Путь к Величию II

Глава 1

Подвал поместья пахнет сырым камнем, кровью и чем-то едко-химическим — похоже, Злобин хранил здесь не только вино. Я достаю из-за пазухи паспорт, что принёс Хугин ещё вчера вечером, кладу его на пол перед скорчившимся бароном, рядом с лужицей, в которой тот сидит.

— Читай, — говорю.

Злобин тянется трясущейся рукой, подносит документ к единственной уцелевшей свече. Глаза бегают по строчкам, и я вижу, как до него доходит.

— Драгомир, — хрипит он. — Ты теперь... барон Драгомир?

— Буду им через пять минут. А ты поможешь.

Достаю антимагический меч — тот самый, с которым Злобин познакомился пару часов назад весьма неформально, — и кладу клинок плашмя ему на плечо. Холод металла пробирает даже сквозь рубаху, барон дёргается, как от ожога.

— В углу артефакт, — говорю я, кивая на латунную сферу на постаменте, оплетённую рунной вязью. — Родовой нотариус поместья. Подойдёшь, активируешь, впишешь меня как нового держателя титула. Фамилия — Драгомир. Я подожду.

— Я... я не могу встать, колено...

— Значит, поползёшь.

Дмитрий внутри меня хмыкает: «Красиво излагаешь, барин. Прямо как в кино про бандитов девяностых». Но смешок выходит каким-то жидким, не цепляет. Слишком свежо воспоминание о том, как этот человек себя вёл.

Злобин ползёт. По-настоящему ползёт, волоча ушибленную ногу, цепляясь пальцами за щербатый пол, и в этом унижении нет ничего от театра — просто жирный, немолодой человек ползёт к своей смерти, потому что альтернатива ещё хуже. Добирается до постамента, хватается за край, подтягивается. Рука дрожит так, что с третьего раза попадает ладонью на сферу.

Артефакт загорается тусклым зелёным светом. Голос — сухой, безликий, явно записанный сотню лет назад каким-то крючкотвором из канцелярии — произносит:

— Назовите держателя титула, передающего права.

— Злобин... Андрей Афанасьевич, барон... — голос у него срывается, — передаю титул барона Алтайского удела...

— Драгомир, — подсказываю я.

— Барону... Драгомиру...

— Имя?

Хугин, до этого молча сидевший на балке под потолком, расправляет крылья и каркает резко, по слогам:

— Гуннар. Драгомир.

Голос ворона ложится в артефакт так, будто тот ждал именно этого — не моего, а чужого подтверждения. Сфера вспыхивает ярче, зелёный свет ползёт рунами по ободу, и где-то в глубине камня что-то щёлкает, как замок.

— Свидетель принят, — произносит артефакт. — Передача титула зафиксирована. Да будет ведомо короне.

Свет гаснет. Всё, тихо, буднично — ни фанфар, ни грома. Просто один человек перестал быть бароном, а другой им стал. Дмитрий во мне пытается найти в этом что-то смешное, вроде «поздравляю с повышением», но даже он затыкается.

Злобин сползает обратно на пол, глядит на меня снизу вверх, и в этом взгляде — уже не страх, а что-то вроде смирения, с каким смотрят на забойщика скота.

— Теперь... всё? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я и присаживаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне с его лицом. — Теперь я хочу, чтобы ты меня выслушал.

Я говорю медленно, растягивая слова, потому что хочу, чтобы каждое село в это раздутое, перепуганное лицо.

— Двести лет твой род был псом на цепи у Нарышкиных. Задача простая — найти и убить всех Рюриковичей. Не нашли всех сразу — ну и ладно, с рук сошло, титул остался, вино лилось рекой. А потом нашли последнего мальчишку.

— Я не отдавал тот приказ лично... — начинает он, но я поднимаю ладонь, и он замолкает.

— Мне плевать, кто подписывал бумагу двести лет назад. Твой род согласился. Твой дед согласился. Твой отец согласился. И ты, — я наклоняюсь ближе, — ты, сволочь, продолжил искать. Просто потому, что боялся, что корона вспомнит про недоделанную работу и отберёт у тебя особняк с девками.

— Я не знал, что... что это ты, что ты выживешь.

— Поздно.

Злобин всхлипывает, и в этом всхлипе больше животного ужаса, чем человеческого раскаяния.

— Пощади, — шепчет он. — Я отдам всё. Деньги, земли, бумаги — всё твоё теперь, по закону, ты и так всё забрал... Я могу быть тебе полезен, я знаю людей, знаю ходы, я...

— Я уже знаю больше, чем ты думаешь, — отвечаю я. — Список пяти родов у меня в мешке. Грамота о договоре тоже. Ты мне больше не нужен, барон.

— Я только исполнял приказ! — вскрикивает он, и в голосе прорывается что-то похожее на последнюю, отчаянную правду. — Мне было восемнадцать, когда отец впервые повёз меня на охоту за вашими! Я не выбирал эту судьбу, так же, как твой дед не выбирал быть Рюриковичем! Мы оба — просто фигуры, которые...

— Разница в том, — перебиваю я, — что мой дед никого не резал.

Встаю. Меч в руке будто сам находит нужный угол, холодный, равнодушный к крови, которая скоро на него прольётся.

— Ты всю жизнь строил карьеру палача и называл это службой короне. Теперь служба закончилась.

— Подожди... подожди, молодой барон, давай поговорим, как дворянин с дворянином... — бормочет он, отползая спиной к стене, упираясь в неё, как будто камень может его спасти.

Я не отвечаю. Слова кончились.

Хугин с балки произносит коротко, почти буднично:

— КАР Закончи.

Голос у ворона лишён жалости, но и злорадства в нём нет — просто констатация того, что должно случиться.

Я подхожу и делаю то, за чем сюда пришёл двое суток назад, с одной-единственной мыслью в голове. Последнее, что видит барон Злобин в своей жизни, — не меч, а моё лицо, на котором нет ни ярости, ни торжества. Только усталая, холодная ясность человека, закрывшего долгий счёт.

Подвал затихает. Свеча чадит, роняя воск на каменный пол, и в этой тишине я вдруг понимаю, что внутри, там, где должна быть радость победы, — пустота. Не облегчение. Просто пустота, в которую теперь предстоит что-то заново уложить.

— Дело сделано, — говорю я вслух, скорее себе, чем Хугину.

Ворон слетает с балки, садится на мешок с документами у моих ног.

— Дело за Злобина сделано, — поправляет он. — Остальное только начинается.

Я смотрю на мешок, на три бумаги внутри, которые теперь весят куда больше, чем успел прожить этот человек на полу. Пять родов. Один заказчик, стоящий выше всех пяти. И‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ где-то там, в списке, — имя, которое я пока боюсь произносить даже про себя.

Дмитрий внутри пытается выдавить что-то вроде «ну вот, с одним аристократом-отморозком разобрались, сколько там ещё по списку», но шутка вязнет, не долетев до губ. Слишком тяжело стоять в подвале, где только что умер человек, пусть и заслуженно.

Поднимаюсь по лестнице на свет, оставляя за спиной мёртвого барона и начатую, но далеко не законченную войну.

* * *

На лестнице пахнет сыростью и погасшей свечой, а на втором этаже — наоборот, воском и начищенной бронзой, будто дом не в курсе, что хозяин остался внизу труп.

— Фому надо найти — говорю Хугину. — Он небось прячется где-то, крыса дворовая.

— Он давно КАР у двери переминается — отвечает ворон с перил. — Ждёт, кого Бог пошлёт: убийцу КАР или нового хозяина. Ему что первое КАР , что второе — одна радость.

Фому нахожу в коридоре у кухни: невысокий, круглый, с рубашкой, прилипшей к спине. Увидев меня, он дёргается, будто хочет провалиться сквозь половицы, и, не дойдя до этого удовольствия, опускается на колени прямо на каменный пол.

— Ваше... ваше благородие... — голос дребезжит, как расстроенная балалайка. — Я ничего не знал, я только счета вёл, я к бригадам отношения не имел...

— Встань — говорю. — Неохота слушать исповедь на коленях, шею свернёшь пока кланяешься.

Он не встаёт. Трясётся сильнее.

— Казните сразу, не мучайте, бога ради...

Дмитрий внутри хмыкает: во даёт мужик, уже сам себе приговор зачитал, оставалось только подпись поставить. Вслух я этого не говорю — тон выходит так себе для подвальной атмосферы, которая ещё не выветрилась.

— Барон Злобин больше не распоряжается в этом доме — говорю вместо шутки. — Отныне здесь барон Драгомир. Это я.

Фома замирает, как будто я на латыни заговорил.

— Драгомир... — повторяет он, будто пробует слово на зуб.

— Документы оформлены по всем правилам, артефакт нотариальный подтвердит, если понадобится. А твоё дело — встать с пола и показать мне бухгалтерские книги. Все. Включая те, что Андрей Афанасьевич держал не в приказчичьем столе, а в своём личном сундуке.

Это добивает его окончательно: раз новый барон знает про сундук, значит, знает многое, а если знает многое, то дело плохо. Он поднимается, кланяется мелко, часто, как клюёт, и семенит в кабинет, по пути оглядываясь — проверяет, не передумал ли я насчёт немедленной казни.

Книги раскладываю на столе вчерашнего хозяина — толстые, в кожаных корешках, с цифрами, выведенными убористым писарским почерком. Читаю быстро, Дмитрий внутри щёлкает костяшками невидимых счётов. Деревни числятся как «подведомственные хозяйства», доход с них — смешные гроши, а рядом, другим почерком, уже другие цифры: то, что на самом деле уходило с полей и промыслов в карман барона через подставных скупщиков.

— Ядрёна кочерыжка, — не выдерживаю вслух. — Да он с них последнюю шкуру драл, а показывал на бумаге будто кормил с ложечки.

Фома вздрагивает на каждом слове, стоит у двери, не рискуя подойти ближе.

— Я... я предупреждал его сиятельство, что при такой недоимке деревни по весне разбегутся...

— И что он ответил?

— Что бежать им всё равно некуда. Аномалия рядом, а подати в казну он сам отвозил, так что жаловаться некому.

Логично, мерзко, но логично. Дмитрий во мне уже прикидывает, сколько нужно вложить, чтобы люди не разбежались и не взбунтовались одновременно: подводы на починку, семена на следующий сев, что-то живое в закрома до нового урожая, жалованье тем, кто согласится работать на легальном производстве, а не таскать кристаллы в мешках мимо акциза. Суммы выходят не маленькие, но и не те, что разорят баронство в первый же месяц — были бы оборотные, были бы.

— Вот что, Фома, — говорю, захлопывая книгу. — Сядь. Да не на пол, нормально сядь, за стол, сейчас будем государство строить.

Он садится на краешек стула так, будто тот в любой момент может превратиться в дыбу.

— Из того, что осталось в кассе после всех... операций прежнего хозяина, часть пойдёт на восстановление деревень. Семена, скот, инструмент. Часть — на то, чтобы переработка леса и добыча кристаллов перестали быть тайной от казны и начали приносить прибыль законно, а не через твоих скупщиков с чёрного хода.

— Это... это дорого выйдет, ваше благородие, — осторожно замечает Фома, уже забывший, кажется, что секунду назад молил о быстрой смерти.

— Дороже будет, если люди с голоду за вилы возьмутся и спалят мне всё хозяйство к чертям, не успею я его в порядок привести. Короткая жадность всегда выходит боком, я это по жизни усвоил крепко.

Фома кивает, не до конца понимая, но уже цепляясь за надежду, что голову ему сегодня точно не снесут.

— Управлять этим будешь ты, — говорю. — Ты знаешь угодья, знаешь людей, знаешь, кто где ворует, а кто просто выживает. Мне в Москву ехать, в академию, дела здесь оставлять на кого-то нужно. На тебя.

Он смотрит на меня так, будто я предложил ему корону Нарышкиных, а не должность управляющего в разорённом баронстве.

— Меня... меня в управляющие? После того, как я при... — он осекается, не договаривая, но все и так понимают, о чём речь: при Злобине, при всей этой грязи.

— Ты не резал никого и приказов на резню не отдавал, — обрываю я его раньше, чем он успеет договорить что-то лишнее про своё прошлое. — Ты бухгалтер, не палач. Это разные вещи, даже если сидели в одном доме.

— Я... — голос у него срывается, и на мгновение мне кажется, что он сейчас заплачет прямо здесь, за столом с разграбленными книгами. — Я буду служить верно, ваше благородие. Истинным крестом клянусь, деревни в порядок приведу, производство наладим, люди работу получат, сыты будут...

— Вот и славно, — говорю, вставая. — Отчёты мне будешь слать по почте, электронной, адрес я тебе оставлю. Раз в месяц минимум.

Фома кивает так часто, что рискует свернуть себе шею самостоятельно, без моей помощи. Хугин с перил наблюдает за всей этой сценой молча, но я чувствую на себе его взгляд — оценивающий, холодный, будто проверяет, не ошибся ли я снова, оставляя живым человека, который видел слишком много.

Дмитрий внутри довольно хмыкает: вот так, значит, боярка работает — не всех подряд режешь, иногда выгоднее оставить толкового счетовода, чем нового покойника плодить. Злобину это стоило титула и жизни. Фоме, похоже, достанется второй шанс.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

* * *

Компьютер у Злобина — старая дура на массивной тумбе, монитор размером с хорошую амбарную дверь, зато гудит, прогревается и показывает рабочий стол без единой задержки. Явно артефакт, а не просто железо: по краю корпуса вьётся тонкий медный узор, тёплый на ощупь, как будто внутри и правда что-то живое перебирает нити. Я сажусь в кресло барона — ещё тёплое, зараза, будто он только что из него выскочил, хотя выскочить он уже никуда и никогда не сможет.

— Ну здравствуй, почта имперская, — бормочу вслух, водя пальцем по сенсорной панели. Интерфейс незнакомый, вместо привычных мне по прошлой жизни папочек — какие-то свитки с восковыми печатями, нарисованные так достоверно, что хочется их сломать ногтем. Нахожу раздел «Корреспонденция», тыкаю.

Хугин сидит на спинке соседнего стула, нахохлившись, и наблюдает за мной одним глазом — вторым, кажется, одновременно следит за дверью, за окном и, подозреваю, за моей душой на предмет новых сюрпризов.

— Долго КАР возишься, — говорит он наконец. — Для мага, прошедшего через аномалию, это КАР должно быть попроще, чем драться с тварью D-ранга.

— Тварь D-ранга хотя бы не прячет кнопку «отправить» за тремя вложенными менюшками, — огрызаюсь я, тыкая в очередной непонятный значок. Внутри голова Дмитрия тихо ругается знакомыми словами про интерфейсы, которые делают дизайнеры, никогда в жизни не державшие в руках мышь простого работяги. Злобин, судя по всему, пользовался этой штукой редко — всё больше бумага, печати, нарочные. Аристократия, мать её.

Наконец нахожу то, что похоже на чистый лист для письма. В поле «Кому» вбиваю адрес, который нахожу в адресной книге барона — рядом с именем аккуратно подписано: «граф Барнаульский, сюзерен», с маленькой короной сбоку. Значит, не ошибся.

Пальцы зависают над клавиатурой. Как, собственно, пишутся письма сюзерену, которого ты в глаза не видел, представляясь именем, которое тебе досталось два часа назад вместе с паспортом и трупом в подвале?

«Ваше сиятельство», — набираю первую строку и тут же удаляю. Слишком сухо. Снова набираю, уже с запасом уважения, которое, по ощущениям, должно удовлетворить графское самолюбие:

«Ваше сиятельство, граф Барнаульский.

Позвольте представиться — барон Драгомир, волею судьбы и законным порядком вступивший во владение землями и титулом в пределах вашего уезда. Прежний владелец, барон Злобин, более не может нести своих обязанностей по причине... — палец замирает над клавишей, подбирая слово, — ...тяжкой болезни, обернувшейся кончиной».

Хугин издаёт короткий каркающий смешок, похожий на кашель.

— «Тяжкая болезнь» КАР. Недурно сказано про меч под рёбра.

— Медицинская формулировка — отвечаю я, не отрываясь от письма. — У нас в старом мире это называлось «острая сердечная недостаточность». Тоже не врали, в сущности.

Дописываю: буду рад в ближайшие дни лично прибыть и засвидетельствовать своё почтение, как и полагается новому вассалу перед сюзереном. Перечитываю фразу раза три — звучит достаточно учтиво, чтобы не выглядеть наглецом, и достаточно твёрдо, чтобы граф не принял меня за самозванца с улицы. Хотя, если вдуматься, именно самозванцем я сейчас и являюсь, только с документами и мечом в придачу.

— Подписывай КАР и отправляй уже — бросает Хугин. — Чем дольше тянешь, тем больше КАР сам себя накручиваешь.

— Накручиваю я себя из профессионального недоверия к бюрократии, — говорю, но руку всё же веду к кнопке. — В прошлой жизни у меня от одной формы 2-НДФЛ начиналась мигрень. А тут — письмо человеку, который реально может мне голову снять, если что не так скажу.

— Вот это КАР и тревожит — произносит Хугин совсем другим тоном, уже без насмешки. — Ты пишешь ему, что приедешь свидетельствовать КАР почтение. Думаешь, граф Барнаульский — дурак? Он посмотрит на тебя раз, другой, спросит пару КАР вопросов о роде Драгомиров, о покойных родителях, о том, где ты КАР учился прежде. Ложь такого рода не держится КАР долго перед человеком, который полжизни провёл, вычисляя, КАР кто ему врёт, а кто нет.

Я смотрю на экран, где курсор мигает рядом со словом «засвидетельствовать», и чувствую, как внутри что-то неприятно поджимается. Хугин прав, и от этого не легче.

— Значит, продержим столько, сколько получится, — отвечаю я наконец. — Сначала надо пережить дорогу в Москву и первый день в академии, не сдохнув от перегруза впечатлений. А уже после будем думать, как врать графу в лицо так, чтобы он поверил.

— Удобная философия, — каркает ворон. — Откладывать беду на завтра.

— Не откладывать, а расставлять приоритеты — поправляю я его с видом знатока менеджмента. — У меня сейчас одна задача — не спалиться раньше времени. Остальное как-нибудь переживём, лепили горбатого — слепим и ровного.

Хугин молчит, но я чувствую на себе его взгляд — тяжёлый, оценивающий, будто он уже сейчас прикидывает, какой ценой обернётся моя самонадеянность через месяц. Может, и прав. Но сейчас, глядя на письмо с чужим именем в подписи, я ловлю себя на мысли, что это не просто формальность для сюзерена.

Нажимаю «отправить».

Экран мигает коротким значком — письмо ушло, тонкая искра пробегает по медному узору на корпусе компьютера и гаснет. Всё, дело сделано: без пафоса, без крови, без свидетелей, кроме одного настороженного ворона на спинке стула.

Гуннар Драгомир, последний из рода, только что официально стал владельцем разорённых деревень, нелегального прииска, вассалом графа, которого он никогда не видел и собственноручно повесил себе прицел на спину.

Дмитрий внутри хмыкает, пытаясь, по привычке, отшутиться — мол, вот так, одним кликом, целая эпоха закрылась, — но шутка выходит плоской и быстро тонет, не находя отклика. Я сижу в чужом кресле, за чужим столом, под чужим именем, и впервые за долгое время мне совсем не хочется смеяться.‍

После письма Графу вспомнил и про учебное заведение в которое хочу поступить, нашёл его и подал заявку на поступление уже как Барон Гуннар Драгомир, а то простолюдином туда бы скорее всего и не взяли.‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

* * *

Фома стоит у крыльца с таким лицом, будто ждёт не распоряжений, а расстрельной команды. Руки сцеплены на животе, спина согнута ровно настолько, чтобы выглядело почтительно, но не настолько, чтобы показалось издёвкой. Школа старого режима, помню такую по рассказам деда — сколько ни бей, кланяться будешь ровно под тем углом, который не приводит к новым побоям.

— Ваше благородие, — говорит он в землю перед собой, — дозвольте доложить. Бумаги по деревням подняты, список должников по зерну составлен, в кузню послал человека сказать, что работа будет и расчёт будет по новой цене. Не подведу. Христом-богом клянусь, не подведу.

— Не подведёшь — отвечаю я, и в голосе выходит больше усталости, чем угрозы, хотя угроза там тоже есть, куда без неё. — А подведёшь — я узнаю. Не потому что вернусь и лично проверю, Фома. Потому что у меня теперь будет, кому проверять вместо меня. Понимаешь разницу?

— Понимаю, ваше благородие.

— Вот и славно.

Он кланяется снова, уже глубже, и спешит прочь — то ли выполнять, то ли просто убраться с глаз, пока барин не передумал насчёт милости. Я смотрю ему вслед и ловлю себя на мысли, что из всех людей в этом поместье именно Фома, пожалуй, единственный, кто за эти два дня не соврал мне ни разу. Низко показатель для высшего общества, но с чего-то надо начинать.

Дорожный мешок лежит на столе раскрытый, и я укладываю в него бумаги по одной, как будто от порядка в мешке зависит порядок во всём остальном. Грамота о договоре двухсотлетней давности, пожелтевшая, хрупкая на сгибах, — её заворачиваю в тряпицу отдельно, чтобы не рассыпалась в труху от тряски в дороге. Указ о передаче титула, подписанный трясущейся рукой Злобина, с печатью родового артефакта, которая въелась в бумагу огненным оттиском. Список пяти родов, тот самый, что заставил меня несколько минут сидеть неподвижно, перечитывая одни и те же пять фамилий, пока Хугин не каркнул что-то про то, что бумага от чтения умнее не станет.

Нарышкины. Оболенские. Морозовы. Юсуповы. Разумовские.

Кладу список последним, сверху, как будто хочу, чтобы он давил на остальные бумаги своим весом.

— Из бомжей — в бароны — говорю вслух, застёгивая ремешки мешка. — Красиво же звучит, да? Жил в лесу, питался корой и надеждой, а теперь владею деревнями и нелегальным прииском. Прямо как в сказке. Только фея-крёстная была с мечом и звалась Гуннаром Рюриковичем.

Шутка должна была получиться смешной. У Дмитрия в прошлой жизни на такое всегда находился подходящий циничный комментарий, что-то вроде «из грязи в князи, но грязь осталась внутри». Сейчас же слова падают в пустоту кабинета и там же остаются лежать, не вызвав даже внутренней усмешки. Мешок на столе тяжелее, чем должен быть — не от бумаг, а от того, что в нём лежит.

— Невесело КАР выходит — замечает Хугин с насеста у окна, будто подслушал не только слова, но и то, что между ними.

— Ага. Не выходит, — соглашаюсь я и закидываю мешок на плечо.

Ворон срывается с насеста и делает круг по кабинету, прежде чем вылететь в приоткрытое окно во двор. Я иду следом, через те же коридоры, где два дня назад крался с мечом наготове, мимо тех же дверей, за которыми прежде могла поджидать смерть, а теперь — только пыль и запустение. Двор встречает меня светом конца лета, жёстким и каким-то прощальным, будто и само солнце понимает: отсюда я ухожу не на время.

Хугин поднимается над крышей особняка, широкими кругами набирает высоту, и голос его доносится сверху, глухо, через ветер:

— Алтайский край КАР был твоей песочницей, Гуннар. Здесь ты КАР дрался с тем, кого видел насквозь, и побеждал тех, кто КАР слабее тебя по всем статьям. В Москве КАР правила другие. Там не будет КАР сломленных баронов, которых можно прижать к стене. Там будут те КАР, кто сам прижимает — и делает это красиво КАР, по закону, с улыбкой.

— Утешил — бурчу я, прищурившись на него против солнца. — Прямо воодушевил на подвиги.

Останавливаюсь посреди двора и в последний раз оглядываю поместье — три этажа облезлого камня, заколоченные окна флигеля, колодец, из которого, наверное, уже год никто толком не пил. Ещё неделю назад это место было логовом человека, убившего мою семью. Теперь это просто дом, чужой и пустой, который я оставляю на попечение перепуганного дворецкого и собственной совести.

Дмитрий внутри хочет сказать что-то на прощание, язвительное, в духе «ну, бывай, хата», но голос почему-то молчит. Может, впервые за долгое время ему тоже нечего добавить.

Я вызываю машину через тот же артефакт связи, что показывал мне Фома, — чёрный жук с гербом барнаульского извоза подъезжает к воротам минут через двадцать, фыркая сизым дымком двигателя, работающего на смеси бензина и кристальной крошки. Сажусь на заднее сиденье, мешок кладу рядом, будто охраняю его собственным боком.

— В Барнаул — говорю водителю. — а там на вокзал.

Машина трогается, и поместье барона Злобина — теперь поместье барона Драгомира — остаётся позади, сжимаясь в зеркале заднего вида до размеров игрушки, а потом и вовсе пропадает за поворотом дороги.‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍