Путь Упуата
Пролог
Год 1871, Дейр-эль-Бахри
«Спаси их... Спаси...»
Эти слова бились внутри, стучали в висках вместе с пульсом.
«Спаси... Спаси...»
Она была в отчаянии, и как Джонатан ни пытался, он не мог достигнуть её, привести в чувство. Её боль граничила с безумием, обжигала, подстёгивала. Больших усилий ему стоило отстроить своё восприятие, отделить свой разум от её, чтобы хоть кто-то из них сохранял трезвость суждений.
Ночь была тихая, безмятежная, словно в противовес тому, что творилось внутри. Ярко сияли звёзды, гораздо более близкие, чем дома. Да и где теперь был этот дом? Джонатан сморгнул, сосредоточился на настоящем, стараясь не заглядывать за вуаль времени, соскальзывающую, обнажающую иной образ этих мест. За спиной остались древние храмы, сегодня — не более чем руины, в которых с трудом можно было угадать их прежний облик. Впереди петляла среди скал едва намеченная тропа. Призрачный многоликий шёпот, когда-то его пугавший, бился о границы восприятия далёким прибоем. Те, кто обитал здесь прежде, спешили рассказать ему свои истории, ведь он умел слышать их. Но сейчас Джонатан пришёл не за этим.
Его спутники тихо переговаривались. По пути никто из них не зажигал светильники, чтобы не привлекать ненужного внимания.
Обломки известняковой породы скользили под ногами, и шёпот камней казался оглушительным грохотом. Их могли обнаружить, ведь за этим местом следили.
«Спаси...» Голос снова вторгся в его разум, изгоняя все прочие мысли, напоминая.
История с покупкой мумии была ловушкой, чётко выверенной провокацией, но не попытаться Карнаган не мог. Он использовал все свои контакты, отдал немало денег нужным людям, чтобы добыть драгоценные останки.
Крик на грани восприятия, от которого череп готов был треснуть, он помнил до сих пор — вой отчаяния, неуловимый ухом, но заставивший содрогнуться всё его существо. Тело, извлечённое из золочёного саркофага, было переправлено через множество рук, прежде чем попало к нему, но...
Вмятое в череп некогда прекрасное лицо, которое он чужой памятью помнил живым и величественным. Изящные руки, сжимавшие поводья коней боевой колесницы — пальцы, разделённые на отдельные фаланги, словно рассыпанные причудливые бусины. Тело — расколотый сосуд, в котором не доставало большей части фрагментов. Останки были не просто повреждены, а осквернены, и как Джонатан понимал — осквернены целенаправленно.
Выманить её... нет — их обоих. Заставить действовать бездумно, опрометчиво.
В другое время она бы поняла, прислушалась к нему, согласилась выждать. Дала бы ему время подготовить всё, как нужно. Джонатану не хватало совсем немного для сокрушительного удара, который прервёт цепочку роковых событий.
Потеря, казалось, надломила её, подточила её Силу. Ему даже начало казаться, что вернулось безумие и ярость, с которой он когда-то столкнулся впервые.
«... Правый глаз Его — Солнце, и левый — Луна. И когда ослеплён Он, то карает друзей своих, принимая их за врагов... И в глухой ночи оживают Тени, и творятся дела лжи и истины. Ложь подменяет истину, и истина — ложь ...»
Разве не того и добивался Кахин[1]? Готовился к открытому противостоянию. Время игр разума закончилось. Покров тайны вот-вот будет сорван. Оставались каких-то пара шагов...
Но она не могла ждать. Что ж, ради неё он должен был попытаться. Будь что будет. Даже если это окажется новой ловушкой — ему будет что противопоставить людям Кахина. И сам он больше не станет скрываться. Нечасто тебе дарована роскошь выбирать время для решающей битвы. Но зато место, где эта битва состоится, Джонатан Стоун, лорд Карнаган, знал.
Тропа привела к зияющей черноте грота, замаскированного так тщательно, что не знай он точного местоположения — даже не догадался бы свернуть, заглянуть сюда. Обломки горной породы и песок были расчищены, но разглядеть это можно было не сразу среди скал, изрезанных пустотами, рукотворными и природными.
Они остановились у края. Теперь без света было не обойтись. Отвесная шахта уходила в глубину боги знают на сколько метров. Уже не раз Джонатан успел подумать, что лучше бы предпринял это путешествие днём, но такой роскоши у него не было.
Он бросил вниз небольшой камешек — точно в глубокий колодец. Нет, вроде бы не настолько глубоко, судя по звуку... Люди Кахина, скорее всего, использовали лебёдку. Карнаган с трудом мог представить себе, как бы они карабкались из тайника со всем добром. Он даже устройство этой гробницы представлял себе смутно — в его распоряжении была только грубо нарисованная схема без точных мер, да и эта, с позволения сказать, карта досталась ему большой кровью.
Шахта, небольшой прямой проход, затем коридор, уходящий вверх, глубоко в тело скалы. Как далеко ему нужно пройти, Джонатан тоже не знал — она должна была подсказать, хотя эту гробницу строили совсем в другую эпоху, многим позже правления её семьи. Так она говорила, пусть время и было для неё лишь условностью.
Воображение рисовало ему прекрасные яркие рельефы на стенах, несметные сокровища, за которые с лёгкостью убивали. Желание увидеть всё своими глазами пересилило даже страх — вполне рациональный — свернуть себе шею при спуске. Когда всё закончится, он обязательно вернётся сюда, чтобы сделать записи и зарисовать хотя бы в силу своих умений.
Сопровождавшие его люди были надёжными, работали на него давно, а всё же, когда они под руководством Джонатана укрепляли верёвки, промелькнула шальная мысль — останутся ли они с ним до конца? Не испугаются, не бросят ли здесь?
Какие Боги могли помочь благополучно пережить эту ночь?
Упуат, проводник душ...
Меретсегер...
Джонатан обернулся, окинул взглядом скалы некрополя, потом посмотрел вверх, на россыпи вечных звёзд, светивших когда-то для неё. Коротко вздохнув, он начал спуск, стараясь не думать о глубине шахты и даже о том, что ждало внутри. Сосредоточиться на каждом мгновении, отсчитанном стуком сердца, на каждом небольшом движении, потому что если хоть одно движение будет неверным...
«Упуат, Открывающий Пути, проведи меня к цели. Не ради себя прошу, ради тех, кого нужно спасти...»
Показалось, или силы в руках словно бы стало больше, а чёрный зев гробницы уже не вызывал головокружительный трепет? Впрочем, после всего испугать его, наверное, не могло уже ничто.
«Меретсегер, ослепи моих врагов...»
Эту фразу Джонатан в самом деле повторял так часто, что в итоге нанёс её не только на страницы дневника — на предплечье, как вечное напоминание. Оберег. Что за шальная мысль побудила его сделать это когда-то? Наверное, дело было в том, когда он впервые увидел проклятое Око... Око, переставшее быть защитным символом...
Ослепи моих врагов...
Некстати вспомнилась та первая встреча. Первое обнаруженное тело. Изуродованное лицо — рот, разверзнутый в безмолвном крике, пустые глазницы, и воск. Печать. Символ.
А ведь он думал, что мадам Анабель погибла при пожаре... Как же многого он не знал тогда, в тот роковой вечер, который должен был стать триумфом отца.
Тёмный зев шахты заглатывал его, шаг за шагом. Осторожно Джонатан продвигался вниз. Светильник он укрепил на поясе и намеревался зажечь только внизу, когда придёт время искать проход.
В следующий миг над головой прогремел выстрел. Потом ещё один. Зазвенели в ночи встревоженные крики.
С возгласом Джонатан ухнул вниз. Страхующие верёвки рывком впились в плоть. Прожигая ладони, он остановил падение, но больно ударился спиной об один из выступающих камней. Сердце стучало где-то в горле, и руки дрожали от напряжения. Беспомощно Карнаган завис между невидимым дном и клочком звёздного неба, проглядывающего в колодце шахты. Что творилось наверху, он не видел, хотя нетрудно было догадаться — их всё же нашли.
Ещё один выстрел. Истошный крик. Чьё-то тело, точно куль, рухнуло в шахту, чудом не зацепив Джонатана. В темноте он не разглядел, был ли это враг или друг.
Рука нащупала револьвер, укреплённый на поясе, с другой стороны от светильника. Карнаган мог бы воспользоваться иным своим оружием, заставить всех их бежать — и своих, и чужих. Заставить забыть не только, зачем они пришли, но и кем они вообще были...
Джонатан коротко покачал головой, отбросил соблазнительную мысль. Рискуя в спешке свернуть себе шею, он заскользил вниз — быстро, насколько мог.
Ноги коснулись спасительной каменистой земли. Где-то рядом остался труп. Отвязав страховку, Карнаган привалился к стене, позволил себе отдышаться и вскинул голову. Там, наверху, шёл невидимый бой, и вечные звёзды словно насмехались своей безмятежностью. Он оказался в ловушке, но не собирался отдавать свою жизнь дёшево. Пусть рискнут спуститься...
Зажигать светильник было слишком рискованно. Ощупью он нашёл начало замаскированного прохода, уходящего в тело скал. Отсюда уже было очевидно — этим путём ходили не раз, а ход был завален ровно настолько, чтобы им можно было воспользоваться в любой удобный момент.
«Меретсегер, ослепи моих врагов», — беззвучно шептал он, проползая внутрь.
«Спаси... спасайся...» — её шёпот казался измученным и далёким. Сейчас уже иные голоса вторглись в восприятие Карнагана далёким нарастающим прибоем. Привычно он заслонился, отстраивая восприятие, чтобы не кануть в видениях чужой памяти. Первый проход пришлось преодолевать ползком, ощупывая шершавые слоистые стены. Звуки боя остались за спиной — древняя гробница поглотила всё.
В какой-то момент он сумел распрямиться, тут же ударился головой о низкий потолок и выругался, совсем не как подобало джентльмену. Да, лучше всё же было зажечь светильник.
Трепещущий язычок пламени хоть немного разогнал древние тени, и Джонатан огляделся. Никаких росписей ослепительной красоты, которые уже успело нарисовать воображение. Он оказался в пещерах, которые даже не вполне походили на рукотворные. Словно некоему неведомому зверю угодно было выгрызть себе проход, а до шлифовки стен, пола и потолка монстру, очевидно, не было никакого дела.
Камни под ногами крошились, предательски скользили. Карнаган спотыкался, пару раз падал, но успевал вовремя схватиться за стену, чтоб хотя бы уберечь фонарь. Оказаться здесь в полной темноте было перспективой безрадостной. Хотя куда он шёл и зачем?..
Взгляд выхватывал какие-то ниши, проходы, заваленные беспорядочно разбросанной утварью, ведущие в никуда. Основной проход — путь неведомого зверя — шёл под углом вверх. Джонатан растерянно огляделся. Совсем не так он представлял себе гробницу, последнюю обитель десятков властителей древности. Это место скорее походило на склад... притом на склад, за которым очень плохо следили. Но здесь были те, кого он мог призвать, чей гнев мог обрушить на врагов... спасти тех своих людей, кто ещё уцелел...
В следующий миг Карнаган понял, что не один здесь. Звук шагов доносился сразу отовсюду, отдавался дрожью в позвоночнике. Джонатан давно уже отвык бояться. Ему ли было бояться после всего увиденного, после того, как он неотрывно смотрел в бездну неведомого? Но эта тяжёлая поступь приносила с собой позабытый липкий страх... и казалось, древние мертвецы отвели взгляды от Джонатана, незваного гостя новой эпохи, и обратились к тому, другому...
Слух едва улавливал приглушённый скрип и скрежет. Разум был надёжно защищён от многоголосого хора шепотков. Стук собственного сердца казался оглушительно громким.
Древние мертвецы вдруг замолчали, и даже она как будто замерла...
Огонёк светильника дрогнул, как от порыва ветра, и испуганно погас. Но ещё прежде Джонатан Карнаган успел различить силуэт, сотканный из теней гробницы, выросший в проходе перед ним. А потом его разум взорвался оглушительным воем:
«Анх-Джесер!»
___________
[1] Kahin — по-арабски жрец, оракул, провидец.
Глава 1 – Недобрые вести
Год 2019, Каир
Он не мог оторвать взгляд от тонкой золотой строчки, змеящейся по коже салона цвета шампань, словно пересчитывал стежки. Мир по ту сторону тонированного стекла был погружён в сумерки — тонкая грань между сном и смертью. Даже солнце, немилосердно палящее, поблекло. По спине пробегал озноб, и вряд ли виной тому был ласковый бриз кондиционера.
Предупредительный водитель белого Bentley Continental был не арабом, а европейцем. Точнее сказать было трудно — с гостем он разговаривал мало, зато на ломаном русском. Уточнять маршрут не требовалось — куда довезти, водитель и так прекрасно знал.
На Кахина работали самые разные люди. И теперь он пополнил их число...
Египтолог тряхнул головой, пытаясь выпутаться из липкой паутины тяжёлых мыслей и страха, который стал его постоянным спутником в эти пару дней. Всего два-три дня... и жизнь изменилась в корне. Никаких открытых угроз — лишь учтивые разговоры, разумные объяснения, как надлежит поступить. Очень настойчивые объяснения, с которыми просто невозможно было не согласиться.
И вот теперь он, одетый в подаренный гостеприимным хозяином шикарный костюм — ведь господин учёный не знал, что будет гостить там несколько дней, и ему нужна смена одежды? — ехал в не менее дорогом авто домой.
Домой ли?..
Если всё делать правильно, из всего этого можно извлечь пользу, и обе стороны будут чрезвычайно довольны соглашением. Так ему объяснили. Его предшественник был менее сговорчив, но что поделать, ведь не всем достаёт мудрости? Не все понимают, что с некоторыми силами лучше быть союзниками, чем бросать бессмысленный вызов. Зачем? Ради чего терять золотое будущее?
Египтолог постарался сосредоточиться на том, что беспокоило его в данный момент даже больше собственной дальнейшей судьбы. Как там бедняга Говард Картер? Да, Борька всегда оставлял кондиционер на автомате, иначе пёс бы просто задохнулся в каирской жаре. Но без воды, без еды почти трое суток для пса — целая вечность...
Страшно было думать о том, что он обнаружит, когда вернётся. Борька сдёрнул очки, зло протёр глаза, в которых предательски защипало. Глупо, наверное. Тут бы самому выжить, а не пса оплакивать. Да только пёс был единственным родным существом в этом городе, во всей его новой жизни. Конечно же, работа в Каире была его детской мечтой, самой настоящей, к которой он шёл много лет. Но при переезде пришлось отказаться от многого. Всё имело свою цену. Зато, возвращаясь в квартиру, ставшую его новым домом, Николай Боркин всегда знал точно — там его ждут. Верный забавно хрюкающий друг, ленивый, постоянно голодный, но такой добродушный, родной. А теперь Борька вляпался по самые уши в такую историю, из которой, наверное, никогда не выберется. Много людей пострадало — он знал. Но люди-то хоть выбирали, так или иначе, куда вмешивались. А вот бульдог был виноват только тем, что жил с Боркиным.
Впрочем... Да, если всё делать правильно, он не только выживет...
Оставалась робкая надежда, что Кахин прислушался к его просьбам, когда велел своим людям тщательно осмотреть Борькину квартиру. Николай сам отдал ключи. Ему обещали защиту и безопасность — в обмен на сотрудничество. Но что для них пёс? А если захотят припугнуть? Никаких угроз — просто обозначить, что может произойти, если Николай Боркин перестанет быть разумным, понимающим партнёром.
Борька накручивал себя и совсем потерял счёт времени. Сколько они вообще ехали? Когда Бентли плавно остановился, египтолог не удержался, дёрнул заблокированную ручку двери. Водитель невозмутимо глянул на него через зеркало заднего вида, вежливо улыбнулся и вышел, чтобы открыть перед ним дверь.
— Мы приехали, господин Боркин, — сказал мужчина по-русски с тем же тяжёлым акцентом: — Приятного вечера.
— И вам того же, — хмуро ответил Николай, не веря, что его отпустили... а точнее, просто чуть ослабили поводок.
Темнота, подсвеченная золотистыми отблесками из окон, кралась по тихим дворикам и улочкам. Раньше они Борьке очень нравились, но сейчас казались зловещими — может, просто из-за всех тех мыслей, которые одолевали его. Пока египтолог открывал внешнюю дверь, он два раза чуть не выронил ключи — руки дрожали. А потом он поспешил к квартире.
— Пластик? — срывающимся голосом позвал Борька, замерев на пороге, не решаясь даже свет включить.
Тишина. Ни знакомого перестука когтей по полу, ни радостного похрюкивания, которым сэр Говард Картер всегда встречал своего друга после работы. Тихо работал кондиционер. Темнота беззвучно смеялась над его страхами.
Дрожащей рукой египтолог всё-таки включил свет, потерянно огляделся и, сглотнув подступивший к горлу комок, переступил порог.
— Где ты, мой шабак? — тихо позвал он, потом обошёл комнату за комнатой, больше всего сейчас боясь обнаружить даже не кого-то из людей Кахина, а... Борька не позволил себе закончитьэту мысль, тряхнул головой, отгоняя зловещий образ.
Квартира казалась совершенно нетронутой. А ведь Борька точно знал, что сюда кто-то наведывался в его отсутствие, рылся в его вещах... Фоторамка на полке, ноутбук, книги, разложенные на столе — всё осталось на своих местах. Кто бы здесь ни побывал, он действовал ювелирно. Единственное, что осталось в напоминание — это визитка, при взгляде на которую прошибал холодный пот. Золотое Око Хора на чёрном фоне. Зловещее напоминание о вторжении.
Египтолог с усилием отвёл взгляд от визитки, растерянно огляделся. С дивана сиротливо свешивался рыже-коричневый пледик. Борька присел на корточки, заглянул под стол, словно искал не тридцатикилограммового пса, а случайно закатившуюся туда бусину. И стоит только приглядеться повнимательнее — как пропажа найдётся.
Шмыгнув носом, он сел на диван, растерянно комкая плед в руках.
— Ну как же так, а... Как же так... — тихо бормотал он, уставившись в коридор. Разум услужливо подсовывал возможные картины бульдожьей судьбы — одна другой ужаснее. На душе было так тошно, что хоть вой. И хотя Борьке было с кем связаться — Кахин оставил контакты своего человека — но ведь не для таких вопросов.
«Нет, извините, я пока не закончил с вашим поручением. Но что вы сделали с моим псом?.. Да, конечно, я немедленно займусь вашим вопросом — только верните Пластика».
Обойдя всю квартиру ещё раз, ещё раз заглянув в каждый угол, Борька притворил дверь и вышел на улицу. Оставаться внутри было невыносимо — дом больше не был убежищем, безопасным логовом, где можно скрыться от всего.
Снаружи было пустынно. Вечерний намаз уже прошёл. Из окон доносились чьи-то весёлые голоса, а где-то на соседних улицах шумели машины. Эта простая жизнь казалась такой далёкой, недостижимой...
Египтолог сделал шаг, другой и остановился, вглядываясь в ночь. Из-за угла дома повернула одинокая фигура в тёмной галабее, зашаркала в сторону маленького скверика. Обернувшись, араб тихо засвистел, позвал кого-то на удивление ласково... Борька глазам своим не поверил. Комендант! А следом семенил сэр Говард Картер собственной персоной!
— Пластик! — радостно заорал Николай на всю улицу.
Комендант подскочил от неожиданности и напустился на Боркина с привычной руганью. Пластик, напротив, хозяина признал и радостно вилял складчатым задом. Николай, уже не чаявший увидеть пса живым, бухнулся на колени и прижал бульдога к себе так, что тот возмущённо хрюкнул.
— Явился наконец-то, — проскрипел араб. — Забирай свою собаку-свинью, пока её кто-то на шаву не пустил. Хотя свинью на шаву нельзя. Может, потому и не сожрали пока.
Пластик завилял задом — теперь уже коменданту. Неужели научился понимать по-арабски? Удивительно, но на пса комендант смотрел гораздо теплее, чем на кого-либо из арендаторов.
Боркин тихо, искренне поблагодарил этого человека, от которого меньше всего ожидал такую вот доброту. Но комендант остался верен себе — отмахнулся, сплюнул и зашаркал к дому, предоставив Николаю и Пластику праздновать счастливое воссоединение без него.
***
Удивительно, но на работе его не хватились, отнеслись к его отсутствию просто как к небольшому отпуску, встретив, как ни в чём ни бывало. И это стало ещё одним подтверждением власти Кахина.
С удивлением Борька отметил, что даже его записи по инвентаризации предметов коллекции Карнаганов, привезённых из Москвы, дожидались на столе. Словно и не было никакого нападения в запасниках — привиделось, не иначе.
В середине дня, в обед, египтолог всё-таки прошёл в запасники, готовый ко всему, вплоть до того, что ящики исчезли. Но всё стояло там же, аккуратно, как он и оставил. Это почти пугало. Вдруг и правда привиделось?
Телефон он включил далеко не сразу — не решался сделать этого с самого вчерашнего возвращения домой. Отключённый телефон давал иллюзию безопасности, словно так до него не могли дотянуться. Словно так у него было чуть больше времени, чтобы исполнить то, что обещал. Глупо, конечно. Но, в конце концов, в экстремальных ситуациях психика играет с человеком в самые разные игры.
Пропущенные звонки и правда были — несколько, с одного и того же незнакомого номера. Перезванивать Борька не стал — решил, если надо, то сами дозвонятся. Гораздо больше его беспокоило отсутствие каких-либо вестей от Яшки. Ни звонка, ни пары строк в Ватсап. Он даже спросил у коллег, не звонил ли ему кто на рабочий телефон, пока он отсутствовал, но те заверяли, что нет. Впрочем, учитывая то, как они любили погонять чаи в течение дня — даже если кто и звонил, дозвониться было делом безнадёжным.
Борька не стал тратить время на текстовые сообщения — набрал другу сам. Их ссора казалась уже чем-то таким далёким и незначительным, что детали сами собой стёрлись, вытесненные происходящим. Ну вспылил Войник, повёл себя как полный придурок — главное, чтоб пережил всё это. Друзей у Борьки было мало, и теми, кто был, он не разбрасывался. Он ещё выскажет Яшке всё, что думает, за стаканчиком чего-нибудь покрепче. Может, даже в морду даст, чтоб душу отвести. Но главное, чтоб шанс выпить или подраться им вообще представился...
Вежливый женский голос в трубке раз за разом повторял, что абонент вне зоны доступа сети. Это нервировало. Раз за разом Борька набирал номер — увы, безрезультатно. Работа встала. Он просто не мог ни на чём сосредоточиться, то и дело проверял телефон, писал, звонил, но абонент был всё так же безнадёжно недоступен. Конечно, со связью в Египте было по-разному. Вполне вероятно, Войник сейчас прогуливался по гробницам, а там если какой сигнал и можно поймать — то разве что с Сириуса. Вон, даже мем какой-то был про гробнично-храмовый WiFi. Как там? Пароль: птичка, кошка, две пирамиды без пробелов.
Запоздало пришла мысль, что Яшка мог купить себе местную сим-карту — Борька же сам ему не раз советовал, чтоб связь обходилась подешевле. Может, это он названивал? Пропущенные вызовы.
А если не он?..
Знакомое липкое прикосновение страха вызывало тошноту. Нет, так дело не пойдёт. Эдак он скоро даже по нужде будет бояться ходить, не озираясь. Решительно взяв телефон, Борька перезвонил по незнакомому номеру.
Ответили почти сразу.
— Мистер Боркин? Как я рада вас слышать, — мелодично проговорил по-английски женский голос, смутно знакомый.
Египтолог опешил, гадая, кому он мог понадобиться. Или Кахин решил подсластить снадобье и в качестве связного выделил какую-нибудь красавицу? Прям как в чёртовых фильмах про Джеймса Бонда. Или про итальянскую мафию. На любой вкус.
— Это Ясмина, — подсказала женщина в трубке. — Я всё никак не могла до вас дозвониться. Простите за назойливость, но я по срочному вопросу.
— Устаза[1] Ясмина, рад вам! — выпалил Борька, чуть не упав с кресла от облегчения. Хорошо хоть сидел, а то бы ноги подкосились. — Как поживаете?
— Увы, есть причины для беспокойства. Это касается вашего друга, — в голосе Ясмины послышались нотки печали и тревоги.
— А что... что случилось?
— Если можно, я бы хотела обсудить это лично. Мы можем встретиться?
— Конечно! Когда и где вам удобно?
— Вы ведь сейчас в музее? Я заеду за вами где-то в течение часа. Напрашиваться в гости, конечно, невежливо, но...
— Конечно-конечно, поедем ко мне! — поняв, как двусмысленно это прозвучало, Борька покраснел до кончиков ушей. — В смысле... можем поговорить в моей квартире.
— Вот и хорошо. Буду очень признательна за уделённое время.
— Что вы, это я буду очень признателен.
Ясмина попрощалась. Борька, потрясённый и взволнованный, отёр пот со лба и уставился на экран телефона, потом внёс её номер в контакты.
«Яшка, во что ты меня втравил, а?» — устало подумал он.
После приёма в Hilton Ramses Войник ясно дал понять, что разница в статусе для него — пустой звук. Хорохорился, ёрничал. Считал, что может замутить с самой госпожой бинт-Карим. Борька уже жалел, что начал его отговаривать. Ну обломался бы сам — делов-то? Может тогда хоть не свалил бы в ночь.
Вот только друзья же не для того, чтобы во всём поддакивать. Яшка плохо понимал восток и совсем не представлял, как здесь всё устроено. А у госпожи Ясмины были такие связи, что даже профессор Тронтон уважительно закатывал глаза, когда говорил о ней. Это только в сказках принцессы выбирают себе в женихи бойких искателей приключений из низов. А у Яшки даже волшебной лампы не было — только светильник с базара Хан эль-Халили, красивый, но без джинна.
Борька всегда сидел на рабочем месте до последнего — и в силу ответственности, и в силу того, что обожал свою работу. Но сегодня он решил, что вполне имеет право сделать исключение, попрощался с коллегами и направился к выходу из музея.
Ясмина позвонила ещё раз, сообщить, что ждёт его на стоянке у площади Тахрир. Борька готов был к тому, что там может ждать и лимузин, или на чём там ездили современные принцессы. К его удивлению, хоть у госпожи бинт-Карим и оказался личный водитель, приехала она на скромном тёмно-синем «Ягуаре». Ну, скромном для таких людей, как она, конечно. Борька бы себе такую «кошку» позволить в ближайшем обозримом будущем точно не мог.
Выбор цвета авто Борьку тоже не удивил — в своих нарядах Ясмина отдавала предпочтение синему и бирюзовому. Может, у неё и машины были под каждый наряд? Как у других статусных дам — сумочки и туфли.
Крепкий водитель, он же телохранитель — ручной ротвейлер Ясмины, которого египтолог запомнил по фуршету и другим встречам — открыл перед Борькой дверь. Это невольно напомнило о вчерашнем дне, но Николай отбросил неприятное воспоминание. Ясмина приветливо улыбнулась ему с заднего сиденья, и смущённо египтолог сел в машину, стараясь удерживать уважительную дистанцию между ними. В голове закружились совершенно бытовые мысли, вроде — убрано ли дома? Чем угостить гостью? Кажется, в холодильнике оставалась содовая и лимон. А из еды был только Пластиков корм. Вот тебе и всё хвалёное русское гостеприимство.
— Устаза Ясмина, вы голодны? — невпопад спросил он.
Госпожа бинт-Карим, напряжённо смотрящая вперёд, на дорогу, чуть улыбнулась.
— Благодарю, нет. И не беспокойтесь так. Мне уже, право, неловко, что я так неожиданно настояла на встрече.
Почему-то от этого её «не беспокойтесь» Борька и правда немного расслабился, как по волшебству.
«Ягуар» плавно подъехал к дому. Ручной ротвейлер Ясмины открыл дверь сначала перед ней, потом перед египтологом. Госпожа бинт-Карим тихо сказала ему что-то, и телохранитель остался дежурить у внешней двери.
Хоровод мыслей пошёл на второй круг — что могло пойти не так прямо сейчас? Если им встретится комендант — опять наорёт, и будет неловко перед гостьей. Как поведёт себя Пластик? И как вообще госпожа Ясмина относилась к животным? Что там учудил этот дуралей Яшка? От волнения Борька нещадно потел, и становилось ещё более неловко. Нечасто к нему наведывалась какая-нибудь очаровательная гостья. А тут сама госпожа Ясмина бинт-Карим... Интересно, а она знала о Кахине? Наверняка знала, но лучше было не спрашивать.
По закону подлости в коридоре им встретился комендант, но похоже, присутствие Ясмины оказывало умиротворяющее воздействие на всех, даже на этого ворчливого Цербера. Стоило госпоже бинт-Карим улыбнуться и поприветствовать его, как араб, кланяясь и улыбаясь в ответ, провожал их аж до самой квартиры, рассыпаясь в цветастых любезностях, словно какой-нибудь восточный сказитель. Даже на Борьку он посмотрел как-то по-новому, уважительно. Раз уж такие гости захаживают, значит, и хозяин не последний человек?
Отперев квартиру, египтолог засуетился — включил свет, запустил кондиционер посильнее, быстренько помыл руки, объяснив, где что, и поспешил на кухню, чтобы налить содовой и нарезать лимон.
— Вы проходите в гостиную! Устраивайтесь.
— Какой очаровательный пёс, — раздалось из комнаты.
Пластик, проигнорировав даже любимого хозяина и перспективу поживиться чем-то на кухне, закрутился вокруг гостьи, хрюкая и всячески выражая ей своё бульдожье расположение. Когда Борька вошёл в комнату со стаканами ледяной содовой, госпожа бинт-Карим изучала книжную полку. Борька вспомнил, что там ведь было и её фото, и снова покраснел, но гостья лишь улыбнулась, никак не прокомментировав.
— О, а это — ваша девушка? Настоящая русская красавица, — Ясмина кивнула на фотографию их троих.
— Э... ну да.
— И мистер Войник.
— Это не его девушка, — зачем-то брякнул Борька.
Гостья тихо рассмеялась, что так плохо вязалось сейчас с её напряжённым взглядом, и прошла к дивану. Казалось, что-то глубоко тревожит её, хотя держалась она с такой безмятежностью, которая сделала бы честь даже статуе царице Тэйи в каирском музее.
Стоило Ясмине сесть, как на диван рядом с ней с поразительной ловкостью загрузился пёс.
— Пластик! — возмутился египтолог.
— Ничего страшного, — заверила Ясмина и погладила бульдога по морщинистому лбу, от чего сэр Говард Картер совсем разомлел и положил ей морду на колени.
Борька поставил стаканы с содовой на журнальный столик и сел напротив. Нерешительно посмотрев на гостью, он осушил свой стакан почти сразу — от стресса в горле пересохло.
— Мистер Войник — прекрасный фотограф, — начала Ясмина. — Я предложила ему участвовать в одном очень важном для меня проекте — о пирамидах — и он с радостью согласился. Хотел даже отказаться от оплаты — такой странный щедрый человек, — она грустно улыбнулась, качая головой. — Но я настояла.
— Что ж, рад за него, — сухо ответил Борька, костеря друга на чём свет стоит. Уж мог бы о таком и рассказать!
— Три дня назад мы отправились в Саккару, сделать съёмки для первой статьи. Там... произошёл несчастный случай, и...
Кровь отхлынула от лица. Голос Ясмины звучал откуда-то издалека — конная прогулка, прекрасные виды. Хамсин. Псы.
«Коня понесло...» — эхом стучали в висках слова госпожи бинт-Карим.
Они нашли лошадь, но не журналиста. Искали три дня, с самого момента исчезновения Войника.
Три дня... Как раз три дня назад Борька получил приглашение, от которого нельзя было отказаться. Мысль о том, что Яшка пропал в песках Саккары... и возможно даже, пропал насовсем, сделала все его проблемы незначительными.
— Я так надеялась, что он выбрался, связался с вами, — закончила Ясмина с искренней печалью. — Но вы тоже пропали, и я уже не знала, что и думать. Завтра я снова отправляюсь в Саккару на поиски. Люди редко исчезают бесследно, даже в древних некрополях.
— Я с вами, — решительно заявил Борька прежде, чем Ясмина успела озвучить свою просьбу.
Чёрт возьми, он отказывался хоронить друга вот так, где-то в безымянной гробнице среди древних мертвецов, до которых даже археологи не докопались. Найдётся, и живой! А потом можно и в морду дать за то, что заставил всех так переволноваться. Прямо в рамессидский нос!
_____________
[1] Устаза (арабск.) — уважительное обращение к хорошо образованной женщине, особенно — к женщине с учёной степенью.
Глава 2 – Жертва во имя царевны
Безвременье
– Упуат, Открывающий Пути…
Перед глазами плыли образы чужих воспоминаний. Приглушённое золотистое свечение озарило коридор впереди, обрисовало точёную фигуру зверя. Чёрный пёс, проводник душ, посмотрел на Якоба долгим взглядом, потом качнул головой, словно звал за собой, и двинулся вперёд.
Войник сделал шаг, другой… Он не знал, что ждало его там, за поворотом коридора, но одно понял вдруг совершенно ясно: он либо разгадает эту тайну, либо умрёт...
Назойливый писк будильника прорезался сквозь зыбкое марево снов. Он хотел протянуть руку, выключить, но ещё не до конца проснулся, и тело не слушалось.
Не слушалось…
Эта мысль обожгла приступом паники. Пиликанье стало ещё назойливее, ускорилось вместе с пульсом.
Чья-то прохладная ладонь легла на его лоб, стирая выступившую испарину.
- Просыпайся, солдатик. Рано тебе ещё уходить, - произнёс чей-то мягкий голос над самым ухом.
Он открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд. Белый потолок качнулся, и он инстинктивно зажмурился, потом посмотрел снова.
Над ним склонилось доброе лицо женщины средних лет. Тёмные волосы, белая не то косынка, не то шапочка в тон халату.
- Где я? – хрипло прошептал он.
Голоса не было – назойливый писк и то был отчётливее. В голову как будто набили ваты, и всё тело тоже казалось ватным, чужим.
- Как раз там, где надо, - улыбнулась женщина.
- А это где?..
Дверь распахнулась, в помещение влетела девушка – тоже в белом, но её одежда почему-то казалась иной. Более современной?.. Вот же странная мысль.
- Очнулся!
Началась какая-то суматоха. Кто-то что-то спрашивал, суетился. Целая толпа людей в белом, и никто не замечал женщину, сидевшую у его койки, поглаживавшую его по голове. Она заговорщически подмигнула и поднялась, уступая место врачу, который, впрочем, кажется тоже её не замечал.
- Подождите… - хрипло позвал он.
- Вы это мне? – осведомился врач, поправляя очки смутно знакомым жестом.
Женщина обернулась через плечо, приложила палец к губам… и прошла сквозь стену…
Потом он видел и других. Не все были так добры, как советская медсестра, вернувшая его из комы. Не на всех было приятно смотреть – некоторые и на людей-то не были похожи. И притом все были чертовски реальными, совсем как окружавшие его люди. Различать он научился не сразу. Шарахался в больничных коридорах, ловя на себе удивлённые взгляды других пациентов и медперсонала.
Довольно быстро Войник понял, что лучше это ни с кем не обсуждать, иначе не выпишут никогда – а точнее, переведут в другое заведение. Мать и так с ним натерпелась – примчалась из Чехии, приходила каждый день. Постарела разом на несколько лет, пока дежурила у больничной койки… Только сына-психа ей ещё не хватало. Потому Якоб держал рот на замке и с удовольствием глотал прописанные таблетки, приводившие нервную систему из пиков и ям панических атак к приятному полу-овощному равнодушию.
Реабилитация прошла сравнительно быстро, и он вернулся домой. Мать и отчим некоторое время жили с ним, предлагали уехать в городок, где он вырос, но Войник почему-то отказался. Помнил о решении, которое изначально привело его обратно в Москву, в старую отцовскую квартиру, из которой по такому случаю съехали арендаторы.
Его история была банальна до тошноты – сбил пьяный водитель в центре. Водитель, как это иногда бывает, оказался чьим-то родственником или близким другом, и дело замяли, несмотря на старания и связи Норы Войник. Но по крайней мере Якобу выплатили неплохую компенсацию, которой хватало, пока он учился жить заново. Первое время о возвращении к работе не могло быть и речи, и он начал с малого – пробежки в парке. Чтение. Перебирание своих старых заметок и фотографий.
Войник понимал, что голову повредил себе знатно, но в целом оказался везунчиком – выжил и даже не остался овощем. А вот в сознании разомкнулись какие-то засовы, открылись двери, за которые он не был уверен, что хотел заглядывать. Всякая чертовщина, которая ему мерещилась, иногда была даже по-своему приятной, завораживающей, как старые сказки. Но чаще – отвратительной, гнилой, пугающей, словно мир решил обнажить свой неприглядный лик, теневую сторону, как в рассказах Лавкрафта или Баркера. Но эти ребята тоже были не самыми здоровыми на голову представителями общества, так что Якоб не удивился бы, узнай он, что они и правда видели то, о чём писали.
Таблетки заглушали не всё. В какой-то момент пришлось научиться как-то взаимодействовать с новыми реалиями. Потом пришло иное ощущение. Якоб смеялся, сравнивая своё восприятие с водостоком. Ведь если трубой долго не пользуешься, а потом пускаешь по ней поток, сначала хлещет всякое дерьмо. А потом канал вроде как прочистился, и жизнь стала в целом приятнее. По крайней мере, Войник уже спокойно мог находиться один и худо-бедно различал, на каком слое реальности было увиденное им. Научился даже не реагировать, а то люди шарахались. Ко всему можно привыкнуть, ведь так?
До аварии он был преуспевающим журналистом – пошёл по стопам отца, чему мать сначала была не слишком рада, учитывая итог отцовской карьеры. Смерть в горах в ходе частного эксклюзивного репортажа. Якоб тогда был ещё совсем маленьким и в утрату не верил. Думал, что его отец просто уехал в очередное дальнее путешествие – может, в Антарктику, может, в пустыню Сахару или даже в Гималаи. Пересматривая отцовские фотографии в престижных журналах, слушая рассказы матери, он буквально «заболел» путешествиями. Тоже мечтал о расследованиях.
Отчим, которого Якоб сумел принять далеко не сразу – как же так, ведь отец должен вернуться! – тоже много рассказывал ему о расследованиях, совсем о других. Но почему-то жизнь полицейского не казалась такой увлекательной, тем более жизнь полицейского в тихом спокойном городке, где из происшествий – разве что случайно сбитая кем-то кошка. Скандальные дела ФБР, «Секретные материалы», уличные перестрелки – всё это оставалось на экране телевизора. А вот путешествия – их можно было реализовать по-настоящему.
Чтобы лучше понять отца, Якоб отправился по его следам. Сперва гостил у бабушки в Калининграде, потом рванул в Москву, где и решил осесть окончательно, поскольку большинство его проектов оказались столичными.
После аварии он оказался, в буквальном смысле, на обочине. Бывшие заказчики про него забыли, нашли себе новые таланты. Да и давать «щадящий» график никто расположен не был, а работать в полную силу Войник смог не сразу.
Вот тогда-то на него и вышел СанСаныч со своей «желтопрессной» редакцией. СанСаныч был другом отца и давно предлагал Якобу сотрудничество. Войник даже делал для него несколько репортажей, но от постоянной работы в штате отказывался. Не, ну какой серьёзный человек будет писать про полтергейстов на старых бабушкиных кухнях и призраков жертв КГБ, замурованных в переходах метро?
После комы Якоб пересмотрел свои взгляды, да и благодарен был СанСанычу, что не забыл – навещал и подбадривал. Так и получилось, что в итоге Войник стал постоянным сотрудником редакции на весьма неплохом окладе. Работал с душой, ввязывался в любые авантюры и иногда чувствовал себя почти агентом из «Секретных материалов». Малдером, конечно. Вот только Скалли у него не было – некому вытаскивать за шкирку, если влез чрезмерно глубоко…
Воспоминания разворачивались в разуме калейдоскопом – свои, чужие. Сейчас всё больше свои. Может быть, он уже умер? Иначе откуда такая невероятная, нереальная лёгкость во всём теле? Может быть, его настоящее тело осталось лежать там, позади, засыпанное песком и обломками камней. А он лёгким пружинистым шагом брёл сквозь тьму, где единственным ориентиром был ускользающий свет впереди и чёрная фигура пса, ожидающего его за каждым новым поворотом…
Если здесь вообще были повороты.
Удивительно, но пространство вокруг Якоб почти не видел. Иногда он вёл ладонью по шершавой каменной стене и чувствовал под пальцами осыпающийся песок. В другие моменты его ладонь проваливалась куда-то во тьму.
И был шёпот, чьи-то далёкие голоса, от которых он был словно отделён толстым стеклом. Он не мог разобрать слов, а иногда казалось, что он слышит звон… инструментов? Оружия? Задумавшись, он споткнулся о какой-то обломок и чуть не растянулся во весь рост. Рёбра отозвались болью, как-то издалека, словно пробив вколотую кем-то медикаментозную блокаду. Почти похоже на правду.
Но откуда тогда звон и голоса? А впрочем, удивляться не приходилось. Якоб хорошо помнил некоторые сны, которые посещали его во время комы и после.
Самым прижившимся глюком стала Лидка, но вот сейчас почему-то она исчезла, уступив место псу. Войник остановился, потёр виски, попытался осмыслить своё положение. Потяжелевшее кольцо всё так же жило своей жизнью, притом явно сговорилось с псом и тянуло дальше. Шепчущая темнота накатывала волнами, не то подталкивая вперёд, не то пытаясь поглотить, но страшно не было. Разум оставался кристально чист, и Якоб словно наблюдал за собой со стороны – его частая реакция на шок. Психика защищалась, как могла. Кто-то, наверное, даже удивился бы его равнодушию ко всему необычному. Вот только дело было не в равнодушии – в желании сохранить целостность себя. Не рассыпаться совсем.
Снова вспомнился Лавкрафт. Как там было в том старом рассказе? «Погребённый с фараонами», кажется. Вот и тематика подходящая. Главный герой провалился в какие-то глубокие египетские катакомбы, шёл всё глубже и глубже, пока не нашёл следы очередной исконно лавкрафтовской древней расы… а потом и наткнулся на ритуал каких-то чудовищ под землёй.
«Я расслышал, как где-то в отдалении, едва слышно раздается мертвящая душу маршеобразная поступь шагающих. Жутко становилось уже оттого, что звуки шагов, столь несхожие между собой, сочетались в идеальном ритме. Муштра нечестивых тысячелетий стояла за этим шествием обитателей сокровенных земных глубин — шагающих, бредущих, крадущихся, ползущих, мягко ступающих, цокающих, топающих, грохочущих, громыхающих… и всё это под невыносимую разноголосицу издевательски настроенных инструментов. У гиппопотамов были человеческие руки и в них факела… у людей были головы крокодилов… бездушные мумии… сборище странствующих ка… орда мертвецов сорокавековой истории страны фараонов, будь они прокляты! Составные мумии шествовали в мраке подземных пустот во главе с царем Хефреном и его верной супругой нежити Нитокрис…»[1]
- Нитокрис… мм… - Войник силился вспомнить, кто это.
- Таа-Нефертари, - поправил чей-то многоликий шёпот, подхваченный эхом. – Таа-Нефертари и Анх-Джесер…
Кто-то или что-то толкнуло его в спину порывом ветра, с воем пронёсшегося по переходу. Свет впереди мигнул и начал гаснуть.
- Эй, нет, мы так не договаривались! – крикнул Войник, но его голос замер тут же, не разнёсся эхом, а оказался поглощён темнотой, словно плотным покрывалом.
Ощущение было несколько диким… Он ведь слышал эхо – эхо чужих голосов! Или те, кто обитал здесь, просто были реальнее, чем он сам?..
Бродить по коридорам вслепую он не хотел – поспешил на меркнущий свет, и шепотки подталкивали его, словно шелест морского прибоя или шорох изменчивого песка. И куда подевался божественный пёс?..
В какой-то момент Якобу пришлось пригнуться – потолок давил, становясь всё ниже и ниже, а коридор сужался. Потом он и вовсе пополз на четвереньках. «Нет чтобы стать нормальным призраком и пролететь тут бесплотным ветерком», - подколол себя Якоб, хотя смешно не было. В висках он отчётливо слышал стук своего пульса, учащающегося в преддверии панической атаки. Ну вот только этого не хватало! И вообще, у призраков ведь не бывает панических атак… Если только тебя не замкнёт где-нибудь на границе между реальностями, чего Войник здорово опасался после своих «увлекательных путешествий» на больничной койке.
Весь мир сомкнулся до необходимости ползти вперёд, только бы вылезти побыстрее. Узкий лаз всё никак не кончался, и Якоб уже всерьёз задумался, не поползти ли назад, но что-то подтолкнуло его. Вот теперь стало по-настоящему страшно. Войник что было сил протащил своё тело вперёд, сбивая ладони о шершавый камень, испещрённый не то трещинами, не то какими-то символами… и чуть ли не выпал на открытое пространство.
Здесь было темно, но впереди он видел источник света – узкую щель между створами дверей. Вот только двери были завалены обломками и вездесущим песком, который лился здесь тончайшими струйками откуда-то сверху, словно в песочных часах, отмеряющих утекающее время.
Его время.
Голоса смолкли, и воцарилась мертвенная тишина. Пса нигде не было. Войник даже позвал древнее божество по имени. Темнота снова поглотила эхо, словно сам он был недостаточно реален для этого места. Тонкие струйки песка и обломки камней были более настоящими, чем он.
Это пугало куда больше древних мертвецов Саккары…
Якоб оказался совершенно один в этой пещере… или в зале, чем бы оно ни было.
Узкий тоннель, откуда он только что выполз, зиял негостеприимной чернотой. Темнота щерилась из углов, из невидимых проходов среди камней. Единственным ориентиром оставалась тонкая золотистая щель света… но он же не мог в одиночку разобрать заваленный камнями проход? Да и блоки были солидными – не как у пирамид Гизы, конечно, но весили прилично.
Тяжело вздохнув, Якоб подошёл к груде камней, забрался на неё, попытался заглянуть в щель между створами – безрезультатно. Свет слепил, а полоска была слишком узкой. Он даже попытался толкнуть створы, но те, похоже, открывались в другую сторону.
Сев на камни, Войник как следует выругался. Что делать теперь, он решительно не представлял. Не представлял, как быть дальше. Хорошо хоть голод и жажда его не мучили – казались чем-то настолько же далёким, как и боль в сломанных костях.
Взгляд упал на руку, на кольцо, блеснувшее в полумраке.
- Ну и куда теперь прикажете идти, Ваше Высочество? – невесело усмехнулся он.
Сейчас он был бы даже рад услышать её «Анх-Джесер». Услышать хоть что-нибудь.
Анх-Джесер… Стоп, он ведь знал это место. Здесь укрывался древний архитектор после боя с расхитителями гробниц! За этими дверями располагалась гробница Таа-Нефертари, итог его пути… наверное. Вот только как попасть туда?
Воодушевлённый своей догадкой, Войник вскочил, начал раскидывать камни – те, что помельче. Как перетаскать блоки, он просто не думал – сосредоточился на том, что было ему по силам. Камни скользили с насыпи с тихим приятным шорохом и перестуком.
С перестуком…
В какой-то момент Яша вдруг вспомнил что-то очень важное, замер, сосредоточенно глядя на створы… и его окатило волной ужаса.
Когда он закричал, расходуя драгоценный воздух, было слишком поздно. Грохот камней снаружи возвестил ему о том, что вход завалило...
Чужой страх сдавил его, запуская когти в позвоночник. Войник отпрянул от дверей, поскользнулся и буквально скатился с невысокой насыпи. Камни дрогнули под его весом, осыпаясь, и он едва успел отпрыгнуть в сторону.
Грохот наполнил зал, и поднялась волна пыли, ослепив его. Заслонив глаза рукой, он кашлял, судорожно пытаясь сделать вдох. А когда пыль и песок осели, и он снова сумел разглядеть хоть что-то, то снова выругался – теперь от неожиданности.
Это было невозможно, и всё же он видел своими глазами! Насыпь обвалилась, разошлась надвое, как воды Красного Моря перед Моисеем. Створы, ничем не сдерживаемые, чуть приоткрылись, и золотистый свет лился в зал, точно приглашая войти.
Войник сделал несколько осторожных шагов, положил ладони на сухое шершавое дерево и открыл. Подались двери на удивление легко, словно и не были установлены здесь Упуат знает в каком веке. И печати на них не оказалось – никаких предупреждений «Не влезай, убьёт», как на двери в гробницу Тутанхамона. С другой стороны, к царевне ведь уже захаживали незваные гости больше века назад.
Якоб оказался в зале, расписанном рельефами – настолько небольшом, что впору было разочароваться. А впрочем, даже самая знаменитая гробница Долины Царей была весьма скромных размеров – когда-то это его очень удивило.
Источник света он никак не мог определить. Казалось, мерцали сами изображения – фигуры и золотистые звёзды, которыми был расписан потолок цвета глубокой почти чёрной синевы. В паре мест рельефы были выломаны – Якоб вспомнил, что расписные стенные панели были частью коллекции Карнаганов. Там стены не светились, словно камень осиротел, омертвел.
Гробница была обчищена. Всё, что здесь было ценного, растащили ещё в девятнадцатом веке – остался только песок, обломки и несколько каких-то бесформенных свёртков у стены слева. Рассмотреть росписи как следует Войник не успел, потому что пригляделся и с ужасом понял, что это были не свёртки…
Показалось, или один из них вздрогнул? «Соскользнул под собственным весом, потревоженный потоками воздуха», - услужливо подсказал разум, желавший оставаться трезвым.
Шорох ткани, лёгкий перестук. Груда шевельнулась уже отчётливо, разделяясь. Иссушенный мертвец в куфии[2] и галабее поднялся первым, придерживаясь за стену, слепо шаря по рельефам коричневой ладонью. За ним, пошатываясь, поднялся его товарищ, вперил на незваного гостя невидящий взгляд опустевших глазниц. Третьим поднялся труп в грязной некогда белой рубахе, заправленной в старомодные штаны. Руки у него были связаны.
Время и сухой египетский климат были к ним милосердны – тела подверглись естественной мумификации. У европейца даже уцелела огненно-рыжая шевелюра.
Разум капитулировал, предоставив Якобу самому решать свои проблемы, и волна страха накрыла сознание. Запоздало Войник заорал и попятился к дверям, но те уже захлопнулись с сухим стуком. Он попытался выломать створы, бился плечом, пока в совершенной тишине трое шаркали к нему. Ни хрипов, ни утробных стонов в духе Джорджа Ромеро – только шарканье и шелест старой ткани.
Оборачиваться не хотелось. Откуда-то сохранялось совершенно детское убеждение, что если ты не смотришь на чудовище – оно не видит тебя… Вот только Якоб знал, что чудовища бывают разные, и некоторым нужно было посмотреть в глаза, чтобы отогнать.
Даже если глаз у них не было.
Медленно Войник обернулся. Мертвецы были уже в какой-то паре шагов, приближаясь неспешно тесным полукругом.
Взгляд заметался по небольшому залу в поисках хоть чего-нибудь, похожего на оружие. Подхватив какой-то камень, Якоб кинул его в рыжего. Удар пришёлся в плечо, и тот пошатнулся, склонил голову, словно удивлённый внезапной помехой.
Только теперь Войник разглядел их высохшие потемневшие лица, застывшие в безмолвном стоне. И ужас почему-то сменился острой болезненной жалостью, хотя сейчас жалеть впору было себя самого… Мертвецы приблизились почти вплотную, обступили его, тянулись к нему в том же пугающем безмолвии.
Инстинктивно он выбросил руку вперёд, заслоняясь, отталкивая…
Кольцо на пальце тускло блеснуло, и мертвецы замерли как по команде. Далёкий шелест голосов, шепотков, который он уже слышал, пока шёл сюда, поднялся в сознании.
Мертвец в галабее медленно поднял руку, тронул ладонь Войника кончиками пальцев, сухих и тонких, точно палочки.
Ахмед не мечтал о славе. Англичане хорошо платили, а доктор Грэй даже передавал лекарства для его матери. Это помогало ей держаться. Другие говорили, что если найти что-то по-настоящему ценное, можно спрятать, а потом продать подороже… гораздо дороже, чем платили за несколько дней работы.
Ахмед был честным – оплату ему никогда не задерживали. А доктор Грэй был добр к нему…
Сегодня его попросили аккуратно отделить ещё одну часть рельефа от стены. Он задержался – хотел закончить в тот же день. Тусклая лампадка еле боролась с подступающими сумерками, и он торопился. Рабочие шептались о проклятии, но он не был суеверен. Аллах бережёт его, защищает и от джиннов, и от других нечестивых порождений. Нечего бояться. Просто в темноте работать сложнее.
Едва заслышав шаги, он не успел обернуться – удавка затянулась на шее.
- Ей нужна жертва. Новый хозяин гробницы…
- Ахмед?.. - выдохнул Якоб.
Второй мертвец в галабее тронул его за руку.
Рашид работал на господина Карима, сколько себя помнил. Причин не доверять хозяину у него не было. Достойная работа – надёжный кусок хлеба и для себя, и для семьи. Главное, не задавать лишних вопросов и делать своё дело.
С напыщенными иностранцами договаривался господин Карим. Те платили хорошо – гораздо лучше, чем можно было выручить на базаре.
Иногда поручения господина Карима были странными, но Рашид помнил – никаких вопросов, и тогда приплатят сверху. Когда ему велено было сломать мёртвой страхолюдине палец и принести кольцо, да так, чтоб никто не видел – он только пожал плечами и пошёл исполнять. Лучше уж пусть кольцо достанется господину Кариму, чем англичанам. Им и так есть тут чем поживиться. А рассказывать никому Рашид и не собирался…
Джиннов и мертвецов Рашид побаивался, но потерять милость господина Карима боялся больше. Когда его послали за припозднившимся в гробнице рабочим – молодым бойким Ахмедом – ничего не оставалось, как подчиниться. Главное, разобраться с этим побыстрее.
Он успел спуститься в гробницу – при этом чуть шею себе не сломал в узкой шахте.
Удар по затылку пришёлся внезапно – он даже вскрикнуть не успел. Умирал, чувствуя, что его тащат куда-то, и кто-то шептал у самого уха:
- Жертва… Ей нужна жертва…
- Рашид…
Мёртвый европеец дотронулся до его пальцев, до сияющего кольца.
— Вечно вы, британцы, суёте нос, куда не следует...
Кровь стучала в висках. Шёпот заполнил собой всё.
— Анх-Джесер...
Удары посыпались один за другим. Ричард пытался, но никак не мог вынырнуть из кровавого полумрака — ни крикнуть, ни даже толком вздохнуть. Лишь вспышки света и смутные силуэты мелькали сквозь полузакрытые веки. Единственное что он мог — это видеть игру света и тьмы, слышать обрывки фраз и чувствовать боль.
Его оставили там же, в полутьме.
— Поймите, мистер О’Райли, — произнёс тот же голос, пока чьи-то руки связывали его. — Гробнице нужен новый хозяин. Новая жертва, которая успокоит её.
— Ричард О’Райли был отличным художником, но не владел древнеегипетским. Мог что-то напутать.
— Ричард О’Райли?
— Ну да. В гробнице работало несколько художников, но его работы самые качественные и достоверные. А ты бы смотрел повнимательнее — и увидел, что он подписал каждый свой рисунок. Художники, как и учёные, честолюбивы.
— Ладно, чтоб там ни напутал твой талантливый ирландец — это кольцо он изобразил на трупе мужчины…
- Ричард…
Мертвецы не нападали – просто смотрели на него вычищенными глазницами. Несчастные души, запертые в древней гробнице уже больше века.
Якоб нервно усмехнулся.
- Может, вы знаете выход отсюда, а?
Они замерли в тишине, словно осмысливали его слова несколько мгновений, а потом вдруг развернулись, пошаркали к противоположной от входа стене. Войник для верности ещё раз толкнул двери за спиной – те оставались всё так же захлопнуты.
Мертвецы остановились у стены. Художник поднял иссохшие связанные руки и указал на рельеф.
На стилизованном по древнеегипетскому канону изображении Мира Потустороннего мужчина и женщина рука об руку шли за остроухим чёрным псом. Неужели что-то было за этой расписной стеной? Ведь писали же в новостях, что за стеной гробницы Тутанхамона обнаружены какие-то пустоты. А кто-то даже выстраивал невероятные предположения, что там может оказаться гробница Нефертити.
Но если за этой стеной и был проход – трое несчастных, принесённых в жертву хозяйке гробницы, погибли прежде, чем успели им воспользоваться.
Взгляд Войника скользил по рельефу. Мертвецы замерли рядом неподвижно, точно бдительные часовые – хотя лучше бы, ей-богу, легли обратно к стене и не нервировали.
- Эх, Борька, где же ты сейчас, когда так нужен… - пробормотал Якоб, рассматривая ряды иероглифов, которые сообщали ему не больше, чем шифрованные рисунки Джонатана Карнагана в дневниках.
Кольцо снова потяжелело и нагрелось – его словно тянуло к этой стене. Войник подчинился, протянул руку, повёл ладонью, следуя за волей артефакта как за планшеткой на доске уиджа[3].
Среди рядов иероглифических записей он увидел вдруг знаки, вплетённые в остальные – словно что-то «подсветило» их изнутри. И точно ключ к замку, его кольцо укладывалось в выбитый рельеф – двухвостый пёс и другие знаки…
Печать артефакта соприкоснулась с древними знаками на стене…
… и пространство разомкнулось.
_________________________________
[1] Цитата из рассказа «Погребённый с фараонами» Г.Ф.Лавкрафта, в переводе О. Мичковского.
[2] Куфия – мужской головной плат, популярный в арабских странах.
[3] Уиджа – спиритическая доска.
Глава 3 – Справедливость
Год 15ХХ до н.э., дальние окрестности Бехдета[1]
Маленький охотничий лагерь отца расположился недалеко от какого-то большого селения, названия которого она не помнила. Раньше ей здесь бывать не доводилось. Отец вообще любил путешествовать в разные места, и не только с официальными визитами.
Конечно, они могли бы прийти в само селение, где им с радостью бы отвели лучший дом, и ни в чём они бы не знали отказа. Но когда отец отдыхал, он любил свободу — не раскрывал своё имя, не ждал положенных ему почестей.
Ещё совсем недавно девочка удивлялась — неужели он хочет быть кем-то другим? В его присутствии солнце сияло ярче. Он — великий воитель, мудрый судия, защитник, любимый многими. Зачем же ему притворяться? И только недавно она поняла. Отец не хотел быть кем-то другим, нет. Он хотел хотя бы иногда быть просто самим собой, а не только всем тем, чего ждали от него люди. И когда Таа-Нефертари поделилась с ним своей догадкой, он тепло улыбнулся и кивнул, ласково погладив её по волосам. А ещё добавил, что, когда смотришь на всё не только с высоты трона — видишь намного больше.
С недавних пор Секененра начал брать дочь с собой, и не было для неё дней счастливее! С ранних лет отец лично учил её драться, а ещё — метать копьё и стрелять из лука, ставить силки на птиц в заводях Великой Реки и ловить рыбу острогой. У царевны были лучшие учителя, но время, проведённое рядом с отцом, всегда было особенным, драгоценным. Теперь ей, наконец, представился шанс показать, чему она научилась. Как же она гордилась, когда ей удалось подстрелить прыткую газель — её самая первая настоящая охота! Птицы в силках не в счёт. Отец так радовался, хвалил за скрытность и меткость. Таа-Нефертари мечтала, что однажды сумеет одолеть льва или гиппопотама, подобно Владыкам Древности. Секененра смеялся.
— Сейчас я бы и сам не вышел на гиппопотама. Но есть немало иных способов показать свою доблесть.
— Враги, с которыми ты сражаешься, пострашнее порождений заводей и песков, — с улыбкой заметил кто-то из друзей отца, и ласковый взгляд Секененра потемнел от печали.
Нефертари не поняла, почему, и только крепко сжала его тёплую руку, чтобы ему не было грустно.
Когда воздух над песками гудел от дневного зноя, охотники отдыхали. Сегодня было так жарко, что не спасал ни прохладный ветер с реки, ни тени шатров. Жара сморила даже бдительных телохранителей — они почти дремали и наблюдали за окрестностями так сонно, что Нефертари не составило большого труда тихонько ускользнуть.
Она не собиралась забредать далеко. Дешрет[2], как всегда, манила её своими тайнами, песнями, которые слышны не уху, а сердцу, но отец строго-настрого наказал не уходить в пески в одиночку.
Подремать ей так и не удалось, и было ужасно скучно. От небольшой прогулки ведь не будет беды? Она взяла с собой лёгкий лук и кинжал, подаренные отцом — просто чтобы чувствовать себя увереннее — и направилась к реке. Нужно было позвать с собой кого-то из телохранителей, но эта мысль пришла в голову поздно, когда Нефертари уже стояла по колено в речной воде, наслаждаясь прохладой. Не возвращаться же, правда? Искупаться — и сразу обратно. Никто даже не успеет её хватиться.
Но не успела девочка сложить оружие в тени на берегу и стянуть тунику, как услышала звонкое тявканье. Два поджарых пса — молоденьких, почти совсем щенков — бежали вдоль воды, резвясь и игриво друг друга покусывая. Один был чёрным, второй — рыжим. В народе говорили, что рыжие звери принадлежали Владыке Дешрет, грозному повелителю бурь, которому поклонялись захватчики, и чьё имя лучше было не произносить вслух. Кто-то говорил даже, что увидеть такого зверя — к несчастью. Но Нефертари любила пустыню, да и этот пёс совсем не был похож на вестника зла — милый, чуть неуклюжий. Главное, чтобы его никто не захотел принести в жертву. Может, удастся уговорить отца взять его с собой? Хотя оба пса наверняка кому-то принадлежали, раз уж до селения недалеко.
Присев на корточки, девочка тихо свистнула. Оба пса навострили уши, внимательно глядя на неё, а потом посеменили к ней. Смеясь, Нефертари гладила их мягкую чуть влажную шерсть, глянцевито блестевшую на солнце, а псы лизали ей руки и рьяно крутили хвостами. Она уже пожалела, что не взяла с собой ничего из еды — в самом деле, хоть в лагерь возвращайся. Эта мысль ей понравилась.
Но стоило Нефертари подняться, как псы припустили прочь.
— Эй, вы куда! — расстроенно воскликнула она.
Собаки обернулись, навострив острые уши. Почему ей показалось, словно они звали её куда-то? Девочка шагнула к ним, и они снова устремились прочь. Ей пришлось постараться, чтобы догнать их. Псы останавливались и дожидались её, но как только она приближалась — снова мчались вперёд.
Увлечённая погоней, Нефертари и не заметила, как далеко уже ушла от лагеря, как оказалась на пыльной дороге на подступах к селению. Вокруг простирались возделываемые поля.
Псы побежали быстрее. Спотыкаясь, девочка следовала за ними, стараясь не терять из виду. На дороге было оживлённо, и в какой-то момент её даже чуть не сбила телега. Под ругань крестьянина Нефертари смущённо замерла, поправляя головной плат и пытаясь отдышаться. Вот знал бы этот человек, кто она — не стал бы так кричать! А пока пришлось припустить прочь что есть мочи, чтоб ещё и хворостиной по спине не получить.
Селение оказалось обширным — с городом, конечно, не сравнить, но впечатляло. Здесь, как и на дороге, царило оживление даже сейчас, когда лучи солнечной ладьи палили немилосердно. В утренние и вечерние часы прохлады, наверное, вообще не протолкнуться, а сейчас многие возвращались с работ на полуденный отдых. Кто-то бросал на девочку любопытные взгляды, но не останавливал и вопросов не задавал. Жаль только, что собак она всё-таки потеряла из виду, и теперь заглядывала в каждый закоулок в надежде отыскать.
Впереди она услышала радостные крики местных детей. Освобождённые от дневных работ в жару они охотно вернулись к играм, неутомимые и непоседливые, как сама Нефертари. Может, эти дети расскажут и про собак? В лагерь она ещё успеет, а пока можно познакомиться с ними, поиграть.
Улыбнувшись, девочка поспешила вперёд и вскоре оказалась на маленькой площади, где люди обычно собирались послушать старосту или обменяться новостями. Сейчас здесь почти никого не было, кроме ватаги детей разного возраста, галдевших, словно стая потревоженных птиц.
Нефертари уже побежала было к ним, как вдруг остановилась, разглядела, и её улыбка угасла. Это что же за игра у них такая неправильная? Обступив кого-то, дети выкрикивали что-то обидное и кидались комьями ила и гнилыми фруктами... в собаку? А вдруг в ту самую, рыжую? Царевна ещё не успела разглядеть, но её буквально захлестнуло гневом от такой несправедливости. Все вместе накидываться на того, кто даже не может ответить? Но почему-то никто из взрослых не спешил сюда, не прерывал игру — болтали между собой или спешили по своим делам.
Решительно девочка шагнула вперёд, потеснив кого-то из мальчишек, и только теперь увидела, что предметом игры местной детворы был совсем не пёс. У столба на коленях сидел худощавый парень, кажется, всего парой лет старше её самой. Руки у него были связаны, укреплены над головой так, что он не мог даже заслониться. На насмешки он не реагировал — только прятал лицо. Его спина была расчерчена вязью алых росчерков, кое-где загноившихся от жары — там, где кожа вскрылась. Жадные мухи уже облепили раны, но пленник не мог их отогнать, только изредка устало вздрагивали плечи. Следы от плети... Он был преступником? А всё-таки жив — уже хорошо!
— Эй, а ну-ка хватит! — Нефертари схватила за руку мальчишку-ровесника, который как раз примерялся для нового броска. Судя по всему, это был местный заводила.
— Тебе-то что? — возмутился он, резко высвободив руку, и уставился на неё со смесью раздражения и любопытства.
Остальные прекратили игру и обступили их, предчувствуя что-то интересное.
Девочка вскинула голову, напустив на себя такой уверенный вид, на какой только была способна. Если правду говорили, то она должна была унаследовать какую-то особую силу от родителей. Хорошо бы, чтоб вот сейчас эта сила и проявилась... Ну а на худой конец — она отлично умела драться. Вот только справится ли с несколькими? Вряд ли кто-то вмешается, раз уж и мучить этого бедолагу не мешали.
«Что бы сказал отец? — лихорадочно думала Нефертари. — А мама с бабушкой?»
— Вы зачем на него нападаете? — жёстко спросила царевна, вставая между пленником и ребятнёй. — Он же не то что защититься — даже ответить вам не может. Несправедливо.
Хоть кого-то эти слова заставили остановиться, призадуматься.
— А, ты ж не местная. Раньше тебя тут не видал, — ухмыльнулся заводила. — Знала б, что он совершил — сама бы, первая захотела справедливости. На вот, попробуй. Главное, целься как следует, — мальчишка вложил в руку царевны ком жирной грязи.
Остальные подбадривали, выжидающе смотрели. Стало вдруг очень противно — не потому даже, что руки теперь испачканы, а потому что не хотелось такой вот справедливости.
— И что же он сделал? — спросила девочка с напускной скукой, тщательно пряча волнение.
Наперебой они отвечали, но не своими словами, а повторяя чьи-то ещё.
— Богов разгневал.
— Крал у мёртвых.
— Осквернял тела.
— Из-за него теперь нам всем отвечать.
— А его ещё и приветили тут!
— Он же ученик смотрителя некрополя.
Из сбивчивых рассказов Нефертари успела понять только, что из погребений пропадала утварь, и кто-то терзал тела мертвецов. Красть у мёртвых было нельзя — это знал каждый житель Обеих Земель. Каждый коренной житель — захватчикам-то законы не писаны. Но бабушка рассказывала, что когда наступали тяжёлые времена, а Владыка не мог защитить свой народ от голода и нищеты, люди крали и у живых, и у мёртвых. И даже убивали — не на войне, просто так. А иным вовсе не требовались тяжёлые времена — их вела лишь жажда наживы...
— Если он преступник — то ведь и так уже наказан, — твёрдо проговорила Нефетари. — Зачем же вы все вместе, точно гиены, набрасываетесь?
— Да ты его не жалей, — рассмеялся заводила. — Его всё равно скоро казнят. А может, просто нос отрежут и отпустят. Брр. Главное, тогда пусть подальше убирается. Ну давай, кидай смелее!
Она взвесила в руке ком ила... и, покачав головой, отбросила в сторону.
— Нет, не буду.
— Ну и проваливай тогда, не путайся под ногами.
— А ты меня заставь, — Нефертари чуть оскалилась, возмущённая его грубостью.
— Ну... — мальчишка немного опешил, потом чуть смущённо почесал в затылке. — Только чур не плакать.
— Я никогда не плачу.
— Ха!
— На меня тоже будете все вместе накидываться? — она обвела остальных высокомерным взглядом.
Похоже, они были совсем не прочь проучить чужачку. И по-прежнему никто из взрослых не подходил, не вмешивался. Неужели так тут было заведено, когда тебя не защищает титул и власть, дарованная Богами?
Мальчишка остановил товарищей, подняв руку. Окинув Нефертари оценивающим взглядом, он ткнул ей за плечо.
— Один на один. Если выиграю — отдашь свой лук и стрелы, идёт?
— Отдам, — решительно кивнула царевна, хотя расставаться с отцовским подарком ох как не хотелось. — А если выиграю я — то вы оставите его в покое и уйдёте.
— Ну, Боги свидетели, я тебя предупредил.
— Да наподдай ты ей уже, Ипи, и пусть бежит к мамочке, поджав хвост! — подзуживали остальные. У царевны здесь сочувствующих не было.
С достоинством Нефертари сняла с плеча колчан, бережно сложила оружие неподалёку от пленника. Кинжал остался на поясе, но пользоваться им она не собиралась — нечестно, ведь у противника оружия не было.
От удара кулаком под рёбра перехватило дыхание, и царевна от неожиданности потеряла равновесие, неловко села прямо в пыль. Все засмеялись. Стало ужасно обидно, и это было даже сильнее боли. Ипи снисходительно улыбнулся, сплюнул в сторону, решив видимо, что она всё поняла. Плохо же он знал царевну!
Взвившись на ноги, Нефертари рванула к нему, пнула под колено так, что мальчишка почти потерял равновесие. Под дружное гиканье они накинулись друг на друга, как рассерженные камышовые коты, и повалились в пыль уже вместе, колотя друг друга что есть сил. Ипи был сильнее, но на стороне Нефертари были все уроки её отца. В какой-то момент, ловко вывернувшись, она сжала мальчишку в захвате, как учил Секененра — используя его силу против него же. Оба тяжело дышали, отплёвывались от пыли. Его товарищи восхищённо переговаривались, явно удивлённые победой чужачки.
— Сдаёшься? — хрипло спросила царевна, чувствуя на себе восхищённые взгляды остальных.
— Неплохо, — протянул Ипи. — Застала врасплох. Ладно, пусти.
Нефертари чуть улыбнулась и ослабила хватку. Ипи оттолкнул её и резко развернулся, сжав кулаки.
— Эй, мы договорились! — возмутилась она. — Сам же сказал, Боги свидетели.
— Ладно, ладно, — он ухмыльнулся. — Сегодня уйдём. А завтра тебя уже тут не будет.
Об этом она не думала — молча поднялась, расправила на себе короткую тунику и подобрала лук со стрелами. Мало того, что испачкалась, так ещё и порвала подол. Зато уж своего добилась — а это дорогого стоит!
Дети нехотя расходились. Нефертари, уже не обращая на них внимания, присела рядом с пленником, отогнала назойливых мух. Пахло от парня отвратительно, но с кем было бы иначе на его месте? Осторожно царевна потрясла его за плечо, крепкое, хоть и худое.
Жар солнечной ладьи дарил жизнь всей Та-Кемет[3], но небесный огонь не всегда поворачивался к людям милостивым ликом. Так яростная Сехмет[4], защитница трона Владык, обжигала своей силой. Этот человек мог и не дождаться суда, умереть вот так, под сияющим безжалостным оком Богини.
— Хочешь пить? — тихонько спросила Нефертари.
Парень чуть пошевелился и приподнял голову. Царевна невольно вздрогнула, такая воля была в его усталом взгляде. И глаза, даже затуманенные болью, были яркими, как сердолик в браслетах матери. Как же ему удавалось сохранить достоинство в таком положении?
Запёкшиеся губы разомкнулись, скривились в усталой усмешке.
— Я знаю... опять не вода...
— Почему? — искренне удивилась она, отвязывая от пояса флягу с водой. Откупорив, она вылила немного себе на ладонь, смочила его губы, сухие, как застрявшая в песке коряга. — Вот, пей. Мне не жалко.
Припав к фляге, парень пил так жадно, что царевна испугалась — не захлебнулся бы. Да и сколько времени он провёл тут на солнцепёке без воды? Подумав, она стянула с себя плат, высвобождая непокорную гриву чёрных волос, и прикрыла его обритую, как у жрецов, голову. Хоть какая-то защита от солнца. А она ничего, потерпит.
— Как тебя зовут? — тихо спросила царевна.
— Да какая разница, — парень дёрнул плечом и прикрыл глаза. Голос звучал хрипло, как скрежет камня по камню, и очень тихо — она едва различала слова.
— А ты правда... осквернитель? — чуть слышно уточнила Нефертари.
Сердоликовые глаза распахнулись и полыхнули живым огнём. Гневом.
— Нет. Я — жрец Упуата, — ответил он с какой-то затаённой гордостью, которая удивила царевну так же, как и воля в его взгляде.
-Не врёшь?
Почему-то ей так хотелось поверить ему.
— Главное, что Боги знают правду, — выдохнул пленник и опустил голову на руку, снова пряча лицо.
— Если Боги знают — надо, чтобы и люди узнали, — решительно заявила царевна и, склонившись к самому его уху, зашептала: — Я тебе помогу. Мой отец — очень важный человек. И справедливый.
Пленник хмыкнул, явно не веря ни единому её слову.
Увлечённая разговором, Нефертари не услышала, как к ней подошли, а потом уже было слишком поздно. Чья-то рука крепко сжала её плечо и резко подняла.
— Ты что здесь делаешь? Отойди от него! — рявкнул средних лет мужчина, нависший над ней.
За его плечом стоял хмурый сухопарый жрец — царевна узнала по обритой голове и амулетам — и пара крепких крестьян. Взгляды у всех были суровыми, недоверчивыми. Но царевна даже испугаться толком не успела — подумала только, что вот теперь, наконец, взрослые решили вмешаться. Нужно рассказать, обязательно!
— Этот человек умирает, — быстро заговорила Нефертари. — А он ведь невиновен! Пожалуйста, отвяжите его. И позовите скорее лекаря — его раны совсем плохи!
— Ты кто такая? — хмуро спросил мужчина.
Нефертари прикусила язык. Отец не велел рассказывать — имена были тайной.
Вокруг начали собираться другие жители деревни. И ватага Ипи тоже была тут как тут, хоть он и обещал, что уйдёт. Не сумели справиться с любопытством.
— Я... Мы охотились с отцом... а потом я задержалась у реки...
— Заблудилась? — мужчина сочувственно улыбнулся, хотя улыбка эта почему-то не казалась искренней. — Тебя, должно быть, уже хватились. Вот и беги скорее к отцу. Я велю, проводят тебя, — он кивнул на одного из своих спутников.
Сердце кольнуло тревогой. Идти с кем-то из этих людей совсем не хотелось, словно отвести они её могли вовсе не к отцу, а куда-то, где ей вряд ли понравится.
— Ты здесь староста, господин? — учтиво осведомилась Нефертари и чуть склонила голову. — Тогда ты понимаешь, обязательно нужен справедливый суд! Владыка, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, велит, чтобы никому не выносили несправедливый приговор. Так ведь сами Боги заповедовали.
Она могла бы гордиться своей речью — недаром училась — но сейчас было не до гордости. Староста прищурился, окинув её непроницаемым взглядом.
— Ишь ты, умница какая. И нас учить пришла?
Кто-то из стоявших за его спиной мужчин рассмеялся.
— Нет, просто... Господин, выслушай меня. Он же.
— Всё, довольно. Тебя проводят. И чтоб духу твоего здесь не было!
Нефертари не привыкла, чтобы ей приказывали, за редким исключением. Но этот человек не был ни родителем, ни наставником. Гордо вскинув голову, она смерила старосту взглядом:
— Знай ты, кто я, был бы учтивее, господин.
— Ты ведь так и не соизволила представиться, — от его улыбки стало не по себе. — Всыпать бы тебе за дерзость, но видимо, придётся отца твоего дождаться.
— Нет, подождите, со мной так нельзя! — возмутилась царевна, когда по знаку старосты мужчины схватили её, ловко избавили от оружия и скрутили там же у столба, рядом с пленником.
— Посидишь тут немного, подумаешь, как себя надлежит вести на чужой земле, — сурово сказал староста и прикрикнул на собравшихся: — Всё, расходитесь! Не на что тут глазеть.
Прежде чем уйти, он склонился к притихшей Нефертари и негромко — так, что слышала только она — проговорил:
— Посмотрим, будет ли тебя кто-то искать. А нет — тем лучше. Утром разделишь участь своего подельника, за чью судьбу ты так радеешь.
***
Стемнело. Милосердная прохлада облегчала дыхание, и в разуме немного прояснилось — хотя бы можно соображать. Спина, по которой прошлись хлыстом, горела, но сознание плыло, и боль притуплялась. Всё тело одеревенело. С усилием юноша чуть переместился, насколько позволяли путы.
Девчонка, привязанная с другой стороны, спиной к столбу, вздохнула, пытаясь сесть поудобнее. Не жаловалась, не плакала. Сколько же в ней было воли, сколько жизни! И заступилась за него зачем-то, глупенькая... а должно было быть совсем наоборот. Мысль о собственной беспомощности вызывала жгучую досаду, хотя сейчас тревожиться стоило совсем о другом.
Подельник — ну надо же такое придумать! Мысли ворочались неохотно, тяжело. Как её защитить? Он и сам уже был не рад, что вмешался... да только ведь Боги желали справедливости. Его Бог желал. Увы, в распоряжении Упуата, проводника душ, оказался лишь самонадеянный ученик смотрителя некрополя. Не получилось со справедливостью. Где ему тягаться с влиятельным старостой и жрецами, поправлявшими своё благополучие за счёт подношений мёртвым? Правда дорого ему обошлась. Люди и слушать не станут, кто на самом деле осквернял некрополь... Он-то знал, потому что уже пытался рассказать. Язык не отрезали сразу — и на том спасибо.
Из темноты пришёл поджарый пёс, лёг рядом, как уже делал раньше, когда расходились люди. Девчонка встрепенулась, шмыгнула носом.
— Знаешь, а я ведь сюда за собаками пришла, — тихо призналась она.
— За собаками... Собаки — вестники моего Бога, — он чуть улыбнулся, и тут же добавил мрачно: — Но лучше бы не приходила.
— Лучше бы поблагодарил за воду, — огрызнулась она. — Всю тебе отдала.
— Благодарю, — искренне проговорил он. — А всё равно зря пришла...
Она ведь была ни в чём не виновата — просто оказалась не в том месте, не в то время. Да и он... Вот чего ему стоило старательно отводить взгляд, как все эти годы отводил взгляд местный бальзамировщик? То же мне, борец выискался. Защитник мертвецов.
Пёс лизнул спину горячим языком, словно почуяв его мысли. Юноша вздрогнул, зашипев от боли.
— Ты в порядке? — с тревогой спросила девчонка.
— Ну да, — хмыкнул он. Нет, она не издевалась — просто была наивной. Доброй.
— Отец за мной придёт — они тут ещё все пожалеют, — в её голосе звучала удивительная уверенность, которую сам он не мог разделить. — Меня ищут.
— Это хорошо. Главное... глупостей больше не говори... Про меня. Про справедливость.
— Ты что, вот так просто умереть готов? — возмутилась она. — Если только и впрямь не виновен. Как же справедливость?
Юноша вздохнул.
— Понимаешь, иногда так... просто бывает. Боги не успевают приглядеть за всеми.
— Наш Владыка справедлив, значит и остальные должны быть справедливы, — упрямо возразила его странная защитница.
— Взгляд Владыки тоже достигает не всех.
— Много ты понимаешь, — фыркнула она, но от снисходительности в её голосе почему-то не было обидно. — Как тебя хоть зовут, жрец Упуата?
Знание имени давало власть над другим. Впрочем, теперь-то какая с этого будет беда? Он всё равно обречён.
— Анх-Джесер.
— «Жизнь священная». Ну надо же.
— Такая вот ирония, — он усмехнулся. Говорить было тяжело, но присутствие девчонки почему-то придавало сил, дарило надежду. И Анх-Джесер был благодарен Богам, что напоследок улыбнулись ему, ненадолго заслонили от одиночества и чужой ненависти. — А тебя?
— Неф... Нефрет[5], — сбивчиво ответила она.
Ну да, чего удивляться — такое имя носила добрая половина жительниц Та-Кемет.
— А ты храбрая, Неф-Нефрет, — улыбнулся он, чуть поддразнивая. — Спасибо, что заступилась.
— Просто Нефрет. И знаешь, раз уж сюда меня привёл пёс твоего Бога — должен же быть с этого какой-то прок. Выберемся.
Анх-Джесер не стал поддаваться этой соблазнительной мысли. Главное, чтоб у Нефрет и правда был отец, который защитит её. В противном случае её заставят исчезнуть.
Нет, так нельзя... Она была как живой огонёк. Маленькое яркое солнце, дарившее надежду против воли.
— Почему они так с тобой? — спросила Нефрет. — Ты знаешь, кто на самом деле виноват?
Он знал, да. Но ей лучше было не знать.
Пёс переместился, лёг между ними, словно охраняя. Мать рассказывала Анх-Джесеру ещё давно, в детстве, что Упуат смотрит глазами своих псов... Юноша пока не так долго шёл по пути служения Проводнику душ, но верил в это.
Сознание уплывало куда-то — изнеможение и боль брали своё. Нефрет рассказывала что-то, пытаясь подбодрить их обоих. Анх-Джесер почти не разбирал слов, но радовался звучанию её голоса, её свету. Так было проще скоротать эту ночь. Не думать о том, что придёт утро, и...
Ещё до того, как солнечная ладья окрасила тёмный горизонт нежным золотом, пришли незваные гости. Всё селение проснулось, пришло в движение. Анх-Джесер не понимал, что происходит, едва выныривая из тягучего полузабытья лихорадки. В общем гуле кто-то голосил о справедливости. Староста и жрец-смотритель некрополя отбивали поклоны. Кто-то рассёк путы, и юноша, обессиленный, рухнул там же, где сидел.
Всё смешалось в единое марево.
А потом Анх-Джесер отчётливо ощутил присутствие такой Силы, которой не встречал прежде и даже не представлял. Сквозь дымку, окутывавшую разум, юноша увидел высокую фигуру, склонившуюся над ним, протягивавшую ему руку. Тепло. Защита.
Он улыбнулся.
Рядом с этим человеком солнце сияло ярче.
_______________________
[1] Бехдет – одно из древних названий Эдфу, города в Верхнем Египте, южнее Луксора.
[2] Дешрет – Та-Дешрет, Красная Земля. Древнеегипетское название пустыни.
[3] Та-Кемет – Чёрная Земля, древнее самоназвание Египта.
[4] Сехмет – богиня-львица в древнеегипетском пантеоне. Покровительница войны, защитница фараонов, воплощавшая собой карающую силу солнца.
[5] Нефрет – красавица по-древнеегипетски.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге