Путь Нэймана

Эпилог

Я, по обыкновению своему, вновь вглядывался вдаль. Интерес завлекал меня, он пожирал меня всего, но я никогда не желал узнать истину. Дженна однажды сказала, что нельзя знать того, что хотелось бы знать, ведь таким образом можно стать пустым. Она не желала мне своей участи. По крайней мере, так она мне сказала.

За спиной послышался дверной скрип, и, старая женщина, прихрамывая, вошла в комнату. Она огляделась по углам, а затем остановила взгляд на мне.

— Можно ли мне узнать кое-что? — спросил я, обернувшись к ней.

— Нэйман, ты ведь помнишь наше правило? — в ответ спросила она мягко.

Я кивнул.

— Нельзя знать всего, но Дженна... — я задержал дыхание, а затем продолжил: — Но ты ведь говорила, что я могу узнать о нем побольше, когда смогу решить твою загадку, я давно её разгадал, но ты мне так и не ответила на мой вопрос...

Она молчала, и наступила глубокая тишина. Лишь редкие скрипы под ногами нарушали её, да краткие капли дождя, падающие на крыши домов.

— Я... — осмелился я вдруг заговорить, но меня остановила протянутая ладонь старухи:

— Ты хочешь больше узнать о нем, да? — спросила она и кивнула самой себе. — Я расскажу лишь об одной из его сторон, но ни больше.

— Я был бы рад и этому! — обрадовался я, в волнении сжав пальцы.

— Я расскажу тебе о его самой яркой, а поэтому и лживой черте, — сказала она медленно. — Он был злом во плоти. Поверь, злом настоящим, тем что пожирает само себя, не зная и причины для чего оно это делает. У него не было сострадания, не было того, что он мог любить или даже ненавидеть. Он лгал всем, а главное самому себе в том, что он всё таки чувствует хоть что-то. Но это было не так.

Неожиданно, где-то вдалеке послышался громкий женский крик. Я же сразу пожелал обратить свой взгляд туда, но меня остановил строгий голос Дженны:

— Послушай до конца старую, не долго осталось до конца Дыхания Нора, послушай хоть сейчас... — проговорила она, а затем тяжело прокашлялась в платок.

— Дженна, я слушаю тебя, прошу, продолжай! — попросил я её, уже полностью игнорируя частые крики улиц под окном.

— Да... — ответила она, быстро убирая платок, но краем глаза я заметил на нем кровавые следы. — Он лично принял тьму в себя, желая лишь свободы, но забылся он в себе, ведь стал рабом уже совсем другого властелина. Он принял тьму, что сейчас сгущается над нами, и всем миром вновь.

/Фрагмент пергамента найденный после падения библиотеки внешних щитов. Предположительный автор — Эвр/

Глава 1. Приход Тринадцатого

Однажды Карнандис поведал мне, что ещё в начале времён Нор выставил занавес в сознании людей, и более те не способны помнить некоторые отрезки своей жизни. Такие как рождение и раннее детство. Была ли это его кара, или же дар — неизвестно. Но я знаю одно: про меня он совсем позабыл.

У меня осталось мало времени, я должен записать столько, сколько смогу, пока он снова не придет по мою душу.

Мои воспоминания все еще бередят старые, до сих пор дающие о себе знать, раны. Каждый раз, вспоминая те дни, меня охватывает горечь, что выедает мое тело и по сей день. Я помню все:

Взгляд усталой женщины, которая сдержанно наблюдала за мной, как за приятной для глаз куклой. Её трудное дыхание, которое она пыталась подавить, и ту тишину, давяще повисшую в затхлой темной комнатке. В мою память вонзаются все эти воспоминания, как расплата за свершенные грехи. По крайней мере, я верю в это.

После вспоминаю, что пятами ощутил холод прогнившего пола, а женщина уже тихо сидела в углу комнаты, скрыв свое лицо. Я до сих пор не знаю: какая же эмоция была на её лице в тот миг. Надеюсь, сожаление.

Затем последовал мой собственный продолжительный плач, что звонко ударялся эхом о стены.

И кто-то открыл дверь. Его тень башней падала на меня сверху вниз, и он казался великаном, подобный Нору, приходящему к людям по их грехи.

Но лицо мужчины совсем не казалось страшным, а напротив. Его взгляд сначала пал на меня, но задержался не надолго и сместился в угол комнаты, где была та женщина. По началу, он вроде бы удивился, и что-то вроде жалости мелькнуло на его лице. Но обе эти эмоции быстро исчезли, уступив место чистой непоколебимости и даже надменности.

— Шелин, взгляни, — заговорил мужчина, указывая на темный угол, и железные браслеты звонко задребезжали на его запястье.

— Вы мое слово, а я ваша длань, господин, — в ответ вымолвил молодой парень, походивший на вышколенного слугу.

Он ступил через порог, а после глянул в указанное место. Спустя мгновение он снова перевел взгляд на хозяина. В его глазах присутствовала озадаченность, но не перед невыполненным поручением, а, скорее, перед тем, что он увидел.

— Уже не важно, она была обречена еще с нашей первой встречи, эта дрянная бестия, — заключил мужчина бесстрастно.

Он вновь опустил глаза на меня. И сейчас я вспоминаю, что более не плакал с момента, как тот вошел в комнату. Затем, как по команде, его эмоция равнодушия вдруг сменилась на раздражение.

— Дженна! — крикнул он, когда глаза его оставались все так же невозмутимыми. — Зорн мне свидетель, если я тебя не увижу здесь сейчас же!

— Вы не представляете, насколько приятно мне вновь слышать ваш голос, даже, если вы так бессовестно чертыхаетесь, господин Ликендиль, — отозвался ветхий голос, и моментом после, из-за угла показалась старая женщина.

Она медленно шагала, проваливаясь на правое колено, и отчего тело ее казалось подобием не до конца наполненной бочки.

После, старуха оглядела присутствующих сухим взглядом, остановившись на высоком человеке.

— Я дам тебе три слова, чтобы объяснить почему он остался здесь совсем один, — Сказал мужчина, вытянув три пальца.

— Ему стало скучно? — Спросила она, опустив на меня глаза.

Я ощутил неожиданную тишину. Пальцы высокого человека остались не зажатыми, а лицо слуги рядом с ним словно застыло.

И раздался громкий смех.

— И это все, что хотела сказать, Ноританская ты дура? — спросил мужчина, продолжая смеяться.

— Я бы пожелала оставаться невредимой Ноританской дурой , чем опаленной преумной Лорнийской дочерью, — ответила старая женщина.

— Это желание похвально, — произнес высокий, подходя к ней поближе, — Но только будучи опаленной, ты сможешь расцвести вновь.

Обычный смешок внезапно окоротился, как по веянию ветра, а на его место пришел звук гулкого хлопка. Старуха качнулась, но осталась на ногах. Она выплюнула слюну полную крови и подняла ссохшиеся глаза на ударившего.

— Господин Ликендиль, право, вы добрейший человек. Думаю, ударь вы меня всерьез, и за этой старушкой явилась бы только Алинеэль, — вымолвила она, но уже менее разборчиво из-за поврежденных зубов.

— Алинеэль не посмеет тронуть гниль, себе не льсти, — говорил мужчина, а затем наклонил к ней голову и сказал тише: — После всего, что ты оставила за собой, за тобой никто не придет.

Помню продолжительное молчание после этих слов. Даже до этого всегда сдержанный взгляд Дженны дрогнул, и что-то похожее на горечь проскользнуло на её лице. Но этот краткий момент исступления исчез, как бывает часто с ранними каплями дождя, и то лицо бесстрастия, так присущее ей, вернулось вновь.

— На вас только моя надежда, господин Ликендиль, — сказала она. — Ведь только вы никогда не оставите меня одну.

Прождав, он отвернулся от нее, а в глазах его я уследил триумф. Он шагнул вперед, и пол под его обувкой неприятно заскрипел . Дойдя до центра комнаты, он выдохнул, как после долгого пути, и прикрыл глаза, словно что-то обдумывая.

— Шелин, оставь нас, — велел он мальчишке.

— Я вас понял, господин Ликендиль, — сказал тот в ответ, покорно принимая распоряжение, и тут же поспешил выйти.

Взгляд Дженны последовал за ним, и еще некоторое время не сходил с его удаляющейся тени в желтом свете светильника, который стоял по ту сторону двери.

И, простояв еще самую малость, отвернулась. Она нетвердым шагом подошла ко мне, и, аккуратно обхватив иссохшими руками, подняла с ледяного пола. Её тощие пальцы показались мне ещё более холодными и неприветливыми. Лицо же ее было мертвенно-белым, как у утопленницы. А безучастные глаза навевали мысли о том, что душа уже давно покинула ее тело.

— Я решил назвать его Нэйманом, — наконец сказал мужчина.

Старая женщина медленно перевела взгляд на него, и я уверен, что углядел тогда в ее глазах след некого удивления. Но и он быстро исчез, оставив за собой лишь завсегдатаю отрешенность.

— Слишком сильное имя для обычного человека. У вас большие планы на это дитя, не так ли, господин Ликендиль? — спросила она.

— Тебе лучше не знать, — ответил он, не надолго задержав взгляд на мне. — Вырасти его, как ты когда-то вырастила свою дочь.

Сухой смешок сорвался с губ старухи, но и от него ее лицо живей не показалось. Лишь скупая улыбка.

— Вы, верно, хотите гибели этого ребенка, если решили доверить его такой как мне, — вымолвила она.

Мужчина задумчиво молчал. Взгляд его медленно сновал по комнате, словно ища за что зацепиться, и остановился на темном уголке, где находилась та женщина, что наблюдала за мной тогда. Что-то вроде раздражения мелькнуло на его лице, и он развернулся к выходу.

Но не пройдя и половины пути, остановился и сказал:

— Отправляйся к Кавелю и Арде, ты знаешь что должна сделать, — он помолчал, а затем добавил: — Мальчишке суждено стать тринадцатым, и тогда, народ Лорна воспрянет и наконец возьмет свое. Я же сумею решить загадку Карнандиса, если это свершится.

Не сказав более ни слова, он исчез в ярком проходе, словно до этого он был лишь веянием сна.

— Таков последний стих Ангве. — пробормотала старуха в довершение.

/ Письмо, адресованное Каэтрису Дину. Отправитель: "Верный друг" /

Глава 2. Красный дом

Существует множество преданий о Трех, первых людях, что ступили на внешние круги. Они же и разделили земли и моря между своим потомством. Одна из легенд гласит, что тогда и наступил истинный миропорядок.

Снаружи дул холодный ветер. Мерзлая земля твердо ощущалась под ногами, безжалостно отдавая свой холод моим стопам. Ветер же, казалось, пронизывал меня насквозь. Помню темноту и ужасную усталость, навалившуюся на меня, когда я тащился вслед за старой женщиной. Ее шаг был медленным и неуклюжим, и мне, конечно, не трудно было за ней поспевать.

Вокруг мелькали крыши однообразных домов, а где-то вдали, башней возвышалось замыславатое здание. С северного неба ниспадал пленительный синий свет, словно неспокойный родитель, заключавший в объятия все, куда бы не падал взгляд.

Довольно редко, но и в моей памяти возникали прорехи. И этот случай — один из них. Я не помню как мы уже оказались у высоких дверей. Великан мог бы войти в них, не нагибаясь, а старуха, крепко державшая меня за руку, казалась на пороге этих дверей лишь девчонкой. И мне, ребенку, они были удивительны, хотя я и не помню как выглядили двери, которые были привычными для меня в раннем, ныне неприветливом детстве.

Старуха стала с трудом открывать их. С тяжелым скрежетом они отворились, ведя в темные коридоры, что казались бесконечными.

— Красное дерево — в моих краях оно считалось проклятым, — отметила она, вглядываясь в двери, украшенные причудливой резьбой.

Затем она неспешно шагнула вперед по длинному коридору.

— Люди верили, что красное дерево питается кровью павших, и только в тех местах, где часто она проливается, оно прорастает и дает свои плоды. — сказала она, с насторожностью разглядывая широкие стены и высокие потолки. — Поэтому оно и зовется проклятым. И, стало быть, эта земля когда-то видела много смерти.

Пройдя еще немного, мы пришли к очередным дверям, украшенным резьбой. Тут Дженна остановилась, словно набираясь сил открыть их. Ясно помню, как её старческая рука сжимала мою ладонь. Даже будучи ребенком, я ощутил ее немощь.

Собравшись, она толчком распахнула двери и провела меня внутрь. После стылого коридора комната показалась мне очень теплой. Она виделась весьма обжитой. Я вспоминаю висевшие на стенах ковры и портьеры, а еще — полки с глиняной посудой и столовыми приборами. В огромном камине клубился малосильный дым, напоминавший о недавнем теплом очаге. Рядом с ним, чуть наискось, стоял необъятный стол, а за ним сидел силуэт человека, скрытого в тени.

Дженна нахмурилась, и сильнее сжала мою ладонь, будто боясь потерять, как боится ребенок потерять свою любимую куклу.

— Я, право, очень сожалею, что так неблаговидно потревожила ваш дом, — сказала она наконец. — Госпожа Арда.

Но силуэт не отвечал, да и Дженна не ждала ответа, судя по тому, как она сразу же развернулась, и, к своему удивлению, обнаружила, что тяжелые створки дверей приоткрыты.

— Он уже здесь, — вымолвила она, через плечо бросая холодный взгляд на безбрежный стол. — Пойдем отсюда, Нэйман, здесь слишком много мертвых.

Она потянула меня за собой, и мы вновь вышли в холодные сумерки мрачных коридоров.

После тепла и уюта комнаты они казались еще более темными и бесконечными. Пока я семенил рядом с Дженной, она пришептывала что-то невнятное. И, внезапно, зашагала быстрей, как шагал бы полностью здоровый человек, словно до этого она и не хромала вовсе. Мне же оставалось только поспевать за ней. Идя все дальше и дальше по коридорам, Дженна вдруг остановилась у одной из комнат. И стояла она так еще очень долго, точно самый величайший ее страх был упрятан за этими дверьми.

Но, набравшись сил, она все же решилась войти. Створки дверей легко поддались на толчок, и малосильные запахи молока и пряностей повеяли с комнаты. Едва мы вошли, как я углядел непомерно огромный силуэт мужчины, тень которого неоглядно падала на ничтожно малую кровать. Он казался страшным гигантом, пришедшим по грехи несведущего во сне человека.

— Значит, это были Вы? — голос Дженны звучал невозмутимо, и, выдержанно оглядев незнакомца, она заключила: — Господин Кавель.

/Письмо, найденное в ладони убитого раба при борделе Морсвеля. Получатель: Корн Йоксель. Отправитель: "Верный слушатель"/

Глава 3. Сделка

Согласно древним хроникам, земли побережья были отданы Девяти, одним из первых отпрысков Трех. Повествование об их правлении следовало бы украсить деталями, но история не сохранила даже их имён. Как и не сохранила многое из первых веков существования данного государства. Большинство историков предполагало, что это связанно с неким ужасным катаклизмом, случившимся в глубокой древности. Да, они были близки к истине, но и все так-же далеки.

В комнате был камин, в котором догорал огонь. А на стенах висели подсвечники, едва дававшие хоть какой-то свет. В сравнении с уютом и теплом первой комнаты, эта казалась холодной и пустой.

Силуэт мужчины перед нами дрогнул. Он искоса глянул на нас, словно вор, опасающийся быть пойманным за руку.

— Я видел вас у Арды, — вымолвил он. — Ее нельзя беспокоить. Никогда.

В его голосе слышался трепет. А глаза же сторонились пристального взгляда Дженны, словно страшась быть обожженным.

— Госпожу Арду, право, больше ничто не потревожит, господин Кавель. — Казалось, ее слова били ножом в самую измученную рану незнакомца.

Он метнул в нее быстрый взгляд, и в нем больше не было той тревоги. Только чистая ненависть и гнев. Шагнув к нам, пол под его ногами тяжело заскрипел. Тень же его была огромна, точно необъятный ночной купол. И меня пронзил парализующий страх, беспомощно наблюдая за его грозной поступью. Дженна же сильнее сжала мою ладонь, и в этом жесте я уже не ощутил той немощи. Она стояла на том же месте, твердо и непреклонно, подобно скале, непоколебимо отвечающей на очередной нападок морского прилива.

Но вдруг, мужчина громко упал перед нами на колени, а лоб его едва ли не ударился об пол.

— Я сожалею… — взмолился он. — Я правда сожалею…

Дженна же молчала, внезапно смутившись. После, ее обескураженный взгляд сместился к кровати позади мужчины. И, нежданно, на лице старухи отразилось изумление. Я последовал её примеру, и только тогда разглядел маленького мальчика, бестревожно лежащего в постели. Его безмятежный вид навевал мысли о том, что он лишь спит, и вскоре, казалось, обязательно проснется.

— Кто это сделал? — спросила она после долгого безмолвия.

Но мужчина не отвечал. Он продолжал стоять на коленях, а глаза его были повинно опущены. Лицо же его было мягким, как тепло и уют старого камина. А его лохматая борода виделась мне тогда копной желтой соломы.

В глазах Дженны я уловил некоторое сомнение и нерешительность. Она словно желала сообщить что-то важное, но никак не решалась. Ее колебания прервали слова мужчины, когда он наконец поднял на нее глаза:

— Это сделал твой хозяин. — Его тон был тверд и решителен.

Когда их взгляды встретились, к лицу старухи вновь вернулась та отрешенность. Она долго не отвечала, продолжая вглядываться в глаза мужчины перед собой.

— Вы, стало быть, жаждите мести? — спросила она наконец.

Мужчина в ответ издал короткий, полный горечи смешок.

— Мой сын убит, и я уже ничего не смогу с этим поделать. Пожалуй, я предпочту остаться мучеником, но остановить этот порочный круг. — В его голосе я не услышал и капли сомнения.

— А спросили ли Вы своего сына, господин Кавель, хотел бы он быть убитым? — задала вопрос Дженна, и тут же заключила: — Вы не мученик, совсем нет, а лишь обычный трус.

После ее слов наступила глубокая тишина. Свет свечей в подсвечниках стал совсем тусклым, и казалось, что вот-вот потухнет. Я не мог разглядеть лица мужчины, как и не мог более увидеть выхода из комнаты, что был позади меня всего мгновение назад. Я почувствовал себя маленьким зажатым зверьком, ожидающего своей гибели от рук умелого охотника.

— Давайте заключим сделку, господин Кавель? — вдруг предложила Дженна.

/Письмо, обнаруженное при обыске камеры тамошних погибших заключенных. С большим трудом мне удалось получить разрешение на вход в Пещеры. И слава Наущающему, все было не зря. Я убежден, что все эти письма являются малыми частями большого послания, которое мне следует расшифровать/

Глава 4. Связь

Настоящие истоки Троп, вероятно, всегда будут покрыты тайной. Конечно, склонность к ним особенно проявляется у потомства Девяти, хотя и не ограничивается только ими. Видимо, сама их природа берет начало со времен самых древних, еще до прибытия Трех на внешние круги.

Все казалось тихим и спокойным. Я осматривался по сторонам, а Дженна неуверенно шагала вперед. Вокруг царило запустение. Странное чувство одиночества охватило меня, когда я чающим взглядом сновал вокруг, но наблюдал лишь старые дома с заколоченными дверьми и окнами.

— Нэйман, не ищи утешения в усопших, они не разделят твоих тягот, лучше посмотри на живых, и, возможно, ты найдешь в них свет. — вдруг сказала она.

В ответ я недоумевающе поднял на нее глаза. И что-то тогда в ее лице мне показалось чуждым, не свойственным той самой Дженне, которая еще совсем недавно уверенно вела меня вперед сквозь темные коридоры. Всего на мгновение, но я уследил в ее глазах некий след сожаления. Заметив мой пристальный взгляд, она тут же отвела глаза.

— Я ведь сказала: Не ищи утешения в усопших. — с упреком повторила Дженна.

Я не понимал ее слов. Старуха что-то бормотала себе под нос, пока мы медленно ступали по вытоптанной дорожке. И, неожиданно, она резко остановилась, точно перед ней внезапно возникла невидимая стена.

И вдруг, мой слух резко пронзил чей-то далекий вопль. Крик отчаянно разносился вокруг, и я тотчас же поспешил закрыть уши. Безнадежный выкрик словно жалил в сердце, наполняя меня детским ужасом. Помню, как я тут же хватился за подол Дженны и перепугано зажмурил глаза. После, я почувствовал на своем плече ее холодную руку, а дальний вопль внезапно смолк. Страх исчез, как по чьему-то приказу. Думаю, тогда я впервые и нашел утешение в ледяной хватке Дженны.

— Таков Путь. Помни об этом, Нэйман. — сказала она мне.

Сейчас мне трудно вспоминать, что было дальше. Возможно, я упрятал эти воспоминания слишком глубоко в своем сердце, чтобы изливать их на бумагу. Вспоминаю лишь неусыпно мелькающие тени домов и нещадный холод, из-за которого мое тело сильно продрогло, подобно ростку обдуваемого ветром цветка. И еще помню огни, что неустанно мелькали в окнах некоторых не заколоченных домов. Все казалось смутным сном, коротким, как ранние сумерки.

Время шло. Думаю, прошло не так много до следующего моего яркого воспоминания: я цепляюсь за подол Дженны, стараясь не соскользнуть по ледяной земле. Домов больше не было, а мои глаза уже цеплялись за высокие кроны деревьев и их замысловатые узоры из ветвей и листьев. Вокруг витал сильный смолистый запах, и именно тогда он мне необычайно полюбился. Шелест листьев успокаивал, отчего мне становилось теплей и уютней. Но момент умиротворения продлился недолго: чей-то раздирающий вопль снова плетью разлетелся вокруг. В ужасе, я сильнее сжал одежды Дженны и вновь зажмурился.

— Таков Путь, Нэйман. Не будь ко мне так строг. — сказала она, продолжая идти вперед.

/Письмо, найденное среди пепелища борделя Морсвеля. Оно цело, что уже является чудом. Возможно, тот убитый раб был как-то причастен к поджогу. По моим наблюдениям, кто-то безудержно стремится уничтожить все нити, ведущие к истине, а эти письма — ключи к ней. По крайней мере, я хочу в это верить./

Глава 5. Тайна

Первый закон, который однажды Девять даровали Лорну, был таков: «Забудьте жизнь, которой жили прежде. Те дни минули, и пришла новая эпоха безраздельного миропорядка и гармонии. Воззрите вперед, и увидите свет, но не оборачивайтесь назад, ведь там осталась только тьма.» Данные слова были выбиты на камне Троп.

Там, вокруг костра, развалясь сидели незнакомцы в серых витиеватых одеждах. Некоторые из них громко говорили друг с другом, и не робели временами истошно хохотать. Другие же были более молчаливы, и лица их были холодны и отчужденны — совсем как у Дженны. Но не смотря на это, взгляд каждого из них был направлен в одно место, а в глазах их следился незамысловатый интерес. Я посмотрел туда же, куда и они, и обомлел. Тот самый мужчина, которого мы с Дженной видели в том доме, стоял на коленях, а на лице его застыло отчаянное, упрямое выражение, смешанное со страхом.

Перед ним же стоял высокий человек. Безупречная выправка и пренебрежительный взгляд создавали в нем образ внушающего страх судьи, что готов был вынести ужасный приговор. Его ясный взгляд не сходил с лица стоящего на коленях мужчины. И он уже было хотел что-то сказать, но вдруг, кто-то сильно ударил пленного в висок. Это был исхудалый костлявый человек с красным носом, а его мосластый кулак был похож на узел, но удар оказался достаточно сильным, и мужчина, по имени Кавель, растянулся на земле.

— Отвечай! — угрожающе крикнул он.

Мелкие камушки врезались в израненные колени побитого пленника, и, когда он пополз вбок, чтобы избежать неуклюжего пинка, которым мужчина собирался наградить его, я содрогнулся при виде черного песка, забившего свежие царапины.

— Кираман, негоже посланнику вести себя подобно грязной свинье, оставь его. — велел высокий мужчина.

Человек покачнулся под очередным порывом ветра. На мгновение тот, казалось, смутился, но затем, внезапно вновь разгневавшись, резко наклонился и схватил с земли побелевшую ветку. Пленник скорчился, когда рука мужчины нависла над ним, и поспешил спрятать лицо. Я стоял, оцепенев от ужаса. Помню, как сердце мое тогда бешено заколотилось. Но как только Дженна сжала мою ладонь, страх ушел.

— Довольно. — настойчиво повторил высокий человек.

Видимо, в его словах было достаточно силы, чтобы рассвирепевший мужчина замер, подобно внезапно обледеневшей статуе. В лице же его я углядел некую борьбу, но и она спешно испарилась. Вскоре он сам упал на колени. И меня это поразило.

— Дабы избежать твоих дальнейших истязаний, Кавель, ответь лишь на простой вопрос: «Какова была цель Карнандиса здесь?» — спросил стоявший мужчина.

Но Кавель не отвечал. Он сильно продрог, и то ли от ледяного ветра, то ли от недавних побоев. С губ его слетали едва слышные слова.

— Нельзя… — наконец промолвил он. — Она узнает…

/Я поднял голову с колен и увидел перед собой пару высоких коричневых сапог. Глаза мои скользнули по грубым кожаным штанам и шерстяной рубашке к лицу человека с лохматой бородой и копной начесанных волос. Затем он протянул мне письмо, и, не сказав ни слова, удалился. Я голоден./

Глава 6. Шепот

Хоть имена Девяти и были утеряны в истории, но все же, спустя многие года, люди поздние дали им свои, и нарекли ими каждый из девяти месяцев одного Тройственного года. Горстаг, Кираман, Оулель, Ликендиль, Анкэль, Борнстаг, Гаринвилл, Шелин, Йоксель — все они являются частью одного целого.

Сердитые голоса стихли, слившись в единый гул, потом начался новый спор, на этот раз более громкий. Люди у костра что-то яро обсуждали.

— После падения Валингура у Карнандиса не могло остаться достаточно сил для столь самонадеянных шагов, здесь замешан кто-то другой, пусть Алинеэль засвидетельствует. — сказал один из них.

У него были длинные руки и ноги, а лицо тощее и продолговатое. Взгляд его был пронзительным, подобно тонко отточенному клинку.

— Больше некому. Только грязная сила могла так исказить разум женщины этого мужа. — ответил ему другой человек, указывая на Кавеля.

У этого мужчины были обветренные щеки, грудь, похожая на бочку, и широкие плечи, казавшиеся высокими холмами по сравнению с другими людьми, сидевшими вокруг костра.

— Да, Йоксель, ты мог быть прав, но только если бы вспомнил, что Карнандис давно закован на островах, и его Шепот не мог пересечь океан. — сказал ему в ответ тощий человек.

— Нет. — отрезал высокий мужчина. — Я несомненно ощущаю здесь следы сил Карнандиса.

— Но… — засомневался один из них. — Это невозможно. Он не мог.

После они еще долго спорили. Порой эти люди смеялись над чем-то, что мне было малопонятно. Не могу точно упомнить весь их разговор. Но, наконец разрешив все, их взгляды обратились к Кавелю.

— Ты — расскажешь все, что здесь произошло. — обратился к нему высокий человек.

После его слов, Кавель тяжело задышал, словно удушенный. Но вскоре, так же внезапно, его дыхание выровнялось.

— В ту ночь небо наполнилось огнями. — начал покорно отвечать Кавель. — Оно наполнилось цветами, доселе мне невиданными.

Я заметил, как в это мгновение высокий мужчина многозначительно переглянулся с тощим.

— И что же было дальше, Элин? — спросил один из сидевших.

В глазах того сверкала усмешка. Его щеки и лоб покраснели от ночного холода, но видно было, что это скоро пройдет. Так же, у него был мягкий говор, что мог бы сравниться с перевитой золотой цепью, тогда когда речь остальных людей вокруг состояла из прямых металлических звеньев.

— Все сошли с ума. Родители умерщвляли собственных детей. Братья губили сестер, а матери удушали младенцев. Только моя семья осталась в здравом рассудке посреди этого хаоса. Но только до того момента, пока не явился он… — голос Кавеля дрогнул.

— Он больше ничего не скажет. — заключил человек с мягким голосом.

— Пока не явился Ты. — закончил Кавель, указав вперед.

/Каким-то образом я пережил этот день, хотя воспоминания о том, как именно мне это удалось, скрыты от меня в благословенном тумане. Я помню, как у меня все болело, когда в очередной раз мне пришлось кланяться гнусной стражи, дабы наконец-то проверить мою давнюю теорию. Данное письмо натолкнуло меня к кое-каким мыслям о сущности происхождения, так называемых, Троп./

Глава 7. Наблюдатель

Незадолго до наступления годов Наущения, так же прозванных, как Дыхание Нора, Лорн охватывала волна, поистине, великих событий. Так было на протяжении всей истории. По крайней мере той, что мы помним.

Я никогда не испытывал ничего подобного этому мгновению. Настроение лиц людей у костра вдруг сменилось, будто их облили ледяной водой. Мне даже стало по странному холодно от их взглядов, и я продрог. Но вскоре их лица смягчились. Они переглянулись, а человек с мягким голосом улыбнулся.

— Видимо, мы совсем скоро встретимся с давним другом, не так ли, Ликендиль? — обратился он к высокому мужчине.

Однако вместо ответа, высокий человек шагнул вперед и с силой вдарил Кавелю в самое лицо. Тот болезненно повалился на землю, хватаясь за окровавленный нос.

— Прости, мне лишь нужно было привести мысли в порядок, — проговорил он, как бы невзначай. — Так где ты сказал, видел… меня?

До этого корчившийся от боли Кавель, вдруг замер. Затем он поднял побагровевшие от крови глаза. Его губы дрожали.

— Ты явился из света Северного Светила, подобно Девяти. Меня охватило необычайное благоговение, только завидев тебя, но оно тут же рассеялось, стоило тебе только подать голос, — сказал он медленно.

— И что же, мне интересно, он мог такого сказать, что ты так затрепетал, Элин? — спросил вдруг костлявый человек, что стоял на коленях, и спросил он это таким образом, словно уже предполагал ответ.

Кавель посмотрел на него с тревогой. Но вскоре утешился, и стал говорить. По началу, его речь текла ровным потоком, но затем она превратилась в бешеное течение, а завершилась грозным водопадом. Для меня его слова были неизъяснимы.

Глаза человека с красным носом сделались беспокойными.

— Нам нужно сейчас же убираться отсюда! — громко объявил он.

Но Ликендиль не обращал на его возгласы никакого внимания. Он глянул в нашу сторону, и от его тяжелого взгляда Дженна едва дрогнула, когда как ее лицо оставалось безучастным.

— Расскажи нам, Дженна, что же ты видела там? — спросил он.

— Я все время наблюдала чью-то тень… — вымолвила она в ответ. — В этом поселении кто-то есть. И этот кто-то наблюдает за нами прямо сейчас.

/Было уже поздно, когда я вымыл кисточки и отложил их в сторону. У меня было два листа, которые мне нравились, и третий, на мой взгляд, самый лучший. Думаю, если я продолжу работу в том же темпе, то вскоре перепишу все письма, что ведут меня к незыблемой истине./

Глава 8. Жертва

"Многое скрыто от нас" — это то, что неустанно повторял мне Карнандис. Он так и желал уверить меня в том, что незнание — истинное благо. Теперь же, наконец прикоснувшись к краю истины, я думаю, что понимаю его.

Вряд ли что-нибудь может вгонять в смертную тоску вернее, чем напряженное ожидание. Когда Дженна закончила говорить, все надолго замолчали. Некоторые недоверчиво глядели вокруг, тогда как другие о чем-то неспокойно размышляли. Однако взгляд каждого из них был тяжел.

— Собирайтесь. Мы идем туда. Нужно выяснить, что за зараза погубила это место, — вдруг заявил Ликендиль.

Некоторые посмотрели на него с неким недоверием.

— Крайне неблагоразумно тыкать палкой в пасть зверя, — сказал в ответ один из сидевших.

Тот был столь худощав, что, казалось, его кожа плотно прилегала к тонким костям. Глаза же его были сухи, как высушенные листья деревьев, а голос был пронизывающим, словно тот въедался в самую душу.

Меня охватила странная тревога, когда я углядел, что этот человек совсем не моргает. Он походил на высушенную куклу, что лишь изредка подавала голос. Так же особенно помню, что пальцы его рук были запачканы в густых чернилах. Внезапно, его взгляд задержался и на мне. Я ощутил неприятный холодок на своем лице, отчего походил я, скорее всего, на бледный вымокший труп. Наблюдая за мной, он диковато осклабился.

— Так Фер, стало быть, сделала свой выбор. Это действительно похвально. Так вот она — жертвенность, — проговорил он, продолжая с интересом меня рассматривать.

Его сухие губы едва двигались при разговоре, что тревожило меня ещё больше, хоть я и не понимал всего происходящего достаточно цельно. Но я был способен усмотреть, что этот человек — необычен.

— Давно ли скудоумие и наивность считаются, как ты сказал, жертвенностью? — спросил Ликендиль, обернувшись к нам.

Когда он посмотрел на меня, то, казалось, одним быстрым взглядом серых глаз охватил и меня, и мужчину рядом. Он казался грозным хищником, внимательно наблюдавшим за нехитрой добычей.

— Ты знал Фер, Ликендиль. И ты, как никто другой понимал, что та, которая посвятила всю свою жизнь другому человеку — обязательно прольет кровь. — Со странной переменой в голосе ответил ему мужчина.

Вокруг повисла глубокая тишина. Только сухой треск костра рядом, да краткие порывы ледяного ветра нарушали её. Все вдруг отбросили свои дела и обратили взгляды к нам. На губах некоторых из них повисла явственная улыбка, другие же помрачнели. Однако в глазах каждого был интерес.

— И та, что жертвует собой ради безнадежной любви — неизбежно прольет слезы. – Добавил другой, тот, что был с тощим лицом.

— Какой ты, оказывается, смышленый, Анкэль! — С радостью отметил худощавый мужчина.

— Я всегда таким был, Оулель, не смущай, — со смехом ответил ему Анкэль.

Но их разговор прервал звучный хлопок в ладоши. Ликендиль смотрел на них с явным раздражением. Но мгновением после он улыбнулся. И эта улыбка, как мне тогда показалось, была хуже любого оскала.

— Мы идем к Кавелю и Арде, — с видимым добродушием повторил он, а после глянул на Дженну и добавил: — А ты останешься здесь. С ним.

— Как, право, пожелает мой господин, — покорно ответила она.

/Это было долгое путешествие через холод и темноту. Кто-то скулил, и я презирал себя и за это тоже. Но чем дальше я полз, тем больше места занимал плач — мой разум был окутан им. Он требовал внимания. Он все громче раздавался в моем сознании — жалобный вой, что повторял мое имя снова и снова. Но вдруг, тот исчез, а вместо него пришла тьма./

Глава 9. Голос

Во все времена люди стремились к познанию незримого. Жажда знаний искушала их. Извращала души, превращая тех в жалкие образы безумия и непотребства. Но не могли люди и помыслить, что знание — и есть их гибель. И я, не буду скрывать, был одним из тех, кто был обманут.

Мгновение я прислушивался к странному звуку, пытаясь понять, что это такое. Потом понял. До этого всегда безучастные, бездушные глаза Дженны налились едва видными слезами. Она кое-как сдерживала себя, с опаской, и, как мне тогда показалось, с досадой наблюдая за побитым Кавелем. Тот лежал на земле, а тело его, точно в судорогах, корчилось от явных страданий и мук.

Затем она опустила глаза, и наши взгляды встретились. На ее лице отразилось явственное смятение, и она тут же отвернулась. Мне впервые доводилось видеть ее таковой. Будто знаемая мной до этого Дженна исчезла, а на ее место явилась обычная, хоть и повергнутая временем, но женщина, что все еще способна проливать слезы, и даже нести бремя горя и печали.

— Даже то, что мертво, способно пролить слезы, мой мальчик, — проговорила она. — Помни, Нэйман, что чем ближе отпрыск Девяти к довольству Трех, тем меньше от него остается самого главного — человека. И посему, Нэйман, впредь отбрось человечность, дабы стать всеми желанным праведником. Пообещаешь ли ты мне это?

Я не понимал того, что она пыталась донести, но ее проникновенные речи внушали в меня страх и трепет, отчего я сразу же робко кивнул ей в ответ. После мне показалось, что лицо ее смягчилось, и даже скромная улыбка тронула белые, точно снег, губы. В тот миг я впервые ощутил в ней жизнь. Жизнь, которую та так тщательно скрывала, словно она и была её величайшим страхом.

Поглядев на меня еще немного, Дженна вновь отвернулась. Ее холодные пальцы едва сжимали мои руки, словно страшась отнять то немногое тепло, что во мне еще осталось.

— Господин Кавель, право, я сожалею, что вышло все далеко не так, как мы заключали, — обратилась она к нему уже со спокойным голосом. — Я никогда и помыслить не могла, что господин Гаринвилл ценой собственной жизни, ценой тела и души, мог уберечь господина Ликендиля. Право, я даже...

— Я потерял все... — перебил ее Кавель. — Я убил, и был свидетелем убийства. Все убеждения, стремления, идеалы... были напрасны. — сказал он, а после, глянув в нашу сторону, горько усмехнулся. — Потуги раба и вправду — бессмысленны.

Дженна сильнее сжала мою руку, и я сразу ощутил дрожь ее пальцев. Я почувствовал ее боль, и даже страх. Пустой, как у мертвеца, взгляд Кавеля словно поедал нас живьем. В глазах его я не мог уловить и капли сострадания, и даже жизни. Страх Дженны передался и мне, и тело мое ужасно онемело. Кавель стал медленно подниматься, так и не спуская с нас помертвелых глаз. Он приближался к нам неспешно, неуклонно, поступью подобной не человеку, но зверю.

Сильнее сжав мои ладони, Дженна хотела было броситься прочь. Но тело мое замерло, ноги не желали сделать и шага. Точно в кошмаре, не мог спустить я взгляда с Кавеля.

— Не стой! — крикнула она, продолжая тянуть меня за собой.

Руки Дженны дрожали, и, казалось, силы совсем покинули ее. И в тот миг я впервые ощутил не холод, но тепло. Тепло ее рук. И тут же очнулся.

Однако же Кавель был уже близок. И я решил бежать. Сначала я увернулся от его протянутых рук и метнулся в сторону, — и, к собственному изумлению, таинственным образом угодил прямо в его объятия. Острая боль пронзила мои плечи. Мне хотелось кричать, но вопль обрывался, точно комок в горле. Я не мог дышать. В глазах мелькал туман. Думаю, тогда, в миг близкий к смерти, я впервые услышал его голос. Он взывал ко мне: "Тринадцатый — лжец" — единственные слова, которым я внял.

И вдруг, мне стало легче дышать. Высвободившись из крепкой хватки Кавеля, я болезненно повалился на земь. С испугом после глянув вверх, я увидел Дженну. Она твердо встала между нами, и в глазах ее я не углядел и капли страха. Думаю, тогда она и показалась для меня величайшей опорой. Или даже скалой, что непоколебимо отвечает на очередной нападок морского прилива.

— Уходи, Нэйман! И помни, никогда не оглядывайся назад, ведь взгляд назад лишь значит — смерть! — воскликнула она.

И я послушал. Ведь стала для меня она в тот миг опорой.

/Странный человек, поверженный скорее болезнью, чем старостью, протянул мне письма. И молвил он мне, что я Третий. Его голос казался странным, и таким... завораживающим. Не мог я отказать, ведь я их Третий, и обязан я нести обед поиска всех писем, дабы разузнали мы, все Трое, знание, сокрытое в мудрости их слов. Ибо внемлют Голоса нам знать всех тайн ответ./ — Корн —.

Глава 10. Мальчик

Время и прилив никогда не ждут. Это вечная истина. Моряки и рыбаки вспоминают ее, когда хотят сказать, что прибытие и отплытие кораблей зависят от законов океана, а не от человеческих пожеланий. Но порой, когда моя боль немного притупляется после лечебного чая, я лежу и размышляю об этом. Прилив никогда не ждет, и это истина.

Я бежал. Грудь страшно горела, а в глазах было темно. Хоть я и не понимал этого, но мне казалось, что отныне я был обязан внимать словам Дженны. Во мне словно загорелось пламя, которое поддерживать могла лишь она. Только она, и никто более.

Помню, как вокруг мелькали тени высоких деревьев. А вдалеке, откуда мы с Дженной и пришли, я углядел огни. Они пылали. И я решил бежать и от них тоже. Но вскоре изнемог. Дрожь тела сковывала, и я упал. Свалился, будто замертво. Хотел я встать, но не мог.

И вдруг, услышал я плач. Тонкий, едва слышный, но, как я решил для себя в тот миг, очень горестный. И услышал я после голос, что был полон тоски:

— День горя и печали был так близок… безумно близок…— говорил он.

— Ше… — едва произнес я.

И плач тот внезапно стих.

— Так, значит, ты уже пришел? — спросил затем он шепотом.

Я молчал. И он, тот самый мальчишка, которого видел я в той затхлой комнатке, вышел ко мне. Его лицо было красным. По началу, он неуверенно поглядел на меня, потупил взгляд, а после, нерешительно шагнув вперед, подхватил меня за плечо и поднял. Я слышал, как тяжело тот дышал. Словно из последних сил он держался на ногах, но благодаря собственной стойкости, продолжал стоять. И этим он мне необычайно напомнил Дженну. Он, как и она, был полон сил. Подобная мысль, почему-то, опечалила меня. Хоть тогда я и не понимал причины.

Пройдя еще совсем немного, мы вышли к большому дому. Тот был невероятно стар и обветшал. Во мне, по непонятной причине, просыпался неведомой страх, лишь наблюдая за его высокими, безотрадно черными и мрачными стенами. Мне казалось, что я уже когда-то был в нем.

— И явилось малое дитя из плоти юной девы… — продолжал шептать мальчик, со скрипом отрывая створки тяжелых дверей. — И в миг ее мечты сгорели в том костре, что был готов для варки глины в тело малого дитя…

Его слова, почему-то, внушали в меня необъяснимый ужас. Казалось, он молвил истину, которую понять мне было не под силу. И это безмерно страшило.

Войдя в дом, он повел меня дальше по темному коридору. Пока мы шли, на стенах загорались небольшие подсвечники. Они едва освещали нам путь, и мне казалось странным в этом доме все: на его полу лежали ковры, постеленные один на другой, всех оттенков алого, ярко-зеленого и синего. Стены были стерты, и едва перекрашены в красный. Вокруг витал странный запах, который я не мог разобрать.

— Сие дитя тебе даст жизнь. Прими мой дар, о друг мой дальний… — все так же продолжал мальчишка, остановившись у одной из дверей. — Ты вкусишь кровь его, и вновь в тебе проснется день. И встретим вместе мы, о друг, так полюбившийся нам двум — рассвет…

Створки дверей легко поддались на толчок, и малосильные запахи молока и пряностей повеяли с комнаты. Запахи, которые я все еще помнил. Мы вошли в комнату, что была мне знакома. В ее темном уголке я углядел тело бездыханной женщины. И ее я тоже помнил.

/Я проснулся оттого, что услышал тоненький скрип старого дверца. Кто-то заходил в комнату и открыл ставни, впустив дневной свет. На сундуке стояли таз, полотенце и кувшин с водой. Я был благодарен за это, но даже умывание меня не освежило. Морсвель был истинным благодетелем. И роль свою играл он безупречно. Его слова все еще питали во мне нетерпение. Он обещал поведать мне о истории этих писем, и о Первом. Говорил, что в них хранится мудрость мира. Чудак, иль же простак этот Морсвель, я бы выяснить желал. Но а сейчас я, как никогда, голоден./