Путь травника

Глава 1. И какого лешего мне дома не сиделось?

И какого лешего мне дома не сиделось…? Так думал я, когда летел в овраг, поскользнувшись на сырой от дождя траве.

Земля ушла из-под ног мгновенно, и беспомощно взмахнув руками, я покатился вниз, цепляясь за корни, за мокрые камни да скользкие листья. Где-то на середине пути ударился плечом о ствол упавшего дерева, и мир перевернулся. Последнее, что я успел заметить - мелькнувшее надо мной серое, тяжелое небо, а потом глухой удар, предательски смачный, пришедшийся на левую ногу.

Острая боль пронзила лодыжку, и я наконец замер на дне оврага. Несколько секунд просто лежал, глядя вверх, на полосу неба, которая виднелась между кронами деревьев, и пытался восстановить дыхание. Сердце бешено колотилось, не привыкшее к таким встряскам.

В восемьдесят лет так кувыркнуться, это вам не шутки!

Я медленно приподнялся, опираясь на локти, и оглядел себя. Руки в ссадинах, ладони исцарапаны, одежда изорвана и вымазана в грязи. Но главная проблема находилась ниже. Лодыжка уже начинала распухать, прямо на глазах превращаясь в болезненную опухоль. Даже без пальпации я знал: там стремительно багровеющее растяжение, а может быть, и трещина. А то и перелом. Да уж, кости мои теперь не те, что в молодости.

Раньше-то я по каким только буеракам не ползал, и хоть бы что.

А теперь с тоской поглядел на высоту, с которой только что сверзился. Овраг оказался глубоким, метра три-четыре, не меньше, с крутыми, почти отвесными склонами, поросшими мокрым мхом и папоротниками. Выбраться без посторонней помощи было практически невозможно, особенно с поврежденной ногой.

Черт! И надо же было мне уйти так далеко от тропы. Но я ведь знал, дурачина старый: самые лучшие растения растут в самых труднодоступных местах. А для натуропата хорошие ингредиенты - это главное. Репутация не позволяет мне баловаться с новомодными химикатами, которые продают в аптеках. Только природа, только естественное, только веками проверенное.

Да и найти подходящее сырье с каждым годом становилось все трудней. И я не молодел, и природа скудела. Вот и приходится под старость лет забираться в чащобы, где кроме моих ног может только лапы какого медведя прошлепают.

Я вздохнул, прикрыл глаза и попытался оценить ситуацию. Мобильника у меня с собой не было - в лесу он все равно не ловил, да и вообще не любил я эти современные игрушки. Баловство одно, отъем времени, а толку мало. Дома меня и стационарный аппарат устраивал.

Еда? Тоже не взял - я ведь пошел на часик прогуляться, возле дачки.

Что с водой? Это взял, конечно. Но фляга осталась в рюкзаке, который, судя по всему, застрял где-то наверху, в зарослях. А точно, вот он, болтается на какой-то коряге…

Я глухо застонал, лодыжку прострелила острая боль. Вот же попал!

Вокруг тишина, только птицы и шум ветра в листве. Ни звука шагов, ни голосов. Я был один, с распухшей ногой, на дне лесного оврага, в возрасте, когда идти в походы уже не рекомендуют даже самые отчаянные врачи.

— Ну и влип ты, старикан, — сказал я себе с горькой усмешкой.

Затем потянулся, чтобы растереть ушибленное место, хотя знал, что это не поможет. Лодыжка уже начала пульсировать, отдавая болью в колено и даже в поясницу. Я осторожно коснулся распухшей кожи пальцами, и вдруг замер.

Прямо передо мной, в нескольких дюймах от моей руки, рос самый удивительный папоротник, который я когда-либо видел за свои долгие годы практики.

Я прищурился и подвинулся ближе, забыв о боли в ноге, о грязи, о своем плачевном положении. Это было растение, которое не значилось ни в одном из моих справочников, ни в одном гербарии, ни в одной из тысяч книг, которые я перечитал за свою долгую жизнь.

Папоротник был невысоким - сантиметров пятнадцать, не больше, но его листья были не простыми. Мать вашу, они светились!

Должно быть, начались галлюцинации… Я протер кулаками глаза, но свечение не исчезло. Папоротник колыхался перистыми листьями на дне оврага, словно звал меня. Куда, интересно?

Я помотал головой, пытаясь еще раз прогнать видение. Но ничего не получилось. Папоротник был здесь, и листья его светились по-прежнему.

Тихо, едва заметно, как светлячки в летнем вечере, и этот свет был зеленым, глубоким, насыщенным, с легким золотистым отливом. Каждый лист был покрыт тончайшим узором. Не жилками, как у обычных растений, а какими-то невероятными, переливающимися линиями, которые двигались, пульсировали, словно жили своей жизнью. От папоротника исходил слабый, едва уловимый запах - свежий, чистый, с нотками мяты, сосны и еще чего-то головокружительного.

Был бы я парфюмером, создал бы такой парфюм, озолотился.

Я провел ладонью по лицу, стирая грязь и пот, и прошептал:

— Этого не может быть, этого просто не может быть.

Но я был ученым, натуропатом с полувековым стажем. И знал, что природа полна чудес, а многие из них еще не открыты. Вернее, надеялся на это… Может быть, этот папоротник - редчайший реликтовый вид, сохранившийся только здесь, в глухом лесу, в этом овраге? Может, это новое открытие, которое перевернет натуропатию? Может, это растение наконец вернет незаслуженно забытой целебной науке достойное место?

Я почти забыл о боли. Забыл, что лежу на дне оврага с поврежденной ногой. Забыл, что мне восемьдесят и я, вообще-то, должен лежать дома с книгой, а не ползать по лесу.

Я протянул руку, чтобы коснуться папоротника, но вдруг замер. Внезапно пробудившийся древний звериный инстинкт, который я уже почти забыл за годы цивилизованной жизни, отчаянно сигналил: растение не простое. Подумай, Альберт Сергеевич, три раза подумай! Или даже больше трех!

Эх, была не была… Я осторожно протянул руку и погладил светящиеся по краям перистые листочки. Они были нежными, чуть влажными, как у обычного папоротника, но от них исходило тепло - слабое, но ощутимое, словно растение делилось со мной своим огнем. Кончики пальцев слегка покалывало, и в этом покалывании было что-то странное, глубокое, как будто я коснулся не просто листа, а живого существа.

В ответ, как мне показалось, папоротник вздохнул.

И мир взорвался.

Боль пронзила мою голову, как молния, и я услышал звуки - тысячи голосов на все лады, таинственные шепотки, шум ветра и треск огня. Все это смешалось в один оглушительный гул. Перед глазами замелькали странные картинки: леса, которых я никогда не видел, города, которых не могло существовать, люди в странных одеждах, сияющие, мерцающие существа, парящие в воздухе... А потом я увидел лицо молодого парня с веснушками, растрепанными русыми волосами и большими серыми испуганными глазами.

— Арс! — услышал я его крик. — Арс, ты там живой хоть?

Потом снова все исчезло.

Я пришел в себя на дне оврага. Солнце уже начало садиться, а в воздухе похолодало. Рука моя все еще лежала около светящегося папоротника.

Отдернув руку, словно обжегшись, я посмотрел на пальцы - они дрожали. Тело мое было покрыто холодным потом, сердце колотилось, что твой скакун. А чувствовал я себя так, будто только что пробежал марафон.

Что это было? Галлюцинация? Мигрень? Последствия удара при падении?

Ведь это же было невозможно. Растения не дышат, не чувствуют, не отвечают на прикосновения. Но я четко почувствовал, как воздух вокруг меня колыхнулся, как от листьев папоротника пошла легкая волна тепла, как свет на его краях ярче вспыхнул на мгновение, а потом снова потускнел.

— Ну-ну, — сказал я себе, стараясь говорить ровно. — Это просто игра света, не больше.

Но образ незнакомого мальчика, его голос, его отчаяние, был настолько реальным, настолько живым, что я не мог отмахнуться от него просто как от бреда.

Поэтому внутри меня зародилась идея.

Я должен был изучить это растение. Просто обязан.

Причем предметно, в лаборатории. Со всеми приборами, микроскопами, химическими анализами. Я должен был понять, почему оно светится, почему теплое, почему на его листьях движутся эти странные узоры. Почему оно дышит, в конце концов! Это могло стать открытием века. Могло дать новые лекарства, новые методы лечения, новый взгляд на природу…

Но для этого мне нужно было взять его с собой.

Я попытался подняться, опираясь на здоровую ногу, и чуть не вскрикнул от боли в лодыжке. Но внутри меня, под слоем страха и растерянности, уже зажглось оно. То, что не давало мне покоя, заставляя идти дальше, переть напролом, развиваться, исследовать, пробовать, рисковать, мечтать. Короче, во мне зажглось любопытство. Любознательность ученого, которая вела меня всю жизнь, заставляя искать неизведанное.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах, старые руки, которые еще дрожали от падения. Эти руки держали тысячи растений, сушили их, настаивали, растирали в порошок. Но никогда еще они не касались ничего подобного.

Затем перевел взгляд на папоротник. Он был такой красивый, такой необычный, такой... живой. Он смотрел на меня своими светящимися листьями, и в его свете мне чудилось что-то доверительное. Словно он хотел поведать мне какую-то тайну.

— Прости, дружок, — прошептал я, чувствуя себя последним негодяем. — Но уж больно ты интересный! Понимаешь, я ведь старый ученый. Я всю жизнь искал чудеса, и мне так мало осталось на поиски… В общем, теперь, когда я нашел одно из этих чудес, я просто не могу оставить тебя здесь.

Я потянулся к папоротнику и осторожно взялся за его стебель. Тот был теплым, и от него исходила вибрация, как от живого сердца.

— Прости, — повторил я. — Но таков путь науки.

И боясь передумать, резко дернул.

Последнее, что я успел подумать перед тем, как провалиться в темноту:

— Эх ты, старый дурак. Восемьдесят лет, а все туда же, тайны ему подавай!

А потом провал. Глубокая, черная, абсолютная пустота.

И в этой пустоте я снова услышал голос: тот же мальчишка, но теперь он говорил еще более испуганно и отчаянно:

— Арс, очнись! Пожалуйста, очнись! Убьет ведь тебя Родька!

Я хотел ответить, что я никакой не Арс, а профессор-натуропат Альберт Сергеевич Короваев, но слова почему-то не желали произноситься. Я был в темноте, в пустоте, чувствуя только чужую боль, чужой страх и чужую жизнь, которая тянула меня в себя, как воронка, засасывала, перемалывала и перекраивала заново.

Когда я наконец, ошалев от боли, открыл глаза, меня били...

Толстый парень с жирными, трясущимися щеками заносил кулак, а сбоку от него виднелась испуганная физиономия другого пацана – того самого, что я видел во сне.

Стоп! Во сне ли?

Грубый, хриплый голос надо мной визжал на высокой ноте:

— Да ты совсем охренел?! Арсений! Вшивый недоносок, кому перечить вздумал?!

Резкая пощечина привела меня в окончательное чувство лучше любого нашатыря. Голова мотнулась в сторону, и я наконец сфокусировал зрение.

— Очухался, голем тебя задери!

На мне восседала туша.

Парню было лет шестнадцать, не больше, но в нем было столько сальной, раздобревшей плоти, что я невольно поморщился. Пухлые, румяные щеки топорщились, как у хомяка, маленькие глазки злобно сверкали из-под низко нависшего лба. Одет он был в поношенную рубаху, перетянутую кожаным ремнем с медной пряжкой, из-за которой свисал увесистый кожаный кисет. От парня разило потом, как от козла.

— Арсений, — прохрипел парень, наклоняясь так низко, что я почувствовал его кислое дыхание на своем лице. — Ты че творишь, доходяга? Какого хрена зажал кисет? Кишки выпущу, не уйдешь теперь!

Я сглотнул, во рту было сухо, будто я неделю ползал по пустыне.

Попытался вспомнить, как здесь оказался. Овраг, папоротник, темнота…

— Послушай... — мой голос сорвался, прозвучал хрипловато и слишком тонко. — Я не знаю, кто такой Арсений. Меня зовут Альберт Сергеевич, я доктор-натуропат. И я...

Я не договорил. Толстый парень, фыркнув, занес ногу в тяжелом сапоге и с размаху пнул меня под ребра. Я согнулся пополам, захлебываясь воздухом. Боль пронзила всё тело, в груди что-то хрустнуло.

— Доктор? — парень мерзко засмеялся, и его смех эхом разнесся по мрачной комнатенке, обитой деревом. — Че, правда?

Парень снова навис надо мной, заслоняя собой колышущийся свет. Его жирный палец ткнулся мне в лоб, прижимая голову к полу.

— Слушай сюда, Арсений. Ты проспорил мне свой кисет с травами вчера вечером. Или ты отдаешь его добром, или я выбью все зубы, а потом порежу твою тощую шею! У меня сегодня плохое настроение, в кости проигрался. Гони кисет и может жив останешься!

— Арс, отдай ему кисет! — завопил веснушчатый паренек сбоку. — У тебя там все равно ничего ценного!

Я сфокусировался на нем. Сомнений не было: тот самый парень, что я видел, коснувшись папоротника. Так, стоп, папоротник! Это он что ли меня сюда перенес!

Я смотрел на обоих парней, пытаясь совместить несовместимое. Мой научный мозг отказывался во все это верить.

— Я не знаю, где кисет, — с трудом выговорил я. — Дай... дай мне встать.

Парень ухмыльнулся, обнажив желтые, крупные зубы.

Затем резко выпрямился и замахнулся здоровенным, как молот, кулаком.

Я зажмурился.

Кулак врезался мне в скулу. Мир взорвался белой вспышкой, и я почувствовал, как голова дергается в сторону, ударяясь затылком о резную ножку стола. Во рту разлился железный привкус - я прикусил щеку изнутри. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли оранжевые круги.

— Ах ты, крыса! — заорал парень, занося руку для следующего удара. — Проспорил и отпираться будешь? Я тебя, паскуду...

Тяжелые, неуклюжие удары обрушивались на мои плечи, грудь, голову. Я пытался уворачиваться, но из-за слабости щуплого тела был беспомощным, как пустой мешок с костями. Веснушчатый пытался помочь, но толстяк одним ударом отщелкнул его от себя – тот отлетел, затихнув в углу.

— Ты, вшивый недоумок, — выплюнул парень, замахиваясь снова. — Я тебя щас в лепешку...

Что-то щелкнуло во мне. Инстинкт самосохранения, который прячется в каждом человеке и просыпается перед лицом увечья или смерти. Я забыл, что я уважаемый доктор. Что у меня семьсот научных публикаций в профильных журналах о натуропатии. Сейчас я был просто зверем, загнанным в угол.

Прострелила дикая боль, перехватило дыхание - очередной удар пришелся в солнечное сплетение. Воздух вырвался из легких свистом. Но это помогло мне собраться.

Я закрылся согнутой левой рукой и, собрав остатки сил, резко ударил нападавшего костяшками пальцев прямо в кадык.

Я никогда раньше не дрался по-настоящему. В институте были только учебные спарринги на физкультуре, да и те я прогуливал ради библиотеки. Но сейчас мои пальцы нашли цель с безукоризненной точностью.

Удар пришелся точно в центр гортани.

Жирдяй захрипел. Его налитые злобой глазенки распахнулись от неожиданности и боли. Он схватился руками за горло, отпрянул назад и попятился, смешно разевая рот. Из глотки недоросля вырывался сиплый, страшный звук – жуткая смесь кашля и попытки вдохнуть.

— Ты... — просипел он, но голос сел, превратился в шелест. — Ты, тварь...

Я не дал ему закончить. Адреналин заполнил каждую клетку моего тела, заставляя забыть о боли в ребрах, о разбитой скуле, и прочих травмах. Из последних сил собрав всю свою жалкую, нетренированную массу, я размахнулся и с диким, сдавленным рыком пнул его ногой в живот.

Парень не успел среагировать. Моя ступня - в каких-то стоптанных ботах, которые я только сейчас заметил на своих ногах, врезалась в мягкое, сальное брюхо. Парень сложился пополам, как кусок теста, и с глухим, тяжелым стуком осел на пол. Его затылок встретился с деревянной стеной, и он медленно сполз по ней вниз, хватая ртом воздух и продолжая держаться за горло.

На мгновение воцарилась тишина. Я кое-как поднялся и стоял, шатаясь, привалившись спиной к столу, смотря на распластанную тушу. Руки дрожали крупной дрожью. Я – профессор, доктор-натуропат, заслуженный врач, автор кучи монографий, только что ударил подростка...

Тут толстяк зашевелился. Он пытался встать, опираясь ладонью о бревна, его лицо перекосилось от злобы и боли. Горло его еще не слушалось, поэтому изо рта вырывался только сдавленный сип.

— Стой... — прохрипел он. — Арсений... я тебя...

Я не стал слушать.

Схватив веснушчатого заступника за рукав, я рванул к двери.

Глава 2. Новый друг

Дверь была массивной, тяжелой, с коваными петлями, и я на секунду замер, пытаясь понять, как ее открыть. Ручки не было, только железная щеколда. Я дернул ее вверх, выдохнул и толкнул створку плечом.

Дверь распахнулась с протяжным скрипом. Я шагнул через порог и на мгновение ослеп — коридор был залит светом из высоких узких окон, ярких, как операционные лампы.

— Бежим! — паренек, придя в себя, вцепился мне в запястье, где еще кровоточила содранная кожа, и рванул за собой. — Уносить ноги надо, пока Светлана Станиславовна не увидела! Она же нам бошки оторвет за драку!

Я споткнулся, но паренек удержал меня. Я бежал за ним, путаясь в неудобной балахонистой одежде, стараясь переставлять ноги быстрее, чем могли позволить мои избитые мышцы.

— Эй вы, — раздался громовой голос позади. — А ну стоять!

— Арс, бежим, — в голосе веснушчатого паренька была неподдельная паника. — Не останавливайся!

Но я остановился, вырвав руку из хватки паренька.

— Секунду, — выдохнул я.

И развернулся. Толстяк уже стоял в дверях, опираясь плечом о косяк, его лицо было багровым, а глаза налились кровью. Он открыл рот, чтобы снова что-то крикнуть: то ли угрозу, то ли позвать на помощь - но я не дал ему этого сделать.

С разворота, вкладывая в удар всю злость, боль и унижение, я разбежался и пнул его ногой в грудь.

Парень охнул, отшатнулся назад, влетел обратно в комнатушку и с грохотом рухнул на пол, сшибая по пути деревянную скамью. Звук смачного удара показался мне музыкой.

— Ах ты... — прохрипел толстяк, но я уже не слышал.

Веснушчатый дернул меня за рукав.

— Да беги уже! — закричал он. — Совсем рехнулся?!

Мы рванули по коридору. Я бежал, перепрыгивая через ступеньки, через какие-то тюки, через кошку, через лавки... Коридор петлял, пахло сыростью, где-то хлопали двери, кто-то орал, кто-то голосил.

Наконец паренек свернул в узкую щель между двумя шкафами, открыл низенькую, незаметную дверцу и втолкнул меня внутрь.

Я упал на колени в пыльную темноту. Дверь захлопнулась, мы оказались в чулане под лестницей. Тут было темно, только сквозь щели пробивался слабый свет.

— Тихо, — шепнул паренек, прижимая палец к губам. — Сиди. Не дыши.

Я сидел, прислонившись спиной к шершавой дощатой стене, и пытался отдышаться. В груди кололо, каждое ребро, казалось, было сломано. Пальцы дрожали, голова гудела.

Паренек присел на корточки рядом, всматриваясь в меня. Свет из щелей падал на его лицо - испуганное, юное, с веснушками на переносице. Глаза незнакомца были большие, серые, внимательные. Он окинул меня быстрым взглядом и вдруг ахнул.

— Арс... — шепотом сказал он, и в голосе его послышался ужас. — У тебя кровь! Кажись, он ножом тебя полоснул!

Я опустил взгляд вниз. Только сейчас я почувствовал тупую, пульсирующую боль вдоль левого бока. Моя рубаха, серая и грязная, намокла и прилипла к телу. Подняв край ткани, в слабом свете я увидел длинный порез, тянущийся вдоль ребер, от подмышки до пояса.

Порез был неглубокий, по сути царапина, но крови натекло порядком.

— Придурок Родька! — паренек схватился за голову. — Ох, мама родная... Светлана Станиславовна нас убьет... Всех! Или хуже – только нас двоих!

— Воды... — прошептал я пересохшими губами. — Мне нужна вода и чистая тряпка. И никто ничего не узнает.

Паренек кивнул, вскакивая на ноги.

— Сиди здесь, — сказал он твердо, хотя голос его дрожал. — Я мигом. Только не умирай, Арсений, слышишь? Не смей!

Он скользнул в щель двери и исчез.

Я откинул голову назад, закрыл глаза и попытался ровно дышать, прижимая ладонь к кровоточащей ране. Дышать было больно - каждый вдох отдавался в отбитых ребрах острой пульсирующей болью, которая перекрывала даже ноющую рану вдоль бока. Я прижал ладонь к порезу, чувствуя, как липкая, теплая кровь сочится сквозь пальцы. Голова кружилась, перед глазами плыли какие-то светлые пятна - последствия ударов, шок, потеря крови… Все наложилось слоями.

Дверь скрипнула. Паренек влетел обратно, так же бесшумно и быстро, как и вылетел. В руках у него была глиняная плошка с мутной водой, край грязного полотенца и пучок сухих трав, перевязанный ниткой.

— Вот, принес, — прошептал он, опускаясь на колени рядом со мной. — Только... только я не знаю, хватит ли одолень-травы...

— Чего? — я с изумлением не него уставился. — Нет такой травы.

И резко заткнулся, сообразив, что раз уж есть иные миры, почему бы не быть в одном из них и одолень-траве?

Паренек тем временем задрал мою мокрую рубаху, и я вздрогнул: ткань успела немного присохнуть к ране.

— Потерпи, — шепнул паренек, и в голосе его прозвучала удивительная для такого возраста серьезность. — Сейчас я тебя полечу.

Я усмехнулся, но усмешка вышла болезненной.

— Чем? Водой из плошки? Травкой этой? — спросил я. — Тут нужна антисептическая обработка, швы наложить хирургической иглой, но можно и обычной, если прокалить...

Паренек посмотрел на меня странно. На его лице было написано искреннее непонимание.

— Что ты такое несешь? — нахмурился он. — Бред что ли начался? Какая игла? Сядь ровно и не дергайся.

Замочив траву в плошке, он что-то шепнул, после чего быстро приложил весь пучок к моему боку. Я напрягся, ожидая новой вспышки боли, но... ее не было.

Вместо этого я почувствовал тепло.

Сперва слабое, едва заметное, потом оно усилилось, разливаясь по телу приятной, расслабляющей волной. Я открыл глаза и посмотрел вниз.

Из пучка травы, который паренек придерживал возле раны, струился зеленоватый свет. Он был мягким, мерцающим, как светлячок в ночном лесу, и как будто жил своей жизнью — переливался, струился тонкими нитями, обволакивая мои ребра. Трава светилась, искрилась мелкими искрами, и от запаха ее - сухого, горьковатого, у меня закружилась голова.

Я почувствовал, как боль начала утихать. Она не уходила резко, как после ядреного обезболивающего, а таяла, растворялась, словно лед на солнце. А вместе с болью уходили и тяжесть, усталость, липкий страх. Зеленый свет проникал внутрь меня, и я чувствовал, как успокаивается дыхание, перестает бешено колотиться сердце.

— Что это? — выдавил я, глядя на паренька-кудесника расширенными глазами. — Что это за растение?

Паренек поднял на меня встревоженный взгляд.

— Одолень-трава, — ответил он как само собой разумеющееся. — Ты чего, память отшиб?

Арсений, ты как будто не в себе. Ты вообще помнишь, как тебя зовут?

— Меня зовут Альберт… — начал я и тут же осекся.

Нет, никакой я уже не Альберт!

Паренек нахмурился, наклонил голову, внимательно разглядывая меня, как врача на приеме.

— Альберт? — переспросил он медленно. — Нет, брат, не знаю я никакого Альберта. Ты Арсений Пушкин. Ты мой друг, я зову тебя Арсом. Ну, вспомнил?

Он с надеждой заглянул мне в глаза.

Я сокрушенно покачал головой.

— Извини, вообще по нолям.

Потом усмехнулся:

— Что, реально я Пушкин?

— Да, — в голосе паренька звучало все больше искренней тревоги. — А что тут такого?

— Ничего, — я пожал плечами. — Ты прости, но я и тебя не помню.

— Я Женька, — быстро проговорил он. — Женька Измайлов.

— А тот жирный?

— Родька Сорокин, — с ненавистью проговорил Женька. — Родион, если большое имя. Ты ему вчера кисет свой проиграл с травами, но не отдал, вот он на тебя и набросился.

Я смотрел на него, и в голове шумело. Отрывочные воспоминания плыли, исчезали, появлялись снова, но чтобы связать их в один клубок, мне нужен был Женька.

— С памятью плохо у меня, Женька, — сказал я честно. — Вообще почти ничего не помню. Так, моментами.

Я сделал паузу. Паренек замер. В узкой щели чулана заскрипели половицы снаружи, и мы оба притихли, затаив дыхание.

— Я помню только одно, — закончил я. — Как очнулся двадцать минут назад, и меня сразу начали бить. А до этого я будто бы был в мире, где люди… не умеют лечить раны светящимися травками.

Паренек молчал.

— Арс... — прошептал он. —Ты меня реально пугаешь. Тебе к лекарю надо, память восстановить.

Над нашими головами кто-то тяжело прошагал по лестнице, и паренек вздрогнул.

Мы сидели в темноте, прижавшись спинами к холодным доскам, и слушали, как над головой тяжело скрипят половицы. Кто-то большой и грузный прошел по коридору, остановился прямо над нами, и я перестал дышать. Женька замер, прикрыв глаза, и его веснушчатое лицо побелело от напряжения.

Потом шаги стихли. Где-то далеко хлопнула дверь, и снова наступила тишина.

— Ушел, — выдохнул Женька. — Пока пронесло.

Я сидел, обхватив себя руками, и ощупывал бок. Там, где еще несколько минут назад зиял порез, теперь была только тонкая полоска розовой кожи. Шрам. Мягкий, гладкий, как будто ему было несколько месяцев, а не минут. Я провел пальцем по нему – боли не было.

— Расскажи вкратце, кто мы и что тут делаем, может прояснится память, — попросил я его.

Женька помолчал, покусывая губу. Потом выдохнул и заговорил быстро, шепотом:

— Слушай, Арс. Я не знаю, что с тобой случилось. Может, ты головой ударился, пока Родька тебя бил. Может, ты просто сдурел, а может надо мной потешаешься. Ну да ладно, слушай.

— Мы в приюте для трудных подростков Светланы Станиславовны Герд, — сказал Женька, и в голосе его послышался благоговейный ужас. Затем он понизил голос почти до шепота:

— Говорят, она пятнадцать лет лет проработала в закрытой школе для девочек на севере. Оттуда никто не возвращался прежним, все становились шелковыми. И вот потом она открыла этот приют. Нас здесь человек восемь где-то. Все сироты, все трудные. Все с даром.

Я перебил его:

— С даром? Как у тебя? Лечить раны?

Женька покивал, и глаза его блеснули в темноте.

— Да, в основном дар целительства, но бывают всякие – Родька, например, больше по разрушению мастак.

Я молчал, переваривая услышанное. Дары, магия...

Звучало как бред сумасшедшего, но мои пальцы все еще касались затянувшегося шрама на боку, и я не мог отрицать реальность того, что видел.

— Женька, — сказал я осторожно. — Что-то я не чувствую у себя никакого дара. Как он проявляться должен?

Женька вздохнул и положил свою ладонь мне на плечо.

— Ты… — чуть помявшись, произнес он. — Как бы это сказать? Не отличался, в общем, особым даром.

Он помолчал, облизнул губы и добавил тише:

— Дай я посмотреть попробую, — сказал он, протягивая ладонь к моей голове.

— Что посмотреть? — напрягся я, инстинктивно отстраняясь.

— Голову твою, балда! — ответил паренек. — Я конечно не ахти какой специалист, но вдруг смогу помочь? Что там у тебя с памятью-то стряслось, ведь надо узнать. Конечно, лекарь лучше скажет, но тогда Светлана Станиславовна все узнает, это понизит твой рейтинг. А он у тебя и так…

Женька не договорил, но и так было ясно: мой рейтинг в местной иерархии ниже плинтуса.

— Хорошо, — выдохнул я. — Смотри, если это не больно.

— Не больно, — хмыкнул парень.

Затем нахмурился, сосредоточился, и я увидел, как его ладонь начала светиться. Сначала слабо, едва заметно, потом ярче, теплым зеленым светом, который струился между пальцами. Он положил ладонь на мой лоб, и я почувствовал легкое покалывание - будто тысячи крошечных муравьев бегали под кожей.

Я закрыл глаза. Внутри головы разлилось тепло, мягкое, почти приятное, но в то же время странное - как будто кто-то рассматривал меня изнутри, перебирал мои мысли, воспоминания, мои тревоги и мечты, мою боль…

Женька дышал ровно, и я чувствовал, как его дыхание касается моего лица. Потом он выдохнул громче, и свет в его ладони погас.

— Ох, — выдохнул он и отнял руку. — Ох, Арс!

Я открыл глаза. Женька сидел, глядя на меня с выражением, которое я не мог понять. Страх? Сожаление? Смесь того и другого?

— Что? — спросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Что ты там увидел?

Женька покачал головой, покусывая губу. В его глазах блеснула влага, и я понял - он испуган. По-настоящему.

— У тебя в голове, — сказал он тихо, почти шепотом. — Огромная гематома! Просто гигантская. Теперь ясно, почему ты все забыл.

Он коснулся пальцами моего виска.

— Эта шишка давит на всё, что тут есть. Поэтому ты стал таким чудным.

Я сглотнул.

— Когда Родька тебя бил, — продолжал паренек. — Он, видимо, задел что-то важное. Но с этим надо что-то делать Арс. И срочно.

Он опустил глаза и добавил совсем тихо, почти неслышно:

— Я не умею лечить такое, это слишком сложно. К тому же мозг... — он покачал головой. — Мозг - это очень сложно. Он как... запутанный клубок ниток. Тронешь не то, всё махом порвется. Кому ты потом такой нужен будешь, порванный?

Он поднял на меня глаза, и в них была такая искренняя боль, что я на мгновение забыл, что этот пацан - чужой мне человек из чужого мира.

— Нам надо выбираться отсюда, — прошептал Женька. — Надо идти быстрей, к лекарю. Пока не стало слишком… поздно.

Я кивнул и попытался подняться, но голова закружилась так сильно, что я снова рухнул на колени.

— Ай, — выдохнул я, хватаясь за стену.

Женька подхватил меня под локоть.

— Медленно, — сказал он. — Медленно, Арс. Идем пока к дяде Ефиму, он приютский лекарь. Хоть и пьяница, но может и поможет. Все равно больше умеет, чем я. Он даже зелья сам варит. У него их целый сундук: от головной боли, лихорадки, от чего-то еще…

Я поднял на него глаза, чувствуя, как мне окончательно плохеет.

— Зелья? Как в Хогвартсе? — вырвалось у меня с горьким смехом.

В моем старом мире я хоть и был натуропатом, но именовал свои авторские рецепты лекарствами, на худой конец отварами. Но зелья! Мать моя женщина! Что за допотопность!

— Арс, — тихо сказал Женька. — Хог... что? Не знаю я такого места. Но зелья - они настоящие. Я сам видел, как дядя Ефим поил одного парня настойкой из корней папоротника и волчьей ягоды, и у того через три дня приросла отрубленная фаланга пальца!

Я сглотнул. Вот те на!

Отрубленные фаланги тут заново растут… И все благодаря растительным зельям. Что ж, похоже, я попал в очень интересное место.

Пытаясь себя подбадривать, я ковылял вслед за Женькой по коридору, но в этот момент тишину разорвал резкий, пронзительный звук.

Бренчание. Электронное. Дребезжащее.

Я вздрогнул, инстинктивно хлопнув себя по карману. Но ожидаемо телефона в кармане не нашлось, только валялись какие-то полузасохшие листья.

Зато телефон был у Женьки!

Скривившись, будто у него заболел зуб, он опустил руку в карман своих мешковатых штанов, порылся там и вытащил...

Смартфон.

Настоящий, вполне обычный смартфон. Прямоугольный, с поцарапанным экраном, в дешевом силиконовом чехле. Экран засветился, и я увидел входящий вызов - знакомый значок трубки, и имя вызывающего, написанное мелкими буквами: «Мегера».

— Боже мой, — выдохнул я, глядя на эту вещь, которая выбивалась из всего, что я видел в этом мире. — У вас тут что, телефоны есть?

Мысли мои лихорадочно заметались. А что, если этот мир не так уж безнадежен? Вон, даже телефоны имеются. Значит, и компьютеры есть!

— Телефоны? — переспросил Женька, непонимающе нахмурившись. — Это же звонилка, балбес. Светлана Станиславовна велит, чтобы мы их всегда носили, для связи типа. Но на самом деле, чтобы нас контролировать.

Он нажал на экран, и я увидел, как изображение изменилось. Экран не просто засветился. Из него, прямо в воздух, вырвалась объемная, трехмерная проекция - голограмма, яркая и четкая, как живой человек, только маленькая и чуть прозрачная.

Проекция приобрела женские очертания.

Даме было лет под пятьдесят, может быть, чуть больше. Седые волосы стянуты в тугой пучок, лицо строгое, с глубокими морщинами вокруг глаз и губ, губы поджаты в тонкую нитку. Острый подбородок, высокий лоб, глаза пронзительные, почти черные, смотрели с экрана с такой силой, что я физически почувствовал, как по спине убегает в испуге стайка мурашек.

Глава 3. Гематома

— Светлана Станиславовна... — обреченно протянул Женька, и в голосе его слышалась обреченность приговоренного.

Резкий голос женщины разнесся по коридору:

— Женя! Я знаю, что ты с Арсением. Вы что, решили, что я уже совсем ничего не вижу? А ну немедленно явитесь ко мне в кабинет. Оба! У меня есть вопросы к вам.

Женька открыл рот, чтобы что-то сказать, но женщина перебила его, не дав вставить ни слова:

— Не смей врать. Ты знаешь, я чувствую ложь. Итак, я жду вас через пять минут. Если не придете, сама найду. Но тогда пеняйте на себя.

Проекция моргнула и исчезла. Экран погас, и снова стало темно.

Мы молчали. Я слышал только тяжелое дыхание Женьки и стук собственного сердца.

— Это... — начал я, но голос сел. Я прочистил горло. — Это Светлана Станиславовна?

Женька медленно кивнул, пряча смартфон обратно в карман.

— Да. Она нас заметила. Она всегда замечает. Контролирует по звонилкам. Твоя, кстати, где?

Я похлопал ко карманам. В них, кроме каких-то листьев, ничего не было.

— Не знаю, должно быть обронил, когда с этим… жирным дрался.

Мы двинули по коридору дальше.

— Слушай, а кроме звонилок, что тут еще есть? Какие технологии?

Женька нахмурился, явно не понимая.

— Не знаю, что такое «технологии», — ответил он. — Но звонилки есть у всех, кто в приюте живет. Они работают на кристаллах, обычное дело… И никакие это не технологии, Арс, а магия, просто обычная магия.

Я закрыл глаза, чувствуя, как голова начинает кружиться сильнее. Да-да, конечно, обычная магия, только и всего…

— Идем уже, — Женька потянул меня за рукав. — Надо ей сказать, что у тебя шишка в башке здоровущая, может хоть ругаться не будет.

— Идем, — сказал я, еле за ним успевая - в висках пульсировала тяжелая боль. — Только ты мне потом расскажешь об этом мире, ладно? Потому что я, кажется, совсем перестал понимать, что происходит.

Женька кивнул, и мы потопали дальше по длинному, полутемному коридору.

Я шел, придерживаясь за стену, и в голове моей пульсировала мысль: я профессор медицины, и должен верить в науку. Но наука здесь бессильна, поэтому мне придется поверить в магию. Иначе, похоже, я не выживу.

Коридор тянулся бесконечно. Масляные лампы на стенах чадили, отбрасывая пляшущие тени, и в этом зыбком свете я чувствовал себя призраком, бредущим по чужому сну. Женька шел впереди, то и дело оглядываясь на меня, проверяя, не отстаю ли. Моя голова гудела, каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью, и я то и дело проводил ладонью по лбу - где, по словам нового друга, разрасталась гематома.

Наконец мы вышли в просторный холл. Здесь было светлее: высокие окна с мутными стеклами пропускали дневной свет, и я смог разглядеть детали. Тяжелые дубовые балки под потолком, грубая каменная кладка стен, огромный камин с потухшими углями. На стенах висели портреты в тяжелых рамах - лица смотрели строго и недобро, как будто заранее меня в чем-то подозревали.

Из холла была лестница, мы поднялись на второй этаж, прошли еще по одному коридору и наконец Женька замер перед высокими дверьми. Сбоку красовалась золоченая табличка: «Светлана Станиславовна Герд, управляющая приюта для мальчиков-сирот с магическими наклонностями».

Женька постучал.

— Войдите, — раздалось резкое.

Мы оказались в кабинете владелицы приюта.

Посередине просторной комнаты стоял массивный дубовый стол, за которым сидела женщина. Та самая, которую я видел в проекции. Вживую она выглядела еще более внушительно: высокая, сухая, с прямой спиной и жестким, немигающим взглядом. Седые волосы стянуты в тугой пучок на затылке, ни одной выбившейся пряди. Темное платье с высоким воротником, на пальцах несколько тяжелых серебряных колец.

Она не поднялась при нашем появлении. Только перевела взгляд с Женьки на меня. Всего один взгляд, но я почувствовал, как по спине пробежал холодок, будто меня окатили ледяной водой.

— Так, — прокаркала она. — Что вы там устроили? Пушкин, чего прячешься за Измайловым, а ну выйди сюда!

Я сделал шаг вперед, но в этот момент маленький, худенький Женька тоже шагнул вперед, закрывая меня собой.

— Светлана Станислововна, — сказал он, и голос его дрогнул. — Не ругайтесь. Его Родион сильно побил, у него в голове...

— Я вижу его состояние, — перебила Светлана холодно, не сводя с меня глаз. — Пушкин, ты что, дара речи лишился?

— Н-нет, — проговорил я.

— Раз смог убежать, значит, сможешь дойти и до лекаря, — махнула она рукой. — И нечего тут смертельно больного изображать.

— Я не… — начал я, но она меня перебила.

— Чтобы больше никаких драк! — прошипела она. — Я не допущу, чтобы такие как ты, позорили мой приют!

Такие, как я?! Эх, многое я мог бы сказать этой дамочке, но Женька уже тащил меня из кабинета.

— Он ударился головой, — извиняюще сказал он, оборачиваясь. — Родион его сильно приложил. У него память пропадает, Светлана Станиславовна, совсем почти ничего не помнит. Срочно к лекарю надо, пока шишка не расползлась.

Светлана посмотрела на Женьку долгим, тяжелым взглядом, потом перевела его на меня. Ее глаза - пронзительные, почти черные, впились в мои, и я почувствовал, как она меня сканирует, как рентгеновский аппарат. Я не знал, какой у нее дар, но то, как она смотрела, заставляло меня чувствовать себя прозрачным.

— Пушкин, — проговорила она медленно. — Уж не знаю, притворяешься ты или нет, но мне плевать на это. И память свою прочистить тебе придется! Живо к лекарю, а через три дня я проверю твой дар. Если он совсем пропал, хотя ты и раньше не блистал, у меня нет для тебя места. Понял?

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Холодный пот выступил на лбу, смешиваясь с кровью от разбитой скулы.

— Понял, — выдавил я.

Женщина отвернулась, дав понять, что аудиенция окончена.

— К лекарю идите, — пророкотала она. — Ох, ну за что мне такое наказание…!

Женька схватил меня за руку и потянул к двери. Я шел за ним, спотыкаясь, чувствуя на себя пристальный взгляд Светланы Станиславовны Герд.

Выйдя из ее кабинета и пройдя еще какими-то коридорами, мы спустились по крутой лестнице в подвал. Пахло здесь сыростью, травами и квасом. Внизу горела единственная свеча, и в ее свете я увидел пожилого, сгорбленного человека, склонившегося над деревянным столом, уставленным глиняными горшками и склянками.

Женька толкнул меня вперед.

— Дядя Ефим, — сказал он. — Вот, это Арсений Пушкин. Ему нужна помощь. У него в голове гематома. Огромная!

Мужчина поднял голову, и я встретился с его глазами: мутными, но вполне внимательными.

— Гематома, говоришь? — прохрипел он. — А сам Арсений у нас что, не может говорить?

— Я не… — снова начал я, но меня снова перебили:

— Да шучу я, — пробурчал лекарь. — Можешь молчать. Вот, садись сюда.

Я послушно плюхнулся на покрытую белой простыней кушетку.

— Ну-ка, покажись, парень, — Ефим придвинулся ближе, держа в руке свечу.

Ее свет упал на мое лицо. И я смог как следует рассмотреть лекаря.

Ефим оказался сухим, высоким мужиком с длинными полуседыми волосами, собранными в небрежный хвост и пропитым лицом. Он долго водил ладонью над моей головой, и я чувствовал, как от его пальцев исходит слабое, едва уловимое тепло: не такое яркое и нетерпеливое, как у Женьки, но стабильное, глубокое, проникающее, будто он заглядывал в самые недра моего сознания.

Когда он убрал руку, лицо его стало мрачным.

— Ох, парень, — сказал он, качая головой. — Такую гематому я не вылечу. Мне не хватит сил, да и зелья мои простенькие не помогут. Это не просто ушиб. У тебя смещение тканей, сосуды сдавлены, темнота разливается по мозгу, как чернила по воде.

— Он память потерял, — испуганно прошептал Женька. — Всю!

— Неудивительно, — кивнул лекарь. — С такой-то шишкой.

Он помолчал, глядя на меня мутными глазами, и добавил:

— Только в императорском госпитале тебе помогут. Там высшие маги-лекари есть, они делают такие операции, которые мне и не снились. Я довезу тебя. Но надо торопиться, пока ты совсем разум не утратил.

Я не успел ничего сказать, как лекарь, накинув плащ в стиле Гарри Поттера, схватил меня за локоть и поволок к выходу. Женька бежал следом, путаясь в длинных штанинах, и на ходу кричал что-то ободряющее, но я почти не слышал его: в голове шумело, перед глазами плыли яркие пятна.

Мы выскочили из подвала, миновали холл, парочку коридоров и лестниц, наконец очутившись на улице.

И тут я понял, что похоже, мое здоровье уже не спасти.

Потому что прямо передо мной стояла карета.

Настоящая, старинная карета: черная, с тусклыми отличительными знаками приюта на дверцах, на высоких колесах со спицами. Кучер в синем мундире с медными пуговицами сидел на облучке, держа в руках вожжи, которые вели к парочке лошадей. Лошади были настоящими: с блестящими боками и развевающимися на ветру гривами.

Но!

Их гривы слабо светились в сумеречном свете, переливались серебристым и синим, как северное сияние, и от копыт исходил легкий, едва заметный пар. Одна из лошадей повернула голову и посмотрела на меня, и я увидел, что глаза ее светятся изнутри, мягким, теплым золотом.

— Садись давай, не стой, — сказал Ефим, открывая дверцу и подталкивая меня в спину. — У нас мало времени!

Я сел внутрь, и дверца захлопнулась за мной с глухим стуком. Салон был обитым бархатом, темно-синим, вытертым, с вышитыми отличительными знаками приюта. Под ногами лежал коврик, в углу горел небольшой магический светильник - стеклянная сфера, внутри которой танцевал золотистый огонек, освещая пространство мягким, ровным светом.

Карета дернулась и покатилась.

Я прильнул к окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и у меня перехватило дыхание.

За окном был Петербург…

А я ведь знал этот город. Я родился и вырос в нем, учился, работал, жил здесь. Но не в этом Петербурге!

За окном проплывали незнакомые мне здания, но в то же время я узнавал их очертания. Вот Адмиралтейство, но его шпиль увенчивала не простая игла, а светящаяся золотая сфера, которая медленно вращалась вокруг своей оси. Вот Невский проспект, но вместо асфальта - брусчатка, покрытая мелкой зеленой ряской, которая светилась в тени, как светлячки.

Прохожие были одеты в старинные платья и камзолы. Женщины в пышных юбках на кринолинах, с высокими прическами, в которых переливались живые цветы: настоящие бутоны, которые раскрывались и закрывались в такт их дыханию. Мужчины в треуголках и с тростями, но на концах некоторых тростей горели маленькие синие огоньки, и стоило хозяину трости взмахнуть ею, как огонек превращался в прозрачный зонт или в порхающую бабочку, которая улетала в небо, веселя его спутницу.

По мостовой неслись экипажи. Их было много разных: легкие коляски, тяжелые кареты, похожие на мою, двухэтажные омнибусы на магической тяге, которые двигались бесшумно, без лошадей, паря над брусчаткой на ладонь от земли. Из-под их колес не вылетали искры, вместо этого стелился легкий серебристый туман, который сворачивался в спирали и медленно таял в воздухе.

Еще я увидел уличного фонарщика. Он не лез по лестнице зажигать фонарь, а просто поднял руку, и из его ладони вырвался сгусток теплого оранжевого света, который взлетел к фонарному столбу, опустился в стеклянную колбу и зажегся ровным пламенем. Фонарщик перешел к следующему, и снова взмах рукой, и новый огонек воспарил в воздух.

Я потряс головой. Все это было слишком уж необычно.

Лекарь посмотрел на меня обеспокоенно.

— Что, голова болит?

— Нет, просто… зашумело в ушах, — соврал я.

На перекрестке стоял городовой в старинном мундире, но вместо свистка он держал в руках прозрачный шар. Иногда он подносил шар к лицу и что-то говорил в него - и я видел, как внутри шара проступали темные силуэты, лица, даже слова… Магическая рация? Тоже на кристаллах, как звонилки?

Затем я перевел взгляд на небо. Оно было чистым, голубым, но по нему плыли не облака, а мерцающие, полупрозрачные полотнища, похожие на северное сияние, которые переливались всеми цветами радуги. Иногда одно из таких полотнищ опускалось к земле, касалось крыш домов и растворялось, оставляя за собой мелкую светящуюся пыль.

— О! — оживился лекарь, ткнув пальцем в полотнище. — Починили, выходит.

— А что это? — одними губами спросил я.

Ефим посмотрел на меня удивленно, а потом понятливо закивал.

— Точно, ты же это… того. Ну так вот, это императорская магическая защита. Эти сполохи защищают весь город.

— А от кого?

— Много от кого, — хмыкнул он и оперся на спинку сиденья. — Думаешь, мало у нашего императора врагов?

Я так не думал, поэтому счел за лучшее промолчать.

Карета катилась дальше. Я видел мага на углу, который продавал с лотка стеклянные ампулы с разноцветными жидкостями – судя по всему, зелья. Покупатели отсчитывали не монеты, а маленькие светящиеся кристаллы, которые они доставали из кошельков. Магия здесь была местной валютой…

Я видел, как мальчишка-газетчик бежал по тротуару с пачкой бумаг, но бумаги не мялись, не шелестели, они слабо светились, а заголовки двигались по страницам, как бегущая строка, переливаясь фиолетовым. Я не успел прочитать, мы промчались мимо.

Потом заметил женщину, которая сидела на скамейке в сквере и держала в руках вышивание. Игла сама прыгала по канве, оставляя за собой светящийся узор, а женщина просто смотрела на нее и улыбалась.

Неподалеку двое мужчин спорили на углу, и в воздухе между ними искрились красные и синие вспышки: разговор перерос в ссору, и прохожие обходили их по широкой дуге, боясь попасть под раздачу.

— А в госпитале этом, — спросил я. — Мне точно помогут?

Я в этом сильно сомневался, но сам лекарь ничуть.

— Императорский госпиталь святой Екатерины, — ответил он, подмигнув. — Лучший в Петербурге. Там работают лучшие маги-лекари всей империи, уж поверь. И не волнуйся, они смогут убрать твою гематому, даже не вскрывая черепа.

— Как? — выдохнул я.

Ефим усмехнулся, показав желтые, но крепкие зубы.

— Иглами, Арсений, просто иглами. Они вводят их напрямую в мозг, через глазницу, и растворяют сгустки. Тонкая работа, мне не по силам. Но в императорском госпитале лекари все умеют.

Я сглотнул, представив картину.... Через глазницу. Прямо в мозг.

Может, пока не поздно, выпрыгнуть?

Я выглянул в окно, но карета неслась слишком быстро. Побоявшись, что прибавлю к уже имеющейся гематоме еще парочку, я передумал. Если что, сбегу прямо из госпиталя.

Карета завернула за угол, и я снова прильнул к окну. Мы выехали на широкую площадь, и в центре ее возвышалось огромное белое здание с колоннами и куполом, который светился сам по себе - мягким, ровным белым светом.

Над входом висел герб: обвивающая склянку змея, над головой которой светящийся нимб, а в пасти она держала красный кристалл. На переднем плане перед змеей лежала раскрытая книга.

Мы подъехали к воротам, и карета остановилась. Лекарь открыл дверцу, выскочил и протянул мне руку.

— Приехали, парень. Теперь ты в надежных руках.

Я выбрался из кареты, чувствуя, как подрагивают ноги, и поднял голову к сверкающему куполу госпиталя. Где-то вдали били часы, и звук их разносился над городом: низкий, глубокий, переливающийся эхом.

Да, это был Петербург. Мой город. Но чужой.

Ефим открыл дверь госпиталя, и подтолкнул меня вперед. Я переступил порог, и за спиной захлопнулась тяжелая дверь, отрезая меня от непривычного мира. Чтобы поместить в еще более непривычный.

Вестибюль госпиталя поражал воображение. Высокие сводчатые потолки, расписанные фресками, на которых были изображены сцены исцеления: маги с нимбами над головами, склонившиеся над больными, из их рук струился золотой свет, проникающий в тела страдальцев. Стены были отделаны белым мрамором с золотыми прожилками, которые пульсировали слабым светом, как живые вены. Сильно пахло травами.

Я перевел дыхание и прислонился спиной к колонне, чувствуя, как холодный мрамор проникает сквозь тонкую ткань рубахи. Голова кружилась, боль пульсировала в висках, но я усилием воли заставил себя сосредоточиться.

Глава 4. Госпиталь

Спустя десять минут я уже лежал на жесткой койке в императорском госпитале и смотрел в беленый потолок.

Пахло здесь иначе, чем в каморке Ефима: стерильно, холодно, с легким привкусом магии, которая витала в воздухе как невидимая пыльца. Вокруг меня суетились люди в белых халатах, но не тех, к которым я привык в своей прошлой жизни. Халаты местных эскулапов были расшиты серебряными нитями, а на головах красовались странные шапочки с кристаллами, мерцающими тусклым светом.

Голова все еще болела. Гематома давила на мозг, и я чувствовал, как пульсирует боль в висках, как тяжелеют веки. Но почему-то была уверенность: меня здесь вылечат, помогут.

Ко мне подошел высокий мужчина в длинном белом одеянии. На груди его висел золотой амулет в виде раскрытой книги, а в руках он держал что-то, от чего у меня похолодело внутри. Хоть Ефим и предупреждал…

Это была игла: огромная, тонкая, длиной с мою ладонь. Она мерцала серебристым светом, и на ее кончике поблескивала капля какой-то сияющей жидкости.

— Арсений Пушкин? — спросил лекарь, и голос его был ровным, как у хирурга перед операцией.

Я кивнул, чувствуя, как пересохло во рту.

— Мы будем удалять вашу гематому, — сказал он, рассматривая меня поверх своих очков. — Процедура простая и безопасная. Я просто введу иглу через ваш глаз, проникну в черепную полость и растворю сгусток магической энергией. Вы ничего не почувствуете, расслабьтесь.

Серьезно?! Расслабьтесь? Да при одной мысли, что мне в глаз воткнут иглу у меня все внутри переворачивается! А уже когда начнется процедура… я вообще за себя не отвечаю!

— В-вы уверены, что это безопасно? — спросил я, чувствуя, как голос срывается на хриплый шепот.

Лекарь усмехнулся, но как-то без насмешки.

— Я делаю такие операции каждый день, молодой человек, — сказал он. — Расслабьтесь, повторяю. Это займет меньше минуты.

Он подошел ближе, и я увидел, как в его руках загорается золотистое свечение. Оно обвивало иглу, делая ее почти невесомой. Лекарь наклонился надо мной, и я почувствовал запах ментола.

— Закройте левый глаз, — сказал он. — Правым смотрите прямо на меня. Не двигайтесь, не мотайте головой.

— А… а… анестезии разве нет? — в ужасе прошептал я.

— Вы ничего не почувствуете, — терпеливо повторил врач и поднес иглу к моему глазу. — Закройте левый глаз!

Я сделал, как он просил и правым глазом уставился в потолок. Одновременно ощущал всем тело, как внутри меня разрастается ледяной ужас.

— Не бойтесь, — услышал я голос доктора. — Моя магия глушит боль, вы даже не почувствуете, как игла войдет.

И вот зачем это повторять? Как тут расслабиться, не понимаю!

И тут я увидел иглу… Она приближалась к моему правому глазу, и в свете ламп казалась огромной, почти бесконечной. Я хотел зажмуриться, но тело не слушалось. Собрался отодвинуться, но был прочно зафиксирован на койке. Вероятно, обладая кое-каким опытом, врач не слишком понадеялся на призывы не двигаться.

Яркое серебряное острие коснулось моего зрачка, и я зажмурился, ожидая острой, пронзительной боли.

Но боли не было.

Я почувствовал только легкое давление, как будто кто-то нажал мне на глаз пальцем. А потом появилось тепло. Оно разлилось внутри моей головы: мягкое, почти ласковое. Тепло окутало мозг, проникло в самые глубины, и я ощутил, как это тепло касается чего-то темного внутри головы, что пульсировало там болью.

Гематома…

Я зримо почувствовал, как она растворяется. Тепло просачивалось сквозь пораженные ткани, разжижало сгустки крови, уносило их прочь, всасывало в себя, растворяло. И да, это было не больно, хоть и довольно странно. Как если бы внутри моей головы кто-то нежно помешивал воду, разгоняя облака мути.

— Хорошо, — услышал я голос лекаря над ухом. — Осталось совсем немного.

Я слышал, как где-то вдалеке тикают часы. Слышал свое собственное дыхание: прерывистое и частое. Ощущал, как мое сердце колотится в груди, и как тепло внутри головы пульсирует в такт ему.

А потом резко все закончилось.

Лекарь вытащил иглу, и я открыл оба глаза. Голова стала легкой, чистой. Боль ушла. В мозгу не осталось ни следа от той тяжести, которая давила, мешая толком соображать.

— Все прошло отлично, — сказал лекарь, вытирая иглу чистой тканью. — Гематома полностью растворена. Вы можете идти.

Я медленно сел на койке и провел ладонью по лицу. Глаз не болел, не слезился. Все было как прежде. Даже лучше, потому что теперь я чувствовал себя отдохнувшим, как после долгого, глубокого сна.

— Спасибо, — сказал я, и голос мой звучал тверже, чем я ожидал.

Лекарь кивнул, пряча иглу в специальный футляр.

— Берегите голову, — сказал он. — И постарайтесь избегать драк в ближайшее время.

Я усмехнулся. Судя по всему, он знал, где я живу.

Выйдя из операционной, я направился по длинному коридору госпиталя, к поджидавшему меня в приемной Ефиму.

Когда лекарь привез меня назад в приют, я помчался в свою комнату: мы делили небольшое помещение с Женькой. Друг, обрадовавшись, что я вернулся и вполне себе жив, засыпал меня вопросам об операции.

— Рассказывай, что там было! Как тебя лечили? Убрали шишку? Больно было? А игла? Прямо в глаз втыкается, верно? Ну и как?!

Он тараторил, как заведенный, не давая мне вставить ни слова. Я поднял руку, останавливая его поток вопросов, и устало опустился на лавку, прислонившись спиной к стене.

— Тише, Женька, — сказал я. — Дай мне хотя бы вздохнуть.

Он присел рядом, но продолжал смотреть на меня с таким напряженным вниманием, будто я мог исчезнуть в любую секунду. Глаза его блестели, и в них читалась смесь тревоги и любопытства.

— Ну давай, рассказывай уже, — сказал он, понижая голос до заговорщического шепота. — Это было страшно? Тебе было больно?

— Не страшнее, чем драка с Родионом, — ответил я, стараясь улыбнуться. — И совсем не больно. Я почти ничего не чувствовал.

Женька облегченно выдохнул, но тут же нахмурился, и в его глазах мелькнула тень сомнения.

— А Родька снова ходил тут кругами, — сказал он. — Пока тебя не было, он приставал ко всем с вопросами, вернешься ли ты вообще. Он как будто что-то задумал...

Я покачал головой.

— Это не важно. Я вернулся, и планирую теперь держаться от него подальше. Пока у меня нет полной картины того, что здесь происходит.

Женька удивленно на меня посмотрел, потом моргнул несколько раз.

— Арс, — сказал он медленно. — Ты... ты говоришь странно как-то. Как взрослый. Это из-за шишки той, да?

Ох ты ж, блин… Совсем забыл, что должен быть пятнадцатилетним хулиганом из приюта.

— Что значит, как взрослый? — переспросил я, стараясь придать голосу нужную интонацию - сбивчивую, мальчишескую, с легкой долей раздражения. — Я просто хочу не влипать в неприятности. Достаточно уже навлипал, этот толстяк меня и убить может.

Женька покачал головой, но в его глазах осталось сомнение.

— Раньше ты проще выражался, — сказал он задумчиво. — «Женька, давай дадим ему в морду», «Женька, давай сбежим отсюда», «Женька, мне плевать на последствия, один раз живем». А сейчас как старый дед рассуждаешь, будто книгу какую прочитал - где написано, как жить правильно.

— Может, я просто стал умнее после того, как меня чуть не убили? — парировал я.

Женька кивнул и пожелав мне спокойной ночи, наконец засопел.

Я улегся на узкую койку. Пора было как следует пораскинуть мозгами. И проведя анализ сложившейся ситуации, понять, что делать и как быть. И куда двигаться дальше.

Я улегся на спину, натянул колючее одеяло до подбородка и закрыл глаза. Собрался с мыслями и начал перебирать факты.

Факт первый. Я теперь – не совсем я. Мое сознание – это сознание профессора натуропатии из прошлой жизни, того старикана, что умудрился погибнуть нелепой смертью, упав в лесной овраг.

Я не сомневался, что там, в той жизни, меня больше не было. Иначе сознание не смогло бы жить на две стороны, не смогло бы разорваться. Здесь я подросток, Арсений Пушкин.

Я в чужом теле, с чужой обрывочной памятью, в чужом мире.

Факт второй. Мир этот - магический. Здесь есть какие-то дары, есть зелья, лошади со светящейся гривой, голограммы на кристаллах, маги-лекари, которые умеют затягивать раны дыханием и вправлять мозг через глазницу. Наука здесь, если и существует, то подчинена магии.

Факт третий. Время здесь - примерно XVIII век. Я видел архитектуру, одежду, экипажи, брусчатку. Это Петербург, но не тот, который я знаю. Здесь нет машин, нет асфальта, отсутствует электричество, зато есть магия, которая заменяет все это. Технологии остановились на уровне XVIII века, но магия пошла вперед. И создала даже смартфоны, работающие магически.

Факт четвертый. Я здесь - никто. У меня нет документов, нет денег, нет статуса. Я — трудный подросток, сирота из приюта довольно неприятной дамочки. У меня нет прав, нет голоса, нет выбора... И судя по словам Женьки, нет единственного, что ценится в этом мире – магического дара. Единственное, что у меня есть - это мои знания из прошлой жизни. Знания о натуропатии, о том, как лечить человека природными средствами.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Это были грязные, исцарапанные руки мальчишки.

— Но я все еще знаю природные компоненты, — подумал я. — И помню, как с их помощью воздействовать на здоровье. Как помогать, знаю, как устроено и работает человеческое тело, из чего состоят ткани и мышцы, чего не хватает костям и суставам... Даже если здесь все на магии, даже если здесь лечат зельями, тело человека то же самое. Кости, мышцы, сосуды, нервы. Это не изменилось и вряд ли изменится.

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Мне нужно выжить. Просто тупо выжить. И в идеале, если я не вернусь назад, что вряд ли, учитывая, что там я глубокий старик, нужно найти способ как-то продвинуться в этой жизни. Использовать свои знания и умения, может постараться пробудить с их помощью свою магию – не зря же я в приюте для магически одаренных, значит, что-то у меня есть!

Я попытался систематизировать свои наблюдения. Итак, Петербург, XVIII век или около того. Треуголки, камзолы и кринолины я видел своими глазами. Также видел императорские гербы. Значит, точно имперская эпоха. Магия здесь плотно вплетена в быт, она – просто часть повседневности, обычная, никого не удивляющая часть. Ну и мне не стоит удивляться… Ведь в прошлой жизни я не удивлялся бы, скажем, электричеству.

Магические фонари, магические экипажи, магические телефоны на кристаллах… Это мир, где магия заменила науку. Где физика и химия не развились, потому что были просто не нужны. Зачем это все, когда люди здесь открыли магию и ее законы?

— Да, я буду Арсением Пушкиным, — сказал я себе. — Буду подростком со слабым магическим даром. Но буду стараться его развивать – знания из прошлого, возможно, помогут. Или хотя бы не повредят. Я буду собирать информацию, изучать этот мир – ведь по сути, это можно расценивать как подарок. Сколько раз в прошлой жизни я сетовал на ограниченность тамошних природных ингредиентов. Сколько раз мечтал создать такое средство, чтобы оно победило диабет или могло утихомирить сердечный приступ. И вот здесь мне, похоже, такая возможность представится…

Я перевел взгляд на свои руки и улыбнулся.

А потом наконец уснул.

***

Кабинет Светланы Станиславовны Герд больше походил на приемную императорского министра, чем на комнату содержательницы заведения для трудных подростков. Тяжелые портьеры из темно-бордового бархата обрамляли высокие стрельчатые окна, сквозь которые струился мягкий, рассеянный свет петербургского утра. Стены были обшиты резным дубом с позолотой, между панелями висели старинные гравюры — виды Петербурга, императорские дворцы, сцены магических дуэлей.

В углу возвышался массивный камин из черного мрамора, в котором весело потрескивал огонь, хотя за окном стояло лето: магия поддерживала идеальную температуру в любое время года.

Сама Светлана Станиславовна восседала за огромным письменным столом красного дерева, покрытым зеленым сукном. Ее седые волосы были стянуты в безупречный пучок, ни одна прядь не выбивалась из прически. Темное платье с высоким воротником и длинными рукавами сидело на ней как влитое, подчеркивая ее сухую, жилистую фигуру. Она перебирала бумаги с таким видом, будто каждая из них была личным оскорблением, и только изредка поднимала глаза на посетителя, сидевшего напротив.

Гость был одет с безукоризненной элегантностью. На нем был темно-синий сюртук тончайшего сукна, отороченный серебряным галуном, белоснежная рубашка с жабо и безупречно завязанный галстук. Длинные ноги в начищенных до зеркального блеска сапогах были скрещены с непринужденной грацией человека, привыкшего к роскоши. В руке он держал трость из черного дерева с набалдашником в виде светящегося крупного кристалла - признак высокого магического статуса.

Лицо его было благородным, правильной формы, с острыми скулами, тонким носом и высоким лбом, обрамленным темными, чуть тронутыми сединой волосами, зачесанными назад. Несколько шрамов на левой щеке и над бровью - едва заметных, но достаточно явных для внимательного взгляда, выдавали человека, знакомого с магическими дуэлями не понаслышке. Взгляд его был спокойным, проницательным, с легкой искоркой насмешки, которую он, впрочем, умело прятал.

— Итак, барон, — произнесла Светлана Станиславовна, откладывая бумаги и складывая домиком руки на столе. — Вы нуждаетесь в учениках с даром, не так ли?

Барон Иван Петрович Лужин слегка склонил голову, подтверждая сказанное.

— Совершенно верно, сударыня. Мой близкий друг, граф Толстов, чрезвычайно нуждается, как вы знаете, в свежих силах. Я уполномочен вести переговоры от его имени.

Светлана Станиславовна поджала губы, и в ее глазах мелькнуло недовольство. Она не любила, когда кто-то вмешивался в ее дела, особенно с такой высоты. Аристократы редко интересовались приютскими подростками, а если и интересовались - то часто с нехорошими целями. Она знала, что среди знати ходят слухи об ее воспитанниках, их порой выдающихся дарах, и некоторые господа хотели бы приобрести талантливого слугу, а то и раба.

Но в данном случае был нюанс: именно граф Толстов на протяжении последних лет являлся самым щедрым и отзывчивым спонсором приюта.

Отказать она ему не могла, хоть и предпочитала пристраивать мальчишек по своему разумению. И за хорошие деньги, а не бесплатно, как в данном случае.

Кого же им отдать? Светлана Станиславовна задумалась. Измайлова? Нет, у парня хороший, сильный дар, и она найдет куда его пристроить – да хоть в императорский госпиталь, те отлично заплатят за такого ученика.

Может, Сорокина? Но этот толстяк тоже был по-своему выдающимся: его магия, хоть и была плохо управляемой, горела так ярко, что нет… обойдется граф Толстов.

На ум пришло еще несколько мальчишек, но всех их Светлана Станиславовна уже мысленно пристроила, а кое о ком даже договорилась. К примеру, вопрос с усыновлением Сорокина почти решен.

И тут ее осенило. Пушкин! Вот кого она сосватает Толстову.

К сожалению, барон первым подал голос.

— Когда я поднимался к вам, — произнес он. — В коридоре меня чуть с ног не сбил один упитанный малец. Дар сильный, хоть и дикий, но мы его обучим. Подойдет, как думаете?

— Родион Сорокин? — протянула Герд, невольно морщась. — Не думаю. Не лучший кандидат для усыновления. Этот мальчик, скажу, как есть - хулиган и раздолбай. Он не подчиняется правилам, спорит с наставниками, дерется с другими воспитанниками. У него скверный характер и полное отсутствие дисциплины. Во только сегодня он избил до гематомы одного из мальчишек. Да так, что того пришлось вести в императорский госпиталь.

Лужин едва заметно приподнял бровь, но выражение его лица осталось невозмутимым.

— Да, это проблема, — произнес он ровным, бархатным голосом. — Дикий дар, не поддающийся контроль часто ведет к преступлениям. Но полагаю, мы сумеем с ним справиться.

Глава 5. В раздумьях

Светлана Станиславовна чуть заметно напряглась. Она знала, что молва о дарах ее воспитанников распространяется по городу быстрее, чем ей хотелось бы. Но ей очень уж не хотелось, чтобы кто-то из высокопоставленных особ, пусть даже спонсоров, увел у нее подростка, которого она уже почти пристроила за приличный гонорар.

— Дар у него действительно есть, — признала она нехотя. — Но, как я уже сказала, характер оставляет желать лучшего. Он не ладит с другими детьми, постоянно ввязывается в драки. Такого воспитанника не стоит рекомендовать к усыновлению, тем более в семью высокого ранга.

— Я понимаю вашу обеспокоенность, Светлана Станиславовна, — барон чуть наклонился вперед, и в его голосе зазвучали стальные нотки, облаченные в бархат. — Но позвольте заметить: граф Толстов - человек искушенный, — барон сделал паузу, обводя взглядом богатое убранство кабинета. — И смею заверить, его финансовые возможности позволяют справиться с любыми капризами юного дарования.

Светлана Станиславовна поджала губы еще плотнее. Она знала, кто такой граф Толстов, да и как было не знать? Один из богатейших людей империи, приближенный ко двору, владелец магических копей на Урале и нескольких особняков в столице. Если он действительно заинтересовался ее воспитанником, у нее не будет шансов ему отказать. Такой человек мог нажать на нужные рычаги, и она лишится не только воспитанника, но и лицензии на содержание приюта.

И богатого покровителя…

Это было недопустимо.

Но отдавать Сорокина, на яростный дар которого уже положил глаз кое-кто из-за границы, она не собиралась.

— Барон, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал вежливо, но твердо, — прошу вас передать графу Толстову, что Сорокин не готов к жизни в высшем свете. Он груб, неотесан, дик как мужик. Я боюсь, он опозорит своего покровителя. Или, что еще хуже, — она понизила голос, — навредит ему своим даром. Вы не знаете, как он действует. Сорокин бросается в конфликт, как бык, не разбираясь и не зная удержу.

Лужин улыбнулся.

— Светлана Станиславовна, я понимаю ваше беспокойство. Но еще раз скажу, поверьте, граф Толстов умеет обращаться с опасными людьми. Да что там, он и сам опасный человек, — барон посмотрел женщине в глаза.

Он поднялся с кресла, и его высокая фигура нависла над столом. Тень от его плеча упала на бумаги Эльзы Станиславовны, и она на мгновение почувствовала себя неуютно - как мышь, которую загнали в угол.

— В общем, я настаиваю на личной встрече, — сказал Лужин холодно. — Прямо сейчас. Я хочу увидеть Сорокина лично, поговорить с ним, оценить его. И если меня все устроит, я официально подам прошение об усыновлении от имени графа Толстова.

Светлана Станиславовна застыла на мгновение, перебирая в голове возможные ходы. Отказать графу Лужину было невозможно: у него были связи, знакомства, влияние. С другой стороны, она могла бы устроить так, чтобы Сорокин выглядел в глазах графа максимально неприглядно. И это было несложно, если уж по-честному…

Пусть барон увидит его в самом худшем свете. Тогда он сам откажется от идеи усыновления.

Она нажала маленькую кнопку звонка, встроенную в столешницу, и в кабинет тут же вошел долговязый лакей в серой ливрее.

— Приведи сюда Родиона Сорокина, — приказала она, и голос ее звучал сухо и повелительно. — Немедленно.

Лакей поклонился и вышел.

Светлана Станиславовна поднялась из-за стола и подошла к окну, спиной к барону, делая вид, что разглядывает пейзаж. На самом деле она лихорадочно соображала, как выкрутиться из этой ситуации.

Сорокин уже обещан: его даром заинтересовался один влиятельный граф из Франции: он воевал с соседом и ему просто необходим был такой маг, как Родион: тупой, злой и дикий. А какие там деньги… женщина закусила губу. Получив гонорар за Родиона, она сможет... Много что она сможет!

Но сейчас она должна выиграть время.

И убедить барона, что Родион Сорокин - вовсе не то, что ему нужно.

— Барон, — сказала она, оборачиваясь, — приготовьтесь к разочарованию. Этот мой воспитанник не из тех, кто производит хорошее впечатление.

Граф Лужин улыбнулся, и в его голосе послышалась легкая ирония.

— Увидим, сударыня. Увидим.

В кабинете воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием самовозгорающегося огня в камине и едва слышным гулом города за окном.

Где-то в глубине приюта хлопнула дверь, послышались торопливые шаги, брань, чей-то бег… Обычная жизнь в приюте.

Нет, Светлана Станиславовна Герд не была жестокой женщиной. Но она была прагматичной, расчетливой и до мозга костей дисциплинированной. Именно эти бесценные качества позволили ей превратить обычный приют для трудных подростков в одно из самых уважаемых заведений империи.

Она стояла у окна кабинета, глядя, как за стеклом проплывают светящиеся шары уличных фонарей, и думала об Арсении Пушкине. Именно этого мальчишку она собиралась подсунуть барону вместо Сорокина.

Арсений впервые переступил порог ее приюта чуть больше полгода назад. Стояла поздняя осень, лил холодный дождь, и парня привезли в повозке: грязного, худого, дрожащего от холода. Ему было четырнадцать, а выглядел он на десять: просто кости, обтянутые кожей, да огромные глаза на бледном лице. Мальчик не плакал, не просил, не жаловался. Он просто стоял в холле, в луже воды, стекающей с его оборванной одежды, и смотрел на нее с затравленной настороженностью.

Она моментально его просканировала: магия была, хоть и слабая. Что ж, годится и такой. В последнее время с одаренными сиротами было трудно…

— Ничего, — подумала она тогда, окидывая его взглядом. — Все они сначала такие. Голодные, испуганные, готовые укусить при первой же опасности. Обтешем, как и всех других, а дар… дар разовьется, никуда не денется.

Но дар Арсения не развивался. Сам же он не адаптировался.

Когда Светлана Станиславовна попыталась узнать об его прошлом, когда умерли родители и остался ли кто из родственников, парень только молчал и смотрел исподлобья. Он вообще почти все время молчал, а разговаривать стал лишь со своим соседом по комнате, Женей Измайловым.

Вел себя Пушкин тихо, незаметно. Выполнял поручения, не перечил, держался особняком. Светлана считала его обычным подростком с потухшим даром - таких было много, сломленных жизнью, неспособных ни на что, кроме выживания. Она уже давно списала его в категорию «бесперспективных», и только ждала случая, чтобы выпнуть парня из приюта, пока его тут не убили. Подобный исход был вероятен, а такая репутация приюту не нужна.

Но сегодня утром все вышло из-под контроля. Сорокин накинулся на Пушкина и едва не покончил с парнем. Даже непонятно, что помогло тому спастись… Нет, надо как можно скорее от него избавляться! Но как убедить барона, что им нужен на Родион, а Арсений? Если у Пушкина дар так слаб?

Интересно, Пушкин уже вернулся из госпиталя? Гематома была огромной, еще немного – Герд это прекрасно понимала – и парень бы умер.

Светлана Станиславовна нажала кристалл на планшете.

В воздухе возникла проекция лекаря. Он сидел в карете, а рядом с ним спал Пушкин. Живой, судя по мерцанию ауры…

— Ефим! — требовательно спросила Герд. — Вы там как? Сделали операцию?

— Сделали, — прокряхтел лекарь. — Убрали эту дрянь из башки у парня, возвращаемся, скоро будем.

— Хорошо, — проговорила Светлана Станиславовна и уже хотела было нажать отбой, как из-за плеча раздался голос незаметно подошедшего сзади барона:

— Стойте!

Герд удивленно обернулась, так и не нажав кристалл отбоя. На лице Лужина возникло выражение, которое женщина прекрасно знала. Такое и у нее самой иногда появлялось: когда она видела действительно талантливого сироту.

— Кто это? — спросил барон, тыча пальцем в проекцию мирно спящего Пушкина.

— Мой воспитанник, — обрадовалась Герд интересу. — Арсений Пушкин. Кстати, барон… а ведь это неплохой кандидат для вас. Вместо Сорокина. Зачем вам неуправляемый дикарь, когда есть пусть и более слабый маг, зато с перспективой развития?

Светлана скрестила пальцы на удачу.

Барон ничего не ответил, но взглядом Арсения прямо-таки сверлил.

Тут в дверь постучали…

— Войдите, — сказала Светлана и выключила смартфон.

Проекция исчезла. Лужин вздохнул и повернулся к двери.

Створка открылась, и она услышала тяжелое дыхание Родиона Сорокина. Лицо парня было опухшим, одежда кое-где порвана. Женщина довольно усмехнулась: Сорокин словно понимал, как важно было явиться в непотребном виде.

— Светлана Станиславовна, — сказал парень виновато, — Я не виноват в драке… Пушкин сам первый кинулся, я не при чем…

Тут его взгляд сфокусировался на стоявшем в углу бароне и подросток замер.

Все приютские знали, что означает, когда тебя приглашают в кабинет хозяйка, где сидит какой-нибудь важный тип.

Это значит, тебя усыновляют, вот что это значит!

Но почему Герд его не предупредила: взгляд парня растерянно заметался от дыры на штанах до оторванного наполовину рукава. А еще волосы… Он смущено пригладил торчащие вихры.

Светлана закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями, а потом открыла их и посмотрела на барона. Она словно говорила молча: ну вот видите, что за типчик? Разве вам такой нужен?

Но Лужин стоял с непроницаемым лицом, лишь в его глазах светилась легкая насмешка.

Затем барон слегка поклонился.

— Я еще зайду завтра, Светлана Станиславовна. В это же время. И очень надеюсь, что все ваши воспитанники будут на месте, потому что я бы хотел посмотреть еще кое-кого. Уточню завтра.

Он развернулся и вышел из кабинета.

Герд посмотрела на Родиона и махнула рукой. Парень, попытавшись еще что-то промямлить, опустил голову и вышел.

***

Я сидел на жесткой, продавленной кровати и смотрел на свои руки. Свои новые, молодые руки. Бледная кожа с тонкими голубыми венами. Ни одного старческого пигментного пятнышка, ни одной морщинки, ни одной мозоли от долгих лет работы с травами и корнями. Пальцы длинные, тонкие, но слабые, без той уверенной, наработанной долгими годами силы, которая была у меня раньше.

Я сжал кулаки и разжал. Посмотрел на тыльную сторону ладоней: никаких шрамов, никаких следов прожитых лет. Только мелкие царапины, свежие, от драки с этим жиробасом... Сорокиным или как там его.

Медленно подняв ладонь, я коснулся груди. Под тонкой льняной рубахой нащупал тело: подростковое, худое почти до дистрофичности, без мышц, с выступающими ребрами, которые можно было пересчитать пальцами. Грудная клетка вздымалась и опускалась с каждым вдохом, но в ней билось молодое и сильное сердце. Да, это вам не тело старика, каким я был уже много лет: не уставшее, изношенное, с бляшками на сосудах и следами перенесенных стрессов тело. Совсем нет, совсем другие ощущения.

Кожа на лице была гладкой, без морщин, волосы без седой щетины: темные и густые. Я ощупал скулы: острые, по-юношески угловатые, твердый подбородок без привычной складки.

Затем глубоко вздохнул и закрыл глаза. И в этот момент мысль, которая стучалась в мой мозг все последние часы, наконец прорвалась сквозь стену отрицания.

Я попал. Попал в другой мир. Я – самый натуральный попаданец!

Проклятый папоротник, который я сорвал, отомстил мне. Перебросил сюда. В наказание. Или из любопытства. Кто ж разберет?

Я открыл глаза и медленно окинул взглядом комнату, где очутился.

Это была спальня, на двоих. Маленькое, узкое помещение, похожее скорее на келью, чем на жилую комнату. Стены из грубо отесанных сосновых досок, потемневших от времени, с глубокими трещинами, в которых копилась пыль. Пол скрипел под ногами, я заметил, что он деревянный, некрашеный, с выщербленными досками.

В углу стояла железная печка-буржуйка, закопченная, с потухшими углями внутри. Над ней висела веревка, на которой сохли рубаха и портки.

Единственное окно было маленьким, как бойница, с мутными, давно не мытыми стеклами. За ним виднелся серый, пасмурный день. Стекло было затянуто тонкой паутиной, и в углу оконной рамы висел сухой, мертвый паук.

Под окном стоял грубо сколоченный стул, на котором лежала стопка книг: потрепанных, с выпавшими страницами, перевязанных бечевкой.

Кровать, на которой я сидел, была жесткой, с тонким матрасом, набитым, судя по запаху, сухой травой и сеном. Под головой подушка, набитая тоже чем-то жестким и натуральным, похожим на гречневую шелуху. Одеяло шерстяное, грубое, колючее, с дырами, которые были кое-как заштопаны.

Да уж, не баловала Светлана Станиславовна своих воспитанников комфортом, совсем не баловала.

В углу валялась грязная одежда - штаны, рубаха, стоптанные сапоги. Все было заношено, измазано, пахло потом и сыростью.

Я вздохнул, и этот вздох вырвался из груди с хрипом, почти со свистом. Легкие у мальчишки были слабыми, наверное, часто болели. Закрыв глаза, я попытался успокоить дыхание.

Затем поднялся с кровати, чувствуя, как ноет тело от полученных вчера ударов. Но голова больше не болела, и то хорошо.

Я подошел к маленькому, мутному окну и выглянул наружу.

За окном был задний двор приюта: грязный, усыпанный листьями, травой, с облупившимся забором. Вчера я выходил через парадный двор – и вот там совсем другое все было, гораздо красивее и представительнее.

Небо было низким, серым, и по нему плыли тяжелые облака. Где-то вдалеке шумел город: без машин, без сигналов, но шумел тем не менее: жил, пульсировал.

Я прижался лбом к холодному стеклу.

***

Хозяйка приюта сидела в своем роскошном кабинете, перебирая бумаги, но мысли ее были далеко от этих скучных отчетов. Она снова и снова возвращалась к недавнему разговору с бароном Лужиным, и каждый раз внутри нее разрасталось глухое раздражение.

Ведь сегодня он вернется и вновь заведет вчерашнюю песню. О Сорокине… И том, как он им нужен. А уж Сорокин сегодня постарается нарядиться: Герд знала, как ее воспитанники мечтали об усыновлении. А Родион не дурак: увидев вчера барона, сразу все понял.

Светлана Станиславовна Герд была женщиной практичной до мозга костей. Она не верила в сантименты, не тратила время на пустые переживания и уж точно не позволяла себе привязываться к воспитанникам. Приют для нее был бизнесом, доходным и стабильным, а дети – просто товаром, который можно было выгодно сбыть нужным людям. Она умела извлекать из одаренных сирот максимальную пользу.

Арсений Пушкин был слабым магом. И на него не было желающих, а на Сорокин были! Но именно на Сорокина нацелился и барон, к сожалению.

Хотя вчера он как-то странно заинтересовался и Пушкиным, увидев того на проекции…

Светлана откинулась на спинку кресла и с раздражением постучала пальцами по столу.

В приюте сейчас было восемь воспитанников. Почти у каждого был вполне неплохой, более-менее выраженный дар. Вот рыжий Петька Краснов – так отлично умеет управлять огнем, идеальный кандидат для магического корпуса. А Алексей Степанов видит прошлое, ценный экземпляр для сыскной работы. Или вон Костя Золотарев — мощный телекинетик, из него выйдет отличный боевой маг. Или Женя Измайлов — прирожденный целитель, способный заживлять переломы за минуту.

Всех их Светлана Станиславовна выгодно пристроит. Не для них выгодно разумеется, а для себя. А мальчишки уж как-нибудь разберутся со своей новой жизнью, это уже не ее дело и не ее ответственность.

Но графу Толстову почему-то понадобился именно Сорокин! Неотесанный здоровяк, который приносит одни неприятности.

Светлана Станиславовна, конечно, не знала, что граф Лужин имел действительно впечатляющую магическую прозорливость, к тому же являлся агентом тайной магической канцелярии. И прекрасно увидел, что в кармане у спящего в карете Арсения Пушкина...

Глава 6. Спасение хозяйки приюта

Но Арсений ей надоел. Категорически. Он портил ее идеально выстроенную систему, был настолько слабым и никчемным, что за полгода им вообще никто не заинтересовался. От него одни убытки и головная боль.

Вот бы его сбагрить вместо Сорокина! Но как, как втюхать такого никчемыша графу Толстову?

Светлана Станиславовна закрыла глаза и позволила себе помечтать. Уже почти год она вынашивала идею отпуска на Алтай. Говорили, там есть целебные источники, которые восстанавливают магический потенциал и укрепляют здоровье. Ей нужно было отдохнуть от этой вечной суеты, от криков воспитанников, от бесконечных проблем. Она уже присмотрела тур в горный массив, с проживанием в частном особняке, с ежедневными купаниями в горячих источниках. Настоящее блаженство!

Деньги на отпуск она планировала взять из спонсорских средств. В этом году один богатый купец пообещал крупное пожертвование: его сын был усыновлен из приюта три года назад, и купец был очень им доволен.

Женщина уже мысленно распределила деньги: часть на отдых, часть на ремонт спальных корпусов, часть... на приданое для дочери.

Дочка! Светлана снова сжала губы. Ей уже восемнадцать лет, а она до сих пор не была представлена свету. Ее нельзя было выдать замуж без приличного приданого. А хорошая партия стоила дорого: нужны были деньги на платья, на украшения, на организацию балов, на прислугу. И если она обидит отказом графа Толстова, не видать дочке достойного жениха! Но с другой стороны, если не продаст выгодно Сорокина, за которого уже взяла аванс, придется вернуть этот аванс втройне – таковы условия контракта.

Женщина в отчаянии перебирала в голове планы, проблемы и варианты решений.

Ремонт в приюте стоил немалых денег: крыша протекала в западном флигеле, а печи в столовой требовали замены. Обучение магии для воспитанников тоже нужно было оплачивать. И налоги, и содержание лошадей, выезда, зарплата слугам...

Она открыла глаза и с ненавистью посмотрела на дверь, из которой скоро появится барон Лужин.

— Черт бы вас побрал, — прошептала она. — Всех!

Светлана Станиславовна вспомнила, как только вчера перед сном считала деньги. У нее ведь уже все было подсчитало, записано, сведен дебет с кредитом…

Она точно подсчитала, сколько потратит на Алтай, на ремонт, на свадьбу дочери. Радовалась, что наконец-то жизнь налаживается. А тут является этот барон и говорит, что хочет забрать Сорокина. Того самого толстяка Сорокина, который своим необузданным диким даром привлек внимание кое-кого. Кое-кого, кто мог очень хорошо заплатить. И даже начал платить: аванс она уже потратила.

Женщина встала из-за стола и подошла к окну. На улице моросил холодный осенний дождь, и стекло было покрыто мелкими каплями. Она смотрела на серое небо и чувствовала, как внутри закипает глухая злоба.

— Я сделаю все, чтобы заменить Сорокина Пушкиным, — сказала она тихо. — И если кто-то из них посмеет сорвать мои планы...

Она не договорила. Но ее пальцы сжались в кулаки, на костяшках побелела кожа, а перстни впились в суставы.

В дверь постучали, и Светлана вздрогнула, отворачиваясь от окна.

— Войдите, — сказала она холодно.

В кабинет вошел лакей и доложил о прибытии барона Лужина.

Светлана выпрямилась, поправила платье и натянула на лицо приветливую улыбку.

Бизнес есть бизнес. Даже если у тебя на душе кошки скребут. Она должна была продолжать, должна была зарабатывать, должна была реализовать свои планы... даже если это требовало искусного и откровенного вранья.

Она улыбнулась вошедшему и сделала приглашающий жест.

В кабинете повисла напряженная тишина. Хозяйка приюта сидела за своим массивным столом, сложив руки перед собой, и смотрела на посетителя с выражением вежливого, но непоколебимого сопротивления. Напротив в кресле для гостей расположился Иван Петрович Лужин — представитель князя Толстова, одного из самых влиятельных аристократов империи.

Иван Петрович был высок, сухощав, с сединой на висках и внимательными серыми глазами, которые, казалось, видели собеседника насквозь. Его костюм был безупречен, манеры безукоризненны, а голос звучал мягко, но настойчиво.

— Светлана Станиславовна, я уже говорил вам, и повторю еще раз: я уверен на все сто процентов: Родион Сорокин идеально нам подходит, — произнес Лужин, и в его тоне не было ни тени сомнения.

Он откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок, и добавил:

— Князь Толстов лично заинтересован в этом воспитаннике. У Сорокина пусть и дикий, но очень сильный дар, который может пригодиться нашему роду. Мы готовы взять мальчика на полное обеспечение, оплатить его обучение, дать ему лучшее образование и, разумеется, обеспечить достойное будущее.

Светлана Станиславовна сжала зубы. Она чувствовала, как внутри нее закипает ярость, которую она с трудом сдерживала. Этот наглый представитель княжеского рода разрушал ее планы, мечты, ее надежды на скорую безбедную и спокойную жизнь.

— Иван Петрович, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я очень ценю интерес вашего патрона к моему скромному заведению. Но, — она сделала паузу, разыгрывая озабоченность. — К сожалению, как вы уже возможно поняли вчера, мальчик упал с лестницы... он весь в синяках. Если честно, Родион признался вчера, что едва доковылял до кабинета. Ему нужно время на восстановление, а пока он не может покидать приют. Врачи рекомендовали ему полный покой.

Светлана сложила руки на груди, демонстрируя непреклонность. Она надеялась, что новость о травме охладит пыл аристократа. Но Иван Петрович только улыбнулся, и в его улыбке мелькнуло что-то снисходительное.

— Это не проблема, — сказал он спокойно. — Я вызову родового целителя, он быстро поставит его на ноги. Наши целители ничуть не хуже, а возможно и превосходят тех, что трудятся в императорском госпитале.

Женщина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Неужели придется отдать Сорокина? Если приедет родовой целитель графа Толстова, у нее не останется аргументов, чтобы задержать парня.

— Не стоит! — тут же вскинула руки управляющая. — Я не могу позволить вам тратить драгоценные ресурсы на мальчишку-сироту. Позвольте нам восстановить его собственными силами, а через пару недель...

— Через пару недель будет поздно, — перебил Иван Петрович, и его голос стал тверже. — Граф хочет, чтобы мальчик переехал в поместье до конца месяца. У нас есть план его обучения, и мы не можем откладывать.

Он наклонился вперед, и его серые глаза впились в лицо женщины:

— Вы же понимаете, Светлана Станиславовна, что я не уйду без него. Вы явно что-то замышляете, но предупреждаю: граф Толстов не привык получать отказы. А учитывая его спонсорскую помощь вашему приюту, думаю, он вправе надеяться на получение именно тех магов, которые ему интересны.

Светлана молчала, судорожно соображая. Ее мысли метались, как перепуганные птицы. Она никак не могла помешать забрать толстяка.

Но что же делать с планами и авансом, который она уже потратила?! Отпуск на Алтае, ремонт, приданое для дочери, новый гардероб для себя, обновление мебели в кабинете… Что делать со всем этим?

— Иван Петрович, — произнесла она, стараясь сохранить лицо. — Я понимаю желание графа. Но я не могу отдать мальчика, который нуждается в длительном лечении. Ему сейчас противопоказаны стрессы, переезды, смена обстановки. Если его забрать прямо сейчас, это может ухудшить его состояние.

Она старалась говорить убедительно, вкладывая в голос искреннюю заботу. Но сама чувствовала, как фальшиво звучат ее слова.

Лужин посмотрел на нее с легкой улыбкой, и в его взгляде мелькнуло понимание.

— Светлана Станиславовна, вы ведь не хотите, чтобы я обратился в Императорский магический совет с просьбой о передаче опеки над воспитанником? — спросил он мягко. — Я могу это сделать. И тогда решение будет принимать не вы, а чиновники. Боюсь, у них будет меньше сомнений, чем у вас.

Женщина побледнела. Она знала, что Императорский магический совет в таких делах всегда встает на сторону аристократов. Один звонок, и она лишится всего, даже лицензии на содержание приюта, если чиновники обнаружат какие-нибудь нарушения. А они обнаружат…

— Я... я просто хочу, чтобы мальчик был в порядке, — выдавила она, чувствуя, как ее аргументы тают, как снег под весенним солнцем.

— Он будет в полном порядке, — твердо сказал Иван Петрович. — Родовой целитель вылечит его, он получит лучшее образование, и у него будет блестящее будущее. Это ли не то, о чем вы мечтаете для своих воспитанников?

Он поднялся с кресла, давая понять, что разговор окончен.

— Я пришлю целителя завтра утром, — сказал он. — К вечеру мальчик будет готов к переезду. Прошу подготовить его личные вещи. И его самого – вчера он выглядел не лучшим образом.

Лужин поморщился, вспомнив вчерашнего растрепанного и оборванного толстого парнишку с фингалами и царапинами. Тут он вспомнил еще кое-что и едва не стукнул себя по лбу.

Проекция паренька в карете с листьями дивноцвета в кармане…

— Еще меня интересует воспитанник, — произнес он негромко. — Которого вчера ваш лекарь вез в карете.

— Пушкин? — обрадовалась Светлана Станиславовна. — Это Арсений Пушкин! Очень хороший мальчик, дар слабый, но развить можно, спокойный, не дикий, не опозорит род…

— Полагаю, у него дар поиска трав? Он не находил случайно дивноцвет?

Хозяйка приюта, не удержавшись, фыркнула.

— Дивноцвет? Вы шутите? Нет, так далеко его дар не заходит. Пушкин слабый маг, но зато его легко держать под контролем, что немаловажно.

Интерес Лужина к Пушкину тут же пропал. Должно быть отблеск дивноцвета в кармане парня ему просто показался. Проекции, они так искажают…

— Нет, готовьте Сорокина, — Лужин подошел к двери. — До завтра, Светлана Станиславовна.

Женщина встала, чувствуя, как ноги дрожат от напряжения. Она смотрела на высокую фигуру аристократа, и внутри нее все кипело от ненависти и бессилия.

Ее губы сжались в тонкую линию.

— Хорошо, — произнесла она с ледяной вежливостью. — Мы подготовим Родиона к завтрашнему дню. Но еще раз вас предупреждаю: вы пожалеете.

Владислав Михайлович уже на пороге обернулся и бросил через плечо:

— Спасибо за предупреждение. Думаю, мы справимся. А этого… как его… Пушкина тоже на всякий случай пригласите на завтра. Хочу посмотреть… кое-что.

С этими словами барон вышел, закрыв за собой дверь.

На следующий день Светлана Станиславовна сидела за своим столом, и лицо ее было бледнее обычного. Возле нее сидел румяный, как жених на выданье, Родион Сорокин. Напротив, в кресле для гостей, расположился Иван Петрович Лужин, который должен был забрать Родиона.

Наряженный во все чистое, толстяк улыбался Лужину, готовый к новой жизни. Только что его осмотрел родовой целитель графа Толстова, не найдя у парня никаких травм или отклонений.

— Пустяки, — процедил целитель. — Ничего серьезного. Парень готов к переезду.

— Отлично, — Лужин выразительно посмотрел на женщину. — Тогда готовим документы и закругляемся.

Затем барон перевел взгляд на целителя:

— Максим, езжай назад, там в поместье парочку раненых с границы привезли, твоя помощь потребуется. А здесь мы уже сами управимся, остались формальности.

Целитель кивнул и молча вышел, мягко хлопнув дверью.

— Светлана Станиславовна, — произнес после его ухода Лужин, — подписываем. Документы готовы, с нашей стороны все визы уже проставлены.

Родион Сорокин довольно ухмыльнулся. Скоро он покинет этот опостылевший приют и этих мерзких соседей по комнатам, и эту… бабу, которая только орет.

Женщина судорожно сглотнула. Она чувствовала, как внутри нее разрастается паника. Она не могла отдать мальчишку, но и отказать аристократу было невозможно.

Вдруг она почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Светлана Станиславовна начала трястись: сначала незаметно, а потом все сильнее. Пальцы ее дрожали, губы подрагивали, и она не могла остановить эту дрожь.

— Вам плохо? — спросил Иван Петрович, наклоняясь вперед. — Может, вызвать лекаря? Эй, ты, — он посмотрел на Родиона. — Сгоняй-ка по-быстрому за вашим местным лекарем!

Родион, вздохнув, поднялся со стула и вразвалочку двинулся к двери.

— Живо! — полетело ему вслед. — Шевели булками!

Толстяк выскочил за дверь и грохоча копытами, помчался по коридору.

Земля ушла из-под ног Светланы Станиславовны Герд, комната начала плыть и кружиться. Она попыталась ухватиться за стол, но руки не слушались. Голова закружилась, перед глазами потемнело, и она начала падать.

Сознание покинуло ее на мгновение. Она услышала только глухой стук собственного тела о ковер, а потом наступила темнота.

— Ну вот, брякнулась, — пробормотал себе под нос Иван Петрович, поднимая женщину с пола. Он легко, словно она ничего не весила, перенес ее на диванчик у стены и аккуратно уложил.

Затем вздохнул и покачал головой. На что только не пойдет женщина, чтобы настоять на своем! К счастью, обладая впечатляющим опытом, он знал все их уловки.

— Где там этот чертов лекарь? — пробормотал он и направился к двери.

И посторонился, потому что на него налетел вихрь.

При ближайшем рассмотрении вихри оказался щуплым подростком в поношенной одежде. Иван Петрович узнал его: именно этого паренька он видел на проекции в карете. Именно у него в кармане он заметил отблеск дивноцвета…

Отблеск чувствовался и сейчас, паренек по всей видимости был в тех же штанах.

— Здрасте, — быстро проговорил пацан. — Меня это… Светлана Станиславовна вызывала.

— Ага, ты очевидно Пушкин? — обратился к нему Лужин.

Паренек удивленно на него уставился большими серьезными глазами. Какими-то слишком взрослыми глазами. Он смотрел на Лужина с холодным, оценивающим любопытством, как смотрят на незнакомца, которого еще не раскусили.

— Что с ней случилось? — спросил мальчик, увидев лежавшую без признаков чувств хозяйку приюта. Голос его был ровным, без тени страха или уважения.

Иван Петрович на мгновение растерялся. Он привык, что подростки в этом приюте либо боятся его, либо пытаются угодить. Но этот мальчишка смотрел на него как на равного.

— Да вот Светлана Станиславовна потеряла сознание, — ответил он, стараясь сохранить невозмутимость. — Ваш мальчик… Сорокин, побежал за лекарем. Скоро вернется, думаю.

Подросток кивнул, потом ухмыльнулся.

— Может и не скоро, если ему по пути столовая попадется.

На это Лужин не знал, что ответить. Но если Сорокин действительно отправится жрать, вместо выполнения его приказа, то может и был смысл в словах Светланы, которая отговаривала брать толстяка.

Пушкин тем временем подошел к лежавшей женщине. Серьезно посмотрел на нее и произнес:

— Я лечить не умею, а вот мой друг, Женька Измайлов, тот хорошо лечит. Позвать?

— Пока не надо, — помотал головой Лужин. — Я все еще надеюсь на лекаря.

— Ефима? — осведомился мальчик. — Так зря надеетесь. Он после завтрака в деревню уехал за медом на пасеку, только к вечеру будет.

В этот момент отворилась дверь, и потный, взъерошенный, раскрасневшийся Сорокин сообщил понуро:

— Нету дяди Ефима, отбыл куда-то.

Светлана Станиславовна издала протяжный хрип и забилась в конвульсиях. В уголке ее рта выступила пена. Лужин понял, что времени терять нельзя. Эх, как не вовремя он отправил Максима!

— Ну-ка достань, что там у тебя в кармане, — проговорил вдруг осененный внезапной идеей.

Пушкин удивленно на него посмотрел.

— Листья там у тебя, — заорал Лужин. — Слабый отблеск еще есть, значит могут помочь!

Паренек вытащил из кармана ворох засушенных листьев папоротника.

— Ух ты, — вырвалось у толстяка, который подошел ближе. — Неужто дивноцвет?

— Что? — посмотрел на него Пушкин. — Это просто папоротник, дубина!

— Приложи к ней один лист, — приказал Лужин, смотря на Пушкина.

Тот, пожав плечами, взял самый маленький листочек и шмякнул на лоб женщине. И все трое, как завороженные уставились: полузасохший листик, оказавшись на лбу Светланы Станиславовны, повел себя необычно. Он вспыхнул вдруг зеленым огнем, а потом превратился в пепел, распространив вокруг сильный запах свежего сена.

— А? Что? — женщина уселась на диване, ошалело глядя на троицу вокруг. — Что тут слу…

Она приложила руку ко лбу и сгребла остатки зеленого пепла.

— Дивноцвет? — пораженно уставилась она на Лужина. — Откуда?!

Глава 7. Я или не я

Пушкин тем временем сунул остатки листьев в карман. Делиться ими он был явно более не намерен.

— Пушкин украл, — загоготал толстяк. — Дивноцвет свистнул в аптеке видать, и теперь изображает из себя целителя!

— Я не крал! — щуплый мальчуган сжал кулаки. — Я его нашел!

— Так, тихо, — Лужин был потрясен. Найти дивноцвет в таком возрасте – это что-то невероятное. И да, воспользоваться находкой мог только тот, кто нашел. Так что толстый Родион зря гоготал… очень зря. Ведь дивноцвет мог и убить… легко.

— Заткнись! — бросил толстяку барон. — Ты не понимаешь, что несешь!

Сконфуженный Сорокин уселся на свой стул, решив помалкивать, а то так и усыновление сорвется.

Лужин устало опустился в кресло, пока Светлана Станиславовна, приходя в себя, тоже располагалась на своем месте. Взгляд барона был прикован к щуплому подростку.

В этом мальце чувствовалась какая-то внутренняя сила, которой не могло быть у обычного подростка. А эти глаза... эти серые, холодные глаза, которые смотрели на него словно… с высоты прожитых лет.

— Забираю Пушкина! — принял Иван Петрович молниеносное решение. — Все переигрываем. Готовьте документы на Пушкина, Сорокина оставляем. Вам ясно?

Светлана Станиславовна кивнула, не веря своему счастью. У нее получилось! Вот что значит вовремя хлопнуться в обморок – у женщин это всегда прокатывает.

— Через пару дней документы будут готовы, — просияв, сообщила она барону. — Есть некоторые нюансы с оформлением, происхождение Пушкина доподлинно неизвестно… но мы все сделаем. Не беспокойтесь.

— Отлично, — барон встал и посмотрел на обоих подростков.

На лице толстяка отражалась вся вселенская скорбь. И злость, лютая ненависть к более удачливому соседу. А тот… тому, похоже, вообще все было до лампочки.

***

Я сидел в каморке под лестницей, прижимая ладонь к еще ноющему боку. Рана затянулась, но неприятное ощущение осталось - где-то глубоко внутри, под кожей, словно напоминание о том, что этот мир не прощает слабости. Зато голова больше не гудела, разве что слегка – но я уже начал привыкать к фоновой боли, и она мне не мешала.

В каморке, этом укромном убежище, было тихо и темно. Только слабый свет пробивался сквозь щели в досках, и я сидел, обхватив колени руками, пытаясь собраться с мыслями.

Но собраться не успел - дверь распахнулась с грохотом, и в каморку влетел Женька. Он был взмыленный, раскрасневшийся, глаза его горели, а волосы торчали во все стороны, как будто он только что пробежал полгорода.

— Арс! — выдохнул он, едва переведя дыхание. — Ты тут?

Я поднял на него глаза. Но промолчал: то, что я тут, и так было очевидно.

— Чего носишься? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или у нас пожар?

Женька замотал головой, пытаясь отдышаться. Он прислонился спиной к стене и заговорил быстро, сбивчиво, проглатывая слова:

— Нет! Хуже! Там это... я видел... тот барон, что тебя усыновить вздумал, снова здесь! Документы, видать, готовы твои!

Женька говорил это таким траурным голос, что мне аж не по себе стало.

Я нахмурился.

— Ну и что? Мне какая разница – здесь торчать или усыновиться? Плохо только, что тебя рядом больше не будет.

Женька сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и выпалил на одном дыхании:

— Это-то да! Но ведь усыновитель – барон Лужин! А он – правая рука графа Толстова!

— И что? — я равнодушно посмотрел на него. Какое мне дело до тех, к кому я попаду?

— Так это... — затараторил Женька, присаживаясь рядом со мной на корточки. — Они уже третьего усыновляют за год… не приживаются у них пацаны!

— Чего? — я зыркнул на друга, чувствуя, как внутри разрастается тревога. — Женька, говори нормально! Почему не приживаются?

Он сглотнул, провел рукой по взмокшему лбу и выдохнул:

— Не знаю, но говорят, граф Толстов проводит какие-то… эксперименты, хочет вроде как создать супер-мага, который будет только ему подчиняться. Но что-то идет не так, и пацаны, кто к нему попадают, сироты, пропадают…. Понял теперь? Я откинулся назад, прислоняясь спиной к холодной стене, и закрыл глаза. Мне стало совершено фиолетово на все: я пропаду и в приюте, и у этого графа. Так что какая разница? Вот, может, если только попытаться сбежать…

— Давай сбежим, — предложил я Женьке. — Ну их всех в пень - Светлану и усыновителей этих, благодетелей… Убежим, проживем как-нибудь, а?

— Ты чего? — покрутил Женька пальцем у виска. — Сдурел совсем? Нас сразу поймают – подростки-бродяжки с магическим даром сразу на виду окажутся. Не положено таким как мы, без пригляда, на свободе шастать. Нас поймают и снова в приют отдадут. И хорошо если в такой как этот, а то бывают больше на тюрьмы похожие, я слышал.

Я тяжело выдохнул.

— Но может, ты и выживешь, — вдруг сказал Женька, и в голосе его послышалась робкая надежда. — Тем более, в приюте тебе хуже будет. Герд тебя ненавидит, Родион вообще убить готов... А в новой семье хотя бы будет еда нормальная, одежда, крыша над головой. А если эксперименты станут проводить, то… — Женька задумался. — То сбегай тогда!

Я открыл глаза и посмотрел на него. Женька смотрел на меня с такой искренней надеждой, что мне стало не по себе.

— Женька, — сказал я медленно, — а тебе не кажется странным, что меня – такого ни к чему не способного, захотели усыновить? Да еще вместо Сорокина, у которого магия сильная?

Женька покачал головой.

— Нет, Арс. Ты ведь дивноцвет нашел, а это что-то да значит. Где ты его взял, кстати? Ты так и не рассказал.

Он уставился на меня, не скрывая любопытства.

— Говорил же, не помню, — ответил я. — Мне эта гематома на память сильно повлияла, так что извини, не скажу.

Треньк! — раздался противный звук моего смартфона. Я все еще упорно не мог назвать его «звонилкой»

— Герд, — прошептал я, увидев, кто вызывает.

— Все, — трагически проговорил Женька, тоже переходя на шепот. — Забирают тебя.

Но к моему удивлению хозяйка приюта проговорила только:

— Пушкин, а ну живо к Ефиму в подвал! Усыновитель хочет убедиться, что с твоей гематомой действительно покончено.

Спустя десять минут я лежал на жесткой лежанке в кабинете приютского лекаря и смотрел в потолок. Пахло здесь чем-то, что сильно раздражало нос – травами и лекарствами.

Ефим сидел за своим столом, заваленным склянками, пучками трав и какими-то странными приспособлениями. Он что-то растирал в ступке, и это занятие, судя по его лицу, не приносило ему никакого удовольствия.

Лекарь выглядел уставшим. Глаза его были красными, под глазами залегли темные круги, а руки, сжимающие пестик, дрожали. Он явно был не в духе.

Я смотрел на него с любопытством.

— Что-то случилось? — поинтересовался я.

Лекарь не ответил. Просто встал и набрав растолченной в ступке смеси в руку, подошел ко мне и приложил эту смесь к моей голове.

— Тихо сидеть! — скомандовал он. — Что там с шишкой твоей посмотрю!

Я почувствовал холод на макушке, а затем Ефим отнял руку, стряхнул прямо на пол смесь с рук и произнес:

— Нормально все, рассосалось. Сейчас напишу заключение и дуй наверх.

Пока он корябал что-то на листке бумаги, я озирался по сторонам. На кушетке, где я сидел, лежала книга. Толстый фолиант в кожаном переплете, с пожелтевшими страницами, был раскрыт на середине, и на нем я увидел изображение.

Того самого, найденного мной в овраге папоротника!

Тот цветок, который я сорвал в лесу перед своей смертью, перед тем, как очнуться здесь, в чужом теле. Те же перистые листья, тот же необычный узор на них, те же изогнутые стебли. На рисунке он тоже светился - художник изобразил это легким золотистым ореолом вокруг листьев. Подпись под ним гласила: «Дивноцвет. Растет в глубоких оврагах, в тени старых деревьев. Собирать только в полнолуние, во время свечения – свечение происходит раз в год. Только в период свечения дивноцвет имеет магическую силу. Используется в сложнейших зельях воскрешения и перехода, найти его способны только избранные».

Я сглотнул. Тот самый папоротник. Растение, которое я сорвал, не ведая, что творю. Растение, которое, возможно, и стало причиной моего переноса в этот мир. Папоротник, увидев который затрясся тот лощеный барон в кабинете Герд, а сама Герд вылечилась…

Я запустил руку в карман и нащупал там сухие, помятые листья.

Вытащив их, я протянул листья лекарю.

— Не пригодятся? — спросил я. — Могу отдать, вы были добры ко мне, так что вот…

Ефим раздраженно обернулся, посмотрел на мою руку, и его лицо изменилось. Усталость исчезла, сменившись изумлением. Он перестал писать и всем корпусом повернулся ко мне, не сводя взгляда с моей руки.

— Да, дошли до меня слухи, — произнес он медленно. — Но я не верил. Однако теперь вижу, действительно сорвал, да еще правильно, в час цветения, — голос его дрогнул. — Как тебе это удалось, малец?

Он взял листья из моей руки с такой осторожностью, будто держал священную реликвию. Пальцы его дрожали, когда он рассматривал их на свет.

— Дивноцвет, — сказал он, и в голосе его послышалось благоговение. — Настоящий дивноцвет… Я не видел его уже много лет. Никто не находил цветок много времени, а старые стоят баснословных денег!

Он поднял на меня глаза, и в них была смесь удивления, страха и надежды.

— Где ты его нашел, Арсений?

— Не помню, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Память так и не восстановилась, к сожалению. Хоть и гематомы больше нет.

Лекарь посмотрел на меня внимательным взглядом, потом перевел взгляд на дивноцвет и хлопнул себя по лбу.

— Так мы сейчас тебя вылечим! — воскликнул он. — Ведь какая удача, что ты нашел папоротник! Активируешь листья, мы и смастерим зелье для памяти… Сейчас, сейчас, погоди, дружок…

Лекарь засуетился возле заваленного колбами и ретортами стола.

Я сидел на лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел, как Ефим колдует над своим зельем. Старик двигался с удивительной для его возраста точностью — руки его, узловатые и покрытые старческими пятнами, работали как отлаженный механизм. Он растирал листья в ступке, добавлял какие-то жидкости из темных склянок, сыпал щепотки порошков, изредка бормоча что-то себе под нос. Да подглядывая в раскрытую перед ним толстенную книгу.

Я не решался его прерывать. В воздухе витало напряжение, как перед грозой, и я чувствовал, что сейчас произойдет что-то важное. Что-то, что изменит мою жизнь в этом мире. Или, по крайней мере, даст ответы на вопросы, которые мучили меня последние дни.

— Давай! — скомандовал он. — Добавляй лист! Подойдя к столу, я уже хотел был высыпать все листья в котелок, но лекарь стукнул меня по руке:

— Не все! — зашипел он. — Ты что, идиот? Они целое состояние стоят, а ты все потратить решил! Один добавь! Я оторвал один перистый листочек и опустил его в котелок. Жидкость в нем мгновенно окрасилась зеленым, потом золотым, потом вообще засияла как солнце. И разом потухла – теперь в чане была только зеленоватая жижа.

— Пей! — лекарь держал в руках небольшую глиняную чашку, из которой поднимался легкий пар. Жидкость в ней была мутной, зеленоватой, с золотистыми искорками, которые танцевали на поверхности, как живые. — Вернется память.

Жидкость странно пахла: сладко, как в лесу после дождя и отдавала чем-то болотным.

Я закрыл глаза и попытался успокоить дыхание.

Что бы ни всплыло в памяти моего предшественника, я был готов. Я должен быть готов...

Мне необходимо понимать этот мир, вспомнить, как тут все устроено, иначе я буду похож на дурака, и кончу плохо.

Я взял чашку, чувствуя, как от нее исходит тепло. Поднес чашку к губам и сделал глоток.

На вкус зелье оказалось горьким, с привкусом меда и жгучих пряностей, отчего язык слегка покалывало. Я поморщился, но выпил все до дна, чувствуя, как тепло разливается по груди, поднимается к горлу, достигает головы…

— Теперь закрой глаза и сядь на кушетку, — услышал я голос лекаря. — Дай ему время.

Я послушно закрыл глаза и уселся.

Сначала ничего не происходило. Только тепло разливалось по телу, расслабляя мышцы, снимая напряжение. Затем я почувствовал странную легкость в голове, будто парил где-то над собой.

А потом последовал удар.

Вспышка света перед глазами, и я провалился в водоворот образов, звуков, ощущений. Все смешалось в один оглушительный гул, и я не мог понять, где я, кто я, что происходит.

— Что… Что случилось? — с трудом произнес я, чувствуя, как собственный голос доносится откуда-то издалека.

Я резко сел, открывая глаза. Передо мной был кабинет лекаря: знакомый и незнакомый одновременно. Стены словно бы качнулись, и я зажмурился, пытаясь поймать ускользающую реальность.

— Вспомнил? — спросил Ефим, откладывая ступку на стол. Он смотрел на меня пристально и внимательно, даже строго.

Я застыл с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. А в этот самый миг мой мозг пронзила ослепительная вспышка воспоминаний. Они хлынули потоком, хаотичные и беспорядочные, как если бы кто-то опрокинул ящик с фотографиями, и они разлетелись в разные стороны.

Я видел себя маленьким, лет семи, в деревянном доме с резными наличниками. Я слышал голос женщины – бабушки, кажется, точно – бабушки Демьяны! Она меня вырастила, так как мои родители умерли – отца я вообще почти не помнил. Я жил в деревне с бабушкой всю свою жизнь… Но вначале с нами жили отец, мать – потом они умерли, а я остался с бабушкой. Бабушка ласково называла меня Арсюшей, гладила по голове, и я чувствовал запах свежеиспеченного хлеба. Потом все исчезло, и вот я брожу один на улице, в грязной одежде, без денег и еды…

Я видел, как меня нашли какие-то люди - серые, равнодушные — и привезли сюда, в приют. Как я стоял в холле, мокрый от дождя, и смотрел, как Светлана Станиславовна окидывает меня оценивающим взглядом.

Я видел драки. Много драк. С Родионом, с другими мальчишками. Я защищал себя, как мог, кусался, царапался, кричал. Меня наказывали, запирали в карцере, лишали еды... Но я не сдавался.

Я видел Женьку. Первый раз, когда он подошел ко мне и протянул кусок хлеба. Я не доверял ему тогда. Думал, что он подослан, чтобы посмеяться надо мной. Но он просто сидел рядом, молчал, а потом улыбнулся. И тогда я понял, что у меня действительно есть друг.

Неожиданно пришло четкое осознание: я Арсений Пушкин, паренек пятнадцати лет, уже полгода как томлюсь в приюте Герд. А почему томлюсь - потому что, как последний дурачок сбежал от бабушки, решив посмотреть мир… Это знание пришло как само собой разумеющаяся вещь, будто я всегда это знал, просто забыл на мгновение.

Воспоминания вываливались на меня беспорядочным потоком, я только и успевал ухватывать и вычленять основные вещи. Имя матери - Анна, умерла странным образом, отец давно пропал на охоте, бабушка Демьяна – деревенская травница, учит и меня травам, но мне скучно, ненавижу травы и целительство, вот бы мир посмотреть… Приют. Я не любил Светлану Станиславовну, боялся ее, она тоже меня не любила, но не боялась – скорее, презирала: мой целительский дар был слишком ничтожен, и она на могла меня выгодно пристроить. Я ненавидел Родиона, тот регулярно меня колотил. Я доверял только Женьке и мечтал сбежать обратно в деревню, но не знал, как.

Одновременно я понимал, что Герд никогда меня не отпустит к бабушке, и никогда ей не сообщит обо мне. Просто потому что уже что-то в меня вложила: деньги даже на такое ничтожное содержание должны окупиться…

— Арсений? — голос лекаря вывел меня из оцепенения. — Ты меня слышишь? Вернулась память?

Я медленно повернул голову и посмотрел на него. Внутри меня было странное, двойственное ощущение. Я помнил себя Арсением Пушкиным, бывшим деревенским пацаном, а ныне сиротой из приюта. Но я помнил и другую жизнь: леса, лабораторию, книги, восьмидесятисемилетнего профессора. Обе жизни умещались в моей голове, переплетаясь, как две нити в одной ткани.

Но странным образом воспоминания Арсения Пушкина заполнили пустоты, и теперь я чувствовал себя увереннее. В том смысле, в каком вообще можно чувствовать себя уверенно, когда в твоей голове уживаются две жизни — сироты из приюта и старого ученого-натуропата.

Глава 8. Бабушка

— Да, вернулась, — ответил я хрипло. — Теперь я помню все, спасибо.

Я сделал паузу, чувствуя, как внутри меня нарастает странное спокойствие.

Ефим смотрел на меня с тревогой.

— Отлично, — сказал он тихо. — А ну, ответь, что я сказал тебе в первый раз, когда увидел?

Он подошел к столу и сел напротив меня, уставившись пристально.

— Вы мне сказали… — я порылся в памяти Арсения. — Что дар у меня слабый, но тем не менее есть. И если я не буду лениться его развивать, из меня может выйти толк.

— Верно, — удовлетворенно кивнул лекарь и отвернулся к столу, снова начав писать. — Что ж, отлично. Держи заключение и отнеси его Светлане Станиславовне. Ты готов к усыновлению, парень. Удачи!

Он сунул мне в руку листок и одобрительно улыбнулся.

— А это, — я протянул ему оставшиеся листья дивноцвета. —Возьмете?

Лекарь замахал руками.

— Нет, что ты, оставь себе! Такая ценность… Как я могу ограбить сироту? Тем более что активировать их все равно только ты можешь. А мне и этого хватит, — он мотнул головой в сторону котелка с зеленой жидкостью. — Но спасибо, Арсений, за щедрость. Иди.

Он снова ласково мне улыбнулся.

— А можно я снова к вам приду? — спросил я. — Отнесу заключение и вернусь? Можно?

— Приходи, — кивнул лекарь. — Дел у меня все равно пока никаких.

Я сгонял наверх в кабинет хозяйки приюта, но той на месте не оказалось. Встреченная в коридоре воспитательница сообщила, что Герд отбыла по делам. С облегчением выдохнув, я сунул листок с заключением в дверную щель кабинета и бегом сбежал вниз в подвал. Здесь, среди пучков травы и разных растительных снадобий я чувствовал себя почти как дома.

Лекарь возился с каким-то зельем, бормоча себе под нос магические формулы. Я с любопытством рассматривал полки с травами, банки с порошками всех оттеков зеленого и свисающие с потолка и стен пучки.

Мой взгляд остановился на одной из банок. В ней лежала обычная, на первый взгляд, крапива. Те же зубчатые листья, тот же характерный рисунок жилок. Но что-то в ней было не так. Я подошел к стеллажу и взял банку в руки.

— Дядя Ефим, — позвал я лекаря. — А что это за крапива такая странная? Она какая-то как будто… другая.

Лекарь поднял голову, отрываясь от своего занятия. Он посмотрел на банку в моих руках, и на его лице появилась понимающая улыбка.

— А, заметил-таки, — сказал он, вытирая руки о тряпку. — Да, это не простая крапива, Арсений. Это магическая крапива. Растет только в местах силы или на старых кладбищах. Ее свойства, как ты понимаешь, гораздо шире, чем у обычной.

Он подошел ко мне, взял банку и открыл крышку. Я почувствовал запах — резкий, травянистый, с легким металлическим оттенком.

— Во-первых, — лекарь поднял вверх узловатый указательный палец, — магическая крапива останавливает кровь гораздо быстрее обычной. Если приложить свежий лист к ране, кровь сворачивается за несколько секунд. Я использую ее, когда нужно быстро остановить кровотечение. А тут, в приюте, — он хмыкнул, закрывая банку. — Подобное часто случается.

Я кивнул, вспоминая свои знания из прошлой жизни. Обычная крапива тоже останавливала кровь: богатая витамином К, она увеличивала свертываемость. Но здесь, в этом мире, все было усилено магией.

— Во-вторых, — продолжал старик, — магическая крапива отгоняет злых духов. Многие маги носят с собой сушеный лист в амулетах или вешают пучки над дверями. Она работает как защитный барьер — нечисть не любит ее запах.

Он замолчал, с хитрецой глядя на меня.

— А в-третьих, — и тут он понизил голос до заговорщического шепота, — магическая крапива снимает колдовские чары. Если на тебя наложили проклятие или приворот, отвар из этой крапивы — первое средство.

Я замер. Снимает чары? Что, реально? В моем мире крапиву использовали как лекарственное средство, делали из нее супы, прикладывали к больным суставам. Но чтобы снимать проклятия…

— И как она работает? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается старый ученый, которому нужно все разложить по полочкам. — Как снимает чары?

Ефим усмехнулся в бороду.

— Просто нейтрализует магическую энергию, — объяснил он. — Противопоставляет свою структуру той, что вплетена в чары. Это как если бы ты налил в грязную воду чистой — грязь оседает, а вода становится прозрачной. Эта крапива «очищает» магическое поле вокруг человека.

Он снова открыл банку и протянул мне, предлагая взять один лист.

— Вот, попробуй, — сказал он. — Просто подержи в руке и попытайся почувствовать, что он делает.

Я осторожно взял лист магической крапивы, стараясь не уколоться. Крапива выглядела вполне обычно, только чуть темнее обычной, и по краям листьев пробегала тонкая золотистая кайма. Я положил лист на ладонь, закрыл глаза и сосредоточился.

Сначала ничего не было. Только привычное ощущение сухой травы на коже. Но потом — я почувствовал, как от листа исходит легкое покалывание, как тонкие иголочки впиваются в мои пальцы, но не больно, а скорее… очищающе. Словно что-то липкое и грязное, что сидело на мне невидимыми слоями, начинало отваливаться, растворяться.

— Ощущаешь? — услышал я голос дяди Ефима издалека.

— Да, — выдохнул я. — Он… будто вытягивает что-то из меня.

— Это работает твое магическое поле, — сказал старик. — Ты чувствуешь, как крапива взаимодействует с твоей энергией. У каждого мага это ощущается по-своему. У тебя вот покалывание.

Я открыл глаза и посмотрел на лист. На моих глазах по его поверхности пробежала легкая золотистая рябь, и лист стал чуть суше, будто отдал мне часть своей силы.

— Невероятно, — прошептал я.

Дядя Ефим усмехнулся.

— Странно, что ты заинтересовался травами, Арсений. Насколько я помню, раньше ты о целительстве и слышать не хотел.

Он испытующе посмотрел на меня. Я выдержал его взгляд.

— Ну да, стало интересно, — пожал я плечами. — Что тут такого? Я расту, взрослею, все меняется.

Лекарь снова взял банку из моих рук и вернул на полку.

— Ну хорошо, коли так… Запомни: магическая крапива — это базовое, но очень важное средство. Она есть у каждого уважающего себя травника. Ее используют в амулетах, в зельях, в ритуалах очищения. Научись с ней работать, и многие проблемы уйдут сами собой.

Я смотрел на банку с крапивой и чувствовал, как внутри меня разгорается любопытство. Я ведь ученый, натуропат. Я знаю травы лучше, чем кто-либо. Но травы в этом странном мире - другие. И мне предстоит изучить их заново. Открыть их новые, магические свойства. И возможно, написать серию научных трактатов… Какое поле для деятельности! Я ощутил, как меня распирает азарт.

Вернулся в комнату я только к вечеру. Голова была легкой, почти невесомой - впервые за последние дни я чувствовал себя нормально. Гематома исчезла, боль полностью ушла, память вернулась, став двойной, и теперь я мог думать ясно.

Женька ждал меня в комнате и, когда я появился в дверях, вскочил с такой скоростью, будто его подбросило пружиной.

— Арс! — выдохнул он. — Ты где бродишь? Я уже думал, тебя усыновили и увезли!

— Нет, — мотнул я головой. — Еще документы не готовы, сегодня только заключение отнес.

— Ясно, — немного успокоился Женька. — Ну ладно тогда.

Прошло еще несколько дней. Голова моя больше не болела, ушибы зажили, и я чувствовал себя почти как новый человек — если не считать того, что внутри меня уживались две личности. Я старался быть осторожным, помнил о том, как Женька удивился моим "взрослым" речам, и теперь тщательно следил за тем, что говорю и как себя веду.

Но было кое-что, что я не мог изменить. Мое отношение к Светлане Станиславовне.

Она продолжала смотреть на меня с той же смесью ненависти и раздражения, что и раньше. Я чувствовал это каждый раз, когда наши взгляды пересекались в коридоре. Или когда она снова вызвала меня к себе…

А делала она это сейчас с завидным постоянством.

— Речь идет о твое усыновлении, Пушкин! — вещала она, сцепив руки под подбородком. — Ты приглянулся отличному роду, тебя хотят усыновить! Между прочим, тебя предпочли Сорокину, что само по себе должно тебя радовать.

Я молчал.

Потому что прекрасно знал, чего она хочет. Герд искала лазейки в документах, чтобы признать меня сиротой официально. Поскольку мое происхождение установить не удалось: предыдущий Арсений сразу же захотел вернуться к бабке и молчал как рыба, я тоже не планировал облегчать жизнь Светлане Станиславовне.

Пусть повозится с подделкой документов, пусть помучается, пусть подкупить кого-нибудь в администрации или что тут у них…

Я ее теперь не боялся. Совсем.

И как будто чувствуя это, владелица приюта злилась все сильней.

— Неужели ты совсем ничего не помнишь, где жил раньше? — вопрошала она, маша пред моим носом унизанными перстями пальцами. — Поверить не могу!

— Я жил на улице.

— А с кем?

— Один.

— Что, совсем не помнишь родителей?

— Нет, всегда на улице.

— Это не может быть! — кипятилась она, брызгая слюнями. — Маленький мальчик с магическим даром не может жить один на улице! Это невозможно. Ты мне врешь, Пушкин, и я не понимаю, почему? Неужели не хочешь быть усыновленным достойным родом? А граф Толстов – очень достойный усыновитель, уверяю!

Я пожимал плечами.

И так каждый день…

Я не знал, чего добиваюсь. Просто тянул время. Разумеется, они придумают, как сделать правильные доки для усыновления, но помогать я им не собирался. А если усыновят, сбегу к той бабке – в деревню, память о которой жила в моей голове. Не знаю, правда, как доберусь до нее, но что-нибудь придумаю.

Что касается Родиона — с ним я разобрался быстро. Парень, который когда-то избил меня и угрожал расправой, теперь обходил меня стороной. Увидев, как я спас Герд с помощью дивноцвета, и как усыновители предпочли меня ему, он сдулся. И теперь только пыхтел что-то оскорбительное, когда я проходил мимо. Но рукам больше воли не давал.

Да, я больше не был тем забитым Арсением, которого можно было толкнуть, обозвать или пнуть в коридоре. Теперь я был другим. Не боевым молодцем, но зато имел жизненный опыт. Что куда важнее, по моему мнению, боевой удали.

Один раз все же Сорокин не удержался. Пыхтел-пыхтел и высказал…

Он подошел ко мне, когда я стоял у окна и разглядывал двор, попытавшись толкнуть плечом, как делал это раньше. Я просто шагнул в сторону, и он, не встретив сопротивления, чуть не упал, влетев в окно. Пацаны позади заржали.

— Ты чего, Пушкин? — огрызнулся Сорокин, восстанавливая равновесие. — Думаешь, раз тебя граф Толстов хочет забрать, так ты теперь крутой?

Я медленно повернулся к нему.

— Родиоша, — сказал я ровным голосом под смех парней, — я не крутой. Я просто хочу, чтобы меня не трогали. Так что советую отстать, пока ты не нажил себе лишних проблем.

Он хотел что-то ответить, но я подошел ближе и заглянул ему в глаза. Толстяк сглотнул и отступил.

— Чокнутый придурок, — сказал он, но уже без прежней уверенности.

— Может быть, — ответил я. — Но явно не тот, кого можно толкать без последствий.

Он ушел, бормоча что-то себе под нос, но больше не приближался.

Я был старше его. Он почувствовал это. Интуитивно, на уровне животных инстинктов, понял, что я больше не тот, кого стоит злить.

Женька тоже заметил перемену. Смотрел он на меня теперь с какой-то новой гордостью, примерно, как на старшего брата.

Но время шло, и в один из дней Светлана Станиславовна, не скрывая торжества, сообщила, что документы готовы.

— Блин, — протянул Женька сокрушенно. — Все, забирают тебя, Арс. И че я тут без тебя делать буду?

— Жить, — пожал я плечами. — И я жить буду. Глядишь, еще увидимся.

— Ты им только это, — пробормотал Женька. — Эксперименты на себя ставить не давай. А то тоже сгинешь, как все до тебя.

— Не дам, — усмехнулся я. — Не переживай.

Треньк! — мой смартфон подал голос. Герд! — Пушкин, — холодно процедила хозяйка приюта. — С вещами на выход!

И отключилась.

Мы обнялись с Женькой. То вытер кулаком слезу.

— Нет, — пробормотал он. — Пойду с тобой лучше, у кабинета посижу.

И мы пошли. Сумка у меня уже была собрана: там лежали скромные пожитки: смена казенного белья, книга о травах – ее мне подарил Ефим, да в кисете дивноцвет.

Мы подошли к кабинету Светланы Станиславовны. И я постучал.

Войдя, едва не присвистнул от удивления.

Там сидел не лощеный барон-усыновитель, а высокая, худощавая старуха с длинными седыми волосами, заплетенными в пучок на макушке. Одета она была в темное, строгое платье до пят, которое выглядело дико деревенским и старомодным. Темные глаза бабки были глубоко посажены, смотрели сурово, как у ястреба. В одной руке она сжимала узловатую трость, а во второй держала кипу каких-то документов, суя их под нос хозяйке приюта. На лице Светланы Станиславовны застыло непримиримо-кислое выражение.

— Бабушка! — вырвалось у меня.

И в следующий момент, не отдавая себя отчета, я подбежал и обнял бабку.

Старуха усмехнулась.

— Вот видите, — сказала она Светлане Станиславовна. — Узнает! Ежели бы не мой внук это был, узнал бы разве?

Она шутливо замахнулась тростью.

— Убег, стервец! Ах ты погоди у меня, доберемся до дома!

Герд впилась глазами в документы, потом пропустила их через какое-то устройство: зажегся ровный золотистый свет.

— Держите, — неохотно отдала она бумаги. — Все подтверждается.

Бабка кивнула и убрала документы в кожаную сумку, висевшую у нее на плече.

Светлана Станиславовна посмотрела на меня с ехидцей:

— Ну пока, Арсений Пушкин. Надеюсь, больше не встретимся.

— Я тоже надеюсь, — ответил я. — то вы найдете для ваших усыновителей достойного кандидата.

Герд позеленела.

— Усыновителей? — забеспокоилась бабка. — Тебя что, Арсюша, усыновить хотели? Да как же можно, ты ведь не сирота, ты ведь… почему ты не сказал, откуда ты?!

Она грозно на меня взглянула. Не говорить же ей, что если бы я признался Герд, где жил, та сделала бы все, чтобы скрыть этот факт из моих новых документов.

— Не слушайте его, — холодно произнесла Герд. — Ваш внук тот еще… фантазер.

Старуха подошла ко мне и положил тяжелую ладонь на мое плечо.

— Наконец-то я тебя нашла, стервец, — сказала она сурово. — Едем домой. Немедленно!

Она за руку вытащила меня в коридор. При виде этой картины Женька застыл на месте.

— Я... могу попрощаться? — спросил я бабку.

Та кивнула.

— Жди у крыльца через пятнадцать минут, — сказала она. — Если не явишься, вернусь и отхожу батогом.

Погрозив мне палкой, бабка скрылась в конце коридора.

Я обернулся к Женьке. Он смотрел на меня с таким выражением, будто меня усыновил леший.

— Это кто еще? — спросил он, тыча пальцем вслед удаляющейся старухе.

— Бабка моя, — поморщился я. — Родная. Извини, Женек, что не признавался, но я не сирота. Я просто… сбежал из деревни, думал мир посмотреть, а вон оно как все вышло… ну ничего, зато с тобой вот познакомился.

— Так ты что, не едешь к графу Толстову? — спросил он, и в его голосе послышалась детская обида.

— Нет, как видишь, — пожал я плечами. — Пусть Сорокин к ним едет… для экспериментов.

— Это… здорово, — прошептал потрясенный Женька.

— Что за мной приехала бабка, или что Сорокин станет мутантом? — уточнил я.

— И то и это, — ответил Женька. — А что такое мутант?

— Это Сорокин после экспериментов, — хохотнул я. — Ну все, давай, друг. До скорого!

Он собрался еще что-то сказать, когда из кабинета вышла Герд. Она была бледнее обычного и смотрела на меня так, будто хотела испепелить взглядом. Затем ее взгляд упал на Женьку, и она выдохнула облегченно.

— О, Измайлов, — сказала она ледяным тоном, — на ловца и зверь бежит. Собирай вещи.

— К-куда? — Женька побледнел.

— Тебя усыновляют, — не стала ходить вокруг да около Герд. — Граф Толстов, который хотел забрать Пушкина, очень огорчен сложившимися обстоятельствами. Поэтому решил, что возьмет сразу двоих… тебя и Сорокина.

Она с досадой закусила губу, на которой выступила капля крови.

Глава 9. К бабке! В глушь! В деревню!

Я перевел взгляд на Женьку. Тот стоял с открытым ртом, не веря своим ушам. А потом на его лице появилась медленная улыбка.

— Я… меня усыновляют? — прошептал он.

— Да, — холодно сказала Герд. — И я надеюсь, ты проявишь себя достойно в семье графа.

Она развернулась и ушла, оставив нас стоять в коридоре.

Мы смотрели друг на друга, и в моей груди разливалось странное чувство – смесь тревоги, сожаления и легкой грусти. Мы расставались, у каждого из нас начиналась новая жизнь.

— Мы еще встретимся, — сказал я Женьке, улыбнувшись. — Только ты осторожней там будь. Помни об экспериментах, да и Сорокин рядом будет, мало ли что. Понял?

Женька кивнул и бросился ко мне, обнимая со всей своей силой.

— Пока, Арс, — прошептал он. — До встречи.

Я обнял его в ответ и почувствовал, как внутри становится тепло. В этом мире я нашел друга. И теперь у нас обоих появился шанс на жизнь вне мерзкого приюта.

Через час я уже сидел в экипаже рядом с бабкой, глядя, как за окном проплывает приют, который был домом предыдущего Арсения целых полгода. На крыльце стоял Женька и махал мне рукой до тех пор, пока мы не скрылись за поворотом.

Экипаж, запряженный лошадкой, мерно покачивалась на ухабах, и за окнами проплывал осенний пейзаж: голые деревья, серое небо, поля, покрытые пожухлой травой. Я сидел напротив старухи и чувствовал на себе ее пристальный, изучающий взгляд. Она сурово молчала уже добрых полчаса, и это начинало напрягать.

Демьяна Андреевна сидела, опираясь на свою узловатую палку, и смотрела на меня из-под густых седых бровей. Ее лицо было суровым, изрезанным глубокими морщинами, и каким-то темным – должно быть, целыми днями пропадала на огороде. Наконец она кашлянула в кулак и нарушила тишину.

— Скажи, Арсений... — начала она, и я вздрогнул от сурового тона. — В тебе есть хоть грамм совести?

Я сглотнул, чувствуя, что мне сейчас достанется. Причем за чужие проделки.

— А что? — переспросил я, что было очень глупо.

Потому что старуха немедленно, как коршун, наклонился вперед, и ее темные глаза мрачно сверкнули гневом.

— Вот какого хрена сбегать из дома нужно было!? — прокаркала она, словно выплюнула он. — Невесть где полгода шлялся! Я извелась вся, искала тебя, думала, ты помер уже, утоп или лихие люди прибрали! Чего только не передумала, денег сколько извела – весь прошлогодний запас разрыв-травы придать пришлось, не осталось ни пучка! Думала, что тебя цыгане какие проезжие забрали или волки задрали! А ты в приюте посиживаешь! Живой, целый, но даже не соизволил дать о себе знать!

Я не знал, что отвечать.

— Делаешь вид, что не понимаешь? — перебила меня старуха, и ее резкий голос стал еще жестче. — А о матери покойнице ты подумал?! Знаешь ведь, что она перед смертью, упокой Господь ее душу, просила меня присмотреть за тобой, а ты просто взял и исчез! И ни слова бабушке! Ах ты, лоботряс паршивый!

Я опустил голову, чувствуя, как в груди разрастается тяжесть. Воспоминания того Арсения были чужими, но они были здесь, внутри меня, и я не мог от них отмахнуться.

— Ну, чего скажешь? — спросила она угрюмо после минутного молчания. — В свое оправдание.

— Ничего, — ответил я машинально, радуясь, что память вернулась и теперь я могу говорить уверенно. — Но хочу попросить прощения, что убежал тогда. Дураком был, но теперь повзрослел, больше этого не повторится.

Старуха вздохнула, и в этом вздохе послышалось облегчение. Ее плечи, казалось, чуть расслабились, а лицо стало менее жестким.

— Хорошо хоть так, — пробормотала он, отводя взгляд к окну. — А то я уж думала, что совсем ты у меня дурной, Арсений.

Она помолчала, барабаня пальцами по набалдашнику трости, а потом снова посмотрела на меня — уже с другим выражением, в котором читалась смесь упрека и любопытства.

— Но все же, объясни старой, убег-то зачем? — спросила она с укором. — У графа какого служить мечтал, небось? Думал, станешь великим магом при дворе? А про то не подумал, что таланту-то тебе бог крупицу отмерил – зато амбиций не пожалел!

Я покачал головой, чувствуя, как внутри меня поднимается странное спокойствие. Воспоминания Арсения Пушкина подсказывали, что его детская мечта была именно такой — стать великим магом, служить при дворе, носить расшитые мундиры и принимать участие в императорских балах. Но теперь я знал, что это была просто фантазия испуганного мальчика, которому травничество было как кость в горле, который скучал в деревне и отчаянно искал способы вырваться оттуда.

— Было такое, — признался я. — Но теперь все, уж поверь. Никакой граф мне больше не нужен. Травы! Вот что меня интересует. Зелья, отвары, припарки, запарки… Все изучу, ты еще будешь мной гордиться.

Бабка с удивлением прищурилась, в ее морщинистых глазах мелькнула лукавая хитринка.

— Правда, что ли? — переспросила он, всплеснув руками. — А откуда у нас такие устремления? Неужто по голове кто приложил в приюте-то?

Я посмотрел на нее. Бабка тоже глядела на меня – но уже не так сурово, а скорее недоверчиво и с новым интересом.

— Я это... в приюте книги читал, — нашелся я. — Дядя Ефим, лекарь тамошний, давал мне книги. Там про травы много написано. Вот, смотри, одну он мне даже подарил.

Вытащив из сумки, я продемонстрировал бабке тонкую книжицу о магических свойствах лесных растений.

Она хмыкнула, покрутила книжку в руках, вернула назад, и замолчала. Откинувшись на спинку сиденья, она закрыла глаза, то ли задремав, то ли устав от меня. Но я чувствовал, что она ни фига не спит: следит за мной из-под век, оценивает, обдумывает что-то, кумекает…

В карете снова воцарилась тишина, но теперь уже не такая давящая. Я смотрел в окно на проплывающие мимо поля и леса, и внутри меня разливалось странное спокойствие. Я ехал в деревню, к бабушке, которой, как оказалось, не было наплевать на меня. Возможно, у меня появился хороший шанс. Особенно если учесть, что бабушка эта – травница. У нас с ней одни интересы! Будет, о чем поговорить долгими зимними вечерами за чаем с пряниками.

В общем, я твердо решил, что не упущу этот шанс.

Бабка открыла один глаз, посмотрела на меня.

— А чего не говоришь, что шишка в башке была? — спросила она ворчливо. — Почему все из тебя клещами вытягивать надо, а?

— А откуда ты знаешь?

— Откуда, откуда… — проворчала она. — От верблюда! Думаешь, как я тебя нашла? Только потому что в императорском госпитале один из наших деревенских работает, Алешка Лыков. Увидел знакомую фамилию Пушкин, да и поинтересовался, кто таков… А потом мне позвонил, спасибо ему, отблагодарить надо будет парня. Так что за шишка-то была?

— Да так, — пожал я плечами. — Ударился немного... Ничего серьезного, вначале память пострадала, но теперь уже все в порядке.

Бабка сжала губы в тонкую линию. Он смотрела на меня с подозрением, явно не веря моим словам.

— Избили небось? — переспросила она. — Верно?

— Я уже разобрался, — ответил я твердо, не собираясь вдаваться в подробности. — После того раза больше никто не подходил.

Бабка фыркнула, но в ее глазах мелькнула искра одобрения.

— Хоть что-то в тебе от нашей крови, — пробормотала она. — Не дал себя в обиду.

Она снова откинулась на спинку сиденья и вздохнула. В этом вздохе я услышал усталость, которая накопилась за долгие месяцы поисков и переживаний.

— Ладно, будем считать, что начинаешь жизнь с чистого листа. Но запомни, Арсений: если ты еще раз исчезнешь без предупреждения, я тебя сама найду и прибью вот этой самой палкой, — она погрозила мне клюкой. — Понял?

Я кивнул, чувствуя, как внутри меня разливается странное тепло. Бабка была суровой, угрюмой, явно закаленной непростыми деревенскими буднями, но в ее словах звучала любовь — та самая, которая не умеет говорить красиво, но которая готова искать тебя по всей земле, даже если ты исчез на полгода. И искренняя забота, как это ни странно.

Да, я больше не был один в этом непонятном мире. У меня была бабуля. Причем из тех, кто и коня на скаку придушит, и горящую избу легко потушит.

Приехали мы поздно вечером, и я ничего толком не успел увидеть. Устав и выпив наскоро кувшин молока с хлебом, завалился спать на лавку.

Зато ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над лесом, уже продрал глаза. В доме было тихо — бабка ещё спала, укрывшись старым шерстяным одеялом на кровати в соседней комнатке. Я тихонько выскользнул во двор.

Изба оказалась старенькой, бревенчатой и одноэтажной – как я и предполагал, а чего еще ждать от деревни? Зато окна украшали очень красивые резные наличники, правда, прогнившие в нескольких местах. Я остановился на крыльце, оглядываясь вокруг, обозревая место, которое теперь стало моим новым домом.

Двор оказался небольшим, но ухоженным: грядки с травами, старая яблоня, покосившийся забор… Вокруг сновали куры, где-то вдалеке лаяла собака. Всё было тихо, спокойно, очень даже по-деревенски.

Я прошёл по двору, останавливаясь возле грядок. Бабка Демьяна развела их прямо у дома, но я не узнавал растения, которые на них росли. Ни одного не узнал, кроме крапивы – пусть и с золотистым ободков вокруг листьев и мяты. Остальные были совершенно незнакомые, странные, с необычными листьями, стеблями и непонятными соцветиями. Что для меня, натуропата, было в новинку – обычно я мог распознать растение сходу.

Я наклонился и коснулся одного из кустиков - тот ответил мне слабой вибрацией, словно живое существо.

Выпрямившись и немного пройдясь по двору, я шагнул к небольшому бревенчатому сараю. У него было всего одно наполовину занавешенное тряпкой оконце. Я заглянул внутрь. Так, это была постройка, которая служила кладовкой для сушеных трав… Пахло там вкусно и знакомо. Настоящий сеновал.

Но увидев за сараем лес, я буквально прирос к земле.

Это был не просто лес, это было нечто, отчего у меня перехватило дыхание. Высоченные деревья вздымались к самому небу, переплетаясь кронами. Их стволы были такими толстыми, что несколько человек не смогли бы обхватить их, взявшись за руки. Я просто не мог себе представить, что деревья могут быть настолько огромными. Дубы вековые даже близко не стояли с этими великанами. Они были как живые горы, уходящие корнями глубоко в землю, а ветвями в облака.

Я стоял, заворожённый этим зрелищем, и вдруг заметил, что с верхушки одного из дубов вниз посыпались листья. Они сверкали на солнце, переливаясь золотом, серебром и медью, оседая на траве. От опавшей дубовой листвы исходил едва уловимый аромат — сладкий, как мёд, с лёгкой горчинкой.

Я стоял на пороге сарая, глядя на этот невероятный лес, и понимал: мне действительно крупно повезло. Здесь я смогу проявить в полной мере свой интерес к растениям и снадобьям из них. А учитывая, что местные растения зачастую волшебные, простор для научных экспериментов открывался потрясающий.

Я глядел на исполинское дерево, и вдруг из глубин памяти всплыло название. Воспоминания того другого Арсения четко говорили: это падуб.

— Падуб, — прошептал я, пробуя слово на вкус. — Ага.

Я закрыл глаза, копаясь в воспоминаниях Арсения – но их было ничтожно мало, парень явно не страдал любовью к ботанике. Тогда я забежал в дом, порылся в сумке, вытащил оттуда книжицу Ефима и принялся искать нужную глава. Вот он, падуб…

Одно из самых священных деревьев в магическом мире. Его ещё называют остролистом за колючие, блестящие листья, которые остаются зелёными даже в самые суровые зимы. Дерево считается символом бессмертия, стойкости и защиты от зла. Еще падуб охраняет дом от злых духов и сглаза.

Его древесина обладала удивительными свойствами — она была прочнее стали, но легче берёзы. Из падуба делают посохи магов и амулеты, способные отражать тёмные силы. Листва обладает целительной силой. Если смешать порошок из листьев падуба с мёдом, снадобье может заживлять даже самые глубокие раны. А если добавить в зелье, оно способно снять проклятие.

Примечание: листья необходимо собирать в момент осыпания, когда у них появляется характерный блеск.

Эврика! Так это же именно сейчас – время осыпания!

Схватив какой-то мешок, я кинулся к лесу. Вот и шанс реабилитироваться перед бабкой. Сейчас наберу листьев падуба целый мешок – глядишь, и простит блудного внука.

Перемахнув через покосившийся забор, я добежал до леса и встал под огромным деревом.

Задрал голову и посмотрел на ветви, которые тянулись к небу. Листва, которая сыпалась с веток, была не просто красивой, она казалась мне совершенно восхитительной. Листья сияли и переливались, пока кружились в воздухе, но попадая на землю, чуть тускнели.

У подножия падуба земля была покрыта слоем сухих листьев. Они все еще были красивыми – с тусклым медным и серебряным отливом. Я опустился на колени и начал собирать их, чувствуя, как листья шелестят под пальцами.

Набрав целый мешок, я с трудом поднял его на плечо и, сгибаясь под тяжестью, побрёл обратно к дому. Дорога в триста метров показалась бесконечной, но я шёл, чувствуя себя добытчиком - внутри разливалась гордость. Вот так-то, бабушка! Я не просто сижу сложа руки, я действую! И помогаю!

Когда я ввалился в дом, бабка уже была на кухне. Она стояла у печи, помешивая что-то в чугунке, и, услышав мой тяжелый шаг, обернулась.

— Что это у тебя? — спросила она, приподняв бровь.

Я с гордостью сбросил мешок на пол и развязал его, показывая доверху наполненные сухие листья падуба. Они тускло мерцали в утреннем свете, и я чувствовал, как в груди разливается торжество.

— Листья падуба! — сказал я радостно. — Сегодня самое время для сбора – летят без перерыва!

Я ждал, что она удивится, что она похвалит меня за находчивость и усердие. Но старушка посмотрела на меня с таким выражением, что я почувствовал себя снова двоечником, хотя уже давно забыл это чувство. Но Демьяне Петровне удалось его пробудить одним взглядом.

— Неси назад, — произнесла она ровным голосом. — Чего притянул, делать нечего...

— Что? — не понял я, чувствуя, как радость начала угасать. — Но это же листья падуба, бабушка! Они очень ценные. Мы можем использовать их для...

— Листья падуба собирают в воздухе, дурачок, — проговорила она, беззлобно качая головой. — Земли коснулись — силу потеряли. Ясно? Ты припер самые обычные сухие листья. Для растопки печи годятся, и всё. Вот не слушал ты меня, теперь дурью маешься! А я ведь раньше тебе столько объясняла, столько рассказывала, билась с тобой! А ты все только гулять рвался да на рыбалку! А теперь таскаешь в дом всякую дрянь.

Блин… Я набрал мусора!

— Простите, — тихо сказал я, чувствуя, как щёки заливает краска.

Она вздохнула, подошла ко мне и похлопала по плечу.

— Ничего, Арсюша, — сказала она мягче. — Но в следующий раз спрашивай, прежде чем делать. А эти листья к печи положи, они хоть тепло дадут.

Я кивнул, чувствуя себя все еще глупо.

— Ну да ничего, — уже очень даже по-доброму сказала бабка. — Иди чай пить лучше. А листья… Научишься, коли интерес проснулся. Не время пока падуб собирать, через неделю пойдем, когда листва посеребрится.

После чая с вишневым пирогом, бабка сказала:

— Или, свою комнату топи. Не все в горнице спать под ногами мешаться.

И я пошел…

Дом к моему удивлению, изнутри оказался довольно большим, но очень старым. Половицы скрипели, многочисленные двери вели то в кладовки, то в какие-то закутки. Память Арсения уверенно вела меня по коридору прямо, потом направо. И вот она – моя комната в самом конце темноватой кишки, увешанной пучками сухих трав.

Я открыл скрипучую дверь и вошел внутрь. Здесь было прохладно – реально надо было подтопить.

Сама комната оказалась небольшой, но вполне уютной. В углу стояла кровать с высокими спинками, застеленная льняным покрывалом, рядом старый комод с резными ножками. На стене висел ковер с вытканным лесным пейзажем и оленями на переднем плане, а на подоконнике стоял горшок с засохшим растением, которое я сразу узнал - это была полынь.

На кой черт ее выращивал Арсений? Может, лесного шуликуна отгонял?

Хмыкнув, я подошел к окну и выглянул на улицу.

Глава 10. Дислокация на новом месте

Из моей комнаты открывался вид на сад, где росли старые яблони, и на лес, темневший за забором. Где-то вдалеке слышался лай собак, в небе кружили птицы. Все здесь казалось настоящим, полным той спокойной силы, которой мне так не хватало в прошлой суетной жизни.

Я отошел от окна и начал осматривать комнату. На комоде лежали старые книги в кожаных переплетах. Открыв одну из них и увидел рисунки растений, сделанные от руки. Арсений по всей видимости честно старался изучать травы, но у него это плохо получалось: рисунки были небрежными, сделаны кое-как, подписаны с ошибками, явно на отвали.

Рядом стояла чернильница и пожелтевшее перо. Я провел пальцем по странице, чувствуя, как внутри загорается любопытство.

В углу за деревянной ширмой нашел старый сундук. Откинув крышку, увидел простенькую одежонку: домотканные рубахи, штаны, теплый шерстяной жилет, шарф, варежки, шапку, шубейку. На дне лежало белье. Все было старым, но чистым и аккуратно сложенным.

Сев на кровать, я окинул взглядом комнату. А что, неплохо!

Мое собственное личное, пусть и скромное, убежище в этом незнакомом мире.

Покопавшись в памяти Арсения, я начал понимать его лучше. Чужие воспоминания всплывали из глубин сознания…

Я вспомнил, как Арсений также, как я сейчас, сидел на этой кровати, и чувствовал себя жутко никчёмным. Его только что выругала бабка за какую-то шалость и разгильдяйство, так что у парня совершенно не было настроения.

Он хотел удрать в город, начать новую жизнь и забыть о том, что в деревне его все презирают, включая единственную родственницу. Это надо же - внук ведуньи, травницы, и такой слабый дар! Травы его не интересовали, он считал их скучными и бесполезными. Арсений не хотел учиться, грезил о «настоящей» магии, не хотел понимать растения, не хотел становиться тем, кем хотела его видеть бабка. Он просто хотел сбежать.

Я покачал головой, чувствуя, как внутри меня поднимается странная смесь жалости и осуждения к тому, прошлому Арсению. Он был слабым и запутавшимся.

Я подошёл к окну и посмотрел на двор. Всё было тихо, только ветер играл с листьями старой яблони, которая росла у забора. Тут вдруг мой взгляд упал на потолок. Слева от меня, на старой деревянной балке прямо над постелью свисал пучок душистых трав. Они были сухими, но всё ещё сохраняли свой аромат — сладковатый, с лёгкой горчинкой.

Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть их. Это были незнакомый мне вид, хоть и похожий на лаванду. Листья сложные, как у папоротника, но более жёсткие, с мелкими зубчиками по краям. Стебли покрыты мелкими чешуйками, как у некоторых видов рутовых. Но самое необычное — это цвет. Крошечные цветочки и даже стебли отливали серебром, словно их посыпали металлической пылью, и это свечение едва заметно мерцало в тусклом свете лампы.

Я протянул руку, чтобы коснуться их, и почувствовал слабый электрический разряд, пробежавший по кончикам пальцев. Трава была живой. Она дышала своей собственной магией.

— Что это? — прошептал я, ощутив в груди любопытство натуропата.

Сняв пучок с гвоздя и поднёс его к свету, понюхал. Листья переливались серебряным отливом, а мне вдруг сильно захотелось спать.

Снотворное, — догадался я. — Или успокоительное.

Я аккуратно подвесил пучок обратно, чувствуя, что работы мне предстоит поле непаханое. Столько всего вкруг было интересного!

Выйдя из комнаты, я по увешенному связками трав коридору двинул вперед. В конце коридоре обнаружилась деревянная лестница. Чердак!

Стараясь ступать бесшумно, я поднялся по скрипучим ступеням.

Чердак оказался просторным, заставленным старыми сундуками, коробками и пыльными вещами. Сквозь маленькое окошко пробивался тусклый свет, освещая танцующие в воздухе пылинки. Пахло здесь, как и во всем доме, травами. Много трав здесь было, как на сеновале. Связки были развешаны под крышей, на балках, на стенах, лежали и на полу, и в мешках.

Я подошел к одному из сундуков, открыл крышку и заглянул внутрь – не сомневаясь, что тоже найду там травы. Но к моему удивлению в сундуке лежали старые книги, какие-то бумаги, а в углу - завернутый в плотную мешковину предмет, похожий на корявого младенца. Я осторожно развернул ткань и замер.

Передо мной лежала мандрагора!

Да, все знают, что сказочная мандрагора – это элементарный женьшень – так было в моем старом мире. Но в этом мандрагора была настоящей.

Я узнал ее сразу. Корень был высушенным, но сохранил свою причудливую форму, отдаленно напоминающую человеческую фигурку. Два боковых ответвления, похожих на руки, и два нижних, напоминающих ноги. В верхней части корня виднелось утолщение, которое можно было принять за голову. Даже в сушеном виде она выглядела жутковато — как маленький человечек, который застыл в своем последнем движении. Она и цвета была розовато-бежевого.

А еще корень… вибрировал. Прищурившись, я видел отходившие от него лучи – золотистые, загадочные.

Я взял корень в руки, чувствуя, как по коже пробегает холодок. Мандрагора... Одно из самых мистических растений во всей человеческой истории.

На ум пришли легенды. Говорят, корень мандрагоры издает пронзительный крик, когда его выкапывают из земли, и этот крик способен убить любого, кто его услышит. Поэтому сборщики мандрагоры привязывали себя к собаке, которая выдергивала корень, пока хозяин затыкал уши воском. Еще я слыхал в прошлой жизни, что в Древнем Египте мандрагору использовали в специальных ритуалах. Говорили, что она может исцелять, может приносить удачу, может открывать двери между мирами…

Удивительно!

Я провел пальцем по сухому корню, чувствуя, как он гладкий и твердый, как старая кость. От него исходил слабый, едва уловимый сладковатый аромат.

Я аккуратно завернул корень обратно в ткань и положил на место. Мне нужно было поговорить с бабкой. Спросить, откуда у нее мандрагора, зачем этот корень тут лежит, и что она знает об свойствах корня.

Когда я спустился вниз, Демьяна Петровна сидела на кухне, наливая себе чай из глиняного чайника. Она поднял на меня глаза и усмехнулась.

— Лазил, где не надо, — сказала она, и это бы совсем не вопрос.

Я кивнул, чувствуя, что врать бесполезно.

— На чердаке был, нашел мандрагору.

Бабка хмыкнула.

— Ну нашел, и нашел, — сказала она. — Раньше и не замечал.

— А откуда она у вас… у нас? — спросил я, садясь напротив него. — Это настоящая мандрагора?

Бабка усмехнулась.

— А какая еще? Али ты там в городе ненастоящие где видал?

— Нет, не видал, — покачал я головой. — А как вам удалось ее выкопать? Она на самом деле кричит, когда ее достаешь или байки это?

Я внимательно смотрел на нее.

— Байки… — протянула она. — А вот и не байки! Орет так, что сдохнуть впору, если не глухой. Мать-то твоя, думаешь, как померла?

— Мандрагору копала? — я похолодел, хотя по сути никакого отношения к матери Арсения не имел.

Демьяна Петровна вздохнул и поставил чайник на стол.

— Ну а ты как думал? — произнесла она неохотно. — Мать твоя, в отличие от тебя, целительством интересовалась. Травы изучала, в лес ходила, собирала редкие растения. Редкие и опасные! Я, понятное дело, запрещала ей всякие дурманы добывать, но она все по-своему делала. Азарт у нее в крови бурлил, любила твоя мать по краю ходить… В отца видать пошла, не в меня. Ты еще малой был, не помнишь ничего. А я вот как сейчас помню тот день…

Бабка вздохнула и фыркнула чаем.

Я молчал, ожидая продолжения.

— Ночь новолуния была, — подала голос старуха. — Самое время для мандрагор – созревают они в августовским новолунием. Вот она и собралась, Любка-то. Уж как я ее упрашивала не ходить, корила, говорила, что дите малое сиротой оставишь, нет, ни в какую!

— А зачем ей мандрагора так понадобилась?

— Отца твоего оживить все хотела, — бабка фыркнула так, что капли горячего чая попали мне на лицо. — Тот охотником был, пошел годом раньше за дичью, да так и сгинул. Пропал с концами. Мужики сказывали, с горы сверзнулся, не достать, высоко больно. Только сумка охотничья на вершине скалы лежать осталась, ее и нашли, принесли к нам домой.

Бабка замолчала, погрузившись в тяжелые воспоминания.

— Я тебе не говорила раньше, как родители твои сгинули, — произнесла она. — Да ты и не спрашивал … Но уж коли про мандрагору спросил, вот рассказываю. Вдруг помру, хоть спокойна буду, что ты теперь все знаешь.

— Ну и чего дальше было? — напомнил я. — Когда мать ушла за мандрагорой? — Чего, чего, — пробурчала старуха. — Нашла она ее! Да вот только собаку не взяла… В животных Любка всегда души не чаяла, а наш пес тогдашний Дунай ее любимцем был. Не взяла собаку, на затычки восковые понадеялась. А вот отвара глушь-травы не выпила. Да и не было у нас ее, дорога больно…

— И?

— И я услышала крик. Из лесу. Подбежала, — бабка говорила совсем тихо. — А Любка лежит на траве, в кулаке корень сжимает. А сама уже еле дышит. Ну я притащила ее кое-как, уложила, да только прожила она после этого три дня только.

Она замолчала, и я увидел, как ее руки дрожат.

— Перед смертью-то все о тебе говорила, — продолжила она. — Чтобы я, значит, не бросила, да позаботилась. Я и обещала… А ты вот сбегать надумал, дурень! Бабка вдруг резко брякнула чайной ложкой по столу. Я аж вздрогнул.

Она встала, и пошла к умывальнику споласкивать чашку.

Я сидел молча, переваривая услышанное. Мать Арсения нашла мандрагору… Так, интересно, а мандрагора эта еще сохранила свои чудодейственные свойства?

— А она еще действует? — спросил я. — Мандрагора? Ее можно использовать или засохла?

— Работает, — мотнула головой старуха. — Наверное. Только активировать некому, померла мать-то твоя. Но ты не трожь корень, пусть хоть как память лежит.

— Ладно, не буду, — согласился я. — А есть что почитать про нее и вообще про всякое такое?

У меня конечно была брошюра Ефима, но книжица была слишком тонкая, а описания растений в ней больше походили на рекламные.

— В горнице посмотри, — бабка снова мотнула в сторону гостиной. — Бери, читай, только на место клади. Я по всему дому потом искать не буду, а рецепты мне бывает срочно нужны!

— Ага.

Я встал и двинул в горницу.

— Если во двор пойдешь или в деревню, — крикнула она мне вслед, — то к ужину явиться не забудь. Пирогов напеку, с капустой и яблоками.

— Хорошо.

Во двор я не пошел, в деревню тоже, углубившись в чтение. Сгреб книг пять – самых толстых и засел в своей комнате. Картина открывалась поразительная…

Местная флора отличалась не только необычным внешним видом, но и необычными свойствами. Были и совпадения: например, здесь также росли ромашки, крапива, сныть, зверобой, валериана и прочие виды. Но все они имели магические свойства вдобавок к основным.

И это было ужасно интересно. Так что зачитавшись, я не заметил, как наступил вечер.

— Арсений! — зычный голос Демьяны Петровны выдернул меня из мира новых открытий. — Ты дома? А ну ужинать!

Схватив книги, я поволок их в горницу: следовало вернуть на место, как велела бабка.

Увидев меня с охапкой, она удивленно подняла бровь.

— Читал никак?

— Читал, — я уложил книги на место. — Но еще не все дочитал.

— Ну так возьми к себе, — распорядилась она. — И дочитывай.

— Так вам же нужны они.

— Обойдусь, — махнула она рукой. — В крайнем случае знаю, где взять.

Она отвернулась к плите, но я успел заметить на ее лице улыбку.

Уже сидя за столом, я заметил, что стол накрыт как-то по-праздничному. Скатерть была вышитой, салфетки аккуратно сложены, в центре стоял большой пирог с кремом, украшенный ягодами. Бабка хлопотала, ставила на стол тарелки с вареньем, мед, кувшин с молоком и что-то еще.

— А это зачем? — спросил я, указывая на высокую свечу в середине пирога, на которой было из воска вырезано число 15.

Бабка остановилась, вытерла руки о передник и посмотрела на меня, как на дурака

— Совсем разум потерял что ли? — спросила она, уперев руки в бока. — Сегодня же четвертое июля! Тебе пятнадцать лет стукнуло! Забыл свой день рождения, ну и ну!

Ого!

Вот это поворот. Да я именинник!

— Я... — начал я, но голос сорвался. — Да… забыл, из головы вылетело. Но при виде этого замечательного пирога уже вспомнил.

Бабка вздохнула с усмешкой.

— Ничего, — кивнула она. — Садись давай, налетай на угощенье. Я тоже сяду. Уж как сердилась на тебя, но не смогла оставить без праздника.

— Спасибо, — я растроганно посмотрел на нее.

Она смахнула с глаза невидимую слезинку.

— Пей чай, именинник! После ужина я вышел на крыльцо подышать свежим воздухом. Деревня жила своей жизнью: где-то лаяли собаки, кудахтали куры, вдалеке в лесу слышался стук топора. Я смотрел на дорогу, ведущую к лесу, и вдруг заметил с той стороны движущуюся точку.

Это был экипаж. Черный, блестящий, запряженный парой вороных лошадей с едва светящимися гривами. Экипаж ехал медленно, с достоинством, и я сразу понял, что это не просто местная деревенская повозка, а что-то аристократическое.

Экипаж поравнялся с домом бабки, поехал дальше. Я прищурился, пытаясь разглядеть, кто сидит внутри. Но конечно, никого не увидел: окна были зашторены.

Экипаж удалялся, оставляя за собой облачко пыли.

Я смотрел ему вслед, пока он не превратился в маленькую точку и не исчез на склоне высокого холма вдали. На вершине холма виднелся огромный дом: с колоннами, в окружении фонтанов и садов.

— Баб, — спросил я, вернувшись, — а кто там в большом доме на холме живет?

Она покачала головой.

— Граф Толстов, знамо дело, кто же еще, — она посмотрела на меня недоуменно.

Ого! Я чуть не подпрыгнул.

Граф Толстов – это ведь тот, что хотел меня усыновить. А когда меня забрала бабушка, он усыновил… Женьку! То есть мой друг там, на том холме, в том красивом доме!

Ура!

Я решил в ближайшее время непременно дойти до дома графа. Вот Женька удивится…

А пока просто вышел из дома и побрел по двору, разглядывая старые постройки. Заодно замечая то, что не приметил ранее: солому на крышах сараев, колодец с журавлем, кусты смородины вдоль забора, темную баню в углу двора, кабинет задумчивости неподалеку от бани.

Задрал голову, посмотрел на закат, который разливался по небу оранжевыми и розовыми полосами. Ха! Мне ведь только что исполнилось пятнадцать – от этой мысли кружилась голова. В прошлой жизни я был стариком, а здесь только вступал в пору юности. И это ощущение было странным - будто я получил второй шанс, но уже с опытом позади.

Вернувшись в дом, я застал бабку за вязанием. Она ловко стучала спицами, матеря то ли свитер, то ли жилет из толстой овечьей шерсти.

— Ну что, нагулялся? — поинтересовалась она, отрываясь от вязания и смотря на меня поверх очков.

— Ага, темнеть уже стало.

— А то, — она зевнула, потягиваясь. — Время полвосьмого. Скоро и на боковую.

— Чего? — я подсел на лавку. — Почему так рано-то?

— А чего еще делать? — она скосила на меня один глаз. — Темно ведь будет, уже и так вяжу еле-еле, глаза болят.

— А свечи есть? Я почитать еще думал.

— Свечи еще переводить, — проворчала бабка, но беззлобно. — Хотя если сам скатаешь, то валяй, читай и в темноте.

— Чего скатаю? Свечи?

— А чего еще? Иди вон, пока светло еще, в сенях там воск лежит. Скатай да фитиль сунуть не забудь. Коли уж так читать хочешь…

Пожав плечами, я двинул в сени. Почти наощупь нашел пласт воска, сунул в него толстую помасленную нитку, закрутил колбасой.

Когда я, гордый своим изделием, появился в горнице, Демьяна Петровна зашлась нервным смехом.

— Это что у тебя? — прокряхтела она, вытирая выступившие от смеха слезы. — Палица булатная?

— Так впервые же делал, — обиделся я. — Уж как получилось. На свету да с опытом научусь.

— И то правда, — отсмеявшись, кивнула она. — Умный ты какой-то стал, Арсений. Отвечаешь по-взрослому, не психуешь как раньше, чуть что не по тебе. Бери книги да иди, этакого полена тебе теперь на полгода хватит, — она еще раз смерила смешливым глазом мою свечу.

Глава 11. Разрыв-трава

— Баб, а зачем графья всякие сирот усыновляют? — спросил я за завтраком. — У них что, своих детей нету?

Мысль о том, что Женьку усыновил граф не давала мне покоя. Как он там сейчас, бедолага? Еще и Сорокин рядом… Нет, надо бы побыстрее сходить туда, на холм, узнать, как дела у Женьки.

Бабка вздохнула и отложив вязание в сторону, повернулась ко мне всем корпусом.

— А чего им не усыновлять-то сирот? — пробурчала она. — Берут ведь только с даром, абы каких им не надобно. А зачем? Ну, чтобы род процветал, понятное дело.

— А что ждет сироту, если у него нет дара?

— Труд с утра до ночи, — хмыкнула она. — Вот что его ждет. И не только к сиротам это носится, — она строго посмотрела на меня чуть выцветшими глазами.

Я молчал, сконцентрировавшись на ячневой каше в тарелке.

— Если старания приложишь, — продолжила она, — сможешь, когда помру, и в город уехать. Только для того тебе обучиться надо, в травах научиться понимать… Империя тебя не обидит, коли полезен окажешься. Жилье выделит, даст работу. Не сразу, конечно. Сперва нужно будет доказать, что ты не лодырь. Но если будешь работящим и честным, старательным, свою корочку хлеба с маслом всегда заработаешь.

Она замолчала, а потом добавила, понизив голос:

— А если в тебе все же проснётся магический дар, на что я уже почти потеряла надежду, то можешь считать - жизнь удалась. Сразу же приберут к рукам сильные мира сего. Вот как тех сирот, о которых ты спрашивал.

— Меня тоже хотели усыновить, — обиделся я, — не такой уж я и бесполезный.

— Да, — бабка кивнула. — Это меня удивило. Ну да чего не бывает. Может, ошиблись…

— Нет, — я покачал головой. — Это из-за этого.

Вытащив сухие листья дивноцвета из кармана, я показал их бабке.

Она аж на кресле подпрыгнула, едва не ткнув себе спицей в глаз.

— Дивноцвет?! Где нашел? Украл?

— Нет, это мой, — снова обиделся я и спрятал листья в карман. — Он меня слушается.

— Да? — бабка выглядела озадаченной. — А где нашел-то? И как собрать умудрился в единственный день в году?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Как раз тогда с памятью плохо было, не запомнил ничего.

— Удивительно! — крякнула она. — Чего делать с ним думаешь?

— С дивноцветом? Ничего. А тебе не нужен?

Бабка просияла.

— Как не нужен? Этакое чудо всем надобно. А у меня и свой активизатор под боком. Положи пока в банку, — она встала и протянула мне пустую стеклянную банку. — Да крышкой плотно заверни, чтобы не сохли. Потом буду зелья варить, деньги-то нужны, Арсюша! Вот ты мне их листья и активизируешь тогда.

— Ладно.

Я высыпал листья папоротника в банку, и поставил ту в буфет. Вернулся к каше.

— Моего друга из приюта, — снова завел я тему. — Женька Измайлов его зовут, ты его видела, я с ним прощался… Так вот, его усыновил важный граф, который живет тут на холме, в большом доме.

— Друг то с хорошим даром небось? — Хмыкнула бабка, распутывая клубок.

— Ага, он мне царапину убрал с два счета.

— Ну так ничего удивительного, — Демьяна Петровна покачала головой. — Что граф Толстов его усыновил. Будет парень при деле, да при семье, пусть и неродной. Хоть в люди выбьется.

Следующее утро началось с того, что бабка разбудила меня затемно. Солнце еще не взошло, но она уже стояла в дверях моей комнаты, одетая в старый, но прочный сюртук, с корзиной в руках и с таким решительным видом, будто собиралась на войну.

— Вставай, Арсюшка! — скомандовала она, шлепая ладонью по двери. — День будет долгий, а дел много. Идем в лес, за разрыв-травой. Запасы я продала, надо бы пополнить, пока время ей.

Я сел на кровати, протирая глаза, и сонно уставился на нее.

— За чем идем? — переспросил я.

— За разрыв-травой, говорю! — нетерпеливо повторила она. — Ты что, опять все позабыл? Разрыв-трава замки ломает, преграды сокрушает, любую силу на свете может одолеть. Но цветет только раз в году, сегодня как раз ночь на Ивана Купала. Если не соберем его в эту ночь, до следующего года ждать придется. Живо, собирайся!

Я наконец проснулся окончательно и почувствовал, как внутри загорается любопытство. В моей прошлой жизни я был знаком с бальзамином обыкновенным — растением, которое «стреляет» семенами, скручивая створки плодовой коробочки в спираль. Но разрыв-трава из деревенского фольклора? Это было что-то новое.

— Это та трава, которая может разорвать любые путы? — спросил я, вспоминая, что читал в сказках.

Бабка ухмыльнулась, показывая щербатые зубы.

— Она самая. А еще она растет вблизи залежей металлов. Поэтому мы и идем к старой заброшенной шахте за лесом. Такую траву быстро покупают, — она усмехнулась. — Пусть и не всегда для хороших целей. Зато верный заработок.

Я быстро оделся, позавтракал, и через полчаса мы уже шли по лесной тропе. Утренний лес был влажным и свежим, пахло мхом и мокрой листвой. Бабка шла уверенно, как старая охотница, то и дело останавливаясь, чтобы прислушаться или присмотреться к чему-то в траве.

Мы шли около часа, когда она резко остановилась и подняла руку.

— Тихо, — сказала она почти шепотом. — Смотри.

Я подошел ближе и заглянул в заросли высокого папоротника. Там, среди зеленых листьев, росло растение, которое я узнал сразу — бальзамин обыкновенный. Но здесь он был не простым. Его цветы светились бледно-желтым светом, а плодовые коробочки были туго набиты семенами, готовыми «выстрелить» в любой момент.

— Это оно? — спросил я, чувствуя, как внутри меня загорается волнение исследователя.

Бабка покачала головой.

— Похоже на то. Но настоящая разрыв-трава должна цвести в полночь. У нее ярко-белые лепестки и серебряная пыльца, которая разлетается при касании. Днем она выглядит как обычный бальзамин, но в полночь преображается. Это ее истинная сила.

Она опустилась на корточки и осторожно потрогала лист.

— Сейчас спит. Но мы подождем до полуночи. Другого шанса не будет.

— А зачем мы пошли так рано? — озадаченно спросил я. — Нельзя что ли было подождать до вечера и тогда идти? Выспались хотя бы.

— Нельзя, — приняла грозный вид бабка. — Ты думаешь, мы одни тут такие охотники? Подожди, сейчас еще травники да лекари-аптекари всякие понабегут, а у нас вот уже поляна занята. Никто не позарится.

Мы устроились неподалеку, на старой поваленной сосне. Бабка достала из корзины хлеб, сало и термос с чаем, и мы тихо ели, ожидая наступления темноты. Действительно, она оказалась права. Пока мы ждали ночи, мимо нас прошло по меньшей мере восемь человек: все с лукошками, корзинами, сумками… При виде нашего бальзамина, они оживлялись, но при виде нас – тяжко вздыхали, следуя дальше.

Я сидел и слушал рассказы бабки о том, как она в молодости собирала разрыв-траву с дедом, как они искали ее в разных лесах и как один раз трава помогла им открыть старый сундук, заколдованный злым духом.

— А что было внутри? — спросил я, заинтригованный рассказом про сундук.

— Ничего, — буркнула Демьяна Петровна. — Тряпки какие-то, да зелье высохшее в склянке.

— И зачем было такое заколдовывать?

— Кто ж его знает? — пожала она плечами. — Злой дух на то и злой дух, чтобы людей смущать, да разочаровывать-обманывать.

А потом наступила полночь…

Лес потемнел, и где-то далеко заухала сова. Бабка встала, подошла к кусту бальзамина и замерла. Я стоял рядом, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть от волнения.

И вдруг цветы начали меняться. Зеленые листья стали темнеть, а бутоны раскрываться, выпуская яркий белый свет, который озарял лес вокруг. Это было невероятно — они светились настоящим серебром, и от них шел тонкий, сладковатый аромат.

— Вот она, разрыв-трава, — прошептала бабка. — Смотри, Арсюшка.

Я протянул руку и осторожно коснулся лепестка. В тот же миг растение взорвалось облаком серебряной пыльцы, осыпав мои пальцы холодными искрами. Я чувствовал, как эта сила проникает в меня, переливается по рукам, наполняя их могуществом, пусть и временным.

— Вот, понял? — сказала бабка, улыбаясь. — Настоящая разрыв-трава, высшее качество.

Прошло несколько дней после ночи на Ивана Купала. Я все еще находился под впечатлением от того, что видел в лесу: разрыв-трава, светящаяся серебром, пыльца, осевшая на моих пальцах холодными искрами. И уже пару раз сбегал на холм, в надежде повидаться с Женькой. Но не был допущен даже во двор: по всему периметру особняк графа Толстова охраняли заросли колючей травы, которая кусалась буквально, как цепной пес.

Я выяснил, что трава называется «Кусачий мак», но вот как с этой охраной справиться, пока средства не нашел.

Зато Демьяна Петровна была в хорошем настроении. Она хлопотала по дому, пекла пироги, ворчала на кур и то и дело поглядывала на меня с хитринкой в глазах.

— Скоро варить зелье буду, приготовься активировать дивноцвет, — наконец выдала она причину своего хорошего настроения.

— Всегда готов, — ответил я, уплетая борщ с пампушками.

За такую вкуснятину я был готов активировать дивноцвет днями и ночами.

Она пододвинулась ближе, и голос бабки стал серьезнее.

— Нет, я от до сих пор удивляюсь, как же ты все-таки его нашел?

Я пожал плечами. Добавить мне к уже сказанному было нечего. Разве что открыться старушке, что я на самом деле тоже старичок, вот только в теле ее умершего в приюте внука.

— Знаешь, что такое дивноцвет на самом деле, Арсюша? — проговорила она, восхищенно крутя банку с листьями в руках. — Это ведь не просто папоротник. Он появляется только раз в году, только в определенных местах, и только избранные могут его увидеть! Только избранные!

— Получается, я избранный? — хмыкнул я, за что немедленно получил ложкой по лбу.

— Ага, только не зазнавайся! — бабка задумчиво на меня посмотрела. — Жаль, что ты обо всем забыл. А тот хоть бы рассказал, где дивноцвет растет, можно было бы там подкараулить и в следующем году.

— Да уж, и не говори как жаль, — протянул я. — А расскажи еще что-нибудь про него.

Бабка вдохновенно начала:

— Дивноцвет виден только тем, кто обладает особым даром, кто может чувствовать магию на глубоком уровне. Простому человеку он не покажется. Даже самый опытный травник может пройти мимо и не заметить…

Я сглотнул.

— Папоротник не прощает небрежного обращения, продолжила бабка. — Если сорвать дивноцвет без должного ритуала, без защиты, он может перенести тебя в другое время, в другое место, вообще в другое тело. Он открывает двери между мирами. Хотя я в это мало верю, думаю, это выдумки.

Она замолчала, и в тишине было слышно, как тикают старые часы на стене. Я не собирался с ней спорить.

— Но все же как хорошо, что все это выдумки, — наконец произнесла она и расплакалась. — Ведь ты наверняка сорвал его как попало… И я даже подумать не могу, что ты мог бы оказаться в другом мире! Хорошо, что не всему написанному в книгах стоит доверять. Она утерла слезинку и посмотрела на меня с грустной улыбкой.

Потом выдохнула устало и снова заговорила.

— Две недели, — глухо сказала она. — Я провела в лесу. Две недели, Арсюша. Каждый день после твоего исчезновения, от рассвета до темноты. Облазила все овраги, заглянула во все пещеры, обшарила каждый куст, каждую нору. Знаешь, где растут огневики? Где земля дышит жаром и даже птицы не садятся? Даже там побывала, — она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья, — надеялась хоть обугленное да твое тело найти. Хотя бы что-то, что скажет мне, что ты сделал, куда пропал, жив ты или нет.

Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Где-то внутри меня разрывалось сердце от этих слов.

— Трижды чуть не померла, — сурово продолжала бабка, не глядя на меня. — Первый раз, когда в овраг сорвалась. Второй, когда на огневиков нарвалась. А в третий... в третий я наткнулась на шум-траву. Она так звенит, так визжит, что уши закладывает, голова кругом идет, идти не можешь. Я три дня сидела на том месте, пока звон не утих. А потом снова пошла.

Она подняла на меня глаза, и я увидел в них слезы — те самые, которые она сдерживала все эти дни.

— Я искала тебя, Арсюшка. Ты же мой единственный внук. Ты все, что у меня осталось от твоей матери. И я не могла, просто не могла смириться с тем, что ты пропал. Что больше никогда тебя не увижу.

Я чувствовал, как внутри меня все сжимается. Воспоминания того, другого Арсения, нахлынули с новой силой — я видел себя маленьким, как бабка учила меня различать травы, как она водила в лес, как она держала меня за руку и рассказывала сказки. Он любил ее, он действительно искренне любил ее. Но будучи легкомысленным и ветреным, решил попытать счастья в больших городах…

Я встал, подошел к ней и опустился на колени рядом с ее стулом. Взял ее руки в свои.

— Теперь я здесь, бабуль, — сказал я твердо. — Я вернулся, навсегда. И больше никогда тебя не оставлю. Тем более мне еще столько всего надо узнать о травах – а лучше тебя все равно никто не расскажет.

Она погладила меня по голове и едва слышно прошептала:

— Вот и хорошо, Арсюшка. Вот и хорошо.

Мы молча сидели в тишине, держась за руки, и я чувствовал, как внутри меня что-то заживает, как будто затягивается старая рана. У меня была бабка. И я сделаю все, чтобы она больше никогда не плакала из-за меня.

— Держи-ка, почитай, там и про дивноцвет есть, — бабка сходила в свою комнату и вернулась, неся в руках толстую, потрепанную книгу. — Это хорошее издание, старое. Раньше-то в книгах всяко врали меньше, чем в нынешних.

Спустя полчаса я сидел за столом в своей комнате, разглядывая книгу. Толстый фолиант в потертом кожаном переплете, пахнущий пылью и временем, лежал передо мной, раскрытый на странице, где было нарисовано нечто невероятное.

Перунов огнецвет – значилось золотом сверху. Тоже папоротник, как дивноцвет, и тоже непростой. Листья Перунова огнецвета, увитые светящимися золотыми линиями, складывались в причудливый узор, а в центре, прямо над стеблем, сиял цветок. Он был удивительным: напоминал початок каллы, но переливался всеми оттенками золота и огня, как будто внутри него горел живой свет. Края лепестков были очерчены тонкими алыми линиями, и это придавало ему сходство с пламенем.

Ниже было выведено старинной вязью: «Перунов огнецвет. Является только в ночь дня рождения. Но узреть его дано лишь избранным, ибо спороносные листья сего папоротника обращаются в золото, а спорангии сияют огненно-красным, подобно углям в костре».

Я перечитал эту строчку несколько раз, чувствуя, как внутри меня закипает любопытство. Перунов огнецвет… Ну и диво. Пожалуй, даже покруче перенесшего меня сюда дивноцвета.

А интересно, а днем рождения у меня теперь которое число считается? Которое было в прошлой жизни или нынешнее, Арсения? Когда идти в лес искать этот сокровище с огненным цветком и листьями из настоящего золота?

Я перелистывал страницы, погружаясь в изучение текста. Оказывается, существует несколько видов папоротников, которые в народе называют «цветущими», но на самом деле цветка у них нет. У некоторых из них спороносные листья выглядят так необычно, что люди принимают их за цветы.

Один из таких — ужовник. Его колосок-спорангий действительно похож на початок, окруженный покрывалом, как у каллы. Другой вид - осмунда. Ее листья осенью приобретают золотистую окраску, от чего растение кажется цветущим, хотя на самом деле оно просто готовится к зиме. А есть еще папоротник микросорум — его нижняя сторона листа покрыта яркими оранжево-красными спорангиями, которые выглядят как живые цветы, особенно в лучах заката.

Я поднял глаза от книги и посмотрел в окно. За стеклом темнел лес, и я вдруг подумал: если существует магическая разрыв-трава, если существует дивноцвет, который может открывать двери между мирами, то почему бы не существовать и настоящему Перунову огнецвету, мифическому цветку папоротника, который якобы цветет только в эту ночь? И который способен сказочно обогатить того, кто в ночь своего рождения явился в место, где растет этот цветок?

Глава 12. Лужин

Я вернулся к книге и продолжил читать. На следующей странице говорилось про дивноцвет. По словам автора, этот папоротник, сорванный с молитвой и чистыми мыслями, может исцелить любое проклятие и открыть любую дверь. Но если сорвать его без уважения, с корыстью или с гневом, он перенесет тебя в другую реальность, отнимет память, сделает чужим в собственном теле.

Ох ты ж…

Именно это и случилось со мной. Уж не знаю, откуда дивноцвет взялся в моем старом мире, но я сорвал его без ритуала – пусть и по незнанию, и за это был наказан.

Закрыв книгу, я вышел во двор.

Потом долго сидел на крыльце бабкиного дома и смотрел на лес, темневший на горизонте. Мысли мои были далеко. И чем больше я думал, тем яснее становилось одно: я не просто интересуюсь травами. Похоже, я как-то их чувствую.

В прошлой жизни я был ученым, и жажда знаний вела меня всю жизнь. Здесь, в этом мире, эта жажда не угасла, а наоборот усилилась, подкрепленная местной магией. Я хотел знать все: как растут магические растения, как они взаимодействуют с людьми, как их можно использовать.

Закрыв глаза, я представил лес. И вдруг увидел его как наяву — каждый куст, каждый камень, каждую тропинку. Я почувствовал запах мокрой листвы, сырой земли, теплого мха. А потом почувствовал травы. Они были повсюду, и каждая из них пела свою песню. Одна звала меня к себе, другая предупреждала, третья просто ждала…

— Эй, ты чего расселся? Снова дурью маешься вместо чтения? — раздался голос, который вырвал меня из раздумий.

Я открыл глаза и обернулся. В дверях стояла бабка Демьяна. В руке она держала швабру, а у ее ног взгромоздилось металлическое ведро с проржавевшей ручкой. Я даже не сомневался, что она могла бы шваброй и огреть без проблем.

— Да просто… думаю, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал обиженно. — Нельзя что ли и посидеть без дела?

Она недоверчиво прищурилась, прошла мимо меня и, поставив ведро, уселась рядом. Я видел, как она смотрит на меня искоса, и понимал - она не верит ни единому моему слову.

— Ага, без дела, — фыркнула она. — Знаю я твои без дела. Я еще помню, как ты в детстве врал, что просто спишь, сидишь, лежишь или гулять идешь. А сам, едва отвернусь, шмыг на грядку с клубникой. Идешь в дом, а у самого вся морда клубничным соком измазана. И все равно в глаза смотришь и врешь: не ел ничего, не видел, не знаю…

Она хмыкнула.

— Нет, теперь я стал честным, бабуль, — сказал я. — И действительно просто сидел и просто думал о травах. Похоже, я их как-то чувствую.

В ее глазах мелькнуло любопытство.

— Чувствуешь? — переспросила она. — Что это значит? Расскажи подробней.

— Ну, к примеру, я вижу растение, — сказал я. — Прикасаюсь к нему, и вот чувствую его запах, его энергию, свойства даже некоторые... Может, это дар у меня пробуждается, как думаешь?

Она посмотрела на меня и покачала головой.

— Да, похоже на то, — сказала она тихо. — Надо же, а я уже отчаялась, но после дивноцвета не шибко удивляюсь… Да, Арсюша, вероятно пробудились в тебе наши травнические гены. Наконец-то!

Она перекрестилась. Затем снова покачала головой, пряча улыбку.

— Но если ты мне снова врешь, получишь шваброй в лоб. Или батогом по хребту. Понял?

— Понял, — ответил я, улыбаясь.

И решился спросить:

— А ты не знаешь, случайно, как кусачий мак усмирить?

Она нахмурилась.

— Зачем тебе? Зря мак не посадят! Раз растет, значит, для охраны. Значит, нельзя туда, дурень!

— Ладно, пойду тогда… читать.

Встав, я пошел обратно в дом, чувствуя, что путь к Женьке придется прогрызать самому.

На следующее утро я снова решился сходить на холм. А вдруг кусачий маг увял или его забыли полить, или удобрить, или заговорить… Короче, вдруг защита ослабла?

Я стоял в прихожей, натягивая старый, но еще крепкий плащ, и проверял, все ли я взял с собой. В кармане лежала книга о травах, которую я хотел показать Женьке, горсть засахаренной вишни для него, и в промасленной бумаге пара пирогов с вареньем, которые бабуля испекла с утра.

Я уже взялся за ручку двери, когда позади меня раздался громкий, требовательный голос:

— И куда это ты собрался, Арсений?

Да что ж это такое… Не женщина, а чистой воды жандарм!

Обернувшись, я увидел бабку Демьяну. Она стояла в проеме кухонной двери, уперев руки в бока, и смотрела на меня так, как будто я собирался не на холм, а на войну без спроса. В одной руке она снова держала свою швабру, и я снова не сомневался, что она способна использовать ее как оружие.

— Я к Женьке собираюсь, бабуль, — сказал я спокойно, стараясь не показывать, как сильно меня пугает ее грозный вид. — Навестить его хочу. Я же говорил тебе, что он усыновлен, у графа Толстова сейчас живет...

Она сделала шаг вперед, и ее глаза сверкнули.

— А ну, стой на месте! — гаркнула бабка, замахиваясь шваброй, отчего по комнате полетели брызги. Я отскочил в сторону, едва увернувшись от мокрой тряпки, которая просвистела в миллиметре от моей головы.

— Бабуль, ты чего? — возмутился я, пятясь к двери. — Я же просто хочу навестить друга! Схожу на холм, а к обеду вернусь как штык. Максимум к вечеру!

Она не унималась. Грозно шагнула вперед, и я понял, что спасение только одно: бегство. Я рванул к двери, но она уже заносила швабру для следующего удара.

— Я сказала, стоять! — крикнула она, и я почувствовал, как влажная тряпка хлестнула меня по спине. К счастью, ворот плаща защитил меня от самого сильного удара, но я все равно вздрогнул.

— Бабушка, это же просто Женька! — крикнул я, хватая ручку двери. — Я же вернусь, честное слово! Не убегу снова! Я ведь тебе обещал!

Она замерла на мгновение, грозно нависая надо мной. Я воспользовался паузой и выскользнул за дверь, чувствуя, как сердце колотится в груди.

За моей спиной раздался разгневанный голос:

— Вернись сейчас же! Я тебя проучу, олуха! Будешь знать, как ерундой всякой маяться! Вместо того, чтобы дома сидеть и книжки умные читать!

Но я уже бежал по тропинке, петляя между кустами и стараясь не оглядываться. Мне не хотелось видеть, как бабка гонится за мной в своих резиновых калошах, размахивая шваброй как оружием.

Когда я уже почти скрылся за поворотом, я услышал последний выкрик:

— Если придешь поздно, пеняй на себя! И ужина не оставлю, все курам вылью!

Я не сдержал усмешки. Вот же боевая старушенция в калошах, которая готова охранять меня от всех опасностей мира. Я знал, что она переживает, что я еще не до конца оправился после возвращения, но мне действительно нужно было увидеть Женьку.

Как он там? Не прибил ли его Родька? Не проводят ли над ним эксперименты?

Да, я должен был увидеть Женьку. Я должен был убедиться, что у него все хорошо в этой новой жизни. И если для этого нужно было сбежать от самой грозной в мире бабки – вылитого цербера, значит, так тому и быть.

Через двадцать минут я уже поднимался на высокий холм, иногда оборачиваясь на удаляющуюся деревню. Сзади послышался топот копыт. Я обернулся – в мою сторону поднималась по дороге карета. Гривы лошадок тускло светились – я уже знал, что это от того, что местная магическая энергия, так называемая чуда, у них заканчивалась. У растений чуда тоже имелась, и у людей… У меня вот было мало: по крайней мере у того, прошлого Арсения.

Карета приблизилась и остановилась рядом со мной. Рука в бархатной перчатке отодвинула занавеску, и на меня уставилось знакомое лицо.

Холеный мужик в идеально сидящем темно-синем сюртуке. Я сразу узнал его. Это был тот самый барон, который хотел меня усыновить от имени графа Толстова. Барон Лужин, кажется... Именно он приходил в приют и договаривался с его хозяйкой о сиротах.

Барон сидел в экипаже, слегка наклонив голову, и смотрел на меня с легкой улыбкой. От него пахнуло дорогим одеколоном и натуральной кожей – тот особый запах, который бывает у людей, привыкших к роскоши и успеху.

— Арсений Пушкин? — сказал он спокойно. — Вот и свиделись снова.

— Здрасте... — начал я. — Вы в особняк едете?

Он усмехнулся, и в его глазах мелькнула искорка веселья.

— Да, в имение, — кивнул он. — Часто бываю в этих краях, навещаю графа по работе… И, как вижу, — он окинул меня внимательным взглядом, — ты тоже тут живешь неподалеку? Какое удачное совпадение, не правда ли?

Я почувствовал, как краснею. Он кажется, находил наше встречу забавным происшествием.

— Я просто... — начал я, но он перебил меня.

— Просто хотел навестить друга? — закончил он за меня, и в голосе его послышалась насмешка. — Поэтому шел наверх? Я сразу догадался… Женя Измайлов, верно? Вы же несколько недель не виделись - понимаю, почему ты так стремишься в особняк. Вот только, — он сделал паузу. — Боюсь, что самостоятельно тебе внутрь не попасть.

— Это я уже понял, — пробурчал я, вспоминая нанесенные маком укусы.

— Граф Толстой сейчас в своем имении, — усмехнувшись, продолжил барон Лужин. — Вместе со своими… детьми. Если хочешь, могу подбросить – моя карета легко обойдет кусачий мак, как ты понимаешь. По пути расскажешь, как у тебя дела.

Я смотрел на него, чувствуя, как внутри меня борется недоверие и надежда. Мне нужно было увидеть Женьку, и если барон предлагал помощь — почему бы не согласиться?

— Хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я согласен.

Он улыбнулся и кивнул на соседнее сиденье.

— Тогда не будем терять времени. Залезай.

Я шагнул было вперед, но что-то остановило меня. То ли какая-то странная усмешка Лужина, то ли его взгляд, ставший на мгновение хищным. Эксперименты еще эти… Ведь если я сейчас залезу в карету, и он увезет меня в неприступный особняк, найти меня больше никто никогда не сможет. И даже если бабка Демьяна догадается, где я, она ни за что не докажет суду и властям, что я у графа Толстова. Ей с ним не тягаться.

— Нет, — произнес я вдруг, опуская уже занесенную на подножку ногу. — Вспомнил кое-что… Мне это… траву собирать пора! До свиданья! И я опрометью бросился с холма, донельзя напуганный чем-то.

Прибежав домой, я запер засов, бросился на чердак и битый час просидел в сундуке с мандрагорой. Готовый в случае чего долбануть задубевшим корнем по роже барона Лужина, если тому вздумается искать меня здесь.

Но никто не явился. Я постепенно успокоился и наконец спустился с чердака, как ни в чем не бывало. Бабка не меня даже не ругалась. Только хмыкнула, увидев, как я сижу с книжкой во дворе.

На следующий день после завтрака Демьяна Петровна вышла из своей комнаты, одетая в рабочий фартук, который был весь в пятнах от трав и зелий. В руках она держала корзину, полную склянок, банок и пучков сухих растений.

— Допивай чай, Арсений! — скомандовала она. — И дуй ко мне, будем варить зелья. Твоя помощь понадобится при активации дивноцвета и вообще… пора уже тебе хоть чему-то научиться.

Через полчаса мы стояли на маленькой летней кухне, где вместо стола был длинный деревянный верстак, уставленный всевозможными приспособлениями: ступки, пестики, стеклянные колбы, медные котелки. Бабка уже разложила травы, и я с интересом рассматривал их, чувствуя, как они тянут меня к себе.

— Слушай сюда, — сказала она, хлопнув ладонью по верстаку. — Ты думаешь, мы с тобой на что живем? На пенсию? На подачки от государства? А вот и нет! Мы живем с тобой на то, что зарабатываем зельями и лечением.

Она пододвинула ко мне ступку с уже истолченными листьями.

— Вот, смотри. Это будет отвар от поноса. И не морщи нос! Отвар простой, но ходовой. Люди в деревне болеют постоянно — от колодезной воды, старой еды, а то и от непогоды живот прихватит. И за этот отвар они платят нам деньги. Не много, но на хлеб, соль, да керосин хватает.

Я взял ступку в руки, чувствуя, как от трав исходит терпкий, горьковатый запах. Я знал эти растения: подорожник, дубовую кору, корень лапчатки.

— А вот это, — бабка Демьяна показала на котелок с темно-зеленой жидкостью, — отвар от бессонницы. Тоже хорошее средство – много ведь людей ночами не спят, мучаются.

Я кивнул, старательно перетирая травы пестиком, и думал: сколько нужно продать таких отваров, чтобы накопить на что-то нормальное? На хороший дом? Да хоть на ту же одежду?

Я бросил взгляд на свою рубаху - старую, застиранную, с дырой на локте, которую бабка кое-как заштопала. Штаны были не лучше — они сидели на мне как мешок картошки, болтались на поясе и собирались гармошкой в районе колен. Единственной более-менее приличной вещью был уличный плащ, но и он тоже уже истрепался, давно потеряв свой первоначальный вид.

Я вздохнул. Да, представительный вид - это не про меня нынешнего. Я выглядел как бродяга, побитый молью. И отчетливо понимал, что в деревне, может быть, и прощают такой вид, но в городе, где со временем мне придется заводить связи, общаться с людьми, искать работу — там нужна будет другая одежда, получше. Которая не будет внушать людям мысль, что я только что вылез из сточной канавы.

Я прикинул в уме: если продавать в месяц по двадцать отваров от поноса и бессонницы, можно будет накопить на нормальные сапоги за полгода. А если добавить к этому настойки от кашля и боли в суставах, которые бабка делала по заказу, то можно ускориться до трех месяцев. Это было долго, но все равно лучше, чем ничего. А ведь еще разрыв-трава, листья падуба и прочее… Добавим дивцновет в зелья, и дело пойдет лучше.

Снова вздохнув, я вернулся к отвару. Словно прочитав мои мысли, бабка Демьяна повертела в руках склянку, в которой были листья дивноцвета и открыв, высыпала немного на стол.

— Добавим в зелье от бессонницы, — произнесла она. — И будет продавать дороже. Думаю, дивноцвет сможет людей вовсе от проблемы избавить.

— Навсегда? — ахнул я.

Бабка кивнула.

— А ты как думал? Дивноцвет ого-го что за трава, в сотни раз качество снадобья увеличивает.

Она довольно хмыкнула, заглядывая в котелок.

— Так, теперь сыпь листья.

Я взял немного сухого дивноцвета и сыпанул в котелок. Едва листья выпали из моих рук и приземлились в зеленую гущу, зелье вспыхнуло золотистым.

— Пошло дело, — улыбнулась бабка. — За такое средство мы с тобой немало выручим. Это просто отлично, что ты сумел дивноцвет найти, молодец.

Я аж рот открыл от изумления. В первый раз она меня похвалила! — Отлично, — одобрительно кивнула она и поставила наполненную свежесваренным зельем склянку на подоконник, где стоял уже целый ряд таких же пузырьков, готовых к продаже. — Может, еще и заживем с тобой.

Я кивнул:

— Само собой, заживем.

Вечером, когда уже основательно стемнело, я сидел в горнице, пил чай и читал про одолень-траву. И тут в комнату влетала бабка. Да так стремительно, что я чуть не выронил горячую кружку себе на колени.

— Арсений! Падуб засеребрился!

Я моргнул.

— Чего?

— Падуб, говорю! — бабушка уже натягивала платок и хватала мешки. — Листья серебрятся! Я же тебе объясняла!

Махнув рукой, она хватала мешки, набирая их полные охапки.

— Идем сейчас же! Сбор листьев падуба раз в три года бывает! Если провороним, ждать ещё три года! Бросай чай, книгу, чего там еще у тебя, помчались в лес!

Падуб. Точно…

Те листья, которых я нагреб целый мешок, но с земли. И которые оказались никуда не годны. Значит, теперь пришло время собирать – и пофиг, что ночь почти, ясненько... Я помчался за уже выскочившей из дома бабкой.

Через десять минут мы шустро неслись по лесной тропе. Я тащил пустые мешки, забрав их у бабки, она что-то бормотала под нос. Луна светила ярко, лес шумел, где-то ухал филин. В общем, идеальное время для прогулок по лесу с бабушкой.

— Бабуль, а можно поподробнее? — спросил я, перепрыгивая через очередную корягу. — Что значит засеребрился? Я когда их собирал, они были медными такими, а на земле тускнели… теперь, значит, станут серебряными, да?

Демьяна Петровна фыркнула.

— Станут! Конечно, станут. Раз в три года, осенью, когда луна вот такая, — она ткнула пальцем в небо, где сияла абсолютно круглая луна— листья падуба начинают серебриться. Понял?

— Не очень.

— И не надо. Главное - успей поймать.

Глава 13. Не читайте по утрам советских газет

Мы вышли на поляну. Дошли до леса, где росли падубы.

И тут я увидел некую странность. Обычные деревья, хоть и огромные, колючие, с тёмными, медно мерцающими листьями. Но сейчас... сейчас листья на них светились. Слабо, будто кто-то нарисовал на каждом тонкую серебряную полоску. И что самое странное, некоторые листья отрывались от веток. Сами. Поднимались вверх, медленно кружились в воздухе, как снежинки, и опускались к земле.

— Вот! — бабушка сунула мне мешок. — Держи! И бегай!

— В смысле, бегай? За листьями?

— В прямом смысле, дубина! Лови их, пока они не долетели до земли! Если лист коснётся земли - всё, пропал. Я ведь тебе уже сто раз говорила! Сила падуба тогда уходит в почву. Лови в воздухе!

И бабка довольно резво для своего возраста поскакала прочь.

Я стоял, как дурак, с мешком в руках и смотрел, как восьмидесятилетняя старушка носится по поляне, подпрыгивая и хватая серебряные листья. Делала она это так ловко, будто занималась этим олимпийским видом спорта всю жизнь. Впрочем, наверное, так и было.

— Арсений! — заорала она, не прекращая бега. — Не стой столбом! Они же падают! Время уходит, олух!

Я очнулся и бросился вперёд.

Первые пять минут это выглядело как танец пьяных медведей – один слегка навеселе, второй вдупель пьян. Я был второй: бегал под деревьями, размахивая мешком, подпрыгивал, пытаясь поймать листья, и чувствовал себя полным идиотом. Листья кружились, уворачивались, будто издевались, не желая залетать в мой мешок. Один особенно наглый лист спикировал мне прямо в глаз своим довольно острым черешком. Я увернулся, он упал на землю и погас.

— Не замирай ты! — крикнула бабушка. — И не играйся! Лови давай!

Я посмотрел на неё. Бабушка держала мешок открытым, и листья сами залетали в него. То есть, заняв какую-то удобную позицию на вершине небольшого холмика, она уже почти не бегала. Просто стояла и держала мешок. А листья сами летели в него.

— Бабуль! — возмутился я. — Так нечестно! Ты чего не бегаешь? А меня заставляешь?

— А кто тебе сказал, что будет честно? — она ухмыльнулась. — Я с падубом шестьдесят лет знакома. Он меня уважает.

Я вздохнул и продолжил бегать…

Постепенно втянулся. Научился чувствовать, куда полетит лист, перестал махать мешком, как саблей, стал подставлять его мягко, будто ловил бабочку. Так что через каких-то полчаса мой мешок был на четверть полон. Бабкин - наполовину.

Еще спустя часа три мы набили восемь полных мешков – всю тару, что взяли из дома.

— Хорош! — скомандовала бабушка, когда луна начала клониться к западу и пропадать с радаров. — Нам хватит, больше не надо.

Мы сели на траву. Я дышал, будто пробежал марафон. Бабка же ничуть не запыхалась

— Ты... — я с трудом подбирал слова. — Ты вообще человек?

— А то, — бабушка подмигнула. — Просто травница. Мы живучие и выносливые. Станешь с травой знаться, таким же будешь крепким.

Домой мы вернулись под утро. Мешки с серебряными листьями падуба были тяжёлые и тёплые, будто внутри спали пойманные в лесу зверьки.

Демьяна Петровна, не ложась спать, сразу же принялась за дело. Так что все мысли о кровати и подушке мне пришлось прогнать.

— Так, — командовала она. — Треть идет на зелья. Треть сушить. Треть будем консервировать. Записывай все, пока я жива, пригодится в будущем.

Зевая, я записывал из последних сил.

Зелья из падуба:

«Первое - настой от усталости. Серебряные листья падуба, залитые кипятком, настоянные три часа. Пить по ложке утром. Даёт силы на целый день. Побочный эффект – медвежья болезнь».

— Местным охотникам продам, — усмехнулась бабка. — Они это зелье завсегда у меня берут, когда в лес на несколько суток уходят. Платят хорошо, да и побочка им там нипочем.

«Второе - мазь от боли в суставах. Листья падуба, растёртые с бараньим жиром и воском. Натирать колени и поясницу».

— Мельнику продам, а то вечно ноет, что спина болит, при этом сам на мельнице мешки ворочает. Жадина, на работников денег жалко ему, — прокомментировала бабка.

«Третье — капли от бессонницы. Листья падуба, настоянные на спирту с добавлением лаванды и пустырника. Пять капель на стакан воды перед сном».

— Соседке надо не забыть дать, — обеспокоенно произнесла бабушка, когда диктовала мне рецепт третьего зелья. — У той муж пьёт, дети орут, а она бедная не спит потом.

Еще из листьев падуба, как оказалось, делали приворотное зелье...

— А рецепт? — приготовился я записывать.

— Секретный, — подмигнула мне бабка. — Помру, тогда узнаешь.

После того, как зелья были сварены, я с облегчением закрыл тетрадь.

— Все, спать.

— Куда? — возмутилась Демьяна Петровна. — А листья сушить? Падуб это тебе не крапива, его сразу же обрабатывать надо, он не лежит совсем!

Тяжко вздохнув, я подошел к ней.

Треть листьев мы разложили на противнях и поставили в печь — на самый малый жар.

— А чего так слабо? — спросил я. — Давай прибавим жару, быстрей спать пойдем.

— Все бы только спать тебе! — она легонько хлестнула меня тряпкой по плечу. — Нельзя на быстром жару падуб сушить, серебро уйдет.

Пока листья сушились, мы занялись консервацией оставшихся. Консервировали просто: складывали промытые листья в банки и заливали медом.

— Вот так, хорошо, — бабка любовно покрутила на свету очередную баночку. —Мёд-то, Арсюша, серебро держит крепче, чем спирт!

К тому времени, как медом оказалась залита последняя баночка, высохли листья в печи. Они стали листья стали тёмными, почти чёрными, но на просвет всё ещё отливали серебром. Бабушка ссыпала их в холщовые мешочки и убрала в сундук.

— Это на зиму, — сказала она. — Когда простуды пойдут. Падуб - лучшее средство от кашля.

Банки с медом отправились в погреб.

— Всё, — бабушка вытерла руки о фартук. — Устала. Пойду спать. И ты поди.

Уговаривать меня не пришлось, и спустя пару секунд я уже рысью мчался в свою комнату. Снился мне падуб: будто я бегаю под ним с мешком, и ни один лист не могу поймать. Несколько раз просыпался в поту…

Через несколько дней мы сидели на кухне, и бабка Демьяна растирала в ступке какие-то корни, хмуро поглядывая в окно. За стеклом сгущались сумерки, и лес за околицей казался темным и неприветливым. Сегодня бабуля была какой-то особенно угрюмой.

— Что-то случилось? — поинтересовался я, когда ее молчание затянулось.

— Да так, — досадливо махнула она рукой, — в лесу совсем беда. Шипокрылы расплодились, страсть просто.

Я поднял голову от книги, которую читал, и нахмурился.

— Шипокрылы? — переспросил я.

Бабка Демьяна бросила на меня быстрый взгляд, потом вернулась к своему занятию.

— Ну да, шипокрылы! — произнесла она недоуменно. — Твари такие, вроде оводов, только все в шипах, и плюются кислотой, появляются редко, но метко. — Она отложила пестик и протянула мне руку. Я увидел красную полосу возле локтя — свежую, еще не зажившую. — Это он меня зацепил. Вчера, когда ходила за крапивой на кладбище.

Она замолчала, и я увидел, как ее лицо стало жестче, словно она вспоминала что-то более серьезное.

— Раньше крапивы было много, — продолжила она сурово. — Она сдерживала их. Шипокрылы не любят магическую крапиву, обходят ее стороной. Но в последние годы крапивы стало меньше. Люди вырубают лес, жгут траву, пасут скот там, где не надо… И твари расплодились, теперь иногда и даже к домам подлетают.

— А что, если размножить крапиву? — спросил я. — Посадить ее густо вдоль все лесной опушки, чтобы она сдерживала их?

Бабка Демьяна усмехнулась безрадостно.

— Это долго, Арсений. Крапива магическая растет медленно. Пока вырастет, твари нам и в лес зайти не дадут.

— А до этого мы как в лес ходили? — спросил я. — Никаких шипокрылов я не видел там.

— Так мазью мазались, — ответила она. — Она их отпугивает.

— И дальше мазаться будем.

— Кончилась почти, а еще две склянки испортились, — с досадой бросила она. — А чтобы новую сделать, нужна вытяжка из кусачего мака: шипокрылы только кусачего мака и боятся.

— Тебе нужен кусачий мак? — подпрыгнул я, осененный идеей. — Я знаю, где его раздобыть!

Она подняла на меня глаза.

— Где? Уж не возле ли поместья графа?

— Ну да, а где еще?

— Арсюшка, — покачала она головой. — Не лезь туда. Я графа этого побаиваюсь, и ты не ходи. Хуже только сделаешь, по-другому мак добудем, закажу в городе на днях.

— Так мне все равно туда надо, — ответил я. — Там же Женька, я тебе рассказывал… Вот только пройти я к нему не смог, там это кусачий мак… кусался. Но если бы я знал, что он тебе нужен, то взял бы перчатки и нарвал его побольше. Заодно бы может и к Женьке прошел.

— Кусался, говоришь? — переспросила она с усмешкой. — Он защищал дом. Конечно, мак кусается. Он же не для того, чтобы его руками трогали.

Она вздохнула, и в этом вздохе послышалась усталость.

— Ладно, — сказала она, и голос ее стал мягче. — Ничего не сделаешь. Попробуем спасти то, что осталось от мази. А к кусачему графскому маку не лезь, хуже будет. Понял?

Я неохотно кивнул. Лучше бы научила меня, как с этой кусачей преградой справиться!

Прошло еще несколько дней, на протяжении которых бабка без конца придумывала мне какие-то задания. То грядку вскопать, то яблоки собрать, то кусты полить, то желудей набрать, то еще что-нибудь. К утру четвертого дня уже твердо понимал: она специально меня отвлекает работой, чтобы я даже не глядел в сторону графского дома.

Но после завтрака, улучив момент, все же решил сбегать на холм. Риск снова встретить Лужина, конечно, имелся, но Женьку навестить уже хотелось все сильней. Я беспокоился, как-бы с ним чего не случилось. Не знаю, откуда у меня были эти подозрения, но они были. Еще и эксперименты эти… Не на ровном же месте родились подобные слухи?

Но едва я подошел к дверям, как возникла бабка Демьяна, загородив собой единственный выход. Ее глаза снова горели решимостью не пускать меня, а руки были уперты в бока — поза, которая не предвещала ничего хорошего.

Я конечно знал, что если выбегу, она меня точно не поймает — я был моложе и быстрее. Но поступать так мне не хотелось. Хотелось договориться мирно.

— На холм собрался? — спросила она грозно.

Я кивнул.

— Женька…

— Не ходи! — прервала она меня. — Ты и так туда часто бегал. Кусачий мак, если ты полезешь через него, может и до смерти ободрать, он у графа лютый!

— Да не полезу я через мак? Я что, дурак что ли?

— Дурак, — кивнула она.

— Так я тебе этого мака может нарву, — не сдавался я. — Сможешь мази наварить от шипокрылов хоть.

— Обойдусь! — рявкнула она. — Сиди дома и не смей на холм бродить! — Да что случилось то? — почти взмолился я, ничего не понимая.

Раньше я бегал на холм и она, хоть неохотно, но меня отпускала. А пару раз даже не знала, что я туда ходил. Только в последний раз, когда я встретил Лужина, сопротивлялась…

Тут я заметил торчавшую из кармана фартука бабки газету. Сложенная вчетверо, она манила ярким заголовком. Приблизившись, я ловко выдернул газету из ее кармана.

— Ах ты..! — она махнула палкой мне вслед. — А ну отдай!

— Раз нельзя прогуляться, — я уже убегал на чердак, зная, то она со своими больными ногами туда не полезет. — То хоть почитаю свежую прессу! Заперев дверь на чердаке, я уселся на сундук, где скорчилась сушеная мандрагора, и принялся за чтение.

Газета называлась «Губернские ведомости», и была местной. Бабуля выписывала ее, потому что там печатали прогноз погоды для садоводов и объявления о продаже-покупке редких трав и зелий. Я развернул её, машинально проглядывая страницы, и чуть не упал с сундука.

На третьей полосе, в разделе происшествий, красовался яркий заголовок – тот самый, что я разглядел в кармане бабки:

«В реке ниже на полкилометра деревни Гвоздеевка найдено тело подростка. Личность не установлена».

Под заголовком - фотография. Не очень чёткая, зернистая, как все газетные снимки. Но я узнал изображенного. Причем сразу и безошибочно, несмотря на его несколько видоизмененную внешность.

Родька Сорокин…

Тот самый толстяк Родька, который колотил меня в приюте, отбирал у малышей конфеты, обзывался и дерзил. Который не мог пройти мимо, чтобы не толкнуть или не наступить на ногу. Который постоянно ябедничал, жаловался и вел себя подло. Если честно, был Родион Сорокин, редкостной сволочью, несмотря на свой юный возраст.

Но даже он не заслуживал того, что с ним произошло. Я смотрел на фотографию и не мог поверить.

Лицо было его: широкий нос картошкой, оттопыренные уши, маленькие глазки, лоб неандертальца, тонкие губы. Да, это был Родька. Но тело...

Тело было не его.

Толстяк, драчун, любитель пирожков и булочек, Родька всегда был крупным. Крупнее всех в приюте, даже нянечек. Его нельзя было не заметить. Он занимал пространство, заполнял одним своим присутствием. Даже когда он молчал – а случалось это редко - его присутствие ощущалось чисто физически.

А на фотографии с его лицом был изображен совершенно худой мальчик. Кожа да кости. Рёбра проступали сквозь мокрую рубашку. Руки тонкие, как палки. Лицо осунувшееся, щёки впалые, маленькие глазки закрыты... Как будто из него выкачали всё до последней капли. Чистый узник Освенцима, по-другому не назовешь.

Я отложил газету, руки дрожали. Затем снова схватился за листы, принялся читать заметку под фотографией.

Там было написано: «Тело обнаружено вчера вечером в реке близ деревни Гвоздеевка. Личность мальчика не установлена, но есть основания предполагать, что это житель вышеупомянутой деревни. Причина смерти устанавливается. Следствие ведётся».

Следствие ведётся. Конечно…

Я уже знал, чем оно закончится. Ничем. Лужин позаботится.

Должно быть, Родька пал очередной жертвой графских экспериментов, что бы те ни значили. Я до боли прикусил губу: Женька… Как он там? Успею ли я спасти друга? И как мне пробраться в этот чертов особняк?

Я снова посмотрел на фотографию. Родьку использовали каким-то образом, а потом выбросили в реку, как мусор. Да, парень он был противный, злюка, жадина и обжора. Но он был ребёнком. Всего пятнадцать лет!

А теперь его нет.

И ладно Родька, его было уже не спасти. Но ведь там, в глубинах этого роскошного особняка, где-то томился мой друг. И возможно, прямо сейчас с ним происходило то же, что привело к гибели Родиона! Нет, я должен пойти туда. Я обязан спасти Женьку.

Покинув чердак, я решительно двинулся к входной двери. В надежде, что бабки уже там не было.

Ага, как же! Она оказалась там, и уже даже соорудила возле двери подобие баррикады. Стулья, ведра и старое коромысло теперь преграждали мне путь к спасению друга.

Демьяна Петровна стояла молча, ожидая, что я буду делать.

— Бабушка, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, — пожалуйста, дай мне пройти. Мне нужно на холм, к Женьке. Ты ведь видела газету, да? Ты из-за этого не пускаешь меня? Ты что-то знаешь?

Она покачала головой, не сводя с меня глаз.

— Много всего плохого происходит в мире, Арсений. Всех не спасешь. Я не могу тебя отпустить, все это очень плохо кончится!

— Бабуль, но я должен! — воскликнул я, чувствуя, как нарастает отчаяние. — Смотри, что они сделали с Родькой! — я раскрыл перед ее лицом страницу с фотографией. — Видишь, какой худой? А ведь он был толще всех в приюте! Что они сейчас делают с Женькой, можешь себе представить? Вот, и я не могу! Но мне надо знать и помочь ему… пусти!

Она упрямо сжала губы, но не отступила.

Я сделал еще один шаг, затем еще один. Бабка не двигалась, но я видел, как она готовится к тому, чтобы перехватить меня. Я сделал глубокий вдох и, прежде чем она успела среагировать, резко рванул вперед, стараясь проскользнуть мимо нее сбоку. Но она оказалась быстрее. Схватив меня за рукав, она дернула так сильно, что я чуть не упал.

— Стой! — крикнула она, но я уже вырвался.

Проскочив мимо нее, я опрокинул ведро с коромыслом, расшвырял стулья, и побежал на улицу, чувствуя, как за спиной раздается ее грозный, полный отчаяния крик:

— Арсений! Вернись сейчас же!