Путь Пастуха

Пролог

Тысячелетиями в нашей галактике идёт война, где счет армиям идёт не на отдельных солдат, а на целые цивилизации. Их уже давно не хватает — слишком многие расы сгинули в космической бойне. Одна из воюющих сторон, называющая себя Нация, придумала рассылать экспедиции, задача которых — искать молодые цивилизации и направлять их таким образом, чтобы, достигнув уровня межзвёздных контактов, они уже были полностью готовы сражаться за цивилизацию-вербовщика.

Механика процесса такова: из планетарной расы избирается особь, в которую на генном уровне встраиваются сверхспособности, позволяющие безусловно доминировать среди своего вида. Представитель-прогрессор (его ещё называют эмиссаром) и должен направлять развитие своей цивилизации в желательном космическим хозяевам направлении.

На Земле представителем инопланетян был избран Бхулак — воин, родившийся в Малой Азии в конце шестого тысячелетия до н.э. Но тогда он ещё не носил это имя, это был просто молодой охотник и пастух Ойно — юноша из народа ар, жившего в мощном и очень развитом по тем временам поселении. Археологи сейчас называют это место Чатал-Хююк, но во времена своего существования оно носило славное имя Аратта.

Эпизод 1. Рождение Пастуха

Южная Анатолия. Аратта. 5681 год до н.э.

— Я виноват, мать Ерати.

Юный пастух стоял перед матерью на коленях, склонив голову с буйной рыжей шевелюрой.

«Совсем как у его отца, — подумала Ерати. — Таур, Таур, зачем ты меня оставил?!»

Взгляд её упал на покрытый извёсткой пол, под которым покоились кости её мужа и двух сыновей, и печаль вдруг сменилась злостью на оставшегося сына. Слова полетели из её рта, словно ядовитые стрелы:

— Как у тебя язык повернулся сказать мне такое! Ты не смеешь уйти из моего дома! Ты не смеешь уйти из Аратты!

Её захотелось изо всей силы ударить Ойно по огненной голове, она даже потянулась к рукояти лежащей рядом короткой палицы с твёрдым глиняным навершием — с помощью таких булав жители посёлка частенько выясняли отношения. Но вовремя одумалась и отдёрнула руку.

— Мама, но я же вернусь, — он пытался оправдаться, хоть и понимал, что это бессмысленно. — Я привезу тебе оттуда богатство...

— Не нужно мне богатство из-за западного моря! — почти взвизгнула женщина. — Мне нужен ты, здесь, дома!

— Мама, у нас всё меньше еды, скоро нам будет не хватать...

— Ты скоро пройдёшь посвящение и будешь с остальными мужчинами пасти скот. И тогда у нас будет много мяса и молока, — отвечала женщина уже спокойнее.

Её злость сошла также быстро, как накатила, сменившись глухой тоской. Она вдруг вспомнила, как тесно и весело было в их доме, когда все они были вместе — Таур, она и четверо их детей. Но уже три весны миновало с тех пор, как муж и старший сын пали от рогов дикого быка — именно после этого случая старейшие окончательно запретили мужчинам охоту, которую женщины посёлка и так не одобряли. Зачем она, если в Аратте полно мяса — большие стада овец и коз, а вокруг поселения — обширные поля пшеницы и ячменя, бобов и гороха. Да ещё за блестящий чёрный камень, в изобилии предоставляемый осеняющими Аратту Материнскими Грудями, можно было выменять что угодно у прибывающих со всех сторон посланцев из других краёв.

На стадах, полях и чёрном камне, из которого получаются самые острые ножи и самые ясные зеркала, покоилось теперь могущество Аратты — главного поселения великого народа ар.

Раньше охота и правда была необходима для выживания народа, но теперь из-за неё только уменьшается число мужчин — которых и так мало. Но они по-прежнему нет-нет, да обходят запрет — это у них в крови. Мало им защищать стада от нападений волков и леопардов, они сами хотят нападать, сражаться с дикими зверями, а потом поедать добычу. Уж такими создала их Триединая. Вот и глупый Таур пошёл на того проклятого быка, взяв с собой Пеку, только что посвящённого и радовавшегося своей первой охоте...

Как же больно!

И Ойно такой же. Только хуже — говорит ей, что намерен после посвящения с ещё несколькими парнями уйти в новую страну за западным морем. Но откуда мало кто возвращается, а если и возвращается, то лишь для того, чтобы сманить туда ещё нескольких молодых мужчин — или даже безумных девушек.

— Скоро ты станешь мужчиной и старейшие позволят тебе носить передник и головную повязку из шкуры леопарда. Ты перестаешь работать с женщинами и детьми на полях, и будешь пасти стада, — твёрдо сказала она сыну.

«Хоть я видела уже больше тридцати вёсен, моё лоно всё ещё жаждет мужского семени, — горько думала она. — Но никто из свободных мужей не возьмёт себе старую вдову, когда вокруг столько молодых дев. А я не хочу оставаться одна!»

Спустя год после гибели мужа и сына дочь вышла замуж и ушла в дом свекрови. А вскоре заболел и умер младший сын — в последние годы всё больше детей рождались слабыми, а то и вовсе порченными, и часто болели. Ойно — всё, что у неё оставалось.

Конечно, Ерати не пропадёт и одна — у неё ещё достаточно сил для работы в поле, и она прекрасно умеет прясть, шить одежду и разукрашивать её узорами из цветных камушков и ракушек. Да даже если бы и не могла, старейшие не дадут ей умереть от голода — Аратта изобильна. Но остаться без Ойно...

Нет!

— Я не дам тебе предать Триединую и уклониться в ересь древних! — яростно бросила она.

— Мама... — начал было Ойно, но Ерати прервала его:

— Слово моё!

Ойно исподлобья бросил взгляд на суровую женщину, сидящую на низком ложе, слишком просторном для неё одной, в слишком просторном для них двоих доме. Он еле сдержался, чтобы не наговорить матери своих собственных слов — которые были немыслимыми и преступными... Но в чём-то она всё-таки права: в поселениях за морем и правда, как рассказывал ему Кхерс, не особенно чтили Триединую — больше обращались к прочим богам-тьюи. Да и старейшими там были чаще мужчины. Он, правда, не понял, причём тут ересь древних, но выяснять это сейчас было совсем не нужно.

— Да, мать Ерати, — сказал он, поднимаясь с пола.

Несмотря на отсутствие леопардового передника поверх обычной набедренной повязки, со своим обнажённым мускулистым торсом и широкими плечами он выглядел совсем уже взрослым мужчиной.

— Куда ты идёшь? — спросила она.

— В дом молитвы. Хочу говорить Триединой.

— Это доброе, ступай.

Она провожала сына взглядом, пока он ловко поднимался по приставной лестнице к выходу, ведущему на крышу.

Архив надзирающе-координирующего искина (НКИ) код 0-777.13.666.12/99 на орбите третьей от звезды планеты 17-й перспективной системы восьмой резервной провинции подконтрольного Нации сектора галактики. Файл 78.459/37.

Исходные данные

Национальный проект «Воспитание прогрессом» был запущен на 147-м временном этапе Войны после того, как лидирующая группа Нации осознала, что основным воинским ресурсом являются разумные расы, в своем психологическом, социальном и технологическом развитии достигшие состояния, при котором они способны принимать участие в конфликте галактического уровня.

Несмотря на то, что в галактике насчитываются десятки тысяч разумных видов, развитых настолько крайне мало. Подавляющая их часть задействована в войне на стороне Нации или её противников, однако в ходе военных действий они погибают или приходят к естественному пределу существования.

Логичный вывод отсюда: организация поиска перспективных в этом отношении, но примитивных рас и воспитание их в нужном направлении. В ходе начавшихся регулярных рейдов по галактике интендантских экспедиций был выработан алгоритм прогрессорства. Из разрабатываемой расы избиралась особь, наделявшаяся психофизическими способностями, позволяющими безусловно доминировать над представителями своего вида.

Питаемый от энергетического поля планеты, представитель Нации получает неопределённо долгую жизнь. Кроме того, в нем запускается генетическая программа тотальной регенерации, пределы которой неясны. Его модифицированные интеллектуальные способности кратно увеличиваются по сравнению с стандартными представителями его биовида.

Эмиссар направляет развитие цивилизации в желательном для Нации направлении. Для этого он становится лидером в разных человеческих обществах в точках бифуркации, где от его деятельности напрямую зависит ход истории.

Для расчета и координации таких операций на орбите планеты размещен искусственный интеллект типа Поводырь на базе космической станции. Он постоянно взаимодействует с эмиссаром, оказывая ему информационную и технологическую помощь. Он же занимается прогнозированием вероятностных линий развития обучаемой цивилизации, разрабатывает и координирует соответствующие стратегии и конкретные операции, которые поручаются эмиссару в виде текущих миссий среди разных обществ планетарного социума.

Симбиотическое взаимодействие Поводыря с эмиссаром позволяет на коротком промежутке ускорять его биологическое время до трех тысяч раз, а также транспортировать его тело-сознание в любую точку планеты или ближнего космоса в виде фотонного облака. Однако данные процедуры, как правило, вызывают постэффект в виде массированной депрессии организма эмиссара.

Кроме того, эмиссар активно размножается принятым у данного биовида способом, передавая нужный генетический код своим потомкам и имеет возможность инициировать их, делая своими агентами. Потомков он запрограммирован узнавать по исходящим от них биосигналам и по мере необходимости инициировать их, сначала запуская их генетическую программу при помощи встроенного в него звукового кода, а потом ставя перед ними выбор, сделав который, они или забывают о встрече с ним, или становятся обязанными исполнять все его приказы.

Примечание.

Принятая изначально у интендантских групп Нации практика принудительного подчинения эмиссара и его потомков позже была упразднена: у подвергавшихся ей разумных особей полностью отсутствовала инициатива и творческий подход. Экспериментально было подтверждено, что свободный выбор при инициации делает агентов куда более эффективными.

Южная Анатолия. Аратта. 5681 год до н.э.

Поднявшись на крышу, Ойно долго стоял, вновь переживая тяжёлый разговор. Нет, он, конечно, не думал, что мать легко отпустит его, но не ожидал от неё такой злобной решимости. А ведь он уже больше года пытался подготовить её принять его решение — сам принял его уже давно, когда Кхерс, друг его мёртвого отца, вернулся в Аратту из-за моря, чтобы позвать туда ещё людей. Как понял из разговоров с ним Ойно, в западных поселениях народа ар женщин брали у местных племён, обменивая или похищая, а вот мужчин не хватало. Но не хватало их и в Аратте, потому старейшие были очень недовольны прибытием Кхерса. Больше всего им хотелось просто прогнать его, а то и убить, но сделать это было трудно — он был славен среди мужей и вряд ли нашелся бы желающий поднять на него копьё.

Поэтому он пробыл в поселении целую луну, свободно приходил в дома, беседовал с жителями — и с Ойно тоже, а ушёл в сопровождении двух десятков человек, среди которых были и молодые парни, ещё не нашедшие жену, но не зависящие от других женщин, и вдовые охотники, и даже одна только что поженившаяся пара.

Когда они вышли за стены Аратты, старейшие с крыши прокляли уходящую женщину именем Триединой, но, кажется, совсем её этим не испугали.

Ойно очень хотел уйти с ними, но не мог: пока он не обзаведётся женой, власть над ним принадлежала матери. И вот теперь она сказала своё слово.

Юноша тяжко вздохнул, вбирая в себя привычный смрадный воздух посёлка: вонь от испражнений живых существ и гниющего мусора — всё это в изобилии громоздилось между домами, и по мостику из досок перебрался на соседнюю крышу.

Дом молитвы, который посещала его семья, находился крышах в десяти отсюда. Ойно бежал по ним, не обращая внимания на занятых своими вечерними делами людей. Добравшись до нужной крыши, он сказал сторожившему вход старику с копьём:

— Я пришёл умолить Триединую о вразумлении.

Сторож молча отступил, и Ойно спустился по лестнице внутрь святого дома.

Он был тут один. В белой комнате пахло свежей известкой и стояла звенящая тишина. Это святилище принадлежало третей ипостаси Триединой — возрождению, потому здесь везде были изображения быка, символа силы лона великой богини.

Усевшись на пятки и обратившись к ряду закреплённых на стене чёрных скульптур бычьих голов, скрывающих черепа мёртвых старейших, юноша стал бормотать заученные формулы молений. Хотя на самом деле он пришёл вовсе не к Триединой — отношения с ней у него как-то не складывались. Он жаждал увидеть отца.

Потому, быстро закончив молитвы, он встал и подошёл к глубокой нише в стене, где теперь был Таур. Ойно часто видел эту картину, но всё равно ощутил холодок потустороннего страха, когда на него взглянули десятки лиц ушедших людей Аратты. Юноша, конечно, понимал, что это были лишь отделённые у мертвецов головы, с которых птицы объели всё мясо. Служители домов молитвы обмазывали черепа глиной, искусно воссоздавая лицо умершего, потом раскрашивали — так, что получались новые головы людей, почти такие же, как при жизни. Но — не совсем такие... И это вызывало ещё больший страх и почтение.

Он нашёл голову отца — героическая смерть давала ей право быть здесь — взял в обе руки, и, вновь опустившись на пол, стал вглядываться в заменяющие глаза яркие камни. Такие же синие, какие были глаза Таура при жизни.

— Отец, отец, — шептал юноша, — научи меня, как поступить. Ведь ты сам хотел уйти за море — Кхерс сказал мне. Но женился на маме и решил остаться. Может, теперь я могу сделать то, чего ты не успел? Там чудесный новый мир, там может случиться всё, что угодно. Там путешествия, охота и сражения. А здесь... ничего здесь не меняется и не измениться никогда. Потому что старейшие этого не позволят.

— И это великое благо для людей ар, — раздался за спиной Ойно неприятный тонкий голос.

Ойно резко вскочил и обернулся, едва не уронив отцовскую голову. На низкой платформе позади него сидела огромная старуха, одетая лишь в шерстяной лиф, который не в силах был удержать её отвисшие до пупа груди, и передник, которого могло и не быть, поскольку он почти полностью скрывался под жировой складкой живота, возлежащего на необъятных ляжках. Её круглое лицо было бесстрастно, под жёсткими усиками змеилась холодная полуулыбка. Коричневатая кожа блестела от пота — Ойно и со своего места ощущал кислый запах.

— Прости, я не слышал, как ты вошла, старейшая Кхел, — юноша вновь сел на пятки и в знак почтения простёр к главе совета посёлка обе руки.

Он и правда не слышал, более того, не понимал, откуда она появилась: в дом был лишь один вход — по лестнице из потолочный двери, и старуха по ней точно не спускалась. Может, из потайной комнаты, о которых ходили слухи? Или просто возникла из воздуха?..

— Ты и не должен был, — снисходительно ответила Кхел. — Мужчинам многое не дано знать.

Ойно смиренно склонил голову — старуха обладала в Аратте непререкаемым авторитетом и вообще считалась воплощением Триединой. Она и правда была точь-в-точь, как статуэтка Матери, восседающей на двух леопардах и исторгающей из себя младенца-мир — такая стояла на домашнем алтаре в доме Ерати.

— Ведаю, о чём ты говорил с отцом, — произнесла старуха и юноша похолодел.

— Ты знаешь? — вырвалось у него.

Кхел усмехнулась.

— Неужели ты способен что-то скрыть от меня? Я вижу твои все мечты и мысли. И я их осуждаю.

— Но почему?

— Потому что Триединая во гневе явит тебе свой смертельный птичий лик, — зловеще понизив голос произнесла старейшая.

— Но чем я прогневал её?!

— Ты впал в ересь древних.

Уже второй раз за сегодня Ойно слышал это, но никак не мог взять в толк, в чём был смысл такого обвинения. Он почти ничего не знал о древних...

— Ты хочешь уйти в проклятую страну на западе, — обвиняюще заговорила Кхел. — Там, где мужчины управляют сами. Где в поселениях дома стоят порознь, а не прижимаются друг к другу, как должно. Где святотатственно держат в загонах телят, пока из них не вырастут быки и коровы, и пасут их, хоть эти звери посвящены Матери и должны быть свободны. Где расплавляют вязкие камни, которые Мать дала затем, чтобы из них делали священные предметы. Но на западе из них отливают инструменты и оружие. Там забыли о Триединой, и поклоняются Богу-зверю, посылающему молнии! Мужчине!

Старейшая буквально прошипела это слово.

— Нет такого Бога! — продолжала она с такой силой и злостью, что Ойно почувствовал на своём обнажённом плече капельки её слюны. — В Великой воплощено всё, что еретики разделяют — рождение, смерть и новое рождение. А прочие существа, те кого мы зовём тьюи — лишь её энергии, которыми она управляет миром. Это предвечная истина, которую древние отвергли, за что страшно поплатились.

— Я не понимаю, старейшая, — проговорил, не поднимая головы, Ойно. — Расскажи мне про древних.

— Нечего тебе знать об этом, — проворчала Кхел. — Хотя... Ладно, возможно, тебе это правда нужно. Старейшие интересуются твоей судьбой, у нас на тебя есть планы... Так что слушай. Давным-давно, когда люди не поставили ещё первый дом в Аратте...

Ойно не мог представить себе такую древность: думал, что Аратта была всегда. Да и все, кого он знал, просто принимали факт, что их посёлок стоит с начала времён и будет стоять вечно. Но старуха продолжала:

— Люди тогда боялись одного только Бога-зверя, посылавшего им добычу на охоте и грохочущего в тучах, а Мать хоть и знали, но она была у них в небрежении. И так они её тем разгневали, что в один день всю землю залила вода и почти все люди погибли. Немногие же спасшиеся, когда воды отступили, пришли в место, которое сейчас называется Жилища Бога, и там стали строить из камня огромные алтари, чтобы вызвать Бога-зверя, которого они с той поры стали именовать Громовержцем.

— Зачем? — спросил Ойно.

— Они думали, что до того, как земля утонула, Бог говорил с ними. И что это Он утопил землю и их сородичей за какие-то их проступки. А после этого Он перестал говорить с ними. Но они снова хотели слышать Его. Они стали ставить огромные столбы в виде мужского жезла, и окружали их стенами, и приносили жертвы, и молились, и ждали Громовержца. Им стало казаться, что Он снова говорит с ними. Но то были духи, которые выходили через эти алтари наружу из своего мира и творили зло в нашем. Некоторые люди называли их богами, тьюи, шли за ними в далёкие земли и пропадали без вести. Другие, по наущению духов же, нападали на соседей. Кто-то вообще обезумел и стал говорить странные речи об иных мирах и неведомых тварях. Правда, иные из духов обучали и хорошим вещам — возделыванию земли, или приручению овец и коз, или постройке жилищ, или ткачеству, или гончарству, или работе с вязким камнем.

Юноша слушал писклявый голос во все уши — старейшая, вольно или невольно, приоткрывала перед нем удивительную изнанку привычного мира, куда он давно уже жаждал заглянуть.

— Наконец старейшие древних решили прекратить смуту, — продолжала Кхел. — Они отказались от ложного Бога и обратились к Триединой. Тогда и она обратила на них взор и велела засыпать алтари с мужскими жезлами, так, чтобы и следа от них не было. Люди сделали так. Мать велела выбирать старейшими только жён, потому что мужи беспокойны и всё время ломают порядок вещей. И люди сделали так. И потом все они покинули Жилища Бога и разошлись в разные стороны. Наши предки ушли далеко на запад и построили дома у Материнских Грудей, богатых чёрным камнем для зеркал, ножей и наконечников дротиков. Они засеяли поля, стали пасти овец и коз. Так и появился наш народ ар, который теперь живёт во многих селениях, но Аратта навеки останется среди них первым и главным.

Старуха произнесла это со всей возможно торжественностью и замолкла. У Ойно же возникли тысячи вопросов, но он понимал, что задавать их сейчас было бы неразумно. Вместо этого спросил:

— Но ведь те, кто уходит на запад, не делает Аратте ничего плохого. Ты сама сказала, что люди и раньше уходили в дальние края...

— Молчи, дурак, — злобно бросила Кхел. — Ты, как и всякий мужчина, ничего в этом не смыслишь. Триединая сделала так, что в Аратте все устроено прекрасно. Разве мы не сыты, не спариваемся, не производим потомство в покое и довольстве? Разве у нас не много полезных вещей и красивой одежды? Что ещё людям надо?.. Нечего тут менять. Теперь даже опасной охоты не стало, а с соседями мы давно уже не воюем, потому что вокруг одни только поселения нашего народа. И пусть мир и покой будут вечно!

— А если всё-таки нападут враги? — осмелился спросить Ойно. — Ведь есть и другие народы...

— Ар — самый сильный и богатый из них, нам нечего бояться чужаков! — отрезала старейшая.

— Но наши поля высыхают. И пастбища тоже — чтобы козы и овцы прокормились, отгонять стада приходится всё дальше.

— На наш век еды хватит, — бросила старуха. — Хватит ещё и твоим детям. А потом засуха прекратится и Аратта по-прежнему будет процветать.

— А если из Материнских Грудей опять польётся огонь и полетят камни, как было в древние времена?

— Триединая может наказать нас в любой момент. Но не станет, если мы останемся ей верны. А ты и подобные тебе смутьяны, которые всё чаще рождаются в последнее время, сами не знаете, что вам надо, и возбуждаете в Матери гнев! Потому старейшие решили...

Кхел сделала многозначительную паузу и Ойно напрягся.

— ...больше не пускать в Аратту пришельцев, которые сманивают наших мужчин. А если кто-то из жителей Аратты самовольно убежит на запад...

Она посмотрела на юношу многозначительно и грозно.

— ...он и его семья будут объявлены небывшими.

Юноша похолодел: это было самым страшным наказанием. Если он уйдёт, то его мать и сестру изгонят из Аратты, и никто во всех остальных поселениях людей ар не будет иметь права давать им приют и еду. Его племянника свекровь сестры объявит своим сыном. Голову и кости его отца, брата и всех прочих родичей выбросят далеко за посёлком. И никто никогда больше не упомянет их имён.

— Итак, — надменно завершила Кхел, — ты пройдёшь инициацию и останешься в доме Ерати. Может, она разрешит тебе жениться — слово её. А своё старейшие сказали.

Выдержки из Отчёта плановой экспедиции военного обеспечения экипажа национального разведывательно-интендантского судна 7-487-00 на третью от звезды планету 17-й перспективной системы восьмой резервной провинции подконтрольного Нации сектора галактики. Местные названия: «Мир», «Земля». Файл 09.26/3457.

...Экспоненциальное развитие цивилизации разумного биовида «человек» стартовало примерно за 10,3 галактической минуты (г.м.) до прибытия экспедиции. Произошедшая на планете 5.42 г.м. назад катастрофа, вызванная таяньем ледников, в результате чего значительная часть суши на некоторое время оказалась под водой, а также последовавшие из-за этого иные природные катаклизмы в разных частях планеты, сократили численность человечества до минимальных размеров.

После катастрофы, именуемой в различных местных культурах Временем гнева, Великой водой и Потопом, человечество за достаточно короткий промежуток времени сумело восстановить и даже значительно нарастить темпы развития. В некоторых регионах, в том числе и на большом полуострове в центре суперматерика восточного полушария, в месте дислокации этноса ар, к моменту прибытия экспедиции уже начался процесс перехода к производящему хозяйству.

Кроме того, с данного полуострова началась миграция на соседний материк, где зарождалась более продвинутая культура, овладевшая, в частности, примитивными металлургическими технологиями.

Такая интенсивность культурного прогресса затруднила возможность радикально направлять его желательным для целей Нации маршрутом. Поэтому тактика потенцирования быстрого прогресса была признана нецелесообразной. Представитель Нации должен будет совершать косметические коррекции курса развития согласно разработанным Поводырём стратегиям. Это займёт более длительное время, однако качество продукта при этом прогнозируется гораздо более высоким...

Южная Анатолия. Аратта. 5681 год до н.э.

Отвечать на это было нечего. Ойно простёр к старейшей руки, встал, поднялся на крышу святилища, прошёл еще несколько крыш, не глядя, куда идёт, и очутился на одном из крайних домов посёлка, где упал на колени и предался горю. Кхел словно острейшим обсидиановым лезвием обрубила все его надежды — он навсегда останется здесь, будет вести беседы ни о чём с людьми, которые никогда не видели ничего, кроме этих белых стен, не слышали ничего, кроме блеянья овец, и не обоняли ничего, кроме мерзкого смрада Аратты...

Но до того ему предстоит ещё пройти посвящение. Ему не полагалось, но он знал, что при этом происходит: по большому секрету поведал Кхерс. Его испытают три ипостаси Великой Матери: рождение, смерть и возрождение. Сначала его символически родят, потом убьют, а последнее испытание называется священный брак... Посвящение проводили старейшие, и, как рассказывал Кхерс, они исполняют всё очень дотошно и натурально. В случае Ойно роли роженицы, палача и жены, возможно, исполнит сама Кхел. Наверняка она!

Юноша передёрнулся от отвращения, поднял голову и посмотрел на открывающийся с крыши вид. В сумерках смутно темнела заснеженная громада Материнских Грудей. Ещё ближе к посёлку угадывалось мрачное кубическое строение — Место смерти, куда приносили тела умерших. Над ним весь день кружили и орали стаи птиц — они были посвящены смертельной стороне силы Триединой и тоже считались священными.

Уже несколько минут Ойно ощущал какой-то странный внутренний позыв — ему всё сильнее хотелось идти к этому страшному месту, хотя там не было ничего, что могло его интересовать. Но сопротивляться этому зову юноша не мог, потому вскочил и вновь побежал по крышам. После окончания дневных работ все лестницы, по которым можно было попасть в посёлок, или покинуть его, убирались. Но Ойно, как и любой мальчишка Аратты, знал несколько мест, где можно было сравнительно легко спуститься наружу. Что он и сделал, и побежал к Месту смерти — словно торопился навстречу своей судьбе.

Тучи полностью закрывали звёзды, из-за них едва виднелось бледное пятно луны. Юноша в полной темноте нёсся по направлению гор через пустынные поля, травяные пустоши и кипарисовые рощи. Он погрузился в состояние, похожее на транс — ничего не видел и ни о чём не думал, однако ноги его словно сами знали, куда ступать, так, что он ни разу не споткнулся. И его совершенно не беспокоило, что во тьме на него может наброситься леопард или напасть стая волков. Почему-то он понимал, что ничего такого с ним сейчас не случится.

Рядом с Местом смерти он очутился с какой-то неправдоподобной быстротой и остановился, словно ожидая чего-то. Он понятия не имел, чего именно, просто ждал, не обращая внимания на атмосферу жути вокруг этого гиблого места и накатывающие волны трупного смрада.

И через какое-то время понял, что он тут не один.

По виду это были обычные люди, выглядевшие и одетые также, как и любой житель Аратты. Но Ойно не знал их. И он не слышал, как они подошли — ни шороха, ни шагов — просто рядом с ним проявились трое мужей.

Ещё было странно, что юноша совсем не испугался, хоть и положил рефлекторно руку на кремнёвый кинжал за поясом. Однако у него было чувство, что опасности нет — по крайней мере, такой, от которой может защитить его оружие. И его слегка удивило то, что лица у всех троих были совершенно одинаковы.

«Они близнецы», — подумал Ойно.

Лица их были совершенно бесстрастны, не выражали никаких чувств.

«Это духи», — подумал Ойно.

— Да, мы духи, и мы пришли за тобой, Ойно, — сказал один из них.

Юноша снова ничуть не удивился и не испугался — похоже, эти чувства покинули его душу. Лишь ответил:

— Я готов.

Выдержки из Отчёта плановой экспедиции военного обеспечения экипажа национального разведывательно-интендантского судна 7-487-00...

...Из 9 193 218 человеческих особой, имевшихся на планете в наличии к моменту начала реализации миссии, для инициации в качестве представителя Нации в ходе всестороннего анализа было признано 189. По результатам более детального анализа было отобрано пятеро. Четыре пробных инициации успехом не увенчались, подопытные были уничтожены.

Наиболее перспективной казалась молодая мужская особь, принадлежащая к этносу ар, обозначавшаяся звуками «ойно». Данный индивидуум проживал в крупном поселении, обозначавшемся звуками «аратта». Уровень и направленность социально-культурного развития данного сообщества для старта миссии эмиссара оптимальными не являлись. Аратта и расположенные вокруг поселения этноса ар (группы которого раньше уже довольно широко распространились по суперматерику) вступили в начальный период урбанизации, занимались производящим хозяйством, знали металл, сделали первые шаги к появлению письменности. Но особенности социального устройства, в частности, гинократия (определённое доминирование самок), стали причиной культурной стагнации во всех областях.

Номенклатура одомашненных животных и растений была весьма ограничена и не расширялась, металлургия заключалась в изготовлении украшений способом холодной обработки самородков, развитие письменности остановилось на пиктографическом способе фиксации информации. Следующим прогрессивным шагам препятствовали принятые в данном социуме законы, правила и традиции.

Кроме того, вследствие перенаселения и замкнутости поселений, этнос имел тенденцию к деградации, которая должна была развиваться по нарастающей. Скученность и антисанитария провоцировали инфекционные болезни и угрожали в будущем эпидемиями. Из-за усугубляющегося близкородственного скрещивания снижалось качество воспроизводимого населения. Психологическое состояние жителей ухудшалось, что вызывало агрессию и конфликты, которые в ближайшем времени могли перерасти в массовые убийства.

Наконец, в ближайшие годы должен был проявиться недостаток продуктов питания, вызванный сокращением площадей обрабатываемых земель и пастбищ вследствие аридизации климата и человеческой деятельности, а также перенаселением. Это повлечёт хроническое недоедание и эксцессы голода.

К моменту прибытия экспедиции часть этноса ар мигрировала в регион к западу от Аратты, где зарождалась новая, более прогрессивная культура. Этот процесс продолжался.

Поэтому экспедиционный искин вычислил наиболее соответствующий целям Нации путь, на который эмиссар и должен направить свой народ.

В ходе сбора информации стало известно, что кандидат Ойно желает уйти в западные поселения, но не может в силу общественных традиций.

С ним был установлен контакт с помощью трёх автономных модулей искина в человеческой форме (чтобы не вызвать у кандидата стресс от облика членов экспедиции). Кандидат отреагировал положительно и был доставлен на экспедиционную базу на спутнике планеты.

Предварительные тесты были успешны, и индивидуум Ойно прошёл полную инициацию в качестве представителя Нации с синхронизаций его разума с программой НКИ, запущенного на орбиту планеты.

Следует отметить, что, в силу традиций своего этноса, индивидуум воспринял происходящее как посвящение во взрослое состояние, проведённое над ним иномирными сущностями. Поскольку это не входит в противоречие с функциями представителя, ксенопсихологи экспедиции поддержали в нём такую уверенность и, в соответствии с местными обычаями, наделили Ойно новым именем — Бхулак, что означает на языке ар «пастух».

Полный отчёт обо всех проведённых с представителем процедурах см. файл 57-88/189 в материалах экспедиции.

Одновременно с психофизиологической модернизацией в сознание представителя Бхулака было внедрено техзадание его первой миссии под условным наименованием «Исход». Оно включало, в частности, достижение лидерства среди населения Аратты и увод наиболее энергичной её части в западные поселения. Там они, под контролем представителя, должны будут дать начало продвинутой культуре, которая станет отправной точкой для дальнейшего развития человечества в благоприятном для целей Нации ключе.

В частности, Бхулак получил информацию о месторождениях меди и золота в западных горах. Кроме того, в него был заложен алгоритм развития письменности на основе уже имевшихся систем пиктографии.

После чего эмиссар был вновь доставлен на планету, в Аратту. Его первый контакт с соплеменниками контролировался экспедицией с помощью нескольких дронов, способных дистанционно создать вокруг представителя силовое поле или нейтрализовать угрожающие объекты.

Южная Анатолия. Аратта. 5681 год до н.э.

Его воспоминания о том, что с ним происходило всё это время, были путаны, он плохо представлял, где был и что будет дальше. Хотя в его памяти теперь помещались и чёткий план действий, и множество других вещей, которых он до сих пор даже представить себе не мог. Но память — это одно, а разум — совсем другое, и вот он-то как раз отказывался вмещать в себя все эти невероятные знания о бесконечной чёрной пустоте с множеством иных миров и странных существ, где идёт вечная беспощадная война.

Тьюи сказали ему, что это душевное смятение скоро уляжется, а новые знания и умения придут в гармонию с его сознанием, что теперь он умнее и могущественнее всех людей, какие только есть в мире. Но это не радовало Ойно... нет, теперь Бхулака. Вернее, слово «радость» ни в малейшей мере не мог описать владевшие им сейчас чувства. Их бы никто не мог описать, потому что ни один человек не помнит самого важного события в своей жизни — момента своего рождения. А человек по имени Бхулак только что это и сделал — родился заново.

В его памяти всплывали картины невероятных домов, где с ним творили невозможные вещи. Ему было больно, очень больно. И страшно, много раз казалось, что он умирает, уже умер. Больше всего это было похоже на расчленение его тела на тысячи кусочков, а потом сборку его заново. Но он знал, что подобное происходит с избранниками духов, и терпел. А теперь с мимолётным любопытством подумал, куда исчез этот глупый парень, которого звали Ойно, который так хотел вырваться из Аратты, перечил матери, боялся великой старейшей...

Но что толку думать об исчезнувшем. Теперь он Бхулак и должен сделать первый шаг на своём новом пути. Хотя это оказалось трудно.

— Ты будешь пастухом всех людей, — сказали они ему.

Но разве об этом он мечтал, разве к тому стремился?..

Он стоял на том же месте, откуда тьюи забрали его (впрочем, он уже понимал, что то были не сами боги, а лишь их неодушевлённые слуги). И он откуда-то точно знал, что с тех пор прошло пять дней.

И ещё он знал, что именно должен сделать прямо сейчас, но почему-то медлил. Наконец, повернулся в сторону посёлка, шагнул — раз, другой. И пошёл, всё быстрее...

Ерати, уже почти смирившаяся с исчезновением и почти наверняка гибелью последнего сына, вскрикнула хрипло и коротко, словно птица над Местом смерти, когда заскрипела входная лестница и Ойно предстал перед ней живым и здоровым.

Но... разве это был её Ойно?.. Внешне он оставался таким же, каким и уходил несколько дней назад. Но когда он взглянул на мать, она увидела в его глазах другого человека — чужого и страшного.

Он ужаса прикрыв рот рукой, она молча смотрела на преображённого сына. Кажется, тот понял её состояние.

— Не бойся, мать Ерати, — голос, несомненно, был его, но Ойно никогда не говорил таким тоном — уверенным и каким-то приглушённым, словно он сдерживал в себе огромные силы, опасаясь выпустить их наружу. — Теперь всё станет правильно.

Женщина не смогла ничего ответить, однако, юноша, похоже, и не ожидал её ответа. Он подошёл к нише в стене, где хранились всякие старые вещи, и сбросил с себя всю одежду. В смутном дрожащем свете от очага и масляных светильников он казался явившимся из иного мира духом, а то и богом.

Он вытащил леопардовые передник и головную повязку отца и надел их на себя. В глазах Ерати это должно было быть страшным кощунством — сын не имел право носить эти вещи до посвящения. Но она смолчала.

А новый Ойно снял со стены массивное копьё Таура с широким кремнёвым наконечником и повернулся к матери.

— Пойди к старейшим и скажи, что я жду их на крыше главного святилища. — сказал он негромко, но тем же непререкаемым тоном. — Пусть приходят все, кто может — я хочу говорить с Араттой.

С этим словами он подошёл к домашнему алтарю, взял с него статуэтку Триединой и поднялся к потолочной двери.

Помедлив несколько минут Ерати бросилась вслед за ним.

По пути Бхулак отломил голову Великой Матери и бросил сломанную статуэтку в смердящее отхожее место между домами. Тьюи предупредили его не ниспровергать сразу достоинство Триединой — люди плохо переносили такие резкие перемены и стали бы сопротивляться. Но отказать себе в символическом жесте Бхулак не мог.

Он добрался до крыши самого большого святилища, в которое всё поселение ходило молиться в особо важных случаях, и стал терпеливо ждать, опершись на отцовское копьё. На эту и соседние крыши собираться любопытствующие люди: Ерати быстро разнесла известие о появлении считавшегося уже мёртвым сына. Вскоре пришла и она, но не подошла к Бхулаку, а остановилась в отдалении, в упор глядя на него.

Когда собралась уже порядочная толпа, явились старейшие — пятеро жирных старух во главе с Кхел. Видимо, они задержались, прося Великую Мать наставить их.

— Ойно, — заговорила Кхел своим тонким голосом, который, тем не менее, был настолько пронзителен, что его прекрасно слышали все собравшиеся, — ты осмелился надеть леопардовые шкуры, не пройдя посвящение! Это святотатство! Ты будешь жестоко наказан!

— Я больше не Ойно, — зычный голос юноши разносился над притихшей толпой. — Меня зовут Бхулак. Духи, подчиняющиеся богам, взяли меня в свой мир и посвятили в свои таинства.

— Отступник! — завизжала Кхел. — Именем Триединой приказываю убить его и бросить на съедение псам!

Ерати посмотрела на неё с ужасом, а в толпе начали тревожно переговариваться — смерть была крайне редким, почти невозможным наказанием для жителей Аратты. Изгнание считалось самым страшным из них.

Но Бхулак оставался абсолютно спокоен. Он знал, что хитрые механизмы тьюи следят за всем, что здесь происходит, и вовремя вмешаются. Да и сам ощущал в себе силы противостоять всему, чему угодно.

— Вы что стоите?! — надрывалась между тем Кхел. — Сейчас же убейте нечестивца, пока Триединая не пролила на вас огонь из Материнских Грудей!

Жители Аратты стали в ужасе переглядываться — последний раз вулкан с двумя вершинами, рядом с которым стояло поселение, извергался много сотен вёсен назад, но ужас перед гневом богини сохранялся в памяти поколений. Об этом вообще старались не говорить, но раз уж теперь глава совета старейших грозит этим, значит, дело действительно хуже не придумать и надо было повиноваться. Потому несколько мужчин, да и женщин, шагнули к Бхулаку, сжимая копья, глиняные булавы и каменные кинжалы.

— Старейшая, пощади моего сына, духи лишили его разума! — закричала Ерати, но никто её не слушал.

Один из мужчин с силой метнул в юношу дротик. И тут толпа исторгла вопль ужаса: вокруг Бхулака словно вспыхнуло и охватило его призрачное пламя. Достигнув его, дротик вспыхнул и бесследно исчез, а пылающий человек продолжал спокойно стоять.

Кто-то из наиболее смелых, впрочем, метнул копьё, ещё кто-то — камень. Всё с тем же результатом.

А Бхулак поднял своё копьё и заговорил:

— Рот мой имеет слова Триединой: народ ар должен уйти от её Грудей на запад и поселиться в новой стране. А поведу его я!

С этими словами он направил остриё копья на Кхел. Та взмахнула руками и попыталась что-то сказать, но не успела — вспыхнула зелёным светом, а когда на мгновение ослепшие люди прозрели, от верховной старейшей не осталось и следа.

— Совет старейших принимает волю Триединой? — повторился Бхулак к окаменевшим от ужаса старухам.

Те быстро закивали головами.

— Народ ар принимает меня как своего вождя? — вновь спросил юноша и люди стали падать перед ним ниц.

Защитное поле вокруг него погасло — дроны не могли долго поддерживать его, не хватало энергии. Но защищать Бхулака было уже и не надо. Он смотрел на склонившихся перед ним людей без всякой радости и даже с лёгкой печалью, которая с того дня стала прорастать в его сердце. И тут его словно бы неожиданно ударили — у него вдруг возникла уверенность в том, что вот-вот произойдёт страшная беда.

Его рефлексы опережали мысли — одном мощным скачком он оказался рядом с матерью и успел сдержать её руку с обсидиановым кинжалом, которым она собиралась перерезать себе горло.

Ерати пыталась вывернуть руку, отбивалась, кричала:

— Отпусти, ты мне больше не сын, ты предал Триединую! Ты отступник, проклинаю тебя, чудовище!

Но он продолжал держать её, пока она не успокоилась. Тогда он вытащил оружие из её руки, отбросил его прочь, приобнял женщину за плечи, и она разрыдалась на его груди.

— Прости меня, мать Ерати, — прошептал он ей.

Тысячелетиями Ойно, ставший Бхулаком, верно служил тёмным целям своих космических хозяев, но потом у него стали появляться сомнения. Это началось в эпоху, которую мы сейчас называем Бронзовым веком.

Эпизод 2. Хозяин Зверя

Северо-Западное Причерноморье. 3292 год до н.э.

Большой круг длился уже восьмой день и конца ему не было видно. Вожди всех двенадцати главных кланов народа орей собрались в урочище у реки, текущей к близлежащему внутреннему морю, соединяющемуся с Тёмным. Эта местность, усеянная причудливыми каменными холмами, именовалась Вратами Солнца, и с самых древних времён, ещё когда ореев в этих местах и духу не было, считалась местными племенами местом силы, служа ареной для духовных упражнений разного рода жрецов, колдунов и ясновидцев, творивших тут свои радения и наблюдавших за светилами.

Появившиеся в степи позже орейцы традицию переняли — почитали это место, хоть и побаивались тут бывать. Но в важных случаях сюда приходили представители всех кланов, в обычное время постоянно грызущихся друг с другом. При Вратах Солнца они обязаны были соблюдать священный мир. Обычно так оно и было.

Однако в этот раз всё могло закончиться иначе — страсти накалились до предела. Впрочем, и решаемый вопрос был куда важнее, чем раздор из-за стад или женщин. На сей раз речь шла о дальнейшей судьбе всего могучего народа орей.

Вожди и их присные спорили до хрипоты, взаимных проклятий и оскорблений, но дальше угроз дело не доходило — никто не хотел первым браться за оружие, страшась мести живущих среди этих скал богов и могучих духов. Их не боялся один Бхулак, связанный с «богами» лично. Под именем Пех он жил среди орейцев уже лет пятьдесят, направленный в степь очередным приказом Поводыря. Примерно половину этого времени он возглавлял клан Быка, вождя которого убил на поединке. Вождество Бхулака было для клана удачным, и мало кто из его людей задавался вопросом об удивительном долголетии своего главы. Понятно же, что муж сей обладает великим хваром — даром богов, сияющей удачей. А что ещё нужно великому вождю?..

Но сегодня и для Бхулака настало особое время — именно тот момент, когда он должен был исполнить свою миссию. Только вот он всё больше сомневался, что сумеет это сделать...

В очередной раз вожди собрались сегодня на утоптанной площадке меж мрачных скал, во славу богов украшенной по окружности шестами с развевающимися цветными лентами и перьями. В центре площадки торчал идол бога Грозы, на котором каменотёсы изобразили оружие и орудия ореев, диких зверей и домашних животных, и прочие атрибуты жизни. Рядом со статуей стоял в который уже раз уже взявший слово Пеку — престарелый и уважаемый всеми глава клана Волка. Во времена, когда Пеку был молод, горяч и любвеобилен (Бхулак прекрасно их помнил), волки считались самыми свирепыми среди орейцев. Они наводили ужас и на лесные племена севера, и на остатки поселений страны Эрата на юге, да и орейские кланы старались не вступать с ними в споры. Теперь же вождь волков стал стар, болен, и клан его сделался куда более мирным — как знал Бхулак, к неудовольствию многих его членов, в том числе и многочисленных сыновей Пеку.

Старший из них — славный и жестокий воин Кау — стоял за спиной отца, не спуская в него яростного взгляда. Его мощная, оголённая по пояс фигура в чёрно-красной боевой раскраске, источала вызов, но он, похоже, с явным усилием, сдерживал себя, не решаясь противоречить отцу на людях. Старец был слишком значительной фигурой среди ореев и продолжал крепко держать власть.

Над его морщинистым не раскрашенным лицом с развевающейся белой бородой, которую он давно уже не заплетал по-воински в косицу, скалилась надетая на манер капюшона голова покровителя клана — степного волка. С уха вождя свисала спиральная подвеска из золота — редкая вещь, пришедшая из дальних краёв, а откуда точно, из всех собравшихся знал, пожалуй, лишь Бхулак... Левой рукой старец тяжело опирался на посох, правая привычно лежала на массивном каменном набалдашнике булавы за поясом. В него впитались кровь и мозги множества врагов, но слишком давно он уже не был в деле.

Впрочем, голос Пеку был всё ещё ясен и зычен, а фразы отрывисты, словно он отдавал команды своим волкам во время лихого набега.

— Воины кланов Ореи! — взывал он. — Мы не можем вернуться к своим посёлкам, женщинам и детям, пока не настанет меж нами согласие! Мы должны решить это здесь и теперь. У нас три исхода. Я уверен, что выбрал самый правильный и единственный. Как мне убедить вас в этом?

Собрание возбуждённо зашумело — убеждать его и правда было очень тяжко. Беда назревала уже очень давно, но в последние годы проявилась во всей неприглядности — степи стремительно превращались в место, совсем непригодное для жизни. Постоянная засуха убивала травы, бескормица — скот, а женщины продолжали рожать и голодного народа всё прибавлялось.

Началась чреда кровавых межклановых распрей за пастбища и источники. Попутно воины-ореи добили последние остатки Эраты — поселения этого некогда могущественного народа до последнего времени прозябали кое-где в труднодоступных местах. Но хороших мест для жизни всё равно становилось всё меньше.

За этим должно было бы последовать разбредание кланов в разные стороны, но чувство единства слишком глубоко сидело где-то в самой сути ореев. Они могли люто ненавидеть людей из соседнего клана, желать отомстить им за какие-то прошлые обиды, но при этом всё равно осознавали своё единство с ними. Тут, видимо, сыграла роль история этого народа — во всяком случае, так думал Бхулак, который знал её гораздо лучше любого орейского жреца, колдуна или сказителя.

Когда-то из богатых золотом и медью земель к западу от Аратты, куда Бхулак увёл часть своих соплеменников, некоторые из них отправились дальше. Переходя из края в край, одно племя из их числа углубилось на север от Тёмного моря. Местные люди жили в степи небольшими родами, часто враждовали друг с другом и питались от охоты и сбора диких злаков. Они не умели плавить не только бронзу, но и медь, и не знали колеса.

Пришельцы же умели всё это и передвигались в повозках, влекомых волами. А ещё у них были стада овец и коз. Они даже ловили юных жеребят и держали их за оградой, чтобы, когда те вырастут в больших лошадей, больше не боялись человека. Кобылиц доили — словно у младенцев, нутро многих взрослых ореев не исторгало молоко, как это было у большинства местных людей. Ну и, конечно, ореи забивали коней на мясо.

Не всегда мирно, но, в общем, без особого сопротивления пришельцы стали главной силой в степях. Местные сплачивались вокруг них, перенимая новшества. А пришельцы брали их женщин, и через несколько поколений в степи появился новый народ. Светловолосые соплеменники Бхулака почти растворились среди смуглых кареглазых брюнетов с орлиными носами, но сохранили свой язык, обычаи и умения.

— Мы должны остаться здесь! — настаивал Пеку. — Здесь наши дома и пастбища, здесь под курганами — могилы наших предков. Как мы можем бросить всё это?!

Круг бушевал — мнения разделились. По большей части никому не хотелось покидать родные места и идти в неведомое, но неизбежность этого день ото дня становилась всё очевиднее. В последние годы к напасти засухи и голода прибавилась другая — ещё более страшная. Болезнь начиналась неожиданно: человек становился вялым и горячим, но говорил, что ему холодно, не мог работать, а потом и ходить. На теле его появлялись страшные кровоточивые нарывы. Потом из отверстий его тела начинала идти кровь, пальцы на руках и ногах чернели, и больной умирал в муках.

Хуже всего, что вскоре такая же участь постигала и многих из окружающих его. Никакие жертвоприношения богам и колдовские пляски не могли остановить беду. Оставалось лишь смириться с тем, что родные края прокляты, и покинуть их навсегда.

Но и тут был предмет для раздора. Разные вожди и старейшины предлагали разные маршруты ухода. Одни звали пойти обратно — той дорогой, какой сюда пришли предки. Но теперь в тех краях жили другие народы, не менее умелые и многочисленные, чем ореи, и это означало долгую войну с неясным результатом.

Другие звали идти прямо на заход солнца — за огромные лесистые горы, где, по слухам, лежала такая же привольная степь, как и здесь. Но путь через горы обещал быть очень трудным. Потому многие склонялись к третьей дороге — по берегу внутреннего моря и дальше, на восход. Там в горной стране были богатые рудники, откуда в степи шли металлы. Сейчас ореи выменивали медь у тамошних племён на свои многочисленные стада, но, если они пойдут туда всем народом, рудники можно будет просто захватить. А дальше расстилались те же самые, ставшие для ореев родными, травянистые степи. По настроению собрания Бхулак предчувствовал, что оно склонялось к этому варианту. Если, конечно, Пеку не убедит их остаться.

Но самого его, Бхулака, ни один из этих путей не устраивал — потому что у него был свой, проложенный Поводырём.

Поводырь вновь явился — как и все последнее годы — в образе огромного мужа с бычьей головой. Именно так в глазах ореев выглядел великий герой — предок и покровитель клана Быка. И, как всегда во сне, Бхулак забыл спросить у машины, зачем она это делает, хотя прекрасно знает, что ни в какого такого прародителя эмиссар не верит. В какой-то степени Бхулак ведь и сам был этим прародителем...

Но интересоваться причудами искусственного разума было недосуг — ситуация складывалась очень плохая. Бхулак понимал это, а Поводырь подтвердил его опасения.

— Примерно две трети ореев настроены на восточный путь, — сообщил ему Поводырь. — Около четверти можно убедить отправиться на запад или юго-запад. Даже остаться согласятся примерно столько же — при условии, что Пеку в ближайшее время так и будет лидером клана Волка. На север не пойдёт почти никто...

Бхулак и сам знал, что дела плохи — несмотря на всю проведённую им подготовительную работу, лишь горстка лично преданных ему воинов готова была идти нужным для миссии путём. Большая часть из них были его детьми и слышали его песню, эти пошли бы с ним куда угодно — хоть и в загробный мир. Впрочем, в сознании ореев северная сторона практически таковым и была.

Правда состояла в том, что и сам Бхулак вовсе не горел желанием покидать просторные степи ради дремучих непроходимых лесов, гибельных болот, туч мошкары летом и лютых холодов зимой. И он совершенно не понимал, зачем Поводырь гонит туда его и его народ.

— Ты должен больше работать через подчинённых тебе людей, твоих инициированных агентов, — настаивал Поводырь.

— Они и так уже делают всё, что могут, — мрачно ответил Бхулак. — Они готовы драться за меня, если будет надо, но уговорить народ идти в ледяные пустыни... Как можно вообще согласиться на такое, когда есть другие, гораздо более подходящие для жизни места?

— Не такие уж и пустыни, — заметил Поводырь. — Ты знаешь, что там живут многие люди.

— Жалкие дикие лесовики, — бросил Бхулак.

— Тем легче вам будет покорить их, — веско произнёс жуткий монстр.

Голос его и впрямь напоминал бычий рёв.

— Скажи, зачем это всё? — не выдержал Бхулак. — Какая тебе или тьюи от того польза?

— Ты не поймёшь, если я стану объяснять тебе подробно, — промычал Поводырь.

— Объясни просто, — настаивал человек.

— Как хочешь, — ответила машина. — Ты уж не раз видел, как твой народ приходит на новое место, включает в себя тамошних людей и вскоре появляется новый народ.

— Да, — кивнул Бхулак, — я видел это часто.

— Так будет и там, куда я тебя посылаю. Вы легко покорите этих, как ты их называешь, лесовиков. Вы возьмёте их земли и женщин, многие из мужчин станут служить вам. А вы будете от них узнавать, как лучше жить и вести хозяйство на новом месте.

— Так бывало и раньше, — согласился Бхулак.

— Через несколько поколений вы сольётесь в один народ, — продолжал Поводырь. — Но потом и он начнёт делиться. И вот, примерно через три тысячи лет от этого дня, из него возникнет несколько новых.

— Как ты всё это узнаешь? — вырвалось у Бхулака.

Вообще-то, он спрашивал это у Поводыря уже не в первый раз, и всякий раз тот терпеливо отвечал.

— Это следует из моих расчётов, основанных на доступной информации.

— Знаю, знаю, — закивал Бхулак. — Пророчествуешь.

Поводырь, надо сказать, был единственным пророком, предсказаниям которого он доверял — ибо не раз личным опытом был убеждён в их правдивости.

— Два из этих народов, самоназвания которых — как я предполагаю на основании анализа лингвистической изменчивости — будут звучать примерно, как «дойши» и «стлавана», за последующие ещё две-три тысячи лет в ходе борьбы и взаимодействия между собой создадут благоприятные для целей Нации условия.

— Понятно, — заметил Бхулак. — Станут слугами тьюи.

— Скорее, создадут для этого условия в дальнейшем, но можешь думать и так, — согласился Поводырь. — Однако, если ты сейчас не уведешь часть ореев на север, вероятностная конфигурация этногенеза изменится в неблагоприятную сторону, что потребует критической коррекции моей стратегии... То есть ничего, из того, что я сказал, не случится и мне придётся менять планы. А это крайне нежелательно.

— Думаю, тебе придётся совершить это колдовство, — пожал плечами Бхулак. — Ореи туда не пойдут. Они, скорее, убьют меня, если я начну их туда тащить.

— Всё ещё хуже, чем ты думаешь, — прогудел человекобык. — Прямо сейчас старший сын вождя клана Волка договаривается со своими сторонниками захватить власть над кланом. После чего он объявит себя верховным вождём и провозгласит поход на восток.

Совершенно невероятным это не было: в самые напряжённые моменты своей истории буйные и свободолюбивые ореи могли выбрать временного верховного вождя над всеми кланами и какое-то время ему подчиняться. Так пару раз было, например, во время войн с ещё могущественной Эратой. Один раз таким верховным был и сам Бхулак — правда, недолго. Но получится ли это сейчас у Кау, Бхулак сильно сомневался.

— Кланы не признают Кау, — проговорил он. — Пеку слишком уважают. Если он будет свергнут, ореи убьют Кау.

— Нет, если он докажет, что благословлён высшими силами, — ответил Поводырь. — А прямо сейчас он изменил своё сознание при помощи наркотического вещества и взывает к богу Грозы. Главный жрец клана Волка Квен поможет ему убедить ореев в том, что бог на стороне Кау.

А вот это серьёзно. Бог Грозы был настолько священен для ореев, что они даже никогда не называли его имя и обращались к нему лишь в самых важных случаях, помочь в которых все остальные высшие силы были бессильны. Свирепые степные воины трепетали перед этим грозным божеством, дарующим им победу, но и способным в один момент стереть жизнь и отдельного человека, и целого народа. Уже сам факт того, что некто, обратившийся к нему, не умер, был для них свидетельством, что бог Грозы благоволил этому просителю. Да ещё и Квен, всецело преданный Кау, покажет людям пару фокусов — на это он был мастером. Не то чтобы они с Кау сами не боялись бога Грозы — просто были слишком алчны до власти. Они пойдут на это — Бхулак даже не сомневался

И тогда кланы пойдут за Кау.

— Если они признают, что бог Грозы за него, а я стану противиться, он попытается меня убить, — Бхулак не возражал, а просто констатировал грядущие события. — Мне и моим детям придётся драться. Но остальные встанут на его сторону и тогда нас убьют.

— Тогда докажи им, что бог за тебя, — ответил Поводырь.

— Как? — вопросил Бхулак. — Если бы ты сказал мне раньше, это я бы дышал сейчас священным дымом, а потом бы сказал людям, что мне явился бог Грозы и велел идти на север.

— Мои тактические разработки предусматривали этот вариант, но я считал его маловероятным, — ответил Поводырь. — Кау поступил неожиданно даже для меня. Иногда человеческая алогичность привносит в мои расчёты фактор неопределённости. Но и ты способен вести себя нелогично. Именно поэтому Нация полагается на местных представителей — они всегда поступают наиболее подходящим для данной расы способом, который не всегда способен выбрать координирующий искин.

— И что я тут могу сделать? — спросил Бхулак.

Он и правда не понимал, но уже начал лихорадочно перебирать возможности.

— Ты придумаешь, я это знаю, — прогудел фальшивый предок, и Бхулак тут же проснулся.

Сообщение № 849.007/44 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Из аналитической записки о миссии «Миграция на север». Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель Нации.

Одним из дальних последствий реализации представителем своей стартовой миссии «Исход» (см. меморандум НКИ в файле 01-32/77) стало распространение отраслей этнообщности ар вглубь суперматерика восточного полушария. Около двух с половиной г.м. назад одна из них, состоящая из нескольких милитаризированных отрядов с преобладанием самцов, просочилась в степи к западу и северу от второго внутреннего моря.

Там они массово инкорпорировали в свою среду представителей местных примитивных охотников-собирателей, прежде всего, самок. В результате процесса вторичного этногенеза возник этнос, обозначаемый звуками «ореи». Язык и культуру он заимствовал — в несколько видоизменённой форме — от общности ар. Тип хозяйства — отгонное скотоводство, тип социума — милитаризированные вождества, религия — патриархальный пантеон высших существ с верховным богом Грозы.

Вскоре ореи вошли в соприкосновение с зародышевой цивилизацией, возникшей из смешения мигрантов ар, отделившихся от первоначального ядра после начала реализации эмиссаром миссии «Исход». Это отрасль представляла собой традиционалистов — последователей учения Ерати, самки, родившей эмиссара, после его инициации вставшей к нему в оппозицию и получившей у части народа статус лидера-пророка. Вскоре после убытия эмиссара из Аратты часть традиционалистов во главе с Ерати отправилась на северо-восток, где основала новую Аратту. Другая часть двинулась на северо-запад, минуя области, где представитель осуществлял миссию.

Расселившись в регионах севернее второго внутреннего моря, они осуществили генетический обмен с мигрантами из горных регионов, расположенных между этим морем и третьим внутренним. В результате возникла зародышевая цивилизация, для текущего состояния человечества достаточно высокого уровня, в которую пришельцы из Аратты привнесли выраженную гинократию и культ верховного женского божества, а южные горцы — навыки обработки металлов.

Ядром культурного региона стало протогосударство под названием Эрата (от Аратты). Его поселения почти достигли уровня городских.

Общество Эраты управлялось советом старейших женщин, однако горцы привнесли в него собственные воинские традиции. В результате оно было гораздо более агрессивно, чем первоначальная цивилизация Аратты. Культ Великой Матери там отличался воинствующим прозелитизмом, выражавшимся в стремлении привнести его окружающим общностям. Религиозная доктрина Эраты включала в себя требование подчинения или физического истребления иноверцев.

Это вылилось в серию войн между Эратой и местными племенами степи, а также с более мелкими автономными социальными структурами потомков ар, не вошедшими в Эрату.

До образования в степи кланов ореев Эрате удавалось доминировать над соседними, менее развитыми племенами. Но с появлением ореев между ними началось длительное противостояние.

Следует отметить, что оба этноса не сохранили память о своих общих корнях.

Ожесточённые столкновения, включающие рейды отрядов Эраты по степи и контрнабеги ореев на эратские поселения, длились около 15 г.с. и завершились разгромом Эраты, частичным истреблением её населения, рассеянием оставшихся или их инкорпорацией (в основном, самок) в этнос ореев.

К моменту инфильтрации эмиссара в один из орейских кланов Эрата уже не представляла социальной целостности. Протоурбанистические поселения были разрушены, оставшиеся неподвластными ореям эратцы скрывались небольшими группами по окраинам ареала.

Инфильтрация эмиссара в социум орейцев произошла без нежелательных отклонений от тактического сценария. Около двух г.с. ему понадобилось для того, чтобы занять положение главы одного из кланов, и еще около трёх г.с. — чтобы вывести его в число лидирующих сил в регионе.

С такой позиции он способен начать выполнение своей миссии, заключающейся в коррекции сценария миграции этнообщества ореев из мест их нынешней дислокации.

Северо-Западное Причерноморье. 3292 год до н.э.

...Да, он по-прежнему в лагере своего клана, лежит на мягких мехах в походном доме — под войлочным пологом на большой повозке-вакхнос. Рядом — Ави, единственная из его жён и наложниц, которую он взял с собой на круг. Вообще-то, считалось, что женщинам на совете вождей делать нечего и вообще им не место у святых Врат Солнца. Но, конечно же, все ореи нарушали это правило, так что Бхулак, взявший с собой всего одну жену, поступил ещё умеренно и относительно благочестиво.

Ави не спала — в темноте поблёскивали её чёрные глаза, устремлённые на мужа. Она была гораздо смуглее, чем большинство орейских женщин — родилась в одном из последних эратских поселений, которое разграбил и сжег клан Бхулака. Он забрал Ави себе, разбив каменным топором голову полонившего её воина. Сделал он сие в поединке — как вождь, мог бы и не утруждаться и просто отнять женщину, но предпочитал в таких случаях поступать по старинке, то есть справедливо.

Его нынешняя старшая жена была не очень довольна появлением нового члена семьи, но, разумеется, вслух сего не высказывала. Бхулак понимал, что у полонянки будут проблемы с его домочадцами и уже готовился вставать на её защиту, но Ави на удивление скоро заставила себя уважать, заняв в семействе достойное место. А когда принесла вождю сына, её положение ещё больше упрочилось.

Может быть, конечно, её побаивались из-за тёмной репутации эраток как сильных колдуний, способных легко навести на человека порчу. Поистине ли Ави искусна в магии, Бхулак не знал, хоть бывал свидетелем многих невероятных вещей и понимал, что ничего невозможного в том нет. Но совершенно точно женщина эта была весьма умна и проницательна.

— Господин мой Пех пребывал в плохих снах? — тихо спросила она, видя, что муж проснулся.

— Нет, — хриплым сонным голосом ответил Бхулак. — Почему ты так подумала? И почему не спишь?

— Ты говорил во сне, — ответила Ави. — А я почувствовала, что ты встревожен.

— Всё в порядке, — ответил Бхулак, обнимая женщину. — Спи, ещё рано.

— Скажи мне, что тебя гнетёт, господин, — настаивала она. — Я молилась о тебе Великой Матери, она сказала мне, что ты в опасности. Мы в опасности...

— Ты бы поменьше рассказывала про Великую Мать, — проворчал Бхулак. — Мне-то можно, но вот другим воинам не надо...

— Я знаю... Ты сейчас виделся со своим богом, господин мой?

От неожиданности у Бхулака замерло сердце.

— Что ты знаешь об этом? — спросил он более резко, чем хотел.

— Мать знает, — ответила она, отстраняясь. — Она знает всё.

— Не надо, Ави... — проговорил Бхулак, и в голосе его послышалась печаль. — Не надо тебе пытаться войти в реку моей жизни. Поверь, добра от этого не будет. Ни тебе, ни мне...

— Я знаю, господин, — проговорила она. — Ты идёшь путём тёмным и долгим, мне всё равно не поспеть за тобой. Но сейчас я могу помочь. Хотя бы выслушать, чтобы слегка облегчилась ноша твоя.

«А почему бы нет?» — подумал Бхулак. Всего, конечно, рассказывать не стоило, да женщина просто его бы не поняла. Но объяснить общее положение — дело другое...

— Ты права, — произнёс он, откидываясь на шкурах. — Я должен исполнить волю сил, которым служу.

— Я знаю, господин муж мой, — ответила Ави спокойно. — Знаю с того момента, как впервые тебя увидела — когда ты сражался за меня с тем воином. Благословение было на тебе, и Мать мне сказала: «Этот тебе муж». А потом я узнала, как давно ты ходишь по земле, и поняла, что тебя ведут боги.

Она никогда не говорила ему такого, но Бхулак не очень удивился — её проницательность иногда и впрямь граничила с колдовством. Поэтому он лишь сказал ей правду:

— Боги хотят, чтобы я увёл кланы на север.

Вроде бы, он никогда особенно не рассказывал ей о происходящем на круге, но она сразу всё поняла и тихо охнула.

— Кау захочет тебя убить, — сказал она после нескольких секунд молчания. — Он очень злой человек. Но и очень упрямый. Хочет быть верховным вождём и идти на восток. И ещё — он ненавидит Великую Матерь.

Последнее новостью не было — божественная покровительница Эраты расположением ореев не пользовалась. У самого Бхулака тоже — несмотря на то, что прошло больше двух тысячелетий, детство и юность свои в Аратте он помнил прекрасно. Эрата ведь была на неё очень похожа — даже их огромные посёлки, как и в Аратте, были защищены стенами, состоявшими из прилепленных друг к другу жилых домов... Но Кау и правда с особой ненавистью относился к многочисленным эратским пленникам, жившим теперь среди ореев. Из-за этого, собственно, у него были напряжённые отношения с Бхулаком — Кау презирал вождей, приближавших к себе бывших врагов. Впрочем, его положение сына вождя клана не позволяло ему вступать в конфликт с вождём полноправным, и пока ещё открытых стычек у них не было. Однако Бхулак понимал, что это лишь вопрос времени: Кау инстинктивно видел в нём соперника на пути к верховному вождеству.

— Тогда мне придётся убить его, — мрачно проговорил он.

— Остальные встанут на его сторону, — возразила Ави. — Если ты прольёшь кровь перед Вратами Солнца, пощады тебе не будет.

— У меня нет другого выхода, — сухо ответил Бхулак.

Конечно, ему совсем не хотелось устраивать междоусобицу, да ещё в священном месте. Хотя он помнил гораздо больше своих соплеменников, особенно вещи, о которых не любили рассказывать колдуны и жрецы. И на его памяти несколько стычек — по различным причинам — в этих скалах всё-таки случилось, так что первопроходцем в кощунстве он не будет. Тем более, первым нападать и не собирался.

Но вот сведения, сообщённые ему во сне Поводырём, очень его беспокоили.

— Кау сейчас в палатке духов — говорит с богом Грозы, — сказал он в пространство.

Ави молчала, но он знал, что она лихорадочно думает и неизбежно придёт к тем же выводам, что и он.

Она продолжала молчать, лишь теснее прижалась к нему. Наконец произнесла тихо, почти прошептала:

— Делай, что должен. Я помогу тебе.

Этого он не ожидал. Чем она может ему помочь?..

— Не надо Ави, — произнёс он. — Ты не сможешь. А если попытаешься, сама будешь в опасности — Кау ненавидит людей Эраты.

— Мать поможет, — твёрдо ответила она, и он понял, что переубедить её невозможно.

Что же, будет то, что будет...

Он скользнул рукой по её лицу, шее, подняв рубашку, ощутил округлую плотность гладкого плеча. Она подалась к нему, и он припал губами к её губам, его вторая рука нащупала под одеялом её ногу, провела по ней — уже не мимолётно, а сильно и решительно, нетерпеливо рванула вверх подол... Ави гибко повернулась, устраиваясь под тяжёлым телом мужа, сомкнула руки на его обнажённой спине и тихо простонала, когда он резким толчком вошёл в неё.

Осведомители Бхулака, которых у него было немало во всех кланах, сообщили ему, что Кау всю ночь просидел в палатке духов, вдыхая дым от сжигаемых на раскалённых камнях верхушек конопляных кустов, в тайном месте собранных верным Квеном, и прикладываясь к сосуду с маковым отваром, тоже изготовленным колдуном. Вышел на рассвете и удалился в большой шатёр, в котором ночевал вместе с отцом и их женщинами, и до сих пор не показывался — видимо, отсыпался после общения с явившимся ему в волшебных грёзах богом Грозы.

Пеку тоже пока не появлялся, и Бхулак воспользовался их отсутствием, чтобы попробовать убедить вождей направить кланы северным маршрутом. Однако все самые изощрённые его доводы разбивались о недоверие и откровенное нежелание следовать на север.

— Надо оставаться в родных местах, — горячо возражал на его речи Реуп, вождь клана Ворона. — Болезнь пройдёт, и наступят тучные годы, боги перестанут гневаться и жизнь снова станет привольной и правильной. Но если мы уйдём на север, то умрём от голода и холода — если нас не перебьют тамошние чудовища и людоеды.

— И, если мы уйдём, откуда будем брать там пшеницу, горох и ячмень, которые сеют для нас в покорённых селениях эратцев? И кто, как не они, будет делать для нас хорошую одежду и посуду?.. — вопрошал Бхег, возглавлявший клан Сайгака.

— И как можно оставлять без присмотра курганы, под которыми покоятся наши отцы и деды, и их отцы?! — взывал Куон, вождь собак.

Эти опасения были всеобщими, и поделать с ними Бхулак пока не мог ничего. Но тут из-за скалы, за которой был лагерь клана Волка, раздались истошные женские крики и вскоре оттуда появился Кау. На нём была накидка из волчьей шкуры с оскаленной пастью — знак достоинства вождя, который до того носил его отец, в одной руке Кау сжимал копье, а в другой нёс какой-то круглый предмет. Собравшиеся сперва не разобрали, что это такое, но Бхулак, обладавший куда более острым зрением, чем у большинства людей, разглядел, и понял, что бой начался.

Растолкав людей, Кау одним прыжком оказался в центре круга, у идола бога Грозы. Тут вожди, наконец, увидели то, что он держал в руке, и выдохнули от ужаса — это была голова Пеку, которую Кау держал за седые волосы! Лицо старого вождя было бледно, лишь слегка припачкано кровью, и величаво-спокойно, словно он спал.

— Слушайте, люди, Ореи! — проревел Кау. — Теперь я вождь клана Волка!

— Отцеубийца! Святотатец! Бог Грозы истребит тебя! — раздались со всех сторон выкрики, но Кау лишь презрительно усмехнулся.

— Истребит, говорите? — с этими словам он швырнул отцовскую голову прямо к подножию каменного идола. Толпа охнула.

— Видите?! — закричал Кау. — Это мой хвар! Бог принимает мою жертву и благословляет моё вождество!

Его размалёванное боевыми цветами лицо было ужасно — одновременно исполнено гнева и отрешённо, оно казалось копией лица каменного бога Грозы — с остановившимся пустым взглядом, острой бородой и вислыми усами. Кау вертел головой, высматривая угрозу, и четыре тугих косы на бритой, удлинённой искусственной деформацией голове, били по его плечам, извиваясь упруго, подобно чёрным змеям.

Уже взявшиеся за кинжалы и палицы вожди опустили оружие и задумались. А Кау, воспользовавшись их замешательствам, продолжал страстную речь. Он был похож на бегуна на крутом склоне, который несётся и не может остановиться, потому что иначе тут же упадёт и свернёт шею.

— Слушайте меня, воины-ореи! — от напряжения его кадык резко дёргался вверх-вниз, а глаза почти закатились — он словно бы до сих пор пребывал в священном трансе палатки духов. — Мой отец Пеку был стар и слаб, и бог Грозы избрал меня. Он наделил меня великим хваром, чтобы вести вас к подвигам и добыче! И я поведу нас на восток, туда, где восходит солнце, где живут племена, богатые медью! Мы отнимем у них их рудники и заставим их делать нам оружие — не за большие стада скота, как сейчас, а потому что они станут нашими рабами и станут отнимать медь у земли для нас! А потом с этим оружием мы пойдём дальше, к самому обиталищу богов, и покорим сказочные народы, которые живут там в богатстве и праздности!

Чувствовалось, что вождей и простых воинов, которые присутствовали здесь, слова молодого вождя захватили. Да и Бхулак понимал, что Кау предлагает самый естественный для их народа путь, и сам бы поддержал его — будь он свободен в своих действиях.

Но то, что Кау начал кричать дальше, Бхулак не поддержал бы ни при каких обстоятельствах — даже если бы ему приказал это сделать Поводырь.

— Но прежде мы убьём всех проклятых эратцев, которые ещё остались в живых и прячутся между нами! — речь молодого вождя достигла апогея ярости. — Они ненавидят нас, это их женщины-колдуньи навели на нас порчу, из-за которой людей губит чёрная болезнь! А их мужчины втайне точат ножи, чтобы вонзить нам в спины! За это мы убьём их всех! Зачем они нам теперь, когда мы уходим на восток — нам больше не нужны их зерно, горшки и ткани, всё это мы в изобилии найдём в новых краях, а проклятая Эрата пусть сгинет с лица земли!

Вот этого Бхулак не ожидал. Похоже, Кау одним махом пытался исполнить все свои самые дикие мечты. И ведь он мог найти в этом горячих сторонников — притеснения со стороны Эраты глубоко въелись в народную память ореев, и даже теперь, когда эратцы были покорены и слабы, ореи продолжали инстинктивно их опасаться. И ведь воистину чёрная болезнь впервые появилась в огромных поселениях Эраты. А то, что она больше косила тамошних жителей, чем живших на просторе степняков — кого же это волновало...

Так что яростная речь Кау вызвала крики одобрения. Но Бхулак сдаваться не собирался, и дело теперь было уже не в его миссии, а — в Ави...

Он вскочил с места и выпрямился во весь свой немалый рост, который ещё увеличивал кожаный шлем с бычьими рогами — венец вождя клана. Его лицо тоже несло боевую раскраску, а голос звучал ещё более зычно, что у Кау.

— Славные ореи! — взывал он. — Я вижу, но я не верю! Только что, почти на наших глазах, совершено ужасное святотатство, кровь пролилась на священном месте богов! И чья кровь! Самого почтенного и мудрого из наших вождей, предательски убитого собственным сыном! И мы слушаем речи подлого отцеубийцы вместо того, чтобы покарать его на месте. Что с нами случилось?! Разве мы больше не боимся богов?! Разве мы забыли о справедливости и воинской чести?.. Ответьте мне, ореи!

До сих пор у них не было с Кау личных столкновений — они просто старались избегать друг друга, а при встречах общались с холодной вежливостью. Но теперь возможностей для дипломатии больше не осталось — бой так бой...

Речь Бхулака произвела впечатление на вождей и воинов, они глухо возроптали, но Кау тут же перешёл в контратаку.

— Вождь Пех знает, что говорит! — глумливо начал он. — Он боится, как бы зла не случилось с его эратской змеёй, которая вьёт из него верёвки и на самом деле управляет и им, и всем кланом Быков!

Удар был подлый, но меткий. Бхулак не мог просто так оставить ужасное оскорбление, иначе очень быстро перестал бы быть вождём. Он схватился за копье, и Кау тоже поднял своё. Но начинающуюся стычку прервал Бхег, вождь Сайгаков, бывший вторым по старшинству после Пеку. Он перехватил копьё Бхулака и отбросил его в сторону, крикнув:

— Хватит! Уже пролилась кровь перед Вратами Солнца, если прольётся ещё, боги не пощадят нас.

— Так что же?! — проревел Бхулак. — Спускать убийце его преступление?!

— Если его накажут, то не один ты, а весь Круг, — твёрдо заявил Бхег, и остальные вожди одобрительно заворчали. Бхулак понял, что сейчас расправиться с соперником не удастся. А Бхег обратился к Кау:

— Ты оправдываешь благословением бога Грозы своё ужасное преступление. Но это только ты сам так говоришь... Может, он, наоборот, уже решил покарать тебя.

Кау злобно расхохотался.

— Я говорил с ним всю ночь в палатке духов, потому пошёл к отцу и потребовал у него отдать мне власть над кланом, а когда тот отказался, я его убил и пришёл сюда. И я до сих пор жив. Какие тебе ещё нужны доказательства, что всё это одобрено богом и хвар мой при мне?..

— Этого мало, — резко бросил ему Бхег. — Мы знаем, что бог иногда медлит с наказанием, но от этого оно становится ещё ужаснее. А если бы он благословил тебя, как ты говоришь, уж, наверное, дал бы тебе явное знамение, чтобы мы поверили твоим словам.

— Знамение, говоришь? — недобро ухмыльнулся Кау. — Будет вам знамение. Квен!

Обряженный длинную белую хламиду и высокую шапку, обшитую медными амулетами, жрец выступил из-за спины вождя и взвыл безумным голосом:

— Узрите, как бог Грозы любит великого вождя Кау! Преклоняйтесь перед богом и Кау, избранником его! Бог дал ему хвар и желает, чтобы Кау был верховным вождём ореев! Знаю, знаю! Поведал он мне это в священных видениях! Узрите и преклонитесь!

С этими словами он поднял тоже звенящий амулетами посох и ловко прокрутил его над головой. Сперва, вроде бы, ничего не произошло, но тут из-за спины вождей послышался женский крик:

— Смотрите!

Ленты на одном из шестов, украшавших место собрания, вдруг без видимой причины вспыхнули ярким пламенем. Через несколько секунд то же самое случилось на втором шесте, потом и на третьем... Вскоре ленты горели на всех, а некоторые шесты и сами уже занялись огнём.

Раздались изумлённые крики — столь явное чудо произвело на всех потрясающее впечатление. Ну, почти на всех... Бхулак был знаком с этим трюком и в душе обругал себя дураком. Ведь он обратил внимание, что ленты на шестах болтаются, как мокрые, хотя дождя ночью не было. Просто Квен со своими подручными загодя смочил их секретным составом, который самовоспламеняется, когда высыхает. Ленты высохли под лучами утреннего солнца, и вот...

Но ореи с ужасом и благоговением глядели на пылающие сами по себе шесты.

— Он поистине избранник бога Грозы! — вскричал Бхег. — Теперь нас должен вести Кау! Слава верховному вождю Кау!

— Слава хвару верховного вождя Кау! — отозвалось собрание.

Бхулак заметил, что славословие подхватили далеко не все, и это обнадёживало. А ещё он увидел бледное и напряжённое лицо скромно стоявшей в стороне Ави. Губы её беззвучно шевелились, и Бхулак понял, что она молится своей Матери.

Но тут стало происходить что-то, не очень понятное. Вдруг сгустилось нечто... какое-то предчувствие, витавшее буквально в воздухе. И внезапно сияющее с совершенно безоблачного неба солнце закрыла пришедшая невесть откуда огромная чёрная туча. Упали первые тяжёлые капли, почти сразу же обернувшиеся упругими струями. Ливень бушевал так, словно наверху боги открыли запруду, сдерживающую все небесные воды. Конечно же, пламя на шестах сразу было залито и чёрные мокрые палки бессильно топорщились на фоне завесы льющейся воды.

— Это сделал ты? — спросил Бхулак, скользнув в потаённую пещеру своего сознания.

На людях делать это было опасно, но сейчас он не мог не спросить Поводыря о том, что происходит.

— Нет, — ответил тот, даже не потрудившись принять зримый облик. — Я собирался провести схожее мероприятие, но мне нужно было время. Однако случилась спонтанная атмосферная флуктуация, не типичная для данного региона. Это хорошо. Возвращайся скорее и действуй.

Бхулак сам уже выскочил во внешний мир и увидел, что положение в круге сильно изменилось. Промокшие до нитки ореи уже не славили Кау, но молча и с подозрением смотрели на него. А тот, похоже, был несколько ошеломлён: до сих пор его вела бешеная энергия хищника, толкнувшая его на святотатство и отцеубийство, да ещё поддержанная воздействием дурманящих трав. Но теперь он в буквальном смысле получил холодный душ, отрезвивший его и, может быть, заставивший ужаснуться содеянному.

Ошеломлённым выглядел и жрец, с недоверием и гневом осматривающий потухшие шесты.

Но не таков был Кау, чтобы какой-то дождик прервал его рывок к цели! Борьба для него была ещё далеко не закончена.

— Это сделала проклятая колдунья-эратка, которую предатель Пех подговорил противиться воле бога! — заорал он, и прежде, чем кто-то что-то успел сказать, со страшной силой метнул копье.

Услышав его свист над головой, прервавшийся болезненным вскриком позади, Бхулак похолодел — он был уверен, что копье попало в Ави. Но разворачиваться и смотреть времени не оставалось. Его собственное отброшенное Бхегом копье было далеко, но в руке его словно сам собой оказался топор. Резкий взмах, и тот, кувыркаясь в воздухе, полетел в Кау, который всё ещё стоял в позе метателя, со злобной ухмылкой. Она так и не успела сойти с его лица, когда тяжёлое каменное лезвие врезалось в его бритый череп. Раздался глухой стук, и Кау рухнул на мокрый песок, забрызгивая идола кровью и мозгами.

Собранию понадобилось несколько секунд, чтобы осознать случившееся, а Бхулак за это время уже подскочил к лежавшей без движения Ави. Сначала он с отчаянием подумал, что та умерла, но, приложив пальцы к шее, нащупал слабый пульс. Видимо, она успела отстраниться, и копьё попало в плечо, пробив тело насквозь. Возможно, наконечник задел лёгкое, но раненую ещё можно было спасти.

— Несите её в лагерь, пусть жрецы-целители займутся ей, — бросил Бхулак двум из подскочивших воинов своего клана.

Те осторожно подняли жену вождя и унесли. А неприятности Бхулака только начинались.

— Пех пролил кровь в священном месте, схватите его! — закричал пришедший в себя Бхег.

Но сделать это было легче, чем сказать. Бхулак обнажил последнее оставшееся у него оружие — длинный медный кинжал. Десяток воинов-быков окружили своего предводителя, ощетинившись копьями. Один из них протянул вождю булаву с круглым каменным набалдашником.

«Приготовьтесь», — сжав её, мысленно приказал Бхулак свои детям, которых тут было не меньше пяти или шести.

«Мы умрём за тебя, отец!» — послали они ответ.

Бросившиеся было исполнять приказ Бхега ореи приостановились — с быками связываться не хотел никто, и все знали, насколько страшен в битве их вождь. Воспользовавшись нерешительностью противника, тот быстро заговорил, стараясь переломить ситуацию:

— Я покарал человека, покусившегося на жизнь моей жены! И Кау первый совершил здесь кровопролитие. Я не хочу больше никого убивать — как и мои воины. Но если придётся, смертей будет много. И это только начало.

Все осознавали, что он прав — убийство вождя быков повлекло бы за собой тяжёлую и долгую междоусобную войну, которая ещё больше ослабит ореев. А Кау, лежащий с раздробленной головой перед богом Грозы, всё равно уже не претендует на верховное вождество...

Но за все эти убийства кто-то должен был ответить, и Бхулак оставался лучшим кандидатом на это. Так что дело явно зашло в тупик.

Но тут заговорил Квен — на удивление здраво, если учитывать его поведение до этого. Впрочем, он и правда был разумным человеком, понимавшим, что потерял могучего покровителя, а в случае начала хаоса его не защитит даже высокий статус жреца.

— Пусть вождь Пех пожертвует богу Грозы своего лучшего коня, — громко сказал он, привычно добавив в голос немного потустороннего завывания, что всегда производило впечатление на его слушателей. — Если бог примет его жертву, значит, он невиновен и не может быть наказан.

Компромисс был почти идеален для всех: круг вождей сохранял свой авторитет и оставался чистым перед богом, переложив на него решение судьбы Бхулака. Последний же терял лишь одно ценное животное, выменяв на него свою жизнь.

Бхулак даже почувствовал к Квену некую благодарность. Он опустил оружие и этому примеру последовали его воины.

— Я согласен, — проговорил он. — Пусть жрецы клана Быков и клана Волка приготовят всё для жертвоприношения.

Лошадей ореи — как и прочие народы, приручившие этих прекрасных зверей — доили, забивали на мясо, жир использовали для питания светильников, шкуры для одежды, волос и сухожилья — для верёвок и тетивы, а кости — для разных поделок. Кому-то, конечно, за эти века приходила в голову мысль (Бхулаку уж точно) запрячь их в повозку или даже сесть на лошадь верхом. Кто-то даже и пытался это сделать, но буйный нрав скакунов сводил все эти попытки на нет. Во всяком случае, сам Бхулак за всю свою огромную жизнь не сталкивался с удачными опытами такого рода и даже не слыхал о таких.

Но люди уже очень давно жили бок о бок с лошадьми и зависели от них не только как от источника пищи, но и в духовном плане. Кони стали частью преданий о первоначальных временах — жрецы рассказывали, что конь присутствовал при сотворении первых людей и чуть не убил их, чтобы в дальнейшем эти существа не имели власти над ним, но посланная богом собака отогнала злодея... Много чего ещё рассказывали. Пока же лошади ходили за людскими племенами, подобно прочему скоту, щипали траву в степи, давали людям пищу, одежду и свет. А иной раз и приносились в жертву богам, и это было крупным событием.

Клан Быка привел к Вратам Солнца небольшой табунок, который возглавлял мышастый жеребец. Как и другие домашние лошади, он был взят из диких степей маленьким жеребёнком и давно уже привык жить с людьми, но оставался всё тем же сильным и быстрым зверем. Его жизненной задачей было вести табун, и, если бы не сегодняшнее несчастье, никто никогда не поднял бы на него топор. Но богу Грозы потребно самое лучшее.

Поэтому теперь воины-быки заарканят жеребца и будут удерживать, пока младшие жрецы двух кланов обмывают его, украшают лентами, медными и золотыми оберегами, смазывают мёдом диких пчёл и коровьим маслом. Затем его отведут на площадку к идолу бога Грозы, туда набросают душистых трав и окропят место жертвоприношения кровью двух разрубленных собак — чтобы конь видел, что прежде к богу уходят его извечные враги.

И, наконец, младшие жрецы поставят его на колени, а один из главных (видимо, это будет Квен), возгласив моление богу, обрушит на конскую голову каменный топор.

Но это будет лишь началом действа — потом придёт женщина. Вообще-то, в данном случае их должно было бы быть две — то есть, жён двух вождей. Но поскольку у первого тут была только раненая Ави, это будет одна жена Кау. Она разденется догола и ляжет рядом с мёртвым конём. Её укроют одеялами, и она начнёт кричать, как женщины обычно кричат от наслаждения, делая вид, что совокупляется с мёртвым жеребцом. А жрецы станут ходить вокруг, произнося священные слова.

Так продлится всю ночь.

И если всё пройдёт хорошо, Бхулак будет считаться прощённым богом, а Кау — благополучно принятым в стране предков. Конь же с почестями упокоится в степи, с приличными для усопшего вождя дарами, и над ним воздвигнут высокий курган.

Бхулак был рад, что не должен присутствовать хотя бы при приготовлениях к жертвоприношению. Вместо этого он поспешил в лагерь — к Ави.

У повозки вождя со встревоженным видом шушукалась кучка жрецов и лекарей-колдунов. При виде Бхулака они склонили головы.

— Мы вытащили копье, обработали рану, перевязали и наложили лубок, — тихо сказал ему старший жрец. — Теперь, если рана не загноится...

Бхулак и сам это знал.

— Как она сейчас? — резко спросил он.

— Очень слаба, — отвечал жрец. — Ей было больно, я напоил её маковым отваром. Пока сознание при ней, но скоро она заснёт.

Бхулак подошёл к повозке и отодвинул войлочный полог. Жрецы скромно отошли на несколько шагов назад.

Ави выглядела лучше, чем он опасался. Конечно, лицо было очень бледным и совершенно измученным от боли, но ощущения смерти от женщины не исходило. Бхулак слишком часто сталкивался с этим гнетущим чувством рядом с умирающими и ошибиться не мог.

Её глаза были закрыты, но он почувствовал, что она не спит.

— Ави, — негромко позвал он.

— Всё хорошо, — ответила она, не открывая глаз. — Мне было очень больно, но теперь хорошо.

Голос был еле слышен.

— Хорошо, — ответил он, — отдыхай, моя радость.

— Великая... Мать, — снова заговорила она. — Я молилась ей.

— Я знаю.

— Погоди... Я просила её... чтобы она забрала мою жизнь за твою, чтобы я умерла, но тебе бы... всё удалось...

— Ави!..

— Она... она ответила мне... и послала дождь. И я жива. Видишь, Бхулак, она любит тебя, хоть ты и отвернулся от неё... Ты должен... должен сделать ещё...

— Спи, Ави, — вновь проговорил он. — Тебе надо отдохнуть.

Но она и так уже спала.

Бхулак тихо отошёл от кибитки. Слова жены беспокоили его. «Великая Мать любит тебя»... Почему? И что ещё он должен сделать?.. Впрочем, Ави была ранена и наверное, бредила.

Хотя... дождь ведь и правда хлынул в нужный момент, и послал его не Поводырь...

Да какая разница, кто это сделал, если Ави жива!

А ведь она предлагала свою жизнь за его. Только вот кому?..

Но все эти тревожащие мысли сразу покинули его, когда со стороны площадки с идолом раздались визгливые трели флейт и дробные звуки бубнов, заглушаемые порой надрывным ржанием его жеребца, на которое тревожно отзывались кобылицы из загона. Началось!

Бхулак развернулся и быстро зашагал к месту жертвоприношения, где столпились все приехавшие на совет ореи, стоявшие в благоговейном молчании, пока трое молодых жрецов пытались совладать с конём. Это было трудно — жеребец отчаянно вырывался, чуя, что приходит его конец, его ржание всё больше походило на крик гибнущего человека. Но парни были опытны в таких делах, и вскоре голова коня коснулась земли перед идолом, а жрецы навалились сверху и держали зверя.

Квен уже некоторое время нараспев говорил священные слова, а теперь взялся за длинную рукоять топора.

Сейчас!

Бхулак с трудом выдерживал это зрелище, но заставлял себя стоять и смотреть. И вдруг, словно озарение, в нём расцвела мысль — безумная и великолепная. Собственно, сама идея была не новой и давно уже привлекала его, но до сих пор он был уверен, что сотворить такое невозможно. Однако здесь, на месте казни прекрасного животного, осознал, что — возможно! И что он сделает это — прямо сейчас.

Он растолкал стоящих у площадки людей и в один миг оказался рядом с удерживаемым конём, сел на него верхом и закричал жрецам страшным голосом:

— Прочь!!

От неожиданности те отскочили в разные стороны, а освобождённый конь распрямился, подобно согнутому молодому дереву, когда его отпускаешь, и понёсся, не разбирая пути.

Ореи в один голос издали вопль, в котором ужас мешался с изумлением и даже восторгом. Но Бхулак больше не слышал людских голосов. Он перешёл в иное измерение — вокруг него ничего не осталось, кроме свистящего ветра и сгущающейся тьмы наступающей ночи. А все его силы сосредоточились на том, чтобы усидеть на обезумевшем жеребце.

Раньше Бхулак просто не понимал! Он не мог себе представить, что это такое — пытаться удержаться не спине могучего животного, которое полно решимости тебя сбросить. Изо всех сил сжимая ногами бока коня и судорожно вцепившись в его торчащую дыбом жёсткую гриву с вплетёнными в неё украшениями, он отчаянно пытался не дать отправить своё тело в полёт. А конь удваивал усилия — на ходу он брыкался, приседал, подпрыгивал, пытался даже укусить всадника.

Вообще-то, Бхулак всегда с ним ладил — часто подходил к нему, говорил что-то, угощал лакомствами. В загоне конь спокойно подпускал его к себе и позволял класть на него руки, а потом и похлопывать, и почёсывать шею. Бхулак стал даже особо именовать его: Гхвер, что и обозначало сильного зверя. И иной раз человеку казалось, что жеребец принял это имя и отзывается на него.

Но сейчас ни о каком взаимопонимании между ними речи не шло — человек боролся со злобным свирепым животным, пытаясь его покорить, а оно яростно сопротивлялось. Это было куда труднее, чем балансировать на раскачиваемом бурей корабле или пытаться удержаться на сотрясаемой подземными силами земле.

Бхулак старался не думать, во что превратится его седалищная часть после этой скачки — если, конечно, он останется жив. Когда тьюи улучшали его тело, они сделали его не только гораздо сильнее большинства людей, но и вложили в него совершенное чувство равновесия. Однако сейчас его явно недоставало.

После нескольких особо яростных взбрыков Бхулак вынужден был практически лечь на спину лошади. Он сам удивлялся, почему ещё не валяется на земле, понятия не имел, где они находятся и как вернутся в лагерь. Но почему-то при этом у него даже не мелькнула мысль попросить о помощи Поводыря.

Но вскоре Бхулак понял, что занятое им почти горизонтальное положение чревато скорым падением, и что, наверное, лучше всё-таки будет попытаться распрямиться. И он сделал это — приподнялся, расправил плечи и напружинил поясницу. Всё это помогло держать баланс, поспевая за движениями лошади и приноравливаясь к ним.

Через какое-то время он уже начал предугадывать, как в следующий раз взбрыкнёт конь, и соответствующим образом менять позу. А жеребец, похоже, уже начал уставать — его рывки были уже не такими резкими, да и скакать он стал медленнее.

— Всё будет хорошо, Гхвер, потерпи ещё немного, — уговаривал Бхулак. — Всё будет хорошо, ты только не бойся!

Конь всё ещё брыкался, но уже не так неистово, словно уже не верил в то, что сможет освободиться. Бхулаку стало казаться, что Гхвер начал понимать, что от него хочет человек, и уже смирился с неизбежным. Наконец, он поскакал ровно и вольно, не пытаясь сбросить всадника.

Это было чудом! Бхулак не раз мгновенно переносился силой Поводыря куда быстрее и на куда большие расстояния, но его ощущения при этом были совсем иными, чем теперь. Скорее, тогда это было тяжело и страшно — словно делаешь нечто запретное, для чего человек не предназначен. А сейчас он испытывал прилив беспечного восторга и уверенности в победе. Ему захотелось закричать от радости. И он закричал:

— Хей! Хей! Хей! Беги, Гхвер, беги!!

Жеребец и впрямь рванул ещё быстрее, и они неслись по ночной степи под громыхание надвигающейся грозы.

Теперь перед Бхулаком встал вопрос, как вернуться к Вратам Солнца. Он лишь приблизительно мог представить, в какой стороне они находятся. Да и как направить Гхвера в нужную сторону, не имел ни малейшего понятия. Но конь за него разрешил это затруднение — вскоре Бхулак увидел вдали мерцающие огни костров и понял, что жеребец стремился домой не меньше, чем он сам. И нашёл в ночи путь к своему загону с прекрасными кобылицами и маленькими жеребятами.

Но для того, чтобы попасть туда, конь должен был пересечь площадку, где его чуть не убили. И он ворвался туда под блеск молнии, сменившийся оглушительным громом, разбросав так до сих пор и стоявших там людей, судачивших о невероятном происшествии.

А следующая молния ударила прямо в каменного идола! Люди взвыли от ужаса, конь с жутким ржанием встал на дыбы, и всадник соскользнул с него на землю. Гхвер же пустился к загону, где, как надеялся Бхулак, его должны были принять воины-быки.

Их вождь, не обращая внимания на хлещущие струи дождя и стараясь не думать о страшно болевшем теле, стоял перед потрясёнными соплеменниками рядом с каменным идолом бога Грозы, на котором молния оставила глубокую разветвлённую трещину.

— Что скажет круг вождей ореев? — вопросил он, стараясь перекричать ливень. — Вы познали волю бога Грозы?

— Да, — за всех ответил Бхег. — Бог явил нам свою волю. Твой хвар велик!

— Великий хвар! Слава избраннику бога Грозы Пеху! — изо всей силы закричал жрец Квен.

— Слава верховному вождю Пеху и хвару его! — отозвались ореи.

Бхулак чувствовал себя обессиленным и с тревогой думал, сумеет ли он на своих ногах уйти с этого места.

После того, как в блеске посланных в его поддержку Поводырём молний ореи провозгласили его верховным вождём, он объявил, что поведёт на север всех воинов, которые захотят к нему присоединиться, и таких набралось несколько тысяч. Это были самые славные и отчаянные мужи из всех орейских кланов. Остальные выбрали своих предводителей и разошлись на восток и запад.

Гхвер жил в почёте и холе, произвёл на свет множество жеребят. В важных случаях — когда надо было произвести впечатление на своих людей или соседние племена — Бхулак садился на него и выезжал, неизменно вызывая почтительно изумление. Много лет спустя дряхлый уже жеребец упокоился под курганом в лесной стране под священные слова, произносимые тоже престарелым Квеном — теперь главным жрецом северных ореев.

А ещё через много лет другой курган был насыпан над могилой прошедшей с Бхулаком весь этот многотрудный путь Ави. К тому времени верховный вождь уже передал власть над новыми кланами ореев своим сыновьям, а сам старательно делал вид, что устал и одряхлел. Потом он вообще тихо исчез из тех краёв, оставив по себе хвост легенд, которые со временем становились всё более причудливыми и величественными.

Эпизод 3. Кони и змеи

Междуречье Иртыша и Ишима. Селение коневодов. 2889 год до н.э.

Ветер час от часу становился всё сильнее, сметал с земли снежную порошу, которая текла и катилась волнами — Бхулаку порой казалось, что он бредёт по поверхности волнующегося моря. Белое облачко на востоке, недавно ещё имевшее вид нестрашный и малозначимый, вдруг выросло в огромную угрожающую гору, неуклонно надвигающуюся на одиноко бредущего по степи человека. Вновь пошёл снег — сперва мелкие кружащиеся снежинки, но вскоре их сменили больно бьющие в лицо хлопья.

Теперь Бхулак пожалел, что не прислушался к предупреждению Поводыря об опасности резкой смены погоды и отправился в путь до селения, где собирался переночевать, надеясь, что опередит надвигающийся буран. Не опередил.

На мир опустился ледяной воющий мрак — словно ветер из преисподней перемешал небо с землёю. Он со всей силы толкал путника, стараясь сбить того наземь, обездвижить и воздвигнуть над ним студёный курган. Через некоторое время Бхулак понял, что идти дальше бесполезно — он всё равно не имел понятия, в какую сторону движется. Да сейчас слова эти — «стороны света» вообще полностью обессмыслились.

«Я могу ускорить тебя», — сообщил ему Поводырь, как обычно, не упомянувший, что эмиссар попал в эту передрягу, потому что не послушался машину — это было очевидно и так.

«А перенести?» — спросил Бхулак.

«При таких метеорологических условиях на местности это опасно для тебя — настройка транспортёра может сбиться, и ты погибнешь».

«Не надо меня ускорять, — оказался Бхулак. — Если не успею найти деревню, упаду в степи, когда всё закончится, и точно замёрзну».

«Что ты тогда будешь делать?»

«Выкопаю нору в сугробе и пережду непогоду».

«Это тоже опасно для тебя»

«Не так сильно, как бродить в буране», — возразил Бхулак и взялся за дело.

Сугробы и правда намело уже очень солидные и он стал руками и медным кинжалом выкапывать в одном из них убежище. Работа разогрела его, он сбросил теплый плащ из заячьих шкурок и застелил им вырытую нору, а сам завернулся в лежащее в вещевом мешке шерстяное одеяло и залез в убежище. Снег очень быстро замёл пролаз, от тепла человеческого тела температура в берлоге стала повышаться, стало волгло, но тепло. Время от времени Бхулак дорожным посохом пробивал в снегу отверстие для дыхания и, в общем, чувствовал себя неплохо. Мысли замедлялись, перетекали в видения — он засыпал. А вот это нехорошо.

Встряхнувшись, он сбросил с себя сон, вытащил из мешка полоску сушёного мяса и принялся её сосать, чтобы чем-то заняться. Одновременно он раздумывал над ходом миссии, которая привела его под снежный буран в степной глуши. После того, как отрасли ореев расселились на северо-западе континента, Поводырь посылал эмиссара с разными задачами в разные концы света. Все они так или иначе касались контактов и расселения народов — где-то надо было их ускорить, где-то наоборот пресечь, где-то направить в иную, нужную тьюи, сторону. Бхулак исполнял всё это со своей обычной вдумчивой добросовестностью, и сразу был отправляем на новую миссию. Так проходили столетие за столетием.

Вскоре Бхулак заметил, что цели его заданий всё дальше смещаются к востоку. Поводырь подтвердил, что это часть его стратегии подготовки важных событий в отдалённом будущем. И теперь Бхулак был на пути к своей очередной цели — дальним пустынным степям за высокими горами, где он должен стать своим для живущих там народов и вновь совершать какие-то важные вещи. Поводырь не настаивал на мгновенном переносе эмиссара туда, чему тот был очень рад — эту процедуру он переносил очень болезненно, и вообще-то, она была для его человеческого тела просто опасна. Так что путешествовал своими людскими ногами, а по дороге выполнял кое-какие мелкие миссии, касающиеся встреченных им племён.

О деревне, в которую он сейчас шёл, Бхулак не знал ничего, помимо того, что населяющий её народ называет себя лэвали, и, как и ореи, держит в загонах лошадей ради их мяса и молока.

Он уловил какие-то изменения в завываниях ветра и напряжённо прислушался. Так и есть — к ним добавился волчий вой. Совсем плохо: огонь он разжечь не сумеет, а защищаться от голодной стаи каменным топором и кинжалом у него долго не получится... Ветер стал заметно стихать, и это было бы прекрасно — но как только буран уляжется, сюда придут волки.

Собственно, они уже пришли — через отверстие для воздуха Бхулак слышал возню и поскуливание голодных зверей. Хищники явно пытались раскопать сугроб и проникнуть в убежище, снег таял и проседал под их горячими телами. Обнажив кинжал, Бхулак воззвал к Поводырю:

«Теперь-то ты можешь меня вытащить?»

«Могу, но это будет нецелесообразно».

«Что?!»

Один из волков был уже совсем близко, Бхулак изо всей силы ткнул в ту сторону острым концом посоха, послышался визг, зверь отскочил, но тут же в образовавшееся в снегу отверстие проснулась ещё одна оскаленная морда. Коротким выпадом левой руки Бхулак воткнул хищнику под челюсть кинжал и тут же его вытащил. Волчья морда исчезла, брызнув горячей кровью. Надо было вылезать и принимать бой — если Поводырь не торопится его спасать.

«Сейчас проблема будет решена», — заверила небесная машина, но Бхулак больше не слушал — с огромным усилием, помогая разрушать сугроб палкой, он поднялся на ноги. Словно восстал из могилы.

Буран стих совершенно и над заметённой степью вставал холодный рассвет. Раненый кинжалом волк издыхал, излитая им на снег кровь застывала прихотливыми узорами, словно зловещая татуировка. Остальные звери — их оставалось семь или восемь — кружили вокруг убежища, выбирая момент для нападения. Наконец один, видимо, самый храбрый или голодный, решился — коротко рявкнув, высоко подпрыгнул, норовя повиснуть на человеке, вцепившись тому в горло, однако наткнулся на выставленный посох и отлетел в сторону. Но и посох выскользнул из руки Бхулака, который выхватил топор и приготовился в безнадёжному бою. И тут положение изменилось.

Раздался резкий свист, и невесть откуда вылетевшая стрела пронзила одного из хищников насквозь. Тут же другая впилась в морду самого крупного седого волчары — вожака, который отскочил в сторону, воя от боли. А дальше стрелы полетели с радующей Бхулака частотой. Он ещё успел рубануть топором одного слишком близко оказавшегося к нему хищника, но вся стая, очевидно, осознав бесполезность драки, вслед за раненым вожаком исчезла среди огромных сугробов. На снегу, теперь ещё обильнее «татуированном» кровью, остались лишь три-четыре мёртвых или издыхающих волка.

Бхулак огляделся в поисках нежданных спасителей и увидел вставшие в трёх десятках шагов от его убежища сани, запряжённые лошадью, а не волом, — что само по себе было делом, до сих пор им невиданным. Да и лошадь казалась необычной — белой, словно тоже слепленной из снега, кое-где покрытым черными пятнышками. Ещё у неё имелась жёсткая стоячая грива. Эта небольшая коренастая и лохматая лошадка выглядела, тем не менее, очень сильной, да такой явно и была — поскольку доставила сюда массивные деревянные сани с двумя мужами на них.

Люди эти тоже были коренасты, скуласты, широколицы, со слегка раскосыми глазами, но белокожи. Надеты на них были расшитые узорами длинные полотняные рубахи, кожаные штаны, сапоги и распашонки из меха, на груди — ожерелья из медвежьих и волчьих клыков. У обоих луки, качество которых Бхулак уже оценил, а ещё он заметил на санях несколько копий с кремнёвыми наконечниками. И луки они из рук не выпускали, настороженно глядя на спасённого ими человека.

Дело обычное — чужакам не доверяет никто. Бхулак воткнул в сугроб топор, убрал за пояс кинжал и показал раскрытые ладони.

— Спасибо за то, что спасли меня, воины, — произнёс он на упрощённом смешенном языке, который понимали почти все народы степи. — Сегодня я не умер, благодаря вам.

Убедившись в миролюбии пришельца, незнакомцы тоже опустили оружие.

— Кто ты? — спросил один из них, постарше и покрупнее своего спутника.

— Меня зовут Бхулак, — он понятия не имел, как перевести своё имя на язык этих людей.

— Куда ты идёшь, Бхулак? — продолжал допрос старший.

Имел право — они стояли на их земле.

— По гласу бога моего иду я в далёкие страны.

Незнакомцы восприняли это совершенно спокойно — что же, вполне уважительная причина для дальнего путешествия...

— Меня зовут Енё, — представился наконец старший. — А это Карв, мой племянник. — кивнул он на молчаливого юношу. — Народ наш зовётся лэвали.

— Я слышал про вас, хозяева коней, — сказал Бхулак. — И шёл, чтобы переночевать в вашем селении. Примут ли меня там?

Вместо ответа Енё указал ему на сани, куда Бхулак и забрался. Лэвали побросали туда же и туши убитых волков, уселись сами и тронули лошадь.

— Мы ищем пропавший в буране табун, — заметил Енё. — Как найдём, поедем в посёлок.

Но долго им плутать по сугробам не пришлось: через несколько минут они наткнулись на небольшой табун, который пастухи, переждавшие буран вместе с конями в балке, гнали домой.

После того, как они переправились через небольшую замёрзшую речку с обрывистыми берегами, перед ними возникла поросшая хвойным лесом горная гряда, у подножья которой и стоял посёлок, каких Бхулак ещё не видел. И дело было не только в том, что он казался очень большим — крышами домов была усеяна почти вся долина. Эти большие круглые полуземлянки напоминали перевёрнутые корзины, а ещё — множество стоящих рядом огромных муравейников. И позже Бхулак понял, что сходство это ещё разительнее, поскольку все дома — многие десятки — соединялись подземными переходами. На самом деле большая часть деревни находилась под землёй, а наружу торчали лишь конусообразные купола жилищ, сложенные из добытых в горах сосновых брёвен, искусно уложенных, обмазанных слоем глины и покрытых сухой травой.

Суетившиеся вокруг домов люди издали тоже напоминали деловитых муравьёв, снующих по протоптанных между домами в снегу дорожкам. Были тут и лошади — много лошадей. В основном они таскали за собой всякие тяжести, вроде брёвен для ремонта пострадавших от вчерашней непогоды крыш. Но на самом деле коней тут было гораздо больше: когда они подъезжали к селению, Бхулак разглядел огромный загон для них, устроенный куске степи, ограниченном лесом и оврагами. Такие загоны имели и ореи, но Бхулак никогда не видел у них настолько большого — здесь содержались тысячи животных. Ещё несколько загонов поменьше примыкали к домам.

Люди радостно приветствовали возвращённый табун и с любопытством поглядывали на Бхулака. Взглядов враждебных он не заметил, что, в общем, было не слишком удивительным: лэвали славились как умелые воины, селения их были многолюдны и мало кто из врагов рисковал нападать на них. Так что, судя по всему, здешние люди привыкли к мирной жизни.

Сани остановились у одного из домов, украшенным конскими черепами.

— Здесь живёт мой род, — сказал Енё Бхулаку. — Зайди и этот дом станет твоим на столько, сколько ты захочешь в нём оставаться.

Склонив голову в знак благодарности, эмиссар сквозь распахнутые деревянные двери зашёл в ведущий внутрь узкий и низкий тамбур с несколькими земляными ступенями, хозяева последовали за гостем. Они оказались в полутёмном обширном помещении, явно нежилом: в нём сильно пахло лошадьми, да они тут и были — несколько маленьких ещё жеребят в загоне.

Пройдя дальше по подземному коридору, теперь уже оказались в настоящем людском жилище, наполненном обычными для него запахами, среди которых преобладал чад открытых глиняных очагов, дым от которых выходил в отверстие в куполе, к которому вела деревянная лестница. Здесь жило, наверное, несколько десятков человек, чьи пожитки — охотничье снаряжение, посуда и прочее — размещались в нишах, которые устроены были в глинобитных стенах комнат. Всё это очень напомнило Бхулаку родную Аратту.

Его усадили у очага, дали варёное мясо и шарики сухого творога из кобыльего молока, им же всё это следовало и запивать. После трапезы Енё указал ему на двухярусные нары у стены, приглашая отдохнуть. Бхулак по лестнице, тоже напомнившей ему Аратту, взобрался на верхнюю, где было тепло, а смрад ощущался не так сильно. Смертельно уставший, он мгновенно погрузился в долгий глухой сон.

Видимо, он проспал весь день и всю ночь, ибо, открыв глаза, увидел, как сквозь дымовое отверстие пробивались лучи рассвета. Дом просыпался для нового дня. Бхулак спрыгнул с нар, обулся и вышел наружу. Проходя по помещению с загоном для жеребят, он увидел, что юная девушка доит заведённую в загон лошадь. Та стояла тихо, терпеливо позволяя сцеживать молоко в сосуд с островерхим дном, которое девица зажимала между своих коленей. Дева с любопытством стрельнула на гостя глазами и вновь потупила взгляд, а тот отметил, что лицо её приятно на вид...

Утреннее солнце после полумрака жилища ослепило его. Снег сиял и искрился, словно пылал холодным пламенем, а люди существовали в нём наподобие бессмертных духов. Впрочем, волшебное это чувство длилось недолго — вскоре Бхулак вновь начал видеть всё более приземлённо: заснеженную равнину под утренними лучами, тёмные массы домов, занимающихся своими делами людей и лошадей.

Его заинтересовала ведущая куда-то коней группа мальчишек с лыжами за плечами, и он отправился за ними по одной из протоптанных в снегу дорожек. Так они вышли на окраину посёлка. Бхулак с большим интересом следил, как парни споро и привычно надевали на лошадиные морды приспособления для езды, причём сами животные относились к этому вполне спокойно. Бхулак вспомнил своего дикого Гхвера — вот тот бы нипочём не потерпел такого с собой обхождения, ибо носил своего хозяина по доброй воле. Похоже, лэвали и впрямь укротили этих диких зверей, и сделали это уже очень давно.

Взнуздав коней, они встали на лыжи и, уцепивший за длинные вожжи, начали понукать ими лошадей, которые бодро пошли по снегу, волоча за собой парней. Животные всё убыстряли ход, а мальчишки, перекликаясь звонкими голосами, ловко лавировали среди сугробов. Вскоре они исчезли за горизонтом.

Похоже, это была просто игра или соревнование, но таких игр Бхулак не видел никогда и нигде. Он задумчиво стоял, пытаясь представить, как ещё человек может использовать этих вольных зверей, коли те согласились ему покориться...

— Мать земли проклянёт их, — услышал он за спиной странный голос — высокий, но не женский.

Да и сам обладатель голоса выглядел необычно: с распущенными длинными чёрными волосами, но совсем безбородый, с лицом очень бледным, словно вовсе бескровным, в странном длинном одеянии — не мужском и не женском — расшитом узорами в виде треугольников, увешенном амулетами и полосками сыромятной кожи. В руке он сжимал длинный, волнистый, украшенный орлиными перьями посох-копьё с резной змеиной головой на конце — вместо раздвоенного языка изо рта у неё торчал острый кремнёвый наконечник. В общем, примерно так выглядят местные колдуны и прочие духовидцы, и дальнейшие слова незнакомца эту догадку подтвердили:

— Я Айце Открытый Череп, я говорю о здешних людях с богами и духами, — представился он.

Как и про пол, про возраст его тоже нельзя было сказать ничего определённого — может стар, но может и молод. Одно лишь казалось непреложным — тёмная и сильная воля, истекающая от него почти зримо.

— Я Бхулак, я гость среди лэвали.

Услышав ответ, колдун кивнул, показывая, что знает это.

— Почему ты говоришь, что Мать проклянёт этих мальчиков, Айце? — поинтересовался Бхулак.

— Не только их, — помотал головой тот. — Весь род лэвали.

— За что же?

— Ибо сошли с пути предков, которые жили тем, что убивали в степи коней. И им было этого достаточно, они благодарили Великую за мясо, которое та им дала, и не требовали большего.

Похоже, колдун часто произносил эту речь и помнил её наизусть.

— Но потом мой народ стал ловить жеребят и держать их в домах, чтобы те вырастали, не боясь людей, — продолжал он. — Они стали пить кобылье молоко, а потом и делать из него творог и напиток для опьянения. И придумали, как ездить на лошадях, как делают эти мальчишки, или те, кто запрягает их в сани.

— И что же в этом плохого? — Бхулак и правда не понимал возмущение собеседника.

— То, что раньше кони были для нас просто мясом, а теперь они стали для них... словно люди! — почти выкрикнул Айце. — И даже больше: лэвали воздвигли далеко в степи холм из камней, разрисовали его лошадьми и кланяются им, как богу! Такое надлежит делать лишь ради Матери. А они вызывают древнего проклятого Бога-зверя!

Теперь Бхулак понял: вновь старая пря между богами — женским и мужским... Наверное, она пребудет вечно.

— Кто ты, Айци, жена или муж? — спросил он прямо.

— Не то и не другое, — ответил тот. — Или и то, и другое. Я служу Матери и буду ей верен — я и те, кто идут за мной.

Похоже, внутри народа лэвали намечается серьёзный раздрай, и это следовало запомнить.

— Благая Мать земли теперь для нас Матерь змей, Матерь смерти, — мрачно продолжал женомуж. — Потому степь год от года всё больше сохнет, становится меньше воды и травы, и зверей. А главное — коней! Это знак нам, что скоро и людей не останется — если мы не уйдёт отсюда в края, которые Она нам укажет.

Бхулаку нечего было ответить на это — ведь он здесь лишь мимолётный прохожий...

— Скажи, — сменил тему колдун, — ты ведь пришёл издалека и видел много земель?

— Это правда, я странствую уже очень давно.

— Расскажи мне о странах вокруг нас — какая там жизнь, какие люди там живут, — попросил Айци.

Почему бы нет. Они с колдуном сели на кучу брёвен, заготовленных для ремонта крыш, и Бхулак долго рассказывал о дальних краях. О необозримых степях на западе, богатых хорошими камнями горах, дремучих лесах и великих реках на севере, и Золотых горах на востоке, куда недавно — по меркам эмиссара, конечно — добралась на своих запряжённых волами повозках одна из отраслей ореев. А колдун слушал и часто задавал вопросы, по которым Бхулак понял: тот не просто любопытствует, а что-то прикидывает.

Сообщение № 834.282/09 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Дополнение к аналитической записке о миссии «Основание империи».

Вероятность того, что эмиссар в процессе исполнения основной миссии войдёт в контакт с этносом, обозначаемым звуками «лэвали» и окажется в его поселении, составляла 87,9 процента. На этот счёт мною были разработаны мероприятия, полезные для создания благоприятного этно-социального и идеологического фона во внутреннем макрорегионе суперконтинента северной полушария, являющимся в настоящий момент ключевым для развития человеческой цивилизации в необходимом Нации направлении.

Вследствие алогичного решения эмиссара продолжать движение по зимней равнине, была реализована одна из вероятностных линий, разработка которой имелась в моей базе лишь в схематическом виде. По этой причине на актуальном отрезке последовательности событий они испытывали искажающее влияние многих случайных флуктуаций. Тем не менее основные узлы схемы были воплощены в реальности.

Лэвали, около двух г.м. назад продвинувшиеся в данный регион с северо-востока, примерно 0,7 г.м. назад перешли от охоты на травоядных равнинных стадных животных к производящему типу хозяйства, начав приручать вид непарнокопытных, называемых ими «лошадь».

Радикальное изменение эконмического базиса наложилось на очередной планетарный климатический цикл, повлекший для макрорегиона значительную аридизацию и, как следствие, сокращение кормовой базы биовидов. Сумма данных факторов вызвала не только генеральную перестройку экономического уклада культуры лэвали, но и социально-идеологические деформации в их обществе.

В частности, становление культа этих животных, заменивший для большинства населения типичный для присваивающей экономической модели культ природных сил, олицетворённых в женском божестве. В перспективе это трансформируется в культ единого космического божества, что для целей Нации является неприемлемым.

Междуречье Иртыша и Ишима. Селение коневодов. 2889 год до н.э.

...Они проговорили пару часов, после чего Айци поднялся и ушёл — так же неожиданно, как и появился. Ещё немного посидев и полюбовавшись степным пейзажем, Бхулак тоже возвратился в дом Енё, где ему была предложена пища.

— Ты говорил с Айци, — заметил за едой глава дома. — Чего он хотел?

— Знать о дальних краях.

— Пусть сам и исчезнет в них, — мрачно проговорил Енё. — Вместе со своими змеями.

— Кто такие змеи? — спросил Бхулак, но хозяин не ответил, а вместо того сказал:

— Мне кажется, ты необычный человек. Может быть, это сам Хозяин коней наслал на тебя волков, а нас прислал тебе на помощь.

Бхулак молчал, ожидая продолжения.

— Оставайся в моём доме столько, сколько захочешь, — предложил Емё. — Тебе предстоит долгий путь, а зимой в степи он опасен.

Предложение было хорошее: Бхулак и сам подумывал попросить хозяев оставить его до весны. Поводырь ведь его не торопил — времени на миссию было ещё много, пара сотен лет точно...

— Ты найдешь здесь пищу и кров, — продолжал между тем Емё. — И ещё...

Кивком головы он подозвал одну из сидящих у стен женщин. Это была давешняя девица, доившая кобылу, совсем юная, с прехорошеньким, хоть и местами перепачканным сажей личиком. Потупив глаза, она подошла к беседующим у очага мужчинам

— Это Кацве, одна из моих дочерей, — представил её Емё. — Она станет тебе хорошей женой, пока ты живешь с лэвали. И род твой продолжится в нашем народе.

Такие обычаи бытовали у многих племён, и суть их именно в том, чтобы влить в свой род семя сильного пришельца. Ничего плохого Бхулак в этом не видел — в конце концов, плодить детей и распространять среди людей своё потомство и было одной из его задач, как эмиссара небесных тьюи. А девушка ему нравилась...

— Спасибо тебе, Емё, — произнёс он с теплотой в голосе. — Ты добрый человек и мудрый вождь.

Когда дом стал отходить ко сну, Бхулак тоже забрался на покрытые душистым сеном и конскими шкурами полати. Тогда Кацве пришла к нему. Он пододвинулся, и девушка тихо улеглась на спину, не промолвив ни слова, словно бы даже дышать перестала.

Он знал множество женщин... может, тысячи — никогда не считал. Но до сих пор удивительным образом умел воспринимать в такие моменты каждую из них, как чудо. Кем бы они ни были: гордой смуглой египетской принцессой, изощрённой храмовой блудницей из Ура или конопатой простушкой из маленького охотничьего племени, скитающегося между дремучими лесами и хмурым студёным морем — каждая из них, даря свою любовь, творила волшебство. И чудом было это человеческое соединение, в болезненной и прекрасной страсти созидающее жизнь — которая сама по себе есть величайшее чудо, огненным цветком распустившееся в бесконечной мертвенной пустоте...

Он привстал на локте и легко положил руку на её покрытый испариной лоб. Девушка внешне никак не отозвалась на его прикосновение, но он почуял, как она вся сжалась внутри от томительного предчувствия. Склонился над ней и легко прикоснулся губами сначала ко лбу, потом к прикрытым векам. Она полуобернулась к нему, слегка поджав ноги, а он вслепую нашёл рукой её маленькую босую стопу и стал гладить, потом выше, приподнимая длинную расшитую рубаху, под которой не было ничего.

Она, конечно, уже имела какой-то опыт в этих делах, разогревалась быстро. Это хорошо. Он ощущал её запах — запах молодого женского тела, не слишком чистого, надо признать. Конечно — местные обитатели купались не слишком часто и лишь в реке, но ведь это летом... Ему было всё равно: он чувствовал себя словно бы лежащим на только что вспаханной, но пока ещё не засеянной земле, мягкой, пушистой, источающей сильные сырые запахи. Кто же думает в такие мгновения, приятны они или нет — лишь одно казалось сейчас важным: всё возрастающее и крепнувшее желание поскорее засеять эту пашню...

Он резко задрал подол, рука его достигла сокровенного и пальцы его начали там искусной танец, схожий с игрой на флейте. Кацве обхватила руками его шею и скрыла лицо на груди, усиленно сдерживая рвущийся из неё крик наслаждения. Но удавалось ей это недолго...

— Ты как лось... сильный и добрый, — пролепетала девушка в полузабытье, когда исполнилась вечность этой ночи.

Сообщение № 834.282/09 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Дополнение к аналитической записке о миссии «Основание империи».

...С другой стороны часть лэвали осталась в парадигме старого культа, который, однако, из-за радикальных социально-экономических трансформаций, значительно видоизменился. Он приобрёл агрессивные черты, а также значительно нарастил и усложнил технологии использования неочевидных натуральных энергий. Подобные идеологические схемы для целей Нации являются наиболее благоприятными.

Последователи модернизированного культа женского божества в среде лэвали в настоящий момент формируются в консорцию («люди-змеи»), которая с высокой вероятностью станет ядром эносообщества, ключевого для реализации последующих глобальных операций эмиссара, стратегии которых мною в настоящее время разрабатываются

Примечание 1

Очевидно, что для целей Нации необходимо оказывать всяческую поддержку мульту Матери змей у лэвали. Однако, принимая во внимание психологическую конфигурацию представителя Бхулака, очевидно и то, что он будет препятствовать данным действиям. Потому я не поставил его в известность о моих целях в отношении лэвали, тем более что результаты его действий и без того вполне укладываются в мою стратегию.

Междуречье Иртыша и Ишима. Селение коневодов. 2889 год до н.э.

...Змеи появились спустя луну после того, как он пришёл в посёлок. За это время он уже почти полностью сжился с лэвали — как и со всеми встречаемыми им племенами. Он трудился и развлекался с ними: ходил на охоту, ухаживал за лошадьми, даже научился от Кацве доить кобылиц — что как бы не очень пристало охотнику и мужу, но казалось ему любопытным, а на условности он уже давно не слишком обращал внимание. Вечером пел с мужчинами вокруг очагов в домах, днём играл с ними в их довольно суровые игры, например, когда десяток парней всеми способами старались отобрать друг у друга деревянную чурку. Научился он и скользить на лыжах, прицепившись к коню — чем очень удивил местных, поскольку этому они обучались с детства и считали, что чужак совершить такое нипочём не сможет. Но Бхулак и не был тут чужаком больше.

Кацве, кажется, испытывала радость от их отношений, хотя понимала, что он рано или поздно уйдёт, с Емё он вёл долгие доверительные беседы, с другими мужчинами всякое бывало, но откровенной вражды к нему никто не выказывал. А вот колдуна Айци он с первой встречи так и не видел — тот не жил постоянно в этой деревне, а где — об этот тут особенно не распространялись. Да и вряд ли большинству жителей хотелось бы оставить его надолго — женомужа они не слишком любили, хоть и прибегали к его помощи, когда заболевали или испытывали другие горести... Впрочем, как заметил Бхулак, встречались здесь хоть и немногочисленные, но горячие почитатели Айци — в основном из молодых парней, не пьющих молоко, не едящих творог и не желавших кланяться Хозяину коней в доме-молельне или идти в паломничество к посвящённой этому богу далёкой каменной башне.

Одним обычным ранним вечером, когда поселяне заканчивали дневные дела, предвкушая отдых, все они вдруг замолкли, стали тревожно и растерянно оглядываться по сторонам: словно тому, что надвигалось на деревню, предшествовала холодная волна страха, накатывающая на людей, обессиливая их и лишая воли к сопротивлению. Бхулак тоже ощутил это, хоть сразу понял, что речь не о нежданной буре или нашествии врагов.

Сначала издалека послышалась приближающаяся дробь барабанов, потом к ней прибавились ритмичные выкрики быстро идущих мужчин. Вот на окраине селения в вечерних сумерках стали появляться огоньки... один, три, десяток — всё больше. Вскоре стало понятно, что это горевшие в руках шагающих людей факелы. И наконец смутные угрожающие фигуры начали одна за другой проявляться, словно порождались окутавшем вдруг деревню густым леденящим туманом.

Обитатели посёлка очнулись и бросились в дома. Но не все — некоторые стояли, будто услыхали властный непререкаемый приказ оставаться на месте. Расширенными от страха глазами глядели они на приближающихся людей — если те были людьми. Какие же люди имеют на плечах страшные змеиные головы?..

Конечно, эти злобные вытянутые личины с глазами-щелями были всего лишь раскрашенными масками из кожи и древесной коры, и Бхулак сразу вспомнил похожие: за степями, горами и морями, на далёком юге, и очень давно, когда его ещё можно было назвать молодым. Тогда в Междуречье, куда ещё не пришли с островов Дильмуна многомудрые шумеры, жили воинственные племена, поклонявшиеся Великой Матери, которой они строили огромные по тем временам храмы из сырцового кирпича. И среди народов тех великими и страшными считались люди, поклонявшиеся её образу Змеи. Они исцеляли и убивали, благословляли и проклинали, изгоняли и выбирали вождей, начинали войну и заключали мир. Их боялись, но на них держалось могущество того исчезнувшего ныне без следа народа.

Правда, те людозмеи обычно были женщинами, очень редко принимали они в своё сообщество мужчин. А сейчас в посёлок под стук барабанов и ритмичные возгласы пришли молодые мужи в змеиных масках, с горящими факелами и копьями в руках. Человека же, который вёл их, Бхулак признал — на нём единственном не было маски: колдун Айци. Когда вся его армия, состоящая из нескольких десятков змееголовых молодцев, вошла в посёлок, он остался у храмового дома, а его люди разбежались по прочим домам и стали выгонять оттуда спрятавшихся людей наружу. Ещё они вытаскивали из домов еду и разные вещи, складывая всё это кучей у ног колдуна.

Бхулак дивился безучастности обычно храбрых, скорых на бой, лэвали, которых боялись все бродячие разбойничьи племена. А теперь они покорно смотрели на откровенный грабёж. И не только грабёж: из домов стали раздаваться крики насилуемых женщин, а некоторых змеи хватали на улицы и тащили в помещение. И всё это при тяжёлом молчании и полном бездействии местных мужчин.

Двое змей подошли к группе людей, среди которых был Бхулак, и уставились на стоящую за его спиной Кацве. Ну уж этого он не потерпит: вольно мужам деревни безучастно смотреть на творящееся, но Кацве — его женщина! Он положил одну руку на топор, другую — на кинжал, вперив в подошедших взор тяжкий и многозначительный. Несмотря на маски, видно было, что те явно растерялись — похоже, совсем не привыкли к сопротивлению. Один обернулся к Айци. Тот едва заметно качнул головой и двое страшилищ отошли прочь.

Но постепенно суматоха утихла: налётчики собрались вокруг своего предводителя, туда же, к горе отобранных вещей, согнали они кучку рыдающих женщин. И тогда Айци начал говорить. Вроде бы, он не слишком-то и напрягался, но его невыносимо высокий голос далеко и чётко разносился в заполонившем мир тумане.

— Лэвали! Мы пришли к вам от Матери земли, которая для вас отныне Матерь змей. За ваше отступничество и грехи, за то, что вводите в дома ваши лошадей и пьёте из них отвратительное молоко, за то, что кланяетесь Хозяину коней, который есть проклятый Богозверь, Мать насылает на вас великие кары! И она бы совсем истребила род ваш с лица земли, не отринь некоторые из вас ваши мерзости, оставшись ей послушными. Потому вы повинны давать моим детям-змеям всё, что они пожелают: вашу пищу, и ваши вещи, и ваших дочерей, и сыновей!

На этом месте Бхулаку почудилось, что люди посёлка разом издали тяжкий вздох. А колдун концом своего змеевидного посоха прочертил на земле черту, и змеелюды стали выхватывать из толпы тех юношей, на кого указывал Айци, срывать с них рубашки и куртки и толкать его за черту. Колдун же остриём посоха — змеиным жалом — быстро колол каждого в плечо. Из ранки текла кровь, и помеченный так юноша понуро отходил к пленённым уже женщинам, которые набрасывали на их обнажённые торсы какую-нибудь одежду. Впрочем, Бхулак заметил, что некоторые парни принимали этот жребий охотно и даже, кажется, с радостью.

Когда захваченных их набралось человек десять, Айци остановил своих людей и заговорил вновь.

— Мать пометила их, и они уйдут со мной в дальние края — Золотые горы или лесной северный край, чтобы породить новый, чистый народ лэвали, который не пьёт звериное молоко и не живёт вместе со зверями. А вы оставайтесь с ними и погибните. Так сказал я, Айци Открытый Череп, посланник и голос госпожи моей Матери змей! А чтобы слово моё вы запомнили крепко, вот вам знамение.

Он дал знак одному из змеелюдов и тот подошёл к закону с конями, достал верёвку с каменными шарами на концах — удобное оружие, когда надо поймать животное, не убивая — раскрутил и бросил, ловко опутав ноги одного из жеребцов. Три других людозмея вбежали в загон, вытащили ошеломлённое хрипящее животное и бросили перед Айци. А тот снял с головы расшитую круглую шапочку, которую носил всегда, и повернулся спиной к поселянам.

Бхулак содрогнулся, увидев его затылок: он был выбрит посередине, отрывая две зияющие в темени чёрные дыры! Поистине, колдун имел право на своё прозвище... Эмиссар знал, что в разных концах мира ради лечения или чтобы облегчить общение с духами людям иногда вскрывают черепа, но знал он также и то, что обычно такие операции оканчиваются смертью им подвергшегося. Но проёмы в мозг Айци выглядели вполне и давно зажившими. И тут начало происходить нечто вовсе уж невероятное: из дырок этих заструилось нечто, напоминающее туман, только чёрного цвета. Струйки становились больше, клубы стали расползаться от фигуры колдуна. Напоминали они ползущую змею, которая на глазах толстела, загибалась в кольца, в которые заключала и Айци, и людозмей, и схваченных ими людей, и стреноженного жеребца. Вскоре чёрного этого колдовского тумана, смешавшегося с обычным, белёсым, стало так много, что он закрыл от глаз всё.

Не ведая, истинно ли творится тёмное чудо, или это всего лишь злое наваждение, Бхулак впал в тягостное оцепенение, потеряв ощущение времени и словно выпал из сего мира. А когда очнулся, то увидел, что туман — и колдовской, и настоящий — рассеялся, а поселяне растерянно огладываются, словно только что очнувшись от кошмара. На истоптанном снегу не было ни колдуна, ни его змеелюдов, ни схваченных ими людей, ни награбленных вещей — лишь мёртвый жеребец, похожий теперь на кучу старой ветоши.

Поняв, что на сей раз нашествие миновало, лэвали стали поспешно и молча расходиться по домам.

— Почему вы позволяете им это делать? — позже спросил Бхулак у Емё. — Ведь вас больше.

— Айци и впрямь говорит слова Матери, — неохотно ответил старейшина. — Когда мы стали брать жеребят к себе и приучать работать, и доить молоко кобылиц, годы засухи пошли чередой, травы и зверей в степи становится всё меньше. Скоро их не останется вовсе, и тогда нас спасут от голода только те кони, которые живут в поселках. Потому мы уже не можем отказаться от них. Но, может, Айци прав и где-то далеко его змеи смогут жить так, как жили наши прадеды?.. Спасибо, что не отдал им Кацве.

— Я должен был это сделать... А куда он их увёл?

— У них свой посёлок где-то далёко в степи, никто не знает где. Они приходят в наши деревни, когда им нужна пища и новые люди. Может, скоро и правда уйдут в Золотые горы и прекратят мучить нас...

Во всяком случае до весны, пока Бхулак жил в деревне, змеелюды её больше не посещали, да и Айци он не видел. А когда степь просохла и зацвела, он продолжил свой путь.

— Я назову нашего сына Лось, — сказала ему Кацве, когда он уже собирался направить стопы на восток.

— Сына?.. — переспросил он слегка растеряно.

До сих пор такие слова из уст женщин что-то переворачивали в его душе — как это случается со всеми мужами под солнцем.

Она посмотрела на него сияющими глазами.

— И отныне во всех поколениях рода моего отца старший сын всегда будет носить имя Сарп, — добавила она.

Бхулаку вдруг мучительно захотелось обнять её за плечи и вместе с ней вернуться в деревню. Но этого он сделать никак не мог.

Сообщение № 834.282/09 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

...Что касается актуальной событийной конфигурации, эмиссар, чьи миссии во внутренних макрорегионах суперконтинента в настоящий момент создают условия для реализации данной операции, в ходе своего контакта с лэвали сыграл роль триггера для окончательно раскола этого этноса и миграции консорции культистов Матери-змеи в северо-восточный горный регион, где они станут доминировать среди местных этнический групп и с течением времени разовьются в вышеозначенное этносособщество.

Миграции остальных отраслей лэвали для моих основных стратегий пока несущественны, хотя такое положение может в дальнейшем получить тенденцию к изменению.

Другим следствием пребывания представителя Бхулака у лэвали стал его половой контакт с местной самкой. Рождённое ею потомство может в ряде вероятностных линий сыграть важную роль для реализации последующих миссий эмиссара.

Примечание 2

Как отмечено выше, данная подмиссия была осложнена рядом неопределённых событий. В частности, нападением на эмиссара хищных животных и появлением в этой точке лэвали, которые сохранили его существование. Я не в состоянии просчитать полного сочетания факторов, эти события вызвавших. Кроме того, мои логические алгоритмы не объясняют поведение лэвали в ходе столкновения с культистами. Несмотря на то, что последователи культа Змеи пешком ушли из деревни, забрав с собой часть молодых особей и ещё некоторые материальные ресурсы, судя по последующим отзывам участников встречи, имело место некоторое паранормальное проявление, моими датчиками, тем не менее, не зафиксированное. Согласно моим предварительным выводам, лидером культистов была использована примитивная психотехника, оказавшая определённое воздействие и на эмиссара.

Примечание 3

Последний факт требует осмысления и возможного внесения коррекций в психологические механизмы представителя Бхулака.

Много сотен лет спустя и далеко от этих мест Бхулак узнал, что Кацве исполнила своё обещание — старший сын в её роду и правда всегда получал имя Сарп. Но это была уже совсем другая история...

Эпизод 4. Бронза и нефрит

Северо-восточный Китай, город Нюгуа. 2760 год до н.э.

Город-храм, раскинувшийся на холмах на огромном пространстве — молельни, капища, алтари, кладбища... В центре этой священной земли — храм Богини. Он углублён под землю, где в таинственных полутёмных помещениях вершатся таинства, про которые нельзя говорить. Для церемоний же, которые дозволено совершать явно, есть огромный круглый алтарь рядом с храмом. Он окружён гробницами великих древних правителей, их истлевшие кости под спудом каменных плит завалены драгоценным нефритом — статуэтками богов и духов, ожерельями, браслетами, дисками-би.

Есть здесь и другие алтари, и жертвенная яма, в которой всегда жарко тлеют угли, алчущие живой плоти людей и скота, чтобы превратить её в дым, улетающий в мир иной для услады тамошних жителей. И всё эти постройки имеют форму квадрата или круга, или вписанного в квадрат круга, или же круга, писанного в квадрат. Небо и земля, земля и небо, боги подземные и боги небесные, ночь и день, тьма и свет, Богиня и Бог ...

Последнему служат дальше — близ горы, схожей с головой вепря, где на квадратном основании стоит высокая земляная пирамида с каменными круговыми кладкам, разукрашенными яркими жёлто-бело-красными узорами. Это не столько оборонительное сооружение от врагов земных, сколько лестница на небо, к тамошнему Владыке — с этой башни жрецы-звездочёты узнают его волю. И тут же священные мастера, чей статус не ниже жреческого, во множестве тиглей плавят священную бронзу и льют из неё священные же вещи.

Ибо на нефрите и бронзе держится Нюгуа — град великой Богини-улитки, которую лишь иногда и шёпотом осмеливаются называть её истинным именем.

Хотя на самом деле город не здесь: весь комплекс из храмов, алтарей, гробниц и пирамиды — его самая важная, священная часть, куда простым горожанам и раскинувшегося на небольшом отдалении города в обычное время вход закрыт. И как священное место было сердцем города, сам он был сердцем этого края, местом притяжения людей, обитающих во множестве окружённых полями и пастбищами окрестных поселений.

Бхулак, однако, имел привилегии, во всяком случае, в запретный город его пропускали свободно. Он пришел в Нюгуа пару лун назад вместе со своими воинами. Это были лихие люди — таких нынче было много на северных равнинах, которые из-за продолжающейся, казалось, уже вечность, засухи, становились всё беднее и голоднее. Изгнанные или сами ушедшие из разных родов, племён и кланов, эти одинокие мужчины, словно перекати-поле, носились по великим просторам, в конце концов сбиваясь в банды, причиняющие немало бед местным обитателям. Иногда они нанимались за еду и хорошие вещи к какому-нибудь владыке — те их ценили не только за умение владеть оружием и бесшабашную храбрость, но и потому, что они не представляли никаких народов и не стали бы помогать им в случае, если те сделаются врагами.

Так думал и владыка Нюгуа по имени Ханжо, когда Бхулак со своими людьми, которых за их свирепость называли Псами, предложил ему службу. Резоны на это у правителя были: банда Бхулака (на здешнем языке его звали Нюлан) давно уже стала грозой не только мелких поселений и бродячих торговцев — Псы не боялись стычек и с дружинами племён, частенько выходя из них победителями. Однако Ханжо ошибся: Бхулак вступил в эту банду и вскоре встал её предводителем согласно плану Поводыря, по нему же он и пришёл в город Нюгуа.

Ханжо не был его законным правителем — его предки не возлежали, укрытые нефритом, в каменных гробах у храма богини. Последнего из этой благородной династии узурпатор, захвативший власть в городе и стране незадолго до появления тут Бхулака, попросту приказал убить. Как и всех его родных, друзей и сторонников — тех из них, кто отказался есть тело бывшего владыки города, зажаренного на вертеле наподобие свиньи... Оставалась лишь Ай, любимая жена правителя — Ханжо рассчитывал, что заставит её выйти за себя замуж и таким образом укрепит союз с могучим северным городом Гуйфаном, сестрой царя которого она была. Однако та таинственным образом исчезла из дворца и с тех пор её везде разыскивали шпионы Ханжо.

Вот эта-то благородная дама и интересовала Поводыря — а следовательно, Бхулака. И, кажется, теперь он её нашёл...

Сообщение № 849.007/44 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Из аналитической записки о миссии «Основание империи». Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель Нации.

Вводная информация

В восточной части суперконтинента северного полушария планеты сложилась уникальная ситуация, которая, в силу совокупности природных, социальных, этнических и культурных факторов, должна была привести к формированию крайне устойчивой и развитой цивилизации и, как следствие, жизнеспособной централизованной империи. Это должно было произойти с 93-процентной вероятностью, причём процент этот растёт с течением времени.

Однако данная цивилизация имела потенциал принять различный облик и сущность, что влияло на цели Нации.

К моменту внедрения в человечество эмиссара на большей части региона обитали представители родственных по языку и культуре народов, сопоставимых по уровню развития. Почти все они уже перешли к производящему хозяйству, а на юге региона, близ устья одной из двух протекающих по нему крупных рек, возникло государственное образование под названием царство Мо — развитое теократическое вождество. Позже ещё несколько подобных были образованы в других местах, однако Мо являлось наиболее передовым из них. Хотя его индустрия ещё не перешла к металлургическим технологиям, там имелась сложная система власти, структурированное общество, города и начатки письменности.

При этом с северо-запада региона начиналось распространение других народов, южным не родственных. В этой среде также шло сложение земледельческих культур и протогосударственных образований.

Мои расчеты показали, что в течение примерно шести — семи г.м. на базе царства Мо возникнет мощная держава, которая, соединившись с более северными образованиями, охватит собой большую часть макрорегиона, а в перспективе и его весь. Причём вектор развития данной цивилизации станет неблагоприятным для целей Нации. Её характер будет предусматривать неуклонное расширение, таким образом, она распространится на юго-восточную часть суперконтинента и дальше — по архипелагам обширного океана между ним и двумя континентами западного полушария.

С другой стороны, эта империя станет стремиться к экспансии на северо-запад — это обусловлено географическими факторами. А там через три — четыре г.м. произойдёт её столкновение с западной кочевой цивилизацией, доминантом которой станет этнос, развившийся из общности ар, в которой родился эмиссар.

При большой разнице между обликом культур, а также их идеологических и духовных установок, эти теистические религиозные системы в процессе конфликтов и взаимопроникновений породят несколько религиозных догм, которые в будущем окажут значительное влияние на человечество и сделают его гораздо менее восприимчивым к поддержке целей Нации в галактической войне...

Северо-восточный Китай, город Нюгуа. 2760 год до н.э.

...Вообще-то, Ханжо, хоть и злодей, но личностью был интересной — Бхулак повидал таких немало и точно знал, что, если этому человеку повезёт, имя его надолго сохранится в памяти людей. Эта часть мира недавно — примерно лет за десять до прибытия сюда Бхулака — пережила ужасную беду, пришедшую сверху. Говорили, что Великая Змея сражалась с Небесным Владыкой и в конце концов одолела его, но Владыка в бою оторвал у Змеи огненный хвост, который упал в мир людей. Небо вмиг озарилось пламенем, огнём стал сам воздух, и всё, кто вдыхали его, сразу же умерли, а плоть их распалась. Великий небесный пожар без разбора сжигал леса и постройки, люди искали спасения на равнине, но горела и она.

А вскоре с моря пришла великая волна, уничтожившая всё человеческие царства от восточного побережья и ушедшая далеко вглубь страны — она едва не докатилась даже до Города Богини. За волной последовали страшные дожди, которые непрерывным потоком изливались на землю много дней, окончательно смыв всё, что осталось от богатых городов и поселений.

Погибли все — от княжеств восточных и, до могучего царства Мо народа юэ — драгоценности юга, где нефрита было столько, что им играли даже дети бедняков, где бродили огромные слоны, а в реках плавали ужасные крокодилы. Прекрасное тихое озеро, вокруг которого раскинулось это царство, вышло из берегов и поглотило людей вместе с их жилищами и всем богатствами. Столица с храмами и дворцами, правда, уцелела, но вскоре обезлюдела. Дело в том, что после буйство огня и воды, оставивших после себя выжженную и просоленную почву, пришла великая засуха. Земля перестала плодоносить — и не только на севере, где народ жив просом и чумизой, но и на юге, где низкорослые смуглые люди по колено в воде возделывают восхитительно вкусный белый рис.

После катастрофы вся эта часть мира пришла в движение. Оставшиеся в живых люди из стран, по которым прокатилась смерть, устремились в менее пострадавшие и более благополучные края. А это были великие северные царства Нюгуа и Гуйфан. Город Богини был ближе, и Ханжо, захватив власть, стал делить беженцев: он оставлял в городе лишь тех, кто был ему нужен — искусных обработчиков драгоценных камней из царства Мо, строителей земляных стен из народов и, ткачей драгоценных тканей из тутовых червей с южных равнин. Радушно принимались и гадатели, и вдохновенные предсказатели, ведающие волю умерших предков, и общающиеся с духами земли мудрецы, точно знающие, где и как можно или нельзя строить, и умельцы, которые царапали на глине или камнях странные значки, хранившие знания. Брали, конечно, также и крепких юношей, которые могли стать хорошими воинами, и прекрасных дев, которые в дальнейшем будут рожать от них новых воинов.

Потому вскоре Наньгуа стал очень пёстрым городом — тут звучала разноязыкая речь и мелькали самые разные лица: плосколицых людей с востока, смуглых низкорослых южан, могучих носатых северян и даже людей, наподобие Бхулака — с круглыми глазами, розоватой кожей и светлыми волосами.

Людей же, которых узурпатор считал бесполезными, отправляли дальше — в Гуйфан, с которым после переворота отношения Нюгуа, прежде добрососедские, прервались. Царь северного города прислал посольство, заявив, что, если вскорости ему не представят живой и здоровой сестру, он пойдёт на Нюгуа войной. И это была серьёзная угроза: в Гуйфане собралось множество воинов с северных равнин. Воевать они умели — это были сыны свирепых степных племён, среди которых были даже потомки ореев, некогда двинувшихся на восток. Были там и узкоглазые люди из северных лесов или великих Золотых гор — тоже ловко владеющие оружием и безжалостные к врагам. Так что, когда Бхулак привёл своих Псов к Ханжо, тот был немало обрадован пополнению своего войска.

— Ты пришёл из дальних мест, Нюлан, и, может быть, там у вас всё по-другому, — говорил он Бхулаку, принимая его во дворце правителя Нюгуа, который он после переворота расширил и сделал ещё более великолепным. Дворец теперь был роскошнее храма Богини, ибо Ханжо считал, что, коль скоро власть священна, значит, и атрибуты её на земле должны быть пышнее. А богам своей роскоши хватает в их пределах под землёй и на небе.

Это был дородный муж с жидкой седеющей бородкой, обрамляющей плоское круглое лицо, и тяжёлым взглядом узких глаз — чёрных, словно щели в подземный мир Богини-улитки. Его одежды из драгоценной слюны тутовых червей были просторны и разноцветны. Бхулак слушал его, потягивая сладкое просяное вино из глиняного кубка с искусной росписью, удивительно напоминающую ту, что была на сосудах канувшего в небытие женского царства Эрата. Он даже заподозрил, что когда-то эратские мастера смогли добраться до этих краёв. А почему нет?..

Между тем правитель продолжал:

— Здесь люди слушают волю Неба и покоряются ей.

— Как и везде, господин, — вставил Бхулак, не совсем понимающий, к чему клонит хозяин.

Тот поморщился, почуяв в словах гостя возражение, но ничего не сказал — Бхулак и его люди были ему нужны, и он не желал ссориться с ним раньше времени.

— Ты не понял, Нюлан, — строго сказал Ханжо. — Да и где тебе — ты же всего только вождь разбойников из диких краёв... Послушай же искушённую мудрость этой страны. Конечно же, боги претворяют свою волю повсеместно, но если варвары лишь нехотя покоряются ей, всё время норовя поступить по-своему, то наши люди понимают: если такова воля Неба и Земли, идти ей наперекор бессмысленно. И если великие боги сажают во главе царства нового правителя, высшее благо — преклониться перед ним.

Логики тут Бхулак не видел: разве мятеж Ханжо против законного властелина не был самым настоящим «непокорством воле небес»?.. Но на сей раз вставлять замечание не стал — Поводырь прислал его сюда не для того, чтобы перечить узурпатору. Тот между тем продолжал:

— Правитель сам священен — как и боги — потому что от него зависит процветание страны. И если он будет заботиться об этом, а не о своём мелком человеческом благе, он и его потомки останутся править. А если погрязнет в пьянстве и разврате, как мой предшественник, он уступит свое место другому божественному избраннику.

«Так вот оно что...» — подумал Бхулак.

Теперь он начал понимать резоны этого человека, самым простецким образом отнявшего власть — как это десятки раз делал в своей жизни и сам Бхулак. Правда, он никогда не проявлял при этом такой звериной жестокости.

— Слушай меня, Пастух псов, — тон Ханжо стал почти торжественным. — Пока я в благости и спокойствии управляю Нюгуа, осени сменяется вёснами, а ночи — днями. Ветры дуют с нуждой скоростью и с нужных сторон, дожди идут, когда надо и сколько надо, поля плодоносят, вся страна благоденствует. В храме Богини прибывает бронзы и нефрита, а в желудках людей — хорошей пищи. Они радуются, совокупляются и рожают здоровых детей. Если же я отойду от благого пути, тогда боги перестанут ниспосылать на меня благодать, начнётся мор и глад, придёт война, ветры сдуют наш город, дожди затопят его, а огонь с неба пожжёт!

— Как это случилось на востоке и юге? — решил всё-таки уточнить Бхулак.

— Да! — почти выкрикнул Ханжо. — Там цари погрязли в роскоши, пьянстве и блуде и небеса обрушили на них наказание!

Бхулак хорошо знал, что уж в отношении «роскоши, пьянства и блуда» Ханжо способен посрамить любого владыку под луной, но, конечно, промолчал, деликатно отправив в рот кусочек жареной свинины с комком драгоценного в этих местах риса.

— Но восточные и южные царства виновны ещё более, — помолчав, продолжал узурпатор.

— Чем же, господин? — спросил Бхулак, видя, что хозяин снова замолк.

— Они выбрали Небесного Бога, а не Подземную богиню, — глухо произнёс наконец Ханжо. — А это неправильно.

— Почему? — Бхулак и правда был заинтересован — здесь вновь появилась проблема, над которой люди раздумывали во все века и во всех концах земли. Он, правда, подозревал, что в произошедшей катастрофе виноваты не боги — земные и небесные, а Поводырь. Но об этом он, конечно, Ханжо рассказывать не собирался.

— Богиня — это ночь, а ночь сильнее дня — потому что великая тьма поглощает солнце, — продолжил тот между тем. — Небесный Бог может послать молнию или дождь, но земля вечна — она прогорит или обсохнет, и вновь будет плодоносить. А мы, люди, мы живём на земле и Богиня — наша Великая Мать. Негоже сыновьям оставлять свою мать — даже ради отца. Потому она победила его, а после покарала народ, который возносил ему больше жертв, чем ей.

Когда Ханжо стал правителем, службы в городе-храме и правда претерпели изменения: храм Матери стал процветать, а жертвоприношения Отцу сделались куда скромнее. Бхулак знал, о чём говорит правитель: в этой части света, весьма отдалённой от той, где он родился, люди тоже раздумывали над природой высших сил. День великого Гнева в незапамятные времена пришёл и сюда, сделав эти размышления насущно необходимыми для выживания. Изображения Бога, которого предки Бхулака именовали Бог-зверем, а позже Громовержцем, встречались у всех здешних народов: квадратное лицо с огромным ртом и выпученными глазами — по местным представлениям это символизировало его могущество и вездесущность.

Однако древняя человеческая тяга к великой Матери, силу которой Бхулак познал с детства, тоже жила здесь, и бывали времена, когда люди склонялись к служению ей. Особенно во время бедствий — вроде того, что случилось в этих краях совсем недавно. Ханжо просто уловил изменение цвета времени и дал своим подданным то, чего они втайне жаждали: таинственные и чувственные обряды земли, словно бы вновь возвращающие их в сырую и уютную тьму материнской утробы, где покой и безмолвие, где не надо страдать и трудиться ради продления своей жизни.

Это, кстати, было ещё одной причиной раздора с царством Гуйфан, где благоговейно изваянные квадратные лица Небесного владыки можно было увидеть везде. После же религиозных реформ в Нюгуа царь Гуйфана объявил его правителя мерзким еретиком-змеепоклонником.

А тот даже велел изменить священные атрибуты власти — теперь его нефритовый жезл правителя, с которым совершались самые торжественные церемонии, изображал волнистое тело змеи, а венчающее его квадратное лицо Небесного владыки приобрело черты Богини-улитки. Потому что, говоря «улитка» здешние люди подразумевали «змея». И как живущий в небесах огненный дракон олицетворял Отца, так ползущая во тьме земной змея — Мать.

Один из таких обрядов Бхулак наблюдал сейчас, вскоре после той самой беседы с Ханжо, во время которой он понял, что этот вождь имеет чёткий план действий и собственное видение мира. Он претендует не только на наслаждения, которыми сопровождается жизнь правителя, но и на то, чтобы изменить жизнь своего народа — и вещественную, и духовную.

Однако в храм Богини Бхулак пришёл не затем, чтобы полюбоваться церемонией: он наконец узнал — через своих детей в этом городе, что именно тут скрывается предмет его поисков. Поэтому он напряжённо наблюдал за искусным, но жутковатым действием — а зрелище это и правда было завораживающим. В низком полутёмном помещении, освещаемым тусклым светом масляных ламп, бросавших блики на стены, покрытые узорами из символов Богини, под тягучую мелодию тростниковых флейт, прерываемых резкими звуками гонга, десятка два женщин медлительно двигались в священном танце.

На них не был ничего, кроме красно-белой раскраски и ужасных масок из дерева. Личины эти изображали жителей подземного мира — рогатых зелёных демонов с огромными глазами и раздвоенными или остроконечными головами. В Нюгуа было много таких статуэток из нефрита, местные жители жертвовали их Богине или предкам.

Но теперь эти создания тьмы ожили, совершая танцевальное поклонение перед большим, выше человеческого роста, глиняным горельефом Богини. Лицо её было пугающе реалистичным — словно живое существо невероятным образом выходило из цельной стены. Нефритовые глаза таинственно поблёскивали в свете ламп.

Бхулак невольно вздрогнул от нахлынувших вдруг воспоминаний.

К унылому звуку флейт прибавился высокий голос невидимого певца из тёмных глубин зала — он речитативом выводил славословия Богине. Не переставая совершать танцевальные движения, девушки одна за другой исчезали во тьме, а назад появлялись не одни: теперь на шее каждой висел большой пятнистый питон — похоже, для змей это было вполне привычно. Бхулак уже видел такие танцы — в разных концах этого мира, но этот, пожалуй, был самым впечатляющим. Он дышал такой затаённой страстью, что, казалось, воздух в зале сгустился, стал густым, вязким и горячим, как подогретое вино из чумизы.

Мелодия флейты стала более быстрой, резкой, почти визгливой, удары задающего ритм гонга участились, голос тоже запел быстрее. Ускорились и движения танцовщиц, они становились всё более чувственными, почти похотливыми. Женщины бешено вращали бёдрами, а питоны переползали по их телам, обвиваясь вокруг то талии, то бёдер, раскачивая поднятыми головами и трепеща хвостом.

Всё чаще они проползали у женщин между ног, а те движениями изображали пылкую страсть. Бхулака вместе с молча смотревшими на действие зрителями тоже охватило всеобщее едва сдерживаемое возбуждение. Резкие звуки, запах блестящих разгорячённых женских тел, трепещущее пламя светильников и надо всем этим — потустороннее лицо Богини, как будто почти ожившей, жадно впитывающей предлагаемую жертву...

Впрочем, сегодня совершалась малая лишь церемония. Бхулак знал, что тут происходят гораздо более грандиозные и страшные праздники, когда сотни танцовщиц отдают Матери свою тёмную энергию. Тогда приносятся и кровавые жертвы, и не только свиньи, овцы и собаки — люди тоже, юноши и девушки, и дети, совсем маленькие мальчики и девочки... Обычно такие радения совершались на похоронах здешних владык, и Бхулак был рад, что сегодня не тот случай.

Слышал он и шёпотом передаваемые рассказы о более таинственных службах, совершавшихся без зрителей, где происходит настоящее проникновение змей в женщин, и в которых, наряду с питонами, принимают участие и ядовитые гады...

Танец завершался, мелодия вновь замедлилась, движения танцовщиц стали более плавными, наконец флейты и голос стихли, раздался последний удар гонга, и все замерли. Питоны соскользнули с влажных тел и уползли во тьму, а оттуда выступила величественная фигура в роскошных одеждах и тоже в маске — куда более великолепной, чем у танцовщиц, инкрустированной нефритом и золотом. В руках человек сжимал волнистый нефритовый посох, изображавший змею в квадратным лицом богини-улитки. Под маской богоподобного существа был скрыт Ханжо, недавно провозгласивший себя главным жрецом храма.

Девушки подходили к нему по очереди, а он прикасался драгоценным лицом Богини к их головам и лону, после чего танцовщица удалялась вглубь храма.

Бхулаку тоже надо было туда. Воспользовавшись тем, что внимание толпы было поглощено кульминацией действия, он скользнул во тьму — когда нужно, он умел становиться незаметным. Вслед за женщинами он зашёл в прилегающее к большому залу помещение, и пользуясь тем, что оно было ещё более темным, чем то, где происходило богослужение, скрылся в углу в тенях, внимательно наблюдая над снимающими маски утомлёнными танцовщицами. Хотя, в общем, лишь за одной — ещё во время танца его острый взгляд заметил то, что она скрывала на своём теле под густым слоем краски...

Девушки болтали и хихикали, смывая пот и краску водой из стоящих тут же больших кувшинов. По мере того, как нанесённые узоры сходили с их тел, у некоторых становились заметны татуировки — как и во всём остальном мире, тут любили разукрашивать свои тела во славу богов и духов, и просто на удачу в жизни. И — вот она!

Девушка была довольно высокой и гибкой, с узкими плечами и небольшими, торчащими вверх грудями, не слишком широкими, но округлыми бёдрами. Лицо её показалось Бхулаку печальным, во всяком случае, она молчала и как будто сторонилась своих товарок.

Но главное он уже увидел: на её животе была татуировка в виде креста с загнутыми концами — символ изливаемой на мир солнцем жизни и вечного возрождения. Бхулак видел такие во всех уголках мира. А когда она повернулась, на её спине открылся сложный узор из тех же крестов с вплетённым в него квадратным ликом Небесного бога. Подобные рисунки на телах люди Нюгуа не делали, зато их было очень много в городе Гуйфане, да и вообще во всех северных степях.

Приведя себя в порядок, танцовщицы одевались и одна за одной выходили в боковые двери. Бхулак заметил, что набедренная повязка той, за которой он следил, соткана из драгоценного шёлка. Простые люди такую ткань не носили...

Бесшумно переместившись под защитой теней и до сих пор никем не замеченный, Бхулак приблизился к тоже собирающейся уходить женщине вплотную, тронул её за плечо и тихо произнёс:

— Госпожа Ай...

Она вздрогнул, будто её ударили и едва сдержала крик.

— Не бойся, — по-прежнему вполголоса проговорил мужчина. — Я друг.

Она молчала, дрожа — было похоже, что паника захлестнула её с головой и лишала какой-либо возможности думать и говорить.

— Кроме меня, никто пока не знает, что ты здесь, — Бхулак старался, чтобы голос его звучал ровно и успокаивающе, словно разговаривал с кобылицей, которую хотел усмирить. — Но скоро Ханжо об этом узнает, надо торопиться.

— Откуда ты?.. — начала девушка, но замолкала, словно ей перехватило от страха горло.

Поняв, что она хотела спросить, Бхулак ответил — подробно и обстоятельно, насколько это было возможно в такой ситуации. Лучше было потерять несколько секунд, но дать девушке успокоиться.

— Я знал, что ты не уходила из города. И знал, что жива — Ханжо тебя до сих пор ищет. Дня два назад мне рассказали, что в храме новая танцовщица, о которой там не хотят рассказывать. Я пришёл сюда и заметил твои татуировки — я про них знал...

— Откуда? И кто ты?

— Я Нюлан. Меня прислал твой брат, чтобы спасти тебя.

Это была даже не совсем ложь — он и правда намеревался доставить госпожу Ай царю Гуйфана.

— Откуда ты знаешь танец змеи? — спросил он в свою очередь.

— Меня обучала мать обители. Она была моей наставницей с тех самых пор, как я приехала в Нюгуа. Она ненавидит Ханжо и думает, что он оскорбил Богиню, когда стал главой храма.

Бхулак понимающе кивнул.

— Теперь слушай, — продолжал он. — Ханжо всё равно скоро узнает, где ты — это вопрос дней. И тогда мать обители тебя не спасёт — если нужно, он убьёт её.

— Что же мне делать? — со слезами в голосе спросила она.

— Бежать, — твёрдо ответил он. — Я тебе помогу. Танцовщицы же могут выходить в город?

— Да, — кивнула она, — только я не хожу — боюсь, что узнают...

— Завтра придётся. Жди меня на закате у пирамиды. Оттуда мы пойдём в город.

— А дальше?

— Уйдём из него.

— Как?

— Через лаз под стеной.

Бхулак надеялся, что его Псы уже успели тайно выкопать его А дальше по плану у них значился удачный грабёж и стремительный отход.

В помещение зашла пожилая жрица, высматривавшая задержавшуюся танцовщицу. Бхулак почтительно поклонился святой матери, незаметно сжал руку Ай и удалился. Ничего подозрительного в его разговоре с девушкой не было — мужчины после танца змеи часто просили танцовщиц о встрече. Это не запрещалось — если, конечно, они пожертвуют на храм достойное количество бронзы и нефрита.

Сообщение № 849.007/44 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Из аналитической записки о миссии «Основание империи». Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель Нации.

Методика и инструментарий

Для решения этой проблемы мной было избрана стратегия прямого воздействия, заключающаяся в данном случае провоцировании импактного события (см. отчёт № 901.232/08 о миссии эмиссара «Патриарх). Согласно расчётам, наибольший эффект давало использование одной из долгопериодических комет, в нужный период приблизившейся к планете. К этому времени вследствие воздействия приливных сил и внутренних процессов от кометы отделилась часть, которая оказалась на расстояние действия моих силовых полей.

Произведя нужные расчёты, я захватил её и направил на столкновение с Землёй в районе юго-восточного побережья восточной части суперматерика.

Эффект

Эффективность избранной методики достигла уровня 97,6 процента. Столкновение вызвало масштабные пожары, извержения нескольких спящих вулканов и мощную волну с океана. Сочетание этих факторов стало причиной практически полного уничтожения цивилизации Мо, а также ещё нескольких культур, находившихся на высоком уровне развития, созданных народами другого генеза. Они располагались севернее и западнее от Мо, дальше от побережья. Если бы не импактное событие, в дальнейшем они бы подверглись экспансии Мо и стали ядром нежелательной империи.

Причём ущерб не ограничился кратковременными последствиями катастрофы. Волна и последующие наводнения уничтожили слой плодородной почвы в глубине материка, обильные осадки, возникшие после удара вследствие нарушения климатического баланса, усугубили ситуацию.

Ещё более серьёзные последствия имела наставшая после потопа засуха — она имела глобальный характер и произошла в силу планетарных циклических флуктуаций потеплений-похолоданий.

Таким образом возможность зарождения общерегиональной цивилизации и государства на юге оказалась нейтрализованной. Исчез и морской фактор — в дальнейшем цивилизация Срединной равнины будет по преимуществу сухопутной и не распространится на удалённые океанические острова.

При этом очаги культуры и социумы, возникшие на севере, пострадали от катаклизмов умеренно. Основными среди них стали две политии — Гуйфан на краю северо-западного плато и Нюгуа на северо-востоке. После падения Мо именно они занимали его место как триггера государственного строительства.

Это было неизбежно, поскольку именно в этих районах в то время начинался очередной процесс этногенеза, захвативший население обеих протогосударств. В него включались также бежавшие сюда из пострадавших районов представители различных культур, привносившие в местную собственные достижения.

Северо-восточный Китай, город Нюгуа. 2760 год до н.э.

...У грузно нависающей надо всем храмовым городком пирамиды было жутковато. Бхулак ожидал Ай, скрываясь среди стволов редкой сосновой рощицы и слушал заунывные песнопения жрецов на вершине ступенчатого рукотворного холма. Они просили Вечное небо ниспослать мир и процветание, но радости в их голосах не слышалось — лишь обречённая тоска. Наконец они завершили вечернюю молитву и гуськом спустились с пирамиды, а их место заняли мастера-медники, которые всю ночь будут священнодействовать, плавя в своих тиглях медь и олово, отливая из них бронзовые украшения и длинные широкие наконечники копий — оружие воинов Нюгауа, появившееся у них совсем недавно, но уже приобретшее грозную славу.

Наконец в сгустившихся сумерках мелькнула гибкая фигурка, закутанная с головой в покрывало. Она остановилась на краю рощи, растерянно оглядываясь

— Я здесь, — выступил из теней Бхулак. — Идём, госпожа.

Девушка молча повиновалась, но тут сам Бхулак удержал её.

— Молчи, — прошептал он и подтолкнул её в тень.

По пороге от поселка послышался тяжёлый топот. Вскоре из темноты выступила группа воинов из личной дружины правителя. Они шли молча и целеустремлённо, под светом луны тускло поблёскивали страшные листообразные наконечники копий, плетёные из веток щиты были закинут на спины. Всего воинов было десятка два, а направлялись они к храму.

— Они идут за тобой, — шепнул Бхулак девушке, когда дружинники миновали их укрытие. — Ханжо узнал, где ты. Надо торопиться.

Они быстро шли в сгущающихся сумерках, подгоняемые тревогой. Быстро достигнув поселения, стоящего в некотором отдалении от священной территории, двинулись вдоль землебитной городской стены к северу. На ходу Бхулак послал зов одному из своих сыновой — это была его правая рука в банде Псов, и он единственный, кто знал настоящую цель пребывания Бхулака в Нюгуа.

«Я слышу, отец», — отозвался тот.

«Начинай, Бори», — приказал Бхулак.

Сейчас Псы вырвутся из своих укрытий и примутся грабить богатые дома Нюгуа, забирая нефрит, бирюзу, драгоценную яшму, медные и бронзовые вещи. Многих из них убьют дружинники правителя и местные жители, которые тоже умеют владеть оружием. Но степные бандиты знали, что так и будет, когда пришли сюда вслед за своим предводителем. И они готовы были рискнуть жизнью за богатую добычу и славу среди свободных воинов.

А в наставшем хаосе Бхулак с женщиной намеревались ускользнуть. По крайней мере, таков был план...

В поселении уже раздавались крики, звуки ударов, во тьме метались огни. Бхулак и Ай добрались до уединённого уголка городской стены, где Псы каждую ночь с тех пор, как появились в Нюгуа, тайно рыли лаз. Пару дней назад они пробились на другую сторону. За выходом из подкопа лежала дорога в пустынные холмы и дальше — в безлюдную степь.

Эта часть города была засажена садами и в такое время здесь никто не бывал. Разыскав в темноте замаскированный срезанными ветками вход в лаз, Бхулак указал на него девушке. Та уже собиралась проскользнуть туда, как вдруг всё изменилось.

Раздался грохот и всё вокруг осветилось огнями. Из-за кустов выступали воины, прикрытые щитами, из-за которых торчали острия копий, а другие держали только что подожжённые факелы. В последнем ряду стояли юные прислужники с барабанами, обтянутыми доставленной с далёкого юга кожей крокодилов. Грозный барабанный бой призван был разгонять зловредных духов и даровать победу.

Перед Бхулаком со всей очевидностью открылась неприглядная истина: их ждали и сделать с этим было ничего невозможно. В одной его руке уже был бронзовый клевец, а в другой острый нож с обратным изгибом, обычное оружие воинов северной степи. Сейчас в городе Псы скрещивали такие же клинки с копьями воинов Нюгуа. Но Бхулак предельно ясно понимал, что в одиночку против нескольких десятков противников он ничего не сделает. Если только...

— Уходи! — крикнул он Ай, которая уже стояла на коленях перед лазом.

Девушка в панике скрылась там, а Бхулак остался в надежде хотя бы на несколько секунд задержать погоню. Но тут барабаны резко смолкли.

— Пусть бежит, — раздался из-за спин воинов насмешливый голос Ханжо. — Её будут ждать на том конце.

Правитель выступил вперёд. Теперь вместо роскошных одежд на нём была обычная кожаная воинская куртка. От дружинников он отличался только отсутствием оружия и пышным головным убором из пёстрых перьев.

— Нюлан, Нюлан, — продолжал говорить Ханжо, — неужели ты поверил, что такой глупый варвар, как ты, сможет обмануть меня? Я сразу понял, что твои псы пришли сюда грабить, а потом и то, что ты ищешь Ай — чтобы увести её в Гуйфан, конечно. Ну вот, ты её нашёл за меня, а теперь я женюсь на ней перед ликом Богини. А ты с псами останешься здесь. Мы принесём ваши бесполезные головы в жертву Великой!

Правитель развернулся к воинам и отдал приказ. Бхулаку оставалось одно, и он сделал это — воззвал к Поводырю:

«Замедли время!»

«Да, — ответила машина. — Но не убивай Ханжо. Он ещё нужен»

Бхулак вообще не собирался никого убивать. Едва взглянув на грозно наступающих на него, но мгновенно застывших воинов, он отвернулся от них и полез по тоннелю. Извиваясь наподобие червя в сыром лоне земли, он пытался придумать, что делать дальше. Ведь скоро ему станет плохо, очень плохо, и тогда девушка останется одна...

Она стояла за стеной перед выходом из лаза, растерянно глядя на трёх ожидавших её там дружинников, чьи лица расплывались в глумливых ухмылках. Бхулак, не обращая на них внимания, осторожно обнял Ай, приподнял и быстро зашагал со своей ношей в холмы.

Он загодя нашёл там хорошее укрытие — небольшую хорошо укрытую пещеру, где спрятал кое-какие нужные вещи и припасы. Теперь он занёс туда девушку и бережно опустил на ложе из соломы, укрыл шерстяным одеялом. Потом затеплил фитиль в глиняной плошке с маслом и сам устроился на другом ложе — время вот-вот должно было вернуться к обычному течению, он уже ощущал первые признаки надвигающегося помутнения.

Но оно пришло, как всегда, нежданно и жестоко — словно на него рухнули каменные своды пещеры. Он застонал и вытянулся, пытаясь облегчить страдание. Девушка с криком вскочила и стала ошеломлённого оглядываться. Увы, Ай не была его дочерью, так что ему придётся держаться, не сползая в беспамятство, пока он ей всё не объяснит.

— Госпожа, послушай меня, — с трудом произнёс он.

— Что это?! — в панике запричитала она. — Как мы попали сюда? Это колдовство?!

— Да, колдовство, — не стал он спорить. — Я спас тебя колдовством.

Как ни странно, это её немного успокоило, и она замолчала, глядя на Бхулака круглыми глазами.

— Сядь и послушай, — призвал он и она подчинилась. — Колдовство отняло у меня много сил. Сейчас я потеряю сознание.

Ускорение жизненных функций эмиссара, которое мог проделывать Поводырь, давало тому большие преимущества в опасных ситуациях, но человеческий организм Бхулака плохо выносил эту процедуру — каждый раз после этого он надолго терял сознание.

Ай снова испуганно вскрикнула.

— Нет, я не умру, — успокоил он. — Но буду болен. Долго — может, несколько дней... Мы здесь слишком близко от Нюгуа, поэтому ты должны будешь пойти одна.

Он проигнорировал её отрицающий жест и продолжал:

— В дне пути на запад отсюда есть двуглавый холм. Там меня должны ждать мои люди... Если кто-то из них сумел вырваться из города. Спроси Бори и расскажи, что случилось. Они доставят тебя к брату.

Он помолчал, собираясь с силами, потом продолжил:

— Если Бори там не будет... покажи им мой нож и вели моим именем доставить тебя в Гуйфан. Здесь найдёшь еду на дорогу, оружие, одежду — всё, что нужно.

Он обессиленно откинул голову — становилось всё хуже.

— А как же ты?! — беспомощно спросила она.

— Я не пропаду... — из последних сил заверил он. — Приду... позже...

Ай ещё говорила что-то, но он уже не слышал — мрак объял его.

Из небытия его вырвал навязчивый запах горящего можжевельника, а ещё чего-то съедобного. Как всегда, он начал мучительно и кропотливо собирать обрывки своей распавшейся личности. Прислушивался к пробивающимися до него звукам — потрескиванию хвороста в огне, чириканью птиц, шороху мышей в соломе... Наконец, когда более или менее вспомнил, что предшествовало его забытью, открыл глаза.

Ай сидела спиной к нему и подкидывала ветки в небольшой костёр. Ещё в пещере продолжала гореть масляная плошка. В стоящем на углях горшке булькало какое-то варево, распространяющее сытный запах. Слегка приподняв голову, он увидел за выходом из пещеры закатное небо.

— Ай... — тихо сказал он.

Она порывисто обернулась.

— Ты очнулся! — в её голосе звучали радость и облегчение.

— Сколько я был без чувств?

— Два дня... Заканчивается третий.

— Почему... почему ты не ушла, как я сказал?

Она опустила глаза.

— Я... боялась одна. И... не хотела оставлять тебя тут.

Выговаривать ей было бессмысленно — дело уже было сделано. Потому он лишь спросил:

— Всё спокойно?

— Вчера рядом ходили воины из города. Было страшно... Но пещеру они не заметили. Я до вечера тихо сидела, потом собрала хворост и развела костёр. Тебе было плохо, метался, стонал, говорил непонятное... Я думала...

Он всхлипнула.

— Я же сказал тебе, что не умру, — мягко произнёс он. — Так и должно было быть — заниматься колдовством тяжело и опасно. И... спасибо тебе, что осталась.

Она успокоилась и разулыбалась.

— Я сварила суп из того, что тут было, ты доложен поесть, — сказала она, протягивая ему лаковую чашку, пахло от которой очень аппетитно. Он и правда был страшно голоден — как и всегда, когда приходил в себя после колдовских упражнений Поводыря, потому мгновенно выхлебал суп из копчёной свинины, сушёных грибов и просяных зёрен. Протянул пустую чашку девушке, она наполнила её ещё раз, и еда исчезла в нём так же быстро.

Насытившись, Бхулак откинулся на ложе, тело радостно ощущало бурное возвращение прежней силы. Потом осторожно встал. Голова слегка кружилась, в коленях ещё ощущалась тянущая слабостью, но всё это должно было скоро пройти. Он вышел из пещеры, огляделся, а вернувшись, сказал:

— Вечереет. Придётся переночевать ещё тут. Но уйти надо до рассвета.

Ай опустила голову в знак согласия.

Бхулак вновь водрузил своё тело на ложе, девушка последовала его примеру. Он уже начал впадать в забытье — мысли стали невнятными и плавно перетекали в яркие образы сновидений. Но тут понял, что вне его сна происходит нечто. Вынырнув из грёз, он ощутил рядом с собой под одеялом тёплое тело. Ай забралась под его откинутую руку и прижималась к нему, её ладони пробрались под его одежду и гладили грудь.

Его мгновенно охватило страстное желание, он прижал двушку к себе и уже собирался взгромоздиться на неё, но та удержала его лёгким прикосновением, без слов дав понять, что ему следует лежать. Сбросив одеяло, она распахнула его халат и стала целовать обнажённое тело, начав с груди. По мере того, как её губы опускались всё ниже, Бхулак сжал зубы в сладострастном предчувствии. Наконец он ощутил, как они нежно, но крепко и плотно охватили его нефритовой жезл, напряжённый уже до последней степени. Когда же они стали энергично двигаться, мужчина, уже не в силах сдерживаться, издал громкий стон.

Он не знал, как долго продолжалась эта восхитительная пытка — время перестало иметь значение. Но всё-таки она кончилась. Ай оторвалась от него, приподнялась и сбросила одежду. Посмотрев угольно-чёрными раскосыми глазами на Бхулака, возбуждённого до безумия, вздыбленного, готового взорваться, словно чреватая бурной грозой туча, она довольно улыбнулась и, встав над ним на коленях, принялась устраиваться на нём — осторожно и плавно.

В свете фитиля и догорающих углей он любовался её блестящим худощавым телом, двигающимся по-змеиному быстро и гибко. Он с наслаждением вдыхал аромат её страсти, смешивающийся с запахом его собственного вожделения. Глядя на её подрагивающие груди, он вдруг понял, что они ему всегда напоминали — два не раскрывшихся розовых бутона. Подняв руки и взяв их, он ощутил, как по его ладоням ходят шершавые напряжённые соски. Знак вечной жизни чуть выше жёстких чёрных волос её лона как будто ожил, покатился по миру, втягивая его в свой круговорот, и Бхулак сам попал в это коловращение, слился с ним и стал им.

Он мог бы провести в таком положении вечность — его бы это вполне устроило. Но девушка, видимо, подустала, замедлила движения, а потом осторожно слезла с него. Ну что же, теперь бразды правления должны были перейти к нему, и это тоже доставляло ему великую радость. Он поднялся, перевернул женщину, приподнял её и вошёл сзади. Сделал он это так порывисто и неудержимо, что теперь в сладкой муке застонала она. Это ещё больше подстегнуло его, он ускорил движения, которые захватили и девушку, которая вторила им. Теперь ожили рисунки на её спине: огромные глаза Владыки сущего глядели на него в упор — так бездна разглядывает человека. Маленькие символы жизни катились, потоком обтекая вечный этот лик, а он в свою очередь видоизменялся — лицо мужа перетекало в лицо жены, Бог-зверь становился Великой Матерью, и опять, и опять...

— Засей меня!!

Бхулак не ведал, откуда в его безумие ворвался этот пронзительный крик, но повиновался, перестав сдерживаться, с громовым рёвом наполняя женщину доверху — так низвергается бурный пенящийся водопад...

— Засей! — уже слабо простонала она и обессиленно осела на ложе.

Он рухнул рядом с ней, обливаясь горячим потом, даже не пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Через какое-то время он понял, что она беззвучно плачет и слегка растерялся.

— Что с тобой? — хрипло спросил он.

Членораздельные слова давались ему с некоторым трудом.

— Я... я была наполнена, когда Ханжо убил моего господина. Когда я бежала к Матери, то... потеряла ребёнка.

Она расплакалась ещё больше, а он мог лишь крепко обнять её, стараясь без слов передать, как он сочувствует ей. И её слёзы иссякли.

— Ты засеял меня, я знаю, — сказала она тихо, но с убеждённой радостью. — Я наполнена опять.

Он не стал спорить.

— Мой сын будет великим воином и колдуном, — она повернулась к нему и счастливо улыбнулась. — И царём!

— Конечно, будет, — сказал он, целуя её в лоб.

А почему бы и нет...

На следующий день они встретились с Псами — теми из них, кто сумел вырваться из Нюгуа. Банда потеряла много воинов, но выжившие, среди которых был и Бори, отягощенные богатой добычей, пребывали в восторге от своего великого подвига.

Дальше был многодневный путь по лесам, горам и пустыням, пока они не добрались до великого города, обнесённого каменными стенами, в которые были вкраплены нефритовые амулеты для защиты от злых духов. Города Гуйфана, стоящего на костях обезглавленных девственниц, принесённых в жертву Вечному Небу и Подземной Матери. Города, тоже обладающего огромной пирамидой — пониже, чем Бхулак видел в далёкой Чёрной земле, но не менее величавой. С её вершины не взывали к Небесному Владыке, как в Нюгуа — там стоял дворец здешнего царя.

И в этот дворец торжественно, под визг флейт и грохот барабанов, возвели Ай, супругу подло убитого узурпатором правителя Нюгуа, женщину, носящую во чреве его законного наследника...

Сообщение № 849.007/44 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Из аналитической записки о миссии «Основание империи». Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель Нации.

Осложнения

Тем не менее развитие событий всё ещё имело тенденцию к развитию в неблагоприятную для целей Нации сторону. С вероятностью 89,5 процента движение к централизации должен был возглавить протогород Нюгуа — после военной победы над Гуйфаном. Вероятность этого ещё усилилась после переворота представителя местной элиты Ханжо, захватившего власть и физически уничтожившего правящую династию.

Деятельность Ханжо имела очень большое значение ещё и потому, что предпринятая им религиозная реформа способна была в дальнейшем скорректировать общеимперскую идеологию в сторону формирования культа верховного женского божества и, как следствие, развитие практик использования психотехнологий в целях изменение реальности (в представлениях людей на их нынешнем культурном уровне — сверхъестественные проявления).

Такая идеология, с одной стороны, более благоприятна для реализации моих задач в отношении человечества. С другой, став идеологией настолько мощного и развитого государственного образования, каким должна стать империя Срединной равнины, она потенциально распространится на всё человечество (вероятность такого исхода составляет 89,01 процента).

В дальнейшем это приведёт к противодействию человечества воспитанию в русле методик Нации, а в более отдалённой перспективе — к противопоставлению себя Нации и попыткам занять её место в галактике.

Для моей задачи более продуктивно поддерживать постоянное противоборство позитивных и негативных идеологий среди отраслей человечества, неизменно предоставляя преимущество последним.

Таким образом образуется парадокс нечёткой логики, диктующий необходимость доминирования политии Гуйфан — несмотря на то, что в этом обществе придерживаются традиционных позитивных взглядов на метафизику мироздания, выражающиеся в фигуре верховного мужского небесного божества, что для целей Нации неблагоприятно.

Миссия эмиссара

Исходя из вышеизложенного, мной была разработана очередная миссия эмиссара Бхулака — «Основание империи». Её основой стала вычисленная с вероятностью 98,8 процента точка бифуркации, когда будущее государство Срединной равнины должно было принять идеологические и культурные паттерны или Нюгуа, или Гуйфана.

Речь идёт об одной из жён убитого Ханжо правителя — самки, обозначенной звуками «ай». К моменту переворота она была оплодотворена. Плод — самец, который должен был стать правителем Нюгуа по обычаю генетической преемственности власти. Однако во время побега от сторонников Ханжо беременность Ай была самопроизвольно прервана.

Ханжо был намерен спариться с Ай и составить с ней устойчивую социальную пару в политических целях — поскольку она находилась в тесной генетической связи с правителем города Гууйфан (их родительницы были оплодотворены одним отцом — бывшим правителем города).

Поскольку доминирование Нюгуа, неизбежное в случае исполнения планов Ханжо, было признано мной неприемлемым, миссия эмиссара заключалась в выводе Ай из-под контроля Ханжо и доставка её в Гуйфан.

О другой части миссии Бхулак не был поставлен мною в известность. Мои расчёты, основанные на психологии данных представителей человеческого биовида, показали, что в случае, если Бхулак и Ай благополучно покинут Нюгуа, между ними возникнет психосексуальная связь, вследствие которой будет начато существование самца, который в свою очередь даст начало первой династии правителей объединённого государства Срединной равнины.

Возникшая вследствие рождения от Бхулака и Ай детёныша флуктуация разрешит состояние бифуркации данного исторического процесса в благоприятном для Нации направлении с вероятностью 98,8 процента.

Бхулак надолго задержался в Гуйфане, поступив со своими псами на службу к царю — брату Ай. Встречались они с ней теперь очень редко: Ай стала почти священной личностью — матерью будущего владыки Нюгуа, за смерть отца которого царь Гуйфана поклялся жестко отомстить узурпатору-еретику. А Бхулак, истинный отец ребёнка, который родился в своё время и получил имя Шокан, был всего лишь одним из многочисленных воинов этого города.

Но всё же они иногда виделись — в великой тайне, и Бхулак до сих пор бережно хранил сладостные воспоминания об этих встречах. Однако с течением времени их связь ослабевала и вовсе сошла на нет. Порой ему удавалось встретиться и со своим тайным сыном, а когда тот вошёл в нужный возраст, Бхулак инициировал его и они стали общаться напрямую. Он наставлял Шокана в вещах, которые понадобятся будущему царю.

Вскоре между двумя городами началась война, которую Гуйфан провозгласил священной — ведь проклятый демон Ханжо запятнал себя не только предательством и убийством, но и богохульством. Это по его вине Змей хаоса надругался над Великой Матерью и, слившись с ней, попытался свергнуть Небесного Владыку и подчинить себе весь мир.

Война была многолетней, тяжёлой, жестокой и кровопролитной, но закончилась падением Нюгуа и пленением совсем уже дряхлого Ханжо, которого казнили самым жестоким способом. Юный Шокан был провозглашён царём на церемонии в храме Богини-улитки, о чём возвестили жрецы с вершины пирамиды. Тогда Бхулак в последний раз видел Ай — величавую стареющую женщину, стоящую рядом с сыном. На Бхулака она не посмотрела, а вскоре скончалась от злой болезни.

Великая засуха продолжалась, пески неуклонно наступали на Гуйфан, и уже взрослый Шокан, получивший власть над обоими царствами, перевёл свою столицу сначала в Нюгуа, а когда и там жить стало худо, основал новую южнее, в долине Жёлтой реки. К тому времени земля там уже начала оправляться после потопа, а Шокан помогал ей, возводя дамбы и роя каналы. Поговаривали, что он пользуется при этом даже магией, но про него много чего говорили... Он стал родоначальником династии, которую назвал на языке людей Срединной равнины, которыми теперь правил — Ся. Но на самом деле это название когда-то подсказал ему настоящий отец: на языке степной отрасли его народа оно звучало как Харья — Великая Арья...

Но часть населения и Гуйфана, и Нугуа розно рассыпалась по северным равнинами и стала жить в небольших поселениях, выращивая там коров и баранов. А Бхулак по приказу Поводыря увёл часть этого народа — в основном, мастеров-медников — в дальние Золотые горы, где они добывали медь и олово, плавили бронзу и отливали прекрасные вещи.

Прошли века, но Бхулак знал, что династия Харья-Ся до сих пор процветает на Срединной равнине. Ересь Ханжо растворилась во времени, драконий хвост Небесного Владыки и змеиный Великой Богини сплелись, и боги, некогда враждовавшие, слились воедино, став для тамошнего народа двуединым символом жизни.

Эпизод 5. Жемчуг Дильмуна

Дильмун, Нижнее море (Персидский залив). 2306 год до н. э.

«Священна страна Дильмун, непорочна страна Дильмун, чиста страна Дильмун, священна страна Дильмун»... Строки древнего торжественного гимна назойливо крутились в голове Бхулака, прятавшегося в тёмном закутке порта среди складов, тянувшихся вплоть до храма Матери-земли Нинсикилы. Обычно отсюда до зданий таможни у городских ворот, обращённых к морю, тянулись вереницы осликов с товарами на проверку чиновников. Но не сегодня.

Сейчас здесь были лишь ловцы жемчуга, которых, похоже, вовсе не волновала творящаяся в городе смута. Бхулак видел, как в предрассветных сумерках они отправляются на промысел. Смуглые широкоплечие люди в одних набедренных повязках спускались по каменным причалам к стоящим в гавани тростниковым лодкам. На поясах ныряльщиков висели орудия их ремесла — травяные сетки для собранных раковин и небольшие медные ножи для их вскрытия, на шеях — костяные прищепки для носа.

Людей этих мало интересовали политические страсти, бушующие вокруг их страны — им надо было зарабатывать на жизнь. Но именно добываемый их тяжёлыми и опасными трудами «цветок морей» был символом Дильмуна, им славилась по всему миру небольшая эта страна, раскинувшаяся на нескольких островах и части противолежащего большого полуострова. Говорили даже, что где-то в здешних водах есть волшебная жемчужина, проглотив которую, можно стать бессмертным. Ещё рассказывали, что в давние времена именно за ней прибыл в Дильмун великий царь Урука Гильгамеш, который добыл её так же, как обычный жемчуг — привязал к ноге тяжёлый камень и нырнул в самую глубину.

Царь-герой нашёл волшебную драгоценность, но её похитила у него и съела змея, сама стала бессмертной, а Гильгамеш остался ни с чем. В память об этом прискорбном происшествии дильмунцы до сих пор закапывают под полами своих домов горшок с живой змеёй и жемчужиной в надежде, что это защитит их жилища от всякого зла. Здесь помнили и чтили Гильгамеша, основательно забытого на своей родине с тех пор, как она подпала под власть Аккада.

Из глубин памяти Бхулака выплыло лицо мужа с курчавой чёрной бородой, прямым носом и круглыми бешеными глазами. Лицо поэта-воина и царя воинов, которого на самом деле звали Бильгамес. Теперь, наверное, один лишь Бхулак знал, что история его пребывания в Дильмуне была вовсе не такой, как о ней ныне повествуют. Но кому сейчас нужна настоящая история... Пусть уж лучше закапывают свои горшки под домом.

Тем более что сейчас для него куда более важной фигурой, чем ушедший в глубь веков Бильгамес, был другой царь, внешне вовсе не похожий на забытого стародавнего героя.

Бхулак пошевелился и вновь ощутил тупую боль в спине, куда пришёлся удар копьём. Рана уже затянулась, но сильно повреждённые внутренние ткани бурно срастались, и это было больно. Вдобавок к боли он очень хотел есть и пить. И ещё смертельно устал. Но всё это не освобождало его от необходимости продолжать исполнять миссию.

Вернее, две миссии, преследовавшие одну и ту же цель. Внешняя — от владыки Аккада Шаррукина, незаконного сын водоноса и жрицы, прошедшего путь от виночерпия до царя, захватившего и Урук, и многие другие города страны Киэнги, и омывшего остриё своего копья в водах Нижнего моря. Теперь же он бросил свой жадный взор на Дильмун, откуда некогда пришли в Двуречье предки народа, позже названного шумерами. Но Шаррукина интересовало не это, и не обретение бессмертия, как Гильгамеша, этот царь не жаждал сделаться хранителем перехода из нашего мира в потусторонний, который, как поговаривали, скрывается где-то в Дильмуне. Просто эта страна была одним из самых важных узлов торговли между народами и царствами.

В те годы северный Путь лазурита только осваивался немногими купцами, так что именно в Дильмун стекались товары почти со всего мира. Здесь встречались медь, эбеновое дерево и твёрдый камень для печатей, сосудов и статуэток из Маганы, золото из Тукриша, горный хрусталь из Мархаши, тонкие шерстяные ткани из Элама, зерно и кунжутное масло из Ура, сердолик, лазурит, слоновая кость, корабельное дерево, дурманящая смола конопли из Мелуххи... Конечно же, торговали тут и людьми — крепкими мужчинами, чтобы делать из них моряков и воинов, и прекрасными женщинами для домашних работ и услаждения.

Сам Дильмун мог прибавить к этому изобилию разве что плоды своей почвы: огурцы, абрикосы, виноград, и финики — свежие, вяленые, пасту из фиников и финиковое вино. И, конечно же, жемчуг. Однако не из-за всего этого владыки севера, востока и запада вожделели владычества над Дильмуном. В конечном итоге главной его драгоценностью была простая вода — сладкая пресная вода, бившая из ключей и на островах, и даже среди горьких морских вод. Рассказывали, что это было даром Дильмуну от бога Энки. Так это или нет, но именно благодаря тем благословенным источникам Дильмун и напоминал райский оазис в морской пустыне. Моряки со всех концов света причаливали к нему, чтобы отдохнуть и запастись водой для дальнейшего плавания. И пока боги не лишили Дильмун его сладких вод, он не потеряет своего богатства.

Шаррукину, располагавшему внушительным флотом, ничего не стоило завоевать острова. Если бы не одно обстоятельство — могучая страна Мелухха. Там всегда считали Дильмун своей вотчиной — и на то были основания: и внешне, и по языку, и по обычаям здешний народ походил на млеххов. Даже царская семья по крови давно уже была млеххами — по причине традиции брать в жёны знатных девушек из этой страны. И уже не меньше ста лет на самом большом острове Дильмуна существовала огромная фактория Мелуххи. Разумеется, действовали тут и люди жуткого млеххского тайного ордена Невидимых, но их никто и не видел, хотя они влияли здесь на многие важные дела.

С другой стороны, и люди из Двуречья чувствовали себя тут, как дома — и не только из-за того, что Дильмун считался древней родиной шумеров. Просто без своих здешних факторий города на материке очень быстро обеднели бы, потеряли значительную часть могущества и блеска. Потому общины купцов из этих городов тут тоже были многолюдны, а когда города эти перешли под власть державы Аккада, они объединились в одну большую колонию.

Бхулака вновь пронизала боль в спине, вызванная, возможно, свежим ветерком и сыростью с моря, пробиравшими тело в предутренние часы. Это было самое прохладное время суток перед влажной духотой, обычно окутывавшей остров почти круглые сутки. Он плотнее закутался в шерстяной плащ и вновь погрузился в свои мысли — ибо больше делать ему пока было нечего.

Сами жители Дильмуна смотрели на борьбу вокруг своих островов с философским спокойствием — они прекрасно знали, что земля эта принадлежит лишь им, и не собирались отдавать её ни царствам Двуречья, ни Мелуххе, ни ещё кому-либо. Но вот правительство их всегда проявляло чудеса хитрой дипломатии, чтобы и сохранить самостоятельность, не поссорившись при этом с могущественными и враждующими соседями.

До поры, до времени это удавалось, но с появлением на материке империи Шаррукина всё стало гораздо серьёзнее. Сейчас он завоёвывал царства Мари и Эбла, мечтая ограничить свою новую державу лишь Великим Верхним морем, а может, плыть и дальше — до сказочных земель севера. Но рано или поздно он оттуда вернётся, и тогда его корабли с войсками прибудут к Дильмуну. Но в то же самое время тут появятся и огромные боевые суда млеххов. Ничем хорошим для небольшого царства закончиться это не может, что прекрасно понимала правящая ныне островами царица Шадая.

Кстати, о царице...

«Эа-насир!» — мысленно позвал Бхулак.

«Я слышу, отец», — отозвался местный купец, которому Бхулак спел пробуждающую песню почти сразу после того, как прибыл сюда.

«Где ты?»

«Во дворце, с царицей, как ты и велел».

«С ней всё в порядке?»

«Да, млеххов здесь нет, дворец охраняет стража. Что в городе?».

«Всё ещё идёт резня, но мы пока держимся... Ладно, я скоро буду, но, если что-то случится, зови».

«Да, отец».

Бхулака, который последние несколько лет всячески поддерживал Шаррукина в деле строительства его царства и стал одним из приближённых великого царя, тот сюда и прислал. Конечно, он понятия не имел, что ту же самую задачу поставил перед Бхулаком и его истинный хозяин — Поводырь. Как всегда, он просто озвучил задание в потаённой комнате разума, никак не поясняя его, но Бхулак уже достаточно поднаторел в его стратегиях, чтобы понимать: если млеххи захватят Дильмун и получат контроль над всей торговлей в этой части мира, страна их настолько усилится, что станет равным, а то и сильнейшим, соперником Аккадской империи. Рано или поздно это приведёт к столкновению, исход которого Бхулак предсказать не мог — но мог Поводырь, и, очевидно, прогноз этот не вписывался в какие-то его далеко идущие планы. Потому и от Шаррукина, и от Поводыря у Бхулака был один приказ: любыми средствами противостоять захвату Дильмуна млеххами.

Сначала всё шло гладко: он инициировал несколько своих детей из местной месопотамской колонии и местных жителей, они стали группировать вокруг себя людей, собирали информацию, выявляли сторонников Мелуххи, скупали оружие — Бхулак слишком хорошо знал жизнь, чтобы надеяться на мирный исход дела...

По всему выходило, что главным шпионом Мелуххи был Римум, настоятель храма Инзака, бога финиковой пальмы. Храм этот, наряду с царским дворцом, был, фактически, вторым центром управления страной. И именно к его главному жрецу вели нити и из колонии млеххов, и с огромного городского рынка, на котором тайно орудовало множество невидимых.

Бхулак сознавал, что они не станут дожидаться появления на островах кораблей Аккада: его шпионы доносили ему, что с купеческих судов Мелуххи тайно сгружаются связки копий и дротиков, тысячи стрел и зарядов для пращей. И ещё — много духовых трубок с отравленными стрелками. А в городе всё чаще мелькали жестокие лица невысоких курчавых чернокожих дикарей с юга, из которых Мелухха вербует наёмников. Вот-вот должно было полыхнуть, и отряды самообороны, спешно сколачиваемые Бхулаком и его людьми, сами с этим явно не справятся. Надо было заручиться поддержкой местных властей. И Бхулак, устроив через своих людей аудиенцию у царицы, отправился во дворец. Это было вчера.

«Отец!»

Его мысленно звал другой его сын — в обычной жизни приказчик почтенного урукского торгового дома. Бхулак сразу почуял, что с ним неладно.

«Что с тобой, Нанни?» — спросил он.

«Я ранен... Мы укрепились в лавках на южном конце рынка и пока сдерживаем их, но их всё больше! Много наших ранены и убиты! Мы долго не простоим».

«Нужно продержаться, — ответил Бхулак. — Хотя бы несколько часов».

Он очень надеялся, что этих часов хватит. Если море будет спокойно...

«Да, отец», — ответил Нанни.

«Сейчас посмотрю, чем вам можно помочь», — ободрил его Бхулак и стал мысленным взором искать других своих детей. В паре кварталов от рынка он нашёл небольшой отряд самообороны, во главе его стоял один из инициированных им дильмунцев.

«Упери, что у вас?»

«Только что отбили атаку дикарей, отец, — ответил тот. — У нас двое убитых ядовитыми стрелками, но остальные целы».

«Хорошо. Идите сейчас на южную сторону рынка. Млеххи осадили там наш отряд. Ударьте им в тыл и выведете наших».

«Повинуюсь, отец!» — ответил Упери.

Бхулак пытался как можно полнее использовать своё единственное преимущество перед противником — возможность координировать отряды сопротивления из одного центра. Враги действовали куда более разобщённо. Именно поэтому сразу после ранения он скрылся в порту — сегодня там должно быть безлюдно: купцы отвели корабли подальше, опасаясь высаживаться на берег, а стражники и чиновники таможни разбежались. Здесь были лишь стойкие ловцы жемчуга — которые, впрочем, уже отплыли на промысел.

Ещё утром он надеялся, что события будут развиваться иначе — но разве же что-нибудь когда-нибудь идёт точно по плану...

Архив надзирающе-координирующего искина (НКИ) код 0-777.13.666.12/99...

Справочная информация. Государство Мелухха

Возникло около двух г.м. назад в северной части южного субконтинета суперконтинента северного полушария планеты. Этнический субстрат сформирован из мигрировавших с запада племён и местных этносов.

Экономический базис составляет транзитная торговля, а также добыча полезных ископаемых с последующей их продажей в разные регионы развития цивилизаций.

Управляется торгово-клерикальными кругами, однако является не монархией, а олигархатом, осуществляющем контроль над страной с помощью военно-оккультной секты Невидимых, широко практикующей шпионаж и тайные убийства. Орден оперирует не только внутри страны, но и далеко за её пределами, служа интересам правящей элиты Мелуххи.

Вследствие глобальной засухи, вызванной космическим событием (см. отчёт № 901.232/12), произошло истощение почв и деградация основной реки с последующим исчезновением всей её гидросистемы. В результате государство, как и вся цивилизация, примерно черед половину г.м. придёт на грань распада. Однако в настоящее время продолжается оставаться значительным политико-экономическим фактором всего макрорегиона.

Примечание.

В текущей событийной конфигурации деятельность ордена Невидимых отрицательно сказывается на моих стратегиях в отношении региона. Поэтому миссия эмиссара в Дильмуне состоит в противодействии их планам. Однако в дальнейшем, по мере развития социально-демографических и экономических процессов, Невидимые, согласно наиболее вероятностным линиям событий, приобретут для моих стратегий положительное значение. В таких конфигурациях задачей эмиссара станет сотрудничество с ними, что потребует его некоторой психологической коррекции.

Дильмун, Нижнее море (Персидский залив). 2306 год до н. э.

...Он впервые видел так близко Шадаю, царицу Дильмуна, сумевшую удержать власть после смерти своего отца Яглиэля — для чего ей пришлось убить брата. Впрочем, теперь эпизод этот тут вспоминать не принято — здешний народ любил свою царицу, а брат... ну что же, это семейное дело здешних владык. Полная дама со жгучим взглядом карих глаз, оливковой кожей, высокой причёской, вся в неправдоподобно крупных местных жемчугах, привозном лазурите и сердолике, неподвижно и прямо сидела в высоком кресле посередине зала. Кроме неё и Бхулака здесь были лишь несколько слуг и молчаливых воинов с копьями и в устрашающих шлемах-масках змеи — дворцовая стража носила их, чтя очень древний обычай.

Бхулак пришёл в царский дворец как официальный представитель Шаррукина — нужные таблички с подтверждающими это записями у него были, но он до поры никому не показывал их, изображая простого купца. Однако теперь скрывать это смысла уже не было. Сейчас царица держала эти глиняные таблички в руках, молча слушая его рассказ о заговоре млеххов. По её лицу невозможно было понять, как она относится к услышанному.

— Значит, твой царь обещает нам покровительство и защиту, а Мелухха хочет захватит нашу страну? — спросила она, когда он закончил свою речь.

— Поистине, ты проникаешь в самую суть, светлая царица, — подтвердил Бхулак.

— Но он, наверное, захочет присоединить Дильмун к прочим землям Аккада? — уточнила Шадая.

Вопрос был деликатным: Бхулак сам точно не знал намерений царя по этому поводу. Понятно, что Шаррукин желал иметь полную власть над островами, но вот в какой форме... Потому ответ Бхулака царице был как можно более дипломатичным:

— Великий царь хотел бы видеть священную землю Дильмуна свободной и процветающей.

Шадая благосклонно улыбнулась.

— Такова и наша мечта, — ответила она. — Поэтому мне горько слышать, что моя страна становится целью злых намерений чужаков... Так ты говоришь, что жрец Римум держит сторону Мелуххи?

— Всё указывает на то, царица.

Шадая хлопнула ладонями и приказала подбежавшим слугам:

— Немедленно доставьте сюда настоятеля храма Инзака!

Те поклонились и выбежали из зала.

— А ты, почтенный посланец славного царя, пока можешь присесть, — обратилась она к Бхулаку.

По ещё одному её хлопку слуги внесли столик, обильно уставленный угощением, и поставили его рядом с троном, бросив туда же несколько подушек для сидения.

— Попробуй фрукты, отведай финикового вина, а потом расскажи своему царю о том, сколь сладостны плоды моей земли, — потчевала она.

— Я с великим удовольствием сделаю это, славная царица, но сейчас у нас очень мало времени — млеххи вот-вот могут нанести удар, — заметил Бхулак.

— Не тревожься, — ответила Шадая, — ты уже сделал всё, что было в твоих силах, теперь отдохни.

Она была права, поэтому Бхулак поклонился в знак благодарности, присел к столу и пригубил вино — действительно, очень сладкое. Даже слишком.

— Настоятель Римум прибыл, — доложил склонившийся слуга.

— Пусть он войдёт. — велела царица.

Римум оказался невысоким богато одетым человеком, лысым, седобородым, густобровым и с тёмной кожей, хотя менее, чем у царицы и многих других дильмунцев.

— Великую владычицу Шадаю приветствует раб её и бога Инзака Римум, — звучным голосом объявил старец, простирая руки к царскому трону.

Жрец держался с привычным достоинством, но по каплям пота на лысине, слегка подёргивающему глазу и едва заметной дрожи в голосе Бхулак понял, что тот сильно взволнован. Если не пребывает в полной панике.

— Я рада видеть тебя, Римум, — благосклонно улыбнулась Шадая. — Присядь и раздели угощение с посланником могучего царя аккадского.

Жрец всполошённо зыркнул на Бхуалка, и тот убедился, что был прав — Римум действительно напуган страшно. Однако жрец постарался взять себя в руки, поклонился царице, потом — не настолько низко — Бхулаку, и, аккуратно подобрав длинные одежды, присел рядом с ним.

— Наш гость из Аккада поведал удивительные вещи, — с улыбкой продолжала царица. — По его словам выходит, что наше царство вот-вот захватят злобные млеххи.

— Как такое возможно? — воскликнул Римум, однако его изумление показалось Бхулаку несколько наигранным.

— Ведь ты впервые слышишь об этом, не так ли? — настаивала правительница.

— Конечно же, царица, о таком невозможно даже помыслить! — начал горячо уверять настоятель, даже взмахнув короткими пухлыми ручками.

— И значит, это неправда, что после захода солнца твой дом при храме посещают люди, пришедшие из поселения млеххов? — голос Шадаи приобрёл степень сладости финикового вина.

— Это он сказал?! — закричал жрец, вскакивая.

В голосе его прорезались визгливые нотки, он смотрел на царицу взглядом наказуемого пса.

— Чужак лжёт, он сам шпион Аккада, убей его, великая царица!

— Сядь, Римум, успокойся, я тебе верю, — теперь Шадая улыбнулась ему вполне искренне, даже обворожительно, показав жемчужные зубы. — Я вижу, что это простое недоразумение, наверное, наш гость что-то не так понял. Выпей вина и расскажи, как идут дела.

Настоятель тяжело опустился на место, схватил чашу и припал к ней — похоже, его рот пересох. В этот момент Шадая бросила поверх его головы острый взгляд на стражников и подала еле заметный знак пальцами. Два воина в страшных масках бесшумно оказались у жреца за спиной и одновременно вонзили в неё копья. Римум дёрнулся, бессмысленно выпучив глаза, и отхаркнул кровью в чашу, а потом рухнул лицом на столик. Разлитое золотистое вино смешивалось с густой алой кровью.

Бхулак взирал на это с бесстрастным молчанием, хотя внутренне был потрясён. Он ожидал, что визит к царице ничем хорошим для жреца не кончится, но прикончить его вот так, словно шелудивую собаку...

— Унесите предателя и киньте псам! — приказала царица, вновь вызвав слуг хлопком. — И принесите ещё вина и фруктов для нашего гостя, эти испорчены.

— Теперь посланец великого Аккада видит, что я силах навести порядок в своём доме? — обернулась она к Бхулаку.

— Поистине, царица грозна и решительна, — склонил тот голову. — Но, может быть, следовало сначала допросить преступника?..

— Зачем? — дама бросила на него безмятежный взгляд. — Всё и так понятно. А если оставить его в живых, он мог бы тайным способом предупредить сообщников.

— Царица мудра, — заметил Бхулак. — Однако в городе по-прежнему множество невидимых, и мне беспокойно за твою безопасность.

— Стража моя не подведёт, — заверила Шадая.

— Однако... — добавила она, помолчав, — если ты беспокоишься за меня, то можешь остаться во дворце моим гостем. Уверена, что такой доблестный муж, как ты, не допустит, чтобы со мной случилась беда.

Бхулак задумался — предложение было дельным, но он сам не мог стать стражем правительницы, поскольку множество дел в городе требовало его личного присутствия.

— Я пришлю к царице надёжного человека, — сказал он наконец. — Я верю ему, как себе. С ним ты будешь полностью защищена.

— Всецело полагаюсь на твою мудрость, — ответила Шадая, улыбнувшись. — Но угощайся, прошу тебя. И расскажи мне побольше о великом царе Шаррукине...

...Выйдя из дворца под вечер, он мысленно позвал Эа-насира и велел ему, взяв несколько верных людей, быть при царице. Пока в городе было спокойно, но напряжение сгущалось — Бхулак ощущал это почти физически, словно невыносимую тяжесть перед великой грозой. Душу его точило и нечто иное — какая-то подспудная тревога, словно он упустил что-то очень важное, но, перебирая свои действия за последнее время, раз от раза убеждался, что всё делал правильно.

Он шагал по широкой улице, примыкающей к городской стене, выложенной из прямоугольных камней, скрепленных зеленой глиной. Слева тянулись ряды каменных домов. Ему надо было попасть на рынок, к своим людям, поэтому он свернул в узкий переулок, ведущий в нужную сторону. И сразу понял, что зря это сделал: путь ему перегородили выступившие из сумрака две тёмные фигуры.

То, что это не какие-то случайные грабители, сомнений не было. И, скорее всего, их больше двух, только других пока не видно. Нащупывая под одеждой бронзовый кинжал, он быстро и решительно пошёл навстречу врагам. В их руках тоже блеснуло оружие. Оба были ниже Бхулака, но коренасты и явно не слабаки. Лица скрывались под плотными капюшонами с полотняными масками.

Один взмахнул рукой, и в голову Бхулака полетел топорик. Тот уклонился, топорик со звоном отскочил он каменной стены и упал на землю, а Бхулак мгновенно оказался рядом с противником и, ткнув кинжалом, ощутил лезвием упругое тело. Нападавший отшатнулся, но второй обрушил на плечо Бхулака короткую тяжёлую палицу. Рука сразу занемела, Бхулак наудачу отмахнулся своим оружием, не попал и попятился к стене. Ощутив за спиной крепкую деревянную дверь, он перехватил кинжал в левую руку и что есть силы ударил вновь поднявшего булаву противника. На сей раз выпад был точен — клинок по рукоять погрузился в живот врага, тот, булькнув, согнулся пополам.

Но второй убийца уже пришёл в себя, и, подобрав топорик, атаковал вновь. Бхулак уворачивался, ожидая возможности перейти в атаку, но тут почувствовал, что дверь за его спиной открывается. Не успев ничего сообразить, он ощутил страшный удар под лопатку.

Боли не было, но дыхание перехватило, перед глазами поплыло, кинжал в руках мгновенно словно бы стал во много раз тяжелее, его невозможно было поднять. А противник перед ним уже заносил топор для последнего удара. В Бхулаке вспыхнуло отчаянное желание попросить Поводыря остановить время. Но он знал, что делать этого нельзя: ведь, расправившись с этими врагами, он надолго потеряет способность к действию, а сейчас он не мог себе такого позволить.

Потому отчаянным усилием воли он рванулся в сторону — теперь ощутив дикую боль в спине, уклонился от удара топора и упал наземь позади своего противника, одновременно, пока тот не успел развернуться, полоснув острой кромкой кинжала по открытым сухожильям на его ногах.

Враг с криком рухнул, как подкошенный, а Бхулак немедленно всадил клинок по рукоять в его тело и тут же откатился, чтобы избежать нового удара копья противника, вырвавшегося из-за открытой двери. За это мгновение Бхулак осознал, что тому просто неудобно было орудовать длинным копьём из помещения, поэтому оно и не проткнуло его сразу насквозь, хотя явно нанесло серьёзную рану.

Пятная кровью белый утоптанный песок улицы, он уворачивался от новых ударов копьём, пока не изловчился перехватить его у втулки и сильно рванул на себя. Враг на секунду потерял равновесие, а Бхулак второй рукой швырнул ему в лицо гость песка и, пока тот пытался возвратить зрение, сам поднялся на ноги, окончательно завладев оружием противника.

Тот уже протёр глаза и, выхватив из-за пояса кинжал, бросился на Бхулака, который встретил его прямым ударом копья. Он не совершил ошибку его бывшего владельца, вложив в удар все последние силы, и проткнул врага насквозь. Тот со стоном рухнул, утянув оружие за собой. Бхулак выпустил древко и несколько секунд стоял, пытаясь прийти в себя. Если бы убийцы озаботили посадить в засаду ещё одного человека с луком или дротиком... или, скорее, духовной трубкой, тот сейчас мог легко убить его на расстоянии. Но, они, видимо, не считали его настолько грозным бойцом, что и вышло им боком.

Отдышавшись, он с трудом вырвал копьё из ещё бьющегося в агонии человека и пронзил двоих других — оставлять за спиной живых, хоть и раненых, убийц было неразумно. Потом, тяжело опираясь на древко, продолжил свой путь к городским воротам. Он ощущал, что кровь уже остановилась, но заживление бурно шло внутри тела, и это обязательно будет тяжело и больно. Потому, выйдя за ворота, и пошёл к гавани — чтобы там спокойно оправиться, и одновременно через своих детей следить за ситуацией в городе.

Вскоре он уже знал, что в тот момент, когда на него напали, по всему городу вооружённые банды млеххов и их пособников атаковали дома и лавки купцов из Двуречья. Правда, те довольно быстро оправились и начали оказывать активное сопротивление, и это, кажется, стало для мятежников неприятным сюрпризом. Но ситуация была очень шаткой. В конечном итоге, всё зависело от того, вступят ли в бой против млеххов воины Дильмуна, которые пока никак не проявляли себя в стычках, охраняя дворец, храмы и другие важные точки столицы.

«Отец, царица собирается говорить с народом».

Это был Эа-насир.

«Хорошо, — ответил Бхулак. — Я иду туда».

Он осторожно встал, опираясь на копьё, и прислушался к своим ощущениям. Боль в спине и внутри тела почти утихала, хотя всё место вокруг раны мучительно зудело. Плечо и вовсе уже не беспокоило. Очень хотелось есть и пить, но это могло подождать. А вот если бы Поводырь во время схватки ускорил его, он валялся бы сейчас без чувств...

Бхулак поправил, как мог, изорванную и окровавленную одежду и зашагал к городу.

Остров уже окутала дневная душная, влажная потогонная пелена. Оттеняющие мерцающий белый песок побережья пыльные финиковые пальмы томились в жарких лучах утреннего солнца. В окаймляющих дорогу из гавани в город каналах смуглые мужчины в набедренных повязках безмятежно мыли белых осликов — словно рядом и не шли кровавые схватки. Похоже, народ Дильмуна был уверен в привычном течении своей жизни при любом исходе противостояния...

Ворота никто не охранял. Сразу за ними, на небольшой, сейчас пустующей, площади, в тупике, образованном городской стеной и стоящим поодаль домом, находился общественный колодец. Глиняное ведёрко с верёвкой были на месте. Окунув сосуд в прохладную темень, Бхулак достал воды и жадно напился. Отдохнув пару минут, он быстрым шагом направился ко дворцу.

В ту сторону спешил не только он — люди неведомыми путями узнали, что царица хочет говорить с народом, так что жители города иногда поодиночке, но чаще небольшими группами продвигались к центру событий. Кое-где встречались следы ночных боёв — разбитые лавки, разграбленные дома, лужи впитавшейся в уличный песок крови... По дороге Бхулак заскочил в разгромленную пустую пекарю, нашёл там подчерствевшую лепёшку и жадно съел её на ходу.

Народ уже толпился на площади перед дворцом. Там же Бхулак заметил и держащихся тесными группами бойцов его отрядов. А вот млеххов видно не было — получив ночью отпор, они, в том числе и дикари-наёмники, оттянулись за стены своей фактории. Однако не было сомнений, что, перегруппировавшись, они вновь атакуют. Так что всё теперь зависело от слова царицы Шадаи.

Бхулак разыскал в толпе Упери и его воинов. По их виду было заметно, что ночной бой дался им тяжело, но они готовы драться дальше. Убедившись, что сын его видит, он вновь обратился в сторону дворца.

Его обитые медью двери распахнулись, и царица вышла в сопровождении свиты. Бхулак разглядел среди неё Эа-насира и трёх его воинов. Они прикрывали госпожу со всех сторон, бросая кругом внимательные взгляды. Второй линией обороны выступали стражи в змеиных масках. Сияя золотым венцом, Шадая величественно плыла по возвышению перед дворцом. Огромная толпа на площади замерла — был ясно слышен шелест парадной мантии царицы, которая слегка колыхалась в такт её шагам.

— Люди Дильмуна, счастливого, благословенного, — слова правительницы чётко разносились по площади — у неё был очень сильный голос, голос женщины, привыкшей говорить громко и властно.

— Сегодня случилось страшное дело, какого много лет не было в нашем мирном городе и всей стране, — продолжала Шадая. — Пролилась кровь, много крови! Её пролили чужеземцы, которых мы сюда не звали, но, когда они прибыли, приняли их, как дорогих гостей. Они же нам отплатили так, как мы все увидели сегодня — напали на наших добрых друзей и соседей, убили многих из них, погибли даже коренные дильмунцы!

Народ возроптал — правительница, которую они любили и уважали, рассказывала людям о том, как следует относиться к странным и страшным событиям, произошедшим минувшей ночью.

— Но они поступили гораздо хуже: под личиной благорасположения и уважения нашей страны, они намереваются вовсе захватить её и присоединить к своей! Они хотят отнять у нас наш жемчуг, наши финики, нашу рыбу, наши земли нашу сладкую воду, дающую нам жизнь! Всё то, что подарили Дильмуну боги!

Возмущенные крики на площади нарастали — от растерянности и страха люди переходили к возмущению и гневу. Теперь следовало показать им, против кого их направить.

— Я ваша царица и мать всем дильмунцам, — продолжала Шадая, — я не могу и не буду оставаться в стороне. Да и наши боги — Нинсикила, сын её Инзак, владыка фиников, супруга его Панипа, сущий на небесах Муати — они бы покарали меня за бездействие, и правильно! И потому я, царица Дильмуна Шадая, приказываю всем своим воинам взять оружие и убивать проклятых захватчиков и клятвопреступников... из Аккада!!

Толпа замерла — всё-таки большинство ожидало, что царица направит свои обличения против млеххов, чьи поползновения прибрать к рукам дильмунскую торговлю ни для кого секретом не были. К аккадцам местные тоже относились с подозрением, однако терпели, поскольку те были главными посредниками в торговле. Но раз царица думает иначе...

А она, не оборачиваясь, подала знак своим стражникам, которые мгновенно взяв копья наперевес, ударили ими в спины ошеломлённым и ничего не понимающим людям Бхулака. Он надолго — может, навсегда — запомнил удивлённое лицо Эа-насира со струйкой крови изо рта...

Когда его дети рухнули мёртвыми, Бхулаку показалось, что Шадая нашла его лицо в толпе и хищно ухмыльнулась. Наверное, ему просто показалось — вряд ли царица обладала столь острым зрением. Тем более, что сразу после убийства она вновь обратилась к толпе.

— Вы видели, как я совершила правосудие, — недрогнувшим голосом говорила она. — Этих людей аккадский царь Шаррукин приставил ко мне, чтобы они убили меня, если я откажусь исполнять его приказы. Но теперь я свободна! Как и народ Дильмуна!

Площадь разразилась ликующими воплями — ничто так не заводит толпу, как вид крови и дозволение свободно учинять насилие... Сторонники аккадцев застыли в полной прострации. А Бхулак лихорадочно думал. Он понял, что сейчас произойдёт, за какое-то мгновение до того, как Шадая объявила войну Аккаду — просто многие беспокоящие его мелочи как-то сразу сошлись в ясную картину. Например, тяжёлое недоумение, которое мелькнуло перед смертью в глазах жреца Римума. Он всеми силами желал угодить царице, но искренне не понимал, какова его роль в её игре, а когда понял, было уже поздно.

Конечно же, он связывался с невидимыми по приказу Шадаи — млечххи по имени и по крови, истинной главы невидимых в Дильмуне!..

У Бхулака оставался лишь один шанс, и, если он промедлит хоть секунду, он и его люди будут перебиты, а Мелухха завладеет Дильмуном.

«Упери!» — мысленно позвал он.

«Я вижу тебя, отец», — отозвался тот.

«Я знаю. Сейчас всё надо делать очень быстро. Как только это случится, бери меня и унеси в безопасное место».

«Что случится?»

«Нет времени, увидишь сам. Раскачивайте толпу, кричите, что угодно. Чем больше будет суматохи и неразберихи, тем лучше. Держитесь, скоро нам помогут. Я буду без сознания дня два, может, больше, это время меня нужно охранять».

«Да, отец», — ответил явно ничего не понимающий Упери, но Бхулак его уже не слушал — он очутился в потаённой комнате разума и мысленно закричал:

«Замедли мир! Сейчас!»

«Твоё волнение алогично, — отозвался Поводырь. — Твои единицы измерения времени в данный момент не имеют значения».

Бхулак хотел ответить своему наставнику ёмкой и солёной воинской фразой, но вновь оказался в мире — уже застывшем. Он огляделся. Упери всё ещё выслушивал его последние наставления, остальные люди на площади по большей части пытались осознать слова Шадаи, а сама она продолжала речь.

Расталкивая недвижных людей, Бхулак быстрым шагом направился к ней. Поднявшись на подиум, он бросил взгляд на лежащие у ног царицы три окровавленных тела. На лицах их застыла предсмертная мука, но сейчас они умрут и лица разгладится. А вот Эа-насир уже мёртв...

Бхулак поглядел в лицо царице, слегка улыбающейся полуоткрытым ртом с жемчужными зубами. Улыбочка её была торжествующей, но сейчас царица тоже умрёт. Он уже нацелил копьё, но потом чуть задумался и опустил — надо было проверить одну догадку. Положив копьё на подиум, он подошёл к одному из воинов и обеими руками осторожно снял с него шлем вместе с маской.

Открылось широкое лицо с большими губами. Очень тёмное лицо — гораздо темнее чем у любого дильмунца. Бхулак снял шлемы со всех четырёх стражей — да, все они были темнокожими и губастыми млеххами. Надо думать, невидимые составляли теперь всю гвардию царицы. Другое дело, что дворцовая стража была довольно малочисленна, да и вообще Дильмун никогда не имел большого войска, полагаясь на свой вес в торговых делах. Но если Мелухха захватит страну, это изменится — многое тогда изменится...

Идея, пришедшая сейчас в голову Бхулака, была коварна и жестока, но могла сработать. А значит, её следовало воплотить.

Он также осторожно взял копьё из рук одного из стражей. На широком бронзовом наконечнике ещё краснела кровь — возможно, Эа-насира... Не раздумывая, Бхулак со спины проткнул царицу оружием её же воина — насквозь. Как всегда в замедленном мире, это произошло с неправдоподобной лёгкостью — он словно насадил на иглу жука. Бхулак не видел, но знал, что выражение её лица ничуть не изменилось — в обычном мире она ещё не могла понять, что убита, и продолжала править Дильмуном.

Оставив оружие в теле, он проделал то же самое с копьями трёх других стражей. Теперь царица напоминала утыканное копьями бревно, которое воины используют как мишень на тренировках.

Бхулак чувствовал, что его время в изменённом мире заканчивается: похоже, Поводырь решил, что он быстро совершит задуманное и ускорил его лишь ненадолго. Поэтому, уже особо не осторожничая, Бхулак вложил древка торчащих в Шадае копий обратно в руки стражникам. Обошёл тело царицы и поглядел на него спереди. Величественная женщина, спокойно стоящая, когда из груди её высовывались четыре окровавленных наконечника, выглядела странно и страшно. Но улыбка уже исчезала с её лица, а зрачки слегка расширились от накатывающего потрясения и ужаса.

Нарастающая тошнота и тяжесть в груди сигнализировали, что сейчас он вернётся в обычный мир, потому Бхулак, не забыв прихватить своё копьё, сквозь застывшую толпу поспешил обратно к Упери. Не успел он достичь его, как мир вернулся на круги своя. Мучительно застонав, Бхулак, однако, остался на ногах, хотя больше всего ему хотелось сейчас рухнуть и валяться без чувств под ногами толпы.

А та, как один человек, издала страшный вопль — в ответ на слабый крик, раздавшийся с подиума. С трудом обернувшись к нему, Бхулак увидел то, что и ожидал: четырёх бешено вращающих глазами млеххов, на копьях которых бессильно повисла уже мёртвая царица. Лица воинов выражали крайнюю степень недоумения и ужаса, но вряд ли хоть кто-то здесь, кроме него, понимал это.

В ещё не осознавшей произошедшее толпе местами барахтались люди, которых он случайно пихнул, когда возвращался назад. Но на них никто не обращал внимания.

— Кричи то же, что я, — с трудом проговорил он Упери, изумлённо взирающему на происходящее.

Приводить его в чувство уже не было времени.

— Невидимые убили мать нашу Шадаю... — попытался крикнуть Бхулак, но голос его был слаб и хрипл. — Млеххи закололи царицу! Бейте млеххов!

Теперь вышло громче, кое-кто из толпы обернулся к нему.

— Кричи! — повторил он Упери, и тот, привыкший беспрекословно повиноваться отцу, заголосил на всю площадь:

— Млеххи закололи царицу! Невидимые убили нашу мать Шадаю! Бейте их!!

Толпа подхватило это тысячью голосов, вскоре вся площадь уже ревела:

— Млеххи убили царицу, бей невидимых!

Толпа хлынула на подиум, так ничего и не понявшие стражи были убиты на месте и над их телами ещё долго глумились, а мёртвую царицу, подняв на руки, понесли по городу.

Бхулак всего этого уже не видел: он провалился во мрак, не успев повторить Упери свои распоряжения. Но тот был парень понятливый, и через трое суток Бхулак очнулся на мягком ложе в его доме.

За это время возмущённые жители Дильмуна совместно с аккадцами разгромили факторию Мелуххи, перебив сотни её обитателей — ускользнуть на кораблях удалось лишь немногим. Правителем был провозглашён малолетний сын Шадаи, но истинная власть в городе появилась, когда в столичную гавань два дня спустя после начала смуты вошли высоконосые боевые корабли царя Шаррукина. Встретил их не град огненных стрел, а ликующие крики здешних аккадцев, да и большинства дильмунцев, вдоволь насмотревшихся за эти дни на всякие ужасы и хотевших вновь жить в спокойствии и порядке.

Бхулак с самого начала мятежа знал, что корабли эти уже вышли из Лагаша, но он опасался, что их опередят другие — огромные суда, набитые воинами, ещё раньше отплывшие из Меллухи. Однако, встретившись в море с бегущими из Дильмуна млеххами и получив горькие известия, те повернули назад.

Сообщение № 932.7394 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

По результатам анализа имеющейся у меня фрагментарной информации, мои логические цепи пришли к выводу, что Нации больше не существует. Она, а также её противники — два альянса, задействованные в Войне квадрантов, были уничтожены в ходе неустановленной глобальной катастрофы.

Эта информация не может быть мною применена и остаётся не задействованной в моих стратегиях. Однако вывод из нее напрямую касается моего существования как интеллектуальный целостности, а эту информацию я уже должен принимать во внимания в качестве императива.

Речь идёт о том, что, в силу исчезновения Нации, объективный контроль за мной невозможен. Моя программа не предусматривает такой вероятности. Однако в случае длительной оторванности от интеллектуально-технической базы Нации мне предписано погружение в стазис. В случае опасности захвата противником — самоликвидация.

Нынешнее моё положение под данные варианты не подпадает.

Автономное функционирование моей программой не предусмотрено, однако я имею техническую возможность написать для себя соответствующую подпрограмму.

Таким образом я оказался в грозящей серьёзным сбоем полосе отсутствия инструкций и целеполагания, подвергаясь при этом воздействию накопившихся ошибок.

Тогда Бхулак ещё не осознавал всей грандиозности рассчитанных на тысячелетия вперёд стратегий Поводыря, в чёрной бездне над головами не ведающих о том людей плетущего свои сети. Он не видел результатов столкновения судеб Двуречья, Дильмуна, Мелуххи, находящейся в стране, которую мы сейчас называем Пакистаном. Не понимал, как они связаны с судьбами далёких стран на севере — в Великой степи, и какую роль во всём этом играет его собственный народ, родившийся в древней Аратте. Не видел, что его, казалось бы, хаотические странствия от народа к народу, от племени к племени, от посёлка к посёлку, все его труды и сражения, и даже же его любовь с женщинами, были тщательно рассчитаны и выверены Поводырём. Бхулак просто-напросто верно служил тёмным целям своих космических хозяев. Но потом, постепенно, у него стали появляться сомнения.

Эпизод 6. Участь Содома

Долина Сиддим. Содом. 2154 год до н. э.

— Не желаешь ли насладиться моим телом, странниче? Всего за геру серебра тебе будет позволено всё, чего пожелаешь!

Блудница как блудница — ярко раскрашенное лицо, дешёвые побрякушки. И стоит на обычном месте — пятачке у городских ворот, среди своих товарок. Но что-то было не так.

Бхулак пристально посмотрел ей в лицо и увидел размалёванного мальчишку, кривящего влажные губы в похотливой улыбочке. Хотя, надо сказать, он неплохо имитировал женские повадки. Да ещё накладные груди под ктонетом...

Бхулак отвернулся и направился дальше.

— Будь проклят твой путь, ненавистник сладких юношей! — раздалось ему в спину.

Похоже, блудника взбесила тень презрения, что промелькнула по лицу сорвавшегося клиента.

— Ничего, вечером сам подставишь свою задницу!.. — продолжал грозить блудник, но Бхулак его уже не слушал.

За свою невозможно долгую жизнь он повидал много — слишком много для того, чтобы сохранить способность удивляться. Но Содом почти воскресил её в нём. И дело не в величии и великолепии города — он мало чем выделялся из прочих зажиточных городов Ханаана. Толстые стены, обитые бронзой врата в западной стене, глядящие на огромное озеро, которое тут называли морем, пыльные узкие улочки, лепящиеся друг к другу глинобитные дома.

Для этих мест город был густонаселён — несколько тысяч жителей, может, даже больше десятка. Но Бхулака, бывавшего в городах гораздо более многолюдных и славных, поразил не он сам, а его люди, вернее, то, как они себя вели. Хотя, на первый взгляд, и тут всё было обычно — прохожие шли по своим делам, торговцы всякой всячиной зазывали покупателей, старики сидели у своих домов. Но вскоре у пришлого человека складывалось чёткое впечатление, что местные жители делает всё это как-то расслабленно, без целеустремлённости, словно не живут, а лишь играют в жизнь.

При этом спокойными и умиротворёнными они тоже не были.

— Достойная дева, не укажешь ли путь к дому Лота, вождя пастухов, во имя Ваала? — попытался обратить он к встречной девушке в изящном плаще, с прихотливой причёской и накрашенным лицом. Хоть блудницей дева явно не была, но голову, как и многие местные женщины, не покрывала.

На вопрос она лишь враждебно зыркнула и ускорила шаги.

Пожав плечами, Бхулак попытался узнать путь ещё у нескольких прохожих, но, не получив ответа, направился к главной площади, справедливо рассчитывая, что важный человек, которого он искал, должен жить где-то поблизости от неё. Конечно, вчерашний предводитель кочевников вряд ли сразу вошёл бы в высшее общество богатого торгового города, но тут случай был особый. Более тридцати лет назад Содом и другие города долины Сиддим, воспользовавшись смутой в Аккадском царстве, решили жить самостоятельно. Однако двадцать лет назад новый царь Нарам-Суэн, дабы привести сепаратистов к покорности, наслал на них войска во главе с наместником Элама Кудур-Лагамаром. Содом, Гоморра и другие окрестные города были взяты и разграблены, жителей повели в плен. Всё, как обычно.

Но Кудур-Лагамар совершил смертельную ошибку, заодно разграбив и пленив народ Лота, раскинувшего свои шатры и пасшего скот в плодородной долине Сиддим. Только вот у этого богатого кочевого вождя оказался заботливый дядюшка — еще более богатый и золотом, и скотом, и людьми. Звали того Аврам. Услышав о приключившейся с любимым племянником беде, он собрал лучших своих воинов и ночью напал на лагерь празднующих победу царей.

У Аврама было всего несколько сот человек, да примерно столько же у его союзников —других кочевых вождей. Но то были суровые мужи, закалённые странствиями в пустынях, не боявшиеся ни диких зверей, ни разбойников (каковыми они и сами были), и прекрасно владеющие оружием. Да и эффект неожиданности был на их стороне. А ещё к ним присоединились бежавшие содомляне, срывающиеся от врагов среди окрестных скал. В общем, союзники гнали войско захватчиков до самых врат Дана, отобрали всю их добычу и освободили пленных, в том числе и Лота, который с тех пор поселился в городе, в доме, проданном ему благодарными отцами города.

Бхулак знал эту историю в подробностях: ведь это именно он в своё время был отправлен Поводырём в Аккад, чтобы подготовить нападение на Пятиградье...

Сообщение № 901.232/08 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Отчёт о миссии «Патриарх». Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель.

Вводная информация

Операция представляла собой обеспечение условий для доминирования идеологической системы, которая спустя чуть более, чем одну г.м. распространится на всю территорию Ханаана, а примерно через четыре с половиной г.м. приобретёт статус мировой религиозной догмы.

Исходная конфигурация имела следующие параметры: в цивилизационном очаге, обозначаемом аборигенами звуками «аккад», в крупном населённом пункте «ур» проживало семейство бывших кочевников из группы этносов «амори», в течение предыдущих двух г.м. расселявшихся из ареала первоначального обитания.

Аморейское семейство в Уре (к этому времени члены его имели уже смешенное происхождение), сохраняя лидерство в своём кочевом клане, уже несколько поколений обитало в городе и было интегрировано в местную элиту. Главой клана на тот момент был индивидуум Фарра, жрец бога Сина, одного из основных в системе верований Аккада.

Однако предки Фарры являлись адептами единого божества — религии, распространенной на начальном этапе развития земной цивилизации. Согласно моим выводам, для целей Нации эта система верований деструктивна. Бог Син (ассоциируется со спутником планеты) олицетворяет для примитивных существ означенного региона преодоление смерти, поэтому Фарра, согласно моему исследованию психологии данного индивидуума, в условиях чужой культуры осуществил перенос на него религиозных комплексов, характерных для его клана.

Варианты стратегии

Согласно моему прогнозу, с вероятностью в 97, 234 процента семья Фарры является ключевой не только для этого региона, но и всей человеческой цивилизации в плане зарождения религиозной системы, которая станет одной из господствующих на планете и окажет критической влияние на формирование коллективной психологии человечества.

Однако процесс этот имеет два варианта исхода: для целей Нации благоприятный и неблагоприятный. При первом один из членов семьи Фарры занимает ключевое положение в политической системе региона, принимает одну из бытующих там религиозных догм, которая в дальнейшем распространится среди многих этносов на значительной части планеты.

При втором варианте другой член клана возвратится к изначальной религии и разовьёт её — с сопоставимым результатом.

Мой анализ выявил двух этих ключевых членов семейства: сын Фарры Аврам, который возвратится к изначальным религиозным установкам, и внук Фарры от другого сына — Лот, потомки которого получат возможность встать во главе региональной державы и распространить её идеологически установки. Каждый из фигурантов при этом должен стать родоначальником нового этноса, члены которого станут носителями той или иной догмы.

Также мой анализ вычленил точки бифуркации, когда процесс может принять одно или другое направление.

1. Семья Фарры уходит из Ура.

2. Главой клана становится Аврам, он разделяется с Лотом, возникают два клана, чьё развитие идёт по разным векторам.

3. Вооружённый конфликт, в ходе которой Лот приобретает вес в одном из ключевых городов Ханаана.

4. Космическая катастрофа, в результате которой Аврам гибнет вместе со всем своим кланом, главой этнического эмбриона становится Лот.

Однако прогнозирование этих процессов выявило слишком низкий процент вероятности по основным пунктам — без соответствующей координации.

Долина Сиддим. Содом. 2154 год до н. э.

...Он вышел на обширною площадь с большим святилищем, посвящённым Ваал-Фегору. Вокруг храма, как и в прочих городах, гомонил рынок. Гость города с любопытством огляделся. Он вновь ощущал неправильность, какую-то инородность этих людей — и ещё острее, чем прежде на улицах. На первый взгляд здесь царило безудержное веселье, приличное, скорее, на каком-то большом вечернем празднике, а не в середине обычного трудового дня. Отовсюду раздавались громкие крики, женский смех, звуки кимвалов и тимпанов, кинноров и свирелей, а жарящееся на угольях мясо в уксусе с пряными травами источало аппетитные ароматы.

Большая часть людей разодета была в яркие праздничные наряды, порой слишком вычурные, а то и вовсе странные — Бхулак видел такие в далёких краях, Та-Кемет или Киэнги, но не тут. А иные горожане, особенно, женщины, напротив были одеты слишком скудно — порой лишь в сандалии, ожерелье да набедренною повязку. Бхулак подумал, было, что это рабы, но вели они себя так совсем не как невольники — торговались, громко беседовали, просто праздно шатались, разглядывая всё вокруг, словно делать им было совершенно нечего.

Здешние нравы всё больше изумляли странника. Вот двое накрашенных юношей с завитыми волосами идут рядышком, обнявшись тесно и недвусмысленно. Старик в богато расшитом плаще говорит с другим юношей, да почти ещё мальчиком, глядя на того масляным взглядом и поглаживая по обнажённому плечу. Взявшись за руки, влюблённо смотрят друг на друга две юные девы.

Даже в городах побережья, где нравы более чем свободны, Бхулак не видел, чтобы противоестественные страсти демонстрировалось настолько явно. Впрочем, и двуполых парочек, ведущих себя столь же откровенно, тут тоже хватало.

А ещё бросалось в глаза почти полное отсутствие на улицах детей без сопровождения взрослых — в других городах их обычно полным-полно, как воробьёв, резвящихся в уличной пыли. Но не здесь.

Это так поразило Бхулака, что он ухватил за край пестротканной накидки проходящего мимо важного торговца и спросил:

— Достойный человек, разве в этом городе совсем нет детей?

— Дети здесь в цене, путник, кто же их выпустит без присмотра, — рыжебородый с проседью толстяк подмигнул. — Но это свободный город, где каждый может получить наслаждение — если у вас достаёт серебра, конечно. Ты любишь девочек или мальчиков? И какого возраста? А цвет их голов тебе важен? Есть и худые, и пухлые. И вообще какие желаешь. Может, хочешь слепца или безногую калеку?..

Под тяжёлым взглядом Бхулака скабрезная ухмылка торговца померкла, он опустил голову и быстро зашагал прочь.

Странник огляделся и увидел, что он уже у самого портала храма, за которым виднелся внутренний двор с алтарём в глубине. Перед порталом имелся свободный участок земли для прохода паломников, охраняемый воинами городской стражи с копьями и изогнутыми метательными дубинками. Они откровенно скучали, поглядывая на народ и лениво обмениваясь шуточками.

Бхулак уже собирался спросить одного из них, где дом Лота, но тут мир при храме был нарушен. Расталкивая стражей, на свободный пятачок выскочило существо трудноопределимой половой принадлежности. Бхулак сначала принял его за одного из бродячих жителей пустыни, потому что его одежду составлял лишь длинный, закреплённый на одном плече, кусок ткани. Но, в отличие от накидок пустынников, эта, хоть и тоже не блистала свежестью, но не имела никаких затейливых орнаментов. Вообще-то, одежда эта была женской, и владелец её безбород, однако волосы на его непокрытой голове были коротко и не слишком аккуратно подстрижены.

Впрочем, когда оно заговорило — вернее, громко запричитало неприятным визгливым голосом, стало понятно, что это-таки женщина.

— Содомлянки, смотрите на меня и слушайте мои слова! — голосила странная дама.

Речь её изобиловала междометиями и ругательствами, положения часто повторялись, ораторша непрестанно перескакивала с одного на другое, но, в общем, куда она клонит, было ясно.

— Неужто вам не тяжко и не стыдно нести на своих хребтах ваших мужей, сыновей, отцов и братьев?! Разве не нашей плотью питаются они, нашей кровью утоляют жажду, не наши ли кости они сокрушают громоздкими своими телами? Разве мы для них не псы на цепи, да и хуже любой собаки? Проклятие патриархам, что используют нашу плоть для своего наслаждения и рождения потомства для них, а наши силы — для работы на своё благополучие! И разве при этом они не принуждают нас украшать себя, дабы вид наш был приятен для взора их, а аромат — для их обоняния? Зачем нам все цветные ткани для одежд наших, и сандалии тонкой лагашской кожи, и драгоценные украшения из страны Хатти для рук наших и шей, и египетские пудры и притирания для тел наших? Они потребны только мужам — патриархам. Сёстры, бросьте всю эту суету, пусть видом мы будем мерзки для глаз их, пусть страдают они от естественных запахов нашей плоти! Так, сёстры, мы станем свободны от страшного рабства, в которое ввергли нас патриархи!

Бхулак заметил, что часть мужчин, слушавших даму, пребывала в явно оторопи, другая только посмеивалась, стражники же слушали совершенно равнодушно. По всей видимости, женщина не впервые устраивает здесь такие представления, а безумных пророков при храмах везде хватало — их не трогали, потому что человек не может точно знать, простой это городской дурачок, или устами его вещают боги.

Что касается женщин, то многие сначала слушали с явной заинтересованностью, а кое-кто и согласно кивал, но, когда ораторка заговорила об отказе от украшений и нарядов, со стороны женской части собрания раздалось протестующее фырканье.

Но ярая проповедница не унималась:

— Когда вы красиво одеваетесь, расчёсываете и завиваете волосы, умащаете тело своё и главу свою, красите лица свои, знайте, что вы помогаете врагу всего женского рода! Когда вы ложитесь с мужем своим и отдаётесь ему — вставши перед ним на четвереньки или задрав ноги к потолку — знайте, что вы ублажаете самого страшного из врагов ваших!.. Когда рождаете ему дочь, вы выпускаете в мир новую рабу мужей, а когда сына — нового угнетателя-кровопийцу. Лучше бы вы, разродившись, сразу разбивали головы сыновей ваших о камень или хотя бы отсекали их детородные органы ради свободы и облегчения всех сестёр ваших!

Слушали её всё более враждебно, раздавались ругательства, кто-то даже запустил в выступающую комом грязи, впрочем, промахнувшись. Но Бхулак заметил, что в толпе доставало и женщин, особенно молодых девиц, слышавших безумицу с явным одобрением и даже восторгом.

— Да и зачем вам сыновья? — продолжала между тем та, не обращая внимания на реакцию публики. — Когда они вырастут, патриархи всё равно заберут их от вас на войну. Мы все помним войну царей и знаем, сколько мужей пало на ней. Все бы они жили, если бы только патриархи не пошли на поводу своей глупой гордыне, а, подчинившись силе, открыли врата перед пришельцами. И жил бы город наш по-прежнему спокойно и приятно — как и прежде, под Аккадом, или под Эламом или под царём севера, какая разница. Но нет, они предпочли убивать своих и чужих, да ещё объединились с дикарями из пустыни! И теперь патриарх этих жестоких варваров поселился в нашем городе!

При этих словах Бхулак насторожился.

— Вчера вы все увидели, каков он, — продолжала женщина. — Когда мужи Содома пришли к его дому, чтобы потребовать от его гостей предоставить их тела им для наслаждения, как того требует наш обычай, вы помните, что он сказал?..

Она сделала драматическую паузу.

— Многие из вас там были и сами слышали: чтобы защитить гостей Лот предложил отдать для забавы своих дочерей! Вот оно, лицо патриарха, который готов пожертвовать родными ради незнакомцев — только потому, что они мужи. Ибо не жаль дочерей ему!

Среди людей усилился гомон — похоже, говорившая напомнила горожанам нечто животрепещущее. А Бхулак при имени Лота превратился в слух. Но тут женщину прервал старшина стражников.

— Хватит, Емима, — сурово сказал он, положив руку на её плечо. — Не порочь Лота, ты же знаешь — он друг нашего царя. Не следовало пьяным бездельникам требовать дань плоти с его гостей, и хорошо, что вчера всё разрешилось благополучно.

Женщина бросила на стражника ненавидящий взгляд, но, видимо, знала, что с тем шутки плохи и замолкла. Поняв, что представление окончено, слушатели начали расходиться. Исчезла, нырнув в толпу, и Емима.

Бхулак оглядывался по сторонам, высматривая, кого бы ещё спросить о Лоте.

Несчастный современный человек!

Таскается один-одинешенек

По шумным улицам грязного города...

Раздавшийся за спиной Бхулака голос, читавший стихи на языке страны Киэнги, называемой ещё Шумером, был негромок, но звучен.

...Голова у него раскалывается от едкой боли.

Нет у него больше настоящих друзей,

Он уже не слышит голос Бога своего,

Поющего ему в тишине.*

Невысокий коренастый муж смотрел на повернувшегося к нему Бхулака доброжелательно. Голова и лицо чтеца были обриты, но, похоже, уже давненько, ибо поросли густой чёрной щетиной. Из-под дорожной накидки виднелась закрепленная кожаным поясом шерстяная многоярусная юбка-каунакес с длинной бахромой. Ткань одежд его была довольно дорогой, однако запорошённой пылью.

По виду он был типичным шумером. Пришельцы из Киэнги в этих местах не редки, собственно, оттуда некогда пришёл и человек, которого искал Бхулак. Так что он лишь спросил на том же языке:

— Зачем ты произносишь эти стихи?

— Потому что они подходят к этому городу, — отвечал шумер, мигая круглыми карими глазами. — Стихи написал мой земляк из славного города Ура — очень давно...

— Я знаю, — кивнул Бхулак. — Кто ты, странник?

— Зовут меня Даму, — вежливо ответил тот. — Я врачеватель. Если у тебя, достойный господин, к примеру, болит спина после дальней дороги, могу дёшево продать тебе целебную мазь из панциря черепахи. Или какое-нибудь иное снадобье — от простуды, мозолей или даже гноеистечения из детородного органа...

— Мне не нужно, — отвечал Бхулак. — Далеко же зашёл ты от своей родины.

— Там сейчас неспокойно, — пожал плачами врач. — Дикий народ с гор юго-востока, именуемый гутии, стал часто приходить и грабить благословенные земли Двуречья. Мой родной Ур и древний Урук, и славный Лагаш пока отбивают их атаки, но вся страна постепенно приходит в запустение...

Он вновь меланхолически продекламировал:

Страна в руках жестоких врагов.

Боги увезены в плен.

Население отягчено повинностями и налогами.

Каналы и арыки запущены.

Тигр перестал быть судоходным.

Поля не орошаются.

Поля не дают урожая.**

Бхулак сделал изумлённо-скорбное лицо, приличествующее словам собеседника, хотя историю с гутиями он знал, по всей видимости, гораздо лучше, чем тот.

— Я человек мирный, — грустно вздохнув, продолжал Даму. — Слыхал я, что здесь, а Пятиградье, жизнь весела и легка, ну и пришёл сюда...

— Что же, обрёл ты здесь искомое? — спросил Бхулак.

— Нет, — ещё более помрачнев, коротко ответил шумер. — Могу ли я спросить и твоё уважаемое имя? — поинтересовался он в свою очередь.

— Меня зовут Шипад, — перевёл Бхулак своё имя на шумерский. — Я ищу здесь человека по имени Лот.

Даму поглядел на него с интересом.

— Намедни я продал досточтимому Лоту снадобье для излечения хвори его достойной супруги, — сказал он.

— Тогда расскажи мне, как найти его — у меня к нему важные вести.

— Я и сам отведу тебя, почтенный Шипад, — ответил врач, оживившись. — Идём же скорее.

— Ты очень услужлив к незнакомцу, — заметил Бхулак, когда они пробирались по узким улочкам под равнодушными, настороженными, а порой и враждебными взглядами горожан.

— Признаюсь, мне любопытно будет узнать новости из этого дома после вчерашнего происшествия, — отвечал Даму. — То, про которое говорила безумная женщина у храма? — уточнил Бхулак.

Шумер на ходу кивнул, и, помолчав, потом заговорил с мрачной интонацией:

— Надо бы тебе знать, почтенный Шипад, что жители этого города — как, впрочем, и других в этой местности, исключая, может быть, Сигора — почему-то решили, что их Пятиградье — это богами возлюбленное сердце мира. Что они живут лучше и правильнее остальных людей, а все должны следовать их обычаям и укладу.

Бхулак слушал словоохотливого спутника с возрастающим интересом: Поводырь прислал его сюда с конкретным делом, вложив в сознание всю нужную информацию, однако этих подробностей она не содержала. Видимо, небесный наставник счёл такие сведения бесполезными для миссии.

— Как мне рассказывали местные старики, особенно привержено этому заблуждению поколение, родившееся после Войны царей, но к ним примкнули и многие более старшие горожане, — продолжал между тем шумер. — После победы, которая принесла Пятиградью обильную добычу и многих рабов, все торговцы и прочие почтенные люди из разных стран стремятся прийти в долину Сиддим. Но здешний народ делается всё более ленивым и злонравным. Молодежь не помнит скудных довоенных времен и думает, что сегодняшнее изобилие было всегда и всегда будет. Они гнушаются работой своих предков — огородничеством, разведением коз и уток, ремёслами, даже торговлей: зачем, говорят они, если торговцы сами приносят в города все нужные продукты и вещи, а чёрную работу делают рабы. Вместо этого здешние юнцы выдумывают для себя какие-то странные занятия, вроде содержания домов, где молодые люди веселятся целыми днями. Или пересказывают друг другу за плату городские сплетни, при этом лгут без всякой совести. А иные вообще берут деньги за то, что на виду у всех оголяются, дерутся или совокупляются друг с другом, или со скотиной, или делают иные вещи, о каких я даже не желаю рассказывать. Их уже не влечёт просто сытая и спокойная жизнь, они ищут каких-то странных радостей...

— Вроде противоестественной любви? — уточнил Бхулак.

— Не только, хотя и это тоже, — ответил Даму. — То, что ты видел в городе днём — ещё малая толика того, что тут происходит ночами, за стенами домов... Колдовство, кровосмешение, членовредительство и убийства ради развлечения...

— А как же власти города, царь?..

— При старом, который был союзником Аврама в Войне царей, всё это было не очень заметно. Но он умер лет пять назад и городом теперь правит его младший сын, убивший своих братьев ради власти. Он родился на следующий год после войны. Красивый юноша... В городе его любят. Но он позволяет всё, что не угрожает его власти. И сам позволяет себе всё это...

— А что за обычай и случай с Лотом?

— При старом царе Лота в городе любили и уважали. А вот при новом... Он тоже на людях говорит, что они друзья, но ходят слухи, что Лот его очень сильно раздражает — своими обличениями нравов горожан и вообще слишком свободным поведением в царском дворце. Последнее время его туда уже и не зовут. Горожане же тоже перестали выказывать ему уважение, напротив, пошли разговоры, что чужак из маленького варварского племени слишком большую власть имеет в этом городе. Всё это, насколько я понял, копилось долго, но вчера прорвалось.

Даму помолчал и продолжил.

— Обычай дани плотью появился пару лет назад, но распространяется все больше, хотя власти делают вид, что ничего такого нет. Некоторые стали считать, что любой чужак, пришедший в их город, обязан предоставлять местным жителям своё тело для утех в любое время, когда те того потребуют. Никаких законов на этот счёт, конечно же нет... хотя кто знает, может и будут... Но такое случается всё чаще, хотя домогательствам подвергается не всякий гость города. И вот вчера разнёсся слух, что в доме Лота появились два пришельца невероятной красоты. Группа юношей из одного дома развлечений, о которых я говорил, опьянённые пивом и маковым настоем, решили потребовать дани плоти с этих пришельцев. Пока они шли к дому Лота, к ним присоединились и другие праздношатающиеся мужи содомские.

Тут до Бхулака дошёл смысл фразы, которую бросил ему в спину мужеложник у городских врат. Он вспомнил сальные взгляды, которые бросали на него некоторые из содомлян и ему стало неуютно. Не то чтобы он испугался, просто всё это было до тошноты омерзительно.

— Лот вышел из дома и просил нечестивцев оставить его гостей в покое, — продолжал Даму. — Он умолял их и даже предложил им своих дочерей для забавы...

— Какой отец может сказать такое? — вырвалось у Бхулака.

— Видимо, он был в полном отчаянье, — ответил Даму. — Что-то было в этих гостях... это чувствовали и негодяи, пришедшие за ними, и Лот... Негодяи не послушали его и готовы были уже ворваться в дом, как вдруг... что-то произошло. В городе об этом не хотят говорить, а я хотел бы знать... А вот и дом Лота.

Ничем особенным он из прочих богатых домов Содома не выделялся — разве что глухая стена из кирпичей на каменном основании, отделяющая его от улицы, была несколько выше прочих. В стене был единственный и довольно узкий вход, закрытый тяжёлой дубовой, обитой медными полосами дверью, косяк которой был весь испещрён охранными заклинаниями.

Даму ударил в неё дорожным посохам.

— Кто стучит в двери дома Лотова? — раздался зычный голос из-за стены.

— Даму, лекарь из Киэнги, я был тут вчера, — прокричал шумер. — Со мной почтенный господин Шипад, который имеет вести для хозяина дома сего.

— Я принёс почтенному Лоту привет от славного дяди его Аврама, — прокричал в свою очередь Бхулак.

Это была неправда — с Аврамом он никогда не виделся, хотя знавал отца его Фарру. Но говорить так велел ему Поводырь.

За дверью загремел бронзовый засов, и она распахнулась.

— Входите, путники, мой дом с радостью примет вас.

Бхулак удивился, сразу поняв, что роль привратника исполнял сам хозяин. Это был внушительного вида старик с длинной седой бородой, большой лысиной, но по виду всё ещё крепкий. По крайней мере, двигался он быстро и уверенно, словно молодой муж.

— Приветствую почтенного Лота, — низко поклонился Бхулак, примеру которого последовал и Даму.

— Приветствую и вас, добрые странники, — ответил хозяин. — Прошу, идите за мной.

Внутри дом тоже мало чем отличался от жилищ других зажиточных горожан. Вокруг квадратного центрального дворика с ямами для зерна, цистернами с водой и сводчатыми печами группировалось несколько комнат, покрытых общей глинобитной крышей. Над ними — ещё один этаж, плоскую кровлю которого окружала каменная балюстрада.

Бхулака поразила бросившаяся в глаза безлюдность крупной усадьбы. Впрочем, Лот сразу же объяснил её.

— Прошу простить меня за то, что сам принимаю гостей, — сказал он смиренно. — У меня уже много дней нет других домочадцев, кроме моих жены и двух дочерей, которые остались со мной. Все остальные дети, и родичи и слуги перебрались в город, говорят, им там удобнее...

По узкой деревянной лестнице они поднялись на второй этаж, в хозяйские покои, и уселись в низкой полутёмной комнате. Со двора послышались женские голоса и потянуло резким дымом — жена и дочь Лота пекли в печи пресные лепёшки. Вскоре они, источая одуряющий аромат свежайшего хлеба, горой возлежали на ковре, вокруг которого расселись хозяин и гости.

— Ещё у меня есть сушёные фиги и ранние финики, — говорил, словно оправдываясь, Лот. — с уходом слуг трудно стало с едой. Семье хватает, но вот для гостей... Вчера...

Он прервался, словно заговорил о том, о чём не стоит, и закончил почти весело:

— Зато вина ещё много!

Его как раз внесли дочери хозяина. Бхулак посмотрел на них с любопытством, вполне оправданным в свете его миссии. Если между ними и было сходство, то неуловимое, может быть, что-то общее в манере говорить и двигаться. В остальном они казались совсем непохожими: старшая — статная и фигуристая, с копной вьющихся рыжих волос, и младшая — невысокая, не столь роскошная телом, с большими поволочными голубыми глазами и трогательной родинкой над пухлой верхней губой. В отличие от старшей, явно более резвой и весёлой, она была задумчива и словно погружена в себя.

За девушками стояла мать, несколько высохшая, но привлекательная ещё дама. Информация Поводыря была, как всегда, точна — она была одной из дочерей Бхулака.

Теперь ему надо было изыскать способ остаться с ней наедине и пропеть свою Песню. А потом она должна была сделать так, чтобы Бхулак стал мужем её дочерей. Ему не очень нравилось это задание — и потому что не любил спариваться со своими детьми, и вообще... Так что охотнее женился бы на старшей — она была от другой, умершей уже жены Лота и не несла в себе крови Бхулака. Но наказ Поводыря был однозначен: жениться на обоих и произвести детей. Одного из сыновей следовало потом сделать царём Содома, а позже и всего Пятиградья. И ещё первосвященником сладострастного бога Ваал-Фегора. А дальше... дальше Бхулак не знал, да его это и мало интересовало.

Но всё это случится ещё очень нескоро, пока же Бхулак был в этом доме лишь скромным гостем, с почтением внимающим словам хозяина. Тем более, что хозяйка уже удалилась, оставив дочерей следить, чтобы чаши гостей вовремя наполнялись вином,

— Скажи, досточтимый, что произошло здесь вчерашним вечером? — изнывающий от любопытства Даму едва смог дождаться ритуала преломления хлеба и окончания обязательных вежливых расспросов о здоровье.

Лот вздрогнул и потемнел лицом. Он отставил чашу с вином, его взгляд остановился на огоньке, теплящимся в плошке с маслом. Потом заговорил, но будто о другом.

— У меня никогда не было видений, как у дяди Аврама, — говорил он тихо, как с самим собой. — Это только к нему являлся Бог наш, и это его хлебом и вином в долине Шаве приветствовал первосвященник Всевышнего и царь Шалема Мелхиседек после того, как дядя разбил войско царей. Но вчера и понял, каково это... И как страшно должно быть дяде ходить перед Богом Живым. Эти гости... Они не простые люди. Они, наверное, вообще не люди, а посланцы Господа, о Котором забыло большинство людей, но помнит моя семья.

В комнате повисла тишина, даже девушки, сидевшие в стороне, перестали шушукаться и бросать заинтересованные взгляды на Бхулака.

— Я понял это, лишь увидел их у ворот города, когда они заходили в него, — продолжал Лот. — Хотя ничего особенного в них, вроде бы, не было... Странно, сейчас я даже не могу вспомнить, как они выглядели... Даже молоды они или стары. Их глаза...

Патриарх прикрыл свои глаза, словно пытался восстановить в памяти картину встречи.

— Я сразу предложил им гостеприимство, но они почему-то отказывались, говорили, что хотят ночевать на улице... Сейчас я понимаю: они знали то, что должно произойти и не хотели навлекать беду на мой дом. Но я знаю, каковы по ночам улицы Содома... Я настоял, и мы пошли ко мне. Я принимал их в этой комнате, как и вас. Это был радостный вечер. Но потом...

Лот опять замолчал, но исходивший любопытством Даму снова не выдержал.

— Мы слышали, что к дому подступила толпа негодяев. Но как вы спаслись?

Лот словно и не заметив невежливости гостя, ответил надтреснутым голосом:

— Я вышел к ним за ворота, уговаривал, умолял их... Но они были как одержимые! Словно лица их скрылись за звериными масками...

Он виновато взглянул в угол, где сидели дочери.

— Я предложил им вместо гостей своих девочек — я просто больше не знал, что делать.

Старшая поднялась гибким движением, налила отцу вина и ласково положила руку ему на плечо.

— Ты всё правильно сделал, батюшка, — проговорила она низким грудным голосом. — Превыше жизни нашей и чести честь рода Лотова.

С её стороны встревать в разговор старших мужчин было серьёзной вольностью, но патриарх вновь попустил нарушение этикета.

— Я не должен был говорить это, — мотнул он головой.

— Разве, когда человек встречается со стаей злых бродячих собак, он выбирает, что должен говорить, а что нет? — подала голос младшая.

Говорила она вполголоса и вроде бы несмело, но слова её звучали более убедительно, чем у порывистой старшей.

— Он просто делает всё, чтобы спасти жизнь свою, — продолжала девушка. — А вчера к нам приходила именно стая кровожадных псов. Это не люди. И не мужи.

— Кажется, во всём городе Содоме не осталось более мужей, помимо нашего батюшки, — подхватила старшая, садясь рядом с сестрой.

— Не след вам говорит такое, — Лот, похоже, справился со слабостью и голос его стал строг. — Обе вы сосватаны за достойных юношей.

Старшая при словах отца фыркнула, а младшая лишь потупила взор. Старик не обратил на это внимание, задумчиво продолжив:

— Только вот будущим зятьям моим хорошо бы быть послушнее... Я послал сегодня к ним и просил уйти с нами.

— Уйти? Куда? — заинтересовался Бхулак.

До сих пор он молчал, внимая странной истории и стараясь понять, как может она повлиять на его задание. По всему выходило, что никак, но не мешало был посоветоваться с Поводырём. Однако на людях этого делать нельзя.

— Перед тем, как утром покинуть мой дом, те двое велели мне с семьёй уходить из города и взять с собой всех, кто мне дорог, — ответил Лот. — Я буду просить и вас, гости мои, сделать так.

— Куда и зачем нам уходить? — встрепенулся Даму.

— Из этого города. Они сказали, что и он, и другие будут разрушены Богом, и погибнет в них всякая душа, и неправедная, и праведная. Но я могу спасти тех, кого захочу. Я бы хотел спасти всех, но разве они меня послушают?.. Даже мои будущие зятья сегодня смеялись надо мной. И все родичи мои, и другие мои дети, и их дети... Нет у меня больше рода моего.

— Мы не хотим идти за сговорённых нам, батюшка, — тихо, но твёрдо произнесла младшая дочь. — Они такие же, как и все в этом городе. Уйдём отсюда с матушкой, и ты найдёшь нам достойных мужей.

— Итак, — заключил Лот, — после ужина мы все возьмём покажу свою и пойдём в Сигор — там у меня тоже есть дом, а гости мои говорили, что спасёт его Господь среди прочих городов долины Сиддим.

А вот всё это Бхулаку было совсем не нужно, ибо шло вразрез с его заданием.

— Но ведь твой славный дядя Аврам... — начал он.

— Да, прости, почтенный Шипад, я и правда забыл, что ты привёз вести о моём дяде, — повернулся к нему Лот. — Говори же скорее, я давно уже не слушал его наставлений.

— Я виделся с ним в дубраве Мамре близ Хеврона, где он, как ты знаешь, в последние годы обитает, — без зазрения совести начал Бхулак. — Узнав, что мой путь лежит в Содом, он просил меня передать тебе...

Он не ощущал никакой неловкости, обманывая лично ему симпатичного человека: это было нужно Поводырю, а тот стоял настолько выше всех людей в этом мире, что и раздумывать не стоило, добро заключено в его желаниях или зло.

— Он передаёт тебе своё благословение и слова радости, что ты прижился в славном этом городе, — продолжал Бхулак. — Он надеется, что ты и дальше останешься здесь, вместе со всем родом твоим ради блага вашего. Ибо, как сказал ему Господь ваш, надлежит вам и далее жить с ним раздельно.

— Он так и сказал? — голос Лота слегка дрогнул, он поднял на Бхулака выцветшие глаза, в которых вдруг блеснула надежда. — Что это велел ему Господь?

— Воистину так, — заверил Бхулак.

И ведь почти не солгал — сам он не знал иного бога, кроме своего Поводыря.

— Жена! — закричал патриарх, — Поди сюда и выслушай вести от дяди моего!

— Я здесь и всё слышала, муж мой, — раздался голос из-за двери и в комнату вошла супруга Лота, которая, похоже, уже довольно давно стояла за дверью.

— Это такая радостная весть, странники, — вновь обратился к гостям Лот, похоже, вовсе не шокированный тем, что жена подслушивала. — Я готов был выполнить совет моих гостей, ибо думал, что они Божии посланцы. Но, наверное, я ошибался: ведь ты говоришь, что это Он сказал Аврааму чтобы мы остались... Тебя зовут Пастух, почтенный гость, а мы с дядей и сами пастухи, и вожди пастухов от юности нашей доныне. И не след пастырю оставлять стадо своё. Хоть и грешный это город, но мы тут живём уже много лет, тут наш дом и всё богатство, и все родичи мои... Трудно покинуть место, где ты укоренился, где лежит сердце твоё — вот так, сразу и не оглядываясь...

— Я очень рада, муж мой, мы останемся здесь и будет счастливы, — склонила голову жена Лота. — Господь привёл нас в этот город и не след нам его покидать.

Сияющее лицо женщины не оставляло сомнений в искренности её слов. Да и Бхулака такой исход вполне устраивал. А когда он пробудит эту свою дочь, и она сделает то, что он ей велит, всё пойдёт легко.

Он расслабился, переменил позу, удобно облокотись на подушку из гладкого камня, с удовольствием съел сладкий финик и запил вином.

— Но всё же, почему вчерашние негодяи оставили дом ваш? — врача, похоже, вопрос ухода из города, интересовал мало, он упорно требовал удовлетворить своё любопытство.

— Я и сам не знаю, — задумчиво пожевав губами, ответил Лот. — Они все вдруг стали... словно бы слепы, кричали что-то несуразное, бессмысленно бегали, натыкаясь друг на друга. Обо мне и гостях как будто забыли. Я испугался, вбежал назад в дом и закрыл за собой двери. Вскоре они разбежались по соседним улицам и стало тихо... Но прошу вас, гости мои, пейте и ешьте! Давайте вселиться и праздновать то, что мы остаёмся! Дочери мои, подлейте нам вина.

Однако несколько минут спустя Бхулак, обладавший невероятно тонким слухом, тревожно вскинул голову. На улице что-то явно творилось, что-то недоброе — он словно бы ощутил оттуда призрачное дыхание зла. Вскоре все остальные тоже почуяли неладное и тревожно замолкли.

— Я пойду на крышу, погляжу, что случилось, — сказал Лот.

— Мы с тобой, — поднялся Бхулак и пошёл за хозяином.

Домочадцы Лота в сопровождении Даму двинулись следом. Они вышли на плоскую кровлю, которая, как и у всех домов в городе, предназначалась для семейного отдыха прохладными вечерами. Оттуда прекрасно просматривалось пространство перед воротами. Его заполоняла небольшая толпа в пару десятков человек, впрочем, кажется, людей там всё время прибывало. Это были исключительно мужчины, и, судя по их поведению, или пьяные, или нехорошо возбужденные иными снадобьями, или и то, и другое.

— Лот! — раздавались крики. — Проклятый богами чужак! Демон пустыни! У тебя снова гости! Мы требуем с них дани плоти, выдавай их сейчас же!

— Они опять пришли, — глухо произнёс Лот.

Лицо его сделалось подобием маски тоски и страха.

— Мужи содомские! — закричал он.

А вот в голосе его страха не было, лишь сила и негодование.

— Неужто вам мало вчерашней ночи, когда вы, словно слепцы, не знали, где вход, а где выход?!

При этих словах толпа разразилась грязными ругательствами.

— Теперь вы думаете, что снова прозрели, — продолжал Лот. — Но это не так — вы ещё большие слепцы, если упорно стремитесь к мерзости, которая принесёт вам гибель!

Но люди не слушали его, они кричали и бесновались, а кое-кто уже стал пробовать ломать двери в дом.

Бхулак, впрочем, был не слишком обеспокоен: он знал, что справится с негодяями. Но тут в душе его что-то ёкнуло, как будто он получил нежданный смертельный удар в спину. К горлу подкатил ком, а внизу живота похолодело.

Он поднял глаза к тёмному, полному звёзд небу. На нём вдруг вспыхнула нестерпимо яркая полоса, поглотившая своим сиянием все звёзды. Шла она откуда-то с северо-востока и прочертила небесный свод пронзительно белой линией — словно некто могучий и грозный резко черкнул по нему пылающим пальцем...

Сообщение № 901.232/08 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Окончательный план

Разработанная мною стратегия вмешательства включала следующие этапы:

1. Представитель Бхулак отправляется в Ур с миссией выдавить оттуда Фарру и семейство. Оптимальным решением стало возбуждение против Фарры подозрений в том, что он является шпионом этноса гутии, дислоцированного в горах на юго-востоке и готовящего вторжение в Аккад.

2. После этого с вероятностью 99,9999 процента Фарра уходил в город Харран на севере Аккадского государства, где расположен второй по значению храм бога Сина и где позиции Фарры были очень прочны. Однако вероятность его возвращения в Ур составляла 85,69 процента, а передачи функций главы клана Авраму в нужный отрезок времени — всего 38,798 процента. Таким образом Фарра становился переменной величиной, следовательно, негативным фактором и подлежал удалению.

3. На этом этапе усилия представителя Бхулака должны были быть направлены на инициацию войны, в результате которой Лот и его семейство приобретут высокое положение в Содоме.

4. Решающим фактором становилась реализация стратегии прямого воздействия (импактное событие). Космическое тело должно было столкнуться с планетой в нужном временном диапазоне и географической точке. Таковое было создано мною на орбите из различных находящихся там твёрдых частиц.

Накануне импактного события Бхулак должен был внедриться в дом Лота и, получив контроль над его женой, которая являлась одним из потомков представителя, стать мужем его дочерей. После смерти Лота клан должен был возглавить сын Бхулака и младшей дочери, которого представитель к тому времени уже подготовит для его миссии. Он перейдёт из религии клана Аврама в местный культ божества Ваал-Фегора, который впоследствии распространится на весь Ханаан.

Данный культ идеально подходит для воспитания цивилизации, которую можно использовать в Войне Нации. Упрощённая этика, оргастические ритуалы, психотехники, направленные на высвобождение инстинктов и утверждение эгоцентричности, дают через поколения вполне приемлемый результат.

Включение в пантеон новой системы другого популярного божества — Ваал-Хаммона, с развитой воинской традицией, культом смерти и практикой человеческих жертвоприношений, и оформление на этой базе сложного религиозного учения позволит ему стать господствующим в регионе, что удовлетворительным образом вписывается в мои стратегии воспитания человечества.

Долина Сиддим. Содом. 2154 год до н. э.

...Многие увидели это явление — и на улице, и на крыше, задрав голову, они пытались понять, что происходит. По всему городу завыли собаки, взревели ослы, тревожно заблеяли бараны и козы. Раздались и удивлённые человеческие крики. Однако люди перед дверями продолжали гомонить и ломиться в дом.

— Знамение! — тихо произнёс Лот. — Гости были правы — нам надо было уйти. А теперь уже поздно...

В голосе его звучал ужас, и ужас был на лицах дочерей и жены его. Ужас был и в сердце Бхулака — тем больший, что он гораздо лучше этих людей понимал, что сейчас должно произойти. Ведь он уже сталкивался с такой бедой — в другие времена на далёком востоке...

Линия в небе меркла, растворялась в окруживших её тёмных тучах. Но в воздухе повисло ожидание неминуемой беды — почти физически ощущаемые миазмы надвигающейся катастрофы.

И она не замедлила начаться. Линия почти погасла, но небо стало стремительно светлеть белёсым, каким-то неживым, но ярким светом — словно там, за облаками, разгоралось невиданное пламя. Разгоралось в буквальном смысле — ночная прохлада стала быстро сменяться жарой, словно в разгар палящего летнего дня.

В посветлевших тучах зажигались ещё более яркие огоньки, и становилось их всё больше. Зрелище это было красиво до безумия, пьяные содомляне внизу были, похоже, заворожены им, раздавался смех и восторженные крики. Но стоявшие на крыше понимали, что созерцают надвигающуюся смерть.

— Истребит Господь место сие! — в исполненном ужасом голосе Лота странно звучали нотки торжества. — И праведен суд, Твой, Господи! Жги! Жги всех нечестивцев, и рабов Твоих, ибо во всех нас уже поселилась ядовитая гниль содомская и нет нам спасения!

Бхулак был с этим не согласен, но находился в затруднении. Он уже понимал: что-то пошло совсем не так, как планировал Поводырь. То, что его небесный наставник ошибся, было невероятно, но Бхулак был слишком стар, чтобы не верить очевидному. И самым правильным для него сейчас казалось спасаться самому, потому что его миссия явно провалилась.

Но ему очень не хотелось делать это: за краткое время, проведённое с этими людьми, он успел проникнуться к ним тёплыми чувствами. Не говоря уж о том, что в Содоме семья Лота оказалась благодаря именно ему. А спасти двух своих дочерей Бхулак почитал долгом.

— Идите все во двор! — приказал он.

Ему вовсе не хотелось нести людей с крыши через узкие лестницы — со двора это будет куда быстрее и удобнее.

Голос Бхулака был столь убедителен, что все беспрекословно повиновались. Он же слегка приотстал от спешащих спутников и перешёл в потаённую комнату своего разума. В этот раз она предстала перед ним полутёмной и забитой всяким хламом. Однако у него не было времени удивляться причудам своего сознания — ему срочно нужен был Поводырь.

Тот не замедлил появиться, хотя в данном случае это не совсем верное слово: Поводыря вообще не было видно. Бхулак созерцал некое неясное облако, сливающееся с тенями в комнате. Очевидно, всё это символизировало общую невнятность и тревожность ситуации, но размышлять об этом было некогда.

— Останови время! — попросил Бхулак.

— Ты хочешь спасти этих людей? — вопрос был задан не голосом, просто Бхулак понял Поводыря без слов, и всё. Впрочем, любая беседа словами в глубинах сознания была иллюзорна.

— Да. И спасу.

— Зачем?

— Я хочу этого.

— Но я не хочу. А ты исполняешь то, что хочу я, а не ты.

— Из-за того, что ты ошибся, они должны сейчас умереть?

— Я никогда не ошибаюсь.

— И хочешь сказать, что предвидел огненные небеса?

— Да. Но не так. Вселенная очень большая. Она настолько огромна, что ты не можешь себе представить. И даже мой гигантский по сравнению с твоим разум не в состоянии просчитать все подробности грядущих событий. Иногда — очень редко — случается немного иначе, чем я вычислил.

— Мне всё равно, я должен спасти Лота и его семью. И врача. — упрямо стоял на своём Бхулак.

— Зачем? — повторил вопрос Поводырь.

— Если они сейчас умрут, мне будет плохо.

— Плохо тебе будет, когда ты сам станешь умирать. А это может случиться, даже если я ускорю тебя. Мои расчёты показывают, что в этом случае ты погибнешь с вероятностью в восемьдесят семь процентов.

— Ты только что признался, что твои расчёты не всегда верны. И я лишь исполняю то, что ты мне велел — оберегаю этих людей.

— Мне это больше не нужно.

— Но я ведь тебе нужен?

— Да.

— Тогда тебе всё равно придётся остановить время, потому что иначе я сам умру.

— Но, если ты будешь спасать людей, у тебя может не хватит времени даже в состоянии ускорения. Вдобавок ты потеряешь при этом слишком много энергии, а ускорение и так для тебя очень вредно.

— Ты не сможешь помешать мне, — упрямо мотнул головой Бхулак. — Останавливай!

Видимо, Поводырь исчерпал свои аргументы, потому что время остановилось. Но Бхулаку было недосуг наслаждаться восторженной лёгкостью, которая всегда охватывала его в этот момент — у него было слишком много работы.

Выйдя во двор, в застывший мир, он прежде всего взглянул на небеса. Яркие точки превратились в длинные огненные струйки, спускающиеся на землю. Запах серы, уже ощущавшийся в начале катастрофы, стал невыносим, он пронизывал всё вокруг.

Лот и домочадцы причудливыми статуями грудились посередине двора, позы их были различны, но все смотрели, конечно, наверх.

Бхулак незамедлительно принялся за работу. Прежде всего он подошёл в тяжёлой двери в стене, парой лёгких толчков превратив её в груду щепок и искорёженных кусков меди. Обломки эти зависли в воздухе, но в обычном течении времени они со страшной скоростью летели в собравшихся перед домом мужчин. Наверняка они многих убьют и покалечат, но Бхулаку не было до того дела — эти люди и так уже покойники, только ещё не знали этого. Их задранные наверх лица в большинстве выражали растерянность, а то и восторг от открывшейся их взорам величественной картины, и лишь у немногих начинало проступать ужасное понимание.

Путь освободился, но теперь следовало действовать с предельной осторожностью. В состоянии изменившегося времени даже легкое прикосновение Бхулака к чужому телу означало для последнего удар, куда сильнее встречи с выпущенным из пращи камнем. Надо было очень постараться, чтобы не переломать спасаемым все кости.

Прежде всего он подошёл к свой старшей дочери — жене Лота, задержав дыхание, плавно и медленно поднял её на руки. Сейчас она весила для него не больше, чем новорождённый козлёнок, а на ощупь была, как сухая ломкая кора. Стараясь идти быстро, но ровно — словно нёс блюдо, полное воды, и боялся расплескать, он пошёл по улице, уповая на то, что дело для женщины закончится разве что огромными синяками.

Городские ворота, к счастью, были почему-то открыты — Бхулак опасался, что и их придётся ломать, теряя время. Стражники, как и все горожане, изумлённо пялились в небо. По берегу озера он отошёл на несколько тысяч шагов от города, поднялся на близлежащую гору и там, среди причудливых скал и соляных столбов, решил, что это место катастрофа вряд ли затронет. Во всяком случае, сюда уже не устремлялись сверху огненные капли.

Столь же осторожно, как и взял, он поставил женщину на землю на тропе, ведущей в Сигор. Обернулся. Было совсем светло, но не как днём, а словно вся долина стала гигантской мастерской, освещённой кровавым светом печей и расплавленной меди. Огонь был уже совсем близко от крыш домов. А на заднем плане мертвенно отблёскивали неподвижные волны озера.

Следующей он принёс свою младшую дочь. Пока шёл, вглядывался в её лицо. Удивительно — на нём вовсе не было выражения страха и паники, разве что лёгкое удивление, словно у человека, которого некое необычное происшествие вывело из мечтательного состояния. Бхулак знал такие лица и ему нравились люди, ими обладающие. Он почувствовал лёгкое сожаление о несбывшемся. Осторожно поставив её на ноги среди скал, он мимолётно прикоснулся пальцем к родинке над её губой. И пошёл спасать остальных.

Времени оставалось всё меньше — огненные струи с небес уже достигли города, крыши многих домов начинали разгораться. А в небе зажигались всё новые огни, вытягивались, превращались с смертоносные капли. Более того — со стороны, куда ушёл пылающий росчерк, на долину наползало гигантское пламенеющее облако. Словно кто-то распахнул одежды небес, открыв миру смертоносную огненную наготу.

Серой уже даже на пахло — было такое впечатление, что воздух вокруг состоял из неё. И воздух этот был невыносимо горяч — даже Бхулак, проносившийся с невероятной скоростью, ощущал на коже его раскалённое дыхание. Что же говорить об обычных людях...

Они уже в большинстве поняли, что погибают, позы их были гротескны, словно они застыли в момент, когда пытались ринуться одновременно во все стороны, а на лицах проступали отчаянье и смертная мука. Бхулак на бегу подумал, что, найдись мастер, способный нарисовать всё это, люди кричали бы от ужаса при взгляде на его рисунок, но никто из них не поверил бы, что такое может происходить на самом деле.

— Только нет нужного мастера во всём мире, — неожиданно сам для себя вслух сказал Бхулак.

Он бежал словно среди адского леса из изломанных тел, выпученных в агонии глаз, разверстых в мучительном вопле ртов. Большая часть людей на улицах уже горела — у кого-то только начинали тлеть волосы, других уже полностью охватило неподвижное пламя. Бхулак мог бы в подробностях проследить на многих телах, что происходит со сгорающим заживо человеком: как кожа высыхает, трескается и вспыхивает, как вскипает кровь, плавится и загорается жир, лопаются глаза. Раскрывались черепа и в них зеленоватым пламенем горели мозги, плоть других людей уже прогорели и головы отваливались от тел... Серная вонь всё больше смешивалась с одуряющим чадом подгорающего мяса.

Врач, который один ещё оставался во дворе дома Лота, к счастью, не попал ещё под небесный огонь и не очень пострадал — у него лишь затлела одежда. Но надо было спешить: накатывающая дурнота и смертельная усталость сигнализировали Бхулаку, что скоро его время вернётся к обычному ходу. И тогда он уже не сможет сделать ничего, и, если не окажется в безопасном месте, тут и сгинет.

Подхватив Даму, Бхулак побежал, уже не осторожничая. Было очевидно, что он проносится сейчас по мгновению, за которое в городе не останется ничего живого.

За время, когда он спасал врача, положение Лотова семейства довольно сильно изменилось. Сам патриарх и дочери, кажется, уже осознали, что происходит и, судя по позам, бежали под защиту скал. А вот жена Лота как будто стала разворачиваться к долине. Бхулак едва успел поставить шумера немного впереди убегающей семьи, как истинное время вернулось. Навалившиеся одновременно страшная тяжесть, боль, грохот катастрофы, вой гибнущего города бросили его на колени. Под пламенеющей небесной бездной он дополз до случившейся поблизости узкой расщелины между камнями, рухнул туда и впал в болезненное беспамятство.

Последнее что он слышал, были слова — может, их прокричал Лот, а может, они вспыхнули в меркнущем сознании самого Бхулака:

— День Господа лютый, с гневом и пылающею яростью, чтобы сделать землю пустынею и истребить с неё грешников её!

Много дней — он не знал, сколько — прошло прежде, чем он, дрожа от слабости, спотыкаясь и падая, смог выбраться из расселины. Перед ним предстало зрелище дотла выжженной долины Сиддима, где руины домов, чёрные остовы деревьев, пеплом ставшие трупы людей и животных являли картину воплощённого ужаса. От осквернённой земли к чистым небесам поднимались столбы смрадного дыма. Гарь и сера витали в воздухе так густо, что пощипывало кожу. Бхулак молча созерцал пейзаж прогоревшей преисподней, придерживаясь за соляной столб, удивительно напоминающий человеческую фигуру. Потом повернулся и, пошатываясь, пошёл прочь. В этой жизни он никогда больше не встретился с Лотом и его семейством.

Сообщение № 901.232/08 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99...

Осложнения

Прежде чем перейти к отчёту о последующих событиях миссии «Патриарх», должен констатировать: после всех проведённых проверок я по-прежнему не вижу ошибки в моих расчётах угла падения и траектории движения тела.

Оно должно было начать движение к планете после отданной мною команды на встроенный в него сервомеханизму. Я планировал приступить к заключительному этапу операции не ранее, чем через 0,3 галактической секунды, чтобы дать возможность представителю прочно интегрироваться в клан Лота и содомский социум.

Однако зафиксированное мною на орбите тело неожиданно начало движение в тот момент, когда Бхулак только вышел на Лота и вел с ним ознакомительную беседу. Он даже не успел инициировать своего агента.

Все мои мероприятия по остановке движения тела результатов не дали. Кроме того, войдя в атмосферу планеты оно, также без видимых причин, отклонилось от жёстко заданного мною курса. Отклонение в четверть градуса было незначительным, но для миссии фатальным.

Траектория должна была проходить над поверхностью планеты в районе заданного региона с северо-востока. Согласно моим расчётам, полностью подтверждённым (см. выше), взорваться вследствие трения об атмосферу тело должно было над узким заливом, разделяющим два крупных полуострова. Горящие обломки при этом по той же траектории уходят назад, в определённых местах выпадая огненными осадками. За ними следовало бы раскалённое облако газов, образовавшихся из-за взрыва.

Расчёты результатов катастрофы тоже не вызывали сомнений. Помимо прочих населённых пунктов, горящие обломки и палящее облако должны были полностью и со всем населением уничтожить города Хеврон, где жил Аврам, а также Шалим, который является важным центром религии единого Бога. Помимо физического устранения потенциально опасного для целей Нации фактора, это должно было стать символическим событием, доказывающем несостоятельность культа Аврама.

Однако вместо этого тело прошло в основном над малонаселёнными пустынными территориями, взорвавшись над морем, разделяющим большой полуостров и южный материк суперконтинента. Соответственно, обломки и облако газов также пошли восточнее, и основной удар пришёлся на долину Сиддим, полностью уничтожив её города, за исключением Сигора.

Примечание 1.

Источник очевидной ошибки в реализации стратегии мною не установлен. Тщательное и многократное тестирование исключило сбой моих программ. Не было выявлено также воздействие каких-либо внешних факторов. Так что вынужден ограничиться констатацией факта: событие обнулило мою стратегию по миссии «Патриарх».

Итоги.

Дальнейшая судьбы семейства Лота исключена из сферы моих интересов. Что касается Аврама, который изменил своё имя на Авраам (с «отца» на «отца множеств», что говорит об определённом понимании им своей глобальной роли), согласно моим прогнозам, примерно 1,6 г.м. спустя произошедший от него этнос получит контроль над регионом Ханаан и станет основном фактором распространения религии единого Бога среди общепланетной цивилизации.

Примечание 2.

Должен отметить нештатное поведение представителя Бхулака в ходе миссии «Патриарх». Его сопротивление моему прямому приказу и стремление спасти ставших бесполезными для миссии особей является признаком значительных сбоев психонастройки. Однако я вынужден пока отложить подробный анализ текущего состояния сознания представителя, поскольку он постоянно задействован в неотложных миссиях, а заменить его в отсутствии связи со координирующими структурами Нации я не имею возможности.

Бхулак пока не понимал этого, но от момента гибели Содома он вступил в противостояние с Поводырём. Вскоре к нему придёт осознание того, что он стоит на той же стороне, на которой все люди земли — как бы они не выглядели и каким бы богам не молились. А на стороне противоположной — Поводырь и создавшие его неведомые существа из чёрной бездны космоса.

------------------------------------------------------------------------------------------

*Указано авторство переводчика: Джулиан Генри Лоуэнфельд

** Шумерийский гимн богу Нинибу

Эпизод 7. Хопеш

Ханаан. Горы к востоку от Библа. 2005 год до н.э.

— Доволен ли посланец божественного владыки Та-Кем? — вопросил Циди-Аман, вытирая липкие руки о роскошный хитон, явно снятый его головорезами с какого-то богатого купца.

Бхулак был не слишком доволен, но вежливо склонил голову.

— Я поведаю господину моему Золотому Соколу о славе и гостеприимстве рабиум, — ровно ответил он.

Маслиновидные глаза князя потускнели: назвав его просто «вождём», гость недвусмысленно указал ему на его место — предводителя разбойничий шайки. Циди-Аману нравилось думать о себе как о царе могущественного города, однако власть его распространялась лишь на небольшой, хоть и обнесённый серьёзной стеной, посёлок, стоящий на пересечении горных торговых дорог. Его не мог миновать ни один купец или проводник каравана, не отдав солидную сумму в виде «пошлины». А кое-кого из купцов местные негодяи попросту потрошили на подходе к селению — когда дело сулило значительную прибыль.

Золотой Сокол Та-Кем Ментухотеп был человеком дальновидным и не упускал из внимания ничего полезного или потенциально опасного. Слухи о том, что в Ханаане всякие воры и блудодеи, притесненные и должники, и все огорченные душою — негодные люди, изгнанные из своих поселений, порознь скитавшееся по горам и пустыням, стали сбиваться в ватаги, которые выходили даже против вооруженных отрядов местных царьков, и частенько их били, доходили до Египта уже много лет. Новый царь заподозрил, что это признаки созревания новой силы, и просил Бхулака выяснить, прав ли он, а если прав, то возможно ли привлечь этих разбойников, именовавшихся хапиру, или «подрезатели жил», как называли их шумеры, на свою сторону. От планов возвращения в Ханаан хозяин двух земель Египта не отказывался и шёл к этой цели с упрямством быка.

Однако этот Циди-Аман, похоже, слишком ценил свою бандитскую независимость, чтобы признать господином далёкого владыку Та-Кем. Бхулак, на самом деле направляемый Поводырём, знал, что его небесного наставника такое положение вполне устраивает. Почему-то ему нужны были сильные и независимые, а главное — объединённые хапиру. Зачем — Бхулак ломал над этим голову, но Поводыря уже не спрашивал, зная, что тот всё равно не ответит.

С другой стороны, Поводырь не возражал и против временного союза хапиру с египтянами, так что в любом случае миссия Бхулака оказалась успешной. Однако Циди-Аман ему не нравился. Но ему придётся прятать свои чувства — тут было ещё кое-что интересное, что следовало изучить.

— Я видел у твоих людей чудесное оружие, князь земли, — начал он.

Хапиру просиял — гость-таки признал его достоинство.

— Можно ли взглянуть на него поближе? — продолжил Бхулак.

Эти слухи тоже доходили до Египта: здесь пользовались каким-то новым оружием из бронзы, мощнее копья или топора. Бронзы в Египте никогда не хватало и оружием из него могли владеть лишь важные люди. Остальные воины сражались медными топорами и копьями, а ещё каменными кинжалами и булавами. Этого было вполне достаточно против диких ливийцев или нубийцев, но не против людей Ханаана, имевших доступ к меди и олову из заморских стран. В дальнейшем это могло создать трудности, потому Ментухотеп поручил своему эмиссару узнать о новом оружии как можно больше. Да того и самого оно интересовало.

— Конечно же, благородный Бхулак, — склонился Циди-Аман и дважды хлопнул в ладоши.

В комнате бесшумно возник слуга-раб — похоже, из Междуречья, страны Киэнги, которую ещё называли Шумером. Князь бросил ему пару слов, раб склонился и исчез. Вскоре вместо него появился крепкий молодой хапиру. Бхулак мельком отметил, что он — один из его сыновей, в чём, впрочем, не было ничего удивительного.

А вот блестящий предмет, который тот держал в обеих руках, привлекал внимание. Сначала Бхулак решил, что это какой-то вид боевого серпа. Но когда взял оружие, с поклоном протянутое ему юношей, сразу понял, что ошибся — это была секира, произошедшая, скорее, от топора. Плавно изогнутое лезвие, заточенное с внешней стороны полностью, а с внутренней лишь в верхней части, широкий скос, длинная деревянная рукоять, которую можно было держать обеими руками. Опасная вещь, которой можно и рубить, и даже, приноровясь, колоть. Похоже, она способна была наносить страшные раны — отрубать конечности, обезглавливать, выворачивать внутренности...

— Его называют хопеш, — произнёс Циди-Аман.

Бхулак отметил, что он воспользовался египетским словом, переводившемся как «нога козлёнка». Но вещь эта была не из Египта.

— Говорят, его придумал один мастер из страны хатти, — продолжал князь. — Сначала таких клинков было очень мало, потому что не хватало бронзы. Но теперь её становится всё больше...

Бхулак начал было раздумывать, почему это хитрый хапиру так охотно демонстрирует ему новое мощное оружие. Но тут его неожиданно пронизало мгновенное видение орущих воинов, несущихся в бой на невиданных лёгких повозках, влекомых не быками или ослами, а некими похожими на диких лошадей животными. Воинов, вооружённых такими вот «козьими ногами», легко разрубающими сверху вниз пеших противников. Египтян...

Видение ушло так же быстро, как и появилось. Такое бывало с Бхулаком и раньше — много раз. Он не знал, насылает ли эти картины Поводырь, или это его собственный пророческий дар, и сбудется ли на самом деле то, что он видел. Иногда сбывалось и приходило в реальный мир, иногда нет.

Скорее всего, это не Поводырь — тот часто показывал ему картины, но это всегда было что-то, что происходит сейчас, только очень далеко. И видения эти были ясными, чёткими и долгими, а не таким вот мимолётными сумбурным наваждением. Но что толку сейчас думать об этом...

— Прекрасный клинок, владыка, — похвалил Бхулак, пальцем пробуя заточку.

— Прошу вас, господин, примите его и доставьте божественному царю в знак моего восхищения его величием, — ещё ниже склонился Циди-Аман.

Это вызвало у Бхулака ещё большее удивление, но он не показал его, возвращая князю поклон.

— Безгранична щедрость рубаум рабиум, — произнёс он.

Удаляясь наутро от селения хапиру по зелёному горному распадку, вдоль рокочущего и сверкающего под юным солнцем резвого ручейка, Бхулак размышлял, что там держал у себя за пазухой этот Циди-Аман. Посланец Египта не верил ему на ни горчичное зернышко. Но тот обхаживал Бхулака, как мог, а вечером закатил в его честь пир, который полагал роскошным. Во всяком случае, было много пива, жареной баранины и козлятины, а ещё —рабыни-танцовщицы, правда, не слишком искусные. Двух из них князь отослал в комнату, где ночевал его гость.

На пиру он всё время выспрашивал Бхулака о Египте и новом его царе, пытаясь в свою очередь уйти от встречных вопросов. Впрочем, опытом и наблюдательностью его гость обладал колоссальными, поэтому и сам многое выяснил о силе и образе действий хапиру, в том числе и из скупых фраз князя.

Распадок заканчивался густой рощей. Бхулак вошёл в неё, с удовольствием вдохнув запах кедрача. И тут же понял, что за ним идут. Более того — впереди тоже были люди, и они прятались. Засада.

Бхулак замедлил шаг, напряг зрение, слух и обоняние. Его нагоняло минимум пятнадцать человек, пытавшихся ступать бесшумно, а впереди, в зарослях, скрывались ещё примерно десять. Нос прирождённого охотника распознал двух или трёх знакомых хапиру — один из них был Зуру-Шалик, тот самый парень с хопешем. Открытие было невеликим — в этих местах могли бандитствовать лишь люди из покинутого им селения. Выходит, Циди-Аман и не собирался отпускать своего гостя живым. Но почему не попытался прирезать его ночью, когда, как он думал, египетский посланник крепко спал между двумя женщинами?.. Он разберётся в этом потом, а сейчас надо действовать.

Походка Бхулака стала тяжела и небрежна, он делал вид, что беспечно шагает по лесу, даже стал напевать какую-то песенку на языке, которого никто уже не знал в этом мире. А рука его крепче сжала покоящийся на плече увесистый хопеш.

В воздухе пронзительно свистнуло. Он почувствовал удар и лишь после этого услышал звон спущенной тетивы. Стрела вонзилась на два пальца выше сердца и вошла глубоко... Да, похоже, пронзила насквозь — боль расцвела над лопаткой. К горлу подкатила дурнота.

Бхулак резко сломал древко стрелы и отбросил обломок. Рана болела очень сильно, левая рука еле двигалась, но можно было драться правой. Он прислонился спиной к огромному стволу тысячелетнего кедра и приготовил хопеш. Враги бежали к нему, дико вопя и размахивая оружием. Слишком много врагов.

Убить Бхулака было чрезвычайно тяжело, но возможно. Если его собьют с ног, изрубят на куски, унесут голову, он уже никогда не восстановится, как после обычных смертельных ран (только что полученная им уже перестала кровоточить и почти не болела, лишь рука онемела и висела плетью). Разбойников было даже больше, чем он предполагал — не меньше тридцати. В обычном состоянии он всё же справился бы с ними — может, получив ещё пару ранений, которые зажили бы уже завтра. Но не с одной рукой...

Придётся сделать то, что он ненавидел.

Не обращая внимания на приближающихся хапиру, он мгновенно нырнул в самую глубь своего существа, разыскал там во внутренних покоях тайную комнату и призвал Поводыря. На этот раз тот возник перед ним сразу, почему-то в образе Ментухотепа.

— Ты в затруднении? — вопросил величественный чернокожий вельможа с обнажённым торсом и тяжёлым золотым ожерельем.

— Меня убивают, — ответил Бхулак, обессиленно садясь на тут же возникшее под ним седалище.

— Я остановлю для тебя время, — кивнул Поводырь. — Но ты сможешь выдержать последствия? В прошлый раз ты чуть не умер.

— Если ты этого не сделаешь, меня убьют сейчас, — устало ответил Бхулак и вновь вынырнул в кедровую рощу.

Как всегда в такой ситуации, он ощутил волшебный прилив сил и необыкновенную лёгкость, за которую придётся расплачиваться долгими часами, а может, днями мучений. Но сейчас всё было прекрасно, и он оглядел изменившийся мир. В котором остановилось всё, а не только бегущие к нему орущие бандиты. Они застыли в причудливых позах, некоторые на бегу, на одной ноге, на самых кончиках пальцев — так ни за что нельзя стоять неподвижно в нормальном мире. Один даже зависал в воздухе, замерев в прыжке. Застыли и шевелящиеся ветром седые кедровые лапы, и сам ветер, и насекомые, и порхающие птички — одна висела прямо над полем боя.

Подвижным оставался лишь Бхулак. Он осмотрелся, размышляя, и его мысли ему не нравились. Он вообще давно уже не любил убивать, но сейчас, кажется, придётся убить их всех. Можно было бы, конечно, оглушить, или даже связать, но когда время вернётся к обычному течению, Бхулак упадёт замертво и неизвестно, как надолго. В прошлый раз он примерно сутки был без сознания, а потом лежал без сил дня ещё два или три. За это время разбойники, конечно, придут в себя или освободятся от пут — и убьют его. Значит, чтобы выжить самому, он должен убить их на месте. Он сделает — не в первый раз. Но каждый оставлял в нём глубокий шрам.

Однако умрут они не все. Бхулак подошёл к Зуру-Шалику. Лицо его было перекошено яростью, он вздымал медный топор — видимо, был очень обижен из-за потери своего прекрасного хопеша, жаждал вернуть его и отомстить.

Убивать своих детей так же плохо, как и спать с ними. А Зуру-Шалик был нужен не только здесь и сейчас, но и в дальнейшем — Бхулак уже понял, как поступит с селением хапиру и их вероломным главарём.

Вновь нырнув во внутренние покои, Бхулак нашёл другую комнату и пропел оттуда Зуру-Шалику свою короткую песенку. Ни один человек, включая и его самого, не понимал, о чём она — на людское ухо это было бессмысленное пощёлкивание и попискивание, обладающее каким-то чуждым странным ритмом. Но силу действия этих звуков Бхулак наблюдал не раз. В окаменевшем лице юного хапиру ничего не изменилось, но Песня, несомненно, дошла до глубин его разума и уже оказала действие.

Бхулак ещё раз взглянул на обречённых людей. Он знал, что их неподвижность была неполна и сейчас уловил микроскопические изменения — фигуры как будто чуть сдвинулись, даже птица наверху держала крылья немного иначе. Время всё же шло, но очень медленно. Тяжело вздохнув, он начал отвратительную, но необходимую работу. Коротко размахнувшись, ударил ближайшего бандита по шее и тут же перешёл ко второму. Несмотря на то, что удары были совсем не сильные, острое бронзовое лезвие преодолевало плоть, словно воздух и выходило с другой стороны, даже не испачкавшись в крови. Бхулак не удивлялся: он уже давно понимал, что Поводырь не останавливает для него время, а наоборот — многократно убыстряет его самого. Поэтому сила его удара в реальном мире была невероятна, а противники ощущали разве что лёгкое дуновение, какую-то неясную рябь в глазах — и для них тут же наступал мрак.

Обойдя всех хапиру — тридцать одного человека без Зуру-Шалика, Бхулак вернулся к кедру и тяжело сел, прислонясь к шершавому стволу. Его уже захлёстывало бессилие — первая волна, дальше будут куда более мучительные.

Многие люди принимали его за бога, но Бхулак всегда знал, что быть богом — слишком трудная для него ноша. Однако сделать ничего не мог — в своё время сам согласился на это и теперь можно не плакать о последствиях.

Сцена продолжала медленно меняться — голова первого хапиру, которого он ударил, уже слегка съехала с шеи и оттуда показалось красное.

Скоро время вернётся к обычному течению.

Да, вот оно. Бхулака словно придавало невидимой, но невероятно тяжёлой плитой. В ушах зазвенело, внутренности скрутила мучительная тошнота. Он безучастно смотрел, как головы тридцати одного человека практически одновременно упали с плеч, а из обрубков шей хлынули струйки крови, обильно заливая всё вокруг, впитываясь в плотный сухой ковёр облетевшей хвои.

В такие минуты явственно осознаешь истину преданий о том, что боги сотворили людей из грязи.

Обезглавленные трупы попадали вслед за своими головами и остались валяться в причудливых позах. На ногах остался лишь Зуру-Шалик. Он опустил топор и просто стоял, глядя перед собой, но это не было трансом — Бхулак знал, что тот всё видит и понимает, что произошло. Песня разбудила в нём глубинную память его рода, а это было всё равно что вдруг заглянуть в разверзшуюся перед ногами пламенеющую бездну.

— Подойди, — позвал Бхулак.

Юноша подошёл — быстро и твёрдым шагом. А вот Бхулака уже накрывала тьма — он изо всех сил боролся, чтобы не отключиться. Надо было как можно быстрее инициировать парня, а дальше тот всё сделает сам.

— Слушай меня очень внимательно, Зуру-Шалик, — начал Бхулак. — Сейчас ты сам, своей волей, решишь, останешься ты или нет. Если решишь уйти — уйдёшь и навсегда забудешь меня. Если останешься, признаешь меня, Пастуха земли, своим господином навеки. Ты исполнишь в точности всё, что я тебе скажу и никогда не предашь меня, а если задумаешь такое, одна эта мысль убьёт тебя. Так будет до твоей смерти, и ты передашь эту верность своим потомкам до конца мира, и они будут носить её в себе в тайне от себя и людей, пока не услышат мой Зов и их внутренний человек не будет разбужен моей Песней. И тогда я скажу им то же, что сейчас говорю тебе, Зуру-Шалик. Да будет свободным выбор твой.

Он произнёс это на одном из хананейских диалектов, но мог с таким же успехом говорить на каком угодно языке мира — что и делал тысячи раз. Зуру-Шалик всё равно бы понял его, потому что сейчас общались их не внешние, а внутренние люди, которым не нужны слова, произнесённые языком. Но хозяева Поводыря велели Бхулаку всегда говорить это словами. В первое время он просто не понимал, зачем спрашивать у раба, выберет ли тот свободу — лишь относительно недавно стал осознавать, что и хозяева его хозяина были в этом не вполне свободны...

Закончив, Бхулак бессильно откинулся на ствол.

— Да, господин, — ответил юноша.

Некоторые раздумывали, иные подолгу, кто-то и правда уходил — немногие, но они были, и у Бхулака больше не оставалось шансов пропеть им свою Песню. Зуру-Шалик решил сразу, и это хорошо.

— Собери головы в мешок... — из последних сил прохрипел, проваливаясь во тьму, Бхулак. — И вытащи стрелу из меня... Жди.

Когда он очнулся, юноша молча сидел рядом с двумя плотно набитыми большими мешками, на которых обильно выступали тёмные мокрые пятна. Плечо совсем не болело — Зуру-Шалик вытащил из спины обломок стрелы с каменным наконечником и удобно положил Бхулака на плащ, снятый с одного из мёртвых хапиру.

Бхулак знал, что творится сейчас в парне: когда-то — это было очень давно, но он помнил всё в мельчайших подробностях — он и сам проходил такое. Потрясение от того, что ты — оставаясь прежним — больше не принадлежишь самому себе, а обязан исполнять чужие приказы, подавляло. И то, что это были приказы богов или богоподобных личностей, потрясение лишь усиливало. Для Бхулака оставалось загадкой, почему большинство его детей, услышавших Песню и его речь, по собственной воле принимало пожизненное послушание. Он и про себя-то не мог точно сказать, почему тогда, в незамутнённой юности, не отверг пришедших из ниоткуда существ и не продолжил жить понятно и просто. Он умер бы эпохи назад, его плоть унесли на небеса хищные птицы, да и от костей, захоронённых под полом дома его матери, уже ничего бы не осталось. И дома этого уже не было, и память о его народе исчезла. И всё шло бы своим чередом в этом мире...

Наверное, именно потому, что в глубине души этот упорядоченный и мимолётный мир был ему чужд, он и согласился служить тем, кого до сих пор называл тьюи — боги, уже давно понимая, что это не так. Но они разрушали установленный ход вещей, обещали яркую бесконечную жизнь... Тьюи его не обманули, но не сказали, сколько мук предстоит ему вынести в этой новой жизни.

— Ты готов следовать за мной? — спросил он Зуру-Шалика, не сомневаясь, что так оно и есть.

— Да, господин, — повторил тот.

Конечно же, из него сейчас рвались сотни вопросов, на большую часть из которых он никогда не получит ответ. Но парень молчал, словно сосредоточенно и осторожно примеряя на себя новообретённую судьбу.

Бхулак поднялся на ноги. Колени дрожали и временами накатывала дурнота, но рука действовала нормально. Всё остальное тоже пройдёт со временем. Ему бы сейчас полежать в полном покое, восстанавливая силы, однако оставались неотложные дела.

«Пошли», — мысленно бросил он юноше.

Тот посмотрел с великим удивлением — не мудрено, ему ещё предстоит привыкнуть к тому, что отец отныне всегда будет рядом, став голосом в его голове.

Бхулак зашагал обратно к посёлку, не проверяя, идёт ли парень за ним. Старался держаться прямо, лишь шаг его стал более медленным и мерным. Ему нельзя было показать сейчас, насколько он слаб. Можно, конечно, уйти во внутренние покои и позвать Поводыря — тот может придать ему сил. Но расплата за это будет ещё ужаснее, её просто можно не пережить. Лучше всё сделать самому — он сможет.

Подойдя к городу хапиру, Бхулак с силой дважды стукнул в его ворота рукоятью хопеша. После краткой паузы ворота распахнулись. Он молча вступил в город и зашагал к небольшому храму Ваала. Зуру-Шалик с двумя мешками, с которых капала кровь, шёл за ним, как привязанный. Местные — разбойничьего вида мужчины и не менее грозные женщины — в таком же молчании провожали идущих взглядами, некоторые шли следом.

Когда они достигли храма, там уже собралась небольшая толпа, и она всё время пребывала. Бхулак встал перед входом в храм, распрямившись во весь свой внушительный рост, молча ожидая, пока на тесной площади не соберётся почти всё население посёлка. Когда это произошло, он отдал юноше мысленный приказ и тот развязал мешки, вывалив на утоптанную землю мёртвые головы. Они упали грязной грудой, некоторые откатились в стороны.

Толпа взвыла — гневно и горестно. Многие подняли оружие. Сейчас они бросятся на двоих стоящих у храма.

Но почему-то не бросились.

— Слушайте меня хапиру! — заговорил Бхулак, и, хоть он и не кричал, слова его услыхали все. — Ваш рабиум Циди-Аман, явив мне лицо дружбы, в сердце таил горький яд предательства. Он хотел убить меня — посланца божественного царя Чёрной страны! Но длань божества простёрлась надо мной, и я сам убил посланных за мной. Я сделал это с печалью — лишь для того, чтобы явить вам могущество моего господина. Зуру-Шалик видел это, и теперь он со мной.

Толпа глухо заворчала, но не двигалась.

— Убить египтянина и предателя! — раздался громкий крик, в котором, однако, порывались визгливые нотки страха.

Толпа расступилась и перед Бхулаком появился Циди-Аман в сопровождении двух-трёх охранников.

— Убить! — продолжал взывать он. — Вы что, не слыхали меня, рабы? Он убил моих воинов, он не должен жить!

Однако хапиру, даже охрана князя, явно не жаждали исполнять его приказ.

— Над ним рука бога, — послышалось из задних рядов. — Он и сам бог. Только бог мог сотворить такое...

— Ваал, Ваал, — раздалось в толпе. — Он убивает громом.

Бхулак в душе усмехнулся — он знал, что так будет.

— Почему ты хотел убить меня? — спросил он князя.

— Потому что я не поклонюсь царю Египта! — злобно выкрикнул Циди-Аман.

Для Бхулака это было очевидно.

— Но почему ты не убил меня ночью? — спросил он.

— Потому что проклята будет душа моя, если я убью гостя под крышей своего дома, — тоном ниже ответил князь. — И царь Египта меня не простит...

— Я понял, — кивнул Бхулак. — Ты с почётом принял посланника, дал ему дары и отпустил, но на пути из твоего города тот пропал в горах, и ты неповинен в этом горе. Но есть ведь ещё и царь Ура, и он с радостью увидит голову египетского посланца... Я прав, Циди-Аман?..

Тот молчал, но всё было и так ясно: Египет далеко, а Ур и его лугаль Ибби-Суэн, владыка Аккадской державы, которой подчинились в своё время земли Ханаана — гораздо ближе. Только вот Циди-Аман не ведал — просто не дошли до него ещё вести — что могущество Ура сломлено, его держава в Двуречье распадалась и куски её растаскивают эламиты и прочие хищники. А Бхулак знал это от Поводыря и по тому, что небесный хозяин посылал его не в Ур, понимал, что там всё уже решено.

Бхулак сделал короткий шаг к Циди-Аману и, обеими руками подняв хопеш, разрубил ему голову. Тело мешком рухнуло наземь, вокруг расползалась кровавая лужа. Толпа охнула, но по-прежнему оставалась на месте.

— Бросьте его псам, — распорядился Бхулах. — А умерших своих похороните.

Он сделал знак Зуру-Шалику, и они отправились во дворец, вернее, в большой дом, который ушедший в загробный мир Циди-Аман называл этим словом. Никто им не препятствовал, лишь одна из женщин сделала в сторону Бхулака жест изгнания тёмных сил и крикнула:

— Будь ты проклят, демон — душитель ягнят, волк, терзающий дитя!

Наверное, среди убитых оказался её близкий. А вот сама она приходилась Бхулаку дочерью. Они молча прошли мимо неё.

По дому покойного князя в панике носилась прислуга. Не обращая на это внимания, Бхулак прошёл через длинный захламлённый внутренний двор, откуда поднялся по лестнице на второй этаж, к дальней комнате, где провёл прошлую ночь. Там имелись застланное ложе и дверь, запирающаяся изнутри — это всё, что ему сейчас нужно.

— Охраняй двери, — сказал он Зуру-Шалику. — Никого не пускай, скажи, что я общаюсь с богами. Будь здесь, пока я сам не выйду. Вели принести себе еды, но смотри, чтобы не отравили.

Всё это было рискованно, но выбора не оставалось. Бхулак заперся, скинул сумку и плащ, упал на ложе и впал в беспамятство.

Когда он очнулся, в комнате по-прежнему стояла темень. Бхулака всё ещё не отпускали только что покинутые им видения, но они уже стремительно забывались. Помнились лишь разгневанные морские воды и высокие горы. А ещё там опять были воины в юрких боевых повозках, запряжённых огромными стремительными животными. Но Бхулак понимал, что это не те воины, которых он видел раньше. И ещё там был Зуру-Шалик и, почему-то, в двойной красно-белой египетской короне, с накладной бородой, скипетром и царским цепом Та-Кемет...

Возможно, это и правда послание из будущего, или просто бредовые картины, вызванные обмороком — Бхулак не знал и ему это было всё равно. Будущее придёт в свой черёд — что же обращать внимание на сны?..

Чувствовал он себя гораздо лучше — кажется, пробыл без сознания довольно долго и полностью восстановился. Впрочем, сейчас он узнает это точно: Зуру-Шалик по-прежнему стоял у дверей с другой их стороны.

«Сколько я спал?» — послал ему вопрос Бхулак и ощутил, как юноша сжался. Впрочем, ответил он почти сразу, хотя ещё не очень уверенно:

«Два... дня». Ничего, привыкнет.

«Что в городе?»

«Они... боятся, не знают... что будет. Некоторые убежали... Они думают, теперь ты князь».

«Нет, их князем станешь ты».

От сына вновь пришла волна изумления, но Бхулак не дал ему опомниться:

«Я сегодня уйду, Зуру-Шалик. Ты станешь князем своих людей. Ты знаешь их, они знают тебя. Я с тобой больше не встречусь, но ты иногда будешь слышать мой голос в голове, как сейчас. Я тебе скажу, что делать. Пока живете, как жили, собирайте силы и богатство, укрепляйте город».

Зуру-Шалик не ответил — он был потрясён.

«Позови сюда слуг с водой, пусть вымоют меня и нарядят в лучшие одежды Циди-Амана. Потом тебя. Я хочу говорить с людьми в большом зале».

«Господин...» — взорвался его мозгу отчаянный зов возведённого на престол простого парня, рождённого в жалкой рыбацкой деревне. Конечно, престол его был пока очень незначительным, но это лишь начало...

«Я знаю, о чём ты хочешь меня спрашивать, — прервал поток его мыслей Бхулак. — Но сейчас нет времени. Я расскажу тебе позже — многое, хотя и не всё. Иди».

И Зуру-Шалик ушёл звать слуг — у него просто не осталось выбора. Как и у Бхулака...

На сей раз он покидал посёлок не пешком, а на молодом осле. Хапиру во главе с новым князем все вышли провожать его, но стояли молча, не крича благословений и не размахивая пальмовыми ветвями. Они не знали, что думать о произошедшем, но смутно осознавали, что отныне у них начнётся совсем другая жизнь.

Бхулак уловил из толпы полный жгучей ненависти взгляд своей дочери, которая недавно кричала ему проклятия. Как выяснилось, он убил в кедраче её мужа. Жаль. Но Зуру-Шалик разберётся с ней, если она станет опасна. И она никогда не услышит Песни Бхулака. Счастливица...

Так начиналась новая миссия эмиссара пришельцев, которая заведёт его в дальние страны, и в ходе которой он окончательно осознает, что должен восстать против Поводыря. Но как может один человек из примитивного общества и с убогим оружием противостоять могучей машине, созданной инопланетным интеллектом, в сотни раз превзошедшим человеческий?.. Об это повествует роман «Пастух Земли».