Путь убийцы: перерождение души

Глава 1

Тьма.

Бездонная, всепоглощающая, лишённая звуков и ощущений. Лишь бесконечное падение в ледяную пустоту, где само время теряет всякий смысл.

И в этой пустоте вспыхнуло видение последнего мига прежней жизни, пронзительно ясная и болезненная. Холодная сталь клинка, вошедшего между рёбер — точно и расчётливо, без дрожи в руке. Удар в спину, от того, кого я называл братом, от человека, которому доверял больше, чем самому себе.

«Прости, брат. Так надо».

Эти слова навсегда остались выжженными в сознании, словно метка предательства. Я, один из величайших ассасинов Империи Теней, чей клинок не знал промаха, а имя произносили шёпотом даже в королевских покоях, пал не от руки могущественного врага, а от ножа того, кто должен был прикрывать мою спину.

Но смерть не стала концом. Она стала дверью...

Я очнулся в крошечной кроватке — беспомощным младенцем, неспособным даже поднять голову. Осознание пришло мучительно медленно. Я помнил всё: хруст костей под пальцами, шёпот заклинаний, вкус крови на губах. А вокруг лишь тёплые руки матери, её колыбельная и запах свежего хлеба... Эта диспропорция между кровавым прошлым и безмятежным настоящим сводила с ума. Что я? Призрак в теле ребёнка или ребёнок с чужой душой? Моё сознание, отточенное годами убийств, было заточено в немощной плоти, это была настоящая пытка, заставлявшая душу сталкиваться с постоянным противоборством.

Этот мир… Он был одновременно близок и чужд тому, что я знал. Здесь тоже была магия, но проявлялась она иначе — не через заклинания и ритуалы, а через таинственные ядра, скрытые в энергетической структуре людей. Здесь тоже шла война, но не между королевствами, а против чудовищ, рвущихся из порталов, возникающих в самых неожиданных местах.

199 лет назад всё изменилось. Первый портал распахнулся в сердце столицы тогда ещё единого континентального государства. Из него хлынули твари, чьи когти и зубы разрывали сталь, а дыхание обращало плоть в лёд. Человечество едва не сгинуло. Теперь мир расколот. Аристократия, чьи рода могли похвастаться мощными магическими ядрами, захватила власть и ресурсы. Простые люди… они лишь пытались выжить в этом хаосе.

____________________

Сегодня мне исполнилось восемнадцать, я смотрел на себя, стоя перед зеркалом и оно отражало чужой портрет: юношеская оправа, густые тёмные волосы, здоровый румянец, тело полное силы, но стоило мне попытаться улыбнуться, как на лице возникла лишь чужая напряженная маска. Мышцы не слушались, будто десятилетия сжатых губ атрофировали саму возможность улыбки. Я провел рукой по щеке — кожа была упругой и молодой, но в глубине глаз, серых и бездонных, жила старая, изношенная душа, что смотрела на меня, оценивая и проверяя готовность этой новой оболочки к той крови, что ей предстоит пролить.

Этот костюм, доставшийся от отца, не был мне тесен в плечах, он сковывал мою душу. Это была одежда мирного человека, а моё сознание, помнившее звон клинков, уже давно было облачено в невидимые доспехи.

Память возвращала обрывочные образы тех первых лет: тёплое сияние материнской улыбки, способной растопить лёд в моей старой душе; суровый, но внимательный взгляд отца; запах молока и свежевыстиранного белья, что стали моим якорем в этом хаосе двойственного существования.

Я рос в простой, но наполненной любовью, семье. Мама, Елизавета, была воплощением доброты, она всегда верила в меня, относилась с пониманием даже когда я совершал невероятные для ребёнка вещи, что доставляло ей немало хлопот, всегда находила слова утешения, когда это было мне нужно. Отец, Григорий, был человеком суровым и мудрым, он учил меня столярному ремеслу, что развило во мне внимание к деталям и дисциплину, так же он искусно владел мечом, что по мере моего взросления упорно передавал мне, эти тренировки были достаточно изнурительными и познавательными, несмотря на мой опыт прошлого воплощения. Он учил меня думать наперёд, предугадывать и продумывать каждый шаг, каждый нюанс. Как-то раз, после того как я показал неестественную для ребёнка реакцию и вместо стандартного блока инстинктивно увернулся, проскользнув под его мечом, оказавшись за его спиной, тем самым сильно рискуя, он долго молча смотрел на меня, а потом сказал: «Миша, мир жесток. Он разделился на "до" и "после". До порталов люди спорили о богатстве и власти, после — только о выживании. Помни, самые опасные твари не всегда приходят из порталов, часто они ходят в дорогих плащах и правят городами, всё потому, что у них сильное Ядро, а у нас...» Он не договорил, лишь сжал моё плечо так, что стало больно. «...У нас есть только семья, которой мы гордимся и честь, что нужно нести с достоинством. Держись за это и не забывай».

Тогда я понял, что он догадывается. Догадывается, что я не просто способный ребёнок. Его слова были не просто наставлением — они были предупреждением. Предупреждением о том, как функционирует текущая система, которая его погубила...

Грань между моей старой жизнью и новой начала стираться в пять лет. Случилось это во время невинной игры в прятки, когда отчаянное желание спрятаться заставило моё тело... исчезнуть. Я неосознанно применил теневую практику, буквально став тенью, но осознал это, лишь увидев лицо матери. Она обыскала каждый угол, и её рыдания, когда она рухнула на порог, были криком настоящей горькой потери. В тот миг во мне схлестнулись боль сына и холодная логика убийцы: «Оставаться в укрытии. Не раскрывать себя». Я не вышел.

С тех пор в доме что-то изменилось. Мать стала чуть более тревожной, её взгляд частенько выискивал меня в комнате, будто она боялась, что я испарюсь. Отец же, напротив, стал смотреть на меня реже, но гораздо пристальнее. Его молчаливое внимание было красноречивее любых вопросов. Они больше никогда не предлагали играть в прятки. А я научился быть осторожнее, понимая, что моя самая большая тайна, это не способности, а та боль, которую они могут причинить тем, кого я люблю.

Но контроль был иллюзорен. Иногда по ночам я просыпался от того, что мои пальцы сами собой складывались в знакомый боевой знак, а на языке вертелись слова заклятья из забытого мира. Древние инстинкты жили во мне, и я боялся, что однажды они вырвутся наружу.

Память о прошлой жизни не была туманным сном, она имела довольно сильное влияние на моё детство, в три года моими игрушками стали трактаты по стратегии, что отец оставлял на полке, в десять - я уже мог обогнать любого гонца, и в глазах отца я читал не гордость, а глубокую замерзшую тревогу.

Годы шли, мои способности крепли. Я учился полноценно сливаться с тенями, двигаться с нечеловеческой скоростью, чувствовать опасность за мгновение до её появления, но мне всё еще этого было мало. В прошлой жизни я обладал силой, способной менять реальность, здесь же магия подчинялась иным законам, а моё ядро всё ещё спало.

_________

Сегодняшний день должен был быть праздником. Восемнадцать лет — начало новой жизни, мечты о будущем, радостные лица родителей. Вместо этого я стою у двух свежих могил, а мой единственный костюм, доставшийся от отца, промок до нитки под ледяным дождём. Их улыбки теперь только на фотографиях, а их теплые руки... их больше нет.

Дождь хлещет по гранитным плитам, но я не чувствую холода, лишь ледяную пустоту внутри. Всё, что осталось — всепоглощающая жажда найти тех, кто это сделал, и заставить их ответить за содеянное.

— Клянусь... — голос сорвался на хриплый шёпот, а пальцы впились в ладони до крови. — Я найду вас. Узнаю каждое ваше имя. И сделаю так, чтобы ваши последние вздохи были полны осознания всей тяжести ваших преступлений!

— Михаил.

Тихий голос прервал вихрь моих мыслей, я обернулся, передо мной стояла женщина в чёрном кожаном плаще, лицо её было скрыто капюшоном, но глаза… Они светились мягким серебристым светом, словно две маленькие луны, я почувствовал то самое присутствие, что периодически сопровождало меня в последние дни — пристальное, оценивающее.

— Меня зовут Алиса. — Она протянула конверт. — Здесь всё, что ты должен знать о смерти твоих родителей.

Будучи в замешательстве, я нахмурился, посмотрев на неё с недоверием. Мои руки невольно потянулись к конверту, игнорируя инстинкт самосохранения. Внутри были документы и фотографии, записи с камер наблюдения. С каждым новым листом ужасная картина складывалась воедино и, когда я наконец увидел фамилию мир замер, а по телу пробежала мелкая дрожь.

— Александровы... — меня окатили волны жара, зубы и кулаки сжались от напряжения, гнев заполнил всё моё сознание, но я сдержался, продолжив изучать материалы.

Всё оказалось до безумия банально и оттого ещё ужаснее. Мнимый долг, насмешки и угрозы… а потом — похищение. Их привезли в подвал родового поместья Александровых. Герцог Максимилиан и его сын Пётр сначала «беседовали» с ними, якобы говорили о долгах, о многолетней неблагодарности, срывали накопленное годами классовое презрение на двух беззащитных людях. Потом начались «увеселения», отобранные гвардейцы по приказу хозяев избивали Григория, заставляя его смотреть, как унижают его жену. Кульминация наступила, когда один из гвардейцев, опьянённый вседозволенностью, грубо рванул Елизавету за волосы, повалив её на стол. Тут-то и произошло то, чего никто не ожидал. Григорий, избитый и окровавленный, казалось, уже обессиленный, взорвался, не криком и проклятиями, абсолютно молча. Это был не просто гнев. Это была предельная, неистовая, непреклонная и неумолимая ярость отца и мужа, защищающего свою семью. В его теле, которое секунду назад казалось сломленным, проснулась хищная пантера. Он не просто вырвался — он исторг себя из рук державших его солдат, движение было одним — резким, выверенным до миллиметра, он не тратил силы на лишнюю борьбу. Его целью не было спастись. Его целью был тот, кто посмел прикоснуться к его жене.

Он не бежал — он возник рядом с ним, словно тень. Рука мелькнула — и в его пальцах уже был тот самый кинжал, которым гвардеец минуту назад разрезал одежду на Елизавете. Не замах, не выпад — короткий, молниеносный тычок снизу вверх, точно под угол нижней челюсти. Удар был смертельным. Мгновенно. Без стонов. Гвардеец рухнул, как мешок с костями, даже не успев понять, что произошло.

На мгновение в подвале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Григория. Он стоял над телом, всё ещё сжимая рукоять кинжала, залитый кровью — и своей, и чужой. Он посмотрел на Елизавету. Всего один взгляд. В нём не было страха или отчаяния, только бесконечная любовь, скорбь и... прощание. Он сделал то, что должен был. Он защитил её в последний раз.

И в этот миг тишину разорвали крики остальных гвардейцев. Ярость, замешанная на стыде, обрушилась на него. Он не сопротивлялся. Он и не мог. В нём не осталось сил. Он просто упал на колени, закрывая собой тело жены, и принял удары. Десятки, сотни ударов кинжалов...

Когда их нашли на опушке леса, спасатели невольно отвернулись, а потом долго молчали. Говорили, что даже видавшие многое, медики не могли смотреть на это без слёз. Я хоронил их в закрытых гробах — не потому что так положено, а потому что я не мог допустить, чтобы кто-то ещё видел, во что превратили тех, кого я любил.

А теперь я стою здесь, с конвертом в руках, и вся эта чудовищная картина, все эти ужасы, что только что предстали предо мной, навеки отпечатались в моей памяти. Я сжимал мокрую бумагу, чувствуя запах крови и подвала...

— Зачем? — вырвалось у меня, голос звучал чужим, надтреснутым от новой, обжигающей боли. — Кто ты такая, чтобы приносить это сюда? Почему сейчас?

Девушка медленно, будто преодолевая невидимую преграду, сбросила капюшон. Шрамы на её лице складывались в страшную карту перенесенных страданий.

— Они и у меня всё отняли, — её голос сорвался на высокой ноте, и она с силой сглотнула. — Мою семью. А потом... потом и меня. Сделали игрушкой. А когда сломали... выбросили. Как мусор.

Она сделала шаг ко мне, её промокшие сапоги хлюпали по грязи.

— Я следила за тобой. Давно. — Она посмотрела прямо на меня. — Видела, как ты... исчезал в детстве. В прятки. Мать рыдала, а ты... ты не вышел. В пять лет! Я тогда поняла... ты не такой. Ты не просто ребёнок.

— Молчи, — прошипел я, чувствуя, как по спине бежит холодок. Моя самая большая тайна...

— Нет! — она вдруг крикнула, и в её голосе прозвучала отчаянная сила. — Они система! А ты... ты в ней дыра. Сбой. Они узнают про тебя и сотрут. Как стёрли твоих родителей.

Она ткнула пальцем в конверт у меня в руках, в имя «Александровы», которое я уже прочёл и которое теперь было выжжено в моём сознании.

— Ты думаешь, ты уже всё о них знаешь? — её усмешка искривила шрамы. — Ты знаешь только, КАК они убивают. Я знаю ПОЧЕМУ. Знаю их слабости, их страхи. Я буду тенью. Буду смотреть, как горит их мир. Мне больше ничего не нужно.

— Почему ты пришла ко мне? — спросил я, в голосе прозвучала отчаянная потребность найти хоть какой-то смысл во всём происходящем.

Алиса запрокинула лицо к небу, подставив его каплям дождя.

— Потому что в этом городе только ты поймёшь. Только ты знаешь, каково это — терять всё. У меня нет доказательств. У меня есть только эта боль, — она прижала кулак к груди, — а у тебя... у тебя есть сила, чтобы обрушить её на них. Не просто убить. Уничтожить.

Повисло молчание. Я посмотрел на конверт, на фамилию Александровых, затем на два мраморных надгробия... Внутри что-то перевернулось, ярость, отчаяние и всепоглощающая боль, будто застыли, превратившись в лёд, и в этой ледяной глыбе родилась кристальная решимость.

— Я сделаю это, а что до тебя... Хочешь быть тенью, будь ею. Но для начала мне нужно набраться сил, а для этого мне нужно время, на тебе будет сбор информации, — грозно взглянув ей в глаза я прорычал — Но если это ловушка...

— Тогда мы оба умрём, — перебила она, — но перед этим я увижу, как ты разорвёшь им глотки.

Она резко развернулась и почти побежала, растворившись в сером занавесе дождя.

— Родители… Простите. Клянусь, те, кто причинил вам боль, заплатят своими жизнями.

Где-то за тучами мерцают звёзды. Я уверен — они приняли мою клятву, клятву самому себе.

Я Михаил. И отныне, я кинжал, что найдёт их сердца. Я суд, что не знает пощады. Я — ВОЗМЕЗДИЕ.

Глава 2

Я вернулся в дом, где прошли мои детство и юность. Теперь же в нём ощущалась тягучая опустошающая печаль, будто сама душа этого места скорбела по своим хозяевам. Что же до меня, могу ли я назвать это место своим или всё же пора двигаться дальше?

Здесь каждый предмет дышал воспоминаниями: потрёпанная книга на полке, что мама читала мне перед сном; в углу всё так же стоял старый тренировочный клинок, лезвие которого было иссечено многочисленными зазубринами, каждую из них я отлично помню, как и все уроки отца, что он вбивал в меня долгие годы, его выдержке упорству и находчивости стоит отдать дань глубоко почтения, ведь он многое мне даровал; казалось бы, обычная выцветшая скатерть на столе, но она напоминает наши уютные совместные ужины, в которых было столько тепла и любви, радостных эмоций и такой нужной поддержки, наши безмятежные улыбки, смелые планы на будущее, нежные руки матери, поглаживающие меня по голове и её звонкий, заполняющий пространство голос, когда она делилась своими многообразными историями от которых захватывало дух.

Опустившись на кровать, я начал рассуждать что же мне делать дальше. Я узнал кто совершил это с моими родителями, но так же я прекрасно понимаю, что моих нынешних сил не хватит на противодействие этому роду, так как в данном регионе он является одним из сильнейших и самых влиятельных. С чего же начать мой путь мести... Внутри меня снова начал разгораться огонь, в голове голос начал вопить: «Тебе нужна сила, сила которая даст тебе не просто отомстить, а чтобы никто даже и не подумал соваться к тебе». Кем бы я ни был в прошлой жизни, великим ассасином, мастером теней, здесь же всё иначе... На данный момент я лишь простой парнишка, который находится на самом дне. Но я запомню их лица. Запомню каждый их предсмертный вздох. И однажды, моё имя станет последним, что они услышат. Мне не нужен их трон, мне нужна их кровь.

Решение пришло само собой, чёткое и незыблемое, нужно ехать в Петербург, там находится один из филиалов академии по борьбе с лиганами (так называют чудовищ этого мира). Только там я смогу обрести силу, достойную мести.

Собрав нехитрые пожитки, я нашел в комоде заветный конверт — те самые монеты, что мама откладывала «на будущее». Этого хватит на билет. В последний раз оглядел дом, и рука сама потянулась к тренировочному клинку в углу... но я сдержался. Пусть он останется здесь, как памятник той жизни.

— Прощайте, — голос сорвался на шёпот. Я защелкнул замок, и что-то внутри щёлкнуло в ответ.

__________________

Три дня в поезде прошли незаметно, пребывая в своих мыслях я неотрывно смотрел в окно, наблюдая как сменяются пейзажи. Маленькие тихие деревушки с покосившимися от времени избами, просторные поля и густые леса, дарящие ощущение свободы и необъятности всего сущего, промышленные окраины с дымящими трубами, отражающие суету мирской жизни, всё это подчеркивало важность принятых мною решений, я чувствовал что на правильном пути.

Наконец я узрел очертания величественной Петербургской архитектуры. Город встретил меня шумом и суетой снующихся в разные стороны прохожих. По широким проспектам катили роскошные экипажи с гербами аристократических родов, из панорамных окон модных магазинов лился тёплый свет, освещенные витрины изобиловали шикарными пышными платьями и строгими, но не менее прекрасными, мужскими костюмами, внимание притягивали и необычные винтажные аксессуары, красующиеся на полках. Дамы в шёлковых платьях звонко смеялись, обсуждая последние тренды моды, вальяжно прогуливаясь под зонтиками по освещенным вечерним улицам. Атмосфера Петербурга пленяла с первых секунд пребывания, затягивала в круговорот многообразия и контрастности, не давая шансов остаться равнодушным. Но стоило лишь свернуть на боковые улочки и картина резко менялась, грязные дороги, частично обрушенные и покосившиеся стены домов, что уже обрастали плесенью, явно портили предшествующие впечатления. Запах стоял такой, что кажется ты попал на какую-то городскую свалку. Единственная более-менее целая церковь и та встречала детьми, носящими обноски, и стариками, отчаянно просящими милостыню у ворот.

Глядя на всё это, я от злости сжал кулаки, "эти нелюди купаются в роскоши, пока простые трудяги пытаются выжить в нечеловеческих условиях", но тут же одёрнул себя, сейчас не время для подобных мыслей, нужно решить вопрос с поступлением в академию и овладеть столь желаемой мной силой, только это может помочь мне всё изменить...

___________________

Здание Академии возвышалось над городом, словно неприступная крепость: массивные ворота из чёрного металла, узкие бойницы вместо окон, сторожевые башни по углам. У входа стоял стражник в доспехах, отливающих синевой (даже обычные доспехи, пропитанные магией ядра, давали силу). Стражник медленно обвел меня взглядом, от поношенной обуви до слишком прямых для юнца плеч. Его пальцы не отпускали рукоять меча. — Очередной герой? Или просто отчаявшийся? Много вас тут таких. Через неделю половина сбежит, а вторую — в цинке вынесут. — Мне некуда возвращаться, — голос прозвучал ровно, без вызова. Стражник хмыкнул, но в потёртых годами глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Знакомо... Ладно... Артём! Отведи его к начальству. Посмотрим, не зря ли он хлеб есть будет.

Дежурный, юноша лет семнадцати с веснушчатым лицом и растрёпанными волосами, провёл меня внутрь.

— Меня зовут Артём, — представился он по пути. — Ты не бойся, тут поначалу все нервничают. Зато потом… чувствуют себя при деле, нужными и важными. Здесь как в семье, где в тебе нуждаются... Семья. Это слово, словно нож, вошло под рёбра и провернулось. Голос Артёма стал фоном, белым шумом. Дальше я не слышал ни слова. До кабинета начальника я шёл, отсекая всё, кроме ледяной пустоты внутри.

Кабинет начальника академии оказался неожиданно простым. В основном выделялись надежный, но видавший виды, стол из тёмного дерева, подробная карта мира на стене, вся в метках и прикрепленных к ним пояснениям, полки плотно заставленные книгами, остальное было неброским, но аккуратным... Такая организация пространства будто подсвечивала основные ценностные ориентиры человека, проводящего здесь много времени. Начальник, мужчина с седыми висками и пронзительными голубыми глазами, внимательно выслушал меня, не перебивая. Я не стал выкладывать истинную цель своего прибытия, сказал лишь о том, что родители умерли, я остался один и решил стать охотником.

Начальник отложил перо и сложил руки на столе. Шрамы на костяшках выглядели красноречивее любых документов.

— «Хочу поступить» говорят все. Одни — чтобы девкам крутым казаться. Другие — чтобы с голоду не сдохнуть. А ты зачем? Говоришь некуда возвращаться? Родителей похоронил, говоришь? А где гарантия, что завтра мы не будем хоронить тебя? Что ты можешь предложить Академии?

Я встретил его взгляд, не отводя глаз:

— Я быстро учусь. И я ничего не боюсь. Потому что хуже, чем было, уже не будет.

Он тяжело вздохнул:

— Страх — это хорошо, парень. Он не даёт делать глупости. А вот отчаяние... оно гонит на смерть. Ладно. Посмотрим, чему ты научился, пока был «ничего не страшащимся». Артём, оформляй.

Казарма напоминала военный лагерь: длинные ряды кроватей, сундуки для вещей, оружие на стойках у стены. Старшина, коренастый мужчина с лицом, будто высеченным из гранита, смерил меня взглядом, которым, наверное, проверяли прочность брони. — Герой или беженец? — его голос напоминал скрежет камня. — Михаил. — Фамилия? — выдохнул он, уже доставая грязный блокнот. — ...Осталась там, откуда я пришёл. Он хмыкнул и уголок рта дёрнулся. — Умно. Фамилии здесь только на памятных досках появляются. А вот имя... о нём либо с почестями вспоминают, либо с проклятиями стирают. Понял? — Понял. — Врёшь. Не понял. Но поймёшь... ну или нет и тогда тебя спишут в утиль.

Я разложил вещи, затем огляделся. Несколько парней уже наблюдали за мной, один - высокий и молчаливый, другой был какой-то лёгкий и беззаботный с озорной улыбкой, а третий был сосредоточенным, будто о чём‑то размышляющим.

Парень с озорными глазами развалился на соседней койке, с явным удовольствием наблюдая за тем, как меня продавливает старшина. — Ну что, приняли у нас по-семейному? — он усмехнулся. — Не кисни, он всех так обласкивает. Я Денис, а это Илья, — кивнул на молчаливого здоровяка, который в ответ лишь коротко кивнул, не отрываясь от чистки своего оружия. — А вон тот бука, что сапог латает, — наш местный философ, Виктор. Виктор, не поднимая головы, проворчал: — Философия — это когда думают, прежде чем говорить. А я просто молчу. Попробуй тоже, вдруг получится.

— Ага, — Денис подмигнул мне. — Он считает, что каждый должен отмучаться в тишине. А ты, новичок, откуда? И главное — зачем? Я медленно развязывал вещмешок.

— За тем же, зачем и вы. Искать свою смерть. Или смысл. Часто это одно и то же. В казарме на секунду повисла тишина. Даже Виктор на мгновение отвлёкся от сапога.

— Ну что ж, — продолжил Денис, — с такими мыслями тебе у нас точно не заскучать. — Он хлопнул меня по плечу, — тогда слушай, здесь есть три правила. Первое — не жалуйся, второе — не сдавайся, третье — прикрывай спину товарища, как хотел бы чтоб прикрывали твою.

Мы разговорились. Оказалось, что все трое поступили в Академию по разным причинам, Денис мечтал о славе, Илья бежал от нищеты, Виктор искал искупления за прошлое. Я рассказал про родителей, умолчав о своих настоящих планах, но внутри помнил, что моя месть неизбежно должна свершиться.

Ближе к ночи в казарму ввалились двое, с ног до головы заляпанные грязью и пахнущие дымом, кровью и усталостью. Один из вошедших, с перевязанной головой, бросил на меня усталый и холодный взгляд. — О, свежак. Привет, пушечное мясо. — Не пугай пацана, — сипло бросил второй, с трудом стаскивая разорванный на плече доспех. — А чего его пугать? — первый плюхнулся на койку, не сводя с меня глаз. — Правду говорю. Мы все здесь — расходный материал. Одни это понимают сейчас, — он щёлкнул пальцами у виска, — другие — когда тварь из портала уже кишки на когтях разматывает. Ну что, новичок, к какой категории себя относишь? Я закончил раскладывать вещи и медленно повернулся к нему. — К тем, у кого когти длиннее, а остроумие крепче.

Боец хрипло рассмеялся:

— Браво! Наговоримся ещё на твоих похоронах. Если, конечно, что-то останется хоронить.

— Это он о чём? — спросил я Дениса.

— О‑о‑о, это ты завтра поймёшь. Это капитан Смолов. Когда он возвращается у нас всегда ад на полигоне, — с улыбкой и блеском в глазах ответил Денис.

— Да я смотрю, ты этим доволен. По‑моему, вы все чокнутые, — сказал я с улыбкой до ушей.

Денис посмотрел на меня строго:

— Каждая такая тренировка в будущем спасёт десятки из нас. Я думаю, этому должен быть рад каждый. А теперь пойдём поужинаем и будем ложиться. Завтра тебя ждёт трудный день.

_________________________

После ужина я лежал на кровати, глядя в потолок, мысли о родителях, об Александровых, о клятве, данной под дождём, не отпускали. Но теперь у меня была возможность стать сильнее.

«Каждое убийство этих монстров даёт энергию ядру, чем больше ты убиваешь, тем больше сил у тебя будет», — вспомнились слова. Всё просто на первый взгляд.

Как только ты уничтожаешь достаточное количество лиганов ядро заполняется, ему нужна эволюция через медитацию, путём дробления и наполнения силой, необходимо равномерно распределить и усилить ток энергии по каналам меридианов, расположенных по всему телу, вплоть до кончиков пальцев.

На первых пяти ступенях нужно правильно расширить каналы и укрепить их этой энергией, научиться пропускать через себя большие её объёмы, не разрушив их при этом. Следующие пять ступеней намного сложнее, нужно раздробить ядро на 5 частей и наполнить их, одна ошибка и ты можешь сломать ядро, полностью потеряв доступ к силе. О дальнейших этапах нам, простым ученикам, даже не рассказывают. Многие тратят всю жизнь на тренировки, но не доходят до раздробления ядра.

В моём прошлом мире всё было иначе. Энергия поступала сразу в меридианы, аккумулировалась при поступлении, вызывая мгновенные трансформации каналов, минуя манипуляции ядром. Здесь же тело не позволяет удерживать энергию в каналах с целью преобразования - ей нужно обязательно проходить через ядро.

Я закрыл глаза, представляя, как однажды приду за главой рода Александровых, уже не беспомощным юношей, а человеком, чьё имя будут произносить с содроганием. Как в моём прошлом мире: «Если я пришёл за тобой, ты уже мёртв». «Я иду за вами», — мысленно повторил я.

Под мерный стук дождя, льющегося за окном, я погрузился в сон.

_________________________

Пробуждение было резким. Громкий звон колокола разорвал тишину, заставив всех подскочить.

— Подъём! — прогремел голос старшины. — Через пять минут — на плацу!

Я натянул выданную форму: плотную куртку из огнеупорной ткани с металлическими вставками, тканевые штаны, усиленные энергией ядра и берцы. В зеркале я увидел того же юношу с тёмными волосами и стальным взглядом. Но теперь в нём появилось что‑то новое… решимость.

На плацу нас уже ждал капитан Смолов.

— Сегодня вы узнаете, из чего сделаны, — произнёс он, обводя взглядом новобранцев. — Первый этап - проверка выносливости, бег по полосе препятствий. Второй - спарринг. Третий - работа с магией. Те, кто не выдержит - уйдут и может станут новыми грушами для битья аристократам. Если же сможете справиться, то в будущем вы станете настоящими бойцами. Своими потом и кровью вы сможете заслужить своё место под солнцем.

Я глубоко вдохнул. Впереди боль и страдания, но за ними - сила. Как и в старые добрые времена в прошлом мире.

Полоса препятствий напоминала ад. Огненные барьеры обжигали кожу, заставляя сжиматься от боли. Скользкие стены будто отталкивали руки, каждый захват требовал нечеловеческой концентрации. Узкие брёвна над ямами с кольями качались под ногами, проверяя равновесие на грани возможного. Мышцы горели, лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Но я продолжал двигаться.

«Ты не обычный человек», — вспомнились слова Алисы.

Я ускорился. Тени вокруг сливались в размытые пятна, но сознание оставалось кристально ясным. Один за другим я обгонял товарищей. Финишную черту пересек первым, едва не рухнув от изнеможения.

— Неплохо, — бросил начальник, сверкнув глазами. — Но это только начало.

На ринге я оказался против Дениса. Он ухмылялся, явно не воспринимая новичка всерьёз. И правда, он пробыл в Академии уже месяц, а я пришёл только сегодня.

— Давай, покажем, на что мы способны, — сказал он, принимая боевую стойку.

Первый удар Денис провёл легко, почти небрежно. Я уклонился, и в тот же миг древняя память тела проснулась. Движения стали плавными, почти танцевальными, словно я вернулся домой. Парировал, контратаковал, заставлял Дениса отступать.

— Да ты... — выдохнул он, получив точный удар в плечо.

Дальше бой пошёл в одну сторону. Двойка по блоку, подсечка. Пока Денис был в полёте — жёсткий удар в живот. Он отлетел на пару метров и рухнул на мат.

Через минуту Денис лежал на спине, а я стоял над ним, тяжело дыша.

— Впечатляет, — кивнул начальник. — Откуда такие навыки?

— Тренировался, — коротко ответил я.

В глазах Дениса мелькнуло уважение. Он поднялся, отряхнулся и протянул руку:

— Ты крут. Буду рад тренироваться с тобой.

Я пожал его ладонь. Впервые за долгое время на душе стало чуть теплее.

Последний этап оказался самым сложным. Нас выстроили перед каменным алтарём. В его центре пульсировал тусклый свет, будто живое сердце.

— Сосредоточьтесь, — приказал начальник. — Почувствуйте своё ядро. Оно источник вашей силы.

«Источник вашей силы», — эхо проговорило в памяти. В моём прошлом мире сила была тенью, тишиной между ударами сердца. Она тихо подчинялась воле. А здесь... здесь её нужно было грубо вырвать из самых глубинных недр своей Души. Я закрыл глаза, отбросив инструкции. Не «почувствовать». Приказать. Где-то в глубине груди, за слоями плоти и памяти, что-то дрогнуло и... послушалось.

— Есть! — воскликнул кто‑то.

Я открыл глаза. Над моей ладонью парил маленький кинжал. В висках отдавалась тупая боль, будто ядро, рождая его, выдрало кусок души. Начальник замер, его брови поползли вверх:

— Оружие души... С первого раза... — он присвистнул. — Эй, парень, ты уверен, что твои предки не пересекались с аристократами? Такое либо с рождения, либо никогда. Но, несмотря ни на что, я рад что ты попал к нам.

Кинжал мерцал, переливаясь в свете факелов. Это было моё оружие — оружие Души, как называли его в прошлом мире, оно не могло быть потеряно или отдано, оно навсегда со мной и уйдёт со мной в могилу.

Я сжал пальцы - клинок растворился в воздухе, но теперь я чувствовал его, он снова стал частью меня.

________________________

В казарме царило непривычное молчание. Все были измотаны, но в глазах каждого горел огонь.

— Ты видел, как он с Денисом справился? — шептал один из новичков.

— А кинжал… Никто из нас так быстро не пробудил ядро, — вторил другой.

Я лежал на кровати, чувствуя, как пульсирует магия внутри. Она была похожа на голодного зверя, ждущего момента, чтобы вырваться на свободу.

— Ты в порядке? — тихо спросил Денис, подсаживаясь ко мне.

— Да. Просто… размышляю кое о чём.

— О мести? — Денис посмотрел прямо. Я не ответил. Что я мог сказать? Что моя месть — это не порыв, а приговор? Что я пришёл сюда не за славой, а за правом стать палачом? — Понимаю, как это тяжело, — тихо сказал он. — Но поверь, теперь ты не один. Он ушёл, оставив меня в тишине казармы. «Не один». Хорошая, наивная мысль. Но он ошибался. На этом пути я был абсолютно одинок, иначе я бы потянул их всех за собой в ту бездну, в которую собирался шагнуть. Я лёг на кровать и закрыл глаза. Перед внутренним взором встали не лица новых товарищей, а два мраморных надгробия под ледяным дождём. — Начало положено, — мысленно прошептал я. — Спите спокойно. Теперь это моя война и я не остановлюсь, пока не превращу род Александровых в прах, что ветер развеет по самым грязным улицам.

Когда все уснули, я встал и вышел на балкон. Город внизу мерцал огнями, гомонил шумом веселья и пьяного разврата, но меня не волновала эта суета, меня распирало чувство силы.

Я вытянул руку. Над ладонью вновь возник кинжал, руны на его поверхности светились мягким светом, будто подтверждая и напоминая: «Я здесь. Я с тобой. У тебя всё получится».

Магия внутри меня пульсировала, требуя выхода. Я закрыл глаза, погружаясь в медитацию. Перед внутренним взором развернулась схема: каналы меридианов, пронизывающие тело, ядро в центре груди, сияющее ярче солнца, потоки энергии, протекающие по невидимым руслам. Я начал направлять и распределять силу медленно, осторожно. Каждое движение требовало довольно сильной концентрации, но с каждым вдохом я чувствовал, как связь с ядром становится крепче.

«Пять ступеней расширения каналов. Пять ступеней раздробления ядра. А дальше… Дальше — неизвестность». Я был готов к ней, она принесёт мне силу, что я так жажду...

Я лёг в кровать, отрубив внутренний диалог. Сквозь стену пробивался храп, скрежет зубов, сдавленные всхлипы — звуковой ландшафт этого ада. Но сегодня этот хаос не раздражал, он был фоном, саундтреком обретённой ясности. Это место было не просто убежищем, оно было плацдармом, точкой отсчёта. Первая и самая трудная зарубка на рукояти того кинжала, что я однажды воткну в горло этих клятых Александровых. С этим осознанием, тяжёлым и утешающим, сон пришёл сам.

Глава 3

Меня вырвало из сна в оглушительную тишину, что оказалась страшнее любого рёва. Я лежал, вглядываясь в потрескавшуюся штукатурку потолка, слушая, как бьётся моё сердце — неровно, гулко, словно молот по наковальне. Сегодня день, когда я должен был получить свой шанс, шанс доказать себе, что я всё еще жив, что чего-то да стою, возможность окрепнуть и стать сильнее, чтоб идти дальше по своему пути.

— Салаги! Подъём! На стадион! Покажете, как вы «отдыхали»! — Рёв старшины ворвался в казарму, срывая с коек ещё сонные тела.

Я встал первым. В пальцах сам собой материализовался кинжал. Он был холодным, но при этом почти живым. Я сжимал его рукоять так, что костяшки белели, этот кинжал стал моим якорем в этом нескончаемом хаосе, единственным напоминанием о том, кем я был и кем должен стать.

Мы высыпали на плац. Утро было по-осеннему колючим, и туман цеплялся за землю, словно не желая отпускать ночь. Я бежал, мир сузился до ритма дыхания, стука сердца и холодной стали в моей руке, я поглаживал клинок большим пальцем, и в ответ по руке пробегала лёгкая дрожь — тихое и нежное: «Я здесь. Всё в порядке». Я всегда чувствовал в этом оружии тихую стойкую верность, она будто была выстраданной, понимающей.

Энергия лилась по меридианам, как горячий мёд, я обгонял всех, не чувствуя усталости, наслаждаясь этим опьяняющим ощущением мощи, что словно наркотик на который у меня отсутствовал иммунитет. Последствия этого не заставили себя долго ждать, из глубин сознания выползла старая, знакомая тварь — ярость. Она прошептала на ухо, голосом, полным осколков стекла и пепла: «Сила? Ты наслаждаешься силой, пока они дышат тем же воздухом? Пока Александровы просыпаются в своих шелковых постелях, ты бегаешь, как послушный пёс?»

«Нет. Это не просто разминка, это путь, которым я достигну их горла!» — жар хлынул в виски. Я рванул вперёд, слепой от гнева, видя только красную пелену. Мышцы горели, ядро выло от перенапряжения, я был ракетой, выпущенной без цели и в этот миг передо мной, шатаясь от усталости, возник Денис, словно из ниоткуда, я не успел опомниться, как моё плечо со всей дури врезалось в его бок. Звук был ужасным, глухой мокрый удар, хруст, от которого застыла кровь в жилах. Его тело, лёгкое и хрупкое, отлетело и ударилось головой о металлическое ограждение. Не издав ни звука, он просто обмяк и сполз на землю, безжизненный, как тряпичная кукла.

Время остановилось. Звон в ушах был невыносимым, но я стоял, не в силах пошевелиться, глядя на его неподвижное тело. Внутри всё опустело, та же ледяная пустота, что была у могил родителей. Я не просто толкнул его, а чуть не убил. Своими руками! Того, кто с улыбкой называл это место семьёй.

— Денис... — его имя сорвалось с губ шёпотом.

Со стороны стадиона метнулась тень. Смолов. Он не бежал, он исчез в одной точке и материализовался в другой, и рухнул на колени рядом с Денисом. Его лицо, всегда такое суровое, исказилось гримасой ужаса, он резко сорвал свою перчатку и его ладони, покрытые шрамами, легли на грудь парня. Золотистое сияние, тёплое и живое, затопило тело Дениса, это была не грубая сила, а тончайшая работа, ювелирное вплетение энергии в разорванную плоть.

Я смотрел на это, и мне хотелось исчезнуть. В прошлой жизни я знал двадцать способов убить человека голыми руками, но как собрать его обратно не знал ни единого. Я подбежал к ним, мои ноги подкосились: «Чем помочь?» — просипел я, голос мой был чужим, полным детского страха. Смолов поднял на меня голову, его глаза не были холодными, а наоборот пылали ненавистью, что я аж физически отшатнулся.

— Помочь? — его голос был тихим, но каждый звук резал, как бритва. — Ты уже помог. Отлично помог. Теперь отойди и не мешай мне спасать того, кого ты не смог заметить в своём яром порыве!

Его слова вогнали в меня раскалённый лом. Вина, острая и всепоглощающая, разлилась по жилам. Я убивал... Убивал предателей, врагов, невинных свидетелей, но никогда своих. Никогда того, кто вот буквально только что тебе искренне улыбался.

Смолов поднялся, оставив Дениса на попечение подбежавшим санитарам.

— А вы чего встали? — рявкнул он на остальных бойцов, и те, будто ошпаренные, рванули бежать. — А ты... — он повернулся ко мне, и в его взгляде читался приговор. — Со мной.

Он развернулся и пошёл прочь от стадиона, его спина была прямой, но я видел как каждое мышечное волокно было напряжено до предела. Я плёлся следом, как побитый пёс, чувствуя, как тяжесть моего проступка вдавливает меня в землю.

_______________

Мы пришли на пустынный полигон, к подножию старого дуба. Рассвет уже разгорался, заливая всё алым и золотым мягким светом. Но вокруг Смолова воздух был чёрным.

Он обернулся в мою сторону и исчез. Я не успел моргнуть, его рука, словно гидравлический пресс, сдавила мне горло и подняла в воздух, пальцы впивались в шею, перекрывая дыхание. Я задыхался, брыкаясь в пустоте.

— Ну что, герой? — его лицо было в сантиметрах от моего, дыхание пропитано дымом и железом — Покажи, на что способен великий мститель, когда жизнь его товарища — просто помеха на пути?

Инстинкты ассасина взвыли в панике. Я выдохнул остаток воздуха и материализовал кинжал прямо у его запястья. Лезвие с оглушительным лязгом отскочило, не оставив и царапины, я будто был комаром, пытающимся ужалить статую.

— Сопротивляешься? — в его глазах вспыхнул дикий, хищный огонь. — ХОРОШО!

Он дёрнул рукой и я полетел. Мир превратился в мелькание света и тени, удар о ствол дуба вскрыл мне всё нутро, древесина треснула и мой щит не выдержал. Чудовищный хруст в левой руке и она повисла плетью, превратившись в источник ослепляющей, белой боли. Я рухнул на землю, давясь пылью и собственным кровяным кашлем. Боль была всепоглощающей, но хуже этой боли был дикий стыд. Я лежал, будто беспомощный калека, в луже собственной крови и самоотвращения.

— Вставай! — голос Смолова был ледяным.

Застонав, я упёрся здоровой рукой в землю. Поднялся. Колени подкашивались, правая рука сжимала кинжал. Я встал в старую забытую стойку Ордена Теней, не для того чтоб одержать победу, а для того, чтобы умереть на ногах.

— Драться будешь? — он рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья, — С одной рукой? Смотри не перетрудись.

Он сделал шаг, всего один шаг, и снова был передо мной. Его кулак, неотвратимый словно сама судьба, двинулся мне в лицо.

И тут во мне что-то щёлкнуло. Это была не ярость и не отчаяние, нечто иное.

Озарение.

Мир замедлился, я видел каждую песчинку в воздухе, каждую морщинку на лице Смолова, каждый миллиметр его сжатых пальцев. Нет, я не видел будущее, я видел... варианты. Десятки, сотни траекторий его удара. И среди них — одну. Единственную, тончайшую нить, ведущую к спасению.

Моё тело среагировало само. Я не уклонялся, я сделал шаг *навстречу*, просев на корточки, я пропустил его кулак в полусантиметре от виска. Остриё моего кинжала остановилось у его горла.

Мы замерли, его кулак застыл в воздухе, моё лезвие — у его яремной вены. В его глазах промелькнуло шоковое понимание, затем — дикое, необузданное одобрение.

Он отступил на шаг, а его аура, давящая и чёрная, исчезла.

— Импульс, — произнёс он, и голос его снова стал привычным, хриплым, — редчайший дар. Миг абсолютной ясности, когда твоё ядро говорит с тобой на языке инстинктов. Ты не предвидишь будущее, Михаил. Ты видишь настоящее во всех его деталях и выбираешь единственно верный путь. Это не магия, это высшая форма боевого инстинкта.

Я стоял, дрожа всем телом, сжимая кинжал, боль в сломанной руке накатила с новой силой.

— Это... это было испытание? — выдохнул я.

— Нет! — он крикнул, и в его голосе снова прорвалась ярость, но теперь иного рода, — Это была реальность! То, во что ты превратишься, если не научишься держать свою боль в ежовых рукавицах. Ты видел Дениса? Это не последний, кто пострадает от твоего ослепления. Ты будешь убивать всех, кто окажется рядом. Твоя месть сожрёт тебя и испепелит всех вокруг. Ты станешь хуже, чем те, кого ненавидишь.

Он подошёл ко мне вплотную, его глаза сверлили меня:

— Ты думаешь, я не знаю, что такое потеря? — его шёпот был полон старой, выцветшей боли, — Я похоронил всех, кто был мне дорог. И я жил местью... Пока не понял, что стал тем же чудовищем, что убил мою семью. Сила без сердца — это болезнь. А ты болен, парень! Болен по самые гланды.

Что-то во мне, каменное и холодное, треснуло. Стена, за которую я прятал свою боль, рухнула. Всё, что я держал в себе, хлынуло наружу:

— Они убили их... Смеялись... Пока моего отца... мою мать... — мой голос срывался на хрип, слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью и кровью, — Они были как животные... А я... я ничего не мог сделать! Я должен заставить их заплатить! Я должен услышать их крики!

Я рыдал, стоя на коленях, и всё моё тело выло в давней, непрожитой агонии истлевшей прошлой жизни. Смолов не сказал ни слова, он просто опустился рядом, положил свою тяжёлую, шрамованную руку мне на затылок и притянул к своему плечу, и я, великий ассасин Империи Теней, беспомощный младенец в новом мире, рыдал, как ребёнок, в плечо этому суровому, жестокому человеку, который вдруг оказался единственным, кто меня понял.

— Всё, сынок, — прошептал он, — всё. Выпусти. Теперь мы будем лечиться.

И он коснулся двумя пальцами моего лба. Тишина обрушилась на меня, глубокая, всепрощающая, тёплая тишина. Сознание не отключилось — оно, наконец, успокоилось.

Глава 4

Я пришёл в себя с ощущением, будто меня переехал каток. Всё тело ныло, но в голове была непривычная, хрустальная ясность, та пустота, что грызла меня изнутри, отступила, её место заняла холодная, тяжёлая решимость. Смолов был прав, я был болен, но теперь у меня появился врач.

Дверь скрипнула. Вошёл он, с двумя кружками дымящегося чая.

— Жить будешь, — бросил он, поставив одну кружку на тумбочку. — Рука срастётся, с головой посложнее.

— Денис? — первое, что вырвалось у меня.

— Жив. В сознании. Сотрясение, пара сломанных рёбер. Говорит, когда выздоровеет, лично врежет тебе за свои новые шрамы.

Я закрыл глаза, и волна облегчения чуть не смыла меня с койки. Он жив.

— Мне нужно... извиниться.

— И ты извинишься. Но не сейчас. Сначала — работа.

_____________________

Работа оказалась адски тяжелой, Смолов не давал мне ни секунды передышки, но теперь каждая тренировка имела цель, смысл. Утро начиналось с бега, но Смолов превращал его в пытку для разума.

— Держи кинжал, — командовал он, бегая рядом, — чувствуй его. Он не просто инструмент, он часть тебя. Одновременно качай щит, ноги для скорости, разделяй потоки. Твое сознание должно научиться делить внимание, удерживать его одновременно в разных точках.

Мой разум разрывался на части, я бежал и кинжал в моей руке то вспыхивал, то гас, щит трещал от перегрузок, а ноги подкашивались. Я падал. Поднимался. Снова бежал.

— Хватит, — я рухнул на землю, выдохшись, — не могу.

— Можешь! — его голос обжёг, как кнут, — Твоё ядро не печка, в которую ты подбрасываешь дрова, это живой орган, ты должен научиться слышать его. Слушай.

Я закрыл глаза, погружаясь внутрь. Сначала лишь гулкая пустота и пульсация энергии, но в какой-то момент, сквозь шум усталости, я уловил некую тончайшую вибрацию. Какой-то шёпот? Он тихо неторопливо подсказывал, как перенаправить поток, экономя силы. Ядро не просто подчинялось, оно помогало.

После обеда — бой с тенью, но теперь я сражался не с монстрами.

— Он высокомерен, — говорил Смолов, наблюдая, как я отрабатываю связки, — Петр Александров, он считает себя выше других. Используй это. Задирай его. Провоцируй, выводи на ошибку, его гнев — твой союзник.

Я представлял его лицо, холодное и надменное. Лицо человека, отдавшего приказ пытать моих родителей. Ярость мгновенно возвращалась, но теперь она была не слепым пожаром, а сфокусированным лучом. Я направлял её в удары, вливал в кинжал. Он становился острее, быстрее.

Вызывать Импульс удавалось, сначала на долю секунды, потом дольше. Картина мира распадалась на миллионы частиц, и я видел среди них единственную, нужную мне нить, я проходил по ней и противник падал, но за этим следовала страшная цена истощение, кровь из носа, дрожь в коленях.

— Не гонись за длительностью, — наставлял Смолов, подхватывая меня, — лови момент, и одного мига достаточно, чтобы изменить всё. Импульс это не ускорение, это озарение. Ты не становишься быстрее, ты просто перестаёшь делать лишние движения.

Вечерами были спарринги с энергетическими конструктами. Они были безжалостны. Я падал, и моё разбитое тело кричало о пощаде, но я всегда поднимался, вспоминая боль в глазах Смолова, когда он спасал Дениса, вспоминая его слова: «Ты станешь хуже, чем те, кого ненавидишь»... Я не мог этого допустить.

_________________

На третий день я нашёл Дениса на крыльце лазарета. Он сидел, закутанный в одеяло, и грелся на солнце, на его виске красовался фиолетовый синяк.

Я подошёл, и слова застряли в горле комом.

— Привет, убийца, — он хрипло усмехнулся.

— Денис... я... — я сглотнул. — Прости. Я не видел тебя. Я был...

— Слепым идиотом? — он закончил за меня. — Да я и сам понял. Капитан всё объяснил. Про демонов в твоей голове. — Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни злобы, ни страха, это была усталая снисходительность?

— Слушай, — он сказал тихо, — мы все здесь с призраками. У кого-то за спиной нищета, у кого-то трусы, которые сдали своих, а у тебя... видимо, что-то похлеще, но здесь мы — семья. И в семье не тычут друг друга мордой в забор. Договорились?

Что-то тёплое и хрупкое растопило лёд в моей груди:

— Договорились, — я кивнул, и мои губы дрогнули в подобии улыбки.

— Отлично. А теперь сваливай, мне спать надо, герой.

__________________

На пятый день мы со Смоловым были на полигоне. Рассвет только-только зарисовывал небо на востоке бледными красками.

— Сегодня попробуем «Клинок Ветра», — сказал капитан. — Короткий, взрывной рывок. Сконцентрируй энергию в ступнях и...

Земля вздрогнула. Не громко, так, будто где-то далеко рухнула гора, птицы разом смолкли. Потом воздух над академией "вскричал". Его будто разорвали изнутри. Над площадью повисло, пульсируя багровым светом, чудовищное окровавленное око — портал, и из его зрачка, с рёвом обречённых душ, повалили лиганы. Десятки. Сотни. Их тела, сшитые из тени и ярости, затмили утреннее солнце.

— ТРЕВОГА! — рёв Смолова был оглушительным. Его меч уже был в руке и пламя на клинке вспыхнуло с такой яростью, что ослепило. — ВСЕМ НА ПЛОЩАДЬ! ЗАЩИЩАТЬ АКАДЕМИЮ!

Мы помчались, не как ученики на урок, а как воины на смерть. Воздух выл от магии и криков, я чувствовал, как моё ядро заходилось в лихорадочной пульсации, требуя боя, требуя крови.

Площадь была адом, сошедшим с полотен безумного художника. Всё горело. Всё рушилось. Бойцы сражались, отступая, и падали, пронзённые когтями и магией.

Смолов врезался в гущу, как таран, его меч выписывал круги смерти, выкашивая целые ряды тварей. Я бросился следом, мой кинжал пел в руке, Импульс срабатывал сам собой, подсказывая путь. Удар, уворот, блок... Я был тенью, танцующей среди когтей и зубов, но их было слишком много. И тогда я увидел "Его", гигант, чудовище с шестью лапами и жвалами, способными перекусить броню. Он возвышался над поверженным Смоловым, капитан лежал на спине, его доспех был смят, а из-под шлема текла кровь. Без мысли, повинуясь зову Импульса, я рванул вперёд, обнаружив слабое место — пульсирующий узел на его груди, мой кинжал вонзился в него по самую рукоять.

Чудовище даже не дрогнуло. Оно медленно повернуло ко мне свою безглазую голову. Я отскакивал, парировал, использовал Импульс на износ. Мои удары были булавочными уколами. Один из хвостов, быстрый, как молния, настиг меня, удар был сокрушающим, меня отбросило через всю площадь, я пробил стену, а за ней ещё одну. Всё тело горело, щит треснул, но я был жив.

Я выполз из-под обломков, сплюнув сгусток крови. И снова рванул в бой. И в этот раз Импульс показал мне больше, я увидел не просто тварь, я узрел "систему", паутину энергетических каналов, сходящихся в том самом узле. Увидел, где тонко, ту самую единственную нить. Время остановилось. Я стал самой скоростью, самой яростью, самой болью. Мой кинжал, вспыхнув ослепительным изумрудом, пронзил узел. Не взрыв, тишина. Гигант замер, его чудовищное тело охватила мелкая дрожь. Потом с тихим, шелестящим звуком, словно осыпалась гора пепла, он начал буквально рассыпаться на миллионы чёрных, искрящихся частиц, они подхватились ветром, которого не было, и исчезли, оставив в воздухе лишь запах озона и горелой плоти.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин отступает, сменяясь ледяной, кристальной ясностью. Это была не просто победа, это было подтверждение, что мой путь — верен.

— Ты... — Смолов, приподнявшись, смотрел на меня в немом шоке, но его голос не регистрировался в моём сознании.

Мой взгляд был прикован к порталу. С гибелью стража его багровая пульсация не ослабла, а лишь усилилась. Теперь он не просто зияющая рана. Он "зов". Моё ядро, ещё не остывшее от боя, отозвалось на этот зов глухим, мощным гулом. Оно не просто чувствовало силу по ту сторону, а будто "узнавало" её, там был ответ, не на вопрос «как стать сильнее?», а на вопрос «кто я?» и «зачем всё это?», там был ключ к моей мести.

— Нужно отступать! Держать оборону! — крикнул Смолов, его голос прорвался сквозь гул в ушах.

«ВПЕРЁД!» — это был уже не внутренний голос, это был закон, выжженный в моей душе. Закон хищника, учуявшего кровь. Я ринулся к сияющей багровой бездне.

— МИХАИЛ, СТОЙ!

Его рука, сильная и тяжёлая, легла мне на плечо, пытаясь отшвырнуть назад. Я обернулся. Всего на миг. В его глазах не было ярости, как и не было приказа, там было лишь отчаяние старого солдата, теряющего ещё одного бойца. И... страшное, полное понимание. Он видел то же, что и я. И понимал, что не остановит меня. Наши взгляды встретились и спустя секунду мы вместе заходили в портал. В тот миг, когда наше с ним ядро, связанное неделями боли и тренировок, синхронизировалось в последнем, едином порыве, мир будто взорвался.

Багровый свет портала схлопнулся за спиной, оставив после себя оглушительный звон в ушах, словно мы пробили стеклянный купол вселенной. Мы падали, хотя даже не так, нас затягивало, выкручивало сквозь вихрь красок и чистых абстрактных ощущений, вкус ржавого металла на языке, запах статики и остывающих звёзд, холод абсолютной пустоты под кожей. Время ощущалось иначе, вроде бы секунды, но до того они глубоко и многомерно ощущались, что складывалось впечатление как будто в миг прошли недели. Спустя пару мгновений "падения" произошла резкая остановка, но никакого удара не последовало, создалось ощущение, будто нас мягко, но намертво вложили в гипсовую форму, а привычное восприятие времени стало прежним, хоть и с примесью "послевкусия".

Открыв глаза, я забыл как дышать. Мы стояли на чём-то твёрдом, прозрачном, как черное стекло, но в его глубине плавали будто целые галактики тусклого, лилового света, над нами простирался бесконечный купол в человеческом понимании, сплошь покрытый медленно пульсирующими жилами, словно мы оказались внутри гигантского, спящего мозга. Воздух, если можно это так назвать, был густым и тяжёлым, им невозможно было надышаться. В ушах било тихим и нервирующим набатом, гулом исходящим отовсюду, как будто мы оказались у электрического щитка с высоким напряжением.

Это место не было разрушенным или враждебным, оно было просто другим, непостижимо древним и бесконечно равнодушным, камни вокруг имели слишком правильные геометрические формы: кристаллы, растущие в виде идеальных спиралей, черные обелиски, парящие в метре от земли и медленно вращающиеся вокруг своей оси без всякой видимой опоры и в центре всего этого сюрреалистичного ландшафта, на возвышении из того же тёмного стекла, стоял довольно большой трон. Он был высечен или, правильнее сказать, выращен из единого кристалла цвета запёкшейся крови, от него исходило слабое, багровое сияние, отбрасывающее длинные, искажённые тени, которые не хотели подчиняться законам перспективы.

— Где... — голос Смолова прозвучал приглушённо, будто утопленник пытался говорить под водой, он оборвал фразу, оглядевшись, его лицо, обычно такое непроницаемое, было бледным, а в глазах читалось то же самое, что клокотало и во мне, первобытный ужас перед абсолютно незнакомым миром, смешанный со жгучим любопытством.

Я сделал шаг, но звук от него не был звучным, он был глухим, словно пространство впитывало его, не желая делиться эхом, и тогда с трона раздался голос, негромкий, но настолько чёткий, что каждое слово отзывалось вибрацией в костях:

— Приветствую, дорогие гости. Или... смертники? Смотря с чем вы пожаловали...

Мы синхронно обернулись. На троне, что мгновение назад был пуст, теперь восседал лиган, да не совсем обычный, он был сильно крупнее своих собратьев, коих нам довелось повидать, вид его был гуманоидным, но в его форме было что-то нарочитое, словно оно скопировало человеческий облик, не поняв его сути. Длинные конечности, обтянутые броней, похожей на хитиновый панцирь насекомого, скреплённый в местах сочленений светящимися швами. На месте лица — гладкая, безглазая маска, на которой переливались призрачные узоры, а за его спиной колыхалось, извиваясь как живые отдельные сущности, девять длинных, механически-гибких хвостов, оканчивающихся жалами. Он внимательно наблюдал за нами, мы чувствовали этот взгляд, хоть и не видели его глаз.

Глава 5

— Ты... что... умеешь говорить? — вырвалось у Смолова, и его вопрос, такой человечный, такой наивный в этом безумном месте, прозвучал почти кощунственно.

Существо медленно склонило голову набок:

— Говорить? О, я могу куда больше. Мне ведомо о ваших мыслях, ваших ничтожных страхах, ваших глупых мечтах, — ответило существо, поднимая руку в странном жесте, пространство вокруг исказилось, словно поверхность потревоженной водной глади. Перед нами вспыхнули видения.

Мама и отец, их последние мгновения перед гибелью, пронеслись перед глазами, будто кровавые кадры из жуткого кино. Я рванул вперёд что есть мочи, пытаясь коснуться их, но образ растаял, оставив лишь жгучую пустоту в груди от вновь пережитых эмоций прошлого.

— Не смей трогать их! — рявкнул я, чувствуя, как ярость захлёстывает разум, превращая кровь в расплавленный свинец. Но в этот момент появилось следующее видение, видимо прошлое Смолова.

Он стоял на коленях перед надгробием, на котором было выгравировано женское имя, его плечи дрожали, но слёз не было, лишь безмолвная всепоглощающая боль, отраженная в его взгляде.

— Довольно! — капитан нанёс удар мечом по воздуху разрывая иллюзию. Лезвие вспороло пространство и призрачные образы рассыпались искрами. — Мы уже поняли, что ты мастер иллюзий, но то, что вызвало мимолетную слабость не сможет сломить нас!

Существо медленно поднялось с трона, его броня засияла ярче, излучая волны чужеродной энергии, от которой воздух звенел, словно натянутая струна.

— Хорошо. Если вы так жаждете битвы…

Девять хвостов ударили по нам почти одновременно, каждый как отдельное оружие, напоминающее крепкие стальные плети, движения их были слаженны и отточены, лиган умело маневрировал ими, стоя у трона и показательно сложив руки на груди, он всем своим довольным видом показывал, что не воспринимает нас всерьёз.

Три хвоста устремились ко мне, целя в голову, ещё несколько обрушились на Смолова, один из них едва не пробил ему сердце.

— Силён, однако! Нужно действовать быстро, а то этот гад даже не шевелится, стоит вон и улыбается, а мы такими темпами выдохнемся гораздо быстрее него — крикнул капитан.

Мы перешли в наступление, я нырнул под смертоносные хвосты, перекатился и мгновенно вскочил. Сработал импульс: время замедлилось, мир превратился в череду чётких кадров, я видел траекторию каждого хвоста, каждую трещину в броне существа, каждую его уязвимую точку.

— Сейчас! — крикнул я Смолову.

Капитан понял без слов, его клинок, вспыхнувший алым пламенем, нанёс удар прямо перед собой и отбросил от нас хвосты этого монстра. Он бросился вперёд, отвлекая существо на себя, а я рванул в образовавшуюся брешь. Кинжал в моей руке превратился в размытое пятно изумрудного света от объема накопленной энергии. Я нанёс всего один удар точный и молниеносный, мой кинжал вонзился в слабое место на груди громилы, туда, где пульсировал источник его силы.

Рёв разорвал пространство, существо отшатнулось, хватаясь за рану. Его броня трескалась, источая радужные искры словно разбит был не металл, а само пространство. Однако ответный удар оказался страшен, один из хвостов с размаху врезался в Смолова. Капитан отлетел, ударился о невидимую стену пространства и рухнул наземь, выпустив меч из рук, его броня дала трещину, из-под неё густо сочилась кровь.

— Кэп! — я подбежал к нему, но в тот момент лиган уже пришел в себя, из его раны на груди лился багровый свет, пульсирующий, будто сердце умирающего мира.

— Глупцы, — прохрипел он, — Вы думаете это конец?

Смолов приподнялся на одном колене, с трудом подняв меч, его лицо было в крови, но глаза горели непреклонным ярким пламенем, посмотрев на меня он произнес:

— Михаил… не сдавайся, отдай должное этому гаденышу за меня.

Я сжал кинжал до боли в пальцах, внутри разгоралось нечто новое - не просто привычная жгучая ярость, а холодная кристально-чёткая решимость.

— Ты сказал, что это не конец, дак если ты так уверен в победе, может расскажешь напоследок… — произнёс я, медленно поднимаясь. — Почему ты здесь? Зачем открываешь порталы?

Существо усмехнулось, не обращая внимание что из его раны всё так же продолжала вытекать его жизнь:

— Потому что это лишь предвестники, порталы лишь двери. А за ними… — он закашлялся, из пасти хлынула светящаяся жидкость, похожая на расплавленное стекло, — за ними придут те, кто сметёт ваш мир, как пыль.

— И кто же это? — я сделал шаг к нему, кинжал в моей руке засиял ярче, отзываясь на нарастающую силу.

— Те, кто был до вас. Те, кто будет после. Вы всего лишь песчинки перед вышним планом.

Ярость вспыхнула с новой силой. Но вместе с ней пришло и понимание. — Ты не хозяин, ты страж.

Лиган остановился и рассмеялся, - Ты думал что я владыка? Я, как ты и выразился, всего лишь страж, моя сила не стоит даже ногтя нашего властелина, но моей силы вполне хватит чтобы уничтожить вас, жалкие человечишки.

— И ты знаешь, как закрыть порталы? – улыбнувшись произнес я.

— Ты этого никогда не узнаешь, потому что будешь мертв! — взревел он, поднимая уцелевшие хвосты. — Вы не достойны…

Весь разговор я накапливал энергию в ногах для одного точного рывка и вот момент настал, время замедлилось, импульс снова показал мне нужную информацию: трещины в его броне, пульсирующий источник силы в груди и едва заметный шов на его шее, но как только я сделал рывок в его сторону передо мной врезались в землю все девять хвостов, мне пришлось остановиться и потерять единственный шанс на атаку, после чего мне пришлось уйти в глухую оборону. Хвосты устроили настоящую какофонию различных ударов. Ни шагу назад, ни шанса на ошибку, любой промах и меня пронзят, как шампуром. Блок, блок, уворот, прыжок… Это продолжалось несколько бесконечно долгих минут, я уже начал уставать под таким серьезным прессингом, на мне уже красовалось множество глубоких порезов, но я всё продолжал ждать и надеяться, что у меня появится новый шанс атаковать, что я не помру как глупец. И вот он этот момент настал, в мой последний кувырок лиган, наконец, подставился.

Я бросил кинжал прямо в него, а спустя долю секунды, когда его хвост уже был в миллиметре от моего лица, погрузился в себя, связал сознание с кинжалом и мы стали одним целым. Я использовал навык, которому отдал половину прошлой жизни: перемещение света.

Не было ни звука, ни порыва ветра. Я просто исчез в одном месте и материализовался в метре от гиганта, сжимая рукоять кинжала. Замахнулся и со всей оставшейся силой вонзил клинок в шею противника. Кинжал вошёл точно в шов, существо замерло, а затем начало рассыпаться, как песок, уносимый ветром.

— Ты… ты не понимаешь… — его голос затихал, растворяясь в пустоте. — Порталы… они…

И он исчез, не осталось ничего, кроме небольшой кучки чёрного, как смоль, пепла. Я уже собирался броситься на помощь капитану, но тут моё тело едва не взорвалось от потока энергии, хлынувшего в ядро. Каналы трещали по швам, ядро билось так быстро, что казалось, готово вырваться наружу, меня распирало, но я сдержался. Когда наконец волна утихла, я тут же кинулся к Смолову. Он лежал без движения, грудь едва вздымалась.

— Кэп! Держись!

Я приложил ладонь к его ране, из которой непрерывно струилась кровь. Медлить было нельзя - он не выживет пока я буду искать способ его вытащить. Сконцентрировавшись, я вдруг увидел всё: его меридианы, разорванные в нескольких местах, его ядро, замедляющее ход. Вероятно, это последствия импульса, поэтому я всё ещё мог видеть внутренне энергетические протоки. Сконцентрировавшись, я направил поток энергии своего ядра в него, хоть энергия и текла медленно, словно вязкий мёд, но постепенно наполняла его ядро и осторожно растекаясь по каналам. Проблема была в том, что повреждённые участки не реагировали, не подавали признаков жизни.

«А что, если…» — подумал я, направив дополнительный сгусток энергии, но на этот раз не в само ядро, а прямо в разрыв канала. Спустя несколько минут моих манипуляций каналы начали срастаться.

— Получилось! — с улыбкой прокричал я, продолжая вливать энергию.

Прошло ещё некоторое время. Мои силы почти иссякли, слабость нарастала, но капитан наконец приоткрыл глаза.

— Ты… справился, — прошептал он, — но этот гад не успел сказать главное…

В этот момент над нами вспыхнул свет, этот мир начал рассыпаться.

— Нам нужно уходить, — я поднял его, закинув руку на плечо.

— Подожди… — Смолов с трудом приподнялся. — Ты слышал, что он сказал? Порталы - это двери, но кто‑то же их открывает. И если мы найдём способ их закрыть…

Пространство задребезжало, звёзды гасли одна за другой, словно кто‑то гасил их, как свечи.

— Потом! — я потянул его к мерцающей точке портала. — Сейчас надо как-то выжить и мы прыгнули в сияющую бездну, открывшуюся после того, как я убил стража.

_______________

Очнулись мы на площади академии, вокруг были разрушенные здания, тела бойцов, растерзанные клыками и когтями лиганов, но также были и выжившие, они смотрели на нас с изумлением от того, что мы вышли из портала, и с надеждой, что этот хаос наконец закончился.

Смолов поднялся, тяжело дыша, его броня была разбита, но он стоял.

— Ты в порядке? — спросил я.

Он кивнул, но в его глазах читалась тревога:

— Это было только начало. То, что он сказал… «те, кто был до нас»…

Я посмотрел на свой кинжал. Он всё ещё светился, впитав часть силы существа, пульсировал будто живое сердце.

— Значит, нам нужно стать сильнее. Намного сильнее. И не позволить этим иродам уничтожить человечество, — с натянутой улыбкой произнёс я, стараясь звучать бодро.

Капитан положил руку на моё плечо:

— Да. Но теперь мы знаем, что это не просто война с лиганами. Это война за выживание. И чтобы нам победить нужно понять, кто и как открывает порталы.

Над площадью взошло солнце, окрашивая руины в кроваво‑розовые тона, тени от обломков тянулись, как чёрные реки, прорезая сияние рассвета, а в груди сжималась тяжёлая тоска... Мы потеряли слишком многих. Хороших бойцов. Друзей. Тех, кто стоял с нами плечом к плечу, не отступал ни на шаг. Но в этой боли таилась и горькая гордость. Мы защитили простой народ. Если бы мы не справились, этот город превратился бы в настоящий ад на земле. Я был уверен, аристократы что так кичатся своей силой, убежали бы первые, оставив за своей спиной мирный народ, чтобы задержать эту угрозу и дать им уйти… Одним словом – твари.

«Хватит о грустном», — мысленно одёрнул себя я, сегодня нужно почтить память погибших, а потом идти дальше, они знали на что шли. Мы живём в аду, это была необходимая жертва, чтобы обычный человек мог спать спокойно, чтобы дети смеялись, а старики доживали свой век в мире. Это наша ноша и мы её будем нести с гордостью.

___________

Вечер опустился на развалины, как чёрный плащ. Мы собрались у костра, но не для веселья, не для песен - для молчания, отдать дань памяти. Алкоголь лился рекой, но не было пьяных выкриков, как и не было драк, только тихие голоса, прерываемые всхлипами, глаза красные от усталости и невыплаканных слёз. Каждый из нас держал в руке стакан, но мы пили не ради удовольствия, мы пили чтобы заглушить эхо криков отчаяния, всё ещё звучавшее в наших ушах, пили, чтобы хоть на миг перестать видеть лица тех, кто уже не вернётся.

Мои мысли витали далеко. Что же такое эти порталы? Как я понял от стража, это не просто дыры в пространстве, а двери, но кто их открывает? С какой целью? Лиганы… Кто они на самом деле? Солдаты? Просто захватчики? Или сами жертвы чего‑то куда более страшного? И главное, как же склонить чашу весов в нашу сторону?

В голове билась одна мысль, как молот по наковальне "нужно стать сильнее". Не просто сильнее, чем сейчас, а сильнее, чем когда‑либо я мог себе это представить, потому как следующий враг не будет стоять и ждать, пока мы соберёмся с духом, он ударит без предупреждения.

Я сидел у огня, наблюдая, как пламя танцует, жадно пожирая сухие ветки. Оно напоминало мне тот свет, что исходил из раны лигана. Тот свет, что впитал мой кинжал. «Он что‑то оставил во мне», - понял я внезапно. Не просто энергию, не просто силу, а что‑то… иное. Что‑то, что пока спит, но уже шевелится внутри, как семя, готовое прорасти. Я сжал рукоять кинжала, он всё ещё светился, и хоть свет его еще был тусклым, он неуклонно становился всё ярче с каждым разом.

Когда ночь стала совсем густой, я поднялся, ноги едва меня держали, но я заставил себя дойти до казармы, чтобы отдохнуть.

___________

Казарма встретила меня тишиной. Кровать казалась чужой и жёсткой, но я улёгся, закрыл глаза и тут же увидел их, лиц не разобрать, лишь блеклые очертания, слышался лязг мечей, хрипы, скрежет когтей по камню, всё это звучало так отчётливо, будто битва продолжалась здесь и сейчас. Спустя пару минут наваждение прекратилось, я перевернулся на бок и усталость взяла своё.

Сознание поплыло, как лист по реке. И в последний миг перед тем, как погрузиться в небытие, я услышал голос - не свой, не Смолова, ни кого‑то из наших. Чей-то тихий, как шелест ветра, голос:

— Ты ещё не знаешь, что именно открыл. Время придёт и ты всё поймёшь, но все же будь осторожен.

Я рванулся вверх, но вокруг была лишь тьма. И тогда я понял, что это не был сон.

Это предупреждение…

Глава 6

Я проснулся в холодном поту, грудь сжимало так, словно на неё свалился целый мир и не давал пошевелиться. В ушах всё ещё звучал тот голос - тихий с придыханием, как у старика, что, вроде, просто просит помочь донести сумки, но от которого по спине бегут ледяные мурашки: «Ты ещё не знаешь, что именно открыл. Но время придёт и ты всё поймёшь, но все же будь осторожен».

Это не просто сон, это предупреждение… Но вопрос от кого? И главное зачем… Ну да ладно, покой нам только снится, нужно поговорить с капитаном, может он что подскажет.

Приложив немалые усилия я приподнял себя с кровати. В казарме царила предрассветная тьма, лишь узкие полосы серого света пробивались сквозь щели ставен. Я сел на краю кровати, спустив ноги на холодный пол, тело ныло от вчерашних ранений, но боль казалась уже привычной, почти родной, тренировки кэп все же делает совсем не безопасными, зато они получаются довольно эффективными. Гораздо сильнее беспокоило другое, то что я ощущал внутри.

Закрыв глаза, я погрузился в свой внутренний мир. Привычный гул ядра стал радостью для моих ушей, оно билось размеренно, пульсируя энергией, будто второе сердце. Но теперь рядом с ним… находилось что‑то ещё, что‑то чуждое, но уже вросшее в мою энергосистему, присосавшееся к моему ядру. Вроде бы оно не несло угрозы, оно как будто встало на место, где должно было быть всегда. Присмотревшись более внимательно я удивился, вначале я подумал что это всё же какой-то паразит, от которого нужно избавится, но нет, это нечто даже помогает, оно пропускает через себя энергию, так сказать, увеличивая ее плотность, как будто энергия становится качественней, не понимаю…но как только я собрался прикоснуться к ней, меня выкинуло из своего же сознания со посылом: "еще не время, но знай, я помогаю, а не врежу".

Что это сейчас промелькнуло у меня в голове? Но как бы я не пытался заглянуть в свой внутренний мир - больше не видел его, приложив чуть больше сил, я попытался хотя бы ухватить его суть, проникнуть еще глубже, но оно ускользало, как песок сквозь пальцы.

— Что же ты такое? — прошептал я в тишину.

Ответа не последовало. Лишь лёгкое покалывание в кончиках пальцев, будто эта новая энергия искала повод показать на что способна.

Я поднялся, натянул последний комплект чистой формы академии и вышел в коридор. Воздух все еще был пропитан запахом гари и крови, следы вчерашнего боя ещё не развеялись, мои шаги отдавались гулким эхом, словно я единственный живой человек в этом здании.

Направился я к тренировочной площадке, в надежде найти капитана, где же еще быть этой машине для тренировок, даже в моем прошлом мире никто не посвящал себя тренировкам так, как этот маньяк. Я прокручивал в голове слова убитого стража: "Порталы это двери, а за ними придет то, что сметет ваш мир как пыль". Кто же открывает эти двери? Кто управляет лиганами? И если ли способ эти двери закрыть… Мысли оборвались, когда я увидел Смолова.

Он стоял у дальней стены, опершись на меч, броня была, как всегда, начищена, но трещины последнего боя простой очисткой не убрать, они всё ещё бросались в глаза. Лицо осунулось, под глазами залегли тени усталости и плохого сна, но взгляд оставался острым как лезвие.

- Тоже не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

- Странные сны не дают спать, — признался я, подходя ближе. — Кэп… мне нужно с тобой кое что обсудить.

Он повернулся, изучая меня внимательным взглядом:

- Я тебя внимательно слушаю.

Я помедлил, думая как это все объяснить и решил сказать прямо:

- После боя… я чувствую что‑то внутри себя, нечто, что встроилось в мою энергосистему, присоединилось к моим каналам и ядру, я не чувствую от этой штуковины какой-либо угрозы, а даже наоборот, будто оно делает меня сильнее. Встроившись в циркуляцию энергии, оно пропускает её через себя, делая плотнее и качественнее. Оно не атакует меня, не вредит, а как будто чего-то ждет.

Смолов нахмурился, подумал некоторое время и подняв на меня взгляд произнес:

- Не припоминаю ничего такого, я поспрашиваю у тех с кем раньше служил, может кто сталкивался с подобным.

- Я тоже хочу узнать что это, но я сказал тебе ещё не все... - я выложил всю оставшуюся информацию в самых подробных деталях. - Вот такая вот хрень кэп, но думаю твои знакомые с этим точно не сталкивались, а излишние вопросы привлекут внимание, которое нам сейчас явно не нужно, особенно когда нашей академии нанесён такой ущерб.

- Ты прав Михаил. Но нельзя оставлять это просто так, я все равно попробую узнать через свои источники.

Я перебил его и с весёлой и хищной улыбкой произнёс:

- Давай-ка лучше пойдём на полигон и посмотрим что же мне эта штука дала, а то, вся энергия так и проситься наружу чтобы надавать кому-то по его смышленой головке.

- Ха-ха-ха, ну пойдём парень, за 50 боев у нас вроде почти равный счет, сколько там у тебя побед, две?

- Главное не количество, а качество вообще-то... И не две, а три победы! На третью мою победу мне помниться кто-то очень красиво улетел в озеро, не подскажете кто это был?

- Ой, то я просто расслабился и поддался тебе!

- Вот всем так и говорите, товарищ капитан воздушных сил Петербурга!

Эти подколки друг друга, продолжались до самого полигона, вроде обычный разговор, но как же сильно он подпитывал внутреннее ощущение спокойствия. Только сейчас я понял, что был всё это время напряжен, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент, а теперь моё тело расслабилось и готово надавать лещей одному зазнавшемуся капитану.

Мы наконец добрели до нужного места, которое будто бы венчало величавое раскидистое дерево, стоявшее на ближайшем холме, как страж, как немой свидетель наших поединков. Мощные ветви раскинулись вширь, словно пытались обнять весь мир, выражая доброжелательное приветствие.

Смолов, залюбовавшийся этим прекрасным видом, наконец перевёл на меня внимание:

- Ну покажи что может твое новое приобретение!

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как новая сила внутри пульсирует в такт сердцу. Ладони слегка покалывало как будто сама энергия предвкушала битву, готовая выплеснуть в мгновение все то, что собрала за время бездействия.

- Начнём? — спросил я, принимая боевую стойку.

Смолов усмехнулся, вскинул свой излюбленный меч и его лезвие вспыхнуло алым пламенем. Проведя по нему рукой он произнёс с улыбкой во все зубы:

- Попробуй хотя бы попасть по мне и не упасть от одного удара.

- Только потом не жалуйся, если снова окажешься в озере.

Первый удар нанес капитан, его меч просвистел в воздухе и я едва успел отпрыгнуть, сама земля под ногами треснула от мощи его удара. Я ответил серией выпадов, кинжал в моей руке засиял изумрудным светом, но на этот раз гораздо ярче, чем прежде, я ощущал что удары стали быстрее, все движения плавнее, чувствовал как новая сила течёт по меридианам, усиливая каждую мышцу, обостряя инстинкты.

Смолов атаковал снова, на этот раз с разворота, я блокировал удар, но его мощь заставила меня отступить на шаг. В тот же миг я ощутил ту самую чуждую энергию внутри, она рванула по каналам, словно пробудившийся зверь.

Время замедлилось, я видел траекторию его меча, каждую каплю пота на его лице, каждую искру в глазах. Видел как его аура колеблется ища брешь в моей защите и когда он наносил удар я почувствовал не просто силу, а понимание, будто кто‑то шепнул мне: "Вот так, сделай это вот так".

Я отклонился, пропуская меч в сантиметре от лица и в тот же момент ударил в ответ, кинжал вспыхнул ослепительным изумрудным светом, и Смолов отлетел назад, едва удержав равновесие.

- Что это было?! — воскликнул он, поднимая меч.

Я не ответил, потому что понял - новая сила не просто усиливала, она учила меня, подсказывала как двигаться, куда бить, в какой момент уклоняться, она была не паразитом, а… Наставником?

Теперь пришло время моего наступления, а не обороны. Я рванул вперед, кинжал превратился в кляксу, что появлялась то, тут, то там.

— Ты… ты не просто стал сильнее, — на выдохе сказал он, отскакивая от удара. — Ты стал сражаться иначе.

Я улыбнулся во все зубы от ощущения этой силы и произнёс:

— Это не я, а моё новое приобретение, я тебе так скажу, мне оно безумно нравится, – хищно улыбнувшись, я налетел на капитана с новым градом атак.

Мы остановились, тяжело дыша, солнце поднялось уже прямо над головой достигнув своего пика, заливая полигон золотистым светом.

— Я не понимаю, — сказал Смолов, опуская меч и облокачиваясь на ствол огромного дерева — Это не просто усиление. Ты словно видишь будущее.

— Не будущее, — я провёл рукой по лезвию кинжала, он всё ещё светился и пульсировал в такт новой силе, — Я чувствую возможности, каждое движение, каждый удар, словно вижу все варианты одновременно и мое тело выбирает лучший из них, как-то переплетаясь с энергией и материей.

Капитан нахмурился:

— Мне кажется это опасно, если ты полностью будешь полагаться на эту силу, то твоё тело заместит инстинкты и может пропустить удар.

— Нет, я не совсем так объяснил, — перебил я. — Она… помогает мне, подсказывает что нужно сделать, чтобы правильней увернуться, как нанести удар, чтобы противник не смог отразить его, как будто знает на что способно мое тело и как сделать все это с минимальными усилиями. Это как интуитивное озарение, как усиленная чуйка, что лишь немного уплотняет энергию в процессе, да, оно слегка меняет физические свойства, но будто бы органично, по законам природы вещей, используя для этого всё то, чем я и пользовался прежде. Это словно дополнительное внутреннее знание, как пользоваться всё теми же ресурсами, что и прежде, но немного иначе.

Мы замолчали, ветер шелестел листьями, где‑то вдали кричали птицы, мир казался спокойным и гармоничным, но это чувство было обманчиво.

_____________

В тот момент, когда я победил уже пятый раз подряд даже не запыхавшись и собирался предложить Смолову заканчивать тренировку, из‑за деревьев выбежал посыльный. Его форма была в пыли, лицо бледным от усталости.

— Капитан Смолов! — крикнул он, изрядно запыхавшись. — Срочно! В академии… там…

— Успокойся! Переведи дух, говори чётко и членораздельно — резко оборвал его Смолов.

Посыльный сглотнул, пару раз глубоко вздохнул и выдал всё как на духу:

— Пётр Александров… пришёл с армией и требует сдать академию. Говорит, что мы не справляемся и это теперь его территория, а нам следует отправиться в какую-нибудь деревушку для обороны, большего мы не достойны.

Мир замер. Александров. Этот урод который вместе со своим отцом убил моих родителей.

Петр… Это одно из имен, которое я ненавидел больше всего. Тот, кого я должен был уничтожить, сразу как узнал, но у меня не было достаточных сил, чтобы воплотить это в жизнь, однако сейчас... сейчас всё стало немного иначе…

Внутри что‑то вспыхнуло - не ярость, а холодная решимость и… Радость от предвкушения? Новая сила отозвалась, пульсируя в такт сердцу, готовая помочь уничтожить любого противника.

— Он здесь… — прошептал я в пустоту, но Смолов услышал.

Смолов посмотрел на меня. В его глазах читалось понимание:

— Значит, пора показать ему, что мы не сдаёмся и я думаю это отличный повод сделать первый шаг в твоём плане мести.

Когда посыльный наконец отдышался, он поднял голову и в моменте ощутил наши невообразимо тяжёлые ауры, почувствовал лютую жажду крови, его охватил дикий ужас. Он видел не просто нашу решимость, он будто увидел двух демонов во плоти, на лицах которых красовались хищные улыбки. Только он хотел что-то сказать и дать деру, как эти два человека, что только что стояли напротив него, моментально исчезли, а на их месте образовались две воронки, спустя мгновение его отбросило волной воздушного порыва с таким хлопком, как когда истребитель проходит звуковой порог. Он поднялся, отряхиваясь от земли, которой его чуть подзасыпало, сжал кулаки и прокричал в пустоту:

– Я верю в вас, вы справитесь!!!

Глава 7

Мы неслись сквозь знакомые до боли аллеи академии, словно два разгневанных вихря. Ветер свистел в ушах, заставляя глаза слезиться, а в них мелькали безрадостные, искалеченные картины: разбитые статуи былых героев, вывороченные плиты с некогда ровных и ухоженных дорог, опалённые защитные стены, испещренные глубокими шрамами-порезами от когтей лиганов. Всё это были немые свидетельства вчерашней кровавой битвы... И вот на нашу израненную землю пришла новая напасть - Пётр Александров.

Тот самый Пётр Александров, чья семья уничтожила всё, что я любил. Но теперь я стал другим, закалённым бурями и выкованным из боли. Я непременно заставлю его ответить за всё, будьте уверены, но сделаю это в самый подходящий момент, когда моё возмездие принесёт ему максимум боли и всепоглощающей печали, неотвратимо обрушившись сокрушительной лавиной отчаяния.

Я сжимал рукоять кинжала так, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Новая, незнакомая сила пульсировала внутри, вторя моему гневу и жажде справедливости. Сейчас она не просто давала мне силу - она копилась, готовясь к выплеску, словно дикий зверь, затаившийся перед решающим прыжком.

Смолов бежал чуть позади, его верный меч уже был наготове, он не произносил ни слова, но я чувствовал его железную решимость, ощущал исходящую от него волну гнева, ведь посягнули на его дом, на тот единственный уголок, который он считал семьёй. Я был абсолютно уверен: если хоть один из наших пострадает, смерть обидчика будет долгой, мучительной и неотвратимой.

_______________

Когда мы выбежали на главную площадь, вся её отвратительная, порочная красота предстала перед нами во всей полноте. Пётр восседал на ступенях штаба с неестественной спокойной грацией, словно король на троне. Его роскошные доспехи ослепительно сверкали на солнце, но взгляд был тяжёлым, уставшим, будто взгляд человека, несущего неподъёмную ношу. В центре нагрудника красовалась эмблема с гербом его рода - коварная змея, окольцевавшая могучего дракона и вцепившаяся ему в шею. Перед ним, выстроившись в безупречный строй, стояли солдаты, около двухста на вид, сильных и хорошо обученных магов. Они выглядели как на подбор: ледяные, безразличные взгляды, сжимающие чёрные копья, их позы говорили о полной готовности к бою.

Перед этим стальным фасадом, на коленях, находились наши бойцы — израненные, окровавленные, но не сломленные духом. Их кулаки были сжаты так, что вены вздулись и, казалось, вот-вот разорвут кожу изнутри. Скрежет их зубов, полный немой ярости, был слышен даже на нашем расстоянии. Но они держались, и, что было главным, все пока оставались живы.

— ...И поэтому вы недостойны защищать эту академию, — голос Петра звучал устало, без привычного для аристократа пафоса. Он поднялся, его движения были экономичными, лишёнными театральности. — Вы называете себя защитниками, но сколько ещё должно погибнуть, пока вы поймёте свою несостоятельность? — Он медленно прошёлся перед строем пленных, его взгляд скользил по их лицам без ненависти, но с холодным сожалением. — Мой отец десятилетиями содержал оборону региона, пока вы присваивали себе лавры за чужие старания. Когда я потребовал отчётности, ваш капитан, — его взгляд нашёл Смолова в толпе, — при всех назвал меня "мажором, не нюхавшим пороха". Но кто из нас настоящий предатель? Те, кто ищет славы, или те, кто несёт реальную ответственность?

На его последних словах внутри меня что-то щёлкнуло. Я почувствовал, как новая сила ринулась по энергетическим каналам с безумной скоростью. Мои ноги сами понесли меня вперёд, и я, решив не сопротивляться, отдался этому нарастающему чувству, выстрелив своим телом вперёд. Импульс.

В этот раз мой навык сработал с невероятной мощью. Я видел всё в мельчайших деталях, а мир вокруг замедлился ещё сильнее. Мои глаза уловили, как ветерок колышет прядь волос Александрова, как слепяще блестит его перстень, как его губы медленно растягиваются в горькой усмешке. А в это самое время я уже останавливался позади него и приставлял лезвие к его шее. Всё это действие заняло не более пары секунд, но производимый эффект был поистине ошеломляющим.

Холодный клинок прижался к его горлу, оставляя тонкую алую царапину. Спустя мгновение ветер, рождённый моим немыслимым движением, с силой ударил ему в лицо.

— Ты… кто ты такой? — только и успел он выдохнуть, прежде чем воздушная волна достигла его. В ту же секунду на площадь обрушился оглушительный грохот. Смолов приземлился прямиком в центр вражеского строя, раскидав этот вышколенный, но нерасторопный строй, словно кегли в боулинге. Его меч вспыхнул ослепительным светом, словно второе солнце, он нанёс сокрушительный круговой удар, вкладывая в оружие колоссальное количество энергии. От этого «кегли», именуемые гвардией Петра, ещё не успевшие прийти в себя, отправились в новый, хаотичный полёт.

— А вот и мы, — невозмутимо произнёс он, улыбнувшись. Затем капитан воткнул меч в землю и облокотился на рукоять, словно на трость. Он медленно огляделся вокруг, удовлетворённо хмыкнул и, с убийственной усмешкой посмотрев на Александрова, изрёк:

— Ну что ж, теперь, когда я стою перед тобой, повтори-ка всё, что ты там говорил моим бойцам?

______________________

Глаза Петра не наполнялись гневом, в них вспыхнуло нечто более сложное: горькое понимание и признание неизбежного:

"Они появились... Как я и рассчитывал. Но этот юнец с кинжалом... В его движениях читается нечто знакомое. Неужели сын Григория? Тот самый мальчик, которого отец когда-то предлагал взять под опеку? Ирония судьбы — мы могли бы сражаться плечом к плечу, но его отец выбрал сторону этих догматиков, назвав наши методы "предательством человечности". Как будто можно сохранить человечность, когда за каждым порталом скрывается угроза, способная стереть с лица земли целые города... Мы пытались договориться, найти другой путь, но они видят только чёрное и белое".

Пётр резко, с неестественной скоростью развернул голову в мою сторону, я не успел даже среагировать. Он выпустил из своих глаз сокрушительную волну энергии, которая снесла меня, как осеннюю снежинку, и отбросила на добрые десятки метров назад, прямо в сторону здания столовой. Моя несчастная туша окончательно пробила ту самую стену, что выдержала удар в прошлый раз, а неумолимая инерция протащила меня ещё дальше. Остановился я лишь у стены нашей казармы. Всё тело ломило от жуткой, всепроникающей боли - даже в тех местах, о существовании которых я не подозревал. Защитный щит банально не выдержал череды ударов и мощи этой неумолимой волны. «Хвала небесам, вроде бы ничего не сломано», — пронеслось в сознании. «Не время отлёживаться!» — прозвучал в голове более властный внутренний голос. Собрав всю свою волю в кулак, я наполнил мышцы живительной энергией, что хоть немного притупило боль, и тут же рванул обратно на поле боя.

— Убить их всех! Не оставлять в живых никого! — прозвучала команда, но в голосе Петра слышалась не ярость, а неизбежность.

Солдаты бросились вперёд, но Смолова уже было не остановить. Его меч ревел от переполнявшей его энергии, но держался стойко, выписывая в воздухе свой смертоносный танец. Каждый взмах отправлял очередного противника в нокаут. Маги начали формировать хитросплетённые боевые заклинания, но я уже появился в самой гуще их строя.

Новая сила пела во мне, наполняя тело нечеловеческой скоростью и подсказывая, куда лучше нанести удар или как увернуться. Я предугадывал движения врагов ещё до того, как они их совершали. Я легко парировал удары, а делая лёгкий шаг в сторону на какие-то сантиметры, уворачивался от мечей и сгустков магии, при этом легко и почти без усилий нанося свои собственные. Мой кинжал вспыхивал изумрудным светом, оставляя на телах врагов глубокие раны, которые выглядели словно зловещие украшения на их бездыханных телах.

Наши бойцы, увидев, что мы отвлекли на себя основное внимание, мгновенно вскочили на ноги и похватали первое попавшееся оружие - кто подхватил меч, кто копьё поверженного противника. Все они сплотились вокруг Смолова, как стая преданных своему вожаку волков.

— Долго же ты, капитан! Мы должны были атаковать одновременно! — крикнул я, отбивая удар одного из гвардейцев.

— А ты тоже не торопился, после того как отправился в увлекательный полёт от одного лишь грозного взгляда нашего «благородного» противника! — рассмеялся он, отбрасывая очередного солдата прямо в сторону их предводителя.

Александров ловко увернулся и, оправившись от шока, вскочил на ноги. Его лицо отражало не ярость, а невыносимую тяжесть принятого решения:

— Вы… вы действительно думаете, что можете просто прийти и всё изменить?! — его голос прогремел, заглушая собой шум битвы, но в нём слышалась не злоба, а отчаяние. — Вы цепляетесь за отжившие идеалы, пока мир рушится вокруг! — Он поднял руку, и энергия вокруг него взорвалась ослепляющим, всепоглощающим светом.

Волна чистой силы отбросила нас назад. Я едва удержался на ногах, чувствуя, как новая сила внутри отчаянно сопротивляется этому давлению, но явно проигрывает.

— Хватит игр, — прорычал Александров, и его облик начал меняться, но не в карикатурного монстра, а в нечто величественное и ужасающее. За его спиной расправилась огромная пара крыльев из чистой тени, кожа покрылась перламутровой чешуёй, сияющей внутренним светом.

— Вы называете меня чудовищем? В то время как я лишь принимаю необходимые меры.

Он парил в воздухе, и от него исходила аура не смерти, а неестественного, пугающего порядка. Пространство вокруг него замирало, звуки приглушались, будто сама реальность подчинялась его воле.

— Вы боретесь с симптомами, а мы лечим болезнь, — его голос приобрёл металлические обертоны, звучащие как набат. — Портал — не угроза, это врата. И кто-то должен решить, что по другую сторону достойно существования.

Один из наших бойцов, молодой парень с мечом наизготовку, сделал шаг вперёд. Было видно, как он боится до дрожи в коленях, но сила воли пересилила страх:

— Капитан, уходите! — прокричал он, — Вы должны доложить высшему командованию о том, что здесь произошло! Мы задержим его, пока это возможно… На большее у нас просто нет шансов…

Вперёд начали выходить другие бойцы академии. Сначала по одному, нерешительно, а затем, видя решимость товарищей, - все до единого, конечно кроме меня и Смолова. Они выстроились перед нами живым щитом, с оружием наготове. Со всех сторон послышались их голоса, полные отчаяния и мужества:

— Отступайте, мы задержим!

— Капитан, вы дали нам шанс сделать этот мир лучше. Теперь позвольте нам исполнить свой долг!

— Мы справимся! Мы должны справиться!

Смолов на мгновение поник. Его могучие плечи ссутулились, от сильного и уверенного командира, обучившего всему этих парней, не осталось и следа. В нём боролись два чувства, понимание, что они мыслят здраво, что это единственный шанс, и осознание того, что он не может бросить их, своих учеников, в которых вложил столько сил и души. Долг командира говорил ему бежать, а сердце - остаться и умереть вместе со всеми. Несколько мгновений длилась эта внутренняя борьба, и вдруг он вновь выпрямился, плечи расправились, а в глазах зажёгся знакомый огонь решимости. Капитан повернул голову ко мне, но я тут же, выставив вперёд руку в защитном жесте, выкрикнул:

— Ну нееееет! Ты дал мне новую жизнь, и я с тобой до самого конца. — С этими словами мы оба встали в строй нашей малочисленной, но несломленной армии.

— Ну что, Александров, сейчас ты увидишь, на что по-настоящему способны те, кто верит в человечность! — проревел капитан и первым ринулся вперёд. За ним, с громким боевым кличем, побежали и все остальные, включая меня. — В бооооой!!!

Пётр лишь грустно покачал головой. Он не взмахнул рукой, а просто разжал ту, что была сжата в кулак все это время. Из его ладони вырвался не взрыв, из неё выплеснулась... тишина. Волна абсолютного, физически осязаемого безмолвия, которая поглотила звук, свет, само пространство. Я видел, как Смолов кричит, но не слышал ни единого децибела. Видел, как гаснет пламя его меча, поглощаемое наступающим ничто. Моя новая сила внутри меня не сопротивлялась, она словно сжалась в комок животного ужаса, впервые за всё время послав в мозг один лишь чистый, необработанный сигнал: «БЕГИ». Но бежать было некуда. Пустота накрыла нас.

Глава 8

Мир не умолк, его задушили за миг до крика, звук будто вырвали с корнем, оставив после себя вакуум, плотный и тягучий, словно расплавленный металл, заливающий уши. Это не была пустота - это было активное, удушающее ничто, выдавливавшее собой воздух, свет, саму жизнь. Оно вдавливалось в барабанные перепонки, заполняло легкие свинцовой тяжестью, замораживало мысль на полпути, оставляя лишь ледяное, беспомощное наблюдение.

Я видел, как могучее тело Смолова напряглось для рывка, но безуспешно, рык застыл на его губах, так и не родившись. Видел, как юный боец рядом, секунду назад сжимавший древко копья до хруста в костяшках, теперь смотрел в пустоту широкими, ничего не видящими глазами, в которых застыл ужас. Пламя на клинке капитана не погасло - его стерли, будто случайную помарку с холста бытия, не оставив и намёка на ощущение тепла.

Это не была знакомая нам магия, буйная и живая, подчиняющаяся законам, которые можно было постичь и обратить против врага. Сила Петра была принципиально иной, она не ломала правила - она их отменяла. На своем клочке пространства она просто объявила, что движения нет, что звука нет, что жизни нет, и мир, наш знакомый привычный мир, послушно замер, подчинившись этой чудовищной директиве.

И тогда внутри меня взревело от ужаса. Это был не мой разум, ни моя воля, а нечто куда более древнее и глубинное, спавшее на дне моей души. Та сущность, что пробудилась после битвы со стражем портала, теперь металась в панике, как дикий зверь, вдруг оказавшийся в клетке из ничего, она натыкалась на невидимые стены этой искусственной тишины и отскакивала, бессильная, яростная, напуганная. Ее привычное, уверенное присутствие, что за последнее время стало для меня почти родным, сменилось сдавленным, чуть ли не животным визгом, который отзывался в каждой клетке моего тела: «Не должно! Не может! Это вне Гармонии! Это Разлад! Это Противоестественно!».

«Гармония».

Слово пришло само, рожденное не моей мыслью, а отчаянием этой сущности, оно не было просто словом, а принесло с собой вспышку понимания, мыслеобраз такой ясности, что у меня перехватило дыхание. Я внезапно ощутил - нет, увидел внутренним взором весь Мир как величественную, бесконечно сложную симфонию. Бесчисленные потоки энергии, света, жизни, сама ткань реальности - все это было нотами в грандиозной, вечной Песне, что звучала с момента зарождения всего сущего. Я чувствовал ее дыхание в ветре, слышал сердцебиение в ритме дождя, каждый камень, каждая капля дождя, каждое живое существо, всё имело свой голос, свою уникальную вибрацию, сливающуюся в единое, прекрасное и стройное целое, и эта сущность внутри меня была ее крошечной, но верной и преданной частицей. Хранителем. Слушателем. Исполнителем.

А Пётр… Пётр вносил в эту совершенную Гармонию оглушительную, разрывающую душу фальшь. Грубый, неровный, механический звук, который не просто диссонировал, а стремился разорвать саму мелодию, заменить ее монотонным, мертвенным гулом. Он был этим Разладом, его сила была не просто разрушением - она была отрицанием самой сути Мироздания.

Сознание мутилось, затягиваемое в болотный ил небытия, которое он создал, темнота наступала по краям зрения и в этой темноте проплыли лица родителей, они смотрели на меня не с укором, нет, не с жалостью, они просто смотрели. Мама с той самой нежной улыбкой, что видела меня ребенком. Отец с суровым, но полным веры взглядом, каким провожал на тренировки. В их молчаливых взглядах я читал лишь одно, простое и ясное: «Живи».

Я не мог сражаться с этой силой в лоб, это было бы как пытаться разрушить гору голыми руками, но я мог… слушать. Довериться тому, что знало правду, тому, что было частью самой основы этого Мира.

Я перестал бороться. Сдался. Позволил телу обмякнуть, а сознанию погрузиться внутрь, в тот клокочущий, перепуганный и яростный узел, что звался моей новой силой. Я не приказывал ей. Я не мог. Вместо этого я просил. Вложил в этот беззвучный мысленный порыв все, что у меня было: память о тепле материнских рук, о суровых, но честных уроках отца, о ледяных каплях дождя на их могилах, о своей клятве, данной под этим дождем, о боли, что пылала во мне углями.

Ты — часть этого мира. Ты знаешь его основу, его Песню.

Он — нет. Он чужероден. Он — болезнь.

Помоги мне. Не пытайся прорвать эту стену… встройся в нее. Стань ею. Стань тишиной, чтобы сама тишина стала тобой и позволила тебе дышать.

Она сопротивлялась. Я чувствовал, как сама её суть, её природа восстает против такого кощунства. Стать этим немым мертвящим кошмаром? Подчиниться Разладу? Для нее это было хуже смерти, было предательством всего, чем она являлась.

«Это не сдача! — мысленно закричал я, вкладывая в крик всю свою ярость и отчаяние. — Это охота! Волк надевает шкуру овцы, чтобы подобраться к стаду. Змея замирает, сливаясь с землей, чтобы сделать смертельный бросок. Дай ему увидеть в тебе лишь пылинку, сорванную ветром, а не клинок, уже приставленный к его горлу».

Я поддался и в этот момент случилось то, что я могу назвать только озарением. Ее паническая, хаотичная дрожь сменилась внезапной, холодной, яростной концентрацией. Пониманием. Это была не команда хозяина слуге, это была просьба собрата по несчастью, товарища по оружию, столкнувшегося с угрозой, нависшей над всем, что они оба любили и что составляло саму их суть.

Моя сила взорвалась не наружу, а повернулась внутрь, она истончилась, растеклась по моим энергетическим каналам как туман, не ломая барьер Петра, а заполняя его мельчайшие пустоты, как вода медленно заполняет поры сухой губки. Она стала подделывать вибрацию этой тишины, ее леденящую, безжизненную суть, это было невыносимо - чувствовать, как твою собственную Душу, самую её сердцевину, насильно превращают в подобие этого немого, бесчувственного ада. Каждая клетка моего нутра кричала в молчаливом протесте, инстинктивно отторгая эту профанацию, но я сжимал зубы до боли и держался, не отрывая взгляда от застывшего, надменного лица Петра, впитывая в себя каждую черту врага.

И мир дрогнул.

Словно кто-то на миг отпустил гигантскую пружину, это было похоже на мерцание старой лампы - свет есть, а вот и света нет. На одно короткое, драгоценное мгновение я услышал оглушительный, накопившийся рев, прорвавшийся наружу. Увидел, как Смолов, поборов инерцию, всем телом делает резкий, яростный выпад вперед. Услышал сдавленный, хриплый стон того самого юного бойца, и снова - всепоглощающая, давящая тишина, но щель в монолите его власти была пробита. Его контроль больше не был абсолютным.

«Снова!» — мысленно скомандовал я, и на этот раз мы с моей силой, теперь действуя как единое, слаженное целое, ударили в одну и ту же, тончайшую точку напряжения — не грубой силой, а точнейшим резонансом, найдя брешь в самой ткани его чужеродной воли.

Тишина треснула, но не со звуком, а с ощущением - таким же реальным, как удар в грудь. Ощущением бьющегося вдребезги огромного стеклянного купола, и на смену ему пришло вселенское, оглушительное облегчение.

Воздух с силой, от которой закружилась голова, ворвался в мои легкие обжигая их. Свет, краски, запахи, шум - весь мир обрушился на мое сознание с такой интенсивностью, что я закашлялся, из горла хлынула кровь, и я, почти теряя сознание, рухнул на одно колено, едва удерживаясь от полного падения.

Хаос. Абсолютный, оглушительный хаос. Прерванный на полпути крик Смолова превратился в хриплый, яростный рык. Бойцы, вырвавшиеся из невидимого плена, ошеломленно озирались, некоторые падали, не в силах удержать равновесие после того, как реальность буквально вывернулась наизнанку и лишь сейчас, со страшным скрежетом, возвращалась на место.

Пётр Александров все еще парил в воздухе, но его осанка, прежде воплощавшая собой незыблемый, почти божественный порядок, заметно изменилась. Он не выглядел ослабленным или раненым. Он выглядел… удивленным? По-настоящему, глубоко удивленным. Его тяжелый, безразличный взгляд, который лишь минуту назад смотрел на нас как на муравьев, теперь приковался ко мне с холодным, не скрывающим интереса, аналитическим вниманием. Он медленно, словно нехотя, опустился на землю, и его величественные крылья из чистой тени растворились в воздухе, словно их и не было.

Тишина сменилась натянутой, звенящей паузой, что нарушал лишь тяжелый, прерывистый гул дыхания всех присутствующих.

— Интересно, — произнес Пётр, и его голос снова стал человеческим, лишившись того металлического, бездушного отзвука. В нём не было ни злобы, ни раздражения от того, что его волю осмелились оспорить, лишь холодное, отстраненное любопытство ученого, обнаружившего редкий и необъяснимый природный феномен. — Ты не разбил клетку, мальчик. Ты… подобрал ключ. В тебе есть что-то… чужеродное для твоего Рода. Необъяснимое. Отголосок. Эхо от голоса, что умолк задолго до твоего рождения.

Он сделал шаг вперед, и вся наша группа, как один организм, инстинктивно сжалась, сдавливая в бессильных, дрожащих руках оружие, готовясь к отчаянному, последнему, самоубийственному бою. Однако атаки не последовало.

— Эта бойня бессмысленна. — Он окинул взглядом наших измотанных, истерзанных, но не сломленных до конца бойцов, и в его глазах мелькнуло нечто, чего я никак не ожидал увидеть - не презрение или ненависть, а нечто похожее на усталую, почти что отеческую жалость. — Вы сражаетесь с тенью, приняв её за солнце, защищаете мир, который уже практически мёртв, а вы просто еще не учуяли запах тления. Вы цепляетесь за труп, принимая его предсмертные конвульсии за признаки жизни.

— Заткнись, выродок! — прохрипел Смолов, с нечеловеческим усилием выпрямляясь во весь свой могучий рост. Его лицо было землистым от натуги и потери крови, но взгляд горел неугасимым огнем ярости и воли. — Ты пришел в наш дом, убивал наших людей… и теперь берешься читать нам проповеди? Вся твоя философия, вся твоя «высшая правда» — она пахнет кровью и пеплом! Больше ничем!

— Я пришел сохранить то, что еще можно сохранить... Представьте тонущий корабль, — его голос снова обрел ту ужасающую, безличную твердость, — вы будете черпать воду кружкой, обрекая всех, или заделаете пробоину, даже если для этого придется выбросить за борт тех, кто тянет всех на дно? Ваша академия не оплот надежды, это рассадник смертельно опасных иллюзий. Вы бросаете детей на амбразуру, вооружив их сказками о доблести и чести. Вы видите в лиганах лишь чудовищ, подлежащих уничтожению, а не задавались ли вы вопросом, что они такое на самом деле? Слепые захватчики? Это симптом - всего лишь внешнее проявление болезни, которая разъедает сам фундамент этого мира. Болезни, которую нельзя отогнать, которую можно только выжечь каленым железом, пусть и ценой живой плоти.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, сея семена сомнения и страха в и без того израненные, отчаявшиеся души.

— Мы задавались... — Я встал, превозмогая дрожь в коленях и тошнотворную слабость, пожиравшую меня изнутри. Голос мой звучал хрипло, срывался, но он резал эту звенящую тишину, как нож. — Мы задавались вопросом, почему те, кто был призван защищать, сами превратились в палачей. Почему моего отца, честного человека, забили насмерть в грязном подвале за то, что он посмел защитить свою жену? Это и есть твой «новый порядок»? Порядок, выстроенный на костях невинных и на страхе? Тот самый порядок, что ты именуешь «волей будущего»?

Глаза Петра сузились. Впервые за всю эту встречу в них вспыхнула искра настоящей, живой, неотрепетированной эмоции. Не гнева. Признания. И чего-то еще… чего-то, что смахивало на странное, неподдельное уважение к достойному противнику.

— Григорий, — тихо, почти задумчиво произнес он, и от того, что он назвал имя моего отца, у меня похолодело внутри, — был великим воином. Сильным. Принципиальным. Несгибаемым. Но великие воины, увы, худшие правители и стратеги. Они видят лишь поле битвы, а не всю войну. Частность, а не картину в целом. Он отказался понять, отказался принять те необходимые, пусть и жестокие, меры, которые требуются для выживания не просто кучки людей, а всего вида в целом. Его смерть… — его взгляд на миг ушел вдаль, словно он вглядывался в невидимые мне горизонты, — была трагической необходимостью. Как и смерть твоей матери. Жертвой, сознательно принесенной на алтарь спасения большего.

В этих словах не было ни капли злорадства, ни желания уязвить, лишь леденящая душу, непоколебимая как скала, убежденность. Он действительно, до самого основания своей искаженной, чужеродной души, верил в то, что говорил. Он был не садистом, а фанатиком. И это делало его в тысячу раз страшнее.

— Необходимость? — Мой голос сорвался на низкий, опасный шепот, который, тем не менее, прозвучал громче любого крика. Вся моя ярость, вся боль, что копилась все эти месяцы, сжалась в раскаленный, тяжелый шар у меня в горле. — Я заставлю тебя понять истинный смысл этого слова, Александров. Я вложу его в тебя своим клинком, буква за буквой, ты будешь умолять о пощаде, которой вы их лишили. Ты будешь просить о милосердии, которого для них не нашлось.

Мы стояли друг против друга, разделенные всего несколькими метрами, но между нами зияла пропасть, куда более глубокая и непреодолимая, чем простая вражда двух людей. Это была пропасть между двумя правдами, двумя путями спасения, двумя диаметрально противоположными пониманиями самой жизни и ее ценности.

— Ты попробуешь, — его кивок был медленным, весомым, похожим на холодный, безэмоциональный приговор, вынесенный самим роком, — и мы узнаем, что в конечном итоге окажется сильнее: слепое, яростное эхо прошлого… или трезвая, неумолимая воля будущего. Эта территория, — он обвел рукой руины академии, дымящиеся камни и тела павших, — теперь под контролем моего рода. Считайте это… актом милосердия, которого по-вашему, вы достойны. Уходите. Пока я еще разрешаю.

Он развернулся, не дожидаясь ответа. Его гвардейцы, словно марионетки, пришедшие в движение по невидимой команде, мгновенно сомкнули вокруг него строй, превратившись в живую, дышащую стену. Их отступление в сгущающиеся вечерние сумерки было таким же пугающе безупречным, как и их атака. Они словно растворялись, унося с собой в наступающую ночь своего загадочного и страшного повелителя.

Никто не бросился вдогонку. Какой в этом был смысл? Мы едва стояли на ногах, наши души были вывернуты наизнанку и истерзаны не столько физическим боем, сколько тем экзистенциальным ужасом, что принес с собой Пётр, а на площади воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя да прерывистыми всхлипами раненого юнца, который, сидя на корточках, безуспешно пытался заткнуть рану на плече товарища трясущимися руками.

— Это… это что, победа? — чей-то молодой, сорванный голос прозвучал сдавленно, и в нем слышалась не радость, а глубокая, всепоглощающая усталость и полная, детская растерянность.

Смолов, так и не сомкнувший кулак на рукояти меча, медленно, будто противясь каждой мышцей, опустил клинок и с глухим стуком воткнул его в землю у своих ног. Он провел ладонью по лицу, и его пальцы на мгновение замерли на веках, будто пытаясь стереть картину случившегося, прежде чем снова надеть маску командира. Его могучие плечи, всегда такие прямые, сейчас были ссутулены под невидимым грузом.

— Победа? — он горько, беззвучно усмехнулся, и в его глазах не было ни капли торжества. — Нет, сынок. Это нам дали понять наше место. Мы - мухи, которые оказались слишком живучи, чтобы тратить время на их прихлопывание. Он ушел не потому, что мы его победили. Он ушел, потому что мы его… заинтересовали. — Капитан тяжело перевел дух и посмотрел прямо на меня, и в его взгляде читалась тяжелая, невысказанная дума. — Как ученый, обнаруживший новый, необъяснимый и потенциально полезный штамм бактерии, решает отложить его немедленное уничтожение для дальнейшего изучения.

Я подошел к нему, все еще чувствуя, как подкашиваются ноги и земля уплывает из-под них. В груди было странное новое ощущение, словно земля после огненного шторма - черная, холодная, но таящая в себе железную волю будущего урожая. Сущность внутри меня изменилась, она впитала в себя частичку той чужеродной тишины, того «Разлада», и теперь внутри меня шла тихая, невидимая работа по ее осмыслению, по изучению трофея. Я чувствовал ее внимание, пристальное, оценивающее, и странную… благодарность?

— Он не просто сильнее, кэп, — сказал я тихо, чтобы слышал только он. — Он… из другого теста сделан. Его сила... Она как не из нашего мира или… она из самого древнего его слоя, того, что был до нас. До всего этого, — я махнул рукой, указывая на окружающий мир - на камни, небо, на людей.

Смолов мрачно кивнул, вытирая с лица грубым полотнищем плаща липкую смесь крови, пота и пыли:

— Я это понял. Но если такие, как он, правят балом… — он обвел взглядом разбитую площадь, усталые, потухшие лица выживших, — то всё, что мы знали о войне, всё, чему мы учили и во что верили… это детские сказки. Мы сражались с крысами в подвале, свято веря, что спасаем весь дом, а на чердаке уже давно решает его судьбу тот, кто считает нас самих частью нашествия паразитов, подлежащих уничтожению.

Мы стояли среди руин. Руин не только камня и стали, но и веры. Веры в то, что сильный, но честный бой, доблесть и самопожертвование могут чего-то добиться, что у мира есть простая, понятная мораль. Эта вера треснула по швам, обнажив уродливую, сложную и пугающую правду, в которой не было места для простых решений и ясных ответов.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали, внутри бушевал настоящий шторм - остатки адреналина, ярость, боль и отчаяние, но снаружи был лишь ледяной, почти неестественный покой. Моя месть, моя священная, выстраданная клятва только что обрела новый, непостижимый масштаб. Чтобы убить демона, нужно спуститься в ад? Нет. Чтобы победить болезнь, нужно досконально изучить её природу, понять вирус, а я только что получил его бесценный живой образец. Частица той чужеродной бездушной силы, что называла себя «трезвой волей будущего», теперь была внутри меня. Моя «Гармония», моя частичка души этого мира, медленно и методично разбирала ее на атомы, изучая, впитывая, пытаясь понять механизм работы чумы.

— Он совершил ошибку, — прошептал я и язык будто обжегся привкусом озона и старых костей - тем самым привкусом Разлада, что теперь жил во мне, — он увидел диковинку, не стоящую серьезного внимания, но не предположил потенциальных последствий этой встречи.

Путь к возмездию лежал теперь не через грубую силу, а через тотальное всепоглощающее познание самой тьмы, что поглотила моих родителей и первая, самая страшная и важная битва в этой новой, необъявленной войне была только что выиграна, не там на плацу, что велась клинками и заклинаниями, а в тихой, невидимой миру схватке двух древних враждующих начал внутри моей собственной груди.

Пошёл дождь, сначала редкие, тяжелые капли, оставляющие темные пятна на пыли, а потом все чаще, превращаясь в сплошную, серебристую пелену. Холодные чистые струи омывали запекшуюся кровь, пепел с разбитой площади, смывая видимые следы битвы, но не имея возможности омыть те глубокие раны, что остались на наших душах. Вода стекала по моему лицу словно слёзы, которых я уже не мог и не хотел проливать.

— Что теперь, капитан? — спросил я, поворачиваясь к Смолову. Голос мой звучал глухо, но твердо, обретая новую, стальную ось.

Тот с глухим стоном выдернул меч из земли:

— Теперь? — он тяжело, будто через силу, вздохнул, и его дыхание вырвалось густым, клубящимся паром в прохладном вечернем воздухе. — Теперь мы собираем остатки нашей армии и... считаем потери. — Его голос дрогнул, но он заставил себя говорить дальше, глядя куда-то в пространство перед собой. — Хороним наших. — Он на секунду закрыл глаза, и я увидел, как по его щеке, покрытой засохшей грязью и кровью, скатывается одна-единственная чистая капля дождя, создавая узкую чистую полоску. — Лечим раненых. А потом… — он медленно повернул голову и посмотрел в ту сторону, где всего несколько минут назад скрылся Пётр, и его взгляд, потухший было от усталости и горя, снова стал стальным, обретая привычную, командирскую решимость, — потом мы начинаем ту войну, к которой не готовы. Мы выясним, что такое эти «Врата», о которых он так пренебрежительно обронил и почему такие, как Александров, считают себя в праве решать, кому жить, а кому - быть «трагической необходимостью». Мы найдём их слабость. Другого выхода у нас просто нет.

Он был прав. Моя личная охота на аристократов, движимая болью и яростью, в один миг превратилась в нечто неизмеримо большее, в борьбу за саму душу этого мира, за право определять, что такое жизнь и что такое смерть, что имеет ценность, а что может быть принесено в жертву. А я, Михаил, призрак из прошлой жизни, заточённый в теле юноши, стоял в самом эпицентре этого нарастающего, всесокрушающего шторма с древней «Гармонией» мира в сердце и с леденящим эхом чужой бездушной воли в крови.

_________________

Далеко от разбитой площади, за высокими, неприступными стенами родового поместья Александровых, в роскошном, утопающем в бархате и темном, полированном дереве кабинете, герцог Максимилиан Александров, патриарх и несомненный глава клана, наслаждался вечерним покоем. В его руке, украшенной перстнем с фамильным гербом — змеей, обвивающей дракона, покачивался бокал с выдержанным, темно-янтарным коньяком, стоившим годового жалования целого отряда его солдат. Его взгляд был устремлен на массивный портрет его прадеда - человека с жестоким, бескомпромиссным лицом, того, кто когда-то заложил фундамент их могущества ценою тысяч жизней.

Вечер был тихим, пламя в огромном камине потрескивало ровно и уютно, отбрасывая причудливые тени на стены, увешанные трофеями и картами. Но вдруг, совершенно неожиданно, пальцы Максимилиана непроизвольно сжали хрустальную ножку бокала так сильно, что тонкое стекло жалобно звякнуло, едва не треснув. По его спине, от самого основания черепа и до поясницы, пробежал резкий, леденящий холодок, не имевший ничего общего с игрой пламени в очаге. Это было смутное, почти мистическое ощущение - будто далёкий, едва слышный, но фундаментально важный аккорд в великой симфонии мира вдруг прозвучал фальшиво, тревожно и угрожающе. Он поморщился, с отвращением отставив бокал в сторону. Беспокойство было мимолётным, как укол, но острым и неприятным.

«Просто усталость, — попытался убедить он себя, — напряжение последних дней или может, Пётр там, в этой академии, затеял что-то чересчур уж радикальное? Слишком уж много шума, слишком уж много внимания».

Он мысленно пообещал себе провести с сыном настойчивую, строгую беседу. Излишняя, демонстративная жестокость, даже оправданная высшими целями, порой рождает ненужных мучеников, а мученики, как хорошо знала история, - самые неудобные, непредсказуемые и живучие враги. Он попытался прогнать назойливую тень, снова потянувшись к бокалу, но осадок беспокойства, горький и липкий, уже лег на душу, отравляя собой вкус дорогого напитка и вечерний покой.

___________________

Поздней ночью, когда временный лагерь в руинах академии наконец погрузился в тревожный, прерывистый сон, а караульные с тоской взирали на скрытые тучами звёзды, я сидел один на своей узкой, жесткой койке в бывшей казарме. Глаза были закрыты, дыхание ровным и глубоким, но внутри кипела работа. Я снова погрузился внутрь себя, в то тихое, выжженное поле сознания, что стало пристанищем для моей странной союзницы. Ее присутствие теперь ощущалось иначе, не как нечто чуждое или паразитическое, а как неотъемлемая часть меня, но часть, обладающая собственной, огромной и древней памятью, знанием и волей.

«Ты там?» — мысленно позвал я, и на этот раз ответ пришел почти мгновенно, словно она лишь ждала моего зова, чтобы заговорить.

«Я здесь. Восстанавливаюсь. Его прикосновение… было ядовитым для моей сути» — в её «голосе» слышалась та же холодная неумолимая решимость, что жила и во мне.

«Что он такое? — спросил я, чувствуя, как сжимается что-то в глубине моего существа в преддверии ответа, — Эта «воля будущего». Этот «Разлад», как ты его назвала. Откуда он?».

Сущность внутри словно содрогнулась, и по моему телу пробежала ответная, леденящая дрожь. «Они — Исказители. Пришлые или пробудившиеся с памятью о Чужом. Их восприятие реальности искажено. Они не поют Песню Мира, они навязывают ему свой, чужеродный и жестокий ритм. Они видят в Гармонии хаос и болезнь. А в своем порядке — единственное спасение. Они не враги. Они антитеза.»

«Антитеза чему?»

«Антитеза жизни как таковой. Они считают все живое ошибкой, раковой опухолью. А себя — хирургами, готовыми выжечь все живое ради стерильного идеала.»

Картина, которую она рисовала, была столь чудовищной, тотальной и грандиозной, что моё личное горе, моя жажда мести вдруг показались мне крошечной, почти незначительной песчинкой в урагане, способном смести с лица бытия целые миры и цивилизации.

«А ты? Кто ты тогда? Ты — часть этой «Песни»? Ты и есть сама Гармония?»

«Я… лишь Осколок. Обломок того, что было до них. Последний след, эхо. Я — Страж, что когда-то не уследил, позволив этой заразе проникнуть в Мироздание. Память, что не должна была забыть, но была растеряна и разбита, голос того, что они хотят заставить умолкнуть навсегда. А теперь… теперь и часть тебя, Носитель. Наша общая война только что началась, война за саму возможность этого мира…»

В ее «словах» не было ни капли пафоса или ложного "патриотизма", лишь простая, ужасающая в своей простоте констатация факта. Я оказался не просто мстителем за своих родителей. Я, Михаил, бывший ассасин, сирота, ученик академии, стал носителем, сосудом для древней силы, вступившей в тотальную бескомпромиссную борьбу с захватчиками самой реальности.

«Что мне делать?» — спросил я, и в этом вопросе была суровая жажда направления, четкой цели, плана действий воина, увидевшего истинные масштабы поля боя.

«Расти, Носитель. Становись сильнее не только телом и ядром, но и духом. Познавай свою собственную природу и природу врага. Ты впитал частичку Разлада, теперь твое ядро знает его вкус. Ты можешь чувствовать его, как ядовитый горький привкус на языке. Используй это. Их сила не безгранична, у нее есть источник, некий генератор этой чуждой воли. Найди его. И помни — самая страшная черта Исказителей в том, что они слепо, фанатично верят в свою собственную правоту. Они не считают себя злодеями, они видят себя спасителями и это делает их еще опаснее.»

Ее присутствие стало ослабевать, исчерпав силы на этот тяжелый, многослойный разговор.

«Я должна отдыхать. Песня ранена, но она не умолкнет. Она будет литься дальше».

Тишина, воцарившаяся внутри меня, была теперь наполненной до краев грозным знанием, тяжелой ответственностью и странным, неизъяснимым спокойствием от уверенности в выбранном пути. Пётр и весь его род были не просто людьми с аномально сильным ядром, а были жрецами, проводниками в войне, масштабы и смысл которой я до сегодняшнего дня не мог даже вообразить, и моя месть, моя человеческая, обусловленная потерей, боль вдруг стала тем крошечным винтиком, что приводил в движение гигантские механизмы в битве за само существование всего сущего.

____________________

Я открыл глаза. В разбитое оконце, затянутое грязной тряпкой, упрямо бился ночной дождь, его монотонный, успокаивающий стук по подоконнику и стенам был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину ночи. В груди, рядом с холодным, неумолимым комом мести, теперь теплилась и росла яркая горячая искра чего-то большего - долга. Ответственности и глубочайшего понимания, что где-то там, в своих тёплых роскошных покоях, герцог Максимилиан Александров, сам того не ведая и не желая, уже проигрывал свою великую войну, ибо он фатально недооценил силу простого, казалось бы, человеческого чувства — любви, превратившейся в лютую бескомпромиссную ненависть, а еще и ту древнюю, почти забытую силу Гармонии, что выбрала своим оружием и щитом именно меня - Михаила, сына Григория и Елизаветы.

За тонкой стеной кто-то тихо застонал во сне. Я встал, мышцы громко протестовали, но я заставил их подчиниться, подошел к двери и вышел в темный, продуваемый сквозняками коридор. Ночь встретила меня холодным, влажным дыханием, несущим запахи дождя, гари и крови. Надо было идти. Сейчас. Немедленно. Помогать раненым. Разбирать завалы. Считать мертвых. Делать ту черную и безрадостную, но необходимую работу, что всегда следует за любой битвой. Но теперь у этой работы был новый смысл, каждый поднятый с земли осколок, каждая перевязанная рана, каждое плечо, подставленное товарищу, были не просто актом долга - это были удары молота по наковальне, совершаемые с целью создания совершенного оружия, так необходимого в грядущих битвах. Оружия имя которому Возмездие.

Я знал. Знал что это только начало и я был готов пройти этот путь до конца.