Путь Призрака Ветра

Глава 1

Первая часть писалась под песню «Белый полюс» группы ExTeam

***

Я помнил, как скрипел снег под полозьями саней — звук, похожий на дроблёное стекло, смешанное с песком. Каждый шаг отдавался в коленях тупой болью, а дыхание вырывалось из груди рваными облаками пара, мгновенно оседая инеем на шерстяном шарфе, закрывавшем нижнюю половину лица. Мы шли уже не как экспедиция — как цепочка призраков, вытянутая по белому безмолвию.

Я тащил лямку нарт, и она врезалась в плечо даже сквозь слои одежды. Пальцы в меховых рукавицах давно потеряли чувствительность, но я всё ещё сжимал верёвку, как сжимают руку умирающего друга — из упрямства, из нежелания признать, что всё кончено.

Впереди, сгорбившись под ветром, шагал Уилсон. Он обернулся, и я увидел, что ресницы у него обмёрзли, а кожа вокруг глаз — восковая, с синеватым отливом.

— Держись, — прохрипел он. — Ещё немного.

— Конечно, — отозвался я, и собственный голос показался чужим: низкий, с хрипотцой, которую я раньше за собой не замечал. — Всего-то пересечь Антарктиду пешком. Разве это повод останавливаться?

Уилсон не ответил. Он отвернулся и пошёл дальше, а я зачем-то посмотрел на небо. Солнце висело низко, бледное, словно выцветшая акварель, и не давало тепла. Свет его был плоским, без теней, отчего снежная равнина казалась бесконечным саваном, натянутым до самого горизонта. Ветер нёс мелкую ледяную крупу, и она хлестала по лицу, как дробь.

Мы знали, что проиграли. Знали с того самого момента, как увидели на полюсе чужой флаг — чёрный, развевавшийся на ветру, как надгробная лента. Амундсен обошёл нас. Обошёл без пафоса, без мученичества, просто потому, что его расчёт был точнее. Теперь мы возвращались — если это можно было назвать возвращением.

К вечеру я почувствовал, что правая нога перестала болеть. Это было плохо. Очень плохо. Я не стал смотреть, что там, под бахилами; просто знал, что пальцы уже не мои. Мы остановились на привал, разбили палатку, и внутри, в тесном полумраке, пропахшем керосином и мокрой шерстью, я впервые позволил себе сесть и не двигаться.

Скотт писал дневник. Карандаш скрипел по бумаге, и этот звук казался громче воя ветра снаружи. Я смотрел, как дрожит пламя в фонаре, отбрасывая на стены палатки пляшущие тени, похожие на скелеты

— Есть хочешь? — спросил Бауэрс, протягивая мне кусок пеммикана.

Я покачал головой. Желудок сжался в комок, но голода не было. Было только странное, стеклянное спокойствие, как будто я смотрел на всё со стороны.

— Зря, — буркнул он. — Без еды быстрее окочуришься.

— Если бы от пеммикана зависела победа, Амундсен бы им торговал, — сказал я, и сам удивился, что ещё способен шутить.

Скотт поднял голову от дневника. Лицо его было серым, как пепел, но взгляд — упрямым, почти безумным.

— Мы сделали всё, что могли, — произнёс он тихо, но веско. — И этого достаточно.

— Достаточно для чего? — спросил я. — Для могилы?

Он не ответил. Только посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было не осуждение, а какая-то усталая, выцветшая гордость. Я вдруг понял, что он уже не живёт. Он уже идёт вперёд по инерции, как заводная кукла, у которой кончается пружина.

Ночью я проснулся от холода. Такого холода, который не снаружи, а внутри — он вползал под рёбра, как живое существо, и выпивал тепло. Я лежал, свернувшись в позе эмбриона, и слушал, как ветер терзает палатку, как где-то вдалеке трескается лёд, будто сама земля стонет. Пальцы на ногах уже не просто онемели — они исчезли. Я попробовал пошевелить ими и не смог.

Утром я не встал. Просто не смог. Тело отказывалось подчиняться, как будто я превратился в мешок с ледяной крупой. Уилсон и Бауэрс пытались поднять меня, но я отмахнулся.

— Идите, — сказал я. — Без меня быстрее.

— Не говори ерунды, — резко ответил Уилсон. Он присел рядом, и я увидел, как в его глазах блеснуло что-то похожее на страх — не за себя, за меня. — Мы не оставим тебя.

— Тогда умрём все вместе, — спокойно ответил я. — Рационально, ничего не скажешь.

Он не нашёлся, что возразить. Скотт молчал, глядя на меня с тем же упрямым, бессмысленным благородством, которое привело нас сюда. Потом кивнул.

— Мы вернёмся за тобой.

Я улыбнулся одними губами:

— Конечно. Только пришлите сани с отоплением.

Они ушли. Я слышал, как скрипит снег под их неуклюжими меховыми бахилилами. Звук становился всё тише, пока его не поглотил ветер.

Тогда я остался один.

Не знаю, сколько прошло времени. Минуты или часы. Я лежал в палатке, завернувшись в спальный мешок, и смотрел в брезентовый потолок, на котором ледяные кристаллы росли, как странные белые цветы. Дыхание вырывалось клубами пара и оседало на лице. Я чувствовал, как сердце стучит всё медленнее, как кровь густеет, словно превращается в патоку.

Холод уже не причинял боли. Он стал частью меня. Я думал о том, что смерть — это не темнота и не свет. Это просто остановка. Как часы, у которых кончился завод

Где-то вдалеке завыл ветер, и мне вдруг показалось, что в этом вое есть слова. Словно ледяная стена разговаривает со мной, предлагая остаться. Стать частью её. Навсегда.

Я закрыл глаза.

И тогда я увидел её — тонкую, ржавую цепь, свисающую с моей груди и уходящую куда-то вверх, сквозь палатку, в белое небо. Она была тёплой, и это было единственное тепло, которое у меня осталось.

Я потянулся к ней, но пальцы уже не слушались. Последнее, что я почувствовал, — лёгкий рывок, как будто кто-то невидимый взял эту цепь и начал медленно тянуть.

Затем всё стихло.

Ветер перестал выть.

И я перестал быть.

***

Я пришёл в себя от того, что снег перестал жечь лицо. Это было первое, что я заметил: отсутствие боли. Не тепло — просто пустота на месте ощущений, как будто кожа исчезла, оставив только память о холоде.

Я лежал на спине, глядя в белое небо, и долго не мог понять, почему оно такое ровное, без единого облака, без солнца — сплошная молочная пелена, давящая на глаза. Потом попытался вдохнуть и не почувствовал, как воздух входит в грудь. Только тихий, металлический звон раздался где-то совсем рядом.

Я медленно повернул голову.

Из груди, чуть левее сердца, свисала цепь. Её звенья были крупные, каждое размером с ладонь, ржавые, с шершавой поверхностью, позвякивающие при каждом моём движении. Цепь была короткой — всего несколько звеньев, свисающих вниз. Я смотрел на неё, чувствуя, как холодный металл давит на грудь, будто я привязан к чему-то невидимому.

— Что за… — выдохнул я, и собственный голос прозвучал глухо, без эха, словно снег поглощал звук.

Я поднял руку и осторожно взялся за ближайшее звено. Металл оказался ледяным, но осязаемым. Я сжал его, попытался оторвать, но звено не поддалось — оно было частью меня, как кость, как сухожилие. Тогда я сел и впервые огляделся.

Палатка стояла в нескольких шагах, присыпанная снегом, брезент обвис, вход наполовину занесён. Сани валялись на боку, полозья тускло блестели, а следы экспедиции, уходящие вдаль, были едва различимы — их почти заровняло позёмкой. Всё было на своих местах, но казалось мне плоским, выцветшим, словно я видел это сквозь мутное стекло. Я поднёс руку к лицу: пальцы выглядели бледными, полупрозрачными, сквозь них просвечивал снег.

— Я умер… — вырвалось у меня, и голос сорвался на хрип. Я замолчал, переваривая эту мысль, затем коротко, нервно рассмеялся. — Надо же, а я ведь даже не попрощался

Цепь качнулась, звякнув, и одно звено, ржавое, почти чёрное, отвалилось. Оно упало в снег без звука и исчезло, как будто его и не было. Я смотрел на это и чувствовал, как в груди, там, где цепь крепилась к рёбрам, становится чуть легче.

Я поднялся. Это вышло слишком легко, без привычной тяжести в затёкших ногах, без хруста в коленях. Я сделал шаг — и на снегу не осталось следа. Снег не скрипел под ногами, не проминался. Я прошёл ещё несколько шагов, оглянулся: белая гладь была нетронута. Только цепь звенела при каждом движении, и звенья её покачивались, позвякивая.

Я пошёл вперёд, сам не зная куда, просто чтобы не стоять на месте. Цепь звенела в такт шагам, и с каждым десятком метров я чувствовал, как она становится короче. Звенья отваливались одно за другим, и я не оборачивался, чтобы посмотреть, как они исчезают в снегу.

Ветер усиливался, но я не чувствовал его. Только слышал — тонкий, высокий свист, который, казалось, шёл отовсюду. И цепь звенела в такт, как ненастроенный инструмент.

Я шёл долго. Может быть, час. Может быть, день. Время потеряло смысл — свет не менялся, только белизна вокруг становилась всё более плоской, как будто мир сжали до одной белой страницы, на которой я был случайной кляксой.

Постепенно я начал замечать, что цепь стала совсем короткой. Её конец уже не свисал, а торчал из-под одежды жалким обрубком. Я остановился и посмотрел вниз. Там, где цепь выходила из груди, одно звено — ржавое, почти чёрное — отвалилось. Оно упало в снег без звука и исчезло.

— Ну конечно, — усмехнулся я, и в голосе прорезалась та самая хрипотца, знакомая и чужая одновременно. — Я даже в смерти не оставляю следов. Ирония.

Я снова пошёл. Теперь я не просто брёл — я двигался, следуя за каким-то внутренним ритмом, как будто ветер, которого я не чувствовал, подталкивал меня в спину. Цепь звенела всё тише, звенья падали одно за другим, и с каждым падением я всё меньше ощущал себя человеком. Мысли становились прозрачнее, воспоминания — дальше. Лица товарищей, их голоса, скрип саней — всё это истончалось, как ржавчина на металле.

Однажды я остановился и посмотрел на свою грудь. Цепь укоротилась до единственного звена, висевшего на уровне сердца. Я не помнил, когда перестал чувствовать её вес. Не помнил, когда перестал помнить своё имя. Осталось только ощущение, что меня нет. И это было… спокойно.

Я поднял руку к лицу и увидел, что пальцы стали полупрозрачными. Сквозь них просвечивал снег. Я улыбнулся — или попытался, потому что губы почти не слушались.

— Вот и всё, — прошептал я. — Я всегда знал, что закончу как призрак.

Последнее звено оторвалось от груди с тихим, почти ласковым звоном. Оно замерло на мгновение перед моими глазами, блеснуло тусклым светом и рассыпалось в серебристую пыль.

В тот же миг в груди что-то оборвалось. Не больно — скорее, как будто вынули опору, державшую меня изнутри. Я почувствовал, как под рёбрами образуется пустота, холодная, глубокая, и как она начинает расти, пожирая остатки тепла.

Свет вокруг померк. Или, наоборот, стал ярче — я не различал. Ветер, которого я не ощущал, вдруг ударил в лицо, но не холодом, а чем-то другим — злым, голодным, живым. Он закружился вокруг меня, поднимая снег, и я увидел в этом вихре своё отражение: бесформенное, с дырой в груди.

Я хотел закричать, но не было голоса. Хотел убежать, но не было тела. Только ветер, который входил в меня через дыру и вырывался наружу, свистя, как в заброшенном доме.

Сознание угасало, как пламя свечи на сквозняке. Последнее, что я помню, — белое безмолвие, кружащийся снег и тихий, едва слышный шёпот, в котором я не узнал собственный голос:

— Я всё равно останусь незаметным.

***

Лес Меносов встретил тишиной, которая не была абсолютной. В ней жили шорохи, далёкие, невнятные, как дыхание спящего зверя. Где-то капала вода, и звук этот был медленным, тяжёлым, будто камень. Воздух стоял спёртый, влажный, пропитанный запахом застоявшейся сырости и чего-то металлического, отдающего ржавчиной.

Он лежал на боку, уткнувшись мордой в холодный, скользкий камень, покрытый хрупкой плёнкой из кристаллических наростов. Его тело было большим, жилистым, с длинными лапами и вытянутой мордой, отдалённо напоминавшей песца, но искажённой, укрупнённой, с массивной, округлой костяной маской, покрытой мелкими трещинами. Вместо шерсти туловище покрывали густые, неровные лоскуты духовной материи — тёмные, почти чёрные, шевелящиеся сами по себе, как трава на дне водоёма. Они клубились, опадали, обнажая бледную, полупрозрачную плоть, и снова смыкались, пряча её от света.

Он медленно поднял голову, и костяная маска издала тихий клацающий звук, когда он приоткрыл пасть, будто пробуя воздух. Вокруг, насколько хватало глаз, поднимались каменные деревья — чёрные, корявые, без листьев, с ветвями, изломанными под неестественными углами. Их кора блестела, будто облитая маслом, в слабом, неверном свете, исходившем от бледных, пульсирующих прожилок на стволах. Туман стелился по земле, липкий, холодный, сжимающийся вокруг тела, как мокрый саван.

Где-то далеко раздался низкий, утробный вой.

***

Я лежал и пытался понять, что произошло. Мысли ворочались медленно, как валуны в ледяной реке, и каждое воспоминание давалось с трудом. Снег. Палатка. Цепь. И холод, который перестал быть холодом, а стал чем-то другим — голодом.

Голод.

Он поднялся откуда-то из-под рёбер, из самой дыры в груди, и скрутил меня так, что я заскулил, сам не узнав собственного голоса. Это была не жажда и не голод в человеческом смысле. Это была звериная, всепоглощающая потребность заполнить пустоту, которая разрасталась, как чёрная дыра, грозясь сожрать меня самого.

Я поднялся на лапы, пошатываясь, и тут же припал к земле, инстинктивно вжимаясь в туман. Тело слушалось, но иначе, чем раньше: каждая лапа казалась пружиной, готовая метнуться в любую сторону. Я принюхался, и обоняние, усиленное в десятки раз, принесло запахи: влажный камень, каменную пыль, затхлую сырость, застоявшуюся гниль. Отдельно, где-то глубоко внутри, пробудилось новое, незнакомое чувство — оно улавливало совсем близко лёгкое, тёплое излучение, пульсирующее, как огонёк свечи.

Я повернул голову, и челюсти снова клацнули, но теперь я слышал каждый шорох, каждое падение капли, каждый вздох леса.

Между корней одного из деревьев, метрах в тридцати, шевельнулось что-то мелкое. Я видел его отчётливо, несмотря на тьму: маленькая ящерица, с плоской, изломанной маской и хвостом, покрытым шипами. Она копалась в земле, не подозревая обо мне.

Голод скрутил меня с новой силой, и я уже не думал. Только рванулся вперёд, как порыв ветра, беззвучно, прижимаясь к земле, лапы едва касались почвы. Ящерица дёрнулась, но слишком поздно. Мои челюсти сомкнулись, и в один укус она исчезла, растворившись во мне тёплым, насыщающим приливом, который на мгновение притупил пустоту в груди. Хруст её костяной маски отозвался во мне волной облегчения, настолько острой, что перед глазами потемнело.

Голод отступал — лишь на самую капельку, как отлив, но всё же отступал. Вкуса почти не было, только ощущение, что пустота внутри насыщается чужой жизнью.

Когда всё закончилось, я остался стоять, тяжело дыша. Клочья чужой плоти ещё висели в воздухе, медленно растворяясь. Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь низкий, хриплый рык, полный звериного удовлетворения и тут же сменившийся новым приступом голода. Мысли в моей голове звучали яснее: «Значит, так теперь будет. Есть местных обитателей. Что ж, хотя бы меню предсказуемое».

Я посмотрел вглубь леса, туда, где клубился туман и угадывались смутные силуэты. Голод снова царапнул изнутри, но теперь я знал, что делать. Нужно охотиться. И, судя по тому, как моё тело бесшумно скользило между стволами, скрытность и скорость — мои главные козыри.

Глава 2

Я двинулся вглубь Леса Меносов, стараясь держаться подальше от открытых мест. Тело всё ещё слушалось плохо: лапы цеплялись за камни, лоскуты духовной материи застревали в трещинах, а каждый шаг отдавался глухой болью в груди. Я был неуклюжим зверем, который только учится ходить по чужому миру. Голод не отступал — он жил во мне, как второй пульс, то затихая, то вспыхивая с новой силой, стоило лишь почуять чужое присутствие.

Через некоторое время я уловил движение впереди. Не звук — вибрацию, пробежавшую по воздуху, как дрожь по воде от брошенного камня. Я припал к земле, вжимаясь в щель между корнями, и замер, стараясь не дышать.

На небольшой каменистой прогалине, освещённой бледным свечением кристаллов, дрались двое. Они не были похожи на ту ящерицу, что я сожрал раньше. Крупные, массивные, с грубыми, словно вытесанными наспех телами, покрытыми редкими костяными наростами. Один — приземистый, с шипастым горбом и длинными, как у обезьяны, передними лапами, которыми он молотил по земле, поднимая облака каменной крошки. Второй — высокий, угловатый, с вытянутой пастью, полной кривых зубов, и хвостом, усеянным костяными иглами.

Они сражались без тактики, без мысли — чистая ярость, выплёскивающаяся в рёве и хрусте сталкивающихся тел. Горбатый вцепился противнику в плечо, рванул, и в воздух полетели клочья тёмной плоти, заставив высокого взвыть от боли и ярости. Тот в ответ ударил хвостом, и шипы вонзились в бок горбатого, оставляя рваные раны, из которых сочилось нечто густое, чёрное, дымящееся на холодном камне.

Я лежал, не шевелясь, и наблюдал. Где-то внутри, за слоем животного страха и голода, ещё теплились остатки человеческого разума. Он говорил: «Не вмешивайся. Ты не знаешь, кто они. Ты не знаешь, на что способен сам. Просто уйди». Но голод говорил громче. Он скручивал внутренности, заставлял сглатывать слюну, которой не было, и твердил: «Они слабеют. Смотри, как они рвут друг друга. Останься. Дождись. И возьми своё».

Я не сдвинулся с места. Только вжался сильнее в камень, чувствуя, как вибрирует каждая кость от возбуждения, смешанного со страхом.

Бой тем временем становился всё более ожесточённым. Горбатый, несмотря на рану в боку, сумел повалить высокого на землю, навалился сверху и начал рвать его глотку, издавая утробное, захлёбывающееся рычание. Высокий сучил лапами, царапал камень, его хвост бессильно хлестал по земле, но силы уходили — вместе с плотью, которую выдирал из него противник. И всё же он извернулся, вцепился зубами в переднюю лапу горбатого и сжал челюсти с такой силой, что треснула кость.

Оба взвыли одновременно — один от боли, второй от торжества, смешанного с агонией. Горбатый отпрянул, прижимая искалеченную лапу к груди. Высокий, шатаясь, начал подниматься, и было видно, что каждый сантиметр движения даётся ему с трудом: шея

разодрана, один глаз разбит, маска покрыта трещинами, но держится. Он выглядел обессиленным, но не сломленным.

Вот он. Момент.

Голод взорвался во мне, смывая остатки сомнений. Я уже не думал — только рванулся вперёд, как неуклюжий, но стремительный зверь, ведомый инстинктом. Тело сработало само, лучше, чем я ожидал: мышцы сжались, как пружины, и бросили меня через всю прогалину одним прыжком.

Я обрушился на горбатого сбоку, вцепившись зубами в его раненый бок, туда, где уже зияла рваная рана. Вкус чужой плоти — горький, обжигающий, как глоток раскалённого воздуха, насыщенный чужой силой — заполнил рот. Одновременно я вонзил когти передних лап в его шкуру, раздирая рану шире, и замотал головой, как дикий зверь, отрывая куски. Тёмная жижа потекла по моей маске, застилая глаза.

Он ударил меня здоровой лапой по рёбрам, и мир вспыхнул болью. Я отлетел, проехался спиной по камню, оставляя за собой след из собственной плоти. Дыхание сбилось, в боку что-то хрустнуло, но голод не позволил мне остаться на земле. Я вскочил, пошатываясь, и тут же отпрыгнул в сторону — хвост высокого с шипами просвистел в воздухе, едва не задев мою морду.

Теперь всё смешалось в один клубок из рёва, зубов и когтей. Каждый дрался за себя. Горбатый, обезумев от боли, кидался на всех подряд, размахивая единственной целой лапой, как молотом. Высокий огрызался, отступая к краю прогалины, но не убегал — его голод тоже требовал насыщения. А я метался между ними, кусал, рвал когтями, уворачивался, чувствуя, как собственное тело всё хуже слушается, как движения становятся медленнее, тяжелее.

В один момент горбатый подловил меня — его лапа обрушилась сбоку, и я не успел уйти полностью. Удар пришёлся по задней лапе, и я взвыл от боли, когда кость хрустнула. Лапа подкосилась, я завалился набок, и тут же сверху навалилась темнота — высокий, воспользовавшись моментом, вцепился мне в плечо, прокусив плоть до кости.

Я зарычал, извиваясь, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. Тогда, подчиняясь древнему инстинкту, я рванулся вперёд, навстречу боли, и вцепился зубами в его разодранную глотку. Мои челюсти сомкнулись на чём-то мягком, горячем. Высокий захрипел, его хватка ослабла, и я, собрав последние силы, рванул, выдирая кусок плоти.

Он рухнул рядом, издав булькающий звук. Горбатый, видя это, взревел и бросился на меня, но его движения были уже не те — рана в боку, переломанная лапа, разорванное плечо сделали своё дело. Он замахнулся, но я ушёл вниз, прополз под его брюхом, и вцепился в раненый бок, туда, где рана была глубже всего. Мои зубы и когти вонзились в податливую плоть, и горбатый дёрнулся, замер, а потом начал заваливаться набок, увлекая меня за собой.

Я выбрался из-под него, тяжело дыша. Тело ломило, в боку горело, задняя лапа едва держала. Но голод не отпускал. Я навалился на тушу горбатого и начал жрать, вырывая и заглатывая куски, чувствуя, как с каждым глотком голод внутри отступает, заполняясь чужой силой, чужой яростью.

Потом я добрался до высокого — он ещё дышал, слабо, прерывисто, но не мог пошевелиться. Я прикончил его, вцепившись в край костяной маски и рванув, отрывая кусок вместе с частью черепа, и проглотил. В воздух взлетел сноп чёрных искр, прежде чем тело начало растворяться.

Когда всё закончилось, я сидел посреди прогалины, и смотрел, как распадаются останки. Голод впервые за долгое время отступил настолько, что я мог думать. Мысли возвращались медленно, неохотно, как будто продирались сквозь густой туман.

«Вот как это будет», — мелькнуло в голове. — «Не стая. Не сотрудничество. Каждый сам за себя. Слабеешь — сожрут. Ранен — добьют».

Я поднялся на три лапы, прижимая повреждённую заднюю к себе. Нужно уйти, пока шум боя не привлёк кого-нибудь похуже. Я побрёл прочь, в темноту между деревьев, и туман сомкнулся за мной, пряча моё израненное тело.

И тогда оно обрушилось.

Давление. Не звук, не запах, не вибрация — нечто несравнимо большее, прокатившееся по Лесу Меносов, как невидимая волна, сминающая всё на своём пути. Воздух словно затвердел, стал густым, как смола, и каждый вдох превратился в усилие. Мои лапы подкосились, и я рухнул на камень, прижатый к земле невидимой тяжестью, от которой трещали кости и темнело в глазах.

Сердце — или то, что от него осталось, — забилось где-то в горле. Я не видел его, но чувствовал: там, за стеной тумана, к прогалине приближалось нечто, от которого веяло такой мощью, что я казался себе букашкой, раздавленной невидимым сапогом.

Каждая клетка моего нового тела кричала: «Беги. Прячься. Исчезни».

Я попытался встать — раненая лапа подломилась, и я снова ткнулся мордой в камень. Паника захлестнула, как ледяная вода, смывая остатки разума. Всё, чего я хотел в тот миг, — стать незаметным. Скрыться. Пусть он не увидит. Пусть я буду никем.

И что-то во мне откликнулось.

Я почувствовал, как тело меняется. Лоскуты духовной материи разгладились, прижались к шкуре, а затем начали истончаться, делаясь полупрозрачными, как грязное стекло. Мои очертания смазались, растворились в тумане, но не исчезли полностью — я стал похож на дрожащий мираж, на смутное пятно, едва отличимое от окружающего камня. При этом движения стали легче, пружинистее, как будто невидимые путы спали с моих лап. Я будто отдалился от собственного тела, стал тише, текучее, менее осязаемым — но всё ещё здесь.

Тот, кто приближался, вышел из тумана со стороны прогалины. Он был жилистый, угловатый, с длинными конечностями и узкой, вытянутой маской. Но сила, исходившая от него, ощущалась кожей, давила на грудь, заставляя внутренности сжиматься. Он двигался к месту, где только что кипела схватка, принюхиваясь к остаткам чужой силы, разлитой в воздухе, и это дало мне несколько драгоценных секунд.

Я пополз, прижимаясь к камням, медленно, бесшумно, стараясь не потревожить ни единого камешка. Моя полупрозрачная форма сливалась с туманом и кристаллическими наростами; я не был невидим, но в этой дымке, среди искажённого света, мог сойти за тень, за игру света, за что угодно, только не за добычу.

Он не смотрел в мою сторону. Он выискивал следы, но не там, где прятался я. Каждое мгновение я использовал, отползая всё дальше, пока его силуэт не растворился в тумане позади.

Давление ослабло, но я ещё долго полз, прижимаясь к камням, не смея остановиться. Изменение, сработавшее само собой, отступило так же внезапно, как и появилось, оставив после себя звенящую пустоту и слабость, разлившуюся по всем конечностям. Боль от ран вернулась, но страх перекрывал её. Однако где-то на краю восприятия осталось лёгкое ощущение: теперь я двигаюсь чуть иначе, чуть тише, чуть незаметнее, чем раньше.

Я лежал, глядя в туман, и осознавал: я только что сделал что-то, что спасло мне жизнь. И я понятия не имею, как повторить это снова.

— Значит, вот как это работает, — прошептал я мысленно, и в этом шёпоте уже слышался отголосок будущего понимания. — Прятаться. Исчезать. Становиться никем.

Но до настоящего умения исчезать было ещё далеко. Пока я лишь научился на миг становиться почти невидимым. И это было только начало.

Я медленно пополз прочь, прижимаясь к камням, и туман вновь сомкнулся за мной, пряча уже не просто раненого зверя, а того, кто впервые ощутил в себе нечто тёмное, звериное, тесно связанное с этим миром. Мою сущность. И это было только начало.

Убежище я нашёл случайно. Точнее, не нашёл, а свалился в него, когда земля под задней лапой внезапно осыпалась, и я кубарем покатился вниз по наклонному каменному желобу. Остановился, ударившись боком о что-то твёрдое, и долго лежал, не в силах понять, жив я или уже стал частью этого леса.

Это оказалась неглубокая пещера, точнее, расщелина под корнями одного из каменных деревьев. Узкая, сухая, с низким сводом, под которым едва можно было подняться на лапах, — но для меня, израненного и обессиленного, она была почти роскошью. Снаружи сюда не проникал туман, только слабое свечение кристаллов, разросшихся на стенах, наполняло убежище бледным, дрожащим светом.

Я заполз в самый дальний угол, свернулся, поджав хвост, и замер.

Чужая энергия, оставшаяся после поглощённых пустых, всё ещё бродила во мне, растекалась по телу медленными, тягучими волнами. Раны не заживали мгновенно, но я чувствовал, как они стягиваются, как сломанная лапа перестаёт ныть, если не шевелиться. Это было странно — быть одновременно сожранным и насыщенным, разрушенным и восстанавливающимся. Где-то глубоко, под слоем боли и усталости, тлело что-то тёмное, но я старался о нём не думать.

Я лежал и размышлял.

«Способность. Это была способность. Она сработала сама, когда я захотел спрятаться. Значит, ею можно управлять. Значит, её можно развивать».

Мысль была ясной, но тело возражало. Оно хотело только одного: лежать, не двигаться, позволять чужой энергии делать своё дело. Но разум уже цеплялся за новую идею, как утопающий за камень.

«Если я смогу становиться незаметным по своему желанию, я смогу охотиться эффективнее. И не стану добычей для тех, кто сильнее. Как тот... кто бы он ни был».

Я не знал, сколько прошло времени, прежде чем снова выбрался наружу. Может быть, день. Может быть, несколько. В этом мире не было солнца, только вечный полумрак, и я потерял всякое ощущение времени — оно текло мимо, не оставляя следов. Но в один момент голод пересилил осторожность, и я понял: пора.

Тренировки начались с малого.

В первые дни я просто пытался повторить то, что получилось у меня в тот раз. Замирал, прижимался к земле и представлял, как моё тело становится прозрачным, как туман обволакивает меня, как я перестаю быть. Но ничего не происходило. Я сидел в засаде часами, трясся от голода и злости, а шкура оставалась такой же плотной, как и прежде. Иногда мне казалось, что я слышу, как лес смеётся надо мной, — хотя, возможно, это просто шумел ветер в каменных ветвях.

Потом я начал пробовать иначе.

Я находил мелких пустых — таких, как та первая ящерица, — и подкрадывался к ним. Не атаковал сразу, нет. Я учился. Сначала просто наблюдал, как они двигаются, как реагируют на опасность, как замирают, чувствуя чужое присутствие. Потом начал подкрадываться, шаг за шагом, задерживая дыхание, прижимаясь к камням. Меня обнаруживали. Почти всегда обнаруживали. Ящерицы бросались врассыпную, а я оставался стоять с дурацким ощущением, будто проиграл в игру, правил которой не знаю.

— Великолепно, — шептал я себе в голове, и в этом шёпоте было больше сарказма, чем злости. — Пугаю ящериц. Моя мощь не знает границ.

Но я не сдавался. Каждая неудача чему-то учила. Я начал замечать, что дело не только в прозрачности. Играла роль поза: как я ставлю лапы, куда переношу вес, как двигается хвост, как колеблются лоскуты духовной материи. Со временем я научился двигаться тише, сливаться с фоном, выбирать места, где мой силуэт терялся в игре света и тени.

А потом однажды у меня получилось.

Я подкрался к ящерице так близко, что видел трещинки на её маске. Она не заметила меня. Не почуяла. Не уловила. Я стоял над ней, полупрозрачный, как грязное стекло, и сам себе не верил. А потом, когда она всё-таки дёрнулась — слишком поздно, — я сожрал её одним движением. И хотя от неё было почти никакого насыщения — так, словно проглотил сухарь, — я впервые почувствовал нечто вроде мрачного удовлетворения.

— Получается, — прошептал я. — Только очень медленно. Как у ленивца с похмелья.

Шутка вышла кривой, но мне стало легче. Юмор помогал не сойти с ума в этом мире, где всё хотело меня сожрать. Я научился смеяться над собой — это было единственное, что не требовало силы, и единственное, что нельзя было потерять.

После первого успеха я повторил его на другой ящерице. Потом ещё на одной. И ещё. Это уже не было случайностью — я понял, как входить в то состояние, как сливаться с туманом, как становиться почти невидимым. Я не всегда делал это идеально: иногда очертания оставались слишком плотными, иногда я терял концентрацию, и тогда ящерица замечала меня в последний миг и удирала. Но с каждым разом получалось всё лучше. Голод от этих крох не утихал, но он перестал быть мучительным — теперь я знал, что могу добыть еду, если постараюсь.

Уверенность, пусть и хрупкая, начала просыпаться во мне. Я уже не метался по лесу в поисках чего угодно, а выбирал места, где водились мелкие пустые, подкрадывался, ждал. Это было похоже на охоту в человеческой жизни — только добыча была странная, а моё тело — чудовищным.

Я как раз сидел на краю небольшого каменного уступа, осматривая окрестности после очередной удачной охоты и прикидывая, куда пойти дальше, когда земля подо мной содрогнулась.

Сначала я подумал, что началось землетрясение. Потом услышал шаги.

Не звук. Скорее, ритмичные толчки, прокатывающиеся по почве, как удары гигантского сердца. Они приближались откуда-то из глубины леса, и с каждым шагом вибрация становилась сильнее. Я вскочил, прижался к скале и замер, стараясь выглядеть камнем.

Туман впереди разошёлся, как занавес, и я увидел его.

Он был колоссальным, высотой с пятиэтажный дом и шёл между деревьями, как массивная, неуклюжая фигура. Его гладкая белая маска, будто отлитая из фарфора, напоминала вытянутый череп с длинным клювом. Под ней угадывалось тёмное тело, окутанное широкими складками духовной материи, которые колыхались сами по себе, без всякого ветра. В центре груди зияла круглая дыра — пустая, чёрная, словно провал в никуда. Руки и ноги были массивными, но двигался он медленно, тяжело, как будто каждый шаг давался ему с усилием.

Я не знал, как назвать это существо, но само зрелище впечаталось в меня, как клеймо.

От него исходила такая мощь, что воздух дрожал. Я не мог представить, что способно победить такого. И ещё меньше — что когда-нибудь я сам смогу сравниться с ним. Но что-то внутри, то самое тёмное и звериное, что помогло мне выжить, смотрело на него не со страхом, а с любопытством.

Я провожал его взглядом, пока он не растворился в тумане, и думал: «Если в этом мире есть такие существа, значит, и я могу стать сильнее. Или научиться прятаться так, чтобы даже такие не заметили».

Последняя мысль понравилась мне больше.

Я дождался, пока вибрация от его шагов стихнет окончательно, и только тогда пошевелился. Тело затекло, лапы подрагивали, но я впервые за долгое время чувствовал не только голод, но и нечто иное — азарт. Словно передо мной развернулась огромная, пугающая карта этого мира, на которой ещё столько всего не изучено.

Я спрыгнул с уступа и двинулся в сторону, откуда пришёл гигант. Там, куда он направлялся, мне делать было нечего, но за его спиной, в потревоженном лесу, наверняка остались те, кто пытался спрятаться. Или раненые. Или растерянные. А я как раз учился использовать чужие слабости.

Пора было переходить на следующий уровень.

***

Лес здесь был потревожен: туман клубился гуще, каменные деревья стояли с обломанными ветвями, кое-где на почве виднелись свежие борозды — следы тех, кто разбегался с дороги колосса. Я держался края этих разрушений, прижимаясь к стволам, и принюхивался.

Добыча обнаружилась быстро.

У подножия расколотого валуна, метрах в сорока впереди, копошился пустой. Он был крупным — массивный, как те, что я видел в первый раз, но с более вытянутым телом, покрытым редкими костяными пластинами, и длинной шеей, увенчанной узкой, сплюснутой по бокам маской. Его движения были резкими, нервными, как у существа, которое само привыкло быть добычей, но в каждом движении чувствовалась сила, способная сломать мне хребет.

Я замер, оценивая расстояние. Голод внутри подал голос, но на этот раз я не позволил ему захлестнуть себя. Сначала план. Потом удар.

«Он больше тех, на ком я тренировался. Быстрее. У него длинная шея, значит, обзор шире. Но если подойти сзади, под углом, используя камни как прикрытие…»

Я начал приближаться.

Первые шаги дались легко. Я вошёл в то состояние, которое тренировал: лоскуты прижались к телу, шкура истончилась, стала полупрозрачной, растворяясь в тумане. Я двигался медленно, но плавно, ставя лапы так, чтобы когти не скребли по камню. Пустой не поднимал головы, продолжая копаться, и я уже представил, как обрушусь на него сзади и закончу всё одной атакой.

А потом он замер.

Не знаю, что меня выдало. Может быть, тень упала не так, может быть, камешек под лапой сдвинулся, может быть, он просто почувствовал что-то — но его голова вздёрнулась, узкая маска повернулась в мою сторону, и я увидел, как его тело напряглось, готовясь к бегству или атаке.

Внутри что-то оборвалось. План рухнул. Я отбросив осторожность, рванулся вперёд

Это была ошибка.

Пустой не побежал. Он развернулся на месте с неожиданной для его сложения скоростью и ударил меня хвостом — длинным, жёстким, с костяным наростом на конце. Я успел дёрнуться в сторону, но удар всё равно зацепил плечо, и меня отшвырнуло к стволу дерева. Спина врезалась в камень, из пасти вырвался хриплый вздох.

— Плохо, — мелькнуло в голове. — Очень плохо.

Он не дал мне подняться. Налетел сверху, вцепился зубами в мой бок, и я взвыл, почувствовав, как его челюсти смыкаются на рёбрах. Боль была острой, горячей, и на мгновение я снова стал тем диким зверем, который в прошлый раз просто рвал и метался, не думая.

Но я заставил себя думать.

«Не паникуй. У него открыта шея, когда он кусает. Развернись. Ударь лапой по его передней ноге. Сбрось равновесие».

Я рванулся вперёд, одновременно занося переднюю лапу для удара. Когти полоснули его по предплечью, и пустой отпрянул, зашипев. Его хватка ослабла, и я, вывернувшись, откатился в сторону, подальше от его зубов.

Мы закружили друг вокруг друга, припадая к земле, скалясь. Моё тело уже болело — старые раны напомнили о себе, новые кровоточили. Но я не позволял себе снова превратиться в слепого хищника. Я смотрел, как двигается противник, как переносит вес, как дёргается его хвост.

Он бросился первым. В этот раз я был готов: ушёл вбок, пропуская его мимо, и полоснул когтями по его задней лапе. Когти разорвали духовную плоть, из раны брызнула чёрная жижа, но сухожилия, за которые я надеялся зацепить, оказались просто волокнами энергии — они не рвались, а лишь дымились. Пустой взвизгнул, споткнулся, но тут же развернулся и ударил меня маской в плечо. Удар был тяжёлый, как каменный молот. Я отлетел, но сумел удержаться на лапах.

— Стоять, — приказал я себе. — Не падать. Если упаду — всё.

Он снова кинулся, и на этот раз я встретил его зубами. Мои челюсти сомкнулись на его вытянутой шее, но недостаточно глубоко — пустой рванулся, вырываясь. Его зубы скользнули по моей маске, не оставив следа, и я почувствовал, как он уносит с собой клок моей шкуры с плеча. Чёрная жижа потекла по боку, но я уже не чувствовал этой боли. Внутри что-то переключилось: я не просто дрался. Я учился.

Противник наседал. Его хвост мелькал, как цеп, зубы лязгали у самого моего горла. Один раз он подловил меня, и его челюсти сомкнулись на моей передней лапе. Хруст. Вспышка боли. Я взвыл и рванул, вырывая лапу из пасти, чувствуя, как рвётся плоть.

Но и он был уже не тот. Травмы замедляли его. Он тяжело дышал, его движения стали дёргаными, а удары — размашистыми. Я видел, как он начинает ошибаться.

И я дождался.

Когда он в очередной раз бросился, я не стал уворачиваться. Вместо этого я рванулся навстречу, вцепился зубами в его шею и, пересилив боль, дёрнул, опрокидывая его набок. Мы покатились по камням, рыча, кусаясь, раздирая друг друга когтями. В какой-то момент я оказался сверху и, не раздумывая, вцепился в его брюхо, где костяных пластин не было. Когти вспороли податливую духовную плоть, я рвал её, мотал головой, заглатывая куски, пока пустой не перестал сопротивляться. Его тело начало рассыпаться, распадаясь на чёрные искры, я начал жрать его маску, стараясь не упустить ни крупицы чужой силы.

Когда всё закончилось, я лёг на бок и закрыл глаза. Тело ломило. Свежие раны пульсировали, передняя лапа едва двигалась. В груди медленно растекалось тепло чужой энергии, но его было мало, очень мало для такого боя.

Я открыл глаза и уставился в темноту над головой.

— Ну что ж, — произнёс я мысленно, и в этом голосе было больше усталости, чем иронии. — Если это называется «удачная охота», то я, видимо, делаю что-то не так.

— Хотя, если честно, — продолжил я, разглядывая каменные ветви, уходящие ввысь, — мне стоило бы благодарить его. Хорошая тренировка.

Я попытался усмехнуться, но из горла вырвался лишь хриплый кашель, отдающий чужой плотью. Юмор помогал не сойти с ума, но сегодня он давался с трудом.

Я с трудом поднялся на лапы, пошатываясь, и побрёл прочь, ища место, где можно отлежаться. Лес всё так же шумел, и я всё так же учился. Медленно. Болезненно. Но учился.

И это, пожалуй, было единственным, что имело значение.

Глава 3

Пустыня Уэко Мундо простиралась во все стороны — бесконечная, мёртвая, залитая холодным светом вечной луны. Барханы, острые, как лезвия, тянулись до самого горизонта, и лишь редкие каменные глыбы нарушали однообразие пейзажа. Тишина здесь была не такой, как в Лесу Меносов: не вязкой и тяжёлой, а сухой, звенящей, будто сам воздух состоял из мельчайших осколков стекла.

Один из провалов — чёрный, неровный, словно рана в песке — вёл вниз, в глубину, откуда тянуло сыростью и чем-то далёким, как эхо чужого воя. На краю этого провала песок зашевелился, и из темноты выбрался песец.

Он был небольшим, но в его собранной, напряжённой позе не было и намёка на слабость. Костяная маска, покрывавшая морду, отблёскивала в лунном свете, как влажный камень. Уши — острые, лисьи, чуть развёрнутые в стороны. Тело покрывали плотные костяные пластины, подогнанные друг к другу, как чешуя, — не громоздкая броня, а гибкая, сегментированная защита, оставлявшая свободу движений. Хвост тоже был укрыт костяными кольцами, которые едва слышно постукивали при каждом движении.

Песец встряхнулся, сбрасывая с пластин песок, и замер, принюхиваясь к сухому воздуху. Затем медленно обернулся и посмотрел вниз, в провал. Там, в глубине, ещё угадывались очертания Леса Меносов, но уже отступали, как воспоминание, которое не хочет уходить.

***

Я стоял на краю и смотрел вниз, в темноту, из которой только что выбрался. Там, внизу, остались годы.

Память не подбрасывала связных картин. Только обрывки. Вспышки. Как осколки разбитого зеркала, в которых отражалась моя прежняя жизнь.

Однажды я оказался на территории чужого охотника. Пустого, который был сильнее меня и не терпел соперников. Я не знал его границ, пока не почувствовал на себе чужое давление. Пришлось бежать, петляя между каменными стволами, пока лёгкие не начали гореть. Я спасся, но с тех пор навсегда запомнил: чужую силу надо чувствовать раньше, чем она почувствует тебя.

В другой раз я попал в западню. Заметил раненого пустого, который лежал у подножия скалы, и решил, что это лёгкая добыча. Он оказался не таким уж и раненым. Мы дрались, и в какой-то момент я понял, что он сильнее. Тогда я перестал пытаться перекусить его и начал рвать его лапами, уворачиваясь от ответных ударов. Не сила решила исход, а скорость. Я разорвал его, оставив клочья духовной плоти на камнях, и с тех пор усвоил: если не можешь задавить — разорви.

Была и победа, которой я по-настоящему гордился. Победа не силой, но умом. Крупный пустой, покрытый костяными наростами, как живой таран, загонял меня по узкому ущелью. Я не мог пробить его броню, но заметил, что после каждого удара он на миг теряет равновесие. Я дразнил его, отступал, заставлял промахиваться, пока он не застрял рогами в каменной трещине. Тогда я вскарабкался на него и вцепился в единственное уязвимое место — под маской. Когда всё закончилось, я наелся до отвала, впервые за долгое время чувствуя, как голод отступает не на каплю, а по-настоящему.

А ещё я видел бой. Двое, не похожие на остальных, схлестнулись на каменной площадке в глубине леса. Они были меньше меня, но от их ударов трескался камень и воздух вибрировал, как натянутая струна. Один из них исчез — не скрылся, а именно исчез, оставив после себя лишь дрожащий воздух, — и появился за спиной второго, обрушив удар, от которого тот влетел в каменный ствол. Второй ответил лучом. Ослепительно-красным, плотным, как сгусток чужой воли, он ударил вперёд, и всё, чего коснулся, вспыхнуло и осыпалось пылью.

Я лежал в укрытии, вжимаясь в щель, и не мог оторвать глаз. Внутри что-то загорелось. Не голод — азарт. Желание. Меня буквально трясло, и я ловил себя на том, что из пасти капает слюна, а когти впиваются в камень, оставляя борозды. Я хотел так же. Исчезать и появляться. Выпускать такой луч. Быть настолько сильным, чтобы от одного моего присутствия трескался камень.

После того боя я много раз пробовал. Замирал, представлял, как воздух сжимается вокруг меня, как я исчезаю из одной точки и появляюсь в другой. Ничего не выходило. Я рычал, бросался на камни, пробовал снова. Пытался собрать в груди тот самый красный сгусток — и не мог даже искры высечь. Лес Меносов словно смеялся над моими попытками, но я не сдавался.

Лес Меносов не щадил. Он вытачивал меня, как вода точит камень. Медленно. Безжалостно. Постоянно испытывая.

Я научился не просто прятаться, а исчезать. Научился ждать не минуты — часы, пока добыча сама не подойдёт. Научился понимать, когда стоит драться, а когда лучше уйти. Научился использовать чужие слабости. И с каждым годом лес становился чуть менее страшным.

Но то, что случилось потом, не было похоже ни на одну из прежних охот.

За прошедшие годы я чувствовал, как меняется моё тело, как накапливается внутри то, что я пожирал. Каждый съеденный пустой оставлял после себя не просто насыщение, а крошечную искру, которая не гасла. Я не знал, что это, но замечал: с каждым разом, когда я рвал чужую плоть, внутри меня что-то прибавлялось. Не как сила, а как тяжесть.

Эта тяжесть росла. Она скапливалась в груди, под рёбрами, рядом с дырой, которая была моим вечным спутником. Я продолжал охотиться, продолжал есть, но теперь после каждой трапезы ощущал не только облегчение, но и странное давление, будто внутри зреет нечто, требующее выхода.

А потом оно проснулось.

Это был не тот голод, что гнал меня всё это время. Тот был тупой, ноющий, как боль от старой раны. Этот — яростный, всепоглощающий, сводящий с ума. Он накатил внезапно, сжал внутренности так, что я взвыл, не удержавшись на лапах. Мир перед глазами подёрнулся красным. Я больше не думал. Я только хотел. Хотел рвать, глотать, наполнять себя снова и снова, потому что казалось, что ещё мгновение — и я сгорю изнутри.

Я бросился на ближайшего пустого, даже не разглядев его. Мы сцепились, покатились по песку. Я рвал его, не чувствуя ни его ударов, ни боли, ни усталости. Только одну мысль: ещё, ещё, ещё. Он был силён, но я не давал ему опомниться — зубы, когти, всё разом. Когда он перестал двигаться, я не остановился. Я рвал его, глотал куски, но голод не утихал. Он лишь усиливался.

И тогда я почувствовал их.

Десятки. Они приближались со всех сторон, привлечённые запахом боя, чужой силы, моей ярости. Пустые — разных размеров и форм, но объединённые одним: их тоже гнал голод. Я не испугался. В тот момент страха не существовало. Существовала только бесконечная, всепоглощающая жажда, и она требовала жертв.

Они набросились разом.

Это был ад.

Визг, хруст костяных масок, треск разрываемой духовной плоти. Я не различал отдельных врагов, всё слилось в один клубок — тела, когти, зубы, чужие маски. Я кусал всё, что двигалось, рвал всё, что попадало под когти. Вокруг меня клубилась тьма, расцвеченная вспышками чужой ярости. Кто-то вцепился мне в заднюю лапу — я развернулся, снёс его ударом. Сзади навалились двое — я вывернулся, оставляя в чьей-то пасти клок своей плоти, и вгрызся в первого, не разбирая.

Это не была осмысленная битва. Это была мясорубка. Тела пустых сталкивались, сплетались в уродливый клубок, рычали, грызли друг друга, а я был в самом центре, захлёбываясь чужой плотью, чужой силой, собственным безумием.

И вдруг что-то изменилось.

Я почувствовал, как мой рот наполняется не только вкусом плоти, но и чем-то иным — тягучим, обжигающим, как расплавленный металл. Чужая сила, которую я глотал, не уходила вглубь, а оставалась, скапливалась, сплетаясь с моей. Меня будто раздувало изнутри. Одновременно я ощутил, как тела вокруг начинают прижиматься ко мне, липнуть, терять форму. Я попытался вырваться, но ноги увязли в чём-то вязком, как смола. Другие пустые орали, но их крики становились всё глуше, словно их затягивало в одну общую массу.

Я понял, что тоже утопаю.

Не в песке. В них. И они — во мне.

То, из чего состояли мы все — наша ярость, наша жажда, наша суть — смешивалось, сталкивалось, вспыхивало тёмными протуберанцами, и воздух вокруг искажался, шёл рябью, как над раскалённым камнем. Я видел, как маски, одна за другой, теряют очертания, как тела размягчаются, сливаются, образуя что-то огромное, бесформенное, но уже живое. Я был частью этого. Моя маска трещала, но не разрушалась — она вплавлялась в общую структуру, становилась частью чего-то большего.

Последним, что я почувствовал как отдельное существо, была вспышка — ослепительная, тёмная, вывернувшая меня наизнанку. А потом — пустота.

Не та, что жила во мне всегда. Другая. Глухая, тяжёлая, но при этом наполненная бесконечным множеством голосов, которые постепенно стихали, сливаясь в один ровный гул.

Гигантское тело, собранное из десятков душ, замерло.

***

Мысли чужие, рваные, как обрывки криков, вплетались в мои, путали, тянули вниз. Они не говорили словами — они выли, рычали, требовали. Их было слишком много, и каждый хотел быть. Хотел занять это новое тело, заполнить его собой, вытолкнуть остальных.

Я чувствовал, как меня размывает. Как мои собственные границы становятся тоньше, как чужие голоса проникают в меня, пытаясь стереть.

— Моё! — визжал кто-то, и этот визг проходил сквозь меня, оставляя трещины.

— Я! Я! Я! — вторил другой, и его голос был как удар лапой в грудь.

Они не были личностями. Они были обрывками: злость, страх, голод, ненависть. Но вместе они давили, как песок, в котором можно утонуть.

Я начал забывать.

Это было страшнее всего: не боль, не давление, а то, что отдельные куски моей памяти вдруг начинали откалываться. Лес Меносов. Охота. Моя способность. Я цеплялся за них, но чужие голоса вырывали их, как куски плоти.

И тогда я понял: если буду бороться в открытую, меня разорвут.

Я замер. Не физически — внутренне. Перестал выпячивать себя, перестал кричать «я», перестал сопротивляться потоку. Я сделал то, что умел лучше всего.

Я спрятался.

Не исчез, нет. Я стал незаметным внутри этой массы. Приглушил собственное присутствие, погасил мысли, слился с общим гулом. Они не могли удержать меня как цель, потому что я перестал быть целью. Я стал просто ещё одним обрывком, шёпотом среди воя. Меня перестали замечать.

И тогда они сцепились между собой.

Без внешнего врага их ярости нужно было куда-то деваться, и она обрушилась на них самих. Чужие воли сталкивались, перемалывали друг друга, гасли, оставляя после себя только пустоту. Я наблюдал из глубины, не вмешиваясь. Ждал. Терпел. Это длилось долго — или всего лишь мгновение, — но я не шевелился.

Они исчезали. Один за другим. Кто-то слабел, кто-то растворялся в общей массе, кто-то вспыхивал и гас. Оставались только самые яростные, самые упрямые, но и они были уже не те. Истощённые. Ослеплённые.

Я ждал.

И когда остался один — последний, кто ещё рычал, ещё цеплялся, ещё не хотел уходить, — я не набросился на него с силой. Я просто вспомнил, кто я. И этого оказалось достаточно.

Моя воля не орала. Она не требовала. Она была тихой, как шёпот, но плотной, как ветер, который нельзя увидеть, но можно почувствовать. Я не стал с ним бороться. Я просто был. И он понял.

Его крик захлебнулся, рассыпался, растворился. Я остался один.

***

Огромное тело Гиллиана вздрогнуло. Я ощущал его — массивное, чужое, но теперь моё. Сила, какой я не знал раньше, расходилась по нему, как трещины по льду. Она гудела, требовала выхода, и на этот раз я не стал её сдерживать.

Она сама нашла путь.

Я раскрыл пасть, и тьма из дыры в груди хлынула наружу, собираясь в плотный, ослепительный шар. Он дрожал, вибрировал, будто хотел разорвать меня изнутри — но я держал его. Держал одной только волей, той самой, что не дала мне раствориться среди сотен других голосов.

Потом я выпустил.

Ослепительно-красный, плотный луч ударил вперёд, вонзаясь в каменные стволы, разрывая их в пыль, поднимая в воздух тучи осколков. Всё, чего он касался, вспыхивало и осыпалось прахом. Лес гудел, дрожал, а я не мог оторваться, не мог остановить этот поток, пока он сам не иссяк, оставив передо мной дымящуюся просеку среди деревьев.

Я замер, тяжело дыша — или не дыша вовсе, я уже не понимал. Тело всё ещё гудело, как натянутая струна, но теперь внутри было тише. Та самая сила, что раздувала меня изнутри, нашла выход и отступила.

Я поднял свою огромную маску к тёмному своду леса. Ветви, переплетённые над головой, ещё дрожали от моего удара, и с них сыпалась каменная крошка. Пыль медленно оседала, и в этом сухом дожде я вдруг осознал: я всё ещё здесь. Я всё ещё я.

И где-то в глубине, в самой сердцевине этого огромного тела, которое теперь слушалось меня, я улыбнулся. Незаметно. Как всегда.

***

Тело гиганта оказалось тюрьмой.

Огромной, неповоротливой, медлительной. Каждый шаг давался с усилием, каждое движение отзывалось тяжёлым гулом внутри, будто я таскал на себе гору. Я, который годами учился быть тенью, скользить между камней, растворяться в воздухе, теперь сотрясал землю одним своим присутствием. Это было невыносимо.

Но я терпел. Потому что теперь знал: это не конец. Я видел тех, кто был меньше меня, но сильнее. Тех, кто мог исчезать и появляться, как ветер. Значит, и я смогу. Нужно только продолжать жрать.

И я жрал.

Не останавливаясь ни на час. Охота стала не просто потребностью — стратегией. Я больше не ел, чтобы утолить голод. Я ел, чтобы эволюционировать. Каждый сожранный пустой добавлял крошечную крупицу к той тяжести, что копилась внутри, и я чувствовал, как она растёт, как медленно, едва заметно, перестраивает мою суть. Этого было мало. Слишком мало. Но я не сдавался.

Тело гиганта было сильным, но медленным, как оползень. Я мог раздавить, мог снести, мог выжечь врага красным лучом — и это, пожалуй, было единственным, что приносило удовольствие.

Этот луч. Я так долго хотел его. Вспоминал тот бой в лесу, красный поток, от которого трескался камень. Теперь я сам мог такое. Накопить силу, собрать её в один сгусток и выпустить — ослепительно, разрушительно, мощно. В такие моменты я забывал о неповоротливости. О том, что моё тело — гора. Я был разрушением.

Но потом луч гас, и я снова оставался в этой туше.

Скрытность — моя природа — здесь не работала. Я пробовал. Честно пробовал. Замирал, пытался слиться с окружением, снова и снова входил в то состояние, что спасало меня когда-то. Но огромное тело не исчезало. Оно лишь слегка размывалось по краям, как дым, и любой, у кого были глаза, всё равно видел меня за километр.

— Ну да, — думал я, с трудом разворачивая массивное тело в узком проходе. — Скрытность уровня «каменная гора». Отлично. Меня не заметят только если все вокруг ослепнут.

Я злился. Но злость тоже была топливом. Она подгоняла, заставляла искать новых жертв, рвать их, глотать, снова и снова. Я охотился без передышки, не позволяя себе останавливаться. Голод теперь был не врагом, а компасом. Он указывал, куда идти.

Первая встреча с равным случилась внезапно.

Я продирался между каменными стволами, выслеживая группу мелких пустых, когда земля подо мной дрогнула — но не от моих шагов. Я замер, поднял маску и увидел, как из глубины леса выходит такой же, как я.

Огромный, с такой же вытянутой белой маской, с таким же тёмным телом, окутанным колышущимися складками. Он тоже почувствовал меня — я видел, как его тело напряглось, как складки духовной материи встопорщились. Мы стояли друг напротив друга, два гиганта, и я впервые за долгое время не знал, что будет дальше.

Он атаковал первым.

Его луч выстрелил, как копьё, и я не успел уклониться полностью — удар пришёлся в плечо, пробив духовную плоть. Боль взорвалась, но вместе с ней пришла и ярость. Я ответил своим лучом.

Красный поток ударил ему в грудь, и он пошатнулся, но не упал. Его ответный выпад врезался в мой бок, и я почувствовал, как плоть горит, испаряется, оставляя дымящуюся рану. Мы обменивались ударами, как два обваливающихся утёса, и лес вокруг нас стонал, каменные деревья трещали, ломались, падали.

Я понял, что он слабее. Не намного, но достаточно. Его луч был не такой плотный, движения — чуть медленнее. Я давил, заставлял отступать, пока его спина не упёрлась в каменный ствол. Тогда я рванулся вперёд, вцепился в его маску и начал рвать.

Он дёргался, пытался сбросить меня, но я держал. Держал так, как держался за собственную личность когда-то. И когда его тело наконец обмякло, я не остановился.

Я жрал.

И вот тогда я понял: такие же, как я, дают больше. Намного больше. Энергия от его плоти растекалась по мне, как река, и я чувствовал, как тяжесть внутри растёт, как что-то сдвигается. Словно ключ повернулся в замке, который я не мог открыть веками.

— Так вот оно что, — прошептал я, разрывая куски его духовной плоти. — Значит, мне нужны не просто пустые. Мне нужны такие же, как я.

После этого я стал охотиться иначе. Я искал не только добычу — я искал равных. И каждый раз, когда один из них падал, я чувствовал, что становлюсь чуть ближе к чему-то новому. К чему-то, что ждало меня впереди.

Я не знал, сколько ещё ждать. Но я умел ждать. Этому меня научил Лес Меносов. И я знал, что однажды это случится. Однажды я снова стану тем, кем должен быть.

***

Охота длилась бесконечно.

Я не считал годы — в этом мире не было ни солнца, ни смены дня и ночи, ни даже усталости, которая бы напоминала о времени. Только голод. Только погоня. Только бесконечная череда чужих масок, которые я разрывал, и чужой плоти, которую глотал. Я не брезговал ничем: обычные пустые, попадавшиеся на пути, шли в пасть так же быстро, как и гиганты, подобные мне. Пусть они давали меньше, но я не мог позволить себе упустить ни крупицы силы. Каждая жертва приближала. Каждая крупица приближала. Я выслеживал гигантов, как когда-то ящериц в Лесу Меносов, — терпеливо, хладнокровно, раз за разом. И с каждым побеждённым внутри меня росла тяжесть, которая уже не пугала, а вела.

Я чувствовал: что-то приближается. Что-то, ради чего я жил все эти годы.

И однажды это случилось.

Сначала я ощутил, как сила внутри меня перестала копиться и начала рваться наружу. Не так, как при голоде. Иначе. Тело гудело, вибрировало, словно каждая его частица хотела сжаться, свернуться, исчезнуть и родиться заново. Боль пришла не сразу — сначала было странное, почти щекотное ощущение, будто кожа стала тесной. А потом…

Кости затрещали.

Я рухнул на колени — и не понял, почему. Огромное тело, которое я так долго таскал, начало сжиматься. Конечности втягивались, складки духовной материи опадали, как гнилая листва, маска на лице трещала, деформировалась, плавилась. Я не кричал — я не мог. Только смотрел, как уменьшаюсь, как гигант, которым я был, превращается в нечто иное.

Это не было похоже на прежнюю эволюцию. Тогда я был безумен и не понимал, что со мной происходит. Сейчас я чувствовал каждый миг, каждую судорогу, каждую вспышку чужой силы, вырывающуюся из моего тела. Вокруг меня искажался воздух, трескался камень, а где-то в стороне разверзся провал в пустоту, словно мир сам пытался выплюнуть меня.

Я сжимался. Десять метров. Восемь. Пять. Три...

Тяжесть уходила. Вместе с ней уходила и слепота — та тупая, давящая завеса, что мешала мне думать все эти годы. Я впервые за долгое время снова чувствовал. Не голод, не злость, не инстинкт. А ясность.

И в этой ясности я понял, что маска на моём лице больше не безлика. Она вытянулась, заострилась, обрела уши, морду. Моё тело стало маленьким, гибким, лёгким. Пластины, что я носил когда-то до слияния, вернулись, но другие — крепче, плотнее, идеально подогнанные. Я лежал на камне и впервые за десятилетия мог пошевелить хвостом, не сотрясая землю.

Я поднялся.

Это было как проснуться от кошмара. Я стоял на четырёх лапах, и мир вокруг был огромным, как когда-то давно, до всего этого. Каменные деревья уходили ввысь, и я снова был маленьким зверем среди них. Только теперь во мне жила сила, которая пульсировала ровным, тёплым гулом.

Первое, что я проверил, — луч. Открыл пасть, прицелился в ближайший камень. Красный сгусток сорвался легко, как дыхание, и пробил породу насквозь. Осталось.

Второе — скрытность. Я замер, входя в знакомое состояние. Тело истончилось, стало полупрозрачным, растворилось в тени. Я исчез — по-настоящему, как умел когда-то. И это было прекрасно.

Третье то чего так долго был лишен — голос. Я попытался что-то сказать, не мысленно, а вслух, и из горла вырвался звук. Хриплый, низкий, неуверенный, но это был голос.

— Ну привет, — проговорил я, и собственные слова резанули по ушам, как чужие. — Долго же я тебя ждал.

Я усмехнулся. Или попытался. Маска не позволяла, но что-то внутри меня всё равно улыбалось.

Я снова был собой. Маленьким. Быстрым. Незаметным.

— Вот теперь можно и жить, — добавил я, ощущая, как хвост сам собой дёргается в сторону нового следа.

И я побежал вперёд, в темноту, оставляя за спиной обломки того, чем я был.

Глава 4

Я бежал вперёд, в темноту, оставляя за спиной обломки того, чем был. Тело — маленькое, гибкое, стремительное — отзывалось на каждую мысль, как хорошо заточенный клинок. Лапы едва касались камня, воздух обтекал меня, больше не сопротивляясь. Я снова был собой. И это ощущалось как освобождение.

Лес Меносов, ещё вчера казавшийся бесконечным лабиринтом, теперь выглядел иначе. Не потому что изменился он — изменился я. Где раньше я крался, вжимаясь в тени, теперь я скользил, как порыв воздуха, не оставляя следов. Деревья-исполины мелькали мимо, их ветви-уступы больше не пугали. Мне нравилось это чувство — скорость, лёгкость, свобода, о которых я так долго мечтал.

Обычные пустые, попадавшиеся по пути, не успевали даже понять, что произошло. Я проносился сквозь них, как лезвие, рвал, глотал — и бежал дальше. Сила, бурлившая во мне после эволюции, ещё не устоялась, и я невольно срывался в атаку на всё, что двигалось. Это был не голод, а скорее азарт. Я проверял себя. Луч — точный, быстрый, разрушительный. Скрытность — работала, как раньше, если не лучше. Тело — единое целое, без тени неуклюжести.

Но чем дальше я углублялся в лес, тем яснее понимал: мне здесь больше нечего делать. Слишком много времени я провёл в этой каменной утробе. Она вылепила меня, но теперь стала тесна. Мне нужен был другой мир. Тот, что лежал наверху.

Я не знал, как называется то, что я чувствовал. Просто внутри созрело решение — уйти. Найти выход.

Я стал искать. Раньше я и не задумывался, есть ли у этого леса границы: я был слишком занят выживанием. Теперь же я шёл вперёд, доверяя чутью, которое вело меня куда-то. Каменные стволы постепенно редели, воздух становился суше, и в какой-то момент я заметил, что высоко над головой, под самым сводом из переплетённых крон, зияет дыра. Она была рваной, неровной, и из неё вниз тонкой струйкой сыпался песок — светлый, сухой, как пыль времени.

Там, за краем, угадывался бледный свет, совсем не похожий на тот, что давали кристаллы леса. Этот свет был жёстче, резче, но в нём не было угрозы. Только пустота. Огромная, открытая пустота, которая ждала меня.

Я не раздумывал. Прыгнул на ближайший ствол, вонзил когти в каменную кору, подтянулся. Ещё прыжок — на ветку выше. Ещё. Тело работало чётко, как отлаженный механизм: задние лапы отталкивались, передние цеплялись, хвост балансировал. Я взбирался по исполинскому дереву, перепрыгивал с ветки на ветку, карабкался по шершавой коре, пока дыра не оказалась прямо надо мной.

Последний рывок — и я вылетел наверх.

***

Я встряхнулся, сбрасывая с костяных пластин песок, обернулся и посмотрел вниз, в провал. Тьма внизу молчала. Я не чувствовал ни грусти, ни сожаления — только лёгкую, почти призрачную радость от того, что выбрался. Затем отвернулся и двинулся вперёд, в пустыню.

Песок холодил лапы, ветер нёс сухую взвесь. Впервые за долгое время мне не нужно было прятаться среди камней. Я просто шёл вперёд, ощущая, как с каждым шагом внутри утихает многолетняя теснота. Пространство казалось пустым, но не лишенным жизни. Оно будто наблюдало.

Его появление я почувствовал раньше, чем увидел: тяжёлое, уверенное давление, которое накатывало, как волна. Не такое, как у тех гигантов, с которыми я дрался в лесу, — плотнее, злее, словно сама земля предупреждала о хозяине этих мест. Я остановился, не оборачиваясь. Знал: бежать уже поздно.

— Эй, мелкий, — раздался низкий, ленивый голос. — Далеко собрался?

Я обернулся.

Он стоял метрах в двадцати — огромный, грузный, похожий на медведя, но изломанного, перекошенного, будто его лепили второпях. Тело покрыто толстыми костяными пластинами, лапы тяжёлые, с тупыми когтями. Маска широкая, с коротким рылом, гладкая, отполированная песком до блеска. Из-под неё смотрели маленькие, тёмные глаза.

— Гуляю, — ответил я, прикидывая расстояние до ближайшего бархана. — А ты, я так понимаю, местный гостеприимный хозяин?

Он хмыкнул

— Ага. Типа того. Только что-то гости у меня не задерживаются. Одни дохнут, другие сбегают. Ты вроде дохлым не выглядишь.

— Спасибо, я старался.

— Зря. Молодые адьюкасы, которые из леса лезут, — они вкусные. Сочные. Особенно если не успели набраться дури. Так что... — Он шагнул вперёд, и песок под его лапами просел. — Стой смирно.

Я не стал ждать.

Рванулся вбок, уходя с линии атаки, и тут же прыгнул, целясь ему в бок. Но медведь оказался быстрее, чем выглядел. Его лапа выстрелила, как каменная глыба, и я едва успел извернуться. Удар прошёл вскользь, но меня отшвырнуло на десяток метров, протащив по песку.

— Быстрый, — прорычал он, разворачиваясь. — Но лёгкий.

— А ты тяжёлый, но медленный, — ответил я, поднимаясь. — Будем знакомиться дальше?

Он не ответил. Просто бросился вперёд.

Медведь давил массой, каждая его атака перепахивала песок, вздымала клубы белой пыли. Я крутился вокруг него, уходил, бил по касательной, старался достать когтями до уязвимых мест — но его шкура была плотной, как каменная скорлупа. Мои удары оставляли только царапины, а его ответные выпады были убийственны.

— Щекотно, — бросил он, снова смахивая меня, как назойливую муху.

Отпрыгнув, я выпустил красный луч. Он ударил ему точно в плечо — и рассыпался, оставив лишь дымящуюся отметину на пластинах.

Медведь даже не покачнулся.

— Это что было? — Он хохотнул. — Моё йеро не пробить таким хилым серо, мелочь.

«Значит, серо и йеро», — отметил я про себя, уворачиваясь от нового удара. Названия я слышал впервые, но времени на разбор не было. Медведь наседал, и я чувствовал, как усталость начинает сковывать лапы. Моё серо здесь бесполезно. Моя скорость — единственное, что держит меня на плаву. Но этого мало.

Он поймал меня.

Удар пришёлся в бок, и я отлетел к бархану, врезался в песок. Костяные пластины на рёбрах треснули, и из раны хлынула тёмная, густая жижа, смешиваясь с песком. Боль была такая, что перед глазами всё поплыло, но я заставил себя подняться. Медведь надвигался, довольный, неторопливый.

— Ну что, мелкий, набегался? — Он остановился, нависая надо мной. — Сейчас будет больно.

Я с трудом поднялся, не сводя с него глаз. Рана в боку пульсировала, из неё сочилась тёмная кровь, пачкая песок. Внутри что-то сжалось. Не страх. Не злость. Чутьё. То самое, что вело меня все эти годы. Я не мог пробить его иеро. Не мог сбежать. Но я мог сделать то, что делал всегда, когда оказывался на грани.

Я выжил, потому что умел адаптироваться. Пробуждать скрытые резервы. Становиться тем, чем требовалось стать.

Медведь занёс лапу.

И тогда я сделал единственное, что оставалось. Не атаковать в лоб — глупо. Не бежать — он догонит. Я скользнул под него, в мёртвую зону, и одновременно потянулся к тому, что всегда жило внутри, — к ветру. К воздуху, который я больше не чувствовал телом, но помнил сутью. Я представил, как он сгущается, сплетается, затачивается. Как из пустоты появляются лезвия.

На моей передней лапе воздух сжался, дрогнул, превратился в три полупрозрачных клинка из спрессованного ветра. Они вибрировали, гудели, рвались вперёд, и я ударил.

Клинки вонзились ему в грудь, туда, где костяные пластины не сходились. Он замер, не веря, а я рванул вверх, вспарывая его плоть. Воздушные лезвия прошли сквозь него, как сквозь сухую глину, и медведь рухнул на колени, захлёбываясь рёвом.

Я не остановился. Второй удар — по шее. Третий — по маске. Клинки рассекли кость, и его рёв оборвался.

Он завалился набок, подняв тучу песка. Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как его тело ещё вздрагивает, прежде чем затихнуть.

— Ну вот, и решили кто из нас дохлый. — прошептал я, глядя на свою лапу, где уже рассеивались воздушные лезвия.

Не теряя времени, я припал к его туше и начал жрать. Плоть была плотной, насыщенной чужой силой, и я чувствовал, как энергия растекается по мне, затягивая раны. Когда последний кусок растворился в пасти, я выпрямился и поднял голову к белой луне, висевшей в тёмном небе.

— Значит, клинки, — пробормотал я. — Надо будет запомнить.

***

Я шёл по пустыне и думал, что мне снова повезло.

Медведь был сильнее. Не умнее, не быстрее — просто сильнее. И он знал это. В том-то и была его слабость: он был настолько уверен в своём превосходстве, что позволил себе подойти ко мне почти вплотную и начать говорить. Глумиться. А я воспользовался этой ошибкой.

Победа? Нет. Я просто не умер. Это разные вещи.

Перед глазами всё ещё стоял его оскал, а в теле — зуд от чужой силы, которую я сожрал вместе с его плотью. Я вырвал из него столько, сколько смог, но толку от этого, если следующий противник окажется осторожнее? Если не даст мне той единственной возможности?

Нужно уметь больше, чем рвать когтями.

Я вспомнил, как вокруг моих когтей в последний момент сгустился ветер и тремя полупрозрачными когтями-лезвиями рассёк его шкуру. Это вышло почти случайно — я сам не понял, как сумел. А если бы не вышло? Нужно научиться вызывать это осознанно. Постоянно. Без сюрпризов.

Ещё серо. Я когда-то гордился им. Мне казалось, что мой красный луч — это мощь, которая заставит считаться со мной. Но в бою с медведем я понял, что это не так. То, что я выпустил, оказалось слабым, рваным, бьющим на пределе. Едва оцарапало его. Нужно наращивать мощь. Чтобы в следующий раз никто не смеялся.

И перемещение. То, что делали сильные в Лесу Меносов: исчезали в одном месте, появлялись в другом, быстрее, чем я успевал моргнуть. Тогда я только таращился из-под корней и мечтал, чтобы меня не заметили. Теперь — не хватало только этого. Быстроты, от которой не увернёшься.

Тренироваться. Прямо сейчас, пока свежа память о том, как близко я был к смерти.

Я выбрал место — ровную площадку между дюнами. Песок здесь был плотный, утоптанный ветрами, а в паре десятков метров торчал обломок чёрной скалы — отличная мишень.

Первым делом — когти. Я сел, закрыл глаза и попытался поймать то ощущение: не просто махать лапой, а обернуть воздух вокруг когтей так, чтобы он стал их продолжением. Три лезвия, острых, как смерть.

Сначала ничего. Никакого эффекта. Тогда я разозлился. Позволил подняться изнутри той тёмной, тягучей злости, что заставляла меня выживать в Лесу. Она поднялась к горлу, к лапам, к кончикам когтей. Я вскинул правую лапу и полоснул перед собой.

Воздух дрогнул. Вокруг моих когтей сгустились три полупрозрачных лезвия — кривые, дрожащие, как мираж над горячим песком. Я рубанул по чёрной скале, оставив на ней три глубоких косых разреза.

Я тяжело выдохнул. Получилось. Но сколько сил ушло!

— Долго. Нужно быстрее, — прохрипел я.

Я повторил. Ещё раз. И ещё. Каждый раз выходило чуть увереннее, но и уставал я всё сильнее. После пятой попытки в глазах заплясали чёрные точки, а лапы стали ватными. Я рухнул на песок, высунув язык.

— Сдохну раньше, чем научусь, — простонал я.

Пришлось ждать. Я лежал на спине, чувствуя, как силы медленно, по капле, возвращаются. Это было похоже на то, как вода просачивается в пересохшее русло. Время шло, луна висела всё так же неподвижно, и только боль в мышцах понемногу отступала.

Когда я почувствовал, что снова могу двигаться, я поднялся.

Теперь серо. Я уже умел его выпускать, но мощность — дерьмо. В бою с медведем я выпустил всё, что мог, и этого хватило лишь на царапину. Сейчас я хотел сделать так, чтобы в следующий раз хватило на большее.

Я встал, расставил лапы, сосредоточился. Где-то в груди, под костяными пластинами, была та самая тёмная, тяжёлая сила, что поднималась, когда я злился. Я попытался сознательно влить в неё больше энергии, сжать, уплотнить.

Представил, как она сворачивается в тугой шар, как поднимается выше, к глотке, как наливается жаром на языке.

Открыл пасть. Красный луч вырвался наружу — узкий, но всё ещё дрожащий. Он ударил в песок метрах в пятнадцати, подняв тучу стеклянного крошева.

Я опустился на лапы, тяжело дыша. Внутри всё горело от слабости.

— Лучше, чем в бою, — процедил я. — Но всё ещё мало.

Я повторил ещё несколько раз, с каждым разом пытаясь вложить больше энергии. Луч становился то ярче, то шире, то гас на полпути. После четвёртого выстрела я почувствовал, что выдохся окончательно. Ноги подкашивались, перед глазами плыло.

Снова пришлось лечь. Я лежал, пока не понял, что сил снова набралось достаточно, чтобы продолжать. На это ушло больше времени, чем в первый раз. Я злился, но понимал: если выжечь себя до дна, то не останется сил даже на то, чтобы убежать.

И оставалось перемещение. Самое сложное. Я видел его у сильных и не понимал, как они это делают. Не просто бегут — я бы заметил. Нет, они будто стирали себя из одного места и вписывали в другое.

Я встал, когда смог. Ноги ещё дрожали, но я заставил их держать меня. Попытался направить энергию в задние лапы — туда, где она должна была превратиться в движение. Представил, как она стекается вниз, как наливает мышцы силой.

Ничего.

Я повторил. Сосредоточился на потоке, попытался протолкнуть его ниже, к стопам. Но энергия не слушалась. Она застревала в груди, в горле, в передних лапах — где угодно, только не в том месте, куда я её направлял. Тело отказывалось понимать, чего я хочу.

— Давай, — прошипел я. — Давай же.

Ещё попытка. Я зажмурился, вцепился когтями в песок, пытаясь заставить силу течь туда, куда нужно. Но она лишь вскипала и рассеивалась, оставляя после себя слабость и дрожь.

Я попробовал иначе: просто прыгнул, как обычно, но попытался в момент прыжка влить энергию в ноги. Вышло чуть дальше, чем обычный прыжок, но не больше. Я остался собой — телом, несущимся сквозь воздух.

— Нет, не то, — прохрипел я. — Ещё раз.

Я повторял до тех пор, пока ноги не перестали слушаться. Ничего не получалось. Совсем ничего.

В конце концов я рухнул на песок и уже не смог подняться. В глазах темнело, сердце стучало где-то в горле, а лапы дрожали так, что я не чувствовал земли.

— Нет, не сегодня, — прохрипел я в песок. — Но я доберусь до тебя.

***

Я потерял счёт времени.

Луна висела всё так же неподвижно, белая, равнодушная, как глаз мёртвого бога. Я тренировался, отдыхал, снова тренировался. Иногда ловил себя на том, что воздушные когти формируются быстрее, чем я успеваю о них подумать. Иногда выплевывал серо, даже не задумываясь, и луч выходил ровным, плотным, бьющим точно в цель. Это пугало и радовало одновременно.

Когти стали получаться стабильнее. Вокруг моих передних лап воздух сгущался уже не дрожащими огрызками, а тремя длинными, ровными лезвиями, которые держали форму, пока я сам не отзывал их. Я мог рубить ими по чёрным скалам, оставляя глубокие параллельные борозды, и не валиться после этого без сил. Серо тоже изменилось. Я учился сжимать его, вкладывать больше злости в меньший объём. Оно всё ещё выжигало меня изнутри, когда я перебарщивал, но теперь я мог выпускать его прицельно, короткими вспышками, и луч летел прямо, а не разваливался в воздухе.

Оставалось только одно.

Перемещение.

Каждый раз одно и то же. Я садился, закрывал глаза, пытался направить силу в задние лапы. Представлял, как она стекает вниз, как наливает мышцы, как делает меня быстрее. И каждый раз — ничего. Ну, почти. Я прыгал дальше, чем мог бы раньше. Быстрее. Но это был просто прыжок. Обычный, звериный, усиленный злостью. Не то, что я видел в Лесу Меносов. Не то, что делали те твари, исчезавшие из одного места и появлявшиеся в другом.

Я злился. Швырял песок, рычал на луну, бил лапами по камням. Потом снова садился и пробовал. Снова. И снова.

В какой-то из этих попыток я и не заметил, как она появилась.

— Такими попытками ты его не освоишь.

Голос прозвучал сзади. Низкий, с ленивой хрипотцой, будто его обладательница только что проснулась после долгого бездействия.

Я развернулся, уже пригибаясь к земле, уже чувствуя, как воздух сгущается вокруг когтей. По мозгам ударил страх. Идиот! Я так увлёкся, что позволил кому-то подойти вплотную. Если бы она захотела — я был бы уже мёртв.

Она стояла метрах в десяти. Существо в форме пумы. Красивая — насколько вообще может быть красивой тварь с костяной маской. Высокая, изящная, с длинными тонкими лапами и гладкой шерстью цвета тёмного пепла. Маска покрывала всю её морду, не уродовала, а подчёркивала — острые скулы, узкие глазницы, из которых смотрели два жёлтых огня. Длинный хвост лениво покачивался. Она выглядела так, будто родилась в этой пустыне и знала здесь каждый камень.

— Не нападу, — сказала она, видя мою стойку. — На такого малыша — точно нет.

Я почувствовал, как внутри вскипает злость. Малыш. Она назвала меня малышом. Я сожрал медведя, прошёл Лес Меносов, я не малыш.

Но вслух сказал другое:

— Кто ты?

Пума села на песок, обернув хвост вокруг лап. Движение было плавным, как у воды.

— Та, кто устала выживать в одиночку. Как и ты, судя по всему

— Я не устал, — прорычал я.

— Врёшь. — Она наклонила голову набок. — Я наблюдала за тобой. Ты тренируешься уже который цикл, и всё без толку. Это заметно.

Я молчал. Она была права, и от этого я становился ещё злее.

Пума вздохнула.

— Уэко Мундо — не место для одиночек. Либо ты находишь того, кто прикроет спину, либо рано или поздно становишься чьим-то обедом. Я не настолько глупа, чтобы считать себя исключением.

Она посмотрела на меня в упор. Жёлтые глаза горели ровно, без насмешки.

— Предлагаю объединиться. Вдвоём проще выжить.

Я не верил ей. Ни на секунду. В Лесу Меносов все сразу нападали, пытались сожрать, а не договаривались. Такие предложения могли быть ловушкой. Но вслух я не показал этого.

— Допустим, — медленно произнёс я, выпрямляясь, но не убирая когтей. — И что дальше?

Пума усмехнулась уголком пасти.

— Для начала — знак доброй воли. Смотри.

Она поднялась. Я напрягся, готовый к прыжку в любой момент. Но пума не атаковала. Она встала боком ко мне, чтобы я видел её лапы.

— Ты пытаешься влить силу в мышцы, — заговорила она. — Толкаешь её вниз, заставляешь. Поэтому ничего и не выходит.

Она замолчала, потом сделала шаг. Один-единственный. И исчезла.

Я моргнул. Она уже стояла в десяти метрах правее, всё так же боком ко мне, всё так же лениво покачивая хвостом. Я не успел заметить движение. Вообще ничего.

— Сонидо, — произнесла она, возвращаясь на прежнее место тем же способом. — Это не бег и не прыжок. Ты не должен тащить силу в лапы. Ты должен позволить ей провалиться в землю под тобой и оттолкнуться от этого.

Я нахмурился.

— Провалиться?

— Представь, что под твоими стопами — пустота. Не песок, не камень, а дыра. И ты падаешь в неё. Но вместо того чтобы упасть, ты отталкиваешься от неё силой. Резко. Всей сразу. И тогда земля сама выбросит тебя.

Я смотрел на неё. Это звучало как бред. Но бред, который только что сработал у неё на моих глазах.

— Попробуй, — сказала пума. — Я подожду.

Я поколебался. Затем встал, расставил лапы. Вдохнул. Выдохнул.

Не толкать силу вниз. Позволить ей провалиться.

Я закрыл глаза и представил: подо мной нет ничего. Пустота. Я стою на краю. Ещё миг — и я упаду. Но я не должен упасть. Я должен...

Я выдохнул и вложил в этот выдох всю свою злость, всю усталость, всё желание сдвинуться с места.

Мир смазался.

На долю секунды я перестал чувствовать песок под лапами, перестал чувствовать ветер, даже собственное тело. Было только движение. Чистое, резкое, как удар.

А потом я появился.

Метрах в пятнадцати от того места, где стоял. Сердце колотилось, лапы дрожали, но я стоял. Стоял и смотрел на пуму.

— Уже лучше, — кивнула она. — Грубо, но для первого раза сойдёт.

Я ничего не ответил. Просто выдохнул, пытаясь унять дрожь в лапах.

— Меня зовут Нокс, — сказала пума. — А тебя?

Я поднял голову, глядя на неё. Внутри всё ещё звенело недоверие. Но где-то под ним шевелилось что-то новое. Любопытство.

— Я не знаю, — ответил я.

Она улыбнулась. Если можно было назвать улыбкой оскал из-под маски.

— Тогда буду называть тебя малыш.

Я зарычал. Она рассмеялась — хрипло, коротко, как будто давно не смеялась.

— Не рычи. Заслужишь имя — скажешь. А пока просто постарайся не сдохнуть рядом со мной.

Она развернулась и медленно пошла прочь, в сторону чёрных скал, виляя хвостом.

— Идём, — бросила она через плечо. — Тут рядом есть место, где можно укрыться. Тренироваться будешь там.

Я постоял пару секунд, глядя ей вслед. Потом сплюнул в песок и двинулся следом.

***

Я держался позади.

Нокс шла впереди, не оборачиваясь. Я смотрел на её движения — плавные, текучие, как вода. В них была опасная грация, от которой у меня внутри что-то сжималось. Красивая, сволочь. Я одёрнул себя: это ненормально — заглядываться на зверя. Но, возможно, инстинкты брали своё. Я сам теперь был зверем. Наполовину.

Она двигалась по пустыне так, будто та сама расступалась перед ней, а я плёлся следом, как приблудный щенок, и злился на себя за это.

Расстояние я выбрал сам. Метров восемь, не меньше. Если она решит ударить — у меня будет время среагировать. Хотя бы попытаться. Воздух вокруг лап едва заметно дрожал, но я сдерживал его, не давая сгуститься раньше времени. Глупо? Возможно. Но в Лесу Меносов я усвоил одно: доверие — это то, что убивает быстрее клыков.

Мы шли долго. Луна висела всё в том же месте, но тени от чёрных скал стали длиннее, будто свет и правда менялся. Или мне просто казалось.

Наконец впереди выросла гряда. Огромные, рваные скалы, торчащие из песка, как рёбра мёртвого исполина. Ветер вылизал в них причудливые арки и щели, а кое-где камень блестел, будто покрытый тонким слоем льда. Нокс направилась к самой массивной глыбе, у подножия которой чернел провал. Пещера.

Вход был невысоким — ей пришлось пригнуться, чтобы войти. Я на секунду остановился, втянул воздух. Внутри пахло камнем, сухой пылью и чем-то ещё — слабым, почти выветрившимся запахом зверя. Нокс. Это была её нора.

Я шагнул следом.

Внутри оказалось просторнее, чем выглядело снаружи. Высокий свод терялся в темноте, но я видел его — моё зрение давно привыкло к мраку. Стены были гладкими, будто отполированными, кое-где покрытыми сетью тонких трещин, из которых сыпалась каменная крошка. Песок сюда почти не задувало, только у самого входа лежал серый налёт. В глубине, за большим плоским камнем, темнел ещё один лаз — видимо, вглубь скалы. Нокс прошла к центру пещеры, села и обернулась.

Я не пошёл за ней. Устроился у стены, шагах в десяти от неё, так, чтобы между нами был проход. Если что — я успею выскочить наружу. Или хотя бы в сторону. Вряд ли, конечно. После того как я видел её сонидо, я понимал: это расстояние для неё — миг. Но лучше, чем ничего.

Нокс посмотрела на меня. Долгим, изучающим взглядом, от которого мне захотелось оскалиться.

— Ты всегда такой дёрганый? — спросила она.

— Зато живой, — ответил я.

Она хмыкнула, но ничего не сказала. Только вытянула передние лапы и улеглась, положив голову на них, как сытая кошка. Жёлтые глаза не мигали.

Молчание затягивалось. Я не выдержал первым.

— Что это за место?

— Уэко Мундо, — ответила она так, будто это объясняло всё.

— Это я уже слышал. Что оно такое? Почему здесь всё... такое?

— Мёртвое? — Она прикрыла глаза. — Потому что и есть мёртвое. Мир мёртвых. Здесь нет живых. Только такие, как мы.

— И кто же мы?

Она снова открыла глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на удивление.

— А ты совсем ничего не знаешь, да?

Я промолчал. Она чуть приподняла голову.

— Мы — пустые, вечно голодные твари. Те, кого вырвало из жизни и не дало сдохнуть окончательно.

— Голодные, — повторил я. Это слово мне было знакомо. Оно было со мной с самого начала.

— Да. Все мы здесь жрём друг друга, чтобы стать сильнее. Кто-то остаётся зверем, кто-то поднимается выше. Ты вот уже не зверь. Я — тоже.

— А кто тогда?

Нокс усмехнулась.

— Адьюкас. Так называют тех, кто перестал быть тупым животным и обрёл разум. Кто-то из нас ближе к зверю, кто-то — к тому, чем был раньше. Но все мы — ступень.

Она замолчала, глядя куда-то в темноту.

— Ниже — гиллианы, безмозглые гиганты, которых ты, возможно, видел в Лесу. Выше — васто лорде. Но это уже не про нас. Пока.

Я усвоил. Каждое слово, как кусок мяса, — проглатывал и складывал в памяти. Адьюкас. Гиллиан. Васто лорде. Названия, которых я раньше не знал, но чувствовал их вес.

— А луна? — спросил я. — Почему она не двигается?

— Потому что здесь нет времени. Совсем. Только мы сами отсчитываем его своими действиями. Кто-то — циклами, кто-то — убийствами. Луна висит, как памятник.

Я замолчал, переваривая. Памятник. Подходящее слово.

— Ты сказала, что наблюдала за мной, — проговорил я наконец. — Зачем?

Нокс перекатилась на бок, не сводя с меня жёлтых глаз.

— Ты был забавный. Маленький, злой, бьёшься об скалу, как слепой. Думала, сдохнешь. А ты не сдох. Решила посмотреть, что будет дальше.

— И что будет дальше?

— Не знаю. Но одной скучно. А вдвоём, глядишь, не сожрут.

Я не ответил. Слова её звучали ровно, без лжи и без тепла. Так говорят, когда не считают нужным врать. Это было почти честно. Почти.

Она поднялась, потянулась, как настоящая кошка, — всем телом, до хруста.

— Можешь остаться здесь. Выходить отсюда лучше только на охоту или тренировки. В этих скалах полно расщелин, где можно укрыться от чужих глаз. Особенно от тех, кто сильнее нас.

Я осмотрелся. Пещера была как каменная ладонь, сжимающая пространство. Узкий выход, один запасной лаз, гладкие стены, за которыми не видно неба. Ловушка. Но и защита.

— Почему ты привела меня сюда? — спросил я тихо. — Могла бы просто пройти мимо.

Она обернулась, и в жёлтых глазах блеснул свет.

— Могла бы. Но я слишком долго ходила мимо. Иногда полезно с кем-то поговорить, а не только рычать и жрать.

Я фыркнул.

— Разговорчивая пума.

— А ты — дёрганый лис. Что ж, будем знакомы.

Она снова улеглась, на этот раз ближе к выходу, словно оставляя мне пространство в глубине. Я не двинулся. Сидел у своей стены, считал удары собственного сердца, слушал, как ветер скребётся о камень снаружи.

Впервые за долгое время я был не один. И от этого было тревожно.

Но где-то под этой тревогой шевелилось другое. То самое, что я забыл с тех пор, как стал тем, чем стал.

Любопытство.

Глава 5

В пещере время текло иначе. Я не считал циклы, не следил за луной — она всё равно висела на месте, как прибитая. Вместо этого я мерил время тренировками: сколько раз выходило сонидо, сколько — нет, сколько я выдерживал до того, как лапы начинали дрожать, а перед глазами плыли чёрные круги.

Нокс сидела у входа, наблюдая. Иногда молчала, иногда отпускала короткие замечания — не злые, но точные, как удары когтями.

— Ты опять тащишь силу вниз. Не тащи. Роняй.

— Я и роняю.

— Нет. Ты давишь. Разница есть.

Я рычал, пробовал снова. Сонидо получалось через раз. Иногда я исчезал и появлялся в другом конце пещеры, едва не врезаясь в стену. Иногда просто прыгал, как перепуганный заяц, и она молча отворачивалась, чтобы не показывать усмешку. Я видел эту усмешку в её жёлтых глазах, даже когда морда оставалась неподвижной.

Между подходами мы разговаривали. Вернее, я спрашивал, она отвечала. Мне нужно было понимать, где я оказался и с кем имею дело. Она рассказывала об Уэко Мундо: о бесконечной пустыне, которая тянется во все стороны, о Лесе Меносов, из которого я выбрался, о пустых, что бродят по пескам и жрут тех, кто слабее. О том, что здесь, в открытой пустыне, не встретишь низших пустых или гиллианов — только адьюкасы, а иногда и васто лорде, и это делает каждый шаг опасным. О том, что голод — не наказание, а закон. И о том, что сильные не терпят слабых рядом с собой.

— Поэтому ты и подошла ко мне? — спросил я как-то, вытирая песок с морды после очередного падения.

— Поэтому я до сих пор жива, — ответила она, не оборачиваясь.

Мы оба понимали, что разговоры — это ещё не доверие. Я следил за каждым её движением. Она — за моими. Когда она вставала, я невольно напрягался. Когда я выходил из пещеры размяться, она провожала меня взглядом до самого входа. Это не было враждебно. Это было похоже на двух зверей, которые временно делят одну нору и ждут, кто первый допустит ошибку.

Голод становился всё настойчивее. Он уже не просто ныл — он скрёбся изнутри, как зверь, запертый в клетке. Я ловил себя на том, что смотрю на Нокс не только как на источник сведений. Нет. Я смотрел на неё как на мясо. И она, кажется, это понимала. Иногда в её глазах мелькало то же самое, направленное на меня. Но ни один из нас не делал шага. Пока.

— Долго мы тут не просидим, — сказала она наконец, поднимаясь. — Ты, может, и можешь жрать песок, а я — нет.

— Я тоже не могу, — буркнул я.

— Тогда идём. Охота.

Я не сразу двинулся. Сначала посмотрел на неё: на расслабленную стойку, на хвост, замерший в полувзмахе. Она не выглядела как та, кто собирается напасть. Но я уже понял: в Уэко Мундо никто не выглядит так, как собирается напасть. Все бьют тогда, когда ты перестаёшь ждать.

— И куда? — спросил я.

— Пойдём на восток, вдоль старых скальных гряд. Там проще учуять добычу — слабые адьюкасы часто жмутся к камням, где можно укрыться.

— А если наткнёмся на кого-то сильнее?

Она обернулась, и в её глазах блеснул жёлтый огонь.

— Тогда бежим. И, надеюсь, твоё сонидо уже достаточно для того, чтобы не отстать.

Я оскалился. Она не ответила — просто вышла из пещеры, и я последовал за ней.

Снаружи ветер встретил нас сухим, колючим дыханием. Я поёжился, хотя холода не чувствовал. Привычка, оставшаяся от прошлой жизни. Или просто память тела.

Мы шли на восток — я снова позади, в тех же восьми метрах. И всё это время я думал: если она захочет ударить, то сделает это не сейчас. Сейчас мы нужны друг другу. А что будет после охоты — решит голод.

Нокс шагала легко, будто не чувствовала ни песка, ни усталости. Время от времени она замирала, чуть поворачивая голову из стороны в сторону.

Я старался не отставать и не показывать, как выматывает меня долгий переход. Сонидо отнимало силы, даже когда получалось. А теперь ещё и голод, который точил меня изнутри, как червь. Но я шёл. Потому что иначе нельзя.

— Там, — вдруг сказала Нокс, замирая.

Я остановился, пригнувшись. Впереди, за гребнем дюны, что-то двигалось. Может, раненый или ослабевший одиночка. Или приманка.

Нокс покосилась на меня.

— Покажи, на что способен, малыш.

Я не ответил. Только втянул воздух и начал красться вперёд, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, тёмная злость. Голод. А вместе с ним — азарт.

***

Я крался так, как умел лучше всего.

Ветер обтекал меня, прятал мой силуэт, гасил звук шагов. Я не просто сливался с песком — я становился его частью, незаметным движением воздуха, тенью без хозяина. Свою способность я чувствовал теперь острее, чем раньше. Словно мышцу, которую наконец-то научился напрягать осознанно.

Пустой не замечал меня.

Он стоял у подножия скалы, наклонив голову, и что-то ковырял в песке — то ли выискивал останки, то ли просто тянул время. Выглядел он паршиво. Тощий, как скелет, обтянутый пергаментной шкурой, с длинными, кривыми лапами и провисшим хребтом. Морду покрывала мутная, потрескавшаяся маска, из-под которой торчали неровные клыки. На боку зияла старая рана, так и не зажившая, — края её подёрнулись чёрным, как гнилая плоть. Он напоминало гиену, которую судьба выпотрошила и бросила подыхать, но та зачем-то продолжала ходить.

Слабый. Очень слабый. Но именно поэтому и осторожный. Такие живут долго, если умеют вовремя убраться.

Я присел за гребнем, наблюдая. План созрел ещё тогда, когда Нокс объясняла сонидо. Я всё ломал голову: зачем мне просто перемещаться, если можно ударить сразу, из движения? Появиться сверху, там, где не ждут. Ударить когтями, пока противник ещё не понял, что я исчез.

Сейчас был шанс проверить.

Я дождался, пока гиена отвернётся, и рванул.

Сонидо.

Мир смазался. Я исчез из-за гребня и появился над головой твари, уже занося лапу для удара. Воздух вокруг когтей сгустился, формируя три лезвия. Я целился в основание черепа — туда, где маска переходила в шею.

Но что-то пошло не так.

В тот миг, когда я вынырнул из движения, я почувствовал, как моя маскировка лопнула. Не просто слетела, а разлетелась вдребезги, будто я сам разорвал её изнутри. Сонидо и скрытность не работали вместе.

Гиена почувствовала. В последний миг она дёрнулась, уходя из-под удара, — но недостаточно быстро.

Мои когти обрушились сверху. Три воздушных лезвия пробили маску, как гнилое дерево, вошли в череп, рассекая кость и плоть. Удар был чудовищным. Гиена рухнула, даже не взвизгнув.

Но перед этим она успела.

Её задняя лапа, длинная, как копьё, выстрелила вверх. Когти распороли мне бок, вспоров шкуру и костяную пластину. Боль пришла не сразу — сначала был просто удар, от которого меня отбросило в сторону. А потом пришла она: горячая, пульсирующая, злая. Я прокатился по песку, вскочил, уже готовый добить.

Не понадобилось. Гиена лежала неподвижно, из разбитой маски сочилась чёрная жижа. Ноги её подёргивались — последние отголоски.

Я выдохнул. Бок горел. По лапе стекала кровь — моя и её, смешанные в одну липкую грязь.

— Неплохо, — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Нокс стояла метрах в десяти. Жёлтые глаза блестели.

— Неплохо? — переспросил я, сплёвывая. — Меня задел какой-то полуживой огрызок. Я должен был разорвать его, не подставившись.

— Но ты убил.

— Убил — да. И при этом получил царапину от дохляка. Это не победа. Это... досадно.

Она подошла ближе, легко, неслышно. Остановилась над трупом, понюхала.

— Для первого раза сойдёт. Ты хотя бы понял, что не так.

— Понял, — буркнул я. — Маскировка слетает при сонидо.

— Значит, будешь учиться держать обе вещи одновременно.

Я промолчал. Она была права, но от этого не становилось легче. Я снова не смог сделать всё как надо. Снова выжил не благодаря умению, а потому что противник оказался ещё слабее, чем я думал.

Нокс опустилась на песок рядом с тушей.

— Ешь, — сказала она. — Голод не ждёт.

Я подошёл. Бок саднило, но это было терпимо. Рана затянется. А вот голод — нет.

Мы ели молча. Я рвал плоть клыками, глотал, не жуя, чувствуя, как чужая сила вливается в меня, заполняя пустоту. Это было отвратительно и одновременно правильно. Как всегда.

Нокс ела аккуратнее. Она отрывала куски, не торопясь, будто смаковала. Но глаза её оставались холодными, а уши — настороженными. Даже за едой она не расслаблялась.

Я тоже. Мы сидели над трупом и одновременно смотрели в разные стороны, готовые вскочить в любой миг.

— Это было неплохо, — повторила Нокс, облизывая морду. — Правда. Ты быстрый.

— Я знаю, — ответил я. — Только пока — не там, где надо.

Она фыркнула.

— Не ной. Научишься.

Я вгрызся в останки.

— Спасибо, — сказал я неожиданно для себя.

Нокс подняла голову.

— За что?

— За то, что не ударила в спину, пока я возился.

Она долго смотрела на меня, а потом снова опустила морду к туше.

— Я же сказала: в одиночку здесь не выживают. Привыкай, малыш.

Я ничего не ответил. Только продолжил есть.

Когда от гиены не осталось и следа — только примятый песок, где она лежала, — я поднялся первым. Внутри разливалась знакомая тяжесть — сила, которую ещё предстояло переварить. Голод не исчез, но притупился, и это было самое время действовать, пока тело полно энергии.

— Я готов идти дальше, — сказал я, встряхиваясь.

Нокс посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Быстро ты.

— А чего ждать? — Я оскалился. — Ты сама сказала: мы растём, когда жрём. Значит, жрём. Чем больше, тем быстрее эволюция.

Она улыбнулась — на этот раз почти одобрительно.

— Вот это уже похоже на адьюкаса, а не на загнанного щенка.

— Я не щенок.

— Докажи.

Она развернулась и пошла вдоль гряды — не к пещере, а дальше, вглубь пустыни. Я двинулся следом, теперь не отставая, а держась почти рядом.

— Есть кто-то ещё поблизости? — спросил я, сканируя горизонт.

— Не знаю. Почувствуй сам.

Я прикрыл глаза и попытался вспомнить, как ощущал чужое присутствие раньше. В Лесу Меносов это приходило само: холодок вдоль хребта, сжатие в груди, будто сама пустота внутри меня сжималась, предупреждая. Я никогда не задумывался, как это работает. Просто знал, что где-то рядом — кто-то. Теперь я попытался осознанно потянуться к этому ощущению. Не глазами, не ушами, а тем самым сгустком внутри, что отзывался на чужую силу. Сначала ничего, только ветер. Потом — слабое, едва уловимое дрожание, как рябь на воде от брошенного камня. Где-то на севере, у старых скал.

— Там, — кивнул я.

Нокс проследила за моим взглядом.

— Хорошо. Надеюсь, в бою будет так же.

— Будет лучше.

Она хмыкнула, но спорить не стала.

Мы шли вперёд, и на этот раз я не думал о том, что она может ударить в спину. Я думал о следующем противнике. О том, как снесу ему башку до того, как он успеет дёрнуться. И о том, что каждый сожранный кусок приближает меня к тому, чтобы никогда больше не оказаться в роли добычи.

Луна висела над нами, как немой свидетель. Ветер гнал песок, заметая следы. А мы всё шли — двое голодных хищников, и пустыня расступалась перед нами, будто сама подсказывая путь к следующей жертве.

— Кстати, — бросила Нокс через плечо, — твоя скрытность всё ещё дырявая.

Я насторожился.

— В смысле?

— Твоё реацу. Даже когда ты прячешься, оно просачивается.

Я нахмурился. Это было очень плохо. Если реацу выдаёт меня, то вся моя маскировка — пыль.

— Значит, буду учиться гасить и это, — проговорил я.

Нокс покосилась на меня.

— Учись. Иначе рано или поздно кто-то ударит первым.

— Пусть попробует, — оскалился я.

Она не ответила, но в её глазах мелькнул всё тот же жёлтый огонь. Не угроза. Скорее — интерес. Будто она прикидывала, насколько меня хватит.

А я шёл и думал о том, что теперь у меня появилась новая цель. Не просто стать сильнее. Стать незаметным. По-настоящему. Чтобы даже такие, как Нокс, не могли меня учуять. Чтобы мой удар всегда был первым.

И пустота внутри меня отзывалась на это немым одобрением.

________________________________________________________________________________________________ Вьенто

Нокс (примерный вид)

Глава 6

Я шёл и ловил себя на том, что уже не озираюсь на каждый шорох. Пространство вокруг больше не казалось враждебным, а чужое присутствие я ощущал теперь иначе — не как угрозу, а как добычу. Моя скрытность стала моим продолжением, тенью, первым разведчиком.

Сонидо стало моим наваждением.

Я использовал его везде, где можно и нельзя. Короткие скачки вместо шага, резкие смены направления, внезапные появления за спиной у Нокс — просто чтобы увидеть, как она вздрагивает. Правда, вздрагивала она редко. Чаще просто косилась на меня, как на надоедливого щенка, и шла дальше.

— Ты так выматываешься быстрее, чем учишься, — бросила она как-то.

— Зато я учусь, — отвечал я, выравнивая дыхание.

И это было правдой. С каждым разом сонидо выходило всё резче, всё тише. Я перестал «проваливаться» в него, как в яму. Теперь это было похоже на щелчок: короткий импульс силы вниз, в землю, и мир сам дёргался, выбрасывая меня в нужную точку. Пока не идеально, но уже не позорно.

Скрытность я тоже не забрасывал. Наоборот — теперь, когда Нокс сказала про дырявое реацу, я стал одержим этим ещё сильнее. Я учился сжимать свою силу, упаковывать её внутрь, как зверь, который втягивает когти. Идти так, чтобы даже песок под лапами не замечал моего веса. Дышать так, чтобы воздух не дрожал. Это было тяжело, почти как учиться заново ходить, но у меня получалось. Медленно, через боль и злость, но получалось.

Нокс иногда проверяла меня.

— Я тебя чувствую, — говорила она, не оборачиваясь.

— Насколько?

— За полсотни шагов. Раньше было за сотню.

Для неё это был прогресс. Для меня — унижение. Полсотни шагов — всё ещё слишком много. Если я подкрадываюсь к кому-то с таким же чутьём, как у неё, меня вскроют до того, как я успею прыгнуть.

Я продолжал тренироваться. Даже когда мы просто шли, я не переставал давить на свою силу, заставляя её прятаться глубже. Иногда от этого начинала болеть голова, а перед глазами плыли тёмные круги. Но я не останавливался.

Охота шла своим чередом. Нокс обладала поразительным чутьём на реацу. Она замирала, едва заметно поводила головой и называла направление. Я не знал, как у неё это выходило. Иногда мне казалось, что она слышит пустыню: каждый камень, каждую трещину, каждое существо, что осмеливалось дышать в этом мёртвом мире.

— Трое, — говорила она. — Слабые, но держатся вместе. Двое спереди, один сзади. Тот, что сзади, самый опасный: он следит.

Или:

— Один. Ранен. Ползёт на север. Если поторопимся, перехватим у скалы.

И мы перехватывали.

Я бил первым. Теперь это стало моим правилом: если мы нападаем, то мой удар — первый. Я подкрадывался, используя всё, чему научился, стараясь стать тенью на песке, и бил из сонидо. Не всегда чисто. Иногда меня замечали. Иногда я промахивался. Но с каждым разом — всё реже.

Нокс добивала. Она появлялась из ниоткуда, быстрая, как вспышка, и рвала тех, кто уцелел после моей атаки. Если противников было двое, мы действовали одновременно: я брал на себя левого, она — правого. Слабые пары мы разрывали за считанные мгновения. Одиночек — и того быстрее.

Это было похоже на танец. Страшный, кровавый танец, в котором мы постепенно учились слышать друг друга без слов. Я научился предугадывать, куда она ударит, а она — когда я прыгну. Мы всё ещё не доверяли друг другу до конца, но на охоте это доверие было и не нужно. Там было другое: холодный расчёт, скорость и голод.

После каждого боя мы ели. Молча, быстро, не забывая поглядывать по сторонам. Сила вливалась в меня с каждым куском, и я чувствовал, как тело становится плотнее, жёстче, быстрее. Эволюция не спешила, но я знал: она там, впереди. И каждый сожранный пустой — шаг к ней.

Я стал замечать, что Нокс изменилась. Она всё так же подкалывала меня, называла малышом и делала вид, что ей всё равно. Но в её глазах появилось что-то похожее на... уважение? Нет, скорее на осторожное одобрение. Она видела, что я не сдаюсь, и это ей, кажется, нравилось.

Мы шли через пустыню, оставляя за собой только следы, которые тут же заметал песок. Впереди была новая добыча. Я чувствовал её — слабое, трепетное дрожание чужого реацу, как огонёк свечи в темноте.

— Твоя очередь вести, — сказала Нокс.

Я усмехнулся.

— Наконец-то.

И двинулся вперёд, растворяясь в воздухе, чтобы стать невидимым для всех.

***

Мы шли по следу, который указала Нокс. Чужое реацу дрожало впереди, раздваиваясь на два неровных огонька — слабые, едва тлеющие. Я скользил сквозь песок, удерживая скрытность, сжимая собственную силу так, чтобы она не выплеснулась ни единой искрой. Нокс отстала на полсотни шагов, давая мне свободу для первого удара. Всё как обычно.

Огоньки стали ярче. Я уже видел их: двое, у подножия широкой каменной плиты, вмятой в песок, как надгробие. Один — массивный, приземистый, с горбом, поросшим костяными шипами. Передние лапы у него были длиннее задних, отчего он напоминал гигантскую обезьяну, но с короткой, тупой мордой, как у жабы. Его тело покрывали плотные костяные пластины, грязно-белые, в трещинах. Второй — высокий, узкий, с длинными конечностями, оканчивающимися костяными клинками. Его движения были отрывистыми, как у насекомого, а из-под маски свисали рваные лоскуты, колыхавшиеся при каждом шаге.

Я выбрал крупного. Всегда выбирай того, кто опаснее. Прыжок — и сонидо швырнуло меня вперёд.

Мир дёрнулся. Я возник у самой морды громилы, уже занося лапу с тремя воздушными лезвиями. Удар должен был раскроить ему череп.

Он заблокировал.

Моя лапа врезалась в его предплечье, покрытое толстой костяной пластиной. Воздушные когти вспороли поверхность, но глубже не ушли — только крошка брызнула в стороны. Я успел заметить его глаза за прорезями маски: маленькие, чёрные, без злости. С расчётом.

А потом он толкнул.

Меня отбросило, как тряпичную куклу. Я перевернулся в воздухе, и в этот миг краем глаза заметил вспышку сверху. Из пустоты. Из ниоткуда. Красный луч ударил в песок там, где я только что был, взметнув столб стеклянного крошева. Я рванулся в сторону, но луч пошёл следом — летун вёл им по песку, как раскалённым лезвием, вспарывая землю за моими пятками. Я не успел уйти полностью. Край луча зацепил заднюю лапу. Ожог был мгновенным — резкая, воющая боль, будто мне выдрали кусок плоти. Я рухнул на песок, перекатился, с трудом поднялся на лапы.

В воздухе, метрах в десяти над землёй, висело существо, которого я не чувствовал до этого. Совсем. Ни единой волны реацу, ни единого отголоска. Оно было лёгким, костлявым, с широкими перепончатыми крыльями, свисавшими как рваный плащ. Морда — длинная, с вытянутым клювом, покрытым мелкими зубами. Глаза горели тусклым алым светом. Оно смотрело на меня, и в этом взгляд был до тошноты спокойный.

— Прекрасно. Крылатый ублюдок, которого мы оба прохлопали. Никто из нас не почувствовал. Отличное у нас чутьё, ничего не скажешь. — проскочило в голове.

Нокс тоже вступила в бой. Она кружила вокруг клинкового, не подпуская его к себе. Тот атаковал длинными, резкими выпадами, рассекая воздух с мерзким свистом. Нокс двигалась быстрее, но противник был осторожен — не раскрывался, держал дистанцию. Они были похожи на двух змей, танцующих друг перед другом.

Я не сводил глаз с летуна. Громила передо мной развернулся, хрустнув шипами. Он не спешил. Стоял и смотрел, как я поднимаюсь.

— Вы охотились на нашей земле, — проговорил он. Голос был низкий, как гул подземного камня. — Мы вас искали.

— Поздравляю, — прохрипел я. — Нашли.

Он не улыбнулся. Просто поднял лапу и указал на меня.

Летун раскрыл пасть.

Я рванул сонидо, уходя вбок. Красный луч прошил воздух там, где я только что стоял. Ещё один. Третий. Он бил сериями, загоняя меня, как дичь. Я петлял, падал, вскакивал, резал воздух в ответ, но попасть по нему не мог — слишком быстрый, слишком высоко летает. Громила ждал. Когда я вынырнул из очередного рывка, он уже был рядом. Огромный кулак врезался мне в бок. Тело пронзило болью, меня протащило по песку, я врезался спиной в камень, из пасти выплеснулась чёрная жижа.

Боль была везде. Задняя лапа горела. Костяные пластины на боку, кажется, треснули. Перед глазами плясали тёмные круги.

И всё же я встал.

Потому что если не встану — сдохну.

Громила подходил. Медленно, тяжело, как скала, которая решила прогуляться. Летун кружил над ним, набирая в клюв новый заряд. Где-то справа рычала Нокс, и я слышал, как её когти рвут чью-то плоть.

Я собрал всё, что осталось. Сонидо.

Мир дёрнулся. Я появился за спиной громилы, на уровне его горба. Ударил тремя лезвиями в основание черепа. Воздушные когти вошли глубоко, но не насквозь — шкура там была толстой, как броня. Он взревел, развернулся, махнул лапой. Я снова сонидо, вниз, под брюхо. Ударил по ногам. Лезвия рассекли шкуру, и он пошатнулся. Но не упал.

Сверху ударило серо. Широкий луч. Я ушёл, но поздно — он прожёг костяные пластины на плече, обнажив дымящуюся плоть. Я взвыл, откатился в сторону, прижавшись к песку.

Плохо. Очень плохо.

Нокс вынырнула из схватки с клинковым, вся в чужой крови, с разорванным ухом. Я видел, что и противнику досталось: на его боку зияли глубокие рваные раны, одна из рук-клинков была сломана и висела под неестественным углом. Но он всё ещё стоял. Всё ещё был опасен.

Нокс бросила короткий взгляд на меня, на летуна, на громилу. И в этот миг я увидел, как она решает.

Она сформировала серо, прямо в летуна. Красный луч сорвался с её пасти — широкий, злой. Летун едва успел вильнуть, но луч задел крыло, и он начал заваливаться. Нокс тут же рванула к нему, но сзади ударил клинковый. Его уцелевший клинок вспорол ей бок. Она взвизгнула, отпрянула, упала на песок.

— Нокс!

Я бросился к ней, забыв о громиле. И тут же поплатился: его кулак прилетел мне в спину, опрокинув на землю. Я прокатился мордой по песку, вскочил на лапы, уже не чувствуя ни боли, ни страха. Только злость. Густую, чёрную, как моя кровь.

— Вставай, — прохрипел я, не глядя на Нокс. — Вставай, или я сам тебя прикончу.

Она не ответила. Но я увидел как она уходит в сторону от атаки клинком.

Громила поднял обе лапы, собираясь раздавить меня. Я сделал единственное, что мог: сонидо вперёд, вплотную к нему, под удар. Воздушные когти вошли в его грудь, пробив пластину, глубоко, по рукоять. Он остановился. Замер. Посмотрел вниз, на мои лезвия, торчащие из его тела. Потом потом на меня.

— Мелкий... ублюдок.

И ударил меня головой.

Мир взорвался вспышкой. Я отлетел назад, врезался в камень. Маска выдержала, но в голове загудело так, будто я упал с высоты. Сквозь застилающую глаза пелену я видел, Нокс. Её движения были рваные, но быстрые. Она метнулась к раненому летуну, который уже не мог взлететь, и вцепилась ему в горло. Хруст. Тишина.

Громила развернулся к ней. Я успел раньше.

Сонидо. Я появился над ним, навис, как падающий клинок. Воздушные лезвия ударили в край его маски, соскользнули с костяной поверхности, пробили шкуру. Я продолжил движение вниз, всем весом, всей инерцией. Лезвия вспороли плоть, отделяя маску от черепа. Чёрная кровь хлынула потоком. Громила зашатался. Его лапы дёрнулись, но удар ушёл в пустоту. Он рухнул в песок, как подрубленная гора.

Я упал рядом. Не было сил даже дышать. Недалеко рухнула Нокс — окровавленная, с порванным боком, но живая.

Клинковый двигался к нам. Раненый, сломанный, но всё ещё на ногах. Его уцелевший клинок был поднят.

— Вы сильные, — прошелестел он. — Но вы сдохнете здесь.

Я попытался подняться. Не вышло. Нокс тоже не двигалась.

Ему оставолось несколько шагов.

И тогда Нокс встретилась со мной взглядом. В её жёлтых глазах я прочитал то, что она не могла сказать: последний рывок. Она рванулась вперёд, низко, подсекая ему ноги. Клинковый замахнулся, чтобы добить её, но я уже был в воздухе. Последний сонидо. Сжигающий остатки сил. Я появился у него за спиной, и мои воздушные лезвия вошли в основание его черепа. Одновременно клыки Нокс сомкнулись на его горле.

Он дёрнулся, попытался сбросить нас, но поздно. Его тело замерло, а потом осело на песок.

Тишина.

Только песок шуршал, занося тела.

Некоторое время мы лежали — три трупа и двое, которые ещё дышали.

Нокс зашевелилась первой. Она повернулась ко мне, заглянула в глаза. Жёлтые глаза смотрели устало, мутные, но живые.

— Жив, малыш?

Сил отвечать уже небыло. Только моргнул.

Она усмехнулась, и из разбитой пасти у неё вытекла чёрная слюна.

— Вот теперь... это была хорошая охота.

Я закрыл глаза. Сил ненавидеть её за это прозвище уже не осталось. Только глухая, выжженная пустота и понимание: мы снова выжили. На грани. Но выжили.

***

Мы лежали на песке, слушая, как ветер заметает следы боя. Рядом валялись останки трёх адьюкасов — их сила, заключённая в плоти, всё ещё ощущалась. Голод никуда не делся. Он был всё так же здесь, под рёбрами, и требовал своё.

Нокс зашевелилась первой. Приподнялась, зашипела от боли, но всё же заставила себя сесть. Её разорванный бок выглядел скверно, но пустые не умирают от таких ран. Особенно если есть еда.

— Ну что, малыш, — прохрипела она, глядя на меня мутными жёлтыми глазами. — Устроим пир?

— Ты читаешь мои мысли, — ответил я, с трудом переворачиваясь на живот.

— Тогда не отставай. А то останешься голодным.

Она поползла к ближайшему телу, и я пополз следом. Мышцы ныли, ожог на задней лапе пульсировал, но всё это отходило на второй план, когда я впился зубами в плоть громилы. Сила хлынула в меня — тяжёлая, грубая, как он сам. Я глотал, не жуя, чувствуя, как пустота внутри начинает заполняться. Нокс ела рядом, отрывая куски от клинкового. Мы работали молча, но теперь это молчание было другим. Не настороженным. Просто усталым.

— Знаешь, что самое смешное? — вдруг сказала Нокс, оторвавшись от еды.

— Ну?

— Мы шли туда, как на прогулку. Думали, лёгкая добыча.

— А получили трёх тварей, одна из которых пряталась у нас над головой, — хмыкнул я. — Да уж, весёлая прогулка.

— Мы слишком поверили в себя.

Мы снова замолчали. Но теперь между нами повисло что-то новое — не просто усталость, а горькая, мрачная ирония, которая сближала сильнее любых слов. Мы оба понимали: этот бой мог стать последним. И то, что мы сидим здесь и делим еду, — уже чудо.

— В следующий раз, — сказала Нокс, — не будем такими самоуверенными.

— В следующий раз, — согласился я, — просто убьём их быстрее.

Она покосилась на меня, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Вот это хороший план.

Когда от тел не осталось ничего, кроме вмятин на песке, я попытался встать. Ноги держали плохо, но держали. Нокс поднялась со второй попытки, пошатываясь. Мы посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, побрели прочь от места бойни. Оставаться там было нельзя — отголоски битвы разлетелись далеко, и сюда наверняка уже стягивались те, кто не прочь поживиться чужой добычей или добить победителя. А у нас не было сил даже на сонидо.

Мы шли. Шаг за шагом, всё медленнее. Песок казался вязким. Голова гудела, перед глазами плыло. Я ловил себя на том, что начинаю забывать, куда иду, и просто следую за Нокс. Она тоже едва переставляла лапы, но упрямо двигалась вперёд.

— Если я сейчас упаду, — пробормотал я, — оставь меня. Но сначала откуси кусок или даже два.

— Не соблазняй, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Хотя ты наверняка жёсткий.

— Зато питательный.

— Это мы ещё проверим. Если не найдём укрытие.

Укрытие нашлось раньше, чем мы свалились без сил.

Впереди из песка вырастали каменные пики. Острые, рваные, будто копья, воткнутые в землю гигантской рукой. Некоторые были высотой с меня, другие вздымались на десять метров, отбрасывая длинные тени. Они стояли плотно, образуя нечто вроде лабиринта.

— Сойдёт, — прохрипела Нокс. — Хотя бы не посреди пустыни.

— Сойдёт, — согласился я.

Мы вошли между первыми рядами пик. Тени здесь были гуще, и я почувствовал, как тело понемногу расслабляется — настолько, насколько вообще могло после такого боя. Я уже выбирал, куда завалиться, и был готов отрубиться прямо на камнях.

Глава 7

Мы вошли между первыми рядами пик, и почти сразу я понял: здесь что-то не так.

Тени лежали слишком густо, будто камни отбрасывали их сразу в несколько сторон. Ветер, завывавший между зубьями, то стихал, то налетал откуда-то сбоку, хотя я не видел ни одного просвета, откуда он мог бы дуть. Нокс шла впереди, пригнувшись, и её хвост подрагивал — она тоже чувствовала.

Первым признаком стали шаги.

Я слышал их слева. Чёткие, тяжёлые, будто кто-то крупный брёл параллельным проходом, не скрываясь. Я замер, втянул воздух, потянулся чутьём — пусто. Никого. Но шаги не стихли. Они удалялись, потом возвращались, а затем и вовсе зазвучали сверху, хотя над нами торчали только острые каменные пики.

— Ты слышишь? — шепнул я.

Нокс не ответила. Она стояла, замерев, и смотрела куда-то вперёд. Я проследил за её взглядом.

Между пиками мелькнул силуэт. Высокий, угловатый, с длинными руками. Я припал к земле, готовый рвануть сонидо, но силуэт исчез, не оставив ни следа, ни отголоска реацу.

— Что за хрень тут творится? — прошептал я, с трудом поднимаясь.

Нокс медленно покачала головой.

— Не знаю. Но мне это не нравится.

— Разворачиваемся, — решил я. — Уходим.

Она кивнула, и мы повернули назад.

Прохода не было.

Там, откуда мы только что вошли, теперь высилась сплошная стена каменных зубьев, плотно прижатых друг к другу, как частокол. Я точно помнил, что между ними был просвет — мы через него прошли. Но теперь его не существовало. Я сделал шаг, протянул лапу, коснулся камня. Настоящий. Холодный, твёрдый, с острыми гранями.

— Этого не может быть, — пробормотал я.

Нокс не ответила, только огляделась, и я видел, как напряглись мышцы у неё на спине.

Мы огляделись. Пики обступали нас со всех сторон, и я не мог понять, в какую сторону мы шли. Проходы, которые ещё секунду назад казались прямыми, теперь изгибались, раздваивались, обрывались. Никаких ориентиров. Только камень, тень и шёпот ветра.

— Ладно, — прохрипел я. — Идём вперёд. Обратного пути всё равно нет.

— Ты уверен?

— Нет. Но стоять хуже.

Мы двинулись дальше, и с каждым шагом становилось всё паршивее.

Я начал замечать, что иногда иду не туда. Врезался в камни, которых не видел, спотыкался о выступы, которых не замечал, пока не падал. Один раз передо мной выросла стена — высокая, серая, с острым краем. Я шарахнулся в сторону, влетел плечом в камень, который оказался реальным, и взвыл от боли.

— Жив? — бросила Нокс, не оборачиваясь.

— Пока да.

Она тоже страдала. Вдруг дёрнулась, зашипела, припав к земле, будто её ударили. Я метнулся к ней, но она уже поднялась, озираясь.

— Что?

— Меня будто полоснули по боку, — прошипела она.

Я посмотрел. Старый порез на её боку был на месте, но ничего нового.

— Здесь всё какое-то... ненастоящее, — проговорил я.

— А боль настоящая, — отрезала она.

Позже начались голоса.

Сначала — шёпот. Словно кто-то звал меня откуда-то из-за камней. Я оборачивался — никого. Потом услышал голос Нокс у себя за спиной, хотя она шла впереди.

— Сюда, — позвала она.

Я обернулся. Пусто.

— Ты что-то слышал? — спросила Нокс, и я понял, что она тоже напряжена.

— Твой голос, — признался я. — Сзади.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Я молчала.

Мы переглянулись. Мне не нужно было объяснять, что это значит. Мы оба понимали: это место искажает восприятие.

Но выбирать не приходилось. Мы шли вперёд, потому что позади осталась только каменная стена. Каждый шаг давался всё тяжелее. Голоса множились. Я слышал обрывки фраз, шаги, дыхание за спиной. Краем глаза ловил силуэты, которые рассыпались, стоило повернуться. Нокс вела себя не лучше: то и дело скалилась в темноту, хвост нервно подёргивался.

Удары приходили без предупреждения.

Тяжёлый удар обрушился мне на спину. Я упал, перекатился, вскочил — никого. Боль была настоящей, пульсировала в позвоночнике. Я заставил себя выдохнуть и не паниковать. Рядом вскрикнула Нокс, шарахнулась в сторону, будто в неё вонзились клыки.

— Ненастоящее, — прохрипел я. — Это всё ненастоящее.

— Боль настоящая, — снова сказала она, скалясь.

— Значит, забудь про боль. Думай о другом.

— О чём? — она зло глянула на меня. — О том, как нас тут выпотрошат?

— О реацу.

Она замерла. Я и сам не сразу понял, почему это сказал. Но потом до меня дошло: всё это — шаги, голоса, силуэты, удары — не имело ни единого отголоска реацу. Ни единого. Я не чувствовал ничьего присутствия, кроме нашего. А значит, всё это — не противник.

— Слушай, — сказал я, уже увереннее. — Всё, что мы видим, слышим, чувствуем — оно без реацу. Понимаешь? У него нет объёма. Нет плотности. Настоящий пустой, даже самый слабый, ощущается как сгусток. А это — пустота.

Нокс прикрыла глаза. Я видел, как она прислушивается к чему-то внутри. Прошло несколько мгновений.

— Ты прав, — медленно проговорила она. — Оно... плоское. Как отражение.

— Вот именно. Отражение не убьёт.

— А если убьёт?

— Тогда мы уже сдохли, — усмехнулся я. — Но раз мы ещё дышим — можно попробовать отличить.

Это было мучительно. Я заставлял себя не дёргаться на каждый звук, не озираться на каждый силуэт. Вместо этого вслушивался в ощущение объёма. Настоящий источник был где-то впереди — слабый, едва тлеющий, но плотный. Всё остальное — шум. Ложные стены, ложные удары, ложные голоса. Их было много, и они давили, путали, но я держался за то самое ядро, как за нить.

Нокс шла рядом. Я видел, как ей тяжело: уши подёргивались, хвост нервно подёргивался, но она не отвлекалась. Иногда я ловил её взгляд — и понимал, что она делает то же самое. Цепляется за реальность.

Проходы сужались. Ложные стены вставали перед нами, но мы проходили сквозь них, стиснув зубы. Ложные удары били по бокам, но мы не останавливались. Боль была, но теперь я понимал: это лишь отзвук, эхо, которое не может убить.

В один момент передо мной возникла моя собственная тень. Она стояла, глядя пустыми глазницами, и протягивала лапу. Я сделал шаг сквозь неё. Тень распалась, как дым.

— Ненавижу это место, — прошептал я.

— Взаимно, — отозвалась Нокс.

Каменный лес редел. Пики становились ниже, тени короче, голоса тише. Я уже не слышал шагов за спиной, не видел силуэтов между камнями. Только то самое слабое свечение впереди, которое звало нас, как маяк.

Мы вышли к нему на исходе сил.

И тогда я понял, что это был не выход.

Каменные пики расступились, и перед нами открылась воронка — идеально круглая, будто кто-то вырвал из пустыни кусок размером с десяток дюн и швырнул в небо. Края её были оплавлены, песок превратился в мутное, потрескавшееся стекло, а камень походил на воск, который стёк вниз и застыл причудливыми наплывами. В воздухе висело марево — как над раскалённой землёй, только холодное, бесцветное, дрожащее.

Я остановился на краю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Здесь было тихо. Абсолютно. Ни ветра, ни шёпота, ни голосов. Только давящая, плотная тишина, от которой звенело в ушах.

— Ты чувствуешь? — спросила Нокс почти беззвучно.

Я кивнул.

Реацу здесь было чудовищным. Оно не било, не давило, не пыталось сломать. Оно просто было — густое, как смола, пропитавшее каждый камень, каждую песчинку, каждый вдох. Оно не выплёскивалось наружу, не растекалось по пустыне. Оно оставалось здесь, запертое невидимой стеной, будто само место не хотело отпускать то, что случилось.

Мы медленно спустились в воронку. Стеклянная корка хрустела под лапами, и каждый шаг отдавался в теле вибрацией, словно я ступал по чему-то живому. Нокс шла рядом, пригнувшись, и её дыхание было частым, рваным.

Всюду были следы. Глубокие борозды в камне, будто гигантские когти вспарывали его, как мясо. Огромные оплавленные кратеры, которые не могло оставить ни одно серо, какое я видел. В одном месте скала была рассечена настолько чисто, что обе половинки отполированы до блеска. В другом — камень был выжжен до чёрноты.

В самом центре воронки песок был не стеклянным, а чёрным, как пепел. Два пятна, впаянных в землю, на расстоянии десятка метров друг от друга. Будто два существа рухнули здесь и уже не поднялись. Только самих тел не было. Ни плоти, ни останков. Только отпечатки силы, которая не рассеялась до сих пор.

— Что здесь произошло? — тихо спросил я.

Нокс не ответила. Она стояла, глядя на чёрные пятна, и в её жёлтых глазах я видел то же, что чувствовал сам. Не страх. Нет. Нечто глубже — понимание, насколько мы слабы. Мы, два адьюкаса, гордившиеся своей силой, стояли посреди могилы существ, которые одним ударом могли стереть нас в пыль.

— Вот откуда всё это, — сказал я, обводя взглядом воронку. — Эхо их боя. Оно осталось и искажает всё вокруг.

— Поэтому нам так выворачивало мозги, — подхватила Нокс. — Мы шли по краю чужой битвы.

Я кивнул. Всё сходилось. Ложные шаги, силуэты, голоса, удары — всё это были отголоски, застрявшие в камне и песке. Реацу умерших здесь было настолько плотным, что создавало фантомы, не выходящие за пределы аномалии. А мы, ослепшие от усталости, приняли их за реальность.

Мы стояли на дне воронки, посреди чужой смерти. Я смотрел на чёрные пятна, на оплавленный камень, и постепенно до меня доходило: мы зря сюда шли. Здесь не было выхода. Это место было сердцем аномалии, но не её краем. Выход находился не в центре, а там, откуда мы пришли, — только теперь мы понимали, как до него дойти.

— Нужно возвращаться, — сказал я.

Нокс медленно кивнула.

— Только теперь не наступим на те же грабли.

— Посмотрим.

Мы выбрались из воронки. Это было тяжело: стеклянная корка ломалась под лапами, а воздух всё ещё давил. Но чем дальше от центра, тем легче становилось. Каменные пики снова обступили нас, но теперь я не боялся их. Я знал: всё, что здесь появляется, — лишь эхо. Нужно только не дать ему обмануть себя.

Ложные стены вставали перед нами. Я проходил сквозь них, не замедляясь. Ложные шаги звучали сзади и сбоку — я не оборачивался. Ложные удары били по бокам, но я терпел и шёл. Нокс держалась рядом, и я видел, как она щурится, отсеивая фантомы.

— Плоское, — бормотала она себе под нос. — Плоское. Нет объёма.

— Нет глубины, — вторил я.

Где‑то на краю сознания крутилась мысль, что мы несём какой — то бред, но этот бред помогал не обращать внимания на миражи.

Постепенно пики становились ниже, тени короче, а шёпот стихал. Я уже не помнил, сколько мы шли и сколько раз мне хотелось упасть. Но в какой-то момент я понял: мы выбрались.

Впереди была пустыня. Ровная, белая, знакомая. Луна висела над ней, как всегда. Ветер гнал песок, и он был настоящим. Настоящим, как боль в моём теле, как усталость, как голод.

Я рухнул на песок, дойдя до края каменных пиков. Нокс упала рядом.

Мы лежали, глядя в небо, и дышали. Просто дышали.

— Ненавижу это место, — прохрипел я.

— Взаимно, — отозвалась она.

Мы лежали так ещё долго. Песок был холодным, но это был настоящий холод. Ветер был сухим, но это был настоящий ветер. Но как бы нам не хотелось лежать пока не затянутся раны нам пришлось подняться и пойти дальше, потому что в этом мире нельзя долго лежать. Даже после того, как выжил.

Пустыня расстилалась перед нами. Огромная, пустая, равнодушная. И где-то впереди была еда, кровь и ещё один бой.

Но это будет потом.

А пока мы шли — двое уставших, измотанных, но живых. И впервые за долгое время я точно знал: что бы ни встретилось впереди, я больше не дам себя обмануть.

***

Мы брели, пока не нашли нору.

Она была неглубокой — просто трещина в скале, расширившаяся у основания, будто камень расступился, чтобы дать укрытие таким, как мы. Вход заваливало песком, но внутри было сухо и тихо. Ни ветра, ни голосов, ни фантомов. Только темнота, плотная, как одеяло.

Я заполз первым. Ноги не держали, и я почти втащил себя на брюхе, царапая пластинами каменный пол. Нокс вошла следом, молча, тяжело дыша. Она рухнула у стены, вытянув лапы, и на миг мне показалось, что она потеряла сознание. Но глаза её были открыты — жёлтые, тусклые, уставившиеся в потолок.

Я лёг напротив, у другой стены. Расстояние между нами было шага три, не больше. Раньше я бы выбрал место подальше. Сейчас просто не было сил.

Внутри было тихо. Только наше дыхание — рваное, хриплое, с присвистом. Я слушал его и не мог понять: то ли это моё, то ли её. Даже это теперь не имело значения.

— Ненавижу пустыню, — прохрипел я, не поворачивая головы.

— Я тоже, — отозвалась Нокс.

— Ты в ней как рыба в песке.

— Рыба в песке, — повторила она, закрыв глаза. — Звучит как насмешка.

— Может, и так.

Мы замолчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что говорить не было сил. Боль растекалась по телу, как медленный яд. Ожог на лапе пульсировал, бок ныл, и каждый вдох отдавался где-то под рёбрами. Но это была честная боль. Настоящая. Не фантомная, не ложная. Она не пыталась меня обмануть.

Прошло какое-то время. Много или мало — не знаю. Здесь, в этой норе, время снова потеряло смысл. Я то проваливался в темноту, то выныривал из неё, не понимая, спал я или просто отключался.

— Ты как? — вдруг спросила Нокс.

Я открыл глаза. Она смотрела на меня. Без усмешки, без обычного превосходства. Просто смотрела.

— Живой, — ответил я. — На сколько можно считать меня живым.

— Ну, уже неплохо. — усмехнулась она.

Она попыталась сесть, но тут же зашипела и снова легла. Я слышал, как скрипнул песок под её лапами.

— Не дёргайся, — сказал я.

— Указываешь? Мне?

— Просто лежи.

Она фыркнула, но спорить не стала.

В какой-то момент я заметил, что больше не жду удара. Мысль о том, что Нокс может напасть, пока я лежу беспомощный, даже не пришла в голову. Она просто исчезла. Не потому что я вдруг стал ей доверять. А потому что после того, что мы пережили, недоверие казалось чем-то лишним. Как камень в лапе, который мешает идти.

— Ты когда-нибудь отдыхала? — спросил я, сам не зная зачем.

— В смысле?

— Просто лежала. Без охоты, без боя, без бегства. Без ожидания, что сейчас кто-то нападёт.

Она долго молчала. Я уже решил, что она не ответит.

— Давно, — наконец произнесла она. — Очень давно. Ещё в прошлой жизни.

— Я тоже.

Она повернула голову ко мне.

— А что ты помнишь? Из той жизни?

Я задумался. Вопрос был неожиданным. Меня давно никто не спрашивал о прошлом. Да и спрашивать было некому.

— Холод, — сказал я. — Я помню холод. И снег.

— Снег? — её голос прозвучал удивлённо.

— Белый, как здешний песок. Только холодный.

— Странно, — протянула она. — У нас не было снега.

— У нас?

Она снова замолчала. Я не настаивал. Если захочет — скажет. Если нет — я пойму.

— Я жила в лесу, — всё же проговорила она. — Там были деревья, огромные. И вода. Много воды.

— Деревья, — повторил я, пытаясь вспомнить. — Я помню только мёртвые деревья.

— А я живые.

Мы лежали в темноте, и слова падали между нами, как капли. Редко, тяжело, но каждая оставляла след.

— Как ты сюда попала? — спросил я.

— Как все, — ответила она. — Умерла.

— Это я понял. Что дальше?

Она вздохнула.

— Сначала была низшим пустым. Потом гиллианом. Потом адьюкасом. А потом встретила тебя.

Я фыркнул.

— А ты? — спросила она.

— Что я?

— Как ты выжил? Ты же мелкий.

— Я не мелкий, — отозвался я без злости. — Просто предпочитаю оставаться незаметным.

— Это у тебя неплохо получается.

— Пока да.

Она повернулась на бок, подложив лапу под голову. Я видел её силуэт в темноте, расслабленный, но готовый вскочить в любой миг. Как у меня. Мы оба не умели отдыхать до конца.

— Зачем ты пришла за мной? — спросил я. — Ну, тогда, у скал.

Она задумалась.

— Может, устала быть одна. Может, просто скучно было.

— И что теперь?

— Теперь веселее. Иногда.

Я усмехнулся.

— Рад, что развлекаю.

— Не обольщайся, малыш.

Она снова назвала меня малышом, но теперь это прозвучало иначе. Не насмешка. Скорее привычка. Или что-то, что заменяло имя.

— Я всё равно придумаю, как тебя называть, — добавила она тихо.

— Я не против.

— Вот и лежи тогда. Не мешай думать.

Я закрыл глаза. Впервые за долгое время не было ни голода, ни злости, ни желания бежать. Только усталость и странное, почти забытое чувство: рядом кто-то есть. И этот кто-то не хочет меня сожрать.

По крайней мере, пока.

Глава 8

Я давно перестал считать время. Оно текло сквозь нас, как песок сквозь когти, — не оставляя зацепок. Но если бы меня спросили, сколько мы уже вместе, я бы, наверное, не ответил. Много. Достаточно, чтобы перестать помнить, каково это — идти одному.

Пустыня менялась, но всегда оставалась собой: белой, пустой, равнодушной. Мы шли через неё, как два зверя, привязанные друг к другу невидимой нитью. Нокс то вырывалась вперёд, то отставала, но всегда оказывалась рядом. Охота стала нашей жизнью. Мы выслеживали слабых адьюкасов, рвали их на части, жрали. Иногда нападали на тех, кто был сильнее, — и тогда победа давалась дорого, оставляя на наших телах новые шрамы. Но мы выживали. Раз за разом. Потому что были вместе.

Нокс изменилась. Я тоже. Мы всё ещё подкалывали друг друга, всё ещё скалились и рычали, но за этим уже не было прежней настороженности. Она перестала быть просто союзницей. Я перестал ждать от неё удара. Мы стали чем-то большим, но названия этому не было. Да я и не искал его.

Мы наткнулись на ту стаю случайно. Трое — два низких, приземистых, с массивными костяными гребнями, и один высокий, с длинными лапами, как у паука. Они гнали перед собой раненого адьюкаса, загоняли, как свора — добычу. Мы лежали за гребнем дюны и смотрели, как они рвут его, не давая подняться.

— Слишком много, — прошептала Нокс, но в её голосе я слышал азарт.

— Трое — это не много, — ответил я. — Это просто больше еды.

— Один из них паук. Он быстрый.

— А я быстрее.

Она покосилась на меня, и в жёлтых глазах мелькнула та самая усмешка, которую я знал так хорошо.

— Ты стал наглым, малыш.

— Научился у тебя.

Бой был коротким. Мы ударили одновременно, и стая не успела ничего понять. Я взял паука, Нокс — тех двоих. Через несколько мгновений всё было кончено. Мы лежали на песке, тяжело дыша. Кровь — наша и чужая — смешивалась в тёмные лужи. Нокс придвинулась ближе, чем обычно, и не отодвинулась.

— Ты подставился, — сказала она, глядя в небо.

— Я знал, что ты прикроешь.

Она замолчала. Потом, не поворачивая головы, проговорила:

— Да. Прикрою.

Это было больше, чем признание. Это было обещание.

Мы нашли место, где из песка торчали огромные, выбеленные временем кости. Не пустых — кого-то древнего, огромного, как скалы. Они образовывали нечто вроде навеса, под которым можно было укрыться. Мы заползли туда и лежали, глядя, как луна висит над нами, равнодушная.

— Ты когда-нибудь думал, что будет дальше? — спросила Нокс.

— Дальше?

— Ну, после. Когда мы станем васто лорде. Или сдохнем.

Я задумался.

— Сдохнуть не хочется, — признался я. — А васто лорде... Не знаю. Может, тогда перестанем жрать всех подряд.

Она тихо рассмеялась.

— Мечтатель.

— А ты?

Она долго молчала. Потом сказала:

— Я просто хочу, чтобы мы были вместе. Когда это случится.

Я повернул голову. Она смотрела на меня — без улыбки, без насмешки. В её глазах было что-то, отчего у меня внутри всё сжалось.

— Будем, — сказал я. — Куда я денусь.

Она фыркнула и отвернулась, но я успел заметить, как расслабилось её тело.

Это случилось на исходе очередного цикла.

Мы шли через пустыню, когда земля под лапами задрожала. Не от ветра, не от шагов — от чего-то далёкого, но невероятно мощного. Я остановился, пригнувшись. Нокс тоже замерла, шерсть на её загривке поднялась.

— Чувствуешь? — прошептала она.

Я кивнул, не в силах говорить.

Где-то впереди, на расстоянии нескольких сотен метров, небо разрывало нечто огромное. Это был вихрь — столб рейацу, который поднимался вверх, как смерч, и закручивался, пожирая сам воздух. Он был таким плотным, что искажал пространство вокруг, и даже отсюда я ощущал его давление. Не как угрозу — как стихию. Как будто сама пустыня кричала, предупреждая всё живое держаться подальше.

— Что это?.. — выдохнула Нокс, и в её голосе я впервые услышал страх.

— Не знаю, — ответил я. — Но это не адьюкас.

— Думаешь, васто лорде?

— Васто лорде... — я сглотнул. — Возможно. Но таких я ещё не видел.

Мы стояли, не в силах отвести взгляд. Вихрь то разрастался, то опадал, но не исчезал. Он жил, дышал, как огромный зверь, и в его сердце угадывалась фигура. Слишком далёкая, чтобы разглядеть, но достаточно, чтобы понять: это существо невероятной силы. Одно его присутствие могло убивать.

— Нужно уходить, — сказала Нокс.

— Да, — согласился я, но не двинулся с места.

Она посмотрела на меня.

— Уходим.

Я наконец оторвал взгляд от вихря. В её глазах был не только страх — ещё и решимость.

— Идём, — сказал я.

Мы развернулись и побежали. Сонидо, ещё сонидо, ещё. Мы неслись через пустыню, подальше от этого ужаса, и я чувствовал, как рейацу вихря бьёт в спину, толкает, будто хочет затянуть обратно. Но мы не остановились. Мы бежали, пока не рухнули без сил за высокими дюнами.

Только тогда я осмелился оглянуться. Горизонт был пуст. Ни вихря, ни свечения. Только белая равнина и луна над ней. Но внутри всё ещё дрожало от пережитого.

— Что это, Нокс? — прохрипел я.

— Смерть, — ответила она. — Или что-то близкое к ней.

Мы лежали на песке, прижавшись друг к другу, и смотрели в небо. И в этот момент я впервые подумал: как бы мы ни были сильны, есть вещи, с которыми не справиться. Есть существа, которым лучше не попадаться.

Но ещё я подумал о другом. Что пока мы вместе — у нас есть шанс. Даже в этом проклятом мире.

— Нокс, — позвал я.

— М?

— Спасибо.

Она не ответила. Только придвинулась ближе, и я почувствовал тепло её тела рядом. Настоящее, живое. Единственное, что имело значение.

После того вихря мы долго не разговаривали. Просто шли, держась рядом, и каждый из нас понимал: мир стал шире, чем мы думали. Где-то там, за горизонтом, жили существа, рядом с которыми мы — не более чем пыль. Это не сломало нас. Наоборот — подхлестнуло.

Я снова начал тренироваться. Но теперь иначе, не как одержимый зверь, который боится сдохнуть. Теперь я хотел стать сильнее не из страха, а из холодного понимания: если мы останемся на прежнем уровне, однажды нас просто не заметят. Раздавят походя, даже не остановившись.

Нокс тоже менялась. Она и раньше была быстрой, гибкой, опасной. Но после того случая в ней появилась какая-то новая собранность. Она перестала тратить силы на лишние движения, стала бить точнее, жёстче. Мы часто тренировались вместе: она нападала, я уклонялся, и наоборот. Иногда эти тренировки переходили в настоящие драки — без намерения убить, но с полной выкладкой. После них мы лежали на песке, измотанные, в ссадинах, и смеялись. Это было странно — смеяться здесь. Но мы научились.

Я отточил сонидо до той степени, когда движение стало почти неощутимым. Тело больше не проваливалось в пустоту — оно само было этой пустотой, скользило между точками, как ветер между камнями. Скрытность тоже шагнула вперёд: теперь я мог не только прятать своё реацу, но и создавать вокруг себя зону, в которой даже песок не замечал моего присутствия. Нокс говорила, что я стал похож на тень, которая отстала от хозяина.

Мы шли на восток, потому что там пустыня была спокойнее. Так нам казалось.

Первой почувствовала Нокс.

Она замерла на гребне дюны, вся подобравшись. Я остановился рядом, уже готовый призвать когти. Но её напряжение было не боевым — скорее, озадаченным.

— Впереди... много, — проговорила она медленно. — Очень много.

— Бой? — я напрягся, сканируя горизонт, но ничего не видел.

— Нет. В том-то и дело.

Она посмотрела на меня, и в её жёлтых глазах было выражение, которого я никогда не видел. Недоумение.

— Они не дерутся, — сказала она. — Реацу спокойное. Как... как будто им нечего делить.

Я недоверчиво всмотрелся вдаль.

— Не чувствую — сказал я.

Мы переглянулись. Идея идти к скоплению адьюкасов, которые почему-то не дерутся, была откровенно дурной. Но любопытство — вещь посильнее голода. Оно скреблось изнутри, заставляя сделать шаг вперёд.

— Идём, — сказала Нокс.

— Ты уверена?

— Нет. Но стоять и гадать — глупо.

Мы двинулись вперёд, держась в тенях скал, стараясь не выдавать присутствия. Но чем ближе подходили, тем яснее становилось: здесь никто не прятался. Наоборот, все были открыты, расслаблены. И это было... неправильно.

Когда мы наконец выбрались из-за последней гряды, я замер.

Это место походило на огромную каменную чашу, вдавленную в пустыню. Со всех сторон её окружали высокие пики, создавая естественную стену от ветра. Внутри, на ровной площадке, собирались пустые. Десятки. Может, больше. Они сидели, лежали, прохаживались. Кто-то тихо переговаривался, кто-то молчал, глядя в песок. Никто не нападал. Никто не рвал чужую глотку.

— Что это за место? — прошептал я.

— Не знаю, — отозвалась Нокс. — Никогда о таком не слышала.

Я огляделся. Вход в чашу был отмечен двумя высокими каменными столбами, будто кто-то специально обозначил границу. За ними ощущение чужого реацу менялось: снаружи оно было размытым, тревожным, а внутри — ровным, почти умиротворённым. Будто само место гасило агрессию.

Мы осторожно спустились вниз. Никто не бросился на нас, никто не оскалился. Лишь пара ближайших пустых проводила нас ленивыми взглядами и отвернулась. Я не знал, как себя вести. Нокс, кажется, тоже.

— Просто будь спокоен, — прошептала она, заметив моё напряжение.

— Я спокоен.

— У тебя хвост дёргается.

Мы шли через толпу, как через чужой сон. Адьюкасы здесь были разных форм: звероподобные, как мы, и почти человекоподобные, с длинными конечностями и узкими масками. Попадались и небольшие, размером с меня. Они не были сильными. Но их не трогали. Здесь, внутри каменной чаши, действовало какое-то правило, которое все понимали без слов.

Нас окликнули.

— Вы новенькие?

Я обернулся. Рядом стоял низкий пустой, похожий на гиену, только с двумя парами передних лап. Маска у него была узкая, с трещиной у виска. Он смотрел на нас с любопытством, но без агрессии.

— Просто проходим, — ответил я осторожно.

— Все так говорят, — хмыкнул он. — А потом остаются.

— Мы не останемся.

— Ну-ну.

Он не стал настаивать, вернулся к своим делам. Я переглянулся с Нокс.

— Странное место, — сказала она.

— Очень.

Мы прошли чуть глубже. В центре чаши было что-то вроде площадки, на которой сидели несколько крупных адьюкасов. Они не общались, просто сидели рядом, и в их позах не было враждебности. Скорее усталость. Или терпение.

— Эй, — позвал один из них, массивный, с горбом, поросшим костяными наростами. — Вы еду ищете?

— А если и так? — отозвался я.

— То ищите в другом месте. Здесь не едят.

— Почему?

— Потому что здесь — перемирие. — Он посмотрел на меня, как на идиота. — Не знаешь разве?

— Первый раз тут.

Он усмехнулся, показав зубы.

— Тогда иди, смотри, запоминай. Только не лезь к сильным. Они этого не любят.

Я хотел спросить, кого он имеет в виду, но он уже отвернулся. Нокс коснулась меня и кивнула в сторону.

— Смотри.

Я поднял взгляд.

В дальней части чаши, на возвышении из тёмного камня, стояли четверо.

Первой я заметил её — ту, что была в центре. Она стояла выше всех, и тело её было почти человеческим. Высокая, стройная, с короткими золотисто-светлыми волосами, которые не скрывала маска. Глаза — ярко-зелёные, с густыми ресницами — смотрели на толпу с холодным, неподвижным спокойствием. Остальное лицо и шея закрывались белой костяной бронёй. От затылка тянулся длинный хвост, похожий на акулий, — он свисал вниз, едва касаясь камня. Тело покрывали белые костяные пластины — не отдельные фрагменты, а сплошная естественная броня. На плечах и локтях — заострённые выступы. На ногах — рельефные линии, идущие вдоль голеней и бёдер. Одна её рука заканчивалась не пальцами, а длинным костяным лезвием, будто сама конечность была оружием.

Рядом с ней, чуть позади, стояла львица. Золотистая маска, золотистая грива, переходящая в густую тёмно-бурую шерсть на спине, которая стекала вниз и превращалась в хвост. Тело — мощное, мускулистое, на всех четырёх лапах белая костяная броня. Она смотрела на толпу с ленивым превосходством, будто всё вокруг принадлежало ей.

Чуть в стороне, у самого края возвышения, лежала олениха. Крупное, гибкое существо с серой кожей и бурой шерстью на задней половине тела. На лбу у неё торчал один рог, а над ним — большие ветвистые рога, делавшие её силуэт похожим на корявый сук. Она не лежала спокойно, как львица, — время от времени переступала с ноги на ногу, озираясь, будто высматривала кого-то в толпе.

И последняя — змея, свернувшаяся кольцами у ног той, что стояла в центре. Чешуя светло-серая, брюхо белое. По бокам головы, покрытой маской, сидевшей на макушке, свисали три костяные жемчужины, а с каждой стороны морды темнели по три розовые точки. Она не двигалась, но в самой её неподвижности было что-то угрожающее, как перед броском.

— Васто лорде, — прошептала Нокс глядя на ту что стояла в центре.

Я не ответил. Просто смотрел.

— Это она держит здесь порядок, — тихо сказал я.

— Думаешь?

— А иначе зачем бы здесь вообще были правила.

Нокс промолчала. Я видел, как она смотрит на ту, светловолосую, и в её глазах мелькает что-то похожее на восхищение. Или настороженность. Или и то, и другое.

— Мы не будем подходить, — сказал я.

— Нет, — согласилась она. — Не будем.

Мы остались в стороне, наблюдая. Толпа вокруг жила своей жизнью: кто-то тихо говорил, кто-то обменивался взглядами, кто-то просто лежал, закрыв глаза. И над всем этим висело то самое спокойное, почти невесомое реацу васто лорде, как свод, который не давал рухнуть этому странному, невозможному миру.

— Никогда не думал, что увижу такое, — признался я.

— Я тоже, — отозвалась Нокс.

Она придвинулась ближе, и её плечо коснулось моего. Я не отстранился.

Мы стояли на краю чужого спокойствия, чужие среди чужих, но почему-то именно здесь, впервые за долгое время, мне не хотелось ни драться, ни бежать. Просто смотреть. И запоминать.

Мы остались.

Не потому что решили так. Просто не нашли причины уходить. Здесь, среди десятков пустых, которые не пытались друг друга сожрать, было спокойно. Тихо. Странно до дрожи, но тихо.

Мы держались у дальней стены чаши, где тень от каменных зубьев падала гуще. Оттуда было видно почти всё: и вход между столбами, и центр площадки, и возвышение, на котором всё ещё стояли васто лорде и её спутницы. Я не сводил с них глаз. Нокс тоже, хотя делала вид, что просто лежит, лениво подёргивая хвостом.

— Они не двигаются, — прошептала она через какое-то время.

— Может, ждут чего-то.

— Или кого-то.

Время здесь текло медленно, но не давило, как в пустыне. Никто не нападал, никто не кричал, не рвал чужую плоть. Пустые приходили и уходили. Кто-то — поодиночке, крадучись, будто сам не верил, что его не тронут. Кто-то — небольшими группами, держась рядом, как мы с Нокс. Все они проходили между столбами, замирали на миг, будто прислушиваясь к чему-то, и только потом шагали внутрь.

Один раз мимо нас прошёл высокий пустой, похожий на журавля, только с четырьмя крыльями. Он остановился, покосился на нас, потом медленно наклонил голову.

— Первый раз? — спросил он. Голос был сухой, как песок.

— Да, — ответил я.

— Это место называют Кругом. Здесь не убивают. Пока.

— А потом?

— Потом — как выйдешь за камни. Там правила кончаются.

Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Нокс проводила его взглядом.

— Значит, не все здесь такие уж мирные.

— Снаружи да, — сказал я. — А внутри — нет.

— Как будто стену невидимую поставили.

— Может, и поставили.

Мы оба посмотрели на возвышение. Светловолосая стояла всё так же неподвижно, как изваяние. Её зелёные глаза не мигали. Казалось, она видит каждого, кто входит, и каждого, кто выходит, но не вмешивается. Просто наблюдает.

Прошло ещё сколько-то времени. Я перестал считать. Поймал себя на том, что расслабился — по-настоящему, впервые за долгие циклы. Здесь можно было не ждать удара каждую секунду. Здесь можно было просто сидеть, привалившись спиной к камню, и смотреть, как другие пустые бродят по площадке, тихо переговариваясь.

Нокс лежала рядом, положив голову на лапы. Её хвост больше не дёргался. Она казалась... уставшей. Но усталость эта была не от боя — от долгого, постоянного напряжения, которое наконец отпустило.

— Странно, — проговорила она, не открывая глаз.

— Что именно?

— Всё. Что мы здесь сидим, как пара сытых зверей. Что нас никто не трогает. Что вон те, — она махнула хвостом в сторону возвышения, — могли бы убить нас одним движением, но не убивают.

— Думаешь, это она держит всех?

— Не знаю. Но боюсь, что да.

— Почему боишься?

Нокс приоткрыла один глаз.

— Потому что если она уйдёт — здесь начнётся бойня.

Я не ответил. Потому что думал о том же.

В толпе между тем шла жизнь. Я слышал обрывки разговоров, тихие, как шорох песка. Двое адьюкасов, похожих на ящериц с костяными воротниками, обсуждали, где лучше охотиться. Один, с вытянутой мордой и длинными ушами, убеждал другого, что у дальних скал появился кто-то сильный и лучше туда не соваться. Где-то спорили, но не до драки — просто рычали друг на друга, скаля зубы, и расходились.

Я слушал. Иногда ловил на себе чужие взгляды, но они были не враждебные. Скорее оценивающие. Как будто прикидывали, стоим ли мы внимания. Мы не стоили. И это было хорошо.

— Смотри, — вдруг шепнула Нокс.

Я поднял взгляд. На возвышении что-то изменилось. Светловолосая пошевелилась — впервые за всё время. Она медленно повернула голову, и её зелёные глаза скользнули по толпе. Львица поднялась, встряхнулась, разминая лапы. Змея развернула кольца, бесшумно соскользнула с камня. Олениха, та, что с рогами, нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

Они уходили.

Светловолосая шагнула вниз с возвышения, и толпа перед ней расступилась, как вода перед носом корабля. Никто не заступал ей дорогу. Никто не смотрел прямо. Только спины, опущенные головы, отведённые взгляды. Она шла, не глядя по сторонам, и её акулий хвост волочился за ней, оставляя в песке тонкую борозду. За ней следовали остальные: львица — величаво, с ленивой грацией; олениха — быстро, то и дело оглядываясь; змея — бесшумно, скользя между камней.

Они прошли мимо нас, совсем близко. Я почувствовал её реацу — не давящее, но плотное, как глубокий слой воды, в котором можно утонуть, если не уметь плавать. Оно прошло сквозь меня, как волна, и отступило, оставив после себя холодок в груди.

Нокс выдохнула, когда они скрылись за столбами.

— Вот и всё, — тихо сказала она.

— Да, — ответил я. — Вот и всё.

После их ухода в Круге стало тише. Не сразу — постепенно, как будто воздух выходил из надутого пузыря. Пустые ещё некоторое время оставались на местах, но уже без того спокойствия. Потом начали успокаиваться. Разговоры возобновлялись. И вопреки нашим ожиданиям бойни не случилось. Похоже всех этих пустых сдерживало что то другое.

— Хочешь поговорить с кем-нибудь? — спросила Нокс.

— О чём?

— Не знаю. О том, что здесь происходит. Может, узнаем что полезное.

Я сомневался. Но любопытство снова взяло верх.

Мы подошли к группе из трёх пустых, сидевших в тени. Один — массивный, как валун, с маленькой головой и длинными руками, поросшими костяными шипами. Второй — тонкий, с мордой, вытянутой, как у иглоротого зверя. Третий — низкий, похожий на барсука, с широкой маской и тусклыми глазами.

— Можно? — спросил я, останавливаясь в паре шагов.

Массивный поднял голову, окинул меня взглядом.

— Садись. Только не шали.

Мы сели. Нокс — рядом, но чуть позади, так, чтобы видеть всех троих.

— Давно сюда ходите? — начал я.

— Давно, — ответил тонкий. — Здесь безопасно.

— И часто тут бывает... такая гостья?

Он переглянулся с массивным. Тот хмыкнул.

— Ты про Тию? — спросил барсук.

— Её так зовут?

— Ну, если верить тем, кто осмелился спросить. Она сюда не часто приходит. Иногда стоит, смотрит. Потом уходит. Иногда приходят другие васто лорде. Но редко.

— Зачем?

Барсук пожал плечами, насколько это было возможно при его короткой шее.

— Никто не знает. Может, скучно. Может, ищут кого-то. Но при них здесь необычайно тихо. Даже самые тупые понимают, что лучше не рыпаться.

— А её спутницы?

— Эти — да. Всегда с ней. Львица, змея и рогатая. Тоже сильные. Но пока еще адьюкасы.

Мы помолчали. Нокс чуть наклонилась вперёд.

— А как долго существует это место? — спросила она.

— А кто его знает, — ответил массивный. — Я сюда прихожу уже много циклов. И до меня приходили.

— И что, никто не нарушает?

— Пробовали. — Он усмехнулся. — Больше не пробуют.

Мы переглянулись с Нокс. Значит, всё-таки страх. Даже здесь, в этом островке покоя, порядок держался на силе. Просто силе настолько огромной, что её хватало на всех.

Мы ещё немного поговорили с ними. О пустыне, о том, где лучше не появляться, о том, что на западе видели странный вихрь. При упоминании вихря мы с Нокс обменялись быстрыми взглядами, но промолчали.

Потом барсук ушёл, за ним тонкий. Массивный ещё посидел немного, глядя в песок, поднялся и ушел.

Мы остались одни.

— Ну что, — сказал я, — пойдём?

Нокс не ответила. Она смотрела туда, где стояла Тия. Каменное возвышение опустело, но там, на тёмной поверхности, остались едва заметные следы — царапины от когтей, углубления от лап.

— Может, ещё побудем, — тихо сказала она. — Немного.

Я не стал спорить.

Мы легли у стены, рядом друг с другом, и долго смотрели, как ветер гонит песок через опустевшую площадку. Здесь было спокойно. По-настоящему. И впервые за долгое время мы позволили себе просто не быть готовыми к бою.

— Малыш, — позвала Нокс.

— М?

— Мне здесь нравится.

Я повернул голову. Она смотрела вверх, на луну, и в её жёлтых глазах отражался её холодный свет.

— Мне тоже, — ответил я.

***

Мы оставались в Круге несколько циклов. Я не считал их, но и этого времени хватило, чтобы впервые за долгие годы почувствовать, как уходит не только усталость тела, но и та невидимая тяжесть, что копилась внутри. Мы просто лежали, слушали, наблюдали. Разговаривали с теми, кто соглашался говорить. Молчали. И постепенно я понял: отдых — это не только лежать, не сражаясь. Отдых — это ещё и не ждать, что вот-вот придётся драться.

Но именно тогда, когда пришло это спокойствие, я вдруг осознал: здесь мы не станем сильнее. Круг давал передышку, но не рост. Здесь никто не охотился, а значит, никто не эволюционировал. Можно было провести в этом месте сотни циклов и остаться ровно тем же, чем был. А Уэко Мундо не прощает тех, кто останавливается.

— Нужно идти, — сказал я однажды.

Нокс лежала рядом, вытянувшись на песке. Она не пошевелилась, только хвост едва заметно качнулся.

— Зачем? — спросила она лениво.

— Потому что здесь мы не станем сильнее.

— Нам надо отдохнуть.

— Мы уже отдохнули.

Она приоткрыла глаз, жёлтый, яркий, как маленькая луна.

— Ты невыносим, — проговорила она.

— Я знаю.

Она помолчала, потом вздохнула и поднялась. Потянулась, как кошка, выгнув спину, и я снова на мгновение засмотрелся на неё. На то, как двигаются её мышцы под пепельной шерстью, как плавно перекатывается сила. Я одёрнул себя. Не время.

— Ладно, — сказала она. — Идём. Но если я устану — будешь нести.

— Не буду.

— Тогда пойдёшь один.

— Хорошо. — Я развернулся и сделал несколько шагов к выходу.

Сзади послышался тихий смешок.

— Стой, герой. Я пошутила.

Я не обернулся, но улыбнулся — так, чтобы она не видела.

Мы вышли за каменные столбы, и пустыня снова приняла нас. Ветер, песок, равнодушная луна. Всё как раньше.

Прошло несколько месяцев. А может, больше — в пустыне время по-прежнему текло, как песок сквозь пальцы. Мы охотились, ели, тренировались, снова шли. Я ловил себя на том, что больше не думаю о Нокс как о возможной угрозе. Это чувство исчезло так давно, что я даже не заметил, когда именно. Просто однажды понял: я сплю рядом с ней, не просыпаясь от каждого её движения. Я поворачиваюсь к ней спиной, не ожидая удара. Я делю еду, не высчитывая, кто больше съел.

За эти десять лет — или сколько их там было — мы изменились. Я уже не тот дёрганый зверь, что боялся всего на свете. Нокс — не та холодная, насмешливая хищница, что подошла ко мне у скал.

Я вспоминал, как вначале держал дистанцию, как следил за каждым её движением, как ждал удара в спину. Теперь это казалось глупым. Не потому что я стал доверчивым. А потому что за эти годы она ни разу не дала повода усомниться. Она прикрывала меня. Я прикрывал её. Мы спасали друг друга. И это стало так же естественно, как дышать.

Иногда я ловил её взгляд — и понимал, что она думает о том же. Мы не говорили об этом. Зачем? В Уэко Мундо слова не имели веса. Важны были только действия. А они говорили за нас.

Я шёл, погружённый в эти мысли, и не сразу заметил, что Нокс сбавила шаг. А когда заметил, она уже некоторое время осматривалась, прислушиваясь к чему-то.

— Что случилось? — спросил я.

— Не отвлекай, — отозвалась она, не глядя на меня. — Просто смотри.

Я огляделся. Пустыня как пустыня. Песок, камни, редкие скалы. Но потом до меня дошло: мы уже долго шли, а вокруг не было никого. Вообще. Ни следов, ни отголосков, ни случайной драки на горизонте.

— Сколько мы уже не встречали никого? — спросила Нокс, будто читая мои мысли.

— Дня четыре. Может, больше.

— Вот именно.

— Может, ушли?

— Все разом? — Она покосилась на меня. — Дружно собрались и отправились в путешествие.

Я нахмурился. Это было логично. Адьюкасы — одиночки. Они не мигрируют, не сбиваются в стаи, если только их не гонит что-то серьёзное. А здесь — пусто. Словно кто-то прошелся по этой части пустыни и собрал всех.

Мы стояли посреди белой равнины, и тишина вокруг вдруг перестала быть обычной. Она стала звенящей, настороженной. Как затишье перед бурей.

— Что будем делать? — спросила она.

Я посмотрел на горизонт.

— Пойдем на север, — сказал я. — И попробуем понять, что здесь случилось.

Нокс кивнула.

— Мне это не нравится, — тихо сказала она.

— Мне тоже.

Глава 9

Пустыня оставалась всё такой же — белой, плоской, равнодушной. Но теперь к её равнодушию примешивалось что-то ещё. Ощущение, будто мы идём по высохшему руслу, из которого ушла вся жизнь. Ветер гнал песок, и тот шуршал, как чужие голоса, затихающие за спиной.

Нокс шла рядом, напряжённая, как натянутая тетива. Я видел, что её уши то и дело поворачиваются, ловя не звук — само колебание реацу. Она не чувствовала ничего. И это тревожило её больше, чем если бы впереди ждала засада.

— Пусто, — проговорила она наконец.

— Значит, либо они ушли, либо…

— Либо их съели, — закончила она за меня.

Я промолчал. Эта мысль и так крутилась в голове. Пустые не исчезают сами. Если их нет — значит, их кто-то убрал.

Мы шли ещё долго, когда воздух перед нами дрогнул, сгустился, и из сонидо появился он. Массивное тело, покрытое плотной чёрно-белой шкурой, блестевшей, как мокрая галька. Короткие лапы с острыми когтями, широкая грудь. Голова его была сплошной маской — белая кость, покрывавшая весь череп, переходила в длинный клюв с зазубринами. Глаза — два жёлтых провала, горевших из-под костяного гребня.А потом обрушилось давление. Адьюкас-пингвин. Нелепо? Нет. Страшно.

Оно не накатило — оно упало. Тяжёлое, концентрированное реацу вдавило нас в песок, заставило захрипеть. Мои передние лапы задрожали, прогибаясь под невидимой тяжестью, пластины на спине скрипнули, когда я попытался удержаться. Нокс рядом оскалилась, прижав уши, её хвост бил по песку, но она тоже не могла встать. Только рычала, уткнувшись пастью в землю.

Я поймал себя на том, что его сонидо было медленным. Грузным. Я бы успел уйти. Может быть. Если бы не это давление.

— Ещё двое, — проговорил он.

Голос был низким, вибрирующим. Он шёл не из глотки — из самой груди, из глубины, и от него дрожал воздух. Каждое слово отдавалось в моей маске, в пластинах, в самой пустоте внутри. И в нём не было злости. Ни угрозы, ни голода. Только ровная, тягучая скука существа, которое давно перестало считать.

— Я думал, тут уже никого. — Он сделал шаг вперёд, и песок под его лапой просел, как от удара. — Пусто. А вы, значит, шли следом.

Я понял сразу. Никто не ушёл. Он просто прошёл здесь раньше нас.

— Вы последние, — сказал он без всякого выражения. — Хорошо. Закончу и пойду дальше.

Нокс зарычала. Я встал, преодолевая тяжесть, распрямился, глядя ему в глаза. Каждое движение давалось, как будто я выталкивал себя из каменной толщи.

— Мы не еда, — сказал я.

Он наклонил голову. Медленно, с сухим скрипом кости.

— Все так говорят.

И атаковал.

Никакого замаха. Никакого предупреждения. Просто его масса пришла в движение — и всё. Я рванул влево, уходя с линии удара. Его лапа обрушилась туда, где я только что стоял, и земля взорвалась. Песок ударил фонтаном, меня обдало горячей волной, осколки камня просвистели над головой. Один из них чиркнул по маске. Я удержался на лапах: такие удары лучше не пропускать. Один такой — и всё.

Нокс уже была в движении. Она обогнула его справа, петлёй, держась на расстоянии двух корпусов. Пингвин повернул голову, отслеживая её. И в этот момент я понял: он следит за ней, а не за мной. Глаза у него были посажены так, что боковая зона просматривалась лучше, чем передняя. Слепой конус — прямо перед клювом, узкий, но реальный.

Я зафиксировал это. Пригодится.

Нокс сместилась ещё правее, ускоряясь. Пингвин дёрнулся следовать за ней, разворачивая корпус. Массивное тело — массивный разворот. Его левый бок открылся. Я ударил, сонидо — не к нему, а в точку перед его левым плечом, на линии его же движения. Появился, скользнул под замах, полоснул воздушными лезвиями по шее — там, где шкура натягивалась между плечом и головой и была тоньше, чем на груди. Когти вошли — но неглубоко. Словно я бил по камню. Однако цель я выбрал правильно: он рефлекторно дёрнул головой в сторону, и его разворот замедлился.

Он вскинул голову, клюв клацнул в опасной близости от моей морды. Я едва успел отпрыгнуть — воздух обожгло от удара, будто рядом щёлкнули раскалённым клинком.

— Забавно — прогудел он.

Нокс зашла ему за спину. Я видел, как она сжалась, готовясь к прыжку. Пингвин тоже видел — или почувствовал. Его хвост дёрнулся, короткий, но мощный, как таран, и ударил назад, вслепую, по дуге. Нокс увернулась, но едва — хвост прошёл над её головой, задел кончик уха.

Он открыл пасть, и я почувствовал, как реацу внутри него сгущается, как воздух вокруг становится горячим и плотным. Серо! Я метнулся влево, но луч был широким, как река. Он прошёл рядом, сжигая воздух, и врезался в дюну позади. Та испарилась. Просто исчезла, оставив оплавленную воронку, от которой поднимался дрожащий жар.

— Мимо, — сказал я.

— Да, — согласился он. Ровно. Без интереса. Как будто мы обсуждали погоду.

Он исчез. Его сонидо ощущалось тяжёлым, как удар молота, но давление делало каждое моё движение вязким, будто я бежал сквозь толщу песка. Я успел лишь подставить передние лапы, когда он возник слева — не там, где я ждал. Он сместил точку выхода.

Его лапа врезалась в меня, как каменная глыба. Я отлетел, прокатился по песку, взметнув тучу белой пыли. В глазах потемнело, пластина на боку треснула. Вскочил, и тут же рванул в сторону — вторая его лапа обрушилась сверху, взорвав песок там, где я только что лежал. Ударная волна прошлась по земле, как рябь от камня в воде, и заставила песок звенеть.

Рывок, сонидо, я ударил воздушными лезвиями снизу вверх, целясь в основание клюва — в стык маски и шкуры, где кость становилась тоньше. Он дёрнул головой, и когти прошли вскользь, оставив под клювом едва заметную царапину. Но я не рассчитывал на попадание — мне нужно было заставить его отвести голову. И он отвёл. Корпус чуть развернулся, открылся бок.

Нокс ударила в этот момент. Слева, снизу, из слепой зоны, пока он отводил голову. Её когти вспороли шкуру на животе. Чёрная кровь брызнула на песок.

Пингвин даже не сдвинулся.

— Второй раз то же самое, — сказал он. — Ты отводишь мне голову, она бьёт. Хорошая связка. Была.

И в третий раз я сделал то же — потому что это работало. Сонидо, когти вверх, к стыку маски.

Он не отвёл голову.

Он принял мои лезвия клювом, шагнул вперёд сквозь удар и просто смахнул меня в сторону, как смахивают песок с пластин. Он не уклонялся. Он позволил мне ударить.

Нокс всё равно вошла в слепую зону. Он развернулся ей навстречу, будто знал точку, вцепился когтями в её лапу и швырнул в ближайший камень. Столкновение было сильным: камень пошёл трещинами, а у Нокс вырвался болезненный вскрик. Она смогла найти в себе силы подняться на три лапы. Четвёртая висела плетью.

— Нокс!

— Я в порядке, — прорычала она, но я видел: нет.

Левая передняя лапа не слушалась. Она стала медленнее.

Пингвин не дал нам передышки. Он пошёл вперёд, размахивая лапами, как дубинами. От первой я увернулся, вторую пропустил. Когти рванули бок, и я почувствовал, как треснула ещё одна пластина, как когти входят в плоть, как горячая боль разливается по телу. Он поднял меня, нанизанного на его когти, и вторая лапа тут же устремилась к моей маске. Я видел её приближение — огромную, неотвратимую.

Нокс метнулась сбоку, ударила когтями в корпус твари, пытаясь не дать ему расколоть мою маску. Её когти вошли глубоко, но пингвин лишь качнулся и отшвырнул нас, как котят. Она врезалась в песок, проехала на боку, но тут же вскочила, оскаленная, с чёрной кровью на морде. Мне подъём на лапы дался тяжелее. Каждое движение отдавалось болью.

Я рванул в сонидо. Немного левее головы, ударил в глаз — единственный уязвимый участок, который мог решить бой. Жёлтый провал, яркий, как факел. Воздушные лезвия нацелены точно в зрачок. Он дёрнул головой в последний миг, и мои когти проскользили по маске, оставив четыре параллельные борозды на кости. Белая пыль посыпалась с маски, как стружка.

Он просто вскинул лапу. Я попытался уйти в сонидо, но его когти зацепили меня по касательной, швырнув назад. Я врезался спиной в песок, и мир на миг поплыл.

Он подошёл. Я видел его лапы, чувствовал, как дрожит земля под его весом. С трудом ушёл от удара, который оставил в песке глубокий кратер. Если бы я промедлил хоть мгновение — от меня бы ничего не осталось.

Я поднялся. Бок горел, передняя лапа почти не слушалась. Слева — Нокс, на трёх лапах, с порванной шкурой.

— А знаешь, — прохрипел я, — для птицы ты неплохо бегаешь.

Он не ответил. Не повернул головы. Даже не подал вида, что я вообще открыл пасть.

«Мы быстрее. Но когти наносят лишь царапины. Прямой бой нам противопоказан».

Оставалось одно. Переместившись к Нокс, я замер.

— Есть вариант, — прохрипел я, не сводя глаз с пингвина. — Ударим вместе. Серо.

Она посмотрела на меня. Всего мгновение. В этом взгляде не было сомнения. Только усталость и решимость.

— Одновременно? — спросила она.

Я кивнул.

Мы стояли рядом, плечом к плечу, и начали концентрировать реацу. Я чувствовал, как сила внутри меня собирается в тугой сгусток, как дрожит воздух вокруг нас. Пингвин остановился, склонил голову набок и стал ждать. Не насторожился, не собрался. Просто подождал, пока мы закончим.

Я выстрелил первым. Красное серо, сжатое, как нож, — в его правую сторону. Луч пронёсся над песком, прожигая борозду. Пингвин прыгнул вверх.

Следом ударила Нокс. Её серо — широкое, злое — встретило его в воздухе. Он был между двумя лучами, и на долю секунды я подумал: попали.

Он перекрутился в воздухе. Тело его вращалось, как волчок, и серо Нокс лишь зацепило его по хвосту, опалив шкуру. Он рухнул на песок, перекатился, встал. Хвост дымился, шкура на нём почернела и треснула. Первая настоящая рана.

— Не попали, — просипела Нокс.

Он был ранен. Была пауза — короткая, на два-три мнгновения. И не было ничего, чем её заполнить. Реацу ушло в этот выстрел до дна. У меня внутри осталась выжженная, гулкая пустота, из которой нечего было достать.

«Всё. Это было всё, что у нас есть».

Он посмотрел на дымящийся хвост. Потом на нас.

И тогда я почувствовал, как его реацу вспыхнуло.

Это было не похоже на обычное серо. Вся его сила сжалась в одну точку, в клюв, и стала расти, пульсируя. Воздух вокруг задрожал, песок на земле начал подниматься, как от невидимого вихря. Я видел, как тьма собирается в его пасти, как она разгорается.

А потом всё стихло.

Ветер лёг. Песчинки, поднятые давлением, застыли в воздухе, будто их приколотили к пустоте. Не стало ни шороха, ни свиста, ни рычания Нокс рядом. Только белое, и чёрная точка в белом, и тишина такой плотности, что в ней тонули даже мысли.

— Гранд Рей Серо, — проговорил он.

Так, между делом. Как называют инструмент, который решили наконец взять в лапы, чтобы не тянуть.

И я не подумал о смерти. Не успел испугаться, не успел вспомнить ничего важного. В голове застряло другое: что царапины на его маске остались там, где я их оставил, и никто никогда не узнает, что это сделал я.

— Уходим! — крикнул я, но Нокс уже поняла.

Мы рванули в сторону. Но луч был слишком широкий, слишком быстрый. Ослепительный, чёрный. Он вырвался из его пасти и пошёл вперед, растекаясь, заполняя собой всё. Чёрный огонь, пожирающий воздух, песок, саму реальность.

И я понял: не успею.

Удар был чудовищный. Мне сжигало лапы, спину, всё, до чего дотягивался луч, — и почему-то не маску, не бок, который должен был сгореть первым.

Земля под нами треснула, разломилась, и мы рухнули вниз, в темноту, сквозь дыру, пробитую в самом теле Уэко Мундо.

Я падал и не чувствовал ничего, кроме боли.

Ветер ударил в маску, рванул шкуру — и почти сразу удар. Земля врезалась в меня снизу, как молот. Всё стало чёрным. Я прокатился и замер.

Мир качался. Кружился. Я не понимал, где верх, где низ. Только песок под лапами, только боль, которая растекалась по телу, как яд. Где-то рядом, в этой круговерти, лежала Нокс. Я знал это. Но не видел. Не мог повернуть голову.

Я ждал удара.

Он должен был прийти. Он не мог не спуститься. Не мог не добить. Такие, как он, не оставляют добычу.

Я ждал. Секунду. Две. Десять.

Ничего.

Только тишина. Глухая, давящая. И боль.

Меня выбросило из темноты рывком. Что-то толкнуло изнутри. Чувство опасности. Острое, как игла, оно вонзилось в затылок и провернулось. Я открыл глаза.

Мир вернулся медленно. Сначала — песок перед мордой. Потом — темнота вокруг. Зрение по немногу возвращалось. Здесь, внизу, было сумрачно — свет едва пробивался сквозь кроны мёртвых деревьев. Лес Меносов. Мы вернулись туда, откуда я когда-то сбежал.

Потом я увидел тени. Они двигались. Неправильные. Слишком низкие. Слишком быстрые.

Низший пустой.

Он выполз откуда-то из-за корней — маленький, сморщенный, с кривой маской и длинными тощими лапами. Глаза горели тусклым, голодным огнём. Он чуял нас. Чуял слабость. Чуял угасающие источники реацу, которые ещё тлели в наших телах.

Он шёл к Нокс.

Я заставил себя подняться. Боль была такой, что я едва не терял сознание. Но я встал. Между ним и ей.

— Не подходи, — прохрипел я.

Он не понял. Или понял, но не поверил. Он видел перед собой двух умирающих адьюкасов. Лёгкую добычу. Он прыгнул.

Я встретил его в воздухе.

Один удар — воздушные лезвия, слабые, но ему хватило. Они вошли в его маску, как нож в гнилую кору. Хруст. Визг. И тишина.

Низший пустой рухнул к моим лапам, дёрнулся и замер.

Я смотрел на него, тяжело хрипя. Потом перевёл взгляд на Нокс. Она лежала там же, где упала. Не двигалась. Реацу едва тлело — я чувствовал его, слабое, как уголёк под пеплом.

Я подполз к ней. Толкнул мордой. Она не отреагировала. Я толкнул сильнее.

— Нокс. Нокс, очнись.

Ничего.

Я смотрел на неё, и до меня медленно доходило: она без сознания. И если ни чего не сделать — она умрёт от ран.

Посмотрел на труп низшего. На его плоть, которая ещё не успела распасться. И понял, что нужно сделать.

Я вцепился зубами в его тело и потащил к ней. Каждое движение отдавалось такой болью, что я едва не терял сознание. Но я тащил. Дюйм за дюймом. Пока не подтащил к её морде.

Я ждал. Ждал, что она пошевелится. Что инстинкт сработает. Что она вцепится и начнёт жрать.

Она не двигалась.

Я попробовал всунуть кусок прямо в пасть. Но челюсти не сжались. Кусок выпал, упал на песок. Я попробовал снова — то же самое. Не жевала. Она не глотала. Просто лежала, и реацу в ней тлело всё слабее.

— Нокс! — рыкнул я, чувствуя, как голос срывается. — Нокс, очнись! Ты не сдохнешь! Слышишь?! Не сдохнешь!

Она не слышала. Или слышала, но не могла ответить.

Я посмотрел на тушу. Потом на неё. Потом снова на тушу. Решение пришло само.

Я подполз к телу, вцепился зубами в его бок и рванул. Кровь — чёрная, густая — брызнула на песок. Я рвал снова и снова, пока из раны не потекло сильнее. Потом, напрягая последние силы, я подтащил тушу к её голове и приподнял.

Это было почти невозможно. Тело низшего было тяжёлым, как камень. Мои лапы дрожали, бок горел, из горла рвался хрип. Но я держал. Держал, наклонив тушу так, чтобы кровь стекала вниз — прямо в её приоткрытую пасть.

Первая капля упала на язык. Ничего.

Вторая. Третья.

И тогда её горло дёрнулось. Рефлекторно. Слабо. Но дёрнулось. Кровь потекла дальше, и она сглотнула. Ещё раз. Ещё.

Она не пришла в себя. Глаза оставались закрытыми, тело — безвольным. Но глотала. Инстинкт оказался сильнее беспамятства. Сильнее смерти.

— Давай, — хрипел я, держа тушу. — Давай, ещё немного. Ещё.

Я держал, пока лапы не онемели. Потом опустил тушу рядом с её мордой, чтобы кровь продолжала сочиться. Плюхнулся на песок, тяжело хрипя. Смотрел, как чёрные струйки стекают в её пасть, как горло снова и снова дёргается.

Она не умрёт. Пока кровь течёт — не умрёт.

Но нужно было больше.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Маска — вся в трещинах. Из-под нее сочилась чёрная кровь, медленно, как смола. Тело — там, где прошёл Гранд Рей Серо, — было выжжено до черноты. Шкура на нём обуглилась и слезла. Передняя лапа неестественно вывернута. Реацу тлело едва-едва, как уголёк под слоем пепла. Я чувствовал его — слабое, неровное, на грани. Ещё немного, и оно погаснет.

Я не мог этого допустить.

Я поднялся. Лапы дрожали, бок горел, но я заставил себя идти. Лес Меносов был таким же, как я помнил. Сумрак, мёртвые стволы, корни, как змеи. Пахло сыростью и гнилью. И тишиной. Где-то там, в глубине, шныряли низшие — я чувствовал их реацу, слабое, трепещущее, как огоньки свечей. Они были везде. И их было много.

Одного я нашёл у ручья — если это можно было назвать ручьём. Тонкая струйка чёрной воды, стекающая между камнями. Низший пил или делал вид. Я не стал ждать. Ударил из сонидо — получилось плохо, меня повело в сторону, но лезвия всё равно достали. Он упал. Я притащил его к Нокс, разорвал, подставил под морду.

Она глотала. Медленнее, чем в первый раз. Но глотала.

Следующего я искал дольше. Ноги подгибались, в глазах плыло. Я падал, вставал, снова падал. Бок горел так, что я почти не чувствовал лап. Но я шёл. Потому что если остановлюсь — она умрёт. А если она умрёт — я останусь один. И это было хуже любой боли.

Третьего я убил неуклюже. Он успел заметить меня, дёрнулся, и мой удар пришёлся по касательной. Пришлось добивать — зубами, вцепившись в горло, чувствуя, как его кровь заливает мне морду. Я рвал и рвал, пока он не затих.

Потом я сидел на песке, тяжело хрипя, и смотрел на Нокс. Она лежала там же. Не двигалась. Но кровь стекала в её пасть, и горло дёргалось. Жива. Пока жива.

Я сожрав остатки пустых. Лёг рядом, прижавшись боком. Чувствуя, как её реацу — слабое, но уже не такое угасающее — отзывается на моё.

— Ты не сдохнешь, — прошептал я. — Слышишь? Не сдохнешь. Я тебе не позволю.

Я закрыл глаза. Боль никуда не ушла. Но это было уже неважно. Главное — она глотала. Главное — она была рядом.

***

Я сбился со счёта. Четвёртый? Пятый? Не помню. Лес Меносов слился в одно сплошное пятно сумрака, корней и шныряющих теней. Я находил их, убивал, тащил. Разрывал плоть, подставлял под её морду, ждал, пока горло дёрнется. Потом доедал то, что оставалось.

Маски я оставлял напоследок. Они были самыми питательными — я знал это ещё с тех времён, когда сам был низшим. Твёрдые, как камень, но если разгрызть, внутри оказывалась густая, тягучая энергия. Я жевал их, чувствуя, как сила по капле вливается в меня, затягивая раны. Медленно. Слишком медленно. Низшие — это не адьюкасы. От них я получал крохи энергии, а Нокс и того меньше. Но и они были лучше, чем ничего.

После пятой или шестой туши я сидел на песке, тяжело хрипя, и смотрел на Нокс. Её маска всё ещё была в трещинах, тело чернело обугленной плотью, но реацу — я чувствовал его — больше не тлело на грани. Оно стало ровнее. Слабое, но не затухающее.

И в этот момент она открыла глаза.

Жёлтые, мутные, но живые. Она смотрела на меня, не мигая, будто пыталась вспомнить, кто я такой. Потом её взгляд скользнул по моей маске. По боку, где зияла рваная рана. По лапам, дрожащим от усталости. По песку вокруг, залитому чёрной кровью.

— Ты выглядишь... дерьмово, — прохрипела она.

Я усмехнулся.

— А ты — как труп, который забыли закопать.

Она слабо фыркнула. Попыталась пошевелиться, но тут же зашипела и замерла.

— Не дёргайся, — сказал я. — У тебя лапа сломана. И почти все тело обоженно.

— Замечательно, — она закрыла глаза. — Просто замечательно.

— Я притащил тебе еду, — кивнув в сторону последней туши. — Низших. Кровь помогла, но этого мало.

Она открыла один глаз.

— Низших? Ты серьёзно?

— Больше никого не было. — Я поднялся, чувствуя, как ноет каждая мышца. — Сейчас найду кого-нибудь посильнее. Может, станет легче.

— Ты еле стоишь, — сказала она.

— А ты еле лежишь. Кто из нас в лучшем положении?

Она не ответила. Только смотрела, как я ухожу. В её взгляде было что-то, чего я не видел раньше. Может, благодарность. Может, страх. Может, и то, и другое.

Я не обернулся и побежал.

Насколько это можно было назвать бегом. Сонидо получалось через раз — тело не слушалось, реацу было на исходе. Я появлялся в одной точке, потом в другой, но каждый рывок отзывался болью в боку, в лапах. Я падал, вставал, снова бежал. Лес Меносов тянулся вокруг — бесконечный, сумрачный, полный шорохов.

Низшие попадались то и дело. Я чувствовал их — слабые, трепещущие огоньки. Они были везде. Но я не останавливался. Не тратил силы. Крохи. Мне нужно было что-то большее. То, что даст Нокс не пару глотков, а настоящую силу. То, что поднимет её на лапы.

Я просто шёл, падал, вставал и снова шёл. Боль стала фоном. Голод — тоже. Я жрал попадавшихся по пути низших, но это не помогало. Только растягивало агонию.

А потом я почувствовал его.

Реацу. Плотное, но неровное, как будто только что сформировавшееся. Не низший. Адьюкас. Слабый. Молодой. Неопытный. Идеальный.

Я пошёл на него, пригибаясь к земле. Тело кричало, требовало остановиться. Я не слушал. Я крался, как в старые времена, пряча своё реацу, сливаясь с сумраком. Он не чувствовал меня. Он вообще ничего не чувствовал — стоял у корня, грыз какую-то падаль, неуклюжий, длинный, с маской похожей на богомола.

Я не стал ждать.

Сонидо. Мир дёрнулся. Я появился у него за спиной, и воздушные лезвия сформировались на когтях. Он успел дёрнуться, и первый удар пришёлся по касательной, распоров бок. Он взвизгнул, развернулся, неуклюже махнул лапой. Я ушёл вниз, подрубил ему заднюю ногу. Лезвия вошли глубоко, и он рухнул на бок. Последний удар — в основание маски. Хруст. Тишина.

Я стоял над ним, тяжело хрипя.

Вцепившись зубами в его тело потащил. Туша казалась неподъемной. Я волочил её через корни, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. Боль в боку стала невыносимой. Но я тащил. Потому что там, позади, ждала Нокс.

***

Я возвращался с тушей адьюкаса. Тяжёлой, но это было уже неважно. Главное — там, позади, ждала Нокс. Живая. Она дождётся. Она всегда дожидалась.

А потом я почувствовал чужое реацу.

Два источника. Плотные, ровные, незнакомые. Они были рядом с ней. Слишком рядом.

Я бросил тушу. Просто разжал челюсти, и она упала в песок. Я рванул вперёд, забыв о боли, забыв об усталости. Сонидо. Мир смазался, но я не обращал внимания. Только бы успеть. Только бы...

Я вынырнул из-за корней и увидел.

Они приближались к ней. Двое. Не пустые. Совсем другие. Двуногие, в чёрной одежде, с длинными мечами на поясе. У одного на рукаве белел шеврон — с цифрой 20 и чем то похожим на цветок. Я не знал, что она значит. Просто запомнил. Их лица были скрыты тенью, но я видел глаза — холодные, равнодушные. Они смотрели на Нокс, как на мусор.

А она смотрела на них. Пыталась встать. Лапы дрожали, подгибались, но она пыталась. Её разбитая маска, обожжённое тело, сломанная лапа — всё это было ничто по сравнению с тем, что она не хотела умирать лёжа.

Она увидела меня.

Наши глаза встретились. Всего на миг. И в этом миге я прочитал всё — страх, боль, отчаяние. И что-то ещё. Что-то, что она не успела сказать.

— Малыш, — прошептала она.

Один из них — тот, что был без шеврона, — двинулся. Не шаг — рывок. Мгновенный, как сонидо, но другое. Он появился рядом с ней, и его меч блеснул в сумраке.

Удар.

Клинок вошёл в её маску. Разрубил её пополам. Я видел, как трещина разошлась, как кость разломилась, как из-под неё брызнула чёрная кровь. А потом её тело начало распадаться. Медленно, как песок, который уносит ветер. Кусок за куском. Реацу — её реацу, которое я чувствовал столько лет, — вспыхнуло и погасло.

Её не стало.

Я стоял и смотрел, как она исчезает. Как последние частицы растворяются в воздухе. Как не остаётся ничего. Ни тела, ни маски, ни следа.

Внутри меня что-то оборвалось.

— Зря лейтенант не хотел прочёсывать, парами — сказал тот, что с шевроном, стоявший чуть позади. — Здесь пустые просто слабаки.

Первый — без шеврона — хмыкнул, вытирая клинок.

— Не расслабляйся. Их тут может быть больше.

Слабаки.

Она была слабая. Она умирала. Она не могла встать. И они убили её.

Я не помню, как закричал. Не помню, как рванул вперёд. Помню только, что мир стал красным. Всё, что было во мне — вся боль, вся усталость, весь голод, вся ненависть, — всё это схлопнулось в одну точку и взорвалось.

Сонидо.

Я появился перед тем, без шеврона. Его глаза расширились — не ожидал.

Воздушные лезвия вошли в его грудь. Три лезвия, длинных, плотных, острых, как сама смерть. Он попытался отмахнуться мечом — клинок просвистел мимо, задел плечо. Больно. Плевать. Я ушёл вниз, подрубил ноги и когда он начал падать, вцепился зубами в горло. Кровь — красная, горячая, живая — залила мне морду. Он дёрнулся ещё раз, слабо, и затих.

Я отшвырнул его и развернулся.

Второй не стоял. Его меч описал дугу, и я едва успел уйти — клинок рассёк воздух там, где я был мгновение назад. Он был быстр. Гораздо быстрее первого. И он не собирался умирать.

— Ты пожалеешь, — прошипел он.

Я выстрелил серо. Красный луч ударил ему в плечо, прожёг ткань, плоть, кость. Он закричал, отшатнулся, но не упал. Его глаза горели ненавистью.

Он рванул ко мне. Раненый, но быстрый. Меч сверкнул, и я не успел уйти полностью — клинок рассёк спину. Боль была такой, что я на миг ослеп. Но я остался на ногах. И когда он замахнулся снова, я ударил. Воздушные лезвия вошли ему в грудь, в живот, в горло. Я рвал и рвал, пока он не обмяк.

Он упал. Я стоял над ним, тяжело хрипя, залитый чужой кровью. Оба — убиты. Но краем сознания я уже чувствовал — приближаются ещё. Много. Целый отряд. Их реацу текло со всех сторон, как река.

Я не мог остаться. Не мог умереть здесь. Потому что если я умру — кто отомстит?

Я бросился прочь. Сонидо, ещё сонидо. Я бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как за спиной разгорается погоня. Но я не оборачивался. Я просто бежал.

Внутри было пусто. Только боль. И голос, который шептал одно и то же имя.

Нокс.

Лес Меносов слился в одно сплошное пятно — корни, стволы, сумрак. Я не разбирал дороги. Просто рвал вперёд, чувствуя, как за спиной пульсирует чужая реацу. Близко. Слишком близко. Они не отставали. Их было много. Они шли по моему следу, как свора.

Моё реацу почти закончилось. Сонидо получалось через раз, и каждый рывок отзывался такой болью, что я едва не падал. Бок, рассёкший клинок, горел. Лапы дрожали. Ещё немного — и они догонят меня.

А потом я увидел их.

Гиллианы. Трое. Огромные, чёрные, как сама бездна, они брели через лес медленно, тяжело, как живые горы. Их белые маски с длинными носами покачивались в сумраке, а на шеях тускло белели ряды тонких шипов. Балахоны из чёрной плоти волочились по земле, скрывая длинные руки с острыми ногтями. Они не замечали меня. Они вообще ничего не замечали. Просто шли куда-то, повинуясь только им понятному ритму.

Я не стал думать. Думать было некогда.

Я рванул в сторону, прямо наперерез им. Сонидо, ещё сонидо. Я проскочил между ними — почти под ногами одного из гиллианов, — и помчался дальше, не оборачиваясь. Я знал: преследователи пойдут следом. Они не могли не пойти. И гиллианы станут для них препятствием. Ненадолго. Но мне хватит.

Так и вышло.

Первый преследователь вынырнул из-за деревьев. Он не остановился. Он рванул вперёд, и его меч сверкнул в сумраке. Клинок вошёл в ногу ближайшего гиллиана — глубоко. Гигант взревел. Низко, громко, так, что задрожала земля. Его рука обрушилась на врага, но тот уже отпрыгнул, уходя от удара. Второй преследователь появился сбоку, целясь клинком в маску. Второй гиллиан развернулся, и из его пасти вырвался красный луч — серо. Широкий, ревущий, он ударил в землю, взорвав песок и камни. Преследователи разлетелись в стороны, но не отступили. Они двигались быстро, слишком быстро для таких, как я. Их клинки сверкали, рассекая чёрную плоть.

Бой закипел. Вспышки серо — одна, другая, третья. Красные лучи взрывали лес, крошили стволы, сносили корни. Реацу вокруг стало плотным, хаотичным, перемешанным. Идеально.

Я заставил себя остановиться. Всего на миг. Собрал остатки силы — те крохи, что ещё тлели внутри, — и окутал себя. Скрытность. Я стал почти невидимым — воздух вокруг меня дрогнул, пошёл рябью, как над раскалённым песком. Контуры тела ещё угадывались, но размыто. Меня стало почти невозможно заметить. И почти невозможно почувствовать.

Я пошёл дальше. Медленно, шаг за шагом, стараясь не думать о боли. Позади всё ещё гремел бой — гиллианы не сдавались быстро. Преследователи отвлеклись. Они сражались. Они теряли меня. А я уходил все дальше.