Путь в Обитель Бога

Глава 1

Мне страсть как не хотелось сворачивать с Большой тропы на вулканические поля Ниора, засыпанные разнокалиберными кусками шлака. Ходить там тяжело, а камни такие иззубренные и острые, что способны через несколько тысяч шагов превратить обувь в лохмотья. И ступни ног заодно. Однако никто в здравом уме не пойдёт по тропе под нависшими над ней ветвями дерева, которого не было здесь ещё неделю назад.

— Думаешь, это она самая? — спросил я Тотигая.

Он не ответил, лишь качнул тяжёлой головой, а клыкастая пасть растянулась в подобии ухмылки: «Ну конечно. Кто бы сомневался».

— Мне просто не хочется сворачивать в поля, — пояснил я, хотя и без того всё было понятно.

Тотигай понимающе фыркнул. Ему тоже не хотелось туда сворачивать. Лапы у керберов будут покрепче любых ботинок, но зато их нельзя заменить на новые.

— Никуда не денешься, Элф, — сказал он и встряхнулся — точь-в-точь как собака, вышедшая из воды. Только стряхивал он не воду, а пыль. — Видишь, где она проросла? Там совсем нет места из-за тех глыб сбоку. Можно пробиться, но есть риск, что она нас там здорово прижмёт.

— Ладно, — сказал я, привязывая к ботинкам камнеступы и заранее натягивая краги.

Слева от тропы возвышался почти отвесный горный склон, а в сторону от него тянулась приземистая скалистая гряда, заканчивающаяся в лавовом поле, шагах в семистах. Разгребатели, когда прокладывали тропу, пробили гряду, но теперь в проходе торчало это подозрительное дерево, и придётся карабкаться через скалы, потому что обходить их слишком долго.

— Вон там, — сказал Тотигай. — Невысоко — всего три твоих роста. Легко перелезешь.

Я тоже заметил это место, поправил лямки рюкзака и уже приготовился идти, когда с той стороны гряды послышался тяжёлый дробный топот.

— Кого там несёт нелёгкая? — буркнул Тотигай, крадясь к трём большим валунам, образовывавшим неплохое укрытие у самой тропы. — Спрячься, Элф! Чего ты там торчишь столбом?

— Лошадь, — сказал я. — Нет, две. Нукуманские. Надо предупредить этих обормотов. Неужто сами не видят? Хоть бы на рысь перешли.

Я уже поднял винтовку дулом в небо, намереваясь выстрелить, но Тотигай подскочил ко мне, ухватил зубами за полу жилета и потащил к валунам.

— Кретин, — сказал он, когда мы возле них оказались. — А если это пегасы? Или яйцеголовые?

— Глухая тетеря, — ругнулся я в ответ. — Какие пегасы? Нукуманские лошади, говорю тебе!

— На нукуманских лошадях могут ездить не только нукуманы, — резонно заметил Тотигай. — И заботиться надо в первую очередь о собственной шкуре.

Пришлось стиснуть зубы и признать его правоту. За грядой мог оказаться кто угодно, в том числе и пегасы. Не такой уж хороший у меня слух.

Перестук копыт быстро приближался. Я скинул краги, чтобы при необходимости стрелять со всеми удобствами. Кто бы там ни скакал, они очень спешили, иначе были бы осторожнее. По мехрану так не ездят. Если это нукуманы, то скоро им крупно не повезёт, — по крайней мере одному. А ещё не повезёт Тотигаю, которого я убью за то, что он не дал мне их предупредить.

Дерево стояло неподвижно, как ему и полагалось. С виду — совсем обычное. Ну, то есть обычное додхарское: голый перекрученный ствол, покрытый толстыми кривыми жилами, точно рука — вздутыми венами. Ветки без листьев… Шишковатые почки на их концах. Возле горы не было такого толстого слоя лавы, как повсюду на равнине, и там вполне могло что-нибудь пробиться к поверхности, потому что зародыши многих здешних растений представляют собой настоящие горнопроходческие комбайны в миниатюре. Да только мы с Тотигаем не верили, что это простое дерево.

А невидимые нам пока всадники верили. Они выскочили под него из-за гряды почти одновременно.

Тут и началось!.. Крона дерева вздрогнула, ствол согнулся, ветки потянулись вниз и накрыли первую лошадь и её всадника. Мнимые почки раскрылись зубастыми пастями. Рядом со мной Тотигай завыл приглушённо и страшно: ни один кербер не может спокойно смотреть, как гидра хватает и пожирает добычу. Второй всадник слишком резко осадил коня, и тот рухнул на землю, но я успел хорошо разглядеть и самого седока, и его вытянутую яйцеобразную голову на тонкой длинной шее.

— Стреляй, Элф, стреляй в него! — завопил кербер, припадая к земле. Ещё немного — и он сам бросился бы туда несмотря на глубокую нелюбовь к гидрам. — Стреляй, он может вывернуться!

Дела ибогалов и так были плохи, а при нашем участии обещали стать ещё хуже. Ни тот, ни другой так и не успели перебросить из-за спины разрядники. Первый всадник болтался в воздухе вместе с конём, который издавал такие вопли, каких никто не ожидал бы услышать от лошади. Яйцеголовый на земле выхватил меч и отчаянно рубил тянувшиеся к нему ветки-щупальца, но его левая нога оказалась придавленной, и он имел слишком мало места для размаха. Гидра вцепилась в голову и шею его коня, таща бедную животину вверх. Я быстро выстрелил три раза подряд — дважды промазал, один раз попал, и успел увидеть, как разлетелась кровавыми осколками несуразная, вдвое больше человеческой, голова ибогала.

— Мразь, мразь!.. — рычал Тотигай, и непонятно было, к кому это относится — к гидре или яйцеголовым.

Гидра меж тем сграбастала второго коня, и я истратил ещё несколько пуль, чтобы пристрелить обоих животных, хотя кое-кто назвал бы мой поступок бесполезной тратой боеприпасов. Но я, хоть и не кербер, тоже не мог смотреть на это спокойно.

На гибель первого ибогала — мог, и смотрел, и уж точно не стал бы расходовать на него патроны. Надо отдать ему должное: сопротивлялся он яростно, до последнего, и молча. Стиснутый со всех сторон, яйцеголовый ухитрился освободить одну руку, оставляя в многочисленных маленьких пастях куски собственного мяса, выдернул из ножен на поясе кинжал и уже отсёк десяток голов, которые теперь валялись внизу, продолжая судорожно сжимать и разжимать челюсти. Обезглавленные щупальца истекали чёрной жижей, бестолково извивались, тычась ибогалу в грудь и лицо, а он продолжал рубить и резать, пока гидра не обездвижила его совершенно, оторвав от коня и распяв в воздухе. И только тогда из его горла вырвался жалобный тонкий крик — первый и последний.

— Пошли, — сказал я, вешая винтовку на шею и доставая меч. — Пошли, слышишь? — Мне пришлось ухватить Тотигая за шкирку и крепко потрясти, прежде чем он опомнился. — Путь свободен.

Кербер вздохнул, его вздувшиеся от напряжения мышцы расслабились, и он затрусил рядом, стараясь меня не слишком перегонять. Сначала бежал справа; потом, когда мы приблизились к проходу в гряде, перешёл мне дорогу и занял место слева — поближе к горе и подальше от гидры. Впрочем, нам обоим всё равно пришлось идти прямо под копытами одного из коней. Сверху неслось тошнотворное чавканье и капала кровь. Выпущенные боевые когти Тотигая нервно скребли голую скалу тропы. Несколько голов гидры оторвались от своей трапезы, потянулись было к нам, но, должно быть, решили, что добычи хватит и так, и вернулись обратно, а особо любопытные я тут же снёс мечом.

— А лошади-то всё же были нукуманские, — заметил я, отходя на безопасное расстояние и сваливая с плеч рюкзак.

— Нукуманские, — согласился Тотигай, расправляя и снова складывая перепончатые крылья. — Интересно, где ибогалы их взяли. И откуда взялись сами.

— Они ехали с той стороны. Мы идём в ту сторону. Может, и узнаем.

— Не уверен, что мне хочется узнавать, — сказал Тотигай, садясь на землю и почёсывая за ухом задней лапой. Ни дать ни взять — собака. Только ростом с телёнка, голова большая, лобастая, да ещё крылья эти…

— Хочешь или не хочешь, а вдруг придётся, — ответил я, отвязывая от ботинок камнеступы. — Здесь до самой Арки только одна дорога.

Кербер оглянулся на гидру. Потом выразительно посмотрел на меня:

— Мы ведь не станем оставлять у тропы эту гадину?

— Конечно нет. Хотя на ближайшую неделю она безопасна. Именно на столько ей хватит ибогалов и коней.

Я вытащил из бокового кармана рюкзака самодельную мину и направился обратно к проходу в гряде. Тотигай шёл за мной попятам. Гидра почуяла недоброе, трупы в её щупальцах затряслись, но она только подтянула их поближе к стволу, не пытаясь на нас напасть.

— Вот потому-то ты и сдохнешь сегодня, — пробормотал я. — Не можешь оторваться от жратвы даже для защиты жизни.

— Да что ты ей толкуешь, она же ничего не понимает, — сказал кербер. — Тупая скотина.

— Сейчас поймёт.

Я поставил таймер на пять минут, присел у основания ствола и засунул мину между каменных плит, которые гидра выворотила из скалы, вылезая на поверхность. Сверху послышалось шипение, и самое толстое щупальце всё же прервало пирушку ради того, чтобы меня схватить. Оно всё поросло щупальцами потоньше, и на конце каждого отростка торчала головка с четырёхстворчатой пастью, отличавшаяся от других только размером. Тотигай подпрыгнул и полоснул по этому шевелящемуся месиву когтями. Чёрная жижа так и брызнула во все стороны, гидра тут же переключила внимание на кербера, и я благополучно выбрался из зоны её досягаемости, отрубив попутно ещё несколько голов.

Добравшись до рюкзака, я уселся на небольшой валун рядом и подождал, пока сработает взрыватель. Мина гулко бухнула, с горы в проход посыпались камни, но недостаточно много, чтобы его перегородить. Гидра завалилась на бок, жутко зашипела, потом всё стихло. Только и видно было, как извиваются и вздрагивают её жилистые руки-ветви да дёргаются перепонки между ними.

Отыскав несколько пучков жёсткой травы, сиротливо прозябавших в этом царстве песка и камней, я тщательно вытер меч и счистил чёрные кляксы с одежды. Тотигай долго валялся по земле, вставал, отряхивался и опять валялся.

— Не мучайся, тебе всё равно снова туда идти, — сказал я. — Твоя очередь.

Кербер взглянул на меня неприязненно.

— Почему, интересно, когда доходит до грязной работы, очередь всё время моя?

— Потому, что ты к этому делу привычный. И ещё потому, что ты проспорил мне вчера, когда мы заключили пари на счёт…

— Ладно, помню, — проворчал Тотигай, направляясь к гряде.

На месте гибели гидры уже не наблюдалось никакого шевеления, но он всё равно приблизился к проходу с крайней осторожностью. Я свернул самокрутку и закурил, внимательно оглядывая окрестности. Засыпанная вулканическим шлаком равнина простиралась вправо от тропы так далеко, как видел глаз. Слева были горы, поросшие редким кустарником и драконьей травой. Впереди, где начиналась Старая территория, маячила светлая полоска — только с такого расстояния и можно увидеть Границу. Сверху, сквозь вечную серую дымку, светило огромное красное солнце Додхара. В небе чисто — никакая летучая пакость нам оттуда не угрожала. Вроде спокойно всё…

Пока курил, вспомнилась Лика. Вот сижу я здесь, отдыхаю, — а она сейчас там, на Земле, далеко, за этой самой Границей Соприкосновения, и наверняка чем-то занята. Бобел утром ушёл в Харчевню, чтобы завтра встретить нас, и сегодня Лика управляется на ферме одна…

Тотигай вернулся, таща в зубах два кинжала и меч с извилистым лезвием.

— Второй меч не знаю где, — сказал он, отфыркиваясь и отплёвываясь. — Наверно, в самом низу. Сволочь ты всё-таки, Элф. Пошёл бы сам и принёс всё за один раз.

— Галеты нашёл?

— Нет у них ни одной. Наверно, сами всё сожрали… Ну, Элф, сходи сам, а?

— Давай, давай, не стони. Тебе полезно.

Кербер опять смотался к проходу и принёс два разрядника, держа их за ремни. Я между тем успел обтереть травой предыдущие трофеи. Теперь принялся за разрядники.

Это оружие выглядело так, словно его вырастили на грядке. Гофрированный ствол с отверстиями по бокам, скульптурная рукоятка, защищённая подобием глухой гарды, как у абордажной сабли, гнутое цевьё, двойной зажим для предплечья вместо приклада — и весь корпус будто отлит целиком, да только это не литьё, а неизвестно что вообще. Попадают разрядники к людям редко. Ну, тем дороже и стоят. В два, а то и в три раза больше, чем хорошая снайперская винтовка. В пять раз больше, чем «калашников» или М-16. И ещё дороже стоили бы, но разрядников хватает только на сотню выстрелов. Правда, стреляют они как надо и могут прожечь в человеке дырку размером с чайное блюдце. Но сто выстрелов — это всего лишь сто выстрелов, да и то если штука заряжена до отказа. А как их заправлять, знают лишь ибогалы. У них это оружие недавно появилось, и наши ещё с ним не разобрались.

В третий раз Тотигай притащил от гряды лучевые трубки, напоминающие гибрид скипетра с кастетом, электробичи, похожие на тощих электрических угрей с петлями для кисти вместо голов, и два ошейника. Трубки я оставил — стреляют они недалеко, и энергии хватает ненадолго, зато их достаточно подержать на солнцепёке для подзарядки. А вот бичи выкинул. Работорговцы готовы неплохо платить за них, но я не люблю работорговцев и давно для себя решил, что поставлять им орудия труда не намерен.

Проигнорировав недовольный взгляд Тотигая, который подобных комплексов лишён, я осмотрел ошейники. Забавные штуки, хотя особой пользы от них никто не видел. Умники из Субайхи называют их «обруч-маска» и считают, что яйцеголовые используют ошейники для общения с вышестоящими, когда требуется скрывать лицо. Наверно, так и есть, ведь их носят не все ибогалы, а только чисторождённые второй ступени. Ошейник способен по желанию хозяина разворачиваться в конструкцию, напоминающую шлем, сросшийся с верхней частью рыцарских доспехов. Я в своё время немало помучил мозги, пытаясь определить, для чего ещё могут пригодиться такие кастрюли кроме маскарада, но ничего путного в голову так и не пришло. Для защиты они бесполезны, поскольку их пластинки, хотя и весьма искусно сочленены друг с другом, слишком тонки. А «доспехи» закрывают лишь плечи и верхнюю часть груди, оставляя спину целиком голой.

Нукуманы говорят, что с помощью шлемов ибогалы общаются меж собой телепатически. Ну, не знаю. Однажды на привале я эти штуки надевал на себя, пытался испускать мысли так и эдак, но не смог даже внушить валявшемуся рядом Тотигаю, чтоб он выплюнул кость, которую обгладывал.

Имхотеп объяснил мне потом, что для успеха задуманного надо напялить шлем на чисторожденного второй ступени, а самому быть чисторожденным первой. Тогда можно вбивать подчинённому в башку любые приказы, обязательные к исполнению, как и безмерное уважение к начальству. Иначе фокус не получится. А ибогальские начальники могут общаться меж собой на расстоянии без всяких приспособлений.

Во времена больших войн с яйцеголовыми существовала секта, главарь которой втирал людишкам, что ибогалы не станут трогать тех, кто наденет на себя ошейники. Что, мол, можно будет с ними договориться: надо лишь прочесть правильную молитву и начертать перед собой в воздухе символ Лилии Геагамы. Удивительно, сколько простофиль поверило ему. Сколотив капитал на торговле никому прежде не нужными безделками, главарь, ясное дело, свалил с концами. А после первого же набега яйцеголовых в те края, дураков там стало меньше ровно на число членов секты. Правда, не сразу: ибогалы посадили их на колья с перекладинами, чтобы острия не пропороли кишки слишком глубоко, и вороньё успело обклевать всех ещё заживо. Ибо полуразумному зверью не положено цеплять на себя знаки отличия чисторожденных, поминать имя Священной Лилии всуе, и тем паче чертить ее символы своими грязными лапами. Даже в воздухе.

После этого до самых тупых дошло, что договориться с яйцеголовыми нельзя. Или мы их, или они нас. И еще долго никто не притрагивался к ошейникам.

Потом ничего, отошел народ, и сейчас товар сбыт находит. Фермеры пользуются тем, что ошейники в развёрнутом виде имитируют головы додхарских зверей, и обожают вывешивать их на своих полях, надевая на вкопанные в землю шесты. Вместо пугал. На психику воробьёв и сорок вид этих приспособлений действует просто губительно.

Ошейники — почти единственные вещички из обихода ибогалов, которые хоть немного смахивают на продукты нормального производства. Остальное сродни разрядникам — не поймёшь, как сделано. Умники говорят, что это всё плоды биотехнологий, по части которых яйцеголовые большие умельцы. Но чтоб я пропал, если смогу вообразить себе такие технологии. Хотя самих плодов навидался — дальше некуда.

Вот ибогальские кинжалы или мечи — лезвия и ручки из одного и того же материала, и каждый из них не похож на другой. Все разного размера и формы, клинки имеют разное число изгибов; стоит взяться за рукоять, и меч выскакивает из ножен, словно выброшенный пружиной; а когда вкладываешь обратно в ножны, нужно только кончиком попасть, и его всасывает туда сам по себе. Плащи у яйцеголовых как живые, липнут к телу, ветер их не раздувает, а если положить такую одёжку в холодное место, она всё равно остаётся тёплой, как будто её только что сняли. Хорошие плащи, среди людей они ценились бы высоко, но после Проникновения на Земле стало тепло до самых полюсов, а ради ночёвки под открытым небом никто в ибогальские тряпки заворачиваться не будет. Кто его знает, что это такое. Ещё оживёт ночью и задушит тебя, пока ты спишь. Только созерцатели их и отваживаются носить.

Из четвёртой ходки Тотигай вернулся с Книгой, положил её у моих ног и улыбнулся. Человека, незнакомого с керберами, от такой улыбочки мог бы хватить удар — сразу приходит на ум, что тобою собираются пообедать. Комплекция у керберов внушительная, бойцовая: зад узкий, грудь широченная, и весят до сотни килограммов. Когтищи как сабли. Клыки как у тигра. Но Тотигай и вправду улыбался. Очень ехидно, причём.

— Твой заход, — сказал он елейным тоном. — Лошадиную ногу отгрызать не стану. Увидишь, она сверху торчит, я раскопал.

— Да ты ведь уже нажрался на месте, — возразил я, пялясь на его находку и пытаясь себя убедить, что вижу не то, что вижу.

Тотигай презрительно фыркнул, отметая мой довод.

— Это просто лёгкий перекус между делом. А тебе? Собрался и дальше поститься?..

Конечно, если я сегодня хочу поужинать, то мяса нарезать придётся, но сейчас я во все глаза смотрел на Книгу.

— Почему не принёс её сразу? — спросил я слегка охрипшим голосом.

— Потому, что не сверху лежала, — ответил Тотигай. — И вообще, какие претензии? Шёл бы да ковырялся сам в этом дерьме.

Кербер, в общем-то, остался более-менее чистым, но передние лапы он вымазал изрядно. Я оставил его отскребаться, а сам отправился к мёртвой гидре. Высоко над грядой уже кружили двухголовые додхарские стервятники и наши земные грифы. Из всех земных птиц только грифы свободно летают над мехраном, и только они одни с удовольствием жрут местную падаль наравне с аборигенами здешних небес.

Конечно, я не стервятник. Но всё-таки мы, трофейщики, чем-то сродни грифам, не зря же и эмблемой нам служит гриф. И мы тоже способны питаться додхарской падалью, или даже заготавливать её впрок. Именно это я и собирался сделать.

Глава 2

Прежде чем двинуться от гряды дальше по тропе, мне пришлось перепаковать добычу, которую мы взяли в городе. Четыре автомата из своего рюкзака я связал попарно, добавил к ним ибогальские мечи (второй из которых я всё-таки нашёл) вместе с разрядниками и остальным ибогальским хламом, и приспособил Тотигаю на спину наподобие вьюков. Сбрую сделал самую простую, чтоб кербер мог в любой момент освободиться от неё и от груза, не запутавшись в ремнях: ему нужно было лишь дёрнуть зубами концы единственного узла. Тотигай долго стенал, ворчал, пугал меня химерами и драконами, которых он якобы не заметит вовремя, если станет тащить на себе вьюки. Я велел ему заткнуться и напомнил, что некоторые порядочные керберы во времена предыдущего Проникновения не только с радостью таскали по два лёгоньких тюка, но и возили на себе своих приятелей из людей. Тотигай возмущённо заявил, что это лживая пропаганда, призванная оправдать бессовестную эксплуатацию четвероногих; что предыдущее Проникновение было давно и про него у нас на Земле наврали ещё больше, чем у них на Додхаре; что людей на себе возила весьма тупая, крупногабаритная, ныне полностью вымершая порода керберов; что я ему не хозяин; что он — не ломовая лошадь; и что с нашей стороны глупо тащить на себе всё это дешёвое барахло, бросая Книгу, которая стоит в десять раз дороже, чем остальное вместе взятое.

Я действительно чуть было не оставил Книгу там, где мы её нашли. Так и подмывало отойти подальше от тропы и засунуть её где-нибудь между камней в мехране. Можете считать меня дураком, готовым зарыть обратно яму с кладом только потому, что на крышке сундука лежит скелет. Но у меня было предчувствие, что Книгу брать не стоит. Слишком уж опасная это вещь, чтобы таскать её при себе. В Утопии, лет пять назад, умники решили побаловаться с нею — с тех пор полиса больше не существует. И никто не выбрался оттуда, чтобы рассказать, что произошло. А лично для меня хуже всего в этой истории было то, что именно я помог умникам опознать в малоинтересной поначалу для них чужеродной диковине Ганум Зилар — Книгу Знаний, обладать которой может любой, но пользоваться — только достойный.

К сожалению, предания о Книге не уточняли детально, в чём именно должно состоять достоинство. Но в любом случае среди умников людей с нужными качествами не нашлось, и это, на мой взгляд, яснее прочего доказало, что они слишком воображают о себе. Утопия в самом буквальном смысле превратилась в пыль, и даже обычная трава на том месте снова стала расти лишь пару лет назад.

Хотя нормальных школ у людей теперь меньше, чем раньше было государств, кое-какое образование я получить сумел, до глубины души прочувствовав при этом, что знание — вещь тяжёлая. Часто неприятная. Но не настолько же?..

Оказалось, бывает всяко. А на самой Книге, как я мог теперь убедиться, не осталось и мелкой царапины.

Смотрел я на неё и думал. Конечно, это вовсе не книга никакая, только выглядит похоже. Весит она до чёрта, открыть её нельзя, сверху торчит вроде как рукоять меча или кинжала. Можно взяться рукой, размер подходящий, но я поостерёгся. И тем более не стал пробовать этот меч или кинжал из Книги вытаскивать. Может, в Утопии как раз с этого и началось.

В конце концов Книгу я всё же забрал. Поступи я по-другому, Тотигай, чего доброго, в ближайшую ночь отгрыз бы мне все выступающие части тела. Умники, любопытство которых после катастрофы возросло пропорционально потерям в численности, назначили за Книгу фантастическую премию. Однако я наотрез отказался бросить всё и двигать за премией прямо теперь же. Нет — сперва мы идём в Харчевню. Показываем Книгу Имхотепу. Слушаем внимательно, что он скажет. Потом — остальное.

Конечно, Имхотеп мог ничего важного не сказать. Или, что хуже, отказаться говорить. Или сказать такое, после чего Ганум Зилар и вправду придётся выкинуть. Но заострять на этом внимание в споре с Тотигаем не стоило.

Я сунул в рюкзак мясо, уложенное в толстый полиэтиленовый мешок, который специально для этой цели таскаю. Потом положил вещи, добытые в городе, подарки для Лики, подарки для Имхотепа, ну а Книгу приспособил сверху, чтобы в случае чего побыстрей до неё добраться и выкинуть. Только поможет ли? Если из-за сей вещички целый полис гакнулся, то не получится закинуть достаточно далеко.

Даже после всех проделанных манипуляций по облегчению рюкзака, он потянул бы килограмм на пятьдесят. Рюкзак у меня, как и у всех трофейщиков, станковый, безразмерный, неубиваемый. Их специально для нас делают в Харчевне, в мастерской «Чёрная дыра». К мастерской название прилипло от первых выпущенных ею моделей. Это были просто очень большие, невероятной прочности вещмешки, в которые ты мог впихнуть целый супермаркет. Но когда доходило до того, чтоб вытащить что-нибудь обратно, особенно снизу, извлечь желаемое оказывалось не проще, чем из настоящей чёрной дыры. После рюкзаки стали делать более удобными — с карманчиками, застёжками, отделениями. Объём и прочность остались прежними. Никогда не угадаешь, с чем будешь возвращаться, — с железяками или с тряпками. Да и некоторые тряпки, если их предложить соответствующей клиентуре, могут принести не меньшую прибыль, чем оружие и боеприпасы.

Однако теперь моё внушительное заплечное вместилище оказалось переполненным, и немалую часть веса составляла конина. Но нам не везло в охоте с того дня, как мы вышли из города. Прямо наваждение! Мой НЗ кончился катастрофически быстро, чему не приходилось удивляться, принимая во внимание аппетит кербера. Упрёков я от него наслушался — дальше некуда. Мы что, не могли завернуть в Бродяжий лес, как обычно?.. Я что, переломился бы, захватив из Харчевни не десяток галет, а сотню?.. Сейчас Тотигай нажрался мяса, добытого для него гидрой, поэтому и не хотел тащить вьюки; но после такой голодовки, какая нас постигла, уже к ночи его желудок о себе заявит. Не говоря о моём собственном. Я, в отличие от кербера, сырую додхарскую конину есть не мог — придётся терпеть до большого привала. А нам ещё завтра целый день топать.

Часы я с собой не таскаю — лишний груз, — но чувство времени у меня будь здоров. Тронувшись от гряды, мы взяли обычный ритм: двадцать пять минут ходьбы — отдых пять минут. Ещё двадцать — отдых десять. Такой способ удобен, он позволяет делать короткие привалы раньше, чем всерьёз устанешь. При нормальных обстоятельствах. Но полцентнера поклажи на горбу вряд ли можно назвать нормой, и я почти обрадовался, когда в самом начале четвёртого перехода Тотигай подал едва слышный сигнал тревоги.

Присев, я быстро, но осторожно скинул рюкзак с плеч и снял винтовку с предохранителя. Кербер бросился на землю ещё раньше, тюки легли у него по бокам, и он просто выполз между ними вперёд.

Немного выждав, Тотигай медленно поднялся и двинулся на полусогнутых к торчавшей в сотне шагов скале, каждый раз тщательно выбирая место, куда поставить лапу. С полдороги возвратился и принялся обнюхивать тропу. Повернулся, пронзительно глянул на меня через плечо, и я сразу понял, что это именно сигнал для меня, поскольку керберы и так всегда знают, что происходит сзади, — оглядываться им не нужно. Я встал, опустил винтовку, и мы сошли с тропы, стараясь не слишком тревожить валяющиеся повсюду куски вулканического шлака. Когда приблизились к скале, из-за неё с шумом взлетели стервятники.

Там лежал труп кентавра, причём не целиком, а разрубленный на части. Рядом — седло с уздечкой и лук со стрелами. Измазанный кровью и пылью хвост валялся в стороне. Учитывая, какой трофей мы с Тотигаем заполучили у гряды, я ничуть не сомневался, что это не последний труп на нашем пути. А в конце, возможно, кто-нибудь обнаружит наши. Если от нас останется что-то такое, что можно обнаружить.

Тотигай медленно обошёл вокруг и сказал:

— Он сломал левую переднюю ногу. Видно, угодил копытом в трещину. Его пристрелили из разрядника, порубили и спрятали здесь. А когда возвращались на тропу, даже сдвинутые камни старались класть на место. Но некоторые из них лежат наоборот.

Я тоже по дороге к скале заметил несколько мелких камней, лежавших вверх светлой стороной.

— А что ты хочешь? — хмыкнул я. — Это же яйцеголовые. В чём-то они сильны, а вот сообразить, что камни тоже могут загореть на солнце… Хорошо если один из десятка знает про это. И не стоило заметать кровь хвостом кентавра там, где они рубили тушу: надо было присыпать пылью сверху. Всё равно на песке остались разводы. Только зря старались.

— Никаких свежих следов, кроме следов нукуманских коней, на тропе не было, — сказал Тотигай. — Ибогалы устроили засаду, но где-то впереди.

— Пойдём посмотрим?

— Ты уже знаешь, что мы там увидим.

Нам не пришлось далеко ходить. Через полтысячи шагов мы нашли прямо на тропе трупы двух нукуманов и ещё одного кентавра. Этот был под седлом и лежал там, где упал. В черепе зияла дыра, пробитая стрелой из нукуманского арбалета. Стрела прошла навылет. Сильные у шишкоголовых арбалеты…

— Зря ты тащил конину так далеко, — сказал Тотигай.

— Ещё не хватало мне жрать кентавра, — буркнул я. — Как-нибудь обойдусь.

— А я один раз пробовал, — похвалился кербер.

Чудище лежало завернув под себя одну руку. Вторая оставалась на виду и выглядела совсем как человеческая, только была покрыта жёстким конским волосом. Ну и торс тоже…

Торс обезьяний, угловатый, крепкий, с мощными грудными мышцами. Морда, конечно, отвратная. Пасть с выпирающими зубами, широкие ноздри. Длинная жилистая шея. Копна волос на голове, растрёпанная спереди, сзади собрана в пучок ремешком из кожи. Низкий скошенный лоб, глубоко посаженные глаза… Человеческие глаза. Нет, не смог бы я его съесть.

Я знал, что при жизни он мог ржать как жеребец и умел говорить по-нашему чище, чем Тотигай. Ибогалы специально учат кентавров земным языкам. Психологический приём, наверно. Я не впечатлительный, но во время схваток с ними жутко слышать, как они вопят по-китайски или матерятся на русском. Они же допрашивают пленных. Особенно любят женщин, и я ещё не слышал, чтобы хоть одна из них осталась живой после допроса.

Выглядят кентавры тошнотворно. Нукуманы со своими раскосыми глазищами, повёрнутыми на сорок пять градусов относительно линии горизонта, живыми косичками и безобразными шишками на голове, тоже далеко не красавцы, но нукуманы ведь другая раса, как и яйцеголовые. А вот эти…

Век бы не видать кентавров.

Тотигай понимающе посмотрел на меня и спросил:

— Трофеи же не станем брать? У нас и так полный воз.

— А что тут брать? Лук его, что ли? Секиру? Седло? Кому они нужны… У нукуманов ничего брать нельзя, потом хлопот не оберёшься.

Шишкоголовые хоронят своих вместе со всем, что принадлежало им при жизни, распространяя право собственности на покойников как на живых. Человек, берущий что-либо у мёртвого нукумана, просто-напросто ищет неприятностей на свою голову. Именно поэтому мы ничего и не взяли с убитых гидрой скакунов. Мясо не в счёт. Поди разбери, кто его съел. Сбруя — дело другое. Ведь можно было её спрятать рядом, в мехране. Но её потом никто не купит. Побоятся. Нукуман, увидев чужака в седле, принадлежавшем его тринадцатиюродному племяннику, даже посреди нашего поселения снесёт наглецу голову не задумываясь. И плевать ему, что потом люди сделают с ним самим. А в нукуманские края заехать со старыми клеймами на ихних причиндалах или совсем без оных — это уж точно верная смерть.

Мне и вовсе не с руки нарушать обычаи шишкоголовых. У меня полно друзей среди них, и вообще они отличные ребята. Тотигай не столь щепетилен, но, с другой стороны, из даров цивилизации ему ничего и не нужно, кроме ибогальских галет. Всё остальное добро, прежде чем обменять его на галеты, нужно тащить как минимум до Харчевни. Вьючить сами себя керберы не могут, а в зубах много не унесёшь. Да и бежать несколько дней подряд с раззявленной пастью по пустыне — это, согласитесь, занятие, от которого постарается увильнуть любое разумное существо.

— Хочешь их похоронить? — спросил Тотигай.

— Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога, — ответил я нукуманской присказкой. — Давай сделаем? Не облезем поди. А их родственникам было бы приятно.

Для керберов «милосердие» не более чем пустой звук, однако Тотигай помог мне сложить над телами нукуманов небольшую каменную груду — тагот. Камни поменьше он приносил в пасти, крупные ворочал передними лапами и, приседая на задние, укладывал на место. Но чаще просто подкатывал поближе к будущему захоронению и предоставлял остальное мне. Лапы керберов прекрасно приспособлены для драки, а для работы — совсем никак. Пальцы слишком короткие, а стоит их согнуть, как из пазух сразу выдвигаются когти. Несмотря на это, Тотигай старался изо всех сил. Нет, всё-таки он не похож на своих сородичей. Любой другой кербер просто уселся бы рядом и смотрел.

— Яйцеголовые знали, что нукуманы появятся здесь, — сказал я между делом.

— Они могли поджидать кого угодно, — возразил Тотигай. — А когда на засаду напоролись нукуманы, решили не привередничать. В первую очередь им требовались кони. Вдвоём они не уехали бы далеко на одном кентавре, а для ходьбы пешком эти потомки дьявола плохо приспособлены.

— Может, и так, — не стал спорить я. — Но мне кажется, что нукуманы гнались за яйцеголовыми. А те знали, что за ними погоня, вот и захотели решить разом обе проблемы.

— Может, и так, — отозвался Тотигай.

Кентавра мы трогать не стали. Двухголовые додхарские стервятники успели изрядно потрудиться над его тушей и наши земные грифы от них не отставали, несмотря на то, что у грифов, в отличие от конкурентов из местных, только одна глотка. Вот и пусть продолжают — те и другие.

Мёртвых нукуманов мы положили рядом, хоть по правилам тела и следовало захоронить порознь. Ну да ладно, в мехране обычно бывает не до церемоний, павших в схватке сами нукуманы чаще всего так и хоронят. Эти погибли вместе, пусть и лежат вместе. Их Предвечный Нук не глупее всякого другого бога, разберётся, кто есть кто, и сможет на том свете поприветствовать каждого персонально.

Зато тагот у нас вышел по всем правилам — куча камней, которой я по возможности постарался придать форму полусферы. Мою спину, и без того измождённую рюкзаком, ломило, но я остался доволен. Закончив, постоял над готовым могильником. Нукуманы в таких случаях ничего не говорят. Они думают. Или поют гимны Предвечному.

Думал и я. О чём придется. А что ещё делать, раз я в богов не верю, петь не умею, а торчать здесь вместо временного памятника всё равно надо?

— Если не знать заранее, сроду не догадаешься, что ибогалы с нукуманами одно племя, — сказал я, когда мы досыта намолчались.

— И всё же они друг другу родня, — ответил Тотигай. — Ты разве не замечал, как они похожи?

Ну, с моей точки зрения ибогал на нукумана похож так же, как пудель на дога. Однако что-то общее у них есть, это ясно. И не в том дело, что у них у всех по две руки и по две ноги. Те и другие похожи на людей телом, так ведь не люди же. Одни головы чего стоят. У ибогалов черепа вытянутые, длинные; черты лица правильные — я бы даже назвал их красивыми, если б они не были такой мразью. А у нукуманов черепушки уродливые, разделены сзади, будто Создатель пытался пристроить каждому по два затылка. Волосы они заплетают в мелкие косички. Судя по всему — заплетают раз и навсегда, потому что никто не видел, чтобы нукуман свои косички переплетал. А вот как они шевелятся, видели многие. И я видел. Зрелище страшноватое, словно волосы нукуманов живут собственной жизнью, хотя это обычные волосы, сколько я ни присматривался. И сегодня лишний раз убедился.

— Раньше они были одним народом и делились на совершенных и низких, — сказал Тотигай. — Совершенными, ясное дело, считали себя те, кто стоял у власти. Чтобы искоренить всякое неповиновение низких, они как-то изменили их… Их внутреннюю телесную сущность.

— Набор генов, — подсказал я. И тут же поправился: — Или хромосом, я точно не знаю. Генка Ждан говорил мне, но я забыл.

— Ну да, — легко согласился Тотигай, не желая вникать в такие тонкости. — Это и меняли. Вот почему у ибогалов и нукуманов такие странные головы. Сперва-то у всех были круглые, как тыквы в огороде у Лики. Хотя мозгов у этих тыквоголовых всё равно имелось побольше, чем у людей. Они учились выращивать для себя то, что им было необходимо, улучшая растения и животных, и дела шли неплохо, пока они не задумали улучшить себя.

— И что случилось? — спросил я.

В общих-то чертах я всё знал, но послушать версию Тотигая всегда интересно. Керберы замечательные рассказчики. Все знания своего народа они сводят в тройбы — предания в стихах, чтобы щенки лучше запоминали. На их языке очень торжественно и красиво звучит, но я его не вполне понимаю, да и чисто технические термины керберы там заменяют витиеватыми конструкциями типа «сверкающий утёс, исполненный очей из твёрдой воды», а каждый раз догадываться, что это такое, нелегко. Поэтому тройбы Тотигай мне пересказывает прозой и по-нашему.

— Совершенным были нужны послушные слуги, — сказал он. — Однако не настолько глупые, чтобы стать непригодными к выполнению сложных работ. Бесстрашные воины, которые бы грудью вставали на защиту властителей, но без особых способностей. Ты же знаешь эти ибогальские приёмчики — разговоры через пустоту, внушение, и остальное… Вот чтобы без этого.

— Ну, про «остальное» пока ничего не доказано, — возразил я.

— Ты иногда становишься занудным, как умники из Субайхи, — едко заметил Тотигай. — Не зря Ждана-то вспомнил.

— Кто бы говорил, — не остался в долгу я. — Да кое за какой твой трёп тебя на Совете стай другие керберы порвали бы в клочки.

— Именно поэтому я и не хожу на Совет, — сказал Тотигай. — Испортило меня общение с тобой. Да и сам Совет давно превратился в сборище тоскующих по прошлому старых болтунов — у нас почти никто уж и не живёт стаями… На чём остановились? Ах, да — совершенные стали изменять низких, а себя изменяли тоже, но в другую сторону. Они хотели увеличить свои мозги, поуменьшить их у подчинённых, и повлиять на свойства разума формой черепа. Однако совершенные сделали что-то не так, и всё пошло криво. Теперь их сволочная раса угасает, и яйцеголовые совсем не те, что раньше. А низкие не стали послушными — наоборот. Внушение совершенных перестало на них действовать, они взбунтовались и стали строить собственную цивилизацию. Правда, получилось не очень, потому что решать сложные задачки шишкоголовые не мастера. Зато теперь они сами по себе, и люто ненавидят бывших хозяев. Они…

— Дальше знаю от них самих, — сказал я. — Нукуманы только про первый период своей истории предпочли забыть, а героические страницы содержат в сохранности… Ладно, пойдём. До Каменных Лбов ещё топать и топать.

Я помог Тотигаю нацепить на себя вьюки и направился к своему рюкзаку. Прежде чем взвалить его на плечи, проверил, легко ли вращаются ножны, прикреплённые сбоку к станку на поворотном зажиме, хорошо ли выходит сам меч. Он выходил отлично. Замечательная у меня железка, самая настоящая катана. Бродячий купец, торговавший её мне, уверял, что этому мечу уже пятьсот лет. И что клинок у него в тысячу кованых слоёв. Он заломил несусветную цену, и я, подумав, что он брешет на счёт качества товара, отказался. Купец ушёл в Субайху; я вскоре отправился той же дорогой и на второй день пути наткнулся на обглоданные химерами кости бедолаги, валявшиеся рядом с его вещмешком. Так что в итоге меч достался мне даром, а Имхотеп после сказал, что он действительно работы очень хорошего оружейника, хотя и сделан перед самым Проникновением. Не знаю, как на счёт слоёв, но для рубки ходячего мяса и всего остального он подходит идеально.

Тотигай тоже собирался в дорогу. Он вытянул вперёд лапу с выпущенными когтями, готовясь по привычке украсить автографом ближайший камень, но вовремя удержался от подобной глупости. Не такое здесь место, чтобы личные подписи оставлять.

А вообще-то его когти в самый раз подходят для наскальной живописи — и керберы большие любители этого творчества. У щенков растут обычные когти, как у любых других зверей, но потом они выпадают, и на их месте вырастают новые — необычайной остроты и прочности, способные, кажется, оставить царапины и на поверхности алмаза. На вид они будто железные, но гораздо твёрже. Вот как, скажите мне, существа из плоти и крови смогли заиметь такие когти? А у них и зубы такие же.

— А с твоими предками ибогалы тоже экспериментировали? — полюбопытствовал я. — Они вывели вашу породу из диких трёхголовых керберов?

Тотигай жутко оскалился, и мне показалось, что он сейчас скинет вьюки и бросится на меня.

— Никто нас ни из кого не выводил! — рявкнул он. — Мы сами по себе — ясно?

Конечно, я не принадлежу к людям, возводящим тактичность в культ. Но всё-таки зря я его об этом спросил. Керберы, как и нукуманы, тоже не очень-то любят говорить об истоках своего рода.

Глава 3

Отойдя от места, где яйцеголовые устроили засаду на нукуманов, мы свернули с Большой тропы на узкую боковую дорожку, с виду похожую на те, что без всякого смысла и порядка прокладывают среди каменных россыпей разгребатели.

Трофейщики, да и любые путешественники опасаются ходить по ним, чтобы не сбиться с маршрута и не блуждать потом в запутанных лабиринтах этой гигантской свалки вулканического шлака. Выбираться с таких дорожек на проходные тропы напрямую, во-первых, тяжело, во-вторых — опасно. Можно легко повредить ноги или провалиться в пустоты, закрытые сверху лишь тонкой корочкой застывшей лавы. Её слой постепенно разрушается от времени, слабеет под ударами камней, выброшенных правящим округой вулканом Ниор, когда он решает, что опять пришла пора извергаться. Обычно корка проваливается сама, образуя уродливые кратеры, но нередко на дне лежит скелет того, кто неосторожно проходил над такой ловушкой. Иногда это дикий додхарский ослик, а иногда и человек. Я сам однажды видел, как мехран провалился на площади размером с теннисный корт после того, как на труп издохшего пегаса уселся стервятник. Ему-то ничего не было, а вот если не умеешь летать, можешь переломать себе кости или оказаться под завалом, даже если не разобьёшься сразу.

По самим дорожкам можно ходить безбоязненно. Разгребатель по опасному месту не поползёт, он не дурак, но он и сам не знает, куда ползёт, если нет поводыря. Однако нашу тропку проложил мой знакомый разгребатель, и сделал он это по моему заказу.

Наверно, разгребатели — самые необычные существа на Додхаре. Сначала я думал, что их когда-то вывели для своих нужд ибогалы, но ошибался. В сущности, никто не знает, откуда они взялись. Нукуманы говорят просто: «эбетори тэн» — «были всегда». Умники считают, что это реликтовая форма жизни, сохранившаяся с незапамятных времён, однако подобное утверждение легче высказать, чем проверить. Из всех додхарцев достоверными сведеньями о собственной планете и её древних обитателях обладают разве что яйцеголовые, но с ними не очень поговоришь.

Некоторые думают, что разгребатели питаются камнями, да только я не однажды за ними наблюдал, и сдаётся мне, что всё поедаемое ими высыпается сзади в виде песка и гравия. И чаще всего они именно расталкивают камни в стороны — почему и получили своё название.

У каждого народа Додхара с ними связаны свои предания, а после Проникновения и у людей появились собственные. Керберы используют этих странных тварей при обряде Достижения совершеннолетия, когда у них выпадают молочные когти, а на их месте растут боевые. У нукуманов юноша тоже не может считаться воином, пока не пройдёт соответствующее посвящение, встретившись с разгребателем один на один.

Меня с разгребателями познакомил Тотигай.

Я подобрал его щенком в разорённом логове кербера. Самку ибогалы убили, всех других щенков забрали с собой, а у этого была раздавлена передняя лапа, и они его бросили.

Не знаю, почему я так поступил, — я ведь и сам был ещё мальчишкой, не более разумным, чем этот щенок; и понятия не имел, что стану с ним делать, да только завернул его в свою куртку и притащил в Харчевню Имхотепа, где тогда постоянно жил. Щенок отчаянно рычал, зверски кусался, не хотел принимать от меня пищу, но когда я отходил, скулил так жалобно, что просто сердце разрывалось. Тогда я отнёс его к Имхотепу.

Он посмотрел своими бесстрастными глазками сперва на щенка, потом на меня, и спросил:

— Зачем ты забрал его из мехрана? Почему не позволил ему умереть? Он должен был умереть.

— Точно так же и ты когда-то подобрал меня, — ответил я.

Тогда Имхотеп взялся за лечение. Уж не знаю, что он там делал, да только через неделю лапа щенка стала как новая. Словно никогда и не было в его жизни кентавра, раздробившего копытом все кости до самого плеча.

Имхотеп так умеет, когда захочет. Никто не знает, как его зовут по-настоящему. Все называют Имхотепом, и болтают, что он построил свою знаменитую Харчевню за одну ночь. Ещё вечером, вроде, там ничего не было. А утром возле самой Границы уже стояло грандиозное сооружение из огромных каменных блоков, по размеру ненамного меньше пирамиды Джосера.

Думаю, что это враньё, однако не слишком круто замешанное. За одну ночь или за сотню ночей — он построил Харчевню очень быстро, и неизвестно, кто ему помогал. В том месте дорога в Субайху пересекается с торговым путём из владений Горного братства в столицу нукуманского королевства Херекуш. Там же проходит Большая тропа, протянувшаяся из Европы до самого Китая. И никто не видел ни подготовки к строительству, ни самого процесса. Дальше: на всей нашей Старой территории не наберётся столько народу, чтобы окончить подобную стройку в приемлемые сроки, а ведь с начала Проникновения прошло всего двадцать лет. Ну, пусть теперь у нас время другое, наша планета уже не совсем Земля и сутки длиной в сорок часов вместо двадцати четырёх, но всё равно, по старому земному счёту прошло двадцать лет или около того. А на воздвижении (по-другому и не скажешь!) Харчевни, всем окрестным жителям от мала до велика пришлось бы трудиться лет четыреста. Однако никто из них и единого камня для Имхотепа не шевельнул. Поэтому многие полагают, что без волшебства не обошлось.

Чем бы ни занимался Имхотеп по ночам, врачевал он отменно. Тотигай ко мне мало-помалу привык и вскоре научился человеческой речи настолько, что смог перевести со своего языка собственное имя. Мы вместе спали, вместе охотились, вместе клянчили галеты у Имхотепа, когда не удавалось ничего добыть и брюхо прилипало к позвоночнику. А потом Тотигай вырос, да и я тоже. Когда у него начали выпадать молочные когти, он попросил сделать из них ожерелье. Каждый кербер носит такое на шее, пока не убьёт в брачном поединке другого кербера, а делают ожерелья нукуманы и поводыри разгребателей. Неподалёку от Харчевни стояли лагерем поводыри, но Тотигай хотел, чтобы сделал непременно я. Ему-де скоро на обряд Достижения совершеннолетия, потом-де на священные Брачные бои, а ни там, ни там без ожерелья никак нельзя. Тут я и пристал к нему на счёт разгребателей, потому что уже немало наслушался о них от завсегдатаев Харчевни.

— Когда вернусь, я расскажу тебе, — пообещал Тотигай. — А пока мне повелевает молчать обет саваяха. Не сомневайся, в положенное время ты непременно всё узнаешь, и это так же верно, как то, что меня зовут Хозяин Сумеречных Скал! Ты спас мне жизнь, ты мой брат, мы никогда не расстанемся — клянусь моими молочными когтями!

Вот и всё, что я получил. Ну и прочий бред в том же духе. Был-то он, по сути, ещё щенком, да и от меня набрался глупой мальчишеской восторженности. Но я всё же был рассудительнее, и думал, что он не вернётся. Керберы людей недолюбливают, люди их тоже, и мало кто из этих страшноватых здоровых собак с крыльями соглашается жить вместе с нами.

— Пусть свидетелями мне будут духи предков! — возмущённо заявил Тотигай в ответ на высказанное мной сомнение в его искренности. — Вскоре ты узнаешь, как мы умеем держать данное обещание!

Конечно, я ему тогда и на секунду не поверил. Взрослые керберы иногда подолгу странствуют с торговцами или трофейщиками, которые им приглянулись, иногда и постоянно ходят с ними, но это взрослые. Матёрые керберы — серьёзные твари, заслуживающие уважения, а малолетние — всего лишь кусачие и брехливые крылатые шавки, в чём я успел убедиться за годы общения с Тотигаем. Они постоянно призывают духов предков и клянутся своими молочными когтями, причём ни одному их слову нельзя верить ни на грош.

Но Тотигай вернулся. Отсутствовал он долго, и я узнал его не сразу. Кербер окреп, раздался в кости, шкуру покрывали замысловатые рисунки священных тату и шрамы зарубцевавшихся ран. На шее вместо сделанного мной когда-то ожерелья висело другое — из боевых когтей убитого соплеменника.

— Привет, Элф, — сказал он, брякаясь на пол моей комнатушки в Харчевне. — Рад, что застал тебя. Слышал, ты теперь здесь редко появляешься.

Я опустился на пол рядом с ним и стал рассматривать гладкие дорожки тату. Шкура у керберов как коврик с очень коротким и плотным ворсом. Рисунки выглядели так, будто виртуоз-цирюльник поработал миниатюрной бритвой, но я знал, что волос на этих местах не будет расти уже никогда. Тотигай приподнялся и расправил голые кожистые крылья, давая мне возможность рассмотреть остальное. На крыльях узоры были словно расчерчены белым по чёрному фону.

— Разгребатели? — спросил я.

— Только один из них. — Тотигай зевнул, показав клыки длиной с палец. — Слышал, ты стал крутым трофейщиком.

— Так говорят.

— Тогда, может, у тебя найдётся галета?

Я угостил его, и смотрел, как он ест. Боевые когти керберов очень острые, и я прикидывал, насколько тяжело поначалу носить ожерелье из них на собственной шее. Грудь Тотигая давно зажила, но превратилась в один сплошной рубец, состоящий из борозд и наростов, — настоящая броня.

— Ты, помнится, хотел побольше узнать о разгребателях, — сказал он облизываясь. — Если готов, можем пойти прямо сейчас.

Мы вышли в мехран на закате. Не очень я люблю об этом вспоминать, хотя теперь-то все всё о таких вещах знают. Но и сегодня некоторые храбрецы, решившиеся сделать себе священные тату, возвращаются восвояси на Старые территории, наложив полные штаны.

— Наши старики говорят, что разгребатели питаются мыслями, — рассказывал кербер по дороге. — Чтобы получить от них то, что хочешь, надо думать. Поводырь, когда ему заказывают прокладку новой тропы, думает о том месте, откуда он выйдет, и о том, куда должен добраться. Он ложится рядом со своим разгребателем и думает, думает… Потом встаёт и идёт вслед за ним. Если надо соединить две старых тропы, и никто не знает, где лучше это сделать и откуда начать, разгребатель будет показывать поводырю мехран сверху, как план или карту. Показывает прямо у него в голове, понимаешь? Так он задаёт вопрос.

Кое-что из сказанного мне тогда Тотигаем я уже слышал. Сразу после Проникновения люди без всяких знаний и опыта заходили на Додхар со Старых территорий. Некоторые, просыпаясь после ночёвки в мехране, обнаруживали у себя на теле необычные рисунки, которые было невозможно смыть. Они держались по нескольку дней, а то и месяцев, или оставались на всю жизнь. Ещё чаще знаки появлялись рядом на камнях — линии, треугольники, пляшущие человечки, изображения животных, таинственные иероглифы, отдельные буквы земных алфавитов и целые слова.

Те, кому повезло меньше, не просыпались совсем. Или с ними начинали происходить странные вещи: то выстрелит поставленное на предохранитель ружьё, то котелок с готовым обедом улетит в сторону шагов на десять, то сам человек внезапно потеряет равновесие и упадёт на ровном месте. Под иными сама собой загоралась постель. Другие сходили с ума.

Изредка люди, заночевавшие на Додхаре, наутро обнаруживали рядом со своей стоянкой огромного чёрного слизняка. Обычно они пугались, а слизняк уползал прочь, легко раздвигая в стороны камни. Те, кто пытался убить разгребателей, кончили очень плохо. Потом кто-то оказался достаточно умён и храбр, чтобы во всём разобраться, и превратился в первого поводыря. А сейчас поводырей-людей, пожалуй, больше, чем исконных додхарских.

— Здесь мы расстанемся, — сказал в тот раз Тотигай, заведя меня вглубь лавовых полей, почти к самому Ниору. — Не сомневайся и не бойся. Если всё получится, ты найдёшь дорогу обратно. Да что там — ты сам сможешь проложить дорогу. Я буду ждать.

Я хотел было спросить его, как найду дорогу, если не получится, но понял, что это лишнее. Если не получится, мне, скорее всего, ничего уже и не понадобится. Встреча с разгребателем по додхарским обрядам — вещь суровая.

Когда я, спустя недели три, ввалился в свою конуру в Харчевне, Тотигай был там. Имхотеп, оказывается, поселил его в моей комнате. Кербер вёл себя в моё отсутствие прилично, даже псиной воняло не слишком сильно.

— Я уж думал, что на твоём трупе давно пируют стервятники, — приветствовал он меня, со знанием дела рассматривая кастовые иероглифы на моих щеках и на лбу.

Повернувшись к нему спиной, я скинул жилет и рубашку. Тотигай аж причмокнул от удовольствия, глядя на искусно выполненное в чёрном цвете изображение грифа.

— Не совсем по нашим правилам, — сказал он.— Ну так у вас и мир другой, и сами вы другие.— Он обошёл меня вокруг. — А на лице символы в порядке. Поздравляю. Не каждый способен заслужить подобные. Красивее только у Имхотепа.

Тогда я ещё не знал, как много значат кастовые знаки на Додхаре. Говорят, они выражают телесную, разумную и духовную сущность того, кто их заполучил, и сходят лишь тогда, когда сущность изменяется. Разгребателей в этом смысле обмануть невозможно, знатоков — тоже. Поэтому даже очень большие оптимисты не спешат переночевать в обнимку с чёрным слизняком. Мои знаки впоследствии немало помогли мне при общении с нукуманами. Меняться они не менялись, и не сошли. Видно, какая бы ни была у меня сущность, такою и осталась по сей день. А что касается грифа на спине, то он почему-то нравится девушкам. Ну и мне самому тоже. Я только жалею, что разгребатель сделал его не на груди, потому что после долгой трофейной экспедиции обидно бывает поворачиваться к девушкам спиной для того, чтобы они могли «ещё раз посмотреть».

Правда, спереди у меня тоже есть на что посмотреть, даже если не считать той штуковины, которая делает мужчину мужчиной. На груди красуется морда Тотигая с оскаленной пастью.

— И часто ты ночуешь в этой каменной коробке? — презрительно спросил кербер, оглядывая мою комнату. Видно, успел подзабыть деньки, когда сам с удовольствием прятался под крышу, чтобы дрыхнуть ничего не опасаясь.

— Мне нужно где-то хранить вещи, которые не ношу с собой, — ответил я. — И нужно навёрстывать то, что недосыпаю в походах. Хожу один, без напарника, и меня некому охранять по ночам.

— Я мог бы это делать, — сказал Тотигай. — Вместе веселее будет. Если хочешь, начнём с сегодняшней ночи. На свежем воздухе спать куда приятнее.

И всё. И никаких слюнявых клятв усопшими предками и молочными когтями.

Глава 4

Теперь мы двигались по тропке, проложенной моим личным разгребателем. Я научился узнавать его, а он — меня, что большая редкость. Большинству поводырей нужно почти неотступно находиться возле своих слизняков, чтобы не терять с ними связи. А мне стоило лишь подумать о нём, и он приползал, где бы я ни находился. Это могло занимать много дней, поскольку разгребатели передвигаются медленно. И, в противовес укоренившемуся среди людей убеждению, им вовсе не нравится всё время что-то там разгребать, пробивать и выравнивать. Они предпочитают уже проложенные тропы, а ещё чаще двигаются поверх камней, мягко их обтекая. Большую же часть жизни проводят забравшись в какую-нибудь расселину, и убедить их стронуться с места нелегко. Так что я старался не тревожить понапрасну своего слизняка, да он мне и нужен редко. Только тогда, когда предстоит по-настоящему большая работа.

Такая, как вот эта. Тропа бесконечно поворачивала и раздваивалась, ведущие в никуда дорожки петляли, оканчиваясь новыми развилками или лабиринтами, упирались в скалы или обрывались в кратеры. Самозванцу, решившему отыскать наш тайный приют, пришлось бы нелегко. А чтобы запутать тех, кому нечаянно повезло к нему пробраться, я периодически призывал разгребателя и кое-что менял на подступах к убежищу.

Чем дальше мы шли, тем живописнее становилась местность. Слой лавы, которой вулкан некогда залил округу, становился всё тоньше. Всё чаще из него выдавались отдельные скалы — каменные островки в застывшем каменном океане. Когда-то волны лавы снова и снова наступали на возвышенность посреди плоской равнины, застывали, образуя обширные плоские ступени, накатывались вновь, однако не смогли взять приступом естественную цитадель. Тогда они обошли крепость с флангов, замкнули в кольцо, окружили этот кусок земли, но окончательно покорить его не сумели. Он так и остался в осаде — несколько пологих холмов, покрытых жёсткой травой. А лава текла всё дальше и дальше по равнине, поглощая её…

Таких островков жизни в районе Ниора несколько, и этот ещё не самый большой.

— Господи, как приятно снова ступить на нормальную землю! — сказал я, когда мы выбрались на склон первого холма.

— С прошлого раза здесь могли прорасти гидры, — практично заметил Тотигай. — Смотри в оба!

Да, здесь росла не только трава, но и деревья. Куколки гидр, конечно, могут проходить и сквозь камень, однако, как и все остальные живые существа, они ищут наиболее лёгкий путь. А здесь вместо камня мягкая земля да глина, и множество деревьев, под которые можно замаскироваться. В последние годы гидры нацелились и на Старые территории проползать, там им вообще раздолье, да только прикидываться осинами и берёзами они не умеют. В земных лесах эти скелетоподобные чёрные чудища видны за версту — птицы их боятся, крупные животные избегают, а на мышах разжиреть сложно.

Кряхтя под тяжестью рюкзака, я присел и принялся собирать камни. Набрав достаточно, швырнул один в крону ближайшего дерева — на пробу. Хотелось проверить свою точность с такой ношей на спине. Мелкие ветви, которые задел камень, заколыхались, но ни одна из них не попыталась его схватить. Мой снаряд сбил пару созревших почек, отскочил от перепонки между двумя ветками и упал вниз.

Кидать оказалось неудобно. Однако я утешил себя мыслью, что делать это придётся только там, где деревья стоят слишком густо и нельзя идти между ними без опаски. К тому же я и Тотигай бывали здесь часто и помнили расположение чуть ли не каждого дерева.

За всё время гидры пробрались сюда лишь два раза, и обеих мы поджарили, накидав к стволам сухого хвороста. Они потом ещё долго стояли так — страшные, обугленные, с поникшими ветвями-щупальцами, и медленно умирали. Жестокий способ, но крайне полезный. Швырять хворост приходится издалека, и надо следить, чтобы тварь хорошенько обгорела, зато потом ни одна куколка не решится прорастать там, где неделя за неделей издыхает её взрослая соплеменница. И после ещё долго на этом месте стоит запах смерти, который чувствуют другие гидры.

Вскоре мы добрались до Каменных Лбов: примерно так их название переводится с языка керберов. Мне эта группа огромных валунов, между которых бил родник, напоминала монахов-отшельников, собравшихся в кружок для беседы, да так и застывших на своих местах. Они стояли вплотную друг к другу, оставляя внутри свободное пространство. В убежище вело два прохода: в первый мог свободно пройти человек, а через вторую, совсем узкую расселину, наружу вытекал ручей.

Открыв для себя Каменные Лбы, я убедил Тотигая прокопать под камнями потайной лаз. Он долго ворчал, но в итоге согласился с необходимостью оборудовать запасной выход, как и с тем, что ему это провернуть гораздо проще, чем мне. А во время работы настолько вошёл во вкус благоустройства нашего нового пристанища, что даже сделал внутри лаза небольшое боковое ответвление с крохотной пещеркой на конце, и мы устроили там что-то вроде склада для вещей, которые неудобно постоянно таскать с собой, но хотелось бы иметь под рукой на привале. Там же хранился запас патронов и кой-какое оружие на случай осады.

Теперь Тотигай остановился у «парадного» входа и долго принюхивался, желая убедиться, что внутри никого нет. Наконец фыркнул, мотнул головой, и мы прошли внутрь.

Первым делом я свалил с себя рюкзак. Силы во мне побольше, чем во многих других, но такая тяжесть вымотала и меня. Три дня похода по мехрану — по новому времени, — и каждый следующий казался длиннее предыдущего. Самыми погаными оказались последние часы, когда я сегодня привесил автоматы на Тотигая, зато загрузился кониной.

И Книгой. Про Книгу я не забывал — и не собирался. Весила она при своём скромном размере ненормально много, и казалась ещё тяжелее оттого, что я не знал, чего от неё ждать.

Передохнув, я принялся разбирать рюкзак. Мясо лежало в самом низу, но иначе и нельзя: вдруг мешок протечёт. Оставалось положить куски в ручей подальше от родника, придавив их камнями. Пусть вымачиваются.

Жрать мне хотелось невыносимо, однако торопиться не стоило. Сырое мясо додхарских животин для людей сущая отрава. В жареном виде оно не намного лучше — от него начинаются боли в животе и человек потом сам не свой несколько дней. Единственный способ избежать неприятностей — вымочить хорошенько, а после подольше варить.

На первых порах, сразу после Проникновения многие травились мясом, а потом ничего, адаптировались. Ведь что людей с толку сбивало — додхарские овощи, фрукты и всякую зелень можно есть без опаски, и многое ещё повкуснее будет, чем наше. Бормотуны, например, свои человечьи стада пасут же в Бродяжьем лесу, и народ только жиреет.

Ещё надо учитывать свойства додхарской воды. Она, если не дождевая, почти везде горькая и противная. Но в мехране, в районе того же Ниора, где один источник приходится на двадцать квадратных километров, и обнаружить его не так просто, выпьешь что угодно. Людям додхарскую воду пить помногу нельзя, особенно поначалу, пока не обвыклись. А в небольших дозах она даже целебная.

Я ко всему здешнему давно привык — могу уходить в мехран хоть на месяц, хоть на два. Но всё равно, на одном только мясе день за днём лучше не сидеть. Ибогальские галеты тоже не стоит лопать помногу, поэтому все трофейщики стараются разбавлять рацион за счёт фруктов. Проблем с этим нет: достаточно завернуть в Бродяжий лес или другое подобное место. Правда, в любых лесах полно бормотунов, а это такая сволочь, что век бы с ними не встречаться. Хуже них только яйцеголовые, которые их приручили, или искусственно вывели, или из преисподней вытащили — не знаю, откуда они такую паскуду взяли; но если хочешь нормально питаться и хорошо себя чувствовать, то что ж поделать?

Додхарцам наша пища подходит немногим больше, чем нам ихняя. Но и они тоже помаленьку приспосабливаются.

А куда нам всем деваться, если Проникновение перетасовало наши миры, как карты в колоде?

Натурально — перетасовало. Но только это карты из разных колод. Пока рувимы не наложили заклятие на технику, вояки и учёные пытались провести аэрофотосъёмку нашей общей новой планеты и рассматривали её через уцелевшие спутники. Рассказывают, что сверху она выглядит точно так же, как растрескавшаяся грязь в пересохшей луже. Островки — это Земля, вроде нашей Старой территории. Их все и зовут Старыми территориями, если только не придумают для своего куска какое-то особенное название. А трещины между ними — Додхар.

То есть это с большой высоты смотрится так — как трещины. На самом деле между участками разных миров почти нет перепадов высот, а там, где они есть, туда лучше не заходить. Ну и сами «трещины» бывают в десятки, а то и в сотни километров шириной.

Что теперь творится с морями и океанами, никто точно не знает, а раньше они тоже состояли из разнородных, и потому разноцветных кусков. И что интересно — вода между собой не смешивалась. Только чуть-чуть, на Границах Соприкосновения. Океанские течения, вроде Гольфстрима, первое время двигались так же, как и раньше. Идёт это течение по куску земного океана, потом пропадает на додхарском участке и снова возникает на другом земном там, где ему и положено быть.

День у нас теперь не простой, а среднеарифметический с Додхаром. Для людей сутки стали на шестнадцать часов длиннее, а для додхарцев — на столько же короче, потому что раньше от рассвета до рассвета у них проходило аж пятьдесят шесть часов. Температура воздуха у нас повысилась, сейчас везде тепло и совсем не выпадает снега. Для додхарцев она, напротив, понизилась, но им нормально, поскольку перед Проникновением они едва не вымерли оттого, что на Додхаре стало слишком жарко.

Когда началась колонизация Парадиза, умные люди предупреждали, что в результате бездумного освоения параллельных миров у нас будут неприятности. Хотя никто не предполагал, что такие.

Единственным утешением служит то, что не одни мы вели себя как дураки.

В нукуманских преданиях сказано, что предыдущее Проникновение, которое, по нашему времени, произошло задолго до новой эры, организовали яйцеголовые, решившие смыться от своего потепления в наш мир. Но они задуманное плохо просчитали, впёрлись вместе с додхарской жарой в наш ледниковый период, что привело к его бурной кончине, однако вскоре вмешались рувимы и окончательной катастрофы не случилось. Они вернули всё на круги своя, и постепенно природа обоих миров пришла в порядок. Яйцеголовые на Земле вымерли, завезённая ими и пробравшаяся к нам самостоятельно додхарская живность — тоже. Рувимы и сейчас, кажись, не прочь поправить дела, но ведь нынешнее Проникновение устроили люди, а не какие-нибудь паршивые ибогалы. Поработали, как говорится, на совесть, и теперь даже у рувимов не получается расклеить Землю с её соседом по Обручу.

Так и живём. Половина планеты наша, половина — Додхар. То есть — его ошмётки. Настоящий Додхар остался там же, где и был, — правда, никто не берётся сказать, в каком именно месте нашей Вселенной он находился, да и в нашей ли. Там сейчас, поди-ка, творится то же самое, что и на Земле. Только у нас бардак нарастал постепенно, а на них обрушился сразу. Ну ничего, это расчёт по справедливости за прошлый раз.

И если наши Потерянные территории переехали на Парадиз, а заменили их додхарские земли, то логично предположить, что на Додхар в качестве компенсации вывалились куски Кийнака, который числится следующим в Обруче миров. Это было бы славно, поскольку вывалились они наверняка вместе с населением. А кийнаки — совсем не подарок. Они едва не доконали яйцеголовых ещё в первое Проникновение — ну ничего, сейчас исправят эту досадную ошибку.

Нукуман Орекс показывал мне фрески в своём замке и рассказывал разные истории. Я ему верю, потому что нукуманы никогда не врут. Для них ложь последнее дело, хуже любого преступления, хуже смерти.

На фресках были скопища химер с тигриными лапами и огромными клыками; стада непробиваемых, как танки, толстолобов, построенные в боевые порядки; небо сплошь закрывали тучи неописуемой крылатой нечисти. Дикие всадники в рогатых шлемах из черепов буйволов, оседлавшие пегасов, вели в атаку эти адские войска; против них сражались нукуманы на своих злых зубастых конях и керберы в доспехах.

— В своём мире кийнаки живут в полном содружестве с природой, — говорил Орекс. — И они не любят, когда кто-то пытается природу насильно изменять, а ведь яйцеголовые как раз этим и занимались. Попав на Додхар, кийнаки сначала воевали против всех, потому что не знали о различиях между нами и яйцеголовыми. А когда разобрались, то заключили со всеми нукуманскими королевствами вечное перемирие.

На других фресках рогатые кийнаки были изображены верхом на драконах, обычных и с тремя головами. Они вели бой с кораблями ибогалов, похожими на летающие кукурузные початки. Последние я узнал сразу — вон сколько их по мехрану валяется…

— Как кийнаки могли держаться против ибогалов так долго? — спросил я тогда Орекса.

— Они были волшебниками, магами. Умели заклинать любых животных, и те их слушались. Поднимали в воздух огромные камни, даже к ним не прикасаясь, и обрушивали на врагов. Накладывали заклятья на оружие ибогалов, и его заклинивало. Корабли падали на землю.

Это мне тоже было знакомо. Вскоре после Проникновения, когда ибогалы попали к нам и выяснилось, что они за уроды, наши с ними крепко сцепились. И уцелевшие в междоусобицах вояки, и умники, и банды анархистов. Но люди ни за что не выстояли бы против летающих початков ибогалов, не наложи рувимы заклятие на технику. То, что ездило на колёсах или могло летать, — всё пришло в негодность. Сначала мы думали, что нам одним так не повезло, а рувимы воюют на стороне яйцеголовых. Потом узнали, что рувимы ни одну из сторон не поддерживают, сами по себе, пришли не с Додхара, а неизвестно откуда, и вообще не живые существа, а… Ну, кто они такие, я не берусь сказать. И наши умники этого не знают, и ни один из народов Додхара.

Что рувимы сделали с техникой, тоже неясно. Мы привыкли говорить, что они наложили заклятие, поскольку разумных объяснений никто придумать не смог. Военные с тех пор так и не подняли в воздух ни один истребитель, ни один бомбардировщик, и все машины перестали заводиться, даже безобидные фермерские грузовички. Летучие початки ибогалов попадали на землю. Их большие излучатели перестали действовать. Правда, и наши серьёзное оружие использовать не могли. Все базы с ядерными ракетами рувимы заблокировали ещё в самом начале, хотя тогда никто не знал, что это они. И очень хорошо, что рувимы об этом позаботились, иначе уцелевшие после Проникновения земные правительства рано или поздно пустили бы ядерное оружие в ход — друг против друга.

А войну с ибогалами нам пришлось довоёвывать исключительно пешим порядком и врукопашную. Ну, тут уж мы им дали. Обычное-то оружие у нас осталось в норме, а у них ничего такого не имелось, кроме маломощных лучевых трубок, — всё было сосредоточено в основном на кораблях. Все объединились и врезали им как следует, вычистив яйцеголовую гадость со Старых территорий, куда ибогалы успели пролезть.

Конечно, вскоре они оправились. Что ни говори, а мозгов у них достаточно — серого вещества вдвое больше, чем у людей. Стали выращивать вот эти свои разрядники, два из которых Тотигай сегодня полдня тащил на себе. А ещё раньше начали разводить боевых кентавров, благо материал был под рукой — пегасы и мы. Наладили селекцию орков, а орки — вояки ещё те, и драться с ними трудно.

Однако худа без добра не бывает, и если разобраться, то нам крупно повезло, что в Обруче миров Додхар служит прокладкой между Землёй и Кийнаком. Пускай кто угодно имеет дело с тамошними природолюбцами, лишь бы не мы. Не то чтобы они были слишком плохи, но они непредсказуемы. Их мысли по особенному руслу текут — не так, как у людей.

Орекс говорил, что их магия была не такая сильная, как у рувимов, но и её хватило бы, чтоб окончательно всем нам испортить жизнь. Если кийнаки на яйцеголовых так окрысились за их технологии, то насколько бы им понравились наши? У кийнаков доставало сил воевать против ибогалов с прошлого Проникновения до нынешнего. К сегодняшнему дню из них почти никого не осталось, зато яйцеголовых они совершенно обескровили.

Нукуманам эта бесконечная война пошла на пользу. Им удалось отбиться от своих бывших повелителей и окончательно отстоять независимость. Сейчас у них дюжина собственных королевств со всеми прелестями феодализма. Использовать традиционные ибогальские технологии они не желают, а создать нечто новое так и не смогли. Впрочем, ни один из нукуманов, с которыми мне довелось встречаться, несчастным не выглядел.

А кийнаков яйцеголовые в конце концов разбили. Магов погубило нежелание объединиться друг с другом: воевать-то они воевали, но все кланы действовали порознь, периодически опускаясь до усобиц. Родственные племена ойду, сарагашей и пхаясо не обладали способностями кийнаков и не поддерживали их, держась особняком. Может, потому и уцелели. Они и на родной планете со своими продвинутыми сородичами не очень общались.

Умники из Субайхи по поводу всего этого говорят, что на Додхаре определённо имел место затяжной конфликт между двумя цивилизациями, экологической и биотехногенной — с предсказуемым финалом.

Конечно, я не умник и не специалист по предсказаниям. Но даже мне понятно, что техника, био она или нет, в итоге всегда побеждает.

Яйцеголовые поставили крест на кийнаках, вздохнули с облегчением и обратили свои взоры на нукуманов. Те попрятали жён и детишек в подземелья своих замков, наточили мечи и приготовились к последней битве.

Как раз в это время люди открыли секрет перехода в параллельные миры, попытались колонизировать Парадиз, и началось Проникновение.

Глава 5

Размышляя обо всём этом, я уже нарезал здоровые ломти мяса на куски поменьше. Маловато вымачивалось, ну да ладно. Подольше поварю.

Но я уже знал, что подольше варить не стану. Съем так, ничего со мной не случится. Парни из Харчевни не верят, но в детстве я однажды стрескал с голодухи щупальце гидры, которое откромсал опасной бритвой, в то время как она пыталась меня схватить. И ведь не помер же. Хотя с тех пор ненавижу гидр в два раза больше, а уж лопать гидрятину меня теперь и под дулом ибогальского разрядника не заставишь.

Тотигай посматривал одним глазом на меня, а другим — на оставшиеся в ручье куски конины. Рыбы в ручье не водилось, но стервятники не дремлют. У двухголовых додхарских на каждого по четыре глаза, а у грифов хоть и по два, но зато тысячепроцентное зрение дальнего прицела. Висят они, паскудники, где-то над тобой так высоко, что их и не разглядишь, а стоит обнаружиться в пределах видимой стороны планеты хоть крошке беспризорного харча — они уже тут как тут.

Но на Тотигая в плане сторожевых обязанностей можно положиться. У керберов по бокам головы и на темени есть чувствительные точки, которыми они видят почти так же хорошо, как глазами. Пожрать Тотигай любит ничуть не меньше стервятников, и не понимает, для чего ему с ними делиться, поэтому стащить мясо у него из-под носа — попросту непосильная задача. На месте схватки яйцеголовых с гидрой он съел чуть не половину лошади, но успел хорошо пробежаться с тюками на спине, и теперь внимательно наблюдал за моими действиями. У нас с ним договор: в таких случаях мясо мне, а бульон — ему. Я бульон пить не могу, плохо с него. А учитывая время, необходимое для варки, Тотигаю всё равно перепадает больше. Что там в мясе-то остаётся…

Поэтому и навалил я его в котелок от души. Доем — ещё поставлю. На утро. Да и ночью проснусь наверняка. Слишком много шагов с рюкзаком на плечах я сделал с момента последней съеденной мною галеты.

Пока варилось мясо, а Тотигай его стерёг, я отправился в холмы и насшибал с деревьев почек. Их можно есть сырыми или сушить и толочь в муку. Палые тоже годятся, пока не начали превращаться в зародыши. Но тогда они почти сразу окукливаются и зарываются в землю.

Долго трудиться не пришлось, и управился я быстро. Яйцеголовые когда-то окультурили весь Додхар, и здешние леса большей частью — их одичавшие сады и плантации. Везде, где есть вода, съедобной растительности полно. Проклятый вулкан! Не будь лавовых полей, на которых ничего не растёт, путь от Харчевни до города и обратно был бы чистым удовольствием.

Если не считать патрули яйцеголовых, напомнил я себе.

Если не считать пегасов, драконов, химер и бормотунов.

Если не считать…

Э-э-э, да что перечислять. До зимы времени не хватит, несмотря на то, что её теперь вовсе нет.

Коротко сказать, мир Додхара был бы совсем не плох без большей части его обитателей.

Когда мясо сварилось, я вытащил из нашего тайника шампуры фабричного производства, раздобытые некогда в городе, насадил на них куски конины и приспособил над костром — обжариваться. Люблю с дымком. Котелок поставил охлаждаться на мелком месте в ручье, чтоб остыл бульон, подержал его там и отдал Тотигаю. В походе мы с ним харчуемся из одной посуды, чем я ничуть не брезгую. Керберы — они чистые. Более чистоплотны, чем наши собаки, да и зараза ихняя к нам не пристаёт.

Нукуманский жеребец оказался на вкус очень даже. Не часто доводилось мне пробовать додхарскую конину. Нукуманы своих коней берегут, относятся к ним с трепетом и уважением, которого, на мой взгляд, эти злобные монстры совершенно не заслуживают. На вид они красивы — высокие, сильные, выносливые, и могут подолгу не пить. Но своенравные, спасу нет. Протянешь такой животине горсть почек, угостить, а она уже норовит оттяпать тебе руку по локоть.

Не успел я доесть первый шмат мяса, как Тотигай вылакал весь бульон, и теперь неприязненно смотрел на меня. Я кивнул в сторону мешка с кониной. Кербер с достоинством поднялся, запустил в мешок лапу и выудил оттуда здоровенный ломоть. Бог с ним, пусть ест. Договор договором, но мне столько не надо. Пускай завтра нас встретит Бобел, но и ему не управиться со всем, что имелось, а мне сегодня будет меньше возни с варкой и жаркой.

Утолив первый голод, я выложил вымачиваться в ручей остальное мясо, оставив в мешке достаточно для того, чтобы Тотигай считал меня настоящим другом. Но завтра пусть не вздумает ныть, когда взвалю на него тюки… Вернувшись к костру, я снял готовый шашлык с шампуров и разложил над огнём новую порцию.

— Послушай, Элф, — сказал кербер, устав работать челюстями. — А правду говорят, что Имхотеп не кто иной, как один из уцелевших кийнаков?

Я не раз убеждался, что наши с Тотигаем мысли часто текут в одном направлении. Наверно, потому мы и вместе так долго. Только что я думал про кийнаков — и вот, нате пожалуйста.

— Тебе должно быть виднее, — ответил я. — Ведь кийнаки — твои земляки, а не мои. Что касается меня, то я всегда считал Имхотепа человеком. По крайней мере, выглядит он как человек.

— Живьём я никогда кийнаков не видел, — возразил Тотигай. — И какие они мне земляки, если пришли на Додхар с Кийнака? Но запах у Имхотепа не такой, как у людей.

О владельце знаменитой Харчевни болтали всякое, и я сам знал за ним немало странного, но мне никогда не приходило в голову рассматривать вопрос с этой стороны.

Он подобрал меня ребёнком в мехране и привёл в свою обитель, которая больше всего напоминала величественный храм, но почему-то служила в качестве постоялого двора для бесчисленных скитальцев образовавшегося после Проникновения Нового мира. Торговцы, трофейщики, нищие, проститутки, калеки, созерцатели, обедневшие фермеры, бродячие проповедники, бандюги, от которых отказалась даже их собственная шайка, — никто не знал у Имхотепа отказа. А кроме них — нукуманы, керберы, поводыри разгребателей… На путь до Харчевни у нас ушло больше двадцати дней, и примерно столько же этот низенький лысый старик должен был потратить на дорогу до места, где меня подобрал; но позже я убедился, что он не оставляет своё хозяйство и на день. Оставалось думать, что он сделал именно для этого похода единственное исключение или раздвоился.

Он никогда мне ничего не рассказывал, пока я не задавал вопрос. Ни разу не пригласил за стол, ни разу не приласкал. Вообще не обращал на меня никакого внимания. Так что приёмным отцом его можно было назвать только с большой натяжкой. В то же время, стоило мне попросить о чём-нибудь — он не отказывал. Подкармливал, когда мне не удавалось добыть обед самостоятельно. Давал что-то из одежды. Помог со снаряжением для первой экспедиции в город — мне исполнилось только двенадцать лет по земному счёту, но он меня не отговаривал, хотя далеко не все взрослые отваживались заходить в заброшенные со времён Проникновения города.

Я не раз слышал разговоры о том, что он один из кийнаков, но не придавал этому значения. И только теперь подумал, что так и могло быть. Фрески в замке нукумана Орекса изображали кийнаков существами, весьма похожими на людей, причём разных цветов кожи. Были среди них белокожие — высокие и бородатые; тоже белокожие, но низкорослые, коренастые; были узкоглазые, с жёлтыми лицами, похожие на японцев или монголов; чёрные, как африканцы и красные, как индейцы майя. Попадались изображения голубых кийнаков — очень неприятного оттенка, кстати. Орекс говорил, что они красили кожу. Когда я разобрался в нукуманском языке получше, то понял, что слово «красили» не совсем подходило к тому, что он сказал. Скорее, это означало: «умели придавать любой оттенок». Ну и как это прикажете понимать? Меняли цвет, как хамелеоны?

Имхотепа я считал китайцем. Выглядел он как буддийский монах, а его лекарские приёмы отдалённо напоминали китайскую медицину. Лет семидесяти на вид, низенький, Имхотеп брил голову и ходил в длинном жёлтом облачении непонятного покроя. Впрочем, я не берусь с уверенностью сказать, как одевались настоящие буддийские монахи.

На лбу и щеках у него красовались кастовые додхарские иероглифы красного цвета, каких я больше ни у кого не видел.

— Ну, допустим, он кийнак, — сказал я, прожевав очередной кусок мяса. — И что дальше?

— Да ничего, — ответил Тотигай. — Просто это многое объяснило бы — что касается и его, и Харчевни.

— Почему бы тебе не спросить об этом самого Имхотепа?

— Ещё чего придумал, — буркнул кербер.

— Ага, поджал хвост! — сказал я.

Тотигай недовольно поморщился, с шумом втянул носом воздух и оглушительно фыркнул.

— Ты помнишь, что происходило сразу после Проникновения? — поинтересовался он, малость помолчав.

— Слишком хорошо, — ответил я. — Но хотел бы забыть.

— И что было? — с жадностью спросил кербер, проигнорировав мой намёк. — Ты ведь жил в том самом городе, в который мы бесконечно таскаемся?

Иногда мне кажется, что главная причина, по которой Тотигай со мной ходит, это его неуёмное любопытство, преобладающее у него над всеми качествами в те периоды, когда он сыт. Когда Тотигай голоден, страсть к познанию сразу же уступает место стремлению набить брюхо.

— Сначала было землетрясение, — начал я. — Не очень сильное, но трясло долго. Сперва все испугались, повыскакивали на улицы, потом успокоились и вернулись в дома. В первый же день испортилась связь. Радио, телевиденье, Интернет — всё. Народ запаниковал, но властям удавалось держать ситуацию под контролем. Электричество у нас тоже было, потому что уцелела наша местная электростанция. Ты её знаешь, которая выше по реке. А на других Старых территориях творилось чёрт знает что. Кое-где электростанции отрезало от городов и посёлков, и они провалились на Парадиз. В других местах, наоборот, на Парадиз переместились города или их куски. Над Границами Соприкосновения висел густой туман, к ним никто не мог приблизиться, а кто отважился, тех просто испепелило на месте. У нас Граница прошла далеко, а на соседней Старой территории она разрезала пополам большой город… Был в нём?

— Да. Там вдоль Границы здания обуглены и рассыпаются в пыль. А дальше — сразу мехран.

— Вот… — продолжил я, подцепляя ножом ещё один кусок нукуманского скакуна. — Через неделю Границы стали проходимыми, и люди впервые увидели Додхар. Тогда и выяснилось, что у нас теперь два разных солнца, но дни ещё оставались прежними — на Земле свои, на Додхаре свои. А потом что-то случилось со всеми металлическими предметами. Они набирали в себя какую-то энергию. До них стало нельзя дотронуться, а к большим и подойти невозможно. Мелкие, типа монет, — ничего, только пощипывало, когда коснёшься. От большой чугунной сковородки уже могло прилично шарахнуть. От холодильника или кухонной плиты — тем более. Взрослый выжил бы, а вот мою сестру убило. Ей четыре года исполнилось… От вещей покрупнее убивало даже на расстоянии. Идёт, скажем, человек по улице возле машины или стальной ограды — р-раз! — синяя молния в него, и он готов. Многих поубивало в квартирах — от водопровода и радиаторов. Электростанции встали, заводы тоже, всё было в дыму от пожаров. Мы жили в частном секторе, в деревянном доме, но отца убило от железного гаража во дворе. И она никуда не исчезала, эта энергия. Десять раз возьмёшься за ложку — тебя десять раз и дёрнет. Народ всё побросал и рванул из города в леса и поля, а те, кто посмелее, — на Додхар. Начался голод, понеслась анархия, и люди шарахались друг от друга, как от чумы, а потом случилась настоящая чума… Но это позже, а сразу после смерти отца и сестры мать увела меня из дома, спасаясь от синих молний. На нас напали какие-то подонки, хотели мать изнасиловать, однако за неё вступился здоровенный дядька с вилами. Лучшее оружие в то время, потому что ручка деревянная, а сами железные. Воткнул он одному в пузо свои вилы, и чуть не поджарил его на них. Остальные, увидев такое, решили вести себя скромнее. Мы втроём ушли в мехран… Он был молодец, этот дядька. Прихватил из города рюкзак с консервами, завёрнутыми в одеяло, консервный ножик с деревянной ручкой и деревянную ложку. Оборачиваешь банку рубашкой, открываешь и ешь спокойно. Ещё у него был спальный мешок, расстёгивающийся сбоку по всей длине. Мы его разворачивали, расстилали прямо под открытым небом и спали все рядышком. Дядька охотился со своими вилами на Земле на коров, свиней и собак, а ночевали мы на Додхаре. Месяца три дела шли нормально, мы уже собрались возвращаться в город, как тут обнаружилась эта звенящая зараза — ты же знаешь, что в панельных многоэтажках до сих пор лучше не ночевать. А поначалу любые бетонные конструкции с арматурой внутри работали как трансляторы сумасшествия. Посуди сам, сколько таких штуковин в любом городе. И перекрытия в кирпичных домах, и фундаменты в частном секторе… Да ещё всякие решётчатые хреновины из железа, вроде башенных кранов на стройках. Что за информацию они принимали и откуда — вопрос, но результат всем известен.

— А почему вы называете свои города просто городами, а не по названиям? — спросил Тотигай.

Я перестал жевать и призадумался. Действительно, а почему? Новые города называем полисами, а старые…

— Наверно, потому, что той нашей жизни больше нет и никогда не будет, — сказал я. — Умники из Субайхи верят, что всё можно вернуть обратно, — они называют места и города по-старому. Но только там, в Субайхе, между собой. А пусть попробуют сделать так в другом месте, в той же Харчевне — быстро получат по соплям. Многим хотелось бы, чтоб Земля снова стала Землёю — без Додхара, но никто не хочет возвращения старых порядков. Обходимся же мы на своей Старой территории без правительства? Каждый и так знает, что нужно делать, и понимает, что в одиночку не выживешь. Если мы объединяемся для войны, то знаем, за что воюем: за себя, за свой угол, за свою землю, за безопасность на будущее, — а не за какого-нибудь зажравшегося толстопуза. Яйцеголовых мы считаем врагами потому, что они действительно враги, — а не потому, что нам так сказали… Конечно, сейчас тоже полно всякого дерьма, но окунаться в старое никто не желает.

— И потому ты взял другое имя? — спросил кербер.

— Мне его дал Имхотеп. Это просто слово, поясняющее первую букву нукуманского алфавита. Помнишь поди — элф, нанга, боло… Не знаю, почему он меня так назвал. Мне было всё равно, потому что ко времени нашей встречи я своё настоящее имя уже забыл. Через год после Проникновения дядьку и мать растоптали пегасы. Я взял вилы и пошёл странствовать. Таскать мне их было тяжело, но и расставаться с ними не хотелось: они нас троих целый год кормили. Я не раз пробирался в города, заходил в Бродяжий лес, и успел немало повидать, пока Имхотеп меня не подобрал.

— А как… — начал было Тотигай, но я его оборвал:

— Заткнись. Я тебе всё, что знал, рассказал. А будешь много приставать — врежу по хрюкальнику.

Перевернув шампуры над огнём, я снова принялся за еду.

— Другие люди рассказывали то же самое, — удовлетворённо сказал Тотигай немного погодя.

— Тогда какого хрена ты меня пытаешь? — внешне равнодушно поинтересовался я.

— Чтобы знать наверняка, — ответил он. — Люди часто привирают. Приукрашивают, выдумывают небылицы. Ты не такой. Ты не врёшь. За это тебя и уважают нукуманы.

Ага, счёл нужным напоследок сделать комплимент. Ну ладно. В конце концов, он ковыряет моё былое нечасто. Что при его любознательности просто героизм. Видно, просто у нас день сегодня такой — старательно наступаем друг дружке на больные мозоли. Сначала я ему, после похорон нукуманов, — ну а вот теперь он мне. А обычно мы о прошлом разговоров не ведем, и никто не ведет. Не нужно это, да и опасно. Можно так зацепить нечаянно одним лишь словом, что извиниться не успеешь, как тебя пропишут в царство мертвых. В кого ни ткни сейчас — у каждого за спиной такое… Люди после Проникновения пережили самый настоящий апокалипсис — хорошо если из нас остался жив один на тысячу. А у додхарцев, с яйцеголовыми-то по соседству, жизнь была богата событиями и без всяких апокалипсисов.

Кербер поднялся, покосился на меня одним глазом, и небрежно, как бы гуляючи, направился к мешку с мясом, но вдруг замер и прислушался.

— Что такое? — насторожился я.

— Всадники на Большой тропе, — сказал он. — Много…

Я перестал жевать и, конечно, тоже услышал.

Целыми отрядами верхом по мехрану ездили только яйцеголовые, нукуманы и умники из Субайхи, которые там, у себя, сумели создать небольшой конезавод. Кони были ещё у фермеров, но фермеры на додхарскую сторону редко заезжают. Караванщики предпочитают верблюдов. Сводные бригады Старых территорий, когда выступают в поход против яйцеголовых, бывают большей частью пешими.

— Насколько много? — уточнил я, вслушиваясь в слабый, на самом пределе чувствительности, гул.

— Очень много, — ответил Тотигай. — Это не очередная экспедиция умников.

— Тогда нукуманы. Или отряд ибогалов. Посмотришь?

Кербер даже спорить не стал, хотя только что набил брюхо.

Он рысью добежал до прохода между валунов. Я пошёл следом. Выскочив наружу, Тотигай помчался по склону вниз, подпрыгнул, расправил крылья и пролетел до подножия следующего холма. Взбежал на его вершину, опять оттолкнулся и пропал в сумерках. Я помедлил и возвратился обратно в убежище. Ждать кербера обратно слишком быстро не стоило. Ему нужно добраться до скалы, с которой видна Большая тропа, оценить обстановку и вернуться.

Однако он отсутствовал очень уж долго, и к тому моменту, когда Тотигай наконец просунул нос в проход, я здорово беспокоился. Длинный додхарский вечер успел закончиться, и наступила ночь.

— Ибогалы, — сказал кербер подойдя к костру. — Вооружены до зубов. Двести пятьдесят отборных уродов.

— Сколько? — удивился я. Яйцеголовые после Проникновения имели у себя не меньше неприятностей, чем мы, население у них тоже сильно поредело, и сотня воинов уже считалась армией.

— Сначала я смотрел со скалы, — сказал Тотигай. — Они торчали прямо у входа в лабиринт. Подумал, что они как-то узнали про наше укрытие здесь, и решил подкрасться поближе.

— Ну?

— Похоже, яйцеголовые просто совещались. Когда двинулись дальше, я был рядом и пошёл за ними. Они нашли могилу нукуманов. Я всё ждал, что эти сволочи повернут по нашим следам, но они двинулись дальше по Большой тропе в сторону гряды и вскоре стали лагерем.

— Мы не оставили заметных следов.

— Естественно, да и ночью им через лабиринт не пройти, но я хотел знать наверняка. И убедился, что ублюдки сделали из собственных наблюдений замечательно неправильные выводы.

Тотигай шлёпнулся перед костром и положил голову между передними лапами; но так ему было неудобно говорить, и он перевернулся на спину, разложив крылья по земле.

— Чего разлёгся? — прикрикнул я на него. — Здесь тебе солярий?

Тотигай чуть повернул голову и сморщил нос. Он был до крайности доволен.

— Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога! — насмешливо произнёс кербер. — Ты похоронил нукуманов по их обычаю, и это нам помогло. Яйцеголовые недоумки не без труда разобрались, что произошло. Они разрыли захоронение. Я смотрел и слушал. Картавое бормотание этих детей Нечистого Феха никто не может понять до конца, но кое-что мне узнать удалось. Ибогалы сумели разгадать произошедшее до нашего прихода — засаду и прочее. Но они уверены, что где-то рядом есть другие нукуманы. И ещё они говорили про Книгу. Я то и дело слышал «Ганум Зилар».

— Завтра они найдут своих у гряды.

— Ну и что? Там только винтовочные гильзы. Нукуманы как раз и обожают винтовки.

— Нашего костра снаружи не видно?

— Конечно нет. За пять шагов до прохода не поймёшь, что здесь кто-то ночует.

Я потянулся к рюкзаку, достал Книгу и задумчиво взвесил её в руке. В преданиях народов Додхара она называлась то Книгой Знаний, то Источником Силы, то ещё как-нибудь, а всего названий было больше тридцати, из чего напрашивался вывод: даже в древности никто не знал точно, что она такое. Предания были единодушны лишь в одном: если хочешь жить долго и счастливо, — или не слишком счастливо, но всё-таки жить, — Книгу лучше не трогать. А вот если тебе край как приспичило стать очень мудрым или получить власть над миром — ну, тогда другое дело.

На Земле похожие предметы были известны издавна. Они почему-то всегда считались даром богов, но на самом деле приносили случайным владельцам одни неприятности. Неприятности могли быть мелкими или крупными, и чаще всего случались крупные; а тот, кто слишком настойчиво пытался проникнуть в тайну этих вещичек, мог совершенно твёрдо рассчитывать именно на неприятности второго рода.

В египетских мифах встречалось упоминание о ларце, в котором бог Ра держал несколько принадлежавших ему магических предметов. Когда к власти пришёл бог-царь Геб, то приказал принести ларец ему. Видно, Геб ничего не знал о Пандоре с её ящиком — если же знал, то не придал значения. Ларец вскрыли, после чего приближённые царя скончались на месте от «дыхания божественной змеи», а сам он серьёзно обгорел и погиб в муках.

У древних евреев имелся ковчег Завета, который, по-видимому, отличался от ларца бога Ра только размерами. В нём тоже хранились вещи, считавшиеся священными, и он тоже убивал тех, кто совал в него нос без надлежащей подготовки.

Стоило помнить и о том самом ящике Пандоры.

Подростком я провёл немало времени в библиотеке Имхотепа, а также в главном информхранилище Субайхи, которое частенько навещал, когда ещё общался с умниками. Умники искренне но тщетно пытались приобщить меня к систематическому образованию. Они вовсю цеплялись за созданную ими из кусочков разбитой цивилизации культуру, которая совершенно не годилась для Нового мира. За это, да ещё за учительские замашки, их недолюбливали на Старых территориях; за это же в итоге их невзлюбил и я. Но набраться всякого от умников успел достаточно. Они предпочитали научную и узкоспециальную техническую литературу. Вся остальная занимала в хранилище скромный отдалённый уголок. Именно собранное на последнем стеллаже в этом уголке казалось мне наиболее интересным. Там, на страницах старых книг, авторы излагали свои, а также позаимствованные ими из мифов и преданий Земли, не согласующиеся с официальными научными взглядами идеи.

Среди прочего я наткнулся и на единственное упоминание о Книге в земной литературе. Автор описывал найденные археологами не то в Месопотамии, не то в Южной Америке барельефы — и на одном был изображён человек, державший в руках нечто, напоминавшее книгу с вложенным в неё кинжалом. Объяснить, что это за предмет, учёные не смогли, да и не очень старались. Автор же считал, что сей артефакт явно технического назначения и, возможно, внеземного производства.

Меня настолько поразило сходство предмета на иллюстрации с Ганум Зилар, что я тут же помчался в Харчевню и зарылся в свитки в библиотеке Имхотепа. А когда пришёл в Субайху в следующий раз, моего любимого стеллажа не существовало. На мой вопрос хранитель ответил, что всё его содержимое ликвидировано как антинаучное. И если уж мне хочется чего-то отвлечённого, то лучше почитать классику в отделе художественной литературы.

А потом в Утопию принесли Книгу. Её доставила туда одна из совместных экспедиций умников, которая на пути к своим полисам остановилась в Харчевне. Умники не хвалятся своими находками, как некоторые трофейщики, но меня они знали. Я им попытался всё объяснить, но они только пожали плечами, заявив, что забрали Книгу в одной из крепостей ибогалов, разгромленной нукуманами. Несомненно, сказали умники, вещица интересная, но при чём тут предания? Чаще всего это выдумки, а когда в преданиях всё же идёт речь о реальных вещах, обычно невозможно догадаться, о каких именно. Я что, хочу походить на тех глупцов, которые приклеили полевому стражу название «гидра» только потому, что это полуживое растение похоже на персонаж греческого мифа? Ты подумай, дорогой, — оно хотя бы действительно похоже?.. Вот и с твоим Ганумом Зиларом так же. «Книгой Знаний» можно что угодно назвать. А к земной археологии находка вообще не может иметь отношения.

Мне было трудно с ними спорить, тем более что я даже не мог припомнить, у какого именно автора прочёл о Книге. Заикнулся было о прошлом Проникновении, когда Книга могла попасть на Землю, но тут меня и вовсе подняли на смех. Прошлое Проникновение — ну как же. Оно всё спишет.

Я не на шутку обиделся и дал себе слово больше никогда не ходить в Субайху. Провались они все, вместе с их наукой… Субайха, впрочем, осталась стоять, а вот её отдалённый выселок, небольшой полис Утопия, вскоре перестал подавать признаки жизни. Мы в Харчевне слышали, что спасательная команда из Субайхи, посланная на помощь своим, туда не прошла. Тогда в полис отправились четверо трофейщиков, надеясь поживиться чем-нибудь интересным, но вернулся только один. Он рассказал, что в сорока километрах от Утопии начинается пустыня: деревья и кусты на месте, но стоят чёрные и стреляют синими молниями точно так же, как металлические предметы сразу после Проникновения.

А через неделю к нам вторглась целая орда яйцеголовых — штук триста, и двигались они прямо по направлению к этой пустыне. Мы уже собирали армию, но когда поняли, куда они идут, с радостью пропустили. Ибогалы не нападали на фермы, не занимались ловлей пленников, как обычно. Они прошли напрямую, остановились на самом краю пустыни, простояли там три дня и повернули обратно. Вся наша Старая территория взвыла от разочарования. Мы-то уже представляли себе, как их молниями прожарит. Уходили яйцеголовые тоже мирно — ну, и их не стали трогать. И только дней через тридцать выяснилось, что чёрная пустыня стала безопасна. И умники, и остальные рысью рванули в Утопию, пробираясь по местности, где деревья теперь рассыпались прахом при одном прикосновении. Умники, я думаю, к тому времени сообразили, что всё дело в Книге, — она погубила полис, и за ней же охотились ибогалы. Но Книги на месте уже не оказалось — яйцеголовые смогли её как-то обезвредить, потом послали гонцов и забрали с собой.

На том и кончилось. Умники назначили за Книгу награду в пять тысяч галет, да только все полагали, что долго им придётся искать дураков для охоты на безделушку, за которой ибогалы являются в таком количестве. Ко мне из Субайхи послали специальную делегацию, которую я, в свою очередь, от всей души послал к чёрту.

А теперь мне вдруг подумалось, что сегодняшние яйцеголовые, устроившие засаду на нукуманов, могли убегать не от них. Точнее — не только от них. Раз Книга для ибогалов такая ценность, тогда они могли её просто украсть у своих же, верно? И в таком случае ибогальская дружина, раскинувшая шатры неподалёку от нас, есть всего лишь погоня за нашкодившими соотечественниками.

Я поделился своими мыслями с Тотигаем.

— Какая разница? — ответил он. — Вот доберёмся до Харчевни, отдохнём и двинем в Субайху. Пять тысяч галет…

Он облизнулся, и я понял, что кербер уже воображает, как мы без конца пируем у Имхотепа, или здесь, у Каменных Лбов, или в любом другом укромном местечке. С такой горой жратвы жизнь ему должна представляться раем посреди Земли и Додхара.

А я всё гадал, что умники сотворили с Книгой в прошлый раз и для чего её используют яйцеголовые.

— А ну-ка, принеси мне один из разрядников, — сказал я наконец.

— Зачем ещё? — удивился Тотигай.

— Тащи без разговоров.

Он принёс, и я принялся эту штуку рассматривать. Странное оружие, честно. И ремень будто бы из него растёт… Внизу, между рукояткой и цевьём был выступ, напоминавший несъёмный магазин, только шире. Я помнил, что однажды, добыв такой же разрядник, случайно взялся за этот выступ и обнаружил отверстие, закрытое круглой плавающей пластиной.

Перевернув ибогальскую стрелялку, я внимательно осмотрел подозрительное место. Ну да, вот он, небольшой кружок — словно маленький люк. Совсем незаметен, даже тонкого шва между ним и корпусом нет, но при нажатии легко уходит вглубь. Диаметр отверстия примерно такой, как у «рукояти кинжала», что торчит из Книги. Я стал давить рядом и нашёл впереди и сзади круглой дверцы ещё две продолговатых. В самый раз для «перекрестья кинжала». Ну, думаю…

Тотигай, следивший за моими манипуляциями, поглядел на меня озабоченно. Точнее — с испугом, но он ведь ничего не боится… Или, я бы сказал, не боялся до этой минуты. Когда я повернул разрядник боком у себя на коленях и взял в одну руку Книгу, он испугался.

— Эй, слушай, не надо! — проскулил он неожиданным фальцетом взамен своего хриплого баритона. — Это плохая затея! Вспомни, что случилось с Утопией!

Я задумчиво надавил на все дверцы тремя пальцами сразу. Отпустил и снова надавил.

— Вот, значит, чем ибогалы заряжают свои пушки, — сказал я. — То-то мне странным казалось, что «рукоять кинжала» больше всего напоминает штекер. Смотри — круглая, гладкая, а набалдашник хоть и отделён от неё бороздкой, но того же диаметра. Тогда перекрестье должно служить в качестве стопора, чтобы штекер не выскакивал. А я ещё раньше думал, что это за ручка? Книгу за неё носить неудобно, разве что взять и шарахнуть кого по голове.

— Всегда знал, что твоя дружба с умниками не доведёт нас до добра, — пробурчал Тотигай. — Мне даже не надо глаза прикрывать. Я и с открытыми вижу, как такой же идиот в Утопии разглядывает разрядник, а потом втыкает в него эту хреновину.

— Глупости, — сказал я. — Ничего подобного не было. Умники, наверно, пытались Книгу разобрать — посмотреть, как устроена… Яйцеголовые — не самоубийцы. Смотри сам — отверстия и штекер точно соответствуют, случайностью тут не пахнет. И не возводи на меня напраслину. С умниками я больше не якшаюсь.

— Не буду возводить. Только положи Книгу и разрядник подальше друг от друга. Проверишь свою догадку, когда меня не будет рядом. Вот уйду на Брачные бои…

Устраивать эксперименты с прибором, способным уничтожить всё живое в радиусе сорока километров, мне хотелось не больше чем Тотигаю. Но я не мог успокоиться — так и эдак вертел Книгу в руках, и разные беспокойные мыслишки лезли мне в голову. Если я не ошибся (а я был уверен, что не ошибся), на месте одного вопроса — для чего нужна Книга — возникало сразу несколько. Если это всего-навсего источник энергии, то почему ибогалы так о ней беспокоятся?

Если Книга — всего лишь аккумулятор или портативная зарядная станция для ихних пукалок, они не должны её так ценить. Таких штуковин должно быть много, и одну из них, на месте ибогалов, я после катастрофы в Утопии подбросил бы в Субайху, чтоб и тамошние умники тоже накрылись варежкой.

Аккумулятор, даже невероятно ёмкий, не стоил усилий, приложенных яйцеголовыми для возвращения его из мёртвой Утопии. Мы вполне могли перебить их на обратном пути. А коробочка-то после устроенного с её помощью светопреставления должна была оказаться пуста… И — кстати! — как там вообще помещалось столько энергии? Для того, чтоб так выжечь местность обычными средствами, потребовалось бы несколько ядерных бомб.

Дальше: никакие известные приспособления ибогалов никогда не нуждались в зарядных устройствах, используя солнечную энергию, набирая нужные вещества из почвы и расщепляя на составляющие сам воздух. Любая вещь у ибогалов сама себе зарядное устройство.

И уж очень не похожа Книга на другие продукты ибогальских технологий. Скорее — на изделие земной промышленности. Неужели это мы изобрели что-то такое перед Проникновением, а ибогалы теперь заполучили? Но легендам о Ганум Зилар тысячелетия. Их никак не могли сложить заранее…

Невесть зачем, может, от безысходности, я постарался припомнить все названия Книги. Вдруг в них отгадка? «Источник Силы» — ну, с этим понятно. Что касается знаний, то ими пока и не пахло. А как Ганум Зилар именовали в Своде Кийнака?.. Во, вспомнил — «Животворящий Родник»! Ну нихрена себе…

Мысленно махнув рукой, я отложил Книгу, подбросил в костёр дров и дожарил оставшееся мясо, попутно прихватывая то один кусок поаппетитнее, то другой. Я умею есть про запас точно так же, как верблюд — пить. Хотя, само собой понятно, пить про запас я умею тоже. И спать. На Додхаре не очень-то выспишься, если рядом нет Тотигая, а он бывал рядом не всегда.

Конина после долгой варки, да ещё после обжаривания, получалась суховатой, и я то и дело зачерпывал горькой додхарской водицы из бочажка перед родником. Та-а-ак, Имхотепа я о Книге попробую расспросить. А ещё кто и что мне может рассказать полезное? Из полусотни нукуманов, раздолбавших ту крепость яйцеголовых, на сегодня осталось в живых не более десятка, и среди них — Орекс. Из экспедиции умников, добывших Книгу, уцелел Генка Ждан, который незадолго перед катастрофой окончательно раплевался с Колпинским и перестал ходить в Утопию…

С готовкой я покончил не скоро и лёг спать позже, чем рассчитывал. Едва устроился на охапке сухой травы и укрылся одеялом, как взошла Луна. В отличие от людей, которые уже были взрослыми в начале Проникновения, а затем всю жизнь или большую её часть проводили на Старых территориях, я никогда не чувствовал особой разницы между мехраном и нашими земными местами. И здесь и там я как дома. Может, потому, что мехран и стал моим домом с детства, а может, дело в Луне.

Она у нас одинаковая, из какого мира на неё ни смотри, а в чём тут дело, никто не смог объяснить. Умники её всю обшарили с помощью своих телескопов, но разницы не обнаружили.

Один из них думал-думал, да и спятил на этом. Солнца-то у Додхара и Земли разные, а вот материки похожи. Парень состряпал теорию, которая, как ему казалось, всё красиво объясняла. Но Луна в неё не лезла — она его и доконала.

Потом он долго шлялся по нашей Старой территории в длинном белом балахоне, напоминающем женскую ночную рубашку, и внушал каждому встречному, что никакого Обруча миров не существует, а Додхар — это та же Земля, только в будущем, через миллионы лет. Планета, мол, к тому времени приблизилась к Солнцу, которое, в свою очередь, вступило в следующую стадию развития. Растительность мутировала, и животные с людьми тоже. Потом случился хроновыверт, и время загнуло петлёй обратно, присобачив будущее Земли к её настоящему. Вот почему, говорил умник, рельеф додхарских кусков суши во многом совпадает с бывшими на их месте земными, а между зонами разных миров почти нет перепадов на Границах Соприкосновения. Кое-где горы разрушились и стали ниже, кое-где в результате извержений появились новые хребты, а на месте земных рек и озёр на Додхаре в основном сухие русла и мёртвые долины. Кардинальных же отличий, мол, не наблюдается.

О Луне, которая за прошедшие миллионолетия должна была заметно отдалиться от Додхароземли, сумасшедший теоретик не упоминал. Но знали о таких тонкостях только другие умники, — а общения с ними он избегал тщательнейшим образом. Всё остальное у него, вроде, сходилось, и народ его слушал с охотой, попутно подкармливая кто чем мог, пока он не заявил, что яйцеголовые, согласно его учению, далёкие потомки землян. Зря он такое сказал. Фермеры и трофейщики сами не скоро бы сообразили, что одно из другого прямо вытекает. Обступили они бедолагу, и спрашивают: что же, по-твоему выходит, мы сами породили ту мразь, что нас в последние годы долбит? А он разулыбался, дурень несчастный, чуть в ладоши не захлопал. Правильно, говорит, так и есть, молодцы вы! У вас, говорит, по-настоящему научный склад ума! Рассмотрите внимательно, и вы увидите чудесную работу возвратного механизма, приведённого в действие дерзкой рукою человека! Возможность возникновения хронопетли предусмотрела саморазвивающаяся Вселенная, а мы, люди, предприняв переселение на Парадиз…

Договорить ему не дали, скрутили верёвками, уволокли подальше в мехран и посадили на ящик с динамитом, предварительно засунув между шашками фитиль. Вот тебе, говорят, превосходный возвратный механизм, который сейчас перенесёт тебя к твоим яйцеголовым родственникам. Мы тут пораскинули своим научным складом и решили немедля привести его в действие. Мы, говорят, сейчас организуем тебе такой хреновыверт, что мало не покажется. Отправляйся-ка, милый, в своё будущее, проверь всё ещё раз как следует, а то вдруг ты неправильно что понял и наделал ошибок в своей теории…

Оно понятно, погорячились ребята. Зря они его так. Ведь даже простой осмотр издалека некоторых додхарских достопримечательностей может запросто повредить крышу неподготовленному человеку. Разных сумасшедших сейчас повсюду полно — на всех взрывчатки не хватит. А уж веруны расплодились неимоверно, и каждая секта уверяет, что именно их бог наказал людей за грехи Проникновением. Поэтому те, кто хочет остаться в здравом уме, или вообще ничем не забивают голову, или принимают учение нукуманов про Великий Обруч. С его помощью можно что угодно объяснить, в том числе и земную Луну над Додхаром. Лично мне нукуманские сказки очень даже нравятся.

Конечно, я не противник науки. Да только не нужна она мне в том виде, в котором её преподносят умники. И никому не нужна. Так они, чего доброго, до уровня ибогалов докатятся. Те вон как наукой увлекались, и тоже когда-то хотели превратить свой Додхар в цветущий рай… И даже временно превратили. Но по пути к этому счастью сами превратились в такое, что по сравнению с ихней цивилизацией гитлеровская Германия показалась бы рассадником гуманизма, пацифизма и толерантности…

На этой мысли я и заснул.

Глава 6

Мне снился удивительный сон — чудной, но интересный. Я видел, будто бы сплю здесь, в убежище среди камней-монахов, но видел всё как-то сверху. Костёр еле тлел, а я лежал, завернувшись в одеяло. Рядом со мной словно бросили без присмотра заведённый трактор — это храпел Тотигай. Над Каменными Лбами почему-то было земное небо с земными звёздами, а не додхарское, где созвездия перекошены; но я ничуть не удивился такому несоответствию, как и издаваемым Тотигаем звукам, хотя так храпеть он позволяет себе только тогда, когда дрыхнет за несокрушимыми стенами Харчевни Имхотепа.

Моё тело лежало внизу, а душа смотрела на него сверху, пристроившись на верхушке одного из валунов. Я испугался, что тело, чего доброго, может помереть, оставшись без души, и, растянувшись тонкой струйкой, скользнул вниз, тут же проснувшись.

Приподнялся на локте, огляделся, проверил лежавшую рядом винтовку, проверил пистолет. Хотел пнуть кербера, чтобы прервать тракторную серенаду, но он лежал далековато. Пока я спал, нагретый за день мехран остыл, воздух посвежел. Одеяло сползло вбок, я поёжился и…

И ощутил на лице и руках холодные мягкие покалывания.

Шёл снег.

Снежинки падали на кожу, превращаясь в капли воды. Не какая-нибудь там крупа, которая изредка выпадает ночью в мехране, чтобы растаять к утру, — настоящие снежные хлопья, и они летели всё гуще. Последний раз я видел такой снег на Новый год ещё до Проникновения, когда мне исполнилось пять; мы тогда нарядили ёлку прямо на улице, во дворе своего дома, и в полночь мама зажгла бенгальские огни…

Я никак не мог прийти в себя от нереальности происходящего. Это было как в сказке! Вдруг сверху послышался шорох крыльев — больших мягких крыльев, и снежинки закрутились белоснежным водоворотом. На верхушку валуна, туда, где во сне сидела моя душа, опустилась крылатая девушка. Я откинул одеяло, схватился было за пистолет, да так и замер с ним в руке и с отвисшей челюстью. Всякого навидался после Проникновения, но такое…

— Ты слишком долго странствовал, Элф, — сказала девушка ласково и чуть печально. — И ты так долго спал, что Проникновению пришёл конец.

Женщин я не видел уже больше недели — с того самого дня, как вышел из Харчевни направляясь в город, — а таких вообще никогда не видел. Она была, быть может, даже красивее Лики, и уж точно красивее проституток из Харчевни. И крылья! Белые, как её кожа, как падающий сверху снег, как её волосы; не голые и перепончатые, как у додхарских зверюг, но покрытые перьями, как у птицы… или у ангела.

— Я и не знал, что на Додхаре водится такое чудо, — невольно сказал я вслух.

Девушка улыбнулась.

— Ты нас не встречал, но нас здесь много. Пойдём со мной, я покажу тебе, где я живу. Пойдём, не бойся, я люблю тебя! Я буду твоей, если захочешь, и ты забудешь все свои беды, и смерть родителей, и Проникновение, и ничто на свете не будет тебя беспокоить! Оставь своё оружие и вещи — нам ничего не понадобится…

Вот это уже слегка походило на разговор шлюх из Харчевни — они тоже уверяли, будто я обо всём забуду рядом с ними. Правда, они пели не так сладко, выражались откровеннее, и обычно им бывало что-то нужно от меня — галеты, шмотки или ещё что-нибудь; и, естественно, у них не было крыльев. А что может хотеть девушка из сказки?

Она расправила эти крылья, взмахнула ими и легко спорхнула вниз, встав рядом со мной. Я ощутил на лице касание прохладного ветра, и снова закружились снежинки. Они оседали на отброшенное в сторону одеяло, мою одежду и волосы девушки; и я поднялся, потому что неловко стало лежать в присутствии такой красавицы; и она положила мне на плечи тонкие белые руки и говорила такие слова, которых я никогда в жизни не слышал; и я заметил, что всё ещё сжимаю в руке пистолет, а большой палец привычно пытается снять предохранитель…

Только тут до меня и дошло, что происходит.

Лицо девушки стало прозрачным и поплыло, превращаясь в невыносимо уродливую морду. Снег пропал, на небе Додхара сияла полная Луна. Тотигай, выпустив когти и хрипло рыча, раз за разом бросался на скалу, со скрежетом съезжая вниз, а на её верхушке сидела чёрная сгорбленная тварь, быстро бормочущая себе под нос что-то вроде: «Эники-беники ели вареники, эники-беники ели вареники…» Сброшенное мною одеяло валялось почти в самом костре. Я стоял, по-бычьи нагнув голову и широко расставив ноги, безуспешно пытаясь поднять руку с пистолетом, который стал тяжёлым как наковальня, но тут кербер в очередной раз рыкнул: «Стреляй же, Элф, дьявол тебя раздери!..» — и я, не в силах поднять оружие, вывернул кисть и дважды выстрелил от бедра.

Тяжёлые пули с надпиленными кончиками снесли бормотуна со скалы так легко, словно в него с размаху двинули бревном. Тотигай бросился в проход между валунами и выскочил наружу. Я, преодолевая сопротивление окаменевшего тела, последовал за ним, с трудом переставляя негнущиеся ноги. Бормотун ещё бился, истекая кровью сразу из двух ран — одна была в груди, а другая в животе. Тотигай прижал его крылья к земле, давая мне возможность спокойно добить упыря.

— Бобел будет рад, когда узнает, — сказал я, приставляя дуло к голове уродца и нажимая на спуск. Грохнул выстрел, и бормотун под лапами кербера перестал дёргаться.

— Я уж думал, ты не проснёшься, — проворчал Тотигай, когда мы вернулись в своё убежище. — Трепал тебя, трепал… А ты — никак…

Трепал он меня усердно. Жилет и рубашка на левом плече были разорваны, и мне пришлось сунуть под одежду сухой травы, чтобы остановить кровь, тонкими струйками вытекавшую из ранок от его зубов.

— Перестарался ты, брат, — сказал я ему. — Почему было совсем не откусить мне руку?

— Я?.. Перестарался?!.. — возмутился кербер. — Видел бы ты себя пять минут назад! Ещё немного — и он точно увёл бы тебя. И тащился бы ты через мехран до самого Бродяжьего леса, воображая себя в раю.

— Но ты же не дал бы ему меня увести, верно?

— Конечно нет, — буркнул кербер. — Я лучше тебе голову отгрызу. Ты сам говорил, что предпочтёшь это.

— Ну, жить потом как безмозглая скотина, бродя на четвереньках под деревьями и подбирая палые почки, — это не здорово, хотя я уже ничего и не соображал бы… Откуда он тут взялся, хотел бы я знать? Всегда считалось, что бормотуны так далеко от своих гнёзд не залетают.

— Теперь, значит, залетают, — ответил Тотигай, укладываясь на подстилку. — Люди заходят в Бродяжий лес всё реже, так? Так. Те, кто заходит, о бормотунах давно знают? Знают. Пополнять свои стада упырям надо? Надо… Погоди, ещё и на Старые территории начнут залетать.

— Не каркай, ворона, — накаркаешь. Фермерам нашим тогда конец. Да и не только фермерам. Всех забормочут и уведут пастись на травку.

Я почувствовал, что снова разыгрался аппетит, и сжевал несколько кусков мяса, не забыв прежде дозарядить пистолет. Вдруг бормотун был здесь не один? Хотя они обычно летают по одному.

— Он, поди, тоже голодный был, — задумчиво сказал Тотигай, глядя, как я ем. — Хотел тебя облизать, а тут я внизу торчал.

— Хрен бы он меня облизал, — ответил я. — Мне только почувствовать его поганый язык на своей коже, и тогда…

— Знаю, знаю, трофейщик, крепок ты, — согласился кербер. — Крепче я и не видел. Наверно, действительно зря я тебя тормошил. Проснулся бы сам в конце концов.

— Будешь должен, — сказал я, выкидывая траву из-под рубашки. Всё-таки Тотигай кусал меня не по-настоящему, ранки были крохотные и успели засохнуть.

— И откуда у тебя иммунитет к их ворожбе? — спросил кербер.

— А я знаю? — пожал плечами я. — И не у меня же одного иммунитет. Генка называл это… дай вспомнить… повышенной устойчивостью к внушению, и уверял, что у меня она какая-то патологическая. С одной стороны, говорил он, это хорошо, поскольку исключает постороннее негативное влияние на психику. А с другой стороны, это, дескать, плохо, поскольку из меня никогда ничего путного не выйдет. Человек, вроде, учится всему на свете именно через внушение или — как оно называется? — суггестивное воздействие. Маленькие дети, говорил он, сильно ему подвержены, потому и усваивают информацию в четыре раза быстрее взрослых — они воспринимают новые знания некритически. Потом, по мере приобретения личного опыта, у людей образуется критический барьер. Мозг тратит три четверти времени, чтобы определить, не враньё ли то, что в него пытаются вложить другие люди, и только одну четверть — на усвоение информации.

— А у тебя барьер от рождения? — заинтересовался Тотигай.

— Вряд ли. Генка — умник, вот он и умничает слишком много. А сам обычный недоучка, как и половина его собратий. Его бы выгнать семилетним пацаном в мехран одного, потаскался бы голодным с вилами на плече и опасной бритвой в кармане среди пегасов, драконов и бормотунов, каждую секунду ожидая… У него бы тоже возник барьер приличной высоты. И теперь он, глядишь, придумал бы способ, как простым людям обороняться от этих суггестирующих губошлёпов.

Я зло плюнул далеко в сторону — в том направлении, где за камнями лежал мёртвый упырь. Встречался я с ними и раньше. Первый раз вплотную столкнулся, правда, не в семь, а в двенадцать, но мои воспоминания из-за такой отсрочки лучше не стали. Забрёл я тогда в Бродяжий лес и прилёг вздремнуть под деревом. Очнулся оттого, что гад меня облизывал, — я был весь в его слюнях, а он приложился к шее прямо-таки взасос. Бормотуны людей есть не могут по тем же причинам, по которым люди не едят сырым мясо додхарских животных. Кровь нашу пить тоже не могут, а яйцеголовые, когда их отлавливают, ещё усиливают это качество, чтобы, значит, бормотуны им не портили материал, то есть нас. До предела голодный упырь разве что полстакана крови высосет, прежде чем его вывернет наизнанку. Но инстинкт-то у них остаётся. Вот и не в состоянии они сдержаться — забормочут кого новенького, доведут до неподвижности, и облизывают, а язык у них круглый, длинный как змея и прочный как удавка. В такие моменты они совсем теряют над собой контроль — продолжают свою ворожбу, но уже как бы для себя, и сами от неё дуреют. Тогда человек может проснуться. Ну, те, которые у бормотуна давно в стаде, они, конечно, не просыпаются. А я проснулся.

Надо было сразу свернуть упырю башку, но что я тогда знал? Да и перепугался ведь — стал его отталкивать, бить по роже, а потом упёрся спиной в ствол дерева и пнул обеими ногами. Бормотун пришёл в себя, озверел, забыл всё, чему его научили яйцеголовые хозяева, и бросился на меня. У этих сволочей когти и зубы не хуже чем у керберов, но главное оружие — хвост. Длинный, мускулистый — они им за ветки цепляются и спят вниз головой. На конце пика костяная, что твоё копьё. Схватить-то я бормотуна схватил, стараюсь рожу с оскаленной пастью отпихнуть подальше, а он орёт, молотит меня крыльями, когтями ободрал чуть не до костей. И всё долбит в ствол вокруг моей головы своей пикой, так что я еле успеваю уворачиваться. Один раз долбанул с такой силой, что от ствола откололась щепа длиной в мою руку и шириной в целую четверть. Тогда я схватил этот кусок, примерился — и по башке его…

Тряхнув головой, я постарался отогнать всплывшую в памяти картину. В конце концов, бормотуны ещё не самое худшее, что может с человеком случиться. Главное то, для чего упыри собирают свои стада. В природе они собирают их из крылатых додхарских мартышек, чтобы имелась жратва на чёрный день, когда на охоте не повезло. Обычно кровь сосут, но, бывает, и слопают какую обезьянку целиком. А твари, переделанные яйцеголовыми, собирают человеческие стада для яйцеголовых. Те потом приходят и берут кого и сколько надо. Всё просто.

И та неувязка, что не на всех действует ворожба бормотунов, разрешается тоже просто. Имхотеп рассказывал, что в предыдущее Проникновение ибогалы выводили новые породы бормотунов уже из людей. Получались всякие русалки там, нимфы и прочие наяды. Они и завлекали разными способами уже любого, кто заходил в заселённые ими леса. С додхарскими мастерами промывки мозгов их было не сравнить, но зато они обладали куда большей внешней привлекательностью. Жили они подолгу, часто дичали и продолжали свой промысел просто так, без всякой цели, а когда Проникновение завершилось, постепенно все вымерли. Похоже, что теперь всё начинается сызнова. В Бродяжьем лесу нимф и русалок уже полно, и вскоре они начнут перебираться на Землю. И кто знает, какую ещё нечисть придумают ибогалы на наши головы…

Я зевнул и посмотрел на Тотигая. Он не спал, и его глаза поблёскивали в темноте.

— Яйцеголовые на тропе слышали выстрелы, — сказал я ему. — Отдохнём ещё немного, а потом надо уходить. Разбуди меня на рассвете. Впотьмах ибогалы вряд ли сунутся с Большой тропы в лавовые поля, и точно не найдут Каменные Лбы раньше чем через четыре часа. Как раз успеем.

— Зря ты не отрубил бормотуну хвост, — сказал кербер. — Бобел был бы рад.

— Ах правда, забыл. Ну не беда, завтра отрублю.

Послушав напоследок ночь, я накрылся одеялом. Показалось, что не успел закрыть глаза, как уже снова их открыл. Звёзды потускнели. Вокруг, вместо ночной темноты, серел предрассветный сумрак. Надо мной, занеся лапу, стоял Тотигай. Вот так я просыпаюсь, когда рядом нет бормотуна.

— Интересно, смогу ли я когда-нибудь разбудить тебя по-настоящему, — пробурчал кербер.

— Обойдёшься, — сказал я. — А если сможешь, то это будет означать, что мне пора на покой. Подамся в фермеры и начну ковыряться в земле. Всё лучше, чем подохнуть в мехране с перекушенным горлом.

Я быстро скатал одеяло и собрал рюкзак. Последней, как и вчера, положил Книгу. Бросить бы её здесь, хреновину ибогальскую, или подкинуть на Большую тропу законным владельцам — пусть подавятся. Но я понимал, что не отдам Книгу яйцеголовым уже просто потому, что она им нужна. Понимал я и то, что столь ценная для ибогалов штука весьма опасна для её временного владельца — даже если позабыть о её собственных смертоносных свойствах. Надо получше путать следы до Харчевни. Как бы не привести отряд туда…

Только кажется, что лавовые поля состоят из одного камня, а на самом деле здесь две составляющих — камни и пыль. Ветер без конца гоняет эту пыль с места на место, обновляя тончайший, всё покрывающий слой, и опытный глаз всегда отличит свежие следы от старых, полустёртых. И на самом камне остаются следы — царапины от шипов на ботинках и звериных когтей, выбоины от лошадиных подков. По таким приметам хороший следопыт дойдёт хоть до Харчевни, хоть куда захочет, и иллюзий по этому поводу я не питал.

Спрятав в тайник всё, что оставляли на месте, мы быстро и плотно закусили хорошими порциями нукуманского коня, и я закинул полегчавший рюкзак за спину. Снаружи пришлось ещё на полминуты задержаться, чтобы срезать костяную пику с хвоста убитого ночью упыря, — в подарок Бобелу. Он из них делает наконечники для дротиков, и для него нет большего удовольствия, чем проткнуть живого бормотуна таким дротиком. Если бы мне было нужно так мало для счастья, я бы всё бросил и поселился в Бродяжьем лесу. Но Бобел считает, что ему станет скучно жить без нас с Тотигаем. Нынешнюю экспедицию он пропустил, поскольку заработал несколько дырок в шкуре во время предыдущей. Сперва валялся у Имхотепа, а когда полегчало, перебрался на ферму к Лике. Пока мы ходили в город, Бобел в меру сил помогал ей по хозяйству.

Через час после выхода мы сделали привал, и Тотигай налегке смотался назад, к одной из высоток, с которых видно Большую тропу. Без груза и в одиночку он бегает быстро, но всё равно мы потеряли на его разведке около часа. Однако знать намерения ибогалов было необходимо. Чего доброго, пошлют отряд нам в обход… Но Тотигай, вернувшись, принёс успокаивающие новости:

— Яйцеголовые стоят на месте. Часть этих ублюдков ушла дальше по тропе — туда, где мы грохнули гидру. Сорок всадников на кентаврах и два десятка пеших пытаются разобраться в лабиринте у Каменных Лбов.

— Мало пустили, — сказал я. — Долго провозятся.

Мы тронулись. Я заметил, что Тотигай тащит свои тюки веселее, чем вчера, даже с охотой. Он понимал, что нам лучше поспешить. Ибогалы не такие тупицы, какими кажутся, хотя лучше бы они были тупицами.

Погода начала портиться почти сразу после того, как над горизонтом всплыл красный диск додхарского солнца. Небо затянуло тучами, но в сплошной пелене то и дело появлялись разрывы, через которые проникали солнечные лучи. Вдалеке сердито громыхало. Иногда налетал внезапными порывами ветер, закручивая то тут, то там стремительные пыльные смерчи.

— Не время для похода, — ворчал Тотигай, ускоряя шаг. — Сегодня будут хекату — клянусь моими молочными когтями.

Я отмалчивался, чтобы не нагнетать. Когда кербер в зрелом возрасте поминает свои молочные когти, это означает, что нервы у него на пределе.

Если на Земле во время грозы торнадо скорее исключение, чем правило, то на Додхаре — наоборот. Они появляются всегда внезапно и также внезапно рассеиваются, обрушивая вниз тонны поднятых ранее камней и настоящие ливни из песчинок. Но вернуться назад к Каменным Лбам и спрятаться в своём подземном тайнике мы никак не могли. А здесь надёжных убежищ не было до самой пирамиды.

Лавовые поля закончились, оборвавшись неровным уступом в поросшую жёсткой травой равнину. Деревьев на ней почти не было, только кое-где торчали редкие невысокие скалы на обширных каменных проплешинах. Никакого движения, разве что заскучавший сидеть на месте додхарский саксаул, выдрав из земли длиннющие корни и свернув их тугими спиралями, начинал медленное и печальное путешествие в поисках более плодородного клочка мехрана. Иногда принимался сыпать редкий крупный дождь. Идти стало труднее: ноги, привыкшие к передвижению по твёрдой поверхности окаменевшей лавы, не сразу приспособились к новой обстановке. Под подошвами ботинок похрустывал песок. С кустиков травы срывались облачка красноватой пыли.

— Того и гляди налетит, — бормотал Тотигай, и я разделял его опасения.

Керберы, они хоть и с крыльями, не очень-то любят летать не по своей воле, а я и подавно. Однако пока нам везло. Одинокий хекату неторопливо брёл слева в мехране, у самого горизонта, двигаясь параллельно нашему курсу, и никуда не собирался поворачивать. Если пойдёт так дальше, обязательно выскочит на Старую территорию. Когда я ещё ходил в Субайху, то слышал разговоры умников о том, что торнадо на Земле, как и хекату на Додхаре, могли возникать вследствие непрямого взаимодействия атмосфер двух параллельных миров. Не могу сказать, насколько они правы, и как оно бывало раньше, но сейчас-то взаимодействие обычно становилось самым что ни на есть прямым. И у нас, где до Проникновения ни о каких торнадо отродясь не слыхивали, не одна ферма оказалась разрушена, не одно поле засыпано песком и не один караван размётан и поднят в воздух невесть откуда взявшимися смерчами.

Пока что меня и Тотигая всего лишь слегка припорошило пылью да несколько раз сбрызнуло дождиком, но долго так продолжаться не могло. И вот справа от нас, в нескольких километрах, от облаков к земле протянулась воронка, словно великан запустил еле видимый воздушный волчок. Остриё воронки воткнулось в мехран, тут же подняв вокруг вихрящиеся клубы песка, а толстый пыльный столб полез вверх, разворачиваясь чудовищным зонтиком. Тучи над этим местом двинулись по кругу, как будто решили прокатиться на медленной небесной карусели, потом раздались в стороны и начали сливаться в кольцо.

— Чёрт бы побрал ваш Додхар, — сказал я.

Тотигай косо взглянул на меня, ничего не ответил, лишь ещё прибавил скорости. Я и сам уже почти бежал. Только куда? От хекату не убежишь.

Пирамида была где-то совсем рядом, но я не видел во внезапно потемневшем воздухе ни её, ни приметную группу скал, которая служила ориентиром и должна была находиться двумя километрами ближе, чуть в стороне от нашего пути. Где же она? Мы могли бы там укрыться. Пригодной пещеры среди тех скал нет, по крайней мере такой, откуда нас не высосал бы смерч, — но хоть слабая надежда… Ещё лучше успеть добраться до пирамиды. Там мы были бы в полной безопасности.

В небе блеснула молния, и гром грянул так, будто прямо над нашими головами взорвали миллион динамитных шашек. Сразу следом ещё один раскат… Дождь то начинался, то прекращался, а молнии сверкали всё чаще, и мы совсем оглохли. Тотигай тоскливо подвывал себе под нос, шаря безумным взглядом по сторонам, однако с курса не сошёл. Молодец. Или я молодец, что потратил немало времени, пытаясь отучить его от страха перед грозой. Все животные Додхара, да и разумные тоже, боятся грома и молний прямо до одури — стоит бабахнуть сверху, и они готовы мчаться куда попало вытаращив глаза. Им срочно надо забиться куда-нибудь или хотя бы голову спрятать. Наши веруны потирают руки по этому поводу и удовлетворённо повторяют, что так и должно быть, — нечисть из преисподней и всякие порождения дьявола обязаны страшиться божьего гнева. А умники утверждают, что просто работает инстинкт, — ведь оказаться в мехране на пути хекату равносильно смерти, если нет убежища. И даже если смерч внезапно рассеется, можно погибнуть от камнепада.

У нас убежища не имелось, и мы как раз шли по такому месту, где находиться не следовало. Хекату полз к нам, полз медленно, но я не обманывался. Ленивым он казался только на расстоянии.

— Бросай тюки и дуй к пирамиде, — сказал я Тотигаю сквозь зубы. — Если Бобел уже там…

— Её и не видно!

— А крылья для чего тебе? Махни пару раз, напрягись! Может, сверху увидишь. Да ты и просто так сумеешь оторваться, если не найдёшь пирамиду.

— Не трави душу, — проскулил кербер. — И без того невыносимо.

Надо же, он не хотел меня бросать. А зря. Чего ради, спрашивается, подыхать вдвоём?

Хекату был уже близко — не далее трёх километров. Разве это дистанция, если он сам полкилометра в поперечнике?.. Дождь совсем перестал, зато усилился ветер. Я уже подумывал бросить рюкзак и попробовать потягаться с кербером в скорости, как до нас донёсся топот.

Я остановился и обернулся. Тотигай сделал петлю в невысокой редкой траве и замер рядом со мной.

Прямо на нас шёл смерч, и вверху, по раздутому обручу его воронки проскакивали короткие молнии, а внизу перед ним, расправив крылья, длинными прыжками летело по мехрану стадо пегасов. Они нас заметили, и сквозь раскаты грома донеслось их дикое ржание, больше похожее на рёв почуявших добычу хищников.

Стадо неслось широко развернувшись в стороны — позади кобылы с потомством, впереди вожак. Они уходили от смерча, упиваясь своей быстротой, своей мощью, своей яростью; выискивая налитыми кровью глазами любое животное, не успевшее спрятаться; готовясь налететь, сбить с ног, втоптать в песок и камни.

Пегасы так же сходили с ума от грозы, как и все остальные, но по-другому. Они пьянели — хекату придавал им силы. И если оказавшийся поблизости зверь сумел бы убежать от смерча, от крылатых лошадей ему было не уйти.

Я сбросил с плеч рюкзак и положил рядом винтовку. Хорошая винтовка, но у неё магазин всего на десять патронов. И зачем корчить из себя снайпера, если в нашем распоряжении было оружие помощнее, куда более подходящее к случаю? Тотигай освободился от тюков, и я начал развязывать один из них. Ржание раздалось ближе, и когда я выпрямился с ибогальским разрядником в руках, вожак был передо мной. Прицелившись прямо в раздутые ноздри и выпученные глаза, я нажал на спуск. Пегас с невероятной ловкостью сложил крылья и нырнул под выстрел. Я пальнул вторично, а он взял вправо, издав злой визг, который тут же покрыл удар грома. Рядом Тотигай поспешно рвал зубами завязки на втором тюке.

— Готово, Элф! — неразборчиво прорычал он, и я почувствовал, как мне что-то ткнулось в бок.

Кербер держал другой разрядник пастью за дуло, и когда я взялся за рукоятку, зажим сам защёлкнулся на моём предплечье. Резко дёрнув кистью правой руки, я заставил сработать и зажим первого разрядника. Теперь выбить у меня оружие оказалось бы невозможно, я словно сросся с ним.

Вожак меж тем свернул в сторону, освобождая дорогу стаду и собираясь зайти нам в тыл. Я выстрелил почти не целясь, и всё же подпалил ему бок. Пегас взревел и повернул назад — это нас и спасло. Стадо тоже стало поворачивать, и я выстрелил несколько раз в густое месиво тел, копыт и крыльев.

— Туда, Элф, туда! — Тотигай метнулся в сторону нескольких камней, могущих послужить подобием укрытия. Я бросился следом, успев подумать, сколь нелепа схватка с пегасами перед лицом нависшего над нами хекату. Он приблизился, превратился в заслонившую горизонт выпуклую стену, и эта стена уходила вверх — в бесконечность.

Впрочем, для пегасов схватка не была нелепостью. Они убьют нас и успеют уйти в сторону.

Я осмотрел нашу линию обороны. Четыре валуна неподалёку друг от друга. Один из них мне по грудь, остальные и того меньше. Остановят они пегасов? Вряд ли остановят.

Чуть дальше стояло несколько скал, больших, но вожак уже поворачивал стадо. Видно, сильный жеребец — он вёл больше двадцати кобыл. Ещё две лежали неподвижно на месте первого столкновения и одна билась там же на земле… И нет времени бежать, и нет времени прятаться.

Я встал за камнем и положил на него оба разрядника. Ни прицельных планок нормальных, ничего… Кольца вместо спусковых крючков, и надо продеть туда пальцы. Знать бы, как ибогалы так метко стреляют из этих самопалов? Стадо снова летело на нас, и мне подумалось, что целиться не придётся. Подпустить поближе, и…

Когда они приблизились, то сложили крылья и сомкнулись, — так всем не терпелось до нас добраться. Вот и вожак… Ну, теперь-то я тебя не упущу! Привык выпускать вперёд своих кляч… И я подстрелил его, когда он уже готовился свернуть. Пегас грохнулся на землю, проехал по ней и угодил под копыта не успевшего раздаться в стороны стада.

После этого я потянул за спусковые кольца обоих разрядников сразу, и больше не отпускал. Сверкающие шары били и били в живые тела и уже мёртвые. Впереди выросла шевелящаяся гора опалённого умирающего мяса, во все стороны летели искры и клочки перепончатых крыльев. Три или четыре кобылы перемахнули через эту груду, и одну я застрелил в прыжке. Другая скакнула через наше укрытие, едва не снеся мне копытами голову. Остальные повернули налево, к скалам. Оттуда по ним хлестнула длинная очередь, и я узнал голос ручного пулемёта Бобела.

— У-у-у-у!.. — восторженно взвыл Тотигай, не в силах по-другому выразить радость от услышанного.

Я пихнул его коленом под зад, толкнув вперёд, и выскочил из-за камней, считая, что расслабляться рано. Над нашими головами — казалось, руку протяни — вращалась чёрно-коричневая воронка. Толстенный крутящийся столб воздуха, песка и камней упирался в землю совсем рядом с нами, поднимая вокруг тучи пыли, отбрасывая прочь всё, что не сумел в себя втянуть. Пятясь задом, чтобы держать в поле зрения уцелевших пегасов, мы добрались до крайней из скал и нос к носу столкнулись с Бобелом.

— Я запишу твой пулемёт на магнитофон и стану включать на ночь вместо колыбельной, — пообещал я. — В жизни не слышал ничего более успокаивающего.

— Так ведь теперь нет магнитофонов, — рассудительно сказал Бобел. — То есть они не работают. И никогда больше не будут.

— Ну и ладно, — сказал я. — Нас тоже скоро не будет.

— Почему? — удивился Бобел.

— Потому, что нас унесёт, дубина. Здесь же держаться не за что. Ты-то зачем сюда припёрся? Ждал бы у пирамиды, как договаривались, и нечего было проявлять инициативу.

— Так вот же она, пирамида! — ответил Бобел, тыкая через плечо пальцем, похожим по толщине и размеру на сардельку. — Я заметил вас со скалы и сначала не понял, чего вы так торопитесь. Потом увидел стадо.

Я оглянулся, и теперь, с нового места, заметил медленно вращающийся, призрачный шар Калейдоскопа миров. С него стекали такие же призрачные, извивающиеся ленты, и ползли вниз, исчезая за склоном холма. Самой пирамиды видно не было, но я разглядел голову стоявшего перед ней рувима сквозь висевшую над мехраном красно-серую хмарь. Выходит, мы с Тотигаем проглядели в этой мгле ориентир и подошли к месту встречи ближе, чем думали.

— Так что я не слишком рисковал, Элф, — сказал Бобел. — Ты же знаешь, что рувим не позволит Калейдоскопу всосать смерч. Иначе весь мусор из него могло бы выбросить отсюда в другой мир, верно? — Он говорил извиняющимся тоном, как человек, которому приходится напоминать внезапно поглупевшему приятелю очевидные вещи. — Скорее всего, рувим завернёт хекату ещё до того места, где вы дрались с пегасами. Так что за свой рюкзак тоже можешь не беспокоиться.

Я взглянул на воронку. Порывы ветра были уже столь сильны, что едва не сбивали с ног, но Бобел оказался прав: смерч внезапно остановился. Его слегка сплющило, точно он столкнулся со стеклянной стеной, затем воронка изогнулась, свернула в сторону и двинулась под острым углом к своему первоначальному пути.

Я с уважением оглядел могучую фигуру Бобела. Я и сам покрупнее обычного рослого и здорового парня, но Бобел — это просто настоящая выставка мускулов. И мозги у него в последнее время работают всё лучше и лучше — не сравнить с теми временами, когда мы с Орексом только что вытащили его из уничтоженной крепости яйцеголовых. Он, оказывается, и не думал безрассудно рисковать жизнью, выходя навстречу хекату.

— Если б магнитофоны ещё работали, я непременно записал бы твой пулемёт, — сказал я ему. — А также и эту твою лекцию. Быть может, прослушанная тысячу раз, она отучила бы меня пропускать ориентиры.

Бобел и бровью не повёл. Хороший он парень, но начисто лишён чувства юмора, как и все орки. Вместо того, чтобы порадоваться нашему спасению, в которое он внёс весомый вклад, Бобел уже примеривался, как вернее расстрелять маячивших тут и там пегасов из рассеянного стада.

Ну, раз он не выказывает ликования, то и я не стану. Ветер слабел. Проследив новое направление смерча, я сказал Тотигаю:

— Похоже, он движется прямиком на тех яйцеголовых, заодно уничтожая наши следы. Хотя, естественно, Бобел прав, и радоваться нечего. Вот если воронка затянет ублюдков и унесёт на экватор, тогда мы будем полностью удовлетворены.

— Они заметят её издали и успеют спрятаться, — с сожалением ответил кербер. — У Большой тропы полно пещер, где может укрыться целая тысяча всадников с кентаврами вместе.

Я привалился к скале и устало закрыл глаза. Конечно, никто не назовёт меня восторженным дурачком, склонным впадать в экстаз по любому поводу. Но я терпеть не могу пессимистов, которые не дают человеку насладиться вкусом удачно сохранённой жизни и немного помечтать.

Глава 7

Длинный додхарский день ещё только начинался. Мы с Тотигаем не выспались ночью и легли досыпать сейчас, оставив Бобела караулить. Я улёгся на землю там же, где стоял, и моментально отключился. Не столько я устал, сколько требовалось успокоить нервы. Будь ты хоть каким бывалым и тёртым, а когда костлявая старушенция стоит в двух шагах, и уже слышен свист её косы, которая вот-вот снесёт тебе голову, — тут, пожалуй, перенервничаешь. И я предпочту какую угодно смерть гибели под копытами пегасов. Когда мне было семь, они растоптали мою мать у меня на глазах. Когда-нибудь я тоже умру, но надеюсь, что по-иному. Всё равно как — только не так же точно. С пегасов хватит и одного человека из нашей семьи.

Пока мы спали, Бобел многое успел. Во-первых, он перестрелял всех пегасов. Жеребцы у них способны жить сами по себе, хотя и дуреют от сексуальной неудовлетворённости без всяких торнадо. Молодняк обоих полов тоже достаточно самостоятелен. А вот крытые кобылы без жеребцов становятся глупее улиток. Они так и будут бродить вокруг места гибели своего бывшего повелителя и призывно ржать, пока не появится новый жеребец. Сквозь сон я слышал треск коротких очередей. Да, звуки были успокаивающими, поскольку свидетельствовали о том, что Бобел на посту и мы в безопасности. Но спать они всё равно мешали. Наверно, я поторопился с проектом пулемётной колыбельной.

Бобел также притащил мою винтовку и рюкзак, который уже успел облегчить за счёт жареной конины. Когда я проснулся, он всё ещё жевал, опёршись на большой валун и задумчиво поглядывая в мехран поверх своего пулемёта.

— Кинь и мне ломоть, — попросил я. — Мы шли без привалов.

Он, не оглядываясь, кинул. Кусок мяса прилетел точно ко мне — только руки подставить.

— Иногда я жалею, что не попадал в ибогальские лаборатории, — посетовал я. — Неплохо видеть затылком.

Вот теперь Бобел ко мне повернулся.

— Никогда не говори так, друг, — сказал он. — Пожалуйста, никогда не говори так.

— Хорошо. Только скажи: они эти чувствительные зоны на голове делают людям специально, или что-то пересаживают от керберов?

Бобел задумался.

— Хрен его знает, Элф, — сказал он минуту спустя. — Я ведь почти ничего не помню. Да и не хотел бы вспоминать.

— А мы тебе подарок принесли, — спохватился я. — Посмотри в рюкзаке, в нижнем боковом кармане слева.

Бобел ещё раз оглядел окрестности, наклонился к рюкзаку и вытащил костяную пику, которую я срезал у мёртвого бормотуна. Лицо бывшего орка растянулось в радостной улыбке. Выглядело это примерно так же, как если бы улыбнулся бронетранспортёр, удачно раздавивший вражеского солдата.

— Спасибо, Элф! Спасибо! — прочувствованно сказал Бобел. — Жаль только, что его убил не я.

— Хватит и на твою долю. Они на Додхаре совсем было зачахли, а теперь их яйцеголовые специально разводят. Впервые с прошлого Проникновения у бормотунов опять появилась постоянная работа.

— А ты точно его убил? — вдруг забеспокоился Бобел.

— Нет, только пощекотал и отпустил, — съехидничал я. — А кусок своего хвоста он сам подарил мне на память.

Бобел опять ухмыльнулся — кажется, на этот раз он понял. Никогда бы не позволил себе подшучивать над ним, но он всё равно не обижается, а когда до него доходит, как сейчас, то даже получает удовольствие. А доходит до него с каждым годом всё лучше.

Когда-то это был не просто человек, а человек настоящий, которому я, наверно, на подмётки не сгодился бы. А иначе как объяснить, что сперва бормотун, а потом яйцеголовые так и не смогли вытравить из его души наше, людское?

Из Бобела готовили солдата-смертника. Стимулировали развитие скелета, нарастили чудовищные мышцы и превратили лицо в маску для устрашения противника. Тяжёлый подбородок, длинные тонкие губы, хищные складки по бокам рта, а над всем этим — глаза убийцы. В любой ситуации — один и тот же взгляд исподлобья, жёсткий и прицельный, точно сквозь амбразуру дота.

И до Учугешского рейда, и после нам случалось освобождать десятки людей-полуфабрикатов, которых ибогалы не успели довести до кондиции, а некоторых и довели. Ни один из них ни на что не годился без предварительной программы реабилитации — начиная с детского сада. А кому охота этим заниматься? Кое-кого доставляли в Субайху на попечение умникам, большинство оставалось на месте. Они жили потом в мехране и на Старых территориях как животные — те, которые выживали. Ведь даже человек, проживший месяц в Бродяжьем лесу под присмотром бормотуна, уже ничего не помнил из своей прошлой жизни и становился абсолютно беспомощен, если кто-то убивал упыря-пастуха.

Но Бобела яйцеголовые так и не смогли доломать до конца.

Мы две недели вели разведку в окрестностях Учугеша; потом ещё целый день спорили с нукуманами, отговаривая их от штурма; уже ушли, а они остались, и мы в последний момент вернулись, чтобы их поддержать, хотя нас всех вместе взятых было вдвое меньше, чем ибогалов в крепости. Атака, как и следовало ожидать, оказалась неудачной, и когда мы наконец вошли внутрь сквозь бреши в стенах, на ногах стоял едва один боец из пяти. Тут бы нам всем и крышка, если бы нас вдруг не поддержали изнутри. Это и был Бобел. Что ему стукнуло в голову, я не знаю, и он сам не знает, да только он прошёл по главной башне до самой крыши, убивая других орков. Те даже не сопротивлялись. Яйцеголовые им в мозги не вложили, что свой может ударить своему в спину, и Бобел этим воспользовался. Ибогалы — те сопротивлялись, да не очень-то повоюешь против того, кто не чувствует боли и не боится смерти. А потом Бобел начал одну за другой давить огневые точки яйцеголовых на территории крепости. Виртуозно. Ни одного из наших так и не зацепил, хотя внизу творилось чёрт знает что.

Когда всё было кончено, мы поднялись на крышу и нашли его. Он едва дышал от ран, а голова совсем не работала — он стал таким же дебилом, какими становятся все орки без руководства ибогалов. Только стонал и повторял без конца одно и то же: «бо-бел… бо-бел…» — не то пытался произнести вслух имя, не то просто бессвязно бормотал. У нас было полно раненых, но такого парня мы бросать не захотели. Сначала он жил у Имхотепа, потом в замке Орекса, потом стал ходить со мной.

С тех пор я подметил за Бобелом немало интересного. Например, его обожают нукуманские лошади. Они готовы слушаться его беспрекословно, в том числе и те, которые видят его в первый раз. Надо знать нрав нукуманских коней, чтобы оценить это. Я, положим, тоже в силах обломать любого из этих четвероногих монстров, но приходится очень постараться.

А ещё Бобела не кусают змеи. Может взять любую за хвост и просто выкинуть подальше.

— Сколько времени прошло? — спросил я.

— Часа два с половиной, — ответил Бобел. — Мог бы ещё спать. Тотигай, вон, спит.

— У проклятых керберов будильники в голове, а я, видишь ли, беспокоюсь.

— Так я же разбудил бы.

— Всё равно беспокоюсь. И я хотел успеть повидаться с рувимом.

— А-а-а, — протянул Бобел и, помолчав, добавил: — Как ты с ними общаешься, интересно…

— Я бы и сам не против узнать,— проворчал я.

— К ним никто и подойти-то не может, — сказал Бобел. — В Харчевне болтают, что ты давным-давно превратился в колдуна.

— Было бы здорово.

Я встал и обошёл скалу, у подножья которой мы расположились. За ней, в неглубокой ложбине стояла пирамида.

Пирамиды, которые люди строили перед Проникновением, оказались единственными нашими сооружениями, выпавшими на Додхар с Потерянных территорий. И находятся они примерно в тех местах, где их когда-то возвели на Земле.

Только теперь каждую стерёг один из рувимов.

Эта пирамида была небольшая, правильной формы, металлическая, четыре метра высотой, а рувим возвышался над ней ещё на добрых два метра. Фигура в белом хоть и была полупрозрачной, невольно внушала уважение, особенно когда подойдёшь близко. Но только близко подходить никто не отваживался, потому что длинный пылающий меч в руке существа мог даже танк развалить надвое. Когда техника ещё работала, некоторые пробовали подъехать.

Я мог бы спорить, что охраняемая здешним рувимом пирамида сработана кустарно. Чья-то частная постройка. Иначе она не развернула бы над собой Калейдоскоп миров — беспорядочное переплетение входов в параллельные пространства и выходов из них.

Глядя на сооружение, собранное из уголка и листовой стали, я думал, что эта пирамида могла быть той самой, которую когда-то построил на своём огороде Даниил Кречетов. Ведь до Проникновения он жил как раз в наших местах. Фантазёр и мечтатель, не дурак выпить, и из-за своего пристрастия не способный удержаться ни на одной работе более года, он в конце концов оставил попытки жить как все, продал квартиру и обзавёлся крестьянским хозяйством. С тех пор кормился с огорода, разводил свиней и пополнял бюджет за счёт случайных заработков.

Неизвестно, когда ему впервые пришло в голову, что пирамида Хеопса выглядит в точности так, как должна выглядеть одна из сторон гиперкуба[1], помещённого в трёхмерное пространство. Сам он говорил, что лет в четырнадцать. Люди, близко его знавшие, подтверждали, что при всей своей видимой никчёмности, Кречетов отличался острым умом (направленным, по мнению соседей, не туда, куда нужно) и любовью к точным наукам, в частности к геометрии. Даже грядки на его огороде поражали своей прямизной и почти идеальной формой.

Его близкий друг, человек куда более практичный, который впоследствии стал главным популяризатором кречетовских идей, потом рассказывал, как Даниил, устроив однажды в честь своего дня рождения посиделки с домашней бражкой, поделился с ним своими мыслями. Немногочисленные гости уже разошлись, а они вдвоем ещё долго сидели, и Даниил рисовал гиперкубы и пирамиды на грязных салфетках огрызком карандаша, доказывая, что любая правильно построенная в нашем мире пирамида создаст ещё семь своих виртуальных двойников в параллельных пространствах, — и мы будем иметь переходник, связывающий восемь миров, считая наш собственный.

Бражка у Кречетова была хорошей, рассказывал он интересно, и его друг поинтересовался, почему только восемь, а не все сразу? Ведь трёхмерных пространств внутри четырёхмерного должно существовать великое множество?

Да, сколько угодно, подтвердил Кречетов. Они там как бесконечно тонкие листы в книге бесконечной толщины. Но мы, как существа ограниченные своей природой, получим доступ только к семи. Для доступа к остальным или геометрия переходника должна быть другой, или мы сами должны стать другими.

Дальше события разворачивались так, как и следовало ожидать. Друг Кречетова, со своей практичностью, на утро выпил две таблетки шипучего аспирина и забыл о разговоре. Кречетов, со своей непрактичностью, распродал всех имевшихся у него на хозяйстве свиней, купил сварочный аппарат, пригнал из города машину, гружённую железными листами и уголком, и приступил к строительству ворот в параллельные миры посреди собственного огорода.

До Проникновения эта история была известна, наверно, каждому жителю Земли. Да и сегодня в разбитых газетных киосках и заброшенных книжных магазинах можно найти пачки комиксов, изданных перед Проникновением миллионными тиражами. Во все семь пространств — в те самые, которые нукуманы называют мирами Обруча, — Кречетову попасть не удалось. Он смог открыть только один канал и очутился на планете с нетронутой природой и чистейшим воздухом, которая была почти точной копией Земли, — но без людей. И ещё там не было хищников. Словно в первозданном раю, все животные питались растительной пищей, а за счёт чего регулировалась их численность, Даниил не понял.

Справедливо рассудив, что его открытие рано или поздно станет известно не только ему, Кречетов задался целью устроить так, чтоб вновь открытый мир не стал добычей промышленных магнатов и не превратился в предмет раздора между мировыми державами. На самом деле никакого способа избежать того и другого не существовало, но Даниилу показалось, что он его нашёл. Подробно описав в обширной статье свою теорию, как и сам способ перехода на Парадиз, он выложил всё это в Интернет. И среди пользователей нашлось достаточно сумасшедших, чтобы не только поверить ему, но и попытаться повторить его опыт на практике. Тем более что множество маленьких пирамид, подобных кречетовской, в мире уже имелось. Кто-то использовал их для оздоровления, кто-то — для медитаций.

Нетрудно догадаться, что началось, когда с Парадиза на Землю вернулось несколько первопроходцев, обременённых реальными доказательствами существования нового мира в виде засушенных растений, отловленных животных, и даже образцами почвы и воздуха в герметичных колбах.

Пока вопрос о научном исследовании беспризорного рая решался специально созданной комиссией Организации Объединённых Наций, началась стихийная и никем не контролируемая колонизация Парадиза. На всех континентах и во всех странах люди лихорадочно строили пирамиды, перемещая на Парадиз уже не только самих себя, но и всё своё имущество; корпорации перебрасывали туда оборудование и наспех сколоченные группы специалистов, спеша застолбить территорию; и все государства, плюнув на запрет ООН, боясь опоздать к дележу, наперегонки выводили на просторы девственной планеты свои наиболее боеспособные армейские подразделения, оснащённые новейшей военной техникой.

В короткие сроки Земля потеряла четверть населения. Назад теперь почти никто не возвращался. Начальники штабов всё чаще теряли связь с войсками, а многие командиры на Парадизе открыто объявили о независимости от собственных держав. Отчаявшись остановить лавину перемещений мирным путём, военные на Земле расстреливали с воздуха огромные общественные пирамиды, возведённые различными организациями и движениями с целью предоставить доступ на Парадиз любому желающему. Маленькие пирамиды в частных владениях давили танками. По телевиденью непрерывно передавали выступления обезумевших беженцев с Парадиза, стремительно превращавшегося в ад, наполненный резнёй и насилием. Но ничего не помогало, беженцам не хотели верить, и к началу Проникновения население Земли уменьшилось уже до шестидесяти процентов от первоначального.

Лишь самые умные, и среди них — мой отец, додумались до мысли просто оставаться на месте, сообразив, что вскоре на нашей собственной планете станет не менее просторно, чем на её некогда пустынной соседке.

Потом началось самое плохое. Пирамиды стали сами собой схлопываться или разворачивать Калейдоскопы миров. Любого, кто осмеливался приблизиться к ним вплотную, всасывало внутрь и выбрасывало уже не на Парадиз, а вообще неизвестно в какие миры и пространства. Иногда Калейдоскоп разворачивался быстро. Но чаще призрачный шар возникал над вершиной пирамиды, медленно вращался, рос, пока не поглощал её целиком. Затем взрывался, не оставляя после себя ничего.

А чуть позже началось Проникновение, и людям стало не до Парадиза. Почти половина земных территорий провалилась в тартарары, вытолкнув взамен себя на Землю мрачноватые додхарские пустыни, бесконечные лавовые поля и леса с полуживыми растениями. Что происходило на Парадизе, осталось неизвестным; однако, по всей видимости, Проникновение потрясло Великий Обруч миров целиком, изменив до неузнаваемости каждую принадлежащую ему планету.

Уцелевшие пирамиды взяли под контроль рувимы. Я сейчас смотрел на одну из них.

Калейдоскоп над её вершиной вращался неторопливо, точно небольшая туманная планета, сложенная из кусочков разбитого волшебного зеркала. И каждый отдельный кусочек был дверью в параллельное пространство.

Рувим стоял неподвижно. Ждёт… Ясно, чего — поглощения Калейдоскопом пирамиды. Сейчас, спустя двадцать лет после Проникновения, это всегда происходило очень и очень медленно.

В лощину я спускался не без опасения. Вот махнёт эта дура шестиметровая своим мечом… Вдруг он меня уже забыл с последнего раза. Но рувим не пошевелился, только зыркнул в мою сторону, чтобы показать — он, мол, видит меня, и не стоило бы всяким козявкам подходить слишком близко.

Когда я был ещё семилетним мальчишкой и после смерти матери бродил один в мехране, то однажды случилось так, что я не смог вовремя подыскать себе места для ночлега. Я брёл всё дальше в полной темноте, глаза уже сами закрывались, и наконец я улёгся на землю и уснул, а проснулся прямо у ног одного из рувимов. Бог знает, как накануне я не заметил ни его, ни пирамиду. Или же заметил, но подумал, что уже сплю, а потом забыл. Так или иначе, но рувим меня не тронул, хотя возле любой из пирамид лежат останки тех, кто после Проникновения хотел в них прорваться.

Может, дело было в том, что я никуда не собирался прорываться, а только поспать.

После я ещё не раз пользовался случайно открытым способом и разбивал лагерь у пирамид. Там всегда можно отдохнуть спокойно, зная, что ни люди, ни животные, ни яйцеголовые к тебе не приблизятся. А позже обнаружил, что ночевать по соседству с рувимами могу только я. Остальные не решались. Даже нукуманы. Даже Бобел. Тотигай — тот и вовсе обходил пирамиды подальше, поджав хвост. Несколько балбесов из Харчевни вздумали мне подражать и мигом расстались с головой.

Подойдя поближе, я, как всегда, поздоровался, рувим, как всегда, не ответил, и я принялся его разглядывать, присев на камень неподалёку. Часто я сидел так, глядя на них и пытаясь понять, что это за существа. Даже неизвестно, существа ли они во множественном числе или возле каждой пирамиды стоит тот же самый рувим, — так они друг на друга похожи. Для меня, по крайней мере. И ещё — с какой бы ты стороны не подходил к пирамиде, рувим будет стоять прямо перед тобой. Мне всегда хотелось узнать, что произойдёт, если два или три человека приблизятся с разных сторон одновременно, да только сейчас уже не найти дураков, согласных проводить такие опыты. Раньше находилось немало, но они быстро перевелись.

Посидел я немного и ни с того ни с сего начал злиться. Это ведь я только перед другими не отрицал, что запросто общаюсь с рувимами, поскольку в Новом мире полезно поддерживать славу колдуна, раз уж она сама нечаянно свалилась на голову. Меньше проблем в жизни: кто-то не полезет к тебе просто потому, что побоится. А на самом деле ни один из рувимов мне ни разу и слова не сказал. Я не удивлялся: о чём говорить с людьми этим полупрозрачным ребятам с огненными мечами? Ведь мы для них букашки. Колдуй не колдуй — им всё фиолетово. Но народ сейчас почти весь тёмный стал, хотя всего-то двадцать лет прошло с начала Проникновения. И книги ещё старые есть, можно читать; вон, в городе, в библиотеках — греби не хочу, и библиотеки там, кстати, самые безопасные места. Однако на дворе у нас вроде как Средневековье. Раннее.

Умники читают, конечно. Даже слишком много, на мой взгляд. Они были бы рады, несмотря на свою любовь к гуманизму, затащить меня хоть в комнату пыток, лишь бы выяснить, почему я могу бывать там, где другие не могут. Когда мне лет двадцать было, уболтали — взял я с собой одного, и пошли мы к пирамиде. Только стали подходить, как рувим махнул своим чёртовым ятаганом, и две половинки моего спутника повалились в разные стороны. Я стою ни жив и ни мёртв, но невредимый, и двое умников-наблюдателей издалека это видели. С тех пор больше никто из Субайхи взять его с собой не просил.

Из Утопии подкатывали, правда, но я им при всех ответил, что если не прекратят приставать ко мне и лезть к пирамидам, то рувимы пришлёпнут их полис со всем содержимым. Мол, рувимы сами твёрдо обещали мне это. И поди ж ты, полгода не прошло, как умники притащили в Утопию Книгу, после чего их полис перестал существовать.

Потом ещё долго все в Харчевне шарахались от меня как от заразного. Другой мог бы извлечь массу выгоды из такой репутации, и жить ничего не делая до конца дней своих, застращав окружающих и собирая с них дань. А я не могу как-то. Да и язык не поворачивается врать после того случая. Я лучше в города буду ходить, шататься по мехрану, драться с пегасами, стрелять в бормотунов и рубиться с гидрами. Постепенно люди стали забывать Утопию, и сейчас относятся ко мне нормально. Лагерь мы с Тотигаем и Бобелом слишком близко к пирамидам не разбиваем, а когда я в мехране один — пойди разбери, где я ночую.

А вот сейчас я вдруг разозлился. На рувимов. Ну чего бы им не взять и не разъяснить всем и каждому по-простому, что на Парадиз больше нельзя? Зачем обязательно мечами рубить? Поставили бы какую-нибудь невидимую стену. Могут же они торнадо запросто в сторону завернуть? Могут… Что за мечи у них такие? Похоже, будто они из расплавленного металла, но от них не исходит ни жара, ни слишком яркого света, и лезвия полупрозрачные, как сами владельцы оружия… Почему рувимы наложили заклятие на технику? Просто для того, чтобы мы с додхарцами меньше воевали? Но допускают же они войны обычным оружием, а яйцеголовые — такие скоты, что мы рано или поздно перережем друг друга и перочинными ножиками.

Завершится это Проникновение так же, как прошлое, — или оно уже навсегда? Правда ли то, что болтают про Обитель Бога? Живы ли ещё люди, которые ушли на Парадиз?

Тысячи вопросов, но ни на один из них рувимы не ответят; будут делать своё дело тихой сапой, а что это за дело — никому не скажут; чем всё кончится — не скажут тоже. А яйцеголовые будут скрещивать людей с лошадьми и ездить на них верхом. А умники будут открывать книги, которые вовсе не книги, и которые открывать не положено. А веруны будут бить в землю лбами на молитвенных собраниях и уверять фермеров, что рувимы есть не кто иные, как ангелы у врат рая, то бишь Парадиза; что Проникновение было давно предсказано в их верунских священных книгах, хоть и непонятно тогда, почему они сами так плохо подготовились к нему; что яйцеголовые — слуги антихриста, и посланы людям в наказание за грехи; что избежать грядущих адских мук очень просто, если регулярно отстёгивать десятину в пользу Церкви Самоновейшего Завета; что в конце концов Иисус придёт с громом и звоном — и задаст всем перцу.

Раскалил я себя до последней невозможности такими мыслями, встал да и пошёл прямо на пирамиду. Рувим, понятно, тут же выставил вперёд свой тесак, но я остановился лишь тогда, когда между моей грудью и кончиком меча не прошёл бы и лист бумаги.

Может, я ещё не успел успокоиться после драки с пегасами, может, ещё чего, а только подумал — да что я, собственно, теряю? Жизнь эту — скитания в мехране, лавовые поля, Бродяжий лес и бормотунов? Город, где на каждом шагу ловушки? Ещё несколько ночей с проститутками в Харчевне? Ещё несколько трупов не убитых пока мною яйцеголовых? Взял и шагнул вперёд.

Я широко шагнул, но меч рувима остался на той же позиции, у самой моей груди, хотя он вроде и не шевелился. Тогда я шагнул ещё раз — ни за что не стал бы, дай себе время подумать, но я не думал.

Ничего не произошло.

То есть, наоборот, произошло нечто необычное. Я по-прежнему был жив, меч по-прежнему передо мной, но рувим вдруг заговорил, и его голос был подстать шестиметровому росту:

— Не делай третий шаг, Элф. В третий раз ты умрёшь.

Я посмотрел на рувима и понял, что он не шутит. Да и с чего ему со мной шутить?

— Откуда ты знаешь моё имя? — глуповато поинтересовался я.

Рувим промолчал. Видно, он уже успел сказать всё, что считал важным. Пора было поворачивать оглобли. Но сначала я дал себе слово, что больше никогда в жизни не стану так психовать, и дважды сглотнул, потому что заложило уши. Вот это голос!

Вернувшись к скале, я опустошил одну из двух своих фляг, недоумевая, что на меня нашло.

Рувимы не хотят с нами говорить и ничего не объясняют… А они что — обязаны? Люди напортачили с колонизацией Парадиза, нарушили структуру пространств нескольких параллельных вселенных (если верить умникам), привели в движение Обруч миров (если верить нукуманам), открыли дорогу на собственную планету всякой додхарской нечисти во главе с яйцеголовыми, а рувимы теперь крайние? Да не вмешайся они, ещё неизвестно, чем бы закончилось Проникновение.

Не наложи они заклятие на технику, мы, быть может, уже истребили бы друг друга и без помощи ибогалов. Сколько было междоусобиц за первые десять лет существования Нового мира? Сколько Старых территорий совершенно опустело? Ведь на том куске Земли, куда мы с Тотигаем постоянно ходим за добычей, совсем никто не живёт… Сколько было попыток захвата уцелевших ракетных баз? Прямо на этих самых рувимов ведь пёрли. А не блокируй они сразу после Проникновения остальные интересные объекты? Атомные электростанции? Склады химбоеперипасов? Лаборатории по разработке бактериологического оружия, существование которых все отрицали, но которые у всех имелись? С яйцеголовыми-то мы уже потом стали воевать…

— Ну как, поболтали? — спросил Бобел.

— Поболтали, — ответил я, и на сей раз врать мне не пришлось. — А ты разве не слышал?

— Нет.

Ну надо же! А я был уверен, что не только Бобел слышал, но и все остальные жители Додхара и Земли; да и Харчевня, находившаяся в половине дня пути отсюда, могла запросто рухнуть от рувимского рыка.

— Погоди, — сказал я, начиная догадываться, что дело нечисто. — Бобел, дружище, ты какими обычно видишь рувимов?

— Да я особо не приглядывался, — ответил он. — Но они похожи на орков, только все светятся.

Та-ак, подумал я, и до меня вдруг дошло, что я никогда не обсуждал внешность рувимов ни с Бобелом, ни с Тотигаем, ни с Орексом. Нукуманы о них не любят говорить, а Тотигая мне и в голову не приходило спрашивать. Я слышал лишь случайные разговоры в Харчевне, всегда между собой говорили люди, и они описывали рувимов одинаково.

Приподняв ногу, я хотел толкнуть спящего кербера, но он проснулся раньше, чем я до него дотронулся.

— Рано ещё, — недовольно сказал Тотигай позёвывая. — Могли бы выступить и попозже.

— Мы и выступим чуть позже. Ты мне вот что скажи: как выглядит рувим?

— Что значит — как? — удивился Тотигай. — Здоровый кербер в доспехах. Только стоит на задних лапах и боевые когти у него словно раскалённые.

Ах вон оно что! Понятно… Орекс будет видеть его нукуманом с мечом, а яйцеголовые — ибогалом с разрядником или ещё какой-нибудь хренотенью.

— А ты не знал, что мы с тобой их видим по-разному? — удивился Тотигай. — Я давно знаю.

— Откуда?

— Ну, я же слушаю разговоры в Харчевне. Вы, люди, на редкость болтливы.

— Поумничай ещё! Тоже мне — аскет-молчальник… Знаешь — и ничего не говорил?

— А ты спрашивал? — обиделся кербер. — Я думал, ты в курсе. Ты же общаешься с ними.

Вот она, цена незаслуженной славы.

— Р-р-р-го-го-го! — радостно выдал Тотигай, сообразив. Это он так смеётся. А соображает быстро. — Так ты всё врал, выходит? А я-то думал, что ты ни разу в жизни…

— Когда ты от меня слышал, что я с ними разговариваю? — спросил я.

— От тебя не слышал, но люди говорят…

— Вот им и предъявляй претензии, — вывернулся я, но на душе осталось поганое чувство от плохо прикрытого мошенничества.

— Но ты и сам говорил…

— …что общаюсь с ними, — перебил я. — А общаться — не то же самое, что разговаривать. Общаться — значит, иметь общение, а оно возможно без слов.

— Как это? — удивился Тотигай. — Телепатически, что ли?

— Зачем — телепатически? Ты вспомни, как мы во время похода иногда по целым дням ни слова не говорим. Но понимаем же, о чём думает другой. Потому, что у нас всё общее — дорога, враги, жратва, трофеи. Выходит, когда двое имеют что-то общее между собой, это и есть общение.

Тотигай посмотрел на меня изумлённо, сражённый такой хитрой софистикой, и даже не спросил, что у меня может быть общего с рувимами.

— Да ты у нас юрист! — не без уважения сказал он и отошёл в сторону, чтобы помочиться.

— Ладно, выдвигаемся, — скомандовал я, опасаясь, что по облегчении ему придут в голову контрдоводы. — В Харчевне отдохнём.

Бобел отдал мне свой рюкзак, который был почти пустым, а на мой приспособил чехол с дротиками.

— Я разрядники не стал выкидывать, — сказал он. — Правда, ты их почти опустошил, когда палил по пегасам, но, может, они ещё сгодятся…

— Правильно сделал, — одобрил я, хотя пустой разрядник мог сгодиться разве что в качестве дубины. Однако мне не хотелось огорчать бережливого Бобела. И стоило помнить о совпадении отверстий на разрядниках с размером торчавшего из Книги штыря.

— Тогда я это… примотаю к остальному, — сказал Бобел.

Он быстро увязал ремешками въючники, и когда кербер вернулся, швырнул их ему на спину.

— Да почему?!? — возмутился Тотигай, невольно присев под тяжестью тюков. — У нас же теперь есть ты!

— Я понесу рюкзак Элфа, — ответил Бобел. — Он его с самого города тащил, пусть отдохнёт.

— Я тоже тащил тюки с самого… С этого…

— Не с города же, — примирительно ответил Бобел.

— Ну и что? Да на мне живого места нет! Выходит, Элф совсем без груза пойдёт, а я… Ты мог бы всё взять! Ты вон какой здоровый!.. Я дырки в крыльях протру! У меня шкура облезет!

Бобел начал терять терпение.

— Заткни пасть! — рявкнул он не намного тише, чем до него рувим. — Иначе пострадаешь куда сильнее!

Тотигай тяжко вздохнул и, повернувшись, двинулся во главе нашего маленького каравана. Он понимал, что не прав, и к тому же собственными глазами видел, как Бобел голыми руками задушил сразу двух керберов из стаи, с которой мы однажды сцепились в мехране.

Я встал замыкающим, прикрывая группу с тыла. Пока мы спали, ветер утих, облака разошлись, духота рассеялась. Дальнейший путь до Харчевни обещал быть приятным, по крайней мере для меня. А Тотигай — ничего, потерпит. Он и так почти постоянно налегке.

Кербер то и дело кряхтел, показывая, как ему тяжело, но спорить больше не решался. Бобел, конечно, у нас не юрист, но обычно хорошо вникает в суть дела и умеет находить просто неотразимые аргументы.

[1] Гиперкуб или тессеракт — геометрическая фигура, существующая в четырёхмерном пространстве, сторонами которой являются восемь кубов.

Глава 8

Солнце уже клонилось к закату, когда мы достигли Границы Соприкосновения.

Хотя ни одну из Границ нельзя увидеть простым глазом, когда ты рядом, их приближение обычно угадываешь сразу. На суше это самые опасные места во всём Новом мире, особенно там, где имеется сильное несоответствие между земной и додхарской местностью. Неподалёку от Харчевни есть одна такая западня: додхарский вулкан, сосед Ниора, после Проникновения оказался прямо на Границе, а на Земле там была болотистая, поросшая лесом равнина. И теперь со стороны Додхара можно спокойно забраться по склону вулкана до самого кратера, а на Старой территории к Границе и близко не подойти. Нет, там вовсе не течёт лава, как можно было бы ожидать от вулкана в разрезе, — всё гораздо хуже. Из тех, кто решился побродить в этом проклятом лесу, мало кто вернулся назад. Солнца оттуда не видно, всегда туман, а деревья стонут натужно и мучительно; так и прозвали его — Стонущий лес.

Где перепад высот не слишком заметен, несоответствие сглаживается. Ознобом прохватит нехорошим, да сердце замрёт, и дышать не можешь нормально. Есть участки, где при переходе ничего не чувствуешь совсем. Они самые большие по протяжённости, и это хорошо, поскольку с обеих сторон Границ постоянно передвигаются отряды яйцеголовых и банды работорговцев. Те и другие устраивают засады на путешественников, и будь удобных для перехода мест мало, трофейщикам и торговцам пришлось бы плохо.

Мы шли всё тем же порядком, и вокруг был всё тот же мехран; огромное красное солнце висело совсем низко, хотя до его захода оставалось больше часа. И тут горизонт перестал отдаляться от нас — мы продолжали идти, а он застыл; и чем ближе мы подходили, тем больше вся картина напоминала кадр из фильма в кинотеатре Имхотепа. На открытой местности это хорошо заметно, если смотреть не отрываясь. Но стоит моргнуть, и иллюзия пропадает. Правда, то, что обычно видно по ту сторону Границы, — тоже иллюзия, призрак территории, которая там когда-то была.

Тотигай сбросил тюки и убежал в разведку. Я сгрёб его ношу в охапку, чтоб не останавливаться и не ждать его назад. Неприятностей не предвиделось, поскольку ни работорговцы, ни ибогалы не могли устроить засаду со стороны Харчевни, а с этой стороны мы их заметили бы. Но осторожность не помешает. Лучше, если кербер обнаружит чужаков раньше, чем мы окажемся слишком близко от них.

Тотигай вернулся, когда мы подошли к Границе почти вплотную.

В тысяче шагов справа из мехрана выдавалась низкая и длинная гряда, изрезанная расселинами, с изобилием пещер, — логовище разгребателей. Поговаривали, что логовище связано подземным коридором с лабиринтом Дворца Феха, — необъятным пещерным царством, раскинувшимся под горами Дангайского хребта у Большой караванной тропы. Но лезть вниз и проверять это никто пока не рискнул. На Старой территории гряда обрывалась. Там, как раз напротив, находился невидимый нам пока стан поводырей.

Солнце Додхара, и без того слишком большое на взгляд землянина, стало громадным. Оно коснулось красноватой поверхности мехрана и зажгло такой закат, какого до Проникновения никто из людей и представить бы не сумел. Мехран пылал словно море свежей лавы; пылала половина неба, а редкие перистые облака на другой его половине медленно плыли с попутным ветром застывшими лоскутами огня; сам воздух, казалось, сгустился, превратившись в алую дымку. А мы шли всё вперёд, прямо в это солнце, в эту дымку, в это небо, сливающееся с землёй. Ещё несколько шагов — и мир качнулся, разбежался волнами в стороны, словно мы прошли сквозь жидкое зеркало, а потом под ногами зашуршала обычная земная трава. Сразу стало заметно прохладнее. Вдалеке виднелись земные горы с берёзами, соснами и пихтачом на склонах. За них как раз садилось привычное земное солнце, а невдалеке, прямо перед нами стояла Харчевня, похожая на сооружения майя и индуистский храм одновременно.

Имея основание сто двадцать на сто пять метров, сооружение возвышалось над равниной на шестьдесят и было построено из многотонных каменных блоков. Оно поднималось вверх ступенями, и каждая ступень соответствовала одному внутреннему ярусу. По периметру самого нижнего располагались жилые комнаты и множество помещений, которые можно было назвать подсобными, — одни использовались для хранения дров и продовольствия, а другие Имхотеп сдавал в бессрочную аренду мастеровым, оружейникам, проституткам и менялам. В средине находился общий зал — его стены поднимались на два яруса, а потолком служил пол третьего.

Будучи мальчишкой, я облазил всю Харчевню, и точно знал, что уровни выше первого постоянно пустуют, а на самые верхние и попасть было нельзя. На средних ярусах имелись странные комнаты без дверей, с маленькими окнами, круглыми или квадратными, в которые не пролез бы и ребёнок. Меня распирало от любопытства, зачем они нужны и для чего Имхотеп сделал своё обиталище таким большим, — ведь и нижний ярус никогда не бывал занят полностью. Набравшись храбрости, я спросил об этом самого Имхотепа.

— Господь тоже создал Вселенную гораздо пространнее, чем это требуется обитающим в ней существам, — ответил он. — В её устройстве нам тоже не всё понятно, мы не всем можем пользоваться и не везде нас пускают; однако же и в той части, что предоставлена в наше распоряжение, места больше чем достаточно. Я много думал об этом и построил Харчевню по образу нашего мира.

— Но ведь ты не Бог, — возразил я.

— Конечно нет. Но кто помешает мне подражать ему в меру моих скромных сил? Всё, что находится внутри здания, имеет своё назначение и исполнено смысла. Если захочешь, ты постигнешь смысл.

— А почему ты назвал Харчевню Харчевней?

— Я её никак не называл. Точнее — назвал Пристанищем, но никому не говорил. Нынешнее название дали люди, что поселились здесь.

— Но ты мог бы настоять, чтоб её называли по-твоему. Какая же это харчевня? Больше похоже на храм.

— Наш мир тоже похож на храм. Многие мудрецы говорили об этом. Однако мы используем его именно как харчевню или постоялый двор. Поел — поспал. Поел — поспал. И так всю жизнь. Потом вышел и отправился дальше.

— А почему ты пускаешь сюда всякий сброд? Шлюх? Лентяев? Бандитов?

— А кто я такой, чтобы им отказывать? Бог, если б захотел, мог бы истребить всех злых и бесполезных людей в мире, но он этого не делает. Значит, они для чего-то нужны и не так уж бесполезны.

При таком мировоззрении хозяина Харчевня из года в год оставалась тем же, чем она и стала чуть не с первого дня существования. Кто мог, вносил арендную плату. Кто не мог, месяцами жил бесплатно. Имхотеп никогда не ошибался относительно платёжеспособности постояльцев. Целый угол в его комнате был завален пачками ибогальских галет, и любой нищий мог рассчитывать на бесплатную кормёжку. В то же время ни один, даже самый отчаянный мошенник не решился бы выманивать галеты обманом. И уж точно никто не решался Имхотепа ограбить.

Ибогальские галеты — отдельная тема, близкая сердцу и желудку любого, кому приходится много странствовать. Они разного цвета, прямоугольные, размером с игральную карту, с иероглифом посредине, — тонкие, но очень прочные. Порвать их нельзя, сжечь тоже, в воде они не размокают, даже пуля не всякая пробьёт. У нас они универсальное средство расчёта и самая клёвая походная еда. Есть красные галеты — стоит как следует потереть такую и бросить на стол, как она начинает шипеть, раздуваться, и в итоге превращается в кусок мяса с гарниром на тоненькой тарелочке. То есть никакое это не мясо и не гарнир, но на вкус очень прилично, а иногда и подливка есть. Две палочки, наподобие китайских, прилагаются. Они из того же материала, что и тарелочка, прозрачные, полые внутри. Важно научиться различать иероглифы, и тогда сможешь выбирать то, что тебе по душе. На гарнир бывает что-то вроде грибов с картошкой, иногда на рис похоже, а иногда на кукурузу. Чаще всего ни на что не похоже, но всё равно вкусно. Мясо всякое разное, а иногда попадается нечто смахивающее на рыбу или морских моллюсков. Сам я моллюсков никогда не пробовал, но другие так говорят.

А ещё есть голубые галеты — напитки. Потрёшь иероглиф, и галета распухает, превращаясь в прозрачный стакан с ободком по верхнему краю и с жидкостью внутри. На Земле, где воздух влажный, стакан наполняется быстро. На Додхаре ждать приходится дольше, особенно если давно не было дождей. Напитки тоже бывают разные на вкус, но любые одинаково приятны и поднимают настроение не хуже кофе или самой лучшей выпивки. А пустой стакан, если его перевернуть вверх дном, сначала постоит немного, а потом складывается в тонкий блин. Некоторые пробовали делать из них обратно стаканы, но ничего не вышло. Одноразовые они.

Естественно, яйцеголовые свои галеты людям за просто так не раздают и выменять у них ничего нельзя. Однако в самом начале Проникновения, когда повсюду царил сплошной бардак, они думали жить на наших территориях как у себя дома, — точно так же, как было во времена Проникновения предыдущего. Но тогда ведь у людей ещё не было автоматов, вертолётов и установок залпового огня. А в этот-то раз мы им наставили горчичников на задницу, до сих пор помнят. Когда вся техника отказала, нам это было только на руку: миномёты мы могли таскать и на себе.

Вместе с прочими трофеями к людям переходили склады галет. Теперь вся эта денежно-съедобная масса вращалась на Старых территориях, имея также хождение на Додхаре, в землях нукуманов. Она непрерывно уменьшалась за счёт поедания и регулярно пополнялась в результате налётов на поселения яйцеголовых. С тех пор, как на Старых территориях развелось достаточно дикого зверья, особенно оленей и кроликов, галеты старались экономить, потому что отнимать их у изготовителей становилось всё трудней. Да ещё обнаружилось, что на галеты можно подсесть как на наркотики, и теперь все стараются перемежать их с нормальной пищей. Срока годности они не имеют, храниться могут в любых условиях. И, сдаётся мне, самое серьёзное частное собрание галет на сегодняшний день принадлежит Имхотепу.

Сейчас мы бодро шагали в сторону Харчевни, предвкушая отдых и ужин. Встречный ветерок уже за несколько сотен шагов доносил до нас запахи дыма, свежего хлеба и копчёной оленины. Снаружи горело несколько костров, над которыми что-то варили и жарили те, кто не захотел останавливаться под крышей. Поодаль мерцал огонёк одинокого костра в стане поводырей разгребателей. Слышалось лошадиное ржание; в сумерках маячили силуэты верблюдов и мулов. Верблюды замечательны тем, что могут свободно пить додхарскую воду без всякой адаптации. Жаль, что их пока не так много. Мулы в мехране тоже хороши, однако же верблюдам и додхарским ослам сильно уступают.

Узкие и высокие окна первого яруса Харчевни мерцали огнями факелов, свечей и жировых светильников, горящих внутри. У Имхотепа есть дизель-генератор — единственный рабочий генератор электроэнергии на всю планету, — но он, со свойственной ему оригинальностью, использует его только для кинотеатра. В общем зале висит экран и стоит проектор; этим хозяйством заправляет Хромой Джокер. Он был до Проникновения то ли механиком, то ли электриком, а может, тем и другим одновременно. Джокер не раз предлагал провесить в Харчевне гирлянды электролампочек, хотя бы в общем зале, но Имхотеп не соглашается. Умники пытались выманить у него тайну рабочего генератора, и он сказал, что не знает, — просто такой попался. Умники, конечно, не поверили. Клянчили-клянчили, да выторговали всё-таки у Имхотепа агрегат за бешеную сумму в галетах, но он перестал заводиться уже на следующий день после того, как его перетащили в Субайху. А Имхотеп достал себе другой, мёртвый, как и все остальные движки, — и он у него прекрасно работает.

За сотню шагов нас встретили дозорные, однако останавливать не стали, поскольку опознали издалека. Кое-кто у костров косо смотрел в нашу сторону, но никто не рыпнулся.

Нашу тройку здесь многие недолюбливают. Тотигая — за то, что кербер; Бобела — за то, что орк; меня — за то, что дружу с ними обоими и никого не подпускаю к Лике. Некоторые здесь не прочь бы заполучить такую девочку, да только я считаю, что она не про них. Она тоже так считает. В любом случае, женщина может сама выбирать, кто ей нужен, а большинство мужчин сейчас так не думают. А мне плевать, как они думают, — за это меня и не любят. Бобел с Тотигаем меня во всём поддерживают, и за это всех нас не любят ещё больше.

Лика любит, и печёт кукурузные лепёшки, когда мы заглядываем в гости. Имхотеп ничего против нас не имеет и держит за мной ту комнату, в которой поселил после того, как подобрал в мехране. Я, когда вырос, предлагал ему платить за аренду, но он не берёт. И все остальные нормальные люди относятся к нам спокойно, а что там на уме у всякого отребья, никого не волнует. Пусть хоть камни жуют от злости.

— Лика прислала тебе кукурузные лепёшки, — сказал Бобел. — Они в твоей комнате. Я хотел взять с собой, когда шёл встречать, да забыл. Ты уж извини.

— Правильно сделал, что забыл, — ответил я. — Вот сейчас сдадим барахло, возьмём оленины, пару тушёных кроликов, и устроим пирушку.

— А мне? — напомнил о своих правах Тотигай.

— Ты не можешь кроликов. Для тебя будут остатки нукуманского коня и галеты.

— Я имел в виду лепёшки.

— А-а-а… А я-то надеялся, что ты нас не расслышал и ничего про них не знаешь.

Мы прошли через большой прямоугольный проём, служивший парадным входом в Харчевню. Сооружение над ним — что-то вроде тамбура или, лучше сказать, притвора при храме — возвышалось метров на двенадцать, выдаваясь вперёд из каменного тела здания. Внутри по стенам справа и слева имелись глубокие пазы, а из потолка выступал край плиты весом тонн в четыреста. Маленьким я всерьёз боялся, что она как-нибудь ненароком сорвётся и грохнется вниз как раз тогда, когда я буду под ней проходить. Но плита, удерживаемая противовесом, никогда не падала сама по себе, а специально на моей памяти ею закрывали проход всего четырежды.

— Я уже чую лепёшки, — заметил Тотигай, потянув для пущей достоверности носом.

— Брешешь, — безразлично сказал Бобел. — Ничего такого ты почуять здесь не можешь.

Он был прав. Даже после того, как Имхотеп по единодушной просьбе постояльцев изгнал из Харчевни кожевников с их редкостно вонючим производством, учуять внутри запах кукурузных лепёшек, лежавших в закрытой комнате на другом конце здания, не смог бы и зверь с более чутким, чем у кербера, носом. Здесь тяжёлый дух смоляных факелов смешивался с запахами сырого и жареного мяса, крепкого самогона, оружейного масла, вяленых дынь, тёртых орехов, самодельной косметики, чеснока и сушёной рыбы. Дым от жаровен и коптилен медленно вытягивался наружу через хитроумно устроенные продухи, куда не попадал дождь. Свою лепту в незабываемый аромат Харчевни вносили бочки квашеной капусты в комнатушке-магазине Белянки, десятки шкур (уже выделанных) в мастерской Норвежца Дука, микстуры и всевозможные снадобья Знахаря, а также и кукурузные лепёшки, — но их в Харчевне никто не умеет выпекать так здорово, как это делает Лика. Одна лишь контора Законника Лео ничем не пахла, поскольку ему для составления договоров и купчих не требовалось ничего кроме бумаги, пишущей машинки, да нукуманских писчих причиндалов.

Не заходя в общий зал, мы сразу свернули в боковой коридор, идущий по периметру первого уровня. Справа и слева располагались комнаты, занятые мастерскими, лавками и складами торговцев. Постоянно работало не больше двух десятков заведений — все они принадлежали завсегдатаям; ещё столько же открывалось периодически, когда в Харчевню на какое-то время возвращались их владельцы. Остальные комнаты или пустовали, или использовались лишь тогда, когда с одной из соседних Старых территорий приходил большой торговый караван. Факелы возле них, понятно, не горели, и всё же света было достаточно для того, чтобы не расшибить себе лоб впотьмах, поскольку Имхотеп за свой счёт ставил в любых посещаемых помещениях и коридорах восковые свечи.

Занимался он этим не сам, а с помощью Фонарщика. Тот как раз теперь брёл впереди, поглядывая по сторонам в поисках огарка, который пора заменить целой свечой. Когда мы его нагнали, он обернулся, и я подумал, что незнакомым с ним людям, если у них слабовато сердце, с Фонарщиком в полутёмных закоулках Харчевни лучше не встречаться. Ну чистый бормотун, только крайне истощённый, без крыльев, и нацепивший на себя кое-какую одёжку.

— Привет, Элф, — слабо прокаркал он. — Привет, Бобел. Привет, Тотигай.

— Здорово, старина, — ответил Бобел за всех, намереваясь дружески хлопнуть доходягу по плечу, но вовремя спохватился и опустил руку.

Правильно — после такого приветствия Харчевня уже не смогла бы похвастать достопримечательностью вроде Фонарщика. Несмотря на свой кошмарный облик, вгонявший в озноб даже бывалого человека, тот мог бы развалиться на части не только от удара лапы Бобела, но и от сильного сквозняка. Считалось, что Фонарщик никогда не выходит наружу, чтоб не сдуло ветром; ещё поговаривали, что он и есть самый настоящий бормотун, которого Имхотеп научил говорить по-человечески, предварительно ампутировав крылья и хвост; умники думали, что он последний представитель одного из вымерших народов Додхара, а толстуха Белянка однажды во всеуслышание заявила, будто Фонарщик есть плод эксперимента яйцеголовых по скрещиванию африканского пигмея и додхарского саксаула. С последним утверждением я мог бы смело поспорить — полуживые растения Додхара передвигаются с куда большей резвостью, а пигмеи уж точно.

Народ в Харчевне задиристый, и не видит ничего плохого в том, чтобы вдоволь потешиться над кем-нибудь, кто послабее и не даст сдачи. Однако Фонарщика никто не трогал, а Бобел по непонятной причине испытывал к бедолаге самые тёплые чувства. Возможно, Фонарщик некогда и вправду побывал в лабораториях ибогалов, и Бобел угадывал в нём родственную душу.

— Пришёл наконец караван Цуя? — спросил я. — Что слышно?

Цуй регулярно водил караван из Китая в Европу и обратно, появляясь на нашей Старой территории с предсказуемостью часового механизма. Его ждали ещё тогда, когда мы с Тотигаем отправились в поход, но я что-то не замечал ни самого каравана, ни следов его пребывания.

— Нет, Элф, — ответил Фонарщик. — И гонцов тоже не было.

Это показалось мне странным. Цуй высылал вперёд гонцов всякий раз, как вступал на какую-нибудь Старую территорию, лежавшую на его пути. На нашей он высылал их непременно, поскольку она была одной из самых населённых, и Цуй не упускал случая собрать побольше народу на пути своего каравана. Он поступал так неукоснительно, несмотря на то, что все давно запомнили его график. И если гонцов до сих пор не было…

В Харчевне уже перед нашей вылазкой в город собралось всякого люда втрое против обычного, и народ не спешил расходиться. Цуя с нетерпением ждали прежде всего потому, что он всегда привозил из Европы натовские боеприпасы, а у нас многие, особенно пришлые, пользуются тем или иным оружием бывшего Альянса. То же самое сейчас творилось в Субайхе, которая, как и Харчевня, располагалась недалеко от Большой тропы. Умники терпеть не могут караванщиков, называя их бессовестными спекулянтами, но не забывают использовать большие скопища людей в просветительских целях. Ну, что я имею в виду — «большие»? У нас один житель приходится на два квадратных километра. По сравнению с другими территориями выходит, что у нас жуткая теснота и перенаселение. А если где-то собирается больше сотни человек сразу, то иначе как скопищем это и не назовёшь.

Тут меня осенило.

— Тотигай, — сказал я. — Пробегись по-быстрому везде. Проверь, кто к нам на сей раз припёрся из Субайхи, и нет ли среди них Генки Ждана.

Кербер понимающе ухмыльнулся и двинул рысью по коридору, обогнав Фонарщика. Мы с Бобелом тоже его обогнали и первым делом зашли к Белянке — я ей новый автомат обещал. Когда она впервые тут появилась и открыла свою лавочку, эту могучую толстуху прозвали Капустницей. Но прозвище хозяйке заведения по душе не пришлось, и после того, как Имхотеп вправил выбитые челюсти двум — трём трофейщикам, её переименовали в Белянку.

— Элф! — расцвела Белянка, с кряхтеньем разгибаясь откуда-то из-под прилавка, и, уперев мощные ручищи в необъятную поясницу, выпятила вперёд пузо. — Когда же ты, негодник, мне свидание назначишь? Я уже вся истомилась. Может, в этот раз?

— Нет, только когда похудеешь.

— Да я ещё совсем худенькая! — возмутилась толстуха. — Ты что, хочешь моей смерти? От истощения?

— Это была бы невосполнимая потеря для всех нас, — вежливо сказал я. — Но истощение тебе не грозит в ближайшие десять лет, даже если начнёшь поститься сегодня.

Белянка погрозила мне кулаком и спросила, принёс ли я автомат. Я сказал, что принёс, а она предложила оплатить заказ капустой — «ну хоть часть». Я посоветовал ей самой съесть свою капусту, раз она всё равно не собирается худеть. Толстуха погрозила мне другим кулаком и потребовала выкладывать товар. Мы быстро сторговались, потому что со старыми знакомыми я никогда не дорожусь. Забрав оружие и патроны, Белянка расплатилась галетами, помедлила, и выставила на прилавок литровую банку квашеной капусты:

— Это в подарок. Чтоб ты понял, как я тебя ценю. Может, всё же пригласишь на свидание.

— Не надейся! — разочаровал её я, передавая капусту Бобелу. — Я дал обет безбрачия.

Белянка откинула голову назад, заржав как стадо пегасов.

— Ты!.. Ты!.. — Её телеса колыхались и дрожали, словно мехран во время землетрясения. — Боже, Элф, я ради тебя и вправду похудею! Хочешь ещё капусты? Бесплатно!

— Одной капустой сыт не будешь, — философски рассудил я. — Грибочков тогда дай, что ли…

— Наглец! — рявкнула Белянка, выуживая из-под прилавка банку солёных опят. — Ну и наглец! Бери и помни, что эти грибы при теперешнем климате на вес золота!

— То есть ничего не стоят, — заключил я. — Кому сейчас нужно золото?

— Ты понял, что я хотела сказать!.. Да не забудь банки вернуть! — крикнула Белянка нам в спину, когда мы уже выходили. — Скоро совсем без тары останусь! Ты вот когда последние банки приносил с города?

— Очень надо мне оттуда с банками таскаться, — пробормотал я, очутившись в коридоре, и обратился к Бобелу: — А ты не хочешь нашей стройняшке свидание назначить? До конца дней сможешь купаться в квашеной капусте.

— Ей кентавра нужно, — трезво оценил потребности Белянки Бобел. — А лучше нескольких сразу.

— Но соленья у неё замечательные, — сказал я. — Ни у кого таких больше нет. Разве что у Лики.

— Это — да, — согласился Бобел.

Остальное оружие мы сбыли Кривому Дуплету. Его так прозвали за характерное увечье и непревзойдённое умение моментально поразить любые две цели из своей двустволки, которую он повсюду с собой таскает. Так как левого глаза у него нет, то его и не приходится зажмуривать при стрельбе. Но всё происходящее вокруг он замечает так хорошо, словно у него не один глаз, а по меньшей мере десять.

— Откуда ты всё время таскаешь автоматы? — спросил Дуплет, внимательно разглядывая разложенное на прилавке. — Совсем новенькие… Ты что — наткнулся на военный склад?.. Нет-нет, дело не моё, — быстро ввернул он, выставив перед собой руки ладонями вперёд. — Но учти, что об этом твоём месте давно ходят слухи — сколько там всего, — и кое-кто не прочь отловить тебя в мехране и пощекотать пятки на предмет выяснения деталей.

— Не советовал бы им, — сказал я. — Жутко боюсь щекотки. Если не ограничатся пятками и доберутся до подмышек, могу не выдержать и всех перестреляю.

— А разрядники что? — Дуплету пришлось перегнуться через прилавок, поскольку разрядники я оставил на полу. Он только мазнул по ним взглядом, и ему хватило. — Э-э-э, да у них батареи почти пустые.

— А я их и не продаю. Придержу пока.

— На кой тебе пустые разрядники? — поинтересовался Дуплет, уставившись на меня своей единственной гляделкой. — Зачем они нужны?

— Выколачивать дурь из особо любопытных.

Мы снова вышли в коридор, намереваясь теперь зайти к Джонни Уокеру — опрокинуть по стаканчику, и тут нас едва не сбил с ног летевший по коридору Тотигай.

— Я вижу, ты нашёл больше, чем искал, — сказал я. — Что стряслось?

— Ничего плохого для нас, прозорливец, — ответил Тотигай, когда мы с ним распутались.— И с чего ты взял, что стряслось? Ещё нет — скоро стрясётся. Генка здесь, причём один. Он, как всегда, распустил язык, и несколько парней решили, что такой длинный язычище человеку ни к чему. Хотят отрезать.

— Вот даже как? — хмыкнул я. — Не могу судить их строго. Пойдём посмотрим.

Бобел кинул мой рюкзак и разрядники обратно в лавку Кривого Дуплета, наказав, чтоб тот присмотрел за вещами, и мы тронулись в сторону общего зала.

— Не туда, — подсказал Тотигай, оставаясь на месте и осторожно трогая лапой ушибленный при столкновении нос. — Генку взяли в оборот ребята Прыгуна. У них тут второй день потеха. Когда Генка попал им под руку, кто-то подал идею не торопиться и оформить экзекуцию в старинном стиле, поэтому резать язык прямо на месте они ему не стали. Повели в кузницу Дрона Кувалды — хотят рвать раскалёнными щипцами.

Бобел тут же развернулся в сторону южных врат. Я замешкался, вспомнив про оставленную в рюкзаке Книгу, хотел было попросить Тотигая вернуться и покараулить, но раздумал. Кривой Дуплет, несмотря на свою пройдошливость, копаться в чужих вещах не станет. В Харчевне за такие дела можно лишиться и более важной части тела, чем язык, или там левый глаз. Книгу я при нём не вынимал, и кербер-часовой только наведёт Дуплета на всякие ненужные мысли.

— Вчера в Харчевне объявился очередной проповедник, — рассказывал по дороге Тотигай. — Не знаю, какого толка, но он заворачивал что-то насчёт любви к ближним.

— Христианин, что ли? — спросил Бобел.

— Нет, он скорее вроде философа или учителя праведности. Парень, как я понял, всё собрал в кучу: и Будду, и Христа, и Обруч миров вместе с Предвечным Нуком.

— Старая песня, — заметил я равнодушно. — И до него находилось немало желающих приплюсовать дюжину к вопросительному знаку. Но в сумме всегда получается невнятная хрень.

— Вчера утром проповедник влез на подиум в общем зале и для начала призвал стриптизёрш не танцевать раздетыми, — сказал Тотигай. — А потом обратился с речью к присутствующему сброду, называя всех образами.

— Может, образинами? — уточнил я.

— Нет, образами, и ещё индивидуумами. Он говорил, что каждое разумное существо есть образ сверхразумной Вселенной, что истина едина, только её понимание у разных народов различно. Ещё он говорил, что все мы братья, должны жить мирно, и что ибогалы наши братья тоже.

— Яйцеголовые — наши братья? — изумился шедший позади Бобел. Он продолжал идти, а я от удивления остановился; привело это к тому, что меня второй раз за последние три минуты чуть не уронили на пол, что для человека моей комплекции просто позор.

Больше всего я поразился, конечно, не заявлению проповедника, поскольку и это не ново. Но не очень верилось в существование идиота, способного высказать такую идею в общем зале Харчевни.

— Народ возмутился, — продолжал Тотигай, — и все уже было решили растолковать оратору своё понимание истины, предварительно окунув его в выгребную яму, но тут вмешались головорезы Прыгуна и предложили отдать проповедника им. Мол, раз он такой Иисус Христос, то нужно ему как следует пострадать за свою веру, чтоб впредь было неповадно. Парень стал уверять, что он не христианин и вообще не верун; что он как раз против любых однобоких толкований, тем более религиозных; что если уж зашла речь о религии, то ему ближе всего нукуманская, но не помогло. Ребята Прыгуна слишком увлеклись задумкой сделать из него Иисуса. Вчера проповедника отколотили палками, отстегали плетьми, раздобыли даже терновые ветки для настоящего колючего венца и хотели распять. Но, поразмыслив, решили перенести казнь на сегодня. Проповедник здорово сдал, но от своих слов не отрёкся, что всех только раззадорило, иначе они уже плюнули бы на него и дали пинка под зад. Тут Генка не выдержал — ну ты же знаешь этих умников, Элф — и вступился за проповедника. Ему сказали, чтоб не лез, а он распалился и тоже двинул речь. Мол, нельзя человека убивать за одни разговоры, а кто поступает по-другому, тот вовсе никакой не образ, а самая настоящая образина.

В последнем я с Генкой был полностью согласен, однако хорошо представлял себе, насколько слабый эффект имели его аргументы. И я знал Генку. Как попадёт ему вожжа под хвост, уже не остановишь — пойдёт и пойдёт шпарить… И наболтал столько, что взялись за него самого. Так что дальше мне рассказ Тотигая был не нужен, тем более что мы успели обогнуть общий зал, пройдя весь коридор от северных врат, где находилась лавка Дуплета, до южных, напротив которых снаружи располагалась кузница Дрона.

Она стояла недалеко — приземистая неказистая хибара, вокруг которой сейчас плясали факелы и метались длинные тени. Подойдя ближе, я различил поодаль силуэты двух наблюдавших за происходящим керберов. Наверно, именно от них Тотигай и узнал все подробности. Точно так же, в сторонке, стоял незнакомый мне нукуман, державший под уздцы своего коня.

— Хочешь выручить Генку? — вполголоса спросил меня Бобел на ходу.

— А ты против? — поинтересовался я.

— Да нет, — ответил он, как следует подумав. — Может, он ещё на что и сгодится.

У входа в кузницу, скрестив мускулистые руки на груди, безучастно стоял Дрон Кувалда. Длинные жёсткие волосы, собранные в хвост кожаным ремешком, делали его похожим на кентавра, и рожа была соответствующая. Толпа человек в сорок, окружившая место действия, состояла из десятка завсегдатаев Харчевни, вышедших от скуки поглазеть на спектакль, нескольких странников и всей команды Прыгуна в полном составе.

Прыгун появился у нас пару лет назад и быстро подчинил себе нескольких местных головорезов, ставших ядром его шайки. По виду европеец, пришёл он из Китая, и мастерски владел каким-то стилем кунг-фу, изобилующим ударами ногами в прыжках, да и стрелял неплохо. Чужие обычаи он уважал, по крайней мере внешне, старожилов территории задирать остерегался, к Имхотепу относился подчёркнуто почтительно, а потому прижился, непрестанно увеличивая численность своей банды за счёт разных слоняющихся без дела ублюдков. Сперва его никто не трогал потому, что он никому не мешал, а теперь его и трогать стало опасно. Прыгун превратился в заметную фигуру. Его ребята зарабатывали на жизнь, грабя мелкие караваны на додхарской стороне и продавая добытое более крупным здесь, в Харчевне. Вот и теперь они в очередной раз околачивались тут, поджидая караван Цуя, но Цуй не шёл, и попрыгунчики, как их у нас прозвали, мучились от безделья. С каждым приходом в Харчевню их становилось всё больше, они всё отчётливее ощущали свою силу, связываться с ними никто не решался, и попрыгунчики вконец обнаглели.

— Тага эмм Хатмахани Нук[1]! — сказал я, подойдя к одинокому нукуману.

— Шашмаил Хатмахани Нук эмм тага[2], — отозвался он.

Я достаточно хорошо знал нукуманский, чтобы почувствовать разницу между обычным обращением «шаштоол» — «чужеземец», и «шашмаил» — «чужеземец, могущий стать моим братом».

— Тойбин ту ками[3]? — спросил я, обнадёженный таким началом. Видно, иероглифы на моём лице сказали нукуману больше, чем иной мог бы вычитать в рекомендательном письме.

— Тойбин ту? — переспросил он. — Нойли тойбин. Шаштооли сасмо леки имфилоу дан[4].

Судя по его выговору, выдававшему уроженца Огненных гор, вряд ли он знал больше двух десятков слов на любом земном языке, но и я понимал его не без труда. Один из двух керберов, с которыми уже успел повторно пообщаться Тотигай, поднялся с земли и направился к нам. Когти в ожерелье у него на шее были замечательного размера. Я догадался, что он путешествует вместе с нукуманом и готов выступить в роли толмача, если у нас вдруг зайдёт разговор на более глубокие темы, чем обсуждение погоды. Но я отрицательно покачал головой и направился поближе к месту основного действия.

Генка выглядел плоховато. На лице — несколько синяков и ссадин, руки ему скрутили за спиной и примотали к столбу, возле которого Дрон обычно подковывал коней. Причём сделали это так, что Генка был вынужден стоять полусогнувшись, а его шею охватывала привязанная к тому же столбу верёвка, не дававшая опустить голову. Как только он пытался дать облегчение вывернутым рукам и наклониться, верёвка начинала его душить, и Генка задирал подбородок вверх, выкатывая глаза и заходясь хрипом. Перед ним стояло ведро с углями, а рядом — один из людей Прыгуна с раскалёнными кузнечными клещами.

— А ну-ка скажи: «А-а-а»! — издевательски тянул он, водя клещами под Генкиным носом.

Генка зло зарычал, плюнул в попрыгунчика, но попал на клещи, и они зашипели.

— Ты их охладить хочешь таким образом? — удивлённо задрал брови попрыгунчик. — Смотрите, а? — обратился он к присутствующим. — Вот гад! Хочет их охладить!

Из толпы раздался восторженный гогот на несколько голосов.

Я хотел было сказать палачу-любителю, что в древности обычно калили не щипцы, а нож, клещами же просто вытаскивали язык наружу; однако обстановка не располагала раскрывать попрыгунчикам все тонкости средневековой системы наказаний.

Генка скосил один глаз, увидел меня и умоляюще замычал, остерегаясь открывать рот.

Я, в общем-то, ничем ему обязан не был. В последнюю встречу мы с ним насмерть рассорились. А с попрыгунчиками, напротив, мне ссориться не хотелось, но ведь они всерьёз нацелились на ту часть Генкиного тела, которая могла мне пригодиться в самое ближайшее время. Ждан мог бы рассказать кое-что интересное о Книге. Пока я шёл в Харчевню, всё думал о том, как побыстрее найти Генку и заставить его разговориться. И вот теперь он наверняка готов не только говорить со мной о чём угодно неделю напролёт, но и поцелует в зад Тотигая — лишь бы его отвязали от столба.

Достав пистолет, я шагнул вперёд, прицелился и перебил выстрелом верёвку, накинутую на Генкину шею, что было нетрудно на таком расстоянии. Пуля ударила в стену кузницы, заставив привалившегося к ней Дрона Кувалду отскочить и опасливо пригнуться. Генка со стоном облегчения уронил голову вниз. Не очень-то люблю всякие цирковые фокусы, но этот давал мне преимущество. Я теперь стоял с пистолетом в руке напротив попрыгунчика с клещами, от которых в данной ситуации не было никакой пользы. Вокруг толпилось больше двух десятков его дружков, но вряд ли кто из них горел желанием умереть первым.

— Предлагаю обмен, — сказал я, не давая им времени прийти в себя и разозлиться. — Сотню галет за язык этого засранца. Мне нужно кое-что узнать.

Парень с клещами глуповато ухмыльнулся, глядя в дуло моего пистолета. Он не понял, шучу я или нет, или я вообще полный псих, а посему решил быть остроумным:

— Дружище, я не могу продать тебе его язык. Мальчик не хочет открывать ротик!

Вокруг загоготали, и я поспешил внести ясность:

— Не беда. Меня устроит, если его язык и тело останутся неразлучны. Так что не напрягайся. Просто развяжи верёвки.

— Тебе ещё и тело к языку? — тянул время попрыгунчик, мучительно соображая. — Нет, друг, это будет уже дороже.

Я левой рукой вытащил из кармана пачку галет, задумчиво покрутил её в пальцах и спрятал обратно.

— Как хочешь. Ты только что профукал прекрасную сделку.

— Нет, Элф! Не уходи! — сипло вякнул Генка.

— Постой, ты что — серьёзно? — спросил попрыгунчик. — Сотню?

— Эй, чувак! — заорало сразу несколько голосов. — Ты куда?.. Этот задохлик — общая собственность!

— Да, точно!

— Слышь, Хмырь! Ты чего тут единолично торгуешься?

Ошарашенный таким оборотом дел, Хмырь опустил клещи, а я начал вроде как разворачиваться, чтоб уйти, не пряча, однако, пистолет в кобуру и стараясь не терять никого из виду. Двое попрыгунчиков стояли слишком близко ко мне, и ещё один сзади, но о них в случае осложнений могли позаботиться Бобел с Тотигаем.

— Эй, верзила! — крикнул кто-то. — Как тебя — Элф? Хрен с тобой, забирай его за сотню!

— Ха! — сказал я, поворачиваясь обратно. — Долго думаете, парни. Цены упали, и теперь только пятьдесят.

Попрыгунчики возмущённо взвыли. Дрон Кувалда, по достоинству оценивший ситуацию, разразился хохотом, а Генка закричал, срываясь на визг:

— Да отдай им сотню! Я верну потом тебе!

— Пятьдесят, — твёрдо сказал я не глядя на него. — Или можете продолжить с ним, если хотите.

— Что за чёрт! — раздражённо сказал Хмырь. — Сотню — значит сотню! Твоё было предложение!

— И это мое.

— Соглашайтесь! — поддержал меня Дрон. — А если кому кажется мало, я готов приложить в добавку свой лучший молот.

— Да кому нужен твой молот? — возмутился Хмырь.

— Ты не понял. Я готов приложить его к твоей глупой башке, придурок! — заржал Дрон.

— Ставки вот-вот упадут до тридцатки! — объявил я.

Наша с Дроном затея пришлась настолько по душе присутствовавшим завсегдатаям Харчевни, что они начали наперебой выкрикивать, какие именно предметы готовы приложить к делу освобождения Генки; а поскольку все они были вооружены, попрыгунчики стали всерьёз опасаться, как бы цена выкупа не сползла к нулю. Нас поддержали даже те, кто не очень хорошо ко мне относился и только что был не прочь посмотреть, как Ждану вырвут язык. В итоге пленника отвязали от столба за минимальную сумму — двадцать красных и пять голубых галет.

Ухватив Генку за шиворот, я протащил его сквозь орущую толпу и шепнул на ухо:

— Скройся с глаз и не высовывайся. Попроси у Имхотепа комнату. И не забудь, что за тобой должок.

— Да я тебе вдвое отдам! — простонал Ждан, держась одной рукой за шею, а другой — за нежелающую разгибаться поясницу.

— Может, и вчетверо, — не стал скромничать я. — А теперь дуй отсюда! Тотигай тебя проводит.

Никогда не был торговцем милосердием, но ведь надо же учитывать, что за пару галет можно провести часок с девушкой, а подержанный «калашников» без патронов продаётся за сороковник. Лучшая красавица на невольничьем рынке в Никке стоит триста пятьдесят; что же касается задохликов вроде Генки, то они там не тянут и на половину этой суммы.

[1] Да приветствует тебя Предвечный Нук!

[2] Да приветствует Предвечный Нук и тебя, чужеземец.

[3] Что здесь происходит?

[4] Что происходит? Ничего не происходит. По-моему, люди развлекаются.

Глава 9

Любой на моём месте мог бы отныне считать Ждана своим рабом, но мне была необходима только информация. Пусть отдохнёт чуток, а уж потом я за него возьмусь… Ух как я за него возьмусь! А пока мы с Бобелом продолжили свой круиз по коридору Харчевни точно с того места, где его прервали.

Забрав рюкзак из лавки Дуплета, мы зашли к Джонни Уокеру. Его зовут так потому, что он, во-первых, шотландец, а во-вторых, умеет делать самое настоящее виски. У него и дубовые бочки есть, хотя я сомневаюсь, что он соблюдает минимальные сроки выдержки или намерен делать это когда-либо в будущем. Однако его пойло гораздо приятнее на вкус, чем ещё тёплый самогон непосредственно из перегонного куба Синяка Тэша.

Потом мы зашли в мою комнату, оставили там вещи и наведались в баню Кочегара. Сдаётся мне, он единственный, кто присутствовал при постройке Харчевни и точно знает происхождение Имхотепа. К сожалению, он немой и ничего рассказать не может. Языка нет совсем — возможно, попал в передрягу, как сегодня Ждан, а парня вроде меня рядом не оказалось.

Баня у нас устроена под землёй. Она огромна, и от желающих помыться отбою нет, но Кочегар управляется в одиночку. Несмотря на своё прозвище, он ничего не кочегарит, — просто у него кожа чёрная, как дымоход в преисподней. Его заведение работает само по себе: вода в два больших бассейна и десяток маленьких поступает из горячих подземных источников, а куда утекает — бог весть. Можно бесплатно постирать одёжку, а пока она сушится на горячих камнях, залезть по шею в один из бассейнов и как следует отмокнуть. Как раз то, что нужно после похода.

Бобел за один день, что ходил нас встречать, не успел чересчур запылиться, но полез со мной за компанию. Кто ж упустит возможность? Платы за услуги Кочегар принципиально не берёт, вход с оружием сюда строго запрещён, и можно сколько хочешь расслабляться в полной безопасности, под бдительным оком немого негра, вечно сидящего на толстой, не доходящей до потолка стене, разделяющей мужскую и женскую половины. Так он видит всё своё хозяйство, и если кто начинает плохо себя вести, выкидывает наружу к чёртовой матери. Обрастай грязью, или жди дождика, или до озера беги, — а до него десять километров. Ударит очередной посетитель деревянным молотком в круглое медное било у входа — Кочегар с достоинством встаёт, идёт по стене в тамбур, впускает человека, забирает у него оружие и возвращается обратно. Утаить от него что-нибудь так же трудно, как от Имхотепа. С автоматом или винтовкой никто в баню и сам не потащится, а вот ножи некоторые пытались пронести. Большей частью не со злого умысла, а потому, что привыкли носить их не снимая, пристёгнутыми к голени или подвязанными за спиной под одеждой… Но Кочегар видит и сквозь одежду. Или мысли читает.

Вообще-то на нашей территории много негров: после Проникновения в умеренные широты валили валом люди из Африки и прочих тёплых мест. Все ведь думали, что раз по новым порядкам нет зимы и за полярным кругом, то на экваторе всё выгорит начисто, — на Додхаре там сплошь пустыня. Но оказалось, что они поторопились. Ближе к экватору хоть и стало жарче, но всё же можно жить; а в додхарских пустынях там, напротив, сейчас прохладнее и появилась растительность. Так вот, кое-кто из наших чернокожих пытался подъехать к Кочегару — соотечественнику, как они считали, — да только, наверно, никакой он им не соотечественник. И если правда, что Имхотеп один из кийнаков, так и Кочегар тогда тоже. Раз кийнаки могут цвет кожи менять, то кто помешает ему быть чёрным? Во всяком случае, настоящим африканцам наладить общение с ним не удалось.

Свободный проход с одной половины бани на другую разрешён только проституткам обоих полов. Не успели мы влезть в один из маленьких бассейнов, как туда запрыгнули две болтливые жизнерадостные сороки. В другое время я бы обрадовался, а теперь шугнул девчонок так, что они мигом выпрыгнули обратно. Бобел ничего против не имел. Я иногда вообще сомневаюсь, нужны ли ему женщины. Ощущение такое, что без моих понуканий он о них и не вспомнит.

А мне хотелось спокойно подумать, хотя обдумывать, казалось, было нечего. Я взял Книгу — несмотря на то, что было бы лучше бросить её на месте. Я припёр её в Харчевню, и теперь, хочешь не хочешь, надо разбираться, что это такое. Я выручил Генку как раз с этой целью. Ну, может, не только с этой — всё-таки мы с ним давно знакомы, и нехорошо было бы оставлять его на потеху попрыгунчикам. Генка старше меня на пять лет, и в те годы, что я ходил в Субайху, постоянно пытался меня поучать и вечно что-то втолковывал. Надоедал он мне своими глупостями страшно — и тогда, и после. Бывали моменты, когда я сам с радостью отрезал бы ему язык. Так то сгоряча…

Да и не сгоряча желание возникало, и начни я, никто не выкупил бы у меня Генку даже за миллион галет. Но долго держать зла за душой я не умею, что теперь это вспоминать — дело прошлое… Если по уму рассудить, то парень он неплохой, только с придурью…

Глаза мои закрылись сами собой. По телу разливалось приятное тепло. Я опустился в воду ещё ниже, по самые ноздри. Несколько раз нырял с головой, оставаясь под водой сколько хватало дыхания. Господи, какая благодать!.. И зачем только я связался с Книгой, которую сейчас разыскивают двести пятьдесят яйцеголовых? Девушек вот выгнал из-за неё, заразы, а ведь с ними было бы ещё лучше.

Бобел требовательно толкнул меня под водой, я высунул голову на поверхность и увидел рядом с бассейном Тотигая.

— Генка в безопасности, — сказал он. — Трескает галеты и благословляет тебя.

— Какие ещё галеты? — встрепенулся я.

— Имхотеп выделил паёк вместе с комнатой, — пояснил Тотигай. — И закуски, и напитки. Если он не захочет брать расходы на себя, отдавать придётся тебе. По правилам Ждан теперь твоя собственность.

— Да нахрена мне такая прожорливая собственность?! — возмутился я.

Мне было немного стыдно, что сам не подумал про кормёжку для бывшего пленника, ведь попрыгунчики наверняка отобрали у Генки всю наличность. Но с другой стороны, лопал Ждан совершенно несоразмерно своему скромному росту. Надо срочно вытрясать из него сведенья и выписывать вольную.

— Пообщайся-ка ещё с кербером того нукумана, — предложил я Тотигаю. — Понял, о ком говорю? Спроси его про Орекса.

— Сам сообразил. Нукуман странствует с тремя спутниками, но ни один из них с Орексом не знаком, а их дальнейший путь лежит в стороне от земель нашего воинственного друга. Однако они обещали расспросить любого встречного соотечественника про Орекса, и при случае передать, что он нужен некоему Элфу.

— Молодец. От тебя изредка бывает польза, — не мог не признать я.

— Пойду, — сказал Тотигай, поднимаясь с пола. — Здесь мне не по себе. Слишком много воды в воздухе.

Я усмехнулся такому определению высокой влажности и поднял глаза к потолку. Пар от бассейнов поднимался вверх, лип к сводам, оседал на них крупными каплями, которые время от времени срывались вниз. Иногда капля попадала точно на пылающий фитиль в одном из жировых светильников, и тот противно шипел или гас вовсе. Когда плошек с погасшими фитилями становилось слишком много, Кочегар сходил со своей стены и снова зажигал их, — ведь Фонарщик сюда не спускался.

Прогревшись и разомлев почти до стадии полного растворения в воде, мы с Бобелом вылезли из бассейна. Пока одевались, несколько холодных капель успели упасть с потолка мне на спину. Это единственная неприятность, которая может поджидать клиентов Кочегара; впрочем, если ты просидел в бане достаточно долго, то кажется, что капли испаряются сразу после прикосновения к разогретой коже.

Конечно, если температура воды в подземном источнике вдруг резко повысится, — там ведь не пробившийся к поверхности гейзер или что-то вроде этого, — то у посетителей бани могут быть проблемы посерьёзнее капель с потолка. Кто не успеет выскочить из бассейнов, просто сварится заживо. Однако Имхотеп уверяет, что такого никогда не случится, а он, скорее всего, знает, что говорит. Если они с Кочегаром и вправду уцелевшие от истребления кийнаки, так ведь их народ не только был на короткой ноге со всеми живыми существами, общаясь с животными на их языке, но и умел управлять силами природы.

Мне уже не терпелось показать Имхотепу Книгу и узнать, что он о ней думает, но я не хотел продолжать таскаться с ней по Харчевне. Поэтому, когда мы с Бобелом вернулись в мою комнату, я захватил с собой только пачку самых обычных книжек, что набрал в городе. Имхотеп такие знаки внимания с моей стороны ценит. Он скупает или принимает в подарок все книги подряд — у него огромная библиотека, открытая для всех желающих. Но туда мало кто ходит, поскольку большинство завсегдатаев, как и приезжих, из всего богатства сохранившейся печатной продукции предпочитает порнографические журналы.

Я в детстве нырял в библиотеку всякий раз, как выдавалось свободное время. Теперь-то жалею иногда, что делал это, — ведь чем меньше забиваешь голову, тем проще жить. Но и сейчас — нет-нет, да и откроешь книжку где-нибудь на привале, если не слишком устал. До Проникновения мама мне часто читала на ночь сказки, а сейчас любая история о прошлом Земли, и о том, что тогда делали люди, похожа на сказку. Может, в этом дело. Или в моей склонности узнать что-то интересное, побывать там, где никто не бывал, и залезть туда, где заперто, — из-за чего я и стал трофейщиком. Когда много лет назад ко мне по обычаю всех умников подъехал Генка Ждан и вызвался научить меня читать, я с радостью согласился. В ту пору любая книга была для меня чем-то вроде закрытой комнаты, где может лежать что-то полезное. Позже я убедился, что в большинстве книг, как и в большинстве комнат в городах, ничего стоящего нет и быть не может, но тогда откуда ж мне было это знать? Потом я начал учить нукуманский — у Имхотепа были книги и на этом языке. Вот там действительно оказалось много полезного — ведь девять из любых десяти творений нукуманских литераторов традиционно посвящены способам ведения боевых действий против яйцеголовых в условиях Додхара.

Когда мы вошли в общий зал, я в первую минуту подумал, что мы попали на празднование Дня лужёной глотки, — такое здесь царило веселье. Тотигай лежал возле одного из столов, слева от бара. Увидев нас, он приподнялся и показал зубы какому-то бродяге, давая понять, что столик зарезервирован. Бродяга, уже отодвинувший для себя табурет, поспешно отступил к барной стойке, больше похожей на маленькую крепостную стену: она была из камня.

Барсук Беджер, как и всегда, стоял облокотившись на неё, наблюдая за происходящим в зале. Он у нас и бармен, и вышибала, хотя сам шутит, что его следовало бы величать бизнес-координатором и пастырем заблудших душ. С самого начала существования Харчевни между владельцами лавок не прекращались споры, кто из них имеет преимущественное право на торговлю в общем зале. Выяснение отношений редко заканчивалось без перевязок огнестрельных и ножевых ран, а то и чьих-нибудь похорон, пока Беджер не предложил себя на роль посредника. Он никогда не обманывает посетителей и своих поставщиков, с равным усердием продавая самогонку Синяка и виски Уокера; себе берёт скромный процент, позволяющий, однако, вести безбедное существование. Одновременно он всегда готов наставить на путь истинный перепившего фермера или зарвавшегося трофейщика, что делает, кстати, без лишних грубостей, если только нарушитель спокойствия ещё хоть что-то соображает и открыт для увещеваний. Официантками у Барсука работают проститутки — для них это хороший шанс подцепить клиента. Когда же все девушки заняты, Беджер управляется сам.

Мы с Бобелом уселись за наш стол, и я спросил Тотигая, по какому поводу карнавал.

— Попрыгунчики гуляют уже четвёртый день подряд, — ответил он. — Каждый раз к вечеру они напиваются до лицезрения чертей и ангелов, а сегодня решили устроить всеобщий балдёж. Стакан самогонки любому желающему за их счёт, и целую бутылку тому, кто их чем-нибудь повеселит.

На подиуме две стриптизёрши устроили лесби-шоу. Ещё одна девчонка пыталась что-то спеть, но её было едва слышно в общем гвалте. Подиумом служила каменная плита размером три метра на двенадцать и полутораметровой толщины — она делила дальнюю от нас часть зала пополам. Неизвестно, для чего сюда всунул эту монументальную каменюку Имхотеп, но использовалась она для публичных выступлений. Слева, в самом углу, лежала ещё одна плита, потоньше и поменьше, которая предназначалась для оркестра. Как раз сейчас оркестр наяривал вовсю — музыкантам досталось по стакану пойла, и они жаждали заработать ещё. Джокер крутил один из своих фильмов, но его никто не смотрел, потому что из-за отсутствия затемнения происходящее на экране было плохо видно. Факелов в зале горело больше, чем обычно; дым скапливался под высоким потолком, медленно вытягиваясь наружу через продухи. Огромные четырёхликие статуи-колонны, поддерживающие своды зала, выглядели мрачно и внушительно. Отблески огня плясали по барельефам на стенах. Было душновато.

К нам подошла официантка и, мило улыбнувшись, спросила, что мы будем заказывать.

— Двух тушёных кроликов, жареной картошки, копчёной оленины на закуску и большую чашку салата от Мамы Курицы, — распорядился я. — Ещё принеси сладких пончиков, пустую миску для кербера и бутылку горючего от Уокера. Остальное у нас с собой.

— А я как же? — подняла брови девушка. — Самое вкусное блюдо в меню вы пропустили.

— С тобой пока подождём. Мы голодны. Ты же не хочешь, чтоб мы тебя и вправду съели?

— Нет, Элф, но мне хотелось бы посмотреть на твои татуировки, особенно на грифа. Лучше всего это сделать без свидетелей, но если хочешь, возьмём с собой Бобела.

— А меня? — поинтересовался Тотигай.

— Извини, дружок, но я не занимаюсь любовью с керберами, — серьёзно ответила девушка. — Почему бы тебе не обратиться к Абель? Или к Вишенке?

— Он пошутил, — сказал я, кинув на Тотигая суровый взгляд. — И вообще, давай отложим осмотр моих татуировок на потом, ладно? Мы хотим есть. Кстати, почему не видно Имхотепа?

— Я могла бы его поискать, — предложила девушка.

— Сделай милость… Стоп, отмена. Вот и он сам.

Действительно, Имхотеп как раз двигался в нашу сторону по проходу между столами. Столы стояли редко, и хоть сейчас в общем зале толкалось больше сотни человек, здесь всё равно было просторно, тем более что мы выбрали самый малолюдный закуток. Имхотеп шёл не глядя ни на кого, не глядя на нас, но точно к нам, и выглядел немного не от мира сего в своём длинном жёлтом одеянии.

— Да приветствует вас Предвечный Нук, — сказал он, остановившись прямо перед нами.

Мы с Бобелом ответили как положено, а Тотигай поднялся со своего места, и Имхотеп, кивнув, похлопал его старческой ручкой по мощной шее.

— Как поход? Благополучно? — спросил он, присаживаясь на предупредительно подставленный Бобелом табурет. — Вижу, что благополучно.

Официантка принесла заказ. Я вывалил Тотигаю в миску остатки жареной конины — получилась целая гора, — выставил на стол соленья Белянки, выложил лепёшки, и мы принялись за еду. Кербер требовательно ткнул меня носом в бок, и я, спохватившись, спустил одну лепёшку ему.

— Хищникам, вообще-то, не полагается, — заметил я. — Ну да ведь ты не отстанешь…

— Со времени знакомства с Ликой я хищник только частично, — возразил Тотигай.

Выпивку мы Имхотепу не предлагали, он бы всё равно отказался, а вот лепёшки он взял. Подошёл Беджер и поставил перед ним кружку с чаем.

— С почтением от Мамы Курицы, — сказал он.

— Передай ей поклон и мою благодарность, — ответил Имхотеп.

— Хочешь, закажу ещё кролика? — спросил я.

— Нет, Элф. Эти лепёшки лучше мяса.

Но он всё же отложил одну из двух предложенных. Понятно — он лично встречает почти всех вновь прибывших, сидит с ними, беседует, и при всём желании не может съесть всё, чем его угощают.

Что говорить, все завсегдатаи Харчевни ему чем-нибудь обязаны — не считая того, что он всем нам предоставляет кров. Даже путешественники, прибывающие с отдалённых Старых территорий, обычно уже о нём наслышаны и заочно уважают.

Когда я выложил на стол стопку книг, Имхотеп одобрительно кивнул, взглянув на обложку верхней.

— О, Монтень… Да, Элф, его у меня ещё нет. Хорошо, что принёс.

Ну кому, скажите, в наше время нужен Монтень? Я вот, например, знал о нём лишь то, что его книг действительно нет в библиотеке Имхотепа. А Имхотепу он нужен… И ведь сам ничего не читает. Никто никогда не видел его за этим занятием.

А зачем ему читать, когда он и так всё знает?

— Что там с караваном Цуя? — спросил я. — Ты что-нибудь слышал?

— Не больше, чем другие. Но, думаю, караван ещё задержится.

Лукавил Имхотеп, лукавил. Точнее, так это воспринималось теми, кто знал его лучше, чем случайный постоялец, но хуже, чем я. В том-то и дело, что ему не нужно было слышать о чём-нибудь, чтобы быть в курсе событий. Со стороны иногда казалось, что он игрок словами. Вот сейчас: я спросил его, и он ответил, вроде бы ничуть не погрешив против истины, поскольку никогда не покидал Харчевни, и относительно каравана Цуя пользовался теми же слухами, что и остальные. Тем не менее он наверняка знал не только причину задержки, но и мог бы многое рассказать о предшествующих ей событиях.

Поставь я вопрос по-другому, он и ответил бы по-другому. Имхотеп с большим почтением относился к словам и не бросался ими попусту. Открыв эту особенность общения с ним, я успел узнать многое, чего не узнал бы ни при каких других условиях.

Однажды Имхотеп сказал мне, что все беды в мире происходят от незнания. Настоящее же знание способен дать один лишь Предвечный Нук. Тогда я увлекался нукуманской религией, пробовал молиться, успел пережить первые разочарования, и возразил, что невозможно получить знание у того, кто не хочет с тобой разговаривать.

«Скорее, это ты не умеешь слушать, — сказал Имхотеп. — Когда ты в последний раз собрался в город, у тебя разболелся живот, хотя ты накануне ел только хорошую пищу. Потом тебе пришлось вернуться, чтобы взять из комнаты то, что ты забыл. Забрав эту вещь, ты споткнулся на пороге и едва не вывихнул лодыжку. Не обращая внимания на препятствия, ты всё же пошёл и сразу по ту сторону Границы едва не попал в плен к работорговцам. Тебе прострелили ногу, пришлось добираться до Харчевни ползком. В город ты так и не попал. А теперь скажи, кто в этом виноват?»

«Да твой Предвечный Нук! — не выдержал я. — Если уж он взялся меня предупреждать, так мог бы это делать понятнее! По-человечески!»

«Куда тебе ещё понятнее? — удивился Имхотеп. — И как Нук может говорить с тобой по-человечески, если он не человек? Когда корова не хочет возвращаться с пастбища, пастух гонит её домой кнутом, а иначе её ночью съедят волки. Пастух ничего не объясняет корове, поскольку она всё равно не поймёт. А разумные существа бывают хуже скотины, потому что зачастую и понимать не хотят».

«Но я хочу! Я молился, я спрашивал! А Нук ничего не ответил!»

«Может, ты задавал не те вопросы?»

Со времени этого разговора прошло много лет. В Предвечного Нука я так и не смог поверить до конца, и не знаю, верит ли в него Имхотеп. Мало ли что он говорил — ведь как раз перед этим я его замучил расспросами о Нуке и Обруче миров. Но с тех пор я учился задавать правильные вопросы, и, самое главное, перестал спешить их озвучивать — даже в мыслях. Потому что убедился, что ответы Предвечного Нука обычно бывают подстать его предостережениям. Например, не стоит всерьёз интересоваться, насколько будет больно человеку, который опрокинет на себя котелок с кипятком. Иначе можешь запросто опрокинуть его сам, и тогда уж точно узнаешь, насколько это больно.

И ещё я уяснил, что склонность Имхотепа беседовать с каждым встречным-поперечным, выпытывая новости, есть ни что иное как маскировка. Спору нет, из разговоров с путешественниками можно многое узнать. Но так же легко скрыть под этим поверхностным знанием свою собственную необъяснимую осведомлённость.

Теперь я всерьёз размышлял над тем, действительно ли мне хочется знать, что произошло с караваном Цуя. Может, лучше вместо этого выпить ещё стаканчик.

Но кое-что мне требовалось прояснить для себя непременно.

— Недавно мне в руки попала одна вещь, — начал я.

— Вы с Тотигаем заполучили Ганум Зилар, — сказал Имхотеп.

Как я ни был готов к его фокусам, всё же невольно вздрогнул. Так он ещё никогда не открывался.

— Мне нужно знать, что это такое, — сказал я.

— Ещё как нужно, — согласился Имхотеп. — Ты даже не представляешь, насколько. Хотя вместо того, чтобы расспрашивать меня, ты мог бы спросить её. Книга Знаний способна разговаривать с разумом.

— Как разгребатели? — сказал я первое, что пришло на ум.

— Нет, она не обладает собственной жизнью. Это один из предметов, сохранившихся с Первых Времён. Вселенная тогда была не такой, как сейчас, и Книга — совсем не то, чем она кажется с виду.

Я тут же вспомнил рувимов с их огненными мечами, но постоянно уходить от главной темы мне не хотелось:

— Знаешь, я на привале рассматривал разрядники — думаю, что яйцеголовые заряжают их с помощью Книги. Но сам я пробовать не стал.

— Да, её можно так использовать, — сказал Имхотеп. — Ганум Зилар даёт мудрость тому, кто чист сердцем, и она же — Источник Силы. Но для обращения к Источнику надо уметь управлять своими мыслями.

Ну что ж, ситуация начала проясняться. Умники в погибшей Утопии мыслями управлять явно не умели, и выкачали из Книги не меньше Силы, чем могло потребоваться для небольшой ядерной войны. Я чувствовал, что понапрасну потратил двадцать пять галет на выкуп Генки Ждана, но откуда мне было знать, что Имхотеп с ходу выложит всё об интересующем меня предмете, да к тому же станет рассказывать столь охотно?

— Когда Додхар ещё был цветущим садом, — продолжал он, — ибогалы случайно обнаружили Книгу. Но они не смогли ею воспользоваться в полной мере из-за нечистоты сердец. Полученных знаний им хватило лишь на то, чтобы открыть доступ в соседний мир Обруча. То есть на Землю. Это немного — недавно люди сделали то же самое и без Ганум Зилар. Ибогалы также получили доступ к Силе — чистой энергии мироздания. После множества неудачных попыток и нескольких крупных катастроф, они научились создавать Вместилища Силы, которые были не так опасны в использовании. Сперва их делали большими. Позже стали создавать маленькие. На использование Книги неоднократно накладывали табу, но потом его всякий раз отменяли. Ещё до первого Проникновения ибогалы хотели создать корабли, способные достичь других планет. На Додхаре становилось всё жарче, всё новые земли становились пустынями, и другого выхода не было. Однако все выращенные корабли оказались неустойчивы к излучениям космоса и слишком тихоходны. А совместить традиционные технологии с возможностями Ганум Зилар, чтобы ускорить полёты, не выходило. Ибогалы не сумели высадиться даже на Луне, и попытки вскоре были прекращены, тем более что на Додхаре как раз началось восстание нукуманов, которое требовалось срочно подавить. Но подавить быстро не удалось — и тут очень кстати открылась возможность колонизации Земли. Ибогалы получили новых рабов и полигон для экспериментов с Книгой, который не жалко. Приверженцы традиций и новаторы в их обществе внезапно нашли общий язык, решив построить на Земле совершенно новую цивилизацию, подчинённую старой, которая и могла бы использовать чистую энергию без всяких табу. Ибогалы вводили миролюбивые обычаи у диких племён, поскольку хозяевам невыгодно, когда рабочая скотина истребляет одна другую. Обучали людей земледелию, ремёслам, развивали науки. Потом Проникновение завершилось — ибогалы на Земле оказались отрезаны от Додхара. Постепенно они вымерли, а их помощники и надсмотрщики из местных ещё долго подражали бывшим господам, строили величественные сооружения, но уже без смысла и порядка, перебинтовывали детям головы, пытаясь придать черепам яйцеобразную форму, женились на собственных сёстрах… Но вытянутая форма черепа сама по себе не увеличит мозг вдвое и не изменит его свойств. И пирамида, построенная наобум, не превратится в то, чем она должна быть. Созданная ибогалами культура распалась на несколько разных, которые мало-помалу изменились до неузнаваемости или угасли. Человеческая цивилизация пошла своим путём, а ибогальская — своим, первоначальным. Однако ибогалам не удалось до конца преодолеть соблазн использования чистой энергии. От неё нет отходов. Она бесконечна. И нынешнее Проникновение, как понимаешь, сильно помогло окончательному снятию любых запретов. А после Наложения Заклятия у ибогалов просто не осталось других шансов уцелеть. Нукуманы их ненавидят и непременно постараются уничтожить до последнего. Люди их ненавидят тоже, и есть за что. Их ненавидят все.

— Но как в конечном объёме Книги может быть заключена бесконечная энергия? — спросил я. — Я не умник, но всё же понимаю, что это невозможно.

Имхотеп замолчал, глядя куда-то в сторону.

— Я не знаю, — наконец ответил он. — Эта вещь была создана по законам Первого Времени, когда пространство было другим. Может, в Ганум Зилар содержится бесконечное множество её объёмов, как в Великом Обруче заключено бесконечное множество миров, кроме восьми главных. А может, она лишь открывает доступ к Силе, и в ней самой не содержится ничего.

— Откуда ты узнал, что Книга у меня? — спросил я.

— Я её почувствовал, — ответил Имхотеп.

— А яйцеголовые её тоже могут чувствовать?

— Да, некоторые чисторожденные первой ступени. Те из них, которых называют Высшими. Думаю, что вскоре они…

Наш разговор прервали вопли и страшный шум, хотя я думал, что шуметь и вопить сильнее, чем это во время нашей трапезы делал народ в общем зале, уже невозможно. За разговором я не заметил, как из Харчевни вышли все попрыгунчики, и вот теперь они возвращались. Крики приближались со стороны южных врат, и вскоре толпа ввалилась в зал. Передовые тащили что-то большое, и когда я разглядел, что именно, мне стало не по себе. Даже Тотигай привстал со своего места на полу, хотя тут же и улёгся обратно.

— Боже, — сказал я. — Эти придурки всё-таки его распяли.

Попрыгунчики проволокли свою ношу прямо к подиуму, согнали оттуда стриптизёрш и для начала закинули наверх стол. Длинный тощий парень влез на него и стал вколачивать в примыкавшую к подиуму стену железный костыль. Возился он долго, поскольку между каменными глыбами, из которых сложена вся Харчевня, швы такие тонкие, что туда и лезвие ножа не просунешь. Когда наконец у попрыгунчика получилось, остальные с рёвом водрузили крест у стены и привязали его к костылю, чтобы не упал.

Проповедник выглядел ужасно. До этого я его не видел, а после спасения Генки вообще о нём забыл, но попрыгунчики-то его без внимания не оставляли. Мало того, что над ним издевались целых два дня, так теперь ещё и приколотили к кресту, сделанному из брёвен, которые старик Макинтош привозит в Харчевню на дрова. По-настоящему приколотили. Гвоздями.

— Господи, что за идиоты, — сказал я. — Почему бы просто не убить его, если он им так не нравится?

— Это же люди, — подал снизу голос Тотигай. — Вот у нас, у керберов…

— Заткнись! — гаркнул я, и Тотигай сделал самое умное, что можно было сделать в данной ситуации — заткнулся.

Бобел, сидевший слева от меня, никак не прореагировал. Глянув в сторону подиума, он снова уткнулся в свою тарелку. Имхотеп сидел к месту действия спиной.

Попрыгунчики постарались на славу, но они распяли проповедника неправильно. Даже про седекулу не забыли, но не закрепили её под бёдрами бедняги, как полагалось, а прибили к ней ступни ног. Видно, они руководствовались изображением с нательного креста или обложки Библии, где распятие Иисуса изображалось именно таким образом. Откуда им было знать, что нижняя косая перекладина требовалась для того, чтобы распятый мог на ней сидеть? Я и сам не знал бы, но мне рассказал об этом один созерцатель, с которым я однажды проторчал целых три дня в пещере, пережидая песчаную бурю.

В сущности, седекулу изобрели с целью продлить муки казнимых. Приговоренному разводили руки в стороны и прибивали к верхней перекладине креста, предварительно привязав их к ней верёвками или ремнями. Потом поворачивали обе ноги вбок и пробивали одним гвоздём. Косая перекладина служила опорой под бёдра. Медленно сползая по ней, страдалец всё же имел возможность время от времени кое-как подтягиваться вверх, чтобы ослабить давление сжимавшейся грудной клетки на лёгкие и избежать удушья. Когда мышцы рук окончательно слабели, единственной опорой становились ноги. Если палачи решали, что пора прекратить казнь, распятому ломали голени, и он задыхался в течение нескольких минут.

Созерцатель говорил мне, что Иисуса распяли неправильно, именно потому он и умер так быстро — всего за несколько часов. Ему не развернули ноги вбок, как полагалось, а поставили прямо, прибив каждую отдельным гвоздём. Седекула в таком случае становится почти бесполезна. А нашему проповеднику её вообще поставили не туда, куда следовало: он на ней не сидел, но и стоять не мог, и должен был погибнуть ещё быстрее.

— Они хотели вкопать крест снаружи, — сказал Имхотеп. — Но потом решили, что внутри будет веселее.

— И ты позволишь им довести дело до конца? — спросил я.

— А ты? — вопросом на вопрос ответил Имхотеп.

Возразить было нечего. Ссориться с попрыгунчиками мне не хотелось, тем более что я сегодня уже лишил их одного пленника. Не может же мне везти бесконечно? Да и проповедник сам виноват: нечего было разглагольствовать о любви к яйцеголовым. Вот пусть теперь попробует возлюбить попрыгунчиков — может, и поймёт, отчего все так возмутились его речами. Ведь ибогалы иногда проделывают с людьми штучки похлеще распятия.

— Они втащили его сюда не сразу, — сказал Имхотеп. — Долго это не продлится.

Я пошарил взглядом по залу и нашёл предводителя ублюдков. Прыгун сидел у противоположной стены в компании трёх особо приближённых мерзавцев и двух проституток. В сторону проповедника он и не смотрел. Ну, ясно, он хоть и бандит, но всё-таки нормальный человек. Образованный. Культурный даже. Просто не мешает своим людям развлекаться.

Снова заиграл оркестр; парочка стриптизёрш влезла на самый край подиума, чтобы не загораживать главное зрелище и в то же время показать себя во всей красе. По лицам многих из присутствующих я видел, что происходящее им не по нутру, но никто не спешил вмешиваться. Только несколько трофейщиков, сидевших в том же углу, что и мы, заорали Прыгуну, требуя, чтоб он велел своим ребятам не портить людям аппетит и убраться вместе с крестом обратно на улицу. Прыгун в ответ крикнул, что настоящим мужчинам ничто на свете аппетит не испортит.

— Тебе лучше унести Книгу из Харчевни, — сказал Имхотеп.

— Я и сам понимаю, — ответил я. — Извини, что вообще её сюда приволок. Знал же, что ибогалы станут её искать повсюду, куда смогут дотянуться.

— Именно поэтому я и прошу её унести, а не оттого, что боюсь. Просто она не должна снова к ним попасть. Ибогалы всё-таки сумели приспособить Книгу для своих нужд: их разрядники выращены, как и всё остальное, но при этом используют энергию из Источника Силы. Следующим шагом будет создание более мощного оружия.

А потом ещё более мощного, и так далее, подумал я. А потом всем нам крышка.

— Как можно спрятать Книгу?

— Надолго — никак, разве что закопать на километр в землю, — ответил Имхотеп. — Тебе необходимо переносить её с места на место.

— Мне что — теперь так и придётся таскаться с ней повсюду без остановок?

— Если не хочешь, можешь бросить её где угодно. Книга оставляет след в тех местах, по которым её несли, но на ней самой не остаётся следов. В отличие от других предметов, она не хранит память о том, кто ею владел.

Я слышал истории о созерцателях, которые могли многое рассказать о человеке, просто подержав в руках некогда принадлежавшую ему вещь. Имхотеп тоже так умеет.

— Нет, я не хочу её бросать, — сказал я. — Но не прочь немного отдохнуть. И надо подумать, что с нею делать. На что ещё может сгодиться Книга, кроме заправки ибогальских разрядников?

Имхотеп покачал головой. Непонятно — одобрительно или осуждающе.

— В этом ты весь, Элф. Большинству людей хватило бы и одного этого свойства Книги. Сейчас пустые разрядники никуда не годятся. Заряжая их, ты мог бы стать очень богатым и влиятельным человеком.

— Хорошая идея. Надо обмозговать… А пока, может, скажешь мне, что такое Ганум Зилар на самом деле? Книга Знаний, Источник Силы — это всё здорово, но изначально-то штуку ведь сделали не для расширения кругозора и заправки разрядников?

Имхотеп замолчал так надолго, что я думал, он уже не ответит.

— Ты читал Лейлол Дракона? — спросил он наконец.

— Не осилил, — сознался я. — Он наполовину на кийнакском.

— Тем и хорош. Там Ганум Зилар в некоторых местах именуется «Ключ», потому что это ключ и есть.

— А от чего?

— От Колесницы Надзирателей.

Я знал эту историю. Она была частью нукуманского учения о сотворении мира.

Однажды Предвечный Нук, бродя в пустоте среди звёзд сотворённой им Вселенной, увидел планету, которая ему понравилась больше других. Надо сказать, что нукуманский бог не творил планеты и звёзды по отдельности. Он создал Пустоту — полуживую, почти одушевлённую, а она, повинуясь призыву Нука, произвела из себя всё своё наполнение самостоятельно. Поэтому после творения Нуку пришлось заняться чем-то вроде инвентаризации, давая имена множеству небесных тел.

Так вот, приглянувшаяся ему планетка оказалась настолько хороша, что Нук захотел иметь таких несколько; но не мог нарушить ранее изданный им же закон, согласно которому всё сотворённое должно быть уникальным. Тогда он издал другой закон, позволяющий обойти первый, — любое событие в избранном мире может иметь последствия не в одном, а сразу в восьми вариантах. Насколько я помню, Генка Ждан называл это эволюцией одного материального тела в разных временных каналах. Нетрудно догадаться, что избранной планетой оказался Додхар. Его копиями в зародившихся параллельных вселенных стали Земля, Парадиз, Кийнак и ещё четыре планеты, жизнь на которых отныне пошла по своему собственному пути. У каждой из них оказался один экземпляр первоначального додхарского солнца и комплект соседок по системе. А дабы столь необычная и сложная конструкция не развалилась, Предвечный Нук поместил в её средину под видом обычного небесного тела некий агрегат с таинственными функциями — Луну. Она всё уравновешивала и одновременно служила Нуку резиденцией в дни посещения планеты-избранницы — оттуда он мог наблюдать за жизнью всех её версий.

В нукуманской модели мироздания Луне отводилось почётное центральное место — вокруг располагались восемь планет, образовывавшие Великий Обруч миров; к ним от Луны тянулись тонкие спицы, символизирующие невидимую неразрывную связь сущего. Нукуманы верят, что рисуя сей загадочный символ на песке и вглядываясь в него, патриарх Тей изобрёл колесо, гончарный круг, солнечные часы и прочие полезные вещи. А впервые он увидел изображение Обруча на Судных вратах, которые тоже находятся на Луне и служат входом в Обитель Бога. Тей после смерти прошёл через них, но был воскрешён Предвечным Нуком и возвращён обратно в мир с восемью жизнями в запасе — из-за своих великих заслуг и для укрепления веры братьев по оружию.

Не желая оставлять своё хозяйство без присмотра на время отлучек, Нук приставил к нему Надзирателей. Им вменялось в обязанность каждодневно совершать объезд или, скорее, облёт подконтрольной территории на Небесных Колесницах. На фресках в замке Орекса эти колесницы подозрительно напоминали космические корабли. И вот теперь Имхотеп уверял меня, что Книга — ключ к одной из них.

Я закрыл глаза и попытался сопоставить одно с другим, но получил лишь воображаемую картинку большого висячего замка на входном люке «шаттла». Или Имхотеп имел в виду что-то вроде ключа зажигания? Не знаю. У космического корабля вообще может быть ключ зажигания?

Как бы там ни было, восьмёрка миров с Луной посредине благоденствовала до тех пор, пока в дело не вмешался антипод Предвечного Нука — Нечистый Фех. Так уж повелось, что ни одна религия не может обойтись без главного злодея. Для начала Фех заманил Надзирателей в свой подземный дворец и опоил их волшебным зельем до такой степени, что они позабыли свои обязанности. Потом Фех принялся бесчинствовать на просторах Обруча. Додхар тогда населяли тыквоголовые, бывшие, в общем и целом, неплохими существами. Однако, не устояв против козней Нечистого, они ему подчинились, произведя на свет яйцеголовых. Эти стали уже верными слугами Феха, но не все. Избранные сохранили память о предвечном Нуке. Они и положили начало расе нукуманов — воинов Бога.

Глава 10

Я не хотел гадать, кем могли в действительности быть Надзиратели, — высокоразвитой космической расой или взаправдашними слугами реального творца Вселенной. Последний вариант, каким бы неправдоподобным он ни казался, не следовало оставлять без внимания. Тем более что человек, хоть раз в жизни видевший рувима, охотно поверил бы в возможность существования и более необычных созданий, чем те, чьи корабли нуждались в ключах зажигания.

Я всё думал, о чём бы ещё расспросить Имхотепа, но все умные вопросы разбежались из моей головы. Больше всего мне хотелось пойти в свою комнату и проверить сохранность Книги. Я не Предвечный Нук, но тоже не люблю надолго оставлять без присмотра своё самое дорогое. Награда в пять тысяч галет, предлагаемая умниками за Книгу, теперь казалась просто смешной. Единственным, кто годился на роль моего личного Надзирателя, был Тотигай, однако сейчас он валялся здесь, на прохладных каменных плитах пола в общем зале, обожравшись до изнеможения. Зная, что рядом в бодрствующем состоянии находимся мы с Бобелом, да ещё и сам Имхотеп, кербер позволил себе заснуть со всеми удобствами, слегка распустив в стороны кожистые крылья. Бобел тоже успел насытиться и сидел на своём табурете в позе Роденовского мыслителя. Имхотеп смотрел куда-то мимо меня своим обычным задумчиво-бесстрастным взглядом. Я не помню, сколько времени прошло, пока мы сидели таким образом, — тоже слишком глубоко задумался. Самым лучшим было бы завтра отправиться на ферму к Лике, отдохнуть у неё дня три, а потом…

Серия особо громких воплей со стороны подиума вернула меня к действительности. Мы с Бобелом посмотрели в ту сторону, даже Тотигай открыл один глаз, но никто из нас не понял, что вызвало восторг попрыгунчиков. Какая-то девчонка танцевала голой прямо на столе, за которым сидел их предводитель. Может, она что-нибудь выкинула. Или одна из тех двух, что продолжали извиваться на подиуме.

Пока мы скучали в своём углу, парни Прыгуна развлекались вовсю. Желая привнести нечто новое в процесс казни, они поставили у подножия креста жаровню с углями. Ноги злосчастного проповедника оказались как раз над ней. Он не кричал, только тихонько скулил, что было едва слышно за общим шумом, хотя жар от углей, наверно, был нестерпимым. По залу пополз душок палёного мяса, народ стал возмущаться, и жаровню убрали. Попрыгунчики завопили что-то неразборчивое и выбросили на подиум табурет. Одна из стриптизёрш со смехом наклонилась, подобрала, встала на него рядом с крестом и присосалась к губам проповедника в поцелуе, совершенно заглушив стоны бедняги.

Мерзавцы внизу восторженно завыли и зааплодировали. Для меня это оказалось уже слишком. Помочь я бедняге ничем не мог, да и не люблю я проповедников, тем более таких, которые болтают о всеобщей любви. Но нельзя же мучить так человека, одновременно ещё и потешаясь над ним.

Девчонка на стуле была слева — она изогнулась, оставляя тело распятого открытым, но заслоняя его голову своей. Я встал из-за стола, достал пистолет, тщательно прицелился, чтобы не задеть эту глупую шлюху, и выстрелил проповеднику в сердце.

В зале всё разом смолкло. Попрыгунчики пялились на меня так, будто я сделал что-то неприличное. Ну, я и сделал. Помешал им развлекаться, видите ли. Прыгун поднялся из-за своего стола и глядел в сторону нашего через весь зал. Стриптизёрша на стуле повернулась и смотрела на меня с ужасом. Проповедник смотрел с благодарностью — он был ещё жив. То ли я не совсем точно попал, то ли он оказался таким крепким. Я и раньше слышал о людях, которые какое-то время продолжали жить с пулей в сердце.

— Творящий дела милосердия войдёт в Обитель Бога, — еле слышно прохрипел он, однако его голос прозвучал в наступившей тишине очень отчётливо. На последнем слове проповедник уронил голову на грудь и умер.

Бобел, Имхотеп и Тотигай тоже уставились на меня, последний — с осуждением. Он был под завязку сыт и ему не хотелось драться, но по всему выходило, что драки не избежать. Попрыгунчики во главе со своим предводителем двинулись от подиума к нам. Имхотеп встал и не поворачиваясь отошёл в сторону. Бобел вскочил, отшвырнув табурет, одновременно выхватывая из ножен меч. Тотигай протяжно и глухо зарычал, заводя себя, а я поставил ногу на край стола и толкнул его навстречу приближающейся толпе. Стол проехал несколько метров и опрокинулся. Все остановились. Тотигай припал грудью к полу, вытянув вперёд лапы, а потом медленно подтянул их к себе, принимая боевую стойку. Послышался скрежет, в стороны брызнула гранитная крошка. Несколько человек из толпы напротив сдали назад. Прыгун задумчиво посмотрел, как когти кербера оставляют бороздки в каменной плите, и сказал, обращаясь ко мне:

— Ты испортил моим ребятам всю потеху. Понимаешь?

Это я прекрасно понимал без пояснений. В двух шагах от меня Бобел шевельнул мечом, медленно поводил им из стороны в сторону, давая присутствующим возможность оценить, как красиво отсвечивает на длинном лезвии пламя светильников и факелов. Потом он принялся вращать меч перед собой — всё быстрее и быстрее. Ещё несколько человек отступили, вслушиваясь в свист рассекаемого воздуха, но это ничего не значило, поскольку их было много, а нас всего трое. Рано или поздно кому-то из них придёт мысль, что неплохо бы проверить нас на прочность, а у всех попрыгунчиков помимо мечей были и пушки. Единственное, что могло задержать начало перестрелки, так это то, что в зале полно народу.

За столами сидело много нормальных, честных трофейщиков и фермеров, но они вряд ли встанут на нашу сторону. Посчитают, что я сам напросился, — как оно и было на деле. Следовательно, придётся выходить из положения без помощи общественности. Оставалось только радоваться, что я не засунул пистолет в кобуру после выстрела.

— Ты перешёл границы, Прыгун, — сказал я, поведя стволом в его сторону. — Сегодня ты точно перешёл границы.

— Я? — удивлённо поднял брови он. — Да я просто находился там, где никому не возбраняется находиться.

— Твои люди подчиняются твоим приказам, — возразил я. — Или я ошибаюсь?.. Нет, я не утверждаю, что ты сам подал им идею, но стоило тебе приказать, и они прекратили бы. Именно поэтому я и говорю, что ты перешёл границы. Мы, знаешь ли, не обязаны смотреть на всё это.

Слушая сам себя, я подумал, что мои слова больше всего напоминают жалкое блеянье козлёнка, невзначай боднувшего волка в бок. Видно, так же подумал и Прыгун, поскольку он сразу расслабился и нагло улыбнулся:

— А с каких пор ты у нас определяешь границы дозволенного, Элф?

Я разозлился:

— С тех самых, как мой пистолет направлен тебе в живот. Может, не все твои ребята знакомы со мной, но ты меня хорошо знаешь. Если кто-то из них вздумает хотя бы чихнуть в нашу сторону — ты покойник.

— В общем зале не принято затевать перестрелки, — сказал Прыгун.

— А мне плевать. Сперва я выстрелю, а с обычаями после разберёмся. Но уже без тебя.

— Элф прав, — подал голос пожилой трофейщик, сидевший неподалёку. — Мы не обязаны смотреть на это. Если твои парни в детстве больше всего любили надувать лягушек через соломинку, и с тех пор так и не повзрослели, то пусть развлекаются на улице, а не там, где обедают люди.

— Вчера ты, помнится, сам был не прочь оторвать проповеднику голову, — повернулся к нему Прыгун.

— Но сегодня уже не вчера, — возразил трофейщик. — Что бы там ни наплёл этот бедняга, такого он не заслужил.

— Ты что, хочешь к ним присоединиться? — кивнул на нашу троицу Прыгун.

Это было ошибкой: вроде призыва ко всем присутствующим принять ту или иную сторону. Может, меня в Харчевне и недолюбливали многие, но Прыгуна просто боялись, причём все. Точнее, боялись того, к чему он вёл практически с первого дня, как у нас появился. Те, кто до сего момента безучастно следил за развитием событий, отодвинулись от своих столов, а кое-кто поднялся на ноги. Случайный люд — странники и торговцы с других территорий с поспешностью покидали общий зал, вытягиваясь через все три выхода. Проституток словно ветром унесло, наш оркестр тоже ретировался со своей плиты за подиумом. Завсегдатаи и часто бывавшие в Харчевне люди, напротив, остались на месте. Барсук Беджер выдвинулся из-за стойки, держа в каждой руке по двуствольному обрезу — страшное оружие на близком расстоянии.

— Выпусти пары, Прыгун, — сказал он. — Все знают, что ты спишь и видишь себя королём Харчевни. Но на твоём месте я бы не забрасывал удочки в нашу заводь. И если у вас с Элфом между собой проблемы, решайте их в другом месте — где и когда угодно.

— Например, завтра, — предложил я. — Вся твоя банда как раз будет страдать с похмелья, и мы с удовольствием подлечим любого. А хочешь, можем сегодня же уйти на Додхар. Мы трое — и ты с любыми двумя своими бойцами. Беджер, я полагаю, с удовольствием присмотрит за оставшимися — чтоб не вздумали отлучиться отсюда и мешать нам в мехране. Честный поединок. Ты вообще веришь в честную игру?

Моё предложение горячо поддержали. Несколько человек тут же заключили пари на предмет того, кто чьи уши принесёт в Харчевню с Додхара. На попрыгунчиков ставили меньше. Бобел с презрением сунул меч обратно в ножны: судя по его виду, он на Прыгуна и двух его дружков вообще ничего не поставил бы. Тотигай скучающе зевнул. Прыгун, не обращая ни на кого внимания, в упор глядел на меня. Он знал, что его люди привычны к внезапным налётам и нападениям из засады, но не к многодневной игре в прятки в додхарской пустыне.

— Я верю в честную игру, — сказал он наконец. — Но зачем нам тащиться в мехран, если можно разобраться здесь и сейчас? И к чему впутывать своих друзей? Предлагаю один на один. Без оружия.

Прыгун спокойно повернулся, зная, что я не стану стрелять ему в спину, вытащил пистолет из кобуры и передал его стоявшему рядом приспешнику. Присутствовавшие одобрительно загалдели, снова посыпались ставки, однако теперь уже не в мою пользу.

— Давай лучше мы с тобой, — предложил Прыгуну Бобел. — Не люблю давить тараканов руками, но для тебя сделаю исключение.

— Я вызвал Элфа, — ответил тот не поворачиваясь и не обращая внимания на раздавшийся со всех сторон хохот.

— А я вызвал тебя, — не отставал Бобел. — Чем я хуже Элфа?

— Ничем, — сказал Прыгун. — Ничем, только…

— …только мозгов нет, — закончил один из его подручных, стоявший к нам ближе других.

Бобел резко выбросил в его сторону руку, сжав могучий кулак за долю секунды до удара, и ничего не ожидавший попрыгунчик без чувств рухнул на руки товарищей.

— У тебя мозгов тоже нет, раз язык работает быстрее мысли, — немного запоздало ответил Бобел, поглядывая то на упавшего, то на его дружков. — Знаете что? Если Прыгун со мной не хочет, я согласен на любого из вас. Но лучше на двух сразу.

Попрыгунчики наверняка считали, что ещё лучше было бы соотношение один к трём, или даже один к пяти, но ни на них, ни на Бобела никто уже не обращал внимания. Крест с покойным проповедником стащили с подиума и поволокли наружу по коридору, ведущему к южным вратам. Весть о поединке моментально разнеслась за пределами общего зала; не только вернулись все те, кто покинул его после моего выстрела и начала разборок, но и с улицы ввалилась куча людей и четверо нукуманов, в одном из которых я признал своего недавнего знакомца.

Раздевшись до пояса, я положил жилет и рубашку на стойку рядом со своим оружием. Не то что бы я надеялся напугать противника игрой мускулов, но так уж повелось с незапамятных времён, а традиции — великая вещь. К тому же одежда на стойке будет в большей сохранности, чем на мне. Рубашка-то новая, а мне её и так уже изрядно попортил Тотигай, когда пытался разбудить на привале у Каменных Лбов

— Классные у тебя татуировки, Элф, — протянула одна из девушек — та самая, что целовала проповедника. — Особенно гриф хорош. Когда закончите, ты дашь мне рассмотреть его вблизи?

Дался им этот гриф…

На подиум можно было попасть двумя способами: подняться по ступенькам из коридора и выйти через небольшой проём или вскарабкаться прямо из зала, где никаких ступенек не имелось. Прыгун направился в коридор, ну а я вскарабкался. Мне рукопашный поединок был навязан, и я не собирался тратить время на церемонное появление на ринге.

Когда огляделся, то обнаружил, что общий зал выглядит как-то непривычно, и тут до меня дошло, что я впервые вижу его сверху. Подиум был, пожалуй, единственным местом на первом ярусе Харчевни, куда моя нога никогда не ступала. И что мне там было делать? Речи произносить я не любитель, а драться предпочитал в тех местах, где в этом возникала необходимость, причём сразу после того, как она появлялась.

Прыгун — другое дело. Он был известным умельцем махания руками и ногами — особенно ногами — и не стеснялся показывать своё умение на людях. Выходил он, скажем, сюда, на подиум, вежливо кланялся своему противнику, а потом с дикими воплями принимался его лупить. Чаще всего — до смерти. Я в игры Прыгуна играть не собирался, не понимал обычая приветствовать человека, которого собираешься убить или покалечить, и мне было необходимо действовать быстро, не дав ему возможности пустить в ход своё костоломное искусство. Пусть я выше его на полголовы, килограмм на десять тяжелее, и тоже неплохой драчун, но ни в каратэ, ни в кунг-фу ничего не понимал, а вот как Прыгун мог измолотить человека — это я видел. Схватить бы гадёныша да шарахнуть о подиум — так ведь он не дастся. Может, я и смог бы победить его по-честному, но после пришлось бы отлёживаться месяц, а время и здоровье терять не хотелось. Да и понятие «честность» в бою без правил более чем растяжимое. Поэтому, когда Прыгун мне поклонился, я подождал, пока он разогнётся, и смачно плюнул ему в лицо.

Он на секунду остолбенел от такого оскорбления, а только это мне и было нужно. Шагнув вперёд, я врезал ему в солнечное сплетение — со всей силы, сколько имелось. Боевой клич застрял у Прыгуна в глотке, он отлетел назад на четыре метра и врезался спиной в стену у выхода в коридор, едва не свалившись с подиума. Зрители внизу заорали так, будто у них на глазах началось новое Проникновение. Не давая Прыгуну опомниться, я в два прыжка покрыл разделявшие нас метры и провёл серию ударов, целясь попеременно то в голову, то в корпус. Несмотря на своё отчаянное положение и страшную парализующую боль от моего первого удара, часть из них он блокировал, но остальные достигли цели, а я продолжал не останавливаясь. Попрыгунчики, столпившиеся слева от подиума, вопили и свистели, требуя прекратить бой, кричали, что начало было неправильным. Один полез на подиум, и я пнул его в лицо; Прыгун воспользовался паузой и крепко стукнул мне по печени, но его песенка была уже спета. Прижав его к стене, я продолжал работать руками до тех пор, пока он не начал оседать вниз; тогда я схватил его за горло и брючный ремень и бросил через себя. Тело Прыгуна описало в воздухе дугу, шваркнулось о камень, да так и осталось лежать там, где упало.

Озверевшие попрыгунчики теперь были готовы заскочить на подиум всей толпой, кто-то уже тряс оружием, и мне подумалось, что они запросто могут расстрелять меня, пока я торчу здесь, как курица на насесте. С другой стороны, где столпились остальные зрители, тоже вопили — те, которые поставили против меня и проиграли, так что имелась хорошая возможность быть продырявленным сразу с двух концов. Бобел нырнул за барную стойку и установил на ней свой пулемёт. Он прицелился в толпу за моей спиной, и там сразу всё смолкло — проигравшие сообразили, что Бобел уложит их всех прежде, чем кто-нибудь достанет его самого. Однако сразу обе половины зала со стойки не простреливались, поэтому попрыгунчики продолжали бесноваться. Тотигай, расправив крылья, стоял на одном из столов, готовясь прыгнуть на подиум. Нукуманы потрясали винтовками, оглашая зал боевыми кличами, но оставалось неясным, чью сторону они примут.

— Посмотрите вверх! — раздался вдруг сильный, звучный голос, и я с трудом поверил, что он принадлежит Имхотепу.

Он стоял возле дальней стены, вытянув руки, словно удерживал на весу что-то невидимое. Прямо за ним глыбой возвышался Беджер с разинутым от удивления ртом. Я взглянул вверх, остальные тоже. Там, под самым потолком, над толпой попрыгунчиков парила в воздухе огромная каменная плита, стоя на которой обычно наигрывал местный оркестр. В суматохе никто не заметил, как она всплыла со своего места и переместилась туда, где находилась сейчас.

— Я не смогу держать её слишком долго, — сказал Имхотеп в наступившей тишине.

Попрыгунчики, задрав головы, заворожённо смотрели, как плита дрогнула и закачалась, готовясь стать их надгробием. Потом они бросились врассыпную.

Некоторые побежали в боковой коридор, вон из зала, а другие, обезумев от страха, рванули вокруг подиума прямо на Бобела, который мигом развернул пулемёт в их сторону. Однако попрыгунчики не помышляли о нападении. Они просто пытались спасти свои жизни, и, должен сказать, убрались из-под плиты очень своевременно — она ещё раз дрогнула и обрушилась вниз. Чудовищный удар сотряс до основания всю Харчевню; оказавшихся слишком близко посбивало с ног. Плита раскололась на куски — мелкие подлетели вверх, а самый большой проехал по полу через половину зала, разбрасывая в стороны столы.

Я спрыгнул с подиума и, не обращая внимания на всеобщую панику, пошёл к стойке забрать свои вещи. Бобел, который не любил полагаться на случайности, держал зал под прицелом до тех пор, пока я не оделся и не вооружился. К нам подошёл Имхотеп.

— Я стал слишком стар для таких вещей, — сказал он мне. — Так что ты, пожалуйста, не заводись больше с ними.

— Не собираюсь спрашивать тебя, где ты этому научился, — буркнул я. — Хотелось бы узнать только одно… Здесь, в Харчевне, ты царь и бог, да ещё умеешь вот так. Ты мог бы остановить попрыгунчиков в самом начале. Проповедник был бы жив. Прыгун не превратился бы в отбивную. Верно?

— Настоящий Бог тоже мог бы остановить всё в самом начале, — ответил Имхотеп. — Однако он так не поступил.

— Я не верю в настоящего Бога. Я спрашиваю…

— Потому-то ты в него и не хочешь верить. Допусти ты мысль, что Бог существует, тебе придётся отвечать самому себе на множество вопросов — «почему»? Почему — это, почему — то, почему — другое…

Имхотеп повернулся и направился прочь. Успевшие прийти в себя люди освободили ему проход достаточной ширины, чтобы могли разъехаться две повозки. Я и сам был рад, что он ушёл. Можно бесконечно трепаться о кийнаках и их способностях здесь, в общем зале, после третьего или четвёртого стаканчика, или разговаривать о том же самом в мехране, у походного костра, но увидеть своими глазами — совсем другое дело. Не будь валявшихся повсюду кусков оркестровой плиты, я мог бы поклясться, что мне всё привиделось. Ну не бывает такого! Ну…

— Прыгун совсем плох, — сказал один из опомнившихся головорезов, подойдя к нам. Бобел уставил ствол своего пулемёта прямо ему в пупок, но попрыгунчик, казалось, ничего не замечал. — Я бы с удовольствием продолжил то, что он начал. И ещё человек пять наших не прочь тебя вызвать. Только не советую тебе продолжать плеваться.

Я без всякого интереса окинул взглядом его фигуру. Большой парень — ещё здоровее меня, но постарше.

— Вы просто сборище глупцов, если думаете, что я собираюсь устраивать рыцарские поединки с каждым встречным засранцем, — сказал я. — Много чести.

— Ты что, не слышал? Я тебя вызвал!..

— Ну и катись со своим вызовом к чертям собачьим… Как и все твои друзья. Слушай внимательно, что я тебе скажу: можешь считать меня кем хочешь, как и остальные присутствующие. Но только я думаю, что против таких уродов, как вы, любые приёмы годятся. Поэтому никаких поединков больше не будет. Хотите войны — начнём войну, но тогда я буду убивать вас выстрелом в спину, из засады, когда вы меньше всего этого ждёте. Попадись мне один из вас в мехране — клянусь Проникновением, я могу заставить человека умирать куда дольше, чем умирал проповедник. А теперь иди и слижи мой плевок с хари своего дражайшего повелителя. Вместе с тем говном, которое я из него выбил.

Здоровяк аж затрясся от ярости, но пулемёт Бобела он всё-таки успел хорошо разглядеть, пока мы болтали. Не дожидаясь его реакции, я обратился к остальным попрыгунчикам, которые меж тем придвигались всё ближе:

— Вы бы лучше подумали, кто у вас теперь станет главным. Когда Прыгун очнётся — если очнётся, — вряд ли он сможет пошевелить чем-нибудь кроме языка.

Они переглянулись — мысль о дележе власти в банде ещё не успела прийти им в головы, и подкинул я её как раз вовремя. Верзила оторопело моргнул: похоже, он и был самым вероятным кандидатом наряду с тремя — четырьмя другими, которые легко угадывались в их компании.

— Мы ещё встретимся, Элф, — сказал кто-то из них, когда я уже повернулся к ним спиной. — Где-нибудь подальше отсюда, и тогда, когда с вами не будет этого старикашки-факира.

— Его и сейчас с нами нет, — бросил я через плечо. — А на счёт встреч «где-нибудь подальше» я уже говорил.

Бобел с лязгом подтянул к себе по стойке пулемёт, собираясь последовать за мной.

Тотигай предостерегающе рявкнул, но ещё раньше я резко шагнул в сторону и повернулся как раз вовремя для того, чтобы выстрелить в попрыгунчика, стоявшего чуть с краю. Один нож выпал из его левой руки, а тот, что он успел метнуть правой, зазвенел по каменным плитам пола где-то далеко в конце зала.

Больше нас задержать никто не попытался. Мой новый знакомец-нукуман одобрительно кивнул, когда я проходил мимо. Бобел благоразумно прошёл до коридора вдоль стены. Тотигай, сперва двигавшийся замысловатым зигзагом, приблизился ко мне и побежал рядом, лукаво кося в мою сторону одним глазом.

Я шёл не оглядываясь — просто слишком устал, чтобы продолжать думать о безопасности. Если подстрелят, то по крайней мере будет возможность полежать. Но, самое главное, в воздухе больше не чувствовалось угрозы. Что бы ни предприняли попрыгунчики потом — на сегодня всё закончилось. Я не кербер, конечно, и у меня нет на затылке никаких чувствительных зон, но обычно я тоже знаю, что происходит сзади.

Глава 11

Моя комната в Харчевне запиралась точно так же, как и любое помещение здесь: на стене рядом с дверью имелось приспособление, изображавшее Обруч миров. На его частях, искусно высеченных из камня и соединённых между собой хитрой системой выступов и пазов, был вырезан нукуманский календарь. Для того, чтобы открыть дверь, следовало выставить на календаре нужную дату и привести в движение Обруч, внешне напоминавший штурвал парусника. Что я и сделал.

Дверная плита, поднимаемая противовесом, со сдержанным тяжёлым гулом поехала вверх, и мы втроём ввалились в комнату. Бобел зажёг сперва один светильник, а потом и другой. Изнутри на стене находился точно такой же каменный штурвал, что и снаружи. Тотигай, встав на задние лапы, повернул его на четверть оборота, и дверь опустилась вниз.

Стены украшали барельефы со сценами из жизни богов Додхара и неизвестных божеств иных миров и религий. Трудился здесь настоящий мастер, если я хоть что-то понимаю. Вид комнаты изрядно портили двухъярусные нары, которые я устроил у одной из стен, и стеллаж из сосновых досок у другой. На стеллаже хранилось всё моё богатство — в основном оружие и запас одежды. Ну, мне с оружием раздолье после обнаружения того местечка, о котором Кривой Дуплет давеча говорил. Правда, я не на военный склад наткнулся, их все давно разыскали и растащили, а на тайник, устроенный человеком, который такой склад когда-то нашёл. Но разница невелика.

Несколько пачек галет уютно устроились в открытой пасти чудовища, чья статуя стояла в углу, подпирая макушкой потолок. Ещё три статуи занимали остальные углы. Они выглядели страшновато, и в детстве я их побаивался. Первые несколько ночей глаз не мог сомкнуть, да и после часто просыпался и зажигал светильник. Однажды спросил Имхотепа, не может ли он убрать чудищ из моей спальни, но он только покачал головой:

— Не стоит, Элф. Придёт время, и по соседству с ними ты будешь спать даже крепче.

Много времени не понадобилось. Воспоминания об одинокой жизни в мехране после смерти матери были настолько хуже любых статуй, что вскоре я перестал обращать на свои выдуманные страхи всякое внимание. И потом, действительно, при мысли о монстрах, охранявших углы комнаты, мне становилось не просто хорошо, а вроде как уютно. Выглядели они не ужаснее, чем некоторые животные Додхара, но, в отличие от последних, сожрать меня ни в коем случае не могли.

Позже я обнаружил, что статуи были не просто декорацией. Две из них легко и почти бесшумно поворачивались вокруг своей оси, и тогда рядом отрывались проходы в узкие коридоры, проложенные в толще стен первого яруса Харчевни. Стоило сделать по любому из них несколько шагов, как скрывавшие проходы плиты вновь занимали свои места, и попасть обратно в комнату становилось невозможно. Оставалось только двигаться вперёд — на ощупь, если не было факела, но он особо и не требовался. Оба хода не раздваивались, только всё время поворачивали, иногда поднимаясь на второй ярус, иногда спускаясь глубоко под землю. Время от времени они внезапно расширялись и путь преграждала глухая плита, но стоило нажать на её край, и она поворачивалась, словно дверь-вертушка, пропуская тебя дальше. Последняя вертушка открывалась в одну из бесчисленных глубоких ниш, расположенных по обеим сторонам большого коридора, опоясывавшего по периметру всю Харчевню.

Мальчишкой я не раз устраивал засады в нишах, пытаясь выяснить, пользуются ли тайными ходами другие жители Харчевни. Но они или ничего не знали о них, или использовали крайне редко. Попасть же в коридоры из ниш было так же невозможно, как из коридоров — в комнаты. Вскоре я обнаружил, что коридоры меняются. Я же не дурачок, с первого раза запомнил число поворотов, подъёмов и спусков в каждом из них, даже число ступенек на лесенках. И вот, вновь сунувшись в один из ходов через некоторое время, я понял, что он идёт не так, как раньше. И выбрался я из него совсем в другой нише.

Как ходы могли перестраиваться, я не смог ни понять, ни даже услышать, а ведь грохот при перестроении должен был начинаться невероятный. Но что бы ни происходило внутри многометровых стен Харчевни и её подземельях, снаружи это никак не проявлялось.

Позже, вдоволь начитавшись разных книжек в библиотеке Имхотепа и в информхранилище Субайхи, я разработал собственную теорию, согласно которой потайные двери и ходы существовали совсем в другой Харчевне. В той, что была выстроена когда-то на Додхаре. Это объяснило бы, как она потом в одночасье возникла здесь, на нашей Старой территории. Просто выпала сюда, как наши пирамиды выпали на Додхар после Проникновения, но только не полностью. Хотел я было похвастать своими умозаключениями перед Генкой Жданом — мы тогда ещё ходили друзьями, — но поразмыслил и решил, что молчание золото. Ну их к Нечистому Феху, умников этих; стоит ляпнуть лишнее, сразу начинают расспрашивать, как там да что… Да и объяснений, почему Харчевня проявилась на Земле не целиком, я так и не придумал.

— Ты если заснул, то приляг, — услышал я голос Тотигая и вздрогнул.

Действительно, застыл посреди комнаты, будто пятая статуя в придачу к четырём уже имеющимся. Ударился, понимаешь, в воспоминания. А всё потому, что на душе было паршиво и хотелось отвлечься. Ну да, я мог бы прекратить поединок раньше, когда стало понятно, что победа за мной. Но я целенаправленно измолотил Прыгуна так, чтобы он уже не оправился. За что меня сейчас наверняка мысленно благодарит множество людей. А я тут, как сказали бы умники, рефлексирую. Хотя знаю, что всё правильно сделал.

И проповедника попрыгунчики замучили. И Генку они изуродовали бы. И караванщиков они грабили в пустыне. И пленных наверняка работорговцам продавали. Головой же всему был Прыгун. А вот смотри-ка…

— В какой комнате у нас Генка? — спросил я.

— В четвёртой слева от южных врат, — ответил Тотигай.

— Чёрт с ним, пускай там и сидит. Имхотеп ему с голоду помереть не даст, а сунется в общий зал — сам виноват. Сейчас отдохнём немного и уйдём из Харчевни до рассвета.

— Попрыгунчики вряд ли нападут на нас здесь, — сказал Тотигай. — Ты им напоследок бросил такую сочную кость… Наверно, одна половина их команды уже перегрызла глотки другой.

— Всё равно. Сейчас спим, а перед рассветом выходим.

Я подлил масла в один светильник, погасил второй и залез на верхние нары. Бобел повалился на нижние. Тотигай растянулся на полу — на медвежьей шкуре. Большой был медведь… Повадился на ферму к Лике — ну, пришлось ему со своей шкурой расстаться.

Когда я проснулся, увидел, что Тотигай сидит глядя на дверь.

— Что-то в коридоре? — едва слышно прошептал я.

— Нет, вроде ничего.

— Я всё равно проверю. А вы с Бобелом пока собирайтесь.

Повернув одну из статуй, я взял винтовку и нырнул в потайной ход. Выйдя из него в четырнадцатой нише слева от своей комнаты, осторожно выглянул в коридор, стараясь не шуметь. Звук, с которым плита встала на место за моей спиной, был не громче лёгкого шарканья ноги по полу. Вспомнив свою теорию, пожал плечами. После вчерашнего не удивился бы, узнав, что Харчевня, как и Луна, существует одновременно во всех пространствах Великого Обруча, а Имхотеп не кто иной, как Предвечный Нук собственной персоной.

Попрыгунчиков в коридоре не было. Там вообще никого не было.

Я подошёл к своей двери и крепко стукнул по ней несколько раз кулаком — из-за толщины камня вышло еле слышно. Плита с гулом поехала вверх, и я поспешно посмотрел по очереди в обе стороны коридора, проклиная создателя Харчевни. Почему Имхотепу (или Предвечному Нуку) было не сделать бесшумными все двери без исключения?

Первым вышел Тотигай. Бобел шагнул наружу с пулемётом наперевес. Я нырнул в комнату за своим рюкзаком и тут же к ним присоединился. Ближе всего были северные врата, к ним мы и направились. Магазинчики-лавчонки стояли закрытыми. Синяк Тэш отгрузил в бар вечернюю партию самогонки и тоже дрых, как и Уокер. Харчевня спала, только из общего зала доносились отголоски музыки — скрипка, свирель… Там часто гуляют всю ночь напролёт.

Кербер нас опередил, чтобы проверить, кто стоит в дозорах снаружи. Никакой постоянной охраны в Харчевне нет: сторожат по очереди местные завсегдатаи, успевшие отдохнуть после похода трофейщики, да те странствующие торговцы, которые не раз бывали у нас и всем хорошо знакомы. Регулирует такие дела Беджер. Недостатка в желающих никогда нет, поскольку разницы между общественной и личной безопасностью в Новом мире не существует. Большие караваны выставляют собственных часовых. Всегда с охотой встают в караул проезжие нукуманы, к которым по причине их неподкупности безграничное доверие.

Северные врата бессменно охраняли поводыри разгребателей, лагерь которых находился как раз напротив. Тотигаю предстояло выяснить, не стоят ли между лагерем и Харчевней палатки случайных странников и не вздумал ли кто из них поболтать с поводырями, мучаясь бессонницей.

— Никого, — доложил он, встретив нас у выхода. — Если не считать одного созерцателя. При нём кербер.

Созерцателя, действительно, можно было не считать — это всё равно что никого и даже меньше. Просто появилась такая порода людей после Проникновения. Они как будто странники, но странствуют без всякой цели, подолгу оставаясь там, где им понравится. Очень дружны с керберами, понимают их не хуже нукуманов, у которых с керберами союз с незапамятных времён. Самая же главная отличительная черта созерцателей такова: они никогда и ни во что не вмешиваются. Не принимают ничью сторону в распрях. Лагерь обычно разбивают особняком. Всегда сами по себе.

Вот и этот сидел между Харчевней и станом поводырей, жёг костёр и что-то на нём жарил. Кербер лежал рядом. Когда мы шли мимо, он навострил уши, но и только.

На поводыря-часового мы наткнулись ещё шагов через двести. Наверняка он специально перешёл нам дорогу — ведь обычно они дежурят гораздо ближе к Харчевне.

— Привет, Элф, — сказал он. — Неужели к нам?

Это был не человек — дикарь из племени ойду. Они какие-то дальние родственники кийнаков, хотя без их способностей. Низкорослые, худощавые, с шоколадной кожей, и на лице каждого словно приклеена пренебрежительно-насмешливая улыбка. Чёрные волосы до плеч, вьющиеся, и не поймёшь, кто перед тобой, — мужчина или женщина, если не посмотреть на грудь. И то не всегда угадаешь. У их женщин грудь становится более-менее нормального размера только после родов, а так лишь соски крупнее, и всё. Да ещё после знакомства с нами многие ойду переняли привычку носить человеческую одежду, большей частью мужскую. Это совсем сбивает с толку.

— Привет, — отозвался я останавливаясь, в то время как Тотигай и Бобел продолжали идти вперёд. — С чего ты решил, что я к вам? Я тебе вообще мерещусь.

— Понял, — без споров согласился ойду. — Конечно, мерещишься. И те двое тоже. Кто будет ходить тут в такую рань, когда ещё спят все?

Он тихо рассмеялся и пошёл в темноту, возвращаясь на свой пост. Я догнал своих, когда они уже повернули мимо лагеря поводырей по тропе, ведущей к горам.

Через несколько тысяч шагов мы вышли к железнодорожному полотну, почти скрытому молодыми деревцами и травой. Тропа шла вдоль него, а мы следовали тропе, пока насыпь не стала выше. Здесь тропа ныряла вниз, под однопролётный мост, под которым протекала небольшая речушка. Идти дальше по железной дороге было небезопасно. Я там бывал, и знал, что трава и деревья на насыпи начинают расти всё реже, становятся чахлыми, совсем исчезают. Ещё дальше был заброшенный завод, а чуть в стороне — посёлок. В посёлке-то ничего, он нормальный. Почти все дома одноэтажные, многие деревянные, и уже начали разваливаться. Улицы заросли. А завод остался каким был, туда никто не заходит. Нехорошо там. Природа — она ведь быстро поглощает то, что сделали люди, как только те перестают за своим хозяйством следить. И если она что-то поглощать не хочет, так значит, с тем местом не всё в порядке.

Особенно много подобных мест в городах. Идёшь по улице — ну, всё как обычно: деревья взломали асфальт, машины стоят проржавевшие… И вдруг — раз! — ты на той же самой улице, но здания вокруг выглядят точно так, как, наверно, выглядели на следующий день после Проникновения. Только людей нет. Живых. Мёртвых сколько угодно, и трупы лежат, не гниют вот уже двадцать лет по земному счёту. Не кварталы, а мечта некрофила. Именно в таких кварталах можно отыскать самые хорошие вещи. Повезёт — выйдешь оттуда с ними, и вещи будут как вещи, бери и пользуйся. Сигареты — будто только вчера с фабрики. Консервы нормальные, продукты в пакетах и коробках тоже, поскольку мыши там не водятся. Вообще никто не водится там… кроме той дряни, что живёт под землёй, в подвалах и канализации. Что интересно — в городах яйцеголовых таких мест нет. Только в наших.

Я насмотрелся нетронутых временем кварталов, а на завод, к которому вела эта железная дорога, никогда не заходил. Что там найдёшь? Заводы и тому подобные места любят умники. И мёртвых умников там валяется больше, чем где бы то ни было.

Уже рассвело, и утро было просто замечательным: чистым, свежим, с лёгким туманом, который быстро исчезал под лучами солнца. Настоящее земное утро, да ещё из лучших. В кустарнике, стоявшем по обе стороны речушки, вдоль которой теперь вела нас тропа, пели птицы. Их маловато осталось: они не сразу приспособились к новому распорядку дней и лет, боялись додхарских земель, и множество перелётных вымерло. Теперь, как и раньше, стаи летают на юг, в места бывших гнездовий, где они уцелели, только стараются подниматься в небо как можно выше, когда нужно лететь над Додхаром. Ворон, наоборот, развелось великое множество сразу после Проникновения — они тогда питались трупами. Но кто меня всегда удивлял, так это грифы. Никогда ведь они не водились в нашей местности, да и по всей Земле сколько их было-то? Расплодились невероятно. Один из них сейчас кружил над нашими головами высоко наверху.

Мы уже ушли довольно далеко от Харчевни. Я думал о городах, некоторые здания в которых медленно разваливаются, а другие нет; о том, что будет лет через двести; об умниках, которые мечтают построить идеальное общество из кусков неидеального, и с тупой настойчивостью пытаются оживить технику, которая нас всех и спасёт. Как будто перед Проникновением у нас техники не было — и что, помогла она нам?

К полудню мы подошли к горам и встали на привал в тени одной из них. Я тяжело вздохнул, зная, что отдохнуть мне не придётся. Нужно идти и прятать Книгу. Мы с самого начала договорились её на ферму к Лике не тащить.

— Хочешь спрятать Книгу в ущелье? — спросил меня Тотигай.

— А где тут ещё? Не задавай глупых вопросов. Пойдёшь со мной?

— Нет. Ты будешь долго место выбирать. Я лучше потом пробегусь по твоим следам и посмотрю.

— Не стану я ничего выбирать. Родник за пасекой знаешь? Там в пещерке и спрячу. Перекусите пока.

— С удовольствием, — согласился Тотигай.

— Мы подождём тебя, — решительно возразил Бобел.

Кербер недовольно заворчал. Я усмехнулся и двинулся вперёд, на всякий случай сняв винтовку с предохранителя.

Горы эти можно было назвать горами только потому, что рядом лежала равнина. Просто большие холмы, сложенные из песчаника и поросшие лесом. Некоторые из них довольно крутые, и ущелье находилось между двумя такими. Там и сям на склонах дождь и оползни оголили скалы. Хрупкая порода крошилась, скалы медленно разрушались, копя внизу откосы больших и малых обломков, между которых ничего не успевало прорасти из-за всё новых камнепадов.

Речка, спокойная на равнине, здесь скакала и прыгала по оголённым ею от почвы слоистым серым плитам. Она перебрасывала с одного своего берега на другой узкие мостики — подмытые ею деревья, рухнувшие под тяжестью собственной кроны; бешено неслась между валунов и образовывала красивые тихие заводи в крошечных, но очень симпатичных долинах. В двух тысячах шагов вверх по течению стояла заброшенная пасека.

Старый бревенчатый дом покосился на бок и потерял все ставни, тесовая крыша поросла мхом. От ульев ничего не осталось, но омшаник ещё не сгнил. Я прошёл дальше, до того места, где прямо в крутой склон горы была забита трёхдюймовая труба, из которой вытекала тонкой струйкой вода. Небольшой бочажок внизу был заботливо обложен камнями. Наткнувшись на родник впервые, я недоумевал, зачем бывшему хозяину пасеки потребовалось устраивать здесь этот водопой, если рядом с домом текла целая река. Напившись, удивляться перестал — такой вкусной воды я ещё в жизни не пробовал.

Возле бочажка я спугнул оленя. Он бросился прочь, стрелять я не стал. Слишком хорошо было вокруг и на душе, и слишком далеко тащить отсюда тушу до Лики.

Цепляясь за выступавшие из склона уступы песчаника, я залез почти до средины горы. Когда склон стал более пологим, нашёл в зарослях черёмухи вход в небольшую пещеру. В неё можно было только вползти, а уж разогнуться внутри — никак. Здесь и оставил Книгу, засунув её в расселину между камнями. Пусть полежит, пока мы не вернёмся.

Спустившись вниз, я придирчиво осмотрел склон. Догадаться о существовании пещеры мог бы только ясновидящий, поскольку её совершенно скрывали заросли, да и сама местность не предполагала наличие пещер. Оставшись доволен, я пошёл обратно.

— Готово? — спросил Тотигай, когда я возвратился.

— Да. Просто так никто не найдёт, хотя… Хотя, может быть, я бы обрадовался, если б её кто-нибудь упёр и избавил нас от головной боли.

Поляна у входа в ущелье, на которой мы расположились, была большой. Солнце стояло уже высоко и стало жарко. Тень от ближайшего к нам холма сдвинулась, пока я ходил к пасеке, и мы перенесли лагерь ещё ближе к нему.

— Зря всё-таки не подстрелил того оленя, — сказал я задумчиво.

— Ненавижу тебя, Элф, — проворчал Тотигай. — Как раз в твоей манере. Отойти в сторону, побродить немного, а возвратившись, сказать полумёртвому от голода керберу: «Зря я не подстрелил того оленя». А почему не целое стадо?

— Нет, там правда был олень. У родника.

— Тогда ты вдвойне скотина.

— Всё равно мы не стали бы тратить сейчас время на вымачивание и варку мяса. А сырую оленину тебе нельзя.

Я уже полез в карман за галетами, когда на поляну из лесочка у реки выскочил заяц и весело запрыгал в нашу сторону. Нас он пока не замечал. Возбуждённый разговорами об оленях, Тотигай сорвался с места, и ему удалось отрезать зайчонку путь к лесу. Косой испуганно заметался, а кербер бросился на него, расправив крылья.

Наверно, с самого появления на свет бедному зайчишке не доводилось испытать такое потрясение. Он кинулся в сторону, потом пошёл зигзагом и принялся выписывать в траве петли. Тотигай преследовал его с яростным рыком, помогая себе крыльями на крутых поворотах. Его челюсти непрерывно лязгали в непосредственной близости от заячьего зада, подпрыгивающего прямо у него перед носом, а один раз беглец проскочил под лапами кербера, и Тотигай едва не перекувыркнулся через голову, пытаясь его схватить.

— Брось, старина! — крикнул я. — Всех калорий, которые в нём содержатся, не хватит, чтобы оправдать погоню. И у тебя потом разболится живот.

— Помоги, Элф! Ведь уйдёт же! Застрели его!..

— Сейчас. Только лыжи смажу.

Бобел, пожёвывая травинку, молча смотрел, как Тотигай гоняет бедного зайца по всей поляне.

— Не поймает, — заключил он наконец.

Зайчонок, совершив ещё один отчаянный пируэт, рванул по прямой в сторону реки. Тотигай взмахнул крыльями и прыгнул, но в результате лишь врезался в кусты в том месте, где только что скрылась его добыча.

— Не расстраивайся, — сказал я, когда он оттуда выбрался и подошёл к нам. — Заяц всё равно был маловат. Он подрастёт, женится, и они с супругой нарожают кучу детишек, один из которых в будущем достанется тебе же.

Тотигай зло глянул на меня и потребовал сразу две галеты. Я хотел отпустить ехидное замечание, но решил не накалять отношения.

Перекусив, мы отправились дальше и к вечеру вышли на берег Кривого ручья, где мне посчастливилось убить молодую лосиху. Сняв шкуру и забрав лучшие части туши, мы уже хотели идти, но Тотигай насторожился и предостерегающе фыркнул.

— Ничего не слышу, — одними губами прошептал Бобел, когда мы оказались в укрытии.

— Я тоже, — ответил Тотигай. — Но я их чую. Два человека и один ойду. Верхом. С ними кербер.

Ветер был от них, и чужой кербер учуять нас не мог. Они шли от фермы Лики, и мне это не нравилось.

— Может, рейнджеры Хака? — предположил Бобел.

— Среди них не было ойду… Сейчас всё узнаем.

И вот они показались из-за деревьев, но ещё раньше приникший к земле Тотигай облегчённо выдохнул и выпрямился во весь рост.

— Это сам Хак, — сказал он. — Опять они намазались этой дрянью.

Он вышел на открытое место. Всадники резко остановились, но потом продолжили путь — очень, однако, настороженно.

Мы тоже вышли, и я заметил, как Хак сразу расслабился. Подъехав ближе, он и его люди спешились. Тотигай в стороне уже оживлённо болтал со своим собратом на кряхтящем и гавкающем керберском наречии.

— Ваша мазь не очень-то помогает, — сказал я. — Помнится, этот чудак с Водяной мельницы обещал вас почти невидимками сделать?

— Чёрт бы его взял, — ответил Хак. — Мы его на целый год от оплаты освободили. И уже в который раз убеждаемся, что его зелье никуда не годится. Запах становится неразборчивым, но совсем не исчезает. Он всё обещает улучшить состав… Ну уж нет, при следующем же объезде он или заплатит за охрану, или я отрежу ему яйца. Или сам провожу к нему работорговцев.

— А вот это уже называется рэкет… Как у вас? Никого не потеряли?

— Нет, в последнее время всё тихо. И вот, даже пополнение. — Хак кивнул в сторону ойду, который с обычным для своего народа насмешливо-независимым видом стоял чуть в сторонке.

— Ты скоро соберёшь целую дивизию, — ухмыльнулся я. — Как тогда фермеры вас прокормят?

— Глупости! — возмутился Хак. — Чем нас больше, тем им безопаснее.

— Да я шучу. Вы молодцы, ребята.

Рейнджеры Хака постоянно патрулировали всю эту часть Старой территории, питаясь тем, что давали фермеры. И десяти — теперь одиннадцати — бойцов и кербера на такую площадь явно не хватало. Кого-то приходилось отряжать для сопровождения фермерских обозов, перевозивших продовольствие в Харчевню и Субайху. Минимум трое дежурили на границе с владениями Горного братства. Братские парни обычно соблюдают договоры, но люди они неспокойные, и лучше держаться с ними настороже.

Взгляд Хака упал на остатки лосиной туши.

— Не уступите? Вы, вроде, всё равно собирались уходить.

Отрицать было бессмысленно. При другом раскладе я бы сдёрнул с него за мясо хоть горсточку патронов, но теперь пусть пользуется. Не так уж хорошо им платят фермеры, а выбрать время для охоты рейнджеры могут не всегда.

И не всегда везде успевают, как ни стараются.

На ферму Лики они однажды не успели. Банда разогнала коровье стадо, осадила хозяев в доме, и всё кончилось бы совсем плохо, не окажись рядом мы с Тотигаем. Ввязавшись в драку, мы сумели продержаться до подхода рейнджеров.

Дом сгорел, отец Лики умер спустя два часа после окончания перестрелки, а её мать бандиты убили в самом начале. Лика только чудом не обгорела — её вытащил из огня Тотигай, когда она уже почти задохнулась в дыму. Тяжело ей пришлось. И просто так нелегко девушке стрелять в людей, пусть даже ты фермерская дочка со Старой территории, а люди — бандиты; но отстреливаться сидя в пылающем доме, зная, что всё кончено, когда твой отец рядом истекает кровью…

Стреляла она на редкость метко. Мы это хорошо разглядели, прежде чем разобрались что к чему и вошли в дело на её стороне.

Тогда капитаном рейнджеров был Голландец Клиф, которого потом убил грифон. Рейнджеры хотели проводить Лику на одну из соседних ферм, обещая помочь перевезти всё, что осталось от хозяйства, но она отказалась наотрез. Сопливая совсем девчонка, лет двенадцати по земному счёту, а упрямства у неё было на целое стадо ослов. Спокойное упрямство человека, который точно знает, чего хочет в жизни. Она хотела остаться на своей земле, которая принадлежала её родителям ещё до Проникновения.

Ну, мы помялись-помялись, да и ушли. А я потом не выдержал, вернулся и помог ей отстроить новый дом, хотя плотник из меня — господи прости. И рейнджеры тоже заезжали, помогали…

Так Лика и живёт теперь одна. Повзрослела, стала красавицей. Коров разводит, но в основном коз. Спит в обнимку с автоматом Калашникова.

Простившись с Хаком, мы пошли дальше. Ферма была уже недалеко, и я радовался, что придём со своей провизией. Нечего Лику зря обременять.

Вскоре мы миновали остатки сгоревшего дома. Кое-где из высокой травы ещё торчали обугленные брёвна. В одном месте, немного дальше, трава была скошена. Между двумя могильными холмиками я когда-то вкопал крест из лиственницы. Под ним — как и всегда — лежал букет свежих цветов.

Ещё дальше шёл огороженный жердями выгон, свободный от кустов и деревьев. Закрыв за собой ворота, мы немного задержались, чтобы Лика нас увидела, узнала и не подстрелила по ошибке. Собаки наверняка успели её предупредить, но мало ли… Что за чудо эти фермерские собаки! В Новом мире они за каких-нибудь несколько лет стали едва не умнее керберов, только что разговаривать не научились. И пасть открывают лишь для того, чтобы кусать. Нападают только сзади. Молча. Все как одна здоровые — маленьких после Проникновения съели собратья по племени или люди.

Когда подошли к дому, Лика уже стояла на крыльце. Статная, черноволосая — с автоматом. Армейский камуфляж совсем не портил фигуру, тем более что Лика была в одной футболке и брюках. Я отвёл дуло в сторону и неловко чмокнул её в лоб.

— Надеюсь, автомат на предохранителе.

— Теперь на предохранителе. Папа всегда говорил, что расставаться с оружием не стоит, и ты постоянно повторял то же самое.

— Твой папа был умным человеком. А я вообще всегда прав.

Чёрт знает, почему я всё время так стесняюсь в её присутствии — ну прямо мальчик, честное слово. И ведь женщин у меня было столько, что я уже и счёт потерял. Да только проститутки из Харчевни и девчонки, шляющиеся с караванщиками — это совершенно другое.

Когда Тотигай выволок Лику за шиворот из огня, она походила на маленького тощего трубочиста с опалёнными волосами и ресницами, а в левом плече была дырка от пули. С почерневшего лица на меня смотрели огромные испуганные глазищи, но она даже не ойкнула ни разу, пока я её перевязывал, разорвав рубашку, только скрипела зубами и неловко прикрывала едва наметившуюся грудь. А теперь — посмотрите-ка на неё…

Лика, стоя на нижней ступеньке крыльца, обхватила рукой бычью шею Бобела и привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его в щёку. Бобел тоже засмущался, и у него вдруг мелко задрожала нижняя губа.

Наверно, когда-то у него была семья. А может, и дочь, на Лику похожая…

Тотигай просунулся в первые ряды и требовательно ткнул Лику носом в живот.

— Привет, Тотигай! — улыбнулась она.

— Элф зажал для меня почти все лепёшки, которые ты прислала в последний раз, — тут же наябедничал кербер. — Выделил какие-то жалкие крохи.

— Он врёт, — авторитетно сказал я. — Лика, ты ведь не поверишь этому крылатому прохвосту?

— Бедный Тотигай! — печально сказала Лика. — Тебя опять морили голодом! Но не плачь, сейчас всё переменится. Давайте, заходите в дом.

— Я тут пройдусь, — буркнул Бобел. — Посмотрю, как и что.

Он свалил свой рюкзак с плеч. Я тоже.

— Мясо завтра нужно закоптить, — сказал Лика, осмотрев наш груз. — А сейчас его лучше в погреб.

Мне не хотелось лезть в погреб, который мы когда-то выкопали прямо под новым домом Лики, тем более что мясо оттуда утром всё равно придётся доставать обратно. И хоть там намного прохладнее, сейчас ведь не бывает снега, который можно было бы набить в погреб по весне, устроив настоящий ледник. Так что я сказал:

— А давай прямо сегодня? Ещё не поздно.

— Давай.

Я отвязал от рюкзака Бобела притороченную к нему лосиную шкуру, которую предстояло засолить, и мы перетащили почти всё мясо в коптильню. Это был просто сруб из вершинника с печкой, дымоход в которой перекрывался заслонкой. Сухие черёмуховые дрова лежали под навесом снаружи. Быстро разделав крупные куски на ломти нужного размера, мы насадили их на крючья и развесили на протянутой под потолком в несколько рядов проволоке. Подождав, пока дрова разгорятся, подбросили сверху ещё и перекрыли дымоход.

— Как много, — сказала Лика, бросив взгляд под потолок, прежде чем закрыть дверь. — Вы должны погостить у меня подольше в этот раз. Или забирайте половину с собой. Мне одной столько не съесть.

— Отдашь собакам, — сказал я. — Мне просто везло сегодня. Сначала оленя спугнул, а потом попалась эта лосиха. Две удачи за один день. Жаль, что так бывает не всегда. Но уж убить только половину лося — это ещё никому не удавалось.

— Да! — развеселилась Лика. — Точно!

— Поэтому, когда я вижу лося в удобном месте, я убиваю его целиком, — продолжал я, тоже улыбаясь. — А ты что делаешь?

— То же самое. А потом отдаю собакам, — вздохнула Лика. — Но мои собаки могут и сами о себе позаботиться. А баловать их вредно.

Я занялся шкурой, а Лика ушла в дом. В пригоне замычала корова. Два Ликиных пса, прекрасно понимавшие, когда их присутствие необходимо, а когда нет, так ни разу и не показались с момента нашего прихода.

Наконец вернулся Бобел. Судя по времени его отсутствия, он обшарил каждую пять вокруг фермы на площади в десяток квадратных километров. Он и так всегда настороже, но в гостях у Лики становится просто параноиком. Если прибавить сюда собак, Тотигая, меня и Хака, не успевшего ещё уехать далеко, то выходило, что ферма Лики сегодняшним вечером была самым охраняемым объектом на всей нашей Старой территории.

Пирушка, которую закатила для нас Лика, затянулась до глубокой ночи. Ей непременно хотелось поговорить со всеми вместе и каждым в отдельности. Общение несколько осложнялось тем, что кто-то один дежурил во дворе.

Конечно, новый дом Лики, в отличие от старого, был выстроен по всем правилам: он стоял на пригорке, защищённый с тыла отвесным скалистым склоном. Все хозяйственные постройки располагались так, что из одной в другую можно было пройти не попав под обстрел снаружи. Впереди лежал просторный выгон, свободный от деревьев и кустарника, а траву на нём постоянно подъедала скотина. Там и здесь на выгоне мы вкопали щиты в две доски шириной, с крупными белыми цифрами, обозначавшими расстояние в метрах. Другие щиты мы сплошь замазали белым, и Лика не забывала следить за тем, чтобы не облезла краска. Спрятаться за щитами было невозможно, поскольку их легко пробивали пули. Зато человек в доме, зная расстояние до всех щитов, мог расстрелять любую движущуюся мишень даже в кромешной тьме, поскольку атакующие рано или поздно засветились бы на белом фоне.

Кроме этого, вокруг дома и в нём самом нападавших поджидало ещё несколько сюрпризов. Однако мы не хотели рисковать. Когда ты сидишь в комнате, пусть и слабо освещённой, тебе потребуется время, чтобы глаза привыкли к темноте. Другое дело дозорный, затаившийся снаружи. Он сможет вступить в бой сразу.

Так что кто-то из нас троих попеременно находился на улице. В конце концов Лике это надоело, и она вытащила скатерть во двор, постелив её прямо на земле. Еда не станет хуже оттого, что её плохо видно, сказала она, и мы все с нею согласились. А для Тотигая степень освещённости его миски вообще значения не имела.

Вокруг стояла тишина. Скотина давно заснула. Сейчас везде тихо: шуметь после Проникновения оказалось нечему, разве что ветру. Пока рувимы не наложили заклятие на технику, люди ещё умудрялись создавать немало шума и после того, как встали заводы, поскольку в Новом мире безопаснее всего было передвигаться на танках, бронетранспортёрах или, за неимением лучшего, на армейских грузовиках и джипах. Но вот уже много лет самыми громкими звуками были далёкие или близкие выстрелы да стук конских копыт.

Я позволил себе расслабиться и перестал отлучаться от своей тарелки. Только Бобел изредка вставал, потягивался своим огромным телом и нырял в темноту, вскоре возвращаясь обратно. Один из Ликиных псов застенчиво приблизился к скатерти. Внушительные формы мрачного волкодава, если сравнивать с кербером, показались бы скромными, почти изящными. Он упёрся осуждающим взглядом в разомлевшего от сытости Тотигая, и тот отвернулся в сторону, виновато ворча себе под нос. Белевшее в темноте лицо Лики строго нахмурилось, но потом она сжалилась и, забрав у кербера миску, с горой навалила в неё остатков от нашей трапезы. Пёс громко фыркнул, и тут же рядом с ним появился второй, очень похожий на него.

— Ну и чего вы сюда припёрлись оба? — заругалась на них Лика. — Марш, марш отсюда! Вон туда! — И она сама двинулась в указанном ею направлении.

— Ещё много всего осталось, — сказала она вернувшись. — Хоть бы Хак заглянул, раз он близко.

— Он знает, куда мы направились и что несли с собой, — ответил я. — Копчёная лосятина будет готова не раньше чем дня через два. Вот тогда он и появится.

— А ты никогда не думал осесть, Элф? — спросила Лика. — Просто остановиться и жить на одном месте?

Я неловко заворочался на земле. Не люблю я такие разговоры.

Вот зачем она сейчас это сказала? Можно расценить как намёк, что мне надо остаться здесь, с ней, но я не мастак разгадывать всякие там намёки. Я и так не знаю, как мне с Ликой себя вести, а если полезу к ней, а она мне даст от ворот поворот, так я же со стыда помру на месте. Да и не полезу я, она мне как младшая сестра. Она же ещё, фактически, ребёнком была, когда мы с ней встретились впервые. Мало ли что теперь она выросла — мне бы и в голову не пришло смотреть на неё так, как я смотрю на других женщин… Нет, не то. Конечно, я не могу не видеть… Чёрт, естественно, я именно так и смотрю на неё сейчас, а не должен бы; давно так начал на неё посматривать — значительно раньше, чем следовало. Но я никак не могу отделить сегодняшнюю высокую статную девушку от худенькой девочки, которую когда-то перевязывал на залитой кровью траве, прислонив спиной к туше застреленной бандитами коровы. И тут же лежал её отец, которого я только что вытащил из горящего дома, и он должен был умереть через два часа; а в сотне шагов лежал труп матери этой девочки, почти разрезанный пополам автоматной очередью; а рядом Тотигай вылизывал обожжённые лапы; и я ещё не закончил перевязку, как дом рухнул, выбросив к небу тучу искр…

Ну что я могу ей сейчас сказать? «А не пора ли нам лечь с тобой в постель, крошка?»

По-другому переводить отношения с женщинами в более близкие я как-то не научился.

— Да, я же тебе подарки принёс, — пришла мне в голову спасительная мысль. — Совсем забыл, вот болван! Там, в таком чёрном пакете…

Я хотел встать, но она меня опередила:

— Сиди, сиди. Я сама принесу.

И она принесла — перевязанный шпагатом пакет и самодельную восковую свечку.

Бобел тут же появился у дома и неодобрительно уставился на пламя свечи, которая хорошо освещала и скатерть на траве, и наши лица.

— Ну что ты, Бобел? — укоризненно и виновато сказала Лика. — Это всего лишь свечка. — Он продолжал стоять, возвышаясь над ней как памятник. — Ну надоело мне всё время трястись от страха! — с вызовом продолжала Лика. — Никого ведь нет вокруг, ты уже сто раз проверил! Спокойно ведь всё?

— Вроде спокойно, — ответил он.

— Ну и не гляди тогда на меня так! Я подарки посмотреть хочу! Именно здесь, на улице хочу посмотреть!

— Да нет, я ничего, — сказал Бобел. — Смотри пожалуйста.

Лика с минуту разглядывала его исподлобья, потом разрезала шпагат и раскатала пакет на траве. Здоровый такой, с замком посредине.

— Элф, это мешок для трупов, — сказала она.

— Ну да, я знаю. Но он чистый, новый. В нём никто не лежал. — Лика взглянула на меня точно так же, как недавно на Бобела, и я поспешил добавить: — Я просто хотел завернуть всё получше, чтобы не побилось. А ты потом можешь что-нибудь складывать в него. Одежду, например. От пыли.

Лика улыбнулась и вытащила из мешка увесистый свёрток. Там были камуфляжные брюки её размера, такая же куртка и комплект постельного белья. Сейчас почти никто не спит на простынях, даже те, кто в домах живёт. Но это же здорово — на простынях спать! В одежду были завёрнуты тарелки и чайные чашки. Лика любит красивую посуду, и вообще всё красивое. Я ей однажды настоящую хрустальную люстру из города приволок. Мы её к потолку в самой большой комнате прибили. Она, понятно, не горит, но всё равно отлично получилось.

Ещё в пакете были спички, рыболовные крючки, леска и прочая мелочь, всегда нужная в любом хозяйстве.

— Зачем столько крючков? — спросила Лика.

— Продашь. Или заплатишь ими очередной взнос Хаку.

— Мог бы продать их и сам. Ты меня ужасно балуешь. Ты не обязан заботиться обо мне.

— Нет, не обязан.

Лика замолчала, перебирая вещи. Она развернула куртку, брюки, и прикинула их на себя.

— Ты приносишь больше одежды, чем я изнашиваю. У меня уже штук пять курток в запасе. И трое брюк.

— Но у тебя же дом есть? Положи, пусть лежат. Не за плечами же их таскаешь.

— А если я растолстею?

Я бегло окинул взглядом её фигуру. То есть хотел так сделать. Совсем бегло не получилось.

— Не растолстеешь. У тебя комплекция не та.

— А если забеременею?

Я покраснел как перезрелый помидор, проклиная проклятую свечку. Бобел прав — зажигать огонь и потом сидеть возле него слишком опасно.

— Вот ещё ботинки, — сказал я, доставая из мешка свёрток поменьше. — Можешь не мерить — подойдут. Только высыпи из них патроны. Набил для экономии места.

— Послушай, Элф, — задумчиво сказала Лика, и взгляд у неё стал мечтательным. — А ты можешь в следующий раз принести из города платье?

— Платье?.. — удивился я. В платьях у нас ходили разве что проститутки, да и то когда на работе. Не то что бы женская одежда совсем вышла из использования, но ведь платья и юбки ужасно непрактичны. Они цепляются за кусты, комары искусают все ноги, а когда понадобится, к примеру, вскочить в седло…

— Ну да, платье, — подтвердила Лика. — В следующий раз я могу не отсылать скотину и овощи с обозом. Договорюсь с Козлятником, чтоб прислал работника присмотреть за фермой, и сама поеду в Харчевню. И мы танцевали бы с тобой в общем зале… Или я буду надевать платье, когда вы приходите в гости. После того, как ты в прошлый раз принёс мне эти журналы… Там все девушки в платьях.

— Ладно, попробую поискать, — сказал я неуверенно.

Мне доводилось таскать всякую чисто женскую одёжку девчонкам из Харчевни, но они всегда точно объясняли, что им нужно. А их клиентам требовались такие журналы, где девушки без платьев.

— Ты только разные хламиды не бери, — заторопилась куда-то Лика. — Я хочу по фигуре. Надо знать объём груди, бёдер и талии, но у тебя ведь хороший глазомер?

Она встала и покрутилась из стороны в сторону, положив руки на талию, давая мне возможность всё оценить. Она, чего доброго, могла и футболку задрать, чтобы я потом размер груди не перепутал, поэтому я поспешно сказал:

— Да я несколько принесу. А ты потом выберешь. Набью целый тюк и повешу его на Тотигая. Пусть отрабатывает лепёшки.

При мысли о том, что его заставят тащить с самого города тюк с женскими платьями, кербер приподнялся на передних лапах, а из его горла вырвался возмущённый рык. Но протестовать в присутствии Лики он не посмел.

— Тотигаюшка, ты прелесть! — восхитилась Лика, принимая его реакцию за готовность ей удружить и приседая возле него на корточки.

Кербер угрюмо посмотрел на меня из-за её плеча. Я в ответ злорадно ухмыльнулся и сделал в его сторону оскорбительный жест средним пальцем.

Бобел подошёл к нам и тяжело опустился на землю.

— Я всё-таки притушил бы свечку, — сказал он. — Неспокойно мне от неё.

Я с радостью согласился.

— Элф мне пообещал в следующий раз платьев принести! — похвалилась Лика.

Бобел глянул на неё, и его каменное лицо смягчилось.

— Да, мы обязательно принесём, — сказал он, после чего судьбу Тотигая можно было считать окончательно решённой.

Я потянулся к свече. Конечно, я не параноик, вроде Бобела, — просто мне не хотелось, чтобы Лика видела моё лицо в том случае, если ей снова вздумается завести разговоры об оседлой жизни, беременности и объёме своей груди.

Глава 12

Когда мы на ферме, то Лику ночью дежурить не пускаем. Ей и так хватает беспокойства, пока она здесь одна, а это почти всегда. Я часто воображал себе, как это бывает. В доме темно, а на постели лежит девушка. Под рукой оружие. Постоянно в одежде и в обуви. Разуться, чтобы отдохнули ноги, можно только когда не спишь и уверена, что поблизости никого нет.

Тяжёлые ставни на окнах закрыты изнутри. Через бойницы слышно всё, что происходит снаружи, но несколько раз нужно проснуться, встать и обойти ферму. На месте ли обе собаки — или уже подыхают с перерезанным горлом? Не беспокоится ли скотина? Не переступает ли нервно лошадь, почуяв приближение чужих?

И так ночь за ночью, год за годом.

Но вот наконец короткая передышка.

Сначала сторожил Бобел, потом его сменил Тотигай, следом я, а всего мы сменились по два раза. Хватило бы одного Тотигая, дремлющего у крыльца, но мы всегда устанавливаем настоящие дежурства, когда здесь. Для Лики. Пусть она ни о чём не беспокоится и выспится как следует. И она спала до позднего утра без перерыва. Разувшись и раздевшись. На новых простынях, что я принёс для неё.

Свою вторую смену я добивал на рассвете. Выгон от дома отделяла не ограда из жердей, а стена из брёвен, уложенных промеж попарно вкопанных в землю столбов. За стеной можно было свободно перемещаться полусогнувшись по всей её длине или вести огонь из любой точки через бойницы, и стрелка не смог бы достать даже снайпер, засевший на верхушке самого высокого дерева на той стороне выгона.

Сейчас, устроившись у одной из бойниц, я как раз от нечего делать рассматривал эти самые деревья через оптический прицел своей винтовки. Люблю я её — может, даже излишне к ней привязан. Большинство предпочитает автомат Калашникова, который доказал свою надёжность в Новом мире точно так же, как и в прежнем. Для большой драки он просто незаменим, но почти все мелкие стычки в мехране начинаются и заканчиваются на больших дистанциях, а из «калаша» вести прицельный огонь на тысячу шагов и больше просто невозможно. Воевать-то приходится в основном с яйцеголовыми, и если ты заметил ибогала издалека, а только так и стоит себя вести, то лучше сразу его и пристрелить. Он ведь не станет тебе милее, когда подъедет ближе.

Их разрядники бьют как раз на тысячу шагов, после чего сгусток энергии начинает рассеиваться и большого вреда причинить не может. Поэтому нукуманы тоже поголовно влюблены в снайперские винтовки земного производства. Мой старый друг Орекс никогда не расстаётся с В-94, сделанной под штатный пулемётный патрон. Она и в сложенном состоянии длиной целых сто десять сантиметров, а в боевом — сто семьдесят, зато стреляет на два километра. Свою первую В-94, когда на её прикладе не осталось места для зарубок, каждая из которых символизировала собой дохлого ибогала, Орекс повесил на стене в спальне старшего сына. «Пусть это послужит ему уроком, — сказал он. — Предвечный Нук незаслуженно милостив ко мне — обычно воины Бога столько не живут. Но разве это не повод вдохновить мальчишку на подвиги?»

Сейчас у него другая винтовка — точно такая же. Но зарубки он делает мельче.

От размышлений меня отвлёк Тотигай. Он вышел из дому, огляделся, широко зевнул и сладко потянулся, вонзив в землю когти. Потом потянул передние лапы на себя, выворотив из лужайки перед крыльцом кусок дёрна, и направился ко мне.

— Я хочу есть, — заявил он, укладываясь рядом.

— Господи! А когда ты не хотел? Но если разбудишь Лику по этой причине, Бобел стукнет тебя кулаком. После чего похоронит лепёшку из кербера в той могилке, которую ты только что выкопал у крыльца. Будешь галету?

Он сказал, что будет, и поинтересовался, когда я перестану задавать ему дурацкие вопросы. Вытащив из нагрудного кармана одну красненькую, я потёр её между пальцами, после чего поставил перед Тотигаем ибогальскую одноразовую тарелочку с куском чего-то мясного и сложным гарниром.

— Яйцеголовые — мерзавцы, конечно, — сказал кербер, с умилением глядя на еду. — Но что касается жратвы, тут им равных мало.

Поглядел я на него — и достал вторую красненькую с голубой вместе. А что ещё делать на отдыхе? Ешь да спи.

Мы пробездельничали весь день, — а под вечер на ферму ворвались рейнджеры на полузагнанных лошадях.

— Плохие вести, — сказал Хак, слезая с коня. — Сегодня утром на Харчевню напали яйцеголовые. Мы вчера добрались туда далеко за полночь — хотели узнать новости. Вот и узнали!.. Не успели толком заснуть, как вдруг — общая тревога! Я вылетел наверх, на террасу, что над первым уровнем. Присел за парапетом, одной рукой тру глаза, другой пытаюсь пристроить винтовку в бойнице. Вместе со мной выскочили ещё человек сорок и ночевавшие в Харчевне нукуманы. Беджер орёт диким голосом, командует, и разгоняет по местам пулемётчиков, а из-за Границы — ты же знаешь, Элф, она там в двух шагах! — появляются и появляются всё новые всадники на кентаврах… Я схватил бинокль, смотрю — как из ниоткуда! Впервые я видел, как такой большой отряд атакует прямо через Границу. Эффект, я тебе скажу, потрясающий. Воздух у земли колышется, идёт мелкой рябью, и прямо из пустоты возникают летящие галопом…

— А дальше? — перебил я. Тоже хорошо представлял себе, что это было за зрелище, когда войско ибогалов вырвалось на всём скаку из-за невидимой Границы.

— Отбили мы их, конечно, — ответил Хак чуть успокаиваясь, но было видно, что собственный рассказ живо напомнил ему недавно пережитое. — Они рассчитывали, что мы не успеем закрыть ворота. Так бы оно и вышло, но Беджер приказал опустить плиты, не дожидаясь пока войдут все те, кто ночевал на улице. Стоявшие лагерем ближе всех к Границе караванщики первыми открыли огонь, но были смяты отрядом кентавров, которых яйцеголовые пустили вперёд без всадников. Потом уже и мы начали стрелять… Ну, при закрытых воротах Харчевню не возьмёшь. Ибогалы потеряли до пятидесяти своих и столько же кентавров. Мы — всех, кто остался снаружи, и ещё шестерых подстрелили на террасе и сквозь бойницы первого уровня. Восемь человек и один нукуман оказались ранены отравленными стрелами кентавров, и сейчас, должно быть, уже мертвы. Итого — больше сорока трупов с нашей стороны. Чертовски много, если учесть, что мы сражались из укрепления. Но ты же знаешь, каковы их разрядники, а ибогалы палили из них без перерыва — весь первый ярус был в синем огне, я чуть не ослеп, да и другие тоже. Уходить обратно через Границу ибогалы не рискнули, откатились в сторону, попутно растоптав лагерь поводырей разгребателей, но там уже никого не было — поводыри успели отступить в рощу, что сразу за лагерем. А ибогалы двинулись на север и сейчас стоят в четверти дневного перехода от Харчевни. Неизвестно, куда пойдут дальше. Вот я и решил сразу начать объезд, всех предупредить. Имхотеп кликнул добровольцев и тоже послал гонцов во все стороны.

— Отдохнёте здесь ночь? — спросила Лика.

— Нет, поедем, — ответил Хак. — Сейчас разделимся и заночуем на фермах у Козлятника и Погремушки. Эх, лошадей бы сменить, так ведь у тебя только эта престарелая кобыла?..

— Тогда еды возьмите. Патронов надо?

— Патронами запаслись в Харчевне. А еду — давай, и побольше, сколько не жалко. Я тебе потом зачту.

— Да брось ты, — отмахнулась Лика. — Какие могут быть зачёты в таком положении?

Когда рейнджеры уехали, ко мне подошёл Тотигай.

— Это из-за Книги, — пробурчал он так тихо, чтобы его не услышал никто, кроме меня. — Ибогалы думали, что она в Харчевне.

— Да что ты говоришь, мудрец крылатый? — зло процедил я.

— И если люди узнают, что именно мы приволокли её на Старую территорию… — настырно продолжал Тотигай, но я его остановил:

— Можешь не продолжать. Ясно, что Книгу нужно убирать отсюда, и дело тут не во всенародном гневе. Вопрос только в том, когда мы выступаем — утром или сейчас.

— Сейчас, трофейщик, сейчас. У нас всего с собой достаточно. Забираем Книгу — и прямиком в Субайху. Получаем пять тысяч галет…

— Неправильный план, — возразил я. — Забираем Книгу и уходим на Додхар. Так вернее.

— Ты спятил?!? — взвыл Тотигай. Лика и Бобел, сидевшие на крыльце, недоумённо посмотрели на нас, и кербер понизил голос: — Хочешь и дальше с нею таскаться после того, что произошло в Харчевне?

— А ты бы хотел, чтоб то же самое случилось в Субайхе?

— Умники отобьются. Их там целый миллион. Или одним миллионом умников станет меньше, что тоже неплохо.

— Побойся Бога, Тотигай. Или, вернее сказать, Предвечного Нука. Ты всё же о моих соотечественниках говоришь.

— Я не верю в Нука! У керберов свои боги. Я верю…

— …в толстую пачку галет, — вставил я.

— …в то, что у нас будут крупные неприятности, если мы не отделаемся от Книги, — закончил Тотигай.

— Но от платы за неё отказываться не хочешь, верно? Вот что мы сделаем. Вы остаётесь на ферме, что неплохо для Лики. Я иду за Книгой. Мне надо ещё раз встретиться с Имхотепом. И если он скажет, что отдать Книгу умникам — это хорошая мысль, я отдам. Не забыв предупредить их, что это такое. Возможно, они сбавят цену за неё, но, скорее, увеличат. Ты что, не понимаешь, чего мы лишили яйцеголовых? Энергии для разрядников, а это значит — вообще всего. Их лучевые трубки никуда не годятся на расстоянии свыше пятидесяти шагов, большие излучатели сдохли вместе с кораблями. Да нукуманские ребятишки их из рогаток перестреляют.

— И все мы заживём счастливо, — проворчал Тотигай. — Знаешь, Элф, иногда ты бываешь на удивление туп. Я слышал весь ваш с Имхотепом разговор в общем зале. Он сказал, что яйцеголовые давно научились делать Вместилища Силы. Ещё до выращивания разрядников. И уж будь спокоен, наверняка наделали достаточно. А самое главное — разве Имхотеп говорил, что Книга одна?

Я опешил.

— Нет, но…

— Он такого не говорил. Он только сказал, что это Ключ от Колесницы Надзирателей. Один Предвечный Нук знает, сколько Колесниц всего, и Ключей должно быть столько же.

— Ты только что не верил в Нука, — заметил я, чтобы скрыть замешательство.

— Почему же… Я охотно верю в него, когда мне удобно.

Нет, всё-таки в сообразительности керберам не откажешь, не зря они такие головастые. И если б их мысли не вращались постоянно вокруг жратвы наподобие водоворота, из них вышел бы толк.

— Тогда мне тем более нужно увидеться с Имхотепом, — сказал я.

— Хорошо, — согласился Тотигай. — Но я на ферме не останусь. Бобел тоже не захочет оставаться, не надейся. Смотри, он уже собирается.

Действительно, Бобел вытащил на улицу наши рюкзаки. Таким образом, вопрос «когда выступать» был уже решён им в одностороннем порядке.

— Мы знаем, что нашествия яйцеголовых на Старую территорию не будет, — сказал Тотигай. — Они отдохнут после штурма Харчевни, унюхают Книгу и направятся туда, где ты её спрятал. Пусть Хак ставит на уши фермеров — учебная тревога им не повредит. Но Лику нам охранять нет смысла.

— Но Имхотеп тоже послал гонцов. Зачем бы он стал суетиться? — Мне хотелось подыскать возражения посерьёзнее, но их не нашлось.

— Наверно, он думает так же, как и я, — ответил Тотигай. — Больших набегов не было давно, и все расслабились. А не надо.

Мы пошли к крыльцу. Лика поднялась навстречу. Она уже всё поняла, однако спросила:

— Вам нужно идти, да?

— Как видишь. Не думай, что мы тебя бросаем. Яйцеголовые не придут сюда.

— Почему? Ты что-то знаешь?

— Долго рассказывать. Но они не придут. И если Хак опять предложит сделать тебе зачёт за провизию, ты не отказывайся.

Лика посмотрела на меня, но не стала расспрашивать дальше, решив быть практичной:

— Там ещё полно лосятины, Хаку я отдала не всё. Она не дозрела, ну да ладно.

— Оставь… Оставь себе. Когда Хак всех объедет и вернётся, он здорово проголодается.

— А ты вернёшься, Элф?

— Конечно. И платья принесу, как обещал.

Бобел сходил в дом, вышел и оглядел двор, проверяя, не забываем ли мы чего. Тотигай перепрыгнул через бревенчатую стенку на выгон и затрусил к воротам на противоположной стороне. Лика подошла совсем близко, и теперь стояла запрокинув голову, глядя мне в глаза.

— А ты когда-нибудь вернёшься для того, чтобы остаться? — спросила она.

В другое время я бы опять смутился, однако сейчас мы уходили, и чёрт его знает, что ждало нас впереди. Поэтому я просто ответил:

— Не знаю. Но я точно вернусь. Быть может, я потом снова уйду и захочу забрать тебя с собой.

— Мне не хочется бросать ферму, — сказала Лика. — Но если будешь настаивать, я пойду.

Взгляд её был серьёзным, лицо — грустным, а у меня вдруг стало легко на душе.

— А мне не хотелось бы селиться на ферме и обрастать навозом, — сказал я. — Но если будешь настаивать, я над этим подумаю.