Путь Наставника

Глава 1

В зале пахло старым лакированным деревом, которым были обшиты стены, и древним линолеумом. Этот запах создавал странную атмосферу спокойствия и уюта. Так пахло в моём детстве.

В новом здании ДЮСШ давно сменили напольное покрытие, а у нас… кому нужны муниципальные секции для трудных подростков?

Я стоял у входа, опираясь плечом о дверной косяк, и смотрел на пустой зал.

Голые стены, покрытые едва заметным чёрным налётом угольной пыли, маты в углу, стойка с гунями у окна. Давно мы не тренировались с шестами. Может, сегодня? Нет, это сложное занятие, а мне хотелось уделить больше внимания ученикам.

Я снова посмотрел на стены. Когда летом открываешь окна, от угольной пыли никуда не деться. В квартирах обои раз в два года менять приходится, а здесь… пару раз за сезон помоют древнюю облупившуюся краску и думают — так сойдёт.

Эх, а я у себя в квартире не менял обои лет пять, наверное.

Пожелтевший плакат с базовыми стойками, который я лет двадцать назад почти на халяву урвал в местной типографии, так и висел криво. Сколько раз поправлял, а всё съезжает. Непорядок. Я подошёл и приподнял правый уголок важного методического материала. Посмотрел на него с грустью. Доведётся ли ещё раз поправлять?

Послезавтра меня кладут на операцию.

От воспоминаний в груди неприятно заныло. Я растер мочки ушей, сделал короткий дыхательный комплекс. Вроде немного отпустило. Но перед глазами всё равно стоял тоскливый взгляд доктора. «Андрей Андреевич, не стоит тянуть. Третья стадия — не шутка. Вам бы на операцию, а не спарринги с пацанами проводить»

Тогда я ему улыбнулся, покивал и… пошёл в зал.

Ну, не мог я отправиться под нож хирурга, не попрощавшись со своим.

Сколько я уже здесь преподаю? Лет пятнадцать. А пришёл ещё раньше. Молодой был, наивный. Думал, научу пацанов гимнастике, цигуну, потом и ушу освоим. Н-да. А мальчишки хотели драться. Они всегда и во все времена такие. Сам был похожим. Кидался на всех подряд, нарывался. Пока не попал в секцию. И тогда мой первый наставник, который уже лет двадцать, как ушёл из жизни, сказал: «Андрей, сила не в кулаке. Она в том, чтобы знать, зачем ты его поднял»

Теперь, когда я работаю с новичками, в голове эта фраза звучит постоянно. Её я и говорю тем, кто не понимает, что контроль — это самое важное умение в жизни. Если уж быть честным, то многим я это говорил. Сколько их было? Сотня? Две? Я не вёл счёт, но помнил лица. Помнил каждого, кто пришёл сюда потерянным, а ушёл нашедшим хоть какой-то ориентир.

Сзади послышался шум. Я обернулся.

Они шли по коридору. Двадцать три человека. Я узнавал лица, которые не видел годами. Я никому не говорил, что сегодня будет последнее занятие. Предупредил только администрацию, где, кстати, тоже работал мой ученик. Наверное, это его придумка.

Комок подкатил к горлу. Я сглотнул.

Все как один остановились, глядя на меня. В глазах читалась растерянность. Я стоял перед ними прямой и крепкий. По крайней мере, так я хотел выглядеть. Наверное, они ожидали увидеть меня больным. А здесь… здесь всё как всегда. Я улыбнулся.

— Чего смотрим? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Раздевалка там же, где всегда. Пять минут, чтобы переодеться и построиться. Вперёд!

Они молчали секунду, а потом кто-то из задних рядов сказал тихо: «Слышали, тренер… вы же…» Я не дал ему договорить.

— Пять минут, — повторил я жёстче. — Время на разговоры после тренировки. Сейчас работа.

Они засуетились, а я остался стоять у входа, глядя им вслед. Смотрел, а у самого снова ком в горле.

Я не хотел, чтобы это выглядело как прощание. Пусть просто позанимаются. Чтобы в память обо мне остались правильные движение, чёткий удар, то самое чувство, когда тело, наконец, слушается разума, а разум затихает, уступая место спокойствию.

Через четыре минуты они выстроились в три шеренги, по росту. На ребятах были ифу — белые, синие — все вразнобой. Я никогда не требовал дорогой формы, только чтобы чистая и не рваная. У некоторых она была штопаная-перештопаная, но это не имело значения. Важен не внешний вид, а то, что внутри.

Я остановился в центре, перед ними.

— Знаю, о чём вы думаете, — сказал я. — Забудьте. Сегодня обычная тренировка. Жизнь — такая штука… — мне вдруг захотелось сказать что-то философское, может, даже пафосное. Никогда не умел говорить речей, но сейчас момент того требовал. — Жизнь похожа на русло реки. Никогда не знаешь, что за следующим поворотом. Может быть, перекат. А может, река уходит под землю и появляется в другом месте, в другом качестве.

На меня смотрели, в глазах читалось внимание. Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Я не знаю, что будет завтра. Никто не знает. Но сегодня мы здесь. И сегодня мы делаем то, что всегда. Не для меня. Для себя. Вы поняли?

— Поняли, — ответил строй.

— Тогда на разминку. Бег по залу, три круга. После — суставная гимнастика.

Я выполнил традиционное приветствие «обнимание кулака». Мне ответили все как один с лёгким поклоном.

— Теперь пошли! — скомандовал я.

Они побежали. Я остался стоять, прислонившись к косяку, наблюдая, как двадцать три пары ног мерно отбивают шаг по линолеуму. Кто-то бежал легко, кто-то тяжело — годы сказывались, лишний вес, старые травмы. Но все старались. Все делали правильно. Я видел это.

На суставной гимнастике я прошёлся между рядами, поправляя осанку, наклон головы, положение рук. Делал это почти автоматически, как делал тысячи раз, но сегодня каждое движение, каждое прикосновение к плечу, к спине, к локтю казалось наполненным особым смыслом.

«Держи спину, Серёжа. Не прогибайся в пояснице. Это ушу, а не художественная гимнастика»

«Мягче, Костя, мягче. Ты не дрова рубишь. Представь, что твои руки — вода. Вода находит путь сама, ей не нужно прилагать усилие».

Они слушали, кивали, делали. И я видел в их глазах благодарность.

То самое чувство, ради которого я проработал здесь двадцать лет за копейки. Этих денег едва хватало на жизнь, но секцию я не бросил. Несмотря на полнейшее недоумение друзей.

«Андрей, ты умный мужик, чего ты с этими пацанами возишься?» — говорили они.

А я возился, потому что видел — я им нужен.

После разминки я разбил ребят на пары для медленного спарринга. Туйшоу, «толкающие руки», — упражнение, которое больше всего любил. В нём нет победителей и проигравших. Есть только спарринг-партнёр и умение читать его движение, его намерение, слабость и силу.

Я пошёл между ребятами, останавливаясь у каждой пары, наблюдая, поправляя, подсказывая.

И вдруг почувствовал, как силы покидают меня.

Где-то внутри, в районе груди, разливалась тяжесть, тупая, давящая, и с каждым шагом она становилась всё ощутимее. Я растёр грудь, вроде полегчало. Я попытался повторить дыхательный комплекс, который сегодня уже делал, но на лбу выступил пот, и я почувствовал, как спина под ифу взмокла, а ткань прилипает к телу.

Ничего. Ещё немного. Потом отлежусь. Главное — довести до конца.

Боль пришла внезапно, сменив тяжесть. Ударила резко, ослепляюще, словно кто-то вогнал мне в грудь раскалённый прут и провернул его.

Я замер. Мир вокруг сузился до одной точки. Боль разливалась по груди, по левой руке. Плечо онемело, и я ощутил лёгкий укол страха. Я не боялся смерти — давно настроился на философский лад в этом вопросе. Просто не хотелось вот так… при мальчишках.

Я попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Пол качнулся, и я понял, что падаю. Где-то далеко, будто из-под воды, услышал крик:

— Тренер!

Я лежал на полу и смотрел в потолок.

Белая краска облупилась, трещина над окном, тёмный налёт угольной пыли по углам. Я всегда хотел заделать трещину, но всё руки не доходили. Теперь уже и не дойдут.

Надо мной склонились лица.

Я смотрел на них и думал: «Вот оно. Моё наследство. Мальчишки, которых я когда-то поднял со дна, вытащил из подворотен, отобрал у улицы. Я делал всё, что было в моих силах. Каждый день. Каждую тренировку. Всегда»

Я закрыл глаза. И пришла темнота.

И холод.

Такой холод, что я подумал: это смерть. Должно быть, переход в небытие, последнее ощущение перед тем, как сознание погаснет навсегда.

Но холод не уходил. Он становился только сильнее, пробирал до костей, сковывал мышцы, а зубы заставлял выбивать дробь.

И ветер. Ветер, который бросал в лицо ледяную крупу, забирался под одежду, морозил тело.

Стоп.

Какая одежда? Я был в тренировочной хлопковой куртке и штанах. В зале всегда тепло, батареи старые, но грели хорошо. И холода там быть не могло.

Я попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно кто-то налил в них свинца. Я с усилием, через «не могу», разлепил их.

Ледяная крошка тут же впилась в глаза, боль вспыхнула, заставив снова зажмуриться.

Только и успел, что различить расплывчатые пятна, серое и белое, смешанное в однородную массу. Я снова приоткрыл глаза, на этот раз — узкие щёлочки. Зрение начало фокусироваться, и картина стала складываться в нечто осмысленное.

Подо мной — что-то твёрдое и мокрое. Пощупал рукой. Пальцы скользнули по ледяной корке.

Надо мной — чёрная изогнутая арка. Мост? А по бокам от него серое, тяжёлое небо, из которого сыпалась мелкая крупа.

Я попытался подняться. Тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы не гнулись, я с трудом мог ими пошевелить. Посмотрел вниз и замер.

Руки были не моими.

Тонкие, грязные, покрытые ссадинами пальцы. Кожа бледная, с синевато-белым оттенком — верный признак близкого обморожения. Ногти обломаны, под ними чернота. Кисти маленькие, почти детские.

Я с ужасом уставился на них, пытаясь понять, что происходит. Может, это сон? Бред умирающего мозга?

Сесть получилось не сразу — тело было слабым, измождённым, каждое движение давалось с трудом.

Холод снаружи, холод внутри.

И ощущение, словно живот прилип к позвоночнику.

Я сидел в какой-то канаве, покрытой грязной с разводами ледяной коркой. Вдохнув носом, я уловил запах. Запах сажи и грязной, воняющей стоками воды.

В нескольких метрах от меня из обшитого камнем склона торчали две огромные трубы. Оттуда лилась вязкая, бурого цвета жидкость. Она-то и воняла. Я определил это сразу, как только снова попытался вдохнуть ледяной, насыщенный мерзкими запахами воздух.

Жидкость по канаве стекала к реке, видневшейся чуть ниже. Я сидел в такой же канаве только пустой, подмёрзшей. Подняв голову, увидел ещё трубы, но сейчас из лишь вяло капало. Отчего образовались длинные коричневые сосули, заканчивающиеся на дне моей канавы.

Я поднялся на ноги. Пошатнулся, но удержался. Тело было лёгким — слишком лёгким, и это пугало больше всего. Моё тело, сорокалетнего мужика, весило под восемьдесят килограммов. Это же… это был подросток.

Я посмотрел на себя. Лохмотья, которые болтались на тощем теле, не имели ничего общего с моей ифу. Рваная куртка, набитая чем-то вроде ваты, но уже свалявшейся и потерявшей всякую способность сохранять тепло. Под курткой, как лук, в несколько слоёв: кофта, рубашка, майка. Лук, который только что выкопали из земли. Такой же грязный и вонючий. Штаны, подпоясанные верёвкой вместо ремня. На ногах — что-то, отдалённо напоминающее обувь, но скорее просто куски плотных тряпок или дрянной кожи, обёрнутые вокруг ступнёй и перевязанные бечёвкой.

Я был грязным, тощим, замёрзшим и… пятнадцатилетним. Я не знал, откуда взялась эта цифра, но чувствовал её всем своим новым телом. Отсутствие мышечной массы, та неуклюжая угловатость, которая бывает у мальчишек в переходном возрасте. Уж я на такое насмотрелся — отсутствие физической нагрузки, а самое главное — плохое питание.

Паника накатила волной. Я сделал несколько шагов подальше от реки, прижался спиной к холодной каменной опоре моста и попытался взять себя в руки.

«Спокойно, Андрей. Спокойно. Дыши. На четыре счёта. Вдох. Выдох. Туна — дыхание животом. Спокойно, мягко. Подключай диафрагму»

Я знал эту технику. Я учил ей мальчишек в секции. Если взять под контроль дыхание — можно взять под контроль разум и тело.

«Хорошо. Давай по порядку. Что я знаю?»

Я знал, что умер. Я лежал на полу в своём зале, смотрел в потолок, и потом темнота.

«Я умер. Это факт».

Тогда, это — галлюцинации? Но галлюцинации не могут быть такими… реальными. Я чувствовал холод. Дикий холод. Меня снова начало трясти. Пришлось ещё немного подышать осознанно. Тело норовило выскользнуть из-под контроля, едва я отвлекался на мысли.

И ещё я чувствовал запах — гнилой воды, угольной гари, и чего-то… неуловимо чужого. Воздух в Новокузнецке пропитан углём, но он другой. Это как пить дать!

Слишком много ощущений для галлюцинации. Допустим, всё же, это реальность.

Тогда… тогда нужно что-то делать. Двигаться. Если останусь здесь ещё ненадолго — замёрзну насмерть.

От моста в обе стороны шёл затянутый в камень берег — вертикальная стена метра четыре высотой. Не выбраться. Словно пойманный в клетку зверь. Я поискал и не заметил никакой лестницы.

Ближе к реке, на прибрежной полосе, тянулись кривые деревянные мостки, выходящие на лёд. Наверное, кто-то ходил по ним к протаявшим от тёплых стоков полыньям.

Я выбрался из канавы и направился к мосткам. По крайней мере, по ним можно выйти туда, где есть лестница или хотя бы сходни. Движения давались с трудом — тело было слабым, а задубевших пальцев на ногах я вообще не чувствовал. И это было плохим знаком.

Я забрался на мостки. Промёрзшие доски тоскливо скрипнули подо мной, едва я сделал пару шагов.

И замер в недоумении.

Передо мной раскинулся город.

И этот город не имел ничего общего с моим родным Новокузнецком.

Дома — из красного кирпича и тёмного камня, невысокие — три-четыре этажа, с узкими окнами. Крыши, выложенные облезлым зеленоватым металлом или грязной черепицей. Архитектура старинная, дореволюционная, но какая-то… не наша. Чужая.

Из труб, торчащих на крышах, валил густой дым, смешиваясь с испарениями открытой воды в единую серую пелену. Наверное, так мог выглядеть промышленный город в Российской империи девятнадцатого века.

Я оглянулся. Позади раскинулась набережная. По ней двигались люди. Немного. Но все они были одеты странно: длинные пальто, высокие шапки, женщины в юбках и платках. Среди них мелькали фигуры в чём-то похожем на военную форму чёрного цвета.

И вдруг мостки подо мной задрожали.

Я посмотрел в одну сторону — ничего. В другую…

По краю мостков ко мне нёсся мальчишка в рваной куртке, грязный, со взлохмаченными волосами, и орал что-то, размахивая руками.

Я сделал шаг в сторону, намереваясь пропустить бегущего. Но он пёр прямо на меня, а подбегая, заорал:

— Огрызок! Валим!

Лицо, перепачканное сажей, перекосило от страха. Глаза бешеные, едва не выскакивали из орбит.

— Валим, валим! Чёрные на хвосте! Быстрее, Огрызок!

Я ещё успел обернуться и убедиться, что позади никого, и этот крик предназначен мне.

— Кто… — начал я, но парень уже схватил меня за рукав, потащил за собой, едва не уронив.

— Бегом! — шипел он. — Ты совсем сдурел? Хочешь в артель?

Я не понимал, о чём он говорит. Но в его голосе было столько настоящего, животного ужаса, что я последовал за ним, освободившись от хватки. Пальцы, вцепившиеся в меня, были такими же грязными, как и мои собственные.

Ноги сами понесли меня следом за пацаном. Я перескакивал с доски на доску, и каждая трещала и скрипела подо мной, норовя сломаться. Прямо под нами проносились полыньи, протаявшие во льду от стоков. Оттуда воняло помоями, и виднелась чёрная бурлящая от быстрого течения вода.

— Сюда!

Пацан нёсся к развилке деревянных мостков, где одни уходили дальше, а вторые вели к берегу. Там виднелись сходни.

— Там нас не достанут…

Он недоговорил. Доска под его ногой хрустнула, проломилась, и пацан с криком рухнул вниз, в тёмную воду. Скрылся с головой и тут же вынырнул. Следом в воду упали два обломка доски.

— А-а! — заорал он барахтаясь. — Огрызок! Тону! Спаси!

Мощное течение подхватило хилое тельце и потянуло к краю полыньи. Ещё несколько секунд, и его затянет под лёд — верная смерть.

Я должен был действовать.

— Хватай доски! — заорал я, и голос тут же сорвался, захрипел.

Но пацан меня расслышал.

Обезумевший от страха, он повиновался. Его уже подтягивало к краю.

— Доски на лёд, и держись изо всех сил. Я сейчас!

Я упал на мостки животом, попробовал дотянуться. Нет. Рукой не достать. Если спрыгнуть на лёд — сам запросто окажусь в воде, и тогда оба утонем.

Доски!

Я схватился за край настила мостков, потянул, стараясь отодрать доску пошире. Не поддалась. Другую. Снова. Сил мало. На третьей и четвёртой мне повезло.

Пацан уже захлёбывался. Его голова торчала над поверхностью, но течение заливало грязную ледяную воду ему в рот. Пацан отчаянно вцепился в обломки досок, опирающихся на самую кромку льда и с ужасом смотрел на меня огромными карими глазами.

Доски пока держали, но я видел, что замёрзшие пальцы вот-вот готовы соскользнуть.

«Спокойно. Без паники»

По направлению течения тёплая вода могла ослабить лёд, и он нас не выдержит. Так что выход один — я бросил выломанные доски на лёд сбоку.

Спустился с помоста, встав на одну из досок, затем лёг на неё животом, пополз.

Лёжа, я стянул куртку, затем кофту. Она показалась мне достаточно прочной. Я свернул кофту пополам, быстро связав рукава. Получилась петля. Дёрнул. Держит.

До пацана оставался метр. Я пододвинулся вперёд, чувствуя, как лёд трещит под доской.

— Хватайся! — крикнул я, бросая кофту.

Пацан услышал, но он словно не понимал, что я от него требую. Или понимал, но боялся отпустить спасительные доски. Тяжело отказаться от того, что тебя держит, в пользу сомнительной возможности ухватиться за руку помощи. Это не просто тяжело, это страшно, особенно, когда твоя жизнь висит на волоске. В глазах пацана, мутных от боли и холода, я видел лишь страх. Страх не хуже холода сковывал его мышцы и волю.

Пацан посмотрел на меня и пролепетал белыми от ужаса губами:

— Не… не… не могу.

И вдруг перед глазами зарябило. Что за ерунда?! Я моргнул, но появившиеся буквы и не думали исчезать. Полупрозрачные, светящиеся бледно-золотым, они висели в воздухе.

[ПУТЬ НАСТАВНИКА. ИНИЦИАЦИЯ…]

Да, плевать! Не до того сейчас.

Я уставился на пацана, стараясь не обращать внимания на буквы. Пальцы его судорожно цеплялись за доску, но уже не держали. Ещё пара мгновений, он соскользнёт и исчезнет в чёрной пучине.

Глава 2

Что за ерунда? Какая ещё инициация?! Некогда мне сейчас.

Я снова моргнул, сосредоточился на пацане.

— Слушай меня! Не паникуй. Страх убивает способность двигаться. Почувствуй пальцы и держись. Ты — это твоя рука! Ты сильный!

Пацан стиснул дрожащие челюсти.

Я видел, как медленно шевельнулись кончики пальцев, сжались крепче.

— Отлично! Молодец! Теперь по моей команде, хватаешься за кофту. Давай!

Рывок, но слабый. Очень слабый.

Но я толкнул кофту ближе к пацану, а едва его рука отпустила доску, накинул петлю ему на запястья и перекрутил, зажимая тонкую кисть. Пацан ухватился за кофту, как за последнюю соломинку. Но теперь даже если он не удержится, я всё равно вытащу его.

Я тянул аккуратно, одновременно отползая назад, таща пацана из воды.

Как я и думал, пальцы соскользнули. На миг я увидел отчаяние в глазах пацана и тут же снова надежду. Петля держала, плотно охватив запястье. Я снова попятился назад, пока не вытащил пацана по пояс. Затем одним махом перехватился, вцепившись в тощую кисть второй рукой. Есть!

Кожа была ледяной, скользкой, но я держал мертво не отпуская. Тянул и полз. Тянул и полз.

Лёд трещал, но держался. Медленно по сантиметру, я полностью вытащил пацана из полыньи. Его одежда набухла водой, стала тяжёлой. Мои мышцы горели. Странно, но я даже улыбнулся — оказывается, какие-никакие, а они у меня есть.

Когда пацан оказался на льду, я понял, что бороться с судорогой и напряжением больше не могу. Мы лежали оба, мокрые, дрожащие, и я смотрел в серое небо, пытаясь восстановить дыхание. Но долго отдыхать нельзя. Холод ощутимо вцепился в меня ледяными когтями. Пора!

— Вставай!

Пацан не отвечал. Зубы стучали, лицо было белым, губы синими. Он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, в которых читалось непонимание.

— Огрызок… — прошептал он. — Ты… откуда ты… как ты…

— Потом, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Сначала нужно выбраться отсюда и согреться. Поднимайся!

Он попытался встать, но ноги держали плохо. Я подхватил его под руку, балансируя на доске. Шаг, второй, третий. По пути я прихватил свою, сброшенную на лёд рваную куртку.

Мы выбрались на мостки.

Надо было срочно найти укрытие, место, где можно согреться. Если остаться здесь, в мокрой одежде, на ветру — он умрёт, да и я тоже. Воспаление лёгких в таких условиях — это смертный приговор.

Но для начала.

— Снимай куртку, — сказал я. — Быстро.

— Ты чё, Огрызок? Жестишь, — парень смотрел на меня с недоумением.

— Сказал — снимай. Мокрая одежда не греет, она убивает, — я протянул ему свою куртку. — Сухая — даже такая — лучше, чем ничего. Давай.

Я сам хотя бы был сухой. Рубаха латаная, протёршаяся, с дырками. Но под ней ещё майка. На холоде долго я не продержусь, но хотя бы не мокрый.

Забрав мокрую одежду, я быстро отжал её, насколько смог. Моя промокшая кофта тоже была при мне, но надевать её — смерти подобно. Кофту я тоже отжал.

Пацан, наконец, справился с задачей.

— Теперь дыши. Глубоко, но не быстро. Вдох — на четыре счёта. Задержка — на два. Выдох — снова на четыре. Понял? И старайся делать это животом. На вдохе живот втянул, на выдохе — выпятил. Три раза медленно, затем восемь раз быстро. И по кругу.

Пацан смотрел на меня непонимающе и моргал. Да уж, сложно объяснить неподготовленному человеку абдоминальное дыхание и комплекс дыхание огнём.

— Смотри.

Я проделал ровно то, что говорил. Рубаха хоть и болталась на мне, но позволяла видеть все движения.

— Понял? Повторяй.

Я ещё раз сделал дыхание огнём. Пацан, как мог, повторил. Для начала сойдёт.

— Дыши так, не переставая, по кругу. И растирайся. Уши, щёки, руки.

Пацан молчал, клацал зубами, но послушно делал всё и сразу. Отлично!

Теперь укрытие.

Я быстро осмотрелся. Почти напротив нас в каменной стене берега виднелся тёмный проём, за ним небольшое углубление. Может, техническое что-то, а может, там ступени. Но главное — меньше ветра.

— Идём! Не переставай дышать и растираться.

Мы вернулись на несколько десятков шагов, аккуратно спустились на лёд. Нигде поблизости не было открытой воды, а значит, мы сможем пройти эти несколько метров до берега.

Углубление в стене, оказалось небольшой нишей. Здесь когда-то была дверь или окно, но теперь осталась только выемка, защищающая от ветра. Я усадил пацана туда. Сам втиснулся следом.

— Сиди так. Дыши, продолжай растираться. Грейся. А лучше встань и порыгай.

— Ты, Ог-г-грызок… — сказал пацан, стуча зубами и дёргая себя за уши. — Откуда ты всё это знаешь? Н-н-не ожидал.

Я даже не знал, как его зовут. Он меня Огрызком называет, а кто он? Я нахмурился. Как бы аккуратней вытянуть из него имя?

Да к чёрту!

— Послушай…

Словно вспоминая, я сделал затяжную паузу. Я и сам дико замёрз, отчего пауза больше походила на вынужденный перерыв на отстукивание зубами дроби.

— Не п-п-помнишь, как меня кличут? — догадался пацан. — Т-т-ты чё, с дуба рухнул?

Он растягивал слова, дрожа всем телом. Я покачал головой. Пацан удивлённо уставился на меня, даже растирать уши перестал.

— Серьёзно. Головой ударился. Ничего не помню. Ни как звать тебя… ничего.

Я говорил короткими рублеными фразами, чтобы в паузах выдать перестук челюстью. Пожал плечами и развёл руками. Получилось странно. Меня потряхивало при каждом движении. Тело отчаянно пыталось согреться.

Пацан молчал, а потом вдруг его синие, дрожащие от холода губы, растянулись в улыбке.

— Ну, р-р-раз ты вытащил меня, мож-ж-жно и сызнова поз-з-знакомиться. С меня не убудет. Косой.

Он протянул руку. Пальцы его были белыми, но уже не такими синими, как раньше. Дыхание и растирание работали. Но на таком холоде это не сильно помогало.

Я тоже улыбнулся и пожал протянутую ладонь, едва сумев поймать её, пляшущую от дрожи.

— Ну, ты, Ог-г-рызок, даёшь! Ну, насмешил!

И вдруг перед глазами снова зарябило, появились буквы. А я-то уже успел про них забыть.

[ПУТЬ НАСТАВНИКА. Инициация системы прошла успешно, получены базовые навыки, установлена 1 связь наставник-ученик Имя ученика: Косой]

— Да что за ерунда такая?

Я снова нахмурился, всматриваясь и вчитываясь в текст.

— Огрызок, ты чё?

Похоже, это как-то связано со мной и с тем, что я помог пацану. То есть, Косому. Надо привыкать называть его по имени. Так правильней. Кто бы что ни говорил, а имя — это важно. Мне всегда было смешно, когда влюблённые парочки зовут друг друга зайчиками, котиками и прочим зверинцем. Нет! Имя. Пусть и такое, как Косой, оно определяет человека.

Коротко взглянув на своего нового знакомого, я отметил про себя: оборванец, грязный, тощий, а вот глаза хитрые — это сразу видно. И один чуть косит. Даже сейчас, сквозь дрожь и холод, в голове скользнула мысль: не стоит ему слишком уж доверять.

Я снова посмотрел на висящие прямо в воздухе буквы. Ерунда какая-то, но разбираться с этим ПУТЁМ и прочим… нет, не сейчас.

— Ничего, Косой. Нормально всё — грейся.

Надо было искать нормальное тёплое укрытие, где сможем просушиться и согреться.

Косой выполнял мои распоряжения, не останавливаясь, дышал и растирался. Я занимался тем же и думал.

Сверху на набережной загрохотали тяжёлые шаги, послышались голоса:

— Не видели щегла бездомного?

И уже тише, вежливее:

— Господа, беспризорника здесь не видали?

Косой посмотрел на меня испуганными глазами и прижал палец к посиневшим губам.

— Тише, — прошептал он одними губами. — Чёрные.

Опять эти чёрные. Кто они такие? И почему Косой их так боится? Море вопросов, но задавать их сейчас не время. Для себя я отметил: это стоит выяснить, при первой возможности. Такой страх — он неспроста. Я должен знать, чего опасаться.

Я напряг слух. Шаги остановились прямо над нами. Под тяжелой подошвой захрустела снежная крошка. Кто-то крякнул, перевесился через парапет, и я услышал, как мелкие камешки посыпались вниз, зашуршали по льду.

— Глянь, — сказал первый голос, грубый, хриплый, словно прокуренный. — Тут ниша какая-то. Мог этот крысёныш туда забиться?

— Проверь, — ответил второй, более молодой, с ленцой в голосе.

Я медленно, стараясь не издавать ни звука, повернул голову и посмотрел наверх. В проёме между камнями и нависающим выступом я видел край чёрного сапога, массивного, с тупым носком. Сапог топтался на месте, словно его хозяин раздумывал, стоит ли лезть вниз.

Косой дрожал. Похоже, не от холода, а от страха. Его лицо стало пепельно-серым, глаза расширились и приобрели какое-то анимешное выражение. Он вжался в стену, пытаясь стать меньше, незаметнее, а его губы беззвучно шевелились.

— Попали, — выдохнул он так тихо, что я едва расслышал. — Они ща сюда нагрянут.

Я положил руку ему на плечо, сжал. Косой вздрогнул.

— Тихо, — сказал я так же беззвучно. — Дыши. Главное — дыши, но тихо.

Сверху раздался шорох — кто-то присел на корточки, и край чёрного кожаного пальто свесился вниз, едва не касаясь выступа, под которым мы сидели. В щели между камнями я видел кусочек лица: бледную щёку, тёмную щетину, уголок чуть прищуренного глаза, который шарил по темноте ниши, не замечая нас.

Я вжался в стену, заслонив собой Косого. Он подрагивал и тихонько шипел — дышал.

— Пусто, похоже, — сказал голос сверху. — Никого.

— А ты посвети, — возразил первый, хриплый.

— Чем? Фонаря у меня нет.

— Тогда спускайся и проверь. Или ты думаешь, этот щегол в реку сиганул?

— Мог и сигануть. С перепугу-то.

Они засмеялись. Коротко зло, без сожаления. Никогда не любил злых людей. Они казались мне жалкими, не помню уже, с чего так вышло, но отношение впечаталось в сознание навсегда.

— Ладно, — сказал хриплый. — Идём вниз вместе. Там у моста лестница. По берегу пройдёмся, глянем.

Сапог исчез с края. Шаги застучали по набережной, удаляясь в сторону моста.

Косой выдохнул — судорожно, со свистом, и тут же закашлялся, зажимая рот обеими руками, чтобы заглушить звук.

— Уходят? — прошептал он.

Я прислушался. Шаги становились тише, но не исчезали совсем. И где-то в направлении моста, откуда мы пришли, раздался глухой металлический лязг — кто-то открывал решётку или спускался по лестнице.

— Идут вниз, — сказал я. — По берегу. Будут нас искать.

Косой затравленно посмотрел на меня. В его глазах я отчётливо видел отчаяние.

— Нас найдут, Огрызок. Они всегда находят. Они же чёрные…

Чёрные… снова чёрные.

— А что будет, если найдут?

Косой сглотнул.

— В артель заберут. Или сразу в Дикие Земли. Там… — он запнулся, и я понял, что продолжать он не хочет.

— Понял. Тогда не будем ждать.

— А что делать? — жалобно спросил Косой.

Он смотрел на меня с надеждой и неверием одновременно. Похоже, то, что я его спас, сильно повысило мой авторитет в его глазах.

— Тут же некуда… — заплетающимся от страха и холода языком, продолжил он.

— Найдём, — сказал я, уже аккуратно выглядывая из ниши.

Каменная кладка вдоль реки тянулась в обе стороны. Слева — туда, где спускались чёрные, — стена была ровной, без укрытий. Справа она продолжалась, и я заметил, что чуть дальше, метрах в двадцати, начинались какие-то выступы — декоративные элементы, украшавшие фасад набережной. Они выпирали из стены сантиметров на тридцать, образуя узкий карниз на уровне груди. Если идти, пригнувшись под этими выступами, есть шанс, что сверху нас не заметят. На всякий случай стоило перестраховаться, вдруг этих «чёрных» больше чем двое.

— Туда, — указал я вправо.

— Ты спятил! — Косой вцепился мне в рукав. — Они же нас засекут!

— Увидят, если мы здесь останемся. Они будут у этой ниши через минуту. И что увидят? Двух придурков, которые сидят и ждут, когда их заберут.

Косой молчал переваривая. Я видел, как в нём борется страх и инстинкт выживания.

Страх подсказывал: сиди тихо, не двигайся, авось пронесёт. Кролик, который замирает перед удавом в надежде, что его не увидит хищник.

Инстинкт же вопил — беги!

Нет уже, господа «чёрные», мы не кролики.

С каждой секундой времени на побег оставалось всё меньше. А Косой снова забился в нишу и вжался в стену, словно собирался стать одним из её камней.

— Ты мне доверяешь? — спросил я.

Косой чуть задумался, но кивнул.

— Тогда вставай. И валим!

Я потянул Косого за отвороты куртки, но он уже не сопротивлялся. Был готов поверить.

Прихватив мокрую одежду, мы выскользнули из ниши. Я двинулся первым, держась спиной к стене, согнувшись так, чтобы голова не поднималась выше каменного выступа. Косой шёл за мной, цепляясь за мою рубаху, и я чувствовал, как его пальцы дрожат.

Шаг. Ещё шаг.

Под ногами хрустела ледяная крошка, смешанная с чёрной пылью. Каждый звук казался оглушительным, хотя на самом деле мы двигались почти бесшумно. Я прислушивался к тому, что происходит позади. Со стороны моста доносились голоса — чёрные спустились и теперь шли по берегу переговариваясь.

— …а этот точно щегол? Может, обычный бродяга?

— Какая разница? Тело есть, руки-ноги есть — значит, ресурс. Начальству плевать, кто это, щегол или бродяга. Лишь бы дохлятину не привели.

Они снова рассмеялись мерзко и визгливо.

— Быстрее, — шепнул я Косому.

Мы прибавили шагу. Выступ над головой закончился, но я уже видел впереди тёмный провал — что-то вроде круглой дырки в стене. Канализационный сток, понял я. Вспомнил сочащиеся отвратительной жижей трубы под мостом, и меня передёрнуло. Плевать! Сейчас главное то, что туда можно залезть.

Голоса позади стали ещё громче, но я на этот раз не разобрал слов.

Я оглянулся. И мне показалось, что я вижу, как из-за плавного поворота выходит фигура в чёрном.

— Быстрее! — поторопил я Косого и указал на дыру, — Туда.

— Это же… — Косой запнулся. — Там же…

— Давай! Не спорь. Вариантов нет.

Чёрные приближались. Я ещё раз оглянулся — и на этот раз действительно увидел, как из-за поворота, где кончалась стена и начиналась ниша, в которой мы только что сидели, показался силуэт.

— Не останавливайся, — подгонял я Косого.

Мы почти добежали до проёма. Это был действительно сток — круглое отверстие в стене, когда-то забранное решёткой, но решётка давно сгнила и была сорвана. Сейчас торчала лишь пара гнилых зубьев арматуры сверху. Внутри чернела пустота, пахло сыростью и гнилью. Неприятно, но придётся туда прятаться.

— Залезай, — скомандовал я.

Косой замялся, глядя в тёмный провал.

— Быстрее! Аккуратней, не зацепись головой.

Я подсадил его, и он, опираясь на мои руки, втиснулся в отверстие. Зашуршал одеждой, чертыхнулся, но полез. Я обернулся в последний раз.

И увидел фигуры. На этот раз отчётливо. Они вышли из-за выступа и теперь подходили к нашему бывшему укрытию.

— Огрызок! — донеслось из стока.

Скомканная, отжатая одежда Косого, которая была у меня, мешала. Стоило бы отдать её хозяину, но он уже отполз слишком далеко. На разворот и возвращение уйдет слишком много времени. Кидать вещи в трубу мне тоже не хотелось. На дне стока была грязь и вода — промокнут. Одно дело штаны на коленях, а другое — вещи полностью. Я накинул на себя тонкую куртку, остальное сунул за пазуху. Ледяная ткань обожгла кожу, но я старался не обращать на это внимания.

Подтянувшись на руках, я ввалился внутрь отверстия. Колени тут же вляпались во что-то мокрое и скользкое. Вонь ударила в нос, заставила глаза слезиться. Но времени привыкать не было. Главное, чтобы «чёрные» не заметили, как я ныряю в дыру.

— Ползи, — прошептал я, нашаривая в темноте ноги Косого. — Вперёд, быстро.

— Может, переждём. Не найдут нас тут. Оторвались же, — промямлил Косой.

Ему явно не хотелось лезть в неизвестность, к тому же жутко воняющую.

— Не спорь! Давай, двигай!

Сток был низким и узким — я не мог выпрямиться, только ползти на четвереньках, спиной задевая шершавый свод. Под руками хлюпала жижа — не то грязная вода, не то что-то ещё похлеще, лучше не задумываться. Косой сопел впереди, иногда вскрикивал, когда натыкался на что-то острое.

А вот запах почти пропал через минуту. Но скорее всего, это я принюхался и перестал различать вонь. Где-то далеко впереди слышались звуки текущей воды. Я постарался заглянуть вперёд, мимо Косого. Там действительно был поворот. Отлично! Скроемся за ним, тогда точно не заметят.

И вдруг, как нож по сердцу. Снова голоса снаружи. На этот раз они кричали. Но всё, что я разобрал — это: он здесь был! ищем дальше! бегом!

— Холодно, — пожаловался Косой. — Руки отваливаются.

— Знаю, — ответил я. — Потерпеть надо. И поторопиться.

Голоса приближались. Я различил уханье тяжёлых сапог по льду и хриплый кашель. Топот приближался уж очень быстро. Словно эти типы неслись вдоль берега со скоростью ездовой лошади.

Не успел я об этом подумать, как услышал шаги совсем близко.

— Ползи, ползи! — подгонял я Косого.

Если сейчас преследователи заглянут в отверстие, заметят как пить дать. Даже в темноте стока. Не так уж далеко мы забрались.

— Давай же!

Главное без паники. Ползём быстро, но не забываем о дыхании. Чем меньше дёргаемся, тем больше сохраняем сил. Мозг сам отдавал распоряжения. И хоть эти руки-ноги не привыкли к плавным движениям ушу, голова требовала от тела подчинения. И несмотря на холод и задубевшие мышцы, мне, хотя бы частично, удавалось выполнять задачу.

Косой пыхтел. Было видно, что он торопится, делает всё, что может. Но шаги были уже совсем близко, а мне до поворота оставалось ещё больше метра. Да и Косой ещё не спрятался за ним.

Позади уже слышалось мощное дыхание тренированного человека. Так дышат бегуны, чтобы тело достаточно насыщалось кислородом.

В голове счёт пошёл на секунды.

Косой свернул за угол, и я услышал, как он отползает дальше.

Звуки за спиной. Совсем рядом.

Я одним рывком преодолел последние сантиметры и, изогнувшись, перекатился за угол. Да!

И в этот же момент в нашем укрытии стало темнее. Кто-то закрыл собой свет.

— Тут сток городской, стервец, похоже, туда ушёл, — раздался голос снаружи. — Полезем?

Я взглянул на Косого. Он сидел, вжавшись в стену, грязный, мокрый и зажимал перемазанной ладошкой рот, стараясь не дышать, глядя в одну точку. Куда-то вбок. Я перевёл взгляд и замер. Проем преграждала частая решетка из мощных прутьев.

Глава 3

Мы замерли.

Я смотрел на решетку и пытался понять можно ли с ней что-то сделать. Прутья были толстыми, ржавыми, но крепкими на вид. Похоже, они уходили глубоко в каменную кладку стен. Не выломать. Где-то далеко за решеткой текла вода, но нам до неё не добраться.

Холодно, воняло жутко. Но я отчётливо понимал, что совершенно точно не хочу попадаться на глаза нашим преследователям. Кто бы они ни были, сейчас я выяснять это не собираюсь. На фиг!

Сзади, у входа в сток, раздался голос. Тот, что командовал наверху.

— Ну и вонища. Этот крысёныш точно туда ломанулся. Ему вонь в нос въелась, он её и не чует, поди.

Смешок, пауза.

— Там решетка, должно быть, — отозвался второй. — Надо лезть, проверять.

Я прижался к стенке, стараясь слиться с ней, но при этом, на удивление чётко, контролировал собственное дыхание. Настолько практика въелась в подкорку, что даже это непонятное тело, слушалось, как родное. По крайней мере, что касалось дыхания.

А Косой, похоже, не на шутку сдрейфил — я чувствовал, как он вжался в стену, как его трясёт. Страх и холод — отвратительное сочетание. Теперь Косой даже не дышал — просто замер, превратился в комок грязных тряпок и острых коленей.

Голоса звучали у самого входа. Их обладатели, видимо, стояли вплотную к отверстию и заглядывали внутрь.

— Так полезем? — снова спросил молодой.

— А ты хочешь? Лезть в это дерьмо… потом по городу в таком виде ходить. В Палате так появиться…

Пауза. Я представил, как они смотрят друг на друга, перекидывая решение, как горячую картошку из рук в руки. Никому не хотелось лезть в эту вонь, в эту темноту.

— Хрена с два я ради малолетнего отброса туда полезу, — подхватил молодой. — Давай ты лезь, если охота.

— Да ладно, — хриплый сплюнул — я услышал характерный звук. — Правда твоя. Это всего лишь щенок. Поймаем ещё свору таких.

Голоса стали тише. Кажется, они отошли от входа, но ещё не ушли совсем. Я различал обрывки фраз, которые ветер доносил до отверстия стока.

— …времени только нет. Хреновы нормативы, — жаловался молодой. — В последнее время совсем озверели, в два раза выше нормы отлавливать нужно.

— Ага. Но хорошо хоть мы этих… ловим, а не в Дикие ходим. Там что творится — непонятно. Отбросы мрут как мухи. Звери зачастили. А нам ни хрена не говорят. Как тут работать?

— Зато кристаллы праностока подорожали, — голос молодого стал вкрадчивым, почти мечтательным. — Я свой собираюсь сбагрить вот-вот. Говорят, есть покупатели, кто берут по новой цене.

Они отошли ещё дальше, потому что голоса стали совсем приглушенными.

Я совершенно не понимал, о чем идёт речь. Какие такие кристаллы праностока? Что за Дикие Земли? Но сейчас важно было другое. Мужики или «чёрные», как их не назови, увлеклись сторонними беседами, а это значит, скорее всего, уже никуда не полезут.

От мыслей этих сразу стало легче дышать. Даже холод словно отступил немного. Но на всякий случай, я не шевелился. Косой делал то же самое.

— Ладно, — наконец произнёс хриплый чуть громче, так что я смог расслышать слова. — Может, есть там решётка, а может, нет её, но лезть туда — это слишком. Для практика второй ступени негоже шляться по стокам.

— О, ты Ростком стал? Принимай поздравления, — произнёс молодой.

— Спасибо, — важно поблагодарил хриплый. — Ладно, идём.

Я расслышал затихающие шаги. Чёрные неспешно топали по льду, постепенно удаляясь.

Прошла минута. Две.

Я начал дышать на счёт, чтобы успокоиться. Дыхание огнём немного согревало. Я перевёл взгляд на Косого. Вот только мой нерадивый ученик сейчас не использовал полученные знания. Дышал, как загнанная лошадь. Он тоже услышал, что преследователи ушли, и теперь дал себе волю.

— Кажется, ушли, — прошептал я.

— Точно? — голос у него был тонкий, почти детский.

— Точно. Ты молодец, тихо сидел. Теперь давай, дыши, как я учил. Надо согреться и успокоиться.

Я похлопал его по плечу. Он вздрогнул, потом медленно, очень медленно начал расслабляться. Я слышал, как его дыхание становится глубже, как уходит напряжение из мышц.

Косой повернул голову. В полумраке стока я видел, что он смотрит на меня. Смотрит странно, но молчит.

— Слушай, Огрызок, — сказал он медленно. — Чё с тобой такое?

— В смысле?

— Не знаю, — продолжил Косой. — Спокойный ты, что ли… Огрызок раньше, как крыса был. Вечно дерганый, злой. А ты… — он запнулся, подбирая слова. Его всё ещё трясло от холода, и фразы получались какими-то ломаными. — Точно, как мой дед. Тоже так умел — скажет пару слов, и будто всё понятно стало. И страшно не так.

Я молчал. Сердце снова забилось быстрее. Так, Андрей, бери себя в руки, срочно. Я принялся дышать, но на этот раз ровно, медленно. В восточной традиции правильное дыхание позволяет «собрать» человека, вернуть его в момент здесь и сейчас. Главное нащупать свой ритм. И я это сделал.

— Огрызок? — позвал Косой. — ТЫ это ТЫ, вообще, или нет?

— Я это, я. Нормально всё. Просто… повзрослел немного, кажется, — усмехнулся я. — Бывает такое.

Сейчас мой голос звучал ровно и уверенно. А главное — честно.

Нельзя врать. Если начну врать, запутаюсь, а этот Косой — он же не дурак, он сразу почует фальшь. У беспризорников с этим чётко. Они быстро учатся чуять правду. От этого, порой, зависит их жизнь. Но и всего сказать нельзя. Не сейчас.

Косой хмыкнул. Может поверил, в может, просто не стал спорить.

Я помолчал немного я и произнёс:

— Давай, посидим ещё немного. Пусть уйдут подальше. Потом я вылезу, гляну, что да как. Они ведь могут стоять невдалеке и ждать. Ловушку устроить.

— Могут, — согласился Косой. — Они хитрые, эти чёрные.

Мы замолчали. Я прислушивался к звукам снаружи, но ничего не слышал, кроме ветра. Холод пробирался под рубаху, и я снова начал дрожать. Косого тоже трясло.

«Ничего, — подумал я. — Потерпим. Ещё немного».

Напряжение спало. Я чувствовал, как меня отпустило, пусть холод и вернулся. Зато голова заработала нормально. Мысли сами собой потекли в другое русло. Я наконец-то мог спокойно подумать. Проанализировать. Разложить по полочкам всё, что случилось.

Здесь не мой мир. Я понял это, когда увидел город. Что-то в нём однозначно говорило: он чужой. Но чем больше я думал, тем удивительнее мне становилось. Это не прошлое. Нет. Я неплохо знал историю — спасибо моему отцу, который любил книги и приучил меня к ним. В девятнадцатом века в России не было таких городов. Слишком много здесь высоких заводских труб, словно я попал в рабочую окраину какого-нибудь уральского города середины двадцатого века. Но тогда одежда сильно выбивалась из образа. В общем, не то…

И эти мужики, «чёрные». Они говорили о каких-то праностоках, о Диких Землях, о том, что «звери зачастили».

Что за чертовщина?

Да и как я вообще оказался в этом теле? В теле пацана, которого называют Огрызком.

Как это возможно? Я не знал. Я не понимал. И от этого накатывал экзистенциальный ужас. Словно земля ушла из-под ног, и я падаю в пустоту, и неизвестно, есть ли дно. Но с этим я умею бороться. Пусть пока инструмент один — дыхание. Но оно работает. Главное — не сбиваться.

Я закрыл глаза, подышал.

И вспомнил про буквы.

Что это вообще за «ПУТЬ»? Или Система? Я вспомнил надпись: «Инициация системы прошла успешно…»

Едва я подумал об этом, как перед глазами проступили буквы. Бледно-золотые. Они появились беззвучно, словно всегда были здесь, просто я не замечал их какое-то время.

[Система «Путь Наставника». Статус]

Я моргнул. Буквы не исчезли.

[Связь «Наставник — Ученик»: сформирована]

[Ученик: Косой]

[Показатели ученика: ]

[- Личная сила: 3 (из 100)]

[- Благополучие: 0 (из 100) (критически низкое)]

[- Здоровье: 18% (обморожение легкой степени, истощение, гипотермия)]

[Бонусы наставнику: Очки Наставления]

[- За достижение учеником уровня 10 по показателю «Личная сила» — 20 ОН]

[- За достижение учеником уровня 20 по показателю «Благополучие» — 30 ОН]

[- За достижение учеником показателя «Здоровье» 100% — 50 ОН]

Я смотрел на эти строки и не верил своим глазам. Это было похоже на компьютерную игру. На РПГ, в которые иногда играли мои ученики (в том, в старом мире) — там были уровни, показатели, очки навыков. Но чтобы такое в реальной жизни…

«Система, — подумал я. — Что это за система?»

Буквы дрогнули и сменились новыми.

[Путь Наставника. Версия 1.0]

[Наставник: Андрей Ермолин (временный идентификатор: Огрызок)]

[Ступень Стези: не определена (Средоточие заблокировано)]

[Очки Наставления: 10]

[Доступные навыки: ]

[- Диагностика (1 ур.) — позволяет оценивать физическое и энергетическое состояние ученика]

[- Канон Пути (фрагмент 1/?) — «Первый вдох». Техника, позволяющая инициировать циркуляцию Праны в непробужденном Средоточии]

[Для разблокировки Средоточия требуется 100 ОН (текущий баланс: 10)]

Я прочитал всё это дважды. Слова не укладывались в голове, но общая картина начала проясняться.

Это игра. Или что-то похожее на игру. У меня есть система, есть ученик, есть очки, которые я получаю за то, что помогаю ему расти. И эти очки я могу тратить — на навыки, на восстановление своего Средоточия, наверняка и на его наполнение, видимо, Праной, исходя из логики. Может быть, на что-то ещё.

Средоточие. Это слово было незнакомым, но интуитивно я понимал, что речь идет о чем-то важном. Может быть, о том самом источнике силы, который есть у практиков (слово всплыло откуда-то из небытия или из знания восточных традиций или из услышанного от тех двоих, что гнались за нами)? «Чёрные» — они практики? Один из них сказал, что он практик второй ступени. Значит — да. Или здесь все практики?

А Прана? Это энергия? Та самая, с которой работают в ушу, в цигуне? Аналог Ци? В книгах, которые я читал, были описания работы с внутренней энергией. Я сам учил этому мальчишек — дыхание, концентрация, движение Ци по меридианам. Здесь так же? И вопрос, как оно работает?

Много, очень много вопросов.

— Огрызок? — тихо позвал Косой. — Ты чего затих?

— Думаю, — ответил я. — Всё нормально. Сейчас вылезу, проверю.

— Холодно, — пожаловался Косой.

Я же от правильного дыхания и бешеной работы мыслей разогрелся. Хоть и понимал, что это тепло мнимое, его хватит ненадолго. Надо искать место, где можно согреться по-настоящему.

— Знаю. Потерпи, — ответил я Косому.

Я взглянул на буквы, так и висящие передо мной, вздохнул и мысленно сказал: «Закрыть».

Буквы исчезли, словно их и не было.

Мы просидели здесь, наверное, минут двадцать. Потому что я ощутил, что начало клонить в сон. И это был бы конец. Косой тоже уже заметно клевал носом. Холод действовал на него усыпляюще, веки тяжелели, опускались. Даже мои практики не слишком помогали. Наверное, не начни я изучать данные Системы, тоже бы уже засыпал.

— Всё, — сказал я, поднимаясь на четвереньки. — Пора. Сейчас проверю. Ты пока посиди здесь. Я позову.

Я встряхнулся и двинулся к выходу, стараясь не шуметь. Колени скользили по мокрым камням, но я полз, не останавливаясь. Свет впереди становился ярче — серый, уличный, скупой, но у входа его было больше.

У самого края стока я замер, прислушался. Ничего. Только ветер.

Я осторожно высунул голову.

Никого.

Набережная была почти пустой. На льду темнели пятнами полыньи. В лёгких сумерках горели редкие мутные фонари. Всё было тихо. Только где-то далеко, за мостом, слышался гул — то ли заводской, то ли просто уличный.

Я выполз наружу, огляделся. Ветер тут же ударил в лицо, и я поежился — куртка Косого не грела от слова совсем, и холод снова начал пробирать до костей. Но дышать здесь, снаружи, было легче. Воздух пах гарью, углем, чем-то химическим, едким, — но это было лучше, чем вонь стока.

— Чисто, — шепнул я в отверстие. — Вылезай

Косой вывалился, тяжело дыша. Он стоял на четвереньках, потом поднялся, пошатнулся, и я подхватил его под локоть.

— Пронесло, — выдохнул Косой.

— Да, — ответил я. — Наверное.

Мы постояли так несколько секунд, привыкая к свежему воздуху. Косой шмыгнул носом — я заметил, что он уже не так сильно дрожит. Даже немного движений заставили кровь разойтись по жилам. В стоке было холодно, но там не было ветра. Здесь же ветер продувал насквозь, и я понимал, что долго мы не продержимся.

— Спасибо тебе, Огрызок, — сказал Косой, глядя куда-то в сторону. — Ты нынче меня дважды выручил.

— Нормально, — ответил я. — Главное — не попадай больше в неприятности.

Косой кивнул, потом переступил с ноги на ногу. Замялся.

— Ну… ладно, — сказал он неловко. — Увидимся позже. Ты ещё на промысел или уже закончил?

Знать бы ещё, чем я промышлял.

— Я вот пустой сёдня, — он пожал плечами.

Ага, значит, бывает и так.

— И я, — коротко произнес я, дернув плечом, мол, жаль мне.

— Хреново, — пожаловался Косой, — но бывает. Так чё? Идем?

Я кивнул. Похоже, мы жили где-то рядом или даже в одном доме. Не знаю. Сейчас мне любая подсказка была важна.

Косой развернулся и зашагал в сторону приземистых зданий. Я последовал за ним.

Мы двинулись вдоль набережной, потом свернули в переулок, который вывел нас на широкую улицу. Но мы быстро пересекли её, вновь нырнув в подворотню. Я шёл рядом с Косым, стараясь запоминать дорогу, и одновременно — рассматривал город.

Это было странное место.

Широкая улица была вымощена булыжником. Проулки же оказались устелены грязными досками или вовсе земляные. Дома… я вдруг понял, что видел похожие здания на старых фотографиях Кузни, да и сейчас их можно было изредка встретить, где ещё сохранились купеческие особняки. Но если там они были историей, то здесь… основной застройкой.

Свернув в очередной переулок, мы заскользили меж высоченных глухих стен. А что за ними я даже не представлял. Может живут люди, а может, работают мануфактуры. Дома годились и под то, и под другое.

Мы снова вышли к широкой улице, не такой, как в прошлый раз — эта была уже. Зато лучше освещена. Здесь над дверями висели вывески, написанные кириллицей. Некоторые из них я мог прочитать и понять: «Магазин Ковальских», «Прана-лаборатория». А вот: «Сбыт праностоков», «Училище Стезевиков», «Отделение артели Чернодыма» — эти вызывали больше вопросов.

По улице двигались люди. Хорошо одетые, сытые, уверенные. Мужчины в длинных пальто, таких же я видел на набережной. Женщины, видимо, на каблуках, по крайней мере некоторые — я расслышал характерный цокот

— Быстрее! — потянул меня за рукав Косой, когда я остановился, рассматривая улицу. — Не отсвечиваем!

Мы пошли дальше, снова углубившись в узкие, зажатые меж грязных стен проулки. Я старался запоминать каждую деталь. Этот мир был похож на тот, который я знал, но в то же время — совершенно другой. И ещё… здесь были паровые машины! Чёрт! Вот уж не ожидал… Я видел, как из-за угла выехал экипаж — металлическая конструкция, из которой валил пар.

А вдалеке, над крышами домов…

Возвышалась стена.

Огромная, темная стена!

Она уходила вверх, теряясь в сером небе, отчего казалось, что мы внутри кастрюли, накрытой свинцовой крышкой. Стена была выше любого здания. Я не смог оценить её высоту — может, метров тридцать, а может, и все пятьдесят.

Я смотрел на стену, и внутри меня нарастало странное, тоскливое чувство. Это не мой мир. Сейчас я осознал это окончательно, остро и навсегда.

— Огрызок, ты чего застыл? — Косой дёрнул меня за руку. От быстрой ходьбы он согрелся и больше не растягивал слова, не стучал зубами. — Пошли, замёрзнешь ведь.

Мы свернули в очередной проулок, потом в ещё один — совсем узкий. Потом пошли вдоль какого-то кирпичного забора с накрученной по верху колючей проволокой. За забором темнело двухэтажное длинное здание. На этот раз я был уверен — промышленное. Вот только большая часть узких окон зияли пустыми проёмами, а стены казались выложенными черным кирпичом, как и сам забор. Я мазнул ладонью по забору, и уставился на мгновенно ставшую чёрной ладонь. Толстенный слой сажи даже не вскрыл настоящего цвета кирпичей.

Город темнел позади, похоже, мы добрались до одной из окраин. Зато стена теперь нависала практически над головой. Совсем рядом. И её тяжесть давила почти физически. Далёкие фонари превратились в мутные точки, редко раскиданные там и тут. Мы оказались в районе, который даже на вид был беднее, грязнее и страшнее. Справа кирпичные стены зданий, образующих проулок, иногда заканчивались, и сквозь узкие просветы я замечал другие дома — тоже покрытые копотью, с заколоченными досками окнами. Но особо разглядеть я не успевал, стены возвращались, зажимая нас в черной тесноте.

— Наконец-то дом, — пробормотал Косой явно приободрившись.

Он, не сбавляя шага, направился к зданию старой котельной. По крайней мере, я так определил для себя назначение этого здания.

Было оно огромным, кирпичным, темным, с четырьмя высокими трубами по углам. Трубы уходили в небо, и, казалось, вязли в нём, как пальцы мертвого великана. Окна — узкие, высоко над землей, заложенные кирпичом или заколоченные досками. Двери — металлические, ржавые, плотно прикрытые.

Я видел такие котельные и в моём мире, но очень давно, в детстве. И уже тогда их сносили, освобождая место новым строениям.

— Жаль, — сказал Косой, когда мы подошли ближе, — жрачку сегодня не добыл. Голодным буду. И ты из-за меня тоже.

— Нормально, — ответил я и ощутил, как пустой желудок тут же совершил короткий рывок и прилип к позвоночнику. Ком подкатил к горлу, но я сглотнут и заставил себя расслабиться. — Перебьемся.

Мы подошли к двери в массивных воротах. Эта дверь оказалась нормальных размеров, но тоже металлическая. Косой постучал тихо, дважды затем пауза и еще раз дважды.

Дверь дрогнула и приоткрылась. Из темноты высунулась голова с взлохмаченными грязными волосами. Быстро окинула нас взглядом и исчезла.

Мы втиснулись внутрь, и дверь за нами тут же закрылась, погрузив нас в полную темноту.

Воздух здесь был теплее — ненамного, но хотя бы не шёл пар изо рта и не было ветра. Я огляделся.

Ничего не видно. И вдруг…

Кто-то откинул плотный брезентовый полог, и неяркий свет ударил в глаза. После темноты, он казался резким, но спустя пару секунд, я понял, он едва разгоняет мрак внутри огромного помещения.

Высокие потолки терялись в темноте, стены чернели, и были почти неразличимы.

Упираясь «спинами» в углы, соединяясь с огромными, выложенными кирпичом подножиями труб, в центре стояли котлы. Эти огромные, горизонтально установленные бочки походили на спящих чудовищ. У них были срезаны паровые контуры, торчали какие-то трубы, гигантские вентили, манометры со стеклами, которые давно разбились. Казалось, что эти машины когда-то жили, дышали, работали, а теперь замерли навсегда — и от этого становилось жутковато.

В топке одного из котлов горел огонь. Не ярко, но достаточно, чтобы освещать и подогревать пространство вокруг. Возле огня я увидел людей.

Их было десять, может, двенадцать. Мальчишки и девчонки — я не мог точно определить возраст в этом полумраке, но все они были худыми, грязными, одетыми в лохмотья. Сидели на корточках или на полуразвалившихся ящиках, грея руки у огня. Кто-то спал, свернувшись калачиком за котлом. Там были накиданы тряпки, словно кто-то оборудовал спальные места в бомж-отеле.

Да уж… Мёртвая котельная — место однозначно гиблое, но лучше так, чем под пронзающим одежду ветром на холоде.

Когда мы вошли, несколько голов повернулись в нашу сторону.

— Огрызок вернулся, — сказал кто-то безразлично. — И Косой с ним.

— Жрачку принесли? — спросил другой голос, с надеждой.

— Не, — ответил Косой. — Не повезло. Нас чуть не поймали.

— Чёрные? — спросил тот же голос.

— Ага. Еле ушли.

— Повезло вам, — сказал кто-то из темноты. — Троих наших сегодня забрали. Прямо днём.

— Троих? — Косой вздрогнул. — Кого?

— Паука, Чёрта и Малого.

В наступившей тишине было слышно, как потрескивает огонь.

Я молчал, наблюдая. Всё это было странно, чуждо, но в то же время — до боли знакомо. Бездомные дети, холод, голод, страх перед теми, кто может схватить и увезти неизвестно куда. В моём мире это тоже было. Может, не такие стены, не такие «чёрные», не такие «Дикие Земли», но суть — та же.

— Садись, — сказал Косой, кивая на место у огня. — Грейся. Я свою одежду заберу.

Я снял его куртку, отдал. Косой ушёл куда-то в темноту.

Мне уступили место. Я опустился на корточки перед топкой, пробравшись поближе. Большая чугунная дверь-задвижка болталась на одной петле, на металле в неярком свете отчетливо виднелось клеймо завода, совершенно мне не знакомое.

Тепло обожгло ладони. Я сидел и смотрел, как пляшут языки пламени, как тлеют угли, рассыпаясь красными искрами в огромной, похожей на пасть, топке. Где-то за спиной перешептывались, кашляли, вздыхали. Я наблюдал, слушал. Мне нужны были сведения об этом мире. А сейчас я мог получить их только от этих несчастных детей.

— …артель зачастила, — донеслось до меня. — Ещё на прошлой неделе всего одна облава была, а на этой уже третья.

— Да, говорят, нормы подняли. В два раза больше отлавливать нужно.

— Зачем так много?

— А кто ж знает. Говорят, в Диких Землях что-то творится. Люди там мрут сотнями. Вот и нужны новые.

— А что творится-то?

— Да поди разбери. Что-то страшное. Что-то грядет. Все говорят об этом. Я слышала сегодня на базаре.

— На базаре тебе правду скажут…

— А кто скажет?.. Вот и помалкивай. Сам не чувствуешь, что ли?

Мне показалось, что этот разговор здесь вели не в первый и не в последний раз. И каждый раз на одни и те же вопросы, были одни и те же ответы. Слишком уж веяло от этого разговора безысходностью.

Тишина. Кто-то всхлипнул.

Я смотрел на огонь, и внутри меня поднималась тяжелая, холодная злость. На этих чёрных. На этот мир, который «жрёт» детей без разбора.

Подошел Косой, протянул мне мою куртку. Сам он уже был в каких-то обносках, но явно других, сухих.

— А меня сегодня Огрызок вытащил, — вдруг сказал Косой. — Я бы сдох. А он меня вытащил. А потом ещё раз, когда чёрные пришли. Спас.

Косой говорил, словно хвастался. Странно это звучало, но, похоже, ему очень хотелось высказаться. Главное, чтобы лишнего не наговорил.

— Заливаешь, — сказал кто-то равнодушно.

— Нет, ты послушай, — Косой говорил громче, чем следовало. — Он меня из воды вытащил. Лёд трещал, а он полз, и доски кидал, и петлю из кофты сделал. А потом, когда чёрные пришли, он меня за собой повёл, и в сток залез. Он меня спас! Говорю же!

В тишине, которая наступила после его слов, я чувствовал, как в меня упёрлись взгляды. Десяток пар глаз — усталых, голодных, но очень внимательных.

— Но это какой-то не наш Огрызок, — продолжил Косой, поднявшись на ноги и отойдя от меня на шаг, и голос его стал тише, но от этого только весомее. — Будто и не Огрызок вовсе.

Все замерли.

Приехали… Не успел попасть в новый мир и уже попал в неприятности. Сейчас разоблачат попаданца… А кто знает, может, здесь с этим строго?

Я сидел, глядя в огонь, и чувствовал, как напряжение сгущается в воздухе. Десять пар глаз смотрели на меня. Десять пар глаз, которые ждали ответа.

А я собрался, сжался, как пружина, готовый действовать, если нужно.

В тишине кто-то кашлянул.

— В смысле — не Огрызок? — спросил голос. Медленный, вкрадчивый. В нём чувствовалась власть и угроза.

Я повернул голову. Говоривший сидел в тени, ближе к стене, но я видел его — старше остальных, лет шестнадцати-семнадцати, с острым лицом и тёмными, цепкими глазами. Он смотрел на меня пристально, изучающее.

— О чем ты, Косой, вообще базаришь?

Глава 4

Тишина в котельной стала такой плотной, что, казалось, произнеси слово, и оно материализуется, повиснет перед лицом округлым облачком пара.

На меня смотрели кто с любопытством, а кто с настороженностью. Но этот взгляд — из полутьмы, от стены — был тяжелым, изучающим, как у следователя, который уже составил обвинение и теперь ждёт только признательных показаний.

Я так и сидел, стараясь не совершать резких движений.

Даже мелкие хищники могут агрессивно отреагировать на резкость. А эти беспризорные дети давно научились быть хищниками в своей среде. Для более крупных представителей вершины пищевой цепочки, они — жертвы. Но внутри своей стаи… тут роли давно поделены и сейчас я видел, что мной заинтересовался вожак.

Я сразу понял: это тот, чьё слово здесь веское. Я таких в своей секции видел не раз. И распознавал сразу. Это не сложно. Просто нужно посмотреть, кто, как и с кем общается. В любом подростковом коллективе рано или поздно появляется лидер. Не тот, кого назначают, а тот, кого признают. Иногда, критерий — сила, иногда — ум, порой — просто характер. Этот, судя по тому, как он сидел в тени, наблюдая за всеми, был именно таким. Он не суетился, не выкрикивал приказы, не демонстрировал власть. Он просто был здесь, и все это знали.

У него мог быть и заместитель, который часто выступал первой скрипкой: наехать, подколоть. Но сейчас… сейчас я чувствовал, что говорит именно вожак. И это значило только одно — его подозрения на мой счёт весьма серьёзны. Из этих предположений мне и следовало действовать.

— Косой, — сказал вожак медленно, не сводя с меня глаз. — Чё такое базаришь?

Косой замялся, поёжился. Похоже, только сейчас понял, что сказал лишнего. Но отступать было поздно.

— Да просто… — он пожал плечами, стараясь говорить небрежно. — Как подменили нашего Огрызка. Сам знаешь, какой он… ну, дурак дураком. Вечно дерганый какой-то. А тут вдруг…

Он запнулся, виновато покосился на меня.

— Ну, говорит — сделай то, сделай это. И в сток полез, и меня за собой потащил, и дыши, говорит так… И уши растирай… и про одежду… Я вообще ничё не понял, отвечаю.

Косой усмехнулся, но в его усмешке не было подвоха. Он действительно не понимал, что натворил. Просто говорил, как есть, бесхитростно, по-детски. Может даже чуть заискивал перед вожаком.

— Наверное, башкой приложился, — добавил Косой, разводя руками и усмехаясь. — Да что-то там щёлкнуло. Дело нехитрое, бывает.

Парень из тени не сводил с меня взгляда. Я буквально чувствовал его тяжесть.

— Эко ты, Огрызок, — сказал он наконец, обратившись ко мне. В голосе его не было угрозы, но и дружелюбия тоже не было. — Герой, молодец. Косого вытащил, от чёрных увёл. Это хорошо.

Он помолчал, словно взвешивая слова.

— Конечно, расти, грубеть нужно. Не то загнёмся мы тут быстро. Только вот… как ты так соображать-то вдруг начал? — в голосе появилась лёгкая, едва заметная насмешка. — Секретом не поделишься?

Я молчал, глядя на него. Я понимал, что происходит. Косой случайно подставил меня, скорее всего, сам того не желая. Для него всё было просто — знакомый пацан вдруг стал вести себя иначе, и он сказал об этом вслух, как о погоде или о том, что сегодня холодно. А для кого-то… для кого-то это был повод задуматься. Похоже, вожак опасается чего-то, и похоже, не напрасно. А мое поведение столь решительно не вписывалось в стандартную картину, что это не могло не насторожить.

Вопрос лишь в том, насколько опасной может быть ситуация. Пока я не понимал к чему клонит вожак, но у меня, как всегда в таких случаях, было два варианта.

Первое, косить под дурочка, и это, похоже, сработало бы. Ведь не зря Косой называл Огрызка дурачком. Второе, перехватывать инициативу и никому ничего не объяснять. Просто стоять на своём и не отступать. Не наезжать ни в коем случае, просто действовать уверенно. И несмотря на то, что первое проще, второе перспективней.

Я не раз видел похожие разборки. Новичков, либо потенциально слабых мальчишек, старались прогнуть. Это нормально — установление иерархии в подростковой группе. Если это не выходило за разумные пределы, я никогда не вмешивался. Но если я видел, что начинали творить жесть… впрочем, здесь другая ситуация. Здесь в роли того, кого хотели прогнуть был я. А я предпочитаю расставлять точки над i сразу.

— А с чего я тебе что-то объяснять должен?

Я поднялся. Медленно, не торопливо, даже немного лениво. Вышел в центр и встал напротив вожака. Спина прямая, ноги, по привычке, чуть расслаблены в коленях. И вдруг понял, что перегибаю палку. Да, я не привык ни перед кем отчитываться и уж тем более не перед каким-то мальчишкой, решившим высказать мне претензии. Но, чёрт возьми, Огрызок… он не такой. Продолжи я вот так… и это однозначно воспримут, как прямую угрозу, как попытку свержения власти. А я этого делать не собирался. Пока. Слишком мало у меня понимания, что происходит вокруг. Не та стратегия.

Не успел я об этом подумать, как тут же получил подтверждения своим мыслям.

Кто-то присвистнул. Кто-то произнёс тихо:

— Опа, Грызок-то полез…

И ещё…

— Ну, щас будет, походу…

— Кость его осадит…

Прямая конфронтация в мои планы не входила, и я понял, надо слегка сбавить обороты.

Кость — теперь я знал, как зовут вожака — молча смотрел на меня из темноты.

— Огрызок, ты не слишком много на себя берешь?

Голос его был спокоен, но и я стоял уверенно и расслаблено. Поза почти не изменилась, я лишь немного приопустил плечи. Так противник чувствует меньше угрозы, это снижает накал.

— В общем-то нет, — я слегка повёл плечами. Стоял прямо, глядя в глаза вожаку. — Я просто спрашиваю простой вопрос. Ты меня в чём-то подозреваешь?

Кость молчал, думал. А я продолжил:

— Если да, то в чём? Если нет — почему я должен отчитываться? Я ничего плохого тут не сделал. Косого спас, когда припекло. От чёрных увёл. Вроде больше ничем не отличился. А ты на меня бочку катишь, будто я тут мать родную продал. Причём нашу общую с тобой мать.

Я сделал паузу, давая словам осесть, уложиться в головах. Когда выстраиваешь какую-то логику, главное — не спешить. Тут важно, чтобы все и всё хорошо усвоили.

— А ведь это не так, верно? — продолжил я. — Мы с Косым от чёрных едва ноги унесли. Радоваться надо, что свои вернулись. А ты волком смотришь.

Слова лились сами собой, и я чувствовал, как что-то внутри подсказывает мне интонации, обороты, даже какие-то местные словечки. Будто в голове у меня открылся какой-то тайник, о существовании которого я не подозревал. А может, это был просто опыт — девяностые, школа, секция, сотни мальчишек, которых я учил не только ушу, но и тому, как быть мужчиной. В конце концов, разница не такая большая — трудные подростки в Новокузнецке или трудные подростки здесь. Законы везде одни.

И «грузить базаром» приходилось не раз. Навыки подрастерялись, подзабылись, но видно не до конца. Тут главное показать свою смекалку и то, что голову в плечи прятать не собираешься, но и врагами становиться тоже не хочется. Просто я обозначал личные границы. Конечно, можно и огрести. Очевидно, Кость покрепче меня будет, вот только… Памяти тела, наверное, нет, но память разума никуда не делась, за себя постоять смогу, если понадобится.

Я его не боялся и Кость это отлично чувствовал.

Вожак медленно поднялся. Теперь я мог разглядеть его лучше: худощавый, но крепкий, с широкими плечами и жилистыми длинными руками. Лицо острое, скулы такие, что, казалось, вот-вот прорежут бледную кожу. Вылитый молодой Авраам Линкольн, каким я мог бы его представить. Пусть этот человек и не из нашей культуры, но других сравнений в голову не приходило. И глаза у этого Линкольна тёмные, цепкие. В них ни капли той обречённости, которую я видел у остальных. Силён, что тут скажешь.

Кость смотрел на меня и молчал, а потом произнёс, веско, но спокойно:

— За слова свои отвечать будешь?

— Всегда отвечу, — ответил я так же спокойно. — Проблемы не вижу. Это ты, кажется, тут её раздуваешь.

По сторонам прошёл шепоток:

— Опа… ничо се…

— Огрызок-то скалится, а…

— Тише вы.

Кость стоял, глядя на меня, и снова молчал. Я видел, как он думает, как просчитывает варианты. Моё поведение не укладывалось в его картину мира. Огрызок — трусливый, злобный, никчёмный Огрызок — вдруг стоял перед ним и спокойно смотрел в глаза, не отводя взгляда.

— То, что Косого вытащил — это красавец, — наконец сказал Кость. — Никто спорить не будет.

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как напряжение вокруг стало почти физическим.

— Вот только… то, что подменили тебя, смущает. Сам знаешь, как это статься может.

Он говорил спокойно, почти дружелюбно, но я слышал в его словах то, что было за ними: проверка и чуть скрытая, завуалированная угроза или подначка.

— Чёрные монетку дадут — и хоп. У нас черныш завёлся. А потом он всё сливает своим хозяевам: где мы, сколько нас, когда спим, когда мочиться ходим — всё. Так и случается. Поэтому и вопросы.

Я его прекрасно понимал. В мире, где детей отлавливают, как бродячих собак, где свои могут оказаться чужими, где за мелкую монету продают, — в таком мире любое изменение в поведении вызывает подозрение. Особенно если ты — лидер и отвечаешь за всех.

Я слушал и понимал: он умён. Всё грамотно делает. Не просто боец, не просто лидер — стратег. Он не нападал, не угрожал, не давил. Он просто излагал факты, ставя меня в положение, где я должен оправдываться. И если я начну оправдываться — значит, есть что скрывать. Если отвечу агрессией — значит, крыса, которая боится, что её раскроют. Любой мой шаг будет прочитан, любой ответ использован против меня.

Но я играл в эту игру уже очень давно, и правила её помнил отлично.

— Если я черныш, как ты говоришь, — сказал я, глядя ему в глаза, — на хрена мне было Косого из воды вытаскивать? А потом от чёрных уводить?

В котельной повисла тишина. Лишь один тихий шепоток:

— Дело говорит Огрызок.

Кость не обернулся. Он смотрел только на меня.

— Мог и для вида, — сказал он, но в голосе не было прежней уверенности. — В доверие втереться.

Я уже собирался ответить, что для вида я бы притащил только куртку Косого, а не его самого. И рассказал бы, как героически спасал его, но тот всё-таки пошёл ко дну. И в таком случае некому было бы на меня подозрения наводить. И не стояли бы мы сейчас вот так, а просто спокойно легли бы спать. А проснулись бы уже с головой в тумбочке, кому положено. Но…

— Да ладно, Кость, — вдруг сказал кто-то из темноты.

Я повернул голову. Говорил другой парень, постарше, сидевший у соседнего котла. Он был ниже, шире в плечах, с лицом, которое трудно было назвать выразительным — круглое, простое, с широким носом и маленькими глазами. Но в голосе его была спокойная уверенность, которая говорила: здесь его тоже слушают.

— Серьёзно, — продолжил он. — Нормально всё. Огрызок просто зубы, походу, отрастил немного. Чешутся, вот он и точит. Всего-то. Все мы тут на одной стороне. Оставь ты.

Кость посмотрел на него, потом снова на меня. Долго смотрел, не отводя взгляд. Я стоял спокойно. Но напряжение так и висело между нами, и похоже, все его чувствовали.

Наконец Кость кивнул и сказал:

— Ладно. Зубы скаль, да только кусать не надо. Будешь кусать — зубы выбью.

Сказал он это спокойно, без злобы, скорее как констатацию факта. Я кивнул, принимая правила игры.

Кость снова отошёл в тень, опустился на своё место, и я почувствовал, как напряжение в зале спадает.

— Договорились, — ответил я и тоже уселся туда, где сидел. Поближе к огню.

Мне показалось, я даже услышал вздохи облегчения вокруг. Ситуация была на грани, но мне удалось с ней справится. Я тоже медленно выдохнул.

Какое-то время в котельной было тихо. Потом разговоры возобновились, но я чувствовал, что на меня поглядывают иначе. С любопытством, с осторожностью, но без того пренебрежения, которое, должно быть, было раньше.

Я сидел, глядя в огонь, и думал.

Этот Кость — не дурак. Он просто защищает своих. И делает это правильно, по-своему. Если бы я был на его месте, возможно, поступил бы так же. Но всё равно, с ним нужно быть осторожным. Его подозрения могут перерасти в паранойю. Тогда мне придётся не просто. А у меня пока были другие задачи. Для начала нужно больше узнать о том месте, куда я попал.

Ведь я не Огрызок. Я не знаю этого мира, его правил, его законов. Я не знаю, кто такие эти чёрные, куда они забирают детей, что за стена там, за городом. Я не знаю, что за кристаллы собирались продавать те мужики-практики на реке. Я не знаю ничего. Но я не пацан, который будет сидеть на заднице ровно. Меня не устраивает быть здесь беспризорником — отбросом общества.

И… эти дети…

Когда я смотрел на них, думал, какие они побитые жизнью, озлобленные, загнанные. Даже тот же самый Кость… У меня начинало щемить сердце.

Да, и в нашем мире происходит подобное, но здесь… здесь, будто смотришь в кривое зеркало, где отражается самая суть, и она ужасна. Дети живут в заброшенных котельных, их отлавливают, шлют в какие-то дикие земли, где они мрут пачками. И никому до этого нет дела? Что за жуткий мир?

В какой-то момент, когда я говорил с Костью, я ощутил, что где-то внутри есть чужая память. Того, в чьё тело я попал. Но она, похоже, заблокирована. С ней просто так не поговоришь, не позадаешь вопросы. А было бы неплохо. Наверное, Огрызок мог бы многое мне рассказать. Вот только… нет такой возможности. Пока.

Я вздохнул и вдруг почувствовал, что тело моё на пределе. Холод, который я игнорировал всё это время, снова дал о себе знать. Пальцы на ногах я чувствовал, но очень слабо. Руки тоже начинали неметь. В горле першило, и я с трудом подавил кашель.

Надо было спать. Надо было отдыхать. Надо было дожить до завтра.

Я огляделся. Дети сидели у огня. Кто-то уже спал, свернувшись калачиком на застеленном какими-то тряпками бетонном полу. Кто-то тихо переговаривался. Кость, там в тени, затих, и я не знал, спит он или просто караулит свою стаю.

Я подвинулся ближе к Косому. Он возился со штанами, пытаясь заделать не то тонкой проволокой, не то залатать иголкой с ниткой, дыру в штанине.

— Слушай, — сказал я тихо, чтобы никто не слышал. — Тут, кажись, не понимают, что человек может память потерять. А мне как-то жить надо.

Косой поднял на меня глаза. В них была вина — похоже, он осознал, что наговорил лишка.

— Скажи хоть, где я сплю-то, — продолжил я. — Ведь даже этого не помню. Только ты не трепись больше никому. А то, видишь, Кость глядит, будто я враг какой.

Косой помолчал, потом осторожно кивнул куда-то в сторону.

— Вон там, — сказал он тихо. — За трубой, под лестницей. Твоё место.

Я посмотрел в указанном направлении. В полумраке котельной, среди огромных цилиндров котлов и паутины труб, виднелась старая железная лестница, ведущая куда-то наверх. Под ней, в углублении, угадывалось что-то вроде нар — доски, тряпки, какие-то мешки.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Я на боковую.

Косой кивнул. Кто-то из сидящих у огня бросил:

— Давай, Огрызок.

Я почувствовал на себе взгляды. Странно, но в них было что-то вроде уважения. Или, по крайней мере, любопытства.

Я пошёл к своему месту, стараясь ступать тихо. Обрезанные трубы нависали надо мной, огромные, чёрные, покрытые копотью и ржавчиной. Словно оскал жуткого великана.

В топке котла догорал огонь, и отсветы плясали на стенах, оживляя мёртвые механизмы. Придавая совсем немного жизни этому гиблому месту.

Лестница, под которой был мой закуток, оказалась старой, со ступенями из металлической решётки, с которой свисала шелуха ржавчины. Наверное, реши кто подняться по тем ступеням, всё это добро посыплется прямиком мне на голову. Что ж ты, Огрызок, не выбил себе место получше? Хотя, о чём я говорю?

Под лестницей, в нише, действительно были двухэтажные нары. Похоже, у меня мог быть сосед, но сейчас верхний ярус пустовал — застелен тряпками был только мой, нижний. Нары оказались сколочены из старых необструганных досок, укрытых какой-то ветошью. Рядом на полу стояла ржавая банка, валялись огарки свечей, какие-то тряпки.

Я опустился на нары, нащупал тряпки, натянул их на себя. Холод пробирал до костей, но здесь, под лестницей, было чуть теплее. Я сидел и смотрел на тени, пляшущие по стенам.

Да уж. Вот так переродился.

Мысль о моём старом мире пришла неожиданно. Я вспомнил зал, запах линолеума и старого дерева. Вспомнил мальчишек, их лица, когда я упал. Как они кричали: «Тренер! Тренер!» Как они там?

И вдруг понял, что у них всё нормально. Я дал тем ребятам всё, что мог. Дальше они сами.

Я повернул голову и посмотрел на сидящих рядом с топкой детей, тянущих замерзшие руки к теплу. Лица были подсвечены огнём — худые, бледные, измождённые. Кто-то спал, кто-то просто сидел, глядя в одну точку. Кость в своей тени не двигался. Девчонка лет тринадцати тихо перебирала какие-то тряпки, наверное, пытаясь найти потеплее.

Похоже, здесь у меня ещё были дела. И их побольше, чем в той жизни. Похоже, здесь и сейчас я был нужен. Сам не знаю почему, но я улыбнулся.

Хватит, Андрей, страдать. Пора начинать обживаться.

Я поёрзал на жестких досках и осмотрелся.

Справа нары упирались в грязную кирпичную стену. Нет, не совсем стену — начало дымохода, к которому вплотную притулился огромный котёл. Когда в нём горел костерок, наверное, тут было даже тепло. По крайней мере, сносно.

В стене виделось несколько выбоин — не хватало пары кирпичей. Я заглянул в эти ниши. На всякий случай. Вдруг дырки насквозь, и тогда дым мог идти на меня. А так и задохнуться недолго. Я сунул руку в одну, затем в другую, и… замер.

Внутри что-то было.

Я медленно, стараясь, чтобы никто на меня не обратил внимания, взял, то, что стояло внутри и вытащил. У меня в руках оказался замотанный в грязную тряпку свёрток.

Я присел на нары, аккуратно развернул находку. Шкатулка. Маленькая, деревянная, расписная. На тёмном фоне котельной, среди грязи и ржавчины, она казалась чем-то чуждым, неправильным. Слишком красивой для этого места. Что-то в ней было такое, что притягивало взгляд. Я протянул руку, коснулся деревянной поверхности. Погладил её. Лак. Гладкий, с мелкими неровностями — ручная работа.

Шкатулка была небольшой, размером с ладонь. Дерево — тёмное, старое, но когда-то, видимо, дорогое. Поднес к глазам. Роспись — цветы, птицы. Замочек медный, с тонкой гравировкой.

Воспоминания накатили волной.

Лёха Косыгин. Мальчишка, который так и не научился быть послушным. Загремел в детскую колонию, а ведь руки у пацана были золотыми. Он как-то прислал мне подарок — похожую шкатулку. И она оказалась с секретом. Я улыбнулся, отгоняя воспоминания.

Проведя пальцем по крышке, я медленно открыл её, и вдруг внутри что-то щёлкнуло. Из шкатулки полилась тихая, нежная музыка.

Я замер. Музыка была странной — не похожей на те мелодии, что я знал. Какая-то тягучая и печальная. И в ней было что-то знакомое, хотя я точно знал, что никогда раньше не слышал этой мелодии.

Внутри, на бархатной подкладке, лежала гравюра. Портрет женщины.

Она была молодой — лет двадцати пяти, не больше. Тёмные волосы убраны в сложную причёску, глаза большие, тёмные, с какой-то особенной, глубокой грустью. Одета она была в платье с высоким воротником, какие я видел на старых фотографиях, — конец девятнадцатого, начало двадцатого века.

Я смотрел на этот портрет, и внутри меня, где-то глубоко, в самом сердце, что-то отзывалось. Не мысль, не воспоминание — чувство. Тёплое, щемящее, горькое. Как будто я знал эту женщину. Как будто она была мне дорога.

Но я не знал её. Я никогда её не видел. Это не мои чувства. Это чувства того, кто был в этом теле до меня. Огрызка.

Я закрыл крышку. Музыка оборвалась. Тишина стала тяжёлой, давящей.

Повертев шкатулку в руках, я рассмотрел её со всех сторон. Работа была тонкой, искусной. Я провёл пальцами по дну, помня о подарке своего подопечного. Дерево было гладким, но я чувствовал — есть шов. Едва заметный, но есть!

Я огляделся. Никто не смотрел в мою сторону. Я пошарил по полу, но под руку попадались лишь огарки свечей. А мне нужно было что-то тонкое, острое. Я задел ногой банку, валяющуюся рядом, и внутри неё что-то очень тихо брякнуло. Сердце ёкнуло от неожиданности. Сунув руку в банку, я нащупал что-то тонкое. Достал. Кривая игла с продетой в ушко ниткой. Отлично!

Я осторожно просунул иглу в щель между дном и стенкой.

Раз. Другой. Без толку.

Там должна быть потайная защёлка, которую нужно сдвинуть. Я догадывался, но никак не мог нащупать.

Игла скользнула глубже. Щёлк!

Я потянул, и дно сдвинулось.

Под ним было ещё одно отделение. Небольшое, почти плоское. Я толкнул дно, расширив щель. И там, в этой щели, появился свет.

Голубоватый, мягкий, едва заметный.

Глава 5

Я замер, чувствуя, как сердце пытается вырваться наружу. Стоп, для начала успокоиться. Ничего страшного не произошло. Всего лишь свет из шкатулки. Слабый, едва заметный, но в кромешной тьме под лестницей он казался маяком, сигнальной ракетой, запущенной в ночное небо. Голубоватый, мягкий, живой — он едва заметно пульсировал.

Положив шкатулку рядом, я накинул на неё плотную тряпку. Мой укромный закуток снова погрузился в темноту. Отлично!

Я старался дышать ровно, одновременно проделывая мысленные упражнения.

Неплохо было бы постоять в «столбе» (это центрирует сознание и снимает стресс), но я не хотел привлекать лишнего внимания. И так «засветился» слегка. Поэтому ограничился ментальными практиками: Фансун и концентрация на Даньтяне. Это помогло, как обычно.

Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось, и я снова вернулся к шкатулке.

Я аккуратно огляделся. Никто не смотрел в мою сторону. Косой возился со штанами у огня, Кость растворился в тени, остальные были заняты своими делами.

Осторожно, стараясь не скрипеть досками нар, я приподнял крышку шкатулки. Музыка не повторилась — только тихий щелчок механизма. Я сдвинул дно полностью, расширяя щель, и заглянул внутрь.

На бархатной подкладке, в углублении, вырезанном специально под этот предмет, лежал кристалл. Он был маленьким — размером с небольшую монету, может быть, десятирублёвку. Но если монеты были плоскими, то этот кристалл имел утолщение посередине, как линза, и сиял.

Голубоватый свет исходил откуда-то изнутри, как будто в сердце камня горел крошечный фонарик. Свет действовал успокаивающе. Я протянул руку и провёл кончиком пальца по кристаллу. Стоило быть осторожным. Медленное исследование — вот что мне сейчас требовалось, а не с места в карьер.

Интересно, Огрызок знал о кристалле? Или он хранил шкатулку, не ведая о скрытом содержимом? Кто бы знал. И похоже, выяснить это в ближайшее время мне не светит.

Я посмотрел на кристалл, и перед глазами вспыхнули строки.

[Обнаружен источник Праны. Качество: низкое]

[Праносток — кристалл силы, заряженный праной. Используется для: ]

[- Поглощения практикующим (требуется минимальная ступень культивации — «Зерно»)]

[- Зарядки артефактов (требуется специализированный навык)]

[Внимание: попытка поглощения неподготовленным носителем может привести к повреждению Средоточия, разрыву жил или летальному исходу]

Я перечитал сообщение дважды.

Ступень «Зерно». Повреждение Средоточия. Жилы. Прана.

Слова были незнакомыми, но интуитивно я понимал, о чём идёт речь. К тому же вспомнилось, как чёрные на реке говорили о второй ступени — «Росток». Похоже, кое-что уже вырисовывалось. Зерно, Росток… логика в этом была. Это походило на систему рангов в ушу — пояса, дуаньвэи, уровни мастерства. Только здесь, в этом мире, это называлось иначе. Вопрос — как работает? Но пока буду разбираться с тем, что есть.

Я ещё раз детально вспомнил разговор тех двоих на реке — практиков, как они себя называли. Один говорил о «второй ступени», о «Ростке». Значит, он прошёл ступень «Зерно» и поднялись выше. Логично. А я… у меня вообще Средоточие заблокировано, насколько я помнил из сообщений. Значит, я — ноль. Нулевая ступень, самое начало восхождения. И это в случае, если удастся что-то сделать со Средоточием. Ясно. Идём дальше.

Но теперь у меня есть этот кристалл.

Я осторожно вынул его из шкатулки, стараясь не сильно давить на грани пальцами. Края выглядели довольно острыми. Подложка промялась от моего касания и вновь распрямилась, едва я забрал кристалл. Теперь понятно, как так вышло, что кристалл не гремел в коробочке. Камень лежал плотно, словно драгоценность в поролоне.

Кристалл мягко светился на ладони, и я почувствовал… странное ощущение. Будто сквозь кожу, сквозь мышцы проходила лёгкая, едва уловимая вибрация. Её сложно было с чем-то сравнить — просто… живая, физически ощутимая. От её воздействия кожу слегка холодило. Ощущения, как во рту, когда ешь мятную конфетку, но не супер освежающая, а обычную.

Я прикрыл глаза и сосредоточился.

Внутри, где-то в груди, разлилась глухая, тянущая боль. Будто ныл зуб, который давно требует лечения. Кристалл звал меня, тянул к себе, обещая что-то, чего я не мог понять. И одновременно с этим возникло ощущение силы. Будто я чувствовал потоки, кружащие в воздухе и внутри меня самого.

Я изучал цигун много лет. Я знал теорию — меридианы, даньтянь, циркуляция Ци. Я учил мальчишек дыхательным техникам, которые должны были пробудить внутреннюю энергию. Но всегда считал, что это — метафора. Образ. Способ объяснить сложные вещи простым языком. Что нет никакой реальной «энергии», нет всемогущей «силы», как в кино, есть только работа тела, дыхания, сознания.

А здесь… здесь она была. Та самая энергия.

Реальная. Осязаемая. Плотная, как камень в моей руке. Настоящая. Я чувствовал её прямо сейчас.

Открыв глаза, я посмотрел на кристалл. Свет его пульсировал, и я понял, что это не просто свечение — это дыхание. Камень дышал. Медленно, равно как спящий ребёнок.

Я сжал кристалл в кулаке, чувствуя его прохладу кожей.

Но что мне с ним делать? Продать? Я вспомнил разговор тех двоих: «кристаллы подорожали», «свой собираюсь сбагрить». Значит, у камня есть цена. Возможно, высокая цена. Но если я попытаюсь его продать, скорее всего, возникнет море вопросов: откуда у беспризорника кристалл? Это же не корка чёрствого хлеба, не старая дырявая куртка. Это серьёзная, ценная вещь, которая однозначно привлечёт внимание.

А если попробовать использовать самому? Система сказала — нужно минимум ступень «Зерно». Но как её получить? А у меня ещё и Средоточие заблокировано. Нужно 100 Очков Наставления, чтобы его разблокировать, как написала Система. А у меня пока только 10. И вот ещё вопрос. Что первостепенно: Средоточие или ступень культивации?

Я вздохнул и убрал кристалл обратно в шкатулку, аккуратно, стараясь не повредить мягкую подкладку. Закрыл дно, задвинул его на место. Провёл пальцем по стыку — щель стала почти незаметной. Хорошая работа, кто бы ни делал этот тайник.

И тут услышал шаги.

Я быстро завернул шкатулку в тряпку и сунул под некое подобие подушки, которой служил тёмно-серый валик плотной замызганной ткани.

Откинувшись на жалобно скрипнувшие доски, я прикрыл глаза, стараясь дышать ровно и глубоко, как будто сплю. Шаги приближались — лёгкие, быстрые, почти бесшумные, но я их слышал. Кто-то шёл к моему закутку.

— Огрызок, — раздался тихий шёпот.

Я приоткрыл один глаз. Надо мной стоял Косой. В полумраке его лицо казалось бледным, как у призрака, а глаза блестели, как у испуганного зверька.

— Не спишь? — спросил он.

— Уже нет, — ответил я садясь.

Косой переминался с ноги на ногу, теребил полы куртки. Вид у него был виноватый, как у нашкодившего щенка, который знает, что накосячил, но не до конца понимает, как именно.

— Я это… — начал он и замолчал.

Косой молчал, а я ждал.

— Ты не держи обидку, — выпалил он наконец. — Я сегодня трепаться зря начал. Надо было подумать, но… сам знаешь… — он вздохнул, почесал затылок. — Я не семь пядей во лбу… совсем. Ты уж прости, ежели чё не так. Я не со зла.

Я смотрел на него. Мальчишка лет пятнадцати, тощий, грязный, с не расчёсанными волосами, торчащими во все стороны. И глазами, которые видели слишком много для его возраста. И в этих глазах — страх. Сейчас Косой не боялся ни чёрных, ни холода, ни того, что вернувшись без добычи, ему придется голодать. А боялся он, что я обижусь, что отвернусь от него.

— Знаю, — сказал я спокойно, — что не со зла.

Косой выдохнул, расслабил плечи. Улыбнулся — криво, виновато, но искренне.

— Ну и хорошо, — сказал он. — Пойду тогда.

Он развернулся, сделал шаг, но я остановил его.

— Косой, погоди.

Он замер, обернулся.

— А имя у тебя есть? — спросил я. — Настоящее?

Косой уставился на меня, как на диковинку, прищурился. Очевидно, его об этом уже давно никто не спрашивал. А может, и вовсе никогда. Он молчал, переваривая вопрос, и я видел, как выражение его лица меняется от удивления и растерянности к смущению.

— Есть, — сказал он наконец. — Мамка Гришей назвала. При рождении.

Он помолчал, потом пожал плечами.

— Только я Косой. Мне так нравится. Хочу быть Косым, им и останусь.

Я кивнул не споря. Но внутри что-то ёкнуло.

«Хочу быть Косым, им и останусь».

Он отказался, отрёкся от имени. Оттого, что мать дала ему при рождении. И вариантов, почему так случилось, может быть много. Например, потому, что он внутренне не считает себя достойным носить его. Или кто-то, кто дал ему это прозвище, хотел подавить личность, установить таким образом строгую иерархию. Обезличить другого человека. Здесь сплошная психология, но в ней я не спец, так что могу лишь предполагать.

Косой — кличка, прозвище, ярлык. Скорее всего, это — дистанцирование. Как будто он стал другим человеком, не имеющим ничего общего с прошлым. Он принял прозвище, потому что так проще. Потому что так он не Гриша, которого мать, наверное, любила когда-то. А просто Косой — беспризорник, отброс, никто, такой же, как все остальные.

Я смотрел на него и понимал: вот она, главная проблема. Не голод, не холод, не чёрные, не Дикие Земли. А это. Безропотная готовность к отрицанию себя. Неуважение к себе на базовом уровне. Они, эти дети, смирились. Приняли свою участь. Перестали бороться.

А без этого — без фундамента, без веры в себя — ничего не построить. Ни силу не обрести, ни судьбу не изменить.

— Гриша, — сказал я тихо.

Он вздрогнул.

— Если я тебя всё-таки по имени буду звать, — продолжил я, глядя ему в глаза, — ты не обидишься? Против не будешь?

Косой — Гриша — смотрел на меня, и его лицо медленно менялось. Растерянность и удивление исчезли, впрочем, как и смущение. Он почесал затылок, потом потёр переносицу, потом вообще замер, не зная, куда девать руки.

— Да ладно, — сказал он наконец. Голос его сел, стал каким-то странным, незнакомым. — Не обижусь. Называй.

Я кивнул.

— Хорошо.

Гриша — теперь я так буду его называть, потому что это правильно — постоял ещё секунду, потом развернулся и быстро пошёл к огню. Я смотрел ему вслед и видел, как он сел на своё место, как взял в руки иголку с ниткой, как попытался продолжить штопать штаны. Но пальцы его дрожали.

Я устроился на нарах и укрылся тряпками. Кажется, собрал всё, что было вокруг. Но холод всё равно забирался под них.

Ужасные условия. Грязно, холодно и жуткая вонь. И не только дымом и гарью. Тряпки пахли сыростью и чем-то кислым, от чего воротило нос.

Отвратительные условия. Особенно для детей.

Я лежал и думал.

В голову лезли мысли — одна другой страннее. Об этом мире, о кристалле, о женщине на портрете, о Косом, который на самом деле Гриша, но не хочет им быть. О том, что я здесь, в этом теле, в этой жизни. И что завтра мне снова вставать, снова дышать этим холодным, пропитанным гарью воздухом, снова смотреть в глаза детям, которые потеряли себя.

А может, это всё сон? Может, я сейчас засну, а проснусь в своём зале, на матах, и мальчишки будут надо мной склоняться, и скорая приедет, и всё будет как раньше?

Глаза слипались. Холод отступал, уступая место тяжёлому, вязкому теплу, которое умудрялось создавать это тощее, голодное тело. И это тепло кое-как сохранялось многослойной кучей тряпья, наваленной на мне ворохом.

Мысли плыли, суть их то ускользала, то вспыхивала в голове ярким пятном. Но лишь для того, чтобы через пару секунд снова рассеяться.

«Что делать с кристаллом? Продать? Использовать?»

«Как показать Грише, что он личность? Почему и как я связан с ним?»

«Кто эта женщина на гравюре?»

И снова:

«Продать — опасно. Будут вопросы. Откуда у беспризорника праносток? Кто дал? Кто знает? Можно нарваться на тех, кто захочет отобрать силой, или на тех, кто начнёт копать глубже. Слишком много вопросов. Слишком много риска»

И ещё:

«А если использовать самому? Для этого нужно пробудить Средоточие. А для этого требуются Очки Наставления. Сотня. И десять уже есть. Осталось всего девяносто…»

Мысли путались, терялись, распадались на куски. Я чувствовал, как проваливаюсь в сон, как тело расслабляется, как холод отступает, как…

— Огрызок!

Резкий шёпот вырвал меня из сна. Всё-таки я отрубился.

Я открыл глаза — вокруг было темно. Совсем темно. И тихо. Огонь в топке погас, не осталось даже углей. И тишина… странная, вроде бы и ночная, когда звуки теряются, замирают, но одновременно какая-то напряжённая. Словно все, кто был вокруг затихарились и сидят, ждут чего-то.

Сколько времени прошло, долго я спал?

Надо мной стоял Косой, то есть Гриша, поправил я сам себя. Лицо его было напряжённым. Я мгновенно собрался.

— Вставай, — прошептал он. — Патруль ходит. Наши засекли. Лучше зашкериться.

Я сел, окончательно проснувшись. Голова была тяжёлой, тело ломило, но я заставил себя двигаться. Сунул руку под подушку, нащупал шкатулку, быстро, так что даже Гриша не видел, спрятал её за пояс — под рубаху, чтобы не болталась. Класть сейчас шкатулку в тайник — плохая идея. Да и вообще оставлять её здесь не лучшее решение. Не знаю, почему так поступал Огрызок, но мне не хотелось. Я накинул куртку. Ткань была ещё слегка влажной, и это моментально придало бодрости, полностью прогнав сон.

— Пошли, — сказал я.

Мы выбежали к центру котельной. В темноте я видел, как двигаются тени — другие дети тоже прятались. Совершенно бесшумно, как будто тренировались и учились этому не один год. Возможно, так оно и было.

Кто-то забился под котлы, кто-то — за трубы, кто-то полез наверх, в темноту, где ржавые лестницы уходили в никуда.

Я заметил нишу за большой трубой, толкнул туда Гришу, втиснулся следом. Прижался спиной к холодному металлу, замер, быстро осмотрелся. Странно, я довольно неплохо видел в темноте. Но сейчас важно было другое.

— Другие выходы есть? — прошептал я.

— Есть, — ответил Гриша так же тихо. — И не один. Но сейчас рано паниковать. Они далеко.

— Кто они?

— Патруль. Не чёрные, — он помотал головой. — Обычные. Городская стража. Тупые и ленивые, тщательно не проверяют. Если затаиться — пройдут мимо.

Я кивнул, не спрашивая больше. Прижался к трубе, стараясь слиться с ней. Дышал тихо, почти неслышно. Гриша рядом делал то же самое — я слышал его дыхание, чуть сбивчивое, но довольно спокойное. Видно, он привык к таким ночным проверкам. А ещё я заметил, что он старается дышать животом. Молодец, парень. Учится.

Тишина. Только ветер завывал где-то снаружи, за стенами котельной, да мертвенно-бледный свет проникал внутрь сквозь узкие щели в заколоченных окнах. Может, луна взошла, не знаю. И вдруг… где-то далеко, на улице, раздались грубые голоса. Приглушённые, неразборчивые. Я старался понять, о чём они говорят, но не разобрал ни слова.

Я начал считать про себя, чтобы хоть примерно понимать масштаб времени. Раз, два, три…

На счёте «двести тридцать» голоса стали удаляться. Ещё через минуту они стихли совсем.

— Пс-с-с!

Я поднял голову. Сверху с лестницы, кто-то выглядывал — я не видел лица, слишком уж далеко, только силуэт, но голос был знакомым. Тот самый, который вступился за меня перед Костью.

— Выходите, — сказал он тихо. — Ушли.

Я выдохнул. Гриша рядом сделал то же самое — судорожно, со свистом, но с явным облегчением.

— Пронесло, — тихо пробормотал он, скорее для самого себя.

Мы вылезли из-за трубы. Другие дети тоже выбирались из укрытий, кто-то спускался сверху, по ржавым, осыпающимся ржавой трухой лестницам. Все собирались в центре котельной, образуя небольшой плотный круг.

Я посмотрел на них и удивился. В полной темноте, при тусклом свете я видел всё. Лица, выражения глаз, жесты. Это было странно — в моей прошлой жизни в такой темноте я бы ничего не разглядел. А здесь… Привычка этого тела? Огрызок привык жить в темноте. Или… это что-то другое? Какое-то скрытое умение, обретённый навык?

Я не успел додумать. В центр круга вышли двое.

Кость — худощавый, напряжённый, с глазами, которые шарили по лицам, пересчитывая своих. И тот, второй — коренастый, плотный, с круглым простым лицом и маленькими глазами. Они стояли рядом, и теперь я видел точно: это два лидера. Кость — мозг, стратег, тот, кто принимает решения. Второй — сила, мускулы, тот, кто следит, чтобы решения выполнялись.

Кость оглядел всех, дождался, пока стихнут последние шорохи, и заговорил:

— Попрятались, переждали — хорошо. Но никто не отменял ежедневных дел. Скоро рассвет, так что всем пора.

Голос тихий, но в тишине котельной его было отлично слышно. Кость говорил спокойно, без лишних эмоций, как человек, который привык отдавать приказы.

— Сегодня задача, как всегда — не попасться. Найти жрачку на общак. По возможности — помыться.

Он сделал паузу, посмотрел на своего товарища, тот кивнул.

— Первая группа — ты, ты, ты и ты, — Кость указал на нескольких подростков. — Идёте в Заречье. Там сегодня базар, можно хорошо поживиться. Но осторожно — там же и стражи много. Не лезьте на рожон.

Те, кого назвал Кость, отошли в сторону, встали рядом. Я видел, как их лица светятся улыбками. Похоже, это назначение ребятам понравилось.

— Вторая группа — с Бивнем. Идёте в Скотский переулок. Там вчера мясник получил тушу, скорее всего, успел разделать, мог выбросить обрезки. Может, что-то осталось. Проверьте.

Бивень кивнул. Теперь я знал, как зовут второго вожака.

— Третья группа — Косой с Огрызком. — Кость посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал всё ту же настороженность. — Вы вчера сработались, типа, будете страховать друг друга. Идёте к Северной заставе. Там всегда что-то есть — пришлые теряют, торговцы бросают. Кто контрабанду вёз, мог скинуть и не успеть подобрать. Только далеко не суйтесь. За стену — ни ногой.

Я глянул на Гришу. Тот насупившись, смотрел в пол. По выражению лица сложно понять, но вряд ли он был рад назначению. Похоже, нас, а точнее меня, проверяли.

Я молча слушал. Кость продолжал распределять людей, называть районы, улицы, места — Заречье, Скотский переулок, Северная застава. Я старался запомнить.

— Если получится орудовать тихо — отлично! — теперь Кость говорил для всех, что-то вроде наставления. — Главное не попадайтесь. Остальное знаете сами. Получится своровать — воруйте, кража, разбой, всё что угодно… НО!

Он выделил голосом это последнее «но» и обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Но, если прокосячите — сюда ни ногой. Каждый сам за себя. Всем понятно?

Все кивнули. Молча, без единого слова. Я смотрел на их лица и понимал, что это не просто слова. Это закон. Они знают, что если попадутся, если приведут за собой погоню — их не примут обратно. И не помогут. А то и вовсе, что пострашнее. Попался — значит, с этого момента ты сам по себе.

Я чувствовал, как внутри поднимается тяжесть. Всё ещё хуже, чем я думал вначале. Розовые очки — это хорошо до поры до времени, пока не приходится смотреть невооружённым взглядом на реальный мир. А он вот такой. Эти дети, мальчишки и девчонки, уже встали на порочный путь, злачную дорожку. Конечно, они промышляют нехорошими делами. Но что им остаётся? В этом мире, где их не считают за людей, где отлавливают и отправляют умирать в Дикие Земли, где единственная еда — та, что украдена или выпрошена… как ещё выжить?

И всё равно на душе было мерзко.

— Огрызок, — голос Кости вернул меня в реальность. — Косой главный, но ты за ним присматривай. А то этот тип не протянет и недели со своими куриными мозгами.

Всё-таки Кость мне не доверял. Я видел это по взгляду, слышал по едва заметному подрагиванию голоса. Что ж, с этим тоже надо будет разобраться. Но позже.

Гриша рядом хмыкнул, но спорить не стал.

Я посмотрел на него и вдруг заметил, что перед глазами снова появились строки. Бледно-золотые, едва заметные в темноте котельной, но я читал их без труда.

[Связь «Наставник — Ученик»: укреплена. Признак — получение имени]

[Ученик: Григорий (Косой)]

[Прогресс связи: 10%]

[Бонус наставнику: +5 Очков Наставления (всего: 15)]

[Продолжайте Путь Наставника. Чем глубже изменения в ученике, тем выше награда]

[Следующий порог: прогресс связи — 20% Награда — разблокировка навыка «Мотивационный резонанс»]

Я смотрел на эти строки и не верил своим глазам. Пять очков — просто за то, что спросил у Косого его настоящее имя и он мне его назвал? За согласие отзываться на имя Гриша? Это что, считается изменением?

Видимо, да.

Я вспомнил, как Гриша смутился, как замялся, как пальцы его дрожали, когда он снова принялся за штопку порванной штанины. Может быть, для него это было важнее, чем я думал? Может быть, никто никогда не спрашивал, как его зовут на самом деле. Никто не говорил, что он достоин имени.

А я сказал. И система засчитала это как прогресс.

Похоже, меня напрямую подталкивают к тому, что я умею лучше всего. Работа с детьми. С теми, кто потерял себя. С теми, кто нуждается в наставнике.

Я посмотрел на Гришу. Он стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и ждал, когда Кость закончит говорить. Обычный вроде бы пацан. Тощий, грязный, как и все вокруг. Но в его глазах — уже не было того животного страха, который я видел вчера. И не было той безнадёжности, с которой он говорил о своей жизни. Во взгляде что-то изменилось. Совсем чуть-чуть, самую малость, но… пока это сложно описать, даже доверием не назовёшь. Разве что самое начало его зарождения. Но как раз с этим я и умею работать. И раз уж мой первый ученик показывает некоторый прогресс, то стоит попробовать на его примере выяснить, как работает эта штука в голове. Эта пока непонятная мне Система.

— Хорошо, — сказал я, обращаясь к Кости. — Сделаем.

Кость кивнул, но я видел — в его глазах как раз доверия ничуть не прибавилось, скорее наоборот, появилась подозрительность. Он скользнул взглядом по моему лицу, задержался на глазах, потом переметнулся на Гришу, который стоял рядом. Кость что-то оценивал, просчитывал, взвешивал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Расходимся.

Бивень кивнул своим, поднял руку, и группа, которую он вёл, начала собираться у выхода. Кость опять отошёл в тень и растворился в темноте.

— Ну, — Гриша повернулся ко мне. — Пошли, что ли? Покажу тебе Северную заставу, раз тебе память отшибло.

Глава 6

Мы вышли из котельной, когда ночь ещё держала город в своих тёмных объятиях. Но над самой верхушкой стены, в полумраке кажущейся нерушимым монолитом, тонкая полоска неба уже начала светлеть. Та самая пора, когда всё вокруг кажется призрачным, ненастоящим — ни ночь, ни утро, а какая-то серая, размытая пустота, в которой тени теряют чёткость, а звуки становятся приглушёнными, словно тонут в вате.

Гриша двигался быстро, почти бесшумно. Я шёл следом, стараясь не отставать и запоминать дорогу. Узкие переулки, грязные, заваленные каким-то хламом — битым кирпичом, ржавыми бочками, обломками досок. Сейчас в предрассветном полумраке мне удалось разглядеть чуть больше, чем вчера.

Дома здесь стояли вплотную друг к другу, их стены были покрыты копотью, окна заколочены или затянуты грязной тканью. Похоже, в некоторых из них жили. Меня это, признаться, удивило. Я думал, что вокруг сплошная заброшка, и только беспризорники ютятся в нерабочей котельной. Но, похоже, я сильно ошибался. Вокруг были ещё жильцы, скорее всего такие же маргиналы и отбросы общества, как и мои новые товарищи.

Воздух пах гарью, и утренней сыростью. А ещё ощутимо тянуло стоками. Похоже, не так далеко текла река. Не та большая, рядом с которой я оказался, едва попав в этот мир. Скорее, протока или речушка, но в этом городе сливали помои куда только могли, от того воздух тут был не такой как в Кузне. Там только уголь и выхлопные газы. Здесь же — вонь отхожего места. Настоящая клоака.

Пара раз Гриша резко сворачивал, увлекая меня в тень, и я слышал, как где-то неподалёку проходят небольшие отряды гулко топая тяжелыми сапогами. Может чёрные вышли на охоту, а может стража, которая успела нагрянуть к нам с утра, но так толком и не обшарившая котельную. Тяжёлые шаги, глухие голоса, лязг металла — оружия или снаряжения. Я не видел тех, кто шёл, только угадывал их присутствие по звукам и по тому, как напрягался мой спутник.

— Пронесло, — шептал Гриша, когда опасность миновала, и мы снова выходили на свет. — Идём. Главное выбраться в район поприличней.

Я внимательно слушал и старался вникнуть во всё, о чём он говорил. Правда Гриша, по большей части, молчал. Но, глядя на него, я понимал: пацан хорошо ориентируется. Знает эти улицы, знает, где и когда может появиться патруль, знает, какие переулки ведут к нужному месту, а какие в тупик. Он не просто выживает здесь — он живёт этим мрачным городом, дышит им. Это сразу бросалось в глаза.

Я пока предпочитал двигаться за Гришей и наблюдать. Моё время ещё придёт. А пока нужно учиться, смотреть, запоминать.

В какой-то момент, когда мы свернули в очередной переулок и Гриша убедился, что патрулей поблизости нет, он остановился, повернулся ко мне.

— Слушай, Огрызок, — сказал он негромко. — Не знаю, правда или нет, что ты нихрена не помнишь. Может, прикидываешься, может, тебе это для чего-то надо. Не моё дело.

Он говорил серьёзно, без обычной своей дурашливости. От того и речь стала правильней, словно с другим человеком общаешься.

— Я тебе так скажу. Смотри. Главное наше оружие — не в том, чтобы шкериться по углам.

Он показал рукой на свои лохмотья, потом на мои.

— А в том, чтоб с толпой слиться. Понял?

Я кивнул, хотя не до конца понимал, к чему он ведёт.

— Поэтому мыться нужно почаще, — продолжил Гриша. — И одежду стирать, как и говорил Кость. И в целости её содержать. Чтоб если увидят — не подумали сразу, что мы беспризорники. Потому что беспризорника сразу — хвать, и в артель. А если ты похож на нормального пацана, который просто по делам идёт, — к тебе и вопросов меньше.

— Понятно, — сказал я.

— Вот, — Гриша кивнул, довольный, что до меня дошло. — Когда выйдем на главные улицы — идём так, будто нас мать домой ждёт. Ну, или отец. И накормить собираются. Плечи расправили, лица румяные… ну, насколько могут быть румяные такие, как мы, — он усмехнулся собственной шутке. — Глаза спокойные, никуда не смотрим по сторонам лишний раз. Если вдруг остановят — так и говорим: «Мамка меня дома ждёт, дядь, наругает, если задержусь». Уж если так не проканает — тогда дёру.

— А если спросят, где живём? — спросил я.

— Скажем, на Смольной, — ответил Гриша не задумываясь. — Там домов много, кто ж нас проверять будет? В основном чернорабочие живут, бедняки. Мы как раз за их шалопаев сойдём. Главное — уверенно говорить.

Он ещё раз окинул меня взглядом, оценивая, и, видимо, остался доволен тем, что увидел.

— Ладно. Пошли. Скоро рассвет, нам надо успеть крупные улицы проскочить, пока там чёрные не объявились.

Мы двинулись дальше.

Теперь я смотрел по сторонам внимательнее, при этом стараясь делать это незаметно. Глазами рассматривал, а голову держал прямо. Словно просто иду целенаправленно. Гриша заметил это и довольно покивал.

Наконец он вывел нас к улице пошире, на одной такой я вчера читал вывески над входами. Теперь у меня ещё прибавилось возможностей рассмотреть город.

Фонари. Первое, что бросилось в глаза — фонари, и похоже, масляные. Даже не газ. Они горели тусклым, желто-оранжевым светом, кое-где уже догорая — видимо, их зажигали с вечера, а к утру масло выгорало. Никаких электрических лампочек, никаких проводов, никаких привычных моему глазу бетонных столбов. Только масляные лампы, подвешенные на крюках к стенам домов или стоящие на тонких металлических столбах.

А город был грязным. Не просто грязным — пропитанным угольной пылью и каким-то плотным нагаром, что ли. Пыль лежала на подоконниках, на ступенях крылец, на мостовой, смешиваясь с водой из луж и превращаясь в маслянистую жижу. Где-то вдалеке, высились трубы, оттуда валил черный дым, видимо, работали заводы — я слышал глухой, ритмичный гул, похожий на дыхание огромного зверя.

Районы, по которым мы шли, были бедными. Дома старые, покосившиеся, с облупившейся краской. Но окна здесь уже заколочены не были. Правда, большинство прикрывали толстые ставни. Такие же грязные, как и всё остальное. Некоторые были из железа с засовами на амбарных замках. Похоже, на патрули здесь не слишком рассчитывали, а предпочитали сами защищать имущество.

На улицах — ни души, только редкие прохожие, которые куда-то спешили, запахнувшись в поношенные пальто. Женщины, как правило, в тёмных платках, мужчины в картузах или засаленных кепках. Все люди выглядели усталыми, забитыми, словно жизнь выжала из них всё, что могла.

В какой-то момент мы вышли на узкую набережную.

Небольшая речушка, местами покрытая почти чёрным льдом, текла между каменных берегов. Деревянные мостки, шаткие, прогнившие, тянулись вдоль воды. Я остановился, глядя вдаль.

Там, на горизонте, возвышалась стена, а точнее другая её часть, не та, что осталась позади. Оказывается, мы довольно далеко ушли от котельной. Я оглянулся, но из-за домов, нашего участка стены не увидел. Зато сквозь чуть посветлевший и немного рассосавшийся утренний туман, виднелась стена во всей своей монументальной красе. У меня аж дыхание перехватило. Великая Китайская Стена и то, в своё время, не вызвала во мне столько эмоций.

Эта — была поистине циклопической. Тёмная, ровная, она уходила вверх, теряясь в предрассветной дымке. Я не мог оценить её высоту. Теперь, с этого ракурса, мне казалось, что пятьдесят метров, которые я со своей лёгкой руки выдал вчера — сущее приуменьшение. Сложенная из тёмного камня, с башнями через равные промежутки. На башнях горели довольно яркие огни, ровные, словно электрические. Я потряс головой. Что за ерунда? Перевёл взгляд на ближайшие, выстроившиеся вдоль ряда домов, столбы.

Фонари всё так же чадили, задыхаясь в утренней сырости. Огонь, живой огонь, который горел в чашах, прикрытых крышечками на тонких ножках, как был, так и остался от масла. Поэтому чад и закопченные внутренние поверхности. К тому же, многие фонари потухли, возможно, масло экономили и лили меньше нормы, заполняя до краёв лишь каждый третий.

— Гриша, — спросил я, снова взглянув на далёкие яркие блики, — а что за стена?

Он остановился, развернулся ко мне, и недоумённо на меня уставился.

— Я про ту, которая вдалеке. Огромная, — добавил я.

Гриша посмотрел туда, куда я указывал, и усмехнулся.

— Это Городская стена. От Диких Земель отделяет. Без неё нас бы уже давно сожрали.

— Сожрали? — переспросил я.

— Звери, — Гриша пожал плечами. — Те, что из Диких Земель приходят. Раньше, говорят, стена была меньше, но потом звери расплодились — пришлось достраивать. Теперь вона какая!

Он с гордостью задрал подбородок, словно сам участвовал в постройке этой чудовищной ограды.

А я смотрел на стену, и внутри меня нарастало странное, щемящее чувство. Город, окружённый стеной. Дикие Земли за ней. Звери какие-то. Куда я вообще попал? Зачем я здесь?

На улице становилось светлее. Появились люди — больше, чем раньше. В основном рабочие, женщины с корзинами, спешащие куда-то. Гриша снова развернулся и шёл расслабленно, даже лениво, и я старался подражать ему. Плечи расправлены, взгляд спокойный, никакой суеты. Похоже, здесь нас уже могли остановить, поэтому походка и повадки моего ученика изменилась. Подстроился под шаг и я.

Гриша внимательно осматривался, но делал это так, будто просто смотрел по сторонам от скуки.

— Пока всё сносно, — бросил он мне через плечо.

Мы двинулись дальше вдоль речушки. Я догнал своего спутника и зашагал рядом, решив что настала пора задать пару вопросов.

— Гриша, а что такое Северная Застава? Почему нас отправили именно туда?

На этот раз он не взглянул на меня, но я видел, как напряглись его плечи. Вопрос был не из простых?

— Место такое, — сказал он после паузы. — Там может попасться такой улов, что потом наша свора неделю шиковать сможет. Или пару недель жить на расслабоне. Если повезёт.

Мне показалось, что Гриша говорит об этом как-то странно. Будто бы нехотя и с долей скептицизма. Но голос чуть дрожал, может, от напряжения, а может, чем чёрт не шутит, от азарта. Я бы мог предположить, что его одновременно и пугает, и бодрит мысль, что нас отправили в это место.

— И в чём подвох?

— А то ты не понял, — Гриша усмехнулся. — В том, что туда добровольно никто не идёт. Опасно там. Патрули от артели частят. Да и место само по себе охраняемое. Те, кого туда посылают, иногда не возвращаются.

Он помолчал, потом добавил:

— Но рыбка всё равно стоит наживки, понял? Поэтому мы и пробуем. Только помногу туда ходить не стоит — по двое, по трое максимум. Чтоб внимания не привлекать.

Произнеся это, Гриша замолчал, давая мне понять, что разговор окончен.

Я кивнул, хотя мысленно уже начал просчитывать варианты.

«Рыбка стоит наживки, — повторил я про себя. — Значит, риск оправдан. Но для чего рисковать, если задача — найти еду и помыться?»

Я посмотрел на Гришу. Он шёл впереди, тощий, грязный, но уверенный. Он не задавал себе этих вопросов. Для него всё было просто: Кость сказал — Кость знает. Если отправили на Заставу — значит, туда нужно идти. И даже, если идея промышлять на Заставе, Гришу пугала, то виду он старался не показывать. Вот только мне и языка тела было достаточно. Я видел чуть больше.

А ещё, привык думать своей головой.

Конечно, Кость, скорее всего, не дурак. Если он посылает людей на Заставу, значит, есть причины, есть смысл в таком риске. Может быть, там действительно можно найти что-то ценное. Может быть, он получает информацию от кого-то из своих осведомителей. Но риск остаётся.

Но мне, что с того? Пусть он думает за всех, а я буду за себя. И мне не нравилось, что мы можем серьёзно подставиться. Я не адреналиновый маньяк, чтобы тащиться от окружающей меня опасности. Нет!

Пора начинать мыслить самому и на перспективу. Жить одним днём — это то, что делают эти дети. И куда это их ведёт? В грабежи, в разбой, в постоянный страх быть пойманными, изувеченными или отправленными в Дикие Земли.

Круг, из которого нет выхода.

А я не собираюсь оставаться в этом круге.

Если задача найти еду, помыться, привести себя в порядок, то к чему так рисковать? Цели, возможный выигрыш и риски всегда должны быть сопоставимы. А здесь…

— Слушай, Гриша, — сказал я, ускоряя шаг, чтобы опять идти рядом. — Скажи, а что делают с сиротами, которых ловят на улице?

Гриша остановился как вкопанный.

Повернулся ко мне. Глаза его были широко распахнуты, в них читалось искреннее, неподдельное удивление. Наверное, я выглядел, как младенец спрашивающий то, что все и так знают.

— Ты чё, серьёзно, Огрызок? — спросил он. — Совсем не помнишь?

— Не помню, Гриша. Серьёзно. Нисколько.

Он смотрел на меня, и я видел, как в его голове что-то щёлкает, перестраивается. Он пытался понять — притворяюсь я или говорю правду. Может быть, искал подвох, ложь, что-то, что выдаст меня. Но я смотрел ему в глаза спокойно, не отводя взгляда.

— Ну ни хрена себе, — выдохнул он наконец. — Ты реально не помнишь.

Похоже, Гриша таки принял мою версию, поверил в неё.

— Не помню, — повторил я. — Но только ты, пожалуйста, никому. Слышишь? Как договаривались.

Гриша кивнул, но я видел — несмотря на принятие, он всё ещё в шоке.

— Не, ну ты даёшь, Огрызок, — он почесал затылок, потом потёр переносицу, потом вообще замер, не зная, куда девать руки. — Ладно. Я скала. Обещал, что не скажу — значит, нуль на выход.

— Отлично. И вот ещё что. Расскажи немного о Диких Землях.

Гриша заозирался, потом кивнул в сторону небольшого переулка.

— Давай отойдём. Нечего такие разговоры на виду вести.

Мы свернули в переулок. Узкий, грязный, заставленный какими-то полуразвалившимися пустыми ящиками. Здесь было темно, и нас никто не мог увидеть.

— Слушай, — Гриша понизил голос почти до шёпота. — Дикие Земли — это ж…

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Дикими они не просто так зовутся. Там звери такие, что обычный человек с ними никогда не справится. Пусть у него будет и пушка, и нож, и ещё что — всё равно хана. Только стезевики могут их одолеть, да и то не все.

— Какие звери? — спросил я.

— Разные, — Гриша пожал плечами. — Кто сильнее, кто слабее. У некоторых там, где-то в кишках или ещё где праностоки есть. Камни силы такие.

Я слегка кивнул, вспомнив своё сокровище в шкатулке.

— Когти, клыки — всё это тоже ценное, — продолжил Гриша. — Я, честно, всего и сам не знаю, рассказываю о чём в курсе.

Он помолчал, потом продолжил:

— Если б не стена, что впереди, нам бы, обычным человекам, несдобровать. Передохли бы все, сожрали бы нас, и дело с концом. Но и без Диких Земель нельзя. Там и уголь, там и праностоки, там звери, там травы какие-то растут, которых больше нигде нет. В общем, там всё, что нужно.

— А стезевики? — спросил я.

— Стезевики — это сила! — Гриша сказал это с каким-то особым, благоговейным уважением. — Но она же и контроль. Государство контролирует их, а они уже Палаты, Училища. Без них никак. Но это всё сложно, для меня, — Гриша почесал кончик носа, смешно дернул им. — Со стеной проще. Там нужны и рабочие руки. Кому думать не обязательно, такие как мы с тобой, например.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— И такие, как мы, там мрут — мы просто расходный материал. Но там иначе работать некому. Поэтому на нас и охотятся. Ловят.

Я слушал, стараясь не слишком удивляться и не показывать, насколько всё это меня злило.

— Так что Дикие Земли — это и хорошо, и плохо одновременно, — подвёл итог Гриша. — А вообще, странно, что ты не помнишь. По мне так забыть про Дикие Земли — это почти как забыть о том, как дышать. Понял?

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Гриша. Ты очень помог мне. А то я тут как дурачок хожу и ничего не понимаю, ничего не помню.

Он кивнул, собираясь идти дальше, но я остановил его, положив руку на плечо.

— Погоди. Ещё вопрос.

— Ну? — Гриша обернулся.

— Стезевик — это кто? В том смысле… как им стать? Если здесь стезевики всё решают, почему ими не становятся все?

Гриша уставился на меня с испугом, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на горечь.

— Ты что удумал? — сказал он, качая головой. — Какие нам стезевики?

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой.

— Чтобы в училище поступить, такие деньжищи нужны, каких у нас с тобой никогда не было и не будет. Не украсть нам и не заработать столько. Понял? Так что и думать забудь.

— Понял, — ответил я.

Но я понял не то, что он хотел мне сказать.

Я понял другое.

Училища — платные. Дорогие. Доступные только детям из богатых семей. А такие, как Гриша, как Кость, как остальные беспризорники, — для них путь стезевика закрыт. Даже если у них есть талант, даже если они готовы учиться и работать — у них нет денег. И никто не даст им шанса. Этим всё сказано. Всё, как обычно. Дикое расслоение общества и полная несправедливость к тому, кто стоит на самой нижней ступени. А когда и где было иначе? Ладно, было, но вопрос сейчас не о том. Но…

Но у меня есть Система.

Она не требует денег. Она требует только одного — наставлять учеников. Помогать им расти. Менять их жизни.

И чем глубже изменения — тем выше награда. А награда — это очки. А очки — это разблокировка Средоточия. А Средоточие — это путь к силе.

Я вдруг осознал, что Система, по сути, даёт мне то, чего нет ни у кого в этом мире. Возможность учить таких вот детей — без денег, без связей, без покровителей. И получать за это силу. Чем большему я их научу, тем больше сам буду в плюсе. А значит, смогу ещё больше. И кто знает, есть ли у этого передел. Грубо говоря, смогу подняться сам, подтяну за собой и учеников.

Сердце забилось быстрее.

Это было похоже на откровение. Я понял, куда меня ведёт этот Путь. Меня словно подталкивали к тому, чтобы создать что-то новое. Школу для тех, от кого все отказались. Место, где дети из трущоб смогут стать сильными. Где они смогут изменить свою жизнь, а может быть, и не только свою. Да, через сложности, голод холод и выживание, но я увидел этот путь так ясно, будто он был озарён ярким светом. Мечта. Несбыточная? Кто знает.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Как же давно не было у меня мечты. Наверное, последние несколько лет. Да, я работал, да, помогал подросткам, но, кажется, в какой-то момент утратил запал. Сейчас я чувствовал, что ко мне возвращается жизнь. Будто бы холод вокруг сковывал меня, а теперь плевать я на него хотел. Теперь мне многое по плечу.

Я расправил грудь и глубоко вдохнул. От прогорклого морозного воздуха запершило в горле, но я сдержал кашель. Посмотрел на Гришу. Он стоял рядом, тихонько ждал.

— Ладно, — сказал я улыбнувшись и хлопнув Гришу по плечу. — Идём.

— Ты чего, Огрызок? Чё такой довольный?

— Да так, — отмахнулся я, — просто размечтался немного.

Гриша, поджав нижнюю губу, понимающе кивнул.

Мы направились к выходу из переулка в сторону тихо шелестящей волнами вонючей речушки. Гриша шёл впереди, я — за ним, и вдруг…

— Тс-с-с, — прошептал он.

Я тоже услышал. Голоса. Из глубины того самого переулка, где мы находились. Один, два, три голоса.

Я заметил, как Гриша замер, вжав голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее.

И тут я увидел их. Трое. Парни — по виду такие же беспризорники, как и мы, но покрепче, покрупнее. Кепки-восьмиуголки на головах, одежда поношенная, но не такая рваная, как у нас. У одного даже что-то вроде пиджака — потрёпанного, замызганного, но всё же. У другого в руках была деревянная не то бита, не то дубинка — самодел какой-то, но внушительный.

— Огрызок, — сказал Гриша, и голос был едва слышен, дрожал, — попали мы, походу. Бежим…

Он дёрнулся, но из-за угла, оттуда, где начиналась набережная, вынырнула ещё одна фигура.

Крепкий, широкоплечий, с руками, похожими на брёвна. Он перегородил нам путь, уперев руки в бока.

— Куда собрались, шпана? — спросил он. Голос низкий, спокойный, почти ленивый. Но в этой лени чувствовалась сила. — Стоять, сказал.

Гриша дернулся вроде, но тут же замер, словно примёрз к земле.

Я огляделся по сторонам, оценивая ситуацию.

Пацаны явно агрессивно настроенные. Крепче нас. Ситуация так себе. Неприятная. Намерения у них точно не добрые. И их четверо — это серьёзное численное превосходство, в данной ситуации.

— Огрызок, — прошептал Гриша, — что делать-то?

Я не ответил. Мысли работали быстро, но простого выхода я пока не видел. Я смотрел на того, который был в пиджаке. Он вышел вперёд, встал напротив нас. Лицо острое, с мелкими, некрасивыми чертами, но глаза — цепкие, умные, оценивающие. Он смотрел на нас, как на добычу, которую уже поймали, и теперь решали — отпустить или прикончить.

— Вы, котельщики, ага, — пиджак даже не спросил, констатировал факт. — И что ж вы тут делаете? — он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как Гриша напрягся ещё сильнее. — Предупреждение было через наш район не ходить. Кость я предупреждал. Бивня предупреждал. Было такое? Не было?

— Было, — Гриша сглотнул. — Но мы…

— Молчать, — перебил пиджак. — Я не закончил.

Он обошёл нас по кругу, разглядывая, как товар на рынке.

— За нарушение — оброк платить полагается. Или я вас так отделаю, что Кость своих не узнает.

Смысл был понятен: заплатите — или будете биты.

— У нас ничего нет, — сказал Гриша. — Мы просто мимоходом. К Северной Заставе шли. Мы тут не задерживались, честно… работать не собирались.

Всё ясно. Районы поделены. Не в свой не суйся. Сразу не к месту вспомнилось: это мой город — район не мой. Я усмехнулся. Привет девяностые.

— Чё лыбишься, тощий? — пиджак повысил голос.

Гриша взглянул на меня с испугом. А я лишь перестал улыбаться.

— Он от страха, — пробормотал Гриша, — не серчай.

— Мне плевать, — пиджак остановился напротив.

Его взгляд впился в моё лицо. Челюсти сжались, того и гляди скулами кожу на щеках разрежет. А потом вдруг напряжение спало. Пиджак улыбнулся, криво, недобро. Помолчал немного и произнёс:

— Мне плевать на то, мимоходом вы или нет. У нас тут промысел. А вы стоите на нашей улице и лясы точите. Клиентов отпугиваете своим поганым видом. Я ваших предупреждал. Они, походу, не поняли.

Пиджак усмехнулся. Усмешка вышла совсем уж злой.

— Пусть тогда получают своих изувеченных. Сами напросились. В следующий раз умнее будут.

Глава 7

Мгновение решало всё.

Я смотрел на пиджака, сосредоточившись на нём одном, как на самом опасном противнике. Остальных держал в поле зрения и подмечал то, как они стояли, как двигались, как сжимали кулаки. Моментальная оценка ситуации. Опыт — штука полезная. Двадцать лет в зале, сотни спаррингов, десятки уличных стычек, которые я видел, разнимая мальчишек. И сколько ещё было драк по молодости… Ты начинаешь читать противника раньше, чем он успевает подумать об ударе.

Эти ребята были настроены серьёзно. Никаких переговоров, никаких «подумаем». Они уже приняли решение. Пиджак застыл в моменте, готовый дать знак.

Я бросил короткий взгляд на Гришу. Тот стоял, втянув голову в плечи, сжавшись в комок, и я видел, как его колотит дрожь. Не боец Гриша, не боец.

Тело, в котором я оказался, — тело Огрызка — тоже начинало трясти. Сердце колотилось как бешеное — загнанный в угол клетки трусливый хомячок. Ладони взмокли, ноги стали ватными. Чужие мысли. Чужой рефлекс, чужой страх. Не мой. Но он был внутри, он пульсировал в каждом нейроне, во всём теле, требовал бежать, прятаться, забиться в угол и молить о пощаде.

Усилием воли я загнал этого трясущегося хомячка ещё дальше в угол. Подавить сейчас страх было нереально. Я ещё не так хорошо владел этим телом, а значит, нужно задвинуть его подальше, чтобы не отсвечивал. Потому что я знал: страх — плохой советчик. Если поддашься — всё, проиграл. И не только этот бой, но и, возможно, множество других боёв. Показать страх, значит лишиться уважения и в глазах противника, и в глазах соратника. А в мои задачи это не входило.

Но есть разум. И с его помощью можно слегка перекроить ситуацию, взглянуть под другим углом. Не загнанный в угол хомячок, а сердца, накачивающее организм гормонами: адреналином, эндорфином, да много чем ещё. От того и руки потеют, и ноги чуть обмякли, не хватает объёма прокачки. Сердце готовит организм. К чему? К побегу или к бою. Здесь мне решать! Я выбираю…

Пиджак коротко кивнул, и круг резко сомкнулся.

Нас зажали в тиски. Быстро, профессионально. Эти типы слушались своего вожака беспрекословно.

Удары посыпались со всех сторон. Я не видел, кто бьёт — только мелькали руки, лица, вспышки боли. Один удар пришёлся по голове, я едва успел прикрыться, другой — в бок, третий — куда-то в плечо. Гриша рядом всхлипнул, пошатнулся, едва не падал. Похоже, ему неслабо прилетело.

— Голову прикрывай! — только и успел крикнуть я.

Гриша сжался, закрывая голову руками. И вовремя. Я видел, как ему в блок пришло сразу два прямых удара.

Я и сам пригнулся, стараясь сделать корпус меньше, закрывая голову предплечьями. В ушу это называется «шоу фа». Но здесь, в этой грязи, в этой тесноте, когда бьют с четырёх сторон без правил и без жалости — это не спарринг. Это драка. Грязная, жестокая, на выживание. И блоки могут лишь отсрочить неизбежное. Если не бить в ответ — неминуемо проиграешь.

Да, техники, безусловно, помогают, вот только это не лэйтай, не специальный ринг, а улица — настоящая подворотня, где нет никаких правил.

Я принял ещё несколько ударов. Терпеть боль я не собирался, но мне требовалось время на поиск слабых мест противника. Боль была острой, но я заставлял себя не обращать на неё внимания. Смотреть. Оценивать. Искать момент.

Один из нападавших оказался слишком близко, пытаясь достать меня сбоку. Я увидел его шею — открытую, незащищённую, и ударил. Коротко, резко, как мог сильно, костяшками пальцев в кадык. Подготовленный боец всегда ожидает удара. Вот только его намётанный взгляд легко оценивает ситуацию, и в этой ситуации удар кулаком бы не прошёл. Как пить дать. Но я бил иначе. Ударил на поражение. Опасно. Костяшки четырёх фаланг сложенных вместе и выставленных вперёд.

Я успел почувствовать, как пальцы продавливают мягкое, податливое горло и…

Нападавший страшно захрипел, выпучил глаза, схватился за горло, пытаясь втянуть воздух, отшатнулся. Удар был такой, что гортань мгновенно отекла, почти лишив возможности дышать. И противник моментально выпал из боя.

— Какого хрена?! — заорал кто-то.

Пацан отойдёт, зато у нас на одного противника меньше.

Но времени радоваться не было. Следующий удар пришёлся мне в живот. Я согнулся, хватая воздух, и в этот момент чья-то нога врезалась мне в бедро. Я устоял, но боль была дикой — ногу словно отсушило.

«Стой! — сказал я себе. — Не отключайся. Не падай».

Гриша рядом всё ещё держался, но я слышал, как тяжело он пыхтит и поскуливает. Его били меньше — он был мельче меня и, видимо, казался не такой сильной угрозой. Но каждый удар, который приходился на него, отзывался во мне глухой, ноющей болью. Не физической — какой-то другой, фантомной.

Я сблизился с одним из нападающих — тем бугаём, который бил Гришу. Чуть согнулся, сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Он не ожидал — я видел это по глазам. Вместо того чтобы отступать, я полез вперёд, нырнул под руку и провёл шикарный ситуй — прямой удар коленом. Попал чётко — в пах. Грязно, но эффективно.

Удар был точным и жёстким. Я вложил в него всю силу, какую могло дать это тощее, слабое тело. Парень даже не охнул, молча согнулся пополам и начал оседать на землю, схватившись за промежность.

Минус два!

— Вырубай их! — крикнули сзади. — Чтоб не встали!

Орал третий — тот, что с дубиной. До этого момента он не пускал своё оружие в ход, окучивая нас короткими пинками. А сейчас замахивался для удара. Деревяшка была толстой, тяжёлой — такой удар мог легко вырубить, если не убить.

Я рванул вперёд, на автомате делая то, чему учил других. Бросок с захватом руки, сбивание с ног. Он не ожидал такой прыти от тощего парня в лохмотьях — потерял равновесие, полетел на землю, распластавшись на спине и кажется знатно приложился башкой о камень. Я приземлился сверху. Вдавив предусмотрительно согнутое колено в мягкий живот. Мышцы противника сами решили, как поступить и сложили тело пополам. На противоходе я врезал лбом врагу в переносицу. Брызнула горячая кровь. Дубина выпала из мгновенно расслабившейся ладони. Я попытался схватить её, но не успел — кто-то сзади ударил меня по голове.

Свет померк. На мгновение я таки вырубился. Очнувшись, я почувствовал, как жижа заливает рот, нос и глаза. Чёрт — мордой в грязь! Отвратительно! Сверху сыпались удары — по спине, по ногам, по рукам, которыми я пытался прикрыть голову.

«Вот же черти», — только и успело мелькнуть в голове.

Боль была везде. Я не мог понять, где чьи руки, где чьи ноги, где земля, где небо. Только грязь, только запах крови и отхожих вод, только глухие удары, которые становились всё тише, словно я проваливался в глубокий, тёмный колодец.

А потом неожиданно всё стихло.

Я лежал, не в силах пошевелиться. Грязь застывала на лице, превращаясь в корку. Где-то рядом кто-то кряхтел, тяжело дышал, зло ругался сквозь зубы. Я слышал стоны и тихий плач. С трудом приподняв голову, я посмотрел по сторонам.

Первый, которого я ударил по шее, сидел на корточках, растирая горло, хрипло, со свистом втягивая воздух. Он с ненавистью пялился на меня. Второй — бугай с руками-брёвнами, которого я вырубил ударом в пах, лежал на боку, скрючившись, и тихо ныл. Третий — с дубиной и знатно расквашенной физиономией — пытался встать, но ноги не слушались, и он снова плюхнулся в грязь.

А четвёртый — пиджак — стоял надо мной, сжимая и разжимая кулаки, словно о чём-то раздумывая.

Похоже, это он остановил драку. Подал сигнал или просто прикрикнул на своих. Но я добился чего хотел — бить нас перестали.

Пиджак подошёл вплотную. Сейчас я видел только его обувь — стоптанные, грязные ботинки с облезшими носами. Пиджак остановился прямо перед моим лицом, присел.

— Ни хрена себе, — сказал он. — Огрызаетесь. Не на своей территории. И моих пацанов повалили.

Я молчал. Говорить было практически невозможно — грязь во рту, язык распух, губы разбиты, мир вокруг плыл. Похоже, по голове мне всё же прилетело.

Дубина, наконец, поднялся, подошёл к пиджаку, занёс ногу, чтобы ударить меня ещё раз.

— Стой, — пиджак остановил его не оборачиваясь. — Не надо.

Дубина опустил ногу, но не ушёл. Я чувствовал его взгляд — злой, униженный, жаждущий мести.

Пиджак склонился ещё ниже. Теперь я видел его глаза — тёмные, цепкие, с каким-то странным выражением любопытства.

— Походу, не со страху ты это делал, — усмехнулся пиджак, — Кто ты, мать твою, такой? Как троих вырубил? Откуда приёмы такие?

Я с трудом приподнялся на локтях, сплюнул грязь.

— Никто, — сказал я. Голос хрипел, слова выходили с трудом. — Как и все. Просто пацан.

Пиджак снова усмехнулся оценивающе.

— Нормально принимаешь удар для «просто пацана», умеешь держать. И бьёшь серьёзно. Откуда такое знаешь?

Я молчал. Что я мог сказать? Что я тренер по ушу из другого мира, который умер и переродился в теле беспризорника? Не его это дело с моими делами разбираться!

— Котельский, — произнёс пиджак, словно пробуя слово на вкус. — А у котельских только Кость и Бивень что-то могут показать. Так откуда ты такой взялся?

Я не ответил. Пиджак смотрел на меня, ждал.

— Как звать? — спросил он наконец, видимо, решив, что ответа не будет.

— Огрызок.

Пиджак нахмурился. Похоже, пытался вспомнить имя.

— Огрызок? — переспросил он. — Не, не слышал о таком. Ты чё, новенький?

Я хотел ответить, но не успел. Рядом завозился Гриша. Он лежал на боку, лицо в крови, но глаза уже открыты, взгляд осмысленный. Он с трудом приподнялся, опираясь на руку, и прохрипел:

— Его зовут Глеб! Не Огрызок!

Я повернул голову и удивлённо посмотрел на Гришу. Он сжал зубы — видимо, от боли, но взгляд его был твёрдым. Он не отводил глаз от пиджака. Чёрт, с Гришей что-то происходило. Он явно не просто так назвал моё имя. Похоже, это значило гораздо больше, чем просто ответ. Названное имя было похоже на вызов.

«Глеб», — мысленно повторил я. Значит, так звали того, чьё тело я теперь занимал. Огрызок — уличная кличка. А настоящее имя — Глеб. Что ж, запомним.

Пиджак перевёл взгляд с меня на Гришу, потом снова на меня.

— Глеб, значит, — хмыкнул он, помолчал, внимательно разглядывая меня. — Ладно, Глеб. Вопрос у меня к тебе. Что мне с вами сделать?

Я лежал в грязи, чувствуя, как болит каждая клеточка тела. Одно ухо заложило, во рту был привкус грязи и крови. Я провёл языком по зубам. Парочка, кажется, шаталась.

Гриша рядом едва дышал, но держался, всё так же упрямо смотрел на пиджака. А тот ждал моего ответа. Серьёзно глядел на меня и ждал, что я ему скажу.

— Отпусти, — произнёс я. — Зачем нам война между уличными? Мы все в одной лодке плаваем. Для чего друг друга бить? Нужно думать, как вместе выживать, а не как кому-то морду начистить.

Кто-то из свиты пиджака присвистнул, засмеялся.

— Философ хренов, гляди-ка, — сказал он.

Но пиджак не засмеялся. Наоборот, зло шикнул на болтуна. Пиджак смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то меняется. Уважение? Возможно. Крошечное, едва заметное, но — уважение. Кажется, ему запомнилось, как я дрался. Похоже, он из тех людей, кто готов уважать сильного противника. И это было отлично. С тем, кто не понимает разницы между отморозком и бойцом, говорить не о чем.

— Ладно, — вдруг легко произнёс пиджак и резко поднялся. — Валите. Но чтобы я вас здесь больше не видел. Скажете Бивню — в следующий раз ваши ряды поредеют. Насовсем.

Пиджак отряхнул колени.

— Валите, — повторил он. — Чтобы только пятки сверкали.

Слова звучали угрозой, но я понимал, что он делает это лишь для того, чтобы выглядеть грозным в глазах своих пацанов. Он обязан был оставить последнее слово за собой и он это делал.

Я с трудом поднялся. Тело болело так, что каждый вдох отдавался в рёбрах. Руки дрожали, ноги подкашивались, но я стоял. Гриша тоже поднялся — пошатываясь, держась за стену.

— Идём, — сказал я ему тихо.

Мы пошли к выходу из переулка. Побитые мной ребята смотрели на меня волками — зло, обиженно, с желанием поквитаться. Но пиджак сказал «валите», и они молчали, отпуская нас.

Мы вышли на набережную и зашагали быстро не оглядываясь.

Сердце колотилось выстукивающим дробь барабаном. Адреналин всё ещё кипел в крови, но боль уже начинала брать своё. Каждый шаг отдавался в ушибленных рёбрах, в разбитых костяшках, в голове, которая раскалывалась на части.

— Быстрее, — прошептал Гриша, — пока не передумали.

Я согласился с Гришей, не стоило испытывать судьбу.

Мы ускорились, хотя идти быстрее было почти невозможно. Я окинул Гришу взглядом — парень был весь в грязи и крови. Лицо рассечено, губа разбита, на лбу — огромная ссадина. Рубаха порвана, штаны в грязевых разводах.

Я и сам выглядел не лучше.

Мы прошли квартал, второй. На улицах становилось светлее, появлялись люди. Кто-то косился на нас с опаской, кто-то с брезгливостью, но никто не окликал, не задавал вопросов.

Я замедлил шаг и остановился.

— Стой, — сказал я Грише.

Он обернулся, недоумённо глядя на меня.

— Посмотри на нас, — я показал на его одежду, потом на свою. — Теперь с толпой не слиться. Сразу видно, что мы только что из драки или из подворотни вылезли. Привлечём внимание — и всё, хана. Надо уйти в тень.

Гриша посмотрел на себя, провёл рукой по лицу, стирая кровь. Грязь размазалась ещё сильнее.

— На Северную Заставу в таком виде лучше не идти, — согласился он. — Там патрулей много, заметят, вопросы задавать начнут. Сто пудов остановят.

Он помолчал, потом добавил:

— Но и пустыми возвращаться нельзя. Кость не примет. Два дня подряд пустые. Бесполезных держать никто не будет. У нас не благотворительное общество. А Кость с Бивнем не меценаты.

Я слушал Гришу и думал: откуда только слова-то такие берутся. Наверняка слышал от кого-то, теперь повторяет. А значит, это были не его придумки. Скорее всего, так оно и было. Бесполезных никто кормить не станет. Но об этом и так можно было догадаться. В этой стае каждый должен был приносить пользу. Еда, добыча, информация — если ты ничего не даёшь, ты становишься обузой. А обузу… не держат.

— Значит, сначала нужно привести себя в порядок, — сказал я. — Смыть грязь, кровь. Постирать одежду. А потом уже думать, куда идти.

Гриша кивнул, но я видел — он ещё не мог понять, что делать. Драка не выветрилась из организма.

— Где тут помыться можно? — спросил я, стараясь привести Гришу в чувство.

Он подумал, потом лицо его просветлело.

— Есть одна бабка, — сказал он. — Она помогает иногда. Мы для неё мелкие поручения исполняем — то дров принести, то воды натаскать. А она… ну, может помочь.

— Чем помочь? — уточнил я.

— Место есть где помыться, — Гриша понизил голос. — кровь, грязь стереть. Шмот постирать. Только…

Он запнулся.

— Только у неё внучок когда-то в речке утонул. Она с тех пор немного сбрендила. Когда приступы случаются — за внучков всех принимает. Тогда пускает и помогает. А если не в духе — прогоняет.

Я смотрел на Гришу, понимая, что это, возможно, единственный шанс. Опасно, но хоть что-то.

— Веди, — сказал я.

Мы двинулись дальше.

Районы сменяли друг друга, и город тоже менялся. Гриша вёл меня через какие-то дворы, закоулки, мимо домов, которые выглядели чуть получше тех, что мы видели до этого. Здесь окна поблёскивали целыми стёклами, пусть местами они и были такими же копчёными, как и раньше. Зато кое-где виднелись занавески. На улицах людей стало больше. Женщины с корзинами, мужчины с инструментами, дети, которые бегали по мостовой, несмотря на ранний час.

Мы жались к стенам, старались не выходить на широкую светлую часть улицы. Через какое-то время вышли к деревянному мосту через речушку. Вода в широких прямоугольных прорубях была уже не чёрной, а тёмно-коричневой, и пахла меньше — может быть, потому, что мы отошли от промышленной части города. На другом берегу речки виднелся небольшой квартал — домики в два-три этажа, явно поприличней.

— Туда, — кивнул Гриша.

Мы перешли по мосту. Люди на нас косились — двое грязных, побитых пацанов в лохмотьях выделялись здесь, как вороны среди голубей. И это было плохо для нас. Но я старался идти прямо, не опускать голову, не смотреть по сторонам. Гриша делал то же самое.

И вдруг — я заметил его.

Человек, который шёл по другой стороне улицы, был иным, чем-то выделяющимся на фоне безликой массы. Не таким, как все остальные.

Он двигался плавно, будто бы летел над мостовой. Я даже посмотрел, касаются ли его ноги земли. Но всё было в порядке. Походка — уверенная, пружинистая, как у хищника, который знает, что в этих джунглях он — король. Одет он был в длинное чёрное пальто, под которым угадывалась крепкая, стройная фигура. Подбородок задран вверх. Отчего казалось, что человек смотрит на всех свысока.

Но главное — люди. Они расступались перед ним, не глядя в глаза. Кто-то отворачивался, кто-то переходил на другую сторону улицы, кто-то просто замирал или вжимался в стену, пропуская его. Никто не здоровался, никто не улыбался. Только страх.

— Стезевик, — прошептал Гриша, дёргая меня за рукав. — Быстро за бочку!

Мы отскочили в сторону, прижались к камням фундамента за большой бочкой, которая стояла под серым кривым водостоком, идущим с крыши. Я выглянул оттуда наблюдая.

— Четвёртой ступени — Крона. Может, и Пятой — Цвет, — Гриша говорил шёпотом, и я чувствовал, как он дрожит.

— Как определяешь?

Мне было интересно. Первый раз я видел в этом мире того, кто вызывал странное чувство тревоги. Те двое чёрных, что гнались за нами по реке, казались кривыми калеками по сравнению с этим человеком.

Гриша покосился на меня, удивлённый вопросом, но ответил:

— По походке. Чем выше ступень, тем плавнее движения. И по глазам — у сильных стезевиков глаза светятся, если присмотреться. Сейчас незаметно, уже светло, а вот в темноте… И ещё — давление. Когда такой мимо проходит, будто груз на плечи кладут. Чувствуешь?

Я прислушался к себе. Да. Был такой эффект — лёгкое, почти незаметное давление в груди. Так бывает, когда вдыхаешь раскалённый воздух. Когда-то, прилетев из Кузни в Краснодар к двоюродной сестре, я ощутил это, едва выйдя из самолёта. Тяжёлый, влажный, горячий воздух, насыщенный ароматами, но всё равно давящий.

И ещё — я чувствовал нечто знакомое. Ту самую вибрацию, которую ощутил, когда держал в руке кристалл. Такую же, но в сотни раз сильнее. Похоже, всему виной — Прана. Она буквально сочилась из этого человека, наполняя воздух вокруг него. Даже с другой стороны улицы я ощущал это.

Стезевик прошёл мимо, так и не взглянув в нашу сторону. Люди расступались перед ним, как вода перед бульбом танкера. Стезевик шёл с какой-то внутренней, спокойной уверенностью, отчего казалось что он очень важная птица.

Когда он скрылся за поворотом, Гриша выдохнул.

— Пронесло, — сказал он. — Если б он нас заметил, мог бы и вопросы задать. А стезевики вопросы задавать умеют. Неприятные.

Он передёрнул плечами, встряхнувшись словно мокрый пёс, и пошёл дальше, увлекая меня за собой.

Я шёл и думал.

Это мир силы. Здесь кто сильнее — тот и выше. Стезевики — явная элита. Я видел это по поведению людей. Точно так же у нас на дорогах дешёвые машины стараются держаться подальше от шикарных авто, только бы чего не вышло. А такие, как мы — расходный материал. Но у меня есть Система… И первый ученик…

Я посмотрел на Гришу. Он шёл впереди, хромая. Я вспомнил, как он назвал меня Глебом при всех, при чужих. Для меня это было ещё одно имя в новом мире. А для него — поступок.

Перед глазами вдруг вспыхнули строки.

[Связь «Наставник — Ученик»: укреплена. Признак — публичное признание имени]

[Ученик: Григорий (Косой). Прогресс связи: 15%]

[Бонус наставнику: +20 Очков Наставления (за спасение ученика в драке + за укрепление доверия)]

[Всего: 35 ОН]

[Продолжайте Путь Наставника. До разблокировки Средоточия: 65 ОН]

Я смотрел на цифры и думал. Очки Наставления копились. Гриша менялся — медленно, почти незаметно, но менялся. А вместе с ним менялась и моя сила.

Нужно было думать дальше. Нужен план. Что всё это значит для меня? Что я могу дать Грише? Здоровье — восстановить его тело, научить правильно дышать, двигаться, защищаться. Благополучие — найти способ обеспечить его едой, одеждой, кровом. И боевые техники — те, что я знал, те, что мог адаптировать под этот мир и под это тело. Всё это принесёт мне бонус — Очки Наставления. А уже ими я смогу распорядиться для своего усиления.

Если раньше наставничество было для меня призванием, смыслом жизни — то теперь оно стало необходимостью. Без него я попросту не выживу.

Мы свернули в очередной переулок. Этот был уже не таким грязным и запущенным, как тот, где на нас напали. Здесь дома стояли аккуратные, с крашеными ставнями, пусть и слегка, но всё же отмытыми от копоти. Кое-где виднелись клумбы с засохшими цветами — видно, летом здесь было даже красиво.

Гриша остановился у одной из дверей — широкая деревянная, обитая ажурно вырезанными металлическими деталями, с маленьким окошком и шнурочком звонка, который нужно было дёргать, чтобы внутри зазвенел колокольчик.

— Надеюсь, она сейчас в духе, — пробормотал Гриша.

Он дёрнул за шнурок.

Где-то в глубине дома раздался мелодичный звон.

Мы ждали. Тишина. Потом шаги — медленные, шаркающие. Кто-то приближался к двери.

— Пусть она будет в духе, — прошептал Гриша.

Я смотрел на дверь, чувствуя, как болит тело, как тяжело дышать, как кровь всё ещё сочится из разбитых костяшек.

Шаги замерли.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

А потом дверь с тихим скрипом открылась.

На пороге стояла пожилая женщина и смотрела на нас немигающим птичьим взглядом. Вот только черты её мне были ой как знакомы. Да лицо чуть круглее, да кожа дряблая и висит на щеках, скулы немного шире, но общее сходство безусловно имелось. Сходство с той, чья гравюра покоилась в музыкальной шкатулке.

Уважаемые читатели, если вам все еще нравится история - большая просьба поставить Лайк. Для вас это пять секунд времени, а для книги - огромная помощь. Спасибо!

Глава 8

Я стоял на пороге, стараясь не выдать удивления.

Бабка смотрела на нас задумчиво, и в этом взгляде не было ни узнавания, ни интереса, ни злобы. Просто пустота. Или что-то, что я никак не мог прочитать.

Я быстро окинул её оценивающим взглядом. Пожилая, лет шестидесяти пяти — семидесяти. Лицо в мелких морщинах, кожа дряблая, по краям глаз «гусиные лапки». Но всё равно похожа. Только на гравюре женщина была молодой, красивой, с живыми, глубокими глазами. А эта… эта была тенью. Тем, во что превращает время и горе.

Но главное — она никак не отреагировала на меня. Может, я был для неё никем, а может, не узнала. Кто скажет, где блуждает её сознание, уничтоженное гибелью настоящего внука?

Затем её взгляд чуть сфокусировался, губы дрогнул и разошлись в лёгкой улыбке.

— Внучки пришли, — сказала она. Голос дребезжащий, но не злой. — Заходите, заходите, чего на пороге мёрзнуть.

Она отступила вглубь коридора, пропуская нас. Гриша шагнул внутрь, я за ним. Похоже, он знал правила: если приглашала, значит, можно заходить.

Внутри было тепло. По-настоящему, по-домашнему тепло. От этого тепла готовы были оттаять не только пальцы, но и душа. Коридор оказался узким, но аккуратным — полы крашеные, стены оклеены обоями с каким-то цветочным рисунком. Грязноватыми, но ещё способными выглядеть прилично. На вешалке висели пальто — женское тёмное, и детское маленькое, которого я сначала не заметил.

Детское.

Я отметил это про себя, но ничего не сказал.

Бабка прошла вперёд не оборачиваясь. Походка у неё была странной. В ней виделось что-то… текучее, словно она привыкла двигаться иначе, но годы и болезнь стёрли эту привычку. В движениях я заметил схожесть с тем, что уже видел сегодня совсем недавно. На улице, когда мы прятались от стезевика.

Чёрт! Да не может быть!

Бабка явно была непростой. И это едва заметно давящее на плечи чувство… и эта вибрация Праны. Слабая, совершенно лишённая силы, но ощутимая где-то на уровне подсознания.

Я присмотрелся.

— Заметил? — шепнул Гриша, подмигнув мне и едва заметно толкнув в бок.

Похоже, когда-то бабка была практиком. Низкой ступени, может быть, первой или второй. А потом что-то случилось. Возраст, травма, утрата силы, потеря внука.

Я не помнил таких впечатлений от чёрных на реке, но там был шок и быстрый побег — не до того, в общем.

Мы прошли в гостиную. Комната была небольшой, но уютной. Мебель — добротная, не новая, но изящная: тёмное дерево, резные ножки, бархатные обивки. На стенах — гравюры, не одна, а несколько. Я заметил их краем глаза, но не стал разглядывать.

— Проходите, проходите, — бабка указала на стулья. — Садитесь. Чего встали?

Гриша шагнул вперёд, чуть заискивающе улыбаясь.

— Бабушка, — сказал он, тонким голоском, словно в одно мгновение превратился в героя мультфильма. — Можно нам… ну, помыться? Мы это… замарались немножко. Привести бы себя в порядок…

Он развёл руками, показывая на свои лохмотья, на грязь, которая засохла коркой на штанах.

Странное дело, бабка словно не замечала, что мы избиты в хлам и вымазаны в крови. Похоже, её сознание, и впрямь, вычленяло только обрывки реальности.

Бабка долго смотрела на Гришу, и её взгляд вдруг стал мягче.

— Конечно, внучек, конечно, — сказала она. — Идите в ванную. Воды тёплой не жалейте. Марфа ещё натопит. Полотенца в шкафу возьмите.

Гриша облегчённо выдохнул и двинулся к выходу из гостиной. Я хотел последовать за ним, но заметил, как лицо бабки меняется.

Это произошло мгновенно. Словно кто-то щёлкнул выключателем. Теплота исчезла, глаза стали пустыми, отрешёнными. Она смотрела уже не на нас — сквозь нас, куда-то вглубь себя, туда, где, возможно, было что-то важное и очень болезненное.

«Приступ, — понял я. — Отключка от реальности»

Я не знал, как это называется в психологии или психиатрии, но видел, что бабка поменялась.

В моей секции был мальчишка, Ваня, у которого бабушка страдала диссоциативным расстройством идентичности. Он рассказывал, как она могла быть ласковой и заботливой, а через минуту — злой и подозрительной, не узнавая его. Это была не вина бабушки — это была болезнь. Но с ней нужно было уметь жить.

Не представляю, то же самое с этой бабкой или нет, но стоило быть настороже.

Главное правило: когда такой человек «отключается» — не делай резких движений. Не спорь. Не пытайся вернуть его в реальность силой. Дай ему время. Или, ещё лучше, оставь в покое. Я не врач, а она не мой пациент.

Гриша, шагающий передо мной, вдруг остановился, развернулся и уже открыл было рот, чтобы что-то сказать.

Было и ещё одно правило — не задерживайся. Потому что ласковый режим может смениться агрессивным в любую секунду.

— Идём, — сказал я Грише, дёрнув его за рукав. — Быстро.

— Но я ещё хотел спросить про…

— Идём, — повторил я жёстче.

Гриша удивился, но послушался. Мы вышли в коридор, и я потянул его подальше от гостиной, подальше от входной двери, вглубь дома.

— Ты чего? — оторопело спросил Гриша, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Я ещё хотел попросить еды. Она бы дала. Она добрая, когда в себе.

— Она уже не в себе, — сказал я тихо. — Видел, как у неё лицо изменилось? Такие люди могут передумать в любой момент. Сейчас она добрая и пускает нас помыться. А через минуту может решить, что мы воры, и вызвать патруль. Или, если сила стезевика в ней ещё осталась, попытаться напасть на нас, просто думая, что защищает свой дом.

Гриша побледнел.

— Да ладно… — протянул он неуверенно.

Я пожал плечами, мол: хочешь, верь, хочешь, не верь. Но я не врал. В начале двухтысячных, когда я только начинал работать с трудными подростками, у нас в доме жила соседка, тётя Зина. У неё была шизофрения. Она могла принести пирожки и ласково разговаривать, а через полчаса стоять с ножом у двери, потому что «чужие хотят её убить». Я научился читать эти состояния. И сейчас я видел то же самое.

— Где ванная? — спросил я.

Гриша растерянно моргнул, но кивнул и пошёл вперёд, показывая дорогу.

А я раздумывал, не стоит ли прямо сейчас развернуться и свалить из дома. Есть ли риск, что бабка придёт проверить ванну? Помнит ли она вообще, но нас впустила? Или её сознание уже окончательно сменило знак с плюса на минус? Могло быть что угодно. Но если мы сейчас попробуем уйти, то нам придётся уходить через комнату, где сидит бабка, а если она уже того… то может стать агрессивной. А вот путь в ванную был свободен. Я решил, что не показываться на глаза ненормальной — лучший выход. А помыться нам надо. Иначе дело — дрянь. Если уж найдёт нас бабка позже… будем решать проблемы по мере поступления.

Дом был большим, с несколькими комнатами, с высокими дверями и уставленными мебелью коридорами. Пусть не такими уж и широкими, но кресло или крохотный круглый столик, за которым можно было посидеть утром, выпить кофе и почитать газету (если здесь были газеты) вполне вмещались.

Половицы скрипели под ногами, но я старался ступать тихо. Где-то в глубине дома раздавались голоса — приглушённые, неразборчивые. Может, бабка разговаривала сама с собой. Может, в доме был кто-то ещё. Разбираться я не хотел.

Я смотрел по сторонам, запоминая расположение комнат, поворотов, окон.

И вдруг заметил приоткрытую дверь.

Щель была в несколько сантиметров, не больше. Но я сумел кое-что разглядеть.

Внутри кабинет. Или маленькая гостиная. Стол, кресло, книжный шкаф. Прямо напротив входа огромное зеркало в тяжёлой раме. Стоит на полу. А на стенах — гравюры. Пять или шесть, в деревянных рамках под стеклом.

Первая — пейзаж. Вторая — какой-то старик в мундире. Третья…

Я замер.

На третьей гравюре была она. Та самая женщина, чей портрет лежал в моей шкатулке. Та же причёска, те же глаза, то же платье с высоким воротником. Гравюра была побольше, чем в шкатулке, но изображение то же самое.

Я подошёл к двери и заглянул внутрь.

— Огрызок, ты куда? — зашипел на меня Гриша. — Сам же говорил — торопись.

Я его не слушал. Стоял в коридоре, оглядывая пустую комнату. Наверное, будь здесь кто, я бы ушёл сразу, а так…

Рядом с той гравюрой висела ещё одна. На ней женщина постарше, но с теми же чертами лица. Мать? Старшая сестра? Скорее мать. И вот она уж точно вылитая бабка, только помоложе, чем сейчас.

Я перевёл взгляд на следующую гравюру.

Снова бабка. Вот только тут её так назвать язык не поворачивался. Молодая, лет тридцати пяти, в красивом платье, с горделивой осанкой. Она красовалась рядом с мужчиной в военной форме — высоким, статным, с орденами на груди. И держала за руку маленькую девочку, стоявшую рядом. Растерянный вид и взгляд в сторону однозначно говорили, что позировать художнику девочка не хотела.

«Дочь, — понял я. — Это её дочь».

Похоже, женщина с гравюры из шкатулки — это, дочь бабки.

Я перевёл взгляд на последнюю гравюру. Мальчик лет десяти, улыбающийся, с живыми, озорными глазами. Похож на женщину с портрета — те же скулы, тот же разрез глаз. Пухлые щёки, круглое лицо.

В зеркале я заметил своё отражение. Тощий и длинный. Даже сквозь размазанную по лицу кровь и засохшую грязь, я видел, что глаза не те. Я точно не похож на этого десятилетнего пухляша, а значит, я точно не внук бабки.

Тогда откуда шкатулка? И с чего сердце Огрызка так затрепетало при виде женщины на гравюре?

Я стоял, глядя на эти лица, и внутри меня не было ничего. Ни отклика, ни воспоминания, ни боли. Память Огрызка молчала. Я пытался «услышать» её, почувствовать, откликнется ли что-то на эти картинки, на эти лица — но нет. Только тишина.

Что это значило? Может быть, Огрызок не знал этих людей. Может быть, украл шкатулку, когда в прошлый раз заходил в дом помыться. А может, бабка сама подарила ему шкатулку в приступе альтруизма. А про праносток попросту забыла.

Ответа я не знал.

Но знал другое. Каким бы образом шкатулка ни оказалась у меня — это часть прошлого, которое теперь стало моим. С которым мне предстояло жить и разбираться, при случае.

Я отошёл от двери.

Заходить в комнату и шарить по ящикам, искать ответы сейчас было опасно. Бабка могла перейти в «агрессивный режим» в любую минуту. Да и воровать у тех, кто дал нам кров и возможность помыться, было неправильно. Платить добром за добро — это не просто правило. Это основа. Без неё человек превращается в животное.

Ванная оказалась в конце коридора, за поворотом. Гриша открыл дверь, и я увидел небольшое, но чистое помещение. Белая плитка на стенах, чугунная ванна на львиных лапах, раковина с медными кранами, титан — водонагреватель, в крохотной топке которого потрескивали уже почти прогоревшие угли. На полках — бутылки, коробочки, свёртки.

— Я первый! — сказал Гриша, входя внутрь.

— Давай, — ответил я. — Только быстро.

Гриша начал раздеваться, стаскивая грязные, вонючие лохмотья. Я отвернулся, рассматривая содержимое полок.

Помылись мы быстро, забравшись по очереди в ванну и пустив тёплые, казавшиеся промёрзшему телу горячими, струи из стационарной медной лейки, закреплённой на тонкой гнутой трубе.

После того как грязь стекала с нас липкими, растекающимися по дну ванной ошмётками, оказалось, что мы не такие уж и страшные. Выйди так на улицу, да ещё в приличной одежде, никто и не скажет, что беспризорники. Лица не кривые, вполне даже симпатичные. Вот только до сих пор слабо кровоточащие свежие раны… С этим надо было что-то делать.

— Давай, поскорей, — торопил меня Гриша. — Надо ещё состирнуть шмотки по-быстрому. Вона грязи скока.

— Погоди, — остановил его я.

— Чего ещё?

— Раны обработать надо.

— Ты чё, ещё и врачом заделался? Знаешь чё делать, что ли?

Я отвернулся, выискивая пузырёк, который заметил раньше. На боку значилось «для наружного применения» и ниже, подпись от руки: «борная к-та». Пойдёт.

Дотянувшись, я достал пузырёк с полки, открыл завинчивающеюся пробку, понюхал. Он, точно он.

Нашёл небольшое тонкое полотенце в шкафу, смочил уголок и подошёл к зеркалу.

Ссадин на мне было больше, чем пальцев на руках и ногах вместе взятых. Часть уже старые, но пара свежих болели и сочились кровью. Не сильно, но зачем оставлять то, что можно исправить?

Я прикоснулся смоченным в спирте полотенцем к ране, и боль пронзила меня до самых пяток. Затем боль превратилась в тепло, и я понял, что антисептик в этом мире работает точно так же, как в нашем — жжётся, но это правильно.

Обработав свои раны, я усмехнулся и глянул на замершего рядом Гришу. Он наблюдал за мной одновременно с восторгом и ужасом. «Что ещё учудил этот странный тип?»

— Давай сюда, но предупреждаю, будет больно. Так что не ори, просто терпи.

Гриша замотал головой, попятился. Я наступал.

Он упёрся в край ванны, уселся на бортик.

— Сейчас будет жечь.

Гриша зажмурился и закусил нижнюю губу.

Интересно, почему он не побежал, не стал отмахиваться или отнекиваться? Решил, что раз я сделал это себе, то не страшно? Или просто начинал доверять мне?

Я ещё раз смочил краешек полотенца и протёр Грише огромную ссадину на лбу.

Гриша замычал, выпучил на меня глаза и заморгал. На глаза ему навернулись слёзы. Казалось, миг, и он заорёт в голос, но он сдержался. Я прекрасно понимал, что спиртом по свежей ране — это весьма неприятно, но на фиг нам заражения?

— Молодец, что терпишь, — похвалил я его. — Давай, обрабатывай остальные раны сам. Учись.

— Зачем? — только и смог пробормотать Гриша.

Я объяснил, не вдаваясь в подробности развитие сепсиса. Как мог простыми словами.

Гриша смотрел на меня, как не сумасшедшего, но покорно принял полотенце и принялся делать то, что я ему подсказывал.

[Связь «Наставник — Ученик»: укреплена. Признак — Обучение: обработка ран. Ученик Григорий (Косой) получил новые знания]

[Ученик: Григорий (Косой). Прогресс связи: 17%]

[Бонус наставнику: +10 Очков Наставления]

[Здоровье ученика: +2%, текущий показатель: 20%]

[Всего: 45 ОН]

Ого! Медленно, но верно, я получал бонусы. Это приятно. Никогда не думал, что мне будут так радовать какие-то циферки. Но как ни странно, от этих виртуальных цифр на душе делалось реально приятней.

Закончив обработку ран, я понял, что улыбаюсь и чувствую себя гораздо лучше. Пусть мы со вчерашнего дня ничего не ели, но чёрт возьми, я хотя бы помылся!

— Не знаю, что это мы сейчас делали, — задумчиво произнёс Гриша, — но я чувствую, что мне стало лучше.

— Так и есть!

Заверил я своего ученика.

— Слушай, Огрызок, ты не против, если я всё же постираюсь немного? Штаны совсем колом стоят.

— Не против, — ответил я.

Мне бы тоже не помешало, но я решил, что у меня есть задача поважнее.

Шарить по ящикам и брать чужие вещи я не собирался, а вот еда — это другое. Еда — это выживание. И если я смогу её раздобыть… желательно, не обворовывая бабку…, но не буду загадывать. Там как получится.

— Стирай, я тихонько прошвырнусь по дому.

— Только будь осторожен, если бабка не в духе…

— Сам знаю. Ты тут тоже не шуми.

Гриша кивнул, и я вышел из ванной, предварительно убедившись, что коридор пуст.

Где-то вдалеке звучали голоса. Я прислушался и осторожно пошёл в том направлении.

Перед каждым поворотом я притормаживал, прислушивался, присматривался.

Дом жил своей жизнью. Дом звучал. И я мог сказать по этим звукам, что вряд ли я упущу момент, если кто-то окажется рядом. Половицы нещадно скрипели. Как бы самому не спалиться. Но весу во мне немного, а идти я старался вдоль самых стен. Так что делал это почти беззвучно.

Тем временем голоса стали громче. Один — старческий, дребезжащий — принадлежал бабке. Она бормотала что-то неразборчивое. Второй был тоже грубый, но не такой старый, женский, с ворчливыми, усталыми нотками.

— …я куплю уголь, как вы просили, чуть позже, — говорил второй голос. — Обед доготовлю и сразу займусь…

— Поторопись, Марфа, — отвечала бабка. — Я не собираюсь ждать, когда ты соизволишь расстараться. Не сделаешь — потеряешь работу.

— Да, Ваше благородие, всё сделаю, Ваше благородие.

— То-то, — проскрежетала бабка. — Чтобы через час всё было готово.

Да уж… не только «непростая», а ещё и родовитая? Дворянка, как минимум, если мне не изменяла память и, если в этом мире титулование совпадало с тем, что я знал. Может, и разорившаяся, сошедшая с ума, но дворянка.

Я услышал удаляющиеся шаги, сопровождаемые скрипом половиц.

Бабка явно ушла. Потому что голос остался только один и ворчал он недовольно, но вполне громко.

— Что мне, разорваться теперь? Как я и обед приготовлю, и уголь притащу? Помощника старуху нанимать не хочет, а требует с каждым разом всё больше…

Я медленно заглянул за угол.

Кухня. Просторная, светлая, с большой печью в углу. На плите — чугунки, сковороды. На столе — разделочная доска, нож, наполовину разделанная рыба, а рядом потроха и запах…

За столом сидела женщина. Пожилая, лет шестидесяти на вид, в простом тёмном платье и белом переднике. Лицо усталое, морщинистое, с глубокими складками у губ. Руки — красные, потрескавшиеся, со вздутыми венами. Кухарка, понял я. Или прислуга. Она чистила картошку, ловко орудуя ножом, и ворчала себе под нос. Тонкая счищенная шкурка завитками ложилась в мятую кастрюлю.

Бабки в кухне не было, как я и предполагал.

Я шагнул в дверной проём.

— Здравствуйте, — сказал я тихо.

Кухарка вздрогнула, подняла голову, посмотрела на меня. Без удивления, без страха — с усталой брезгливостью.

— Тебе чего? — спросила она.

— Мы помыться заходили, — сказал я. — А потом уйдём. Можно нам немного еды?

Кухарка скривилась.

— Снова Варвара Сергевна шантрапу впустила, — проворчала она. — Мало вам помыться, так ещё и еду подавай. Совсем обнаглели мальцы. Думаете, что она в вас его признаёт, так верёвки из неё вить можете?

Она отложила нож, вытерла руки о передник.

— Валите, пока не выгнали. Нечего тут…

Я стоял не двигаясь.

— Мы можем помочь, — сказал я. — Взамен. У вас есть работа? Принести воды, угля, дров. Или что-то ещё, что требуется по дому.

Кухарка замолчала, прищурилась.

— Что-то ты больно шустрый, — сказала она. — По дому работу ему подавай… А работать-то умеешь? Другие просто просили и уходили, а этот — помогать предлагает.

— Я — не другие, — ответил я. — И умею работать. Я не хочу просто так брать. Работа за еду — это честно.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах что-то менялось. Брезгливость уходила, уступая место оценке. Она изучала меня.

Если подумать, то иметь договорённости с адекватной кухаркой, гораздо лучше и надёжней, чем с сумасшедшей бабкой, от состояния которой зависит, получиться сегодня хоть немного помыться или нет. Бабка, которая, того и гляди, вообще может вызвать стражу.

— Дров натаскать можешь? — спросила наконец кухарка.

— Могу.

— Воды?

— Конечно.

Она немного помолчала, снова разглядывая меня и словно решая, можно ли мне доверять.

— А если денег дам, за углём сходишь?

Я вспомнил подслушанный разговор и понял, это мой шанс заслужить не только доверие, но и прямой путь на кухню этого дома. Помочь Марфе, я слышал дважды это имя и не сомневался, что так зовут кухарку, значит, не дать ей потерять здесь работу. Она будет, пусть и немного, но должной мне. А значит, будет легче идти на контакт и уступки.

— Схожу, — уверенно ответил я.

— Не возьмёшь деньги, и только тебя и видали?

— Обещаю.

— Ну-ну, — пробурчала Марфа, — все вы так говорите, а потом ищи вас…

Я понимал её озабоченность, но, похоже, выбора у неё не было. Судя по стадии готовности обеда — картошка ещё была не дочищена, рыба не доразделана — успеть сделать всё, у неё не было и шанса. Сомневаюсь, что бабка будет есть одну варёную или жареную картошку.

— Испытайте меня, и поймёте, я не подведу.

Кажется, это заявление подействовало. Марфа перестала колебаться.

— Хорошо. Сделаешь, всё, что сказал и получишь сухую рыбину. И не вздумай обмануть. Я мигом стражу кликну.

Я бы предпочёл кусок хлеба, но как ни странно, нигде здесь не видел его. Похоже не всё так просто с этим городом, стеной и миром.

Марфа показала — ведро у крыльца, дрова в куче за домом. Уголь продаётся в соседнем переулке. Там лавка, рядом стоят мешки с чёрными камнями. Я слушал и запоминал. Усмехнулся объяснению, как выглядит уголь. Можно подумать, я его никогда не видел. Или Огрызок реально мог не видеть? В котельной угля я не заметил. В топках котлов жгли какие-то старые доски. Ну да ладно.

— А есть здесь чёрный ход? — спросил я, когда Марфа закончила наставления. — Не через парадный же нам ходить.

Марфа показала на неприметную дверь в конце коридора, которая вела во двор. Через парадный ходить опасно — можно нарваться на бабку, которая в любой момент может выгнать нас. А чёрный ход — это свобода.

Отлично! Вот теперь, похоже, можно немного порадоваться за себя. Удачно зашёл, не зря решил осмотреться.

Марфа тем временем копалась в кармашке передника. Затем вытащила оттуда крохотную монетку, размером с рубль, только медную, почти чёрную, как уголь, и протянула мне.

— Этого хватит на полмешка. Донесёшь?

— Конечно, — улыбнулся я в ответ.

Улыбка часто помогает в построении доверия. Но Марфа на улыбку не ответила. Похоже, она всё ещё слегка сомневалась в правильности своего решения. Неужели она так не доверяла мальчишкам, которые иногда появлялись в этом доме, что готова была лишиться работы, вместо того чтобы дать мелкую монетку на уголь?

Но я не собирался её обманывать. Мне эти отношения были гораздо важнее, чем она могла подумать. Если Марфа продолжит здесь работать, а я смогу заслужить её доверие, то нам откроется не только беспрепятственный проход в этот дом, но и стабильный, пусть и небольшой, канал добывания пищи. Уверен, что бабка не ведёт точный учёт продуктов, а уж кухарка точно сможет придумать, как объяснить небольшое перепотребление рыбы и, может быть, чего-нибудь посущественней, иногда.

Забрав монетку из дрогнувших в последний момент пальцев Марфы, я вышел из кухни и направился к ванной.

Но не успел я дойти до поворота, как услышал шаги. Скрип половиц, тяжёлую поступь. Я прижался к стене, замер.

Из ванной вышла бабка.

Чёрт! Там же был Гриша!

Выражение лица у неё изменилось окончательно. Пустое совсем недавно, теперь оно казалось злым с жуткой ухмылкой. Губы шевелились, но звуков я не разобрал.

Она прошла мимо, не заметив меня, и скрылась за поворотом.

Я выдохнул и скользнул в ванную.

— Гриша? — позвал я тихо.

Ответа не было.

— Гриша, это я. Выходи.

Из-за титана показалось бледное, испуганное лицо. Гриша был голый по пояс, в мокрых штанах, с полотенцем в руках.

— Ты чего? — спросил я.

— Она приходила, — прошептал он. — Бабка. Я стирал, слышу — шаги. Я за титан шмыгнул, спрятался, едва успел.

Гриша сглотнул.

— Бормотала она что-то. Про нас — беспризорников. Что нам место в Диких землях. Что от нас только грязь и болезни. Что лучше бы…

Он замолчал.

— Лучше бы что? — спросил я.

— Что лучше бы нас всех туда отправили, — Гриша опустил глаза. — Прямо сейчас.

Глава 9

«Лучше бы нас отправили всех туда?» — мысленно повторил я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Она это серьёзно вообще? Какая же маниакальная, неадекватная жестокость даже для сумасшедшей старухи. Одно стало предельно ясно: на глаза ей лучше больше не показываться. В любую секунду её безумие могло обернуться для нас смертным приговором.

— Ладно, Гриша, одевайся быстрее, и давай выбираться отсюда, — прошептал я, стараясь вывести его из оцепенения. — Я разведал дорогу. Здесь есть чёрный ход, им и будем пользоваться. Пошли, только тихо.

— Чёрный ход?

Здорово… — едва слышно, но с явным облегчением выдохнул Гриша, торопливо натягивая влажные, но хотя бы отстиранные от свежей грязи штаны.

Я потянул его за собой в коридор, уводя в сторону кухни. Мы крались вдоль стен, осторожно перенося вес с пятки на носок, чтобы не потревожить старые половицы. Я то и дело оглядывался назад и по сторонам, готовый в любой момент задвинуть ученика за спину.

Где-то в глубине дома бабка продолжала бормотать, споря сама с собой. И вдруг её голос сорвался на визг. Она начала выкрикивать что-то резкое, нечленораздельное и полное яда. В воздухе почти физически сгустилась угроза — ситуация накалялась слишком быстро.

— Нам сюда, — одними губами произнёс я, когда впереди показался спасительный проём кухни.

Мы бесшумно нырнули в помещение. Марфа стояла спиной к нам, склонившись над глубоким медным тазом-мойкой, и ожесточённо скребла железной щёткой закопчённый чугунок. Уловив наше появление краем глаза, она резко обернулась. В её взгляде мелькнула тревога — очередной старческий крик прокатился эхом по коридору.

— Вам бы, ребятки, уходить отсюда подобру-поздорову, — торопливо прошептала кухарка, вытирая мокрые, покрасневшие руки о передник. — Варвара Сергевна совсем умом тронулась сегодня, беда будет, если найдёт. Проход вон там… И помни, малец: уговор есть уговор.

— Какой ещё уговор? — Гриша непонимающе и слегка испуганно покосился на меня.

— Потом объясню, — отрезал я, решительно подталкивая его к неприметной двери в конце кухни. — Ещё раз спасибо вам, Марфа. Я вас не подведу.

Она только кивнула и махнула рукой, мол, поторапливайтесь.

Я толкнул тяжёлую деревянную створку, и мы выскользнули из душного, пропитанного чужим безумием дома в отрезвляющую прохладу серого утреннего двора.

То, что казалось, сначала бодрит, через пять минут начало забираться под одежду и прихватывать влажную кожу — холод, он не дремал. Не представляю, как Гриша чувствовал себя на морозце в не успевших высохнуть штанах. Надо было начинать двигаться и как можно скорее.

— Идём, — потянул я Гришу за собой.

— Погодь, — Гриша высвободил руку и остановился. — Поясни сперва, как ты с кухаркой этой сговорился? С ней никто договориться не мог. Она нас как цуциков вечно поганым веником гоняла, а тут…

Я пожал плечами.

— Нормальная тётка, — я постарался ответить намеренно грубо, чтобы не подавать виду, что мне приятно слышать хоть и не прямую, но похвалу.

— Не-не-не… — продолжил допытываться Гриша. — Погодь. Я серьёзно. А вдруг сдаст?

— Не сдаст. У нас контракт. Договор, то есть. Я ей дрова, воду, уголь. Она нам немного еды.

Гриша хлопал ресницами и кривил губы, силясь понять, как так вышло. На его лице отражался весь ход мыслей. От недоверия до прикидок, чем чревато такое дело.

— Слушай, уметь разговаривать и договариваться с людьми — это важный навык. Такие связи могут быть очень полезны, — продолжил я.

— Связи полезны, когда ты дружишь с кем-то важным. А тут… какая-то кухарка.

— Э-э-э… нет, не согласен. Вот смотри. Что ваша сумасшедшая бабка делает? Пускает помыться? Иногда. А как не в духе? Того и гляди в Дикие Земли спровадит. А тут — верный способ получить еду. Бабка часто вас подкармливала?

— Не припомню за ней такого, — Гриша почесал затылок и запыхтел.

От этого изо рта его стали вырываться облачка пара, и это вернуло меня к мысли, что пора двигать, иначе примёрзнем тут, пока не потеплеет.

— Вот именно! Ей вообще плевать на еду. Она не понимает, что человек мог не есть пару дней. У неё такое в голове не укладывается. Она, как бы это сказать, видит мир по-своему. Пришёл к ней грязный — значит, надо мыться. А то, что ты голодный — не видно. Сомневаюсь, что и слова она воспримет всерьёз. Сознание у неё… того…

Я покрутил пальцем у виска и взмахнул рукой, показывая, как далеко может улететь поехавшая крыша.

— Так что давай, идём работать.

— Стой! — снова затормозил меня Гриша.

Морозец уже начал пробирать, так что я принялся скакать то на одной ноге, то на другой. Но едва подпрыгнул, как тут же чуть не свалился от резкой боли. Тело противилось движению. Свежие побой тут же дали о себе знать.

Гриша тоже мёрз. Его заледеневшие штаны изредка поскрипывали и казались картонными.

— Что ещё?

— Если мы поработаем на кухарку, то на заставу точняком не успеем. А это… — Гриша задумался. — Кость предъяву кинет за ослушание. С этим строго. Невыполним приказа — считай предупреждение. Тот, кто не слушается, долго в котельниках не ходит. Пинка под зад, и поминай как звали.

Я растирал плечи, щёки и бока. Рёбра болели. Так что действовал я осторожно. Побили нас всё же неслабо. Надо бы понаблюдать и за собой, и за Гришей. Надеюсь, ничего серьёзного, но стоит присмотреться.

— Так чё, Огрызок… — Гриша замялся. — То есть, Глеб… нам надо поспешать. На заставу идти всё же придётся, хоть и страшно.

— Слушай, неужели мы могли предвидеть, что нас поймают в переулке? Изобьют? Нет! В том-то и дело! Жизнь, не всегда подчиняется твоим желаниям. Бывает по-разному. Ведь что главное? Главное — раздобыть еды. И выполнив пару простых поручений, еды мы раздобудем. Марфа обещала дать немного рыбы. Это уже кое-что. Так что надо своей головой думать, а не слепо следовать приказам. Что мы найдём на заставе? Может быть, немного еды, может что-то ещё, но притом, сильно рискуем. Здесь же, у нас стопроцентный шанс получить реальную и съедобную рыбу.

— А если эта кухарка обманет? — Гриша говорил с подозрением, к тому же у него уже начали стучать зубы.

— Зачем бы она тогда мне деньги давала?

— Деньги?! — воскликнул Гриша. Его даже трясти перестало, словно холод отступил в один момент.

Я достал и показал ему мелкую монетку, которую дала мне Марфа на уголь.

— Ну ты чертяка! Ох, ты и жук! — рассмеялся Гриша. — Чего ж сразу не сказал? Это ж деньги! Настоящие! Валим отсюда! К собакам драным эту кухарку! Купим…

— Остановись! — потребовал я, пока мысли Гриши не зашли слишком далеко. — Нельзя так! Пойми, сейчас мы заберём эту мелкую монетку и больше ничего и никогда не получим. Больше нам Марфа не поверит, а при случае ещё и патруль кликнут. Понимаешь? Доверие, оно не просто так строится. Гораздо выгодней сейчас сделать всё, как договорились. Принести воды, дров, угля. И получить чуть меньше. Да, вяленую рыбу, не больше. Зато завтра мы сможем прийти снова и получить ещё задание, выполнить и снова заработать рыбу. Сечёшь?

Гриша пялился на меня, словно не верил своим ушам.

— Кость бы так поступил: хвать деньги и валить!

— А ты уверен, что Кость — самый умный? Согласен с моими доводами, что выгодней иметь деловые отношения, чем воровать?

Гриша снова молчал, думал.

Мы топтались у чёрного хода уже довольно долго, а делать этого не стоило, можно было привлечь ненужное внимание. Особенно если в доме имелись окна, выходящие на внутренний двор.

— Бери и идём, — указал я Грише на то ведро, что мне показала Марфа.

Гриша подхватил его и поплёлся к выходу со двора.

Узкий проход между глухими стенами выводил в другой проулок. Здесь было темно и холодно. Ни одно окно сюда не выходило. Лишь несколько таких же узких выходов, как наш. Почти напротив каждого валялся мусор. Вонь стояла такая, что хотелось зажать нос. У некоторых куч что-то или кто-то шевелился. Я вдруг понял, что это крысы — заметил пару раз тонкий и гибкий хвост, мелькнувший среди мусора.

— Огрызок, я всё понимаю, но насчёт заставы ты не прав. Надо туда идти. Кроме еды, там можно… много чего ещё надыбать. Подрезать, что плохо лежит. Да и так найти кое-что можно.

Я остановился, посмотрел в глаза Грише, тот отвёл взгляд. Похоже, он так ещё и не определился, как меня называть, и это кое о чём говорило. Но ничего. На такие решения нужно время. Я подожду. А вот насчёт воровства…

— Про подрезать забудь! Неужели ты ничего не понял, когда я рассказывал про монету? Воровать… это… это заведомо проигрыш на долгой дистанции.

Гриша посмотрел на меня с полным непониманием. Похоже, я воспользовался выражениями из своей прошлой жизни.

— Чем дольше воруешь, тем больше шанс попасться. Понимаешь? Раз повезло, два…, а на третий загремел за решётку. Сечёшь? — пояснил я более понятным языком.

Гриша реально задумался.

— Что-то с тобой, Огрызок, не так, — пробормотал он. — Не таким я тебя помню. Но…, но я понимаю, о чём ты. Наши не раз встревали на этом.

— И где они теперь?

— Кто ж знает, — хмыкнул Гриша. — Ужо поди, и в живых нет. Кто в артели, кто в каталажке сгнили. Это если повезло. А не повезло, так и в Дикие Земли могли загреметь. А сгинуть там — раз плюнуть.

— То-то же! Думай сам! Зачем ты эту ответственность на других перекладываешь? У тебя своя голова на плечах есть. Так пользуйся ей! Лучше действовать медленно, но верно. Через вот такие связи, как с Марфой. Таких, как она по городу — тьма. Нужно только их найти. А тогда у нас и еда, и питьё, и тёплые вещи будут. А ещё надо бы своим здоровьем заняться. Совсем хилые мы. Все мы. Ну, кроме Бивня, пожалуй.

Я улыбнулся, чтобы хоть немного растопить лёд недопонимания. Гриша усмехнулся в ответ.

— Бивень — да… здоров! Но… но… это ведь бунтом попахивает. Сечёшь? Ты хоть знаешь, что с нами тот же Бивень или Кость сделают, узнай, что мы ослушались приказа?

Гриша вдруг испуганно замолчал. В его глазах я видел страх. Будто он только сейчас, произнеся слово «бунт», понял, к чему всё идёт. И этот страх был не притворный. Пацан реально опасался за наши жизни.

Тот его настрой для раздумий, который я видел, пока мы говорили о теоретических вещах, мгновенно испарился, едва дело дошло до реальности.

— Давай сделаем так. Если что, это я придумал не идти на заставу. Понял? Ты меня уговаривал, пытался тащить силой, но я не пошёл. Если возникнут такие вопросы, то я с ними и буду разбираться. Ты здесь ни при чём. Хорошо?

На лице Гриши на миг возникло облегчение, но оно тут же сменилось задумчивостью. И вот это мне в нём нравилось. Пацан быстро учился думать своей головой. Казалось бы, я снял с него всю ответственность за решение. Радуйся. Если что, ты ни при чём, но вот это его переключение с радости на осмысление, говорило о том, что он оценивает и взвешивает мои слова. И это — просто отлично!

Наконец, Гриша что-то решил для себя и едва заметно кивнул. Собравшиеся было морщинки на лбу разгладились, взгляд стал сфокусированным.

— Слышь, Огрызок, а я ведь так и не сказал, как чётко ты тех троих уделал. Это ж просто праздник был какой-то! Я на такое готов хоть весь день смотреть! — он тихо рассмеялся. — Главное, чтобы они не вставали, а лежали тихонечко. Не ожидал, что мы выпутаемся. Но ты…ты дрался… почти как стезевик. Ух… виу… бац! — Гриша неумело продемонстрировал мои приёмы: удар костяшками в шею и коленом в пах. — Только без Праны. Не думал, что ты такие приёмчики знаешь. Откуда вот только? Ты ж так не дрался никогда.

Я вздохнул. Кашлянул, добился, чтобы голос звучал серьёзно и внушительно.

— Давай, не будет о том, что да как. Огрызок… он уже не тот Огрызок, что раньше. Но важно ли это? Я предлагаю другой путь. И только тебе, Гриша, решать: воровать, нападать, пресмыкаться перед теми, кто диктует силой, или выбирать путь, в котором есть что-то большее, чем просто уличная банда беспризорников, которых по одному хватают и отправляют в эти Дикие Земли. Пойми решать тебе самому. Принуждать тебя я не собираюсь. Просто говорю, что отныне у меня другой путь, свой. Но мне важно, чтобы ты услышал меня, потому что я вижу, что ты хороший парень, в тебе есть зерно, качества правильные.

Гриша молчал. Стоял и молчал, то глядел на меня, то куда-то вбок. А затем тряхнул головой и спросил:

— А меня ты научишь также махать кулаками?

Я улыбнулся едва заметно и ответил словами своего старого наставника:

— Сила не в кулаке. Сила в том, чтобы знать, зачем ты его поднимаешь.

Гриша уставился на меня не то с затаённым восторгом, не то с удивлением.

— Кулаки, техника всему этому можно научить. Но без философии, без правильного подхода к жизни, да даже к тому самому бою, всё это не имеет смысла. Понимаешь, о чём я?

Гриша долго молчал. Его снова начал пробирать холод, он мелко трясся. Или это бушевал в крови адреналин? Скорее, второе. Я не видел, что Гриша замечал хоть что-то вокруг себя. По крайней мере, со стороны так и выглядело.

— Кажется… да… я понимаю, — ответил он тихо. — В тебе сейчас есть, что-то такое… чего раньше не было.

Гриша повёл плечами, словно хотел пожать ими, но потом передумал.

— Помнишь, как я как-то надыбал много жратвы? — спросил он.

Я покачал головой.

— Нет. Память. Ничего не помню.

— Ах да, прости, — тут же смутился Гриша. — В общем, мне тогда свезло немного. На базаре простачка нашёл… в общем… подрезал у него, — Гриша слегка засмущался, словно он уже переключился в новый режим морально-этического контроля. — Да, неважно, вообще-то. Короче, притащил я жратву домой. Там, конечно, Кость с Бивнем налетели. Мол, о-го-го как круто! Много, на несколько дней кодле хватит. Ну и забрали… мол, сейчас на всех поделим, всем достанется. И оно как-то досталось…, но не всем поровну. Мелким совсем чуть перепало. А им же расти, сил набирать надо. Таська-молчунья… ну, ты её видел. Вечно вещи перебирает, ищет потеплее, ночью мёрзнет всегда… такая мелкая, тихая.

Я на всякий случай кивнул. Вроде видел я девчонку, перед тем как спать в котельной отправился, которая в вещах копалась.

— Во-о-от! Так ей почти ничего и не досталось. Она у нас немного приносит. Только то, что подадут. Короче, ей еды не дали. Ещё паре пацанов, кто провинился, тоже крохи. В основном Кость с Бивнем и пировали. И те, кто к ним ближе всех стоит. Мне тоже так себе кусок достался, а я ведь всю эту жратву притащил. Не справедливо как-то, не находишь?

Да уж, справедливостью тут и не пахло, это точно.

— С другой стороны, — вдруг замялся Гриша. — Ты меня пойми правильно… с Костью всё ясно. Знаю, что от него ждать. И ясно, что он хоть и та ещё падла, но защищает. Своих в обиду не даёт. Помереть никому не желает. Ежели чё, выручает. Хоть и должным ты ему потом месяц ходишь. А с тобой… — Гриша задумался. — Всё ново… как-то. Понимаешь. Не так чтобы я против. Ты… эх… как ты тех троих раскидал… — он снова мечтательно помахал руками. — но ссыкотно чё-то. Вдруг Кость…

Я понимал, о чём думает Гриша. И буду последним, кто решит его осудить за это. Пацан с детства сам по себе. Ему за свою шкуру страшно. И он чётко понимает, что с Костью хоть и не разжиреешь, но и не сдохнешь. А я для него — тёмная лошадка. Вроде как и дерусь неплохо, но кто знает, как оно дальше будет. В общем, классический журавль в небе против синицы в руках. Вот только мне нужен конкретный ответ. Ведь тут всё просто. Либо ты со мной, либо против меня. Другого не дано. Ходить и думать, что рядом со мной шпион или предатель, я не намерен. Себе дороже станет. Гриша — пацан хороший… глубоко внутри. Но я обязан поставить его перед выбором, и оттого, что он решит, зависела его дальнейшая судьба. Судьба не просто какого-то там Гриши с горы, а моего ученика.

— Послушай, у меня один простой и конкретный вопрос. И задам я его лишь раз. Ты со мной?

Глава 10

В голове Гриши, казалось, вращается десяток шестерёнок разом. Мне даже почудилось, что я слышу скрип. Пацан смотрел на меня, не мигая, и не мог произнести ни слова. Да, выбор непростой, но…

— С тобой!

Сказав это, Гриша заулыбался. Его взгляд мгновенно перестал бегать. Он принял тяжёлое для себя решение и теперь просто радовался.

Я тоже был доволен. Это кое-что для меня значило. Доверие со стороны ученика. Чего ещё может желать наставник в начале пути?

Хлопнув Гришу по плечу, я подбодрил его.

Но стоять и распускать сопли нам было некогда.

— Выбирай. Вода или дрова?

Гриша почесал затылок.

— Воду принесу, не проблема, — ответил он. — Знаю, где набрать.

— Вот и отлично. Я займусь дровами.

Гриша ловко подхватил ведро и побежал к выходу из проулка.

— Колонка в соседнем переулке, — на ходу бросил он.

Собственно, так даже лучше. Дрова — дело ответственное. Я собирался выбрать полешки получше и рассчитывал этим немного задобрить Марфу. Но, оказалось, я слегка просчитался.

Вернувшись во двор и пробравшись меж хаоса нагромождений старой мебели, сломанных стульев и всякого ненужного барахла, я оказался в указанном Марфой углу, где лежали дрова.

Наколотых оказалось фиг, да маленько. Три одиноких кривых полешка сиротливо валялись среди расставленных тут и там чурок.

Нести три полена — так себе идея. Считай, пришёл с пустыми руками.

Я поискал взглядом и нашёл колун. Эх, давненько я не упражнялся в колке дров. Но делать это доводилось.

Выбрав чурку, или чурак, как называл его мой дед, покрупнее, я перетащил его на свободное место. Отодвинул чураки поменьше в сторону, чтобы не мешались. После этих действий согрелся так, что можно было скидывать куртку. Слабое тело, непривычное к физическим нагрузкам и давно не получавшее нормальной пищи, сопротивлялось как могло. Но сдаваться я не собирался.

Взяв чурак поменьше, я установил его на тот, что вытащил к центру. Взял в руки колун.

Крупный, треугольный, с потемневшей от частого использования и угольной пыли ручкой он был тяжеловат для меня. Но другого рядом не лежало, так что выбирать не приходилось. Я взвесил колун в руке, привычным для себя, но неестественным для моего нового тела, движением закинул его на плечо. Примерился. Всё болело от недавних побоев, но я старался не обращать на это внимания.

Ухх!

Двумя руками, с оттяжкой и быстрым приседом для усиления удара, я обрушил колун на чурак.

С чавканьем и разлетевшимися вокруг каплями воды колун тут же застрял в вязкой древесине. Незадача. Думал, только топор может так засесть, ан… нет, оказывается, и колун может. Во влажном воздухе дрова отсырели. Холод частично выморозил влагу, но древесина всё же взяла своё, напиталась.

Я подёргал ручку колуна, покачал его. Сидел он конкретно.

Для начала попытался перевернуть тандем и стукнуть обухом о большой чурак. И… не смог. Тяжело. Руки слабые, спина тоже не ахти. В итоге пришлось вытаскивать клин, уперев ногу в чурку и медленно расшатывая колун вперёд-назад и из стороны в сторону.

Удалось!

Снова всё подготовив, я сделал замах сильнее и метился чуть мимо первого места удара, но на той же линии.

Хрясь!

С древесным скрежетом и хрустом чурак раскололся на две половинки. Одна упала рядом, а вторая взмыла в воздух, едва не приземлившись мне на голову. Похоже, немного перестарался с усилием. Ничего, привыкну.

Получившиеся половинки я расколол ещё надвое. На этот раз всё прошло гладко.

На этот раз, поискав, я выбрал чураки полегче, а значит, и посуше, и принялся колоть их. Дело пошло. Полешки отскакивали из-под колуна с характерным звоном сухого дерева.

В итоге я взмок и тяжело дышал несмотря на постоянный контроль дыхания. Руки отваливались от ударных нагрузок, но приличная и довольно ровно наколотая охапка полешков лежала у моих ног. Ещё парочку, и можно будет тащить в дом.

Признаюсь честно, я был собой доволен. Такую работу не стыдно было показать кому угодно. Не то, что вкривь и вкось наколотые до этого.

— Ого! — раздалось из-за спины.

Я резко обернулся.

Гриша стоял у входа во двор, поставив полное ведро у ног. С нескрываемым восторгом он смотрел на меня.

— Как ты их ловко… хрясь-хрясь, и всё! Уфф! Они словно специально сами в ровную стопку складывались! Это ТЫ их так? Или случайно?

Я глянул на поленья, которые и впрямь нападали рядом с большим чураком и лежали стопкой.

— Случайно.

— Ага, — весело пробормотал Гриша, не сильно мне поверив.

Похоже, для него я становился каким-то не пойми откуда взявшимся волшебником. Опасный самообман. Но пока мне было на руку, что всё так складывалось.

— Тащи воду внутрь, я наколю ещё немного дров, потом поможешь мне стаскать.

— Хорошо, — тут же согласился Гриша, подхватил ведро и поволок его к двери.

Я видел, как он напрягается, тужится, с трудом тащит ведро и кряхтит.

Да уж. Для него и ведро воды — тяжесть. Тренировки, тренировки и ещё раз тренировки, как завещал великий Джеки Чан. И для меня, и для моего ученика они будут весьма полезны. И я бы сказал, начинать надо как можно быстрее. Нехорошо, когда подросток не может поднять ведро воды или полчаса помахать колуном.

Вот только встаёт вопрос: где?

Тренироваться в котельной — не лучшая идея. Слишком много внимания. С другой стороны, это привлечёт и других ребят… Но…, но может вызвать нездоровый интерес со стороны Бивня или Кости. Тренируйся мы где-то в другом месте, результат всё равно станет виден уже очень скоро, а сарафанное радио быстро растащит молву. При этом старшие могут и не заметить, что происходит. Вряд ли они тщательно следят за состоянием своих подопечных, иначе давно бы уже организовали им физические нагрузки. Для меня же лучше, если ученики начнут подтягиваться ко мне по одному, тогда я смогу уделять больше внимания каждому. Сначала один, затем другой. Уже после освоения базы первым, могу брать следующего.

Но где же нам собираться?

Я подумал и решил, что если сегодня всё пройдёт гладко с поручениями Марфы, то попрошу у неё разрешения позаниматься прямо здесь на заднем дворе. Тут нам никто не помешает. Да и мы мало кому будем глаза мозолить.

Гриша вышел из дома в тот момент, когда последние поленья легли в кучу. Выглядел он донельзя довольным, а от его ладоней шёл лёгкий парок. Гриша держал их лодочкой, явно что-то пряча внутри.

— Глянь, что нам перепало!

Он протянул мне руки и разжал ладони. На них лежала небольшая исходящая паром картофелина. Явно горячая, но Гришу это не смущало. Он светился от счастья, словно откопал в земле ящик с сокровищами.

— Держи. Рубай.

Гриша отломил половину и протянул её мне.

Я принял картошку и тут же сунул её в рот. Губы обожгло, но мне было плевать. Вкусная горячая мякоть наполнила рот вперемежку со слюной. Организм требовал пищи. Да что уж там… хотел жрать.

— Марфа перекус дала. Сказала, за то, что не убежали. Во! И ещё… — Гриша подмигнул мне, словно заговорщик. — Я договорился с ней очистки забрать. Прикинь, она картоху чистит, мол, бабка иначе не ест. А очисти выкидывает. Представляешь?!

Я смотрел на Гришу, а в груди щемило от боли. Варёная картошка была для него едва ли не верхом блаженства. А очистки… Картофельные очистки настолько значимы, что заполучив их, можно было собой гордиться.

Помню, как дед рассказывал мне, что во время войны они собирали очистки, оставленные тем, кто имел побольше других, и разваривали их в котелке до состояния мякоти. А потом хлебали крахмальный бульон с плавающими в нём ошмётками кожуры. Но тогда вариантов было два: либо так, либо смерть. Они ещё и глину ели. Но здесь-то не война! Кто довёл этих детей до такой жизни?

Пришлось стиснуть зубы, чтобы не выматериться. Так, Андрей, дыши. Вдох-выдох. Несколько секунд понадобилось мне, чтобы вернуть себя к норме.

— Ты молодец! — похвалил я Гришу. — С очистками это ты здорово придумал.

— А то! — довольно воскликнул Гриша, дожёвывая свой кусок картошки.

— Перекусили, теперь давай дрова перетаскаем. Потом за углём метнёмся.

— Ага, — согласился Гриша. — Давай. Марфа ещё еды обещала, как закончим.

Я улыбнулся.

Дрова мы стаскали в несколько приёмов. Сначала перенесли всё, что я наколол к входу, а уже оттуда на кухню.

Марфа что-то резала, стоя к нам спиной. Едва услышала, что мы вошли, быстро окинула взглядом кухню, ткнула пальцем в угол.

— Туда складывайте.

Мы поволокли поленья и сложили их аккуратно в углу.

Марфа быстро взглянула, отвернулась, а потом снова посмотрела на дрова.

— Ты их ещё и наколол, — хмыкнула она. — Да как ровно! Знаешь дело. Подмастерьем у лесоруба был, что ли?

Я усмехнулся.

— Не доводилось. Но обещал, что сделаю в лучшем виде. Вот, получите.

Марфа покачала головой и улыбнулась. От её прежней настороженности и постоянного недовольного ворчания не осталось и следа.

— Экий ты хвастун.

Сказала она это по-доброму, скорее, как похвалу, без особого упрёка.

Я только пожал плечами, взглянул на Гришу. Тот аж сиял.

[Связь «Наставник — Ученик»: укреплена. Признак — гордость за наставника]

[Ученик: Григорий (Косой). Прогресс связи: 20%]

[Бонус наставнику: +5 Очков Наставления]

[Благополучие ученика: +1%, текущий показатель: 1%]

[Бонус наставнику: +5 Очков Наставления]

[Всего: 55 ОН]

Хм, интересно. Система учитывала даже такие вещи и строго дозировала награды, выражая это в конкретных цифрах.

Привычным мысленным приказом я попытался убрать буквы, но на этот раз что-то изменилось.

[Внимание! Разблокирована награда!]

[Доступен навык «Мотивационный резонанс»]

[Теперь ваши слова значат для ученика чуть больше, чем обычно. Мудрость рождается из терпения, а спокойствие проистекает из мудрости]

[Продолжайте двигаться по Пути и сможете усиливать и развивать этот навык]

[Следующий порог: Ступень стези Наставника «Зерно» — бонус навыка «Нет страха и сомнений». Используя «Мотивационный резонанс» Наставник помогает Ученику использовать свои навыки на полную мощность в стрессовой ситуации]

Ого! Это было уже интересно. Не просто Диагностика, а реальная помощь. Да, для этого мне сначала надо было стать стезевиком и заполучить ступень «Зерно», но главное, что Система давала мне инструменты. Я перечитал сообщение еще раз, стараясь вникнуть в смысл и запомнить, хоть и понимал, захочу, вызову эту подсказку снова.

— Ладно, нам ещё за углём надо сходить. Мы быстро, — сказал я и потянул довольно лыбящегося Гришу за собой.

— Погодите, — остановила нас Марфа. — Вот, держите. Тут немножко. Заслужили.

Она взяла с деревянной доски то, что резала, и протянула мне. Это оказалась небольшая плоская полоска вяленого мяса. Сантиметров десять длиной и с сантиметр шириной.

Я попытался разорвать её пополам, но сухое мясо не поддавалось.

— Сейчас, — Марфа забрала у меня мясо, положила на доску и одним коротким росчерком ножа разделила надвое. — Держи.

Я взял угощение, протянул половину Грише.

Тот схватил полоску, не веря своим глазам, тут же сунул её в рот и аж заурчал, будто кот.

Марфа усмехнулась, подмигнула мне и кивнула, мол, правильно всё сделал — поделился с приятелем. Но я и сам это знал. Работали вместе, делим заработанное поровну.

— Можно?

Я указал пальцем на обрывок газеты, в который, похоже, до того и было завёрнуто это мясо. Марфа кивнула. Я оторвал небольшой кусочек с ровными черными строками текста, аккуратно упаковал в него свою полоску и спрятал в карман. Съеденная картошка слегка перебила аппетит, да и насиловать желудок, отвыкший от еды, не хотелось. Позже, потихоньку сгрызу.

Марфа совсем оттаяла. Я прекрасно видел это. Кажется, её сейчас даже немного умиляло наше поведение, а главное, то, что мы держали слово. Самое время брать быка за рога.

— Марфа, а можно, после того как мы закончим с поручениями, немного позаниматься на заднем дворе?

— Чем позаниматься? — слегка напряглась Марфа.

— Потренироваться. Физические упражнения поделать. Ну, чтобы сильнее стать.

Марфа нахмурилась. Чёрт, не переоценил ли я своё влияние на неё?

— Откуда у вас знания-то такие, как и что делать, чтобы сильнее стать? Беспризорники ж, вроде.

Сейчас я слышал в её словах настороженность, лёгкое подозрение. Срочно нужно было что-то придумать, чтобы вернуть расположение Марфы.

— Я ж не всегда в сиротах ходил, — начал я. — Дядька у меня был, пока не помер. Он мне и показывал кое-что. Как двигаться, как растяжки делать. А когда помер, один я остался, вот и оказался на улице.

— Стезевик твой дядька что ль был?

Вопрос казался мне с подвохом. Ответить, что да, так почему сильно скатился? Стезевеки люди не бедные. А может ещё и имя назвать попросит. Кто их знает, может, у них здесь все стезевеки на слуху?

— Нее, что вы… Куда ж ему. Прислуживал одному… Видел что-то, запомнил. Так, баловство, говорил. Но хотя бы форму физическую поддерживать можно. А то мы и ведро с водой с трудом таскаем.

Марфа расслабилась. Похоже, моё разъяснение полностью вписывалось в её картину мира. Вот и отлично. Она снова улыбнулась, покивала.

— Молодцы, что стараетесь. Иные вона всю жизь под забором проваляются, да там и помирают.

Я многозначительно и с пониманием покивал.

— Ладно. Закончите дела, там и посмотрим.

Она не сказала да, но по тону я решил, что она уже согласилась. Если с углём не облажаемся, всё у нас будет.

— Идём, — позвал я Гришу.

Тот досасывал вяленый кусочек мяса, кивнул мне и пошёл следом.

На улице я сразу понял, что холод усилился. Пришлось застегнуть куртку под самый подбородок. И всё равно пробирало. Гриша тоже ёжился.

Откуда-то из проулка налетел хиус, и стало совсем неприятно. Занятиям это, конечно, не помешает, наоборот, бодрости придаст. Но тут главное — не перестараться и не простыть, чтобы не продуло.

Гриша повёл меня к лавке угольщика. Мы немного попетляли и вышли в проулок чуть пошире нашего. Здесь светили масляные лампы у некоторых дверей, а над входом криво висели доски с нацарапанными названиями. Одно из них гласило: «Лучший антрацит в городе»

Судя по расположению лавки и её состоянию, я усомнился в правдивости надписи, но других угольных лавок здесь не было, так что, мы направились к ней.

У дверей прыгал на одной ножке и тёр уши под натянутой на самые глаза шапкой пацан, едва ли старше нас. Заметив, что мы подошли, он гордо выпятил худющую грудь, задрал узкий подбородок и уставился на нас немигающим взглядом.

— Чего угодно? — недовольно, но всё же вежливо спросил он. А потом быстро окинул нас взглядом, и выражение лица изменилось. Словно он увидел перед собой крысу или облезлую кошку. — Вам чё тут нада? Валите подобру-поздорову, пока мастера не позвал.

Похоже, мы смотрели на местного помощника или подмастерья, которого выгнали на мороз, зазывать потенциальных покупателей. И вначале он решил, что мы подходим на их роль, но затем, увидев нашу одежду и оценив общий вид, решил, что ошибся. Но ошибся он в другом.

— Нам надо полмешка угля.

— Антрацита! — поправил пацан.

Я взглянул на мешки, стоящие на улице и немного раскрытые, чтобы демонстрировать товар, так сказать, лицом. Антрацитом тут и не пахло. Обычный каменный уголь, да ещё с примесью бурого. Я не специалист, но, живя на Кузбассе, повидал множество разновидностей ископаемого топлива. Правда, спорить сейчас с подмастерьем, да ещё однозначно негативно настроенным, не собирался. Плевать, как они тут называют то дерьмо, что продают под видом лучшего угля в мире. Главное — заполучить полмешка и принести его Марфе.

— Вот деньги. Отсыпь нам полмешка, и мы уйдём восвояси. А ты сможешь отчитаться перед мастером, что выполнил часть нормы.

— А ну, дай позырить?

Пацан протянул руку за монетой, которую я извлёк из кармана.

Я отдал ему деньги.

Пацан принялся рассматривать кругляш с дотошностью ювелира, выбирающего бриллиант для королевской короны.

— Откуда у шпаны деньги? — недовольно пробурчал он.

— Шпаны?! Да ты сам…

Я одёрнул Гришу за рукав. Не стоило нарываться. Мы сюда не права пришли качать и не выяснять, кто лучше языком чесать может. У нас есть чёткая цель.

— Неважно, — произнёс я спокойным и вежливым тоном. — У нас деньги, у тебя товар. Если этого достаточно, то бери плату и давай уголь.

— Антрацит, — машинально снова поправил пацан.

Честно говоря, он начинал меня подбешивать, но я сделал пару вдохов-выдохов и держался в рамках приличия.

— Пусть так. Ну так как?

— А может, мне стезевиков кликнуть? — вдруг произнёс пацан. — Пусть они разбираются, откуда у вас деньги. Может, вы их украли. Живёте в подворотнях, воруете у всех подряд.

Я краем глаза следил за Гришей, чтобы не натворил дел. А он явно готов был закипеть, как перегретый чайник. Того и гляди крышечка запрыгает и пар из ушей повалит.

— Мы ни у кого не воруем, — в противовес состоянию Гриши, говорил я очень спокойно и рассудительно. — Выполняем небольшие бытовые поручения. Помогаем по хозяйству. Вот сейчас у нас заказ на уголь от Варвары Сергеевны, которая живёт в переулке по соседству с вами. Можешь сходить и спросить сам у кухарки-Марфы. Она дала денег и попросила принести уголь. Вот и всё объяснение. Работаем как можем. Как и ты сам. Зачем вести себя по-скотски?

Пацан долго и молча разглядывал нас. Затем кивнул, проверил монетку на зубок, видимо, всё ещё не решил настоящая ли она. Покрутил в руках, даже подкинул в воздух, ловко закрутив и прислушиваясь к звуку.

— Ладно, берите уголь. Как раз на полмешка хватит. Вон там неполный стоит.

Он указал на самый крайний мешок. В нём было около половины от полного. Надменно выпятив челюсть, пацан произнёс:

— Сами берите, я вам подавать его не стану.

Не нравилось мне его поведение. Зачем так задаваться, когда сам недалеко ушёл? Но он и впрямь добился чуть большего. По крайней мере, не крадёт, не попрошайничает. Честно, как может, зарабатывает деньги. Весь грязный. Одежда в угле перемазана. Явно и у него жизнь не сахар.

— Гриша, хватай мешок и пошли отсюда.

Гриша кивнул и уже сделал пару шагов, как из-за спины раздалось:

— А ну, стоять!

Я обернулся.

Дверь лавки была распахнута, а на пороге стоял здоровенный мужик. Тоже весь перемазанный в чёрной пыли. На выпирающем пивном животе, болтался замызганный фартук. Такие же грязные нарукавники скрывали руки по локоть.

— Ах ты сволочь беспризорная! — зарычал мужик. — Как посмел сюда явиться снова?

Я ничего не мог понять. Что за ерунда? Чего он на меня орёт?

— Это же ты на позапрошлой неделе умыкнул у меня мешок угля! Ты, скотина этакая! Я запомнил твою тощую рожу!

Мужик орал и пёр на меня. И я понял, что это полная задница! Похоже, Огрызок успел натворить дел. И вот что теперь с этим делать?

Глава 11

Я пятился, слегка офонарев от такого натиска. Мужик без лишних разговоров, со всей решительностью шёл на меня, и его намерения явно были недобрыми.

Наверное, не будь у меня обязательств перед Марфой, я просто развернулся бы и убежал, прихватив с собой Гришу. Сомневаюсь, что этот жирдяй смог бы нас догнать. Пусть мы хилые, но бегать беспризорники умеют. В спасении бегством, для таких, как мы, нет ничего зазорного. Именно так я и познакомился с Гришей. Я стоял на мостках, а он нёсся со всех ног, едва не сбив меня.

Но одно дело — спасать свою шкуру, когда на кону только она. И совсем другое — когда за спиной стоит тот, кто в тебя поверил. Марфа дала мне монетку, рискуя своим местом кухарки в доме дворянки, пусть и спятившей. Я почему-то был уверен, что имей возможность работать в другом месте, Марфа не осталась бы в том сумасшедшем доме. И если я сейчас сбегу, не выполнив обещания, я не просто потеряю источник еды. Я потеряю возможность смотреть на себя в зеркало. Ладно, какое зеркало — в лужу. Я попросту перестану себя уважать.

Я отдал деньги Марфы за уголь и не получил ничего взамен. А значит, мне не с чем возвращаться. Я даже в другом месте его купить не смогу, потому что у меня нет денег.

Краем глаза я видел, что Гриша испуганно смотрит то на меня, то на орущего мужика и отступает. Сейчас в его голове боролись несколько желаний одновременно: желание сбежать, спастись, бросив всё, и желание помочь мне, хоть как-то. Я чётко видел это по взгляду, и поэтому едва заметно помотал головой. «Не делай глупостей»

И вдруг жирдяй протянул ко мне свою огромную лапищу и попытался схватить за шиворот.

Адреналин хлынул в кровь, и мир вокруг словно замедлился. Странное, почти животное состояние — когда время меняет своё течение, а ты остаёшься в нормальном ритме. Я испытывал такое раньше, на соревнованиях, когда от исхода боя зависело слишком многое. Но и сейчас ставки были не ниже.

Я увернулся, и толстые пальцы-сосиски ухватили пустоту в нескольких сантиметрах от плеча.

Гриша, наконец, обрёл способность двигаться и говорить, точнее, кричать.

— Валим! — заорал он во всё горло, развернулся и рванул прочь.

Но я не побежал.

Да, Гриша хоть и стал больше доверять мне, ориентироваться на меня, но он как был, так и остался беспризорником, живущим в заброшенной котельной. Невозможно воспитать ответственность за пару часов. Для меня же ситуация выглядела иначе.

Предай я доверие Марфы, и это конец всему, чего я добился сегодня. Всё коту под хвост. Меня это не устраивало. Потому что, нет угля или денег — нет доверия.

— Ах ты, щенок! Ещё и вертеться вздумал? Стой, тебе говорят!

Мужик не ожидал, что я увернусь, и на секунду зазевался. Мне удалось отскочить ещё немного. Наверное, он сильно удивился, что я не сбегаю, но сейчас ему было не до того, он снова орал и пёр на меня, как неуправляемый бульдозер. Широко расставив руки, переваливаясь из стороны в сторону. Не бульдозер, сущий медведь!

— Погодите, — попытался я перевести конфликт в другую плоскость. — Мы можем договориться.

Миф, что со взрослым человеком всегда и всё можно решить разговором — чушь! Я это знал раньше, подтвердил и сейчас. Договориться можно с разумным, а тут… Залитые кровью маленькие глазки впились в меня с такой злобой, что я начинал ощущать её на физическом уровне. Тут не до разговоров.

Я искал варианты, но пока их не находил.

Хорошо хоть Гриша был в безопасности. Я видел, как он выглядывает из ближайшего проулка метрах в тридцати от нас. Мальчишка не убежал, не пойми куда сломя голову, нет. Он оказался в безопасности и стал наблюдать. Собственно, верная тактика. Спроси он меня, я бы именно так и посоветовал поступить. Против мощного противника в лице огромного мужика, он всё равно бессилен. Я, собственно, тоже, но у меня имелись варианты.

— Сучонок подзаборный! Гнида шелудивая! — не переставая ругался мужик, стараясь приблизиться ко мне, но я не позволял.

Каждый раз, как только угольщик оказывался слишком близко, я отступал, менял диспозицию, но не сбегал. И уже на очередной круг пытался вынудить мужика со мной поговорить. Работало плохо.

— Да я вас, всех, сволочей бездомных, чёрным сдам! Вы у меня в диких землях загнётесь! — брызжа слюной и бегая за мной, вопил мужик. — Ещё и моего подручного, поди, воровать учите! Вон, как лупится на нас!

Подмастерье и впрямь смотрел на то, как я уворачиваюсь от очередной попытки меня схватить. Но ничего общего с обучением воровству это не имело. Мне даже показалось, что пацан прикидывает, смогу ли в очередной раз избежать поимки. Когда мне удавалось ускользнуть красиво, он буквально подскакивал, едва не вскидывая руки вверх, радовался. А когда мужик таки меня хватал или умудрялся задеть, лицо пацана выражало переживание.

Вот уж чего не ожидал.

Пацан смотрел на меня с таким выражением, в котором смешались любопытство, страх и… надежда? Надежда на то, что кто-то не сдастся. Что кто-то посмеет противостоять, спорить с этим грузным, злым человеком. И если я сейчас проиграю — я убью эту надежду. Не на словах, а на деле. Я покажу ему, что прав сильный, что прав тот, у кого больше власти. А я бы хотел доказать обратное. И это придавало мне сил.

Так что я крутился туда-сюда, уже порядком вспотел и раскраснелся. Это неожиданно начало приносить плоды. Мужик тупо устал.

Он пыхтел, как паровоз, кашлял и хрипел. Движения его замедлились, стали не такими опасными. И наконец, он остановился, согнулся, упер ладони в колени и замер, тяжело дыша.

Это был мой шанс.

— Теперь готовы меня выслушать?

Мужик ничего не ответил.

— Послушайте, мне нужен уголь, за который я вам заплатил.

— Ты… ты… ни… чего, — мужик сделал паузу, а потом резко выдохнул, — не платил!

— Спросите у своего подмастерья, — ответил я. — Деньги за уголь он взял.

Мужик злобно глянул на пацана, который, наблюдая за нашими перемещениями, уселся на мешок угля и внимательно слушал. А сейчас молча смотрел на нас и, кажется, растерялся. Но едва понял, что его ни в чём не обвиняют, собрался, выпятил грудь и задрал подбородок.

— Ну? — подбодрил я пацана. — Скажи мастеру, что мы заплатили.

— Было дело, — лениво ответил он. — Они заплатили.

Сейчас пацан выглядел довольным продавцом, заключившим выгодную сделку, но едва мужик встретился с ним взглядом, тут же стушевался.

— Этот уголь для Варвары Сергеевны, — продолжил я, — той, что живёт по соседству с вами. Это она дала мне денег, чтобы я купил для неё угля. И если я не принесу его ей, а скажу, что вы не отдали мне товар, у вас будут проблемы.

— Ты ещё угрожать мне смеешь! — попытался заорать, но тут же закашлялся мужик.

— Я не угрожаю. Просто говорю как есть. Всё по-честному.

— По-честному? А кто уголь спёр?!

— Насчёт него, — я сделал паузу, чтобы мужик хоть немного отдышался. Он разнервничался и снова пыхтел. — У меня есть предложение. Мы выполняем поручения для Варвары Сергеевны, может что-нибудь сделать и для вас. Обозначим объём работ, а как выполним, будем в расчёте.

Но мужик, похоже, не слишком горел желанием договариваться.

— Это ничего не меняет! Ты, щенок, должен мне денег. И если не отдашь… я…

Он вдруг распрямился, как плотный желейный студень, и бросился на меня.

Я отскочил и… очень некстати запнулся. Взмахнув руками, едва не растянулся, но меня поймали за шкирку, вздёрнули, тряхнули.

— Попался! — ликуя, завопил угольщик. — Теперь-то поговорим. Но для начала я проучу тебя, как от взрослых бегать!

Он попытался меня ударить. Не сильно, скорее, дать подзатыльник или поучительный тычок. Но даже будучи пойманным, я не терял концентрации и не собирался терпеть очередную порцию боли. Тело и так ныло. Не хватало ещё подзатыльники терпеть.

Есть вещи, которые ты можешь проглотить, если на кону реально стоит чья-то жизнь. Унижение, боль, страх — всё это можно пережить. Но есть момент, когда ты понимаешь: если уступишь сейчас — будешь уступать всегда. И дело не в гордости. Дело в том, что грань, которую ты переступаешь один раз, исчезает навсегда. Я не мог позволить этому случиться. Мир и так умудрился осадить меня на ровном месте, подсунув встречу с угольщиком. Так что нельзя позволять себе упасть ещё сильнее. Нельзя позволить кому-то учить тебя жизни. Особенно если он не заслужил это право.

Я заблокировал пару ударов и увернулся ещё от одного. Если честно, повезло. Бить угольщику было несподручно. Слишком крупный и неповоротливый он был. Мужик снова впал в короткий ступор, но держал он меня крепко.

Прикинув, не избавится ли мне от куртки, чтобы вернуть свободу, я решил, что холод хуже. Варианты разрешения ситуации пока никак не хотели вырисовываться. Так что я решил попробовать снова поговорить.

— Давайте договоримся, — настаивал я на своём.

— О чём мне с тобой договариваться?

Брови угольщика вздёрнулись, надменный взгляд упёрся в меня, как баран рогами.

— Ещё раз предлагаю рассмотреть вариант отработки. Мы могли бы…

Я вдруг понял, что повторять то, что я уже говорил бессмысленно и я решил зайти с другой стороны.

— Вы же работаете с подростком. Чем мы хуже?

Угольщик зыркнул на подмастерья, а у того взгляд моментально потух. Вот только что он сидел на мешке, улыбался, а теперь вскочил, склонил голову в вежливом полупоклоне.

И я вдруг понял, что пацан никакой ни подмастерье, ни гордый продавец на стажировке, а точно такой же забитый и эксплуатируемый в хвост и в гриву мастером-угольщиком ребёнок.

В моей прошлой жизни я видел таких детей. Они приходили в секцию с потухшими глазами, с синяками на предплечьях, которые старательно прятали под длинными рукавами. Они привыкли, что весь мир против них. Они были сломлены. И этот пацан был таким.

В этот момент мужик начал хохотать. Раскатисто, громко.

— Работаю? А-ха-ха! Смеялся он долго, но, наконец, затих, хрюкнул, кашлянул и завопил на подмастерье:

— Давай сюда грёбаные деньги! Тебе заплатили. Почему не принёс выручку?!

Пацан сжался, нахохлился, как воробей под холодными струями дождя, сунул руку в карман, достал и протянул мастеру чёрную маленькую монетку, которую совсем недавно получил от меня.

Я обратил внимание, что руки пацана трясутся, а под ногтями чёрная угольная грязь. Похоже, те мешки, что стояли на улице, пацан набирал собственноручно. А ему для работы даже перчаток не выдали. Не знаю, были ли они в этом мире, но у самого угольщика под ногтями было чисто. Это я тоже успел заметить, так как весьма близко познакомился с его руками, пока оборонялся.

— Простите, мастер. Вот, — чуть заискивающим и дрогнувшим голосом произнёс пацан.

От его жалкого вида у меня аж кулаки зачесались.

Чёрт! Были бы мы в одной весовой категории, навалялся бы грязному уроду. Как пить дать. Я ещё не слишком хорошо узнал, что в этом мире к чему, но различить признаки жёсткого обращения с ребёнком был способен. И сейчас эти признаки были налицо. Да что там, они вопили о себе во весь голос.

Я дёрнулся, но держали меня крепко. Да и что я мог сделать в открытом противостоянии?

Держащий меня за ворот мужик был действительно крупным. Несмотря на живот, под одеждой бугрились мышцы. Такой, при необходимости, с одного удара положит. Особенно такого, как я. Я и пискнуть не успею, если пропущу хоть разок. Моя изворотливость и подвижность не дадут мне никакого преимущества, если меня будут держать, как сейчас. Да, слабые попытки мужика отвесить мне оплеуху провалились, но лишь потому, что он не особо старался. В общем, как ни посмотри, а сейчас я был в полной заднице. И умение договариваться пока меня не выручало.

В моей голове пронеслось: а что, если я сейчас не смогу выкрутиться? Что будет с Гришей? Что будет с Марфой, которая доверила мне деньги? Что будет с этим пацаном-подмастерьем, который смотрит на меня так, будто от моих действий зависит его вера в справедливость? А ведь зависит. И это страшнее, чем любой удар.

А мужик тем временем, проверив на зубок, точно так же делал пацан, сунул двухкопеечную монету в карман.

— Ну, так что, щенок? Как откупаться будешь?

— Говорю же, отпустите, и я отработаю.

— Такому, как ты я никогда не поверю. Такому обмануть — раз плюнуть. За душой у тебя ничего. Что тебе терять? Сбежишь и ищи ветра в Диких Землях, — он хохотнул, видимо, это была какая-то шутка.

Мужик смачно плюнул себе под ноги, выражая своё отношение и ко мне, и к моим предложениям.

— В общем так, щенок. Две копейки я тебе зачту. Мешок стоит четыре, но ты украл его на позапрошлой неделе, а это значит процент набежал. Считай, ещё четыре копейки должен. Вот только я сильно сомневаюсь, что ты отдать их сможешь.

Мужик встряхнул меня за воротник так, что одежда затрещала по швам. А свободной рукой почесал затылок, делая вид, что о чём-то задумался.

— А может, мне тебя чёрным сдать? — словно откровение выдал он. — А? Как тебе идея?

Мужик снова хохотнул. Он явно чувствовал себя хозяином ситуации и сейчас попросту измывался.

— Те за тебя хоть две-три копейки дадут. Мало, конечно, но хоть расходы покрою. Тебя, конечно, в Дикие Земли отправят, уж об этом я озабочусь. Хоть оно и непонятно, где лучше. Может, в артели с тебя не одну, а три шкуры спустят.

Я слушал этот трёп и понимал, что к чёрным мне никак нельзя. И даже не потому, что мне не хочется выяснять, что они делают в Диких Землях с беспризорниками, а потому, что тогда всей моей новоиспечённой мечте крышка. Не будет никакой школы, тренировок и помощи несчастным подросткам. Не будет доверия со стороны Марфы и налаживания способов добычи пищи, выполняя мелкие поручения по городу. Ничего этого не будет. И всё потому, что Огрызок когда-то украл. А мало ли что он ещё успел натворить?

Мир таков, что, даже если у тебя в нём нет прошлого, это ещё не значит, что у кого-то к тебе нет неоплаченных счетов. Но самое страшное, твоё слово в нём ничего не значит. Оно — пустой звук. Ему никто не верит! Даже паршивый угольщик, который, я даже не сомневался, дурит своих покупателей, как пить дать.

Я украдкой взглянул на Гришу, который от переживаний вышел из-за угла подворотни и сейчас стоял в проулке, заламывая руки, не зная, что ему предпринять. Посмотрел на пацана-подмастерья. Он опустил голову, и я видел, как его плечи напряжены. Он ждал. Всего лишь мгновение, и этот взрослый мир раздавит очередного ребёнка. Сделает из него послушную марионетку или труп. А может, и то и другое одновременно — раба, который будет перетаскивать мешки до тех пор, пока не свалится от истощения. И если я сейчас сдамся, если не смогу как-то выкрутиться, то проиграю не только сегодня. Я проиграю будущее. Своё и этих детей.

Как же это обидно… даже как-то по детски обидно, может то примешались чувства памяти этого тела, уж не знаю. Мне не верит продавец угля. Не поверила Марфа, по крайней мере, в начале. И с этим мне предстоит жить. Предстоит бороться не только со слабостью, холодом, воровством и жизнью сироты, а ещё и со сложившейся системой, где слово беспризорника ничего не значит, где мастер может нещадно эксплуатировать своего подмастерья, и где сама жизнь подростка стоит меньше, чем мешок угля.

— Эй! — крикнул угольщик пацану, который так и стоял недалеко, понурив голову. — Чего стоишь? Беги в отделение артели. Зови чёрных! Да поторапливайся, не то не видать тебе сегодня пайки. Голодным у меня останешься, голодранец!

Пацан не сдвинулся с места. Я слышал, как он сопит, видел, как напрягся.

— Ты чё, меня не понял, черныш?

От этих слов пацан дёрнулся, как от удара мощной пощёчины.

— Вали, давай! — рявкнул угольщик.

Глава 12

Мысль, что если я сейчас ничего не предприму, то мои планы, мечты, карьера наставника попросту никогда не состоятся. Но что я могу?

Подмастерье не двигался.

— Я тебе сказал?! — орал угольщик. — Ну! Вперёд!

Пацан втянул голову в плечи и развернулся.

Я видел, как от напряжения вся его тощая фигурка сжалась, превратившись в камень. А щека дёргалась от нервного тика. Похоже, «черныш» не просто прозвище. Точнее, неспроста оно. Да и к работе с углём не имеет отношения. Я вспомнил, как Кость в разговоре произнёс это слово. И оно означало засланного казачка от чёрных. Что-то за этим стояло. Не на пустом месте подмастерье дёргался.

Но сейчас это было не так важно. Сейчас у меня своих проблем вагон и маленькая тележка. И решать их за меня никто не будет.

— А ты не дёргайся! — рявкнул мужик на меня. — Я тебя сдам, и мальца того, что вдалеке топчется, тоже поймаю… и сдам! Все вы у меня там будете! В диких землях, говорят, такие как вы долго не живут, — мужик хохотнул.

Гриша так и стоял в переулке, мялся. Лучше бы он просто сбежал. Я понимаю, что он не хочет меня бросать. Наверное, он думает, что это будет нечестно. Я спас его от чёрных, теперь его очередь. Может, чувствует себя в долгу передо мной? Вот только он ничего сделать не сможет. И сам подставится и меня не спасёт. Я перестал пытаться вырваться и теперь просто стоял.

— Так-то! — тут же отреагировал мужик, незаслуженно приписав себе моё решение. — Малец всё равно попадётся рано или поздно. Вашу воровскую натуру не перевоспитать.

Похоже, мужик реально нацелился каким-то образом изловить и Гришу. Не знаю как, но чувствовалось, он знает, о чём говорит.

— Поспешай! — гаркнул он на подмастерье, который медленно брёл от лавки к выходу из переулка.

— Стойте!

Я вдруг понял, что могу предложить.

Мысль давно крутилась в голове, но я никак не мог придумать, как всё провернуть. А сейчас, когда над нашими с Гришей жизнями нависла реальная угроза, я решил, что терять мне нечего. Плевать, сколько стоит моё сокровище. Если мы сейчас не выпутаемся, то оно нам никак не поможет. Заберут чёрные шкатулку и не спросят. А я могу использовать её для откупа. Главное — верно разыграть карту.

— Что-то сказать напоследок хочешь? — с довольной лыбой спросил угольщик.

Сейчас он был похож на Чеширского Кота. Улыбался в полный рот зубов, но на самом деле так он их скалил. Даже не на кота из книжки, а на акулу с её пятью рядами и парой тысяч жутких выростов.

Но даже этот отвратительный образ не остановил меня.

— У меня есть кое-что, что стоит больше пяти копеек.

— Шести, — тут же поправил меня мужик. — И это если я не решу, что ты должен больше.

Но даже одно упоминание о чём-то ценном, выдало в угольщике очень алчного человека.

Я однозначно рискую, собравшись передать ему шкатулку. Сама коробочка меня мало интересовала, но праносток… Хорошо, что он в тайном отделении и даже, если потрясти шкатулку, то кристалл не обнаружить. На это и расчёт. Но, кроме прочего, надо убедить не продавать шкатулку, пока я не раздобуду денег. Хотя это позже. Сначала надо договориться о сделке.

— Что может быть у бродяги? — недовольно пробурчал угольщик, пока я возился с поясом, под который спрятал шкатулку.

Держалась она там крепко, недаром даже в драке не выпала. Я это точно знал, так как всё время ощущал её.

— Ослабьте хватку, мне неудобно, — попросил я.

— Ещё чего! — хмыкнул мужик. — Сбежишь ведь сразу.

— Хотел бы сбежать, давно бы сделал, — произнеся я, не сильно заботясь, услышит он меня или нет.

Но он услышал, и почему-то сделал верный вывод. Может, не настолько он глуп? А может, просто хотел поскорее узнать, что я хочу ему предложить.

Хватка ослабла, но полностью он меня не отпустил.

Наконец, я достал шкатулку.

— Вот.

Протянув свёрток, я виновато улыбнулся. Словно был огорчён, что сразу не подумал об откупе. Игра началась.

Совсем недавно я учил Гришу, что врать плохо. Хотелось бы мне видеть его лицо, чтобы понять, как он отреагирует на то, что я собирался тут наговорить. С другой стороны, я просто пытаюсь уладить всё миром, пытаюсь спасти наши шкуры от отправки в Дикие Земли.

А насчёт праностока… Самая большая опасность, что угольщик решит продать шкатулку, не дождавшись, пока я с ним рассчитаюсь. То, что он сможет найти потайное отделение, я сильно сомневался. А кристалл, тряси не тряси шкатулку, не обнаружить. Упакован он был очень плотно. Я прекрасно помнил это.

— Ну, и чё тут у тебя? — мужик попробовал изобразить равнодушие, но я видел, как слегка дрожат его руки.

Что он себе навоображал, интересно? Решил, что я ему слиток золота отдам?

Мужик развернул замызганную ткань и, выпучив глаза, уставился на коробочку.

— Что за ерунда? — хлопая глазами произнёс он.

В этом взгляде я успел прочитать массу всего. От алчности до сомнения. От желания просто отобрать у меня сокровище до подсчёта, сколько денег он может за него получить. Но главное, что я заметил и лёгкое разочарование. Оно сейчас как раз мне на руку. Это почти гарантировало, что он не побежит продавать шкатулку, попросту решив срубить куш.

— Это шкатулка моей матушки. Внутри её изображение на гравюре. Но его я вам не отдам.

Я протянул руку, открыл шкатулку. Зазвучала тягучая мелодия. Гравюра так и лежала в шкатулке. Забрав её, я прижал к груди, протёр и спрятал в карман.

— Сдалась она мне, — проворчал угольщик.

На всякий случай я сделал всё быстро, чтобы он не успел заметить, кто там изображён. Мало ли, вдруг он видел дочь старухи из соседнего проулка. Объясняться на эту тему не входило в мои планы.

— Шкатулка дорога мне, как память о матушке. И я обязательно у вас выкуплю её за долг. Она стоит больше шести копеек, так что можете поверить моему слову.

— Ха, да если и стоит, то ненамного, — хмыкнул мужик. — К тому же ты наверняка украл её, а мне сейчас всё врёшь. Сбагришь мне хабар и будешь таков. Нашёл идиота! А я её потом и продать не смогу. Узнает кто, так и повяжут меня. Этого добиваешься?

— Я не крал её. Сдалась бы мне тогда гравюра… Нет, любезный. Всё так, как я говорю.

— Хм… — мужик почесал лоб, задумчиво глядя на шкатулку. — С другой стороны, чёрные за вас максимум пять копеек дадут. А за эту штуку могу и больше выручить.

— Нет! — с притворным испугом воскликнул я. — Не смейте её продавать! Я выкуплю её. Обязательно.

— Даже не знаю, стоит ли это барахло столько денег… — снова замялся мужик.

— Главное — она стоит столько, чтобы покрыть мой долг. А мне дорога гораздо больше, чем те деньги, что я вам должен. Это гарантирует честность сделки с обеих сторон.

Мужик почесал затылок. Скорее всего, пытаясь понять, что я ему только что сказал. Но похоже, слова про покрыть, честность и сделка дали свои плоды. Мужик неуверенно кивнул и отпустил меня.

— Ладно, шпана. Сговорились. Неси мне мои деньги и получишь свою коробку обратно.

Собственно, это мне и было нужно. ДА! Но была и другая проблема.

— Мне ещё нужен уголь, за который мы заплатили.

Мужик хрюкнул и рассмеялся.

— Размечтался! Две копейки — это часть твоего долга. Отдашь четыре, получишь коробку. А ещё за две я продам тебе полмешка угля. И то, если не сорвёшь сроки. У тебя два дня.

Проблема в том, что я не мог принести Марфе уголь через два дня. У меня максимум было ещё полчаса, с учётом того, сколько мы провозились с дровами и здесь.

— Но мне НУЖЕН этот уголь, — я сделал ещё одну попытку. — Шкатулка точно покрывает шесть копеек, отдайте уголь либо монетку.

— Вали, сказал! Пока я не передумал. Скажи спасибо, что чёрным не сдал. И без денег не возвращайся.

Мужик резко развернулся, сунул шкатулку в карман и скрылся в лавке. Но тут же на миг выглянул, нашёл взглядом подмастерье и заорал:

— А ты чего ходишь туда-сюда?! Давай работай! Смотри мне, не прогляди покупателей. И нормальных, а не таких, как эти…

Он плюнул на землю и с силой захлопнул дверь.

Не знаю, о каких покупателях говорил угольщик. За всё время, пока мы здесь стояли, ни одного человека на улице не появилось. Сомневаюсь, что они ходят здесь толпами. Но ему виднее. Зачем и почему этот человек открыл лавку в таком месте для меня осталось загадкой. Да, понятно, что уголь не тот товар, который покупают спонтанно, зайдя в магазин. За ним идут целенаправленно, но всё же — ни одного человека за четверть часа… Ладно, пусть сам разбирается со своим бизнесом у меня другие дела.

Я остался стоять напротив входа, уставший от нервного напряжения, дурацких торгов, и думал, где мне раздобыть денег.

Подмастерье исподлобья глянул на меня и прошёл мимо. Но в его взгляде я успел заметить интерес. Я видел такой совсем недавно у Гриши. А до этого не раз встречал у мальчишек, впервые приходящих на тренировку «просто посмотреть». Эту заинтересованность я ни с чем не спутаю.

Развернувшись, я пошёл к проулку, откуда уже бежал мне навстречу Гриша. Он нёсся, как тогда по мосткам, во весь опор. Мне даже показалось, что он не успеет затормозить и снесёт меня. Но нет. Гриша остановился напротив и радостно завопил:

— Огрызок! Ну ты даёшь! Вот ты отжёг!

— Идём, — коротко произнёс я. — Нечего тут торчать, а то реально передумает ещё.

— Кончено! Валим отсюда, и поскорее. В нашу нору пора возвращаться. В Земли Дикие этих угольщиков, бабок и кухарок. Пусть идут к чёрным!

Мы зашли за угол, и я тут же остановился.

— Ты так и не понял? — спросил я.

— Чего? Опять ты за своё? Долг, обещания, слово…

— Да! И запомни, это важно! Слово надо держать, особенно то, которое дал людям, поверившим тебе, тем, кто добр к тебе.

— Да, знаю я…, но сейчас-то чего уж?

— Вот и держи!

Гриша стушевался, опустил взгляд, покивал, а потом резко перевёл разговор на другую тему.

— Не знаю, откуда ты выкопал эту шкатулку, но точно знаю она не твоя. Так что валим и забудем.

— В том-то и дело, что я не помню откуда она у меня. А разобраться с этим мне хочется.

Говорить про праносток я не собирался. И даже неважно доверяю я Грише или нет. Пока я решил оставить это только своим секретом.

— Ты реально собрался выкупать её у этого жирдяя? С ума сошёл? Да он её прямо сегодня и продаст! А деньги пропьёт. Видал, какое пузо у него! Точно выпить и закусить любит.

Я улыбнулся. Я умел читать по лицам, умел понимать людей, по крайней мере тех, что жили в моём мире. Но я очень сильно подозреваю, что люди — они везде одинаковые. И жирдяй, как назвал его Гриша, не продаст шкатулку так сразу. Я даже мог прямо сейчас сказать, что, когда я вернусь за шкатулкой, угольщик выкатит мне ценник в два раза выше того, о чём сговорились. Тут как пить дать. Так что заработать надо не четыре копейки, а восемь, как минимум. И ещё две на уголь. Такие люди, как этот мужик, везде есть, и везде они ведут себя так.

— Слушай! — вдруг схватившись за голову и выпучив глаза, воскликнул Гриша. — А вдруг ты и вправду шкатулку от матушки получил? Дай-ка взгляну на ту картинку, что ты припрятал?

Показывать гравюру я не хотел, но Гриша принялся умолять. А я этого не люблю. Если бы он стал канючить, я бы включил воспитателя и преподал урок, а мольбы… Да ещё вот так, с заламыванием рук… В общем, я достал из кармана гравюру и протянул Грише.

— Ого! — воскликнул он, — Так я ж видел такую. У бабки дома. Точь-в-точь!

Я пожал плечами. Не удивительно. Раз он бывал в доме, мог и видеть.

— А вдруг ты и взаправду внучок бабкин? А? Ты не утонул, а просто сбежал! Может, и память ты не в первый раз теряешь? А? А это матушка твоя! Слушай…

Гришу несло. Так что договорить я ему не дал. Нечего придумывать всякую ересь.

— Нет. Это не так. Я даже не похож на того мальца, который есть на картинках. Так что не придумывай. Откуда шкатулка я действительно не помню, но сейчас не это главное.

— А что?

— Надо решить, где денег раздобыть, но для начала, угля для Марфы.

— Спаслись же! Считай, повезло! Может…

Но я был непреклонен.

— Ладно, — сдался Гриша. — Знаю я тут одно место. Не тут, конечно. Да и район там не наш. Котельники там не промышляют, но если очень надо… Рынок там. Народу тьма. Может, и не заметят нас. А там, за пару дней, шукая по карманам зазевавшихся… вдвоём наберём пару-тройку копеек. Но на большее не рассчитывай. Шесть копеек подрезать… это надо Костью быть или Бивнем. Они способны.

Я улыбнулся и похлопал Гришу по плечу.

Три копейки за два дня? Марфе уголь нужен сейчас. Иначе она работы лишится. Не вариант. Тем более — воровать. Мало того что я не умею, так ещё и карманником становиться. Нет, тоже карьера, как ни крути. Вот только не для меня. Нет уж! Я найду другой способ.

— Слышь, Огрызок, а может тут уголь и прихватим? Ну, этот же… ушёл внутрь. Давай незаметно…

Я подумал, что возьми мы уголь просто так, угольщик повесит недостачу на подмастерье. Как пить дать. А пацану и так несладко приходится.

— Гриш, а есть здесь другая угольная лавка?

— Конечно! — воскликнул Гриша, звонко хлопнув себя ладошкой по лбу. — Возьмём там! Верно, как говорит Бивень, не воруй там, где спишь. Лучше подальше от дома.

Ну вот что с ним делать? То быстро схватывает, а то лезет из него вот это… Работы с Гришей ещё много. Что там Система говорит? Связь — 20% Словам он моим верит… Ага. Пока заметно лишь через раз. Хотя кто сказал, что всё будет просто? К тому же как я понял, полноценная работа навыков начинается только со ступени «Зерно». А мне до него ещё топать и топать. Нет, конечно, прогресс имеется. Очков Наставления у меня уже 55, а это больше половины до разблокировки Средоточия. И ровно на 55 больше, чем у меня было вчера утром. Ладно. Отвлёкся я…

— Воровать мы не будем, — снова напомнил я свою позицию. — Думай, может есть кто-то ещё поблизости, кому мы можем чем-то помочь?

— Угольная лавка, другая, она в десяти кварталах отсюда. Но если ты просто прихватить их уголь и слинять не хочешь, то даже не скажу, как быть. Может им и надо чего-нибудь перетащить, но сомневаюсь, что лавочник тебе за это полмешка товара отвалит.

— Значит, не ему. Кто-то ещё. Такая же, как Марфа. Или бабка эта. И лучше не в десяти кварталах, а поближе. Время у нас поджимает.

— А сколько у нас его?

— С полчаса. Не больше.

Гриша тихонько хохотнул и спросил:

— Ты сейчас ведь шутишь?

— Нет.

— Тогда и пытаться нет смысла. Невыполнима твоя затея. Пфф… никак. Мог бы я заработать две копейки за полчаса, я бы в котельниках не ходил. Сам бы поднимался. Разве что к чёрным пойти и нашу сходку им сдать. Тогда денег дадут. Подмастерье, вона этот, так поди и сделал. — Гриша снова хохотнул, а сам внимательно смотрел на меня. Ждал, как я отреагирую?

Ох, непрост он. Пусть и считает его Кость безмозглым. Пусть он радуется, как ребёнок моим успехам в драке или способности договариваться, а ведь всё равно непрост. Думает, анализирует, проверяет. Мне-то уж было показалось, что Гриша мой, раз не сбежал, не сдал, слушает меня, а, оказывается, он может вот так вот незамысловато раскинуть сети. Да, я не попадусь на такое, но ведь это всё равно говорит о том, что всегда стоит быть начеку. Даже с учениками. Хотя, когда было иначе? Говорят, ученик как-то своего наставника за тридцать сребреников сдал.

— Не станем мы своих предавать, — ответил я, и Гриша облегчённо выдохнул.

Он что реально думал, я решу сдать котельников чёрным?

— Тогда полный швах! — заключил Гриша. — Признай, что мы ничего поделать не можем. Посмотри на это так, что хоть жратву мы получили.

Гриша болтал без умолку. Похоже, то, что мы избежали страшной участи, его сильно расслабило и сейчас пробило на болтовню.

Но у меня была ещё одна надежда. Именно поэтому я стоял здесь и не уходил далеко. Именно поэтому я внимательно прислушивался к звукам вокруг, пусть холод снова и начал забираться под куртку.

А когда я услышал тихие, едва слышные шаги, я улыбнулся и резко обернулся.

Он стоял, опустив плечи, и понуро смотрел на Гришу.

— Подходи, не бойся, — сказал я подмастерью угольщика. — Как тебя зовут?

Глава 13

Пацан стоял, опустив плечи, и понуро смотрел на Гришу. Тот в ответ сверлил его недоверчивым взглядом.

— Куцый, — ответил пацан. — Так, меня зовут.

И действительно, стрижен он был коротко, да ещё эти забавные короткие штаны, из которых он явно вырос. Подстрелыш — так дед называл таких. Но прозвище Куцый ему тоже шло.

— Гриша, Глеб, — представил я себя и товарища.

Куцый приоткрыл рот от удивления. Похоже, имена для него были непривычны.

Гриша хмыкнул и скрестил руки на груди.

— И чё тебе надо? — спросил он с вызовом. — Пришёл, чтобы проверить, не собираемся ли мы спереть чего? Хочешь выслужиться перед хозяином?

Куцый дёрнулся.

Я придержал Гришу. Не стоило начинать знакомство с агрессии. Тем более что пацан не наезжал, не следил за нами тайно, а пришёл открыто.

— Косой и Огрызок, — назвал я наши прозвища.

Куцый тут же оживился.

— Так вы из Котельников! Точно-точно. Кажется, видел тебя, — он ткнул в Гришу пальцем.

— Ты пальцы тут не распускай, — огрызнулся Гриша. — Сам по уши в грязи, так ещё нас замараешь.

— Чё ты сказал?! — перешёл в наступление Куцый, похоже, чаша его терпения переполнилась.

— Стоп! Оба!

Пацаны замерли, уже направившись друг к другу, чтобы выяснить кто прав по-пацански.

Куцый тут же сбавил обороты, уставился в землю, посматривая на Гришу. Потом тряхнул головой, поднял глаза и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, что я видел уже много раз в своей прошлой жизни. Мальчишки, которые приходили в зал с опущенными головами, сжатыми кулаками и надеждой, которую они боялись показать. Надеждой на то, что кто-то даст им шанс.

— Ты что-то хотел, раз пришёл. Что именно? — говорил я спокойно, примирительно, и это подействовало.

— Научи меня, — выпалил он. — Как ты с мастером говорил. Как стоял на своём. Как защищался. Я… я тоже так хочу.

Говорил он пылко, уверенно. Он явно сдерживал эмоции очень долго, терпел. И вот сейчас его прорвало. Он увидел шанс и не хотел упускать его.

— Ещё чего! — фыркнул Гриша. — Может, тебе и денег отсыпать?

Гриша развернулся ко мне.

— Огрызок, ты чё его вообще слушаешь? — спросил он, и в голосе его звучало негодование. — Ты слышал, как его угольщик назвал? Черныш! Предатель! Такие, как он, своих продают. А ты… ты слушаешь? Да он врёт, как дышит! Он нас всех чёрным сдаст при первой возможности. Один раз сдал и ещё раз сдаст!

— Я не сдавал! — Куцый сделал шаг вперёд, и в его голосе впервые прозвучала стальная твёрдость. — Меня оклеветали. Я не предатель.

— Оклеветали? — Гриша усмехнулся. — А с чего тогда хозяину тебя так называть? На пустом месте такие погоняла не дают!

Куцый замолчал. Опустил голову. Плечи его опустились, и я снова увидел в нём того забитого, сломленного ребёнка, каким он, наверное, и был.

— Рассказывай, — сказал я спокойно. — Всё по порядку. А ты, Гриша, не перебивай. Пусть выскажется.

Куцый поднял на меня глаза, словно проверяя, не издеваюсь ли я. Но я смотрел серьёзно, и он начал:

— Я в шайке Мостовиков был. Жили мы под большим мостом через Грязную речку, на северной окраине. Не знаю, слышали вы про таких или нет…

— Слышали, — перебил Гриша, но в его голосе уже не было прежней агрессии. Просто констатация факта. — Отморозки ещё те. Говорят, они и своих не жалеют.

Куцый кивнул, и я увидел, как его лицо напряглось.

— Было всякое, — сказал он. — Я туда совсем мелким попал. Думал, там меня приютят, накормят. А они… они просто использовали! На дело посылали. Пока всё по мелочи было, я соглашался. А как по серьёзному всё началось, тогда понял — не могу я. Красть, людей калечить… не по мне это. И отказался. Просто хотел уйти от них.

Он замолчал, сжал кулаки.

— И что? — спросил Гриша.

— И меня назвали предателем. Сказали, что я сдал их чёрным. Хотя я никому ничего не говорил… Просто не пошёл на дело. А им нужен было кто-то крайний. Чтоб остальные боялись. Вот…

Он говорил тихо, но я слышал в его голосе искренность.

— Убить меня хотели… в назидание. Так что я сбежал. Перебрался сюда вот, где Мостовики не промышляют. Устроился к угольщику. За еду. Он держит меня, потому что я дёшево стою. Но лучше так, чем с теми, кто в любой момент нож в спину всадить может. А назвал мастер меня так, потому что я сам по глупости ему всё рассказал. И он, кажется, не поверил.

Я слушал и думал.

История могла быть правдой или нет, но в глазах Куцего я видел то, чему научился доверять за годы работы с детьми. Желание. Простое, человеческое желание — чтобы кто-то поверил тебе.

— Врёт он, — сказал Гриша, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он смотрел на меня, ожидая решения.

Я вздохнул.

Я вспомнил Серёжу Малышева. Того самого, который сейчас работал программистом в Москве и звонил мне раз в месяц. Он тоже пришёл ко мне в секцию после того, как его обвинили в краже мобильника у одноклассника. А он не крал — его подставили. Выяснилось это гораздо позже, но верить ему никто не хотел. Ни классный руководитель, ни директор, ни участковый, ни даже родная мать, которая схватилась за голову и причитала: «Господи, за что мне такое наказание?» Я тогда сказал: «Я верю тебе. Но докажи, что я прав». И он доказал. У него получилось.

— У каждого есть право на ошибку, — сказал я. — И на второй шанс.

Гриша открыл рот, чтобы возразить, но я поднял руку.

— Вина не доказана. А значит — предатель он или нет, мы не знаем. Я дам ему шанс. Если он его использует во благо — хорошо. Если нет — я сам решу, что с ним делать. Это моё решение и моя ответственность.

Куцый посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула благодарность, смешанная с удивлением. А ещё надежда.

И в тот же миг перед глазами вспыхнули строки.

[Внимание! Устанавливается вторая связь]

[Связь «Наставник — Ученик»: сформирована]

[Ученик: Куцый]

[Показатели ученика: ]

[- Личная сила: 4 (из 100)]

[- Благополучие: 1 (из 100) (критически низкое)]

[- Здоровье: 23% (истощение, переохлаждение)]

Я почти физически ощутил, как что-то изменилось. Если в первый раз, когда устанавливалась связь с Гришей, я был в шоке и едва соображал, то сейчас я смог «прочувствовать» процесс. Система словно протянула невидимую ниточку от меня к Куцему. Да, сейчас эта ниточка была тонкой, едва ли толще паутинки, но я её чувствовал.

[Ученик: Куцый. Прогресс связи: 1%]

[Бонус наставнику: +5 Очков Наставления (новая связь наставник-ученик). Всего: 60 ОН]

— А если, мы приведём его в котельную, а он сдаст всех? — не сдавался Гриша. — Тоже твоя ответственность будет?

Ответить я не успел.

— Я не пойду ни в какую котельную. И знать не хочу, где она. Я вообще никогда-никогда больше не вступлю в банду!

Я улыбнулся такой порывистой отповеди и сказал:

— Вот видишь, проблема решена.

Гриша почесал затылок.

— Ну, если только так…

Было немного забавно видеть эти препирательства. Понимают ли эти пацаны, что отныне оба связаны со мной, а я с ними?

— Так ты научишь меня? — не веря сам себе, спросил Куцый.

— Научу, но это не так быстро и просто. Для начала надо решать вопрос с Марфой, — сказал я, возвращаясь к реальности.

Честно говоря, я надеялся, что Куцый сможет предложить что-нибудь. Ведь мы с Гришей явно зашли в тупик.

— Что за проблема? — спросил Куцый.

Я повернулся к нему.

— Ты можешь помочь? Может, есть способ заполучить полмешка угля, не привлекая внимания?

Куцый покачал головой.

— Нет. Мастер теперь начеку. После того как у нас… ну… ты, — он покосился на меня, — украл мешок, мастер глаз не спускает с товара. Если что-то пропадёт, он сразу заметит. И накажет меня.

В этом я и не сомневался. Просто хотелось верить, что есть какой-то способ.

— И у нас нет денег, — добавил Гриша. — Совсем.

Мы замолчали. Я перебирал варианты в голове, но ни одного разумного не было. Ни одного. Я слишком плохо знал этот мир, чтобы хоть что-то придумать.

— Может, наймёмся к кому-то прямо здесь? — предложил Гриша. — Вон, в том доме… Смотри, там вроде окна целые. Может, живёт кто. Давай в двери постучим.

Я посмотрел на дом, куда показывал Гриша. Грязная дверь, которую, похоже, очень давно не открывали. Да, окна были не выбиты, но в этом проулке — это, скорее, норма.

— А что, если… — начал Куцый, но замолчал.

— Что, если? — спросил я.

Он посмотрел на меня и покачал головой.

— Нет. Это глупость. Неважно.

— Рассказывай, — подбодрил я Куцего.

— Слушай, — вдруг произнёс Гриша, — а, может, к кому-то просто на улице подойти? Мы довольно чистые. На… хм… Куцем нарукавники и вообще, он похож на подмастерья.

Это действительно могло дать нам пару баллов в плюс. Если бы вокруг были люди.

— Куцый, — произнёс я, — а у вас всегда так пусто? Почему никого нет?

Куцый огляделся, будто первый раз видел этот проулок.

— Вообще, странно. Обычно люди есть. Покупатели… всякие. Немного, но ходят.

— Тогда в чём дело?

— Грядёт что-то, — на миг замерев, словно задумавшись, произнёс Куцый.

— Ты о чём?

— Дед у меня был ведающий. Ну, может, и не совсем. Но он чувствовал, когда может что-то случиться. Мне тоже дар передался… немного.

— Брехня это! — рассмеялся Гриша. — Не бывает такого. Да и что грядёт?

Я прислушался к ощущениям. Странно, что не заметил раньше. Сейчас, когда Куцый произнёс это, мне стало казаться, будто в воздухе и впрямь висит какая-то тоска. Словно сама природа готовится к чему-то. Не знаю. Такое бывало и в моём мире. Духота — к дождю. Ветер — к смене погоды. Приметы? Да, но они не на пустом месте. Вот только тут было немного иначе. Как будто сердце замирает на миг, пропуская удары и так несколько раз. И я чувствовал это будто ломоту в костях, будто тяжесть в груди. И если ветер и духота — признаки приближающейся непогоды, которая вот-вот нагрянет, то здесь — это ожидание. Но не близкое, не сиюминутное. Но очень реальное.

— Не знаю! — тут же вспылил Куцый. — Но дед взаправду чувствовал. Когда последний Костолом пришёл, он заранее сказал. Несколько человек тогда спас.

— Пф-ф! Заливаешь! — не сдавался Гриша. — И вообще, когда это было? Костолом! Тоже мне! Сказки для детей!

— Тихо! — повысил я голос, но лишь потому, что от входа в проулок послышались звуки, будто бы кто-то побрякивал и поскрипывал цепями.

Гриша, выпучив глаза, замер с открытым ртом, а Куцый и вовсе прислонился к стенке, словно ноги его не держали.

Из-за угла, лязгая пустыми вёдрами и переругиваясь, вывалилась четвёрка подростков. Я узнал их сразу — котельники. Те, кого Кость отправил утром в Скотский переулок за обрезками. Впереди шёл Бивень.

Я выдохнул. Сами себя накрутили, сами же и испугались.

Бивень увидел меня и остановился. Остальные тоже замерли переглядываясь.

— Огрызок? — спросил он, и в голосе его прозвучало удивление, смешанное с недовольством. — Какого лешего ты здесь делаешь?

Гриша придвинулся ко мне ближе, Куцый сделал шаг назад, стараясь спрятаться за моей спиной.

— Встряли, — одними губами шепнул Гриша.

— Дела, — ответил я коротко и громко, чтобы голос звучал уверенно.

Бивень перевёл взгляд с меня на Гришу, потом обратно. Словно выбирал, с кем говорить и решил, что со мной.

— Дела, говоришь? — он усмехнулся. — А не должен ли ты, часом, быть на Северной заставе? Кость послал туда кого? Тебя с Косым. А вы здесь шляетесь. С чего бы? Ослушались?

Гриша дёрнулся, хотел что-то сказать, но я положил руку ему на плечо.

— Были обстоятельства, — сказал я. — Мы не успели.

— Обстоятельства? — Бивень шагнул вперёд, повышая голос. — У нас не принимают отговорки. Кость дал приказ — значит, надо выполнять. А вы…

Он замолчал, заметив Куцего. Тот стоял за моей спиной, вжав голову в плечи, и старался не отсвечивать.

— А это ещё кто такой? — спросил Бивень прищурившись. — Чего-то морда его мне знакома.

Он подошёл ближе, обходя меня сбоку. Куцый попятился, но упёрся в грязную стену спиной.

— Давай, выходи, — Бивень схватил его за плечо и выдернул вперёд. — Покажись.

Куцый поднял голову, и на его лице застыл страх. Настоящий, животный страх.

Бивень уставился на него, и его глаза расширились.

— Ба! — воскликнул он. — Да это ж Куцый из Мостовиков!

Гриша поджал губы, собрался, но молчал.

Группа за спиной Бивня зашевелилась. Кто-то присвистнул, кто-то хмыкнул.

— Тот самый? — спросил один из парней.

— Тот самый, — Бивень осклабился. — Предатель, которого все ищут. И где же ты, голубчик, пропадал? А, Куцый?

— Я не предатель, — Куцый попытался вырваться, но Бивень держал крепко. — Меня оклеветали. Я…

— Молчать! — рявкнул Бивень. — Мостовики тебя ищут. Вот Кисель будет доволен. Предатель нашёлся! Ишь ты!

Он повернулся к своей группе. Про нас словно и забыл в один момент.

— Идём. Вы домой, а я отведу этого к своим. И награду за поимку крысы получу и перетру кое-что с Мостовиками.

Куцый рванулся, выкручиваясь, но Бивень только рассмеялся. Он был сильнее. Намного.

— Не пойду! — закричал Куцый. — Не пойду я к ним! Они убьют меня!

— А мне что с того? — Бивень пожал плечами. — Награда есть награда.

Он потянул Куцего за собой, а тот упёрся ногами в землю, отказываясь идти.

— Стой, — сказал я.

Бивень не обернулся.

— Стой, тебе говорят.

Он остановился. Повернул голову.

— Кто это сказал? — спросил он, шаря невидящим взглядом по проулку, словно нас в нём не было.

— Я сказал. Оставь его!

Бивень уставился на меня, и в его глазах загорелась злость.

— Ты совсем тупой? Я, считай, вас не видел. Делаю вам одолжение, считай. Не скажу никому, что вы не на своей точке ошиваетесь.

— Ты не скажешь, а другие?

Гриша встрял в разговор. Я глянул на него, но он не видел и, похоже, не понимал, что зря встрял. Гриша уже согласился с тем, что Куцего уведут не пойми куда, на убой. И сейчас просто пытался добиться гарантий безопасности для нас. Вот только я не собирался отдавать ученика.

— Другие? — усмехнулся Бивень. — Никто не сдаст. Я сказал.

Я видел других ребят и видел, что двое из троих кивнули. Но один… Он смотрел себе под ноги и едва заметно, словно случайно сделал шаг в сторону, будто бы дистанцировался от остальных. Я усмехнулся про себя. Не сдадут? Ага.

Но чёрт возьми, не это было сейчас важно!

— Отпусти его! — снова потребовал я.

— Ты, Огрызок, походу, совсем страх потерял. Сначала Кость ослушался, теперь мне указывать вздумал?

— Я взял его под свою ответственность. Теперь он мой человек. Не предатель. Не крыса.

Гриша рядом замер, кажется, даже дышать перестал. Я чувствовал, как он смотрит на меня — с удивлением, с непониманием, с ужасом.

Бивень засмеялся.

— Под свою ответственность? Да ты кто такой, чтобы ответственность у тебя была? Нищий, грязный, памяти лишённый беспризорник? Я заступился за тебя перед Костью, потому что пожалел. Решил, что смелость твоя от забывчивости, — Бивень поболтал ладонью в воздухе у виска. — А оно вона как, оказывается. Ты реально берега попутал.

— Посмотрим, — сказал я спокойно. — Но его я тебе не отдам.

— Не отдашь? — Бивень отпустил Куцего, и тот упал на колени, хватая ртом воздух. — Ах ты…

Он двинулся на меня, но в его глазах я не видел желания драться. Он хотел запугать. Сломать. Показать, кто здесь главный.

Я стоял на месте не отступая.

— Бивень, подумай, — сказал я. — На чьей ты стороне? Мостовики — они нам кто? Такие же беспризорники. Только отмороженные. Их главарь награду назначил, а ты ему подыграть решил. Так много даст? А вдруг не виновен Куцый?

— Мне плевать, — Бивень скривился. — Награда не пахнет.

Он шагнул к Куцему, схватил его за ворот и рывком поднял на ноги.

— Пошли, крыса. Мостовики тебя заждались.

Куцый захрипел. Бивень вдруг встряхнул свою жертву и резко перехватил горло, сжал пальцы. Лицо пацана начало багроветь. Он пытался дышать, но не мог. Только хрипел, и этот звук разрывал тишину проулка.

Гриша испуганно и затравленно смотрел на меня не мигая. В его безмолвном крике я слышал мольбу: сделай что-нибудь, ты же можешь!

Бивень ухмылялся, наслаждаясь своей силой. Душил он Куцего не просто так, а демонстрировал мне, что может. И за это ему ничего не будет.

— Сдохнет тут — не жалко, — сказал он мне. — Мостовики и за труп крысы награду дадут. Им главное — чтоб не бегал.

Всё произошло очень быстро.

Я бросился вперёд.

Тело среагировало само. Так, как сделал бы Огрызок — импульсивно и глупо. Контролировать молодое тело напичканное гормонами — то еще занятие. Я попросту не успел. Мозг не успел.

Бивень отшвырнул меня, будто во мне и веса не было.

В ушу балансу уделяется отдельное внимание. Статические стойки на одной ноге — Сюйбу — пустой шаг, медленные переходы, динамические балансы, укрепление определенной группы мышц. И, наконец, осознанное распределение веса.

Я упал в грязь и покатился по земле.

Но тело под контроль я уже взял.

Центр тяжести ниже. Согнутое колено в землю, в грязь, но плевать. Оборот. Руки в стороны, одна чуть выше, другая ниже. Замедление вращения, равновесие. Следующий оборот. Колено распрямить. Центр тяжести выше. Оборот. Ногу чуть дальше по ходу движения. На долю секунды я замер в Баньмабу, а затем поднял руки к груди, завершая движение и выпрямляясь.

Гриша, да все кроме Бивня, смотрели на меня, словно я только что вытащил шляпу из кролика — удивлённо, не веря своим глазам, с долей восхищения и испуга. Так смотрят на акробатов, но мне эти взгляды были знакомы. Порой, движения в ушу производят такой эффект.

В своём старом возрастном теле я выполнил бы эту остановку и подъём гораздо быстрее и изящней. Отсутствие растяжки и тренированного вестибулярного аппарата сказывалось.

Но Бивень не обратил никакого внимания на мои движения. Он всё сильнее и сильнее сжимал горло Куцего. А тот уже даже не хрипел, просто висел в его руках, безвольный, как тряпичная кукла. Бивень убивал его. Реально, прямо здесь у всех на глазах.

И в тот же миг перед глазами вспыхнуло красным.

[ВНИМАНИЕ! Угроза разрыва связи «Наставник — Ученик»]

[Ученик: Куцый. Уровень угрозы: критический]

Я вдруг ощутил, как дрожит недавно образованная связь. Натянулась, словно тонкий стальной тросик или струна, звенит, но пока держит. Но что будет, если…

[Последствия разрыва связи: -50% от накопленных ОН, временная блокировка навыков (72 часа), резкое ухудшение физического состояния (слабость, головокружение, потеря сознания), невозможность формирования новой связи ближайшие 7 дней]

[До разрыва связи осталось: менее минуты]

Система предупредила. И я понимал: если Куцый умрёт, я потеряю всё. Ситуация ясна до предела.