Путь в Арвейн

Пролог

Кричали отовсюду. Я прикусила губу, задумчиво глядя на новую точку, появившуюся на карте.

Совпадение? Ошибка? Сама ведь знаю, что нет, и всё же смотрю удивлённо, придвигаю огненный шар, едва не спалив пергамент.

— Ну что, огонёк? — глаза друга блестели в странном предвкушении. — Решила?

На языке растёкся металлический привкус. Я прижала пальцем раненую губу и зашипела от боли. Нужно решать, и решать поскорей.

— Горит!

— Горит! Выходим!

Свернула карту, уложила в мешок, так и не поднимая глаз. Ну же, Игния! Ты столько пережила, неужели всё было зря?! Что ждёт нас дальше? А это шанс! Только набраться смелости, рискнуть… и...

Мы оба знаем, что нужно выдвигаться, как и то, что химеру не найти, и эта карта — наш билет в будущее. Нежданное, неизвестное, опасное… к которому мы не готовились и о котором не мечтали, в отличие от тех, кто шёл сюда.

Они были подготовлены на славу: мечи, арбалеты, обувь и одежда. А мы?! У нас неудобные мешки, топорик для рубки веток, ржавый кинжал, да последний серебряный…

Мы вылезли из палатки. Люди живо собирали припасы, сворачивали одеяла, тушили костры.

— Скорее, скорее, загорелось! Просыпайтесь!

Арка пылала. Мраморную поверхность облизывали языки кровавого пламени. Кто-то трубил в рог, кто-то уже бежал в сторону леса, упал плашмя в грязь, резко поднялся и понёсся дальше. Идея сдувала с поляны народ прямо в лес, оставляя только матерых лавочников, да и они сворачивали котомки.

— Группа Десты, выходим через три минуты! Ждать никого не будут! Шевелитесь, ну же, сонные мухи!

— А ты? — я схватила лучшего друга за рукав и развернула к себе. —Что ты решил?

— Группа Вито и Себы — к арке! — орал сорванным голосом парень в меховой шубе.

— Пойду, но только с тобой.

— А если что-то пойдёт не так?

Крепкие руки опустились на мои плечи и тепло сжали.

— Если что-то пойдёт не так, то я буду рядом с тобой.

Груз ответственности сковал ноги.

Может, в следующем году попробовать? Карта-то есть… только…

Как мы сюда попали? И что было бы, если бы я прошла на базар с главного входа?

Снова прокусила губу. А глаза разбегаются в панике. Нечего больше думать!

— Выходим.

С чего всё началось?! Со сломанных костей? Побега? Падения в грязь? Или ещё раньше? Когда со мной случились те изменения, заставившие ступить в тёмный лес. Когда я решила для себя, что достойна большего. Когда поняла, что не хочу спокойной мирной жизни. И не дам больше никому собой управлять.

— Группа Игнии Квинт! — крикнула я и, никого не дожидаясь, обернулась к лесу. — Сюда, скорее!

Сомнения развеялись дымом, как только я сделала первый шаг. Оглушающе хрустнули ветки под ногами. Назад пути нет. И всё же — с чего всё началось? С бревна? Или с платья?

Глава 1 Шилейла

7 Аерра Йола 400 год с п.д.(Зима)

«Только тело раба принадлежит господину; ум его — самому себе.» Сенека

Погода уверенно ухудшалась. Вчерашний снежный накат и гололедицу, размывало мокрым жгучим снегом с дождем. Ветер хлестал прямо в наши посеревшие от холода лица, кусал кожу и пробирался в прорехи одежды. Правда, сестрица замоталась так, что видны были лишь покрасневшие глаза да сдвинутые к широкой переносице брови. Попона кобылы заметно намокла, мышастая злилась, дёргала головой и прибавляла шаг. Путь в Шилейлу давался нелегко: повсюду грязь, сорванные ветром сучья, зубастые камни, о которые спотыкалась лошадь.

— Давай, пошевеливайся там, — бросила через плечо Нойта.

Я бы хотела быть Джинной. Той самой Джинной, что просыпается после восхода солнца, сладко потягивается на широкой кровати — мягкой, как облако. Не на жёсткой, протёртой до дыр и набитой сеном, а на той, о которой рассказывала Пиона — набитой гусиными перьями.

— Слышь, нет?!

Джинна переворачивается на другой бок, укутывается в одеяло — не тонкое и колючее, от которого всё чешется, а в большое, тяжёлое, хрустящее от свежести. Она досыпает ещё пару минуточек.

— Отведи клячу к бабке! И чтоб сразу назад!

Нойта вылезла из телеги, свернула покрывало, утрамбовала его у стенки, а я распрягла кобылу. Повела её вдоль частокола к конюшне. Дунул ветер, такой что дух захватывает. Мы с кобылой переждали порыв и ускорились, пока не налетел новый.

Я бы хотела быть Джинной. Джинна бы в такую погоду сидела у пылающего камина с огромной чашкой взвара со сливками. Подгнившие доски конюшни откалывались и крошились, подрагивали от порывов ветра, раскачивались и громко стукались, пугая скотину.

— Слышь, как воет? — услышала я, когда мы вошли. Баба в фартуке расставила руки по бокам и покачала головой: — Уж все-то идии проклятые нагнали, чтобы им всем провалиться в Раскол...

— Дак зима на дворе, — возразил мужик в высокой меховой шапке. Он передал бабе вожжи, шмыгнул забитым носом. — Ты его вглубь отведи, покорми. Туда, где потеплей.

— А щас! Разбежался! А своих куда? Ко входу, что ли?! — сварливо фыркнула она, всплеснула руками и повернулась к нам. — О, Ига, ты смотри! Кого только не приносит этот едрёный ветер! Ну что там? Не топчись — веди старушку.

Баба увела мерина мужика, пряча монеты в сумку на поясе. — Ни стыда, ни совести у людей... Вот народ пошёл — гоняют животных без задней мысли, — причитала она, подходя ближе. — Скажешь отцу: один и три до зимнего. Сегодня народу много. И скажи, что о колбасе я ещё помню, — она погрозила мне пальцем, сморщилась, осматривая с головы до пят. — И помнить буду до тех пор, пока не отпустит по нормальной цене. Ига, ты язык проглотила?

— Нет.

— Вот ведь доходяга... Иди, что встала? Дверь придави! Ветрище впустила, чтоб тебя...

Баба забрала кобылу и ушла.

Я вернулась к сестре. Нойта подпрыгивала на одной ноге, осматривая базар зорким, недовольным взглядом. Настроение её заметно упало и это откровенно грозило лично мне.

— Где тебя собаки носят? — Сердито хмурясь, она порылась в кошеле, пересчитала медные и ткнула пальцем в перчатке в телегу. — Бери скорей и пошли уже. Вот, неповоротливая! А ну?! Сколько спросила?

— Один и три.

— Вот карга... — протянула старшая и, улыбнувшись своим мыслям, добавила: — Ничего! Мы ей в зимний устроим. Чего встала?! Тащи, говорю! Что папа велел, не припомнишь?

— Тыквы на пироги, лука, зелени, трёх кроликов. Пару мешков свёклы.

Сестра хмыкнула и поплелась на базар. Обычно, если оставался излишек, брала себе и брату по сладкому кренделю. Но, видимо, на этот раз не хватит — и это неимоверно злило её.

Среди рядов шатров и телег, нагруженных товарами и прикрытых мешковиной, шатались редкие покупатели, ворча что здесь хоть шаром покати. Продавцов, которые обычно приезжали задолго до рассвета, чтобы занять самые выгодные места было и того меньше.

Рядом с покосившейся постройкой — самой высокой в Шилейле, служившей постоялым двором — пристраивалась кузница, собранная из свежих досок. Напротив, самые оживленные места.

— Вот ещё, смотри, стоит. Зелейница хренова, — буркнула Нойта, кивнув в сторону лавки.

Я опустила телегу и глянула в сторону. Рядом с лавкой бакалейщика на раскладном столе под навесом, были аккуратно расставлены стеклянные бутылки с масляными настоями, разложены пучки сушёных трав, и примяты горкой листья полыни — «от дурного глаза».

Семья уже успела убедиться, что дело у девушки шло вовсе не от её крепительных настоек и отнюдь не от ядов или приворотов, о которых ходили слухи и только. Зелейница прятала под холщевой скатертью бочонок меда и горшок варенья. А порой, что особенно выводило брата из себя, она привозила вяленого мяса и колбас.

— Иди спроси, что почём, — велела Нойта.

Я подошла.

— Сколько за грибы и варенье?

Деревянные браслеты зелейницы перебирали завораживающим стуком, пока она лениво опиралась на стол.

— Шла бы ты… по-хорошему, — она не добро осклабилась: — Думаешь, не знаю, чья ты, пустышка?

Я растерянно отступила, чуть не напоровшись на овощника. Нойта уже успела с ним переговорить, и он, гаркнув что-то невнятное, ушёл за заказом. От предупредительного прищура зелейницы плечи напугано поползли вверх, и я поспешила отвернуться.

— Что говорит? — Нойта не подымая головы глядела в мешок, на подгнившие овощи. Стянула зубами перчатку, покрутила корнеплод перед глазами и хмыкнула.

— Что нам не продаст, — буркнула я. Отвечать совсем не хотелось.

— Тебе не продаст, — хмуро поправила сестра, закинула свеклу обратно в мешок и сунула его мне. — Ты нас с собой не сравнивай. Ну да ладно. Мы ещё свидимся.

Она коротко вздохнула, оглядела прилавок. — Бери всё вот это и положи так, чтобы не рассыпалось. Всё то тебя учить надо...

Овощник притащил еще мешков, сгрузил прямо под ноги и скрестил руки на груди.

— Это не возьму, — сказала Нойта, вынимая мягкие, рыхлые свеклы и складывая их обратно на прилавок.

— Пелей две недели назад просил. Не возьмешь, скажи ему, что больше возить не буду.

— Так подгнили, на что мне такие?

— Раньше надо было приходить.

— За две недели не прогнили бы, — фыркнула она. — За пол цены возьму, голубчик, не дороже.

Овощник сгорбился подергал усами. Нойта не сводила с него не мигающих глаз. Взгляд у сестры был прямой и свирепый, не каждый способен устоять перед таким.

Под звуки неразборчивого бурчания и сдержанной брани мы всё же нагрузили телегу мешками с неплохой свёклой — по полцены.

Нойта подкинула на ладони оставшиеся медяки, поймала обоих со звоном в полете. Хватит на крендель, но только на один. Она обязательно разломит его пополам и отдаст брату: одна она никогда не ест. И никогда не возвращается без сдачи, может и не всё скупит, но медяк, другой, а матери отнесёт, не забудет. Сегодня медный и остался. И всегда идет поглядеть товар у портного из Силисия – так уж повелось. Но только мимоходом и якобы случайно, да одним глазком, пусть и ставит он свою лавку неизменно у главного входа на базар. Там дальше ничего и нет. А я, пока сестра у портного забираю лошадь, запрягаю телегу и увожу на дорогу.

— Какая барышня, — ухмылялся портной, подмечая Нойту издали. Хоть и знает, не всегда от нее выгода идет. А все топчется, круги вытанцовывает. — Огненная наша. Говорят, к удаче повстречать такую в пасмурный д... д… денёк.

— Тебе чего? — фыркнула Нойта, краем глаза всё-таки разглядывая ткани.

Продавец возил товар из Силисия. Приезжал он только к праздникам. И то возил не густо. Бывали тут и холщовые рубахи, да шерстяные накидки, домотканые полотна, бывало – привозное сукно из Дирка, дорогое и яркое, он прятал его в пузатых сундуках в самой глуби лавки. Иногда попадались меховые воротники или крашеная пряжа. Но всего понемногу, - в Шилейле он сбывал все то чего не продал в городе. А в сам праздник он уезжал скорей обратно, там у него хранился основной товар, новый. Там у него и мастерская с белошвейками и два сына, которые всем этим управляют.

— Иди что п… п... покажу. — позвал он Нойту.

Мне стало любопытно и холодно — стоять без дела и я тоже подошла чуть ближе. Но мужик рявкнул чтобы я ближе не подходила, и я осталась на дороге. Отсюда тоже было недурно видно, как он вытащил маленький короб, поковырял ржавым гвоздем замочную скважину, откинул крышку, развернул бурую тряпицу и на глаза показалась розоватая ткань, воздушная как дым.

— Что это такое? – заворожено спросила сестра, пока продавец разворачивал ткань во всю длину.

— Платье, дурёха. Гляди — розовое, аки закат.

Нойта облизала губы, вытерла липкую руку о полные грудь и живот и потянулась потрогать.

— Не, не, не, — продавец дернул платье на себя, ткань взметнулась, полыхнула в свете лампы. Широкое платье, как раз её размера. — Без этих твоих. Подивись и будет.

— Сколько? — будничным тоном поинтересовалась сестра.

Мужичок неторопливо сложил платье, завернул в тряпицу и едко улыбнулся.

— Семь да в… в…. во… семь да восемь.

— Да ты рехнулся небось!

— Так не по твою душу красная, ты иди ковыряй колбаску, — продавец ядовито ухмыльнулся и дернул бровями закрывая замок на коробе. — А на это чудо я невесту найду побогаче.

Он дернул крышку убеждаясь, что она надёжно заперта и только тут заметил, как у Нойты дрогнули опущенные плечи.

— Ну что пригорюнилась, — спохватился он, сцепил руки на груди, расцепил, погладил меховую оторочку силиского кунтуша. — Ну ляпнул, ну б… б… бывает.

Он достал тряпицу, подал всхлипнувшей Нойте, положил маленькую ладошку на покатое плечо девушки.

— Ну, вытри нос, Нойтушка. Куда тебе?.. Приедет твой мальчишка — авось выпросишь! Где он у тебя там?

— В Дирке. — разрыдалась Нойта.

— А ну вот, не да… да... да...леко значит. Всего-то пара дней пути. Ты только гляди: я в Селисий уеду через неделю, поторапливай думу. Отца спроси не забудь, — он ласково вытолкал её из лавки, а я отошла подальше.

— И это... — уже тише добавил он, глянув в мою сторону. — Эту вшивоту сюда не води. А то потом люди т… т... товар боятся брать. Ну и славно. Беги-беги, пока не простудилась.

Путь в кедровый ничуть не легче. Тучи рассеялись, ветер в спину гонит, да и вниз с горки в разы быстрей, но я еле ковыляла, душу словно помоями облили. Торопилась кобыла в мокрой попоне, торопилась Нойта в теплый дом, торопились кролики, не подозревающие худшего. Одна я еле передвигала ноги, под тяжестью мешка и пока сестрица глядела на дорогу, схватилась окостенелыми пальцами за оглобли, стараясь не сильно нависать, чтобы серая не сворачивала.

Красавицей я не была; щеки впалые, глаза выпученные, зубы пожелтевшие от налета, кожа сухая и покрасневшая, губы потрескались до крови, руки грубые, деревенские. Телосложение мое худое, но жилистое, как у мальчишки. Грудь маленькая и под мешковиной не видна. Только волосы были моей гордостью. Такие же как у матери и Хельги нашей старшей сестры. Темно рыжие, густые и блестящие. Я заплетала их в косу и сворачивала под косынку, от чего она топорщилась аки вторая голова на затылке. Открывать голову запрещали. Отец как-то сказал: волосы мой билет в возможный брак. Варн тогда долго, зло смеялся, а потом и вовсе рассердился на отца, что кормит меня пустыми, как и я сама надеждами. Оттого и особо обидно стало за "вшивую". Волосы были красивыми огненными, длинными.

Глава 2 Джинна

Я посмотрела на окно. Оно здесь было совсем крошечным, под самой крышей, но это не мешало ему пропускать сырость и холод на наш затхлый чердак. Конечно, сыро и холодно было только мне, и, как говорит бабка лишь оттого, что я такая доходяга костлявая. Я с ней не спорила. Чревато.

Ей, угретой у маленькой печки близ входной двери, на толстом матрасе, под плотным шерстяным одеялом было вполне себе уютно. А я (про себя, разумеется) каждое утро проклинала это маленькое, круглое оконце надо мной, тонкое сукно коим порадовал меня отец отобрав шерстяное, и скрипучий кушак, набитый соломой. На нем я и пошевелиться не могла, чтобы не разбудить старуху.

Проснётся она в третьем биении и начнёт бубнить какая же я ленивая. Бабка давненько выжила из ума, и говорит в основном белиберду, но на меня реагирует враждебно и, к сожалению, внятно. Если повернуться, хрустнуть соломой или скрипнуть кушаком можно разбудить её ненароком. Тогда, она начнёт орать. И этот ор перебудит весь дом.

Поэтому я просто смотрю на окно, пересчитываю стропила, или разглядываю пятно света на скате, пока не услышу глухой удар часовой башни. До тех пор время есть, и я представляю, что я Джинна. Джинна бы жила совсем одна в своём большом доме, у неё было бы много-много настоящих восковых свечей со специальными поставками, как те, которые продают семья Цихолитов. А ещё у неё бы была магия и она бы могла запросто разогнать любую темень перед глазами одним щелчком пальцев.

Послышалось биение, я вскочила на ноги так быстро, как только смогла своим окоченевшем телом. Руки затекли, спину ломит, а ноги словно налиты свинцом после тяжёлого дня. Но шевелиться нужно побыстрей, быть порасторопней, ведь чужую ложку в рот тяну, а своей не нажила.

— Надо же, — прохрипела бабка. — Как быстро кончилась ночь. Я полетела к тлеющему углю в печи, подожгла щепку и зажгла ею фитиль сальной свечи. Залопались искры, взметнулась чёрная струйка дыма. — Если бы хоть что-то умела, я уж подумала, что это ты устроила холод этот, чтоб его кошки подрали. Бабка растирала затёкшие ноги, уныло рассматривая их. Толстые, набухшие в жуткой сети сиреневых вен. Потом обернулась ко мне, и взгляд стал мутным. — Совсем исхудала. Так не пойдёт. Людям в глаза смотреть не совестно? — Извините, — еле слышно выдавила я. Горло саднило который день, и говорить было больно. — На что мне твои извинения? Ты перед отцом и матерью ответ держи. Моё дело — предупредить. Сама знаешь, ругать тебя будут, горемычную.

Будут. Не за то, так за это. Я оставила лампу на тумбе, набросила на плечи платок и рванула вон. День начался как нельзя удачно, раз бабку раньше времени не разбудила. Плевать на всё — я была Джинной.

Забросила в печь поленьев, раздула огонь, пока дом не выстыл окончательно, схватила корзинку, ушат — и выскочила во двор. Хоб — дымчатый волкодав — шевельнул ухом на звук моих шагов по ступеням, но головы, под шапкой снега, не поднял. Редкостная семейная гордость: настоящий фамилиар. Стукнул ему одиннадцатый год, а выглядел он здорово и бодро, как годовалый, и проживёт, по подсчётам храмовников, ещё лет пятьдесят, не меньше. Единственным его недостатком считалось его полное подчинение моей никудышной персоне, что крайне раздражало брата, чьим фамилиаром и являлась эта огромная псина.

Джинна тоже встала, надела мягкую обувь, открыла тяжёлые занавески и улыбнулась новому дню. А вставала она в четвёртом биении, не раньше. Я покопошилась в курятнике, достала яйца и подлетела к бочке у входа. Быть на морозе — занятие не из приятных. К разорванным лаптям налип снег и подтаял, намочив шерстяной чулок. Поколола лёд, вода плеснула и забрызгала передник, но мне было всё равно — Джинна на такие вещи внимания не обращает. Я набрала ушат воды, прихватила заиндевелых поленьев из пристенного дровяника, подняла корзинку с пола, стараясь не вылить воду в другой руке. Верхнее полено упало, откатилось, но я спешила. Игния подберёт, когда опять выгонят на улицу. Судя по гадкой погоде, сегодня пошлют стирать. А я была Джинной, и осталось мне чуть меньше получаса.

Джинна неспешно спускалась по каменной лестнице, приветствуя своих верных слуг, которые все были её добрыми друзьями и часто помогали советами и поддержкой.

Игния сбежала обратно с мороза в остывший дом. Молоко, яйца, муку да мёда ложку размешала быстро-быстро, стала жарить. На столе появилась банка яблочного варенья, сметана, деревянные тарелки и ложки. Пока я металась раненым мотыльком по кухне, доставая съестное на завтрак, пока нервно мешала кашу на молоке, надеясь, что она не подгорит, Джинна входила в специальную комнату, где на чистую узорчатую скатерть уже поставили завтрак со сладким ежевичным соком и огромными горячими булочками. А ещё поставили ей сливочного масла в красивом блюдце, накрытом расписной крышкой. Пока я нарезала хлеб, Джинна открывала книгу, чтобы почитать прямо во время трапезы — потому что она делала, что хотела, и ещё потому, что у неё было несчитанное количество этих самых книг и времени. Пока я разносила тёплую воду по комнатам и разжигала лампы, Джинна промокала специальной тряпицей губы и благодарила поваров за такое утреннее угощение. Она говорила им, что они превзошли самих себя, — пока в меня бросали жестокие реплики о моём нежеланном появлении в их комнате и на этом свете в том числе. Пока я спускала корзину с грязным бельём к двери, Джинна шла принимать горячую ванну с ароматными маслами самых красивых цветов в Шелховете. Там я оставляю её роскошные, пышные формы отмокать в горячей, почти обжигающей воде — и вот я снова я. По крайней мере, до полудня.

— Поздно ты сегодня.– плотная женщина спускалась медленно, чуть покачиваясь спросонья. Крепко держалась за перила, останавливалась, осматривалась и снова опускала ногу отдающую хрустом в суставе на каждом шагу. – дом продрог, а тебе хоть бы хны.

— Доброе утро мама. – поздоровалась я. – сегодня похолодало, оттого не натопилось ещё.

— Поотвечай мне тут!

Завтрак тек своим чередом под звуки смачного чавканья, треска горящих палений и мерного обсуждения планов на день. Не имея привычки протирать штаны за завтраком ем я удивительно быстро, и как только доедаю свой отложенный заранее кусок краюхи с маслом, начинаю живо собирать на обед. Сегодняшние блины с рублеными яйцами и чесноком, заворачиваю в платок и укладываю в устланную тёплым одеялом корзинку, туда же отправляется закупоренный бутыль горячего молока. После этого убираю посуду и начинаю ее ополаскивать в тазу с ледяной водой, потому что, если не успею полетит ругань, подзатыльник от брата, или тряпкой мокрой огреют, а у меня день сегодня хороший, между прочим.

Но все хорошее, когда-нибудь кончается, потому что в дверь заколотили бойким кулаком.

— Сядь Игния. – Приказал отец.

Я нырнула за стол, сложила руки на коленях и опустила смирный взгляд, а он поднялся открывать.

— Кого это в такую рань принесло? – Нойта покосилась на маму, пришпилила торчащую прядь волос морковного цвета. В ответ мама пожала покатыми плечами и быстрым зорким взором окинула стол. – Ты! – кивнула мне. – где твоя посуда?

— Я все прибрала. – отчиталась негромко но четко.

— Совсем отмороженная? – рявкнул брат. – Неси сюда!

В дом вошла старушка, сняла тяжелую доху, сапоги подчистила, размотала голову.

— Поздно. Сиди. – мама растянула губы в приветливой улыбке и поднялась. – Пиона, дорогуша, какими судьбами, да в такую рань?

— Рань то она рань. – Пиона ввалилась на кухню и опустила костлявой зад на скамью рядом со входом. – Меня как Бут растарабанил я прямиком сюда и помчалась. Едет душенька, едет.

— Кто едет то?

— Да больно ты не знаешь кому ехать. – голос Пионы был скрипуч, а рот беззуб. Да и выглядела она мертвенно бледной и ослабленной, а все таскалась по дворам. — Лорд наш едет, устречать его надобно, а с ним и деуки твоей паренёк.

— Как так?! — ахнула мать и покачала головой — Рано едет!

— Отличникоу небось везет оттого и рано едет. Отдыхать удумали. А Олиан с ними и подбился, вот и приехал скорей изуестить шоб стречать его вышли.

— Так приехал? – старшая вскочила как ужаленная. — Приехал? Когда же?

— А ну сядь, – осек ее брат. – таким напором и волков спугнешь. Чего не понятного? Выехал заранее предупредить чтоб лорда встречали. Ты от этой тупости нахваталась?!

Нойта глянула в мою сторону, покраснела и сникла.

Я неловко сжалась. Событие большое, начало праздников и Олиан наконец вернулся. Только в этот раз я больше никого не увижу.

Ну и ладно. На лошадок я таки гляну. Издали.

Раз в год на зимние каникулы наш земельный лорд приглашает к себе гостей. Путь их далёк, останавливаются они на ночь в Шилейле и уже сегодня вечером наконец доберутся до огромной чёрной усадьбы нашего лорда.

Пиона переведя дух, пересела к столу рядом со мной. Я поймала суровый взгляд матери и взметнулась за тарелкой и кружкой для соседки.

— Ты родимая деочку не мучь. — начала Пиона причитания — Пускай идёт с уами, а то ходит молва будто ты её в рабство готоуишь. Да и Олька подобреет ежели увидит, что вы её не дерете и не шпыняете по чем зря. Тем паче деука уас рукастая авось кому приглянется…

— Я наверх! — Нойта взметнулась на ноги. — И нет бабуленька, ей там делать нечего.

Не любит она когда меня жалеют, знает, что плохо кончится. Она помчалась наряжаться, подальше от грядущей ругани, а старушка макнула хлеба в кашу, испробовала и продолжила:

— Чего это нечего?!

— Не лезь в это. — предупредил соседку брат.

— В самом то деле, — кусок хлеба с кашей отправился в беззубый рот. Старушка пожевала, пошамкала губами, смотря с укором исключительно на отца. — Ну как это нечего? Уся деревня соберется, а ты свою в избе схоронишь?

— Мам! — крикнула Нойта со ступеней. — Я твой плащ беру?

— Бери!

Нойта громкой поступью умчалась на верх оставив брата разбираться самому.

— А что её на равных со всеми нами ставить? — Варн враждебно отбросил ложку, призывая старуху к вниманию. — Мало ей дома? Семьи? Ей чужую жизнь подавай? Этой гнили, — он указал на меня пальцем и им же постучал по столу. — место на рабочих землях.

— Не барагозь сынок, она ж молоденькая, а все у дома околачиуается. Не дело это, не по-челоуечески.

— Луиза тебе какой платок? — окликнула младшую Нойта. — красный цветастый или серый вязаный?

— Хочет по-человечески, хай собирает манатки и уматывает к порталу, — рявкнул брат, будто мне и в правду позволили бы это сделать. — А хочет остаться, пусть живет по правилам. Спасибо пусть скажет, что не меченая!

Благодарность ошпарила щеки, я уронила взгляд на руки, желая чтобы этот разговор поскорее закончился, к тому же собравшиеся глядели на меня в упор и это внимание давило к земле, вынуждая горбиться и выглядеть еще более жалкой чем обычно.

— Красный неси. – Вдруг мягко ответила сестре наверху Луиза а мне ласково улыбнулась. – Ига, заплети меня с плеча на плечо как вчера.

— Да заткнитесь вы! – брат гневно ударил по столу. Ложка, недавно отброшенная им, подпрыгнула на месте разделяя сие негодование хозяина.

— Меченая? — румяные с мороза щеки соседки покраснели от возмущения. — Мыж ее с пеленок знаем! никто и слова не молуит…

— Знаю я как вы и слова не молвите, - взревел Варн. - весь кедровый с Шилейлой нас высмеивают. Придут за ней, дело времени. А пока хай из дома зазря нос не высовывает.

— На людей бы глянула…

— Я сказал нет, старуха! Или ты оглохла в концы?

— Гоуорить будешь как отец помрет! — воскликнула старушка, трясясь в старческом возмущении, губы поджала, ноздри раздула глядя сердито на брата. Мне лично от такого взгляда стало весьма неуютно. Хотя не помню, когда мне в последний раз примерещилось это чувство…

— Ишь ты, - взъярилась соседка. - уозомнил себя главой семьи! Перья распушил, петух недорезанный! Таких как ты да на суп! Негодник!

— Пиона! – вскочила мать, и обратилась к отцу — Пелей, чего молчишь?

Брат умолк, а старушка все не спускала с него гневных блеклых очей.

— Нечего ей вертеться, средь честного народа. – поддержал брата наш отец. — Дома пусть сидит дармоедка пустая. Еще захворает, а лечить ее чем?

— И дорого. Она того не стоит. — Луиза не повышала голоса. Никогда. Она знала, что ее всегда расслышат, а нет переспросят. Старушка глянула на младшую и пригорюнилась, печально прикрыла глаза, качнула головой.

— Ну как вам? — Нойта сошла вниз, пахла она приятно: хвойным лесом и шишками, серый плащ на ней расшит металлическим фигурками и серебристыми цветами.

— Невеста. — похвалила мама, радуясь, что ссору было прервали. – Пионушка, милая, не серчай, погляди лучше на нашу Нойтушку. Что скажешь?

Я заплела старшую сестру, ловко уложила косу в корону. Мать в расстройстве ушла к окну и печально мяла занавесь глядя на соседку. Соседку она уважала, впрочем, скорее все таки опасалась ненужных сплетен.

— Пелей. – укоризненно позвала старуха моего отца, было заметно, что это ее последняя попытка воззвать к его совести, после чего она и дорогу в наш дом забудет. Отец поджал губы, глянул на мать, на брата.

— Оденься Ига, пойдешь на хвосте.

Не сразу поверив своим ушам, я несколько мгновений смотрела на него не моргая, а потом вдруг вскочила и помчалась за платком.

Скорее! Нужно спрятать волосы! Неужто и правда разрешил?!

Молнией проскочила лестницу, ввалилась в коморку, схватила уродливую, растянутую и тонкую тряпку. Наскоро замотала ею голову, глянула в маленькое зеркальце у умывальника. Щеки порозовели, в глазах веселые искорки. Приложила свой гребень к губам – на удачу, и поспешила назад. Спускалась я как можно тише, чтобы никого не смутить своей неуместной радостью. Потопталась смиренной тенью у порога ожидая остальных и замерла наблюдая за тем, как со вздохом встает отец из-за стола и коситься на меня укоризненно.

— Шаль ей дай, нормальную. Нойта.

Скрепя сердце, сестра вручила мне свою тёплую тяжелую шаль. Мама намотала ее мне на голову, так чтобы до бровей достала, и шея потолще казалась, да волосы крепко сжаты — они у меня этакого уродца в семье отчего-то шибко хороши. Нойта смотрела на все это дело краснея от возмущения, переглядываясь то и дело с братом и Луизой, но перечить отцу не стала.

После того как остальные принарядились, надели развесистые головные уборы и украсились к празднику, мать снова подошла к окну, да как вскрикнет:

— Бегом! Все уже выходят!

Нойта вскочила, торопливо одернула одежду и взметнула рукой убеждаясь, что не послушные курчавые пряди крепко заплетены, затем кивнула матери и младшей сестре. Пора.

Пиона тоже встала, взяла свою клюку, пригрозила ей брату и так качая головой, проигнорировав Луизу вышла в сени.

Нойта обулась и вылетела во двор. И тут радость моя мимолетная оборвалась и рухнула в глубокую прорубь страха и темноты.

С улицы раздался дикий девичий вопль, а за ним и звук сильных ударов. Это Нойта полетела кувырком со ступеней во двор. Мама выбежала следом, а я за ней. Сестра лежала на снегу распластавшись на брюхе и протяжно воя.

— Нога. — рыдала она, и шипя от боли и злости вцепилась в край юбки.

— Бревно Ига! — вскричала мать. — Иди сюда гадюка! Гляди, что с сестрой натворила!

— Она все подстроила. – услышала я за спиной голос брата и в ужасе обернулась. В его глазах вспыхнул не гнев, а нечто страшнее – угроза.

Внутри всё похолодело.

Я отступила, но лед под ногами предательски скользкий, я поскользнулась и ударилась спиной о косяк. Брат схватил меня за плечо шагнул ближе. Стальные пальцы вонзились в кожу через тонкую ткань, сжимая так, что я невольно сжала зубы. Его лицо оказалось совсем близко, ноздри раздулись, а голос стал тихим, пропитанным ненавистью.

– Я тебя сейчас убью.

Я почувствовала, как его пальцы сжались ещё сильнее, с ужасом осознавая, что он хотел сломать мне руку, но отпрянул, отошел, схватил бревно с земли и бросил прочь. А потом метнул безумный взгляд на старушку в дверях.

— Ну как вам?! Можно эту тварь к людям пускать?

Глава 3 Мост каркаданна

С дорожки, ведущей к мосту, доносился многочисленный хруст шагов. Я прижалась к тёплой дымовой трубе, выглядывая дальше, на дорогу, по которой пробирались люди. Свет восходящего солнца усыпал искристый наст, ложился мягко, недоверчиво пока на макушки нарядных елей, прощупывал синие тени меж ветвей и освещал деревеньку.

Жаль, что все так вышло. Если бы утром я не витала в облаках, не поленилась бы, подобрала то бревно, и сейчас могла бы идти со всеми, а теперь придется смотреть на праздник с оледенелой тесовой крыши дома. Вот незадача, поделом мне, растяпе!

С недавних пор меня все реже и реже выпускали из дому. Только с сестрой, да стирать. Ссор из избы не выносили, а значит прямо сейчас, вернись я за тем бревном я была бы там и наслаждалась началом Зимнего Празднества Скадирны.

Мост длинной в двадцать шагов, полукруглый из темного, старого камня вел по ту сторону реки, разделяющей борочеев лес на двое. У подножия моста собирались заспанные жители Кедрового лала, зевали и кутались поглубже в теплые тулупы, шубы да плащи.

На головах незамужних дев раскинулись ветвистые рога оленей, расшитые у основания бусами и красными цветами. Отцы, которым повезло иметь сыновей, надевали длинные, до самой земли ворсистые кожухи наизнанку, с накладными широкими плечами и укрывали лица звериными, деревянными масками. Сегодня они будут петь.

Скоро по нашей узкой дорожке проедет витиеватый возок нашего лорда, запряженный крупными тяжеловозами каких можно увидеть только раз в год. Сердце колотилось в трепетном предвкушении.

Нойта роптала, хромала, но упрямо шла к мосту, опершись о руку брата. Тот то и дело оборачивался к дому выглядывая меня в занавешенных окнах. Ему бы волю, меня и вовсе заперли бы в подсобке и выводили не во двор, а в дом. Я сглотнула подкативший к саднящему горлу едкий страх, подозревая что все еще впереди.

Волкодав бежал в припрыжку вперед хозяина, с интересом разглядывая деревенских своими золотистыми глазами. Подбежал к Олиану стоящему рядом со своим отцом – старостой нашей деревни, к его тетке и ее многочисленными детьми. Хоб обнюхал каждого, одобрил, смачно чихнув, и умчался к Варну. Я не сдержала улыбки.

Так повелось, что на зимние праздники лорд ежегодно приглашает к себе гостей и требует встречать его долгожданный приезд ликующими криками, поклонами, да лестью. Так было и во времена его отца и прадеда и считалось за открытие зимних праздников.

Дорога из Силисия до усадьбы на прямик, заняла бы у лорда и его гостей не больше одного дня. Но земельные лорды, исстари любили показать наши окрестности — чудесные, живописные, наполненные ароматами сосны и дымка. Поэтому едут они кружным путём — через Шилейлу и Кедровый Лал. И дорога их растягивается вдвое.

Сквозь подвывающий ветер, невнятный говор да лай собак, все четче слышался звон бубенцов, топот копыт и скрип полозьев. Минутой позже из-за поворота выбежали массивные вороные, и просторный возок на шесть персон с пятеркой высоких, застекленных окон с каждого боку и узорчатыми панелями. На крыше повозки герб нашего лорда: в червленом поле железный вран, под ним оконечность из зубца крепостной стены.

Послышался нестройный мужской хор, прорезанный тонким голоском Луизы. Она пела о белой лани, бегущей сквозь слепящую пургу, о приближающихся охотниках и стреле, что вот-вот пронзит её сердце и пробудит ярость Марены.

А на мосту выросло чудище.

Бут Вальдис с сыном наколдовали настоящего огненного каркаданна — величиной в два человеческих роста. Зрелище задумывалось настолько ошеломляющим, что на мост в этом году вывели даже стариков и детей младше двух лет. И староста не подвел.

Каркаданн рыл снег раскалённым, массивным копытом, пуская облака жгучего пара из ноздрей и воинственно мотал однорогой головой, преграждая дальнейший ход путникам.

В прошлом году Олиан наколдовал двух мостовых троллей — удивительных, гигантских, с каменными дубинами и бестолковыми рожами. Но каркаданн пробирал до мурашек.

Послышалось требовательное «Бр-р!» и возок затормозил, осыпая снегом собравшихся и остановился напротив готового к бою чудища. Гости начали лениво вылезать на мороз.

Наш лорд, важный, высокий, прошествовал к старосте.

Поверх суконного плотного сюрко, лорда Вестмора опоясывал широкий кожаный ремень в три оборота, с медной пряжкой, из которой спускалась тонкая цепочка с гербовым медальоном.

Через грудь наискось спускалась кожаная портупея, на плечах длиннополый плащ, серый волчий ворот которого, густой, с длинным остевым мехом, взволнованно колыхался от порывов ледяного ветра.

На руках лорда — толстые кожаные перчатки, на ногах — высокие сапоги с высокой же и крепкой подошвой, подбитые мехом изнутри. Мороз обтекал его, не смея тревожить.

Отец Олиана – Бут Вальдис поприветствовал его снятием меховой черно-бурой шапки и низким поклоном, за ним последовали и все остальные жители деревни.

Нарядные гости брезгливо оглядывали окрестности, и морщась отодвигались от деревенских. Прижимаясь, друг к другу они мечтали поскорее покончить с прогулкой. На тварь эта четверка отличников глядела с неприкрытой опаской. Мне было интересно – какой была их жизнь, как они попали сюда, так далеко от своих крепких, каменных чертог. Наверняка они обучались в высоченном, неприступном замке им подавали и за ними убирали и жизнь их лилась неизменным ключом удобства и покоя.

Покатилась ежегодная поочередность действий: Обмен парой предпраздничных реплик, похлопыванье старосты по спине, восторг девушек, собравшихся поближе к лорду, и мило давящихся смехом.

Гости неохотно любопытствовали об особенностях местной культуры, мохноногие кони шарахались от огненной иллюзии, извозчик просил поторапливаться и пытался безрезультатно успокоить скотину.

Одна лишь Луиза — предводительница, к слову, той самой кучки мечтательниц, что беззастенчиво пожирали глазами нашего земельного лорда и не менее в этих краях знаменитого Олиана — смотрела в сторону отстранённо и надменно, но, тем не менее, стоило вниманию к ее персоне чуть затянуться, на славном фарфоровом личике проскальзывал едва заметный интерес, как искра в стогу сена.

Обычно сразу после этого младшенькая, взмахнув ресницами, переводила взгляд куда угодно — на любой звук или движение, тем самым вынуждая смотреть на неё ещё внимательнее, для начала как на невинное создание, столь безжалостно отвлечённое от собственной драгоценной персоны.

Это захватывало внимание. А вкупе с замешательством и неизбежной оценкой её достоинств — длинной шеи, гладкой кожи и густых, как вороньи крылья, ресниц — не могло не восхищать.

Луиза уже в свои четырнадцать была самой настоящей красавицей. Вдобавок она подавала огромные надежды и в плане высокого третьего уровня магии, тогда как у материпервый, а у отца второй. Говорят свой дар сестричка получила по наследству от нашего прадеда — человека из весьма благородного, известного рода Квинт.

Мы одни в кедровом обладатели столь почтенного рядя родственников, нежелающего, впрочем, иметь с нами никаких дел.

Единственное, чем природа обделила мою зеленоглазую, в мать, сестру — это волосами, которые пушились и топорщились во все стороны оранжевой метелкой.

Вспыхнули огни на балюстраде, Каркаданн почтенно склонился, отошел пропуская путников и лорд велел отправляться дальше. Экипаж покатил по талому снегу, оставляя на память черные борозды, и народ, наболтавшись вдоволь, в полной мере взбодренный морозом и лордом, постепенно стал расходиться. Гасли огни на мосту, и огненное чудовище тухло, оставляя уродливые лужи на снегу, захныкал голодный ребенок, загорался день.

Одна только мама осталась стоять на дороге, махала руками чтобы шли без нее и все смотрела вдаль в сторону кареты вытирая невидимую слезу.

Отец хотел было остаться с ней, но она ему что-то сказала такое, что он попятился и закивал, а потом пожал плечами, махнул на нее рукой, плюнул и пошел домой.

Я тоже глядела вслед удаляющейся процессии, представляя, что я Джинна, и сейчас меня увезут далеко, далеко и до следующего года я и не вспомню об этом месте.

В доме послышалась ругань, и образ Джинны, утопающей в мехах, смотрящий мирно из стеклянного окна повозки, растаял так же, как растаял каркаданн - в грязной луже на мосту.

Нойта звала меня. Я набрала в лёгкие побольше воздуха, задержала на мгновение, а потом резко выдохнула. Карабкаясь вниз, в последний раз оглянулась на мост. Мамы там больше не было.

— Ига! – орала сестра. — Где её собаки носят?!

Я соскользнула с крыши, но в последний момент ухватилась за карниз. Кожа на ладони разошлась, но падать было бы больней. Слезла и побежала в дом.

— Подглядывала? — застал меня врасплох резкий голос отца во дворе. Я кивнула.

Не заходя в дом, он уже запрягал кобылу к отъезду.

— Вы, бабы, совсем умом брякнулись. — Он отвернулся, словно я ему больше неинтересна. — Иди, тебя Нойта кличет, надрывается.

В сенях я стряхнула с себя снег, стянула верхнюю одежду и прошла на кухню.

Нойта уселась в отцовское кресло, кривилась от боли, и кусала губу. Нога ее вздулась, покраснела, как фасоль в бадье.

— Не надо было переться с вывихом, курица! — ругал ее Варн. — Что ты только забыла то на мосту этом проклятом?! Отец позвал их завтра к ужину, вот ведь безмозглая бабья натура!

— Приведу лекаря, — вздохнула Луиза. Потопталась на месте, покосилась на меня у лестницы и ушла.

— Где Ига?! — завопила Нойта снова и зарычала, не найдя для ноги того положения в котором она перестала бы ее так тревожить.

— Тут я.

Мой голос подействовал на сестру крайне оживляюще – она даже выпрямилась.

— Слушай меня внимательно, — прошипела она, вцепившись в подлокотник. — Если из-за твоей выходки сорвётся сватовство, я из тебя чучело выкрою! Разорву на части и выкрою! Поняла?!

— Поняла.

— Гадина. Гадина!

— Тише, — в дверях появилась мать, она плотно прикрыла за собой, метнулась к окну и задернула шторы. Я напряглась.

— Она хочет Олиана от меня отвести! — с новой силой разъярилась Нойта.

— Помолчи. — велела ей мать, нервно одернула фартук и махнула на Нойту рукой, так и не отойдя от окна. — Куда ей с магами тягаться? Ни один её не возьмёт. А тем более Олиан Вальдис. Я тебе вот что покажу… Щас погодь, отец отъедет.

Снова потянула за занавесь и сунула нос к окну. Мы напряженно выждали пока отец выведет клячу с боковых ворот и с лязгом запрет их за собой.

- Где Луизка?

- За лекарем побежала. – с раздраженным нетерпением отвечала сестра.

Мать фыркнула и вновь трусливо глянула за занавесь, затем подошла ближе, порылась в платье и извлекла монету… Золотую!

Мы обомлели.

Нойта втянула воздух сквозь зубы, глаза её расширились.

— Выронили лордики,— Мать говорила небрежно, но я видела, как белеют пальцы сжимающие металл.

— Боги, мама! — задохнулась Нойта. — Не может быть! Настоящий? На зуб попробуй!

Варн молча протянул руку, и мать вложила монету в его ладонь.

Я стояла, не двигаясь.

— А ты чего уставилась? — Нойта метнула в меня нервный взгляд. — А ну отвернись. В стену смотри!

Я опустила глаза, сжала руки в кулаки.

— Забудь о ней, Нойта, — ровно сказала мать. — И чтобы ни слова отцу.

Она обвела нас строгим взглядом: если проговоримся — все пропадет.

— Я вам каждому что-нибудь да подберу.

Варн небрежно бросил монету на стол, но смотрел на неё, не отрываясь.

— Тебе, сынок, хорошего коня по весне, — губ матери коснулась редкая улыбка. — Луизу в Дирк отправим. А тебе, Нойта…Приданое, да свадебку горой.

Нойта вскочила, забыв про боль в ноге.

— Нет, мама, погодь. Преданное — преданным, но я ещё понравиться должна!

— Да понравишься ты! — отмахнулась мать. — Где ещё такую крепенькую видала? Весёлую, яркую, как солнцем литую? Все уже знают, куда дело катится. Не боись.

— Дай ей сказать. — грубо потребовал Варн и ткнул пальцем в Нойту. — Чего хочешь?

Сестра замялась.

— Раз уж на то пошло, — её голос вдруг стал осторожным, она нервно сглотнула, уселась вновь в кресло отца и облизала пересохшие губы. — Платье хочу. То что торговец из Селисия привез.

— Почём?

Отведя виноватый взгляд, Нойта уставилась на ногу, пошевелила ей и поморщилась от боли, взывая к жалости.

— Восемь да семь.

Мать ахнула, а я сжалась так, будто это на меня сейчас обрушиться всеобщее негодование. Хотя в любом случае мне этого не миновать, ведь я покалечила сестру и расправа не заставить себя долго ждать.

— Шарлатан! — Возмутилась мама, и грохнула кулаком по столу так, что покачнулась деревянная миска. – Шарлатан и подлец! Пусть не дурит головы юным девочкам. Кто ему столько металла отвалит?

— Это МОЁ преданное! — Нойта сжала кулаки. — Что хочу, то и делаю!

— Не сделаешь. — В голосе матери не было более ни капли эмоций.

— Совсем распустилась, — добавила она. Нойта сжалась, сгорбилась как поверженный тролль, шмыгнула носом, глядя прямо на монету. И я смотрела на нее.

Огромное, почти нереальное богатство для нас.

Она лежала на столе, такая маленькая, и в то же время способная изменить всё.

Варн посмотрел на мать, потом снова на золотой.

— Ты её разменяешь?

— Когда придёт время. У себя передержи, там спокойней.

Я вдруг поняла, что мне ничего не пообещали.

Ни преданного, ни коня, ни учёбы в Дирке. Это было не удивительно, но отчего-то больно хлестнуло по душе.

Мне ничего не дадут.

Пламя в лампе дёрнулось.

Ветер ударил в ставни.

Монета всё так же лежала на столе, и золотые всполохи скользили по закопчённой стене, отражая всю ее значимость.

Глава 4 Дороже, чем моя жизнь

Этим вечером, во время позднего ужина, было по-особенному тихо. Шёл снег, заглушая мир за его стеной, а за столом говорил только отец, и это было непривычно. Как правило, он растворялся в семейном гаме и не встревал без особой необходимости, тем самым подчеркивая свой особый авторитет в семье. На щербатом столе стояло блюдо, доверху наполненное жареными, жирными окунями в кляре; рядом — пухлые, румяные пирожки с солёным творогом, нарезанный сыр, разлитое пиво. Нойта злилась на мать, но уплетала за обе щеки, смачно облизывая маслянистые пальцы. Весь день она проплакала, ожидая лекаря из Шилейлы, а когда ей наконец перевязали ногу, поела и уснула.

Рыбу к столу принёс Варн ещё вчера, когда с парнями ходил порыбачить, и был собой очень доволен. С утра брат был в приподнятом настроении, ушёл в лавку с отцом, напевая что-то, от чего мне хотелось испариться. Мать уплелась к соседке, Луиза читала, а я до самого вечера колотила мясо, набивала колбасы, варила варенье в огромных котлах на улице, стоя по щиколотку в грязи. В доме этим не займёшься — не развернуться, да и вонь сестры не выносят.

Проснулась я рано, тело ломило от вчерашней работы, но я улизнула вниз на свой страх и риск, молясь не разбудить старуху. Хотелось глянуть, что читала младшая весь день напролёт. Книгу Луиза беззаботно оставила на краю стола, позабыв забрать с собой.

— Подкинь-ка ещё дров. Дом заледенел, — раздалось из темноты.

На кухне всё так же, в отцовском кресле, сидела Нойта, укутанная до самого носа, с бледным лицом и опухшими глазами. Побоявшись тревожить ногу, сестра не стала подниматься к себе. Ноги ей нужны здоровые и крепкие как можно скорее — для грядущих плясок на свадьбе. Я сунула в печь ещё полено, и вскоре пошёл жар.

— Иди глянь, не оставила ли на пороге очередную пакость, — пробормотала сестра и, в ответ на моё молчание, смерила меня суровым взглядом. — Ты издеваешься надо мной? А?!

Пришлось тащиться на холод — смотреть, не уронила ли я чего, пока спала на чердаке. День вчера был теплый, снег подтаял и раскис, а ночью схватился морозом, и теперь во дворе бугрились скользкие ямы.

— Скажешь матери, что сегодня пойдёшь к пруду, — велела Нойта. — Тряпки мои отнеси, постирай. Свои тоже. Я высушу. Нечего вонять на весь дом — люди придут.

Я увидела корзину, оставленную у двери, доверху набитую грязной одеждой, и еле сдержалась, чтобы не выдать разочарования.

— И помни, гадина, — Нойта нагнулась к моему уху и прошипела: — ты моя должница.

За завтраком я сообщила о предстоящей стирке матери, и та ожидаемо возмутилась.

— Никуда ты не пойдёшь. — Мама! — возмутилась Нойта. — А на стол кто накрывать будет? Ты, что ли?! Тесто надобно поставить, стулья со двора снести, помыть. Дел невпроворот. Не строй мне сегодня козни. Если тебе так печёт, то когда явится суженый — она наверху посидит. Но домашнее всё надо закончить. — Не надо! Мне срочно! Почему всегда так?! Я говорю — мне срочно, мама! Ты оглохла или как?! А! Ига! — резко закричала Нойта. — Подыми меня повыше! Пойдёшь к пруду, понятно?! Неси вещи! Варн, помоги ей!

Я застыла, замолкла, и мать удивлённо уставилась на сына.

Варн?!

Никогда, ни разу в жизни Варн не помогал мне. И каково же было моё удивление, когда брат медленно поднялся из-за стола и послушно отправился наверх. Я, сглотнув ком страха, переглянулась с матерью. Та закрыла глаза и только покачала головой, а я последовала за братом.

В его комнате было темно, окна на зиму заколочены, и только лампа, оставленная у входа, освещала пространство. Я переступила порог — и услышала, как дверь захлопнулась за спиной.

Резко обернувшись, я подумала, что меня заперли. Но всё было гораздо хуже: брат стоял и с презрением глядел в мою сторону.

Я не знала, ненавижу ли его. Скорее, боялась до потери пульса, и он понимал это. Его это забавляло.

Он усмехнулся, шагнул ближе, а я дёрнулась назад, но, спохватившись, заставила себя стоять на месте. От него не убежать. Не спрятаться. Он поднял мою руку, развернул ладонь к свету — и на неё легла золотая монета.

— Ты ведь и понятия не имеешь, сколько она стоит, — он наклонил голову набок, усмехнувшись. — Правда, пустышка?

Я имела. Сотню серебряных.

Как дом в Шилейле: две комнатушки, огородик с жёлтыми цветами по периметру, качелька на крючьях у крыльца…

Невозможно много. Непостижимо много.

Монета горела в моей ладони, и я боялась шевельнуться, чтобы не уронить её ненароком. Она пахла бочкой идийского вина, за которое убивают. Весила столько же, сколько жирная корова, дающая молоко целому роду. Стоила, как мешок шафрана — красного, как кровь, лёгкого, как пепел, и ценного, как жизнь.

Глава 5 Грязное серебро

Поставив корзину с бельём за забор, я вынула монету и повертела ею на солнце: чеканный профиль властителя, корона с дугами и глобусом. На обратной стороне — дракон в кольце девиза.

Серебро и медь встречались гораздо чаще. Их чеканили в Арамии на монетном дворе правителя, а золотом занимался его личный помощник — оттого монеты, названные ругелиями, были настоящей редкостью в наших краях.

Мне выпадало однажды держать кошель своими руками, но и то ненадолго: пока ждала, как Нойта подвяжет крепче шнур на ботинке. Деньги были из тех магических привилегий, которыми меня не баловали. Впрочем, подобное каралось законом, запрещающим «пустым» распоряжаться расчётной единицей. Конечно, подсознательно я понимала, что мне доверились только оттого, что дело рискованное. За непослушание мама рассердится и не помешает дать ей отыграться на мне, ежели на Нойте, которая не пошла бы наперекор материнскому слову. Тут как получается? И овцы целы, и волки сыты.

Ах! Плевать. Я была несказанно счастлива.

К рынку в Шилейлу шла лёгкой походкой, сжимая монету в побелевших от напряжения пальцах. Путь недолгий, всего час, но это был самый счастливый час за прошедший год. Справа озеро продувало ледяным ветром, слева — шпиль гостевого двора Шилейлы за высоким деревянным забором и широко распахнутыми вратами. Выше по дорожке, часа четыре на коне, — Маковый Палаш, туда уехала жить Хельга, самая старшая наша сестра. Она вышла замуж едва ей минуло шестнадцать и сбежала из-под родительской опеки, как бывало бегут преступники из тюремной повозки в лес.

Я зашла по привычке через боковой вход и выругала себя за это. Лавка купца из Силисии была расположена у самого въезда на рынок. Пришлось прогуляться. Дорожка была скользкой, протоптанной с утра: подтаявший снег смешался с грязью в бурую кашицу. Я осторожно приподняла подол, сетуя, что замарала поношенные ботинки.

Всюду открывались лавки. Из пекарской вышла старушка, вынесла горячий противень с духмяной сдобой и стала раскладывать булки на прилавок. Зелейница открыто торговала колбасами и лесным медом, у овощника толпился народ. Но сегодня я шла не к нему. Сегодня особый день: с собой я не тащу тяжёлых корзин и мешков, сегодня я один на один с золотым.

Запах калёных грецких орехов, миндаля и каштана окружил меня и зачаровал минуты необъяснимого задора, от которого в груди словно Била крылами оживлённая голубка.

Рынок оживал, а я зевала, разглядывая всё так, словно видела впервые.

Лавок было множество, но и то лишь из-за праздника. Пройдёт дней десять — и бродячие торговцы да коробейники отправятся в Силисий к главному тракту.

Я прошла дальше, ловко миновав торговку рыбой с бельмом на глазу, и добралась до главного входа на рынок. У продавца тканей было, как назло, людно. Лавку переполнял народ, живо трещали беззлобные споры и лёгкие препирательства на почве торгов.

— Эх, Далин! Да ты меня по миру пустишь такими ценами! — Ошибочка, д… д… добрый магик, не я, а женушка твоя.

В ответ мужик хохотнул, соглашаясь с доводами бородатого торговца, и приблизил ткань к лицу. — Почём тебе это тряпьё только, — фыркнул он, глянув на Далина и качая головой, — всё равно никто не возьмёт. Вот же пятна, а вот и дырища. — Не шути, дружок, какие п… п… пятна? Какие д… д… дыры? Это же колдовские ткани, таких и не отыщешь у Золотого леса! — Далин взволнованно махал короткими руками, подхватил кафтан и стал переворачивать на обозрение. — Всё из Арамии, всё новёхонькое, заклинание свеженькое, вышивка обережная. Ну глянь. Повыше п… п… подыми, смотри сквозь неё на солнце. Ни одного изъяна…

Толпа зло захохотала: видимо, утро у продавца из Силисии пока не клеилось, и покупатели только и делали, что глумились, а брать толком ничего не брали. Я неуверенно подошла ближе.

— Эй ты! Кыш отседова! — послышался возмущённый возглас. Посмотрев в сторону, я приметила пузатого корчмаря, идущего под руку с супругой прямо к продавцу тканей. — Всех ворон стянуло, — поцокал языком другой покупатель в бобровой шапке и бросил на прилавок то полотно, которое минуту назад так вожделенно осматривал. — Пошла отсюда, что говорят?! — кинулся на меня Далин, воровато оглядываясь на покупателей. — Я к вам за платьем, — твёрдо сообщила я. — К… к… каким ещё за платьем? Ничего тут не т… т… трогай!

Я сглотнула обиду и быстро протараторила: — Для сестры, не для меня! То розовое, что вы нам показывали. — Ничего такого не было! — покосился он на корчмаря, боясь, что его заподозрят в недобром. — Да и тем паче что тебе таких д… д… денижищ в жизни бы не доверили!

Я показала золотой, свернув солнечным лучом по его бородатой физиономии. Торговец замер. — Я в праве изъять его у тебя, пустышка!

От его слов во рту пересохло. Я испуганно отпрянула. — Не в праве, — подал голос незнакомец, стоявший рядом со мной, и чуть мягче добавил: — Ты в праве не продать.

Лицо паренька закрывала тряпица, так что видны были только коротко стриженные волосы и глаза цвета загорелых одуванчиков. — Проваливай, посмешище, — махнул на меня рукой дядька в бобровой шапке. — Не продадут здесь тебе ни шишки, ни желудя! А ты не встревай, иди куда шёл.

Люди вокруг рассмеялись. Я нервно укусила щёку изнутри, стараясь не паниковать. — Обворовала, небось, кого? Смотри, чтоб я стражу не свистнул!

Стража в виде одного ленивого толстяка мирно посапывала на скамье у ворот, неподалёку. — Подойди, — велел мне парень и протянул ладонь. От приказного тона я сделала пару шагов в его сторону, но монетку не отдала: парень вырвал её из моей руки силой. — Мне продашь, — незнакомец с вызовом приподнял густые брови и протянул золотой продавцу. — Смотри-ка, защитник нашёлся, — протянул дядька в шапке. — А ты у нас кто вообще такой? — свысока поинтересовался купец.

Парень усмехнулся. Лёгкое движение руки — и я увидела, как лицо купца стало мертвенно-серым. Толпа расступилась, переглядываясь. У меня похолодело в животе: что он только что показал? Клинок? Метку? — Сколько? — спросил он жёстко. — В… восемь, да семь. — Было семь, да восемь, — испуганно встряла я. — Сдачу с семи, — потребовал парень и протянул продавцу мою монету. — Живей.

Далин скуксился, но монету забирал с большой охотой и, развернувшись на каблуках, ушёл вглубь лавки. Там он достал сундук, а из него — тот самый свёрток, который немедля развернул и горделиво показал нам: бледно-розовое платье во всю длину.

— Нойта, что ль, замуж собралась? — расхохоталась, отчего-то недовольная этим событием, жена корчмаря. — За Ольку нашего, небось? — Та не… скорей Луиза, чем эта… — пробурчал дядька-сосед из Кедрового, насупленно наблюдая, как продавец быстро сворачивает платье.

Жена корчмаря ждала ответа, и я неопределённо пожала плечами. Олиан в здешних местах в огромном почёте у женского населения, особенно у незамужнего. Если не ошибаюсь, корчмаря эта дама лично одарила пятью дочерьми, которых теперь не прочь отвадить от отчих харчей. Конечно, семь лет в Дирке обучается, за такое ему хорошую должность сулят, зарплату высокую и жильё в Селисии. Да, на одну его стипендию в наших краях можно жить припеваючи.

Продавец тем временем аккуратно перемотал платье грубой мешковиной. Незнакомец, нетерпеливо стуча сапогом о деревянный пол, стал считать переданную ему сдачу. — Всё как положено. Девяносто два и два. — Девяносто три серебряных, а с медными сам решай, — гаркнул парень. — Три так три! — надулся продавец и достал ещё одну серебряную монету из зачарованного неподъёмного сундучка.

Паренёк передал мне деньги, и я немедля насыпала их в кожаный мешочек, выданный братом этим утром, завязала его накрепко и забрала конверт с платьем. — Спасибо, — выдавила я из себя растерянно и направилась к выходу.

На рынок заходили люди, торговка рыбой громогласно подзывала покупателей, а у меня внутри всё пело. И паренёк симпатичным показался: высокий, хорошо сложенный, в престранной, но дорогущей одежде.

Какой он был…

Шагнув прочь, я почувствовала, как нога зацепилась за некое препятствие, взмахнула руками для противовесия — и в следующее мгновение полетела вниз. Я упала прямо в грязь! Перепугано барахталась ногами и руками, прижимая свёрток к телу и моля богов, чтобы его не задело моё падение. Нога запуталась, я беспомощно отталкивалась, упершись в ткань плаща, тот натянулся на горле, вынуждая запрокинуть голову. Кошель отвязался, упал рядом, и монеты рассыпались по земле, сверкая на солнце.

Послышался смех. Пронзительный, режущий слух, безжалостный смех мужика в бобровой шапке. Кто-то хлопнул в ладоши. Далин?! И пока я отвязывала одной рукой плащ, чтобы встать, вдруг увидела, как босые пятки мелькают вокруг. Созванные к пиру мальчишки стали нарасхват подбирать монетки, и мой кошель исчез в первую очередь. Я еле как приподнялась, сгребла серебряный рядом вместе с куском грязи, а остальные со скоростью выпущенной стрелы растасовали по карманам оборванцы. Они уже удирали, сжимая мои деньги, когда я наконец поднялась.

Я до крови закусила губу, вертя головой. Смех не стихал, по шее стекали холодные капли. Я смотрела на платье в полном ужасе от происходящего. Мои тщетные попытки прижать сверток как можно крепче к груди не спасли его. Грязь пропитала его насквозь.

— Шуруй, пустышка, по добру-по з… з… здорову, — посоветовал мне Далин. — Вот видишь, дружок, — произнёс мужик в бобровой шапке, — почему мы с такими дела не имеем. — Какой я тебе дружок? — Остынь, парень.

Я отвернулась, но так и осталась стоять в сторонке, переживая душащее чувство паники и горя.

Рынок наполнялся народом: шли повозки, скот, покупатели. Они не обращали на меня никакого внимания. И никто из них не замечал того протянутого толстого каната поперёк рынка, о который я оступилась. Они проходили сквозь него.

Ярость, наполнившая внезапно кровь, подавила всепоглощающую панику. Я схватилась за канат и рванула его что было сил, выдирая вместе с ним и жёлоб, к которому он был привязан. Отбросив его с дороги, я еле сдерживала слёзы. — Совсем рехнулась, — бросил некто.

Моя ярость быстро растворилась, разум молниеносной вспышкой напомнил, кто я на самом деле и что меня теперь ждёт.

Глава 6 Осколки души

От страха свело желудок. Вокруг носились дети, выкрикивали цены купцы, пекарская распаля́ла голод покупателей, а меня вывернуло от страха у самых ворот. В руке всё так же застыла холодная монета, на лице подсыхала грязь. Я выбралась на скользкую дорогу к дому. Местами на пути встречались глубокие пробитые ямы, на которых я спотыкалась и плелась как безвольная, побитая кукла, чуть пританцовывая и пугая проезжих. Заставляя себя ступать всё дальше, мне казалось, что я вот-вот упаду без чувств, и найдут меня лишь по весне. Перед глазами плыли тёмные пятна, и чем ближе я приближалась к отцовскому дому, тем удачней казался подобный вариант дальнейших событий. Дойдя до нашего забора, у меня начали трястись даже колени.

— Ну где ты так долго? – раздался голос Луизы из-за забора. — Быстрей давай, Нойта вся изволновалась.

Я представила, что я Джинна, но делу помогало слабо. Не хочу впутывать её в это. Хочу быть просто невидимой… Калитка со скрипом отворилась, и я ступила во двор. Младшая, увидав меня в проёме, замешкала удивлённо, и на какую-то долю секунды мне показалось, что она заступится за меня.

— Нойта… — протяжно позвала Луиза, и я в ужасе заметила, что самое страшное сбывается как кошмар наяву: брат оказался дома. Хуже того — родителей не было видно.

— Вот же упырица! – Варн плюнул под ноги, опрокинув стул, который тащил в сторону дома. — Неблагодарное, вшивое чучело. Ты же ей платье испоганила!

Он поднялся на крыльцо, снял со стены заступ и крепко сжал черенок в огромных кулаках. Уговаривала себя, что заслужила порки и гнева домочадцев, я опасалась сжаться в комок на земле от страха перед грядущим и прикрыть руками голову. Варн подошёл ближе. Я пятиться не посмела.

— Я… не хотела… правда… — я старалась говорить чётче, но не получалось. Слова ломались, а подбородок дрожал от никчёмности. В кухонное окно высунулось перекошенное ужасом лицо старшей сестры.

— Что это?! – ахнула Нойта, охваченная ужасом. – Зачем она его в грязи изваляла?! — Прости, я случайно… меня толкнули… — Закрой рот, мерзавка! – завизжала она. — Тащи её сюда, Варн!

Брат схватил меня за волосы и дёрнул так, что я взвизгнула и была вынуждена подняться на цыпочки и обратить к нему лицо. Волкодав переполошился, вынырнул из своей конуры, вздыбил шерсть на спине. Он всегда чувствует, когда его хозяин свирепеет.

— Будешь вякать — прибью, – предупредил меня Варн. — Поняла меня? — Поняла, — прошептала в ответ. — Не слышу! — Я тебя п… — он дёрнул за голову так, что из глаз посыпались искры. – Поняла!

Луиза не свойственной её возрасту и сложению силой разжала мои заледеневшие пальцы и перехватила грязный свёрток. Варн поволок меня в дом.

— Погоди, Варн! — остановила его младшая. – Где сдача?

Я протянула монету, так и не согретую в моей холодной ладони, и всё повторяла в уме как молитву: завтра я проснусь, и это всё будет позади…

— Где остальное?

Отвечать толку не было, не поверят. Варн передал монетку младшей и ещё крепче сжал волосы на затылке. Хоб зарычал.

— Что ты наделала? — он приблизил ко мне лицо, в карих глазах клокотала лютая ненависть и явное желание ударить, которое он сдерживал великой силой. Желание победило, и щёку обжёг первый удар.

Из дома выбралась Нойта, проковыляла к нам, припадая на ногу, которая была хорошенько перевязана. — В дом её тащи, — прошипела сестра. — Не видишь, на нас сколько людей пялится? И псина смотри что творит...

И правда, во двор стали поглядывать зеваки. Но они здесь только ради представления: заступаться соседи не будут, так, посмакуют очередную сплетню за поздним ужином и забудут. А вот Хоб припал к земле, как волк перед прыжком, и сверкал острым оскалом, роняя вязкую слюну на снег. Брат отпустил мою голову и сжал плечо. Боли почти не почувствовала, знала только, что синяки проступят сильные — иссиня-чёрные.

— Двигайся, мразота, не то хуже будет.

Меня втолкали в дом. Луиза зашла последней лёгкой поступью лани. — Тащи наверх, скорей, пока отец не вернулся.

Брат всё же перехватил меня за волосы и, прижав пониже к полу, поволок наверх. Я спотыкалась, боясь разбить лицо о ступени, перебирала всеми четырьмя конечностями, пока мы не добрались до моей с бабкой комнатушки.

— Пошла вон, — велел Варн скукожившейся на стуле старухе. Недолго думая, та прихватила полотно, которое расшивала в приданное Нойте, и умчалась прочь, ошарашенно глядя, как меня держат у пола как собачонку.

Брат повалил меня на пол, предоставив для мести старшей. Церемониться Нойта не стала — сразу начала порку. Схватила пучок трав со стены и хлестнула. От необычайного пыла сестры, не столько обиженной, сколько дорвавшейся до моего наказания, пук весьма быстро поредел, да и проку от него было мало. Била, впрочем, жёстко, воодушевлённо и в основном по лицу. Из носа пошла кровь. Но, ощутив, что этого мало, в ход пошли голые кулаки.

У Цихолитов есть такая деревянная коробочка, куда можно положить варёное яйцо и потрясти — так скорлупку можно снять быстро-быстро. Я была тем яйцом в коробочке. Меня швыряло по комнате, от стены к стене, в ребро жёстко впёрся стул, потом к бабушкиной кровати, к краю которой приложило кистью и подбородком.

Нойта была в ударе. Я не была уверена, расстроена ли она из-за платья, денег или просто рада, что нашёлся повод, но она горела желанием, кажется, удавить меня насовсем.

— Всё, – послышались заветные слова из уст моего брата. Всё это время он наблюдал за нами у двери вместе с тоненькой младшей сестрой. Но на этот раз Нойту остановить было не так-то просто: она всё била и била, не зная покоя. — Всё, Нойта, закругляйся. Но старшая уже ничего не слышала: она наслаждалась криками боли как маковым молоком. — Довольно! — брат оттащил её, прилагая немалые усилия. — Пусть он её расхочет, Варн! Пусть не узнает. Я её так изуродую, что и платье ни к чему будет.

Нойта зарыдала в братское плечо, а я пыталась отдышаться и понять, что повредила. Понятно пока не было. Болело везде. Испуг, горячивший кровь, растворился, и следом подступила боль. На пол капала кровь с подбородка, бок кололо, глаз заплыл, огнём пульсировала скула и сильно болела голова.

— Ты уже всё сделала, — уговаривал горюющую на его плече сестру Варн. Она вытерла глаза и нос и обернулась. — Не всё. – голосок Луизы был нежен и тонок, как тонкий длинный острый нож, напитанный валерианой. – Побои заживут.

Нойта с братом глянули на младшую в нескрываемом замешательстве. — Волосы. – одно слово, мягкое, едва слышное, но оно гремело громом, валя наповал.

Нойта выбралась из братского захвата и, расправив одежду, хладнокровно, насколько могла показать, подошла к столику с тазом. Там на самом краю лежал мой гребень. Боги, как же я любила его. Он был для меня всем. Послышался отчётливый хруст древка. Она переломила его, кривясь от натуги, и бросила мне.

К горлу подступила тошнота, будто я только что увидела, как кого-то убили. Не просто кого-то, а маленького, только моего кого-то, живого, беззащитного, дорогого душе и сердцу. Это было единственное, что у меня имелось красивого. Единственное, что не отобрали до коли.

В глазах наконец защипало. Нет. Плакать нельзя. Это всё ужасно, но я переживу это в одиночестве. Боги, хоть бы они ушли! Хоть бы ушли. Я боялась даже пальцем двинуть в сторону осколка. Только бы никто не понял, как дорог он мне.

— Этого мало, — сообщила Луиза.

Она неторопливо подошла к упавшему стулу, подняла бабкину шкатулку и вынула… ножницы. Я отползла к стене. — Не надо… — замотала я головой. — Это всего лишь платье… всего лишь платье…

Нойта удивлённо посмотрела на сестру. Но месть переборола угрызения совести. Она забрала у неё ножницы и повернулась ко мне, затем посмотрела на брата, выискивая одобрения. Он только закатил глаза и буркнул что-то, а я не расслышала, зато увидела его ботинки перед собой, когда он подошёл. — Нет, нет, не надо! – пришлось поднять голову, от чего она пошла кругом.

Он нагнулся ко мне, улыбнулся. — Если не заткнёшься, я этими самыми ножницами глаз тебе выколю, – пообещал он мне едва слышно. — Хочешь? Я отчаянно замотала головой. — Вот и хорошо. Тебе они не нужны. Замуж тебя не возьмут, да и вшей меньше будет. Реж, Нойта.

Он бросил меня на четвереньки перед старшей сестрой, вынул шпильки и перебросил косу. Но Нойта так и не подошла. Я подняла голову и увидела на её заплаканном лице смятение. Она сделала шаг в мою сторону, но остановилась. — Не могу… — призналась она. Моё лицо представляло собой кровавое месиво, которое, похоже, отпугнуло её. Было видно, что она хочет уйти. — Тогда я сама, – Луиза забрала ножницы и ласково погладила сестрины пальцы.

Она резала решительно, быстро и криво. Когда меня отпустили и я повалилась на стену, Луиза уже расплела мою отрезанную косу. Смотреть на это было всё равно что созерцать отрезанную конечность. Только что это был твой почти орган — и вот волос на голове нет, а они где-то перед тобой, и ничего уже не исправишь.

Хорошо, не глаз.

Варн и Нойта с долей немалого страха смотрели на тоненькую сестру, пока она разбрасывала мои тяжёлые пряди по коморке с нескрываемым наслаждением. — Пойдём, Луиза, – в дверях позвал её Варн. — А ты, паскуда, тут сиди и носу не высовывай.

На лице Нойты проскочил слабый укол совести, когда она огляделась вокруг. Луиза присела передо мной на корточки, ласково провела ладонью по мокрому от крови лицу. — Отдыхай, — голос её был слаще горного мёда. Она поднялась, рассмотрела мою кровь на своих пальцах и, достав платочек, вытерла их по пути из чердака.

Всё. Всё. Всё позади. Всё. Я потянулась за кусочком гребня. Гребень был красив, я получила его в семь.

Глава 7 Слезами журавля

Никогда не давала волю слезам при родных, впрочем, я всегда старалась её в себе подавить. Но в этот раз не получилось. По красному, тёмному дереву летели журавли с горящими огненными крыльями. Я крепче сжала осколок, второй лежал чуть дальше, у двери, до него не дотянуться. Но и переживать из-за этого было бессмысленно. Волос больше не было — были искромсанные пакли, свисающие до шеи. И были огненно-рыжие локоны, змеящиеся по полу. Я провела пальцем по зубцам, злясь, что видимость застилали жалкие слёзы. За них тоже били, и тоже по лицу. Но гребень ни в чём не виноват: он просто лежал аккуратно у таза с водой. На руках уже припеклась грязь с кровью и испачкала оставшийся кусочек. Красивый он был, дорогой. Отец отругал маму за такой подарок, но гребень не отнял. Этот кусочек дерева был для меня знаком их любви, спрятавшейся где-то глубоко внутри сердец моих родных. Ведь его никогда не пытались отобрать. Несмотря на то, что даже Луиза на день магии получила подарок гораздо хуже и проявилась едва ли не через неделю после нашей с мамой последней поездки в храм. Не знаю, сколько часов я просидела на ледяном полу, скрючившись и прижимая к груди сломанный гребень, чувствуя, как его зубцы врезаются в кожу, оставляя бескровные следы, которые скоро станут синяками. Горло горело — от крика, от рыданий, от боли, от унижения, от всего сразу. Казалось, если бы я попыталась заговорить, изо рта полился бы тёмный, густой сгусток крови и злости, который давно осел где-то в глубине, в самом тёмном углу сознания. В маленьком оконце угасал день, погружая комнату в тусклый серый свет, напоминающий остывающие угли в очаге, которые ещё держат в себе отголосок жара, но больше не дают тепла. Они умирали медленно, оставляя за собой лишь дымку тлеющих воспоминаний о чём-то тёплом, забытом и чужом. Я не могла двигаться, не могла найти в себе сил даже вдохнуть глубже. Каждое движение отзывалось в теле тупой, глухой, знакомой до омерзения болью, которая с годами стала почти родной. Я не чувствовала времени. Возможно, его больше не существовало.

Дверь отворилась почти бесшумно. И я не подняла головы, хотя сразу почувствовала запах. Тёплый воздух из-за порога окутал сладким духом выпечки, мясного бульона, специй, чего-то вкусного, сытного, далёкого. Я вдохнула — и к горлу мгновенно подкатил привкус крови и кислота голода. Меня передёрнуло от омерзения к самой себе.

В дверях стояла мама. Она осмотрела комнату, морща нос, словно учуяла сильную вонь. Значит, ей уже сообщили причины моей провинности. Её взгляд задержался на полу. Волосы, прилипшие к засохшей крови, раскиданные вещи, обломки. Она вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Я не шевелилась.

Мать сделала несколько медленных шагов, прошла мимо меня, как будто я была пустым местом, будто меня не существовало, будто на полу валялся хлам, недостойный даже пинка. Она остановилась у пятен крови, медленно отодвинула носком туфли спутанные пряди волос, опасаясь запачкаться. Среди них потянулся второй осколок гребня. Заметив это, в душе всё заледенело.

— Уберись, – велела она, и в её голосе не было ничего, кроме сухого раздражения. — И умойся. Вся в грязи, как свинья.

Она развернулась и вышла так же легко, как вошла, оставляя после себя остатки тёплого воздуха, запах еды и холодное запертое пространство. Щелчок замка прозвучал как окончательный приговор.

Не в силах оторвать глаз от гребня, я глядела на него страдальчески, кусая в кровь губы. Вторая половинка лежала там, в углу, у порога. Я не могла пошевелиться, не могла собрать разбитые осколки внутри себя, не могла понять, что больше болит — лицо, изувеченное руками родных, или что-то внутри, чему давно дали трещину и теперь вдребезги разбили. Я боялась моргнуть, шевельнуться или вздохнуть глубоко. А вдруг и меня можно так же отодвинуть? Как мусор. Хлам. Как ненужный кусок дерева, что когда-то был чем-то ценным.

Если я сейчас умру — отодвинут ли меня носком туфли? А как поступят с моим телом?

Грудь свело. Я не могла вдохнуть. Я пыталась снова и снова, но воздух не поступал, он будто перекатывался в горле, как раскалённый уголь, но не доходил дальше. В глазах потемнело. Попыталась собраться, прогнать это, как призрак, как дурной сон, как всё остальное, что я загоняла в себя годами. Но оно не уходило. Воздух будто застревал где-то в горле, комкаясь, ломаясь, оставаясь недосягаемым.

Я зажмурилась, пытаясь вернуть себя в реальность, но ничего не помогало: комната поплыла, стены задрожали, словно готовились обрушиться на меня и прижать насмерть. Одна рука сжимала до боли осколок гребня, другая цеплялась за горло, словно пыталась его разорвать, сломать, заставить дышать. Но ничего не получалось.

Паника медленно разливалась по телу, накрывая с головой, сдавливая виски, заставляя кожу покрываться потом, а сердце бешено колотиться в груди, как запертая в клетке птица. Что, если это не пройдёт? Что, если я умру здесь, так и не сделав вдоха?

Где-то вдалеке, за пределами этого кошмара, доносился тёплый запах еды, смех, жизнь. Но он не касался меня. Я была в другом месте, в другом мире, где не хватало воздуха, где сердце билось слишком быстро, где в груди росла пустота и пожирала меня целиком.

Паника не отпускала. Она разрасталась, как ржавчина на металле, как яд в крови, как пламя, поддуваемое ветром. Я не знала, сколько это длилось. Минуту? Десять? Час?

Но я не умерла. Я просто заплакала.

Я не помню, когда слёзы начали литься, но они оказались горячими, обжигающими, и, кажется, впервые за долгое время я почувствовала что-то настоящее. Я встала на четвереньки и сгребла волосы. Можно было бы продать. Денег не вернуть, но… но хоть что-то.

И тут я почувствовала крошечное тёплое существо и замерла. Маленький мышонок дрожал, прижавшись к стене. Глазки-бусинки смотрели на меня с беспомощным трепетом. Он дрожал, но не убегал, и я подняла его на ладонь. Хрупкий, слабый и лысоватый. Он прижал ушки, забавно дёргал носиком, качая длинные усы, торчащие во все стороны. Странный, исхудавший и одинокий. Но он был живым. Я провела пальцем по его спинке, и он вздрогнул. — Всё будет хорошо, – прошептала я.

Впервые за день, за неделю, за месяц сказала это не себе. Ему.

Внизу прозвучал новый взрыв смеха. Дом жил, дышал и праздновал. Он был гостеприимен и добр. Но не для меня. Я посадила мышонка в карман плаща и твёрдо решила: это больше не мой дом, мой дом — это я сама.

Глава 8 Тени прошлого

"Чем за общее счастье без толку страдать — Лучше счастье кому-нибудь близкому дать";

Омар Хайам

Каменка, к которой я притулилась спиной, давно остыла. Белый пепел оседал на уголёк где-то на самом дне очага. Мы с малышом всё смотрели на него в темноте ночи, и я гадала, как всё прошло и сделал ли Оли предложение. Я шептала мышонку уже, наверное, целый час, рассказывая тихо, почти беззвучно, про лес и борочея, о котором болтали мальчишки, про Кедровый Лал, в котором я родилась, про знаменитого предка Квинта, который бросил всё ради возлюбленной, но в браке долго не прожил, про Олиана Вальдиса — моего лучшего и, наверное, единственного друга.

Олиан появился почти сразу после последней поездки в храм, когда мой мир окончательно рухнул. Когда прозвучало в последний раз жёсткое сухое слово храмовника: «пуста». Он приехал с отцом и поселился у тётки Инессы. У его тети много детей, целых девятеро, а мужа нет. Был когда-то — от него первые двое. Потом он умер, и остальные появились непонятно от кого. Она почти всегда была беременна. Но не бедствовала, оттого и детям было что есть и во что одеться. К тому же с появлением каждого нового рта уезжали самые старшие.

Мать Оли погибла, и в одиночку немолодой Бут справиться с мальчиком не сумел. По его словам, ребёнок нуждался в женской опеке, и хотя Оли было уже десять, Инесса не отказала племяннику в тепле. Вскоре Бут купил старый дом, и весь посёлок собрался помочь его ремонтировать.

Каждые свободные руки были направлены на помощь соседу. Так мы вместе с другой ребятнёй помогали и доски таскать, и дом белить, и забор красить. Тогда я ещё смеялась вместе с Варном и Нойтой, хотя уже догадывалась, что смеяться с ними мне осталось недолго: меня всё ещё не так ненавидели, но уже отстранили от стола, и общение со мной постепенно остывало. Хотя бывало, временами мы всё так же шутили, будто бы я не была посмешищем всей семьи.

Так мы все и сдружились с весёлым, общительным Олианом. Часто его горе затмевал звонкий смех, и мы охотно забывали, как он попал в Кедровый. Он умело уходил от этой темы, и никто не настаивал её поднимать.

И вот, когда под давлением окружающих брат с сестрой отреклись от меня, мы с Олианом уже ходили вместе на речку, лазали по деревьям и играли в догонялки. Он затмевал всё вокруг — ловкий, умный, честный. Я не замечала, что творилось в моей жизни, увлечённо носясь с Оли по лесу, учась у него охоте, стрельбе из лука и даже чтению. Он был для меня лучом, освещавшим путь в будущее.

Когда он поступил в Дирк, я думала, что умру. Я плакала каждую ночь до его отъезда — горько и безутешно. Чувствовала, как разбивается последняя грань, защищавшая меня от всеобщей ненависти.

В день, когда он уехал, меня избили впервые. Мама говорила, что если я не перестану плакать, меня увезут в город рабов, как сына Инессы. У рабов нет еды. Нет печи. Нет одежды.

Тогда я разучилась плакать. И сегодняшние слёзы меня пугали.

Дом успокоился. Голоса гостей стихли, люди разъехались, и домочадцы разбрелись по спальням. Бабушка отперла дверь, пошаркала в комнатушку, не заметила меня в темноте, улеглась, покряхтела и уснула, а я осталась сидеть у каменки, не в силах снова подняться.

Спустя очередной длинный час, проведённый в воспоминаниях, коими я более не делилась, послышался мерзкий протяжный скрип, и свет жировой свечи, трясущийся в чьих-то руках, расползся по комнатушке, отбрасывая жёлтые всполохи на стены и освещая также мою пустую койку. — Я тут, папа, — голос сорвался. — Это ты, сыночек? — вдруг прохрипела бабка. Голос её был сонным, тихим и непонятным. — Хороший мальчишка этот ваш Олиан… Скоро придёт свататься, совсем скоро… Отец не обратил на неё внимания; впрочем, он и меня не углядел. Только хаос, что творился вокруг, вряд ли можно было не заметить. — Спустись вниз, — приказал он мне, развернулся и ушёл, так и не найдя меня.

Я встала, опираясь о стену. Левый глаз заплыл, скулы горели, бок пронзала боль. Каждое движение отдавалось в рёбра тупым, глухим эхом. Не впервые я шагнула в темноту, зная, что спускаться по лестнице будет больно. Не впервые еле двигалась вниз, боясь не удержаться, сорваться и упасть. Но в этот раз в кармане сидел малыш. Я боялась упасть и его уронить.

Когда я добралась до кухни, отец ел. Он сидел за столом, угрюмо собирая себе еду из остатков праздничного ужина. — Ты бы ещё подрыхла по пути, — бросил он раздражённо. Я молча глядела вниз, мечтая раствориться в пространстве.

Праздничная скатерть перед глазами замызгана жирными пятнами и крошками. Куски пирога с зайчатиной валялись на разломанной глиняной тарелке посреди столa, начинка потемнела от холода, лук липко блестел в застывшем жире. Варенье получилось отменное, почти кончилось, да и от колбасы, нарезанной грубыми, кривыми кусками осталась всего пара колечек. Интересно, где сидел Оли? И куда посадили Бута? Вон там, где грубо разломан хлеб и корки подсохли, определённо сидел мой брат. А тут следы ребёнка — младшенького Инессы. Остатки похлёбки покрылись мутной плёнкой, и квашеная капуста осталась нетронутой. Дети такое не едят. Вон и Луиза не стала.

Отец молча откусил булку — корка хрустнула, но внутри тесто было мягким, пахло мёдом и маслом. Он, прожевав, вытянул из глиняной чаши маринованный огурец, хрустнул им, скривился, но дожевал, даже не взглянув на меня. — Пойдёшь, откроешь лавку, — с набитым ртом велел отец. — Варн невменяем, а мне надо в Палаш. Ты там всё разложишь, он подъедет позже.

Он завернул булочки в тряпку и завязал на узелок её концы. — Ты бы осталась с ним да помогла, — пробормотал он, не глядя в мою сторону. — Нечего дома целыми днями зад просиживать.

Когда он повернулся ко мне резко дёрнулся, вскочил было, но застыл удивленно. — Что на этот раз? — Запачкала платье Нойты и потеряла сдачу. — виновато ответила я.

Отец передёрнул плечами. — На платье плевать. — Он бросил в рот кусок булки, прожевал и запил кислым молоком, досадно потянул носом. — А вот за сдачу поделом.

И он вновь от меня отвернулся, наполняя себе баклагу в дорогу.

Кивнув, я незаметно сгребла недоеденную краюху, боль откликнулась в боку на это легкое, казалось бы, телодвижение. Быстро сунув кусочек в карман, туда же, где сидел малыш, я постаралась разогнуться, не издавая ни звука. Я и не думала, что меня выгонят на улицу в такую рань: до третьего биения — часа два, дом не прибран, и если бы была на то малейшая возможность оставила бы мышонка наверху, а теперь придеться брать на холод — выпускать его здесь равно смертному приговору.

На последок, когда я уже отошла, отец бросил через плечо: — Башку чем-нибудь завяжи и возьми Нойтин плащик. Нечего раскрашенной по посёлку шляться. Стыдобина.

Глава 9 Глухой переулок

Двор укрывал белый мягкий снег. Там, где я варила варенье на костре, намело пышные сугробы, и в них этой ночью лежал волкодав; он поднял голову на скрип двери, увидел меня и снова опустил. Заскулил протяжно и жалко. Я была уверена, что не смогу пройти и шага с этим огнём в боку, но ошиблась — идти я могла, как и влачить дальше своё незаметное существование, пробираясь сквозь мрак по занесённой дорожке и, собственно, по самой жизни. Ночную темень разгонял тусклый свет лампы: её дрожащие блики заменяли, хоть и плохо, ясный лунный свет, скрывшийся за облаками; скрип колёс постепенно стихал, тишина брала верх, и я, обессиленная, шла всё медленнее, экономя силы.

Шаг за шагом я добралась до лавки. Кашель царапал горло, в единственном здоровом глазу защипало; я пристроила телегу у входа и потянулась к шее за ключом. — Пойдём, — послышался знакомый голос. — Есть разговор.

От неожиданности я хотела оттолкнуть повозку назад и удрать, но вовремя остановила этот порыв и замерла; он вышел из тени переулка и встал на свет. Изменился. Вырос, окреп и возмужал: на широкие плечи накинут чёрный плащ, на боку висит длинный двуручный меч в кожаных искусных ножнах. Олиан Вальдис. Моя единственная ниточка к этому миру натянулась так, что казалось — вот-вот лопнет. В груди всё сжалось от обиды. Я опустила голову и глубже накинула капюшон, но всё же безропотно последовала за ним.

— Всю ночь поил этого дурака, чтобы тебя отпустили из дома, — бросил он через плечо; голос у него был раздражённый и уставший, что было совсем на него не похоже. Мы свернули за лавку в короткий тупиковый переулок.

Я бы выдержала ещё одну порку, но не встречу с ним; натянув капюшон ещё ниже, отвернулась. — Не поблагодаришь? — насмешливо спросил он. — Ни «здравствуй, Оли», ни «как хорошо, что можем поговорить как нормальные люди»? — Здравствуй, Оли, — голос сорвался, в неконтролируемом кашле, но увидев, что друг хочет подойти, я отстранилась и вытянула руку, чтобы он не приближался. Темнота скрывала меня, но кто их знает, этих сильных магов? Может, он и сквозь плащ всё видит и сквозь одежду.

— Я приехал за тобой, Огонёк.

Какие славные слова, и сколько в них боли. Моей боли. Ведь не за мной он приехал. — Не нужно было, — ответила я как можно холоднее. — Нам и встречаться нельзя. Я в брачный возраст вступила, знаешь ли...

Послышался отчётливый скрип зубов. Я отошла ещё на шаг, уперлась спиной в каменную кладку. Если совсем молчать, он уйдёт скорей? Потому что потом проблем не оберёшься. Скоро подъедет брат с похмелья, злей обычного.

— Нельзя, значит? — Олиан оторвался от противоположной стены и в два шага преодолел то расстояние, которое я отчаянно воздвигала между нами. — А это можно? — он дернул капюшон, и тот рывком слетел с моего лица, не встретив даже слабого сопротивления. Пальцы окоченели от холода и слабости, вот и не удержали. Не спасли.

Я не видела его лица, но слышала дыхание — тяжёлое, надрывное и злое. — Я убью их.

Испуганно схватив его за руку, мне пришлось запрокинуть голову, от чего меня ослепила острая головная боль. — Не говори так! — пискнула я. — Это моя вина, не думай о них плохо… — Ты издеваешься?! — проревел Оли, и, взяв меня за подбородок, внимательно осмотрел моё изувеченное лицо, провёл искромсанные пряди между пальцев, открыто свирепея.

— Нойта… — нелепо и отчаянно жестикулируя, я пыталась переубедить его, пока не поздно. — Она любит тебя… и это не она… — Не она что?! — Олиан зарычал. — Что она с тобой не сделала?

Он был в ярости, и мне стало страшно; я отпустила его ладонь, не зная, как заставить его не вмешиваться. — Ты сам знаешь, что я такое, — произнесла я наконец. — Дело не в них, а во мне. — А что с тобой не так? — Не начинай, Оли. Прошу, забудем. Как прошёл год? Всё сдал? Много выучил? — Я увезу тебя. — А я не поеду.

Он резко вдохнул, будто получил удар. А жаль — мог ведь понять, что дело не в нём вовсе. — Я не дам тебе всё пустить прахом из-за жалости. Твой отец говорит, что тебе сулят блестящее будущее… — я перевела дыхание, чтобы не закашляться от боли в груди. — Это не жалость. — Ты женишься на Нойте, а я останусь при родителях; так всем будет лучше. — Ты такую жену мне прочишь? — спросил он с горечью. — Ты её не знаешь, — упиралась я. — Она только со мной строга, а тебя любит. И Варн когда-нибудь женится… будет полегче.

Я замерла обречённо. А потом добавила: — А я… И захлопнула рот. На его челюсти заиграли желваки, ноздри раздулись, а глаза налились такой яростью, что я моментально попыталась отойти, увернуться хоть на шаг. Молниеносный кулак врезался в стену рядом с моим ухом. Удар пробил бы мне голову, если бы не был направлен в стену. От каменной кладки отлетели осколки, проступила трещинка. — Строга, значит, — повторил он про себя. — Ты не можешь мне помочь, Олиан, — молвила я, стараясь скрыть испуг, сковавший всё моё тело. — Моё место — либо в городе рабов, либо здесь. — Я сказал всё, что хотел, — ответил он ледяным голосом. — После праздников уезжаем. Попытайся дожить.

Я схватила его за руку ещё раз, умоляя: — Погоди, Оли… Если ты не сделаешь ей предложения… — Тогда что?

Он резко нагнулся, навис надо мной, как разъярённый медведь. — Они убьют тебя? — спросил он, внимательно глядя в мои глаза. Я промолчала. Как же он вырос! Такой огромный, высокий, сильный. — Скажи мне правду! — потребовал Олиан.

Я почти вырвалась, но он поймал меня. Тёплый, добрый лучший друг — такой сильный, а ведь общество сильнее: оно сломает его, раскрошит между пальцев, как зыбкий пепел. — Вот тебе правда, Олиан, — сказала я и оттолкнула его руку. — Я не хочу с тобой никуда уезжать.

Его лицо потемнело; черты охладели, будто я плеснула ему в лицо ледяной водой. — Ты сам не знаешь, что говоришь. Отца бы пожалел, — добавил он. Олиан горько усмехнулся. — Можешь собираться. А нет — поедешь как есть.

Он развернулся, гневно взмахнул плащом и ушёл, а я осталась одна в темноте с давящей паникой. Если из-за меня у отца Олиана будут проблемы… Если Олиана исключат из академии… Я этого себе никогда не прощу!