прошу тех, кто был со мной тогда, поделиться. Чтобы остальные смогли увидеть. И понять.

Туман истекает из его глаз. Ему откликается туман вокруг — укутывает ещё семь фигур. Брат Стыхн, брат Яссх, брат Хмглейт и другие — облекаются в густую дымку, и потом она плывёт к остальным. Клубы всё гуще, и скоро нельзя различить: они? Мы? Звуки пропадают, плотная дымка сгущается в завесу.

У завесы моё имя. Протяни руку, отдёрни, шагни — и…

Туман-над-Прошлым, Имхлейн, Имхлейн…

Имя дробится, рассыпается мелкими сребницами, и рядом дробятся другие имена. Вместе с именами рассыпается я, и теперь я — Стыхн, и я — Шиаз, и Хмглейн, и другие имена, всего числом девять. И рядом есть ещё другие я, ушедшие в вечность.

Четырнадцать лет назад.

Властная память хватает за горло, кружится в крови туманным маревом. Складывается в разрозненные картины.

Я иду по мёрзлой земле, где не откликается магия. По зимнему лесу Заброшья, испятнанному ягодами кровяницы. Алое на белом — и лютый ощер древесных стволов. Скрывающих лезвия в тайниках.

Запах солёного и горького в воздухе — смрад магии кровавых артефактов. Пальцы одного я ткут лёгкую серебристую паутину. Другое я развешивает между деревьями сигналки.

Ни одна тварь не уйдёт.

Все мои я знают это. Когда мы шагаем сквозь напев мэйте в венах. Сквозь скалы. Сквозь камни. Разрывая собою щиты.

Без предупреждений. Без требований сдаться.

Без колебаний.

Разные я идём по пещерам, поросшим кристаллами. В тёмные залы с почти живой порослью сталактитов. В обжигающий пар горячих источников. Осыпающиеся ходы-лабиринты, где на каждый шаг — ловушка…

И везде они. Тьма светлеет от их белого смеха. Когда бросаются из углов. Соскальзывают с потолков. Жалят ядовитыми дротиками. Короткими и длинными клинками. Обжигают касаниями. Изворачиваются, скользят прочь в убежища — чтобы вновь бесшумно вывернуться из тайных ходов.

И умирают они беззвучно, оскаливаясь напоследок. Глаза — прозрачные льдинки.

Одежды белы.

Чистый клинок моего я испачкан кровью. Мэйте вскипает в венах другого я — и вязь земли и артефактов глушит вечный напев. Тело брата простёрлось под ногами. Откинутый капюшон, рана на горле истекает каплями тумана. Тело светлеет, растворяется — сейчас обратится в дымку. Последнюю дымку Таящего.

Уклоняюсь от тени. Удар — в такт напеву в венах. Тень размывается, распластывается по стене. Мелькают в оскале белые зубы…

Одного не хватает: недавно выпал молочный.

Огненная вспышка. Холод лезвия на щеке. Нужно перемещаться. У них мощные артефакты. И они знают местность. И их больше.

И они молчат, и не думают отступать, и торжествующе смеются во тьме пещер.

Брызгая кровью моим я в лицо.

Алый туман падает на меня… на нас. Мы идём сквозь стены. Через туман в который обратились наши братья. И через тех. Больших. Меньших. Дерущихся одинаково свирепо. Это истребление, просто истребление — и колебаний нет, те, кто колебался или промедлил, уже у нас под ногами, истаивают, не оставляя даже плащей на земле.

Под разными именами. По разным коридорам. Уклоняясь. Шагая в серебро. Вновь и вновь становясь чистым клинком — иссекая опухоли повсюду.

Я — иду.

У кристальных пещер, где по кристаллам-зеркалам текут багряные струйки. В тёмных залах, где в кружеве сталагмитов падают белые фигуры. Среди обжигающего пара горячих источников, замутившихся алым. В узких переходах, где стынут тела, многие из которых — малы.

Ножи в тонких пальцах. Щербатые оскалы. Змеиный шип — если им слишком больно за миг до смерти. Тварь отползает с переломанным хребтом, норовя ужалить напоследок ядовитой стрелкой.

У твари русые волосы, и на вид ей пятнадцать.

Все мои я добивают раненых. В венах — спокойное знание: они уже отравлены, не просят и не дают пощады. За нами — тени братьев, и вопль Матери-Кормилицы в венах, и ещё один крик — кричит девочка, закрываясь руками, алые капли рассыпаются по белому снегу, будто крупные бусины, и мы отпускаем их в белый смех смерти — одного за другим.

Раз — короткая схватка с мастером, которому за двадцать, сухие губы поднимаются, обнажая зубы, карие глаза кажутся белыми, и белеет шрам на щеке.

Два — попытался ударить из зеркального лабиринта, плотный крепыш, весь в веснушках, держится за грудь, колет ледяным презрением взгляда…

Три — резкий выдох, тихий звук падения тела, я бил со спины, не видел лица, но этому, должно быть, около четырнадцати.

Четы…

— Не на… не надо!

Четыре. Перекошенное лицо, русые пряди, и не больше десяти лет. Должно быть, новичок, тянусь — коснуться, закрыть ему глаза…

Но рушится наотмашь память.

И я — иду.

Ураган белого смеха. Окровавленный алтарь. Груды артефактов. И зал, в котором вскипает последний бой. Трое на одного. Мгновенные, жалящие движения. Змеиная ухмылка человека с пепельной бородой и шалыми белыми глазами. Человек дразнится, танцует, обращается в белый вихрь, отражая удары. Пока не ударяет серебристая молния — обрывая танец.

Но не смех.

Хохот клокочет, в нём — знание, от которого под кожей скребут лапками пауки.

— Вам его не достать! Не достать! И покуда жив последний…

Он издыхает, пришпиленный к стене лезвием. Багряные ручьи в бороде — торят путь реке. Но в белых глазах — наслаждение смехом, и хрип — насмешка над тем я, что держит кинжал.

— Пока жив последний из нас… последний…

Лезвие поворачивается. Алая река на белых одеждах. Окровавленные губы разжимаются с торжеством: «Пока… посл…ед…ний…» — остальное заглушается смертью.

Тело брата распластано по снегу недалеко от тайного хода — «Кому-то удалось уйти!»

Алые капли падают с моего лезвия на снег. Кровавый дар.

Давняя потеря, за которой я…

Которой нет.

При окостеневшем в ухмылке теле. И в комнате, утопленной в крови, возле жертвенника. В сокровищнице, полной драгоценностей и артефактов.

Разные мои я стоят: у жертвенника, и в пещерах, заполненных кристаллами.

Вовне пещер, где прорваны в одном месте серебристые путы магии.

У ног моих я — тела. Большие и малые.

Опухоли, иссечённые нашим клинком.

В ушах моих я — клокочущий смех пополам с хрипом: «Покуда жив последний… последний…»

В глазах — туман.

Белый, с оттенками багрянца. Багрянец расползается каплями, разъедает невинную белизну, но её всё больше. В белизне — привычный звон серебра: завеса близка.

Имхлейн, Имхлейн, Туман-над-прошлым…

Снова одно имя. И единственное я. Отдельное от тех, кто был в Заброшье, у Скорпионьих гор четырнадцать лет назад.

Чужая память кипит в крови. Молодые братья согнулись и держатся за виски. Тех, кто проводил погружение, тоже пошатывает. Впустить в себя, да ещё на столько лет назад, непросто. Здесь же ещё и память несколько братьев.

Она успокоится. Через час или два сложится в цельную картину. Тогда смогу вспомнить — что захочу. Теперь же перед глазами — неподвижная ухмылка на лице мальчика лет восьми. И тот, который пытался сказать "Не надо".

Был ли он единственным? Просил ли искренне? Притворялся, чтобы ударить исподтишка?

— Теперь вы видели и знаете, — говорит Шиаз-ошо, выравнивая дыхание. — За четырнадцать лет те ячейки, что мы истребили, были малыми. Но если найдём их храм…

Без колебаний, — выстукивают молоточки в висках. Пусть вас не обманывает их вид. Они не просят пощады. Они не те, кому её стоит давать.

Опухоли, о которых Кормящая Мать вопит нам вот уже который год. Нечто, что пошатнёт Великие Весы.

Некто.

Шиаз-ошо встаёт, жестом подзывая к себе разведчика Фошеса. Едва заметным кивком сообщает брату Стыхну — «Сейчас». И дарит короткий кивок со словами:

— Пойдёшь с нами, брат туман.

* * *

Древние праведники ходили в пламени.

Тающие ходят в тумане.

Третий шаг в серебро — в безумный вихрь изнанки мира. Танец ажурных нитей обращается в метель. Воющую. Смеющуюся.

Родную.

Сколько раз ходил сквозь неё, омывая себя в холоде тайных путей?

Старики говорят — худо. Растворение, или таяние, — особый Дар Кормящей Матери. Приходя, кладёшь на алтарь прошлую жизнь, магию Камня, свою Печать. И получаешь, помимо иного, способность ходить без виров.

Шагать, растворяясь в одном месте, возникая в другом, — требует почтения. Сосредоточенности в вихре третьего уровня. Умения соответствовать. Показать, что достоин.

Уходить в растворение легко и празднично — удел недостойных. Я — недостойный брат Имхлейн, шагаю в радостный хохот и кружение тонких нитей серебра. Словно в ледяную воду, успокаивающую после огня. Становлюсь туманом — и нити серебра обнимают меня. Кружат в ласковых ладонях, готовы нести куда захочу. Братья здесь, Фошес держит направление, потому ещё легче, чем обычно — устремиться по следу в знакомом кружении.

И соткаться из воздуха в низкой комнатушке, где на постели лежит бледный молодой человек.

Двадцать лет. Может быть, двадцать два. Русые волосы прилипли ко лбу. Багровый кровоподтёк в половину подбородка. Бок перебинтован. Почти не вздымается грудь, сердце бьётся медленно, едва-едва. На тумбочке рядом — разноцветные, разноформенные бутылочки эликсиров, которыми его потчуют лекари Хромца. Но тонкие губы Жалящего изогнуты с торжеством: это не яд, вернее, не только яд. Он приказал себе умереть, когда понял, что проиграл. Ещё немного — и у него получилось бы.

На кровати шесть артефактов: две «сигналки», два диагноста состояния, два щитовых — если вдруг очнётся и попытается сбежать или причинить себе вред. Пока я снимаю щиты и «сигналки», брат Фошес скользит в коридор — объясняться с охраной.

Диагностические артефакты сигналят алым и чёрным. Жизнь в теле поддерживают зельями, а может, силами Целителей. Возможно, через несколько дней или девятниц придёт и исцеление.

Но тогда уже будет поздно. И это нам не нужно.

Короткий кивок Вожака — к брату Стыхну. Дознаватель отодвигает кровать от стены. Так, чтобы можно было встать за изголовьем. Шагает туда, нависает над лицом Жалящего клювастым профилем. Диковинная птица в сером оперении, с длинной шеей, стылыми желтоватыми глазами.

И когтями.

Туман прорастает сквозь пальцы дознавателя. Пальцы удлиняются, обретают хищность. Сгибаются-разгибаются — и впиваются туманными когтями в виски Жалящего. Пронзительный взгляд скрывается за туманной пеленой, когда Туман Слепца уходит внутрь Жалящего.

Лицо Вожака под капюшоном — холодные изломы скал. Бесстрастность утёсов. Строгость ледников. Он привык ко всем видам дознаний. Даже к тем, которые называются принудительными.

Взгляд Шиаза-ошо — испытывает, следит. Ищет сомнения.

Сомнений нет.

Я знаю, что делает сейчас Туман Слепца. Потрошит то, что ещё не умерло. Стыхн вскрывает сознание мальчишки-Жалящего, выворачивает его наизнанку, выжимает досуха, без остатка — и когда он закончит, в сосуде не останется ничего, он будет пуст, как пусты мёртвые, потому что так и работает принудительное дознание.

Но мы здесь не чтобы сомневаться. Шиаз и я одновременно подхватываем серебристые нити единения с дознавателем — уходим в дознание, чтобы увидеть. Теперь это не так, как при слиянии с братьями. Разрозненные образы — чужие. Насильно забранная, собранная по кускам память.

Бой в тёмной комнате, полной звёзд. Вспышка пламени. Падение и вскрик рыжей девчонки. Свист блестящего лезвия. И противник напротив.

Вспышка смертоносной белизны. Холодное острие взгляда. Светлые волосы растрёпываются, когда он пропускает один из ударов. Чуть наклонённая голова, губы сведены в нитку — и это знакомо, и кружение тоже, и короткие, скользящие и острые движения: «жало воды», «блок пятый», «боковой укус», «первая блокада».

— Ты! Предатель! Это был ты?! Тогда? Ты забрал его?!

Бешеная волна ликования внутри: нашёл! Должно быть, он, больше некому. Вопросы летят в вихрь ударов: «Где оно? Где оно, предатель? Где Кровавый Дар?!»

Разбиваются о молчание.

Тот, в белом, уходит в защиту, и двигается он быстро, но не до конца правильно, и он вот-вот выдохнется. Может быть, он и не тот… но кем он может быть, как не предателем? Тень сомнения, вопрос, нужно… не убивать, взять живым, допросить… яркая вспышка, вопль девчонки… какая кочерга?!

Резкая боль в боку, в руке, грудь сжимает — не вдохнуть.

Проигрыш.

Мягкое, чёрное под спиной. Нужно исполнить последнее — чтобы не допросили, не узнали… Уйти самому, достойно, как говорил учитель. Мысленную команду — на артефакт на груди. Прижать кольцо на правом безымянном — яд впитается мгновенно.

Лицо противника над ним — бледное, с растрёпанными волосами. Свистящий шёпот вопроса на тайножреческом:

— Из какого гнезда?

Засмеяться белым смехом: никогда не узнаешь, убивай скорее, а то не успеешь взять верх, потому что уйду сам. Что он делает, зачем эликсир, почему не бьёт насмерть? Нельзя попасть в плен, воззвать к последней технике — «белый сон»… вспомнить наставления учителя… и занятия возле Белых Скал, в храме, в Дамате…

Нить памяти обрывается. Лицо живого трупа на кровати — пустое. Глаза широко открыты, но ни тени мысли в них не появится никогда. Выпотрошенная оболочка.

— Не знаю, — медленно говорит Шиаз-ошо. — Не знаю…

Странно слышать, что он может чего-то не знать. Стыхн растирает пальцы. Скрипит много лет несмазанной дверью:

— Я тоже не понял насчёт кочерги.

И усмехается, хотя понимает, о чём говорит Вожак.

Об устранителе из группы Арделл.

— Что думаешь, брат Имхлейн?

«Проклятие, почему так красив».

— Он двигался как Жалящий, однако чуть не проиграл бой. И четырнадцать лет назад ему было примерно столько, сколько этому.

— Да. Он должен бы быть полностью обучен.

Скорпионье Братство начинает обучение рано. Подбирает сирот, бродяжек, озлобленных беглецов, ненужных родителям. Примерно от шести лет до десяти-двенадцати. К двадцати ученики могут обучать сами. В таком возрасте этот…

«Нэйш», — откликается из коридора брат Фошес — всегда слышащий, всегда единый.

Рихард Нэйш, устранитель группы Арделл. Фальшивая фамилия — «ночной»… Имя, не говорящее ничего.

Белый лист. И оглушительный вопль инстинкта в венах.

Да, в таком возрасте этот Нэйш не мог бы быть недоучкой, но…

— Он ходит в белом.

— Может быть из Даматы или из жречества. У докторов бывают белые костюмы. И у тех, кто часто хоронит.

У Провожатых — спутников Перекрестницы. Смешки Стыхна царапают изнутри. Смешки — и белая фигура, летящее лезвие, смерть во плоти…

С ним что-то не так. И он опасен.

И у него Дар Щита — брат Фошес успел раздобыть нужные сведения, хоть и делится ими не всегда вовремя.

— Этот Жалящий думал, что нашёл того самого. Спрашивал его о Кровавом Даре. Дар Щита…

Мы будто швыряем догадки на весы. За. И против. Чаша «за» почти полна — вот-вот коснётся пола.

Но на противоположную чашу падает решающее.

— Он не убил.

Жалящий не может не убить. Однажды вступивший на этот путь — не сойдёт с него.

— Хотел допросить? — предполагает Стыхн. Шиаз-ошо пожимает плечами: допрашивать Жалящих бесполезно. Ни зелье, ни пытки, ни уговоры. Только дознание силами Тающего. Всегда принудительное.

— В тот раз брата Свирса тоже не убили. Мы думали, это была ошибка или спешка. Брат туман? Что думаешь?

— Четырнадцать лет назад это могла быть ошибка. Тот, кто нёс Кровавый Дар, спешил выполнить приказ наставника, сломать наши щиты. Но теперь то, что он пощадил, притом, что он устранитель…

Это может быть из-за группы, в которую он входит.

Или той, которая руководит этой группой.

Шиаз-ошо медленно кивает. Слыша мысли. И то, что за ними.

Жалящий не выполнил бы приказ о милосердии. Не стал бы поить того, с кем бился насмерть, эликсирами. Рихард Нэйш, устранитель группы ковчежников подозрителен и не тот, за кого себя выдаёт.

Но у нас есть то, что важнее.

— Верно, — произносит Вожак. — Сперва гнездо.

* * *

Серебристая вода в расселине не колеблется. Не мутится.

Не отражает лиц.

Ласково сияет навстречу всем. Достойнейшим из нас, кому дано приходить — и слышать голос Великой Кормилицы.

Недостойным, которым дано лишь обращаться к ней.

В крови которых — острый, рваный напев мэйте, угрожающий, тревожный…

— Прости, — говорю я.

Сажусь не на краю расселины — возле колонны. Здесь не так ощущается горячая дрожь беззащитной, обнажённой плоти. Но земля тепла, и искристая дымка играет над жидким серебром вод.

И легко представлять ту, с кем говоришь. С участливым лицом и тёплыми руками. Образ, выступающий из дымки: лёгкая улыбка, морщинки у глаз, текучее серебро волос. Всегда рядом, готова услышать что угодно — пусть даже страшное.

«Расскажешь мне?»

Расскажу тебе всё. Это было четырнадцать лет назад…

Это было сегодня.

Алые капли на белом. Не на снеге. Раскалённом камне. Я поднимаю пальцы, распуская серебристую паутину. Ни один не должен уйти.

Мы сплетены и сшиты воедино после Ритуала, и мне снова кажется — идут многие я со многими именами…

А они опять бьют нас из тайников и из-за спин.

И всё знакомо. Как давний сон, разделённый с товарищами. Ты тоже видела это, да? Наверняка тебе рассказывали те восьмеро, кто был четырнадцать лет назад в Скорпионьих горах…

Двое из них остались сегодня в Белых Пещерах Даматы. Истаяв навеки.

А остальные — шли. Сквозь стены и жизни. Пронзая собою камни, клинками — плоть. Смотри — вот мой клинок. Я вытер лезвие, но мне всё кажется — оно нечистое. В каких водах его омыть?

Мы прошли сквозь них, как лезвие проходит через набухший нарыв — выпуская гной и кровь.

Их было тридцать шесть. Столько мы насчитали тел.

Они смогли унести За Вечную Завесу Тумана пятерых наших.

Закрываю глаза — и приходит как из дальней дали. Брат Мхоар застыл, привалившись к стене, с полуоткрытым, удивлённым ртом, гаснут последние конвульсии, в глазах — просьба; я подхватываю его под спину, закрываю ему глаза — и на моих пальцах остаётся лишь влажный след тумана.

Схватка в тесных и тёмных коридорах. В бескрайнем муравейнике гор, изгрызенном ходами. Секретные проходы, в которых нужно пригибаться. Удушающая вонь помрачающих эликсиров.

— Имхлейн, я не могу, это же дети!

Хшесс валится на колени, скрученный судорогой, — кара усомнившегося, мэйте не прощает нерешительности…

Ты не колеблешься, так? Отдавая себя всем и каждому, распинаясь между всеми — ты того же ждёшь и от своих защитников. Безупречности и чистоты служения.

И пусть напев мэйте сейчас в моих венах пускает ростки чертополоха и терна — я шёл без колебаний.

Они не были детьми.

«Взрослые особи», — сказал брат Стыхн, брезгливо искривив губы.

Мгновения боя падают во мне. Стекают вязкими каплями.

Четырнадцать лет назад? Сегодня?

…он метил ударить в спину, я развернулся, и он почти попал, из прохода выскользнул второй — впригибку, с лютым оскалом восторга, мой кинжал послал в смерть сперва одного, потом другого, тёплая кровь хлынула на руки, оба остались лежать в той пещере, я не видел их лиц…

…Свирс лежал, скорчившись, а тот отвёл руку для удара по горлу, я снёс его собой, закружил в потоке мэйте, он успел ударить меня по плечу, второй удар соскользнул, третьего я не дал ему, услав к вечным туманам. И брат Свирс едва слышным свистом дал понять: жив, встану, иди дальше…

…те два были почти мастерами, оградились амулетами, нам с Фехстоу пришлось драться плечом к плечу, в зале было полно ловушек, о которых они знали, а мы нет, пришлось шагнуть к третьему уровню, продравшись через отчаянный вопль мэйте, истощая себя, но иначе нам было бы не успеть за ними…

Залитый кровью алтарь. Хранилище артефактов — тусклый блеск металлов и камней. Это было четырнадцать лет назад? Или сегодня? Можешь ты мне сказать — ты, которая всегда слушает и всегда знает, что делать?!

Белый вихрь, с которым пришлось сражаться Шиазу и мне. Жёсткое лицо с косым шрамом на подбородке. «Пока будет жить… последний…»

Сеть чар на сей раз оказалась нетронутой. Не задетой.

Никто не ушёл.

Кто-то из необученных кричал. Мьесх сказал, четверо пытались сдаться. Притворно или всерьёз — братья не стали выяснять.

И были пленники — три подготовленные жертвы, взятые в разных местах на дорогах. Для охоты или для кровавого алтаря.

Две молодые крестьянки и пожилой торговец. Робкие, полные надежды взгляды. Усталый взмах рукой от Шиаза-ошо: «Брат Имхлейн, по твоей части». Нужно успокоить жертв: никто не тронет. Просто немного тумана-над-прошлым в памяти — чтобы не помнилось лишнее: ужас, наше появление, разговоры…

Имхлейн, Имхлейн, Туман-над-прошлым…

Мы не нашли, что искали. Я же будто потерял что-то. Затерялось — четырнадцать лет назад, а может, сегодня. Я знаю — это следствие ритуала погружения. Шиаз-ошо предупредил нас. Сделал так, чтобы нас не застали врасплох. Чтобы мы не колебались.

Они не были детьми. Ни тогда. Ни сейчас.

Ты знаешь это так же, как я, Кормилица. Так почему мне кажется сейчас, что ты смотришь на меня с печалью? Ты… прозрачно серебристая, словно тень в хламиде из далёкого прошлого, которого никогда не было… что ты хочешь высмотреть там, во мне? Какие затерявшиеся воспоминания?

Кричит, закрываясь, девочка, катятся по снегу алые шарики бус; пустые глаза молодого Жалящего; и устранитель, с которым что-то не так, пляшет молчаливую пляску смерти, не отвечая на вопросы; и кипит страшный бой в пещерном храме, где посреди белого смеха убивают и умирают; мой кинжал останавливается в замахе, а особь передо мной оскаливается и сейчас бросится, но мимо буднично проходит Яссх, мгновенный блеск клинка — особь валится под ноги, с губ стекает невнятное слово…

Почему-то кажется, это «мама».

Прости меня.

За то, что пришёл смущать путаницей мыслей обитель, в которой через Рану протекают чистые воды. За тревожный напев мэйте в груди. Сумятицу потерянных воспоминаний.

За то, что твой образ — слишком похож на то, что должно было давно потонуть в Тумане-над-Прошлым, а теперь вот всколыхнулось и поднялось.

Прости за это кощунство. И за то, что пришёл с вопросом к той, которую немногие осмеливаются вопрошать.

Ты всегда говоришь с Шиазом-ошо сама. Как и с другими Слышащими. Теми, кто настолько породнился с тобой, что может разобрать твои стоны. Услышать, откуда тебе грозит опасность. И направить нас.

Я — лишь недостойный брат, припадающий к твоему источнику седьмой год. Но сейчас мне нужно узнать. Нужно…

— О чём хочешь спросить, брат туман?

Голос Шиаза-ошо раздаётся неожиданно. Вожак протекает сквозь туман, словно собираясь из него. Небрежно машет: сиди где сидел.

Подходит к краю расселины, становится на колени, ладонями ощущая тихую дрожь нервов земли. Уважительно кланяется, погружая пальцы в холодные воды, наполненные Кровью.

— Не хотел прерывать твои бдения. Но мне показалось, что ты смущён.

— Я не колеблюсь.

— Не колеблешься. Но смущён.

Он не смотрит на меня — но пронзительный взгляд проникает под кожу. Нужно ли ещё говорить? Или серебристые нити каждого из Ордена так крепко засели в Вожаке, что он может слышать до того, как мы произносим?

— Меня учили искать ответы до того, как спросишь.

— Но ты не нашёл ответ.

— Потому что вопрос извечный.

Шиаз-ошо садится на краю расселины, откидывая капюшон.

— «Почему они?» Это не тот вопрос, которым нужно смущаться, брат туман. Многие до тебя задавали его.

Кинжал не должен спрашивать. Лезвие не задаётся вопросами. Нас направляет рука Кормилицы. Цели выбираем не мы.

Основы основ, которые входят в твою кровь с мэйте и учением Тающих в первый же год.

И извечный вопрос, которым не можешь не задаваться. Хоть и перестаёшь задавать на первый год или на четвёртый.

Почему нас направили именно туда. Почему не к Эвальду Хромцу. Не во дворец — предотвратить интригу, переворот или войну. Не к кровавым варгам, или свихнувшимся даарду, или к пустошникам, или к любой другой угрозе. К которой нас может направить завтра плач Кормилицы, услышанный Шиазом-ошо.

Но может и не направить.

Однако всегда есть Жалящие. Вот уже столько лет — Жалящие. Ячейки которых появляются то в одном месте, то в другом. Отрастают, как ядовитые хвосты у снежных скорпионов. Из любой отрубленной части.

— Лишь Кормилица знает, почему для неё угроза одно или другое.

В голосе Шиаза-ошо нет порицания. И резкие черты лица смягчаются усталостью будто туманом. Углубляются ущелья морщин. Хмурятся лишайники бровей.

— Когда явилось их учение и был похищен Кровавый Дар — вопль Матери был громок. И я попросил тех, кто умеет Слышать. Девять ночей они спали рядом с Раной, вдыхая пары мэйте. Девять ночей видели вещие сны.

Холодная дымка от родника забирается ледяными пальцами под одежду.

— Почти все видели одно. Похищенное. Кровавый Дар в любезном обличии — и страшную войну, от которой кричит земля. И шанс всё изменить. Исправить. Завершить. Руками того, кто сможет с ним совладать. Да… почти все видели это.

— Почти все?

— Кроме брата Эшайза. Он увидел иное. Белую смерть в пламени. Выходца из Жалящих, который сожжёт этот мир. Это видение преследовало его, и вскоре он добровольно ушёл в туман. Теперь ты понял?

Теперь я понял. Осознал, зачем здесь Вожак. Почему он взывал ко мне с самого начала.

— Она… кричит всё громче с годами. Идёт большая война. Ордену не остановить её. Потому мы бьём как можем. Ищем как можем.

Мы снова убили их. Иссекли одну из проросших в Кайетту опухолей. Уменьшили опасность. Но не нашли, что искали. Нужно браться за любые нити. Идти по следу.

— Тот устранитель не убил. И не был с общиной. Однако Жалящий считал его предателем.

— Да.

— И он в группе Арделл.

Теперь Шиаз-ошо молчит долго. Лицо его неподвижно. Глаза проницают насквозь. Но я только наклоняю голову, ожидая приказа.

— Проследи за ним. Узнай, кто он. Если нужно будет — допроси.

— Брат Стыхн…

— Я не имел в виду дознание через мэйте.

Ответы должны родиться во мне до вопросов. Но матери ответов не могут разродиться. Тужатся, вопят от боли. Производят на свет непонимание.

Тяжкий, сумрачный взгляд Вожака.

— С группой Арделл следует вести себя осторожно.

Мать-Кормилица сказала это ему? Опыт бессчетных лет? Что-то ещё, чего я не знаю?

Спрашивать — недостойно, но я — недостойный брат. Готовый упасть ещё ниже и задать не-извечный вопрос — но почти («Почему — она?!»).

Смертный Туман предупреждает удар своим.

— Если это будет необходимо — ты можешь допросить Арделл. Выяснить, что ей известно об этом устранителе… и не только о нём.

…недостойный брат, который не может отказаться от задания.

— Шиаз-ошо… точно ли вы хотите получить это мне? Она — оттуда. Из… той жизни.

— Ты разве не соответствуешь своему имени?

Имхлейн, Имхлейн, Туман-над-прошлым… над жизнью, которой нет больше, и именем, которого нет больше, и памяти, которая навеки уснула, усыпанная белыми, облетевшими лепестками, как погребальным покровом…

— Она… может узнать меня.

— В капюшоне, под туманной завесой?

— Она варг.

— Что с того?

Чутьё варга, — хочу сказать я. Но понимаю, что вопрос относился к предыдущей фразе.

«Что с того, если даже и узнает? Ты усомнишься, брат туман? Поколеблешься?»

— Кормилица посылает всем нам испытания, — говорит Вожак, поднимаясь. — Отправишься с утра. Будь осторожен и не торопись. Однако до Дня Арнау я жду от тебя отчёта.

День Арнау. Варгендорр, который соберётся во дни между Днями Стрелка и Днями Целительницы… Чуть меньше месяца.

Матери ответов — бесплодны. Матери вопросов — многодетны. Катятся мелкие детишки наперегонки: что должно случиться в день Варгендорра, как к этому причастна группа Арделл, почему с ней нужна осторожность, сказала ли что-то об этом Кормилица…

Вожак легко ныряет в туман — и через мгновение уже стоит рядом со мной. Каменная рука на плече — тяжелее колонны.

— Останься на эту дежурным в Святилище, брат туман. Может, Она ответит.

Уходит он сквозь камень — растворяется в лёгкой дымке, как его часть. Оставляя напоследок коснувшуюся меня изнутри мысль.

Оправдай своё имя.

* * *

Имхлейн, Имхлейн, Туман-над-прошлым…

К дежурству у Раны допускаются лишь Слышащие. Или те, кому предстоит испытание. Посылаемое Кормилицей всем. Просто в разные сроки.

Утро. Я сижу, наполовину погружённый в серебристую дымку. Игривый, неверный флёр — точно соскользнувшая с женского плеча шаль кокетливой танцовщицы. Поднять, пропустить сквозь пальцы невесомую ткань…

Вспомнить, развеяв туман над прошлым.

Если долго вдыхать пары Крови Земли — сны смешаются с явью. И станут вещими. Могут подарить ответы. Предупредить.

Или заставить заглянуть в себя. Встретиться со своей слабостью.

Только вот сны у Источника не всегда остаются с нами. Иногда их вспоминаешь потом, когда сбываются. Бывает — не можешь вспомнить вовсе.

Но я — недостойный брат, знающий свои слабости. Потому я не ждал вещего.

Ждал… прошлого. Запретного. С которым придётся сразиться.

Белые лепестки должны были явиться первыми в искристой дымке. И потом лёгкая ткань, что с шелестом соскользнула в цветы. Туманные извивы должны были сделаться непокорными кудрями, растрепавшимися по белому цветочному ковру — и потом бы явился шёпот о любви и трауре, и проступили бы черты лица, скрытого вуалью запрета, донеслось бы отголоском: «Прости… не могу». И потом лепестки полетели бы, закружились, опали метелью отходящей, умирающей весны…

Тогда мэйте в венах должно было вскипеть от боли. Тихий напев перешёл бы в вопль. В первый год часто было так. Пока я не свыкся. Не стал менее недостойным.

Я ждал всего этого. Готовился.

Или, может, хотел.

Но в глаза только порошило белым. Не снегопадом из белых лепестков прошлого. Холодными нитями снежной бури — и метель проворными пальцами свивала белое кружево — тонкое, как на манжетах придворных модниц. Закрывала, заплетала мир и меня. И я затерялся между колоннами зала в пышных кружевах метели, потом куда-то долго шёл наобум — по лесу, в каждом дереве которого мог таиться нож. Потом услышал крик, дальний, отчаянный. Кричала девочка, закрываясь руками от кого-то, и падали, раскатывались по снегу алые капли, обращаясь в коралловые бусы, а потом обратно. Звенящий крик перекатывался в ушах — и кто-то стоял напротив девочки, нужно было только отдёрнуть завесу и понять — кто…

«Последний… — и человек с окровавленным ртом хрипел торжествующе, умирая. — Последний из нас…»

И лилось тонкой струйкой в снег алое и горячее, и кричал кто-то гневно — взывая. Алый ручеёк торил путь в белом покрывале, но за узорчатой пеленой метели не получалось различить — что за фигуры ложатся в снег и кто стоит, готовясь к броску, над фигурами…

Но за ажурным кружевом метели двигалось что-то. В вое и кружении метели соткался белый силуэт твари. Белый волк с мёртвым взглядом неспешно вышел навстречу — без страха, будто ничто не могло ему навредить.

Тварь щерилась, приобнажала клыки — и за этим ощером была беда. Беда для всех: для Ордена, для Земли, для… неё.

— Я остановлю тебя, — сказал я.

Тварь в ответ рассмеялась синими льдинками глаз.

ТИПЫ УБИЙЦ. Пролог

«И когда мы задаёмся вопросом — кто лучше,

человек или зверь — разве не может ответ

считаться совершенно очевидным?

Потому что разве существуют среди людей

столь же жестокие и кровожадные твари,

какими показали себя бестии?»

Лабейн Вириди. «О необходимых предосторожностях»

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

— Это жестоко, — едва слышно говорит Гриз.

Мирио Эрнсау испускает отчаянный стон. Хотя вряд ли слышит её слова.

Низенький совладелец лучшего цирка Кайетты то и дело протирает вспотевший лоб платком. Цилиндра при нём нет, а кружево на чёрной с серебром рубашке кажется обвисшим.

— Мать Аканта, о! Такой ужас, мне больше не к кому обратиться, все родичи настаивают… у них другие варианты, но это какой-то кошмар, честное слово! Вы же уже знаете, да? Газеты, и вся та шумиха в Аканторе, из-за этого Вириди… Все знают, они знают до единого! Мы в вот таком шажочке от закрытия… не говоря уж об ужасной потере. Мать Аканта, помоги ей в Бездони, была таким хорошим человеком, любила зверей…

Тарра Уинслоу, названная в честь Премилосердной Целительницы. Цирковая в третьем поколении. Рано овдовевшая. Бездетная. Отдавшая себя воспитанию и дрессировке зверей в цирке Эрнсау.

Была хорошим человеком. Так пишут отвратительные шуршащие листки. На них размещают портреты — скуластое лицо, весёлые бесстрашные глаза, иронический изгиб губ. И вокруг — обсосанные до белой кости подробности трагедии. Набранные огромными буквами заголовки: «БЕСТИИ АТАКУЮТ», «ТАЙНА БЕЛЫХ ВОЛКОВ!», «КАТАСТРОФА ЭРНСАУ!» Под заголовками с упоением смакуется каждая деталь, берутся интервью у очевидцев.

Очевидцы сходятся в одном.

«Это было ужасно. Мне не нравятся цирки, знаете ли. Но муж уговорил меня пойти. И было действительно интересно… до того момента».

«Было ужасно, ужасно! Я обожаю цирк Эрнсау, посещаю каждое представление! И номер Белого Трио всегда мне нравился. Да и вообще, игольчатники-альбиносы же очень редки…»

«Ужас, кромешный ужас! Я с самого начала знал, что что-то с ними не так. Настоящие свирепые чудовища. Так и предчувствовал, что что-то случится».

— Такого никогда не было… охх, Мать Аканта, кому я говорю. Арди, дорогая, ты же бывала у нас, ты знаешь, как всё устроено. Бывает, звери нервничают и не хотят работать. Но Белое Трио! Великая Мать, да они были ручнее котят! Тарра сама их выкармливала. С младенчества — забрала у торговца… Они же её за мать считали, каждую команду на лету… И привычны к публике. И всё выполняли всегда… Да и в тот день тоже выполнили.

Три игольчатника-альбиноса — знаменитое Белое Трио с их трюками. Ловля на иглы мячиков, прыжки друг через друга, «Весенняя борьба»…

— «Весенняя борьба» — программа была с новыми элементами, но я клянусь — они выполняли всё безупречно! Восемь представлений, и… и…

Они всё выполнили. Безупречно, до единого элемента. Дождались, пока Тарра Уинслоу склонится перед публикой, отвернувшись.

Потом самый крупный — Адуляр — бесшумно прыгнул ей на плечи. Схватив за шею, перебросил через себя.

И над ней сомкнулись Вихрь и Крайтос.

«Ужас, ужас!» — твердят словно испятнанные кровью газетные листки. Над которыми моя невыносимая склоняется по вечерам со стиснутыми губами. Словно ей недостаточно того, что уже написано.

Крики людей. Вопли детей. Рычание, последние судороги. Говорят, Тарра Уинслоу погибла почти мгновенно. А её убийцы даже не обратили внимание на панику и ломящихся вон из шатра людей.

Просто стояли над растерзанным телом, ухмыляясь окровавленными пастями.

— А чего их не устранили-то?

Кани пока ещё выглядит бледной, но Аманда разводит руками: «Девочка-огонёк, да-да-да, не удержать в постели! Я сражалась как могла, сладкие, но пусть уж посидит на встрече с этим циркачом».

Мел, косясь на Кани, свирепо фыркает носом:

— Тебе лишь бы устранять! — и ловит взгляд Гриз, и осекается.

— В цирке Эрнсау нет устранителя.

Яркие лучи солнца Стрелка кажутся стрелами, которые вонзаются в беззащитную спину Мирио.

— Не было надобности заводить, да… Милая дама, простите… ах, Кани? Раньше наших артистов со зверями подстраховывали варги, терраанты ещё. Ну, теперь вот… сами понимаете, из-за всего этого… Мы сонными зельями подстраховывались. Один из охранников стоял настороже у выхода с арены, но! Понимаете! Он просто не успел! Мать-Аканта, я видел… это было мгновенно! Я даже его не виню, он остолбенел, как все мы, потом применил снотворное…

Он применил снотворное, и они упали. Не теряя улыбок — алых выщеров на белой шерсти…

— Может, они и не виноваты ещё. Чего пялитесь?! Похоже на работу Кровавых. Или долбанутых прогрессистов. Гриз, вы с Янистом на артефакт контроля нарвались в Энкере, с алапардами когда — нет разве?!

Моя невыносимая будто не слушает Мел. Смотрит куда-то в окно, над плечом взмокшего Мирио Эрнсау. И повторяет уже громче:

— Это жестоко.

— О, Мать Аканта, я и сам так думаю! Но те, из Акантора… этот новообразованный комитет при Природном ведомстве… «Опасности бестий!» И комиссия, которую на меня натравили. Арди, дорогая, мы в отчаянии — и к кому я ещё мог обратиться?!

— Так они что, хотят запихнуть Белое Трио в наш питомник?

— Нет, Кани. Они собираются их убить.

В груди у меня что-то обрывается от её приглушённого голоса.

— Вот только их не устроит гуманное умерщвление. Иначе это было бы… как при других цирках, где бестии иногда нападали на дрессировщиков. Яд. Передозировка снотворного. Или просто удар во сне.

Губы её становятся тоньше, загар сбегает с обветренного лица.

— Они хотят сделать это публично. Из-за поднявшейся шумихи. И потому, что народ требует возмездия. Казни.

— Тв-в-в-вари!!

— Вот это дичь! Билетики продавать на это дело?

— Думаю, кое-кто нехило нагреет руки на сувенирах.

Это всё фон. Фразы Мел, Кани, Гроски. Бормотание Аманды на языке нойя. Даже захлёбывающаяся скороговорка Мирио Эрнсау — он ломает пальцы, напомаженные усики обвисают, как стрелки часов, указывающие на вечерний час, и он торопится вытолкнуть слова…

А я слышу, как тишина смыкается вокруг неё.

Вокруг них.

— Арди, дорогая, посуди сама, к кому я мог ещё обратиться?! Они предложили своих… мясников, иначе и не сказать — хотели устроить травлю, связать зверей, мучить их… перед всеми! Обратить это в какой-то извращённый вид Псовых боёв — сущие безбожники! В моём цирке! На моей арене, где никогда… никогда не проливалась кровь зверей, много поколений! И сколько я ни боролся… моя же родня дала согласие на это богомерзкое зрелище, и оно всё равно состоится, и господин Нэйш, по крайней мере…

Мел с грохотом вскакивает, вылетает из комнаты. Нужно пойти за ней, как-то успокоить, помочь — но здесь Гриз…

И молчание как ловушка — вокруг неё, выпрямленной, напряжённо глядящей в угол.

И вокруг него. Только что с очередного устранения. А до того было вскрытие так и не выздоровевшей стимфы.

Это молчание кажется отравленным. Лёгкой, чуть-чуть заметной улыбкой — каждую секунду может стать шире, словно порез…

— …ваша репутация как устранителя, и рекомендации, и наконец — я просто уверен, что Арди не будет брать в группу недостойных… К тому же, когда я предложил это — эти кровавые безбожники из комиссии внезапно согласились, и… Вы же сможете сделать это быстро? И безболезненно? И я слышал, что… гм, может быть, я ошибаюсь, но группа Неясытей и выступления на арене — словом, говорят, что…

Кани с заинтересованным видом тянется вперёд — у неё в последнее время какая-то нездоровая одержимость прошлым этого типа.

Владелец цирка наконец ловит давящее, душное молчание. С затравленным видом ведёт глазами по лицам в гостиной. Выдыхает почти шёпотом:

— Я только имел в виду… насчёт зрелищности…

— О, конечно.

Нэйш сидит в расслабленной позе, облокотившись на подлокотник кресла и вытянув ноги. Никаких проблем, — уверяет с вежливой улыбкой, взмахивая блокнотом. Желание заказчика — закон, да? Конечно. Быстро, чисто, без мучений. На арене, если нужно. Без снотворного. Если нужно. Вместе, поодиночке. Если нужно.

Только вот есть одна маленькая деталь.

— Как видите, сейчас я не на вольных хлебах, — устранитель жестом обозначает: «Какая досада, вот же недоразумение». — И понимаете… согласно субординации в группе, я не могу взять вызов без разрешения прямого начальства. А показание на устранение без непосредственной опасности на месте…

Лайл, прогулявшийся с Нэйшем позавчера на очередной выезд, тихо хмыкает, подергивая щекой.

— Ути, кто у нас тут такой правильный. А не ты ли недавно…

— И мне ясно дали понять, что нужно было дождаться приказа.

Вид у Нэйша почти сожалеющий — и оттого слишком ясно, что из-за убитого грифона (защита территории, травмы у деревенских, Лайл со снотворным и заморозкой не успел вмешаться) он не испытывает ни крупицы раскаяния. Наоборот — это месть Гриз за очередную выволочку.

— Просто не хочу получить больше штрафных, — издевательский, чуть ханжеский тон. — Так вот, понимаете, господин Эрнсау… в данном случае проблема в том, что решение об устранении должен принимать не я.

«Давай же, прикажи это. Прикажи мне убить», — микроскопическое движение губ, круги возле них обозначаются резче, с каждым днём всё лучше получается различать оттенки его улыбочек, каждый день после возвращения из лечебницы Тройоло… шестой день — и немые уколы, каждый острее дарта, не от каждого мне дано стать щитом, и если я успеваю — часть попадает и в меня, застревают под кожей, и будь проклята — Луна Стрелка, время охоты, чем закончится?!

— Арди… прошу… во имя старой дружбы! Знаю, как ты относишься к… к устранению, особенно на публику, но остальные выходы ещё хуже, гораздо хуже, а если они привлекут своих… Великая Мать! Деньги не проблема, и они даже согласны на условия — разумные, конечно, и это всё, что я смог выбить…

Циркач умолкает, будто его придавило. Ёжится — попав в перекрестье двух взглядов: упрямый, воспалённый, полный тайной зелени — против невозмутимого, испытующего холодка: что сделаешь?

— Мирио. Комиссия из Акантора согласна, ты сказал.

— А? Д-да, они там… даже чересчур благожелательно как-то, просто… сразу согласие, и… и если господин Нэйш… ваша репутация же…

— Хорошо.

— А-а-а?!

— Хорошо, мы берём заказ. Передай — наш «клык» будет участвовать.

— Арди, дорогая, спасаешь, как всегда! Хвала Благословенной Мате…

— На наших условиях.

Гриз возвращает взгляд Нэйшу как удар кнута. Устранитель заинтересованно приподнимает брови.

— Первое — минимум публики. Закрытый показ. Могут посадить туда комиссию. Знатных особ, если хотят. Прессу. Но никакой продажи билетов. И второе. Сначала я должна посмотреть животных. Выяснить причину. И если это было внешнее влияние — артефакт, зелье… или… кое-что другое — будет проведено дополнительное расследование. Показания насчёт того, что я вижу в сознаниях зверей, могу давать под эликсирами правды, если нужно. Условия окончательные, торговаться не будем.

Мирио нервно терзает шёлковую ленту цилиндра. Озадаченно раздувает щёки и покачивается с цыпочек на пятки.

— Вообще, это выход, — вступает Лайл. — Эксклюзивный показ — почему нет-то. Публика в безопасности, кому надо — те увидят. Так сказать — и волки сдохли, и мрази сыты, я извиняюсь, конечно. К тому же Дерк Мечник и его кузен Илай Предобрейший не в восторге от кровавых казней — шоб они были здоровеньки, есть, на кого сослаться. По второму пункту — тоже запросто: вы ж сами были в Зеермахе, да и насчёт всей этой возни с Кровавыми слышали, а? Можно позвонить во все колокольцы: «Вдруг это было нападение Кровавых, подкупленных конкурентами, подкупленными Хромцом» — на кону репутация цирка, кто там знает. В таком-то случае помощь варга не помешает, а? Раз дельце обещает оказаться куда сложнее…

— Просто спасаете! Спасаете! — повторяет Мирио Эрнсау и даёт волю южному темпераменту, налетая на Лайла с объятиями, к полному удовольствию Кани и Аманды.

— Рад, что ты решила присоединиться.

Нэйш говорит негромко, но его отлично слышно за восторженными излияниями Эрнсау и летне-вечерним концертом питомника.

— Лайл, конечно, неплохой спутник, но…

— Боженьки, да! Давайте уже о деньгах со мной, если вам уж так этого хочется!

— …бывает предсказуем. Отлично, что решила сама увидеть. Проконтролировать. Совместный выезд, как старые времена. Ну, почти.

Переводит взгляд на меня, включая третьим — в беседу, где острия слов бьются в незримую стену крепости.

— Господин Олкест, вы ведь…

— Не сомневайтесь.

Может, Гриз не хочет, чтобы я ехал, но я не собираюсь оставлять их одних.

— В мыслях не было. Итак, третий у нас есть. Ещё кто-нибудь?

— Ничего ещё не решено, — нужно говорить ровно. И не думать об этом «третий», засевшем внутри. — Они могут не принять условия. Или совещаться до Луны Целительницы. Предложить свою команду. Или…

Нэйш отмечает каждую мою фразу таким участливым кивком, что я смолкаю. Понимая, что не знаю чего-то. Или не понял чего-то.

Губы Гриз вырисовывают «Это жестоко» в третий раз.

* * *

Почему они это сделали?!

Всё так поспешно, гадко, до ужаса просто и непонятно одновременно. Согласие было получено ещё до ночи, и вот мы — в Вейгорд-тене, в здании цирка Эрнсау — колонны, переплетение звериных тел по ним, цветастый купол над головой — в специальном зале за ареной.

Приходится дышать сквозь зубы. Воздух наполнен резкими ароматами сезонов — «водой из Глейна», лаванда, цветущая гараанна, цветки апельсинов. Дряблые ладони вздымаются в жестах приветствий. Приветствия — для Мирио и для меня, не для Гриз, нет. Её только обшаривают цепкими взглядами всю — от сапог до кнута и причёски.

Их слишком много здесь. Сгрудившихся у дальней стены, словно собранных на светский раут. Магов с равнодушными взглядами и орденами Акантора на лацканах дорогих сюртуков. Поджатые губы, монокли и усики. Глаза-присоски, глаза-жала. Ароматизированные платки, духи последних сезонов. Всасывающее дыхание, поглощающее воздух. Пустые фразы, выедающие душу любезности, брошенные свысока.

Жаркий полдень от их присутствия сворачивается в невыносимую духоту — не справиться охлаждающим артефактам. Мирио Эрнсау рядом со мной потеет и оглушительно пахнет лавандой. Заикаясь, выпаливает имена и должности. Не имеющий значения список персонажей в книге о казни.

Я не слушаю его и мушиный рой по-ту-сторону-от-черты.

Я прикован взглядом к клетке.

«Она выкармливала их козьим молоком, у них ещё и глаза-то не открылись… обновляла грелки, добыла даже согревающий артефакт. К остальным игольчатникам или керберам — никак: альбиносов они не берут…»

Мирио Эрнсау был словоохотлив по пути. Говорил о Тарре Уинслоу, о её муже — тоже цирковом, и ещё о них.

Белое Трио.

Они появились шесть лет назад, когда я давно перестал ходить в цирк. Так что я не видел. И не ожидал.

«Альбиносы бестий часто больше остальных», — обронила как-то Мел.

Волки были огромны. Игольчатники и без того крупнее обычных волков, в холке легко достигают четырёх футов…

Адуляр возвышался на пять. Белая тварь с завораживающе голубыми глазами-льдинками. Сморщенный нос, желтоватые иглы зубов, привставшие белые иглы с чёрными наконечниками.

Широкогрудый Крайтос угрюмо пинал кость с ошмётками мяса. Вихрь — самый лёгкий и быстрый — трусил по клетке туда-сюда, тревожно взглядывал на людей по-ту-сторону.

«Альбиносы — проклятие, — говорила Мел вчера, пока помогал ей с вечерней уборкой. — Всегда проблемы. Звери их убивают. Сами долго не живут. Часто вир знает какие мутации: у керберов разделение сознаний, у единорогов вот характер скверный. С альбиносами не возятся. Боятся».

Но она не побоялась. Женщина, на руках которой мелкие покусы и царапины сплелись в густую вязь. Она ухаживала за ними и кормила фаршем. Приучала к дисциплине, постукивая по любопытным носам. Учила мелким трюкам и приносила что повкуснее: вяленую оленину, сушеные трахеи телят, гусиное горло. Разнимала те их игры, что перерастали в подростковые драки. Бросала кости, которые так интересно было грызть. Протирала иглы — чтобы не было паразитов…

«Игольчатников легко приручить — не чета обычным волкам. Одомашиваются. Трюки какие выполнять — почему нет. Не смущаются перед публикой. Быстро понимают, что от них надо. Играть любят тоже…».

И они понимали. Приносили, что они хотела. Прыгали друг через друга по указанию стека, азартно зарабатывали особое лакомство — мелкие кусочки пахучего сыра. Толкали носами мячи, поднимались на задние лапы в притворной борьбе. И ловили на вздыбленные иглы мелкие мячики, и бросали в толпу чуть снисходительные, высокомерные оскалы артистов: нравится? Ещё хотите? Сейчас, Тарра даст команду — поработаем…

«К ним в клетку все цирковые заходили, да и я вот не раз тоже… Мать-Аканта! Они у меня с ладони еду брали, осторожно так. Нет, с половой охотой всё строго, вы не думайте — тут у нас зелья по расписанию, случки, если надо… у нас же и варги, и терраанты проверяли: всё было так хорошо, мирно, а как они любили Тарру — это надо было видеть!»

Она выводила их порезвиться на прогулку — в одиночку, во время цирковых гастролей по другим городам Кайетты. И они ни разу не попытались ослушаться, покорно возвращались обратно в вольер. Прыгали от радости, когда она проходила мимо… Как-то раз научились выть в унисон — просто так, чтобы её порадовать, по команде смолкали, — от воспоминаний Мирио горчит во рту, и кажется, в зале слишком много белого… белого, как саван, в который завернули растерзанное тело Тарры Уинслоу.

Матери Волков, так о ней писали в газетах раньше. Теперь в газетах тот же вопрос.

Из-за чего, почему они сделали это?

Долетает у меня из-за спины. Дрожит на устах Мирио Эрнсау. И я знаю, что тот же вопрос сейчас — в моей невыносимой, внутри неё. Медленно прорастает властной зеленью из взгляда.

Нежная поросль ещё нераскрывшихся цветов. Тёмно-зелёные бутоны, листики, выходящие на свет. И — «Мы вместе». И — «Я Пастырь и мост, вы больше не одни, и я знаю, что вы любили её, так скажите — для чего вы сделали это?»

«Кровожадные твари, просто были голодны» — «Я всё же за ошибку дрессировщика» — «Эта вдова, говорят, после смерти мужа прикладывалась к фляжке» — «Возможно, чужой запах, раздражение» — «Весна».

За моей спиной заключают пари. Золотницы падают на невидимые весы. Духота сгущается от предвкушения и влажного сопения, кто-то роняет «Ведь сегодня мы покончим с этим?» — они даже не рассматривали вариант, при котором это Кровавые, или эликсир, или контролирующий артефакт, они считают — всё состоится сегодня, разослали приглашения, определили время и не собираются всё отменять.

Они уверены, что казнить Белое Трио в любом случае. Наплевав на любые расследования.

Мирио Эрнсау знает это — потому так потеет рядом со мной, измотанно шепчет: «Ну, почему они… как же так…»

Белый волк из клетки щерится в лицо варгу. Гриз приникла к прутьям и не шевелится. Лишь смотрит, переводя взгляд с одного на другого. Связывая их собой, заключая в себя. И постепенно Вихрь и Крайтос подходят тоже. Кидают взгляды исподлобья. Крайтос — несмелый. Вихрь — виноватый. Беседа на четверых, в которой трое — отвечают одной.

Ответили.

Почему-то это становится ясно. Моя невыносимая — сложная книга с тысячей, тысячей тайн на страницах. Но я учусь читать её постепенно, и то, как она теперь стоит, приникнув к прутьям — вся её поза, наклон головы, плечи, — всё говорит, что она вышла из единения.

Тихо подхожу, радуясь, что можно наконец быть подальше от зудящих голосов за спиной.

— Почему они сделали это?

— Потому что хотели.

Он небрежно прислонился к стене возле клетки. Глядя на волков этим своим особым коллекционирующим взглядом.

— Видите ли, господин Олкест… это — основная причина, по которой хищники убивают. Другое дело, что за желанием может скрываться многое. Голод. Раздражение. Защита территории. Месть. Наслаждение смертью. Но в этом случае я бы предположил скорее власть. Вы как считаете?

— Мне казалось, вы разбираетесь в основном в анатомии и уязвимых точках.

— Ещё в убийцах.

Он говорит это почти нежно, любуясь белыми тварями в клетке.

— Этот тип убийц, на самом деле, довольно распространён. Те, кто осознаёт власть хищника над жертвой. Думаю, они планировали это. Вожак точно. Облизывал ей руки. Брал подачки с ладони. И представлял, как бросается и хватает за горло. Спросите у госпожи Арделл, она подтвердит, что фантазия у бестий есть… Не знаю, началось ли это давно, осознали ли они всё постепенно, в процессе выступлений… может, и недавно. Суть в том, что Тарра Уинслоу имела над ними власть. Когда они выходили на арену — она демонстрировала её тем, в зале. Каждый зритель на арене, по сути, имел власть над ними. Им просто тоже захотелось немного.

Меня тошнит. От удушливых запахов. Трёх пар голубоватых глаз, следящих из клетки. От тона, которым он выговаривает это — будто говорит о чём-то очевидном, совершенно прозрачном и понятном.

От того, что он даже на секунду может оказаться прав.

— В Эрнсау совсем недавно был варг. Мы… встретили ту варгиню в Зеермахе. И значит, она смотрела мысли зверей, как она могла не заме…

— Потому что они их скрывали.

Нэйш отталкивается от стены и встаёт прямо. Трепетно поглаживает бабочку на лацкане. Взгляд теперь обращён ко мне — разительно похожий на те, что по другую сторону прутьев.

— Вы, господин Олкест, тоже не делитесь сокровенным направо-налево, при вашей исключительной правдивости. Вообразите себе, с бестиями то же самое. Не все из них вываливают варгу в единении тайные мысли. А для того, чтобы понять сокровенное и глубинное — нужно терпение и время, не так ли?

Всё это глупости. Весь этот спор на глазах у комиссии из Акантора, и вир знает, кого они притащили сюда ещё.

— И они выбрали именно этот момент на сцене? При всех?

— Потому что зачинщик не мог броситься, пока она на него смотрела. Сентиментальные побуждения, возможно, — Нэйш покачивает головой, будто сокрушаясь. — Не так просто сделать жертвой ту, которая к тебе добра. Они всё же были приучены слушаться. Так что вся смелость Адуляра улетучивалась, стоило Тарре Уинслоу посмотреть на него. А я не думаю, что она часто поворачивалась к ним спиной. Белое Трио — не первые питомцы Тарры Уинслоу. Она была опытным дрессировщиком. Знала, как управляться с бестиями.

Знала — и всё-таки не заметила, как зрело в них это. Думала, что они покорны, приручены. Что можно подставить им спину — хотя бы на миг, склонившись перед публикой.

И тогда, в миг её триумфа — вожак шагнул вперёд. Схватил сзади за шею и швырнул — становясь над ней, обретая власть, испуганные крики затопили зал, где теперь тоже были жертвы, а та больше не могла ничего, и братья кинулись вслед…

— Тот, который полегче… Вихрь? Допускаю, что ввязался из чувства товарищества. Довольно забавный тип убийцы, на самом деле, — стайный. Первым не бьёт, но если вдруг вожак влезет, то ради верности… Лишён способности думать самостоятельно, при нейтрализации вожака неопасен, может даже пощады попросить. А второй — Крайтос… полагаю, тоже хотел себе кусочек власти. Просто не имел смелости броситься первым. Такие бьют исподтишка и вдогонку. Вслед. Мечтают со временем занять первое место.

Он стоит теперь в двух шагах, глядя в упор. Самый страшный из всех хищников в зале — учитывая даже тех, что с моноклями и брюзжат за спиной.

— Рассуждаете слишком смело для того, кто не может видеть, что у них внутри.

— Ну-у, господин Олкест, не для всего нужен Дар варга. Иногда может хватить опыта и небольшой типологии убийц. У каждого свои коллекции, а? И в любом случае, — он чуть-чуть наклоняется вперёд, понижая голос, — В любом случае, скоро мы выясним, прав ли я.

Нэйш так откровенно веселится, а я так зол, что не сразу понимаю — последние слова были обращены не ко мне. Гриз стоит за моей спиной, убрав руки от клетки. Глаза прикрыты, на лице сосредоточенное, серьёзное выражение.

В углах губ скрыта скорбь.

Моя невыносимая бросает короткий взгляд на Мирио Эрнсау и черносюртучную толпу на второй половине зала. Ещё один взгляд — теперь уже мучительно долгий — на зверей в клетке. Двое понурились, переминаются с лапы на лапу. Вожак вскинул голову, в горле клокочет рычание.

Последний взгляд достаётся улыбающемуся Нэйшу.

Потом Гриз выходит в коридор, не проронив ни слова.

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

Малая арена — для дрессировки. Репетиций. Или особых показов.

Вмещает сотню зрителей, учитывая три особые ложи в середине зала.

И ещё сейчас на ней никого нет.

Густая полутьма — два одиноких светильника на самой арене, а в зале совсем ничего. Запах опилок и едва уловимый — зверей. У неё есть здесь любимое кресло во втором ряду — после того, как она начала помогать Мирио, одно время любила просто сидеть, наблюдать за зверями и артистами.

Крайтос неспешно трусит по арене. Адуляр перелетает его в прыжке. Вихрь бешено вращается вокруг себя — оправдывает имя. И за ними стоит Тарра — большерукая, ироничная, с тяжёлым подбородком и желтоватыми подвитыми кудрями. Хвалит, треплет за уши, подкармливает с руки, укоризненно покачивает головой: «Крайтос, ты сегодня лентяй, а?» Пофыркивает в сторону: «Варг, ха, спасибочки! Сама знаю, что у моих зверей на уме».

Тарра, я же просила — быть внимательнее. Не поворачиваться спиной. Ещё два года назад, когда заехала сюда по просьбе Мирио в последний раз. Звери тоже могут лгать и скрытничать, и Адуляр избегал взгляда варга и скалился, — тревожный знак. Нужно было пройти в единение. Нужно было не слушать тебя и Мирио — насчёт плохого настроя, своего варга, того, что у вас есть терраанты. Нужно было отбросить тысячу дел питомника.

Нужно было успеть.

Нужно было сказать.

Тогда и сейчас.

Сейчас — сказать… Янисту, наверное, он же переживает за неё. Ищет, небось, по местному цирковому лабиринту. Или вообще остался на растерзание хищникам аканторского подвида. Которые сейчас потребляют напитки. Позванивают льдинками в стакане и вещают, что они так и знали, прямо так и предполагали, даже вон время отлично назначили — через час прибудут остальные…

Начнётся через час. И они будут повторять: «Мы знали! Мы-то понимаем!» — в ожидании зрелища, наперед смакуя его за закусками и беседами. Не представляя себе — что на самом деле здесь начнётся через час. Что случится на этой арене.

Что выйдет на неё.

«Как в старые добрые, да, аталия? Как тогда, на Псовом…»

Может, стоило поговорить с ним… вздор, Гриз, сколько раз ты пыталась. Там прутья клетки и лёд взгляда (ступаешь — и отвратительный хруст под ногами, и размахиваешь руками, соскальзывая). И после лечебницы Тройоло стало хуже, вир знает почему, но всё ускорилось, а предупреждать его бесполезно, потому что…

«Аталия… так для чего и делается?»

Потому что ты знаешь, что он не в себе, Гриз. Был задолго до лечебницы Тройоло. И, может статься, то, что ты определила, как последнюю черту, за что так отчаянно цепляешься в мыслях — на самом деле давно пройдено, и точка невозврата хищника, за которой не останавливаются — осталась позади, а тогда только…

«Как тогда, на Псовом…»

Отдалённые шаги обращаются в воющую толпу. Тёмная арена переплавляется в широкую, под открытым небом. Тени вырастают в людей — серые и пёстрые отрепья, разные виды оружия, «Давай, Белый» — вдохновенный взмах пальцев, полоса крови прочерчивает песок, и это случается в первый раз, обрушивается, сминает её, захлёстывает — и она падает в это, как много раз после, как теперь, из прошлого — в настоящее…

— Вы нас удивили.

Вот чьи были шаги. Он садится через сидение от неё: худощавый, в серой рубашке и неброском, потёртом бирюзовом жилете. Зато жёлтый с алым шейный платок бросается в глаза, будто вопит: «На баррикады!» На фоне платка теряется нервное лицо, рыжеватые бакенбарды. Волосы растрёпаны с продуманной небрежностью.

Дружелюбие, остроумие, деловитость, открытость — всё это читается в нём, как будет читаться что угодно. Всё, что в него вложишь — зазвучит изнутри.

Пустой сосуд. Отголосок тех, кто давал инструкции: говорить то-то, такими-то словами.

— Наши информаторы говорили, что вы довольно нетерпимы, когда речь идёт о разумных предосторожностях с бестиями. А вы вот так взяли — и перечеркнули всё, что мы о вас знали. Мы полагали, что вы будете бороться за тварей. Выискивать им оправдания. Кто-то даже считает, что вы принадлежите к числу сумасшедших фанатиков, которые называют себя Кровавыми… во всяком случае, сочувствуете им как варг крови. Некоторые даже полагали, что с вами не стоит даже и начинать этот разговор.

Гриз молчит. Ей не доводилось раньше говорить с пустыми сосудами. Только с одержимыми даарду, но они были под внешним контролем, и их личность подавлялась на время.

Что должно быть внутри, чтобы позволить себе раствориться в других? Стать их подголоском? Говорить от вечного «мы», так, будто это и есть твоё «я»?

— Но сегодня… можно сказать, что произошёл некий перелом мнений, понимаете? Среди тех, кто полагал, что вы выбрали сторону окончательно. Во всяком случае, все заинтригованы. Источники доносили, что вы не в восторге от того, чем занимается этот ваш… устранитель. Будто бы до последнего стараетесь избежать. Скажите же, почему вы не стали бороться за бестий сегодня?

Он смотрит на неё, будто любопытный посетитель музея — на выставленную под стеклом диковинку. Писатель, кумир молодёжи, повелитель мнений и диспутов…

— Лабейн Вириди, насколько я понимаю. Говорят, в Аканторе прислушиваются к вашим выступлениям.

Вириди играет удивление: непринуждённое, почти простодушное, с лёгкой ноткой «польщён, польщён».

— Вы интересуетесь обстановкой в обществе?

— Просто у меня тоже есть источники.

— Тогда вы понимаете, какую сторону противоборствующих сил я представляю. Можно сказать — самую человечную. Вам смешно?

— Просто месяц назад я наблюдала в Зеермахе кое-что, что называлось Торжеством Человечности. Не то чтобы радостное зрелище.

— Вы там были. Хм. Не было никаких сомнений.

Обязательная многозначительная пауза. Эвальд бы спросил — не знает ли она, кто придумал насчёт банды Похотливых Шнырков. Вириди не хватает воображения.

А может, он слишком хочет выглядеть деловым — голос Золотого Альянса…

— Чем плоха идея о том, чтобы подчинить природу человеку? В конце концов, человек разве не выше остальных существ Кайетты? Не разумнее? Или вы как все эти… Зелёные… общинные варги… терраанты… считаете, что звери по натуре своей лучше людей? Чистые, невинные создания, не так ли. Посмотрите, к чему это привело в этом цирке.

Пустота слов — пустота глаз — пустота за вечной маской, за привычной к игре физиономией бывшего актёра…

— Господин Вириди, мы не на театральных подмостках. А я не публика, чтобы слушать о злых бестиях. Вы хотели поговорить о чём-то важном?

— Разговор о злых бестиях становится всё важнее, если посмотреть на последние случаи. Не только в этом цирке. Зимняя Охота в Дамате, зверинцы, Зеермах… и агрессия в сторону людей от бестий всё учащается, разве нет?

— Это работает в обе стороны. Как там называется закон, который вы собираетесь протащить в Аканторе?

— Всего лишь «Закон о мере необходимой обороны» — вы считаете, что люди теперь не имеют на неё права?

— Я считаю, что за названием может скрываться многое. Большая Охота, к примеру. Истребление отдельных видов. Или даже больше, чем отдельных видов.

— Разве не все виды борются за территорию? Животные тоже склонны вытеснять друг друга. «Съешь, чтобы тебя не съели» — похоже на девиз Мечников «Щит для одного — меч для другого». Вы изучали историю Сезонных Моров? Воздушные войны, Таранное шествие, Война Воды… Ведь не люди же наносили первый удар! Мы были вынуждены обороняться, когда бестии сходили с ума и нападали. Топили корабли. Жгли города — вспомните несчастную Фениа в Дамате… И только после этого мы отвечали. И какой была цена? Тысячи человеческих жизней!

Кажется, Вириди вот-вот соскочит на риторический пыл. Вспрыгнет на арену, подбавит огня в глаза — и начнёт вещать, как перед толпой. Но перед ним безучастный зритель. И глашатаю прогрессистов приходится понизить тон.

— Можно сказать, всё происходило как в этом цирке, с дрессировщицей. Только в миниатюре. Мы доверяли тварям. Пытались сосуществовать. А они нападали, вынуждая нас отвечать. И если речь идёт о близкой катастрофе с участием этих ваших… Кровавых… может быть так, что сосуществованию может не остаться места. Все эти идеи о единстве на лоне природы хороши, но не когда вас истребляют. Рассматривайте это как разумную предосторожность…

— С девизом «Никаких уступок».

Губа Вириди досадливо дёргается. Не нужно ему было приходить на разговор с перстнем Альянса на пальце. Наверное, думал — она не рассмотрит в полутьме.

Чернёное серебро, фигурка Стрелка Лина, разящего дракона — и девиз прогрессистов…

— По-вашему — возможны уступки? Или компромиссы? Приближается война, в которой придётся встать на сторону людей или животных. Кажется, ваш устранитель уже определился. Вы как думаете?

— Спросите его.

— Ну, он всё же устранитель в вашей группе. Сперва нужно поговорить с начальством, так? Но если вы считаете, что не можете оказать на него никакого влияния, то…

Он смотрит в её профиль, пытаясь уловить какую-то перемену — движение губ, подёргивание щеки, изменение во взгляде, устремлённом на сцену.

И остаётся без добычи.

— Информаторы говорят разное. Кто-то утверждает, что Рихард Нэйш в принципе не склонен выполнять приказы. Нарушает направо-налево и в питомнике имеет множество штрафов. Другие говорят, что по своей прихоти время от времени он выходит на устранение только с вашего разрешения. Более того — вы ведь, кажется, могли его остановить несколько раз?

Становясь между ним и жертвой. Несколько раз. Поможет ли это ещё, и ещё, и ещё, когда творится такое…

Вириди тоже интересно это.

— Я с большим интересом слушал сегодня его речь, знаете. Мои товарищи сказали бы — очень здравые размышления. Но дело вот в чём… если он сегодня будет на этой же арене, только потому что это вы отдали приказ — даёт ли это вам над ним власть?

— Варги не мыслят подобными категориями.

— А какими мыслят? Нам просто интересно — насколько вы имеете на него… так сказать, влияние. До какой степени можете приказать? Можете остановить? Вам эти вопросы не кажутся интересными?

— Нет.

Потому что она слишком хорошо знает ответ. Или думает, что знает.

Вириди играет в разочарование. Немного неуверенно, впрочем. Не знает, какой тон лучше взять и кого сыграть.

Или, может, мешает брезгливость.

— А нам вот они очень интересны. В конце концов ставки… Так что, скажем, небольшая демонстрация или испытание были бы весьма кстати. Вы как полагаете?

— Полагаю, что ничего более конкретного от вас сегодня уже не услышу. Скажите тем, кто стоит за вами, — приходится удержаться от «вашим хозяевам», — в следующий раз пусть присылают кого-то, с кем можно говорить серьёзно.

Она поднимается. Вириди явно не намеревался переходить к занавесу и эффектному уходу. Проще самой.

Актёр — бывший и нынешний — не обижается. Любопытство в его глазах вспыхивает злее, придавая лицу хоть что-то своё, помимо въевшихся масок.

— Я сам вызвался. Хотел с вами познакомиться — мне говорили, что вы… оригинальный тип. Даже среди других варгов. Вы не хотели бы попробоваться в публичных выступлениях в Аканторе? Уверен, имели бы успех. Может быть, мы могли бы устроить дискуссию на тему — «Кто лучше — люди или звери…»

— Не думаю, — устало отвечает Гриз перед тем, как выйти.

Нет смысла в споре между теми, кто давно выбрал ответ на этот вопрос.

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

Не знаю, сколько я искал её. Наверное, не менее часа.

Сначала едва не бросился к речному порту. Догадался попросить Чашу, связаться с Фрезой и узнать, что Гриз нет у «поплавка». Тогда я попытался найти её в здании цирка — нужно сказать, выстроенном до того беспорядочно, что раньше это непременно привело бы меня в восторг. Ранний эскапизм Опала Мертье — стиль, который привлекал меня в юношестве и раздражал сейчас. Не здание — проклятый лабиринт, где я увяз, подобно мифическому герою, пришедшему убить не менее мифическое чудище. И не было путеводной нити, дарованной Перекрестницей — чтобы отыскать деву-пленницу.

Непременно нужно было отыскать её. Не оставлять наедине с тем, что она увидела в игольчатниках. Или в улыбке Нэйша. Нужно было делать хоть что-то — и я шатался по зданию, которое словно бы строила Амалия Венейг, уже после своего помешательства (прости, Единый).

Я наткнулся на четырнадцать гримёрок (в шесть влез дважды). Уборных было семь. Работала одна. Из-за одной двери дружески подмигнуло что-то чёрное, маленькое — я не стал уточнять и дверь закрыл. Указатели и таблички перекрещивались и сообщали: «К алапарду в пасть», «Мильон страданий», «Туда не ходи, сюда ходи», «Сюда не ходи тоже», «Я вру», «Сам ты клоун». Нужно было спросить Лайла — вдруг он и здесь работал. Или, может, это юмор цирковых…

Я открыл дверь, из-за которой на меня оглушительно заревело нечто. Нечто, судя по запаху виски, было пьяно. Дверь пришлось закрыть.

Не нужно было упускать её из виду. И отпускать Мирио. Эрнсау всё тащил меня куда-то за рукав, лепеча о напитках и беседах — должно быть, предполагалось, что я должен быть лицом питомника, раз уж Гриз ушла… Слуга покорный, — что я скажу этим аканторским, с глазами-пиявками? Поднимать тосты и вежливо улыбаться, зная как ей плохо... Пусть за лицо питомника побудет Нэйш. Пусть даже лицо питомника окажется в результате… какого вира тут так пустынно, а?!

Молчаливый служитель призрачно соткался в конце коридора — я рванул к нему и наскочил на зеркало. Пробрался через длинную комнату, полную портьерами и с запахом мышей. Ногой провалился в какой-то ящик. Рядом зазвучали шаги, я окликнул, всё равно кого:

— Эй! Я заблудился. Мне нужно найти Мирио Эрнсау.

Шаги замедлились. Раздалось глухое бурчание — что-то вроде «Все там будете…» — и некто или нечто убрело прочь.

Эрнсау же говорил, что цирковые сегодня получили отводы: никто не хочет смотреть на казнь питомцев, а кто-то поминает погибшую коллегу. Здесь только пара слуг да вольерные — приглядеть за животными.

От мысли, что это Гриз потом придётся разыскивать меня — Единый, настолько бесполезного, что даже в цирке заблудился! — прошиб озноб. Я кинулся вперёд, шипя сквозь зубы слова, какими Мел честила вчера всю аканторскую комиссию. Пробежал призрачно-зеркальный зал, сшиб две загрохотавшие подставки, вылез изо рта огромной статуи, открыл дверь, свернул за угол и едва не впечатался в последнего человека в Кайетте, которого я хотел встретить.

— Осматриваетесь? — вежливо справился Нэйш. Он сделал шаг вбок, избежал столкновения. И рассматривал меня заинтересованно. Догадываюсь, что в пыли и в паутине, да ещё с шишкой на лбу (это откуда?) я доставлял ему удовольствие уже одним своим видом. А, плевать.

— Ты видел Гриз? Знаешь, где она?

— Где-нибудь поблизости. Она наверняка не пропустит такого. Что бы там ни говорили про Дар варга, но к подобным зрелищам она питает некую склонность. Помню, на Псовом Побоище мы с ней…

К счастью, он не успел углубиться в воспоминания: из тёмного коридора прозвучали быстрые шаги, и вынырнула Гриз — хмурая, растерявшая несколько шпилек и со взмокшими прядями вокруг лица.

— Где вы оба ходите, — буркнула она. Смерила нас быстрым взглядом, который перешёл в уничтожающий прищур. — Нэйш, тебе мало на сегодня, или ты размяться решил?

Устранитель вскинул ладони с невиннейшей миной.

— Нет нужды злиться. Твой подопечный справился без моей помощи. Сейчас мы просто беседовали — небольшой сеанс воспоминаний о Псовых…

— После навспоминаешься. Как бы зрители слюной не захлебнулись. Готов?

Короткое пожатие плечами, улыбочка, говорящая — «Что за вопрос!» И предвкушение в глазах — отчего кажется, что тусклый лёд в них загорается, становясь зеленоватым.

Или он просто отражает то, что в её глазах — потому что они теперь снова стоят слишком близко — устранитель на голову выше, и ей приходится задирать подбородок.

— Останешься посмотреть? Я польщён. И это даже немного символично. Словно замкнувшийся круг... Разве что другой тип убийц в этот раз. И спутник у тебя. И чуть менее людно на арене.

Память встаёт между ними во взглядах — что там, в памяти? Псовые бои, Псовое Побоище, травли животных и сражения на аренах почти три года назад. Встреча, о которой Гриз мне никогда не рассказывала. Нужно подробнее расспросить Аманду или Уну — та как-то говорила, там были Неясыти, гарпии… и что ещё, что такое важное, что Гриз мгновенно приняла решение взять убийцу с арены в группу — а он так же мгновенно согласился, оставив своих?

— Будут какие-нибудь распоряжения? Пожелания, может быть?

— Сделай быстро.

Нэйш с лёгкой насмешкой склоняет голову — учту.

— Волки получили от тебя такое же наставление, или… ты хотя бы поставила их в известность?

— А был смысл?

— Ну, ты могла попытаться немного уровнять шансы. Было бы интереснее. Ещё что-то?

И сколько-то Гриз вглядывается ему в глаза, словно пытаясь доискаться или подобрать слова. Потом отворачивается.

Осознавая бесполезность поисков.

«Клык» желает нам приятного зрелища и отбывает к месту казни Белого Трио. Невыносимая моя подёргивает каштановую прядь с дурным предчувствием во взгляде. Потом трогает мой лоб.

— И с кем ты успел схватиться?

— По-моему, с враждебно настроенной шваброй, — Сердце взмывает из желудка на положенное место, когда она слабо усмехается. — Наверняка агент Хромца. Я заблудился — искал тебя…

— И можешь не продолжать. Меня в первый раз отсюда только чуйка варга вывела. Пошли, покажу тебе, как пройти на малую арену из местных переходов.

— Ты… там была?

— Угу. Нужно было подумать. И поговорить с этим Вириди. И освежиться после разговора — жаль, целиком не отмоешься. Расскажу, конечно, но ничего конкретного — намёки, вопросы, псевдофилософские глупости. Сейчас в сумке что-нибудь найду от твоей шишки… Н-да, а потом местные падальщики начали занимать места, а тебя всё нет, так что я пошла искать… у тебя паутина в волосах.

Терплю, пока она стряхивает паутину, промокает шишку заживляющим, даже отряхивает от пыли. Чувствую себя карапузом в коротких штанишках — отвратное чувство после пережитого в лечебнице Тройоло. Чувство развеивается после тихого поцелуя в угол губ, а вскоре мы сворачиваем в последний проход — к малой арене.

Полутьма и шуршание, словно мы нырнули в пещеру, полную летучих мышей — только желтый круг арены уже подсвечен. И повсюду группки, группки, шушуканье, похмыкивание: разворачиваются незримые крылья, выставляются рыльца, поблёскивают глазки…

Не удивлюсь, если кто-нибудь из прессы прицепился к потолку вверх ногами. Блокнотики и шорох карандашей, кристаллы с подстветкой. Для знати устроены особые ложи поблизости от арены. С мягкими диванами и столиками. Чтобы можно было насладиться полностью. Чтобы видно было — в подробностях.

Втискиваюсь вслед за Гриз на второй ряд. Мы сидим с левого края арены, порядочно в тени — и пока что никого нет рядом. Но это наваливается на меня — тридцатифутовой тяжкой волной падает сверху…

Чувство Взгляда.

Такое я испытывал, когда сдавал выпускные экзамены в пансионе. И неясно было — кто из приглашённых стоит за ширмой.

Мы будто парочка, забежавшая в цирк без билета. Вот-вот кто-нибудь встанет, крикнет: моё место! И придётся уходить, оглядываясь, под чужими ухмылками.

— Многовато их налетело, — бормочет Гриз, щурясь на сидения, которые явно намеренно оставили во тьме. Со зрением варга она различает куда больше деталей. Я же чувствую себя на перекрестье взглядов — оценивающих, недобрых. Скребущих по телу, будто коготочки шнырков.

— Что там?

— Всё больше незнакомые, хотя… вон тот магнат с усами часто попадается в газетах. У него лорнет, скорее всего, артефакторный, с эффектом ночного зрения. Вир побери, а фамилию не помню. Аристократы… ты бы лучше определил, кто из них кто. Кажется, вон там на седьмом — кто-то из Жрецов Башни Кормчей. Щелкопёры во всей красе — это ожидаемо.

— На нас глядят.

Гроски сказал: «Боженьки, ты мне сейчас потаенное открыл — да конечно глядят!» Если там этот Вириди… и эти типы из комиссии — конечно, они все будут пялиться на нас, словно это мы — главное зрелище на арене. Но Гриз кивает, закрывает глаза и поводит головой, словно прислушиваясь к чему-то.

Внутреннее чутьё у варгов значительно острее, чем даже зрение.

— Глядят, да. По-особенному. Вторая ложа. Видишь старуху под вуалью? Знаю я эти гляделки, наобщалась с пророчицами нойя. Будто под кожу заглядывают, всё время прикрыться хочется.

Вторая ложа — в приглушённых желтоватых отсветах. Высокие спинки скрывают от нас тех, кто в ложе расположился. Но эта женщина сидит к арене боком — и голова под вуалью повёрнута в нашу сторону.

Почему-то кажется, что шея — длинная и морщинистая. Голая шея любительницы падали — и сама она вся в чёрной бахроме то ли жреческого, то ли пророческого одеяния…

— Думаешь, нойя?

— Нет, но кто-то из тех, кто зовёт себя Зрящими. Наверняка одна из Провидиц храма в Граде Жрецов. В Эрдее есть один храм, посвящённый Перекрестнице…

— Ей же не воздвигают отдельных храмов — только в числе Круга…

Храмы Странницы, Гостьи, Кратейи Щедрой и Многодаровитой — это её перекрёстки. И Гриз ли не знать — раз она общается с Амандой и прочими нойя.

— А? Там не открытый храм. Тайный подземный. Древний храм Ордена Завесы — говорят, был до постройки самого Града Жрецов там… Я была раз, ещё в детстве, с отцом — главы общин в числе посвящённых… Подземелье, расселина, пар из неё. И куча женщин, которые вдыхают этот пар и пророчествуют.

Она рассказывает едва слышным, почти злым шёпотом: сумрак, серебристый пар — и тела, молодые и древние, бьются в экстазе, выпевая и выстанывая будущее…

Жутко до озноба. И хочется спросить — зачем отец водил её в тайный храм Эрдея, и что ей предрекли… Но что-то останавливает меня. Может, то, что Гриз почти не смотрит на костлявый, иссохший силуэт в чёрном во второй ложе. И говорит так, будто тот не имеет большого значения.

— …как и чем они уговаривали одну из Поднимающих Завесу прогуляться в цирк… впрочем, могу представить. Ладно, стоило ожидать. Этот Вириди что-то нёс о проверках и демонстрациях — надо думать, это и имел в виду. Вопрос в том, будет ли им достаточно увиденного, или они решат добавить какую-то ещё провокацию.

— Ты… ты думаешь, они притащили Зрящую не просто так?! — Единый, опять несу какие-то банальности. — Но кого они хотят испытать — тебя? Или…

Бросаю взгляд на пока ещё пустую арену — но это глупости, для чего им устранитель, Гриз — другое дело.

— И что может быть провокацией?

— Например, разбрызгают здесь кровь варга, — говорит она так, будто обсуждает список закупок для питомника с Гроски. — Или выпустят из клеток пару алапардов, а потом возьмут под контроль при помощи этой самой крови. А потом посмотрят…

— Посмотрят — на что?!

— Н-не могу сообразить, откуда, вот же мантикорье сопло… понимаешь, есть ещё кто-то. Смотрит с последних рядов, очень сложно засечь… да не оборачивайся ты.

Затылок немедленно начинает зудеть, а Чувство Взгляда удваивается. Пронизывающая игла — из второй ложи. И сзади — что-то чуждое, холодноватое, тяжёлое…

— Пару раз почти удалось заметить, но это странно, Янист. Я его не вижу.

— Отводной артефакт? Или маскирующий? Маск-плащ?

— Может быть, — выдыхает Гриз медленно и как бы через силу. — Просто я почти уверена, что узнала…

— Что?

Она только коротко дёргает головой. Звенит выскочившая шпилька об пол — короткая траурная нотка среди чуждых голосов.

Светильники на арене становятся ярче. Появляется мучнисто-бледный, несмотря на природную смуглость, Мирио Эрнсау. Эрнсау откашливается и заверяет, что цирк гордится своими традициями… что кровь на его арене не проливалась, и потому трагедия была особенно ошеломляющей… ведь Тарра Уинслоу была прекрасным человеком, работником, любимицей публики…

Первое блюдо на круглой тарелке арены. Небольшая сахарная фигурка, украшенная тёмным шоколадом — и жадный голод смыкается вокруг неё. Облизывающиеся пасти, тянущиеся пальцы: дай! Сунуть в рот, разгрызть с хрустом, прожевать, проглотить…

Эрнсау комкает слова и давится ими — выталкивает, выплёвывает изо рта. В круглых глазах навыкате — мука, и он едва удерживается, чтобы не взорваться в вопле: «О, Мать-Аканта!»

Или не сбежать с арены, на которой пожирают его медленно, по кусочку.

— Справедливое воздаяние… решили нарушить традиции… осознаём ответственность…

Это и для него казнь. За то, что так долго был не как другие. Что по-настоящему любил своё дело. Животных.

Любил хоть кого-то.

Эти, сопящие, отъедающие от него взглядами по крошке, едва ли способны любить.

А их торжество льётся на арену, как потоки жара. Мирио кажется плавящимся — от судейских взглядов…

— …прибегнуть к устранению, что и будет сделано на глазах почтенной публики.

Почтенная публика, урча и причмокивая, наслаждается последними крохами. Надломившимся голосом. Хрипотцой. Мирио сказал мне, что уже попрощался с волками — «до этого всего, вы же понимаете, потом…» Теперь он замирает молча на несколько секунд, прежде чем склонить голову и покинуть арену, махнув помощникам на ходу — выпускайте.

У меня желудок подкатывает к горлу — и духота вечера, тяжкое чувство Взгляда, запахи, мысль о том, что случится, стискивают будто в кулаке. Но я гляжу на Гриз — и забываю обо всём.

Я не видел её такой.

Испуганной. Почти паникующей. Сжимающейся, словно в ожидании удара.

Она дышит коротко и прерывисто, на бледных скулах горит лихорадочный румянец. Глаза широко распахнуты, но она словно бы и не здесь — в ином мире, где нет меня, Зрящей, соглядатая на последних рядах, комиссии из Акантора, журналистов, всех прочих.

Где происходит страшное.

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

Светлый круг арены расплывается в глазах. Ползут, извиваясь змеями, тени — к вечеру, во тьму. Смутный рокот издали — не вечного моря, толпы на трибунах.

Время застыло, подрагивая — и стелются над ареной три жертвы, распластавшись в прыжках. Весёлые, игривые жертвы, которые ещё не знают. Напротив них — пять убийц — в серых, пёстрых, рыжих одеждах, похожих на лохмотья… или на перья.

И они тоже ещё не знают. Что они скрывают за собой. Что стоит за их плечами.

В белом.

Хрупкий миг последнего равновесия, когда весёлые убийцы стремятся вперёд, а Неясыти ещё не разомкнулись, освободив дорогу, и вокруг падают, точно капли дождя, смешки и свист. Аманда тихонько воркует что-то над ухом — и все они вместе ещё не знают, что придёт сейчас…

Но она как будто уже знает.

Это как танец над зимней, обжигающей холодом водой — когда катишься всё ближе к полынье, и из-под ног с тихим потрескиванием расходятся трещинки, и вот-вот — захлестнёт…

Псовое Побоище. Почти три года назад. Хрупкий миг равновесия, после которого перевернулась чашка песочных часов, и стало — иначе, под ноги бросилась грань…

Хватит падать в этот колодец, Гриз. Хватит… падать.

Но вчера слишком ясно проступает через сегодня. Просто сегодня это страшнее.

Светлый круг арены — прежней и нынешней. Не песок — опилки. Тихий голос над ухом — теперь Яниста, встревоженный. Чувство взгляда в спину — как чувство подступающего прошлого. Ползут змеиные шепотки с трибун, как тени — во тьму, во тьму…

Хрупкий миг равновесия. Появляются на арене жертвы. Не расступаются охотники в пёстрых нарядах — отлетает в сторону ширма, выпуская из-за себя смерть.

И никто из них не знает, не чует, не понимает того, что вот-вот рухнет на арену, затапливая до краёв, переливаясь, выплёскиваясь вовне, не ощущает ужаса этого, не осознаёт, что вот сейчас, прямо сейчас, прямо сейчас оно придёт…

Никто из них — Вириди, Зрящая, даже тот, кто смотрит в спину, — не касался этого по-настоящему, не узнавал это — и потому они не могут представить, что это будет страшнее, чем тогда, что с каждым разом — становится хуже, и сейчас…

Гриз вцепляется пальцами в подлокотники, а потом в спинку сидения перед ней. Нужно держаться. Нужно не зажмуриться. Нужно быть готовой к тому, к чему подготовиться нельзя.

Две светлые арены накладываются друг на друга — одна над другой. Расплываются в глазах, оставляя лишь — трёх жертв, да белую фигуру, да то, что нависает над ними, охватывает их, расплёскиваясь, обжигающим маревом…

И тогда оно приходит.

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

Они ступили на арену неохотно, медленно.

С обречённостью жертвы. Или ребёнка, который знает, что сделал, и втайне надеется избежать наказания.

Вдруг взрослый не ударит? Вдруг простит? Вдруг всё будет по-прежнему?!

В обречённости Адуляра было подозрение. Затравленность зверя, готовность отстоять себя. Обречённость Вихря полнилась страхом — и он нервно приплясывал по знакомой арене. Обречённость Крайтоса была недоуменной, растерянной: чего привели? Работать надо? Трюк показать? А где тумбы для прыжков, кольца, игрушки…

А лицо Гриз побелело от потрясения, ожидания чего-то невыразимо страшного. Единый, Мел ведь говорила, Нэйш и раньше убивал при Гриз, и то, как на ней это сказывается… как я мог вообще допустить, чтобы она осталась, затмение, что ли, на меня нашло?!

— Уйдём отсюда, уйдём, прошу, — но она не откликнулась на шёпот, даже не услышала его. Она вся была там, на арене — и одновременно в своём ожидании, сулящем беду.

— Пожалуйста, пожалуйста, просто уйдём…

Ответом был невнятный звук — что-то вроде присвиста сквозь зубы. Гриз смотрела на арену, я невольно посмотрел вслед — и шёпот свернулся в липкий комок где-то пониже горла.

Чёрная ширма перед ним распахнулась обыденно и просто. Белый костюм из таллеи. Бабочка присела на лацкан — вот-вот вспорхнёт. Светлые волосы, заброшенные назад с мнимой небрежностью. Идеальное лицо с неподвижным взглядом — и полукруги возле губ, и змеиное жальце дарта слегка качается возле ладони.

Он застыл напротив Белого Трио — единый цвет, четверо убийц, но разные типы. Миг затишья, хрупкого равновесия, недоумения…

На трибунах ждали приветствия. Игольчатники пытались осмыслить — кто вышел к ним. Может, они думали, что это новый дрессировщик с каким-то невиданным стеком.

Вихрь замер с робкой надеждой, готовностью подчиниться и выполнить трюк. Крайтос в недоумении попятился. В позе Адуляра проступил вызов («Я — главный! Власть у меня! Я убил предыдущую, и так будет с тобой!»).

Я ожидал, что он будет актёрствовать. Слишком привык к этому в питомнике. Ждал, что постарается устроить представление — отдаст поклон публике, неспешно выйдет, покрасуется в уклонах и в выпадах… и, конечно, начнётся всё с того, что полукруги у губ расползутся в эту проклятую лёгкую предвкушающую улыбочку.

Мы все ждали. Но знала — она одна.

Гриз нагнулась вперёд со сведённым от напряжения лицом, вцепилась в сидение перед собой — и я увидел, как белеют костяшки её пальцев.

В тот же миг всякие признаки усмешки смылись с лица Нэйша неведомой волной. Рот превратился в узкую полоску на лице. «Клык» шагнул к волкам, не поприветствовав публику.

Стремительный росчерк белого — лишь чуть медленнее, чем дарт. Движение было слишком очевидным, и намерение, и взгляд, которым он упирался в вожака, — и Адуляр понял и подобрался — броситься…

Молча. Всё это происходило в тишине. Стихло дыхание зрителей, каждая секунда растянулась нескончаемым корабельным канатом, вспарывающим кожу рук. Два игольчатника развернулись за вожаком, а огромная тварь сделала пару стремительных шагов, замерла, целясь — ударить, смять, сомкнуть челюсти на горле — и ушла в бросок.

Ощутив под дрогнувшими лапами лишь воздух. Увидев вместо добычи — серебристый блик. Почувствовав не чужую — свою кровь. Когда дарт прошил горло.

Я не увидел момента, когда устранитель отступил. Не понял, была ли это ошибка неопытного убийцы против опытного, или Адуляру не хватило удачи. В тот момент я смотрел на лицо Гриз — на нём уже не было ужаса, было тёмное предвосхищение, прозрение, милое лицо моей невыносимой становилось почти жестоким, и пальцы до боли впивались в дерево сидения…

Наверное, такие лица бывают у тех, кого пытают смертью близких. И кто ни в какую не имеет право сдаться.

Когда я вновь взглянул на арену, Нэйш покончил с агонией Адуляра вторым коротким ударом. Тарелка арены наполнилась неподвижным вытянутым телом. И казалась расколотой из-за короткой полоски крови.

Устранитель повернулся к Крайтосу — тот почти ушёл в бросок следом за вожаком, но, когда тот упал, отступил. Мощный альбинос скалил зубы и морщил нос, и видно было — не знает, что делать.

Он хотел быть вожаком. Но не привык решать. И теперь обходил и обходил Нэйша с расчётом, что тот повернётся — и тогда Вихрь бросится на него сзади.

Или, может, наоборот — что убийца в белом отвлечётся на другого волка. И тогда можно будет ударить сбоку — и загрызть.

Но Вихрь словно врос в арену широко расставленными лапами. Иглы на его хребте поднимались дыбом. Волка колотила мелкая дрожь.

Нэйш же будто его и не видел. Он следил за пляской Крайтоса — тот трусил по арене, то приближаясь, то отдаляясь. Разрываясь между необходимостью атаковать и ощущением, что столкнулся со страшным, неизведанным — это было видно по наклону лобастой головы, Мел не зря учила меня «читать» эмоции животных…

Вздыбил иглы, метнул несколько в сторону устранителя. Промах. Нэйш даже не стал отступать. Крайтос затрусил дальше. Вновь остановился, метнул иглы ещё. Недолёт. Странный ропот поднимался на трибунах — им… нравится это зрелище? Или они обсуждают его? Волк снова затрусил, Нэйш поворачивался за ним — острие взгляда, острие дарта на ладони, несколько быстрых шагов, неуловимый момент сближения…

И сжавшиеся, побелевшие губы Гриз, будто в этот момент серебристое лезвие…

В вир болотный всё это.

Я положил свою руку поверх её. Стиснул, без слов говоря — здесь, с тобой. Держись, что бы ни рушилось на тебя сейчас, что бы ты не видела сейчас там… ты же видишь больше, чем я, да? Только держись, только… осталось уже немного.

Когда я вновь перевёл глаза на арену — окровавленный дарт возвращался в ладонь Нэйша. А на арене было два неподвижных тела игольчатников.

Словно две распластанные трофейные шкуры.

Третий сорвался с места и бросился назад, к кулисам. К выходу, к родной клетке, к прошлому, к спасению… Но дверь под кулисой была закрыта, и Вихрь ударился в неё, разодрав ткань и оборвав портьеру. Вскочил, понёсся по арене в попытке спастись — с поджатым хвостом, ссутуленной спиной…

Подальше от белой смерти.

Волк закружился по арене, оправдывая своё имя. Ударился в высокий борт, проскрёб по нему лапами, понял, что не выскочить. Отскочил, ударился в другом месте. Заметался, словно безумный — и это было завораживающе и жутко.

Белая фигура бросается в разные стороны, сходя с ума от запаха крови братьев, от чувства непоправимости сделанной ошибки, от того, что никто не защитит, как могла бы Тарра Уинслоу… От чего-то страшного, затопившего арену, где есть вторая фигура — белая, словно вырастающая из светлого пола. Незыблемая.

Игольчатник перестал метаться. Отполз почти что под наш борт, припал к полу, прижав уши. Потом упал на бок — «поза покорности». Замер, попытавшись зарыть морду в опилки в попытке спрятаться. Или в призыве пожалеть.

Может быть, в мольбе к тому, кто…

Горячие пальцы Гриз стиснули мою руку. Сжали до боли, до хруста — я едва удержался от позорного вскрика. Она смотрела прямо перед собой — не на Нэйша, а будто на что-то за ним. Или вообще в прошлое.

Смотрела с почти ожесточённым лицом — и её рука пылала, жёсткие рубцы шрамов впечатывались в мою кожу, а хватка крепла с каждой секундой.

Устранитель быстро подошёл к последнему из Белого Трио. Помедлил мгновение, глядя сверху вниз. Поднял дарт.

Я закрыл глаза. Свист. Судорожная дрожь руки Гриз на моей руке — и тишина под куполом.

«Клык» смотал цепочку, возвращая дарт в ладонь. Огляделся — спокойный, удовлетворённый.

Отвесил едва заметный поклон в нашу сторону, будто точно знал, где мы сидим. Развернулся и покинул арену.

Единый, я никогда не видел, как этот… убивает до того, и впредь больше не хочу. Не знаю даже, был ли он в тот момент человеком.

Тишину зала разорвал странный звук. Не аплодисменты — зрители молчали, то ли потрясённые последним ударом, то ли в недоумении от прощания.

Звук напоминал хрип, перешедший в сдавленный стон. Потом в разрывающий жуткий вопль — и опять в хрип…

Во второй ложе вспыхнули светильники на желчи мантикоры — и мы смогли увидеть.

Костистая фигура в чёрном бьётся в агонии. Раздирает пальцами воздух. И скручивается, будто ей причинили невыносимую боль, вцепляется пальцами в лицо, срывает вуаль, — лицо древней старухи, белесое, сведённое намертво ужасом, лезут из орбит глаза…

Хрип костенеет в глотке. И Зрящая валится назад. С помертвевшим лицом.

— Целителя!

Кто-то крикнул это первым, а потом подскочили все — в зале и в ложах, продрался голос Мирио Эрнсау («Мать Аканта!») — во второй ложе завизжала какая-то дама, которую раньше не было видно, и посыпались версии и вопросы: «Кто она?» — «Девятеро, это яд, её отравили!» — «Магия удушения…» — «Здесь Гильдия Чистых рук!»

— Целителя! — неслось в воздух. — Целителя!

И визжала дама во второй ложе, и кого-то рвало омарами, а кто-то давился криком…

— Провокации не будет, — пустым голосом сказала Гриз.

Мёртвая хватка на моей ладони разжалась за пару мгновений до этого. И моя невыносимая выглядела слишком спокойной. Хоть и измотанной.

— Что?

— Говорю, не будет провокации. Испытания. Пока что. Некому на него посмотреть. Чтобы дать пророчество.

Это звучало… дико. Даже на фоне того, что случилось только что. Меньше всего я от неё ждал таких слов после смерти человека.

— Нужно… пойти туда, — я заглянул ей в лицо, попытался было притянуть к себе, но она отстранилась, показала рукой — не сейчас. — Я… давай пока что уйдём, тебе лучше на воздух, пойдём, выйдем из зала, я просто вернусь, посмотрю, может, можно как-то ещё помочь…

— Ну, что ты, — Взглянула на разбитую тарелку арены и три тела на ней. Потом на взбаламученный зал, панику во второй ложе. — Тут уже не поможешь.

Нэйша я застал, когда Гриз отправилась утешать Мирио Эрнсау — мне не удалось убедить мою невыносимую покинуть поскорее страшное место.

Устранитель не спеша оттирал белый костюм в выделенной для него комнатке. Стараясь не пропустить ни единого пятнышка.

— Уже трогаемся обратно, господин Олкест? — осведомился он как ни в чём не бывало. — Или хотите спросить о чём-то?

— Всего об одном. К какому типу убийц вы отнесёте себя?

Я получил в ответ светлую улыбочку в сочетании с выпивающим душу взглядом.

— Сделайте милость, определите сами. Или спросите у Гриз. Мне это пока что так и не удалось.

Глава 1

ЛАЙЛ ГРОСКИ

«Гроски», — промолвил Сквор. — «Гроски».

Возможно, горевестник имел в виду, что я вскорости отдам концы. А может, обозначал моё нынешнее состояние.

Попробуйте чувствовать себя лучше, когда Камень выдал вам Печать-Снежинку, а на дворе вот уж который день невыносимая жарень, а обновлять ледники и охлаждать животных с севера и страждущих коллег — ваша прямая обязанность.

«Гро-о-оо-оски… Жарко, Гроски!»

«Жестокое сердце», — вставила подружка горевестника Сильфа. Гордая своим восседанием на гнезде, а потому говорящая редко, но уж по делу.

Двух горевестников я не снёс. Застонал сквозь зубы, поднял ладонь и вытолкнул через Печать струю холода.

Не то чтобы это сильно помогло: обстановка во всём питомнике была накалённой.

Звери в клетках и загонах расползлись по теньку, под специально сделанные для них завесы. Только даматские гарпии выжаривали паразитов из перьев, благосклонно пощёлкивая клювами вслед: «Как насчёт перекуса? У тебя, кажись, много лишнего на теле». Да ещё алапарды предавались полуденному сну, вывалив под яркое солнце медовые пузяки.

Вольерные забились в ещё более глубокие щели. Посетителей не было с середины девятницы — как и срочной работы. Так что ковчежное «тело» заседало внутри единственной прохладной (по причине меня) комнаты. Выплёскивая дурной настрой из-за жары, болезней зверей и всякого другого.

Всяким другим был устранитель Рихард Нэйш.

Очень может быть, в его блокнотике значилось что-то вроде «Недобор плановых устранений – 78, недобор вскрытий — 34, недобор запрепарированных бабочек и мозгов — оч. мн., срочно наверстать!» — так что с начала Луны Стрелка Нэйш каким-то образом достал всех или почти что всех.

Мел при упоминании «клыка» шипела и покрывалась пятнами. Янист каменел ликом и скрипел зубами. Гриз в принципе была мрачна со дня устранения Белого Трио. Аманда напевала сквозь зубы о белой ткани, которая чу-у-у-удно идёт на похоронный саван (Боженьки, её-то он чем допёк?!).

Я же человек мирный и совершенно (вот совершенно!) к мести не склонный, потому вчерашняя просьбочка «Нужна помощь при срочном вскрытии, тебе же не впервой, да?» и то, что последовало потом (два часа в узкой коморке с мясницким запахом и командами наподобие «Подержи селезёнку»), почти не повлияли на лучезарность моего настроения. Как и моё явление из каморки — по уши в кровище и сразу пред ясны очи одной из новых возможных благотворительниц, решившей нагрянуть вечерком в «Ковчежец» без предупреждения.

Я, конечно, самую малость подпортил развесистый монолог Яниста о том, как мы заботимся о больных зверушках. Да и благотворительница едва ли нагрянет ещё — с предупреждением или без.

Но честное слово, на моё отношение к «клыку» это уже как-то и не повлияло.

В общем, в стане поклонников Рихарда Нэйша оставались пока что Уна (тихонечко вздыхающая из угла) и… ну да.

— Шикарственно! Нет, вы послушайте: «И вот устранитель, безмолвно вздымает страшное своё оружие, обращая лик Судии к кровожадным тварям. Безымянное олицетворение справедливости…» Почему безымянное-то?

Кани ещё бледновата, а Печать работает через раз, зато рука уже двигается вовсю — переворачивая страницы газет. Восторженное раскапывание подробностей о Белом Трио идёт полным ходом.

— Одно из дополнительных условий, — ворчит Гриз со своего места у Чаши. — Я обговорила с Мирио насчёт прессы — не хотела, чтобы светили нашу группу напрямик.

Она разбирает накопившуюся почту — вспарывает конверты маленьким ножичком, пробегает глазами и швыряет в холодный пока камин.

Шлёп. Шлёп. Шлёп. Янист смотрит на ножичек несчастными глазами.

«Бе-е-е-елый саа-а-а-аван, — напевает под нос Аманда, растирая в ступке нечто полынное, антиблошиное, — что ж ты вьёшься погреба-а-а-альной простынёй…»

«Гроски, жарко! Жарко!»

— «…кажется олицетворением Лина-Стрелка, пришедшего покарать тварей, которые осмелились восстать на людей». Уна, ты читала?

— Я… я… э-э…

— Пш-ш-ш-ш-ш, С-с-с-стрелок недоделанный, чтоб ему все стрелы в…

«Гроски, жарко! Жестокое сердце! Жарко!»

«Скоро бу-у-у-удет белый саа-а-а-аван под твоею головой…»

— Э! Тут написано — трагедия. В смысле, в остальных газетах пишут, какая-то старушка бахнулась в обморок от нашего неотразимого. А тут будто бы померла. И что она была Зрящая. Чего ж она там такого узрела?

— Пш-ш-ш, ясно что, Палача за работой, кто хочешь сдохнет…

Губы Яниста вздрагивают, кривятся — что-то знает, но не может сказать…

«Белый са-а-а-аван…»

Сейчас у меня в котелочке вскипят мозги. И радостно устремятся в окружающий мир. Чтобы зашипеть в унисон с Мел и испариться.

— Гриз! Там это… курьер. Только странный чего-то.

Загорелая мордочка Йоллы возникает в щели. Гриз поднимается и скрывается в дверях, а Йолла какое-то время ещё торчит: белобрысые волосы выгорели до желтизны под солнцем, с носа слезает кожа, за щеками упрятана Сплетня.

— Совсем дурак и ничего не понимает! Вызов, грит. Нэйша мне, грит! Я будто знаю, где он! Грю — так, може, он на вызове, или у себя в подсобке кого-то режет…

— П-ш-ш-ш-ш!!!

— Грю — вам надо госпожу Арделл, она с вызовами решает. А он упёрся, как грифон, а сам идти не хочет, ва-а-а-ажный… А тут Лортен шёл мимо, услышал — Академия, ка-а-а-ак вцепится в того курьера… Грит — я тут главный, и вообще… Ой, побегу, може, Гриз их разгонять будет!

Голосок Йоллы уплывает в медовое марево, истекающее зноем.

— Вызов на устранение в Академию, — тихо говорит Янист.

— Лортен, — отвечаю я.

Мел ограничивается ещё одним звуком рассерженной кошки. Горевестник в клетке театрально прокашливается и готовится возвещать нашу кончину.

— Мать моя мантикора, — бурчит Кани. — Такие возможности пропадают.

Бах!

На пороге объявляется Гриз Арделл. На Гриз Арделл лицо того, кто говорил с курьером из Академии и Лортеном одновременно.

В пальцах намертво стиснут конверт с огроменным гербом Академии Таррахоры — целящая длань поверх меча на фоне книги.

— Нэ-э-эйш! — орёт Гриз, не утруждая себя подниманием по лестнице. — Нэйш!!!

В мгновенно наступившей тишине густо икает из своей клетки Сильфа. Тихие шаги по коридору сверху.

— Мне показалось, вы…

— Спускайся! Ты об этом знал? Ну?! Ты же сегодня ночью дежурил по Чаше!

— В самом деле.

Виновник шипений, песенок про белый саван и моих желаний вернуться в прежнекрысиное состояние и перегрызть кому-то глотку неспешно пересчитывает ступеньки длинными ногами в белых брюках. Белая рубаха с закатанными рукавами. Серебристая бабочка у воротника и ровнёшенький загар на безмятежном лице.

В безмятежность лица отправляется конверт.

— Ты получал вызов?

Нэйш перехватывает конверт, извлекает содержимое легко, как кишочки из гарпии. Пробегает глазами, хмыкает.

— Да, что-то было ночью. Стандартный вызов на устранение…

— По-твоему, стандартный?

— Ну, они не сообщали детали, просили только оставаться на месте до того, как они вышлют официальную бумагу. Академия, ты же знаешь.

Гриз длинно выдыхает сквозь зубы. Глядя на интерес естествоиспытателя на лице «клыка» — ух ты ж, да у нас тут страсти!

— Ты не известил меня.

— Это была всего лишь предварительная договорённость о контракте. Официальный запрос, — приподнимая конверт. — И потом, учитывая то, что вызов касается одного меня, более того — на этом даже настаивают… Устранение. Одна особь. Убившая человека. Насколько я помню, в прошлый раз ты не препятствовала.

— Насколько помню я — ты не на вольных хлебах, Нэйш. И тебе нужно разрешение непосредственного начальства. Так?

Кани за спиной Гриз воздела руки и одними губами произнесла: «Р-р-раунд!»

В дешёвеньких романчиках про такие напряжённые переглядки пишут «И пала тишь». Тишь действительно пала — секунд на пять. И было в этой тиши многовато про предыдущий вызов в цирк Эрнсау и Белое Трио.

— Ты решила не брать вызов?

— Решила, что один ты туда не пойдёшь. Лайл. Мел. Янист. Готовьтесь на выезд. Время — полчаса. Я тоже в группе. Уна, Аманда — в готовности. Кани — извини, в следующий раз.

— …Девятеро на меня точно за что-то рассердились…

Аманда тут же бросила антиблошиную притирку и перебралась поближе к Кани — утешать и подкармливать сладостями. Попутно обратив к Гриз чёрные звёзды глаз:

— Серьёзный состав, сладенькая. Что-то случилось, да-да-да?

— Случилось то, что во всей этой бюрократической мути есть несколько моментов, которые настораживают.

Гриз отобрала письмо у «клыка» и перекинула Янисту.

— Первый — не указан вид животного. Второй — они настаивают, что речь идёт точно об устранении. Третий — срочность и сумма…

— Они что — платить на этот раз вздумали?!

— Да, и щедро. А ещё там есть кое-что о неразглашении и… Янист, ещё что-то?

— Сходу — только вот эта фраза о «нападениях», трагических случайностях. «С прискорбием» и… Единый, написано чудовищно размыто, и таким слогом, что вообще мало что можно понять.

— Потому что это то, как они пишут. Но всё вместе заставляет сделать выводы… Лайл?

— Смерть на территории не одна. Что за тварь — господам академикам неизвестно. Или известно, но её нужно быстренько замести под коврик так, чтобы это не выплыло. Срочность и цена — из-за того, что тварь крайне опасна. А господа Академики сейчас подобны младенцу в колыбельке.

— Плачут, ходят под себя, ничего не понимают?

Я жестом показал, что Мелони Драккант правее правых.

— Дело опасное, — заключила Гриз, — уже хотя бы даже потому, что это Академия… объясню по пути. А теперь все, кто идёт на выезд — давайте поближе сюда.

Сюда — само-то собой к клетке наших халадрианов. В последнее время Сквора поотпустило после весны. Семейная жизнь, общая большая клетка — Гриз говорила, это сказывается на его способностях. И что наш горевестник уже довольно-таки сносно может проречь чью-нибудь возможную кончину.

— Ехехехех, — с предвкушением выдала Сильфа со своего гнезда (частично свитого из поэтических амфибрахиев). Однако же попыток к побегу не предприняла. Сквор же, повинуясь жесту варга, покинул уютную квартирку, вскарабкался на клетку и оглядел компанию.

— Сирил? — этак ещё и горевестники начнут брать творческие псевдонимы.

— Если ты так хочешь, — согласилась Гриз. — Посмотри на нас, Сирил. Посмотри на группу. Кому грозит опасность? Кто умрёт?

Помнится, Аманда поясняла, что халадрианы видят основную вероятность донельзя конкретно. И спрашивать их нужно конкретно, без всяких там «может умереть» или «возможные проблемы».

Глаза здоровенного, похожего на серебристого скворца птаха, заволокло молочным туманом. Какое-то время он только скрипел и потрескивал. Мы молча стояли вокруг клетки — чтобы смотреть в наше будущее горевестнику было легче. Уна драматически пошмыгивала носом. Мел закатывала глаза. Я прикидывал, что с моей отшибленной судьбой — горевестник выдаст моё имя. Но не просто так, а со смачной прибавочкой в духе «Мучительно». Или там: «А вы сомневались?».

Сквор скосил проясневшие глаза. Распушил перья, прочистил горло, будто собирался петь. И выпалил, не сбиваясь:

— Нэйш-Нэйш-Нэйш-Нэйш-Нэйш-Нэйш!

После чего умолк, весьма довольный собой.

Уна пискнула что-то невнятное и, кажется, трагическое.

— Как его не стошнило этим словом, — буркнула Мел. В голосе у нее было здоровое такое удовлетворение.

Устранитель, к которому оказалось приковано общее внимание, приподнял брови, как бы говоря: «Да я-то что?»

— Что обозначает повторение? — подозрительно осведомился Янист. Сквор презрительно оглянулся на него с клетки. Разве что лапой у виска не покрутил.

— Что у меня праздник, — под нос уронила Мел.

— А-а-а, может, обойдемся в этот раз без «клыка»? — мягко вклинилась Аманда. — Рихард, душечка, почему бы тебе не взять отводной. Попить зелий, послушать добрые песни. Я не говорила тебе, какой у тебя измотанный вид в последнее время?

Более цветущей, чем Рихард, в помещении вообще выглядела только сама Аманда, и то за счет чисто женского обаяния.

— А он не мог что-нибудь не то съесть? — поинтересовался я с вполне обоснованным недоверием к птичке. — Или там… может, у него весна продолжается. Вообще, он разве когда-нибудь повторял чье-нибудь имя во время вестничества?

— Вообще, повторял, — хмыкнула Мел. — Твоё. Когда ты влетел в Триграничье с чокнутыми рабовладельцами.

Ну, вот и зачем, спрашивается, я полез выяснять.

— Тогда же не сбылось, получается.

— Ну, надо же, чтобы и сбылось когда-то, а?

Гриз потирала лоб, сворачивая и разворачивая в руках бумагу от Академии.

— Не получится, — пробормотала, поморщившись. — Ладно, нечего стоять, едем все. Кроме Уны и Аманды — вы мне тут нужны будете. Нэйш… тебя все равно бесполезно предупреждать. Просто не стой в дверях.

Короткий взгляд, который я успел поймать перед тем, как мы отправились собираться, мне не понравился. Он прямо-таки орал о том, что Арделл не собирается оставлять «клыка» без присмотра. Особенно после таких знамений.

И можно даже не сомневаться — кого она приклеит к Нэйшу в качестве няньки.

Крысы очень хорошо чуют неприятности.

МЕЛОНИ ДРАККАНТ

В «поплавке» настроения разные. Принцесса, например, смешно дуется. Это он после утренних разборок — нечего было лезть с притиркой к тхиорам, пусть скажет спасибо, что у него нос на месте. Ну да, я поинтересовалась — под какой подушкой у Грызи он забыл мозги. Его б подлечить, а то лечебка Тройоло не справилась.

Грызи, пожалуй, озабочена. Всё не отпускает бумагу с печатью ректориума Академии. Пытается ещё что-то вытащить из бюрократического ребуса. У меня от этого слога Печать отмирать начинает: «Соблаговолите прибыть для всестороннего исследования феномена становления наших студентов звеном пищевой цепочки неквалифицированной до сей поры сущности», нет уж, спасибо большое.

Мясник изображает мебель со своим блокнотом. Сочиняет себе эпитафию — после добреньких предсказаний Сквора. Или малюет памятник. В цинически-извращенной форме бабочки. Удивляюсь, как это Плакса она не свинтила Сири голову за покушение на святое. Уезжали — приковалась из угла к своему кумиру овечьим взглядом, полным слез. Небось, сейчас прокручивает в уме, как бы напроситься в Академию вслед за нами, а там получше сигануть на Живодёра и заслонить собой. А после умчать на руках в закат (сильно подозреваю, что Нэйш такой участи предпочтет шесть раз помереть разными способами).

Радостных красок в это всё пытаются добавить Бабник и Пухлик. Первый напросился с нами в обычной манере («Ну вы что, у нас же тут совсем нет работы, а там такие студенточки, м-м») и теперь живописует второму традиции Академии. Пухлик кивает в попытках внимать, но направление воспоминаний Лортена (карты, юбки, все злачные места в окрестностях) малость сбивает с толку.

— …рекомендую «Вертеп», так и знай. Лучшее место, чтобы встретить кого-нибудь с очаровательными ножками. И плюнь в глаза тому, кто скажет, что у академских магичек очаровательны разве что глаза — спасибо свободе нравов! Само собой, студентов мужеска полу там, конечно, больше — но не могу сказать, что это создает какие-то препоны. Разве что вокруг многовато длинноволосых, так что при определенном… гм, градусе… рискуешь перепутать, хотя мне-то удавалось избегать…

— Да ладно тебе, — мрачновато отзывается Гриз, — это не тебя мы извлекали из спальни у академика?

— Духовная беседа, только и всего. Кста-а-ати, дружище, это то, чего тебе там нужно опасаться. Беседы и теории! Понимаешь, когда грозная матерь моя пристроила меня в Академию, я-то представлял себе всё малость иначе. Веселое студенчество, попойки, оргии, дебоши…

— Смахивает на городской совет тильвийского Овигера, — под нос вставляет Пухлик.

— …девчонки, дуэли… До сих пор не понимаю, как я пережил удар действительности. Фи! Сборище увлеченных наукой снобов.

Рыцарь Морковка пробуждается и расчехляет клинок справедливости. Потому что там же книги.

— Вообще-то, в Академию не попадают случайно. Для богатых есть сотня мест, куда поступить еще, — те же частные пансионы с высоким престижем. Те, кто идёт в Академию с оплатой — как раз интересуются наукой. Не говоря уж о том, что для бедных, но талантливых получить диплом акм-Таррахоры — путь в жизнь…

Бабник моргает оленьими глазами. И заявляет, что его нежная натура многое может перенести, но не девушку, три часа обсуждавшую артефактологическую структуру Камня. А потом попытавшуюся ему еще и свои зарисовки магических схем показать.

— Ты, значит, не закончил, — подводит итог Пухлик.

— Полгода научной тюрьмы. О, боги, боги, как сладок был воздух свободы!

А уж как в Академии-то дышалось после того, как туда перестала наведываться его матушка. Небось, месяца три возносили молитвы академическим богам.

— Кто-нибудь вообще учился в этом месте? — не отстает Пухлик. — Или там… из знакомых, а? Довелось наслушаться о второй — в смысле, Академии Элейсалина. Вроде как, элита, престиж всё такое.

Судя по физиономиям, высшим образованием никто особо не озаботился. Меня-то вообще готовили разве что в добропорядочные жены — опять же, на кой-платить кругленькую сумму, мозги сушить? Вот Янист одно время был помешан на идее пойти в Академию.

— Ну-у-у, я слышал о том, что в академии Элейсалина очень гордятся своими традициями… там обучается аканторская знать, и туда так просто не попасть. Однако там, как бы это… царит такой тысячелетний разврат с попойками и дуэлями пополам, что я никогда бы не сказал, что они почти граничат с Ирмелеем…

— То есть я просто выбрал не ту академию?! Ты разбиваешь мне сердце!

— Не была во второй, — замечает со смешком Гриз, — оттуда не было вызовов, может, у них кто свой работает с животными, а может, и вовсе не работает. Варгов так-то не жалуют в научных заведениях. Да и рассматривают разве что как наглядное пособие. Кстати, раньше при Академии Таррахоры был особый корпус, посвященный изучению природной магии. Бестии, виры, даарду…

Была б здесь Шипелка — сказала бы пару ласковых на родном языке. По поводу изучения её народа.

— А теперь вот, — Грызи разводит руками. — Отдельного факультета нет, системного изучения нет… Одно из самых опасных мест. Расположение препаскудное: с одной стороны Академия и ее территория напрямую врубается в лес, со второй там равнина, холмы, ручьи-болота и несколько деревень. На самой территории полно пещер, озер, рощ — есть пара заболоченных виров. Повсюду куча магических книг и артефактов, в окрестностях бродит куча студентов. Разного пола. Остальное можешь довообразить.

Пухлик спадает с лица. Довообразил.

— Чаще всего вызовы связаны с собственным зверинцем Академии. Господа академики изучают живность, господа академики держат живность, господа академики ни черта не знают об этой живности. Вернее, знают, но то, что прописано в фолиантах. Об заклад побьюсь, они все еще уверены, что василиски вылупляются из яйца петуха, высиженного жабой…

Грызи — олицетворение дипломатии. Этим ученишкам банку с червями не доверишь. Вспомнить только то, как они приняли самку мантикоры за самца. Сперва долго изучали «феномен», потом вызвали нас. Посмотрите, мол, у мантикора с питанием не то, вон как раздулся, рычит и опростаться не может почему-то. И нет, конечно, он не рожает, что вы можете понимать, убогие.

— Половина на половину, — тем временем отвечает Грызи на вопрос Пухлика. — Бывает, просто забывают закрывать вольер. Или кормят какой-нибудь дрянью по небрежности. Забывают про осторожность в период гона. Животные сцепляются между собой. А бывает — подкинут что-нибудь этакое, чего вообще не ждешь. Был случай, когда студент отправился домой, в деревню неподалёку. Зачем-то потащил с собой магические книги, перевод которых выполнял. Дома младшие дети добрались до книг, что-то перерисовали, что-то произнесли — причаровали к деревне всех грифонов окрестности. Деревня пострадала довольно-таки сильно…

И это еще если не брать их чертовы эксперименты.

— Помнишь историю с драккайнами? — тихо напоминает Морковка.

Старая гвардия, включая меня, оглашает «поплавок» дружным стоном. Пухлик почёсывает щёку.

— Слышал как-то насчёт этой… группы Мантико. В газетах было точно… хм, чокнутый учёный, который лет семьдесят назад хотел драконов возродить? Вроде как, наплодил штук семнадцать, они пережрали половину Академии и всю его группу…

— Враньё.

— Легенды, — Грызи косо усмехается. — Я вообще-то и не такое ещё слышала, в том числе в Академии. Варги даже отправляли официальные запросы. Хотели узнать, что за новое животное появилось в Кайетте.

Это что-то новенькое. Прежде она о таком не говорила.

— От Аэрвена Ауолло, — отвечает Грызи на мой вопросительный взгляд. — Он ведь был учеником Арнау. Говорит, его учитель связывался с Академией. Тогдашним ректором. В двадцатых годах, когда драккайны только начали плодиться, Патриц Арнау забил тревогу первым, начал проводить собственное расследование — всё-таки агрессивный новый вид, к тому же умный и способный скрещиваться…

— И что?

— И ему отказали. Академия не любит делиться тайнами. Здесь же речь шла о смерти студентов и бегстве целой группы сторонников Мантико — а там и преподаватели были. В общем, они старались это замять изо всех сил, и Арнау удалось только узнать, что был обряд на основе некой реликвии — якобы останков дракона, найденных в древней гробнице. Обряд включал человеческую жертву, кровь разных животных и вир знает, что ещё. И если Арнау и удалось там отыскать что-то ещё…

— Ну?

Грызи жмёт плечами.

— …то его ученик об этом молчит. И песенки поёт — он, в общем… не то чтобы полностью пришёл в себя.

Морковка приоткрывает рот с полуобиженным видом. «Почему я-то об этом не знаю?» — вир побери, станет Грызи ему каждый день полные отчёты готовить, как же. Она вон вчера моталась к Чудику — это дружок того самого Найви, или Аэрвена, или как его там, психованного деда-варга-отшельника. Видно, там и пересеклись, и Найви прошибло на воспоминания.

— В общем, они получили перводраккайну. О которой до сих пор никто не знает, как она выглядела… или выглядит.

— Боженьки! Думаешь, ещё не сдохла, за семь-то десятков лет?

— Судя по легендам, драконы жили много больше.

У Морковки загораются глаза. Ну всё, забивайтесь под лавку, укрывайтесь ящиками — сейчас нас ждёт лекция о драконах. И благородных рыцарях, которые их якобы убивали. Со сносками на всё, что малый прочитал за последние лет пятнадцать. «Бла-бла-бла, в восьмом томе такой-то энциклопедии сказано, что драконы — порочные создания, а вообще-то их никто в лицо и не видел, а воспоминания и легенды рознятся, как истории похмельной Грымзы, да и вообще — на картинах Верлина Одутловатого они изображены людьми, только огнедышащими, с нарушенным Даром, а вот есть ещё древняя поэма про дракона-оборотня…»

Лортен едва слышно выдыхает «Памагити, я уже как будто ТАМ». Явно разумея Академию.

Добро пожаловать в мой мир, господа. Я-то всё это в детстве пережила.

Оставшуюся дорогу Морковка распинается насчёт драконов, а Грызи просвещает Пухлика насчёт истории постепенного появления драккайн. Я со скуки думаю, чем бы прикормить пока что дикую огнистую лису Пегги. И чем бы дать по шее вольерным, которые вчера не закрыли на клетке шнырка Кусаки пятый замок (минус два часа жизни и восемь дюжин яиц). И как бы не вляпаться во взгляд Его Светлости (взгляд направлен на Грызи и так и говорит: «О, уйдем же, уйдем со мною, я спасу тебя от всех ужасов жизни!»). Взгляд начал появляться у Морковки после вечера поэзии с сиренами и Птахой Сапфи. А после недавней поездки в цирк Эрнсау почти и не пропадает.

К Академии подплываем со стороны основного канала. И основного входа. Того, который призван поражать величием неокрепшие умы. Поэтому стена утыкана выступающими из нее лицами, надо думать, знаменитых магистров-магов-академиков. Такое ощущение, что все они разом рванулись из своего жуткого заведения, попытались пробежать сквозь стенку и дружно застряли на последнем шаге. Теперь вот созерцают волю сотнями печальных каменных глаз.

В кованые ворота можно пропихнуть среднего размера дворец, древнего дракона или эго Лортена. Встречает нас, само собою, привратник — хорошо знакомая и остро нелюбимая личность. Древний дедуган с герцогскими баками, взглядом закоренелого законника и желанием загородить собственным телом вход на территорию любому пришлому. Писульку, которую сует ему Грызи, дедуган изучает по буквочке, величественно бросает: «Ждите!» — и уплывает внутрь двора.

Проверенное дело, теперь можно на привал располагаться.

Только вот что-то дает сбой, потому что к воротам нервной прискочкой движется магистр Дарпи собственной персоной. Второй по молодости член ректориума (всего-то полсотни лет), обладатель странно сшитого пыльно-малинового лапсердака (или это мантия такая?) и отвечающий за безопасность местной территории.

— Госпожа Арделл… — блеет магистр и очень, очень потеет блестящей лысиной. — Мы не ждали… таким составом…

— Правда? — тянет Гриз.

Дарпи любезен, виноват, потлив, но тверд. Простите, мол, извините. Зря вы сюда тащились. На территорию я вас всё равно не могу пропустить.

— …видите ли, приглашение было адресовано только господину Нэйшу.

— Да, — ответствует Гриз, взмахивая этим самым приглашением, — я прочитала.

Мясник чуть ли не облизывается, созерцая ситуацию. Дарпи поглядывает на него с неприличным прямо вожделением. Потирает ручки: вот-вот схватит и втащит на территорию. Надеюсь — чтобы сотворить там с Нэйшем что-нибудь противоестественное.

— Мы не хотели бы показаться неучтивыми, — мямлит Лапсердак на редкость неучтиво. — Но необходимости в вашем вмешательстве, госпожа Арделл… необходимости нет. Ректориум решил, что вышедшее из-под контроля животное опасно… подлежит немедленному устранению… мы решили обратиться за помощью к специалисту.

— Мы работаем в группе, — напоминает Грызи, но Дарпи только потеет и стоит на своем: животное опасно, животное неконтролируемо, и ректориум бы предпочел не рисковать нашими драгоценными жизнями.

Скепсис Гриз чувствуется прямо со спины. И то понятно, у нас тут тоже вполне себе опасное неконтролируемое существо. Прикажете оставить наедине с куда более безобидными зверушками?

— Поверьте, господин Дарпи, наша группа работает не первый год и привыкла к неожиданностям…

— Ректориум принял решение привлечь только господина Нэйша, — стоит на своем истекающий потом Лапсердак. — За время сотрудничества мы оценили его качества…

Славные качества. Не забудьте только уточнить — как вам, быстро и эффективно или зрелищно и эффектно. Я видела в исполнении Мясника то и это. Странное дело, от всего выворачивает одинаково. Может, потому, что он слишком уж наслаждается тем, что творит.

— …и надеемся, что его способностей хватит, чтобы справиться… без сопровождения.

У меня за спиной затыкается даже Бабник, который вдумчиво обсуждал с Пухликом сорта пива в окрестных заведениях.

Если я хоть что-то понимаю — нас сейчас обозвали свитой господина Нэйша.

— В самом деле, госпожа Арделл, — вмешивается Мясник, — я вполне способен справиться без… сопровождения.

Гриз бросает в его сторону взгляд, в котором явственно сквозит: «Тебя спросили?» Встряхивает головой и закидывает далеко за горизонт политес беседы.

— Так не пойдет. Ковчежники — не наемники, которые предоставляются в разовое пользование за почасовую оплату. Куда и как направлять своих работников — решаю я. После того, как узнаю, с чем имею дело. Может быть, вам стоит обратиться в Гильдию Охотников?

Дарпи только что глаза не закатывает и принимает вид всегдашней снисходительности (о нет, я тут магистр, а мне приходится выслушивать какую-то девчонку). Он уже малость овладел собой, губа дрожать перестала. Только вот лысина потеет на редкость ожесточенно. И я вдруг понимаю: они уже обращались в эту самую Гильдию. И не желают рассказывать, что из этого вышло.

— Госпожа Арделл, будьте же благоразумны. Насколько нам известно, господин Нэйш… выполнял определенные заказы… до работы в вашей группе. Это разовая работа. Совершенно точно — устранение. — Он старается говорить медленно и внятно, будто с умалишенной разговаривает. — Присутствие вас и… остальных работников, — малоприязненный взгляд в мою сторону, — признано ректориумом нежелательным.

Лапсердак видит, что его доводы разбиваются об упрямство Гриз и идет с козыря.

— Боюсь, мы сможем предоставить гонорар только господину Нэйшу.

«Боженьки, — бормочет позади меня Пухлик, — прям-таки удар ниже пояса».

В ответ на болезненный пинок по вечно ноющей бюджетной ране Гриз сужает глаза (мне и видеть этого не надо) и пожимает плечами.

— Прошу прощения за настойчивость. Мы уплываем.

И дает знак остальным вернуться к «поплавку».

— Но… господин Нэйш… — заикается Дарпи.

Господин Нэйш разводит руками. Ой-ёй-ёй, начальство потянуло за поводок. Жалость-то какая. Ничего не поделаешь.

«Тело» разворачивается на месте. С очевидным намерением топать до «поплавка».

— Пятнадцать секунд, — говорю под нос.

— Десять, — не соглашается Пухлик.

— Увидим, насколько плохо, — шепчет Грызи.

Через семь секунд из-за спины раздаются жалобные призывы. Очень похожие на вопли серной козы в брачный период.

Из воплей следует, что если уж мы так настаиваем — всё можно обдумать. Но решение должен принимать ректориум. И Грызи придётся перед этим ректориумом предстать. И дело щекотливое, неотложное, и неизвестно, как отнесутся коллеги к такому повороту событий. И он надеется на нашу деликатность. И нам придётся действовать быстро и осмотрительно — и в контракте будут обязательные пункты по поводу неразглашения…

— Быстро и осмотрительно — это же прямо про нас! — влезает сияющий Бабник. — Можете считать, что тварь мертвёшенька. Уже плывёт в Водную Бездонь! Кстати, а где мы можем расположиться? И как насчёт дружеского обеда, Дарпи, дружище? Небольшой обед, пара бокалов… обсудить деловые подробности, а? В конце концов я, как основной представитель питомника…

Облапливает магистра за плечи и любовно трясёт. В Дарпи, кажись, даже что-то гремит. Может, оставшиеся мозги. Кажется, они даже сквозь лысину проступают.

— Я, э-э-э-э, пришлю студента, который вам всё покажет. Пока что вам лучше подождать… да, у этого входа, вероятно. Госпожа Арделл, ректориум соберётся скоро, и если вы хотите поторопиться…

— И я вообще-то не решила, берём ли мы это дело.

Лапсердак с размаху заглатывает какую-то ещё нудную тираду.

— Но вы сказали…

— Я сказала — после того, как узнаю, с чем имею дело. Пока что мне нужно от вас всего два ответа. Сколько у вас трупов? И что за животное?

Вид у Дарпи такой, будто его пытают. Истекает потом, раздражением и страхом прямо в захвате Лортена.

— Три… — выжимает из себя через силу. — Три… и мы не знаем.

После этого уже даже с какой-то обречённостью пропускает нас на территорию. Машет рукой — мол, идите в нижний парк, там гостевой павильон… ну, вы знаете. Подождите, пока ректориум не примет решение. Ну, можно осмотреть территорию — вдруг получится устранить тварь сразу.

На этом моменте Лапсердак ловит взгляд Грызи и бьёт рекорды потливости. Потом бормочет что-то о том, что он пришлёт студента-проводника. И уволакивает Грызи разбираться то ли с ректориумом, то ли с бумагами.

За Грызи неотлучно следует Морковка, и какое-то время я раздумываю насчёт нового прозвища. Подойдёт ему «Репей» или нет?

Дальше тащимся компанией-мечтой. Бабник не затыкается о местных традициях и высматривает студенточек. Пухлик помалкивает и обдумывает что-то. Палач позади раздражает. Хоть сейчас на постамент. Из тех, которые в верхнем парке повсюду, среди чахлых клумбочек и геометрических кустов.

На постаментах — научная слава академии Таррахоры. В чёрном и белом мраморе. С заумно-снобскими рожами. В обнимку с книгами и научными приблудами. Парадный фасад-замануха.

Безветренная прохлада верхнего парка. Грустное журчание фонтанчика. Переход с колоннадой, арка, потом ещё арка, древняя кладка, арка, стены с кучей памятных табличек.

Громада высится над нами. Древняя, злобная старуха Академия. Распухшая от тайн, обвешанная замками и табличками, медалями, традициями, нацеплявшая на себя башенок. Украшенная кружевом арок и стекляшками узких, заляпанных окошек. Сейчас захрипит: «Кхы…кхы… да как вы посмели, неучи, осквернить мои святые стены!»

Воняет затхлостью, старой кожей, многолетним упадком. Мокрицы и многоножки разгуливают по стенам — не боятся солнца рядом с вечной сыростью. В трещинах плит под ногами растёт трава. Никого нет — мы миновали парадные одёжки и вышли к неприглядной действительности, старым и хозяйственным корпусам.

— У них дела-то нехороши, а? — спрашивает Пухлик.

— Академии до черта лет. Построена во времена Таррахоры Сияющей. Задолго до разделения на Вейгорд и Айлор. Оплот науки, м-м-мантикоры б жрали. Дисциплин было больше, практики там, изучения всякого природного. Говорят, даже некромантию исследовали.

Его Всерыжейшество как-то откопал книжищу о великих древних открытиях в этой самой Академии. И целую девятницу мы играли в магистров, лаборатории и «оживи голема».

— После разделения и Братских войн всё начало приходить в упадок. Сперва долго не могли понять, кому отдать Академию — Вейгорд и Айлор чуть снова не погрызлись. Потом Кормчая вмешалась — насчёт нейтрального статуса. Только к тому времени тут уже прошло сколько-то битв, преподаватели кто погиб, кто поразъехались, а новые…

Плиты в трещинах впитывают плевок чуть ли не с благодарностью.

— И запреты дуэлей! Это ли не падение традиций! Нет, правда, если тебе не дают защитить собственную честь под угрозой исключения… вы представляете, ношение Меча тут не-же-ла-тель-но! Для Мечников! И они объявили это прогрессом — то есть я не спорю, прогрессивно было брать женщин на обучение… студенточки, знаете ли… да… Но запрет на пирушки и шум!

Вот и ладно. Пусть Бабник треплется. Не терплю распинаться вместо Морковки.

Древняя кладка. Отсыревшая штукатурка. Неметеный сор. Тащатся куда-то работники с угрюмыми рожами. Всего одна арка, уже виден нижний парк.

Пухлик тормозит посреди дворика и лупит себя по лбу.

— А можно мне уточнить гнусные подозрения, деточки? Я так понимаю, вы все тут не впервые, так что вы уж мне подсобите. Первое — на территории непонятная зверюга. Убила троих, вчера. Ставлю на вчерашний вечер, потому что запрос по Водной Чаше пошёл ночью — пока обнаружили тела, пока этот Дарпи принял решение…

— Ну.

— Второе — до утра так и не выяснили, что это за тварь. Что открывает перед нами бездну мрачных перспектив, потому что ну не настолько же они тупые, чтобы до утра-то уж не понять, если там что-то знакомое!

— Спорно. Дальше.

— Третье — они почему-то уверены, что тварь на территории и что это стопроцентное устранение. Тут что-то связанное с репутацией Академии, отчего нас хотят заставить работать втёмную.

— Ни черта не знают и ещё меньше скажут. Ну. С ними так всегда.

Пухлик с видом фокусника щёлкает пальцами.

— Вопрос первый. Гриз возьмёт это дело? Вопрос идёт тебе, Мел, ты знаешь её лучше других.

Чего тут спрашивать? Зверь непонятный. Может, в беде. Может, начнёт ещё убивать. А тут куча студентоты и ещё другие звери. Конечно, Грызи кинется спасать направо-налево. Её б за компанию с Морковкой полечить.

— Ага. Вопрос второй — и-и-и-и тоже тебе, Мел. Я верно понимаю, что раз уж мы тут — она надеется это провернуть как всегда, в смысле, без устранения? Ну там понять, что случилось, выследить зверюгу, договориться… Я в том смысле, что мы вроде как не будем просто хаотично носиться по территории и пытаться грохнуть всё, что движется?

Пухлик понимает верно. Только вот непонятно — на черта задаёт эти вопросы. И куда вообще ведёт. Мой кивок принимает как должное и теперь поворачивается к Лортену.

— Вопрос третий — к тем, кто тут вроде как учился… ну, или должен был. Сколько длится вечеринка пыльных мантий? В смысле — долго они могут лишать нас Гриз и Яниста?

— Страшные люди, сын мой, — заверяет Бабник. — Я слышал… о-о-о, я слышал! Однажды они обсуждали какую-то тему для диссертации восемь часов — даже без перерыва на чай! Притом, говорят, спор шёл из-за одного термина, который кому-то показался неточным. Ах да, вы же знаете про старикана-ректора? В общем, он здесь уже долго, да-да, долго, и он как король Крайтоса, вы же понимаете аллегорию?

— Бездонь нежно дышит в спину, временами покусывает за попец?

— И все остальные члены ректориума стремятся занять место старины Мелехинта. Игры престолов! Подковёрные интриги, дискуссии, диспуты — жаль, дуэли запрещены, но говорят, что старик Аммерли почти вызвал кого-то на дуэль цитатами — и даже победил, потому что собеседник заснул первым. Иными словами, сыны мои… и Мел… каждый ректориум — суть ристалище кровожадное, дикое, наподобие Братских войн и длящееся лишь немногим меньше.

— Проникся, — заверяет Пухлик и вытирает лоб рукавом рубахи. — Сильно проникся. Последний вопрос. Рихард. Ты же знаешь, где здесь морг?

Мясник, который оценивал местную архитектуру, поворачивает голову.

— Ты не слишком сильно проникся, Лайл?

— А кого ещё о таком спрашивать. В общем, так. Они попытаются убрать тела. Вир побери, они уже это сделали — явно ведь не оставили их на местах до полудня, как думаете? Дальше — в случае чрезвычайных ситуаций вызываются законники. Даже если это несчастный случай, ну или вот нападение зверя, если три трупа — всё равно вызовут законников, потому что такой порядок в местных заведениях. А законники забирают трупы к себе, для исследований — на яды прогнать, артефактами посмотреть, и вы уж мне поверьте, даже если они этого не сделают — они нас к телам не подпустят. Я к тому… Мел, ты б дождалась того студента-проводника и пошарила в округе, вдруг места смертей найдутся. Осторожно только, не наскочите на чего зубастое. А мы пока прогуляемся до прозекторской. А то чует моё сердечко — к возвращению Гриз нам работать будет не с чем, и тварь мы будем ловить на живца. Есть желающие, нет? А, да… Лортен. Нам бы местных слухов посмотреть.

— Ни слова больше, дружище! Ни слова больше. Они расскажут мне всё, что знают. Может быть, даже то, чего не знают! В каждом заведении… в каждом…

Бабник договаривает уже на ходу. Во мне растёт стойкое уважение к Пухлому — надо ж, так отделаться. Лортен до конца миссии из кабаков не выползет.

Гроски-командир косится на Мясника.

— Если приглашение «пошли посмотрим на трупы» тебя не шокирует…

— Рад, что ты начинаешь понимать.

Эта парочка тоже удаляется — спасибо, не в обнимочку. Воздуха сразу становится больше. В нижний парк иду одна.

Он гораздо больше верхнего — и не такой ухоженный. Густо разбегаются аллеи — вширь. Вязы, дубы, буки, липы. Кусты и травы между ними. Иногда фонтаны.

За парком ещё есть аптекарский огород, а дальше он расширяется в ботанический сад, к которому примыкает с одного края роща. А там уж дальше резерваты разного размера, да и лес.

Можно будет побегать и осмотреться — ничего, что жарко. Если будет время — заглянуть в зверинец. Посмотреть, что опять не так в этой морильне. Вдруг и причина вызова сбежала оттуда. С этих учёнишек станется не посчитать одного алапарда. Небось, забыли клетку закрыть или разозлили чем, а теперь пытаются отбрехаться.

Летний гостевой павильон — подарок какого-то из королей Вейгорда, из тех, которые любили науку. Когда-то голубой, теперь весь в проплешинах отвалившейся штукатурки. Не закрывается на моей памяти никогда: на такое вор не позарится. Три комнаты, когда-то — гостиная, чайная и малый зал отдыха. Теперь — прибежище старых кроватей, паутины, покосившихся стульев. Висят обои — будто сотня кошек прошлась. Запах тайных студенческих гулянок и пыли. Ореховый паркет расселся и скрипит со взвизгами пытаемого дерева.

Павильон вот уж сколько лет хотят снести. Для почётных гостей в Академии есть апартаменты, для непочётных — гостиница.

Кидаю сумку на кровать в бывшей чайной. Пробую старый Резун пальцем — запихиваю в ножны, прикрываю рубахой. Пузырьки из обязательного набора на поясе. Взять дополнительное снотворное? Духовую трубку ещё прицепить. На голову — мягкую шляпу, чтобы солнце в глаза не лезло. Печать работает нехило — Академия вам не Цветодол, тут магия прямо хлещет. Вон и чьи-то шаги по дорожке. Заумный голосок:

— Госпожа Арделл? Госпожа Драккант? Вы уже здесь?

Странно знакомый заумный голосок. И запах.

И почему-то тянет из памяти духами и могильной жутью.

Распахиваю дверь и напарываюсь на удивительное.

Удивительное моргает с дебильной улыбкой. Вытянутое в длину, зеленоглазое и русоволосое. Только без дурацкого пушка под носом.

— Г-госпожа Драккант? Вы не узнаёте меня, да? Я Эгги. Ну, помните, вы с госпожой Арделл… и даарду Хаата там ещё была…

В уши влезает непрошенный крик Сирила: «Эгерт, Эгерт, Эгерт! Кишки…»

— Ты — Моргойл, — говорю я. — Враг живого.

Сын своей мамашки. Тот, который нанёс обиду Рою и схлопотал проклятие от Всесущего.

Тот, из-за которого Грызи полезла в такое, что…

Стоит и сияет, будто сто лет знакомы.

— Я так и знал, что не забыли. Я… помните, хотел сюда поступать, я поступил тогда. Скоро закончу общий первый подготовительный, распределение… А где госпожа Арделл? Она не с вами?

Когда Моргойл узнаёт, что Грызи уволокли на ректориум, — тут же мрачнеет.

— Дарпи мне не сказал. Вот же вир заросший! Жаль. Полезного ничего не услышит, а задержится надолго. Я думал, перехвачу её — специально вызвался, как только узнал, что она, ну то есть, что вы тут.

— Специально, значит.

— Да, ну то есть у меня к ней что-то вроде поручения, это… это потом, меня просил передать мой наставник. Но я думал — может, удастся чем-то помочь. Подсказать что-то или показать. Понимаете, в проводники набирают обычно первый-второй курс, думают, что те не сболтнут лишнего, потому что сами ничего не знают. Только я тут в первые полгода чуть ли не всё излазил, а слухи всё равно просачиваются. В общем, если что-то нужно…

Задавака… так я его назвала в тот раз. Когда он спрашивал у меня про терраантов — этим своим брезгливым тенорком. Когда за ним охотились звери его же папашки.

«Они как неразумные дети», — тогда сказала Всесущему Грызи про Эгерта Моргойла.

Дитятко за год возмужало. И выросло из прежнего прозвища.

— Куда вы — туда и я, — заверяет Моргойл, не подозревая, что только что украл «Репей» у Яниста.

— Ладно, посмотрим. Давай про эти убийства. Заодно показывай, где тела нашли — можешь?

Бывший Враг Живого выразительно светится.

— Я навёл справки!

От Моргойла есть толк. Тащит по парку к ближайшему месту. Взахлёб поясняет: вот тут, в парке, совсем недалеко, нашёл садовник. Около десяти часов, сразу после вечерней грозы. Садовник говорит — в кустах какое-то шевеление примерещилось, и вообще-то, могло, потому что старик выпивает… Но тут он нашёл тело, прямо посреди дорожки. Чудак Харроу, видать, на прогулку вышел — ну, к его странностям тут уже лет двадцать как привыкли…

— Жертва — преподаватель?

— Магистр Ардьен Харроу. Вам Дарпи разве не сказал?

— А остальные?

— Студенты. Мерт Шийел — третий уровень знати, второй курс, Мечник. И Оуэл Ларсо — был на седьмом курсе, из бедных, на стипендии. Дар — Огонь.

— Мантикоры печёнка.

Репей умилённо взирает, как я ругаюсь. Почти ностальгически.

— Вон та аллея, смотрите, тут заросшее всё. Почти никто не бывает. Садовник рассказывает — видел, как что-то чёрное будто бы мелькнуло. Думал, поймать студентов, которые обжимаются. Ну, и пошёл. А крика не было.

От Репья точно есть толк. Иногда полезно подпадать под древние проклятия.

Аллея заросла кустарником в полный рост. Лет сто ничего не пропалывалось и не подрезалось. Тела, понятно, нет. Пятна крови — не то чтобы много. Киваю Моргойлу — в сторонке постой, пока работаю.

— Подниму руку — значит, молчи, не мешай. Давай пока про магистра.

— Я его не очень-то знал, он у нас не вёл ничего. И я просто не успел собрать сведения. Но я тут попросил пару друзей — они поспрашивают…

Боженьки, как говорит Пухлик. Он тут ещё детективное агентство организует.

— Подробно потом Гриз расскажешь. Мне в общих чертах.

— Ну, он вёл всякие исторические дисциплины. И пару спецкурсов у старших. Вообще, его немного чокнутым считали, вроде бы он на лекциях всякое странное нёс. И постоянно говорил насчёт пустышек, завистников…

В местной кузнице научных кадров каждый первый так думает. Что он тут — величина, а остальные — жалкие выскочки. Толку от них всех скопом — как от моего осмотра при этом.

Следов нет. Кусты, правда, проломаны, но не пахнут зверем. Шерсти на них нет. В округе нигде лапы не отпечатались. На дорожке, конечно, уже всё сплошь затоптано десятками любопытных ножищ. Но и в округе…

Даю отмашку — погоди — перескакиваю кусты, делаю широкий круг пробежки в попытках зацепить след. Ничего. Сужаю круг — ничего. При этом земля влажноватая, следы должны были остаться.

— Ты говорил, вчера была гроза?

— Да, как раз около девяти. Но тут «сухие грозы» часто бывают. Много молний, гром вовсю, а дождя почти и не было.

— Так, идём к замку. Только по той дорожке, по которой пришёл этот самый магистр. Где нашли студента?

Как минимум нижний парк Репей точно весь излазил. Быстро определяет самую вероятную дорожку. Идём, я принюхиваюсь.

— Давай дальше про Харроу.

— Да… он любил играть в непризнанного гения. Исчезал, появлялся в порванной мантии, говорил об изысканиях на благо каких-то избранников… Вечно всякие эксперименты — и ещё он постоянно пытался брать на наставничество перспективных студентов. Только они от него бежали как от чумы, и всё равно ведь к старшим курсам уже все определились с наставниками…

Здраво, прямо-таки очень здраво. А того, что я хочу найти, всё нет да нет.

— Играл в непризнанного гения? Почём ты знаешь, что играл?

— Знаю.

Моргойл расплывается в улыбке — счастливейшей, до ушей. Какую на физиономии маменькиного сыночка Эгерта и вообразить нельзя было.

— Просто я учусь у настоящего непризнанного гения. Это… редкое везение, что Профессор согласился взять на личное обучение, да ещё первокурсника — такого никогда не бывало. Но Харроу точно притворялся. Потому что… ну, его слишком сильно волновало всё это — завистники, рассуждения, эти… тайны. Может, он был чем-то увлечён, только… Профессор говорит — когда такие чем-то увлекаются, финал печален. Для них и окружающих.

Отличная эпитафия. Уважаю неведомого Профессора. Так окучить Моргойла за год — надо быть гением.

— Говоришь, Харроу был чудаком.

— Да, вроде как… эпатажным. Или эксцентричным. И то и другое, в общем.

— Летать умел?

— Что? У него был Дар Воздуха, но…

— Летать, говорю, он не пробовал?

— Ну-у-у, я такого не видел, но могу поспраши…

— Поспрашивай, да.

А то что-то я тут не вижу следов этого эпатажно-эксцентричного. Может, и толпой затоптали, только вот совсем ни следа на дорожке, притом что запах я на Печать подцепила… И потом вокруг самого тела…

Скверно.

Моргойл притаскивает к стоящей чуть в стороне от всех башне — возле неё на дорожке нашли семикурсника. Уже когда все всполошились и народ начали пересчитывать. То есть малость позже, чем в десять. По повреждениям тела он не в курсе — тут надо надеяться, что Пухлик с Мясником устроят с трупами дознание. Про студента говорит так:

— Очень странно, что он гулял. Он не то чтобы вообще на улицу выходил. Постоянно с книгами. Профессор говорит — Ларсо бы со временем очень хорошим учёным бы стал. Только увлекался сильно.

Доувлекался, угу. Судя по всему — голова разбита. Серьёзно так. После такого удара будут следы. Которых снова нет. Ни возле места, где нашли тела. Ни ещё где в округе.

Разве что странный запах, прилипший к дорожке, по которой прогулялись десятки ног. То ли духи, то ли зелье.

— Да вы издеваетесь, что ли…

— Он ни с кем не общался, кроме преподавателей. Я вообще когда увидел в первый раз — подумал, что преподаватель, только молодой. Так-то обычно тихий. Но если на него находило — как понесётся с диким видом что-то писать или проверять…

Очередной гений. Может, и подлинный. И летающий, несмотря на Дар Огня. Потому что его следов я тут тоже не вижу. И очков у очкарика при себе не было — вокруг нет битых стёкол, а при таком ударе — должны были слететь и разбиться.

Вир побери.

— Теперь роща. Или где там нашли второкурсника.

Моргойл знает. Откуда бы, интересно?

— Это довольно известное место. Там знаменитый дуб, под ним назначают встречи, то есть свидания. Или просто приходят практиковаться.

— Дуэли?

— Бывает. Хотя запрещено.

— Говоришь, второкурсника нашли первым?

— Да, его группа разволновалась что-то. Вроде бы, он ушёл на какую-то встречу, не явился, его друг пошёл проверить… до сих пор заикается.

Идём по нижнему парку — подзаросшему, обомшелому. Между деревьев — тенистый лабиринт из разросшихся кустов. Идти до рощи порядочно, ещё и нужно проскочить аптекарский огород. Следов нет. Репей настроен общаться.

— А как там Сирил? Он у вас ещё?

— Теперь Сквор. Правда, когда предсказывает — местами Сирил.

— Почему так?

— Кто там знает. Гриз говорит — либо мыслями застрял в моментах, когда у тебя жил… потому что тогда с пророчествами получалось. Либо не хочет под своим именем нам смерть пророчить.

— А он уже предсказывает, да? Горе?

— Предсказывает, ага. Но не то чтобы горе.

При мыслях о шестикратном «Нэйш-Нэйш-Нэйш» настроение резко подскакивает. Малость обсуждаем горевестника, его подругу и привычки. Репей делится насчёт папочкиного зверинца — процветает, вместе со всеми единорогами и другими милягами.

— Разве что его исследованиям мешают прогрессисты. В газетах не читали? Этот Вириди отца на диспут вызывал. Разгромил вчистую. Жаль, меня не было…

По физиономии Моргойла гуляют скулы. Держись, какой-то там Вириди. Говорить Репей начинает, только когда проскакиваем клин аптекарского огорода — тот уводит влево. За ним идёт часть ботанического сада, которая расширяется направо.

— Даарду Хаата не с вами, да, — тихо говорит Репей. Будто задумавшись о чём-то другом. — Я так и знал, что не с вами. Но жаль, что мы не увиделись. Может, с её помощью нам с Профессором удалось бы понять…

Осекается, мотает головой.

Дуб впереди — дубище. Притулился на окраине рощи, ждёт вдохновенного писательского взгляда. Разбросал корявые ветки, будто указывает на рощу: гляди, какая. За дубом — небольшая полянка, окружённая уютным частоколом дубов помоложе. В самый раз — тренироваться, или прогуливаться на свиданках.

Или драться на мечах.

Наконец-то следы. Недозатоптанные, хотя и тут порядочное стадо погуляло. Но есть вечерние отметины, запечатанные грозой. Человек в остроносой обуви сперва топтался, потом встал в стойку. Шагнул, поменял стойку ещё…

— Ясно, разминался. Давай про второкурсника.

— Он из Тильвии был. Очень громкий. Гонору — будто знать первого уровня. Постоянно за меч хватался, хотя у нас запрещено носить клинки. Ему из-за этого попадало. Перед девчонками любил красоваться. Ну, он им нравился, а их тут не то чтобы много. Так что его не особо любили.

Стойка. Стойка. Теперь отступил. И вот теперь… это следы другого человека, который тоже перетекал из стойки в стойку, только шёл за этим, как его, Мертом Шийелом…

— А дуэли?

— Ну, он на них напрашивался, но вроде как удавалось расходиться мирно.

А вот тут они сшиблись — и зазвенели друг о друга клинки… У Шийела был Дар Меча, верно. Только что ж нет следов секундантов?

— Ч-ч-чёрт, не понять ничего, тут гроза бахнула… подождать они решили, что ли. Или просто устали.

Остановились. То ли переговаривались, то ли отдыхали. Может, боялись молнией в маковку поймать. Потом начало утихать… утихать…

И вот теперь я вижу следы. Длинный прыжок. Лапа как у алапарда, но шире. Содрана кора с дерева. Махнул мгновенно, может, и сверху. Один удар — море крови в траве. Вот след упавшего клинка.

Но вот здесь кто-то уронил второй меч, даже раньше. След падения и лужа мочи.

А пришлый понёсся дальше — лёгкой тенью. Что здесь забыл? Откуда пришёл? И где сей…

Моргойл говорит что-то ещё, но я вскидываю руку — и он умолкает. Ощущение взгляда — мгновенное, острое. Печать доносит слабый запах — дурманный, пряный, не похожий ни на что. Это спереди, по движению ветра. Переключаюсь на усиление зрения — и вижу, как движется что-то, стекая с дерева на землю.

Ртутной каплей скользит за стволы, за кусты — и не рассмотреть окрас или даже форму. Надо бы ближе. Или не надо. Оно идёт на нас. Очень грамотно идёт. Скрываясь так, что не рассмотришь. Меняя позиции, уходя за кусты, за стволы…

— Уходи отсюда.

— Нет.

— Я применю снотворное, просто уходи.

Пальцы зудят — выхватить Резун, но какого вира, зверь пока не показывает агрессии. Плохая идея — проявлять её самой.

Шорох. Достаю снотворное из сумки. Почему ещё не вижу — камуфляжный окрас?

Шорох теперь сбоку и вблизи. А, вот почему. Длинными прыжками по деревьям ушёл налево и там опять спрятался. Умный.

— Уходи не спеша, потом беги зови людей.

— Всё равно догонит, если захочет.

Вир побери того Профессора, который накачал в тебя за год столько мозгов.

— Идёмте со мной.

— Куда? Он на нас нацелился уже, может посчитать добычей…

Или кем он там нас считает? Теперь вообще не видно, не слышно, и ветер запаха не доносит. Только чувствуется — смотрит. Ещё ближе, чем раньше, но теперь он взял правее. Вглядываюсь с Даром и кажется — вижу какую-то тёмную массу за недалёкими кустами.

— Давай, иди сюда, — бормочу, сжимая снотворное в кулаке. — Не обижу.

Моргойл прерывисто сглатывает и делает странное движение. Будто хочет заслонить.

Шорох. На месте тёмного сгустка в кустах — ничего. Ветерок ещё доносит странный запах — но слабее. И нет ощущения взгляда.

Ушёл.

Но значит — здесь. На территории.

— Уговорил. Пошли.

Снотворное на всякий случай держу в кулаке до нижнего парка. Молчу и прислушиваюсь.

Нас не преследуют.

— Он ещё здесь, — говорит Репей удивлённо. — Зачем? Он… людоед, или тут проклятие? Это же не может быть зверь из нашего зверинца — я первым делом проверил. А в роще и окрестных лесах не обитают подобные…

Парня малость поколачивает, и он никак не может заткнуться. Я молчу. Так и не удалось рассмотреть пришлого. Вроде, кошачье. Но запах незнакомый. Значит…

— …можно было бы допустить, что выбрался из какого-то резервата, но это тогда нужно будет опрашивать тех, кто ими заведует… Вроде бы, побегов не происходило. Хотя есть засекреченные резерваты, может, в них…

Надо потом узнать у него кое-что. Студент, который поднял тревогу… Друг, который узнал, что второкурсника-Мечника нет.

Который до сих пор заикается.

— … тут, конечно, нужно дополнительно подсобрать информации…

— Да уймись ты. Ты бешеную самку яприля в своей библиотеке видал вообще-то.

— Незабываемый ценный опыт. По словам Профессора.

Были б у него очочки — он бы их поправил.

— Гм. Прошу прощения, госпожа Драккант. Я просто немного… я в вас не сомневаюсь. Я же сам видел, на что способна ваша группа. Я знаю, что вы его поймаете, или усыпите, или… гм.

Пошёл ты со своим «гм» подальше, вот что такое.

— Просто я слегка тревожусь, понимаете. Не представляю, что тут начнётся, когда прибудут остальные группы. Ну, вы знаете. Другие охотники.

Солнце выдаёт мне по макушке последний развесёлый удар. Даже через шляпу.

Будто мне было мало подлога тел. А судя по отсутствию следов — их или кто-то заметал, или мертвецов убрали с места настоящей трагедии.

И того, что у первого убийства был свидетель.

Бывший Враг Живого недоуменно посматривает на пальцы. Которыми я прихватываю его за края жилетки на груди.

— Какие — другие?

Глава 2

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

— Другие группы, — повторила Гриз тихо.

Магистр Дарпи мелко закивал, разразился невнятным бормотаньем. До этого нам пришлось едва ли не час ждать его в душном кабинетике, похожем на каюту забытого корабля. На стенах красовались плакаты в духе «Инструкция безопасности по применении магии стихий» или «Соблюдайте гигиену Печати!»

А теперь вот он вернулся с пачкой бумаг и начал бормотать, что ситуация изменилась и его, к сожалению, поздно поставили в известность. Что ректориум, так уж и быть, согласился встретиться с нами, однако теперь прямой необходимости нет… из-за других групп, которые вскоре прибудут, кстати, нужно подготовиться и встретить…

— Другие группы?

— Похоже, у коллег были, вы знаете, сомнения, кхм… по поводу господина Нэйша, потому они решили действовать сами и тоже, так сказать, связались с некоторыми специалистами в области охоты… Вы, конечно, можете отказаться…

Он покашливал и прихлёбывал чай (по виду — трёхдневный) из кружки на столе, и перебирал бумаги дрожащими пальцами. И бормотал, что вот, контракт, собственно есть… но увы, его возможности влиять на коллег ограничены… и, возможно, ректор ещё вынесет своё решение по поводу, но…

— Поправьте меня, — ледяным тоном прервала его Гриз. — Ваши коллеги решили сыграть в «кто лучше решит задачу» и набрать немного очков в этой вашей гонке за кресло ректора. А потому связались с другими группами охотников. Притом, разные магистры — с разными группами.

Наверное, стоило тронуть её за локоть. Напомнить о вежливости.

Но я не мог.

— Они что — не понимают, чем это может закончиться?!

— Собственно, сейчас там идёт дискуссия, да… и вы можете к ней присоединиться. Ваш шанс убедить их… если, конечно, вы собираетесь брать это дело.

Гриз, стиснув зубы, потянулась за бумагами. Мельком просмотрела, широко расписалась в нужных местах.

— Кого они вызвали? Названия групп, имена охотников? Хотя бы — количество групп?

— Ну, э-э, я мог бы предположить от двух до пяти, хотя… вероятно, что шесть или семь… максимум восемь, припоминаю, что магистр Ворпет тоже…

Вот тогда-то моя невыносимая сняла с пояса кнут. И передала его мне.

— Придержи у себя, чтобы не было искушения.

И было это пятнадцать минут назад.

— …решительно неприемлемо!

— Да, но мы знаем — спорные методы…

— Призываю к всестороннему изучению проблемы!

— Знаете ли, уважаемый, в «Хрониках Армии» господина Клайвиса нечто такое числится, но…

— Да как можно ссылаться на подобные источники?!

— Коллеги… коллеги, полагаю, моё решение, в отличие от решения магистра Дарпи…

— Магистр Шуэрей, я попросила бы! Очевидно же, что ваш вариант с Травниками смехотворен!

И ещё — треск.

Это началось после лечебницы Тройоло — едва слышное потрескивание, как предчувствие беды. Тоненькое, отвратительное «скрррын». Будто медленно прорастают трещины по стеклу.

Только вот теперь это не треск мрака, который вот-вот выдавит окна. Не знак надвигающейся беды.

Это ломаются иллюзии. Густо зачёрпнутые на страницах книг. Академия — мудрая, стремящаяся к знаниям и новым открытиям, рассудительная, таинственная…

— Оставьте попытки, магистр Дарпи, мы уже видели безопасность на вверенной вам территории!

— Один устранитель — полбеды, но сотрудничать с группой ковчежников в столь щекотливом деле…

— Неприемлемо! Совершенно неприемлемо!

— Магистр Аммерли, с чего вы решили, что ваше решение лучше?

— Мои решения, магистр Кеервист, начнёте оспаривать, когда перестанете путать Третью Кормчую с Четвёртой!

— Коллеги, коллеги! Я полагаю, что охотник с репутацией, и к тому же хорошего происхождения, такой как господин Гуоттерби…

Академия восседает за полированным столом в виде полумесяца. В древнем зале, оббитом резными дубовыми панелями, с украшениями из тейенха. Свет из витражных окон выхватывает лысины, седые бородки, волосы в ушах. Разноцветные лучики скользят по засаленным мантиям, множатся на почётных медалях. Пугливо разлетаются прочь от гневных голосов.

— Знаете, как говорят в народе, когда вы покупаете кота, а к нему вам дают тридцать три шнырка в мешке…

— Метафора неточна, и вообще, ваше знание фольклора удручает!

— Коллеги, коллеги, вы совершенно зря беспокоитесь, я взял на себя труд и обо всём позабо…

— Магистр Шуэрей, вы не можете позаботиться об оформлении цитат в собственных статьях. Не вы ли вместо первого тома сочинений Мерна Ларнасского указали третий?!

— Мне кажется, вы забываете, что это существо нуждается в тщательном изучении. Разумеется, ковчежники не смогут произвести ничего подобного…

— Предлагаете включить себя в их группу?

— Нет, однако моё решение, включающий своевременный отлов специальной группой…

— Я настаиваю, что мы нуждаемся в тщательном изучении ситуации!

— Вероятно, необходим карантин…

— Неприемлемо!

Академия не обращает на нас внимания. Стучит кулаками, брызжет слюной. Заключает временные союзы — двое на одного, трое на одного.

Все против всех.

Вот желчный старик с козлиной бородкой — Аммерли, это он большей частью вскрикивает «Неприемлемо». Магистр Шуэрей — полненький, с жалобными глазами, бросает фразы о примирении… Магистр Кеервист. Самый молодой из присутствующих — едва за тридцать, бесцветные волосики зализаны, на лице снисходительная усмешка, цедит свысока:

— Вы же понимаете, коллеги, ковчежники… и, хм, охотники кланов… прошу прощения, уважаемый Аммерли, однако, вероятно, нужно кое-что более современное, и мой вариант, без сомнения, опирается на результативность, связанную с технологиями…

— Замечательно, опять вы о статистике!

— Я бы сказал, тут эмпирический подход…

— Нет, с учётом всего получается неплохой эксперимент — так сказать, что результативнее…

— Девятеро! Кто о чём — а вы и в такой час об экспериментах!

— Разумеется, вы предпочитаете оставаться строгим теоретиком, магистр Эрвере, однако я…

— Ночная охота как метод… кажется в таком случае предпочтительнее.

Этот магистр теряется, словно призрак, — сидит с краю стола, бубнит под нос что-то невнятное, почти не переставая и очень тихо. Оттого его слышно только когда остальные на миг замолкают — взять дыхание. Его не слушают, на него не обращают внимания — а он бубнит и бубнит, не замечая вихря звуков:

— Травницы Окраин? И верно ли, что среди них даже нойя?!

— М-м-м-м… строго говоря, не совсем нойя…

— Магистр Шуэрей — вы точно вызвали их не чтобы изучать ваши возлюбленные Древние Наречия?

— Нойя в этих стенах? Неприемлемо!

— Надеюсь, вы пригласили целый лейр? Они как минимум споют и спляшут.

— Магистр Эрвере, попрошу без сарказма — ваши Капканщики… и к тому же, разве в группе ковчежников Вейгорда нет нойя?

— Собственно, есть… но… собственно, не сегодня. Я как раз хотел отметить, что группа отлично укомплектована… помимо господина Нэйша и варга, так сказать, Следопыт… и прочая, прочая… и вызов к нему был обговорен с ректором, не так ли, профессор Мелехинт?

— Хмр… да… очень ненаучно.

Ректор достославного заведения — полный, безмятежный, укрытый волнами бороды как одеяльцем, тихонько подрёмывает в кресле. Изредка пробуждается, роняя фразы невпопад.

Кажется, ему всё равно — что сотрудники рвут друг друга на части.

— Магистр Оттоуг, ваша чисто женская эмоциональность…

— Что тогда сказать о вашей чисто личной безалаберности?

— Возможно, стоит выявить возможность решения проблемы голосованием!

— Неприемлемо!

— Не вижу ни малейшей необходимости — и к тому же, господин Гуоттерби — солидный охотник высокого происхождения, знающий дело…

— Магистр Кархат, вы что — всерьёз сейчас подняли сословную тему?

— Нет, её подняли вы, не так ли.

— Полагаю, стоит поблагодарить магистра Кархата за то, что он не вызвал сюда Эвальда Шеннетского — как известно, род Стимфереллов…

— Магистр Айстаринто — прошу, ваше увлечение генеалогией древних родов сейчас…

Искривленные рты. Выпученные глаза. Академия сливается в одну заслуженную, охрипшую ворону, которая орёт, орёт, орёт…

И я задаюсь вопросом — почему эти четверть часа молчит Гриз. За чем старается отследить? Что хочет угадать? Она едва заметно морщится и загибает пальцы, шевеля губами. Наверное, по губам я должен прочитать то, что она старается выведать — количество групп, названия групп… словом, кто кого вызвал.

Но я слишком занят разлетающимися во все стороны иллюзиями. И волной пенного бешенства внутри.

— «Летающие клинки» — что за пошлое название, словно из книг низкого пошиба!

— Всегда подозревал за вами пристрастие к подобной литературе — и, разумеется, «Капканщики Тильвии» звучит гораздо лучше, не так ли?

— Ночная… ночная охота… совы славятся своими повадками…

— Я как заместитель ректора полагаю, что необходимо налаживать связи с общественностью, а связи господина Лина…

— Рискну заметить, магистр Уилхорн… связь с общественностью — моя работа.

— Неприемлемо! Звать сюда газетного фигляра!

— Конечно, лучше впустить под эти древние своды варваров из горного клана!

— В самом деле, господин Гуоттерби с его происхождением…

— Вновь сословный вопрос!

— Коллеги, коллеги, не ссорьтесь!

— Хмрф… новые веяния… несомненно.

Лейна Оттоуг, единственный магистр-женщина с угловатым лицом фанатички. Глава теоретической магии Кархат — похожий со своим крючковатым носом на отощавшего филина. И заместитель ректора Уилнхорн — низенький, с пышными бакенбардами и в золотом пенсне. И магистр Эрвере, который постоянно строчит, и та тень, которая бубнит и у которой словно нет имени…

Все они — словно единый организм, громкий и бестолковый. И толку от него едва ли можно добиться. Потому и слушает их перебранку Гриз — извлекая из неё сведения, будто случайно потерянные забывчивым посетителем часы — из цепких лапок шнырка.

Слушает, медленно обращаясь в крепость: на милое лицо падает тень, заостряются скулы… она наклоняет голову, и глаза становятся пронзительными, в них вспыхивает зелень…

— …была против устранения — существо нужно изучать, и Ловщики…

— Ваши иллюзии, магистр Оттоуг, удивительны!

— …бесшумность повадки… мгновенный перехват добычи… возможность действовать в тёмное время суток…

— Клан Рэк-Хоргли славится древними традициями…

— …инцестов и обнажённых танцев у кострищ? И, кажется, их боевая раскраска…

— Уже сказано вам, что вы ничего не смыслите в фольклоре!

— Зато вы в нём, разумеется, смыслите многое, раз вызываете сюда травников-нойя!

— Нет, в самом деле, если оборудовать посты наблюдения и собрать исходные данные — может получиться замечательный экспери…

— Вам напомнить, чем закончились ваши предыдущие эксперименты?!

— Довольно!

Визгливые вопли умолкают. С опозданием стихает бубнёж о ночных охотах. Древняя, растерявшая перья ворона ректориума глядит на меня — дюжиной лиц. Потому что это я вскочил. Я не выдержал и крикнул.

Очень сложно молчать, когда твоя любимая рядом облекается в камни и бойницы, и ещё секунда — полыхнут факелы по стенам, и она вырастет рядом, и полетят слова — стрелами.

— Вижу, ректор или его заместители не собираются призывать к порядку. Придётся это сделать мне. Янист Олкест, к вашим услугам, господа. Нас не представили, поскольку вы забыли об учтивости.

— Неприемлемо!

— Кто бы говорил об учтивости…

— И к этим людям вы воззвали, Дарпи?

Колкие реплики с мест. Брезгливые взгляды. Шорох мантий. И над всем этим — голос. Странный, чужой голос. Слишком холодный и звучный.

— Однако вы забыли ещё кое о чём, куда более важном. Умерли три человека, и у вас на территории — зверь. Бестия, о которой вы не знаете — что она такое. И при этом собираетесь ввести на территорию… сколько групп, господа магистры? Кто из вас вызывал охотников? Я задал вопрос!

Всё дрожит и расплывается в глазах, во рту едкая горечь, и ярость словно поднимает на обжигающей волне шторма . Не слышу шороха мантий, не знаю — о чём они переговариваются недовольно. Вижу только — они тянут руки. Словно малыши для ответа — один, и два… и три… вот Дарпи… вот серая тень с краю, сколько же всего, восемь? Девять?

— И сейчас — ради личных амбиций вы собираетесь устроить это соревнование? Притом, что мы не знаем вид твари! Её состояние, мотивы! Не знаем, каким способом она убивает и в бешенстве ли она! А если это алапард на «кровной мести»? Вы хотите повторить Энкер?! Вы хотите сотворить бойню?!

Они вскакивают и галдят, галдят — крикливая стая в чёрных мантиях, мусорщики науки. Крики разбиваются о меня в бессильную пену. Голос взлетает — и падает сверху, придавливая вороньё.

— Вы хоть осознаёте, что их кровь будет на вас?! Понимаете ли, что сделали? Что навлекли на вашу Академию клеймо? Что навлекли на себя позор?! И когда об этом узнают…

— Вы не смеете шантажировать нас прессой!

Это старый Аммерли. А может быть, заместитель ректора Уилнхорн. Всё равно.

Скрестить руки на груди. Скривить губы в пародии на кого-то, кого никогда не хотел бы изображать, и выцедить негромко и холодно:

— Я не представитель прессы, знаете ли. Но ваши поручители настоятельно хотели бы узнать, что происходит.

Потом я соскальзываю с волны ярости — и не могу понять, откуда взялось это, про поручителей. Просто вспыхнуло в мозгу — как то, чего они могут бояться, а потом…

Духота зала смыкается вокруг — резным лакированным ящиком. Капли пота стекают по затылку и спине. И вокруг — тишина. Ошеломляющая, оглушительная. Даже ректор перестал похрапывать. И постепенно в тишине — разрастаются перешёптывания, едва слышные. Что-то про королевский питомник, Вейгорд, кузена короля… связи в Аканторе, Белое Трио…

Наконец свист чьего-то шёпота присоединяет в общий хор: «Шеннетский»…

— Лучшее, что вы можете сделать — отозвать группы, — говорит почти что мой голос. — И избежать беды. Но меньшее, что вы можете сделать — прислушаться к мнению варга.

Дальше я целую вечность качусь к подножию своей волны — бесконечное падение на стул под липкими, опасливыми взглядами, в нервном шелестении голосов. Даже не сразу понимаю, что рядом со мной всё-таки поднимается Гриз.

— Верно я понимаю, что все вызовы уже отправлены и охотники начнут прибывать буквально сейчас?

Разноголосое подтверждающее бормотание.

— Как и о том, что вы в основном отослали к ним личных курьеров с контрактами, из-за чего их непросто будет развернуть?

Ещё согласное бормотание.

— Тогда моё предложение таково. Введите охотников в курс дела. Не выпуская на территорию. Если кто-то после этого захочет отбыть — не препятствуйте. Дайте мне поговорить с группами. Если кто-то после этого захочет отбыть — не препятствуйте. Настоятельно советую одуматься, отступить от личных амбиций и расторгнуть уже заключённые контракты или не подписывать те, которые подготовлены. И вы сами знаете — что делать, если кто-то захочет отбыть.

Гул, в котором смутно слышится: «Неприемлемо!» и ещё какие-то замечания по поводу приказов, а может, учтивости. Я смотрю на свои пальцы, сцепленные в замок. Они подрагивают.

Невидимые трещины всё стремительнее ползут по стеклу. Потрескивание вот-вот перейдёт в звон.

Гриз говорит что-то ещё — мерно, успокаивающе. О том, что необходимо дождаться всех охотников, чтобы не проводить ознакомление несколько раз… Мы попытаемся раздобыть первоначальные сведения, наша группа уже работает над этим (не понимаю, с чего она это взяла?). Что нужен будет общий штаб, координирование, карта местности, совместная работа («И если кто-то после этого захочет отбыть… ну, вы знаете»). И ещё нужно закрыть Академию для посторонних — гостей, родителей, приглашённых. Если кто-то есть — выдворить, потом ещё ограничить перемещение студентов по территории…

Академия в ответ несмело, хрипловато покаркивает. Словно стая на рассвете, когда солнце взошло не полностью, и нужно только пробовать голос… Но уже скоро — новая свара за еду.

— Полные меры предосторожности я изложу Магистру Дарпи, он донесёт до ректориума. Напоминаю, что мы подписали контракт и будем работать до результата — то есть до обезвреживания зверя тем или иным способом. И перед тем как мы с господином Олкестом приступим к обязанностям — мне нужны названия групп. Или имена охотников, к которым вы обратились.

Взлетают и падают имена и названия. Сквозь треск неведомых стёкол. Тильвийские Капканщики, Травники Лесистых Окраин, Йерк с сыновьями из клана Рэк-Хоргли, Тихие Ловщики…

Ей они говорят что-то. Она встречает почти все спокойно — должно быть, успела расслышать в сваре раньше. Кивок —когда слышит о господине Гуоттерби из Хартрата. Нахмуренные брови — это речь о Летящих Клинках. Вздох и безнадёжное покачивание головой при упоминании Лина и его группы «Жезлоразящих» (к слову, об этих я что-то читал).

Потом мы целую вечность идём к дверям, а в спины нам бьёт яростный галдёж («Неприемлемо!» — «Так почему вы не высказались раньше!» — «Магистр Дарпи, я настаиваю, чтобы мы пересмотрели ситуацию!» — «Послушайте, но в их рассуждениях есть здравое зерно!» — «Неприемлемо!»).

Тяжкая дубовая дверь отделяет нас от карканья стаи. На фразе «Как бы то ни было — они не должны проникнуть во внутренние дела Акаде…»

Молча возвращаю кнут Гриз. Может быть, она захочет им меня как следует огреть. Наверное, без моей вспышки всё было бы проще.

Миг она смотрит так, будто пытается вспомнить, кто я. Потом медленно берёт кнут.

— Спасибо.

— Было тяжело не пустить его в ход.

— Я не за это, я за…

— Нет ничего проще. Хочешь — придумаем мне новую должность. Переговорщик с идиотами. Возьму пару уроков у Лайла…

Рыцарь Морковка, укротитель академиков. Вот бы ещё научиться шутить так, чтобы она улыбалась и хоть немного светлела.

— Хотя пары уроков будет маловато, знаешь. Может, придётся приглашать Аманду. Послушай, ты говорила, что они тут… но это уж… Восемь групп, с нами — девять! Если считать того одиночку Гуоттерби за группу. Единый, они что — по количеству божеств Круга их подбирали?!

— Итого девять, — откликается Гриз эхом. — Девять с нами… девять…

Она пытается посчитать по пальцам. Эти группы — уж она-то куда лучше разбирается в охотниках, чем я.

Мы стоим напротив витражного окна с драконом — и языки пламени рисуют по лицу моей невыносимой тревожные тени. Крепость в огне…

— Летящие Клинки Вёрджила — это Кеервист… Эрвере — это Тильвийские Капканщики… Аммерли обратился к клану Рэк-Хоргли… Кархат — этот говорил о господине Гуоттерби. Травники Окраин… тут понятно, Шуэрей, а у Оттоуг — Ловщики, и к-к-к-клятый Лин Жезлоразящий, вот какого вира его вообще Уилхорн позвал. Не все, точно, не все. Ты не слышал, о ком говорил магистр Ворпен? Такой скромненький, тихий, фразы вставляет не к месту, почти и не разговаривал? Он не называл группу, зато постоянно что-то бубнил о ночных охотах, так? А ещё о чём?

Непостижимо — как ей удалось всё это запомнить.

— Да, было что-то… О совах, что ли… Да, точно, о совах.

Уже договаривая, я вижу, что Гриз бледнеет — и понимаю, что слышал что-то о совах раньше, что-то смутное, неприятное, из прошлого…

Но что?

ЛАЙЛ ГРОСКИ

У каждого свои приметы того, что впереди поджидают неприятности. Горевестники. Белые кошки, белые бабочки. Временами белые тапочки и белая горячка.

У меня приметой для близкого к седалищу пинка судьбы всегда было «Всё идёт слишком гладко».

И теперь всё именно так и шло. Для такого жаркого дня. Такого мутного вызова. И такой компании.

Ушибленная судьбинушка будто задалась целью насыпать побольше приманки для жирного, малость поседевшего грызуна. Ух ты ж, погляди — напарничек и впрямь знает короткую дорогу до местной прозекторской! Более того — и по пути нет никого, кто мог бы полюбопытствовать — а кто мы такие и чего, собственно, ищем. Да что там — трупы всё ещё на месте, и никто их не уволок в Акантор на дознание!

Правда, к трупам прилагался приехавший законник. Но судьба, захихикав, вынула горсть удачи из кармана: законником оказался не Тербенно и не кто-нибудь такой же, из молоды-настойчивых-рьяных. Нет уж, законник при солидном заведении должен быть тоже солидный, в чинах, основательно прикормленный за годы благодаря личным знакомствам. Так что у прозекторской мы натолкнулись на Энрио-Мареско-Кедд-Фредестана Друббе. Собственной персоной, замечательной во всех отношениях — хоть обхватом, хоть усами, явно взятыми напрокат у какого-нибудь ламантина, хоть шестью медалями Корпуса, которые он, по слухам, даже на ночь с себя не снимал.

Во времена моей службы мы пересекались не раз и не два. Так что я был немедленно узнан и облит презрением с ног до головы. Но судьбинушка, восхохотав, вывернула и второй карман с удачей: при виде Нэйша с Друббе случился приступ, но не обычный, а дружелюбия.

— Рихард Нэйш! Питомник Вейгорда, да? Белое Трио — наслышан, то есть не просто наслышан. Присутствовал сам… по особому приглашению. Был в одной из лож, рассмотрел в подробностях — отличная работа, да…

То-то я гляжу, перстенёчек узнаваемый на протянутой устранилелю законнической ручке. Со Стрелком и драконом. Я такое колечко ещё в одной мясной лавке Зеермаха видал.

— Очень приятно, рад знакомству, хм-м. Но, признаться, не ожидал вас в такой компании. Как вы работаете с таким отребьем?

— Иногда с трудом.

Почти в один голос озвучили. Я — глазами, а Нэйш — с улыбкой и пожимая законническую руку.

— Приходится иметь дело… с самыми разными тварями. К слову, о них — мы можем взглянуть на тела?

Глазки-оливки выразили сомнения. Усы пошевелились в тягостных раздумьях. Медальки зазвякали от задумчивого вдоха.

— На пару минуточек и к обоюдной пользе, — встрял я. — Нас вызвал Дарпи разбираться с этой тварью, так что надо бы определить — что за она. Тебе ведь тоже это нужно для отчёта? Старина, сегодня тебе крупно повезло! В Корпусе же нет экспертов по таким ранам? Зато у нас тут не просто эксперт. У нас тут, пожалуй, даже почти что светило! Представляешь, сколько времени и пудов бумаги можно сэкономить? А взамен — всего-ничего, пара-тройка сведений о том, когда да как, да что удалось вытащить при помощи местных детекторов — по артефактам же прогоняли и по зельям? Не-не-не, я не буду задействован, кто я такой, даже не законник, я так — на подхвате у эксперта, в сторонке постою. Зато ты сходу получишь заключение — поможем друг другу, а?

Друббе поломался для вида пару минуточек. Потом переплёл пальцы на обширном брюшке, забормотал, что раз так… почему нет. Сведений вообще-то немного, а ему вообще-то не по чину — проводить дознание. И он так-то не чужд Кодексов Телесной Нечистоты. Так что помощь эксперта…

В последний раз мне так везло, когда я сиганул с горящего корабля навстречу волнам и «костоломке».

Даже холодок прозекторской был чудо как к месту. И местный обитатель — алкогольно-заросшего вида. Обитатель убрался подальше, показав, где тут халаты, фартуки, инструменты. И ещё Друббе маячил подальше от тел, прикрывал рот платком и перебирал на столике заключения местного лекаря, местного Мастера, опрос свидетелей — в общем, материалы предварительного следствия.

— Гм-гм. Из того, что удалось установить… вчера в этой местности была гроза. Кратковременная и почти без дождя, однако сильная. Возможно… хм! из-за молний были ослаблены защитные барьеры ограды по периметру, и на территорию проникло существо. Так… сигнальные артефакты не сработали по этим же причинам, хотя и возможно, что оно прорвалось со стороны леса, там артефакты ещё не все осмотрены… Судя по заключениям… да, все три тела чисты по ядам, так что оно не было ядовито. По времени… здесь достаточно хорошие артефакты-детекторы, погрешность час… Мастер уверяет, что смерть всех троих наступила около девяти часов, это вскоре после грозы. Все трое в течение часа, даже ближе. Первая жертва была найдена — в роще, э-э-э, студентами. Вторая — в нижнем парке, садовником, третья — при обыске, уже у самого здания. Все жертвы обнаружены приблизительно с десяти до одиннадцати. Таким образом, можно предположить, что существо, взбешённое или привлечённое добычей… продвигалось, так сказать, от периферии внутрь территории. Случай был бы достаточно ясен, я так полагаю. Однако есть нюансы…

Нюансы точно, были. Лежали рядком на трёх металлических столах. Наполняя прозекторскую, в дополнение к едким запахам зелий-диагностов — солоновато-сладковатым душком смерти.

И если только на втором столе не вечный студент — Академия нехило так вляпалась, а мы вместе с ней.

— Магистр Харроу, вторая жертва. Факультет Этики и Истории Магии, курсы — «Магия Воздуха в период Четвёртой Кормчей», «Магия Воздуха в период Пятой Кормчей» и прочие… Спецкурсы — «Семантика формульных воззваний к Печати»… что бы это ни значило, гм… Также «История и этика работы с териоформами»… э… гм… нет, с териоморфами. Неженат, пятьдесят семь лет. Причина смерти…

Причина смерти — недостаток целых костей в организме. И это чертовски странно, потому что на остальных столах…

— Первая жертва, второй курс, Мечник, Шийел. Из мелкой Тильвийской знати, учился на платном. Имел конфликты с другими, так… Не отличался прилежным поведением – взыскания… Вероятно, пошёл в рощу на свидание — с кем, предстоит выяснить, да…

На свидание в грозу — ну-ну. Почему не на дуэль, скажем? Хотя… в любом случае получилось свидание. С тварью, которая аккуратно перечеркнула парню горло тремя жуткими ранами. В которые с малость завороженным видом вглядывается устранитель.

А я всё стою возле третьего тела. Которое так и кричит, что у нас проблемы. Хотя кричать, когда тобой долго играли мяч, а после разбили голову — очень затруднительное дело.

— Третья жертва, Ларсо, Дар Огня. Основной курс закончил, продолжил обучение в магистратуре. Исключительно сосредоточен на учёбе. Крайне одарённый студент, перспективный. Однако мало с кем общался…

Такие ни с кем особо не общаются, а? Пальцы в заусенцах, руки в чернилах, волосы отросшие, потому что стричь некогда. Ссутуленные плечи — таскать учебники. Печать выглядит будто воспалённой — небось, постоянные эксперименты. Из таких получаются отличные первооткрыватели — со временем.

Если только они не влезут не туда и не лягут на стол с расколотой головой и конечностями, которые поглядывают не в те стороны.

— Меня… гм! Беспокоит, собственно, разнообразие, понимаете? Разные способы в случае каждой из жертв. Господин Нэйш, вы что-нибудь можете…

— Разные способы, разные стратегии, — прошуршал «клык». — В случае первой жертвы — расчётливый удар, на крайне высокой скорости и как бы мимоходом…

— Это? Мимоходом?!

— Да-а, очень метко. По типу когтей похоже на алапарда, но с некоторыми… особенностями. Насколько могу видеть — шерсти в ране нет. Глубина удара…

Спасибо, не с рулеткой туда влез — но с увеличительным стеклом нагнулся и пинцетом что-то поковырял. К вящему позеленению Друббе, мгновенно зарывшегося в бумаги.

— …говорит об очень большой силе, однако и о методичности, и о расчётливости. «Чистый удар». Мгновенная смерть. Жертва не успела понять.

Слишком отстранённо. От этого почему-то вспоминается, что эти, на столах… вроде как люди. Черноволосый кудрявый тильвиец — в углах губ так и застыла непонятно кому неотосланная усмешка. Сморчок-магистр, до времени скрюченный и пытавшийся скрыть залысины, зачёсывая волосы набок. Худощавый и длинный перспективный, над которым я всё стою и стою, осознавая — куда мы влезли.

Это — потом. Это — нельзя. Этому учат в Корпусе: пока не закончено следствие… они — жертвы. Фигуры. Задачи.

— Вторая жертва получила удар с близкого расстояния. Очень мощный. Грудина проломлена, трахея, сломана шея, позвоночник. Есть следы когтей на плечах и конечностях, предположу, что и на спине… Лайл. Нужно его перевернуть.

На секундочку я было подумал, что везение кончилось. Но тут на окрик старины Друббе из боковой двери притопал алкогольный местный обитатель. Обитатель пошевелил пальцами над одром магистра Харроу, поднял тело мановением Магии Воздуха и довольно флегматично пронаблюдал шлёп бывшего магистра обратно на стол — уже другой стороной.

Примерно так опытная хозяйка перекидывает на сковородке блинчики.

— Следы когтей на спине, — с тем же выражением продолжил Нэйш, прохаживаясь вокруг стола. — Обширные, глубокие…

Хороший эвфемизм. Вот из кого вышел бы отличный преподаватель в местную коллекцию. Я бы сказал проще — «месиво». И уж точно не полез бы в это с пинцетом и увеличительным стеклом.

— Судя по следам — кошачье. Очень вероятно, что жертва видела нападавшего. Возможно, попыталась обороняться… — наклонился, изучая Печать. — Или бежать. Но в целом, его скорее… «замесили» — характер атаки, который применяют, к примеру, альфины в ярости… При этом укусов нет и продолжения атаки нет — зверя что-то отвлекло, или он остановился, как только понял, что жертва мертва.

Светило очаровано увиденным. Проходит пальцами вдоль рваных ран от когтей. Смотрит излом шеи. Потом идёт сравнивать какие-то свои впечатления к первому трупу. Не замечая, что уже порядком зелёненький Друббе хочет на воздух и рюмочку.

— Да. Так… а в случае с третьим?..

— Переломы, разбита голова, — не отрываясь от первого тела, отозвался Нэйш. Бросил короткий взгляд на меня искоса. — Так, Лайл?

— Ага-ага. Видел такое раньше. Доводилось. Так он, говорите, прямо у замка нашёлся, третий-то?

— Да, в одном из… тут есть такие маленькие дворики под отдельно стоящими башнями. Возможно, зверь увидел прогуливающегося юношу и… набросился. Или прыгнул сверху? Но вот эти… гм… разные способы вызывают сомнения. Это не могли быть, ну вы знаете, как в Энкере… несколько?..

— Полагаю, животное было одно, — тихо протянул Нэйш. — Одно животное — но разные стратегии нападения. Это бывает, знаете ли.

— Ага, и не говори. Алапарды, вот, к примеру, чудо как изобретательны, если кого грохнуть, а? Коли уж мы заговорили об Энкере — там же хватало и разбитых голов, и располосованных горл, и переломанных костей тоже было в достатке, а?

— Да, наверное…

Старина Друббе утратил свой пафос до того, что начал даже соглашаться со мной. С явным облегчением вышел из прозекторской. Откашлялся, зашелестел бумагами:

— Значит, по предварительному дознанию — дикий алапард или подобная тварь.

— Может быть драккайна — помесь алапарда, — вставил я. — Станет малость пояснее, как мы возьмёмся всерьёз. Вдруг огнедыхание обнаружится или другие какие обстоятельства. Тут уж мы, конечно, дадим знать, без всяких сомнений.

Друббе совсем просветлел (все его мысли уже явно были где-нибудь в комнате ректора или заместителя, где много хороших напитков и почтительных лиц). Потряс на прощание руку Нэйшу и ещё раз заверил, что он рад сотрудничать. Изобразил что-то вроде снисходительного кивка в мою сторону. И принялся написывать в папочку, отпустив нас таким образом с миром.

Ещё раз прогулялись по пустым коридорам среди холодных и толстых стен. Поднялись по ступеням, несущим бремя древности.

Академия напоминала гигантские шахматы. Кто-то сгрудил кучу фигурок в центре доски, скрепил коридорами, стенами двориков, арками.

И ещё лупит в макушку солнце — даже в тени слишком жарко после прозекторской.

— Ты не сказал ему, — непринуждённо заметил над головой напарничек.

— А был должен? Мел считает — мы возьмём дело, у тебя видок, будто тебя отсюда силой не выдворить — считаешь, нам нужен Корпус Закона с шумихой на хвосте? Друббе же сам не возьмётся, а постоянно с ним в сотрудничество не поиграешь. Вызовет на помощь команду, принесётся Тербенно, потом огласка — вообрази, что начнётся. После скажем. Когда разберёмся, в чём тут соль.

Устранитель хмыкнул. То ли соглашаясь, то ли выражая сомнение,.

Солнце плясало на макушке одной из башен — из макушки виднелось огроменное дуло телескопа.

— И поправь меня — ты же тоже не сказал ему всё? Эти твои «алапард, нет, альфин»…

Смешок.

— Пара мелочей…

— Зато очень важных. И что скажешь… насчёт пропущенных мелочей?

— Дело интересное.

Друббе позабыл меня спросить — а каково-то несчастному отребью работать с вот этим светилом… которое постоянно думает — кому бы и куда засветить. И собирает смерти, как бабочек — интересно, с рамочками или без?

Шаги гулко отдавались в торжественной пустоте дворика.

— Интересное, как мозги на стеночке, угу.

— Интересное в плане исследования. Если посмотреть на всё, что мы знаем, то определить тип убийцы, пока что не так уж…

— Типы убийц, — сухо поправил я. Выдыхая меру своего разочарования в жаркий воздух — а так хорошо начиналось…

Потому что второкурсника и магистра действительно убила какая-то тварь. Агрессивная, или хладнокровная, или то и другое разом — Нэйшу виднее.

Только вот с третьей жертвой было малость иначе. Третьей жертве проломили голову. Тяжёлым предметом сзади. Может быть, при помощи магии.

А потом тело сбросили с большой высоты. Потому на нём и нет ни следов когтей, ни следов укусов. Могу поспорить, там даже одежда не порвана — кстати, надо было бы глянуть. Вернуться, что ли, разыскать старину Друббе? Или дождаться, пока он уйдёт, а потом взять в оборот местное, алкогольно-заросшее? Даже если заартачится — пару сребниц…

Размышляя обо всём этом, я завернул вместе с напарничком за угол очередного перехода — и сразу понял, что везение наше кончилось, крошки привели в нужную ловушку, а судьба набирает разгон для победного «Бдыщ!»

Они стояли посреди внутреннего дворика, плотной группой, скрываясь в тени нависавшего здания. Но при виде нас встрепенулись — кто раньше, кто позже, повытягивали шеи из фантастических лохмотьев, начали расплываться в ухмылках…

И было их шестеро.

Неясытей. Наёмников, разнородных и разнопёрых, от потрёпанного старикашки в коричнево-пятнистом до высокой загорелой и остроскулой женщины в дымчато-сером. Такая за слово «дама» может зарезать одной усмешкой. Светлые волосы подобраны под шляпу, тоже с перьями, на груди пара-тройка амулетов, шрам на подбородке и внушительные когти — грифона, только окованные в отточенную сталь — на пальцах.

Звук, похожий на треск клювов — трррр, тррр, тррр.

— Приветик, Белый. Давно не видались.

— Здравствуй, Серая. Три года, не так ли.

Трррр, трррр, трррр, — постукивали когти всё пронзительнее. Серая уставилась на Нэйша глазами, какие бывают только у бывших. Чертовски разозлённых бывших.

«Совушки» из Западных Городов тихохонько качнулись вперёд.

— С Псового Побоища. Когда ты нашёл себе группу получше. Настолько получше, что аж попрощаться забыл.

— В самом деле, кажется, я решил вас не расстраивать. Между прочим, не взял последний гонорар, так что если вы решили заплатить…

— Да, Белый. Мы решили. Отплатить.

«Ихихихихи!»

Это парниша в огненно-пёстром с глазами в самый раз для совушки — вылупленные, круглые и с таким выражением, будто башка вот-вот сделает полный круг. Подпрыгивает, нежно балансирует кинжальчиком на ладони. И какой-то другой, мелкий и потрёпанный, тихонько цедит: «Тихо, Пако, не время ещё…»

И у меня нехорошо крутит в животе под общими взглядами.

— А вот этот — из новой команды, а? Такой забавный, — в светлых глазах Косты видны мои кишочки, а когти делают очень характерные жесты. — Не познакомишь нас, Белый?

— Это Лайл.

В устах Нэйша звучит неизмеримо пренебрежительно. Что-то между «Это мой личный зонтик» и «Это моя ручная крыска, шестая за последние два года, остальные почему-то быстро помирают, не знаете, почему?»

— А ты, Коста? Не познакомишь с новичками? Привет, Пёстрый. Здравствуй, Сирг. Остальных не припомню.

«Ихихихихи!» — «Стоять, Пако!». Плотный крепыш Сирг расплывается в сумрачной ухмылке. Подёргивает серьгу на ухе. Старикан Пёстрый потягивает что-то из фляжечки, тихонько ухая под нос.

Сейчас, небось, ещё кто-нибудь помётом на голову капнет.

— Почему нет, Белый. С твоим уходом у нас сменилась пара-тройка лиц. Пришли перемены.

— Настолько, что вы начали брать вызовы от Академии?

Боженьки, и я даже не знаю, кем надо быть, чтобы вызвать на такое дело вот этот сброд. Нэйш вот тоже старательно изумляется под жрущим взглядом Косты.

— Боюсь огорчать, но наша группа больше подходит для этой небольшой охоты. Не знаю, на что вы надеялись… или рассчитывали…

— Думаю, как-нибудь да справимся, — скрещённые взгляды и постоянное нервное трррр-тррр-клац-клац. — Со своей. Небольшой. Охотой.

«Мхехехехехе» — «Рано пока что, Пако!» Боженьки, хоть бы ошейник уже на него нацепили, что ли. Или намерения так ясно не показывали.

Нэйш, впрочем, был настроен намерений не замечать. Даже не достал дарт с пояса — хотя Неясыти однозначно что-то такое нашаривали за своими интересными лохмотьями. Рябой молодчик явно арбалет скрывает… А этот, мелкий недосычик? Там что-то в рукаве, точно в рукаве.

— Как знаешь, Коста… как знаешь. Дело может быть куда опаснее, чем на Псовых. Или даже чем тогда, в Тильвии. И я уже не у вас в группе, так что… кто-то может не вернуться с вызова. Один… или двое… или… несколько.

— То-очно. Кто-то может не вернуться, Рихэн. Один, — соскальзывая на меня взглядом, — или двое. Как ты там, хотел познакомиться с новичками? Сейчас мы…

Но тут выяснилось, что в панталонном кармашке отшибленной судьбы всё-таки завалялось сколько-то удачи. За углом раздалось пыхтение, и за угол, подобно усталому моржу, заплыл старина Друббе с папочкой.

— Господин Нэйш! Едва не забыл — по поводу вещей…

И замер, оценивая всю нашу компанию — скопом.

Неясыти учуяли законника мгновенно — видно было по лицам как минимум Косты и дедули в пёстром. Остальные схватили общую обстановку и по-совиному втянули головы в плечи, делая морг-морг. Возможно, готовясь блевать комочками, кто там знает.

— Э-т-то ещё что? Кто вы и что делаете на территории? Я — законник второго класса…

В чём-то он всё-таки похож на Тербенно. Хотя нет, этот ещё и представился полным именем. Вызвав в рядах «совушек» хмурое полязгивание.

Такое издаёт оружие, когда возвращается в ножны.

— Вызваны магистром Ворпетом, — буркнула Коста. Нацепила на лицо улыбку. — Мы здесь ради охоты. Ждём, пока нас проводят. Просто знакомого встретили.

Тут во двор свалились ещё и два служителя — один был прислан за Неясытями, второй уверял, что старину Друббе обыскались у ректора Мелехинта. Хотят посоветоваться насчёт каких-то вызванных групп (ещё каких-то других вызванных?!).

Так что очень скоро дворик опустел. Ну, относительно. В нём ещё оставался Нэйш в приятной задумчивости и я — глохнущий от нарастающего внутреннего визга изнутри.

— Поправь меня, — голос тоже был малость высоковатым, будто визг просился наружу. — Они же тут не чтобы эту тварюшку ловить?

— Нет, Лайл. Похоже, у них другая цель.

Нэйш таращился вслед Неясытям с безмятежной улыбочкой. Мягкой. Страшной.

Это была улыбочка того, кто настроился на плодотворную встречу с прошлым.

— Это очень интересное дело.

Ненавижу, когда всё начинается слишком гладко.

Глава 3

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

Внутри крепости — ярмарочная песенка. Бродит по выстывшим улицам. Постукивает о стены — тук-тук-тук! «Песенка вечных подсчётов» — сто сорок вариантов на любой вкус, припевов куда меньше, но есть строки, которые повторяются чаще других.

День ускользает тихонько прочь.

Что ж принесёт тебе ныне ночь?

Стукают счётики — стук-стук-стук —

Время, стучат, подводить черту…

Внутри её крепости живут подсчёты — стук-стук-стук! Среди дальних, тревожных голосов.

— …восемь групп, абсурд какой-то…

— Я б сказал — Зеермах какой-то. Там тоже пытались собрать всех и сразу. И если все будут такими приветливыми, как «совушки»… А известно хоть — кто там?

Известно. Ей известно, и она считает. Вместе с Янистом, который называет, и с Мел, которая вспоминает.

— Травники Окраин… у них там нойя есть, так что на рожон не сунутся. Разве что приманки свои порасставляют — как бы других зверей не переманили. Мирные, хоть и дурковатые. При серьёзной опасности…

…при серьёзной опасности — они уйдут. Травники Окраин — в основном женщины. Вдовы и одиночки, часто потомки нойя, посвятившие себя мастерству. Действуют заговорами, песнями, зельями, любят рисоваться и напускать туман. Зелёные одежды, цветы в волосах, тягучие распевы. Работают с варгами и прислушиваются к ним, главная… вир знает, кто там главный, если что — вызвать Аманду, пусть поговорит с нойя группы, донесёт…

— Бугай, ч-ч-черти вирские, чтоб ему восемь шнырков в каждое отверстие. Летящие Клинки, ну. Эти из Охотничьей Гильдии. Помнишь, говорила тебе — придурки. У них там псих какой-то сидит, всё изобретает, а Вёрджил таскает эти его изобретения с собой. Самострелы и вир знает что. Сколько хочешь ставлю — половину охотников они и перестреляют, Бугай же вообще…

…не умеет отступать. Летящие Клинки — шумные, в звериных шкурах, всегда с попойки и заросшие. Кулачищи, зубищи, хриплые голоса, выше и здоровее всех — Вёрджил с его вечными ожерельями из зубов. Скалит свои — заострённые, ухмыляется: «Что, не ждала, душечка? Ну, тут уж мы своё возьмём». Вёрджил и его охотники не любят варгов, не любят ковчежников, а особенно не любят группу ковчежников Арделл — после пары столкновений. А любят деньги и награды. Вёрджил не станет слушать, с ним будут проблемы…

— …Рэк-Хоргли — охотничий клан. Из горных, их там грифон не разберёт с их традициями. Не особо знаю. Хитрый старичонка, вроде, сынов с собой таскает. Вреда от него много, в смысле, охотник хороший. Засадная тактика, бьют по старинке — ядовитыми стрелами, ловушки всякие мастера ставить…

Сморщенное личико — печёное яблоко. Неразличимая речь — будто мурлычет и рокочет ручей. Двое хитроглазых сыновей за спиной. Охотничьи куртки, высокие сапоги, маленькие тугие луки… С горными кланами трудно, никогда не поймёшь — услышат ли тебя: у каждой деревеньки свои правила и свои кодексы. Но попытаться нужно — вдруг удастся достучаться…

— Аллейн Гуоттерби. Да, я о нём слышал, то есть читал… он уже двадцать лет назад был прославленным охотником. Его сравнивали с Трогири, ну вы знаете — с тем охотником, в поместье которого недавно…

— Ага-ага, была жуткая суета — сын с ума сошёл, ещё что-то. Стало быть, тоже «трофейщик»?

— Не совсем…

Гуоттерби — один из оставшихся охотников «за идею». Тех, что охотятся, чтобы избавить людей от опасности — и одновременно проверить себя. Рыжеватая редеющая шевелюра, лихо подкрученные усы, короткая бородка — и безупречная вежливость, «Утро, госпожа Арделл, не знал, что вас тоже вызвали, не нужна ли помощь?» — и мастерское владение сразу двумя атархэ. И холодные глаза, в которых может загореться нешуточный азарт, если он только услышит, что здесь охота на что-то невиданное. Тогда всё может усложниться, потому что Гуоттерби — страшный противник. И ценный союзник, если только удастся…

— …договориться, да, Гриз? Ну, с Ловщиками. С этими много раз сталкивались, они всё больше для торговцев работают. Сети, ловушки, петли на артефакторных основах. Рисковать не любят, у них там глава суеверный. Ну, разве что им переплатить обещали.

Ловщики — это легко. Гибкие, быстрые, молодые самая многочисленная группа, никогда не удаётся подсчитать. И вечно суетящийся Румус — смуглый, покрикивающий, выглядящий лет на двадцать старше, чем есть. «Ась? Тьху-тьху, что ты говоришь, спаси Перекрестница, мы на такое не подписывались. Там твоя нойя хороших амулетов не сделала? Мы б сторговали — от сглаза». Конечно, Румус, я готова даже попросить Аманду даже о бесплатных амулетах — только бы вы проявили разум, ушли бы отсюда. Только бы групп стало восемь — с учётом нас.

— Капканщики, Боженьки! Дайте догадаюсь, при помощи чего они охотятся. Звучит так, будто по лесу надо будет поосторожнее ходить, а? Самострелы, ловчие сети… теперь капканы вот ещё. Мы точно не собираемся облегчить твари жизнь и снабдить её годовым запасом вкусной и полезной пищи?!

— Эти точно собираются…

Капканщики. Угрюмые, краснолицые. Цыкают зубами, глядят исподлобья: подвинься, отродье! Не поймёшь, кто главный. И запах, жуткий запах железа, и крови, и прогорклого жира, и снадобий, которыми они поливают приманку, чтобы привлечь зверей. Неповторимая вонь, от которой выворачивает наизнанку. Они враждуют с Вёрджилом — не хватало разборок на территории. И всё равно — они здесь не самые худшие.

— Лин Блондинка.

— Почему не Блондин?

— Потому что Блондинка. Не читал про него, что ли?

— Линнейн из Ортигейма? Со своим большим-пребольшим жезлом? И большой-пребольшой славой? И длинным-предлинным языком? И…

— У него всё немаленькое. Особенно эго.

— После того, с кем я работаю, кха-а-а-а!

— Если скрестить Мясника и Лортена, добавить малость от единорожки Принцессы и остальную треть добить мозгом болонки, то получится…

Линнейн Ортигеймский. Лин Жезлоразящий. Фанфарон Лин. Завсегдатай вечеринок, любимец газет. Вечно окружённый свитой восторженных поклонников и поклонниц — и все с магическими жезлами и дурным энтузиазмом в глазах. Томная речь, длинные ресницы, вечное отбрасывание волны подвитых волос — и снисходительность улыбки, и «падите же ниц, падите сейчас, ведь вы уже влюблены в меня, не так ли?» А его поклонники готовы разорвать ради своего кумира — или сунуться в чащу, или сотворить любую глупость, и о договорённостях тут речи даже и не идёт, пожалуй, здесь вреда будет больше всего…

— …что до его подвигов, я склонен думать, что часть из них и вовсе совершают поклонники, а часть он покупает. Платит местным охотникам, проводникам. А после красуется в лучах славы. Опасаюсь, как бы сюда с ним ещё и кто-нибудь из газет не нагрянул.

— Бо-оженьки, вот с учётом всего остального — этого нам только не хватало!

Стукают счётики — нет-нет-нет,

Время подсчёта для лютых бед.

Падают с сухим треском костяшки невидимых счётов. Подсчитывают беды.

Неясыти — «Серьёзно, и кто это пригласил сюда твоих бывших, Нэйш?»

Убийство студента неведомым преступником — «Постойте, погодите… вы думаете, что кто-то воспользовался ситуацией, этими смертями, и… просто решил замаскировать свои замыслы?!»

Моргойл — «Вир знает, что у него там за наставник, говорит, поручение какое-то, Грызи, эй, слышишь?!»

Зверь, который…

— Худо, — выдыхает Мел сквозь стиснутые зубы. Хуже не бывает: зверь после двух смертей не ушёл от территории, остаётся рядом и не боится приближаться к людям. Значит, охотится. Мстит. Или преследует другие цели. Значит, вряд ли уйдёт и может перейти в атаку. А с учётом групп, которые скоро на территорию свалятся…

— Времени мало, а у нас тысяча дел. Для начала — устраняем конкурентов.

— А-э-э-э…

— Не в этом смысле. Но я не собираюсь допускать резню, а тут ею пахнет хлеще, чем в Зеермахе. С Травниками и Ловщиками я поговорю, Гуоттерби осторожен и будет выяснять — что тут творится… Лайл! На тебе остальные.

— Ась?!

У Гроски вид человека, который пытается ухватить внутри себя догадку за кончик хвоста.

— А-а-а, ничего, одна зацепочка, надо бы у знакомых узнать… Ага. Стало быть, избавляемся от конкурентов, но с благими намерениями. Задачка, конечно…

Лёгкий, почти невесомый смешок из полутёмного угла гостевого павильона.

— Нечто новое, Лайл, не так ли. Имею в виду намерения.

— Мог бы мне хотя бы со своими бывшими подсобить. Всеми шестью, Боженьки, ходячая ты проблема!

— Если настаиваешь…

— Девятеро упаси — мы ж вроде как резни избежать хотим!

— Хватит!

Голос гулко отдаётся в древней гостиной. Где теперь — пустые рамы, частью повыбитые стёкла да стулья разной колченогости. В бывшем камине гордо лежит чей-то башмак, и Гроски задумчиво на него щурится, потирая щетину.

— Лайл, я понимаю, задача сложная… Поднимай Аманду, задействуй Лортена. Кани в крайнем случае, потому что… в общем, здесь уже достаточно хаоса. Они будут прибывать постепенно, скорее всего… делай что хочешь, но задержи их. Ясно? Отыграй. Мне. Время.

Хочется оттолкнуться от стены. Выметнуться вперёд, нависнуть над Лайлом Гроски, который всё так и щурится на башмак в камине. Ты понимаешь, что тут происходит, Лайл? Понимаешь, насколько важно замедлить их хоть немного? Понимаешь, что случится, если ты не…

— Хотя бы до вечера, когда будет общее совещание. Мы постараемся узнать, с чем имеем дело. Чтобы они не полезли охотиться сразу.

Даже разведка в таком случае может быть гибельна. Бестия — либо гибрид кошачьего, плод экспериментов, может быть заражена вир знает чем, либо… если всё ещё хуже…

Лайл Гроски кивает. И Гриз Арделл с трудом гасит приступ нежности к своему «панцирю»: ты отыграешь, Лайл, ты прикроешь, всегда прикроешь, знаю.

— Мел, Янист. На вас свидетель первой смерти. И поговорите со студентами — может, всплывёт что о других жертвах. Нужно найти реальное место двух убийств — я верно понимаю, тела переместили?

— Угу. Магистра точно, студента под башней и нашли. Могли оттуда и скинуть.

— Тогда осмотритесь и там. Плюс личные вещи, особенно книги. Если всплывут какие-то эксперименты… Янист, вся надежда на твои знания. Сам понимаешь, никому больше доверить это не могу.

Не смотреть на него. Не смотреть, потому что он уже приподнялся, понимая — что она скажет следом.

— Нэйш. Ты со мной на территорию. Всё, закончили «встряску», если что срочное — связь через сквозник. По пустякам не дёргайте. Работаем.

А теперь стремительно шагнуть к двери. Толкнуть скрипучее дерево, подставить лицо белому злому солнцу.

Сбежав от обиженного взгляда по-родниковому голубых глаз.

От взгляда других голубых глаз — хищных — сбежать не удаётся.

* * *

Она входит на территорию не спеша. Вокруг нижний парк — буйноцветье заброшенных клумб, аллеи, старые фонтаны. Склонённые головы когда-то ажурных беседок затянуты зеленью.

Если как следует настроиться, отдаться на волю варжеского чутья… можно ощутить это. Когда оказываешься на территории хищника. Слабое покалывание в кончиках пальцев, словно границы запрета: здесь охотятся, осторожно.

Чувство, которое никогда не пропадает рядом с Нэйшем.

Молчание выходит внезапно долгим. Мягкие шаги за спиной едва слышны — вообще-то, устранитель может идти и вовсе без шума, просто он позволяет ей слышать.

Шаги и молчание. И всё, что за ним.

«Не то, чтобы я не одобрял твоих методов, аталия… но тебе нужно взять пару-тройку уроков. У Аманды, возможно. Предмет темы — мужчины и их слабые точки».

«Точно. Я отвратительно разбираюсь в мужчинах. Иначе послала бы тебя в вир болотный раньше года на полтора. Всё сказал, вернее, промолчал?»

«Понимаю твоё желание сохранить мальчику жизнь. Но ты могла бы хотя бы не проявлять это так ясно».

Гриз молчит о том, что помощь Яниста необходима Мел. О том, что Нэйш более защищён. О том, что он быстрее. И знает, как работать в лесу. Что он — естественный выбор.

Она молчит о понятных вещах. О банальных. О менее банальных — таких, как крик Сквора или вызов четырёхлетней давности к одному выжившему из ума учёному — она молчит тоже.

«Не всем нравится, когда их оберегают».

Может быть, ей стоило отозвать Яниста в сторону, и объяснить ему всё, и сказать, что это же не свидание, вир побери, что так нужно, и встретить его фальшиво-понимающий кивок, и сказать, что Нэйш тут ни при чём, и она не старается…

«В конце концов, он же подумает, что ты просто стараешься со мной остаться наедине. Или это так и есть?»

— Нужно поговорить, — наобум бросает Гриз Арделл через левое плечо. За плечом тут же пропадает звук шагов — и нет половиц, чтобы предупредили о расстоянии… врага? Охотника? Хищника, изготовившегося к прыжку?

— Неясыти. Откуда взялись и какого вира тут делают. Их могли вызвать сюда случайно?

— Разве что по ошибке. Не то чтобы у Косты и её группы была репутация тех, кого следует приглашать в деликатных случаях.

— И что в таком случае ты не поделил с магистром Ворпетом?

— Не припомню, чтобы мы общались.

Тихие ответы долетают будто бы из пустоты за плечами. И с разного расстояния: шаг дальше, шаг ближе…

Яростно хохочет солнце в небесах. И нет пения птиц.

— Значит, не Ворпет.

— Кто-то, кто стоит за ним. Кому я сильно не нравлюсь, или…

— Договаривай.

— Или тот, кто хочет понаблюдать за моей реакцией в ситуации, когда я буду вынужден убивать.

Гриз разворачивается к «клыку» на ходу — чтобы выяснить, что он куда ближе, чем ей казалось. И что на лице у него — мягкая улыбка. А взгляд разгуливает где-то у неё поверх головы, среди ветвей вяза.

— Хотя это может быть то и другое. Как ты полагаешь, аталия?

Полагаю, что знаю кое-кого из желающих, чтобы ты ушёл за грань… Может быть, нескольких кое-кого.

— Считаешь, с ними будут проблемы?

— Ну, Коста настроена довольно серьёзно. А с учётом предсказаний Сирила, — я бы сказал, всё может сильно осложниться. Ты ведь помнишь насчёт фамилий, да? И едва ли они воспримут твою просьбу убраться с пути всерьёз. У них ко мне, кажется, что-то личное.

Что-то о Псовых Боях, конечно. О Псовом Побоище, трупах на арене, коротком разговоре в одной харчевне. Мимоходом брошенном «Ухожу, Коста» — и они даже не знали, что уходит он насовсем.

Не обернувшись ни разу.

— И ты думаешь, что тебе придётся.

— Это разве не по моей специальности?

Он вскидывает брови, и кажется, что улыбка стала шире. А может быть, это просто пляска лиственных теней на его лице. Тени взапуски играют с зайчиками в волосах, и это проклятое мельтешение, и уходящий в никуда взгляд, по которому не прочесть…

— Я помню, аталия. Твою маленькую просьбу — в конце концов, я говорил тебе, сам недолюбливаю это. Но в конечном счёте, иногда всё складывается так, что избежать этого не получится. Ты — или тебя. Разве не этот закон регулирует в природе примерно всё?

«Меч для одной стороны. Щит для другой» — проклятый кодекс Мечников, и слова Вириди, и Луна Стрелка, Луна Охоты…

— Может, мне стоит сразу отослать тебя в питомник, — голос выходит глухим, взгляд — брошенным исподлобья.

— Посадить на цепь, — продолжает Нэйш нежно. — Нет, лучше в клетку. Написать на ней: «Для его же блага» — так делают с теми, кто не поддался дрессуре, а?

— Ты разве уже не в ней?

Теперь он упирается взглядом в неё. И это взгляд хищника, который готовится выпрыгнуть из теней. Вот-вот — когти выпустит. Только пока что мурлычет.

— Клетка клетке рознь — нет, аталия? В некоторые входишь добровольно. По… разным причинам.

— Страх может быть причиной?

— Не знаю… не пробовал. Я скорее думал об удобстве. В конце концов иногда наблюдать за теми, кто подходит к прутьям, забавно. Особенно когда, они считают наблюдателями себя.

Парадокс зверя в клетке. Впервые она услышала от него это в его первую девятницу в группе.

Солнце тоже жарило сверху, тяжкое марево над землёй предвещало грозу, а воздух будто выкипел до донышка. Погода пала когтистой лапой наотмашь, придавила зверей, отправила в беспокойный сон даже дневных тварей. В этой сонной одури он казался особенно странным. Человек в белом костюме, небрежно прислонившийся плечом к клетке белого же алапарда.

Белое против белого. Альбиносы — проклятие в мире бестий. Одэйр — людоед с двенадцатью смертями за плечами, старая, больная и хитрая тварь, пошёл в клетку охотно, сам, договорился с варгом: пусть кормят. Ещё пусть приходят люди, без людей скучно, будете кормить — не трону. Редко ей приходилось видеть настолько целеустремлённое животное. На удивление, нарушать договор Одэйр не собирался и даже принёс питомнику славу: из Вейгорд-тэна приезжали посмотреть на «Белого людоеда», и бывало, посетители вели себя хуже бешеных шнырков — улюлюкали и вопили, и пытались добросить камнем или палкой, достать магией. Алапард же лежал неподвижно и молча. Лениво мерил глазами посетителей. Временами чуть-чуть щерился уголками пасти.

Теперь он тоже лежал точно так же — хотя при надобности мог бы прыгнуть, использовать скорость алапарда, достать наглеца, который осмелился встать так близко. Но алапард и человек замерли и делили белый цвет, и наклон головы, и лёгкую улыбочку в углах рта. Она следила за этим, а в ушах звучал голос наставницы: «Иногда мы становимся слишком похожи, девочка. Пугающе похожи. Мы на них, они на нас. И нельзя ответить — кто из нас лучше».

Потом заговорил Нэйш.

— Как вы полагаете, госпожа Арделл, кто из нас за кем наблюдает?

Он провёл пальцами по клетке — лаская прутья.

— Такой интересный парадокс. С нашей стороны всё очевидно: зверь за решёткой. Прелестный объект наблюдения. Вот только с его стороны, полагаю, всё выглядит несколько иначе. Если смотреть оттуда, — он постучал по прутьям, — это ведь мы заключённые и объект наблюдения. Возможно, часть его небольшой коллекции.

Он повернул лицо, и круги у губ обозначились резче.

— А может быть, он знает, что у каждого из нас — своя клетка.

И он помнит об этом — потому что это ведь та самая улыбка на его лице, за пляской теней. Можно рассмотреть, потому что они теперь в двух шагах.

— Ты решил продолжить разговор о наблюдателях и о клетках, Рихард?

— Скорее предупредить. Не всем нравится, когда их оберегают, аталия.

— Тебе не нравится, уж конечно.

— Я… — он протягивает руку и тихо касается её подбородка. — Я ещё не решил. Может быть, в некотором смысле, иногда… полезно отсрочить неизбежное, даже и такими путями.

— Неизбежное?

На миг ей кажется, что его улыбка подрагивает. Но в горячих сухих пальцах дрожи нет — когда они соскальзывают с её щеки.

— Всегда считал, что это по-своему красиво. Мы с тобой оба знаем, куда идём. Просто вопрос в том, кто дойдёт быстрее.

— Я бы на твоём месте не торопилась.

Больше ей нечего сказать. Неизбежное притаилось на её ладони. Край рубахи чуть-чуть задевает это. И становится щекотно и больно где-то внутри.

Путь до рощи кажется совсем коротким. И нижний парк ощущается странно. Нет даже крикливых пересудов птиц — только издалека и с высоты одинокое, опасливое «зеннь-а-а-а!»

Осторожнее, Пастырь. Ты на чужой территории.

Чувство не нарастает — притупляется, будто они идут к границам охотничьей зоны хищника. Странно. И как не хватает Хааты, которая так хорошо умела слушать лес. Ступала бы сейчас рядом, впивалась пальцами в деревья, подхватывала невидимые нити: «Лес тревожен, сестра. В нём чужак. Пришлый».

Приходится вопрошать — самой. Кору деревьев, по которой проскользили когти. Землю, от которой толкнулись мягкие лапы. Короткие обломанные ветки. Идти по следам других зверей: багрянорогих оленей, косуль и шнырков. Все следы говорят об одном: мы хотим убраться как можно быстрее и как можно дальше. Потому что здесь чужак, и мы боимся.

Они движутся сначала по кромке рощи, потом забирают вглубь. Нэйш идёт чуть позади и в стороне — прикрывающим, и они больше не перекидываются ни словом. Губы сами складываются для короткого свиста, похожего на сигнал даарду — «Здесь?» И слева и позади доносится ответный: «Тут, пока ничего».

А роща пропахла будоражащим, тревожным запахом, сладковатым и пряным, он идёт волнами, то усиливается, то пропадает. И больше всего следов — именно на окраине рощи, ближе к нижнему парку. Лежек нет — отдыхает на деревьях? Но в зарослях — следы пухлых лап, странные петли и восьмёрки, словно чужак поджидал кого-то… или искал?

Следы у ручья — утолял жажду. Тщательно прикопанные останки норного шнырка — мимоходом утолил голод. Нет попыток настоящей охоты — не умеет охотиться или приучен к какому-то типу добычи? А время идёт, и чужак должен был бы уже ощутить, что на его территорию вторглись… Или он занят ещё кем-то?

Проходит совсем немного времени — и она чувствует Взгляд.

Кто-то идёт вслед, а иногда будто бы перемещается, потому что Взгляд идёт то сзади, то сбоку, то приближается, то отдаляется. То самое чувство, которое коснулось её в цирке Эрнсау: словно бы что-то забытое, давно знакомое.

Следит не зверь. И не со злыми целями.

Она почти готова окликнуть соглядатая и поинтересоваться — какого вира ему от неё понадобилось. Но чуть позади и слева раздаётся свист Нэйша. Более высокий и долгий, чем обычно.

На небольшой полянке, в зарослях душицы — следы встречи. Алапард, молодой самец, решил поглядеть на чужака. Тот пошёл навстречу, спрыгнул с дерева на краю поляны.

И алапард обратился в бегство тут же. А чужак не стал преследовать.

Нэйш, прислонившись к дереву, смотрит, как она распутывает следы. Потом чуть вскидывает брови: «Выводы, аталия?»

Травы нагрелись под солнцем и благоухают сладко, будоражаще. Пряный запах плывёт в воздухе, пряди из-под повязанного от солнца платка выползают на потный лоб. Взгляд неизвестного покалывает между лопатками.

— Вир знает что, никакой конкретики. Может быть гибрид или что-то из древних возрождённых. Поведение странное, то ли дрессура, то ли… И какая-то потерянность. Такое ощущение, что по кромке он ходил несколько раз: то ли решался, то ли ждал.

— К тому же у нас компания. Как в Эрнсау. Так?

Теперь он не отрывает взгляда от неё, но едва заметно поводит головой в том направлении, откуда идёт Взгляд. Значит, и в цирке успел заметить — только когда, он же был на арене? Или за ним наблюдали отдельно?

— Отследил кого-нибудь?

Устранитель еле заметно пожимает плечами. То ли не отследил, то ли считает, что это бесполезно. Вид у него довольно-таки настороженный.

— Возвращаемся к кромке, — шепчет Гриз. — Там больше шансов.

Мел сказала — они с Моргойлом заинтересовали зверя почти сразу. Может статься, они с Нэйшем не настолько интересны. Или ведут себя слишком спокойно. Или у зверя аллергия на белое. Или он ложится спать в полночь, и его пушками не поднимешь — у зверей, выросших в неволе, бывают странные привычки. Но времени всё меньше, скоро сюда полезут охотники, придётся что-то да делать.

— Стань на страховку, я попробую подманить. Маск-плащ накинь. И посмотри, может, подойдёт.

Она выбирает поляну, по которой чужак прошёлся трижды. Окраина рощи, с которой виден краешек аптекарского огорода. Нэйш беззвучно пропадает из виду — и остаётся только она да ещё Взгляд. Его нужно стряхнуть, как приставучего овода со щеки. Нужно убрать лишнее, когда обращаешься в Зов.

Гриз прочищает горло раз, другой. Потом закрывает глаза, тихо скользя вниз, в травы, перевивая с ними пальцы, чувствуя ток их соков. Техника Зова Пастыря даётся не всем и не всегда, потому что проще позвать животное голосом его семьи, таким, как клич феникса, давно разученный в детстве. А на «Зов Варга», чего доброго, сбежится половина леса, все бестии, до каких он донесётся, но сейчас округа опустела, можно рискнуть.

Травы растут сквозь неё и в ней. Лесные, пряные. Листики душицы, поросль вереска, мелкие листья ладанника. Одурманивающий белокудренник, и тимьян, и зверобой, и листья лесной мяты, и она — вместе, не с кем-то одним, а со всеми сразу, со всем, что только есть тёплого, живого на большом и добром теле земли, с тем, что поится её соками — она вместе…

И она поёт.

Это древний напев-клич, и в нём, как травы, сплетаются голоса земли. Есть от птиц, и от змей, и от лазающих, от копытных, от хищников, от болотных бестий. Разное, соединённое в единое. Влитое в приоткрывшийся сосуд — сквозит наружу, выходит звуком.

Уносится к небесам. Уходит сквозь кроны деревьев, касается пальцев-листьев, и множится, и передаётся: зов, зов, зов…

Пастырь воззвал к своим стадам. К единству всего живого. Сказал, что нуждается в тех, с кем — вместе. Что ждёт. И если они слышат — пусть идут сейчас к ней. Идут… идут…

Голос обрывается — воздуха не хватило. Слишком жарко. От разомлевших трав течёт сладость — перехватывает дыхание. И ещё кто-то смотрит — будто бы теперь совсем близко, и так странно-знакомо, с восхищением…

Гриз чувствует себя опустошённой, выпитой. «Зов варга» взял прорву сил. Ещё побаливает горло. И невозможно надышаться. Кружится голова от терпких ароматов, нужно дотянуться до фляжки. Тысяча дел. Ей ещё Нэйша останавливать, если пришлый явится…

Она уже знает: не явится. Зов ушёл впустую, соскользнул, словно не было того, кто ему откликнется. Может, это то, что она оборвала концовку. Или сил не хватило. Жаль, она-то так хотела отсрочить своё неизбежное.

На краю слуха раздаётся вскрик. Далеко-далеко, в глубине рощи, но у варгов острый слух, а это человеческий голос. Визг, зов о помощи…

Она даже не успевает подняться с колен из травы. Нет смысла. Пересохшими губами: «Нэйш, оружие… не смей», нож с пояса влетает в ладонь, знакомый холодок лезвия, полоса поверх новых шрамов, зелёные травы в крови — и падение стремглав в алый хохот огненных нитей.

«Наша, наша, наша!» — и нет имени, нет ничего, трудно дышать, она была не готова, связь с реальностью рваная, и где зверь — неясно. А нити окутывают коконом, плетями ложатся вокруг маленькой крепости, защитники крепости свалились с ног, они уже слишком долго…

Нужно успеть, — твердит она себе. Нужно найти! Но искать некого, она одна в кружении, и звери далеко-далеко, так далеко, что не слышат даже алый зов крови варга, и можно до них дотянуться, но они ей не нужны. И Алая Королева в своём саду укоризненно качает головой: «Ты с нами, конечно же с нами, я же говорила, сестра…»

А настоящее разбивается на миллионы осколков, рушится и сгорает, и травы пахнут железом и смертью, и кто-то кричит в отдалении, то ли с отчаянием, то ли весело, а прыжок чужака останавливается, и чужак разворачивается и мчится… ближе-ближе-ближе, и огненные нити вспыхивают вокруг него, но не могут дотянуться, не могут влезть внутрь, потому что там — что-то выше, там…

Нужно найти. Нужно… найти. Нужно найти-и-и-и…

Ближе-ближе-ближе… кого ты ищешь, — оказывается, у неё есть сухие губы, чтобы шептать. И огненные нити, пронизывающее её, хохочут заливисто, оглушительно. Жертву, жертву, вопят они, он ищет жертву, потому что есть только хищники и жертвы, и сейчас он хочет узнать — жертва ты или охотник, что ты ему ответишь?! Потому что ты же наша-наша-наша, ты уже своя на лёгких путях, так протяни же руку, и возьми своё проклятие как оружие, и освободись, и стань над чужаком, который отказывается признавать власть, против которого ничто — оружие, у тебя нет против него оружия, против него нельзя — оружие, оруж-ж-ж…

— Нэйш.

Нити смеются и ведут хоровод, и несётся по роще смутный силуэт — стрела без тетивы, она чует его горячую злость — ответ на попытку его подчинить, когда… когда был тот, не остановиться, нужно опять найти, на этот раз не провалиться, найти того, кто отмечен…

— Не смей.

А если кто-нибудь посмеет… если кто-то… то убить. Увидеть опасность, увидеть угрозу, а запах впереди — страшный и отвратительный, это запах проклятия и крови, и ещё он манит, и, наверное, это такое оружие…

— Не доставай… оружие…

И ближе, ближе, ближе, а нити смыкаются и смеются, она вот-вот запылает с ними, уйдёт в безумную пляску, в грохот крови, только сначала сказать… нельзя, ему нельзя, почему-то нельзя, но у неё нет имени, и кто может сказать ему такое…

— Аталия.

Это кто? Наша-наша-наша…

— Аталия!

Я тебе не бабочка, Рихард Нэйш! Я Гриз Арделл. Я варг. Я должна вернуться, должна сказать…

— Не доставай оружие, Рихард…

— Я и не собирался.

Слух возвращается разом. Вместе с глотком укрепляющего, которое в неё заливают силой. Ладонь давит тугая повязка. Острый запах трав кружит голову. Это не травы, это зелье, забивающее кровь. Нэйш же в курсе, что оно у неё всегда во внутреннем кармане.

А на ладонь, значит, плеснул заживляющего, потому она зудит.

Рубаха расстёгнута до груди, и можно дышать — вернее, задыхаться.

— Надеюсь, не позволил себе лишнего.

Нэйш поддерживает её под спину в полусидячем положении. Пятна крови на белом, или просто всё в глазах плывёт алым?

— Может быть, стоило взять мальчика с собой. Он справился бы лучше, а я… ну, получил бы время на знакомство с нашим гостем.

Запах в воздухе… да, зелье, но не только. Дурманный, незнакомый аромат. Чуждый.

— Близко… подошёл?

— Шагов пятьдесят. На видимость не вышел из-за деревьев.

Пальцы дрожат. И ещё ей слишком холодно. Кожа горит, а внутри словно кусок льда. Но она уже может дотянуться до сумки на боку. Фляжка с водой. И зелье, которое отбивает запах. Зрение возвращается: да, брызги крови на костюме Нэйша. Алое на белом. И по траве вокруг… Она что, так глубоко полоснула?

— И ты не достал дарт?

— Был немного занят, пока бинтовал твою ладонь.

Она билась судорогах.

Понимание сухое, безэмоциональное. Наверное, она свалилась почти сразу. Волосы растрёпаны, в них полно травы. Болят спина, шея, ноги. Нэйш видел, как она применяла Дар-на-крови раньше, потому понял, что не так, среагировал, закрыл надрез, попытался дозваться. Молодец, минус десять дежурств. А мне плюс сто. Сунуться на лёгкие пути после «Зова варга»…

— Что со зверем?

— Кто-то спугнул или отвлёк. Во всяком случае, он остановился и резко изменил курс.

— Там кричали…

— Теперь уже не кричат.

И это чертовски плохие новости. Это — и дрожь. И тёплые пальцы, осторожно смахивающие капли крови с её щеки. Рука, которая обхватывает плечи. То, что он так близко, что дыхание почти смешивается. Достаточно приподняться. Или ему нагнуться. Какая-то пядь…

— Помоги подняться, нужно идти. И… ни слова Янисту.

— Уверена? Он ведь подумает, мы тут с тобой вир знает чем занимались.

Шпильки наверняка растерялись, м-м-антикоры печёнка. Тупо ноют виски. Нэйш легко поднимает её на ноги, но так только хуже, потому что он продолжает прижимать её к себе. А если его оттолкнуть — она опять свалится.

— Как ты считаешь, может, быстрее на руках?

— А, да заткнись ты уже.

Кроветвор, ещё укрепляющего. Сначала она идёт медленно и с поддержкой, потом сама и быстрее. Нужно узнать, что спугнуло зверя. И что с тем несчастным, который кричал.

Нэйш идёт рядом — то, о чём следует не думать. Живое напоминание о том, что случилось.

— Знаешь, аталия… — только и говорит он, — думаю, тебе тоже не стоит торопиться.

Редкий момент, когда она с ним согласна. И единственный ясный момент.

Потому что со зверем неясно ничего. Следы есть, они всё те же — крупное кошачье, больше алапарда, передвигается скачками и крайне стремительно. И видно, что до какого-то момента зверь шёл в режиме атаки, не заботясь о скрытии. Потом внезапно остановился. Шарахнулся назад, вбок, вспрыгнул на дерево и ушёл.

Будто кто-то загородил ему дорогу. Кто-то, не оставляющий следов.

Она старается не думать об этом, когда они идут туда, где был крик. Не думать об этом и о том, что Взгляда она больше не чувствует.

— Почему ты предупредила меня об оружии?

Ей даже не нужно бросать на него взгляд наподобие «Вот только не надо мне тут в новичка играть, Нэйш!» Хвататься за дарт, когда непонятно, на что реагирует опасная бестия и что она примет за агрессию…

— Помимо очевидных причин и… нашей с тобой маленькой беседы о клетках и направлениях.

Лес пахнет ладаном, дымом и земляникой. Это всё духолисты — вот их стрельчатые листья посреди других деревьев. Наверняка семена нанесло из аллей нижнего парка, вот и благоухают. Гриз на ходу срывает листок, бездумно трёт в пальцах.

— Было что-то в момент, когда я коснулась его. Или почти коснулась. Связанное с оружием. Что-то вроде предупреждения, точнее не скажу. И он кого-то искал. Вроде бы, жертву, но как-то странно. Там чувствовалась какая-то неполнота, вроде как… когда ты феникса касаешься, только когда он ещё не обрёл хозяина, знаешь?

— Хм. Едва ли.

Она молчит ещё полновесных две минуты, катая остатки листика в пальцах. Прежде чем выдохнуть:

— Почти уверена, он нездешний. Не порождение Кайетты. Он не связан с ней корнями, не подчиняется её законам — потому не откликнулся на зов и кровь его не взяла.

Значит, и попытка договориться при помощи Дара обречена на неудачу.

— Насколько я помню, лабораторные животные, наподобие веретенщиков…

— Да.

Вот и все варианты, что у нас есть. Искусственно созданная тварь, не гибрид, но нечто опаснее. И то, что не зверь в полном смысле этого слова. То, что изначально не отсюда.

То, о чём не хочется говорить, потому что об этом можно только крич…

Крики ударяют сразу с двух сторон — восток и север, примерно одно расстояние. Она коротко указывает Нэйшу на восток и перекидывается в ветер. Дующий меж стволов, несущийся поверх зарослей. Стелющийся над полянами, скорее, скорее, вот опять следы зверя, здесь он ободрал кору с дерева, а здесь залёг, прислушиваясь, выжидая, скорее, скорее, вперёд, навстречу…

Взрыв хохота.

— Нечестно! Ты знала, что я боюсь лягух!

Да что это за…

Тормозить у ветров получается худо, потому Гриз Арделл сперва вылетает на солнечную полянку. Осенённую широкими духолистами, расцвеченную колокольчиками.

На полянке происходит пастораль со слащавой картинки. Две девушки в костюмах пажей брызгают друг на друга водой из ручья. Какой-то паренёк поэтической наружности собирает цветы, трепетно оглаживая их тонкими пальцами. Ещё один пристроился у валуна и расчехляет лиру — петь готовится. Кучерявый пастушок пасёт глазами одинокое облачко. Когда Гриз вываливается на поляну — он вздрагивает и машинально наводит на неё внушительный магический жезл с синим набалдашником.

— Стой! Кто осмелился побеспокоить свиту Линнейна Жезлоразящего?! Я вас не пу… хслдык!

Петля кнута захлёстывает пастушку руки, жезл выпадает. Парень моргает обиженно: так нечестно, он же тут охранник!

— Где этот придурок, — сквозь зубы бросает Гриз. Выходя на поляну как очень неподходящая к пасторали деталь. Кровь на одежде, и разбросанные по плечам волосы… И кнут.

«Придурок» встречает её томным смешком из тени, где он расположился, чтобы спасти личико от палящих лучей. Развалился с чашей прохладительного напитка в такой позе — рисуй, не хочу. Бирюзовый костюм ниспадает мягкими складками, тщательно завитые пряди волос (слишком уж золотистых), поволока во взгляде, за подкрашенными ресницами.

Ленивый голос с томным протягиванием гласных:

— Споко-о-ойнее, друзья, это всего лишь одна… давняя знако-о-омая. Не знал, что и тебя сюда пригласили, дорогу-у-уша. Или ты так торопилась повидаться со мно-о-ой?

— Какого вира ты тут…

— Явился по приглаше-е-ению.

— Вскую ли не через главный вход и с прессой, как ты любишь?!

— Ну-у-у-у… тот, кто меня приглаша-а-ал, настаивал на секрее-етности. И что-то говорил о конкурее-ентах. И мы разумно решили пройти более до-о-олгим, но более живописным путём.

Лин Блондинка, как прозвала его Мел, не спеша прихлёбывает напиток. Причмокивает пухлыми губами, меряет Гриз глазами — снизу вверх, но свысока. Похныкивает кудрявый пастушок-охранник. Девицы у ручья прекратили брызгаться, ведут нехорошие переглядки. Новая свита, ну конечно. Старые поклонники отпадают или надоедают. Нужны свежие воздыхатели.

— Поднимай свой дурятник. В Академии три трупа, вы на территории бестии, которая это сделала.

— Смотрю, ты не приобрелаа-а хороших манер.

Он всё делает манерно и неспешно: подцепляет маленькой золочёной вилочкой с крошечной тарелочки оливку, отправляет в рот. И доносит, великодушно снисходя: не им бояться опасностей. Они выставили охрану, выслали разведку…

— Это ваша разведка так орала на востоке?! — черти водные, перетянуть бы его по роже, но у него магический жезл под левой рукой, и Лин Фанфарон успеет дотянуться, а удар такой штуки — это как поток силового посоха поймать. В хороший день она бы уклонилась. Сегодня плохой день.

— …пожалуй, это даже хорошо-о-о, что мы встретили тебя здесь. Думаю, ты поделишься с нами информа-а-ацией. Сообщишь нам всё, — теперь он рассматривает ногти, выцеживая слова с лёгкой брезгливостью, — всё, что узна-а-ала как варг. А зате-е-ем мы…

— Факт первый: бестия за вами следила. Возможно, хотела атаковать, только отвлеклась. Вон там следы. Давай я остальные факты доскажу по дороге в Академию?

Пустое. Разговаривать с этим — как пытаться переубедить шнырка Кусаку. Шнырка ты хотя бы можешь заставить заснуть.

— Хоте-е-ела — и не атаковала? Осторожная тварь. Или верно оце-е-е-нивающая угрозу.

Улыбка божества, снисходящего к смертным. Слегка смазанная из-за пудры на лице, а может, грима. У земного воплощения Стрелка не может быть погрешностей на коже. Загар, веснушки, морщинки — всё отменяется.

— Скорее, зверь посчитал, что вы не стоите внимания.

Она швыряется смятыми, скомканными фактами: кошачье, неизвестный вид, вероятно, гибрид, странное поведение, почти ничего неизвестно. Надеясь, что Фанфарон поторопится хоть так. Без толку. Слишком долго и старательно отыгрывал Всеразящего, а теперь вот вживается в новую роль.

Знакомый перстень на руке, которой поднимает чашу. «Никаких уступок».

Лин Стрелок и Большая Охота.

— Пожалей хотя бы своих… — дёргает головой, с губ чуть не слетает «овец на заклание». — Себя угробишь и этих детей за компанию.

«Эти дети» возмущённо перекликаются: «Да как она смеет!» — «Ну да, варгиня же…» Девчоночка у ручья чистым голоском предлагает «Вмазать мерзавке жезлом».

Осторожно, Гриз Арделл. Свита может быть опасна. Из-за своей безмозглости и неверия в собственную возможную кончину. И обожания своего кумира до слепоты. Помнится, были скандалы — кого-то вот такие же милые деточки покалечили за оскорбление кумира.

Кумир светло улыбается — выставляет неправдоподобно белые зубы.

— На твоём ме-е-есте я выбирал бы слова-а-а, Арделл. Знаешь, я ведь тоже могу задуматься о том, что на-а-ам здесь… ни к чему конкуренты.

Она кожей чувствует, как появляются жезлы. Из травы. Из наплечных сумок, из-под пол расшитых одежд. Мастерградские жезлы, бьющие разной магией: воздухом, огнём, молниями. Короткие и подлиннее. Медные, деревянные, посеребрённые. С синими, алыми, жёлтыми камнями на конце.

Оружие или нет, — думает Гриз, сама не зная почему. Сердце бьётся в горле так, будто Жезлоразящие совершенно точно будут атаковать, а в мыслях только одна мысль, нелепое: считается это оружием напрямую или нет?!

— Тебе следовало бы быть вежливее, дорогу-у-уша. И оценивать противника правильно. Ты ударила моего друга кнуто-о-ом. Была груба-а-а. И в прошлый раз мы нехорошо попроща-а-ались. Хм. И поскольку на э-э-этот раз ты одна…

Гриз коротко выдыхает и позволяет себе закрыть глаза.

— Этого я не говорила.

Золочёная вилочка замирает над тарелочкой. Неспешный выбор — какая оливка достойна?

— Ах да, да-а-а… До нас доходили слу-у-ухи. Правда же, дорогу-у-уши, мы слышали? Кажется, в последнее время твой вкус изменил тебе окончательно, и ты таскаа-а-аешь за собой какого-то рыже…

— Привет, Рохк.

Оливка идёт Фанфарону не в то горло. Вскрики свиты — вразнобой. Ну, конечно. Эти новенькие. Они впервые становятся зрителями в театре имени Рихарда Нэйша.

Любимый приём каждой пьесы — «Эффектное появление».

Потому Нэйша замечают, только когда он уже стоит на поляне, на перекрестье солнечных лучей и с перепуганным пареньком, которого держит за левое плечо. Видимо, та самая разведка. Не покусанная неведомой тварью. Только слегка прибитая — судя по тому, как плетью висит рука.

В правой руке у устранителя отобранный жезл. Его он небрежно роняет в траву. Затем отпускает плечо паренька, — с брезгливостью алапарда, случайно прихватившего жабу.

— Думаю, этот из твоих. Тебе стоит давать им инструкции получше. К примеру, не бояться белок. Не бить по птицам. Возможно, не кричать во весь голос там, где ходит бестия-убийца.

«Это гадюка была», — полувсхлипывает парень, держась за руку, а по свите Фанфарона Лина пожаром распространяется недоумение. И интерес, особенно в женской части. Чернявая кучеряшка опустила жезл и созерцает Нэйша с приоткрытым ртом; пышная рыжевласка переводит недоуменный взгляд с устранителя на кумира… возможно, бывшего.

Потому что хватающий ртом и багровеющий через пудру Фанфарон — жалок на этом фоне. Под потёкшей пудрой видна одутловатость лица и бугорки прыщиков. Поблёскивают искусственным золотом подвитые кудри. Складки ткани переливаются — изумруд-бирюза-морские глубины, блестят перстни на пальцах…

А у Рихарда Нэйша волосы растрепались, россыпь капель крови по костюму — как кровяница на снегу… Бабочка присела на лацкан пиджака — сейчас вспорхнёт, серебристая! Полоса грязи на загорелом лице, листочки на плечах — продирался через чащу. И под этим всем — безупречность скул, голубой лед глаз и красота. Которая не стоит настолько вопиюще никаких усилий, что поражает вдвое больше. Нэйш об этом прекрасно осведомлён — он даже рисоваться не пытается, держит себя напоказ небрежно.

— Эти новенькие, Рохк? Прости, не помню твоего настоящего имени… Гумберт? Румберт? В любом случае, не псевдонимом же тебя называть. Не пойми неверно, я уважаю псевдонимы, но твой — это же богохульство. Тебе об этом говорили?

— Ты не сказала, что он с тобой, — сипит вскочивший на ноги Лин. Он уже опрокинул чашу и благополучно развернул поднос с закусками.

Гриз Арделл вздыхает, сворачивая кнут.

— Потому что надеялась воззвать к твоему рассудку. Рохк.

Сколько они вместе с Нэйшем сталкивались с Жезлоразящими? Раза три-четыре точно. И Рихард уже знал настоящее имя Фанфарона. А тот уже его боялся. Хотя его можно понять.

— Лин? — это парень, который собирал цветы. — Нам… нам применять жезлы?

— Можешь дать им разрешение, — сладенько улыбается «клык». — Только не забудь сказать, что у них одна попытка.

Фанфарон сглатывает, вспоминая что-то. Машет своим — опустите жезлы.

— Мы не имели в виду… Просто хотели выяснить обстановку… И поздороваться.

— Ну, конечно. Лица из прошлого — так приятно. Вспомнить старые деньки…

Нэйш проходит через полянку и приобхватывает Лина Фарфарона за плечи. Окончательно добивая окружающих контрастом. Он ещё и выше на полголовы.

— …поделиться воспоминаниями. Ты не рассказывал своей группе о наших прошлых встречах? Можем задержаться, побеседовать. Вижу, вы тут расположились лагерем. Совместим приятное с полезным — если бестия вдруг отреагирует на шум…

Может, стоит его поторопить, — думает Гриз, потирая переносицу. А то он выдаст все пять актов с антрактом и послесловием. Хотя вряд ли, вряд ли. Когда дела касается болевых точек — он эффективен.

И зверь пока что не рядом — что-то или кто-то заставило его отступить.

— Н-нет, мы как раз собирались следовать… я вот говорил госпоже Арделл… в замок Академии…

— Своевременная мысль. Собирай группу, прогуляемся вместе.

Устранитель выпускает бедолагу Лина из дружеских тисков. Подходит к Гриз.

— Были следы? — шепчет она и ловит пожатие плечами.

— Следы да, а чёткого присутствия так и не было. Похоже, он выяснил, что разведка, — смешок, — не представляет угрозы. И отправился дальше.

Да. Может быть, как с Мел и Моргойлом — подошёл, потянул носом, взглянул… не нашёл чего-то, что ищет, не почувствовал опасности? Если так — почему убил студента под дубом и магистра? Угроза? Месть? Вир забери, как мало знаем…

— Возвращаемся. Если эти пришли, скоро остальные полезут, мы будем полезнее там. Едва ли он отсюда куда-то денется.

И может быть, остальным повезло больше. Кажется, эта задача решается через то, что случилось в Академии.

На обратном пути в спину ей упирается Взгляд.

Глава 4

МЕЛОНИ ДРАККАНТ

— Я… не понял н-ничего, — повторяет паренёк.

Тот самый, что якобы случайно нашёл первую жертву. Только вот он заикается не от того.

А от Репья есть толк. Живо разыскал свидетеля, притащил в пустующую маленькую аудиторию. По дороге явно ему ещё и мозги промыл.

— М-мы… ппонимаете, т-тренировались. Н-ну, мечи. У-у-у меня т-тоже, в-вот… — смуглый кудрявый Заика показывает Печать Мечника. — Т-только ведь н-нельзя же…

— Запрещено носить оружие в пределах Академии и на территории акм-Таррахоры, — суфлёрствует Моргойл.

Заика вздыхает и моргает жалобно. Самое время Морковке пустить в ход эту свою неповторимую искренность: «Не бойтесь, никто не узнает», всё такое. Только Яниста рядом нет. Есть тело, где всё остальное — вир его знает.

— Они не донесут, — уверяет Репей. — Никто не узнает.

Дело проясняется. Мерт-как-его-там, в общем, первая жертва, таскал меч. Хвалился, что умеет в мастерство Мечника. Вот дружок и попросил поднатаскать себя. А что подальше ушли — так чтоб не засекли. Дожидаюсь, пока паренёк проикает подтверждение моим догадкам. Потом начнёт по второму кругу о том, что они ничего плохого не хотели, не делали… Просто разминались, думали уже возвращаться, тут началась гроза, они переждать решили…

— С этого места подробнее.

И пихаю Яниста ногой, но Его Всерыжейшество хмур и квёл.

— Ну, м-мы… решили ещё пот-т-тренироваться… К-когда с-стихнет. Встали в с-стойки. Начали. М-м-мерт, он оч-чень хорошо д-дрался, а я… п-поск-кользнулся, уу-у-пал…

— Меч где был в этот момент? Твой.

— В-выронил. Я… хотел п-поднять… М-мерт засмеялся, с-сказал, вст-тавай, ещё раз, п-последний… П-потом я… ничего не успел п-понять…

Заика всхлипывает, трясётся. А у меня, как назло, всё успокоительное — в зверских дозах, не меньше чем на грифона. Опять пихаю ногой Морковку, дожидаюсь вялого трепыхания.

— Мы понимаем, как это было страшно. Но прошу, соберитесь. Вас никто не винит.

Тьху, будто заготовленное из справочника прочитал. Но действует. Заика выжимает сквозь ладони у лица, что там была тень. Уже были сумерки, но как будто пронеслось что-то большое… И потом был свист, и мелькнуло что-то пушистое, будто хвост с кисточкой… И всё случилось быстро, он даже подняться не успел. Потом оно унеслось вглубь рощи, а Мерт… М-м-м-мерт…

— …ему уже было не помочь! Даже… там даже не было судорог, там… он лежал… глаза открыты, и горло, и к-к-к-к-ровь вокруг… там всюду… я… он мёртвый был, а я…

А ты намочил штаны, что в кругах Мечников, если вдуматься, жутко позорно. А потом свалил со всех ног. Что, если вдуматься, жутко умно.

— Мечи с собой прихватил, да? Оба?

А то Моргойл мне не говорил, что этого Мерта нашли с мечом.

— Я… я не хотел… могли подумать…

— Что у вас дуэль, и ты его пришиб. Так что его меч ты вернул на место, свой тоже, потом всем сказал — мол, друга нет, беспокоюсь… Да не дёргайся ты!

— Его бы исключили, — предупреждает Репей, пока Заика переживает тяжкую личную драму. Морковка тоже всякое личное переживает, поскольку на мой третий толчок ногой реагирует, как тхиоры на попытки их отругать. Вялым морганием.

— А? Да… послушайте, вы проявили храбрость, когда рассказали нам… И мы сделаем всё, что можем, чтобы это дошло до кого нужно… то есть не дошло…

Принцесска настолько не здесь, что в Заике окончательно пробуждается нормальная речь.

— Может, если бы я сразу его задержал… или поднял бы тревогу — он бы никого не убил потом.

— Или было бы уже четыре трупа. Ладно, выходит, зверя ты не видел.

Репей сердобольно подсовывает студенту фляжечку — где-то разжился водой, а может, и не водой. Заика кивает уже поспокойнее.

— Только запах. Такой… странный, будто пьяный или какие-то специи… Он когда уже ушёл туда, вглубь… Запах ещё оставался.

Выскочил из глуби, потом ушёл вглубь, потом побродил где-то в этой самой глуби, потом опять вылез, попёрся в нижний парк убивать магистра, которого убили вообще-то в другом месте… Нервная какая зверушка.

И по следам не складывается.

— Слушай, как тебя там. А ты можешь сказать — откуда он появился? Ну, выскочил у тебя из-за спины, из рощи, или из-за дуба. Или с дерева спрыгнул. Не было какого-то ощущения? Ты закрой глаза, попытайся вспомнить. Понимаю, приятного мало.

Кивает, сереет, но глаза закрывает и тужится.

— Ну… я не помню… ничего п-понять не успел… Мне… мне сначала показалось — будто бы с н-неба. Как м-молния. Или… ну… это глупо…

— Ничего-ничего, валяй.

— Будто он… от аптекарского огорода, или ну-у…

— Ага?

— Или от нижнего парка. Но это…

Тут их с Моргойлом на пару посещает догадка, и студентота разевает рты. Приходится шикнуть — мол, никому ни слова.

— Мы закончили.

Пнутый в надцатый раз Морковка рассыпается в благодарностях. И скоро рассыплется на куски, кажись.

Моргойл уволакивает товарища и обещает явиться с новостями. Самый полезный репейник в мире. В отличие от некоторых корнеплодов.

— Может, делом уже займёшься? После порыдаешь о Грызи и её компании.

Наливается алым, открывает рот, чтобы спорить.

— Угу, ври мне тут ещё. Подумаешь — попёрлась она в рощу какую-то тварь ловить. С кхм… другой тварью. Ей не впервой.

Плохо умею утешать. Уныние на морковкиной физиономии проступает алыми и белыми пятнами. С веснушками просто кошмарно. Пф, любитель драм: «Возлюбленная с бывшим пошли на задание, а меня не взяли».

— Ты ж не думаешь всегда за ней ходить? В смысле, ты не разбираешься в следах, не владеешь магией и будешь её отвлекать.

Кажись, я помогаю примерно как Балбеска на работах в питомнике. Морковка начинает зеленеть.

— Спасибо, я помню о своей бесполезности. Просто беспокоюсь о ней. И не считаю, что этот… тип — именно тот, с кем она будет в безопасности.

Язык чешется напомнить, что Нэйш притаскивает группы живыми. Но я ещё не рехнулась.

— Ага, он редкая тварь. Всегда удивляюсь, когда она его с собой тащит. Будем считать — взяла из-за Дара Щита, ну и потому, что его-то не жалко…

— Меня, значит, жалко?

Да чтоб я ещё полезла в жизни кого-нибудь утешать, кроме скорбящих о потере пары грифонов!

— Не, тебя тоже не жалко. Сопли с плеч подбери и принеси пользу. В том числе ей. Чем скорее распутаемся с делом, тем меньше у неё будет времени с Мясником. Ты вообще заметил, что этот Заика сказал?

— П-про мечи?

Наверное, выгляжу я порядочной гарпией. В Морковке просыпается рассудок.

— Про нижний парк, да? Ему показалось, что оно кинулось не из рощи. Постой, но это же значит…

Фух, пробудился. Бегает по пыльному, уставленному моделями звёздных сфер кабинету — никак, тут астромагию какую-нибудь преподавали сто лет назад. Чихает от облачков пыли. И выкладывает мне ошеломляющее. О чём уже и так можно было догадаться, когда Пухлик нам донёс, что зверь убил только двоих, а третья смерть — дело рук человеческих.

Зверь шёл не на Академию из рощи, а наоборот. И порядок жертв неверный. Мерт, который так неудачно вылез потренироваться, — это на самом деле третья жертва, не первая. И я бы сказала, ещё и случайная.

— Получается, что зверь двигался из нижнего парка… он, возможно, совершил побег, убил магистра… может быть, был растерян, не знал, куда деться… И тут услышал голоса, увидел мальчиков, налетел…

— И убил только одного, угу.

Морковка останавливается. Весь в тусклых отсветах: лучи еле-еле пролезают через тяжёлые пыльные шторы.

— Да, действительно. Ты можешь как-нибудь это объяснить?

— Второй лежал. Могло сойти за позу покорности.

Морковка демонстрирует, что его мозги не полностью остались в кармане у Гриз.

— И тебе нравится такое объяснение?

— Ни шнырка оно мне не нравится.

Его Всерыжейшество кивает. Пристраивается на ободранной высокой парте и начинает вдохновенно играть в детектива.

— Но пока что примем это за объяснение. Значит, третье убийство — случайность. А два других… может быть, там есть какая-то связь? Ты говорила, тела переместили в обоих случаях.

— Одно точно переместили. А второе…

Вспоминаю, как лежал студент. Дорожку, заросли кустов. Могла прозевать, если вокруг прибирали? Может, и могла.

— Пошли к башне, где этого Оуэна нашли.

В коридорах Академии — оживление. Занятия отменены, но студенческий люд не желает сидеть в жилых корпусах. Шмыгает с деловым видом и с неприкрытым любопытством в глазах. Квочки-магистры загоняют студентоту на места, приговаривая, что — блокада, и вообще. Магистр Водянка, как его, Ворпет, что-то тихо внушает хлыщу в сером дорогом костюмчике. В хлыще что-то смутно знакомое, но мне не до того — видать, охотнички прибывают.

С Гуоттерби раскланиваемся на выходе. Рыжеус вежливо приподнимает шляпу, просит держать его в курсе.

От костоломов Бугая Вёрджила ныряем в каменный лабиринт двориков. И всё равно пару минут чувствую вонь и ругательства: «Яшшыки, яшшшыки заноси! Да тя самого заносит!»

Настроение портится. К тому же возле башни с умным видом стоит кто-то из Ловщиков. Вращает амулет и трепещущим голосом докладывает, что «вибрации магического эфира очень неясны, но чувствуются эманации смерти…» Остальные Ловщики задумчиво кивают. Стоя прямо там, где лежало тело.

— С-саранча клятая, давай-ка с другой стороны их обойдём.

Надеюсь, Пухлик с ними что-нибудь сделает, а то работать же не дадут. Морковка плетётся следом, поджаривается вечерним солнышком и тихо недоумевает.

— Понимаешь, там было что-то в прошлый раз. Будто на уровне ощущения, но… Следопыт бы понял. В общем, там же тоже стадо успело потоптаться, пока мы прибыли. А до того кто-то прибрал. Но мне показалось — остатки запаха. Я ещё думала — может, духи или зелье какое. Теперь думаю — похоже на запах чужака.

— Гроски же сказал, что Оуэна Ларсо убил не зверь.

— Ага. Но какие-то следы запаха всё-таки были. Я-то думала, зверюга, мимо пробегала, сиганула куда-то вбок — там всё затоптали, так что второпях могла не отследить. Только вот запах мог не с дорожки идти. А ещё Моргойл удивлялся, что этот студент тут чего-то забыл — он же не выходил вообще.

— И ты думаешь, что переместили только одно тело. Магистра. То есть…

— То есть студента скинули отсюда.

Указываю на башню, в тени которой стоим. Обомшелое строение с повыкрошенными кирпичами. Кое-где в кирпичи вмурованы камни то ли с рунами, то ли просто с древними надписями. И есть внешняя лестница — опоясывает башню ненадёжным, щербатым кругом. Правда, она обломана на высоте футов в десять и начинается повыше наших голов. И ещё она узкая и без перил. Пфе, пустяки.

— Ты же не собираешься…

— Догадливый.

— Мел, это же… Может, мы поищем другой вход…

Другой вход находим быстро. Здоровенная дверь окована железом. Проржавевшим, но грозным. Кто-то постарался, даже вон замок в полпуда навесил. Новенький такой, из Мастерграда, не то что дверь.

Ловщики по ту сторону башни дружно сокрушаются о том, что никак нельзя найти следов. И решают, не поискать их где-нибудь ещё в парке.

— Подсади меня.

— Мелони, это же опасно!

— Да приноси уже пользу, вир побери!

Зря, конечно. Янист подрагивает губами и дуется. Но хоть подсаживает. Подтягиваюсь по крошливой лестнице, прижимаюсь к прохладной стене во мху. Сойдёт, хоть и узковато.

— А… а я?

— А ты сюда не влезешь.

Морковка делает попытку допрыгнуть до нижней ступеньки. Подпрыг неудачен.

— Разберись с надписями, — шиплю я сверху. — Узнай, что за башня. И отвлеки придурков с той стороны. Чтобы вверх не пялились.

— Может, мне ещё за кофе сбегать? — возмущённое пыхтение снизу. В отместку роняю на голову бывшему женишку сумку.

— И сумку охраняй.

Конечно, он ещё сильнее надуется, только мне-то что.

Восхождение выходит довольно дрянным. Ступени выкрошены, торчат вразнобой. Многих не хватает. Многие ненадёжные. Первое полукружье иду медленно, цепляясь пальцами за щербины в стене. Нужно просто вообразить себя в отцовском поместье. Отвратная память, зато я там по старым башням любила ползать.

Поставить ногу, проверить — подтянуться. Внизу Морковка уже выскочил навстречу Ловщикам. Здоровается, интересуется — они ещё не видели место смерти магистра Харроу? Он может их проводить, говорят, там следов гораздо больше… И нужно непременно смотреть на дорожку. Да-да, мы так и нашли много следов…

Выползаю из тени под солнце. Ползу и жарюсь. Спасибо, высоты не боюсь, и веса во мне меньше, чем в заднице Пухлика. Поставить ногу — попробовать — шагнуть. Знакомый дикий запах. Вот и следы шерсти — странной какой-то, бирюзовой. Надо взять с собой. А вот ступеньки потрескались под напором мощной лапы. Тут бестия и шла, когда поднималась… или спускалась, вир его знает. Ещё один оборот вокруг башни. Что мне эта штука напоминает? Окон нет, уходит вверх, лестница как оплётка. Тут несколько таких по всей территории, раскиданы в стороне от основного корпуса. Небось, тоже письменами изукрашены. И камень в набалдашнике, как у жезла…

Здорового такого магического жезла с зубцами. Сработанного чокнутым Мастером, наверное, во времена самой Таррахоры Сияющей. Мастер любил всё большое. Или компенсировал что-то мелкое. Или просто что-то знал, как эти сволочи умеют.

Ага, вот тут мох содран. Ничего себе, прыжками неслась. Чуть касалась ступеней, так торопилась. Как я ухитрилась не подумать, что нужно следы вверху поискать. Ведь долетал же, вроде, запах, так тут клятые духолисты по аллеям — ещё пойми, откуда и что.

На третьем витке утыкаюсь в плющ, который решил заползти на башню с западной стороны. Очень благородно с его стороны, а то тут ступенек почти что и нет. Последние метры преодолеваю как распоследняя даарду. Ползком и по растительному. Кожа от кусачего плюща зудит.

Спрыгиваю между узкими зубцами — и оказываюсь на верхней площадке. Очень занятной.

Посреди пола, например, вмурован огроменный синий кристалл. По-особому огранённый, как делают в Мастерграде. Кристалл заключён в широкий выжженный круг. В камень вплавились невнятные письмена. Древнего вида. Провожу Печатью над кругом, активирую пасс «Память Следопыта». Рукой чуть вбок — поправка пасса на «Зрение»… Так. Если что — я это всё теперь с закрытыми глазами зарисую. Круг попахивает гарью, а кристалл потускнел, но кто там знает, может, так надо. Дальше. Кто-то здесь прибирался, это видно. Подмели и водой прошлись, только обожжённый круг не отмыли. От пола разит какой-то моющей дрянью с ароматом лаванды. Плевать, главное — не специальными зельями залили. Кровь и без того учуять можно, а её тут — море. Здесь вот лужица была, под край затекло немного. А с другой стороны вообще расплескалась. И брызгами, и лужей. Даже впиталась между камней. Да уж, не успели следы замести — надеялись, мы не додумаемся, а может, на Следопыта не рассчитывали.

Стало быть, вот тут они и лежали. Где лужа поменьше — студент Ларсо, который Гений. Становлюсь на четвереньки, шарю у стены. Тут из-за каменной крошки могли и пропустить… Ага, вот. Разбитые очки. Он, значит, стоял вот тут, шагов десять от круга в центре. А его — хрясь. Вот сюда пали первые капли – камень пористый, впитывает. Потом парень зашатался, отошёл к краю и бахнулся, вот очки и улетели, может, после удара уже плохо держались.

Интересно, живой он был или мёртвый, когда его выкидывали с башни. Наверное, уже всё. Гроски говорил — там голову проломили. Значит, скидывал не убийца, а тот, кто заметал следы.

Намёков на орудие убийства нет. Нахожу пару мелких осколков синего минерала — жезл? Опять? Так, а тут стояло что-то, и не первый день. То ли светильник, то ли подставка здоровая.

Иду смотреть вторую лужу. В смысле, Чокнутого Магистра. Этот лежал на той же стороне от круга, что и Гений, только дальше к краю, почти под парапетом. Будто он туда отбежал. Или его отшвырнули. Ничего особенного, но порвали ого-го. Нахожу оторвавшуюся пуговицу, клочок ткани. Убирал какой-то идиот. Но старательный: больше найти ничего не удаётся. С краю есть люк, ведущий внутрь башни, но он намертво задраен. Изнутри и наверняка с артефактом.

Для очистки совести прохожу по площадке Печатью на полную мощность. И у другой стены нахожу пару длинных волосков из чьей-то роскошной шкуры. Кажется даже, изумрудом отливают. Волоски пахнут дико, тревожно. Наверное, их сюда замели, когда всё отмывали второпях.

Двое. Грубые ботинки воняют падалью — это тот, который истоптал тут всё и перепортил веником и лавандой. И под этим всем — лёгкие, почти неразличимые следы… кто-то малого роста, и не разобрать ни запаха, ничего. Но это ясно: побыл недолго. Видно, главный. Подобрал основные улики, раздал приказы, свалил. Может, приказал унести тело магистра, а может, и оба тела. Одно успели унести, потом поднялась суматоха, может, помощник перепугался, только студента он просто скинул с башни, да и всё тут.

С этими мыслями начинаю лезть вниз и обнаруживаю, что это не очень-то легко. Едва не грохаюсь с плюща. Морковка уже вернулся и разводит панику внизу.

— Мелони, осторожно! Может, я какую-нибудь страховку… подушку...

Одна ступень обламывается и почти попадает ему по башке. Принцесска охает.

— Себе подушку найди!

Вместо подушек Янист добывает Моргойла. Довольно вовремя, потому что я дохожу до середины, а потом начинаю соскальзывать, повисаю на пальцах — и меня подхватывают.

— Госпожа Драккант, я страхую, — заумный голосочек Репья.

Страхует жёстко, а может, просто магии Воздуха не хватает. Разжимаю пальцы, быстровато падаю, делаю кувырок, чтобы не поломать что-нибудь нужное. Встаю.

— Вовремя, — говорю сразу Моргойлу и Морковке. Оба пялятся укоризненно. Но Морковка хотя бы временно потерял дар речи.

— Я вас вообще-то искал, — а Репей не потерял. — Мои информаторы среди студентов узнали кое-что интересное. А вы… э-э, там что-нибудь нашли?

— Сперва ты.

В тени башни почти уютно. Под ногами лежит окрошка ступенек — здорово их я расшатала. Или бестия, которая шла до меня. Протягиваю Морковке левую ободранную ладонь — с правой получше, там я Печать берегла.

И слушаю, как Репей пересказывает сведения «информаторов» со старших курсов. Нехило он справки наводил. Даже среди тех, кто проходит практику в местной лекарской.

— И вот они говорят странное. Будто бы что-то около года назад Оуэн Ларсо обращался к ним за эликсирами. Магическое истощение — они подумали, наверное, с экспериментами перенапрягся. Только вот в это время к ним пришёл и магистр Харроу. С тем же самым. Но он вообще часто таскался к ним за этими самыми эликсирами, так что они и не удивились. Говорили, у него со здоровьем было не то в последнее время — вот он и начал ходить с этой своей тростью...

— С тростью?

Репей моргает. Совсем забыл сказать. Ну да, Харроу иногда с тросточкой прогуливался. Но прогулочная трость — это у многих профессоров, знак приличия. Наверное, трость унесли вместе с телом, хотя...

— В общем, я не о том. Ребята говорят — эти двое точно знали друг друга, понимаете? Их видели, когда они разговаривали вне занятий, и если учитывать репутацию одного и другого... Странно же, правда?

— Да не то чтобы очень. Уже ясно, что эти двое что-то мутили вместе. И намутили до смерти, — киваю вверх, — Что за башня?

— Это… ещё со времён Таррахоры остались. Вон, видите, стоят тут всюду на территории. Обычно пустуют, занятия в них не проводятся — они очень старые, ненадёжные. На занятиях нам этого не дают, но в книгах говорится, что это…

— Башня практик, — влезает угрюмый Морковка. Он добинтовал мне ладонь, теперь капает заживляющим на пальцы правой руки, заодно и на ободранное запястье. — Мастерградский усилитель магии. Если судить по письменам. Обычно они строились, чтобы брать энергию стихий и переплавлять в чистую магическую. Временами содержали алтари в подвалах…

— Это слухи вообще-то.

— Да, но в «Древних практиках» Йоларта ясно сказано…

— Пф, это же почти художественная литература!

Встретились два библиофила, сил моих нет.

— Потом источники обсудите. Наверху проводился какой-то обряд. Может, с животным. Может, с экспериментальным. Там были они оба, Гений и Чокнутый Магистр. Может, и кто-то ещё с ними — следы затёрты. В результате оба мертвы, одно тело скинули, одно перетащили…

— Убийца заметал следы.

Теперь они ещё и говорят хором. И смотрят с одинаковым сыщицким пылом. Вир побери, двух Рыцарей Морковок мне тут не хватало.

— Угу, так оно и выглядит. Только…

Только чуйка Следопыта — всё равно что чуйка варга иногда. Свербит, не даёт успокоиться. И Грызи так подхватилась — неужели же тоже подумала… Ладно, догадка вконец дурная, но проверить-то надо.

— Нужно кой-что выяснить про этого Чокнутого Магистра. Только это вряд ли будут знать студенты. А остальные из учёной братии вряд ли расколются. В общем, нужно узнать, не держал ли связь этот самый Харроу с одним отставным профессором. Которого звали Монтеррайн, вроде. Его отсюда попёрли за кое-какие делишки лет двадцать назад.

— Не слышал, но мой наставник наверняка будет знать!

— Вот его и спроси. А жил этот Чокнутый Магистр там же, где всё ваше профессорьё?

— Вы хотите, чтобы я вам показал?

— Не-а, дальше мы сами. Вали наставника допрашивать.

Потому что ему тут ещё кучу времени учиться. А у нас взлом с проникновением намечается.

Пока я ловлю себя на заботе о бывшем Враге Живого, Морковка медленно доходит до последней степени изумления. Но проявляет его, только когда я тащу его лабиринтами дворов.

— Что… что происходит? Я верно понял, ты решила осмотреть жилые комнаты магистра?

— Угу.

Надеюсь, законник там не всё переворошил. Пухлик говорил, этот кадр не блещет расторопностью.

— И что ты хочешь найти? Эту его трость? Или что мы намереваемся узнать?

— Насколько этот магистр был чокнутым.

— А этот… профессор Монтеррайн, о котором ты упомянула?

— Был сильно чокнутым. Гриз рассказывала об одном вызове…

Изложить не успеваю, потому что из боковой арки нам навстречу задумчивой походочкой выходит Мясник. С видом под стать самому себе — будто прибил кого.

Один.

У Его Всерыжейшества незамедлительно случается паника.

— Ты… уже вернулся? А где Гриз? Что стряслось? Что с ней произошло?

Видок у Мясника тут же становится ещё более участливо-глумливым.

— Боюсь, господин Олкест, этого я вам не могу сказать.

— То есть как не можешь?! Она… с ней ничего не случилось? Чья это кровь?

Мясник разводит руки: ничего не могу, запретная тема. Очень жаль. И смотрит выжидающе, как Морковка доходит прям на глазах.

Сейчас Яниста, чего доброго, накроет, как в поместье Гюйтов.

— Эй, Живодёр. Помнишь предсказание Сквора?

— Хочешь его оправдать? Ты всегда была склонна к командной работе, Мелони.

Влупить бы твари нож промеж глаз.

— Грызи где? Отчитаться нужно.

— Перед основным входом, кажется. Все охотники прибыли, сейчас начнётся общий совет. И там ещё что-то с роднёй погибшего студента…

— Она… жива? — задыхается Янист. — С ней всё в порядке?

Короткое поднятие бровей — а вы что, иначе считали?

Морковка смотрит на Нэйша так, будто готов перегрызть тому глотку. Вир побери, до чего странно себя чувствовать самой спокойной.

— Кого-то грохнул, что-то узнали?

— Никого и… почти ничего. Помимо того, что зверь не принадлежит Кайетте. А после нам помешали. Очень жаль, всё складывалось достаточно познавательно…

Если Янист таки вскипит — буду бить Палача в левый глаз. Остановить Морковку всё равно не смогу, проверено.

— Конечно, были достаточно… двусмысленные моменты. Но вам, господин Олкест, спокойнее будет в неведении. Ну, не обижайтесь. Неведение — форма заботы, нет? В конце концов, оспаривать приказы — не моё дело, и кто знает, может, вас оберегают для чего-то важного.

Последнее предложение он договаривает сквозь мой голос. Потому что у меня тоже есть предложение: чтобы Нэйш заткнул пасть и свалил лобызаться с Неясытями, с покойниками, со всеми бывшими, какие у него там есть, под хвост к Властелину Пустоши, иначе я разукрашу его костюмчик так, что на похороны ему придётся новый покупать. Но всё-таки договаривает, потом дослушивает меня, потом коротко откланивается:

— Мелони.

И сваливает походочкой того, кто всё сказал. А мне приходится хватать за рукав Морковку и волочить к главному входу, потому что в другую сторону направить его не удастся.

— Чего подставляешься? Эта мразь с тобой играет. Как алапард с кроликом. Треснул бы его — он ещё больше б порадовался.

— Извини, я… мне нужно быть сдержаннее…

Не слышит он меня. По нему сейчас будто альфин прошёлся. Новая драма в голове: «А там что-то было, а она решила утаить это от меня».

— Палач всё выдумал, ясно? Хотел тебя позлить. Хватит уже психовать, ну. Ревновать тоже. И дуться.

— Я не… всё вот это.

Сразу видно, у нас тут любитель книг. Такой весь из себя переначитанный, восемь цитат на каждый случай. «Я не всё вот это» — и голос чуть ли не срывается, и сейчас перейдёт на бег, весь с ног до головы провонял тревогой и обидами. Как бы не подхватить какую-нибудь любовную лихорадкодраму.

— Да говорю тебе, с Грызи ничего не…

Тут мы минуем последнюю арку, выходим к главному входу. У входа стоит Гриз и о чём-то спорит с главным Травником. Причёска — будто упала с единорога и тормозила головой. По щеке расплывается кровоподтёк, на лице — смертельная усталость. Правая ладонь перебинтована.

— Да твою ж, — завершаю мысль.

Морковка тихо охает. И кидается ко входу с видом, будто прямо сейчас подхватит Грызи на руки, закинет в воздушный корабль и улетит в Зарифье, отсюда подальше.

Грызи мимоходом кивает Янисту с извиняющимся видом — и заходит внутрь, что-то резко договаривая что-то Травнику, с которым и трепалась. За ними тащатся остальные охотнички и кое-какая магистрота.

Ладно, Морковку теперь от Грызи не оторвать. Небось, влезет на это самое собрание и будет поедать глазами и источать печальные вздохи. Буду работать сама, может, быстрее получится.

В жилом здании учёного состава я была: ездили с Гриз забирать шнырков, на которых молодое светило Кеервист переусердствовал с экспериментами. Липких, розовых, пожирающих всё сладкое и плодящихся, как плодовые мушки, шнырков. На свою же голову, пару штук светило решило у себя в аппартаментах пронаблюдать — так вылавливали по всему зданию уже три дюжины.

Здание — старинное и дурацкое, здоровое и с причудами. Три башни, как три рога, четыре этажа и здоровенные подвалы, отдельная библиотека, зал для научных дискуссий, и больше половины комнат пустует, потому что раньше учёнишек было побольше.

По пути удачно прихватываю постноликую служанку. За пару сребниц выясняю, что апартаменты магистра Харроу — это второй этаж, по коридору налево и в самом конце, две комнаты, одна входная дверь, на двери предупреждение «Не беспокоить, идёт мысленная работа». Нет, не убирались, он сам убирал всегда. Ключи? Только при нём. Там у него несколько замков было. Такой уж недоверчивый господин. Всегда при себе ключи держал, боялся, что украдут его исследования, у этой братии часто так.

Ладно, хоть просто глянуть, вдруг заметатель следов вынюхается.

Прошмыгиваю дубово-тейенховый холл, взлетаю по лестнице с пыльным ковром. Всё помпезное и в хмуро-научных тонах. Со всех сторон подчёркивает, что тут обитают традиции. Всюду строгие портреты в мантиях. Мудрые изречения и книжные шкафы. Даже в коридорах. Дубовая дверь со здоровенной табличкой выглядит неприступно. И из-под неё тянет дымом — это сгоревшая в камине бумага. Много бумаги. Ловлю знакомый след возле двери. Тяжёлые ботинки, неверные, ленивые шаги. И вонь, какая-то странная, специфическая, моющим раствором и чем-то дрянным, мёртвым. И под этим всем — мелкие, аккуратные следочки. Кто-то маленького роста, или…

— Вы заблудились, госпожа Драккант?

Пучеглазая. В смысле, магистр Оттоуг. Единственная женщина в здешнем научном оплоте. Отчего наукой ушиблена вдвое больше, чем любой мужик. Лицо сплошь из углов и костей, глаза вдвое больше, чем нужно, и в них вулкан учёной страсти.

А в тонких губёнках — презрение.

— Надеюсь, вы не решили, что существо, за которым вы прибыли на территорию, скрывается в личных апартаментах преподавателей?

— Нет. Я решила, там скрывается кое-что другое.

— И что это может быть?

— Причина. По которой один чокнутый магистр убил студента. То самое, на чём он чокнулся. Обряд, который они проводили.

— Какая интересная гипотеза! Но я надеюсь, вы помните, что обыск апартаментов — не в вашей компетенции? Так что вам придётся подождать, пока вашей гипотезой проникнутся власти.

— И ни черта не найдут, так? — хватаю алапарда сразу за усы. — Потому что вы уже всё прибрали.

В глазищах у Пучеглазой прорва всего. Возмущение, злоба, сомнение, страх. А физиономию она держит — будто ей на экзамене студент какую-то чушь завернул.

— Теперь вы в чём-то подозреваете меня ? В каких-то обрядах? Или тоже в убийстве? Может быть, вы сделали ещё какие-то скоропалительные выводы и поведаете мне, прежде чем вас и вашу группу удалят за пределы территории?

— Поведаю. Вряд ли вы там вместе с ними были. Зато поняли, что случилось, быстрее других. И решили замести следы. Может, потому что эти двое сотворили что-то такое, из-за чего вашу Академию по проверкам затаскают, а то и закроют. Ну, и репутацию эту вашу поганую блюдёте, а? Магистр убил студента — да если б выплыло, старикашка Мелехинт кверху ногами с места ректора полетит. Это, кстати, не он вас на работу принимал? В другой-то академии женщин нет. А если придёт новый ректор…

Чёрные глазищи полыхают смятением. Желанием скрыть. Неверием в то, что знаю. Жми её, ну!

— Я ж найду. И сообщника вашего найду. Который тело таскал и бумаги жёг. Думаете, не расколем его? Не допросим, куда вы дели... что там было, трость, да? Трость должна была наверху остаться. И какие-то книги. Может, ещё какие приблуды для этого их обряда. Кстати, круг обряда я видела, могу зарисовать. Теперь узнать всё — дело времени. Не хотите мозгами пораскинуть как следует? У вас же их вроде до черта.

— Зато по отношению к вам я вынуждена констатировать ничтожно малое количество серого вещества — если вы позволяете себе такие нелепые…

— Не хотите помогать — могу и власти привлечь. И к Дарпи обратиться.

А это уже колебание и страх пополам. Только вот первому магистру-женщине не к лицу ломаться и идти навстречу какой-то там невоспитанной и необразованной, из питомника. Не написавшей ни единой научной статьи, а раз так — что она знать-то может. Потому Оттоуг держится. Добавляет в углы рта сарказма, заворачивается в мантию как в крылья летучей мыши.

— Что ж, если вам так хочется прослыть сумасшедшей…

Тут на сцену является Морковка. Вернее, сначала его шаги по лестнице и дыхание, а потом он сам.

— Магистр Оттоуг? А почему вы не на общем совещании? Там как раз поднимают такие странные вопросы — будто кто-то из магистров специально запутывает следствие, убирая улики…

Оттоуг полыхает взором и молча сдувается к лестнице. Провожаем взглядами.

— Зря ты прервал. Я её уже почти…

— Оттоуг — магистр с сильным Даром Воздуха. В отчаянии она способна на многое. Так что непонятно, кто кого тут скорее «почти».

— Смотрю, ты перестал рыдать в углу насчёт Грызи и Мясника.

— Это терпит.

Янист мрачен, зато деятелен. Я собираюсь было взять след тяжёлых ботинок, но он настойчиво тянет к лестнице.

— Понимаешь, я тут подумал… Ты говорила — этот магистр Харроу притворялся одержимым, гением, да? Тогда в его кабинете тоже могут быть какие-то зацепки. В учебном кабинете. Может быть, какой-то тайник или…

Хорошая мысль. Может, туда Оттоуг со своим помощничком ещё не добрались. Рысим обратно к главному входу, проскакиваем мимо охотников во дворе. Травники создали круг, раскачиваются и поют. Ловщики шныряют как-то совсем панически. Неясытей только пара, поплёвывают и ухмыляются. Все главари, понятно, на собрании, только где Капканщики и уроды Вёрджила? Сожрал их, что ли, Пухлик ?

Моргойл встречает в холле. Проводит мимо зала ректориума. Из-за дверей доносится возмущённое «…неприемлемо!» — собрание в разгаре.

Факультет Этики и Истории Магии — третий этаж. Мелькают картины — славные эпизоды славной Кайетты. В основном Таррахора Сияющая. Вон даже храм Мечника и Целительницы в бывшей столице. На месте которой теперь — руины.

Резные двери разной степени потёртости. Потускневшие таблички с чуть различимыми фамилиями.

— В малых личных аудиториях читают только спецкурсы, — поясняет Репей. — А общие курсы — в больших, поточных. А к нему мало кто записывался, хотя говорили, что кабинет у него…

Кабинет у Чокнутого Магистра — чокнутый. Старательно вопящий каждой деталькой: «Вот видите, какой я гениальный и непонятый!»

Хрустальный череп неведомой твари на столе — недешёвый сувенир. Груды книг вдоль стен — выложены с мнимой небрежностью. Низкие даматские подушки полукругом, гадкий запах то ли ладана, то ли поджаренного розмарина. Карта Пустошей с флажками (орёт «Тут был я!») Откуда-то из шкафа что-то жужжит и потрескивает — Янист достаёт оттуда дешёвенькую базарную жужжалку.

Какие-то колбы с разноцветной ахинеей, разноцветными же формулами исписана доска, и на каждой стене поналеплено, понатыкано, и всё бредово, не окончено, дёшево, и даже цитаты на видном месте оскомину оставляют: «Истинная магия — сила нашего рассудка».

Теперь понятно, почему не прибрали. В этих залежах годами можно рыться.

Какое-то время мы перебираем бумаги, смотрим книги, я пытаюсь выцепить следы — без толку, разве что Оуэн Ларсо сюда точно заходил не раз. Морковка с возмущением потрясает листами и говорит, что Харроу несёт чушь. Моргойл с ним согласен. Он выскакивает в подсобку, заскакивает обратно, жмёт плечами: «Всё то же самое».

Ещё какие-то бумаги в столе… что-то про формульные воззвания… А вот чистая. Спохватываюсь, что не зарисовала знаки с круга на башне. Торопливо зарисовываю. Книголюбы тут же сталкиваются над листком лбами, начинают сопеть и рожать теории:

— Не акантант.

— Нет, более древнее что-то.

— Рунные обрядовые?

— Похоже на них. Тут значок молнии — значит, они вызывали грозу?

— Скорее, это попытка включить энергию молнии в обряд…

— Это метаморфозис там?

— Нечёткое изображение, я бы скорее сказал — «вратный ключ».

Потом оба кидаются искать нужные книги — Моргойл в подсобке, Янист в кабинете. А я вспоминаю, что отослала Репейника не просто так.

— Твой наставник что-нибудь сказал насчёт этого Харроу?

— Ох! Да, точно, извините…

Макушка Моргойла выныривает обратно.

— Профессор на самом деле сказал довольно многое. Он сказал про самого Харроу… что тот был мономаном-бездарем. А это куда опаснее, чем просто мономан. Это… когда кто-то зациклен на одной идее…

— Я в детстве видела словарь, не поверишь.

— Извините, госпожа Драккант. Так вот, профессор сказал — Харроу всё время грезил духом, который будет ему служить…

— Вызов демонов? — ахает Морковка. — Призыв запечатанных душ?! Или оживление при помощи энергии молний — что есть некромантия, и…

— Да помолчи, он говорит ещё!

— …и это было особенно тревожно если учесть то, что он преподавал, — договаривает Репей. — Вот. Профессор выразился так.

— А что он преподавал? Ты ж говорил, историческую какую-то ахинею.

— Мне кажется, профессор имел в виду его спецкурсы. Я точно не помню их названия, но один связан с формулами воззваний к Печати, а второй…

— «История и этика работы с териоморфами», — выжимает из себя Морковка. В руках у него официального вида бумаженция — то ли расписание, то ли план курса. Но лицо бледнющее.

— Что такое?

— Териоморфы, — шепчет Моргойл. — Девятеро, я не знал. Получается, это был круг материализации. Териоморфы — это особый термин. Это…

— Сущности, которые воплощаются в форму зверей, — добивает Морковка.

Удивления нет, потому что я уже пару часов как уверена. Но надо же убедиться, прежде чем звонить во все колокола. Значит, вон оно как совпало.

— И ещё я спросил по поводу того… отставного профессора. Мой наставник сказал: магистр Харроу — ученик Монтеррайна. Потом ещё добавил: «Опасаюсь, что и последователь тоже».

Да гидры же отшибленную на все головы мать.

— Да кто такой этот Монтеррайн? — недоумевает Морковка. — Может, пояснишь уже?

Дрянной паззл собрался воедино, и понятно решительно всё. Даже желание Грызи не допустить никого из охотников на территорию.

Просто она точно знала, во что это может вылиться.

— Монтеррайн — законченная мразь. Был тут профессором, только творил такое, что его вышибли давно уже. Грызи с ним пересеклась года четыре назад, меня тогда в группе не было. На покое он совсем рехнулся и вызвал кое-что. Не из этого мира. Тварь, которая зовётся мортахом. Об остальном Грызи расскажет сама, если захочет. Она не любит вспоминать это дело.

Понятно теперь, почему Сквор так орал. И почему Грызи таскает за собой Нэйша.

Засовываю бумаги обратно в стол и захлопываю ящик.

— Группа тогда осталась без устранителя.

Глава 5

ЛАЙЛ ГРОСКИ

Дело воняло мортахом. Крыса внутри чуяла этот сладковатый запашок — как у хорошо полежавшей падали. От отчаянного визга старого грызуна вставали дыбом волосы на затылке и не получалось сосредоточиться на спасительных мыслишках вроде: «Да само-то собой, экспериментальное животное». Или «Ну ясно, этот Харроу пытался возродить секту Мантико, а с драккайной что-то пошло не так».

Я-то не забыл рассказов Гриз насчёт того, как они потеряли одного из «клыков» (с этим органом у ковчежного «тела» вечно не ладилось). Потому что тогда речь шла именно о мортахах, мы с них беседу-то и начали. А после того, как мы с Нэйшем вернулись из поместья Мертейенхского отшельника — чудом удалось отовраться, что мы ничего, мы вообще просто мимо проходили (сложнее всего было заставить заткнуться Тербенно)…

А потом я решил остаться в питомнике, малость выждал и как-то вернулся к этой теме. Мол — ух ты, в газетах пишут, в поместье Мертейенх был мортах. Такое разве возможно? Ты ж говорила, такое не каждый сможет, и вообще, это не тот твой… к которому ты там ещё с вызовом... профессор или кто?

Гриз резко помрачнела, хотя и так-то не была весела. С силой задвинула створку в загоне для зимующих гидр.

— Монтеррайн был изгнан из Академии. В семьдесят восьмом, если не ошибаюсь. А мы с ним встретились в девяносто четвёртом, когда он был окончательно не в себе. Если хочешь знать, мог ли он вызвать мортаха в Мертейенхском поместье — мог, но сам бы не потянул по магии. Это требует прорву энергии. Нужен ассистент…

Я раскрыл рот, чтобы поинтересоваться — как этот самый Монтеррайн справился в девяносто четвёртом.

— Или кровавая жертва, — добавила Гриз таким тоном, что я раздумал спрашивать дальше или поднимать эту тему.

Теперь становилось понятно, почему младший Трогири путался в показаниях: один человек из Академии… а может, и не из Академии, а может, и двое. Монтеррайн — вроде, захиревший, но древний род, ясное дело, они с наилучшим охотником Трогири могли быть знакомы… И была ли в Мертейенхе жертва — или просто был старый профессор и кто-то, кто ему помогал, потому что… а, вир побери — потому что там же всё поместье в тейенхе, а это магический проводник. В поместье Трогири они всё провернули с десяток лет назад, и если вторым был этот Харроу — всё складывается даже слишком гладко.

— Мертейенх? — удивился старина Друббе, когда я попросил его разжиться кой-какими сведениями. — Ходили слухи, что ты как-то причастен к этому делу.

Кажись, я даже знаю законника, который мог бы стать их источником.

— Просто подумалось, что этот Харроу мог быть причастен к экспериментам вроде тамошних.

Не знаю, поверил ли Друббе кристальной честности в моих глазах — но с недовольным ворчанием протопал куда-то. То ли делать запросы, то ли выяснять у академиков про Харроу и Монтеррайна. Так я одной лопатой грохнул двоих шнырков. Во-первых, тушка Друббе не будет маячить поблизости. Во-вторых — надо же хоть что-то на других спихивать, у меня тут вообще-то задание от сурового начальства. По части «задерживать, грызть и портить».

Черти водные, от ностальгии бы не прослезиться.

Сперва нужно было обшмыгать местность, наметить — где, собственно, будем грызть и кого портить. Удалось отловить перепуганного магистра Дарпи, выяснить, что нет-нет, охотники не все через парадный вход, есть для служащих… Несколько, если точнее, северный и южный. А расселят их… ну, конечно, господину Гуоттерби предложат апартаменты, а остальным… есть несколько помещений для слуг, хотя это, конечно, будет нежелательно, поэтому гостиницы…

Гостиниц поблизости от Академии оказалось три: приличная, средней паршивости, клоповник. Поразмыслив, я примерно наметил, кто где может остановиться. Потом занялся питейными заведениями. Их оказалось четыре. Студенческая братия всё-таки любила побаловаться в свободное время.

Вообще же, прилегающая территория представляла собой чуть ли не небольшой городок: несколько магазинов, в том числе книжный, аптека, сувенирная лавка. Всё это было выстроено по пути от Академии к виру, прерывалось зелёными насаждениями и скамейками, а уж дальше, после вира шли угодья местных помещиков и пара деревенек — но ничего ближе двух миль.

Очередь была за конкурентами. Те как раз начали прибывать помаленьку. Сперва Травники — все в длинном и цветастом; потом Ловщики, молодые и шумные, дальше у ворот остановилась здоровенная повозка, из которой хрипло заорали: «Выла-а-а-азь!» — и начали вытаскивать и бухать какие-то ящики. Это прибыли Летящие Клинки Вёрджила — охотнички из Гильдии, а почти одновременно с ними — Капканщики. Тут пошла суета, старина Дарпи бегал между группами, обильно потея лысиной, слуги не успевали — словом, раздолье для раскормленной крыски. Вот она бежит, волоча за собой длинный хвост, иногда только косится по сторонам, потирает лапки и облизывается.

У крыски — тысяча, тысяча дел. Шмыгнуть к повозке Вёрджила, подсобить с разгрузкой. Разболтаться с одним из охотничков — что-что? Новые самострелы? Маскировка под валуны, магический импульс, своя разработка, по шесть лезвий в каждом? Прицокнуть языком, податься к Капканщикам. Этим пожаловаться на то, что от магистров, сволочей, информации не дождёшься. Вот если бы какую группу распотрошить! Из тех, кто прибыли первыми, понятно.

Поохать с Ловщиками над дурными приметами — гроза ночью была! Знаете, какая! Шепнуть нойя Травников, что есть у меня одна знакомая нойя… Да, может быть, что и увидитесь. Кстати, вызвать Аманду, потому что групп что-то многовато на одну заслуженную крыску. Помощь певчей тенны будет в самый раз.

И — крутиться между групп, вынюхивать, выслушивать, срисовывать. Уж само-то собой, при каждом вопросе — а кто я еси, — врать напропалую. Потому что, вот удача, никто же здесь не знает меня в лицо. Так что Ловщики думают — я из Травников; Капканщики — что из Летящих Клинков; группа Вёрджила — что из Ловщиков…

И накатывает азарт, становится весело, потому что — эй, старая хвостатая приятельница внутри, мы же в кои-то веки — из благих побуждений. Мы же это всё — чтобы они не оказались с порванными глотками и поломанными костями. Так что можно вообразить себя даже не крысой, а? Пастушьим псом, который уберегает тупеньких овечек от хищного и страшного зверя в лесу. Овечкам ну никак нельзя туда прямо сейчас. А они рвутся, ой как рвутся…

— Э-э-э, мужуки! — сплёвывает сквозь щербину Вёрджил — свороченный набок нос, два шрама и нехороший прищур. — Давайте, тащите уже! Ты и ты, вперёд, надо тропы выбрать — самострелы устанавливать!

— О, это хорошее дело. Может, грохнете раньше нас клятую тварь. Наши-то, сами понимаете, соваться не хотят. Я только вам, как на духу… вроде, магистры сильно приуменьшили — сколько народу полегло. В общем, там не три трупа. Там будто бы даже не шесть трупов. Та-а-а-ам…

И — тихонечко к другой группе, группы распределились по верхнему парку, торчат в разных углах и не смешиваются, и это, конечно, так удобно для пастушьего пса с длинным, голым хвостом…

— Дарпи нёс какую-то чушь насчёт совещания, ха! Так вот, пока они там совещаются, мы-то уже капканы порасставля…

— О, хорошее дело. Тут так-то темнеет уже. Был слушок — в роще этих тварей размножилось штук сорок. И все ночные, жертв-то как раз ночью убили, а? Так вот, если вдруг выйдут на охоту — ваши капканы как раз сгодятся. Может, и вы сами.

Овечки смешиваются, цыкают, плюют сквозь зубы. Заходятся в возмущённом «эм-м-м-э-э!» Но псу не страшно, псу же помогает прелестная пастушка. Черноглазая, обворожительная, с буйными кудрями — норовят выскользнуть из-под надетой по светскому случаю шляпки. При пастушке её подручная — бледная, отчаянно задвигающаяся под свою шляпку. И с корзинкой.

— Ах-ах, Уна сама просилась со мной, ну ты понимаешь, это пророчество Сквора. Кажется, даже взяла какие-то зелья своего приготовления, посмотрим, помогут ли, славный… Что ты говоришь? Ну, конечно, мы возьмём на себя Травников и Ловщиков, да-да-да!

Прелестница нойя улыбается, воркует, порхает. Тянет бледную Уну знакомиться с Травниками, и с той стороны тут же несутся протяжные напевы. Ко мне между тем не спеша направляется Аллейн Гуоттерби — сухощавый, рыжеусый, в широкополой шляпе и с ироническими холодными глазами.

— Вы из группы Арделл, как понимаю? Следите, чтобы охотники не канули в воды раньше времени?

Аллейн Гуоттерби сам лезть в рощу явно не собирается. Аллейн Гуоттерби — профессионал. Он-то знает, что неизвестная тварь, да ночью, да на незнакомой территории — не тот риск, на который следует идти.

Будьте как Аллейн Гуоттерби.

— Узнаю манеру госпожи Арделл, да-а. Она сама на разведке, конечно? Удалось выяснить хоть что-то, или нужно ждать собрания, а вы пока время выигрываете?

В ответ на объяснения кивает — так и думал. Зажимает зубами сочную травинку — непонятно, где достал среди подстриженных газонов.

— Ну что ж, дождусь совещания с ректориумом. Приятно было познакомиться, господин Гроски. Если нужна будет помощь с этими — зовите.

И не спеша удаляется навстречу к расстроенному чем-то Дарпи. Оставляя крысу внутри меня растроганно сморкаться в хвост — ну вот бывают же нормальные охотники! Не то что…

Горцы, да. Горцев трое, явились под конец, прошли бочком-бочком, перекинулись парой слов с заказчиком — козлобородым набором костей по имени Аммерли. И едва было не ускользнули прямиком к нижнему парку, сволочи этакие, пришлось настигать великолепными прыжками, прямо на ходу втискиваясь в новую шкурку — высокомерного охотника «из городских».

— Эй, вы! Вы, как вас там… к вам обращаюсь. А ну-ка стойте. У меня есть предложение, которое вас заинтересует.

Рэк-Хоргли — низенький, с хитроватым лицом, обветренным и похожим на печёное яблоко. А ведь мы, похоже, ровесники. Двое парней за спинами — тоже росточку малого, зато гибкие, жилистые. Лет по семнадцать… внуки или младшие сыновья, на инициацию — на большую охоту, как в горных охотничьих кланах принято. Засадная тактика — найдут уютное местечко у водопоя, или отследят, где зверь бывает, а там уж выпустят отравленные стрелки из маленьких луков: у всех троих печати Стрелка.

Все трое глядят на «городского» презрительно и малость свысока.

— Даю вам десять золотых, если прямо сейчас отправитесь в рощу и проведёте разведку до этого… совещания, которое тут состоится. Вы же сюда за деньгами, нет? Ну, вот и поработайте как следует. Моей группе нужно узнать, что за животное. Десять золотниц, если сейчас посмотрите следы. Мало? Могу добавить. Пятнадцать золотниц? Семнадцать? Соглашайтесь, купите себе хорошего виски и ещё что-нибудь.

И всё это через губу. И глазками бегать, ох, бегать. Так, чтобы распоследнему кретину стало ясно: городской боится того, что в роще. Что-то об этом знает. И не испытывает ни малейшего желания туда ходить.

А Рэк-Хоргли — не распоследний кретин, он горец и вообще охотник умный. Зыркает хитренько и произносит что-то такое… так, выговор у них странный, но, кажись, мне предлагается проследовать за Рифы по очень сложному и немножко анатомическому маршруту.

— Да куда же вы? Вы же всё равно туда собираетесь сейчас, нет?! Давайте, я… двадцать золотниц! Двадцать четыре — по восемь каждому. Ваши парни не простят вам, что вы такое упустили! Стойте, хотите побьёмся об заклад, что вы туда струсите и не пойдёте? На тридцать золотниц!

Но семейка Рэк-Хоргли уже заворачивает обратно к зданию Академии. Папаша посмеивается и поясняет сыновьям на ходу что-то вроде «Городской дурачина думал нас надуть, на слабо взять. Так нет же — мы надуем его, а я этот их совет ох как послушаю».

Только не разобрать ни черта — будто каша во рту.

А совет общий уже скоро, потому что — небеса поджариваются на угольках заката. И с территории являются Гриз (в крови), Нэйш (в крови) и Жезлоразящие (не в крови, но под конвоем).

Можно выдохнуть, вытереть лоб рукавом: сколько-то времени купить удалось. Аманда окончательно заморочила Ловщиков, а часть Травников бродит по верхнему парку. Никак, травы ищет? Гриз взлетает по крыльцу навстречу Дарпи, за ней идёт старший Травник — что-то выяснять. К Нэйшу тем временем бочком крадётся Уна.

— Де-девятеро, это кровь? Может быть, зелье…

— Это не моя, — обозначает устранитель. И задумчиво уплывает куда-то, оставляя Уну задыхаться и панически шарить в корзинке.

Очень жалостное зрелище. Но для жалости не время. На это самое совещание соберут только главарей охотничьих шаек. Не станут же они запихивать в зал полсотни человек разом, да плюс сами профессора, да тут ещё старые охотничьи счёты — может выйти побоище просто так, без той твари, которая, будем надеяться, не мортах всё-таки.

А за остальными понадобится как-то присмотреть. Потому что мало ли какие инструкции им могут раздать вожаки на прощание. И вообще, от дурных инициатив никто не застрахован. Вон Аманда думает так же — дарит мне мимолётный воздушный поцелуй и идёт устраивать Ловщикам какое-то особо сложное гадание…

До меня тем временем доносятся жалобные призывы из кустов верхнего парка. И это, конечно, Лортен — которого Фреза всё-таки выловила в питейном заведении и препроводила в нужном направлении.

— Лайл, душа моя! — простирает руки Лортен. — Ты же мог вызвать меня по сквознику! Впрочем, по-моему, я его забыл… или потерял… Но посылать эту ужасную, ужасную женщину… А хотя! Они там все решительно без понятия о том, как следует держать себя при Академии: и скучно, и хмуро, и не с кем по кубку поднять, как писал знаменитый… не припомню. Если бы ты мог составить мне компанию… Но ты ведь вызвал меня по делу?

— И по очень важному. Нужно, понимаешь ли, пить в компании всю ночь за чужой счёт и нести полную чушь — сможешь?

Ладно, я рассчитывал, что он кинется меня обнимать. Но вот что со смаком засосёт в поцелуй, так что придётся бороться за свою честь... Как и на то, что по этой аллее будет совершать свой ежевечерний, вот уже сорок лет неукоснительный променад местный профессор по этике. Отягощённый происхождением из Ракканта, к тому же.

— Да как вы смеете творить такое! — возопил несчастный магистр и этим меня спас. Поскольку пьяненький Лортен разомкнул хватку, воззрился на магистра сквозь радостные слёзы, пропел «Друг, милый друг, я так счастлив!» — и засосал и его. Пока магистр пытался вырваться, я прошмыгнул туда, где собрались Капканщики. И сообщил: видали, в каком виде Арделл припёрлась? Так её группа тут первой была. Точно что-то выяснила секретное. Ясное дело, никому не скажут, вы ж их знаете (ого, кивают, а кое-кто ещё и поминает устранителя группы трижды нехорошим словом). Так вот, тут поблизости шарится их глава питомника, он уже как следует принял на грудь. Вот если бы его споить да разболтать — явно же многое добыть из него можно…

А теперь проследить как часть наиболее жаждущих пойдёт спаивать Лортена. Потому как у самих уже глотка горит, а когда совещание кончится — непонятно, а соваться в рощу ночью…

Теперь подойти к парням Вёрджила. И вкрадчиво обозначить: а там Капканщики взяли в оборот главу группы ковчежников. Нет, не Арделл, того, который пьёт. Сейчас все сведения из него повыжимают!

И задумчиво проследить, как ребятушки Вёрджила тянутся вослед. Потому что охота же выпить и послушать. А может, ещё и Капканщикам исподтишка рожу набить.

Травники уже прислушались к наставлениям Аманды и выкладывают круг травами под руководством своей нойя — «Петь на удачу». Ловщики взяли в оборот Уну — и Аманда толкует о зловещих тенях, которые привиделись её воспитаннице-Сноходцу. Ясно, тут сейчас тоже какой-то обряд будет. Два сыночка Рэк-Хоргли топчутся с потерянным видом, спорят и поглядывают на дверь Академии. Кажись, я ещё не потерял форму. Надо будет найти старину Друббе — посмотреть, может, что нарыл. И поужинать.

И подумать, какого вира крыса внутри что-то там сигнализирует хвостом, громко клацая зубами — за неимением счётиков.

Стукают зубоньки — клац-клац-клац…

Да вир же побери, забыл про Неясытей. Может, потому что они так и не явились ко всеобщему прибытию. Только я что-то не представляю себе, что эти шестеро преспокойненько сидят в аудитории, дожидаются, пока начнётся совет. Или таскаются по роще в поисках неведомой зверюшки. Или места убийств осматривают.

Группа Ночных Совушек здесь так-то не ради зверя. Их главная это озвучила вполне себе ясно, а раз так…

А раз так — пора подключать ноги, Лайл Гроски. А то как бы не вышло, что Неясыти нашли Нэйша. Или Нэйш нашёл Неясытей. Даже и не знаю, чем такое может кончиться.

Искать шестерых шумных наёмников было попроще, чем одного в белом. Так что я малость попетлял по территории и порасспрашивал слуг. Второй же опрошенный садовник подтвердил, что были такие, в перьях. Вроде бы, направлялись к местному зверинцу. При этом долго и выразительно плевал вслед Неясытям, которые оставили у него яркие впечатления. Но монету взял и направление показал.

Зверинец представлял себе группу здоровенных крытых сараев за тушкой Академии, рядом с корпусами лабораторий и хозяйственными постройками. Для приличия всё это дело было густо обсажено деревьями. Между деревьями виднелись отдельные клетки — должно быть, каких-то зверюшек держали на свежем воздухе. Криков пока не было слышно. Это настораживало.

Зато, пока крался к зверинцу на цыпочках, успел разобрать чью-то мерную речь, удивился — вроде, голос незнакомый, а интонации — да, потом преодолел последние пару десятков шагов, впёрся в широкую аллею, где под деревьями стояли клетки — и наткнулся на примечательное зрелище.

Этого-то парня трудно было бы пропустить. По одежде его можно было сразу же записать в самые любопытные личности во всей округе. Может, исключая Нэйша… хотя нет, в самые приметные. Этот додумался не просто напялить по жаре отлично сшитый угольно-серый костюм из таллеи — так еще и сподобился на серебристую жилетку и серебристый же шейный платок. Ботинки парня я, не колеблясь, оценил в небольшое состояние — отлично выделанная кожа виверния. Небрежно покачивается, ловя отблески, цепочка, по недосмотру вылезшая из кармана часов — серебро, как и отделка дорогущей трости из чёрного дерева.

Ах да, еще парень разговаривал сам с собой, пристально посматривая на медового алапарда в клетке.

— …просто удивительное неповиновение, не так ли? И заключается оно, как мне кажется, в узости мышления. Это дивное создание неспособно представить, что есть кто-то выше него… перед кем нужно проявлять покорность. Дитя свободы, конечно. Как минералы или металлы, или даже плоды. Но минералы прекрасны в огранке, а металлы — после того как станут оружием. А плоды…

— В пирожках, — не сдержался я, подходя поближе, — как станут повидлом.

Он обернулся и благосклонно кивнул — мол, отменная метафора.

А я чуть удержался от разочарованной гримасы — бывает вот, думаешь, что в блестящую обложку запихнули что-то типа Мереалда Великолепного (того, который свершил девять подвигов во славу Девятерых и о красоте которого только ленивая дева не споёт). А оказывается там что-то наподобие… ну, меня.

Лет ему было что-то около тридцати — может, и меньше, кто там знает. Лицо будто бы слегка расплывшееся, одутловатое и невыразительное, отвёл взгляд — забыл (нос, вроде бы, картошкой… нет, надо еще раз посмотреть). Белесые ресницы, светло-русые, почти серые волосы зачёсаны в попытке соорудить модную причёсочку. Ну и глаза вполне себе серо-рыбьи — я побился с собой об заклад, что у парня будет Дар Воды, и не ошибся.

— В пирожках, — подхватил он негромко (а вот голос у него — в самый раз: приятный, мягкий, звучный). — И потому дикий зверь лучше всего — когда он полностью покорен воле человека. Так у него есть возможность раскрыться наиболее полно и проявить свои лучшие качества — исполняя волю того, кто над ним. А до тех пор…

Алапард в клетке ощерился. То ли схватил внезапное несварение, то ли вид этого франта ему не понравился — киска низко и предупредительно рыкнула. Не подходи, мол.

— А до того они похожи на необработанную породу, — вдохновенно закончил парень и мельком улыбнулся в мою сторону: — Вы следите за моей мыслью?

— Ну, ещё бы, — поддакнул я, мучительно вспоминая, где мог видеть этого типа раньше. — Полностью согласен.

— Правда? — он наклонил голову и чрезвычайно мной заинтересовался. — Я Ходрик Опланд.

Имя тоже как будто слышал. С какого перепугу этот тип кажется таким знакомым?

— Лайл Гроски. А вы, надо думать, один из здешних профессоров?

Промах, старина Лайл: профессура тут не расстается с форменными мантиями, так что… благотворитель? Не охотник же, в самом деле, при таком-то костюмчике.

— О нет, что вы, — он улыбнулся вполне себе пробирающе, — хотя я здесь, конечно, по приглашению магистра Кеервиста… Видите ли, я — укротитель. И дрессировщик заодно, а это… драгоценный камень, который я призван огранить.

И указал тросточкой на алапарда в клетке, уставившись при этом на зверя пристальным взглядом.

Алапард в ответ посмотрел крайне неприязненно. На морде у него было написано: «К чёрту такую огранку!»

— Да, в здешних сокровищницах много таких драгоценностей. Есть даже такие, которые причиняют местным кучу неприятностей. Может, слыхали?

— О, вы про эти… трагические случаи, — Опланд взмахнул тросточкой задумчиво. — Да, конечно, меня поставили в известность… до некоторой степени. Но я не участвую — разумеется, это не по моей части, хотя, если бы этого хищника можно было бы взять живым — я бы, конечно, хотел… попытаться.

И мечтательно прижмурился, улыбаясь. Крайне непохожий на укротителя тип — да что там, если бы передо мной поставили старину Дарпи в его мантии, мою бывшую, Тербенно и этого паренька — и попросили бы выбрать укротителя… так вот, Опланда я бы выбрал с четвертого раза.

— Так вы бы подключились к поисковым группам. Глядишь, заставили бы проклятую тварь танцевать антаретту на задних лапках — всем бы только легче стало.

— О, я не думаю, что любой группе может пригодиться мой опыт, — смеется, да, а глаза не меняются, холодные, будто чешуя с ледника. Непохож на устранителя, да… только на кого-то все-таки да похож? Улыбкой, и манерой голову наклонять, да и манеры, и что-то неуловимое, вызывающее оторопь…

— Постойте-ка, — вдруг осенило укротителя. — Значит, вы один из этих охотников… так? Кто-то из прибывших групп? О, это, должно быть, занятно.

— Не так, как кажется, — пробормотал я, принимая вид до жути занятой и устало кислый. Но Опланд за сиянием улыбки не заметил: весь подался вперед и поинтересовался страстно:

— Но с кем же вы работаете? Вы непохожи на охотника-одиночку, простите. И вы точно не из Неясытей… может быть, группа Вёрджила? Или…

— Ковчежники из заповедника Вейгорда, — ладно, всё равно он мог это узнать.

Теперь Опланд и вовсе потерял интерес к алапарду (за что тот, надо полагать, был ему очень признателен). И уставился на меня заинтересованно, позвякивая цепочкой от часов.

— Ковчежники… я кое-что слышал об этой группе. Возглавляет варг, я же не ошибаюсь? Некая Гризельда Арделл — магистр Дарпи настойчиво рекомендовал мне как-то взять у нее консультацию по поводу поведения грифонов, но мне пока не довелось… Надеюсь познакомиться: в конце концов, варг — это всегда любопытно, правда? Но вы ведь здесь не только вдвоем, не так ли. Кто-нибудь еще из вашей группы?..

Типчик явно вознамерился вцепиться в меня на весь оставшийся день, так что я уже почти начал организованное и спланированное отступление — как тут из-за угла вывернулся «кое-кто еще из нашей группы». В белом костюме и в кровожадно-безмятежном настроении, написанном на скульптурной физиономии.

— Заводишь новых друзей, Лайл? — начал было он, но за секунду до того навстречу полетело от Опланда:

— Надо же, какая… встреча!

А меня обдало морозцем по коже, потому что до меня наконец дошло — что мне напоминали эти укротительские улыбочки, и манера говорить, и жесты тоже.

Неудавшуюся пародию на неповторимый оригинал.

И неповторимый этой встречи не ожидал, хоть и собрался быстро: миг — узнавание — суженные зрачки… в следующий миг — слегка приподнятые брови и мина «радость от неожиданной встречи».

— Ходрик.

— Рихэн, — Опланд разве что чуть не лопался от лучезарности. — Нет? Ты снова взял другое имя? Мне вот больше нравится под своим — мне, в конце концов, нечего скрывать, а? Ну, почему я не подумал, что могу встретить здесь тебя — это же так… предсказуемо.

— Правда? — те же интонации, будто эти двое собираются петь одну песенку в унисон. — Ну что ж, в некоторых делах непредсказуемость может только навредить. Я, например, не ожидал тебя встретить здесь, Ходрик. Сказать по правде, я полагал, что ты умер.

— Ты так полагал?! Тогда мне, наверное, следовало раньше развеять это твое заблуждение. Унять твою скорбь и облегчить твою совесть.

На этом месте я чудом не поперхнулся.

— Не стоило так волноваться, правда, — а вот здесь я чуть не слипся от нэйшевского тона, — Я никогда не был склонен к чрезмерным сантиментам, ты же знаешь.

— Ну, само-то собой. Жалость, милосердие, сострадание… это всё несвойственно для твоей профессии, да? — Опланд выговаривал каждое слово с неимоверным смаком, будто карамельки высасывал. — Ты же здесь в качестве устранителя — всё ещё устранитель, верно? Да, помнится, тебе же это так нравилось, но я не ожидал, что ты пробудешь в этом качестве… сколько прошло лет, пять? Шесть. Время так летит, мир меняется… а ты вот всё прежний… и на прежней ступени: несешь смерть зверюшкам за деньги.

«Боженьки», — подумали мы одновременно с алапардом, переглянулись и остро почувствовали себя лишними. Лицо Нэйша приобрело степень «сейчас тресну от любезности».

— Должен же кто-нибудь олицетворять собой постоянство в этом хаосе, — нежнейшим образом выдохнул «клык». — А ты, кажется, преуспеваешь на своей стезе? Новый костюм, Ходрик?

— Не только, — с придыханием заверил Опланд. — Веришь ли, после нашей последней встречи я многое постиг. И в конечном счёте решил, что стоять на месте… не для меня. В конце концов, когда таланты растрачиваются понапрасну — это… зрелище, достойное сожаления.

Кажись, он всё-таки при этом окинул рыбьим взглядом Нэйша. На этом моменте я передумал уходить и решил, что нужно делать ставки и запоминать на память. Потому что это в сотню раз прекраснее, чем смотреть на подпольную «боевую рулетку» без правил! Никакая драчка с использованием стихий не сравнится с этой схваткой на взглядах и с фехтованием на улыбках.

— Так что не буду хвастаться, но достиг определённых высот, — невозмутимо вещал Опланд, поглаживая булавку в галстуке — там у него посверкивал симпатичный бриллиант. — В конце концов, смысл жизни в этом, разве не так? Продвижение вперед, развитие, совершенствование мастерства и получение удовольствия.

— Ёмкая формула, — оценил Нэйш. — Позаимствовал у меня?

— Ну, у тебя всё-таки стоило чему-то да поучиться, — убил бы за умение улыбаться с таким же пренебрежением. — Хотя кое-чему, конечно, и не стоило — например, отношению к товарищам. Должен сказать вам, — обратился он тут ко мне, — ваш знакомый — крайне опасный человек.

— Да неужели, — произнес я со всей глубиной внезапного потрясения. — А с виду такой приличный малый.

Приличный малый мимоходом пришпилил меня взглядом к местным кустам. Опланд же вознамерился посекретничать, потому что достиг моей тушки, положил руку на плечо и театрально наклонился к уху:

— Крайне опасный человек, и я знаю, о чем говорю. Будьте с ним очень осторожны. Знаешь, Рихэн, в нашей группе были потрясены твоим уходом… и тем, что ты сделал до него. Бедные малютки. Душераздирающее зрелище. Кое-кого по-настоящему выворачивало — кроме того, я ведь всего лишь пытался тебя задержать… Ты не забыл Мерайза? Он, помнится, задался вопросом: как же ты в таком случае поступаешь с врагами?!

— Ну, мы могли бы провести небольшое исследование по этому поводу, — отозвался Нэйш таким легким тоном, что у меня разом заныли зубы. — Признаться, пока что данных недостаточно. Я имею в виду, конечно, данные по живым экземплярам.

Опланд в ответ выпустил из-за зубов на волю развеселый смешок.

— Думаю, данные могли бы тебя удивить. Хотя бы даже и в этой местности. О, мне, кажется, пора, меня ждут члены ректориума. Фантастически рад знакомству, господин Гроски. Думаю, мы с вашей группой… не будем терять друг друга из вида.

Улыбнулся на прощание до озноба знакомой улыбочкой, выдал короткий поклон — и зашагал в сторону основного корпуса.

— Вот же черти водные, — сказал я вполголоса. — Если вдруг надумаете еще сцепиться — ты уж предупреди, я наживусь на продаже билетов. Это, случайно, не твой младший брат, а? А то вы с ним…

Тут я взглянул на лицо Нэйша и заткнулся. Мучительно захотелось сигануть в ближайшие кусты: такой физиономии у «клыка» я не наблюдал, даже в моменты, когда он устраняет зверушек. Маска смерти и взгляд убийцы, от улыбочки не осталось и следа, только полукруги у губ сильнее прежнего врезались.

«Ну, может, он просто немного на взводе?» — предположила моя оптимистичная часть.

— Нет, Лайл, — я уж было решил, что Нэйш сподобился прочитать мои мысли, но тут он продолжил: — Он не мой брат. Это память. Воспоминание. О незаконченном деле.

«Поздравляю, — заявила пессимистичная часть моей широкой натуры. — Он не на взводе. Он в бешенстве. Говорил я тебе — нужно было раньше составлять строки для Книги Утекшей Воды».

Проснулся внутри грызун — и зашелся в ушах на полную мощь. Завопил из всех своих инстинктивных легких: караул! Бегом! Потому что свою злость он сейчас выплеснет на тебя, так что давай уже включай ноги. Но нет, стоп, тогда будет еще хуже, он же как пить дать кого-нибудь прикончит, а тут же еще где-то Неясыти шарятся, да опрометчивые сынки доброго горца, да куча пьяных охотников (ну, эти не прямо здесь, но могут и подойти), и ясное дело, кому-то да захочется поговорить о белом костюмчике и «а что ты тут забыл». И не надо забывать о Янисте, Мел и злобной твари, которая ещё и предположительно мортах. И хорошо ещё, если Нэйша не понесёт поохотиться, а в прошлый раз такая встреча не то чтобы кончилась хорошо, и судя по предсказаниям Сквора — в этот раз она ещё хуже может кончиться, и да, моей вины в этом не будет, но страшно представить, что скажет Гриз Арделл. Итак, какой расклад? Отвлечь, заболтать, сбежать?!

Внутри меня назревал спор. Возможно, философский диспут. Грызун-инстинкт не особенно помогал: все больше носился по кругу с истошным «Уи-и-и-и!» Варианты стремились к нулю, так что приходилось полагаться на подсознание.

— Так, может, пивка?

Подсознание подложило привычную свинью. Нэйш моргнул, медленно повернул голову и посмотрел так, будто увидел впервые.

— Что, прости?

— Ну, пиво. Такая, знаешь ли, приятная жидкость. С пеной. Его еще пьют, — я изобразил кружку в руке. — Незаменимая вещь, когда встречаешь свое прошлое, как по мне. Вот я, например, в прошлом году, когда пришёл в «Ковчежец», наткнулся сразу на двух представителей прошлого — так что ты думаешь, помогло, особенно если еще в большом количестве. Лортен мне настоятельно советовал тут одно заведеньице — «Вертеп», многообещающее название, а? В конце концов, нужно же какое-то отдохновение, и в Гильдии говаривали, что все рождены для удовольствий, и всё такое.

Воздух в легких закончился, и тишь вдарила по ушам не хуже крысиного визга. «Кук», — томно сказала кукушка вдалеке и не разродилась больше ни единым звуком. Нэйш развернулся так, что теперь мы стояли лицом к лицу. Кажется, теперь он собирался прикончить только меня — какой-никакой успех, а успех, как известно, нужно развивать, так что я глотнул воздуха и отпустил язык на свободу:

— Ну, то есть я-то определённо собираюсь опрокинуть пинту-две, пока Арделл не вышла на мой след и не припахала к работе — как по мне, так сегодня и без того выдался чересчур насыщенный денек. Все друг друга знают, черт, не хватало только мою бывшую встретить! Так что если вдруг хочешь составить компанию и успокоить нервишки — хотя какие у тебя нервы, вообще… Нет, я понимаю, что ты не из тех, кто выбирается на выходные в дружной компашке посидеть за кружечкой, — боги, да у Нэйша такой вид, будто сама мысль о таком времяпровождении заставляет его желать убийств. — Но чего б хоть раз не попробовать. Если, конечно, у тебя нет более привлекательных планов.

Последнюю фразу я договорил на остатках воздуха — аж в глазах потемнело. Скажем, как в бурю. Когда тебя вот-вот испепелит молнией. Нэйш, во всяком случае, смотрит так, будто готов заставить меня замолчать простейшим способом — навечно.

Я как раз приготовился подписать себе окончательный приговор еще одной тирадой, когда он отмер и обронил:

— В самом деле. Почему бы не попробовать.

И выдал до того многообещающий смешочек, что я невольно спросил себя: я что, действительно собираюсь попить пивка с бичом моего существования?

Внутренний грызун тихо взвизгнул и грохнулся в обморок.

* * *

Питейное заведение с многообещающим названием «Вертеп» было обустроено сообразно фантазии создателя. Правда, вряд ли он видел разбойничьи вертепы иначе, чем в дешевых романчиках. Но зато незнание искупил старанием и вдохновением.

Поэтому в светлой комнате, полной воздуха и утыканной свечами больше, чем храм Дарителя Огня, в стене торчал топор. Обмазанный чем-то, что сильно напоминало томатную пасту.

К девственно чистым, выскобленным деревянным столам едва ли прикасались тараканьи лапки (очень возможно, тараканы сочли бы такое за особое кощунство). Зато на этих самых столах располагались солонки в виде сжатых кулаков, из которых торчали ножи.

На стойке бережно возлежала затрепанная колода карт (видать, затрепывали долго и старательно). Занавески на безупречно протертом оконце были художественно подпалены.

— Боженьки, — сказал я, оглядев этот кукольный мирок. — А у них тут вообще пиво-то есть?

Пиво нам притащил расторопный малый лет девятнадцати — для этого ему пришлось оторваться от яростного штудирования «Миры и магия: теоретический курс».

— Милости просим, — с неумелой хрипотой выдал парниша, подслеповато скосился на денежку, сгреб серебрянку и убрел куда-то в дебри за стойкой. Наверное, шваброй развешивать по углам искусственную паутину.

Компания из восьми студентов за угловым столом была на пике полемики по поводу «пустых элементов». Ребятки явно ухитрились сбежать с территории Академии, дабы насладиться пивом. Сгоряча в ход шли трехэтажные термины, словари и угрожающее размахивание домашним печеньем.

Двое охотников, явно новеньких в этой местности, дико косились на студентов и молча переживали разочарование от слова «верпеп».

Еще через два столика шепталась компания хорошеньких девчуль — но эти не из студентов, там кто-то из Ловщиков, Травников… и Жезлоразящие, вроде. Девчули явно нашли общий язык, обсуждали "ужасные убийства" и дружно ели глазами Нэйша.

Тот устроился за стойкой напротив и неспешно пригубил пиво. Я-то всегда полагал, что некоторым типажам к лицу разве что красное вино — чтобы неспешно цедить сквозь зубы один бокал на два часа, попутно вынося мозг собеседнику чем-нибудь высокоумно-циническим. А к пиву еще не каждый человек подойдет — сродниться с напитком нужно, притереться.

Нэйш с новехонькой глиняной пинтой в руке смотрелся так, будто ежевечерне заходил сюда на пивко. Разве что после первого глотка посмотрел в кружку так, будто питье было очередной бестией.

Оно и понятно: пиво было достаточно себе дрянным.

— Сварено по древним рецептам, — меланхолично сказал я, пытаясь уговорить организм на второй глоток, — найденным в глубинах местной библиотеки. Не поручусь, что это были рецепты пива, но чистота эксперимента здесь явно соблюдена.

— Пустошь раскалённая, — донеслось обреченно от одного из охотников. — Ты видел меню? Молоко, Карл!

Карл подавленно цыкнул на своего товарища — научная братия как один обернулась в их сторону.

— Возможно, это заговор, — продолжил я, принюхиваясь к своей таре, — ну, там, знаешь, по продаже того, чем вот это можно заесть. Или по пропаганде трезвости среди населения. Отвратительно, на мой взгляд. Ведь у детишек же с раннего возраста, получается, нет выбора. Они так и будут верить, что эта бурда — настоящее пиво. И перейдут поголовно в чайную религию, а то и в молочную, страшно сказать! Так вырастают академики, которые ни черта не знают о реальной жизни и нуждах народа.

Рихард вежливо приподнял брови. Надеюсь, это обозначало, что он уважает мой риторический пыл.

— Что? Можешь не опасаться, я не собираюсь расспрашивать тебя насчет этого… Опланда. К твоему сведению, у моей дражайшей тещи было увлечение — добыча информации. Думаю, она в этом могла бы поспорить с Хромым Министром — если, конечно, она не была его агентом, в чем я сильно сомневаюсь. Так вот, она-то меня и заставила осознать, какое это блаженство — неведение. Потому что когда тебе вдруг начинают рассказывать всё и обо всех… в общем, разве что тебе самому захочется поговорить. Сравнить, так сказать, опыт.

«Клык» всё с тем же небрежным изяществом глотнул пива, глядя куда-то поверх моей головы (там висел муляж летучей мыши, я еще от входа усмотрел). Углы губ приподнялись, образуя улыбку.

— Скажи, Лайл… у тебя когда-нибудь возникало при первой встрече с человеком ощущение… связи? Притяжение с первого взгляда, с полуслова, обоюдное влечение… Так, словно боги на небесах перекрестили ваши пути.

Спасибо, я успел в этот момент проглотить то, что наварили местные академики. Помирать, подавившись мерзким пивом, никогда не входило в планы.

— А ты вообще… веришь в богов?!

— Это лишь одна из версий работы мироздания, — «клык» слегка пожал плечами. — Почему нет? Теории тех, кто предлагает обратиться к чистому разуму, несравненно хуже. Они всё пытаются объяснить некими случайностями. Ты веришь в случайности, Лайл?

Эти самые адепты теории рационалистики (может, они как раз и сидят за учебниками в углу?) голову себе бы сломали, если бы услышали мою историю. Небось, израсходовали бы все теории, пытаясь дознаться: какими это случайностями бывший законник заседает нынче в таком месте и с таким собеседником.

— Я верю в судьбу, — с достоинством сказал я, показывая парнише за стойкой, чтобы оделил нас какой-нибудь закуской.

На миг я увидел глаза «клыка» — неподвижный, застывший взгляд охотника. Потом Нэйш кивнул и задумчиво покачал кружкой.

— Не хуже всего остального. Тогда скажи, у тебя возникало ощущение, что с этим человеком тебя свела судьба? Так, будто вы рождены были, чтобы встретиться. Сыграть роль в жизни друг друга. Будто вы не сможете существовать друг без друга. Или, может, один из вас убьет другого.

Я заглушил предчувствия длинным глотком. Кроме всех его достоинств, пиво еще дает время подумать.

— Ну, не знаю, — сказал я наконец, — если говорить о моей бывшей — так я сразу понял, что мне однажды захочется её прикончить. Вот, правда, до сих пор не понимал, за что моя судьба меня так-то с ней…

Местный верпепщик расщедрился на гренки с сыром — и гренки, и сыр были поджарены в чреве неопознанного вулкана. Я попытался вкусить местного черного и запретного — во рту звонко хрустнул зуб, и я остался сидеть с философским видом, как бы говорящим: «О, поведай же мне, поведай же мне всё до конца».

— Я и Ходрик одно время работали в группе, которая занималась животными, — отозвался Нэйш, пригубив пиво. — Бестиями. Перепродажа, дрессировка, охота… устранение, если нужно. Ходрик пришел в группу раньше и занимался дрессировкой… нужно говорить, какой была моя роль?

— Думаю, ты расчёсывал гривы единорогам, — с абсолютной правдивостью на лице выдал я. — Скажи, а ленточки-то были синие или золотые?

Сильно сомневаюсь, чтобы Нэйш мог делать в той группе что-то, кроме как устранять. Вон, крыса внутри ёжится от его усмешечки.

Можно, конечно, попробовать ее временно утопить в пиве, только мой грызун — штука плавучая.

— Мы с Ходриком нашли общий язык очень быстро. Удивительно быстро. Он был моложе, ему не хватало опыта и знаний, но мы, в сущности, были похожи, так что ничего удивительного, что нас потянуло друг к другу.

«Да ладно», — подумал я, прикидывая — как бы отскакать от Нэйша на высоком стуле. Гренка во рту распалась на отдельные кусочки угля. Под языком образовалось подобие шахты, ждущей своих шахтеров.

Недолго думая, я затопил угольные запасы пивком и промямлил:

— Ну, знаешь, это кое-где нормальным считается.

— Не в том смысле, — обронил Нэйш и посмотрел с таким интересом, будто в жизнь не мог представить глубин моего нравственного падения. — Общие увлечения, общие взгляды на мир… вкусы. Ты когда-нибудь разговаривал с человеком, который понимает тебя раньше, чем договоришь до конца? Который осознаёт всё полностью, как есть, будто говоришь с близнецом, отражением… рассказываешь самому себе?

— Чертовски скучная вещь, наверное, — сказал я в пиво. — Отлично. Ты нашёл такого же прибахнутого, как сам. Небось, вас водой нельзя было разлить?

Физиономия у меня, надо полагать, была перекошена от местного пива (явно сваренного на горохе яприля). Нэйш принял это за сарказм, потому что пожал плечами.

— Всем нужна компания, Лайл.

— Да ты что.

— Те, кто говорят, что они одиночки, — лгут. Можно не нуждаться в семье или в любви, или избегать шумных компаний. Но потребность общения с подобными — неистребима. Это инстинкт, если хочешь. Отшельники, впрочем, пытаются его подавить — но зато окружают себя животными, в которых начинают видеть людей. Разговаривая с книгами. Общаясь с богами или образами из своей головы. Словом, обретая компанию хотя бы и таким способом. Сколько ты видел одиночек на Рифах?

Сколько ни видел — обычно они под конец оказывались с мозгами набекрень. И не очень-то долго выживали. Ладно, странно слышать это от того, в чью сторону в «Ковчежце» только что не плюют, но вообще-то он прав.

Даже самых отпетых наёмников из Гильдии время от времени посещает желание посидеть среди людей.

— Словом, вы с этим Ходриком…

— Да. Можно сказать, были достаточно близки. Я кое-что рассказывал ему. Из прошлого. Обсуждали работу.

— Твою работу? — уточнил я.

Хотя что там уточнять, и без того ясно: Опланд Нэйшу только что в рот не заглядывал. Небось, по пятам за ним ходил, за кумиром. Загадка века: встретились двое, один — младше, служит дрессировщиком, с виду невзрачен до чрезвычайности, небось, заговорить с клиентами боялся, не то что с девушками. Второй — старше, выше, мечта кучи девиц (охотницы в углу все глаза себе проели), уверенный и до кучи ладит со зверушками одним простым способом. Дружба, как же. Я бы сказал — поклонение. Да я вас умоляю, он же до сих пор пытается Нэйшу в манерах подражать — и почему бы это у них улыбки так похожи?

— Да. Мы говорили о том, что я делал в группе. О том, как лучше нанести удар. О том, что чувствуешь в момент удара. Странно было бы не говорить о том, чем живёшь, ты так не думаешь, Лайл?

Думаю, что не всеми уютненькими фантазиями нужно делиться. Особенно если видишь, что у собеседника мозги набекрень.

— Смерти животных сначала приписывались случайностям, — Нэйш безмятежно улыбнулся девахам, которые на него пялились — это вызвало целый хор пошептушек. — При перекупке часто бывает так, что животное слишком измучено или в ранах. На охоте тоже случается всякое. О некоторых думали, что они сбегали. Пока он мне не показал.

Судя по тому, что он улыбается всё шире — во мне слишком мало пива, чтобы слышать это. Парниша за стойкой рассмотрел мои судорожные жесты и снабдил меня от щедрот душевных второй пинтой. Но даже пиво выглядело не желающим такое слышать.

— Игольчатая волчица со щенками — у них еще иглы не затвердели. Думаю, он начал с них и продолжал… некоторое время, пока не перешёл к взрослой особи. Знаешь, когда я подошёл, они дышали, все шесть, это было… впечатляюще — то, как он рассчитывал силы. Взрослая пыталась до них дотянуться. Не могла. Скользила по загону тем, что осталось от передних лап.

Пиво попросилось наружу. Вместе с каким-то количеством органов — желудку, видно, тоже было нужно на свежий воздух.

«Стыдно, Гроски», — сказал внутренний голос. Блевать из-за игольчатников после того, что ты-то навидался!

Хотя не скрою: в том, как Нэйш рассказывал это — почти с умилением — было что-то завораживающее. И выворачивающее вместе с тем.

— А потом он предложил мне нож, — смешочек. — Пригласил присоединиться. Сказал, что это так… вдохновляюще, что это не в первый раз, что я понимаю не всё: устранение не даёт всей… как же он выразился? Палитры ощущений. Исследовать мало. Коллекционировать мало. А наслаждаться нужно по-настоящему, потому что в моём случае зверь не успевает прочувствовать… и я тоже не успеваю. Ощутить в полной мере. Превосходство…

Я решил, что если уж извергать свои эмоции — то как следует. Потому сточил пару местных гренок, не жалея зубов — гулять так гулять. Шторм внутри малость приунялся, а вечный грызун так просто уполз куда-то в область в печени.

— И ты?

Нэйш мимоходом скользнул по мне взглядом (пробрало ознобом) и принялся изучать теперь стойку.

— Взял нож, — сказал он так, будто ничем другим закончиться не могло. Задумчиво посмотрел на свою ладонь, сжал-разжал пальцы, будто вспоминая — как в них лежала рукоять. — Взял нож и закончил…

— Закончил — что?

— Всё, — и опять этот смешочек. — Пей, Лайл, мы же для этого здесь? Мне понадобилось не так много ударов, первый — для взрослой. Промахнуться было бы сложно даже тебе. Ходрик, впрочем, не оценил моей точности. Говорил, что я не понимаю. Что я его разочаровал. Еще что-то… в общем, мы слегка разошлись во мнениях. Так бывает, правда?

Я с суеверным ужасом рассматривал дно второй пинты. Боженьки, когда я успел залить в себя вторую дозу этого яда на корнях мандрагоры, или из чего они это делают? Ладно, в любом случае, добавка не помешает.

— Дай-ка угадаю, — сказал я на правах бывшего законника. — По итогам вашей премилой беседы он попытался тебе врезать. Кулаком или Даром?

— Ножом. Я как раз воткнул его в столб загона, и Ходрик его вытащил… в пылу разговора. Он всегда был немного несдержан.

Я так понимаю, это он не о склонности бывшего дружка кромсать зверушек. Ну, а что было дальше — это уж можно только представить. Дрессировщик против устранителя. Ну да, ну да, Нэйш не был вооружён, только вот я видел — что он может творить голыми руками.

— Я так понял, нож ему не помог, и по физиономии получил не ты, а он.

Нэйш, слегка улыбаясь, побарабанил пальцами по столу.

— Зачем же так грубо, Лайл. В конце концов, у каждого есть уязвимые точки, так? Думаю, ты знаешь это лучше, чем многие, так вот, открою тебе секрет… Тогда, на Рифах, во время наших с тобой бесед я останавливал процесс очень скоро.

А с Опландом, значит, ждал дольше. Или… он там вообще что-нибудь останавливал?

— Ходрик, кажется, сломал что-то, когда падал, — припомнил Нэйш. — Неловко получилось. Или, может, это он во время нашего дальнейшего разговора. Временами он пытался до меня дотянуться… наверное, слишком резко. Я имею в виду — до того, как перешёл к просьбам.

— А ты-то, надо думать, был очень занят и просьб не слышал, потому как доказывал ему в этот момент его неправоту?

В точку. Думаю, доказательства даже как-то и затянулись. Примерно до той стадии, когда Опланд сорвал голосовые связки.

Нэйш слегка развёл руками — мол, был неправ.

— Маленький урок, — прошелестел он. — Маленький урок о том, что лучше не отнимать жизнь, если боишься потерять свою. И не причинять боль, если не готов перетерпеть столько же. В чём дело, Лайл, ты меня осуждаешь?

— Я-то?! — я обеими руками указал на свой живот. — Да как ты вообще о таком-то подумать мог.

Просто мне не даёт покоя один малюсенький вопрос. Скажем, заданный Опландом вопрос — но все равно неплохой.

Как же ты тогда поступаешь с врагами?!

— Ну, и чем закончилась нежная дружба? Ходрик, надо думать, ушёл из группы?

— Ушёл я, — отозвался "клык". — Сразу же после. Не знаю, сколько продержался после этого Ходрик, я полагал… у остальных возникнут к нему кое-какие вопросы, когда его найдут с ножом в руке возле загона. В любом случае, я не интересовался.

Он допил пиво и отодвинул кружку

И очень зря, — подумалось мне. Похоже, что Опланд вывернул ситуацию в свою пользу. Что он там говорил насчёт «остальных наизнанку выворачивало от того, что ты сотворил?» Бросить нож — много времени не надо, придумать слезливую картинку — нужно ещё меньше. «Я нашёл пытателя животных, попытался остановить, чудом выбил нож, так вот как меня уделали» — что-то вроде этого. А если Нэйш уходил не прощаясь и подальше, чтобы не пересекаться с прежней группой — это могли бы легко списать на его побег.

Хотя, если подумать, есть у меня пара-тройка хороших законнических вопросов к этому делу. К примеру, как маг с Даром Воды, а не Воздуха ухитрялся удерживать животных во время своих зверских манипуляций. Или как он заделался дрессировщиком и какими методами действует. Или какого вира не ушёл с территории сейчас. Хотя ладно, тут ясно. Имеется причина. Рассматривающая дно своей кружки с пристальным энтомологическим интересом.

— Я тут припоминаю, ты не слишком-то веришь в случайности…

Причина приподняла брови и обозначила жестом, что веры в случайности у неё маловато.

— Стало быть, полагаешь, что старый товарищ не просто так ошивался на территории. Когда там вообще-то блокада из-за бестии-убийцы.

Следующий жест Нэйша содержал пару грамм поощрения. «Умница, Лайл. Возьми с полки пирожочек».

— Повидаться хотел? Нет, вряд ли, вы же с ним пересеклись случайно. И явно не понаблюдать, как ты охотишься на мор… тьфу, отведи, Девятеро… на непонятную, в общем, бестию, о которой мы вообще вот не знаем — что это за она.

Вир побери, а пивко-то тут разбирает как следует. Хотя неудивительно. Возможно, они высадили туда половину аптеки, которая прямо напротив. Теперь, кстати, понятно, почему она — прямо напротив. И если я вдруг сейчас начну отплясывать на столе или обрастать шерстью…

— Да… чтобы посмотреть на охоту — нужно идти в рощу, или куда там — словом, далековато от Академии. А что у нас близковато от Академии? Охотнички. Среди которых — шесть злобных «совушек» из твоей бывшей группы. Ух ты ж, какое совпадение. Но в совпадения, как и в случайности, ты, конечно, не веришь.

«Буль-буль», — подтвердила со мной пустеющая кружка. Вышло торжествующе. Очень по-сыщицки. Нэйш качнул головой — то ли снисходя к своей второй пинте, то ли подтверждая мою правоту.

— Стало быть, думаешь, что одних твоих бывших… друзей вызвал по твою душеньку другой твой бывший… друг. Надо полагать, чтобы они тебя грохнули.

— Едва ли Ходрик рассчитывает, что это удастся. Скорее уж, хочет помочь… по-своему.

Ещё немного — и пиво пошло бы у меня носом. Так-то я с этим напитком такого себе не позволяю. Но здесь было и не вполне пиво.

— Ты же его слышал, Лайл: он полагает, я застыл в своей… эволюции хищника, можно это так назвать? Из-за того, что сосредоточился на определённых целях. Думаю, он хочет избавить меня от своего рода моральных ограничений. Создав ситуацию, в которой я буду вынужден перейти на новый уровень.

«Новый уровень», ага-ага. И, помнится, этот типчик Опланд говорил о «несёшь смерть зверушкам за деньги» этаким пренебрежительным тоном. И все эти рассуждения о развитии мастерства и продвижении вперёд…

— Если, конечно, он не охотится здесь, — небрежно добавил Нэйш, совершая ещё один глоток.

В вир болотный. Вот куда повалилась вся моя стройненькая цепочка рассуждений на этом моменте. За небрежностью тона крылось то, что только начало вызревать у меня где-то внутри, что не успело даже в слова оформиться. И девчули шептались в уголочке: «А вот и спорим, что я подойду!» — и кипели научные страсти за столиком студентов, и плевались охотники пивом, уверяя, что на вкус оно как моча яприля… И я, трезвея, смотрел в профиль напарничка, пока внутри меня соединялось всё, что я знаю об этом самом Опланде.

Нужен был только один вопрос «от противного» — чтобы поймать взгляд в духе «Неужто ты так туп?», получить ответ и завершить паззл.

— Считаешь, он причастен к убийствам на территории?

Напарник отнял кружку от губ, покосился — и видно было, что сразу понял насчёт вопросов «от противного».

— Ходрик — другой тип убийцы.

— Ты думаешь — он…

В глазах у него жил ответ, и продолжение уже не нужно было. Да и не успел бы я договорить: одна из девчуль, чернявая, кучерявая и яркая, вспорхнула из-за столика и подлетела к нам:

— А вы из группы Арделл? Мы из Жезлоразящих, помните ещё, в лесу сегодня. Вы ещё Лэйна притащили, потому что он испугался змеи. А можно вас угостить? Может, расскажете, что вы там в лесу узнали со своей… хм, этой, варгиней. Обменяемся опытом.

По лицу напористой молодёжи слишком ясно читалось — какого рода опытом с устранителем ей хотелось бы обменяться.

Из-за столика полетело «Во даёт!» — «Не согласится» — «Да ладно, он душка». А черноокая Жезлоразящая махнула парнише из-за стойки (мой желудок икнул и протестующе сжался), ловко вспрыгнула на табурет рядом с Нэйшем и продолжила атаку:

— Вы же, кажется, с Лином встречались раньше? Как это вы его назвали? Я новенькая в группе, знаете, недавно ушла за ним из Тильвии. И ни разу не видела на нём такого лица, правда, Свейла? О, это Свейла, а я Катриа — а вы же Рихард, да? Рихард Нэйш, вас тут многие охотники знают.

Что да то да. Чересчур многие, я бы сказал.

Пухленькая рыжуля возникла по знаку своей подружки как по волшебству. Следом посыпались остальные, притащили стулья, оглушили смехом и щебетом, роем разных имён: Мирра, Анарта, Диззи, «Мм-можете называть меня Кошшшечкой» — эта, кажется, уже перебрала с напитками. Девы замялись, глядя на меня, и Нэйш представил как всегда — «Это Лайл» — а дальше на меня уже не обращали внимания, потому что «клык» улыбался и заверял, что да, конечно, со стариной Рохком, то есть, простите, Лином они знакомы вот уже лет семь, но вот познакомились при таких обстоятельствах… Едва ли о таком можно в приличном обществе.

— Кто это вам сказал, что оно тут приличное?!

Ну, тогда да, тогда можно. Что? О, разумеется, жезлы в истории тоже имели место. Правда, не то чтобы магические. И не то чтобы… в общем, вы же слышали про Галотту? Да, её ещё называют Градом Разврата. Так вот, когда он там оказался по чистой случайности…

Не то чтобы я удивился этому преображению. За год, проведённый в питомнике, нам с Нэйшем пару раз приходилось наведываться к разного рода благотворительницам. Да и среди посетительниц вольеров было достаточно дамочек разной степени знатности и симпатичности (среди вольерных судачили, что приезжают дамочки не ради алапардов или гарпий, а ради устранителя). И Нэйш тоже мгновенно перекидывался в нечто привлекательное, любезное и непринуждённое. Глазки застенчиво скрыты ресницами, негромкий голос, улыбочка разной степени — от скромной до сияющей ярче солнышка. И отличное умение подстроиться под темп речи, показ внимания, искренности, заинтересованности, впечатлённости — в общем, я мог бы даже восхититься, как давний и заслуженный мастер по смене шкурок. Если бы не постоянная и тревожная мыслишка, которая зудела и царапалась где-то внутри. О том, что либо для «Ковчежца» Нэйш не стал вырабатывать маску…

Либо то, что мы видим каждый день, — и есть маска.

Так что я потихоньку подался с очередной пинтой пива за столик в уголочке. Где и принялся наблюдать. Девчули кокетничали с Нэйшем вовсю, закидывали вопросами про дарт, Лина, питомник, особенно про Галотту («А расскажите, как там всё устроено, а вы там часто бывали?») — рассказывали про свои группы и вызовы, вспоминали громкие дела и сплетни про группу Арделл («А правда, что вы с вашей варгиней погубили род Линешентов?»). «Клык» улыбался и что-то тихонько пояснял, от чего все временами заливались хохотом (иногда поглядывали в мою сторону, кстати). И даже ухитрялся не переигрывать с очарованием. Ну да, у них же там была стычка с Жезлоразящими. Значит, его видели в деле, а раз так — почему не оставить в образе две-три нотки от отмороженного устранителя.

Девам охотничьим отчаянно нравилось. Остальным присутствующим — не особенно. Парниша за стойкой вздыхал, смешивая новые коктейли. От компании студентов прилетело угрюмое «выпендрежник». Охотники вообще устали плеваться пивом и подались на выход, «искать где попристойнее». Надеюсь, найдут Лортена с его новыми друзьями.

Я доцедил четвёртую пинту и ощутил постыдное желание заказать воды. Прикорнуть тут, что ли, за столиком, пока напарник обрабатывает красавиц. Того и гляди — кто-нибудь сжалится… хотя нет, нужно бы проверить, как там Аманда. И закончилось ли у Арделл совещание. И если там остались ещё на ногах охотнички — присмотреть за ними. В конце концов, теперь первым встречным не грозит очень злой Нэйш, потому что он как раз…

— А вы правда бабочек коллекционируете?!

— Не только, но… Вы никогда не замечали, как бабочки похожи на людей?

Я тихонько выбрался из-за столика. Прошмыгнул к двери незамеченным, окинув взглядом картинку. Чернявенькая уже придвинулась к устранителю вплотную и кокетливо водила пальцем по серебристой бабочке на белом лацкане. По всей её позе было видно: «Отвалите, девочки, он мой». Остальные участвовали в беседе и малость завидовали, но высовываться не пытались. Так что я мог бы заделаться нехилой нойя и предсказать, чем дело кончится. Вот сейчас они ещё часик побеседуют о бабочках, о жезлах и об особенностях Дара Щита, а дальше начнётся: «Ох, кажется, мне уже пора, мы тут в гостинице остановились, а завтра же на охоту», и «Может быть, вы проводите, а то мало ли, кто тут ошивается по ночам» — а дальше они удалятся в обнимочку и под завистливые вздохи, а остальные подружки останутся и вдарят по экспериментальному алкоголю, а там — кто там знает, может, и по местным студентикам. Вообще-то, могло бы и мне перепасть за счёт ужасающего моего обаяния, но что-то не хочется оставаться.

Очень может быть, это светлый образ одной Травницы-нойя. Или повизгивание крысы где-то в подвздошной области. Тревожное, колющее будто иголками.

На ночном воздухе голове стало малость полегче. Из питейного заведения под названием «Радужные единороги» доносилась развесёлая музычка. На четвереньках возле двери покачивался какой-то из парней Вёрджила.

— Йы-а-а-а… не вы-во-жу-у-у-у, — жалобно озвучил парень мои опасения на будущее.

Охотно понимаю. Вон за музычкой слышится не менее развесёлый голос Лортена — сокровище он моё, без него самому бы пришлось…

Хотя, может, тогда не пришлось бы пить с Нэйшем.

Возле служебного входа злобных тварей не значилось, а перед главным крыльцом Академии было пусто — ни охотника. Зато за дверями явно намечалась какая-то суета. Я раздумывал, познакомиться ли с суетой поподробнее или лучше не надо, но тут, пыхтя и отдуваясь, из-за угла вывернулся старина Друббе.

— Ты знал, что это мортах, — выдохнул негодующе. И понёс что-то о Монтеррайне, который был давним другом славного охотника Трогири. И о магистре Харроу, который был учеником Монтеррайна и который (если верить показаниям окончательно спятившего со временем Трогири-младшего) участвовал в обряде десять лет назад, «однако, если верить воспоминаниям, наставник ругал его за неумение и слабую магию».

Усы Друббе шевелились настолько решительно, что я окончательно протрезвел. И даже хотел было поинтересоваться — а давно ли он знает, а знают ли остальные и где вообще все. Но Друббе, недобро зыркнув, буркнул что-то про срочное дело и взволок ламантиноподобную тушку по ступенькам хода. Между тем как я шмыгнул в нижний парк.

В нижнем парке было прохладно и хмуро. Страшно орал козодой, и духолисты пахли ладаном. В бывшем гостевом павильоне слабо горел свет и стояли окна нараспашку.

Ковчежники группы сидели в бывшей гостиной молча. И едва посмотрев на их лица — всех, от Гриз до Аманды — я понял сразу несколько вещей.

Первую — тут все уже знают о мортахе.

Вторую — я опоздал.

Третью — я недосмотрел.

И четвёртую вещь — о которой спрашивают только шёпотом, спрашивают только одно, потому что ясно всё остальное…

— Кто?

Тварь убила снова.

Глава 6

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

Мы сидим в старом гостевом павильоне, и обои свисают причудливой бахромой. В камине, оживлённом Амандой, булькает котелок, и по полутёмному помещению пляшут дымы и пряные запахи. К огню и светильнику из желчи мантикоры стремятся ночные мотыльки — огромные, будто летучие мыши. Шорох крыльев, озарённые пламенем мрачные лица, ждущий взгляд Уны — из угла…

— Где Нэйш?

— Развлекается.

Гроски машет рукой — всё в порядке. И настороженный взгляд моей невыносимой, и её слова — всё кажется клочьями кошмара, который начался вечером, и длится, длится.

Мы сидим на территории нижнего парка. На границе которого совсем недавно случилась четвёртая за сутки смерть. И новый мертвец — один из молодых Рэк-Хоргли — теперь лежит, укрытый белым саваном, и над телом ещё не утих вой отца и брата. А где-то в роще, а может уже ближе, у нижнего парка — ходит тварь из легендариев, «более чем зверь» — и жадно ищет чего-то.

И чувство отвратительного бессилия поднимается внутри, когда вспоминаю.

Наполненный шумом и криками зал, дверь подаётся, печёт в груди, потому что я бежал, далеко опередив Мелони. Задохнувшись, бросить с порога «Мортах» — и по взгляду невыносимой моей увидеть, что оправдались её подозрения.

И свирепый шторм после, рождённый из воплей, недоверия, насмешек, и неясно — кто кричит, члены ректориума или приглашённые охотники, я тону в шторме, пытаясь пояснить что-то о следах, териоморфах, Монтеррайне… И нельзя сказать слишком много, нельзя выдать несчастного, заикающегося студента, и о том, что магистр Харроу убил своего ученика — сейчас нельзя, а магистр Оттоуг врезается отчаянным взглядом, и если сказать, это вызовет только ещё больше криков, Академия попытается прикрыть репутацию, и нас, вполне возможно, выставят…

Тонкое потрескивание, звук расползающейся по стеклу паутины, не отступает ни на секунду. Преследует, как чувство бессилия.

— Изначально было мало надежды, что нас услышат.

«Нужно эвакуировать Академию. — Недоуменные смешки и упрямый взгляд Гриз. — Не можете — замкните контуры, оградитесь артефактами со стороны парка. Студентам — запретить покидать помещения. Обслуживающему персоналу — передвигаться с осторожностью. Пока мы не знаем, с каким видом мортаха столкнулись и какой приказ он выполняет…»

Высокомерные перехмыкивания: «Госпожа Арделл желает устроить панику? Или полагаете, что всех охотников будет мало для того, чтобы устранить тварь?» «Монтеррайн был исключён! И неприемлемо — проникновение во внутренние дела…» — это Аммерли, а магистр Кархант замечает язвительно, что мы направили свою энергию не туда — лучше бы ловили зверя.

— Удалось выжать из них хоть что-то?

— Студентов посадят под запрет. Дальше они начали спорить о природе мортахов и о том, можно ли их вообще относить к териоморфам. Думаю, и сейчас продолжают.

Лайл тихо присвистывает. У него на редкость озадаченный вид, и ещё наш «панцирь» благоухает пивом. С благодарностью принимает из рук Аманды травяной отвар.

— Уфф, спасибо. Пропустил пару кружечек с Нэйшем… А, да не смотрите вы так! Можно сказать — принёс себя в жертву общему делу. Ладно, но потом-то вы с охотниками сбежали из этого дурдома?

— Перешли в другой зал. Не то чтобы это помогло, правда. Они отказались уходить.

Вертит какой-то амулет глава Ловщиков. Женщина из Травников покачивает головой: «Мы могли бы попробовать: наши отвары…» Хитровато щурится морщинистый Рэк-Хоргли — не снял потрёпанную шляпу даже в зале. Здоровенный Вёрджил обрушивает кулак на стол: «Чего слушать варжескую потаскуху!» Не успеваю вскочить — напротив лица Вёрджила оказываются два длинных, тонких дымчатых лезвия атархэ. В глазах Аллейна Гуоттерби — льды. «Голубчик, поумерьте-ка пыл. Вы будете обращаться к даме как требуют приличия. Госпожа Арделл, окажите любезность, просветите нас по поводу мортахов».

Моя невыносимая… и я немного — мы говорили о сущности мортахов, вспоминали всё, что я прочитал в старых легендах, мы изо всех сил пытались донести — насколько опасно это существо. Вызванное из неведомого мира. Скованное формулой, непременной целью: убить или защитить. И виды мортахов, их невосприимчивость к магии, и многое, многое другое было сказано. Что было призвано — остеречь, и предупредить, и уберечь.

И оказалось бесполезным вскоре после короткого «Так они, значит, смертны?»

«Ха! Держу пари, наши лезвия…» — «Ты не видел наших новых капканов, Вёрджил!» И вот огоньки азарта в глазах у Аллейна Гуоттерби; одобрительно ворчит что-то под нос Рэг-Хоргли; Лин Жезлоразящий принимает томно-величавую позу, поправляет золотистые волосы.

Если смертен — то можно попробовать!

Роковое заблуждение, которое развеется очень скоро.

— Сотрудничать и координировать действия согласились Травники, Ловщики и Гуоттерби. Вопрос ещё — насколько они все были искренни. Остальные — впустую.

«Вот ещё я варгу не докладывался», — сипит краснолицый Капканщик; криво ухмыляется Вёрджил. Хихикает Рэк-Хоргли, а Коста из банды Неясытей и лениво закидывает ноги на стол. И слушает, постукивая грифонькими когтями. С неприятной ухмылкой того, кому наплевать на мортаха.

Лин Ортигеймский любуется своим отражением, повернувшись вполоборота к оконному стеклу. Этому наплевать на всех мортахов мира…

— В общем, вир знает куда могло зайти совещание. Но подраться так никто и не успел. Из-за…

Мел свирепо фыркает из угла — уже не крупная кошка, ещё не алапард. Весть принесла она. Пнув дверь с силой, которую никогда не заподозришь в худенькой девушке, больше похожей на подростка. И гаркнув с порога без приличий и предисловий:

— Грызи, у нас труп, по коням!

Впрочем, сомневаюсь, что даже Трозольдия Всеблагонравная, королева Ракканта могла бы подобрать изящные выражения в такой ситуации.

— Нечего рассказывать. — Мелони подкидывает на ладони нож. — Думала вас подождать в павильоне. Услышала запах, потом звук. Шорох, хрип или вскрик, тело упало. Треск кустов ещё. Пока добежала, там уже кровью вся округа забилась. А этот был мёртвый. С луком в руках и колчаном своим. Весь вскрытый. В смысле, вы видели, какой силы удар.

Настойчиво пытаюсь вымарать из внутренней книги память о липкой, скользкой дорожке и о теле, скорченном, лежащем на боку… и запах того, что выскользнуло из прорехи… запах места смерти, одинокого сарайчика в питомнике, откуда как-то явился окровавленный, раздражённый Лайл, бормоча «Чтоб его с этими его потрошениями»… Запах стоит в ноздрях, в горле, лезет в павильон через открытые окна.

Аманда протягивает мне питьё на душистых травах, и терпкая свежесть всё равно отдаёт этим. Лавкой мясника, запахом убоины.

— Пока за вами ходила, его уже брат нашёл. Начал орать…

Вой ударил навстречу, когда мы уже бежали в нижний парк вместе с охотниками. Сначала показалось — это тварь, то ли торжествующая, то ли голодная. Но старик Рэк-Хоргли, гортанно вскрикнув что-то, опередил всех, рванулся напрямик сквозь заросли.

И вой удвоился.

— Что он вообще полез в нижний парк? Осмотреться хотел?

— Его брат рассказал… в общем, когда смог. Они спорили. Они же за инициацией сюда, нужно проявить себя. Старший рвался проявить, успеть раньше остальных. Младший его удерживал — мол, отец приказал ждать. Старший подначивал младшего — мол, ты и меня не выследишь, не то что зверя. Направился в парк, младший за ним. У них это… что-то вроде игры в охоту, что ли. Давнее дело.

Два молодых охотника среди заросших обширных аллей и увитых зеленью беседок, иззеленевших статуй, онемевших птиц. Со своей давней игрой в хищника и добычу. Древней, как смерть, тренировкой — «ты или тебя». И среди заброшенных искусственных гротов, дуплистых деревьев, скамеек, и множества чудных мест для засады — они были одни…

…они были не одни.

Старший понял первым. Он был смелым и хорошо обученным. Он понял, что его засада обнаружена и в густой сени кустов будет труднее. Он выпрыгнул на дорожку, поднимая лук.

Варево Аманды в кружке отливает красноватым. Растворённый закат, растворённое пламя.

Липкая кровь юноши охотника на дорожке.

— Успел выпустить стрелу. И промахнулся. Дар Стрелка…

— Вроде как, сильные Стрелки сейчас не рождаются.

— Это всё равно влияет.

Гриз устало трёт лоб забинтованной ладонью. Ловит мой взгляд, опускает ладонь. На миг в ней вспыхивает нечто смущённое, виноватое — что-то от хрупкой, усталой женщины. Прежде чем она вновь становится главой питомника и «сердцем» группы.

— Они не думали выходить в рощу. Полагали, что в нижнем парке будут в безопасности.

Кто знает, в безопасности ли теперь люди за пределами Академии и даже внутри зданий. Тварь убила на территории. Или, вернее, тварь считает эту территорию — своей.

— Надеюсь, у всех хватит мозгов не соваться на территорию ночью. Тело пока что перенесли в прозекторскую. Рэк-Хоргли-старшего пришлось усыпить, пока не вышел на тропу мести или не надавал опрометчивых клятв. С ним сын сейчас. Мастера Академии работают над артефактами. Попытаемся как-то оградить территорию, за которую он не зайдёт, заодно манки попробуем. Сейчас нужно сосредоточиться на том, каков вид мортаха перед нами. И какова формула призыва. Не дать ему убивать дальше и выиграть время. Аманда, Травники на тебе, вы договаривались насчёт отпугивающих и манков?

Мягкий кивок нойя — и морщины, проступившие на лбу моей невыносимой. Нужно повторять — то же самое, что мы говорили с ней о мортахах. И здесь я могу помочь.

— Природа мортахов до сих пор не установлена. В иных трудах они считаются полудемоническими сущностями, в некоторых утверждается — что их призывают из особого мира, полного разумных зверей. — Ректориум сейчас как раз погружён в дискуссию по этому поводу. — Однако они опаснее бестий. Неизвестно даже, сколько видов мортахов существует — в фолиантах или дневниках варгов отмечено более тридцати, однако могут быть и другие.

— И сколько из этих тридцати кошачьих?

— Одиннадцать, — едва слышно откликается Гриз на вопрос Мел. — Одиннадцать видов. Каждый со своими особенностями. Сфингерт может взлетать ненадолго, алак плюётся огнём, гримпо может исчезать — и каждый вид смертоносен, вплоть до…

Она едва заметно морщится, словно не желая накликать.

— Во-вторых, мортахи умнее обычных животных. У многих есть чутьё на магию. Из-за этого они легко распознают магические ловушки, эликсиры и приближение охотников. Отравить и усыпить — сложно, разве что сбить с чутья. При этом мортахи смертны. Мортаха можно убить. Просто при их скорости и защите сделать это…

Раз смертен — нужно попробовать!

В этот раз никто не говорит этого. И даже, наверное, не думает. Хмурится Лайл Гроски, прихлёбывая ароматный взвар из кружки. Вздрагивает от сквозняка Уна, пугливо посматривая в окно. Страдальческий оскал Мел: «Какое убить, Морковка?!»

И над всем этим — бледное, почти отстранённое лицо Гриз.

— И в-третьих. Мортах действует по формуле, которая была включена в его вызов. Подчиняется ей. Выбирает по ней цели. И до тех пор, пока мы не установили эту формулу — в опасности все. Потому что те, кто вызвал мортаха, мертвы. Они не могут ни уточнить формулу, ни подтвердить её выполнение. В таких случаях мортах действует, исходя из собственной логики и до того, как он сам посчитает задачу выполненной.

— Убить кого-то, — шелестит от камина Аманда, — защитить кого-то...

— Это могло быть нацелено на конкретного человека. Или… иногда задаются общие приметы. Например, мортаха нацеливают на члена некого рода, или, в нашем случае — профессора, магистра, участника факультета, группу студентов… всё что угодно. Очень часто это территория — тогда мортаху требуется либо «убрать главного» — и в таком случае он будет атаковать всех, пока не доберётся до того, кого считает главным… Либо просто будет атаковать, пока территория не опустеет. Иногда мортахов призывали «изгнать недостойных» — тогда они могли набрасываться на тех, кто не оказал достаточно сильного сопротивления. Мишень может задаваться по амулетам, по атархэ, по Печати, — например, все Стрелки или все Мечники. С защитой то же самое. Это может быть защита кого-то или чего-то: клада или записей. А может быть охрана местности, и в таком случае все, кто посягнул на эту местность под угрозой…

Выталкиваю из себя слова скучным лекторским тоном. Стараясь не всматриваться в лица из воспоминаний.

Аллейн Гуоттерби водит пальцем по лезвию, главный Ловщик сутулится, качает головой: «Да тут что угодно…»

— Он не ушёл с территории. Значит, его формула касалась чего-то или кого-то в окрестностях. Или он просто решил, что здесь может выполнить свою задачу.

— Есть вероятность, что уйдёт?

Это Мел. Тоже водит пальцем по стали Старого Резуна. В точности как Гуоттерби несколько часов назад.

— Есть, — говорит Гриз в точности как тогда. — Но я в это не верю.

Тихий смешок — или всхлип? Это Уна, конечно, теперь это Уна — пугливая пичужка под волосами. Опасается ли она, что мортах появится здесь? Или просто боится за Нэйша?

— Чаще всего мортахи привязаны к определённой территории — или определяют её сами. Если этот не ушёл за сутки — едва ли уйдёт вообще. Он может начать расширять территорию, если не найдёт того, чего искал. Потому что он ищет что-то. Возможно, жертву, но там всё довольно смутно и странно… Да, Лайл, Дар Варга не работает с мортахом, соединиться с ними разумом, пусть даже и на крови… крайне сложно. Особенно в первые несколько суток после их прихода в мир. Слишком нездешние. Они, правда, выделяют варгов из общей массы. Насколько я помню из дневников наставников — нет сведений о том, чтобы мортах атаковал варга. Разве что ему специально отдадут такой приказ. То есть вложат в формулу. Верно также, что некоторые сущности могут… заставить… мортаха… отступить…

Последнее она проговаривает медленно, уставившись прямо в огонь. Пламя пляшет в её глазах, и лицо кажется слишком худым, измождённым. В волосах переливаются закатные блики. Я словно гляжу на одну из тех страшных иллюстраций в готических романах. Там, где на лицах героинь проступает роковое предначертание.

— Не то чтобы мне хотелось бередить… кхм! Но ты ведь вроде как встречалась с мортахом, а? Ты как-то упоминала насчёт этого самого Монтеррайна…

Невыносимая встаёт, плывёт к Аманде и к камину. Она всё думает о чём-то, что-то складывает, соединяет внутри себя — и потому будто не замечает, что пламя весело потрескивает совсем рядом, наклонись — и оближет пальцы.

— Монтеррайн. Да. Его исключили из Академии за негуманные эксперименты. Какие — мне отказались сообщить. Но когда мы с ним пересеклись — он был уже больше пятнадцати лет на покое. И продолжал у себя в глуши заниматься вир знает чем. Во всяком случае, сплетни, которые ходили в округе…

Аманда помешивает в котелке неспешно, зигзагами. И не отрывается взглядом от Гриз — Мел смотрит тоже. Их тогда не было в группе — ни Травницы-нойя, ни моей наречённой, ни Лайла, ни проклятого устранителя. «Тело» было совсем другим, только сердце билось всё так же, и исполнилось Гризельде Арделл, "сердцу" ковчежников, двадцать два года... а может, даже ещё и не исполнилось.

Она была младше меня-сегодняшнего, когда ответила на вызов, нет, за отчаянный зов — из тильвийской глухомани. Вызов, в котором бурлили невероятные слухи о некромантии, о зверях и людях, сшитых из кусков, о сущностях, изменяющих форму, выползающих из поместья старого учёного…

— Слухи или нет, но это всё нарастало годами. Сначала к нему ходили делегации. Пытались договориться. Даже привлекать власти — впрочем, в Тильвии никогда не полагались на эти способы. Потом начались стычки с его слугами и охранниками. Вылазки на территорию — местные громили вспомогательные лаборатории. Вот тогда он и вызвал мортаха-стража. Только в призыв вплёл что-то вроде «покарать тех, кто умышляет против меня зло».

Лайл Гроски выдыхает с присвистом. Протягивает кружку Аманде за добавкой ароматного отвара.

— Малость размытая формула, а? Если на старика ополчилась вся округа...

— И можете представить, к чему это привело. Сперва скиа атаковал тех, кто пытался напасть на дом. Затем тех, кто приблизился к нему с оружием, не тем путём, с непочтительными словами. Затем взялся за людей в окрестностях. Мы получили вызов после того, как количество тел пошло на четвёртый десяток, а несколько приглашённых охотников… попали в список тоже, в общем.

— Скиа?

— Один из видов мортахов. Перемещается и маскируется в тенях. Очень гибкий. Что-то вроде гигантского шнырка, но может двигаться на задних лапах. Очень длинные когти. Угольно-чёрный, только белые глаза горят… Выдают расположение.

Она сообщает нам поразительную историю так, будто говорит о походе на рынок. Прибыли вместе с устранителем группы, посмотрели местность, тела. Местные были в панике, считали, это какая-то ночная нечисть. Но вариантов было немного: бестии таких ран не оставляют. Либо эксперимент, либо мортах.

Во вторую ночь от прибытия на место встретились со зверем.

— Я не несла угрозы для него или для его господина. Во всяком случае, он не ощутил её. И мы… можно сказать, пообщались. Было сложно, но он обитал в местности больше двух девятниц, да и случаи контакты варгов со скиа уже описаны в дневниках наших наставников — этот вид мортахов лёгок для призыва, так что их часто вызывали в древности. Можно сказать, мне повезло. Удалось услышать формулу, на которой держится призыв. Потом что-то вроде удивления — будто он знал, что со мной что-то не так, определил это по-своему… что я варг.

Она слегка прищёлкивает пальцами.

— Мне показалось, он хотел спросить о чём-то… или чем-то поделиться. Насчёт этого вызова. В этот момент на него вышел наш устранитель. Он подумал — это шанс, мортах был неподвижен, в контакте со мной. Атаковал огнём. Я не успела остановить ни одного из них. Не успела даже осознать, потому что единение ощущалось не так, как с бестией. Когда я пришла в себя после разрыва связи — Блаттон был мёртв, а мортах ушёл.

Суховатый тон, за которым — тесное переплетение боли и вины, и «я должна была не брать его туда, должна была лучше инструктировать, я… должна была» — этого нет на её лице, но я знаю, что это есть в ней.

И мне жутко. От мысли, что это — лишь один эпизод. Из её жизни, таинственной и полной выборов, каких мне не снилось. Варги быстро взрослеют, — не оттого ли, через что приходится пройти? Не от тайн ли, не от отсветственности ли, не от бесконечности ли чужой боли?

— Самооборона, — бормочет Мелони, а Гроски покашливает в кружку.

— Опять же, извиняюсь… это разве было по формуле? То есть устранитель вроде как не злоумышлял против Монтеррайна.

— Он атаковал мортаха напрямую и потому был убит. Как сегодняшний охотник в парке. Мортах атаки на себя не терпит и отвечает безжалостно. А вот формулировку приказа мы пока что не знаем. И не можем сказать, что именно вынудит мортаха убить по ней в следующий раз — я, правда, подозреваю, что это как-то связано с оружием. Всё, что удалось вынуть из…

Раздражённо дёргает забинтованной ладонью — и прячет в пламя виноватый взгляд.

— Это объясняет, почему из двух Мечников выжил тот, кто выронил меч. Но должно быть что-то ещё, а, впрочем… призвавшие мортаха мертвы. Если не ушёл сейчас — он действует по своему разумению. И ищет что-то, что поможет выполнить изначальный призыв. Из-за этого избавиться от него ещё сложнее…

— Но ведь от скиа как-то удалось? — поднимает дрожащий голос Уна.

— Моей заслуги тут нет. Я пыталась заставить Монтеррайна отозвать скиа путём разрыва формулы. Тот, кто призвал, обычно может провести и обратный обряд… дематериализацию. Монтеррайн к тому времени окончательно впал в безумие. Посчитал, что я явилась за его исследованиями, начал призывать мортаха и бегать по поместью, открывая клетки с довольно… неприятными тварями.

Лицо её нервно подрагивает — но это не страх, а сочувствие к существам, которые страдали.

— Нужно было спасать слуг, он был не в себе. И не контролировал то, что создал. Пока я выводила людей, поджёг поместье. Вылез на крышу и начал вопить о том, что все мы — никчёмные твари и не оправдали его ожиданий. И ещё что-то о том, что потомки его поймут. Тут явился скиа, бросился за ним в огонь… непонятно было, что хотел мортах — спасти призывающего или добить, потому что в этот момент Монтеррайн злоумышлял против себя. В любом случае, после пожара не осталось ни профессора, ни твари. Может быть, потому что формулу больше не нужно было выполнять.

Крылья гигантских мотыльков мягко бьются о застывающее молчание — как о стекло лампы. В стекле тают остатки давнего кошмара: гигантская тень с когтями крадётся по стене, полыхает отгорающее поместье, истекает кровью устранитель, атаковавший чудовище из иного мира.

Когда Гриз поворачивает от камина лицо — оно кажется обагрённым то ли пламенем, то ли кровью. И слишком жёстким.

— И потому я предупреждаю вас. Никогда — слышите, никогда не атакуйте мортаха. Ни магией, ни оружием, ни артефактами, ни зельем. Если вы увидели, услышали, учуяли его — лучше бросить оружие, если он приближается — опуститься на колени или лечь, принять позу покорности. Да… если только мортах не явился именно по вашу душу. Если вы его мишень согласно формуле призыва — остаётся только отбиваться… хотя не факт, что поможет.

Мел ставит точку в конце разговора звучным фырканьем. Лайл заглядывает в кружку в поисках утешения.

— Бросать оружие и лапки кверху. Мне-то в этом равных нет. Но тут возник, как бы это сказать, ма-а-а-аленький такой вопросик, который касается некоторых… отсутствующих устранителей. Как ты собираешься доносить до Нэйша всё это, насчёт «лапки кверху»? В смысле, чтобы удержать его в позе покорности и без оружия нужно, ну не знаю, сесть ему на спину и в затылок целиться!

Под скрещёнными вопросительными взглядами Гроски невозмутимо жмёт плечами:

— Разумное предположение, не основанное на личном опыте.

— Я дам Рихарду инструкции. Прикажу не выходить за пределы контура. Патруль верхнего и нижнего парка — нам сейчас нужно охотников подальше от рощи держать. Возможно, пригляжу лично, — она опять пытается избежать моего взгляда. — Но ты же понимаешь, с учётом всего…

— Можно же просто… отправить его обратно в питомник. — Слабый шёпот из-под волос, но для Уны и это подвиг, она почти не заговаривает на советах. — Пророчество Сквора ведь…

— И отправиться всем следом, поскольку вызов изначально касался лишь устранителя, — мягко замечает Аманда. — Так ли, сладкая? С его отбытием у противников магистра Дарпи будут развязаны руки, и нас живо выдворят, ах-ах!

Но Гриз думает о своём, глядя в огонь. Покусывает губы, споря с кем-то мысленно. И роняет почти неслышно: «Клетка — не выход».

Разговор на этом почти закончен. Аманда прикрывает котелок и ведёт Уну «располагаться на ночь, душенька, завтра будет трудный день». Гриз и Лайл вполголоса обмениваются фразами про Мертейенх — о том, что там тоже появился мортах, значит, магистр Харроу мог быть к этому причастен вместе со своим учителем. Лайл вызывается выведать подробности. Хочется остаться и послушать — всё-таки это касается легендарного Трогири, охотника без страха и упрёка, одного из кумиров детства. И ещё больше хочется дождаться её — но Мел дёргает за руку: «Мне одной подушки таскать, ну?!»

В прежней чайной — горы подушек, мягкие холмы пледов. Хватит, чтобы застелить двадцать кроватей.

— Моргойл приволок, — ворчит Мел. — А может, дружки его. Дарпи бы так не расщедрился. И когда только успели, а главное — откуда. Может, обнесли местного кастеляна.

Оыскивается несколько лёгких шерстяных матрасов. И даже простыни. Распределяем всё и передаём часть Уне — они с Амандой расположились в малом зале отдыха. Меня и Гроски Мелони решительно определяет в бывшую гостиную.

— Смотри, там кресла гнилые и софа качается, лучше на полу стелить. Подушек лишних возьми. Что «а где Нэйш», тебя Плакса кусанула, что ли? В желудке у мортаха выспится. Покойникам подушек не положено.

Сама Мелони спать не собирается. Привычно извлекает фляжку с бодрящим, отмахивается от меня:

— Да мы по полночи с Грызи дежурим, договорились уже. Мог бы Мясник, так он развлекается угу. Ну да, давай и ты. И Пухлика с пивом. И Плаксу в дежурство. Вы ж не видите, не слышите, не чуете…

И ничего не знаю. О Гризельде Арделл, кровавом варге и изгнаннике из общины. Всей её таинственной и странной жизни, в которую я вклинился — непрошенный чужак — и почему-то думаю, что могу идти рядом…

Видимо, Мелони ощущает моё настроение, потому что хлопает по плечу.

— Не кисни. С утра будешь полезным, как выспишься. Если нас всех тут ночью не грохнет мортах или охотники не пожгут. Да не волнуйся, мы с Грызи поднимем, если что.

Под такие сомнительные утешения я обустраиваю для нас с Лайлом постели на полу бывшей гостиной. За отслоившимися панелями — запах сырости, угрожающе поскрипывает люстра, и тонко, жалобно поёт дверца шкафа на сквозняке. Перекатываются пустые бутылки. Лайла всё нет.

Возвращаюсь в полукруглый холл, где камин договаривает свою огненную повесть. Теней кажется только больше. Гриз и Лайл тоже кажутся всего лишь тенями — шепотливыми продолжениями кошмара, призраками самих себя.

И, конечно, они разговаривают о Нэйше — вир побери, почему всегда он? На сей раз речь о каком-то его давнем знакомом по имени Опланд.

— Опланд, Опланд… — хмурится Гриз. — Нет, точно не пересекались. Слышала кое-что насчёт феноменов дрессировки — вроде бы, добиваются от зверей того, чего даже и остальным сложно. Но сама не смотрела, нет. А откуда этот Опланд…

— Из Ракканта. Было дело, пересеклись с его жёнушкой — Мойрой-как-её-там, я весь вечер думал, где эта фамилия мелькала.

— А. Та самая Мойра, о которой ты мне после Зеермаха?.. И ты считаешь, что именно этот человек…

— …стоит за милой шайкой Неясытей, ага-ага. Не то чтобы наш невыразимый передо мной распинался под пивко… но ясно, что у этих двоих долгие и взаимные чувства.

— Настолько, чтобы убить?

— Здорово, правда? И вот ещё что… я с этим парнишкой не слишком долго разговаривал, но есть в нём что-то этакое… в общем, он опасен. Хочешь, можешь считать профессиональной чуйкой бывшего законника. В общем, ты не находишь, что с учётом мортаха, «лапок кверху» и Неясытей — с нашим устранителем всё малость усложнилось?

— А когда с ним было легко, — тревожно выдыхает Гриз. — Ладно, спасибо за предупреждение. И насчёт завтрашнего…

— Надеюсь, ты не собираешься прикрепить к нему кого-нибудь, кто будет ходить за ним весь день вместо его здравого смыс…

— Прости, Лайл.

— …да твою ж. Во второй раз у меня может с пивом и не проканать.

— Я присмотрю сама, насколько смогу. Но оставлять его так…

— Ладно, пригляжу, не впервые. Если что — оповещу привычным способом, само-то собой.

— Будешь бежать и орать? — в голосе моей невыносимой звучит намёк на улыбку, будто они с Гроски повторяют старую, знакомую им двоим шутку.

— Громко орать, черти водные! Громко! Если, конечно, не проснусь сегодня в обнимку с мортахом. Приятной ноченьки, как говорится.

Лайл Гроски хмыкает напоследок, разворачивается и выходит, кивнув мне.

Тут только я осознаю, что они с Гриз прекрасно осознавали моё присутствие возле двери — и продолжили беседу. Это ободряет, хотя и никак не смягчает моих чувств к трижды клятому устранителю: я сыт им по горло и не понимаю, отчего с ним так носятся.

— Извини, что не взяла в рейд, — говорит она.

Теперь в камине лишь пепел, головешки да несколько тлеющих угольев. Гриз поправляет их кочергой, словно надеясь добыть ещё огня.

— И насчёт… — она едва заметно дёргает перевязанной ладонью. — Я не собиралась применять Дар-на-крови изначально. Вышло… случайно. Нелепо как-то — там орала свита Лина, а я подумала…

— Всё хорошо. Главное — всё нормально с тобой. Просто я…

Заготовленные фразы кажутся пустыми, выпитыми. Что-то случилось в роще — что-то плохое, о чем она попросила… приказала ему не говорить? «Неведение — форма заботы, нет? В конце концов, оспаривать приказы — не моё дело, и кто знает, может, вас оберегают для чего-то важного» — едкая горечь в груди, и хочется спросить: неужели я не имею права даже знать, что с тобой было, мне не нужно такой заботы — неужели непонятно, я просто хочу быть рядом…

Вопросы сплетаются клубком змей внутри — и застывают. Кажутся мелкими, глупыми обидами — рядом с кошмарами, где отцы теряют сыновей, где безумный учёный призывает тень с когтями — убивать окружающих, где человек бьётся в луже крови посреди неведомой мне рощи. По сравнению с тенями, через которые она идёт ежедневно, ежечасно.

— …просто я хочу знать, вдруг что-то случилось…

— Неудачно ушла в соединение, — досадливо морщится Гриз. — Нэйш вытащил, но…

Снова Рихард Нэйш. Которого хотят убить, кажется, Неясыти, если не считать ещё каких-то знакомых охотников, и даже какой-то дрессировщик. Рихард Нэйш, которого нельзя оставлять одного. Который чем-то важен для неё, важен настолько, что…

— Что с ним на этот раз не так? — понимаю, что спросил это вслух, когда она оглядывается от камина. Покашливаю и уточняю: — Что с ним всегда что-то не так — я уже понял. Но теперь это что-то из ряда вон, да? Ты не в себе ещё с Белого Трио, и… может быть даже раньше, и ты бы ведь не стала беспокоиться без причины?

Если только эта причина — не он сам. Мысль обжигает, и я стараюсь загнать её поглубже. Это глупо, Янист, оставь.

…если только может быть глупо — ревновать к вечному третьему между вами двоими.

— Моя наставница… бабушка всегда говорила мне: иногда мы слишком похожи, — долетает шёпот Гриз от камина. — Люди и бестии. Бестии и люди. Мы на них, они на нас. И не понять, кто лучше. Бывает так, знаешь… с теми, кто выбрал этот путь. Охотиться и убивать. Грань перед неизбежным, после которой остановиться бывает сложно… или невозможно. Первая жертва. Первое убийство не ради еды. Первое убийство того, кто с тобой одного вида. Первое убийство человека.

Она поднимает на меня глаза — бледная и спокойная, словно жрица, в сером одеянии теней, со свитой из ночных мотыльков.

— Рихард Нэйш в шаге от того, чтобы уйти за грань. Он вот-вот убьёт человека.

— Но разве он до того…

Она молчит, и в этой тишине, наполненной трепетом крыльев, мне вдруг вспоминается: Корабельный День, Лайл Гроски с отстранённым, неузнаваемым лицом. «Нэйш притаскивает группы в полном составе, чего бы это ни стоило». И резануло белым и алым под веками — скомканные страницы снегов, алая повесть кровью на них, бледное лицо Лайла; устранитель, словно вросший в белое и алое: насмерть и до конца.

«Как ты можешь знать?» — но я не осмеливаюсь задать этот вопрос. Подменяю его другим.

— Что… будет тогда? Если он вдруг…

«Если тебе не удастся уберечь его от этого шага». Слова не хотят рождаться. Хотят оставаться внутри. Чтобы умирать.

— Не знаю. И не хочу узнавать. Янист, я… не могу делиться тем, что не принадлежит мне. И прошу тебя не спрашивать пока что. Нам ещё нужно пережить Варгендорр и всё, что с этим связано, а после него… думаю, я смогу объяснить хотя бы что-то. Просто… подожди немного. Хорошо?

«Ради тебя я готов ждать сколько угодно», — и эти слова тоже показались ложью. Чем-то неестественным, мёртвым, выдранным из чужих фантазий, взятых с пыльных страниц.

Хочется обнять её. Прижать к себе, закутать в куртку — уставшую от чужой боли, измученную тревогами, вечно берегущую всех — даже таких как Нэйш, даже меня. Сказать, что я буду здесь, что я буду её якорем, что я в конце-концов вытащу её — и никто не посмеет…

Может быть, она даже ждёт от меня чего-то подобного. Но на грязном, выщербленном паркете между нами — встают годы, и то, что она видела, и её тайны, и чужие тоже. И оттого она кажется неизмеримо далёкой, так что — в жизни не дойти.

И предлагать ей быть рядом ночью на дежурстве — несвоевременно и глупо. Я бы отвлекал её от прослушивания округи. И ей пришлось бы подбирать слова, чтобы не ранить моих чувств.

Пришлось сказать, чтобы она поднимала меня, если будут тревожные вести. И позорно брести в гостиную, наполненную храпом Гроски.

Я не хотел засыпать, но сон упал на меня, словно огромный зверь, выскочивший из засады. Плед показался неимоверно тяжёлым, подушка — мягкой и вязкой, и я поплыл, погружаясь… Перебинтованная ладонь Гриз, башня с плющом, кабинет магистра, крики «Неприемлемо!», истошный вой отца над утраченным сыном — всё перемешалось и взбаламутилось, опуская меня во тьму.

Но за миг до погружения туда я вдруг понял, что убило Зрящую в цирке Эрнсау. Не яд, не петля Воздуха, не смерти белых волков — но её Дар.

То, что возникло перед ней на арене. Что чувствовала Гриз. Что незримой угрозой нависло над всеми нами.

Будущее. Неотвратимое. Неизбежное.

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

Ночь проходит тихо. Но Мел на рассвете тревожна. Потягивает носом и кривится. Чутьё варга говорит то же, что Дар Следопыта: мортах далеко не ушёл. Следит, прячется, ищет неподалёку — только вот что?

В питомнике всё как будто в норме. Йолла бойко отчитывается в Чашу по кормёжке-уборке-поведению. Прыская, добавляет:

— А вольерные-то стараются. Им Кани сказала — будут плохо за зверями ухаживать, так их под её начало поставят. Ну, они чуть из портков-то не выпрыгвают теперь.

К утренней «втряске» является Нэйш — к великому облегчению Уны, которая тут же шепчет о чае и печенье.

— Позавтракал в деревне, — мимоходом роняет устранитель. — Насколько я понял, здесь четвёртое тело. И мортах.

При мысли о том, что придётся в третий раз повторять информацию, Гриз начинает мутить.

— Тебя Лайл введёт в курс дела. Вы сегодня на нижнем парке, пока Мастера устанавливают защитные контуры. Следите, чтобы никто не вылез далеко и с оружием. Постараемся не допустить больше трупов, пока мы узнаём о мортахе. Мел, Янист — найдите Оттоуг и выпотрошите библиотеку, разрешение я вчера выбила. Аманда, Уна, вы с Травниками. Напоминаю. Если мортах рядом — никакого оружия. По возможности — поза покорности. Задача номер один на сегодня — выжить.

Договаривает она, глядя в насмешливые глаза «клыка».

Это отвратный день. День-притворщик. День-когда-не-удаётся-ничего. Можно узнать его по едва заметным, скользким следам. Так узнаёшь больное или раненое животное, которое спускается к ручью.

В нижнем парке нет птичьих голосов — только перекликается пронзительно пара горевестников. Лёгкая дымка между кустов кажется розоватой. Роса, пропитанная терпким, сладким ароматом духолистов — и голоса деловитых Мастеров. Те активируют защитные артефакты по периметру. Между Мастерами суетятся местные магистры с ценными советами: «Не туда! Антинаучно! Неприемлемо!»

За ночь раздрай в ректориуме дошёл до предела — и теперь треть магистров считает, что мортаха нужно изучать. Четыре запроса «не могли бы вы как-то поместить его в наш зверинец». Нужно было брать с собой Яниста. Было бы, кому отдать кнут.

Во внутренних двориках вокруг башен гуляют Травники. Гонят перед собой заунывные распевы и солёно-горький, тревожный дух отпугивающих зелий. Травниками дирижирует Аманда — невозмутимая, как глава оркестра.

— Ловщики опомнились и ушли, сладенькая, — сообщает, не отрываясь от капанья в пробирку чего-то зловеще-красного. — Поверили дурным приметам.

Что ж, одной группой меньше, все бы так. Жаль, не всех можно вразумить дурными приметами. Вроде четырёх тел.

За Травниками Окраин следят зевающие студенты. Но некоторые делают попыки подойти и записать что-нибудь о зельях, напевах и обрядах. Другие ходят вслед и пытаются взять пробу. До студентов явно не донесли распоряжение ректора о том, что они должны оставаться внутри. Ещё минус час жизни, потому что заместители путаются и мямлят:

— Бумаги не составлены… и это вообще-то, не моя зона ответственности… Как, собственно, мы оформим этот запрет? И вы должны понять, что такие вещи быстро не делаются…

По счастью, Янист здесь — блистательный и отважный рыцарь. Обрушивается на бюрократов неистовой грозой гнева: «Четыре тела — вы что же, хотите отчитываться перед попечителями о том, как подвергли студентов опасности?!» Мечет на головы нерадивых правила, цитаты, прецеденты из истории. «Да, нужен надзор, о каких свободах может быть речь, когда это мортах! Нет, без выхода во внутренние дворы! Да как вы не понимаете…»

Гриз оставляет своего рыцаря сотрясать стены и традиции Академии. Пожимает ему руку, ускользая снова во двор, где Мел гонит перед собой стайку студентов: «Сдохнуть захотели? Могу без мортаха устроить!»

Мел на ходу бросает: «Оттоуг не нашли пока. И Моргойл не появлялся» — и пинками загоняет студентов внутрь.

День рассыпается, разлетается, всюду — дурные следы утра. Дурные корни, как сказала бы Хаата. Куда-то подевались Неясыти — куда? Где ночевали, кто их видел?

Учтивый поклон от Аллейна Гуоттерби:

— Неясыти? Не встречал. Госпожа Арделл, есть небольшая идея по поводу распределения оставшихся групп по секторам. Так, чтобы мы могли работать слаженно и не мешать друг другу. Не хотите ли взглянуть? Магистр Дарпи обещал выделить карты.

Звучит как мечта, но взглянуть не получается. Вспыхивает драка между похмельными Капканщиками и не менее похмельными парнями Вёрджила. Драку удаётся разнять кнутом из кожи скортокса и добрым словом Гуоттерби (приправленным двумя лезвиями-атархэ).

— Кажется, совет откладывается, — констатирует охотник. — Я только внушу этим буянам немного манер.

— В вир вас… всех… — хрипит парализованный Вёрджил, который явно не хочет ни сотрудничать, ни учиться манерам.

И нужно найти Рэк-Хоргли, пока безутешный отец не наделал глупостей. Смерть сына — это же кровная месть, он в такое весь род свой втравить может…

Только вот Рэк-Хоргли тоже нет, он уже отошёл от усыпляющих зелий и теперь где-то в парке, а может, на территории. Едва не придушил законника, который пытался провести дознание. Законник отдувается и пыхтит о том, что мало ему — местный работник прозекторской в невменяемом состоянии… Так ещё родственники тут… а он, между прочим, с его-то положением, вынужден заниматься такими вещами…

Убить ещё сорок минут на приведение в себя законника Друббе. И худо-бедно договориться о том, чтобы тело сына Рэк-Хоргли отдали на погребение отцу — раз уж причина смерти ясна.

Только вот отца нет. Гриз уже решает, что искать горца и сына нужно где-то в роще, рядом с мортахом. Но из сплетения древесных теней выпархивает Уна, бормочет, глядя в сторону:

— Гроски просил передать. Тот горец и сын… ушли.

— Что?

— Они… в свою деревню ушли. Потом приедут за телом для погребения. Они с обрядом будут забирать, кажется. С… кланом, или с роднёй…

— Постой, то есть они не собираются мстить?

— Нет, ну… Гроски сказал: всё в порядке. Эти горцы о чём-то говорили с ним и с Рихардом, а потом ушли.

— Говорили? Ты слышала?

Девочка подслушивала, — наверняка сбежала от Аманды, чтобы быть тенью Нэйша. Она ведь с самого начала беспокоилась из-за пророчества Сирила. Проследила за тенью устранителя — и попала на конец разговора.

— Этот горец… сначала поговорил с Рихардом, а потом что-то сказал Гроски. Но я не знаю что, они… они говорили тихо, непонятно…

Уна поджимает губы, теребит подол. Запомнила только одно имя — «Диалан Бэй-Ларги» — о нём сказал Нэйш, а что говорилось дальше — неясно. Потом горцы что-то сказали Гроски и ушли, а Гроски заметил её, попросил найти Гриз, передать: «Всё в норме, минус одна проблема»…

Поискать, что ли, Лайла и Нэйша и уточнить — во что они влезли и как заставили горца отказаться от мести. Но в следующем же дворике из-за угла на неё вылетает Моргойл — красноглазый, взъерошенный.

— Прошу прощения, госпожа Арделл, знаю, что у вас и без того дел, аув-в-в… — Эгерт гасит зевок ладонью, совсем неизящно. — Но мы тут с профессором всю ночь… изыскания… Я студентов опрашивал, мои друзья тоже. В общем, есть сведения, которыми мой наставник хотел бы поделиться…

Эгерт засыпает на ходу, и Гриз мгновенно выдёргивает из сумки «Глаз стража». Один глоток. И вот фляга, запивай водой. Тебе отдохнуть нужно, совсем ведь себя загнал.

— Отдохну потом… — хрипло выдыхает парень. — Когда это кончится всё.

Зелье его взбадривает. Пока они шагают сперва по саду, потом по каменным плитам, внутренних двориков, он поясняет уже живее: профессор давно хотел с ней побеседовать. Ещё до вызова, потому что его исследования касаются её напрямую.

О наставнике Эгерт говорит с трепетом, и лицо его то и дело словно бы озаряется.

— Мы с ним вообще-то пересеклись практически случайно. Понимаете, я искал в местной библиотеке труды про даарду. То есть, качественные труды про даарду, потому что те, что есть — никуда не годятся. Вы, наверное, понимаете, почему я так…

— Ты хотел узнать про Всесущего.

Понятный интерес — выяснить что-либо про того, кто проклял тебя. И взял за твою жизнь разменную клятву с варга.

Невзысканную клятву.

«Ещё не сейчас, пастырь…»

— Да. То есть… вы же понимаете, началось всё это сумасшествие. Нападение на храмы, убийства. Все вокруг как с ума посходили, вопят про кровожадных даарду. Только я же видел, как тот… делает это с ними. Входит в них, и… говорит и проклинает. Я подумал — вдруг можно понять природу всего этого. Узнать, куда ведут корни.

— Вглубь. Все корни ведут под землю…

— Что?

— Это поговорка даарду. Самая распространённая.

— Весьма глубокомысленно… да-а, так, сюда. Мы лучше с бокового входа и через старые корпуса, короче будет.

Они сворачивают. Потом ещё и ещё. У Гриз хорошая память, и в Академии она была не раз, но теперь она тонет в переходах и арочных двориках, запутывается в затхлых коридорах, будто бабочка в паутине. И они взбегают по лестницам, в камне которых протёрты выемки многими тысяч студенческих ног. Потом опять шагают по коридорам, сплошь завешанным тёмными портретами и заставленными печами, на которых пооткололись древние изразцы. Эгерт торопливо рассказывает: он просто хотел узнать, вдруг им можно помочь. Это же всё ненормально и может привести вир знает к чему. И этот Вириди, который так старался уничтожить Моргойла-старшего на открытом диспуте — не замолкает, в газетах сплошь призывы действовать-отомстить-предупредить, Акантор гудит, возмущённый «кровожадными даарду», впереди маячит — расправа…

— …и якобы, они даже вооружаются, хотя ведь это исключительно мирный народ. Госпожа Драккант мне ещё тогда это говорила. А сейчас… в общем, я был уверен, что это что-то, связанное с верховным жрецом, Сиаа-то-тьо, так?

— Призвук восходящий, а так произношение верное. Ты учишь их язык?

— Пытаюсь, но без живой практики… При Академии тут была служительница-даарду, в садовниках. «Дурной сосуд», как даарду Хаата. Я учился немного, но, когда всё это безумие насчёт терраантов стало распространяться — её уволили. Очень жаль. Надеюсь, она добралась до Алчнодола, она говорила что-то об общине…

Он вздыхает и тут же уверенно сворачивает налево, к очередной лестнице.

— Да… Но с Шьёррой я познакомился потом. Сперва думал найти толику знаний в книгах. В которых о терраантах сплошь антинаучный бред.

— Представляю.

— Не представляете. Даже в архиве диссертаций… ну, правда, архив до Братских Войн в основном утрачен в результате этих же самых войн… но то, что лежит в остальных секциях…

— Ты ещё бестиарии не видал.

Моргойл так резко мрачнеет, что, наверное — видал. А с учётом того, что его отец сам разводит множество бестий…

— В общем, там чушь, которая не стоит разговора с одним даарду. И я как-то об этом высказался в компании. Сгоряча. А там были старшие студенты, и всё это вылилось в дискуссию. И кто-то посоветовал мне, если уж я настолько ненормальный, обратиться за литературой к профессору.

Он останавливается на ступеньке и решительно выдыхает — разрумяненный от долгого подъёма:

— Счастливый для меня день. В общем, наставничество у профессора — для первокурсника, который ещё не прошёл первичное распределение — небывалое дело. Однако оказалось, что наши интересы совпадают… фух. Только подниматься долго. Как вы только… ах да, организм варга же? Иногда приходится сожалеть, что я не варг. Впрочем, маменька бы меня в таком случае точно не поняла…

Тень усмешки мелькает на его лице — и он приглашающим жестом указует на дверь, в которую упирается лестница. Лестница стёртая и каменная, проход вокруг — узкий, едва разойдутся два человека, и так и должно быть — в старинной башне, где они, вообще-то, и находятся.

— Он вас ждёт, можно без стука. Уф. И завтрак должны были на двоих доставить, я распоряжался. Меня прошу извинить, разговор только для вас. Пойду, пожалуй, позавтракаю и узнаю новости.

Он привычно стучит ботинками вниз-вниз-вниз, и шаги его гулко несёт эхо.

— Эгерт, — окликает Гриз, и новоявленный студент останавливается. — Ты собираешься писать диссертацию о даарду?

Он ярко улыбается ей уже снизу. Слегка виноватой улыбкой.

— Личный опыт — залог возникновения научного интереса, а?

И добавляет тихо, уже отворачиваясь:

— Я надеялся найти что-нибудь, чтобы он… не взыскал с вас лишнего.

А потом сбегает до конца лестницы и выходит в коридор. Словно отучившийся в Академии пять, а то и семь лет за год — взъерошенный, неузнаваемо повзрослевший, с воспалёнными глазами и заусенцами на перепачканных чернилами пальцах. Гриз тоже проходит до конца лестницы — только наверх. К тёмной двери, на которой нет таблички, а кольцо для стука оформлено в виде морды мантикоры, во рту у которой её же жало.

Она стучит, потом входит. И в первую секунду ей кажется, что она попала в глубины кривого зеркала.

Кто-то поиздевался над комнатой. Схватил её, сжал в кулаке изо всех сил. Теперь она стала узкой и высокой, и со всех сторон, со стен наплывают до самого потолка книжные шкафы. Карабкаются ввысь, к звёздам и сферам — и корешки отливают тусклым золотом, поблёскивают серебряные буквы, насмешливо и таинственно: попробуй, дотянись!

Не дотянуться, потому что в комнате — ни признака лестниц.

Зато полно своевольных вещей. Вещи не желают лежать на местах. Вещи танцуют в воздухе. Неспешно проплывает какая-то книга… вот старинный по виду свиток, карандаш, перо, какая-то карта, старинный блокнот… А вот доска и как будто карта Кайетты — напротив распахнутого, но прикрытого шторой окна, которое затерялось где-то посреди шкафов и книг.

И — как продолжение фантастической картины — безмятежно парящее между полом и потолком кресло с человеком в нём.

— Госпожа Арделл. Мои извинения.

Человек делает плавный жест — и плывёт вниз, неторопливо и естественно, силой Дара. Невероятного Дара, заключённого в сухоньком, невысоком теле, голова на плечах которого кажется непропорционально большой — из-за высокого, великолепного лба. Лоб изо всех сил старается скрыться под смолью волос — на смоль с висков наступает всё больше седины. Бородка и усы пока что полностью чёрные. Впалые смуглые щёки, пристальный взгляд больших чёрных глаз — и тонкие пальцы пианиста, повелевающие воздухом, как музыкой.

— Садитесь, прошу вас. Профессор Тьерн Мантико к вашим услугам. Конечно, эта фамилия вам знакома в связи с некими трагическими событиями. Но не удивляйтесь: в роду Мантико было множество учёных, и знатных путешественников, и чудаков. Арвин Мантико, с именем которого связана давняя трагедия, не приходится мне прямым предком. Я из иной ветви рода, однако, не скрою, когда называешь свою фамилию в этих стенах — неприятные ассоциации неизбежны. Впрочем, наш знакомый сказочник мог бы рассказать кое-что по поводу имён.

Он приземляется напротив кресла, куда уже опустилась она. Приветливо указывает на столик, где угнездились чашки, высокий кофейник, молочник, печенье и соблазнительного вида слойки. Действует только правая рука: вторая лежит неестественно ровно. Ноги тоже неподвижны и кажутся слишком уж тонкими под тяжёлой тканью серых костюмных брюк.

— Наш знакомый… сказочник?

— Эвальдайн Сказочник, о да. Который прощает мне эту литературную шутку вот уже много лет.

Мягкая улыбка на угловатом лице. Тонкий взмах кистью, отточенный и чёткий воздушный поток — и книга с полки в семи футах над головой у Гриз безошибочно выдвигается и планирует к столику. Зависает, повинуясь любовным движениям пальцев. Перелистываются страницы.

— Вы, конечно, слышали легенды о Сказочнике Эвальдайне — основателе рода Шеннетских. Предания утверждают, что это он возвёл их родовое гнездо в Белолисье. И назвал его в честь своего ручного белого лиса-оборотня — того самого, с которым он прошёл всю Кайетту насквозь, сочиняя сказки и песни. Одна из них — «Баллада о васильковой деве», довольно популярна ещё и сейчас. В предании также говорится, что дух этого лиса Эвальдайн Сказочник заключил в родовой клинок, который получил название «Белый лис» — а вместе с ним название получила и вотчина, и замок Шеннетен. И с той поры сам род начал называться в эту честь, ибо Шеннетен — это «Белолисье». Говорят также, что Эвальдайн Сказочник был Мечником, и это он благословил своих потомков этим Даром. Я, впрочем, полагаю иначе, и наш общий знакомый согласен со мной. Думаю, Эвальдайн был не Мечником, но Мастером, которому удалось создать уникальный атархэ. Отсюда все эти слухи о том, что его ручной лис мог оборачиваться клинком. Слухи, которые, я уверен, породил он сам, ибо любил окутывать себя легендами. Сказочник сочинял свою жизнь как лучшую из историй. И довольно иронично, что в роду Шеннетских имя Эвальдайн не повторялось много поколений. Пока…

Гриз отвечает на его усмешку. И чувствует, как замедляется иступлённое туканье в висках. Можно даже протянуть руку — налить кофе. Почувствовать вкус сливок. В этой комнате будто не существует времени — приглушённый, рассеянный мягкий свет светильников, ни единого звука, исходящего от часов. Оттого так легко выдохнуть и успокоиться.

И легко вспоминается: в роду никто никогда не будет носить полного имени основателя — это традиция знати. Значит поэтому — сокращённое имя…

— …я же полагаю, ему вполне подходит славное имя предка. Может быть, он не пишет сказки и песни… однако создаёт их иными средствами. Не так ли? Пожалуйста, попробуйте — все утверждают, что пекарни Академии замечательны.

И правда, слойки с сыром выше всяческих похвал. Может оценить даже тот, кому приходится жить в одном питомнике с Фрезой и Амандой. Сам Мантико к еде не прикасается — нежно поглаживает взглядом книгу. «Песни Эвальдайна Сказочника», какое-то из старых изданий.

— Можете считать, я тоже насыщаюсь. Я имею в виду, конечно, насыщение ума. Для меня этот процесс всегда был куда важнее, чем насыщение тела — вероятно, из-за болезни. Когда всё, чем можешь пошевелить, — правая рука и шея, невольно приходится насыщать и развивать то, что осталось.

Лёгким движением отсылает томик на место — сквозняк шевелит волосы. Плавают над головой другие книги, и карта, и доска с мелом… Все — поддерживаемые невообразимым Даром и мастерством хозяина. С юных лет насыщавшего Дар и ум.

— Голод, который невозможно унять. Желание заполнить пустоту ума знаниями. Жажда ответов. Необходимый для учёного голод, который привёл к моим изысканиям. Сначала я изучал историю Кайетты. Преподавал какое-то время, пока не ощутил бессмысленность этого процесса. Увы, студенты сейчас не голодны и не жаждут. Тусклые глаза и нежелание узнать — это… тревожит. А исключений, подобных юному Эгерту Моргойлу, всё меньше. За Эгерта благодарю вас от всего сердца. Мальчик любознателен и упоминает, что его голод к знаниям проснулся после встречи с вами. Его вопросы пока недостаточно глубоки, однако они родственны тем, над которыми работаю я. На которые хочет получить ответы наш общий друг-сказочник — весьма ненасытная в этом отношении натура. Как и вы, госпожа Арделл, не так ли?

Мягкий голос, безупречно правильный выговор каждого звука. И испытывающий взгляд чёрных глаз, вокруг которых собираются морщинки.

— Чем же вы занимаетесь теперь, профессор?

— Онтологией. Пытаюсь выяснить, что есть Кайетта вообще и чем она была ранее. Задача не из лёгких, вопрос не из простых.

Потому что корни всегда ведут под землю, разрастаются, оплетают истину — так, что не дорыться. В глубь веков. В глубь времён. Из прошлого, из чаепития в Зеермахе доносится: «…ответ на все наши вопросы зарыт где-то у корней Кайетты».

Голосом самого успешного сказочника современности.

— Разумеется, все эти мифы о ковчеге Матери-Аканты, Девятерых… простите, Десятерых её детях, гневе Дирка и возникновении материка на месте разбитого ковчега глубоко метафоричны и… мягко скажем, антинаучны. Однако то, что здесь есть коренное население, наводит на мысль, что люди когда-то прибыли в Кайетту извне. Возможно, каким-то способом прошли за Рифы. Есть теория порталов из иных миров; теория воздухоплавания — достаточно абсурдная, нужно признать; теория великих войн, по которой произошло переселение магов с континента в результате войны; теория катастроф — суть то же самое, но в иной степени. Однако все эти теории обходят стороной некоторые вопросы…

— Как и кем был создан Камень, — шепчет Гриз, точно студентка, которая продолжает за преподавателем. — Где корни магии. Откуда взялись бестии и…

Мы. Вопрос расходится холодом по венам, покалывает остренькими льдинками в крови — больше всего на ладони, где красуется новый шрам. Тысячи раз задаваемые вопросы: что призвало в свет бестий и что призвало — Пастырей? Почему мы не ходим к Камню и почему наша сила передаётся через кровь? Почему детей могут иметь только мужчины? Кто создал это порядок? Кто установил?

«Ты задаёшь слишком глубокие вопросы, девочка… Кто знает, где лежат ответы на них».

В глубине земли и веков, ибо корни всегда уходят туда, разве нет, бабушка? Так думает профессор, чья фамилия — клеймо, а пища — книги. Он улыбается ей ободряюще. Но слова его звучат иначе, чем улыбка.

— Наш знакомый сказочник всегда знает, что предложить людям, не так ли? Мне он предложил задачу, от которой трудно было отказаться. Найти ответ на вопрос, как спасти мир от грядущей катастрофы — какой учёный смог бы устоять… Потому что на нас надвигается катастрофа — не связанная с повсеместным отупением, чрезмерным полаганием на магию и леностью ума: к моему величайшему сожалению, с той вряд ли что-то можно поделать любыми средствами. Но катастрофа, сути которой мы не улавливаем — тесно связанная одновременно с даарду и их безумием, бестиями и варгами Крови, ребёнком Энкера и прочими тревожными признаками. И если мы хотим выяснить, что на нас надвигается…

…придётся обратиться к корням, у которых зарыты ответы. Голос Эвальда Шеннетского из прошлого поднимается опять: «Есть один учёный в Академии Таррахоры — он выдвинул любопытную теорию насчёт всех этих болезней Кайетты»…

— …сезонные Моры или же войны с бестиями. Не знаю, как они называются у вашего народа, в научной литературе названия можно встретить разные. Границы, то есть периоды тоже отличаются… Однако вот что мне примерно удалось установить.

Новым взмахом руки Мантико призывает из угла широкую доску, которую и подвешивает в воздух. По чёрной поверхности дерева бегут быстрые записи мелом — даты и названия.

— Да-да, давайте поглядим… О Морах до Прихода Вод сведений не имеется. А это значит — их либо не было, либо они были, но менее масштабные… Либо след о них истёрся даже из фольклора, поскольку записей до Прихода Вод у нас, мягко говоря, немного. Потому первым считается Пламенный мор — около нулевого года от Прихода вод. Поскольку, как гласят легенды и официальная версия…

…из-за него воды заговорили. Пламенный Мор, когда люди разучились любить и ценить. Когда Йенх Пламяносец решил пожать всех нечистых — ибо чистые ходят в пламени. И обрушил на собственную вотчину гнев своих служителей — драконов… Так поётся в песнях Аманды. Но истории, впитанные с детства, рассказывают иное.

«Драконы не звери, девочка. Драконы имеют людское обличие. Хитрые оборотни, живущие пламенем и кровью, облекающиеся в броню лишь когда захотят. Драконы встречаются на перекрёстках и предлагают сделки, которые никогда не бывают выигрышными…».

— Пламенный Мор был короче остальных — по разным сведениям, от нескольких девятниц до одного дня. Его связывают с огненными тварями — фениксами, легендарными драконами, виверниями… Или же вовсе мифическими бестиями, существование которых мы подтвердить не можем — как, впрочем, и опровергнуть. Ясно лишь, что за короткое время был нанесён огромный ущерб. Если вспомнить про уничтожение фениксами города Фениа во время Войны за Воздух, то… если выражаться ненаучно — для Пламенного Мора в таком случае фениксов понадобилась бы прорва.

«А Йенх Пламяносный призвал фениксов. Первых из них. Тех, что предки — нашим. Великих и могущественных огненных Элементалей. Мудрых… и жестоких. Слушай меня, девочка, слушай…».

Я слушаю, бабушка, и память ведёт меня к тебе.

К истокам. К корням.

— Дайенх Пламяльдистый, вотчина Ледяной Девы Дайры и Дарителя Огня Йенха, пострадал сильнее остальных областей. В сущности, половины королевства не стало, и только примерно к пятому веку от Прихода Вод начинают появляться воспоминания о существовании Ничейных Земель как чего-то хоть условно обитаемого. До этого местность на карте называлась Горелыми Пустошами, а после Вольными… Местность севернее, конечно, стала Крайтосом… Другие государства не так пострадали, хотя досталось Акантору, а также землям Элейсалина и Ирвилии, то есть современным Ракканту, Дамате и Ирмелею — однако лишь отчасти. Но более значительные изменения касались магии.

«…чистые ходили сквозь огонь, девочка. Им достаточно было шагнуть в пламя вестника, которого даровали божества… прислал сам Даритель Йенх. Достаточно было пройти через пламя феникса — и они, неуязвимые, возникали там, где хотели. Потому что тогда люди были цельными. И у каждого был свой феникс…»

— После Пламенного Мора сношения стали происходить через воду, а не через огонь. Приход Вод, одно из чудес Кайетты — вместе с вирами и возможностью беседовать через сквозники. Примерно с пятого века — ещё и постепенное изменение процесса погребения. Все эти сведения о том, что до Прихода Вод люди просто шагали в пламя своих фениксов в старости — едва ли возможно считать достоверными. Однако Книга Утекшей Воды и ритуал погребения в храмах Глубинницы были введены приблизительно при Третьей Кормчей. А некоторые аристократические семьи погребали своих в земле века до девятого. И к слову, о Кормчей.

— Она появилась с Приходом Вод, разве нет?

Хранительница Камня, которую избирают из женщин праведной жизни. Обладающая властным словом. Способная исцелять раны и примирять народы.

— Во всяком случае, если до Прихода Вод были жрицы Камня — сведений о них не сохранилось даже в Аканторе. В Башне Маяка не слишком-то желают делиться сведениями — поверьте, наш знакомый сказочник проверял. И в таком случае, возникает ещё вопрос…

— Что есть Кормчая. Откуда её силы. Что создало её. И как это связано с Пламенным Мором.

Этьен Мантико добродушно кивает. Откуда-то сверху хищно падает указка, скользит по доске.

— Пламенные в нулевом году или около того… Пойдём дальше. Четвёртый век — Войны Яда. Или же Подземные войны, тут множество названий. Продлились около трёх лет — предположим, середина века, триста пятидесятый — триста пятьдесят третий. Внезапное бешенство ядовитых созданий, многие из которых, к тому же, обитали под землёй.

«…из глубоких подземных нор, и подводных нор, и дупел деревьев, и жерл вулканов выползали они. Скортоксы и вытвани, ядовитые жёлтые гидры, хтивии, чёрные василиски и белые скорпионы, и брастауты, у которых ядовито даже дыхание, и твари, коим нет названий сейчас, потому что имена их упокоились у корней и остались в древних языках, и мы слышим и видим лишь отголоски. И яд их напоил землю, и воды смолкли от горя…».

— Отдельные селения были уничтожены целиком. Больше всего — в Тильвии, где болотистые почвы. Пострадал Мастерград — считается, это впоследствии привело к Войне Артефактов. И Крайтос — там обитали белые скорпионы. Маги, однако, сумели дать отпор — и поэтому большинство ядовитых бестий не дожили до наших дней.

Лекция профессора сливается с давним, слышанным от наставницы, впитанным из песен нойя, а может, взятым с кровью — из самой земли.

«А люди не сдались, и вышли на Большую Охоту, и убили всех. Жёлтых гидр, и чёрных василисков, и белых скорпионов, и хтивий, и многих тварей, что жили в пещерах на берегах рек. А реки окрасились тогда кровью и ядом. И понесли воды в море. И пал на землю багряный прилив…»

— И всё закончилось, пока… видите, седьмой век? Тоже около середины, начало, по некоторым сведениям, — в шестьсот сорок третьем. Водные Войны. Левиафаны, топящие корабли. Яртуги, гигантские спруты, огненные медузы. Разумеется, песни сирен.

Это наверняка истории Фрезы, которые она рассказывает за губной гармошкой, а то и за вязанием. «Тысячу лет назад это было. Море и реки сделались опасными — не пройти, не проплыть. Из речных глубин вынырнули неведомые черепахи, морские змеи. А в море гиппокампы стаями раскачивали корабли, и проламывали борта яртуги, и лодки проглатывали рыбины, которых не брал гарпун. А воздух звенел от пения сирен, которые угнездились на Рифах… И воды смолкли от ужаса».

— Водные Войны шли почти десятилетие. Количество утопленных кораблей не поддаётся подсчёту даже и сейчас. Отдельные государства задумывались о полном закрытии портов. Тысячи жизней… И последовавшее истребление морских скортоксов, огненных медуз, левиафанов и прочих бестий. Зачистка Рифов.

«А маги взяли артефакты, взяли новые корабли. Снарядили армию, дошли до Рифов. Высадились под глушащими артефактами. И убили всех, кого смогли. В старых моряцких песнях есть про алые скалы, да терпенея-водоросль тоже алой стала с тех пор, говорят. А море понесло к берегу багровый прилив».

— А когда всё миновало… Разве это не повторилось ещё раз, уже в десятом веке? Таранное шествие, самое слабое, но, впрочем, почти во всех странах бушевал Черноплесенный Мор. Начало — около девятьсот тридцатого года, и продолжался вспышками до пятьдесят шестого. Яприли, мантикоры, алапарды, бонаконы — словом, всё, что обладает пробойной силой и отчего не спасут стены.

Шелестят страницы сразу двух книг — профессор призвал на помощь источники. Мягкий голос роняет цифры, названия городов. Разрушенные замки знати. Растоптанные деревни. Вырезанные общины. Смолкшие от боли воды.

«А люди… собрались на Большую Охоту, и пошли, и убили всех, — вкрадчиво шепчет предчувствие под кожей. — И свежевали трофеи по берегам ручьёв и рек, а те текли в виры и несли свои воды в море. И пал тогда на берег багряный прилив…»

— Воздушные Войны. Самые недавние… и самые продолжительные. Начало определяют тысяча двести девятнадцатым годом. А концовка пришлась на тысяча триста второй. Некоторые и вовсе называют тринадцатый век Веком Воздуха. Из-за…

Гарпии и вивернии над городами. Грифоны в воздухе — могут схватить посреди дня, выронить на плиты домов. Сожжённый фениксами — фениксами!! — город в Дамате. И — боевые воздушные корабли, и тонкие протянутые сети, которые режут крылья, и если ты летаешь — ты падаешь. Дожди из мёртвых птиц, которым не посчастливилось тоже оказаться крылатыми.

И падали с неба вивернии, и грифоны, и гарпии, и быстрокрылы.

Разбивались оземь, тонули в реках — изрезанные, обожжённые, искалеченные чарами. А реки несли их кровь в море. И вновь пал на землю кровавый прилив.

— Это кровавый прилив…

— Простите, госпожа Арделл?

— Даты. Это приходит каждые триста лет или около того. Накрывает бестий какого-то рода безумием. И отступает, унося с собой жизни людей. Потом маги дают отпор — и начинается отлив.

Иногда мы слишком похожи, говорила наставница — слишком, непростительно похожи. И непонятно, кто лучше. Маги уничтожали бестий и их места обитания столетиями, — и что-то вызревало внутри земли, отчаянное и страшное. И прорывалось в безумии, в ненависти.

И варги гибли — оказавшись меж двумя берегами, на которые падал кровавый прилив.

Принимали ли мы одну из сторон. Или разделялись, становясь по обе стороны и сражаясь друг против друга. Или пытались спасти всех и построить мосты по нашим заветам — каждый раз кровавый отлив уносил наши жизни в Бездонь, уводил на смутные тропы. И вот до чего дошло. До вырождения нашего рода.

— Одна из закономерностей — даты, действительно. В среднем около трёхсот лет, однако с каждым разом интервал всё меньше. А самы Моры — всё дольше. Однако первопричина скрыта во тьме веков.

— Но вы полагаете — это что-то, связанное с сутью Кайетты и магии.

— И с Пламенным Мором, как первой из подобных катастроф. Изменившим весь уклад, давшим голос водам и призвавшим Кормчую — Хранительницу Камня. И поскольку документов или мемуаров того времени у нас нет… во всяком случае, официально нет… необходимо обратиться к документам и воспоминаниям тех, кто хранит традиции, передавая память поколений.

— Старейшин варгов, к примеру.

Тьерн Мантико едва заметно прикрывает глаза. Старейшин варгов. Тех самых, которых один известный сказочник призвал к союзу через неё, Гриз Арделл. Встреча на Варгендорре — конечно же, это уже обсуждалось между госпожой Арделл и Шеннетским. Так вот, истинный смысл этой встречи…

Будет ли ещё встреча — вот в чём вопрос. Аэрвен Ауолло сообщил, что использовал право Призыва. «Весточку им послал, да-да, послал. Не отвечают пока, боятся. Хе-хе… вдруг я им в морду-то навозом каждому хр-рясь! Недовольны, злятся, пни старые. Не хотят говорить!» Даже если они отзовутся — кто знает, как сложится разговор.

Делиться секретами прошлого Хранящие не любят.

На стол бережно пикирует с верхних полок том в невообразимо древней обложке.

— Собственно, я натыкался… в довольно редких и крайне старых манускриптах… на упоминания о том, что силы варгов прошлого были гораздо больше. Сведения наподобие «могли переселяться в бестий после смерти тела» и без того встречались ранее. Однако здесь есть упоминание неких «живых хранилищ памяти». Вот, взгляните. Автор — неизвестный летописец времён первой Кормчей, упоминает о «варгах первого поколения», а также об их живой памяти. Написано акантантом старого извода, вы не говорите на жреческом наречии? Неважно, я переведу. Вот здесь, взгляните — «живая память». А тут слово, которое может переводиться как «хранилище, архив», так и «храм, тело». Не представляете, что это может обозначать?

Полустёртые строки. Аккуратно выписанные буквы. Похожие на извилистые корни, вгрызающиеся в плоть земли.

— Не представляю и впервые слышу о таком.

— Что ж, возможно, старейшины варгов смогут пояснить. Если же нет… увы, второй способ раздобыть толику сведений о тех временах — поговорить с тем, кто настолько же древен.

Кто древен, кто смотрит многими глазами, держится за многие нити, прорастает безумием, как плесенью, изнутри, щемится в память, в вены глухим, скрипучим шёпотом: «Пастырь…»

— Упоминания о том, что у терраантов есть верховный жрец, встречаются очень давно. И прежде полагали, что эти жрецы просто меняются. Или что он — нечто вроде Кормчей. Однако то, что описал мне юный Моргойл… насколько я понял, Всесущий может быть куда древнее, чем мы представляем себе.

— Древнее, чем Приход Вод, вы имеете в виду.

— Необязательно, но ему может быть известно то, что давно забыто магами. И в любом случае — это взгляд со стороны даарду, которые вовлечены в нынешнюю катастрофу. А это безумие терраантов является чем-то новым и крайне тревожным. Ни в один прежний Сезонный Мор такого не было отмечено. Мы с юным Моргойлом собираем статистику — вот, не изволите ли взглянуть…

Висящая в воздухе доска переворачивается другой стороной. С изнанки к ней крепится карта Кайетты, утыканная булавками разных цветов.

— Все эти случаи безумия даарду, на первый взгляд, не подчиняются никаким закономерностям. Однако часто целью становятся храмы — обычно Целительницы или Глубинницы. Кроме того, очень часто безумных даарду начали замечать вот здесь — на границе земель Акантора и Пустошей. Большинство ведёт себя странно: они бросаются на людей, или бьются в судорогах, или демонстрируют иные симптомы разной степени тревожности…

«Не могут вместить», — подсказывает изнутри голос, от которого ломит в висках. Не могут вместить, дурные сосуды… Не могут воспринять приказ безумного жреца — он ведь говорил, что «желал не того». А может быть, Истэйон слишком болен. И оттого почти все, кто с ним соприкасается, заболевают тоже.

— Но остальные будто бы пытаются отыскать что-то. В подземельях храмов и даже на месте алтарей и статуй. Кроме того, их сейчас всё больше в Аканторе. Это не афишируется в прессе, однако Эвальдайн говорит, что темницы стремительно наполняются. И недалёк тот день, когда начнутся суды и казни.

На миг кажется — она слышит голос Эвальда Шеннетского за тихой профессорской речью. «Почему же он ещё не воспользовался вашей помощью, Гриз? Если этот Всесущий чего-то хочет, если он слышит что-то, что сводит его, а через него и всех даарду с ума — почему он ещё не воззвал к вашей клятве?»

«Потому что тебе откликаются все», — просто говорит Хаата, и голос сказочника из прошлого подтверждает: «Я не единственный, кто обратится к вам, Гриз… я просто хочу быть первым».

Но ты не был первым, лукавый министр с именем древнего сказочника. Первым был тот, кто сейчас обращает свой народ в дёргающихся, безумных марионеток. Кто всё откладывает мою клятву. Потому что хочет потребовать что-то последнее.

Неминуемое. Неотвратимое.

Истэйон не вступает в беседы с «людьми камня». Не отвечает на вопросы даже собственным жрецам. Но тому, кто ему должен, кто должен сделать нечто страшное… той, которую однажды позвал со Смутный Троп — разве он не отзовётся, не даст ответов?!

Профессору Мантико не нужно даже задавать вопрос. Знание живёт в ней — словно до сих пор скрывалось за серебристой паутиной, а теперь она оказалось отдёрнута.

— В том случае, если я выполню клятву, — медленно говорит Гриз. — Если то, что мне будет поручено… будет важным, и я исполню это… Тогда, думаю, у меня будет шанс спросить.

Что бы он ни потребовал — это будет доказательством того, что я на стороне его безумия. Что я безумна настолько же. Что я с ним — одно. Единый, помоги — кажется, так говорит Янист.

— Вы видите теперь, каковы ставки. Как и вы, наш знакомый сказочник полагает, что мы имеем дело с чем-то более серьёзным, чем просто Сезонный Мор. Симптомы схожи, однако на этот раз тревожных признаков больше. Не только безумие даарду, но и кровавые варги. И Дитя Энкера. Недостаток информации в нашем вопросе может оказаться фатальным.

Корни свиваются, переплетаются во тьме веков — чёрные шипастые клубки отравленного прошлого. Корни дают новую поросль — рдяную, солёную. Воды скоро покраснеют вновь, и прилив падёт на землю…

И отступит, унося магов, и бестий, и варгов.

— Что-то могут знать Кровавые. А их глава обещала мне разговор. И варг, который объявил себя новым Керрентом — наверняка и у него есть версия.

— Любые сведения и версии могут оказаться бесценными, госпожа Арделл. Так что я попрошу вас держать со мной связь и… так сказать, подкармливать время от времени. Мы же с юным Моргойлом будем стараться изо всех сил. Добывая и анализируя…

Тонкие пальцы исполняют на невидимых струнах мелодию — и доска отбывает обратно, а предметы всё плавают в воздухе над головой, словно в причудливом аквариуме. Оправленная в серебро лупа — зеркальный карасик, костяной ножичек для разрезания страниц — как плотвичка, толстая энциклопедия-барракуда: готова разинуть страницы, проглотить пугливую закладку…

Плывущие вещи гипнотизируют, завораживают. А время… идёт ли вообще время за стенами этой башни? Может, вовне уже ночь, а на территории уже пять новых трупов?

— Когда Эгерт просил меня прийти сюда…

— Вы пришли поговорить о мортахе и магистре Харроу, разумеется. Здесь для нас тоже будет важно прошлое. Хотя и не такое отдалённое.

Он манит блокнот, будто живую рыбу — и блокнот послушно плывёт в ладонь.

— Мы с коллегой Харроу не слишком тесно общались, хотя одно время я числился на той же кафедре, что и он. Полагаю, моя фамилия внушала ему определённые опасения. К тому же, он считал меня выскочкой так же, как я его — человеком недалёким. Мне случалось указать на ошибки в его научных работах, на недостатки источников — и оттого он обвинял меня в зависти к его научным изысканиям. Уверяю, в среде учёных это практика обычная.

— Что же это были за изыскания?

— А. В этом-то и заключаются трудности. Что касается его основных курсов или публикаций — там были достаточно стандартные и даже несколько нелепые вещи. Однако было и нечто другое, о чём магистр Харроу предпочитал говорить полунамёками. Он упоминал некую фундаментальную идею, которая изменит мир, а потому её отчаянно хотят присвоить завистники. К которым он относил и меня в том числе. Первоначально я не считал это чем-то серьёзным. В конце концов, коллега Харроу всегда был склонен к мистификациям — что тоже вполне обычная практика, если задуматься. Все эти… знаете… «Сейчас я непризнанный, однако вскоре про меня узнают, и я останусь в веках…» Куда больше меня встревожил тот спецкурс о териоморфах, который он взял два года назад. С учётом его связей с профессором Монтеррайном…

Странички блокнота шелестят, повинуясь тонким пальцам и потокам воздуха. Чёрные глаза едва заметно щурятся.

— Попытки побеседовать с Харроу не дали результатов — он закрывался и вёл себя… с параноидальным превосходством, если можно так выразиться. Однако ясно было, что некая идея, а может, концепция, занимает весь его разум, и это переходит уже в стадию мономании. Он начал твердить студентам то о великой идее, то о великом открытии. Но я не преподаю уже достаточно давно и общаюсь с коллегами не слишком много. Потому всё, что касается студентов — это уже исследования молодого Моргойла, который за ночь смог разговорить всех, у кого Харроу вёл спецкурсы… Я же… признаться, недооценил и не воспринял всерьёз. Даже после того случая полугодовой давности.

Профессор с ядовитой фамилией покашливает. В уголках тонких губ прячется вина. Слишком погружён в онтологию Кайетты, отгорожен от остальных своей башней, своим Даром, вечным голодом к знаниям. Разве можно принять всерьёз научного бездаря, маленького и завистливого, вечно одышливого, раздражённого, смешного со своими попытками казаться величественным?

Разве можно посчитать серьёзной угрозой того, кого, кажется, видишь насквозь?

— Полгода назад… это было шестнадцатое число Луны Перекрестницы… Харроу явился ко мне в полубредовом состоянии и в полной уверенности, что я стою за неким заговором в стенах Академии. Он намекал на мою фамилию и на желание завладеть чем-то, что он открыл. Было полное впечатление, что у него нервный срыв… или что он не в своём уме. Говорить конкретно он не желал и только бросался туманными угрозами. В том числе прозвучал тезис о том, что у него есть способ защитить себя и свои идеи. Дух, который будет его хранить.

— И вы не сообщили ректору?

— Вы, госпожа Арделл, побывали на ректориуме и, полагаю, знаете, как в стенах Академии обстоит дела с любыми решениями… или с тем, чтобы повлиять на коллег. К тому же сам Харроу на следующий же день явился с извинениями и просил не предавать случай огласке. Сослался на усталость и нервное потрясение. Обещал взять отпуск на Перекрёстки — и действительно ушёл в неожиданный отпуск на две девятницы. Однако с той поры его поведение изменилось. На своих спецкурсах он начал явно намекать на то, что его исследованиями заинтересованы некие могущественные силы. Ко мне же он несколько раз являлся с… не знаю, можно ли назвать это визитами дружелюбия. При этом всякий раз старался застать меня одного, без ученика. И всякий раз он заводил беседу о том, что, по-видимому, занимало весь его ум: своей мечте о неком духе, услужающем ему. Теперь уже очевидно, что он хотел сбить меня со следа. Возможно, хотел, чтобы я подумал о его увлечении оккультными практиками или чем-то подобным.

— То есть он всё же считал вас главой заговора?

— Да, и причину этого юному Моргойлу удалось установить лишь этой ночью. Она банальна, но… зачинщики не желали признаваться сходу. По-видимому, студентам наскучили рассуждения коллеги Харроу о великом открытии и великой идее. Несколько старшекурсников решили его разыграть. Ему начали подбрасывать записки с угрозами и требованиями «открыть тайну» и намёками на некую организацию. Подписывали они эти воззвания неизменным «М».

— Мантико.

— А если учесть славу Арвина Мантико и его приспешников, а также и слухи о том, что часть этих приспешников до сих пор действует в стенах Академии… Это объясняет его визит ко мне и повышенную тревожность. И опасаюсь, дело вышло за пределы простой паранойи.

— Вы считаете, магистр Харроу сошёл с ума?

— Во всяком случае, был близок к этому. Полагаю, это было что-то вроде помешательства на идее защитить своё открытие. И защитить себя. Он на самом деле не так уж и соврал, когда говорил о благороднейшем духе, духе-защитнике, понимаете? Просто имел в виду не духа.

К чему ещё мог прийти перепуганный до безумия ученик Монтеррайна. К идее своего учителя. К тому, что он видел и в чём участвовал. К вызову мортаха, который…

— Вы ведь не зря повторяете это «защитить», верно? Монтеррайн вызвал мортаха, чтобы убить всех, кто злоумышляет против него. Но не Харроу, так?

— Думаю, он был увлечён другой идеей.

Мономан, который считает, что у него хотят что-то отнять… что ему угрожают — легко мог зациклиться на идее абсолютной защиты. Однако он бы всё равно не смог вызвать мортаха…

— У него бы не хватило сил и умений.

— Верно. Думаю, он даже пробовал сам — и едва не угодил в лекарскую с истощением магии. К тому же коллега Харроу был не из тех, кто устраивает кровавое жертвоприношение во имя своих идей.

Зато он был из тех… как там рассказывала Мел? Из тех, кто пытался приблизить к себе перспективных и сильных студентов. Тех, которые могут заинтересоваться запрещёнными практиками.

Видимо, с одним студентом ему это удалось.

— Почему вы не сказали сразу? Хотя бы через Эгерта? Вы ведь наверняка сопоставили…

Голос обрывается. Заметённые следы, след обряда удалось обнаружить только совсем недавно. Перенесённые тела, всё выглядит так, будто зверь вообще пришёл из рощи… Это могло быть случайностью, экспериментальным животным — да чем угодно. Нечего и не с чем было первоначально сопоставлять.

Рука профессора на подлокотнике чуть-чуть подрагивают — и рыбки-вещи подёргиваются в воздухе. Тревожно ныряют — то ли просят корма, то ли воздуха.

— Я правда сожалею о своей… неполноценности в данном вопросе. Меня сбила с толку явная агрессия существа. Мортах-защитник укладывался в теорию с натяжкой — я не представлял, что у Харроу хватит сил вызвать его. Но здесь же… в общем, пока я осознал, что произошло, вы уже пришли к нужным выводам. Я лишь высказал опасения по поводу Монтеррайна, одержимости Харроу духом-защитником и териоморфами. Однако мне не давал покоя другой вопрос…

— Вид мортаха.

— Да, вид мортаха и формула воззвания. А также то, почему Харроу так медлил с обрядом. Несмотря на то, что с юным Оуэном Ларсо он явно сговорился ещё несколько месяцев назад. Несколько неудачных попыток? Ведь студент тоже как-то угодил в лекарскую с истощением Печати. Или какие-то погрешности в обряде? Плохое знание формул?

— Или же существо, которое он желал призвать, было иного порядка, — она говорит тихо, и каждое слово ощущается на языке горечью и солью. — Полузабытым… мощным. Требующим при призыве огромного количества магии — такого, что понадобилась башня-проводник и гроза с молниями…

— Удовольствие с вами беседовать, госпожа Арделл. Юный Моргойл и его друзья потрудились ночью, собирая по крупицам сведения. Благо, студентов на спецкурс по териоморфам ходило немного. И они постарались вспомнить всё, что могли, о бессвязных высказываниях Харроу. Одни припомнили: он говорил, что «достоин только благороднейшего защитника». Другие — что он несколько раз ронял фразы об «абсолютной защите от любого оружия». И наконец… это особенно ценное свидетельство от студентки, которая обратила внимание на род слов.

Шурх, шурх, — шелестят страницы блокнота. Отлистываются Даром Воздуха. Внутри мысленно листаются другие страницы. Дневников варгов. Старинных томов, в которых говорится о мортахах… о многих видах мортахов, и почти все названия — мужского или среднего рода, кроме…

— По уверениям той студентки, единственный раз прозвучала фраза: «лучшая из них, благороднейшая из них».

— То есть это она.

— Увы, госпожа Арделл. Это она.

Вместе с печальным кивком профессора Мантико на Гриз обрушивается чувство опоздания.

ЛАЙЛ ГРОСКИ

«Постарайтесь выжить», — в свойственной ей манере выдала Арделл вместо утренних пирожочков. Это я принял с некоторой даже радостью: работёнка привычная. Точно получше, чем следить за брачными танцами Яниста вокруг стремительно хмуреющего начальства. Или прикрывать саму Следопытку в местных парковых чащобах.

Правда, шансы немножечко ухудшались из-за мортаха на территории. Но у меня уже имелся уникальный опыт выживания насчёт «пузико кверху, лапки задрать». Так что я даже мог бы отправиться в патруль с отчаянным оптимизмом. Если бы не необходимость присматривать в патруле, в некотором роде, за Рихардом Нэйшем.

Который явился из своих ночных приключений в достаточно странноватом настроении и не особо-то горел желанием общаться. Или, скажем, терпеть рядом с собой кого-то вроде меня. Возможно, ему уже хватило за глаза вчерашнего общения, с пивом, а теперь я мучительно напоминал ему об откровенности. Если добавить манеру Нэйша стремительно перемещаться и исчезать, как только успеешь моргнуть…

— Да твою ж, — выдохнул я обречённо, когда Нэйш пропал в первый раз. Сразу же после того, как я его ввёл в курс дела (курс дела был выслушан устранителем довольно пренебрежительно). И на открытой местности — на основной буково-духолистной аллее.

Намерение «клыка» развеяться в одиночку намекало на то, что выполнить распоряжение Гриз может быть чуточку сложнее, чем кажется. А мне пора вводить особую ставку: «Присмотр за бешеными устранителями, которые гуляют сами по себе».

Пошарился по кустам в окрестностях, миновал пару аллей и совершил неудобное открытие: нижний парк — чертовски здоровенный. И выстроен так, что его надо бы на карту наносить. Клятый зелёный неухоженный лабиринт, в который догрузили обшарпанных беседок, неработающих фонтанов и колючих кустов. Размерами вир знает во сколько акров — и на что только такой закладывали?

Почему-то казалось: если поорать — Нэйш не откликнется. Возможно, откликнется Мел, которой я мешаю работать. Возможно, мортах, которому станет интересно, кто ж там голосит.

Потому я шуршал по аллеям тихонечко. Временами срываясь на злую крысиную рысцу.

Грызун попискивал и крутился внутри; на одной из аллей встретились ребята Вёрджила (они волокли свои валуны с самострелами и поглядели злобно). Ещё минут через пять я раскланялся с Гуоттерби, который тоже Нэйша не видел. Потом я дополнительно поздоровался с Амандой и Травниками — когда вернулся к Академии.

Когда мне показалось, что я уже повидал в принципе всех — напарничек нашёлся в мирной беседе с Рэк-Хоргли. Точно, Рэк-Хоргли — я даже протёр глаза, когда увидел этакую компанию. Притом, возле единственного выхода за ограду, который располагался на границе верхнего и нижнего парков.

Достойный представитель клана что-то сипел, ожесточённо плюя в сторонку. Притом говорил крайне быстро и крайне неразборчиво — и вообще, неясно, было это общекайетское наречие или какой-то из местных говоров. Или то и другое сразу.

В отдалении от горца маячил оставшийся сын. С крайне вылупленными глазами. Должно быть, оттого, что понимал, о чём идёт речь.

Я услышал только несколько раз повторённое имя — «Диалан, Диалан». Чудную фамилию. Да ещё «ойглен» — а вот это слыхал пару раз от всяких горских молодчиков. Пока я пытался припомнить, о чём могла быть речь — беседа закончилась. Нэйш коротко ответил что-то на пламенную горскую речь. Рэк-Хоргли сплюнул удовлетворённо и заковылял ко мне.

— Ты не городской, сталбыть, — выговорил вполне себе ясно, только хрипло. — Ты с ним.

Глаза у него были красными и опухшими. Я кивнул осторожненько.

— Смотри тогда, чтобы он сделал, — малопонятно каркнул Рэк-Хоргли. — Чтобы сделал! Нам нельзя. Там больше, чем зверь. Проклятая тварь. А он сделает. Ему можно.

— Ему можно? — повторил я, чувствуя себя каким-то безнадёжно отстающим от событий.

— Этот тоже проклят, — пояснил Рэк-Хоргли. — Смотри, чтобы сделал!

Наградил меня ободряющим плевком под ноги на дорожку. Мотнул головой сыну и выговорил что-то вроде того, что за телом они вернутся согласно традициям и обычаям, когда проклятие спадёт. И что-то там было про обряд изгнания, что ли?

Уточнить я не успел, потому что горец и его сынок на диво споро покинули местность.

— В некоторых горских кланах мортахов считают проклятыми, — любезно пояснил Нэйш, глядя охотничкам вслед. — Охотясь на такое существо, как они полагают, можно навлечь его месть на весь клан. И даже если охотник убит такой тварью, возвращать тело в клан нельзя. Тварь пойдёт за ним, потому что она «более, чем зверь».

— А ты ему, надо полагать, пообещал разобраться?

Проклятая тварь устранит проклятую тварь. Звучит логично.

— Почему он назвал тебя «ойглен»? Это же что-то вроде победителя, нет?

— В прямом переводе — это «превзошедший». Тот, кто превзошёл… неважно, своего учителя или кого-то из кланов.

— Сейчас ты скажешь, что у тебя ещё и с этими кровная вражда.

Глумливая ухмылка Нэйша ответила, что он не скажет мне вообще ничего, потому что сегодня — не вчера. И вообще, хватит с меня откровений на ближайшие тридцать лет.

В кустах зашебуршало и пискнуло, и я обнаружил не успевшую стратегически отступить Уну. Которая незамедлительно что-то начала мямлить о зелье… собственной разработки… возможно, поможет…

Зная по рассказам Аманды, что собственная разработка зелий у Уны продвигается успешно, как любовная история Яниста и Гриз — я заопасался за нас и за Академию. Потому вежливо поблагодарил и услал девчонку поискать Гриз с новостями. Как бы то ни было — отсутствие на территории Рэк-Хоргли с его сыночком было хорошим знаком.

Развернувшись, я обнаружил, что напарничек опять умотал в непонятном направлении. День начинал приобретать выразительный запах, вкус и даже знакомую консистенцию.

Грызун в бочине выразительно сверлил мне печень во время очередной пробежки — на сей раз куда более длительной. Я шарахался по аллеям битый час, спугнул пару Мастеров и какого-то магистра, в который раз изумился обилию вокруг зелени разной густоты, цветоты и пахучести и на этот раз стукнулся о Нэйша возле памятного павильончика — местного зверинца.

— Поджидаешь старого приятеля? — пришлось силою воли удерживать одышку, а также и дурные предчувствия. — Думаешь доделать недоделанное, э? Прятать тело помогать не буду.

Нэйш приподнял брови, посмотрел на меня, будто впервые утром увиделись, и меня вдруг передёрнуло.

— Или ты уже успел его…

— Ходрика нет на территории.

Устранитель отошёл от зверинца, не докладываясь мне — чего ему там понадобилось. Он задумчиво постукивал о ладонь одним из метательных ножей.

— Нет… ни здесь, ни возле вира. Ни в окрестных гостиницах или деревнях, насколько я смог заметить.

— А когда ты это смог заметить? — Нэйш погасил зевок рукавом, и меня осенило. — Стоп, так ты, стало быть, ночью шастал по окрестностям и поджидал друженьку? А как же красотка, с которой ты…

"Клык" посмотрел куда-то поверх моего плеча, вскинул брови, чем-то заинтересовавшись. Само-то собой, я немедленно обернулся, готовый поймать мортаха себе в лицо — а когда вернул шею в исходное положение, Нэйша передо мною не было.

Внутренний грызун принюхался к разгоравшемуся дню и сообщил, что у меня ни шанса. Я был ужасающе согласен с крысиным чутьём, но упорно продолжил нарываться. Благо, Мастера наконец-то запустили систему защитных артефактов. И торжественно объявили, что всё — нижний и верхний парки закрыты извне, зверь прорваться не должен.

По крайней мере играть в прятки с устранителем теперь можно было без опасений, что к нам присоединится ещё и мортах.

— И вот какого вира, а, — буркнул я, настигая белокостюмную, улыбчатую добычу в третий раз. — Вчерашнее пиво что-то повредило у тебя внутри? Теперь ты считаешь, что от меня нужно избавляться?

Устранитель не то чтобы рассердился, но самую малость улыбочку поумерил. И унизил меня с ног до головы взглядом «Если бы я решил от тебя избавиться — ты бы это заметил».

— Встречный вопрос, Лайл. Теперь тебе настолько нравится моё общество?

— Лучшие друзья, — рискнул и напомнил я. — А, точно, это было до того, как Гильдия сдохла. Ну-у-у, мы пили пиво вместе, помнишь? Это сближает. И вообще-то, Арделл направила нас на парное патрулирование — для тебя же это не в новинку?

Не в новинку, уж само-то собой. Только у него же прямо по лицу читается, что он видит меня насквозь. Как и маленькую просьбу Арделл присмотреть.

— И вообще, не моя вина, что у тебя на лбу написано желание грохнуть, всё равно кого. Возможно, Арделл боится за окрестных мортахов. Или дрессировщиков. Или охотников.

— И полагает, что ты сумеешь меня образумить.

Я не стал напоминать, что вчера это мне вроде как удалось. Вынес пренебрежение с честью, обозначив что как минимум по мортахам-то я эксперт. Особенно что касается поз покорности.

— Помню, — шёлково молвил напарничек, и тут я понял, что провалил в том числе переговоры. Если учесть, чем закончилось в Мертейенхе (эпичный прыжок на спину устранителю с воплем «Не рыпайся, тварь!») — едва ли он хочет повторения.

Нэйш какое-то время шагал по заросшей аллее и давал мне возможность медленно переваривать то, что я вспомнил. И вариться в нехорошести молчания.

— Учитывая задачу номер один на сегодня, — наконец молвил он, — я советовал бы тебе поискать другие места для патрулирования, Лайл. Ты, конечно, помнишь мою маленькую традицию. Но сегодня я не уверен, что смогу соблюсти её.

Голова после вчерашней отравы и вчерашних же откровений не желала работать, была неуклюжей, медленной. Маленькая традиция — конечно, приводить всех живыми из выездов, мы с этим уже сталкивались. А раз так…

— Ты что, сейчас говоришь, что не сможешь меня уберечь?!

Вир побери, выражать это всё-таки нужно было как-то иначе. Может, тише, ну я не знаю. А может, в более оживлённом месте парка, а так-то ведь мы забрели в самую гущу, где даже аллеи позаросли, потому пришлось спрямлять через полянку с россыпью искусственных прудиков.

Или когда я пойму — что в расчёт опасностей типа мортаха и Опланда не включил ещё одну.

Фигуры объявились неожиданно и как будто так оно и надо. Главное — из разных мест, то есть, из разных кустов (или они все-таки хоронились где-то под канавами?) Неясыти скользили навстречу торопливо — видать, опасались, что Рихард и я развернемся и дадим деру, только увидев таких внушительных их. Помчим себе, грациозно перемахивая через кусты колючей акации и искусственные прудики.

Но, во-первых, с быстрым бегом у меня как-то еще с детства не задалось, во-вторых — толку-то куда-то бежать, если позади слышны торопливые шажки, стало быть, тоже подходят.

Шестеро. Вооружены, как обычно положено вооружаться охотникам, что ночным, что дневным. С разнообразием: два арбалета, минимум два меча, ножей больше, чем рук, да еще кастет, да боевой топорик, да всякое скрытое, а про магию даже думать не хочется. Пестрые одежды, будто состоящие из лохмотьев — или из перьев. Скользкие, стремительные движения.

А вокруг — проклятущая поляна, со всех сторон окруженная кустами, открытое пространство, через которое мы за какой-то надобностью поперлись во время разговора. И вокруг ни души — ну то есть, кроме меня, Рихарда и шести Неясытей с вполне себе определенно нехорошими намерениями.

Сдохнуть, как не люблю открытые пространства, — сказал я себе, прикидывая, что на мою долю в драке придется не меньше двоих.

Приветственное щелканье — клювами, наверное. Дебильное хихиканье этого подпрыгивающего психа в огненном, как его там, Пако.

Всё.

И уж конечно, Нэйш шагнул навстречу Неясытям как будто даже с нетерпением.

— Приятная встреча, — прошелестел он, чуть шире раздвигая для такого случая губы. — Нэйш, Нэйш, Нэйш, Нэйш… и, прости, я еще не знаю, как тебя…

— …Нэйш, — малость, опешив, высказался рябой новичок и просительно посмотрел на Косту.

— Надо же, — мягко заметил Рихард, прокручивая в пальцах острие дарта, — нужно будет запомнить. Не желаешь всё-таки познакомить меня со своей обновленной командой, Коста?

— Думаю, они тебя знают, Белый, — Коста задумчиво постукивала пальцами, на которые были надеты внушительные когти. Будто сова лапами по ветке перебирает. — У тебя такая слава! Может, кое-что и ты-то не знаешь, а они вот…

Неясыти радостно заржали, и я успел уловить три-четыре взгляда — нехороших, с предвкушением взгляда.

Ну, двое сразу в минусе — этот рябой придурок вряд ли успел обкататься, а мелкий, похожий на потрепанного сычика, стоит уж очень расхлябанно, можно выиграть время. Но четверо этих поганцев точно могут кого хочешь положить. Учитывая, что дистанции разные, и не всё оружие на виду, а о его Даре и манере атаковать они в курсе…

Ухмылочки Нэйша можно списать разве что на желание протянуть время.

— Значит, на самом деле вы выбрались из дупла, чтобы повидаться со мной? Мне казалось, Неясыти не охотятся днем.

Плотный, смуглый Сирг (или как его там) коротко хохотнул, начиная играться с кинжальчиком.

— Да ведь ты-то теперь занят по ночам. Дерешь эту Арделл в ее уютной спаленке, а? Ну и как оно тебе — стоило того? Или ты нас кинул, чтобы еще кого поприходовать?

— Сирг, — сказал Рихард прочувственно, — я понимаю твои чувства, но давай не будем… при всех.

Судя по шрамованной роже Сирга, сейчас в чью-то улыбку полетит кинжал.

Судя по этой самой улыбке — кинжал вряд ли успеет сорваться с ладони.

Судя по моим ощущениям — в бульончике Аманды с утра сегодня было что-то не то.

Заговорил ветеран – этому растрепанному хрычу явно доверяли высказываться за всех, просто потому, что у него хватило дожить до естественной потери зубов.

— Не сильно хорошо было бросать нас ради сопливой девки-варга, вот что я тебе скажу, — с наигранным добродушием засипел он. Начал рыться в пестрой одежине так, что у меня в глазах зарябило, но достал всего лишь флягу, из которой смачно потянул какую-то жидкость. — Слишком многие пошли на корм рыбам, нехорошо это. Потому тут был разговор… с одним человечком…

Рихард вежливо приподнял брови. Глазами он бы выразить заинтересованность все равно не мог.

— Представь себе, нам на узкой тропке встретился тот, кто до глубины потрохов тебя ненавидит, — вклинила Коста, пока закашлявшийся ветеран делал еще один глоток. — Тот, кто готов на что угодно, лишь бы ты сдох, Рихэн!

Нэйш поднял брови повыше.

— Вы что же, познакомились с моей матушкой?

Кажется, старикан слегка поперхнулся тем, что в фляжке. Остальные Неясыти тоже малость замедлились, а ведь должны бы уже привыкнуть. Устранитель терпеливо ждал, пока Коста вернет себе ухмылку. И пока ухмылка станет достаточно глумливой.

Я, пока есть время, воображал, какую память хочу о себе в Книге Утекшей Воды. Фраза «Заклеван злыми Неясытями» почему-то не очень вписывалась. «Он думал о бульоне», — уже лучше, но не то. Наверное, в ту строку, которую отведут мне в посмертии, я бы вместил что-то вроде «Он не знал, что у Судьбы так круто поставлен удар». Ну, или там что-нибудь про пиво, я не знаю.

— Пузанчик нам не нужен, — мурлыкнула Коста, она трещала своими когтями все громче. — Понимаешь, это разговор только для нас с тобой. Не замечала за тобой тяги к восточному оружию, Белый. Интересная штуковина твой дарт, не дашь посмотреть? Лучше брось на травку, и тогда твой друг сможет идти. И к слову, твоё правило ведь всё ещё в силе? Ты так и приводишь всех живыми с выездов, а?

Да твою ж. У меня тут сейчас случится полноценный сеанс воспоминаний. Мало мне мортаха, теперь вот меня берут на прицел… двое, ага, с нехорошим намёком. Им бы ещё заорать во всю глотку: «Брось палладарт, или стреляем!» — и начать считать… Да в вир болотный.

— Ту мысль, что я никуда не собираюсь, вы в расчёт не берёте?

Похоже, правда не берут. Ну, или считают меня заранее покойничком. Сирг щербато ухмыляется, с намёком поигрывая топориком. Пёстрый недосычик сбоку красиво наводит арбалет.

Нэйш же будто не слышит всего этого и не замечает, что здесь у нас творится Мертейенх во всём препаскудстве памяти. Стоит вполне расслаблено, слегка наклонив голову и вглядываясь Косте в лицо.

— Группы в полном составе. И твою в том числе, Коста. Не раз и не два…

Тррр, тррр, трр. Грифоньи когти малость призамедлились. Прежде чем отбить задорную чечётку заново.

— Что такое, Белый? Проникся варжеской философией и теперь заговариваешь зубы? Или хочешь прошлое вспомнить? Давай вспомним прошлое, а твой дружок поучаствует. Или брось дарт — и вспомним только мы с тобой.

Прошлое юлило перед глазами, грызло изнутри: Мертейенх, два охотника целятся в меня, летит в траву дарт… в вир прошлое. Оно не повторяется. Исход может быть только один.

Нужно падать и бить. Находить мишени и готовиться сдохнуть. Потому что в этот раз он не купится. Потому что на то и был весь расчёт. Потому что дарт сейчас сорвётся с ладони — а потом начнётся.

Нэйша качнуло вперёд — едва-едва заметно, будто он балансировал на одной ему видимой черте. Но почти тут же пальцы сжались на лезвии дарта — так и не покинувшем ладонь.

— Не раз и не два, Коста, — негромко уронил Нэйш. — По старой памяти — прими добрый совет. Уберите оружие. Лайл, тебе лучше уйти.

Сзади хохотнули яростно и визгливо.

— Ага, щас, — припечатал я, потирая руки.

«Передоз храбрости», — нарисовалась в голове еще одна возможная запись в Книге.

— Лайл, — негромко пропел Нэйш, — Лайл… я ценю твое желание все выслушать до конца, но тебе действительно лучше вспомнить о распоряжениях Гриз. Кажется, там были какие-то дела на сегодня?

Задача номер один — остаться живым… черти водные, никогда-то я не был в ладах с задачами.

— Видишь ли, Лайл, — толковал тем временем Рихард так, будто мы были одинешеньки, в баре и при полных кружках, — это беседа только для узкого круга… знакомых. Можно сказать даже…

— Ага, только для Нэйшей, — покивал я, разминая костяшки, — так мне никогда и не нравилась фамилия Гроски. Могу вступить хоть сейчас, всё такое… вы только мне костюм подсуетите. По размерчику.

Здоровяк с серьгой и топориком заметил в бороду, что по размерчику — это трудновато станет.

«Он был почти что Нэйш», — безрадостно вылезла перед глазами еще одна эпитафия.

В этот момент Рихард посмотрел на меня — рискуя при этом поймать себе в висок тот самый топорик. Или один из кинжалов. Или еще какую-нибудь остро заточенную дрянь.

— Лайл, — улыбка у него была положительно жуткая, — ты ведь не станешь мешать нашему разговору.

«Убился улыбашками», — не к месту попросилось в мысли.

— Да кто я вообще такой — влезать в семейные сцены, — сказал я, разводя руками. Вы тут главное посуду не сильно бейте.

Смешок Косты, и одобрительное уханье других Неясытей, — и серебристое лезвие дарта дарта летит, кувыркаясь, в траву, за ним соскальзывает цепочка, вот какого вира — опять, Нэйш?!

Видимо, есть маленькие традиции, которые непреложны.

Припустить с места получилось не особенно прытко, но Неясыти не задерживали — захохотали-заухали пронзительно, видать, зрелище пришлось по вкусу. И все-таки, пока я с предельной скоростью пытался убраться по тропинке назад, а потом за кусты — еще успел услышать заинтересованный голосок Косты:

— Красотища. Я возьму глянуть, ты же не против, Белый?

И кожей ощутил — ответную улыбку, пожатие плечами и скупой жест, обозначающий — «Ну, возьми, посмотри».

Досматривать не стал: нырнул в кусты, скрываясь от глаз Неясытей. Рванул в сторону Летнего Павильона со всей доступной скоростью — потому что, если только я что-нибудь понимаю в этом деле, так за моей спиной сейчас начнется смертоубийство. И хорошо бы, чтобы у Павильона оказался бы хоть кто-то, кого можно бы прихватить с собой в подмогу.

И неплохо бы, если бы Нэйш заболтал свою бывшую команду до одури, хоть на сколько-нибудь, потому что я сильно сомневаюсь, что один против шести, безоружный, под прицелами луков и арбалетов проживет долго.

Правда, знак неуязвимости у него на ладони, да и ножи метательные остались, да и вир знает, что у него там в запасе… но расклад с дохлыми Неясытями тоже не слишком радовал.

Наверное, стоило ориентироваться на здания Академии. Карта, которую худо-бедно составил в мыслях, потерялась, как только соскочил на незнакомую аллею, я свернул еще раз, в мыслях костеря здешних садовников — и пахнуло лесом, брызнуло из-под ног влагой, за куртку ухватилась ветка ежевики. Зашел в рощу, проскочил парк. И что-то не припоминаю, чтобы видел хоть что-то, похожее на ограду. Прав тот чудик в мантии: лес от Академии ничем не отделен. А лучше было бы…

Прошуршало что-то позади — там, откуда вышел. Негромко и как бы игриво.

Кора сосны, к которой я прижался, была содрана чьей-то лапой. Немаленькой лапой. Не так давно.

Голосила в глубине леса какая-то птица — вдовой над покойником.

Ветерок донес странный запах — будоражащий, приторный. Шорох, шорох, шорох в зарослях …

«Сожран», — лаконично и печально просочилась внутрь последняя запись в Книге.

Я прижался к сосне поплотнее и потер руки. Очень малый шанс сделать так, чтобы эта тварь поскользнулась, когда на меня кинется, только все-таки…

Когда меня постучали по плечу — я чуть было в голос не взвыл.

— Гроски, — сказала Гриз тихо, — ты что тут делаешь?

Появилась она как всегда незаметно — вынырнула из рощи, как родная его часть. С хмурым видом разведчика, который очень торопится. И с пучком душистых трав в пригоршне.

— Наживаю себе разрыв сердца, — огрызнулся я. — Остальные-то есть кто-нибудь поблизости?

Шорохов больше не было, а ели мотали лапами насмешливо.

— Мел и Янист в книгохранилище, Аманда в павильоне, Уна вместе с ней, они ещё партию зелья заканчивают. Мы что-то не о том, — она шагнула ближе, нежно взялась за отвороты моей куртки (пучок мелких фиолетовых цветочков уткнулся мне в щеку) и негромко поинтересовалась:

— Где Нэйш? — как об опасном хищнике. — Ты что — оставил его одного?!

— Нет, у него компания из шести Неясытей, — хрипло обрадовал я, и пальцы Гриз разжались сами собой. — Всё точно в полном ажуре, а?

Крики появились неожиданно. Порхнули над парком — над тем местом, откуда я пришел. Несколько голосов сперва выкрикивали что-то… команды? Распоряжения?

А потом в командные крики вплелся вой кого-то, кому явно только что выпустили кишки.

— …мне так казалось, — договорил я очень виноватым голосом.

Арделл даже не потратила времени на то, чтобы сообщить мне, какой я осел, — она развернулась и молча нырнула в заросли духолистов.

Не знаю, как она находила дорогу, но варгиня летела мимо грубых валунов, разлапистых кленов, разросшейся акации — и перескакивала с аллеи на аллею так, будто век обитала в этих краях. Поспевать за ней было непросто, я отплевывался и задыхался и клялся себе в мыслях вот прямо с завтрашнего дня не обращать внимания на пирожки…

Крики смолкли. Мокрая ветка — мы влезли на особенно узкую, заросшую тропинку — полновесно влепилась в лицо. Впереди теперь раздавалось только утробное бульканье — будто суп на огонь поставили да забыли.

Последние полсотни шагов мы преодолели единым рывком, я не успел даже спросить: что мы делать-то собираемся с клятыми Неясытями, которые…

Которые.

Каким-то чудом мы выскочили со стороны, противоположной той, в которую уходил я. На когда-то бывшую зеленой, а теперь густо приправленную алым проплешину.

Солнце веселилось вовсю, перебегало себе по травке и украшало ее рубиновым блеском — блеска было много, слишком, травяной ковер начал выглядеть пошловато.

Правда, Неясытям, которые пестрыми тушками были раскиданы по этому ковру, было уже всё равно.

Кучки плоти и костей, прикрытые лохмотьями-перьями. Мечи, топорик, лук, кинжалы — все на месте. Почти как тогда, когда я уходил, только вот кровь — густая, пахучая, толчками льется отовсюду, из каждого.

Неспешно стекает в ближайшее круглое озерцо.

Брызжет изо рта бьющейся в агонии Косты.

Пятнает белую одежду единственного, кто жив и стоит на ногах.

Рихард неспешно вытирал лицо — тоже в брызгах. Белым платком. Голова задумчиво склонена, взгляд рассеянно скользит по колышущимся веткам густых зарослей дымчатого самшита. Невинным, серо-зелёным и умиротворяющим.

Спустя несколько мгновений он сложил платок и осмотрелся — не теряя вечной полуулыбки. Кивнул мне и окаменевшей Гриз.

Бестрепетно ступая по мокрой траве, подошел к Косте, между пальцев которой блестела рукоятка дарта.

Лезвие беспомощно сверкало из травы невдалеке.

— Думаю, я возьму это, Серая, — шепнул Рихард, вынимая из ее ладони рукоять, — пока у тебя не окоченели пальцы.

Сделать было уже ничего нельзя: я со своего места видел, как вспорот балахон Серой Неясыти пониже груди, как скользко поблескивает оттуда что-то между пальцев ее второй руки. Судороги были последними, но Коста все-таки умудрилась выплюнуть еще два слова.

— Чертова… т-тв…

— Убийца, Серая, — поправил Нэйш, присаживаясь над ней на корточки, — идеальный. Закрыть тебе глаза или поднять голову?

Пальцы свободной теперь руки Неясыти впились в его ладонь.

— Гол-ло…

Рихард, заботливо подхватив ее под плечи, помог приподняться — и Коста смогла взглянуть на поляну. На алое озерцо, на пять тел в красной траве.

Последний булькающий выдох Серой Неясыти забрызгал лицо Нэйша кровью. Он опустил труп обратно на траву, поднялся, смотал дарт, невозмутимо осмотрел себя и с разочарованным вздохом опять пустил в ход платок: костюму досталось, рукам и щекам — тоже.

Арделл говорить явно ничего не собиралась. Может быть, даже в ближайшие несколько месяцев.

Честь высказаться выпадала мне, и я пока так и не понял, как от нее открутиться.

— Ну… — начал я, прикидывая, что от удара дарта свалить все равно не успеваю. — Какого черта ты их всех-то прикончил? Нас не мог дождаться?!

Судя по тому, как приподнял брови Нэйш и как застонала Гриз — это я на сегодня тоже провалил.

Глава 7

МЕЛОНИ ДРАККАНТ

— Итого еще шесть трупов, — мрачно подытоживает Грызи. — Не говоря о том, что у магистра Дарпи в кабинете засел Тербенно со свитой. Он полагает, что мы грохнули Неясытей втроем, а что подняли тревогу и вызвали персонал — так это для отвода глаз, потому что нам было неудобно прятать тела.

— А он… идиот? — мягко интересуется Конфетка.

— Он Крысолов, — пожимая плечами, отзывается Пухлик. — Тела еще час убрать не давал. Всё картину восстанавливал, хотя яснее картины…

— Мы, конечно, передали, чтобы охотники были осторожнее, но толку… — Гриз морщится, жестом обозначает, что по окрестностям поляны наверняка шарится как минимум Верджил со своими неугомонными головорезами, а кто там еще — представить страшно. С местного профессорья станется ещё кого-нибудь вызвать. Групп шесть-семь, на всякий случай. — К слову, кто-нибудь вообще видел Лортена?

— Обитатели местных таверн — определенно, — бурчит из угла Принцесса.

Скорбь кристаллизуется в воздухе. Я прикидываю, чем бы уязвить дома Сквора. Подойти, что ль, к клетке, сделать грустные глаза и вопросить: «За что ж ты так со мною?» Дарит надежду, понимаешь, а потом…

«Потом» устроилось в кресле с альбомом, наполняет павильон раздражающим шорканием карандаша по бумаге. Мясник выглядит вдохновленным по самое не могу. Оно и видно, не каждый день бывших коллег разделывают под филейчики. Трагический вопль Плаксы: «О Рихард, ты ранен, у тебя кровь!» — заставил его разве что сбросить сюртук, ухмыльнуться с видом маньяка и произнести: «Опять не моя». Теперь вот рисует себе, а Плакса меж тем вся извздыхалась и извелась, мнет в пальцах листы с записями и пялится в профиль Мясника с зашкаливающей нежностью: облизала бы с головы до ног, была б возможность… фу.

— Ну, я же говорила, — вещаю обреченно, — ни один нормальный хищник на такое не позарится. Может, там вообще уже не нужно никого отлавливать. Ставлю твой кнут — бедная зверушка страдает несварением от одного его вида.

— Ну, не скажи, — тут же включается Конфетка, — по мне так если выбирать между всеми Нэйшами — Рихард как раз самый аппетитный. Разве что его оставили на потом…

— Бо-о-о-оги, — стонет из угла Принцесса, — шесть человек умерли, нам что, совсем нечем заняться? У нас хотя бы что-то есть?

Грызи сомкнула уста и отверзать не собирается. Пялится на рисующего Мясника. Расклад придётся давать мне.

— Что использует в основном клыки и когти — мы знали и так. Размер подтвердился: крупнее среднего алапарда. Тактика нападения — налет. Мгновенное появление на месте событий, удар, такое же быстрое отступление. По мозгам я бы сказала — поумнее многих законников. Слету укокошить эту шайку и не получить ни царапины…

Может, конечно, царапину он и получил, только вот на той поляне всё плавало в крови, где уж тут разберешься. Но в окрестностях я следов крови мортаха не нашла. Сколько-то кровушки Неясытей осталось на траве, на листах… Потом ушёл по деревьям, пришлось останавливать поиски.

Мне вообще немногое удалось рассмотреть, пока Крысолов оглашал окрестности возмущенными воплями и требовал убрать всех лишних и прочесать территорию. А то, что нашлось, и на помойку не годится. Мортах махнул длинными прыжками (места, где он спустился с дерева, я так и не увидела). Скользнул сквозь кусты, не останавливаясь ни на миг. В минуту, если не меньше, закончил с Неясытями. Развернулся. Зачем-то постоял у кустов, прежде чем шмыгнуть обратно.

И затерялся в лесу.

Сплошные вопросы.

— Моё мнение — мы по уши в навозе яприля. Он слишком явно преследует какие-то свои цели, слишком разумен, слишком…

— Совершенен, — шелестит Мясник, подается вперед и бросает на стол свой набросок.

Ко всем удивительностям сегодняшнего утра — это не схема уязвимых точек и не кто-нибудь в разрезе.

На карандашном рисунке — существо из детской книжки, с картинки. Из сказочки, где принцесса в розовых туфельках попадает в страну диковинных существ и встречает верного пушистого друга. Четыре пухлые лапы, как у котят, созданы, чтобы играть с клубочком. Вытянутая мордочка лукаво наклонена, обрамлена бакенбардами, круглые ушки аккуратно прижаты. Горят в прищуре глаза-миндалинки. Тело создано для воздушных прыжков, безупречно изящно. На хвосте — внушительная кисточка: щекотать нос хозяину.

Прелесть какая.

— Красота, — Его Светлость с трудом сдерживает смех. — Жду не дождусь, когда мы предъявим это охотникам.

— Мило, — воркует Конфетка. — Рихард, дорогой, тебе не приходило в голову художником сделаться?

— Боженьки, — выдает Пухлик, почему-то не разделяя общих восторгов.

Грызи морщит лоб, рассматривая набросок. Набросок ей не нравится.

— Окрас? — бросает она, постукивая пальцем по прорисованным на шкуре полосам.

— Доминирующий темно-зеленый, с вкраплениями серебристого и черного. Глаза — я бы сказал, золотистые. Такой, знаете ли, необычный цвет.

— Ты и глаза рассмотрел?

— Ну, мы же оставались наедине какое-то время. Точнее, мы оставались наедине, пока не появились вы.

Сладкие мгновения, наверняка. Двое убийц нашли друг друга.

Грызи уже подхватила командный тон и теперь прессует Мясника вовсю.

— Броня?

— Отсутствует. Шерсть, однако, какая-то странная. Крайне плотная с виду. Думаю, способна ослабить удар почти любого оружия.

Звучит как-то знакомо. Как-то отдаленно и неприятно знакомо. Неудивительно, что начальство хмурится вдвое против прежнего. Следующую фразу Гриз выпихивает из себя едва ли не силком.

— Ты не заметил, она пользуется чем-нибудь, кроме когтей и клыков?

Мясник тут же вскидывает брови и выдает одну из особенно омерзительных ухмылочек.

— «Она»? Госпожа Арделл, неужели вы все же догадываетесь…

— Заметил или нет?

Нэйш откидывается в кресле и смакует воспоминания.

— Пако. Получил удар хвостом, очень грамотный, продуманный… В момент удара из утолщения выдвигаются острые костяные пластины, — карандаш делает пару движений, и кисточка на хвосте Пришлого начинает смотреться совсем не так безобидно. — По меньшей мере с пядь каждая. Чудный механизм.

Гриз прикусывает губу и явно глотает какое-то ругательство.

— Уязвимые точки?

— О, за ними дело не станет, — Мясник с плохо скрытой нежностью рассматривает набросок. — Глаза, затылок, горло. Думаю, в обычном понимании она вполне уязвима, вот только дело в том, чтобы успеть за ней, госпожа Арделл. А это невозможно.

Конфетка трет лоб и шепчет Пухлику: «Сейчас он заведет свою песенку об идеальном убийце, хочешь противорвотное?»

— Шесть прыжков — шесть ударов — шесть смертей, — вид у Мясника такой, будто он нарвался на редкий вид бабочки, — Неясыти были в боевой готовности. Я бы сказал — в повышенной, потому что…

— Они ведь целились в тебя, так? — подает трепещущий голосок Плакса, поощряется кивком и становится ярко-алой до конца дня.

— Именно поэтому, хм. Как минимум старый Тренес и Коста — серьезные бойцы, а при поддержке остальных, вшестером… Арбалет, два серьезных мага, три атархэ, да… И все же они не успели. Никто из них. Пестрый успел выпустить один болт, в момент ее атаки — но не сумел попасть. Остальные, впрочем, тоже промахнулись. Она словно знала, кто как будет бить, предугадывала их движения, ощущала уязвимости, а ее скорость…

Мурену ему в глотку, он этак еще в любви тут признается. Грызи, видно, и сама так думает, потому что подает голос:

— У Неясытей был «панцирь»?

— Коста. Ее задачей было в основном прикрытие воздухом.

— Она успела выставить щиты?

— О, она успела, — Мясник прямо-таки сияет. — И сделала это грамотно: не стала закрывать остальных и защитила только себя, всеми силами. Насколько я могу судить, именно поэтому она дожила до вашего прихода. А ведь ей достался всего один удар.

Не хотела бы я проверить силу такого удара.

— Так что ж ты не попробовал? — говорю. — Или чересчур уж залюбовался?

— Это было… довольно захватывающе, — откликается Нэйш преспокойно. — Правда, основная причина не в этом.

— В том, что ты проникся совершенством бестии и стал столбом?

Нэйш не отвечает, водит пальцем по губам и отсутствующе ухмыляется.

— Мел… — начинает Грызи тихо, предупреждающе. Ага, сейчас.

— Или бился в экстазе от картинки, которую увидел?

Мясник покачивает головой, как бы говоря «Ну, почти угадала».

— А, стой. Ручки-ножки задрожали самому сунуться?

— Чисто теоретически, — вызывает пламя на себя Пухлик, — у него вроде как в этот момент оружия не было.

Ждет, наверное, пока все восславят его догадливость, но что-то никто не торопится. Плакса вообще занята: задыхается от ужаса, воображая, что от Мясника могли остаться такие же ошметки, как от его бывшей команды.

— Хотите сказать — мортах не атаковал поэтому? — Принцесса хмурится, ерошит волосы, потом начинает загибать пальцы. — Постойте-постойте… с тем студентом, Мертом — он убил, того, у кого был меч. И пощадил второго. Дэалон Рэк-Хоргли был вооружён и атаковал бестию. Но магистр Харроу? У него при себе и оружия-то не было — только трость.

— Магистр Харроу совершил убийство. Скорее всего — у неё на глазах. И если учесть то, на что она должна быть нацелена…

Грызи ловит наши взгляды. Тычет пальцем в рисунок Нэйша.

— Это — кхорта. Один из наиболее сильных видов мортахов. И двенадцатая из кошачьих мортахов — поскольку ни в одном источнике не упоминалось, как она выглядит, а рисунки неточны. И нет, это не идеальный убийца. Идеальный защитник. В древности подобных сущностей вызывали для защиты возможного Главы Рода или королевского наследника. Во время войн или магических конфликтов. Кхорта практически неуязвима для магии Печати, обычных видов оружия, ядов и даже отдельных артефактов.

Пухлик выдаёт уважительный фырк. И Грызи договаривает мрачно:

— Вообще-то, она считается не только одним из самых сильных мортахов. Ещё самым дружелюбным и верным, если так можно выразиться. И наиболее благородным. Защитником тех, кто слаб.

Я и не сомневалась, что зверушка — диво как хороша. Разве что одну Неясыть не добила.

Грызи пересказывает свою встречу с наставником Моргойла. И всю эту муть насчёт того, что Харроу боялся ордена Мантико. Отличные шуточки у местных студентов, залюбуешься.

А под черепной крышечкой Рыцаря Морковки идёт инвентаризация библиотеки Драккантов.

— Кхорта… да, конечно, но… но он же не мог!

Столик в углу, на который Морковка убрался подальше от Мясника, угрожающе потрескивает. Мерно считаю скррр-скррр-скрр, пока Янист поясняет, почему Чокнутый Магистр ну никак не мог призвать именно кхорту. Потому что все книги по мортахам созданы вир знает когда, в Тёмные века после Прихода вод. А веке в одиннадцатом-двенадцатом эти ритуалы попали под запрет, и книги стали уничтожаться, потому что Шестая Кормчая вознамерилась приравнять мортахов к демонам. Точно так же, как запретила фамильяров. Логику, в общем, можно понять: «Мы не знаем, откуда эти твари вылезают и что за формулы их заставляют повиноваться, и вы вообще видали — что пять последних сделали?!»

Морковка и об этом говорит — что мастерство магов начало ослабевать, тонкости в формулах материализаций начали забываться. Из-за этого мортахи начали творить дичь — потому что им только дай за себя решить, как лучше выполнить задачу.

А ещё некоторые маги начали кончать с собой — потому что якобы от этого мортах обретал особые силы и крошил противников до последнего. А ещё…

Да, а ещё начались жертвоприношения.

Скрр, скррр, скррр, трррррах!

Это не выдержал столик. Я его понимаю. Когда сира Рыжевласку несёт — выдержать могут камни и Грызи. У меня есть опыт, но нет терпения. Прямо спрашиваю — что он имел в виду.

— Каким образом Харроу вызвал именно кхорту, — придушенно доносится из угла. — То есть, он же не мог её вызвать правильно. Формулы отсутствуют. И ему нужно было бы совершенно запредельное количество энергии. Например, как если бы…

— … он вызвал молнию, а потом ещё жахнул студента тростью по башке?

— Мел, милушка, жахнуть по башке не тянет на кровавое жертвоприношение. Обрядовое тем более. Нужен алтарь, особые борозды для запитки, знаки кровных обрядов…

Конфетке-то конечно виднее, если учесть все эти слухи про нойя и их кроваволунные алтари.

Морковка грохочет останками столика в углу. Одновременно добавляя своё ценное мнение о том, что кхорту вызвали неправильно и ориентировали на убийство из-за неверной формулы.

Грызи, вперившись в Нэйшевский рисунок, возражает в том духе, что Чокнутый Магистр был помешан именно на кхорте. Так и собирался — вызвать «лучшую из них, благороднейшую из них». Стало быть, какие-то возможности для этого у него были. Всё это грозит перейти в научный диспут, какими сейчас местное профессорьё занято.

Почти не удивляюсь, когда слышу за дверью Оттоуг. Пучеглазая, небось, унюхала привычные флюиды.

Постучав и шагнув за порог, она пучит глаза ещё больше. Ну. Пухлик потребляет бутерброд-разорвирот — дорвался во время лекции Морковки. Сам Морковка красный и ползёт на четвереньках, выбираясь из обломков столика в углу. Плакса пускает слюни на отмороженно ухмыляющегося Мясника. Конфетка связывает из разноцветных ниток амулет, похожий на куколку. Грызи пялится в рисунок. Я чищу духовую трубку.

— Я… невовремя? — логично спрашивает Пучеглазая. Учёная спесь с неё смылась, так что магистр серовата. К груди притискает здоровый и ветхий том и ещё тетради поменьше. Наверняка всё, что утащила с башни. А может, и прихватила из личных покоев Харроу. Грызи сверлит глазами весь этот груз.

— Ещё и как. Вам нужно было пораньше явиться.

— Я… не могла предвидеть, что дойдёт до такого. Смерть мальчика-горца… мне сообщили не так давно, ночью я работала в дальних корпусах, где не потревожат. И эти Неясыти. Я не думала, что их всех… Поймите — я хотела защитить честь Академии, её репутацию. Полагала, что смогу разобраться и решить проблему…

Пучеглазая какое-то время несёт бессвязный бред. Из которого следует, что она раскаивается и не хотела. И вообще, сначала думала изучать существо, а потом всё исправить. После резкого окрика Грызи начинает рассказывать по порядку.

…молнии сверкали ярко, опоясывали извивами небо. И детектор магии — улучшенная разработка, проект с коллегой из Мастерграда — вздрогнул и взвыл на всю лабораторию. Цикл опытов пришлось завершить — и она выглянула в низенькое, вровень с полом окошко, и краем глаза увидела, как на старой башне практик вспыхнуло синее свечение.

— Моим долгом было проверить это. Временами студенты проводят рискованные эксперименты и пытаются использовать башни как концентраторы магии. Были случаи… в общем, это может быть крайне опасно. И поскольку позвать коллег-мужчин в таком деле — заведомая глупость…

…она шла одна, шуршал плащ по траве. А в воздухе был растворён запах свежести, молнии — и странный, дикий, пронзительный, будоражащий аромат.

Дверь башни была открыта. Она прислушалась раз, другой — и поднялась. Откинула люк, на всякий случай выставив перед собой щит — не шибануло бы магией от неудачного эксперимента.

На башне остывал контур материализации. Лежали книги, артефакты, поваленные подсвечники.

Не было живых.

— Этот мальчик, Ларсо, лежал с разбитой головой, рядом — окровавленная трость Ардьена Харроу. И тело самого Харроу в отдалении. Вы понимаете, я не могла допустить дознания. Запрещённый эксперимент, проводят магистр и студент. Магистр убивает студента. Это было бы подарком для тех, кто хочет отстранения ректора Мелехинта. Они бы его сместили, перегрызлись бы за его место, и кто бы ни победил… да, они вышвырнули бы меня. Я всю жизнь добивалась степени магистра. Вам не понять, через что приходится проходить, когда…

Точно-точно, нам тут всем жизнь мёдом кажется, ты одна угнетённая, женщина-учёный. Что там дальше?

— Доб служит при прозекторской много лет. Умеет хранить тайны. Я обещала ему денег. Нужно было действовать быстро — убрать саму башню, и… тела. Нужно было что-то сделать с телами, чтобы их не связали между собой. Я тогда не знала про третью смерть.

Помощником был служка из прозекторской (Пухлик бормочет про Воздушный Дар и про перевёрнутые блинчики). С сильным Даром Воздуха, как у самой Оттоуг. Она доверила ему убраться, а сама забрала и спрятала книги. Тело Харроу отволокли тоже на двоих: этот Доб пёр своим Даром, а Оттоуг прокладывала ему и себе воздушную дорожку под ногами — чтоб следов не осталось. Вот я ничего и не чуяла и не видела. Разве что тащили напрямик и второпях, так что в одном месте спрямили и проломили кусты.

— Но нас едва не заметил садовник. Видимо, увидел силуэт в кустах, крикнул… пришлось быстро отступить к башне. Нужно было спрятать трость, убрать остатки артефактов и… второе тело.

Дальше ясно. Оттоуг схватилась за трость и оставшиеся артефакты, помощник довёл до ума башню. А садовник поднял шум, люди ломанулись с разных сторон, так что старина Добби скинул студента с вершины башни. И сказал себе, что труд закончен, денежки заработаны, и вообще — он свободен.

— После, когда явились вы обыскивать окрестности, я подумала, что в личных комнатах Ардьена Харроу тоже может что-нибудь быть. В любом случае, нужно было уничтожить связь между ним и студентом Ларсо.

Пучеглазая колеблется. Покалывает каждого иголкой взгляда (Плакса попискивает). Сейчас выдаст секрет. Самую распостыдную тайну.

— Также я хотела найти что-нибудь, что прояснило бы это.

Ветхий и здоровенный том сейчас рассыплется, смердит кровью, дрянными тайнами и кожей, пропитанной особыми «зельями долголетия». И языком жрецов. Морковка подтянулся, кончиком пальца благоговейно трогает, сейчас от умиления заплачет: небось, и в коллекции моего папаши такого не видал.

— Пятый или шестой век, о Единый!

— «Практики материализации» начала шестого века. Крайне ценный сборник. Невообразимо опасный. Не представляю, где Ардьен Харроу мог добыть…

— Вероятно, где-то в тайниках своего наставника Монтеррайна, — сквозь зубы замечает Грызи. А я припоминаю, как Репей рассказывал про Чокнутого Магистра — мол, он пропадал и где-то шатался, потом возвращался с таинственным видом. Небось, по бывшему поместью наставничка и шатался — искал сокровенное.

Морковка благоговейно трясётся с фолиантом в руках, а Оттоуг теперь потрясает остальными сокровищами.

— Вот эту тетрадь я отыскала в личных покоях Харроу. Это что-то вроде дневника. Здесь его философские выкладки, опасения, записи о расчётах. Насколько я поняла, он был в полной уверенности, что его преследуют.

Короткий выдох. Опять метает взгляды, от которых ёрзает и пищит Плакса. Сейчас наподдаст под дых банальностью.

— Коллега Харроу был сумасшедшим.

Недоуменно оглядывает наши физиономии. У всех, даже у Плаксы, вежливое изумление. «А ты что, не в курсе была, что ли?!»

В толстенном и растрёпанном дневнике Чокнутого Магистра обнаруживается бездна многоточий, восклицательных знаков и заглавных букв. Море дрожащеручных «Они идут за мной!» И обильные жалобы на таинственное «М», «которое преследует повсюду», и «Они знают, они здесь», и «тот, в башне, — с ними». И куча слезливых жалоб на завистников.

Оттоуг повествует, а я тем временем листаю, просматривая с помощью Дара. Харроу нечасто писал в этой тетрадочке — когда накатит. «Моя Величайшая Система»… «Идея Совершенной Гармонии…», «не дано понять обывателям» — ещё один придурок вообразил, что знает, как обустроить мир. Сам обалдел от глубины своей гениальности. И посчитал, что его якобы открытие кому-то нужно. «Они его не получат…», «гнусные завистники», «коллеги-ничтожества, даже не представляют, с кем они ходят по одному коридору», «Они Следят за мной, я Знаю». Хорошие здесь у студентов розыгрыши. Загнали без того Чокнутого Магистра в паранойю, и идея мортаха замаячила всё явственнее. Вот имечко Монтеррайна. С завитушками, повторённое через всю страницу. И многословные сопливые рассуждения о том, что «участь наставника ужасна, и его ошибки происходят от недалёкости». И — «лишь одна достойна защищать Идею — лучшая из них, благороднейшая из них».

Потом куча страниц об «изысканиях» — сперва он искал кхорту и возможности её призвать в своих источниках. Не нашёл ничего серьёзного, двинул разыскивать тайнички наставника. Тут пара записей насчёт «Книги нет!» И паника, что «похитили те, кто СЛЕДИЛ»! А вот он обнаружил том. И случился затык.

— Ардьен Харроу не был экспертом по акантанту. Несмотря на то что преподавал исторические дисциплины. Коллеги много раз поправляли его в статьях.

«Подлые завистники», — уточняет Харроу нежелание идти к коллегам за консультациями. «Вероятно, многие — в заговоре с М».

— Кроме того, книга написана чудовищно архаичным языком, очень путано. И крайне метафорично — но для тех времён такое нормально, тогда трактаты могли излагаться поэмами. Всё дело в том, что писалось это для посвящённых, тогда некоторые моменты в обряде материализации разумелись сами собой. К тому же для вызова мортаха требуется огромное количество энергии, а Дар Воздуха у Ардьена Харроу был не слишком выраженным.

Интересно бы знать, почему Магов Воздуха вечно несёт в Академию. Вокруг от них не продохнуть. Харроу, этот Ларсо, профессор Мантико, Пучеглазая и её помощничек из прозекторской… И Моргойл туда же — мёдом, что ли, намазано?

В общем, Чокнутый Магистр понял, что сам не справится. В дневнике куча фамилий студентов. Рядом характеристики типа «слабый Дар», «проговорится», «М», «вероятно, шпион ректориума», «шпион Ш.», «глупец», «нет знания языка». Ясно, подбирал марионетку.

И подобрал.

— А эти две тетради я подобрала на крыше вместе с книгой. Здесь переводы, разработки формул, примечания. Одна из них — Харроу, но записи беспорядочные и большей части скопированы с другой тетради. Здесь вёл записи Оуэн Ларсо.

Тот самый, который со временем стал бы очень хорошим учёным. Только увлекался сильно — так ведь про него говорил Моргойлу этот самый профессор Мантико?

Вот и увлёкся. Купился на возможность поэкспериментировать и вызвать что-то невиданное. С целью пронаблюдать и изучить. Чокнутый Магистр называет его в дневнике «помощник» и отзывается презрительно: «По счастью, не задаёт лишних вопросов…», «Слишком недалёк, чтобы быть с М…», «Одарён в отдельных областях, но не видит картины в целом…»

На сухом, угловатом лице Пучеглазой − судорожный румянец открывателя. В глазах научная страсть.

— …знала, что Ларсо — одарённый студент, но не подозревала — насколько. Работа, которую он проделал в одиночку… а зная Ардьена Харроу — тот скорее мешал, чем помогал… это невероятно. Он перевёл то, что касалось мортахов, соединил разрозненные фразы из разных глав и абзацев, просчитал распределение энергии в контуре материализации…

Умничка, возьми пирожок в Вечной Пустоши, идиот паршивый.

— Ради чего? — недоумевает Его Светлость, отрываясь от драгоценнейшего фолианта. — Вызвать мощнейшего из мортахов и отдать его в руки такого человека как Харроу… Единый — во имя чего?!

— Во имя науки! Вам не понять! — пафосом на пафос отвечает Пучеглазая. Пухлик, благополучно допихавший в себя уже второй бутерброд, явно подумывает над рвотными позывами.

— Куда уж нам, — холодно отзывается Грызи, которая по одержимости Ребенком Энкера может соревноваться разом со всеми чокнутыми магистрами. — Итак, студент Ларсо увлёкся идеей сделать немыслимое. Но гладко всё не пошло.

В дневнике появляются кляксы. Буквы толстые, с нажимом: «Провал!» Ни в первый, ни во второй раз эксперимент не удался, так что пришлось походить в лекарскую, попить восстанавливающих эликсиров. Дальше — «Прорыв!» «И у ограниченных людей возникают гениальные идеи» — и про башню практик. Значит, тут Гений придумал, как включить в контур материализации кристалл на башне. И как запитать его от молнии. Но вот раздражённое: «Помощник замедляет процесс!», «Мы теряем время из-за глупостей!» И какого-то вира куча ругательств в сторону бессмысленной лингвистики.

— Насколько я поняла из всех этих записей — для вызова мортаха нужно комбинировать несколько формул. Формула общего призыва. Формула воззвания к виду — если призываешь мортаха определённого вида. Формула цели. Формула привязки. И в некоторых случаях… части формул, то есть части обряда можно опустить.

Открытие, тоже. Это всего-то навсего Полный и Неполный обряды. Это со всеми основными обрядами так. Вступление в Род, принятие Прав Главы. Полный и Неполный Брачный, опять же.

— Монтеррайн проводил неполные обряды призыва, — хрипловато замечает Грызи. — Во всяком случае это многое объясняет.

Пухлик кивает так, будто с некоторых пор он эксперт по мортахам. Под пальцами у меня прыгают и извиваются жирные восклицательные знаки. «Бессмысленные поиски!!!» «Ведь мы уже нашли формулу!» И жалобы на Оуэна Ларсо. Который погрузился в глубины глубин и желает непременно выяснить «архаичные детали, не имеющие значения». Хотя формулу для материализации кхорты раздобыли, формула цели тоже есть — стало быть, всё, можно вызывать.

— Оуэн Ларсо работал над формулой привязки. Обозначающей нацеленность кхорты на защиту конкретного человека. Для кхорты эта формула выглядит особым образом — и Оуэна что-то не устраивало в ней. Вот здесь появляется слово на древнем акантанте — «пайэмар» — много раз, подчёркнуто и со всевозможными толкованиями.

— Избранный, — переводит Морковка, малость запнувшись. — Это распространённое понятие в акантанте. Его содержат молитвы, легенды. То есть цель мортаха — «Защитить Избранного?» А как обозначается Избранный?

— Указка. Транспарант. Магическая подсветка, — загибает пальцы Пухлик. — Ну, или можно обвести мелом его силуэт.

Пучеглазая пялится на Гроски раздражённо.

— Избранный в конце переступает круг призыва, оказывается включённым в заклинание. И мортах выказывает ему покорность. Тут не указано, каким способом — или же древний извод акантанта слишком…

— Постойте… погодите, — Морковка поднимает ладони. — А почему мы вообще предполагаем, что мортахи воспринимают формулы лишь на древнем изводе? Язык менялся, слова обрастали новыми значениями, и получается, что значение формул в таком случае тоже могло искажаться.

— Вы мыслите как учёный, — сухой комплимент от Пучеглазой. — И как Оуэн Ларсо. Он шёл именно в этом направлении. Пытаясь отследить полисемию слова «пайэмар» в диахроническом аспекте… кхм… на протяжении времени. А также переносные значения, которое слово приобрело за века.

Гений озаботился деталями. А Чокнутого Магистра это раздражало. Восклицательные знаки прыгают, пляшут, орут. «Нет времени!» «Осознанное промедление?!!!» «Неужели помощник — с М!!!» Подозревать, значит, стал. Может, за это и убил… хотя нет, не за это — вот запись о том, что «Доводы рассудка услышаны! Триумф скоро!!!» И косая приписка: «Скоро — полная безопасность…»

Надавил на студента, а может, тот сам устал копаться в словарях. Решил, что обряд можно проводить. И провёл.

— Мы не можем представить, что именно случилось на башне позавчера вечером. Однако можем предположить, что Оуэн Ларсо не просто так беспокоился из-за формулы привязки. В конце он пишет: «Финальная формула, уточнить» — но после ставит вопросительный знак. Также в его записях много раз повторяется знак Парадокса Включённости — полагаю, Ларсо работал над ним ещё до того, как к нему обратился Харроу…

Пучеглазая озирает собрание, как учительница — нерадивых учеников. Не подготовились, азов не знают, выпороть бы!

— Парадокс Включённости — теоретико-практико-философский вопрос о том, насколько создающий обряд является частью этого обряда. Имеется несколько разнообразных теорий — например, Теория Отстранённости Созидающего, однако ни одна теория полностью не описывает парадокс и ни одна теория…

Учёнишкам только дай шанс — закопают тебя по уши в парадоксы, аксиомы, теоремы и вир знает, во что. Пухлик тоже это понимает. Пробует вернуть Оттоуг в стойло:

— Как, говорите, может ещё переводиться это самое «Избранный»?

— «Тот, кого избрали», — отвечает внезапно Мясник. И ухмыляется под негодующее научное «ко-ко-ко, есть масса других значений, и вообще, там разветвлённая полисемия».

— А это разве не одно и то же?!

— Нет, Лайл, — это Грызи, тихо. — Не одно и то же.

Холодок спускается по хребту и входит в ладонь. Так, будто бегу по следу, соединяя между собой краски, запахи, звуки.

«Кхорта» — бирюзово-шерстистое, пахнет молнией и незнакомым, нездешним, диким. Зверем, который — больше, чем зверь, благороднейшая из мортахов, вызванная из другого мира, притащенная сюда, в круг материализации… чьими силами?

Того, кто проводил обряд. Кто просчитывал формулы? Кто контролировал энергию, вливал в знаки свой Дар, читал из тетради? Кто был гением — настоящим гением, способным вызвать кхорту, а не каким-то там чокнутым магистром, ждавшим в сторонке?

«Помощник», — брезгливо смотрит со страниц дневничка.

«Þåĵemar»…

Синее свечение избранности. С запахом молнии. «Защити Избранного», «Защити того, кого изберёшь», — и последняя строка не нужна, потому что ясно же, кого избрать; он прямо здесь: тот, что уже включил в себя в обряд, когда начал создавать его. Тот, что не переступал магического круга, но создал его и держал магией — и потому уже его часть…

Парадокс Включённости, который хотел решить Гений. Настолько хотел, что ввязался в не до конца просчитанный эксперимент.

И выяснил истину, когда больше-чем-зверь выбрал его и перед ним склонился. Не дожидаясь последней формулы, указующей Избранного.

— Обряд был слишком завязан на Оуэна Ларсо. Не постигаю, как Харроу мог не понять этого. Впрочем, он был недалёким, и к тому же, его безумие…

— Наблюдал за наставником, — просто говорит Грызи. — В других обрядах. Не понимая, насколько они проще, чем тот, на который решились они.

Мортах исключительной силы. Не просчитанный до конца обряд. Клятая лингвистика и Парадокс Включённости. Это ударило всё сразу. Может, Гений бы успел ещё это исправить. Он же не зря был Гений.

Только ему не дали. Потому что Чокнутый Магистр не зря был Чокнутым.

— Он подумал, что обряд не завершён, — говорит Морковка в жутковатой тишине. — Что если… устранить проводящего, занять его место, выполнить последнюю формулу…

То кхорта переключится на него. Его сочтёт своим Избранным.

Харроу стоял в центре — готовился круг переступать. Ларсо сбоку и в отдалении — проводил обряд. Может, ещё успел увидеть, как на него несётся магистр с поднятой тростью. А может, был погружён в обряд и не успел.

Вонючий клоп-магистр разбил ему голову. Потом думал было подхватить тетрадь, которую начало заливать кровью.

И из круга на него прыгнула кхорта. Верная кодексу. Верная формуле.

«Защитить того, кого избрала».

Но…

— Невыполненный кодекс, — тихо роняет Гриз. — Она потеряла избранного. Не смогла защитить. Для мортахов это мучение. Значит, потом она начала искать поблизости тех, кто нуждается в защите. Ограничив для себя территорию…

Потому что призывали же сюда, стало быть, новый Избранный тоже должен быть здесь. Морковка вон шепчет, что как раз это не странно — в призывах мортахов часто есть территориальные ограничения.

— …и посчитав оружие знаком агрессора.

Пучеглазая и Морковка незамедлительно грызутся по этому поводу. Он утверждает, что формула не была завершена и конкретизирована — мол, не сказано, что защищать именно от всего, потому и привязка к оружию. Пучеглазая мечет сложные термины, наподобие «орудиенаправленность» и «инструментальная опосредованность». Мол, для мортаха такое вообще нормально — принимать за угрозу всякие там мечи-кинжалы-стрелы, а для всего остального нужны «дополнительные понятийные настройки».

— Боженьки, а можно уточнить? — конкретный Пухлик отряхивает пальцы от крошек и начинает их загибать. — Зверушка хочет спасать невинных. Потому мочит всех, кто с оружием. Всё это из-за сбившихся при материализации настроек и незаконченной формулы. Вопрос — как долго она может этим заниматься?

Морковка и Пучеглазая одинаково неловко пожимают плечами. Мол, простите, кажись, вечность. Ко времени-то мортах не привязан. Он теперь даже в свой мир вернуться не может, потому что кодекс не выполнить!

— Пока не найдёт того самого, — подаёт голос Грызи, отнимая пальцы от висков. — Там… когда я пыталась связаться с кхортой… удалось уловить, что она ищет.

Своего нового Избранного.

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

— Ты знал? Когда оставлял дарт? Что она рядом. Что агрессирует на оружие.

— Я вообще-то предупредил их. Лайл может подтвердить.

— Это не ответ — ты знал?

— Откуда, аталия?

Голубоватый лёд в глазах — насколько прочный? Ступишь — раздастся потрескивание, поскользнёшься — провалишься в бездонь. Поставишь ногу, как ненадёжное слово…

— Ты читаешь знаки чуть хуже меня.

— Ты слишком высокого мнения о моих способностях.

— Запах, звук, другие приметы…

— Например, какие? — Она соскальзывает, катится, как в детстве, по похрустывающему ледку, взмахивает руками, и трещины ползут из-под ног, беда, если откроются…

— Почему ты оставил дарт?

— Они были настроены серьёзно. Это тоже может подтвердить Лайл, которому они угрожали. Или Гроски теперь в немилости, ты ему не доверяешь? Задание найти Лортена, конечно, лучше, чем то, что досталось Мел и Олкесту, но тоже довольно…

Они с Нэйшем стоят в холле главного корпуса. Холл переполнен величием и символами. Статуи идут полукругом, словно в храме. Вырастая из отделанных мрамором стен.

Мечник и Целительница — рука к руке: наносящий раны меч опущен, поверх него легла целящая длань. Символ Таррахоры Сияющей — и нейтралитета Академии в Братских войнах. Неподчинения ни Айлору, ни Вейгорду.

Изваяние Камня на пяти серебристых плитах, сложенных одна на другую — серебристая фигура в вуали высится за Камнем, на котором — не одна детская ладонь, но многие Печати. Символ единства Магии под покровом Кормчей.

Огромный феникс распростёр крылья, подсвечен тёплым оранжевым светом. Символ чистоты, честности, перерождения в иное качество.

Учёный, держащий на одной ладони звезду, на второй — бесконечный свиток, который теряется где-то в складках мантии. Ценность знаний.

Дракон на пирамиде из книг — напоминание о том, что дарованными знаниями нужно пользоваться с осторожностью.

Шестое изваяние — гигантская клепсидра-фонтан. Верхняя чаша всегда наполовину полна. Стекает тоненькая струйка во вторую чашу — всегда наполовину пустую.

Символ вечности. Лживый символ. То, что тебе осталось, никогда не уравновешивает то, что утекло.

Времени всегда не хватает.

Гриз пробегает бесконечный список дел в мыслях. Охотники убраны с территории, ещё после инцидента с Неясытями. Янист и Мел должны донести до них основные факты и попытаться втолковать: нужно оставить оружие. Лайл займётся оповещением окрестных торговцев, а заодно поисками загулявшего Лортена. Пока Оттоуг просвещает научную братию, а профессор Мантико и юный Моргойл пытаются вызнать — как можно удержать кхорту, утратившую ориентиры. До того, как она в поисках своего избранника начнёт рваться в здания Академии.

Время, злорадно побулькивая, струится вон из клепсидры. Тербенно скоро перестанет выяснять ситуацию и начнёт принимать катастрофические решения. Арестовывать кого-нибудь. Или приглашать специалистов из Корпуса Закона для оцепления.

— Мы спешим, разве нет, — тихо произносит Нэйш. — И ты всё же не задаёшь настоящий вопрос. Тот, ради которого отослала мальчика. Может, стоило придумать ему более правдоподобное задание.

Если посмотреть на белую фигуру в пяти шагах вот так, прикрыв ресницы — она покажется ещё одной статуей, только и всего…

— Когда ты смотрел на это… когда ты понял, что происходит — а ты понял сразу же, не отрицай. Когда ты наблюдал за этим — чем тебе это казалось? Развлечением? Частью коллекции? Произведением искусства?

— Ты разве не должна испытывать облегчение от того, что это сделал не я?

Так почему не испытываю? Почему кажется, что грань — приблизилась и уже подрагивает под ногами, почему ощущаю на щеках весёлые укусы морозной воды, капли которой вылетают из-под трещин…

Почему мне кажется, что клепсидра с водой отливает алым?

— Я видела, как ты смотришь на агонию зверей. Теперь увидела, как смотришь на агонию людей.

— И считаешь это явлениями одного порядка.

— Ты мне скажи.

Насколько ты наслаждался этим. Насколько очарован этим. Болен этим.

Насколько тебе хочется посмотреть на это ещё раз.

Лёгкая улыбка выступает на лице устранителя. В глазах — две клепсидры с водой. Клепсидры вот-вот треснут, расплескав остатки времени. Капли-миги разрастаются, переполняются памятью. Прохладный холл между ней и белой статуей полнится шорохом простыней, медными бликами на обнажённых плечах, падением в бездну и в смерть... Потому что смерть и бездна сейчас стоят перед ней во плоти.

Бездна, смерть и безумие мягко ступают всё ближе и ближе. Касаются её волос длинными пальцами.

— А причина вопроса? Твоё беспокойство о будущем группы? Желание выяснить, когда я могу нарушить наш небольшой договор и что в таком случае делать? Или ты просто переживаешь, что… отдалившись от меня, начинаешь терять последние возможности меня сдерживать?

Сейчас он произнесёт имя Яниста, — думает Гриз со спокойствием грифона, угодившего в ловушку, из которой нет выхода. Трепыхаться уже бесполезно. Сейчас это прозвучит — и я отвечу, потому что промолчать не смогу.

Треск льда в ушах заглушает прошлое — звуки поцелуев, спадающих одежд, скольжения по коже.

Не заглушает торопливых, дробных шагов. И робко-недовольное покашливание. Это Уна, конечно, Уна, Аманда щебетала, что та напросилась вслед из тревоги за Нэйша и чтобы не оставаться одной с соседкой по комнате.

— Я… Аманда просила…

Взгляд девочки прикован к их с Нэйшем теням. Наверняка пыталась проследить — она это делает всё чаще. Поговорить с ней, что ли, или Аманду попросить… Вир побери, вот ещё дело. Хотя нет, список убавился на один пункт: Уна говорит, что Травники послушали уговоров Аманды. Расторгли контракт и убираются восвояси.

— Аманда… она сказала… ну, ей вернуться нужно. В питомник. Чтобы… там же Кани с вольерными…

Действительно, катастрофа. Девятеро, может, вызвать Кани сюда. Отвлечь Тербенно — она и без Печати справится.

Хотя наверняка ведь задерётся с охотниками или полезет смотреть на кхорту. А так — Аманда собиралась её припрячь как ассистентку в изготовлении особого хитрого некрозелья («Девочка сносно кромсает ингредиенты, медовая, и не боится самых неприятных из них»).

— Передай Аманде — я согласна, выдерну вас, если будет нужно.

Слабое движение несогласия — девочка хочет остаться. Присмотреть за своим идеалом. Который полностью ушёл в созерцание его и Гриз теней, наложившихся друг на друга.

И вот ещё шаги, на этот раз — вестники беды. Торопливый, спотыкающийся бег того, кто нёсся издалека, изо всех сил. Эгерт Моргойл вываливается в холл, едва не поскользнувшись на полу из золотистого мрамора.

— Гос… пожа Арделл, фух… хоть кто-то… Охотники на территории!

— К-какого… сколько?!

— В-все. Ну, то есть, наверное, все, потому что их больше нигде…

Эгерт отчаянно жестикулирует: кажется, его наставнику удалось нащупать способ изгнать кхорту обратно в её мир. Он хотел оповестить охотников и ковчежников одновременно, пошёл к аудитории, где охотники были размещены, не нашёл никого. Вообще никого.

— Они могли просто уйти?

— Я… ахх, магистра Дарпи спросил — только Травники контракт расторгли и предупредили об отбытии. Но это они ещё до объявления награды…

— Что?!

— Да, магистр Дарпи сказал — предложение Кеервиста. Тысяча золотниц тому, кто поймает кхорту в течение суток.

— Бо-о-оги…

Капканщики, Летящие Лезвия, Гуоттерби, Лин Жезлоразящий со свитой. М-м-антикора жри, куда ж они…

— Там же должны быть Мел и Янист.

Эгерт, держась за бок, качает головой.

— Уборщик один говорил — эти, с Лезвиями летящими… куда-то в нижний парк, через боковую дверь.

Ноги напрягаются — в бег… стоять, нельзя, ты не знаешь, где они. Не знаешь даже — за кем рванули Мел и Янист. И почему рванули, останавливать?

— Уна. Можешь отсюда глянуть тени на территории парка? Нужны скопления людей.

— Я… я не знаю, тут… большое всё такое… и… и день…

Уна мнется, поглядывает на Нэйша и краснеет. Гриз испепеляет устранителя взглядом, готовая дать ему настоящего пинка.

— Пожалуйста? — наконец произносит тот. Скользнув по девочке почти невидящим взглядом — но ей хватает. Сноходец находит место в тени дракона-книгочея. Что-то шепчет, выполняет пассы — и явно думает об одном устранителе больше, чем о деле, потому что срывается, подрагивает пальцами и смотрит в пространство уж слишком мечтательно.

В речь из потустороннего шелеста "ходящей во снах и тенях" прорывается её обычный запинающийся голос.

— Это двор, и в нём клубок теней. Они тревожные, беспокойные. Это… внутренний двор, но там переходы, и я не знаю, где точно… И башня практик. Нет, это рядом с башней практик. Где заросшая аллея, и деревья сплетают тени с кустами. Там есть живые тени — и они прячутся среди древесных теней. И дальше, в нижнем парке… там слишком много теней, и одна… быстрая, которая ищет… а люди там, где зверинец, там рядом, и ещё дальше, дальше, туда…

На нижнем парке голос у неё слабеет, угасает. Сноходец и Тенеходец покачивается, готовая упасть — вдруг подхватит Нэйш.

Устранитель уже нырнул во тьму переходов, к одной из боковых дверей. На долю бедной Уны остаётся Эгерт Моргойл, которому всё равно не догнать ни Рихарда Нэйша, ни Гриз Арделл.

Коридоры раскрываются, разворачиваются, будто ходы диковинного логова. Гриз становится сквозняком, свистом кнута, летящим алапардом в Энкеров день — и чувствует, как не успевает. Чутьё варга говорит, что впереди — страшное.

Быстрее, быстрее… они выскакивают во внутренний двор. Там толпятся законники — наверное, группа Тербенно, — и несколько обеспокоенных родителей, которые проникли на территорию. Ложная тревога, дальше!

Та самая башня практик выглядит пустой, невинной. Вокруг никого. Инстинкт вопит о ловушке — где? Близко! Заросшая тёмная аллея, там — опасность, не для них, но для кого-то, чья фигура мелькает впереди, бесшумно движется по тёмной аллее.

— Стоять! Гуоттерби, стойте!!

Аллейн Гуоттерби замирает и делает мгновенный, инстинктивный рывок назад.

Едва слышный хрустальный звук. Словно задеты невидимые, невесомые струны. Свист чего-то страшного, бездушного, неразличимого в тенях. Насмешливый — «не ус-с-с-спеть…» Шесть мгновенных бликов пронизывают изгородь и дорожку насквозь.

Фигура охотника падает.

Отлетает, катится по заросшей дорожке шляпа.

Белизна слева — Нэйш молча сворачивает куда-то в заросли. Через которые, казалось бы, не пробиться.

Обманчивая тишь аллеи разрывается на части. Трещит от грубых воплей.

— Т-т-вою, живой, паскуда!

— Какого — отсроченный старт?!

— Настроили как надо!

— С девкой варжеской что делать?!

— Магией гаси, разберёмся!

«Не усс-с-с-спеете!» — насмешливо выпевает воздух в висках.

Достать чёрной петлёй мага Огня на излёте, уйти в перекат от удара холода, опоясать кнутом и его тоже. Неумелым, грубым ударам огня и воздуха не попасть по ней — обратившейся в тень. Удар Воздуха летит вслед — но слабый, смазанный, сразу же пропадает. Вскрик слева — и краем глаза Гриз видит, как в дальних кустах оседает на землю фигура мага. Фигура кажется окутанной слабыми следами тумана.

— С ней Нэйш!

Чушь, Рихард по другую сторону от дорожки, это не он. Это…

Ощущение Взгляда накрывает внезапно и остро, и Гриз даёт себе секунду — оглянуться. Уже зная, что никого не увидит.

Потом она направляется к Гуоттерби. С остальными из банды Вёрджила разберётся Нэйш. Вон в кустах уже кто-то скулит, что сдаётся.

А охотник-аристократ жив и не лежит без дела — пытается вылить заживляющее на распоротый бок.

— Как я так оплошал, — шипит сквозь зубы. — Благодарю, госпожа Арделл, очень своевременно. Я у вас в долгу до скончания времён.

Лезвие прошло вдоль правого бока. Глубокая рана, которая Гриз тут же прижимает тканью из сумки. Ещё заживляющего, кроветвор, укрепляющее…

— Мне, право, неловко. У меня свой набор зелий.

Гуоттерби силится говорить учтиво. Не морщится, прижимая рану поплотнее.

— Всегда считал, что все эти ловушки — варварство. Но это…

Артефакторные метатели лезвий, установлены в кустах. Замаскированы зеленью и напоминают здоровенные плоские валуны. Шесть плоских обоюдоострых лезвий, в два фута каждое, глубоко ушли в плоть деревьев, которым не посчастливилось оказаться на пути: три по одну сторону дорожки — три по другую.

Если бы на дорожке между ними оказался человек или зверь…

— Думаю, им хотелось со мной поквитаться… за наши разногласия. Знаете, они ведь организовали за вами слежку…

Ну, конечно, а мы не использовали «Злое ухо». К чему артефакты от прослушки, если и так собирались до всех доносить информацию? Да и когда в команде — Следопыт, у окна никто не подслушает. Вот только охотники обошлись без окна. Какое-то подслушивающее устройство, его соорудил безумный изобретатель Вёрджила — так говорит Гуоттерби. Так все узнали о кхорте и о том, что она ищет, кого бы защитить.

— Потом пришло известие об этой награде. Всех сорвало с мест… думаю, у каждого появился какого-то рода план. Я думал вас предупредить, потом почувствовал запах, понял — она близко…

Даже и сейчас. Металл заглушает, но не полностью — пряный, чуждый, будоражащий аромат. Близко. Где-то здесь — ходит: лёгкая, незримая, благородная.

Следит и ищет — кому помочь. Может, тем, кто ругается на разные голоса в кустах? Или тем, кто дёргается после парализации? Вот хрипло и неразборчиво рычит Вёрджил, вот слабый лепет кого-то тщедушного…

…нет, не избранные.

Аллейн Гуоттерби, благодарно кивнув, вытягивается на дорожке. Локтем прижимает рану, кровь из которой удалось остановить. Даже усы подкручивает. Невозмутимо договаривает: понял, что кхорта рядом, потому не стал доставать оружие. Помнил предупреждение. Решил найти остальных, потому что «не был уверен в их благоразумии». Услышал крик, шум возле башни. Направился на звук.

— Дальше вы спасли мне жизнь, госпожа Арделл. Если что-нибудь…

Гуоттерби замолкает, потому что из зарослей наконец появляется Нэйш. Всего с двумя трофеями: Вёрджила он тащит, намотав на руку ожерелье из клыков, а мелкого растрёпанного парня держит за шиворот.

— Сам сунулся… — рычит Вёрджил, у которого дёргается голова. — Этот — сам сунулся, ясно? Прям на дорожку полез, кто ж знал, что полезет.

— А крики здесь звучали по чистой случайности. И вы господина Гуоттерби, конечно, просто так не предупредили о ваших самострелах. Смотрящих не выставили, хотя обычно выставляете…

— Ничего не докажете, — выходит совсем сипло, потому что Нэйшу вздумалось затянуть поводок. — Отзови своего пса!

Растрёпанный парень хныкает себе под нос. Он же сдался. Да и вообще, никому не хотел навредить. Отсроченный старт на таком механизме… шесть лезвий, артефакторный спуск, произведение искусства…

Изобретатель Вёрджила, значит. Вот и Печать Мастера. Молодой какой-то. И он был порядком не в себе даже до знакомства с Нэйшем.

— Где остальные? Другие группы говорили что-нибудь о планах? Куда пошли?

— Т-тебя и твоего дружка нашпигую лезвиями, тв-в-варь вонюч…

Вёрджил сипит, хватается за горло — к удавке добавились длинные пальцы, сжимаются под подбородком. Шрамы выделяются яркими полосами на потемневшем лице, скособоченный нос обращается в сизую сливу. Потом главарь Летящих Лезвий оказывается лежащим на дорожке в тени разросшейся изгороди.

— Очнётся, — пренебрежительно отвечает Нэйш. — Просто у него будет болеть… что-нибудь.

Гуоттерби слабо фыркает с дорожки об эффективности методов.

А у Мастера истерика. Он раскачивается и сжимается, сидя на дорожке и уставившись на тёмную лужицу крови. Мальчишку рвёт формулами, просьбами, признаниями. Вперемешку.

— Я… скажу, скажу, я всё знаю, не трогайте! Скорость выброса — более шестидесяти… если мы возьмём коэффициент металла, учтём мощность пружин… Я слышал, эти, с жезлами, хотели искать своих, у них кто-то пропал, да-да! Балансировка лезвий должна быть выверена, и при взводе необходимо брать чуть выше! Они говорили про спектакль, они… вон туда, к зверинцу!! И они все… про ловушки, про избранных и ковчежников! Да, да, нужно точно взвести все шесть лезвий, обязательно произвести калибровку перед пуском! Два ниже — два выше — два посередине… Капканщики ушли дальше, к роще, они там… они первые шли, готовились, они хотели перехватить кого-то. Кто сыграет «роль», они так сказали. А Вёрджил приказал установить… взвести… пронизывающая сила чрезвычайно велика из-за скорости вымётывания… Они говорили все: пора решить, пора разобраться...

Мало времени. И без того сказал достаточно. Они все сделали одни и те же выводы — все они. Правильные выводы, в общем-то. О том, что кхорта не может не защитить. Будет спасать жертву.

Только вот Вёрджил решил заманить под свои самострелы Гуоттерби, надеясь, что кхорта клюнет, прыгнет вслед и окажется раненой или убитой. А остальные могли додуматься до другого. Скажем, притвориться жертвами, а агрессорами представить тех, с кем хочется поквитаться.

— Рихард…

Дыхание прерывается, инстинкт вопит уже вовсю, и крепость внутри ощетинивается копьями, стрелами: жильцы в опасности! Осада!

— Рихард… нижний парк, роща, Капканщики.

Нэйш небрежно роняет парнишку на землю — уже в отключке. И исчезает в тёмной зелени.

— Идите, госпожа Арделл, — выдыхает Гуоттерби. — Я подожду.

Она только дёргает головой — и окликает, потому что уже слышит торопливые шаги сзади.

— Эгерт!

Моргойл ускоряется и переходит на бег. Не так он и отстал — просто всё случилось слишком быстро.

— Эгерт, господин Гуоттерби ранен, нужно его внутрь перенести. Вызывай лекарей, предупреди Аманду — это нойя из нашей группы. И… найди законника Тербенно, скажи — для него есть работа.

Она дожидается кивка — и взвивается на ноги.

Обращаясь в вихрь.

ЛАЙЛ ГРОСКИ

Ладно, это было почти ожидаемо. Гриз приказала найти Лортена, и не мог же я думать, что это задание обернётся чем-то приятным. Пивопитием под прекрасные свиные сосиски на вертеле в одной из окрестных распивочных, к примеру.

То есть сосиски-то скворчали и располагающе благоухали мускатным орехом. Но похмельный Лортен к ним не прилагался. Обивать пороги остальных заведений пришлось как в худшем из кошмаров: вошёл — осмотрелся — ничего не попробовал — вышел. С отчаяния я даже сунулся в «Вертеп», получил предложение отведать овсянки на молоке и с изюмом и продолжал поиски с неявной тошнотой и плохими предчувствиями.

Грызун инстинкта вяло бултыхался в желчи. Временами поплакивал о том, что гулящее начальство теперь можно искать хоть где. Добро бы в каком-то из недалёких поместий — за карточной игрой или в будуаре милой вдовушки. А то вдруг ещё в самой Академии поблизости от симпатичных студенточек. Или, страшно сказать, Тербенно.

Не повязали нас с Нэйшем благодаря Гриз Арделл и магистру Дарпи. И немножко — благородной кхорте. Она настолько хорошо распотрошила Неясытей, что даже до Тербенно дошла несостоятельность версии «трое ковчежников грохнули шестерых охотников и потом обставили всё под нападение зверя». Правда, Крысолов перешёл к версии, по которой мы кхорту подманили и натравили… Но тут, как говаривал мой наставник в отделе, — удачи с доказательной базой.

Удалялся бравый законник с обещаниями взяться за нас всерьёз. Так что я бы не удивился, если бы он обнаружился в объятиях блудного Лортена. С попыткой выведать наши зловещие планы.

Во власти нехороших подозрений я прочесал верхний парк и попетлял по извилистым ходам здешних двориков. Раскланялся с командой Тербенно, которую уже успел с утра увидеть мельком и в работе. Занимательная такая группка, которую можно обозначить как «На тебе по роже, тем, что нам негоже». Настроены законнички были благодушно. Во всяком случае, с пониманием отнеслись к громким сетованиям: «Да у главы питомника точно шнырок в заднице, ну и где теперь искать этого шнырка и этого главу?!»

— Это… да, бывает, — протянул флегматичный крепыш с вислыми усами. А вертлявый-чернявый-молодой-горячий (похожий на нойя, ну или на бахнувшую странных зелий галку) громко заржал и оповестил, что у них те же проблемы. Но они видели какого-то, похмельного и странного, читал стихи невпопад, жаловался на ужасных женщин, пытался одолжить денег…

— О, так это наш. Куда, говорите, пошёл?

В нижний парк. Дальше осталось поднатужиться, натянуть на себя шкурку Лортена (растрёпанную, пропахшую ночными пирушками) и воспроизвести его путь.

«Ужасная женщина, конечно, ужасна, но вдруг там есть антипохмельное… или деньги», — вот вам первый тезис. «Кстати, а где этот Летний павильон?» — а вот и второй, потому что Лортен же не с нами заселялся. «Наплевать, где этот павильон, наверняка же кто-то будет возле местного зверинца» — хорошая похмельная логика, а ну-ка попробуем проверить версию… о-о, чёрт.

— Лайл, дружище! — заголосил Лортен. — Ты как раз ко времени!

Точно, самое время спросить: «Да что, во имя кишок яприля, тут происходит?!»

Потому что Лортен — на осенённой деревьями поляночке, вроде той, с которой Неясыти отбыли на тот свет. Внезапно радостный. И внезапно с немаленьким мечом. Которым он примеривается к пухлой рыжуле — поклоннице Нэйша из «Вертепа», как её там, Свейла? Свейла стоит на коленях и изо всех сил пытается изобразить то ли томность, то ли страх — но румяные щёки распирает каким-то секретиком. Секретик явно связан с Лином Жезлоразящим, который сидит тут же, на лёгком раскладном кресле, в тени здоровенного пальмового духолиста. И томно попивает из бокальчика что-то богемное, с вишенкой на дне.

Или, может, секретик в трёх парнях из свиты Лина Жезлоразящего. Которые расположились, уж конечно, случайно, — треугольником, в центре которого — Лортен и Свейла. И у каждого поклонничка Лина под рукой — жезл. Один им между делом поигрывает, второй скрывает под полой. А вон паренёк с лирой пытается скрыть в траве.

Так что я не стал совершать резких движений.

— Лортен, — сказал помягче, — ух ты, какой мечик. Не хочешь бросить?

— С какой стати, дружище?! Мы тут вообще-то репетируем. С моими друзьями, да! Ты точно о них слышал: это Лин Жезлоразящий, и мы с его ребятами очень славно этой ночью… хм-м-м, или это не с его ребятами…

Лортен беспечно почесал длинноватый нос. И принялся разливаться певчей тенною. О том, что вот, какие замечательные личности встречаются в этой унылой, скорбной Академии, полной бесчувственных людей без медницы в кармане. Легенды, готовые помочь другой легенде… в смысле, аристократу, который жаждет духовного угощения… то есть, общения. Понимающие в искусстве люди, к слову. Которым очень понадобилась его помощь при постановке премилой пьесы.

— …«Большая Охота», чудное название, наверняка прогремит со сцены. О, и в центре — истинный Мечник, который охотится за оборотнем в виде невинной девы. И он влюбляется в неё, да! Но следует чувству долга. Сначала мы хотели, чтобы он её придушил, но меч позволяет заострить момент, если ты понимаешь, о чём я…

— Заострить, угу. Вот только сейчас быть вооружённым самую малость опасно.

— Пф, что ты такое несёшь, я же играю роль того самого охотника! Как по-твоему, у меня достаточно непримиримый вид? Свейла, детка, ты должна быть ещё более невинной, иначе сцена не проберёт зрителя как следует…

Меня, например, как следует пробирает.

Крысы хорошо чуют ловушки. А эта — простейшая. Для кхорты, которая вся такая благородная и кидается спасать кого ни попадя от вооружённых людей. Значит, чтобы привлечь кхорту, нужен злодей. Агрессор с оружием. Шесть Неясытей, к примеру. Или директор питомника, который вряд ли даже слышал о последних смертях, пока пропивал мозги в тёплой компании. А значит, его можно попросить о небольшой услуге.

«Эй, дружище, не мог бы ты стать тем, кого кхорта распотрошит до того, как попасть под удары магических жезлов?».

— …а эта нежить под личиной умоляет его о пощаде, припадая к ногам. Сулит вечную жизнь и вечную молодость, да! Наконец видит воздетый над ней меч и кричит…

— Тихо-тихо-тихо! — а это девахе, а то она вознамерилась было открыть рот и заорать. Возможно, начиная этим второе побоище за день. — Это вы немножко потом, ладно? Свейла, да? Помните, ещё в «Вертепе»-то сидели с подругой — а где это она, кстати? Не с вами?

И ещё как минимум одного члена свиты нет — пастушкообразного и нервного парниши, я же точно помню, видал, когда Жезлоразящие шарахались по окрестностям. В засаду, что ли, сели? Или на страже?

— Лортен, а покажи-ка мечик, реквизит поглядеть. Настоящий? Где только взяли — что, в Академии, среди конфиската у студентов? Кто только выдал… Я, знаете ли, господин Лин… Ортигеймский же, да? Так вот, я — самый что ни на есть театрал. Люблю до полного изумления. Трагедии, да про охотников, да с убийствами — это особенно. Как минутка свободная выдастся — шасть в город и к ближайшему театру, напиваться искусством, э-э, упиваться, конечно.

Так, нашёптывала крыса внутри, так. Просто невовремя вклинившийся восторженный поклонник. Простодушный, глуповатый. Больше сияния на лицо, ну. И оловянные глазки, и восхищение: о-о-о-о, всегда обожал истории про ваши подвиги, господин Лин, непременно в каждой газете выискиваю, жалко, не срослось взять автограф при встрече. А может, вы мне вырезки подпишете? А то всегда вожу с собой.

И тихонечко, семенящими шажочками по травочке — к Лортену.

А духолисты над головой раскачивают широкими, стрельчатыми листьями и пахнут резко, оглушительно. И вишенка в бокале молодёжного кумира что-то приуныла. И по спине ползёт струйка пота, и слишком душно, а три жезла приподнимают головёнки, будто змеи. Следят: из травы, из-под ткани, с земли. Ждут приказа, который должен слететь с пухлых, увлажнённых бальзамом губёшек. Недовольно поджатых: вылез какой-то… портит отличный план.

Но не убивать же дурня, от которого, возможно, получится отболтаться?!

— Что-то я не припомню за тобой увлечения театром, — очень вовремя выдал Лортен. Собрал лоб в подозрительные складочки и отступил, увеличивая мой путь.

Я улыбнулся так, что солнечные зайчики от моих зубов наверняка ослепили кого-то из Жезлоразящих.

— Потому что это моя тайная страсть. Мелодрамотрагикомедии сплошь и рядом.

Особенно в жизни. А моя тёща вообще могла это всё в десять минут уложить.

— К слову, господин Лин — я знал, что вы смельчак, но чтобы такое! Вам разве не страшно вот это вот всё? Насчёт мортаха, Лортен, ты не слышал? Эта зверюга с утреца положила шесть Неясытей. Жуткое было дельце! Кровищи-то, кровищи — ужас, вот где драма!

— Лайл, сын мой, о чём ты, вообще?

Недоуменная усмешечка посреди синеватой щетины. Запахи одеколона и винишка — сплетаются с духолистами в оригинальный букет. Дорогой шейный платок сбился набок, пуговицы с жилета безвозвратно потеряны… и в жилетном кармане торчит карта с изображением Башни Кормчей. И вот это-то чудо аккуратненько движется от меня, вокруг порядком обалдевшей Свейлы. Держа клинок довольно-таки умело. Всё время забываю, что у чудушка — Печать Мечника.

Вокруг чудушка мелькают дивные образы. Дружбы и общей пирушки в Галотте, Граде Разврата: бассейны с плавающими столами, уютные спаленки с обнажёнными девицами, гибкие станы танцовщиц.

Понятно, что ему пообещали. И как следует скрепили знакомство — так что теперь чудушко недоступно логике и здравому мышлению.

— Эх-х, мечта, мечта… Вот бы и мне с вами. Я бы тоже мог помочь с пьеской — ну хоть с реквизитом. Вот меч — не лучший реквизит. Потому что ведь мортах кидается на тех, кто с оружием. Вам не сказали разве? Гриз, вроде, посылала кого-то — сказать. Так я вот и забеспокоился — думаю, Лортен, да как же так, а вдруг эта тварь, как мы без тебя-то и в питомнике… Вот и говорю — брось меч, а ты мне…

— Нелепые слухи, — наконец отмер Лин Златовласый. И Белозубый — потому что тут же явил улыбку и зажурчал успокаивающе в сторону Лортена: нелепые слухи, они всё проверили, у них свои источники, они связались с ректоратом, дело совсем не в оружии, это безопасно, я уверяю вас…

— Иначе я не стал бы подвергать опасности своих людей, понимаете? И себя тоже, конечно. Лайл, да? Лайл, вы нас отвлекаете. Может быть, вы дадите нам порепетировать? Я потом вам всё подпишу…

— Ой, да я бы с радостью, только меня послали за Лортеном. Без него, — зажмурился и постучал ребром ладони по горлу. — Такой хаос, такой хаос, он только отлучился — нас чуть не грохнули. В общем, Гриз просила срочно.

— Ужасная женщина, — подозрительно сообщил Лортен, обнимая меч как лучшего друга. — Ужасная женщина, которая ни в грош не ставит руководство. И на всё готова, чтобы загнать свободную личность в неподобающие рамки. Сковать мой дух и написать моей ма… кхм. Зачем ей посылать за мной? Если только она не хочет пополнить чашу моих скорбей.

Снотворным его лупануть, что ли. Так я на такой дистанции себя вырублю. Отступить и лупануть снотворным — успею попасть под возможные удары жезлом. Со всех сторон худо.

— Арделл следует поучить, пра-а-авда? Ты же говорил мне, что она пренебрегает тобой, Алгар, дорогу-уша.

Лин Сапфироодежный тянет слова итомно делает ресничками. Ай, ну что там такого важного может случиться, подождут. Они уже расположились, ощутили порывы вдохновения — и у милого Алгара такой замечательный типаж, в самый раз для пьесы про истинного Мечника.

— Лайл, вы можете не беспокоиться: Алгар скоро придё-о-от. Если вы не будете нас задее-е-ерживать — всё будет бы-ы-ыстро.

Если я не буду вас задерживать — кончится трупами. Речь уже не только об одном Лортене.

— Ой нет, ну куда я сейчас уйду, Арделл мне не только голову откусит, но и… всё остальное важное, да. Вы ж понимаете, без начальника нам никуда, а тварь на людей с оружием кидается. Вам-то вот хорошо, например, вы без оружия. А ежели она Лортена разделает — с кого спросят?

— Разде… дружище, кого разделают?

— Лайл, ещё немного — и я подумаю, что вы хотите нам помешать. А я не люблю, когда мне меша-а-ают. Поня-а-а-атно?

Вир побери, нельзя напрямик. Пока он думает, что есть шанс подкупить, обдурить, запугать — есть шанс…

— Я? Вам? Мешать? В мыслях не было. Мне просто страшновато — тварь эта, ну. А с вами поспокойнее. На вас-то не кинется, да? У вас оружия нет, а у людей ваших… там же жезлы, да? Ох, тут я классификацию с учебки-то помню — это не оружие, это стихийные артефакты-концентраторы, да ещё вроде как устаревшими считаются. И проходят они по общей классификации Мастерграда как артефакты универсального типа. Потому как мало что вы ими сделать захотите. Скажем, костёрчик зажечь, ну или пожар потушить, водичку призвать или заморозить пару кубиков льда для стаканчика виски… Вам вот не хочется стаканчика виски? А мне очень. А, так о чём я. Я вот как увидел — подумал было сперва: это вы тут засаду на тварь устроили. Она-то вас не атакует, а вы её — очень даже. А это вы репети-и-ируете!

Если только логика кхорты похожа на логику учебников — Жезлоразящие для неё не вооружены. И не агрессоры. Вот только дело не в этом. Совсем не в этом.

— Потому что ну не могли же вы подумать, что такое сработает, правда? Ой, точно-точно, я ж читал про перекрёстные удары разными видами магии, это мощная штука, так что да, могло б сработать. Только их же надо нанести одновременно, с максимальной выкладкой, по неподвижному объекту, сведя в единую точку. А они ж не смогут, да? После чего тварь сделает с ними то же самое, что с Неясытями. Нет, ну вы бы не подставили бы своих людей так — вы бы тоже взяли жезл, да? А вы его не взяли.

Чтобы оставаться полностью безоружным. И полностью защищённым.

Ладно, больше играть в «хочу в вашу свиту» не получится. Время уходит слишком быстро. Шумят духолисты — волнами гонят аромат. В котором режутся незнакомые, нездешние, дикие нотки, и от них у внутреннего грызуна шерсть встаёт дыбом: бежать-бежать-бежать!

Как там говорилось в одной до одури занудной книжке, которую Янист подкинул мне на вечернее чтение? В крайних ситуациях через маски проступает нутро. У меня с нутром всегда было просто, потому через фальшивую шкурку стремительно пытался пролезть грызун: ощеренный, с поднявшейся дыбом шерстью, яро блестящими глазёнками… и вот — привизг в голосе:

— Потому что в таком случае получилось бы, что вы подставили всех своих людей ради трофея, а? Когда кхорта их начнёт убивать за атаку на неё — ведь только вы останетесь защищённым. Ну, и Свейла, она вроде как за жертву. Но вы б не пошли на такое, да?!

Из Лина Величественносидящего резалась примерно такая же приятная тварь. И даже той же породы. Смазливое личико подёрнулось рябью, заострилось, вздёрнулась губа… привет, серый собрат, недолго продержался за ширмочкой, а? А я всё ждал, пока покажешься — крысы чуют своих. Ты, конечно, помоложе, шкурка покрасивее, лоснится золотом. Так что ты сейчас попытаешься меня прогнать с территории шипением и визгом.

— Знаете что, господин Лайл, или как вас там?! Я не наме-е-ерен слушать ваши неле-е-епые подозрения. Или разговаа-а-аривать с вами далее. Алгар, Свейла ла-а-апушки, давайте возобновим сцену. А если он помеша-а-а-ает… ребя-а-а-ата, покажите, что ему лучше отойти.

Только вот ребята слышали мои слова. И уже засомневались: только паренёк с лирой поднял жезл, остальные оглядываются пугливо. Ничего, ничего, я грызун закалённый. Лови ещё укус:

— Ой, ой, вы что — угрожаете? Прям как в театре, да! Или нет, в цирке. Цирк-то любите, господин хороший? У меня вот напарник, который любит. Не слышали про Белое Трио, нет? — Перстенёк прогрессистов на пальце, ещё б ты не слышал. — Так вот, напарник-то мой недалеко, нас с ним вместе Лортена искать отправили. Свейла, помните моего напарничка, да? Ну так вот, если вы вздумаете заорать — он тут будет раньше кхорты, я так думаю. А помните, какой у него Дар? Я так полагаю — вашим жезлам его не взять. Так что лучше бы вам оставить свои угрозы, господин Рокх, пока вы не вляпались. Тут на территории, знаете ли, полно законников. Один так вообще, говорят, будущий Глава Корпуса — до того проницательный.

А-а-а, личико-то под слоем грима побледнело, губёнки затряслись. Прямо как у дворового задиры, когда вылез с бандой травить слабака, а слабак ему: «Сейчас за мной братец придёт, знаете какой отбитый?! И дяденька-законник подвалит».

Только какого вира он думает так медленно.

— Давайте-ка просто разойдёмся, пока не случилось чего непоправимого. А? Вы при своих, я при своём. Лортен, брось меч, брось, кому сказано!

— Истинный Мечник… ик… никогда не бросает оружие!

— Тогда положи или отдай мне, ты что не слышишь, — она где-то рядом!

Вспыхивают в травке яркие огоньки смолки. И нет пения птиц, и волнами идёт густой, пряный аромат, инородный, странный. И орёт и бесится грызун внутри — несётся за ускользающими секундами, и Лортен, отмахиваясь от образов галоттских прелестниц, недоуменно разворачивается к Лину Жезлоразящему, приподнимает меч.

— Постой, дружище, погоди. У тебя что, был какой-то умысел?!..

А побелевшие губёшки расползаются в крысиный оскал, выпускают слова:

— Кричи, Свейла!

И сердце рушится в пятки одновременно с истошным девичьим визгом. А ребята с жезлами дёргаются испуганно, неуверенно, готовы выронить…

— Именем закона! Работает Корпус! Жезлы на землю, Печати вниз!!

Горло-то помнит. Рявкнул так, что у самого уши заложило — и кто-то вскрикнул, роняя жезл, а я сиганул на Лортена, вцепляясь в кисть, выбивая меч, — и покатился по траве вместе с ним.

Ш-ш-шурх.

Пронеслось что-то, всколыхнув волосы, и запах зверя, яркий, нездешний, накрыл волной. А кто-то в кустах метался и орал: «Лин! Лин, я вижу её! Что делать?!»

И визжала Свейла, и слева, на краю полянки раздавался знакомый свист — это пел кнут из кожи скортокса. Арделл явилась — и за голосом кнута пришёл её голос. Начальственный рык: «Не трогать!!!»

Лортен барахтался рядом и бормотал что-то, и я влупил холодом — не в боевую выкладку, но чтобы как следует закоченел. Дёргания прекратились.

— Лин! Что мне делать, Лин?! Стойте на месте! Иначе я сейчас!..

Кто-то кричал и хрустел в кустах, совсем недалеко; кнут свистел, а девчонка визжала, и всё это сливалось в единый надсадный, траурный звук с воплями крысы, когда я перевернулся на бок — и увидел сказочного зверя на краю поляны.

Она была выше алапарда, массивнее, пушистее — и ярче. Вся — не из этого мира. Бирюзовая с серебром шкура с чёрными и серебристыми полосами. Бакенбарды, наклон головы. Взгляд золотистых глаз — пристальный, не звериный… и добрый. Страх растворился в нём — потому что взгляд спрашивал: нужна ли помощь.

И визжащий грызун утих.

— Брось его! Брось жезл, дурак!

— Не трогайте их! Лин! Я уже, я сейчас приду…

Кхорта смотрела меньше мгновения. Окинула взглядом рванувшуюся вперёд Арделл — и исчезла.

Опередив летящий в кусты бирюзовый шарик снотворного.

Только колыхнулись ветви зарослей да раздался из них задавленный вскрик.

Потом стало удивительно тихо. Мягко поблёскивал меч из травы. Шелестел ветерочек — смешивал коктейль из одеколона, ладана, чего-то инородного. С лёгкой приплюсовкой металлически-солёных ноток.

А у Лина Крысообразного вишенка сбежала из бокала. Накренившегося в руке. Зацепилась за край — и весело прыгнула в траву, ожившей капелькой крови.

Может, тоже собиралась осмыслить всё вот это. Свейлу, которая стоит почему-то на четвереньках. И продолжает вопить, судя по открытому рту и вылупленным глазам. Просто делает это без звука.

Паренёк с лирой лежит, подёргиваясь после парализации, жезл валяется рядом. Тот, который с поэтическим видом и этюдником, почивает после дозы снотворного — прямо на этюднике.

Нервный паренёк сидит с глазами собачки, которая от окрика хозяина напрудила под себя. И теперь боится двигаться. Жезл лежит в траве — видать, тот самый, уроненный после моего рявка.

Растрёпанная Гриз Арделл — кнут в одной руке, грудь вздымается — замерла в бесполезном рывке к тем самым зарослям. В рывке, который закончился броском снотворного в кусты — когда варгиня поняла, что не успевает.

Бросок был знатным — с перелётом шаричка через всю поляну, наискось.

Только вот…

Место исчезновения кхорты было ближе ко мне. Так что я поднялся, покряхтывая и держась за поясницу. Двинул проверять — оставив на долю начальства разбираться с подмороженным Лортеном, немым воплем рыжей Свейлы, усыплёнными, напуганными и парализованными.

Словом, с живыми.

Кучерявому парнишке-пастушку, который сидел в кустах на страже, повезло меньше.

Жезл валялся, отброшенный — то ли уронил сам, то ли откинуло силой удара. Блестел вопросительным синим глазом с набалдашника.

Конвульсий не было, и лицо у парнишки было — недоуменным.

Чёрно-багряный вязкий ручеёк тихохонько крался от горла — под корни к здешним кустам.

Я смотрел на это секунд десять, прежде чем повернуть обратно.

Отчитываться перед Арделл не понадобилось: то ли чуйка варгов, то ли металлические ноты крови в ладанном аромате духолистов.

Подарила короткий, мимолётный взгляд — удостовериться. Прежде чем повернуться с Лину Жезлоразящему с чужим, холодным, незнакомым лицом.

Которого уж точно не видали зверушки в питомнике. Да и сотрудники питомника — тоже. Я вот не видел совершенно точно. Оттого не смог верно истолковать.

Лин Жезлоразящий смог.

— Я не знал! — крикнул пискляво и прерывисто. Шмыгнул за плетёное кресло, запутавшись в небесного цвета одеждах. — Мы просто репетировали! Вы не докажете! А вы сами… сманиваете моих сотрудников! Катриа ушла из-за вас, я знаю. И это вы! Вмешались и всё…

Арделл размеренно шла вперёд. Невысокая, с опущенными плечами. Какая-то особенно усталая. В клетчатой рубахе с завёрнутыми до локтя рукавами.

Только было в этой проходке что-то от виверния, который вот-вот хватанёт загнанную добычу. Вот и хвост — чёрный, гибкий, шуршит, извиваясь в траве…

— Не посмеешь! Не посмеете! Я… знакомства…

Он всё-таки отступал не бездумно. Дёрнулся за ствол духолиста, вытащил жезл. Вскинул с исказившимся лицом, кристалл на набалдашнике полыхнул алым…

Шлёк.

Сухой щелчок кнута. Лин Жезлоразящий взвыл и уронил жезл, тряся онемевшей рукой. Вскинул ладонь с Печатью Огня — но раздался второй суховатый щелчок, и вторая рука перестала действовать тоже.

Вряд ли он успел задуматься о бегстве — до того, как кнут свился, зашелестел и щёлкнул, обвивая его ноги. И до того, как над ним встала Гриз Арделл — всё с тем же безучастным лицом… кровавого варга, — догадался я. Вот, значит, какие они в эти моменты. Когда обращают зверей в марионетки, не чувствуя ничего сами.

— Ты не докажешь! Будут после…

— Да, — невыразительно сказала Гриз, — будут последствия.

И с размаху, коротким, резким движением опустила кнут наискось. Перечёркивая смазливое лицо. Разбивая маску, под которой таилась крыса.

Вопля не было — Жезлоразящий охнул и захрипел. Наискось от лба до подбородка у него пролегла вспухшая борозда с синеватыми краями. Из борозды проступила кровь, и кожа вокруг тоже начала наливаться неприятной синевой.

У Гриз было такое лицо, будто останавливаться она не намерена. Да и я не знал, смогу ли её остановить. И хочу ли.

А настоящую силу кнута из щупальца скортокса я повидал только что.

И потому нужно было говорить.

— Другие могли додуматься до того же. Могут быть ещё жертвы. Надо бы поспешить — вдруг успеем…

— Не успеем, — отозвалась Арделл тихо. Принялась сматывать кнут — болезненно медленно, с застывшим взглядом. Уходящим куда-то туда, где продолжался нижний парк, а за ним была роща.

И куда кинулась кхорта. Не потому, что ей было плевать на нас, а потому, что она… услышала что-то? Почуяла что-то.

Время вышло совсем.

Глава 8

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

Вечер прекрасен. В его подступающих тенях Академия кажется сказочным портом. Здания высятся — высокими кораблями. Шпили-башни, поросль плюща — зелёные паруса. И играет закатное золото на окнах кают, будто там, внутри — притаился клад.

Как жаль, что у меня нынче тысяча, тысяча дел — некогда любоваться.

Нужно вспомнить и посчитать миги, которые я провёл с моей невыносимой. Записать во внутреннюю книгу самое дорогое: запах её волос, тёплые касания губ. Пробежать по каждой тропе наших редких свиданий — среди светляков, при луне, под розовой метелью из яблоневых лепестков. Ещё нужно попросить прощения за то, что недолго был её пристанью. Потом собрать и нанизать на незримую нить памяти другие жемчужины воспоминаний: питомник, поместье Драккантов, Алчнодол. И не забыть ободрить Мел взглядом.

Мне нужно многое успеть. Прежде чем умру.

Нож, сжатый в пальцах, кажется вросшим в них. Рукоять горячая, а рука занемела. Острый запах духолистов напоминает благовония в храмах, где — белизна, и провожающие распевы, и пустая оболочка, тонет в бирюзовых волнах. Отправляясь в последнее плаванье.

Мел шепчет: «Держись, держись». Пытается распутать верёвки. Но её связали крепко, прежде чем сделать приманкой.

Невинной жертвой.

Моей жертвой.

Не надо так смотреть, Мелони. Расклад всё равно был бы таким, неужели ты ещё не поняла. Вопрос, который они нам задали, — был для виду.

«Кто из вас?»

Они действовали сухо, деловито и быстро. Тильвийские Капканщики. Угрюмые, набыченные, с оспинами на щеках, с пропитыми лицами. Взглянешь — никогда не подумаешь про скорость и быстроту.

…из-за двери доносились голоса, Мел хмыкнула: «Что-то мало они орут, устали, что ли» — и мы шагнули в аудиторию, чтобы ввести охотников в курс дела; дальше кто-то рванул вбок, в лицо уткнулась кисло пахнущая тряпка; голова закружилась, всё поплыло; я опять был на палубе корабля, как когда искал Мелони, только из внезапных сумерек доносились глухие удары и оханье — Следопыта оказалось взять не так просто.

Действие зелья оказалось коротким: смутно я видел плывущие вокруг стены-стены-коридоры… мы двигались по царству паутины и пыли — заброшенным корпусам, потом заросшим дворикам с обшарпанными, осыпающимися стенами. И чей-то дрожащий голосок указывал путь: наверняка Капканщики подкупили кого-то из служителей Академии, чтобы указал дорогу. Окольными путями — в нижний парк.

И потом дальше — по заросшим аллеям, среди длинных теней, и листья били меня по лицу, когда проход слишком сужался. Наверное, так же плыло тело магистра Харроу, когда Оттоуг с сообщником переносили его.

Капканщики готовили свою ловушку тщательно. На поляне, куда они доставили нас с Мелони, под раскидистым буком, в ветвях которого притаилась сложенная сетка — словно скукоженная гигантская паутина. И были другие приспособления — не знаю, какие, приманку Капканщики просвещать не стали, но они возились в кустах, перекликались коротко: «Третий — есть», «На шестом — готова сетка», «Контур замыкай».

У нас не было возможности перемолвиться, поднять тревогу, хотя бы потянуть время разговорами. Нам заткнули рты. Атархэ у Мел забрали сразу, как и сумку, меня обыскали полностью — от этого было вдвойне унизительно.

Мы лежали на расстоянии, так, чтобы не помогли друг другу освободиться. Над нами стоял маг Воздуха с Печатью наготове. Остальные ходили, перекликались, готовились. И от этой размеренности, продуманности — громче начинал звучать противный треск внутри.

Что-то крупное ломится в окно, стекло вот-вот не выдержит, пойдёт трещинами, брызнет осколками, ослепляя маленьким закатом — в каждом…

Главарь — так и не запомнил, как его зовут — взял у кого-то из своих людей нож. Не вынимая из ножен, показал так, чтобы мы смогли рассмотреть. Потом кивнул на мага с Даром Воздуха. Всё было ясно без слов: или один из нас добровольно берёт нож и участвует в представлении, или обоих убьют при помощи Дара.

Сделал жест, чтобы у нас изо ртов вытащили кляпы.

— Кто из вас?

— Я.

Мел закатила глаза, пробормотала что-то про рыцаря, но спорить не стала. Кто-то из Капканщиков хмыкнул. Кто-то отдал другому сребницу — проспорил. Главарь кивнул — Мелони вытащили на середину площадки, ей предстояло изображать жертву.

Мне предстояло умирать, потому руки развязали. И дали нож: тяжёлый, слишком длинный, неудобный. Главарь убрал кожаные ножны со сложной вязью значков — и мои пальцы на рукояти свело судорогой. Сжались намертво, стиснули рукоять как единственное, за что стоит держаться. Потом нож вздёрнул руку вслед за собой, хищно рванулся к груди главаря — тот хмыкнул и отступил, а меня рванули обратно путы воздуха.

Блестящий нож тихонько водил рукой — выискивал живую кровь. Артефакт из Велейсы Пиратской — «Жажда пьяницы». Не угомонится, пока не отведает крови… или не уйдёт в плоть, зависит от типа. Конечно же, у таких разбойников, как Тильвийские Капканщики, водятся такие вещи.

— Каковы гарантии, что если я… что она останется в живых?

Капканщики расходились по своим постам. Скрывались за деревьями, кустами и беседкой, которые ограждали нашу небольшую арену. Кто-то, кажется, вообще отправился обратно к Академии — наверняка стеречь подходы. Кто-то цыкнул на ходу: «Говорливый…»

Да главарь пояснил из-за спины хрипло: «Какой нам прок убивать Драккант».

— Какой вам прок оставлять свидетелей, — прошипела Мел, извиваясь в попытках избавиться от пут.

Старый бук дружески шелестел сверху. Удивлённо всплёскивал ладонями-листьями: вот ведь дурацкая сцена. Связанная следопытка — и над ней рыцарь-неудачник. Нож намертво стиснут во вспотевшей ладони: я хотел опустить его — но нож не дал, тянул руку настойчиво, рвался к Мел и целил в сердце. Приходилось тащить его назад с усилием. Единый и ангелы, сколько выдержу? Учитель Найго как-то говорил — «Жажда пьяницы» только набирает силу, особенно если чуют рядом кровь…

— Сейчас молчи, — сквозь зубы предупредила Мел. — Дай послушать округу. Расклад понял, нет?

— Понял.

О таких раскладах пишут: «Смерть кружила над ним, подобно горевестнику, и ни просвета он не мог рассмотреть в наступающей тьме». Просто в книгах у героя внезапно наступает озарение. И он видит шанс — единственный выход во мраке.

Ни шансов, ни выходов у нас с бывшей наречённой не было. Нож тащил вперёд, рвался нетерпеливо, начинало болеть плечо…и если попытаться остановить артефакт, к примеру — броситься на него, то Мел всё равно остаётся в пределах ударов с Печати. И под неизвестной мне ловушкой. Если мортах нападёт на меня и пощадит Мелони — Капканщики едва ли оставят свидетелей. Как они вообще собрались избавляться потом от следов? И что предъявят сначала нашей группе, потом законникам?

— Пепел.

Мел в ответ на мой взгляд едва заметно качнула головой — мортаха не слышно поблизости. Заговорила негромко:

— У тебя над головой — «Паутина гроз». В Воздушных войнах такие штуки использовались. Сетка разворачивается в воздухе. Падает на башку. И лупит молниями. Даже если краем заденет — прожарит не хуже виверния. Дорогая штука. Сейчас не делают. У уродов есть связи.

Из-за кустов, из-за беседки не доносится ни звука — там есть кто-то, вообще? Или сплошь — бездушные механизмы, готовые сработать в заданный им момент? Мел роняет слова тихо, отрывисто, иногда морщится, встряхивая головой: кровь с разбитого виска затекает в глаз.

Когда кхорта увидит цель, она бросится, — говорит она. Тогда один из мразей активирует «Паутину гроз». Тебя накроет вместе с кхортой. Меня вряд ли. На меня у них другие планы.

— Просто сломают шею или задавят, вроде как попутно пострадала. Приберут следы. Вложат в руки атархэ. И готова картинка.

«Мы, сталбыть, решили тварь эту изловить, пока ещё кто не помер. А эта, как её, Следопытка, за нами увязалась с рыжим своим. Всё говорила — не смейте тварь трогать, бешеная какая-то. Ловушки наши убрать хотела, мы не давали. Так она за нож и как кинется на нашего старшого! Вон, плечо своим ножиком ему продырявила… Тут эта кхорта вынеслась, да сразу девку и насмерть. А парнише мы орём — уйди, ща сетка с дерева рухнет. А у него уж в голове помутилось: воет, на кхорту кинулся… Ну, мы вытащить не успели. Так сеткой их вдвоём с кхортой и накрыло. У нас ловушки-то поставлены давно — чего эти лезли?»

Они хотят… опорочить группу Арделл? Указать на нашу некомпетентность, заставить нести потери? Они… не зря нацелились на нас, все остальные жертвы им не годились? Но неужели они думали — Гриз поверит в это.

Секунды мелькают — крыльями юрких стрекоз. Рукоять греется и тянет с неистовой силой, с трудом удерживаюсь от того, чтобы сделать шаг, прихватываю второй ладонью — кажется, удобнее. Предвечерний хоровод теней на вытоптанной траве. Слишком душно, отчаянно хочется пить. Кажется, в отдалении звучат крики... это голос Гриз? И должен быть какой-то выход, потому что не может же быть, чтобы они просто поставили нас сюда — на смерть в любом случае, должен быть ещё подвох, ещё ловушка…

Мелони на какое-то время замирает, прислушиваясь. Потом окликает тихо:

— Морковка. Нужно продержаться.

Тогда я понимаю наконец: вот оно. Единственный шанс и выход, какие бывают только в книгах. Единственная причина, почему мы сейчас не можем сказать: «Ну что ж, всё равно трупы» — и рвануться навстречу ударам с Печатей.

Приманка в нашей ловушке. Последняя надежда. На то, что ковчежники найдут нас быстрее кхорты.

Потом я понимаю, что кто бы нас ни нашёл — это и для него станет ловушкой… или, может быть, даже задумывалось именно как ловушка для него.

Для неё.

Этого нельзя допустить. Лучше уж сразу. Пусть… ударами с Печати, лишь бы нарушить их планы. Мортах, правда, тоже останется в живых…

И мне непонятно, почему Мелони едва слышно твердит это, упорно глядя в глаза.

Слышишь, Морковка? Нужно продержаться. Продержаться. Продержаться ещё чуть-чуть.

Я тащу назад горячую кость рукояти — она уже почти обжигает ладонь. Словно удерживаю на поводке всем своим весом непокорную, жадную тварь. Готовую впиться в грудь названной сестре — а может, прокусить горло.

Но Мелони не смотрит на блестящее лезвие и на пляски вечерних теней.

Продержаться, Янист. Держись, сколько можешь. Нет, не падай на колени, так хуже будет. На ногах стой. Продержаться. Нужно продержаться.

Для чего?! Что она слышит в нижнем парке, в зарослях? Чьи это вопли опять в отдалении, в стороне зверинца? Может быть, самой Мел почти удалось освободиться? Чего-то не нашли при обыске? Или сюда уже направляется кхорта?

Держись, Рыцарь Морковка. Только держись. Я упираюсь пятками в землю, чувствуя, как вдавливаются каблуки — и начинает пахнуть до поры сжатыми травами, и вместе с ладаном духолистов это напоминает Единорожью Долину, Великое Море Травницы…

Потом я понимаю, что скоро умру. Это простое, словно бы давно знакомое осознание — может, родилось где-то в коридорах лечебницы «Безмятежность» семейства Тройоло. Или просто было предвидено как неизбежное. Будто роман, концовка которого предугадана тобой с ещё с первой трети.

Нужно продержаться столько, сколько могу. Потому что Мел просит об этом. Нужно в последний раз прогуляться вместе с маленькой охотницей на единороге по полю элейса, и вдохнуть морской бриз, и пожать руку учителю Найго... и услышать снова «Хорошо, что вы здесь, Олкест!» — взглянуть на горящее решимостью лицо в обрамлении длинных прядей цвета красного дерева, почувствовать её горячие губы, раствориться в стуке её сердца, тепле её рук, аромате волос…

Да пребудет со мной всё это, Единый. Там, куда отправляюсь.

«Морковка… главное молчи, слышишь? Просто держись и молчи».

Она шепчет это отчаянно, с ожесточением. Потому что понимает то же, что и я.

Взбесившаяся гадина в моих руках становится сильнее. Рывок — и чтобы не упасть, мне приходится сделать шаг по направлению к Мел. Я играю в перетяжки со смертью и проигрываю. Даже если я упаду и вцеплюсь в землю — кровожадная тварь из подземелий Мастерграда потащит меня волоком. Не остановится, пока не убьёт Мел моими руками.

Если позвать мортаха, — первым буду мёртв я. Это может дать Мел крошечный шанс. Шанс дождаться.

Ловушка в ловушке. Приманка в приманке.

Наверняка Капканщики предвидели всё это. За сочувственным перешёптыванием ветра — слабые, почти неразличимые шорохи. Будто нетерпеливые переступания с места на место. Или продвижения вперёд. Или смешки.

Может, они спорили на то, кто закричит первым?

Теперь проигравшие раздражённо шарят по карманам — вот снова шорох. А победители снисходительно похлопывают их по спинам: Драккант первой не закричит, это будет он…

…буду я.

Прости, Мел. Я не поручусь, что продержусь ещё хоть минуту. Я словно удерживаю за край плаща взбесившегося Провожатого. Прости, мне придётся закончить это так. Потому что я не позволю — чтобы кончилось иначе. Несмотря на твой шёпот, мотание головой, слёзы в твоих глазах — не могу…

— Морковка, чтоб тебя, не смей!

Зажмуриваюсь, и капли под ресницами оборачиваются — радугой.

— На помощь! Помогите!

Крик звучит жалко. Высоко, обрывисто. Но я знаю, что ему откликнулись: когда открываю глаза, губы Мел шепчут ругательства. И она начинает извиваться и дёргаться в путах вдвое против прежнего.

Сгибаю колени, закусывая губы — и проезжаю по траве ещё шаг. Кожа на ладонях горит, руки вырываются из плеч, кровь в виски лупит с отвратительным треском, похожим на «крак-крак-крак» расседающегося стекла. Ветки зарослей покачиваются, растут тени, закат сегодня будет неистово красив. Жаль, я не успел вспомнить всего, и проститься, и…

Едва заметный свист в отдалении. Шорох чего-то большого, стремительно несущегося меж деревьев, а может, по ним.

И пьяный аромат неизведанных миров, бризов и морей, — волной падает на поляну, окатывает с головы до ног, как предвестник смерти.

— Морковка, влево уходи! Влево!

Вопль Мелони приходит нежданно, а продолжается ещё неожиданнее:

— Шнырковорот!!!

Вслед за этим слышу шорох над головой. Поднимаю голову — и наблюдаю, словно во сне, как бесшумно разворачивается меж листьев бука блестящая жадная паутина, как пробегают по ней голубоватые искры — первые предвестники молний.

Не могу уйти влево. Не могу даже упасть. Не могу ничего, потому что должен висеть мёртвым балластом на рукояти ненасытного лезвия, должен… держать…

Бирюзовый блестящий шарик пересекает поляну наискось по воздуху. Обыденно, словно опаздывает на срочную деловую встречу в ближайших кустах.

И всё рвётся, смешивается. Треск стекла… нет, треск страниц, их кто-то разорвал, швырнул на ветер. Нет, это трещат рёбра — страшный удар в правый бок, я падаю оторванным от страницы клочком, качусь и кувыркаюсь, не в силах разжать пальцы и оторваться от страшного артефакта, лезвие которого бьётся во что-то пружинящее, отбрасывающее мою руку в сторону вместе с ножом.

Рык, крики в кустах, мешанина зелёного, треск разрядов и запах горелого — и острая до рези белизна под веками; вот и всё, это последний лист, он чистый, а дикий аромат неизведанного, неоткрытого — укрывает саваном. Сейчас раздастся плеск волн, запоют жрецы — и лёгкие наполнятся солёной, морской водой…

Рот наполняется солёным, я давлюсь и кашляю, отплёвывая алые волны прилива, под веками тоже всё процветает багрецом. И болит правый бок, а руки жжёт рукоять: «Жажда пьяницы» дёргается, пытаясь поразить что-то и не преуспевая.

Я пытаюсь открыть глаза — и поначалу их обжигает белизна. Дёргаю головой, хочу сфокусировать взгляд на чём-то дальнем, и почти сразу вижу мортаха на краю поляны.

И задыхаюсь, проваливаясь в старинные легенды. Кхорта стоит, выпрямившись и подняв морду — гордая и изящная, передние лапы чуть длиннее задних, изумрудный мех с серебристой манишкой — словно безукоризненный костюм. Бакенбарды и лёгкий наклон головы, и пристальный взгляд мудрых глаз — совсем не звериных.

Взгляд устремлён не на меня. Правее и ниже. Туда, где что-то движется — и начинает вырастать, разрывая краски дня пустотой белизны.

Миг спустя я понимаю, что передо мной поднимается с травы Рихард Нэйш. Ещё два мига уходит на осознание того, что проклятый устранитель только что спас мне жизнь. Вышибив за пределы «Паутины гроз» и частично отразив действие артефакта своим Даром, своим Щитом.

Ещё через мгновение «клык» поднимается совсем — или, вернее сказать, он занимает позицию между мной и мортахом, не спуская со зверя глаз. И я захлёбываюсь — кровью, горечью, проклятием этого момента, когда понимаю, что он делает.

Кхорта не пытается броситься — сверлит нежданного спасителя пристальным, вопрошающим взглядом. Нэйш на удивление тоже не спешит атаковать или даже двигаться.

— Мелони, — окликает негромко, — ты перетягиваешь внимание.

Обращается при этом к кустам слева, в которых идёт какая-то возня. В которых… вир побери, конечно, устранитель не смог бы убрать всех Капканщиков в засадах.

— Сделай… так… чтоб не… перетянула…

Задыхающийся голос Мел долетает из кустов едва слышно. Кхорта поводит головой на звук — шевелятся плотно прижатые к голове аккуратные ушки. Золотистые глаза вопрошают: там нападают? там плохо? нужно помочь?

Потом она медленно начинает смещаться вправо. Нэйш делает то же самое — они оба идут, словно танцоры в сцепке, не размыкая взглядов, лица устранителя я не вижу, но кхорта выглядит заинтригованной, почти зачарованной.

Жестокий рывок вздёргивает в положение сидя — болью отдаётся правый бок, затем сразу — правое плечо, которое проклятый нож едва не вывихнул… нож!

Зрачки в золотистых глазах кхорты начинают расти — словно две прибывающие луны. Чёрные луны.

— Олкест, бросьте нож, живо.

Нож будто бы теряется от голоса «клыка» — дёргает руку вверх, затем будто намеревается прижаться к груди, наконец юлит, словно выбирая направление. И я теряюсь тоже, потому что никогда устранитель не разговаривал так. Почти не делая пауз между словами, без выражения, без улыбки, без всего. Я теряюсь — и потому не сразу шепчу:

— Не могу, это артефакт.

— Морковка, в землю сади! — долетает из кустов, а вслед за этим летит лязг чего-то железного, глухой удар и чей-то разочарованный кряк.

Но артефакт не желает идти в землю. Я пытаюсь перенаправить его — и кожей чувствую, как проигрываю. Ощущаю, как кхорта припадает к земле.

— Мелони, поспеши, — вновь голос без эмоций, вновь шаг так, чтобы предугадать возможный прыжок кхорты.

Из зарослей откликается злобное шипение:

— Без т-т-тебя не поняла, всё, готово. Морковка, держись, ножны сейчас…

Она всё-таки является из кустов слишком близко. Хотела дошвырнуть ножны наверняка, а может, правда решила поторопиться — но я успеваю только увидеть её силуэт в зелёных зарослях, средь теней.

А в следующую секунду проклятый нож радостно рвётся к добыче, едва от него не сбежавшей. И одновременно с ним с места слетает кхорта, движимая желанием — спасти.

Мел кричит что-то — я тоже вскрикиваю, когда понимаю, что не успею остановить несытое, закипающее радостью лезвие, и аромат — дикий и странный, плывёт по поляне, когда благородная защитница обращается в бирюзово-серебристый блик, в прыжок…

И ломает его. Когда над криками, над шёпотом буковой листвы, над нижним парком — плывёт тихий звук.

Звон цепочки, свист взлетевшего лезвия.

И невероятным усилием, стиснув зубы, я замедляю нож, так же, как кхорта — прыжок.

Мы все глядим на устранителя в этот момент. Даже лезвие артефакта.

Он стоит посреди поляны — губы плотно стиснуты, волосы взъерошены после падения. Бабочка чернеет на лацкане, и глаза тоже кажутся неожиданно тёмными — почти родственными вечерней синеве небес.

Палладарт плывёт над ладонью. Наведённый на кхорту. Бесполезное оружие в этом поединке — кхорта слишком далеко, едва ли можно точно навести удар.

Но это угроза. Прямой и открытый вызов, перекрывающий любые другие.

Самоубийство: с тем же успехом он мог всадить дарт в себя.

Идея мелькает — ласточкиным крылом. Я не думаю больше. Резко выдыхаю, выплёвывая в воздух алые капли. И последним усилием разворачиваю нож, направляя себе в бедро.

Ногу окатывает варом. Всё-таки не получается устоять, валюсь на бок — левый, не ушибленный. Под штаниной по ноге бегут ручьи из огня и яда, и мир вокруг переворачивается ещё раз, наваливается слабость, но я успеваю шепнуть: «Мел, стой, пока не надо, вдруг он…»

Но пальцы на рукояти треклятого оружия уже разжимаются. Мокрые, занемевшие, теперь ещё и в крови — наверняка кровь сбивает его с толку, вот в чём дело. Кровь… сейчас её будут реки…

Серебристый блик легко парит над ладонью белой статуи — и в статую обратилась кхорта: человек и зверь — два охотника друг напротив друга, зарисовка к летописи, остатки какого-то древнего храма…

Летописец наверняка выводил философское: «Раз мы так схожи между собою — кто же быстрее? Кто удачливее? Кто лучше — человек или зверь?» И глубокомысленно заключал, что это можно решить лишь поединком — в древние времена всегда всё решали поединками, и падал на земли кровавый прибой…

Кхорта пригибает голову, словно готовясь к броску. Миг — и она пропадает в танцах вечерней зелени, сама похожая на оживший лиственный вихрь.

Только мелькает прощанием пушистый хвост с серебристым кончиком.

Небо начинает зеленеть, закат подступает... Он будет похожим на гигантский коралловый риф. Неразведанный, манящий, с золотистыми рыбками-облаками.

Налетевший ветерок почему-то прошибает холодом, и тело сотрясает дрожью. Вдалеке звучит и никак не хочет замолкать треск стекла.

— Ровно дыши, — шепчет Мел, прижимая к моим губам укрепляющее. — Молодчина. Кроветвор сам примешь? Я раной займусь.

Она где-то успела разжиться перчаткой. Выдёргивает нож из моей ноги (мир прорастает алым шиповником, и каждый бутон кровоточит). Погружает артефакт в родные ножны, склоняется над раной.

— Нормально, ничего особо не перерезал. Нойя живо залечит. Артерию не боялся перебить?

— Артерия… ближе ко внутренней части бедра.

— Хе, откуда такие знания, из Алчнодола?

— Ты же сама говорила… если вдруг пырнут рогом или укусят. На случай, помнишь?

Зелье действует, и шиповника в мире становится значительно меньше. Рана саднит и горит, но заживляющее зелье тоже работает — гасит боль, вместо неё появляется зуд, Мел накладывает повязку, и всё уже…

Всё неясно. Непонятно.

— Что… что случилось? Ты говорила мне держаться… ты знала?..

— Пф, не могла ж я тебе выложить, что Мясник душит часовых уже через аллею. Кстати, шумно душил. Если б у них были в группе Следопыты…

Я жду, что Нэйш не преминет откликнуться и напомнить о нашем спасении в своей омерзительной манере. Но «клык» молчит. Однако и не покидает поляну — можно судить по уничтожающим взглядам, которые Мел кидает поверх моего плеча.

— Верёвки свои я разрезала. Пара мелких ножей под отворотами рукавов — заведи себе, полезно. Крикнула, чтоб ты уходил влево — ты там ближе к краю действия артефакта стоял…

— А… что такое ты крикнула про шнырков?

— «Шнырковорот». Схема, по которой эти мрази ловушки расположили. Кто работает с браконьерами — знает. Сразу ясно, где они сами стоят.

Мел поясняет небрежно: она всё время вслушивалась, пока они ловушки проверяли. Схему вычислить было не так сложно. Крикнула — потому что кто там знает, может, устранитель не успел ничего спросить у часовых, пока их душил. Дальше в ход пошло усыпляющее.

— По основным придуркам в кустах… — затягивает повязку, обрезает концы бинта коротким ножиком. — Два броска, за беседкой без зелья обошлось, а в тех кустах пришлось мне повозиться, туда б нормально не долетело. Там у них ловчая сеть стояла, а выше пара самострелов со снотворным. Чего смотришь? Всё равно пришлось бы туда сигать. Там сидел гад, у которого ножны остались. Ну, любитель чеснока со сломанным носом. Конечно, я его пасла…

Единый… иногда сама она поражает меня больше, чем её Дар. Ведь она-то ещё и дралась с Капканщиками, и её ударили по голове. И всё-таки она успела увидеть, почувствовать, запомнить…

— У тебя кровь.

Мелони трогает висок и как будто удивляется этому факту. Стряхивает тёмные капли с пальцев.

— Долбанул их главный, когда я мага Воздуха Резуном ткнула. Т-т-тварь. Хорошо ткнула, кстати, его с остальными не было. Просто у них был запасной маг Воздуха. Но послабее и потрусливее — влетел под свою же сетку и словил в зад самострел. Ещё с одним — который с ножнами был — пришлось повозиться. Я сняла с одного самострела дротик со снотворным, но этот гад чуть по кустам не уполз.

Ощупывает мой бок, цокает языком. Небрежно мажет свой висок укрепляющим и встаёт с корточек.

— В общем, был шанс нормально разрулиться. Я думала — успею с ножнами, кхорта увидит, что ты не опасность... Жаль, тебе заорать пришлось. Совсем невмоготу было, да?

Был шанс, — говорит она, и это звучит безумно. Даже в приключенческих романах о странниках и чудовищах герою не достаётся такого шанса. Шанс… что тебя выбьет из-под смертельного артефакта устранитель, потом заслонит собой — и кхорта почему-то остановится, несмотря даже на то, что…

Мысли упираются в глухую стену, когда я поворачиваюсь и смотрю на Нэйша.

Он всё ещё выглядит окаменевшим и вглядывается туда, где за кхортой сомкнулись зелёные заросли. Нужно пересилить себя и вытолкнуть из горла благодарность, которой я не испытываю. Так нельзя. Насколько бы я ни чувствовал себя уязвлённым. Быть благодарным за что угодно — одна из граней веры в Единого, и спасение жизни…

— Вы… явились своевременно, господин Нэйш. Примите признательность. Вы рисковали…

Устранитель дёргает головой, словно очнувшись. Разворачивается, оглядывает выжженную траву, тяжёлую сетку, по которой бегают мелкие искры-паучки.

— Какие мелочи. Между нами благодарности ни к чему, правда, господин Олкест. Вот Мел, например, за всё время нашей совместной работы…

— Пош-ш-шёл ты, Живодёр, не дождёшься!

Нэйш делает почти добродушный жест — «Вот видите». Ему всё ещё не хватает глумливой улыбочки. И он выглядит слишком отстранённым.

— Тебя… вас послала Гриз? С ней и с остальными всё в порядке?

Нэйш пожимает плечами: «Мы разделились». По крайней мере, не пытается играть в своё «Боюсь, господин Олкест, этого я вам не могу сказать». Мел бормочет о каких-то криках, что-то насчёт Гуоттерби и «Лин Блондинка допрыгался, похоже».

А Нэйш, словно спохватившись, возвращает на пояс дарт, который так и сжимал в ладони.

Дарт…

— Я не понимаю. Почему она не бросилась? Она ведь расценивает любого вооружённого человека, как угрозу. И любого, кто попытается бросить ей вызов, тоже.

Мелони сплёвывает в траву, стирает со щеки остатки крови.

— Не любого. Ещё не понял?

Она смотрит на устранителя так, будто больше всего на свете хочет, чтобы на голову ему спикировала вторая «Паутина гроз». Так, будто Нэйш стал проблемой куда больше, чем обычно. Устранитель глядит в ответ — сверху вниз. Следы многих улыбок у губ кажутся следами многих оскалов.

— Есть тот, кто может стоять с оружием перед кхортой. Кого она никогда не посчитает за угрозу. Никогда.

Потом Следопытка отправляется искать свою сумку и свой атархэ. И уже в тишине на меня рушится понимание.

Кхорта сделала выбор.

ЛАЙЛ ГРОСКИ

Законник Тербенно с деловито-проницательным видом постукивал по папочке с дельцем. Весь при этом искрился сыщицким торжеством в духе «А я же говорил, что я вас прижму — и прижал-таки!»

Я был занят тщательным подсчётом мух на плакатах в кабинете старины Дарси. Оттого пауза получалась самую малость не такой внушительной, как Крысолову хотелось.

— Так-так, Гроски, — я изо всех сил сделал вид, что нет, это я не глаза закатываю, а слежу за шестой и седьмой мухами — неумеренно шустрыми. — Похоже, твоё начальство угодило в серьёзные неприятности. Прямое нанесение вреда здоровью, да ещё и настолько известной персоне… полагаю, это тянет на немедленный арест.

Я полагал, что восьмая муха вот-вот залетит доблестному законнику в азартно приоткрытый рот. Отчего доблестный законник, весьма возможно, утратит пару-тройку пудов своего напыха. И перейдёт уже к тому, что ему нужно от меня. А ведь что-то же нужно, раз уж пока что Гриз Арделл гуляет не в кандалах.

Хотя, может, команда Тербенно за ней просто не успевает. Из-за внезапно свалившейся на команду тысячи, тысячи дел: повязать ребят Вёрджила; повязать то, что осталось от Капканщиков; допросить ребят Лина Жезлоразящего, попросить самого Жезлоразящего не так громко выть… словом, богатый урожай. Только вот, с учётом продолжающихся смертей — едва ли законник Тербенно получит на этом дельце новое повышение. Если, конечно, не поймает какую-нибудь крупную рыбку. Всяко уж не меня или Гриз Арделл.

— Лин Ортигеймский уже вызвал стряпчего, так что ты понимаешь — иск…

— Боженьки! Да если стряпчий толковый — он посоветует клиенту продолжать выть. А если стряпчий тупой — мы вызовем своего. Хотя нет, вряд ли понадобится — достаточно обрисовать ситуацию, и иска не будет. Я так полагаю. А ты?

Восьмая и девятая мухи изображали над головой негодующего законника бурление мыслей. Муха номер один (думаю, это всё-таки была она) тем временем торжественно маршировала по папочке. Ничуть не пугаясь раздражённых тук-тук-туков пальцем.

— Собираетесь запугать пострадавшего?

— Собираюсь выкатить ответный иск. Дельце тянет на подставу с попыткой убийства. У меня в свидетелях — Алгар Лортенский. Эта Свейла и трое других Жезлоразящих наверняка расколются насчёт целей своего кумира. Я выступлю как свидетель, что этот Лин выхватил жезл, а кнутом Гриз его приложила от больших опасений, а то он собирался с Печати по ней вдарить. И как только Лин окажется на месте обвиняемого — к нему можно будет применять «Истину на ладони». Думаешь, он раньше на мировую не пойдёт? Пф, я ж говорю — иска не будет.

Даже если не вмешается Шеннет — а может и этот влезть. В общем, на месте Лина Двоерожего — я бы посчитал, что шрам от хлыста скортокса — это особое, мужское элитное украшение. Носить с гордостью, благодарить за получение, ни в коем случае не убирать (хотя, судя по многозначительным смешкам Аманды — ему и так вряд ли светит избавиться от подарочка Гриз полностью). Возможно, рекомендовать другим. Интересно, Крысолов намеревается перейти к сути дела — или так и будет кружить вокруг до около, как вон та муха номер три, которая всё прицеливается к моей чашке?

— Возможно, ты и прав в этом. Хотя в любом случае — у меня есть причины арестовать варгиню. Все эти смерти на территории. Группа Неясытей. Ранение охотника. Если хочешь знать — у меня есть причины задержать всю вашу группу до выяснения обстоятельств…

— И объясняться с местным ректориумом — потому что остальные группы вроде как выбыли, а у нас тут мортах на территории. Мне вообще озвучивать, как скоро тебя отодвинут на седьмой ранг, а то и на восьмой?

Сыщик всея Кайетты дёрнул щекой, но тон не сбавил. Продолжил отмахиваться от мух да цедить грозным тоном: стоило бы, стоило бы всех задержать, допросить, некоторых, возможно, с «Истиной на ладони» (в отношении варгов и нойя закон явно не будет чинить препятствий).

Я наблюдал, как мухи номер четыре и пять вяло сношаются на плакате о безопасности применения магии. И ждал, когда меня оглоушат со всей законнической дури.

— Но можно сказать, что тебе и остальной группе Арделл пока что повезло. Как ты уже знаешь — я охочусь на куда более крупную добычу.

— Решил влиться в компанию охотничков? Валяй, а то у нас их уже два часа как сильная недостача.

— Особенно в группе Жезлоразящих. Вы ведь, кажется, пересекались с этой группой в питейном заведении «Вертеп»?

— Я бы не назвал это питейным заведе…

Крысолов сразил меня наповал высокомерной ухмылкой. Смёл муху номер один с папки и эффектным жестом извлёк оттуда листочек.

Внутри тоненько заскулил грызун в предчувствии неприятностей.

— Катриа Диц. Одна из поклонниц Лина Ортигеймского. Пропала вчера ночью и до сих пор не найдена. Я ведь не ошибаюсь, её видели уходящей вместе с Рихардом Нэйшем?

Судьбинушка как всегда не поскупилась: вальяжно подошла, размахнулась дубинкой и ввалила как следует.

— Не припомню, знаешь ли. У нас там вообще-то была немаленькая компания. Другие какие-то девахи, потом ещё эта, как её, рыжая…

А-а-а-ах ты ж, промах! И крыса орёт всё громче, а тот, кому по прозвищу положено хвостатую тварь ловить, наклоняется вперёд так, будто и впрямь собрался хвататься за грызуний хвост.

— Свейла Мортиз, верно. Из той же группы. Удивительно, Гроски. Вот она-то очень ясно помнит, с кем уходила из заведения её подруга. Как и остальные свидетели: местные жители, работник заведения, студенты…

Ясное дело, кого смог — всех опросил. А теперь сужает круги вокруг бедной, встревоженной крыски. С размаху припечатывая всё новыми и новыми вескими листочками.

— По свидетельству работника местной гостиницы, той ночью она вернулась к себе в номер. Однако в какой-то момент вышла вновь — этого работник уже не заметил. И больше не возвращалась. Прощальной записки девушка не оставила, ни с кем из группы в гостинице разговаривать не стала. И ничего не взяла с собой. Похоже, её пригласили куда-то… или выманили. Её окно на втором этаже было открыто, однако следов на дорожке не осталось… или же их скрыл тот, кто хорошо знает, как это нужно делать.

Дело начинало вонять, как восемнадцать дохлых шнырков. Мухи на плакате принялись сношаться активнее. Вир побери, это ж надо было так подставиться…

Крысолов лучился чувством от хорошо выполненной работы. Почти взял Вейгордского Душителя, как-никак (почему я забыл, что он работает над этим делом?). Всего-то и осталось — вытянуть какие-никакие сведения из одного как следует зафиксированного в крысоловке грызуна.

— Ты и теперь будешь утверждать, что не помнишь? Или, может, у твоего напарника есть алиби на ночь, и ты можешь его подтвердить?

Шастал по окрестностям, обшаривал деревни, без сна… вир побери, если его никто не заметил — то и алиби нет.

— Да я весь тот вечер не то чтобы очень помню, — проследил за хромающим полётом мухи номер три, поднял палец. — Так. Мы сидели за пивком. Подошли девчонки, начали общаться. Рассказывали разные истории… ага, была какая-то чёрненькая, весёлая такая. Точно, ушла с Нэйшем. Насчёт алиби не скажу, но он вроде как ночью окрестности прочёсывал. Можно поспрашивать у деревенских и в гостиницах — вдруг кто ви…

— Прочёсывал окрестности — зачем?

— Так… мортах же!

— В гостиницах?

Да раздери тебя альфин, кто ж тебя натаскал-то такого въедливого?!

— Так а вдруг другие жертвы, о которых мы не знаем! Или исчезновения. Студенты, опять же, творят страшное.

— Знаешь, что я думаю, Гроски, — сквозь зубы заговорил Крысолов, — я думаю, ты лжёшь. И покрываешь Вейгордского Душителя. Не знаю, запугал он тебя или подкупил…

— Бо-о-оженьки...

— …но точно знаю: такие, как ты, не меняются. Думаю, мне стоит арестовать тебя с ним за компанию — и как к подельнику, к тебе будет применима «Истина на ладони», а там…

А там — визг грызуна и лёгкая похмельная бледность. Нет, это не там, это здесь. Потому что «Истина на ладони» — вздор, пустячки, на этот раз не выгорит, мне нечего сообщить под зельем истины. Крысолов просто не соображает, с каких козырей он идёт.

Говоря так, будто арест Рихарда Нэйша — дело решённое.

— Вот сейчас? — голос прыгнул, срываясь. В глазах замелькали мошки — нет, это мухи… вир знает, каких они там номеров. — Ты хочешь арестовать его прямо сейчас?! А ты вообще-то в курсе, что тут гуляет мортах, который накромсал уже больше десятка человек? Ты в курсе — что именно Нэйша эта тварь выбрала героем своего романа? Ты случайно не решил дополнить здешнюю летопись кучей трупов законников и своим в придачу, а?! Ты как собираешься это делать, как будешь брать его, ты, самоуверенный, мелкий…

— Полегче, Гроски!

Крысолов вскочил — так легче было нависать надо мной и внушать почтение. Постоял, одёргивая аккуратненький жилет. И выцедил грозно:

— Переходишь границы, знаешь ли.

— Ты тоже переходишь границы. Разумного.

Если думаешь, что устранитель сдастся твоим раздолбаям без боя. И даже если он не расшвыряет их сам — там же кхорта, вир побери…

Я постарался не вжиматься в кресло и принял, насколько мог, расслабленную позу. Остановил взгляд на мухе номер два, которая четверть часа назад приняла мученическую смерть, утопившись в чае бравого законника.

— А тебе не приходило в голову, что это вообще не Нэйш? Ты не пытался… ну, я не знаю, выдвигать другие кандидатуры… искать других подозреваемых?

— Ты это всерьёз, Гроски?

А-а-а, само-то собой, он не пытался. Сам же мне выкладывал, как идеально сходится: Душитель появился в Вейгорде примерно в одно время с Нэйшем, появляется и пропадает загадочным образом (а ведь известно, что устранитель исчезает из питомника); жертв пытают, что там ещё… а, да. Части животного на каждом найденном теле. Перья, шерсть, чешуя, что там было?

И кто поверит, что в Вейгорде может быть два чокнутых маньяка.

— Помнится, ты сам же утверждал, что он подозрителен. Давал мне наводку на Рифы, которые предоставили ему весьма показательную характеристику. И вот теперь собираешься изменить мнение?

Согласен с тобой, сын своего папеньки. Выглядит жуть как подозрительно. Притом, что ты же не в курсе про наши с Нэйшем внутренние разборки с лёгким привкусом Гильдии. Про то, как мне отчаянно нужно было убрать его с дороги раньше. И о том, как отчаянно не нужно убирать — сейчас.

Потому что есть только один шанс — чтобы всё это закончилось.

— Даже и не знаю, — потёр щетину, вздохнул, изображая раздумья. — Как-то не было времени осмыслить. А теперь вдруг подумалось: он, знаешь ли, утверждает, что недолюбливает убивать людей. И эта его манера притаскивать группы каждый раз живыми…

Крысолов рассмеялся, недоверчиво покачивая головой.

— Никогда бы не мог подумать, что ты окажешься настолько наивным, Гроски. При всей твоей биографии… Неужели ты думаешь, что такому человеку, как Рихард Нэйш, можно верить? Это было бы… мне даже трудно подобрать сравнение...

— Примерно как поверить Хромому Министру, — вяло пробубнил я. Отмечая глазами упорное биение шестой мухи о стекло. Очень хотелось постучаться рядом. Крысолов не отложит арест, на который уже настроился. И как бы мне ни хотелось избавиться от Тербенно или Нэйша…

Жизнь редко предоставляет выбор между хорошим и отличным.

В данном случае выбирать приходилось между телегой с навозом яприля и бочкой с мантикорьими отходами.

То и другое, несомненно, являлось полнейшим дерьмом. И вывернуться не заляпавшись не получалось в любом случае.

— Знаешь ли, я эти мыслишки не с потолка взял. Есть тут одна кандидатурка, которую стоило бы осторожненько проверить…

Тербенно усмехнулся снисходительно — мол, давай, попробуй меня удивить. И я затаил дыхание, прикинул в последний раз — говорить? Протянуть время нужно — кровь из носу, иначе не получится, грызун верещит отчаянно — как перед прыжком с высоты в ледяные воды…

— Ходрик Опланд. Занимается дрессировкой животных, приглашается Академией для этого дела. Сам вроде как из Хартрата. Так вот, мы пересеклись с ним здесь. И с этим парнем явно что-то не так. Хочешь — поверь моей интуиции законника, хотя ты ж не поверишь, конечно.

Потому что наконец-то получил шестой ранг и дерёшь нос до небес. И потому что я-то преступник и бывший заключённый на Рифах — хоть и выслужил когда-то этот же самый шестой ранг.

— Тогда как тебе такое: этот тип знает Нэйша. И у них явно была какая-то тёмная историйка, связанная с уходом из группы, где они были вдвоём. Судя по всему, у парня были садистские наклонности.

— И знаешь ты, конечно, об этом со слов своего напарника.

Лощёная физиономия Крысолова (уж конечно, выбритая едва ли не до скрипа!) выражала почти что жалость. От этого чесать щетину хотелось постоянно. От этого и от клятого выбора: я же и впрямь знаю только со слов Нэйша, а если навести прямо на ту группу — можно подставить устранителя вдвое больше…

— Слушай, я его видел. Тип несёт крайне странную дичь и хвастает, что обскакал Нэйша в каком-то личном, что ли, соревновании. Сам Нэйш полагал, что этот парень помер — стало быть, тот сменил фамилию, что уже подозрительно. Да к тому же он вроде как был связан с Неясытями.

— Убитыми при крайне странных обстоятельствах на глазах твоего напарника.

— Да что ты заладил — напарник, напарник! Если ты думаешь, что мы с ним лучшие друзья, делимся сокровенным и по вечеркам пиво пьём… — я заткнулся, глубоко прибитый ужасной реальностью. И язвительным выражением на физиономии законника, — там прямо-таки значилось: «А в „Вертепе“ вы, извиняюсь, делали что?»

Ладно, я никогда не был хорош в отмазах наподобие «Да это было-то всего один раз, и это вообще не то что ты думаешь». Потому — срочно прижать за голый хвост разоравшийся инстинкт, выдохнуть и сделать проникновенные глаза.

— Ладно. Не знаю, кто у вас там читал «Практические аспекты расследования» в учебке и рассказывали ли вам насчёт типологии преступников. Все эти психологические заморочки, знаешь…

— Гроски, ты решил учить меня сыскному делу?!

— Нет, я пытаюсь донести: Нэйш — не тот тип. Само-то собой, на всю головушку отбитый, и с ним многое нечисто... Только вот он не из тех, кто будет красть женщин из окрестных деревень, измываться над ними по паре девятниц, а потом трупы обратно подкидывать. Здесь идея, система, послание. Маниакальная одержимость, короче говоря. Нэйш… другой тип убийцы.

Браво, Гроски, теперь мы повторяем за напарником (который, к тому же, бич твоего существования). Что дальше? Ужин при свечах?

Физиономия Крысолова тем временем становилась всё язвительнее. Я с тихой надеждой ждал, что законник треснет пополам от накопившегося сарказма.

— Теперь зайдём с другой стороны. У тебя нет доказательств похищения, потому что нет тела. Девчонка могла вир знает куда скакануть — да даже домой вернуться, осесть у друзей, ты же не успел прошерстить все её связи? — О, наконец-то оттенки растерянности, новые в нашей палитре. — Грустно, конечно, предполагать, но её могли и местные прибить, а пока не появилось тело — нет доказательств, что это именно Душитель. Так вот, хорош ты будешь, если арестуешь Нэйша, подставишь свою группу под удар мортаха, допросишь устранителя с «Истиной на ладони» — и деваха объявится живой. Ты же потом второй раз его уже не возьмёшь, он не станет сидеть и дожидаться. С другой стороны — у тебя есть возможность сейчас осторожно проверить этого Опланда. Посмотреть — чем он дышал, откуда появился, что за история с прошлой группой…

Во что бы то ни стало выиграть время. Грызун бесится, пытается выдернуть придавленный хвост, чтобы орать и носиться, и мухи всё пытаются спикировать на заглаженную причёсочку законника — обозначая, кем считают достойного представителя Корпуса… Главное — выиграть время и не дать олуху Тербенно наломать дров.

— Ясное дело, соваться напрямую нет смысла — у тебя и причин нет, к чему тревожить. Но выяснить прошлое по каналам Корпуса, пощупать связи с Нэйшем, может, в Ракканте порасспрашивать — кто такой, чем дышит. Почему он, например, сменил фамилию, но не сменил имя — Ходрик не такое уж частое, может навести на что-нибудь.

Даже если до Опланда дойдут слухи, что о нём расспрашивают — он может просто затихариться. Свернуть лавочку и начать вовсю отыгрывать добропорядочного дрессировщика. Дальше до него доберётся Нэйш — если я верно понял намерения устранителя. А там хоть трава не расти.

— Я пока со своей стороны тоже понаблюдаю. Если Нэйш похитил эту Катриа — он же должен в ближайшие дни почаще отлучаться? Пытки, логово, всё такое. Вдруг да получится взять с поличным и спасти девчонку. Сам же понимаешь…

Я молол всё, что в голову могло взбрести. По спине сбегала тоненькая струйка пота. Мухи колотились о стёкла теперь уже вчетвером. Может быть, хотели звучать в унисон с законническим перестуком пальцев по картону папки.

— Возможно, какое-то зерно в твоих рассуждениях и есть. Не то чтобы я тебе доверял…

Под испытывающим прищуром Тербенно я изо всех сил постарался не расслабляться и не вытекать блаженно из кресла. Просто сидим, наблюдаем, пытаемся вспомнить мух по номерам и в лицо…

— Я поразмыслю, — пообещал невозможное Крысолов и папочку спрятал. — Но помни, Гроски, — ты у меня на крючке. Если я узнаю, что ты помог настоящему Душителю скрыться — арестую тебя как пособника.

Интересно бы знать, я буду первым, кого посадили на Рифы дважды, или ещё счастливцы случались.

Прощальную дозу угроз в духе «Я за тобой слежу, я за всеми вами слежу, и вообще, я до вас ещё доберусь» — я выслушал почти что спокойно. Пристально следя за мушиной компанией, которая решила закатить вечеринку на причёсочке законника. Тербенно от внимания меня и мух к своей причёске смешно раздражался, мух смахивал, а меня и вовсе выпер.

Пора было с пользой тратить выигранное время. Искать напарничка. И заканчивать этот нелепый вызов ко всем шныркам.

Устранитель нашелся поблизости от экстренно развёрнутого во внутреннем дворе Академии штаба. Недалеко от той самой башни, с которой всё и началось, Гриз Арделл и члены ректориума пытались наладить процесс обратной переброски кхорты в родимый её мир.

Мел ещё до начала мероприятия предсказала: «Будет дурдом» — и оказалась в пророчествах точнее Сквора.

В воздухе непринуждённо парили книги. Человек в кресле тоже парил — и время от времени книги меняли направление, вылетали из хоровода, перелистывали страницы. Рядом со своим наставником торчал Эгерт Моргойл — сверялся с указаниями, а потом лез что-нибудь править в круг материализации. Круг решили сотворять прямо на плитах, в самом просторном месте двора. Здраво рассудив, что наверх, на башню, кхорту не заманишь, а магии у кучи магистров и без того прорва, можно обойтись без преобразующего кристалла и молний.

За круг материализации отвечали четыре магистра (Оттоуг, Кеервист, Кархат и Аммерли, насколько я их всех запомнил). Магистры чертили и перекидывались научной тарабарщиной с профессором и с Моргойлом. Время от времени от работы отрывались и сверялись то с тетрадью бедолаги-Ларсо, то ещё с какими-то фолиантами. Периодически вступали в жаркие и пронзительные диспуты, маша широкими мантиями и задорно вопя трехэтажные термины на древних языках. На звуки из проходов, тоннелей и ответвлений двора выскальзывали новые магистры, которым очень хотелось выступить в качестве экспертов. Тогда воплей становилось больше (особенно колоритно звучало вечное «Неприемлемо!» от старикана-Аммерли).

Ещё во дворе оказалось полно другого народа. Мастера шныряли и устанавливали магические защитные амулеты, Мел слушала окрестности и держала оборону против любопытных студентов. Олкест, бледный и суровый, где-то успел уже обзавестись тростью и теперь мог бы сойти за молодую и рыжую версию Шеннета Хромца. На пару с юным Моргойлом они пытались отвадить ненужных магистров (каким образом их отличали от нужных — хоть убей, непонятно).

Гриз, само-то собой, была в гуще этой каши: рядом с профессором, рядом с каждым из магистров, что-то спрашивала у Мел, отдавала распоряжения ускользающей Аманде, орала законникам, чтобы убрали к мантикорьей матери молодчиков Вёрджила (а то они тоже явились во двор за своим Мастером — явно воспользовались тем, что без Тербенно у законников дисциплина не просто хромает, а ползает без обоих ног). И при этом варгиня ухитрялась не спускать глаз с Рихарда Нэйша.

«Клык» в поднявшейся суматохе выглядел немножко сиротинушкой. Он отыскал в углу двора древнюю каменную скамью и теперь на ней сидел, прислонившись спиной к не менее древней стене. Образцовое изваяние для нижнего сада — белое и незаинтересованное, даже взгляд из-под полуприкрытых век уходит не пойми куда. Точно не туда, где время от времени раздаются вопли: «Избранного когда будем вписывать в обряд?» — «Да погодите, следует сначала разобраться, каким образом он должен давать отречение» — «Я настаиваю, что текст должен звучать на древнем аканторском!» — «О, все дети Девятерых, Аммерли, как вы архаичны!!»

Вот только у меня возникло невольное впечатление, что Нэйш не шевелится, потому что не хочет, чтобы зазвенели воображаемые цепи. Для абсолютного сходства со скованным алапардом устранителю не хватало хвоста. Если бы был — кончик наверняка сейчас нервно подёргивался бы.

Я постарался подойти вразвалочку и сесть понепринуждённее — пока меня не перекусили пополам.

— Уф-ф-ф, кто б мне вообще сказал, зачем я на всё это подписался. И почему мы не взяли с собой Кани, а? Было бы, кому уздечку надеть на Крысолова. Чёртов законник мне душу вымотал: арестовать Гриз, арестовать остальных, тебя вот… тоже. Он, к слову, жаждет твоей крови из-за пропавшей девушки. Из группы Лина Шрамоносящего. Помнишь, после «Вертепа»-то вы с ней ещё ушли.

Нэйш слегка повернул лицо в мою сторону, в остальном не изменилось ничего.

— Девчонка-то пропала. Сперва вроде как вернулась в свою гостиницу, а потом то ли ушла, то ли ещё что. Впрочем, кто там знает, насколько свидетель надёжный — может, и не возвращалась. Вы с ней…

— Пара поцелуев, лёгкий флирт. Я проводил её до гостиницы, прежде чем смотреть окрестности.

Ух ты, со мной разговаривают. Правда, едва слышно и всё с той же отвлечённой физиономией. О которую разбиваются взгляды Арделл, Мел и Яниста. Ну, Мел ясно — там у нас прорва горячей ненависти. Яниста передёргивает из-за недавнего спасения, понятное дело… Но под взглядом Гриз мне что-то очень сильно хочется встать, распахнуть куртку и рубашку и покаянно зареветь: «Грешен, матушка!» — и сознаться во всех порочных замыслах за последние двадцать лет.

А на меня так даже допросы старика Жейлора не действовали.

— Сталбыть, и правда вернулась в гостиницу. Вопрос, куда потом ушла. Думаешь, это Душитель, который, по совместительству…

«…твой старый друг и пламенный поклонник, удивительно, почему вы открыточками не обменивались за время расставания». Получилось удержаться. Нэйш любовался на суету во дворе и одарять репликами меня не собирался.

«Что эта мразь с нашим другом сделала?! Да мы…» — Вёрджил выкручивается из рук законников и что-то талдычит, потыкивая пальцем в невозмутимого устранителя. А у круга материализации сейчас завяжется маленькая драчка, потому что Кеервист в пылу дискуссии стёр разом дюжину символов…

Гриз разговаривает с профессором Мантико. И всё равно смотрит.

— Кхм. В общем, я малость запудрил Крысолову мозги, сколько-то времени отыграл, так что прямо сейчас он по твою душу не явится. Но сколько есть времени — непонятно.

— Видимо, я должен быть благодарен.

Я хмыкнул — нашёл, тоже, наивного. Тщательно обхлопал куртку — Аманда, умница, насовала побольше маленьких коврижек с изюмом и черносливом, когда узнала, куда я отправляюсь. «Ах, медовый, это же Крысолов, тебе понадобятся силы, чтобы схватиться с ним!»

Если сосредоточиться на ароматных коврижках — легко представить, что беседуешь с кем-нибудь более приятным, чем устранитель группы.

— Охотников не осталось. Вёрджил с его костоломами не в счёт, Крысолов просто слишком уж на нас переключился. Сейчас вникнет, повяжет их на полную. И все стараются убрать из сада людей. Не просто охотников, а вообще. Родителей, прессу, кто там ещё на территорию рвётся. Служители? Студенты? Наверняка сейчас и деревенские от любопытства полезут — такую бучу не скроешь.

Убрать всех, ага-ага. Составить круг материализации, провести заветный обратный ритуал. У кхорты теперь есть заветный дружочек, а? Наверняка же он сможет её как-то позвать (вон, уже шесть магистров бьются над проблемой — как он это сделает!). Схемы и формулы нарисуют, расставят амулеты, запитают линии, проведут ритуал…

— …правда, непонятно когда — я бы так ставил на следующее утро, судя по тому, как у них продвигается. Но если Гриз им напинает как следует…

Гриз оторвалась от беседы (теперь с Мел) и бросила пристальный взгляд. Я помахал ей, зажав при этом коврижку в зубах. Подождал, пока отвернётся. И продолжил, косясь на заросшие травой потрескавшиеся от времени камни. Наслаждаясь медовым тестом с ароматом имбиря и цукатов.

— …то они, уж конечно, к ночи успеют. Вот только никто из них не был в поместье Мертейенх. И не знает о мортахах той малости, которую, так уж вышло, знаю я.

А знаю я следующее: мортахи своенравны. Они сами решают — когда они выполнили свои кодексы. Они изо всех сил стараются выскользнуть переиначить задание под своё разумение. И если это касается даже мортаха, который придерживался кодекса — что можно сказать о том, кодексы которого полетели в тартарары?

— Нет, то есть это, конечно, так радужно: кхорта нашла своего подзащитного. Обнимашки, салюты, трогательное единение двух душ, никаких больше убийств. Правда же, никаких, да?

Отмахнулся от осы, которая вздумала покуситься на очередную коврижечку. Набил рот, с чувством озирая бардак, который творится во дворе. Оттоуг и Кеервист явно в шаге от поединка. Аммерли пронзительно вопит что-то профессору Мантико. Вёрджил там взятку, что ли, законничку предлагает в сторонке? Похоже на то. Моргойл вместе с одним из Мастеров возятся с амулетами, Гриз что-то обсуждает с Дарпи, временно хромой Янист рядом держится за голову… никак, дурные вести?

— Интересно бы знать, как вся эта движуха понравится кхорте. И не решит ли она, что её подзащитного тут обижают. Ну да, они все безоружные, даже жезла ни у кого нет. Постой-ка… о, Гриз без кнута. Разумно. Да… но кто поручится, что на территорию нижнего сада ещё кто-нибудь не вопрётся. Или уже не впёрся. И что эта их идея вообще сработает. Что не станет хуже. Я не говорю, что они рассуждают неверно — упаси меня Девятеро. Нет, они вроде как хватаются за единственную соломинку. Просто не учитывают кое-что. Даже не насчёт мортахов или кхорты, а… насчёт убийц, что ли. Один маленький, очень такой маленький момент, который знает любой законник. Или любой убийца.

Не знаю, почему меня берёт озноб, когда думаю об этой благородной твари на территории. Знаю одно: нужно это закончить. Чем скорее, тем лучше, потому что крыса внутри, подсказывает: дело катится к нехилой катастрофе.

И есть единственный способ её отвести. И единственный, кто может завершить это по-настоящему.

— Думаю, они просто не учли ещё один вариант.

Я прожевал последний кусок коврижки, отряхнул руки и скосился на белую статую рядом.

— Ты знаешь, как это закончить?

Выражение лица статуи не изменилось, но ресницы едва-едва двинулись вниз — утвердительно.

— Так заканчивай. И можешь забыть о моей маленькой услуге с Крысоловом. Или тебе нужно что-то ещё?

Воображаемый хвост устранителя раздражённо дёрнулся. А микроскопический кивок ушёл в сторону Арделл. За миг до того, как эта самая Арделл обернулась и вперила в нас пронзительный взгляд.

Заканчивать что-то, пока сидишь на цепи, довольно-таки затруднительно.

— А ты не ставишь лёгких условий, — буркнул я и выкопал из кармана кусок от раскрошившейся коврижки. — Вот ведь вир побери. Ладно, посмотрю, что можно сделать.

Надеюсь, Лортен ещё не отбыл в питомник.

Глава 9

МЕЛОНИ ДРАККАНТ

Вот и какого вира.

Вопрос царапается и покалывает возле сердца. Клокочет в глотке. Всё время хочет вылезти, так что приходится хватать и задвигать его внутрь, потому что не время.

Янист тихо ругается сквозь зубы. Стонут недобитые Капканщики. Приносится задыхающаяся Грызи с больными, сумасшедшими глазами, кнут пляшет в пальцах…

Тени растут, выпотрошенное кем-то солнце ползёт в нору, оставляя за собой перепачканные ало-золотую кровь облака. Носилки, служители, законники, Пухлик рассказывает насчёт Лина Блондинки, заявляется Конфетка: «Хорошо, я уехать не успела!» Нас выкидывают из Летнего павильона, потому что Крысолов собирается искать там какие-то улики. Пухлик в стороне болтает с Грызи, чешет щетину, потом уходит укрощать законника, Дар ловит издалека: «…не меньше восьми бутылок» — никак, Пухлый нашёл, в чём оценивать паскудность ситуаций.

Бабник путается под ногами и завывает о том, как он со всей душой, а его — коварно в ловушку. И никому из нас не дано понять его страданий. И ему нужна немедленная поддержка от коллектива, можно деньгами, но лучше пирушкой.

А башка ещё побаливает от удара Капканщиков, на одежде — вонь их дыхания, не терпится оттереть атархэ от следов липких лап. Вьётся Конфетка, Морковка героически прыгает, прихрамывая по камням двора, потом по мраморному полу. Прибегает Моргойл, докладывает про Гуоттерби, про Лина Блондинку и про ещё один труп. Потом про Вёрджила, которого Крысолов как-то ухитрился пропустить и не арестовать. Ещё что-то несёт про Оттоуг и своего профессора, но всё смазывается, вытесняется. Ноют заломанные руки, потрескивают рёбра — последний гад-Капканщик грохнулся на меня, уже после того, как я его сонной стрелкой ткнула. Перед глазами — ало-золотые круги в крапинку. В больной голове бродит и стучится единственный вопрос, который ещё имеет смысл.

Какого вира. Какого, дери грифон, вира…

Потом мы оказываемся в лекарском крыле. Вернее, в крайней палате — мелкой, тёмной клетке с затхлой стерильной вонью. Топочет по коридорам персонал, которому не до нас. Тут сто лет такого наплыва пациентов не видали. Где-то за дверями команды Крысолов, которого Пухлик пока укротил. Через четыре двери Лин Блондинка обрёл голос и теперь никак не разобретёт. Ощущение такое, будто мелкого церберёныша за бок кусил старший братец.

Наверное, Блондинка в зеркало посмотрел. Хлыстом скортокса поперёк хари — разве что Арианта Целительница такое уберёт. Ну, или Кормчая. Грызи в кои-то веки решила не заниматься слюнявым милосердием.

Разве что кнут приложила не к тому уроду.

— Какого вира, ну?! Почему она… этого выбрала?

Вопрос всё-убегает из горла — не успеваю схватить. Хотя тот же вопрос значится у Морковки на физиономии. И у Конфетки — сколько бы она ни зубоскалила.

— Ай, сладкая, кто знает пути Перекрестницы? Может, кхорта выбирала, кто получше выглядит. Или посчитала, что у нашего устранителя беззащитный вид…

Морковка, полусидящий на кровати с вытянутой перебинтованной ногой, издаёт одинокий кряк. И пытается замаскировать его кашлем.

— Кх-х-х… а на это как-то могло повлиять ну, вы знаете… количество врагов? Я имею в виду на территории Академии. Если кхорты каким-то образом различают враждебные намерения, то… Неясыти, и Капканщики, и эти Жезлоразящие были явно настроены против…

Бедолага отчаянно ловит взгляд Грызи в попытках понять, что с ней не так.

Грызи глядит туда, куда мы все стараемся не смотреть.

В тени. Где прячется смерть.

— О! Янист, милый, тебе точно место в Академии — так складно излагаешь, ай-яй! А если вспомнить, что наш устранитель ещё и дважды оказался в смертельной опасности… Может же так быть, что кхорта подумала: «Этому точно нужнее всех»? Да-да-да? В конце концов, — мортахи своевольны. И понять, что в голове у этой твари…

Она не тварь. Хочется заорать и оттолкнуть руку Конфетки — та теперь вливает в меня своё разнотравье. И мазюкает разноцветным и жгучим, и тычет в больные места.

Тварь воет за несколько дверей от нас. Другие твари валяются в палатах. Придушенные Мясником, парализованные кнутом, вырубленные сонным. И ещё одна сумасшедшая тварь сдохла на вершине башни практик, убив перед этим своего студента.

Никакие звери не наворотили бы такого, как здесь эти твари устроили.

А та была — больше чем зверь.

Конфетка просто не видела её, а и видела бы — не поняла б.

— …может быть подобной деве-змее из наших песен — той, что выбирала самых убогих, увечных и становилась их покровительницей, ибо видела в них нечто тайное. Или Цветку Луны, который предвидит будущее человека — и потому снисходит лишь к тем, кто…

— Песни — это песни, Аманда.

Рыцарь Морковка кривится, будто ему каждое слово кислит. Пока задвигает про достоверные и недостоверные источники. И добавляет, что это может быть выбором по сходству.

— В конце концов, кхорта тоже убивала, — тут он извиняется взглядом перед Грызи, которая этого не замечает.

— Выбор по сходству. Возможно.

Голос у тенеобразной Грызи похож на дальний отзвук. Но она хоть перестала молчать с таким видом, будто в точности понимает — какого вира. Только не скажет.

— Выбор защитника… такое бывало раньше. Не с кхортами, с другими мортахами, призванными защищать. При неверно произнесённых формулах они ошибались в выборе подзащитного. Выбирали не самого уязвимого, а самого… благородного, что ли…

Очередной кряк Морковка даже не считает нужным маскировать.

— Гриз, да ради Единого!!

— Что? — подруга будто из сна выныривает и наконец-то смотрит на любезного. — Они выбирали того, кто пытается защитить людей. Так же, как они. Особенно в ситуации крайнего выбора… вот как с дартом, который пришлось поднять, чтобы перетащить на себя внимание. Парадоксальный выбор, выбор по сходству, как же там было, м-м-мантикоры глотка…

Щёлкает пальцами, встревоженно хмурясь, и за этими щелчками — тревога, тревога и настоящее знание, тайное знание, вот ведь вир побери — всё ещё хуже, чем казалось?!

Хотя о чём бы, это ж Живодёр. Потрошитель. Мясник. Палач. И избранный кхорты до кучи, кушайте не обляпайтесь. Бедолага совсем запуталась, раз выбрала такое.

В палате-клетке один тусклый светильник, а шторы — тёмные и плотные, так что в тенях можно утопиться. Нэйш стоит возле шкафа, прислонившись к нему плечом и подрастеряв белизну из-за теней. Он молчит и слушает, не пытается даже смешочки вставлять — от этого о его присутствии вдвойне не получается забыть. Участливое, гадостное молчание, которое говорит: ну-ну, чего ещё надумали?

— А она может кого-то… переизбрать? В смысле, можем мы как-то так завернуть, чтобы она вот хоть бы и тебя выбрала?

— Мелони, я сомневаюсь, что кхорта примет большинство голосов. И если они своенравны, как говорит Аманда…

…то её могло заколодить на Мяснике. Прямо как Грызи.

— Если удалить его с территории? В смысле, обратно в питомник. Она растеряется и будет по территории искать, или рванёт за ним?

— Не хочется проверять. Выпускать её с территории нельзя. Может наделать мантикора знает что.

— А что она может наделать? Она ж теперь только его будет прикрывать — нет, что ли? Не будет же она дальше всех подряд вокруг себя с оружием…

— Абсолютный защитник со сбившимися кодексами. Мы не знаем, насколько велика её жажда защищать. Притом, что она в любом случае будет пытаться защитить Рихарда — кто знает, что её может спровоцировать.

Грызи, видно, сто раз всё обдумала, чтобы так осторожно высказать. Ни черта не ясно, кроме того, что мы вляпались. Вместе с кхортой. Потому что вир знает — кого из нас она сочтёт угрозой для своего избранника.

— А избранник может отдавать приказы? — подаёт голос хмурый Морковка. — Что-то вроде «Фу, не нападай ни на кого, меня пока что защищать не на…»

— …это тебе не дрессированный шнырок, окстись!

Грызи разделяет моё мнение — коротко взмахивает рукой.

— Рихард не вызывал её и не читал формулу призыва. Он подзащитный. Не хозяин. К счастью.

— К счасть…

— О-о-о, пряничные мои, только вообразите себе, что будет, если своенравная кхорта решит, что это — её хозяин, которому надо угождать! Не получая приказов, а угадывая их. Вернее, она может полагать, что их угадывает, а на самом деле…

А если учесть — чего может хотеть Мясник… да, тогда мы бы вляпались ещё сильнее.

— Тогда что? Получается, что это всё просто до черта усложняет?

— Наоборот, Мелони. Полагаю, это всё упрощает.

Ну. Никакого сомнения не было. С самого начала. Какое ещё решение мог принять этот…

Втягиваю воздух сквозь сжатые зубы.

— А вам не кажется, что это попросту бесчеловечно? — опережает меня Морковка. — Несчастная тварь избрала вас для защиты…

— Не то чтобы я её просил.

— …пусть по ошибке или нелепой случайности. Но из благородных побуждений. Вы же хотите этим воспользоваться, чтобы…

— …на территории не стало ещё больше тел. Вы ухватили самую суть, господин Олкест. Допускаю, что вы или Мел готовы платить…

— Я не это имел в виду! Но это же как-то совсем уж…

По-нейшевски. Он всё решает таким способом. Морковка просто так и не свыкся с тем, с какой мразью приходится общаться. Набранный воздух застывает в груди. Сейчас обратится в крик.

— Риск чересчур велик.

Грызи говорит монотонно, сцепив пальцы в замок. Подставив виски нашим с Морковкой взглядам. Взгляд самой Грызи упирается туда, где должны быть глаза Мясника. Будто их можно рассмотреть в густой тени шкафа и ресниц.

— Насколько я понял, меня она не тронет. Это может дать мне возможность удара.

— Угу. Одного удара. А если только ранишь? Ты представляешь себе — что такое раненый и разъярённый мортах такой силы на территории? А если включатся инстинкты? Защитные механизмы, о которых мы не в курсе — о кхортах же мало что известно. Наконец — ты же сам видел её скорость. Рихард, один на один, при прямом выходе… ты не справишься.

— Знаю.

Короткое молчание. Между двоими сгущается туча. Вот-вот полетят молнии.

— Но это ведь необязательно прямая схватка. Можно решить…

— Запрещаю.

— …иначе. Не хочешь даже выслушать?

— Я видела клятую поляну, Нэйш, я знаю, что ты хочешь сделать. Дар может не выдержать. Она необязательно среагирует. Много переменных. Так что забудь.

— Если ты настаиваешь. Но у тебя же в таком случае есть предложения взамен?

Грызи соскакивает с кровати Морковки.

— Дематериализация. Профессор Мантико раскопал нужные сведения. Они с Моргойлом и Оттоуг сейчас собирают остальных специалистов. И нам даже не понадобится башня практик. Составить круг. И отправить кхорту в её мир — что бы это ни был за мир, в любом случае. А перед этим засвидетельствовать, что её цель была выполнена. До последнего момента не было понятно, как приманить кхорту к месту обряда — безопасно для окружающих, я имею в виду. Но теперь у нас же есть ты.

Пауза. Потом из тени прилетает смех. Мясник явно уверен, что слышит шутку века. А может, его веселит мысль, что им будут приманивать кхорту. А может, просто издевается. Морковка склоняется к последнему варианту, потому что начинает менять окрас на угрожающе-бордовый. Грызи искоса оценивает окрас и вздыхает.

— Ладно, Нэйш, пошли. Профессор должен бы уже закончить с инструкциями коллег. Посмотрим, что они там надумали по месту обряда и прочему.

Двигает к двери — вся окутанная тенями, как мыслями. На полпути тормозит, поворачивается к Аманде.

— Ты их тут подлатай и будь настороже. Мало ли что. Мел, Янист… как что станет известно — Эгерт забежит или кто другой, пока что главное — приходите в себя.

Дарит Морковке виноватый полукивок — «помню-люблю-не сейчас» — и оказывается за дверью. Мясник выныривает из тени и направляется следом, ещё малость посмеиваясь. По пути дружески подмигивает Морковке — достаточно, чтобы загнать того из багрянца в синеватую, крапчатую из-за веснушек бледность.

И мягонько прикрывает за собой дверь.

Две пары шагов уходят по коридору. Вой Блондинки пророчит беду. В повылинявших шторах на узком оконце — вечеринка моли или ещё какая-то дрянь. Морковка сидит на кровати с таким несчастным видом, что хочется дать ему кота, платок или по уху. Чтобы не смел разнюниваться из-за чёртова Потрошителя.

Конфетка тут же начинает забивать тишину своей ароматной персоной. Порхает, колышется, воняет всем, что есть в кофре; откуда-то из второго отделения извлекает коробочку с даматскими сладостями — видимо, экстренный запас:

— Как жаль, что здесь едва ли можно достать хорошего чая, ай-яй, какое упущение, вам обоим сейчас совсем не помешает. Мел, не спорь, лапушка, тебе особенно, иначе разные зелья могут друг на друга наложиться. Ничего, нагревающий кристалл есть, чайник и воду мы сейчас раздобудем, нам всем понадобятся силы, Янист, нет, куда ты, дорогой, не пытайся пока что резко двигаться, зелью тоже нужно время…

Доплывает до двери, бросает за неё пару резких указаний — видно, персоналу — и опять вьётся, удушает заботой:

— Озноба нет? Хорошо, раны при помощи артефактов — не шутка, вот Лайл мог бы рассказать. Не бойся, сладенький, постельного режима не будет, но подпорка тебе пока что понадобится — я сказала, принесут. Не волнуйся, сейчас выпьем чаю, дождёмся пика действия эликсиров, потом все пойдём к остальным, ничего не пропустим. Полно, сладенький, Гриз не скажет мне спасибо, если с тобой что-нибудь будет не так. Ах, не волнуйся, она просто…

— Решила пристегнуть Мясника к юбке. Вир знает, каким способом теперь.

Конфетка делает мне «страшные глаза». Напоминает о хранении кой-чьих нежных чувств.

— Да забудь ты, — храню как могу. — Это у них… у неё вечное. Будет жрать ему мозг. Чтоб опять не убил, а то вдруг с одного удара не получится, а сам поцара…

Конфетка выдыхает через нос, и через миг у меня во рту оказывается что-то липкое и приторно-сладкое. Не успеваю отдёрнуться или даже рот прикрыть. Зубы тут же склеиваются. Только во рту всё равно привкус желчи, потому что то, как Грызи выразила своё «Слишком большой риск»…

«Для тебя слишком большой риск, разлюбезный устранитель, а так, валяй, не стесняйся».

— Ай-яй-яй, Мел, душенька, не забывай — наша милая Гриз очень-очень за всех тревожится. И то, что наш «клык» хочет всё решить привычным способом…

— Он не так уж неправ.

Застываю в попытках пропихнуть липкую дрянь с запахом меда и орехов в желудок. Рука Конфетки со второй конфетой — для Морковки — повисает в воздухе.

Лицо у Его Светлости почти ожесточённое. И каждое слово он вытискивает, будто яд из раны.

— Сколько им понадобится времени, чтобы составить круг? Может быть, провозятся ещё ночь. И сработает ли это с первого раза. А с учётом здешней профессуры…

Наплевав на зубы, выдираю их из клейкой массы и выплёвываю её на пол под возмущённое «Сребница за коробку!» Конфетки.

— Теперь ты с ним заодно? Сам говорил, что это бесчеловечно!

— И подло, — Янист кусает губы и старается на меня не смотреть. — Запредельно подло. Но если… здесь же нет лёгких выборов. Если круг не сработает, если она убьёт опять…

— А если не убьёт? Почём ты вообще знаешь?

— По-твоему, мы можем позволить себе такой риск? Мел, — он выдыхает слова этим своим отвратным тоном «я старший брат, книги читал, знаю лучше». — Кхорта убила десять человек. И в последний раз только чудом обошлось одной жертвой. Мог погибнуть Лортен. Или Лайл.

— Или ты. То есть чудо — это ты про Мясника? Преисполнился к нему…

— …я не об этом…

— …и собираешься теперь присоединиться к Грызи в этих её с ним… поглаживаниях. Совместный питомец-монстр.

— Единый, ты всё же ещё ребёнок.

— По-твоему, она опасна, и её нужно сразу убить, да?! Главное — побыстрее и почище, а?! Когда ты же её видел! Ты же сам видел и сам понимаешь!

Не мог не понять, потому-то у него сейчас ужас и вина на физиономии. Видела я, как он смотрел вслед кхорте — с благоговением. Потому что понял.

— Она ничего этого не хотела! Она не по своей воле здесь, её призвали, потом тот идиот грохнул студента, она ни черта не знает об этом мире и его правилах, и она — просто — хочет — защитить!

И мы видели это в золоте её глаз, в порыве, который бросил вперёд. Вечный щит для всех… Она добра и благородна, и она в отчаянии, в смятении, и ей больно до ужаса, потому что она не может найти выход из этого всего: в чужом мире, оторванная от дома, запертая своим кодексом хуже, чем в клетке. А повсюду устраивают на неё охоту, сооружают ловушки, и чокнутые люди пытаются убить друг друга, и она просто…

— Она просто запуталась.

— Это ты скажешь матери убитого студента? «Она просто запуталась»?! А тот мальчик с жезлом — Лайл говорит, он его даже навести ни на кого не успел…

— Да Пухлику откуда знать, что он — Следопыт?

Морковка подскакивает, возвращая себе багровость. С размаху ударяет кулаком по ветхой тумбочке.

— Ты готова её вообще во всём оправдывать?!

— А мы в суде? Тогда там вроде как бывают защитники. И учитываются мотивы, нет?

— Мотивы у людей! Звери — не люди, Мелони, сколько бы ты ни считала их…

— Получше иных людей бывают! Хочешь сравнить кхорту с Харроу? Или с Неясытями? С Капканщиками? С Лином Блондинкой?

Никакие звери не бывают такими погаными тварями, как человек. Такими кровожадными, изощрёнными, изворотливыми. Они проще. Честнее. Милосерднее.

Чище.

А та — больше, чем зверь, и всё, чего она хочет — это спасти. Просто хочет как лучше.

— История знает многих, которые хотели как лучше. Имели самые благие намерения. И это выливалось в страшные последствия. Мы не можем объяснить ей, что она заблуждается…

— Значит, имеем право убить, да. Потому что она вроде как просто ошибка, а люди, такие все замечательные — выше зверя, потому исправляют ошибки так?! «Никаких уступок», а? Перстенёк прогрессистов ещё не примерял?

У Морковки, похоже, температура поднимается . Лицо пышет жаром, обогревая комнату лучше жаровни.

— Сколько ещё жизней ты готова положить, чтобы увести её из мира безболезненно? И чьих?

— Спроси у Грызи — это вообще-то её предложение! Или, может, ей тоже выдашь вот это всё — про то, что Мясник прав, про недостаток времени?!

Морковка застывает с приоткрытым ртом. Он вроде как забыл, что решение с обратным порталом — не моя затея.

Хрусть-хрусть.

А я забыла, что мы в палате не одни.

Конфетка устроилась за столиком с чашечкой чаю, сладостями и колодой карт. Похоже, пока мы орали друг на друга, она дождалась кипятка и оформила себе место зрителя. Теперь аккуратно надкусывает вафлю и пялится так, будто хочет сохранить в веках.

— Нойя любят страсти, дорогие мои, — продолжайте. Хорошая ссора иной раз бывает лучше зелий, да-да-да? Раз уж вам так было нужно…

Сли-и-и-ип. Триумфальный глоток с прижмуриванием глаз — чай заварился хороший.

— Но если вы вдруг уже закончили делиться тем, что наболело — может, хотите чайку? Я заварила для раздражённого горла, с мятой. Или вам хочется вернуться в работу? Мел, лапушка, ты не могла бы поторопить тех, в коридоре насчёт трости для Яниста — они должны бы уже принести, но, наверное, боятся нас беспокоить.

Фыркаю носом, иду к двери. Правда выпить чаю, что ли. Из-за двери доносятся испуганные шепотки персонала: «Сказать им, чтобы потише, больные же…» — «Ты и говори!»

Лин Блондинка заткнулся, это к лучшему.

Позади Морковка принимает из рук нойя чашку и вполголоса спрашивает — что обо всём этом думает Конфетка.

— Что правы вы оба, душеньки, — отвечает та нараспев. — И что всё упирается в два вопроса. Насколько мы уверены, что кхорта вскоре убьёт опять. И от чего именно Гриз хочет уберечь одного устранителя.

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

Они играют в догонялки в пустых коридорах. Среди танцев пыли и старых гербовых щитов. Обитаемая часть крыла с топотком персонала и стонами раненых остаётся позади, на смену приходит — древняя. Заложенные камины, дыхание сквозняков, галереи за витыми воротами с массивными замками. Громоздятся манекены, покосившиеся кафедры, скамьи-сундуки, чьи-то небрежно отодвинутые в угол бюсты. В коридорах доживает своё былое величие: в облупившихся фресках на потолке, облезшей позолоте светильников, пышной резьбе на высоких колоннах.

Тёмные портреты провожают колючими, завистливыми взглядами. Не смотрите. Просто две тени — и не понять, какая из них за какой гонится.

— Может, перестанешь его мучить? Даже мне уже жаль мальчика.

— Что?

— Могла бы сказать, что собираешься устроить мне трёпку. За то, что я поднял дарт. И, м-м-м, не хочешь, чтобы они это видели.

— Я не собираюсь устраивать тебе трёпку за дарт.

— Тогда за что-то другое? В конце концов, я же, кажется, создал осложнения, не хуже, чем Лин… чем Рохк. Если учитывать, чем кончилось с ним…

— Рвёшься повторить его участь?

— Если это заставит тебя успокоиться. Сбросить напряжение. Или получить удовольствие. Тебе же понравилось, аталия?

Светлая улыбка в полутьме коридора — острее любых лезвий. Ну, конечно, он будет нападать — а ты что хотела, Гриз. Пальцы машинально тянутся к кнуту — отдёргиваются, будто обжигаясь.

— Чокнутый извращенец, — впереди вырастают ворота, и она сворачивает направо — в другую галерею, открытую, просторную, проходную.

Это геологическая галерея — вернее, это начиналось как геологическая галерея: нескончаемая, уставленная стеклянными шкафами с образцами минералов. Потом кому-то взбрело в голову добавить сюда скелеты животных старой Кайетты. Извлечённые из-под одеяла земли, из рек и пещер. Найденные при вспашке полей.

Могильник. Тусклый блеск камней за запыленными стёклами. И пустые глазницы того, что когда-то жило. А теперь вот стало учебным пособием.

Нэйш тихо присвистывает, подходя к внушительному скелету альфина. Поднимает руку — будто прикинуть расстояние для броска дарта.

Гриз садится на низкую скамью и дарит себе минуту тишины. Внутренняя крепость пообтрепалась в боях — и слишком много жильцов в темницах. Но нужно добавить новых.

Лин Жезлоразящий с лицом, перечёркнутым вспухшей синевато-багровой полосой. И те, кто мог погибнуть сегодня — и страх, и неотгоревшая ярость за них. Взгляд Яниста. Янист, Девятеро… Как хочется вернуться в палату и просто держать его за руку.

Нельзя.

— Сколько в твоей коллекции? Не той, что по стенам. Настоящей.

Нэйш пожимает плечами — считай сама. Почти три года в «теле» ковчежников. Каждый месяц — несколько выходов на устранение, бывает что и до десятка. И не всегда это одно животное, может быть семья или стая. А до того была группа Неясытей, а до неё его уже знали в охотничьих кругах. И значит, было ещё несколько лет.

Может быть, когда-то он выходил на охоту каждый день.

— И ты никогда не заводил себе питомцев.

— Этот род коллекций меня не интересовал. Не знаю, почему. Шум, запах… недолговечность.

Белая фигура на фоне желтоватых костей кажется слишком гармоничной. Коллекционер — и его коллекция.

Она задерживает дыхание, словно перед тем, как взметнуть кнут вверх.

— Сегодня ты привязал кхорту к себе.

Затылок Нэйша каменеет. И Гриз не завидует скелетам. Бедным костям приходится глядеть устранителю в лицо.

— Я бы выразился иначе.

— Ты бы сказал, что решение приняла она, конечно. Но как бы то ни было — возникла связь. И ты знаешь об этом. Потому что ты её почувствовал.

Она почти видит, как из пола и потолка вырастают ледяные прутья. Смыкаются на полпути, отгораживая застывшую белую фигуру. Сейчас загремит, захлопываясь, дверь — и потом будет падение засовов. Один, второй, третий…

— Ты почувствовал это, как бы ты ни пытался доказать обратное. Мне, ей и себе.

Молчание. Ледяные прутья тихо покрываются кристаллами льда — острыми голубоватыми льдинками. Коснёшься — изрежут. Как чей-то дарт. Как чей-то взгляд.

И так каждый раз — даже когда я почти верила, что могла по-настоящему приблизиться. Гулко стучащие засовы, безмолвие узника. Есть хищники, которых нельзя приручить. Нельзя даже посадить в клетку — нет смысла, потому что они уже…

— Связь между кхортой и её подзащитным — особая. Это подвид магической клятвы. Рихард. До этого ты никогда не устранял животное, которое было бы с тобой связано. Ты и без того зашёл далеко. Но это может сделать хуже.

Будто отражение недавней сцены в цирке Эрнсау. Решётки, за которыми бесшумно ступает белая тварь с голубыми глазами. Твари скоро на арену, где она, кажется, должна убить. Едва заметно улыбается уголками губ:

— Хуже? Насколько?

— Убийство того, кто с тобой связан, тем более своего защитника. Нойя считают это особой разновидностью проклятия. Даарду — необратимым злодеянием. Наши — почти убийством равного.

Потому что мы слишком похожи. Неправдоподобно похожи — мы и они. Пастыри и их стада. Маги и бестии. Люди и звери. Мы похожи настолько, что временами нельзя разобрать — кто из нас лучше. И провести грань между одними и другими.

— Ты говорил о том, чтобы отсрочить неизбежное, — а теперь осторожно, Гриз. По шажочку, оскальзываясь и цепляясь за слова, как за края ледяных трещин — над кипящей водой. — И зная, к чему всё может…

Нэйш слегка поворачивает голову — и Гриз с размаху ударяется о холодный металл запрета. Три листа стали, промёрзшей насквозь, не меньше.

Запрет там с первого дня. С Псового Побоища. Не спрашивать, не упоминать, не пытаться говорить даже намёками. Иначе наша маленькая игра прекратится тут же.

— Ты ведь понимаешь, что ею движет, Рихард. Не можешь не понимать.

Мы слишком схожи даже в наших мотивах — они и мы. В стремлении спасти. В стремлении убить. Не оттого ли она услышала в тебе это — родственное, ещё в первый раз, когда атаковала Неясытей. И не оттого ли ты был так очарован тем вашим моментом наедине — ты посмотрел на её и понял как равного.

Не только как идеального убийцу.

Длинные пальцы нервно пробегают по стеклу, за которым — гнёзда голубоватых камешков. Он кивает едва заметно. Ему неприятно это признание. Охотник, который взглянул на добычу как на существо одного с ним порядка, — не охотник.

— И тебе она нравится.

На этот раз он не подтверждает, но и не возражает. И Гриз понимает — дальше ступать некуда, можно опять стукнуться о заиндевевший металл старого запрета.

— Просто… не надо казнить за это себя или её. Дай мне попытаться, Рихард. Дай нам увести её в родной мир.

«Просто не вмешивайся», — обрисовать одними губами. Просто не лезь, не делай ещё сложнее. Постой в стороне — ты же это умеешь, ты же мне сотни раз повторял, как тебе нравится вести наблюдение. Ну вот, веди себе наблюдение…

Нэйш послушно ведёт.

Во дворе, куда они наконец-то собираются все. Спустившийся со своей башни Мантико — в окружении непринуждённо парящих книг и куда менее непринуждённых коллег. Эгерт и магистр Оттоуг, нагруженные соответствующей литературой. Неизменно нервный Дарпи — с докладом о том, что они отдали распоряжения Мастерам, те постараются осветить эту часть двора, возможно, и окрестности тоже…

«На случай, если не удастся успеть до заката», — говорит Дарпи, сглатывая. И, кажется, хочет сообщить какие-то ещё дурные новости, но его уволакивает магистр Кеервист. А рядом Янист, он опирается на трость и встревоженно хмурится, а Мел хмыкает и помогает отгонять студентов. Вокруг бурлит вир из тел и голосов, она всем нужна сразу — тысяча, тысяча дел, ответы на сотни вопросов, десятки распоряжений…

А Рихард Нэйш ведёт наблюдение. Отвечает на вопросы о кхорте, которые задаёт ему профессор Мантико. Бесстрастно принимает объяснения о «процессе и рисках». И о том, что его непременно позовут, введут в курс дела («Однако инструкции необходимо будет выполнять в точности, вы понимаете?» — «О, спросите госпожу Арделл, с этим у меня никогда не было проблем»), а пока что ему нужно быть здесь, никуда не теряться… Он не теряется, усаживается на скамейку и прилежно наблюдает за суетой во дворе. Настолько прилежно, что чутьё варга орёт о подвохе.

Она подгоняет процесс мысленно — но круг материализации возникает слишком медленно. Смертельно медленно. Часть магистров к тому же на ходу строит теорию об «остаточном портальном воздействии» и направляется на башню практик. Девятеро, теперь ещё и два портала. Нет, на второй не портал, а попытка построить магический контур, который может привлечь кхорту и удержать внутри… зачем? Выиграть время, изучить, убить? Две дискуссии и две группы, которые постоянно обмениваются участниками. Кто-то шпионит, кто-то соревнуется, кто-то меняет позицию «под давлением аргументов» — чтобы тут же поменять её опять.

— Всегда думал, что если исследовать поведение коллег в экстремальных ситуациях — из этого может выйти выдающийся труд, — шпилька от Мантико, который плавает тут и там в своём кресле с выражением обречённости на тонком лице. «Вот, — говорит лицо. — Теперь вы не будете спрашивать меня — почему я всё время провожу в башне в компании книг?»

— Выдающийся... бестиарий, — выплёвывает Мел и отправляется в прорыв — отгонять студентов, которые жаждут присоединиться «к уникальному эксперименту по дематериализации».

— У меня такое ощущение, что они не понимают серьёзность происходящего, — выдыхает Янист, который только что полный час пытался донести до заместителя ректора идею о том, что нужно удалить из дворика лишних людей. — Единый и его ангелы… и до чего невовремя в них проснулся энтузиазм.

Энтузиазм — мягко сказано. Ещё немного — и в дворик у башни практик слетится вся Академия. Магистр Эрвере судорожно делает записи. Кархат доказывает, что «эксперимент требуется сначала провести в лабораторных условиях». Оттоуг и Мантико, сверяясь с дневниками студента Ларсо, дают тихие, деловитые указания Мастерам и Эгерту — что чертить, какие артефакты и знаки размещать. «Неприемлемо!» — то и дело вклинивается в процесс Аммерли. Заместитель ректора Уилхорн второй раз теряет пенсне и смешно обижается, когда Мел требует от него убраться вместе со студентами и не путаться под ногами… Двое с кафедры древних языков закусились на тему фрикативных и заднеязычных в воззвании к мортахам.

А Рихард Нэйш смотрит на этот паноптикум. Не улыбается, не прищуривает глаза, не приподнимает бровей в удивлении. Но в неподвижной фигуре с каждой минутой всё яснее проступает — искушение.

«Ты знаешь, что это можно решить иначе».

Стоит только кивнуть.

Однако круг медленно — но всё-таки проступает на камнях двора. Начерченный лёгким серебристым составом. Весь в завитушках и символах рун, знаках древнего языка. И солнце ещё не село, ещё только «алый час», и они ещё могут успеть, несмотря на шум, бестолковых магистров, студентов и других лишних… вот, хоть бы и законников.

Законников двое, чернявый живой парень и пожилой усач с красными прожилками на лице. Заявляются в компании щуплого паренька — Мастера из группы Вёрджила. Мастер несётся впереди, вприскочку, подскакивает к Нэйшу, что-то бормочет, ломая руки. За ним подходят и что-то спрашивают законники, их не слышно, Нэйш поднимается… что такое?

— …итак, главное — чтобы подзащитный стоял вне круга дематериализации и ни в коем случае не вступал в него. Идеально — чтобы положение было за кругом. Запитка круга артефактами почти достаточная, но лучше для надёжности добавить пару стандартных концентраторов примерно на…

Рихард доходит вместе с законниками до башни материализации: законники впереди, сам Нэйш следом, с прилепившимся к нему Мастером. Устранитель за башню не сворачивает — даёт какие-то пояснения. Мастер из группы Вёрджила рысит за законниками — что-то уточнять по делу Гуоттерби; Нэйш возвращается на скамейку и застывает в прежней позе.

— Неприемлемо! Каким образом этот, хм, избранный призовёт кхорту? Или вы собираетесь подвергнуть его опасности?! А если она, к примеру, на другом конце сада?

— На другом конце зада, — цедит Мел, массируя виски, — который у тебя вместо башки…

Подтверждает кивком: кхорта здесь, недалеко. Перемещается, следит. Ей интересно — где её подопечный.

Лишь бы не кинулась на законников, хотя при них и не видно было оружия… так, стоп, они уже возвращаются. В сопровождении буйно жестикулирующего Мастера. «Пробойная сила! — орёт тот, перекрикивая учёных. — Скорость полёта! Знаете, как создавался механизм возврата?! Восемнадцать золотниц только за заказ пружин в Закрытых Городах…»

Старший законник хрипло бормочет под нос что-то о неуёмном начальстве и «непонятно, какого вира тут забыли».

Ужом ввинчивается во двор какой-то стряпчий — что-то про иск, подпись, неразглашение.

— Мантикора жри, да отстаньте! Сказала ж — убрать лишних людей.

Никто не полагает себя лишним. А потому во двор у башни практик, да и к самой башне продолжают являться кто попало: законники, персонал Академии, студенты…

Ещё один из группы Тербенно подходит к Нэйшу расхлябанной походкой. Записывает показания. Бочком подбирается Уна — вир побери, она же уехала в питомник?! Когда Гриз в следующий раз поворачивает голову — Нэйш на скамейке уже в компании Гроски. Тот жуёт что-то и болтает ногами, будто рядом с экспонатом из зала смерти у кого-то может быть аппетит.

Дарпи сообщает, что Кеервист отказывается отзывать свою дурацкую награду за мортаха. Более того, о ней теперь известно в Гильдии охотников и в окрестностях. Гриз молча радуется, что не взяла кнут. И что Янист поблизости. Рыцарь Морковка страшен даже с тростью («Вы воображаете себе, что новые группы, может, уже на подходе! Вы что, хотите, чтобы здесь было больше десятка трупов?!»). Самый молодой магистр Академии задирает подбородок и раздувает грудь. «Всё под контролем», ну да, конечно.

А солнце проскользнуло дальше, и скоро настанет «синий час», за ним придёт час ночных бабочек. До темноты не успеть. Голоса магистров — резкая перекличка горевестников. Вот-вот прокричат — кому умирать.

И теперь ещё Вёрджил, у которого то ли сбежал Мастер, то ли его куда-то не туда увели. Какого вира Вёрджил вообще не под замком? Осторожные взгляды законников в уголке, что там… взятка?

— Вы в своём уме? Мне за вашим начальством послать, я вас спрашиваю?! Почему они не под стражей? Какого вира здесь!

Законники переминаются, откашливаются, мямлят что-то про ценное имущество, договор, запасной вариант… какой договор, Вёрджил что — им сумел втулить что-то про исключительную ценность своих самострелов, на случай если круг дематериализации не сработает? Ещё не хватало, и кто это одобрил? Какой ещё законник Друббе? Где этот законник и как на него напустить Гроски?!

Янист возникает рядом, веснушки кажутся брызгами крови на белых щеках.

— На территории пресса и родители студентов, как-то узнали. А у главного входа ещё две группы охотников.

Уже неважно. Они успеют. Обязаны успеть. Аманда скользит по двору, как раз вовремя. Пусть отвлекает, обвораживает, усыпляет… Круг материализации готов, сейчас его попробуют насытить магией. Потом нужно будет призывать кхорту, начинать обряд…

Если, конечно, не подерутся магистры. И никто не сверзится с башни практик — какого вира там вершина голубым начинает светиться?!

— …чрезвычайно малая вероятность, знаете ли, что этот их устранитель знает акантант древнего извода!

— Может быть, стоит спросить его самого?!

— Это же просто смехотворно!

— Опять вы упёрлись в языковую проблему.

Мы успеем, — твердит упрямо каждый камень в её крепости. Мы должны. Никакого иначе. Просто не вмешивайся, Рихард.

Вёрджил рычит что-то о самострелах, где там законник Друббе? Гроски, наверное, отправился его искать, потому что устранитель опять в одиночестве на скамейке. Он даже не меняет позы. Экспонатам не положено. Но Гриз Арделл слишком хорошо знает хищников. Тех, которые ни за что не пошевелятся, пока на них смотришь.

Только вот стоит отвести взгляд…

Мел ругается с законниками, Вёрджил что-то ревёт Янисту, отвлекаться нельзя, Эгерт говорит — Мантико сейчас начнёт последнюю проверку, нужно разнять возможную дуэль магистров, мимоходом глянуть на Нэйша, отлично, Рихард, побудь там ещё, нам всем нужен этот шанс.

И мы успеем.

Она наконец-то убеждает себя в этом, когда её с невнятным воплем хватают за плечи. И разворачивают, и трясут:

— Ты не можешь так поступить!

Раскрасневшийся Лортен с выпученными глазами вопит прямо в лицо: Гриз силится вдохнуть — и задыхается от винных паров, и глохнет от вопля: — Не имеешь права! Нет, после всего, что я для тебя сделал… как ты смеешь сметь!

— Немедленно её отпусти!

Это Янист, только вот он далеко и хромает. А Лортен оплетает хуже лианы, виснет всем телом, выскуливает :

— Ты не можешь… несправедливо, в конце концов! Я не нарушал договоров… и что тебе нужно, а?! Что тебе нужно?!

В конце каждой бессвязной фразы он встряхивает её, пальцы рвутся за кнутом (его нет), Гриз пытается отпихнуть Лортена, рявкает так, что у самой уши закладывает, но тот кидается на ноги и обхватывает колени — так, что она едва не теряет равновесие:

— Всё что угодно, ужасная женщина! Давай! Ты получила, что хотела, да! Я в полном твоём распоряжении, и я… что ты хочешь, а?!

— Артефакт сдвинут! — вопят где-то позади, Лортен мельтешит и орёт, и кричит Вёрджил со своими парнями, и кидаются помогать сразу все — Эгерт, Мел, Янист наконец подоспел, и всё это заслоняет от неё нужное, закрывает их спинами и лицами…

— Живо! Все! Прочь!!!

Они слышат и расступаются на миг — и порыв вечернего ветра бросает в лицо пронзительный, пряный запах шерсти.

Когда она находит глазами скамью — белой фигуры на ней нет.

Рихард Нэйш в этот момент заворачивает за башню практик.

ЛАЙЛ ГРОСКИ

Главу питомника я застал в гостевых аппартаментах на софе. В компании подушечек, томиков по философии и аромата декаданса.

— Пошлость, — сообщил Лортен в потолок безутешно. Вяло махнул бутылкой вместо приветствия. — Звенящая пошлость. И всё в этом мире… суть тлен и плесень рыдающая. И не найти, куда преклонить одинокую голову.

Преклонил свою головушку на вышитую подушечку. И посмотрел горемычно и косо.

— Ни объятий… ни сочувствующего сердца. После того, как я… для этого жезлокосерд… жесторазящ… С открытой душой!.. Расточал советы… высокое искусство… пьеса про Истинного Мечника!

Он малость нескоординированно попытался донести бутылку до рта и облился красненьким.

— И никто. Никто! Не подумал о том, что мне пришлось пережить. Снобы, снобы и лицемеры. И вы все. Я изо всех сил… отправился ради вас… в это отвратительное сообщество высокоумных зануд. Пил, — его голос набрал пронзительность расстроенной скрипки, — с грязными скотами, чтобы выведать у них всё, что требуется! И после того, как я пережил такое — никто…

— Пу-пу-пу-пу, — ответил я, присаживаясь и отбирая у Лортена бутылку. Сел рядышком на стул, устремил взгляд в пространство, поднял было бутыль — не донёс до рта. — Да, не позавидуешь тебе, дружище.

— Лайл, любезный друг. Ты один человек… среди них всех. Среди ужасных людей, к тому же ещё и непьющих…

— Боженьки, вот ведь незадача, ну кто ж знать-то мог.

— Словно верный единорог… остаёшься рядом, когда все остальные покинули!

— И чем ты её так допёк-то, фух-х…

— Е…её? Я допёк?

— Арделл, — покатал бутылку в пальцах, закатил глаза. — Рвёт и мечет после этого дела, с Лином. Сорвалось у неё там что-то с этой кхортой, что ли. Ноты-то причём?

Лортен приподнялся на софе, сбросив пару подушечек. Оскорблённо указал на себя — мол, я?!

— Не знаю, что там не сложилось, но она прямо… Уфф, ты б слыхал. «Терпение лопнуло! Выходит за грани!» Слушай, я просто предупредить, по-дружески. Может, только грозится. Не всерьёз же она это, в самом деле.

Миг Лортен изучал мою скорбную физиономию. Потом унюхал неприятности и принялся трезветь.

— Грозится мне? Чем?

— А? Какая-то чушь насчёт твоей матушки.

Узорчатые подушечки посыпались градом. Лортен стремительно засучил ногами, подбираясь на софе. Если вспомнить то, что мне рассказывала премилая Аманда про матушку Лортена — то угроза выглядит серьёзнее некуда.

— Лайл, Лайл, друг мой… что она говорила? А? Что она говорила, только точно! Это может быть важно, Лайл! Что…

Я озадаченно надул щёки. Замотал головой, будто не хотел такой кошмар даже и вспоминать.

— Говорила, как же. Орала, странно, что сюда не долетело. Что-то насчёт «не намерена больше покрывать» и «получит полный отчёт». И про Академию. «Даже если придётся опять сдать его в студенты»… Стоп? Или в магистры?

Приложил к голове бутылку, будто не замечая, как уже сидящий Лортен тянется за ней с жестами утопающего. Подпустил в голос сомнения:

— Да ладно, может, остынет ещё. Пока они возятся около башни практик с этим обратным порталом для кхорты.

Тяжелёхонький вздох. Взгляд, полный жалости и прозрения. И тихо, почти шёпотом, под нос:

— Правда, когда я уходил — она говорила что-то насчёт Водной Чаши… Как только будет минутка.

Пронаблюдать, как паникующий Лортен барахтается в подушечных барханах.

— Ты уж это никому, ладно? Если она узнает, что я тебе сказал — шкуру спустит. А я ж так, по дружбе…

И завершающий вздох — показать, что это я рассказ-то смягчил. А так всё гораздо, гораздо трагичнее.

Бах! Лортен вписался в дверной проём, оставив после себя небольшой фейерверк из подушечек. По коридору унесся вопль про ужасную женщину и трагедию, которую нужно предотвратить. Воплю сопутствовал быстрый, хоть и немного нетвёрдый удаляющийся топоток.

— Сила материнской любви, — сказал я вслед и понюхал бутылку вопросительно.

Те, кто принимает правильные решения, не пьют на боевых. И не отсиживаются. И доводят дела до конца. Благо, протрезвлять Лортена или показывать дорогу не пришлось, но вот сделать так, чтобы никуда не убрёл и не заблудился…

Так что я нагнал чудушко и присмотрел за тем, чтобы оно не убилось. Или не принялось жаловаться на жизнь ближайшим статуям в нишах. Заодно малость подогрел настрой по дороге: «Она называла меня синей гидрой?!» — «И ещё слизняком! Водяным слизняком!»

На подходе к нужному дворику сбавил ход. Услышал молящие вопли про ужасную женщину и матушку, резко свернул, зашагал в обход дворика, так чтобы обойти башню практик с тыла. Повторяя про себя, что всё сделал правильно. Принял самое что ни на есть верное решение — потому что кто там знает, как обернулось бы, ты же знаешь мортахов, и убийц ты тоже знаешь, да ещё все эти люди на территории…

И какого вира, спрашивается, крыса внутри так и не утихает?

Белая фигура выскользнула из дворика, уверенно обогнула башню, прошла мимо неё, к одной из аллей. Остановилась. Будто что-то рассчитывая, а может приманивая кого-то, кто таился в зарослях.

Вслед за Нэйшем из дворика повыскакивал народ. Гриз, Мел, Янист, какие-то магистры, охотники — вся честная компания, словом, и все отстали ненадолго, но всё-таки — отстали.

Так что на их долю осталось видеть и чуять это. Белая фигура в вечернем темнеющем воздухе. Чёрные заросли аллеи. И аромат — волнами пластается в воздухе, несётся по ветру: густой, чуждый…

Они кажется, орали. Кто-то из магистров голосил: «Вы не сможете использовать башню!» Оттоуг надрывалась: «Вы не сможете без магического круга!» И, захлёбываясь, вопила Уна откуда-то из-за спин: «Рихард, не надо, это слишком опа-а-а-а…»

Нэйш коротко усмехнулся, оборачиваясь. И я смог догадаться — кому была адресована эта усмешка.

— Я говорил, — тихо обронил Рихард, — можно решить иначе.

И шагнул, но не назад, не отходя к башне, к голубоватому свечению, так похожему на свечение магического жезла.

Вперёд. В тёмную аллею. Меж стволов и кустов, и между валунов, которые таили какую-то смутную угрозу, о которых…

Серая тварь внутри пискнула, прикрылась лапками, замерла.

О которых с такой гордостью орал недавно во дворе Вёрджил: «Первоклассные самострелы!» О которых я слышал полсотни раз за вчерашний день от ребят из «Летающих лезвий» — и кто-то, не помню кто, особенно нахваливал возврат лезвий, который выполняется одним движением рычага. Сами в пазах занимают место… значит, лезвия кто-то вернул в пазы — не торчать же им в деревьях, куда они воткнулись. Потому что они всё равно бесполезны: неуклюжая, непонятно на что рассчитанная ловушка, пахнущая железом и смертью, осторожный зверь обойдет такую за сотню шагов.

Нэйш не стал обходить. Шагнул напрямик, плавно, словно в танце, задевая все протянутые в воздухе невидимые струны, словно собирался сыграть на музыкальном инструменте, и тихий хрустальный звон понесся, поплыл в воздухе, проморозил меня до костей, заставил замереть и онеметь всех: Гриз, Верджила, голосистых магистров…

Я услышал стон Гриз — она поняла первой, рванулась, чтобы остановить его. Кажется, это она крикнула: «Нэйш, не надо!» — успела в полсекунды (или меньше?) до того, как хрустальный звон перетек в тонкий, болезненной красоты свист.

Шесть лезвий, магический импульс, шесть стальных полос царапнули воздух, вспороли нетерпеливо, рванулись в заведомо бесполезной попытке…

…к тому, кто ходит сквозь огонь, не теряя белизны костюма. Кто носит на ладони знак щита — знак полной неуязвимости, и потому безмятежно улыбается, стоя между шести смертей, и мы знаем, что обозначает эта улыбка…

Она не знала.

Не было звука, ни крика, ни предупреждения, ни шороха приближения — только тень, серая тень, мелькнувшая все-таки быстрее шести когтей, рванувшаяся на перехват. Она не стала заслонять его собой, все было правда иначе, проще, понятнее…

Она поймала все шесть лезвий. Два — зубами.

Остальные — в тело.

И остановилась, сполна выполнив свой кодекс.

Брюхо с намокающей шерстью прижалось к влажной земле. Дернулась лапа — оставила знакомый глубокий след когтей. Слабо шевельнулся хвост — в темной крови.

Кхорта стояла, покачиваясь, и четыре пронзивших ее лезвия ходуном ходили от тяжкого дыхания. Дернула косматой головой, устало, будто вспоминая — что теперь нужно? Потянулась, подползла осторожно, выплевывая лезвия из пасти. К ногам своего избранника. Глубоко вздохнула, бросила вокруг настороженный взгляд: где опасность? И неспешно опустилась сама, в пену и кровь, лишенная возможности двигаться четырьмя железными полосами.

Слабо дергая хвостом и воркуя, поглядывая на него — избранника — снизу вверх, гордая осознанием того, что смогла — защитить. Теперь — только отдохнуть, говорила поза. Уйти от этих, громких. Получить заслуженную награду: ведь я ему угодила, он улыбается…

— Умница, — тихо сказал избранник, глядя сверху вниз в золотистые глаза своими — голубыми.

Помедлил пару секунд и поднял дарт.

На секунду показалось — это мой голос. Пролез каким-то чудом из пережатого горла, выкрикивает что-то непостижимое. Но это кричала Мел, на бегу, выхватывая из кармана какое-то оружие:

— Нэйш, скотина, не смей! Не смей, кому говорю!

Гриз с невнятным восклицанием боли шагнула вперед — но остановила не Нэйша, Мел, вцепившись ей в плечи.

Может, просто знала: никто бы из нас уже не успел.

Лезвие вошло в беззащитный, открытый загривок, зверь вытянулся, волна судорог пробежала по телу… потемнела, словно угасая, шерсть.

Нэйш вытащил дарт рывком, с предупредительным шагом назад — но кхорта не собиралась нападать: тяжко вздохнула, заскребла лапами.

Не знаю, почему он не стал ее добивать. Может, видел, что дело сделано. А может, ему доставляло удовольствие на это любоваться — поди разберись.

А может, момент был упущен, и ему помешала Мэл — уже оттолкнувшая Гриз, подлетевшая бурей, опустившаяся на колени в грязь и кровь, крикнувшая сорванным голосом в его сторону: «Такой дряни, как ты…!»

Тогда-то я и зашевелился. Янист, правда, был быстрее, подумал о том же: раненый зверь, в агонии… Мы кинулись к ним вместе, и я еще подумал: если что вдруг — шарахну заморозкой, а там хоть трава не расти.

Бить не требовалось, Мел страховала сама Арделл, очень ненавязчиво, она стояла так, чтобы оказаться в поле зрения кхорты, если та вдруг метнется и бросится. Мел плакала, судорожно втягивая воздух, ощупывала раны, повторяла хрипло: «Тихо… тихо, ты умница, ты всё сделала… умница».

Кхорта шипела на нее — шипение выходило слабым, угасающим, из-за полной пасти крови. И извивалась, и пыталась взглянуть туда, где стоял, вытирая дарт от крови, Нэйш.

Устранитель был слишком поглощен оружием, чтобы встречаться с кем-то взглядом.

— Дай я, — попросила Гриз мягко, но Мел коротко зыркнула на нее сквозь волосы, оттолкнула руку, пробормотав какое-то ругательство. И продолжила гладить кудлатую голову, шепча что-то ласковое. Кхорта не шипела больше. Заурчала тихонько, потом заскулила жалобно… вздохнула.

— Прости, Мел, — легким тоном заметил Нэйш, отправляя дарт на пояс, — кажется, ты лишилась возможности обзавестись питомцем.

Мне подумалось, что ему-то как раз лучше тактично удалиться. Мол, сделал дело — здравствуй, заслуженный отпуск подальше от людей, которых от тебя выворачивает наизнанку. Янист, например, поддержал меня парой согласных ругательств под нос. Нэйш не посчитал нужным даже на два шага отойти: стоял, откинув голову под выплывшую из-за тучки луну, так что серебрились волосы. Архитекторы, что ваяют Стрелка для храмов, удавились бы за такую натуру.

— Такой дряни, как ты, — шепотом договорила Мел, не поднимаясь с колен и не оборачиваясь, — еще не вывели даже местные магистры. Такое могло получиться, мать твою, только естественным путем. Только я не понимаю — как?!

— Понимаю твое разочарование, — невозмутимо продолжал Нэйш, приглаживая волосы. — Ты могла бы кормить ее местными. Они обитают здесь в изобилии. От семнадцати лет до двадцати пяти особенно распространены. Впрочем, за чем дело стало — магистры чертят круг материализации, можешь попробовать перенастроить его на вызов.

Мел с безмерно усталым вздохом опустила голову кхорты на землю. Было ясно, что сейчас она поднимется. И случится как минимум поножовщина.

Потому вмешалось начальство.

— Нэйш, исчезни, — коротко рубануло начальство. — Просто заткнись и исчезни, ты уже свое получил.

Рихард ухмыльнулся, как бы собираясь поинтересоваться: а что, он тут что-нибудь сделал не так? Его долгожданному убытию помешал разъяренный рев: Верджил и его парни наконец-то добежали до места действия событий.

— Наши самострелы, гарпия тебя дери! — гаркнул Вёрджил еще на бегу. — Наш трофей!

Нэйш пожал плечами, бросил: «Не претендую», — и проплыл мимо группы обомлевших зрителей, куда-то в сторону первого корпуса.

Сразу стало как-то проще. И быстрее, что ли. Охотнички Верджила подступили, начали бросаться сквозь зубы словами и намекать, что нам уже пора бы восвояси, и хватит трогать их трофей, а то еще больше шкуру попортите, и вообще, нужно бы убрать куда-нибудь «этих нервных дамочек», потому что сюда идет заместитель ректора Уилхорн, и настоящих охотников ждет торг за славно выполненную работу.

Следопытка молчала почти все время, только выдохнула сквозь зубы: «Если мы за это возьмем деньги — я…» — и не договорила. Янист сквозь зубы напоминал, что наглость вообще-то никого еще до добра не доводила, сейчас, мол, как воздастся всем да сразу…

Кажись, имел в виду больше Тербенно, чем Единого.

Шумиха была выгодна, потому что меня за рукав оттащила на два шага в сторону Гриз. Бледная, измотанная с виду, но спокойная.

— Эти, — мотнула в сторону охотников головой, — на тебе. Тербенно тоже. Мы отбываем с территории. Если вдруг собираешься что-нибудь выжимать из Дарпи…

— Тоже на мне, понял.

— И не забудь Лортена.

Пару мигов посмотрела на меня, прищурившись. Так, словно точно знала, кому обязана отвлекающим маневром в виде директора питомника. Даже притом, что тот не проболтался — всё равно знала. Какое-то мгновение я был уверен, что услышу про штрафные дежурства. Но она только мотнула головой, спросила:

— Разберёшься? — дождалась ответного кивка и направилась к Янисту и Мел.

На мою долю оставались замечательные последствия в виде Вёрджила и его группы (какого-то вира гуляющих на свободе), вопроса о трофеях и оплате, записи под протокол, попыток выскользнуть из скользких ручонок прессы и законников Друббе и Тербенно как замечательной добавочки к и без того прекрасному списку. Так что были у меня нехорошие подозрения, что поспать удастся разве что под утро.

Но, как известно, за содеянное нужно расплачиваться.

Даже за правильные решения.

Эпилог

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

Ночной питомник чужд и оглушителен.

«Фиоть-фьоть-ихихихихи», — пронзительно смеются гарпии. Яприль замечтался, наверняка о яблоках: «Хрум-хрум-хрууй». «Ойк. Ойк! Ойк!» — это кто-то из стимф, которых я пока ещё плохо различаю. Может быть, Щёголь, который норовит вытащить у вас что угодно из карманов и пристроить себе на оперение — в виде украшения. «Уи-и-и-илоооо, хээээй-лоооо», — запевают игольчатые волки, «песнь луны».

В клетках рычат, клекочут, ржут, сопят и храпят. Всё вместе оглушает тем сильнее после мёртвой тишины «поплавка». Йолла встречает на пристани, всплёскивает руками: «Явилися, Боженьки! Есть-то будете? Фреза как за вами рванула — так я ужин греть. Мясо тушёное с лепёшками, прям огнём можно пыхать, Кани столько слопала, что завтра буде как бонакон…»

Капли тёплого летнего дождичка стекают по щекам. Сыплются, как слова Йоллы. Девочка отчитывается «по зверям, людям и делам», бросает опасливые взгляды на серое лицо Мел с поджатыми губами. Пара подпаленных кустов, запах гари, будто неподалёку поселилась драккайна, хозяйственные постройки, здание кухни, забор, отделяющий «закрытую часть»…

Совсем не хромать не получается. В бедре поселилось что-то горячее, злое. Царапается и зудит, тянуще отдаёт вверх и вниз по ноге. Аманда говорила — нужно бы часов десять без движения, а лучше — сутки. Но не мог же я лежать, когда такое творилось. И не могу же я просто уйти к себе. Оставить её сейчас…

— Кани где?

— А, дык спит, а сначала животом маялась, потому что мяса сожрала как шнырок на зажировку. А перед тем ещё со злопырями подралась малость. Ну, которые зверей хотели у нас потравить…

Мы все останавливаемся, не доходя до «Ковчежца» (я — слишком резко: нога опять заходится болью). Йолла оказывается на перекрестье взглядов и тарахтит вдвое быстрее:

— Ой, мантикора жри, хотела ж после ужина, не волновать, ну, это, ничего, обошлося же. Припёрлися, будто посетители, сталбыть, какие-то трое. Молодые, городские, что ль. С сумками. Да как начнут в загоны и клетки всякое кидать, а Кани как раз вылезла с другими посетителями языком почесать — она уже хорошо ходит, Аманда, ты не думай, а зелья я в неё вливаю, какие ты сказала, да и вообще, слежу, чтоб не усвистала куды и вольерных не пугала сильно. Ну, в общем, Кани там чешет языком про то, как яприли гнёзда на деревьях вьют, всяко такое, и тут видит — кидают из сумок злопыри эти, да тайком. Так уж как пошла с одним ругаться! А этот сперва говорил: зверей, мол, покормить хотят, а потом баба как прибежит вторая, как заорёт! Потравим, говорит, всех ваших тварей, нечего вам здесь! И ещё всякое. Ну, Кани-то как заорёт ещё громче! И сразу: ага-а-а-а, попались, мы вас уже вторую девятницу ждём. И ко мне: закрывай ворота, давай сигнал — только про сигнал я не поняла…

— Чтоб они подумали, что у неё сотня Гроски в засаде.

Голос у Мелони сиплый, и на щеках ещё видны дорожки от слёз. Но губы едва заметно искривляются в усмешке, когда она себе под нос добавляет что-то про наследственность.

— А-а-а-а, ясно. Только я не успела ворота закрыть. Их этот злопырь, лбом вышиб — так торопился. Это потому что Кани побежала вроде как клетки открывать и всё кричит: «О, хорошо, алапарды-то третий день не жрамши!» Ну, а Морвил-то показался на шум — интересно ему стало, так злопырь к воротам и побёг. А я Морвила успокаивала, а то он за ним рвануть хотел. Но послушался! Гриз, я прям так как ты учила — и команду, и всё…

Девочка сияет от воспоминаний — и это сияние, и тёплый дождь, и звуки питомника… Всё слишком живое. Неправдоподобно живое после каменных дворов Академии.

— О, клянусь ступнями Странницы — до чего жаль, что я этого не видела, ай-яй-яй… Что же было с двумя остальными?

— Дык... С бабой Кани подралася малость — сильно злая баба! Ещё и Дар огненный, вона — пыхнула, аж два куста спалила. Это то есть до того, как Кани на ейную башку ведро с помоями нахлобучила. А потом граблями ей того, под тыл. И ещё добавила малость. Ну вот, вырубилась она, мы так думали, а третьего мужика мы потом вместе с Фрезой и Кани того, ловили — так юркий попался и удрапал в запретную часть. А пока ловили — баба та очухалась и тоже уползла кудысь. Да и за зверей боязно, эти гады сумки-то свои побросали, во. А Фреза смотрела — говорит, потравлено там всё, сталбыть. Яблоки с ядом, мясо тоже вот… Так мы пока собрали то, чего они накидали, да зверям антидота… я, Аманда, универсалку лила, которая на второй полке, лиловая ещё…

— Сама Травница бы не справилась лучше, душенька!

— …так никто и не потравился, мы потом глянули — вроде как, звери и не ели, чего им там кидали. Ну, Коржика пронесло, но это непонятно с чего, может, опять у всех жратву поодбирал. А Кани-то уж подустала к тому времени — вёдра с помоями-то метать после целебни не дело. Так мы упихали её на отдых, вас решили не отвлекать…

Та, которой девочка так просительно заглядывает в лицо, кивает:

— Правильно решили, Йолла. И отлично справились. Мел, беглецов посмотришь? Вдруг по территории ещё шатаются.

— Морвила попроси, у меня сейчас Дар ни к чёрту.

Мел говорит, вроде бы, ворчливо, и избегает взгляда. Но всё-таки добавляет «Как смогу, посмотрю» — прежде чем скрыться между клеток и загонов.

Гриз свистит, подзывая Морвила — и окунает ладонь в шерсть подлетевшей огромной кошки, и снова становится — той самой невыносимой варгиней. Причёска чуть растрепалась, рубаха и потёртая куртка, поднятый подбородок, прищур:

— Аманда, погляди сумку — что там и насколько опасно. Йолла, покажешь ей, к каким они зверям и что в клетки бросали. Морвил, ти-ш-ше, ты меня опрокинешь, братишка, сейчас к тебе будет просьба. Янист, тебе нужно в лекарскую. Или хотя бы просто отдохнуть — тебе ж постельный режим положен, судя по ране? Аманда…

Она так мила в этой невыносимости. А может, во мне говорит поднявшийся жар. И не хочется её волновать ещё больше — потому я позволяю себя утащить говорливой нойя. Та отводит в лекарскую, кутает в плед, даёт какое-то зелье, от которого всё перестаёт кружиться и расплываться, зато наваливается сонливость. Журчит об отдыхе, о тысяче, тысяче дел и, кажется, даже запевает утешительную песнь — о том, что Гриз не может иначе, после такого… три дня не была в питомнике…

Будто я думал за что-то обижаться на неё. После того, что мы все видели. После того, что ей пришлось пережить.

Аманда уходит, оставляя вместо себя Уну — девочка тенью плавает вдоль стен, шуршит чем-то, всхлипывает… печальный призрак ночи. Она видела тоже, конечно. Даже кричала. Только смотрела на устранителя.

А я смотрел на Гриз.

Из-за ноги я отстал от них — и не увидел финального удара Нэйша, потому что его от меня загораживали спины, деревья и камни. Но видел, как резко замедлилась Гриз, как уронила руки, дёрнулась, словно это её прошило лезвие…

И понял, что случилось — страшное. Пусть я даже не понимаю, — что.

И кнут… она не взяла с собой кнут, когда покидала «поплавок», я помню, потому что я забрал его, только потом его перехватила Аманда, проворковала, что отдаст, и я ослабил хватку на кнутовище…

В полусне на меня наваливается покрывало мелкого дождя. Влажное, тёплое. И я плыву в ночи. Вместе с ней. Вот она входит в единение с Морвилом, просит его пойти в заповедную часть, прогуляться по тропе между светляков и шорохов, вынюхать следы беглеца. Вот заходит в сторожку, слушает отчёты вольерных и егерей. Раздаёт короткие распоряжения по ночному дежурству, по сменам, по задачам. Уходит под недовольное ворчание, разочарованные хлопки карт: «Явилась, теперь жизни не будет». И одинокий вздох: «Ну, зато не эта, рыжая…»

А невыносимая Арделл идёт по ночному питомнику — и песнь полуночи обнимает её за плечи, а питомник раскрывает объятия, возвращая в родную стихию. Посмотреть, не отравили ли всё-таки животных, поговорить с Амандой о ядах, зайти к заболевшим и раненым, посмотреть тех, кто заскучал. Задать десятки, сотни вопросов: «Почему не едим?» «Что не нравится?» «Чего приуныли?» «Где болит?» Переброситься парой слов со всё ещё угрюмой Мел — и стенами крепости встретить жгучий огонь её боли, и ответить одним-единственным коротким вопросом, посмотреть в глаза…

И всё это я вижу слишком ясно, будто иду рядом с ней. Только вот на самом деле я ведь не иду.

Поднимаюсь, стряхиваю сонную одурь. Нога отдохнула и уже почти не беспокоит (ну ладно, рана зудит, а нога тянет и побаливает, но можно и пренебречь). Уна шепчет о том, что Аманда не велела, и мне нужно отдыхать.

— И вообще, ей сейчас не до тебя, — доносится мне в спину едва слышно.

Единый, будто я этого не знаю. Я даже не могу разделить с ней её тысячи, тысячи дел — вновь бесполезен, но от этого я буду мучиться как-нибудь в другой раз. Просто то, что было, ещё не отступило от неё. И мне всё кажется, что она словно в пропасть сорвётся, что с ней… случится что-то страшное, окончательное, и что на случай, если это произойдёт — нужно быть неподалёку.

Подхватить.

Наверное, это глупые мысли. Впитанные из пожелтевших, хрустких страниц со сладковатым запахом. Но я никак не могу отделаться от этого. Потому иду в питомник, где чертовски темно и чертовски много светящихся глаз. И очень трудно не спотыкаться.

Мел, конечно, слышит первой, высовывается из загона игольчатников, хмыкает: «И этот…» Машет рукой, указывая направление. У алапардов. Ну, конечно, она не могла выбрать единорогов. Впрочем, единороги дремлют — и призрачно-зеленоватая подсветка флектусов их обращает в дальних родственников, гиппокампов.

А возле клеток с алапардами густые кусты. За которыми можно разместиться почти что с комфортом (и перенести вес на левую ногу). Затаить дыхание — и следить, как моя невыносимая выходит из одной клетки, заходит в другую — уже с подвёрнутыми рукавами, наброшенным поверх рубашки плотным фартуком и ведром. На перевёрнутое ведро она усаживается после того как находит общий язык с пожилой, истощённой Грацией и её вредным сынком-подростком Медком. Обе кошки пострадали от охотников, восстанавливаются после ядовитой приманки. Гриз скармливает выздоравливающим зелья, обрабатывает язвы специальной замазкой, треплет по головам, осматривает десны и клыки. А две огромные твари покорно садятся, протягивают лапы и трутся о колени, отталкивают друг друга носами и обнюхивают руки. Медок валится на пол, пытается зацепить брючину когтем. Деликатная Грация дружески тычет в нос длинным хвостом.

В небесах чахоточная луна — слабый, хрустальный светильник. Оттого мне не видно всего — а флектусов недостаточно. И лица её я не вижу, но пытаюсь уловить — в тоне, в движениях, в жестах… то страшное. То, что окутывало её словно облако в «поплавке». Десять смертей, кхорта и что-то ещё, о чём я забыл…

Гриз скользит ладонями по затылкам алапардов, похлопывает зверей по бокам, подталкивает в сторону крытого вольера. Выходит из клетки, запирает её и лезет за тряпкой в карман фартука — вытереть руки.

— Я понимаю, в лекарской тебе оставаться не захотелось. Но вот интересно, долго ты собирался там стоять?

Время мудрых, заготовленных слов — а их нет. Даже цитаты из любимых книг куда-то подевались. Вылезаю из-за своего убежища, изо всех сил стараясь не крениться вправо (проклятая нога!). Гриз наблюдает за этим, покачивая головой.

— Раз уж решил составить мне компанию — мог бы и поближе позицию занять. И, не знаю, развлекать разговорами. Или уговаривать отдохнуть. Или что там делают с теми, кто на грани и вне себя.

Наверное, их отговаривают от опрометчивых решений. Обнимают, сочувствуют, гладят по плечам, шепчут глупости. И целуют, и просят поплакать — потому что станет легче. Так поступают с женщинами, которые вне себя и на грани.

Как поступают с крепостями? Теми, что подняли подвесные мосты, ощетинились стрелами в бойницах и сказали себе: держать.

Как поступают с невыносимыми?

— Янист, посмотри на меня. Я переживу.

Она говорит мягко, пусть и вытирает руки слишком торопливо и нервно. Выбившиеся взмокшие пряди легли по сторонам усталого лица. Глаза полны зелени — и это видно даже при тусклых светильниках.

— Быть ковчежником — иметь дело со смертями. Людей и зверей. Да, десяток смертей — ужасно. Да, всегда кажется, что мог бы лучше. Но я уже видела такое, и… не такое тоже. Ты же помнишь Зимнюю Охоту в Дамате. Привыкнуть к этому нельзя, если не научишься проживать такое — сгоришь сам, спалишь Дар… только вот не возродишься, как феникс, — она печально хмыкает. — Я переживу. Но мне будет легче, если рядом со мной никто не мучается.

Она отбрасывает тряпку, берёт мою ладонь в свои горячие. Черточки шрамов под кожей, тепло на щеках и её лёгкое прикосновение к губам.

— Ты ранен. Измотан. Ты сработал здорово. И больше всего на свете мне хочется сейчас сидеть у твоей постели в целебне, поправлять подушку и мурлыкать тебе колыбельную, от которой ты не заснёшь до утра…

Звучит так, будто я явился выпрашивать внимание, так что в ужасе мотаю головой. Глаза Гриз — бирюза листвы на рассвете.

— …или дать тебе сделать то же самое для меня. Но я сейчас… мне нужно побыть здесь, с ними. Кое-что вспомнить, обдумать и прояснить. И я знаю, тебе хочется помочь…

…но чем я могу помочь, кроме как убавить забот моей невыносимой. Не надеялся же я на то, что она душу мне выплеснет, Единый, да мы же с ней не так давно на «ты» перешли. Я начинаю говорить, сглатывая горечь, и пытаюсь звучать бодро и полушутливо, как Лайл Гроски:

— Просто подумал, а вдруг пригожусь. На случай тебе захочется с кем-нибудь поругать Академию. Тербенно. Или Лортена. Или на кого-нибудь накричать, вот как Мел на вольерных. Ну, или как следует вмазать кнутом скорт…

Единый и все его посланцы, дайте же мне возможность вернуться на минуту в прошлое и самому себе заткнуть рот. Жалкий идиот, как я мог не заметить… не подумать…

Её руки только слегка подрагивают, — перед тем, как она убирает их. Бросает воспалённый, тяжёлый взгляд исподлобья, и по-особому сжимает губы. Я уже знаю это выражение лица, видел — после того, как она применяла Дар-на-крови. Боль — имя этого выражения.

— Ты же не хотела, — бормочу — и сам не знаю, что хочу сказать, знаю только, что позарез необходимо убрать с её лица это страшное, пустое выражение. — Ты не собиралась… по-настоящему. И из-за этого Лина… из-за него же человек погиб, и там было всё это, с Лортеном и Лайлом, Единый, да тут бы любой из себя вышел, ты не хотела…

— Хотела.

Совсем негромко и просто. Кнутом наотмашь по сердцу.

— В поместье Гюйтов, там… — я не говорил этого, но может, ей станет легче. — Там, где была сирена. Я… я сорвался. Едва не… позже думал, наверное, я мог бы убить эту… старуху. Остальные остановили меня. И я рассказывал потом учителю Найго — он сказал: даже лучшим из нас трудно удержаться в таких случаях. Гриз, ты не удержалась, разозлилась, но не казни за это себя, ты не ощущала этого раньше…

— Сотни раз.

Она медленно отступает от меня на шаг, к клетке алапардов. И говорит твёрдо, почти с ожесточением:

— Сотни раз ощущала это. Проживала это. Вместе с ними, — едва заметный кивок в сторону алапардов. — Потому слишком хорошо знаю, что чувствовала. Мне ли не знать, что чувствует хищник, когда смыкает клыки.

— Ради Единого, да как ты можешь сравнивать! Это же совсем разное, как ты не понимаешь, ты же просто…

Энциклопедии и словари, и густая вязь на страницах фолиантов — всё бесполезно. Слова смылись, потерялись в мороси, и мне их недостаёт. Хоть каких-то. Которые вернули бы её из тени — она словно уплывает от меня, растворяется в густых ночных чернилах, и я тянусь следом, выталкиваю из себя:

— Ты же просто хотела защитить.

— И мы видели с тобой — как далеко может зайти это желание.

Алапарды встревоженно воркуют, прогуливаясь у решётки. Цепляют друг друга медовыми боками, покусывают и бодают лбом прутья. Грация протягивает через прутья лапу, обижаясь: куда ушла та-которая-вместе?

В память, в горькие реки мыслей. Куда-то, где ступают невесомо, неслышно. Нащупывая каждый шаг, как по стеклу, которое всё в трещинах, ещё шаг — зазвенят осколки.

Она отворачивается и подходит к клетке, прижимаясь к прутьям щекой, медленно опускаясь по ним так, чтобы её лицо и морда алапарда оказались на одном уровне.

Однако не глядит на зверя или даже в него. Слова её словно обращены к бледной, худощавой, простуженной Луне Стрелка в небесах. Проклятой, кровавой луне охоты.

— Иногда мы слишком похожи. Мы — на них. Они — на нас. Настолько, что трудно различить, где одни, где другие. Животные очеловечиваются. Люди звереют. Багряные прибои падают на землю вновь и вновь. И не понять, кто лучше…

Их с Медком теперь разделяет не больше пары дюймов. Пальцы Гриз, вцепившиеся в решётку, подрагивают.

— Кто-то считает животных чище и благороднее людей. Кто-то подчёркивает превосходство людей над животными. И казалось бы — кому как не варгам знать ответ. Вечный мост между теми и этими…

Больная луна обкладывается компрессами из сырых облаков. Мелкое серебристое зелье сеется, сеется, и тёмные капли блестят на каштановых волосах, будто кровь.

— Я видела одержимых кровью хищников и тех, которые убивали ради удовольствия. Видела наглых тварей, желающих только есть и размножаться. И благородных существ, которые жертвовали ради других. Я видела их среди людей. И среди зверей. И с течением времени я поняла, что мы лучше них. И хуже них. Чище. И грязнее. Потому что можем подниматься неизмеримо выше — и не пользуемся этой возможностью. Имеем шанс избавиться от животного внутри себя — и слишком часто не делаем этого. По тысяче разных причин.

Я стою, немой и беспомощный, под частым ситом неба. Мелкая взвесь оседает на пылающем лице. Я согласен и не согласен с ней одновременно — и не знаю, какими словами спорить с тем, что она носила в себе всю эту ночь, а может, и много других ночей.

— Но люди — не звери.

— Да. Мы не звери. Над нами стоит нечто большее, чем инстинкты и кодексы. И это единственное, на что остаётся надежда. Для каждого, кто переступает грань и ступает во тьму. Даже для того, у кого, кажется, шансов уже быть не может. Или не было изначально.

Она выдыхает и поднимается, вытирает лицо рукавом. И я вижу, что это спокойное лицо. Просто бледное, чем-то похожее на измождённую луну в небесах.

— И поэтому ты можешь не беспокоиться за меня, Янист. Я переживу. Может, постараюсь реже браться за кнут или попрошу тебя почитать мне что-нибудь, где говорится — как справляться с приступами внезапной кровожадности. Но не этой ночью. Этой ночью ты должен отдыхать, хорошо? Я зайду к тебе потом, если захочешь.

От этого вопроса тянет яблоками и ландышем. Жгущими, почти болезненными поцелуями, — и горячей волной, которая откликается внутри, и моей трусостью.

Потому что мне казалось, что ещё секунда, и она вспыхнет — прерывистое дыхание, пылающие щёки, неистовая, зовущая зелень в глазах — перекинется в чуждое, пылающее существо, и я не буду знать, что мне делать и как унять эту безуминку глубоко в её взгляде, и если я отвечу — мы утонем, она и я, и всё, что у нас есть — будет похоронено этим…

А ещё я всё-таки не чёртов господин Нэйш — чтобы пользоваться её слабостью, её горем. Тащить её в бездну, когда она и так на краю.

— Я буду спать, — целую её руку, осторожно глажу по щеке. — И тоже переживу. И лучше не трать время у моего изголовья — если только не решишь выспаться. А остальное… потом, ладно? Другой ночью. Или днём. Мы поговорим, о чём ты захочешь. Я прочитаю тебе, что захочешь — может, даже в стихах… И всё у нас будет — всё, что только решим, только верь в это, ладно? Всё ещё будет…

Я шепчу, обнимая её, что-то ещё — о том, что организм варга не вечен, а зелья Аманды не могут держать бесконечно. Я обещаю дождаться, когда у неё будет минутка среди тысячи, тысячи дел. Я отчаянно утешаю её тем, что минутка обязательно будет — как будет всё остальное: букеты и посиделки под лучшей луной, чем эта, и прогулки по лесу рука об руку, и свидания под старой яблоней. И не могу сказать — утешаю ли я только её или и себя заодно.

Через пару минут, когда на моих губах тает тепло прощального поцелуя, а я направляюсь обратно в питомник — я говорю себе, что из меня вышел бы отвратительный писатель. В книгах такие обещания и планы — верный предвестник беды. Знак того, что герои не успеют уже ничего.

Остаётся надеяться на одно: тот, кто пишет нашу историю, будет более милосердным.

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

Ночь пахнет васильками.

Горьковатый, настойчивый запах… откуда? Васильки не растут в окрестностях питомника. Разве что за деревней — вот там в полях их много. Йолла иногда приносит Аманде пучки — для чаёв и гаданий.

В легендах нойя и варгов, в редких старых сказках говорится о васильковых ночах. Тех, что приходят, как разломы времени, истончают грань между снами и явью. Ночи чудес, ночи, когда возможно многое — и не знаешь, когда придут: дано ощутить лишь зрящим. Говорят, васильковые ночи могут явиться даже зимой — и тогда оживают и благоухают засушенные цветы. Приходят призраки, являются вещие видения.

Она чувствует себя таким видением, пока плывёт по коридорам «ковчежца». Ночь давно перевалила за вторую треть, бледная бабочка луны нырнула в тучи, и только запах васильков — кто говорит, что они не пахнут? — сплетённый из трав, мёда и горечи, всё не уходит.

Идёт за ней по коридору второго этажа и останавливается у комнаты Яниста.

Лайл ещё не вернулся, так что можно зайти, проверить. Сжать пальцы, шепнуть: «Всё у нас будет, конечно, всё будет» — только в голосе у неё будет вместо веры нечто горькое-вяжущее. Как василёк.

Гриз проходит мимо. Минует комнату Кани и Уны, направляется в самый конец коридора, где расположилась лестница, узкая и малозаметная, но ещё крепкая. Она ведёт на чердак — вернее, на мансарду, где хозяин харчевни когда-то пытался оборудовать комнату «для уединения и важных гостей» — а потом дела пошли настолько плохо, что доставленную мебель бросили внутри, добавили старого хлама, тряпок и сундуков — и после второй трагедии забили досками вовсе.

Она бывает на мансарде нечасто. Сотни раз говорила себе, что надо бы переоборудовать под жилую комнату. Заселить Мел, которой зимой дует во флигеле, а может, отделить Кани от Уны, а то девочка уже жалуется на соседку. Но вот, рука не поднималась да не давала Аманда. Цокала укоризненно языком: дурное место, ай-ай, как это — тут жить?

Место смерти. Сначала, говорят, была одна из служанок, набранных из деревни — обольстил хозяйский сынок. Потом покончила с собой жена бывшего хозяина. Потом вот…

Шустрый паук натянул паутину от верхней балки до двери. Гриз смахивает её, прежде чем шагнуть к пыльному огромному столу, тяжким портьерам и разлапистому шкафу со стеклянной витриной. Совсем как в той самой галерее, в Академии.

Слишком похоже. Даже запах залежалых, состарившихся бумаг.

В старые времена, когда они только-только обустраивались в «Ковчежце» Блаттон, зануда, буквоед и тогдашний «клык», настоял на том, чтобы у начальства было место для «официальных приемов». Когда начальство вежливо поинтересовалось: «И кого я буду принимать в этом урочище — больных виверниев, что ли?» — Блаттон обиделся, смешно захлопал ресницами и принялся хлопотать над отделкой стен так, будто королеву обустраивал. Еще все бормотал, что ведь нужно же где-то «внушать почтение новым кандидатам»…

А через четыре месяца Гриз в до конца отделанном кабинете внушала почтение новому кандидату в «клыки». Прах хлопотливого Блаттона в этот момент частично был предан воде, частично покоился в желудке у несговорчивого виверния.

Сюда можно заходить только не в себе. И только в такие вот безумные ночи — когда вокруг тебя привидения и призраки памяти. Заходить, здороваться, разговаривать с ними, беседовать о новостях — в конце концов, это варгов предают земле, и потому всегда можешь поговорить с листвой или с ветром как с любыми из ушедших. Но умершие работники «тела» были магами. Утекли с водой — как сквозь пальцы, а обращаться к водам без сквозника странно. Аристократы, бывают, строят пустые склепы. Ваяют кенотафы и статуи — чтобы было куда прийти и побеседовать с ушедшими в Бездонь не только в Корабельный день. А у неё вот…

Смерть живёт в мансарде, втихую выглядывая из-за тяжелых портьер, подмигивая из часов с водной клепсидрой, издающих мерный звук — словно вытекает уходящая жизнь. Смерть пристально глядит из шкафа, где аккуратно разложена память о всех, кто ушел: деревянная свистулька (Нэт, славный парень, «дыхание»), массивный железный кастет (Круола, здоровячка с севера, стояла на подхвате и вместо пробивной силы), пышное перо (это Блаттон, конечно, Блаттон, вечно он что-то строчил и пытался все вокруг обустроить), и клык на цепочке, и трубка с вишнёвым мундштуком, и…

— У каждого свои коллекции, аталия?

Кабинет хорош для одного: загородиться от смерти массивным столом. Кивнуть и указать на стул — чтобы вас разделяло хотя бы три шага.

Рихард садится — вернее, перетекает в иное состояние. Эта текучесть жестов, когда один переплавлялся в иной, в нем почти ненормальная, змеиная.

Никогда не устанешь смотреть.

— Всегда думал, что ты предпочитаешь иные места для задушевных разговоров. Или ты вдруг собираешься меня рассчитать?

— У тебя нельзя. Там твои чертовы бабочки. У меня тоже, но уже по другим причинам, — она поднимает глаза как раз, чтобы заметить, как полукруги у губ становятся резче — и добавляет тихо: — Там и там с тобой невозможно разговаривать. Мел вообще-то считает, что нигде невозможно.

Призраки памяти выглядывают из-за штор — чувствуют себя здесь вольготно. Во всех остальных местах для них слишком мало смерти. Призраки нашептывают в уши: «Ты помнишь…» — и перед глазами как-то случайно начинает проплывать Мел, взъерошенная и сердитая, из-за чего вот только — уже и неясно… «А, ну конечно, ты же поговоришь с ним. И почему я думаю, что этого не случится? Потому что все ваши разговоры заканчиваются в постели? А, точно. Потому что с ним невозможно разговаривать. Для нормального разговора ему нужно вырезать язык, а самого его — подвесить на, мать его, цепях, да еще запастись каленым железом — как единственным аргументом, к которому он, может, и прислушается».

Иногда Гриз склонна согласиться со своим «чутьем».

— Может, ты просто перепробовала не все места, — «клык» склоняет голову набок. — Та живописная поляна между каналами. Старая яблоня. Заросли глициний у руин. Разный тон, разная обстановка… я не против.

Что толку в обстановке, если все время будешь натыкаться на одно и то же. Вечная полуулыбка, светло-синий лед в глазах, фразы, холодком скользящие по коже… За три года Гриз поняла в совершенстве: против этого нет лекарств. Хочешь говорить — говори, хочешь спрашивать — спрашивай.

И никогда не думай о том, что получишь в ответ через пару секунд.

— Зачем, Рихард?

Призраки шепчут. Тусклый вечерний луч прыгает по выставке памяти в шкафу. Гриз втихомолку радуется, что удалось поймать взгляд — ничего приятного нет в том, чтобы заглядывать в холодную пустоту, но сам Рихард не любит смотреть в глаза собеседнику. Взгляд слишком изобличает его, а потому — бабочки, блокнот, потолок, шкаф, портьеры или просто неопределенное место за вашим плечом. «Нэйш у нас — из стеснительных василисков, — щебечет под хорошее настроение Аманда, — он может ухлопать взглядом, но это же так невежливо…»

— Вопрос, предполагающий неизмеримое множество толкований. Мел ответит, что я это сделал из природной кровожадности. Аманда предположит, что по привычке. Лайл выдаст, что я выполнял работу, Уна — пожалуй, что защищал других… Янист, думаю, присоединится к Мел, так что версия о кровожадности выходит на первый план. Какой ответ нашла бы ты, аталия?

Гриз молчит, пытаясь поймать ускользающий взгляд Нэйша, но взгляд уже неспешно прогуливается по вехам памяти в шкафу, перебирает их одну за другой, срисовывает детали. «Я хочу услышать ответ от тебя» — глупое продолжение не самого умного вопроса, для тех, которые должны понимать друг друга без слов.

— Ты ведь дала ответ Мелони, верно? Или, вернее, ты задала ей этот вопрос, — он словно цитирует, до последней интонации, как будто в тот момент он стоял за ее спиной. — «Хорошо, Мел. В таком случае — ответь: как скоро кхорта убила бы снова?» А потом посмотрела на ее лицо в первую секунду после вопроса. Неплохо сделано.

Призраки памяти вышептывают что-то оживленное. Гриз не старается услышать. Трет лоб, почему-то чувствуя облегчение. И желание пойти на кухню к Фрезе — та наверняка тоже не спит, а ещё там тушёное мясо, стащить бы малость…

Хотя вообще-то с Рихардом лучше не расслабляться.

— Значит, заметил? Последнее тело…

Рихард, не отрывая взгляда от шкафа, качает указательным пальцем. Потом поднимает еще один: «Два тела».

— Обнаружили ещё одного. Какой-то местный житель. Из прислуги недалёких аристократов, знаешь… видимо, послали разведать — что творится на территории. Оружия не было — амулет огня. И удар сзади.

Гриз кивает и молчит несколько секунд. Связывая воедино несчастную последнюю жертву и молоденького паренька из группы Лина — того, что был предпоследним и даже не успел навести на цель жезл.

— Магический посох не есть оружие в полном смысле. Оба не были прямой угрозой и не нападали ни на кого. И значит, у нее не было причин их убивать.

— Если захотеть — причины всегда найдутся.

Эта обыденность коробит. То есть, должна коробить, но Гриз научилась ее не замечать — медленно, исподволь, за три года. Говорить с Рихардом — сродни процессу целения или операции.

Все ненужное удаляется, но через боль.

— Она не остановилась бы?

— Такие не останавливаются. Если бы я не нанес удар — она нашла бы причины. Пусть даже и во время обряда. Защита хозяина. Неявно отданный приказ. Сам обряд или кто угодно из тех, кто его проводит — все ведь с Печатями, значит, потенциально опасны. Остановить тех, кто несет смерть, всегда сложно, аталия, но исцелить идеального убийцу после стольких смертей…

«Сейчас он скажет то, ради чего его позвала», — шепчут призраки, а может, вещи из шкафов, и Гриз не хочется признаваться, что желания слушать это у нее нет никакого. Но ведь есть еще вечное — «надо».

— Типы убийц достаточно разнообразны, думаю, ты замечала это среди зверей. Сумасшедшие и охотники, воины и те, кто нападает сзади; алчные убийцы, убийцы из зависти, из жажды власти, из ревности, из трусости, из лучших побуждений; хладнокровные и те, которые, находят в этом прелесть, и те, что потом каются. Однако, в конечном счёте… всё всегда одинаково с теми, кто выбирает путь устранения, не так ли. Танец на краю, у кого-то быстрее, у кого-то медленнее, а за краем одно и то же: однажды тебе начинает нравиться то, что ты делаешь, и ты начинаешь видеть в этом не долг, не рутину, не спасение, а праздник. Увлечение, упоение… что тебе больше нравится, аталия? Так или иначе, это грань, за которой причиной, чтобы прервать жизнь, становишься ты сам — и за этой гранью нет возможности остановиться. Есть только возможность остановить — и остается надеяться, что рядом окажется кто-то, у кого рука точнее твоей, а реакция быстрее. Потому что если таких, как мы, не останавливают…

Гризельда Арделл молчит, глядя на «клыка». Что-то есть убийственно привлекательное во вдохновенной улыбке, с которой он говорит об этом. Только когда отзвуки «не останавливают…» смешиваются с призрачным шепотом из-за штор — только тогда она замечает, что улыбка как будто стала задумчивой.

Рихарду тоже не чужды призраки памяти, но слышит он их явно иначе.

— Если не останавливают?..

— Тогда готовят решетки, — у Гриз создается смутное впечатление, что Рихард хотел сказать что-то другое. — Толстые, прочные решетки, за которыми нас можно удержать. А потом убивают демонстративно, перед толпой то, что останется — поэтическая справедливость, то есть, была бы ею, если бы то, что осталось, претендовало на звание человека. И может быть, иногда лучше…

— Лучше?..

— Не дожидаться этого. Когда такие как мы подходят к последней черте — разве не проще остановить до неё, пока от нас остаётся хоть что-то, помимо желания убивать снова и снова. Это разве не милосердие по отношению если не к нам, то хотя бы к тем, кто не станет жертвами?

— О чём ты сейчас говоришь, Рихард. О чём ты сейчас говоришь по-настоящему?

Голос её — слабое, дальнее эхо. Тонущее в шёпоте памяти. «В конечном счете, все мы — бестии…» — «Есть хищники, которых нужно держать в клетке. То, что нельзя приручить».

— Об убийцах и их типах, аталия. А ещё о выборах. Тебе не кажется, что в некоторых случаях мы просто не можем выбирать? Не имеем права — когда речь о тех, кто давно перешёл все грани. Ведь приканчиваем же мы бешеных собак до того, как они успеют…

Девятеро, как можно было не видеть, не слышать. Не почувствовать в предыдущем разговоре.

— Ты выбрал… — она говорит это медленно, по шагу возвращаясь в прошлый вечер. — Выбрал ещё во время прошлого разговора, в галерее. Когда я просила тебя дать шанс… это не имело значения. И моё предупреждение, и смерть кхорты. Ничто не имело значения, потому что ты собирался… Рихард, за кем? Кого ты встретил или о чём узнал, что решил идти до конца?

Призраки шелестят, зябко кутаясь в портьеры. Им холодно от молчания, от уклончивой полуулыбки, в которой предвкушение растворено яснее, васильковый аромат — в воздухе ночи.

— Отсрочить неизбежное бывает приятно, аталия. Ты знаешь об этом лучше других. Но в некоторых случаях… особых случаях в отсрочках нет смысла, не так ли. Важны лишь ставки. И то, насколько мы готовы платить.

— И ты думаешь, что готов.

— Ну, ты можешь попробовать меня отговорить. Переубедить. Встать перед моим дартом. Запретить мне покидать питомник, посадить под надзор, использовать другие средства — ты же, наверное, ещё не исчерпала все? Или ты можешь сказать мне, что я безнадёжен. Не дожидаясь, пока я отправлюсь выполнять задуманное.

Гриз молчит. Один раз она уже не услышала его — теперь непременно нужно услышать. Но чем дальше она вслушивается — тем страшнее. За тоном Нэйша — пустота принятого решения, отзвук слабого сомнения, любопытство злого ребёнка: «А если я это сделаю — что предпримешь ты?» И совсем глубоко — что-то странное, вынужденное, из прошлого. Что-то о том, что любые отсрочки были бы бессмысленны, потому что…

«Почему ты была так уверена, что я уже не переступил эту грань?»

Она поднимает глаза от своих сцепленных рук и натыкается на прямой взгляд устранителя. Вопросительно приподнятые брови: скажешь что-нибудь? сделаешь? поиграем? Это всё та же игра в бабочку-за-стеклом — и игла вот-вот опустится.

— Когда мы говорили о неизбежном — ты ведь имел в виду ту же грань, что и сейчас, правда? Кровавое безумие. Упоение, после которого не останавливаются. Смерть как праздник. Верно ведь?

Дождаться пожатия плеч, говорящего: «Очевидно». И теперь — совсем тихо, едва шевельнув губами:

— Я говорила о другом.

Плевать на то, что дыхание запрета опять касается льдом щёк, и сквозь шелест портьер в комнату настойчиво рвётся лязг металла — падение засовов и щелчки замков. Она поднимается, облекаясь в стены, встречая ими вьюгу его взгляда. Бросая в эту вьюгу слова наотмашь:

— Ты кое-чего не учёл в ставках. Почему ты посчитал, что заплатишь ты один?!

«Потому что это меня не волнует» — Гриз видит шевельнувшиеся губы, почти слышит ответ… Но Нэйш молчит. Прищурившись и что-то… высчитывая? Вспоминая? Теперь она почти не слышит его. Особенно когда он подчёркнуто вежливо желает ей спокойной ночи и поднимается, словно подводя невидимую черту — под разговором и под своим решением.

На пути к двери «клык» задерживается напротив шкафа, в котором обитает смерть. Ведёт пальцем вдоль полки, на которой разложена скорбная коллекция.

— Если всё начнёт заходить слишком далеко… мы с тобой упоминали о возможных выходах.

И потом он бесшумно выходит, и шагов по лестнице нет тоже, и никаких следов разговора, кроме озноба и чувства проигрыша. То и то нужно преодолеть, пережить.

Я переживу, — говорит она без слов. Правда переживу, Янист.

В безумную ночь это просто — говорить с человеком, который не спит этажом ниже. Продолжать незавершённый разговор, примостившись у окна, в портьерах которого погасают шепотки памяти.

Переживу смерть Белого Трио. И смерть несчастных на этом выезде. И смерть кхорты. И что я ударила человека — не как варг, но как хищник. Я могу пережить многое, Янист, — потому что впереди ждёт то, что гораздо страшнее. И если ты спросишь — могу ли я предотвратить это… я не знаю.

Васильками больше не пахнет — но тянет дальней гарью. Словно от сожжённых мостов. И солью и металлом — как будто от морского берега, на который вот-вот падёт багряный прибой.

Люди не звери, Янист. Надежда на это всё ещё держит меня. На то, что можно остаться собой, даже когда стоишь на своей грани. На то, что видения Зрящих, убивающие их ужасом, бывают ложными. На милосердие и на последние шансы. Это всё вместе, а ещё ты. И те, что в питомнике — люди и звери.

Но даже вы не можете отвести от меня это чувство. Того, что последние капли отмеренного нам времени утекают сквозь пальцы в неведомый вир. И счёт идёт уже на дни и на часы. И скоро мы не сможем сделать вздох, потому что вокруг нас будет не воздух, но сплошное предчувствие.

Страх перед неизбежным.

ПЕРЕКРЕСТЬЕ 2. День Крысолова. Ч. 1

«Одним из наиболее неразъяснённых Даров Перекрестницы,

следовательно, приходится признать Дар Музыки —

и не только из-за разнообразия, с которым он проявляет себя

(а уже доказано, что этот Дар может быть раскрыт как через пение,

так и почти через любой музыкальный инструмент).

Однако именно Дар Музыки имеет редкое и опасное свойство

перерождаться — здесь, конечно, речь идёт о таком прискорбном

явлении этого Дара, как «прорыв», или явление т. н. «мага-сирены».

Подобная утрата контроля над магией существует и при Даре Огня

или Ветра, однако происходит реже и

не с такими катастрофическими последствиями…»

Энциклопедия Кайетты

ДЕСМОНД ТЕРБЕННО

Иногда я слышу музыку во сне. Тревожные и завлекающие переливы, зовущие напевы, повелевающие мелодии. Музыка приходит незваной, и после пробуждения вечно зудит правая ладонь с Печатью — будто мелодии пытаются выплеснуться из сна, сбежать в мир.

Никогда не запоминаю их. Не пытаюсь вспомнить после или уловить сходство. И не гадаю, музыку каких композиторов слышал.

Музыка во сне — неизменно дурная примета. Для человека моего статуса и моего Дара.

Нынче вот утро начинается с возмутительного: я проспал. Механический будильник (работа даматского мастера) не сработал по неизвестным причинам, в ответ на мои попытки разобраться, что к чему, — захрипел и принялся дрожать стрелкой. Пришлось сократить привычные утренние упражнения на семнадцать минут.

В учебке товарищи возмущались тем, что я встаю за час до официального подъёма. Для меня же распорядок дня был обыденным с детства и сейчас не слишком изменился: я убрал разве что маршировку. Подъём около шести, разминка, пробежка, физические упражнения (благо, при Законническом Квартале Акантора — отличные площадки для совершенствования навыков). Дальше туалетные процедуры, особое внимание уделить причёске (выровнять виски), бритью (зелья от щетины — это походный вариант, они могут вызвать воспаление кожи, так что надежнее — по старинке, опасной бритвой), ногтям. Отец всегда повторял: кому как не настоящему законнику — примеру для граждан Кайетты — во всём выглядеть безупречно.

После внешнего вида — упражнения для Дара. Какая удача, что после той истории с таверной Гильдии я стал законником шестого ранга, и теперь мне положены отдельные апартаменты. Квартал Законников разместился в старой части города, сразу же за учебными корпусами. Снимать квартиру в таком месте, с учётом довольно скромного жалования, было бы слишком уж накладно. К тому же у хозяев и соседей обычно есть строгие правила, касающиеся музыки по утрам. В начале службы мне приходилось довольствоваться общей квартирой в одном из жилых корпусов Квартала — и не могу сказать, чтобы двое других жильцов воспринимали мои разминки с энтузиазмом. Приходилось тратиться на заглушающие артефакты.

Теперь же моя квартира составляет две комнаты на последнем, третьем этаже. Небольшая гостиная (она же приёмная и кабинет) и узкая спальня с камином. Не слишком просторно, однако стены толстые, и утренние тренировки проходят без пристального внимания соседей.

Разогреваю Печать на ладони, достаю атархэ, начинаю играть. Костяная дудочка сперва холодная, потом согревается от дыхания. Выполняю тягучие грустные разминки — сначала без магии, а потом сливаю Печать с атархэ и наигрываю мелодию сна. Самую простую. Затем расширяю её до более мощной — которая может усыпить преступника на бегу. Начинаю мелодию блокировки на воздушную магию, и сбиваюсь, и сам себе не верю. Со второй попытки выполняю верно. Мелодия блокировки водной стихии тоже не слишком-то удаётся. Наверное, это потому, что я рассеян. Эта Аскания, при всей своей беспардонности, всё-таки во многом очаровательна, так что никак не желает покидать мою голову. И уж тем более уступать её леди Тарбент, с которой я, предположительно, помолвлен.

Начинаю играть «Гасни, огонь» — мелодию на блокировку огненной магии. И не удивляюсь, сбившись на третьей ноте. Потом сбиваюсь ещё раз и ещё раз, поскольку думаю о предлоге, под которым нужно наведаться в питомник. Дела мои определённо плохи.

Лезу вспоминать мелодию — и намертво увязаю в нотах. Перелистываю их бездумно — все семнадцать страниц. Всё доступное мне богатство оттенков. Давно вызубренное, выученное, вбитое.

— С ума можно сойти! — ахнула она, увидев мою ладонь (она, у которой Печать — мечта законника, пламя, лучше — только принять Дар Меча или Следопыта). — Музыка! В жизнь никого не встречала с музыкальным Даром! Господин законник, ну сыграйте что-нибудь, ну люто же хочется послушать! А правду говорят, что у вас Дар может вроде как быть любым? Ну, в любую магию перекинуться? А вы и зачаровывать можете, да? Ну, давайте, я прямо-таки внемлю, можете считать — я не откажусь зачароваться!

Это было… наверное, лестно и неловко одновременно. Обычно это вызывает смех — Дар Музыки у законника, и с учебки я привык пропускать мимо ушей издёвки тех, кому у Камня повезло больше. И оттого ждал насмешки, пытался найти её за тоном этой девушки. Не нашёл и так и не понял, что делать с её детским восторгом. С расспросами обо всём — об атархэ, о том, что могут мои мелодии («Блокировка — круть!»), и об обучении, и я сказал ей слишком много — для людей, которые едва знакомы… И оттого ещё сильнее это ощущение сейчас: словно проиграл. Будто невовремя оказался раздет или безоружен.

По крайней мере — я так ей и не сыграл. Было бы окончательным позором сбиться перед бродячей авантюристкой. И в любом случае — что я сыграл бы?

Пальцы выстраивают знакомую комбинацию: начало мелодии «Иди за мной». Отдёргиваю дудочку от губ, погружаюсь в мерное шелестение листов. В семнадцать мелодий — верных, словно ограждающих, давно пройденных.

Самая короткая и простая призвана растрогать. Вызвать слёзы, даже у закоренелых преступников. Я изучил её первой — вскоре после того, как в семь лет прошёл Посвящение. Это в какой-то мере символично — потому что я сам не сдержал в тот день слёз. Дудочка на ладони, казалось, перечёркивала всё. Мечты быть в Корпусе и ловить преступников, и стремление быть как отец — лучший из всех законников.

Отец тоже тяжело перенёс такой Дар у единственного сына — но принял это с достоинством. Помню, он утешал меня там, у Камня. Я плакал, а он — всегда твердивший, что мужчина не должен показывать слёзы — он положил мне руку на плечо и утешал, и говорил, что из меня всё-таки выйдет отличный законник. Нужно только захотеть как следует и не отчаяться. Главное — не «пустой элемент», говорил он. Мы закажем тебе атархэ, не распускай сопли, я слышал, что и Крысоловы… что и музыканты служили, даже при дворах и в гвардии. Главное — как Даром распорядиться, а?И уж в конце-то концов, Дар — для оперативников, для боевиков, парень, а я всё больше работал мозгом, вот оружие истинного законника — проницательный и острый ум. И я вытирал слёзы, кивал, стискивал кулаки — лишь бы не смотреть на Печать, и впитывал: «Музыка… ничего, что музыка. Разберёмся с музыкой. Разберёмся».

Отец всегда со всем разбирался.

Потом был первый атархэ — скверно сработанный и не вынесший одной из мелодий, и первый учитель, пьяница с окраин Ирмелея, и первые четыре мелодии — повторённые до мозолей, вросшие в кончики пальцев. И горькое знание о том, почему нас, носящих Знак Музыки, прозвали «крысоловами»: тренировки мелодий выманивания и сна на серых, огрызающихся зверьках.

И второй атархэ — дудочка из полированной кости альфина. Второй учитель, Диммок, сухопарый и любящий раскладывать и сортировать нотные листы. И ещё пять мелодий — внесённых в общий реестр, одобренных Акантором и Академией.

И тот день, когда я услышал и понял, чем страшна музыка в снах. Что такое Дар-перерожденец. От чего хотел оградить меня отец. Почему он так вздрогнул в тот день, когда на моей ладони проступил Знак Музыки.

В жизни бывает поворотная точка — момент, когда становишься самим собой и избираешь путь. Моя точка пройдена почти пятнадцать лет назад. Иногда я возвращаюсь в тот день: это полезно, чтобы заново ужаснуться, поняв — каким бы ты мог стать.

Но никогда по утрам: такие воспоминания не способствуют спокойствию. Лучше повторить ещё пару мелодий, выполнить дыхательные упражнения и привести в порядок костюм. Прачки в жилых корпусах временами ленятся, и жилет с сюртуком приходится дополнительно разглаживать и вычищать.

А последнее, что мне нужно в этом их подозрительном питомнике — предстать перед всеми, скажем, в непочищенных ботинках.

Трапезный Корпус в стороне от жилых и учебных. В нём несколько входов: отдельно для командного состава, оперативников и законников-инспекторов — чтобы не нарушалась субординация. По департаментам и отделам разделения нет и, у меня привычно возникает искушение отказаться от завтрака: в пищевом корпусе, бывает, царит уж слишком непринуждённая обстановка. Тут, конечно, можно почерпнуть немало ценных сведений о преступлениях, а если повезет — то и набраться опыта. Но право, больше говорят о женщинах, попойках, дворцовых интрижках и одиозных личностях наподобие Эвальда Шеннетского. При этом ещё и выражаются совсем не великосветским образом.

Учтиво приветствую коллег в зале и обслугу за стойкой, прошу себе омлет, кофе и овсяное печенье. Благо, свободных столиков достаточно: не придётся поддерживать беседу. Выбираю тот, что за колонной: меньше досужих взглядов. В крупном зале не больше тридцати человек, но многие поглядывают на меня — особенно из тех, кто и к пожилому возрасту не выслужил шестого ранга. Полагаю, тут уже все знают о моём повышении и считают, что мне просто улыбнулась удача. В общем-то, привычно для недальновидных людей.

Трапезный Корпус построен два века назад — частично на средства Аканторского Конклава, частично — за счёт благотворителей, которые не поскупились на отделку. Зал — обширный и помпезный, колонны и лепнина, темно-зелёные стены и бледно-зеленые скатерти… есть даже картины по стенам — в основном по сюжетам древнего эпоса. Свой омлет я ем в компании черноволосого Дарителя Огня, который весело поглядывает со стены. Эта компания меня устраивает наилучшим образом. Однако утро решает, что нужно соответствовать музыке во сне. Поэтому аппетит мне портит Маллиган.

— Гляньте только, кто нас почтил! — голос долетает слева, я закатываю глаза и откладываю вилку (знал же — не нужно завтракать). — Да неужто ж Ловчий Крыс, покоривший новую ступеньку величия?

Поднимаюсь, шагаю из-за колонны и оказываюсь с Фрэйном Маллиганом лицом к лицу — в перекрестье шепотков и смешков.

Подобных личностей обычно классифицируют по-разному: от «душа компании» до «крутой парень». Я же мысленно определяю его как свою противоположность. Ещё в учебке Фрэйн показал свою расхлябанность решительно во всём — от непосещения занятий до пренебрежения дисциплиной. Каким образом он набирал хоть сколько-то пристойные баллы между пьянками и дуэлями — оставалось тайной.

— У тебя ко мне какое-то дело, Маллиган? — считаю ниже своего достоинства называть по имени субъекта с вечной трехдневной щетиной.

— Просто решил поздравить Золотого Мальчика с повышением. Слыхали? Шестая ступенька, и всего-то после пяти лет службы, каково? А мы-то, помните, ставки ещё делали. Когда, мол, его закинут на пятую кабинетную: через полгода или хоть год подождут. С такими-то тылами…

Это труднее всего — держать на лице холодное достоинство и выражение легкого презрения. Когда за спиной, взлетает имя отца и мелькает почти неслышное: «Да, уж если при таких-то связях — шестой ранг, парень совсем дубок…»

— Вот уж не думал тебя обойти на таком-то поприще, — Маллиган получил повышение год назад, взял шайку грабителей в Вольной Тильвии. — Но ты, понятное дело, ждал стоящего дела. Шайка Слепого Хью, уж конечно, мелочишка в сравнении с энкерским мэром или теми контрабандистами на Триграничье. Крупные делищи под стать нашему сыщику. Правда, выживших, говорят, маловато…

— Хоть один есть? — удивляется кто-то из зала. Кто-то уже хохочет. Маллиган приподнимает брови и пожимает плечами. Он стоит передо мной — на пару дюймов ниже, но шире в плечах, рукава рубашки закатаны, видны загоревшие предплечья. Растрепанные темно-рыжие волосы торчком, на подтяжках небрежно болтаются два боевых амулета.

— А Пустошь их знает. Вроде, кого-то даже закрыли, но только потому что какая-то варгиня повязала кнутом. А мэр Энкера так вообще гулял на свободе, пока не подоспел Горбун. Говорят, Дирк Мечник ещё три часа доискаться не мог: где этот самый законник, о котором в прессе подняли такую шумиху и почему он-то ещё никого не арестовал?!

Кровь бросается в лицо, удержаться удаётся лишь усилием воли. Что они могут знать об Энкере, об Энкере и о пропавшем из-под стражи Мастере (сейчас они это припомнят — вот уже смеются), и о другом Мастере — который явно выступал подельником Арделл и этого Олкеста и применил этот проклятый усыпляющий артефакт… И потом пробуждение — когда уже всё кончилось, Мастер связан, а мэр едва не сбежал, и долгий, унизительный отчёт в присутствии старших по званию и советника короля: почему отвлёкся от непосредственного задания и оказался в городе? каким образом попал под действие неизвестного артефакта? Почему поверил в ложь мэра, не дал знать вышестоящим о заговоре? А мэр тем временем мёртв, а Мастер Петэйр исчез из-под стражи, и приказ — неразглашение, не продолжение расследования, и тогда, может быть, вас не понизят до седьмого ранга, и письмо отца…

— Кажется, у тебя есть собственные источники в Энкере, Маллиган, — силюсь звучать ровно и чуть презрительно — и знаю, что не выходит. — Могу предположить кого-то из газетчиков. Жёлтая пресса, судя по достоверности твоей информации…

— Кстати, о газетчиках! Парни, ну хоть о Гюйтах вы читали? Ведь наш герой и там отметился! Правда, арестовывать уже вроде как и некого — там кто не мёртвый, тот поехавший… Хотя я слышал, ты пытался допросить слуг Гюйтов — бедных недоумков. И как — результативно?

— Куда более результативно, чем пытаться говорить с тобой.

Нужно уходить, только бросить напоследок что-то резкое, остроумное. Оставить слово за собой, — так говорил отец. Главное не схватиться за атархэ, их это развеселит только больше.

— Старину Шайо чуть удар не хватанул, когда он читал твой отчёт. Это-то ты знаешь? А, что я говорю, там всё здание было в курсе, небось, и до Кормчей долетело. Как там было? Про одного недоумка, который других допрашивает. Что?! Не мои слова, все слышали.

Уйти, просто уйти. Но уйти — значит сбежать, а настоящие законники не сбегают. Принять чуть скучающий вид и стоять в вихре поднявшихся смешков, не обращая внимание на загоревшиеся щёки. Чуть изогнуть бровь — ещё что скажешь?

— Кажется, ты слишком породнился с Тильвией, Маллиган. Может быть, тебе стоит вернуться туда. Если не ошибаюсь, там сейчас в моде комедианты такого сорта.

— Да-а, мы-то люди простецкие, звезд с неба не хватаем, — фыркает, потирая сбитые костяшки. — Нам не вращаться в академическом высоком обществе. Кстати, чем там дело кончилось, с Академией? От ваших так и не добился. На этаже все под артефактами защиты от звука: ждут, пока Шайо дочитает твой отчёт. Что — правда дюжина трупов, как врут в прессе?

— Если там Крысолов — может быть и вдвое больше! — развесёлый выкрик из конца столовой.

— А это там ещё охотницу Душитель уволок? — это Дербье, точно, Дербье, учился на два курса старше и безнадёжно застрял на седьмом ранге в Департаменте Контрабанды.

— Ну, помяни её Странница, бедолажку.

— Нда-а-а, я ж говорил — Крысолов Душителя до семнадцатой Кормчей брать будет. Поручили щеглу…

— А возьмёт — так мёртвым, как это у него в заводе.

Шепотки… шепотки… Переплетённые смешками сплетни. Как те, которые были в детстве, когда к матери приходили соседки на субботний чай. Только эти сдобрены бранью, циничными замечаниями, грубым хохотком, и всё это прыгает и дёргает, складывается в мелодию — неровную, кривую, и что-то внутри — маленькое, как птенец с острым клювиком — скребётся изнутри навстречу. Тукает, тукает в виски и грудь. Будто отбивая ритм.

— Да ладно вам, парню просто везёт на громкие дела. С трупами.

— За повышение, кстати, он проставлялся или нет?

— Не, ну какое, мы-то не ровня, так куда уж…

— А за что хоть повысили?

— Вроде, за разгром «чисторучек», но это неточно.

— А-а-а-а, так вот кто Гильдию уделал, а я-то думал — там не меньше Шеннета кто-то.

— Там — страшнее! Там наш и с дудочкой!

— Научил, стало быть, «чисторучек» музыку любить?

— Некоторых — даже до смерти.

— Да нет — ну, кого-то же он живыми там взял?!

— Так это когда отвернулся, по недосмотру…

Качаю головой, окидываю насмешников презрительным взглядом. Бросаю Маллигану наобум: «Извини, у меня есть дела важнее». И возвращаюсь за колонну — заканчивать завтрак. Специально ем омлет неторопливо (не сжимать вилку слишком сильно), делаю глоток за глотком (не показать дрожь в руках). Жаль, нет утренней газеты, в которую можно уткнуться взглядом. И приходится держать маску равнодушия и презрительного спокойствия — пока законники седьмого-шестого ранга обсасывают мою карьеру.

Мне не привыкать. Уже к первому курсу в учебке я был готов, что меня будут сравнивать с отцом и придётся проявить упорство и старание. Труднее оказалось приспособиться к тому, что каждый мой успех неизменно приписывался имени отца и его знакомствам (как будто Эдмар Тербенно — ярый враг коррупции и кумовства, — стал бы злоупотреблять своим влиянием мне на пользу!). Промахи же принадлежали мне безраздельно, и фамилия Тербенно (четвёртое поколение на страже закона, от простых сыскарей до законника второго ранга) словно бы делала каждый из них только хуже. Мой же проклятый Дар и вовсе превращал каждую неудачу в невообразимый повод для веселья.

«Крысолов умеет хорошо ловить разве что крыс» — «Какого вира он вообще их ловит?» — «Да кто там знает, может, они в музыке разбираются» — «Есть теория получше!» — «Сыскари, молчать!» — «Дрессированная крыска в панталонах нужной зауженности, как известно, могёт многое!» — «Да откуда тебе-то известно?!»

Кончится когда-нибудь или нет этот отвратительный кофе. И не менее отвратительный омлет. Сейчас они дойдут до отца. Методично жую безвкусную массу, глотаю водянистую, горькую жижу. Напоказ не торопясь. Маллиган и остальные за соседними столиками вовсю веселятся. Воображая, чего стоило отцу выбить шестой ранг для сына, который чуть менее компетентен в расследованиях, чем овсяное печенье. Печенье норовит раскрошиться в пальцах.

Шайка, не побоюсь этого выражения, некомпетентных дегенератов. Стоило бы их вызвать на дуэль — вот только мой Дар не позволит этого, а поединок по кодексу Тантейса (равно неудобное оружие для каждого дуэлянта) может обернуться серьёзнейшим дисциплинарным взысканием, вплоть до понижения в ранге. И если подобные Маллигану могут себе позволить это из-за своего разгильдяйства — я нет.

Большинство из присутствующих не поднимется в жизни своей выше пятого ранга. Им трудно выслужить даже шестой. Многие начинали с низов, с «девятой оперативной» ступеньки или «девятой сыскной», и выслуживали даже восьмой ранг долго и нудно, и до седьмого кое-кто карабкался до седых волос, минуя учебку. Эти злобствуют и насмешничают больше других — будто притащившиеся в Трапезный Корпус с портовых улиц или тёмных переулков Галотты, Града Разврата. Сапоги в грязи, шейные платки повязаны небрежно, шрамы, щетина, перегар. Натруженные Печати, сальные истории, брань вместо слов. Те, о ком почему-то всегда высказываются в духе «настоящий законник», «тёртый мужик», «повидал разного». В компанию которых — сам не могу в это поверить — я когда-то страстно хотел влиться.

Но таким, как Маллиган, едва ли светит увидеть хотя бы четвёртый ранг. И они исходят на яд не просто так. Чувствуя, что когда-нибудь я встану над ними. И им придётся приветствовать меня как начальника и вручать отчёты.

На их месте я бы очень боялся этого дня.

Салфеткой сметаю крошки от печенья, подбираю упавшую изюминку, кладу на тарелку. Выпрямившись, шагаю в перекрестье насмешливых взглядов и не спеша иду к выходу.

«А надулся-то!» — «Шестой ранг — не шнырок начхал!» — «Получит пятый — станет шире старины Друббе» — «Да он пятый хорошо если к сорока выслужит» — «С таким-то папашей?» — «Без папаши он бы восьмой к шестидесяти выслужил. И то вопрос».

Если бы я был трусом — я бы не заходил в Трапезный Корпус как минимум девятницу.

Завтра нужно будет здесь пообедать.

* * *

Секретарь в приёмной выглядит полуоглушённым. Боязливо кивает мне и принимается поправлять что-то в ушах. Всем, кто близко соприкасается с Лемаром Шайо хотя бы раз в пару дней, приходится продумать защиту слуха. Для меня это особенно важно — всё-таки, музыкальный Дар, — так что перед входом слегка регулирую чувствительность «глушилки» (из Мастерграда, полноценные четыре золотницы, три степени, от «почти всё слышно» до «не слышно почти ничего»). Набираю воздуха, стучу, шагаю через порог.

— …припёрся, поимей тебя шнырок!

В кабинете Шайо вечно клубы дыма, через которые его стол едва виден. Несёт крепким и дурным табаком, не пропущенным через воду и не сдобренным ароматическими смесями. Горькая, душная вонь, забивающая дыхание и гонящая мысли из головы. Едва-едва прячущая то, что должна скрывать: дух спиртного.

Даже менее наблюдательный законник, понял бы, чем объясняется багровый окрас Лемара Шайо. А также часть дурного настроения.

— Что это такое, я тебя спрашиваю?! Эт-т-то вот что такое?!

Вторая часть дурного настроения — очевидно, я и мой отчёт.

— …какого вира вообще туда выперся?! Сведения о том, что там был Душитель, у тебя были? Или это всё бред про того устранителя? В Академию полез, феникса тебе в портки! Чёртов Друббе мне в самую задницу вгрызся, решил, я собираюсь его подсидеть, ты туда ещё и группу выдернул! «Яприля» в отдел! Десяток трупов! Тварь эта магическая — вообще не наш профиль! Мало мне было — вляпаешься то в контрабанду, то в Энкер, то сирены эти, Стрелок их всех имей, так ещё это теперь!

Лицо у него всё в клочках белых волос — будто брился трясущейся рукой. Густые брови, пучки седых же волос торчат из носа. Мутные глаза под набрякшими веками и ударяющая по моему отчёту грубая ручища — тоже вся в беловатом волосяном маквисе. И оглушающий крик, почти такой же, как запах.

— Зенки с утра протирал?! Газеты читал?! Много вычитал, а?! Поимей тебя Шеннет! Хоть понимаешь, во что нас втравил?! Свидетелей пол-Академии! Неясыти эти, Лин-как-его-там, а эти! Да поимей тебя дракон — ты вообще одуплял, что делал?!

Если бы меня попросили описать законника четвёртого ранга Шайо тремя словами — это было бы «Вопиющее служебное несоответствие». Толстые ногти с многомесячными запасами грязи. Несвежая рубашка в полоску — и я молчу про состояние галстука. И скверный запах табака, бранные слова — россыпью изо рта, отскакивают от жёлтых зубов. Наверняка он гордится образом «не какого-то там бумажного хлыща, а настоящего сыскаря».Наверняка поэтому и невзлюбил с первого взгляда после моего назначения в отдел.

— Публичная личность, р-растак! Жалобы в верха мне не хватало, от этого, имей его все стряпчие Кайетты, Лина. Ты что, хочешь, чтобы мы оказались в осаде щелкопёров? Их любимчик кнутом по роже получил, да у девок половины Кайетты бедствие!

Молчу, изображаю должное внимание. Шайо не хуже меня знает, что Лин Ортигеймский не собирается подавать в суд на варгиню Гризельду Арделл. Всё отражено в моём отчёте. Как ни удивительно, на сей раз беглый заключённый Гроски оказался прав, и дело решилось миром уже через два дня после завершения операции в Академии. Представитель Ортигеймского передал мне официально заверенную и подписанную мировую — отказ от претензий по всей форме. Осталось лишь сожалеть, что я не успел надавить на этого Жезлоразящего как следует.

— …количество дел в одном! Гуоттерби, чтоб его черти водные драли, из высшей аристократии! Ранение! Клятые нюхачи из газет скоро из сортира у меня выпрыгивать начнут! Чтобы узнать, как мы допустили!

На столе у Лемара Шайо, слева от его локтя, за россыпями бумаг и огромной трубкой, вечно находится что-то неуместное. Каждый раз новое: экзотический цветок, чучело шнырка, даматский кинжал, перо павлина, шкатулка из малахита, светильник в виде черепа, сине-серебристый кристалл, фигурка Ребёнка из Энкера из чёрного камня… Невольно гадаешь: улики? подарки? память о былых делах или о былых временах? просто хлам, который завалялся в ящиках?!

Сегодня там стоит бутыль. Одинокая, тёмная, запылившаяся. Лишённая этикетки и почти полная какой-то зловещей с виду жидкостью. Объёмом не менее двух пинт.

Шайо продолжает о Гуоттерби, но и это есть в отчёте: Аллейн Гуоттерби получил ранение, дал всесторонние показания, свидетели допрошены, предъявить не то чтобы что-то можно. Этот головорез Вёрджил, может, и имел какие-то счёты с охотником, но упорно стоит на своём: закричал один из его парней, от неожиданности, показалось, что увидел мортаха. Никто не виноват, что Аллейн Гуоттерби решил устремиться на крик в аллею. Затем группу Вёрджила атаковал Нэйш, они посчитали, что у него и Арделл враждебные намерения, начали защищаться. Показания Гуоттерби говорят об обратном, однако он уже был ранен, а гильдейских охотников к тому же поддерживают неожиданно сильные адвокаты. К тому же, сама группа держится сплочённо, за исключением Мастера, однако этот, похоже, не в себе. С учётом того, что Арделл и устранитель отказываются выдвигать иск — дело выглядит довольно бесперспективно.

— До семнадцатой Кормчей с этими уродами возиться, сам, небось, понял?! Так вскую закрывал их вообще — скинул бы на Друббе, пусть их и ломал бы, у него тылы крепче, мог хоть со мной связаться, нет?! Что?! Мне всех допросчиков кидать на этих типов? Когда их защитники будут затягивать, чтоб «Истину на ладони» не применили, а Гуоттерби этого на очную ставку не выцепишь, аристократа-охотника, ага, как же имей его стадо яприлей да в полнолуние! Чему тебя папка вообще учил, и если б только эти, так нет же, Капканщики! Какого вира ещё и Капканщики, а?!

Бутыль манит своей тайной. По виду довольно-таки старинная, однако клейма не видно, а форма прямая. Что там… масло? Непохоже, темнее по цвету… вино, может статься, отравленное? Похожа на аптекарскую, в которые разливают зелья и бальзамы, чтобы защитить их от солнца.

Заниматься умственной гимнастикой полезнее, чем слушать Шайо. Потому что и это есть в моём отчёте. Капканщики получили серьёзные увечья в результате столкновения с девицей Драккант и устранителем Нэйшем. Следопытка и Олкест, который получил ранение, не желают иметь дело с судебными процедурами. Однако легко Капканщикам не отделаться. Двое проговорились на допросе, это дало возможность применить «Истину на ладони» к остальным. Попытка похищения, попытка убийства при помощи злонамеренно применённых артефактов. Не менее трёх статей за применение самих артефактов — особенно того, с молниями. Едва ли они смогут выбраться легко.

— Ведро! Ведро, имей тебя все Мечники Кайетты и Хорот в придачу! Мне сюда нужно ставить ведро! Чтобы гадить, не выходя из кабинета! И жрать и спать здесь, за этими всеми этими бумагами, которые на нас рухнули из-за тебя! Месяц тут торчать, не меньше! Катать отписки в верха по каждому случаю! Гуоттерби и Дракканты! Лин и Неясыти! Дюжина трупов!!! Академия!!! Имей! Тебя! Дирк-Всеотец!!!

Голос Шайо резко забирает ввысь, гремит, отдаётся от стен. Наверняка слышно не только в коридоре, но и на первом этаже. Почему нельзя установить глушащие артефакты по контуру помещения? Стараюсь не морщиться, глядя, как качается жидкость в запыленной бутылке. Для зелья слишком малая вязкость. Чистящее средство? Чернила для наполнения чернильницы, которая как раз перевернулась от удара кулаком по столу?

— …как-то объяснить, василиска тебе в глотку?! Вскую ты там делал, когда должен был вести дело Душителя?! Ты зачем туда вообще попёрся, а, я тебя спрашиваю?!

Мои пояснения к отчётам неизменно вызывают у начальства одну и ту же реакцию. Сейчас Лемар Шайо будет кричать ещё громче.

— Согласно полученной информации, у меня были возможности предполагать, что Душитель нанесёт свой удар именно в этом районе. При этом, поскольку устранитель группы Арделл мог быть непосредственно вовлечён в убийство Неясытей…

— Хватит чуши про этого Нэйша!

— Должен заметить, что Душитель действительно нанёс удар — похищена охотница из группы Лина Ортигеймского…

— А улики у тебя есть?! — Шайо подхватывается на ноги, будто собирается поискать доказательства у меня за пазухой, и орёт мне в лицо: — Улики, поимей тебя шнырок, где улики?! Что это Душитель?! Что она ушла не сама? Хоть одно доказательство, а?!

— Если бы можно было задействовать Следопыта…

— В восьмой раз?! Грибов обожрался — опять «нюхачей» по заявке дёргать?! Сколько в прошлые разы нанюхали? Ну?! Сколько нанюхали, говори!

До лица долетают капли слюны. Сдерживаюсь, чтобы не отшатнуться. И не начать тереть лицо платком.

— Он пользуется отводами.

— Он! Пользуется! Отводами! Будто до тебя не знали! Что ты там со Следопытом смотреть собрался, а?! Оцепление выставил?

— Смерти в Академии…

— Без оцепления, да?! Да?! Хоть понимаешь, в какую бездонь нас пихаешь? Да поимей тебя грифон! Если эту охотницу правда упёр Душитель, так он из-под носа у неё тебя упёр! Из-под носа у законника, который на его же деле! Да ты хоть одупляешь…

Лемару Шайо не взойти выше четвёртого ранга. Он понимает это сам и злится. Каждую секунду, пока распекает меня. Злится на то, что стар, что мало достиг. На то, что опустился, пьёт и ничего не может, а время его и таких как он проходит. И на то, что сам понимает, насколько он неуместен в Корпусе. С криками, бранью, клубами табачного дыма, от которого першит в горле. С потёртыми картами, пошарпанной и выщербленной Чашей, которая уже не раз летела в стену. С прожжёнными шторами и подпаленными обоями — следами Огненного Дара, который даёт осечки и выходит из-под контроля.

Иногда мне его почти что жаль.

— Я запросил оцепление из местных сыскарей, но из-за сельской местности собрать их быстро невозможно. Кроме того, гостиница…

— С оперативниками связаться не судьба? Или сквозник посеял? Свою группу бы поставил, скортокса тебе во все места!

— Они законники, пусть и нижних рангов. Согласно директивам, использовать для оцепления…

— А ты их для чего использовал?!

— Должен сказать, вы несправедливы. Как я много раз указывал в отчётах, компетенции тех, кого мне выделили, не соответствуют важности задания. Если отыскать Душителя настолько важно — позвольте спросить, почему в группу, которая ловит неуловимого убийцу, назначены настолько… настолько…

Какое-то мгновение кажется, что Шайо сейчас взорвётся. Лицо у него темнеет, глаза вращаются, грудь надувается. Сейчас будет крик, после которого я ещё долго буду делать ошибки в нотах.

Но вместо него приходит усталый и полупрезрительный какой-то смешок.

— К-к-крысолов, м-м-мать твою, я б иначе назвал. До сих пор не понял, штырь мне в дышло.

Шайо падает назад, в скрипучее кресло, и принимается раскуривать огромную трубку, которая вечно валяется по левую руку, поверх бумаг. Трубка пыхтит, свистит и издаёт иные странные для курительного аппарата звуки.

Затем я понимаю, что это смеётся Шайо.

— В жральной парни насчёт тебя прохаживаются. А?

Это внезапно. То, что он может говорить без крика. Что когда он не кричит — голос у него не металлически-пронзительный, а хриплый и натруженный. Что он впервые за последние три года говорит со мной почти по-человечески.

Перевожу глаза с бутылки (где, возможно, просто вода для полива цветов) на лицо начальника.

— Не понимаю, какое отношение…

— Не могут перестать цеплять. Ну? В учебке тоже было, конечно, но тут-то иначе. Там всё больше втихомолку и за плечами. А тут в лицо.

— Издержки моего статуса.

— Ну-ну. Издержки статуса… Ты ж у нас первый папочкин сынок из учебки. Первый потомственный. По протекции ж вообще никого не берут.

— И моего Дара.

— Дар — да… Дар у тебя — дерьмовее, чем у Травника. А парням, конечно, дай поразвлечься. Только вот не любят тебя не поэтому, Тербенно. И смеются над тобой не поэтому.

— И вы мне откроете секрет — почему?

— Секрет-секрет, знают все шнырки сто лет… Секрет, Тербенно, в том, что ты отстойный законник.

Пых. Пых. Из трубки вылетают, завиваются в спирали густые клубы сизоватого дыма. Я стою навытяжку перед столом начальника, который курит и не смотрит ни на меня, ни на мой отчёт.

— Дело не в Даре. Видал я и «пустышек», которые в нашем деле добивались кой-чего. А им было уж куда сложнее. И дело не в том, чей ты сынок. Потомственных и по протекции я тоже навидался… У некоторых даже гонору было побольше, чем у тебя. Там, — тычет толстым пальцем вверх. — Ещё увидишь таких. Гонору побольше, мозгов поменьше, сыновья тех, кого надо, после Корпуса греют задами тёплые креслица. Только ты-то у нас не такой, ага. Пока мелочёвку хватал — все так, посмеивались только. А теперь-то вот уже стало видать.

Выпускает клуб дыма изо рта и нагибается над столом.

— Дело в том, Крысолов, что ты чертовски плохой законник, который считает себя чертовски хорошим. И через это творит то, что творит. Притом, не соображая, что творит-то.

Ждёт, пока я не стану ещё краснее него. И не открою рот для возражений.

— …закончил с отличием. Ага. Старание у тебя есть. И по службе ты честно вроде как пытаешься двигаться — не по кабинетам, а с низов, как папка завещал. Только вот знал я Эдмара, служили же вместе… Ему Девятерыми наперёд при рождении заказано было законником стать. На лету схватывал, сквозь кожу нашу клиентуру видал. А за тобой я вот четвёртый год смотрю, сынок. Упорство есть, а остальное вот… Не то что интуиция там… не видишь, не слышишь, простые вещи не складываешь. В общем, вир его побери, может, склонности нет, а может, просто не твоё. Только вот если б ты сидел и бумажки перебирал — оно бы так в глаза не бросалось.

Какая удача, что здесь полумрак. И клубы дыма кстати. Можно сделать вид, что голос садится от них. И упереться взглядом в бутылку, в которой — я почти уверен — чистый уксус.

— Это крайне ценное мнение, благодарю. Я учту его… в дальнейшей работе. Однако не могли бы вы в таком случае пояснить дополнительно по поводу моего назначения на дело. Если вы считаете меня настолько плохим законником, то почему поручили…

— Потому что с тебя не будет спроса.

Шайо тянется к бутылке на столе, отвинчивает крышечку и не спеша наливает прямо в чашку. Затем приступает к вопиющему нарушению всех предписаний прямо у меня на глазах, употребляя непосредственно в рабочем кабинете. И как только я собираюсь напомнить ему о Дисциплинарном Кодексе, начинает говорить:

— Когда мне спихнули это дело — я сразу понял, гиблое. Ты вот знаешь насчёт дел-«яприлей»… вроде как свинью подложить, потому их так называют. Запутанные, преступник либо сдох, либо не найти, пострадала куча народа, есть туча свидетелей, толпы подозреваемых… в общем, закрыть можно, но после отчёта как бешеный яприль — готов башкой стены ломать, ага. Ну, давай, отличник. Как называется дело, которое нельзя раскрыть — в том смысле, что преступника не поймаешь, пока сам не споткнётся?

— «Белый хвост» — или «белый зверь». Несомненно, в честь белых лисов, которые когда-то водились в Кайетте и были необычайно хитры и проворны.

— О, не зря трёшься в питомнике, видать.

Салютует щербатой кружкой и делает глоток.

— Так вот, как нам спихнули это дельце — всё стало ясно, накрылись мы «белым хвостом». Пушным и северным. Потому что Душителя не взять, сынок. Ни черта этого урода не взять нашим отделом и нашими силами. Ты думаешь, я не прочитал все отчёты, что из Вейгорда переслали. Прочитал. Тут нужны другие ресурсы. Нужно собирать заново отдел не из самых последних, вирников подключать, рыть всё до мелочей, брать особые полномочия… И ты думаешь, наверху этого не понимают? Но кто там знает, какие у них соображения — может, Илай Олух пнул им собачку, или королева Ревелейна на балу не так улыбнулась, или Горбун чего не по делу прищемил. В общем, им начхать на Вейгорд и на Душителя.

Мысленно отмечаю, что при желании мог бы написать на Шайо такую докладную, что этот кабинет очистится — вероятно, до завтрашнего утра. Начальник тем временем поскрипывает в кресле и ухмыляется над кружкой.

— Вот они и извернулись, чтоб сбыть дело с рук и создать видимость помощи от Корпуса. Им-то как-то не хочется подключать сотню законников рыть одного маньяка… Спихнули в Департамент, потом в отдел, в отделе кинули на меня — меня до пенсии уже точно не выпрут, разве что Папаше Аржетту на стол нагажу… А мне кого же было ставить на это дело, как не тебя. У остальных защиты нет, сынок. На них за любую неудачу отыграются по полной. А тебя фамилия бережёт. Наверху видят её в отчётах и не рыпаются — Эдмара помнят всё-таки. Вот они вроде как тоже довольны, что дали тебе возможность себя проявить. Папка тоже не в обиде, что ты на важном деле. Да ты и сам не против был — нет, что ли? А насчёт группы…

Теперь он чередует глотки с затяжками трубкой. И вроде бы даже приглашает меня всем своим видом. Написать докладную и посмотреть — получится или нет убрать его из этого кабинета до срока. Сколько ему осталось до тридцати лет выслуги? Он начинал простым сыскарём, служил в оперативном отделе, перебрал едва ли не все Департаменты, пока не закрепился в Департаменте Внутренних Угроз.

Может быть как год, так и пять лет. Сам Шайо об этом не говорил раньше ни разу.

— Группа-то паршивая, это точно. Только ты извини, у меня в отделе дел-то не убавилось. С Душителем… Так и кидают нас то на одно, то на другое. Поимей их горевестник. Так что толковые ребята до зарезу нужны — чтобы, понимаешь, расследовать то, что можно ещё расследовать. И предотвратить то, что можно предотвратить.

— Иными словами, предотвращение преступлений Душителя вы считаете делом зряшным.

Шайо как-то укоризненно крякает и наливает себе в кружку ещё раз. Бормочет что-то неодобрительное, что трудно разобрать из-за приглушённого артефактом звука. Доносится лишь «…поставь на другое дело — королеву Ракканта повяжет».

— И значит, вы не верите, что я добьюсь успеха в этом деле.

— Не верю я, что у шнырка пятая лапа под хвостом — так и то, говорят, вырастает.

Он смотрит налитыми, угрюмыми глазками. Весь погружённый в клубы свинцового дыма, напитанный виски — поддевает корявым пальцем синюю с серым подтяжку и отпускает. Треннь!

— Ты зелен, сынок. Зеленее весенних платьев Травницы. И столько «яприлей», сколько ты, на нас не навесил за последние пару лет никто. Но ты упёртый. А маньяки, бывает, ошибаются. Кто там знает, вдруг тебе повезёт. А не повезёт — рано или поздно до этих, наверху, дойдёт, что мы медленно движемся. Или Дерк Горбун их доймёт — тогда наконец выделят ресурсы, соберут нормальную группу, всё равно лет пять будут ловить этого злопыря…

— А люди тем временем так и будут гибнуть.

— Или этот урод разозлит не того, — продолжает Шайо, попыхивая трубкой, — или сдохнет сам по себе от какого-нибудь нового мора, или перепугается и заляжет на дно, или попадётся этим чокнутым пещерникам, имей их всех Дитя Энкера…

Приходится собраться, чтобы выразить свои мысли подобающим образом. Ещё никогда мне так не хотелось оскорбить действующее начальство. Возможно, действительно стоит подумать о докладной?

— Знаете, арк-инспектор, Шайо, — вкладываю в название официальной должности всю язвительность, какая имеется. — Несмотря на ваши достаточно-таки пораженческие настроения, я не намерен полагаться на помощь сумасшедших терраантов или одно из чудес Кайетты. Можно сказать, что совсем недавно мне удалось раздобыть новые сведения, которые могут привести меня непосредственно к Душителю.

— Новые сведения, говоришь, — бормочет Лемар Шайо, звучно прокашливается, и вдруг подскакивает, оглушительно ударяя кружкой о стол: — Так какого вира ты тут зад морозишь?! Марш работать, Тербенно! И отчёт не забудь, поимей тебя альфин!

* * *

В памяти звучит скрипка, и это дурной знак. Я напрасно выбрал путь через Звенящий парк, отделяющий Законнический Квартал от прочих районов Акантора. Можно было бы пойти через Парк Неравнодушных, только вот оттуда далеко до вира, да ещё там постоянно публичные диспуты. В том числе этот Вириди, который сейчас на слуху.

Звенящий парк совсем иной, он тонет в зелени и заманивает тихим перезвоном серебристых колокольчиков на глициниях хрустальных. Гроздья чуть подсохших цветов, будто сделанных изо льда, опускаются на уединённые беседки, и повсюду тихая, чуть виноватая музыка воды в каналах. А у входа, на небольшой площади торгуют газетами, и я купил одну — посидеть в полумраке, бездумно полистать страницы, скользя от фразы к фразе. Подумать об услышанном — и ещё вытряхнуть из себя нелепицы, которые наговорил Шайо (от них зудит ладонь и ноют виски). Успокоиться и обдумать планы на сегодня — всё равно в кабинете слишком тесно и душно, и из-за стены постоянно скрипит и взвизгивает ненормальная пишущая машинка, явно созданная в Гегемонии Равных, чтобы сводить людей с ума. Исходящие и входящие я всё равно принял, бестолковые доклады подчинённых заслушал и задачи раздал. А запланированная встреча…

К ней я хотел подготовиться — но в парке жила скрипка, и едва сунувшись туда, я был вынужден заторопиться, поискать убежище, а потом и вовсе сбежать, так и не получив времени на раздумья. Скрипка тянулась своим плачем вслед — с ними так бывает всегда. Рыдала и вздыхала, и скрипач как будто шёл рядом до самого вира, и тонкая певунья у него в руках всё хотела влезть под кожу, где царапалось и билось что-то живое. Вызнать: помнишь, помнишь же?

Отец говорил: законники вечно страдают от суеверий. Нельзя придумывать себе знаки и верить в них. Но скрипка — дурной знак. Путь в тот день, когда я понял. И когда испугался.

Звуки скрипки — дорога в памяти. Ведущая к грустно улыбающемуся старику. Тот склонил голову, вслушиваясь.

«Сыграй мне, сынок».

Бездонь побери, следует собраться. В одном Шайо был прав — дело движется слишком медленно. Необходимо ускорить работу и упрочить её. Возможно, прибегнув к небольшой уловке.

Дом четы Опланд в Ракканте стоит в стороне от виров, и я запоминаю это ещё в здании международного портала. Когда прошу подробную карту всех виров Ракканта и сверяюсь с полученным адресом. Добираться приходится сперва через внутренний вир, затем взяв напрокат пролетку. Разумеется, воздушный корабль выглядел бы слишком официально и только напугал бы мою дичь.

И разумеется, я не собираюсь следовать совету беглого рифского каторжника. Гроски давал сведения неохотно, с оглядкой, желал потянуть время. Возможно, преследовал при этом какие-то свои цели — не будем забывать о его порочном прошлом. Следует также учитывать, что Гроски или его напарник могут иметь что-то против Опланда и желают попросту перенаправить меня с верного следа на ложный.

Одним словом, третьего дня я сделал запрос по имени на общую информацию и предсказуемо получил о Ходрике Опланде поразительно мало сведений. Как за гражданином Ракканта за ним не числилось вовсе ничего: сирота, воспитывался в отдалённом и глухом приюте, Дар Воды, средние баллы в прихрамовой школе, неудачная попытка заняться торговлей. В реестре Ракканта значились путешествия около шести-пяти лет назад, изучение повадок зверей в тильвийских зверинцах, а вскоре после этого — женитьба на тильвийке Мойре Дезер, компаньонке, получившей крупное состояние по завещанию, после смерти госпожи Сэроуз. Далее супруги удачно вложили деньги в дрессировку бестий (как бы сомнительно ни выглядело подобное предприятие), однако несмотря на это успели приобрести известность как щедрые и благопристойные члены раккантского общества. Ходрик Опланд сделал себе репутацию умелого и профессионального дрессировщика, и около двух лет назад супруги впервые выступили с представлением «Поразительные прыжки» — достаточно успешным, хотя и не наделавшим большого шума.

Сведения поверхностные, общие, собранные в спешке. И настоящие зацепки можно добыть только в непосредственном контакте.

Уж конечно, я не собираюсь попадаться на глаза Опланду, чтобы не встревожить ненароком свидетеля. Поэтому… небольшой трюк.

— Приношу свои извинения, — говорит она после того, как обо мне доложили, — однако мой муж отсутствует.

Мойра Дезер-Опланд — основательная, суховатая, в тёмном платье, с подслеповатыми глазами в толстых очках и строгим пучком на затылке. Не из тех женщин, которым тянет поцеловать руку при встрече. Зато из тех, которые могут посочувствовать непритворно расстроенному молодому законнику.

— Ах, вир побери, я не соблюл процедуру… стоило связаться заранее, по Водной Чаше. Или отослать уведомление водной почтой. Однако я был здесь недалеко по делу, узнал, что можно сделать небольшой крюк …

Сам Опланд сейчас в Тильвии, и мне это прекрасно известно. В Ракканте содержание и дрессировка животных не считаются достойными занятиями, так что при своём поместье чета дрессировщиков держит лишь совсем небольшой зверинец.

— Нет-нет, я потом напишу или свяжусь по Чаше. Возможно, и вовсе не придётся. Это такая малость. Тот случай в Академии, — к сожалению, я не уполномочен разглашать…

Переминаюсь с ноги на ногу и, конечно, она приглашает меня садиться. Потом, как вежливая хозяйка, предлагает чаю. Замечательно, вот и как минимум полчаса, чтобы как следует её расспросить.

Хочешь узнать о муже — пообщайся с женой.

— Понимаете, мы всё ещё опрашиваем всех, кто был в это время на территории, — чистая правда, не привираю ни на грош. — И, зная, что ваш муж был приглашён в Академию в это время… он ведь был там восьмого числа, не так ли?

— Девятого, от пяти пополудни до семи с половиной.

Мойра Дезер чем-то напоминает автомат, какие делают в Гегемонии Равных. Может быть, слишком прямой посадкой. Или аккуратно сложенными друг поверх друга руками в манжетах.

— Позвольте восхититься точностью — но как…

— Я также секретарь мужа и веду запись касаемо его графика, — поднимается со стула и проходит к тёмному секретеру. — График у господина Опланда крайне плотный. Впрочем, я могу ошибаться. Минутку.

Совершенно уверен, что не ошибается. Такие женщины — идеальные свидетели. Но за минуту можно осмотреть комнату более детально.

Коричневые обои с блекло-жёлтыми разводами. Тёмно-зелёный ковёр, на котором примостился столик для напитков. Кружевные салфетки. Диван завален подушечками, вязаными и вышитыми. Два кресла недалеко у неразожжённого камина из чёрного с белым камня. Портрет королевы Ракканта — Трозольдиа стоит с воздетым перстом, и на одутловатом лице у неё неодобрение. Ещё один портрет — леди в тёмном уборе, с постным выражением лица (мать? жены или мужа?). Совсем небольшой портрет в круглой рамочке — молодой мужчина, почти мальчик. Сильно размыто. Несколько безделушек на каминной полке — ничего особенного, звери, вырезанные из камня, очевидно, напоминание о работе. Букет роз, слегка потемневших от зелий — мода сезона, обычно ставятся в домах вдов и старух (чтобы не напоминать об избытке жизни своим благоуханием).

Взгляду словно не хватает чего-то. Чего-нибудь, что бы сделало эту гостиную не такой скучной. В ней слишком теряется хозяйка — тоже в тёмном и без излишеств. В руках у Мойры Дезер обширный ежедневник в кожаной обложке.

— Прошу немного терпения. Да, отмечено верно. Академия запланирована на девятое число, работа со зверем должна была продолжаться часов до девяти, но здесь есть пометка о раннем прекращении визита. Господин Опланд вернулся примерно без четверти семь. Как он сам пояснил, с территории Академии была начата эвакуация из-за каких-то неурядиц.

Голос её не выражает ни тени любопытства, и массивный ежедневник вновь издаёт сухой, капканный щелчок.

— Благодарю. Действительно, к тому времени в границах Академии было находиться достаточно опасно из-за событий, о которых вы, возможно, читали в газетах…

— У меня нет склонности читать жёлтую прессу, а в таких случаях, полагаю, даже официальная не может предоставить достоверные сведения.

— Крайне здравые рассуждения.

— Спасибо.

Длинный глоток чая с попутным обдумыванием стратегии. Мойра Дезер не только идеальный свидетель, но и свидетель неболтливый.

— Итак, ваш муж в тот вечер вернулся раньше. Не припомните ли вы чего-нибудь ещё? Он, может быть, был чем-то взволнован, встревожен…

— Вернее сказать, озабочен. Раздосадован срывом срока и обеспокоен слухами о смертях на территории.

Я уже решаю, что на сей раз хозяйка поджала губы, чтобы не отверзать их ближайший год. Как вдруг она говорит, хмурясь:

— Впрочем, была одна странность, но упоминать о ней…

— Законники тепло относятся к любым странностям, госпожа Дезер-Опланд.

Выглядит она несколько смущённой, что даже комично при её безупречной манере держаться.

— Мой муж обмолвился, что встретился там со старым знакомым.

— Он называл имя?

— Рихард Нэйш, устранитель из группы Арделл, из Вейгорда, королевский питомник…

Приходится призвать на помощь всю выдержку, чтобы удержаться от победного жеста. Терпение, законник Тербенно. Беглец с Рифов тоже говорил тебе о встрече Опланда и Нэйша, не так ли? Едва ли, конечно, муж пересказывал жене содержание этой встречи, но ведь что-то не так, это чувствуется! Теперь немного участливости, пожалуй:

— Вам что-то показалось странным? Не сомневайтесь, просто расскажите.

— Мне кажется, встреча прошла не лучшим образом. Не могу сказать, чтобы для меня это было такой уж неожиданностью, — снова это поджатие губ, то ли неодобрительное, то ли от нежелания выпускать из-за скудно окрашенных створок тайну. — Однако муж был огорчён и, я думаю, встревожен. Знаете, они ведь когда-то с Рихардом Нэйшем работали вместе. Впрочем, тогда того звали иначе. Во всяком случае, они были напарниками… и, вероятно, друзьями. Насколько я поняла, их мнения при работе в группе разошлись. Нэйш был склонен к… жёстким методам обращения с животными. Вероятно, вы можете представить себе, каким.

Она не делает вид, что её одолевает дурнота. Впрочем, она и сама работает над дрессировкой бестий.

— Мой супруг сторонник более гуманных подходов. Отсюда эта его идея о дрессировке бестий, и о том, что их свирепость — всего лишь следствие первобытной дикости. Что необязательно калечить и убивать — когда можно укротить и заставить переродиться.

В голосе её сквозит слабое тепло, а лицо чуть разглаживается. Понимающая жена, которая буквально живёт делами мужа — счастье, которое так редко достаётся в браке законникам.

— Прошу прощения, я уклонилась от темы. Муж всегда повторял, что Рихэну Арду недостаёт эволюции в его рассуждениях. Что на идее слабых точек нельзя циклиться. Он был огорчён тем, как они с другом разошлись – но об этой истории вам лучше спросить его, я знаю только, что была какая-то трагедия с гибелью животных там, где оба служили.

Так-так, господин Рихэн Ард, вот и ещё одно ваше имя. И ещё одна презанимательная история с очередного вашего предыдущего места работы. Прошлая была с Рифов и тоже увенчалась отменными подробностями. Вроде избитых охранников. Теперь вот эта трагедия «с гибелью животных» (интересно бы знать, не причастен ли к ней некий нынешний устранитель со склонностью к анатомии?). И гибель Неясытей недавно в Академии — всё удивительно хорошо дополняет друг друга. Кто-то оставляет тела позади себя, не так ли.

— Значит, они разошлись, и ваш муж беспокоился о бывшем друге?

— Да, можно сказать, переживал о нём. Несколько раз повторял мне, что путь, по которому тот идёт, может увести не туда. При этом относился к нему с огромным уважением, я бы даже сказала — в какой-то мере идеализировал. Пытался… это звучит странно, но будто бы оправдать того за что-то — возможно, за взгляды. Муж не говорил ничего конкретного, но в своих воспоминаниях старался описывать его исключительно светлыми красками.

Белыми, я бы сказал. Хотя не факт, что этот тип уже тогда носил белый костюм. Удалось узнать, что в составе группы Неясытей он выступал в белом цвете, а вот до того… Но сейчас Мойра Дезер скажет нечто очень, очень интересное. Ощущаю чутьём законника.

— И мне казалось, что Ходрик хотел бы этой встречи, понимаете? Как иногда хотят встретиться со старыми, близкими друзьями, наладить отношения, узнать, как у них дела. Но когда он вернулся…

Замолкает и досадливо проводит рукой, словно желая показать состояние мужа.

— Муж не сказал ничего, нет. Но встреча явно пошла не по плану. Он не находил себе места весь вечер, как случается… знаете, когда с твоим близким родственником что-то не так. Был огорчён, хотя и старался этого не показать. Обмолвился только, что Нэйш зашёл дальше, чем он думал. И неизвестно, какие у него планы. Это всё, что он сказал.

Так-так, вот и ещё петелька — она тревожится за мужа, и это благоприятная тема, за неё нужно цепляться.

— Он не пояснял, что имелось в виду под планами? Может быть, опасался за свою жизнь?

— Мне казалось, он пытался не допустить подобной мыс… господин законник, к чему этот вопрос? У вас есть какие-то подозрения по поводу господина Нэйша? Или чего-то иного? Моему супругу действительно что-то угрожает? Прошу, если есть хотя бы какой-то признак — нужно поставить его в известность.

Она порывисто поднимается и стоит, комкая платок. Алые пятна загораются на щеках — увы, это совсем её не красит. Мойра Дезер не из тех, кого мужчины жалуют вниманием. Такие обычно ведут жизнь старых дев, переполненную молитвами, кошками и заботами о садоводстве. Неудивительно, что она питает к мужу такую горячую привязанность. К тому же он ещё и младше её как минимум на десять лет. Можно было бы, конечно, заподозрить злой умысел с его стороны, но жениться на богатых перестарках ведь не противозаконно (если это не приводит к их отравлению после составления завещания в пользу мужа). Следует также учесть, что Мойра Дезер производит впечатление женщины, которую непросто обольстить или обмануть. Впрочем, нельзя исключать мысль о том, что муж ей в какой-то мере манипулирует. Чувство может застилать глаза, а многие особы женского пола и без того не отличаются безупречной логикой.

— Пожалуйста, успокойтесь. Не о каких подозрениях речи не идёт, мы просто беседуем. Хорошо? — зато на женщин превосходно действует тёплый тон (пусть он даже не слишком хорошо мне даётся). Вы сказали, ваш муж пытался не допустить подобной мысли. Но значит, вам показалось, что такая мысль у него мелькнула.

— Это могло быть отражением моих собственных фантазий.

Скрываю усмешку ладонью. Едва ли в жене Опланда есть доля воображения, достаточная даже для того, чтобы обставить гостиную повеселее.

Хозяйка всё ещё тревожится, подходит к секретеру, достаёт тот же ежедневник. Шелест страниц. Хочет записать мой визит?

— Поразительно. Знаете, когда мне принесли вашу карточку, я полагала, что речь пойдёт про Зеермах.

— Вы были на Зеермахе на Дне Травницы?

Похоже, я напал даже на больший клад, чем ожидал.

— Да, десятого числа Луны Травницы, — щелчок застёжки. — Я, но не господин Опланд, его призвало другое дело. Я даже подверглась нападению, но ничего серьёзного: юноша попытался облить меня кровью. Кричал, что он ратует за свободу зверей. Сотрудники вейгордского питомника вовремя пришли на помощь, но кто знает, чем дело кончилось бы без…

— К вам на помощь пришли люди Арделл? — кто потом будет утверждать, что они не участвовали в беспорядках? Не зря же описания из какой-то мясной лавки показались такими знакомыми.

— Да, их нойя, господин Гроски и этот Нэйш.

Какие-то законнические боги на небесах ко мне сегодня просто невероятно милостивы. Правда, Мойра Дезер отвечает скупо: допросили задержанного с зельями (вместо того, чтобы передать службе закона!), спрашивали о мероприятии (ну, разумеется!), о «феерии» (так и знал, что без них не обошлось!). Попросили её предупредить остальных дрессировщиков о кровавой резне — а вот это уже безумно интересно! Интереснее, пожалуй, только неуверенный вид самой Мойры Дезер.

Она колеблется — и стыдится того, что колеблется.

— Это просто странный момент из беседы, не более. Но я так много слышала о нём от мужа. Можно сказать, я была рада посмотреть на него — точнее, увидеть опять, потому что госпожа Сэроуз, при которой я была компаньонкой, обращалась к их группе за помощью, так я впервые и познакомилась с Ходриком.

— В самом деле? Пожалуйста, рассказывайте дальше.

Она поймана на крючок моего дружелюбия — и потому смущаясь, но всё-таки говорит. Возможно, то, что не доверила бы даже близкой подруге — если у неё есть подруги, в чём я сильно сомневаюсь: не тот тип.

— Да, они тогда были вызваны по поводу бешенства у чёрного грифона, Ходрик был ещё совсем молод. И они казались друзьями. Понимаете, мне показалось неучтивым напоминать ему о своём муже прямо, в беседе. Но я подумала, что небольшой намёк не повредит. Может быть, он искал моего супруга. Тревожился за него. И я спросила… Сейчас это нелепо вспомнить, но я не стала даже называть имён… Только спросила, жив ли тот юноша, его напарник.

Она опять откашливается и принимается с чего-то поправлять кружевные салфетки на столике. Лежащие в идеальном порядке.

— И почему же вы выбрали такую форму вопроса?

Жена Опланда выглядит пойманной. Шея и щёки начинают покрываться пятнами. А глаза за стёклами очков нервно помаргивают.

— Я не имела в виду… понимаю, что глупо с моей стороны сформулировать именно так…

— Госпожа Дезер-Опланд. Почему у Рихарда Нэйша были основания полагать, что ваш муж может быть мёртв?

— Они не виделись около шести лет, и что угодно могло…

Поразительно, как плохо дама с такой деловой хваткой умеет лгать. Должно быть, просто непривычна к этому делу. Или считает недостойным занятием.

— Я никоим образом не хочу навредить вашему мужу. И не намерен разглашать кому-то эту информацию. Я даже её не записываю, видите?

Показываю свой блокнот и кристалл звуковой записи — тёмный, неактивированный. Мойра Дезер вздыхает прерывисто. Подходит к каминной полке и начинает теперь наводить порядок среди безделушек.

— Ходрик никогда не рассказывал, что произошло между ними тогда, годы назад. Напрямик нет. Но временами мог обронить фразу-другую.

Женское любопытство — друг законника. Как и женское умение составлять картину из обрывков, отделённых друг от друга месяцами разговоров.

— И я знаю, что это Нэйш ушёл из той группы, а не Ходрик. Ушёл торопливо и… было что-то такое, после чего в той группе даже имя его не произносили. Что-то, что испугало остальных. Но я не уверена.

— Однако думаете, что это связано с вашим мужем?

— Когда мы снова встретились в Тильвии, Ходрик хромал, — она говорил нарочито сухо, почти с ожесточением. — И у него подрагивали пальцы. Он сказал — это следствие несчастного случая. Но его ещё год после этого в сырые ночи мучили боли. Как будто кто-то…

Сделал это с ним. Едва ли Мойра Дезер знает об искусстве устранителя — пресловутые удары по болевым точкам, и где он этому выучился, так и не удалось выяснить. Однако на Рифах он уже использовал эту методику, а там ему было лишь немного за двадцать.

Эта беседа превосходит по результативности, возможно, вообще все беседы со свидетелями, которые я когда-либо вёл.

— И вы не связывали это с господином Нэйшем?

— Нет, потому что… муж так хорошо о нём отзывался. Но, впрочем, я пыталась навести сведения об их группе и о том, что случилось. Это не было просто любопытством, но мы уже тогда были помолвлены. Я хотела знать, как пострадал мой жених, только и всего.

И не была ли тут замешана другая женщина, я полагаю. Мне не придёт в голову её в этом обвинить. Куда хуже, что узнать ничего не удалось: группа к тому времени распалась, участники разбежались по странам, и если задаться целью их искать теперь — едва ли что-то получится.

— «Может, он удивился бы, что я ещё жив» — вот что Ходрик как-то сказал мне о своём друге Рихэне Арде. И мне показалось это странным, но тогда я не связала это с… Поймите, Ходрик так восторженно говорил о нём. Но мне вспомнилось это тогда, в Зеермахе. Потому я и спросила. «Этот юноша — он хотя бы жив?» Что-то наподобие этого.

— Достаточно продуманный ход. Что же ответил вам Нэйш?

— «Надеюсь, что нет». Но ведь это ничего не значит, верно? Ходрик говорил, они расстались плохо. Может быть, Нэйш не забыл их разногласий, как забыл Ходрик. Мне, конечно, показалось это странным, но не более, чем неприятным…

Теперь жена Опланда выглядит как встревоженная женщина. У неё, может быть, излишне строгая причёска и излишне тёмное платье. Но она впервые даёт по-настоящему прорваться волнению, и даже голос меняется, становится выше и более живым. Вероятно, она не настолько суха, какой пытается казаться. И её чувства к мужу сильнее, чем даже можно предположить.

— А своего супруга вы поставили в известность об этой встрече?

— Я решила его не расстраивать. День Травницы без того выдался хлопотным: нападения, беспорядки, срыв выступлений, потом объяснения с законниками и блюстителями. Ходрик пребывал в ужасном расстройстве: он решил, что я могла пострадать, две девятницы был сам не свой. Я не смогла ему даже рассказать об этом нападении, с кровью. И запретила нашим сотрудникам.

Она теперь уже откровенно краснеет и неловко комкает в руках платок.

— Я сознаю, что поступила неразумно. Но Ходрик… всегда очень переживает, когда дело касается меня. Он и без того собирался отстранять меня от работы на разъездах. Вбил себе в голову, что со мной может произойти что-то ужасное. И я не хотела огорчать его ещё больше.

Остаётся поздравить Ходрика Опланда с такой женой, а её — с заботливым мужем. И себя — с удачно проведённой «охотой за сведениями», как это называл отец.

— Благодарю, госпожа Дезер-Опланд. Я и без того злоупотребляю вашим гостеприимством — ещё раз прошу прощения за визит без предупреждения. Предлагаю вот что. Не будем тревожить вашего мужа новостями о моём визите. Всё-таки явных причин опасаться чего-то действительно пока нет. Я постараюсь разобраться во всём, что касается этого устранителя, Нэйша. Если что-то отыщу — сначала сообщу вам, а потом мы постараемся выработать общую стратегию. И наоборот, если ваш муж сообщит вам какие-то сведения о Нэйше, той давней истории с их ссорой, будут какие-то сведения или тревожные сигналы — сообщите мне. Вызов на сквозник — «Законник шестого ранга Тербенно». Информация есть на моей карточке.

— Я согласна. Вы очень меня обяжете.

Она провожает меня по темноватому коридору через такой же скучный и основательный холл до двери. И позволяет себе небольшую улыбку на прощание, когда я говорю, что из неё вышел бы неплохой законник.

Скрипка в памяти почти что не звучит. И картина наконец-то начинает складываться.

Ссора шестилетней давности была серьёзнее, чем казалось. Вероятно, закончилась дракой или же нападением Нэйша на бывшего друга. Ходрик Опланд получил опасные ранения, от которых не мог оправиться ещё год. Несмотря на это, он почему-то быстро вернул себе расположение к старому другу, а вот Нэйш того же не сделал. Разные характеры? Наивность одного и злопамятность другого? Как бы то ни было, они вновь встретились семь дней назад на территории Академии. И встреча прошла настолько плохо, что Опланд начал опасаться за свою жизнь. Если же добавить к этому высказывание Нэйша о его надежде на то, что Опланд мёртв…

Так-так, бывший законник, бывший беглец с Рифов и член бывшей Гильдии Чистых Рук. Посмотрим, что вы скажете на это теперь.

ПЕРЕКРЕСТЬЕ 2. День Крысолова. Ч. 2

ДЕСМОНД ТЕРБЕННО

— Ты сделал что?!

Вопль Гроски заставляет поморщиться. Слишком много криков на сегодня, определённо.

— Провёл небольшое исследование. Можно даже сказать — последовал твоим инструкциям.

Много чести для бывшего каторжника — чтобы его советам настоящий законник следовал в точности.

— Моим инструкциям как же! Всё равно как если бы я попросил тебя купить у Берты кружечку пивка — а ты б ей трёх детей настрогал!

— Полегче, Гроски.

Мы сидим в этом их нелепом холле бывшей таверны «Ковчежец» (местечко с тёмной историей, как я выяснил). Время около пяти пополудни. И мы одни — среди кресел и карт, разбросанных птичьих лакомств, оставленных газет, тряпья, вязания, веников трав. Они что тут, совсем не убираются? Нестерпимо хочется встать и тщательно протереть стул.

Покачиваю блестящим носком ботинка. Слежу за метаниями Гроски, который ведёт себя, точно помешанный.

— Шнырок в яичной лавке меньше вреда нанесёт! И ведь знал же, кому говорю, мог же понять, к чему придём… А, да заткнись ты уже, Сквор!

— Жестокое серд…

От клетки горевестника доносится яростное шуршание ткани — бывший каторжник натягивает на клетку чехол. Спрашивает сквозь зубы, не оборачиваясь:

— Что ты знаешь про эту Мойру Дезер?

— Я не нанимался к тебе в информаторы.

— Но её горячее чувство к мужу ты, надо думать, заметил, а? Или малость проглядел, что она с него только что пылинки не сдувает?

— Между прочим, ты умолчал о вашем знакомстве. Которое состоялось, если я не ошибаюсь, в Зеермахе. На День Травницы. Это выглядит подозрительно, Гроски.

— Подозрительно выглядят выпускные экзамены Корпуса, — теперь он расхаживает по помещению, будто отчаянно пытается найти щель, в которую можно юркнуть. — Как тебе вообще это в головушку взбрело — заявиться к нему в дом? Расспрашивать жену, которая полностью под его влиянием?!

— Опланд не имеет статуса подозреваемого. В отличие от твоего дружка. И судя по показаниям жены, в истории с Нэйшем Опланд скорее жертва…

— А!

Мне удалось блестяще парировать: Гроски замолкает, только метаться начинает быстрее.

— Слуги наверняка видели и проговорятся, а может, жена обмолвится милому пусику, а даже если нет, ты ж наверняка спрашивал дорогу в вирских помещениях или брал транспорт, Боженьки, это ж Раккант, там все друг друга знают хлеще, чем в Ирмелее, и не говори мне, только не говори — ты же оставил карточку, при появлении своём через слуг передал, значит, узнать твой департамент и отдел можно, и на каком ты деле, при небольших знакомствах, тоже, м-м-мантикоры кишки, в любом случае, насторожится, может сделать хорошую мину, или затихарится, а скорее — свалит с концами, и если только до того его не получится перехватить…

Гроски почти валится за стол и постукивает лбом о столешницу, приговаривая:

— Мать, мать, мать, ма-а-а-а-а-а-а-а-а-ать!!! Кто меня дёрнул, кто дёрнул, затмение на меня нашло, что ли!? Знал же, что идиот…

— Забываешься, Гроски!

— Имею право, в последний день жизни! — голос становится визгливее, губа вздёргивается, обнажая резцы. — Да замолчи, Сильфа, кому говорю!

Это ответ на насмешливые трели из второй клетки. Гроски подхватывается, чтобы и на ней покрепче затянуть чехол. Он тяжело дышит и не сразу справляется с завязками.

— Может, он успеет ещё. Сообщить… да какое, в вир, сообщить, всё равно что самому в таком расписаться. А не успеет… Закопает живьём. И попрыгает сверху.

Потирает лоб, где, вероятно, будет приличная шишка. Рубашка расстёгнута, заштопана в нескольких местах. Подвёрнутые рукава, перекосившийся шейный платок — видно волосатую грудь. Щетина.

Участь законников наподобие Маллигана и Шайо смотрит на меня. Мрачно, с прищуром.

— Ты хоть поставил Опланда «под колпак»? На негласку, хотя бы по свидетельской? Чтобы перемещения отследить?

— С учётом плотного графика объекта и международных путешествий — мне не дали бы разрешения. К тому же, Опланд числится добропорядочным…

— Он меня грохнет, — выдыхает Гроски почти с обречённостью. — Так сказать, вместо.

— Теперь ты обвиняешь господина Опланда в том, что у него есть планы и на твой счёт?

— Нет, обвиняю я как раз тебя. Когда Нэйш узнает, что ты спугнул Душителя…

Уже решаю отбить легчайшим ударом («С чего ты вообще взял, что Опланд имеет какое-то отношение к Душителю») — но тут натыкаюсь на другое.

— Постой-ка. Твои слова следует понимать так, что твой напарник сейчас пытается убить Опланда?

— Нет, — бывший каторжник опять вскакивает и трясёт пальцем у меня перед носом. — Каждое моё слово следует понимать как «да иди ты в мантикорье сопло»! Каждое! Клятое! Слово! В том числе междометные предлоги и союзные частицы!

— Таких вообще-то не существует.

— Мне почём знать, я в лингвистике секу, как ты в расследованиях!

— Уймись, Гроски! Оскорбление законника при исполнении…

— Ты понятия не имеешь, что это такое. Пока что.

В глазах у него загораются то ли жёлтые огни, он стоит и щерится, набирая воздух. Едва ли удастся надавить как следует, чтобы выжать правду об Опланде и о Нэйше. Однако можно хотя бы поставить предателя Корпуса на место.

— Убиться три раза о стеночку — Йолла не врала, и у нас гости!

Она врывается с улицы как свежий ветер. Вносится на середину комнаты, искрясь улыбкой, волосами и огненной вышивкой на жилетке. И от её свежести и румянца просыпается что-то под кожей, похожее на тихие ритмы.

От этого почему-то садится голос.

— Аскания. Кх. Рад видеть, что вы уже в добром здравии. Я хотел навестить вас, правда, но время…

Время и проклятые законы приличий. Я, конечно, справлялся о её здоровье и устроил грандиозную выволочку Арделл — как они могли поставить совсем юную девушку в настолько опасную ситуацию! Впрочем, что толку говорить с предводительницей этой шайки заговорщиков.

— Расследования, да? Шикарно! Интересные же? Вы теперь мне просто обязаны рассказать, раз уж зашли. Или вы ненадолго, по делу? Могу сделать чай. И подождать ну-у-у где-нибудь не слишком далеко, но я не буду подслушивать, хотите — поклянусь чем-нибудь разэтаким?

Свежий ветер гуляет по комнате, вздымая листы бумаги. Бывший законник Гроски падает в кресло у Водной Чаши, прикрывает глаза.

— Он весь твой. Если сможешь добиться от него толку.

— О-о, ты просто не знаешь, как обращаться с законниками, — и подмигивает мне, беря за локоть и увлекая на волю.

— Где уж нам, покойничкам, — мрачно слышится вслед.

А мои дела, определённо, плохи. Потому что её ладонь на моём локте, и мы идём слишком близко для слишком мало знакомых, стоящих на слишком разных ступенях. А она к тому же ещё время от времени отбегает вперёд по дорожке — чтобы видеть меня как следует. Я тоже могу её видеть — полыхающие алым волосы, вьющиеся, пышные, едва касающиеся плеч (подрезаны или подобраны они — но ей очень идёт); расшитая блестящим огненным бисером чёрная жилетка и неожиданная юбка из гардероба нойя — широкая, чёрная и шелестящая, с алыми бликами в складках.

— Полный блеск, ага? Аманда дала поносить, у меня гардеробчика — со шнырковый нос, как Мел говорит. Одну блузку похоронил Нэйш, ладно б в порыве страсти, так нет, с того света доставал, устранитель блузок, тоже мне, а ещё она кровью пропиталась, но Аманда говорит — тут постоянно приходится кровь со всего выводить, есть хорошие зелья. И ещё мы с ней как-нибудь махнём в Вейгорд-тен, запасаться модным, а то у старого Тодда на тележке разве что рубахи и кальсоны бывают. Гриз там и берёт. Рубахи, конечно. Хотя кто там знает. Ничего, что я болтаю? Дико рада вас видеть.

Хорошо, что говорит она. Не сердится за открытки вместо визита. И можно осматриваться (хотя в присутствии госпожи Тривири это получается из рук вон плохо).

— Пошли к глициниям, а? Ещё цветут. В Аканторе только зацвели, да? Аманда говорила — вот бы в Акантор сгонять за бельишком, в Вейгорд-тэне деньги дерут, а кружева жалеют. Хотя юбки ничего. Но на меня и эта хорошо села. Хорошо же, да?

Кружится со смехом, запинается о подол, и я чудом успеваю её подхватить.

Запах карамели, солнца, дымной травы. Золотистые искры в карих глазах.

Ключицы в точках веснушек. И её улыбка.

— Но цепляется — кошмарище. У Аманды ноги длиннее. Может, зельями какими отрастила. Я вот думаю — то ли свои удлинять, то ли юбку укорачивать — ну, хотя бы во-о-о-от... Так получше, а?

Вскидывает глаза и обнаруживает, что я изъясняюсь жестами очень нервного дирижёра.

— А-а-а-ска-ния… вы… вот это… опустите… вниз… пожалуйста.

— Ой, да ладно, будто такой лихой законник женских ног не навидался. — В ней ни тени кокетства, только ребяческая непосредственность, из-за которой она кажется совсем юной. — В жизнь не поверю, что за вами эти самые ноги толпами не бегают! О-о-о, Гроски такое о законническом досуге рассказывал — не поверите!

— В случае с этим — поверю во что угодно.

Мы удаляемся от «Ковчежца» и от лесистой части питомника в сторону «выгульной части». Идём меж ручьями и плодовыми деревьями. Из персонала навстречу попадается лишь Йолла Домерт — «нулевой элемент», живёт при питомнике с пьющей матерью. На ходу кивает мне, подмигивает Аскании, отчитывается: «Увидишь — ахнешь!» — и вприскочку несётся дальше.

— …да ладно, кабаки! Говорят, там есть пара заведений с танцовщицами — все ноги напоказ, а иногда не только ноги, срамота невиданная, королеву Ракканта бы белый бяк хватил бы, если б хоть только глазком, но в Аканторе официальных запретов на это дело нет, так что даже знатные захаживают — где хрусталь-лепнина-побогаче. А где погрязнее — там в подвальчиках разная публика, вроде как, и законники захаживают... так или нет?

Хохочущая толпа, раскрасневшиеся лица, масляный блеск взглядов. Не хватает жесткого воротничка рубашки, его пришлось расстегнуть, стакан с выпивкой греется в руке. Мусорная, оглушающая музыка…

— Ай, не говорите, что не бывали, не смотрели. Хоть бы на певичек — Гроски говорит, в кабаре бывают программы хоть куда, особенно если заезжие из Тильвии. Вот прям всё в декольте выпрыгивает и подпрыгивает, были же, ну признайтесь? А-а-а, краснеете!

Её можно было бы даже заподозрить в том, что она специально старается меня вывести из равновесия. Не будь даже лукавство её настолько простодушным.

— Теперь не отвертитесь — ну как оно? Правда сплошь срамота? Ну, ну как было-то?

Краснота щёк — и пронзительные голоса, смех, духота, запахи пудры, вина и пота — и инструменты визжат, вопят, грохочут, пока томная женщина на сцене пошло улыбается, запрокидывая голову, чтобы петь…

— Шумно.

— Уффф, невозможно же быть таким строгим. Вы ж Яниста переплюнете! Хотя нет, я как-то его спросила насчёт Града Разврата, так он почти что в обморок упал. А вы в Галотте не были? А то Гроски точно был, но ухмыляется и не колется, а жутко интересно ж, всегда хотела побывать. Может, работу там найти… вышибалой, вы чего подумали?! Эй, а правда, что там бывают мужские бордели?

Бездонь бери, как остеречь эту неуёмную натуру?! Она ведь из Велейсы, где нравы совершенно дикие. Ещё она боевой маг (не то чтобы я считал это неподходящим для женщины, но как-то коробит). И можно только представить себе, чего она с детства успела навидаться и наслушаться — однако в ней нет ни лукавства, ни развратности. Только наивное, чистое, огненное любопытство — качество, которое может увлечь в большую беду.

К примеру, в питомник, полный откровенно криминальных элементов.

— Не будем говорить о Галотте. Хорошо?

— Эй! Я думала — вы мне лекцию прочитаете.

— О Галотте?

— О добронравии. И немножко о вышивке.

— Вы бы прислушались?

— Не-а, но вдруг вам бы стало полегче! Янист, например, мне постоянно что-нибудь как задвинет! «Аскания, это неприлично». «Аскания, не пугай посетителей», «Аскания, не подбадривай единорогов в гон» — у меня как будто столетний дед завёлся. Только не шамкает и с кишечником всё в порядке. Ну, если он так с Гриз общается — многое понятно...

— Понятно, что не нужно подбадривать единорогов в гон?

Аскания Тривири хохочет, и я готов наплевать на сто сорок суровых лекций — чтобы только слышать переливы её смеха.

Плохи, плохи ваши дела, законник Тербенно.

Озеро около сорока ярдов в длину и пятнадцати в ширину. Над ним нависают три огромные глицинии, расстилающие корявые, тяжёлые ветви по остовам древних стен. Те сложены из крупных обомшелых камней — возможно, следы укрепления времён Братских Войн. Глицинии сплошь в гроздьях лиловых цветов — и в довершение всего ещё вода в озере мягко золотится. И по ней тоже тут и там плавают облетевшие с глициний цветы.

Картина выглядит до неприличия романтичной. Над ней словно висит запрещающий знак: «Не входить законникам с серьёзными разговорами».

Аскания осматривает всё это с удовлетворением.

— Чудное местечко, а? Идёмте, глянем, что там Йолла приготовила!

Приходится крепко держаться за шляпу — она чуть не остаётся трофеем глицинии, под которую мы ныряем. Меня волокут за рукав в полумраке. Тараторя по пути:

— Расскажите что-нибудь, а? О делах или об Аканторе. Или сыграйте. Здесь такая скучища. Как свалили все тогда в Академию — ни вызовов, ни веселухи, только отравители эти, так и подраться не пришлось — так, ведром в башку…

Останавливаюсь, споткнувшись о корень и об услышанное.

— Отравители? Вы пострадали?! Вас удари…

— Не. Я ударила. Жалко, магия не работала. Я б с Печати приголубила, у тётки ни техники, ни точности. А так хапнула, что там под рукой было. Главное, хорошо попала, а и не целилась же! Эй, куда вы подевались?

Аскания возникает из полумрака, пронизанного лучами. Опять хватает за рукав и тащит в лабиринт из ветвей, останков стен и цветов с запахом мёда и дыма. На очередном повороте нагоняю её. И мы опять слишком близко, когда она шепчет:

— Йолла мне обещала прямо-таки сюрприз. Посмотрим?

Бездна предвкушения в шёпоте. Искры в карих глазах. Это определённо какой-то намёк…

— Полигончик!

Заросли размыкаются, и по одну сторону от нас — гладь озера, по другую — канава. А прямо перед нами — поляна с вытоптанной и местами выжженной травой.

По поляне расставлены мишени. На разных дистанциях.

Маленькие и большие. Выполненные с несомненным творческим подходом. Тут есть соломенное чучело в двубортном пиджаке, мешочный человек в куртке (он демонстрирует не совсем приличный жест). Старые бочки, все в надписях ("Хочу захватить мир!" "Агент Хромца", "Кусю за бочок"), пирамидка из бутылок в шляпе (похоже, Лортена). И табличка с надписью «Злопырь». А вот на тот шест насажена обтрёпанная соломенная шляпка. С грифоньим пером.

— Муа-ха-ха, у меня будто День Посвящения, ну или второй Перекрёсточный день! Не, ну вы видели? Видели?! Спорим, она не одна это натворила. Красотища, да?!

Глициния позади меня сыплет лиловым цветом. Явно издеваясь.

— Вы говорили про ведро… про отравителей. Не хотите рассказать подробнее?

— Эх-х, я-то думала, вы будете рассказывать. Могли б у Аманды спросить — она песни складывает. Про эпичную битву. Хе-хе. Но так-то могу и я сказителем заделаться.

Прочищает горло и встаёт в величественную позу, поставив ногу на корягу, как на ступень:

Слух преклоните, внемлите отважный законник!

Ибо услышите повесть о битве великой,

Что в королевском питомнике здесь приключилась

И завершилась отчаянным ведрометаньем…

Храбрая Кани, решив потрепаться немного,

Выползла к ночи в питомник. Тут видит внезапно:

Трое кидают сквозь прутья зловредную бяку —

Что за она, ни шнырка не понятно, но видно,

Прямо по харям — что трое-то злоумышляют…

Очень скоро она перестаёт стоять в позе оратора. Подбегает и начинает иллюстрировать руками:

Выскочил Морвил, который решил пробежаться немного:

Редко он видел, как бегают на четвереньках!

Или:

Тут же стояло ведро, и помоев в нём было немало,

Храбрая Кани схвативши его, совершила усилье —

Тут же в полёт отослав, будто был это феникс помойный…

Экспрессией это превосходит все театральные спектакли Акантора. И, кажется, даже планёрки у Шайо.

Что не умеряет моего ужаса.

Бездонь бери!

Отравители на территории питомника. Три человека — организованная группа? Впрочем, есть вероятность, что по своей инициативе, как Зелёные в Зеермахе… Однако могут быть и подосланными. Происки конкурентов? Месть за что-то? Возможно, за дела устранителя? И питомник ведь оставался под присмотром бывшей пиратки да вольерных. А нападавших было трое, и они могли…

О, Бездонь бери.

— Почему не вызвали меня?! Не уведомили…

— Эй!

Великолепный законник, я с ритма сбиваюсь!

Вы в Академии были — зачем же вас дёргать?

Кстати же — ваше заданье Душитель ужасный.

Это же — так, мелочишка, но полно, к рассказу вернёмся.

Дальше Аскания, что, вместо магии, вёдрами лупит,

Малость уснула — а ночью все наши вернулись.

Этих придурочков быстро они порешили…

Ой, то есть нет, порешали. Вы поняли, в общем.

Сколько раз я думал, что нужно завести тут хоть какого-нибудь осведомителя! Заплатить кому-нибудь из вольерных, чтобы вызывали в случае надобности…

Ну, а с утра подняла меня Йолла вопя громче гарпий:

«Кани, вставай, там же в трауре Мел, так пошли же посмотрим,

Вдруг она в белом уже и совсем уподобится Нэйшу?»

Только вот Мел (Следопыткою Яростной пусть наречётся)

Просто бесилась: она злопыря-то в лесу не поймала.

Ведь отравитель попался какой-то матёрый,

Вот оттого-то и не был запорот он ножичком острым.

Прям по тропе чесанул — то ль умный, а то ль с артефактом…

Спокойнее, законник шестого ранга Тербенно. Рассматривайте это как добычу сведений. Допрос свидетеля. Даже не пострадавшей — если уж на то пошло, куда больше пострадала одна из злоумышленниц.

— Не отвлекайтесь, там дальше вкуснее гораздо.

Ту, что ушибла ведром наша славная Кани

Не уползла из питомника: ночь тихарилась

Может быть, в куче навозной, иль в прудике гидры.

В общем, воняла ужасно у Фрезы на кухне.

Но непонятно — какого шнырка там искала?!

— Постойте. Злоумышленница пыталась атаковать утром Фрезуанду Волнорезку?

— Фреза вот прям-таки ждёт вся, покамест её атакуют!

Лезет вонючее в двери — она в это перцем даматским!

С правой руки и по принципу «бей, а потом разберёмся»…

— То есть вы пытаетесь сказать, что злоумышленницу обезвредили перцем?

— Перцем, немножечко тестом, потом простоквашей с горохом…

Это она уж сама слишком резво по кухне сигала.

Фреза с Печати не сразу прицелилась даже…

В общем, у тётки — вид-запах такой… за сто лет не забудешь.

Да, а ещё всё орала, что бестий она обожает.

Даже под зельями — видно, рехнулась немножко.

Может быть, дело и в Мел разъярённой, кто знает…

— Что ещё вытворила девица Драккант?

— Как она вытворит? Янист и Гриз её крепко держали.

Даже согласна была, чтобы Нэйш допросил эту тётку.

Но устранитель лишь глянул - "ой, всё, я гуманный, и лапки"

Мол, извините, тут мне даже нечего делать…

Значит, устранитель под утро вернулся в питомник. Или раньше — Аскания не знает. Она жалуется (чередуя два древних ритмических строя), что когда её разбудили — неудачливую отравительницу уже сдали местному исправнику.

Байон, не знаете? Милый усанчик, прям съела б.

Очень забавно трясётся, как к нам приезжает.

Он эту тётку забрал, да и сумки, где яд и приманка.

Кстати, Аманда сказала, что яды-то там неплохие…

Если бы я только знал. В Академии было много работы, но я мог бы выкроить… хотя бы час, два… Провести первичное расследование. Убедиться, что она в безопасности.

Что ещё мне остаётся, в конечном итоге.

— Если что-нибудь подобное приключится в будущем — непременно дайте мне знать, хорошо? Как можно быстрее, лучше всего — немедленно.

Она открывает рот посреди очередной напевной тирады, но заходится в кашле и выдыхает: «Ффххх, эпос внутрях кончился».

— Вызывать вас? А вы меня ка-а-ак заарестуете. Аманда говорит, вы грозились тут всех до единого повязать.

При нойя нужно выражаться осмотрительнее.

— Или это такое приглашение вызывать вас сюда почаще? Смотрите, а то ка-а-ак злоупотреблю!

Последнее, чего мне хочется — быть для неё ещё одним столетним дедушкой, наподобие Олкеста. Но не могу же я давать ей надежды, которые она поймёт превратно.

— Просто я тревожусь за вас. Как законник. Как… друг, если хотите, — боюсь уловить на её лице тень, но там лишь светлое пламя улыбки. Невесть с чего это меня печалит. — Знаю, вы любите острые ощущения, и вы способны постоять за себя… но поймите, что поиск приключений не всегда заводит в нужные места.

— Иногда он заводит в те, где плохо пахнет. Чую, лекция таки будет. Отличненько! Давайте разогревайтесь. Я пока тоже немножечко Печать погрею.

И разминает кисть — сначала стандартные движения, общие для всех магов и всех Печатей. Потом отрабатывает пассы без применения Дара.

А я весь в проклятых лепестках глицинии, отвратительно лиловых, неподходящих к теме разговора и пахнущих, словно её волосы. Нужно стряхнуть цветки, особенно со шляпы. Нужно говорить веско и суховато.

— Вы вправе меня не слушать, конечно. Или не воспринимать всерьёз. Но место, где вы очутились сейчас, не то, где случаются весёлые приключения. Оно из тех, которые опасны по-настоящему. Вы могли бы уже заметить это по своему ранению и по недавнему нападению. Вас ведь могли убить уже как минимум дважды!

— Ещё тридцать шесть раз Мел — за розыгрыши.

— Вы шутите. Но пример подобран достаточно верно. Прежде всего это место опасно из-за тех, кто здесь работает.

— Правда? А мне казалось, такие приличные люди.

Она завершает серию пассов энергичным движением, вскидывая ладонь, на которой распускается лепесток Дара.

— Не хмурьтесь. А хотя хмурьтесь, вам идёт. Я помню, что вы в прошлый раз говорили. Только я-то не законник, да? Куда мне всех подозревать, я с детства жуть какая доверчивая, сил никаких нет. Человек меня в вир пошлёт — а я: «О, чего б и не сходить, попутешествую!» Так что может хоть вы осушите моря моей наивности. А то вот попаду в ловушку…

Вшшшшшш! Ослепительная вспышка огня прожигает чёрную полосу и поджигает спрессованный тюк соломы за десять шагов от нас.

— И останусь беззащитной, — договаривает Аскания, потирая Печать. — Потому что с ближними перебор, а вёдра есть не всегда.

Она и впрямь слишком открыта и легкомысленна. И чересчур высокого мнения о тех, с кем работает. В конце концов, необязательно прибегать к конфиденциальным подробностям, а вот развеять её иллюзии действительно нужно. Благо, в моём распоряжении обширная картотека, собранная на каждого из работников питомника за два года разработки. От этого их директора, обременённого долгами и алкоголизмом, до девицы Драккант.

«Психически нестабильна, обладает взрывным характером, крайняя склонность к насилию, нежелание сотрудничать с властями, мизантропия… Опасна в силу несдержанности характера и высокого происхождения».

И я говорю. Об асоциальных наклонностях девицы из высшего общества, проявленных ещё в пятнадцать лет. О побеге из дома. Неоднократных нападениях на людей. О возможных жертвах — притом, что доказательств нет, их как минимум две. О манере бросаться с ножом даже на законников при исполнении.

Но в ответ я слышу смешок. Девушка в чёрном и огненном вскидывает руки в боевой стойке, широкие рукава блузы не стесняют движений. Шипящий звук. Загорается одна из бочек.

— Бахнула как глубинный водорёв! Это так Фреза выражается. Милая старушенция, да? И готовит — прямо огнище, во всех смыслах. А какие байки знает…

«Опытна, хладнокровна, мастерски применяет магию Воздуха. Имеет обширнейшие преступные связи в Велейсе Пиратской. По отношению к представителям закона настроена агрессивно. Может представлять серьёзную угрозу».

И я говорю. О двадцати лет пиратства в разных водах. О Пиратском Пакте амнистии Дерка Мечника - вынужденной мере, позволившей преодолеть пиратскую блокаду. О преступлениях, которые могут числиться за бывшей пираткой.

Но солнечные зайчики пляшут по траве. Мельтешат и отвлекают. Это, и два горящих мешка на средних дистанциях. Аскания Тривири нетерпеливо ерошит кудри и разминает пальцы.

— Аманда говорит — со временем будет как было. Если, конечно, она меня не обкормит печеньками, ха! Ей бы штук одиннадцать детей, или я не знаю, полную палату больных, чтобы избыток вот этого куда-то девать…

«Хитра, осмотрительна, манипулятивна. Искусно скрывается за маской благожелательности. Мастер ядов, хорошо разбирается в артефактах. Происходит из племени нойя, известного неблагонадёжностью в плане закона. Представляет серьёзнейшую угрозу».

И я говорю. О нойя Энешти, на которой клейма негде ставить. О торговле запрещёнными зельями, некромагии —проникновении со взломом, кражах, подстрекательстве, контрабанде, участиив разбойных шайках. О трёх смертях, не менее, которые сошли ей с рук, потому что, по странной иронии, она была связана в том числе и с подкупом должностных лиц. О невозможности доказать.

Но порыв ветра осыпает дождём лиловых лепестков. Слишком жарко, хочется расстегнуть сюртук. И снять шляпу. Аскания Тривири аплодирует.

— Браво! Я уже думаю на ночь запираться. А про Гриз… нет, нужно задачу потруднее. Давайте про Олкеста, есть чего?

«Склонен к эмоциям, подвержен влиянию бывшей невесты и Гриз Арделл. Наивен, прямолинеен, Дар слабый. Не представляет угрозы».

И я говорю. О том, кто чист перед законом. Однако жил в Алчнодоле, в Общине Единого. И его учитель поддерживает плотные связи с терраантами. Вокруг которых сейчас разворачиваются достаточно зловещие события.

Но пламя волос несётся по ветру. Такое же, как рождается в пригоршнях. И рассеивается, не долетев до мишени. Аскания Тривири трясёт ладонью с нетерпеливой гримаской.

— А как насчёт… хм-м, Гроски?

Разумеется, её интерес к Гроски и его биографии оправдан. Этот авантюрист легко может затуманить ей разум. И именно Гроски привёл её в питомник — нет сомнений, с намерениями вовлечь во все их заговоры. Я пытался упредить её сразу же, но…

— А то про него вы как-то маловато рассказали — сам и то больше рассказывает. Вот кто жизни повидал! Вы не знаете, как он бежал с Рифов? А то у меня версий накопилось, как у Рихарда бабочек.

Рассказывает? Травит байки о весёлой жизни продажных законников? Расписывает, как весело жилось в Гильдии, может статься?

— Кстати, а чего вы на него так взъелись? Ну, на Гроски. Да вас же передёргивает, как на него смотрите. Это потому, что он бывший законник? Или что с Рифов сбежал? Только по секрету — вы его в чём-то подозреваете?

— Мне не нужно подозревать. Лайл Гроски — одно из низменнейших созданий, какие только порождала Кайетта. И я знаю это. Вам лучше держаться от него подальше.

— Ого. Тут что-то жуткое, да? Что-то такое... прям с размаху и по головушке! Расскажете? Ну, расскажите.

Она больше не бьёт по мишеням. Просительно теребит мой рукав, и в ярких волосах играет солнце, а ещё в них полно лиловых цветов — дикое сочетание. Будто две мелодии, перетекающие друг в друга.

Придётся отвернуться, чтобы не смотреть на неё во время рассказа. Подхожу к обрывистому берегу озера.

Ослепительно блестящая водная гладь и лёгкое покачивание лиловых цветков на ней.

— У нас с Гроски старые счёты. Это касается одного из друзей моего отца. Архаса Жейлора.

* * *

Мне четырнадцать лет, и я счастлив. Наконец-то мне дали разрешение присоединиться к встречам отца и его старого друга-сослуживца. Сухощавый, в тёмно-сером, ладно пригнанном костюме, «старина Жейлор» — нечто неизменное, незыблемое. Он приходит, сколько я себя помню. Является аккуратно на девятый день месяца, всегда в одиночестве, без жены и детей. Скупо здоровается с отцом, тяготясь, отвечает на вопросы матери о здоровье своих семейных, скрипуче расспрашивает меня об успехах в освоении Дара. И малоподвижное лицо только чуть теплеет, когда мать исполняет на клавесине очередную композицию.

Он зовёт меня «новичком», будто я уже в Корпусе. И на Дни Посвящения дарит лупы и книги об известных расследованиях. А его «Как учёба, как Дар?» — звучат так, будто на моей ладони меч, огонь или воздух — как у него самого.

«Если и достоин быть во главе Корпуса — так это старина Жейлор», — повторяет отец.

Законник Жейлор недосягаем, как мечта быть быть настоящим законником: раскрывать дела, уйти в Отдел Тайных и Внутренних, заниматься искоренением порчи, которую всё никак не могут вытравить в Корпусе — ловлей законников, выбравших стезю преступлений. Заслужить безупречную репутацию, дослужиться до пенсии, нести знания новичкам в учебке…

Потому-то так хочется мне проникнуть в курительную (непонятно, почему мать зовёт её так, отец ведь никогда не курит). Где отец и «старина Жейлор» уединяются после ужина и долго беседуют — о тайнах и расследованиях, о проблемах следствия и допросах, о законах и тех, кто их преступают.

Оттого-то так счастлив я, когда отец роняет: «Парню будет полезно нахвататься» — и кивком зовёт за собой. В курительной потрескивают дрова в камине, стоят глубокие кресла — и отец со своим другом вспоминают старые дела или обсуждают нынешние громкие — те, что мелькают в газетах. По временам законник Жейлор говорит о том, на чём не стоит гриф о неразглашении. Неторопливо двигая тяжёлой челюстью, уставясь в одну точку. Иногда вспоминая, что я тоже сижу в углу: «Какую версию выберешь, новичок?»

Теперь меня зовут в курительную каждый раз, как приходит «старина Жейлор», и ни на что я не променяю эти встречи.

На четвёртой я слышу про арест большой группы законников — «Целое гнездо свили». Контрабанда в Триграничье, покровительство разного рода разбойничьих шаек, оборота запретных зелий и ядов — «Широко, с фантазией развернулись твари, надо рыть дальше, наверх…» Эта тема поднимается много раз, обрастает подробностями от вечера к вечеру.

После суда над ними я слышу фамилию Гроски. Произнесённую мельком, с презрением.

— Свободу ему, что ли, было давать. Он не назвал имя кузена — а Троади, подозреваю, был в этом по самые уши. Помнишь его папашу? Засуетился, стал отмазывать своего щенка…

Больше я не слышу этой фамилии около полутора лет. Знаю только, что расследованию мешают. Отец хмурится и просит друга быть осторожным. Тот отмахивается — «Акул бояться — в виры не нырять».

Мне скоро шестнадцать, я начинаю готовиться к поступлению в учебку Корпуса. Провожу всё время за книгами и нотными листами, ещё две мелодии врастают в пальцы. Фамилии беглого с Рифов пока что нет в газетах, потому что историю стараются замять.

Но Архас Жейлор называет её.

— Гроски. Та скользкая тварь, помнишь. Крыса, которую я подловил на «помело», — так иногда называют в Корпусе зелье правды. — Бездонь знает, как он это сделал. Главное — как выжил, когда всех остальных по кускам вылавливали. Думали, он сдох, а он выполз. Да ещё затребовал в суде его оправдать по букве закона. Ты читал? «Парадокс Гарна». Видел я того Гарна на Рифах — стряпчий, занимался подтасовкой улик и подкупами, ловкая скотина. В побег не взяли по здоровью, съезжает на «не знал». Но да, это он надоумил насчёт буквы закона. «Всякий, кто покинет Рифы, чист» — старые пни так и решили, больше одного заседания не понадобилось. Жаль, я выяснил поздно. Повидался бы со старым знакомым… Только вот он успел уже нырнуть в какую-то канаву.

Мне семнадцать. Колледж при Законническом Корпусе вырастает впереди во всём блеске надежд, когда законник Жейлор начинает посещать отца чаще, чем обычно.

«Кто-то роет под меня, Эдмар, — говорит законник Жейлор, откинувшись на кресло, чуть ослабив тугой узел галстука. — Роет вовсю. Кому-то я перешёл дорогу».

Два ложных сигнала о якобы берущих взятки законниках. Настоящее дело, где взяткодатель — из высшей аристократии Крайтоса. Исчезнувшие улики. Подброшенные улики. Рассыпавшееся дело. И ещё одно. Подмётные очерняющие письма.

— Тебя зовут человеком-принципом не напрасно, Архас, — ворчит отец. — Шутка в том, что ты слишком многим перешёл дорогу.

— Но раньше они не рыпались. Или не договаривались между собой. И даже если пытались убить… — он стискивает почти нетронутый стакан виски и кажется ещё более древним в каминном свете. — Это кто-то новый. Может, кто-то, к кому ведёт ниточка наверх. Или кто-то, кого я прищемил слишком сильно.

Законник Жейлор появляется всё чаще, а его вести — всё тревожнее. Подозрительные личности у его дома. Пропечатанные в газетах сплетни о взятках — автора выявить не удалось. Родичи нескольких арестованных давным-давно внезапно подали в суд и пошли в прессу с какими-то нелепыми домыслами. И та история с продажной женщиной в кабинете. Выскочившей из шкафа, лепечущей какую-то пошлую чушь про «милого котика». Перед уважаемыми гостями.

Когда дело доходит до того, что законнику Жейлору приходится уйти на почётную пенсию досрочно, я вновь слышу фамилию Гроски.

— Гроски? — переспрашивает отец. — У него бы мозгов не хватило. Я бы ставил на кузена — что он, кстати, так и сидит тихо?

Но его друг словно не слышит — говорит, прихлёбывая виски, струйка стекает из угла рта, а в глазах под тяжёлыми бровями прыгают лихорадочные огни, и я вжимаюсь в кресло от страха, жалости, брезгливости,

«Я чую крысу, Эдмар. Крысиная тень за всем этим… и я тебе говорю, что больше некому! Это должен быть он! Это только он! Да, при помощи тех, кто точил на меня зуб раньше. По старым связям. Но в центре всего этого…»

Перед самым моим отъездом в учебку Архас Жейлор приезжает пожелать удачи, но в курительной молчит. До тех пор, пока я не слышу его смех впервые.

Слабый, захлёбывающийся.

— Что, новичок? Небось, хочешь найти дело всей жизни. Закрыть на Рифы кого-то вроде Ихэрского Людоеда или выйти раз на раз с кем-то наподобие профессора Мьярти. В детективах и биографиях это потом описывают так. Единоборство сыщика и преступника. Я тоже воображал себе такое когда-то. Дело всей жизни. Ха. Думал, нужна какая-то особая тварь, от которой я избавлю наш старый побитый ковчег. А оказалось-то… и в лицо не узнал. Какой-то крысёныш шестого ранга…

Дряхлый старик в кресле — ровесник отца. Жёлтое и будто бы окостеневшее лицо. Подрагивает в пальцах стакан виски, и льдинки с тихим звоном колотятся о стекло.

— Мне нужно было приглядеться к нему тогда получше. И не отправлять на Рифы.

Отец отворачивается от камина и начинает говорить что-то. Но человек-принцип, законник Архас Жейлор добавляет глухо:

— Назвать тварям того, кто их сдал. И его бы удавили ещё до суда. Не повторяй моих ошибок, новичок, слышишь? Не останавливайся на полдороги.

Это последний раз, когда я вижу Архаса Жейлора. О его трагической судьбе узнаю, когда приезжаю в поместье на побывку. Отец говорит уклончиво, и детали до меня он донесёт только через годы. Когда случайно, во время одного из первых самостоятельных дел я взгляну на простоватое лицо свидетеля, и почудится что-то ознобное, выворачивающее до омерзения.

И вспомнится проклятая фамилия: Гроски.

* * *

— Стоп-стоп-стоп. Чего-то недосказываете, господин законник.

По крайней мере, она слушает внимательно. Сидя на краю берега на моём расстеленном плаще (наверняка уже весь перепачкан травой). Пересыпая подобранные тут же рядом камешки в горсти.

— А что с Жейлором-то случилось? Он, что ли, не попытался найти Гроски? Ну там, погоня по всей Кайетте, разные там ловушки-капканы, как в детективах. Ась? И что это за трагическая судьба?

— Это… тёмная история.

Для тёмных историй есть нужные места. Курительная в доме отца. Холодные коридоры Департаментов — провонявшие запахом казённой краски и табака, вечно полные сиплой перебранкой и стуком печатных машинок. Прозекторские. Кабаки, в которых надсадно визжат расстроенные инструменты.

Рассказывать такое под ярким солнцем, когда над головой стелются лиловые косы глициний, а на плаще рядом сидит милая девушка… преступно.

— Ну, вы ж хотели рассказать что-то совсем жуткое.

В самом деле. А что может быть страшнее, чем это.

— Архас Жейлор действительно начал разыскивать Лайла Гроски. И дошёл до последней стадии паранойи в этих поисках. Настолько, что… словом, угрожал семье того. Якобы из-за этого бывшая жена Гроски покинула Крайтос.

— Ого даже как?

— Я в это не верю, однако… отец говорил, всё обстояло печально. В конце концов семья несчастного попыталась ему помочь, но способ, который они выбрали для этого, оказался… словом, это не относится к делу. Я лишь хотел дать вам понять…

— Господин законник, — почему это обращение из её уст так коробит? — Вы — жестокий человек.

— Я?

— Раскошмарно безжалостный. Сделали такое таинственное лицо, что просто невозможно, а теперь бац — сиди, додумывай! А я, между прочим, уже начала проникаться. Можно сказать — вся раненная во-о-от… или где тут у меня сердце?

Парализованно слежу за перемещениями тонкого пальчика по вышивке жилетки. Глициния удушает запахом. Воздух сейчас вскипит.

— Я ж теперь по ночам не засну. Ну-ну, что сделали родственнички? Обпоили зельями? Поселили в подвале и забывали кидать туда еду? Начали терапию любовными романами? Засунули его в псигид…

— Они применили «тёрку».

Рукава широкой блузы опять сползают до локтей. Аскания щурится, глядя куда-то в сторону ограды питомника в щёлочку розовых ладоней.

— Стёрли память? Гроски рассказывал про дельце с беспамятниками…

— Не память. Личность.

Сущностная вивисекция — слишком тёмная материя, чтобы говорить о ней с девушками. Хотя это вполне законно, особенно если имеется соглашение самого пациента или осуждённого. Если речь идёт о лишённом дееспособности — согласие опекунов или родных. И несмотря на то, что обряд давно собираются признать архаичным и жестоким, — к нему прибегают даже в знатных семьях.

— Процедура была разработана ещё при Войнах Артефактов. И выполняется с их помощью под надзором мощного Мастера. При обряде полностью подавляется, можно сказать выжигается… всё, что отвечает за личные особенности человека. Память. Вкусы. Привязанности.

«Методики реабилитации преступных элементов» — Джер Хоукинс, полноватый, равнодушный, мановением Печати заставляет меняться слайды на проекторы. На слайдах гравюры и портреты, артефакторные реплики. Люди с пустыми лицами. Безжизненными улыбками. Живые куклы, манекены.

Выжженные внутри.

— Общие знания должны оставаться, как и навыки по самообслуживанию. Подавляется только то, что связано с личностью. Идея заключалась в том, что преступника легко будет перевоспитать, он сможет переродиться и начать жить заново. Может быть, так и было во время Войны Артефактов — сведения тех времён часто неполны и неверны, и до создания Рифов процедура считалась очень гуманной. Но в наше время применение «тёрки» часто чревато жестокими побочными эффектами. Процесс часто заходит слишком далеко. И человек превращается в…

Первый год службы, добровольное посещение публичных лекций по патологиям психики, ленивый тяжёлый голос доктора Мооре (признанного специалиста в мире законников): «Уникальный шанс увидеть так называемого „чистого“ в смысле психиатрии, а не в смысле древних легенд о хождении в огне». И рассеянная полуулыбка, шаркающие движения, бездумное приветствие всем и каждому — от когда-то тучного мужчины в блекло-розовой пижаме, губы расслабленно шлёпают: «Благодарю покорно. От всего сердца. Весьма признателен».

«Мир не знает справедливости», — вечная присказка отца. Вросшая в меня вернее, чем семнадцать мелодий.

Законник должен принимать несправедливость мира. И бороться с ней.

Но одна мысль, что старый друг отца стал похож на это…

— Вы расстроились.

Аскания тихонько толкает в плечо кулачком. Шарит по берегу и протягивает камень.

— Хотите швырануть? В меня? Или найти побольше, чтобы такое не спрашивала?

От её ладони мокрый камень кажется очень горячим. Запах глицинии, пламени, жжёного сахара. «Слишком мягок для законника, парень». Сжимаю губы, движением кисти запуская камень в путь по воде. Тап-тап-тап… как удары сердца.

— Архас Жейлор не заслужил такой участи. Не заслуживает и сейчас. — Потому что похорон не было, семья просто не допускает к нему никого, впрочем — всё равно тот не узнаёт даже жену и детей. — Не знаю, кто заслуживает.

— Лайл Гроски?

Аскания запускает ещё один увесистый камень с сочным «плюс-плюх-буль». Целиться сидя неудобно.

— Вы на него так смотрите. Будто думаете, что заслуживает. Из-за Жейлора, да?

«Хитёр, практичен, неразборчив в методах, склонен к предательству в крайней степени. Умело заметает следы диверсий, знает массу уловок. Не брезгует криминальными связями низкого пошиба»…

За скупыми строками характеристики — портрет. Крысиная тень, которая чудилась бедному старику Жейлору. Предал своих же подельников, был осведомителем на Рифах, — это есть в его деле, и можно судить — как я желал его подловить с того момента, как наши пути вновь пересеклись три года назад.

Нет, ещё раньше. С того момента, как прочитал о «парадоксе Гарна».

— Одно из первых моих самостоятельных дел было связано с внезапными взрывами на складах производителя фейерверков. Он проходил как свидетель, один из работников. Я долго тренировал зрительную память, а его портрет хранил в вырезках. Поэтому смог узнать. Предъявить ему ничего не удалось. Ни тогда, ни в следующие разы.

Я даже не знаю, сколько было эпизодов по всей Кайетте — потому что он перемещался, и отследить не удавалось. Разные имена — не противозаконно, а после Рифов даже понятно. Обыск ничего не давал. Для применения зелья правды не было достаточных улик. И каждый раз он ускользал опять.

— Довольно скоро я связал это с Гильдией. Была некая закономерность. Из тех моментов, которые я смог отследить. Все заведения, в которые он поступал на работу… или те, где он выступал партнёром… Словом, их больше нет. Прогорали, разорялись, попадали под действие запретов, под аресты Корпуса, под нашествие шнырков — между прочим, серьёзная угроза, не надо смеяться. Но я успевал слишком поздно. Предъявить ему так ничего и не удалось.

— То есть вы думаете, что Гроски и сюда не просто так прислали, ага? Ага?! Я-то думаю, чего в питомнике всё сикось-накось. Теперь ясно, это Гроски. По ночам заражает клещами керберов, гадит в загон яприлей, засылает контрабандистов и до кучи спаивает Лортена. Хотя тот, может, сам справляется — не разобрать.

Видимо, у меня слишком мрачный вид, потому что она тут же выставляет ладошки: шутка.

— Гильдия Чистых Рук разве не тогосеньки? В газетах же до сих пор пишут. Эй, а вы не за это дело разве получили повышение, а?!

— За это, да. И можно сказать, что это был окончательный разгром. Однако не факт, что Лайл Гроски не спутается с кем-нибудь ещё более преступным. Вроде того же Шеннета Хромца.

— Прям-таки самого Хромца?!

— Не буквально его, но… Этот человек может связаться с кем угодно. Он начисто лишён понятий о чести, даже когда речь идёт о родственных связях. Я почти уверен, что он как-то причастен к смерти Эрлина Троади — своего кузена. И, насколько я знаю, он даже не пытался связаться со своей женой и дочерью.

— Сволота-то какая, — выдыхает бродячая авантюристка. — Те-то, небось, глаза проплакали. В вышивку с клавесинами рыдают каждый день.

— Очень сомневаюсь. В их случае избавление от Лайла Гроски — скорее благо. Просто это характеризует его. Как и сговор с этим Нэйшем.

— О! Устранитель рубашек! Тайны-смерти-бабочки! А об этом-то вы что-нибудь жуткое тоже…

Листы характеристики, к которой я хочу обратиться, белеют. Выцветают чернила, приобретая однородный цвет траура. Цвет смерти.

Начинает зудеть Печать на руке.

— Аскания, поверьте. Этот человек крайне опасен. Особенно для неопытной девушки рядом с ним. И если вы не хотите внять голову рассудка и покинуть питомник… прошу, держитесь от него как можно дальше и будьте с ним настороже. То, что он может сделать…

— Что же это он со мной, бедной, может сделать, а?!

Девушка-лето, девушка-солнце, внезапная, как всплеск гитарных струн, взлетает на ноги, махнув широкими белыми рукавами. Преступно, возмутительно, невозможно обворожительная. Непохожая ни на одну из женщин, которых я встречал. Менее всего — на чопорную леди Тарбент.

Она кажется до того несовместимой с болью, горем, тёмными замыслами, что я слишком долго задерживаю на ней взгляд.

— Не хотите в подробностях рассказывать? А-а-а. Наверное, нужно устроить дознание. Можно привлечь свидетелей. Гриз или Аманду. Или Гроски. Но лучше допросить одного господина законника прямо сейчас. И имейте в виду — у меня есть средства давления, и я не побоюсь ими воспользоваться!

— Что же это за средства давления, госпожа Тривири? — слежу, как она медленно наклоняется с чарующей своей улыбкой. Носик чуть обгорел на солнце, крашенные в цвет пламени волосы колышет ветерок. Словно косы глицинии.

— О-о-о, ещё никто не мог устоять. Это такие, вы знаете, жуткие средства! Вот например, знаете, что я могу вытворить? — она всё наклоняется, и я прилагаю все усилия, чтобы не смотреть в выемку блузки, где под ключицами свободно позванивают три разных амулета. Не осознавая, начинаю отклоняться назад и назад — пока не прислоняюсь спиной к одному из обомшелых каменных остовов, служащих подпоркой для глициний.

Пойман. И её глаза, в которых живут крошечные солнца – прямо надо мной. Лиловые цветки падают на лицо, на её волосы, закрывают собой весь мир.

— Например, я могу взять и… — совсем немного, и наше дыхание смешается, — поступить вот так!

Она растрёпывает мне волосы и с хохотом убегает под защиту старых глициний.

— Теперь вы выглядите не как законник, а как приличный человек! Ну что, теперь-то вы признаетесь, что там не так с нашим устранителем? Если сможете меня поймать.

Кого я обманываю. Она — искательница приключений и наёмница из Велейсы. Девушка-огонь. С которой ничего не может быть общего у законника шестого ранга, да к тому же ещё и почти что помолвленного.

Всё, что я могу — оказать ей покровительство и помощь. Остеречь её. Уберечь её.

Сделать так, чтобы весёлая мелодия её жизни не превратилась в душераздирающие рыдания скрипки.

Сначала мне кажется, что меня обжигает понимание этого. Или её смех из гущи глициний.

Но это налился жаром сквозник в кармане.

* * *

Тело обнаружено в 5.30 пополудни, 15 числа Луны Стрелка постоялицей гостиницы. Мартиа Линнен, проживает в Ирмелее, город Тавенда, улица имени Третьей Кормчей, дом шестнадцать. Владеет четырнадцатью пивными в Тавенде и окрестностях, прибыла по торговой надобности.

Мастерградская «вечная» ручка — подарок отца к первому повышению — цепляется за щербинку на бумаге и едва не прожигает её совсем. Недавно я заряжал артефакт у Мастера, и ещё несколько дней будет излишняя чувствительность.

Из окна позади сквозит ночным холодом. А из соседнего кабинета — смехом. Им что, нечем заняться? Всем, кажется, раздал распоряжения.

Вернувшись с деловой встречи, госпожа Линнен решила приоткрыть окна в своём номере № 4 из-за духоты. Посмотрев вниз, обнаружила…

Данные о свидетельнице неполны. Шаск так и не научился «снимать свидетеля». Хотя я отдавал распоряжение опрашивать тщательнейшим образом.

— Законник Шаск, ко мне в кабинет!

Смех смолкает. Скрипит дверь.

— Звали?

Научить законника восьмого ранга Алтео Шаска официальным обращениям не получается вот уже год. Столь же бесполезно прививать ему знания о методичности, субординации, элементарной опрятности и дисциплине.

— Потрудитесь объяснить, почему в опросе свидетелей отсутствуют нужные сведения.

— Я всё делал ровно как вы говорили, ну!

Шаск — южанин до мозга костей. Со всеми минусами, которые приписывают жителю Вейгорда. Плюсов, увы, за год совместной службы обнаружить не удалось.

— Не указан возраст ключевого свидетеля. В опросе хозяина гостиницы опущено семейное положение. В названии гостиницы две ошибки.

— Всё правильно написал!

— И почему-то пропущены данные двух из восьми других посетителей.

— Будто надо кому-то, да! Говорил — меня в оперативку, в засаду. Зачем на опросы суёте?! Я б его накрыл!

— В засаде вы неминуемо увлечётесь местными девицами…

— Наговариваете!

— Или вступите в драку…

— Эти сами нарвались на меня, мешали засаде, ну?!

— Или оставите место засады, чтобы надраться в местном кабачке.

— На минуту отошёл, отлить, нет?! Не пил, поклёп!

«Двадцать четыре года, Дар Огня, девятый ранг. Едва наскрёб проходные баллы на экзаменах, дядюшка — из богатых адвокатов в Вейгорде. Вопиющая небрежность, взрывной характер, склонность к авантюрам, дракам…»

— Есть отчёт от Следопыта? Лазар сигналил?

— Ночь же, ну! Гроза эта… сухая! До утра ждать, да!

— Если бы вы не умудрились потерять важнейшую улику, поиски бы вообще не пришлось вести!

Шаск сверкает чёрными глазами, блестит ослепительными зубами. И меняет слишком много выражений лица за одну минуту. Клянётся всей своей роднёй: на теле ничего не было, вообще ничего! Он сам смотрел. Как только его вызвал Энкинд, которого вызвал хозяин гостиницы. Потом вызвали Лазара…

— Я разве не приказывал — вызывать меня напрямую?!

Шаск делает вид, что не помнит. Нагло глядя прямо в глаза. Принимает сведения об очередном взыскании, ещё и пытается спорить. Взлаивает коротко:

— Сами нас тут который час держите — по правилам?! Ночь уже, спят все!

Ложь. За стенами — гул ночного Департамента, будто контрабасная струна никак успокоится. В рабочих сутках законника — неограниченное количество часов.

— Утром отправляетесь опрашивать свидетелей повторно. Контакты у Бертью возьмёте. Заодно опросите местных по стандартной процедуре. Особое внимание — тем, кто имеет доступ к вирам или находился рядом с водными артериями.

— Шныркам на смех! Академия! Журналисты эти! Благотворители! Местные толпами!

— В обязательном порядке спрашивать, не видели ли местные человека в белом костюме или похожего на…

— Опять!

— Вы сейчас подвергаете сомнению того, кто выше по рангу? Встаньте как полагается.

Вытаскивает руки из карманов с презрительным фырканьем. Всё равно стоит в нагловатой, полной вызова позе. И ни грамма почтения к шестому рангу.

— С семи утра вместе с Бертье отправляетесь производить следственные действия. Не отвлекаясь на кабаки или визиты к пассиям. Сейчас — общий кабинет не покидать, ждать распоряжений. Свободен. Стоп. Энкинд закончил с экспертной?

— Спит, кажись, да!

— Так разбудите. Пусть закончит, экспертную мне. Теперь свободен.

Дверь хлопает так, что по слишком маленькому кабинету проходит сквозняк. Шевелит на столе листы бумаги. Опросы свидетелей, предварительное экспертное. Всё доступное мне богатство, из которого нужно составить сводный предварительный отчёт для Шайо.

Отец считает, что бумажная работа достаточно важна — когда законник не завален ею с головой, она позволяет дисциплинировать ум и привести в порядок сведения. Пересматривая старые отчёты, можно наткнуться на деталь, которую первоначально не заметил. Вот почему так важно составлять их со всем тщанием.

Катриа Диц. 21 год. Тильвийка. Мать — актриса уличного театра «Золотой феникс» с сомнительной репутацией. Отцом записан директор этого же театра. Богемный образ жизни… [Богем — городок в Тильвии, так называемый «град театров»]. Играла в театральной труппе. Вращалась в кругах т. н. прогрессивной молодёжи. Родители об уходе из дома не сообщали, в розыск не подавали. Примыкала к группам «Сыны Перекрестницы» и «Дети виров». Около полугода состояла в группе поклонниц Лина Ортигеймского, с которым познакомилась в Аканторе.

Вечером в день исчезновения общалась в питейном заведении «Вертеп» с устранителем группы Арделл Рихардом Нэйшем. С ним же покинула заведение, сославшись на необходимость быть в гостинице.

Пропала из гостиницы «Привал мудреца», предположительно, в ночь с 08 на 09 число Луны Стрелка.

Обнаружена сегодня… уже вчера. В 5.30 пополудни, хотя это приблизительное время. Свидетельница Линнен подняла ужасный вопль, когда увидела обращённое к ней лицо мёртвой девушки. Затем свалилась в обморок. Пока её приводили в чувство, пока хозяин суетился и бегал за Лазаром вместо того, чтобы вызвать меня — я же дал ему право вызова! Потеряли время. Не выставили оцепления.

Бросаю раскалившуюся ручку на стол, сжимаю руками гудящие виски. На пальцах и плечах — следы аромата глициний. Волосы давно расчёсаны, в них ни лепестка. Что-то скребётся под кожей — хочет наружу.

Слышать музыку в снах и внутри — дурная примета.

Часы за стеной выбивают свою проклятую мелодию в который раз — половина третьего ночи. Часть симфонии нескончаемого дня. Запинки белой дудочки из кости альфина. Смешки Маллигана, крик Шайо, рыдающая скрипка в парке. Шуршанье страниц в руках Мойры Дезер-Опланд, удары Гроски лбом о стол. Её смех.

Всё будто связано друг с другом. Совсем чуть напрячься — и можно записать ноты.

Покашливание Лазара, шепотки местных, густые басистые рыдания свидетельницы. Опасливый тенорок хозяина.

Молчание. Пауза.

Там, где под окном лежит мёртвая девушка в коконе розовой, блестящей ткани. Лицо нетронутое — Душитель не трогает лиц — осунувшееся, но почти радостное. Чёрные волосы разбросаны по траве. Руки раскинуты.

Глаза открыты, в них — пустота.

Цезура.

Палец выводит по сукну стола две наклонные черты. Как сыграть молчание смерти? Как звучит несправедливость? Как сыграть то, что ты не должен помнить их лица и глаза — и помнишь слишком хорошо?

Следственные мероприятия выполнены в полном объёме. Опрошены свидетели… приложить списком, всё равно одно и то же: «Не заметили», «Никого не было».

Допрос Нэйша — тоже всегда одно. Завуалированные издевательства, молчание. Ответы вопросом на вопрос. Или лаконичное «Нет». Ещё более раздражающие: «Предположим», «Вероятно», «Не могу вспомнить», «Имею право не сообщать».

Рихард Нэйш слишком хорошо знает законы для того, кто ни разу не привлекался. Впрочем, он же служил на Рифах…

Описание местности. Сводка погоды. Предварительное экспертное.

Смерть, вероятно, наступила около 2-3 часов пополудни… проклятые барахлящие артефакты индикации. Поглоти Бездонь Энкинда, который вечно забывает их пополнять, в результате передовые следственные артефакты пропадают впустую. Отследить состояние мёртвого тела куда сложнее, чем состояние живого, можно было наведаться в Академию за их артефактами, но включать гражданских в процедуру следствия запрещено. Моя личная «проявилка» указала 2.45 — точнее, чем у Энкинда. И если тело положили под окно в 4 часа пополудни, получается, что Душитель либо убил жертву где-то недалеко, либо путь с телом был крайне короткий.

Следы перемещения через вир — остаточные лёгкие, воды нет… Хороший артефакт защиты от водной среды. Или Дар Щита. На руках остаточные ожоги. Причина смерти…

— Энкинд! Экспертную мне в кабинет!

Дверь поёт раздражающе длинно, почти со всхрапом в конце.

Постное лицо Энкинда, зеленоватое, болезненно унылое, заставило бы уснуть составителя ориентировок. Он сонно мигает за толстым пенсне и спотыкается, едва войдя. Запутывается в ногах и в толстом шарфе, особенно нелепом летом.

Скорбно шмыгает носом, подавая мне пачку замызганных бумаг, покрытых кляксами.

— Я отмечал необходимость заполнять подобные отчёты артефакторными перьями.

Бормотание, трудно уловимое даже для Дара Музыки. Что-то о неисправностях и недостатке времени. И о нарушенном моей милостью режиме сна.

— Вы ходили в прозекторскую сверять фактологию отчётов?

Очевидно, это должно обозначать утверждение. Энкинд потихоньку двигается к двери, бормоча о том, что рабочий день давно окончен, и его желудок…

— Ваш желудок подождёт. Расскажите всё, что можете вспомнить о том, как вы обнаружили тело. И о проведении первоначального осмотра.

— Я уже… отчёт…

— Ничего-ничего. Давайте ещё раз, подробно. Необходимо вспомнить каждую деталь. Как-никак, вы с Шаском ответственны за пропажу улики.

Потому что её просто не могло там не быть.

Но в этот раз на месте из нас первый оказался Гербертон Энкинд.

«34 года. Дар Травника. Восьмой ранг. Учился средне. Вероятно, благодаря дополнительным занятиям и знакомствам матери — самопровозглашённой сыщице и экзальтированной писательнице детективов, творящей под псевдонимом Вальдерия Ноктюрн. Перебрасывался из разных экспертных отделов множество раз. Полностью лишён мотивации, организованности, несобран, невнимателен, вечно рассеян и небрежен. Мнителен, склонен к иппохондрии».

— …всё изложено. Я был вызван, дал сигнал Лазару, осмотрел местность. Алти решил, мы должны осмотреть тело…

— Я разве не сказал, чтобы вызывали меня напрямую?!

Голос тягучий, сонно-плаксивый. Строчки отчёта вялые, блеклые, расплывшиеся. Всё равно нужно проверить, вдруг что-то изменилось за то время, пока я подоспел. Положение тела… отсутствие обуви, одежды. Тело завёрнуто в отрез ткани закатного оттенка…

— Сколько раз говорил, без средств выразительности. Классификация согласно общей таблицы, которую я внедрял — розовый номер шесть.

Энкинд вздыхает, вероятно, недовольный моим пренебрежением к его экспертной поэзии.

— Я осмотрел… снял Даром, как полагается… местность… лупа… проявители…

— Как всегда забыли их заполнить у штатного Мастера.

Царапина на ступне, на руках и ногах непонятные отметины. Следы удушения на шее. Бороздка… Заросшие следы на коже невыясненного происхождения — у Энкинда они всегда невыясненного…

— Не заполнили моменты, касающиеся глаз — красноватый оттенок склер. Ожоги тоже пропущены. Кровоподтёки. Губы. Но главное — основной знак. Что-то должно было быть. Попытайтесь припомнить. Могло быть зажато в пальцах. Или вложено в рот. Лежать на ткани или на коже жертвы.

Фыркает с видом оскорблённого презрения. Хочется отправить чересчур творческого эксперта в Бездонь. Но я отправляю только в соседний кабинет.

По крайней мере, он сходил за предварительным заключением из отдела магической экспертизы.

«С приветом от Бдящих в Ночи Крысоловной Команде!» — срываю прикреплённую к отчёту записочку с рисунком дудочки и пьяных крыс. Эксперты, как и Следопыты, меня не жалуют.

Предварительная причина смерти — удушье… реакция на особо ядовитые — нулевая… на сонные компоненты класса А — нулевая… компоненты класса Б — предварительно положительная… ничего не доказывает, могут быть лекарственные зелья, он же часто исцеляет своих жертв после пыток…

Кровоподтёки и эта странная хрупкость сосудов. У всех жертв. Эксперты полагают, что это от исцеляющих зелий — вот и здесь отмечена положительная реакция крови на наперстнянку, которая входит в большинство подобных составов.

Травмы и их следы…

Музыка часов, от которой размашистые строки двоятся и троятся в глазах. Обильные сокращения и точки превращаются в ноты, прыгают и скачут, щекочут под кожей.

Слышать музыку в снах плохая примета. Хуже только — когда наяву.

Когда не можешь выжечь свой Дар росчерком слишком чувствительной ручки. И слышишь то, что за сухими прозекторскими строчками.

Разнозвучье криков.

Нужно взбодриться. Встаю, разминаю шею, поправляю металлические подвязки на рукавах — приподнимаю рукава выше. Не подставлять волосы под сквозняк — иначе растреплет, как сделала она.

Должно быть, им с Катриа Диц поровну лет. И она сейчас в питомнике, где…

Нужно отследить связь. Нужные папки под рукой, в ближайшем шкафу, они маркированы цветами: жёлтый — предположительные убийства Душителя, синий — убийства, совершённые Душителем до моего прихода в дело. Алый — после.

Их одиннадцать, уже почти двенадцать. Однако исчезновений было больше. Подозреваю, что в криминальных районах или в портах нас просто не вызывали. Несмотря на всю демонстративность Душителя…

Раскладываю экспертные из папок с алыми маркировками по столу, принимаюсь сличать. «Окно» между похищением и обнаружением тел. Три дня. Восемь. Девять. Шесть. Четырнадцать. Семь. Двадцать шесть. Здесь пять дней. Нет системы.

Пол, возраст, место жительство, род занятий… нет системы.

Позы… тела обнажены, завёрнуты в ткань. В большинстве своём — грубая мешковина. Иногда парусина, в двух случаях шёлк. В четырёх — ситец. Цвета ткани отличаются. Нетипичных нет, поставщиков не отследить. Белая таллея. Сегодня тоже таллея, но редкого цвета, может дать зацепку. И если вспомнить про костюм устранителя…

Гроски я не стал сообщать эти подробности. Не хватало вооружать его настолько необходимыми знаниями.

Травмы. Всех видов и родов — и только следы то ли от игл, то ли…

Колющие раны и ожоги. На нынешней жертве. Явственные, несмотря на то, что зажившие. Почему на этот раз — явственны, когда обычно — едва различимы?

Получается, что в систему укладывается лишь одно. На каждом из тел была часть какого-либо животного. Мех алапарда. Чешуя виверния. Зуб гидры, перо грифона.

На каждом. Кроме этого.

В соседнем кабинете грохочет дверь и раздаются смешки, а затем густой бас Лазара. «Не спим?! Э-ээх, дельце было! Бертье, у тебя есть…?»

Поправляю подвязки рубашки, придавая себе надлежащий вид. Застёгиваю жилет и толкаю дверь в соседний, «общий кабинет».

Бумажный беспорядок, вечный полумрак. Обои тёмно-зелёного цвета (подклеены на той девятнице) успели отстать. Картотека в углу, крупная карта Вейгорда с моими пометками. Доска газетных вырезок. Плащи и шляпы на вешалке в виде грифона. Четыре разнокалиберных стола сдвинуты попарно. Обшарпанный и обожжённый хромой стол Шаска завален боевыми амулетами и клинками. На изящном, почти дамском столе Энкинда полно журналов здоровья и детективов матушки.

Под массивным дубовым, ойкнув, скрывается Лазар, подозрительно звякнув при этом чем-то.

— Употребление в стенах Корпуса…

— Никак нет, вашбродь! Только для сугреву! Погода, понимаете, уж совсем собачья пошла!

Выпрямляется, таращит глаза с записным старанием. Пушистые усы пшеничного цвета залезают на румяные щёки.

Спелая слива носа наливается новыми оттенками.

«Рэкко Лазар, 45 лет, девятый ранг, Дар Холода. Перевёлся из сыскарей Крайтоса, где нёс службу без нареканий, но и без поощрений. Исполнителен, старателен, хотя и безынициативен. Простоват, болтлив, злоупотребляет спиртным»

— Почему такая задержка? Я вызывал вас раньше. Ладно, это терпит — результаты есть?

— Дык… так точно, с-дарь! Уж мы искали-искали, всю гостиницу энту вверх дном… может, сталбыть, упёр кто! Так вон сумка, в сумку всё собрано — перья, куски шерсти тоже взял, у кого какие были. Манто там, правда, меховое у дамы одной — ор подняла…

— Бездонь.

— Ась?!

— Приказ был — прочесать местность под окнами, кусты…

— Дык! Мы кусты энти полночи корчевали, да по щепочке прям там и всё… Хозяин ещё взорать вздумал — посетители у него, а какие посетители, когда такое дело!

— Бездонь…

— Ась?! Местность тоже чуть не с гребёнкой, Следопыт этот, хлюпик, как гроза пошла, смыться хотел, дак я его за шкирку и носом в траву — давай, бери след!

— Бездонь!

— А-а-ась?! Да-а-а, вот, чего могли, всё нарыли — уж вы беспокоиться не извольте! Вот три куриных пера, два вороньих нашли в кустах, эти я не знаю — чьих, эксперт сказал — кто его знает, тоже, а вот ещё скорлупа старая, от яйца, что ль, да ещё засохшее, пардону просим, дерьмецо — тоже не знаю, кто сделал, но взял с собой, авось укажет чего…

Шаск уже откровенно всхлипывает в свой стол. Энкинд хихикает в шарф. Лазар стоит навытяжку — на полголовы выше меня и таращит остекленевшие глаза, приметно покачиваясь.

И в довершение всего от последнего стола — простого конторского — раздаётся дребезжащий ехидный голосишко:

— Только не нервничайте, господин эрт-законник, а то как же вы без нас. Сердце-то надо беречь, верно, ребята?

Диц Бертье. Последний аккорд в омерзительной симфонии дня.

Личико Бертье тоже кажется сливой, только её пересушили, а потом на неё налипло очень много пушинок одуванчика.

— Я вашего мнения, кажется, не спрашивал.

— А я и сам скажу, что ж, мы не гордые. Вы вот нас тут ночью держите, а мы всё понимаем… верно, ребята? Стараемся. Я вот уже и отчётики все подбил — хотите глянуть, а? С подробностями уж всех повыспросил, под кожечку каждому влез, не то что новая всякая школа!

«Шестьдесят девять лет, Дар Воздуха, пришёл из сыскарских Тильвии, сорок лет службы, разжалован в седьмой ранг с шестого. Причина — конфликты с начальством и коллегами. Подвизался в разных департаментах и отделах. Скрытен, склонен к фамильярности, интригам, распусканию сплетен».

— Извольте, может, глянуть на отчётики, пора бы уж, нет? Я, может, и не припомню, только в старые времена мы отчётики-то по свидетелям сразу смотрели. Да вы уж только не беспокойтесь, даже наш Шайо доволен будет, может, и не станет-то крики разводить, как думаете, ребята?

И эта его постоянная манера обращаться с остальным тоном доброго дедушки. И снисходительный, развязный тон для меня — с непременной скрытой издёвкой.

— Попрошу не учить меня работать. Сосредоточьтесь лучше на описании ваших ошибок в Академии — Шайо до сих пор ждёт полный отчёт. Это всех касается.

Шаск фыркает, Лазар испускает ромово-чесночный вздох. Энкинд что-то бубнит. Крысоловная Команда во всей красе. Сборище неудачников, будто нарочно собранных из разных отделов. Посмотрел бы отец, с чем приходится работать.

— Успокойтесь, успокойтесь, командир, всё наладится, — переглядки за спиной, перемигивания, смешки. — Я пишу, все пишут… да. И ребята стараются, и в Академии вот как могли… Стольких закрыть нужно было, стольких допросить — ну, кто же знал, что эти головорезы Вёрджила выскользнут… зачем вообще об этом упоминать? Вот по старой-то школе мы…

Бертье в шестом ранге пробыл двадцать лет. И в подчинении у него было до восьми человек. Громких дел его группа не раскрывала, однако в расследованиях выдерживала темп средней раскрываемости. Что, как полагает Бертье, даёт ему возможность делиться опытом с «молодёжью» и травить на каждом углу байки, в которых он предстоит невероятно проницательным детективом.

— Воспоминаниями предадитесь в нерабочее время. Отчёты давайте. За Академию послезавтра — крайний срок.

— Эх, и поспать не придётся, ребята, — Бертье разводит руками, но театрально вручает мне пачку идеально оформленных отчётов. — Эй, Рэкки, твоя-то как, переночует без тебя ещё ночку? В холодной постелюшке… Да, вот так, ребята — вечно законник не дома, доля такая…

От стола Шаска прилетает приглушённое «Особенно если начальник женат на дудочке», но когда я смотрю на него — наглец уже покачивается на стуле, невинно улыбаясь прямо мне в лицо.

— Да… в прежние-то времена, правда, мы больше по оперативному делу бегали, а не писали. Улики там… свидетели. Рыли, значит, а? А теперь вот света из-за бумаг не видно, ай-яй-яй… Да, Алти? А ты, Герби, как думаешь, вот пока мы пишем — вдруг Душитель возьмёт да и опять упорхает, прямо как бабочка с трупца, как эта бабёнка нынче рассказывала?

Последняя фраза останавливает меня в дверях.

— Постойте, что?

Бертье посмеивается угодливо-язвительным смехом.

— А там в отчётике, в отчётике по Мартиа Линнен всё есть у меня. Занятная бабца эта Линнен! Ну, четырнадцать пивных держать — ещё и не то привидится, верно, ребята? Показалось ей, значит, как она выглянула в окошко. Мол, на трупце здоровущая бабочка сидит. Крылышками… бяк-бяк, ага. Так уж ей это втемяшилось, что она мне все ушки, извиняюсь, прорыдала этим делом.

— При мне она о таком не обмолвилась.

Перебираю отчёты — пальцы дрожат от нетерпения. Полный опрос Мартиа Линнен. Да, я застал свидетельницу уже в истерике, затем её накачали зельями, и в основном она повторяла, что «это был просто сон, она… такая с крыльями… как кошмарный сон… розовая…» И внятного от неё ничего добиться не удалось. Но получается, что первичные показания были другими?

— Там вон третьим номерочком идут показания, вот-вот… да. Зачем бы ей такому представительному законнику ещё и о своих, извиняюсь, галлюцинациях рассказывать, а? Расстроилась бабёночка-то, известное дело. Род такой — визжать и в обмороки падать…

— Говорите о женщинах уважительно, — роняю сквозь зубы. — Не можете вообще — держите себя в руках при мне. Шаск! Там была бабочка?

— Откуда, да?! Какое? Не видел ничего, да! Этой показалось что-то — нам теперь бабочек ловить?!

— Може того… села — улетела… а, вашбродь? — подаёт голос Лазар. И если бы Энкинд с грохотом не уронил при этом стопку детективов матушки — я был бы склонен с ним согласиться.

— Энкинд?

— Вы думаете, она на ней лежала, да?! Прямо на ней? Я думал — просто… прилетела… издалека. Она далеко была…

— Энкинд?!

— Ну, я не думал, что она… впервые такую красивую видел… п-п-подобрал…

Энкинд поправляет пенсне, бубнит что-то о поэзии и красоте, копаясь у себя в портфеле. Наконец извлекает свой «творческий дневник» — какая глупость для законника! И она действительно там — лиловая, словно цветок глицинии. Очень крупная, с ярким и резким рисунком на крыльях.

— Я не думал… что это может быть… Она что, была на теле?! Касалась прямо вот мёртвой женщины?!

Мне недосуг пресекать истерику эксперта. Дело наконец-то сдвинулось с мёртвой точки.

Следы от игл, такие явственные на теле жертвы. Бабочка из коллекции. Конечно. Нужно выяснить, где они обитают, сопоставить с появлениями в тех краях одного известного мне коллекционера…

Шайо верно говорил — маньяки совершают ошибки. Нэйш начал их совершать с того момента, как встретил старого знакомого — Опланда. Жертву, которую он когда-то оставил в живых. Исчезновение девушки произошло в вечер после их встречи. И вот теперь это, почти вызывающее. Иглы и бабочки.

Голоса подручных долетают словно издалека. Заглушаются стуком крови в висках. Будто слабые флейты, которые тонут в оглушительном крещендо. Завершающих аккордах этого длинного дня. Ведущим к неизбежному для преступника.

Достаточные обоснования, которые я наконец получил. Косвенные улики, которые дают право для недобровольного допроса под зельями истины.

А вопросы, которые ещё остаются…

Первый — не успеет ли Вейгордский Душитель сбежать. Или выбрать новую жертву.

Второй — как быстро я смогу выбить ордер на арест Рихарда Нэйша.

ПЕРЕКРЕСТЬЕ 3. Чистые воды. Ч. 1

«…и что, в сущности, может быть таинственнее и

невероятнее этой стихии? Той, что позволяет нам говорить

через себя, ходить через себя, той, что у нас под кожей.

Воды уносят старое и приносят новое на Перекрёстки,

воды берут нас в последнее плавание, разрешают все

загадки и принимают слова, с которыми мы останемся

в вечности. Ибо воды — символ чистоты и истины».

Галариус Терт «Размышления обо всём текущем»

МЕЛОНИ ДРАККАНТ

Когда меня что-то поднимает и толкает в лес до рассвета — я удивляюсь.

Звери, которые только-только разоспались на мне, удивляются ещё больше.

Выкручиваюсь из-под духоты шерстистых тел. Керберёныш Миндаль недовольно поскуливает из-под бока. Братья Проглоты (вечно бок о бок, будто кошачий кербер-трёхглавка) расплетаются из тесного клубка и вопросительно обзёвывают.

— После всё, — бормочу под нос, впрыгивая в короткие штаны и пытаясь отыскать левый сапог. Не говорю про еду — а то потом не отделаешься, ещё и остальных перебудят. Проглоты по прожорливости обставят семейство Гроски.

По крыше сонно шуршит дождь. Крыша дырявая, так что кое-где ещё и покапывает. Хочется под одеяло, к звериным грелкам. Шнырок-лисохвост Дрейх и огненная лиска Лиззи пытаются зацепиться и повиснуть — совсем малыши. Кое-как уговариваю слезть с моих штанов и не сосать пальцы. Отношу к выходу из флигеля, в ящик к Матроне — флегматичной суке, в породе которой собраны все собачьи Кайетты и не только они. Сторожить Матроне лень из-за жирноты, лаять — из-за доброты, зато она вечная мамка для всех покинутых детёнышей, которых облизывает и кормит вместо щенков или со щенками.

Меня пятнистая Матрона тоже считает разновидностью щенка, потому что умывает за компанию. Становится бодрее. Активирую защиту от воды и лезу в дождь.

Дождь зарядил вчера, вскоре после того, как убрался Крысолов. Небо обложило — будто Глубинница решила погостить у братца-Стрелка. Потом влило так — думала, питомник смоет. До утра выдохлось, но не сильно. Такими темпами придётся до срока заряжать кристаллы.

«Водный кокон» сохраняет тебя сухим даже в вире, но ходить в нём под дождём — дело на любителя. Ты будто в непромокаемой плёнке, по которой постукивает дождь. Расшибается и разлетается брызгами. Перед лицом водная взвесь, не видно ни шнырка, и дышать нормально тоже не получается.

Ещё вокруг лужи и ручьи. Повыше нас по течению, видно, влило ещё сильнее. И дольше. Потому что ручьи сошли с ума, распухли больше, чем к весне. Перекормленными змеями ползут в реку — тоже раздавшуюся, беременную внезапной добычей. Гидрятник пока не переполнился — и то спасибо.

Пробегаю между клетками и загонами. Хищники отсиживаются под навесами и в крытых домиках. Единороги сонно фыркают в стойлах. Яприлям летний ливень нипочём — этим радостно хрюкотать в грязи. Стимфы мрачно топорщат серебряные перья. С виноватым видом — будто криками вчера не предсказали дождь, а накликали.

Вроде, никого не подтопило — спасибо нашим стараниям. До ночи натягивали парусину и ставили временные навесы над обычно открытыми клетками. Пиратка с Даром Воздуха, Морковка с недоДаром Воды (держал щит, пока с ног не свалился) и мы все. Даже Балбеска. Даже вольерные.

Вольерные носа не кажут из подсобки, а слабых зверей Конфетка зельями напоила. Всё в норме. Только лужи между клетками — кербера утопить можно. Надо подсыпку обновить. Разбрызгиваю грязь, пока выбираюсь на тропу. Тащусь в лес, в котором мне чего-то понадобилось.

Сто сорок оттенков луж. Чёрные, мрачно-зелёные, коричневые, сурово-сумеречные и какие угодно. Луга для выгула хоть ты выжимай. Луны нет, старая яблоня тёмной громадой выскакивает по левую руку. Вместе с кислым запахом ранних мелких плодов, которые она с себя скидывает. Чтобы потом цвести снова и снова.

Лес впереди — тёмная зубчатая стена. Обычно я люблю ночные патрули: тут красиво ночью. Только по такой погоде даже светляки-гроздевики не хотят светить.

Перепрыгиваю ручей, который обычно числится пересохшим. Падаю внутрь леса — глядящего удивлённо, вопросительно.

Что я тут делаю? До рассвета часа два, браконьеры не полезут в заповедную часть в дождь. Может, дело в том, что давно не шастала по ночам?

После того, как твари решили отравить зверей, на меня бахнулась бессонница. Так что ночи три я вставала и приходила к клеткам. Даже зельями не пользовалась. Только Грызи всё равно наорала, когда узнала.

А на обходе у неё Морвил. С того самого дня.

Только в такую погоду и он наверняка спит. Потому что они же все спят, верно? Гарпии-бескрылки забились под корневища. Шнырки нырнули в дупла и гнёзда, отобранные у белок и птиц. Алапарды и керберы, грифоны и огненные лисицы. Всё живое и разумное попряталось и сонно вслушивается в дождь, ожидая — пока он уйдёт.

Бодрствуют разве что фиолетовые жабы-певуньи — выкопались из убежищ и наладили дружный ночной концерт. С оглушительным «Ду-ррра! Ду-рр-р-ра! Ду-у-у-урррра!» — спасибочки за репертуар, даже Сирил не сказал бы лучше.

Иду по тропе, осыпаемая жабьими насмешками. Окутанная запахами. Вода, травы, грибы, грязь, звери. Ранние яблоки. Всё нормально.

Кроме того, что меня с чего-то тащит вглубь леса, как на ошейнике. И нарастает покалывающее чувство.

Будто что-то не так.

А Печать молчит как дохлая рыба. Так что это не из-за Невидимки. Из-за Невидимки её как раз дёргает.

Колики на ладони начались после Академии. Сначала думала — перенапряжение, и Конфетка пыталась лить в меня чай с валерианой и ещё чем-то вонюче-успокаивающим. Но Печать дёргало тревожно. Будто от присутствия. Кого-то, кто смотрел из Пустоты. Пару раз я пыталась его засечь, но смогла заметить только странное колебание в воздухе. Как будто туман перетекает с места на место.

Сканирование с Печати не помогало. Невидимка не оставлял запаха, не издавал звуков, не давал следов. Похоже было на глюки Печати после «Глаза Стража». Или на то, что из Академии за нами какой-то мортах припёрся.

— Не с Академии, — задумчиво отозвалась Грызи, когда я вывалила ей насчёт Невидимки. — Это началось с Эрнсау.

Но больше особо ничего не сказала, махнула рукой — делать нечего, пусть следит, кто б там ни был, нет у него злых намерений. Ты разве не слышишь?

Чем мне это услышать, интересно. Варжеской чуйки в меня не вложено, приходится обходиться магией Камня. Знаю только: Невидимка смотрит не за мной. Взгляды появляются и пропадают, но никогда не преследуют. И сейчас его нет. Может, тоже не нравится дождь.

Из-за «Ночного глаза» темнота кажется синеватым сумраком с серо-чёрными силуэтами. Вонь логова гарпий. Запах убитого вчера игольчатниками оленя. Трюфельный, позднеземляничный, ложбинный дух. Ничего. Совсем ничего, только плещет где-то вода. Какой-то ручей… нет, старый вир.

Что-то не так с этим дождём. И с затишьем. Вот кто видал молчаливую гарпию? А из логова ни звука. И встают дыбом короткие волоски на шее. А шрам на виске чешется. Сочный ор жаб разбавляется только мягким пошлёпыванием дождя и плеском воды. Заплывший по ручью скортокс? Гидры?

Старый полулысый Пузан — дуб в двух шагах от вира. Пальцами здороваюсь с морщинами коры. Тихий отблеск почти напротив глаз — нож, глубоко ушедший в дубовую плоть.

Это развлекается Мясник во время своих дежурств. Если встречает браконьеров — отбирает ножи и втыкает в стволы. У охотников ножи обработаны зельями, так что не ржавеют. Некоторые ещё и не врастают в кору.

— На кой? — спросила я, когда Палач ещё был явлением новым в питомнике. Получила пожатие плечами:

— Чтобы не остаться безоружным.

С тех пор на дежурствах часто выдёргиваю ножи из древесных ран.

К этому тоже тянусь, но не успеваю.

Громкий всплеск со стороны вира — будто вода поднялась и обрушилась. В кустах падают и кашляют: жалобно, со всхлипами. Тяжёлое дыхание. Слишком тонкое для взрослого мужика.

Я уже у зарослей, Печать трудится на полную, в левой руке — кинжал.

Тот, в кустах, двигается, тихо хныкая. Мелькает тусклый огонёк — потерял фонарь. Хлюп-хлюп-хлюп. Это одежда — пришлый мокрый насквозь. Убираю «водный кокон», чтобы лучше видеть и слышать. Крадусь сквозь заросли, отводя от лица листья и ветки. Могла б просто идти — вряд ли он слышит. Ищет что-то, ползая в кустах, пришепётывает под нос: «Где оно? Где?!»

— Замри. Тебе в затылок наведён атархэ.

Теперь вижу его хорошо, хоть и в основном при помощи Дара: парень раскорячился в зарослях. Спиной ко мне, голова опущена, видны только мокрые сосульки длинных волос. Ростом где-то с меня, худой и в дурацкой мешковатой одёжине не по росту.

Когда он слышит мой голос, то испуганно вскрикивает и делает такое движение, будто хочет ползти к виру. И тут же обессиленно рушится обратно в кусты.

— Сказано — замри! Даром не пользоваться! Учти, сейчас я целюсь в Печать.

Тускло светится в кустах колба от разбитого фонаря: светящееся зелье вытекло и гаснет, смешиваясь с дождём. В отсветах можно рассмотреть за волосами широкий рот и блестящие глаза, слишком широко расставленные. И Печать на правой ладони — водная линия, как у Морковки, только странная какая-то.

Подхожу совсем близко, вывешиваю атархэ в позицию «перед атакой».

— Кто ты и что тут забыл?

— Я… я устал… сильно устал тут… мне с тобой нельзя… мне не надо…

Глаза у него — будто решил посмотреть в тысячу сторон, при этом забыл, что надо моргать. Не браконьер. И не из деревни.

— Что ты здесь делал, а? Зачем сюда пришёл?

— Я… делал… пришёл…

Облизывает тонкие губы — один в один жабёныш. Пучит глаза, надувает тщедушную грудь.

— Я тут… я пришёл вырезать тебе сердце!

Шлёц. Влажный из-за мокрых волос звук. Как только Жабёныш с диким воплем кидается на меня — тут же получает рукояткой атархэ в лоб. И отрубается на половине слова «сердце».

Отъезжает от несильного удара непритворно, с закатившимися глазами.

— Да мантикора тебя жри.

Темнота только-только начинает сереть. Дождь шуршит и шуршит, падает сверху на волосы. Я вне тропы и за милю от питомника. У ног бессознательный пришлый. Который здесь, чтобы вырезать мне сердце.

Нормально так в лес сходила.

Выдёргиваю из сумки верёвку, пакую добычу. Артефакторных браслетов, которые полностью блокируют магию с Печати, у нас не водится. Но со скрученными руками за спиной руками, без возможности проводить пассы — тоже не забалуешь. Тем более, у Жабёныша с Печатью что-то не так. Будто воспалена на ладони. Пульсирует и выглядит как ожог. Перенапряжение Дара. Пытался не утонуть?

Осмотр странной одёжины и её карманов ничего не приносит. Сквозника нет, денег нет, амулетов тоже не видно. Будто он вышел из дома чуть ли не нагишом. Под плащом — рубаха не первой свежести, расстегнулась, на безволосой груди и худой шее выпирают жилы. Панталоны, обуви нет. Пижама? Больничная одежда?

Где ты пытался не утонуть? Перешагиваю Жабёныша, иду к виру. Досок, прикрывающих его, будто и не было. Вокруг по кустам как вихрь прошёлся.

Вода в глубине «водного окна» кружится себе. Подманивает серебристыми разводами.

Нечего и думать тут что-то вынюхать. Вихрь и дождь всё стёрли. А в воздухе — это самое. Опасное, непонятное. Будто ты рядом с молнией. Вот-вот хватанёшь за хвост.

Пришлый явился отсюда.

Ага, вир старый и вроде как недействующий. Только вот в него месяц назад свалился критик Виллем Рион. И вывалился в Ракканте. О чём Грызи честно и написала в Водное Ведомство. Мол, у нас тут нерабочий внутренний портал вдруг превратился в рабочий международный. Может, проверите?

Отписались в том духе, что это невозможно, невероятно, сведения неточны, и вообще, «однократная накопительная реакция теоретически возможна», вас поставили в очередь, ждите визита с проверкой. Может, к лучшему, что пока визита нет: не хватало нам вира-международки посреди питомника. Зверей бы распугали.

Иду шерстить кусты, по которым ползал пришлый. Пока что выглядит всё так, будто его просто к нам принесло. Бежал откуда-то, сиганул в портал, не держа в уме конкретного направления, его закрутило, активировал Дар, чтобы продержаться под водой, перенапрягся, сумел как-то добраться до ближайшего вира-выхода, ближайшим оказался наш — опять сработал, вот и всё.

Виры — одно из чудес Кайетты, потому что вроде как священная штука. Или потому, что учёнишки уже шестнадцать веков не могут понять — как эта штука работает. От Прихода Вод, угу. Вот и получается, что кто-то с концами теряется, а кто-то и через закрытые проходит, а объяснение одно: вир знает как.

Остатки разбитого фонаря совсем погасли, достаю из сумки свой. Лучше потратить Дар на то, чтобы не прозевать Жабёныша. Что ты тут искал? Не фонарь же, тот разбился во время поисков. Вот. Тёмная бутылочка закатилась в ямку у корней куста. Плотная притёртая пробка, надписей нет. Травяной густой дух — зелье. Лекарство. Может, чтобы крыша так не ехала. Прячу в нагрудный карман куртки.

Вариантов, что делать с пришлым, несколько. Допинать до сторожки и сдать Грызи, когда та проснётся. Если он может идти. Если выдохся и не может — вызвать Грызи или Пиратку по сквознику. Артефактные воздушные носилки у нас одни и древние, их пока ещё развернёшь, да я их и не брала.

Оставлять Жабёныша и идти за носилками самой — не вариант. Рядом логово гарпий, так что вернусь я к косточкам. Вон, уже слышно заинтересованное «Урлю-лю?» — «Урлю». Надо сваливать к тропе, пока бескрылки не полезли в дождь здороваться.

— Эй. Эй, давай, очнись.

Очухиваться гость не хочет, даже после похлопывания по щекам. Лежит, бледный, костисный и с шишкой. Ходячая картина истощения. Вливаю в него пару глотков укрепляющего из бутылки с пояса — всасывает жадно, открывает и таращит глаза на меня, на серую ночь, на лезвие у своего носа.

— Сейчас сюда придут гарпии. Жрать тебя. Поднимайся и пошли. Живо.

Шевелит связанными руками, пока я пытаюсь вздёрнуть его на ноги. Валится обратно, потом ещё и ещё. В нём будто студень вместо мышц. И постоянное хныканье под нос.

— Нет-нет. Пусти. Я буду тут. Я отдохну… потом пойду. Пойду.

— Куда?

— Об-обратно.

— Это куда? Ты кто? И откуда?

Молчок. Но хоть удаётся поднять его на ноги. С Пухликом я б такое не проделала, а Жабёныша даже получается волочь за собой. Парень будто ничего не весит.

— Там, откуда ты, тебя не кормят, что ли?

— На дне?

Тяжко дыша, переползает через поваленный ствол. Теперь сквозь последнюю группу кустов — и вот тропка, а скоро и защищённая артефактами тропа, куда гарпии не сунутся.

— На дне… на дне кормят. Там плавает рыба. Смешно бьётся, трепещет. И ей нельзя вырезать сердце. Нельзя же, да? Я ем её во тьме, в стихии своей, а те — что едят те? В-вас. Тех, которые стали… мантикоры, грифоны, единороги… они… тех, которых кричат, да?

Ноги у него заплетаются, и он валится посреди тропы на колени. Волосы облепили костистое лицо. Глаза будто светятся через пасмы. Щерит зубы в жалкой улыбочке, недоуменной и безумной.

Вирский топляк. Так они назывались в страшных сказочках слуг, потом в историях Фрезы и песнях нойя. Костистые твари, которые когда-то были людьми, да только им не повезло, и воды забрали их к себе, в вир. Вот они и плавают между вирами, норовят утащить, а в дождливые ночи выползают из заросших «водных окон», цепляются костистыми пальцами на берег — пить кровь живых, жрать сердца.

Веет жутью. Больше всего на свете хочется не поднимать эту тварь с тропы. Даже не прикасаться к этому типу. И закрыть ему рот, потому что лучше б он молчал.

— Кричат, все кричат. Рыбы молчат, когда режешь. Или откусываешь понемногу. А эти все кричат. Очень похоже. Единороги. Яприли. Йоссы. Лисы. А если у тебя… вырезать сердце… ты будешь кричать?

— Сперва на кишки твои посмотрю.

Отфыркиваю дождевую воду и показываю Топляку кинжал. Пялится в темноте осмысленно. И не пытается грызануть, когда поднимаю с раскисшей тропы и толкаю вперёд.

Вздор это всё, насчёт вирских топляков. Он холодный, как жаба в дожде, я чую. Только труп был бы холоднее.

— Давай, иди! Ты кто такой?

Хнычет и бормочет, хочет назад. Но идёт, будто не может ослушаться. А я следом, с кинжалом и настороже. Если вдруг решит освободиться или вырезать мне сердце.

Шлёп-шлёп-шлёп. Кап-кап-кап. Урлюлю. Дуррра. Дуррра. С ума сойти от такой музыки можно. Пришлый тащится вслед по раскисшей тропе. Странными волнообразными движениями — будто не особо-то привык ходить.

Я ни черта не верю в топляков. И в прислужников Водной Девы, и во всякое другое. Особенно не верю, когда огонь и день. А не когда сухое место осталось только в сумке — хоть ты внутрь сама залезай. И скрогги молчат наверху — только переступают с ветки на ветки, роняют струи воды мне за шиворот.

И иглы впиваются в кожу затылка — как там, рядом с виром.

Тут можно во что угодно поверить.

— Откуда ты вылез? Из вира? Ты, что ли, топлый?

— Я… не топлый. Я…

Опять грохается — не успеваю поддержать. В здоровенную лужу прямо посреди тропы.

— …я лошадка. Ма-а-аленькая лошадка. Иго-го. Иго-го…

Дождь сеет и сеет, становится сильнее. Резун греется в пальцах. До кромки леса полмили. Не сделать бы этого нетоплого топлым до того.

Дрожащее ржание из человеческой глотки. Совсем натуралистичное. Если бы ещё не смешивалось с рыданиями.

— Я тружусь… тружусь… плаваю под водой… маленькая водная лошадка… Лошадка служит, трудится под водой… устаёт. Устал, устал… нужно… отдохнуть, зелье нужно, потерял там, очень нужно…

Рука благородно дёргается к карману, только вот фигушки. С этим Гиппокампом (кстати, похож — костистый и полупрозрачный) всё непросто, а башка у него набекрень. А я не знаю, что в этом пузырьке. Вдруг что-то, от чего у него совсем крыша отлетит.

И у меня рука не поднимается дать ему ещё укрепляющего. Грызи сказала бы — как немилосердно. Только вот у меня волосы дыбом на загривке встают то ли от него, то ли от чего-то, что с ним связано.

Что-то не так. Очень сильно не так.

Даю пришлому отдых — вряд ли сбежит. Сама прохожу по тропе вперёд. Отдышаться и осмотреться.

В паре мест тропу взрезают ручьи — где-то выше явно наводнение. Жабы распевают торжествующие хоралы Глубиннице Морвиле. Хорошо бы тут был тот, кого назвали в честь Скользящей по Волнам.

Морвил будто слышит — несётся проведать. Сперва является запах мокрой шерсти, потом сам алапард — бесшумный, точно блик. И дождь нипочём. Морвил любит дождь — за то и получил имя. Янтарные глаза светятся от удовольствия. Патруль кисоньке в радость.

— Мряк!

Хорошо, от пришлого отошла подальше. Он бы опять отъехал от такой встречи.

— Привет, его котейшество, — чешу патрульного под подбородком. — Смотри, у нас тут нарушитель. Не-не-не. Знакомиться нельзя, — у Морвила поперёк морды значится разочарование, потому что ну как же не понюхать интересную добычу, которая разлеглась вон там в грязи. — Скажи Гриз, ладно? Расскажи ей, что видел. Мы по тропе пойдём. Быстро — Гриз, хорошо?

Быстро — Гриз, — это мы очень даже понимаем. На прощание толкнув меня шерстистым боком, Морвил исчезает. Во взвеси брызг пропадает с тропы — ушёл напрямую.

— Отдохнул, водный конёк? Вставай давай.

Гиппокамп уже полусидит — пошевеливает босыми ступнями. На миг кажется — даже перепончатыми. Весь в грязище и водище. Лица почти не видно из-за волос. Но он глядит вслед Морвилу.

— Звери нужны, чтобы служить.

Почти торжественно. И как-то заученно. Словно сотни раз слышал от кого-то в выспренней речи.

— Чтобы выполнять свои обязанности. Что им прикажут. Для зверя нет другой цели и нет другой радости — служить.

Подхожу и поднимаю его — он этого будто не чувствует. Погружённый во что-то глубже, чем в вир. Во что-то, от чего стекленеет взгляд, кривятся искусанные губы, а лицо становится лицом старика — хотя так-то Гиппокампу, наверное, не больше моего.

— А когда они служат хорошо… тогда им дают за это лакомства. А если они… если они плохо… Когда они устают. Тогда их наказывают.

Со свистом втягивает в себя воздух, зажмуривается — будто натолкнулся в своём вире на острое, пронзающее насквозь.

— И они кричат.

Покалывание в затылке только нарастает. Торопясь, тащу Гиппокампа по тропе, пока это не настигло совсем, не вырвало из рук. Только бы Грызи быстро. Тут что-то чертовски не так. Чертовски совсем не так. И дело даже не в том, что эту вонючую мерзость я тысячи раз читала и слушала — прогрессисткие бредни про «природа у ног». Дело в том, как сказано.

Кем-то, кто слишком хорошо знает — как кричат. И кто слишком часто кричал сам. В кого будто залили это до горла — чужая воля плещется, настигает и хватает, и только бессилие спасает от того, чтобы она взяла верх совсем, я чую это всей кожей, всем чутьём, которое — не на ладони, чем-то внутренним, звериным… родственным с ним.

Потому что он же как раненый кербер, который на охоте не смог вцепиться в яприля. И теперь ждёт — что накажут. Может быть, лучше убьют эти, которые в лесу. Так быстрее. Но иначе — накажут.

— Мел.

— Ч-что?

— Я Мел. Мел Драккант. Я… — Защитница Животных, вот чушь-то, прицепилось из сказочек Морковки. — Я здесь… при питомнике… с бестиями. Которые не служат. И не кричат. И только пусть посмеет их кто-нибудь наказать. Как тебя зовут?

— Л-лошадка…

— У всех есть имена. Даже у гиппокампов есть. У нас тут три таких при питомнике, знаешь? Живут в реке. Таскают водную карету. Ртури, Ормах, Реней. Тебя должны как-то звать.

— З-зачем.

— Потому что у людей есть имена. У тебя есть имя. Или было имя.

Злюсь, и тон выдерживать получается плохо. Но нужно, потому что с ранеными зверями говорить надо именно так. А ему какая-то невообразимая мразь внушила это. Отобрала человеческую природу, заменила сознанием водного конька. Так, что он шарахается только от сознания того, что может быть человеком. И что у него может быть имя. И потому мне нужна Грызи — мост между теми и этими, чтобы переубедила. Сама я не потяну. Я только и могу, что трястись от злости, стискивать пальцы на горячей костяной рукояти и говорить ровным тоном. Текучим, как дождь, хотя хочется забурлить, как ручьи вокруг.

Теперь уже сине-серо без всякого Дара. И мы почти на опушке. Луг слева обратился в лужу. Блестит водная гладь. Старая добрая речка Тикта наконец-то разродилась. Так, что приползла прямо к лесу. Что там творится выше по течению? Шлюзовый сброс в какой-то из плотин? Таких разливов даже весной…

— Лимни.

— Что?

— Я… меня раньше… Лимни… будто вода льётся, льётся, льётся…

Он шатается, но не падает, а опускается на колени. Тускло глядит на реку, серовато-прозрачный в сумерках. Глаза — бездны тоски. Вот-вот затопят окрестности.

— А теперь… у каждого внутри живёт зверь, зверь живёт, чтобы служить…

— Кто сказал тебе это, Лимни?

— Я не справился. И меня накажут.

— Кто накажет? Кто сделал с тобой это?

Уже слышу Грызи — вон её поступь за перестуком дождевых капель, подруга бежит вместе с Морвилом, поспевает. Только вот иглы с затылка прорастают в позвоночник, впиваются, до мягкого, будто я бабочка, наколотая в чьей-то гадской коллекции. Что-то приближается, и помешать…

— Он… они… придут… он… за сердцем…

…помешать этому я уже не могу.

В довершение всего рушится из ниоткуда взгляд Невидимки — пристальный, острый. Пока что далёкий. И вир знает, что тут делать, кроме как сжимать пальцами костлявые плечи и орать сквозь дождь в лицо, облепленное волосами:

— Чёрта с два мы им позволим! Слышишь! Чёрта с два! Скажи, кто они? Кто эти твари, которые охотятся за сердцем?!

Потом это случается. Когда фигура Гриз возникает в пелене дождя — с кнутом и фигурой алапарда рядом.

Пришлый моргает так, будто может видеть её во всей этой воде куда лучше меня.

Шепчет:

— Я… всех их убил. И будет хуже.

А затем дёргается так, что я не могу его удержать — и стукнуть рукоятью атархэ не успеваю, потому что он извернулся и толкнул, и вот мы уже валимся вместе.

Предательский хруст в запястье и в нагрудном кармане.

Возле моих глаз падает верёвка. С неё стекают капли. Узел развязан — нет, развязался сам по себе. Потому что — вода. Тут же повсюду вода.

Потому что он отдохнул и набрал хоть сколько-то сил.

Потому что он в своей стихии.

Тёмные капли с травяным духом вырываются прямо через ткань моей куртки — летят к бледным губам. Искусанным. Дрожат на них вместе с каплями крови.

Подрагивающая ладонь с Печатью выставлена вперёд — Печать наливается кровью…

В глазах Гиппокампа — тупая покорность раба. Чужая воля, которой всё больше, между тем как у него прибывают силы. Под плёнкой чужой воли скрываются вина… отчаяние…

Остаётся боль и страх.

— Лимни! — протянуть время, собраться для броска атархэ. — Мы тебя защитим! Они тебя не тронут! Не надо!

— Не сможете, — и последние капли усиливающего зелья оседают на губах, а зрачки расширяются, и глаза из тёмно-бирюзовых становятся чёрными. — Он у меня под кожей.

Потом он встаёт — и с ним с земли встаёт вода. Поднимается из ручьёв. Из луж. Приходит от разлившейся реки. Старый Резун пропадает в воде, втягивается в неё, а меня будто отбрасывает волна: острая боль в запястье, кружение — и падаю я опять в воду. В протянувшуюся за мной тугую водную руку. Удерживающую. И сковывающую.

Вода всюду. В глазах, ушах, носу, рту. Отплёвываюсь и откашливаюсь, давить Печать на обострение чувств нельзя — хуже будет, и я всё вижу будто в пелене…

Водный вихрь, вырастающий из земли. Вихрь втягивает в себя всё новые потоки, внутри вихря едва различима худая фигурка с протянутой ладонью, напряжённой, набрякшей Печатью. Немой крик застывает в воздухе: «Я не справился… всё равно будет… я должен!» Вихрь подрастает ещё, из него проклёвываются всё новые щупальца. Только не такие, в каком барахтаюсь я — хищные, тяжёлые, будто когтистые, сразу понятно — ударят, переломают и разорвут.

И нацелены они на Грызи — которая рванула спасать меня, потому что она же не видит, что я более или менее в норме, это же выглядит так, будто он душить меня собрался.

Хочу заорать, чтобы она не лезла, но в рот тут же заливается больше воды. Рядом с Гриз мелькает Морвил, она кричит ему что-то — «Уходи!» — странно, что голосом…

За миг до прыжка Морвила понимаю, что он ослушался команды варга. В попытке защитить хозяйку.

Потом одно из щупалец отшвыривает алапарда в сторону. Грызи уклоняется от второго, от третьего… А у меня нет атархэ, ноги не стоят на земле, руки прижаты, сумка слетела, и когда я дёргаюсь — погружаюсь в плотную держащую меня воду с головой. Как в бессилие.

Только Печать дёргает надсадно и остро. Знаком присутствия.

Да ещё воздух рядом с Грызи (сейчас она не увернётся, на неё падает сразу три щупальца!) словно затуманивается.

Невидимка является из тумана в момент, когда Грызи попадает под боковой удар и теряет кнут. Мелькает тёмная фигура. Вновь рассеивается в тумане.

Вместе с Гриз.

Захлёбываюсь теперь уже удивлением. Но только на миг, потому что сгусток тумана начинает проявляться со мной. Тёмная фигура, блеск глаз в глубинах серого капюшона, стальная хватка — меня выдёргивают из щупальца, булькнуть не успеваю. И волокут куда-то. Сквозь вихри, дождь, туман и сумерки. Всё сливается и мелькает, ни черта не понятно. И во мне полно воды.

Меня выпускают, качусь по земле, плюясь и кашляя. Прямо в объятия Грызи. Ещё одна стальная хватка. Ор в левое ухо:

— Бежим!

Сначала работают мышцы, потом мозги. Поднимаюсь на ноги, мчусь, не успев подумать — куда и от чего. Грызи бежит рядом, и оборачиваемся мы с ней одновременно.

В сером предвестье утра на нас надвигается река. Ленивая и толстая Тикта взбесилась, выгнулась бугром, прыгнула из русла и прёт вслед, глотая деревья, кусты и своих же детей — ручьи. Небо обнимается с водой, и между всем этим — водный вихрь, а в нём — уже чуть различимая фигура Лимни.

И туманные вспышки.

Белый тающий туман то тут, то там. Перетекает с места на место, только слишком уж быстро. Туман будто пробует вихрь на прочность. Ищет его слабые точки, пытается пробиться, и тёмная фигура возникает временами прямо в воздухе, становится на водные щупальца, отсекает их, перескакивает с одного на другое… Потом растворяется в тумане, по которому с опозданием молотят новые щупальца.

Чтобы попробовать вихрь на прочность опять. С целеустремлённостью, которая ясно намекает — что будет с Лимни, когда до него доберутся.

Маг внутри водного вихря понимает это. Щупальца уходят, вихрь обретает плотность — теперь это защитный кокон. Кокон вбирает в себя бешеную реку. А туман расшибается, размывается о него…

Мокрая ладонь Грызи стискивает мою. Река нам больше не угрожает, бежать не нужно, и мы можем только глядеть на эту схватку стихий. У Грызи при этом странное лицо. Будто она не может понять, за кого больше боится.

— Как Морвил? — я-то знаю, за кого. Не могу найти глазами алапарда, а его отбросило очень сильно.

— Нормально! — орёт Гриз, потому что водный вихрь шумит и плещет. И вот кажется, что туман уже пронизывает кокон… в нём возникает будто червоточина…, но тёмную фигуру всё выбрасывает и выбрасывает — из тумана и из вихря одновременно. Ясно, к чему дело идёт. В смысле, если это Гиппокамп, то он сейчас…

Вода обрушивает в реку, унося Лимни с собой. В голове мелькает идиотское: водные лошади могут атаковать в моменты крайнего страха. Но при первой же возможности или первом серьёзном сопротивлении отступят.

Потом мелькает ещё более идиотское: если бы мы сейчас пробежались к виру — что нашли бы? Успели бы увидеть, как он ускользает обратно, туда, откуда пришёл?

Вряд ли. Он должен плавать быстрее, чем Морвил бегает. Русло Тикты далековато от вира. Зато в двух шагах — один из притоков. Тот, рядом с которым гарпии свили гнездо.

Потом мысли заканчивается, потому что дают отклик одновременно Печать и атархэ. Отклик Резуна совсем слабый — в воде, у берега. Печать возмущённо бесится и докладывает, что оружие сейчас утонет с концом. Так что бегу обратно, то и дело оскальзываясь на грязи.

Вихрь наворотил дел. Выломал пару деревьев, разворотил кусты. Мокрые комья земли, ветки, груды листьев и водорослей. Раки, камни и посечённый прибрежный тростник. Лежит кнут Грызи — повезло, чуть-чуть в воду не унесло. Прихватываю кнут, плюхаюсь на живот, руку над водой — призываю атархэ. Резун со второго раза послушно выныривает, ложится в ладонь.

Сразу становится спокойнее. Потому что Невидимка ещё здесь. Никуда не убрался, как раз возвращается по берегу. Видно, пробежался или переместился дальше по течению в попытках всё-таки поймать Лимни.

Будто можно поймать гиппокампа в воде.

Сейчас Невидимка идёт медленно, тяжело. Устало. Как тот, кто пропасть сил грохнул на недавний бой. Поэтому не растворяется пока что в воздухе и не обращается в туман.

Ему некуда сбежать от моего вопроса:

— И что, мантикора жри, это было?

— Одарённый, — глухо отвечает Невидимка. Голос у него тоже будто смазанный, туманный. А сам он долговязый, хотя кажется ниже из-за опущенных плеч и пригнутой под капюшоном головы. Ещё он одет в какую-то тёмно-серую хламиду. Очень намекающую.

— Маг Воды высочайшего уровня. С огромным прирождённым Даром. С учётом того, что он оказался недоступен для моих атак — практически уровень элементаля.

— Думаю, Мел говорила не о том.

Это подходит за кнутом Грызи. За ней прихрамывает укоризненный Морвил, вся морда которого требует срочно его переименовать. Потому что котенька теперь не особо любит воду. Возле нас с Невидимкой Морвил останавливается и клокочет вопросительно. Повторяя мой вопрос: что, мантикора жри, это было.

Потому что по Лимни сразу видно было, что он двинувшийся водный маг. Ну, сильный. Ну, очень.

А вот чтобы люди растворялись в тумане — такого мы ещё не видели.

Грызи всё это вполне разделяет. Потому сначала спрашивает, не ранен ли гость (тот слабо мотает капюшоном). А потом сразу выдаёт:

— Спасибо за помощь. Очень хорошо, что вы тут так вовремя оказались. И за Академию тоже спасибо. Это же вы от меня тогда мортаха отвернули? Преградили ему путь, когда он шёл на зов крови.

Невидимка молчит и каменеет. Будто вид Гриз Арделл в сумерках — малость мокрой и растрёпанной, но, в общем, обычной Гриз Арделл — совершенно не то, что он хотел бы созерцать. По крайней мере, не прямо перед собой и не с сердитым вопросом на лице.

— И раз уж вы наконец-то решили показаться — может, скажете, почему вы за нами следили последнюю девятницу? Назовёте себя, изложите своё дело? Честное слово, если вам что-то нужно от моей группы — будет гораздо удобнее поговорить об этом, когда вы видимы, а мы все в помещении.

Какой-то миг кажется, что Невидимка сейчас исчезнет. Под капюшоном ничего не видно — там то ли слишком глубокий капюшон, то ли там клубится мгла — какой-то род защиты лица. Но ясно, что Невидимка смотрит на Гриз. И думает, что сказать.

В питомнике тревожно голосят звери. Разбуженные непривычными звуками. Чующие незнакомую магию. Мы здесь лишние — я и Морвил. Между этими двумя взглядами. Гриз Арделл — в пустоту капюшона. И оттуда — на неё.

— Я Имхлейн, — медленно и тихо выговаривает наконец Невидимка, — из Ордена Тающих. И мне нужно поговорить с вашим устранителем.

— В моём присутствии, — мгновенно отзывается Грызи. — В присутствии группы, если речь о том, что случилось в лечебнице Трогири.

Невидимка не спорит. Поворачивается и тяжело, чуть покачиваясь, направляется в «Ковчежец». Ну да, он-то, небось, за девятницу шпионажа местные тропы чуть ли не лучше нас выяснил.

Подруга, медленно сворачивая кнут, поспешает вслед, в пелену дождя.

Лицо Грызи серее сегодняшнего утра.

ПЕРЕКРЕСТЬЕ 3. Чистые воды. Ч. 2

ЛАЙЛ ГРОСКИ

Газетёнка называлась «Чистые воды». Желто-серые странички украшал набитый тускловатым шрифтом слоган. «Выведем на чистую воду!», уж конечно.

А решительно все авторы статей были скрыты под псевдонимами, звучными и нелепыми. За пару часов чтения я обнаружил такие сокровища, как М. О. Зголом, Пс. Сутулая, Белый Глист, Человек без Бородёнки и Горевестник Гадящий. Последний гадил особенно размашисто, из газеты в газету и в разных колонках. К тому же, на всех. Редкая верность профессии и псевдониму.

Газетёнка была дешёвенькой, выходила часто и пользовалась заслуженной популярностью у деревенских, оттого часто встречалась в тележке у Старого Тодда. К нам Тодд заезжал скидывать за медницы пачки нераспроданных старых номеров. По моему распоряжению, кстати. Старые газеты чудненько идут в промокшие сапоги и на постройку гнёзд у разных там тенн и шнырков. А ещё подходят как нижний слой на утепление лежанок. Ещё в них можно заворачивать всякое. Или раскидывать ингредиенты для просушки.

Но лучше всего газетёнки такого рода подходят, чтобы развлекать унылого дежурного во время ночного бдения над Чашей. Когда суета с укрыванием клеток кончилась, дождь навевает сны, а остальные вымотанные члены ковчежного «тела» посапывают под воздействием зелий добрейшей Аманды. «Кровь», «чутьё», «язык» и прочие органы и чувства отправились баиньки для восполнения сил, «панцирю» же перепал короткий поцелуйчик да немного взбадривающего перед нелёгкой ночной вахтой.

На дежурство я самоотверженно вызвался сам, как наименее уставший и вообще, по большому счёту, покойник. Потому что когда-то же нашему «клыку» вздумается вернуться из поездочки навстречу прошлому. С попытками доделать недоделанное и добить недобитое. И если только судьба ему вдруг не улыбнётся в попытках убрать старого товарища…

«Ужасная смерть!» — взвизгнула статейка. Статейка была посвящена пока что не мне, а магнату Рельту Берделлу-Виверенту — первому мужу Касильды Виверент. И поднимала со дна истории сальные детальки смерти магната. В прямом смысле сальные, потому что пьяного Берделла заживо съели свиньи — и никто из высокородной компании, окопавшейся в замке в тот вечер, не понимал, чего ж несостоявшийся аристократ вообще забыл в глубинах внутреннего двора и в загоне для свиней. Горевестник Гадящий пугал читателей самым что ни на есть допрошенным живым свидетелем (нет, не свиньёй). Свидетель сенсационно утверждал: пьяный магнат в грязи был настолько дик и свинообразен, что не менее пьяные слуги определили подобное к подобным.

Нервным дамам предлагалось не дочитывать. Я внял, перевернул страницу и подосадовал, что кексы с малиной вышли часа три назад. С ними и с чайком было бы ещё уютнее. Можно было бы, конечно, нырнуть в ковчежную кухоньку, — филиал царства Фрезы — и раздобыть на зубок кусочек сыру или пару ломтиков ветчины…, но было как-то отчаянно лень. Хотелось сидеть под пледиком рядом с молчаливой Чашей, почитывать газетку. И прикидывать, что нет, свиньям меня Нэйш совершенно точно не скормит, зачем, если есть старый вир, где так удобно прятать тела. Надо бы не ходить пока что на патрули. Ты как думаешь, внутреннее голохвостое?

Голохвостое с позавчерашнего дня полагало, что я спятил. Раз уж ещё не выпрыгиваю из штанов в попытке смыться из питомника. Это же так легко сделать, Гроски, а? Тем более — есть, куда бежать. В Крайтос или Дамату, как раз и документы имеются, оттуда — международным порталом до Айлора, под крылышко к Шеннету. Найти дочку, начать с чистого листа — заманчиво же, Гроски, ну? Что же тебя держит здесь?

«Чистое безумие!» — гаркнула новая статейка. На сей раз посвящённая терраантам. Которым что-то понадобилось, кто бы мог подумать, в храмах и святилищах Девятерых, а то и в знатных домах. Сенсация порядком протухла за последние пару месяцев: о нападениях орут и в серьёзных газетах. Но некий Винсент Пух изыскал скандал в ином. Оказывается, терраанты тайно похищают жриц — притом, помоложе и покрасивее. Уж конечно, чтобы, стакнувшись с пустошниками, вывести новую расу и захватить Кайетту. И теперь у излишне милосердной общественности наконец-то есть причины…

У меня тоже есть причины. Первая в том, что мне не хочется бежать. Может, я просто устал бегать. А может, начал наконец-то чувствовать что-то похожее на покой — и это не перебила даже чудненькая история с псигидрой, после которой ещё приходится попивать зелья для спокойных снов. Я же тут, в конце-то концов, самосовершенствованием занимаюсь, постигаю путь варга, так что как же это бросить. И ещё одна причина — у меня, возможно, всё-таки есть шанс с одной до крайности зазывно улыбающейся в последнее время нойя. Поцелуи становятся горячее, руки всё смелее, а встречи чаще — так что, кажется, наконец-то мы куда-то да движемся, и не в вир болотный, кто бы мог подумать. Ещё как плюсы моего положения в питомнике можно рассмотреть Кани и Яниста, Фрезу и Мел (пойдёт за худосочный, половинный плюсик). И…

— Тихо, Лайл?

Когда я опустил газету, последний плюс моего положения хмуро зевал в кулак. Стоя на последней ступеньке лестницы. Боженьки — и ни ступенька же не всхлипнула, а варгиня же так-то не босиком, она в сапогах, по непогоде-то!

— Как сказать. В Чаше — ничего, а щелкопёры прямо надрываются. Пишут про лунатиков, которые встают и бродят. В безлунные ночи, в дождь. Ты чего встала?

До рассвета часа два, не меньше. Самое время главе питомника (которая без того поднимается раньше всех) стоять, зевать и, судя по лицу, очень не любить эту ночь и эту погоду.

— Случилось чего-то, да?

— Вроде бы, нет.

Собрала разбросанные волосы в пучок, покосившись на Чашу как на врага. Прислушалась к горевестникам — тех пришлось опять рассадить по разным клеткам, а то Сильфа возомнила себя гордой мамашей и принялась колотить Сквора только в путь. Из-под чехлов не слышалось ничего определённого.

Но «сердцу» ковчежников — положено быть вещим. Потому что у него-то внутри — чуйка варга, как ни крути.

— Помочь с чем-ничем?

— Сиди, я позову, если нужно, — махнула рукой, повела плечами. — Вир знает что. Пройду по «загонной» части, гляну зверей. Морвила пошлю на обход. Ты тоже… если что случится — зови.

Чуйкой варга выхватив забытый кем-то на полке огурец, Арделл сгребла его и убрела в дождь, угрюмо похрустывая.

«Вызывает тревогу», — разнылась по-крысиному следующая статья. Конечно, о поведении диких варгов из диких лесов. Кровавых, таинственных и явно что-то злоумышляющих. Особенно тот, который неуловимый и с фениксом. Который время от время является там и сям, предотвращает нападения зверей. И о котором уже успела пойти молва, что он — явление Керрента-Первоварга. Автор под псевдонимом «Ходящий-сквозь-Огонь» пламенно вопрошал: чего это хорошего можно дождаться от этого нового явления Первоварга, а? Если даже он и есть настоящее воплощение Ребёнка из Энкера — явно ведь притворяется, усыпляя бдительность общественности. А как только в него как следует поверят — тут же перейдёт к осуществлению зловещих своих планов. И всех, решительно всех заморит до смерти.

…а может и не до смерти. Вот что мне покоя не даёт. Если подумать — разве есть Нэйшу резон меня убивать. Положим, он сказал мне чересчур много в тот вечер в «Вертепе» — ясное дело, был не в себе после встречи с прошлым. Если он вообще когда-то да бывает «в себе». Но ведь у него же вроде как были причины избавиться от меня раньше, и он этого не сделал. Может, конечно, приложить по болевым точкам, если взбесится. Но это мы проходили ещё на Рифах. И ежели не случится чего-либо…

«Случилось невероятное!» — завывала следующая статейка. В которой рассказывалось, что ребёнка Энкера наконец удалось таки найти и разговорить, и вообще, никакой это был не ребёнок, а цирковой карлик в самом соку и к тому же в парике. После шумихи карлик бежал, сменил две сотни имён, работал охотничьей приманкой, лакеем-сиделкой и кем-то в Граде Разврата, а сейчас вот остепенился, запил и решил поведать истину окружающим. «С детства моей особой способностью было обращаться с алапардами, — рассказало корреспонденту газеты новообретённое Дитя Энкера. — Вам понадобится только один простой кайеттский…»

Я всегда хорошо понимал, что и кому понадобится. Неужели не сумею понять сейчас? Предложить что-то Нэйшу, поторговаться, как в старые добрые? Отболтаться, наконец, купить себе время, какого чёрта я должен бежать, пусть даже это остервенело нашёптывает грызун внутри?!

Раздражённо зашебуршал газетой, упустил пару листов, ругнулся вполголоса, нырнул за ними под стол — а когда распрямился, Рихард Нэйш сидел в кресле у противоположной стены. Облокотившись на подлокотник, пристроив подбородок на ладонь и задумчиво глядя куда-то мне внутрь, в самые потроха.

«Уй, ё!» — взвизгнула крыса внутри, визг ушёл вниз, свернулся пружиной и подкинул моё седалище в воздух этак на полметра. Листы выскочили из рук все до единого и веером разлетелись по полу. Приземлился я с хрустом.

— Да т-т-твою! Заикой меня хочешь сделать, да?! Или получаешь от этого удовольствие? Подкрадываясь к людям вот так? Так чего уж там, давай уже ори «Бу!» прямо над ухом и из темноты, не ограничивай себя! Или напрыгивай из тёмных углов — так я ещё и мочить штаны начну. Сколько ты там вообще сидел? И как долго ещё собирался?! Так, погоди, не отвечай. Не хочу знать.

Инстинкт нашёптывал, что лучше всего быть испуганным — и я изо всех сил был. Пока пытался уловить его настрой. И понять, чем закончилось с Опландом.

Видок у устранителя был дождливый — видно было даже в полутьме, куда он забрался. Сапоги заляпаны грязью, с плаща на пол сбегают струйки — и волосы тоже мокрые, так что кажутся потемнее, чем обычно. Ещё он был не в белом. От всего разом было как-то непривычно. Будто Рихард Нэйш решил сменить свою кожу и где-то до кучи забыл улыбочку — потому что в кои-то веки он не показывал на неё даже намёка.

«Клык» был очень серьёзен. Во всех смыслах убийственно, я бы сказал.

— Надеюсь, ты понимал, что делаешь, Лайл. Когда давал Тербенно информацию.

Я скрипнул спиной и вытащил себя из кресла. Подошёл к тлевшему по сырому времени камину. Отдаляя себя от «клыка» хотя бы на восемь шагов.

Наступало время для покаяния, и главное было — не пережать.

— Обычно я понимаю, что делаю — ну, за исключением моментов, когда пьян, сплю или пытаюсь общаться с тобой. Тербенно собирался тебя арестовать прямо в Академии. Насколько понимаю, от мортаха в таком случае мы бы вряд ли избавились, а? Куча дополнительных трупов, твоё возможное заключение — надумаешь сказать спасибо, я прямо здесь.

Расстояние не спасало — спиной устранительский взгляд ощущался ещё более тяжко. И исчезал тёплый камин, просились наружу старые воспоминания: сырые стены в потёках, цепкие пальцы на плече, «Вы же расскажете мне всё, что я хочу знать…»

И я частил. Чувствуя, как взмокает спина. Как ползёт по ней память о давней боли.

— Мне пришлось переключить Крысолова хоть на что-то. Кинуть что-то, во что он мог вцепиться. Не мог же я знать, что олух с дудочкой попрётся прямиком в поместье Опланда. Я полагал, у него времени не хватит — на него ж должны были там рухнуть все эти бумаги по поводу Академии. Так что надеялся, что у тебя-то времени будет достаточно.

Передёрнул плечами, стряхивая взгляд. Взгляд не стряхивался, хотя, пожалуй, теперь не так настойчиво втыкался между лопатками. Ладно, попробуем-ка подвести беседу к более важным вещам, чем мой предположительный трупец.

— Насколько понимаю, времени не хватило, и твой дружочек пока что жив.

В полутени обозначился намёк на утвердительный жест.

— Окопался в поместье? Затихарился? Подался в бега?

Последнее. Скверно. Лучше бы у Душителя оставались хоть какие-то да надежды на «просто сыграю бедную жертву под крылом у жёнушки, а служба Закона меня раз — и защитит от старого друга». Но он, видно, совершенно рационально оценил способности службы Закона. И способности старого друга.

— Стало быть, верная жёнушка с ним связалась. Пояснила насчёт Тербенно, а подлец сделал выводы и сиганул в вир.

— Это подтвердили рабочие его зверинца. Ходрик отбыл сразу же после разговора с женой. Не домой. Насколько я понял, — безрадостный смешок, — бедная супруга в смятении. Ведь он не сказал ей, куда направляется. И она думает обращаться к законникам.

Пять дополнительных гидр в наше болото. Вернее, в болото одного устранителя. Потому что у Крысолова имеется готовая версия о том, что угрожал Опланду как раз таки один Нэйш. По сути, при таком раскладе Нэйшу тоже надо было бы сигать в вир. И вопрос в таком случае — что он вообще делает тут. Явился собрать коллекцию бабочек в чемодан и чмокнуть Мел на прощание?

— Ожидаемо. Если жена только его не покрывает — он как раз и должен был свалить в какое-нибудь заранее приготовленное убежище на стороне. Не объясняясь с благоверной, которая может знать что-то лишнее. Хм. Вопрос — как добраться до убежища. В смысле, до того как…

«…Крысолов получит ордер на твой арест, чем он наверняка активно занимается» — фразочку лучше скормить голохвостому грызуну внутри. Пусть себе обжирается впрок, пока набрасываю на себя шкурку «настоящего сыщика». К слову, я её примерил по милости одного устранителя в поместье одного министра. Странно, до сих пор отлично сидит.

— Ещё сведения? В смысле, помимо того, что тебе хочется со мной сделать, я понимаю, там всё такое заманчивое, но давай отложим приятные описания на потом, а? Кажись, тебе не помешает какая-никакая поддержка. И вряд ли ты можешь вытащить второго бывшего законника из кармана.

Нэйш тихо хмыкнул, как бы говоря «Даже не сомневался». Я выдержал его взгляд с почти даже злорадным видом: ага, всегда знаю, что и кому предложить. Ты же мне это и говорил — съел, напарничек? Меня нельзя убить, нельзя пытать, я тебе нужен, нужен настолько, что, предположительно, ты здесь вообще только ради меня. Очень польщён, сейчас порадуюсь, вот только колика в боку утихнет да перестанет орать дурниной грызун, в предчувствии дурных вестей.

— Они нашли девушку. Катриа, из группы Рохка. Возле гостиницы.

— Когда?

— Вчера вечером. Я прибыл около шести, там уже были законники. Местных нельзя было толком расспросить, оставаясь незамеченным.

— Ожидаемо тоже.

Если Опланд — наш Душитель, а я в этом не сомневаюсь… Едва Крысолов шагнул за порог — жёнушка связалась с благоверным. «Ой, тут приходил законник, интересовался тобой, спрашивал о Нэйше» — и это переполнило чашу, а я не сомневаюсь, что Опланд подумывал насчёт бегства сразу же после встречи со старым знакомым в Академии. Ушёл через тайный ход или через вир, добрался до какого-то своего убежища. Убил последнюю жертву, сервировал законникам сюрприз на прощание. Может, надеялся, что старый друг Рихэн объявится там же, на месте находки тела? А кстати говоря…

— Кстати говоря, чего ты вообще хотел добиться, когда шатался по местам, где Душитель похищал людей? Помнится, мы с тобой встретились во время охоты за пьяной свиночкой — ещё невеста тогда пропала, а ты врал насчёт «у меня тут поход за бабочками». Я так понимаю, эти твои походы за бабочками по местам похищений были не в первый раз.

— Не думаю, что меня заметили местные, если ты об этом.

— Да-а-а, ты у нас тот ещё невидимка. Белый костюмчик, Дар Щита, манера ломать кости местным… Но я так-то и не об этом. Чего ты хотел достичь? Взять его, когда будет подкладывать тела? Проследить пути, которыми ходит?

— Для начала обнаружить хоть одно тело раньше законников. Или местных.

Шишка на лбу уже сошла, спасибо мази Аманды. А биться о стол второй раз я пока что не планировал. Да и «клык» наверняка сам понимает — во что мог вляпаться, если б его ещё и увидели над телом. Лучше уставиться законническим взглядом: что ты там думал отследить по телу?

— Способ убийства, Лайл. Думал, ты понял.

Из клетки Сквора доносилось тревожное поскрёбывание и постукивание. Похоже на звук ручки из Мастерграда. Или пишмашинки из Пустошей. Не суть важно — чем фиксировать ведение допроса, а? Совсем малость воображения — шагнуть через полтора десятка лет и превратить зал бывшей таверны в старую допросную с пошарпанными стенами. Взять нужный тон для опроса свидетеля:

— Когда вы работали вместе с Опландом… Ты говорил, смерти животных приписывались естественным причинам. Сначала. Пока он тебе не показал.

Свидетель был не самым приятным в Кайетте парнем. И не то чтобы горел желанием сотрудничать со следствием. Так что следовало сперва делиться своими догадками:

— Я-то думал, какое-то зелье или артефакт. Но с той игольчатой волчицей, на которой всё закончилось…

— Она была в полном сознании. Не под контролем.

Так и запишем: мы по самую маковку в известной субстанции. Поскольку ни черта не знаем про Опланда и его методы работы. Например, как он удерживал животных, чтобы их пытать. Потому что игольчатник вообще-то не будет ждать, пока ты начнёшь его резать на кусочки. Когда он в сознании и не под контролем.

И как он лишал их голоса, чтобы они не вопили на всю округу. Когда пытал. И чем он пытал остальных, пока не решил пойти в открытую и взял ножичек, чтобы показать Нэйшу свою натуру. И каким образом убивал так, чтобы это выглядело естественно. И почему о последней жертве, этой самой Катриа, свидетели сказали, что она якобы ушла сама.

— А выяснять ты тогда ничего не стал, потому что покинул группу и вообще, думал, что Опланд после твоей обработки уже не встанет. Что ты ему там позажимал? Ладно, не отвечай, давай насчёт жертв. Крысолов говорит о следах пыток и исцеляющих зельях на телах. Газеты все вопят об удушениях. Только вот…

Нет ничего легче, чем подделать это самое удушение. Особенно пока жертва только что умерла или в агонии. Экспертные проявилки при Корпусе всегда были не лучшего качества, тела не всегда сразу обнаруживают, эксперты бывают теми ещё раздолбаями, и не полезет же кто-нибудь в полное исследование явственно задушенной жертвы?

Кроме одного моего знакомого, видимо. Который, вот удача, свободное время посвящает разделыванию и исследованию мёртвых тел. Бестий, конечно, но разницы…

— …стало быть, Душитель может быть и вовсе и не Душителем. Но совершенно точно — Попрыгунчик. У него поместье в Ракканте, а зверинец в Тильвии, так? А орудовал он в Вейгорде. И вряд ли ходил через виры-международки.

Вир болотный. Заросший, с водными чертями и мутноватой водичкой — в моей бедной головушке. Горевестник долбит изнутри по клетке, будто собирается настрочить роман на пару томов. Дождь лупит в окна не с меньшим ожесточением. И когда я успел присесть на корточки? Газетные листы под пальцами — подбираю и перекладываю. А Нэйшу больше не нужно бить по больным точкам. Он теперь умеет делать иначе.

Подкидывая вот такие задачки, от которых зубы сводит.

— Ч-чёрт же…, а у него точно Дар Воды? Он на твоих глазах применял магию в старые деньки? Печать настоящая? А то, знаешь ли, есть мастера, которые могут достоверную фальшивку на ладонь так нанес…

— Применял несколько раз. Однако пользовался магией с неохотой. Он не был мощным магом. Или умелым магом. Если сравнивать уровень… я бы поставил на Олкеста, если ты понимаешь, о чём я.

Часика четыре назад бедолага Янист отключился из-за того, что поддерживал простейший «водный купол». Аманда цокала языком, вливала в болезного зелья и бормотала на языке нойя что-то нехорошее про пребывание в Алчнодоле.

— Мог притворяться? Скрывать свой реальный уровень, я имею в виду? — Нэйш в тени пожал плечами. Время было надавить малость на свидетеля. — Ладно, а что ты вообще можешь рассказать о друге и товарище?

Подобрал последний лист, а потому не увидел, как на меня посмотрели из тени. Распрямился, плюхнул собранные листы поверх стопки и припечатал:

— Потому что, видишь ли, ты — наша лучшая зацепка. Раз уж он когда-то проникся тобой до такой степени, что решил поделиться своими маньячными шнырками в черепушке. Так что поднапряги память. Он что-то говорил о прошлом? О старых знакомых? Родичах? Не могли же вы обсуждать сплошь слабые точки, коллекции и кишки раккантских гарпий?!

— А ты, Лайл? Часто делился прошлым с новыми друзьями? Может быть, на Рифах? Или в Гильдии? Или в тех организациях, куда Гильдия тебя направляла?

— О, ты сейчас попытался нас сравнить? Нет уж, я так-то по сравнению с тобой — открытая книга — читай не хочу…

— Действительно. Каждая глава — сплошь правда. М?

Туше. Уж я-то, само собой, заводил в своих крысиных бегах прорву новых друзей. Некоторые знали насчёт Рифов. Некоторые — насчёт законнического прошлого. Правды в рассказанном было примерно как в статьях «Чистой воды». В жёлтых, смятых страницах, которые я пристроил поверх стопки.

Когда за плечами такое… не слишком-то хочется рассказывать — чем был. Возвращаться к неприкрашенному прошлому, воняющему помойкой. Или хуже того — свежей кровушкой.

Понятия не имею, что там в прошлом у Нэйша, но я же видел его на Рифах. Не совсем тот тип, который будет делиться своей биографией даже с внезапным приятелем. Тем более с тем, который ему подражает.

— Ходрик обмолвился пару раз о приюте при храме Воды. Говорил, там учили подзатыльниками. Но не назвал даже страны. Ещё он упоминал о своём брате. Но каждый раз обрывал тему. И не называл имени.

И уж конечно, Нэйш дружка не расспрашивал. Воплощённая деликатность, кто бы мог подумать.

— Боженьки, вы с ним и впрямь созданы друг для друга, — выдохнул я сквозь прижатые ладони к лицу. Конечно же, Нэйш не уточнял и не расспрашивал, он же у нас воплощённая деликатность, когда не надо. — Ладно… попытайся хоть что-то вспомнить, а то, может, ты не заметил, у нас маленький недобор сведений. Говоря проще — мы не знаем ни шнырка. Даже у Крысолова есть хотя бы имена жертв и отчёты экспертов.

У меня же — только устранитель, жаждущий крови… пока что не моей. И того вот-вот арестуют, если Тербенно подсуетится. И какого вира там так разошёлся Сквор в клетке? Орех ему хочется, что ли? Тревожные трели, ничего определённого, вот, яснее… «Чистые воды. Чистые воды». Выведем всех на чистую воду, ага, как же, друг ты мой горевестник. Если до этого и без того раздражённый напарник не утопит в этих самых водах то, что было мной.

— Пока что, с учётом всего, я бы предположил сообщника. Или даже нескольких. Может, его кто-то прикрывает. Может, за ним вообще кто-то стоит. Одним словом, если он решил совсем кануть в вир или отсидеться в каком-то убежище надолго…

— Едва ли.

«Чистые воды. Чистые воды», — твердит горевестник как заведённый. Его подруга вторит тихим хныканьем из-за соседней клетки. И сереет дождливый сумрак за окном, и крыса извивается в подвздошине.

Разговор начистоту с Рихардом Нэйшем — не то, о чём я когда-либо мечтал.

— Ходрик зашёл слишком далеко, чтобы привлечь моё внимание. Он убил предыдущую жертву напоказ. Хотел показать, что он свободен. Для охоты.

Пауза толкнула в грудь ледяной волной — обжигающей, плотной, будто я использовал Печать. Устранитель же говорил, что за ним Опланд не придёт. Потому что он «не тот тип убийц».

Потому что Нэйш же сам с ним говорил о слабых точках.

А самая очевидная слабая точка любого тела — это же сердце.

Вслед за этим меня пришибло прозрением не хуже, чем горевестника. Я осознал, почему Рихард Нэйш сейчас ещё в питомнике. Только не смог предугадать следующую фразу.

— Присмотри за ней. Если у меня не будет возможности.

Нэйш теперь не смотрел на меня — интересовался чем-то за дождливым окном, за что я был ему душевно признателен. Мне не так уж нравится демонстрировать кому ни попадя приотвисшую челюсть. Это вообще-то в моём понимании крайне интимный жест, который я стараюсь подавлять с детства, со времён, когда суровый отец мой наставлял: «Дупло задрай — шнырок залезет» — с тех пор я храню челюсть ради крайних ситуаций.

Такие, как, например, приговор на Рифы сроком в двадцать лет. Или Рихард Нэйш, способный о ком-то проявлять заботу.

Ладно, на минуточку предположим, что он считает себя малость ответственным за Душителя как за «незаконченное дело», а ещё он же всех приводит живыми, нет? И, вроде как, с Гриз у них особые отношения — так что ладно, это логично… помимо того, что устранитель только что попросил меня… приказал мне? В общем, вроде как, передоверил это мне.

Я не доверил бы себе за кошкой присматривать — не то что за жизнью Гриз Арделл. За дохлой кошкой. В сейфе. И с охраной из двенадцати злых алапардов.

Я даже не знаю — что на это можно ответить. И нужно ли отвечать.

Нэйш считал, что не нужно — едва я попробовал что-то вякнуть, на меня цыкнули. После второго «шшш» заткнулись даже горевестники в клетках. Принялись вслушиваться во что-то за дождём. Вместе с устранителем, который обратился в силуэтный портрет из книжки — чёрный чеканный профиль на фоне серого окна.

Я вслушался тоже, но без толку. Дождь лупил и шуршал, где-то в отдалении плескалась вода — и всё это чуть пробивалось из-за стен и отдалённой песни питомника. Для песни, правда, было поздновато и сыровато — зверушки начинали петь по вечерам или в полночь. Но кто там бестий знает.

Часы на стене отмеряли хмурое «так-так-так». Наверху послышалась какая-то возня и что-то грохнулось. Сквор и его подруга отмерли и затеяли тихую возню под чехлами — вышагивали, царапались, ворковали. А устранитель так и сидел, уставившись не пойми куда за окно. Стараясь различить неведомо что.

— Что за? — решился я спросить шёпотом, когда пауза затянулась до степени болезненной.

— Река, — устранитель медленно повёл длинным пальцем куда-то туда, где был изгиб колена старой Тикты, а заодно и вход в запретную часть питомника. — Что-то с водой. Ты разве не слышишь?

Я напряг уши так, что через них едва не полился мозг — но сквозь дождь прорывался только невнятный шум. Ветер? Плеск? И какого вира эти твари в питомнике так орут? Их успокоить — никакого варга не… а-а-а-а, черти водные.

— Там же Гриз. Ушла в питомник час назад.

Устранитель оказался у двери, когда я ещё и договорить-то не успел. У меня времени хватило только на то, чтобы вскочить. Наверху загрохотала дверь, и голос Кани выразительно проорал: «Что за дичь тут творится?!»

Мне тоже было интересно — что за дичь творится. В особенности — что за дичь творится с одним устранителем. Который, распахнув дверь и сунувшись на улицу, тут же туда соваться и передумал. Медленно сдал назад, будто намереваясь пропустить кого-то внутрь. Как выяснилось минуту спустя — хромающего, недовольного и грязного алапарда.

Вот только смотрел Нэйш не на Морвила, а на кого-то в пелене дождя. Кого-то далёкого, если судить по тому, что появляться эти кто-то не торопились. Не торопились настолько, что у устранителя хватило времени вернуться к своему месту, скинуть и повесить плащ и устроиться в кресле заново, неторопливо и обстоятельно. С невозмутимым и малость заинтересованным видом того, кто чего-то ждал-ждал, а оно эва как явилось.

Когда я раздулся от любопытства вдвое — дверь наконец-то хлопнула опять.

— Хорошо, что ты здесь, Рихард, — устало сказала с порога Арделл. — С тобой хотят поговорить.

За ней в общий зал шагнул тощий тип в капюшоне.

И всё стало чертовски занимательно.

АСКАНИЯ ТРИВИРИ

Я сижу в бывшем общем зале трактира «Ковчежец» и пытаюсь делать то, к чему отчаянно не приспособлена. Прикинуться незаметной. Для этого дела я забилась в самый угол просиженного дивана, завернулась в лоскутный плед и прикрылась подушкой. Пожалейте бедную уставшую сиротинушку, недавно оправившуюся от тяжкого ранения!

Не отсвечивать получается худо. Ноги высовываются из-под пледа под какими-то дикими углами, я их подбираю, а они снова лезут на всеобщее обозрение. На одной розовый тапок, на второй — чёрный и дырявый носок. Ещё у меня никак не получается прятать нос и любопытство на физиономии. Да и вообще, основной ущерб уже нанесён. В смысле, когда спотыкаешься на лестнице и проезжаешь половину пути, бумкая по ступенькам задом, с воплем «Разлюби ж меня три мантикоры!» — поневоле становишься заметной, да?

Тут уж я точно не виновата. В смысле, любой бы вскочил, когда такое творится. Вообще, сплю я крепко, особенно под дождь, а тут ещё мы клетки укрывали до темноты, так что мне хотелось только обниматься с подушкой и видеть сны про симпатичных законников. Но тут во сне у меня закололо Печать, и я поджарила симпатичного законника, в смысле, подушку. Совсем чуть-чуть, но палёным завоняло, я проснулась, а вдали что-то плещет нехорошим образом. Я бы так сказала — жутким образом. И ещё начали орать звери. Правда, Уна ныла, что ничего такого не слышит и вообще, хватит её пугать, у неё голова болит. В общем, я подорвалась и понеслась проверять — пока там без меня всё интересненькое не случилось. И неслась так громко, что разбудила ещё Аманду.

Она тоже здесь, — сидит и деликатно поправляет даматский халатик в фениксах, дивной красотищи. И я прямо слышу, как лопается от любопытства. Потому что посмотреть, прямо скажем, есть на что.

Самое интересное — это высоченный тип в капюшоне, от которого веет тайнами. От типа и от мокрого серого капюшона тоже. Под капюшоном ничего не видать, но типу чего-то надо от Нэйша.

Эта новость вызывает почему-то у Нэйша повышенно хорошее настроение, какое у него бывает, когда пора кого-то грохнуть. Он, в общем, всю Луну Стрелка примерно вот такой предвкушательно-приятный, только теперь ещё слегка непросохший и не в белом. И чего-то ещё при нём тоже нету, но чего — я так и не могу сообразить, дарт и улыбочка-то на месте.

Лайл Гроски из дежурного кресла возле Чаши пялится на Нэйша так, будто тот ему врезал по больным точкам. Сто семнадцать раз. Топором. Что они тут делали до нашего прихода, а?! Грозная Женщина Гриз в любом случая не одобряет. Тоже вся мокрая и встревоженная, а ещё рассказывает разное поразительное. Про какого-то водного мага, который пришёл из вира и совсем сбрендил, и попытался нам устроить потоп, а потом взял да и сбежал. А Гриз, значит, спас доблестный член ордена Тающих. Тыщу шнырков мне в дышло — опять всё интересное проспала!

Морвил распластался у камина, вылизывается и по временам глухо ворчит. Тоже не одобряет. Всё вот это собрание и меня в особенности. Потому что на мои ноги Гриз поглядывает особенно грозно.

— Сейчас опасность миновала, Мел осталась с животными. С утра посмотрим, какой там ущерб, и пройдём по следу. Кани, Аманда, вам лучше бы отдохнуть.

— Девушка может остаться, — первое, что раздаётся из-под капюшона. Голос будто смазанный и жутко таинственный. — Она свидетель. Присутствовала в лечебнице.

Тут мне жутко хочется рвануть наверх и дообниматься с подушкой, потому что речь о лечебнице Трогири и уж наверняка о телохранителе, который умеет бить по больным точкам. А у меня вроде как соглашение с Нэйшем насчёт всего вот этого.

Ноги тут же вылезают из-под пледа в знак протеста. Аманда пересаживается поближе, кутает меня и ноги в дополнительную накидку и воркует в том смысле, что бедная девочка ещё не оправилась, а вы её допрашивать хотите, ай-яй-яй, я её вам так не оставлю.

Бедная девочка старается несчастно шмыгать носом из пледа. И не хрипеть в жарких объятиях нойя.

— Речь лишь о нескольких вопросах, — уточняет Таинственный Незнакомец. — И госпожа Арделл сама настояла на разговоре в присутствии группы.

Госпожа Арделл и её алапард издают «гррр» и смотрят на Нэйша. Как на островок логики и рациональности. Какое заблуждение!

Нэйш ухмыляется и заверяет, что у него никаких проблем с аудиторией. После чего предлагает дождаться Мел и разбудить Яниста. Потому что вдруг их каким-то боком тоже касается предмет обсуждения.

Какое-то время я даже не понимаю, кто хочет сожрать Нэйша сильнее: мой папенька, Гриз или всё-таки тип в капюшоне.

Гриз оправляется первой и говорит, что Мел — с животными, а Яниста она будить не станет.

— Как знаете, — отзывается Нэйш добродушно, — в любом случае, у меня нет секретов от группы. Мы же здесь практически семья.

Остальные каким-то чудом выдерживают с серьёзными минами, только начинают пристально смотреть в разные стороны. Я выдержать не могу и перхаю в глубинах пледа и накидки, попутно тихо подвывая от восторга момента.

Аманда немедленно начинает гладить меня по плечам и предлагать настоечки.

— Ай-яй, бедная детка очень сильно больна…

Действительно, для полного цирка не хватает Мел (чтоб метала в Нэйша ножи) и Яниста (чтоб метал взгляды, полные тревоги и праведного гнева). А так-то у нас тут прямо Эрнсау в его лучшие дни.

Тающий это начинает понимать, потому что решает сперва разделаться со мной. Представляется («Брат Имхлейн, мой Орден имеет полномочия от Белой Башни») и сходу спрашивает — как там и чего было в психлечебке Трогири.

Я блею, что у меня в голове вава, и я не помню. Только помню, как какой-то дяденька мне сделал бо-бо. А как — не помню. Боя не видела. Ничего не слышала. Пожалейте бедного, больного ребёнка.

— Ай, яй, несчастная крошка, такие страдания, — помогает мне Аманда, вот-вот — и затащит меня на колени. — Ай-яй, будьте с ней помягче, ей так трудно вспоминать.

Похоже, этот Имхлейн не ловится, потому что мастерски задаёт наводящие вопросы. Куда ударил? Где была боль? Совсем ничего не видели? И когда крикнули про кочергу?

Откуда он вообще знает про кочергу. Смотрю на очень заинтересованный профиль Нэйша. И уверяю, что вообще не помню — чего я там орала. Чего, говорите, орала?! Ой, срам какой, я девочка приличная. Сказать такое, да незнакомому мужчине, да на акантанте…

Тут я вспоминаю, с каким воплем ехала по ступенькам. И скисаю от очевидного.

Из-под капюшона прямо сочится знание того, что я вру как белый лис.

Отбиться кое-как удаётся, но потом Тающий переключается на Аманду и спрашивает о характере моих травм и о том, как это меня удалось исцелить. Нойя съезжает на тайные знания, полученные в Закрытых городах. И на особые зелья. Кажись, Тающий не сильно удивляется, когда выясняются её знания о магических блокадах.

Потому что и нойя, и Тающий, и я — все тут понимают, что только зельями такую блокаду не снять.

У меня тут же начинает зудеть плечо, в которое Нэйш саданул дартом. Стараюсь незаметно почесать, хотя там теперь только маленький белый шрамик, почти незаметный.

Мы увязаем всё глубже. Дальше идут вопросы к Гриз. Она видела того телохранителя? В каком он был состоянии? Ранен ножом, да? И другие травмы. Как от рукопашного боя. Гриз лгать не умеет и не пытается. Но отвечает только: да, нет, не знаю. И сверлит глазами Нэйша и Тающего, поочерёдно.

Устранитель вытянулся в кресле с лицом того, кто созерцает в театре пьесу своей мечты. В которой много-много бабочек. И после пьесы ему дадут запрепарировать их всех.

Только сперва позволят блеснуть на сцене в бенефисе.

— Господин Нэйш…

— Мне нужно произносить присягу? Или сойдёмся на зельях истины?

— Мы не на суде, господин Нэйш.

— О. Прошу прощения. Может быть, моя информация неверна. Мне-то казалось, Орден Тающих совмещает следственные и судейские функции с… — ладонь выписывает изящное «фьюить». — …хм, карающими. Нет? Возможно, просто слухи о пытках и ментальной вивисекции…

Мне остро хочется кукурузы. Сухих зёрнышек, обжаренных на сковороде, — чтобы хлопали и превращались в маленькие облачка со сладким вкусом. Рот наполняется слюной — так и тянет посолить всё это и кидать в рот под зрелище.

— …но в таком случае откуда, к примеру, у вас такие сведения об этом несчастном телохранителе Трогири. Если только он сам не открыл вам всё в деталях, а я сомневаюсь, учитывая его подготовку. Разве это не насильственное исторжение памяти, к которому, по некоторым источникам, в вашем Ордене обращаются регулярно? Очень болезненный процесс, разве нет. Насильственный… сопровождаемый необратимыми повреждениями мозга…

Смотрит он при этом на Гриз, на лицо которой с каждым словом падает тень. Лампы выкручены на полную, и тени в помещении очень даже заметны (и тряпки, и ноги, и неубранные газеты, и всё вообще). Гриз глядит под капюшон Тающего. Куда-то туда, где явно есть лицо.

Почему-то кажется, что выражение этого лица — как будто в него только что ударили.

— …и заканчивается смертью. Какой ужас, правда. Никому не захочется пережить такое. Но если я прав — у нас ещё одно затруднение. Понимаете, брат Имхлейн, в таком случае ваш основной свидетель мёртв. Зато у вас уже есть все нужные сведения, а ваши вопросы не имеют особого смысла. Но, может статься, я ошибаюсь. Так?

— Нет, господин Нэйш. Не ошибаетесь.

Тишина сгущается и начинает тихонько позванивать в комнате. Даже дождь старается не постукивать по стёклам. А горевестники замирают под своими чехлами.

— Телохранитель Трогири был из Жалящих. Он получил, что ему причиталось.

— Не все здесь знают, кто такие Жалящие, — уточняет Гриз тихо. Только вот Морвил бросил вылизываться и напрягся как струна. — И отчего они заслуживают смерти.

— Ваш устранитель мог бы это пояснить. У него поразительно верные источники.

— Просто повезло в своё время встретиться со знающими людьми, — скалится устранитель. — Я всё-таки не обладаю всей полнотой информации. И наконец, мне же тоже интересно. Правда ли то, что я слышал.

Брат Имхлейн молчит сколько-то секунд. Колебание между не говорить ничего и сказать мало. Выбирает второе, потому что начинает рассказывать.

Развесёлую сказочку о чокнутой секте убийц. Основанной пять десятилетий назад убийцей по имени Цзаар. Убийца этот здорово поехал мозгом на теме того, что магия Камня порабощает человека, а всякая Печать есть ложь, поскольку непоправимо ограничивает способности. И вообще, если ты владеешь магией — ты слабак, каких свет не видывал, истинный Провожатый способен отправить человека к Властелину Пустошей без всякой там Печати.

— В поисках знаний он объехал Дамату и Закрытые Города, — говорит Таинственный Тающий, и от дремотного голоса и изобилия накидок я начинаю плавать в сонном тумане. Из тумана выступают длинные белые пальцы — переворачивают старый манускрипт. — Он собрал по крупицам знания. Опасные знания. Забытые. О потоках магии в теле человека. И о том, как их можно перекрыть. Собрав их и преобразовав, Цзаар создал своё учение о магических блокадах. О том, как без магии уничтожить противника. Поскольку…

«…у всех есть слабые точки», — договаривает, ещё нестарый мужчина в белом, и мне знакома его улыбка, а его слушают почему-то дети, среди каких-то стылых пещер…

Дети в белом, с бритыми головами и пустыми лицами учатся бить друг друга короткими движениями — будто жалят. А туманный голос звучит и звучит откуда-то. Белые Скорпионы — так они назывались, говорит он. Белое Братство. Жалящие. Дети Провожатых. Цзаар обрабатывал детей и подростков — от семи лет до четырнадцати. Сначала набирал сам, а потом уже его подручные. Его ученики или тем, кому он попросту платил — собирали детей по всей Кайетте. Бродяжек, кому некуда было пойти. Сирот, которые охотно пойдут куда угодно за куском хлеба. «Пустых элементов», от которых отвернулся каждый, в том числе их родители. Обозлённых беглецов, обиженных юнцов, затравленных и не умеющих пользоваться как следует Даром неудачников из прихрамовых школ — их выслеживали по всей Кайетте и приводили к Учителю Цзаару, который промывал им мозги своей философией.

А после превращал в отточенное, холодное оружие. Слепящего белого цвета. Изнутри и снаружи. Потому что смерть бела — и они превращались в смерть, теряли способность плакать и смеяться и знали только одно: чистоту, белизну и вечное равновесие, потому что настоящий клинок должен быть как следует сбалансирован…

Лезвие, лежащее на детской ладони, не подрагивает — застыло в балансе. И вот летит… летит сквозь туман… прямо в древесный ствол, под мерный голос. Они тренировались метать ножи, и у них было иное оружие — обычно восточное, древнее, метательное. Они не признавали магии и отказывались от неё — и неведомо как, но это отречение давало им силу и скорость. Они признавали артефакты и особенно часто использовали щитовые и сигнальные. Они пользовались иглами, ядами, духовыми трубками и мастерски владели ловушками. У них были эликсиры для усиления и убыстрения, беспамятности, нечувствительности к боли, к холоду и ко всему остальному. Они носили белое, но не всегда — лишь когда нужно было скрыться в снегах севера. Они обитали в горах и пещерах, откуда выходили в снежные и дождливые ночи — и спускались к людскому жилью. Они говорили на наречии жрецов, потому что и были жрецами — белыми жрецами смерти, её маленькими Провожатыми.

Мальчики с пустыми лицами, от которых веет утробной жутью даже через сон, через туман памяти…

…и они спускались к людскому жилью, чтобы взять, что им нужно. У тех, у кого они захотят. Они охотились на зверей и на людей — равно. Брали еду, деньги и драгоценности, ингредиенты для зелий. Перемещались пешком, вплавь, через неохраняемые виры. Останавливали путников и грузы. Входили в храмы — и с ними рядом, бок о бок, шёл страх. И шли смерти.

Они убивали тех, кто им препятствовал, и свидетелей, и намеченных жертв за деньги — тоже. Гильдия Чистых Рук и прочие организации, использующие опасных наёмников со стороны, знали о них и прибегали к их помощи. Чтобы проникнуть туда, где другой не пройдёт. И убить тех, с которыми это просто так бы не прошло. Потому что эти мальчики очень хорошо умели убивать, очень…

В тумане плавает мой задыхающийся вскрик, мелькают глаза, за которыми — белый саван смерти. Схватка двух молний среди комнаты, полной звёзд. Голос Имхлейна истаивает в шёпот: убивать они могли уже после годового обучения, однако полностью обученными считались, когда учитель Цзаар допускал их до испытания охотой. А для испытания похищались люди — путники, или отдыхающие из трактиров, или дети из прихрамовых школ, или кто-то из местных селений.

Пройти испытание значило — отнять жизнь.

Опять подкрадываются снега — рыхлые, пухлые. Кто-то бежит в них, оскальзываясь, хныкая, ударяясь о выбеленные зимой стволы. Спасаясь от бесшумной поступи смерти. Белой, безоружной смерти, только разве можно быть безоружным в лесу, где из стволов торчат ножи…

Белые снега рождают фигуру, белые пальцы выдёргивают из белого ствола блеснувший клинок. Вскрик, белое лицо жертвы — и яркое алое пятно на снегу.

Расползается во все стороны весенними ручейками, капли раскатываются по снегу, будто развесёлые бусики. Тишина, белое безмолвие — и даже горевестники не кричат, дождь не бьётся в окна, пока я тону в тяжёлом тумане прошлого…

И весь мир бел. Только ползёт, разрастаясь, кровавое пятно. Пульсируя, будто опухоль.

— Братство ширилось быстро, особенно в первые два десятилетия. Наиболее верные ученики Цзаара становились главами ответвлений и сами начинали обучать. Зараза Жалящих расползлась по телу Кайетты. И Кайетта попросила помощи.

…тогда за Жалящими явились те, кто должен иссекать опухоли и оберегать от угроз. Их древний Орден, облечённый властью от Акантора. Имеющий давний договор с Кормчей. Тающие пришли и взялись за очищение от скверны Белого Братства.

И то, что они увидели в убежищах Жалящих, изумило даже их, — привыкших видеть смерть и встречать чудовищ лицом.

Сокровищницы в тайных пещерах, сокровищницы — и алтари, залитые кровью, и тела на некоторых из них — ещё тёплые. Безумие Цзаара распространялось, и в гордыне своей он добрался до изгнанников из Мастерграда — Мастеров-предателей, одержимых идеями владычества ещё со времён Войны Артефактов. Те снабдили его своими произведениями — артефактами, которым требовалась кровавая жатва. Теперь Жалящие не просто приходили из ночей ради ценностей или выполнения заказов — они забирали людей, чтобы выкармливать чудовищные артефакты на алтарях…

— Вы могли их видеть. Артефакт такого типа был обнаружен вами на территории бывшего Шеннетена, в лаборатории, в бывшем трюфельном хранилище.

Туман вокруг меня опадает. Трясу головой, таращу глаза. Имхлейн обращается к Лайлу Гроски, который задумчиво трёт подбородок. И бормочет что-то невнятное насчёт Шеннета Хромца и каких-то там веретенщиков.

Видок у папеньки полупроснувшийся. А у Аманды — зачарованный, будто она хочет и дальше оставаться в тумане страшных рассказов.

Более или менее прилично выглядят Гриз и Нэйш. Гриз хмурится, глядя на Тающего. Нэйш слушает с выражением «На-а-а-адо же, познавательно-то как».

— Много раз моё братство уничтожало общины Жалящих, — продолжает Имхлейн. — И временами нам удавалось очистить от них Кайетту почти до конца. Они пропадали на годы — и самая память о них истаивала. Но потом они возрождались вновь. Иные общины. В других местах. Чтобы возродить учение достаточно было одного из уцелевших и полностью обученных учеников. Но что хуже — Цзаар раз за разом уходил от нас. Его ученики и его артефакты каждый раз давали ему бежать. Но четырнадцать лет назад в Заброшье, в пещерах Скорпионьих гор…

По лицу Нэйша не понять ничего. Гриз смотрит на Тающего горящим взглядом. У Лайла Гроски отстранённо-хищный видок того, кто что-то вспомнил. Или напал на след.

— …мы смогли отыскать и уничтожить их основную базу. В бою погибли наиболее обученные ученики Цзаара. И наконец он сам. После этого в мире остались лишь единицы Жалящих. И всё же наша миссия не закончена. Покуда жив последний.

Странно это всё. То есть и страшно тоже, у меня мурашки стадами носятся по всем местам. Но вот про это самое Заброшье — как-то странно и коротко, будто обрубил. Не стал погружать опять в этот свой туманно-таинственный рассказ. То ли не захотел, то ли притомился малость.

Но закончил всё равно эффектно. Зловеще до чёртиков — «Покуда жив последний» отдаётся и звучит, звучит, дрожит в воздухе, кажись, даже из клетки горевестников доносится.

У Нэйша такой вид, будто он того и гляди аплодировать начнёт.

— Очень занимательно. Значит, этот телохранитель Трогири мог быть последним, я верно понял? Или иметь какую-то связь к последней… м-м-м… общине.

— Эта нить отсечена. И сейчас мы не о телохранителе Трогири.

Тающий очень, очень терпелив. Серокапюшонный, с голосом негромким и хрипловатым, зато тяжёлым, как гранитный валун. Всем своим невидимым лицом показывает: нипочём мне твои уловки. Можешь дальше расслабленно откидываться в кресле, от допроса тебе не сбежать.

— Вы владеете техникой Жалящих.

— Не слишком хорошо.

— Достаточно, чтобы на равных драться с полностью обученным мастером.

— Если вы выпотрошили мозг телохранителя, то видели, что я чуть не проиграл.

— Кроме того, были равны ему в скорости.

— Чтобы убивать алапардов обычно требуется… кое-какая реакция.

— И вы ею обладаете.

— К счастью. Высокие способности, хорошие тренировки. Знаете, как говорят — если к чему-то есть талант, это нужно развивать. Верно?

— Вы развили талант настолько, чтобы противостоять такому бойцу.

— Плюс совсем небольшая толика везения — бой с плохо обученным противником.

Я будто опять в той комнате, где с каждой стеночки сияют маленькие звёзды-бриллианты. И вокруг будто и нет стульев, старых кресел, карт, кружек с недопитым чаем, разбросанных орехов, вязания, тряпок, газет, книг, амулетов, букетов, пузырьков. Всего этого барахла, которое любовно копится в общей встрясочной во время советов, дежурств и просто посиделок, а потом разгребается мамочкой Йоллы, а то и орущей Фрезой, уверяющей, что её пираты спьяну такого бардака не наводили. И вокруг — не серое утро, подсвеченное лампами на мантикоровой желчи, а мрак, и во мраке мечутся, примериваясь, чтобы схлестнуться, две фигуры…

Серая и белая.

— Кто обучал вас? Где и когда вы овладели этой техникой в такой мере?

— Хм-м-м, три вопроса. Где, когда, кто. Я могу сам выбрать, с чего начать?

Нэйш слегка подтягивается в кресле. Теряет часть расслабленности, зато приобретает вспоминательность всей своей фигурой. И начинает дурить присутствующим голову. С чувством, с толком, с придыханием и тщательно выверенными жестами и интонациями.

— Пожалуй, в первый раз я натолкнулся на учение о блокадах и слабых точках в восемьдесят восьмом. Мне тогда было двадцать пять, и я был вынужден путешествовать… в силу рода занятий… по достаточно опасным местам. Закрытые Города, можете себе представить. Так вот, хотя защита, в силу моего Дара, — говорящий взмах ладонью со Знаком Щита, — для меня проблемой не была… Скажем так, меня интересовали тактики ответа на атаку. Любопытство, молодость, жажда познаний… наконец, мальчики же всегда мальчики, а? Запретное искусство боя — это интересно.

Он полуулыбается — добродушно и невозмутимо, с затуманенными от воспоминаний глазами.

— Случайное знакомство в трущобах. Старый сумасшедший продавал древние брошюры на акантанте. К счастью, я с детства хорошо владею языком жрецов. Моя маменька, да упокоится она в Вире Вечности, была на редкость благопристойной женщиной. И изо всех сил старалась, чтобы я понимал все священные книги и мог поддержать достойную беседу со жреческим сословием.

Вокруг Нэйша распространяется сияние благодетели. Он переживает скорбную минутку, поджав губы (иначе не скрыть вечные следы от улыбочки). И явно с трудом удерживается, чтобы не смахнуть слезинку — но нет, блюдёт меру всё-таки, только голосом подрагивает на моменте с маменькой.

— Брошюры оказались довольно занимательными, хотя в них и не хватало дюжины страниц. Двенадцатого века трактат «Мудрость магических токов и распределения энергий» неизвестного автора и «О слабых точках», начала пятнадцатого — некого Ишкан-урра. К слову, они ещё у меня, я перечитываю иногда. Хотите ознакомиться? Если вы не знали, что такие сочинения существуют…

— Я знаю об этих текстах.

Знает он что-то неприятное. А Аманда что-то приятное знает, потому что мурлычет, едва разжимая губы: «На-а-адо же, я-то думала, их можно достать только более… интересными способами».

— Однако извлечь практику из теории оказалось достаточно сложно. Я, конечно, попытался провести несколько экспериментов, когда приходилось работать с крайне неприятными типами. Но результаты были скромными. Я был заинтригован и хотел узнать больше. Однако вы сами сказали, что база Жалящих была уничтожена. Да и в любом случае, я никак не подходил им по возрасту.

Он не смотрит на Лайла Гроски. А Лайл Гроски смотрит. С выражением того, кто внезапно открыл в своём напарнике талант оперного певца, ну или балетного танцора, я не знаю. Сейчас пойдёт, сопрёт у Изы из-под окна миллион белых роз — и начнёт рукоплескать и закидывать ими Нэйша.

Чтобы прям по морде миллионом шипастых стеблей.

— Словом, я попытался найти о Жалящих и их учении что-нибудь более предметное. Преимущественно через Гильдию Чистых Рук и других посредников, которые имели с ними дело. И внезапно на меня сам вышел человек, который согласился меня учить. Он называл себя брат Лунь или брат Хезз. Описание… У Жалящих с этим вообще некие проблемы, не так ли. Если разве что попробовать…

Тянется за сумкой, вынимает блокнот и карандаш. Весь образцово-показательный и готовый к сотрудничеству.

В почти горячей тишине — только шорох грифеля да тиканье часов. Другие звуки остались где-то за туманом. Даже дыхание.

— Пожалуй, ему было примерно около тридцати. Лицо бледное. Волосы русые. Прямой нос, тонкие губы…

Шорх-шорх. Шорх-шорх. Нэйш малюет с видом художника. Попутно знай себе рассказывает. Мол, этот самый Хезз жил отшельником. И своему мастерству учил его два «суровых года». Здесь бедный Тающий уже устаёт сгружать эту брехню с ушей вилами и переспрашивает: всего два года?

Нэйш смотрит на него полными невинности глазами. Как у шнырка-психопата, который вот-вот вцепится тебе в сонную артерию.

— Матушка всегда говорила, что я очень быстро учусь.

Становится жалко Тающего. Хочется налить ему чайку. И в чаёк добавить бальзамчиков Аманды. Или чего-нибудь другого, неразбавленного, что, вполне возможно, начнёт пить Лайл Гроски. Который уже почти утирает скупую почтительную слезу и готов снимать с себя титул первого враля питомника. И преподносить Нэйшу на коленочках.

— Помимо изматывающих тренировок, техник блокад и основных ударов, я обязан Хеззу толикой знания о Тающих. Если точнее, он с этого и начал обучение. И два года повторял, что ваш Орден охотится за такими, как он. Пожалуй, он вас недолюбливал после той бойни. Знаете, о которой вы упоминали. В Скорпионьих горах.

Тык. Тающий выглядит пропустившим удар. Наклоняется вперёд, малость подрастеряв невозмутимость. Цепкие белые пальцы стискивают подлокотник.

— Он был учеником Цзаара?

Нэйш тихо хмыкает, не прекращая дорисовывать что-то в блокнотике. Делает мимоходом жест: «Очевидно».

— Одним из преданнейших, но недостойных, как он выражался. Наставник посылал его на переговоры с заказчиками, покровителями и посредниками. Но не допускал до создания отдельного ответвления Жалящих. То есть до руководства новой общиной. Несмотря на то, что Хезз был обучен очень хорошо — настолько, что достиг интуитивного понимания некоторых техник и начал придумывать свои. Но что касается методов обучения… видите ли, у них с наставником… Цзааром, да? Он не называл имени. У них с Цзааром возникли кое-какие разногласия.

Тающий торчит в кресле, похожий на огромный восклицательный знак. Нэйш пытает его молчанием. Полностью уйдя в шорх-шорх-шорх своего карандаша.

— Хезз считал, что «белый путь» следует преподавать всем желающим, вне зависимости от возраста. Особенно «пустым элементам». Он сам был из «пустышек» и верил, что это искусство может стать для них своего рода заменой магии. Идеи наставника о миссии Белых Скорпионов в этом мире Хезза занимали мало. Он был фанатиком боевой части искусства. Словом, он начал сомневаться в своём наставнике.

— И остался жив?

Нэйш заканчивает малевать и скептически смотрит на получившуюся физиономию. Как бы соизмеряя — остался жив или не остался.

— Насколько я понял, он не кричал о своей позиции на каждом углу. Может быть, дело бы кончилось противостоянием. Но тут пришли Тающие.

Блокнот разворачивается к нам — там сносный набросок тонкогубого и прямоносого типа с зализанными назад волосами. Тип смотрит на с наброска с неприязнью. Почему-то кажется, что на Имхлейна.

— Хезз в тот день отлучился на переговоры по поручению наставника. А когда вернулся — успел увидеть результаты. Он это часто вспоминал, знаете. Методы Ордена Тающих. Тишина. Окровавленные стены в пещерах. И детские тела.

Голос у него вот-вот покатится в нежный, почти влюблённый шёпот. Голова откинута и чуть-чуть наклонена — будто он любуется на эту картину в галерее прямо сейчас. Написанное мастерским художником полотно. Так, что не оторваться.

— Почему-то именно это он вспоминал чаще всего — детские тела. И не называл вас иначе как «детоубийцами». Мне даже интересно, правда ли это. То, что Тающие не пощадили на базе Цзаара никого. Вне зависимости от сроков обучения. Хезз говорил, там было много младших учеников, но после того визита… не уцелел никто.

— Один уцелел.

Две фигуры, кружащие друг вокруг друга в полутьме. Белая — с улыбкой смерти. Серая — в тумане памяти. Вот-вот вцепятся в глотки. И на стенах проступит давнее полотно — крупными алыми мазками.

— В день, когда Тающие пришли в пещеры Скорпионьих гор, одному из Жалящих удалось бежать. Ученику. Скорее всего, с поручением Цзаара.

— Что-то новенькое. А поручение…?

— Спрятать один из кровавых артефактов. Старейший из тех, которым приносились жертвы. Тот, что долгое время позволял Цзаару ускользать от нас.

Теперь бьёт Тающий. Но не так, как Нэйш — тот обтекает удары и лупит по уязвимостям. Тающий же идёт напрямик. Напролом. Будто может пройти через любые стены. Будто у него есть на это право.

— Мы не знаем, как выглядело то, что называется Кровавым Даром. Сохранилось лишь короткое описание, что этот артефакт «имеет облик, любезный каждому». Орден искал его десятилетиями. Кровавый Дар древен — и невероятно опасен. Он питается кровью и жаждет её. Набирается сил от смертей — и зовёт их. Хранит своего хозяина — но заставляет переродиться. Дарит защиту — но обращает своего господина в своё же кровожадное орудие, сеющее смерти. Чтобы совладать с Кровавым Даром, нужен тот, чья воля превыше человеческой.

Если бы он не сидел от Нэйша за десяток шагов, то смотрел бы на него в упор. И напоролся бы этим самым взглядом на сокрушённый и даже чуточку встревоженный видок устранителя: ай-яй, ничем не могу помочь.

— Брат Лунь… Хезз не говорил ни о каких подобных артефактах. Или о беглеце. Может, он мне лгал и сам сбежал из общины таким образом… но есть причины сомневаться.

— Причины?

— Его смерть, — наимягчайший смешок. — В девяносто первом он решил основать собственную школу в Ирмелее. Обучать добровольцев элементам боя. Без философии Жалящих. Хотел даже привлечь меня к преподаванию, но мне такое было не по вкусу, и я уехал. А в девяносто втором узнал, что произошло, из газет. Это не превратилось в громкий скандал, но кое-какой шум всё-таки был, а? Главным образом, из-за законников Ирмелея. И из-за детских смертей.

Он с любопытством косится на Гриз, но Гриз твёрдо настроена не подарить устранителю ни взгляда. Она с самого начала разговора упирается глазами в Тающего. Зря, очень зря. Спросила бы меня — я б ей сказала, кто тут занимательное зрелище.

— Понимаете, брат Имхлейн. Мне кажется, если бы тот артефакт был у Хезза — он бы не умер. Вас, случайно, там не было? Нет? Жаль. Интересно было бы знать, какими были его последние минуты. А с телохранителем Трогири не сходится возраст — четырнадцать лет назад этот мальчик был бы как раз младшим учеником. Вряд ли он ушёл бы от Тающих, так? Но остаётся же ещё его община. Мне, кстати, тоже было про неё интересно — я его даже спросил. Он не сказал. Но если вы ему мозг выпотрошили — вы же должны были её найти?

В ответ рушится молчание, и я понимаю, что Тающий получил свой первый нокаут в этом поединке. Потому что, ясное дело, они нашли общину. И ясное дело — что с ней случилось.

— Кровь на стенах, тишина, детские тела — в общем, мы помним, методы Тающих. Выживших не было. Да? И артефакт так и не нашёлся. Как жаль, как жаль. Всё выглядит так, будто я ничем не могу больше помочь.

Что с ним не так всё-таки? В смысле, кроме обычного «не так», этого-то у Нэйша никто не отнимет. Во внешности. То есть он не в белом, но не в белом я его видела. Волосы мокрые — ладно. Только есть же ещё что-то такое — царапучее, приставучее… и неоднодневное, да. Потому что это копилось и копилось, сразу после возвращения наших из Академии началось, только вот Нэйш все эти дни едва-едва появлялся в питомнике, так что я никак не могу сообразить…

— Тот Жалящий говорил с вами. Телохранитель Трогири. На акантанте.

— Во время боя? Я был немного сосредоточен на том, чтобы не пропустить удар и случайно не умереть. Кажется, он спрашивал что-то.

«Ты! Предатель! Это был ты?! Тогда? Ты забрал его?!» Вот что он спрашивал. Я слышала. И от этой памяти кровь в венах стынет, а Аманда начинает искать, чем укутать меня дополнительно. Пока Тающий воспроизводит так, будто стоял за плечом у телохранителя Трогири: «Где оно? Где оно, предатель? Где Кровавый Дар?!»

— Он так спросил? — «Клык» задирает брови. — Про предателя я разобрал, а это не перевёл, всё было слишком быстро. Теряю навыки, видимо. То-то мне казалось, он меня с кем-то спутал. Я не эксперт в делах Жалящих, но… насколько я понимаю, они же тоже ищут пропавший артефакт и того, кто его забрал?

Тающий откликается коротким кивком. У него даже капюшон выглядит погасшим. Хотя ткань уже почти просохла и сейчас запылает под взглядом Гриз.

— Тогда понятно. В темноте он мог ошибиться с моим возрастом, это… бывает, — мимолётная улыбочка в мою сторону. — И его явно учили сначала бить, а потом думать. Числа против меня, господин Имхлейн. Мне тридцать пять. Если бы четырнадцать лет назад я учился у Цзаара — то должен был пройти как минимум семилетний курс обучения. Ведь он брал детей от семи до четырнадцати, не позже. А это бы значило, что я прошёл полную подготовку и могу создать свою общину. То, что я её не создал, а также то, что я едва не проиграл в бою плохо обученному противнику… я имею в виду, конечно, то, что не Цзаар обучал его… В общем, всё это даёт предсказуемый результат. Где-то в Кайетте сейчас Жалящий с этим Кровавым Даром. Боюсь, вам придётся постараться, чтобы до него добраться.

Всё это до последней ноточки естественно — и одновременно никаких сомнений в том, что Нэйш издевается. Со всей этой математикой, легендой и круговой жёсткой обороной, где — ни щербинки, ни зацепочки. Тающий это понимает, потому что обещает сквозь зубы:

— Доберёмся.

— И я надеюсь, вы не полезете мне в мозг. Я же, в конце концов, сам иду на сотрудничество.

Лайл Гроски приглушённо бормочет, что из некоторых мозгов с воплями свалит целый Орден Тающих. А у члена этого самого ордена под капюшоном значится желание выпотрошить Нэйшу не только мозги, а всё внутренности. Он явно собирается жахнуть ещё каким-то вопросом из серии внезапных и острых.

Но голос подаёт начальство.

— Для первого разговора с моим сотрудником вы прояснили достаточно, брат Имхлейн. Мне тоже хотелось бы кое-что прояснить. Можно вас…?

Тающий не противится и не протестует. Даже когда Нэйш ласкает Гриз взглядом и разводит руками — мол, я бы рад продолжить, да начальство не даёт. Оно у нас жуть какое суровое, сейчас сами на вкус попробуете.

— Мы продолжим наш разговор, — обещает Таинственный брат Имхлейн, поднимаясь. — И, господин Нэйш… не вздумайте обращаться в бегство. Вы понимаете, как это может быть расценено.

— Ну, я же не ребёнок, — негромко говорит Нэйш и единственный раз за эту чокнутую схватку на словах слегка белеет скулами, — хотя допускаю, что с этими вашему Ордену привычнее.

Тающий намеревается грозно врасти в пол, но Гриз мимоходом выволакивает его за собой на улицу. Воздух начинает остывать. Лайл Гроски опасливо выдыхает, надувая щёки.

— Как жаль, что мы не можем видеть продолжения, лапушки, — шепчет Аканда и принимается выпутывать меня из шерстяного кокона. — Но здесь и без того на сотню песен, да-да-да?

На сотню и одну песню, и последняя будет про взгляд, которым наш устранитель упирается в дверь. Ледяной, прямой, разделывающий взгляд. Того, кто пьеску-то доиграл до конца, а вот теперь смыл грим и больше притворяться даже перед нами не намерен.

Он будто встретил особо недружелюбную бабочку, которую желает видеть у себя в кабинете не иначе, как под белой рамочкой.

Бабоч…

И тут я понимаю, что не так во внешности устранителя.

На отвороте рубашки у него нет вечной бабочки из чернёного серебра.

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

Дождь перестал, и утро утопает в тумане. Туман сквозит из луж, поднимается из пор земли. Густой, плотный, белый…

Туман, туман… туман прошлого.

После схватки с Креллой и прогулки по Смутным тропам ей всё казалось перемешанным какое-то время. Сны и явь, нынешнее и былое. Теперь опять кажется это — и она плывёт в белой мгле, а рядом с ней проплывают старые деревья, силуэты знакомых зверей, тени людей, забредшие из прошлого.

Одна из них чуть более осязаема, чем другие.

Плотный серый призрак следует за ней молча и безропотно. Дальше от «Ковчежца» и от питомника. К воротам, к стенам её здешней крепости, хотя какая разница — где говорить с призраками прошлого.

Главное подобрать нужные слова, пока они не исчезли.

— Скажите, брат Имхлейн. Практики вашего Ордена включают ритуалы с памятью? Зелья или техники, заставляющие новых адептов забывать прошлое? Свои имена? Старых знакомых?

Это миг замешательства — а потом он едва заметно качает головой. Не столько отрицая, сколько утверждая какие-то свои мысли. Нечто вроде «Не мог же я подумать, что такого не случится» — или, может быть, ей так кажется.

Её пальцы впиваются в холодный кованный металл ворот. Приветствуя его пожатием.

— Значит, есть какие-то обеты. Обязывающие скрывать лицо, имя. И личность.

Вновь это покачивание головой. Ничего не говорящее постороннему. Говорящее ей — «Делай, что хотела». Потому что она знает этот жест.

— Ты следил за мной девятницу как минимум. Пришёл в мой питомник… явился в мой дом. Назвался чужим именем. Потому что не помнишь? Или потому что тебе запрещено? Или потому что думал, что я могу тебя не узнать?!

Могу не узнать по походке, по каждой интонации в голосе, по хорошо памятному взгляду, по ознобу внутри, по воплю крови, сказавшему мне — «Живой!», несмотря на все доводы рассудка. По теплу твоих рук.

Она удерживает руку на переплетении металла, на холодной, изгрызенной ветрами и дождями бронзе. Чтобы не потянуться к серому капюшону.

— Ты и теперь не откроешь лица, Этель?

Тающий вновь качает головой — и опять это не отрицание. Примирение с неизбежным.

Капюшон ложится на плечи — и восемь лет отбрасываются с ним, и через дымку проступает лицо Этельмара Сотторна. Аристократа первого уровня, блестящего охотника, желанного гостя при дворе многих мелких корольков Тильвии.

Смоль волос и бородки, серые глаза — и красота не этого века, какая живёт в древних гобеленах или фамильных портретах. Только туман скрадывает и коверкает черты — так ей кажется в первый миг, а потом она понимает, что это не туман — седина в волосах, в бороде особенно много. И лицо у него бледное, изнурённое и исхудавшее, скулы выпирают, а глаза сделались совсем серебристо-прозрачными.

Постарел не на восемь лет — на двадцать.

Лишь отзвук усмешки на губах — прежний.

— Ты не изменилась.

— Зато ты — очень. Краше по воде пускают. Ты болен или ранен? В Ордене недостаток лекарств?

— Ты не изменилась…

Почти что радость — тусклая, измождённая, подавленная. Выпитая туманом или чем-то в крови. Тем, что делает его полуживым и бесплотным с виду — Гриз опасается протянуть руку, опасается коснуться… Развеется? Унесётся ветром?!

— Зато ты — очень. Если думал, что я тебя не узнаю.

— Я предупреждал главу Ордена, чем чревато такое задание. Что ты можешь узнать. И он посчитал, что нет никакой разницы — узнаешь или нет.

— Я думала, что ты мёртв.

— Это так и есть.

Легко поверить. В то, что перед тобой — призрак из старых поверий. Отрешённый, чересчур спокойный. До последней степени неживой. Особенно легко — когда восемь лет… восемь лет, пусть даже я не могла себя заставить поверить полностью… восемь лет, Этель.

Каждый день я думала — из-за меня.

— Уходя в Орден Тающих, обрываешь связи с миром. Становишься мёртв и погребён. Без магии. Без имени. Без прошлого.

— И без возможности послать весточку матери? Когда ты пропал — она думала, ты в какой-то вир сиганул без возврата, — Гриз Арделл глушит крик, разгорающийся в горле, и выдыхает: — Ты хоть знаешь…

— Знаю. Её нет.

Коротко, почти не разжимая губ — и только миг молчания он уделяет женщине, обезумевшей от горя в старом замке. Не более чем призрак памяти. Ушедший в туман давным-давно.

— Так нужно было. Она бы не смирилась. И кто знает, может, было бы хуже.

— Ты точно не знаешь. Боги, как тебя вообще занесло в этот Орден. Это из-за…

— Нет. Не из-за того, как мы расстались. Но странно слышать такой вопрос от тебя. Ты же когда-то знала Этеля Сотторна. Его не привлекала служба при дворе.

Не служба. Служение привлекало его. И он фыркал, когда речь заходила об обычаях и ритуалах двора, рассказывал о надутых вельможах и интригах — и так и не научился прощать им несовершенство. Ни аристократам, ни королям, ни миру — Мечник с рукой воина и душой жреца, который хотел только — исправить то, что не так. Повсюду.

Спасать людей — вот, чего ты всё время хотел. Я же за это и полюбила тебя, Этель. Потому что распознала в тебе это с первого настоящего разговора.

— Когда я уехал тогда, то многое переосмыслил. Проехал несколько стран, попал в сколько-то передряг. Теперь неважно. Один из тех, с кем я столкнулся, был посвящённым в дела Ордена. Он рассказал, как добраться до Обители. И я сделал выбор.

Выбор — отдать Дар, имя, сущность. В обмен на… что, Этель? Возможность пропадать в тумане, становиться незримым, перемещаться с места на место. Кем ты стал после смерти?

«Тем, кто должен иссекать опухоли и оберегать от угроз», — недавнее прошлое и его голос. И другой голос, Эвальда Шеннетского: «Полагаю, этим займутся Тающие». Хромой Министр упоминал их несколько раз. Орден, истребивший когда-то веретенщиков.

И не только.

Её молчание выходит слишком говорящим. Этель ловит его чутко, как в прежние времена. Отмечает с еле уловимой иронией (которой она радуется, потому что помнит её):

— Ты должна бы понимать лучше других. Разве у Матерей Мира не вся жизнь — служение?

— Не вся. И ты должен бы понимать лучше других.

Варги не вьют гнезда — да… И нам не для кого себя беречь. Но даже у женщин-варгов путь не однозначно предопределён. Мы можем выбирать, куда пойти. Какие тропы выбрать. Мы не только Пастыри. У нас могут быть друзья, приёмные дети. Любовники, наконец. Хоть что-то для себя. Быть только вечным клинком, иссекающим опухоли… покойником в мире живых… не слишком ли велика цена за полученное.

— Я всегда хотел знать больше. Что ж, это сбылось. В Ордене я узнал об опасностях, грозящих Кайетте. Видел то, что поймут немногие. И сражался с тем, что немногие могут даже представить. Когда становишься на страже у последней грани… За такое приходится платить. Уходом из мира. Отсутствием прав на сомнения.

— Даже когда речь о детях?

Мальчики с пустыми глазами, выходящие из метели…

Тишина, кровь на стенах и детские тела.

На миг, на один хлопок ресниц ей кажется, что туман вот-вот развеется. И из него проступит тот, другой. Этель из прошлого. Живой.

— Этель… В общинах Жалящих Орден действительно уничтожал всех? Детей?

— Они не были детьми, — Туманная маска, отрешённое выражение, взгляд прозрачных глаз в неизведанное. — Даже особь первого года обучения крайне опасна. Твой друг-Жалящий лжёт. Во всём. Как все они.

Гриз Арделл закрывает глаза. Прогоняя из-под век видение — белая кровь на снегу, белые одежды маленьких тел, кровавые брызги. А когда она открывает глаза — крепость готова к схватке. Подвесной мост поднят, и ворота затворены, и на стенах готовы встречать армию призраков.

— Он Жалящий до мозга костей, и в его истории ни крупицы правды.

— Раз ты так говоришь — у тебя наверняка есть доказательства.

— Он даже не пытается скрыть свою ложь.

— А если даже и так. Он совершил какое-то преступление? Ранил кого-то? Убил? Или твой Орден вознёсся настолько высоко над законом, что вам это уже и не нужно?

— Состоять в их братстве — само по себе преступление. Если он тот, кто я думаю — он прошёл посвящение. Это как минимум одна смерть. Не обманывайся, Гриз, — он выговаривает имя с запинкой, неумело. — Жалящие не могут без смертей. Они охотятся на людей — это их естественное поведение.

— Но он на людей не охотится, — И ворота протестующе подрагивают под ударами памяти изнутри: каждая хищная усмешка, каждый бой, когда противник падал, дёргаясь от боли, каждый удар по слабым точкам.

Тогда она поднимает против сомнений иную память. Белое полотенце снега, затканное алым. Серебристые тела йосс, пар от тяжкого дыхания бестий в воздухе — словно туман, и сквозь туман проступает фигура с двумя хищными лезвиями в руках, снег вокруг фигуры густо испятнан алым. А за спиной — другая фигура, тоже в крови…

— Он убивает бестий, но людей… людей он спасает. Я много раз видела это. Своими глазами. Он всегда приводит всех живыми — чего бы это ни стоило. Ставя на грань собственную жизнь — это, по-твоему, поведение Жалящего?!

— Откуда ты знаешь, что он не убивал раньше? — удар предвиденный и тяжёлый, потому что накладывается на такой же вопрос Рихарда Нэйша. В недавнем разговоре, в Академии. И она не может ответить. Под испытывающим взглядом призрака, который так хорошо её когда-то знал.

— Так, — говорит Этель тихо. — Глава Ордена не зря предупреждал мне, что с твоей группой нужно быть осторожнее. Если бы не это предупреждение и не ты — я не стал бы его даже выслушивать. Я видел его в Академии Таррахоры, в цирке Эрнсау и здесь. И уверен, что речь о Жалящем, который обучался у самого Цзаара — несмотря на несовпадающие сроки. И разве ты не заметила, что его Дар…

— Я знаю.

Сквозь туман она смотрит ему в глаза. Облечённая в стены, форты и бойницы. Старая бронза под её ладонью горяча, словно поворотный рычаг — нажми, и на голову нападавшим польются ядовитые зелья…

— Ни ты, ни твои братья не полезут потрошить мозг моему сотруднику. Не раньше, чем уберёте с дороги меня. Для вас это, конечно, не препятствие. Но я обязана предупредить.

— Ты не меняешься.

— Ещё раз это услышу — и начну сердиться.

Он потирает лоб таким знакомым жестом — всегда прибегал к нему во время их частых споров. Потом бросает мимолётный взгляд на ладонь. Будто она вытворила что-то неожиданное.

— Я ждал, что ты будешь защищать любого из своих. Но этого… притом, что ты же не можешь не понимать, насколько с ним всё не так. Или это из-за того, что вы с ним…

— А вот это тебя не касается уже восемь лет.

И снова ей кажется, что лицо его обретает в тумане что-то прежнее, живое. Сейчас спросит — как это его может не касаться что-то, что касается её. И в голосе будет — первая встреча, и «потому что ты — моё всё», и поляна, сплошь заросшая белыми цветами, переплетение пальцев, рассыпавшиеся по белому чёрные волосы…

Но Этель не говорит, и память не оживает.

— Я слышал некоторые ваши разговоры. И знаю о его положении в питомнике. А ещё я знаю, что ты не безумна — если, конечно, не брать в расчёт то, что считают безумием Пастырей, этого в тебе всегда было в достатке. И значит, причина, по которой ты держишь в питомнике настолько опасную тварь да ещё вступаешься за неё настолько, может быть только одна. Да. Только одна…

Их может быть куда больше, странно, что ты забыл об этом, — думает Гриз, пока они глядят друг другу в глаза через туман. Но всё-таки кивает. И позволяет ему читать себя, распахивая настежь ворота внутренней крепости. Опуская мост, убирая стражу.

А флаги на башнях нынче траурно-белые.

— Мне придётся доложить об этом главе Ордена. И ему это не понравится. Если дела обстоят так… Значит, всё куда сложнее, чем кажется. И куда страшнее.

Он хмурится совсем по-старому, медлит, будто осознавая бесполезность этого, но потом договаривает:

— Но разве тебе не казалось, что в таком случае проще покончить с ним совсем?

Соблазн ответить «Нет, я же варг» велик, но с прошлым можно не лгать даже себе.

— Казалось. Много раз.

— Я не буду спрашивать, что тебя останавливало.

Гриз Арделл передёргивает плечами. Этель знает её… или знал… достаточно, чтобы найти ответ или ответы. Запреты варгов. Вера в последний шанс. Надежда на чудо. Возможные последствия. Всегда найдутся сто тысяч причин. Когда выбор идёт между жизнью и смертью. Например, последняя не перейдённая грань.

— Что будет, если он сорвётся?

Чужая тайна… смешно, не так ли. И тайна, и внутренний запрет. От неизбежного не скроешься. Рано или поздно приходят чистые воды. И смывают взвесь тайн, обнажая истину. Суть.

— Я знаю одно. Рихард Нэйш не убивал. Вы не можете доказать, что он Жалящий. Или что Кровавый Дар у него. И если вы попытаетесь решить всё своими методами…

— Великая Кормилица, — под нос роняет туманный призрак, становясь на миг слишком уж похожим на Этельмара Сотторна. — С тобой так было всегда, Гриз. Почему с тобой так было всегда?

— Наверное, потому что я не меняюсь.

Он щурится куда-то поверх её головы — словно не хочет или не может больше задерживать взгляд на её лице. Словно это она — страшный призрак из прошлого. Восемь лет была мертва и вот, ожила и смущает.

— Хорошо. Я не могу наверняка знать, какое решение примет глава Ордена. Но я не буду торопиться с выводами или с докладами. Он дал мне время до Варгендорра. Возможно… мои новости продлят это время. Твой Жалящий в безопасности. Пока не проявит свою натуру и не переступит грань. Не лишит человека жизни.

Со смущающими мёртвыми, наверное, так и нужно говорить. Отчуждённо, бесстрастно. Взгляд сквозь плоть и кости, как сквозь белёсую дымку.

Гриз умеет это плохо и потому глядит прошлому в лицо.

— Спасибо, Этель.

— Думаю, что ждать осталось недолго, ты сама понимаешь это. В случае с ним… всё неизбежно. Не знаю, на что надеешься. Его тебе не спасти.

Может быть, — молчит Гриз. Но если ты понял меня… если ты по-настоящему услышал меня… Так, как услышал один министр, который сказал — «Вы попытаетесь спасти всех»…

Я бы попыталась в любом случае, Этель. Не могла не попытаться.

Это он слышит, потому что кивает. Но не говорит ничего о том, что она не меняется.

— Мы не выпустим его из вида. И если он сорвётся… не оставим ему шанса, как бы то ни было.

Коротко кивает на прощание, и это не только прощание, но и ответ на её безмолвный вопрос: «Да, буду поблизости».

И затем он не выходит через ворота. Тает там, где стоял. Растворяется в тумане.

Оживший призрак прошлого.

НЕИЗБЕЖНОЕ. Пролог

«…таким образом, глупо полагать, что когда

ты теряешь что-то, ты что-то обретаешь взамен.

Несостоятельны также выкладки о том, что

человек держит судьбу в своих руках.

Как бы то ни было, всегда остаётся то, чего мы не

можем избежать и от чего не можем сбежать.

Нечто ломающее нас или же создающее нас заново».

Баннер Холли. Исповедь фаталиста

ЛАЙЛ ГРОСКИ

Кто-то несомненно мудрый как-то заметил: обретая что-то — всегда что-нибудь да теряешь. Мужик точно что-то знал об этой жизни. Я б не отказался с ним выпить раз-другой.

— Ты понимаешь, Лайл? Ты меня понимаешь?

В загоне, похрюкивая, возились трое осиротевших нынче утром яприлят. Копошились рыльцами в мелком корытце и бодро потребляли распаренную кашку на молоке и с зельем. Время от времени поднимали золотистые бусинки глаз с вопросительным «Уирр?»

Я смотрел на яприлят, на кашу, на белые пальцы Гриз, вцепившиеся в доску.

Понимание разрасталось во мне с каждой секундой. Пронизывало жутью, как корнями.

Требовало слов.

— Всё равно ты не смогла бы. Вам ведь нельзя.

Варгиня открыла глаза, в которых зелень трав перевилась с отчаянием.

— Да. Варгам нельзя убивать.

Клятое понимание теснилось, занимало собой всю мою бренную тушку, мешало дышать Кусочки паззла становились на место, и только один пригоняться не желал — почему именно мне и именно сейчас.

Но на сегодня мне хватило ответов. Потому сквозь предостерегающий крысиный вой я выдавил:

— Постараюсь присмотреть. Надежда на меня небольшая, но уж сколько есть…

Короткий благодарный кивок, хлопок по руке — и варгиня исчезла. Оставив меня у загона, где у нас только что состоялся разговор. Всего-то перевернувший все мои мысли. Не хотелось бы думать, что и всю жизнь тоже.

Всё-таки нужно помнить истины, которые изрекаются мудрецами.

Обретая что-то — всегда теряешь что-то.

Сегодня я обрёл знание. Ответы на вопросы, которые задавал уже давно.

А потерял всего-то покой.

* * *

— О, лапушки, лапушки! Вы даже не представляете себе, что нас ждёт! Такой выезд, такое место, такое задание…

Певучий тон Аманды обещает сияющее солнце, бирюзовое море и белый песочек. Возможно, охлаждённую белую мякоть гарраанны под вкусное лёгкое вино. И долгие поцелуи в тени цветастого зонтичка.

Только вот мечты слегка разбиваются о мрачный начальственный лик Гриз Арделл. У этой взгляд обещает совсем другое. Тяжелейший вызов. Из тех, что нельзя не взять. С людскими жертвами, опасной тварью.

Возможно, с потерями в личном составе.

— Тильвия, Гриболесье. Это…

— Недалеко от Вирских лесов, — кивает подготовленный Янист Олкест. Явно записавший себя в секретари-ассистенты. — От их южной окраины там около двадцати миль. Есть общий лесисто-болотистый перешеек и общая речка. Научное название — Спорангиум Туманный, а поэтическое и жреческое — Силмениц, Грибница Туманов.

— А-а-ах, славненькие мои, Мать Туманов — странные песни про неё сложены!

— Так, стоп, это лес, где большие грибы, и ядовитые грибы, и странные разные грибы, да?! Ну, этого я не пропущу!

Очень, очень хорошо, когда в ковчежном теле есть ходячая энциклопедия. И милая нойя, которая маняще перебирает чёрные пряди, раскидавшиеся по груди и плечам. И восторженное рыжее бедствие, желающее сходить на грибалку.

В самый раз — уравновесить бледную Гриз. И осипшую от утренних воплей Мел. И Рихарда, жри его мантикора, Нэйша. С его новым рекордом: четыре выхода на устранение, то есть ежедневно после явления Тающего.

Минус шесть бестий из фауны Кайетты. Последняя — сегодня: взбесившаяся самка яприля, Гриз и Мел успели забрать детёнышей, с самкой устранитель успел раньше.

И кто там знает, может, это и сподвигло варгиню на разговор, от которого мой внутренний грызун до сих пор скулит и чешется, и заставляет нервно болтать.

— Эй, я тоже слышал об этом месте! Будто непонятно, ты там собираешь грибочки или они тебя. И да, два-три тамошних гриба точно проходят по особо тяжким статьям за свободную продажу. Если их употребить, сознание может так расшириться, что схлопнуть его будет ой как трудно.

— Чудные ингредиенты, чудные, — мурлычет Аманда. — Лейр Ядовитой Ленты неспроста кочует вблизи. Бледные пальчанки неотразимы для медленных ядов, совушки кровянистые — для быстрых регенерирующих зелий, а если смешать настой со сновидным трутником, то…

— А правду говорят, там туманы ядовитые? А про туманных тварей? И ходячие деревья?! И саблезубые бел…

— Заткнись, — это простуженный голос Мел. — Хищников там нет. Никогда не было. Древесные змеи, шнырки, птицы. И бронированные козлы.

— Да ладно тебе, рыцари бывают вполне себе ниче…

Рыцарь Морковка торопливо покашлял, глядя на нервно подрагивающий в пальцах у бывшей невестушки ножик.

— Думаю, Мел имеет в виду панцирников, или крагесов. Это бестии, действительно похожие на козлов. Предполагают, что вид, произошедший от горной серной козы, переселившейся в Гриболесье в незапамятные времена…

Рыцарь Морковка подготовился. Дать ему время — он бы и картинки показал. Хотя всё равно живописует очень выразительно: козлы небольшие, ловко лазают, в том числе по здоровым, корявым стволам деревьев. Витые острые рога, удивительной прочности копыта — мечта охотников. И — броня. В смысле, шкура от особых грибочков в рационе козлов постепенно перерождается в броню, которую не сразу прошибёшь.

Нам бы таких грибочков да в пирожочки. Я мимоходом поймал взгляд Нэйша из угла и потёр на животе место, куда меня пырнули кинжальчиком. Сходу припомнилась беседа о сбежавшем Душителе и финальное «присмотри за ней».

Точно, Гроски. У тебя ж теперь два «присмотри». Оба — самые не рисковые люди в Кайетте. Похоже, тебе сегодня светит пойти в добровольцы. А крысе светит заткнуться. Кому сказано, заткнуться, а?!

Янист тем временем дошёл до пояснений, что вот, кроме грибцов-каменцов козлы ничего не едят, потому их не ловят для зверинцев и не размножают в неволе в питомниках, как у нас. Нрав у бронекозлов исключительно мирный…

— Обычно да.

У документов бывает свой характер. Пафосные послания на гербовой бумаге. Гнусноватые писульки стряпчих на серых бланках. Желтовато-убогая казёнщина на слегка помятых, тонких листках.

Бумаженция, которую Гриз демонстрирует как причину вызова — дышит официозом и стремлением соответствовать. Белая, по форме и с печатью. Какая-то дрянная с виду. Будто её составлял Крысолов.

— От местного инспектора, назначенного очередным тильвийским правителем. Пишет, что прибыл на место и обнаружил массу смертей и исчезновений — как среди приезжих сборщиков, так и в единственном большом селении на окраине. Винит он в этом панцирников, которые, цитирую «проявляют крайне странное поведение». Дело может быть в бешенстве и вообще в чём угодно. Места неверные, народ недоверчивый. Отдельная проблема — инспектор настаивает на том, чтобы в составе группы не было нойя и даарду. Пишет, это может «обострить ситуацию». С кочующими там лейрами я незнакома, а вот община даарду точно недалеко была. В общем, тут нужно разбираться на месте.

Аманда зацокала языком с огорчением, послала намекающий взгляд: ай-яй, а одна прекрасная травница уже успела помечтать о совместном походе за грибочками.

— Мы не за ингредиентами туда, Аманда, — буркнула Гриз. — Но Травник там нужен, так что на всякий случай жди сигнала, если что — выдерну через сквозник. И… держи лекарскую наготове.

Желание идти добровольцем таяло. Желание сказаться больным — подрастало, как грибочки после дождей. Арделл выбралась из-за стола с картами, принялась гулять по комнате довольно-таки гнетущим образом.

— Состав группы… Мел. Янист. Кани, как твой Дар? Аманда, готова она к выезду?

— О, вполне, сладкая. Тренировки идут просто отменно, хотя…

— Кому грибных шашлычков, а?!

— …на твоём месте я опасалась бы не из-за Дара.

Кани тут же приняла вид образцового члена ковчежного «тела», сложила ручки на коленях и организовала бездонность глаз. Выглядело тревожно для грибных лесов, бронированных козлов и несчастных инспекторов.

Ладно, если присматривать, то за уж всеми скопом. Я покосился на Кани и открыл рот.

— В другой раз, Лайл, — обронила варгиня, проходя мимо. — Сегодня у тебя другое задание. Тебе сообщат.

Вот даже как. Сообщат, выдадут задание, свяжутся… кто бы это мог быть, а? Наверняка же престарелые благотворительницы, у которых завалялась пара пудов кексиков и душеспасительных бесед.

По крайней мере, не придётся работать с Нэйшем. Который так и рвётся в грибные леса. Он от острого недостатка бронированных козлов в коллекции готов даже пойти добровольцем. Блокнотик приподнял с вопросительной улыбкой — когда собираться?

— Чёрта с два. Или он в группе. Или я.

Мел из-за натруженного горла звучала кошмарно, но взмахами ножа довольно быстро донесла суть.

— Мне казалось, вызов касается агрессивных бестий, и моя маленькая помощь…

— Засунь её в зад! Хватит с меня этого психа. Конфетка, отлезь, я выскажусь, — это Аманда сунулась то ли с успокаивающим, то ли с зельем для горла. — Тут не о моих хотелках речь, ясно? Он всех подряд кладёт! Последние вызовы видела?!

— Обоснованные устранения…

Над головой у устранителя свистнул атархэ — пройдя аккурат над светлой причёсочкой и воткнувшись в стену.

— Не с тобой говорю. Грызи, тварь сорвалась с цепи. Брать его на выезд или нет — твоя забота. Но я на это смотреть не буду. Нужен Следопыт — убирай из группы чёртова маньяка!

Просипев это всё, Мел выхватила зелье из рук Аманды, глотком осушила мерную чашку. И грохнулась обратно в кресло, испепеляя Нэйша взглядом.

Устранитель хмыкнул. Отклонился в кресле, чтобы получше рассмотреть нож над своей головой. Потрогал лезвие пальцем.

— Очень драматично.

Безумно драматично, безумно. Даже хочется поделать ставочки. Кстати, Кани и Аманда этим и занимаются, если судить по жестам. Аманда только что поставила на Мел… что, золотницу? А Кани — всё ближайшее жалование и на Нэйша.

Включиться, что ли. Тоже сделать ставочку. Хотя нет, мне нельзя. В свете одного утреннего разговора, для меня-то результат будет малость предсказуемым.

Гриз Арделл устало потёрла лоб. Покачала головой, как бы говоря: «Ещё и это». И тихо проговорила, глядя Следопытке в глаза:

— Хорошо, Мел. Побудь в питомнике, я возьму многосущника как временную замену Следопыту.

Бывший зал таверны потонул в волне всеобщего обалдения. И немножко — тишины, немножко — это потому что побагровевший Морковка с грохотом вскочил, а Мел едва слышно обрисовала губами: «Какого…»

Начальство не стало раскидываться пояснениями. Начальство сегодня уже напояснялось досыта.

— Никто не хочет больше взять отвод? Раз так, иди сюда, Сирил. Нужно посмотреть.

Горевестник до этого дисциплинированно гулял по подоконничку. И наблюдал за общими страстями без комментариев. Оно и понятно: с яйцами не задалось, оказались пустыми и порченными, уютное гнёздышко из кучи амфибрахиев пропало зря, вину горевестница Сильфа возложила на муженька и колотила его при каждой встрече. Познавший кризис семейных отношений Сквор глядел мрачновато и взъерошенно, временами подкрадывался ко мне и солидарно вздыхал. Как бы говоря, что жизнь — отстой, и чего её комментировать.

Сейчас он порхнул с подоконника и тяжеловато приземлился на стол. Оглядел ковчежное «тело» с тихим «фьюу-у-у-у…»

Мел похожа на колбочку со взрывчатым зельем. Сейчас крышечку сорвёт — и нас всех раскидает по окрестностям. Рыцарь Морковка готов прыгать, держать крышечку. Аманда и Кани явно опять спорят на пальцах: «Рванёт?» — «Да не должно…» И на закуску Нэйш, который каким-то чудом ещё не треснул в попытках сдержать польщённую улыбку и из ушей лезущее «О, госпожа Арделл, как приятно, что вы цените мои маленькие заслуги». И я после утреннего разговора — пристукнутая крыса, у которой немножко подёргивается глаз.

Бедный горевестник посмотрел на варгиню мученически. Показалось — он спросит сейчас: «А можно я не буду ничего про них прозревать?»

— Посмотри, Сирил, — шепнула непреклонная Арделл. — Посмотри на нас. Скоро выезд. Посмотри будущее. Кто умрёт?

Сквор прошёл по столу и оглядел нас снова, понимающе и сочувственно. Покашлял, как ревматический старик. Наклонил головку — и глаза заволокло серебристой дымкой прозрения. Потом горевестник вздохнул как-то виновато.

И выдал коротко и уверенно, будто наотмашь:

— Олкест.

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

Так глупо. Я много раз раздумывал — что будет, если однажды моё имя раздастся из клюва горевестника. Это будет обозначать что-то неминуемое, окончательное? То, что подкрадётся, укутает в белизну. Сколько бы я ни пытался противостоять.

Это всё вздор, отвечал я себе каждый раз. Пути Единого, начертанные для нас, неизвестны. И надежда остаётся до конца. Неизбежного не существует.

Сегодня я вовсе не думал об этом.

Может быть, это всё проклятое утро и ранний вызов. И Нэйш, с тем самым выражением лица, за которым — новая смерть, и новая грань безумия, и пустота, и бездна. И молчание Гриз — густое, привычное в последние четыре дня, она будто собирается для каждого слова. Так бывает у раненых, которые перебарывают сильную боль.

Сегодня я думал только — хоть бы не было нового вызова. А он свалился на нас вопреки всем моим молитвам. Вопреки просьбам — чтобы Единый подарил ей хотя бы день… один день, чтобы выдохнуть, никого не пытаться спасти, не сгорать заживо от этих попыток.

Силмениц — место тёмных деревьев и тёмных людей, и тёмных страхов. Единственным утешением было — что я буду рядом, что смогу хоть как-то, хоть чем-то…

— Олкест.

Серебристая птаха с хлёстким голосом изрекает приговор во второй раз. Гриз просит её… сжалиться надо мной? Нет, просто проверяет, бросает на меня встревоженный взгляд, и вот глаза её полны зелени. Она смотрит в вероятности вместе с горевестником, а когда разрывает единение — старается не встречаться взглядом со мной.

— Тебе придётся остаться.

Нет. Я готов взвиться в вопле, как Мел, готов сыпать доказательствами, готов кричать, что предсказание горевестника — лишь одна из вероятностей, наплевать, что это — основная вероятность. Я готов схватить её за плечи и закричать в лицо, что она ничего не понимает — я должен там быть, понимаешь, должен! — и наплевать на все смешочки Нэйша…

Но по глазам невыносимой моей я вижу — бесполезно. Из узорчатых ковриков, из тёмных досок пола, прямо посреди комнаты напротив меня встаёт крепость. Одевается в каменные стены — и тянется к небу зубцами и башнями. Вздымает флаги. Ощетинивается стрелами в бойницах.

Не взять штурмом или измором.

— Это не обсуждается. Кани, Нэйш — час на сборы. Аманда, дополнительные антидотные маски на всех и зелья от насекомых, их там куча. Собери комплект проявителей зелий в крови — я заберу. Берём шляпы, перчатки, маскплащи, сетки на лица, высокие сапоги.

Мел вылетает за дверь, будто это было сказано ей. Хотя она же не едет. Как и я. Единый, почему сейчас?! Кани с радостным воплем уносится вверх — топот по лестнице, гремят какие-то вещи. Подплывает Аманда с липкими, душащими словами утешения: «Не тревожься, мальчик, поможешь мне тут, в питомнике…» Лайл хлопает по плечу:

— Только без глупостей, парень. Я бы, например, многое дал, чтобы остаться.

Но он не останется. С ним свяжутся, у него задание. Мел будет в питомнике, Аманда в лекарской. А я буду ждать. Сидеть у пристани, как вчера вечером и сегодня утром и ждать, пока из воды не явится «поплавок». И сходить с ума при мысли о том, что это могут быть Кровавые, или Золотой альянс, или вир знает какая тварь, и, может быть, Гриз придётся применить Дар-на-крови, что с ней стряслось неладное в этом проклятом водовороте тайн, где есть неизвестный водный маг страшной силы, и Тающий, и ещё…

Наши взгляды встречаются. Он смотрит без торжества или злорадства, но это гораздо хуже. Излишне понимающий взгляд. Будто он знал, что так и произойдёт.

— Ничего, господин Олкест. Повезёт в другой раз.

Он встаёт и взбегает по лестнице, негромко бросая последнее, навылет:

— Может, это и к лучшему.

«Может, к лучшему», — гудит во мне, когда я киваю Аманде и Гроски и что-то бормочу в ответ на их вопросы. Может, к лучшему. Одной проблемой на выезде меньше. Не нужно сберегать жизнь тому, кто бесполезен. Не нужно тащить за собой балласт. Не нужно оберегать бесполезный орган в «теле». Сиди дома, малыш. Не подвергай себя опасности, а то поранишься.

Я не должен поддаваться на его издёвки. Не должен показывать, что они меня задели или ранили. Не должен растворяться в детской обиде, от которой хочется заплакать, и в едкой горечи с острым привкусом ревности. Не должен тонуть в чёрном гневе, который вскипает внутри волной, так похожей на липкие волны псигидры. Я так много всего не должен, когда иду к её комнате, и шаги по лестнице грохочут в моих ушах, но громче шагов — это проклятое «может, к лучшему», засевшее под кожей, будто сотня крючков.

Толкаю дверь — слишком сильно, та грохочет о стену, и я пытаюсь поймать её и закрыть как следует — но окно в комнате распахнуто. Закрываясь, дверь грохочет ещё сильнее.

А ветер вздымает портьеру, и ещё в комнате кипит послеобеденное солнце — самое яростное. Я слепну и не вижу Гриз, слышу только голос:

— Что теперь, Янист? Устроишь мне второй раунд? «Или он, или я»?

Голос с самой высокой из башен крепости. Зря я явился, сейчас она не услышит. Но разве я не решил звать её всегда, даже в шторм?

— Мел имела на это право. Скажи мне, что нет. Скажи мне, что ты не видишь этого сама. Нэйш опасен, он не в себе.

Две сумки на столе — кожаная для вещей и холщовая наплечная. Прижатые чернильницей бумаги бьются и вот-вот вспорхнут. Белыми бабочками из чьей-то страшной коллекции.

А солнце пронизывает комнату насквозь, и ветер развевает волосы и лупит в лицо, и оттого мне кажется — что я пытаюсь докричаться до неё через бурю.

— Я не знаю, какие у тебя причины и что вас соединяет, но он Жалящий, и ты не можешь это не понимать. Потому что это понимают все! И эти последние устранения… позавчера драккайны, и грифонята вчера, и яприлята, и… Это же не были вызовы просто на устранения? С драккайной он принял вызов и сообщил тебе уже после — я же слышал, как он отчитывался, Гриз, ради всего святого! Мел не из-за животных это. Она понимает, что он это делает, чтобы причинить тебе боль… не спорь, прошу тебя, я молчал достаточно. Это невыносимо, с этим нужно что-то делать, его нельзя допускать до заданий, он наслаждается убийствами, как можно говорить о какой-то грани, когда её нет, невозможно смотреть на это, и нельзя винить Мел…

— Я её не виню. И не наказываю, как ты мог подумать.

Тихий голос — и чёрная фигура у стола, будто тень на фоне солнечного марева. Выблеск волос — под солнцем почти что медных.

Я, кажется, действительно кричал только что. Вопрос — услышала ли она.

— Но сейчас Мел метает ножи на собраниях и может сорваться в любой момент и на кого угодно. Тащить её на вызов? А если там устранение, Янист? А?! Если там всё-таки устранение — а в группе не будет того, кто сможет, мне что — самой…

Резко выдыхает сквозь зубы. С ожесточением вгоняет в капризные волосы ослабившие хватку шпильки. Не крепость, живая женщина. Прекрасная в солнечной короне, венчающей волосы. В лёгкой рубахе с подвёрнутыми по жаре рукавами.

— Я поговорю с Мел, Янист. Когда она остынет. А до тех пор ты пригляди. Ладно?

Пригляди за сестрёнкой, пока взрослые займутся настоящей работой. Это же к лучшему, так? Ночной шторм внутри вскипает заново. Выплёскивает:

— Ты решила, что он поедет.

— Я говорила тебе…

— Сквор назвал его имя. Шесть раз. В выезд на Академию. И ты всё равно позволила ему…

— Потому что Академия запрашивала только устранителя. Мы шли довеском. Ты не забыл?

— А если бы Сквор назвал его имя сегодня? Оставила бы его в питомнике? Запретила бы ему выезд?

Она ныряет во вторую комнату, спальню, чем-то звенит в шкафу. Оставляя меня наедине с солнцем. За шорохом бумаг-бабочек почти тонет еле слышное «может быть».

Лучше бы она умела врать. Хотя бы изредка. Хотя бы…

— Может быть, а может быть и нет? Потому что он настолько необходим…

— Может быть, и нет, — она ставит на стол рядом с сумкой звякнувший кофр. Лезет вынимать пузырьки и смотреть на просвет. — Предсказания горевестников бывают разными. Халадрианы могут ошибаться. Идти не по той вероятностной линии. К тому же они видят только основную вероятность, а неосновных десятки, иногда сотни. И да, вероятности могут меняться. Их можно обойти простым образом. Или сломать. Предсказание горевестника — не приговор.

Всё это я хотел прокричать только что. С бесконечным «почему». Вспомнить про то, как Сквор назвал имя Гроски — и тот не погиб. Напомнить о вероятностях, и о том, что судьбу нашу всё равно определяет Единый, для которого нет неизбежного…

Но она говорит моими словами — а у меня слов не осталось. Всё, что я могу — смотреть на её спокойное, собранное лицо. Обветренное, с более заметными точками веснушек — приветами солнечных дней. Так близко — когда я успел подойти к столу?

— Не сравнивай себя с Рихардом Нэйшем. Ему я могу позволить вызов после пророчества горевестника. Несмотря на… — по лицу её проходит едва заметная судорога, — всё, о чём я тебе пока что не могу рассказать. Тебя я взять на вызов не могу. Не из-за тебя. А потому что я не смогу работать, Янист. Ни как варг, ни как «сердце» группы. Потому что у меня… сердце будет не на месте, ч-чёрт у «сердца» сердце, я не оратор, говорила я тебе. Я буду сбиваться. Буду думать только об этой клятой вероятности. Я уже думаю только о ней, ты ещё разве не понял? И если бы я тебе позволила — каждую секунду думать, что с тобой что-нибудь… из-за моего разрешения…

Она делает шаг навстречу — и серые усталые глаза, все в прозелени, заслоняют комнату, и солнце, и мир, и все мои мысли. Её обжигающие пальцы на моих щеках. Будто меня касается крыльями феникс.

— Моего имени Сквор не назвал. Но чтобы я могла быть на выезде… работать, дышать там, вернуться… Мне нужно, чтобы ты был здесь. Понимаешь? Просто знать, что ты здесь и что ты меня ждёшь. Что с тобой всё в порядке.

Слова, которые я столько раз мысленно писал в романах, которые набрасывал от скуки — только вот эти слова, отправляясь на подвиг, говорили рыцари верным подругам. «Дождись, молись, а я буду думать о тебе в битве», о Единый!

— Я знаю, что для тебя это тяжело. Что ты боишься меня отпускать…

Боюсь? Это даже близко не может вместить то, что творится внутри. Особенно теперь, когда я смотрю на неё так близко, и вижу, что она будто хрустальный сосуд с трещинами, если глядеть на солнце — трещины обозначаются резче, ярче… И знаю, что сосуд полон болью, которую уже невозможно унять, и мысль, что я могу потерять её, что её заберёт что-то, с чем она борется — эта мысль такая режущая, пронзительная, что отдаётся между рёбрами. Ноет надсадно и остро и заставляет сказать то, что давно стучит под сердцем:

— Просто остановись, прошу. Не бери вызов, не в этот раз. Разве они не могут… кого-нибудь другого. Пожалуйста, просто дождись…

Дождись, пока я смогу за тобой следовать. Чтобы хотя бы и стать между вами с Нэйшем. В вашем затянувшемся поединке воли, о котором ты как-то сказала мне где ты истекаешь кровью, а он — цел, невредим и не получил ни одной царапины.

— Я просила тебя… не надо, Янист.

Она говорит мягко, и в серых с прозеленью глазах — печаль и тепло. Но её пальцы больше не обжигают щёки. И явилась упрямая морщинка между бровями. И кажется, что моя невыносимая опять далеко-далеко.

Птица, летящая в огненном шторме.

— Не пытайся спасти меня от того, чем я являюсь. Особенно сейчас, когда я…

Тень в её глазах. Странный отблеск солнца, а может, непонятное, пугающее выражение, которое я уже видел много раз, только вот — у кого? Гриз не даёт мне заглянуть в неё глубже — отворачивается к столу. Поводит плечами, будто избавляясь от чьих-то липких пальцев на них.

— Не только у Нэйша проблема с гранями. Рихард пытается удержаться на своей. Наивно веря, что выходит за неё. А я… А мне нельзя останавливаться. Не сейчас. Иначе исход…

Она коротко взглядывает на правую ладонь — карту многих шрамов, и меня словно окатывает с ног до головы кипятком: вот, с чем она боролась… вот, что ей причиняло боль. В Академии она утратила контроль. Ударила подлеца и мошенника Лина Жезлоразящего кнутом в полную силу — ну, конечно, я же сам присутствовал на переговорах вместе с Гроски. И она же мне говорила, что кровавые варги меняются, начинают воспринимать мир иначе, что каждый призыв к крови — искушение, и значит, она восприняла ту свою вспышку гнева не как что-то естественное (Единый, да в такой ситуации сам учитель Найго потерял бы терпение!), а как…

— Гриз. Ты же не…

Она уже выглядит сожалеющей о том, что обмолвилась даже вот так, мимоходом. И защёлкивает сумку так, будто поднимает подвесной мост. Разделяя нас.

— Янист. Ты остаёшься в питомнике. И это не обсуждается. Кроме всего прочего, я ещё глава ковчежников.

— Но я…

«Я тебя не брошу». «Я всё равно поеду». «Ты не имеешь права оставлять меня здесь теперь, когда я знаю, что я ещё более нужен, чем когда бы то ни было».

— И если ты попытаешься за нами последовать — я тебя вырублю. Прости.

Она вешает на пояс кнут из кожи скортокса. Поморщившись и глянув на чёрные чешуйчатые кольца как на необходимое зло.

— Мне нужно к Аманде зайти. Янист, — это лёгкое касание на моей руке. — Я вернусь. И ты мне выскажешь всё. Может, я смогу кое-что пояснить. Ответить на твои вопросы.

— Если я буду вести себя хорошо? Ждать усидчиво и не мешать?!

Срывается неожиданно — резкие слова, поднятые со дна страхом, горечью, обидой, всей дикой смесью, которая туда упала. И я не хотел говорить их, я хотел совсем другое… Но это глупое чувство — будто она успокаивает младенца, и ощущение унижения — когда тебя сберегают насильно, а ты не хочешь этого, и я не должен злиться, но я не могу не…

Гриз тяжко вздыхает, идя к двери с двумя сумками. На ходу обращаясь в себя-невыносимую. Главу ковчежников. Варга. «Сердце» группы.

— Вот и какого чёрта я вообще завожу отношения с подчинёнными, — бурчит сердце группы, толкая меня плечом и скрываясь за дверью. — И ведь приглашал же меня на обед тот магнат!

Дверь грохочет громче сигнального зельемёта на корабле. Оставляя меня в полнейшей растерянности. В её комнате. И в двусмысленной ситуации, надо полагать. Я замечаю это только спустя время — выхожу в коридор, борюсь с дверью и сквозняком, чтобы опять не хлопнуть.

Гриз уже у Аманды, и следовать за ней бесполезно. Можно сделать ещё хуже, чем… что? Наговорил ли я лишнего? Мы поссорились или нет? Потирая лоб, спускаюсь в общую залу. По столу разгуливает Сквор, которого всё меньше запирают в последнее время.

— Олкест, — приветствует меня злая птица. — Орех?

С досады запускаю в него подвернувшейся подушкой с кресла. Из-за твоего пророчества всё произошло. Вот уж точно, горевестник.

Я был резок с ней? Но как она может оставлять меня здесь, будто девицу в заточении. Но это глупости, это только из-за Сквора (зловредная птица, не мог заткнуть клюв раз в жизни!). Да, но что, если в следующий раз Сквор тоже прозрит мою смерть как самую вероятную? И в следующий раз? И в следующий раз?!

«Неизбежн», — гласит отвратительная газетёнка, которую Гроски заказывает у старого Тодда пачками.

Расстёгиваю ворот рубахи, выхожу из бывшей таверны. Я совсем отвык носить жилеты, выгляжу как последний бродяга — хоть сейчас в плаванье. Хочется сорваться с места, и ветер и солнце как сговорились — манят. Сейчас прошепчут «Может, к лучшему».

Но это не к лучшему. Если бы она позволила мне ехать — я был бы осторожнее. Осмотрительнее. Но я был бы с ней рядом. То, что она говорила, я понимаю умом. Но сердце кричит, протестуя. И мне самому хочется закричать — в синюю гладь неба с облачными островами. Вспороть эту гладь до шторма воплем к Единому. И задать вопрос…

— Поссорились?

Мелони сутулится, засовывая руки в карманы. Лёгкая серая куртка ей велика, и рукава порядком свисают. А плечи где-то ближе к локтям.

— Что?

— Ты орал, я во флигеле слышала. Поссорились, говорю?

— Я о-орал?!

— Ну, не Грызи же. Если б она орала, я б порадовалась. Поссорились, ну?

— Я не… не знаю.

Внезапный проблеск — поговорить с названной сестрой, поделиться, рассказать, выплеснуть… может, разобраться. И тут я замечаю, что Мел в высоких сапогах и с сумкой на боку.

— Ты… уходишь?!

— Ну, — вид у неё угрюмый. — Слушай, я Мелкой там обрисовала, как и что. Но за детёнышами, которые на днях — всё равно особый присмотр, так что можно тебя попросить… ты чего, вообще?!

С удивлением таращится сперва на мои пальцы, вцепившиеся в её рукав, потом на моё лицо.

— Да я на вызов в Гриболесье! Надо ж кому-то добить Мясника, если у него совсем крышу сорвёт. Состав группы видал?! Двое чокнутых и одна Гриз, её тоже здоровой не назовёшь, между нами говоря, ну я и решила уравновесить.

— Добавить больше чокнутых?

Мел с удовлетворённым видом хлопает меня по плечу.

— О, включился. Нож не попал Мяснику в башку. Пока что. И я попридержу алапардов своего гнева, так в Дамате говорят. Не буду устраивать вроде как день Энкера. Как-никак я в группе-то самая здоровая, надо соответствовать.

— Ты сейчас вообще не делаешь лучше.

— А ты говоришь как Пухлый.

— Гриз ведь собиралась оставить тебя в питомнике.

— Попрошу. Скажу, что остыла, передумала и хрен Мяснику, а не приятная поездка в компании двух фанаток. Если что, влезу в кабину к Фрезе. Да и вообще, Сквор не меня назвал.

Видит, как я морщусь, и хмыкает.

— Насчёт того, что Грызи тебя завернула — она права. Горевестники не шутят, хоть и ошибаются и видят только основную линию. Меня б тоже завернула. Да и Пухлого. Мы ж не под знаком Щита. И вообще, не из тех тварей, с некоторыми тварями ничего не работает. Так что ты в голову не бери. Ей вот только ещё не хватало — за тебя на вызове трястись. Она тебе сказала, что вырубит, если попробуешь полезть поперёк приказа?

Мрачно киваю. Мелони нужно бы поработать над умением утешать. Или смягчать сказанное.

— Считай, соврала. Если что — я вырублю тебя первой.

Заглядывает мне в глаза и даёт по плечу сильнее. Это очень ободряющий удар. Почти до синяка.

— Слушай… У Грызи и так-то до черта причин быть не в себе. Перечислить, или сам посчитаешь? Не надо добавлять ещё одну. Так что сиди, держи связь и прикрывай спину. Если что не так — свяжусь.

У меня духу не хватает сказать Мел, что она может и не успеть со мной связаться.

Гриболесье… туманы, и мрачные легенды об их Матери. Тёмные сказки, тёмные пути…

— Присмотрю, — обещает Мел и до самой пристани не говорит больше ничего. По крайней мере, о Гриболесье. Зато высыпает на меня столько инструкций, что я ощущаю себя сказочной Пепелюшкой, которой злая мачеха выдала свиток невыполнимых дел перед тем, как уехать на бал со счастливыми сёстрами.

Дела прыгают и отскакивают от меня, и, наверное, нужно бы их записать. Вроде бы, нужно покормить тхиоров овсом. И не дать единорогам откусить мне пальцы. Что-то сделать с гидрами — помыть?

Я стою на пристани, глядя как загружаются в водную карету те, кто едет на самый опасный бал, какой только можно вообразить. Фреза суетится и орёт на нетерпеливую Кани: «Чего мельтешишь, сразу в реку сигай, авось быстрее пойдёт!» Мел фыркает, ласкает гиппокампов, подмигивает мне перед тем, как нырнуть в «поплавок».

— Решили проводить нас?

Это, конечно, явился Нэйш — белоснежный костюм, загорелое лицо, невозмутимая улыбочка. Словно действительно отправляется на бал.

— Хотите хороший совет, Янист?

— От вас мне не нужно ничего.

Вздыхает и качает головой, будто и впрямь говорит с ребёнком. Который всё никак не поймёт прописных истин.

— Тогда придётся дать вам два. Во-первых, привыкайте. Во-вторых — не сотворите чего-нибудь неосмотрительного.

— Вроде попытки дать вам по физиономии?

Нэйш улыбается с высоты своего роста слегка мечтательно. Солнце золотит светлые волосы. Он почти не носит шляпы, только в самый солнцепёк — ещё одна черта, общая у них с Гриз… неприятно об этом думать.

— Вроде попыток сделать что-нибудь ещё более глупое.

Снисходительное знание у него во взгляде. Мне хочется ответить слишком много всего. Но из-за зарослей ивняка уже слышен голос Гриз — она что-то на ходу договаривает Йолле. Так что Нэйш ограничивается заговорщицким подмигиванием.

— Не попросите, чтобы я за ней присмотрел? Я так и думал.

И удаляется к поплавку, одарив прощальным смешком: могу и без просьбы, мальчик. Перекидывается парой слов со счастливой Кани. Галантно предлагает ей руку, чтобы перешагнуть в нутро «поплавка».

Фреза закуривает трубку, плюёт, глядит на меня и качает седой головой. Будто она всё слышала.

А у меня пылает лицо, и мир качается вокруг — старые, тёмные от воды доски пристани, и сверкающие волны реки, и кусты ивняка, и поплавок с гиппокампами. Когда невыносимая моя проходит мимо. Ничего не говоря, но слегка коснувшись руки.

Я даже не могу ничего ответить и стою как полнейший идиот, провожая её глазами — она идёт стремительной, прямой походкой занятого человека. И мне кажется, что она растворяется в сиянии этого проклятого дня. В этих водах, куда сейчас погрузится карета. Везущая мою любимую далеко-далеко, куда мне нельзя…

Кивнула ли она мне, проходя мимо? Подарила ли улыбку, хотя бы жест? Вопросы приходят с опозданием, и мы просто стоим — я, и маленькая Йолла рядом, и неизвестность за нами. Глядя на обшарпанную, вытянутую будто жёлудь карету, которая раскачивается на волнах.

Фреза торопится в свою кабину. Гриз готовится шагнуть и задраить за собой дверь. Но за миг до этого она оборачивается. Машет Йолле. И я — я физически чувствую это — улыбается мне.

«Дождись», — просят её губы.

«Вернусь», — обещают они.

Потом дверь захлопывается. Длинное ржание гиппокампов — и их бирюзовые спины ныряют в тёплую от солнца реку. Вздымаются белые буруны, полупрозрачный заострённый нос с кабиной Фрезы, а потом и остальная часть «поплавка» пропадает под водой. Йолла вздыхает, будто взрослый, на которого пала тяжкая ответственность.

— Делов ажно тыща, — и дёргает за рукав. — Пошли молодняк глядеть.

Я подчиняюсь, хотя думать могу только об одном.

Наверное, мы всё-таки не поссорились.

Глава 1

МЕЛОНИ ДРАККАНТ

Балбеска орёт и сигает. Будто белка с подожжённым хвостом. От её восторгов «поплавок» колышется сильнее, и меня укачивает. Или это от улыбочек Мясника. Всё, что он сказал — это: «О, Мелони, ты всё-таки с нами?» — зато сказал так, что у меня зачесался кинжал на поясе.

Грызи молчит, зато смотрит куда выразительнее. Во взгляде у неё прорва всего о метании ножей. И насчёт «а если ты сорвёшься».

Пытаюсь смотреть в ответ насчёт «меня просто занесло» и «я уже остыла». Наверное, не особо выходит. Балбеска натыкается взглядом, говорит: «Ой, ё» — и пять минут не орёт и не сигает.

Только вот я сказала Его Светлости правду. У Грызи куча всего, чтобы быть из-за этого не в себе. Начиная от Лунатика-Лимни, после визита которого пришлось опять загораживать вир досками. И заканчивая Кровавыми, бешеными даарду, Золотым альянсом и Мясником. Теперь ещё Морковка с пророчеством горевестника добавился. Кем бы я была, если б приписала в проблемы ещё себя.

Не знаю, зачем подруге нужно непременно тащить с собой Живодёра. И почему она не возражала, чтобы он выходил на устранения в эти дни. Она мне как-то говорила — надо учиться смотреть и слушать, так вот, посмотрю и разберусь. Только надо было попросить Морковку — пусть бы помолился насчёт меня Единому. Что-то вроде «Боженька, она и так-то злится, а тут ещё рванула на выезд с дочкой Гроски и Нэйшем. А можно, чтобы вот как-то… без других раздражающих факторов?»

Как только вижу местность — понимаю, что Морковка не помолился. А может, — что Единый имел в виду своего адепта. И нас всех заодно.

Мхи и осока. Рахитичные деревья, скрюченные, как от боли. Все в бородах лишайников и прозелени мха. Небо угрожает повалиться на голову. Задушить мерзковатыми серо-бурыми тучами — как складками жира. Даже трава какая-то бурая и квёлая, в начале-то лета.

И всюду грибы. Начинаются от самой пристани, лезут изо всех щелей. Надуто-багровые, будто больной орган. Грязно-серые, кривые и зонтичные. Трухлявые огромные коричневые размером с мою голову. Мелкие белесые — густой сетью. Грибы посреди дороги, вдоль обочин, на скорченных спинах деревьев, на дорожных столбах. Грибами облеплены пни и мрачный деревенский частокол.

За частоколом тоже полно грибов. И грязи. И свиней.

Под сапогами хлюпает, вокруг хрюкает свинское изобилие. Мелкие поросята с рыжеватой щетиной. Их здоровенные мамки, прямо посреди дороги. Ленивые боровы чешутся о заборы или валяются под кустами. Некоторые чавкают грибами. Прямо у придорожных луж.

Пахнет чем-то коричневым и гнилым. Вытираю рукавом глаза и пытаюсь запереть в себе обоняние и Дар. Грызи тихо наставляет нас по дороге. Насчёт не задираться с инспектором и приобрести доверие местного населения.

— Этих, что ли? — тычет Балбеска в свиней.

Другого местного населения пока не видать. Зато слышится лязг засовов и ставней. Хлопают кривые калитки, увешанные куколками и оберегами из крысиных черепов. И двери домов — длинных, деревянных, похожих на обложенные дёрном, заросшие сараи.

В щелях и полуслепых окошках — недобрые глаза. И змеиное шипение голосов.

— Ещё пришли… зачем пришли? Сюда явились… Чужаки… нанесут… полезут… растревожат…

«Разгневают, — выскуливает за этим всем гаденький голосочек, — Они её разгневают!» Другие подхватывают: нужно, чтобы чужаки ушли, ушли, не их это дело, они не отсюда, не мессто им тут, не месссто, не месссссто…

— Ну, — бодрится Балбеска. — Может, хоть с инспектором повезёт!

Стая ворон не смогла бы накаркать лучше.

Инспектор поджидает в единственном каменном здании, оно же гостиница, оно же «управный дом» — принимать каких-никаких представителей гостей. Разместился инспектор за единственным, наверное, приличным в деревне столом. Восседает. Навстречу вставать не торопится.

Встречает удивлённо-снисходительным смешком.

— Вейгорд, питомник? Я хотел было сказать, что вы добирались слишком долго, — а это, учитывая важность дела, недопустимо. Но глядя на ваш состав… Неудивительно, что вам нужно было время собраться.

Нацеливает на нас лорнетик — изящный, посеребрённый. Пошлёпывает алыми губами. И наконец-то отыскивает Живодёра — к которому и начинает обращаться. Будто тот единственный, кто может разбирать речь человеческую, а мы тут три служанки постоять пришли.

А Нэйш уверен, что собирается работать с этим составом, так сказать, группы? Ха-ха, состав, конечно, занятный. Разумеется, барышням любопытно, но, может быть, есть более компетентные… Кто-кто главный в группе? Вот эта, Арделл? Ну да, конечно, как скажете. Он читал, он в курсе. Варги, своеобразные традиции. Нет-нет, он не возражает, как он может возражать против такой очаровательной… компании, да-да.

И подмигивает Нэйшу, который посылает ему в ответ улыбочку. Единственный компетентный и в приличном сюртуке аж из целой таллеи. Сюртук инспектор лорнирует отдельно, между ухмылками и разъяснениями глупеньким барышням, что вот, нужно записать состав группы, предъявить документы, а то мало ли что, скажем, приключится, только-только для отчётика…

— …неужели так-таки Дар Огня? Госпожа… как, Аскания Тривири? Госпожа Тривири, я вынужден вас предупредить: будьте осторожнее. Дар Огня… тут и обжечься недолго, хах!

Балбеска пучит глаза и делает вид, будто мозг у ней шнырки выжрали. «Ой-ёй, теперь-то я понимаю, в чём дело! То-то у меня на кухне всё вечно подгорает! Ну, вы знаете, когда я готовлю, в смысле, ну, женщины же готовят и ещё вышивают, знаете?»

У инспектора вид по горло довольный. Он, правда, малость замедляется на фамилии «Драккант», но после взгляда через лорнет решает, что я украла эту фамилию. Строчит себе дальше: «Следопыт, ну надо же. Ну, тогда живо разберётесь, уж конечно».

Уж, конечно, живо разберусь. С тобой, идиотом из Тильвии. С твоими подвитыми усёнками, губёнками, хрящеватым носом и напомаженными волосиками цвета мутной воды. Хочешь знать, как берётся такой след, а, Лорнет? Вот я смотрю на твою снисходительную рожу. На хрящеватый нос, мутные глазки и лоб, ни на котором, ни за которым — ни извилины. Теперь иду по другим следам: подпиленные ноготочки, холёные руки, аккуратнейший сюртучок из дорогой ткани, шёлковая рубашечка, надушенный кружевной платок — воняет мускусом. Часики на столе — «с претензией», тебе такие не по карману, и вкус явно женский. Теперь я слушаю перекаты голоса и смешки, и ловлю взгляды, которыми ты награждаешь меня, Грызи и Балбеску… И знаешь, куда приводит меня взятый след?

Ты выдвинулся недавно. Долез до корытца этого вашего очередного короля, из тех, которые держатся в какой-либо части Тильвии месяца по полтора, пока их не травит очередной их кузен. Пролез по головам, а скорее — под юбками. Тупых куриц, каковыми ты вообще-то считаешь всех женщин. И потому-то ты так доволен сейчас: у тебя же в кои-то веки появился шанс выдвинуться. Король Люиц ХХVI возрадел о своих угодьях и решил выяснить: что это за слухи о смертях в этой местности? И почему падают доходы от торговли редкими грибами? Короля, конечно, подталкивали его друзья — которые и возвели его на престол и у которых как раз здесь право на сбор и торговлю… Но тебе это знать необязательно, Лорнет. Тебе важно, что в сорок твоих годочков тебе наконец-то поручили Настоящую Миссию: съездить, разведать, решить проблему, получить повышение.

И ты был готов, оооо, как ты был готов. Что ты там собирался делать, что делают такие червяки, когда получают власть? Истребить всех крагесов, которые якобы взбесились? Вызвать морильщиков? Устроить облаву? Придумать пару-тройку заговоров и пересажать половину окрестных сборщиков? Ты бы уж себя показал. Только вот беда, оказалось, что дело в бестиях. И кто-то из советников короля шепнул: пусть варги поглядят. И назвал нашу группу — вот же ты сам рассказываешь о том, что «Получил рекомендации, несмотря на то что был готов уже перейти к решительным действиям». Тут-то тебе стало страшновато и гадковато, а, Лорнет? Вдруг из Вейгорда припрутся чужаки отбирать твою славу, твоё будущее продвижение. Вдруг они будут настоящими спецами и успеют решить быстрее и лучше?

А теперь ты думаешь: вот счастья привалило. Спец вроде как один — устранитель в белом, уж о нём-то ты наверняка разведал. С ним хочешь договориться. А остальные всего-то женщины, барышни, двое так вообще девчонки с виду. Глупышки, жадные до впечатлений, пока не найдут надёжное мужское плечо. А как найдут — тут уж займут своё место: пойдут рожать, стоять на кухне и украшать жизнь мужа на светских раутах. На это-то женщины только и годны, ты ведь так считаешь. Потому-то чуть не растекаешься от удовольствия, пока вносишь наши данные и отмечаешь оружие («Осторожнее с кинжалом, барышня, порезаться ведь недолго»). И оглашаешь каждый пункт договора, будто со слабоумными говоришь. Это сочится из тебя, Лорнет. Из ухмылочек, плотоядных взглядов, которыми ты ощупываешь Балбеску и Грызи. Из твоих облизываний и жестов в сторону Мясника.

Как тебе след, по которому я пробежала? Как ты думаешь — я разобралась?

И пока я не добралась до твоих вонючих потрохов на самом деле — я бы сказала тебе так: впереди у тебя много открытий.

— У вас много открытий впереди, уважаемая госпожа… гм-м Арделл. Местность весьма тёмная. Здесь всякого рода чудовищные… мхе, суеверия, легенды о Матери Туманов и тому подобная чушь. Местные жители неблагонадёжны и не желают идти на сотрудничество, однако элементы, которые расположились вокруг Гриболесья, куда хуже. Итак, если взглянем на карту…

Он всё-таки начал обращаться к Гриз, но выходит хуже. Каждый раз сперва взглядывает на Нэйша. С игривым прищуром — мол, вижу, какую штуку вы тут затеяли! Эта, с кнутом (кстати, фу, как неженственно) — она же просто прикрытие, да? Ширмочка-варг, а всем же известно — варги рулят в группах ковчежников. Но варги — они же почти как пещерники, то есть на полпути к зверушке. Ну так вот, я тут с вашим питомцем разговариваю, вы не против, да?!

— Итак, как видите, территория Гриболесья, я бы сказал, напоминает яичницу… или открытый пирожок. Есть большая, внешняя часть, вот посмотрите, её границы обозначены здесь…

Разрезанный персик. Вот на что похоже на карте Гриболесье. От деревни до кромки — полмили. Дальше широкая «сочная» часть. В которую вгрызаются местные. Цветными зонами и крестиками обозначено — где и какой магнат выкупил право на сбор. Вокруг — коробочки-селения: Грибодарье, Грибоносье, Подгрибье, Грибники…

— Сдохнуть от разнообразия, — замечает Балбеска.

Селений много, но все мелкие и от самого Гриболесья подальше, чем Гриболесы, в которых мы сейчас сидим. А ближе точки — общины и лагеря. Раскиданы вокруг Гриболесья со всех сторон.

— Самый ненадёжный народ, — причмокивает Лорнет. — Что хуже всего — там есть нойя. Сейчас к востоку отсюда стоит один лейр. Однако постоянно здесь появляются не менее шести лейров в течение года. Кроме того, есть бродячие нойя из разных лейров, которые примыкают к сборщикам по своему усмотрению. Что, разумеется, крайне подозрительно. Надеюсь, вы понимаете, почему я категорически против участия нойя в операции: с учётом родственных связей в их бродячих шайках, да и просто наконец они всегда выгораживают своих… если они замешаны в то, что здесь творится, а у меня нет ни малейших сомнений…

Запинается, шмыгает глазками: не дать бы зацепки, не навести на след! Чужакам-ковчежникам, которые к тому же бабы-дуры, положено не знать лишнего. Иначе полезут не туда, помешают…

Обязательно, — думаю я, глядя на Грызи, склонившуюся над картой. Грызи сдувает прядь со щеки и интересуется, кто там кроме нойя.

Разнообразная компания. Сборщики с правом на добычу от короны, наёмные бригады от аристократов и всех, кто заполучил право на сбор. Вольные старатели из поселений и окрестностей. Потасовки, беспорядки, пьянки и любители пожрать грибочков — на любой вкус. И прочие бесчинства — про бесчинства Лорнет говорит с извиняющейся улыбочкой. Мол, барышням такого слышать ну никак нельзя. Барышни могут ойкнуть и опасть в обморок, взметнув прекрасными ножками из-под пышных юбоч…

Инспектор лорнирует брюки Грызи и мои бриджи и поджимает губы.

«Сочная» часть длинная и широкая. Три мили в глубину минимум — как раз возле нас и есть. В длину тянется на десяток.

Только вот внутри персика есть косточка.

Тёмное закрашенное место. Вроде сердца леса. Две мили на полторы.

Бывший дом даарду.

— Даарду? — переспрашивает Грызи, — когда они здесь селились?

Лорнет поглядывает на Нэйша мученически. Мол, какого чёрта твоя зверушка столько разговаривает, а? Давай, приструни.

— Пещерники, ба-а-арышня, — растягивание голоса должно показывать бесконечное терпение. — Обитали в этой местности приблизительно до 1560 года от Прихода Вод. В «тёмной», внутренней части леса имелось, надо полагать, нечто вроде их святилища. Однако они давно были вытеснены в земляные пещеры Хейнских холмов — взгляните, вот здесь. Местные не любят их и боятся — те якобы своими обрядами разгневали эту самую «туманную мать». Дикие верования, не так ли. Впрочем, это могло бы сойти за мотив, а? Святилище, осквернённое местными, которое пещерники решили вернуть… Можете не волноваться, я прорабатываю эту версию. Несмотря на то что холмы от леса на достаточном удалении — конечно, пещерники каким-то образом могли начать натравливать бестий на сборщиков. Но, однако, сомнительно.

Опасливая оглядка: не сболтнул лишнего? Нет, что они поймут.

Этот хорёк с лорнетом хочет заставить нас идти по ложному следу. Наверняка продумал уже версию. По которой нойя стакнулись с пещерниками — вот тебе и заговор. А как они всё это сотворили? Заслали, к примеру, своих лазутчиков в самое сердце Гриболесья…

— Да-да, местные сюда не заходят. Местность туманная, все эти легенды, я уже упоминал. Мать Туманов, мхех! Но однако, в центре леса, в низине действительно держится туман. Троп нет, переплетение деревьев… И эти… козлы.

Это не персик — это шляпа. Перевёрнутая. Широкие поля, по которым разгуливают сборщики. И низина, из которой ползёт туман и куда не ходит никто. Зато оттуда выходят крагесы. И бросаются на людей.

— Я провёл опросы, что стоило немалого труда, уж вы мне поверьте! Местные не слишком-то жалуют власти. Так вот, случаи нападений здесь были годами. Мирные твари, а? Каково? Травоядные, вернее, грибоядные. Кто бы назвал их мирными, когда нападения исчисляются десятками, если не сотнями. Впрочем, обычно они просто пугают. Ночью, преимущественно, или вечером. Или если кто-то пытается зайти в эту… низинную часть. Должно быть имеет место какая-то дрессировка, или территория, или нечто ещё, но из-за этих тварей к центру леса боятся даже приближаться. Собственно, Вот на карте обозначена проплешина-просека — будто пограничная территория.

Что за чёрт.

Грызи слушает, нахмурив брови и барабаня пальцами по крестикам на карте — места последних нападений. Они не вокруг туманной низины. Они вовне леса. С десяток лет крагесы совершали нападения в самом лесу. Всё дальше от низины. А потом начали из леса выходить и кошмарить окружающих. В последние пару-тройку лет промысел вообще превратился в довольно опасное мероприятие. Идёшь за грибами — готовь щиты от козлов.

— Вы, может быть, знаете, что у них чрезвычайно прочная шкура: из неё даже выделывают замечательной прочности обувь и одежду, да-с-с, — Лорнет смакует. — И очень острые рога и копыта — которые ценятся почти как драгоценные камни, впрочем, они и похожи на… Однако я не о том. Бешеные твари протыкают жертв рогами — опять же, нападая исподтишка и по ночам. Затем в ход идут копыта — ими они затаптывают, буквально растерзывая плоть. А поскольку нападают не по одному — жертва, будучи в одиночестве, обречена. Впрочем, были и парные случаи…

Шарит глазёнками по лицам — когда позеленеем? Балбеска потирает руки и облизывается. Я бью рекорды терпения с молчанием. Грызи хмурится, почёсывая нос.

— Крагесы, вообще-то, дневные животные, — говорит она вполголоса и не инспектору. — Бывает у бестий.

Магические зверушки сплошь стараются вести себя не так, как их немагическая родня. Почему — вир его ведает. К примеру, свадьбы у обычных зверей чаще всего зимой, а весной — размножение и норы. У бестий любовная горячка чуть ли не повально — с приходом весны. Размножение ближе к лету. Правда, они растут и развиваются побыстрее, чем звери обычные.

Или вот график питания и охоты. Козы, косули и олени — твари вполне себе ночные или сумеречные. Могут пастись днём, но так-то на глаза не лезут. А вот крагесы, или, скажем, хтурры — снежные антилопы, или даже яприли — спокойно гуляют днём и под солнышком, хотя могут любить и ночное пение.

Лорнет не спорит, хотя похмыкивает свысока, пока перечисляет случаи за полгода. Вольный сборщик замешкался в сумерках, его пропороли рогами — нашли только через две девятницы. Двоих неопытных, отбившихся от группы, затоптали возле самой низины. Судя по всему, тоже ночью. Ещё пару загнали и забодали возле хижины-укрытия — «Такие хижины там строятся в изобилии с давних времён — для сборщиков, чтобы пережидать ночь». А вот нападение на старательский лагерь — потоптали четырёх пьяных, один выжил, но стал калекой, остальные отбились огнём, но уверяли, что козлы были «точно бешеные или под колдовством». Ещё нападение весной — уже десяток крагесов, на другой лагерь, обошлось ранениями, там были мощные огненные маги. Ещё смерть в лесу. Ещё…

— К слову говоря, о нападениях на лейры или на жилища пещерников я не слышал. Подозрительно, не так ли? Впрочем, можете порасспросить их сами, хотя для прекрасного пола общение с подобным сбродом…

— Самое то, — углом рта выдаёт Балбеска. — Если пол из хороших досок.

Лорнет из-за попыток осмыслить почти пропускает вопрос Грызи об этой деревне, Гриболесе. Бормочет что-то насчёт деревенских свиней, не желающих сотрудничать. И о том, что дайте ему только по-настоящему развернуться — он бы тут порядок навёл.

Дрянное дело, по самую маковку дрянное. С крагесами я в жизни не сталкивалась, а вот наш лесничий Олли их видал. В юности он зашибал деньгу сборщиком в Гриболесье, там и познакомился с «козлиными рыцарями». Так он их называл: «Как не рыцари-то, а? При солнышке глянешь — так шерсть вроде лат покажется. А копыта и рога — будто камни самоцветные, вон оно как! И мирные они, мирнее нету. Солью поманишь — так не хуже домашних за тобой увяжутся. Могут ещё и на хорошее гнездо мякотника розового навести, или показать, где звездосонник растёт».

Только что может заставить грибоядных не просто убивать, а расширять ареал нападений? И это не бешенство, во всяком случае — не такое, как у зверей обычно. Какой-то новый невиданный гриб, вызывающий агрессию? Месть? Кто-то, кто сидит в туманной низине, как в коконе?

Знала я одну такую мстящую. Варгиня, которая окопалась в болотах Тильвии и решила — кровь за кровь. И заставляла зверей убивать — десятилетиями. Правда, там были хищники, но сходство…

Грызи трёт ладонь — тоже тётушку Креллу вспомнила. Гуляет взглядом по карте, почти уже не слушая рулад Лорнета. Тот как раз спрашивает — может быть, мы откажемся брать дело, учитывая количество жертв, да и вообще, обстоятельства?

Подруга только хмыкает, пока подписывает договор. Инспектор разливается в обычном «не терпит отлагательств, ничего от меня не утаивайте, непременно отчитывайтесь, как и что». Вечная песенка заказчиков. Разве что Лорнет добавляет кое-что от себя:

— И помните — вы и ваша группа подчинены мне. Я, знаете ли, официальное лицо, которому даны полномочия на принятие финальных решений, что касается… местных проблем. Так что в ваших интересах поторопиться. Надеюсь, любезные дамы, вам хватит на эти ваши исследования двух или трёх суток. Учтите, если я увижу, что вы действуете в пользу, так сказать, бешеных тварей — всё равно каких — я немедленно перейду к самым решительным…

Грызи поднимает на него глаза, и тупица начинает багроветь и кашлять. Кидает возмущённый взгляд на Нэйша («Да что ваша зверушка себе позволяет!») и цедит, что вот теперь он хотел бы побеседовать с устранителем группы наедине.

— Сугубо мужской разговор, знаете ли. Не для нежных ушек. Надеюсь, конечно, что… кхе-кхе, глава группы не возражает.

Глава группы не смотрит на Мясника. Мясник приобретает вид того, кто не прочь подзакусить инспектором

— Удачи, — говорит Грызи, уносясь из комнаты искать хозяйку гостиницы. На уме у Грызи тысяча, тысяча дел.

Мы с Балбеской выходим следом и ждём в тускло освещённом крошечном холле. Немилосердно воняющем тушёной капустой.

— Тресну ща от любопытства, — мечтательно говорит дочка Пухлика. — Как ты думаешь — его же постигнет страшное возмездие?

По мне, так любая беседа с Живодёром − уже возмездие. Цыкаю на Балбеску, настраиваю Печать на голос за кабинетной дверью. Тупица-Лорнет даже не вспомнил, что я Следопыт.

— …вас угораздило? В такой компании, знаете ли… я впечатлён. Такие… хм, интересные барышни. Однако поведение у них оставляет желать лучшего.

— Временами.

Это Мясник явно обо мне. Поглаживаю пальцем рукоятку Старого Резуна. В кабинете Лорнет поёт хвалу Живодёру, работающему аж с тремя несмышлёными девами, к тому же ещё и возомнившими о себе невесть что.

— Не представляю, как вы справляетесь с этой обузой на вызовах. Все эти крики, нервы, женские истерики… И женская склонность к мягкости. Дамы, знаете ли, склонны жалеть кровожадных чудовищ. Барышни наверняка замедляют и мешают — мешают же?

— Временами… одна из них, во всяком случае, — скорбно отвечает Мясник. Теперь это намёк на Грызи, которая вечно становится поперёк его дарта. Если успевает.

— Ни секунды в этом не сомневался. Женская природа!.. Когда они хватаются за не своё дело — жди беды.

Два смешочка сливаются в симфонии понимания.

— А если бы я смог, так сказать, блокировать ваши помехи? Отвлечь, или… хм-м-м, запереть? Задержать? Вам ведь интересно, не так ли?

— Весьма, — подтверждает Мясник. Наверное, представляет — как Лорнет (Дар Стрелка, вряд ли сильный) пытается задержать Балбеску.

— Так вот, мне тоже весьма интересно. Если я, так сказать, уберу отвлекающие факторы — вы, как устранитель, понимаете ли… уберёте бешеных тварей… Или найдёте наиболее короткий способ решить эту проблему…

Лорнет доволен собеседником по самое не могу. Уверяет, что Мясник-то уж не останется в накладе, и ситуация станет ещё более интересной.

— О чём говорят? — влезает Крыша-Куку.

— О союзе гидры и гадюки.

Дочурка Пухлика фыркает.

— Хоть кто-то из нас завоевал доверие местных!

— …просто не могу не спросить, — льстивый голосочек Лорнета из-за двери. — Как мужчина — мужчину, понимаете ли. Насчёт вашей прелестной свиты. Вы спите со всеми? Или с какой-то одной из них? Не отпирайтесь, у нас же тут… х-ха мужской разговор, а? Та рыжая — знаете ли, очень даже. Да и вторая с кнутом — вполне себе, хоть и варжеской породы. Третья, понятно, тоща и на любителя… Так кто из них? Одна? Две?

Фразы перемежаются плотоядным чмоканьем и сопением. А заканчиваются смешочком Нэйша. И я почти вижу, как Мясник наклоняется вперёд — и голос у него тоже облекается в таллею. В гладкую, скользкую, тяжёлую ткань траурного цвета.

— Можете угадать. Но раз уж мы обмениваемся опытом… я ведь могу тоже задать вопрос? Как мужчина — мужчине, м? — Смачная пауза на кивок. — Вы спали с женщиной в принципе? Когда-нибудь? По вашему виду этого не скажешь, так что на всякий случай… рекомендую. Отменно бодрит.

С доверием местных намечаются большие проблемы.

АСКАНИЯ ТРИВИРИ

— Что ты ему сказал?

— Обычный мужской разговор. С обменом опытом.

Нэйш подмигивает мне, и я начинаю похрюкивать. Инспектор Аджерт провожал нас багровым и ненавидел Нэйша почти как Мел. И это ещё до того, как устранитель послал ему добивающую улыбку и пообещал продолжить беседу.

— Есть тут храм, а? Небось, он всю ночь там молиться будет. О затоптании нас бронированными козлами.

Мел обозначает, что козёл в округе один, и тот в лорнете. А храмов в таких дырах не водится. Сама не вижу, что ли?!

Если что и водится в этой деревне, то не храмы. А, скажем, свиночки. Про такие места говорят «всамделишное захолустье», ну или вот ещё «взаправдошняя дыра». Справа покосившийся кабак «Свин да гриб», слева сто лет некрашенная лавка «Грибная шляпка». Гостиница, куда нас отказались заселять, называлась «Приют грибника». Может, и ещё чего есть заманчивое, только надо это высмотреть и отличить от сараев, которые дома, и сараев, которые сараи, и холмов, которые то ли дома, то ли сараи, то ли просто холмы. Всё вокруг покатое-дернистое, бревенчато-кривое, и при этом мы деревню даже на треть пока не прошли. Отовсюду тычутся следы былой зажиточности: резные фонарные столбы, закрытые лавки, останки хорошей дороги. Может, и руины храма найдутся где-то среди чахлых огородиков. И заборов, на которых сушатся коричневые порты и вязанки грибов.

Грязные занавески в тусклых окошках пошевеливаются. Собаки захлёбываются во дворах, рыжие свиночки лениво похрюкивают из луж. А в заборах торчат детские носы. Пошевеливаются, вынюхивают новости:

— У-у-у-у, рыжая!

— Гля какой, в белом!

— Тихо, заметят да порчу наведут!

И амулеты. Черепочки, камешки, колокольчики, сплетённые из трав венки − на заборах, воротах, крышах длинных домов. Больше всего кукол. Покачиваются на каждых воротах, на колодцах, на фонарных столбах и на деревьях — мелкие такие тряпичные куколки, а где-то соломенные. Но все закутанные, будто в кокон, в белую лёгкую полупрозрачную ткань.

— Матерь Туманов, — говорит Гриз. В воздухе тут же начинает пахнуть тайной. Даже сильнее, чем навозом и грибными пирогами со свининой. Последнее — потому что мы миновали «Свин да гриб», и кабак наносит удар в спину. Аппетитными запахами. И мечтами о разных хмурых и подозрительных личностях, у которых можно что-то да выведать.

Проницательное Начальство читает мои мысли и заявляет, что драться с местными в первый же день — это чересчур. Тут и так все на взводе.

— Так что лошадей нам в деревне не достать, проводников не достать, и вообще, скажите спасибо — хоть вещи в гостинице поставить разрешили. Не жалуют тут чужаков.

— Хе-хе, и почему бы это. У них тут миляжка-инспектор всего-то с девятницу шастает.

Мел косится на меня как на непоправимо больного человека. От этого аж приосаниться хочется.

— Охмурила б придурка как Крысолова, если он так тебе нравится. Глядишь, вреда б от него было меньше.

— Если ты его подержишь, а Рихард опять поделится опытом — я всегда за!

Красавец мужчина, волосики на залысинки начёсаны и губки бантиком. С Отважным Законником Тербенно, понятное дело, совершенно никто не может сравниться. Но для пользы дела …

Только вот это без толку, поскольку у таких типчиков подход к женщинам ровно один: употребление. А мне как-то не хочется употребляться досрочно, а смысл заводить такого поклонника — ну-у-у, разве что устроить красочную дуэль между ним и законником, если вдруг сюда притащится Крысолов.

Достойно романчиков Уны, где герой отважно спасает любезную от насильственных браков с немилыми. Инспектор Аджерт роскошно подходит на роль немилого,: лорнет, физиономия нужного градуса противности, наверняка ещё ладошки потные. Законник Тербенно идеально подходит на роль героя-спасателя, хотя какого чёрта я так про него думаю, спрашивается?!

Но какого чёрта. Почему не представить его, высокого-темноволосого-сероглазого, с чеканно-решительным профилем… «Вы оскорбили даму, я бросаю вам вызов!»

И я такая вся заранее в белом (возможно, спёрла у Нэйша сюртук) — растроганно сморкаюсь под дружное свинячье "фря-фря-фря" из луж. А вокруг местные обитатели — скрюченные-скособоченные, с землистыми физиономии, недобрыми взглядами…

Так, стоп, это по-настоящему. Местные стекаются к приоткрытым воротам, загораживая нам путь. Низенькие, кряжистые, сами похожие на грибы, только эти грибы под солнышком и дождём забыли денька на два. Вот-вот личинки изо всех щелей попрут.

Оплывают потом под обтрёпанными куртками. Топчутся, глядят исподлобья. Кривозубые, увешанные амулетами не хуже, чем их ворота. Не торопятся с нами заговаривать и даже прямо на нас смотреть — порчу ж наведём! Стоят, плюют, делают отводные знаки. Ждут, пока приблизимся.

Ребятишки крадутся вслед за кустами, заборами и за свиночками. Боязливо переговариваются: чужаки из Вейгорда! Гля, кинжал! Костюм белый, може, десять золотниц стоит! Ой, ой, чёрная эта на меня глядит! А кто главная тут? Рыжая, да?!

Держите меня семеро законников и Нэйш в придачу — как бы не отмочить чего-нибудь.

Но тут нам навстречу выдвигается делегация из девяти тёток разных почтенных возрастов. Две самые распочтенные тётки в высоких белых вдовьих уборах тащат чего-то, закутанное в грязно-белое полупрозрачное тряпьё. Вроде куколок, которые у них тут повсюду болтаются. Только это побольше. И оно болтает тонкими ногами, скрипит, пищит, хлюпает. Жуть как нагнетает атмосферу, у меня аж мурашки бегают по хребту. Целых две.

Тётки приближаются, сверлят пронзительными взглядами. Кладут это самое, закукленное по самое не могу, у наших ног. Кокон ползает, пристанывает и понюхивает землю вокруг нас.

— Туманная Дочь Таллина выразила желание познакомиться с вами, — говорит тётка, у которой брови срослись, а левый глаз косит.

— Дабы понять, какую скверну вы могли принести, — сипит другая, у которой на носу красуется нарост очень сложного вида. А под носом наблюдаются нехилые седые усы.

Судя по усам и занудности тона — это две бывшие жрицы. Может даже, из того самого храма, руины которого я себе придумала. Интересно, Глубинницы или Целительницы был храм? Или Круга? К нам в учебку из разных заходили, с разговорами обо всяком благопристойном, и вот усы как-то запомнились даже лучше разговоров.

Правда, в учебку не приносили ничего, что сипит и ползает. И, кстати, говоря, Дочь Таллину внутри кокона надо постирать, в ней вонючести как у семнадцати шнырков и одной серной козы. Мел рядом со мной начинает переливаться из смуглого в зеленоватый. Очень красиво, совершенно естественно.

— Мы здесь не чтобы приносить скверну, — звучно говорит Гриз. Мужики в толпе перестают плевать. Из-за заборов доносится «А-а-а-ах!» — там, небось, остальные жители попрятались. — И мы не хотим тревожить ваш уклад. Я Гриз Арделл, глава группы ковчежников. Нам сказали, что с крагесами что-то неладно. Гибнут люди, гибнут бестии. Если вы знаете, в чём причина — помогите нам.

Почти могу видеть, как слова соскальзывают по ним. Кто-то из тёток даже брезгливо отряхивается. Из толпы шипят: "Чужаки... порча...". Отважный Оратор Гриз продолжает: мы сюда ненадолго, мы никакие правила нарушить не хотим. Обидеть жителей тоже не хотим, и вообще, мы зайки. Да, особенно этот, в белом. И если есть что-то, что мы должны знать — вы скажите. Чтобы мы ну уж точно не могли нарушить правила. Потому что и хотим мы только-то — помочь…

— Разгневают!

Кокон лопается с визгом. Из кучи слоёв белой ткани вылущивается вроде как женщина. Только мелкая, худющая, грязная, с длиннющими когтями, в каких-то струпьях и с лохмами во всех местах. Лица не видно, только рот с выгнившими зубами. Изо рта несётся визг такой силы, что кажется — небо расколет.

— Они её разгневают! Разгневают! Скверна! Скверна! Проклятие! Платы, платы, она потребует платы, она захочет! Не место им тут, не место! Не место!

И визжит, выламывается в грязи, царапает когтями землю, бьётся головой, а с губ лезет пена. При ударах рыжеватые пасмы приподнимаются, и можно увидеть — ещё не морщинистое лицо, остренький носик, неподвижный, стеклянный взгляд мутных, будто полуслепых глаз.

— О-о-о! — раскачивается общество, хватаясь за головы. — Разгне-е-е-евают!!!

Какой-то мелкий поднимает рёв из кустов. Всхлипывают женщины из-за заборов.

Тётки жрицы мычат то ли гимны, то ли заклятия. Через слово поминается Туманная Мать. И дочь её. Две самых почтенных пытаются влущить бесноватую Таллину обратно в кокон. Та икает, хрипит и нехорошо косится на лицо Гриз из-под косм.

— Я услышала, — говорит варгиня. Не дожидаясь, пока нас пинками начнут выносить за околицу. — А теперь пропустите.

Спорю сама с собой, что не пропустят и вообще, полезут с вилами и факелами. Разогреваю потихохоньку Печать. Чего б им такое показать? Сильно главное не бахнуть. Чую я, приличных магов тут нету, а поджаривать убогих умом и Даром, — нехорошо, как говаривал мой наставник по огненному бою.

Но гриболесцы расступаются. Свита Туманной Дочки отходит с пути в сторонку. Дочь Таллина булькает вслед из кокона проклятья вслед:

— На погибель, на погубу! Чужаки… нет места… разгневают, рассердят, придёт Туманная Ночь…

Свита подвывает. Мужики очень тревожно плюют, когда проходим мимо. Оружия ни при ком не видно — разве что Печати, но и они на нас не наведены. Ладненько.

За стеной деревни становится посвежее. Ворота за нами так и не запирают. Идем себе к лесу, а за нами несётся: «Разгневают! Разгневают!»

Всё здесь, прямо хоть ты пальцы загибай. Тёмная деревня — есть. Жители с недружественными рожами и печатью вырождения — а то как же. Зловещий культ — завезли, и даже с пророчицей! Правда, не такая таинственная, как хотелось бы. Зато воняет сильнее, чем можно было бы себе представить.

И это же только начало поездки!

— Интересно, а с этим самым инспектором они тоже так гостеприимненько? Они его того… не пожгут?

— А был бы выход, — хмыкает Кровожадная Следопытка Мел. Гриз качает головой:

— Не настолько напуганы… пока что.

— Удалось вытянуть что?

— Только то, что ты сама видела. И слышала.

— У меня не чуйка варга.

— Чутьё Следопыта тоже чего-то да стоит.

— Оно всё отшиблось этой тварью визгучей.

Мел трёт ладонью нос и фыркает, как кошка, которая сунулась к надрезанной луковице. А до меня медленно начинает доходить. Оказывается, наше начальство не просто так распиналось перед толпой, тех, которые её всё равно не слушали. Она попутно ощупывала всю эту толпу своей Варжеской Чуйкой.

Вопрос — как от любопытства-то тут не помереть.

— Не враждебность, не ярость, нет. Страх. Страхом там всё пропитано. Ежедневным, как хлеб. И надёжным, как тропы единорожьи.

Гриз говорит глухо, только вот от её голоса мурашки на коже размножаются с бешеной скоростью.

— Страх, такой, что мешает дышать и думать, с которым они смирились, срослись до полной передачи воли, до превращения в орудия — вот это уже опасно…

— Ещё б не опасно, когда эта Дочка в деревне главная, — хмыкает Мел. — Остальные, небось, только по её указке и прыгают. И по указке её подпевал. Чёртова секта туманной Матери, ха! Могу поставить атархэ — они тут давно народ окучивают. Как пошли крагесы болеть — так и началось: «Неспроста! Кара!» Тыщу раз такое проходили, не? Помнишь, в Крайтосе, пару лет назад, с гидрами…

— Может быть. Бестии и суеверия часто идут рука об руку. Вот только обычно жрецы, или сектанты, или провидцы, понятия не имеют, что происходит на самом деле.

— А эта Дочка имеет, что ли?

Пожатие плечами, которое говорит: «Какое-то имеет, но вот какое — вопросище». Тайной начинает пахнуть гуще. Но грибами несёт сильнее, потому что лес близко и выглядит как раз под стать нашему вызову — как-то, что может присниться в кошмарах после хорошей пирушки.

В окрестностях деревья корявые, но эти — корявые на заглядение. Переплетённые, бугристые, изогнутые на любой манер. Будто огроменная толпа живых деревьев сошлась на славную вечеринку, засадила в себя зелий без разбору, а потом всех вкрючило, вштырило и покорчило — вот так они и застыли, каждая ветка будто судорогой сведена. Листьев на ветвях маловато, и они тоже скукоженные, буровато-серые — зато всюду мох. Ядовито-зелёный, бурый и серебристый — «лесная борода», так Аманда его называет. Бороды длинные, свисают с ветвей, покачиваются на ветерке. А между корнями деревьев будто бы ползёт туман.

Зловеще — жуть. Жду, пока в глубине кто-нибудь да завоет. Но воя нету, только голодное комариное «Жрааааааааа!» Наконец-то нам тут рады: налетают, путаются в волосах, лезут лицо целоваться. И, кажись, хотят унести кого-нибудь и обглодать в лесу (скорее всего Мел, она лёгкая).

Спасибо ещё, начальство не ждёт, пока нас насмерть засосут.

— Притирки от гнуса на кожу. Шляпы. Сетки. Антидотные маски. Фонари, вода у всех? Снотворное как? Сейчас пойдём по основной тропе, временами расходясь по парам, но ненамного. Смотрим окрестности без лишнего шума — Кани, мне пояснить, что это значит?

Мотаю головой, беру под козырёк. Но Гриз, видно, лелеет какие-то там сомнения. Потому что приставляет ко мне Нэйша. И выдаёт инструкций, которых Корпусу Закона на полгода хватило бы.

Грибов не жрать. И не собирать. Не нюхать. Желательно — не наступать. Маски не снимать. Местных не лупить. Крагесов не провоцировать…

Перед чертой леса варгиня умолкает и вслушивается. Наверняка опять спрашивает варжескую чуйку — как оно там. Судя по всему, чуйка отвечает что-то очень нецензурное и в три строки: вперед Гриз идёт с очень мрачной миной.

Потом мы все вместе перешагиваем черту. Так это ощущается. На дежурствах я пока что ещё не была, зато Аманда рассказывала насчёт этого. Мол, в лес надо входить правильно. Без суетливых мыслей, душевного крика. Обязательно поздороваться: «Здравствуй, лес, средоточие многих Троп! Прошу, проведи меня и дай найти то, за чем я явилась». Потрогать кору, почувствовать ток ручьёв и соков. Стать своей.

Только вот ни черта это не получается — может, я не нойя, а может, Гриболесье какой-то неправильный лес. В нём дышать-то трудно, а не то что своей становиться. Воздух липнет к лицу, как паутина, всё влажное. Над головой качаются древесные бороды. Мшистые стволы сливаются в одно — не рассмотришь. Вьётся туман, как пар. Неслышно бегут красно-чёрные ручьи.

«Крррк-кррррк-крррк». «Ухо-хо!» «Скррылл, скрррыл».

Очень подходящие звуки.

Ноги оскальзываются на какой-то слизкой дряни — опять раздавленный гриб. И белёсые личинки. Туманная дымка стелется по земле, тропу не особо-то видно. Корчи деревьев и поваленные стволы-шатры. Грибы, похожие на бледные пальцы с красными ногтями. А теперь на чёрные оплывающие свечи. А теперь на огромные сырые куски мяса, которые к тому же сейчас разваливаться начнут. Боженьки, как говорит Лайл Гроски. Я-то думала, у меня крепкий желудок после учебки. От бабулиной-то стряпни даже дворовые собаки в разные стороны бежали, а я — ничего.

— Лес разделён на сектора побольше и поменьше. У каждой бригады сборщиков — своя территория. Потому по тропам идём осторожно и прощупываем тихо. Не хватало, чтобы решили, что мы тут чужое крадём.

Мел принюхивается и прислушивается с таким видом, будто её желудок вот-вот пройдёт перед нами в тильвийской плясовой. Следопытка останавливается и торчит целую минуту перед коконом на дереве. Серо-бурый кокон похож на осиное гнездо, подохшую летучую мышь и разложившийся гриб — всё это вместе. Мел проявляет благоразумие и его не трогает. Но оглядывается так, будто в коконе схоронился, ну я не знаю, брат Нэйша.

Сам устранитель течёт по тропе бесшумно и с видом, будто настроился на приятную прогулочку. Рассматривает местное мрачнолепие. И внимает дополнительным инструкциям от Сердца Питомника Гриз.

— Чтобы выяснить, что не так с крагесами, мне нужно с ними побеседовать. Нэйш, отдельно — не убивать. У всех есть снотворное, пользуйтесь им, но только если дело дойдёт до агрессии.

— Конечно, госпожа Арделл. К слову, наш друг-Тающий так и будет следовать за нами тайно? Или хотя бы поздоровается?

Брат Имхлейн вылепляется из тумана спустя две секунды и прямо рядом со мной. Безо всяких вам предупреждений. Так что я подпрыгиваю и чудом не ору на весь лес или не применяю магию. Возле меня, знаете ли, не каждый день мужики из воздуха выходят. — Ай! — стряхиваю с Печати пламя: чуть «кинжальным» не вдарила. — Осторожнее надо быть, я ж могу и бахнуть!

Тающий ведёт себя так, будто меня тут нет. И как минимум Мел тоже. Просто Гриз и Нэйш, которые решили себе в лесочку прогуляться.

— Я вам не друг, господин Нэйш.

— Определённо, не всем из нас.

И на что это он намекает? И вообще, как давно этот самый брат Имхлейн за нами следил? Может, с утра или больше?

— Спасибо, что появились, — выдаёт Гриз отрывистый кивок. — Поможете с вызовом или так просто вслед походите?

— По мере сил.

У меня, конечно, тут же начинает зудеть всё, что недокусано пока комарами. Это же целый Тающий, ну. Серо-капюшонно-мрачно-призрачный господин Скрытность и Необъяснимость. Кошмар как хочется расспросить его про их Орден, и про Жалящих ещё дополнительно, а больше всего про этот пропавший амулет, за которым так гоняются те и другие. Понятное дело, тут я не могу сдержаться.

— А можно спросить? Вы вот рассказывали про этот амулет — Кровавый Дар. Который жутко опасный и весь из себя пропавший. Так вот, может, я не поняла чего-то, но вы обмолвились — вроде, этот амулет как раз у Тающих был украден. Только вот вы сказали, что непонятно — как он выглядит. Всё вот это «вид любезный каждому». Как так могло получиться?

Сколько-то мне кажется — и не ответит уже. Потому что нас же тут вроде как нет. Но тут Тающий обнаруживает, что не просто слышал вопрос — ещё и знает, с кем разговаривает.

— Вы всё верно услышали и поняли, госпожа Тривири. Предмет, о котором мы говорим, был создан во время Войны Артефактов. Тот, кто добыл его — поместил его в Хранилище Ордена, запечатав в ларце — потому что, как утверждалось, один только вид предмета вызывал неодолимое желание им завладеть. С тех пор ларец не открывался столетиями. И более подробных описаний так и не было создано — лишь фраза на древнем языке о «виде, любезном каждому».

Жуть как хочется погадать — что это может быть. В смысле, у каждого же своё любезное, нет? Если думать о вещах, которые точно хочешь присвоить — я, например, дико люблю интересные подвески-брошечки-браслетики, особенно если с огнём связано, но можно с лисами (обожаю всё рыжее), или с интересной чешуёй — с узором из чешуи я бы точно цапнула. А вот Мел, скажем, ухватила бы нож, а Аманде подавай драгоценности и золото, а Лайл Гроски, наверное, за кружку с пивом схватился бы — так что мне довольно-таки сложно вообразить штуку, которой хочет завладеть прямо ну вот каждый, с первого взгляда.

Но я выдаю что-то вроде «Э, мнэ, спасибо, вот теперь-то я знаю» — и отпинываю подальше остальные вопросы. С остальными беседами. Потому что по походке Гриз вижу — она очень хочет кого-нибудь пнуть. А ещё место вот вообще не подходит для бесед. Зато хорошо подходит для кровавых ритуалов. Или ловушек. Или ползучих невиданных тварей.

Деревья будто пересмеиваются, потирая лист о лист: ехехехехе, припёрлись, наивные. Да вас сейчас тут… Грибы не лучше. Некоторые вообще будто глядят. Длиной до фута, все какие-то косматые и вылупились светящимися зеленоватыми наростами. И вокруг нудят комары.

Куча обломанных веток, перепутанные кусты. Тропинка становится тоньше, разбегается и уводит в чащу. Расходимся на полчаса. Как только остальные скрываются из виду, Нэйш показывает: вперёд, по тропинке. Вполголоса командует:

— Не бей огнём без нужды, — и пропадает между деревьями.

Ух ты ж, интересно — как должна выглядеть наживочка для бронекозлов? Посвистывать, делать вид, что собирает грибы? Собирать именно те грибы, которые они едят? Какие они вообще едят?

Перешагиваю через мшистое, травянистое. Упавшие стволы. Кустарник. Из дупла чего-то пялится и говорит мне «Ыкк». Грибы с глазами тоже начинают чаще попадаться. Что-то много всего глядит в этом лесу. И ещё попискивают летучие мыши. Раз или два встречаются коконы, вроде того, на который подозрительно пялилась Мел. Стойко бреду по тропке, ожидая, когда ж меня будут бодать. И стараюсь не чесать нос через антидотную маску.

Бронекозлы готовятся к ужину, а может, у них какое-то совещание насчёт повышения бодаемости — в общем, я так и не нахожу себе приключений ни на одно место. Даже немного удивительно для Нэйша, который в какой-то момент возникает впереди тропы. Пожимает плечами.

— Следы крагесов, довольно необычные, правда. Очень тяжёлый ход, будто каждое животное хромало или было больным. Рядом с нами вглубь леса ведёт ещё одна тропа, и она уже интереснее. Там тоже есть следы, но не только крагесов.

Успеваю понадеяться на какую-нибудь ещё замудрёную жуть.

— Свиней, — убивает мои светлые мечты «клык». — И человеческие. Возвращаемся.

Тропок тут довольно много, просто одни заросли, другие завалены. Раз нам попадается вроде бы дом. Одно из тех самых убежищ, о которых говорил инспектор. В доме никого, и выглядит он неважно. Дверь снесена с петель, крыша размётана, — и уже успел сплошь зарасти мхом.

У Мел и Гриз дела не лучше: крагесы не показываются, Тающий куда-то опять потерялся от большой таинственности. Мел бурчит, что со следами вир знает что.

— Ходят они тут будто слепые или пьяные. Напролом. Смердит как… И с остальными зверями что? Беличьи гнёзда все позапрошлогодние, а белок нет. Шнырки, ласки, лисы, зайцы — тут же не только крагесы живут. Будто вообще никого. Только твари эти.

С ожесточением наподдаёт ногой здоровущую сколопендру, которая как раз вывернулась из мха.

Это точно, насекомых тут тьма. По шляпкам грибов неторопливо взбираются слизни. Копошатся жуки у корней, в трухлявых пнях полно белесоватых пауков. И всё вокруг шуршит и поскрипывает и пахнет чем-то затхлым. И будто бы мертвечиной отдаёт. Неудивительно, что Мел всё больше зеленеет.

— Воду здесь вряд ли можно пить, — и замыкается в мрачном молчании.

Опять идём по основной тропе, и пейзажи нагнетают всё больше. Деревья стоят, скрученные судорогой боли. Всё больше гнилых грибов. Огромные раздавленные, раскрошённые. Просто сбитые наземь. Обвитые тонкими кольцами белесоватых червей. И кожистые коконы свисают ошмётками. Вскрытые, источённые чем-то изнутри. Раз или два попадаются старые вехи и указатели — где чей сборочный участок. И старые виры — один прямо у дороги, чёрная вода чуть-чуть покручивается и пованивает. Вокруг всё заросло бурой высокой травой.

— Недалеко здесь Вирские леса, — напоминает Гриз.

Ещё один дом-убежище — а от любителей грибочков ни знака. Где-то вдалеке тает: «А-а-а-а!..» — след переклички. Да и вообще-то, вечереет — они, небось, уже выбираются по лагерям. Густеет туман под ногами. Дорога начинает понижаться. Бороды у деревьев перемазаны зеленоватой гнилью, а может, плесенью. И у меня как-то на удивление пальцы чешутся спалить это место дотла. Потому что с первого же взгляда видно: ничего хорошего здесь скрываться не может. Нельзя войти в такой лес по-доброму. Потому что в нём уже сидит злое.

— Погоди, проверю, — говорит Мел и тянется своим атархэ к целенькому кокону, который висит пониже остальных. Проводит лезвием — и шарахается с приглушённым ругательством: кокон — что-то вроде разбухшей сколопендры, внутри — белёсые пухлые личинки, похожие на пиявок, но с мощными челюстями и мелкими, острыми лапками. Мел зеленеет совсем, и я уже опасаюсь, что весь её обед уйдёт прямо в маску. Но нет, Следопытка только вытирает нож об мох да пару глотков воды делает. Потом опускает маску обратно и сколько-то стоит с закрытыми глазами.

— Лес отравлен.

— Отравлен, — кивает Гриз. — И это не яд. Иная скверна.

Скверна — самое наиточнейшее слово. Эти жрецы в деревне вместе с их визгучей Дочкой опасались, что мы принесём скверну. Только вот она тут уже была. Годы жила тут, и они об этом знали.

— Жажда крови, — шепчет Гриз, когда мы возобновляем путь. — Страх. Следы убийств и следы отнятой воли.

А туман всё гуще, и между деревьев светлеет. Совсем скоро мы выходим на внезапную полосу без деревьев. Широкая полоса, шагов в сто, не меньше. Там-сям чахлые кустарники, ещё один заболоченный вир — но деревьев нет, только старые пеньки.

— Ограждение перед жилищем даарду, — шепчет Гриз. — Власти отделили заповедную часть от места сбора грибов. Когда-то давно… протравили зельями. Чтобы отделить.

Потому что такое надо отделять. А потом обносить стеночкой высотой чуть повыше Башни Кормчей. И заливать строительными растворами с огненными зельями напополам. Потому что вышли мы из леса — дрянного, может, проклятого и душного, но всё-таки леса.

А то, что перед нами — не лес. Что угодно, только не лес.

Это тонет в серебристой дымке, и в ней уж наверняка есть деревья, грибы, ручьи, куча заросших виров, дупла, пни. Но всё это вместе — не лес. Не жилище даарду, не бывшая община и не сердце леса. Это что-то совсем другое — чуждое и чужое, злобное и дрянное, покалеченное, страшное. Отчего Печать покалывает и хочется бежать, спотыкаясь, не оглядываясь и очень, очень громко ругаясь.

Оттого мы точно туда полезем. Никаких сомнений нет.

Сколько-то мы стоим на пустой, поросшей редким кустарником полосе. Между кривыми, гнилыми деревьями и мерцающим туманом, в котором что-то копошится и от которого хочется заорать. Из воздуха выходит Тающий, что-то тихо говорит Гриз и поворачивается капюшоном к серебристому туману. Как к очень чему-то знакомому. Гриз отвечает, тоже тихо, и первой шагает через границу.

Только тут ощущение границы гораздо сильнее — мы будто… стояли возле забора, полуобвалившейся древней стены, а теперь вот вышли за неё навстречу вражескому войску, что ли. И идём себе через последние остатки защиты, и чувствуется это так, будто ты с себя одежду снимаешь на ходу: на тебя глядят, а ты совсем голенький, и тебя уже учуяли — сейчас как попрут, как схватят!

Ещё не успеваю сказать себе, что я чокнулась, как в серебристой дымке намечается движение. Между стволами деревьев, которые в тумане выглядят как призрачные отпечатки. Там возникают фигуры — тоже призрачные. Движутся нам навстречу — всё ближе, ближе…

Вышагивают под последние бледные дневные лучи.

Крагесы.

Ростом они с обычную косулю, может, чуть повыше. Только рога длинные и острые, будто сабли. А ещё они…

Мел рядом со мной падает на колени, прижимая руки ко рту и носу.

А ещё они мёртвые.

Свалявшаяся шерсть вся в грязи. Буро-зелёные проплешины на боках и шее. Подёрнутые слепой дымкой глаза. Оскаленные зубы. И движения. Звери не двигаются так. Будто забыли как ходить и теперь ковыляют, заново вспоминая каждый шаг. Наощупь.

Живые так не ходят. А эти идут. Мёртвая, молча наступающая на нас рать. Безразличная. С одним-единственным желанием: пронзить рогами живое, повалить, распороть растоптать.

Их десятка четыре, не меньше.

Приближаются на десять шагов (рой насекомых над шкурами).

На двадцать (багровые потёки на шерсти).

Двадцать пять (у одного рога точно в засохшей крови). Печать на ладони горит, Нэйш и Тающий разом переглядываются и чуть заметно подаются вперёд, Мел с колен, ещё задыхаясь, выдёргивает атархэ из ножен и мотает головой — что-то сказать Гриз…

— Назад, — тихо говорит Гриз это самое, так и не сказанное. И первой начинает отступать в лес. Мы все пятимся, даже Нэйш. А войско мёртвых зверей бестий ковыляет следом. И туман ползёт за ними. И сзади тоже крепчает и подползает туман, а солнце за облаками, и вечер валится слишком быстро.

Мы уходим обратно, через оградную полосу. За нами идёт смерть. Неловко, хромая. Но всё быстрее и быстрее.

Тающий замедляется и явно вот-вот рванёт вперёд. Но Гриз хватает его за плечо, качает головой. И он подчиняется, шагает за нами обратно в лес.

Отравленный, проклятый, но зато лес, а не кокон, в котором сидит что-то тёмное, голодное, что знает только одну забаву: убивать.

Крагесы замедляют ход. Потом останавливаются. Будто не понимают, куда мы подевались. Или забыли, что хотели нас растерзать. Гриз, тяжело дыша, гладит огромное раскоряченное дерево, — по коре вьются непонятные значки.

— Не везде они могут пройти… Идёмте, пока не нашли другую тропу.

Отступление получается быстрым и нервным. Темнеет, лес наполняется шорохом и вскриками, серебристая дымка поднимается всё выше. У нас за спинами стоит смерть. Пялится десятками глаз. А может, уже ищет обходные пути. А Гриз ещё и возвращается не к деревне Гриболесье — сразу забирает на восток. Мы идём молча и быстро, не спрашивая — куда направляется. Вид у варгини такой, будто слово поперёк — а тебя кнутом. Кому такое надо?

Сбоку начинают мелькать огонёчки.

— Тихо, — говорит Гриз углом рта. — Не бить. Свои.

Какие тут могут быть свои, — хочется спросить мне, пока пялю глаза в туманные сумерки. Ничего, понятное дело, не вижу.

Только Мел вдруг будто стряхивает сонную одурь и подаётся вперёд с посветлевшим лицом.

Потом из туманной дымки доносится: «Бартонолэ, Тавманта!»

И если Аманда только меня чему научила — это «Свободных тебе дорог, Попутчица!» на языке нойя.

* * *

— Звезды спели, ты придёшь, Тавманта.

Шаршуру лет чуть больше, чем Лайлу Гроски. Зато статный — на заглядение. Буйные кудри, правда, сильно поредели, да и посолились сединой порядком. А ещё у него расчудесная одежда Водящего Лейр — чёрная просторная рубаха с серебряными звёздами. Потому что это — лейр Серебряной Звезды, и Гриз как-то в нём гостила, и теперь-то, в лагере нойя, мы в полной безопасности. Это Гриз успела шепнуть, пока мы в спешке неслись по тайным тропам за группой нойя, которая на нас и выскочила. То есть, выскочили-то разведчики — вороватые ребята, движутся так тихо, что и Следопыт может прозевать. Один из них узнал Гриз, дальше они пригласили нас к себе и потащили в лагерь, буйно радуясь по дороге.

— Ай-ай, пришла и к нашим шатрам Милость Перекрестницы!

— Шаршур будет рад, и его почтенная матушка тоже!

— Гости — всегда хорошо, но некоторым гостям звёзды смеются с небес!

И подмигивали, и говорили, что ай-яй-яй, как же им повезло, что они решили задержаться и пройти дальше, чем обычно. Пусть себе — скудный сбор, но некоторые встречи ценнее любых сборов.

И всё, решительно всё, — напополам с подмигиваниями, поминаниями небес и звёзд, словечками нойя… и, кстати говоря, компания подобралась — что надо. Дюжина человек, поровну мужчин и женщин, смешливые и говорливые, я аж познакомилась с несколькими по пути. Так что мне показали коробы для сбора грибов — за спинами, и внутри отдельные коробочки есть, и набранные травы, и про некоторые пояснили отдельно: «пепельник брали нынче, от жара спасает», и «я беру грифонники, из них будет потом отвар, в общий антидот добавляют». И в целом, мы ужасающе мило потрепались про большие города, свадьбы у нойя, инспекторов в лорнетах, способы сбора и приготовления грибов, Аманду, учебку, танцы, огненную потеху, призраков, поцелуи, законников, чёрных кошек, медовые пряники, ну и ещё по разным там важным темам, и мне всё хотелось спросить насчёт всей этой дичи, которая тут творится — ну, а вдруг они знают?! Но я поглядывала на Гриз и напоминала себе, что есть у нас командир — она и решит, что спрашивать, что рассказывать.

Ещё у меня перед мысленным взором маячил Лайл Гроски. И отцовски нудел про «втирайся в доверие, дура!» — и я изо всех сил старалась оправдать.

Забора вокруг лагеря нет, только стоят пёстрые латаные повозки. Отчего всё выглядит чудо как безобидно: заходи да бери, только вот ребята-сборщики мне уже шепнули: ага, подойди, попробуй, тут и стража, и артефакты, и хорошие зелья наготове. Но мы проходим свободно и под хор приветствий. У повозок фыркают лошади, полаивают собаки и подают голос тенны. И льются отовсюду радостные голоса, вьют Песнь Встречи, если я только чего-то не напутала. Поётся охотникам и сборщиками всякого, но нойя уж точно прибавят пару-тройку куплетов и в нашу честь.

Потому что встречать нас выходит со словами про песню звёзд сам Шаршур — Водящий Лейра. Лейромарэ у нойя обычно почтенные мужчины, а вот за духовный путь и всякое-разное магическое отвечают женщины-жрицы, Хранящие Песни. Гриз говорила, и у варгов примерно так же.

Тавманта, Тавманта, Тавманта, — слышится в напеве. Шаршур раскланивается с Гриз, распахивает нам объятия как родным: праздник пришёл, звёзды радуются (звёзды, кстати, не то чтобы радуются, но вылезают на низкий небосвод проветриться на закате)! Гриз первой подносят воду — умыться, тащат куда-то с собой. Она кивает, благодарит и что-то бегло распевает на языке нойя. Расспрашивает или рассказывает — я и понять не пытаюсь. Тем более, я очень занята — нужно не облиться водой из посеребрённого тазичка, пока кручу головой и глазею по сторонам. Только бормочу: «Бартонолэ, хомори», — формула множественного приветствия, тьфу ты, не сбиться, а то разведчиков я с перепугу встретила предложением выпить на их родном языке (не то чтобы это их сильно расстроило, правда).

Нойя радуются: «Ай, нэ! Дева-пламя с нами!» — и сияют белозубыми улыбками, гладят по плечам и волосам, и всюду вышивка, звон маленьких серебристых звёздочек на браслетах, и на высоких синих шатрах — тоже серебряные звёзды.

Мел оглядывает местность с таким видом, будто она по три раза на девятницу сваливается в незнакомые лейры нойя. Она ещё малость зеленюшная. Но, может, это оттого, что вокруг неё ребятня расплясалась: смуглые, полуголые, кучерявые — тянут ленты, несут показать котят, тормошат за рукава и просят ножик потрогать. Нэйш вовсю отвечает на приветственные улыбочки красавиц-нойя, а Тающий…

А этот опять потерялся куда-то. Мы его что, в тумане забыли, что ли? Или он решил нас охранять? Разведать что-то? До чего же таинственный тип.

— Садись, садись хато. Ешь, пей, пой, — я только успеваю подумать, что это нас как родных встречают, а меня уже волокут к костру в самой середине лагеря.

Вкусный запах печёной крольчатины, дыма и трав. Нас торжественно рассаживают по брёвнам — первый ряд от костра, и лицом к закату, который как раз располыхался как следует. Где-то за спинами запевают Закатную Песнь, перед нами расставляют столички, тарелки с мясом, кувшины с чем-то, что терпко отдаёт мёдом и ягодами. Раздают миски чего-то наваристого, с крупой, грибами и сладким перцем, с чем ложку легко проглотить и не заметить.

Сам Шаршур от великого почтения к нам всё пробует — но не ест. Заводит с Гриз обстоятельную беседу: хорошо ли всё с её питомником? Здоровы ли бестии, легки ли тропы других варгов? Как поживает Диаманда, покинувшая лейр Огненной Ленты? Вспоминает какую-то историю с замком Шеу на Триграничье — ай, хорошо, что тогда дали знать! Гриз терпеливо слушает и отвечает в том смысле, что у нас всё отменно, звери здравы, спасибо большое. И сама расспрашивает в том же ключе: как пути лейра, здоровье, детишки, много трав-грибов собрали?

Шаршур улыбается в сумерках — улыбка белозубая, просто без пары зубов. Очень по-разбойнически смотрится вместе со шрамом на подбородке.

— Не ты была бы, когда бы не спросила, да… Перекрестница милосердна, но лёгких путей не посылает сейчас своим детям. Одиннадцатый день стоим тут лейром. Три дюжины сборщиков у меня ходят в лес. Звезда пропела моей матери — будет Спутница на тяжких путях. Иначе уже снялись бы. Здесь худо. Худо с травами, худо с грибами, худо с округой. За ночными травами путей нам нет…

Аманда говорила, что некоторые травы нужно собирать исключительно по ночам. Пара-тройка видов ещё требуют фаз луны, а многие — умелого применения сил Травника для раскрытия «полной силы».

— …и дневные сборы нынче не лучше. Для добрых, тонких зелий, нужны травы, где не ходит зло. Не отравленные скверной, которая тут теперь везде.

«Лес отравлен», — сказала Мел, а Гриз добавила…

«Это не яд. Иная скверна. Жажда крови. Страх. Следы убийств и следы отнятой воли».

— Крагесы…

— Облечённые в броню нападали и раньше. Долго кочуем сюда, Попутчица… слышали о таком уже два десятка лет назад. Когда из Чрева леса ушли Говорящие-с-деревьями — началось это. Слышали сначала разное страшное, да… Потом сами встречали тех. Они нападали на наших ночных травников-сборщиков: сперва пугали, потом… — скрипит зубами. — Моя племянница ушла так в вечные виры.

Теперь уже никто не ест: о таком за едой не говорят. Миски-тарелки расхватываются незаметно, спорыми руками. В чашках на столиках — горячие, терпкие травяные отвары, которые здорово прибавляют силы. Костёр в небе всё тускнеет, а на земле — всё ярче разгорается, и если приглядеться, — видно, что по ту сторону, и за нами, но в отдалении, на брёвнах, на подстилках и просто на корточках сидят нойя. Старики, зрелые, молодые. Мужчины, женщины. Все заняты делом. Кто вырисовывает защитные знаки в воздухе, кто вяжет верёвочные амулеты. Многие голоса тихо поют отводную песнь — гонят скверну, чтобы всякое злое не подслушало рассказ.

— Почему ты не сказал мне раньше. Почему не сказал, когда я жила у вас в лейре?!

— Ты была гость, Тавманта. Сделала нам много доброго. Плохие мы хозяева были бы — звать тебя сюда или говорить о скверне. И звёзды пели, что это не ко времени. И не было воли на это Знающей Перекрёстки.

Я даже удивляюсь, когда Мел не фыркает. Но Следопытка только ловит задумчивый взгляд Гриз и говорит:

— Крагесы… годы назад такими и были с виду?

— Мёртвыми? — Шаршур хмурит густющие брови и делает глоток из резной деревянной чашки. — Не все. Многие были напуганными раньше. Держались дальше от Чрева Леса. Из того выходили другие. Они были самбэку.

— Из-могилы, — повторяет Гриз. — Вы думаете, они мертвы. Что какая-то сила подняла их уже после смерти.

Дайте мне три ведра на проораться! Она что — думает, у нас тут под бочочком некромант? То-то господин Тающий так затрепыхался и куда-то там отправился. Некроманты — это же настолько опасные твари, что как раз в духе Ордена Тающих. Вроде, как раз и истребили их чуть ли не подчистую как раз вот такие ордена. А при Братских-то Войнах ещё отбою от ходячей мертвечины, говорят, не было…

Темнота всё гуще, а хор за спиной гудит всё тревожнее. Наверное, отгоняют злых некромантов — только вот на кой-некроманту, спрашивается, оживлять бронекозлов?!

Шаршур тем временем рассказывает о том, как в Гриболесье с каждым годом плохело: сначала нойя перестали ходить на сбор парами, потом и малыми группами. Теперь отправляют большие и обязательно с разведчиками-артефактами-зельями-факелами. Крагесы, бывают, вылезают, пугают, но к большим и вооружённым компаниям не суются. Вернее, суются, но получается отбиваться, особенно огненной магией: в лейре хорошие огненные маги, хвала Перекрестнице.

— Лагерь наш мы хорошо защитили, в него они не ходят, ходят в другие лагеря… Хорошо, хорошо, что ты встретила нас, Тавманта! С другими сборщиками всё худо, и в лагерях у них будто в гнезде падальщиков. Раньше ходили в гости, пили и танцевали вместе. За годы старые сборщики погибли или ушли. Пришли те, у кого жизнь стоит меньше вороньего яйца. Пришли из многих мест: Тильвия, Вольные Города, Дамата, Велейса даже. Скверные люди, ай! Назови их гарпиями — гарпии обиделись бы, потому что чище и разумнее. Э, что говорить! Двоих наших порезали в этом году. Они говорят — это мы колдуем. Портят травы, грибы в наших местах. Приходили к лагерю лаяться и пугать женщин и детей…

— Многих напугали?

Сквозь отводную песнь прорывается грудной смех мужских и женских голосов. Ну да, ну да, про эту историю явно уже сложено две-три песни. А может, и в лицах при кострах изображают — как драпали конкуренты-собиратели в мокрых штанах. Напугай нойя в защищённом лагере, как же.

— Мы споём тебе, — обещает Шаршур. И рассказывает дальше — мол, говорят, эти новые старатели уже и к даарду ходили в их холмы — тоже запугивать. Ищут виноватых, словом, а что у самих в лагере толковой охраны нет, все подряд пьют и нормально местности не знают — это им почему-то в голову не приходит.

Про инспектора Гриз тоже спрашивает. Лейроманэ с чувством плюёт.

— Хромой сын шелудивого бешеного кербера и самой вонючей серной козы! Прости меня, Пастырь, что оскорбляю бестий.

В общем, миляга-инспектор наведывался, вёл себя как обычно, странно, что ушёл неотравленным (видать, приходил не один). Рекомендовал съехать и не показываться, да и вообще, пытался свалить на нойя все проблемы — ну, это мы уже и от него малёха слышали. Угрожал решительными мерами и «полной зачисткой этого вашего Чрева» — так, это не слышали, но это тревожно, потому что непонятно. Чем это он решил зачищать — вызвать магов с огненным даром и зельями, перебить и перетравить всех крагесов, пройти Чрево насквозь? О, я б глянула на такое, потому что это же прямо в духе восклицаний Сквора под плохое настроение: «Кишки. Кишки. Кишки!» В том смысле, что может стать дороговато для магов — сколько там крагесов, сотни же? Да ещё сам некромант или кто там живёт в этом Чреве.

Больши-и-ими жертвами дело пахнет.

— А как в селениях окрестных, не знаете? Тоже страдают от крагесов?

— Серебряные звёзды знают всё, — усмехается косо Шаршур. — Серебряные звёзды всюду светят. Женщины наши ходят гадать и продавать зелья в округе. Теперь их принимают хуже, потому что и в деревнях были нападения. В одно место не ходим только.

— Деревня Гриболес.

Нойя позади дружно начинают плевать. Шаршур не отстаёт. Сердито стучит чашкой по столику — и быстрая девчонка тут же наливает ещё отвара.

— Они поклоняются скверне. Говорят, что поклоняются Матери Тумана… хо! Видела ты эту их жрицу, нет ли? Семнадцать лет назад, говорят те, кто слышал и видел, пришла туманная ночь. И у них пропали в ту ночь пропали сборщики — много малых сборщиков, дети… Пропали во Чреве леса, насовсем. Все, кроме этой. Эта вышла к людям, и назвала себя Дочерью, и с той поры говорит им, что делать. До того была у них другая жрица — и тоже безумная, но с той что-то стало, то ли бежала, то ли отправилась в Чрево искать детей и не вернулась, а может, просто ушла по воде. Эта теперь осталась и стала голосом Матери… или того, что живёт во Чреве леса. Чему они приносят жертвы теперь. Плату.

Дружные плевки и отводные знаки. Кто-то для надёжности трещотку достал — отпугивать скверну изо всех сил. Глаза у Шаршура отливают огнём, чёрная шерсть в вороте рубахи тоже полуседая, и в ней горит девятиконечная серебряная звезда. Такая же, как смотрит с неба.

— Все знают это, а мои разведчики видели много раз. Они пригоняют туда свиней. Сами не входят в Чрево леса, боятся. Свиней уводят крагесы по тропе. Смыкаются вокруг них. И ведут, словно законники пойманных воров. Свиньи так боятся мёртвых тварей, что не могут противиться.

Мел покачивает головой с сомнением, потому что вот эта картина уже вообще за гранью странного. Получается, залез в самую серёдку Гриболесья некромант, сидит себе, семнадцать лет вымогает свиней из местных, потихоньку зачаровывает бронекозлов, гоняет сборщиков… и ещё забирает всё больше свиней, потому что Шаршур вон рассказывает — вслед за гриболесцами и некоторые другие в лагерях начали откупаться от Матери Туманов. Приводят к Чреву леса всякое живое — кто привязывает, кто просто так отпускает в округе бродить. Обычно утром, но бывает и днём. Бывает так, что жертвы уводят в Чрево Леса. А бывает так, что крагесы-самбэку бродят потом по лесу, перепачканные кровью…

— Вот даже как, — тихо говорит Гриз.

Руки у неё сложены на коленях. И говорит она уж слишком спокойно. За таким спокойствием легко удержать пару-тройку бешеных вулканов.

А глаза у неё из-за отсвета костра кажутся прямо-таки жутковатыми. Будто там не зелёные извивы, как обычно, а огненная паутина.

— Ночует ли кто нынче в лесу?

— Упаси Перекрестница, — Вожак нойя ограждает себя знаком Перекрестья дорог. — У меня ушли двое смелых в том году. Магдар и Рахмор, братья с огненной кровью, огненным Даром. Хотели испробовать себя и сразиться со страхом. Здесь на окраине леса, есть ночевище — туда они пошли на ночь, не сказав. С утра мы хватились их, пошли искать и нашли вне дома, затоптанными и растерзанными. А до того они били в темноту огнём и сожгли одного самбэку. А другой был обожжён так, что ни один зверь не мог бы идти от боли — но он пытался на нас броситься, и мы добили его и сожгли останки. А что погнало Магдара и Рахмора из дома в лес — теперь уже никто не скажет. Ночевище мы починили. Но с той поры никто не задерживался в лесу даже до заката.

— Так, — кивает Гриз. — Так. Милости Перекрестницы тебе за хороший рассказ, Шандор. Ты рассказал столько, что это нужно переварить, как добрый обед. Но ты знаешь, что я должна попросить теперь.

— Что ты ни попросишь теперь — Попутчице не будет отказа.

— Может ли кто спеть о Матери Тумана? Я мало слышала о ней от друзей-нойя. Плохое время говорить об этом ночью и здесь. Но чем раньше я услышу — тем лучше.

Шаршур кивает согласно. Поднимается, показывается в ночь, подкрашенную пламенем.

— Ешьте, пейте, пойте. Отдыхайте ты и твои люди. Я пойду к моей матушке, Хранящей Песни Опале. Вас позовут, когда матушка решит спеть для вас.

Вот так прямо и бросает нас на растерзание гостеприимству кочевого народа — ну, и нойя, конечно, тут же стараются это показать. Кидаются галдеть, тащить и звать в пляски, предлагают выпить вина, поцеловаться в честь знакомства, закидывают вопросами и зовут в круг гадателей. Нас живо разносит по разным углам лагеря, и на мне как-то сразу оказывается широченная юбка со звёздочками и колокольчиками, а потом вокруг сразу же танцевальный вихрь, костёр, звёзды, дурманные травы и музыка, чистый звон колокольчиков на браслетах и подолах юбок — и от всего этого ну прямо дух захватывает, а вино здесь лёгкое и сладкое, и совсем почти голову не кружит — только наоборот, бодрит.

Успеваю обменяться парой десятков приветственных поцелуев с парнями и девушками лейра. И тут вдруг за левым плечом вырастает Зловещая Гриз Арделл, хмурая и будто вышагнувшая из чьих-то ночных кошмаров.

— Много не пей, Кани. Не танцуй, на напрягай Дар. Ночью будем работать.

От любопытства протрезвляюсь совсем. Она ждёт нападения? Или куда это нас тогда понесёт ночью, когда теперь уже и есть ночь? Время-то уже к полуночи подскакивает, вон, совсем темно, а лагерь здорово вызвездило — оказывается, у них звёзды на шатрах нашиты нитями, вымоченные в размолотых флектусах или что-то такой. Теперь каждый шатёр — отражение близкого звёздного неба, и кажется — можно рукой потрогать. Так что я выныриваю из танцующих и иду смотреть и трогать, а заодно уж и с лагерем знакомиться.

Новые приятели увязываются вслед: Рубина, Алмаза, даже одна Диаманта с серебристыми лентами в волосах. У мужчин все имена — на языке нойя: названия ветров, трав и звёзд. Ремнар, Хвацек, Санда и ещё кто-то, в полутьме всех не рассмотришь и со всеми не перецелуешься. Показывают: вот тут грибы сушим, тут особое место — травы солнца набирают, а вот травный шатёр — тут их после вывешивают. А вон в той стороне, за ветками-деревцами — отхожие места и помойка, ай-яй, не забреди в темноте случайно! Вот, гляди, славный ручей — прыгать-стирать-воду набирать. В особом шатре недалеко от ручья тихонько побулькивают котелки — туда не заходим, чтобы не выведывать секреты зелий. Есть шатры огроменные, семейные. А есть поменьше, вроде просторных палаток. В некоторых мастерские оборудованы. Серебряные Звёзды, помимо гаданий, ещё занимаются вышивкой и украшениями из серебра — мне тут же дарят расчудесный браслетик с серебряным колокольчиком — для пляски.

Петляем между палатками и шатрами, знакомимся с улыбчивыми нойя — женщины кормят детей грудью, бабушки вяжут или трубки покуривают, мужчины постарше сидят у маленьких костерков с винцом. Ночь бесконечна, и шатры, и звёзды на них, и руки, и улыбки, и песни.

На бегу успеваю глянуть — что с остальными. Мел привычно угнала возиться со зверями, сидит вся в окружении собак-коз-лошадей, с котом на плече. И болтает с ребятнёй про щенков кербера, перевязки сломанных заячьих лап и целебные зелья. Малышня в диком восторге и шепчется про «метать ножички» — очень, очень милые развлечения.

Вокруг Нэйша с томными взглядами увиваются местные красавицы — что понятно. С которыми Нэйш оживлённо перебрасывается чем-то игривым — то на языке нойя, то на общекайетском. И чего-то вон уже показывает на руке одной — слабые точки? Тоже всё кристально ясно. А вот почему на устранителя по-голодному посматривают молодые мужики — мне сначала не очень-то понятно — до тех пор, пока один не решается подойти, попросить «показать мастерство боя».

Устранитель благосклонно усмехается, скидывает сюртук и закатывает рукава рубахи. И без напряга раскидывает четверых бойцов — сначала один за одним, потом парами, потом всех вместе. На чистой скорости. Ни разу не ударив по больным точкам. Просто прохаживаясь мимо них то ли в танце, то ли в вихре. Сами бойцы хохочут и очень радуются, хвалятся даже — видал, как меня приложили? А меня?!

Это ребятушки, которые могут зарезать соседа за неосторожное слово.

— Он — человек смерти, — поясняет Диаманта (она порядком похожа на Аманду, только вдвое моложе). — Охотник со знаками Провожатых. Когда дерёшься с Провожатым — дерёшься со смертью. Даже бросить вызов — уже почётно. Проиграть смерти незазорно — она побеждает всегда.

Смерть в белом малость разрумянилась, растрепала волосы и смотрится на одну унцию человечнее обычного. И явно уж не дерётся в полную силу, потому что это-то мы ой как видали. Но нойя, видно, и такому рады. И да, судя по всему, получить от смерти поцелуй — тут тоже почётно, потому что какая-то жаркая-черноглазая страстно впивается в Нэйша, а потом победительно хохочет.

К нам тоже подскакивают парняги — просят «деву-пламя» показать Дар. Не особо напрягаюсь, но «Павлиний хвост» выдаю в небо от души — на вечеринках в учебке здорово заходило. Толку боевого ноль, но красота внушает, особенно ночью: из вскинутой ладони вверх растут малиновые, языки, распахиваются — и между ними проходят оранжевые и жёлтые всполохи.

— Ай-нэ! Доброе пламя, добрый Дар! Была бы хорошая нойя!

Забодай меня бонакон — я тут прямо как родная. Могла б так жить, наверное. Целоваться с чернобровыми красавцами под звёздами, пылать от ревности, путешествовать с лейром. Наметим на будущее, если у меня вдруг в питомнике не выгорит. Тем более, что брать жену из «осёдлых» у некоторых лейров не возбраняется, и Серебряные Звёзды — из таких, это мне тут же сообщают с очень большим значением.

— Женщинам Камень редко даёт столько огня, — Рубина — пухленькая и серьёзная, всё хочет мне на ладонь посмотреть. — У нас тогда говорят: доброе пламя — зрячее пламя. Твой огонь что-то видит, сестричка?

У Рубины — тоже Печать Огня (у многих нойя, больше только Травников и Стрелков). Когда она говорит — все почтительно примолкают, хотя ей, наверное, лет четырнадцать ещё. И у неё волосы перевиты алыми лентами. Мотаю головой: как это –пламя видит?

— Нойя читают знаки в огне, — поясняет Рубина, берёт мою руку и водит по Печати пальчиками. Щекотно и горячо. — Но у таких как ты, чей Дар силён, пламя всегда с собой. Оно может видеть — и ты вместе с ним. Многие наши Зрящие — огневидцы.

Остальная компания нашёптывает: ага, ага, зрят разные знаки, даже будущее. Но для этого надо учиться, пить зелья, расти большой, петь хорошие песни — в общем, невыполнимые для меня условия. Краем умишка я, правда, воображаю, что разные штуки, которые мне периодически мерещатся — это от того самого зрячего огня.

Ну, или у меня в предках была провидица-нойя.

Рубина смотрит в мою Печать как-то слишком уж серьёзно, и пальцы ме-е-едленно так, осторожненько убирает — будто я сейчас пламенем шарахну.

— Тебе не гадали на даль, сестричка?

— Не, только на близь.

Пока я валялась в целебне с дыркой в плече — Аманда развлекала меня гаданиями. На дальнее будущее гадать отказывалась наотрез: «Все карты путаются, дорогуша — значит, тебе не время определять будущее». А на близь мы гадали по-всякому: жгли травы, кидали кости, разбрасывали карты и даже с воском и зельями развлекались. Общий итог был такой, что я скоро поправлюсь, и меня ждёт какой-то кавардак, любовь и путешествие. Поправиться — это я выполнила, кавардак с ведром на голове повидала, насчёт остального — пока что жду. А тут такой шанс вырисовывается: вокруг восторженное «Рубина будет читать внутренним огнём!», и девушка-нойя берёт мою вторую руку, показывает — вот так, держи протянутыми… потом водит своей ладонью с Печатью над моими ладонями — Печать у неё чуть-чуть светится, будто подсвечивает руку изнутри, так что рука кажется полупрозрачной…

И все остальные перестают хохотать и галдеть, смыкаются вокруг нас, наклоняются — и вот мы уже будто в шатре, а повсюду — позванивают серебристые звёзды. И сейчас-сейчас мне прорекут что-то ужасно важное, такое невозможно таинственное, на всю жизнь.

— Глупости какие-то, — говорит Рубина. И обиженно шмыгает носом.

— У-у-у-у! — приседает общество.

— Это ж я, — говорю весело. — Там были бешеные шнырки? Или бешеные бонаконы? Эй, ну хотя бы был приличный мужик?! Два?! Восемь?!

— Твой муж ещё не принял Дар, — оглашает Рубина, довольно-таки неверящим образом пялясь в мою ладонь. — Он будет петь тебе песни, которые никто не захочет слушать. Ещё к тебе посватается сам огонь в тысяче обличий, но он испугается птенца, который теперь ещё в скорлупе…

Дар принимают в крайнем случае в семь. Так что муженёк, получается, сейчас моложе меня больше, чем на десять лет. По поводу замужества можно вообще не париться лет десять ещё — шик! Не считая всякого оборотнического огня со сватовством. Но если он боится птенцов — ха!

Но вообще-то, звучит всё как сон после слишком тяжёлого ужина. А лицо у Рубины всё удлиняется и удлиняется — так что уже и пухлость куда-то пропала.

— Тут ещё… ты будешь… ты примешь…

Она выпускает мои руки, и лицо у неё прямо-таки испуганное.

— Прости, сестричка. Не мне было браться за такое гадание. Гадать тебе должна другая. Она скажет то, что можно. Надо подождать.

Как, спрашивается, подождать и не лопнуть с любопытства? Нойя разочарованно вздыхют. Подружки гладят по плечам приунывшую Рубину, тащат ей вино. Ко мне пристраивается Хвацек — он всё время поблизости маячил, и хохотал громче других, и кидал жгучие взгляды, и играл мускулами, которые у него все на виду — потому что на нём нет рубахи, а только вышитая жилетка.

— Что грустишь, красивая? Не слышала ты наши лучшие песни? Пойдём, спою тебе под этими звёздами.

«Лучшие песни — те, которые поются телами», — лукаво замечает Аманда. Хвацек наклоняет голову набок и зазывно улыбается, блестит глазами из полутьмы. Я, в общем, не против и согласиться — но тут рядом с нами появляется совсем девочка, торжественная от полученного поручения.

— Старая Опала будет петь сейчас.

Всё, никаких больше заманчивых предложений. Все встают и собираются к общему костру, куда стремится вообще весь лейр.

Из наших ковчежников я заявляюсь последней. Гриз глядит мамским взглядом — соизмеряет, сколько литров я выпила и скольких здешних молодчиков утащила в кусты. У Мел на руках великолепнейший чёрный котище. Ростом чуть ли не с половину Мел. Рихард где-то чего-то успел, потому что рубашка расстёгнута куда больше, а глаза блестят ну очень показательно.

Рядом с местом Шаршура в удобном кресле сидит старая нойя — величественная, выпрямившаяся… и слепая. Волосы из-под чёрного с серебром платка льются чистым серебром — белым и немного лунным. Свиваются с такими же лентами и лежат на коленях облачками. На шее — опаловая подвеска с оправой в виде звезды. И глаза тоже напоминают опалы — они совсем слепые, затянутые белой плёнкой, но в отсветах от костра и звёзд переливаются и сияют.

Может быть — даже слезами.

«Хатори», — само собой вспоминается обращение к уважаемой бабушке в лейре. Только вот выговорить я не могу вообще ничего. Аманда говорила — её бабуля была весёлой, приветливой. Однако «груз песен у каждого свой». Старую Опалу груз песен превратил в провидицу из сказки. Провидица сидит и ждёт, пока все рассядутся, пока стихнут все звуки (примолкают почему-то даже собаки и лошади).

Потом сразу же начинает медленный напев на родном наречии:

— Тавманта и вы, гости нашего лейра, и вы, матери лейра, и отцы, и те, кто будет матерями и отцами, прошлое наше, настоящее и будущее — все, кто сошлись ныне на путях Перекрестницы. Слушайте, потому что я спою вам теперь. Я спою вам добрую, старую песнь о Матери Туманов — и пусть она насытит ваш слух, и проведёт дорогу от прадедов — к вам, и скажет, что вы хотите знать.

Понимаю всё это очень смутно. Аманда рассказывала насчёт традиционных зачинов — но вот насчёт Матери Туманов уже сама додумываю, только потому что знаю, как на языке нойя «мать». Понять саму песню — можно и не мечтать.

Но Опала распевает дальше.

— Рубина, внучка моя, окажет честь гостям — сядет с ними и будет петь им на их языке. Поди к гостям, внучка, и пой со мной, — тут к нам припархивает вся алая, под стать имени, Рубина, гордая до самых кончиков кос. Она умещается на краешке нашего бревна, между бабушкой и Гриз. Потом звучит приглашение «Слушайте и пойте вместе!» И песня наконец-то начинается — древняя, вязкая, переливчатая. Пришедшая откуда-то из самых корней вековых деревьев и из глубоких подземных криниц — потому что только у них такие голоса, как у Старой Опалы. Сильные, гордые, с удивительными разными извивами — и одновременно старые, самую чуточку надтреснутые от множества пропетых песен.

Старая Опала поёт, поглаживая облака своих волос — и песня улетает в костёр, уходит с дымом в небо к серебряной звезде Торцуш — светильнику Перекрестницы. И долетает отголосками со всех сторон.

Последним отголоском становится голос Рубины — он звучит внятно, выше, чем у бабушки, и вызванивает небывалое.

Старые люди говорят — древний лес не растёт, он лежит.

Не видим мы, как переплетаются его корни — ибо не корни это, но вершины корней.

На вершинах корней живут звери. На их вершинах растут грибы.

По вершинам этим ходим мы — дети Перекрестницы.

Ай-ё, ай-ё, корни всегда уводят под землю, что же в ней?

Версию с ритмом и рифмой на общекайетском, наверное, так и не сочинили. Значит, песня не из тех, что поются часто, потому что нойя только дай исполнить любимые песни на новый лад. Стало быть, петь про это дело боятся. А нойя очень редко боятся про что-то петь.

Корни древнего леса переплетены так плотно не просто так.

Они удерживают не землю — удерживают они её.

Ту, что была до зверей и людей, до всех троп и до древ.

Мир только учился различать живое и не живое, а она уже была древней.

Ай-ё, ай-ё — есть ли истинное имя её среди тысяч её имён?

Голоса сливаются, закутывают нас в единый круг — и вот я уже опять в шатре, только в большом, общинном, где стены покачиваются от ветерка, и прыгают по ним тени, и звучит долгий, жутковатый напев.

Она огромна, и ни один Стрелок не смог бы обозреть её целиком.

Она огромна, и туман над лесом — дыхание её.

Медленно, тяжко идёт оно из глубин, стекает в глубины при каждом вдохе.

Когда она выдыхает — весь лес тонет в белом мареве, и птицы не видят, куда лететь.

Ай-ё, ай-ё, Матерь Туманов, что скрываешь ты вуалью своей?

Тени прыгают от костра и покачивающихся фигур. Танцуют блики от украшений и звенят колокольчики — и всё это за протяжным, диковатым распевом.

Старая Опала выводит каждый звук, неподвижно глядя в костёр. Опалы искрятся — и искрятся с ними глаза, и только пальцы правой руки еле заметно отбивают ритм.

Она не ходит, не плавает, не ползёт, не летает.

Она покоится, как покоятся вещи, которым достаточно себя одних.

Велико её брюхо, давно вросшее в камень и корни.

Если же копать глубже — затронешь её плоть, тёплую и тихо пульсирующую.

Ай-ё, ай-ё, есть ли добрые сказки про тебя, Матерь Туманов?

Рубина повторяет за бабушкой, крепко зажмурившись. Она-то вся напряжена, и пальцы шевелятся — потому что повторять нужно сразу же, переводить с одного языка на другой почти без перерыва, и влиться в ритм, не пересечься с Опалой…

Слышишь ли — лес вздрагивает? Это ворочается Мать в своём ложе.

Деревья меняют наклон, тропы исчезают, звери сбегают с мест.

Всё вздрагивает и замирает, чуя волю Матери Туманов.

Тогда в норах, дуплах, под корнями находят серые коконы.

Ай-ё, ай-ё, почему они теплы, будто вынули их из живого тела?

Вспоминаются коконы в лесу — и меня прохватывает сквознячок. Белёсые твари с мощными челюстями — и пульсирующие коконы. И Мел опять зеленеет, вот-вот придушит в объятиях кота.

Из коконов являются личинки, что подобны пальцам с мягкими суставами.

И личинки те не кусают и не рвут, но врастают.

Коконы раскрываются, и личинки осыпают тех, кто ходит под ними.

Они врастают в плоть, в сердце, в волю зверей и людей.

Ай-ё, ай-ё, что ты безгласен, охотник, задержавшийся в лесу?

Волосы шевелит ветерок — а может, это шевелятся сами волосы. Я будто бы знаю, о чём сейчас будет петь Опала.

И точно — она поёт о зверях, умерших от такого укуса. И ставших после смерти вечными пленниками Матери Туманов. Звери становятся тише, говорит напев. Перестают бояться огня, людей, боли. Идут туда, куда им велит туман. Ломают ограды, портят посевы, уводят охотников с троп. А люди, у которых хватает силы воли, чтобы не умереть сразу — говорят, что Мать смотрит и слушает через них.

И мысли её — это лес.

А память — всё, что когда-либо дышало здесь.

Старые люди говорят: Матерь Туманов не ненавидит. Она не различает. Зверь, человек или дерево — всё лишь отростки сущего, которые слишком сильно шумят иногда. Оттого их нужно вернуть под корни.

Охотники, не жгите же без нужды костров.

Озорники, не кричите в старых лесах.

Путешественники, не спите на голой земле.

Старые люди пели — если долго лежать в тумане и слушать, услышишь её сердце. Медленное, как сердце самой земли, Ардаанна-Матэс.

И тогда Матерь Туманов заметит тебя.

Замеченное же ею — рано или поздно возвращается под корни.

После того, как отзвучал последний распев «ай-ё», а потом обычное послесловие, все долго молчат. Потрескивает костёр. Ветерок прохватывает под курткой до пупырышек. И кажется — рукой подать до леса, где укрылось и спит что-то огромное, древнее, безразличное. Что отбирает у других волю и хочет вернуть тех, кто шумит, под корни…

Зря я всё-таки не опрокинула пару кувшинов вина. После такой песенки как раз бы и протрезвела.

А теперь уже поздно, потому что Гриз высказывает Хранящей Песни, как её искусство всех нас поразило в самое сердце. И благодарит лейр за гостеприимство. Старуха благосклонно кивает, только чуть-чуть улыбается:

— Благодарности лучше утром, нет ли? Ночуйте у нас. Ещё не прошло время ночных плясок.

— И мы разделим их с вами, — говорит Гриз на общекайетском. — Но не этой ночью.

Она встаёт и кланяется нашим хозяевам.

— Эту ночь мы проведём в ночевище, в лесу.

Глава 2

ЛАЙЛ ГРОСКИ

— Не волнуйся, — шепнул он мне на ухо. — Больно скорее всего не будет.

Внутренний грызун полагал, что мы имеем дело с заядлым лжецом. Который слишком часто делал нам больно. Бежать, — нудела крыса. Бежать, бежать, бежать подальше. От сумасшедшего убийцы и клятой яприлихи, которая объявила сады гараанны своей вотчиной, кидается на всех подряд, покалечила двух охотников, довела до воды ещё двух местных, а увечья у садовников уже и затруднительно сосчитать.

И ведь у неё ж ещё выводок, Боженьки, — выстанывала голохвостая тварь где-то в районе печёнок. А ты потащился сюда, будто не знал, чем кончится. Что ж ты нас не бережёшь-то?!

— Усыпление? Ловушка? Как насчёт корыта с гараанной или корыта с винцом? Да не для неё — для меня! Вообще, почему приманкой должен выступать именно я?!

Ещё и под деревом этим, вир его поглоти. Надрывно пахнущим сливками, ванилью, мёдом и шоколадом разом.

— Потому кто угодно другой будет менее шумным. Более подвижным. И менее предсказуемым, Лайл.

— Вот спасибочки. И почему тебе просто не выйти на неё в лоб — зрителей мало, что ли? Могу похлопать за весь цирк Эрнсау…

— Эффективно против бешеных животных, — обронил Нэйш, любуясь видами. — Или против неопытных. Не против тех, которые осознанно бросаются на охотников. К тому же если мы имеем дело с той самой старой самкой…

— Ты ж говорил — это теория!

— …смертей на ней больше. В случае со старым и опытным животным удар сбоку или сзади…

Ответы булькали в горле. Кипели в котелочке, до конца наполненном страхом. Солнечные лучи жалили через тёмную зелень осами. И настоящие осы носились в воздухе, одурев от ароматов. И вокруг, куда ни кинь взгляд, были могучие, развесистые гараанны, усыпанные зелено-бурыми шишковатыми плодами в два кулака, Да ещё кое-где кусты, насаженные специально — сборщикам и сторожам укрываться от зноя.

И всё было тёплым, и летним, и медовым, как губы одной нойя. Кроме холодных глаз одного устранителя. Да скользкого грызуна, который извивался внутри.

— Тебе просто хочется посмотреть, как я заору.

— Есть так мало зрелищ, которые не надоедают.

Нэйш оглядел стволы ближайших деревьев и те заросли, которые подальше. Тени плясали по маск-плащу — капюшон пока что был откинут, и казалось, что часть сада обзавелась белокурой головушкой. С отвратными планами.

— Напомнить, что случится, если ты её только ранишь, а?!

Яприль в бешенстве — вот уж не то зрелище, которое хочется видеть вблизи. Я его и издалека-то видел один раз — и больше как-то не жажду. А ещё яприля чертовски сложно завалить с одного удара или добить со второго, чтобы он не вошёл в состояние «Свиночка крушить». И если мы говорим о той самой старой самке — в прошлый раз, четыре года назад её как раз ранили. В персиковых садах миль, за сорок отсюда. Останки охотников так и не смогли отделить от щепок и персикового пюре.

— У тебя же, кажется, есть снотворное.

— Предлагаешь усыпить тебя и решить проблему в корне?!

Нэйш отвлёкся от разглядывания следов яприлихи и посмотрел мне в глаза. Так, будто надеялся высмотреть в моей натуре что-то неожиданное.

Хотя тут всё как раз было слишком ожидаемо: клятая соломенная шляпа прикрывает распаренное лицо, глаза бегают, будто две крыски взапуски, зубы лезут в малоприятный оскальчик. Лёгкая небритость и общая потность прилагаются.

— Что-то не так?

Даже и не знаю, как полагается отвечать на это тому, кого поставили приманкой для кровожадного яприля. Сквозь нецензурные слова я обозначил, что напарничку надо полечить голову. И все другие части тела, на всякий случай.

— Ты же знаешь правило, — напомнил Нэйш, распрямляясь. — Возвращать всех живыми. И это не в первый раз, а? Кроме того, вопрос доверия здесь обоюдный. Если ты выкинешь что-нибудь неожиданное — яприль может сделать то же самое. И тогда…

Тогда дарт может соскользнуть. А представлять последствия мне не хочется.

Больше всего хочется сказать ещё что-нибудь в устранительское лицо. Что в прошлый раз был грифон, до того — гарпия, до того — кербер, а яприли вот как-то не появлялись нашей совместной коллекции. Что самка может кинуться слишком быстро. Или выйти не с той стороны. Что никогда нельзя предсказать всего. И на сто первый раз можно сокрушительно проколоться, сотворив катастрофу на ровном месте.

Что мне, в конце-то концов, остро необходимы запасные штаны после этой авантюры.

Даже и не знаю, что меня остановило. Нелепая формула доверия — второй раз после недавнего «Присмотри за ней». Или это клятое правило, по поводу которого мне всегда было интересно — откуда оно вылупилось у бывшего Жалящего? А может, страх, его как раз поднакопилось в моей тушке что-то очень многовато. Настолько, что словами не выплеснуть. Разве что криком…

Устранитель мазнул по моему лицу одобрительным взглядом и процвёл улыбочкой предвкушения.

— Кричи, Лайл, — короткий хлопок по плечу на прощание. — И ни в коем случае не двигайся.

Орал я пронзительно и очень сердито. Набирал в грудь густой, жаркий, душистый воздух — и вопил разное. Помнится, там было что-то вроде «Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, дерьмо яприлевое…» — и дальше пошло уже сплошняком. Не поручусь, что оформил всё в женском роде.

А думалось, на удивление, о разном постороннем. Например, о дочке. О том, что я какого-то чёрта вылез стоять против чокнутого яприля приманкой. Дико при этом боюсь.

И это всё равно ничто по сравнению со страхом встретиться с ней. Увидеть. Хотя бы написать.

За последний месяц начинал и откладывал раз сорок, когда ж ты перестанешь быть тряпкой, Лайл Гроски?

Потом в паузе между криками возник сердитый визг вдалеке. И время упало в мёд, потянулось прозрачными, долгими, янтарными каплями мигов, а дальше я повалился в тишину и страх, и осталось шелестение тёмно-зелёных бархатных листьев, прыжки солнечных бликов да гудение сытых пчёл. Нарастающее тиканье в висках. Покалывание холодом в затылке и ладони.

Неуместные мысли.

Когда здоровенная туша впереди разодрала кусты — подумалось с чего-то о ладонях Аманды. И пирогах со сливками — ваниль, шоколадная крошка, привкус сладкой травянистой помады на губах…

«Ты обижен, что я не подарила тебе ночь, сладенький? Просто жду особого случая».

Вряд ли будет особый случай, — я завяз на этой мысли, будто зубы — в мякоти гарраанны. Крыса носилась внутри, верещала: «Не стой! Беги! Ударь! Снотворное! Делай что-то! Давай! Не стой!!!»

Но я всегда чертовски хорошо умел делать то, что от меня ожидали. И, под взглядом косых, налитых кровью глазок здоровенной старой яприлихи — я остался предсказуемым.

Остался стоять.

Тварь шла не яростно. Двигалась осторожно, как зверь, который накушался людского коварства и проблевался кровушкой всласть. Размер почти с самца. По бирюзе шерсти от хребта растеклось серебро. Один клык обломан. Шрам поперёк рыла.

Разум говорил бестии — опасности нет. Стоит какой-то, оружия не видно, даже не орёт больше. Пахнет страхом, ещё минутка — запахнет гуще.

Но выработанный за годы нападения кодекс нашёптывал другое: «Все люди злы. Он на твоей территории! Напасть! Убить! Покалечить!»

Бестии, убившие человека единожды, очень быстро решаются повторить опыт.

Но жертва не бежала и не нападала. Молчала и была смирнёхонька. И что-то за пределами разума и опыта бормотало: стоп, стоп, тут подвох. Может, ну его? И заставляло самку яприля замедляться в десятке шагов от меня, вопросительно и злобно нюхать воздух, вызывающе тянуть: «гррруииии?!»

Серебристой стрелки дарта в воздухе я так не заметил. Яприлиха дернулась, как ужаленная, взвизгнула — и тут же сбоку от неё объявилась белая тень, к которой бестия обернулась в рывке агонии. Раненая слишком тяжело, чтобы влететь в неистовство — но слишком легко, чтобы просто опуститься и умереть.

Нэйш обтёк удар боком — сосредоточенный, чуть небрежный, со следами вдохновенной улыбочки. Отмерил три шага и поворот — ровно столько, сколько нужно, в страшном, неестественном танце смерти. Словно предугадывая действия бестии. Кинжал выметнулся как продолжение руки — и на какой-то бесконечно долгий миг мне показалось: сейчас тварь шарахнется, уклонится.

Голова старой яприлихи встретилась с длинным клинком, будто предназначенные для него ножны. Короткий рывок, судорога, удивлённый визг, хрип…

В правую руку Нэйша влетел освободившийся из-под лопатки твари дарт, свистнул в воздухе — почти игриво вошёл в горло. Огромная, бирюзовая с серебром туша, начала валиться, ударилась о ствол гарраанны так, что с него упало несколько недозрелых плодов…

Покатились зелёными, будто шипастыми мячиками.

— Какая живучая, — с умилением сказал устранитель.

Призвал дарт ещё раз — и ударил ещё дважды. Потом, стоя на разумном удалении, подождал, пока стихнут последние судороги. Глядя с чуть наклонённой головой. Как на новый шедевр модного художника, только-только вывешенный в галерее.

И только потом соизволил повернуть лицо и улыбнуться.

— Хорошая работа, Лайл. Хочешь что-нибудь сказать?

— Во-первых, нужно вызвать Гриз и Мел и забрать выводок, — выдохнул я, разыскивая на поясе фляжечку. Фляжечку я неизменно вешал на пояс рядом с набором зелий, именно ради выездов с Нэйшем. — Во-вторых, ты, думаю, уже догадался, кто ты такой. В-третьих — ты же понимаешь, что Арделл будет не в себе?

Нэйш улыбнулся ещё шире — и глядя на эту умеренной безумности улыбочку, я застучал зубами в середине необычно жаркого утра. А грызун перепрыгнул за грудину, свился там пищащим, дрянным, ледяным комком.

Это было утром. К полудню меня догнал разговор, прочертивший острую линию между знанием и незнанием. Как там в старой мудрости? Обретая что-то — теряешь что-то, или наоборот?!

Я обрёл ответы. Взамен получил вопросы. Чертовски много чертовски страшных вопросов.

«Ты видел, как он убивает»…

Вир побери — столько раз видеть и не додуматься, в десятке шагов же стоял…

— Чего разлёгся, как сдохший тюлень? Прикорнуть вздумал, крабий сын? Я лошадушек сюда гоняла зачем? Чтоб ты в «поплавке» дрых, а?!

В полумрак «поплавка» хлынул солёный морской воздух. Вечерний и до краёв полный ворчанием Фрезы.

— Во-первых, не спал, а размышлял, — с достоинством отозвался я и нарвался на фырканье. — А во-вторых, готовился. Мы же, в конце-то концов, невозможное осуществляем.

Когда получаешь задание от самого Хромого Министра — будь готов, что тебе поручат что-нибудь этакое. Отплыть за Рифы, вернуться с подарочками из Благословенных Земель. Охмурить Кормчую и завести с ней восемнадцать детишек. Заставить ребят из Гегемонии Равных стать ярыми поклонниками Камня.

Найти бывшего вирника на Водном Карнавале Леместалли.

Почти четыре месяца сквозник, который я получил когда-то из рук Хромца, вёл себя образцово. Полёживал себе у меня в кармане как мелкое, паскудненькое напоминание о договорённости, которая с моей стороны звучала так: «Вы будете знать, что происходит в питомнике». Сквозник деликатно намекал каждой из своих миленьких граней, что Шеннет нелюбопытен, деликатен и ни разу не злоупотребляет договорённостями. А может, ему хватает своих агентов в питомнике или вокруг Гриз Арделл.

Пробудился сквозник четыре дня назад. В насыщенное дождливое утро, куда втиснулись чокнутый водный маг, разговор с Нэйшем о Душителе, «Присмотри за ней» и целый Тающий с рассказом про вражду двух орденов.

— Господин Гроски, что у вас там за кутерьма? — ёмко поинтересовались из озерца, которое не так давно было лугом. И пришлось мне вздохнуть и выплеснуть в озерцо всё, что было услышано от Гриз, Мел, брата Имхлейна и Нэйша. О лошадке-Лимни, о Жалящих и до кучи уж о Душителе, который, спасибо Крысолову, жив и в бегах.

Хромец так и не явил мне светлый лик. Выслушал, задумчиво насвистывая что-то себе под нос. Потом из мутноватой воды долетело: «Если будут вопросы, я свяжусь» — и связь оборвалась. Я торжественно поздравил себя и грызуна с первым шпионским докладом. Инстинкт на всякий случай разорался от нехороших предчувствий.

Предчувствия оправдались сегодня. Всего через пару часиков после того, как Гриз с командой-мечтой отбыла в Гриболесье.

Папочку привёз самолично господин Даллейн — подручный Шеннета, знакомый по нашему выезду в поместье Виверрент. Даллейн любезно пояснил, что Хромого Министра очень заинтересовало внезапное появление водного мага Лимни. Посему нужно выяснить — откуда мальчик. И почему не был принят в Водное Ведомство и официально не стал вирником с таким-то Даром. И каковы его возможности и их пределы. И кто его может контролировать. И как.

Пытались ли они справиться своими усилиями? О, ещё и как, но вышло на редкость отвратно. Что удалось узнать — всё в папочке. К сожалению, Водное Ведомство предоставило крайне мало сведений. Да-да, какие предоставило, те в папочке. Так вот, господин Шеннетский полагает, что нужен уникальный эксперт по Водному Дару, плюс бывший вирник. Но есть небольшая загвоздка (я мысленно застонал). Господин Фьюск, который может обладать необходимыми знаниями, скрывается вот уже второе десятилетие (второй мыслестон). А также имеет репутацию человека весьма странного, если не сказать — одержимого (я перестал мысленно стонать и перешёл на грязные ругательства). Остальные данные, конечно, в папочке. А поскольку необходимо разгадать тайну и разыскать беглого вирника — господин Шеннетский счёл необходимым привлечь к вопросу того, кто так хорошо показал себя в деле с веретенщиками. В общем, радуйтесь, господин Гроски, вас ждёт карнавал. В каком смысле, «Вся жизнь клятый карнавал?» Ах, шутка, господину Шеннетскому понравится. Прикрытие, возможности, общий расклад — ну, вы поняли, в папочке, в папочке!

Даллейн втиснул мне в руку мешочек золотых рыбёх, уделил собственный дополнительный сквозник с прямой связью и дополнил дело контрольным: «Вам придётся включить в дело госпожу Ингворт». Бросил на прощание сочувственный взгляд — и пропал. Прежде, чем я успел его спросить, собственно, где в довольно-таки тощей папке помещается обещанная бездна сведений. И кто, собственно, такая госпожа Ингворт.

— Костюмы все не руками деланы, — плюёт в волны морские госпожа Ингворт, она же Фрезуанда Волнорезка. — Амулетики на каждом втором! Наши-то настоящими были. Кто раковину на башку напялит, кто кораллами утыкается. Было — и в панцири черепашьи залезали.

— Боженьки! Кем я себя не вижу, так большой черепахой. Как по-твоему, следует мне обрядиться отважным пиратом?

— Хе. Моржом не хошь? Бивней натыкаю. Во все места. Сирены там костюмчик был –– прям тебе к харе небритой, один в один!

— Серый плащ, жилетка, дудочка? Знаю я одну паскудную сирену, и чего ей песенки не пелись…

Понятное дело, у Крысолова на ладони просто красуется символ музыки, но моего негодования это не убавляет. По поводу Крысолова. Не по поводу Фрезы. На старушку я возложил миссию сходить в городок Леместал и добыть нам каких-никаких костюмов, или хоть масок. Фреза ходила долго, вернулась мрачная, благоухающая ромом и с охапкой всего, что можно на себя нацепить — с запасом, значит.

— Пиратами через одного оденутся, это коли хочешь в толпе потеряться. Шляпа вот, повязка — на выбор. Трубка у меня запасная есть. Амулетов набор паскудный, торгаши будто уж из водного братства никого не видели. Яртуговы дети, чего понавешали туды! Пояс зельевый широкий да дудку сигнальную… Ногу хошь отпилю, деревянную сделаем?

— Лучше добудь попугая-матерщинника, — пробормотал я, рассматривая здоровенный ком вещей. Фреза не скупилась на денежки Хромого Министра — а волокла костюмы явно при помощи своего Дара. — Или хоть сама им нарядись. Это шуба, что ли?

— Морской крысы, ага. Тут вот морская звезда ещё. Тут губка, сталбыть… И штаны бесплатно дали, хоть и странные какие-то. Гиппокампа костюм еще, ясное дело. Медузы…

Я кашлянул, держа в руках что-то невесомое, светящееся и колыхающееся при каждом движении.

— В моде нынче, — отбрила Фреза и покачнулась — будто палуба под ней малость заколебалась. — А то вот ещё, вроде по размеру, глянь. «Мать родна — мы со дна!»

На этом варианте и порешили. Я втиснулся в камзолище не пойми какого века, весь в прорехах, с кусками кораллов и старательно пришитыми водорослями и флектусами. Приладил рыжую бородищу — из которой находчиво торчал рыбий хвост. На голову мне Фреза повязала нечто оторванное от костюма пирата, штаны пошли оттуда же. Пара мазков пылью флектуса — и я приобрёл нежную синеву и свечение физиономии (хотелось бы верить, ненадолго).

— Обделаться можно, — оценила Фреза. — Ты со спины-то к людям не подходи! И из темноты не вылезай на них!

Я заверил, что намерен безобидно и нежно дышать другим ряженым в ушко. Если, конечно, Фреза будет дышать в другое — ведь она-то как будто со мной тут за компанию?

— Костюм медузы как будто свободен, да и губка ненадёванная…

Фреза с хриплым хохотком запустила в меня шубой водной крысы. Надо думать, это обозначало, что она будет поблизости.

Если можно быть поблизости на карнавале, куда съезжаются мало того, что из Вейгорда — со всей Кайетты.

Городок Леместал относился к категории «курорта средней паршивости». Виллы и дворцы богатеев прятались вне городка, за высокими оградами и висячими садами — и они же загребли под себя самые удобные лагуны. Самому городку остались дикие пляжи, щелястые лодки напрокат, переперченная еда, приторное винцо, сделанное непонятным способом и, вполне возможно, прошедшее уже перегонку через пару-тройку южных организмов. Жители, которые рады перерезать приезжему глотку и содрать с него три шкуры. Кучи собак, возлежащих там и сям. Словом, всё как в дюжине точно таких же городков, раскинувшихся вдоль моря.

Кроме одной маленькой детальки — чёрного пляжа Леместалли. Сплошь усеянного раковинами флектуса, светящимися до неприличия красиво. И будто мало этого — само море по всей прибрежной полосе пляжа начинало светиться, когда миллионы подводных рачков-светляков решали справить здесь славную летнюю оргию.

Местные незамедлительно породили кучу легенд об огнях Глубинницы, которые она прислала, дабы развеселить Целительницу, утомлённую суровостью муженька-Мечника. Якобы в сестринском стремлении Сестра Вод натворила целый водный бал — с подсветкой, пением сирен и гонками коньков.

В детстве мне эта сказочка казалась занятной главным образом из-за той части, где Глубинница поднималась из вод и оделяла всех подряд встреченных людей дорогим жемчугом.

На пляже Леместалли сказочка породила карнавал. Карнавал разросся, и сколько-то лет пляж неимоверно загаживали — пока наконец-то не догадались разместить гульбище на берегу, между пляжем и городом.

И где-то на девятницу город Леместал превращался в придаток — со всеми своими потрохами из торговцев, трактиров и перевозбуждённых жителей. В ожидании карнавальной ночи он становился портом, обеденным столом, гостиничным номером (чертовски дорогим, насколько я понял), торговой лавкой и уборной.

А настоящий город вырастал на берегу. В великолепии искусственных садов, шатров, изобретательных платформ и фонарей, каналов и увеселительных аттракционов.

Днём я успел прогуляться туда из нашей укромненькой бухточки — впечатлиться приготовлениями и срисовать глазами примерную карту. Масштабы тянули от «ох, ничего ж себе» до «тысяча водных чертей!». Особенно радовали рукотворные ручьи, озёра и каналы, идущие по пологому берегу от моря. Явно работающие за счёт системы мощных артефактов и опоясывающие всё обширное карнавальное пространство — так, что оно омывалось морскими водами; по каналам скользили лодки, над ними выгибались мостики, морская вода текла по дорожкам, журчала в гротах, ниспадала в водопадиках, выгибалась в фонтанах.

Теперь вот ещё светилась.

Вечер наконец перестал оттягивать неизбежное. Швырнул на небо чёрную полу плаща — будто фокусник: угадай, что будет? Я одолел крутой подъём, протиснулся между скалами, пролез через кусты (бухточка была очень укромной), спустился между круглыми валунами — и увидел смеющееся море.

Чёрный пляж, усеянный синими созвездиями флектусов, казался опрокинутым небом — а сразу после него начиналось оно. Бархат в пене кружев — и с ясным, разлитым свечением на границе воды и песка. Будто очаровательная травница ростом чуть пониже Башни Кормчей зашла омыть ноги, поскользнулась и выронила в воды бутыль с таинственным зельем. Вот оно и бьётся возле берега живым синим огнём, разгорается всё ярче — и свечение это по каналам и ручьям пересекает пляж и уходит навстречу людскому шуму.

А море смеётся. Над ничтожным человечком под чужой личиной. Явившимся искать одну маску — среди тысяч. Одну-единственную рыбку — в пучинах.

… карнавал хохочет, карнавал мало-помалу стекается со всех сторон. Ребята из окрестных городков, которые явились сильно до начала, и торопящиеся приезжие с дешевеньких яхточек, и разряженные толпы, которые валят со стороны вира, и тысячи людей, от которых потрескивают таверны и гостиницы городка Леменсталь — и карнавал облекается в огни, в блеск, в шум, в музыку и смех, звенят колокольчики над головой, звучит призывно боцманская дудка, визжит мальчишка, показывая на меня: «Топля-я-я-як! Топляяяяяк!»

Мы с крысой привычно задерживаем воздух — и окунаемся в толчею, крики и смех. Перещупать глазами маски, перенюхать ароматизированные соли, которыми в шутку швыряются ряженые, разглядеть укромные места или наоборот — слишком людные места, куда его может потянуть…

Родера Фьюска, личность, которую не очень-то скроешь.

Просто потому, что он на две головы выше меня. И раза в два тяжелее. А ещё у него очень приметный смех, источник Шеннета описал его как «помесь валторны и хрюка яприля».

Удивительно, как это чокнутого вирника так и не нашли за столько времени. Начинаю даже думать, что тут может быть какой-то подвох.

Особенно так думается, когда я гляжу на ламантина, проплывающего мимо меня. На… это там каракатица, что ли? Старушка Фреза зря жаловалась на недостаток фантазии у костюмов. Вот, например, гигантский кальмар, и он и впрямь немаленький — футов в десять, и это если щупалец не считать. А вот целая стайка гиппокампов, а за ними гонится нечто морское, доисторическое и тоже здоровое, вир побери, я даже названия этого себе не представляю, и как они понатыкали туда все эти рога? Ладно рога — оно держится магией, или туда двух человек запихали? Или трёх человек?

А вот куча костюмов-артефактов, то бишь артемасок, мы такую видели на одной маленькой сирене. Только эти поизобретательнее. Медуза, рыба-труба, пара скатов — и лишь по лёгкой ряби можно определить, где ж там эти костюмы заканчиваются, и представить рост их обитателей.

По счастью, много костюмов и масок попроще. Пират, ещё пират, пират с деревянной ногой (и с попугаем!) — это ж надо было так постараться. Милые дамочки в костюмах сирен — знать только начинает прибывать, для дорогих костюмов ещё не время. Рыбаки, рыбачки, свита Глубинницы полным составом, пара-тройка морских драконов… и куча визжащей детворы, которую, вроде как, не должны брать на ночной карнавал…

— Я осьминог-людоее-е-е-ед!

…а вот, берут.

В раковинном павильоне играют в ракушки и дуют в них; в прудах запускают мелкие кораблики; в неглубокой искусственном лагуне ныряют за жемчужинками. Визг, смех, брызги — и морская соль на губах, сияние вод повсюду под ногами, ночные цветы, витые фонари, то и дело кто-то трубит в раковину…

И куда ж без музыкальных «островков сирен» — островки понатыканы густо, и сирены уже начали петь и музицировать без всякой пощады, а народ хохочет и не прочь потанцевать.

Но как бы ты ни повернулся, в какую бы толпу не затесался — чувствуешь на себе лукавый взгляд моря. Похожий на взгляд одной моей знакомой нойя после очень сладкого и весьма горячего поцелуя, перед которым был ещё один, не менее сладкий и горячий.

— Что ты невесел, Лайл Гроски? Или мои ласки тебя не радуют?

— Только они меня и радуют в последние дни, краса моя.

— Нойя говорят — настоящему мужчине всё мало ласк. Ты обижен на меня? Обижен, что я до сих пор не подарила тебе ночь, золотой мой?

— Нойя говорят — на солнце, ветер и огонь не обижаются. Вот видишь, я успел немножко подучить теорию. Разве я запрещал тебе глядеть на других мужчин?

— О! Хотела бы я посмотреть, как бы ты мне запретил! А я разве запрещала тебе глядеть на иных женщин?

— Ещё и как — ты же, в конце-то концов, способна солнце ясное затмить.

Мы смеёмся — пока я играю с плотными чёрными завитками, которые соблазнительно раскинуты по её плечам и пышной груди. Не никто друг другу — мы же в одном «теле» всё-таки, и можно позволить себе невинный дружеский флирт, который, как ты знаешь точно, ни во что не перерастёт.

Потому что чего мы не можем себе позволить — так это глупой драмы. Которая неминуемо возникнет, если мы покусимся на что-то более серьёзное.

Ибо нет людей более неприспособленных для отношений, чем нойя и бывшая «крыса» со склонностью бежать от всего, что может подарить хоть призрачную ответственность.

Ясность пришла весной, наверное. После Дня Травницы, Дня Человечности. Тогда я задумался о том, что едва ли тяну на предмет воздыханий женщины-нойя. Потом задумался и о другом — собственно, а ты хочешь быть предметом воздыханий женщины-нойя?

Не то, чтобы я собирался спрашивать у Нэйша — сколько ночей у них было с Амандой. Чтобы трепетно рассчитать на пальцах — на что могу рассчитывать. Может, в конечном счёте, достаточно игры, подарочков, милой заботы, поцелуев да обжиманцев. А что после них снятся неоднозначные сны, и Уна как-то подозрительно краснеет, поглядывая на меня и на наставницу… Ну-у-у, горящие паруса кораблей или мой кузен, клокочущий перерезанной глоткой — явно вызывают менее приятные ощущения.

— Красивый, иди, иди погадаю! Выбери жемчужину — всю судьбу по ней предскажу!

Нойя из лейра Ночной Жемчужины, наверное — они кочуют вдоль прибрежных мест, часто обретаются в Велейсе. Тянут руки, смеются. От улыбочек хочется плотнее сжать в горсти кошелёк, потому что мужчины и дети лейра явно тоже в толпе. Вот двое затеяли ссору: «Такая маска уродская, да?! Сними, да?! Ва-а-а-а, надень обратно быстрей!» — «Мама твоя уродская, папа — нарвал безродный!» Орут, наскакивают, вокруг все покатываются от хохота, — а по карманам шныряют внимательные мальчишки.

Кто там знает, может, будь я чуть погорячее, поревнивее, понастойчивее… Нойя любят горячие чувства и ревность любят — утверждали все нойя, с которыми я был знаком. Устроить пару сцен, расколотить пару чашек. Ухаживать, добиваться. Притаскивать не бессмертники, или плоды тейенха, или корзину гарраанны, как нынче вот утром — а, цветы, кулончики, всякое красивое-роскошное. Формула «завоюй нойя» не так сложна, а? О ней же даже в песнях поётся. Может, у нас сладилось бы, как только у нойя может сладиться с таким как я. Ненадолго. И порвалось бы точно так же — с кинжалами, криками, обещаниями отравить. Тоже всё по формуле.

Может, мне осточертели формулы. Или надоело натягивать чужие шкурки. Или питомник Арделл плохо на меня влияет. Или карты не так легли.

— Карты не так легли, золотой мой, — она провела пальчиками по моему лицу. Тихонько засмеялась, вспомнив что-то. — Я гадала, и карты легли странно. Я долго думала, могли ли они ошибиться — и решила: могли.

— Эй, а они случайно не показывали меня владельцем скромного миллионного состояния?

Черноглазая нойя улыбалась безмятежно и так красиво, что хотелось поцеловать её опять. И опять. И опять.

— Я подарю тебе ночь, сладкий мой. Но такие подарки не делают просто так, да-да-да? Считай, что я просто жду особого случая.

Смотри, как тебе повезло, Лайл Гроски. Пока не пришёл особый случай — можно и заглядеться на окрестных дамочек. Тут всяких красоток прямо стаями, а? А на помостах для танцев соберётся ещё гуще. Тем более, что знать наконец-то начинает собираться. Нежные морские девы в голубой и розовой пене кружев; тончайшие медузы все в колыхании чего-то нежного; жемчуга и кораллы на масках — и жемчужные зубки и коралловые губки. Острые взгляды из-под масок и вуалей — не сопроводишь? А кавалеры — столь же блестящие, статные, с офицерской выправкой, с мечами на боках. В строгих и изящных традиционных масках: «наутилус», закрывающий половину лица спиралью; «удильщик» — серая, бугристая и с фонариком на ней; «морской ёж» — чёрная, с игольчатым высоким воротником и с игольчатой же маской. Плывут косяками — и увлекают дам к островкам сирен, или к лавочкам с прохладительными напитками, или к ажурным беседкам — уж конечно, они тоже утыканы флектусами, или искусственными жемчужинами, или кораллами — тут как повезёт.

Синерожий и малость светящийся топляк при таком раскладе мало кого взволнует Правда, у него есть пара-тройка достоинств: умеет лгать, притворяться, быть предсказуемым, хранить секреты, превращаться в нужное…

Рассказывать истории.

«Господин Фьюск любит интересные истории и интересных людей». Вторая достоверная черта характера вирника, которого я разыскиваю. У остальных достоверность под вопросами: «агрессивное хамло», «дурацкие шуточки», «непристойное поведение», «подрыв веры в постулаты Кормчей и Камня», «паранойя, недоверие», «утрата контроля над Даром», «бесконтрольное пьянство», «буйство, старческий маразм».

И с десяток домыслов об уходе Фьюска из Водного Ведомства. От «убил кого-то из высокого начальства» до «выполнял задания Гильдии Чистых рук». Каждая строчка характеристики настойчиво пахнет доброжелательностью коллег. Тех самых вирников, которые так настойчиво не желают говорить про секреты Дара и профессии. И так охотно распространяются о покинувшем их коллеге. Вот и Даллейн это понял — все строчки помечены маленькими вопросиками. Кроме двух. Первая — любовь к карнавалу Леместалли. Вторая — любовь к интересным историям.

Чего-чего, а этого на карнавале в достатке.

— Сюды-ы-ы! Сюды-ы-ы-ы! Байки из воды-ы-ы!

— Вашу маску мы вгоним в краску! Баечки с перцем, от всего сердца! От печени, рожи и другого всякого тоже!

— С кровью, с солью! Из Велейсы! Арррррг! Про Фрезуанду Волнорезку — хотите?!

— Хоти-и-и-и-им!

Баечники облюбовали себе места подальше от островов сирен — чтобы было лучше слышно. В кущах искусственных садов водорослей, недалеко от гадальщиц. Машут руками, зазывают добрую публику. Кто-то рассказывает на два голоса. У кого-то небольшие сценки или экраны — разыгрывать действа или разнообразить рассказ. Перья, взмахи деревянными мечами, выпучивание глаз, кукла на руке — в ход идёт всё, чтобы публика глаз от баечников не отрывала, а потом в благодарность кинула пару медных рыбёх, а то и серебряную. Публика, правда, не особо-то желает стоять на месте. Время историй не пришло — сперва надо поорать, выпить, потанцевать, пошвыряться разноцветной ароматной солью, швыряются жемчужинами и лентами.

Но баечники не сдаются.

— Дамы и господа! История про корабль призрак, «Белую акулу», которая безмолвно выныривает со дна… вспарывает своими острыми плавниками днища других судов и поглощает души моряков. Сейчас-сейчас… если вы подойдёте ближе, то узнаете, как этот страшный корабль появился впервые…

— … и тогда, честное слово, два капитана решились на морскую дуэль ради роковой красавицы! Их корабли сошлись борт к борту! От ударов магии закипела вода!

— …но Френн Рыжебород был славен не только подвигами на море. Едва он только сходил на землю — он отправлялся в бордель и не выходил оттуда, не одарив своим вниманием последней девицы…

— Господин, подите сюда, к нам! Слышали вы историю о «Зловещей Сколопендре»? О, этот корабль был потоплен рукой самой Глубинницы — прямо здесь, у Леменстали, в бухте, в утренний час. Начинался отлив, и море было нежным, как лепестки розы — и такого же цвета у горизонта… Ни признака шторма! Ясные небеса! И они собирались выходить в плавание, как вдруг — пуфф! Видели только вихрь, который явился из ниоткуда при ясной погоде, и упал на корабль. Я, я сам был свидетелем, — нашли только кучу выброшенных на берег рыб и водных коньков, не нашли даже тел!

— А потом капитанша Фрезуанда приказала вспороть животы всей команде этого несчастного корабля, и…

Глухой звук — будто ударяют в старый колокол. Неясный ропот толпы: «Какая-то старушенция, кто б мог подумать!» — «Его что, отлупила пьяная старушка?!» — «Да залейте в него вина!»

Когда я подхожу к баечнику, тот уже полусидит, с поддержкой сердобольных зевак. С таким видом, будто повстречал призрака. Догадываюсь, какого. Интересно бы знать, что это с Фрезой — или старушенция решила вспомнить юность и повеселиться на полную?

Жаль, у меня такой возможности нет. Я тут, подобно умеренно плотной акулке, описываю круги вокруг каждого баечника. Прогуливаюсь в колыхании неумеренно огромных водорослей, в сиянии светящихся нитей и пузырей. Выслушиваю истории о великих пиратах, битвах, храбрых мореходах и жутких призраках. Щёлкаю языком, подкидываю монеток в шляпы. Посматриваю на публику — не мелькнёт что-нибудь перспективное?

Но вокруг только простые маски, даже не артефакторные. И люди постоянно меняются, немногие стоят две-три истории. Уставшие от танцев зеваки, охочие до историй кумушки, впечатлительные девушки. Ничего нужного.

Вот разве что удильщики.

Эти ребятушки точно совершают обход. Стригут колючими взглядами из-под масок — у них разные маски: мурена, морской чёрт, скат-песочник — но одинаковые квадратные подбородки. И ищущие, обшаривающие глазки, от которых внутренней крыске очень не по себе.

Не ухаживают за дамами. Стараются держаться в тени. Не швыряются ничем из того, что в меня уже швырнули полсотни раз — вон, жемчужинки даже в накладной бороде застряли. Интересно, что бы могло понадобиться таким милым ребятушкам на этом карнавале как раз возле баечников, а?

Может, тот, кто любит карнавал Леместалли и хорошие истории. Эксперт по воде и бывший вирник. Интересно бы знать — собираются ли эти типчики здесь в первый раз. Вон у того, в маске серой кефали, вид какой-то уж больно обречённый.

От разных хозяев? От кого-то одного? Жаль, у них не спросишь. И это не агенты Хромца: тех не видно и не слышно. Может статься, этот самый вирник господин Фьюск не просто так ушёл из Водного Ведомства. Скажем, обладал какими-то тайнами. Или кто-то думает, что обладал. И если уж меня за ним послал Шеннет…

Ох, опять-то ты куда-то влипаешь, Лайл Гроски!

Ладно, оставим наших удильщиков щёлкать зубками впустую. Если уж Фьюска не отловили за столько лет — это не так просто. Оставим баечников, пойдём в обход, оглядимся.

Только что высмотришь в бескрайнем колыхании моря, в мелькании плавников, блеске чешуи, пене кисеи и кружев? Карнавал вступил в полную силу, и краёв карнавальному городу не найти. В какую сторону ни сверни — все ликуют и орут, обливаются водой и швыряются чем попало; у киосков с напитками давка; хлопают бутылки с игристым, а по искусственным каналам неспешно движутся длинные лодки — прибыла настоящая знать.

Вон «сардиний король» — весь костюм обшит серебристой чешуёй, мерцает и отливает, будто стая рыб, и маска такая же. На следующей лодке морской павлин — плащ раскрывается веером ярко-синих и золотых плавников, маска с высоким гребнем из эмали и драгоценных камней. Белый кит — тяжёлый плащ с огромным серебряным силуэтом, вышитом на нём, гладкая белая маска — и серебристые нити, напоминающие китовый ус.

Высшая знать, насладившись катанием, шествует по коралловым аллеям к высоким помостам и ресторанам в виде давно затонувших галеонов. Избегает толпы, а толпа остаётся ахать и вскрикивать: «Видал, видал ту, всю в жемчугах?! Вот с такой бы…» — «А шлейфы-то, шлейфы, убиться не встать! Восемь штук, а само-то платье — фиолетовое, а маску — будто щупальца серебряные оплели!» — «Говорят, сама королева Ревелейна была!» — «Да нет, то жёнушка Шеннета-Хромца тайно приехала — мужу козни строить!»

Вычурные и показушные костюмы, драгоценные камни, индивидуальный пошив — для тех, кто не понимает прелестей карнавала. Прибыли покрасоваться перед равными, блеснуть выдумкой личных портных, пройтись пару туров танца в особых павильонах — и сидеть на помостах, попивая голубой светящийся ликёр из бокалов раковин — в честь дня. И вести поэтические и светские беседы.

Те из знати, кто понимает возможности карнавала лучше, скрываются под масками и более скромными костюмами — отличишь разве что по осанке и выговору. И вовсю перебегают с лодки на лодку, танцуют, трубят в раковину, вопят: «Давайте звать Глубинницу! Звать Глубинницу!»

И уж конечно, утащат в конце концов с собой толпу на пляж, к морю, а там явится Глубинница — та, кто выполняет её роль. Из искусственного грота поднимется на колеснице-раковине, — и будет распоряжаться. Тут-то пойдут и танцевальные соревнования, и гонки на лодках, и поиски зачарованных кладов, и показы водной магии — только вот я сомневаюсь, что осторожный господин Фьюск на них блеснёт.

Может, конечно, стоять в толпе под любой из масок. Может и вовсе менять маски.

Но если уж его привлекают истории…

Чтобы найти укромное местечко, пришлось повозиться. На каждом таковом уже торчал музыкант, или баечник, или гадатель, или фокусник (встретились даже две жрицы Целительницы, явно не до конца понимающие — чего они тут-то делают).

Наконец-то у кораллового грота удача подарила мне скупую улыбочку: престарелый баечник-пират уже малость осип, несмотря на смягчающие горло зелья. Увидев золотую рыбёху, он очень быстро согласился, что ром спасёт его горло ещё лучше — и отбыл за лекарством. Уступив мне место.

— Хей-хей, ребятушки! Только здесь и сейчас — байки из всех виров Кайетты! Да не бойтесь, подходите, я топляк добрый — у меня даже и рожа светится. Я и помер-то от своей чрезвычайной доброты — встретил, понимаете ли, одинокий бочоночек пивка. Вот как может добрый человек его оставить и не допить? Уж конечно, я допил, перед тем, как нырнуть в вир. Между прочим, и нырял-то за добавкой. Что?! Нужно было за закуской? Это-то точно, но закуски я набрал по дороге — видите, кой-что даже в бороду спрятал. А по ночам я вылезаю из виров не добрых людей за ноги кусать. Ну, то есть, если налоговый инспектор или вот стряпчий — их кусаю, но это как-то само получается… рефлекс, понимаете ли!

Публика посмеивается, останавливается — благо, вокруг искусственного грота есть низкие деревянные скамеечки — можно посидеть, дать отдохнуть ногам после танца.

— А выползаю я за пивом, конечно, такой уж я топляк, понимающий. И послушать-посмотреть разное. Ох, наслушался-насмотрелся, сил моих нет — на дне не спится! Вам, ребятушки, чего рассказать — смешное, страшное или про банду Похотливых Шнырков?

— О-о-о-о!

Как будто у них был шанс выбрать. Нет, у меня в арсенале сто тысяч самых разных баек, про законников и контрабандистов, про пиратов, про аристократов и их будуары. Про рыцарей и королей.

Только вот у остальных баечников тоже таких немало. А про банду, которая угодила даже в газеты, ни у кого нет. Может, потому что банду сходу выдумала Кани, даже и не знаю. Ну, вот и шанс у выдумки обрести плоть.

— …и тогда они, понимаете ли, поклялись, что всем покажут, как шнырки размножаются. Сначала они это показывали в самой Велейсе, а потом пираты их изгнали за чересчур аморальное поведение. Ну, за какое — того пираты не рассказывают никому, а я-то не утаю от вас, ребятушки. Заходит, значит, Белый Чокнутый Шнырок в таверну, а там как раз пираты после рейса…

Шкурка пристаёт, прилипает. Чешуйчатая, синеватая. Местного балагура, который зарабатывает своим умением болтать, а потом идёт в таверну — пропить и проиграть то, что упало в шляпу. Выговор неприметно меняется на более южный, голос без труда добивает до заднего ряда, руки помогают-показывают: «А та-а-а-ам во!» «И они как завизжат — и в окна!», «Да стены-то до утра раскачивались…»

— А вот ещё одна разбойничья шайка бросила нашим Шныркам вызов. Это было ещё до Зеермаха. Про Зеермах-то слышали? Ох, про это вам тоже правду никто, кроме меня, вам не расскажет…

Пожалуй, тут можно даже подкинуть щепотку правды. Или две, три? Про сцену, публичные поцелуи и общий хаос. Что-нибудь придумать про бонакона… ч-чёрт, не ухмыляться так очевидно при воспоминании об этом.

Это же просто, а? Прочь всё жуткое — пули, мёртвого парнишку-варга, терраантов в загоне, зачарованных зверей. Оставить и подчеркнуть неразбериху, мои вопли про охальников-насильников, подчеркнуть побег «бравых шнырков» из тюрячки: «А освободили их старые девы. Закидали охрану клубками вязания, кто-то, говорят, кошку метнул — ну, конечно, зелья усыпляющие тоже там были… и знаете, что я слышал? Что банда Похотливых Шнырков предпочла бы отправку на Рифы!»

— Говорят, так там их и держат где-то на цепях, под городом. В тайных катакомбах, куда есть вход только из клуба вышивки и кулинарии. А что с ними делают — то уж я, ребятушки, вам не расскажу — сами догадаетесь.

В тавернах меня часто просили «потрепаться». Даже и среди дружков-законников. Эрли цокал языком завистливо: «Умеешь ты держать аудиторию, Лайли — тебе бы преподавателем…» Да-да, конечно, пивоведения и закусонства — обычная шуточка, я помню.

— А про сирен кому, про сирен? Это совсем другая басенка — грустная. Но — поучительная. Одна мамаша очень любила своего сыночка…

Девочки с чёрными глазами и Печатью Сирены, уж само-то собой, никогда не бывало в доме, где почитали силу искусства. Всё дело в милых тварях, любящих петь. Кажется, поэты так довели их своими бездарными стихами, что сирены просто заорали во весь голос и не смогли остановиться. Да-да, так и было, подходите слушать вы… и вот вы… вы, случаем, не господин Фьюск?

Фигурой и ростом похож, но моложе, видно по части лица, не закрытой маской — спасибо ещё, света хватает, чтобы рассмотреть детали. Так, дальше. Сирены заорали в голос, устроили лютый хаос, запели до одурения охранников, старушку и её бездарного сынка…

— А поэты-то те так и не отошли — вот что я слышал, ребятушки. Один тарелки бьёт, один петухом орёт, второй людей за задницы кусают — а хотя кто там знает, может, они так и раньше делали, творческие люди же, тонкие, вы как полагаете?

Вот вы там, в тени, полагаете как? Плащ, капюшон, маски не видно — соглядатай или бывший вирник, заглотнувший наживку? Стоит слишком неподвижно… тьфу ты, он вон за дамочкой следит, в маске мурены. А та вовсю кокетничает с рыбой-клоуном — так, понятно, ревнивый муж или ухажёр.

В какой-то момент начинается отлив публики — понятно, кульминация карнавала, Глубинница из вод, общий восторг. Можно дать отдохнуть горло — рассказать узкому кругу оставшихся пару-тройку контрабандных историй и анекдотов. Даже глотнуть в перерыве пивка и укрепляющего зелья. Потому что скоро начнётся настоящий прилив и настоящая работа.

— Ну, я топляк добрый, но и страшных историй повидал немало. Вылез однажды возле одной лечебки…, а там такое! Из-под кровати щупальце по ночам выползает и тебя хватает за всякое. А все вроде как рады. Думаете, смешно? Ничего-то вы не знаете!

Ничего-то вы не знаете о том, как это — когда отбирают всего тебя, а ты даже и не сопротивляешься особо. Об успокаивающих снах. Танце светил на потолке. Ласковой бездне и чёрном, вязком болоте, которое поглощает стены, сочится с потолка. И о варге с безумными солнцами в глазах.

Вы там… вот вы что об этом знаете? А, таинственный господин под артемаской? Вы торчите рядом как-то слишком долго и слишком заинтересованно и подвигаетесь ближе — это от любви к историям?

— А! Я узнал тебя! Ты же из Айлора! Это гнусный айлорец, люди! Агент Хромца!

…а нет, это конкуренты. Остальным-то баечникам обидно, что такое вкусное место досталось какому-то незнакомцу. Вот и выбирают самые неотразимые аргументы.

Но ещё до того, как публика решит — верить или нет — откуда-то из-за спин выныривает Фреза. Подобная пьяной зубастой барракуде, с бутылкой в одной руке и походкой враскачку, как при шторме на корабле.

— О, во ты где, — выговаривает Фреза с некоторым трудом. — Вы не слушайте его, это мой мужик опять нажрался. А ну к ноге, морской ты слизень!

И пеленает конкурента воздушным Даром и волочёт в тень под вопли: «Бабка, да я тебя в первый раз вижу!» «Да ты мне в матери годишься!» Из тени слышится какое-то время задумчивое «Бум, бай, тарарах!» — и испуганное: «Тётенька, не бейте!»

С такими-то тылами услаждать публику легко. И я продолжаю — во всю мощь лёгких и широту натуры. Историйки, баечки, анекдоты выстреливаются из меня с такой скоростью — мой приятель Лу бы обзавидовался. Хотите немножко про Рифы и тамошние обычаи? А про то, как погорел один торговец взрывчатыми веществами? А про запасы острого перца у другого торговца, начисто сожранные шнырками? Или про пьяную свиночку? И ведь могу же ещё и про мортаха в Академии обронить пару слов — понятное дело, не слишком правдивых…

— Значит так, скрестили как-то в Академии шнырка, алапарда и яприля…, а потом попробовали размножить с мантикорой, а мантикору подобрали страшную — я б тоже разозлился при таких-то условиях…

А чего вы от меня не услышите — так это о Душителе, ребятушки. Потому что оно будет вам уж совсем ни к чему.

Интересно бы знать, не ходит ли Ходрик Опланд по этим улочкам под одной из масок? Не слушает ли мои рассказы в толпе? И чем занимается — если нет? Пара-тройка «удильщиков», например, у меня в толпе есть. Слушают очень внимательно. Возможно, полагают, что я — это тот самый сбежавший вирник, но под артемаской.

А карнавал танцует, шалит, шумит. Лампы в фонарях-маяках и в фонарях-поплавках — отчаянно яркие огни. Водоросли, перья, плавники, плащи. Ароматы сотен духов, и десятков видов ароматической соли, резкий запах пота, сыра, чеснока, гомон, вскрики, восторженные вздохи, ссоры… И всё это переплетается, пахнет, живёт, колышется, рябит, сияет, переливается на сотни ладов. Точно море.

Поддельное море подменяет настоящее, затмевает его — а настоящее молчит и полыхает синим огнём у берега. И даже когда не глядишь в ту сторону — чувствуешь его чуть снисходительный, насмешливый взгляд.

Не знаю даже, в какой именно момент я остро понял, что господина Фьюска мне сегодня не видать. Кажется, часиков через пять разудалого веселья. Небеса разбавили бархатную темноту синим. Квадратные физиономии «удильщиков» удлинялись и становились всё грустнее, байки у конкурентов — всё развязнее и печальнее. Кто-то и вовсе плюнул и пошёл промочить горло, и промочил слишком основательно, и теперь вовсю приставал к каким-то разнузданного вида девицам в масках сирен.

Старикашка выскальзывал, будто ехидная гидра. Из тех, которые плавают поблизости, не показываются ни в какую и всеми пастями ухмыляются в адрес незадачливых охотничков. Подначивают: ну как там, не закончились наживочки? Что-то вы сегодня слабовато, господа. Может, покрепче чего найдётся?

Может, и найдётся. Только мне бы малость отдохнуть для такого-то. Собраться.

Фрезу я отыскал на одной из водных террас, воздвигнутых на высоком берегу, перед спуском к пляжу. Уж конечно, терраса была в виде палубы корабля — и с неё открывался изумительный вид на море. Да и она казалась частью самого моря: по полу тихо скользят светящиеся волны, низкие борта в ракушках и кораллах — затопленное судёнышко, ага. Популярное место на десяток человек. Ныне — изумительно пустое. Во-первых, народ весь подался ближе к морю — вон, вся кромка людьми кишит. Во-вторых, тут же всё-таки Фреза — в компании расколоченной бутылки рома и пары опрокинутых скамеек. И просветлённого молчания, какое у дебоширов наступает после хорошей драчки.

Шлёпая ботинками по воде, подошёл к краю террасы. Отыскал скамеечку с подставкой для ног и уселся: повсюду вода, рядом Фреза, по бокам — каналы, утекающие в море, с высокого берега — отменный вид на безбрежную гладь. Горошинки звёзд рассыпались по тёмной столешнице неба, под ними нежатся волны — и перебегает по волнам синее и бирюзовое сияние, чем-то похожее на северные Огни Девы, какие можно увидеть в самых холодных частях Крайтоса.

Море вздыхало малость утомлённое — и выпускало из себя гигантские фигуры. Драконы и гиппокампы. Кашалоты и сирены. Водная потеха — и способ для магов воды показать себя. Зрители вскрикивают восторженно, кто-то болеет за любимую команду, есть и одиночки — и в толпе тоже наверняка два-три парня с острыми взглядами: не проявит ли кто силы за пределами возможностей?

За спиной шумело второе море — карнавальное. Где уже изорваны костюмы, сняты сотни масок, подарены тысячи поцелуев. А знать идёт приглашать на танцы простолюдинок, а молодые гуляки затевают поединки, а я сам себе кажусь изрядно старым. Потому что, если вдуматься, из историй, которые могут привлечь хитрого угря, у меня осталась одна.

Господин Фьюск, слышали вы про побеги с Рифов? Позвольте предложить вам полыхающий коктейльчик со вкусом крови. Взбит «костоломкой», перемешан испуганной крыской. Очень увлекательная история, я её совершенно случайно пару раз слышал. Рассказывал, правда, только раз, в памятную ночь, тоже связанную с водой. Но чего дважды не бывает, а?

Подходит это под ваше — «любит интересные истории и интересных людей»? Есть и поострее, только вот тут, извините, не могу. Был у меня сегодня разговор про одного… слишком интересного человека. Только вот к этому разговору мне страшно даже возвращаться.

Потому я просто посижу тут немножечко — проветрить многострадальные мозги. Перенапряжённые в попытках отыскать одного беглого вирника. Посмотрю на море, помечтаю об одной загадочно улыбающейся нойя. С которой у нас когда-то да настанет тот самый особый случай.

Моменты настают для всего, а? Это какой-то сорт неизбежности, который в изобилии водится в карманах судьбы. Наступает момент — и узнаёшь тайны, которые и не хотел узнавать. Другой моментик — и получаешь желаемое. Третий — и, например, пишешь дочке или отваживаешься сказать ей пару слов.

Теперь, наверное, — моменты отдыха. Затишья. Море сияет, переливается каждой волной, — и летят над волнами, обгоняя ветер, украшенные огнями лодчонки; в бухточке ныряют за призами; и танцуют водные фигуры до неба — обвиваясь вокруг друг друга. И остро жаль, что этого всего не видит Дебби — ей, помню, нравились маски и всякое блестящее, и море нравилось тоже.

К морю мы с ней и Марпессой съездили только раз.

— Люблю это, — сказала Фреза тихо. Она раскачивалась на своём стуле — словно палуба под ней ходила ходуном. Зато голос был изумительно внятный. В потускневших глазах расходились волны морского свечения. — Воду-то. Море… И всегда любила. Двух братьев оно сожрало у меня — я из дома сбежала. На корабль… под мальчишку, значит, оделась-постриглась… За морского потом пошла. Лихой капитан муженёк мой был… и его море сжевало, перемололо. Я на сносях тогда была…

Опытным жестом морской волчицы рванула с пояса фляжку, прополоскала горло — в который раз. Запрокинула голову — и профиль в цветастом платке показался грозным.

— Не вынесла дома сидеть — так после родов назад и рванула. Ребята назад на корабль звали, удачи у них не стало. Капитаншей сделалась. Ох, какие грузы брали, как ходили! Чего видели! Плавучие острова, туманные вихри, виры посередь моря. Контрабанду брали, да… С братством морским приходилось то откупаться, то драться, то удирать от него. Пока сами туда не влезли по уши. С торговлей в те годы плохело, контрабандистов прижали, а морские компании заказы, значит, давали нам. Давай, пугани конкурента. Потопи его, груз забери! Торгашеские войны, хе. Да и не только торгашеские — небось, Айлор там вейгордскому флоту гадил как следует, через нас-то. Пускай и нет у них флота — а как противникам не досадить, а? Тильвийские вот тоже князьки, даматские эйшееты… грызутся постоянно…

Она ткнула в меня флягой — и я покорно глотнул. Карамельно-сивушный запах, отдача огнём и привкус дыма — славный ром из тростников южного Вейгорда. Вобравший в себя все морские бризы, солнечные деньги и тягучие песни работников у костров.

Карнавал, в котором прятался вирник, бушевал за спиной, словно неспокойное море. В таком чувствуешь себя безгранично одиноким. Уж поверьте человеку, которому пришлось как-то пару-тройку часиков побултыхаться на волнах. Держась за деревянные обломки и спрашивая себя — а когда пойдём на дно.

— Красиво, э? Светится оно… поёт иногда тоже. Мужу своему я пела, он говорил — лучше нойя, слаще сирены. Сыновьям вот не пела. В рейдах вечно… Приеду, сколько побуду с ними — опять в рейд. Старшие два — они близнецы у меня были, они просились на борт. Берегла. Думала: сбегут, как я — ну, тогда судьба. А нет, так пусть на красоту эту отсюда смотрят. Лагуны тут вокруг, пляжи флектуса… Пенный мыс недалеко. До конца жизни можно наглядеться. Им и хватило.

«Ушшш, ушшш», — ластятся к берегу волны. А смеха за спиной становится меньше, танцы делаются медленнее, начинают петь приглашённые нойя. Распевы, кружения, морские хороводы и морские песни. И печальные истории, которые можно слушать разве что на берегу.

— Сынков упустила, конечно. Ну, мужской руки не было, я в рейдах. Денег немало, опять же. Ясное дело, куролесили. Не среди жрецов мы жили, хоть я их к Велейсе и старалась не подпускать. Особенно когда рейды против братства пошли, а наши морскую блокаду в ответ ахнули. Ух, дело было! Потом Дерк Горбун с нашими волнорезами заключил перемирие… зелёный малец тогда он был, полез решать… Наши зауважали его за это, да… Я была среди тех, кто пошёл на сделку. Думала — выйду в мирную жизнь, поселюсь тут. На карнавалы буду смотреть. Петь внучатам.

Слово звучит надрывно и остро. Отдаётся где-то в той части сердца, где навечно запечатаны воспоминания о маленькой девочке. Хлопающей в ладошки: «Пап, там на море огоньки! Кинь меня в волны, папа!» А нового глотка сделать не получается: во фляжке пусто. Но это не беда: Фреза небрежным жестом призывает бутылку, оставленную кем-то из знатных гуляк. Сухоньким пальцем отщёлкивает горлышко вместе с запечатанной пробкой. Невозмутимо льёт в рот.

— Наши не все поняли тогда. Пытались без меня на «Гиппокампе» нашем ходить. Во втором же рейде к Глубиннице в гости так и ушли — с кораблём. Да… А через год я сына потеряла. В Дамате. Полез он играть, а даматские — они жёсткие к долгам. Я б отдала. Только он гордый был, первенец мой. Всем наперекор, и у мамки ни рыбёхи не возьму! К эйшеету тому кинулся в спор, в поединок… там и сгинул, удача не вывезла. Не пощадил его противник-мечник. Мне честно всё… тело отдал, выкуп платить хотел… уважение у них, значит, к матерям там, в Дамате… И убила б, так что скажешь: мой первым оскорбил, от долга откручиваться стал.

Сухонькая старушка сутулится, покачивает в ладонях бутылку. Вокруг бежит говорливая морская вода. Солёные ручьи, полыхающие ярко-ярко синим. Который какого-то чёрта кажется мне знаком беды.

— Второго сына ведьма мне сгубила. Связался он с этой… подарки ей всё носил, акуле ненасытной. Из потомков нойя, которые уже и по-ихнему не говорят, только и осталась, что натура воровская, кривая. Красивая была. Лёгкая на танец. Ревновал он её. А она всё — шасть к другому, только поманит. Потом возвращается, подолом трясёт, глазками делает — а на него опять как помрачение. Снова подарки, ночи. Они это умеют, нойя. В крови такое, в жилах, слышь? Твоя тебя вон тоже обморачивает…

«Жду особого случая, сладенький», — щурятся в ночи жгучие глаза, на которые мне уж слишком понравилось смотреть. Глаза не лгут, — хочу заспорить я. Потому что понимаю, что скрывается за словами про особый случай.

Значит, мне подарят ночь… две или три — в случае необычайного моего везения. А потом мы расстанемся друзьями. А чтобы сделать первый подарок — самый удивительный, самый дразнящий, нужен бы хороший повод.

Разве ты на что-то большее рассчитывал, Лайл?

— Средний мой… вспыльчивый, порывистый был, огненный маг, значит. Всё кидало его. И с этой пираньей морской… Говорил — убью, сил нет. А она всё смеётся и к другим мужикам. Измывалась. Раз в постель к ним своего любовничка притащила, показать власть, значит — что, смотри! Ничего не сделаешь! Вот мой и полыхнул. Будто феникс, знаешь, когда больно им — прорыв Дара… В пепел. С домом, и с ней, и с любовником. Только вот заново не родился.

Осколки горлышка царапают губы. Внутри омерзительно дорогая дрянь с плантаций западной Даматы. Вовсе не подходящая к рассказу — но неважно. Горькое, горячее льётся туда, где лежит ледяной комок. Выцветает небо, и мерцает равнодушное, ослепительное море, к которому сбегают рукотворные ручьи — будто потоки синей лавы от невидимого вулкана.

— Третий у меня был не от мужа — это я уж после, как капитаншей стала… с пленником одним, было дело, приглянулись друг другу. Обручён он был — ну, я отпустила его без выкупа. Своего не упустила, понятно. Младший у меня был подарочком. Кроткий, ласковый. Только справедливый сильно. Его у меня тут забрали. Там, дальше… где город и порт. Из братства морского отребье — вели дела с дружком его. Мой Орми полез за друга вступаться. А те не разбираясь — и друга, и его. В море потом кинули. На берег сошли, проболтались ещё спьяну. Молодые-дерзкие, их много после амнистии Горбуна повылезало. Думали — никто им не закон, смеялись над стариками. Криль-однодневки.

Голос у неё вмещает гул ветра и треск ломающихся снастей. Крики тонущих. Вихри вздымающихся волн. Отзвуки материнской ярости — сквозь годы.

— …вместе с кораблём. Дождалась, пока последний на борт поднимется. Утром они отчаливать хотели… прыгали ещё в воду, выплыть пытались … с-с-сколопендры. Никогда так не била с Печати. Ни в одном бою. Сама не знала — откуда силища такая… Они думали — старуха.

«Ни признака шторма! Ясные небеса!», — завывает голос баечника.

Точно. Была ясная ночь, и маленькая бухточка, каких тут много. И в ней — небольшое судёнышко. К которому медленно, увязая в песке, прошла хрупкая старушка. Подняла руки, будто в жесте прощания или благословения…

И на «Зловещую сколопендру» рухнул вихрь.

Материнское проклятие. Одарённый бы не ударил сильнее.

Смутная догадка проплыла в море мыслей — вильнула хвостом, уплыла опять. Ром во рту отдавал солью. Взгляд Фрезы скользил по волнам легче парусника. Туда, где был город, а у города — пристань.

— Все они там. Мой младшенький и эти, и их корабль. Взяла вода, не через воды в храме, а так. Я думала — сразу следом. Никогда не боялась долгих рейдов. Потом услышала плач с берега. Там были мелкие коньки на песке. Выкинуло их моим вихрем, а может, сами выбросились — с гиппокампами бывает, когда раненые или истощённые. Эти были ранены. Мелочь все — видно, паскудники сетью артефакторной ловили там, где выводок был. Трое живых — они и кричали. Остальные не выжили.

Теперь её взгляд летит по волнам в другую сторону. К маленькой бухточке, где под водой качается наш «поплавок». И где вместе с ним терпеливо ждут в родной стихии трое резвых водных коньков. Наверняка мечтают каждый — о ведре креветочек. Или о любимом скребке.

— …не смогла бросить. Живое всё же. И наш «Гиппокамп» на дно ушёл… У нас водный конёк на носу был, изваяние… Это мне как весть от ребят показалось. А этим малькам на суше-то… Содержали их жестоко, а тут вышвырнуло — жабры пересохли. Они б не выжили. А выхаживать никто б не взялся, таких-то мальков. Я их сперва в бочку с водой морской, потом аквариум приперла здоровый… Как оправились, в реку — дом у меня был с речной бухтой. Но гиппокампы в любых водах ходят, а малышам и хорошо это стало. Думала — выпущу, и тогда уже… можно. За сынами, за командой. Ну да, как же, выпустишь их.

Фреза фыркает по-лошадиному. Вернее, по-гиппокампьи. И кажется — далеко-далеко звучит ответное фырканье: слышим, помним, скучаем. Куда плыть?

А у меня вся натура полнится удивительным теплом. И готовностью сидеть и слушать, сколько потребуется, хоть до конца карнавала. Потому что разве истории — не самое важное? Один водный маг, например, полагает, что самое.

— Души жеребячьи… Как начали за мной таскаться! Хвостами вслед — и не прикажешь отстать. За мамку посчитали. Я и на корабль уже… дальше в море отвезти, выпустить… уплыли, вроде, к своим. Вернулась — а они опять дома. Проплыли обратно, сталбыть. Сбежать от них попыталась, оставила дома, сама через вир в чужой порт, там на борт — а там сиганула с корабля в пучину.

Так эти рядом оказались и опять домой приволокли. В полминуточки. Путями этими… которыми они ходят. А как они нашли меня в море — того я сама не поняла. Думаю, что за закавыка, надо у знающего кого спросить. Вот так я и пересеклась с ней.

В первый раз слышу, как Фреза говорит так. Чуть ли не с благоговением. Щурится на берег, усыпанный блестками флектуса. А губы неудержимо расползаются в усмешку.

— Арделл… ей тогда девятнадцать было. Ты б видел. Рыбёха-невеличка, а с кнутом и с норовом — уххх! Дело у неё тут было, какое — я не спрашивала. Ромом до горла тогда заливалась третий месяц. Могла б и не заметить её, только на Арделл в баре какая-то пьянь в драку полезла, та схватилась за кнут, а мне подносом по затылку прилетело в свалке. Аж ром носом пошёл. Ну, я свалку разрулила, а она мне это своё: «Я Гриз Арделл, варг». А-а-а-а, варг, вот ты-то мне нужна, давай, говори, чего у меня там с коньками не так и как от них отделаться…

Последние струи воды взлетают в небо — рисуют плывущего гиппокампа. Тот оглядывается, взмахивает гривой — и опять обрушивается вниз. Под смех, свист и шёпот — порядком утомлённый. Когда гуляешь целую ночь, что угодно может надоесть. Даже огромные водные светящиеся фигуры в небе. Даже пляски, ныряние за призами, охота за морским чудовищем или ловля топляков. Всё постепенно надоедает и приедается, не так ли.

Остаются истории.

— Тогда она и пояснила это, насчёт особой связи. Водные коньки — они ж читают намерения, чувства. А если становишься к ним близким — и мысли могут ловить с полулёту, никаких варгов не надо. И очень хотят тебе хорошее сделать, ну, хоть что. Послужить, значит. А нет — так одуреют, начнут чудесить, ну вот хоть все окрестные лодки к тебе стаскивать. Она так и сказала: тренировать, давать нагрузки, ставить задачи. Если желают тащить тебя тайными ходами — дай им тащить. Про «поплавки» я и раньше слышала — столько лет в море, чего угодно наслушаться можно. Не моя это придумка, давным-давно с гиппокампами плавали сквозь их тайные пути, кому посчастливилось приручить…

Хмельное веселье прогорает, гаснет. Всё меньше звенят детские голоса. Сытое, разряженное карнавальное тело наплясалось и нагулялось, накушалось необычными зрелищами. Тела раскинулись на песочке, усеянном флектусами — ни дать ни взять, лежбище ламантинов. И всё новые тела спускаются от изящных беседок и рукотворных ручьёв — промочить ноги, поглядеть молча на море. О чём-то да повздыхать.

— …в мозгу у меня читали. Как у сородичей — это она говорила. Только представить куда — а они выводили. Вирами подводными. Ну, я много где бывала, много представить могла. Арделл помогала тоже. Год она заявлялась ко мне по несколько раз в месяц. Объясняла — как их тренировать, как не обидеть, как новые места показывать. А я окаменела тогда, отупела. Всё делаю, думаю — для чего? Куда? Кому я их по Кайетте таскаю? Заказы не брала, хоть приходили — про коньков сплетни разлетелись. И купить пробовали, а зачем? Денег больше чем надо и без того. А всё незачем. Впустую. «Белый дрейф» — корабль вроде как в море, а мёртвый. Да и какой корабль, когда ни порта… ни груза. Ни маршрута.

Усталое небо выцветает, сияние волн тоже начинает прогорать. Но вокруг всё ещё лепечет что-то вода — дружелюбная, полная любопытством. И будто бы даже глядящая в ожидании: дальше-то что?

— А год спустя она сказала мне о питомнике. Так и так, группа ковчежников. И добавила то, за что я с ней вовек не расплачусь. «Вы там мне нужны до зарезу», — вот что она сказала. «Без вас группе не быть», — вот что сказала-то. «Я не приму отказа, и кстати, я до черта упорная», — так и сказала, вот. Взяла меня за шкирку с гиппокампами вместе — и на борт. А самой чуть двадцать стукнуло, на уме — зверей спасать, мосты строить. Пропадёт, потонет! Стряпать кому, ну? Лортену полоумному кому по рукам давать? Браконьеров и егерей гонять кто будет? Так и оказалась вот в «Ковчежце»… А там, как на палубе — остановиться и подумать некогда. Тут нужна, там ещё нужнее, — пока первый состав «тела» не набрали, — ох, побегала. А может, она специально меня запрягала, кто там знает. Тысяча, тысяча дел…

В глазах Фрезы — море. Полыхающее застенчивой, предутренней синевой. Ласковое. Бездонное. Осмелишься глянуть — с головой нырнёшь в расходящиеся волны сияния.

Вынырнешь ли?

— Сердце… всем она — сердце. Каждого из тех, кто есть, своей рукой на борт ковчега своего возвела. Каждому чем-то да помогла. Ты тоже у нас не просто так бултыхаешься — нет, что ли?

Теперь уже точно — не просто так, — киваю осоловело. Я тут, видите ли, творю невозможное. Ищу беглых вирников, расследую дела об одарённых и о Душителях. Узнаю секреты, за которые кто другой — душу бы продал, а мне даром не надо бы.

И выслушиваю истории, каждое слово которых — кораблик, уплывающий по рукотворным ручейкам в море.

— Дури в ней этой варжеской… ну, ты видел. Как бы спасать, да всех, да побольше. То Нэйша на борт притащит. То ещё вир знает кого. Вызовы берёт… с такими людьми закусывается… Иногда орать хочется: ты чего, совсем набекрень?! Расколотимся же, потонем! Только лучше капитана я не видела. А поплавать не с одним пришлось. Лучший мой рейд… без моря… сама б не поверила…

Улыбка у неё внезапная, как налетевший шторм. Гордая, радостная — опытного морехода, который не покинул родной стихии. Смакует каждую секундочку опасного плавания: бури, рифы, морские твари за бортом, не менее странные твари в трюме, а про команду вообще говорить страшно!

Мелькает улыбка — пропадает. Оставляя искривленные губы.

— Боюсь за неё. Надрывается, всё на сердце себе кладёт, нет бы за борт плюнуть. Варжество на крови ещё. С мужиками своими никак развязаться не может. Нарвётся же, а что мы без неё будем? Без капитана в таком рейде… кому курс класть?

Вот уж не знаю, чем тебя утешить, Фреза. Разве что тем, что не одну тебя одолевают эти тревоги. И пусть крысы ничего не знают о том, как рулить кораблями — прыгать с этого борта мне отчаянно не хочется.

Так что пора, наверное, подключать мозги.

Фрезуанда Волнорезка глотнула последние капли из бутылки, подставила щёки налетевшему с моря солёному ветерку.

— Ты не гляди, что я тут тебе это всё… Нечасто, небось, себе позволяю. Место тут, город этот. Море… лучше, чем Корабельная Ночь…

Очень даже понимаю — самого, было дело, однажды захлестнуло так же, потянуло высказаться. А что старая пиратка начала изливать душу мне — неудивительно. Всегда умел прикидываться идеальным неосуждающим слушателем, понимающе мычать и сочувствовать всей натурой.

Разве что в последнее время на откровения со мной тянет вот просто всех — и что бы это значило?

— Море-то… люблю. Младший мне ещё говорил — ему что угодно рассказать можно, всё в себя примет. Он понимающий был… младшенький мой… Чего?

— Спасибо, — повторил я громче то, что миг назад, ещё не понимая, шепнул едва слышно.

Поднялся во весь рост на помосте в форме палубы корабля. Затонувшего корабля — вода скользила под ногами, стекала, присоединялась к искусственным ручейкам. И возвращалась к морю, откуда и пришла.

К морю, которое берёт в себя всё. Которому так нравятся истории.

Девятеро и все их пращуры по линии папочки и мамочки — как можно было раньше не понять…

Я спустился с помоста и пошёл вслед за убегающей водой. Похрустывали светящиеся ракушки флектуса под ногами. Ветерок поглаживал щёки. В ботинки набивался песок. Несколько лодчонок ещё крались по волнам, и на пляже сидело, стояло и прогуливалось предостаточно людей. Только вот разговоры и смех звучали всё тише, и становилось наконец-то слышно дыхание моря — вздохи огромного живого существа, порядком уставшего за ночь. От лодок, криков огней, барахтающихся тел.

«Парадокс одарённого». Вот как это называлось в учебке. Когда разыскиваешь мага, способности которого находятся за пределами тех, с которыми ты обычно имеешь дело. И пытаешься действовать обычными методами, между тем как исходить нужно совсем из другого.

Увязая в чёрном песке, я добрёл до моря, и оно лизнуло мне ноги предвестьем прилива. Оставило на ботинках чуть-чуть пены да сапфировой синевы — остатков праздника. Вобрало принесённые ручьём воды. Вместе со всем, что в водах было — смехом и плачем, обидами и радостями, необузданным весельем и сплетнями карнавала.

И историями.

Но на всякий случай я скинул ботинки и вошёл в воду — сперва до колен, потом по пояс. Дальше не решился — слышал, что море здесь коварное, с глубокими провалами. Да дальше было и не нужно.

Море защекотало, обняло, толкнуло — прохладное, и полное любопытства. Чего пришёл, бывший законник?

— Пришёл рассказать историю, — сообщил я вполголоса. — О водном даре и одарённости. Если вдуматься — обывателям кажется: вот здорово, Камень отвалил магии в несколько раз больше, чем остальным! Только зависит от того — насколько много, на самом деле. Можно быть просто талантливым магом с исключительным Даром. А можно обладать силищей, которая позволяет прокладывать водные порталы. Или хотя бы заново открывать. Да… можно обладать такой невероятной силой, что тебя начнут сторониться даже в Водном Ведомстве. Уж конечно, среди бывших коллег найдутся те, которые решат: он опасен. Потому что может понять нашу же стихию лучше нас. Подвинуть нас с должностей, а то и вовсе нам какие-нибудь концепции поломать! Нужно бы его ужать в какие-то рамки, верно? А ещё лучше — и вовсе оградить, сдать знающим людям — вдруг он им будет полезен. Так ведь, да?

Море задумчиво мерцало из тёмных глубин — отдельными самыми яркими ракушками флектуса. Только покачивало меня как диковинную водоросль. Примериваясь: оторвать, унести?

А людей вокруг стало ещё меньше, чем прежде — не всем хочется смотреть на того, кто решил побеседовать с морем.

— Каждый серьезный человек мечтает иметь в кармане упряжку гиппокампов… или карманного вирника. Только вот нашему герою удалось вовремя смыться. Во всех смыслах, я думаю. Но его не оставили в покое. Когда ты одарён — покой бывает вещью очень относительной, а? За тобой, бывает, охотятся. Пристают со скучными предложениями открыть тот-другой вир, утопить тот-другой корабль… или просто человека? Являются со всякими там артефактами подчинения, приманками, поисками. Такое кому угодно надоест. Вот наш вирник и перестал появляться на карнавалах, которые прежде очень любил. Но это же не значит, что он не мог слушать истории.

Море недоверчиво мигнуло отражённым глазом-полумесяцем. Я тихо засмеялся в ответ. Мой Дар не способствует такому, да. А вот воздушные маги превосходно подслушивают по воздуху. Особо изощрённые огненные, говорят, могли ходить в огне — не от этого ли произошла легенда о «чистых»? А умелые водные — те сами себе сквозники. Могут по воде слушать и смотреть через неё, и мой кузен этим пользовался напропалую.

Только вот Эрли в этот момент стоял на суше.

— Море берёт в себя всё. Особенно если карнавал проходит над кучей искусственных каналов, где постоянно гуляет морская вода. Ни к чему выходить и рисковать быть раскрытым. Можно смотреть и слушать в своей стихии. В любую секунду можно уплыть. Или утопить того, кто подберётся к тебе слишком близко.

Последние слова я договаривал, чувствуя, как солёные волны крадутся вверх по груди, потом к горлу. Ещё немножко — захлестнут рот, а потом меня унесёт, и с утра рыбаки будут цокать языками: «О, ещё один на карнавале перегулял!»

— Мне не нужны ваши силы, — волна дала игривую пощёчину, — честно, не нужны. Но у меня на руках неполная история. Про мальчика по имени Лимни, который с десяток лет назад пропал из родного города при очень смутных обстоятельствах. Будто в воду канул, а? А теперь вот объявился в питомнике Вейгорда в невменяемом состоянии, подчинённый кому-то.

Волна с интересом подёргала за волосы. Остальные придирчиво ощупывали моё лицо, словно соизмеряя — внушает оно доверие или нет. Грызун внутри меня точно знал, что не внушает, потому тоненько всхлипывал — призывал наплевать на всё и броситься к берегу.

Я хлебнул морского воздуха и договорил:

— Ему нет двадцати, он зовёт себя лошадкой, винит себя в смерти людей, открывает виры и двигает реки. Я не знаю, что с ним стало и у кого он в руках. И мне нужны ваши знания о водной стихии, чтобы восполнить эту историю.

Море весело фыркнуло, обдав лицо брызгами. Потом забурлило шагов за десять и чуть левее — создавая маленькое подобие воронки.

Потом без всяких переходов он поднялся из глубины.

Вынырнул, отдуваясь, будто морж — и был весьма моржеобразен в облегающем коричневом кожаном купальном костюме. Огромный, с могучей толстой шеей и выпуклыми глазами. Потоки воды с остатками сияния струились с серебристых усов и волос.

— Интересный вы тип и спутница у вас интересная, — пророкотал Родер Фьюск. — А у вас правда есть гиппокампы?

Глава 3

МЕЛОНИ ДРАККАНТ

Провожают нас песнями. На слух — заупокойными. У нойя свои верования по поводу того, как задабривать богов. Завывают в ночь пожелания вернуться, причитают и просят оставить в лейре хоть одного драгоценного гостя. «Пламядеву». Или «одарённую Перекрестницей». В смысле, меня.

Когда Грызи задумывается насчёт меня, напоминаю, что я не дамочка из грёз Лорнета. Подумаешь, Дар разорался невовремя и затошнило малость. Нужно было приглушить его. Я это и делаю, пока проходим полмили до кромки леса.

Убавляю обоняние, оставляю обострёнными до предела слух и зрение. Низкое небо вызвездило, но от луны — только бледный небесный кукиш за облаками. Корявые стволы укутаны в туман. Наползло из низины — ребята в лейре говорили, часто бывает. Иногда и к лагерям подползает. Туман белёсо-серебристый и какой-то нитяной. Висит между стволами паутинками, цепляется за сучья и дупла.

Потом складывается в Тающего. Вот и проводник к ночевищу нойя.

Внутри лес оказывается не тёмным. Россыпи светящихся грибов под ногами переливаются зелёным и сиреневым. По веткам деревьев — мелкие группки чего-то незнакомого бледно-жёлтого, неяркого. На кустах плесень, тоже светится. Да ещё искрис-трава мерцает сквозь туман. А светляков-гроздевиков не видно. Тут другие твари обитают. Пауки размером с кулак, со светящимися брюшками– костееды. Жуки-мертвяники — с блёклым, призрачным свечением. Тысяченожки и сколопендры с белёсо отсвечивающими полосами вдоль спины. Клятые личинки на любой вкус. Всё это ползает по деревьям и грибам, сыплется с ветвей под ноги. Летучие мыши шуршат крыльями, попискивают, дерутся. Иногда пролетают чуть ли не над ухом.

Лес не умер, лес спрятался. Чуть-чуть выглядывает по ночам. Держится под напором отравы, которая хлещет в него из Чрева.

…чёрная, дрянная воля, кровожадная насмешка, предвкушение, жадное любопытство — и желание втянусь в себя, выпить досуха, подчинить, забрать, услышать треск костей, увидеть испуг…

Вот чем меня бахнуло. Не через Печать, а может, и через Печать тоже. А ещё меня едва не вывернуло перед Мясником, но уже по другой причине.

Выходящие из леса, слепо ковыляющие… шерсть клоками, комьями, бурые пятна, запах тления, сырой земли, густой запах подгнивающей крови, язвы, выпирающие рёбра…

Бывает такое при бешенстве на последней стадии. Только бешеные не двигаются стаями. Осмысленно и будто по команде.

Не болезнь, не дурные грибы, не отрава. То, что сидит внутри Чрева Леса сделало их такими. Отняло волю, обратило в подобие ходячих покойников.

Потому что на самом деле никакие они не покойники.

Живые. Смерть пахнет иначе. А они живы — и будто заперты в своих телах себе же на мучение. Чем-то или кем-то, кому плевать на всё живое, кто хочет только — расти, жиреть, жрать свиней и пить кровь. И заставлять сборщиков бояться.

Потому что наслаждается страхом. Наслаждается всем этим.

Балбеска влипает в паутину физиономией и приглушённо ругается. С ветки светятся глаза древесной крысы. Руки деревьев — узловатые, с десятками когтей. Грибы похрустывают под ногами — в тумане обходить их бесполезно.

Тающий то появляется впереди на тропе, то опять ныряет в туман. Панцирников не видно, но за нами будто бы следят. И клятые коконы на деревьях — сгустки тумана. С ними что-то не то. С личинками в них — белёсые жирные твари с мощными челюстями. Что это за дряни наподобие громадных сколопендр, которые становятся коконами с личинками? Не слышала про такой цикл размножения.

Вир знает, сколько там правды в песнях Старой Опалы. Может, личинки и коконы как-то и связаны с тем, что сидит в Чреве Леса.

Только вот не думаю, что это Мать Туманов из легенд.

Дар так орал в присутствии Всесущего. Когда мы с Грызи мотались в поместье к Моргойлу (который теперь уже Друг Живого, похоже), Гриз воззвала через Хаату — и верховный жрец даарду говорил с ней, вымогал разменную клятву, которую пока так и не взыскал. И Дар орал. Потому что чуял за серебристыми нитями в глазах даарду — древнюю, больную, безумную тварь. Но Всесущий бы не смог такого сделать со зверями. Он и сам был — будто издыхающий, давно и безнадёжно раненый зверь, который хочет, чтобы страдания прекратились — а сам безумен и бросается от боли («Освободи! Освободи!»).

А эта тварь тупа, самодовольна, голодна. И будто чужая всему, что дышит. Может, конечно, тут спятивший варг… Но Пастырь не может такое сотворить со своими стадами. Кровавая Крелла превращала зверей в марионетки. В орудия. Но она давала зверям есть, пить, нормально ходить. Не мучила их.

Перешагиваю ручей — ощущение слежки становится сильнее. Огоньки грызуньих глаз. Шорохи летучих мышей. Утробное «ауыйаааа!» козодоя. Вир за кустами — и чувство, что смотрят, удваивается. Вспоминается Лимни-Гиппокамп. Остро хочется свернуть, удостовериться, что это у меня после сегодняшнего дня разгулялось воображение. Не хватало нам тут ещё чокнутого водного мага.

Взгляд упирается в спину, оборачиваюсь — соскальзывает. И мы пришли. Ночевище приткнулось с краю поляны, поросшей искрис-травой и звездосонником. Судя по ароматам, других трав тут тоже — хоть мешками бери. Деревья тянут мшистые ветки, похлопывают ночевище по понурой голове.

Домик небольшой, и видно — перестраивался, подновлялся. Рядом лежит трухлявый ствол не пошедшего в дело дерева. Толстые стены за прошлый год успели обомшеть. Двускатная крыша покрыта слоем дёрна. С непременными грибами.

Тяжёлая дверь из необструганых досок хрипит, открывая чёрное нутро. В лицо бьёт запах — прелая древесина, сушёные травы, застарелые дым и гарь. На стенах подпалины — следы старого пожара. Смотровое окно закрыто плотной ставней.

Крови нет: двух нойя убили уже вне времянки.

Фонарь Грызи высвечивает веники трав по стенам, земляной утрамбованный пол с деревянными плашками. Вдоль стен — лавки, смахивающие на тюремные нары.

Сколоченный из толстых досок тяжёлый столик. Охапка слежавшихся трав в одном углу. Очаг из закопчённых камней и поленница — в другом. Под потолком — высокие полки. На некоторых — банки, мешочки, миски.

— Кани, огонь разожги.

Грызи проходит вдоль стен. Касается подпалин, будто пытаясь доискаться причин давней трагедии. Что вытащило охотников из надёжного убежища, толкнуло в ночь?

— Открываем ставни и отдушины.

Ставням не больше года, прочно закрывают единственное окно изнутри. Дымник над очагом загорожен доской, её в сторону сдвигает Тающий. Балбеска приглядывается к растопке, разжигает небольшой огонёк, потом подкладывает поленьев. Костерок набирает силу. Со смаком облизывает камни очага, но на стену, обложенную дёрном, не посягает.

Туман пугается. Останавливается у окна, заглядывает внутрь.

Какого вира всё в этом лесу пялится?!

— Весь арсенал сонных — к готовности, — командует Грызи. Маску она сдёрнула, как только огонь загорелся. Сама стоит у окна. Лицо бледное, в глазах отражается пламя. Видок такой, будто сейчас тут всем кнутом достанется.

Балбеске, понятное дело, плевать.

— Хотите знать — чего я не понимаю, а? Как об этом самом Гриболесье ещё театральные сценки не ставят в Аканторе. Эй! Тут двадцать лет бронекозлы нападают на людей — разве тут не должны журналисты бегать, охотники разные толпами, ну я не знаю… Как ещё никто по всей Кайетте не растрепал?

— Трофейщики на бешеных не охотятся. Взять нечего.

— А остальные, которые с ловушками или идейные?

На такое можно ответить только: «Тильвия».

Перерезаться? Контрабанду наладить? Обтяпать тёмные делишки? Пожалуйста.

Действовать организованно? Тут организованная — только преступность.

— Этот местный королёк, Люиц номер какой-то, заступил недавно. Что тут было до того — тебе разве что Янист расскажет. Могло штук семь королей смениться только в этой местности. Сама местность могла перейти от княжества к княжеству. От герцогства к герцогству. Или от королевства к королевству. Смотря по фантазии тех, кто тут сидит. Могли магнаты грызться за здешнюю добычу. Оспаривать территории. В таком бардаке что угодно случиться может. Охотники не пойдут, если видят, что слишком опасно. Или добыча непонятная. Или земли ничьи. Или не заплатят. Если тут дурные места и легенды о духах, как эта Мать Тумана — никто и не пойдёт.

— Ну, а байки-то почему ещё не по всей Кайе…

— Байки есть всегда.

Смотрители Моря Травницы умоляли нас никому не рассказывать про драккайну Вулкана. А то щелкопёры и любители сплетен по кабакам раздули б это до небес. Через год в Крайтосе шёпотом бы пересказывали: драккайны носятся по Единорожьей Долине стадами, дожирают последних единорогов, все трёхголовые, дико страшные, могут превращаться в Шеннета Хромца, дракона и саблезубых четырёхруких баб в чешуе (на выбор).

Но тут не Акантор, тут Тильвия. Никому нет дела — что тут в Тильвии. Вечно хаос какой-то, все уже привыкли. Пойдёт какой-нибудь бывший старатель рассказывать по кабакам: эй, крагесы наших убивают! — а ему покивают в ответ: «Ай-яй, кто б подумал…, а у нас репа уродила».

Смерти в Тильвии не удивляют никого.

— Могли и магнаты затыкать рты работничкам. Договариваться или грозить. Если станут слишком много болтать — как нанимать новых сборщиков?

— Тут же нойя ещё.

— Не будут петь о скверне лишний раз. Чтоб не накликать.

Балбеска сдаваться не намерена.

— Ну, а варги тоже не слышали, что ли?

— Слышали.

Грызи играет в гляделки с туманом. Туман проигрывает.

— «В Гриболес варгам нет ходу», «Гриболес — дурное место», «Запретное место»… — чуть заметно поднимает подбородок. — Моя родная Ренейская пуща за Вирскими лесами, к западу. И я с детства слышала это. С детства! А когда спрашивала, почему — мне не поясняли. Нам рассказывали о крагесах — но так, будто они живут где-то за Рифами. Или жили раньше. Так, словно никогда мы с ними не сможем сойтись. Опасно! Опасно, Пастырь! Не ходи туда, Пастырь! А это значит, главы общин должны были знать. Знать же они могли по простой причине: варги из общин здесь бывали. Заходили в низину. А потом…

Варги чувствуют рождение и смерть друг друга. А старейшины варгов могут определить: кто и где умер или родился.

Вот так они и узнавали.

— Думаешь, это ваши…

— Круг Хранящих, кто ещё мог наложить запрет. В других общинах я слышала о Гриболесе то же самое. Значит, погибло несколько варгов. Может, я даже чувствовала их смерти. В детстве. И не знала — от чего. Зона бессилия Пастырей, — в улыбке у неё многовато оскала. — Так иногда говорили про Алчнодол или Чёрные Льды.

Раньше она не рассказывала о таком. Но это разумно. Есть места, где можно ходить к водопою — а есть засады хищников. Есть места, куда стоит соваться магам, а есть — куда не стоит. Например, те места, в которых наступает Обнищание.

Почему с варгами должно быть иначе? Сунулись, поняли, что не сладят. Потеряли сколько-то своих. Отступили, поставили запрет.

Только от тона Грызи сводит зубы, и кожу будто сдирают с тебя хлыстом. Отступили, когда они нуждались в нас, — вот что там, в её тоне. Струсили. Сберегли себя. Оставив погибать зверей и людей.

Мантикора дери, я-то понимаю. Но не всегда нужно сигать к этой самой мантикоре в глотку! Открываю рот, но меня опережает Балбеска:

— Ну, а Орден Тающих чего сюда не явился? Если тут свиножорный некромант-козлолюб…

— Не мы определяем, куда направить удар, госпожа Тривири.

Сколько-то времени молчим. У Балбески молчание подкрашено огненным любопытством. Белое молчание Палача — глушь наблюдателя, за которой ничего не разобрать. Молчание Гриз багряного цвета и солёное на вкус.

В серебристо-сером молчании Тающего густо понамешано всего. Больше всего — опасения. Кажется даже — именно за Гриз. И тайны, которую невозможно выдать.

Первой вспоминает о деле Балбеска.

— Так, э, что там разведка? Вы ж на разведку ходили, да?

Тающий застыл у двери, посматривает наружу через щель. Он продолжает молчать, только теперь это говорящее молчание — на двоих с Гриз. Она спрашивает — даже не глядя. А он отвечает. Когда это они успели так спеться?

Мясник тем временем отыскал на полке зельевый светильник. Что-то подправляет на боку, сдвигает кованую заслонку, открывая ровный оранжевый огонёк за стеклом. Едва он ставит светильник на стол — в круг света тут же влетает ночной мотылёк. Нэйш ловит его на палец. И сообщает между делом:

— Вам не удалось пройти внутрь.

— Не удалось, — глухо долетает из-под капюшона. — На границе с низинной частью — природные чары даарду. Знаки на деревьях это подтверждают. Кое-где следы будто полустёрты. Есть места, где они совсем истончились или разорваны. Если там был проложена защита — она не устояла уже давно.

Нужно узнать, отчего ушли терраанты. Или что их выгнало. А особенно — о том, что они пытались не выпустить отсюда.

— Мне удалось достичь кромки внутренней части. Чрева. Почти сразу же меня атаковали крагесы, порабощённые чьей-то злой волей.

— Так они не дохлые, что ли?!

Балбеску сегодня ждёт много открытий.

— Я отшвырнул тех, которые перегородили мне путь, и попытался переместиться вглубь низины. При помощи своих сил.

Этих самых сил, которые позволяют мгновенно переместиться с места на место. И словно пожирают твою Печать — потому что на руке у Тающего её почти и не рассмотришь. Что там было? Меч?

— …потерпел неудачу. Всё, что я успел заметить — следы разложения в той части леса куда заметнее. Повсюду старые виры и отверстия в земле. Не исключено, что это из-за них: рядом с вирами часто бывает особого рода магия. И туман…

Запинается — сказал слишком много. Но очень хочет сказать больше.

— Уродства у жителей деревни неслучайны, — превозмогает Тающий какие-то запреты.

Деревенские щеголяют кто наростами на лицах, кто странными зубами, а у некоторых шесть пальцев или всё родинками покрыто.

— Я-то думала, это от грибочков, — бормочет Крыша-Куку. — Стоп — это и от грибочков тоже?!

Верно, грибы тут через раз с особыми свойствами. Собрал не те, пожарил на обед — и лови хвост или третью ногу. Вряд ли сразу, но если жрать их поколениями…

— Грибы здесь растут не просто так, Кани. И туманы стоят не просто так.

Гриз глядит туда, где ночные травы тонут в паутинной дымке. Заскорузлые пальцы деревьев обвиняюще тыкают со всех сторон: гляньте! Поплёскивает что-то в недалёком ручье — тоже зыркает. В траве шуршат мелкие соглядатаи. И что-то пернатое верещит: «Ви-и-и-ижу!»

— Это песни даарду. Да и те поются только для своих, из общин. Но если встретишь даарду-отступника, который решит тебе довериться…

Понятно, рассказывала Шипелка-Хаата. Они с Грызи одно время часто на вызовы мотались — видно, там к слову пришлось.

— Все корни идут под землю — под кожу Ардаанна-Матэс. Это случилось, когда люди уже пришли — но ещё жил огонь в небесах, и сквозь огонь ходили чистые. И мосты Пастырей были крепки, и Кэдла-Ард, Великая Пуповина, защищала Рой. А отчего это случилось — никто не знает, но говорят, что в своей алчности бэраард предали и обидели землю. Осквернили её, желая добраться до её плоти. И пронзили эту плоть нечистым Шипом.

Гриз говорит негромко и совсем не торжественно. Передавая так, как слышала сама, но на общекайеттском. Но я будто наяву слышу шипение и потрескивание языка даарду.

— Тогда страшная судорога потрясла тело Матери-Земли. Появились раны как воронки и язвы — как расселины… В них хлынули воды рек и ручьёв. И, коснувшись сокровенной мощи Земли, — они ожили.

«Теория магического ядра» или как-то так. Морковка одно время был одержим чудесами Кайетты, в особенности — вирами и «магической проводимостью» вод. Он тогда мечтал поступить в Академию — и с восторгом потрошил всё научное, что обреталось в библиотеке. В особенности налегал на пыльные коричневые тома из коллекции прапрадеда — тот был учёным и тоже копался в этой теме. В том числе в теории этого самого ядра, которая ещё лет пятьсот назад была признана антинаучной ересью.

По этой теории в древние времена Кайетту потряс какой-то там катаклизм, едва ли не вывернувший её недра наизнанку. Возникла пара-тройка горных цепей, вымерла куча животных и растений. А ещё на поверхность вылезли некие «элементы магического ядра», которые медленно, но верно начали наделять магией воды. Из-за этого потом и виры возникли.

Ясное дело, в Академии эту теорию оплевали: всем ведь ясно, что средоточие магии — Камень. И он эту самую магию распространяет повсюду, и на воды, и на варгов, и на бестий. Просто разными способами её даёт.

— …и те, кто пригубил живых вод — менялись, — Туман за окном будто слышит — обрастает клешнями, высовывает жвалы, присоски. — Обретали силу или теряли её. Исцелялись от болезней ─ или заболевали. И было так со всеми: с растениями, со зверями, с даарду и бэраард.

Отворачивается от окна и разминает в пальцах мелкий красный грибок.

— По поверьям даарду, из воронок на теле Ардаанна-Матэс возникли виры. А иные язвы и раны затянулись со временем. Однако не все. «Сеахла», «живые родники» — так они называют такие места. Места, где магия бьёт из-под земли и меняет всё вокруг. Места, где стоят странные туманы.

Под капюшоном у Тающего поражённое молчание. Как у того, кто вознамеривался сберечь тайну. А тут оказывается, что её даарду в байках пару тысяч лет как пересказывают.

— О как, — Балбеска потирает ручки. — То есть, поправьте меня, но где-то там внутри такая штуковина — может, под землёй, да? А подземные родники текут-текут, а потом вся эта магическая водичка идёт прямо в здешний лес. От этого в лесу прут грибы, на грибы прут козлы, у козлов прёт шкура, да и вообще всех прёт, просто по-разному! Из-за того, что там целая куча магии — в глубину леса не может пройти даже Тающий…

Мясник невинно покашливает. Он играется с очередной бабочкой, не пуская её к горячему стеклу.

— Если говорить не о магическом перемещении… Мы знаем, что свиньи туда могут пройти. Так что пешком…

— …ага, можно, если ты свинья, ну или если ты человек, но тебя тут же забодают сто бронекозлов, спасибочки, Рихард! План насчёт «Мы все переоденемся в свиночек» рассмотрим чуть позже. Так вот, пройти туда непросто, но судя по всему — это не сами козлики нахлебались водички и с виду чуток померли, а ещё перебесились все до единого, да? Мы ж тут говорили о какой-то злой воле…

Захваченная идеей Балбеска настолько похожа на папеньку, что Тающий удивлённо поворачивает капюшон к Грызи. Та молча кивает: «Угу, родственники».

— …Да и вообще, не для себя ж они туда свиней гоняют. Нет, может, там козлиные вечеринки с поеданием мозгов на скорость. Но скорее уж, крагесами кто-то управляет. Кто-то, кто сидит, если я верно поняла, над этим родничком. Даарду об этой твари знали, выпускать это всё из своей общины не хотели, у меня вопрос: ну, есть хотя бы шанс, что это таки некромант?!

— Думаю, есть шанс, что это что-то страшнее.

Грызи отходит вглубь — уступает мне место у окна. Садится на одну из длинных лав, перебирает снотворное в сумке.

— Что бы там ни поселилось — оно исключительно враждебное. Кровожадное. Думаю, вы и сами почувствовали. Это за пределами хищников, с которыми мне приходилось иметь дело. И это воздействие на лес и на крагесов. Варги, конечно, слышали о существах, которые могли подобное действие оказывать, только вот…

— Ага ж?!

— Только они все вымерли ещё до Прихода Вод.

Легендарные века — так Морковка обозначал это время. Когда Камень был, а Кормчей ещё не было. Откуда не сохранилось книг или летописей — предания да триста раз перевранные песни. О драконах, ходящих в человеческом обличье. Слугах Перекрестницы, которые испытывают людей и дарят им дорогу в лучший из миров. Первофениксах.

И о чудовищах. Выплодках гор и расщелин. Безмозглых, кровожадных тварях, которых истребила сама Природа — не вынеся того, что создала.

— Уха-ха. Оно старое, злое, вокруг куча вонючих козлов — звучит прям как бабулька-соседка из Айлора! Рихард, ты мечтал о таком, а? Грохнуть доисторическую бабку?

— Оно убивало варгов. Не один раз.

Грызи коротко кивает, будто не слыша дрянные подтексты этой фразы.

— Вопрос в том, как. Если так же как всех, с помощью крагесов, — получается, оно заставило их переступить внутренний запрет.

Бестии не трогают своих пастырей. Даже ослеплённые кровью самих варгов. Грызи говорила — в моменты бешенства, на мести или когда сознание спутано, бывает всякое… Но даже и если кидаются — инстинктивно притормаживают.

И у варга появляется возможность уклони… да твою ж!

— Ты не будешь проверять это на себе!

— Ну, у меня отличная страховка.

— Да какого… — взвиваюсь на ноги. Грызи теперь смотрит снизу вверх. Непоколебимо.

— Всегда одно и то же, Мел. Выясняем, что нужно зверю. И насколько он готов атаковать.

Выяснить стратегию нападения, — говорит она. Посмотреть, как действуют. Узнать, как отдаются команды — и сделать это можно только вблизи, желательно — в момент атаки, потому что связь должна проступать ясно. И если запрет у крагесов не сломлен…

— К вирам свинячьим! Какие цели, этой твари только крови нужно. Она варгов убивает годами! — Мясник даже бровки приподнял от такой солидарности. Но мне плевать. То, что сидит в Чреве Леса, нужно пускать в расход. И если она этого не понимает…

— …если запрет не сломлен — у нас есть шанс их вытащить, — тихо договаривает Гриз. — Потому что иначе единственный шанс избавиться от этой твари… убить её вместе с ними.

Тишина оглушает. Суматошно прыгает тень Балбески по стене. Бьётся бабочка в пальцах Палача. Хоронится под капюшоном Тающий.

Мы будто заключены в клетку с чем-то незнакомым. Что должно быть вовне, а оказалось — внутри.

С варгом, который произнёс: «единственный шанс — убить».

Который даже не думал спасать то, что сидит в глубине леса. Зато рассмотрел другую возможность. Уничтожить целый вид.

«Что случается с кровавыми варгами?»

«Они меняются».

Бабочка всё бьётся, схваченная цепкими пальцами за брюшко. Серые крылья в отсветах светильника кажутся загоревшимися по краям. Мясник разжимает пальцы — и бабочка, получив свободу, с размаху разбивает всю себя о светильник. Обращаясь в маленький огонёк — и сразу же в пепел.

Что я скажу Янисту, — думаю я, пока мы все исходим на молчание. Что я ему скажу, если не смогу её остановить. Или уберечь. И что будет делать он. Если она не вернётся. Или вернётся уже не она.

Грызи сидит на низкой, длинной скамье. Совсем прежняя с виду — может, побледнее да лицо пожёстче. Смотрит на свою ладонь. Считает шрамы.

«Можно отсрочить изменения. Но в любом случае все кровавые варги доходят до этой грани».

«До какой?»

«Убийство. Зверя или человека. Рано или поздно, мы преступаем эту черту. И окончательное преображение становится неизбежным».

Так и не спросила её — что там, за преображением. Слишком паскудно было от этого «мы». Хотя какого чёрта, я ж видела Креллу. И эти Кровавые, которые то и дело устраивают резню то в одном городке, то в другом…

Туман за окном — хитрый паук. Перебирает лапками, ткёт паутину всё ближе. В ней путаются скорченные деревья. Увязают вереницы мёртвых людей и зверей — в отдалённом хороводе. Возникает армия жвалистых, игольчатых тварей с мертво светящимися глазами. Вырастает где-то на краю поляны, у ручья, длинная и тощая фигура в белесых туманных лохмотьях…

Гриз тоже там, среди призрачных фигур, в паутине тумана. Стоит, словно закутанная в кокон — из кокона высунута ладонь, распоротая глубоким порезом, глаза тоже светятся алым — и зловещая улыбка на губах, и непонятно — что вырвется, когда кокон опадёт…

Моргаю, всё пропадает. Туман обычный, только теперь им заткано всё гуще, до самых ветвей. Плещет что-то в ручье. Тру глаза, поправляю маску. Глотаю бодрящее.

Молчание разрастается, как клятая паутина тумана. Давит, душит. Какого вира, например, Балбеска возле очага сопит и косится? Спросила б, не вырастут ли после магического тумана рога или восемь сисек. Потом добавила бы, что Мяснику всё это очаровательно пойдёт.

В глотке сухо, как в поилке серной козы, пережравшей соли. Кажется — если спросить Гриз, или заспорить, или хоть что-то сказать… Она скажет что-нибудь, что ещё страшнее.

В молчании идут часы. Или секунды, которые ими кажутся. Ночные бабочки выныривают из тумана и слепо расшибаются о светильник Палача. Некоторые обжигаются — и потом вторично ломают себя о горячее стекло.

Чутьё притуплено, потому я сперва слышу. Звук вязнет в тумане, но потом проступает — спотыкание, поскрёбывание твёрдых копыт по корням. Не меньше, чем два десятка голов. Идут тяжело. Но быстро. Почему-то сразу ясно — к нам.

Молчание убивает сама Грызи, глянув на меня.

— Я-то уж думала, придётся выпускать Кани для привлечения внимания.

Балбеска тут же исполняет «Плач о том, что не дали жахнуть и поорать».

— Всё в свой черёд, Кани, — шелестит Мясник. — Успеешь то и другое. Но сперва самое интересное.

— Ты об этом говоришь так, что орать хочется уже сейчас.

Крагесы меньше, чем за милю. Чвяканье грязи. Шелест раздавленных грибов. Скрипит испуганный лес. Что-то большое, костлявое ныряет в вир или в озеро — плеск воды. — Интересное — это как они убили тех нойя? Э?

— Не только нойя.

Мясник любуется работой туманного ткача оттуда, где стоит.

— С какой скоростью они движутся, Мелони? Ведь не бегом? И при этом такая эффективность последних нападений. Бывает, скажем, в мирных деревнях… когда жертвы в панике, не могут обороняться.

А тут сборщики, которые не очень-то трусливый народ. Ведь сунулись же в лес, который даже стволами смотрит. Где сплошь туман, жуткие легенды, личинки. Хотя…

— Не факт, что все панцирники медленно движутся.

— Хорошая теория. Но всё-таки.

Балбеска косится на меня, на Мясника и присвистывает.

— В смысле, ты считаешь — их ввело что-то в панику ещё больше, чем дохлые бронекозлы?! Ну, то есть — с виду дохлые. Хотя-а-а…

— Многие виды бестий в ярости преподносят сюрпризы. Неистовство яприля, «прорыв» сирены, скорость алапарда. Но не у всех эти способности выражены настолько ярко. У некоторых притуплены или появляются время от времени. Иногда керберы в ярости идут огромными прыжками, а гарпии-бескрылки могут выделять облако поражающей вони. Но проявляется это не всегда.

— Вот спасибо, мать-природа!

Грызи рассматривает ладонь. Мясник читает Балбеске лекцию о том, что знает последний человек в питомнике. Тени прыгают по стенам. Отряд порабощённых панцирников ковыляет к нам — всё ближе.

— Да… у определённых видов подобные способности начали постепенно исчезать. Словно засыпающий Дар у магов. Временами это может спать долго. Но по каким-либо причинам, внезапно…

— То есть, у панцирников есть секретное оружие?! Что-то, что погружает тебя в панику. Они, ну я не знаю, начнут декламировать поэму Тарка «Об идеальном гражданине»? Принесут нам учебник математики? Расскажут об экономической ситуации в стране?!

Живодёр ухмыляется мечтательно. Грызи перекидывается взглядами с Тающим. Непонятно как, поскольку даже я ничего не вижу под его капюшоном.

Крагесы уже близко. Копыта бьют по корням, по камням, по опавшей листве. Даже через маску чувствуется вонь — застарелой крови, гноя, свалявшейся шерсти, прогорклого сала. Ещё несёт тиной. И чем-то чужим, лютым, мерзким, от чего топорщатся волосы на затылке.

Лес смолкает — и глядит, древесными наростами. Пялится каждым грибом.

Из затканного туманом пространства между стволами начинают проступать рогатые силуэты. Они появляются рывками, ломаными движениями. Тащатся, хромая и ковыляя, разомкнувшись в широкую цепь. Бельма глаз едва заметно светятся. Будто звериное кладбище встало — и наступает на хижину. Закутанную в шелковистый бело-серебристый кокон.

Грызи тихо выдыхает, прикрывая ставни. Тающий проверяет засов на двери. Мясник закрывает дымовое окошко. Балбеска гасит очаг — чтобы мы не задохнулись. Становится холоднее и темнее. Светильник на столе только чуть разгоняет мрак.

Фонари не зажигаем — нет смысла. Грызи видит в темноте как варг, я как Следопыт, Тающий как феномен, Мясник как сволочь. У Балбески источник света всегда при себе.

Полутьма. Тесная комнатушка ночевища и звуки вокруг.

Шурх-шурх. Тык-тык. За дверью, возле окна, за стенами, — неверные шаги, запинающиеся и хромающие шаги. Перестук копыт идёт вокруг ночевища. Крагесы обнюхивают стены, тыкаются мордами в бревна. Трутся боками об углы. Хрипят и пыхтят за ставнями. Глодают и грызут дверные косяки. Вот один стонет — около как раз около духового отверстия. Страшно, низко, со скрежетом — как человек с передавленным горлом. Балбеска подпрыгивает и бледнеет, даже в темноте видно, и одними губами выговаривает: «Да твою же…»

Скррррр. Это кто-то провёл по стене рогами — будто на прочность попробовал. Или копытом? Скребущий отвратный звук, от которого скулы сводит.

Хыыырррраааа… грхраааа… Йек-ык-ык-ык. Это уже от двери, там собрались то ли три, то ли четыре крагеса. А вот кто-то пытается подрыться рогами под ту стену, которая сплошная. Скррррр — и то ли рог, то ли копыто чертит по двери полосу. Скрррр. Сргггррр. Нетерпеливый, сдавленный стон, теперь уже от окна. Мелко начинают трястись ставни — что-то пробует их на зуб. В тонкую щель мелькает глаз с бельмом.

— Мел, — Голос у Грызи, спокойный до изумления. — Глушись.

Я и так подавила обоняние, потому что от сладковато-солоноватой гнилостной вони выворачивало, маска — не маска. Но теперь навожу на себя Щит Тишины. Грызи отступает от окна подальше. В тот же миг слышится треск — и через ставни прорастают два рога, как два кинжала. Такой же рог ударяет в доску, закрывающую отдушину. Тут же — глухой удар с тыла дома. Кинулись всем телом.

А в дверь ударяют рогами с разлёту — и тварь застревает и вопит, скрежещет и хрипит, пытаясь освободиться. Потом рушатся удары со всех сторон — телами, рогами, вир знает чем, главное — они все бьются о хижину, разбегаются и лупятся, будто мотыльки в стекло лампы, отходят — и швыряют себя в стены, бездумно, будто для них нет боли. С сиплым хрипом, пронзительными взвизгами, нутряными стонами.

Бах. Бах. Гхрааааа. Мелкое ночевище трясётся, трещит, качается. Будто в него лупят закованными в латные перчатки шипастыми кулаками. Летят щепки — это в ставни и отдушину снова и снова лупят рогами. В отсветах светильничка мелькают оскаленные зубы и белесые, светящиеся глаза. Под брёвнами острые копыта — пытаются дорыться. Над головой шаркают, ковыляют — кто-то сумел вскарабкаться на крышу. Оттуда тоже приходит удар — и на макушку начинает сыпаться труха и мусор.

— Да так-растак, — бормочет Балбеска, которая сама вряд ли понимает, что вообще говорит, — ведро вонючих шнырков и два ведра законнических носков…

Наверное, пытается понять — с чем сравнить ароматы. А то глаза режет. И ещё глушат удары со всех сторон. Треск поддающегося дерева. Нетерпеливые вопли.

Ночевище — кораблик в туманном море. Со всех сторон лупит шторм, беснуются ветры. А последнюю каюту сейчас вскроют, и экипаж возьмут на абордаж. Пираты с острыми пиками и прочными панцирями. Ещё и не мывшиеся пару десятков лет.

Вот только стены каюты строились как раз в расчёте на панцири и пики. Как и дверь, которая держит удары — и в неё перестают ломиться. Затихают на миг. Потом удваивают усилия на ставнях и отдушине. Там уже пробиты дыры. Их расширяют, ломятся копытами, рогами, зубами. Мелькают оскаленные, перекошенные морды в пене.

Задвижка поддаётся первой, отлетает, и на её месте возникает морда со слепыми бельмами глаз. Крагес рвётся в хижину, оскаливается, клацает зубами — а рога не пролезают. Козёл издаёт длинный вопль, который отдаётся болью в Печати.

Над головой хрипят, шипят, ворошат дёрн. Ставни тоже пробивают в двух местах, и ещё два панцирника пытаются всунуть в хижину морды. Зубы. Бельма. Взвизги. Балбеска перекосила рот и сейчас лупанёт от души. Атархэ рвётся в ладонь, рукоять греется в пальцах — нельзя, они под контролем. Под контролем! Живые!

И им до нас не добраться. Через окно или отдушину в хижину не влезть. А вот мы можем убивать тех, кто сунет сюда морды. Или перебить их по одному. Вопрос, как скоро это дойдёт до крагесов. Или того, что ими управляет.

Серебристое жало дарта влетает в бельмо крагеса, который пытался пролезть через отдушину. Козёл хрипит и замирает.

— Так будет яснее, — Живодёр дёргает атархэ назад. — Присоединишься, Кани? Залог чистоты эксперимента — повторяемость. Если бы убрать ещё парочку…

Шум наверху затихает. Морды крагесов исчезают из проломов в ставнях. Повторяемость. Те убитые нойя наверняка били по ним огнём, когда те точно так же прорвались.

Жду, что скажет на это Грызи, но та оборачивается к Мяснику коротко.

— Нэйш! — и кивает сперва на Кани, потом на меня. В наступившей предгрозовой тишине. Даже духота стоит как перед грозой. Это потому что мало воздуха. Лес вокруг отравлен, прогорк, пропах мертвечиной и гнилью. И снаружи слышится влажный, всхлипывающий звук — будто наполняются два десятка подпорченных мехов.

Всё сжимается — время, молчание, больной лес вокруг хижины. Стискивается, будто в кулаке. Потом разворачивается — и бьёт наотмашь.

Закручиваясь, отбирая дыхание, вышибая мысли. Не вопль, не звук — волна, лупит со всех сторон, сотрясает, отдаётся во внутренностях. Пронзает стены и тебя насквозь. Выволакивает из глубины рассудка что-то тёмное, животное, древнее — и оно истошно орёт, царапается, рвётся на волю: заперта, бежать-бежать-бежать, наружунаружунаружу…

Полумрак оборачивается мраком, размывается в слепое пятно огонь светильничка, неясно — где стены, а где потолок; всё равно сейчас домик сложится как картонный; нужно наружу, сейчас же; вокруг истошно кричат погибающие звери; к горлу подступает ком; не могу это слушать, не могу быть внутри, где мечется и наполняет дом до краёв слитный крик страдания, надо выйти, выйти, вый…

Миг, два. Потом запоздало срабатывает Щит Тишины. Руку будто обваривает кипятком. Останавливаюсь — оказывается, меня кинуло к двери. Мимо несётся в слепой панике Балбеска — руки перед собой, пустое лицо, открытый в крике рот. Собираюсь дать ей подножку — но Балбеску поперёк груди перехватывает Мясник, вокруг них вспыхивает бирюзовый ореол Дара Щита. Балбеска продолжает вопить, но уже нецензурно и вися у Нэйша на руке.

Мясник разворачивается ко мне и готовится ловить второй рукой. Чёрта с два! Врастаю в пол. Ору мысленно, наперекор всему телу, каждому дурацкому нерву, который паникует и рвётся к двери: стоять!!! Это недолго, это не может быть надолго, мы же уже знаем почти всё, что нужно, и значит — теперь…

Сквозь тошную, плотную волну, в которой сплелись вопли пытаемых и умирающих зверей, доносится удар упавшего засова. Звук открывшейся двери. Волна толкает напоследок — и слабеет.

— …ля-я-я-я-я-я! — хрипло орёт Балбеска, потом клацает зубами и добавляет тихо: — Или пускай, или обнимай уже полностью.

Нэйш ставит её на место и двигает к двери. Грызи уже снаружи, перед хижиной. В липкой пелене тумана. Хочу тоже выйти и нарываюсь на предупреждающее покашливание Мясника.

— Пока что мы только наблюдатели.

— Ты, гляжу, в восторге от привычной роли.

Даже сказать ублюдку нечего. Торчим в дверях, как запасные игроки в одной из этих дурацких игр в мяч. В ожидании непонятно какого момента. Дверь в придачу ко всему широко не открывается, так что я прижата к Нэйшу, а по ногам у меня топчется Балбеска. И издаёт фамильное пыхтение, слышное где-то в Дамате.

Но крагесам не до нас. Они разворачиваются к Грызи — два десятка тел, худых и в ранах, с пятнами на боках, свалявшейся шерстью. Ковыляют к ней с выставленными рогами. Снова в молчании — только дыхание сиплое, тяжкое.

Если они перейдут черту «защиты варга» — успеет Тающий выдернуть Грызи? Его не видно — растворился в тумане, страхует. Должен успеть. А если нет…

Первый крагес доходит до неподвижной варгини. Идёт с опущенными рогами, как на мишень. Пять шагов. Три. Два.

Панцирник замирает, покачиваясь, на последнем шаге. Между Грызи и остриями рогов, наверное, пара пядей осталась.

Только вот эту пару пядей рога преодолеть не могут.

«Фуххх», — выдыхает у меня над ухом Балбеска.

Подходит второй козёл — и замирает ещё раньше. Третий обходит Грызи, прихрамывая. Пытается дотянуться — хватануть зубами. И вдруг валится с одеревеневшими ногами — все четыре копыта вверх, так серные козы от большого испуга делают.

Приказ убить никто не отменял — и к Грызи идут всё новые крагесы. Теперь они наступают группами — и всё так же останавливаются на последней черте.

Иные падают на колени, пытаются подняться с хрипом и стонами. Другие просто стоят, покачиваясь. Задние напирают на передних: шагнуть! Толкнуть! В последнем усилии задавить массой!

Но передние стремятся назад, давя своих же. Словно их что-то отталкивает, оттаскивает. Останавливает на незримой черте запрета. Те, которые всё-таки подпихнули ближе, просто отворачивают головы — чтобы не попасть рогами. Один упавший пытается ползти…

— Что-то мне это напоминает, — замечает дочурка Гроски. — Энкер, что ли.

Если очень сильно поднапрячься — можно превратить липкие нити тумана — в белую мостовую. Правда, крагесы не тянут на алапардов. Но и там и там есть тот, кто стоит над бестиями.

Пастырь, которого они не смеют тронуть.

Только вот мне это напоминает то, что привиделось в тумане. Варгиня, укутанная словно в белый кокон — есть даже протянутая рука, вот-вот потечёт кровь, сорвётся с губ необратимое: «Умрите…»

— Ты не можешь их заставить, — говорит Гриз. Наверное, больше для себя и про себя, чем обращаясь к твари, которая чёрной тенью виднеется за бедными крагесами. — Не можешь заставить — даже поработив настолько. Они слишком мирные, чтобы пересечь эту черту.

Вытянутую руку она подносит к морде ближайшего крагеса, — и тот наклоняет голову всё ниже. Не в силах ударить. Разрываясь между приказом и запретом.

— Значит, других варгов убили не они. Ты.

Лицо подруги вспыхивает каким-то зловещим светом. И последние слова она произносит на языке террантов. Высвистывает, почти шипит. Так, будто хочет, чтобы они точно дошли по назначению. Или будто не хочет, чтобы их поняли остальные в группе.

Только вот я знаю язык терраантов, и разбираю эти слова.

— Ты ранила мои стада, — говорит свист и шелест древнего языка. — И я иду за тобой, старая тварь!

Не успеваю я осознать, что только что слышала формулу какого-то древнего вызова — как Грызи поднимает вторую руку и разбивает о морду крагеса шарик со снотворным.

Мясник наконец-то перестаёт загораживать дверь. Балбеска выскакивает в туман и пыхает огнём — на подсветку и привлечение внимания. Часть крагесов разворачивается к нам, — а сколько-то остаются, опускаются в туман под действием снотворного. Правда, берёт их то ли плохо, то ли медленно, но Грызи продолжает их гасить, уже с двух рук.

Присоединяюсь, сажу по тем панцирникам, что подходят, тяжёлыми некрозельями — чтобы наверняка. Две ампулы. Ещё две. С такой дозы стадо яприлей положить можно. А тут козлов отрубается четыре… шесть. И не спешат опускаться на траву. И даже когда падают — глаза с серебристыми бельмами открыты.

— Э, они с тыла прут! — окрик Балбески. И точно, из-за ночевища, из-за стволов и кустов выступает резерв. Один резервный козёл выступает как-то слишком стремительно и с топотком, уворачиваюсь, но чуть не ловлю рог в бочину. Рядом с головой ударяется копыто — другой крагес спрыгнул с крыши. Над головой оказывается оскаленная морда с затуманенными глазами.

Свист, и место одного из глаз занимает дарт.

— Мелони, поосторожнее.

Мясник бьёт не снотворным. Или не только снотворным. Перекатываюсь, хочу ему на это указать — и чуть не сталкиваюсь в лоб ещё с двумя крагесами. Выглядят почти здоровыми — ну, помимо светящихся, затуманенных глаз. И двигаются очень уж живенько — собираюсь опять падать и уворачиваться, но тут обоих крагесов сносит ударом куда-то в темноту и в туман. Размытый туманный же вихрь — Тающий.

Да как они подошли-то… а-а-а, мантикоры сопло. Снимаю с Печати «Щит тишины», чтобы наконец-то услышать всю симфонию топота и сипения.

— Их тут дочерта! — у Балбески сегодня куча открытий. Она пыхает без перерыва, уже не на привлечение, на отпугивание, но крагесы бездумно лезут в огонь, смердят шерстью и горелым мясом, но молчат. Доставать и метать снотворное у Балбески нет времени, так что добегаю до неё. Вовремя. Резерв куда быстрее тех, которые лезли в хижину. Панцирники лезут из-за чёрных стволов, из-за ночевища, — хотят отрезать нас от стен. Прыгают с крыши. С явным намерением уж нас-то взять на рога. Сколько-то кидаются к Грызи — и замедляются, не ударив, а она угощает их снотворным.

Мимо опять проносится Тающий — едва видный туманный силуэт. Сшибает с ног новеньких. Довершаю работу снотворным.

Дротиками бы их, да шкура толстая. Ампула «Бирюзового сна». «Поцелуй полночи», «Колыбельная няньки», «Свинцовый сон». Отличаются силой и долготой воздействия, только сейчас нет никакой разницы. Конфетка будет долго пополнять запасы после сегодняшнего рейда.

И какого чёрта у меня такое ощущение, что кто-то так и смотрит из ручья?!

Лес вокруг примолк — только вдалеке пытают какую-то птицу. Прижигают калёным железом, судя по воплям. Крагесы кидаются, получают снотворным или просто пинка от Тающего, сваливаются или поднимаются — ныряют в туман. Поляна перекидывается в кладбище с горами живой мертвечины — прямо на глазах.

Хотя мёртвое не спит, а у этих всё-таки бока вздымаются.

Снотворное подходит к концу, когда я разворачиваюсь и понимаю, что гасить некого. Звездосонник и искрис-трава примяты — и на них валяются груды тел. Дюжины три точно есть. Вокруг Грызи лежат прямо в несколько слоёв — они к ней карабкались, стало быть, а она их глушила.

Крыша-Куку трясёт ладонью, бормочет «Почти в норме» и принимается страдать:

— Пхе… Ну и какая маска от этого спасёт, я вас спрашиваю?! Это ж пахнет почти как супы моей бабули. Хотя, справедливости ради — совсем немного хуже. И да, кто говорил, что они медленные, когда мы от этих придурков чуть…

Последний козёл сигает на неё с крыши. Балбеску из-под удара выдёргивает Нэйш, самого козла уносит в заросли от удара Тающего.

— …увернулись, — договаривает Балбеска, глядя вслед улетевшему козлу. — Ой-ёй, не играйте со мной в щелбанчики, пожалуйста.

Жрец своего Ордена с лёгким «пуф» обретает прежнюю форму. Капюшон и мрачность никуда не делись, во всяком случае.

— Они движутся с разной скоростью. Наверняка те, которые быстрее, попали под контроль не так давно. И не успели получить такие повреждения.

Повреждение — не самое точное описание. Мы достаём фонари — и они выхватывают картину гнусную и грустную.

Истощение. Проплешины в шерсти — а она у крагесов на тулове густая и образует панцирь. Загноившиеся раны на ногах, шеях. Полно листьев, грязи, налипших грибных кусков. Будто они бродили, падали, бездумно вставали, опять шли. У многих кровь — и не только их. То ли нападали на сборщиков, то ли на этих самых свиней.

И над этим всем — страшный, будоражащий, чуждый запашок, от которого выворачивает наизнанку. Так пахнет скверна — сладко-гнилостно, с нотками гнилой тыквы и дрожжей. Я знаю этот запах. Чуяла сегодня, когда вспарывала тот клятый кокон.

— Найти механизм контроля, — выговаривает Грызи. — Нэйш?

Мясник любовно рассматривает мёртвого крагеса у себя под ногами. Задвигает что-то про слабые точки и возможности контроля в том числе изнутри. Тающий отхмыкивается насчёт контроля магического — встретились два эксперта.

Но я уже будто знаю, что и где искать. Оно должно быть где-то близко к голове. Наклоняюсь над усыплённым крагесом и концом атархэ веду по шерсти.

В густых свалявшихся пасмах возле затылка фонарь натыкается на влажный блеск. Белёсое, разбухшее тельце в шерсти. Едва заметно пульсирует, впиваясь в плоть через кожу.

Отвратная, безобразная тварь, похожая на личинку сколопендры.

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

Первый вызов приходит на закате.

До этого день представляет собой нечто смутное, рваное. Будто книга, побывавшая в клюве у горевестника.

— Карнавал Леменсталли, Боженьки! Всегда мечтал нарядиться Морской Девой! — это Лайл уезжает после визита господина Даллейна. Он берёт с собой Фрезу — и я не напрашиваюсь с ними. Не хочу нарваться на множество замечательных, веских причин, из-под вороха которых на меня посмотрит всё то же: ты там будешь бесполезен или будешь мешать.

— Слышь, Янист, у яприлят газы! — это Йолла конечно, девочка точно приклеивается, ходит по пятам, тащит к клеткам: тысяча, тысяча дел! В питомнике всегда достаточно дел, да. Покормить, нарезать, почистить, помочь. Присмотреть за посетителями открытой части, поругаться с ленивыми вольерными, раздать мясо алапардам в вечернее кормление (не забыть долю Морвила), поиграть с тхиорами мячиком и сшитой из перьев птичкой…

— Не придёт ли добрый рыцарь на помощь бедной нойя? — и это, конечно, уже Аманда, которой вот прямо сейчас понадобилось рассортировать ингредиенты, ай-яй-яй, самой никак, очень важное лечебное зелье, от котла не отойдёшь, да-да, вот так, ягоды агатницы от листьев — и по разным коробкам, а вот этот толчёный камень рядом с ними ставить нельзя, его на верхнюю полку. Ах, спасибо, нет-нет, Уна помочь никак не может, душенька так расстроилась после последней неудачи с зельем, пусть уж лучше побудет у Водной Чаши, подальше от ценных ингредиентов.

Мне тоже хочется к Водной Чаше — вдруг какие-то вести, нужна помощь… Или Гриз просто захочется узнать новости питомника. Но раз за разом я застаю в общем зале «Ковчежца» только Уну, скорбно сидящую над книжкой. Уна вяло машет рукой: нет, не было новостей. И важных вызовов тоже не было. Точно не было. Опять не бы…

Вызов на закате случается как раз во время моего визита. Чаша бурлит и светится, Уна шепчет: «Ответить» — и вечер разрывается низким, надтреснутым мужским голосом. Полным безнадёжности.

Юг Крайтоса. Небольшое селение. Старый виверний. Сначала нападения на скот, теперь вот на людей. Не будет ли какого-нибудь охотника или кого-нибудь, кто может помочь…

Чувствуется, что староста селения Серый Вир у Водной Чаши уже не первый час. Может быть, обращался даже в Гильдию Охотников. Только вот вивернии не те твари, на которых возьмёт контракт одиночка. А оплатить услуги целой группы, вроде Капканщиков, — не у всякого селения хватит денег вскладчину.

Уна мнётся, косится на меня, невнятно шепчет в Чашу, что сейчас, конечно, нет… все заняты… она не знает…

Подхожу ближе.

— Сколько жертв и какой срочности вызов?

— Да дюжины полторы в этом месяце завалил уже, — В Чаше смутно виднеются вислые рыжие усы, усталые глаза. Староста сидит, подперев подбородок рукой. — Ась? А-а-а-а, не людей. Людей три человека. И ещё один. Приезжий. Во…

— Это за всё время?

За последний два месяц — а до того виверний периодически наведывался то в это селение, то к соседям, то на пастбища. Несколько лет, с перерывами. Перехватывал овцу-другую, мог схарчить и собаку или дыхнуть огнём в сторону пастуха. Потом постепенно стал сужать круги вокруг селения и приходить чаще — повадка стареющих или раненых животных, которые не могут успешно охотиться. Наконец начал ходить под стенами. И теперь-то начались нападения на людей. Сперва убил двух молодых дурачков, которые полезли к его водопою. А сегодня утром вот ещё двух — местного и приезжего.

И всё это полностью вписывается в картину вызовов, которые я видел или о которых слышал. Только вот голосе у старосты — слишком ясная тень страха. И какая-то поспешность.

— Поскорее нам бы… По ночам вблизи шляется. Огнём пыхает из лесу. Будто приворожил кто тварь проклятую. Боятся у нас все. Нам бы… того… этого. Мы заплатим…

Горько разочаровывать того, кто глядит с таким упованием. Но «Всем не помочь», — мучительный принцип, с которым приходится каждый день смиряться варгам…

И я участливо качаю головой, выжимаю слова через силу. Группа на вызове. Непременно передам, если выйдут на связь. Или если кто-то освободится. Нет, я не знаю, когда это будет. Может быть, скоро, да. Но я бы не рассчитывал. Лучше продолжать поиски — вдруг повезёт в другом месте. В Крайтосе есть несколько отличных групп охотников, и в Дамате, и в Айлоре тоже.

Даже усы старосты выглядят вконец опечаленными, когда он прерывает вызов. Вода в Чаше тихонько колышется — затихает волнение, остаётся только медленное вращение по кругу да лёгкие перламутровые отсветы.

В пансионе один из учителей всё пытался учить нас тонкостям. Смотреть через воду при общении через сквозник, например. Будто бы рябь или волны могут выдать ложь собеседника… Или…

Что не так с этим вызовом? За словами старосты, в его глазах? Слишком большая спешка? Слишком глубокий страх? Будто недоговорённость, мучительная, важная. И для чего, например, из Крайтоса обращаться к ковчежникам Вейгорда — впрочем, это понятно, о нас же даже в газетах пишут. Группа Арделл обретает репутацию тех, кто всегда берёт заказы.

Однако тех, кто на выезде, не принято дёргать попусту вызовами из питомника. Разве что случится что-то крайне важное. Следует ждать вызова от них — иначе можно было бы поговорить, узнать. Вдруг в Гриболесье не так уж серьёзно, и она смогла бы отлучиться, взглянуть в разум старого виверния. И Сквор мог бы промолчать на этот раз…

— Рихард выходил на виверниев в одиночку, — говорит Уна, о которой я совсем забыл. Девушка прикрывает лицо книжкой, вдобавок оно как всегда завешено волосами. Но кажется, она покраснела. — Если он там не нужен…

Если он не нужен в Гриболесье — на руках у устранителя станет чуть больше крови, в глазах — чуть больше торжества. Впрочем, селению это поможет. И уж Мелони бы точно сказала спасибо, если бы Нэйш оказался подальше от неё.

Впрочем, ещё одно устранение… Гриз бы расстроилась. И были бы опять кошмары и бессонные ночи — я знаю, что они к ней приходят, просто она не говорит. Нынче утром вот тоже…

— Есть ли что, достойное песен? — сбегает по ступенькам Аманда. — Вести от Лайла? Вести из грибных краёв? О, виверний. Ай-яй, как не повезло, виверний — это задача для Гриз или Рихарда, и если Рихард — тогда, конечно, не повезло как раз вивернию. Какое зелье, сладкий? Ах да, у меня есть ловушки с зельями на всех-всех, но ты же понимаешь, вивернии — случай особый…

Дарит пленительную улыбку и плывёт мимо: в шорохе подола, окутанная густым сладким и чуть островатым запахом. Треплет по плечу Уну, ворошит угли в камине, подкармливает огонь парой поленьев. И льёт густой мёд голоса: нет-нет, дорогие мои, с обычными видами снотворных к вивернию подходить бесполезно. В случае тревоги они сразу дышат пламенем, а пламя виверния — о! — сколько песен сложено о нём, в песнях нойя оно обычно обозначает любовь. Чуть коснёшься — обожжёшься, а там уж постепенно съест тебя до костей, заберёт совсем. А ещё от него не спасают зелья.

— Сжигаются, разрушаются пламенем, ай! — Аманда пощёлкивает пальцами. — Трудная задача виверний, почти как некоторые буяны: хочешь усыпить — нужно его напоить, о да! Они постоянны, любят одни и те же места для водопоя. Только вот выбирают речки или крупные озёра, а когда воды много или она проточная — есть ли смысл в снотворном? Бить стрелками или дротиками тоже мало смысла — у виверния прочная чешуя. Совсем немного слабых мест — говорит один охотник, ай, кто бы это мог быть, Уна?

— Затылок и пасть, — шепчет Уна с затуманенными глазами. Ну, конечно — девочка слушает Нэйша, будто оракула.

— М-м-м-м, — поощряет Аманда сладчайшей улыбкой и кошачьим прищуром. — Затылок и пасть, да. Глотка — самое уязвимое место виверния. Можно пробиться через нёбо в мозг. Или разорвать резервуары с жидким огнём — правда, в том и другом случае нужно стоять подальше или попадёшь под «последний выдох», совсем неприятно, ай-яй! Но если мыслить иначе… в глотку можно метнуть снотворное. Или разложить приманку с некоторыми интересными эликсирами. Нет, золотенький, я не ходила на виверниев, жизнь мне ещё не наскучила. Метать снотворное в глотку подвижного зверя — дурная игра. Нужно подпустить его близко да ещё надеяться, что он не дохнёт пламенем… нойя говорят: надейся лучше на дождливую ночь в жару.

Кое-что из этого я слышал ещё в те времена, когда жил в Дракканте-касл. И знаю, что вивернии считаются исключительно опасными тварями, их даже держат не в каждом зверинце. А уж сколько охотников погибает по их милости — если решаются на загонную охоту!

— Тогда приманка?

— Приманка, конечно, пряничный. Мясо или тушка ягнёнка. Только вот старый и опытный зверь не купится на такое. Знаешь ты историю о ларкосском вивернии, который устраивал палы лесов?

Закат погасил свои горны, в окна глядят сумерки. Вот уже и первые ночные бабочки — порхают, задевают крылышками по лицу. Мы сидим, не зажигая света, в камине тихонько потрёскивают брёвна — в такт тягучей, жутковатой истории нойя. И в пламени легко рассмотреть тени от сожжённых деревьев, в треске услышать людские крики…

А венчает рассказ белая фигура в конце — проходящая сквозь пламя, даже если это пламя виверниев.

Уна слушает как заворожённая — совсем забыла о своей книжке, блестят глаза сквозь волосы. Мне слушать не хочется, ибо я предвижу концовку. Потому думаю о наших виверниях из питомника.

Пыхалка и Ромунд — озорные подростки с вредным характером. Гибкие, подвижные любители достать тебя хвостом, пусть и между прутьями клетки. Бурая, с золотистыми переливами Пыхалка вечно пытается дохнуть пламенем — и обижается, когда у неё не выходит — бьёт маленькими смешными крыльями на спине. Чёрный, с прозеленью Ромунд, с пламягасильными зельями вполне смирился и только иногда пускает колечки из ноздрей и задумчиво за ними следит.

Позволять виверниям дышать в питомнике огнём — нет безумцев. Пламягасилка обновляется каждый день. Но даже и несмотря на юный возраст и незлобивый нрав — это крупные и весьма непростые твари. Умные, подвижные, склонные проверять выдержку окружающих.

— Запереться в домах и поменьше нарушать его территорию, — пожимая плечами, отвечает Аманда на мой вопрос — что делать жителям селения. — Насколько я понимаю, это не людоед. Немного времени у них есть, так ли?

Наверное, есть, — киваю я. В любом случае, нужно ждать, пока Гриз или кто-то из группы выйдет на связь, дёргать самим — не резон…

Напрашиваюсь на дежурство у Чаши, и Аманда хмыкает понимающе, наказывает строго: одну ночь, выспаться с утра или принять «Глаз стража» — а сама уходит дежурить «по ночным тропам», в лесную часть питомника. А между клетками и загонами шастает Морвил — ещё один страж. И прогорает забытый мною камин — я сижу над светильником, листаю бестиарий, раскрытый на букве В. Тниг такого рода всегда полно в общей зале, они обнаруживаются за бывшей стойкой таверны, подпирают двери, подкладываются под бутерброды, служат опорой для колченогих стульев. На страницах кощунственно вымараны целые строчки, а на полях — примечания стремительным, летящим почерком Гриз: «Чушь!», «Ошибка — гон весной», «Это откуда?!»

Второй вызов приходит в полночь. Точнее, это тот же вызов. Но во второй раз.

— Просто подумал — вдруг дежурит кто у вас, — прерывисто дышит в Чашу давешний староста. — Мы про вас это… наслышаны. Так если вдруг там на связь вышли или освободились…

Нет, он никого не нашёл. Да и не отвечает никто. Да, тут бы срочно, а то вот в ночи там… ходит зверь, значит. Вдоль стены. После заката как пришёл — и никуда отсюда не собирается. Рычит, огнём полыхает. Женщины испуганы, да и дети.

— Мы ему барана кинули через стену. Так не уходит. Ещё кинули потом. Не уходит, тварь! Нюхает да ревёт громко. Да куда ж… простите великодушно… — Лицо отдаляется от Чаши, и слышен выкрик: — Ещё одну кидайте! Двух кидайте, пущай подавится!!! Ох… а огнём по овцам пыхает, а не жрёт он их. Просто сжигает, что ль? В темноте-то особо не видно, да наши и смотреть боятся — как люди подходят к стене, — а он туды, нюхать, огнём пыхать…

Из чего стена? Из камня. Не очень высокая, но крепкая, от предков досталось. Селение старое, раньше славным было — тонкорунные овцы, поставки к королевскому двору! Не, гарнизона нет. Жителей сто восемьдесят три. Ну, сейчас в селении не все, человек тридцать на дальних пастбищах… Что, вернулся?! Да шоб он сдох, кидайте ему уже опять овцу!

— Может, травануть его чем, а? У нас какие-никакие снадобья…

— Лучше не надо. И главное — ни в коем случае не бейте магией, стрелами… вообще ничем. Не злите его.

— Да куда уже больше-то, мразь поганая…

— Вы уверены, что он не попал в капкан? Или не был ранен каким-нибудь охотником накануне? До того, как всё это обострилось?

Староста почти что плачет, качает головой. Нет, нет, никто дрянь паршивую не трогал. И всегда с ним по-доброму обходились, а он вот так… с ничего…

Он в отчаянии — это видно. Но ещё он недоговаривает. Бегающий взгляд и осторожное умолчание — кем были последние жертвы. Будто крепкая стена селения: «они не могли навредить», «да один наш, другой приезжий», «да не охотники, так просто» — но никакой конкретики, а между тем я выжимаю из него, что последние жертвы были как раз вчера, ближе к утру, на самом рассвете — и значит, странное поведение как-то с ними связано…

— Так никого нету? — спрашивает староста с надрывом. — И с того выезда… никак не отозвать? Ну, вы уж передайте — а то непонятно, сколько ещё нам так-то… А? Что?! Да кидайте уже овцу!!!

Умолкает Чаша. Густая песня ночи — песня питомника за окном. Потрескивает и скрипит ехидный птах в своей клетке.

— Олкест. О-о-олкест. О-о-о-олкест…

Тебя мне только и не хватало. Кружу между кресел, отмахиваюсь от приставучих мотыльков. Вновь и вновь начинаю листать исчёрканный бестиарий, где восклицательными знаками обозначена строка: «Проявляют временами крайне странное поведение». И непонятная закорючка стоит возле другой: «Склонны к внезапным приступам кровожадности».

Лайл говорил, на первом вызове ему пришлось повидать виверния в бешенстве. «Не то что хочется увидеть второй раз, уж ты мне поверь». И там тоже дело закончил устранитель — проклятый неуязвимый Нэйш, единственным ударом дарта.

Я в шаге от того, чтобы вызвать Гриз. И одна мысль останавливает меня: если они так и не вышли на связь, даже вечером, — значит, они заняты, заняты чрезвычайно…

О худшем стараюсь не думать. Взываю к Единому, тянусь мыслями к Алчнодолу с приветливым учителем Найго. Листаю обтрёпанный бестиарий, прислушиваюсь к переливам ночных вскриков, симфонии воя, рыка и клёкота.

Вести приходят, когда ночная свежесть переходит в утреннюю, слишком уж бодрящую. А я, зевая, лезу опять разжигать камин.

— Так и думала, что дежуришь ты, — говорит Гриз из Чаши — и я сквозь воду вижу, что моя невыносимая темна и мрачна. Так бывает только — когда «Всех не спасти». — Извини, что вечером не связалась. Были в лагере у нойя, да и в целом… хватало. Тут всё серьёзно. Какая-то непонятная тварь в лесу, крагесы под контролем, странные личинки. Думаю сходить в общину терраантов — они будут знать больше. У вас что?

Торопливо даю отчёт о состоянии питомника — но она словно ловит его вполуха. Через лёгкую рябь воды на её лице проступает что-то… щемящее, очень странное. Словно то же самое, что в разговоре со старостой: страшная недоговорённость.

И я почти уверен, что на самом деле цель этого вызова — не получить отчёт. Увидеть меня.

— Мне приехать?

— Никто не ранен, правда, сонные на исходе, спроси у Аманды, как там резервы… что? Хватит об этом. — Она облизывает губы и морщится. — Крагесы не смогли меня даже коснуться, остальное предстоит выяснить. От Лайла вестей не было?

Она бросает ещё несколько вопросов, ловит моё «Люблю», чуть-чуть растягивает губы в улыбке. Глядя непонятным взглядом сквозь бездну вод. Почти затягивающим.

— Тоже.

Обрыв связи. Я готов свернуть шею Сквору с его предсказаниями. Я готов вскочить и броситься в вир — только чтобы выйти где-то в Гриболесье, отыскать её и спросить — о чём она умолчала и что такое страшное скрывалось за этой улыбкой. Я готов подставиться под кнут и под улыбки чёртового устранителя.

Потому что мне кажется, что из зеленоватой бездны Чаши на меня смотрело — прощание.

— Слышь, Янист, а можно я с тобой посижу, а? — скрипит дверь, и в гостиную просовывается нос в веснушках. — А то утро скоро, а вот, не спится чего-то. Мамка опять уставшая, к Лортену бабы какие-то как припёрлись с вечера — так теперь между собой его делят, что ли, так аж громче яприлей голосят.

Если какие-то крики и есть, то на пути к старой гостинице они успешно утонули в ночных распевах бестий. Но девочка выглядит встревоженной, неуверенной — вдруг прогонят. И это немного отрезвляет: ты куда собрался нестись, Янист Олкест? Аманда в патруле, приходящие вольерные — дома, в дежурке всего двое и те спят, кому присматривать за питомником, если что случится — Уне? Йолле или её пьяной матери? Подождать, пока вернётся из патруля Аманда, хотя бы — до рассвета…

— Гриз выходила на связь. У них серьёзно.

Только когда начинаю рассказывать девочке, вспоминаю: я ведь так и не упомянул тот двойной вызов. Виверний под стенами деревни… уйдёт ли на покой днём? Вивернии твари в основном ночные, утром может уйти на покой, особенно если плотно поест…

Эта мысль застревает во мне, как в ране, не отстаёт, даже когда возвращается с пойманным браконьером усталая Аманда. Остаётся, когда всех нас глотает пасть утреннего питомника. Я больше помыслить не могу о том, чтобы рвануться в Гриболесье: обход клеток, утреннее кормление, раздача лекарств, вольерный Джейро из деревни не является — жена рожает (в который раз?!), зато является его друг Дерк, машет широкими ладонями — ни на одной нет Печати, — подаёт записку. Тяжёлые роды, помощь нойя, эликсиры… О-о, Единый! Аманда, сжав зубы, хватает кофр и мчит в деревню, и шумный, пахнущий, капризный питомник остаётся на нас.

Есть такие дни: всё валится на тебя вперемешку. Будто поджидало, терпеливо накапливалось в небесных закромах. Теперь вот выпадает на голову градом: одна из таяст ранит лапу, наверное, прижала дверкой. У двух самок яприлей — тоже газы («И как тут понять, с которого конца хрюкают?!» — возмущается Йолла). У престарелого единорога Дедули — вздутие, очень опасно у жвачных. Один алапард отказывается от еды. У чёрного кербера фурункул на лапе или что-то подобное. Шнырок Кусака сгрёб всю загаженную солому прямо себе в поилку.

Хвойные экстракты, отбивающие запах зелья, дезинфицирующие и укрепляющие снадобья, соблазнительные кушанья из гусиных яиц. Мы пускаем в ход что можем, Уна вскрикивает и роняет кофр, мне приходится хватать за воротник Йоллу, которая бесстрашно лезет одна в клетки хищников. И некому дежурить возле Чаши, и я только мимоходом проверяю в кармане личный сквозник да молюсь — чтобы всё было в порядке.

К счастью, скоро возвращается мурлычущая себе под нос детскую песенку Аманда. «Всё в порядке, славная такая девочка» — и наконец-то являются приходящие вольерные, и все 200 зверей, птиц и гидр накормлены, состояние худо-бедно проверено, и ведь ещё даже завтрака никто не съел, вир побери!

Третий вызов застаёт меня почти как первый. Дежурная — Уна, только в этот раз я не спрашиваю, есть ли вести. Пытаюсь на ходу заправиться бутербродами из ковчежной кухоньки — той, что внутри здания. А в открытые окна уже просится летняя жара и вовсю бьёт солнце.

В этот раз я подхожу к Чаше сразу, как слышу голос. Староста улыбается мне как родному.

— А-а-а, здрасьте. Ну, утром ушёл к себе гад этот. Шестнадцать овец за ночь. Мы уж смотрели: кого растерзал, кого сжёг. Гонял он их что ли. А сожрал только пару. У нас боятся все, конечно, как бы не вернулся. Что ж он, ночью опять придёт, а?

Увы, мне нечем его порадовать. Если верить бестиарию — это вполне укладывается в случай «внезапной кровожадности» и «нетипичного поведения».

— А у вас там… совсем никто не освободился? Мы б заплатили… — тяжкий вздох. — Людишки-то боятся. Кто к родне, кто куда… У нас тут деревни-то рядом, россыпью. А если он того… и на них? Там же тоже скот пропадал, да пара смертей была тоже. Не в этом году, правда…

— Я не могу сказать. Простите. Никто не может вам сказать — что у него на уме. Если бы вы нашли варга…

Он выдыхает обречённо и будто прощается с возможностью привлечь в своё селение нашу группу.

— В том-то и беда наша. Варг у нас был. Старик Дебью. Он же этого старого гада как-то и уговаривал. Когда тот в наши края захаживал, то бишь. По-доброму с ним, ну там пару овец — и долой от селения. Сколько лет…, а тут…

— Что случилось?

Староста громко крякает — вода в Чаше мутится.

— Да пришлый этот случился. Вроде бы, тоже варг, а так — кто знает. Спорил о чём-то с нашим. Народ говорит, орали они… кровь какую-то поминали, то ли что.

Варг крови! Всё начинает обретать смысл. И понятно, что староста молчал о таком — никто не захочет связываться с вивернием на контроле сумасшедшего варга. Значит, какие-то цели… что он там говорит? Варги зачем-то пошли в лес — наверняка Кровавый решил устроить показательную казнь, уничтожить селение или что-то такое. Деревенский его останавливал. И тогда тот применил Дар-на-крови…

— Виверний взбесился… огненное бешенство…

— А? Не, хвала Девятерым! Такого не было.

Староста отдувается, делает охранный жест. Не было бешенства никакого. Его ночной сторож поднял — говорит, что за чёрт, куда они намылились? Потом вместе со стены смотрели — варги в лес пошли, до леса не дошли. Этот, который пришлый, что-то начал делать. А наш с ним спорил. Руками сердито махал, отговаривал. Потом пришёл из лесу виверний, тот самый… Наш с ним чего-то говорить стал, гладить, как всегда… тот чего-то тоже делать — оно не видать, чего…

От этого «не видать, чего» на моих руках запекаются маленькие колючие мурашки. Ноет ладонь — будто в неё вгрызается нож.

— Так виверний не взбесился? Но он… атаковал вашего варга? — нет, невозможно, звери не трогают Пастырей даже под внушением. — Напал на кого-то ещё?

— Ну, можно и так сказать, — выдыхает староста, ероша шевелюру. — Он их обоих убил. Варгов-то… Дохнул — и сжёг на месте.

Что-то обрывается внутри. Определённость наступает как неизбежное. Всё ясно, просто слишком ясно, — и ясен мой голос, когда я говорю: «Скоро буду».

— Вы б поскорее, у нас в полдень вир закроется, — просит староста.

Его торопливых благодарностей я уже не слушаю. Уна спряталась под волосами — испуганные, жадно блестящие глаза…

— Не говори никому как можно дольше. Ладно?

Девушка пугливо кивает и вопросительно косится на клетку с горевестником. Чехол снят, но Сквор молчит и чистит перья. Даже не покидает жилище, хотя дверца приоткрыта.

— Другой вызов, — отмахиваюсь я. — И потом, я только за сведениями. Это очень важно, понимаешь?

Она опять кивает — хотя разве она может понять, насколько это важно и насколько невозможно. Бестия, убившая двух варгов… разве такое может быть?

— Я сам выйду на связь, постараюсь скорее, — это я говорю уже после того, как быстро заскакиваю к себе, хватаю сумку, на всякий случай — пояс с зельями. И набрасываю куртку уже на ходу.

— А… а ты разве не будешь… — выдыхает девушка, указывая на горевестника, который уже закончил с процедурами и с интересом выглядывает из клетки.

— Что толку.

Что толку — спрашивать, кто умрёт, когда жизнь и так в руках Единого? Можно остаться в питомнике — и сломать шею, поскользнувшись. В вир болотный вероятности! Главное — не попасться на глаза Йолле, хотя маловероятно, они с матерью на общей кухне, заняты стряпнёй… И ещё важнее — не попасться Аманде, но она должна быть сейчас с больными животными в питомнике.

— Мальчик… — выдыхает Сквор, когда я уже собираюсь открыть дверь. Почти человеческим, а не скрипучим птичьим голосом.

Замираю. Оборачиваюсь от порога. Уна вскрикнула, приподнялась, вскинула руки. Сквор перепархивает из клетки на низкий столик. Выдаёт тяжкий вздох, почти стон.

— Мальчик… больно… мальчик. Пла-мя. Ого-нь. Мальчик, огонь.

Молчу и смотрю на злую птицу, которая и без того заперла меня здесь вчера. Сквор ерошит серебристые перья, будто ему холодно. Отвлекается посмотреть в окно. Он будто и не при делах.

Но как только я отворачиваюсь — плечо перелетает негромкое: «Стой». А потом более уверенное: «Стой!»

И наконец обрушивается сплошным криком:

— Мальчик, огонь, мальчик, больно! Стой-стой-стой-стой-стой!!

Но падает дверь — и отсекает меня от дурных пророчеств и слабого, испуганного писка Уны.

Я только собираюсь узнать, как было дело. Я вернусь до темноты.

Я не верю в неизбежное.

Глава 4

ЛАЙЛ ГРОСКИ

— Дар Воды недооценивают. И так было всегда. Не хочу сказать ничего плохого про другие Дары — огонь, например, считают очень важной стихией. Знаете, все эти легенды про первофениксов, в огне которых якобы можно было переноситься с места на место… если ты чист. Ха! Кто знает, что такое чистота, как не маги воды? Но Кайетта стоит на воде. И в воде, разве нет?

Бывший вирник Родер Фьюск рокочет, грохочет, ревёт. От каждого залпа его голоса мои уши пытаются сами себя закупорить. Возможно, прорасти внутрь черепа. Но это, по большому счёту, мелочи. Главное — я уже почти научился разбирать, что он говорит.

В первый час я чуть было не вызвал господина Даллейна. С просьбой раздобыть моржа-переводчика.

— Граааа! Связь через воду! Ходим через воду! Хороним в воде! Всюду виры, водные каналы. Священные родники у знати и у даарду. Так неужели непонятно, какой Дар наиболее важен?! Вы вот слышали легенды, в которых Кайетта изображается как живое существо — кит, скажем, или гигантская черепаха. А родники и воды — её кровь. Улавливаете мою мысль, а?!

Улавливать в таком месте получается средне.

Грот, в который Фьюск проволок меня вод водой, притаился под скалистым берегом — с суши в него было не попасть. Обширная пещерка, размером с небольшой дворец. С уютным озером в центре и очень своеобразным убранством.

Например, здоровенный гарпун, на который брошена пара плащей. Или резной дубовый комод, явно из капитанской каюты. Подпёртый камнем в месте, где сломана ножка. Целая галерея бочонков разных размеров и с разными клеймами. Мутное зеркало в позолоченной раме и потёках соли. Сонм разнородных светильников — ни один не горит, зато стены грота сплошь в ракушках флектуса и в гроздьях светящихся водорослей.

— Немного комфорта с затонувших кораблей. Иногда, когда заплываю далеко, прихватываю то и это… для удобства. Или для коллекций. У меня несколько коллекций: здесь, например, судовые журналы, в этой пещере. И «Остроумцы Утекшей воды». Мгха! Вы же понимаете, у меня не одно убежище! Что толку сидеть в одном месте и ждать докучливых придурков с их докучливыми предложениями!

От коллекционеров я с некоторых пор жду только худшего. Но старикан-вирник был вполне себе мил. Долго гладил гиппокампов и фыркал с ними как с родными, заслужил лютое одобрение Фрезы, перебросился с ней фразами о морских безднах и «темных зонах». Прежде чем хлопнуть в ладошки и объявить: «А теперь — в гости!»

И уволок меня в воду с той сноровкой, с какой акула уволакивает зазевавшегося пловца.

Благо, кристалл-антиводник всегда при мне. Да и сам Фьюск малость подстраховывал магией — воды я так и не нахлебался. Однако путь в эту пещерку ощущался только чуть покороче моей отсидки на Рифах.

— Вот, вот мои «Остроумцы», гляньте! Видали эти книжонки на ярмарках? Где созданы все эти скучные фразы из Книги Утекших Вод? Тухлятина! Когда в сопутствующее ведомство приходили книги из храмов, чтобы свести всё в одну… Ха! Конечно, с нами делились самым оригинальным. Постепенно я сам стал выписывать. А вы думаете, все хотят отправиться в вечность с унылым «Вода стирает все следы, но мой останется навечно»?!

Эхо гулко прыгает по пещере, и кажется, что в ней резвятся десятки Фьюсков. Усатых, волосатых, слишком уж могучих в области талии. С вирника стекает морская водица, пока он без малейшего стеснения отряхивается и растирается необъятным полотенцем. Не переставая разглагольствовать с упоением человека, который пару лет говорил разве что с крабами.

— Вон, вон, на сундуке лежит, видите книгу, да? Каково, а? «Во как булькнуло-то!» — хорошо для вечности. Грааааа! Или там на пятнадцатой странице: «Водичка чудо, айда за мной!» А некоторые подходят для меня, а? Как думаете? Прямо сейчас. «Я тут, а вы там, так что не завидуйте». Или ещё: «Наконец-то тихо». Тихо и в разы меньше придурков со своими секретами! Подписки и клятвы о неразглашении! Бумаги, которыми можно нагрузить флот! Никто там не хочет работать в клятом Водном Ведомстве, вот что я скажу… Они там все! Скучные! Люди!

Ай-яй-яй, какие сволочи, — покачиваю я головушкой. И участливо листаю книжечку, в которой есть, если подумать, совсем неплохие строки для последнего заплыва.

«Для потомков: тут темно и рыбы гадють», — шедевр, например.

Или: «Следующий, пожалуйста».

«Добавить перчику, сельдерея, морковки. Варить до готовности», — надо думать, это был повар.

«Видал я вас всех в вире!» — а это, надо думать, был мизантроп.

— Видал я их всех! Надутые сухопутные индюки, вира приличного открыть не могут! Нграааа! А? Да, настоящего открыть никто не может. Природный вир есть вир природный, так или нет? Наследие древности и великих катаклизмов. Я нырял, знаете. По молодости. Изучал изнутри пути, механизмы работы. И за это они меня посчитали чокнутым! Хотели навалить на меня кучу! Бессмысленных клятв кучу, хотя не поручусь. Да, так я говорил вам про виры природные и рукотворные? Рукотворные в одиночку не создать, наши тощие маги не сдюжат. Даже если соберутся десятком морд, вир будет однонаправленным. Ну, дорога в один конец, понимаете, да? У знатных аристократов часто есть, особенно если поместье древнее. Стоит кучу денег, будто деньги в этом деле что-то значат!

Да-да-да, — соглашаюсь я. Удивительно недальновидные эти ваши вирники. Полагающие, что деньги что-то да значат.

А в книжечке тем временем — выписанные могучими буквами фразы типа «Наконец-то порыбачу!», «Клюёт, подсекайте, придурки!», «И оттуда вас достану» или, на худой конец «Спорим, выпью эту лужицу?!»

А секреты Дара Воды, ради которых я тут, узнаются как-то сами собой. Вываливаются на меня скопом, вместе с прорвой другой информации. Виры однонаправленные, многонаправленные, избирательно направленные. Международные и в пределах государства… что? Да, конечно они так-то все международные, просто некоторые искусственно ограничивают, потому что на каждом вире не поставишь международный пост досмотра… Да вирники же и ограничивают! Лезут внутрь и отсекают каналы, так что если захочешь, скажем, через обычный портал попасть из Вейгорда в Айлор — тебя закружит и в лучшем случае обратно выкинет. А в худшем — можешь там в вире и остаться.

— Блокировать! Ограничивать — всё, что они умеют — так и этого не умеют, если начистоту! Когда я служил в Секции Блоков — я волосы на себе рвал, где только мог дотянуться. Н-да-а-а-а. Вот представьте: вир вроде как сдох. Сдох — то есть перестал работать правильно, с природными вирами такое бывает, тут ничего не попишешь. Ну, вот виры — они как пиво, если подумать…

— В него хочется окунуться и не вылезать?

— Ахаха! Граха-ха, шутник! Могут вычхаться, да, да. Состариться. И испортиться. Дурная магия… обвалы… просто зарастают, бывает. Иногда можно прочистить, только когда это Водное Ведомство вовремя делало работу, а?! Ну и вот, если в такой бочонок макнуть десять человек — скажем, пять переживёт, потому что привыкли, ещё у двух прихватит живот, а ещё трём совсем не повезёт, и их строки будут в этой книжечке.

Я захлопнул книжечку с цитатами покойничков и прочувственно шмыгнул носом.

— Вот и я так говорю! Вот, смотрите, как бывает…

Старикан с размаху кидается на кресло-качалку эпичнейших размеров. И начинает качаться с противным «скуиииии, скууууи, скууууи». Попутно почти без пассов с Печати создаёт в озерце подобие вира. И начинает вовсю просвещать: вот тут у нас вращение правильное, можно в вир сигать. А тут вот видите, полосочки и рябь? Вот тут уже под вопросом — у вира иссякает магия, стало быть, он будет капризничать. Направлять не по тем адресам, кружить в водовороте, ну и разные там неприятные болтанки, обратные выбросы, некоторые другие феномены…

Я мучительно переживал зарождение внутри меня фобии водных порталов. Никогда особенно не любил через них ходить — но теперь-то…

— И что делают эти идиоты? Они начинают портал ограничивать! Сначала блокировки на время. Мгхаааа! Видали порталы, которые работают несколько часов в сутки? Вот мы такой дрянью занимались в Отделе Блоков. Каково, а? Блок на ночное время, рабочее время шесть часов, четыре часа и дальше там, до одного часа. А портал всё слабеет!

Пока не станет работать час в сутки, а после город или деревня вообще останется без вира! И вымрет, конечно, жители уйдут, а всё из-за этих скучных тупиц! Пока они оформят все разрешения на каждый ограничитель, вир будет мёртв, и они же разведут руками и заблокируют его совсем! То есть не совсем, а вот этим вот… с лист толщиной, под которым у них потом возникнет вир-перерожденец! Вы виры-перерожденцы видели?! Граааа!

Отлично, нам с крысой так не хватало сведений про виры-перерожденцы. Я-то думал, это вроде сказочек на ночь. Нет, официальная катастрофа, правда, бывает раз в столетие и по непонятным причинам. Всегда около деревень или городов. Вир перерождается в нечто непонятное, начинает расширяться в чёрную воронку, засасывает всё вокруг себя, выплёвывает скверную воду… ну и потом всё. Болотистая опасная местность, в которую лучше и не лезть.

— И они ещё назвали меня чокнутым! За мои исследования. А я им так и сказал: они сами чокнутые! Скучные, ничтожные личности — «чрезмерный риск»! Нырнуть в ослабевший портал для них — чрезмерный риск, жалкие слабаки, гхмрааааа! Чрезмерные усилия — заново возрождать виры с угасающей магией! Лучше мы соберемся и откроем рукотворный портал из поместья какого-нибудь богатея!

Вода в озере плеснула, забушевала, взметнув чуть ли не к потолку косяк обалдевших оранжевых рыбок. Я стёр солёные капли с лица.

— А вы, значит, погружались в эти… вычхавшиеся порталы.

Скррруиии. Скруууииии. Скрууиии. Кресло визжит раздражённо, резко.

— Я? Я не чета этим мозглякам! Я ходил не через ослабевшие — через заросшие! Хо! Вот вы знаете, сколько в Кайетте заросших порталов?! Почти возле каждого селения. Иногда — по несколько штук! Ну и так, если потыкаться туда-сюда… где-то да нащупается выход. Я даже начал составлять карту, да! Потом бросил. Слишком много исходных.

Начинаю понимать, почему старикана так хотят завербовать, даже после того, как он расплевался с Ведомством. И начинаю понимать коллег в его ведомстве. С одной стороны — он же насквозь отбитый: шариться по заросшим вирам. Которые у законников обычно тоже есть на картах, только с пометками «хорошо прятать тела». А ещё эта штука любима самоубийцами. В вир канул — и дело с концом.

А с другой стороны, такая силища…

— Вода — это же свобода, вот чего они не понимают! С Водным Даром… ну вот даже как у них — и в заросшем «окне» не потеряешься. Магия твоя плюс магия вира — оно чего-то да стоит, а?!

Точно. Дорогого стоит, если вдуматься. Всякий хочет себе карманного вирника.

Свою личную водную лошадку.

— А вы могли бы… ну, скажем, пройти через такой вир не один? С попутчиком?

Скуииии. Скуииии. Скуиии. Его моржиное величество пофыркивает в усы, пошлёпывает по ляжке ладонью, будто ластом.

— От вас разит хорошими историями, как от рыбацких шхун — треской. Хм. С попутчиком смог бы. Но тут рискованно. Хотя если заранее знать, куда идёшь, проложить шлюз… вроде как дорогу подготовить, верёвку протянуть, ну?

— И сильно заранее надо прокладывать?

— Зависит от вира. Давно ли перестал работать, нда-а. И как сильно зарос, насколько капризный. Кого поведёте — количество, Дар, добровольно или нет.

Вода в озерце такое вытворяет — куда там мастерам на карнавале. Поднимается изящными изгибами, сворачивается, выкручивается, танцует. Это старый вирник слегка задумался, глазу отдых дать решил. Пока я наконец-то рассказываю: есть у нас на территории питомника заросший вир. Перестал работать непонятно когда, правда, у местных есть легенды, что сквозь него можно пройти. Но недавно возле вира образовался мальчонка — тот самый Лимни. Так что он… понимаете ли, скорее всего, прошёл. Туда, а потом обратно. А перед этим чуть-чуть не обрушил реку на головы нашим сотрудникам и одному Тающему в придачу — вот просто интересненько, по какой статье такое идёт в Водном ведомстве?

Где-то на середине моего рассказа Фьюск начал отдуваться и шевелить губами. Заиграл водой нетерпеливо, закачал массивной головой.

— Если бы вир зарос недавно… н-да-а-а. Разово такое не сделать, одному… точно нет. Шлюз так не пробить, гм… Понадобилось бы время. Если готовиться, потихоньку расширять канал…

Вот вам и разгадочка падения в вир одного в меру неистового критика — Виллема Риона. Которого вынесло, к слову, в Ракканте, а не где-нибудь. Ох, как-то нехорошо вот это отдаёт — про Раккант!

— Свалился в вир не в себе? Могло перекинуть, если портал почти готов… двусторонний шлюз пробит, кхм… где этого Риона выкинуло, говорите?

Грешен, не уточнял. Да и критику, помнится, отшибло память от табачка.

История с сиренами случилась месяц назад. Стало быть, тот самый Лимни уже тогда потихоньку прокладывал к нам дороженьку. Что, если подумать, однозначно нехорошая примета, учитывая высказывания парня о какой-то своей вине, об убитых людях и о том, что он пришёл вырезать сердце.

Вот разве что при проходе через вир он сокрушительно облажался, потерял сознание, проявил себя… почему? Мел говорит — был истощён, он и пришёл-то в себя только когда хлебнул зелья. Держали впроголодь? Открывал другой вир где-то?! Или просто в наш вложился слишком сильно, и теперь вир у нас рабочий?

Заманчиво, конечно, было бы туда кого-нибудь зашвырнуть. Кого-нибудь такого проблемного, в белом.

Ладно, отставим мечты — тем более, что наш консультант в полном восторге. Шлёпает ладоне-ластами, ревёт на всю пещеру и уверяет, что парниша — как есть сокровище.

— В таком юном возрасте, граааааа! Раз в столетие, может, и реже. Сокровище, клад, понимаете вы или нет?! Какие, говорите, есть о нём сведения?!

Папка внутри моей куртки наготове. Ласкает пальцы и вкусно пахнет картоном. Как жаль, что внутри неё так мало говорится о единственном водном маге по имени Лимни, которого сумели отыскать гончие Хромца.

Лимнир Найл, родом из маленького городочка Эйса, что в Айлоре. Год рождения — 1578. Единственный сын в небогатой семье — отец был извозчиком, мать швеёй.

Посвящение прошёл в пять лет — с первого раза.

— И его отдали в прихрамовую школу, конечно. Вон тот атлас с полки дайте мне, ну! Сейчас глянем. Эйса… так-так, граница Айлора и Тильвии, хе-хе, вот оно как! Не Вирские леса, но в окрестностях заросших виров — ох, много, как много! Нырял там, помню, как же. А есть ли в этом городишке храм Глубинницы? Сильно сомневаюсь, скорее уж — Храм Круга. Особенно если школа для бедных. Мграааа! Знаете, как там учат, а?!

Могу догадаться, что в основном при помощи розог, воплей и оплеух. Что же касается знаний…

Сам я начал учиться как раз в Храме Круга. Что касается обучения… Общие науки вели жрецы разные и заслуженные, обычно Мечники или Стрелки, со степенью магистра бутылки и подзатыльника. Теорию и практику холодовой магии с грехом пополам тащила жрица Снежной Девы. Подслеповатая, искренне помешанная на кошках и на осторожном владении магией: «И ни в коем случае не навредите!»

Ко мне госпожа жрица немедленно прониклась горячей любовью. Все пять лет уверяла: с моими талантами если и тренироваться, так сразу на каторжника.

Минимальная храмовая пятилетка… Довольно-таки уважаемая в деревнях штука, к к слову. Дитёнка научили владеть Даром, делать основные пассы: себя не убьёт, катастрофу не учинит. Ну, и отличненько. А теперь пошёл пасти коров, неча баловать.

В городах или в семьях зажиточных, уж конечно, расклад малость другой.

А у нас папашку заело гонором: «Дед был законник, а этот неучем останется?» — и он занёс денежку уже в школу второго уровня «для приходящих», при Храме Снежной Девы. В Крайтосе хватает этого добра. Ещё четыре года я мотался в школу месяц через месяц и надкусывал пирожочек науки уже более основательно. Особого толку, правда, не было, зато юная смешливая жрица Девы подкинула пару-тройку стоек, пассов и хитростей (и стала моей первой юношеской грёзой). Поскольку Печать я принял со второй попытки, то есть в шесть лет, учение длилось до пятнадцати.

Дальше подсобил дядька-законник: пару лет я таскался через вир к его знакомому магу холода. И обучался за компанию с отпрысками из более или менее приличных семейств. Тех, которым хватило средств и желания нанять частного учителя. Потом была учебка при Корпусе Закона. Так что, кажется, я успел повидать все виды обучения в Кайетте. Кроме самых дорогих — индивидуальное обучение и элитный пансион. Впрочем, эти решительно несовместимы с моей физиономией.

— Храм Круга, гм… Это вздор! Вздор!

Водичка в озере волнуется, шипит и плещет. Фьюск малость разошёлся — ревёт так, что мне того и гляди снова захочется отыскать переводчика. Что-что? Парень должен был учиться курьёзно?

— Серьёзно! Ни в каком Храме Круга его не могли обучить тонкостям прохождения виров! Мхграаааааа! Глупости, вздор! Разве что интуитивист, но это…

Сладкие грёзы про интуитивных магов… Мечта любого ребёнка в Кайетте — чтобы не просто Камень отвалил магии за десятерых, а ещё и Кормчая во сне в лобик чмокнула. И обучения-то не требуется особого — будто вспоминаешь, что раньше знал, вон оно как!

— И уж вообще непонятно — почему о нём не сообщили! Водное ведомство! Ежегодные отчёты из всех храмов! Чушь и скоты!

Вир побери, до чего мне необходима Гриз Арделл. Она-то как-то понимает, чего хотят ревущие алапарды. Я пока вычленил из потока звуков примерно следующее: Дар такой силы должен был бы показать себя. Даже при обучении в Храме Круга. Жрецы храма должны были сообщить в Водное Ведомство, оттуда должен был приехать человек, посмотреть потенциал — и определить Лимни в особый пансион. Между тем, в характеристиках из прихрамовой школы обозначается: «Выполнял минимум заданий, посещал школу нечасто. Тихий, застенчивый, со сверстниками не контактировал, учителями считался неразвитым, другими учениками — странным. Говорил невпопад, любил рисовать лошадей. Сведений о травле со стороны учителей или учеников нет».

— А он не мог скрывать потенциал? Выполнять только то, что потребует учитель. Чтобы, скажем, отвязались. Не мешали думать о своём или рисовать. Тут говорится, парень был со странностями.

«Скуууииии. Скуууи. Скккуи», — выговаривает массивное кресло. Фьюск отдувается и фыркает.

— Мог. Хуже некуда… Значит, не доверял учителям, да и вообще, людям. Почти стихийный маг… дикуша, так мы их в Вирском-то обозначали, самоучек. Ясное дело, откуда-то он всё равно брал сведения. К примеру…

— Подслушивал по воде.

Наверняка в городе были ребята познатнее. На индивидуальном обучении Водной Стихии.

Это представляется даже слишком легко. Мальчишка, выросший в маленьком городке, возле которого катится развесёлая стремительная речка. В городке, будто сетью вен, пронизанном почтовыми каналами. И окружённом заросшими, заболоченными «водными окнами», хранящими сотни местных легенд и тайн.

Маленький сын извозчика помогает отцу с лошадкой-кормилицей. Мать сидит за шитьём, и ей нужна помощь по хозяйству. Наверняка никто из родителей не видит или не придаёт значения тому, что сын очарован водой. Играет и болтает с ней ещё до того, как после обряда Посвящения она становится ему послушной.

Потом в Храме Круга стеснительного паренька криком и оплеухами пытаются научить делать то, что он умеет, — как будто умел с самого начала. Бойкие, шумные сверстники лезут, рвут рисунки и дразнят — и лучше сбежать от них туда, где с маленьким вирником говорит стихия, где через неё он может услышать ответы на свои вопросы. Где можно самому открывать новые и новые возможности своей магии. Погружаться в свою стихию и в себя — год за годом.

Пока не приходит Плесенный Мор.

— Родители… тут непонятно, от мора, или работа мародёров. Неразбериха, сожжённые архивы… Эйса — пограничный город, рядом Тильвия. Во времена Мора оттуда набегали довольно-таки отчаянные ребята. Огненное Братство. Смахивали на братство Мора отбитостью, но работали не по заказу, а по своему почину. Не боялись даже плесенью порасти и жгли всё подряд на своём пути.

Насколько я помню истории из газет одиннадцатилетней давности — скончалось это самое Огненное Братство тоже неожиданно. Говорили даже, что они чего-то не поделили с самими морильщиками. Или, вернее, кто-то дал на них заказ морильщикам. И если вспомнить, что в Айлоре тогда кое-кого прозвали Плесневым министром…

Истребить одну заразу руками другой заразы — прямо-таки отдаёт Шеннетом.

— Огненные атаковали набегами, небольшие приграничные городки, где из-за Мора не было достаточно сил на отпор. Грабили-бесчинствовали. Иногда уводили детей — поскольку Плесенный мор захватывал в основном взрослых. Ребят переправляли на рынок в Тавентатуме через Дамату. Так что мальчик мог среди такой партии. Или затеряться в толпе беженцев.

А потом… потом покупатели из Даматы могли сказать: не берём товар из Айлора. Товар мог зависнуть в статусе ожидания. Могли куда-то перепродать, попасть под удар других банд или как раз под рейд морильщиков. И что тогда? Мальчишка стал бродяжкой? Или спасся в заросшем вире? Угодил кому-то в рабство? Чёрт, у нас и до этого-то были сплошные догадки, а после…

Скууууииии, скууууи, скууууи.

— Сколько лет ему было, когда он пропал?

— Девятый год. А теперь вот объявился в нашем питомнике. Не в себе, под контролем и с такими умениями.

А один мой добрый знакомый с тросточкой люто хочет узнать — как разжиться собственным вирником. Если же говорить обо мне — то, чего я опасаюсь, пока что имеет очень расплывчатую форму. И в основном воплощается в крысиный визг где-то в подвздошине.

Потому что если только я прав…

— Хо! Какие вы все интересные люди. Вы, ваша спутница, ваш патрон, да-да! И этот мальчик! Такая тайна, такое сокровище, я давно не слышал ничего подобного, гра-а-а-а-а!

Родер Фьюск вываливается из своей качалки. Стискивает мне руку так, что глаза покидают орбиты. Сдавливает в медвежьем объятии с лёгким запахом водорослей и креветок. И голос его отлетает от стен и от потолка немаленькой пещеры, сливаясь в оглушительный гром.

— Вы всё поняли верно, конечно, верно. Я в деле! Такое сокровище, такой Дар! И надо помочь бедолаге! А чтобы помочь, надо узнать про него всё — вы же согласны?!

— Ык, — соглашаюсь я. Потому что довольно-таки трудно соглашаться другими звуками, когда тебя так сжимают за плечи от избытка чувств.

— Потому что какие-то сведения же должны были остаться! — ревёт старый вирник. — Мальчик должен был учиться! Вы понимаете, к какому решению это ведёт? О-о-о, всегда мечтал это сделать. Это неизбежно!

— Ыы-ы-ы-к?!

— Уж конечно, я составлю вам компанию, дружище! Вам и вашей спутнице. К водным чертям завтрак! Давайте сделаем это! Вскроем её! Вскроем как можно скорее!

На этой новости я таки извернулся и сумел глотнуть воздуха. Со мной обычно так и бывает, когда предлагают кого-то поскорее вскрыть.

— А… о чём речь?

— О картотеке Водного Ведомства, конечно! Мха-ха-ха! Говорят, туда невозможно проникнуть, а если возможно — там и останешься! Давайте же, дружище! Там что-то должно найтись по этому поводу, непременно, говорю вам! И это будет нескучно! Совсем нескучно!

Всё в порядке, — нежно сказал я внутреннему инстинкту, пока меня волокли к озерцу. Нас ждёт изрядная доза веселья. Кажется, нам предстоит вместе с наглухо чокнутым вирником и малость похмельной пираткой взламывать чуть ли не самый защищённый архив Кайетты.

И если что — у меня же теперь есть пара отличных идей для Книги Утекшей Воды.

АСКАНИЯ ТРИВИРИ

— Так-то всё неплохо, а?

Видок у Мел, Защитницы Животных, такой, будто она тоже огненный маг. Ща пыхнет — и сожжёт меня вместе с неровно попрыгивающей кобылкой. Но во мне всё равно прорва оптимизма. Потому что утро, солнышко греет, птички поют, ниоткуда на тебя не прыгают козлы, а вдоль дороги ещё и всякие грибочки интересные, любуйся сколько влезет.

Хотя в меня уже почти ничего не влезает, после завтрака у нойя. В лейре нас нашпиговали всякой вкуснятиной усерднее, чем Фреза, да и вообще, кажись, хотели закатить пир на пару дней. С песнями-плясками-оргией и всем другим, от чего Гриз отказалась. Так что мы просто обмылись, позавтракали, выдохнули и обзавелись транспортом. За который некоторые мои части тела вовсе не чувствуют благодарности. Это те самые части, которые соприкасаются с седлом в неровном «Тыг-дык, дык-дык, да шоб тебя, тумц-тумц-тумц!»

Из-за тряски деревья вдоль дороги тоже очень оптимистичные. Оранжевые из-за грибов и маленько пляшут. А я вроде как не пила, я могу даже инструкции Гриз припомнить.

«В деревне неладно, а тут ещё этот инспектор Аржетт. Если с ним не связаться — может чего-нибудь наворотить. Отчитайтесь в самых общих чертах: расследуем, возможно, нашли средство обезопасить лес, нужны как минимум сутки, лучше — двое. Минимум деталей, с большой осторожностью — про нойя. Кани, давай, обаяй его. Мел, помни, — не калечить. Жителей с этой их жрицей остерегайтесь. Попусту в конфликты не лезьте, если что — уходите. До полудня постарайтесь вернуться. Нужно будет — вызывайте».

Трюх-трюх-бдыщ. У кобылы ни к чёрту с ритмом. У Защитницы Животных Мелони — с настроением. Так что она только мычит, рычит и чем-то ругательным под нос кидается. Наше общение выходит малость односторонним, каким бы могло у меня получиться с клеткой керберов.

— …Правда, непонятно — чего Гриз потащила к терраантам с собой Рихарда. Взяла б тебя, ты знаешь их язык. Или взяла б меня, дико поглядеть хочется. Ни разу не была у них в общинах. Ты была, да?

Такое «ву-у-у-у-у-у!» можно услышать от раздражённой кошки. К нам приблудилась в Айлоре — тощая, чёрная, ободранная и злющая. Бабуля звала её «падлой страшной», маманя отстреливалась обувью. А я таки прикормила колбасными обрезками. Какое-то время утро начиналось с громкого ора мамки и здоровенной крысы у порога.

— Или она Нэйша с собой взяла, чтобы его контролировать? Хе. Само по себе шутка. Но раз Тающему срочно надо было отбыть, куда он там отбыл… о, может, за помощью?! Как думаешь, вдруг припрёт сюда весь их орден нам на подмогу?!

В ответ летит фырканье, говорящее: «Держи карман». Хотя нет, это всё-таки лошадь. Или они вместе, не разобрать. В любом случае, Мел со своей чёрной конягой отлично спелись, и сообща копят ярость в мою сторону.

Но молчание никогда не входило в длиннейший список моих достоинств. А после роскошной ночки в компании не-мёртвых бронекозлов — меня натурально пучит словами. Может, если б мне дали часика три поболтать с нойя — зуд бы прошёл… да не, слишком много разного накопилось.

— А насчёт гонцов — я ж так понимаю, Гриз не просто так разослала их по окрестностям? Предупредить, чтобы остальные старатели не совались в лес сегодня. Так-то дело нужное…

У гонцов кони получше. А про мою коняжку паренёк-нойя уверял, что увёл её специально для красавицы-пламядевы. Ну да, специально, дабы засунуть моё сердце туда, где уже лежат мои мозги. Если верить той же Мел десять минут назад.

— …Стало быть, это чтобы лишних всяких из лесу убрать, а то кто там знает, чего начнётся. Знать бы, чего начнётся-то. Как думаешь, мы эту тварь нехило разозлили, а? Забрали у неё кучу слуг…

Потому-то мы прибрели в лагерь нойя только к утру. Вот вы когда-нибудь из шеи бронекозлов личинок выковыривали? А нам пришлось, и я так скажу — небыстрая и неаппетитная работка. Эти штуки ещё вгрызались ого как глубоко, так что пока Нэйш нащупал механизм — как челюсти разжать, пока мы их ковыряли, а некоторые ещё и в пальцах лопались, брызгали гноем и кровью — буэээ!

Стоп-стоп, ни крошки завтрака этой отвратной природе. Раз грибок, два грибок… Так-то у меня желудок крепкий, закалённый носками ребят в Академии и всяким пугательным, которое они к нам приносили. Просто это всё в хижине и после самую чуточку было чересчур для всех тренированных желудков. Кроме желудков Тающих и устранителей.

Мел вряд ли даже завтракала. И до сих пор немножко зеленеет. Может, я у неё спрошу, как она сама — во второй раз. Если захочу, чтобы мне опять посоветовали отлезть куда подальше.

— Жуть, а? Эти самые личинки. Получается, эти штуки из коконов сыплются и впиваются. Как думаешь, только в крагесов? Или вообще во всех? Может эта штуковина, ну, Матерь Туманов, вообще всю округу подчинила уже?!

Какое-то время рассматриваю возможность подружиться с Мел при помощи колбасных обрезков. Потом с грустью отвергаю.

— Всё равно всё не так уж и худо. И тот крагес был в своём уме. Который проснулся. Как сказала Гриз? Потерян, перепуган, — но это вполне себе крагес, не? А не какая-нибудь полумёртвая скотина. Правда, по Гриз что-то большой радости не видать. Она из-за остальных?

— Из-за остальных.

Даже не верю, когда это слышу. Голос у Мел сиплый, как бывает, когда поорёшь от всей души. Будто изнутри у неё постепенно размораживаются слова. И выдавливаются в этот мир.

— Ну-у-у-у, у нас хотя бы есть шансы их вытащить, а? Прикончить главную жуть…

— Не факт, что выйдет.

Она косится на меня со своего коня, на котором кажется совсем мелкой. Будто деревенский паренёк оседлал здорового жеребца.

— Тот крагес, с которым попробовала Гриз… Его эта тварь подчинила недавно. Непонятно, что будет с теми, кого взяла давно.

— Э-э, они так и будут пытаться прикончить сборщиков?!

— Вряд ли. Они были в подчинении, так что инстинкт или агрессия… Вряд ли. Тут другое. Помнишь ярмарку в Зеермахе?

Припоминаю, как Мел мне показывала изобилье гадов-дрессировщиков. Вроде, она тогда и обозначала, что, если зверь долго был под контролем артефакта или зелья — с ним и варг может не помочь. Даже после того, как воздействие прекратилось. Тут, значит, то же самое.

— В любом случае — сколько их там? Если вся популяция… Две сотни? Три сотни. Или больше. Видела, в каком они состоянии? Те, с которыми мы сегодня…

А вот и вторая причина — почему до нойя мы дотащились к утру. Крагесам нужно было раздать укрепляющее, некоторым — так и раны обработать. Были, конечно, опасения, что на нас из леса ещё сотня вылезет, но с нами же была Следопытка, а в округе бдил Тающий. Иногда возникал, сообщал, что всё тихо, лечите ваших козлов.

Лечили, а куда деваться-то было. Загноения, заражения, нарывы, поражения — короче, вот так и возились, до утра, хотя я-то в основном подсветкой работала, подавала всякое и воду из ручья согревала. И то помогали тем, с кем было совсем плохо. Но если таких в лесу пара сотен — то нас, даже с Амандой и Йоллой, будет самую малость недостаточно.

— Нужны серьёзные зелья. Не походный набор. Постоянный уход. И помощь варгов, — роняет Мел слово за словом. — И не день, не два — хоть на пару девятниц. Чтобы им объяснять всё это. Из ступора и боли выводить. Пояснять, чтобы к людям не совались близко.

Угу. А то люди-то, пожалуй, могут и шарахнуть с нервняка — Даром, огненным зельем, или артефактами вдарить. Итого — нужно устраивать лазарет для крагесов, тащить сюда кучу дефицитных варгов, — и это же ещё при условии, если удастся грохнуть Зловредную Неведомую Хтонь!

— Интересно, а если эту штуку грохнуть — крагесы все сразу освободятся или все сразу…

Мел останавливает коня. Кидает пронзительный взгляд, после которого вопросов во мне самую малость убавляется. И начинает обнюх и отслух окрестностей. Но вокруг ничего подозрительного: корявые деревья, холмы, пеньки, ручьи и второй завтрак в виде грибных полян. Правда, дорога неверная, галопом не поскачешь. Может, потому мы так тащимся.

— Кхм. А когда Гриз ночью говорила на терраантском языке — она загнула что-то вроде «Ща приду и если у тебя есть глаза — знаешь, куда я их все натяну?!»

Мел понуро угукает. Трогаемся заново, и моя коняжка трясёт меня вдвое против прежнего. Вопросы взбалтываются внутри. И я задаю тот, который пыталась спрятать за остальными.

— А с ней… всё путём? С Гриз. То есть какое там, когда такая дрянь творится. Но я ж у вас тут вроде как недавно — а вдруг когда-нибудь такое было…

— Не было.

То есть меня не зря так прохватило сквознячком от той фразы про единственный выход и «убить эту тварь — вместе с ними». Хотя если подумать — ну что такого-то, а?!

— Не полезет же она к ней сама. У нас тут вроде как штатный устранитель не для красоты, хотя кто там знает, может, для красоты тоже. Кстати, и Тающий же не насовсем ушёл. Мы тоже можем поучаствовать, не? У тебя атархэ. Я могу жахнуть и поорать, раз ночью особо не пришлось.

— Войти в сердце леса тоже можешь?

Вопрос сухой и вроде как даже спокойный. Но теперь я понимаю, что Мел замедляет коня нарочно. Будто удерживает себя от искушения развернуться — и галопом рвануть за Гриз.

А ещё до меня наконец доходит ситуация во всех красках, звуках и ароматах. Удивительно, что раньше не дошла — я же сама и говорила Нэйшу…

Тающий не может использовать силы в Сердце Леса. А любой, кто пойдёт туда пешком, встретится с крагесами. Со всеми оставшимися крагесами, если я только верно понимаю. Сколько их там — двести, триста, больше?!

Значит, пройти к этой самой твари сможет только тот, кого крагесы пропустят. Просто так пропустят. Или по приказу монстриной матки.

Кто-то, кого тварь хочет убить сама. И может убить только сама.

Потому что её слуги этого сделать не могут.

Эй, Кани, глупая ты курица, у нас же тут просто куча кандидатов, а?! Я даже не знаю, какого предпочесть! Ты, главное, не останавливайся, давай совсем мозги отключи, даже те, которые об седло стукаются. Спроси ещё чего-нибудь умное. Например — как Гриз это собирается сделать. Ого-го, какой сложный вопрос! Наверное, одолжит у Рихарда дарт, ну или я не знаю, будет очень долго с размаху забивать чудовище щупальцем скортокса. Варианты насчёт «уморить скукой, рассказав о тригонометрии» — откладываем в сторону, но не вычёркиваем.

В животе откуда-то берётся пустота. На месте слов, мыслей и вопросов. И один последний всплывает наверх — лёгкий, как мыльный пузырь.

— Она нас в деревню… чтоб мы за ней не сунулись?

— Или чтоб не попытались остановить. Мясник точно не попытается.

Я перекормлена ответами. Мне даже десерт теперь не нужен. А больше всего нужно — чтобы лошадь доехала уже и спустила меня на твёрдую землю. Пустота поверх завтрака создаёт нехорошую тошноту.

Мел останавливается опять, нюхает-слушает всё вокруг и кривится.

— У тебя с Даром как?

Нойя меня раз триста о том же спросили. Дали пару вкусных зелий в дополнение к укрепляющему. Печать не болит, на ладони приятное тепло. И сил полно.

— А что, надо что-то подпалить?

Следопытка переключается в режим хмыканья и мрачного ворчания. Ворчание в основном адресуется её ладони с Печатью. Что-то там не то то ли с ладонью, то ли с Печатью. Может, перенапряг, может, глюки. Я такими темпами стану нелюбопытным человеком прямо к вечеру.

Из-за грибов и деревьев вылезает развилка: широкая, наезженная дорога заворачивает к виру на север, а нам нужно к востоку, где деревня и река. Мел двигает в сторону вира. Проезжает пару сотен шагов, свешивается на дорогу, бормочет что-то про следы и «не разобрать». Снова нюхает округу и морщится. Обнюхивает свою куртку и косится на меня.

— Можешь и меня нюхнуть, я не против. Даже не спрошу, что ты ищешь.

— А-а-а-а, один чёрт без толку, — сердито трясёт ладонью Следопытка. — Всё смердит. Отмывайся, не отмывайся. Одежда, кожа. Волосы твои ещё.

По мне так у волос запах приемлемый, и за это спасибо нойя. Не могу даже представить нашу степень вонючести после лечения стада подгнивших бронекозлов. Но умелицы лейра помакали нас в тазики, проветрили, полили зельями, отбивающими запах. Мне в волосы чего-то жасминового налили — как высушили Даром Воздуха, очень даже мило получилось.

Нэйшу с его костюмчиком повезло больше других — таллея не впитывает запахи. Но и наш неотразимый тоже нырял головой в тазик и какое-то время щеголял без рубашки и с мокрыми волосами — к общему восторгу девах из лейра и совсем немножко — меня.

Мел из таза вообще, считай не вылезала — но Следопыту явно недостаточно. «Падалью несёт», — поясняет сквозь сжатые зубы и разворачивает коня к деревне.

Хочется поспорить, но не выходит. Пока ехали, думала — вот теперь-то надышусь. А чем ближе к деревне, тем больше кажется, что в воздухе сидит что-то такое нездоровое. Но не как от крагесов или личинок, потому что этот запах я теперь из миллиона узнаю. Ветерок доносит непонятное, сладковато-горькое — будто запах лилий, которые я, кстати, терпеть ненавижу. Не знаю, что так может пахнуть — но я б от такого подальше держалась. Лошади бы тоже держались, наверное — потому что они фыркают и беспокоятся, и изо всех сил стараются нас заворотить от деревни.

Мел цокает языком, бормочет своему коню что-то успокаивающе и ускоряется. Они идут в галоп — мы с кобылой в какой-то дикий припрыг, и даже запашок больших проблем слегка отстаёт. Или во мне просто так всё взболталось, что я уже и не чую.

— Э-ге-ге-ге-гей, легче было ка-та-ть-ся на бо-на-ко-о-оне!

До деревни долетаем минут за пять, и когда уже видно деревенскую ограду — Мел замедляется опять. Смотрит на дорогу к лесу. Потом поднимает ладонь с Печатью и нацеливает на саму деревню. Оттуда долетает какой-то шум, но мне с такого расстояния не разобрать. Так что на мою долю выпадает шикарственный набор звуков, который обозначает Следопытку в затруднении и гневе: «Вррр, грррр-грррр, вхшфырк, шшшшш!»

Собираюсь задвинуть в ответ «Уга-уга!» — и посмотреть, поймут меня или нет. Но тут Мел щурится на меня и проникает в самую суть моих тайных мыслей.

— Слушай, я уже поняла, ты отбитая… — Ха, мой тренер по огневому бою так со мной разговоры и начинал. — Но дело такое, что придётся уточнить. Ты насколько отбитая?

Стучу себя в грудь, кошу глазами к носу и пытаюсь улыбнуться нэйшевской улыбочкой. У меня наследственное, а потом ещё и остро-приобретённое! Я окончательно, полностью, на сто шестьдесят три процента!

— Так, — выдыхает Следопытка, потирая нос. — В общем, ты ж хотела жахнуть и поорать?

— Уха-ха!

— Вот тебе твой шанс. Похоже, там бунт.

— Ва-а-а-а-а!

— Участвует вся деревня.

— Шикарственно.

— И они могут развернуться на нас. Бесноватая деревня чокнутых фанатиков.

— Это кто ж меня так возлюбил из Девятерых?!

— С вилами, факелами и магией.

— Минусы будут?

Следопытка смотрит так, будто ей лет семьдесят, и она мой ворчливый дед. Потом глубоко вздыхает.

— Не калечить.

— Вообще не верю, что слышу это от тебя .

— А, да какого чёрта. Можешь инспектора подпалить.

Ворота так особо никто и не прикрыл, так что мы вламываемся в деревню эффектно, уже почти что слаженным отрядом из двух боевых единиц. Скачем по улочкам — только брызги грязи и свинюшки из-под копыт во все стороны. Свинюшки визжат, я давлю в себе желание заголосить что-нибудь вроде: «Покайтесь! Час расплаты пробил!», а толпа шумит всё громче и громче. Она где-то возле той самой гостиницы «Приют грибника». Оттуда несутся вопли и пронзительное: «Разгневали!» Так что я уже жду, что из-за каждого забора будет торчать по десятку любопытных детских носов. Но нет, детишки куда-то скрылись.

А толпень изрядная — запрудила улицу, гостиницу окружила. Камни, факелы, хриплые вопли: правда чуть ли не вся деревня и сплошь бесноватые. Обещания оправдываются, прогнозы сбываются. Правда, претензии толпени не слишком ясны — там всё больше трясут вилами, а орут не очень связно, зато громко, матерно, вразнобой. Все серьёзные, прям законники на выезде.

— Дом пожжём! Пожжём!

— Выходите!

— Чужа-а-ак!

— Где они?! Где-е-е-е?!

— Дверь ломайте!

Мел являет особый талант, которому я люто завидую.

— Стоя-а-а-а-а-ать!!!

Так орать в питомнике даже Гриз не умеет. Разве что Фреза, но она — случай морской и особый.

— Заткнулись, расступились! Чего надо, а?!

Были б деревья — они б пригнулись от звука, наверное. А потом бы выдернули корни и очень шустро от Следопытки свалили.

Деревенские почти все прозевали наше появление и даже топот копыт за спинами. Очень были заняты вилами, факелами и ором. Теперь шарахаются, подпрыгивают и оборачиваются.

Очень перекошенные рожи. Очень кривые зубы. Наросты на носах, на ушах. Низкие лбы и отвисшие губы у женщин.

И кристальный момент узнавания.

— Чу-жа-ки-и-и-и-и-и-и!!!

Одиночный пронзительный бабий взвизг подхватывается толпой и перерастает в гул. И прогнозы оправдываются окончательно: вся толпа разворачивается к нам. Со всеми вилами и факелами, топорами, колами, косами, и эй! — у этого мужика там зачем-то лопата?!

Кто-то швыряет камнем — недолёт. Кто-то тухлым яйцом — перелёт, но воняет знатно. Магией пока не осмеливаются, но лошади храпят и беспокоятся, а из глубины толпы воет знакомый голос Туманной Дочери:

— Скверна! Скверна! Бейте их, бейте, проклятие на них, горе, горе!

Надеюсь, арбалетов у этих придурочков нет. Вниз с лошади (удары с седла пламенем — хорошее дело, только не каждая лошадь имеет такую выучку). Вожжи кинуть Мел («Уводи, если что!») В стойку огня! Предупреждающий в воздух — веерный, красивый, показать: мы тут не шутки шутим.

Говорить будет Следопытка. Лучшая кандидатура для переговоров. Если выбирать между нами двумя.

— Стоять, скоты! — начинает Мел уважительно и проникновенно. — Кто рыпнется — получит в лоб атархэ. Здесь — боевой маг, за нами подмога. Кто главный? Ну?! С кем говорить?

Удачно стоят. Улочка неширокая, с обеих сторон заборы, все сразу не попрут. С другой стороны, могут завалить массой. «Тебе нужно учиться», — напоминает ласковый голосочек Рихарда из памяти. А, да заткнись ты уже, учитель нашёлся! И так ясно: могут обойти по проулкам, зайти сзади. Камнем из-за забора — тоже неприятно. Что нужно делать в таких ситуациях?

«Ноги», — честно подсказывает уже папашкин голос. Сильно смахивает на голос разума.

— Староста где? Ну?! Хоть понимаете, что творите? — продолжает Мел нежные увещевания с высоты коня. — По домам расходитесь, идиоты! Этот, мантикора его жри, инспектор — посланник короля! Хотите, чтоб деревню с землёй сравняли? У меня срочные вести! Где главный, с кем говорить?!

Звучит жуть как внушительно — и ничего, что Мел в обтрёпанной куртке, а волосы после купания ёжиком так и торчат. От металла в её голосе прямо-таки преклонить колени тянет. Деревенские шумят, потрясают вилами, но магией не бьют и больше не кидаются.

— Уходи, пацан! Чего разорался!

— Чужаки! Вон отсюда!

— Дверь! Дверь ломайте!

— Скве-е-е-е-ерна! Бейте их бейте! Разгневали, разгневали, они её разгневали! Из-за них, из-за них!

Мерзкий голосочек из середины будто подогревает толпу, и по ней начинают ходить волны. Женщины низко и страшно воют. У них вытаращены глаза, расцарапаны лица. Некоторые ещё и испачканы так, будто в грязи валялись. Старосту то выталкивают вперёд, то утаскивают назад. Не все бесноватые. И не все согласны — вон два парня, вроде как братья, орут для вида и оглядываются по сторонам, а вон девушки держатся друг за друга и кажутся перепуганными.

Страх. Страхом здесь всё пропитано, — говорила Гриз. Они все боятся уже много лет. Они и сейчас боятся. Просто им промыли мозги, согнали в толпу, а держит их — страх, страх и голосок жрицы.

— Расходитесь! — летит с лошади. — Расходитесь по домам, не нарывайтесь! Сюда вызовут войска! Вам это не спустят! Расходитесь, пока не зашло слишком далеко! Мы поговорим с теми, в гостинице!

— Тебе б с трибуны выступать, — роняю под нос и нарываюсь на яростное рычание. Вот чёрт, забыла, что она слышит. И гул толпы не мешает! Или она на меня настроилась?!

Вопли Мел разносятся по округе. Разбрызгиваются, как вёдра ледяной водицы. Малость приводят в чувство тех, кто стоял позади и с краю — зыркают, чешут в затылках и умеряют пыл. Только вот заводил, которые ближе к дверям гостиницы, не проймёшь. Там где-то жрицы, оттуда выстанывает гадкий голосочек: «Скверна! Скверна!» — и расходятся волны ярости, несётся бабский вой. Там ударяют в двери гостиницы камни и кулаки, а окна уже давно высажены, теперь вот дёргают и сгибают фигурные решётки на них…

— Добраться бы.

Следопытка одобрительно хмыкает и продолжает вправлять мозги местным.

На лошадях опасно: в середине толпа плотная и злая. Распугать бы тех, кто послабее и с краёв. Распугать. Страхом всё пропитано… Постоянно боятся неизвестной опасности. Как отнесутся к страшному прямо перед собой?

К чему-то запредельно жуткому. Ну вот прямо вымораживающему до мозга костей.

Да чего там, утром в зеркало смотрюсь — прям шарахаюсь.

— Мел, — углом рта, — ща озверею, пугани их.

Откашливаюсь, чтоб не заметили. И испускаю леденящий душу вопль. Во всю мощь лёгких и немножко даже желудка. С разрывом, хрипом, яростью, ужасом, гневом — в общем, представляю, что меня выдают замуж за старого скопидома, лет сорока пяти и с любовью к селёдке и бухгалтерским книгам.

Теперь начинаю трястись как в падучей. Постукиваю зубами, вращаю глазами и закатываю их, подпускаю малость слюны — жаль, мыла нет, пена смотрелась бы лучше.

— О-о чёрт, — говорит Мел с коня. Почти в тишине — потому что даже Туманная Дочь малость попритихла там в серёдке толпы. — О нет. Ты что, зелье забыла?!

— Аыррррр… гыррррр, — стучу зубами я и старательно бьюсь себе в припадке — даже на четвереньки встала и по улице покаталась. Эх, волосы опять в грязи, а ещё я ногой угодила в свиную лепёху, но для дела — значит для дела. Ещё один вопль, на полную. И оскалить зубы. Теперь спиночку вверх дугой и гортанные звуки — вчера Морвил, помнится, шерсть так отрыгивал. Глянуть, что в толпе. В толпе уже хорошо так переключились на меня, потому что это «Скверна, скверна» тут девять дней в девятницу, а такой цирк приехал впервые.

Ну, а теперь завершение, и будем надеяться, что Мел задаст им нужный вектор.

Взмётываюсь на ноги — вся в грязище, эффектно капая жидкой грязью с кончиков пальцев. Стеклянные глаза, кровавый оскал (кровавый — потому что я щёку прикусила, кстати, больно, ч-чёрт). Подёргивание лица, неестественный наклон шеи.

— Мозгы-ы-ы-ы-ы! Хочу мозгы-ы-ы-ы-ы-ы!

И-и-и-и-и-и раздирающий вопль с «Огненным лассо» в придачу:

— ВСЕХ ПОЖГУ, ОДНА ОСТАНУСЬ!!!

А за ним — пронзительный ор Мел с лошади:

— А-а-а-а-а-а! Она бешеная! Спасайся кто может!

Никогда ещё так быстро при мне не валили забор. Спасибо ещё — проулок был недалеко, так что часть народу ломанулась туда. Часть — сразу ушла огородами через поломанную ограду (Даром Воздуха, что ли, её завалили?!) Кого-то уронили и не затоптали чудом, кто-то ускакал на четвереньках, визжащие девушки поддали на разные голоса: «Бе-ше-на!!!» — и толпа заметалась, заорала, перекрыв вопли жрицы, начала разрываться и разламываться. Вот теперь надо дать огонёчку.

Бах! Бах! Бах! Навешиваю по улице три полновесных «Шаровых молнии»: одну в воздух, одну по дереву, третью в землю, но чтобы никого не задеть. Дальше ору, и луплю напропалую, почти не переставая, так, чтобы казалось, что я вся в огне — и вокруг меня огонь: «Саван пламени»: ох, они такого точно не видели.

— Пожгу-у-у-у! Пожгу-у-у-у-! — рычу и хриплю, и двигаю в толпу, пока там не очухались и не подумали насчёт камней или арбалетов.

— Все по домам! — Мел вздымает коня на дыбы и сеет панику не хуже. — Она взбесилась! Взбесилась! Бегите, а то дома станет жечь! Я её задержу!

Так и проскакиваем чуть ли не до конца улицы. Рассеивая, пугая и добивая ужасом недобитых. Перед нами сперва отступают и разбегаются, а потом драпают уже во весь дух, бросая по пути вилы, колья, лопаты, сигая через заборы и закрываясь в домах.

— Мозгы-ы-ы-ы-ы-ы! Мозгы-ы-ы-ы-ы! — ору я и чувствую, как по щекам ползут капли пота. «Огненный саван» нельзя держать долго.

— Караул! — голосит Следопытка. — У ней мозгов недобор! Взбесится — чужие жрёт!

— Меня мамка роня-а-а-а-ала…

— Укусит кого — такими же станете! Бегите быстрее!

— Чую мя-а-а-а-асо!

— А-а-а-а-а-а, прячьтесь по подвалам, там не достанет!

В какой-то момент слышу свист, мельком вижу, как валится оскаленный мужичок за стволом дерева. С арбалетом — ага, они всё-таки были. В руку Мел возвращается атархэ. Ещё полдюжины засомневавшихся она сталкивает на землю пинками — то ли своими, то ли коня коня. Снимаю «Саван», убавляю жар, но добавляю эффектности и запускаю сколько-то ударов по деревьям и заборам.

— Жра-а-а-а-атеньки!

— Всё, конец, она голодна!!!

В какой-то момент я почти слышу в голосе Следопытки смех. Он ещё живёт в глазах, когда она осаживает коня и поворачивается ко мне.

Но лицо хмурое, как обычно.

— Сомнительный план. Могли разом на нас кинуться.

— Они разве не боятся бешеных тварей?

— В деревнях все бешенства боятся. Просто по-разному это показывают.

Следопытка по-особому свистит, подзывая мою коняжку. Сигнал нойя, небось. Помираю от чёрной зависти.

И пока ещё немножко пыхаю в разные стороны — для острастки. Надо ещё чуток повыламываться. И зелья с бутылочки в рот залить. Всё равно даже если они и поймут обман — в толпу обратно сползутся нескоро.

Выдыхаю. Волосы треплет ветерок. Горит недалёкое дерево. Качаются куколки на домах — как-то сиротливо и страшновато.

— Скверна! Скверна! Сдохнете, все сдохнете!

Мел цедит сквозь зубы ругательство, даёт коню пятками по бокам и несётся обратно к гостинице. Туда, где посреди дороги стоит и визжит в обрывках белого кокона Туманная Дочь Таллина.

Вскакиваю в седло, только где мне угнаться за Следопыткой.

— Сдохнете! Бейте их, люди! Они её разгневали, разгневали, разгне-е-е-е-е-е…

Очень непросто бесноваться и проклинать, когда на тебя на полном скаку летит конь. Остальные жрицы куда-то сгинули и под копыта не суются, а местная достопримечательность сколько-то визжит и только осознаёт, поворачивается и пытается удрать через поваленный забор.

— Чёрта с два!

Мел сигает с коня ей на спину, и они превращаются в клубок рук, ног и ругательств. Сколько-то времени с тряской кобылы мне видны брызги грязи, белый кокон да вылетающие из него кулаки. Потом грязь оседает. Следопытка сидит на жрице сверху, заломив ей руку. По щеке у Мел тянутся царапины. Вид такой, будто она сейчас вцепится Туманной Дочери в глотку.

Жрица сипло воет и визжит.

— Помоги скрутить, — кидает Мел в мою сторону. — Я с т-т-обой, тварь, ещё не закончила… Рот заткни, надоело.

На кляп и верёвки идёт та самая белая лёгкая ткань из кокона. Местные не вмешиваются, хотя с ужасом подвывают из-за заборов. Похоже, они думают, что если мы так с этой их Таллиной — от них вообще косточек не останется.

Жрица шипит, хрипит. Воняет. Гнилью и мертвечиной, очень знакомо.

— Глаза видишь? — Мел отдувается и достаёт атархэ. — Ну, давай глянем.

Таллина пучит затуманенные, будто полуслепые глаза. На шее у неё язвы. А под космами рыжих свалявшихся волос…

Личинка глубоко впилась под затылок, пульсирует. Набухшая, здоровая, блевотно-отвратительная тварь, цвета — как брюхо у дохлой рыбы.

— Вот так она и добралась до деревни, — выплёвывает Мел. — Тварь эта… которая в лесу. Так и доносила — сколько и куда свиней подогнать. Как ей угодить.

— То есть, людей она тоже…

— Не-а, не всех. Как там говорили нойя? Годы назад пришла Туманная ночь, и чокнутая жрица увела детей в лес… и только эта вот выжила.

Сглатываю горькую слюну. Под затылком начинает побаливать, будто кто кусанул. Покалывает Печать. Хочется влепить во что-нибудь огненный заряд. Так, чтобы в пепел.

— Слышь, Кани, — Мел говорит хрипло, и лицо у неё совсем бледное. — Глянь, что там в гостинице. Я пока с этой попробую…

Что попробует — допросить или снять личинку, этого она не говорит. А мне как-то даже и не хочется слышать. Иду стучать в порядком раздолбанную гостиничную дверь.

— Э-эй! Всё кончилось! Открывайте уже.

Из-за двери кто-то слабо всхлипывает.

— А…, а мозги?

— Мои полфунта при мне, а чужих не надобно. Не бойтесь, открывайте, ну!

За дверью слышны торопливые переругивания. Потом с грохотом начинают разбирать баррикаду.

Шкафы, столы, даже софа есть. Это я выясняю, когда в двери появляется щель. Достаточная, чтобы протиснуться и попасть под прицелы ладоней с Даром.

Ладоней не меньше десятка, все женские. Впереди стоит хозяйка гостиницы — приземистая, с родимым пятном в пол-лица. И симпатичным тесаком наизготовку.

— Жечь не будете?

— Не, даже за постой заплатим, — со скрипом пропихиваю свои формы в дверь. Мел бы прошла полегче. — А что это у вас тут? Инспектор где?

В полутёмном холле воняет не только кислой капустой, но и кровушкой. Из углов несутся стоны — там разложено сколько-то изрядно побитых мужиков. Ещё пара видна позади, в коридорах –несли вахту у окон, небось.

— В сортире инспектор, — доносится от них, — в верхнем. Как началось, так там и заперся.

— Говорил — мол, вы меня охранять должны, — это уже женский голос, усталый.

Ещё кто-то смачно плюёт. В холле с дикой скоростью размножаются вздохи и облегчённые всхлипы. Тут не десяток людей, а больше. Ещё и в комнатах.

— Что началось-то? Они сюда за вами, что ли, ломились? И вас хотели сжечь? Не инспектора?

— Их хотели, — машет тесачком хозяйка. — И меня. Гостиницу мою. За то, что дала укрытие. Отступники они, видишь, девка? Не согласились. Не выдали. Другим вечером пришлось. У других забрали, увели. А эти спрятали. А с утра Таллина навизжала, тварь, — разгневали. Ну, побежали отступников карать и забирать…

— Забирать кого?

В ответ — сплошь сдавленные рыдания и вздохи.

— Туманная ночь, — шепчет кто-то, — сказала — нужно умилостивить. А мы в подвал спрятали. Чтоб их не забрали, как тех.

— Кого забрали? — шепчу я будто по инерции, потому что это же очень важно — задавать вопросы, чтобы тебе дали ответ вслух, чтобы он не поднялся изнутри — и не задавил тебя жутью…

— Кого они забрали? — гневный голос Мел со двора, только не знаю — кому это она, Таллине, мне или заплаканным женщинам… — Кого? Она? Забрала?!

Детей.

Глава 5

ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ

Из-под копыт гнедого коня разлетается грязь. Земля вокруг, кусты, деревья, ручьи — всё смазывается, несётся стремглав. Но ей мало этого.

Гриз Арделл пригибается к шее жеребца. Сливаясь, срастаясь с бешеным бегом. Хочется подстегнуть, подтолкнуть — давай, выноси! — и лететь, взвиваясь в воздух, чтобы пощёчины ветра хоть немного охлаждали пылающие щёки. Не слышать за стуком копыт — стука в висках.

Не загореться до времени.

Оставить на миг позади — ветер, осиные укусы уходящего времени, своё решение. Мысли, чувства, тысячу дел.

На какое-то время даже кажется — получается. Когда дыхание начинает прерываться и неистовый жеребец показывает свой нрав — Гриз Арделл почти верит: ей удалось сбежать.

Но от памяти сбежать не так-то просто. Она повсюду. В солёных нотках конского пота, в серой ленте дороги, в каждом ударе копыт. Сбежала из внутренних кладовых, силится угнаться на стремительном единороге: вот-вот догонит.

— Быстрее на нём будет, — сказал Шаршур. — Мой Ветер домчит мигом. Почему не надо, Попутчица?!

Лунно-серебристый красавец с жемчужным рогом улыбался фиалковыми глазами: давай же, оседлай память. Почти такой же, на каком она выезжала на прогулки с Этелем — и даже тоже Ветер. И она качнула головой, отворачиваясь от памяти. Отказалась и от двух других единорогов: с ними пришлось бы договариваться при помощи единения.

Слишком чисты. Верны. Открыты.

Несовместимы с тем, куда она направляется. И к чему должна быть готова.

Призрачная фигура единорога тает за левым плечом. Почему ты так смотрел на Ветра, Этель?! Разве не должны Тающие ничего не помнить о своей прошлой жизни. А даже если помнят — разве им не наплевать? Скажем, на счастливую пару — она на серебристом единороге, он на вороном, — и скачку, о которой не поймёшь, скачка или танец: соль и мёд на губах, пьяное и свежее чувство весны, белые лепестки на плечах — и поцелуи под цветущими вишнями. Разве важно всё это теперь, Этель?!

Полунебыль из прошлого. Память, которая пытается нагнать — и причинить боль. Я отмахнусь от неё: было, было — и с этим ничего не поделать. Разве что загнать призраков в переполненные подвалы своей крепости. Пусть себе стенают и гремят цепями.

Мне нужно спешить.

Ветер жадно хватает за волосы, растрёпывает причёску. Горят щёки, кажется даже — от мороза, не от жары. Россыпи мелких алых грибов на обочине неотступная память превращает в ягоды кровяницы. Только вот у Скорпионьих гор на лошади было два всадника, а галопом она пустила лошадку под конец…

Эта память поджидает спереди — кидается наперерез. Перехватывает дыхание, потому что кажется — вот-вот… его голос: «Что ты делаешь, Гриз?!» И он назовёт её невыносимой, попросит остановиться, станет уверять, что у неё же ещё есть время, есть шансы…

Есть будущее.

— Ты когда-нибудь представлял будущее, Янист? — спросила она вчера утром.

Рассвет алел, как предчувствие крови. До вызова на бешенство самки яприля оставался час. До вызова в Гриболесье — семь.

И варг умер ночью. Может — это был даже не один варг. Становится трудно различать это: в последнее время чувство разлома стало приходить слишком часто. Она сосчитала в дневнике: восьмой случай за последние три месяца. Сколько доживёт до Варгендорра?

Он вглядывался в её лицо, будто искал подвох.

— Будущее? Питомника, варгов, всей Кайетты?

— Наше с тобой.

Закашлялся смущённо. Забормотал про нежелание заглядывать далеко. И вообще, какой смысл, нужно разобраться…

— С тысячей дел, угу. Да брось ты, я же не говорю — планировать. Ты не мог не представлять. Мел говорила, в своё время ты ей насчёт моря и Зарифья…

— Глупые мечты, ничего больше. А что?

— Хочу послушать твои мечты, — пояснила она и положила голову ему на плечо. — Я не буду спорить, честное слово.

Может, это просто было жаждой чего-то светлого — после кровавого сумрака снов, смутного шёпота нездешних троп. Или ей хотелось знать — ради чего он отказался от любви плотской, осязаемой. Получить хотя бы мечту, раз нельзя — что-то более ощутимое.

Может, всё дело в том, что она мечтала о том же. Где-то глубоко-глубоко, в тех маленьких уголках её натуры, не занятых выросшими крепостными стенами… «Когда всё это кончится, и ты наконец-то поймёшь, что тебе нужен отдых — мы уйдём, просто уйдём отсюда, или я тебя похищу, если ты захочешь. И у нас будет дом… наплевать, что варги не вьют гнезда, потому что это будет не гнездо, а настоящий дом… где-нибудь возле леса, потому что ты, конечно, не оставишь своей помощи бестиям. Рядом с Алчнодолом чудесные леса… там полно зверей, ты можешь обучать ребят ухаживать за ними. Конечно, мы будем не одни — разве мало обездоленных детей, не всем из них место в Алчнодоле…»

Ветер бьёт вышибает слёзы из глаз, обмахивает влагу шершавыми пальцами, уносит с собой. Казалось ей — или она слышала в его голосе слёзы? От этого картины будущего (мирный, тёплый домик у леса, он возится во дворе с мальчишкой, тоже почему-то рыжим, очень на него похожим, она смотрит с крыльца) шли трещинами. Будто витражи, не выдержавшие лютой стужи. Осыпались мелкими, разноцветными льдинками (это холод, просто холод разбил их, Янист, уж конечно, не я).

Это не моё имя прозвучало вчера в предсказании горевестника. Но может быть — Сирил имел в виду это. Что тебе лучше не быть здесь, когда я пойду туда, куда собираюсь, и сделаю, что планирую. Что тебя не удалось бы удержать. Что ты сотворил бы что-нибудь неосмотрительное.

Прости меня. Мне нужно вперёд. Туда, откуда твой голос, может быть, не сможет меня позвать.

Она зажмуривается — и направляет коня твёрдой рукой. Бешеный ветер рвёт волосы, сечёт по щекам осколками холодных стёкол. Память о будущем, которого не будет, печально звенит, разлетаясь… оставаясь позади.

— От чего ты хочешь сбежать, аталия?

Вздор, голоса нет. И вопроса нет — только насмешливый свист ветра в ушах. Но белый призрак настоящего не исчезает, от него куда сложнее сбежать, чем от любой памяти. Он совсем рядом — за левым плечом, сколько ни старайся ускользнуть, ни нахлёстывай коня. Не отстанет. Светло-серый единорог едва отливает серебром, кажется бликом, тенью. Удары копыт почти не слышны за галопом её коня. Единорог беззвучен, всадник молчалив — но Нэйшу не нужно разговаривать, чтобы задавать ей вопросы.

Или нести с собой память.

Это я должна была спросить, Рихард. И ты даже знаешь, о чём. Но ещё лучше ты знаешь, что я уже спросила тебя. Жизнь назад, когда мы понимали друг друга куда хуже, чем нынче. А ты мне ответил. Оттого воздух полнится памятью, от которой я не буду бежать. Пусть себе касается плеч жгучими пальцами, обволакивает горячим покровом касаний, настойчиво шепчет в уши…

— Рихард… когда убиваешь… что ощущаешь в этот момент?

Она почувствовала улыбку в своих волосах. Пальцы на её плечах замерли на миг. Продолжили неспешное движение.

— Какой странный вопрос. От варга.

— Варг, по-твоему, не должен знать такие вещи?

Он извлекал шпильки из её волос не спеша — и с той же нежностью, с какой выдернул два часа назад кинжал из тильвийской гарпии — предводительницы стаи людоедов.

— Варг, как мне кажется, лучше других должен знать это. В конце концов, разве вы не соединяетесь разумами с хищниками каждый день. Почему тебе не спросить твоих маленьких друзей. Что чувствуют они, когда прыгают на добычу из засады, вспарывают ей брюхо, ломают хребет или прокусывают горло. Играют с ней, полуживой, или приносят детёнышам и смотрят на их забавы. Если вы по-настоящему «вместе» с ними — разве вы не должны ощущать это… проживать это? И наконец знать, что убийство — неотъемлемая часть того мира, который вы защищаете? Убийство из голода, из мести, ради территории, главенства, наконец, — шепот обжигает висок особенно нежно, — из-за страсти…

Всё это — в ней. После сотен и сотен единений звучит под кожей, просыпается от его касаний — голод, свирепая радость победителя, опьяняющая жажда крови, торжество власти, ярость и бешенство, испуг, желание отомстить, просто желание крови, густой, сладкой, и желание криков — она ведь входила в сознание людоедов, она знает…

— Мне всегда было интересно — каким образом… соединяясь со всем этим, осознавая всё это… варги не доходят до логического завершения? Ведь по сути, единственное, куда должен вести весь ваш путь варга — к осознанию того, насколько естественно убивать в мире, состоящем из жертв и хищников. И к убийству тех, кто не подчиняется вам. Разве нет?

Тяжёлые локоны падают на обнажённые плечи. Щекочут. Поцелуи вот-вот обожгут. Кровь тяжело стучит в висках, биение отдаётся в шрамах на ладони, она выдыхает «Нет», почти переливая из своих губ — в его…

Мы пасём опасные стада. Иногда — хищные стада. Но Пастыри — не хищники. Не должен Пастырь уподобляться тем, над кем его поставили. Оттого самое страшное, что может случиться с варгом — это убийство.

Убивающий варг, Хищный Пастырь — нонсенс… и страшная реальность — тоже, потому что не всем, не всем удаётся удержаться за чертой запрета…

И неизвестно, удалось ли хоть одному сохранить себя после этой черты.

— Ваш первый запрет, аталия… почему вам запрещено то, что каждый день делает любой из ваших стад?

— Мы платим иную цену.

Она привычно ловит его взгляд в оконном стекле. Перехватывает его ладонь, прижимая к Щиту — Печати Неуязвимости — свои шрамы.

— Люди убивают не как животные. С иными чувствами. Есть тупая рутина мясника, забивающего свиней. Или отчаяние крестьянина, спасающего семью от бешеного кербера. Но те, кто охотится осознанно… кто становится на путь хищных… что чувствуют они? Что чувствуешь ты, Рихард?

— М-м-м, сколько вариантов.

Тихий смех — и горячее дыхание на шее. Кажется — сейчас сожмутся белые клыки, брызнет яркое, алое — и мир утонет в пламени и хохоте алых нитей.

Пальцы его левой руки ткут огненную паутину на её теле.

— Что бы выбрать? Удовольствие от проделанной работы? Предвкушение? Любопытство? Удовлетворение? Наслаждение? Возбуждение? Какой из ответов ты бы предпочла, аталия?

— Честный. Потому что знаю: ты испытываешь всё это. С каждым разом всё больше, разве нет? Но только потом. Когда начинается агония. Или когда она стихает. Или когда ты видишь моё лицо, неважно. Но в тот момент, когда бьёшь… когда становишься на эту черту — что ты чувствуешь, Рихард?

— Правоту.

Он не играет больше — пусть улыбка не потеряла ни капли безмятежности. И пальцы на её правой ладони не сжались ни на дюйм. Но ей слишком знаком взгляд — тот, что над её плечом, в оконном стекле. Из отражения глядит Провожатый — голубоватая плотная корка льда, сплошная, гладкая, под которой… что, Рихард?

— Наверняка бы это обидело твоих собратьев по общине. Но разве у вас нет этой концепции? Санитары, отсев. Бракованные особи, которые не должны существовать. Может, ты не заметила — я не убиваю по своему почину, лишь для удовольствия. Не скрою, какое-то время, с другими группами я охотился на разных тварей, в том числе ради трофеев и по заказу, но теперь, отчасти благодаря тебе… Нет. Те, кто меня интересует, тоже преступили… некоторые черты, а? Нарушили кое-какие запреты. В чём-то я их понимаю, правда. В конце концов, любой запрет — это искушение. Соблазн. Тяжело противостоять соблазнам, не так ли, аталия.

Его пальцы нежно пробегают по шрамам её ладони. Будто пересчитывая. Каждый раз чаще и чаще, быстрее и легче, и что здесь можно возразить? Когда находишься в объятиях персонального своего искушения?

— …И потому будут те, кто поддаётся и переступает черту. Слышишь, аталия? — шёпот над самым её ухом. — Все-гда. Насколько бы жёстким ни был запрет. Ты столько лет следишь за зверями в неволе — ты наверняка знаешь. Какой бы прочной ни была клетка… иди сколь бы ни была высокой стена… всегда ведь есть кто-то, кто переберётся через границу. Окажется по ту сторону. Где буду ждать его я.

Улыбка становится чуть шире. И пугает. Немигающий, змеиный взгляд в стекле — и улыбка, исполненная правоты.

— Любая брошюрка из храмов скажет тебе: когда поддаёшься искушениям, приходится платить. Разве это не просто, аталия? В неостановимом круге, где каждый — либо жертва, либо хищник… должны же они тоже оказываться жертвами. А раз так — почему не я. Знаю — я не Пастырь… Но ведь я не собираюсь договариваться с ними, объяснять им, что они неправы, спасать их и залечивать раны… Как-то не по мне, а? Нет, я всего лишь отвечаю им взаимностью. Делаю то же, что они. И имею на это право, разве нет?

«Право» и «прав» — сплетаются, будто руки, обвиваются друг вокруг друга, будто тела, прижимаются — кожа к коже… Темнеющее к закату небо — чересчур густая, сапфировая синь. Отражается в его глазах, почти насыщая красками.

— Забавно, аталия. Ваше право… право варгов при вас с рождения. Данное вам… не знаю даже чем. Ты не спрашивала своих маленьких друзей? Что они думают по этому поводу? Потому что моё право… о, они вручили мне его сами. Каждый из них. В тот момент, когда решил перейти черту и поохотиться на человека. Они дали мне право, аталия. Право ударить в ответ.

— Нэйш…

Жилка трепещет на её шее под его губами. Шёпот пламенем, вытравливает на коже каждое слово. И она дрожит, запутавшаяся в жаркой паутине его касаний, беспомощная в коконе объятий. В ожидании последнего удара.

— И прежде чем ты спросишь… за все годы я не сомневался ни разу. Видишь ли, когда убиваешь бестий — сомнения так же опасны как, скажем, непредсказуемая приманка. Усомниться в своей правоте… Иногда мне приходилось выполнять работу после таких охотников. Временами — доставлять их останки в селения.

Псовое побоище. Группа пёстро одетых Неясытей на арене, и один — облечённый в в белый цвет правоты и смерти. Гарпии-бескрылки, которые натолкнутся на острые края его правоты, она сама среди зрителей… почему сразу не увидела это? Или смотрела на иное?

Его горячие пальцы на её ладони — поглаживают следы от ножа.

— Встречный вопрос, аталия. Когда ты спросила, что я чувствую в момент удара… Ты хотела узнать то, что есть во мне? Или хотела узнать, чего не хватает тебе самой — на всякий случай, если вдруг…

Что она ему ответила тогда? Может, не ответила вовсе. Когда падаешь в соблазнительную бездну безумия, летишь в жаркую пропасть искушения — отвечать бывает очень сложно. Когда стоишь над иными безднами…

Конь мчит, не касаясь дороги копытами, отталкиваясь от ветра — но неотступная, неумолкающая память тут. Говорит голосом отца: что-то презрительное, о том, что кровавый варг — рано или поздно всегда хищный варг. Голосом бабушки — что страшнее всего в этом мире чувство священной, холодной правоты. Правота и убеждённость в том, что исход лишь один.

Голоса летят вслед, окружают роем. Говорят не о прошлом — о настоящем.

Голоса сокрушительно правы, но никакого значения это больше не имеет.

Впереди — община даарду. Вьётся сложная вязь на двух придорожных деревьях — узор из веток, мхов, грибов. Вот стоит, чуть склонившись, над узкой речушкой, гигантская священная ива-очистительница с гигантским дуплом — особо почитаемое древо, лекарство для тех, кто хочет войти в общину с тревожными мыслями. Войди, прислушайся к себе, черпни доброй воды из родника — и прогони тревогу… и даже простой обряд омовения Гриз щлёт в вир болотный, пролетая мимо ивы.

Туда, где у кромки высокого лесистого холма толпятся люди. Где лает железо мечей и грубые голоса. Полыхает огонь с Печатей.

— Выходите, твари пещерные!

— Огонёчку не желаете, скоты?!

— К ответу их! За паскудные их чары!

Пропитые голоса ревут, визжат, хохочут. За ними — вязкий, въедливый звук топора — и подрагивают листья привратного дерева у тропы. Наконец можно усмирить бешеный бег скакуна — тот гарцует так, будто не нёсся, а застоялся. А сборщики грибов, услышавшие стук копыт, разворачиваются навстречу.

С десяток, может, дюжина. Кто-то присвистывает, глядя на неё. Кто-то начинает насмешливо: «Костюмчик-то каковский — доктор, что ль?»

Плевать. Чуйка варга настойчиво нашёптывает — времени мало.

— Нэйш, разберись! — бросает она, соскакивая с коня. Мимоходом захлёстывает кнутом краснолицего, усатого сборщика, который шагнул к ней с арбалетом. Проскакивает между двумя другими, проходит привратное дерево, шагает меж двух холмов — и её словно отсекает от внешнего мира незримая граница. За ней кипят какие-то страсти. Слышатся жалобы наподобие: «Мужик, да ты кто вообще?!». До боли привычное «Магия не действует!»

Стоны падающих.

Гриз Арделл идёт по мягкой тропе. Среди зелёных холмов, похожих на гигантские шляпки грибов, прикрытые мхом. Пахнет девственным, чистым лесом — цветами и древесиной, травами, и среди ив, дубов и вязов ведут задумчивую перекличку птицы. Деловито, будто Лайл Гроски, проходит ёж — вопросительно блестит бусинками глаз. Приветственно стрекочет бирюзовый шнырок из дупла. Вопросительно присвистывает второй — из-под корней.

Холмы поросли крупной земляникой. Живут, дышат и пахнут мёдом, как сотни лет до того.

А единственная скверна здесь — та, что она принесла в себе.

Гриз Арделл медленно касается дерева, испещрённого извивами знаков. Тёплая, шершавая кора — и письмена, вросшие в неё, будто бы проступающие изнутри. Едва заметное биение сока — как биение крови в жилах. Гриз тихо свистит — «дальнее приветствие гостя». Потом добавляет «приветствие беды» и «знак тревоги»: гость явился не просто так — нужна срочная помощь.

Разведчики общины должны быть недалеко. Тем более — эти сборщики явились с топорами и такой шум подняли.

Гриз прислоняется плечом плечом к стволу отвеченного знаками дерева. Время ждать и гадать — как её примут. Эта община незнакома ей. Пусть среди даарду вести разносятся быстро, а она названа сестрой — ведь встретили же её копьём в паре общин. Кто знает, сколько здесь одержимых Всесущим. И остались ли жрецы, которых можно расспросить. Сведения противоречивые, но агенты Эвальда сообщают: даарду закрывают общины даже для тех, кого прежде принимали у себя охотно. В том числе и для варгов. Но если не удастся поговорить…

Из-за деревьев доносится ответный свист — короткий отклик: приветствие услышано. Потом нет ни шороха листвы, ни звука шагов — и вот прямо из-за соседнего ствола выходит старый даарду.

Он приземистый, коренастый и жилистый — безо всякого следа дряхлости, лишь небольшая сутулость. Свободное одеяние из крапивы и волокон сайаля серебристого. Побелевшие от времени волосы заплетены в сотню косичек — и в них вплетены перья, а на груди у старика ожерелье из твёрдых коробочек грибов и желудей. В центре едва заметно светится плод тейенха.

Миг он стоит напротив неё — потом внезапно кланяется вместо приветствия.

— Ты пришла, Ши-сьяян, — говорит даарду уважительно. — Мы ждали.

** *

Ши-сьяян… Освободительница, нет, там восходящий присвист, уводящий в будущее. Та-что-освободит.

Гриз не спрашивает — что обозначает внезапное прозвище. Потому что не хочет знать.

Молча шагает за проводником по извилистой тропе — в глубь старой рощи, где плоть земли вспучилась пологими холмами. Где стоят старые деревья со скрипучими голосами — как дома. Только здесь к выступающим на поверхность корням, к мощным стволам лепятся лёгкие домики. Похожи на огромные гнёзда тех птиц, которые гнездятся на траве — и может показаться, что домики-гнёзда сделали из срезанного камыша, коры, ветвей. Но нет, это сайаль серебристый — священное растение даарду. Каждый из них носит с собой хоть один высушенный корешок — повелось после трагедии с рощами тейенха. Весной корешок посадят там, где планируется строить дом — и после дождей он пойдёт в невиданный рост, по несколько футов в день. Останется вбивать колышки — направлять рост — и переплетать ветви, и через лунный цикл получишь лёгкое, плотное жилище, украшенное серебринкой листьев — но это только если какой-нибудь вывернется наизнанку, потому что снаружи листья — плотные, кожистые, легко разбиваются на волокна. А из плодов получается пряный напиток с тонизирующими свойствами.

Осенью куст отомрёт, и его с величайшими почестями сожгут в очаге зимней пещеры. Выкопают корни — высушат, истолкут в порошок, будут исцелять раны или сыпать в целебные чаи… Оставят лишь один корешок — на будущий год.

Корешок сайаля лежит в её нагрудном кармане вот уже семь лет. Размером не больше боба, весь в матовых искорках серебра. Давний знак родства с общиной. Знак того, что если она хочет поселиться в общине навечно — этому будут только рады.

Вне общин сайаль серебристый не растёт. «Милость Матери», — пожимают плечами те даарду, у которых пытались выведать секреты культивирования. И рассказывают о Великом Сайале Прежних Времён и о том, как даарду обрели дом и защиту…

Птичьи пересвисты приветствий. Жители общины встречают её у своих плетёных домов. Всё знакомо — щебет голосов, встрепанные волосы детишек с венками и травами в них. Если войти в один из домиков — там будет в точности как всегда. Плетённые гамаки, связки душистых трав и грибов, непременно несколько плотных, обмазанных глиной ёмкостей с мёдом. Деревянные миски и кружки — память о поваленных деревьях. Маленький, ароматный костерок в выдолбленном полене.

Долетает блеяние диких коз — дальних родственников крагесов. При общинах всегда много животных: их тянет к даарду за подкормом, лечением, а то и просто так. Вот костровая яма — тщательно огороженная от леса. Община небольшая. Может быть, две сотни жителей.

Никто не идёт навстречу. Её приветствуют, но отводят взгляды. Не подносят еды. Наклоняют головы с почтением.

А ещё здесь всё-таки есть заражённые — не зря же входы в несколько зимних пещер прикрыты толстыми ветвями.

К одному из холмов они направляются с проводником. Всё-таки едва ли он старший жрец в племени — просто один из уважаемых старейшин. По его знаку два усталых даарду отодвигают то, чем загорожен вход в пещеру.

— Иди, Ши-сьяян, — говорит почтительно. — Там, внизу, ждут тебя.

Пронзительный запах сырости и земли. Тёмный широкий ход, ведущий вглубь — и повсюду извивы корней. Это не просто зимняя пещера: слишком высокий потолок, широкий ход и освещения нет. Да и не располагаются жилые пещеры глубоко под землёй.

Святилище, куда обычно не допускают чужаков. Гриз спускается под уклон — спуск довольно резкий, и она придерживается рукой за земляную стену. Все корни ведут под землю — и святилища «народа корней» будут лежать глубоко, чтобы слышать её. Корни живут во тьме — и здесь темно, хоть и не для глаз варга. Обострённое зрение различает узоры камней и корней. Укрепляющие подпорки. Орнаменты и рисунки на тёмной глине.

Чуткие пальцы бегут по рисункам — и здесь есть леса… и фениксы в небесах, и другие бестии — точно, вот алапард. Человеческие фигурки? Или это даарду? Костёр? Камень?

Запах сырой земли сменяется чем-то иным. Горло перехватывает от тепла — и острого запаха трав и ароматных смол. Полынь, чабрец, ещё что-то трудноопределимое, от чего кружится голова. И за всем этим — лёгкий-лёгкий, опасный дух грибницы и как будто чего-то сладковатого, с гнильцой.

Мягко падают капли. Отмеряют секунды. Тоннель делает поворот — и открывается святилище, оплетённое корнями по стенам. Крепкие корни старого дерева крадутся и по полу, свисают с потолка. Дотягиваются до родника и пьют из него влагу. К корням густыми гроздьями лепятся светящиеся грибы — желтоватые и зеленоватые, так что круглая пещера освещена мерцающим огнём.

Немой родник точит землю. Падают капли невесть где — считают миги. Курится дым с приторным запахом.

Тяжко дышать.

А они собрались вокруг ямки в земле, где дымятся травы. Все лучшие сосуды своего племени. Жрецы. Старейшины. Наверное, и прилежной молодёжи хватает.

В одинаковых позах — подобрали ноги под себя и раскачиваются точно змеи. Мерно, в такт.

Тихий шелест чешуи по камню, лёгкий шип. Серебристые огни загораются в полутьме при звуке её шагов.

— Пастырь.

Серебристая паутина в глазах, в заполненных до отказа сосудах… Чего ты ждала, Гриз? Что он сюда не добрался?

— Снова хочешь поиграть в загадки, Всесущий.

— Нет загадок, Освобождающая, — говорит древний даарду в центре. Верховный жрец общины. — Он велел тебе рассказать. Показать. Он знает — ты можешь увидеть.

Всё-таки не полная одержимость. Раз говорят не от имени Всесущего, а просто выполняют его поручения.

Каждый вздох делает колени слабее, опять загораются щёки. В ритуалах Погружения — а это, кажется, он — она до этого не участвовала. Не считалась настолько своей. А какого чёрта они сейчас…

— Вы могли бы просто ответить на вопросы.

— Не могли, — говорит старуха с ритуальными татуировками на щеккх. — Это ядовитая память.

— Позор племени… — тихий молодой голос долетает эхом.

— Но он приказал тебе показать, — а это хриплый, мужской. — Как одному из нас.

Потому что я связана с ним обетом, — думает Гриз. Разменной клятвой, которую так и не исполнила. Потому что я очень, очень сильно нужна для чего-то вашему верховному жрецу — а некоторые клятвы вяжут сильнее, чем кровные узы.

В голове плавает туман, и если постоять немного — упадёшь. Она опускается в то же положение, что и даарду. Дым густеет, и ярче становится запах грибницы, плесени, чего-то медового, от чего перехватывает горло. Покалывает в ладони.

Мягко падают капли — из прошлого в будущее.

Корни шуршат и двигаются по стенам — древние змеи с зелёными глазами. Сейчас подползут, обовьют, утащат в свою память.

Потому что корни всегда уходят в глубь и хранят память. Пусть даже ту, что хочется выплеснуть из вен. Навсегда забыть её, затереть… мы обещали хранить живое, ты поймешь, Пастырь. Мы всегда были добры к детям Ёе. Чувствовали всех, что связан с Ардаанна-Матэс её Пуповиной Сущего, Кэдла-Ард.

Даже когда пришли Люди Камня — мы чувствовали.

Корни оплетают её руки — а может, грибница. Разрастается шёпот смутных троп. Серебристые бельма светятся во тьме. Устремлённые на неё.

Мерно падают капли. Из настоящего — в прошлое…

И не понять — говорят в дымах разные голоса, или говорит один голос, надтреснутый, болезненный. Голос памяти.

Свист слов — будто шипение змей. Лёгкое царапанье и шелестение по камням, пощёлкивание жвал. Ты видишь это, Пастырь? Такими они были. Дети Ардаанна-Матэс, которых она родила в горе. В ужасе от жадности бэраард, она пыталась породить нечто такое же жадное, такое же ненасытное, как они сами.

Она родила сколь`ёс-хцивьес-таа. А их другое имя… ты знаешь их другое имя, Пастырь.

Я знаю их имя. Жадное имя. Словно крадущееся во тьме, скользящее брюхом по камням. Я вижу коконы, слышу скрежет панцирных щитков. И нетерпеливое цоканье жвал — крови, крови, крови…

Мерно падают капли — алые, вязкие. В воду. Водоёмы красны и солоны. Под ногами кишат твари, похожие на сколопендр — только больше, куда больше. Прихотливые изгибы тел, бледно-жёлтые брюшки… и кровь зверей, и магов, и даарду, потому что эти знали только жажду крови, и им всегда было её мало. Умные, хищные, кровожадные…

Они не знали границ, Пастырь. И твои собратья… И наши тоже… Они пытались.

Вы пытались их остановить — вот ваш позор. Даарду не убивают, не восстают на живое. Но то, что творилось в Вирских лесах и в округе, было слишком даже для вас.

Стада зверей, зверей… яприли и олени вперемешку. Уносятся зайцы и косули. Крадутся за ними вслед гарпии. Не годится отнимать еду у живого, Пастырь. Но они бы их убили. Всех. Мы вмешались в вечный круг. Мы не смогли.

Да. Вы не смогли. Попытались отнять у них еду — уводя добычу как можно дальше. Но они бы пошли вслед — значит, на помощь вам пришли варги. Они тоже вмешались — единственные, кто оставался невредимым, потому что твари не могли пройти через запрет.

Тогда — не могли.

И варги загнали их в глубь лесов. Не дали размножиться и распространиться. Что было потом? Можете не показывать, я помню — что случилось с тхиорами. Когда варги встали на сторону людей и род кровожадных детей земли был почти что прерван.

Мерно падают капли − расплёскиваются, собираются в море. С размаху рушится на берег прилив — белая пена в алых волнах.

Войны Яда. Истребление василисков, пауков, псигидр. И тварей со жвалами и в панцирях, плетущих коконов тварей, тех, что вырастали более десяти футов в длину. Хотя никто не знает — насколько они могли бы вырасти по-настоящему.

В липкой землистой тьме таится нечто огромное. Ворочается под слоями почвы и камней. Трётся о них щитками, пощёлкивает с предвкушением жвалами.

И горят нетерпеливо бледные огни глаз.

Сохранившийся осколок древней эпохи. Наполненный голодом и ненавистью ко всему живому. Не в Вирских лесах — но здесь, по соседству…

Мерно падают капли — лучатся серебром.

Сеахла. Ваше священное место. Ваш живой родник. Когда старая община возникла в самой середине Гриболесья, — там уже была она. Века назад. Когда она вышла из спячки? Недавно?

Она то спала, то бодрствовала, Пастырь. Сначала она не брала много. Не выходила из своего убежища. Не пыталась размножиться. Она была умной. Мы думали, что заключили с ней договор.

Потому что нас жёг стыд. А она была — последняя из своего рода. Нашедшая убежище возле сеахла. Мы не смогли…

Вы даже не рассказали никому, кого укрыли в лесу, у своей общины, у своего святилища…

Мы не рассказали, Пастырь. Даже другим Пастырям не сказали мы этого поначалу.

Наша вина, наш позор…

Нетерпеливое щёлканье жвал, похожее похожий на хохот.

Тихий сип, звук осыпающейся земли. Боязливые перешёптывания. Пришли? Пришли — надо есть…

Вы кормили её. Отдавали ей зверей.

Не живых. Не живых, Пастырь. Павших. От болезней. Или когда хищники убивали лишнее. Тогда лес был другим, там были хищники, они сражались друг с другом за территорию или в гон.

Мы думали, она не будет пить живую кровь. Думали — она привыкнет…

Мерно падают капли. Навевают сны. Сны, сны…

Сны под землёй, во тьме и сырости, сны прерываются краткими пробуждениями — поглощением добычи, а после она спит в своём убежище, куда просачивается серебристый туман, а иногда приходит живое серебро в воде. Спит, сытая — и растёт, и прекрасные сны хочется попробовать на вкус: они наполнены визгом, болью и ужасом живой добычи… багряные лужи, солёный запах страха жертвы, которую так приятно разрывать… окрашенный алым мир… как красиво, как весело.

А потом она начала просыпаться, не так ли.

Так, Пастырь. И наших приношений ей было мало. Она выросла и была голодна — и начала охотиться. Но для моего племени к тому времени она была священна. Попытка сохранить что-то от тех времён. Корни всегда идут в глубину, Пастырь, мы просто пытались пойти за ними. Сиаа-то-Тьо не препятствовал. Не возражал.

Мерно падают капли — отмеряют годы…, а может, века.

Она просыпалась всё чаще и брала всё больше. Росла… и убивала не только для пищи. Несколько наших, которые приходили к ней… Наши родники…

Трепет листьев, трепет рук во тьме, дрожь на коже. Искалеченные тела, кровь и чёрная скверна в родниках. Она должна была заснуть. Просто снова заснуть, мы думали — она заснёт снова, если мы… разве она не должна была послушать. Разве не должна была услышать Пастыря?! Разве может кто-нибудь из детей Ардаанна-Матэс не подчиняться им, проливать их кровь? Разве могут они убивать своих пастухов?

В конце концов, любой запрет — это искушение. Соблазн. И всегда будут те, кто переступает черту. Сколь бы прочной ни была клетка. Или высокой — стена. Кто-то да окажется по ту сторону.

Есть бестии, убивающие варгов. Бывает иногда в кровавом бешенстве, в безумии от ран. В прорыве Дара — всё-таки яприли несутся с огромной мощью, и мантикоры, и алапарды, а вивернии дышат огнём… Просто не все успевают остановиться.

И это очень худо. Когда животное осознаёт — через какую границу шагнуло… это страшно, — вот всё, что говорили мне. А больше ничего не говорили, пусть даже я спрашивала — и мне пришлось искать самой, и тогда я узнала…

Куда хуже бывают другие. Те, кто осознанно стремится переступить через эту границу. Бунтари не по неволе, а от гордыни. Те, кто не приемлет над собой чужой воли, отвергает единство этого мира и на варжеское «мы — вместе» отвечает: «Я — ни с кем, ибо выше меня — нет».

Выродки земли. Кровожадные твари, цель которых — поглотить мир. Очень, очень редко — но встречается и это…

Нет, нет, что ты говоришь, Пастырь. Как можешь говорить такое. Ардаанна-Матэс… Мать-Земля не делает такого! Она не рождает уродцев, она…

…порождает разное. Иногда в гневе и боли. Мы не знаем, откуда взялись твари из Легендарного Века. И такие существа, как тхиоры и псигидры. Вышли они из неё? Или это было дело рук и людей в том числе?

В каждом племени появляются те, кто переходит черты не желая этого. И те, кто выходит за пределы осознанно.

Отверженные. Бунтари. Бестии, убивающие варгов. И варги, которые…

Что ты говоришь, что ты говоришь, Пастырь?!

Уже неважно. Теперь уже неважно. Можете не продолжать свою повесть. Мои братья приходили к вам на помощь. Несколько раз. Несколько варгов. Она убила всех. Как? Не надо, это больно. И я всё равно догадаюсь.

Тогда общины закрыли доступ в Гриболесье. Расписались в своей беспомощности. Но, думаю, перед этим они всё же помогли вам. Потому что вы ведь попытались сделать то же самое, что и века назад, не так ли.

Мы попытались, Пастырь. Мы попытались… Мы думали, она просто заснёт. Мы не хотели нести боль. Мы не знали, что она так может…

Вы отогнали ваши стада и запретили приближаться к её логову. Поставили знаки — чтобы звери не подходили. А сами начали стеречь в надежде, что голод заставит её опять уйти в спячку — а без ваших приношений она была действительно обречена голодать.

Но вместо этого она приспособилась. Нашла способ выйти за пределы ваших знаков. Управлять крагесами. Вы пытались снова и снова — но появлялись всё новые коконы.

Она была слишком сильна, Освобождающая. Мы предупреждали бэраард. Говорили им — скверна, опасно, не ходите. Но они начали гнать нас из нашей общины. А та принялась менять лес. Она была так сильна…

И нам пришлось уйти. Наш позор, наша вина. Уходя, мы закрыли общину. Огородили как могли. Потом приходили, обновляли знаки. В надежде, что она хотя бы не выйдет за пределы Сердца Леса.

Но она вышла.

В серебристом тумане тонет насмешливый клёкот. Шорох земли, треск веток. И нетерпеливое пощёлкивание жвал — «Иди же, я жду…»

На твоём месте, я бы не стала ждать, старая дрянь.

Не ты одна можешь прыгать через барьеры.

Мерно падают капли. Расплываются по шрамам на ладони солёной влагой.

Прости меня, Янист.

* * *

— Янист!

— Что?! Йолла, что там у вас?! Скажи скорее — что там у вас?!

Путь назад из общины не помнится. Она благодарила или нет? Может, Всесущий бросил ей пару таинственных фраз на прощание. Глядят из тьмы серебристые бельма — провидят невесть что. Пересохшие рты повторяют — «Ос-во-бо-ди, ос-во-бо-ди…» — и она летит обратно, вверх, к ясному солнцу, запаху земляники, прочь от дымов, перемешанных сознаний и страшной памяти…

Проводник говорил — может видеться невесть что. Обряд Погружения сложен не для даарду. Но ей ничего особенно не виделось — только родилось и окрепло сознание, что нужно спешить, обратно нужно нестись ещё быстрее, что-то стряслось, давай же, давай…

И она спешила. Добралась до привратного древа, глянула на разбросанных по траве сборщиков. Спросила — все ли живы, отойдут ли сами от разговора с устранителем. Подавила желание сразу же вспрыгнуть на коня и рвануть обратно, зашагала к реке — вызвать Мел и Кани, что там у них, в чём спешка…

Вызов сквозника нагнал на полдороги к воде. Обжёг через куртку по-особому. Охнуло и надорвалось что-то в груди, почему-то сразу стало ясно — из питомника… И её бросило вперёд.

Не добежав до реки, метнулась, нырнула в огромное дупло очистительного древа, швырнула сквозник в ямку-родник внутри исполина. Заколебались, плеснули водой воды, донося вопль Йоллы.

Имя, которое она так боялась услышать сегодня.

— Что с ним?! Где он?! Говори, Йолла, говори!

— …дурища эта не сказала, а я уж когда узнала — поздно было, час как ушёл, я сразу к тебе… Это вызовы насчёт виверния были там, только дурища эта страшная, ну, Уна, она чего-то странное несёт насчёт последнего вызова, не бывает же такого, да?!

Не бывает же такого. Чтобы один из стада убил своего пастуха… Двух пастухов.

Не бывает. Второй «бунтарь», непонятно, осознанный или нет, впрочем, они же появляются чаще, когда нарушено равновесие. Это из чьего-то дневника, очень старого — страницы почти рассыпались в руках. Результаты её давних поисков.

Не бывает. Он не должен был там быть — она запретила… Но любой запрет — искушение.

И понятно, зачем он отправился туда. Зверь убивает варгов — конечно, встревожился, решил разузнать, помочь ей…

Даже не зная — куда на самом деле идёт.

В пламя.

«Мальчик, больно, мальчик, огонь» — почему ты не услышал этого, Янист?!

Дрожь вселилась в пальцы, не уходит из голоса. Она припадает к роднику, по которому расходятся безучастные бирюзовые волны. Повторяет его имя… в десятый раз? Больше? Нет ответа — и непонятно: он не желает отвечать, или он забыл ответить, или он…

«Серый Вир, староста. Серый Вир», — шепчет она, — но и здесь воды не откликаются. Нужно связаться с Амандой. Нужно сказать Йолле… нет, её могут не воспринять всерьёз… Если бы Лайл, но Шеннет сразу предупредил: Гроски и Фреза на такой миссии, что сквозник может не просто не брать — он может их выдать. Значит, Аманду — пусть свяжется или метнётся через вир, поднимет там всех, селение нужно эвакуировать… и что потом?

Йолла говорит — всё случилось вчера на рассвете. Сутки на перерождение истекли, там может… в любой момент…

Она ударяет по воде кулаком — и холодные капли оседают на разгорячённом лице. Смешиваются с горячими, солёными — те стекают по вискам и лбу, а глаза у неё сухи. Гриз Арделл достаёт сквозник и стоит, бездумно вертя его в пальцах. Больше всего на свете ей хочется нестись сейчас к порталу. Быстрее ветра — нырнуть в воду, крикнув опять: «Серый Вир!» — а дальше она найдёт его, она уговорит, расскажет, вернёт в питомник, она обернётся быстро — потом сюда…

И ей страшно. Потому что она не сделает этого.

Что-то внутри неё знает: она должна спешить не туда. Уйдёт — здесь всё обернётся куда более страшной катастрофой. Чутьё варга, обострённое до крайности, вцепляется и толкает — к Сердцу Леса, к скверне, к белесым коконам. К твари, которая ждёт там не одна… почему не одна, потому что некоторые хищники так любят приманки? Потому что именно этого варга она не может выпустить.

Воздух пахнет горем и — едва уловимо — гниением и лилиями.

Смертью, за которой не угонишься. Ждёт в глубине Гриболесья. Ходит по округе, ступает где-то рядом с Мел и Кани. Нависла над обречённым селением Серый Вир. Жадно кружит вокруг Яниста.

Стоит за её левым плечом — в белом.

— Ты как-то говорила о «бунтарях». Вольных и невольных. Уникальное явление — я всё гадал, смогу ли увидеть это. Бестия, перешедшая последнюю черту. Убившая варга. И в результате — магический перерожденец. Хм, виверний… Так глупо со стороны Олкеста. Хотя мальчик же, наверное, не знал.

Откуда он мог знать, если «бунтари» — запретная тема среди варгов, и мне самой пришлось рыться в старых дневниках. И на ломких, жёлтых страницах я прочла. О том, что бестия, убившая варга, постепенно перерождается в нечто иное. Сутки… иногда чуть больше… потом словно кожа или чешуя отбрасываются — а под ними новое существо. Это не кровавое безумие, как если бы они учуяли кровь варга. Просто у них нет больше сомнений, сожалений, привязанностей. И запретов. Они свободны от всего, кроме жажды, а всё, что они жаждут — это крови и смертей. Людских.

До заката виверний придёт в селение Серый Вир. И селения не станет. Кровь опьянит его. А сумасшествие виверния — это пламя. Огонь, которому достаточно зацепить тебя — и ожоги полезут, разрастаясь, по коже…

«Мальчик, огонь, больно, мальчик!»

Почему я ему не сказала. Почему не предусмотрела. Почему… за тысячей дел…

— Ты можешь послать Аманду… а. Не можешь, верно. У Аманды сотня способов вернуть блудного сотрудника. Но способов спасти жителей — куда меньше. Зелья у нойя Энешти хороши… вот она не охотник. И магические перерожденцы к зельям бывают устойчивы.

Виверний в неистовстве — это чёрная пустошь. Треск домов, разбиваемых ударом хвоста. Струи пламени — прогорает быстро, зато прожжёт любые баррикады, и мало какие барьеры даже артефактов могут устоять. Нужен варг, чтобы остановить сошедшего с ума виверния. Но остановить виверния-«бунтаря»…

— Насколько понимаю, я же тебе тут не нужен.

Нэйш усмехается краешками губ — едва-едва заметно. Он приближается — и оказывается, что внутри дупла не так уж много места. Древесное тело смыкается вокруг них двоих. Заключает в клетку.

— Ты ведь решила, что делать. С той тварью, в Сердце Леса, не так ли. Ты и не могла решить иначе. Мы говорили с тобой об этом совсем недавно… да?

Безумная ночь после Академии. Чердак «Ковчежца», вязкий страх перед неизбежным. Тебе не кажется, что в некоторых случаях мы просто не можем выбирать? Не имеем права — когда речь о тех, кто давно перешёл все грани.

Она едва заметно опускает ресницы. Да, Рихард. На сей раз я не имею права выбирать. Или мне так кажется.

— Как бы мне хотелось увидеть это… Правда, очень хотелось бы. Может быть, я мог бы как-нибудь поспособствовать. Но тебе ведь не нужны зрители. И не нужен устранитель. По простой причине…

Он берёт её правую ладонь. Стоя так обжигающе близко. Палец чертит новый шрам над давно зажившими — и от касания разбегаются огненные пауки. Бегут по плечам к горлу. Вот-вот начнут ткать свою паутину.

Улыбка Нэйша полна предвкушения.

— Значит, ты можешь направить меня на другой вызов. Нет?

Лёгкие пути. Простота. И правота — облечённая в белое. Стоит совсем рядом — высокая, приходится поднимать подбородок, чтобы ступить на тонкий, голубоватый лёд взгляда… за которым — что, Рихард?!

Просто направь в селение Серый Вир своего устранителя со знаком Щита на ладони. Того, кто неуязвим для пламени и в одиночку выходит на виверниев. Он умеет, он сделает: покончит с «бунтарём», перешедшим черту, для него это…

— Слишком опасно.

«Не меняешься», — качает головой незримый Этельмар Сотторн из памяти. Всё так же не приучена ходить по лёгким путям.

Может, так. Зато достаточно опытна, чтобы знать. И достаточно варг — чтобы чуять близкое пламя.

В криках горевестника, донесённых до неё маленькой Йоллой. В двух оборвавшихся струнах — двух жизнях варгов, один из них — Кровавый. В лёгких нотках безумия — почти неощутимых — в голосе устранителя, вставшего на свою последнюю грань.

Всё всегда одинаково с теми, кто выбирает путь устранения, не так ли. Танец на краю, у кого-то быстрее, у кого-то медленнее, а за краем одно и то же: однажды тебе начинает нравиться то, что ты делаешь, и ты начинаешь видеть в этом не долг, не рутину, не спасение, а праздник.

— Слишком опасно даже для меня?

Что там, в твоей улыбке, Рихард Нэйш? Желание подразнить? Или предчувствие праздника?

— Для тебя особенно.

Когда пляшешь над бездной… упиваешься своей неуязвимостью и начинаешь смотреть на жизнь как на эксперимент… сделать ошибку слишком просто.

И «бунтарь», виверний, убивший двух варгов, непредсказуем. Точно так же нестабилен, как нашедший себе новую игру устранитель. Кем бы она была, если бы отдала этот приказ — если нет даже Этеля, чтобы подстраховать?!

Ты знаешь, кем, Гриз. Всё равно ведь — по той тропе…

— Нет.

Слова из горла — сгустками крови. Чёрными. Солёными.

— Что?

— Никого из «тела». Я не могу туда направить. Приказа не будет. Ждём Тающего.

Этель, проклятие, как невовремя. Добраться до Гроски и Фрезы, оторвать от дел Хромца, будь что будет, пусть эвакуируют деревню…

Сколько есть времени?!

— Честное слово, аталия, я поражён. Даже не знаю, чем больше — твоим решением беречь группу или решением поставить на кон жизнь своего… как это назвать. Ты правда на это готова?

Янист… боги…

Сердце колотится в висках, в горле. Заходится в оглушительном: «Верни-и-иись!» Но попытайся выдохнуть приказ — собьётся дыхание, голос окаменеет в горле, и другое сердце, «сердце» группы властно крикнет: «Нельзя!» Весь её опыт, всё варжеское чутьё, острое предчувствие будущего — всё твердит разом: нельзя туда его посылать.

— Я не прикажу тебе пойти туда. В одиночку… я не могу.

— Не можешь приказать? А как насчёт просьбы?

Душно и тесно. Он наклоняется слишком близко, чтобы можно было — шептать. Под спиной — тёплая, трухлявая сердцевина ствола. Белая полоса — рука, которую он упирает в ствол возле её головы.

Правота и предвкушение. Белизна и дыхание бездны.

— Небольшая личная просьба. Не исходящая от начальства. Раз я почти свободен здесь… могу поработать по своему почину, а? На свой страх и риск. И даже без жалования. Может быть, мы смогли бы рассмотреть варианты, но я, честное слово, не настаиваю…

— Зачем тебе это?

Как мало воздуха. И с каждым словом всё меньше. Лица сближаются. Под голубой ледяной коркой плещется что-то, и полутьма не даёт рассмотреть — что. Время, которое больше не сдерживают клепсидры?

Безумие?

— Может, мне хочется узнать — как это. Убить того, кто убивает варгов. Или потому, что любая преграда — искушение. А может быть, мне хочется узнать, — ещё ниже, почти губы в губы, — как далеко ты готова сунуться в пламя ради своего драгоценного мальчика. И чем готова была бы оплатить его жизнь.

Слова кипят между ними. Обжигают, как пощёчины. Как прикосновения губ — к губам.

Или как взгляды.

— Я имела в виду — зачем тебе я? Видишь ли. Если мы говорим о просьбе и обсуждаем варианты оплаты… всё это выливается в несколько другой вопрос.

Его глаза темнеют. Ещё немного — вспыхнут голодными огнями.

— Как далеко ты готов сунуться в пламя ради меня?!

Она целует его сама — не дожидаясь, когда он наклонится. Зло впиваясь в губы. Вливая огонь — в огонь.

… в некоторых случаях… особых случаях в отсрочках нет смысла, не так ли. Важны лишь ставки. И то, насколько мы готовы платить.

В крепости бушует несытое пламя. Занимается, расходится — кроваво-багряное, жаркое. Вот-вот рванёт из-под кожи, укутает в кокон. Зайдётся в смехе. Это просто огонь, вот и всё. Тот, что прорастает от искр на их коже. Сжигает все тропы, кроме лёгких.

Дай ему волю до поры… прокатится — проклятой памятью о безднах ночей, о неотступном настоящем, о сгорающих бабочках — сотнях бабочках, нарисованных на её плечах его пальцами… теми, что сжимают за плечи сейчас. Ударит наотмашь — злым одиночеством ночей, отзвучавшими весенними тропами. Опалит до костей.

Хватит. Я — Гриз… Гриз Арделл. Пока ещё — Гриз Арделл.

Хватит.

Когда она отстраняется, на её губах бушует алчный пожар. Губы Нэйша искривлены в усмешке. Которой миг до дрожи. Или секунда до оскала.

— Это можно считать задатком? Или просьбой?

Она не отвечает, глядя прямо, в упор. В глаза, просто в глаза, уже нет смысла бояться скольжения по льду или трещин под ногами, или падения в кипящую от холода воду — потому что она не может чувствовать лёд. Когда ты горишь — нет смысла вообще ни для чего. И можно не считаться с ценой.

Особенно когда знаешь, что получишь в ответ.

— Сделки не будет, аталия. Варианты, оплата… Это могло бы сработать, если бы я знал тебя плохо. Но я знаю хорошо.

Он пробегает пальцами по губам — словно по музыкальному инструменту. Может быть, отыскивая одному ему ведомые слабые точки. Те, что возвращают устранителям привычную улыбку.

— Я вызываюсь добровольно. И в случае, если ты запретишь — пойду всё равно. И ты же понимаешь, что не сможешь меня остановить?

Рассмотрим варианты, Рихард? Как насчёт просьбы? Условий? Или поцелуя? Рассмотрим — что я могла бы предложить тебе, только чтобы ты не шёл навстречу неизбежному?!

Она не отвечает. Да это и ни к чему. Рихард Нэйш за это время успел узнать её достаточно хорошо, чтобы понимать, о чём она думает. Почему молчит и не двигается.

Устранитель отступает назад.

— Желаю удачи… с твоей чертой. Будь осторожна, аталия. О мальчике можешь не волноваться. Ты знаешь — я всех привожу живыми.

Она не говорит ему быть осторожным — он не будет. Не желает удачи — что толку желать удачи в пляске на краю бездны. Она откликается лишь на его последний удар — небрежное «Увидимся», долетевшее уже снаружи.

«Увидимся по ту сторону, аталия. Ты избавлена от мук совести. От ответственности командира — я ушёл по своей воле. Не понадобилось ни приказа, ни просьбы. Ни вариантов, ни оплаты.

Но когда всё это закончится, а маленький приз по имени Янист будет вне опасности… тогда начнётся самое интересное. Видишь ли… я, может статься, понимаю тебя даже слишком хорошо. Любые договоры, сделки, цены… всё это ничто в сравнении с твоим собственным чувством долга. С вечным желанием жертвовать и отдавать.

Будем считать — мне интересно, как далеко это может нас завести».

Живя в общине, привыкаешь слышать больше, чем тебе сказали. И выражать словом больше, чем можно было сказать.

— Да.

«Мы увидимся, Рихард Нэйш. Не знаю, как и когда это будет. Не знаю, будем ли это полностью мы. Наверное, мне всё равно. Важны лишь ставки.

И то, что я готова платить».

Удаляющийся стук копыт. Настоящее оставило место за её левым плечом. Ушло — как раньше прошлое и будущее.

И ничего не осталось. Даже имени.

Только обещание: "Я иду за тобой, старая дрянь".

Да ещё чувство правоты.

Глава 6

ЛАЙЛ ГРОСКИ

— Да т-т-твою ж… драную… мантикору… что ж за день-то такой…

Крыса обречённо побулькивала внутри. Через бульканье можно было разобрать важные философские мысли. Вроде «Да как мы вообще в такое-то вляпались» или там «Да чего уж там, тебе последние лет пятнадцать не особо везёт». Финал опознавался безошибочно: «Ну и где мы теперь, Лайл Гроски?!»

«Поверь мне, ты не хочешь этого знать», — это ведь не то, что вы скажете своему неуёмному инстинкту, да?!

Поисковой кристалл под пальцами никак не хотел теплеть и светиться. В-вир побери, неужели всё-таки — идентификация по Печати? Худо, если так — потому что на руке у меня, само-то собой, поддельная нашлёпка с морской волной — Даром Воды. А напускать на наш след Водное Ведомство — не выход.

Оно, надо думать, и так порядочно озадачено тем, что на них сегодня свалилось.

— Воздух выкачается через четверть часа! — радостно проревел Фьюск, проплывая слева. — А после это место просто схлопне…

Пузыри да утробный хохоток — это старикан отправился кошмарить бывших коллег. Тех, кого не отвлекла Фреза и атака гиппокампов. Хотя шуметь слишком громко не с руки — мы тут не ограбление века, мы просто за сведениями…

Да что ж не даётся-то, ну?!

Клятая магическая стекляха под пальцами тускло попыхивала голубым, но и только. Запросы кристалл отказывался принимать намертво и временами вообще сигналил розововатым. В переводе с языка поисковых архивных кристаллов — «А вы кто тут вообще еси».

Об архивных кристаллах я по работе в Корпусе кое-что знал. Правда, они обычно обитали в самых обычных архивах с самыми ординарными папками.

А не в этом…

Держись, Гроски. Завтрак тебе слишком дорог, а? И твои потрошка. И вообще, ты у нас мужик-мужик, флиртуешь с нойя, работаешь с Нэйшем (ч-чёрт же, блевать захотелось сильнее), ты у нас можешь провести поиск в гигантском, мать его так, аквариуме, наполненном магическим жемчугом!

Главное — не смотри вверх. Или вниз. Поглядывай по сторонам, там тоже красиво. Ух ты ж, сколько жемчужинок. Сто тыщ мильонов, или как там говорила твоя доча, а? Разные — совсем мелкие, как горох, и с голубиное яйцо — любая модница бы восхитилась, и какие-то совсем уж невообразимые, размером с кулак. Перламутрово-белые, и чёрные, и розовые, и голубоватые, и невесть ещё какие — и все плавают туда-сюда, не желают лежать, будто парят в прошитой блестящими нитями магии тёмной воде. Если слишком уж заглядеться — покажется: пялишься в звёздную бесконечность, а все созвездия мира движутся вокруг тебя. Рукой потрогать можно.

Черти водные, и на что уходят наши налоги. Почему бы им просто не сотворить самое что ни на есть обычное хранилище с папочками. Бумажными, такими вот надёжными, при охоте за которыми ноги не заливает водой, а под тобой и над тобой не оказывается бескрайняя толща воды с всё теми же мириадами жемчужин, скопленными Ведомством за годы — им вообще рассказывали, как нехорошо складывать все жемчужины в одну корзину? Представлять не хочется, сколько ж это труда: для каждой такой жемчужинки нужен чтец, который озвучит всё, что было в папке. И Мастер, вернее, Мастера — потому что они и создают артефакты хранения.

Пока ноги постепенно тонут в холодной водичке — можно всласть поисходить раздражением. На Ведомство и на Родера Фьюска. Который притащил меня сюда — сквозь четыре степени защиты, кстати! Ну ладно, благодаря гиппокампам — водные вихри мы насквозь прошли… И думает, что я буду знать, как разбираться с одним из сотен кристаллов поиска.

В одной из сотен прозрачных пузыриков-комнат, втиснутых в бескрайнее хранилище. Так, что ты чувствуешь себя толстенькой рыбкой в непомерном аквариуме. Только вот есть одна закавыка: через пять минут аквариум тебя схавает, потому что при блокировке весь воздух из него выкачивают.

А у нас тут, стало быть, блокировка.

А архивный поисковик на возвышении так и не хочет разгораться ясным светом и признавать во мне хоть какого-то вирника, или же просто требует реальный оттиск с Печати, и остаётся уповать на то, что Водное Ведомство не знакомо с теорией «пьяного кристалла».

На это — и на то, что фляжечку я осмотрительно пополнил ещё во владениях Фьюска. Старикан ещё уверял — отличный ром. Будем надеяться, артефакты тут не предпочитают белое игристое или красное сухое. Видали мы таких эстетов.

«Будь-будь-будь», — ласково запела фляжечка, извергая ром на кристалл. Я приложил ладонь — и подвыпивший артефакт охотно просиял… так, ладно, не голубым или синим, почему-то сиреневым, но сойдёт.

Тем более что на поиск остаётся уже меньше пятнадцати минут.

«Чего желаете выудить?» — гладкие буковки вспухают и растут на аквамариновой доске под кристаллом. Выудить. Вирники — те ещё шутники.

Или у кристалла прорезалось чувство юмора.

«Лимнир Найл, город Эйса, Айлор, год рождения 1578», — пробный запрос, делаем вполголоса. И молимся. Кому-нибудь, кто здесь властен — например, Глубиннице. Изо всех сил — о том, чтобы не было побочных эффектов. Потому что мой метод, как ни крути, плох одним…

«Дорогой рыбак. Лимнир Найл никогда не проживал в городе Эйса. Должно быть, вы имели в виду Лиру О`Нили, известную разводчицу кошек из Эксмора, Вейгорд…»

…кристаллы поиска после того, как отведают спиртного, начинают дурковать, как скучающая Кани. С учётом обычного качества этих артефактов — как подвыпившая скучающая Кани. Ударившаяся головой о скучающего Нэйша.

— Давай сначала. Лимнир Найл, маг Воды, сын прачки и извозчика, посвящение прошёл в 1583, с первого раза, отдан в школу Круга…»

Кристалл радостно замигал и заверил меня, что я абсолютно прав, а он — чудовищный осёл. После чего осчастливил полусотней разных имён магов на Л и Н, попавших в этот самый год в самые разные школы Круга.

По пробным запросам видно было, что мне не то чтобы светит лёгкий разговор. Особенно если учесть, что кусачая водичка злобно крадётся всё выше по икрам.

— Аномалии, связанные с вирами. За последнее десятилетие.

На общий запрос кристалл откликнулся. По водичке пробежали серебристые отблески-импульсы. Радостно полыхнули и задвигались за стенками воздушного пузыря жемчужины. Магией кристалла их стягивало ко мне. Сверху. Снизу. Сбоку. И были их сотни. Конечно же, сотни дел…

Жаль, я не прихватил сундук.

— Оставь только то, что связано с открытием виров, которые были запечатаны или закрыты.

Всё равно много. Так и роятся, просяще посвёркивая: ну давай, возьми же нас! Но мы ищем прошлое Лимни. Так что уберём-ка ближайшие пять лет… Даже семь лет. Ага, умница, ушло больше двух третей. Теперь, дружище мой и собутыльник кристалл, оставь только те случаи, у которых был похожий почерк. Да, что-то вроде серии. Сможешь?

Эх, вир побери, как немеют ноги от этой водички, отнимающей магию! Ладно, у нас тут в «пространстве чтения», то есть в отдельной ёмкости, не меньше дюжины мелких жемчужин. Сунуть бы руку, зацепить сачком сколько есть… нельзя, Лайл! Старина Фьюск так и предупреждал: смотри и спрашивай кристаллом, а ручками не трогай, вынести здешний жемчуг отсюда не получится, вернее, будет куда сложнее, чем просто посмотреть…

Так что вот тебе твои… уже десять минут славы, ага. В пузырьке, где скоро станет остро не хватать воздуха, наедине с кристаллом поиска, основательно нагрузившимся ромом.

Уж конечно, это не преграда для настоящего сыщика.

Так, краткие аннотации дел… вскрытия старых виров — тут Родор Фьюск понял бы больше. Отчёты об аномалиям… кто ж их пишет такими словами, мамочки. Жемчужины охотно подплывают на зов кристалла, отдают в воду голоса, голоса, голоса, из голосов сотворяется славная какофония, и остаётся диву даваться — насколько Водное Ведомство любит усложнять себе жизнь. Спасибо ещё, артефакт-архивник окончательно почувствовал себя моим другом и помогает, как может.

— О чём эти отчёты? Перескажи простыми словами.

«Страшно, очень страшно. Если бы мы знали, что это такое. Но мы не знаем, что это такое!»

— Не настолько простыми. По существу, в одно краткое предложение.

На доске вспухают-спотыкаются буквы. Развесёлые. По строке на каждую аномалию.

Дело № А 14298. «Заросший вир глотал людей».

Дело № А 14349. «Заросший вир вонял».

Дело № А 14677. «Заросший вир плевался рыбой».

Милая работёнка у Водного Ведомства…

Дело № А 15002-А. «В заросшем вире видели чертей».

Дело № С 12/1809. «В заросшем вире видели мертвяков».

Дело № С 16/763. «В заросшем вире видели что-то непонятное».

Дело № С 19/024. «В заросшем вире видели Эвальда Шеннетского».

Действительно, страшно.

Дело № М 18-149. «Топляки-грабители из заросших виров. Приложен отчёт Службы Закона».

— Давай-ка подробнее по этому отчёту.

«О, рыбарь! С радостью поведаю тебе всю эту захватывающую историю…»

— Краткие выжимки. Числа, места, основные факты.

Пропущенные сквозь артефакторное сита факты факты сыплются на меня, словно мелкий жемчуг. Кое-что выхватываю, быстро помечаю в блокнот. Пальцы мокрые, и писать неудобно.

Внутри поскуливает и извивается крыса.

С 1590 по 1592, разрозненные виры — юг Тильвии. Глухая местность возле деревень, захолустных тёмных городков. Появление жутких топляков в лохмотьях. С лохмотьев капает вода, зубы оскалены, морды подгнили (ясно, скорее всего — артемаска, каких я навидался на карнавале). Детки-топляки, ага. Вернее, подростки. Вгоняли местных в ступор, хватали что под руку попадётся и сваливали в заросшие виры. Отчего местные и уверялись, что имели дело с топляками.

Только кражи становились крупнее и в конце концов банда топляков налетела на серьёзную охрану. Троих положили на месте, ещё один скончался уже после задержания, а оставшийся стал немым и придурковатым, следствию особо ничего не смог пояснить. В особенности — кто помогал им проходить виры. Единственное, чего добились — это рисование лошадок.

Лошадки, значит.

Ледяная водичка медленно поднимается выше колен. Вместе с мурашками, каждая — размером с мою крысу и даже может потягаться с ней размерами хвоста.

Лимни было тогда двенадцать… с двенадцати до четырнадцати, да. Непонятно, где он шатался и чем промышлял до того. Потом угодил в эту шайку — в Айлоре их было пруд пруди после Мора…

Стало быть, в четырнадцать уже мог проводить через заросший вир других. Пусть и в пределах одной страны. Тут бы Водному Ведомству заинтересоваться — тем более что законники кинули запрос на экспертное мнение.

Кристалл переваривал экспертное мнение секунд пятнадцать и выдал отрыжку в духе «Мутная муть».

Да, я уже понял: вирники — удивительные люди. Только вот куда дальше-то рыть? Минуты утекают, в висках постукивают дробные серебряные молоточки, и если подумать — я не так уж сильно люблю воду, после одного моего долгого заплыва на обломке корабля…

Значит, время отбросить шкурку образцового законника. И спустить с привязи заходящегося внутри острозубого грызуна.

Выход, ищи выход!

Крыса внутри взвизгнула — и понеслась вскачь, вернее, вплавь. Отчаянно заколотила тонкими лапками по волнам вариантов: Тавентатум… нет, даже если был в рабстве, проверять бесполезно и долго. По бродяжкам или ночлежкам тоже. Давай же, давай, Лимни был недоучкой, так? Был тихим и в себе, в храмовой школескрывал способности или стеснялся их, но Фьюск сказал — он должен был учиться. И если после банды с топляками парень решил залечь на дно…

— Поиск по учреждениям образования. Аномалии по водным магам — отчёты. Оставь последние пять лет.

И с внезапным вдохновением (очень может быть, вызванным холодной водичкой), добавил:

— Благотворительные пансионы и дома сирот.

«Я восхищён широтой ваших познаний! Аномалии и искажения водной магии часто встречаются в благотворительных пансионах. Чаще всего искажения происходят из-за невысокого уровня магии изначально. Или отсутствия доступа к качественному обучению на ранних стадиях. Ведь обучение для водного мага — это не просто система упражнений. Это возможность управлять одной из основной стихий…»

Закусывать нужно, вот оно что, сударь мой кристалл. Я бы тебе с удовольствием уделил чего-нибудь по-товарищески, да только ничего у меня нет.

— Отчёты об исключительных способностях.

Если Лимни засветил свой уровень во время обучения — дирекция школы должна была доложить, а вирники — съездить, проверить, завербовать в свои ряды.

Только вот не завербовали. Почему? Жемчужинки плывут и сияют, чары ткут светящуюся паутину.

— Убери все отчёты, по которым способности подтвердились. Где дело кончилось предложением работать.

Не слишком-то мы с тобою удачливы, дружище-кристалл. Особенно когда вода поднимается к частям тела, которыми я очень дорожу — на одну всё время ищу приключения, а второй приключения обещала Аманда, только вот придёт особый день… хотел бы я увидеть, ещё более особый.

Как, оказывается, сложно думается, когда животик тебе щекочет ледяная водичка с нехорошими свойствами. А дышать приходится уже часто-часто, и в глазах какие-то мошки — разлетались, треклятые. Времени остаётся — самую капельку, а танцующих жемчужинок в воде так много. Плывут-переливаются звёздочками, мелкими пузыриками висят в воде… и только крыса внутри барахтается-барахтается, пусть и безнадёжно — мы же ищем человека, который канул в вир непонятно когда…

— Я… ищу пропавшего мага воды. Пропавше…

Как же их много — пропавших, оказывается. Сбежавших из пансионов учеников. Непонятно куда девшихся сироток. Пузырики жемчужин резвятся перед глазами, а одна плывёт с видом западлистым и мрачным: каплевидная, баклажанового цвета, какого у меня, вполне возможно, сейчас лицо.

Хороший законник знает, когда нашёл то, что нужно. Никогда-то я не был хорошим законником. Но чутьё пропить так и не удалось.

Не отчёт и не дело — краткий запрос. Можно даже сказать кляуза. Некий Гильберт Сноул из пансиона Дансоу в Ракканте (крыса обрадованно взвизгнула) извещал Водное Ведомство, что директор пансиона скрывает способности одного из учеников и обучает того тайно, не указывая истинного уровня. Дело было четыре года назад. И писал Сноул в Ведомство не единожды — шесть заявок, ого!

Имя ученика — Лим Нэйл. А после шестой заявки значится «Не подтв» (да, судя по всему, так и начитали). И ещё что-то значится — об исчезновении ученика, только вот кристалл выдыхается, вода блокировки почти доходит до доски, буквы растекаются в кляксы: «Исчез при невыяснен… расслед… не пров… а-а-а-а, чего-то мне нехорошшшшшш…»

Предпоследней моей мыслью было «Мне, кстати, тоже».

Жемчужины-звёздочки начали размываться и гаснуть, колокольчики в висках обернулись огроменными колоколами — и я шатнулся, поскользнулся, но не упал — потому что что-то схватило и потащило куда-то: через вир, через воду, через бесконечные вихри… Мы падали сквозь колыхающуюся муть, я и крыса, и отчаянный визг словно смывался, изглаживался, а водичка была упругой, исключительно удобной, так что хотелось лететь всё ниже — покачиваясь, в прохладную тьму. В конце концов, иногда просто устаёшь бултыхаться, правда, Лайл Гроски?

Наверное. Вот только у меня куча несделанного и незаконченного — встреча с дочкой и особый момент, обещанный Аманде. И ещё я обещал кое-кому присмотреть… дважды обещал, если точнее. Разным людям.

И ко всему ещё я всегда…

Белые пятна замельтешили перед глазами — и я рванулся из воды, из утлых объятий покоя — к свету.

…всегда выплываю.

— …Ятруг старый, абордажный лом тебе во все отверстия! На часы не смотрел? Чего так поздно выволок?!

— Фрезуанда, вы неподражаемы! Тот ваш финт… Я хочу сказать, кто мог знать, что на него так подействует блокирующая жидкость. Это должно быть кратко и безболезненно…

— Безболезненно, потрох крабий?! Семь скатов в печёнку! У него ж не Печать Воды или Воздуха, чтобы там дышать!

— О-о-о, я бы с наслаждением слушал и дальше, честное слово. Но посмотрите — он же уже приходит в себя. Кажется, он даже хочет что-то нам сказать… с пробуждением, дружище! Это был эпический подвиг, нет? Мы её вскрыли!

Малость поморгав, я обнаружил над собой восторженную и мокроусую физиономию Фьюска. Поморгав подольше — выяснил, что возлежу где-то на берегу… чего-то. С неба приветственно скалилось солнышко. Поблизости плескали волны и ржали гиппокампы.

Всё вместе отчаянно не тянуло на версию загробного существования.

Особенно вопли Фьюска, подобные, как сказал бы какой-нибудь древний поэт, ликующим воплям моржа, зовущего суженую.

— Представляю, какие глаза будут у всех этих скучных, ординарных людишек! Хо-хо. Да, а вы же узнали что-нибудь? Куда курс теперь? Гхра-а-а! Надеюсь, куда-нибудь в ужасное, таинственное место!

— Разошёлся, тюлень старый! — шикнули слева. Бывшего вирника отжала в сторону бывшая пиратка. — Э, ты как там, живой? Сколько пальцев показываю? Давай, скажи чего дурное, а то чего челюстью хлопаешь, как рыба без воды.

Я прикрыл глазыньки и постарался ответить на все вопросы и выполнить все инструкции разом. Правда, малость вперемешку.

— Живой. Семнадцать с половиной пальцев. Эпический. Узнали. В пансион Дансау, Раккант. И да, я надеюсь, первенца вы назовёте в мою честь.

Потом прибавил что-то ещё. Долгое, заковыристое, про налоги, пьяные артефакты и то, что все вирники наглухо отбитые.

И не получил ни единого возражения на этот счёт.

МЕЛОНИ ДРАККАНТ

Одиннадцать. Конечно, вир побери, их одиннадцать — число месяцев, число Полного Круга — девять божеств плюс папочка с мамочкой.

Одиннадцать детёнышей. Которых свихнувшиеся родители отправили к жадной твари в Сердце Леса.

Пять мальчиков, шесть девочек. От семи до двенадцати лет. Уж конечно, из небогатых семей.

— Когда?

— Ночью. Хотя эта их жрица с нашего визита не успокаивалась. А к вечеру её как злопыри покусали, и сделались с ней корчи, и начала она орать — мол, жертву, жертву, срочно особую жертву! А то ща как придёт Туманная Ночь…

— Что за она?

Глаза у Балбески красные, но она силится болтать как обычно. Выходит через силу. И через жареные колбаски, которыми она заправляется вперемешку с восстанавливающим зельем.

— Местное побоище. Было тут семнадцать лет назад. Туман из леса дошёл аж до самой деревни, а за туманом полезли бешеные крагесы и начали всех на рога сажать — кровища, паника, жуть! И тогда жрица, которая у них тут была, собрала детей — и в лес, вроде как на поклон Туманной Матери…

— А вышла из леса только Таллина, угу.

Споласкиваю руки в четвертый раз. Вонючая желтоватая слизь никак не ототрётся. Пока дочка Пухлика разбиралась с местными — я ковыряла тварь в затылке у жрицы. Личинка вцепилась намертво, вгрызлась глубоко в плоть среди немытых косм. Я врезала по точкам, которые нащупал Мясник, — и хватка ослабла, но не полностью. Пришлось ковырять осторожно и долго, с помощью атархэ, Дара и мантикорьей матери. Жрицу на время процедуры вырубила, теперь над ней хлопочет хозяйка гостиницы.

Пригодится как заложник — на случай, если остальные фанатики очухаются и опять попрут. Но пока снаружи даже собаки лают шёпотом. Здорово мы местных пуганули.

-Так вот, к ночи был общий сход, все орали. Потом жеребьёвка. Потом передрались, потому отступнички попрятали детей. Только жрица всё торопила, так сразу гостиницу палить не стали, а жеребьёвку повторно провели. И к полуночи отправили.

Таз медный, позеленевший от старости. И перед глазами — медно-зелёные круги. По тропочке, значит, отправили. Одиннадцать сопливых, испуганных парней и девчонок — в туман ночного леса, к огням, скверне и коконам с личинками. И ведь кто-то ж провожал ещё, — чтоб не разбегались. Гнал их, как свиней, покуда подконтрольные Твари крагесы не перехватили.

Хочется спалить эту деревню к вирам свинячьим. Судя тому, с каким ожесточением Балбеска вгрызается в колбасу — не мне одной.

— Они это… до того, как мы с крагесами. Ну, ночью, в хижине. То есть, это же всё не из-за нас, так?

Не наша вина — можно выйти на крыльцо и прямо так и сказать тем родителям, у которых детей забрали по жеребьёвке. Или насильно выдрали из рук.

«Понимаете, мы-то сцепились с крагесами уже сильно заполночь, так что это, знаете ли, никак от нас не зависела».

Только вот Гриз ведь назвалась варгом в этой самой деревне, с утра. Так что тварь-из-леса уже знала — кто к ней пожаловал. Услышала через свою жрицу.

Вряд ли испугалась варга — она же их убивает. Решила подстраховаться? Или дети нужны как приманка? Или ещё для чего-то — хоть и для праздничного ужина.

Мало у нас способов выяснить, что их там ждёт.

Всего один способ, если уж начистоту.

Ополаскиваю лицо, прохожусь по волосам. Печать до сих пор кажется липкой, забитой какой-то гадостью. И я будто что-то упускаю. То, что уже учуяла раньше, у вира — только не поняла. Будто какая-то догадка — от неё по рукам и хребту растекается холодок, будто под кожей ползают новорожденные гидрята.

— Будешь вызывать Гриз? — спрашивает Балбеска.

Сажусь на продавленную кровать с заштопанным покрывалом. По покрывалу разбегаются нашитые тряпичные грибы разных цветов. У некоторых грибов — глаза. Гостиница лучшие времена перевидала давным-давно.

Щёлк. Некрашеный, облупленный подоконник. Щёлк. Разбитое окно. Щёлк. Куколка в белом коконе висит в углу. Старый Резун греется под пальцами. Ты старшая группы. Тебе надо учиться видеть и чуять.

— Рано. Мало знаем, нужно больше выяснить.

Округа пропахла лилиями. Сладкий запах, от которого выворачивает нутро. Рассыпаются мысли. Хорошо, что лошадей завели во внутренний двор. Там с ними несколько местных — сторожат. И надо что-то делать с клятым инспектором. С заклинившей дверью сортира — как бы ни хотелось её такой и оставить. И с фанатиками — наверняка же попытаются как минимум делегацию заслать.

Щёлк. Щёлк.

…дзынннь!

— Ай, посиди на мне альфин! Чуть не разбила.

Открываю глаза. Пошарпанный столик прямо на глазах обрастает бутылками и бутылочками. Какие-то Крыша-Куку явно выудила из сумки у себя на боку. А какие-то, видно, раньше приволокла и вниз поставила.

— Виски. Ром. Здешняя настоечка на мухоморах — о-о-очень хорошо развязывает язык! Триша говорит, к ним даже из Даматы приезжали секреты выведывать. Пиво. Не знаю, зачем, можешь — в себя. Так. Успокаивающее на грибочках — три капли на полстакана. Сонное на грибочках — столовую ложку, можно не запивать. Эликсир доверия в жидкой форме — пока даёт осечки, пятьдесят на пятьдесят. Экспериментальный, на грибочках. Пшикаешь в рожу — и на четверть часа ты в доверительных отношениях, но если не сработает — тебя заблюют. Взбадривающее…

— Откуда?

— Это из запасов Триши, а вот это нойя в лейре дали — вдруг пригодится, ну ты знаешь, с милягой-инспектором. Хотя у меня были ещё кой-какие версии примене…

Перехватывает мой взгляд и пучит глазки. Дожёвывая колбасу с невинным видом.

— А что, ты эту жрицу просто так хочешь допрашивать? Ножичком резать или по слабым точкам пинать? Слушай, давай я хряпну мухоморчиков, предъявлю ей свой богатый внутренний мир, дождёмся, пока она запросит поща…

— Ты точно Гроски.

Дочка своего папки скалится и уверяет, что у неё лодыжки тоньше, а щетины меньше. Выбираю зелья — успокаивающее, взбадривающее. Прихватываю настойку на мухоморах.

Дар доносит со двора скрипучие женские голоса. Небось, ползёт переговорная делегация из сторонниц Дочери Тумана. Жрицы, или кто они ей там. Собрались наконец посмотреть, куда это главная подевалась. А может, до них начало доходить, чем чреваты бунты в деревне и человеческие жертвоприношения.

— Задержи этих грымз. Покажи личинку, объясни, во что они вляпались. И куда их это притащит, когда узнают власти. Сможешь?

— А бутылки…

— Бери, только сама не нажирайся. Мне тебя протрезвлять нечем.

Топаю к двери под зловещее «Муы-хы-хы». В проёме оборачиваюсь. Наверное, драматично.

— Да, ещё… инспектора достань.

— Насмерть?!

— Сперва из сортира, а там как получится.

Ловлю зловещую ухмылочку Балбески, напоминаю себе: старшая в группе. Надо бы предупредить — не калечить, не убивать…

К чертям предупреждения.

* **

— Вы её разгневали! Разгневали!

Мотив у жрицы Таллины после избавления от контроля, не изменился.

Мы сидим в номере «для влюблённых» — единственной, где есть артефакт-заглушка. Паскудного качества: тебя не слышат — зато и ты ничего не слышишь. Ещё в комнате пропасть розовых кружев, балдахин с полинялыми кисточками и сушёные розы.

И костлявая жрица, которая скалится и рычит, выгибается, привязанная к кровати. Воняет немытым телом, кусает губы и таращит глаза — уже не в белёсой плёнке, зато налитые кровью.

— Разгневали, разгневали великую Туманную Мать, гибель, гибель вам всем, придёт расплата, все, все сдохнете, в кашу, в кашу вас копытами, в кашу!

Хлёсь.

Выдаю ей по морде раньше, чем сама успеваю опомниться.

— Вы-ы-ы-ы-ы! Все-е-е-е-е!..

Хлёсь.

Вот где могло бы пригодиться искусство Мясника по части слабых точек.

— Я так могу до вечера, если не перестанешь. Ещё до того, как возьмусь за нож.

Морковка бы сказал — как низко я пала. Бью несчастную жертву жуткой твари в лесу. Бедную сумасшедшую. Одержимую.

— Не место, не ме-е-есто…

Хлёсь.

Взбадривающее уже подействовало — бодрее некуда, аж спинка кровати бухает в стену от её прыжков. Теперь бы выяснить, есть ли смысл вообще допрашивать. По глазам как будто есть. Там мелькает что-то, в глазах. Не безумное, а по-крысиному злобное, душное и ещё с хитрецой.

Хлёсь.

— Пус… пус-с-сти меня. Отвяж-жи меня, ты, с-с-с-сука…

— О, так ты можешь разговаривать. Без своих завываний. Со своими поклонницами тоже словами общалась, видимо.

Хлёсь.

— …сдохнешь, тварь… с остальными… она отомстит…

Не орёт и не воет — сипит, уставившись немигающим взглядом. Рыжие космы растрепались по лицу и плечам. Губы изгрызены. Струпья.

А без этого всего была бы похожа на девчонку лет двенадцати-четырнадцати. Какой она, видно, и была. Семнадцать лет назад.

— Так. Она — это тварь, которая запустила в тебя личинку. Ту самую, которую я вытащила. Что, не чувствуешь? Да мантикоры мать!

Туманная Дочка, покрутив головой, издаёт такой вопль, что в зубах отдаётся. И начинает рваться, причитая что-то сквозь шип и сопли.

Выдаю с правой руки серию пощёчин, с левой руки окатываю водой. Потом зажимаю жрице нос и заливаю в рот мухоморную настойку, судя по запашку — немалой крепости.

— Кхы-ы-ы-ы-ы! — хрипит Дочка, когда я её выпускаю. — Ты… дрянь, как ты смела… чужачка… моя великая миссия, Мать Тумана не простит, придёт, накажет… она избрала меня, меня!

— Семнадцать лет назад, — подсказываю. — Когда пришла Туманная Ночь.

— Туманная Ночь… Великая Ночь… Она меня выбрала! Берилла говорила — мы все избранные! А избранная была я! Я всегда знала — не они, только я…

Берилла, значит. Кое-что мы не знали о местной жрице. Или получили неверные сведения.

Таллина облизывает губы, косится на бутылку. Похоже, местным что ни дай грибное — всё лучше становится. Протягиваю горлышко к её губам — жрица жадно всасывает порцию настоечки. Три глотка. Четыре. Отнимаю бутылку, показываю: хочешь больше — давай, говори.

— Берилла? Это нойя? Не жрица, а местная знахарка, так?

Туманная Дочь тяжко дышит, облизывается, извивается. Но говорит. О той, которой звали Жрицей Перепутий. И которая жила возле храма Круга, но втихомолку творила обряды на перекрестьях путей. А жрецы храма боялись её, а в деревне ей верили. Она зналась с нойя и даарду и рассказывала легенды о Матери Тумана, великой и всеведущей. Говорила — нельзя разгневать, ни в какую нельзя разгневать…

Конечно, они ей верили. Они же сами видели и туманы, и крагесов. Да и легенды эти возникли века назад, просто они теперь обретали плоть прямо на глазах. А чокнутая знахарка-нойя, — непонятно, верила ли в это во всё сама до фанатизма или просто свихнулась, но она сотворила настоящий культ этой самой Матери. Зажала всех в кулак.

И когда пришла Туманная Ночь — решила, что пора действовать. Божеству нужно подношение. Нужна жертва.

— Она говорила… мы избранные… среди криков и крови той ночи творила над нами ритуалы, давала пить расплавленное серебро…

Какое-то зелье, а может, отвар — ясно, почему детишки не разбежались, когда она потащила их в лес. Наверное, и сегодняшних тоже опоили какой-нибудь дрянью. Вроде этой настойки на мухоморах.

— …мы шли… в волшебном лесу не из этого мира… плыли по серебряной реке…

Им после зелья всё драгоценным казалось. Да и в лесу семнадцать лет назад было не так мерзко.

Жрица начинает цокотать зубами и сквозь слёзы нести околесицу. Что-то про песни, рога, чернь в серебре. После настойки околесица обретает смысл: Берилла пела, рядом шли крагесы, много крагесов, их свита. Потом был лес, чёрный с серебром, потом… потом её призвали.

И почему только Балбеска не разжилась эликсиром прояснения памяти.

Дочь Тумана корчится на кровати в религиозном экстазе, хихикает и всхлипывает. Всё повторяет, что Берилла им говорила — избранные, а они были не избранные, это она была избранная, она сразу поняла… когда увидела…

— Что увидела? Кого?

Без толку. Икает, сипит о том, что велика Мать, и туман дыхание её, и все облики её — испытание для избранных. И все испугались, а она не испугалась, потому что всегда знала: она — другая, она избранная, избранная, избранная…

Когда идёт на третий круг, доливаю в неё настойки. Потребляет жадно, булькает. И глядит по-особому. С кривой хитроватой усмешечкой. Полной превосходства.

— Все заплакали, когда она показалась из-под земли. Начали кричать. И Берилла тоже. Она мало верила. Потому умерла.

Тварь живёт под землёй. Тварь имеет… что там она бормочет? Облик, облик…, но я уже знаю — что за облик, я же видела коконы, похожие на гигантских сколопендр. Что-то подобное было в старинных бестиариях. И они же растут всю жизнь, а Грызи говорила — тварь засела возле священного магического родника даарду…

— Коконы… земля обнимала нас, и Мать Тумана породнилась с нами, отдала часть себя… Остальные плакали, кричали. А я знала — она меня выбрала, я избранная, я…

…не сопротивлялась. Видно, человека поработить не так-то просто — у нас же воля не такая, как у бестий. Вот почему и сейчас Тварь попробовала с детьми. Легче переносят. Есть шанс заполучить себе ещё подвластных человечков.

— …поклонилась ей… великая радость — пребывать с ней, слышать её волю, облекать в слова, доносить. Она хотела немного — свиней, иногда… Дала мне силы… Сделала меня особенной. Поставила над… над…

Таллина просто была достаточно чокнутой фанатичкой. Полностью подчинилась чужой воле, не пыталась освободиться за все годы. Ещё гордится своим положением: «Я — её голос, а остальные — ничтожества, я всегда знала!».

— …и тогда я вышла на свет, — хитренькая гримаска, подгнивший оскал, — а остальные не вышли. Остались там, в коконах. Спать. Они были недостойные. А я поклонилась ей и пошла в деревню…

Они могут быть ещё живы, вир побери, наверняка же действие становится необратимым не сразу, какое-то время ещё борются, увели их около полуночи, сколько времени есть?!

— Сколько вы там были? В этих коконах? Сколько ты была в своём?

Пустое. Болтает головой и напевает колыбельную. Посмеивается в перерывах. Перечисляет имена: Джор, Хлейна, Мейрик, Ставира. «Баю-баю… глупые козлятки, баю-баю, в своих стадах и стойлах».

Хлёсь.

— Когда ты уходила. Была Туманная Ночь. Когда ты пришла — был день?!

— Баю-баю… она сделала меня своей, дала мне силы… Остальные просто козлятки. Их можно есть. А я… мы с ней…

Рот у неё перекашивается, и меня прошибает потом — будто вижу, как слово вылетает изо рта. Рисуется в смрадном воздухе вязкими алыми буквами.

— Пас-с-с-сты-ы-ы-ыри-и-и-и.

Подаюсь назад, как если бы меня цапнул бешеный тхиор. Черти водные, вот кем эта тварь себя мнит. Пастух окрестный, значит. Поджирающий свои стада.

Жрица пускает кровавую слюну и радостно щерится, пока не натыкается взглядом на лезвие ножа. Хватит игр. Паскуда преисполнена своей миссией — быть подручной у монстра. Если и сейчас не ответит…

— Когда ты пришла тогда. Был день?

— Ушла ночью… пришла ночью…

Другая ночь. Это должна быть другая ночь, надо будет спросить у местных, но чертовски хочется в это верить. Ей же просто не хватило бы времени на путь. Туда-обратно, коконы эти… Сутки.

Дети могут быть ещё живы. Должны быть ещё живы. Нужно их вытаскивать.

Нужно вызывать Гриз.

— Хе-хе… я её… видела… эту варгиню. Госпожа её видела…

Злобная уродка на кровати с побитым молью балдахином заходится в клокотании. Выгибается и булькает изнутри. Щерит останки зубов.

— Вы её сильно разозлили… баю-баю… все сдохнете, все до одного, моя госпожа убьёт эту варгиню… съест её плоть, совсем как плоть Бериллы. А потом мы опять будем вместе, она опять меня призовёт, потому что я избранная, избранная! Баю-баю… всех вас в каш-ш-ш…

С размаху всаживаю Резун в подушку рядом с её щекой.

— Твоя госпожа тоже кой-кого разозлила. Кого не следовало злить.

Жрица разевает пасть. Зачарованным взглядом провожает лезвие, которое я вынимаю из подушки. Встречается со мной взглядом. И замирает с перекошенным ртом.

— Так что привыкай быть обычной.

Она булькает и сипит что-то гнусное, отравленное. Заглушаю хлопком двери. В полутёмном коридоре перечисляю помощникам из числа здешних отщепенцев: не отвязывать, если что важное скажет — доложить, будет нести обычную чушь — не слушать. Местные боязливо кивают. Их в коридоре уже поменьше, чем раньше. И капустой не так несёт, всё больше алкоголем. Под тревожные шепотки спускаюсь на первый этаж, по пути пытаюсь вспомнить название тварей из легендариумов. Морковка бы знал, ч-чёрт, они ещё жрали всех подряд, а уничтожили их во времена Войн Яда. Четвёртый век от Прихода Вод, а эта хтонь дожила до наших дней. Ладно, Грызи будет знать название, где там Водная Чаша?

В холле сокрушительно несёт виски и ароматами нойя. В здоровенной курительнице на столике дотлевают травы. Три жрицы горемычно сидят на диванчике. Глядя в курительницу стеклянными глазами. Вокруг с опаской похаживают хозяйка гостиницы и ещё пара подручных — уносят со столика бутылки, тарелки. А дохлую личинку не трогают. Личинка возлежит на узорчатом блюдечке. По соседству с курительницей.

Во всём этом безошибочно опознаётся почерк Балбески. Странно, что нет толпы зрителей. Куда все подевались? Они ж тут чуть ли не на головах друг у друга сидели.

— По домам разошлись, — хмыкает хозяйка. — Которые посмелее. Девка-то бешеная договорилась с этими… И где такие водюцца, а?!

Надеюсь, там больше не осталось.

На вопрос, где Балбеска сейчас, — хозяйка отвечает, что с инспектором. Не, не в сортире. В кабинете. Туда увела, когда он вылез. А вылез потому, что она дверь сожгла. Жжёт и плачет, жжёт и плачет — мол, ай, я ж слабая женщина, кто мне скажет, что делать?! Не, не со жрицами делать, со жрицами она уже порешала тогда. Расширяла тут с ними… это самое, познание.

— Губит, грит, Таллина деревню вашу. Ох, губит ложью своей чёрной. А у меня, грит, средство есть — как с самой Туманной Матерью связаться и волю услышать. Но это для самых достойных, а кто недостойные — блюют…

Понятно. Бахнула жриц экспериментальным эликсиром доверия, замаскировала запах травами, ещё и виски подпоила потом. И загадила им мозги как шнырок — поилку. Хозяйка говорит — младших служительниц услали народ в деревне успокаивать. Чтобы опять не явились жечь. А то как прискачут королевские войска на единорогах из-за важной персоны — всю деревню в кандалы и на Рифы. А важную персону «девка бешена», сказала, на себя возьмёт, — и к сортиру, жечь и плакать…

Почти всё понятно, непонятно — когда Крыша-Куку всё успела. И что творит с инспектором, а то из кабинета — ни звука. И прислушиваться Даром мне очень сильно не хочется.

Хозяйка тяжко садится на тахту — остатки от недавней баррикады перед дверью. Мотает головой и прикладывается к бутылке рома.

— В первый раз такое… такую… А этот ей сказал — всё уже решено там. Что вызвал кого-то, да. А девка бешена ему — а кого? А он ей — а угадайте. А она ему — о-о-о-о, люблю загадочки. Ну… дык… угадують.

Щека со здоровенным родимым пятном ходит ходуном, засасывая в себя жидкость. Хозяйка отрывается от бутылки, вытирает рот и уточняет:

— Минут десять угадують.

Разрываюсь между желанием оставить парочку в кабинете и желанием связаться поскорее с Грызи. Второе побеждает.

— Водная Чаша где?

Хозяйка указывает бутылкой на кабинет. Придётся испортить Лорнету свидание. Шаг к кабинету. Рассказать Грызи насчёт детей. Ещё шаг. Не забыть про Таллину и её рассказ. Третий шаг. Тварь из бестиариев — Гриз точно будет ждать название.

Четвёртый шаг — что-то, о чём я забыла. Погребённое, глубинное, давнее. Вир — и душный, приторный запах лилий, перемешанный с запахом болезни, гниения… с запахом плесени, серой проплешины в лесу — там, где ничего не может расти…

Останавливаюсь, не дойдя до двери. Уже почти готовая к тому, что сейчас случится.

В ушах нарастает густой стук, полутёмный коридор, и без того не особенно цветной, начинает медленно выцветать. Сейчас он ещё повалится в тишину.

Откуда-то издалека долетает вопль Балбески. «Вызвал КОГО?!»

Ну конечно, он вызвал их. Он же и говорил, это может быть выходом…

Дверь бесшумно распахивается мне навстречу, и волосы Балбески ослепляют меня. Она будто последнее яркое пятно в посеревшем мире. Полыхает щеками, глазами, волосами. Ещё и ладонью. Той, которой не держит за шиворот ошеломлённого Лорнета.

Чадо Пухлика что-то яростно орёт, трясся инспектора за шиворот. Только я не слышу ни единого звука. Мне и не нужно слышать. Я же знаю — это они…

— Мел! — выговаривают губы Балбески. — Мел, мать моя мантикора! Идиот вызвал морильщиков!

Мир перекрашивается в серый окончательно.

АСКАНИЯ ТРИВИРИ

Когда Мел Пинательница Задов резко переходит в серый спектр, а потом пятится и садится на стул, глядя прямо перед собой, — я немножко даже удивляюсь. В моём понимании всё выглядело героичнее. С прыжками на грудь придурку-инспектору, отрыванием ему головы, кровищей фонтанами во все стороны — а потом залитая кровушкой Мел должна была обернуться ко мне, с видом грозным и демоническим, проорать «По коням!» — и куда-то там скакать, сражаться с морильщиками.

Про которых вообще-то говорят, что с ними нельзя сражаться, но эй, я ни разу не пробовала, вдруг они не такие бессмертные, как врут. Вообще, вон Нэйш говорит — у всех есть слабые точки, вдруг мы нащупаем! Например, ну я не знаю, скажем, что сотворим что-то кошмарное с заказчиком — а мне до жути хочется чего-нибудь с ним сотворить.

Нет, с одной стороны — почти что лестно. Ни разу меня не пытались закадрить Братством Мора. А с другой — ну, это было как-то внезапно: мы играли в загадочки, и инспектор ломался просто преотвратно, даже интересно было — до чего дойдёт, и я строила версии одна другой глупее: «Ой, вы, наверное, вызвали Гильдию Чистых Рук? Или Эвальда Шеннетского? А может, продавцов печеночки, чтобы эту тварь приманить?» — и хихикала, как идиотка, и пускала ресницами ураганы, и щебетала — мол, как вы мужественны, что покинули сортир и пришли ко мне на помощь, ну давайте, скажите уже отгадку, а то мне дико интересно, как же вы нашу проблемочку-то героически порешали. Сама я тем временем прикидывала, кого мог вызвать этот тип и нужно ли ему сообщать Всю Эту Дичь — насчёт одержимой жрицы и детишек в лесу. Что в Сердце Леса сидит древняя тварь, все беды из-за неё и мы разбираемся — я уже успела донести. Вернее, попыталась. Потому что по неумению слушать инспектор мог бы обставить мою маманьку в её лучшие дни. И вместо того, чтобы расспрашивать — поправил лорнетик, приобнял меня за талию и начал нашёптывать всякое неотразимое — что он уж знает, как утешить испуганную женщину, что я совершенно точно не пожалею, что я могу быть уж точно спокойна, потому что морильщики действуют без осечек.

Он так и сказал, пока поглаживал меня по бедру — без осечек. И, надо думать, довольно сильно изумился, когда я проорала ему в самое ухо уточняющий вопрос. А потом спокойненько так подтвердил: ну да — Братство Мора, это, знаете ли, такое Братство, о котором приличным барышням обычно не рассказывают, весьма таинственный Орден, к которому прибегают в самых крайних обстоятельствах, когда дело касается однозначного уничтожения серьёзной угрозы или, скажем, заражённой местности…

Пока он всё это ворковал, мозг мой пытался построить важную цепочку. Может, даже схему или диаграмму. В любом случае, там был пункт «морильщики = уничтожение». Потом мозг с готовностью добавил картинку — серая проплешина с квадратную милю величиной, на проплешине ничего не растёт — голая, убитая земля… К работе морильщиков мы в учебке опоздали, но нас водили смотреть на последствия. Напоследок мозг услужливо напомнил: «11 детей». Всё остальное в схеме было огромными буквами и нецензурным. Кроме мелкого шрифта понизу «Представляю, что сделает Мел».

И вот я стою себе в дверях, и потрясаю инспектором, и немного удивляюсь — чего это он даже не сопротивляется, а только хныкает и держится за тот свой ареал, в который прилетело моё колено. И жду, что Мел подбросится со стула и гаркнет что-то вроде «А-а-а, мать мантикорья, там же дети и крагесы, нельзя туда морильщиков!» — и пнёт инспектора раз так пятнадцать, а потом мне её, наверное, придётся держать, ну или присоединяться и тоже пинать, тут я так и не определилась.

Но Следопытка Мел сидит обесцвеченная и тихая. Смотрит на меня так, будто я зарезала кого-то, кто ей очень дорог. Из-за этого жутко смущаюсь, ещё раз трясу инспектора и ору:

— Он вызвал Братство Мора! Гад такой!

И чувствую себя как-то по-идиотски. В смысле, как можно себя еще чувствовать, когда стоишь в дверях кабинета, в холле на софе икают жрицы с расширенным сознанием и спивается хозяйка гостиницы, а на стуле в коридоре сидит вроде как старшая группы и пялится так, будто её сознание резко схлопнулось.

— Чего делать? — спрашиваю и ещё немножко трясу инспектора. Так, будто из него может высыпаться куча отличных идей. Ничего нормального не выпадает, конечно, всякое там «Пустите», «Да как вы смеете» и «Я буду жаловаться».

— Ты будешь отвечать на вопросы.

Голос у Мел — придавленный. И как из дальних далей. Откуда она пытается до нас доораться, хоть и знает, что шансов нет. Инспектор начинает выскуливать что-то угрожающее, тогда я просто наклоняюсь ему к ушку и сообщаю, что у меня совершенно случайно есть пара-тройка знакомых журналистов. И история «он застрял в сортире, а потом его за шиворот тащила девчонка» предаст ему огромного блеска в обществе.

Журналистов у меня нет, но я так думаю, у Лайла Гроски сыщутся. Инспектор проникается и обещает быть паинькой.

— Я, знаете ли… кратчайшее и самое эффективное решение…

— Когда ты с ними связался?

— Вчера. Приблизительно за час до вашего прибытия. Милые ба-ба-барышни…

За шиворот я его больше не держу, но теперь инспектор оказывается в коридорчике между стоящей мной и сидящей Мел. И изо всех сил оглядывается. Пытаясь найти ту, которая хоть немного подходит под это определение.

— Они взяли задание. Заключили контракт.

Как там нам в учебке рассказывали? Морильщики — порядком чокнутый орден. Никому особо не удалось выяснить — во что они верят, поскольку они сами только дёргаются да смеются, так что все решили, что они поклоняются хаосу и безумию. Кого они слушают — тоже не особо ясно, но, может, им дают советы их хаос, их безумие, или просвещённые шнырки, или сотни голосов в головушках. Одно известно точно: иногда морильщики берутся за работу, а иногда нет. Будто бы во времена Братских Войн к ним кучу раз пытались воззвать стороны Айлора и Вейгорда — мол, давайте, уничтожайте крепости и войска наших врагов. Так морильщики только ходили, дёргались да ржали как дебилы. Зато во время Плесневого Мора, будто бы, могли и заражённые селения выкосить — ходят в Айлоре слухи, что Шеннет, когда ещё был Плесневым Министром, с ними как следует задружился. Может, слово какое знал?

— Они прибыли на место и получили оплату.

Оплата всегда вперёд и фиксированная, потому что — не дают же осечек, как уже было сказано. Жуть как интересно — сколько содрали. Пятьсот золотниц? Или тысячу? У морильщиков расценки высокие, к ним потому и не всегда суются. С другой стороны — а вам бы хотелось пойти в секту, во время тайного ритуала надышаться газа, который будет пожирать тебя, твою магию и твой разум, так что мама в лицо не узнает; ходить приплясывая и дебильно смеяться оставшиеся десять-пятнадцать лет, и быть вроде как неуязвимым, только тебя все вокруг боятся и жуть как ненавидят — и вот это всё ещё и забесплатно?! В морильщики идут на последней стадии отчаяния — те, кому терять совсем уж нечего. Если семья в нищете, или кого-то выкупить надо, или что-то ещё страшное.

Потому что деньги за вызовы идут их родне. Ясное дело, самим им они не то чтобы надо — они у себя в логовах в Ничейных Землях сидят, дышат парами ядовитого газа, и хохочут над миром, а не по ярмаркам ходят.

Бодани меня единорог, — а я в учебке не на всех уроках спала, оказывается. Знания так и фонтанируют. Ну, правда, про такие вещи я всегда слушала внимательно — это ж было как сказки. Самая жуткая-разжуткая жуть.

Мел Бледная Тень тоже так думает. Смотрит на кивки инспектора — мол, ага, ага, прибыли-получили. И лицо у неё — все косточки пересчитать можно, сейчас совсем выцветет. Прибыли-получили-контракт заключён…

— Какой объект ты им назвал?

Инспектор немножко пытается взбрыкнуть и возмутиться. Мол, чего это за допрос, я тут действовал как профессионал, да!

— Уничтожить рассадник заразы — Сердце Леса, разумеется! Это, знаете ли, полностью логичное требование. В виду всех полученных сведений — не находите? И даже то, что сообщила мне госпожа Аскания…

Потом он смотрит на меня, и перестаёт взбрыкивать, и всем лицом спрашивает: «Бить будете, девушки?». Но мне пока надо чего-то порешать с призракоподобной Мел. Которая достаёт из глубин себя голос.

— Ты… говорил только о территории? Или уточнял объекты? Говорил про крагесов… или кого-то ещё?

Впору обзавидоваться аристократическому образованию. И скорости соображать. У морильщиков ведь как? Если ты не их цель — у тебя право выйти, ну, то есть пока они не сотрут всю территорию в прах, или как это у них там получается. Они вроде как даже вывешивают часы, ну или что-то такое — мол, сматывайтесь, мы милосердные, но только если не вы не наша цель. Кодекс морильщика, да. Полностью барьеры замыкают только окончательной активацией купола. За миг до того, как напустят в этот самый купол того своего секретного и страшного газа (насчёт которого я как-нибудь придумаю сотню дурацких шуточек, просто не сегодня). Так что если Аджерт не уточнял, что речь про крагесов, или про детишек… О, мотает головой и вопрошает глазами — а надо было?! Не надо было, идиотина ты с лорнетом, потому что всё же складывается наилучшим образом: надо только побежать в Сердце Леса, вывести оттуда крагесов и детей, а потом тварь в лесу испепелят морильщики, так что всё же отменно, за исключением того, что никто из нас не может войти в Сердце Леса, кроме Гриз, которая и так собирается эту тварь убивать. Так, стоп, у меня какие-то пробелы в логике, да?

— Последнее. Какое время они назвали.

Морильщикам на их злобное колдунство — барьер-отсчёт-накачка газом — время нужно. Правда, орден у них немаленький, и если надо — они хоть и город могут окружить! Сердце Леса — три квадратные мили или что-то вроде этого. Так что морильщиков прибыло порядком, и на подготовку им немало времени понадобится.

Вот только они же прибыли утром, да?

— Два ч-ч-часа п-пополудни…

Я б тоже начала заикаться, если бы увидела на Мел такое лицо. Учитывая то, что дело сильно кренится к полудню… Я уже почти и заикаюсь, когда спрашиваю:

— А отменить не получится? Скажем, что он внезапно передумал…

— Я не… не буду отменять заказ!

— Ну, или заставим его внезапно передумать, делов-то. Возьмём в заложники, помучаем малость — вдруг они проникнутся криками, да и…

Инспектор влипает в стеночку и, судя по запаху, очень хочет обратно в уборную. Что-то он там не доделал. Правда, выскуливает разное нехорошее. Они не отменяют заказов — вот что выскуливает. После заключения контракта морильщики никогда…

— Создадим прецедент? Или грохнем пару-тройку штук!

— Их много раз пытались остановить. Во время Плесенного мора. И раньше. Та стая белых волков в Авалдии. Воздушные войны. И в Дамате, лет пять назад, когда чокнутый эйшеет объявил это казнью для непокорных…

С размаху валюсь в прошлое учебки. Узкий коридор перекидывается в душный класс с высокими столами и скрипом мела по грифельной доске. Голос учителя — мерный, будто смазанный из-за кучи лекций и непомерных стараний вбить толику истории в буйные головушки. Частотные случаи вызова морильщиков… оформите в список:

— Очаги дрянных болезней, особенно непонятных.

— Нестабильная магия: эксперименты, артефакты, в общем, всё, из-за чего какая-то территория представляет серьёзную угрозу.

— Кровожадные бешеные твари, к которым боятся соваться охотники.

— Растения, которые выпускают ядовитую пыльцу или могут задушить лианами.

— Отбитые и кровожадные секты, но не такие отбитые, как Братство Мора.

— Некроманты, фанатики, вольнодумцы, политики, секретные лаборатории, непонятная нежить, опасные знания, опасные убийцы…

Поставьте «и т. д.», деточки, а то ведь кто знает — из-за чего кому-то может стукнуть в голову и заплатить кругленькую сумму за тотальное уничтожение чего-то или кого-то. Не то чтобы к ним часто прибегают, потому что если есть в Кайетте олицетворение скверны и проклятия — то это Братство Мора, а кому хочется иметь дело с проклятием и скверной, а?! Да ещё за кругленькую сумму. Разве что таким, как наш инспектор. Ну, и ещё в самых крайних случаях. Поскольку после морильщиков остаётся голая земля — проплешина, где лет ничего и расти не будет. Но при таком-то раскладе их в любом случае пытались убить, а? Не всем они нравились.

— Пытались помешать им расставлять их барьеры. Атаковали разными видами магии. Артефактами. Ядами. Была даже попытка вызвать обвал в горах, в Ничейных землях уничтожить весь Орден. Но ничто…

Ага, их не берёт. Может, это какие-то обряды, или газ, ну или что они там применяют во время своих сидений в пещере, только вот немые, вечно ржущие и пляшущие морильщики считаются одним из чудес Кайетты не зря. Они основательно неубиваемы — в смысле, пока их плоть, или что там от неё остаётся, не разваливается на части. Эти их барьеры, или что они там такое устанавливают — распространяются и на них самих, и любая магия на подлёте к ним просто испаряется.

— А если не магией, — Чувствую себя как-то неловко — вроде, вскочила отвечать, не будучи вызванной. А хотя я же так и делала в учебке. — Если, например, их грибами закидать. Ну, или личинками сколопендр.

В горле саднит — не потому что орала, а потому что очень хочется. На коня — и туда, потому что вдруг ещё что-то можно… Хоть что-нибудь…

Хоть что-нибудь.

Кажется, я знаю, какие лица бывают у тех, кто встречается с неотвратимостью.

— Ничего нельзя сделать.

Мел смыкает веки. Выдыхает, как в последний раз. Голос тихий, текучий — и она будто бы описывает то, что видит прямо сейчас… только я вдруг понимаю, что она видела это раньше. Когда-то давно, может быть, ребёнком ещё.

…сначала они бегут оравой. Вприпрыжку, приплясывая и подёргиваясь — шайка уродцев, сборище изломанных марионеток. А капюшоны и плащи у них бурые, серые и как будто гниют. И звуки, которые вряд ли может производить людское горло. Влажный смех гиены, хохот пересмешника, бульканье, последние хрипы — всё это вместе. Некоторые скачут на четвереньках, и нет ничего отвратнее и жутче, чем эта пробежка проклятых. Но это до того, как они пойдут вразнобой — тогда станет хуже, потому что они разбегутся цепью, то ли перехныкиваясь, то ли перехихикиваясь, и будто их дёрнула невидимая рука — начнут садить в землю, в камень, в деревья — что-то вроде светящихся камней. Это белёсый, тусклый, снулый свет — и всё живое старается убраться от него подальше, потому что эта дрянь прорастает и поднимается — может, её питают они, а может, что-то иное, но между артефактами сначала пролегают нити, потом свет от каждого тянется ввысь. На это нужно часы, но вырастает будто бы сетчатый, сосудистый купол — и он подрагивает, как что-то недавно умершее, медуза, что ли, и смердит мёртвой магией, а притронуться к этим артефактам или остановить их действие — нельзя… нельзя, потому что те, кто пробовал — погибал, гнил заживо с запахом плесени и лилий, и даже если ударить по ним магией — может стукнуть отдачей…

— Потому никто даже не пытается, — говорит она, не размыкая век, судорожно хватает воздух — и мне остро хочется её остановить, только по лицу Мел ясно, что у меня это вряд ли получится.

Ещё клепсидра — обязательно клепсидра, один из них вывешивает её над обречённой местностью. Капли мёртвой воды — вот как это выглядит. Из одного сосуда в другой, но на самом деле — это не настоящая клепсидра, это просто часть их магии, а может, артефактов, которые они таскают под кожаными гниющими плащами…, а если заглянуть под капюшоны, то увидишь. Они не показывают лиц, утопают в своих капюшонах, а пальцы высовываются — все забинтованные или в перчатках, у некоторых и не хватает, потому что та дрянь, в которой они живут, жрёт их заживо целиком. Сперва магию, потом разум, потом тела. Потому они носят маски. Разбитые на осколки лица, оскаленные зубы, и птичьи, с широкими клювами, похожие на клювы скроггов — всё самое уродливое, страшное, никогда не поймёшь, что из-под капюшона выглянет. Маски, плащи, капюшоны — и забинтованные руки, пронзительный смех — как кашель. И колбы — будто бы стеклянные или хрустальные. Колбы, которые они расставляют внутри барьера. Их всегда несколько, и у каждой задвижка. Когда последние капли вытекают из магической клепсидры — барьер становится сплошным, и ничто не может пройти через него. И тогда задвижки внутри барьера разом сдвигаются сами собой.

Темный, душный коридор… или лес вокруг. Смыкаются кроны деревьев. Неяркое свечение купола — и внутри растут и пухнут будто бы облака, живые и хищные. Голодные — с радостью накидываются на всё вокруг. Деревья, кусты, цветы, звери…

— Звери… пытаются убежать, они чувствуют, мечутся вдоль барьера, яприли даже бьются в него — только эту дрянь ничем не пробить. Единственное, что не может преодолеть феникс. Исключение. И все кричат, это слышно, потому что барьер пропускает звуки. Их крики. А морильщики слушают их. Стоят возле барьера, не смеются, только приплясывают, молча… будто хоровод ведут, пляска смерти, ты в учебке, небось, гравюры видела. А облака этого их газа пухнут дальше, по земле стелются — и там, где они проходит… там не остаётся ничего. Так до тех пор, пока… не становится тихо. Вот что остаётся после них. Пустошь, тишина. И запах гниения и лилий.

Скрежещущий звук — будто она пытается запереть рыдания на полдюжины ржавых замков. Мы с ней опять в гостиничном коридорчике, и времени у нас немного. А бедолага инспектор сел у стены и бормочет что-то о впечатлительных барышнях.

— Гриз вызывать надо.

Во всей этой жути напрашивается единственное решение: вызвать главу группы. У Мел, наверное, какие-то другие соображения. Глядит по-старушечьи из полутьмы.

— Зачем?

— Ну, она ж сказала доложиться, как что узнаем — вот, узнали. Много даже. И вообще, спешить надо, а то…

А то мы чего-то там не успеем. Доскакать до леса, куда может пройти только одна Гриз — и куда она, уж конечно, полезет в надежде то ли спасти детей, то ли освободить и вывести бронекозлов — что-то такое, в любом случае, о чём можно сказать «типичная Гриз, вы поглядите». Только вот у нас же два часа с небольшим осталось — так что вряд ли она всё это успеет, а скорее всего — просто там угробится, вместе с детьми и крагесами, которые так-то обречены…

Мел понимает это. И понимание обгладывает её до костей. Так, что от неё скоро останутся только глаза. Чтобы смотреть мне куда-то в самое нутро с немым воплем: «Да ты хоть понимаешь, куда мы её тащим, ты хоть отдаёшь себе отчёт — что если мы сейчас её вызовем и скажем это всё, то мы своими руками толкнём её к морильщикам. К смерти! От которой не убежишь, и с которой нельзя сражаться!»

И я вижу, что она кинулась бы туда сама. В Сердце Леса, к вир знает каким жутким тварям. Сама спасала бы детей, если бы могла. И погибла бы — только б не посылать Гриз. Это прожигает насквозь — как её взгляд, будто моя Печать взбесилась. Так что я начинаю паниковать и в панике вцепляюсь в единственное, что осталось.

— Горевестник не её назвал при вызове. И вообще… она же там не одна, а? Ты случайно не знаешь, как все эти штучки морильщиков действуют на Дар Щита?

Ещё сколько-то секунд Мел борется с собой. Возможно, даёт самой себе мысленно в челюсть с ноги. Потом резко вскакивает и шагает навстречу — так, что какое-то время я думаю, что она хочет дать в челюсть с ноги инспектору (он тоже так думает, потому что скулит и закрывается), а потом мне.

Но она просто протискивается мимо меня в кабинет и идёт к Водной Чаше на столе.

Швыряет в Чашу сквозник. Одними губами — имя. И дальше — «Срочно».

— Гриз. Кретин с лорнетом вызвал Братство Мора. Два часа, Сердце Леса, без уточнений. Срочно нужен Мясник с его Даром — вдруг он… что?

С опозданием догадываюсь подойти ближе и развернуть уши на полную — а то мне из-за бормотания инспектора не слышно, что там доносится из Чаши. Что-то про Яниста, какой-то вир, Нэйша, виверния. И ещё что-то непонятное, на бунтарскую тематику. Всё это скороговоркой, тихо и на бегу, потому что окончание слышу — «Встретимся там».

Потом Мел поднимает глаза от Чаши. Огромные глаза, переполненные чем-то таким, что, я как думала, в ней вряд ли увижу в ней вообще.

Страхом.

Сначала мне кажется, что это страх перед морильщиками. И тем, что мы всё-таки подтолкнули Гриз к ним навстречу. Пока до меня не доходит, что это ещё страх за Яниста, который не в питомнике, а что-то делит с вивернием и Нэйшем. Который тоже не там, где ему положено.

И я понимаю, что это страх перед неизбежным. На пороге которого мы стоим.

Будто в каком-то дрянном романе, честное слово.

УНА МАРДЖЕН

Кап. Кап. Кап. Водные пятна на желтоватой бумаге растут. И вот рядом с ними падает чернильное пятно.

Вообще-то, я пишу чисто и аккуратно. Учителя на уроках каллиграфии хвалили, а мать вечно пользовалась этим — диктовала мне письма тётушкам и бабушкам. В питомнике приходится иногда помогать: особенно часто я пишу ответы или приглашения благотворительницам, потому что у этой почерк просто отвратительный: будто шнырок навозюкал хвостом. И кляксы она тоже сажает постоянно, когда не пишет выжигающим пером, конечно.

Нужно завести себе такое. Интересно, продаются они у старого Тодда или нет. И как дорого стоят. Не нужно будет постоянно добывать перья и пополнять чернильницу, а нахальная Кани не пристанет с вопросами — куда мне столько и не решила ли я кого-нибудь облить, а то она в деле.

Нет, не стану писать, не могу. Руки подрагивают. И вообще, я как в лихорадке после того разговора и своего Подвига. Хочется только сидеть и улыбаться дрожащими губами — на них ещё капельки слёз, тёплые и солёные, нужно запомнить. И поглаживать кончиками пальцев Великую Тайну.

Тени властвуют в моей комнате, хотя время уже точно к полудню. Это потому что окно утыкается в раскидистую крону липы — добрая подружка не пускает в моё убежище солнце. Отдельные лучи и зайчики прорываются с боем сквозь густую листву, вязнут в шторах: они у меня широкие, с серебринкой, в два слоя. А по стенам совсем немного цветов — вышивки в рамках, и покрывало на кровати серо-голубое, такое же как балдахин, который я шила сама — он тяжёлый, за ним легко укрыться, будто в слоях крыльев. Коврик у кровати давно выцвел, на стуле у меня шаль, на столе, комоде и книгах в шкафу — салфетки, потому что мне нравится укутывать тканями обнажённые поверхности. Ещё много амулетов, связанных со снами, почти все — подарки Аманды, но кое-что мы делали с ней вместе. Сплетённые из волоса единорогов, с ракушками, кусочками лунного камня и корнями подлунницы серебристой — ночной маргаритки. Всё отбрасывает тени, кутающие комнату в спокойствие.

Только в углу — глупая перчатка с розовым цветочком. Напоминает о кошмаре с вульгарным именем Аскания.

Когда я уже перестану находить её вещи в самых неожиданных местах? Пошёл который день, как она переехала. Хотя и до этого в комнате бывала совсем нечасто, говорила «Тут негде сеять хаос» — и всё равно сеяла: врывалась, раскидывала вещи, рылась в ящиках своего комода, хохотала, спрашивала. Шумная, пахучая, будто шнырок — не понимаю, почему Аманда пускает её к котлам и зачем рассказывает про травы, ведь она же всё равно совершенно ничего не сможет запомнить, не говоря уже о том, чтобы заготовить и сварить. Может, у неё что-то и получается, но она сама говорит, что это «по случайности».

Уж конечно, Аманда от неё без ума — «Ах, какая милая девочка!» Но в ней нет ничего милого, и ничего интересного нет тоже — вся на виду, со своими несуразными нарядами, крашеными волосами, громким хохотом и Даром Пламени, а от её снов у меня болит голова: они такие же бредовые, как она сама, особенно те, в которых Лайл Гроски покупает ей то кукол, то единорогов.

Когда она оказалась в лекарской, после ранения, стало так спокойно. Хотя она и в лекарской раздражала: как с ней все нянчились! А Он носил её на руках, а до того спасал её, когда эта дурочка полезла не туда. Ей это часто снилось, когда отсыпалась после ранения: Его лицо, забрызганное кровью, такое невыносимо-прекрасное.

Если бы Он хоть раз так посмотрел на меня.

Я напросилась с ней сидеть в первые дни. Чтобы пересматривать сны, примерять на себя, как драгоценные наряды. Рихард на коленях. Горячие пальцы на щеке чуть подрагивают — «Ш-ш, не отключайся». Он поднимает её-меня на руки…

Она точно к Рихарду что-то чувствует. Как она с ним разговаривает — видеть противно. Все эти смешки и подмигивания, чуть ли не флирт напоказ. Дешёвка. Будто Он может купиться на яркую обёртку, за которой ничего нет.

Почему ей просто не сосредоточиться на этом кошмарном законнике? Он такой же, как она сама — красивая оболочка, а сам под ней пустота, пустота и глупость, и неудивительно, что он так увлёкся этой дурочкой. Это удачно, что он такой недальновидный, а то мне не удалось бы обвести его сегодня вокруг пальца.

Я улыбаюсь, и никто не может увидеть этой улыбки. Арделл раз в жизни сделала что-то полезное и задвинула эту Асканию в чердачный кабинет, тот, что был «для официальных встреч», а на самом деле пустовал почти всегда. Теперь комната опять совсем-совсем моя. Кокон, наполненный тенями и тихим шёпотом листьев. Он только кажется скучным, потому что так удачно делает то, для чего его создавали. Скрывает. Меня, мои серебристые крылья. И Великую Тайну.

Страницы перелистываются так медленно-сладко, тени ложатся на каждую по-своему. Очень похожи на извивы чернил. Теперь не нужно прятать тетрадь под подушку. Никто не узнает. О моем истинном Даре, о настоящем озарении, подаренном свыше.

А из них никому ничего такого не подарили, я точно знаю. Янист пишет стихи, они с Гроски даже ездили на вызов туда, где были чтения и сирены. Но стихи — это несерьёзно, это просто рифмы, рифмы и бездумные слова, Аманда слагает сотни песен просто так, над котлом, когда поёт травам — слагает, а потом сразу забывает.

Моя Тайна другая. Сны и тени нашептали мне её — и ещё совсем немного помогла Астелла. Это одна из подружек Лортена — но она не такая, как остальные, она только притворяется легкомысленной и глупенькой, а сама вполне себе ничего. «Только так и можно удержать мужчину», — говорит она и подмигивает. И ещё она сразу поняла, что я не как остальные здесь — «куда глубже», так она выразилась. Потом призналась, что пишет романы, и у неё даже есть знакомый издатель.

Тогда-то я поняла, что это моя судьба.

Тайна родилась внутри — а может, была кем-то послана, потому что я не знаю, откуда приходит это, но… мысли, чувства, образы, которые ночью… они… так легко… на бумагу. Строки вяжутся из звёздного света и теней. Выплетаются из снов. Складываются в главы. Моей Великой Тайны, моего творения.

«В объятиях тени», — вот как я назову его. Закрываю глаза, веду по чуть обтрепавшейся обложке толстой тетради — Аманда в такие записывает примечания и рецепты.

Я люблю перечитывать своё произведение. Смаковать удачные моменты, перекатывать их, переживать их заново. Это успокаивает. Заставляет отвлечься от всего-всего.

Подцепляю край страницы, окунаюсь в текст, будто в сон.

«Он вошел в комнату пружинистым шагом. Взгляд его льдистых глаз, симметрично расположенных на красивом чувственном лице, скользнул на одинокую девушку лет 19…»

Олкест на Перекрёстки рассказывал легенды о драконах. Будто бы они являлись с лукавыми советами в человеческом облике — и увлекали своих избранных в удивительные странствия. Скучные старые сказки про оборотней и всадниках-на-драконах. В романах всё гораздо интереснее.

«- Но ты не можешь пленить меня!