Путь Строителя 21

Глава 1

Козинак Великий Пожиратель грыз с толком и по кусочку, заглатывать такое добро целиком жалко, кончится раньше, чем распробуешь. Рядом ждет миска с грибами, двуногие видать решили подкормить, и мысль эта у них надо признать здравая.

Вокруг посреди ночи кипит работа, камни носят снизу и передают по цепочке через проем в полу. Съесть такие она бы смогла, только какой прок их жевать, пока грибы не кончились.

Таскатель на коленях в углу ставит кирпичи один на другой всухую, а двое двуногих топчутся возле него и обмазывают кладку снаружи, затирая щели ладонями. Сырой глиной несет на весь этаж, в такой бы поваляться всласть, а не тратить ее на стенки, но у этих свои причуды. Печку они затеяли не иначе как ради Великого Пожирателя, мерзнуть он не любит, и старания их только одобряет.

Один двуногий, пробираясь мимо с кирпичом под мышкой, покосился на миску и протянул руку за грибком, но хруст на сундуке смолк, и пальцы у него передумали сами.

— Ты чего, у хозяйки из-под пятачка таскать? — зашипел на него сосед.

— Да я поправить хотел, — пробормотал тот и поспешил дальше, не дожидаясь, пока она дожует.

Бока у нее чуть неприятно саднят, тварь все-таки ее поцарапала, а двуногие из-за этого всю дорогу причитали «покусанная» и несли ее на руках, так что спорить с ними она не собирается.

А вот шипов ей не досталось, не то что таскателю. Большую часть он выдернул сам и забыл про них, а остальные, которые засели под кожей, выщипал вредный старик. Ну ладно, не сильно вредный, он принес вкусный корешок. Собственно, таскатель даже не заметил, как из него выщипали последние шипы и намазали ногу какой-то пахучей дрянью, а старик обозвал его пару раз и пошел дальше по своим делам.

Смотреть вверх ей сейчас приятнее, чем на подоконник с черепками, а сквозь проем в крыше видать такое бездонное звездное небо, что потягаться с ним может разве что пузо Великого Пожирателя. Где-то далеко на восходе бродит ее стадо, какая-никакая, а родня, только скучать по нему она и не думает, тут тоже весело, да и свои кругом. А главное, здесь кормят, причем бегать за едой не надо, и кто от такого уйдет, тот не Пожиратель, а дурак.

Провозились двуногие всю ночь, а когда с печкой было покончено, засобирались и один за другим полезли вниз, только лестница скрипнула им вслед.

Таскатель запалил в топке щепки и подкинул дров, а как только там загудел огонь, уселся рядом на полу и долго грел руки, щурясь на пламя.

Потом он приметил у нее в глазах что-то невеселое и подсел поближе, тоже уставившись наверх.

— Да не переживай ты так, — он потрепал ее по загривку. — Я бы не дал, чтобы тебя сожрали.

Свинка тяжело вздохнула и пристроила морду ему на колено, а он понял это по-своему и сочувственно покивал.

— Да я бы тоже испугался, конечно, — он поежился, хотя от печки уже пыхало жаром. — Такая тварина, да еще и сожрать пытается. Но ничего, всё же закончилось хорошо.

Второй вздох вышел у нее еще горше первого, после чего она слезла с сундука и растянулась на постели поперек шкур, а таскатель тут же нырнул ей под теплый бок.

Сожрала бы ее, как же, зато всё веселье прошло мимо, и излюбленная тактика по его милости снова дала трещину, точно как тогда с осами. Раз уж пробить эту тварь снаружи не вышло, она хотела забраться ей прямо в глотку и разорвать изнутри, с особо наглыми сволочами способ проверенный, и сейчас осечки бы не случилось. А он взял и такой сральник угробил впустую.

Глава 2

Тряпки на окнах только начали сереть, а я уже не спал и первым делом подтянул обратно на плечо сползшую шкуру. Пар изо рта поднимается от каждого выдоха, а под досками ложа гуляет такой сквозняк, что чурбакам впору позавидовать, им хотя бы нечем мерзнуть.

Стоило мне выбраться из постели, как Тележка недовольно хрюкнула и заняла освободившееся место, и копыта у нее свесились с края. Один глаз она все-таки приоткрыла, но едой ниоткуда не пахло, так что свинка разочарованно зажмурилась и вскоре снова тихонько засопела.

Чужой ватник я натянул поверх рубахи, хозяин за ним так и не явился, а сам я с возвратом не тороплюсь.

Сооружение в углу печкой можно назвать разве что из вежливости или даже скорее жалости. Лепили его впотьмах из того, что нашлось под рукой, и получилась, грубо говоря, широкая труба с топкой внизу, куда много в любом случае не затолкаешь.

Из кучки у стены я сунул туда пару поленьев и подул на угли, а огонь спустя какое-то время все-таки полез по коре вверх.

Понятно, что эту конструкцию надо будет разбирать, и кирпич из нее потом снимем целым, отбивать с него нечего. Но пока она служит верой и правдой, да и остаток ночи, который мне достался после стройки, грела вполне сносно.

Кладка до сих пор не остыла, только в комнате от этого теплее почти не стало. Бетон вокруг толком не просох и забирает жар себе без всякой благодарности, а остатки через проем в крыше уходят греть улицу.

Собственно, проснулся я не от холода, а от шушуканья внизу. Бригада пришла на смену, и что я сюда переселился, знают все до единого, так что разговаривают мужики вполголоса, а вернее даже шипят друг на друга на весь первый этаж. Слышно их наверху ничуть не хуже, чем если бы они орали, а то и лучше, ведь тихо у нас обычно обсуждают самое интересное.

— Тише ты, гремишь на всю округу, — цыкнул кто-то у самой лестницы. — Мастер спит.

— Да я ж на цыпочках, — обиделся второй, и следом об пол брякнуло ведро.

— Дымком несет, — принюхался третий. — Затопил, значит.

— А кто ему печку-то сложил? — полюбопытствовали из угла.

— Соседи его по бараку, говорят, до рассвета кирпич наверх таскали.

— А нас чего не позвали? — насупился первый. — Мы, выходит, стены ставили, а печку чужие кладут.

Ревнуют, и понять это можно, у них тут каждый блок на счету, а обскакали их пришлые, да еще за одну ночь.

— А правда, что мастер ту гадину горшком уложил? — понизил голос самый молодой.

— Не, троном, — поправили его со знанием дела. — Мульб у колодца показывал.

— Это как же?

— Присел и надулся.

Кое-кто хрюкнул в рукав, а самый молодой так и остался с разинутым ртом.

Как именно Мульб это изобразил, мне знать не хочется, но картинку деревня, судя по всему, уже додумала сама.

— Я бы, кстати, окна наглухо заложил, — басом рассудил здоровяк. — Зимой от них один сквозняк, а смотреть всё равно не на что, снег он везде одинаковый.

— А свет откуда?

— А жаба на что? — удивился советчик. — Посадил ее в горшок повыше, и светло, и не дует.

Замуровать окна и обходиться одной жабой мне в этом мире еще не предлагали, а в прошлой жизни за такое наверняка взяли бы втридорога, обозвав экологичным решением.

— А дверь бы ему покрепче поставить, — посоветовал кто-то сбоку. — Вдруг опять с неба кто свалится.

— Так это ж не в дверь, а сверху, — возразили ему.

— Ну так и крышу потолще.

После этой ночи я и сам на небо поглядываю с подозрением.

— А большую печку, по-хорошему, надо было на второй этаж ставить, — вклинился еще один. — Мастер ведь там спит.

— Так жар к потолку идет, балда, — хохотнули в ответ.

— Это ты так думаешь, — уперся тот. — Вода вон вниз течет, а тепло чем хуже?

Наполовину он, между прочим, угадал, котельную я наверху затем и ставлю, чтобы оттуда всё само сбегало по трубам куда надо. А вот жар его доводов не слушает и всё равно уходит под крышу, уговаривай не уговаривай.

— У деда моего печь так дымила, что мы до весны ходили черные, хоть самих вместо сажи из трубы выгребай, — пустился в воспоминания дядька постарше. — Зато тараканы от нас всем скопом к соседям переехали.

— И что? — не утерпел слушатель.

— Через неделю вся улица к деду с кулаками пришла, только дверь в дыму так и не нашла.

Старику тому, видать, просто с печником не повезло, и такого счастья мне даром не надо.

Лесенка к люку стоит тут же, в двух шагах, и пока внизу смаковали дедовы подвиги, я тихонько вскарабкался по ней и высунул голову наружу.

Стяжку под утро прихватило инеем, и под ним она лежит ровная и твердая, а скаты, как и задумано, уводят к водостокам. Из проема над котельной лениво тянется дымок от моей времянки, так что со стороны дом выглядит вполне жилым.

Я ткнул в стяжку кулаком, и отозвалась она коротким звонким стуком, а под нажимом не поддалась ни на каплю. Схватилась она как надо, ведь раствор хорошенько промешали и плеснули туда немного клея, который с некоторых пор льют в бетон заодно с железным дегтем. Пробы показали, что встает такая заливка не только быстрее, но и лучше, а прочностью заметно обходит прежнюю.

Обратно я нырнул, когда разговор у мужиков свернул в другую сторону, а прозевать в нем хоть слово мне не хочется.

— Хозяйку бы мастеру теперь, — мечтательно вздохнул кто-то. — Дом-то вон какой, а печь в нем, считай, холодная.

— Да на кой она ему, — хмыкнули из-за жаровни. — Он, поди, и спит в обнимку с чертежом.

— А я вот сестре весточку пошлю, пожалуй, — задумался вслух мужик у окна. — У нее дочка как раз мастеру ровесница. Ну а что? Чудной он, конечно, зато с руками из правильного места, и голова на плечах имеется.

Приятно, что ни говори, обычно мои достоинства в деревне перечисляют куда короче.

— Так он же только о стройке и думает, — подметил осторожный голос.

— И че? — искренне не понял сват. — Нормальный мужик и должен думать о работе.

Там засопели, переваривая такую мудрость, и даже жаровни, кажется, притихли.

— Ну вообще да, верно, — нестройно согласились остальные.

Женили меня, получается, прямо через пол, а невесту я в глаза не видел. Еще чуть-чуть, и дойдут до приданого, так что пора вниз, пока гонца к сестре не снарядили.

По приставной лестнице я слезал нарочно погромче, чтобы никто не решил, будто я подслушивал, и шепот мигом стих. Все застыли у жаровен, а сват втянул голову в плечи и с преувеличенным усердием принялся ворошить угли кочергой.

— О, мастер встал! — заулыбался бригадир и сдвинул шапку на затылок. — Ну что, Рей? Тогда сегодня-то можно первые ряды класть?

— Можно, — кивнул я, и мужики оживились. — Но под руководством Хорга.

Пыла у них тут же поубавилось, а один из каменщиков нервно сглотнул.

— Самого? — сник бригадир.

— А он-то знает? — с опаской уточнил сват.

— Узнает, — пообещал я. — А пока бересту готовьте, в два слоя, чтоб сырость от земли в кладку не тянуло.

Мне же не помешало бы разметить наверху планировку, пока там голые стены, да заскочить к Ольду насчет лестницы, а то лазить по приставным надоест куда быстрее, чем мы доделаем дом. Утро, конечно, раннее, только работа ждать не станет.

Перед уходом я провел пальцами по шершавому краю фундамента под печь, бетону на слово я не верю еще с прошлой жизни.

Внутри всё схватилось на славу, раствор плотный и без единой полости. Чутье пошло глубже, в грунт, а тот лежит слежавшийся и стойкий, и ни намека на рыхлость, от которой печь через пару лет повело бы набок.

Ощутил я это до того отчетливо, что даже немного растерялся, чуть ли не каждая песчинка отзывается по отдельности, а такого за мной прежде не водилось.

Разбираться с тем, что мне досталось вместе с пятой ступенью, я так толком и не сел, хотя и времени-то прошло всего ничего. Вот, отоспался, теперь можно потихоньку разбираться как оно там.

Причем мало того, глубоко внизу почудилась сырость… И не сразу до меня дошло, что это грунтовые воды. Лежат они, впрочем, далеко, фундаменту до них дела нет, а мне так и подавно.

У стены нашел Коршевы дощечки с порядовкой, и стопка с вечера изрядно подросла, а когда он успел дорисовать недостающие ряды и притащить сюда, остается только гадать.

В общем, раз основание держит, а народ рвется в бой, к Хоргу надо идти прямо сейчас, пока его с головой не засосал старостин дом. Печь я, кроме него, никому доверить не могу, да и не хочу. Ну, я сам мог бы сложить неплохо, но это ж сколько времени придется убить, да и то не факт, что выйдет хотя бы так же.

Караульный у южных ворот только кивнул мне, не прерывая зевка, и снова уставился в поле.

Мой бывший барак стоит у частокола неподалеку, и мимо я пройти не смог, остановился и повздыхал. Обжился я в нем на славу, с периной и собственным троном, а уцелели из всей этой роскоши разве что ведро с лейкой да шторка.

Горевать тут, как выяснилось, некогда, вокруг развалин уже вовсю кипит работа. Завал растаскивают по кучам, рядом лежат подвезенные блоки и доски. Барн с Бьерном тем временем натягивают шнур по колышкам и размечают всё заново, так что встанет тут такой же барак, и правильно, чего месту пропадать.

— Здорово, мужики! — крикнул я им.

Бьерн, не выпуская бечевки, вскинул руку, а Барн клешню, и я помахал им в ответ, после чего двинулся дальше.

Дом Хорга я разглядел еще с поворота и шаг невольно сбавил, слишком уж он изменился. Добротным он был когда-то давно, а в день нашего знакомства двухэтажная каменная коробка трещала по всем швам, и печь в ней, по словам соседки, не топилась уже вторую зиму. Хозяину тогда было не до ремонта, он и сам на ногах держался через раз.

Соседка с тех пор перебралась поближе, а точнее, прямо сюда, и по дому это видно издалека. Сбоку выросла небольшая пристройка, кладка у нее свежая и потемнеть не успела, а крохотный огород перед окнами убран и готов к зиме, грядки перекопаны и укрыты соломой. Да и в целом всё стало новее и чище, что ли, трещины замазаны, крыша накрыта и сразу ясно, что за хозяйством тут следят в четыре руки.

Во дворе с половиком возилась Мирта, и была ли у них свадьба, я, к стыду своему, не знаю, со стройками вполне мог и проморгать. Заметив меня, она отложила выбивалку и заторопилась к калитке.

— О, Реюшка! — обрадовалась она. — А чего не заходишь? Заработаешься ведь совсем! А ну заходи, накормлю!

— Да я вообще-то к Хоргу по делу... — начал я, но Мирта уже повела меня за руку.

Всю дорогу до крыльца она знай себе приговаривала, что работникам надо хорошо кушать, а в итоге втащила меня в сени.

Хорг сидел за столом и завтракал, а увидев меня, молча поднялся и снял с полки миску побольше. Ложку он сунул в нее не глядя, а горшок вытащил из печи ухватом и принялся наваливать мне каши с горкой, так что пар клубами ушел под потолок.

Рядом с миской лег теплый ломоть свежего хлеба, а в кружку полился отвар. Компот из сушеных яблок Хорг тоже выставил, подвинув ко мне кувшин, а за ним на стол перекочевала еще и глиняная крынка.

— А молоко чье? — поинтересовался я, заглянув в нее.

— Так баранье, — отозвался Хорг.

— Может, овечье? — предположил я.

— Да кто ж их разберет, — пожал он плечами и вернулся к завтраку.

Уточнять я не стал, тем более что молоко оказалось густым и сладковатым, а за такое я готов называть его хоть медвежьим.

Печь у Хорга теперь, кстати, тянет так, что любо-дорого, и в горнице такая теплынь, что впору скинуть ватник.

Между ложками я все-таки решил перейти к делу, ради которого пришел.

— Хорг, я просто поговорить хотел...

— Жри давай, — отрезал он и сам продолжил есть.

Болтать за столом у него не принято, зато кормить он умеет на совесть. Хотя мог бы и раньше этому научиться, а то помню, насколько хотелось есть до того как я стал мастером…

Ложки стучали, а беседа откладывалась, и едва моя миска показывала дно, Хорг, не говоря ни слова, наваливал еще. После второй добавки я попробовал прикрыть посуду ладонью, но он так на меня глянул, что руку я убрал под стол и больше ее не высовывал. Мирта тем временем подливала отвара и улыбалась нам обоим.

Только когда я одолел третью добавку и горшок опустел до последней крупинки, Хорг наконец откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Ну? Чего говорить хотел? Придумал чего опять? Так я старостин дом не разобрал еще, там он сам приходит и мешает. И это мы ему еще чертеж не показывали с баней.

Старосту, который бродит по собственным развалинам и путается у работяг под ногами, вообразить нетрудно, а вот парную за спальней он вряд ли переживет спокойно.

С чего начать, я прикидывал всю дорогу и решил зайти с самого надежного, на хорошую плату у нас слетаются быстрее, чем на запах каши, а Хорг тоже не каменный.

— Да думал попросить тебя печку мне в доме сложить... — замялся я.

Хорг уже втянул воздух для ответа, и я поспешил его опередить.

— Но чертежи есть!

— Так я же... — пробасил он.

— Не, ты не подумай! — замахал я руками. — У меня на стройке двойная ставка за человекодень, а там дней этих наберется предостаточно!

Козырь я выложил сразу, и в следующую секунду меня накрыло. Огромная ладонь медленно поплыла ко мне, будто сквозь мед, и я успел не только отклониться, но и разглядеть на ней каждую мозоль, а потом она прошла в сантиметре от уха, и всё вокруг вернулось на свою обычную скорость. Видать, нервная система у меня теперь записала Хорга в одну графу с крылатой гадиной, и, если подумать, не без оснований.

— Сраные практики, — буркнул он. — А ну сиди смирно!

Рыкнул он так, что я и правда замер, и следующий подзатыльник пришлось принять, уворачиваться второй раз было бы уже невежливо.

— Понял, за что?

— Ну... по тройной ставке? — робко предложил я, потирая ушибленное место.

— Какие нахрен человекодни! — Хорг грохнул кулаком по столу, так что подпрыгнул пустой горшок, а из сеней прибежала Мирта и удивленно ахнула в дверях.

— Представляешь, падленыш какой? — он ткнул в меня ложкой, не сводя с нее глаз. — Платить мне собрался! Я ему что, батрак? Чужие люди, что ли?

Ко мне он обратился уже тише, только весу в голосе от этого не убавилось.

— Сделаю так, что печка твой дом перестоит, а греть будет, хоть куй там, хоть чего делай, понял?

Возражать тут не о чем, да и не хочется, только в горле почему-то запершило, и списал я это на компот, хотя кувшин, надо признать, ни при чем. Хозяйка, проходя мимо, погладила меня по голове, причем как раз там, куда пришелся подзатыльник, и что в этом доме считается заботой, я окончательно перестал понимать.

— Всё, Мирта, если приходить будут, меня нет.

Хорг вытер руки полотенцем и швырнул его на лавку.

— Обед к Рею принести? — улыбнулась она.

— Да, — бросил он и пошел одеваться, но на пороге обернулся. — Я там надолго, особенно зная Рея. Боюсь представить, какой там чертеж.

— Там ничего сложного, — заверил я его спину. — Просто большая печурка будет...

Про подпечье с шестком и про то, что внутри можно еще и париться, я благоразумно промолчал, пусть будет сюрприз.

До моего дома Хорг не шел, а летел, так что поспевать за ним приходилось вприпрыжку, и хорошо, что нога после шипов больше не капризничает.

Отмахивался он от всех подряд, а двое его работяг, видно, караулили у калитки и теперь пыхтели следом.

— Хорг! А стропила куда, в «сойдет» или в «говно»?

— Сами решите! — рявкнул он через плечо.

Оба так и встали посреди дороги, разинув рты, и, судя по их лицам, до вечера они будут гадать, не захворал ли старшой.

У одного из плетней какая-то бабка попыталась пожаловаться, что у нее весь дом в дыму, но он пронесся мимо, даже не повернув головы, а просьба так и повисла в морозном воздухе вместе с паром. Похоже, сегодня для него на всем свете существует одна-единственная печь, и стоит она у меня.

Внутри мужики притихли только завидев Хорга а бригадир от неожиданности стащил шапку и прижал ее к груди. Тот, не обращая на них внимания, прошел прямиком к фундаменту и остановился над ним, уперев кулаки в бока.

— Да нихрена себе... — протянул он.

— Ну, думал побольше, но это уже слишком, — развел я руками. — Где-то жить надо ведь.

— Так-то и дом большой, да... — признал он.

Он присел, простукал бетон костяшками и даже прислушался на какое-то время. После чего взял с верха стопки Коршеву дощечку и повернув ее к окну, где из-под тряпки пробивался свет, принялся изучать порядовку.

— Это в чем у него считано, в метрах твоих?

— В них, — подтвердил я. — В хоргах нынче мерить боязно, ты ж у нас, говорят, на ладонь подрос.

Шутку мою Хорг пропустил мимо ушей, а за спиной кто-то подавился смешком.

— А глаз этот что значит? — он показал на кружок с точкой.

— Шамот.

— Предупреждать надо, — проворчал Хорг. — Я уж думал, это Корш за мной приглядывает.

На следующей дощечке его палец уперся в нижний ряд.

— А внизу проем на кой?

— Подпечье, — пояснил я. — Дрова сушить, ухваты держать.

— Это ты где ж их возьмешь? — фыркнул Хорг. — У тебя в хозяйстве и путного горшка нет.

Был у меня такой, что всей деревне на зависть, только под кашу он не годился, а в бою и вовсе пал смертью храбрых.

Он крякнул и перевернул еще одну, а на ней брови у него поползли вверх.

— А это что за пустота здоровая? Тут же хоть баню устраивай.

— Так это горнило, и париться в нем и правда можно, — оживился я. — Протопил, вычистил, залез туда с ковшиком, и...

— Ладно, сам понял, — перебил Хорг и сунул дощечку под мышку. — Всё, иди, сделаю.

Ну и всё. Опять выставили из собственного дома, это уже становится традицией. Правда, в этот раз хотя бы причина уважительная. Да и стоит отметить, что по меркам Хорга меня убрали отсюда чуть ли не с поклоном.

Он тут же гаркнул на бригаду, чтобы бересту клали полосами с заходом в ладонь, а не встык, и мужики забегали вдвое шустрее, хотя ставка у них со вчерашнего дня ничуть не выросла.

Задержался ненадолго в дверном проеме, чтобы поглядеть, как Хорг раскладывает по фундаменту кирпич. Разумеется пока всухую, чтобы примерить первый ряд, а двое каменщиков тем временем уже замачивают ему в корыте глину и стараются лишний раз не дышать. Печь в этом доме теперь, судя по всему, его. Ну а я так, просто жилец.

Собирался изначально к Ольду, но ноги по старой памяти зашагали совсем не туда, и куда меня занесло я сообразил только когда уперся взглядом в лиственницу.

От прежнего моего домишки тут не осталось ровным счетом ничего, после Больда и разбирать-то было нечего, но мусор все-таки унесли. Собственно, до этого участка очередь дойдет не скоро, у нас и так минимум треть деревни стоит пустырем после того же Больда. Многоэтажку только начали строить, теперь весь поток керамзитбетонных блоков отправился туда и производство не поспевает за аппетитами. Но думаю, к совсем уж морозам управимся со стенами, а там уже и отопление придумаем. Ну а с водой что делать пока не знаю…

Ладно, это потом обдумаем, и что строить на освободившемся участке недалеко от частокола тоже решим. Может, вон, дом для свиньи тут отгрохаю, личные хоромы. А лиственница, понятное дело, никуда не делась.

Ближе я не сунулся, мы с ней давно поделили двор, и мой кончается как раз там, докуда она дотягивается. Уль ее до сих пор подкармливает, вон и тропка к стволу протоптана, и на голодную она не похожа.

Жилье у меня тут было так себе, чего уж там, зато свое, и задачи в нем стояли попроще, залатать крышу да сложить печку. Теперь у меня два этажа с котельной наверху, да еще свинья в постели, а спокойнее от этого почему-то не стало.

Опустился я на корточки у самой границы, и стоило коснуться мерзлой земли, как отозвались толстые упругие корни, что расходятся под всем двором, в каждом из них теплится Основа. Строиться на этом месте теперь может разве что сама хозяйка, и, похоже, этим она вовсю занимается.

Нижняя лапа качнулась ко мне, давая понять, что посидели и хватит, так что я поднялся и заодно прикинул, куда податься дальше. Раз уж корни под землей прощупываются так ясно, грех не проверить сердце в пчелиной башне, у него мне после пятой ступени положено улавливать еще и ритм с напряжением.

У старостиных развалин двое Хорговых работяг, как им и было велено, решают сами, но легче им от этого явно не становится. По правую руку у них растет одна куча стропил, по левую другая, а над очередной лесиной опять заминка.

— Сойдет, — постановил первый и постучал по ней кулаком.

— Говно, — не согласился второй.

— Так целая же!

— Целая, а Хорг бы ее в говно определил, — уперся тот и для верности сплюнул в сторону кучи.

Глядишь, к вечеру у мужиков сложится порядок не хуже Коршевого.

Возле колодца меня окликнула баба с коромыслом и расплылась в улыбке.

— Мастер, поздравляю!

— С чем это? — опешил я.

— Ну как же, — она подмигнула соседке. — Говорят, к тебе уже невесту везут, дочку чьей-то сестры.

От колодца я ушел куда быстрее чем подходил, а за спиной уже прикидывали когда там уже свадьба. И кто-то божился, что Мульб сам видел, как грузят приданое…

Пчелиную башню за ночь затянуло изморозью, разве что под самой крышей из отверстий откуда тянет теплом стена темнеет мокрым пятном, и над ним курится легкий парок. Телеги, которую Корш присылал за крошкой, у лаза не видно, вывозить теперь нечего, и лучшей новости с утра мне пока не попадалось, значит разгрузка пока работает.

Раз уж кровля почти вся белая и пекла под ней, видать, больше нет, ватник я на этот раз оставил на себе и полез на четвереньках прямо в нем. Караульный пчеловоин у входа ощупал меня усами и посторонился.

Внутри вполне тепло и сухо, а гул такой спокойный, что зубы от него уже не ноют. Медоноски, которым снаружи в такую погоду делать нечего, облепили колпак и греются об него, ну а какие-то может и в колодце сидят. Да уж, с теплицей разобраться бы, но это ж целый проект опять…

Шмели в колодце теперь работают посменно, пока один откалывает корку, двое отдыхают на кромке. Да и дел на шаре осталось всего ничего, и сквозь серое широкими пятнами темнеет само сердце.

В общем, я полез ближе, просто чтобы посмотреть и пощупать, даже поздоровался с принцессой. Правда она пусть и не стала отворачиваться, но отошла в противоположный конец колодца. Видимо, чужой ватник пока не признает… Но пчеловоины пропустили меня к колодцу без вопросов, так что я просунул руку под колпак, к голому боку сердца.

Жар идет откуда-то из глубины, но думать о нем мне пришлось недолго. Бьется сердце тяжело, с долгим затишьем между ударами, и каждый толчок проходит мне сквозь ладонь до самого локтя. А подо всем этим сидит напряжение.

Оно постоянно распирает шар во все стороны, так что правильно я не стал просаживать целостность сердца, еще одна-две трещинки, и поток хлынет наружу, а такую брешь уже будет не закрыть, начнет расширяться без посторонней помощи.

Основа в нем переливается слоями от самого ядра к краям и обратно, и картинка эта приходит прямиком через руку. Стоило переставить пальцы к самому широкому разлому, как всё поплыло мутной рябью, а на целом боку снова прояснилось.

Раньше оно было для меня черным ящиком, причем во всех смыслах, и что творится внутри я угадывал по тому как оно светится, да по анализам. Теперь же и так понятно, что отдает оно больше, чем у него забирают, лишнее уходит в корку, а где она нарастет в следующий раз, я чувствую прежде, чем туда доберутся шмели. По ощущениям нагрузка держится там же, где и была, но с этим уже разбираемся.

Интересно, сработает ли так же с хрустальным сердцем, если голем у истоков вообще найдется. Хорошо бы, кристалл мне ведь нужен без единой трещины.

Наружу я выбрался щурясь на свет, и подумал, что можно бы и на берег сходить, глянуть, как там излом на толчее поживает. Только отойти я успел метров на десять, как меня окликнули от ворот.

— Рей! — Корш спешил ко мне, на ходу закладывая уголек за ухо. — Все собрались почти, сегодня по плану выдвигаться.

Вот так и узнаешь, что уходишь в поход, причем по ходу последним. Пока я ночью переезжал всё уже решили и разложили по пунктам, а сообщить мне как-то не успели.

— Но дом... — я невольно посмотрел в ту сторону, где он стоит.

— А дом твой достроим как раз пока тебя нет, — Корш даже не поднял глаз от дощечки. — По крайней мере сделаем жилым.

Деваться тут некуда, раз Корш пообещал, значит слово сдержит, да еще и отчитается, но отдавать ему стройку вслепую мне все-таки боязно.

— Тогда идем, хоть покажу, что там надо, — вздохнул я.

— Затем и пришел, — кивнул Корш и перевернул дощечку чистой стороной.

Хорг к нашему приходу уже уложил бересту и вел на глине первый ряд, и обходили мы его по широкой дуге, от греха подальше.

— Не топчитесь мне тут, — прогудел он нам вслед. — Пыли в раствор нагоните.

— Изнутри стены ничем не покрывать, — первым делом предупредил я и хлопнул по голой кладке. — А то руны я еще не ставил, под слоем потом узлы толком не нащупаешь.

— А снаружи? — Корш приготовился записывать.

— А там облицовкой все-таки обложите, лишним не будет. — хотя это должны были сделать по идее сразу. — Всё как по чертежу, с вентзазором.

Этот пункт Корш тут же отписал Стурму, причем так быстро, что стоял он у него в списке раньше, чем я открыл рот.

— Жаровни не гасить, пока Хорг не затопит печь, — добавил я, косясь на угол под потолком, который за ночь так и не оттаял. — И днем ничего не завешивать, пусть сырость уходит.

Следом я показал на дверной проем, откуда тянет морозом.

— Входную дверь потолще и на засов, а лучше на два.

— Замков сколько? — уточнил Корш.

— Сколько не жалко, — отмахнулся я, и он, кажется, записал это дословно.

— Лестницу наверх закажи у Ольда, я к нему так и не дошел, — я ткнул пальцем в отверстие в перекрытии. — Ступени пошире, подъем сантиметров семнадцать, чтоб шагать было удобно. И перила пусть ставит, а то ночью я с нее как-нибудь да свалюсь.

— Вот это разговор, — одобрил Корш, и уголки губ у него дрогнули впервые за утро.

На второй этаж мы забрались по приставной, и начальник на всякий случай сунул спящей Тележке под нос запасенный заранее небольшой гриб.

Перегородок тут пока нет, и разметку, которую я до сих пор держал в голове, пришлось чертить углем прямо по плите, а Корш шел следом и переносил ее к себе на дощечку.

— А свинье где? — осведомился он, примеряясь угольком к пустому углу.

— Она уже выбрала, — я кивнул на постель.

Будить ее я пожалел и лишь почесал за ухом на прощание, и свинка проворчала что-то сквозь сон да отвернулась к стене. Кормежку ей Корш наверняка рассчитал, так что голодной она тут не останется, скорее наоборот.

— Вокруг трубы, где она пройдет через этаж, никакого дерева ближе полуметра, — спохватился я. — А перегородки рядом с ней только из кирпича.

Эту строку Корш для верности обвел рамкой, а я тем временем подергал за перекладину шаткую стремянку у люка.

— Сюда тоже нормальную лестницу, а сверху будку из кирпича, чтобы с крыши через проем не лило. Дверцу в нее потяжелее.

— Будку на Хорга? — Корш покосился вниз, откуда доносится постукивание мастерка.

— Его до вечера не трогать, — поспешно возразил я. — Он, когда печь кладет, кусается.

— Всё слышу! — донеслось снизу, и мастерок на миг затих. — Стурм пусть накидает, у меня тут своих рядов хватает.

У окна я отогнул край тряпки, и в комнату полез холодный белый свет.

— Ставни нужны везде. Подоконники внутри из доски, а снаружи бетонный отлив с уклоном от стены и желобком снизу, чтобы вода капала, а не текла по облицовке.

— Кишкой окно закрыть? — Корш перехватил уголек поудобнее.

— Не, может стекло придумаем. — поморщился я, — Хотя… Можно затянуть вощеной бумагой пока.

Корш медленно опустил руку, и я тут же признался, что пошутил, листы он мне и на чертежи отсчитывает с болью в сердце.

Проемы под ставни он обмерил сам и записал каждый отдельно, хотя делали их по одному шаблону, а на мое замечание наставительно сообщил, что одинаковыми они только кажутся.

— И пол не трогать, — договаривал я уже по дороге вниз, нащупывая ногой перекладины. — Ни засыпать, ни стелить, под ним еще трубы пойдут и проводка. Бросьте пока поверх доски, чтоб по грязи не топтаться, и хватит.

— Уборная? — Корш перешел к следующему пункту.

— Место оставьте, а трон я сам слеплю, когда вернусь. Такое никому не доверю. — Тот кивнул, и в записях у него, по-моему, появился отдельный значок. — Ну и всё такое, — подытожил я.

— «Всё такое» я записать не могу, — сухо уведомил Корш и демонстративно отвел уголек от строки.

Пришлось перечислять дальше, вплоть до крючков под одежду и полки у печи, и остановился я, только когда у него кончилась вторая дощечка.

Времени на сборы ушло всего ничего, Корш всё подготовил еще ночью и мешок мне вручили завязанным, а сверху углем было выведено мое имя, чтобы я, видимо, ни с чьим его не перепутал.

Главное я забирал сам, суп на чужие плечи не перекладывают. Расписались, подошли к бункеру, ну и там я забрал только шашки, хотя все равно не сдержался и погладил недоделанную ракету. Ничего, полетишь еще, младшенькая, это я могу обещать. Вопрос только, с какой нагрузкой и при каких обстоятельствах, но в любом случае это будет ярко.

Под мои шашки Ольд уже давно сделал удобный и достаточно безопасный кейс. Ячейки в нем пролиты воском, а крышка садится так плотно, что поддевать ее приходится ножом. Шашки я по одной переложил туда из песка, и ни одна не болтается, а всё это хозяйство повесил на грудь, там за ним проще присматривать. До толчеи я так и не добрался, и про излом, видно, узнаю по возвращении.

На тропе, что тянется вдоль реки, меня уже ждали, нам по ней вверх, к самым истокам. Кейн нетерпеливо перекатывается с пятки на носок, а Вельт сидит на корточках у воды и разглядывает чьи-то следы на песке. Король прижимает к груди сверток и то и дело оглядывается на деревню, а дед, разумеется, маячит позади с лопатой на плече, и на этом весь наш отряд заканчивается.

— Чего стоим? — поинтересовался я, поправляя ремень кейса. — Идти-то будем?

— Да вот, Больд обещался прийти, — Кейн с досадой цокнул языком. — Но что-то нет и нет... Давай еще подождем, потом я сбегаю спрошу, куда он пропал.

Ждали мы долго, а для нашего непоседы, который успел пустить по воде с десяток плоских камешков, и вовсе целую вечность. Со стороны деревни первой явилась не пропажа, а Тележка, причем сама и с прицепом.

Коршеву графику она, видать, не доверилась и решила держаться поближе ко мне. Пристроилась свинка рядом и первым делом сунулась носом мне в грудь, туда, где висят шашки, и пришлось развернуться к ней боком, суп ей не по зубам, хоть она с этим вряд ли согласится.

Король дважды заглянул под тряпицу, проверяя, на месте ли корона, а Вельт за всё это время не шелохнулся, но в какой-то момент вдруг поднял голову и прислушался.

Сначала дрогнула вода у берега, по ней побежала мелкая рябь, хотя ветра нет, а следом на тропе запрыгала галька. Потом толкнуло и под ногами, за первым ударом последовал второй, и дальше они пошли один за другим, а с ивняка над рекой посыпалась изморозь.

Хозяйство на груди я обхватил обеими руками, держатся шашки надежно, но проверять их на прочность мне не хочется даже ради науки.

Ритм у толчков мерный, с равными промежутками, а так бывает, когда к тебе кто-то идет, причем увесистый.

— Трясоземье? — ойкнул король и придвинулся поближе к деду.

— Север, — отозвался тот, не оборачиваясь.

Объяснение, на мой вкус, исчерпывающее, а Кейн с Вельтом только понимающе переглянулись, эту стихию они, судя по всему, знают по имени.

Из-за поворота донесся тяжелый лязг, будто к нам шагала кузня, а следом на тропу вышел железный гигант. Дед без лишних слов заслонил короля собой.

Латы на нем сплошные, от горла до самых пят, а пластины лежат внахлест, как черепица, сверху вниз, чтобы удар соскальзывал, а не цеплялся за край. Наплечники у него в несколько ступеней, в калитку он с ними пройдет разве что боком, а на локтях и коленях сидят выпуклые чашки. Где пластины сходятся на сгибах, их подпирают узкие полоски. Сапоги на нем тоже стальные, и за ним тянется цепочка вмятин в палец глубиной.

Вельт сощурился и прошелся по нему цепким взглядом, выискивая слабое место, а потом нахмурился, искать в этом железе оказалось нечего.

Сзади на ремнях висит корзина, причем уже не плетеная, а стальная, из прутьев, и звенит она на ходу так, что добрая половина лязга, надо думать, ее.

Толщину я прикинул на глаз, сантиметр, если не больше, а это почти восемьдесят килограмм стали на квадратный метр. Больда же, если мерить площадью, тут на добрые четыре таких, так что одних лат набирается центнера три, и это без корзины.

А на голове у него сидит ведро, и признал я его сразу, оно стояло у Дагниной наковальни с отверстиями на одном боку. Теперь они смотрят вперед, а из-под нижнего края торчит борода, и вопрос, кто к нам пожаловал, отпал сам собой, а Тележка его и вовсе не задавала.

С толщиной я угадал точно, Дагна, когда я про эту посудину спрашивал, так и хвасталась, мол, сантиметр, да и сталь у нее из новой рощи. А бороду снаружи оставили, видимо, для возможности эвакуации в крайнем случае.

Зато теперь стало ясно, ради чего она выкупила у старосты клубни и подрядилась вкалывать у горна до самой весны.

Подошел он к нам, звякнул напоследок всем железом и остановился, а потом виновато потупил свой шлем-ведро, и прорези уставились мне куда-то в живот.

— Дагна не отпускала, пока не оденусь, — виновато прогудел он, — Меня ж укусили в последнем походе, вот она запретила мне теперь это снимать... а гулять как раньше не разрешает.