Путь марионетки

Глава 1

Когда нас, одинаково бритых, укутанных в лохмотья и закованных в кандалы, загоняли по узким мосткам на борт красного корабля «Деревянная устрица», я краем глаза заметил жест лейтенанта стражи, который конвоировал нас из тюремного подземелья. Что-то втолковывая капитану, он указал глазами на меня, после чего опустил ребро левой ладони на ладонь правой, а затем резким движением будто смахнул с пальцев приставший мусор. Только теперь — спустя две недели плавания, стоя в полном одиночестве на песчаном берегу, с раскалывающейся головой и без единой идеи о том, где нахожусь — я понял, что означал этот жест.

Само плавание было лёгким до скуки: нас просто заперли в обшитом железной решёткой трюме, где приковали каждого к стене цепью длиной с размах рук среднего мужчины. Кормили дважды в день какой-то дрянью с рыбным запахом; впрочем, скажу по опыту, порой и в столичных тюрьмах кормят хуже — например, когда не кормят вовсе.

На две недели мы оказались предоставлены сами себе, не считая визитов охранников, передающих через небольшое окошко еду и воду. Говорить с нами им, видимо, было запрещено, да и сами они желанием общаться не горели, поэтому даже на самые откровенные провокации никак не реагировали. Так что уже к третьему дню пути даже наиболее злоязыкие члены нашего невольного братства перестали обращать на них внимание.

Нам же друг с другом болтать никто не запрещал, и — поначалу осторожно, а потом, осознавая неизбежность происходящего, всё смелее — каждый стал рассказывать соседям о том, чем занимался, как ступил на преступную стезю, и какая кривая тропинка привела его сюда, в душный трюм этого красного корабля. Дни в разговорах летели быстро, о чём свидетельствовало то светлеющее, то темнеющее небо в крошечных зарешёченных окошках под самым потолком.

Было нас тридцать два человека, и большинство — воры разного разлива. Карманники, медвежатники, форточники и простые громилы целыми днями делились друг с другом секретами и тонкостями своего мастерства. И если в первые дни они едва слышно шептались, то по прошествии недели поняли, что их симпозиум не имеет никакого практического смысла в перспективе, и их голоса зазвучали громче — но и печальней.

Да, это было путешествие в один конец. Там, в конце, нас ждала пристань маленького форта Амак-Катуи, гордо носящего сомнительный титул самой южной крепости Империи. Оттуда нас отправят в одно из множества поселений, где живут каторжники, приговорённые к пожизненной ссылке. Если верить редким сплетням об этих местах, большинству из нас уготовано сгинуть в тесных шахтах, где добывают золото и драгоценные камни. Самым же ловким, физически развитым — и невезучим — предстоит переломать все кости, сорвавшись с вертикальных гладей тамошних скал, куда несчастных загонят для поиска бледных прядей тутангия, или, как его называют в народе, «единорожьего пуха». Этот редкий и удивительный минерал зарождается только в самых узких расщелинах острых вершин материка Тутанга, в честь которого и назван, и, пускай и выглядит невзрачно, как выпадающие волосы старухи, имеет великую ценность для имперских магов — а какую именно, никто кроме самих магов не знает. А о чём все знают, так это о том, как вредно брать «пух» в руки, дышать его испарениями и даже находиться рядом. От его воздействия организм медленно, но неминуемо слабеет, а более всего слабеет разум. Безумные видения постепенно сменяют реальность, и в итоге охотник за тутангием обязательно прыгает со скалы, устав бороться с наваждениями.

Всё это поведал мне словоохотливый сосед, седеющий и тощий вор по имени Краг. Если он не спал, то обязательно что-то говорил, и я был искренне рад такому соседству. Во-первых, истории Крага — а он умел их подавать — разгоняли скуку, а во-вторых, те истории захватывали и самого рассказчика, и всех, кто сидел в пределах слышимости, тем самым отвлекая внимание от моей персоны.

— Пятьдесят с лишним лет назад, — говорил он хрипло, — где-то в этих водах шла трёхмачтовая каракка под сине-белым имперским парусом. Шла она вроде бы курсом на Эллеат, но порой странно петляла, как гончая, потерявшая след. Усталые матросы несли свою солёную вахту, и до последнего не замечали, что к ним со стороны солнца резво приближается чёрная бригантина.

— Пираты? — шёпотом уточнил кто-то.

— Они самые, — кивнул Краг. — Дураку же понятно, от чего ломятся трюмы судна, следующего с Тутанги в главный имперский порт! От солнечных золотых самородков да сверкающих камушков!

Глаза слушателей жадно заблестели.

— И вот, — рассказчик повысил голос, — корсары идут на абордаж, но вместо жёсткого отпора их встречает полная покорность матросов судьбе — они подымают руки и кричат «Сдаёмся на милость благородных морских волков!» Пиратский главарь, уверенный, что это какая-то изощрённая уловка, приказывает вырезать экипаж каракки до единого человека, и только когда голова капитана с выпученными в ужасе глазами падает к его ногам, решает спуститься в трюм. Как вы думаете, что он там находит?

Краг с ухмылкой обвёл взглядом слушателей.

— Сотню тонн проклятого «пуха»? — неуверенно предположил молодой крепыш, сидевший слева от меня.

— Гнездо чумных крыс? — спросили справа.

— Десяток чёрных колдунов! — сморозил кто-то и был немедленно осмеян.

Я промолчал, так как прекрасно знал конец этой истории.

— Не угадали. — Рассказчик выдержал паузу, а потом продолжил мрачным полушёпотом. — А нашёл он там точно такую же клетку, как вот эта, в которой мы все сидим! А в клетке той — раздутые уже трупы настоящего экипажа каракки, имперских офицеров!

Корабль-то вёз каторжников на Тутангу — вот как нас — но невольникам как-то удалось освободиться, перебить охрану и матросов и завладеть судном! Однако тут же выяснилось, что среди воров и убийц нет ни одного навигатора, штурмана или хотя бы боцмана, а потому они просто легли на случайный курс — авось кривая выведет! А так как и курс держать никто не умел, они уже три недели плавали кругами. Еда и вода заканчивались, и нападение пиратов они восприняли как спасение. Но — увы, пиратский капитан в ситуации не разобрался и всех их перебил.

История эта была хорошо известна — тем, кто умеет читать, разумеется. Таких в нашей компании, судя по потрясённому молчанию, было немного.

— А ещё говорят, — закончил свою повесть Краг, — что именно после этого случая паруса каторжных судов стали красить в красный. Чтобы пираты издали видели: нет на корабле ничего ценного и нападать на него незачем. С тех пор и зовут такие корабли «красными».

Краг замолк и потянулся за ковшом с тёплой тухлой водой. Замолкли и слушатели, о чём-то задумавшись.

Я же вдруг осознал, что начитанность Крага и его манера изложения выдают в нём воспитанника солидного учебного заведения — возможно, того самого, в стенах которого несколько лет провёл я сам. Наказав себе повнимательней присмотреться к нему в будущем, я устроился на деревянному полу и попытался уснуть.

***

Наивный.

С самого начала плавания, едва мои глаза закрывались, разум тут же начинал вспоминать подробности последнего дела — дела, на котором я и попался, как идиот. Вот и сейчас в голове один за другим стали всплывать вопросы, на которые я был бессилен ответить.

Кто сдал меня? В том, что это была подстава, я не сомневался ни на миг, но в дело не были впутаны никакие лишние люди. Заказ я получил, как всегда, от Гильдии, лично от своего наставника, старого Азаро, которого без сомнений могу назвать другом. Кто-то из стоящих выше Азаро в иерархии? Но в этом нет смысла: незачем Гильдии убийц продавать ценного сотрудника на каторгу. А я, без ложной скромности, могу назвать себя одним из лучших. О том, что после этого дела я собирался уйти на покой и уехать из столицы в более спокойные края, не знал никто, включая даже лучших друзей.

Было ли что-то странное в самом заказе? Нет. Просто один торговец средней руки пожелал устранить другого, стоящего на пути расширения бизнеса. Таких заказов — больше половины от всех поступающих в Гильдию. Правда, место убийства было чётко указано заранее: тёмный переулок, где жертва всегда срезает угол, спеша домой после вечерней молитвы в храме Геддона. Но и такие указания от заказчика — не редкость, поэтому не показались подозрительными.

Как меня поймали? Очень просто: едва мой кинжал вонзился в шею толстого торговца, я внезапно оказался окружён десятком стражей с мечами и арбалетами. Первый вывод, который можно сделать: поимка моей персоны была столь важна для неведомого ловца, что он с самого начала был готов отдать на заклание живого человека. Таким образом, будучи пойман с поличным в момент убийства, я уже никак не мог выкрутиться. Скорый суд, показания доблестных блюстителей правопорядка, «совершенно случайно» видевших всё своими глазами, доклад мага-следователя, полностью подтвердивший их слова — и вот я уже брошен в тюрьму, а всего через пару дней поднимаюсь по мосткам «Деревянной устрицы». Кто-то очень сильно спешил убрать меня из столицы. Но кто?

И зачем? Никому нет резона ссориться с Гильдией — мы полезны не только купцам, фарцовщикам и прочим финансовым воротилам, не только людям с другой стороны закона, но и самой верхушке имперской власти. Политические убийства происходят не часто, но будьте уверены, все они исполняются членами нашей организации! А кому ещё императорский двор может доверить такой вопрос, как не профессионалам? Быстро, дорого, конфиденциально — вот неофициальный девиз Гильдии на протяжении уже трёх сотен лет! Да, эта организация возрастом не уступает Империи, и это многое говорит как о первой, так и о второй.

А может быть, я и вовсе не с того конца пытаюсь распутать этот клубок? Возможно, первый вопрос, которым следует задаться: почему именно я? Но рассматривая этот подход с невеликой высоты своей осведомлённости, я неизменно попадал в те же тупики. Кто я, в сущности, такой? Рядовой член Гильдии убийц, быть может, ловчее и удачливее многих, но не невесть какого полёта птица. Никогда никого не предавал, не провалил ни одного из порученных мне дел, нигде не отсвечивал и не лез на рожон. Нет у меня никаких явных врагов, кроме родных и близких тех людей, которых я лишил жизни. Но у них нет никакой возможности узнать имя исполнителя — конфиденциальность, один из основных принципов Гильдии, работает в обе стороны.

Тупик.

Уступив бессмысленному самоистязанию, разум, наконец, неохотно соскользнул в благословенный сон.

***

Пронзительный звук вернул меня в реальность, и я не сразу сообразил, что это скрипит входная дверь трюма. Дверь, которая ни разу не открывалась с той минуты, как судно покинуло Эллеат. Это было странно и неожиданно, поэтому я сделал вид, что продолжаю спать, и позволил себе лишь чуточку приоткрыть один глаз.

В клетку вошли четверо охранников; в правой руке каждый держал короткий меч, а к предплечью левой ремнём был пристёгнут маленький щит, окованный по окружности железной полосой. Охранники деловито разошлись по четырём углам камеры, внимательно оглядывая спящих и просыпающихся узников. Очевидно, каждый из них был полон решимости угомонить любого, кто решит исполнить какой-нибудь фокус, однако среди нас не нашлось желающих получить клинком в ключицу или твёрдым краем щита в зубы.

Вслед за хмурой четвёркой в камеру властно шагнул начальник охраны — это было видно по тому, как он держит голову и оглядывает свысока сидящих и лежащих невольников. Отчего-то я совсем не удивился, когда его презрительный взгляд остановился на мне.

— Этого, — твёрдо произнёс он, указав рукой, и в камеру несмело вошёл ещё один человек, несущий в трясущейся руке связку ключей. Ему понадобилось некоторое время, чтобы найти нужный, и ещё больше — чтобы открыть замок, сковывающий мои руки. Сделав своё дело, ключник с видимым облегчением убрался, а начальник подошёл ко мне и легко пнул под рёбра.

— Просыпайся и следуй за мной.

Я, изобразив едва очнувшегося человека, нескладно поднялся и сделал пару неуверенных шагов. Попытался растереть запястья, но они тут же были туго перехвачены грубой верёвкой. Охранники перестроились: двое встали передо мной, двое позади. Такой фигурой, возглавляемые начальником, мы и покинули камеру; замыкающие шли спиной вперёд, угрожающе поигрывая клинками. Я услышал, как несколько заключённых зашептали молитвы Майлене, покровительнице воров, остальные просто печально глядели вслед, наверняка мысленно вычёркивая меня из списка живых. Особенно шокированным выглядело лицо Крага: он словно хотел что-то крикнуть вслед, но так и не решился.

За дверью обнаружился трусливый ключник, он запер камеру и побрёл за нами. Мы дошли до узкой лестницы и стали подниматься; мне вдруг стало радостно от предчувствия солнца и воздуха.

Я, в отличие от сокамерников, был уверен, что меня ведут не на смерть — я знал негласный морской закон, по которому любая человеческая жизнь на борту корабля считается священной, будь то жизнь заключённого, военнопленного или даже ничтожного раба. Отнять её могут только боги или стихия; человеческая же рука не вправе прерывать её нить, пусть даже рука капитана или самого главы Имперского флота. Конечно, этот закон, как и любой другой, иногда нарушался, но вряд ли моя жалкая персона стоила репутации капитана «Устрицы» у суровых морских богов. Закон этот ничего не говорил об избиении, пытках или отсечении конечностей, однако мне почему-то не хотелось думать о плохом.

Ещё только рассветало, и, когда открылась дверь на палубу, я не ослеп от яркого света, а лишь слегка прищурился, увидев, как диск солнца в розовом зареве показывает краешек из-за бескрайнего полотна серого моря. Прохладный солёный воздух ворвался в лёгкие, и я едва не закашлялся, неосознанно вдохнув его полной грудью.

Я впервые в жизни находился в открытом море; это было потрясающе, и даже подгоняющий, отнюдь не приятельский тычок в спину не испортил впечатления.

Мы шли по палубе, где сновали вечно занятые матросы. Они старались не смотреть на меня, да и меня больше занимало то, что за бортом. А там, прямо по курсу, виднелись зыбкие очертания большой земли. Наверняка, то была зловещая Тутанга — мой будущий дом до последнего вздоха.

Рассмотреть далёкую землю в подробностях мне не дали — наше шествие быстро пересекло палубу и вошло в новое помещение, где я ощутил запахи приличной еды. Не успел мой рот наполниться слюной, как мы оказались в относительно просторной каюте, где моё внимание в первую очередь привлекло висевшее на стене справа зеркало. Повешено оно было в расчёте на человека ростом на пару ладоней выше меня, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы увидеть своё отражение.

Я взглянул — и едва узнал себя. Карие глаза, которые многие женщины называли томными, от недоедания обзавелись мешками и стали пугающе огромными и чёрными, щёки ввалились, и даже нос, форма которого всегда предательски выдавала моё проклятое знатное происхождение, на фоне окружения выглядел крючковатым и болезненно тонким. Облепившая череп и подбородок щетина делала меня похожим на завсегдатая пивных со столичной окраины. Зрелище было отвратительным, оно заставило меня вздрогнуть и перевести взгляд на помещение, в котором я оказался.

Оно, со всей очевидностью, принадлежало капитану. Об этом говорило строгое, но небедное убранство — полки с интересными безделушками и священными амулетами, ковёр ручной работы на полу и тяжёлый рабочий стол в окружении мягких стульев. На одном из стульев сидел сам капитан, однако позой и выражением лица он совсем не походил на хозяина жилища. Хозяином выглядел второй человек: богато одетый, он восседал вполоборота к столу, закинув ногу на ногу, и курил резную трубку, распространяя аромат хорошего ракеданского табака. Вот его-то нос выглядел, как геометрически точный идеал нюхательного органа представителя императорского двора. И неудивительно — даже без этого носа я легко опознал бы в его владельце племянника самого Императора Аттита — юного Мария, по слухам, беспутного сластолюбца и повесу, от которого успела натерпеться вся столичная знать.

Стол венчало серебряное блюдо с простой, но безумно пахнущей едой — куски мяса, в которых я сразу опознал нежную телячью вырезку, возлежали в обрамлении печёного картофеля, осыпанного зеленью. Бутыль вина без этикетки стояла рядом и была ополовинена, в чём определённо были повинны два бокала, из которых благосклонно отпивали трапезничающие.

— Ах, вот и наш маленький убийца! — воскликнул Марий, и я, согласно этикету, встал на колено — настолько изящно, насколько позволяли стянутые верёвкой руки. — О, а ему не чужды вежливость и сообразительность!

Марий взглянул на капитана, а тот — на начальника охраны.

— Оставьте нас, — хрипло сказал капитан и, видя сомнение в лицах охранников, потянулся за ножнами с мечом. — Я сумею защитить его благородие от связанного голодного полудохлика, будьте уверены.

Охрана, неуверенно переглядываясь, покинула комнату.

— Встань, — приказал Марий, и я медленно поднялся. Он оглядел меня с макушки до пят, словно не доверяя собственному взгляду. — И вот эта мелочь — тот самый Шорох, о котором по столице ползут самые жуткие слухи?

— Ошибки нет, это он, — ответил капитан, подливая благородному гостю вина. — Боюсь, путешествие в клетке подрастрепало его и высушило, но это точно убийца Вито Хастор, известный также как Шорох.

— Что же, придётся поверить вам, капитан Синдерий. — Благородный племянник глубоко затянулся, отпил вина и затем выдохнул клуб пряного дыма. — Не откажешься ли ты, Вито Хастор, присесть и разделить с нами эту скромную пищу?

— Не откажусь, ваше благородие, — ответил я — а что ещё я мог ответить?

— Сядь, — капитан указал на третий стул, стоявший у другого конца стола. — И веди себя прилично.

— Ах, милый капитан, не будьте столь строги к нашему гостю! — воскликнул Марий. — Разве не видите, что он прекрасно знает, как вести себя в присутствии царственной особы? Интересный, должно быть, ты человек, Вито…

Я сел за стол, и произошло то, чего я никогда в жизни и представить не мог — племянник Императора своей собственной дланью положил на мою тарелку мяса и картошки, а затем налил в мой стакан вина!

— Ешь и пей, маленький убийца. Ешь и пей, пока можешь. — Марий расхохотался, а Синдерий лишь кисло улыбнулся. — Впрочем, стой! Пусть капитан скажет тост!

Пожилой морской волк встал, поднял бокал и торжественно произнёс:

— За Мария из богоравного рода Астеро, будущего губернатора Тутанги!

Капитан чокнулся с Марием, а затем их бокалы коснулись моего, как равного, и мы выпили. И, несмотря на общую абсурдность ситуации, я понял, что никогда в жизни не пил вина вкуснее!

Ещё лучше была еда — мне пришлось призвать всю свою выучку, чтобы не наброситься на неё подобно свинье, и пользоваться приборами, что со стянутыми руками было не так уж просто.

Некоторое время все вкушали в молчании, и я, наконец, смог отойти от окружавшего меня безумия и взглянуть трезвым взглядом на своё положение.

Всё это было неспроста. Имя, которым назвал меня капитан, не было очернено никакими постыдными или преступными деяниями — под этой личиной я представал как обычный житель столицы, проматывающий не слишком богатое наследство. Вито Хастор определённо не имел ничего общего с убийцей Шорохом, и вряд ли кому-то могла сама по себе прийти идея сопоставить эти личности. Судили меня под другим именем, которое я выдумал на ходу, надеясь, что никто не станет проверять — и, как ни странно, никто не стал.

Кажется, сейчас я окончательно запутывался в том, что происходит, а потому решил отложить размышления и налегать на мясо и вино, покуда есть такая возможность. Несомненно, я служил сейчас каким-то развлечением высокому гостю, но в чём именно — понять не мог. Оставалось покориться воле судьбы и смотреть, что будет дальше.

— Не бойся за свою жизнь, убийца, — сказал Марий. — Ты здесь в положении моего гостя — крайне интересного гостя! Никогда ещё не приходилось мне сидеть на расстоянии руки от человека, который способен мгновенно убить меня тупым столовым ножом, что ты держишь в руках! Ты ведь на такое способен?

Я прожевал кусок восхитительного мяса, чувствуя на себе грозный взгляд капитана. Что бы тут ни происходило, я тоже хотел немного поразвлечься.

— Способен, ваше благородие, — ответил я как можно более спокойно. — Однако вряд ли на судне найдётся человек, который сможет мне за это заплатить.

Капитан дёрнулся, а Марий изумлённо посмотрел на меня, как на диковинную зверушку.

— Достойный ответ, — признал он. — Ты продолжаешь меня удивлять!

Он долил мне ещё вина, а затем спросил:

— А почему Шорох? Я слышал версию, будто бы шорох — это последнее, что слышат твои «клиенты». Это так?

— Нет, ваше благородие, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Это потому что они не слышат и шороха.

Марий расхохотался.

— Клянусь лоном Аландры, ты остроумней любого из придворных шутов!

Отсмеявшись, он сделал долгий глоток, а затем принялся неспешно поглощать мясо, изредка поглядывая на меня и усмехаясь.

Я тоже насыщался, а капитан тем временем встал и, прихватив меч, подошел к окошку позади меня. Оттуда уже лилось золото лучей позднего утра, и мне было очень интересно, как под этими лучами выглядит море. Уверен, теперь оно не было серым, а обратилось в лазурь, как на картинках в книгах о морских приключениях, которые я с жадностью и помногу читал в детстве.

— Взгляните-ка, капитан, — почти ласково сказал Марий. — Парнишка ест так, будто его вот-вот отправят обратно в клетку. Не волнуйся, убийца, туда ты больше не вернёшься!

Сразу после этих слов я почувствовал резкую боль в затылке и упал без сознания лицом в печёный картофель.

Глава 2

Мною больно плюют на холодный мокрый песок, где я некоторое время лежу, плотно смежив веки и мелко дрожа. Я будто нахожусь в какой-то мёртвой пустоте, вокруг звенит плотная тишина, тело не ощущает ни дуновения ветерка, ни лучей солнца — ничего, кроме могильного холода от жёсткой поверхности.

Наконец решившись, я переворачиваюсь на спину и открываю глаза. Аккуратно повертев головой, я обнаруживаю, что вижу шагов на десять в стороны — дальше круг зыбкого света заканчивается, и начинается непроглядная тьма.

Небо тоже монотонно чёрное, и сколько я ни вглядываюсь, не могу разглядеть на нём ни одной звезды. Я словно валяюсь полностью обнажённый на сцене мрачного театра, и жду зрителя.

И зритель является. На небе медленно проступает светлое пятно, постепенно приобретающее очертания человеческой фигуры. Спустя несколько мгновений становится ясно, что это женщина — громадная настолько, что на чёрном холсте неба она умещается только по пояс. У неё смуглая кожа, плоский живот, а грудь едва прикрыта тряпкой, украшенной разноцветными драгоценными камнями.

Я перевожу взгляд на её лицо и…

Правая его половина прекрасна. Половинки вишнёвых губ, созданных для поцелуев, половинка точёного носа, быть может, слегка широковатого по имперским стандартам красоты, необычного разреза тёмно-зелёный глаз, который вдруг меняет цвет на голубой, а затем на серый… За дальнейшими метаморфозами я следить не могу, потому что теперь вижу левую половину лица.

Она принадлежит древней старухе. Изрытая оспинами, с коричневыми возрастными пятнами на щеках и бородавками на лбу, с бельмом в слепом глазу и сухими губами-ниточками…

Я лежу, ошеломлённый этим ужасным контрастом и для чего-то пытаюсь найти ту линию, где одна половина лица переходит в другую — но не могу её разглядеть.

Сейчас я могу видеть, что и всё её тело состоит из двух таких разных половин. Руками — одна ухоженная, с тонкими пальцами, украшенными золотыми кольцами, вторая морщинистая, узловатая — женщина быстро шевелит перед грудью, словно что-то вяжет или плетёт.

— Дай-ка я взгляну на тебя поближе, — её голос тоже странно двойственный, ласкающий слух и неприятно каркающий одновременно.

Лицо приближается, легко улыбается, и отдаляется обратно. Руки аккуратно кладут на песок рядом со мной готовое изделие, и я вижу, что это человеческая фигурка, сплетенная из травы. Карикатурная, с толстым бочкообразным телом и тонкими конечностями, теперь она лежит в той же позе, что и я.

— Смотри-ка, да это же ты, — женщина словно сама изумляется своему творению. — Давай-ка посмотрим, куда ты пойдёшь!

Фигурка несмело шевелится, неуклюже переворачивается на живот. Поднимается на колени, затем встаёт во весь рост. Ножки её трясутся, и, простояв всего секунду, она обречённо падает обратно на песок.

— Ах да, — с грустной материнской интонацией произносит женщина, — ты ведь пока не умеешь ходить.

Она набирает полную грудь воздуха и с силой дует. Порывом ветра и меня, и плетёного человечка срывает с песка, поднимает в воздух и несёт во тьму…

***

Теперь песок был почти обжигающе горяч, а сквозь веки настойчиво пробивался тёплый солнечный свет. Слышались звуки накатывающего прибоя и пение птиц.

В этот раз я с большей охотой открыл глаза, и был немедленно ослеплён тысячью бликов, которыми весело бросалось море — лазурное, как в моих детских книгах. С трудом поднявшись на ноги, я увидел его во всей дикой красоте: живое, постоянно движущееся, опасное… бесконечное. Вдруг я вспомнил, что невообразимое расстояние отделяет меня от дома, и тут же понял, как сильно болит моя голова.

В голове всплыл разговор в каюте капитана и тот жест стражника на пристани. Осознав, что обречён, я отвёл слезящиеся глаза от моря и оглядел себя. Странно, но я был одет не в лохмотья заключённого, а в приличную белую рубаху и плотные парусиновые штаны, а обут в ботинки из мягкой кожи — должно быть, прощальный подарок от любезного капитана Синдерия. Ещё больше порадовало, что я не обнаружил на себе ни лишних отверстий, ни отсутствующих частей — кроме шишки на затылке, меня ничто не беспокоило.

Завершив осмотр собственного тела, я обернулся, чтобы увидеть, наконец, своё последнее пристанище — злую, коварную Тутангу.

Тропический лес весело поприветствовал меня ленивыми взмахами огромных зелёных листьев. Яркие птицы порхали в его ветвях, перекрикиваясь на своём языке. Между морем и лесом лежала узкая полоса ровного песчаного пляжа, а за деревьями виднелись неприступные горы, тоже местами одетые в зелень.

— Да это же настоящий рай! — я не смог сдержать восхищения, оглядывая этот дружелюбный пейзаж. Не такой рисовало Тутангу моё воображение, не такой описывали её те, кто больше всего на свете боялись сюда попасть!

Я отошёл от моря и почти приблизился к кромке леса. Здесь лежали несколько камней, каждый размером с два моих роста; в тени одного из них я уселся и принялся размышлять.

Похоже, моё желание уйти на покой всё-таки сбылось, пусть и самым неожиданным образом. Я мог бы остаться жить здесь дикарём — с моими навыками я точно не пропаду в щедром тропическом лесу, полном непуганой фауны. К дьяволам Гильдию, к дьяволам Империю, к дьяволам всю эту запутанную историю, которая привела меня сюда!

А если вдруг надоест приятная, но однообразная райская жизнь, можно добраться до форта Амак-Катуи. К тому времени все уже позабудут о несчастном маленьком убийце по прозвищу Шорох, который каким-то образом пропал на пути к Тутанге, и, очевидно, давно греет зад в аду. Я смогу проникнуть на корабль, вернуться на Эллеат и, быть может, распутать этот клубок — если, конечно, мне всё ещё будет это интересно.

Что ж, да будет так! Я вернул усмешку судьбе, показав оскал голубому небу, и поднялся на ноги, намереваясь углубиться в лес в поисках дубинки покрепче и фруктов, чтобы подкрепиться, как вдруг шум сминаемых листьев заставил меня остановиться.

Шум стремительно приближался, и вдруг заросли расступились, выпустив на пляж огромное животное. Массивное, походящее на быка, оно было выше меня и в разы тяжелее; на голове торчали вперёд острые рога. Маленькие красные глазки указывали на то, что зверь в состоянии бешенства, что не помешало ему моментально сориентироваться на местности и обнаружить поблизости достойную цель — меня.

Взрыв песок здоровенными копытами, туша с невозможной для таких габаритов грацией развернулась под прямым углом, наклонила голову и рванула в мою сторону. Нас разделяли не больше двадцати шагов, и зверь промчался это расстояние за доли секунды — но я уже истекал холодным потом на верхушке камня, в который и врезалась с разбегу голова чудовища.

К сожалению, столкновение никак не повредило зверю, он даже не обломал рогов. Зато камень ощутимо качнулся, отчего я едва не лишился убежища.

Хуже того, чудовище оказалось умнее, чем казалось с виду, и резво отбежало в сторону, с явным намерением взять разбег и повторить таранный удар. И я всерьёз опасался, что этого удара будет достаточно, чтобы сбросить меня.

Я сжался на верхушке, готовый прямо перед ударом спрыгнуть на песок и дать дёру. Я надеялся, что зверюга окажется на миг оглушена, и это даст мне некоторую фору, чтобы скрыться в зарослях.

Чудовище уже начало разбег, но тут из леса выбежали три легко одетых, смуглых человека — два мускулистых парня и невысокая стройная девушка. Один из парней вскинул руку и что-то крикнул на странно звучащем языке — и песок под передними ногами зверя вдруг стал мягким — или жидким. Зверь с жутким рыком свалился, перекатившись по инерции через голову, и хребтом ударился о мой камень.

Спрыгивая так, чтобы камень оказался между мной и зверем, я отстранённо отметил, что туземец, похоже, использовал какое-то местное колдовство, изменившее свойства песка. Что ж, не он один тут владеет трюками!

У меня, впрочем, трюк в запасе был всего один, и, укрывшись за камнем, я им немедленно воспользовался — накинул на себя плащ. Я слился с камнем и песком, замер, не шевелясь — и теперь обнаружить меня можно было, только случайно на меня наткнувшись.

Снова раздался рёв. Осторожно выглянув из-за камня, я обнаружил, что чудовище уже бежит в сторону троицы дикарей. Второй из парней бросил длинное копье с широким наконечником, но оно лишь скользнуло по шкуре, не нанеся вреда, и упало рядом с камнем, за которым я сидел. Девушка толкнула колдуна в одну сторону, сама бросилась в другую, а невезучий копейщик замешкался и оказался насажен на рог. Зверь мотнул громадной башкой, и он улетел в заросли, крича от боли.

К этому моменту колдун, видимо, уже восстановился, и по повелительному крику девушки снова что-то сделал с песком под ногами зверя. Животное застыло, не в силах выдернуть копыта, а туземка грациозно запрыгнула на его широкую спину, и кривым мачете стала рубить толстую шею. Колдун, похоже, исчерпавший свои резервы, отступил в лес.

Зверь снова показал себя сообразительной тварью — он вдруг упал набок, отчего девушка свалилась с его спины и ловко откатилась на некоторое расстояние. Девушка оказалась на ногах первой, но зверь, из загривка которого текла кровь, отстал ненамного. Взревев, он помотал головой и направился в сторону леса, где скрылся обессиленный колдун.

Девушка подняла с земли несколько камней и с громкими криками стала бросать их в чудовище. Третий или четвёртый камень почти попал в красный глаз, и это привлекло внимание зверя. Он повернулся в девушке, а та сорвалась с места и побежала в сторону моря — видимо, точно зная, что зверь не умеет плавать.

Зверь побежал за ней, но было видно, что ранения ослабили его, и он уже не так быстр. Но не успел я порадоваться спасению туземки, как она споткнулась о камень и упала в нескольких шагах от меня. Попыталась встать, но свалилась обратно — похоже, подвернула ногу. Зверюга настигла её и с рёвом встала на дыбы, намереваясь раздавить жертву тяжёлыми копытами.

Сам не совсем понимая, что делаю, я пулей вылетел из-за камня. Между мной и туземкой валялось неудачно брошенное копьё. Я подхватил его и, кувыркнувшись, оказался между зверем и девушкой, где воткнул пятку копья в песок, направив наконечник вверх и молясь всем богам, чтобы древко оказалось достаточно прочным.

Массивное животное уже не могло остановиться, и острое железо вошло в его мягкое горло, застряв в позвоночнике. Древко согнулось, затрещало, но не сломалось! Мне пришлось напрячь все мышцы рук и ног, чтобы отклонить копьё в сторону, и, к счастью, у меня получилось — тяжелая туша упала вбок, не задев нас с туземкой смертоносными копытами. В то же миг девушка вскочила и нанесла несколько ударов своим мачете в горло и живот твари, после чего вновь упала на песок, прижимая к животу больную ногу.

Зверь с хрипом попытался подняться, но уже не смог. Его ноги судорожно подёргивались. Расшатав копьё, я выдернул его из шеи твари, и с силой вонзил в уже мутнеющий глаз. Контрольный удар, как учат в Гильдии.

Опёршись на копьё и тяжело дыша, я оглядел тушу животного. Строением оно действительно напоминало быка, но клыки в открытой пасти подсказывали, что тварь хищная. Один из рогов был покрыт свежей кровью копейщика, но на втором были заметны следы уже высохшей крови — похоже, для чудовища это была не первая битва. На крупе я разглядел странное багровое пятно, незаживающую язву, от которой расходилась сеть тонких лучиков — метастаз. Была ли эта болезнь причиной агрессивного поведения твари или же она от рождения такая злобная?

Устало опустившись на песок напротив девушки, я смог, наконец, разглядеть её. В столице её, пожалуй, посчитали бы простушкой, но мне понравилась её дикая красота. Даже искажённое болью, её смуглое личико с высокими скулами оставалось прелестным и каким-то… чистым. Тёмные с рыжинкой волосы свободно падали на плечи, в них были вплетены несколько разноцветных лент. Глаза были карими, чуть раскосыми, сейчас на них выступали слёзы. Из одежды на ней были только шорты из грубой ткани, открывающие взгляду стройные, в меру мускулистые ноги, и плотная повязка, обхватывающая тело на уровне груди.

— Амоак! — воскликнула она, глядя мне за спину, и попыталась встать. Я обернулся.

Со стороны леса брёл нетвёрдой походкой колдун, он успокаивающе повёл рукой, призывая её не утруждаться. Подойдя, он оценивающе оглядел сначала дохлого зверя, а потом меня. Я тоже смотрел на него и видел, что кожа его серого оттенка — такое я видел у имперских магов после того, как они, не рассчитав сил, перебарщивали с колдовством.

Насмотревшись, он хмыкнул и протянул руку — совершенно по-имперски. Я встал и пожал её.

— Амоак, — сказал он.

— Вито, — представился я.

Он указал рукой на девушку:

— Лоана.

Я поклонился ей со всем своим аристократическим лоском. Она изумлённо распахнула глаза… и вдруг заливисто рассмеялась. Басовито захохотал и колдун, и мне оставалось только присоединиться к их веселью. Это был смех облегчения, разгрузка головы после опасной ситуации, и видит Майлена, он был нужен всем нам.

Насмеявшись, Лоана резко стала серьёзной, встала, подхватила мачете и нетвёрдой походкой направилась к лесу. Амоак пошёл за ней, и мне ничего не оставалось, как освободить копьё из глазницы зверя и двинуть следом.

Метателя копья мы обнаружили неподалёку, в траве. Кровь толчками лилась из раны от рога в его груди, но, к моему удивлению, он был ещё жив. Колдун немедленно опустился на одно колено, прижал руки к ране и что-то зашептал. Его лицо ещё больше посерело, он явно отдавал последние силы раненому.

— Ты беглый каторжник? — спросила вдруг Лоана, и я не сразу понял, что она обращается ко мне на имперском.

— Что? Нет… Я… С корабля.

Она недоверчиво усмехнулась:

— Как скажешь.

Амоак отнял руки от груди копейщика и попытался встать. Это удалось ему только с помощью Лоаны. Он сказал ей что-то на своём языке, и она обратилась ко мне:

— Это… совсем не твоя забота… Но я прошу тебя помочь нам. Амоак слаб, у меня болит нога. Без тебя нам не донести Кейлака до деревни.

Они оба смотрели на меня, ожидая ответа. Раненый, похоже, уснул или вырубился, но дышал ровно, хоть и с присвистом из дырки в груди.

«А, дьявол, почему нет?» — подумал я и ответил:

— Мне всё равно больше некуда идти.

— Точно беглый, — улыбнулась Лоана, и я не стал её разубеждать.

***

С помощью мачете я нарубил молодых деревьев и вьющихся повсюду лиан. Из этих примитивных материалов Лоана соорудила вполне прилично выглядящую волокушу, на которой разместился так и не очнувшийся раненый —вроде бы даже с комфортом.

— Далеко ваша деревня? — спросил я, когда мы были готовы двинуться в путь.

— Там где лес переходит в горы, — ответила она. Я понял, что более точного ответа не добьюсь, поэтому поудобнее переложил на плече свежесплетёную верёвку и поволок несчастного Кейлака.

Лоана шла впереди, размахивая мачете — она расчищала дорогу. Колдун шёл замыкающим, и поначалу я часто оглядывался, переживая за его самочувствие, но, кажется, на Тутанге людей лепили из крепкой глины,

— Откуда ты знаешь имперский? — спросил я.

— Солдаты из Форта иногда ходят по деревням и… обмениваются вещами. Приносят железные наконечники для копий и стрел, зеркала, краски… Мы же отдаём им шкуры зверей, травы для здоровья и мужской силы… дурацкие статуэтки из дерева и камня, которые вырезают наши дети, когда им нечем заняться. Почему-то белолицым нравятся эти статуэтки.

Я едва не рассмеялся, вспомнив, что в столице такие статуэтки продаются под видом священных идолов и могущественных амулетов с дикой таинственной Тутанги, и стоят в особняках богатых семей на самых видных местах.

— Чтобы торговать, надо знать язык, а белолицым речь амаруи совсем не даётся. — Лоана покрутила пальцем у головы, показывая, что она думает об умственных способностях белолицых. Взглянув на меня с усмешкой, она продолжила: — О, прости. Ты вроде поумней, чем ваши солдаты. И кажется, хороший боец.

Мне была приятна её похвала, и я улыбнулся в ответ.

— Ты тоже дерёшься как демоница. Если все у вас такие воины, то я не понимаю, зачем вы терпите присутствие Империи на своей земле.

— Мы хорошие воины. И среди нас много ахама, таких как Амоак. Но боги говорят: пока живите с пришлыми в мире. Наблюдайте, учитесь, торгуйте. Я думаю, наши боги чересчур… любопытны.

Я не нашёлся, что ответить. Никогда не был специалистом по божественным материям. Мне всегда было достаточно веры в призрачное присутствие Майлены, леди удачи, что благоволит тем, кто творит свои дела под покровом ночи. Но Майлена не входит в пантеон имперских богов, у неё нет ни храмов, ни святилищ, потому что каждый вор и убийца хранит её святилище в своём сердце.

— А что за пятно было на шкуре у того зверя? Это какая-то болезнь?

— А ты внимательный, — усмехнулась Лоана. — Это… кхата-лойя. Я не знаю всех ваших слов, но из тех, что знаю, лучше всего подходит — порча. Проклятие богов. Никто не знает, почему животные становятся такими. Они злятся, безумствуют… Некоторые обретают способности как у ахама. Мы не берём их мясо и шкуры, только убиваем, потому что они опасны.

— И часто такие встречаются?

— Всё чаще. Говорят, во времена до моего рождения их не было вообще. А теперь… Каждую луну одного-двух встречаем.

— А что говорят боги?

— Ничего определённого. Боги тоже не всезнающи. И не всемогущи.

Такая точка зрения была для меня внове. Официальная имперская религия представляла Геддона как абсолютное добро и абсолютную истину. Сама идея о том, что он не полностью всесилен, расценивалась бы церковниками как ересь.

— Послушай, — Лоана вдруг повернулась ко мне, лицо её было очень серьёзным, — Ты ведь знаешь, что мы обязаны выдавать беглых солдатам. Ты сказал, что тебе некуда идти, и я, конечно, буду говорить старейшинам, чтобы ты остался жить с нами в деревне. Ты мне… почему-то нравишься. Но если придут солдаты…

— Старейшины отдадут меня им, я понял.

— Да. И даже я, дочь куахану, не смогу тебя защитить.

— Куахану? — переспросил я.

— По-вашему это будет… Та, что говорит с богами.

Ага, так моя новая подруга — дочь главной местной жрицы. Что ж, мне всегда везло со знакомствами. А солдаты… Они точно не станут меня искать, просто потому, что я вовсе не беглый раб. Официально меня на этом континенте вообще нет — и это именно то, о чём мечтает каждый убийца. Человек, которого не существует — идеальный исполнитель для любого тёмного дела. Вот только сюда, на дикую Тутангу, цивилизация ещё не успела привезти свои лучшие дары: политические интриги, шпионаж, невообразимую алчность, которая приходит только с властью над себе подобными… А значит, и работы для наёмного убийцы тут нет. Пока что.

Амоак что-то негромко сказал Лоане. Она ответила ему, а потом обратилась ко мне.

— Мы почти пришли. Когда придём — молчи. Говорить буду я и Амоак. Если станут спрашивать — говори правду. И выбирай простые слова. Не все знают твой язык так, как я.

Я кивнул, и мы продолжили путь.

Глава 3

Деревенька выглядела точно так же, как в книге Эвелада Сизарро «Атлас Тутанги, подробный и иллюстрированный». Несколько десятков хижин с крышами из листьев, окружённые частоколом из прочного бамбука. Лес тут уже редел, и на поверхность кое-где выходили скальные породы, торчащие, словно зубы старика. Между двух таких зубов, которым искусный скульптор придал форму драконьих голов, находился единственный вход в поселение, перекрытый воротами из толстого бруса.

У ворот стояли часовые, вооружённые копьями и кривыми ножами; увидев нашу компанию, они подбежали и помогли затащить внутрь волокушу с Кейлаком, который проспал всю дорогу. Его тут же уволокли куда-то — видимо, к местным лекарям.

Нас встречали без особого пафоса. Некоторые жители дружелюбно приветствовали Лоану и Амоака, на меня же смотрели почти без интереса, но и без особого подозрения.

В деревне кипела жизнь: сновали вокруг смеющиеся дети, женщины в травяных юбках несли на головах кувшины с неизвестным содержимым, мужчины занимались нехитрым ремеслом вроде изготовления стрел и заточки ножей.

Близился закат, и горы, взмывавшие к небу к югу от деревни, окрашивались лучами заходящего солнца в багровые тона, но на фоне весёлого цветастого беспорядка, царящего в деревне, даже это зрелище не казалось пугающим.

В центре посёлка возвышалось двухэтажное деревянное строение, которое среди травяных хижин смотрелось монументальным образцом архитектуры. Внутри оказался довольно просторный зал, стены его были украшены масками, каких я ещё никогда не видел. Каждая маска была окрашена в два цвета, и это сразу напомнило мне о женщине из видения. Чёрно-белые, красно-синие, жёлто-зелёные… Их были сотни, и своей массой они создавали непередаваемое ощущение двойственности.

Три очень старых женщины стояли в центре зала, у длинного, грубо сколоченного стола, покрытого красивой резьбой. Лоана подбежала к одной из них и коротко обняла, после чего вернулась к нам с Амоаком.

Начался разговор, в котором я ни слова не разбирал, но по жестам и интонациям понял, что Лоана с Амоаком в красках описывают бой со зверем, не забывая и о моей партии. Старухи в основном слушали, изредка задавая уточняющие вопросы. По их изрезанным морщинами коричневым лицам невозможно было определить, что они думают обо всей этой истории — и обо мне.

Выслушав рассказ, старухи перевели взгляды на меня.

— Я — Халеа-кеа-лоа, куахану в этой… деревне, — сказала та, что стояла посередине. — Я плохо говорю на твоём языке. Если будет сложно, моя дочь поможет нам говорить.

— Вито Хастор, — представился я. — Очень рад знакомству. Ваша дочь… замечательная девушка и хороший боец.

— Это так. И я благодарю Алаки-и-Икала за то, что он послал тебя, когда она в этом нуждалась. — Она слегка наклонила голову, и я поклонился в ответ. — Лоана говорит, что ты хочешь жить с нами. Но об этом мы будем говорить завтра. А сейчас давайте поужинаем!

Она хлопнула в ладоши, и в зал грациозно вошли молодые женщины, которые с чарующими улыбками принялись уставлять стол деревянными тарелками. Дурманяще запахло мясом, фруктами и незнакомыми мне приправами.

Садясь в плетёное кресло, я заметил, как Лоана что-то шепнула на ухо матери, и та, подумав пару секунд, согласно кивнула. Она что-то сказала одной из девушек, и та тут же умчалась.

Не зная местных обычаев, я не спешил начинать трапезу. Только когда остальные при помощи деревянных палочек стали брать из большого блюда куски мяса, я последовал их примеру.

Еда была едва ли не вкусней, чем в мой последний завтрак в капитанской каюте, но я старался не налегать. Пускай все вокруг и выглядели чрезвычайно дружелюбными, расслабляться не стоило — я всё же находился среди людей совершенно другой культуры. Кто знает, вдруг они каннибалы, и только и ждут, когда я объемся и усну?

Я успел поглотить один кусок мяса, отрезая от него дольки специальным ножом с костяной ручкой, когда вернулась девушка и поставила передо мной глиняную миску с подозрительным варевом.

— Это суп для тебя, — объяснила куахану. — Так мы… — она взглядом попросила помощи у дочери, и та с улыбкой сказала:

— Так мы выражаем гостеприимство. Это традиция. Ты должен съесть всю тарелку.

Что ж, традиции нужно уважать, особенно находясь в центре поселения вооружённых дикарей, среди которых есть колдуны. Поэтому я взял предложенную ложку и принялся хлебать суп, который, впрочем, оказался неплох — если не замечать странный привкус, который, судя по всему, придавала тонкая лапша из муки неизвестного мне злака.

Честно прикончив суп, я осознал две вещи. Во-первых, пока я ел, все присутствующие с любопытством смотрели на меня — возможно, это тоже была часть традиции. А во-вторых, доев, я обнаружил, что полностью сыт, и больше в меня не влезет ни кусочка.

— Понравилось? — спросила Лоана.

— Это был самый вкусный и сытный суп в моей жизни, — ответил я и, улыбнувшись, погладил живот.

— Хорошему гостю — хорошая еда, — Лоана встала и подошла ко мне. — Кажется, тебе хочется спать. Пойдём, я покажу, где ты будешь жить.

Я действительно чувствовал сонливость, и это не казалось странным — очевидно, я устал как собака после всех событий этого безумного дня. Встав, я приложил руку к груди и поблагодарил за гостеприимство и вкусный ужин. Куахана кивнула, слабо улыбнувшись, и указала на Лоану, уже ожидающую у дверей. Я поклонился и последовал за девушкой.

Мы вышли на улицу. Уже стемнело, и по всей деревне зажглись разноцветные фонарики. По сути, это были простые свечи внутри сосудов из полупрозрачного материала, но они давали мягкий трепещущий свет, который казался волшебным. Неподалёку молодой парень играл заводную мелодию на примитивном струнном инструменте, ему задавал ритм другой парень с бочонком, на который была натянута кожа. Несколько женщин плясали простой, но завораживающий танец, подняв руки и покачивая бёдрами, а мужчины курили тростниковые трубки и что-то потягивали из глиняных чашек. Внезапно я осознал, что мне очень нравится эта сторона Тутанги, и я в мыслях горячо поблагодарил Майлену за то, что в итоге оказался именно здесь, а не на имперском руднике. Кажется, я был готов назвать это место новым домом.

— Пойдём, — Лоана взяла меня под руку и повела от шумной площади ближе к окраине деревни, где фонари висели реже, и царил приятный полумрак.

— Вот твоя хижина, — она открыла лёгкую дверь и завела меня внутрь. Тут был небольшой столик, пара стульев и грубая постель, всё это освещалось одинокой свечой.

— Ложись, — она подвела меня к кровати, и я повалился на спину, не раздеваясь.

— До завтра, — она улыбнулась и вдруг поцеловала меня мягкими губами. Я поднял руки, чтобы притянуть её к себе, но почувствовал, как на меня наваливается ужасная слабость. Кажется, я ещё несколько мгновений слышал её лёгкий отдаляющийся смех, а потом плавно и бесславно провалился в беспамятство.

***

Порыв ветра, несущий мотылька в неизведанное…

Хоровод разноцветных масок в темноте…

Они кружатся вокруг меня, и каждая, проплывая мимо, пристально вглядывается пустыми чёрными глазницами в моё лицо, словно надеясь узнать старого друга — или врага.

Тела их не имеют цвета, они из оттенков серого мутного тумана; я не могу понять, какие на них одежды и есть ли они вообще. Сам же я абсолютно наг — и оттого ещё более беззащитен.

Я не пытаюсь их сосчитать — они бесчисленны, они сильны, они… любопытны. Отсутствующими глазами они видят меня насквозь, знают каждый день моей жизни, помнят обо мне то, что я сам давно забыл.

Я, убийца по прозвищу Шорох, как открытая книга перед этими существами — божествами? Или это единый многоликий бог?

«Укрой нас во тьме, о Щедрейшая, и убереги от беды», — шепчу я, но одна из масок с укоризной подносит палец к нарисованным губам. Видимо, у Майлены здесь нет влияния, и молитвы не помогут.

Наконец, наглядевшись в глубины моей тёмной души, маски расступаются, образуя узкий коридор, и я вижу впереди плетёного человека, карикатуру на меня, сплетённую пальцами огромной женщины на пляже. Сейчас фигурка стала намного выше, она крепко стоит на ногах и… смотрит на меня? Да, у неё нет глаз, но она каким-то образом смотрит на меня, а я на неё.

Полупрозрачные, не совсем материальные серые руки подталкивают меня, и мне приходится пойти по коридору из масок, навстречу плетёному существу, которое откровенно меня пугает.

Я подхожу почти вплотную, когда одна из масок открывает дверцу на животе фигуры, которая оказывается полой. Приглашающий жест, но я не тороплюсь вовнутрь, мне туда совсем не хочется! Туманные руки снова толкают, наклоняют, направляют, и, несмотря на их неполную телесность, сопротивляться я не могу. Кто-то закрывает за мной дверцу, когда я скручиваюсь внутри в позе зародыша.

— Теперь ты научишься ходить.

Я сразу узнаю этот двойственный голос, он звучит отовсюду и ниоткуда — а может быть, он внутри моей головы.

— Ты научишься… но даже я не знаю, куда ты пойдёшь. Твой путь скрыт от меня, маленький убийца, и, возможно, лучше бы мне прервать его здесь и сейчас. К несчастью… я слишком любопытна.

Неожиданно яркий свет пробивается сквозь плетёный живот моего узилища. Я приникаю глазом к узкой щели и вижу, как двое из масок подносят факелы к неустойчивым ногам фигуры. Сухая трава легко вспыхивает и вот уже плетёный человек валится набок, охваченный пламенем, со мною в чреве.

— Нет! Нет! — кричу я, пытаясь биться всем телом о тонкие стенки брюха, но они на удивление прочны.

— Прости, — со знакомой материнской интонацией говорит двойственный голос. — Я не знаю другого способа научить дитя ходить.

Жар усиливается, плетёная клетка раскаляется, оставляя ожоги на моём теле. Я слышу, как трещат в огне мои не успевшие отрасти волосы, чувствую, как высыхают глаза, и кричу, кричу так громко, как не кричал никогда в жизни. Видя, как обугливаются мои пальцы, я чёрной от сажи головой бью, бью, бью в дверцу, через которую был помещён сюда.

После сотого, тысячного, миллионного удара прогоревшая дверца ломается, и остатки меня вываливаются наружу и падают с огромной высоты… в воду?

***

Я проснулся так же резко, как уснул, постель подо мной была мокрой. Видимо, в последние секунды сна я кричал наяву, потому что в хижину с перепуганным видом влетел парень с ножом. Он обвёл взглядом пространство, и испуг на его лице сменился недоумением. Он заглянул под стол, взглянул наверх, и даже проверил под кроватью. За это время он несколько раз посмотрел на меня, будто бы не замечая.

Пожав плечами, мужчина выскочил наружу, а я понял, в чём дело. Похоже, моё подсознание среагировало на опасную ситуацию во сне, и без моего ведома накинуло на меня плащ! Меня это слегка обеспокоило, потому что такого раньше не случалось — впрочем, стоило признать, что до этого мне никогда не снились такие кошмарные и чрезмерно реалистичные сны.

Я скинул плащ и встал с постели. Мокрая одежда липла к телу, и я не знал, что мне с этим делать.

К счастью, почти тут же в хижине появилась запыхавшаяся Лоана.

— Что здесь произошло, Вито? — спросила она встревоженно. — Мне сказали, тут кто-то кричал.

— Ничего страшного, просто приснился плохой сон. А кричал я. Кстати, доброе утро!

— Да уж, доброе. А почему Айкила не нашёл тут тебя? — она подозрительно окинула меня взглядом. — Впрочем, об этом потом. Сейчас я принесу тебе новую одежду, и пойдём завтракать.

Я кивнул, уселся на кровать и задумался. Похоже, единственное доступное мне колдовство стало сильнее и гораздо полезнее. Раньше оно сразу рассеивалось, если человек смотрел прямо на меня, но этот парень даже в глаза мне заглянул, и не увидел! Это однозначно стало бы отличным поводом попросить повышения моего гонорара в Гильдии, будь я на Эллеате.

Эту необычную способность я открыл, когда был ещё восьмилетним мальчишкой. Единственным наследником немаленького состояния одной влиятельной семьи, фамилию которой теперь не хочу произносить даже в мыслях. Я жил с матерью и отцом в большом доме с огромным диким садом — исследуя самые отдалённые уголки этого сада, я и проводил большую часть свободного от уроков времени. В одном из таких уголков и произошло событие, которое, как я теперь понимаю, косвенно повлияло на выбор моего жизненного пути.

Гуляя среди деревьев, я вдруг услышал чьё-то напряжённое пыхтение и приглушённые женские стоны. Сначала я испугался, но детское любопытство сильнее страха, поэтому я пошёл на звук и уже через минуту, выйдя из-за толстого дерева, оказался на небольшой полянке — и замер, поражённый открывшимся мне зрелищем.

Одна из молодых кухарок, Арелия, которая всегда подкармливала меня сладостями на кухне, стояла, наклонившись, обхватив руками ствол вяза. Её юбки были задраны, а сзади пристроился один из отцовских охранников, имени которого я теперь уже не помню. Что я хорошо помню, так это его красное лицо, которое он, видимо, услышав шум, начал поворачивать в мою сторону.

Я не понимал, что происходит, но мне вдруг захотелось стать невидимым — для него, для неё, для всех деревьев, зверей и птиц этого сада… И я почувствовал, что мой мозг будто отдаёт указание не то телу, не то окружающей действительности: «Я невидим! Меня здесь нет!»

И это сработало! Раскрасневшийся бугай скользнул взглядом по месту, где я стоял, и, никого не увидев, продолжил своё странное, но, похоже, очень интересное занятие. Я же, не желая дальше испытывать судьбу, отступил в заросли и тихо ушёл.

После этого случая я старался избегать Арелию. Это сильно сократило количество употребляемых мной сладостей, но я просто не мог ничего поделать с лицом, которое начинало наливаться краской стыда при каждой встрече с ней.

Зато я стал всячески экспериментировать со своей новооткрытой способностью, и к моменту поступления в университет точно знал её пределы. Плащ, как я её назвал, длился всего пару минут и «включить» я мог его только тогда, когда на меня никто не смотрит. После чего нужно было отдохнуть около часа, чтобы использовать её вновь. К сожалению, как я ни старался, мне не удалось как-то развить или усилить её… А теперь вот получилось, и мне думалось, что в этом как-то замешана странная женщина из моих кошмаров.

Лоана вернулась, бросила на постель охапку простых рубах и штанов имперского пошива, и поманила меня рукой. Я вышел за ней наружу, и она указала на небольшое строение рядом.

— Там, — объяснила она, — место для… утренних дел.

В домике оказалась яма и сиденье с дыркой. Просто, но практично. В качестве средства для удаления следов происшествия предлагалось использовать широкие бархатистые листья какого-то местного лопуха, которые оказались на удивление эффективными, и совершенно не раздражали те места, которые бывают до обидного склонны к раздражению.

Расправившись с… утренними делами, я вернулся в хижину, где меня уже ждали два таза с тёплой водой.

— Мойся и переодевайся, я жду снаружи, — сказала она и вышла. Я ополоснулся, выбрал одежду поприличнее, переоделся и последовал за ней.

— Я решила, что проще привести тебя к завтраку, чем нести завтрак к тебе, — она взяла меня за руку и куда-то повела. — Мы идём ко мне.

Солнце уже стояло довольно высоко, и деревня давно проснулась. Жители занимались своими ежедневными делами. Детей видно не было — похоже, тут имелось что-то вроде школы.

В утреннем свете это место нравилось мне ещё сильнее. Примитивный, но честный уклад этих людей импонировал мне, я был уверен, что бездельников тут не терпят, зато людей с руками, растущими из нужного места — уважают. Кажется, мне осталось только понять, чем бы я мог здесь заниматься, найти своё место среди этих людей. Перебрав в уме свои навыки, я к своему огорчению, нашёл большинство из них слишком экстравагантными для деревенской жизни, и совершенно бесполезными. Пожалуй, единственное занятие, в котором я мог бы попробовать себя — это охота. Ну и ещё, пожалуй, заточка ножей.

Хижина Лоаны оказалась больше моей, она состояла из нескольких комнат, разделённых перегородками.

— Ты живёшь тут не одна? — спросил я её.

— С братом — Кейлаком — и двумя сёстрами. — она указала мне место за столом, на котором стояла соломенная корзинка с фруктами. — Ешь, а я заварю чай.

— Кстати, как там Кейлак?

— Он пока в лечебном сне. — Лоана слегка нахмурилась. — Но он поправится, я знаю.

Я кивнул и укусил округлый жёлтый фрукт. Он оказался очень вкусным — сладким, с мускусным привкусом, и немного вязал рот. Уничтожив его за три укуса, я принялся за второй.

Лоана сходила на задний двор и вернулась с чайником горячей воды — очевидно, снаружи был очаг или костёр. Она откуда-то достала две маленькие глиняные чашки, поставила на стол, насыпала в них по щепотке сушёных трав и залила кипятком.

— Надо немного подождать, — сказала она. — Я назвала это «чай», чтобы тебе было проще понять. Хотя с тем чаем, который пьют белолицые, у него мало общего.

— Надеюсь, я смогу выучить ваш язык, — ответил я, и ничуть не покривил душой. У меня с детства была страсть к языкам, и они довольно легко мне давались.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Ты первый белолицый, от которого я слышу подобное, — она хихикнула. — Я представила, как ты сидишь среди детишек на уроке у старика Хеамана. А он бьёт тебя палкой по пальцам, когда ты неправильно говоришь слова.

Я тоже улыбнулся — в памяти всплыл строгий сухой образ старого Игарро, который учил меня, мальчишку, математике, и не стеснялся пользоваться длинной твёрдой линейкой. Похоже, у всех учителей мира методы одинаковы.

Лоана подвинула ко мне чашку.

— Пей. Если не понравится, можно добавить сахар.

Я осторожно отхлебнул горячего напитка. О, он определённо был не похож на наш имперский чай! Терпкий и пряный, он, видимо, обладал неким тонизирующим эффектом, потому что от единственного глотка я почувствовал прилив энергии. При этом, несмотря на то, что был горячим, он, как ни странно, действовал освежающе, как лёгкий бриз, который моментально прочистил мою голову и подарил ясность мыслей.

— Что это? — спросил я в полном восхищении.

— Просто определённый набор трав, известный только нам, амаруи. Одна из наших маленьких тайн, которыми мы никогда не поделимся с белолицыми.

Мне польстило это признание — ведь из него следовало, что, по мнению местных, я теперь стал ближе к ним, чем к имперцам. Впрочем, это полностью совпадало и с моим внутренним самоощущением.

— Теперь поговорим, — Лоана вдруг стала серьёзной. — Как у тебя получилось стать незаметным? Ты ахама?

Я помолчал несколько секунд, а потом рассказал ей всё. О плаще (конечно, умолчав о том, как впервые обнаружил у себя это умение), о том, чем занимался на Эллеате, о том, как меня поймали и как я оказался здесь… и о своих необычных видениях. Рассказ был долгим, но Лоана внимательно слушала, изредка уточняя значение некоторых слов. Кажется, её не слишком поразила моя профессия, как и обстоятельства моего появления на Тутанге — гораздо больше её заинтересовала моя способность исчезать и мои сны.

— Что ж, я так и думала, — сказала она, дослушав. — Ты — дикий, необученный ахама, или, как говорите вы, колдун. Так обычно и происходит — однажды это… просто просыпается внутри человека. Я не слишком много знаю об этом, лучше поговорить с моей матерью.

Она отпила глоток чая и задумчиво взяла фрукт из корзинки.

— Но я поняла это ещё вчера, когда ты сначала пропал, а потом появился, словно из ниоткуда и прикончил того зверя. Поэтому я уговорила маму накормить тебя супом с хуати. Это такое… такое…

— Растение? — я попытался подсказать слово. — Вещество?

— Да! Это вещество иногда едят те, кто может колдовать. Оно делает их сильнее, но обычного человека может убить. Вы, кажется, называете его «пух».

— Что?! — я вскочил, неприятно изумлённый, едва не опрокинув стол. — Но он же ядовит! Я мог умереть!

— Но ведь ты жив, — спокойно возразила она.

Я вытаращился на неё, не зная, что мне делать — требовать объяснений или немедленно бежать от этих страшных людей, которые усыпляют бдительность своим показным дружелюбием, а потом пытаются отравить. Она же смотрела мне в глаза честно и открыто — и эта прямота подкупила меня. Я опустился на стул, шумно выдохнув, и закрыл лицо ладонями.

Лоана мягко коснулась моей руки.

— Вито, я понимаю твой гнев. Но мама тоже разглядела это в тебе, а она говорит с богами и видит гораздо больше, чем я.

Понемногу я успокоился. Возможно, эти люди и впрямь лучше разбираются во мне, чем я сам. В конце концов, я вправду остался жив, да ещё и стал сильнее.

— Что же до женщины из твоих видений — это Анику-и-Укина, богиня красивого и уродливого. — продолжила Лоана. — Ты продолжаешь меня удивлять, Вито. Боги не так уж часто являются даже самым сильным ахама. И эти её непонятные речи… Похоже, без куахана тут не обойтись. Я приведу её. Будь здесь.

Она дружески сжала моё запястье и выпорхнула из хижины.

Оставшись в одиночестве, я одним глотком допил чай и застыл, невидящим взглядом сверля стену хижины. Вероятно, то было действие чудесного напитка — в моей голове вдруг закружились, как кусочки мозаики, все последние события, странные и драматичные. Ожидая возвращения Лоаны, я попытался сложить эти кусочки в цельную картину, и у меня это частично получилось.

Перед моим внутренним взором вдруг появилось лицо Крага в момент, когда меня уводили из трюма «Деревянной устрицы». Оно выражало крайнюю степень удивления, будто на его глазах происходило то, чего не могло произойти. Очевидно, он кое-что знал, был в этом замешан — но что-то пошло не по известному ему плану. Или же некто поменял план и не поставил его в известность.

Краг… Слишком начитанный для вора, и мастерством рассказчика не уступающий актёрам императорского театра… Кто же ты такой? И как теперь тебя найти?

К моменту, когда вернулась Лоана с матерью, я успел принять важное решение — и хотя оно было мне самому совершенно не по душе, я чувствовал, что должен поступить именно так.

Глава 4

Говорящая с богами внимательно выслушала мою историю в эмоциональном пересказе Лоаны. Не могу поручиться за точность её перевода, но к концу рассказа куахана выглядела крайне изумлённой.

Усевшись за стол напротив меня, она тут же потребовала:

— Покажи!

Я пожал плечами, и вдруг резко указал пальцем ей за спину:

— Смотрите!

Обе — и мать, и дочь — рефлекторно обернулись, а повернув головы обратно, уже не увидели меня.

Лоана с открытым ртом стала обходить кругом стол, не отрывая взгляда от пустого места, где только что находился я. Пройдя полный круг, она поражённо застыла за спиной матери.

Жрица же словно вцепилась глазами в моё лицо. Я знал, что она ничего не видит, но выглядела она так, будто одним взглядом пытается вынуть меня из того небытия, в которое я провалился. Наконец она протянула руку и ткнула меня в грудь. Плащ тут же рассеялся, и Лоана потрясённо ахнула.

— Есть разные ахама, — заговорила куахана, и было видно, что она с трудом заставляет голос не дрожать. — Ты видел Амоака, он — ахама земли. Бывают ахама ветра, воды и огня. Бывают ахама деревьев, зверей или птиц — но очень редко… А это… Этому в моём уме нет названия.

Она покачала головой и нетвёрдой рукой поднесла чашку к губам.

— А ещё, — продолжила она, сделав большой глоток, — я никогда не слышала, чтобы боги амаруи говорили с белолицыми. Но Анику-и-Укина — самая капризная и дерзкая из богинь — так кому, как не ей, нарушать правила?

Она поставила пустую чашку на стол и пожаловалась:

— Я чувствую себя старой и глупой. У меня кончаются слова. Лоана…

Лоана тут же села рядом, готовая переводить, и куахана заговорила на своём языке.

— Сожжение тела внутри плетёного человека — это один из наших древних обрядов. Так мы провожаем на изнанку мира выдающихся людей. Самых справедливых вождей, самых умелых воинов, самых мудрых жрецов… Таким образом мы запираем его величие в нашем мире, чтобы оно могло возродиться в другом человеке. Но почему богиня красивого и уродливого решила сжечь тебя при жизни, я понять не могу. Если даже она не смогла разглядеть твой путь, то куда уж мне, простой деревенской куахана?

— Так что же мне делать? — спросил я.

Куахана сказала несколько слов, и Лоана перевела:

— Для начала ты должен пройти ритуал раскрытия ахама, и как можно скорей.

Она хотела добавить что-то ещё, но в этот момент в хижину влетел взволнованный мальчишка, быстро поклонился жрице и что-то залепетал. Лоана мгновенно исчезла в соседней комнате, и почти сразу вернулась, застёгивая на талии пояс с ножнами.

— Что случилось? — я вскочил со стула.

— Кхата-лойя, — мрачно ответила Лоана. — Порченые звери. Сразу трое, и совсем недалеко от деревни.

— Дай мне оружие, — попросил я. — Я иду с тобой.

***

Мы шли вчетвером: кроме Лоаны и Амоака, с нами увязался тощий улыбчивый паренёк, совсем ещё подросток, тащивший изящный длинный лук. Я впервые увидел у амаруи стрелковое оружие, и, приглядевшись, пришёл к выводу, что лук добротный — двухслойный, усиленный элементами из рога.

— Саилак — хороший стрелок, — пояснила Лоана. — А ещё он ахама ветра, поэтому его стрела летит очень быстро и очень точно.

— И как долго после этого тебе нужно отдохнуть, чтобы повторить выстрел? — спросил я.

— Четыре раза по сто ударов сердца, — ответил юноша.

Около пяти минут… Мои надежды на то, что чудесный лучник просто расстреляет тварей издалека, рухнули.

Мне предлагали вооружиться копьём, но я предпочёл длинный прямой нож с острым концом. Почти что кинжал — самое привычное для меня оружие.

Мы передвигались по узким тропкам, которые менее внимательный человек мог бы и не заметить в густом лесу. Я шёл вторым, неугомонная Лоана неслась впереди, Амоак, как обычно, замыкал.

— Охотники наткнулись на этих тварей, когда загоняли буйвола, — рассказала Лоана. — Они появились неожиданно и сразу загрызли одного из людей. Остальным пришлось отступить. Твари очень злобные.

Я мрачно кивнул, сомневаясь в том, что нашего маленького отряда хватит, чтобы справиться с этими злобными тварями. Видимо, неуверенность отразилась на моём лице, потому что Лоана подмигнула и сказала:

— Эй! Здесь я и три сильных ахама! Мы справимся!

Слегка заразившись её оптимизмом, я продолжил шагать.

— Ты хорошо ходишь, — сказал вдруг Саилак, улыбаясь. — Неслышно.

Я не знал, что на это ответить — не рассказывать же ему сейчас о своей профессии и вытекающих из неё деформациях? К счастью, Лоана остановилась и подняла руку.

— Пришли, — прошептала она.

Осторожно выглянув из-за дерева, я оценил обстановку. На небольшой полянке стояли твари и вели себя странно: они просто топтались на месте, изредка мотая головами и негромко порыкивая. Одна из них была братом-близнецом убитого нами на пляже быка. Вторая напоминала огромную ящерицу, вставшую на задние лапы. Третья же была пантерой, некогда, скорее всего, чёрной, но теперь вместо шерсти вся она была покрыта язвами и наростами. Что же это за зараза, которая заставила столь разных животных сбиться в группу и сообща нападать на людей? Здесь явно скрывалась какая-то загадка, но пока мне некогда было об этом размышлять.

— План такой, — обратился я к спутникам, — я подкрадусь к этой толстой ящерке и постараюсь прикончить её одним ударом. В этот же момент Сиалак выстрелит в голову мерзкой кошке. Будем надеяться, что это её убьёт. А с быком мы уже сталкивались, с ним проблем возникнуть не должно.

Лоана согласно кивнула и перевела мою речь. Саилак тут же приготовил лук к стрельбе, а Амоак что-то проворчал.

— Он сомневается, что ты сможешь подкрасться, — сказала Лоана.

— Пусть не сомневается, — ответил я и шагнул за дерево, чтобы скрыться от их взглядов. Уже невидимый, отошёл на пару шагов и позволил себе обернуться, чтобы полюбоваться удивлёнными лицами парней и хитрой улыбкой Лоаны.

Я выбрал своей целью ящерицу, предположив, что у неё не так развито обоняние, как у теплокровных, и она не учует меня раньше, чем я подойду к ней. Приближаясь, я оценил твёрдую чешую твари, длинный, опасно шевелящийся хвост и роговые наросты над глазами — похоже, единственным незащищённым местом у неё было горло.

Что ж, именно туда я и воткнул клинок — и, естественно, всё сразу пошло не по плану.

Вонзив нож, я тут же рванул его вбок, надеясь перерезать какую-нибудь важную артерию. И судя по струе крови, брызнувшей из шеи ящерицы, мне это удалось.

Однако упрямая тварь не пожелала умереть сразу, и успела мощно махнуть хвостом, отправляя меня в краткий полёт. Краткий — потому что он почти сразу же закончился ударом о ближайшее дерево. Меня крепко приложило хребтом, и я упал, корчась от боли и пытаясь восстановить дыхание. Плащ, конечно, развеялся, и я оказался в крайне тяжёлом положении.

Саилак всё сделал правильно, и он вправду был быстр и точен — но проклятая кошка оказалась быстрее. Она сорвалась с места едва ли не в тот же миг, когда мой клинок вошёл в шею ящерки, и стрела, ускоренная магически, попала не в голову, а в район лопаток, сразу за передними лапами. Сила выстрела была столь велика, что стрела пробила пантеру насквозь, и наконечник на добрую ладонь вышел из другого бока твари.

И вновь я поразился хладнокровной сообразительности этих порченых зверей — уж не болезнь ли придавала им разума, как компенсацию за боль от ужасных язв? Как бы то ни было, кошка грациозно изогнулась, схватила зубами наконечник, и, рыча от боли и ярости, в три рывка протащила стрелу сквозь своё тело!

Эта её заминка подарила мне несколько секунд, но их хватило только на то, чтобы встать, кряхтя, прижаться спиной к дереву и выставить вперёд нож, который в этой ситуации казался уже игрушечным.

Ещё я успел бросить взгляд направо, и отметил, что ящерка уже лежит недвижно, а Амоак, похоже, выдал всё что мог, потому что бык в этот момент тонул в песке по самые плечи, а над ним с боевым кличем заносила мачете Лоана.

Пантера вырвала из себя стрелу и перекусила её страшными зубами, явно пытаясь этим жестом деморализовать меня. Затем она стала медленно приближаться, мягко ступая мощными лапами. Возможно, кошачья страсть поиграть с едой даст мне немного времени, и друзья успеют прийти на помощь? От этой мысли я слегка приободрился, и стал дразнить кошку, совершая ложные рывки телом влево и вправо, будто намереваясь побежать. В то же время нож летал из одной моей руки в другую и обратно. Давай поиграем, киса!

Тварь нервно дёргалась, реагируя на мои движения, и не сводила глаз со сверкающего клинка. Кажется, сквозная рана совершенно не беспокоила её, и нисколько не снизила её хищную подвижность.

Вдруг ей надоела эта игра, и она одним прыжком оказалась прямо передо мной. Мне пришлось взглянуть ей прямо в глаза, и тут… свет вокруг померк. Исчезли в сером тумане деревья, стихли звуки — осталась только жуткая, искажённая морда твари перед моим лицом.

Её глаза зажглись недобрым зелёным светом, он околдовывал меня, лишал воли, и я со стыдом должен признаться, что в этот момент выронил свой нож и опустил руки. Загипнотизированный, я глядел в эти горящие глаза, и мне казалось, что оттуда на меня смотрит кто-то другой — злой и обладающий невероятной силой.

Давление нарастало, полностью лишая меня рассудка и собственного «я», и в какой-то момент я обнаружил, что поднимаю с земли клинок и поворачиваю острием к себе.

«В глаз! — прошептал кто-то. — Воткни его себе прямо в глаз!»

Тело моё было готово исполнить этот приказ, но остаток разума замешкался, ему не хватало информации. Собрав крупицы воли, я мысленно спросил:

«В правый или в левый?»

«Да какая раааааааа…» — голос вдруг смазался, растянулся и замолк, а огоньки кошачьих глаз улетели в сторону, оставив после себя медленно гаснущие линии.

Тут же вернулся звук, туман рассеялся — я снова стоял, прижавшись к дереву спиной, и контроль над телом понемногу возвращался ко мне.

Мерзкая кошка лежала на земле, из её уха торчала стрела. С трудом повернув голову, я увидел, как Лоана спрыгивает с трупа быка и, отбросив лук, бежит ко мне с встревоженным лицом.

Добежав, она первым делом аккуратно отобрала у меня нож, который я, оказывается, так и держал у лица, а затем стала яростно вонзать его в шею кошки, и успокоилась, только когда голова чудовища была почти отделена от тела.

Закончив, она обняла меня и жарко поцеловала, и после всего пережитого этот поцелуй едва не отправил меня в обморок.

***

Мы возвращались с победой, но шли молча, понурившись, как побитые собаки. Колдуны ковыляли с серыми лицами, а моя поясница болела, словно меня лягнул конь, и только опираясь на плечо Лоаны, я мог идти. Ноги работали — значит, позвоночник не был повреждён, но боль была адской.

От погибшего охотника осталась только кровь на траве и сломанное копьё, и Лоана забрала с собой ценный железный наконечник. Я, чувствуя себя мерзавцем, втайне радовался, что твари полностью сожрали несчастного, и нам не приходится теперь нести домой ещё и его тело.

Дотащив до хижины, Лоана бережно опустила меня на постель.

— Я отправлю к тебе целителя, а потом пойду докладывать старейшинам, — сказала она, уходя. — Что за безумие? Теперь кхата-лойя умеют забираться в головы людям! И приходят прямо сюда, на наши земли! Это очень важно и очень плохо.

Я был согласен с ней всем сердцем. Меньше всего на свете мне хотелось вновь испытать то чувство абсолютного рабского подчинения, сдавившее меня, когда я глядел в горящие глаза порченой твари! Я был как марионетка, пляшущая под злой мотив чужой воли, и если бы не Лоана, безропотно упокоился бы от собственной руки. И вот ведь ирония — это было бы единственное убийство, совершённое мной бесплатно!

Я усмехнулся сквозь боль. Кажется, ко мне возвращался мой чёрный оптимизм.

Целитель оказался лысым сухоньким старичком с седой бородкой, на лице которого красовался предмет, который и в Империи может позволить себе далеко не каждый нуждающийся — самые настоящие очки! В тонкой металлической оправе он выглядел точно так, как должен выглядеть доктор, и это странным образом успокаивало.

Впрочем, дело своё он знал. Перевернув меня на живот, он некоторое время ощупывал поясницу, определяя очаг боли. Затем наложил руки, и из них в мою спину потекла восхитительная волна облегчения. За такую магию многие в Империи платили бы огромные деньги, и мне показалось, что я уже исцелён. Но после мануальной терапии старик вдобавок смазал мне поясницу чем-то приятно пахнущим, и туго замотал белой тканью. Напоследок он налил чего-то в чашку и приказал выпить — там оказался напиток, сильно напоминающий утренний чай, но с новым, незнакомым, привкусом.

— Сейчас ты уснёшь, — напророчил доктор, — а когда начнёт темнеть, проснёшься без болей. Но повязку не снимай до утра.

Всё произошло ровно так, как он сказал. Я проспал до вечера без сновидений об огромных богинях и дурацких масках, и проснулся, чувствуя себя настолько живым, насколько это возможно.

Вскочив с постели, я обнаружил на полу таз с ещё тёплой водой, а на столе клочок бумаги, на котором некто, далёкий от каллиграфии, написал «приходи на площадь».

Чистый и свежий телом и душой, я шагал к центру деревни, и, чем ближе подходил, тем явственнее слышался весёлый гул праздника. Улочки были совершенно пусты, и я изумился — неужели всё население деревни в этот вечер отправилось на площадь? Прибыв, я понял, что так оно и есть.

Фонарей сегодня горело гораздо больше, но площадь не была освещена как днём. Странным образом здесь и при таком плотном освещении сохранялось то волшебство полутеней и полутонов, которое я видел вчера; и в этом чудесном полусвете кружились, двигались, танцевали самые счастливые люди в мире. Они распадались на группы, смыкались обратно, распадались в другой узор… Никто здесь не был одинок, каждый был желанным гостем на этом празднике жизни.

Как оказалось, я тоже не был лишним. Завидев меня, несколько мужчин подняли кружки и хором прокричали громкое:

— Хэй!

Я, узнав среди них Амоака и Саилака, дружелюбно помахал рукой, но моим вниманием вдруг завладело метание рыжих всполохов и разноцветных лент в центре круга. Там, с радостной улыбкой на губах, под аккомпанемент одного барабана, задающего безумный ритм, танцевала Лоана, и я готов поклясться, что ни до этого дня, ни до самой своей смерти не видел зрелища столь прекрасного и завораживающего.

Сменившая привычные шорты на травяную юбку, она взлетала, вращаясь в прыжке, тут же изгибалась назад, касаясь руками земли, и вдруг совершала грациозный оборот, словно намереваясь оказаться за спиной у самой себя — и выглядело это так, будто ей вот-вот удастся.

Всё это время её руки были в движении, вращались, исчезали за спиной, чтобы вновь появиться — в этом стремительном урагане я не сразу разглядел, что она танцует с двумя мачете.

Не отрывая глаз от этого разноцветного опасного вихря, я медленно добрёл до стола, где меня тут же принялись дружески хлопать по плечам, а кто-то сунул в руку кружку, и я машинально выпил. Это было что-то вроде цветочного вина с пряностями, сладкое, как запретный плод, летнее, как солнце в зените, хмельное, как поцелуй в ночи…

— В честь чего этот праздник? — поинтересовался я, и Саилак, немного владеющий имперским, недоуменно ответил:

— Что значит «в честь»? Просто так — потому что жизнь!

«А ведь и вправду», — подумал я и выпил ещё.

Напиток одновременно пьянил и придавал лёгкости, и я с удивлением обнаружил, что уже притоптываю ногой в такт барабану. Но тут темп стал увеличиваться, все окружающие подхватили его хлопками в ладоши и выкриками «хэй!», и я понял, что приближается кульминация танца.

Взметнувшись в невозможном пируэте, Лоана прошлась колесом по площадке, и сразу же, из абсолютно неподходящего для этого положения, сделала заднее сальто, в финале присев на колено и с силой воткнув клинки в землю. Её раскрасневшееся лицо выражало крайнюю степень радости, а пылающие каким-то неземным светом глаза смотрели прямо на меня.

Толпа громко зааплодировала, а я, не сводя глаз с Лоаны, подошёл и подал ей руку. Поднявшись, она обняла меня, а я приник к её губам долгим поцелуем, отчего люди стали хлопать ещё громче и выкрикивать наши имена.

Потом были ещё танцы, ещё вино… ещё поцелуи… Под влиянием хмеля или чего-то ещё вечер превращался в весёлое лоскутное одеяло, разноцветный калейдоскоп видений и мизансцен.

Вот Кейлак в кресле, он ещё слаб, но веселится со всеми, он говорит мне «Спасибо за сестру»…

Вот Лоана, Амоак и я в лицах изображаем схватку на берегу, вот к нам присоединяется Саилак, и мы уже показываем сегодняшний бой…

Вот куахана, она смотрит, как мы с Лоаной танцуем медленный танец, и улыбается, как может улыбаться только мать…

Вот я, положив на стол ладонь с растопыренными пальцами, быстро (как мне кажется) стучу ножом между ними, и хотя вместо пяти пальцев уже вижу десять, умудряюсь не порезаться…

И везде Лоана… Куда бы я ни смотрел, я видел её, а когда не видел, искал глазами, как и она меня.

Вот, в очередной раз поймав меня в этом водовороте людей и эмоций, она шепчет:

— Нам пора. Пускай дальше веселятся без нас.

Она берёт меня за руки и идёт, улыбаясь и пританцовывая, спиной вперёд, тянет меня за собой…

Вот мы в моей хижине, где между поцелуями я шепчу ей:

— Ты сегодня спасла мне жизнь.

— А ты спас мою вчера, — отвечает она.

А дальше… дальше мы спасаем друг друга от одиночества, раз, другой и третий, подкрепляясь в перерывах вином и разговорами. Происходящее с нами так же естественно, так же пылко, как её блистательный танец с ножами — и так же остро. Все стёклышки калейдоскопа складываются сейчас в идеальный узор; все лоскуты всех одеял на свете образуют произведение искусства, которое никогда не повторит ни один живописец; все маски мира сбрасываются, обнажая самую суть.

А когда силы заканчиваются, и она с улыбкой засыпает на моём плече, я долго смотрю в потолок. Эйфория постепенно уступает законное место разуму, и тот в отместку за эту временную аннексию наполняет голову тревожными мыслями.

Завтра будет тяжёлый день. Мне предстоит пройти какой-то ритуал, чтобы освободить силу, что дремлет внутри меня. Но я боюсь не ритуала или его последствий.

Завтра мне придётся сказать ей, что я должен уйти.

Глава 5

О-о-ох…

В моей голове топтались огромные грузные животные, а перед этим они, похоже, сходили в мой рот по… утренним делам. Открывать глаза не хотелось — я был уверен, что один маленький лучик света навсегда ослепит меня. В таком состоянии я не пробуждался со времён весёлого студенчества, но тогда организм был моложе и быстро восстанавливался. Одно радовало — ночь я провёл без сновидений.

— Вставай, — раздался самый милый голос в мире. — Я же вижу, что ты не спишь.

— Легко тебе говорить, — проворчал я хриплым чужим голосом. — Ты молодая, тебе всё легко…

— Давай, старик, поднимай свой совсем не старческий зад!

После такого заявления я сразу открыл глаза. И не ослеп, хотя первое, что смутно увидел — это её сияющее лицо.

Она села на кровать и поднесла к моим губам кружку с чем-то тёплым и ароматным. Волшебный чай!

Всего пара глотков, и топтунов из моей головы смыло освежающей волной. Ещё глоток — и взор прояснился. Ещё глоток — и я схватил её и потянул к себе.

— Отстань, вонючка! — она со смехом вырвалась и встала с кровати. — У тебя сегодня много дел, так что поднимайся. Скоро нам нужно быть у куахана.

Я встал, и понял, что похмелье пусть не исчезло полностью, но стало вполне переносимым. Остался лишь лёгкий шум в голове, который почти не мешал жить.

— Лоана, — сказал я. — Ты самая сильная ахама на всей Тутанге.

— Конечно, — улыбнулась она. — Но после ритуала раскрытия самым сильным ахама станешь ты.

Ох, дьявол, ритуал! Я вдруг почувствовал себя как школьник перед экзаменом по предмету, который прогуливал весь год. В тревогах я машинально совершил утренний моцион, и, уже умытый, вновь предстал перед Лоаной.

Следуя наставлениям врача, мы сняли повязку с моего торса, и я вновь поразился чудесам местной медицины. Меня будто бы не били о дерево спиной, а случись такое сейчас, я поставил бы на то, что в этот раз больно будет дереву.

Милостивая Лоана позволила мне перед выходом съесть пару фруктов и выпить ещё чаю. Мир окончательно встал на ноги, и к дому старейшин я приближался, пусть не с холодным сердцем, но хотя бы с ясным разумом.

Куахана встретила нас искренней улыбкой и тёплыми объятиями. После чего, сразу сделав серьёзное лицо, сообщила, что мне предстоит многое узнать, а Лоане придётся поработать переводчиком.

— Ты не рождён амаруи, — сообщила она, — поэтому ничего не знаешь о богах этой земли и об их связи со смертными. Сейчас мы это исправим.

Лекция продлилась несколько часов, и если бы не перерывы на чай, моя голова не сумела бы вместить, а тем более удержать такое количество информации. Ещё сильнее досталось Лоане — ей пришлось говорить столько, что к концу её голос немного охрип.

Как я и подозревал, вся религия амаруи была строго дихотомична — скажем, Алаки-и-Икала, отвечающий за удачу, также был богом несчастий. Познакомить бы его с Майленой — мне кажется, им нашлось бы о чём поговорить.

С Анику-и-Укина я уже пообщался, и рассказ куахана не добавил ничего существенного к тому мнению, которое уже сложилось у меня. Прекрасный цветок, убивающий своим ароматом, или же бриллиант в куче нечистот — примерно такого рода явлениями заведовала эта коварная женщина.

Любовь и ненависть, мир и война, недуг и исцеление, интеллект и безумие… Для каждой пары антонимов у амаруи был свой бог, и со временем ко мне пришло осознание того, что такая система довольно логична и естественна. Ведь это справедливо, когда тот, кто одаривает, может отобрать дар; та, что освещает путь, способна укрыть его тьмой; пославший тяжкие раздумья в итоге приводит к озарению…

Предполагалось, что новорождённый человек в этой сложной системе находится в центре некоей умозрительной сферы, а каждое его решение, каждый осмысленный шаг уводит его от центра в ту или иную сторону. Поле смерти боги определяют точку, в которой в итоге оказался почивший, и на основе этого вершат свой суд.

При этом боги постоянно вмешиваются в судьбу человека, подкидывая испытания, ставя перед тяжёлым выбором или же безо всякой видимой причины поощряя. Тут моё критическое мышление запротестовало: ведь из этого следовало, что почти весь жизненный путь отдельного индивида проложен богами, а сам он мало что решает — выходит, боги в итоге судят не его, а свои собственные действия.

Впрочем, я посчитал ненужным излагать жрице эти мысли — не хватало ещё оказаться в её глазах еретиком. В конце концов, разве бывают религии без противоречий?

Главным условно считался Када-и-Адак, бог рождения и смерти. Условно — потому что олицетворял самое важное для людей, но вряд ли имел высокое положение во внутренней иерархии богов. Они-то, согласно мифологии, никогда не рождались в привычном для нас смысле, и пусть не были бессмертны, но умирали крайне редко и неохотно.

Вся эта информация, по словам куахана, была необходима тому, кто собирался раскрыть свой магический потенциал, потому что во время ритуала некоторые боги наблюдают за претендентом с особым вниманием, и неплохо было бы представлять, с кем конкретно имеешь дело.

— А что именно происходит во время раскрытия ахама? — поинтересовался я после лекции, но жрица лишь развела руками.

— Этот опыт — для каждого свой, и переживание всегда оказывается глубоко личным. Поэтому, если ты станешь расспрашивать колдуна о том, как прошёл его ритуал, он ничего тебе не расскажет.

Пошатнув таким образом мою без того неустойчивую уверенность, куахана объявила, что теперь я вооружён достаточным минимумом знаний для юного претендента. Конечно, она могла бы прочитать ещё сотню таких лекций, разбирая тонкости теософии амаруи, но это только перегрузило бы мою голову и запутало.

— Так когда же мы начнём? — спросил я.

— Ритуал проводится ночью, когда разум открыт голосам богов, — ответила куахана. — так что у тебя есть остаток дня, чтобы почувствовать себя готовым. Идите, дети, и займитесь чем хотите. Только не пей вина и не переедай.

***

Что ж, мы с удовольствием последовали совету — вернулись ко мне и довольно продолжительное время занимались чем хотели.

Потом Лоана откуда-то принесла мяса, и мы сели ужинать.

— Что будет дальше, Вито? — спросила вдруг она. — С тобой, со мной… с нами?

Моё сердце сжала чёрная лапа тоски. Лоана, как любая женщина, прежде всего думала о будущем. Наверняка в её представлении мы и дальше будем жить вместе, любить друг друга, танцевать, охотиться на кхата-лойя… заводить и воспитывать детей. А потом умрём от глубокой старости в один день, счастливо оглядываясь на состоявшуюся жизнь.

Но смогу ли я дать ей это? Да, всей душой мне хотелось остаться здесь, быть с ней… даже вероятность обзавестись детьми впервые в жизни не пугала меня. Но в голове зудела нераскрытая тайна: мне очень хотелось знать, кто и зачем притащил меня сюда, выдернув из привычной жизни. И кто поручится, что через год, два или пять этот зуд не станет невыносимым, не заставит меня сбежать, оставив её в одиночестве или, хуже того, с младенцем на руках?

Вдруг мне стало стыдно от того, каким инфантильным эгоистом я, оказывается, оставался, несмотря на прожитые тридцать с небольшим годов. Всю жизнь мне претила ответственность за себя и своё существование — виной тому, конечно, была моя профессия, мой образ жизни. Путь наёмного убийцы не предполагает стабильности и уверенности в завтрашнем дне; у меня, в сущности, не было шанса научиться простым человеческим вещам: любви, дружбе, верности. Были люди, которых я называл друзьями, но пропади они все однажды, не заплакал бы: такова наша жизнь, жизнь мерзавцев и авантюристов. Уверен, они тоже не проронили даже слезинки после моего исчезновения.

Сейчас боги (интересно, какие именно?) давали мне шанс наконец повзрослеть, стать хозяином своей жизни. Возможно, я стоял на самой главной развилке в своей жизни, решая, куда пойти. Оттого мне было так сложно ответить на заданный Лоаной простой вопрос.

Я посмотрел в её чудесные глаза и взял её ладони в свои.

— С нами всё будет хорошо, — со всей возможной искренностью сказал я.

Не знаю, насколько её устроил такой ответ, но она улыбнулась и не отняла рук. Так мы смотрели, улыбаясь, друг на друга, и я решил: пускай пока всё идёт своим чередом. Я счастлив с ней, а она со мной, и я не имею права разрушать это из-за своей дурной головы, которая просто пока не умеет жить спокойной жизнью обычного человека. Теперь я был готов учиться.

Мы одновременно встали из-за стола, и остаток вечера она изобретательно убеждала меня в том, что я принял правильное решение. А когда почти стемнело, мы отправились в дом старейшин.

Теперь куахана была одета в замысловато расшитую белую накидку, а на голове её красовался необычный головной убор, украшенный самоцветами. Она протянула мне каменный кубок.

— Выпей всё, — приказала она. — Это специально приготовленный хуати, он освободит твой разум и подготовит к ритуалу.

На вкус раствор пуха был не слишком приятным, но я справился.

— Теперь идём, — она отвела меня в другую комнату, где к стене была прибита лестница, которая упиралась в закрытый люк, ведущий на второй этаж. Здесь куахана позвала Лоану, чтобы передать через неё последние наставления.

— Всё, что ты увидишь, будет как-то связано с твоей жизнью. С прошлым или будущим. Поэтому советую запоминать каждую деталь. Богам не свойственна прямота, так что о значении увиденного тебе придётся догадываться самому.

И самое главное: всё увиденное будет пронизано каким-то общим мотивом. Это может быть стихия, разновидность живых существ или — в твоём случае — что-то ещё, чего я не могу предугадать. Эта общая тема подскажет нам, какой ты ахама.

Я же, как говорящая-с-богами, буду бдеть всю ночь рядом с тобой, и остановлю ритуал, если что-то пойдёт не так.

Жрица жестом отослала Лоану, а мне указала на лестницу. Поднявшись по перекладинам, отполированным сотнями рук, я осторожно открыл люк.

Я очутился в необычном помещении. Оно было не прямоугольным, но сферическим — а точнее, представляло собой верхнюю половину сферы. Стены и потолок слились здесь в единый купол, и на нём не было пустого места. Всё было увешано уже начинающими меня раздражать масками разных размеров и цветовых сочетаний. Они располагались без видимого порядка, большие и маленькие, а выражения этих искусственных лиц охватывали всю палитру эмоций.

У меня закружилась голова от этого разноцветного хаоса, но я смог разглядеть, что ровно в центре круга установлено простое деревянное ложе без постели — только с маленькой подушечкой, с виду не особенно мягкой. В стороне стоял такой же невыразительный табурет. Освещалось помещение десятком свечей, расставленных вокруг ложа.

— Пройди вдоль стены, — раздался голос куахана. Оказывается, она уже успела вскарабкаться по неудобной лестнице и закрыть за собой люк. — Пускай боги увидят тебя.

Оставив во рту своё не слишком лестное мнение об излишнем любопытстве этих хтонических вуайеристов, я двинулся по кругу, ожидая подвоха. Впрочем, маски, кажется, не собирались оживать, устраивать хоровод и куда-то меня тащить, что немного меня успокоило. Завершив короткую прогулку, я остановился рядом со жрицей.

— Ложись и закрой глаза, — приказала она. — Начнём ритуал.

Я улёгся на твёрдую поверхность, положил голову на подушечку и зажмурился.

Шарк-шарк-фух… шарк-шарк-фух… это куахана шла вокруг моей постели, поочерёдно задувая свечи. Вот она задула последнюю, после чего я услышал скрип табурета.

«Она что, видит в темноте?» — успел подумать я, прежде чем провалиться…

***

…в воду?

С плеском погружаюсь в глубину, будто упал с большой высоты. Хватаю ртом мокрое, солёное… Кажется, это не вода.

Выгребаю наверх, туда, где еле виден тихий свет.

Выныриваю на поверхность, вдыхаю сладковатый воздух и вижу: это точно не вода.

Это кровь. Я нахожусь под чёрным небом посреди озера крови — или это широкая река? Вроде бы с двух сторон виднеются очертания берегов, но, что меня больше воодушевляет — неподалёку я вижу тёмный силуэт лодки с тусклым фонарём на шесте.

Добираюсь до неё, скользкими от крови пальцами цепляюсь за борт, кое-как переваливаюсь, и какое-то время просто лежу на дне, судорожно дыша.

Дождавшись, когда успокоится сердце, сажусь и озираюсь. Похоже, лодка движется по течению, а река сужается — берега сблизились.

Когда они становятся ещё ближе, я начинаю различать детали, и мне становится не по себе. Берега — это огромные человеческие кости, набросанные вповалку. С одного из костяных холмов мне зловеще улыбается гигантский череп.

Небо начинает краснеть.

Я приближаюсь к излучине, и на левом берегу вижу пристань, сделанную из рёбер. Лодка, причалив, останавливается.

Иду, спотыкаясь, по округлым «доскам» пристани, а затем по гладкой тропе, которая ведёт наверх, к костяному перевалу. Подсыхающая кровь сваливается с моего тела крупными хлопьями, отмечая мой путь, словно лепестками роз.

С перевала мне открывается вид на долину, где стоит мрачный умирающий особняк. Я долго разглядываю его, прежде чем узнаю… дом, в котором жил первую половину жизни. Но почему двери заколочены, окна побиты, а всё здание наклонилось вбок?

Я не хочу туда, но это единственная дорога, по которой можно пройти, не напоровшись босой подошвой на острый осколок кости.

Медленно, с обливающимся кровью сердцем, я иду к дому, в памяти настойчиво всплывают картины из детства. Трясу головой, прогоняя их — это больше не моё прошлое, я давно стал другим человеком! Тот худой ребёнок не имеет ко мне никакого отношения, так же как его несчастная семья, складирующая штабеля мрачных скелетов в бесчисленных шкафах своего жилища! Я давно обзавёлся изрядным количеством собственных скелетов, и готов ответить за каждого из них — но за эту семейку и их пропавшее дитя отвечать не намерен.

Когда я добираюсь до дома, небо уже цвета крови, некоторые его участки медленно пульсируют. В его красном свете здание выглядит ещё более зловещим, поэтому я некоторое время стою перед окном, прежде чем влезть внутрь.

Я в просторном холле первого этажа, и меня удивляет неестественная тишина. Не слышно даже случайных скрипов и шорохов, которые издаёт любой достаточно старый дом. Похоже, здесь замёрзло само время: в воздухе неподвижно висят пылинки, а когда я взмахиваю рукой, они пускаются в хаотичный, быстро замедляющийся танец, после которого застывают в новых местах.

Поднимаюсь на второй этаж по широкой лестнице, где взгляд сам прикипает к одной из дверей — за ней моя комната, где я когда-то спал, играл, читал, учился… Незваная ностальгия ведет меня, переставляет мои ноги, и на какой-то миг я замираю, прежде чем взяться за ручку.

Обстановка внутри точно такая, как я помню — или же её выдернули из моей памяти и воссоздали в этом сюрреалистичном кошмаре, чтобы помучить меня? Мягкая, по линеечке застеленная кровать, стол для чтения и письма со стопками книг и тетрадей, большая карта мира на стене… узкая дверца в углу, за которой находится ванная комната. Иду туда, с трудом подавляя желание коснуться вещей из прошлого, взять их руки, рассмотреть…

Тяжёлая вода густой смолой медленно течёт из крана, но когда я подношу руку, обретает свою нормальную плотность и быстро наполняет подставленные ладони. Я убираю руку — вода снова становится тягучей. Это любопытное физическое явление несколько затягивает процесс, но всё же, спустя полчаса, я выхожу из ванной отмытым от остатков засохшей крови.

Распахнув шкаф, радуюсь тому, что с семнадцати лет почти не вырос и не раздался вширь — моя юношеская одежда мне почти впору. По какому-то наитию выбираю тёмно-зелёный парадный костюм, в котором однажды присутствовал на пышном балу для аристократов — это было всего за месяц до того, как я навечно покинул этот дом.

Зеркало показывает мне юного высокородного щеголя, готового хоть сейчас отправиться на войну во имя Его Императорского Величества — юного, но с взрослым суровым лицом. Лихо заломленный берет с красной кокардой, золотые пуговицы на строгом кителе, острые стрелки на прямых брюках, блестящие чёрные сапоги… Не хватает только оружия.

Сабля висит на стене рядом с картой — оружие пусть церемониальное, но выкованное из хорошей стали и любовно наточенное моими руками. На мгновение я вижу руки отца, протягивающие мне лакированные деревянные ножны, из которых торчит оплетённая коричневой кожей рукоять. Я отмахиваюсь от наваждения и решительно вешаю саблю на пояс.

Проверяю, легко ли выходит клинок из ножен, но вдруг слышу за спиной низкий утробный рык! Рука опытного убийцы без участия разума выхватывает клинок и в развороте наносит горизонтальный рубящий удар, срезая с плеч голову… моей матери.

Тело её ещё пару мгновений стоит, а затем заваливается набок, ударяясь о стену, окрашивая её кровью. Она одета в привычное домашнее платье, в руках она несла поднос с булочками, которые теперь рассыпаны на полу у моих ног.

Я замираю, потрясённый, потом перевожу взгляд на голову, которая уже упала неподалёку. Такие знакомые рыжие волнистые волосы — я почти ощущаю их родной до боли запах... сердце пропускает удар... но потом я вижу лицо. На нём нет ни глаз, ни носа — только широкая хищная пасть, она открывается, обнажая сотни тонких острых зубов, и закрывается, превращаясь в длинную безгубую нитку, открывается и закрывается… пока не застывает в жутком оскале.

Не теряя из виду эту пародию на человеческую голову, я делаю шаг к кровати, вытираю лезвие о махровое покрывало, возвращаю его в ножны. Окрашенная кровью, комната потеряла остатки уюта, и мне больше не хочется здесь находиться.

Я выхожу обратно в коридор, где тихий стук заставляет меня повернуть голову вправо. Там массивная двойная дверь, ведущая в отцовский кабинет, — приглушённые удары доносятся именно оттуда. Это единственное помещение в доме, куда мне запрещалось заходить — я побывал там всего один раз, когда отец, отправляясь спать, забыл запереть его на замок. Тогда был уже глубокий вечер, и в полутьме мне мало удалось разглядеть — только полки высоких книжных шкафов, окружающих огромный рабочий стол на толстых резных ногах. Детское любопытство, как оказалось, ещё не покинуло меня — я сам не замечаю, как оказываюсь у дверей.

Аккуратно потянув на себя тяжёлую створку, вижу силуэт высокого широкоплечего мужчины. Он спиной ко мне стоит у стола и поочерёдно бьёт кулаками в толстую столешницу. От ударов трясётся вся мебель в помещении, а я отстранённо замечаю, что стол со шкафами на деле вовсе не такие большие, как в моём воспоминании.

Зато отец такой же громадный… Я цепенею, отчего-то ощущая тот же необъяснимый трепет, который его фигура вызывала у меня в детстве. Он вдруг прекращает дубасить несчастный стол и поворачивается.

У его лица те же проблемы, и при виде острых зубов оцепенение спадает с меня. Захлопнув дверь, я бегу в дальний конец коридора, где находится лестница на чердак. За моей спиной, громко ударившись о стены, распахиваются створки, я слышу тяжёлые шаги и хищное дыхание.

К счастью, люк не заперт. Взобравшись наверх, я шарю глазами по интерьеру чердака, надеясь найти что-то тяжёлое, чтобы завалить крышку. Увы, чердак совершенно пуст, а крышка уже отлетает в сторону, снесённая с петель мощным ударом. В отверстии появляется пустое зубастое лицо, и мне остаётся только один путь — на крышу через небольшое окошко. Как же я благодарен сейчас своей врождённой худобе и тренированной ловкости!

Я выбираюсь на покатую кровлю и сразу вижу небо. Оно бушует красным и розовым, синие и белые всполохи молний перечёркивают его. Пока я задрав голову, любуюсь этим необыкновенным зрелищем, начинается дождь. Пара капель падает на мои губы, я машинально слизываю их… это не вода.

— Хватит! — кричу я небесам. — Я понял: кровь, кровь, всюду чёртова кровь! Лучше бы объяснили уже, к чему всё это, двуличные извращенцы!

От кровавого дождя черепица быстро намокает, мои сапоги скользят по ней, как по льду. Я скатываюсь до самого края, падаю, но каким-то чудом ухватываюсь за карниз под одним из окон второго этажа. Подтянувшись, обнаруживаю, что по странному совпадению это окно отцовского кабинета.

Стекло в нём разбито, как и во всех остальных окнах, поэтому я без труда оказываюсь внутри. Над головой слышен рёв и топот, от которого с потолка сыпется побелка.

Здесь царит беспорядок: на полу валяются книги, перья и чернильницы, один из шкафов лежит на боку. Я аккуратно обхожу помещение, не зная, чего ищу, но тут за окном сверкает молния и её блеск отражается от фасада узкой застеклённой витрины, странным образом уцелевшей в этом бардаке.

Я улыбаюсь. За стеклом находится отцовская гордость: охотничье ружьё с длинным стволом и ложем из чёрного дерева. Там же лежит коробка с последним писком оружейной моды — капсюльными патронами с крупной дробью. Не знаю, сколько денег он отдал за это чудо, но прекрасно помню, что мать целую неделю поле этой покупки не разговаривала с ним.

Разбив стекло тяжёлым пресс-папье, я благоговейно беру в руки эту тяжёлую красоту. Даже у меня, предпочитающего холодное оружие, по телу бегут мурашки, когда я переламываю ружьё и смотрю в узкий тоннель холодного ствола.

Выходя в коридор с заряженным оружием и карманами, полными патронов, я чувствую себя непобедимым.

— Эй, тварь! — кричу я, стоя под люком, но та, похоже, не слышит.

— Отец! — кричу я тогда. В отверстии возникает плоское уродливое лицо. Я жму на спусковой крючок, и оно взрывается осколками костей и ошмётками мозгов.

Я, на ходу перезаряжая ружьё, иду по коридору, спускаюсь на первый этаж, выхожу через заднюю дверь в сад. Поступь моя тверда, я готов к любым испытаниям, которые мне уготовили. Я — сама неотвратимость.

Снаружи уже настоящий ливень, всюду красные лужи, на поверхности которых вздуваются и лопаются розовые пузыри. Я обращаю лицо к небу, крича что-то смертельно оскорбительное в эту багровую враждебную бездну. Слышат меня или нет — мне плевать.

Видимость ограничена несколькими шагами, но я иду по саду, среди красных деревьев с красным листьями. Из-за их стволов выходят люди… нет, призраки людей, которых я когда-то знал, все как один с безносыми безглазыми лицами — для каждого из них у меня есть патрон, полный дроби.

Что-то яростно крича, я стреляю и перезаряжаю, стреляю и перезаряжаю, пока не достаю из кармана последний патрон.

Зарядив его, я тут же поворачиваюсь к последнему призраку — в травяной юбке, с двумя мачете в руках и разноцветными лентами в волосах. Неумолимая дробь сносит ей голову... и только после этого я понимаю, что её лицо было нормальным, человеческим.

Раздаётся смех, звенящий колокольчиком и противный одновременно, ему вторят другие раздвоенные голоса. Глубокая тоска и безразличие заполняют мой разум, я падаю на колени под хор хохочущих богов. Ливень становится сплошной пеленой, мне уже неясно, что громче — этот унизительный смех или шум падающих стеной капель. Я закрываю глаза, все звуки сливаются в громкое шипение…

***

Дёрнувшись, я едва не упал с деревянной кушетки. Открыл глаза: темнота. Тут же раздалось торопливое чирканье, сопровождающееся яркими искрами.

Наконец появился слабый, но ровный свет, и надо мной возникло лицо Говорящей-с-богами.

— Что? — спросила она. — Что ты видел?

— Кровь… — ответил я. — Всюду чёртова кровь.

Глава 6

Я не помнил, как спустился из ритуальной комнаты, как оказался в своей постели — но проснулся совершенно разбитым, словно всё пережитое случилось со мной в реальности.

Куахана, видимо, понимая моё состояние, сама пришла ко мне.

— Вообще-то у нас не принято, чтобы ахама делился с кем-то своим ритуальным путешествием. Но ты, похоже, исключительный случай, поэтому я прошу тебя рассказать мне всё, что ты видел.

Я, человек не слишком религиозный, относился к видениям без особого пиетета, поэтому легко согласился.

Говорящая-с-богами слушала мой рассказ, мрачнея с каждым словом. Лицо Лоаны, которой пришлось всё это пересказывать, выражало одновременно ужас и странный интерес. Жалея её чувства, я намеренно опустил некоторые подробности — к примеру, не стал сообщать, что в конце видения пристрелил её.

К концу повествования куахана будто постарела лет на десять.

— Мне нужно обдумать это, — сказала она, уходя.

Лоана тоже покинула меня, отправившись заниматься ежедневной деревенской работой, и я остался наедине со своими мыслями.

Странно, но теперь, рассказанное вслух, выраженное в словах, видение взволновало меня. Дело было не в огромном количестве крови — уж её-то я видел много за свою карьеру — а в тянущем ощущении потери. Неожиданно я задумался о том, что мог выбрать совершенно другой путь, не связанный с криминалом, путь честного военного или почтенного учёного… стать достойным сыном своего отца.

Никаких убийств, никакого риска, никакого двуличия… Ведь большинство живёт именно так, и, вроде бы, кажутся счастливыми людьми.

А может быть, только кажутся? Может быть, кто-то из них горько жалеет о том, что когда-то выбрал эту спокойную ровную дорогу, унял свои безумные устремления, и теперь давит авантюриста в себе прессом обыденного существования?

Как много людей в мире отказываются от своего предназначения под влиянием обстоятельств, которые только кажутся непреодолимыми? И могу ли я с уверенностью утверждать, что избежал этой ошибки, что прожил настоящую, собственную жизнь?

Первая часть видения словно показала в ретроспективе мой жизненный путь — я возвращаюсь по реке крови в отчий дом. Но возвращаюсь убийцей, человеком с испорченным взглядом на мир, который видит в окружающих только монстров.

А о чём говорит вторая часть? Я иду дальше, без угрызений убивая всех, кто встаёт на пути — это что же, моё будущее? Мне такого будущего не хотелось, ведь если я правильно трактовал смысл видения, то из него выходило, что я не очень хороший человек. С этим согласиться было сложно.

К счастью, моё бессильное самокопание грубо прервали крики снаружи. Схватив нож, я выскочил на улицу.

Несколько мужчин и женщин встревоженно указывали пальцем вверх. Другие хватали детей и уносили их в хижины. На мгновение меня накрыла тень, заставив поднять голову.

Над деревней широкими кругами парила огромная чёрная птица. Агрессии она пока не проявляла, но выглядела опасной, а её полёт выглядел странно упорядоченным. Слишком высоко, чтобы достать копьём или камнем, она словно высматривала что-то внизу — или кого-то.

Я привычно принялся искать варианты умерщвления незваной пернатой гостьи, но тут чьё-то чуждое внимание лизнуло мой разум, живо напомнив о горящих глазах порченой пантеры — а также о злой воле, стоящей за ними.

Птица резко поменяла направление полёта. Я собрался, ожидая нападения, как вдруг на улице появился Саилак со своим луком. Почти не целясь, он натянул тетиву и выстрелил.

Нелепо замахав крыльями, птица попыталась выровняться, но не смогла. С обиженным клёкотом она снижалась по широкой дуге, пока, наконец, не рухнула где-то за пределами деревни.

Я тут же зашагал к месту её падения, со мной пошли несколько вооружённых мужчин и невесть откуда взявшаяся Лоана. Идти пришлось недолго.

Крылатая шпионка была ещё жива, она попыталась впериться мне в лицо цепким глазом, но я, ожидавший этого, сразу отвернулся. Только когда её в достаточной мере истыкали копьями, я подошёл, чтобы осмотреть труп. Естественно, на нём были легко различимы следы порчи.

Поддавшись неожиданному порыву, я наклонился и вырвал перо, выбрав место подальше от язв и нарывов. Оно было длиной с моё предплечье, жёстким, антрацитово-чёрным, глянцевито-блестящим. Полюбовавшись, я сунул его за пояс.

Вернувшись в деревню, Лоана устроила военный совет. В большом зале, где меня однажды накормили супом из пуха, собрались старейшие воины племени, сильнейшие ахама, явились две пожилые помощницы главной жрицы. Сама куахана не присутствовала — видимо, всё ещё анализировала мои ритуальные галлюцинации.

Главным и единственным вопросом на повестке собрания были участившиеся появления кхата-лойя в непосредственной близости от деревни, а также их усиливающаяся агрессивность. Обсуждение проходило экспрессивно, но я мало что понимал из него, как не мог и полноценно поучаствовать.

Уже начиная недоумевать, зачем меня вообще сюда позвали, я услышал, как Лоана обращается ко мне:

— Вито! Расскажи им о кошке!

Поднявшись, я описал собравшимся свой опыт ментального воздействия, не забыв упомянуть о чьей-то грозной силе, которую почувствовал тогда. Рассказал даже о своей постыдной беспомощности, в которую меня погрузил магический кошачий гипноз.

Затем я поведал о сегодняшнем прикосновении чуждого разума в то время, когда над посёлком кружила чёрная птица — об этом до сего момента не знала даже Лоана,

Те, кто знал имперский, пересказали мой доклад остальным, после чего все одновременно загомонили. Понаблюдав за ними, я стал понимать, что собрание раскололось на два лагеря, но мне очень не понравилось, что и те, и другие часто указывали руками на меня.

Обсуждение накалялось, в какой-то момент мне стало казаться, что вот-вот начнётся драка — причём начнётся непременно с удара по моему лицу. Но тут встали помощницы жрицы, и одна из них что-то сказала — тихо и твёрдо.

Сразу умолкнув, все стали расходиться — кто-то дружелюбно кивал мне, уходя, другие сверлили неприветливыми взглядами. Наконец, за столом остались только я, Лоана, Амоак и Саилак.

— Что произошло? — спросил я. — Почему я вдруг оказался в центре внимания?

Лоана вздохнула.

— Кое-кто решил, что это ты во всём виноват. Считают, что без тебя у нас не было таких бед. Другие говорят: пусть так, но Вито теперь один из нас, а значит, мы должны сражаться за него, как за любого другого члена племени.

— Пускай кхата-лойя приходят, я утыкаю их стрелами! — вскочил Саилак, а Амоак, улыбнувшись, ударил кулаком в ладонь.

— А что сказали старейшие?

— Они не могут принять такое решение без куахана. Придётся подождать, когда она закончит говорить с богами. Я думаю, мы пока можем остаться здесь и пообедать.

Лоана кликнула девушек-прислужниц, и скоро на столе появилась еда. Она была, как всегда, великолепной, но я почти не ощущал вкуса — моё нутро подтачивало скверное предчувствие.

***

Похоже, разговор с богами вышел тяжёлым. Куахана с осунувшимся лицом, с тёмными кругами под глазами, возникла в зале и жестом поманила меня с Лоаной вглубь дома. Лоана обеспокоенно что-то спросила, но жрица только подняла руку, успокаивая её.

Мы проследовали в небольшую комнату, которую, пожалуй, можно было назвать рабочим кабинетом — помимо обилия религиозных символов и амулетов, здесь имелись вполне земные стол со стульями, на которых нам было предложено разместиться.

— Ты уже ощутил в себе какие-нибудь изменения? — спросила куахана, с мрачным интересом разглядывая моё лицо.

Я прислушался к своему телу и разуму в поисках чего-то нового или необычного, после чего честно ответил:

— Боюсь, что нет.

— Это нормально, — успокоила меня жрица. — Сила приходит постепенно, тонкой струйкой песка, а не падает с неба на голову, как огромный камень. Думаю, не пройдёт и пары дней, как ты начнёшь обретать новые способности. Можешь понемногу пить отвар хуати, чтобы ускорить процесс. Но не увлекайся, не то сожжёшь себя изнутри.

Я вежливым кивком поблагодарил за совет.

— В путешествии ты не встретил ни одного из богов. Похоже, никто из них не хочет признать свою ответственность за твоё появление здесь. Даже Анику-и-Укина, которая раньше явно проявляла интерес к тебе, теперь только смеётся вместе со всеми остальными богами.

Возможно, они и вправду предоставили тебя самому себе, посчитав скучным. Или же, напротив, совместно плетут тебе сложную, полную неожиданностей судьбу, но если так, то никто не сможет рассказать о твоём будущем, пока оно не произойдёт. И, к несчастью, я уверена, что второй вариант куда более вероятен.

Куахана помолчала, собираясь с мыслями, прежде чем продолжить, отчего мои предчувствия укрепились, поползли вверх по позвоночнику холодной змеёй.

— Дальше только плохие вести, — не обманула мою интуицию жрица. — Кровь в твоих видениях — это очень недобрый знак. Ты — ахама-лойя, порченый ахама. Такие рождаются редко, и ещё реже доживают до зрелого возраста, потому что никто не хочет иметь такого соседа. Их возможности необычны, но разрушительны, а сила столь велика, что со временем затмевает разум, после чего ахама-лойя становится опасен для всех, кто рядом с ним.

Я видел, как в ужасе расширяются глаза Лоаны, когда она слушала эти слова, как неохотно она переводила их для меня. Она, несомненно, была ошеломлена, но безоговорочно верила во всё сказанное, а я… пока не мог ни поверить, ни до конца осознать.

— Ты хороший человек, Вито, — продолжила куахана. — Это увидела моя дочь, это ясно вижу я. Но боги не различают хорошее и плохое, их игры выше наших наивных представлений о добром и злом. Мы не всегда можем выбирать свой путь, но можем постараться оградить близких людей от собственных дурных поступков — намеренных или нет.

Как куахана, я несу полную ответственность за каждого жителя деревни. Поэтому я вынуждена принять тяжёлое для сердца решение.

Ты спас мою дочь, стал её мужчиной, и я не могу просто приказать убить тебя, хотя сейчас, пока ты ещё не осознал своей силы, это было бы легко. Так что… я должна попросить тебя уйти.

Больше всего на свете я сейчас жалел, что Лоана слышит это — более того, вынуждена своими устами выносить суровый приговор за деяния, которых я ещё не совершил. Она вдруг обняла меня и заплакала, а куахана тактично замолчала, опустив глаза. Я отрешённо погладил Лоану по спине, шепча глупое:

— Всё будет хорошо… — но сам не верил себе.

***

Всё изменилось так быстро, что моё сознание не поспевало за переменами. Я, словно лунатик, ходил за Лоаной, которая, похоже, решила утопить грустные мысли в бурной деятельности.

Она достала большую заплечную сумку, а затем стала метаться по деревне, собирая всё, что, по её мнению, пригодится мне в пути. Выглядело это так, будто я отправлялся в недолгий поход, а вовсе не уходил навсегда.

— Ты уже решил, куда пойдёшь? — спросила она, когда я, устав от беготни, остановил её, усадил за стол в своей хижине и сунул в руки чашку с чаем.

— Кажется, у меня только одна дорога — в форт, к… своим, — ответил я, и сердце кольнуло, осознав, что Лоана и амаруи теперь «своими» быть перестали. Кажется, она тоже это почувствовала, потому что резко помрачнела, опустив плечи.

Я не стал говорить ей, что всего пару дней назад сам собирался уйти в это путешествие.

— Ты ведь даже дороги не знаешь… — тихо сказала она, а потом резко вскочила: — Жди здесь!

Вернулась она со скрученным в рулон куском кожи, который, развернувшись на столе, оказался грубо нарисованной картой.

— Тут наша деревня, — она ткнула пальчиком в схематично изображённую хижину в предгорьях, — а ваша крепость — здесь.

Её палец двинулся на восток, пересёк широкий горный массив, упирающийся северным концом в берег, и остановился на самом краю карты, где суша взрезала океан узким мысом.

— Можно пройти обычной дорогой, через перевал на юге, но это огромный крюк. — Она показала, где находится перевал. — Но есть короткая дорога — через кишки Ракути. Так можно оказаться на той стороне гор за несколько дней.

— Ракути? — переспросил я. — Кто это?

— Просто ещё один бог, — отмахнулась она.

— Просто Ракути, а не Ракути-и-Итукар? — удивился я.

— Да, потому что из его плоти был создан весь мир и все остальные боги, после чего он уснул. Скорее всего, навсегда.

Слово повисло в воздухе, осязаемое, как град, попавший за шиворот. Я посмотрел на Лоану — она готова была расплакаться. Чтобы отвлечь её, я быстро спросил:

— Так что у него там за кишки?

— Это сеть пещер, — ответила она, проглотив слёзы. — Какие-то были там всегда, другие прорыты нашими предками, чтобы быстро проходить сквозь горы. Здесь совсем недалеко находится вход. В них легко заблудиться, но у нас есть карта… Точно! Я перерисую её для тебя!

Она одним глотком допила чай и умчалась. Я не стал её задерживать, чувствуя, что нам обоим пора начинать отвыкать друг от друга.

А ещё нужно было собирать вещи. Я планировал идти налегке, добывая еду по мере необходимости, но новый маршрут через пещеры вносил коррективы в этот план. Вряд ли в недрах гор найдутся какие-то съедобные животные, а питаться мокрицами и пауками мне не хотелось.

Впрочем, немного подумав, я решил, что мне всё равно. Раз уж боги втянули меня в вою дурацкую игру, пусть сами кормят меня как хотят. А если суждено умереть, заплутав в каменных кишках, то туда мне и дорога.

Выходило, что кроме запаса воды, ножа, кресала и одеяла, мне ничего не нужно. Однако вернувшаяся Лоана продемонстрировала свойственную женщинам прозорливость и, кроме карты пещер, принесла пару свёртков. В одном оказались пластины сушёного мяса, в другом — бруски, состоящие из прессованных орехов и вяленых ягод.

— Вкусно и сытно, — отрекомендовала она, укладывая еду в сумку. Туда же отправились несколько сосудов с водой, сделанных из твёрдых местных плодов, похожих на груши, но побольше размером. Ещё один подобный сосуд, но выкрашенный в белый цвет, содержал раствор хуати.

— Может, ты и ахама-лойя, — заявила Лоана, — но я хочу, чтобы ты стал самым сильным ахама-лойя на земле. Так что пей понемногу каждый день.

Пришли Амоак с Саилаком, они вместе с Лоаной решили проводить меня до входа в подземный лабиринт. Молодой ахама попытался всучить мне свой лук, но я вежливо отказался, понимая, что в пещерах он будет мне только мешать.

На выходе из деревни нас встретила куахана. Она надела мне на шею просверленный клык какого-то животного, выкрашенный в чёрный и белый цвета.

— Это амулет Алаки-и-Икала, — сказала она. — Пусть он принесёт тебе удачу.

Обняв меня, она прошептала:

— Прости меня, Вито. Я не могу поступить по-другому.

— Я никого не виню, — ответил я, и мы тронулись в путь.

Шли молча, я с Лоаной впереди, последний раз держась за руки. Извилистая тропа вела вверх, к неприступным скалам, идти по ней было нелегко — как ногам, так и сердцу. Несмотря на это, я готов был идти так бесконечно, ощущая в руке тёплую ладонь… но, увы, после очередного поворота впереди показался тёмный провал.

Парни по очереди обняли меня — крепко и коротко.

— Берегите её, — сказал я им.

— А ты — себя, — ответил Саилак, и они отошли, давая нам попрощаться наедине.

Я смотрел в её глаза, а мир расплывался, разбивался на осколки от слёз.

— Ты же убийца, — сказала вдруг она. — Так убей в себе это зло и вернись ко мне.

Горький комок запер все слова в горле, я смог только отрывисто кивнуть.

Она поцеловала меня и улыбнулась сквозь слёзы.

— Значит, до свидания? — в её голосе была слабая, бессмысленная надежда.

— До свидания, — хрипло ответил я, хотя в голове было слово «прощай».

Она снова улыбнулась, ласково провела рукой по моей щеке. А затем развернулась и ушла, не оглядываясь.

Я смотрел ей вслед, пока поворот тропы не скрыл её от глаз, а потом немного ещё. Затем вытер ладонью глаза, помотал головой и тяжело потопал ко входу в пещеру.

Глава 7

Я давно выплакал все отведённые на жизнь слёзы… так мне казалось до этого момента. Несколько дней, проведённых с простыми, честными, отважными амаруи, с моей Лоаной, показали мне другую жизнь, совсем не похожую на ту, что была у меня раньше. И теперь солёная влага текла по щекам, пока я углублялся в пещеру, рукой опираясь на стену.

В какой-то момент до меня дошло, что с застланным слезами взглядом можно не заметить опасность — какую-нибудь ядовитую тварь или расщелину в полу. Тогда я остановился, чтобы прийти в себя.

Сняв с плеча сумку, я выудил из неё бутыль — это оказалась та, что с раствором тутангия. Пожав плечами, сделал несколько глотков, после чего поторопился запить обычной водой. Ещё немного воды ушло на то, чтобы промыть глаза.

Теперь я мог осмотреться.

В пещере оказалось на удивление светло — тому способствовало мягкое сияние голубых грибов, растущих на стенах. Они располагались на приблизительно равном расстоянии друг от друга, и это позволяло предположить, что кто-то специально рассадил их таким образом.

Идти было легко — пол был ровным, идущим чуть под уклон, а высота позволяла не пригибаться. Слой пыли под подошвами намекал на то, что ходами этими не пользовались довольно давно, но из-за повышенной влажности пыль не вздымалась в воздух от моих шагов и не мешала дышать. Поверхность стен не выглядела природной, она была грубо обработана, а возможно, этот отрезок подземного пути и вовсе был полностью рукотворным.

Иногда мне казалось, что впереди что-то шуршит; я останавливался, прислушиваясь, но, похоже, то было лишь моё воображение.

Я покинул деревню перед закатом, и, хотя под землёй не мог определить время, предполагал, что скоро настанет ночь — вскоре я убедился в этом, когда начал позёвывать. К счастью, примерно час спустя я наткнулся на небольшую полость, или, скорее, нишу в стене, где был устроен импровизированный алтарь.

Здесь угнездилась целая россыпь люминесцентных грибов; в их холодном сиянии на меня безразлично смотрели намалёванные на стене двухцветные маски. Под ними, на длинном плоском камне, лежали давно высохшие цветы и кости животных.

Смахнув с камня этот древний мусор, я разложил на нём свою нехитрую постель, безответно пожелал маскам спокойной ночи и улёгся с ножом в руке.

Необычные светильники совсем не мешали, даже действовали успокаивающе; я, лёжа на спине, медленно окутывался дрёмой, но когда оставался единственный шаг за туманную дымку сновидения, тихий шорох выдернул меня обратно в реальность.

Не успел я среагировать, как что-то покрытое шерстью и мерзко воняющее навалилось на меня, обжигая горячим дыханием.

Рука с ножом оказалась прижата к каменному ложу. Я заёрзал, заизвивался червём, стараясь повернуться на бок и скинуть с себя мохнатого недоброжелателя, а он, похоже, пытался вонзить зубы в мою шею.

Зверушка оказалась не слишком тяжёлой, так что после минутной борьбы мне удалось задуманное — я сбросил её с себя и с постели, после чего махнул горизонтально ножом, предупреждая новые попытки нападения.

Вскочив, я рассмотрел противника — это оказалось животное величиной мне по колено. Поджарое, покрытое гладкой чёрной шерстью, оно напоминало одновременно крысу и крота, но вместо увеличенных передних зубов из его верхней челюсти торчали два острых клыка. Мелкие белые глазки и то, как оно поводит тонким, явно очень чувствительным носом, говорили о его слепоте.

Похоже, я задел его — из передней лапы, которая оканчивалась кривыми грязными когтями, чуть выше локтя сочилась кровь. Впрочем, кротокрысу это не волновало. Она подобралась, намереваясь прыгнуть, а я отвёл руку с ножом назад для контрудара.

То, что произошло в следующий миг, заставило меня застыть и пропустить момент прыжка.

Я вдруг увидел, как, начиная с раны на лапе животного, его тело постепенно обретает странную прозрачность, открывая моему взору сложное переплетение ярких линий внутри. Красные, синие, желтые, они образовывали сложный, гипнотически красивый узор. Зрелище завораживало и пугало. В то же время я всё ещё отчётливо видел наружность зверя — словно моё зрение расслоилось.

Тут он прыгнул, а я, замешкавшись, успел только увернуться от зубов, клацнувших у самого моего горла. Запоздавший нож прошёл мимо, а зверь врезался мордой в разрисованную стену над моим ложем. Я сразу же выскочил из ниши, оставив его злобно шипеть и царапать моё одеяло.

Странный эффект зрения никуда не делся, и я понял, что все эти линии разных цветов и толщины — кровеносная система животного, а так же другие жидкости, циркулирующие в его организме. В груди, где сходилось большинство линий, пульсировал яркий красный клубок — очевидно, его сердце.

Я вдруг ощутил частый тревожный ритм этой пульсации, а потом необъяснимую власть над ним, словно сердце животного, хрупкое и беззащитное, лежит в моей руке. С извращённым удовлетворением я мысленно сжал ладонь.

Кротокрыса нелепо дёрнулась, издав жалобный хрип. Своим новым зрением я видел, как замедляется течение крови по её сосудам, пока сердце бьётся всё тише. Наконец оно остановилось совсем, и зверь повалился набок, как пьяный. Больше он не двигался.

Я и сам чувствовал себя так, будто выпил бутылку креплёного вина. Превозмогая навалившуюся внезапно слабость, я стащил тушу со своей постели. Осмотрев её, я к своему удивлению, не обнаружил никаких следов порчи — это была просто хищная тварь, решившая полакомиться случайным путником.

Неожиданно мне захотелось обмакнуть палец в кровь мёртвой кротокрысы, чтобы подрисовать одной из масок кровавые глаза. Не будучи полностью уверен в том, что это моё собственное желание, я сделал это и ощутил мрачное удовлетворение.

Красные слёзы потекли по щекам какого-то из здешних двуличных богов. Я немного полюбовался этим зрелищем, затем выволок из ниши труп и оттащил его на пару десятков шагов в том направлении, откуда прибыл.

После этого сил у меня не осталось. Мысль о том, что друзья убитой зверушки могут прийти за местью, ушла на задний план сознания, когда я завалился на камень и укрылся изодранным одеялом.

***

Однажды, по заказу очень уважаемого человека, я выслеживал пропавшего с немалой кучкой чужого золота недалёкого парня. Ему не хватило ума покинуть столицу, чтобы преспокойно дожить свой век в далёкой мирной пасторали — вместо этого он зачем-то скрылся в лабиринтах городской канализации. Мне пришлось неделю бродить по вонючим узким катакомбам по колено в грязи, смешанной с дерьмом, прежде чем я нашёл идиота, выпытал местонахождение тайника с украденным и убил — должен признать, не без удовольствия.

Я шёл и улыбался, вспоминая тот случай. Нынешнее моё подземное путешествие казалось лёгкой прогулкой по сравнению с ним: светло, тепло, сухо, а под ногами твёрдый камень.

Перед тем, как покинуть место ночлега, я водрузил тело ночного гостя на алтарный камень — пускай боги сами думают, пожертвование ли это или же изощрённая издёвка. Впрочем, двуличная шайка никак не проявила себя за ночь — возможно, это указывало на то, что они потеряли ко мне интерес. Затем я вкусно и сытно позавтракал, и, хотя после здорового сна слабость прошла, решил, что подзарядка в виде глотка из белой бутыли не помешает. Теперь я продолжал путь в прекрасном настроении, по дороге пытаясь понять свою новую способность.

Иногда на полу и стенах каменной кишки встречались небольшие многоножки. Большинство из них прятались в щели при моём приближении, но некоторые не успевали или просто спали — на них-то я и проверял своё второе зрение.

С пятой или шестой попытки у меня стало получаться; их кровеносная система была совсем простой, состоявшей из одного сравнительного толстого канала, от которого отходили в стороны множество мелких ручейков. К одной из них мне удалось подойти вплотную, и я на несколько минут застыл, с интересом вуайериста наблюдая за токами крови внутри этого простейшего существа, ощущая его беспомощность перед той силой, что открылась у меня.

Я не пытался дистанционно убить их, полагая, что за этим воспоследует новый приступ слабости. Вероятно, именно поэтому тутангий столь ценен для колдунов, местных или заокеанских — его чудесные свойства каким-то образом способствуют восстановлению сил, как магических, так и телесных. Я пожалел, что не выведал у амаруи секрет его приготовления для употребления в жидком виде, а также рецепт тонизирующего чая. Впрочем, скорее всего, никто не рассказал бы.

Я солгал бы, сказав, что меня не пугали новые возможности. Было в них что-то тёмное, противоестественное — это, конечно, возвращало мои мысли к зловещим предостережениям говорящей-с-богами. Но, кроме того, я чувствовал и небывалый душевный подъём, смешанный с чрезвычайным любопытством; то же самое я ощущал в далёком детстве, когда у меня появился плащ.

Поразмыслив, я решил, что ничего страшного пока не произошло. Мне вполне хватит самоконтроля, чтобы обуздать недобрые смертоносные порывы, если они вдруг возникнут в голове. Совершенно точно я не стану сдавливать в кулаке сердца всех, кто попадётся на пути — более того, я могу направить этот дар во благо, очищая мир от мерзавцев и подонков разных мастей. Кто-то мудрый сказал, что обладание великой силой должно соседствовать с великой ответственностью, а я казался себе человеком, в достаточной мере ею наделённым.

Ещё жрица утверждала, что способности ахама-лойя растут до конца его жизни. Сложно было предположить, чему ещё научит меня тёмная сторона, но я был в радостном предвкушении.

Я миновал несколько развилок, сверяясь с выданной Лоаной картой. Она, к слову, была достаточно точной, пусть и весьма грубо нарисованной. Некоторые ответвления были тёмными, неосвещёнными — судя по всему, ими перестали пользоваться много лет назад. Иногда встречались алтари, подобные тому, у которого я провёл ночь.

По моим ощущениям, прошло несколько часов, когда со стен и пола стали исчезать следы обработки людьми. Похоже, я вступал в ту часть кишок Ракути, которая состояла из естественных пещер.

Продвигаться стало сложнее: на полу теперь попадались камни разных размеров, а потолок понемногу снижался. Вскоре мне пришлось пригнуться, чтобы продолжить путь. Радовало только то, что грибы, эти природные лампы, хоть встречались теперь несколько реже, всё же давали достаточно света, чтобы не поломать ноги и не разбить голову.

А потом, после очередного поворота, мне пришлось остановиться. Дальше пути не было: потолок здесь обвалился, образовав нагромождение камней, в котором не было даже маленькой щёлки. Расстроенный, я минуту постоял, пиная зловредные камни, а затем вернулся немного назад, встал под грибом и развернул карту.

До этого я шёл кратчайшим маршрутом, заботливо отмеченным рукой Лоаны; теперь же следовало искать обход. Но кто поручится, что там я не наткнусь на такой же завал? Оставалось надеяться, что кишечник великана Ракути ещё в состоянии выполнять свои функции, и он, беспробудно спящий, не мучится от болей в хтоническом своём животе.

По карте выходило, что мне нужно выбрать другой путь на предыдущей развилке, а затем всё время держаться правой стороны — так я рано или поздно обойду завал и вернусь на первоначальный маршрут. Проблема была в том, что как раз тот тоннель, в который мне предстояло свернуть, был без освещения.

Я сорвал со стены гриб, положил его на пол и сел рядом, прислонившись спиной к неровной стене. Сидеть пришлось довольно долго: у меня уже стали закрываться глаза, когда свет стал медленно тускнеть. Ещё несколько минут, и он затух совсем.

Прикинув примерное расстояние, я решил, что этого времени хватит, чтобы добраться как минимум до следующего перекрёстка — и с каждым шагом я буду молиться Майлене и Алаки-и-Икала, чтобы тот коридор оказался освещённым.

В любом случае, других вариантов не оставалось. Я вернулся к развилке, обзавёлся свежим грибом и шагнул во тьму.

***

Здесь было тесно и низко — похоже, это был второстепенный проход, соединяющий два основных пути. Я цеплялся сумкой за острые выступы, спотыкался о камни, которые не всегда успевал заметить в голубом свете, и ругался сквозь зубы не хуже портового грузчика. Уклон плавно и незаметно усиливался, со временем он стал причиной неудобства: пришлось удвоить внимание, с которым я смотрел под ноги, иначе, запнувшись, мог покатиться вниз, на радость местным обитателям.

Их, кстати, в темноте проживало гораздо больше: помимо многоножек, встречались отвратительного вида мокрицы размером с мою ладонь, а также длинноногие пауки, которых отпугивал свет. Они быстро разбегались, не давая себя рассмотреть, чему я, пожалуй, был только рад. К слову, нигде не было видно паутины, и это настораживало — как я помнил из курса естествознания, сетей не плетут те пауки, которые предпочитают нападать на жертву из засады, впрыскивая ей сильнодействующий яд.

Узкий спуск оказался не слишком протяжённым, но из-за медленного осторожного продвижения я потратил на него не менее половины времени жизни моей лампы. Здесь меня ждало разочарование: новый коридор оказался просторным и с ровным полом, но таким же тёмным, как и тоннель, из которого я выполз. Грибы на его стенах были мёртвыми и давно сгнившими.

Мне оставалось только двигаться вперёд, на каждой развилке выбирая правый проход; таких развилок, согласно карте, на моём пути было три. Однако сначала я решил перекусить.

Едва стихло шарканье моих ног, уши тут же наполнились тихими, но тревожными звуками из-за пределов освещённого круга. Впервые в жизни меня пугало явление, название которого было моим собственным прозвищем; однако гнетущая атмосфера не давала в полной мере насладиться этой ироничной ситуацией.

Короткая спешная трапеза тоже не доставила удовольствия, только заставила замолчать начинавший урчать желудок. Запив мясо тутангием, а тутангий — водой, я продолжил путь.

Похоже, часы, проведённые под землёй, расстроили моё чувство времени, а может быть, мне достался не самый лучший гриб, но спустя всего пару сотен шагов свет стал тускнеть. Я ускорился, насколько это было возможно, и успел добраться до первой развилки, когда наступила полная тьма.

Наощупь я достал из сумки кресало, и некоторое время высекал искры, освещая путь на несколько шагов вперёд. Однако яркие вспышки оставляли перед глазами пятна, из-за которых я всё равно ничего не видел. Тогда я попытался поджечь мёртвый гриб, но он не загорелся, только тускло тлел, распространяя едкий запах. В итоге мне пришлось смириться, приложить правую ладонь к стене и, не отрывая её, идти дальше в темноте.

В какой-то момент мне пришло в голову воспользоваться вторым зрением. Теперь я видел цветные очертания живых существ на полу и стенах — это помогало ориентироваться, но количество окружающих меня мелких тварей пугало. К счастью, они, похоже, тоже опасались странного двуногого пришельца, и нападать не спешили.

Впрочем, однажды прямо на мою голову свалилась какая-то влажная противная мерзость, заставив меня заорать дурным голосом. Унимая после этого трепещущее сердце, я стал свидетелем того, как разбегаются прочь встревоженные громким криком полупрозрачные красные силуэты.

Долго и медленно я шёл, пока не осознал, что слабею. Нет, это была не обычная физическая усталость, а то же состояние, которое свалилось на меня после вчерашнего убийства кротокрысы — но теперь оно приходило постепенно, накапливалось понемногу. Я заметил это только когда ноги стали странно тяжёлыми.

Пара хороших глотков из белой бутыли помогла, но ненадолго — похоже, естественный резервуар моих магических сил чрезмерно истощился.

Я неохотно сменил зрение на обычное, но продолжал неторопливо шагать, размышляя о том, как поступить. Ложиться спать в этой кишащей неизвестными созданиями темноте не хотелось. Ближайший светлый участок мог оказаться в сотне шагов, но кто знает: быть может, дальше темнота до самого выхода…

Эти размышления были прерваны самым неожиданным образом. Ушедший в себя, я после очередного шага не успел среагировать на пустоту под ногой — и мгновение спустя уже летел куда-то вниз, вопя от неожиданности.

Вопль этот замер в скованной глотке, когда я шумно рухнул в ледяную воду. К счастью, летел я ногами вперёд, а водоём оказался неглубок — сразу после погружения подошвы ткнулись в дно. Это позволило сориентироваться, и я, оттолкнувшись, вынырнул на поверхность.

Жадно всасывая воздух непослушными лёгкими, я проморгался и совсем рядом смутно увидел низкий каменный карниз, на который неуклюже влез, ругая непослушные конечности. Сбросил с плеч сумку, лёг на спину, судорожно дрожа.

Мокрая одежда и холодный камень не давали согреться, поэтому лежал я недолго. Поднявшись, скинул сапоги, куртку, рубаху, штаны с портянками, а затем принялся подпрыгивать на месте, сгибая руки и ноги, растирая тело ладонями.

Во время исполнения этого безумного танца ко мне пришло озарение: здесь есть свет! Тусклый, идущий откуда-то издалека, он, тем не менее, давал рассмотреть неширокую подземную реку, в которую я упал. К реке прижималась узкая тропа, на которой я стоял, а свет шёл из естественной каменной арки вниз по течению. Судя по цвету, его источником были те же грибы.

Я отпил пуховой настойки, которая немного согрела — по крайней мере, прекратилась неконтролируемая дрожь. Вместе с теплом вернулась способность трезво мыслить, и тут-то я понял, в какой непростой ситуации оказался.

После падения я понятия не имел, в каком направлении идти. Все мои ориентиры остались где-то наверху. Подняв голову, я не смог разглядеть отверстие, из которого вывалился — не стоило даже надеяться, что у меня получится вернуться к нанесённым на карту тоннелям.

Я тщательно выжал одежду и вылил воду из сапог. Надел рубаху и штаны, полагая, что на мне они высохнут быстрее, а куртку с обувью приторочил к сумке. Порадовало, что внутри неё оказалось сухо — похоже, ткань была непроницаемой для воды.

Логика подсказывала, что идти нужно по течению реки. Возможно, где-то она выйдет на поверхность, а если нет, то хотя бы приведёт к освоенной людьми части пещер. Аккуратно ступая босыми ногами, я направился к свету.

Сразу за аркой обнаружился большой зал природного происхождения, освещаемый грибами, которые росли тут как на стенах, так и на полу. Река делила его на две примерно равные части, исчезая в расщелине впереди.

«Неужели это тупик?» — подумал я обречённо, но тут увидел тёмный проход на высоте человеческого роста. Мне показалось какое-то движение внутри, я замер на месте, приглядываясь, но больше ничего не заметил.

Тогда я сорвал ближайший гриб и бросил его в темноту тоннеля. В его голубом свете открылись подозрительно ровные стены и потолок, на котором виднелись чёрные следы… копоти? Выходит, кто-то гулял здесь с факелом?

Не медля, я забросил в проход сумку и ещё несколько грибов, а вслед за ними, призывая остатки сил, подтянулся сам. Поднялся на ноги, провёл пальцем по потолку — да, это определённо копоть!

В этих пещерах бывают люди! Воодушевлённый, я кинул вперёд ещё один гриб, и он неожиданно осветил силуэт, вроде бы человеческий. Тень поднесла ко рту что-то длинное, после чего я почувствовал болезненный укол в шею.

Это была тонкая игла с оперением на хвосте. Большего я разглядеть не успел: моё сознание вдруг затуманилось, ноги стали ватными, а тело обмякло. Безвольным кулём я опал на каменный пол. Последнее, что я слышал — приближающиеся шаги и тихое бормотание.

Глава 8

Жемчужина, голубая с зелёным, вращается на фоне чёрного полотна, истыканного иглой.

Смуглая мускулистая длань потрясает копьём из тёмного дерева.

Тонкие бледные пальцы поднимают украшенный изумрудом жезл.

Две тучи величественно сталкиваются над гладью океана; высеченная искра молнии на миг освещает корабль с красными парусами, одинокий, беспомощный.

Мои руки: правая яростно сжата, левая обнажена до кости.

«Худой, а такой тяжёлый», — скрипучий голос старика.

Снова жемчужина, она медленно приближается; с полюсов её начинают охватывать две волны пламени, грозного, клубящегося, неотвратимого. Они встречаются в центре, испепеляя, и не остаётся ничего.

Пустота.

Там в центре пустоты, Я наблюдаю, как Я вишу там, в центре пустоты. Я-и-Я висим в пустоте и наблюдаем друг за другом.

Это и есть безумие?

«Нет, — скрипит старый голос, — это борьба».

Две расплывчатые тени в мутном ореоле злобы.

Мельтешение рыжеватых волос.

Из чёрного зёва болезненно худые руки протягивают чашу с питьём.

Как многолюдна эта пустота!

«Скоро ты вернёшься, — голосит старое скрипение. — Только не думай меня убить».

И я начинаю возвращаться.

Из черноты медленно проступил закопчённый каменный потолок. Спёртый воздух холостяцкого жилища. Шарканье шагов, бульканье кипящей жидкости. Сухая прохладная рука легла на лоб.

Лицо — морщинистое, с клочковатой седой бородой и светлыми глазами — склонилось, нахмурилось, улыбнулось.

— Проснулся, — вынесло оно вердикт, и я понял: да.

Я лежал на мягких шкурах, в пещере, освещённой живым огнём. Больше я ничего не видел, так как голова отказывалась поворачиваться. Моя левая рука от запястья до локтя горела, словно её окунули в кипящую воду. С трудом я поднял её, поднёс к глазам: она оказалась замотана в сомнительной свежести тряпки.

— Скоро, совсем скоро мы снимем их, — раздался тот же скрипучий голос, — и ты сам убедишься, что старый Верн не растерял мастерства.

Он неприятно захихикал, и стало ясно: я в руках безумца.

Потянулись долгие однообразные часы. Я большую часть времени спал, а проснувшись, разглядывал потолок и глотал разные отвары, которыми бережно поил меня старик. Всё это время он постоянно бормотал какую-то чушь, которую я едва воспринимал тлеющим разумом. Прошло не менее трёх дней, прежде чем жжение в руке стало угасать, а я смог говорить хриплым слабым голосом.

— Спасибо, — было первое, что я произнёс. Я всё ещё не был уверен, нахожусь ли здесь в положении гостя или пленника, но знал, что в общении с сумасшедшим следует быть вежливым и не проявлять агрессии.

— О, ты ещё не сам не знаешь, за что благодаришь! — откликнулся старик. — Вообще-то я не очень люблю людей… особенно таких как ты. Но эта дурная богиня, Рожа-Пополам, явилась мне и попросила не убивать тебя. Она красотка, да?

Он снова захихикал.

— Мне, знаешь ли, обычно плевать на богов — что местных, что тамошних — и их идиотские просьбы. Но ты, я вижу, похож на меня, и вместе с тем другой. Это показалось мне забавным.

Некоторое время спустя шея стала обретать подвижность. Я смог разглядеть внутреннее убранство пещеры: к моему удивлению, она освещалась парой настоящих масляных ламп, которых я на Тутанге ещё не видел. Достаточно просторная, вся она была уставлена самодельными мольбертами из веток, на которых были натянуты плохо обработанные шкуры.

Однако с грубостью холстов резко контрастировали картины, написанные на них. Используя, судя по всему, простые природные краски вроде сажи, извести, ягодного сока (или это была кровь?), художник с большим талантом изобразил чьи-то суровые лица, мирные лесные пейзажи, бушующий океан… Но каждый рисунок выглядел необъяснимо болезненным, словно сам воздух в том мире, который изображал художник, был ядовит. Глядя на них, я ощущал смутную тревогу где-то в задней части черепа, но вряд ли смог бы выразить это чувство при помощи слов.

На одном из рисунков я с удивлением узнал императорский дворец. Я помнил его величественным и светлым, словно храм живого бога, но здесь он больше напоминал склеп.

— Ты с Эллеата? — спросил я.

Он резко замер, прекратив помешивать варево в большом котле. Я тут же пожалел о своём вопросе.

— Эллеат… — он медленно прожевал это слово и выплюнул его. — Как давно я не слышал это название…

Он повернул ко мне лицо, искажённое яростью и болью, в его напряжённой руке дрожала большая деревянная ложка. Я мысленно распрощался с жизнью, глядя в его потемневшие сузившиеся глаза, но тут жидкость в котле вскипела, хлынула через край, и он, подскочив, вернулся к помешиванию.

— Не говори мне об Эллеате, — тихо сказал он, и я внял его просьбе.

Вскоре я уже мог сидеть и принимать твёрдую пищу. Ноги всё ещё плохо слушались меня, а руки были слабы; левое предплечье уже перестало жечь, но старик пока не позволял снять повязку.

Иногда он уходил куда-то и возвращался с убитой птицей или мелким зверьком, так что на еду жаловаться не приходилось. Содержимое моей сумки он не тронул, только достал сосуд с раствором пуха, из которого позволял сделать пару глотков в день. Мне показалось, что его самого тянуло приложиться к белой фляге, но он сдерживался усилием воли, словно недавно завязавший алкоголик.

Однажды после обеда он сел рядом со мной и неожиданно спросил:

— Тебе уже сказали, что ты злодей?

Подумав, я осторожно кивнул.

— Мне никто не говорил, — вздохнул он. — Мне пришлось понять это, глядя собственными глазами на последствия своих деяний.

Я не знал, что на это ответить, но ему, кажется, не нужен был диалог.

— Эта земля — ад в райской обёртке, — продолжил он. — Она соблазняет и одаривает, но дары эти отравлены. Ты вкушаешь их и гниёшь изнутри, и хорошо, если найдётся умник, который тебе об этом сообщит. Сам ты не поймёшь, пока гниль не станет выплёскиваться из тебя, заражая всё и всех вокруг.

Он посмотрел сквозь пальцы — тонкие, обтянутые сухой тонкой кожей в старческих пятнах.

— Многие умерли, прежде чем я осознал, что они пали от этих рук. Я хотел исцелить мир силой красоты, но надо мной посмеялись. Гниение и разложение — вот какую силу я получил в комнате раздвоенных лиц. А мои братья…

Его голос дрогнул, он часто задышал носом. Я молчал, боясь спугнуть нежданное откровение, которое звучало в унисон с моими собственными опасениями.

— Я сумел свернуть с этой дороги, сумел ценой всего. Мне пришлось учиться одиночеству, учиться существовать так, как я теперь существую… и называть это жизнью. Чему я научиться не смог — так это находить во всём этом смысл. Мне давно следовало прыгнуть со скалы, но, увы, я трус.

Он резко встал и подошёл к картине, на которой высилась могучая гора. Её вершина терялась в облаках, а к подножию подступал зелёный лес. Но, при всём спокойствии натуры, в ней ощущалось напряжение, словно гора вот-вот обратится вулканом и дохнёт раскалёнными потоками зловонной лавы, пожирающей всё живое на многие лиги вокруг.

— Вот, — сообщил старик, — куда я стал выливать ту силу, которая переполняла меня. Я обращаю её против вымышленного мира, чтобы не заражать мир настоящий. Но иногда меня посещает мысль: а что, если мои творения — окна в другой настоящий мир, и я бездумно отравляю его? Что, если его жители теперь гниют заживо и не могут понять, чем заслужили это моровое поветрие?

Он вернулся, снова сел и спросил:

— А ты? Какую силу дали тебе?

— Кровь, — ответил я, ожидая, что придётся объяснять подробности — хотя сам не знал, как. К моему удивлению, он просто кивнул.

— Хотел бы я дать тебе совет. Как старый злодей молодому. К несчастью, я не уверен, что вправе. Перехитрил ли я богов? И можно ли обмануть величайших мошенников? — Он внезапно посмотрел мне в глаза, и я не увидел там обычного его безумия. — Мне кажется, я не смог. Думаешь, ты сможешь? Или всё же бросишься со скалы? Ты смелее меня, у тебя получится.

Он вдруг рассмеялся, хрипло, каркающе.

— Кажется, это единственный совет, в котором я уверен.

После этого разговора он долго и страстно рисовал что-то на новом холсте. Я уснул до того, как он закончил.

***

Следующим утром старик заявил, что пора снимать повязку с моей руки. Я давно привык к ней, и ни разу не спрашивал, для чего она нужна, полагая, что был серьёзно ранен — хотя сам не помнил, где и как.

Старик аккуратно, виток за витком снимал ткань, которая, как теперь стало ясно, была раньше моей рубашкой. Когда он снял последний слой, я не сразу понял, что вижу.

С первого взгляда казалось, что рука поражена гангреной, что кровеносные сосуды под кожей почернели от гноя, образуя сложный жуткий орнамент. Но потом приходило понимание, что это орнамент и есть.

Тонкие чёрные линии начинали разбегаться от запястья, двоились, множились, сплетались в чудной узор, а ближе к локтевому суставу вновь разрежались, постепенно сливаясь, свиваясь и истончаясь, пока не исчезали совсем.

В их переплетении вроде бы не было логики или сюжета, но затем взор начинал различать тут и там силуэты деревьев, скал и животных: вот кабан в траве, вот олень выглядывает из-за дуба, а вот чайка с испуганной рыбой в жадных когтях… Казалось, можно вечно рассматривать этот рисунок, всё время обнаруживая что-то новое, а потом взглянуть с другого угла, и увидеть в том же месте нечто совершенно иное…

Потрясённый, растерявший все слова, я с глупым видом удивлённого ребёнка осторожно провёл ладонью по этому шедевру — и почувствовал его осязаемую фактуру, словно моя рука была оплетена тонкой проволокой.

— Не бойся, не сотрёшь, — успокоил старик. — Это под твоей кожей.

— Это… татау? — спросил я восхищённо.

Он кивнул в ответ.

Конечно, я и раньше видел образцы этого искусства, завезённого, кстати, в Империю отсюда, с Тутанги — но такого мастерского исполнения не встречал никогда. По вниманию к деталям этот узор приближался к лучшим гравюрам золотого века имперской живописи, и я вдруг ощутил радость и гордость, осознав, что такая красота теперь навсегда останется со мной.

— Это сделал ты? — спросил я старика.

— Именно так, всего за одну ночь. Величайшее творение Вернона Виерро — и теперь оно твоё.

— Но… почему?

— Если честно, меня попросила богиня, — нехотя признался художник. — Я ведь говорил, что мне плевать на богов? Но она была очень убедительна. Она сказала: «возьми в его сумке чёрное перо, истолки его и смешай с жидкостью из белой бутыли. Так ты получишь лучшую краску для своего лучшего произведения. Затем найди острую иглу и что-то вроде молоточка, чтобы забивать краску под кожу». Потом… она стала вонзать образы прямо мне в голову, а я переносил их на холст… то есть на твою руку. Тебе нравится результат?

— Это… прекрасно, — ответил я, ничуть не преувеличивая. — В жизни не видел ничего подобного.

— И вряд ли увидишь где-то ещё, — с гордостью и грустью сказал Вернон. — Кстати, не беспокойся — я не влил в эту работу ни капли своей гнилой силы. Если она и придаст тебе какую-то силу, то она будет твоей собственной.

Я кивнул. Мне было интересно, какую силу может дать истолчённое перо порченой птицы порченому ахама. Впрочем, Акину-и-Укина наверняка знает что делает. Кажется, я впервые подумал об этой богине с некоторой теплотой и даже с благодарностью. Ах, кстати…

— Как мне тебя отблагодарить? — спросил я старика.

Он лишь махнул рукой.

— Наверное, мне не стоит говорить тебе это, но богиня утверждала, что ты отблагодаришь меня в будущем, сам о том не зная. Звучит туманно, как и вся божественная болтовня, но мне, старому художнику, этого вполне достаточно. Так что не переживай.

— Тогда просто… спасибо. — Я протянул ему руку, и он пожал её, на удивление крепко для сухого старика. А сколько, интересно, ему лет? Подумав, я счёл такой вопрос несвоевременным.

Вместо этого вновь залюбовался путаным клубком чёрных нитей, отныне поселившимся на моём предплечье. А затем мне пришло в голову посмотреть на него вторым зрением.

О боги! Теперь я видел линии рисунка ярко-оранжевыми, словно раскалённая медь, по ним текли потоки мощи, которую я ощущал почти на физическом уровне. Сейчас она была спокойна, будто замкнута на саму себя, но я понимал, что богиня неспроста подарила мне эту мощь через посредство золотых рук Вернона. Становилось не по себе от мысли, что под моей кожей течёт такая сила. Видимо, в будущем мне предстояло научиться ею управлять.

Вернон вдруг заёрзал, взглянул внимательно.

— Ты… что-то делаешь, я чувствую, — с тревогой сказал он. — Это твоя тёмная способность?

Я ответил утвердительно.

— Прошу… воздержись от использования этой… дряни, пока гостишь у меня. Тьма, которую я так долго держу внутри, откликается на твою тьму, тянется к ней… Хочет вырваться и снова завладеть мной.

— Прости, — я переключился на обычное зрение. — Я не знал.

Старый художник сразу успокоился. Но через пару мгновений вновь встрепенулся.

— Знаешь… — сказал он. — Вообще-то это я должен просить у тебя прощения. Там, в туннеле, стреляя в тебя отравленной иглой, я понятия не имел… Видел только тьму внутри тебя и хотел убить. Если бы не явление этой богини Две-в-Одной…

Он помолчал, словно не веря в то, что собирается сказать дальше.

— А теперь, — решился он, — теперь у меня впервые за долгие годы появилась надежда.

Казалось, старик готов был расплакаться, но он глубоко вдохнул, расправил плечи и, напротив, широко улыбнулся. Я дружески сжал его плечо и неожиданно понял, что надежда теперь есть у меня тоже.

***

Непереваренный телом, но воспрянувший духом, покидал я запутанный кишечник Ракути. Вернон, знающий эти пещеры как коридоры собственного дома, провожал меня к нужному выходу.

За день до отправления старик сделал мне два подарка. Для начала он выдал мне новую рубаху, почти копию старой. Потом достал откуда-то стеклянную колбу с широким горлышком и пропал на полдня. Вернулся он с сумкой, наполненной разными травами; в колбе же — к моему изумлению — порхали лёгкие пряди тутангия.

— Бери тот котелок, вязанку дров, и иди за мной, — распорядился он.

Мы дошли до подземного зала с рекой, где он замотал нижнюю половину лица тряпками и заставил меня сделать то же самое. Затем он развёл костёр на берегу, после чего превратился в строгого шеф-повара.

Он в определённом порядке бросал в кипящую воду травы, перемежая их небольшими порциями пуха; каждую траву он именовал на имперском и на языке амаруи, заставляя меня запоминать как названия, так и последовательность; иногда он просил меня снять котёл с огня и отставить в сторону, чтобы через минуту снова водрузить его обратно; а в какой-то момент в ход пошли даже светящиеся грибы.

Я прилежно старался всё запомнить, и не зря: после двух порций варева третью мне пришлось готовить самостоятельно — под присмотром Вернона, разумеется.

Результатом стали целых три фляги колдовского напитка. Позже, когда оно остыло, я снял пробу: зелье оказалось ничуть не хуже того, что варили амаруи, а за счёт другого набора трав имело даже более приятный вкус. Немного удивлял голубой цвет продукта — вероятно, из-за грибов.

— Не думал, что мне придётся снова варить эту мерзость, — признался старик, когда мы вернулись в его «домашнюю» пещеру. — Порадуйся, что за эти годы я не забыл рецептуру.

Я порадовался, тем более, что понимал, как тяжело дался ему этот алхимический опыт.

Сборы были недолгими — всё моё имущество по-прежнему умещалось в заплечной сумке. И то сказать — много ли вещей несёт с собой изгой, погостивший у отшельника?

По дороге к выходу я попытался разузнать хоть что-то о жизни Вернона до затворничества, но он пресёк мои потуги высказыванием в духе «прошлого у меня больше нет, осталось одно будущее».

Зато о пещерном своём существовании он рассказывал охотно: в частности, я выяснил, что после прихода Империи на материк коренные жители всё реже пользовались подземными ходами. Возможно, из-за того, что аборигены, вкусившие предложенных имперцами скудных даров цивилизации, постепенно утратили необходимость в местном товарообмене. Разделяй и властвуй — так, кажется, говорят стратеги.

— Я ведь сам живу благодаря имперским торговым караванам, — признался Вернон. — Они любят устраивать привал в тени скал — тут-то я и выхожу из своих пещер. Понемногу тяну всё, что плохо лежит: одежду, приправы, масло для ламп… Поначалу стыдился, но потом убедил себя, что Империя осталась мне должна и я просто забираю своё.

Несколько часов ходьбы по тоннелям — и вот впереди я различил тёплый отблеск солнечного света. А вскоре мы уже стояли на каменном козырьке, с которого открывался чудесный вид на поросшие лесом холмы, меж которых петляла колея, явно оставленная повозками. Увидев зелень джунглей, услышав пение птиц, вдохнув влажный пряный свежий воздух, я понял, как сильно по всему этому скучал.

— Спустишься этим путём, — сказал Вернон, указывая на едва заметные крутые ступеньки, вырубленные в скале. — Пойдёшь по дороге в сторону тех холмов, а когда перевалишь за них, останется около дня пути до форта.

Настал тот неловкий момент прощания, когда каждый не знает что сказать, и молчит, ожидая слов от другого. К счастью, оба мы не были слишком сентиментальны, поэтому просто обнялись как друзья.

— Спасибо за всё, — сказал я. — Не унывай тут, Вернон.

— А ты береги себя, — ответил старик. — Особенно от внутренней тьмы. Сумеешь с ней справиться — возвращайся, поболтаем.

Вот и всё, что было сказано в тот момент. Вернон хлопнул меня по плечу и исчез в глубине тоннеля, а я попрыгал, устраивая на спине сумку, и поставил ногу на первую ступень.

Я спускался всё ниже, а настроение, наоборот, повышалось. Пример Вернона ясно показывал, что тьму можно побороть, запереть во внутренней тюрьме. И если у меня это получится, я смогу вернуться к Лоане, к спокойной жизни в этом раю.

Утреннее солнце ощупывало тёплыми пальцами моё лицо, а я улыбался ему.