Путь к себе

Вступление

Что бы там кто ни думал, я взялся описывать Ауберу, ее жителей и их обычаи, философию, культуру (да-да, самобытную и замысловатую культуру), не из пустого тщеславия, не ради славы. Совсем другие мотивы управляют мною. Кроме прочего, это то чувство, которое испытывает фотограф или, если хотите, художник, когда видит нечто необычайное, достойное запечатления. Да, я – художник, в широком смысле, конечно.

Пожалуй, я в любом случае старался бы запечатлеть, то есть сохранить в том или ином виде все встреченные чудеса и диковины. Это – потребность, удовлетворение которой само по себе приносит радость. И все же разделить радость с другими вдвойне приятно. Верю: мои дневники так или иначе найдут своих читателей.

Но была у меня и другая, более важная причина взяться за перо. Я начал осознавать ее постепенно, не сразу, в те далекие уже времена, лет тридцать назад, когда еще только собирал материалы и не предполагал, что использую их для написания своего литературного опуса. Когда удивление в моей душе сменилось принятием, я осознал, насколько далеки эбрайлы от людей, как глубока пропасть разделяющая нас. Но человек не привык пасовать, склоняться перед чуждым и непонятным. Слишком долго мы мнили себя вершиной творения и привыкли силой или хитростью подавлять, ломить, подчинять своей воле все, до чего дотягиваются руки. Или уничтожать. А значит быть беде! Ведь и эбрайлы в свою очередь – не то что бы образец терпимости и мягкости.

И тогда я понял, чему хочу посвятить свою жизнь.

Я хочу познакомить людей с удивительным новым миром. Всех людей – и тех, что на орбите, и тех, что внизу, ибо планетники в большинстве своём точно так же далеки от понимания жизни на Планете. Мои усилия уже помогли и, быть может, ещё помогут кому-то поверить, что мир этот не настолько чужд, как кажется, более того – нужен нам. Он полон уникальных сокровищ, которые мы не сыщем больше нигде во вселенной. Таких, ради обретения которых стоило пересечь полгалактики. И это не залежи урана, олова, титана или калия. Я говорю о духовных прозрениях и инсайтах. Мы найдем здесь волшебное зеркало, посмотревшись в которое, быть может, немного лучше поймем самих себя...

Здесь на Планете жителей Корабля называют «орбиталами», вкладывая в это слово немалую толику едкой иронии, и считают недалекими, беспечными. Дескать, средний орбитал не способен выжить среди эбрайлов, его любой обведет вокруг пальца. Так говорят не только бывалые трапперы, но и дежурные на базах, охранники, геологи, даже техники и робооператоры, те, что и сами совсем недавно спустились с орбиты. Такова здесь атмосфера – она как будто приправлена редкой специей с резким вкусом, который никого не оставляет равнодушным.

Но я пишу именно для обитателей Орбиты, составляющих пока что более шестидесяти пяти процентов от всех людей, находящихся в системе Эу.

Вы же считаете, что я – опытный планетник – не только восхищаюсь, но и хорошо знаю эбрайлов.

Увы!

Их способ мышления, повадки, странноватые стремления, действительно, вызывают острое любопытство, экзотика очаровывает, влечет. Однако, сказать по правде, многое все же и по сей день остается для меня непонятным и чужим. Отношение эбрайлов друг к другу. К жизни и смерти. К окружающему миру... Встречаются у них понятия, совершенно незнакомые людям, как, например, «кайл», что можно перевести приблизительно как «реализация вероятного», или «нго» – «слияние», «уподобление» и, одновременно, «отстраненность». И тут же наталкиваемся на их полную неосведомленность на счет привычных нам и, казалось бы, относительно простых идей о дружбе, о верности, об альтруизме, о выгоде!

И все же есть нечто, что роднит нас – теперь, пройдя долгий путь, я знаю это.

Ради иллюстрации и из дружеских чувств, однако не претендуя на законченность общей картины, я постарался изложить рассказ об одной незаурядной личности, об эбрайле, жизнь которого может, по моему мнению, стать настоящим пособием для понимания всей эбрайлской психологии. Записи эти я составлял более двадцати планетарных лет, или, как здесь говорят, оборотов, затем долго редактировал, пытаясь сделать удобочитаемыми, чтобы, наконец, через четвертые руки передать в ближайший человеческий НИЦ на Планете.

Я считал Мо – и до сих пор считаю – своим другом и, как кажется, неплохо узнал его. Ну а насчет его отношения ко мне... есть определенные сложности. При каждой новой нашей встрече он ведет себя так, будто не уверен, знакомы ли мы вообще. Только поговорив немного об общих воспоминаниях, он постепенно становится все более открытым. И тогда уж открывается до самых глубин, будто стирая психологические границы и демонстрируя при этом редкий уровень саморефлексии – редкий не только среди эбрайлов, но даже и среди людей.

Конечно, многое я просто сочинил, добавил от себя, стараясь заполнить пробелы в знаниях о жизни Мо, но, смею надеяться, не так уж сильно погрешил против истины.

Глава 1 (Хук)

Мои поиски начались на планетарной базе Руда-7, куда меня откомандировали для выяснения обстоятельств гибели геологической экспедиции. Описывать слишком подробно базу Руда-7 нет смысла, поскольку, если вы хоть что-то знаете об устройстве одной из планетарных баз, строившихся «на живую нитку» вокруг добывающего завода любой серии: Почвы, Руда, Соли, Вода и так далее, то, можно считать, знаете это же и обо всех остальных.

База состояла из нескольких скучных, окрашенных в серое, кремний-пластиковых жилых, каждый на четыре койки, параллелепипедов, накиданных как попало вокруг большого здания столовой, в котором также помещались клуб с баром, служебный хостел и небольшой спортзал. Административный корпус вместе со взлетно-посадочным полем располагался несколько в отдалении, ближе к производственным цехам. Между корпусами только для удобства перемещения персонала, но никак не для красоты, были проложены на скорую руку не слишком гладкие пластолитовые дорожки, а техника и колесные роботы должны были ездить прямо по грунту, углубляя выбоины – у администрации руки не доходили пока их заделать. Эстетика была задвинута подальше в угоду утилитарности. Под стенами корпусов кое-где лежали штабели труб разного диаметра, арматура, двутавровые балки, пустое пространство заполняли десятки, если не сотни, контейнеров разных размеров, от здания цехов пахло машинным маслом и какими-то вонючими выхлопами. Тягучий белый шум забивал уши – гудение тяжелых механизмов, скрежет, гулкие удары. Чувствовалось прямо кожей: все здесь временно, еще год-два, и покинем навсегда это место. Даже стену защитную поставить не позаботилось руководство, только натянули в два ряда колючую проволоку по периметру, да приткнули по углам бытовки для охранников. Все как на большинстве баз.

Пробыв здесь день, я опросил под протоколы всех причастных к злосчастной экспедиции, в том числе администраторов и снабженцев, выживших полевых ученых, офицеров охранения, эвакуаторов. Не хватало только свидетельства непосредственного очевидца и участника. Он-то и стал моим главным информантом. Мы познакомились за обедом в общей столовой. Это был атлетического сложения мужчина с каким-то серым от усталости лицом, покрытым мелкими шрамами, с резко очерченными скулами. Длинные усы обрамляли с двух сторон его страдальчески кривящиеся губы, спускаясь до подбородка. Под глазами залегли тени.

Он подошел сбоку, поставил на стол свой поднос рядом с моим, не торопясь уселся и только после этого произнес низким голосом, повернувшись ко мне всем телом: «Не возражаете?». Я подвинулся, немного обескураженный.

По роду деятельности мне приходилось контактировать с очень разными людьми. Среди них встречались и настоящие народные герои. Ими восхищаются, их превозносят, даже пытаются подражать некоторым их манерам... но обычно предпочитают делать это издалека.

Я говорю о контрабандистах-«трапперах» и о тех экстремалах, что так и не нашли способ мирно уживаться с планетянами, да и не особо искали такого способа никогда, если честно. А также об охранниках планетарных баз и добывающих горно-обогатительных заводов, о наших храбрых защитниках. Простые «орбиталы» слегка опасаются их, чувствуют себя несколько неуютно в их компании. Ибо эти люди умеют убивать и, без сомнения, уже убивали, – так думается.

«Новые лица на базе всегда привлекают внимание, – сказал мужчина, прожевав первый кусок, и протянул руку. – Сержант Хук, или Крюк, как вам больше нравится». Я назвался в свою очередь. Он хмыкнул, как мне показалось, одобрительно, услышав мой эбрайловский псевдоним – так уж повелось: те, кто долго находится на Планете, рано или поздно берут себе какое-то прозвище, позывной. Впрочем, ни малейшей радости не слышно было в голосе сержанта, наоборот, мне показалось, что какие-то переживания тяготят его, требуют выхода. Давно заметил, что совершенно посторонних людей тянет на откровенность в общении со мной, сам не знаю, почему.

«Вы выглядите уставшим, – сказал я. – Только что с задания?»

«Только что из медкапсулы, – ответил сержант, глянув исподлобья. – Два дня меня штопали.» Я присвистнул. Обычно травмы в медкапсуле заращиваются часов за пять. Только теперь обратил внимание, что Хук сидит в немного напряженной позе, старается меньше двигать торсом, под простой солдатской курткой угадываются слои мягкого медпластика. Вдруг догадка осенила меня. «Вы были участником экспедиции на Квадратное плато?» Он на секунду перестал жевать, болезненно дернул щекой, но только кивнул молча.

«Первый же челнок, и... на Небеса. Будь оно проклято.»

Было ясно видно, что он с удовольствием навсегда забыл бы все, что связано с этой экспедицией. Да и мне не очень-то хотелось приставать к нему с расспросами. Но пришлось открывать на наладоннике свой мандат, произносить формальные фразы. Такие моменты – самое неприятное в работе комиссара: только что установившийся эмоциональный контакт с человеком вдруг резко разрывается.

Сержант посмотрел на экран, мрачно скривился.

«Что вы хотите знать?», – в его голосе сквозило разочарование.

«Центр получил очень малоинформативное сообщение о чрезвычайном происшествии. Мы знаем, что на вас напали эбрайлы. Сколько, как они вооружены, как организованы? Как все произошло, с чего началось, и чем закончилось?» – я хотел выслушать теперь его версию событий.

«Зачем?»

«Мы не можем оставить их преступления безнаказанными. Бандиты должны нас бояться.» Тут он сжал кулак и грохнул по столу, так что я осекся.

«Все это чушь, кэп. Мы считаем их бандитами, а у них и понятий таких нет – банда, бандит. Это их нормальный образ жизни. Вы что, воспитывать их собрались?.. Бояться! Черт! Нас было тридцать пять человек, целый взвод... Это серьезная сила, между прочим. Мы так думали. И они нас разметали как детей. В моем отделении из десяти человек только я выжил. И то – лишь благодаря одному из этих «бандитов»! Вы знали это, кэп?»

Признаться, я не ожидал такой резкой отповеди. Надо было нахмуриться и твердо сказать что-нибудь веское, глубокомысленное и пафосное. Но сконцентрироваться я не успел.

«Давайте перейдем к Чарли, возьмем по пиву и поговорим по душам», – предложил Хук.

Бармен Чарли – молодой рыжеволосый парень, улыбчивый, разговорчивый, подвижный, любимец местной публики – налил нам по кружке, выдал горку соленых с ароматом поджаренного хлеба сухариков в деревянной миске. Мы расположились на низких мягких диванах красной кожи перед круглым стеклянным столиком.

«По душам? – думал я с недоумением. – Он меня впервые видит». Впрочем, я где-то читал о таком феномене: случайному встречному часто доверяют больше, чем близко знакомому, просто увеличивается вероятность, что раскрытая личная информация больше никому не будет передана. Значит, действительно, неспокойно было на душе у этого сержанта, я угадал.

Хук молчал пару минут, поворачивая запотевшую кружку в широких ладонях. Мне казалось, что я догадывался о его мыслях в ту минуту. Вот ведь, хотел развлечь себя легким разговором с бестолковым орбиталом, поузнавать новости, поотпускать язвительных замечаний в адрес каких-нибудь шишек на Корабле, одним словом, расслабиться, а нарвался на комиссара!

Наконец, сержант, видимо, на что-то решился, будто ныряя в воду с трамплина.

«Я хочу свалить отсюда, кэп, – хрипло, через силу сказал он. Тяжело вздохнул. – Может вы подумаете, что я трус... А мне плевать! Понимаете? Я за эту неделю все решил. Ноги моей больше не будет на этом дне. У меня трое друганов остались там. Классные мужики... были. – Он вздохнул еще раз, скривился сильнее прежнего. – Эти монстры подлючие... видеть их больше нет моих сил!»

Потом он еще говорил, то утыкаясь в кружку и надолго замолкая, то захлебываясь словами, будто торопясь высказаться. Поднимал глаза к потолку, мучительно подбирая слова, говорил эмоционально, сбивчиво, порой забываясь и вставляя крепкие соленые фразеологизмы. О том, как конвертоплан закинул их на плато, как ставили лагерь на пустом диком месте, как назавтра прибыли геологи – шумные, веселые, беспечные. Орбиталы «до костей мозга», представляющие, вероятно, что выбрались на пикник или на VR-вечеринку.

Как выставлялись ночные дозоры, ибо старлей – опытный мужик – не до конца доверял электронике. И как по ночам за часовыми следили из темноты десятки холодных взглядов.

«Я второй год здесь, на Планете, – говорил Хук, – и я вам скажу, кэп, Планета меня кое-чему научила. Я их чую, этих тварей... не знаю чем... нутром каким-то. Они постоянно следят за нами. За каждым кустом, за каждым камнем я их чую. Это такое чувство... как будто плотные сгустки темные где-то на границе зрения. Нет, не зрения, не знаю, как объяснить...»

Дальше двое орбиталов и пятеро безопасников остались в основном лагере для подготовки лабораторного оборудования (не тащить же эти хрупкие приборы по бездорожью), остальные три десятка двинулись вглубь плато двумя группами. Сержант со своим отделением в десять человек, получил приказ разведать безопасный маршрут передвижения до определенной точки, которая интересовала геологов. Отделение пошло в двухстах метрах впереди, поддерживая радиосвязь с комвзводом, остальные двадцать бойцов и комвзвод ползли следом вместе с геологами.

Солдаты шли по чуть заметным каменистым тропам, протоптанным полудикими эбрайлами или животными, перебирались вброд через бурные горные речки, напряженно вглядывались в заросли. По крайней мере, один из них вглядывался. И поначалу все было тихо. Сиял Эу, слепя глаза, ветер качал ветки, шелестел узкими длинными листьями кустов.

В шестом часу остановились на привал у небольшого ручья, начали ставить палатки, соорудили очаг. И тогда между холмов поплыл звук барабанов. Сперва чуть слышно и редко, затем все громче, ближе, чаще. И визг, переходящий в стоны и какие-то завывания.

«Это было страшно, кэп. Сука! Драть их в сраку… Вы такого страха никогда не испытывали. Когда холод вдоль спины, и все мысли улетают куда-то, и ты остаешься словно голый!.. И даже не то что страшно, а просто ты не человек уже, а животное, зверь, не контролируешь себя.»

Сигнальные датчики сработали почти одновременно по всему периметру. Бойцы ринулись на свои позиции, все как на учениях. Потом полетели «дымовухи». Прямо в середину лагеря. Дымящиеся пучки травы или тряпья. Из-за камней, из-за кустов, со всех сторон разом. Видно, они были пропитаны какой-то дрянью: дым шел густой, едкий. Без тепловизоров видимость быстро стала почти нулевой. И полезли отовсюду монстры. Как выглядели? Да всяко. Какие-то на двух ногах, другие, вроде, на четырех, или на пяти, или черт их знает! Стрельба началась, да только проку от нее было мало. И выяснилось, что тепловизоры тоже плохо помогают: плотный дым частично экранировал даже инфракрасные волны. К тому же расплывчатые силуэты эбрайлов двигались очень быстро, внезапно пропадали из поля зрения, появлялись не там, где их ждали, не те и не так. Эти адские твари мастерски использовали как укрытие каждую кочку, каждый кустик, ориентировались в пространстве мгновенно, и дым им совершенно не мешал. Защитники же наоборот терялись все больше, видя, что стрельба не дает тех результатов, каких ожидали, кто-то начал паниковать, кричать в шлемофон что-то неразборчивое.

После начала стрельбы прошло не больше двадцати секунд, когда первые эбрайлы перешли в контактный бой. Точнее, не бой, а избиение. Огнестрел? Может и был у них. Может не было. В таком дыму толком было не разобрать, кто в кого стрелял и из чего.

Кровь брызгами разлеталась во все стороны. Кричали люди. Эбрайлы визжали и взрыкивали. На сержанта в первую же минуту напрыгнула с рычанием откуда-то сбоку здоровая зверюга когтистая, рванула бок, разрывая толстый нейлон разгрузки, словно паутину, хлынула кровь. В следующий момент тварь уже исчезла из виду. Упал на спину, зажал кое-как рану, приподнял бластер и стрелял без конца в дым по этим гадам, скачущим как черти в аду, не разбирая, попал или нет, пока счетчик зарядов не щелкнул на нуле. Потом орал еще с полминуты от боли, злобы и страха. И под конец какая-то реально огромная, метра под два в холке, неторопливая туша надвинулась, мотая башкой, разбрызгивая клочья пены, и невзначай наступила ему на лодыжку всем своим весом. Хрустнуло тошнотворно.

«Боль была адская! Дерьмо проклятое!.. Весь мир покатился в бездну... Приходил в себя несколько раз и снова проваливался. Последний раз очнулся уже ночью. Тихо было, звезды блестели, только дымки кое-где еще курились вокруг. Мертвецы лежали наши без разгрузок. Рюкзаки пустые драные все, вывернуты, выпотрошены. Бластера нет, экипировку всю подчистили, сволочуги, продукты, палатки – всё! Ну и гады эти дохлые там валялись. Кто выжил – ушли. Но это я только утром все разглядел. А поначалу сквозь муть и тошноту только один силуэт движущийся различил. Этот – бродил по лагерю, интересовался. Ну, который потом вытащил меня оттуда.»

Больше спрашивать было не о чем, Хук уже рассказал все, что можно было вставить в отчет. Негусто, но что поделаешь! Только вот неясное чувство незавершенности оставалось, чего-то еще не хватало. Чего?

Между тем я стал различать, что Хук порядком захмелел, хотя выпил не больше меня. Очевидно сказывалось утомление. Он стал лиричен, жесты медленные, неуверенные, голос слегка охрип. Логику в его речи заменили эмоции.

«Людям надо поскорее сваливать с этой планеты, кэп, – говорил он. – Людям не место здесь. Я знаю, что говорю. Я попробовал этой жизни. Хотел кредбаллов срубить по-простому… Мдаа… Вот, Миллз правильно говорит... А я голосовал за него... за Капитана нашего... Он говорит... Что он говорит, кэп?.. Что мы, люди, мы заслуживаем лучшего, луч-ше-го. И я заслуживаю. Потому что зря что ли я своей шкурой здесь рисковал два года? Я тоже хочу носить чистую одежду каждый день и не прислушиваться к каждому звуку в ночи. Какого хера! Пятьсот долбаных лет мы летели через космос неизвестно куда!.. И за тем только, чтобы стать кормом для этих кошмарных тварей?! Пусть они жрут друг друга, кэп, а я пас!..»

Я смотрел на этого мощного мужчину, и в душе моей ворочались противоречивые чувства. И восхищение его убежденностью, и желание возразить, и жалость, и – каюсь – антипатия до отвращения.

«Расскажите про того эбрайла, который вас вытащил», – сказал я, дождавшись очередной паузы в потоке его жалоб. Да, это было именно то, что меня интересовало.

«Эбрайла? Ну чего... С виду щуплый... а силищи у него... нормально. Ничё не скажу. Взвалил он меня на повозку... повозка у него... ну да... и повез. Это утром. Уж не помню, как я до утра дожил. Помню, к ручью пытался ползти. Пить хотелось до помрачения. И плевать было, эбрайл там или не эбрайл. Если б он меня прикончил, так не намного хуже было бы. Но они обычно не прик… ик!.. анчи-во-вы-вают. Вообще убивать специально до смерти – не, не убивают. Им важно победить, унизить... Сволочи!.. Да что там рассказывать! Ну поил он меня... подкармливал чем-то... Наверно... Мы и не общались с ним почти. Да он, может, десяток слов всего знает по-человечески. А я почти все время – двое суток, пока ехали – считай, полудохлый провалялся. Кошмары всякие мучили. Да ты сам с ним поговори, кэп. Он, наверно, еще ошивается где-нибудь тут, возле базы. Вынюхивает, точно. Не люблю я таких. Да-а, жизнь... Вот был у меня случай… Я тебе щас расскажу. Эй, Чарли! Еще пару кружечек, брат!»

Примерно в таком виде я получил первую информацию о Мо. Было похоже, что Хук готовится к более задушевному разговору с подробным пересказом своей биографии, из которого следовали бы банальные, но такие же подробные выводы-нравоучения. К счастью в бар заглянула дородная санитарка, увидала моего собеседника (своего пациента) и быстро взяла его в оборот: с веселой руганью ухватила под плечо, не слушая вялых оправданий, потащила в номер – колоться и спать. Я вздохнул облегченно.

(Мо в натуре)

Выйти за периметр в те времена было просто. Я показал скучающему вахтеру в камуфляже свой документ, вскинул поудобнее рюкзак на плечах и пошел себе. Вахтер некоторое время провожал меня равнодушным взглядом, облокотившись о хромированные перила, потом скрылся в бытовке. Примерно так же за два года до того уходили Ланжерон и Каприо, те самые, первые трапперы Ауберы.

У меня был план обойти Руду-7 по широкому кругу, познакомиться с местными эбрайлами, если смогу их найти, конечно; затратить на это пару-тройку суток. Часа полтора потолкался среди рабочих – робооператоров, водителей большегрузов, наладчиков – поспрашивал, не видал ли кто эбрайлов поблизости.

Да, приходили, приносили разные интересные вещи, например, необычные ножи, шкурки, поделки, иногда занятные девайсы, выменивали на консервы, дешевые монтажные лезвия, нейлоновый шпагат, брезент, технический спирт – этого добра на базах тогда никто не считал. В целом, как оказалось, с планетянами у нас тут уже довольно развитые торговые отношения. Говорили, начальник базы смотрит на эти контакты сквозь пальцы, лишь бы нормы выполнялись.

Говорили, чуть ниже по склону останавливаются приходящие эбрайлы. Свинарник настоящий там оставляют после себя. Показали, где. Туда я и направился первым делом.

Местность тут была суровая, дикая. Кое-где из глины, покрытой редкими пучками блеклой травки, торчали серые остроугольные обломки скал, в которых искрами вспыхивали на солнце вкрапления слюды. Невысокие перекрученные деревца, с древесиной твердой как камень, упорно цеплялись корнями-щупальцами за бедный влажный от утренних туманов грунт. Мелкие нежные и пахучие листики на ветках вызывали даже какое-то умиление. Первые нормальные деревья с относительно прямыми стволами, покрытыми шершавой бежевой корой, встретились в обширной балке двумястами метрами ниже.

Между серыми гранитными валунами высился сухой пень, прикрытый у основания живыми ветвями – дерево еще цеплялось за жизнь. На верхушке пня на высоте в два человеческих роста сидел эбрайл и, низко пригнув голову, с пристальным любопытством разглядывал меня круглыми глазищами чуть ли не с блюдца величиной. Удивительно, как он был похож на громадного шестилапого и четырехухого Чеширского кота, только пушистого хвоста не хватало. «Еще бы улыбнулся до ушей», – помню, подумалось мне. Ярко-рыжая, почти оранжевая шерсть с белыми полосами покрывала его тело, явственно выделяя на фоне гальки противоположного склона. Я замер на месте.

Цепляясь когтями за кору, он стал спускаться вниз головой, при этом не отрывая от меня глаз; грациозным движением мягко спрыгнул на землю с полутораметровой высоты.

Чем-то он с первого взгляда приковывал к себе внимание, располагал. Он двигался спокойно, внимательно, сдержанная внутренняя сила и уверенность чувствовались в этих движениях. И в то же время никакой враждебности, чистое любопытство. Невысокий, сухопарый, под кожей словно стальные тросы перекатывались пучки мускулов. Он еще не произнес ни звука, а я уже подспудно проникся к нему невольным уважением.

Нужно было как-то начать разговор. Тогда еще не выработали четких инструкций для любой ситуации начала контакта, не появились эти жуткие талмуды с описаниями, пояснениями и комментариями. Были общие рекомендации, приблизительные предполагаемые сценарии, вероятностные линии. Главное – не спешить, не торопить события, вот основа.

– Я Дове Лукк. Хочу говорить с тобой, – сказал я на инци, всеобщем языке планетян, что-то вроде эбрайлского койнэ. Добавлять что-либо было бы бесполезно: здесь, на Планете, не принято вдаваться в лишние объяснения, ведь, для того, чтобы быть просто услышанным, приходится говорить строго по сути.

Эбрайл не ответил, конечно. Он осторожно пошел вокруг меня, разглядывая. Облик его плавно менялся: шерсть выцвела, став из апельсиновой светло-бурой, средние конечности истончились, укоротились, втянулись в тело, на передние конечности опираться он перестал, теперь это были почти что руки. Но по-настоящему меня поразили его первые слова, сказанные спокойным ровным голосом с легкой хрипотцой.

– Ты не Дове Лукк. Ты один из пришедших с неба.

Не все знают: эбрайлы, за исключением некоторых Старых (тех, что обычно держат свое мнение при себе), вовсе не считали нас инопланетными пришельцами и не принимали рассказы контактеров всерьез. Для подавляющего большинства мы – просто один из молодых хотя и очень успешных кланов. Отношение к нам при этом очень разное – от равнодушия, как к неизбежному, до открытой враждебности. Еще один новый клан – это новые проблемы, вот и все.

Впрочем, у этого клана, у Хуманов, есть всякие весьма полезные штуковины. Их можно выменять, украсть, отобрать силой, наконец. Если получится, конечно.

Хуманы так Хуманы. Георазведчики не старались спорить, что-то доказывать. Да это было бы и бесполезно. В большинстве случаев навязанная роль даже выгодна, поскольку позволяет вести себя свободно, так же как любой эбрайл. А я с первого же момента лишился этого преимущества.

Я сказал:

– Верно. Мы пришли из другого мира, от другой звезды. Но пришли с добром. Мы искали полезные ископаемые, больше ничего, а эбрайлы напали на нас. Многих убили. Вопрос: зачем? И другой вопрос. Одного человека спас от смерти эбрайл. Почему?

(Моим неофициальным заданием, между прочим, был тогда поиск точек соприкосновения с эбрайлами и путей сотрудничества.)

Он ловко запрыгнул на лежащий рядом валун, размером примерно с колесо грузовика, по пояс мне, присел, как бы, на корточки, так можно было бы сказать о человеке. Его лицо, покрытое мелкой шерсткой, повернулось к небу, сморщилось, и на нем действительно появилось что-то наподобие улыбки. Глаза прищурились. Я понял, что мои слова почему-то доставили ему удовольствие.

– Хорошие вопросы. Мо отвечает: им захотелось, и они сделали то. Мо захотелось, и Мо сделал это. Зун-Баа – так меня называют. Ищущий Истину, Взыскующий. Мо Зун-Баа.

– Я не понимаю…

Он фыркнул внезапно, как будто чихнул. В его ответе так и сквозила добродушная ирония.

– Что же тут непонятного, человек, «Дове Лукк»? Ты задаешь такие хорошие вопросы, а ответы на них не слышишь. Мо не знает, зачем они убивали. Может, низачем. Но Мо знает, почему он спасал. Хотел понять, как человек думает.

– Значит это ты спас человека?

– А разве Мо похож на кого-то другого? – удивился он. Меня всегда восхищал этот наивный эбрайловский солипсизм, особенно в сочетании с изумительной проницательностью у Старых.

– Послушай, Мо. Я тоже хочу понять, как думает эбрайл. Человек хочет понять. Расскажешь мне о своей жизни побольше?

Он снова повернулся лицом вверх.

– Эу! Мо нравится этот хуман!

Рассказывая о своей жизни, о своих ощущениях, чувствах, желаниях, то есть обо всем, что очень близко его касается, Мо всегда говорит в третьем лице. Правда он может сказать: мне дали, меня научили, мной воспользовались – такие вещи его не слишком волнуют. Я изучал когда-то психологию. Человеческую, конечно. Но некоторые феномены, описанные древними мудрецами у людей, например, психологическая защита, кажутся мне теперь вполне универсальными. Признаваться в своих чувствах опасно: мало ли как отреагирует собеседник! Признать, что некая ситуация тебе не безразлична, значит раскрыться перед ним, доверить ему ключи от своей души и своей свободы; а что если ты не доверяешь никому? Отстраниться от событий – это выход.

В языке инци у местоимений тоже есть третье лицо. Он, она – это не Я; это их дела, меня они не касаются. Говоря о себе в третьем лице, Мо защищается – вот в чем дело!

Впервые осознав это, я почувствовал, что на один шаг стал ближе к инопланетному живому существу. Странное ощущение. Словно бы вдруг правая рука стала левой, а левая – правой. Впрочем, я и не догадывался тогда, как много еще более удивительных открытий предстоит мне впереди.

Вдруг какая-то новая возбуждающая мысль отразилась на лице моего визави: глаза расширились, рот приоткрылся в полуулыбке. Эбрайл резко придвинулся ко мне, даже покачнувшись при этом на своем «насесте».

– Вот, ведь, какая штука, хуман! Если так хочешь, я покажу тебе то, чего ты еще не видел. Пойдем со мной!

Интерлюдия первая: Эбрайлы в системе Эу

Система звезды Эу насчитывает несколько десятков мелких планетоидов и всего три полноценные планеты. Первая, начиная от звезды, это Фламабем, вторая – Аубера, с Протеем в качестве искусственного спутника, и третья – Улугой, который мы назвали планетой Скри.

Слово Аубера, или, если ближе по звучанию, Эуберу, буквально можно перевести с инци как «земля Эу», «владение Эу». По меньшей мере любопытно, что населяющий планету народ назвал ее по имени своего божества, а точнее, центрального светила. Даже неспециалиста должен заинтриговать этот факт.

Планета весьма богата полезными ископаемыми, в том числе энергоносителями – нефтью, газом и каменным углем, который можно добывать карьерным способом. Большинство месторождений почти не тронуты – тоже довольно странное обстоятельство, если учесть, что цивилизация эбрайлов по некоторым данным насчитывает несколько десятков тысяч лет. Чем «питалась» эта цивилизация в ранние периоды своего развития?

Георазведчики и контактеры обнаружили тысячи сложнейших технических устройств, часто существующих в единственном экземпляре, так называемых артефактов, искусство изготовления которых ныне утрачено. Причем возраст многих артефактов определяют в сотни, иногда в тысячи лет! Обычно вскрыть их не удается, а значит не удается и понять, как они работают. Сами эбрайлы объяснить принцип действия зачастую также затрудняются, либо объяснения их путанны, черезчур иносказательны, образны, даже поэтичны. Толкуют, например, о «звездных ветрах», которые наполняют «паруса души», об «эманациях света», текущих по «замыкающим контурам небесного древа». Все в таком духе. В целом информации в этих объяснениях явно не достаточно для воспроизведения древних технологий.

То есть можно заключить, что эбрайлская цивилизация пережила в далеком прошлом невероятный подъем, оставив после себя явные и многочисленные следы, в том числе на Улугое и Фламабеме. Георазведчики и другие информанты сообщают, что и Старые нет-нет, да обмолвятся о былом величии эбрайлов.

Но парадокс в том, что геологические изыскания не обнаруживают никакого культурного слоя ниже геологических формаций, возрастом в пятьдесят-восемьдесят тысяч лет, определенным с помощью радиоуглеродного метода. Нет ни палео-, ни мезо-, ни неолитического слоя, нет меди, нет бронзы, а на глубине залегания в восемьдесят тысячелетий находят сложные, но совершенно неузнаваемые изделия сразу из титановых, алюминиевых, даже кремний-углерод-железных сплавов. Как будто первые разумные на Планете, перешагнули из животного состояния через каменный и бронзовый века сразу в век космических технологий.

Собрав все эти и много других косвенных и мелких доказательств, я пришел к выводу, что Аубера – не родная планета эбрайлов. Они, так же как и мы – космические Странники, нашедшие некогда новый дом в безбрежной пустоте космоса.

Глава 2 (Изменения, фургон)

Разыскивая что-нибудь общее между нами и эбрайлами я обращался, порой, к достаточно абстрактным проблемам. Что такое, например, разум? Великая тайна. Один из древнейших философских вопросов, которые вставали перед человечеством, в прошлом он подпитывался почти чисто академическим интересом, задавался по большей части из отвлеченного любопытства. Теперь же, когда Контакт, тот самый, о котором мечталось столько веков, состоялся, острота вопроса вдруг резко возросла. Можно ли считать эбрайлов, истинных хозяев Ауберы, такими же разумными, как люди, действительно ли мы «братья по разуму»?

Увы, мы научились определять разум лишь через перечисление его атрибутов: целенаправленность деятельности, самосознание, психическая саморегуляция, ценностное отношение к действительности. И эбрайлам по большей части присущи эти атрибуты. Именно в те моменты, когда они взаимодействуют с нами, людьми.

В том-то и дело. Мы не знаем, каковы эбрайлы сами по себе.

Если спросят, в чем заключается основное свойство эбрайлов, объединяющее представителей самых разных Кланов и сообществ, то, вероятно, следует вспомнить об этой их способности подстраиваться под собеседника – о ментальной и физической аккомодации.

При общении с нами эбрайлы быстро видоизменяются, по крайней мере внешне, становясь похожими на людей. Как? – одна из самых глубоких загадок. Почти семьдесят пять процентов эбрайлов в той или иной степени способны произвольно изменять форму своего тела. Прямо на глазах из тела выдвигаются конечности или наоборот редуцируются, вырастают или пропадают (но не выпадают) шерсть, зубы, рога и роговая броня. Эти немыслимые существа могут в считанные минуты, даже секунды, поменять вид, род, отряд, класс, тип(!), став из млекопитающего – земноводным, затем птицей, затем вовсе членистоногим!

И, разумеется, далеко не каждая жизненная форма легко может быть систематизирована – как бы ни старались сторонники строгого порядка в науке. За годы странствий по Планете я повидал химер, каких не смог бы вообразить человек с самой буйной фантазией. И все это были разумные существа.

Да, разумные. Разве не поразительно? Мы привыкли считать, и без тени сомнений принимаем за аксиому, что мысль рождается в мозговых структурах, ее движение есть перемещение нервного импульса по аксонам и дендритам через синапсы. Но что если иннервация органов тела меняется, подчиняясь произволу его владельца, если сами синаптические связи становятся явлением временным, преходящим? Вот это-то всегда и вызывало мое острое любопытство: как можно оставаться связно мыслящим существом, сохраняющим память и цели, а также свои мыслительные навыки, полностью поменяв всю психофизиологию?

Так что вы можете понять: отказаться от приглашения эбрайла совершить небольшое путешествие было выше моих сил. Отчет я уже отослал сразу после обеда, значит никакие дела меня не связывали по крайней мере до конца командировки. И вот мы уже идем по извилистой горной тропке.

Вы, наверно, слышали о хамусарах. Это такие животные, используемые эбрайлами, в упряжке или под вьюки. Я долго думал: кого же хамусары мне напоминают? Потом догадался.

Кто побывал в «Волшебном мире» (а в детстве-то мы почти все посещали этот виар), тот видел пегасов хотя бы однажды. Разработчики наделили этих крылатых лошадей дивной грацией и изяществом, благородным нравом, постаравшись реализовать человеческие мечты о горнем совершенстве. Вот злой пародией на пегасов и кажется хамусара – выносливая, неприхотливая скотинка. Вообще, под определенным углом зрения можно увидеть в ее облике даже что-то неприличное. Удлиненное тело в редкой шерсти и бородавках, кривоватые с мозолистыми ступнями ноги, чересчур худая шея и непропорционально большая голова, на которой между глаз далеко вперед выдается огромный мягкий вырост, будто гротескный нос, приделанный к верблюжьей морде, наконец, голые кожистые крылья, годные только на то, чтобы создавать ветер и помогать бегать… есть во всем этом что-то смешное по меньшей мере.

Двое таких нелепых зверей, запряженных в длинный фургон с большими деревянными колесами дожидались в лощине, укрытой деревьями от постороннего взгляда. Мо, уже весьма похожий на человека, обросшего шерстью с ног до головы, подошел к упряжке, ласково потрепал обоих хамусар по щекам; те с видимым удовольствием наклонили свои уродливые головы, подставляя макушки с маленькими острыми рожками под ладони хозяина. Что-то бормоча вполголоса, Мо поправил кое-где подпруги, сбрую, обернувшись ко мне, сделал приглашающий жест. Затем он потянул хамусар за уздечки, отпустил и быстрым шагом пошел вперед. Хамусары, аккуратно переставляя ноги, зашагали следом. Фургон двинулся.

Идти пешком не очень-то хотелось, поэтому, откинув грубый полог, я перевалил рюкзак через невысокий бортик и сам запрыгнул внутрь.

Это был типичный фургон эбрайлского торговца.

Тут было на что посмотреть! Вдоль бортов лежали пыльные мешки с зерном килограммов по пятнадцать: римп – нечто среднее между нашими пшеницей и фасолью. На мешках кое-как навалены какие-то железки, тяпки на длинных рукоятках, ржавые косы, гнутые трубы, похожие на глушители древних бензиновых автомобилей. Рядом неопрятными кучами лежали ворохи ношеной и даже местами засаленной одежды, источая соответствующие запахи. Ближе к началу фургона стояли три или четыре громадных бутыли темного стекла в аккуратных деревянных ящиках, каждая в своем, рядом – оплетенные прутьями глиняные амфоры с запечатанными горлышками. Под потолком мерно покачивался в такт движению огромный копченый окорок пудов на пять, затянутый в металлическую сетку. Наконец, вдоль прохода, посередине, сложены были продолговатые тюки, в которых оказалось разное замысловато изогнутое – не под человека – огнестрельное оружие, не менее двадцати стволов. Вперемешку с ними и внаброс – кинжалы, тесаки, ножи в грубых кожаных ножнах.

Среди эбрайлов выделяется особая каста торговцев. Ими могут быть представители любых кланов, гравры чаще всего. Авантюристы-путешественники, не желающие сидеть на месте дольше нескольких дней, они не спеша колесят со своими бричками, тележками, арбами по всему Иднишу, забираются и далеко в «дикие» области за его пределами, обменивают товары, а заодно разносят новости, слухи, легенды, байки. Торговцы часто становятся нашими информаторами.

Очевидно, таким вот ремеслом и промышлял Мо, когда случайно наткнулся на разгромленную геологическую экспедицию.

Мы двигались по длинным природным серпантинам часа два. За это время Мо появлялся несколько раз, чмокал как-то по-особому своим хамусарам и снова скрывался где-то впереди. Я не успевал задавать вопросов. Куда мы направляемся – какая разница! Я был молод. Предвкушение приключений заставляло трепетать сердце, а легкие сильнее втягивать прохладный горный воздух, напоенный ароматами разнотравия. Холодок наивной бесшабашной радости время от времени пробегал по спине.

Для привала Мо выбрал удобную прогалину рядом с маленьким бодрым ручейком. Я доставал из рюкзака припасы, нож, кружку, миску, а Мо тем временем собирал хворост, обламывал нижние сухие ветви деревьев. Скоро рядом с большим камнем, стоящим торчком, весело трещал костерок.

– Ты, ведь, не поймешь, пришелец, если Мо начнет рассказывать из середины, – сказал Мо, устроив в костерке последнюю изогнутую деревяшку. – Значит начну с самого начала.

Примерно так, без лишних слов, по-эбрайловски, начиналось мое знакомство с этим удивительным существом.

(Рождение)

Прошло четыре месяца, три зимних и один весенний, и это существо стало постепенно осознавать свои ощущения, еще смутно, но с каждым светоциклом все четче. Рождение случилось как раз в тот светоцикл, когда оно научилось высасывать побольше еды через тонкий жгут, которым было прикреплено к внутренней стенке кожаного мешка. Чем сильнее оно сосало, тем было вкуснее.

И вдруг поток резко прекратился. Сразу же с одного бока стенка стала истончаться (оно почувствовало это потому, что там стало заметно холоднее), затем в ней появилась и быстро расширилась дыра. Через несколько минут маленький зой вывалился на остывающий песок. Тотчас же блоо-иша (то есть родившая иша) острыми зубами перекусила жесткий канатик пуповины. Невероятная тяжесть и холод – вот были его первые ощущения в этом новом мире. Затем приступ удушья, заставивший впервые судорожно глотнуть холодного воздуха.

Блоо-иша небрежно подхватила его под брюхо когтистой лапой и поднесла к отверстию в своем громадном теле. Через секунду зой был с головы до ног облит дезинфицирующей жидкостью.

– Мооо, моо, мо... – скулил малыш.

– Мо? Буду называть его Мо, – пробормотала иша.

После этого посадила своего отпрыска в подготовленное заранее гнездо, накрыла решеткой, сплетенной из крепких ветвей, и со спокойной совестью удалилась, фыркая и подрагивая всем телом. Здесь маленькому существу ничего не грозило.

Сложнее всего оказалось подстроить силу мышц и скоординировать движения. А вот с холодом зой справился достаточно быстро: просто ускорил обмен веществ, сам не понимая – как. И сейчас же почувствовал, что голоден.

Гнездо имело несколько слоев. Внешний – дикий камень и речные окатыши, затем – каркас из веток, затем – грубая солома, сено, а внутренняя поверхность выстлана сочными мясистыми листьями. Этими-то листьями для начала и пообедало только что родившееся существо. Через несколько часов, когда зой уже подъел все листья и спал на мягкой травяной подстилке, явилась блоо-иша. Она подкинула в гнездо кусок нежного мяса и, устроившись поудобнее, с огромным интересом принялась разглядывать свое порождение.

Чувства, которые она испытывала, понять смогла бы только блоо-иша, да и то не каждая. Что если бы нашим женам, десять раз по дюжине светоциклов пришлось прятаться от людей? Что бы они чувствовали? Ну, конечно, не то, что родительница Мо. Это была противоречивая смесь из жгучего любопытства, отвращения и необычного влечения. Ей хотелось одновременно бежать как можно дальше от этого копошащегося зоя и съесть его, смачно хрустя косточками.

Впрочем копошился он недолго, а, почуяв пищу, впился твердыми деснами в принесенное мясо.

Эти две четверти светоцикла блоо-иша провела с маленьким зоем.

Конечно, она его не съела.

Блоо-иша таскала своего зоя по окрестностям, клала его то на каменистую поверхность, то на мох, то в траву, то в воду и наблюдала, что будет делать Мо. Тот барахтался на новом месте и старался убежать, испуская недовольное пищание. Иша хватала его за какую-нибудь конечность и яростно вылизывала огромным мягким языком. Тогда Мо затихал, подставляя брюшко.

Иша все так же подкармливала его мясом и разными плодами, но с каждым светоциклом зой все яснее чувствовал, что этого ему маловато. Он быстро прибавлял в весе. Недели через три уже самостоятельно поймал в иле мягкую личинку величиной в треть своего тела и целый час грыз отросшими зубками.

Вскоре зой оброс густой жесткой шерстью, так что вылизывать его уже было не так приятно.

День ото дня игры у блоо-иша становились все более жестокими. Она теребила малыша, слегка покусывая зубами и даже рычала, когда он отбивался.

Через два месяца, в конце весны зой уже не нуждался в подкормке, употребляя в пищу все, что попадалось: траву, кору деревьев, жуков, гусениц, головастиков и другую живность. Кроме того он научился прятаться от блоо-иша, мимикрируя под окружающую среду. Только запах его выдавал.

Прошел летний сезон и часть осени. Поскольку Мо тратил все время, когда не прятался от своей блоо, на поиски чего-то съедобного и еду, масса его увеличилась в четыре с половиной раза. Он стал много сильнее, быстрее и хитрее, и вот пришел светоцикл, когда блоо-иша не смогла его найти. Впрочем, однообразные забавы с этим безмозглый зоем ей уже наскучили, к тому же еще парочка ватхаров из клана ожидала ее внимания.

Она только еще один раз вернулась к гнезду своего зоя, порыскала по окрестностям и, никого не найдя, отправилась назад, к поселению своего клана. Она и не заметила, что некая тень последовала за ней.

С этого времени начались одинокие искания Мо.

Наступала осень. Пронизывающий ветер гнал по небу тяжелые тучи, чреватые холодными дождями с ледяной крупой пополам. Впереди был сезон туманов.

(Бидар)

Помню, как поразило меня это первое повествование. Дело в том, что рождение эбрайла – глубоко тайный процесс, никто не должен видеть или обсуждать его. Бывали случаи – правда, редко – когда свидетеля рождения изгоняли из клана с позором, а то и убивали на месте. А рассказы о рождении почти повсеместно считаются у эбрайлов нестерпимо неприличными или даже преступными.

До такой степени чужим считал меня Мо, что не стеснялся раскрывать себя до самого дна. Впрочем, как я догадался много позже, это раскрытие было нужно ему самому. У эбрайлов не принято прислушиваться к чужим словам, оттого их разговор со стороны часто выглядит как два (или три, или четыре) переплетенных между собой монолога. А я слушал очень внимательно, да еще и записывал за ним, что успевал, в тетрадку.

Вот и «сладкое» для любителей парадоксов: эбрайлы чаще всего не любят слушать друг друга, зато мастерски «зеркалят», и в прямом, и в переносном смысле, то есть буквально «копируют» не только эмоции говорящего, но и его внешность!

О своих впечатлениях я ничего не сказал Мо, опасаясь испортить зарождающиеся дружеские отношения. Он, очевидно, и не ожидал от меня никакой обратной связи. Вообще, больше в тот вечер мы не разговаривали.

На северо-восток тем же манером, что вчера, двигались и на другой день. Ландшафт поменялся, сделавшись безжизненным, пустынным. Каменистая всхолмленная равнина, желтый песок, красно-коричневые припеченные солнцем скалы, редкие сухие и колючие кусты. Ни следа воды. И гнус. Бесчисленные миллиарды мошек, мелких как кончик иглы и таких же колючих.

Но моего провожатого отсутствие влаги и присутствие летающих кровососов, казалось совершенно не заботило. Он все так же большую часть дня пропадал где-то впереди, а когда появлялся, был замкнут и невозмутим как гурон на тропе войны. Никем не подгоняемые хамусары покорно влекли повозку, не быстро, но равномерно. Было жарко. Скуку я разгонял, перебирая и разглядывая содержимое фургона.

Вечером Мо не стал дожидаться вопросов, а начал сам выспрашивать меня о человеческих обычаях. Я рассказывал ему о далекой, навсегда затерянной в глубинах космоса, Земле, на которую так похожа его родная Аубера. Об огромном как город звездолете. О пятисотлетнем межзвездном путешествии. Мо мотал головой, ломая в руках сухой прутик пополам и еще пополам, и требовал рассказать, чего хотят люди. Тогда я рассказывал о расколе населения Протея, о том, что некоторая часть желает поселиться на пригодной для жизни планете, другая – лететь дальше к новым мирам, а самая большая – выжидает. Мо щелкал языком, вращал поблескивающими в свете костра глазами и требовал объяснить, почему одни люди сидят на своих базах, не высовывая наружу и носа, а другие, точно такие же, бродят по всему Иднишу и суют свои носы во все щели. Я отвечал, что так мы познаём мир, просто одни копают вглубь, а другие вширь, кому как нравится. Мо задавал еще много вопросов. А мне поспрашивать так и не удалось.

«Мы похожи, – сказал Мо перед сном. – Вы, люди, такие же как эбрайлы».

А на следующий день вскоре после полудня, обогнув очередной каменистый холм, фургон прибыл к маленькому оазису – продолговатое озерко, поросшее по берегам травой, целая рощица невысоких деревцов, цветы.

Возле воды и частично в воде расположился небольшой лагерь: десятка полтора тентов и палаток, двух- и четырехколесные повозки, пяток кострищ, валяющиеся кое-где на земле предметы обихода. На глаз два-три десятка эбрайлов сидели или ходили между палатками, занимаясь повседневными делами, спокойно плескались на мелководье, переговаривались.

– Это мои бидар, – сказал появившийся из ниоткуда Мо, улыбаясь во весь рот.

Глава 3 (Три следствия)

Еще древние говорили: не ценит человек то, что имеет, а потерявши – плачет. И мы обычно не даем себе труд даже заметить, каким сокровищем обладаем. Ибо что же еще, если не сокровище, есть психическое здоровье, отделенное от безумия гранью тонкой и призрачной как луч лазера?

Опять же с древних времен существуют точные психиатрические критерии адекватности. Но, даже если не забираться вглубь, гораздо сложнее обстоит дело с психологическими и совсем уж все плохо – с морально-нравственными критериями. Слишком уж трудно точно определить пределы нормы во всем, что касается повседневного поведения.

Называть ли нормой, например, сугубый пессимизм или беспечный оптимизм? Вроде бы в самом слове “пессимизм” заложен некий негативный смысл, но ведь ни один самый заядлый пессимист не согласится так называться. Он однозначно считает себя всего лишь «реалистом», никак иначе – в противовес оторванным от реальности оптимистам. У оптимистов, в свою очередь, тоже найдутся аргументы в защиту своих взглядов. И это только один из сотен вопросов, могущих прийти в голову на эту тему.

Нужно ли чистить зубы дважды в день или вообще не нужно? Следует ли при встрече со знакомым улыбаться и жать руку (обниматься/целоваться/хлопать по плечу/спине) или с хмурым видом кивнуть и пройти мимо? Обязательно ли делать по утрам зарядку и до какого возраста? Как относиться к противоположному полу? Как относиться к своему собственному полу? Как вообще относиться к людям – любить их или ненавидеть, доверять или не доверять? На основании доводов ума или сердца принимать решения?

Et cetera.

Большинство этих вопросов регулируются обычаями, правилами приличия, культурными стереотипами или попросту привычками, словом, такими вещами, о которых мы обычно не задумываемся. Подчинение им мы считаем психологической нормой. А у эбрайла в обычае – без оглядки исследовать самые темные, экстремальные состояния души и тела, погружаться в них, что называется, «с головой», порой, все больше отдаляясь от того, что условно принято у людей называть нормальным. Он, эбрайл, подобно кэрроловской Алисе, ныряет в эту черную нору, нисколько не заморачиваясь, как же будет выбираться обратно. Может быть когда-то, тысячи или даже десятки тысяч лет назад, именно так эбрайлы приобрели способность Изменяться…

Смелые эксперименты с Изменениями привели к целому ряду потрясающих результатов. Во-первых, эбрайлы перестали стареть. Большинство эбрайлов не дряхлеют и не умирают от старости. Это стало известно не сразу, ибо внешне юнцы ничем не отличаются от стариков. Для них старость – не более, чем абстракция. Многие тысячи лет человечество мечтает победить костлявую старуху с косой. Современная медицина позволяет продлить активную жизнь за сотню локальных лет, но окончание жизни по-прежнему неотвратимо. И вот мы встречаем эбрайлов. Восхищены ли мы?.. Нет.

Во-вторых проблема пола давным давно потеряла для них актуальность. Ватхары (эбрайлы мужского пола) ни внешне, ни по поведению почти ничем не отличаются от иша (эбрайлов женского пола) на наш, человеческий, взгляд. (А у некоторых кланов есть еще и третий пол, «средний»!) И этот факт не вызывает у нас благоговения.

Наконец, в-третьих, появились Низшие. Существа, лишенные человеческих страстей, избавленные от мук выбора, от разочарований, от стыда и предательства. То есть было преодолено родовое проклятие sapiens, сброшено извечное бремя, причинившее столько страданий – бремя сознания.

Отчего же мы не аплодируем стоя, почему не поем осанну всенародным хором? Если эбрайлы нашли способ не только избавиться от главной причины всех душевных мук, но и зашить его в свой генотип, разве не должны воскликнуть люди: «Теперь мы видели всё!»

Злая ирония! Низшие, вопреки ожиданиям, вовсе не создают впечатление светлых ангелов. Жалкие грязные твари, не всегда, но в большинстве своем; трусливые, жадные и агрессивные, вечно голодные и ненасытные. Опасные в своей бездумности.

Потерявшись в дебрях форм и психических состояний, эбрайл и не замечает, как по крупицам утрачивает свет сознания и вместе с ним шансы найти дорогу назад; он становится низшим…

Не так же ли как Низшие и мы, люди, потеряли Землю после десятков гиперскачков через бездны Пространства и превратились теперь в бездомных космических скитальцев?! Не этим ли схожи мы?

Сознание, разум – это одновременно и бремя, и свет. Невыносимая ясность и вожделенная мука.

Однако печальней всего для ауберян было бы то обстоятельство, что любой родившийся эбрайл может уже оказаться низшим (как и происходит весьма часто). Было бы печально, если бы такое положение дел давно не вошло у них в привычку. А где привычка, там покой.

В эволюционной борьбе Низшие вытеснили обычных животных практически из всех экологических ниш на планете, но ценой тому стала частичная или полная утрата разума. Что ж, и без этой слишком умозрительной категории можно прожить.

(Низшие)

Где-то вдалеке лениво прогрохотал гром. Слабый ветерок колыхнул ветви и стих.

Два существа смотрели друг на друга, разделенные бочагой, полной воды. Оба они силуэтами напоминали мелких короткохвостых динозавров-бипедов, только с острыми ушами на головах, да покрытых густой шерстью длинного толстого волоса. Они в общем были похожи друг на друга, только одно глядело с тревогой (то, что покрупнее раза в полтора-два), а другое с нескрываемым простодушным любопытством. Это второе был никто иной как Мо, немногим более ста шестидесяти светоциклов назад появившийся на свет.

Весил он теперь чуть больше двадцати килограммов. Никогда прежде он не видел никого крупнее себя, кроме собственной матери, «блоо-иша». Поэтому он еще не научился испытывать настоящий страх, как его виз-а-ви. А тот медленно поворачивался к Мо боком и крупом, покрытыми особенно толстыми волосами, почти иглами, в локоть длинною, при этом не выпуская потенциального врага из виду.

Это был низший. Одна бровь у него была изжелта-рыжей, что придавало его морде выражение брезгливого удивления.

Около минуты они разглядывали друг друга, потом Мо, не выдержав, залез в воду и ринулся на другой берег по грудь в воде, шумно фыркая и поднимая фонтаны брызг. Желтобровый, соблюдая собственное достоинство, отодвинулся чуть дальше, глядя на приближающегося Мо через плечо.

Мо подскочил к нему и, скуля от радости, принялся обнюхивать нового товарища, норовя обойти его спереди. Впрочем проявлять дружелюбие он, конечно, не умел, а как только добрался, ловко укусил Желтобрового за ухо. Тот подскочил и неожиданно высоким голосом заверещал:

– Падууумать!.. Падуумать! – он отбежал подальше и зашагал вперевалку прочь, повторяя на разные лады: «Кто б мг пдумать... Кт бы мг подумть... Бы мог... Бы, бы... Кт...ооо.. Кто бы мог, кто бы мг...», монотонно и скучно.

Мо от удивления присел, выдавив только: «Мо?». Впрочем, как только Желтобровый скрылся в ближайших кустах, по-мышиному быстро-быстро вытер мордочку и потрусил прежним курсом – по следу своей блоо.

Тяжелые тучи нависали низко над кронами деревьев, едва-едва моросил мелкий дождь, слизавший все краски, и, казалось, в мире не осталось больше радости. Одна только серость, слякоть, тоска...

Мо не ощущал никакого дискомфорта, наоборот пребывал в самом счастливом расположении духа. Это был его первый опыт следопыта.

Он следовал за иша на некотором расстоянии, время от времени отвлекаясь на исследование всяких интересных мест. Умеренно сухие субтропики давали много материала для таких исследований. То поваленное замшелое дерево в три обхвата, то озерко, то заросли высокой жесткой травы – все влекло его, все манило. Но вот зачем он тайно преследовал Ту-Что-Родила – Мо ответить не смог бы, даже если бы умел говорить. Просто не знал. Что-то влекло его, властно отодвигая в сторону другие желания и стремления. Что-то незаметное и естественное, наподобие инстинкта выживания.

Едва он углубился в негустые заросли, как слуха достигли новые очень интересные звуки. Какие-то ритмичные уханья, подвывания, похожие на заунывную песню... Через пару мгновений маленький эбрайл кинулся на звук. Высунув из кустов любопытную мордочку, Мо замер, пораженный необычным зрелищем, от которого вся шерсть у него на загривке поднялась дыбом.

По лесной тропке через поляну медленно двигались друг за другом оборванные фигуры, закутанные в неопределенного цвета лохмотья. Человеческому глазу они живо напомнили бы демонов Босха, чудом сошедших с холста. Одни ниже, другие выше, худые и широкие, самых удивительных и гротескных форм – всех между собой роднило одно: ощущение запредельной холодящей кровь чуждости, которое, глядя на них, испытал бы человек. Даже самые некрасивые земные животные, к примеру, тапиры, грифы, осьминоги или гигантские жабы, все же обладают в наших глазах некой привлекательностью. Подспудно мы чувствуем в них что-то родственное, можем испытать даже нечто вроде симпатии. Эти же откровенно уродливые существа были только отвратительны, более ничего.

В строении их тел по большей части напрочь отсутствовала симметрия, например, одна половина головы, туловища была больше другой, или количество конечностей, рогов, шерсти, глаз не совпадало с обеих сторон. Кроме того у некоторых имелись лишние руки, хвосты, просто непонятные выросты, которые, порой, бессильно волочились по земле, ибо так и не нашлось им достойного применения. К тому же эта их дерганая манера двигаться, когда не ясно, чем закончится каждое движение... Бессмысленные шатания, ломаные полужесты-полустоны, будто их терзает боль...

Кто на двух конечностях, кто на трех, кто на четырех, тащились, ковыляли, плелись и ползли они мимо застывшего в напряженной позе Мо, – и все ритмично тянули на двух нотах тоскливую бурлацкую песню-вой.

Вдобавок вся толпа адски воняла!

По всем известным законам такие существа не могли быть живыми. Однако были! Мутанты, уроды, кажущиеся невыразимо нелепыми до гадливости и вместе с тем смутно опасными. Глуоты – самый омерзительный тип Низших, наиболее презираемый эбрайлами.

Не менее двух десятков этих существ проследовало мимо кустов, где прятался Мо. Вдруг поднялся ветер, рванул тучи с неистовой силой, и тучи, словно прорванный бурдюк, пролили на землю настоящий ливень.

Откуда-то с другого конца поляны донесся истошный вопль, сменившийся визгом и хрюканьем. Затрещали сучья.

Движения глуотов как по команде ускорились, они рысью кинулись вперед, завывая и отплевываясь, сбиваясь на ходу в стаю. Там куда они устремились, раздавались какие-то крики, возня, разлетались брызги грязи, в воздухе плавали резкие, острые запахи. В нос молодому эбрайлу ударил едкий запах крови.

Это уже было не смешно. Страх поднял шерсть дыбом по всей спине, легкие и все тело сами собой небывало расширились, захватывая все новый объем, кости становились тоньше, на пальцах вырастали острые, как шило, коготки. Последний вздох, и Мо с силой выдохнул воздух вместе с пронзительным воинственным ревом, а потом волна эмоций бросила его на шевелящийся клубок тел в конце полянки.

Крутая вонь, которой несло от этой кучи еще добавляла маленькому Мо сил. Он впился зубами в одного, глубоко царапнул с размаху другого, лягнул третьего, оставляя кровавые борозды крепкими когтями...

Дождь хлестал по спине, глаза заволокло красным... Его тоже били, мяли и кусали... он не чувствовал этого. Развязка наступила внезапно.

Густой низкий рев перекрыл все звуки, и Низшие вдруг отхлынули. Точнее их разбросало. Те, что не успели отпрянуть были разорваны или задавлены, остальные, скуля и завывая от ужаса на все лады, бросились врассыпную. Пятеро или шестеро так и остались лежать в грязи бездыханными, еще трое сильно покалеченных старались отползти, в смертельном страхе оглядываясь на огромного эбрайла в боевой форме. Это была блоо. Больше всего она напоминала гибкого шестилапого дракона, стремительного, мощного. Молнией она металась под струями дождя выхватывая кинжаловидными зубами клочья шерсти и кожи из спин отстававших.

Между валяющимися трупами слабо постанывал Желтобровый, едва живой, перепачканный в крови и жалкий. Мо выглядел ненамного лучше, но все же подобрался к Желтобровому, понатужился, переворачивая на бок, лизнул в морду... и тут же чихнул.

– Ктооо бы мг подуууумть... – простонал тот.

– Мо, – коротко ответил Мо. Он уже снова был маленьким бипедом с жесткой шерстью и ясным взглядом.

– Изменяешься… Значит ты эбрайл, – произнес голос Блоо. Она оказалась совсем рядом за спиной Мо. – Мне повезло. Идем, маленький Мо, вот здесь мы живем. – Она повернулась и плавно потекла прочь, более не оглядываясь. Убедившись, что Желтобровый жив, Мо шмыгнул и поплелся следом, мягкий чистый дождик омывал разгоряченное тело.

Для Мо начинался новый период – жизнь в Клане.

(Вокруг костра)

Рассказчик замолчал. Пару минут висела тишина.

– Низшие не все такие уж страшные и опасные, – сказал один из эбрайлов, сидевших вокруг костра. Большую часть лица у него занимал нос, напоминавший клюв попугая, от этого смотреть на него было как-то неприятно.

Мо остро глянул в его сторону. Другой эбрайл, голову которого украшало настоящее гнездо из жестких черных волос, с лицом без бровей, гладким как пергамент и совершенно непроницаемым, сказал, будто переводя этот взгляд:

– Если говоришь, Кож, то надо называть, к кому ты обращаешься. Забыл?

– Я ни к кому не обращаюсь, – возразил носатый Кож.

– А надо обращаться!

– Кож прав, – спокойно сказал Мо. Дюжина взглядов снова уставилась на него. И заговорили все разом.

– У нас в Ска Низшие мусор убирают…

– Я знал одного Низшего…

– Некоторые даже хорошие бывают, мягонькие такие…

– У меня был низший, даже два…

– Мне Низшие таскали дрова из тугаев…

– Дове, а как Хуманы используют Низших? – спросила Секаста, единственная иша в нашем кругу. Честно говоря, если бы мне не сказали, ни за что не догадался бы, что это иша. В то время Секаста выглядела как типичный второстепенный персонаж классического аниме. Крепкий молодой парень, слегка небритый, с огромными синими глазами. Правда голос ее был несколько выше, и обращение мягче, но и только.

Все вдруг замолчали и повернули головы ко мне. Я даже немного смутился от такого демонстративного внимания. Вообще у меня уже давно было чувство какой-то неестественности, казалось, что эти эбрайлы играют в какую-то сложную ролевую игру, каждый старательно следует неизвестным мне неписаным правилам.

Я глянул на Мо, ища поддержки, но тот смотрел на меня с таким же любопытством, как другие.

– Хуманы не держат у себя Низших, – сказал я.

– Секаста, ведь Дове – не настоящий хуман, откуда ему знать про хуманов? – сказал тот, что с гнездом на голове (и шея у него была очень толстая, прямо бычья).

Это было забавно. Большинство этих эбрайлов не верили, что я "настоящий хуман", как представил меня Мо сразу после прибытия.

Впрочем отнеслись ко мне дружелюбно, вручили первым делом алюминиевую поллитровую кружку с каким-то варевом, пахнущим травами. Варево оказалось солоноватое, ароматное и содержало небольшой процент алкоголя. Секаста, позвякивая нашитыми на брезентовую куртку колечками и цепочками, повела показывать лагерь. Она называла имена эбрайлов, те приветливо качали головами. Эта иша знала каждого, а мне удалось запомнить только три-четыре имени. Мо, сопровождаемый парой-тройкой особых почитателей, ходил между палатками и навесами, спрашивал о чем-то их обитателей, отвечал на вопросы, смеялся, хлопал некоторых по плечам. Все это настолько походило на обычное человеческое общение, что мне все не удавалось избавиться от чувства искусственности происходящего.

Свою палатку я поставил рядом с фургоном, из которого уже выпрягли хамусар. Желающие, оживленно переговариваясь на незнакомом языке, разгружали фургон. Ко мне один за другим подошли пятеро или шестеро, уселись на корточки рядком и с улыбками, одобрительно покачивая головами, наблюдали, как я обедаю. Время от времени кто-нибудь, указывая на консервную банку, вилку или упаковку сухофруктов, спрашивал: «А что это? А что то?». Я объяснял, и тогда они замолкали удваивая внимание, а потом кивали, хихикая, переглядывались между собой, хлопали ладонями по коленям и получали, казалось, огромное удовольствие. Вообще все эти бидар, любители хуманов, вызывали непривычное удивление, причину которого я понял не сразу.

В то время я уже имел некоторый опыт, бывал в поселениях эбрайлов, посещал и Кланы, так что почти отвык удивляться. Но когда уже подступали сумерки, в середине лагеря разложили костер, и большая часть бидар во главе с предводителем расположилась вокруг огня, огороженного камнями, я осознал, что же меня удивляет. Все они были гуманоиды, и почти как люди пользовались вполне человеческими предметами одежды: кто-то носил расшитую бусинами куртку, кто-то штаны с карманами, кто-то – большой платок, завязанный через подмышку. Но к тому же они очень старались и двигаться, как люди!

Беседа продолжалась.

– Низшие трех типов бывают, – с видом эксперта говорил Кож. Он увлеченно жестикулировал, заглядывал в глаза слушателей, а лицо его не выражало при этом никаких эмоций. – Это хьелы, безмозглые от рождения, никчемные совершенно, и это глуоты, потерявшие разум в одной из ипостасей, и это кигамары, «дошедшие до конца», они жесткотелые, не хотят Изменяться и не могут. Но зато они размножаются. Кигамары еще тоже разные могут быть – хищные и нехищные.

«Молодой еще, наверно, – думал я, двадцатипятилетний, – любит все систематизировать, упорядочивать». В реальности существует множество переходных разновидностей Низших, которые никак отклассифицировать не удается.

С Кожем начали спорить. Лем сказал, что хьелы тоже могут размножаться, а значит, они – то же самое, что и кигамары. Сразу двое перебили Лема, заявив, что никогда не видели хьела, произошедшего от хьелов. Дальше все стали говорить уже вразнобой, общий разговор разбился на группы. Каждый хотел высказаться. Но так как никто никого не слушал, то и спора, в котором у нас рождается истина, не получалось.

Постепенно все замолкали, некоторые и вовсе вставали и уходили к своим палаткам. Было уже совсем темно.

– Мне нужно возвращаться, Мо, – сказал я. – Завтра встану пораньше, чтобы по холодку и без мошек.

– Мо проводит, – ответил Мо, сидевший с задумчивым видом в двух шагах.

Я бы с удовольствием еще погостил у этих эбрайлов – было четкое ощущение, что я оказался свидетелем зарождения нового Клана. Но в центре ждала недописанная статья о ронгаутах, работа с картами и аэросъемками и ворох новых сведений от георазведчиков, которые следовало разгрести и систематизировать. Да и начальство, наверняка, захочет порасспросить поподробнее о гибели экспедиции. Признаться, уже тогда, почти три десятка лет назад, обязанности штатного географа начинали меня тяготить.

Глава 4 (Мо - это ты?)

Провожали нас чуть ли не всем лагерем.

– Куда теперь ты пойдешь, Зун-Баа? – спрашивала Секаста. – Когда вернешься?

– На запад. И вы тоже двигайтесь к западным равнинам. Найдите гравра, дайте ему камень или два, пусть проведет вас через оазисы. Мы встретимся в сезон созревания, я разыщу вас. Скоро на Аубере будет много хуманов, и мы должны быть готовы к этому.

Мо постепенно превращался снова в шестилапого кота без хвоста, но с четырьмя ушами. Готовился к путешествию. Я положил рюкзак в фургон – он был почти пуст – а сам пошел рядом с Мо. Точнее, попытался идти. Это было непросто: эбрайл то ускорял шаг, то почти совсем останавливался, прислушиваясь (его уши при этом поворачивались во все стороны, как бы по собственной воле), сходил с тропы, потом возвращался. Казалось, он выбирает дорогу, руководствуясь каким-то чутьем, интуицией.

– Что за камни, Зун-Баа? – спросил я, улучив момент.

– Самоцветные, – ответил он. – Гравры их любят. Алмаз, хризолит, рубин, сапфир. Все их любят. Изумруд, топаз. Хуманы любят самоцветные камни?

– М-да-а… – пришлось признаться мне.

Мо уже тогда что-то затевал, теперь-то я знаю. В отличие от большинства эбрайлов он всегда стремился к чему-то, искал какие-то ответы. Примерно так же как я. Вот за это и симпатизирую ему.

Пожалуй, мне бы следовало рассказать о себе поподробнее, но это был бы уже совсем другой роман. Понимаю, что, сохраняя инкогнито, я только раздразниваю человеческое любопытство, и все же скрываться у меня есть причины, сугубо личные, даже интимные, никак не связанные, к слову сказать, с нарушением каких-либо законов. Кроме прочего, описывая одни причины, мне пришлось бы слишком далеко отойти от задуманной темы, а в других я, признаться, до сих пор и сам не разобрался.

А ведь чем бы мы ни занимались, к чему бы ни стремились, всегда есть явные или скрытые причины, заставляющие двигаться именно в этом направлении. Часто направление усилий определяется сущими пустяками, вроде детских обид или клятв даваемых самому себе. Еще чаще наши цели лежат там, куда показывает результирующий вектор множества тычков, пинков судьбы, получаемых в течение жизни. В случае с моим другом низший – хьел или кигамар, словом, существо, обладающее лишь жалкими зачатками сознания – оказался сам того не подозревая, проводником, задавшим направление движения Мо на многие годы вперед.

Помню, я все пытался свериться по навигатору, где мы находимся, но связи со спутником не было – в те времена это было обычным делом. Приходилось довериться эбрайлу – я не хотел терять контакт с ним. А эбрайл уверенно вел меня между широкими холмами, следом степенно двигались невозмутимые хамусары. Эу только слегка перевалил за полдень, когда я заметил, что местность значительно отличается от того, что ожидал увидеть: каменистая пустыня давно кончилась, появились островки травы, которые, соединяясь, превращались в сплошной ковер. Как мы здесь оказались? Уже стали попадаться группы невысоких деревьев и кустов; двигаться приходилось на подъем.

Озираясь вокруг, я потерял из виду Мо, но хамусары шагали, не останавливаясь. Чтобы не отстать я ухватился за борт фургона. Вскоре мы – я и хамусары – увидели Мо.

Зун-Баа сидел совершенно по-человечески на плоском камне на полянке слегка наклоненной в ту сторону, откуда мы пришли. Из склона сквозь щебень пробивался малюсенький ручеек.

– Мы посидим здесь, Дове, проведем время. Мо хочет еще рассказать. База близко.

– Вот как? – не поверил я. – Насколько близко?

– Меньше одного часа пути. Три четверти.

Эбрайлы делят сутки (или светоцикл) на шестнадцать часов. Значит чуть больше нашего человеческого часа, прикинул я.

– Но как это может быть?

Мо помолчал, глядя в землю и потирая ладонью грудь, пока я пытался в очередной раз найти спутник.

– Мо не знает, – наконец ответил он. – Так бывает: когда Мо второй раз идет той же дорогой, то приходит быстрее, чем в первый раз.

Я присел рядом, вглядываясь в своего попутчика-провожатого. Он был сейчас немного ниже меня ростом, сантиметров на пять-десять, но по всем пропорциям тела – размер головы, длина рук и ног, грудная клетка – представлял собой физически очень сильного мужчину. Ноги покрыты густой шерстью, живот и грудь – все более редкой от низа кверху, плечи и руки – совершенно гладкие. Глубокие морщины, расположенные совсем не так, как у людей, покрывали его лишенное волос лицо, которое еще и как-то вдавлено было внутрь, так что подбородок и лоб выпирали вперед, а нос находился во впадине. У меня были когда-то рисунки, сделанные по памяти, к сожалению я давно где-то потерял этот листок бумаги. Жутковатое лицо, если честно, с непривычки, конечно.

Может быть эта отталкивающая внешность заставила меня забыть осторожность. Захотелось провести микроэксперимент, проверить, осознает ли этот эбрайл, насколько странна его речь.

– Значит Мо не знает? – спросил я.

– Да.

– Но, ведь, Мо – это ты?

Он поднял на меня свой проницательный острый взгляд.

– Да, Мо – это я. А кто ты, Дове Лукк?

Мне стало стыдно за свою шалость, и я промолчал в ответ. Что мы, в сущности знаем о внутреннем мире эбрайлов? Да что мы знаем и о своем-то, человеческом, внутреннем мире? Каждый может судить только о том, что делается в душе у него самого, да и то заблуждается на каждом шагу.

Почему, к примеру, мы, закоренелые эгоисты в обычной жизни, вдруг проявляем чудеса самоотверженности, отваги в редких экстремальных ситуациях? Откуда, из каких глубин неожиданно и неудержимо поднимается этот кураж, бесшабашная смелость, готовность пустить прахом все нажитое ради спасения даже одной-едиственной – чужой! – жизни? Вот, когда вы бросаетесь в безнадежную драку с пьяным возбужденным мерзавцем, чтобы спасти незнакомую девушку… Или, рискуя собой, выхватываете зеваку из-под самых колес несущегося кара…

Глубока пропасть человеческого подсознания, но еще глубже она у эбрайлов. Быть может даже презираемые всеми Низшие не так просты, как кажется. Так не рано ли в таком случае человек короновал сам себя Царем природы?

(Желтобровый)

Пару светоциклов Мо провел в кособокой хижине – жилище его матери. Две сходящиеся под острым углом стены образовывали два огромных валуна, кровля и другие две стены были сделаны из кривых стволов деревьев, попросту наваленных без особого умения и старания. Шел проливной дождь, и свистел ветер, не утихая ни на час, крыша протекала как решето. Блоо это нисколько не волновало. Свернувшись клубком и забившись в углубление под камнем, она спала, лишь иногда делая короткие вылазки наружу, и почти не обращала на своего отпрыска внимания. Разве что наподдала ему пару увесистых шлепков, когда домогательства непоседы стали слишком несносны. Быстро убедившись, что пообщаться с блоо не удастся, маленький эбрайл притих. В душе он был даже рад остаться в покое, хоть и в непосредственной близости от матери – это было новое, непривычное ощущение. Мо погрузился в прерывистую чуткую полудрему.

Едва ветер стих, Мо отправился разыскивать какую-нибудь еду, а заодно и своего желтобрового приятеля. Поднялся густой туман, пришлось ориентироваться по запахам.

Желтобровый, устроивший в большом кусте гнездо, скрытое от посторонних глаз, казался обессиленным, выглядел неважно. Он еле шевелился, только медленно зализывал свои раны. Мо немного помог ему в этом, вызвав слабые вскрики и неудавшиеся попытки уползти.

Малыш спустился к ручью, поймал длинную как угорь рыбу и принес Желтобровому. Тот схватил ее чуть живее, чем отбивался незадолго до этого, быстро отвернулся и начал жевать, недоверчиво оглядываясь. Еще бы! Эбрайлы вообще редко проявляют заботу о себе подобных; а о Низших – еще реже.

Наоборот, довольно часто Низшие, живущие рядом, в одном поселении с эбрайлами, по-доброму заботятся об их детенышах. Ведь тем сильнее инстинкты, в том числе – родительский, чем слабее рассудок индивида. Впрочем, с большей вероятностью низший наоборот воспримет маленького эбрайла как доступную пищу для себя.

Шло время. Мо еще не раз делился с низшим своей трапезой, даже после того, как тот полностью выздоровел. Потом лез бороться; от борьбы Желтобровый старался уклоняться. Куда там! У маленького эбрайла энергия била ключом. Он подлезал под брюхо своему приятелю, хватал его за ноги и старался приподнять. Иногда ему удавалось свалить Желтобрового с ног, тогда они оба с истошным визгом падали наземь, чтобы продолжать возиться уже лежа. Порой, все же разозлившись, Желтобровый чувствительно кусал Мо короткими плоскими зубами, тогда тот отпрыгивал в сторону, боком исподлобья глядел на него круглыми глазами, распушив шерсть и постукивая по земле хвостом... только для того, чтобы ринутся в атаку с новыми силами. Низший, не смотря на то, что весил в полтора раза больше, не выдерживал напора и спасался бегством, ловко карабкаясь по деревьям. Поначалу это помогало, но вскоре Мо прыгал по ветвям не хуже мартышки, повсюду настигая приятеля.

Мелкие Низшие, живущие в зарослях бок о бок с эбрайлами, следовали за неразлучной парочкой, как привязанные, и без конца комментировали все, чем она занималась. Десятки глаз с неослабевающим интересом следили за малышом Мо, сопровождая его повсюду. И десятки языков неумолчно бормотали ему вослед. Звуки речи исподволь вливались в его мозг, минуя сознание. Так он учился. Глаголы, слова, обозначающие движение, были первым, что он усвоил.

«Напал, напал… убегает… полез… прыгнул… сидит… напал, дерутся…». Какое дело Низшим до эбрайлов? Возможно, подспудно они продолжают чувствовать свое родство. Кто знает.

Поначалу Мо даже не замечал этого шума. Потом вдруг заинтересовался. Стал повторять отдельные фразы. В один день погнался за кем-то, напоминающим хорька-переростка с поросячьим рыльцем, поймал, прижал к земле и битый час выжимал весь его словарный запас из двухсот идиом.

«Говорить!» - кричал Мо, «Мхы, мхыы! Больно, победил!» - хныкал низший.

«Больно! Больно! Победил! Победил! - повторял Мо, - говорить!»

«Мхыыы... Не знать... Почему... Почему... Кушать дааай!..». Мо повторял и требовал еще и еще.

Он запомнил все, что произнес Хорек, хотя значения слов еще предстояло выяснить. Низшие, наученные опытом Хорька, теперь старались держаться на безопасном расстоянии, но все так же преследовали своими комментариями. Соотнести звуки и ситуацию для мозга эбрайла – пустяковая задача. Вкусив от древа знаний, Мо ощутил новую для себя тягу, отныне он целенаправленно искал новые и новые словесные обозначения всего, что его окружало.

Это был трудный период. Приходилось питаться чем придется и без конца совершенствовать пищеварительную систему. Мох и полусъедобные грибы, подобные плесени, набивали живот, но энергии для жизни давали мало; в сезон туманов растительность пожухла, мелкая живность попряталась глубоко в землю, под камни и в бурелом. Это чрезвычайно злило маленького эбрайла, злость он срывал на Желтобровом.

Блоо-иша исчезла. Когда, куда она ушла – не известно. Да он ее и не искал, и без того имея вокруг достаточно пищи для ума. Эбрайлы вообще обычно довольно мало привязаны друг к другу, особенно те, что способны к Изменению, к трансформации. Гораздо меньше, чем Низшие привязаны к ним.

Постепенно роли менялись – уже Желтобровый следовал за Мо, молчаливо признавая его главенство, а тот в раздражении иногда немилосердно кусался и царапался, впрочем, не слишком стараясь прогнать приятеля. Желтобровый теперь и спал вместе со своим маленьким покровителем в его хижине.

В своих блужданиях по пролеску, где расположился клан, Мо постоянно натыкался на жилища других эбрайлов: землянку – почти что нору в земле, или шалаш, или замысловатое гнездо из толстых веток на дереве. Но их хозяева, если были дома, неизменно гнали малыша прочь, так что, получив десяток больших и малых ссадин, ушибов, он поневоле стал осторожнее.

Обычно Мо, затаившись в кустах, подолгу наблюдал за взрослыми, подслушивал. Оставаясь незамеченным, он учился понимать, и обычно это получалось.

Однажды исследуя в поисках чего-нибудь съедобного один из дольменов, разбросанных тут и там по округе, он наткнулся на нечто странное, раньше не виданное. Заваленная валежником решетка, свитая из железных прутьев, закрывала проход в полуподземное помещение. Чувства, обостренные голодом, подсказали ему, что там скрыто много очень питательной еды – вяленое мясо, сушеные плоды. Ему и в голову не пришло, что это богатство может кому-то принадлежать. Не медля и секунды он начал окапывать землю вокруг решетки в надежде найти ее край. Форма передних конечностей с каждым движением больше и больше приспосабливалась к копанию.

«Падумать, падумать! Паду?» - настойчиво убеждал Желтобровый, отирающийся рядом. Мо только фыркал в ответ.

Ему оставалось прокопать совсем немного, как вдруг страшная боль пронзила лапу. Он закричал, дернулся... и не смог освободить лапу из захвата капкана, хитроумно скрытого в земле. Сколько ни бился, ни изворачивался, острые стальные зубы беспощадно держали его, впиваясь все глубже. Запах крови, толчками вытекающей из раны, застил разум красной пеленой, он обезумел от боли и страха. Силы быстро покидали его. Наконец он затих, только быстро-быстро дышал, как загнанный врунеп.

Испуганный Желтобровый носился вокруг с расширенными во весь глаз зрачками то удаляясь, то приближаясь, без конца повторяя на все лады свою любимую фразу; то совал нос обнюхать друга, то оглядывался вокруг в тревоге и напряжении. На то была причина. Маячившие поблизости трое Низших размером с больших собак, заинтересовались происшествием.

Они напали почти синхронно, ощетинившись, оскалив острые зубы, издавая отрывистые лающие звуки. Это было страшно, Желтобровый, подскочив, бросился наутек. Мо задергался в капкане и снова затих. Подспудно, не осознавая, он понял, что надо сделать с нервными окончаниями, с кровеносными сосудами. Поврежденная плоть уже отмирала, боль утихла, но безмерная слабость придавила его к земле.

Когда первый из Низших укусил его за хвост, Мо издал вопль, в котором слышалось такое отчаяние, такое страстное желание жить, что трое нападавших невольно отпрянули. Конечно, это лишь ненадолго оттянуло бы развязку, если бы не вмешался Желтобровый. Он появился сзади, и с громким кличем («Кто бы мог подумать!») с силой опустил на спину одного из хищников угловатый камень в десяток килограммов весом. Удар пришелся немного вскользь, но и его оказалось достаточно: низший пронзительно завизжал и бросился в сторону.

Последовала шумная схватка; подробности ускользнули от внимания Мо. В ход пошли лапы, зубы, камни. Клочья шерсти настоящим ковром покрыли траву, паутиной повисли на ветках кустов. Кто бы мог подумать, что с таким неистовством способен драться неуклюжий увалень Желтобровый? Впрочем силой-то природа его не обделила. Одному из Низших он просто свернул шею, другие двое поспешно скрылись, скуля и воя.

Мясо убитого хищника было жестким и вонючим, но оно подкрепило силы Мо. Успокоившись, он занялся своей лапой всерьез. Ему пришлось долго грызть мертвую конечность, урча от злости и вздрагивая, взвизгивая, когда случайно кусал сам себя. Наконец он освободился. И целый светоцикл еще продолжал откусывать и отрывать ошметки сухожилий и кожи.

Очень не хватало пальцев, и Мо раздраженно шипел, когда безуспешно пытался ухватить какой-нибудь предмет гладкой культей. Но прошло не более четырех светоциклов, и конечность отросла снова. А вот привычка почесывать ладонь в моменты раздражения осталась у него на многие годы.

Интерлюдия вторая: Легенда об Исчезающем

Холхэ, эбрайл, с которым у меня установились достаточно доверительные отношения, рассказал однажды страшную сказку (так я воспринимал тогда). Холхэ – один из тех, кого называют «мнемоник» или «мнемон», хранитель древних легенд и преданий.

«Ты сидишь здесь, на этом месте, и чувствуешь себя в безопасности; ты возвел стену, чтобы не видеть и не слышать тех, кто бродит снаружи. И ты не думаешь о том, как тонка твоя стена, ибо что толку зря тревожиться о неподвластном тебе! Все так. Ты не умрешь сейчас, и этого с тебя довольно, ты высокомерен и беспечен, считаешь себя полноправным хозяином своей души и своего тела. Но что ты скажешь, когда за твоей душой и твоим телом придет… Исчезающий?

Нет души у него, а вернее – бессчетно душ; нет тела, вернее – множество тел. Он – воплощенная Пустота, безумно алчущая, всепоглощающая и ненасытная. Он бродит за твоей стеной, прямо за ней и ищет тебя; горе тебе, если найдет!

Не остановит Исчезающего твоя стена. Ведь Пустота проникает везде, нет для нее преграды. Пустота как безумие подкрадывается незаметно, исподволь, и ты до последнего момента не замечаешь, что ты уже в ее власти.

Небытие и забвение даст он тебе, Исчезающий. Ибо нет у него формы, твоя форма нужна ему. Форма – это душа твоего тела, нет души – и тела не станет у тебя, перестанет оно быть твоим. Исчезающий, он принимает любую форму и приходит к тебе неузнанным и неузнаваемым. Кто это рядом с тобой? Вот он говорит с тобой, протягивает тебе руку, и ты берешь эту руку. Вот ты ешь с ним из одной миски и пьешь с ним вместе воду из одного сосуда. Не он ли положит конец твоему существованию?»

Так рассказывал Холхэ-мнемон, а позже я слышал эту же историю с разными вариациями от других эбрайлов.

Встреча с монстром сулит страшную беду: Исчезающий забирает саму форму, вытягивает душу, уничтожает некую глубинную связь эбрайла с миром живых. Как он это делает? – пустой вопрос. Все, кого я спрашивал, немели, казалось, от потрясения, ибо даже помыслить о способе такого темного колдовства для них было невозможно, а чаще вообще пропускали звучащие слова мимо слуха.

Некоторые рассказчики поселяли жуткого Исчезающего в опустевших развалинах, в глухих чащобах и болотах, в забытых всеми штольнях или пещерах, словом, в тех местах, куда ни под каким предлогом соваться не следует. Кто-то дипломатично избегал упоминаний о том, где живет Исчезающий. Холхэ же считает, что Исчезающий может оказаться повсюду, хоть рядом с тобой, и в любую минуту.

Детские страхи нуждаются в воплощении и находят его: ребенок боится робоповара, или робоуборщика, опасается автоматических дверей и турникетов, или соседскую комнатную собачку. А эбрайлы поместили фокус своих иррациональных страхов в Исчезающем. Есть и другие фокусы: демоны Квадир-Лэй-ун, Низшие, Старые в Оман-Кайлах… Все это – вообще отдельные истории.

Правдоподобно, что ж. Человеческий ум не выносит неразгаданных тайн, артефактов, необъяснимых явлений – они лишают покоя как заноза в пальце. Но не сродни ли высокомерию наше неуемное желание раскрывать тайны?..

Глава 5 (Уход, Чуча)

Не стану утверждать, что первая встреча с Мо (если не считать его рассказа о своем рождении) произвела на меня какое-то особое впечатление; впечатлений тогда хватало каждый день, «незабываемых», «неповторимых». (Впрочем, я зря иронизирую над самим собой: в молодости время течет гораздо медленнее, каждый день насыщен событиями.) Я и не думал, что еще увижусь с этим эбрайлом. Но мы увиделись еще и не раз. Каждая встреча полнее раскрывала для меня его характер, личность, делала его, без преувеличения, роднее.

Пару лет наши встречи к моему удовольствию происходили хоть и не часто, но достаточно регулярно. Мо постепенно стал одним из моих важнейших информаторов. Мне стоило немалого труда расположить его рассказы в хронологическом порядке, сцепляя между собой мелкие эпизоды, описанные, порой, через большие промежутки времени, которые заполнялись разговорами, совсем не связанными с этими эпизодами.

Все это произошло так неожиданно давно, даже не верится. Кажется, только вчера спускался я на Планету с громко бьющимся сердцем, жадно поедал глазами далекий горизонт, вслушивался с восторгом в песню ветра, вдыхал полной грудью свежий невесомый воздух атмосферы и не мог надышаться. Теперь многое стало мне привычно, лишь далекая трель редкой птицы из поднебесья бередит иногда старые воспоминания, или легкий, едва уловимый и смутно знакомый аромат какого-то цветка, принесенный с полей беспечным ветерком.

Время шло, наполненное впечатлениями, мелкими и большими горестями, радостями – последних, к счастью, было больше. Между тем обстоятельства постепенно подталкивали меня к решению, кардинально раз и навсегда изменившему мою жизнь.

Я не социофоб, но продолжать работать в людских поселениях, тем более на Корабле, со временем становилось все труднее «морально». Если в общих чертах – у меня то и дело появлялись задания, связанные то с исследованиями геологов на исконных территориях эбрайлского клана, то с выяснением отношений между местным мелким исатарой и начальником какого-нибудь добывающего завода, а то и с «правильным» освещением хозяйственной деятельности на Планете. От этих последних, исходящих из Министерства коммуникаций, увернуться было совершенно невозможно, что особенно угнетало.

Разрабатывать интересующие темы, имеющие «слишком отвлечённое, теоретические значение», по выражению чиновников Миннауки, времени совсем не оставалось. Перейти в частную компанию, одну из тех, что по существу занимаются тем же самым – выполняют мелкие заказы правительства – проблему не решало.

Ко всему прочему все больше зрело предчувствие неотвратимо надвигающейся катастрофы. Война надвигалась. Война на уничтожение между двумя космическими расам, ее миазмы уже вовсю витали в воздухе. Движение трапперов, добровольных (хоть и не бескорыстных) исследователей Ауберы, с санкции правительства все сильнее душила Корабельная Служба Безопасности. На смену воодушевлению и любопытству постепенно приходила отчужденность и отвращение, спровоцированные кровавыми столкновениями первопроходцев с ауберянами. И я с содроганием предвидел, к чему приведут десятилетия безнадежной войны: к страданиям, падению экономики, одичанию. Та часть человечества, что в межзвездном корабле явилась из глубин космоса, будет отброшена на сотни лет назад и в итоге будет ассимилирована. Нам не победить. Уж лучше покинуть эту звездную систему, чем потерять себя.

Я стал готовить почву (так говорили когда-то на Земле) для ухода в свободное плавание (еще одно забытое теперь устойчивое выражение).

Прежде всего вышел из всех навязанных мне комиссий и подкомиссий, отказался от новых заданий, закончил или передал коллегам все отчёты. Ещё оставалось собрать качественный «трапперский» комплект и, наконец, поставить руководство перед фактом: я ухожу в длительный творческий отпуск.

Первое, что нужно любому трапперу – крепкий плащ-спальник. Разумеется, становиться настоящим траппером я не собирался, но то, что задумал, мало отличалось от их любимого занятия – поиска любой добычи с риском для жизни. Я выбрал всесезонный «Фишман» из специальной комбинированной ткани с дышащим утеплителем, идеально поддерживающий комфортную температуру внутри. Плащ сворачивается в плотный узкий рулон. В таком плаще можно спать на голом камне что в мороз, что в жару. Или просто, закутавшись, сидеть с удочкой на берегу какого-нибудь пруда или озера. А вот палатки решил взять две. Одну маленькую, для ношения в свернутом виде на рюкзаке за спиной – только чтобы переночевать не под открытым небом. Другую покрупнее, потяжелее – стационарную, для перевозки в вездеходе. К ней прилагались: гибкий инфракрасный обогреватель, работающий от фотоэлементов; раскладные столик и стул; надувной матрас; водяная помпа с набором фильтров; надежный экономичный светильник; источник электричества – портативный, но емкий аккумулятор с возможностью подзарядки от тех же фотоэлементов или атомного генератора вездехода. Еще выбрал набор посуды для георазведчика: литровый чайник, котелок, миска, кружка – неубиваемые и легкие, – из тех, которые до сих пор производит одна слишком известная фирма, не нуждающаяся в моей дополнительной рекламе. Тогда продукция этой фирмы стоила в разы дешевле, чем сейчас. Далее – мощный компактный радиоузел с подключением к сети Оверал (ПО – отдельная тема, отнявшая не меньше времени, чем само «железо»). Ну и по мелочи: одежда, обувь, инструмент (ножи, топорик, мультитул, цепная пила), зажигалки, наладонники, запасные аккумуляторы.

Когда все эти предметы загрузил в вездеход, обнаружил, что мой счёт почти пуст. Только-только хватило кредбаллов, чтобы набрать полуфабрикатов и пищевых концентратов на неделю.

Вездеход долго выбирал. Не то чтобы ассортимент, предложенный отделом снабжения, оказался слишком широк, но к каждой модели можно было подобрать разные опции, по сути, собрать свою уникальную комплектацию. Несколько дней ходил в офис отдела снабжения. Получилось то, что нужно – восьмиколесный красавец с широченными шинами. Каждое колесо на независимой подвеске. Две мощных электролебедки спереди и сзади. В рабочем отсеке целая каюта – кушетка, раскладной стол, металлическая раковина (резервуар для воды на сто литров с насосом – под крышей), варочная панель. Это не так уж страшно – готовить самому без робоповара; на Корабле помимо профессиональных кулинаров, я знаю, есть целое сообщество любителей готовки.

В то время, в самом начале, все своё приходилось возить в собой. Ещё не было у меня ни единого схрона или “потайки” (как называют трапперы свои тайные убежища) во всем Иднише. И флаера, тем более, не было.

В конторе, сотрудница, которая консультировала меня – обстоятельно, со вкусом, со знанием дела – представилась как Чуча.

Это было с виду еще совсем юное создание, миловидная девушка со слегка раскосыми глазами, с изящными бровями вразлет, с тонким носиком, с ровными очень белыми зубками, выглядывающими из-под пухлых губок, на которых, казалось, еще не обсохло материнское молоко. Прямые в каре волосы цвета спелого меда, гибкие плавные движения, высокий голос с богатыми обертонами. И хотя она нарочито не пользовалась косметикой и не носила никаких украшений поверх униформы, но выглядела все же очаровательно. Когда уже оформляли сделку, она впервые позволила себе сбиться с официального тона.

«Вы для своего НИЦа выбираете? Простите мое любопытство…» – спросила она, быстро опуская ресницы. Но я успел заметить в ее глазах огонек неподдельного интереса.

«Нет, для себя.»

«Так вы траппер?» – она шире распахнула глаза, внезапно засветившиеся восхищением. Я невольно улыбнулся.

«Всего лишь георазведчик.»

«Ничё себе «всего лишь»! Это же так круто! Я тоже хочу стать георазведчицей. И стану.»

Я умиленно в который раз разглядывал ее лицо, с удовольствием подмечая движения чистой, светлой души. Вот она осознала, что слишком разоткровенничалась с малознакомым мужчиной, засмущалась (щеки порозовели), вот разозлилась на саму себя за это (нахмурилась), а вот ее злость перетекла на меня, как источник неловкости (брови поднялись, губы дернулись непроизвольно). И тогда я понял, что все еще улыбаюсь.

«И ничего смешного тут нет, – сказала она холодно. – Каждый имеет право на цель в жизни.»

«Видите ли, Планета – слишком опасное место для молодой симпатичной девушки», – как можно мягче сказал я.

«Я – Чуча. Мои предки были мексиканцами, они участвовали в революционном движении за независимость от Соединенных Штатов Америки еще за три столетия до Большого старта… – Она сделала паузу. Я молчал тоже. О, нет, ничуть не сомневался, что она свято верит в героических предков, живших восемьсот лет назад. И не имел желания разубеждать. Но девушка и сама чувствовала, что этого не достаточно. Я видел, как она мысленно перебирает варианты, чем бы меня поразить. Рассказать, что прошла дикий конкурс на место менеджера здесь, на Планете? Или о том, что знает об устройстве любых вездеходов все, что только можно знать? Но добавила все же самый главный по ее мнению аргумент: – И я стреляю хорошо.»

Это прозвучало почти жалобно, ну что с ней было делать! Не рассказывать же, что умение стрелять мало помогает в общении с эбрайлами, и искусство траппера состоит, скорее, в том, чтобы обходиться совсем без стрельбы, что предсказывание поведенческих реакций эбрайлов – занятие неблагодарное, без гарантий. Да мало ли всяких нюансов существует!

Хотя я был тогда всего лет на десять старше, но чувствовал себя рядом с Чучей опытным стариком. Видимо поэтому неверно оценил ее. Даже попытался убедить, что нелепо разменивать комфорт и определенность на непредсказуемую, полную лишений трапперскую жизнь, чем вызвал настоящий взрыв возмущения.

«Вы мне не рассказывайте про трапперов! – с пафосом сказала она. – Мне и Нагваль достаточно рассказывал. Знаете Нагваля? Его все знают!» Нет, я не слышал про такого. Мало ли авантюристов, искателей приключений бродило тогда по Планете. Но Чуча искренне удивилась моей неосведомленности, похоже, даже немного обиделась.

«Это такой человек, – понимаете? – он настоящий траппер. От него, прям, веет романтикой!.. Он у нас заказывал кое-какие запчасти, расходники, а я ему масло хорошее посоветовала. А он спросил: «Трапперством увлекаешься?» Я говорю: «Ага». А он тогда мне стрекозу подарил.»

Чуча достала из внутреннего кармашка искусно сплетённую из серебряной проволоки фигурку стрекозы со сложенными крылышками, со стразами вместо глаз. Занятная вещица сантиметров десяти в длину. Только вот разинутая пасть у стрекозки была полна острых как иглы зубов. Да и конечности выглядели странновато. Я присмотрелся повнимательнее. Это был хулт, представитель одного из древнейших кланов – пожалуй, самого загадочного, малоизученного.

«Я и сама эбрайлов видела, даже общалась два раза, ну, точнее, один раз, – продолжала Чуча. – Тогда – это не считается, я у него спрашиваю, откуда, чего, а он только покосился в мою сторону и ноль вообще. На жабу похожий, большую такую. А вот, который потом – этот разговорчивый был. Худой, костлявый такой. С Нагвалем приехал. Тот много чего рассказывал. Правда я тогда и половины не понимала, ну это давно было, когда только спустилась. Но я еще с башни и со стены видела эбрайлов, их к нам тоже давно пускать перестали.»

Что за беда такая… Девочке очень хотелось выговориться и обязательно – мне. Чуть ли не каждый второй желает мне что-то рассказать. И Чуча намеревалась непременно поведать о том, с каким прекрасным человеком познакомилась.

Ничего удивительного, конечно не было в этой одержимости. Во все времена, в любом обществе встречались индивиды, которых не удовлетворяет повседневная однообразная реальность и традиционные «общечеловеческие» ценности, которых неодолимо влечет неизведанное. Один только запах чего-то нового, небывалого кружит им голову, лишает воли. Встречаются, хоть и нечасто, такие пассионарии и на Корабле. Молодежь, конечно, особенно падка на трапперскую романтику.

Да что там говорить: я и сам был таким!

Чуча могла бы еще долго говорить о Нагвале. Он здорово играл «на клавишах» и пел «классные» песни, берущие за душу. Был способен любого побороть на руках – что на правой, что на левой – и метал нож в самое «яблочко» с одиннадцати шагов. С ходу и без последствий мог хлопнуть стакан крепкого виски и умел говорить чарующие комплименты девушкам. А еще рассказывал удивительные истории о своих приключениях на Планете.

Я представил себе этого кумира молодежи. Хвастун, позер, бабник (а как же без этого). Музыкант, силач, наглец и ловкач. Настоящий мужчина, одним словом.

«А где он сейчас?» – спросил не только из любопытства, но и для того, чтобы слегка закруглить поток словоизлияний. Впрочем был еще один резон. Я до сих пор не выбрал, куда ехать в первую очередь (хотя и были кое-какие идеи), а настоящий траппер не пренебрегает никакими источниками информации.

«Где-то на востоке, наверно. За холмами. Почти полгода, как его не видно и не слышно… Ну да, шесть месяцев. Я скучаю уже.»

Я уже думал поблагодарить милую девушку и попрощаться, но она остановила меня: «Подождите! Вы же не просто так интересуетесь. Может, если Вы сможете разыскать Нагваля, то передадите ему привет… Он собирался отправиться вот сюда», – Чуча быстро открыла объемную карту на служебном планшете, приблизила нужное место.

Нагваль не сообщал никому, что он ищет. Но зато, – уж не знаю, по каким причинам, – обмолвился, в какой стороне. Это была большая удача. Что ж, почему бы не разыскать для начала этого траппера и не послушать его замечательные истории?

Так я и порешил.

(Конец детства)

Наступила весна. Пьянящие резкие ароматы цветов поплыли в воздухе, сочная зелень сделала неузнаваемо-прекрасными и влекущими когда-то унылые привычные ландшафты.

Однако Мо постоянно возвращался к злосчастному дольмену, невзирая на громкие протесты Желтобрового. И так, и эдак прилаживался он к запертой решетке, но подкапывать больше не пытался. Там-то, возле места своего унижения, он и встретил Щу.

Был тихий ясный вечер, один из тех, за которые мы так любим весну на Планете. Желтобровый куда-то запропастился, оставив приятеля одного. Мо возился с решеткой – просунув между прутьями палку, пытался разогнуть их, бормоча какие-то слова себе под нос. К тому же лес был полон разнообразных звуков, издаваемых его полуразумными и полностью неразумными обитателями, воспрянувшими после туманной зимы. Поэтому он не заметил громадную тень, что бесшумно появилась у него за спиной в опускающихся сумерках.

Толстое гибкое, как у питона тело, покрытое клочковатой шерстью, поддерживалось в горизонтальном положении четырьмя лапами с короткими крепкими пальцами. Торс гориллы с еще одной парой конечностей примыкал спереди; его венчала большая немного приплюснутая от лица к затылку голова. Вид плоского круглого лица любого вогнал бы в оторопь. Два широко поставленных крупных глаза вращались независимо друг от друга и от третьего, расположенного на лбу чуть ближе к правому. Третий глаз почти без склеры пристально уставился на Мо. Широкий как у лягушки рот со скорбно опущенными уголками делал эту землистого цвета безносую харю, иначе не скажешь, еще уродливее.

Это некрасивое создание некоторое время молча наблюдало за Мо, ничем себя не выдавая. Наконец, глубоко и, казалось, печально вздохнув, оно произнесло мягким басом:

– И что же это делает мелкий эбрайл с кладовой старого Щу?

Этот голос завораживал, обволакивал, и Мо не испугался. Но он сразу почувствовал себя слабым и беззащитным рядом с этой громадиной. Склонив голову набок по своему обыкновению, он спросил только: «Мо?».

– Я припоминаю, в Клане недавно появилась блоо-иша. Кто ты, мелкий эбрайл?

– Мо, – кратко ответил Мо; он уже научился распознавать вопросительные интонации.

– Мо. Я – Щу. Пойдем со мной, Мо. – На пару секунд над левой бровью у него проступил замысловатой формы шрам, но Мо не обратил на это внимания. Назвавшийся Щу, не оборачиваясь, двинулся прочь.

И малыш последовал за этим чудищем доверчиво и послушно – такая непререкаемая спокойная сила звучала в его голосе.

Они долго пробирались по густой чаще – Мо с трудом, а горилла-кентавр неожиданно плавно, быстро и бесшумно. В небе проступили звезды, их свет лишь слегка разгонял мрак, но этого хватало глазам эбрайлов. В какой-то момент густое сплетение тонких жестких веток, покрытых лопающимися почками, кончилось, и показался небольшой (около двух квадратных метров) закуток с почти голой землей. Над поверхностью возвышались на пару дюймов только цилиндрические холмики из плотной глины.

– Здесь копай, – сказал тот, что назвал себя Щу.

Мо обнюхал глиняные наросты, чихнул и принялся копать. Через каких-нибудь двадцать сантиметров его лапа провалилась в пустоту, открылась ямка, заполненная крупными, толщиной с палец, членистоногими угрожающего вида. В теплое время эти полушершни-полускорпионы наводили страх и на Низших, и на эбрайлов из-за своего агрессивного и непредсказуемого поведения, а сейчас они еле шевелились, еще скованные зимней спячкой.

Дальше Мо не нуждался в подсказках и, урча от удовольствия, громко захрустел неожиданным лакомством, одним глазом поглядывая на Щу. Хотя еда была питательная – сплошь углеводы и протеин – он сожрал чуть ли не килограмм, восполняя прежний недостаток пищевых калорий.

Все это время Щу не двигался с места, лишь медленно покачивался вперед-назад, сложив мохнатые руки на груди и полуприкрыв веки. Когда Мо стал жевать чуть помедленнее, он проговорил негромко: «Ешь, ешь. Может быть ты станешь Мастером Голода, способным месяцами жить без пищи, питаясь собственным телом...».

– Пить, – сказал Мо.

– Слушай и запоминай, мелкий эбрайл, – произнес Щу, как бы очнувшись от глубокой задумчивости. – Мы – последний народ на планете, чтущий древние традиции, тебе повезло. Всех удовольствий в жизни настоящий эбрайл Энноху должен достигать сам, не полагаясь ни на кого. Для этого мы и научились Изменяться.

Из этого потока абстрактных понятий Мо уловил одну мысль: воду искать придется самому. С сожалением он взглянул на остатки подземного улья («Вкусная еда», – пробормотал себе под нос), не удержавшись, схватил еще парочку «шершней», вздохнул и отправился к ручью.

Щу остался на месте, даже головы не повернул.

Желтобровый теперь часто отлучался куда-то. Он стал увереннее, как бы вырос и повзрослел после того как подрался с хищными Низшими, защищая своего друга. Надо сказать, Мо привык к нему и даже скучал. Где шатался Желтобровый, выяснить было невозможно.

А после случая с Щу, накормившим его, Мо вдруг начал чувствовать какую-то смутную тоску; определенно, Щу становился для него тем же, чем он сам когда-то – для Желтобрового. Одиночество почему-то тяготило его все сильнее день ото дня. Не умея назвать это гнетущее чувство, он стремился к себе подобным, к эбрайлам, но выйти из укрытия и заговорить никогда не решался. Все свободное время теперь он находился где-нибудь неподалеку от разумных соплеменников, следил, вслушивался в звуки речи, вбрасывая и вбрасывая в свою необъятную память все новые идиомы и понятия.

Он узнал, что неподалеку живут еще трое совсем молодых (возраста он понять, разумеется, не мог, но различил отношение к ним со стороны взрослых). Тууп, Азальгед, Дамб. Надо бы назвать их детьми, но, ведь, главное, что отличает ребенка от взрослого – это игры, а понятие детской игры эбрайлам незнакомо; вся их жизнь – одна сплошная игра с очень суровыми правилами. В некотором смысле они всегда остаются детьми – когда созидают, и когда разрушают, и когда выполняют повседневные дела.

Мо не раз наблюдал, как какой-нибудь огромный змей с торсом крокодила посылал одного из них с поручением принести ту или иную вещь, требовал передать что-то кому-то иногда вместе с устным посланием.

Наблюдая, он и не догадывался, что сам является объектом наблюдения. Мо следил за другими эбрайлами, а Щу следил за Мо.

Сиис-кузнец выглядел странно. У него было три ноги и три руки, а хвоста совсем не было. Вечно покрытый угольной пылью, лоснящийся от пота (шерсть у него росла только на спине), он весьма походил на черта, тем-то и привлекал малыша. Целыми часами Сиис возился у своего горна и наковальни под кривоватым навесом из ветвей и листьев: в левой руке он держал тяжелый молот, в одной из правых – небольшой фигурный молоток, а второй правой ловко поворачивал клещами заготовку. При этом непрестанно бурчал что-то себе под нос, как бы обращаясь к своим инструментам. Мо полюбил смотреть, как он работает. Продукция выходила у кузнеца однообразная – тонкие ножи, похожие на стилеты, мотыги, заступы, но он и тем был доволен.

Кое-где на стволах деревьев, заменявших столбы навеса, были развешаны куски коры с нацарапанными на них узорами. Что они означают (и означают ли что-нибудь), Мо догадаться не мог.

Однажды Сиис нагребал угольную крошку в плетеную корзину, вдруг оглянулся, повернув голову градусов на сто, и обратился прямо к маленькому наблюдателю:

– Эй, малый! А ну иди сюда, да помогай. Хватит прятаться, я тебя вижу.

У Мо дух захватило. Но, помедлив, он все же вышел. Вместе они приподняли тяжелую корзину и потащили к горну. Мо споткнулся об кусок железа, валявшийся на земляном полу, и выпустил из рук свой край. Уголь рассыпался, а угол корзины саданул Сиису по колену. «Ай-яах! Массалах! Чтоб тебя ксирибы разорвали! Камнезадый чмор! Что ты творишь скотина мелкая!» – заорал кузнец. Мо подхватился и как ошпаренный пустился наутек в кусты. «Уронил!.. Уронил!.. Корзина, уголь, йааааааааау!» – верещали Низшие в ветвях деревьев. Мо бежал, пока не начал задыхаться. Рухнул на живот прямо в траву, жадно стал пить из глубокой лужи.

– Не стоит якшаться с твердобокими, – произнес знакомый низкий голос. – Ничему хорошему не научат.

Это был Щу. Он как всегда почти беззвучно вышел из-за деревьев и пошел вокруг лужи, глядя на Мо. Во лбу его как бы светился звездчатый шрам. Только по голосу и этому шраму можно было его узнать: теперь он представлял из себя гибкого чрезвычайно подвижного дракона. Средняя пара конечностей – согнутые в локтях изящные руки – была прижата к телу. Он двигался на передних и задних лапах так грациозно, что Мо поневоле загляделся. Но вот пропорции тела начали драматически меняться: тело и лапы укорачивались, одновременно становились толще, массивнее, наконец, Щу опустился на средние лапы и поднял вертикально гориллий торс. Шрам на лбу исчез, как не было.

– Это ты, Щу! – с восхищением вскрикнул Мо, вновь став маленьким и слабым; это было приятное чувство.

– Я следил за тобой. Больше не ходи к Сиису. Он твердобокий.

Щу приблизился, резким движением схватил за шею, придвинул к себе его лицо.

– Говорю тебе: Сиис Изменяется с большим трудом, да и не очень старается приблизиться к священной древней форме. Ты же принадлежишь к высшим эбрайлам, истинным Энноху. Ступай лучше к Дамбу, Туупу и Азальгеду. Я видел их сегодня.

Остаток светлой части светоцикла Мо не отходил от своего нового знакомого. Это было не всегда легко, так стремительно тот передвигался порой. Малыш засыпал его корявыми наивными вопросами, но редко, когда Щу снисходил до односложного ответа. С наступлением сумерек Мо внезапно потерял его и больше не смог найти даже по запаху.

Утром малыш шел по знакомой тропке к ручью, чтобы попытаться поймать рыбу, и недоумевал по поводу отсутствия Желтобрового: его не было видно весь прошедший светоцикл.

Тропа свернула направо, поворот скрывал большой округлый камень. В измятой траве прямо у тропы спал, вытянувшись во весь рост, Желтобровый. Мо кинулся к нему, начал радостно теребить. Желтобровый никак не реагировал. И пахло от него как-то... странно. Мо перевернул обмякшее тело.

Труп еще не успел остыть и задеревенеть, но кровь, залившая нижнюю часть туловища, уже свернулась. На животе и груди зияла страшная рана, внутренности вывернуты и разодраны. Одна рука была сломана и болталась как тряпка.

– К... кто? – прошептал Мо, присев на задние лапы.

– Сочувствую, – сказал Щу, появляясь на камне, – но теперь это просто еда. Так и тебе надо к этому отнестись.

Он легко спрыгнул на землю, спокойно обнюхал тело, хмыкнул задумчиво:

– Кто-то очень сильный и быстрый. Острые лезвия: край раны ровный, не рваный. Первый час утра.

Мо, оцепенев внешне и внутренне, полными непонимания глазами смотрел, как Щу аккуратно обходит мертвого Желтобрового и, не спеша, уходит по тропе за поворот.

(Кумагаш)

Язык отражает только те явления, на которые мы обращаем внимание. А незнакомые, новые явления или, например, состояния души не имеют названий. Как же мне описать вот это отношение эбрайлов к реальной жизни, если сама история их развития, как расы, текла по совсем иному руслу, чем наша, так что выработала в них несколько отстраненное восприятие, напоминающее классический дзэн-буддизм. Чтобы хоть приблизительно понять эбрайлский способ проживания жизни, задумайтесь над таким вопросом: стоит ли глубоко переживать по какому-либо поводу, если через минуту можно кардинально Изменить почти любые свои потребности, стать совершенно другим существом?

Об этом думал я, помешивая оструганной щепкой кипящий в котелке густой кондёр. Эу клонился уже к горизонту, высокие раскидистые деревья скрывали от меня его лучи. Можно было бы использовать варочную панель, но очень уж хотелось посидеть у костра (я и до сих пор не равнодушен к открытому огню); а ароматный дымок, вдобавок, отгонял насекомых. Кондер это классическое блюдо путешественника. Готовится легко из самых простых продуктов – картофеля, моркови, лука, мяса и пшена. Это такой очень густой суп или, можно сказать, жидкая каша. Для приготовления достаточно добавить в крепкий бульон сушеную овощную смесь, крупу, варить на медленном огне или даже углях минут тридцать, затем добавить мелко покрошенное вареное мясо, специи. Вкусный и сытный ужин готов!

Заниматься этим полезным делом, поглядывать время от времени по сторонам, прислушиваться к звукам природы доставляет мне настоящее наслаждение; сердце поет, блаженная улыбка блуждает по лицу. Меня всегда завораживала глубокая и какая-то живая тишина первобытного ауберианского леса: легкое шуршание чуть колышущихся ветвей, едва различимый писк какой-нибудь пичуги или зверька, даже отдаленное протяжное завывание Низшего – только оттеняют эту благословенную тишину, придают ей объема.

В очередной раз подняв глаза, я увидел изящное существо, стоящее под деревом в двадцати шагах. Это был Мо Зун-Баа, я сразу узнал одну из его ипостасей – гибкий и тонкий дракон с шестью конечностями. Передняя пара – почти что руки – скрещена на груди. Должно быть он уже несколько минут стоял там неподвижно и беззвучно, наблюдал за мной.

– Вижу тебя, Зун-Баа, подходи, садись, – позвал я громко, как позвал бы человека. Мо по обыкновению отреагировал не сразу.

– Хуман возле своего вездехода, – сказал он, как бы самому себе, неспешно подходя ближе. – Этот хуман однажды налил мне напиток аньехо в знак доброго отношения.

– Верно, было такое. Но аньехо для меня очень дорого, сейчас у меня с собой только водка.

Мо проигнорировал мое завуалированное предложение, и я не стал настаивать. Немного помедлив, он уселся возле костра, поджав задние лапы, а средние поставив вместе. В таком положении он очень походил на собаку, не смотря на то, что имел лишнюю пару конечностей. Тут только я заметил холщовый ранец у него за спиной. Из ранца он достал плотно упакованный сверток и небольшую кожаную бутыль, состоящую из двух аккуратно сшитых половинок. От свертка распространялся аромат копченостей.

Сидя возле костерка, мы перебрасывались ничего не значащими фразами. Я угостил Мо своим кондёром, сыром и распаренными сухофруктами, он меня – тонко порезанным копченым мясом с какими-то травами. Это было вкусно! Особенно с крепким чаем. Кожаная бутыль пока оставалась закрытой.

Я хотел расспросить Мо об устройстве экономики в Иднише: откуда берутся драгоценные, "самоцветные", камни, какова их сравнительная стоимость. Есть ли на Аубере какое-нибудь подобие банковской системы, как на Земле когда-то. Отчего-то раньше мне не довелось расспросить об этом эбрайлов. Но мой гость сегодня был не настроен рассказывать, он отвечал неохотно, односложно, было видно, что его мысли витают где-то в совсем иных сферах.

Наконец я замолчал, с любопытством ожидая, что будет дальше. Несколько раз уже думал, что Мо задаст мучающий его вопрос, когда он испытующе поглядывал на меня и приоткрывал рот, прекращая жевать.

Его физиономия весьма выразительна, с богатой мимикой, но разобраться в движениях мимических мышц нелегко. Тем более, что на драконьем лице нет привычных человеку бровей, ноздри расставлены очень широко, удлиненные глаза расположены почти под прямым углом друг к другу, так что лоб имеет треугольную форму, а сразу под глазами растут пучки вибрисс, напоминающие пышные усы. Такими же пучками обрамлен широкий рот. Кожа часто подергивается, да и сами вибриссы то топорщатся, то прилегают к коже, как у кошки. Немалую выразительность имеют высоко посаженные уши, они то и дело поворачиваются в разные стороны, как бы независимо от желания хозяина.

Вот он взял в руку бутыль, некоторое время разглядывал ее, будто впервые видел, произнес в своей манере – задумчиво, негромко:

– Это кумагаш, вареное молоко хамусары с пряностями. У хеотов кумагаш посвящен правде. – Мо вытащил деревянную пробку, плеснул сначала в свой стакан, потом в мой. Взглянул на меня слегка исподлобья. – Мы выпьем с тобой, хуман, в знак того, что между нами нет недосказанностей, и все слова идут из души.

Я слегка наклонил голову, принимая условия игры, поднял стакан. Я даже гадать не решался, о чем хочет спросить мой друг. Судя по тому, как серьезен был его тон, – о чем-то важном.

– Ты все время куда-то идешь, чего-то ищешь, – сказал он, когда мы выпили по глотку сладковатой ароматной жидкости. – Скажи, как ты узнаешь, к чему тебе сейчас стремиться? Я не спрашиваю, зачем тебе нужны зефы – чтобы купить еду. Поскольку ты – Потерянный, то и одежда тебе нужна. Укрытие, оружие, чтобы защищаться от Низших. Но если все это у тебя уже есть и есть место, где можно раздобыть еще зефов, почему ты не сидишь спокойно на месте?

Я призадумался. Мне вспомнилась теория древнего мыслителя Абрахама Маслоу, описывающая, кроме прочего, так называемую "пирамиду потребностей". Но «напиток правды» кумагаш обязывал меня постараться быть искренним, а не прятаться за маской "профессора", читать лекции. К тому же когда кто-то всерьез спрашивает о том, что впрямую его не касается, скорее всего он задает этот вопрос самому себе. Я уже собирался ответить в стиле: "А ты сам чего ищешь?", но вовремя сообразил, что это не касается уже меня.

А действительно, что гонит такого человека, как я, в незнакомые дальние дали? Неужто я возомнил себя спасителем Человечества, способным предотвратить неизбежное столкновение мировоззрений? Или есть что-то еще?

Тяга к приключениям? Романтика? Отчасти да, но это отнюдь не главное. Я уже тогда имел представление о статистике: девяносто девять процентов "приключенческих" происшествий, возможно, девяносто восемь, оканчиваются не счастливо.

Любопытство? Это ближе к истине. Но и сидя у себя в кабинете, в безопасности и относительном комфорте, я имел бы доступ к новой информации, поступающей от георазведчиков.

Все же есть мотивы посерьезнее. Может быть, поиск своего предназначения? Думаю, мои читатели уже догадались, что на Корабле я всегда чувствовал себя не совсем комфортно. Ни одна сфера деятельности меня надолго не увлекала. Быть может, я просто стараюсь найти своё место в жизни, некое дело, моë, личное?

Или просто бегу от ответственности? От той, что возлагает общество на всех своих членов? Завести семью, родить детей, воспитать их, достичь статусов и почить на лаврах в окружении любящих внуков…

Я начал издалека:

– Мы, люди, слабы каждый сам по себе. Но наша сила умножается, когда вместе беремся за какое-то дело. В каждой группе всегда есть тот, кто руководит всеми, направляет общие усилия. И иногда бывает, что некоторые члены группы не согласны с решениями, которые принимает руководитель. Так получилось, что ни в одной группе не нашлось для меня места… точнее, я не смог подстроиться под общий тон ни в одной группе. Возможно, дело в устройстве моего ума.

Глава 6 (Бугуту)

Мо молчал некоторое время, глядя в землю. И снова я не мог определить, что за мысли бродят в его голове. Потом он произнёс с явным сожалением:

– Ты не рассказал то, о чем просил Мо. Хуманы полны желаний, но очень редко говорят о своих желаниях. И ты тоже, Дове Лукк.

– Сейчас я хочу разыскать одного хумана, он может быть где-то у границ земель хеотов. Но быть может, мы и сами не всегда знаем, чего хотим? – возразил я.

– Нет, обычно вы знаете, чего хотите. Но откуда у вас берутся ваши желания, вот что спрашивает Мо.

– Ты так спрашиваешь, как будто никогда ничего не хочешь и не хотел. Как будто хотеть – это что-то удивительное.

Очевидно я неправильно понял вопрос моего друга, но в этом виновата бедность койнэ, на котором приходилось общаться с ним. Как всегда мысль оказалась сложнее, чем средства для ее выражения.

Мо вдруг вскочил на ноги, заметался то в одну сторону, то в другую.

– Ты не поймёшь, наверно, Дове, мои слова. Мо ходит по разным Кланам, говорит с бродягами. Мо говорит им: вы эбрайлы, а Хуманы – не эбрайлы, Хуманы пришли с неба, из другого мира. Давайте учиться у Хуманов, говорит Мо. Мы вспомним древние технологии, будем снова строить космические корабли и летать на другие планеты. Но они не хотят. Они спрашивают: зачем ты хочешь на другие планеты, Зун-Баа? Мо удивляется: зачем?? Что такое зачем?

Он присел, тяжело дыша. Глядя на него, я чувствовал, что и у меня сильно колотится сердце. Он глянул на меня, кивнул коротко, как кивают эбрайлы, как бы ставя точку.

– Съешь ещё, Дове, – он ловко отрезал своим ножиком пластик ароматного мяса, протянул мне, держа двумя пальцами.

– Спасибо. Что это, Мо? – спросил я, желая узнать название блюда. Может быть оно тоже посвящено какому-то событию.

Он улыбнулся, кажется, впервые с того момента, как мы встретились.

– Это просто копченое мясо бугуту. Но только Секаста умеет его делать так вкусно.

– Бугуту, – повторил я, пробуя новое слово на языке. Кажется, оно не склоняется по падежам. – Что такое бугуту?

Тут Мо весело засмеялся, как если бы я удачно пошутил.

– Бугуту – не что, а кто, – объяснил он. – Это такой низший. Живет возле болот, питается травой. Четыре ноги у него и ещё щупальца вокруг рта. Вот такие. – Он повернул ко мне лицо, и, действительно, вокруг рта у него выросли длинные тонкие щупальца, как у осьминога или кальмара, с коготками на кончиках.

Это было само по себе настолько омерзительно, что я невольно отвлёкся от предыдущих впечатлений. Но через секунду до меня дошёл смысл его слов, поразивший до глубины души.

– Погоди! Ты сказал, Низшие?! Это мясо низшего?

Это был первый раз, когда я ел низшего.

Низшие были когда-то настоящими эбрайлами, то есть разумными, с нашей точки зрения, существами. Не они сами, так их предки, возможно, родители. Да и сами Низшие часто сохраняют довольно высокие интеллектуальные способности, зачатки разума. Но эбрайлы охотятся на Низших, так же как Низшие охотятся на эбрайлов. И преспокойно питаются друг другом. Никогда раньше не задумывался об этом.

Это почти так же, – подумалось мне, – как если бы люди ели дельфинов. Когда-то на Земле дельфинов почти признали разумной расой. Во всяком случае "негуманоидными личностями". Но, ведь, дельфины никогда не были людьми.

Мысль о том, чтобы отведать мяса шимпанзе, например, или гориллы у большинства людей вызывает приступ тошноты: хоть гоминиды отнюдь не разумны, но зато слишком похожи на нас.

Или вот. По существующей издревле классификации дебильность, имбецильность и идиотия – три степени умственной отсталости. Все они – результат нарушения онтогенеза. Жить полноценной человеческой жизнью не могут глубокие имбецилы, не говоря уж об идиотах. Дебилы еще способны выполнять достаточно простые социальные функции, обычно им находят применение. Да если бы не было неких неблагоприятных воздействий во время внутриутробного развития, не возникала бы умственная отсталость. И вообще, хотя умственно отсталый не сможет выжить без поддержки социума, ни у кого не возникает сомнений в том, что он – человек. И тем более никому никогда не приходило и не придёт в голову съесть идиота. Но, с другой стороны, Низшие – не идиоты и вполне приспособлены к самостоятельной жизни.

С пещерных времён, когда пирамиду питания венчал махайрод, нет для человека ничего ужаснее людоедства. Дикие племена прибегали к ритуальному каннибализму, со специальной целью устрашения врагов. Ибо священный ужас внушает тот, кто вкусил человечины. Но, конечно, есть людей – отвратительно не потому, что человеческая плоть непригодна для питания. И даже не потому, что люди разумны, понятие разумности вообще не имеет чёткого определения.

А, в целом, по той самой причине, по которой люди – это люди. Из-за наличия Души.

Но как на счёт Низших? Есть ли Душа у них?..

Во всяком случае, эбрайлы, очевидно, давным давно решили для себя этот вопрос. А вернее – просто перестали его задавать сами себе. Низшие – уже не эбрайлы, значит их можно есть.

Так же поступил и я.

– Так значит, ты двигаешься к хеотам? – спросил между тем Мо, заворачивая остатки мяса, когда мы закончили ужин. – Мо знает хеотов. Мо поможет тебе.

Это была отличная новость.

– Я очень рад, – искренне ответил я. – Значит ты уже бывал у них?

– Мо был хеотом когда-то. Почти…

Он замер, отвернувшись, задумался о чём-то.

Иногда эбрайлы покидают родной Клан. По разным причинам. Одни уходят сами в поисках разнообразия, других выгоняют за какие-то провинности. Они примыкают к другому Клану и отказываются от прежней своей идентичности или так и продолжают блуждать между Кланами, не желая прибиться ни к одному, и просто теряют ее со временем.

На самом деле, существует и третий путь, по которому, как я узнал значительно позже, прошел однажды мой друг Мо.

(Талан)

Что там происходит в чужой душе – загадка, а в душе эбрайла (пусть еще дитя по нашим представлениям) – загадка в квадрате. Но одно можно сказать с некоторой уверенностью: уже тогда, в светоцикл гибели Желтобрового, Мо впервые начал осознавать главный вопрос, не дающий ему покоя большую часть жизни. Вопрос «Почему? В чем смысл?». Зачем это все, зачем они, зачем он сам?

Ибо в тот светоцикл Мо узнал, что кроме физической боли есть еще другая, нематериальная боль, преодолеть которую, тем не менее, гораздо сложнее. Окружающий мир хотя бы не мешал ему разбираться со своим горем, не мешал переплавлять душевные страдания в энергию для действий. Мир беспечно плыл себе через время; светил Эу, шуршала листва деревьев, щебетали птицы, звенели насекомые.

Прошло полчаса, а Мо все сидел, не двигаясь, на том же самом месте и лишь с недоумением озирался по сторонам. Он почти не глядел на груду мертвой плоти, в которую превратился теперь Желтобровый. Вероятно, в это время он мысленно отделял, отрезал образ своего друга от этого остывающего тела. Друг – это друг, а тело – это тело. Так было надо. Ведь эмоции, даже самые глубокие, на то и сотканы из самых тонких и летучих субстанций, чтобы сменять друг друга. Итак, верх взял здоровый прагматизм.

Примерившись так и сяк, перехватив, наконец, поудобнее, кряхтя на каждом шагу, он оттащил труп в свою берлогу, затем закидал свежими ветками и присыпал влажной землей, чтобы скрыть запах. Теперь это просто пища, которой могло хватить на несколько недель (если не жалеть сил на Изменение кишечника), и ничто не отвлекало от основного дела.

Первое, чему посвятил свое время и внимание маленький эбрайл – тщательное исследование тропинки, у которой нашел тело, и ближайших окрестностей. Много часов он искал и педантично изучал следы, оставленные разными существами. След Желтобрового уходил в чащу леса, нырял в ручей. След Щу потерялся очень быстро – так хитро он был запутан. Остался еще один свежий след, пересекавший путь Желтобрового в том месте, где Мо нашел его тело.

Некоторое время назад хозяин следа тоже петлял и шарахался из стороны в сторону, но, очевидно, не имея цели запутать кого-то. Он то еле плелся, двигаясь широкими неправильными синусоидами, то несся громадными прыжками, потом надолго останавливался, даже ложился на молодую траву, катался по ней, вороша и разбрасывая прошлогодние листья. В одном месте с дерева на высоте трех метров как бы острыми когтями была содрана кора, длинные полосы валялись вокруг. Здесь странный монстр поднялся на деревья, а значит, дальше отследить его передвижения стало невозможно. В его действиях не было заметно никакой системы, и, не будь страшного результата, эти метания могли бы вызвать любопытство, улыбку. Однако Мо, занятому своим поиском, было вовсе не до веселья.

Вернувшись к началу, Мо отправился по следам в другую сторону. Дошел до каменной осыпи на склоне невысокой горной гряды, уходившей дальше на северо-восток. И здесь искать дальше не было смысла.

На опушке рощи под старой листвой он нашел небольшую округлую металлическую вещицу – то ли медальон, то ли подвеску. На плоской поверхности был различим чем-то смутно знакомый символ: три стилизованных языка пламени, обрамляющие кружок.

Других событий этот светоцикл не принес, если не считать короткой взбучки, учиненной Мо парочке Низших, неосторожно попавшихся ему возле хижины.

Много последующих светоциклов он повсюду старался найти такие же следы и выяснить, кому они принадлежат. Этот лихорадочный поиск надолго полностью захватил, стал центром его стремлений. Он желал понять, кто и почему лишил его такой важной части повседневной жизни – игр с товарищем.

Он стал подробно изучать, где ходят и чем занимаются его ближайшие соседи. Как они передвигаются. Чем интересуются. Что потребляют, и что производят.

В двухстах метрах от хижины начиналась широкая лесная прогалина. Едва робкие весенние лучи Эу пригрели землю, там появился приземистый волосатый гуманоид по имени Тхау. Кривой грубой мотыгой он ловко переворачивал крупные пучки травы, рыхлил почву, свободную от растительности. Мо, забравшись на ближайшее дерево, долго наблюдал, как Тхау засевает свое поле мелкими бобами, через каждые несколько шагов сердито поглядывая в сторону Низших, прячущихся за кустами, грозит этим жуликам мотыгой, ругает странными незнакомыми словами.

Что-то заставило Мо оглянуться, и он заметил, как почти беззвучно приближается Щу. «А!» – произнес тот, как только поймал взгляд Мо. В одном этом звуке прозвучали и удивление, и удовлетворение, и некоторая досада – теперь к малышу не подобраться незамеченным... Щу постоял немного, рассматривая Мо.

– Взгляни-ка на себя, малый эбрайл, – сказал он. – Ты стал похож на Тхау.

Действительно, Мо обнаружил, что уже не имеет хвоста, а конечности напоминают руки и ноги. И сразу его тело стало возвращаться в свою прежнюю форму.

– Это нормально, – произнес Щу. – Я, когда был охотником, менял ипостась по пять раз в светоцикл.

– Почему?

– Хочешь понять Та-муэна – стань как Та-муэн. Другого пути нет. Только помни себя, энноху, свой талан, или станешь Низшим.

– Кто это, Та-муэн?

– Жалкие заблудшие, – холодно отвечал Щу. – Больше ста теплоциклов назад я ушел от них.

У Мо имелось множество вопросов, но учитель как всегда внезапно развернулся и заскользил прочь. На секунду остановился, глянул через плечо, прежде чем скрыться в зарослях.

Тхау – тоже энноху? А чем отличается энноху от не-энноху? Как можно стать низшим, если Изменяться? И все-таки Изменяться – это плохо или хорошо?.. Увы, ему пришлось самому искать ответы. Ум требовал информации для анализа, а Щу подкидывал только новые загадки!

Далеко не каждый молодой эбрайл задается подобными вопросами, в этом плане Мо скорее был исключением, и до поры даже не догадывался об этом.

– Эй, я вижу тебя! Выходи!

Опасаясь мотыги, Мо не послушался Тхау и бесшумно ретировался.

Недалеко от хижины протекал ручей; за ручьем жил малоподвижный неповоротливый Хут. Тело его было гибкое, но грузное, с такими же короткими хоть и крепкими конечностями в количестве шести. Голова напоминала жабью – сплющенная безволосая с непропорционально широким ртом. Хут много спал в своем гнезде, сплетенном невысоко между стволами пяти-шести деревьев. Из гнезда свешивался толстый хвост, покачиваясь над самой землей.

После многодневного наблюдения Мо решил, что хорошо изучил Хута. И остался очень им недоволен. Капризный, высокомерный и холодно-жестокий, этот эбрайл вызывал у Мо инстинктивное отвращение.

Едва проснувшись, Хут трубным голосом призывал к себе Азальгеда – одного из трех молодых эбрайлов, живших в Клане – и отвешивал ему оплеуху, если тот появлялся более чем через минуту. Приносить еду Хуту было обязанностью Азальгеда. Обычно это были сушеные ягоды, продолговатые клубни, дикий мед в глиняной плошке; иногда сушеное мясо. Хут поедал все это молча, не глядя на молодого Азальгеда, а тот переминался с ноги на ногу, поглядывал искоса в надежде получить остатки. После случая с капканом Мо даже не приходило в голову поинтересоваться, где Азальгед брал припасы, будто отрезало.

Прямо под гнездом стоял круглый глиняный чан литров на восемьдесят с толстыми стенками. Старший медленно зачерпывал горшком воду, ленивым не слишком точным движением переворачивал его себе в пасть, целые потоки текли по шее, по плечам, по груди. И вообще Хут любил принимать водные процедуры. Подгоняемый окриками и тумаками, Азальгед каждый светоцикл дважды наполнял чан из ручья, таская воду в двух оплетенных кувшинах.

Он имел шесть конечностей, так же как и Хут, но средней парой пользовался в зависимости от ситуации то как ногами, то как руками.

Однажды Мо встретил его на берегу и спросил с наивной прямотой: «Зачем ты? Зачем таскаешь?». Азальгед поставил кувшины на землю, придерживая средней парой лап, удивленно воззрился на Мо. Произнес с гордостью:

– Я принадлежу Хуту. Он сильный, очень сильный; я тоже буду. А ты кому принадлежишь?

Этого Мо понять не мог, поэтому ничего не ответил. Великая сила Хута вызывала большие сомнения, но общение с незнакомым эбрайлом очень интересовало. Он с любопытством осматривал собеседника со всех сторон, тянулся к нему носом, жадно втягивая в себя новый запах. Азальгед с неудовольствием следил взглядом за этим любопытным носом, немыслимо выворачивая шею. Потом сказал хвастливо:

– Во, как могу!

Он подергал верхней правой рукой верхнюю левую, и рука стала тоньше и длиннее сантиметров на двадцать. Мо не заинтересовался фокусом. Ему показалось забавным тоже схватить эту руку и дернуть изо всех сил; так он и сделал. Азальгед потерял равновесие и с громким криком полетел кувырком, споткнувшись об кувшины. Тотчас же подскочил, бросился на Мо с внезапной злостью.

Азальгед, имея массу чуть не в полтора раза больше, видимо, считал Мо слабым противником. Но бедолага не ожидал от малыша этой подвижности и ловкости, развившейся в бесконечных потасовках с Низшими, где слишком тонка грань между игрой и смертельной дракой. Раз за разом, все более распаляясь, Азальгед бросался на Мо, старался схватить, подмять, задавить... но снова, и снова промахивался, только получал очередные неопасные, но обидные царапины, оставленные острыми когтями. А Мо вначале просто радовался забавной игре, даже нечаянно отрастил еще одну пару конечностей, чтобы не отстать от противника, но постепенно начал отвечать более серьезными выпадами, не желая уступить. Так могло бы продолжаться еще долго.

И вдруг тонкое стремительное существо обрушилось на драчунов с высокого берега, глаз не способен был уследить за его броском. Едва глянув в острое злое лицо пришельца, Мо, к своему великому удивлению, узнал его. Хут! Быстрые эффективные движения, вытянутая вперед голова, хищные обтекаемые очертания драконьего тела... Метаморфоза была разительной. И все же это был он!

Тотчас же Мо оказался придавлен мощной лапой к песку и мог только беспомощно извиваться, а Азальгед безвольно повис в воздухе, схваченный за шкирку железной хваткой. Дракон Хут рычал, разметая в стороны подвижным хвостом кучи песка и мелких камешков.

– Кто это? Что за низший? Я говорил, чтоб ты держался подальше от Низших! – Азальгед мог только жалобно скулить, болтаясь в нескольких сантиметрах от земли.

Мо дышал с трудом и уже задыхался под придавившей его тяжестью, когда с той стороны ручья прилетел круглый камень величиной с человеческий кулак и ударил дракона по ребрам. За мгновение до этого раздался окрик:

– Эй!

Хут взревел от боли и выпустил обоих молодых эбрайлов, с гневом оглядываясь. По мелководью, высоко поднимая колени и производя фонтаны брызг, к ним приближался трехногий и трехрукий Сиис. В одной руке он держал за рукоять не длинную узкую полосу стали, заточенную по краям, другая до половины предплечья была закрыта деревянным щитком. Третья рука сжимала еще один камень.

– Я знаю этого малыша, – сказал Сиис, приблизившись. – Ты не видишь, Хут, он может Изменяться. Он эбрайл.

Дракон свирепо вращал глазами, но напасть на вооруженного и решительно настроенного кузнеца не спешил.

– Тогда он мой! – прорычал, наконец, едва разборчиво.

– Э, нет. Я первым увидел его. У тебя уже есть младший.

– Значит будет еще один. Ты его не получишь!..

– Мухту это не понравится. Заветы Энно не для тебя?

– Не лезь не в свое дело, жесткобокий.

Это, видимо, задело Сииса за живое, ибо он сейчас же взвился, подняв голос до крика:

– А, жесткобокий? Ты так меня назвал? Я одиннадцатый теплоцикл чеканю таланы Энно! И ты ко мне приходил, глупец! Чем же ты лучше меня, истинный энноху? О мире за пределами клана что ты знаешь?

Хут тоже злился все больше. Слова уже вылетали из его пасти вместе с шипением и слюной.

– Шшш! Мерзости!.. И не желаю знать! Только всякие... шшшжесткобокие оттуда приходят... Может Мухту уже теряет свой ум, ессссли допускает таких!..

Было очевидно, что тут всплыла какая-то давняя вражда. Мо, наблюдавший за перепалкой как завороженный, никак не мог понять, чью сторону ему выбрать. Не понимал он также, кто такой Мухту, что такое «заветы Энно», и что такое «чеканить таланы». Словом, все было непонятно. В это время Сиис сделал неловкое движение, открыв левый бок, и Хут с ревом мгновенно ринулся на него. Острые зубы глубоко впились в шею выше плеча. И тут же схватив дракона свободной рукой Сиис вонзил свой грубый стилет ему в бок. Противники обрушились в воду.

Мо, не помня себя, бросился прочь. Восприятие странно изменилось: все сознание маленькой точкой будто бы сконцентрировалось у него в середине груди, только это место он чувствовал вполне отчетливо. Все остальное казалось сплошным расплывчатым облаком. Он не знал, что сейчас представляет собой точную уменьшенную копию боевых форм Хута и Щу.

В таком виде он и добежал до своего жилища. Здесь его ждал сюрприз. Сквозь многочисленные щели между ветвями тянулся какой-то особенно ароматный дымок. Щу сидел на земле возле небольшого костерка посреди хижины, поворачивал с боку на бок палочки с нанизанными кусками мяса, разложенные на рогатках вокруг огня. Капельки жира звонко шипели, падая на угли, и источали аппетитный аромат.

Щу внимательным взглядом окинул стройную фигуру Мо, одобрительно кивнул коротко и мелко.

– Садись, энноху. Здесь есть то, что поможет сохранить себя, – он показал рукой на костер. Мо присел, все еще тяжело дыша, загляделся на язычки пламени. Они помолчали.

– Это огонь. Жжется, – сказал Мо через несколько минут, показывая, что уже видел огонь раньше. Щу подал ему шампур, и сам тоже начал жевать.

– Что такое «талан»? – спросил Мо, утолив первый голод.

Щу отложил мясо. Вместо ответа он коснулся пальцем своего лба над правым глазом; там снова проступил светлый звездчатый шрам: «Это». Затем потянулся и приложил палец к середине груди Мо: «И это». На этом месте на своей светлой коже Мо увидел темные отметины – черточки, пятнышки.

– Талан – это то место в тебе, где ты есть ты. Это твое убежище, береги его. Кто потерял талан – перестали быть эбрайлами и стали Низшими. А другие Низшие никогда и не имели талана.

Мо опять мало что понял, но запомнил накрепко. В этот момент его мысли завертелись как водоворот вокруг главного вопроса: кто убил Желтобрового? Он вспомнил металлическую бляшку, спрятанную в ямке здесь, в двух шагах, в углу. «...таланы Энно...». Для Хута... Сиис чеканит таланы... Раны Желтобрового нанесены острым лезвием... Сиис?.. Хут?..

(Находка)

Я давно уже научился спать как настоящий траппер – вполглаза. Мозг и во время сна автоматически продолжает сортировать ночные шорохи, разделяя их на безопасные и тревожные. Впрочем, мне до сих пор везло: никто не пытался нападать на меня по ночам. А в присутствии Мо я и вовсе считал возможным расслабиться, он уж точно не прозевает опасность.

С непривычки спать в палатке на свежем воздухе может быть страшновато и неуютно, но после десятого раза вы уже привыкаете и начинаете получать от этого совершенно особенное неописуемое удовольствие. Как будто весь мир со своими многозначительными тихими звуками и едва ощутимыми оттенками запахов распахивается перед вами. Насколько же явственно и живо предстает он перед вами, насколько мелкими и незначительными кажутся все личные сиюминутные проблемы и вопросы!

Наутро, мы отправились в путь уже вдвоем. Я сел за руль, а Мо, видоизменившись, расположился на соседнем сиденье. Теперь его образ был гораздо больше похож на человеческий. Это был с виду вполне миловидный юноша или, может быть, девушка – все зависело от угла зрения или освещения. Пропорции тела, во всяком случае, соответствовали человеческим. При этом вся нижняя часть – от пояса и ниже – покрыта густой и жесткой темной шерстью. Словом, работать ему еще было над чем, так я и сказал ему в шутку.

Он не ответил, только перевел на меня внимательный взгляд. Вскоре поиск пути занял все мое внимание, и я почти забыл на пару часов о присутствии пассажира. Местность была достаточно сложная, изрезанная оврагами, густые кусты перемежались кипами невысоких раскидистых деревьев, попадались и скальные выходы, когда мы пересекали высохшие русла рек.

И только когда впереди замаячили уже совсем непонятные нагромождения скал – настоящий каньон, – и мне пришлось остановить вездеход, я обернулся на Мо. Оказалось, он все так же смотрит на меня с чуть задумчивым любопытством. Мне надо было выйти из машины, просканировать местность, чтобы навигатор мог проложить маршрут. Но взгляд моего друга задержал меня.

– Что? – спросил я.

– Мо любит учиться, – сказал он. – Мо хочет понять, в чем заключается твое искусство, Дове.

– Какое искусство?

– Двигаться по незнакомой местности, не бояться и при этом оставаться в живых.

Я удивился.

– Тут нет никакого искусства… У меня пистолет есть.

Мо демонстративно заглянул мне за спину и очень по-человечески, поднял брови. Нет, определенно, он уже многому научился от людей.

Подивившись этому факту, я занялся сканированием. Это не заняло много времени. Я спустил вездеход по одному из каменистых ответвлений древнего русла и через десяток километров поднялся на другой стороне. Пришлось изрядно попетлять между скал, особое беспокойство вызывала переправа через речку, но я помнил, что однажды где-то здесь скорее всего уже прошел Нагваль, значит преграда преодолима.

Пока мы пробирались через обширный каньон, Мо рассказывал о своем детстве, которое не было детством.

Талан – одно из многих понятий, незнакомых людям. Физически – это участок тела эбрайла, кусочек плоти, структура которого практически не изменяется во время трансформации. В какое бы живое существо ни преобразовался эбрайл, его талан остается прежним. Психологически – это точка стабильности, в которую по субъективным ощущениям перемещается сознание Изменяющегося эбрайла. Ну а внешне талан выглядит как некий иероглиф, уникальный узор на коже – всегда одинаковый для всех ипостасей его владельца. Впрочем, чем старше эбрайл, тем правильнее становится этот узор; каким он будет – зависит от личного вкуса носителя талана.

На инструктаже для тех, кто, возможно, будет контактировать с планетянами, рассказывают: талан фактически заменяет эбрайлу лицо, паспорт, является универсальным идентификатором. Поэтому отношение к талану такое же как к имени, титулу, почетному званию.

Я спрашивал Мо, как это можно «чеканить таланы»? Оказалось, талан истура Энно изображался на металлических монетах, как люди изображали когда-то гербы своих государств на деньгах. Выходит так, что каждый эбрайл, способный Изменяться, от природы обладает личным гербом.

– Так значит, ты родился энноху, правильно? – спросил я, когда мы остановились перекусить. Торопиться было некуда.

– Да.

– Но ты говорил, что жил с хеотами.

– Жил недолго. Когда ушёл от энноху. И после того как… А Щу раньше был та-муэном.

– Какие они из себя, хеоты? Вдруг нам придется встретиться с ними.

Он преобразовался в высокого тощего гуманоида, при этом на груди у него на минуту высветлился небольшой рисунок – талан.

– Это ничего, Дове. Мо знает: хеоты не причинят тебе вреда.

– Почему ты так уверен? – спросил я.

– Где твой пистолет?

Я оглянулся.

– В вездеходе где-то.

– Вот поэтому, – сказал Мо и легко засмеялся. – Ты удивительное существо, – произнес он, все еще улыбаясь. – А Мо любит удивляться.

– По-моему, это ты удивительное существо, – проворчал я.

До вечера мы сделали еще километров пятьдесят. Растительность становилась все беднее, уступая натиску камней, песков и солончаков. С вершин холмов было видно далеко-далеко. Пологие каменистые холмы как исполинские застывшие навеки волны поднимали и опускали вездеход, превратившийся в морской корабль. Так же как в море, ничего не менялось вокруг, будто и не двигались мы никуда, и в который раз поражал меня своей грандиозностью этот необъятный умытый светом простор, заставляющий чувствовать себя мелкой букашкой!

После легкого ужина я сел за свои записи, а Мо поднялся и, сделавшись Чеширским котом, направился в сторону ближайшего холма. Я заметил, что у него снова четыре уха, значит, решил произвести разведку.

В Оверале были интересные новости: обсуждались новые правила для выдачи удостоверений георазведчиков – кажется, в правительстве по инициативе партии Колонизаторов, наконец, озаботились регулированием этой сферы. Так что я засиделся за монитором до темноты.

Мо появился только под утро. Принес тушку какого-то животного, свалил возле колеса. «Низший?» – спросил я. «Нет. Здесь мало Низших, почти нет совсем», – ответил Мо. Кстати любопытно, между делом подумал я, как он различает, где низший, а где нормальное животное?

Я собирал вещи, чтобы ехать дальше, а он пока разделывал тушку.

– Мо нашел кое-что, – сказал он вполне равнодушно. – Может быть тебя это заинтересует.

– Что нашел?

– Поедем, покажу. Мо считает, что ты обрадуешься. – Больше от него ничего добиться не удалось.

Через несколько минут мы уже ехали. Мо показывал дорогу, пришлось взять сильно вправо от предполагаемой мной линии маршрута. Поскольку я никуда не спешил, решил удовлетворить свое любопытство.

Вскоре вездеход пришлось вести по косогору, так что правые колеса оказались выше левых. Я продвигался медленно, осторожно, но когда слева открылся глубокий овраг с почти отвесными стенками, а впереди каменная осыпь, труднопроходимая даже для пешего, вынужден был остановиться.

Мо, как ни в чем не бывало вылез наружу, повел по сторонам внимательным взглядом, уши его нервно дергались туда-сюда.

– Смотри, вот следы, – он указал на чахлый кустик, кое-как цепляющийся за горсть почвы между камнями. Одна веточка была пригнута к земле, листья показывали свою обратную сторону. В другом месте в гальке виднелась едва различимая вмятинка. Наконец, еще дальше – на траве висела тонкая серая ниточка.

– Ты говорил, что здесь нет Низших.

– Это не Низшие. Пойдем туда, – он указал на незамеченный мною раньше проем в скалах справа. Там мог бы пройти мой вездеход, будь он на метр уже.

Я достал из бардачка пистолет и последовал за следопытом. Проходя по расщелине, он мимоходом указал мне на ясно видимые белые царапины на камнях, будто оставленные железными траками. Впрочем было заметно, что эти царапины довольно старые. Я был сильно заинтригован: вряд ли они появились вследствие оползня или камнепада. Наконец, мы подошли к месту, где, по-видимому, несколько месяцев назад случился обвал, здесь проход был как бы сколот исполинским молотком.

Я заглянул вниз вслед за Мо и невольно вскрикнул от удивления. Двадцатью метрами ниже, перевернутый набок, лежал гусеничный вездеход.

Глава 7 (Похищение)

Более всего ценятся людьми, а лучше сказать: наиболее эмоционально значимыми являются вещества или ситуации, воздействующие на сознание, изменяющие его. Это наркотики, алкоголь, табак, кофе, чай. Это секс, танец, состязание, драка, азартная игра, экстремальное передвижение, вроде джампинга, скалолазания, дайвинга. Почему так? Я не знаю. Но интуиция подсказывает, что это логично: изменяется сознание, – меняется и весь строй чувств, а чувства должны изменяться, для того они и придуманы Богом. Впрочем, я отнюдь не призываю изменять сознание посредством экстремальных методов, которые к тому же портят здоровье, в том числе психическое.

Сам-то я никогда специально не стремился к экстриму, возможно, из-за повышенной чувствительности, хотя многие, наверняка, считают меня чуть ли не эталонным экстремальщиком. Само по себе эмоциональное возбуждение не имеет в моих глазах особой ценности, только как приятное дополнение к извлекаемым из экстрима смыслам.

Нет, правда, рисковать жизнью – не моё любимое занятие; вообще, слишком острые ощущения не для меня. Поэтому я не был очень обрадован тем, как обошлись со мной великаны-арнуба.

В какой-то момент краем глаза я уловил движение на склоне сбоку. Успел повернуть голову и увидеть, как кусок скалы стекает вниз, превратившись в падающую маскировочную тканую завесу. В следующее мгновение из-за упавшей завесы к нам метнулись две огромные руки. Я ахнуть не успел, как уже болтал в воздухе ногами, руки мои были притиснуты к туловищу толстыми пальцами великана, так что в спину упирались жесткие ногти. Мо – Чеширский кот с четырьмя ушами – визжал, брыкался, кусал сжимавшие его пальцы, но в целом итог его сопротивления был нулевым.

Великан не спеша приблизил к нам свое грубое вытянутое лицо с приплюснутым носом, внимательно оглядел изжелта-карими глазами с вертикальными зрачками. Каждый глаз был сантиметров пятнадцать в диаметре. Осклабившись, великан осторожно вынул у меня из кобуры пистолет, переложил в сумку у себя на поясе. Потом отвернулся в сторону, открыл рот. Я видел, как напрягается его необъятная грудь, но слышал только очень низкое тихое урчание, гудение. Вместо слов уловил какое-то давление на уши, внезапно заломило в висках. Это было обычное воздействие инфразвука, великан что-то прокричал на своём языке соплеменникам, вероятно, находящимся где-то в отдалении (инфразвук легко распространяется на большие расстояния).

Ловко двигаясь между каменными глыбами эбрайл перенёс нас к выему в скале, образующему подобие грота, аккуратно положил на землю, сел боком, загораживая проход. Мо тотчас вскочил и бросился на великана, который и в сидячей положении оказался выше человеческого роста. С неожиданным проворством он схватил моего спутника за шею и припечатал к стене так, что явственно прозвучал хруст ребер, и Мо со всхлипом выдохнув воздух вместе с каплями крови, бессильно свалился на землю.

Я кинулся было к своему другу, положил ладонь ему на грудь, но, увидев огненный взгляд широко распахнутых глаз, устремленных на великана, решил, что мало чем смогу помочь. Если эбрайл не умер в первые же секунды, то, вероятнее всего, он выживет.

– Арнуба… – словно ругательство выплюнул Мо. Голос его был хриплым, сдавленным. Непримиримая ненависть слышалась в нем.

Наш охранник никак не прореагировал. Он молча смотрел на нас несколько секунд, потом отвернулся, вглядываясь в отроги скал.

Более всего он напоминал мне горного тролля из древних скандинавских сказок. Толстая сероватого цвета кожа в пятнах жухлого грязно-желтого цвета, напоминающих лишайник на валунах, угловатые очертания тела, будто вырубленного из базальта, чудовищный горб за плечами, какой-то странный, как будто неорганический, запах…

– Кажется, он не был настроен враждебно, – сказал я. – Не стоило тебе на него нападать.

– Почему… – так же хрипло, с трудом проговорил Мо. Я слегка удивился.

– Почему? Все равно это было бесполезно. Но если б ты не напал, мог не получать эти травмы и не испытать боль.

– Боль… – он попытался усмехнуться, но тут же мучительно закашлялся. – Вы… хуманы… слишком много внимания… уделяете боли…

Быть может, подумалось мне, если бы люди не боялись боли, то могли бы позволить себе больше душевных сил посвятить высоким идеям, совершать больше подвигов во имя принципов. Правда, в этом случае отношение к подвигам было бы более равнодушным. Только безоглядная жертва чем-то невосполнимым придает истинную ценность человеческим деяниям.

Потом ход моих мыслей изменил направление.

Как связаны упавший в пропасть вездеход и эти горные тролли? А ведь они точно связаны. Какой-то траппер пробирался по своим секретным делам на вездеходе, – неужели Нагваль? – его подкараулили и столкнули вездеход с обрыва? И что потом стало с траппером? Погиб? Пленен? Что ожидает меня и моего спутника? Возможно, арнуба нуждаются в каких-то вещах? Похоже они не могут глубоко Изменяться. Значит можно предложить им что-то вроде выкупа. Все равно – скоро мы все узнаем, хотим того или нет.

Прошло минут десять-пятнадцать, и по тому, как встрепенулся и задышал Мо, я догадался, что пришли другие арнуба. Наш пленитель поднялся и отодвинулся на пару метров от грота. Я увидел еще пятерых великанов, поднимающихся скорым шагом по каменистому склону. Они наступали на землю передней частью узкой удлиненной стопы, одними пальцами, потому шаг получался мягкий, скользящий, как у снежного барса. Вопреки моему ожиданию арнуба очень отличались друг от друга пропорциями, телосложением, ростом. У одного были очень длинные руки и ноги, но не было горба, еще один сплошь зарос жестким черным волосом, третий был удивительно пузат – живот колыхался при каждом шаге как студень. Они беззвучно разевали рты (точнее, я слышал как бы отдаленное рокотание грома), при этом выразительно жестикулировали свободными руками. Больше всех старался «наш» арнуба.

Тролли вовсе не выглядели совсем уж дикими. Шеи у них были живописно украшены разноцветными тряпками, будто шарфами, предплечья, щиколотки, талии также замотаны толстым слоем ткани. В руках несли замысловатые самострелы, похожие на баллисты, за пояса заткнуты искусно сделанные каменные топоры, весом, на вскидку, не менее, чем в полцентнера. Я заметил и вещмешки у них за плечами.

Дальнейшие события окончательно убедили меня, что арнуба, будучи не слишком сильны в искусстве Изменяться, привыкли иметь дело с Изменяющимися эбрайлами.

Нас подхватили на руки, довольно бесцеремонно сунули под мышки и понесли по горной тропе. Я имел случай оценить скорость передвижения горцев по настоящему непроходимому бездорожью. Через относительно мелкие трещины в скалах – метра три-четыре в ширину – они просто перепрыгивали, крутые косогоры пролетали, не останавливаясь, скорым шагом, кое-где сноровисто карабкались по почти отвесной стене, цепляясь одной рукой. Каждый раз во время очередного прыжка на головокружительной высоте у меня сердце замирало от страха, я с трудом сдерживался, чтобы не закричать. Было слышно только ровное мощное дыхание, да свист ветра в ушах.

Спустя полчаса бешеной гонки по очень пересеченной местности арнуба, те что несли меня и Мо, остановились на скалистом пятачке не более шести квадратных метров площадью перед входом в пещеру. Остальные задержались на скалах неподалёку. Из пещеры вышли еще двое, ведя под руки третьего, вполовину ниже ростом – он был всего на две головы выше меня. На скальном выступе стало совсем тесно. Этот третий арнуба выглядел как глубокий старик. Лицо его было изборождено глубокими морщинами, кожа кое-где висела дряблыми складками, глаза непрерывно слезились. Он тяжело дышал, приоткрывая рот и позванивая металлическими подвесками на кончиках шарфов. Я впервые увидел на Планете столь дряхлого старика.

Принесшие нас арнуба вдруг заговорили вполне нормальным рокочущим басом. Они что-то объяснили строго глядевшему на них старику, вероятно отчитались о поимке лазутчиков. Старик перевел свой колючий взгляд на меня, внимательно осмотрел с головы до ног. И глухим монотонным голосом произнёс на инци:

– Для собственной безопасности мы предаем смерти всех, кто забредает в наши горы. Никто не должен знать, где мы живем…

– Это говорит о вашей слабости… арнуба!.. – ввернул Мо, он выглядел уже несколько лучше. Старейшина не счел нужным реагировать на этот выпад.

– Но один из вас имеет ту же форму, что и наш Свет. А значит, только он может решить вашу судьбу.

Это звучало не слишком обнадеживающе.

– Послушай, старейшина, – сказал я. – Мне и моему спутнику ничего не нужно от великого Клана Арнуба. Мы разыскиваем одного хумана, чей вездеход нашли в этих горах. Если ты скажешь, что с ним случилось, мы тотчас уберемся и забудем дорогу по которой пришли…

Примерно на середине моей речи старик повернулся, громыхнул что-то своим провожатым и заковылял внутрь пещеры. Последние мои слова никто уже не слушал.

Вместо этого четверо из наших «конвоиров» нырнули в пещерку и тотчас вернулись, волоча какие-то странные громоздкие предметы, каждый из которых несли по двое. Эти штуковины напоминали паланкины: квадратная коробка обтянутая плотной материей на жерди с ручками на концах.

Арнуба подняли верхнюю часть паланкинов, засунули нас внутрь и накрыли сверху. Стенки паланкина оказались абсолютно непроницаемыми, твердыми, как терракота. Когда паланкин подняли, я увидел, что сижу на крепкой деревянной решетке, через которую видно землю. Снизу поступал воздух, так что опасность задохнуться мне не грозила.

И паланкин поплыл, плавно качаясь из стороны в сторону. Внизу мелькала земля, почти никаких звуков не доносилось. Я уселся, прислонившись к стенке, и стал ждать, места было достаточно, чтобы расположиться относительно комфортно.

Прошло часа два, прежде чем мы остановились снова.

(Ядро)

– Теперь будем спать, – заявил Щу, безмятежно потянулся (да, эбрайлы тоже любят потягиваться) и, не глядя больше на младшего, улегся на землю у стены.

Эу клонился к горизонту, но был еще высоко, поэтому Мо вышел из хижины, присел на замшелую колоду. Сытная пища в животе, мягкие лучи светила, шорох листвы действовали умиротворяюще. Мучившие его идеи о таланах, об убийце Желтобрового, о Хуте и Сиисе никуда не делись, но как-то незаметно отошли на второй план. Запахи и звуки леса, неясные шепотки постепенно заполнили затуманенное сознание молодого эбрайла.

«Мухту недоволен...» – шелестело где-то.

«Идут, идут... мухтудоки… это мухтудоки…»

«Голос Истура гневается… Мухту гневается…»

Откуда эти слова? Может слуховые галлюцинации? Что за голос? Что за Истур? Кто и куда идет? Такими или примерно такими вопросами задался бы любой из нас. Впрочем человек и не смог бы ничего расслышать в тихом шуме ветерка. Мо же воспринимал реальность такой, как есть, без удивления, без сомнений. Так же и собственный изощренный слух не удивлял его. Удивление – вообще не частая эмоция у эбрайлов. Малыш даже и не знал, что слух его сверхчувствителен.

Это Низшие переговариваются в отдалении – знал он. Значит кто-то куда-то идет. А другой кто-то отчего-то злится. Бывает. Мо вернулся к костерку и прикорнул подле него, успокоенный теплом.

Проснувшись в сумерках, он не обнаружил Щу. Есть было почти совсем нечего. То, что осталось от тела Желтобрового, в пищу уже не годилось. Свежая пища росла, лазила, ползала и бегала где-то там, в темнеющих зарослях; молодой эбрайл отправился за ней, благо ночь обещала быть ясной, звездной.

Светало, когда, насытившийся, он возвратился к хижине с мягкой тушкой какого-то голого существа – про запас. Он был доволен собой: голод не грозит такому умелому охотнику.

Щу расслабленно возлежал на траве возле хижины, положив свою большую уродливую голову подбородком на ладонь, а ладонь на камень. При появлении Мо старший легко поднялся, подошел. Мо почему-то догадывался, что сейчас увидит своего старшего друга, но все равно обрадовался. Щу небрежно подхватил с земли выпавшее из-под мышки Мо существо, сейчас же оторвал зубами чуть не половину, начал жевать. Это слегка озадачило Мо. Следя взглядом за мясом, исчезающим в пасти старшего, он рассеянно почесал правую руку, ту, что когда-то выросла заново.

С хрустом пережевывая кость, Щу указал куда-то поверх кустов куском мяса на косточках. Но слова произнес только после того, как проглотил то, что жевал.

– Мухту собирает Ядро, – сказал он, роняя на землю остатки тушки. – Иди за мной, маленький энноху, увидишь истину.

Поход продолжался часа три. Эти места были незнакомы Мо. Обостренными чувствами он ловил новые запахи и звуки, поминутно Изменялся, чтобы лучше видеть в тени деревьев, легче поспевать вслед за бесшумно и быстро двигающимся Щу.

Шли мимо небольших возделанных полей, разбросанных по лесу; на этих расчищенных клочках земли буйно поднимались зеленые всходы. Иногда попадались сгорбленные фигуры, порой одетые в какую-то рвань, занятые, по-видимому, прополкой. Щу лишь мельком высокомерно поглядывал в их сторону, и, не останавливаясь, шел дальше.

– Кто они? – спросил Мо.

Ответа пришлось дожидаться долго; учитель никогда не делал два дела одновременно: либо ел, либо двигался, либо говорил.

Наконец, они остановились у подножия пологого, но довольно высокого холма. Вдоль склона в обе стороны редкой неровной цепью расположились по одному, по двое или небольшими группами другие эбрайлы. Не такие, как те, что пололи сорняки. Эти все имели по шесть конечностей и, кто чуть больше, кто чуть меньше, походили на драконов. Они стояли, сидели и лежали, занимаясь кто чем – одни тихонько переговаривались, другие перекусывали, третьи просто молча глядели вдаль или даже спали. Некоторые поднимались и переходили от одной группы к другой. Но никто не пересекал некую невидимую черту, отделявшую склон от подножья.

Щу снял с плеч очень интересную штуку с точки зрения Мо – холщовый мешок. В мешке оказалось несколько костей с вяленым мясом, какие-то сморщенные плоды, сладковатые, мучнистые. Только теперь старший собрался ответить на заданный вопрос.

– Ешь. Нет нужды обращать внимание на пеонов. Большинство из них – твердобокие. Им недоступна священная форма Энно. Дай я расскажу тебе что-то.

Щу устроился поудобнее. Изменился, неторопливо превращаясь в изящного дракона.

– Слушай старого Щу, энноху. Есть много заблудших в мире, я знаю, видел их. Это те, что называют себя та-муэны, и медоки, и квонцы, и урдулафы. Они отринули первоформу эбрайлов. Я слышал также о таких, что вовсе не придерживаются постоянной формы. Они осквернили истину. Но великий Энно сохранил священный образ, потому он истур вот уже две тысячи или три тысячи теплоциклов. Так говорил нам Мухту, Голос Истура. Заблудшие желают нам зла и постоянно ищут возможность навредить. Лишь немногие из них способны ощутить вкус истины, те приходят, чтобы принять форму Энно. Так же сделал когда-то старый Щу.

Грубые черты его лица смягчились, он улыбался, глядя куда-то вдаль. Мо впивался глазами в лицо учителя, даже забывал дышать. В этот момент в воздухе раздался гулкий удар колокола. Потом еще и еще. Некоторые эбрайлы не спеша поднялись и потянулись узкими кривыми тропками к вершине холма.

– Это не все, – заметил между тем Щу. – Есть среди заблудших наимерзейшие. Те, что крадут священную первоформу, про себя же глумятся и поносят великого Энно. Такой как они насквозь пронизан ложью. И талан его – ложь. Нет у такого своей формы. Он похищает твою форму и исчезает. Вот он был, и вот его нет. Бойся Исчезающего, энноху, ибо нет участи хуже, чем остаться без формы.

Хотя и не все слова были понятны Мо, он с жадностью слушал речь старшего. Дрожь пробегала по телу маленького эбрайла. Эта дрожь, знакомая любому ребенку, возникает, когда сознание самым краешком цепляется за что-то таинственное, жуткое и необъяснимо влекущее, что-то не имеющее в воображении четкого зримого образа, но оттого не менее яркого, живого. Порой целые индивидуальные мифологии выстраиваются из таких полуощущений, они придают мгновению детской жизни особый уникальный аромат.

Старый Щу встал, закидывая на плечи мешок (внутри что-то звякнуло), взглядом подтолкнул младшего. Сегодня ещё много нового предстояло узнать маленькому Мо.

– Куда мы идем? – спросил он.

– Уже никуда. Мы пришли.

Растительность здесь, на холме, постепенно сходила на нет: кусты, кустики, трава. Выше широкий холм венчали скальные выходы – голый дикий камень. На самом верху не росло ни травинки. Только торчали в ряд в нескольких метрах друг от друга странного зеленовато-серого цвета причудливые каменные пилоны – толстые, короткие. Целиком нефритовые изваяния, без малого – статуи; в них, приглядевшись к истертым временем в сколах и царапинах изгибам, можно было угадать существ, знакомой формы. Шестилапые драконы. Они огораживали широкий неправильный овал на вершине холма, повернув оскаленные морды от центра вовне и вниз.

Под ближайшим пилоном-драконом, прислонившись к нему спиной уютно пристроился эбрайл. Щу прошел мимо и не глянув в его сторону, а Мо задержался.

– Я – Чха Энноху, – произнес незнакомец приятным высоким голосом и спокойно прикоснулся к своей шее справа. Под пальцами проступил талан, напоминающий стилизованный цветок.

– Я – Мо, – ответил Мо, и, подражая, прикоснулся к груди. Эта игра позабавила его. – Ты почему сидишь?

– Смотрю. Видишь, сколько энноху собралось? Сдохнуть, говорю.

Мо глянул. Внутри огороженного пилонами пространства тут и там изгибались между камней не менее двух сотен длинных тел. К небу поднимался негромкий рваный гул голосов.

– Все они пришли послушать великого Мухту. Но никто не знает, будет ли Голос сегодня говорить вообще. – Чха вдруг сморщился и издал серию отрывистых громких звуков, такие звуки Мо слышал впервые. Малыш с интересом посмотрел на нового знакомца. Чха смеялся. – На деле Голос Истура собрал Ядро ради таланов! Говорю тебе! У твоего старшего они тоже есть. Смотри, смотри! – он снова зашелся в смехе.

Мо увлекся разглядыванием общества – такую толпу он никогда не видел и даже представить себе не мог. Он подбегал к эбрайлам на почтительное расстояние, наклонял голову так и эдак, не отрывая взгляда от очередного энноху. Те в большинстве не обращали на него внимания.

В воздухе снова поплыли чистые звуки колокола. Несколько десятков голов повернулось туда, где в паре сотен метров от Мо на каменном постаменте возвышалась грубая деревянная звонница, и больше ничего не сдвинулось. Небольшой низший – крупная голова, круглое тельце, тонкие ножки и ручки – отпустил язык продолговатого как огурец колокола и припустил к стоявшему неподалеку длинному приземистому строению, настоящему храму.

Возле звонницы Мо заметил Щу. Тот как раз высыпал из увесистого кожаного кошеля на плоский как бы алтарный камень приличную горсть металлических пластинок. Стоявший за алтарем здоровенный невозмутимый энноху величественно кивнул.

– Это Джол, Хранитель Талана, сдохнуть, говорю! – с едким сарказмом зашептал Чха, невесть как оказавшись рядом с Мо. – Ты понимаешь, друг, что такое Хранитель? Хххи-хи! Оа, вай-ей! Мы, кажется, все-таки услышим великого Мухту!

Одна стена храма, в котором скрылся низший, с громким скрипом начала отползать в сторону. Едва щель стала достаточно широкой, наружу ручьем потекли страшно рычащие энноху с какими-то блескучими предметами в руках. На плечах, груди, по всему телу у них так же блестели металлические накладки.

Все собрание ахнуло как один эбрайл, пришло в движение. Каждый старался подойти ближе, расталкивая других. Стражи (любой человек угадал бы их функции с первого взгляда) оттесняли толпу, освобождая площадку в сотню квадратных метров.

Вдруг будто бы со всех сторон грянули глубокие сильные аккорды, поднимаясь ввысь, заглушая гвалт. Когда небесная музыка стихла, вместе с ней замерло всё и вся, безмолвие затопило Ядро.

В проеме стоял высокий энноху с ярко-красной кожей. Шея его была украшена белоснежной гривой, перевитой золотыми лентами, в воздетых в стороны руках – два скипетра: бирюзовый и агатовый.

– Я – Мухту, Глас Истура! Внимайте воле Энно! – разнесся по площади его рокочущий призыв.

Сказать, что Мо был подавлен величием этого зрелища и нахлынувшими эмоциями, означало бы ничего не сказать. Забыв себя, с трепетом он вбирал каждый звук, каждый вздох Великого Мухту... Как вдруг его утонченного слуха коснулся пугающий диссонанс. Чуть слышное ворчание. Где-то близко, за спиной.

– Ну и выпендрёжник, – чуть слышно протянул Чха, – сдо-охну-уть!..

В том что называется «разум» более всего остального удивляет филигранная избирательность восприятия: мы видим и слышим только то, что настроены видеть и слышать. Зато полезную информацию воспринимаем предельно остро. Так и у Мо сейчас же проскочило мимо сознания странное замечание Чха, слившись с остальным фоном. Он весь обратился во внимание, сосредоточив его на главной фигуре.

Краснокожий Мухту, Голос Истура, с развевающимися серебряными волосами расхаживал по площадке туда и сюда, пытливо заглядывая в глаза слушателей. Он говорил громко, медленно, с большими паузами, словно впечатывая каждое слово в головы энноху. Те перебегали с места на место, толкались, суетились – каждый в этой сдерживаемой стражами толпе старался утвердиться поближе к площадке; энноху вскрикивали, громкими междометиями вразнобой эмоционально реагировали на каждое слово говорившего. Мо вертелся юлой, уворачиваясь от ног старших, и пищал от восторга, хоть и не совсем понимал выкрики Мухту.

– Дааа! Истур велик, и мы бережем древнюю форму, – говорил, нет, вещал Голос Истура и взмахивал своими жезлами. – И наши предки берегли. Даа!

– Истур великий! Истур великий! Эх-хээй! – раздавались ответные выкрики.

– Крепка форма Энно! Мы любим истура! Истур – вот наша форма! – кричал Мухту.

– Их-хааай! Их-хай! – отзывалась толпа, и Мо кричал вместе со всеми. Мухту как опытный диджей заводил толпу, повторяя эти выкрики снова и снова. Потом вдруг остановился, жезлы его склонились в безвольно повисших кистях, задрожали.

– Но слушайте, энноху! Пришло великое чудовище... Вы слышали? Слышали вы?.. Даа! Вы слышали. Ут-Мах пришел! Ут-Мах! – вся его фигура выражала глубокое отчаяние.

– Вээээй! Вээй! – гудела толпа.

– Ут-Мах... Ут-Мах, – шептали эбрайлы, хлопали друг друга по плечам, кивали головами.

– Ут-Мах хочет забрать истура, лишить нас истура! Он ходит вокруг ночами... Да-а! Ночами! Вы слышите, энноху? Дрожит Энно. И мне страшно, энноху! – нагнетал оратор; жезлы его дергались из стороны в сторону, будто отгоняя духов. – Даа! Я бы справился с многими врагами, и вы побеждали врагов много раз! Мы отрывали им головы! Кровь текла рекой, сладкая кровь! Но Ут-Мах!.. Он проникает к вам в сердце! Он отравляет вам сердце... Дааа! Истур борется с ним! И мы боремся с ним! Мы приносим таланы Энно и отдаем их Джолу! Да! Много таланов Энно! Дааа! Сгинь, сгинь, Ут-Мах! Мы приносим таланы Энно, бери, Энно! Это наша борьба! Мы приносим таланы – это наша борьба! Бери, будь сильным, Энно! Много таланов – много силы у нашего истура Энно!

– Дай! Дай! Дай ему! Истур велик! Вэээй! Иэх-хэй!

– Слабые погибают от зубов и когтей Ут-Маха! Даа! А сильные побеждают и живут! Сильные – живут!

– Иэх-хэээй! – орали энноху.

Буйство это продолжалось до самого вечера. Мухту много раз повторял и повторял одни и те же мысли, пока не раздались снова медленные мощные, почти оглушающие аккорды, под которые он величественно удалился в свое каменное жилище, вслед за ним потянулись стражи.

(Тотемизм, Нагваль)

Есть один аспект в менталитете планетян, понять который человеку будет особенно сложно. Многие тысячи лет назад эбрайлы научились изменять форму своего тела и с тех пор Изменялись коллективно и каждый по отдельности бесчисленное количество раз, исследуя возможности нового тела, никогда не удовлетворяясь полученными результатами. Давным-давно они позабыли, какова была изначальная форма. Отсутствие твердой уверенности в своем прошлом стало уже привычным, незаметным. Эта неуверенность вытеснилась в коллективное бессознательное. И там же в коллективном бессознательном осталась неизбывная ностальгия по первоначальному облику. Эта подспудная древняя тоска выражается в преувеличенной гордости каждого клана своим тотемом и в неприятии чужих. Вот, чтобы прочувствовать и понять эту неосознаваемую тоску, нужно изрядно напрячь воображение.

На Планете множество Кланов. Каждый Клан считает свою форму единственно правильной, восходящей к тем временам, когда космические корабли предтеч, не способных Изменяться, бороздили необъятную пустоту космоса. Предки, предтечи, были цельными и знали свое место в мире, но ограничены в своих способностях познавать мир. Жажда знаний толкала их вперёд. Тяга к свободе от всех ограничений, накладываемых слабым хрупким телом, вступила у эбрайлов в противоречие со страхом потерять себя, свою цельность. Потому и возникли Кланы – чтобы сохранить память о себе. Средоточием клановой памяти является основатель, воплощенный тотем Клана. В разных частях света его называют по-разному: исатара, исатра, истур, или ещё как-то вроде этого. Часто исатара обладает неограниченной властью, иногда играет роль советника, законодателя, духовного учителя или просто почитаемого святого и всегда является объектом особого культа Клана.

Впрочем это не тотемизм в собственном смысле, как толкуют наши культурологи. Ведь в данном случае тотем (он же вождь, или царь, или святой) является живым членом племени – Клана – его неотъемлемой частью, его таланом. Он задаёт стандарт, является эталонным представителем Клана, подражать которому стремятся все остальные.

– Так значит у энноху Голос Истура правит Кланом вместо истура? – спросил я Мо Зун-Баа. – Как это получилось? И чем тогда занят сам истур?

– Мо думал об этом, – ответил он, – искал ответ. Но не нашел.

Мы сидели в темноте в тесном длинном помещении, скорее в расщелине с неровными влажными стенами, которые просто смыкались где-то высоко над головой, потолка не было вовсе. По одной стене беззвучно сочилась вода, образуя на каменном полу небольшую лужицу, из которой тоненьким ручейком вытекала в «дверной проем». Дверным проемом служила узкая щель, забаррикадированная скрепленными между собой деревянными шестами, через которую меня втолкнули боком, так что я оцарапал скулу. Мо ужом проскользнул сам. Между неплотно пригнанными друг к другу шестами было видно сидящего в караулке арнуба, неподвижного как статуя.

Вначале я пытался привлечь внимание стража, требовал объяснений. Единственным ответом, которого я от него добился, было: «Наш яркий Свет решит, что с вами делать». Постепенно я оставио свои попытки. Вероятно, прошло уже часов пять или шесть, а наш страж все сидел в одной позе полуприкрыв веки. Я неплохо ориентируюсь во времени, но, когда полутьма долго не меняется, поневоле теряешь счет часам. Голод все сильнее мучил меня, подступала апатия.

Чтобы не терять связи с реальностью, я задавал Мо разные вопросы и старался запоминать, что он отвечает, чтобы при первой возможности записать.

– Что ты знаешь об арнуба?

– Потерянные, – с презрением ответил он. – Живут в горах. Мало знаю. Хеоты изредка видят их, но те никогда не желают разговаривать.

– Почему же ты их ненавидишь?

– Мо был с хеотами когда-то. Хеоты ненавидят арнуба, потому что некоторые хеоты исчезают в этих горах и не возвращаются.

– Но ты же не хеот.

Мо повернулся в мою сторону всем телом, я уловил его движение: глаза уже привыкли к полумраку. Выходит, эта мысль для него новая?

– Арнуба называют Светом своего исатару? – спросил я.

– Мо не слышал такого. Почему Свет?

– Похоже, они очень уважают его.

– Тупые тва… Хм…

Он замолчал; причин презирать арнуба у него, действительно, не было.

Вдруг за "дверью" замелькали световые блики, раздались шаги. Деревянная решетка отодвинулась, и показалось грубое лицо, заслонившее добрую половину проёма. "Выходи," – негромко пророкотал великан.

Двое арнуба с факелами в руках провели нас по полутемным туннелям, тускло освещенным откуда-то сверху, в огромную пещеру. Она могла послужить ангаром для полудюжины космических челноков разом, которые разместились бы вполне вольготно, и еще осталось бы место. Несколько толстых сталагнатов, задрапированных тканью с разноцветным узором до высоты трех или четырех человеческих ростов, поддерживали свод. Там на самом верху, под потолком, видимо, имелись достаточно широкие отдушины, отверстия в породе, через которые проникал многажды отраженный рассеянный свет.

Пока мы с Мо оглядывались, в пещеру стали собираться с разных сторон великаны. Они несли с собой зажженные факелы и связки еще незажженных, так что вскоре стало совсем светло. Все арнуба повернулись к естественному возвышению у стены, прямо рядом с нами, ожидая выхода того, кого называли – Свет. (Я обратил внимание, что и сам помост покрыт цветастым толстым ковром или половиком).

Он появился без всякого пафоса, вполне буднично. Из проёма в стене на возвышение въехала деревянная тележка, подталкиваемая необычно низкорослым арнуба, всего-то на голову выше меня. В тележке, по грудь укрытый светло-коричневым пледом, полусидел-полулежал бородатый мужчина. Руки его покоились вдоль тела поверх пледа, показывая рукава бирюзово-голубого бархатного камзола, вышитые жёлтой нитью, будто золотом. Лицо мужчины было красиво. Острые карие глаза, тонкий нос, чётко очерченный волевой рот. Человек??

Остановившись в своей коляске на помосте, он внимательно вгляделся в меня. Установилась такая тишина, что было слышно, как где-то с потолка мерно и монотонно капает вода. Арнуба стояли совершенно неподвижно. Я молчал тоже, пытаясь понять, как вести себя дальше. В любой непонятной ситуации стоит замереть и понаблюдать. Я наблюдал, а в голове вертелось вычитанное в древней книге: "Скажи, о, почтенный сапожник, не тебя ли зовут Мустафой, которого знает весь персидский базар, как такого Мустафу, который знает про всё на свете?"

Когда этот человек пробормотал по-русски: "Черт меня побери!", сомнений не осталось.

– Вы – Нагваль? – спросил я.

– Не исключено, – ворчливо отвечал он. – А ты-то кто такой? Уж не георазведчик ли?

– Я – этнограф. Дове Лукк. Я искал Нагваля, траппера, чтобы передать привет от девушки по имени Чуча.

– Вон оно что! – протянул тот. – Это веская причина, чтобы отправиться за тридевять земель, попасться в лапы полудиких эбрайлов и просидеть несколько часов взаперти.

– Понимаю ваш сарказм, и тем не менее, это правда.

– Я ничего не говорил Чуче. Что вы с ней сделали?

– Что мы с ней сделали?? Ничего. А кто это «мы», позвольте спросить?

– Не валяй дурака! – прикрикнул Нагваль. – Ты в моей власти, мужик. И, по-моему, тебе надо постараться, чтобы мне понравиться. Почему я должен тебе верить?

– А какие у тебя есть основания мне не верить? – начал злиться уже я.

– Черт возьми! У меня есть все основания, какие мне надо. Повторяю вопрос: кто ты такой, и зачем искал меня?

Голос у Нагваля был сильный, уверенный, если не сказать властный, но за все время он не пошевелил даже пальцем. Это наводило на размышления. С другой стороны я почувствовал, что наш диалог заходит в тупик, превращаясь в перепалку. Нужно было срочно понять какие-то важные детали ситуации. Чего опасается Нагваль? Почему агрессирует? И как он оказался в положении власть имущего?

Тут вмешался Мо:

– Дове, видишь, он не может двигаться.

Точно! Парализован. Но это лишь усугубляло загадку.

– Не твое дело, эбрайл, – спокойно произнес траппер. – Я тебя знаю?

– Мо Зун-Баа.

– Ого! Слышал о тебе. Ты исатара Хуман-Бидар. Далеко же тебя занесло. Кто этот человек, которого ты привел? Что он знает?

– Он много всего знает, – отвечал Мо, – поэтому я с ним. Это хороший человек, хотел выкупить тебя у арнуба. Что у тебя на уме, каков твой вопрос, Нагуаль-ун?

Нагваль усмехнулся, услышав древнее уважительное обращение от эбрайла, и призадумался. Я следил за его лицом и видел, как его глаза быстро-быстро перебегали с Мо на меня и обратно. Что-то прикинув про себя, он повернул голову к неподвижным арнуба, произнес зычно, явно на публику:

– Я разберусь с этими чужаками. Отведите в приемную. Мы сможем использовать их! – он снова повернулся ко мне, сказал негромко: – Исатара Хуман-Бидар замолвил за тебя слово, можешь сказать ему спасибо.

Выходило так, что слово Мо в тот раз спасло мне жизнь. Смог бы траппер приказать убить человека? Почему бы и нет? Никаких иллюзий на этот счет не питаю. Таким способом проще всего избавиться от конкурента. Только гораздо позднее, вспоминая о поездке и записывая, я осознал, что прошёл по краю.

Проследовав под конвоем двух стражников-арнуба по таким же коридорам, как и прежде, мы оказались в небольшой уютной комнате. Говорю «уютной», потому что она и впрямь была довольно комфортабельна. В стене вырезаны большие квадратные окна, так что в первые мгновения свет резанул по глазам. За окнами открывался прекрасный вид на горную долину с поросшими густой травой склонами. На склонах, я увидел, тут и там кучками паслись ормонги – туповатые травоядные с густой плотной шерстью, нечто среднее между нашими овцами и свиньями, только размером со среднего бегемота. Сама комната была сплошь завешана и выложена разноцветным полотном – стены, пол, широкая кровать у противоположной стены. По углам – еще ворохи покрывал и гардин. Посредине – плоский камень размером с нормальный человеческий стол высотой мне по колено, он и выполнял функции стола. На «столе», покрытом толстой скатертью, – деревянные плошки с фруктами, крупными ягодами.

– Притащите пожрать, – сказал Нагваль сопровождавшим его троим эбрайлам. Они все были очень низкорослые для арнуба. – И этой бурды бочонок тоже.

Когда двое из троих эбрайлов вышли, неожиданно он улыбнулся мне и подмигнул.

– Садись, чувак. Полагаю, нам надо много рассказать друг другу. И тебя, Мо Хуман-Бидар, приглашаю.

Глава 8 (Нагваль рассказал)

За время своих странствий я побывал во многих переделках. Чаще всего причиной неприятностей становилась поспешность суждений, моя собственная неосторожность, резкие движения. Поэтому я давно приучил себя к плавности и неторопливости; мне доставляет удовольствие сам процесс познания. В отличие от настоящих трапперов, которые в первую очередь ценят результат. Я не траппер, хотя и восхищаюсь некоторыми их качествами, имея, к тому же, больше возможностей, чем другие, узнавать трапперов, так сказать, в их собственной среде обитания.

Настоящий траппер – страстный охотник за сокровищами и приключениями, и ключевым словом здесь является страсть. Именно ради удовлетворения своих страстей ввязывается он во всевозможные авантюры, порой ведущие прямиком к гибели. Но при счастливом случае и получает много лишь тот, кто многого возжелает, так устроен мир. Может показаться, что я стараюсь поднять на щит законченных эгоистов и циников. Между тем, трапперы зачастую оказываются людьми гораздо более глубокими, чем о них принято думать. Так бывает, когда о своих интересах заботится психически здоровый, уравновешенный и основательный человек. В зоне его интересов рано или поздно оказывается и благополучие окружающих.

– Вот что, этнограф. Я раскрою свои карты, а ты раскроешь свои – это будет справедливо, – раздумчиво произнес Нагваль, пока эбрайлы выстраивали на столе ряды плошек с едой. – Ситуация располагает к открытости, верно?

Тут были аппетитные куски жареного мяса и тушёные овощи, пареный римп, разноцветные соусы в небольших глиняных чашах, отдельно стоял небольшой деревянный бочонок тёмного дерева. Манящие ароматы поплыли в воздухе. Миниатюрный арнуба (кажущийся таковым, разумеется, только в сравнении со своими гораздо более массивными собратьями) молча налил из бочонка тёмно-красной прозрачной жидкости в особый сосуд, напоминающий заварочный чайник, ловко поднес носик к губам Нагваля.

– Угощайся, чувак, – благодушно сказал траппер, отпив глоток. Эта благодушность странно контрастировала с резкостью всего предыдущего разговора. – А я пока расскажу то, что никак не может повредить моим дальнейшим планам.

Я не заставил себя упрашивать и с наслаждением принялся за еду. Впрочем, опередить в этом деле Мо мне не удалось. И Нагваль рассказал.

«Тебя, должно быть, удивляет, что такой человек как я обрёл власть над Кланом эбрайлов с отбитыми головами. Ха! Меня это тоже порой удивляет – до сих пор. Если бы кто-то сказал еще год назад, что я стану инвалидом и при этом целая орда эбрайлов будет ловить каждое мое слово, считая за величайшую драгоценность – просто расхохотался бы в лицо этому подлецу! Да, я мечтал стать во главе крупного кулака, подчинить себе пару-тройку кланов – а кто об этом не мечтает? Но чтобы вот так!..

Я кое-что узнал про эти горы, рассчитывал на очень хороший куш. И черт меня дернул лезть в то ущелье в такую бурю! Погодка была, я тебе скажу – хуже не придумаешь. Дождь, град, ветер дикий… Понадеялся на свое мастерство, понимаешь!.. А я, ведь, черепаху свою как собственное тело чувствовал тогда! Да и прорвался бы. Но тут молния долбанула… и обвал. Очнулся когда, открываю глаза – вижу плечо свое, да в таком ракурсе непривычном! От страх-то был…

Потом прискакали эти ребята, вытащили из черепахи. А я ни жив, ни мертв, тела нет, одна голова. Отчаяние накатило дичайшее. Первые-то дни я плохо соображал, ох и хреново же было… Ну пришел в себя постепенно.

Они меня могли бы прихлопнуть как таракана и не поморщились бы. Но в первый момент не сделали этого. Так совпало, знаешь ли, что и я, и арнубы оказались на грани гибели в одно и то же время. Исатаре у них кирдык пришел за пару месяцев до того. Хороший, говорят, дед был, энергичный такой. В предгорьях с низшим сцепился, и тот его покоцал малость. Ну и помер дед вскоре после той драки. Печально, конечно, но я вследствие этого остался живой. А потом уже арнубы попали под мое благотворное влияние."

Он снова приложился к носику своего сосуда, чтобы сделать порядочный глоток. Я заметил, что и возле меня стоит полная чашка. Запах был приятный, винный, а вкус – примерно как у горящего напалма! После того как глотнул этого огня, я секунд двадцать не мог вздохнуть, слезы залили глаза.

Мо Зун-Баа также приложился к своей чаше и сидел потом, подъяв очи горе, целую минуту. Нагваль расхохотался, глядя на нас с Мо.

– Как называется этот напиток? – спросил Мо.

– Бурда, – ответил Нагваль, все еще смеясь. – Неплохо, да? Местное изобретение. Лекарство от хандры. Действует, на себе проверил.

Потом повернул голову к неподвижно стоящему рядом молчаливому помощнику, произнес безапелляционно нарочитым басом: «Отомри и закуску давай!». Эбрайл ловко сунул Нагвалю в рот кусок мяса, вытер бороду на подбородке.

– Как же ты добился такого послушания от арнуба? – спросил я.

– А вот так! У меня не забалуешь… Я еще наверху молодежь коучерил, знаю, как это делается. Задвигал соплякам, ну, такое… про осознанные сновидения, личную силу, точку сборки. За соответствуюшее вознаграждение. Пока этот придурок малолетний, ученичок мой, под веществами не сиганул с пятого этажа в лифтовую шахту. А он оказался сыном одного большого человека из тех, на которых законы не работают, ну понимаешь, да? Он же стал бы докапываться, откуда у его сыночка тяга к прыжкам без парашюта? И меня как-то вдруг так на Планету потянуло! – Нагваль снова рассмеялся. – У меня там всякие есть знакомства. Сунул кому надо, на кого надо поднадавил, это я тоже умею. Короче, нашёл способ спуститься. Оказалось, что жить тут гораздо проще. Ну не суть. Эти арнубы – они как джинны из сказок, были раньше такие джинны. Это, в общем, существа такие, смысл жизни которых – исполнение чьих-то желаний. Или вот, дьяволы еще в христианстве. Хотя нет, там как-то по-другому, кажется…

Я теперь понимал, почему Чуча и другие подобные ей молодые люди были без ума от Нагваля. Это был тот еще болтун, но безупречно самоуверенный и обаятельный до неприличия. Его хотелось слушать еще и еще.

– Я им говорю своим специальным голосом: пожрать дайте. Есть у меня такой голос специальный. Дают! А что им остается? Я говорю: сделайте то, сделайте сë. Делают. Потому что правильно все говорю. Для их же пользы. Им нужен был кто-то, загадывающий желания, как тем джиннам, тут я подвернулся. А у меня желаний – полные короба. Я много всего хочу. На Корабле не удалось реализоваться, а тут – простор! Арнуб всего-то несколько сотен осталось, они, как Клан, считай вымирали пока я не появился. А я когда разобрался – ахнул! Черт возьми! Они, дурачье, могут быть богатейшим народом среди всех соседей! И я знаю, как этого достичь! Мое дело было – показать заманчивую перспективу, убедить, что для них возможно великое будущее. И оно реально возможно! Мы тут такое отгрохаем! Макматубы будут за счастье считать если мы им позволим что-то у себя строить. Я знаю один Клан, – не Клан, а огрызок, ну как арнубы мои точно. У них древних технологий немерено. Правда далековато отсюда. Но ничего, доберемся и до них… И вещание наладим. И космодром будет свой. Все по высшему разряду.

Голос Нагваля звенел, глаза горели огнем. Даже у меня по коже побежали мурашки, когда слушал его.

– Ты дал им, для чего жить, Нагуаль-ун, – сказал Мо. – Они были во тьме, а ты им показал свет.

– Точно, Хуман-Бидар. Свет в конце туннеля. – Нагваль снова захохотал.

Эбрайлы даже более чем люди склонны поддаваться эмоциям, в этом их слабость, но в этом же их сила. Чувственность, выразительность, энергия и глубокая погруженность в состояние, то есть убежденность в своей правоте – не это ли есть харизма? Именно это свойство лидера эбрайлы ценят больше всего. Никакие вполне логические аргументы не действуют на ум эбрайла так, как страстный призыв.

– Но почему ты мне это всё рассказываешь? – спросил я.

Тут он резко посерьезнел. Брови насупились, глаза остро блеснули из-под бровей.

– А потому, этнограф, что напарник мне нужен. Ты сам прикинь. Чего я один могу сделать? А ты отсюда без моего ведома все равно никуда не денешься, уж можешь поверить. Арнубы эти скалы как собственный клозет знают. На десятки километров во все стороны.

– И что же именно ты собираешься сделать?

– А-а-а… Есть у меня задумка, – он прервался, чтобы ещё раз приложиться к горлышку своего чайника и закусить. – Там Колонизаторы с Консерваторами бодаются, остаться на Планете или дальше лететь. А для таких как я вопрос давно решенный. Лично я остаюсь. Но я человек, и мне нужны люди, а не эбрайлы, хоть бы и самые распослушные. Пока суть да дело, я соберу людей, и мы здесь организуем колонию вместе с арнубами. Альтернативную, так сказать. И сами себе хозяева будем, без всяких там Капитанов. Торговать будем с Кланами. Да и развиваться.

– Смело, – сказал я. По правде говоря, мысли у меня уже начинали путаться. – Но прости, как же ты будешь это все организовывать, если ты… эээ…

– Парализован? Это излечимо, – бодро ответил он. – Тут есть один умелец у арнуба, Даггилай по имени, он за шамана, как бы. Не из местных, а пришлый, Изменяться умеет. Редкий случай, между прочим. Он мне свои щупальца запускает раз в неделю прямо в шею, под кожу и чего-то там выщупывает. Процедура не из приятных, скажу тебе. Но я уже начинаю кое-что чувствовать. Некоторые участки тела. Этот Даггилай гарантию даёт, что через несколько месяцев я пойду своими ногами.

– Поразительно!.. – вяло сказал я, не чувствуя особого подъема. После порции алкоголя и сытной трапезы глаза стали закрываться сами собой. Обилие новой информации тоже, думаю, сыграло роль. Нагваль некоторое время говорил что-то ещё; кажется, Мо что-то отвечал. Наконец, извинившись, с разрешения хозяина я упал на кровать и мгновенно отключился.

Мо провёл ночь в этой же комнате, соорудив себе уютное гнездо из длинных кусков материи, сваленных кучей в углу. Там он спал, свернувшись по-кошачьи, но тотчас поднялся, едва я открыл глаза. Мы позавтракали остатками вчерашней трапезы, так и лежавшими на столе. Очевидно, в понятие гостеприимства у арнуба не входило представление об обслуживании в номере.

– Вот что меня интересует, – сказал Мо, – откуда у арнуба столько ткани?

Тогда я посмотрел вокруг новым взглядом. Действительно, все горизонтальные поверхности были буквально завалены тканью. Выходит наши хозяева – искусные ткачи? Этот вопрос неожиданно разрешился за ужином, на который нас пригласил Свет.

Весь день мы с Мо Зун-Баа при свете факела шатались по бесконечным переходам и пещерам. Это был целый пещерный город с огромными пустыми залами, через которые иногда протекали подземные речки, с бесчисленными переходами, укромными гротами. Тут и там попадались опирающиеся на стены пещер полуразвалившиеся от времени деревянные, глиняные или каменные пристройки, назначение которых установить было невозможно. Туннели иногда выводили на узкие карнизы над бездонными пропастями, которые образовывали что-то вроде балконов. Воздух в горах был чист и холоден, Эу приветливо улыбался меж облаков. В отличие от встречных арнуба, которые спешили исчезнуть из виду, едва взглянув на нас. Пару раз я видел, как эти громадины взлетали по почти отвесной стене, будто презирая гравитацию, чтобы в мгновение ока скрыться за гребнем скал. Ближе к вечеру невысокий арнуба, подручный Нагваля, нашел нас и сообщил, что «наш яркий Свет ждет».

На столе уже стояли новые яства, среди которых выделялась маринованная в уксусе рыба со специями. Нагваль сегодня был одет в иссиня-черный камзол с серебряным шитьем, палевый плед укрывал всю нижнюю часть его тела.

– Что если я предположу, что ты агент – без разницы – Капитана или Колонизаторов? – сурово спросил траппер, пронзив меня взглядом. Я мысленно вздохнул: приходилось пережидать этот приступ паранойи. Ответил терпеливо как мог:

– Я уже говорил: моя цель исследование и описание Ауберы, больше ничего.

– Если Колонизаторы или Капитан узнают, что я нашел, они постараются отобрать у меня это. Я никому не говорил о том, что ищу, тем более Чуче. Она смышленая девочка, но, конечно, не без слабостей, как и все мы. Мой информатор тоже никому больше не сможет рассказать. Потому что его больше нет. Отвечай, зачем тебя послали?

Очевидно, у него не было другого способа узнать мою цель, кроме как поверить мне. Да и я все равно никак не мог бы доказать, что говорю правду, так что и пытаться не стал.

– Если ты нашел Клан ткачей, – произнес максимально спокойным голосом, – вряд ли это очень заинтересует Капитана.

– Ха! Ха-ха-ха-ха-ха! – Нагваль так развеселился, что на глазах выступили слезы. Подручный аккуратно промокнул их мягкой тряпочкой. – Нееет, этнограф. Я нашел завод. Автоматический, полностью автономный завод, производящий различные ткани. Ему пять тысяч лет, не меньше. Роботизированный, умный как сатана, вооруженный как сама смерть… Древний…

(Битва монстров)

Сбор Ядра вот уж несколько светоциклов как прошел, а малыш Мо продолжал находиться в восторженно-приподнятом настроении, словно под гипнозом. Перед внутренним взором его все еще плавал образ высокого красного дракона с белой гривой. Не раз Мо приставал к Щу, желая поделиться нетускнеющими впечатлениями, обсудить их:

– А как он сказал... Как он сказал: «Ут-Мах пришел!»

Он не умел выразить своего восторга, лишь простыми словами называл то, что волновало его. Щу обычно, не глядя на младшего, мычал что-то неразборчивое в ответ; он постоянно был занят какими-то своими мыслями, часто подолгу где-то пропадал, потом, появившись, так же долго отсыпался. Они жили теперь вдвоем недалеко от Холма Ядра в подземном жилище, вырытом в желтой глине прямо под нагромождением огромных камней.

Чха с того светоцикла все время вертелся где-то рядом с ними, вызывая у Щу глухое раздражение.

– Ты ничего не понимаешь, – сказал однажды Чха маленькому Мо, оглянувшись, нет ли поблизости старшего. – Его слушают, Мухту этого, вот он и говорит то, что энноху хотят слышать. У этого Старого давно мозги протухли. Сдохнуть, говорю тебе!

– Но есть же Ут-Мах! – возразил Мо.

– Есть, есть. У каждого свой Ут-Мах, говорю.

Это было непонятно и неприятно Мо.

– А почему мозги протухли?

– А проживи восемьсот теплоциклов – вот и узнаешь.

Этот эпизод оставил неприятный осадок. Но заставил молодого эбрайла призадуматься. Мухту говорил очень убедительно – разве можно так говорить о том, чего на самом деле нет? Но и Чха тоже говорил убедительно. Кто ошибается, Мухту или Чха?

И еще одно хотел понять Мо: что такое Старый?

Вообще Мо много времени стал проводить с Чха. Тем более, что Щу, похоже, уже тяготился обществом своего молодого протеже. От тоски Мо искал новых знакомств. Тогда же познакомился и с двумя другими молодыми эбрайлами – с Дамбом и Туупом. Дамб – робкий, молчаливый прятался так же искусно, как Мо. Он выглядел как большая кошка с чешуйчатыми, как у ящерицы лапами; в глазах его всегда теплился страх. Тууп очень много знал и в разговоре использовал множество слов, чем вызвал невольное уважение Мо. Он имел шесть конечностей, но передвигаться предпочитал на двух задних. Чха верховодил в этой компании. Вместе они выслеживали безмозглых травоядных Низших, наблюдали за старшими, обсуждали их. Впрочем, не так уж часто удавалось им видеться.

Охотой и собирательством были по большей части заполнены светоциклы молодого эбрайла. Он приносил добычу в подземное жилище, раздирал мясо на тонкие полосы и раскладывал сушиться на подстилку из веток и листьев в одном из подземных ответвлений. Эти занятия нравились ему, поскольку давались легко и доставляли пищу не только для тела, но и для ума. Так он познавал мир и свои способности.

Однажды узкая едва различимая тропка, завела его в довольно глухое место. Здесь все было непривычно. Не те запахи, не те цвета, камни, травы. Впереди – болото, тропка огибала его по краю. Вдруг нечто знакомое в окружающих зарослях привлекло внимание Мо.

След! И совсем свежий. Тот самый, вихляющий! Мо уже достаточно поднаторел в искусстве следопыта, чтобы находить значимые отличия. След пересекает тропу несколько раз, невысокие кусты вдоль нее помяты, обломаны ветки в самых труднопроходимых местах. Без крайней нужды ни один эбрайл или низший не полезет через такую чащобу, если только не выжил из ума. Действительно, кое-где на колючих ветках обнаружились мелкие клочки шерсти, даже капельки крови.

Целых две минуты с плетеной корзинкой в руках с расширенными зрачками Мо, прислушиваясь изо всех сил, стоял, замерев на месте.

Сначала он ничего не слышал. И это было странно – обычно в таких сумерках, как сейчас, заросли наполнены неясным бормотанием Низших: кусочками слов или фраз, однажды залетевших в их пустые головы. Теперь же все вокруг молчало, лишь слегка шевелились листья на легком ветерке. Мо вдруг понял, что не слышит привычных звуков уже давно.

Потом вокруг – именно вокруг! – разлился длинный рык, густой как раскаленный гудрон, низкий, плавно переходящий в инфразвук. Казалось, он стелется по земле, накатывает как волна, сейчас захлестнет... и от этого сразу стало зябко, каждый волос на коже встал дыбом. В ответ кто-то возбужденно заревел с неприкрытой злобой, очищенной от всех прочих эмоций. И сразу же кто-то бросился на кого-то, ломая ветки, громко шлепая по влажному грунту. Шум сражения, в котором смешались треск веток, плеск болотной воды, уханье, рев, визг и пробирающие до костей звуки раздираемой плоти, объял маленького эбрайла. Тут дрались две могучие злые силы, бились ожесточенно, всерьез. Он хотел бежать, но, скованный страхом, не мог.

Этот страх просочился в каждую клеточку тела, словно яд и парализовал волю. Малыш съежился в комочек, стараясь стать как можно незаметнее… А битва все продолжалась и продолжалась.

Погребенный под лавиной звуков, Мо забыл о времени, но вряд ли более нескольких минут длилась эта драка, и вновь все смолкло. Только шорохи в кустах указывали на дерганные передвижения хищников. С утробным ворчанием и бульканьем один из них отступал вглубь болота. Фыркая и взрыкивая, второй еще топал некоторое время по мелководью, поднимая брызги – и при этом смутно послышался прерывистый слабый перезвон, приглушенный, металлический – потом, очевидно, немного успокоившись, двинулся прочь сквозь заросли.

Около четверти часа прошло, прежде чем снова возобновилось тихое бормотание Низших. «Хххх… Мммх. Ууут-ут-ут… Ут-мммххх… Оооох-ххоооууах. Ут-мах. Ут-Мах. Х-х-х-х...», – это была их единственная реакция на происшествие.

Наконец преодолев оцепенение, Мо с опаской двинулся вперед, вглядываясь и принюхиваясь. Измятая трава, комья земли, сломанные сучья, грязные пузыри в лужах. Все заляпано густой остро пахнущей кровью. Что-то зашевелилось в высокой траве, заставив Мо подскочить; нервы его были взведены до предела. Потом любопытство возобладало. Когтями он резко схватил продолговатый мягкий предмет и тут же уронил его. Предмет дернулся, резко сложился в одном месте и опять распрямился. Мо навалился на него двумя конечностями, впился зубами. Предмет задрожал, попытался сложиться, обмяк. Мо подхватил его, с силой стукнул о землю и снова зацепил зубами, быстро мотая головой из стороны в сторону. Теперь он понял, что это такое.

Оторванная лапа. Сверху покрыта роговыми пластинами, снизу – густым коротким мехом. Вместо пальцев безвольно свисают, слабо подергиваясь, грязные щупальца, похожие на змей. Мо был доволен собой, он нашел хорошую еду. Можно бы возвращаться к Щу.

А как же этот... что оставил такой знакомый след? Убийца Желтобрового. Это же Он, Ут-Мах! Ну конечно, Ут-Мах – вот кто отнял у него друга... И он оторвал в битве уродливую лапу болотному монстру. Он… ужасен!.. А Щу ждет. А мясо еще теплое, и мягкое, и сочное. Когда остынет, затвердеет, станет уже не так вкусно. Так малыш убеждал сам себя, что вовсе не страхом вызвано его отступление.

В небе угасали последние отсветы вечерней зари. И отдаленный жуткий вой протянулся над зарослями, заставив на несколько мгновений замолчать каждую живую тварь. Когда обычный звуковой фон вернулся, Мо с тяжелой лапой монстра под мышкой уже деловито рысил в обратном направлении, закинув корзинку на плечо.

Интерлюдия третья: Спящие

«Представь себе: глухое болото. Гнилое и вонючее. Безрадостное. Сотни и сотни миль во все стороны – только мхи, примученный кустарник хилый, да кое-где торчат чахлые деревца полудохлые. Гиблое место, короче. А посредине – трясина бездонная, покрытая метровым слоем гниющей ряски. И тянется время как резина, обороты за оборотами. Однообразие и серость. Ну это нам там нечего делать. А эбрайлы живут и в таких местах. Они вообще везде живут. Низшие тоже, куда ж без них.

И вот наступает особый момент один раз в сто оборотов Ауберы. Из-под воды идет свечение, прям волшебное такое, и раздаётся с неба негромкая музыка невыразимо глубокая, которая за душу берет. За самую душу, понял? И, говорят, аромат тоже разливается повсюду, такой, что голова в дурмане. И это всё нарастает, нарастает – свечение, музыка, аромат. И из болота всплывает потрясающе прекрасный цветок. Большой такой, даже огромный. Издалека видать. Описать его никаких слов не хватит, но, говорят, в нем воплотилось – представляешь? – само совершенство, которое так и режет глаз…

Говорят, что все это увидеть, услышать и почуять – высшее наслаждение. И тот, кто увидел этакую красоту воплощенную, забыв себя, бросается в ту трясину и пропадает навеки. Вот, бросается – и всё. Ибо сей цветок есть не что иное, как привлекающий орган ужасного чудовища, живущего в болоте. И оно пожирает всех и вся, кто приблизится к цветку. Ему даже названия нету, чудовищу этому, или есть, да я запамятовал. Никто еще не возвращался из того болота, побывав там во время цветения, поскольку ни одна живая душа не может противостоять притягательной силе красоты…

А чудовище, насытившись, снова опускается на дно трясины и засыпает. И следующие сто оборотов снова воцаряется серость и тоска».

Байки Нагваля, действительно, зачаровывают, и не всегда возможно четко отделить: где кончается быль и начинается выдумка. Кто, например, рассказал ему эту историю, если никто не возвращается из болота?..

Я пробыл в гостях у арнуба почти две недели и за это время наслушался рассказов Нагваля вдоволь, благо, уговаривать его отверзнуть свои неистощимые запасы красноречия ни разу не приходилось. Большая часть этих историй – враки, ещё и приукрашенные буйной фантазией Нагваля. Это сказки и мифы разных кланов о происхождении мира и «истинных эбрайлов», о могуществе древних героев и их деяниях. Материал, безусловно, интересный для ксеноисториков, для меня же не слишком привлекательный. Но в рассказах траппера нет-нет, да проскакивали такие, в которых специалист вроде меня может почерпнуть очень интересные и даже удивительные сведения.

Мы догадывались, например, что бесконечная жизнь, а, попросту, бессмертие – столь же тяжкое бремя, как и смертность. Но теперь на Планете находим этому тезису явное подтверждение. Что если тело не слабеет столетиями, ум требует пищи, душа – всё новых и новых впечатлений? Чем занять вечность? Каждый клан справляется с этой проблемой по-своему.

Однажды Нагваль за чашкой чая из местных трав рассказал в своей манере об уникальном Клане Спящих:

«Обитают далеко-далеко на юго-востоке мудрейшие. Эт не моё поименование. Я сам не бывал там, как бы, но один мой знакомый, – Мастер Двух Стихий, между прочим, – рассказывал мне. Он, представь себе, летать умеет, как птеродактиль или, – во! – птеродон, такого ещё знаю. Он несчетные сотни тысяч километров налетал. Птеродон этот и назвал тех эбрайлов мудрейшими, а почему они мудрейшие – убей бог, не пойму.

Ну и вот. Эти эбрайлы мудрейшие живут себе, питаются и растут, массу тела наращивают. Метаболизм такой себе устроили. Ну точно как динозавры в меловом периоде. И когда проходит сотня-другая лет… Впрочем, может и полтыщи, я не знаю… Когда вырастает такой эбрайл с дом величиной и чувствует он, что – пора! – то встаёт и уходит. В особую долину секретную. В горах. И ложится там на землю между холмами, прямо на травку. Ложится и засыпает. На-всег-да. Навсегда. В летаргию впадает. Вот сурки на Земле спят же зимой, помнишь, ведь, из школьной программы, и медведи даже. Ну, медведи… такие. Ага. Но это одну зиму только, а тут – просто отключает сознание и всё. И лежит этаким холмом между холмами. А это, на самом деле, не холмы вовсе, а другие Спящие. Они давно пылью занесены и травой всякой поросли, кустами тоже. Потому что реально тыщи лет лежат. Живые. Ну, как живые… Снаружи-то – совершенно как неживые. А внутри – да. И постепенно внешняя оболочка у них утолщается, а живое тело уменьшается в объёме. Но всё равно где-то в середине каждого холма – Спящий находится.

Долина та, Долина Спящих называется, – не просто секретная. А её охраняет со всех сторон другой Клан. Скрытно. Эти охранники – настоящие банэру, воины непревзойдённые. И такие же свихнутые, как все банэру. Так что никому в Долину Спящих ходу нету".

Выходит, целый клан эбрайлов согласен расстаться со своим сознанием, лишь бы не испытывать эту муку – бесконечное проживание бессмысленной жизни. По правде говоря, это кажется мне странным. Я привык думать, что изучать разнообразие окружающего мира можно не одну жизнь. Впрочем не исключено, что я ошибаюсь, ведь моё сознание, мироощущение, мировосприятие меняется с годами и сильно зависит от физиологии, а физиология становится не лучше год от года. В юности мне совсем не хотелось изучать мир, хотелось просто жить, играть, дышать полной грудью. Юность самой природой предназначена для этого, в отличие от зрелости, тут не до изучения и теоретизирования.

Быть может большинство эбрайлов так и не выходит никогда из юношеского периода, мы столкнулись с цивилизацией детей?

Но, ведь, и игры бесконечные приедаются тоже…

Глава 9 («Черепаха», Лимор)

Становиться чьим-то напарником отнюдь не входило в мои планы. Но увидеть своими глазами один из легендарных древних автоматических заводов очень хотелось, поэтому я тогда не ответил Нагвалю ни да, ни нет.

– Давай для начала твой транспорт вытащим из того провала?

– А вот это дельная мысль, приятель, – обрадовался Нагваль. – Завтра же с утреца и отправимся.

Я рассчитывал, конечно, на увеличение доверия со стороны траппера, только немного переживал, справится ли лебёдка на моем вездеходе, все-таки шесть тонн – не шутка. Оказалось – легко; она изначально была рассчитана на мой девятитонник, Чуча не подкачала.

Ранним утром мы с Нагвалем погрузились на спины двух огромных троллей и в сопровождении еще полутора десятков полетели по горам. Сердце у меня обмерало каждый раз, когда арнуба совершали длинные прыжки над бездонными пропастями или карабкались по узким карнизам, а Нагваль радостно орал, улюлюкал и хохотал как подросток, одним словом получал истинное удовольствие. Мо к нам не захотел присоединяться, он уже нашел общий язык с несколькими горцами и где-то пропадал с утра до вечера.

Когда прибыли, я аккуратно развернул свой вездеход носом к памятной расщелине, подвел вплотную к проходу и зафиксировал специальными упорами. Размотал троса метров пятьдесят – как раз хватило до края обрыва. И тут понял, что даже сверхпрочный металлический трос, усиленный графеновыми трубками, пожалуй, не выдержит трения о камень.

– Щас сочиним чего-нибудь, не дрейфь, – сказал Нагваль.

Я наблюдал, как он отдает приказания великанам, а те ворчат на своём утробном языке, но споро делают, что требуется. «Химай, иди сюда, отнеси-ка моё бренное тело вниз, к черепашке». “Да поставьте вы ее уже на брюхо! Нрасан, аккуратнее, придерживай, придерживай!”. «Халадан, загляни в багажник, найди инструменты. Там ящичек должен быть с гаечными ключами и приспособами всякими». Он обращался с ними совсем как тренер по прыжкам на батуте со своими подопечными. И подопечные эти, судя по всему, были не старше четырнадцати, потому что выполняли команды без всяких вопросов. Странно было видеть этот гротеск: полулежащий, неподвижный как тряпичная кукла, человек покрикивает на снующих туда-сюда гигантов…

Под чутким руководством своего тренера они сняли одну гусеницу, затем с бесчисленными комментариями Нагваля открутили болты крепления одного из колес, наконец, толкаясь и мешая друг другу, сняли колесо. В багажнике вездехода кроме компактного сварочного аппарата оказался приличный запас на первый взгляд ни для чего не нужных железок: мотки проволоки, стальные штанги, какие-то болванки, звезды, подшипники. Из всего этого хлама после множества неудачных попыток и целых водопадов острот и поучений траппера спустя три часа арнуба удалось сварить треугольную стойку с надетым на толстую штангу колесом. Ее установили на краю обрыва, накрепко пришпилили к скале. Через продольную борозду колеса перекинули трос с крюком и подцепили за ухо гусеничный вездеход. Далее уже было дело техники.

В который раз убедился я, что прирожденный лидер на своем месте может сотворить настоящее чудо. Ведь чего ещё, если не чуда, был я свидетелем только что? Чужие, от рождения не ведавшие человеческих технологий, реализовали достаточно сложный инженерный проект.

Мне пришла мысль, что Нагвалю удалось за несколько месяцев установить с внеземной цивилизацией Контакт D-класса (подразумевающий полноценное сотрудничество и обмен данными), в то время как Правительство до сих пор – вот уже пятнадцатый год подряд, если считать от Остановки, – топчется на уровне Контактов B- и C-класса (встречи с Чужими и попытки взаимопонимания). Это была вдохновляющая мысль. Но поразмыслив, я вдруг понял, что отнюдь не верно оцениваю глубину Контакта.

В общении с Нагвалем арнуба не были сами собой, – они не стремились достичь каких-то собственных целей, а действовали только в интересах человека, ничего не приобретая, но и не теряя при этом. Выглядело это так, будто у арнуба нет собственной воли. Поверить в это мне было сложно. Выходит, что арнуба – Клан, еще более закрытый, чем негуманоидные хулты, совершенно не интересующиеся пришельцами-хуманами.

Пожалуй, Нагвалю просто невероятно повезло. Изменяющиеся эбрайлы сплошь и рядом оказываются идеальными исполнителями, поскольку смертельно нуждаются в интенции, то есть импульсе, направлении, для своего повседневного бытия. В том, чего так не хватает им. Арнуба, в очень малой степени способные к Изменениям и к тому же не бессмертные, оказались, скорее, исключением из общего правила. Повезло Нагвалю еще и в таком плане: если б великаны арнуба могли Изменяться, то вряд ли столь ценили бы продукцию своего завода и вряд ли были бы столь верны обретенному Яркому Свету.

Когда «черепашка» Нагваля замерла на краю обрыва, уткнувшись в ту самую распорку с колесом, целый десяток троллей вцепился в борта вездехода. Завороженно я наблюдал, как дружно они напряглись, шумно вдохнули все разом и с диким уханьем буквально на руках перетащили помятую машину на относительно ровное место.

– Всё! – закричал Нагваль. – Отошли быстро все! Так!.. Пусть так стоит. Ничего с ней не сделается теперь.

Он прямо-таки сиял от счастья, и, казалось, действительно, излучал какой-то потусторонний свет. Я был доволен результатом. И было заметно, что эбрайлы тоже очень рады. Они улыбались друг другу, что-то ворковали на низких тонах, кивали головами и звонко похлопывали друг друга по плечам. Вот только возможно ли будет завести вездеход после такого падения? Нагваль был полон оптимизма.

– Ай, удружил, брат! – приговаривал он. – Вот так спасибо! Ты не переживай, всё починим, и не такое чинили. Мне бы только на ноги встать!

Невольно верилось.

– Слушай, Дове, – после некоторой заминки сказал Нагваль, – нет ли у тебя немного кофе в запасе? Я, понимаешь, уже сколько месяцев без кофе!.. Вот все есть, а этого – нету. А хочется – страсть! Прям снится по ночам стало. Отсыпь, а? И проси тогда, чего хочешь!

Я и рад был потрафить ему. Передавая подручному Нагваля жестянку, решился, наконец, озвучить свою просьбу.

– Ужасно хочу побывать на твоём заводе.

– Да не вопрос, брат. Побывай. Лимор тебе все покажет, надеюсь, он будет в хорошем настроении. Только на складах, а в производственную зону не лезь. Жизнь свою побереги, она мне ещё нужна, – отвечал Нагваль с ухмылкой. Значит, момент был выбран самый подходящий.

Вернулись в пещерный город мы уже в сумерках. Узнав о моей затее, Мо тоже выразил желание увидеть древний завод.

На следующее утро пятеро троллей, нагруженных корзинами с вареным мясом ормонгов и овощами, дожидались нас на висящей над непроницаемым туманом площадке. Сначала я не понял, зачем нужно столько еды, но мое недоумение рассеялось буквально через полчаса, когда мы достигли цели. Двое из группы, так же как накануне, донесли нас до перевала, ведущего в идеально круглую замкнутую долину.

Дальше провожатые не пошли. Они сложили корзины в кучу и с опаской заглядывали вниз по ту сторону перевала, будто не решаясь более сделать ни шага.

Там унылый каменистый склон, однообразно покрытый щебнем и светлой глиной, кое-где оживляли живописные скальные выходы, на которых свет и тени рисовали причудливые арабески. Я с ленивым любопытством рассматривал этот безмятежный пейзаж, когда тролль по имени Нрасан приложил широкие ладони рупором ко рту и что-то прокричал почти беззвучно в сторону долины.

Сразу после этого скала в полутора сотнях метров впереди, на которую я пристально смотрел, вдруг ожила, зашевелилась. За секунду до того она казалась самым обычным голым камнем, а теперь совершенно ясно проступили очертания плеч, головы, огромного тела – чем дальше, тем отчётливее. Контраст был так разителен, что у меня на мгновение всё поплыло перед глазами, впервые я встретил такого Мастера Мимикрии. Наконец, гигант полностью выпрямился и пошел к нам навстречу. Расстояние с первого взгляда не давало точно оценить его размеры; насколько он огромен, стало понятно, только когда он приблизился.

Это был настоящий исполин, не менее пяти метров ростом, широкоплечий, мощный. Трехметровый Нрасан, самый крупный из наших провожатых, казался подростком рядом с ним. «Это и есть Лимор, страж», – сказал Мо. В одной руке Лимор небрежно нес отшлифованный временем цельный ствол дерева, служивший ему палицей. Сероватая кожа на его теле кое-где была покрыта желтоватыми и коричневыми пятнами, будто лишайником. Волос на голове не было. А лицо казалось вырубленным из скалы самыми грубыми и незамысловатыми инструментами. При этом его, на первый взгляд, медлительные движения отличались плавностью и точностью, шаг был мягкий, неслышный. Он присел, согнув ноги в коленях, уставился на меня и Мо, беззвучно разинул пасть. В висках сразу заломило, но я заметил, что все пятеро арнуба стоят рядком, смиренно опустив головы.

Учитывая обстоятельства, я счел за правильное занять столь же покорную позу, дожидаясь окончания переговоров. Глядя на наших провожатых и приближающегося Лимора, я, признаться, пережил несколько не самых приятных минут в своей жизни. Что если бы он захотел использовать свою палицу по назначению?

Однако, первое, что заинтересовало Лимора-стража, были принесенные корзины. К ним гигант и протянул свои лапищи, не обращая внимания на почтительные взгляды наших провожатых. Чтобы проглотить полкорзины мяса, то есть килограммов двадцать-двадцать пять, Лимору хватило минуты. Это было то еще зрелище: мне все казалось, что в его пасти мелькает человеческая рука или нога – что за наваждение! Впрочем закончив трапезу, страж явно подобрел. Он проводил нас с Мо ко входу в пещеру, внутрь заходить не стал. Пятерка арнуба осталась на перевале.

(Старый Ут-Мах)

Еще несколько раз Мо встречал след Ут-Маха, эти находки наполняли его сердце гневом и тревогой; он спешил сразу уйти подальше от тех мест.

Проходили неспешно летние месяцы. В поисках добычи вдоль и поперек облазил Мо близлежащие окрестности, все низинки перелески, ручейки и проплешины, над которыми господствовал Холм Ядра с нефритовыми драконами на вершине. Видел несколько раз как стражники Мухту – мухтудоки – втаскивали наверх или спускали вниз каких-то эбрайлов; одни сопротивлялись и визжали, другие шли спокойно. Проникнуть за цепь изваяний на вершине Мо не решался.

Редко ему удавалось застать дома Щу. А так хотелось задать ему мучающие вопросы. Почему Ут-Мах всех убивает? Разве нельзя собрать мухтудоков и победить Ут-Маха? И почему Чха говорит на Мухту, что он Старый (именно так, с явственно слышной заглавной буквой в начале)? Почему Старый? Где он вообще пропадает, этот Щу?

Темная часть светоцикла постепенно становилась длиннее, холодные ветра несли по небу густые темно-серые тучи, чреватые дождями, зелень поблекла, плоды налились зрелостью.

Однажды, отягощенный корзинкой, в которой лежал большой сухой, но мягкий как резина фрукт, Мо остановился на верхушке небольшого холма. Во все стороны открывался вид на смешанный лес, где деревья и кусты скрывали тысячи тропинок. Мо знал, какие существа находятся вокруг в радиусе полукилометра. Вот там – возится с бревнами похожий на слона Казат, рядом с ним по обыкновению сидит Врон, он любит комментировать действия Казата; в другой стороне мирно беседуют Саар и Тоу, иша, одна из немногих в клане, рядом неподвижно лежит Скир, спит, вероятно; чуть правее обедает ягодами тот, молчаливый, с которым почти никогда никто не заговаривает. На слух Мо различал уникальный звуковой рисунок, создаваемый Низшими вокруг каждого эбрайла. Это было привычно, знакомо. Откуда ему было знать, что он и здесь выделяется из всех энноху!

Но вот совсем новый звук на пределе слышимости раздался над лесом. Тихое, все нараставшее, непрерывное жужжание, своей неуместностью возмущающее вечерний покой долины. Потом над верхушками деревьев появилась треугольная точка, едва заметная на фоне темнеющего пасмурного неба. Гигантское насекомое не спеша пролетело с запада на восток, притягивая внимание Мо. Это был один из наших первых разведывательных трикоптеров-беспилотников в этой части материка.

Молодой эбрайл сорвался с места и припустил следом. Огромная стрекоза то скрывалась за деревьями, то вновь появлялась в просветах. Мо и не заметил, как оказался за пределами известной территории. Наконец понял, что эту стрекозу ему не догнать. Нехотя отказавшись от преследования, он повернул назад, прислушался по обыкновению.

«Там будет Чха», – подумал Мо. Через две минуты они увидели друг друга. Чха вышел из зарослей.

– Это что? – спросил, принюхиваясь к корзинке.

– Еда! – с гордостью произнес Мо. – Для Щу!

– Ладно, ладно! – проворчал Чха. Потом через паузу: – Смотри, что здесь!

Он схватил Мо за руку и повлек за собой. На соседней прогалине невысокий каменный бордюр по пояс Мо, ограждал глубокую яму в земле, выложенную по стенам и дну серым базальтом. Глыбы были подогнаны друг к другу так плотно, что ни одна былинка не смогла зацепиться корешком за щелочку между ними. Сверху яму закрывала толстая деревянная решетка. А в яме на широком ларе сидел Сиис-кузнец.

Чха подобрал круглую колючую шишку и запустил ею в Сииса. Шишка стукнулась о прутья решетки и упала ему прямо на лысую макушку. Кузнец равнодушно взглянул вверх и снова уставился на свою наковальню.

Старшая луна на третьей четверти выглянула из-за тучи, мягко посеребрила мир под собой. На наковальне лежал плоский чурбак, на чурбаке – небольшая металлическая пластинка.

– Сиис чеканит таланы Энно, – пробормотал Мо себе под нос.

– Он здесь уже давно сидит, – сказал Чха, – уже восемь или одиннадцать светоциклов. Сдохнуть, говорю. Он чеканит таланы, потом Джол приходит и забирает.

– Джол идет, – сказал Мо.

– Что? Я и говорю, Джол за таланами приходит.

Мо заполз поглубже в куст, приник к земле, так что его стало совсем не видно в темноте. И тогда Чха заметил между деревьями приближающуюся фигуру Джола. Тот остановился, глянул прямо на Чха. Ахнув, Чха припустил наутек.

– Джол! Открывай решетку, ты дерьмо ксириба! Сколько мне еще тут торчать?! – заревел Сиис.

Джол приблизился, заглянул вниз. Промычал басом:

– Муээ.

– Пожрать притащил?

– Муээ.

– Сперва пожрать.

– Муээ!

– Ладно, давай конец. Чтоб тебя ксирибы разорвали!

Джол спустил вниз веревку. Сиис, не торопясь, начал привязывать к ней позвякивающий холщовый мешок.

– Чтоб тебе сдохнуть, не пожравши, – бормотал Сиис. – Одному глупцу малость кровь пустил, за это в яму сажать? Таланы эти! Таланы... Зачем тебе таланы, ксирибов выродок? Зачем этому Мухту столько таланов? Я кузнец, а не плавильщик! Поднимай, будь ты проклят!

Джол потянул веревку, засунул мешок в кожаный короб на спине, потом скинул в яму другой мешок – с мясом и клубнями.

– Муээ.

– Эй! Угля еще принеси! И руда кончается. Чтоб тебя разорвало вместе с твоим Мухту...

«Зачем Мухту таланы? – думал Мо. – Чтобы отдать их истуру Энно. Зачем же еще? Таланы нужны, чтобы победить Ут-Маха». Но как таланы могут в этом помочь, он плохо представлял. Это было любопытно. Любопытство заставило его последовать за Джолом.

Он скользил сквозь заросли, не выпуская Джола из виду, так же бесшумно, как Низшие – ни одна лишняя веточка не шевелилась. Могучий и спокойный Джол быстро пробирался сквозь редкий подлесок, эбрайлы привыкли не обращать внимания на Низших. На залитой ярким лунным светом прогалине Джол остановился, потоптался с полминуты, покряхтел, будто раздумывая о чем-то. Потом свернул влево и двинулся дальше уже не так уверенно, как до этого.

Металлический плоский кругляш с дырочкой у края остался лежать на толстой подушке мха, матово поблескивая. На нем был рельефно выдавлен узор из язычков пламени, обрамляющих круг, такой Мо видел две четверти теплоцикла назад на кусках коры, развешанных в кузнице Сииса, такой же был на той металлической пластинке, которую он нашел после гибели Желтобрового. Мо на ходу подхватил талан, зажал находку в кулаке.

Перевалило за полночь, Старшая луна овальным светлым пятнышком плыла над кронами деревьев, поливая их неверным светом. Ветерок нежно прикасался к ветвям, те задумчиво шелестели в ответ. Под кустом неподалеку от ямы, в которой сидел Сиис-кузнец, валялась забытая Мо корзинка. Каждую секунду останавливаясь и оглядываясь, небольшой низший по колено человеку ростом, чем-то похожий на белку, спустился с дерева, быстро выхватил плод из корзины, взял в зубы и бесшумно взвился обратно вверх, роняя кусочки коры, листья.

Спустя полчаса преследования Мо остановил новый звук, почти не слышный ни для кого другого. Он нырнул под выступающий из земли корень, прислушался.

Знакомый тихий перезвон. Так могли бы звенеть... таланы! Да, таланы так бы звенели, ударяясь друг о друга, если их повесить на веревочках рядом! Много. Там, на болоте он слышал такое. Ут-Мах здесь!

Потом добавился один голос. Тоже знакомый. Голос бубнил монотонно, скучно: «...Мхмуу... Гхм... Уххум... Я – Мухту. Мухту. Истур речёт... Мухту я, Глас Энно, истура. Внемлите... Я – Мухту. Энно – мой истур. Слушайте волю Энно... Я – Мухту, Глас Истура». Шестилапый дракон Джол, очевидно ничего не замечая, медленно брел напролом через мелкий кустарник, заглушая своими шагами эту молитву или мантру.

Неужели он не слышит! Мо заспешил вперед, жадно ловя едва внятное бормотание. И тогда раздался второй голос в ответ. Насмешливый, медлительный и исполненный высокомерия. «Слизняк ты, ничтожество, выжившее из ума. Безумный низший...»

Мо по широкой дуге обогнал Джола и замер на опушке широкой неровной поляны, усеянной валунами разной величины – от футбольного мяча до бульдозера. Тени валунов купались в озере лунного света, медленно погружаясь в наплывы тумана. Посреди открытого пространства, метрах в тридцати от опушки, возвышалась груда камней, бывшая когда-то древним дольменом, составленным тысячи теплоциколов назад из исполинских глыб кварцевого песчаника. Стыки, кое-где забитые землей, поросли мхом, мелкой травкой, хилыми деревцами.

На вершине разрушенного дольмена корчилась фигура эбрайла, издавая слабое позвякивание.

– Шшшш-где ты, Энно, четырежды клятый?! Появись! Я ррразорву тебе глотку! Выходи и сразись с Мухту, Старый, исчадье тьмы!

В ответ послышался отрывистый смех. Было непонятно откуда он раздается. «Не сейчас. Я убью тебя чуть позже, тля, если не сдохнешь сам. Погляди глазами, кто пришел к тебе».

На поляну из кустов вышел Джол, рот его округлился, в горле заклокотало, как в канализационной трубе. Мо со страхом увидел, как он, задрав голову, скидывает со спины свой короб, срывает кожаную покрышку.

Мо проследил за его взглядом и похолодел.

Там, с вершины дольмена, где только что находился Мухту, наблюдало за Джолом нечто, очертаниями тела напоминающее гигантскую сколопендру. Воплощением ночного кошмара было это существо. Метра четыре или пять в длину с множеством беспрерывно и беспорядочно шевелящихся когтистых конечностей разной формы и длины. Морда с дюжиной маленьких поблескивающих глазок хищно ощетинилась суставчатыми щупальцами, словно хелицерами. Гротескное, противоестественное соединение зверя и членистоногого... химера, увешанная со всех сторон таланами, словно амулетами.

Протяжный рык резанул морозом по коже. В мгновение ока чудовище, преодолев более двадцати метров, очутилось вплотную к Джолу. Фонтаном брызнула кровь... Веером разлетелись таланы из мешка, дождем застучав по твердой коже монстра.

В полуобморочном состоянии от ужаса и абсурдности происходящего Мо уже ничего не видел. А затем вдруг кто-то, задыхаясь, хрипло произнес голосом Мухту: «Шшш-тупая тварь, Джол!.. Ты что, не боишься... Ут-Маха? Говорил я... не приходи... при свете Старшей луны!..»

Зрение прояснилось, и Мо увидел Мухту, поддерживающего Джола как сноп сена. Туман широкими спиралями хлынул во все стороны, открывая страшную сцену. Джол с трудом дышал, зажимая косую глубокую рану на животе; под ногами его лежал распахнутый кожаный короб, таланы рассыпались вокруг.

«Мухту победил Ут-Маха!..» – подумал молодой эбрайл с невыразимым облегчением. Рано! В ту же секунду силуэт Мухту на глазах расплылся, жуткая химера будто бы выскочила из него, и бритвенно-острые мандибулы мелькнули перед самым носом Мо. Тошнотворным смрадом дохнуло в лицо, он успел взвизгнуть, рефлекторно загораживаясь рукой от жуткой пасти Ут-Маха...

Пасть захлопнулась. Хелицеры и мандибулы втянулись, исчезли, как будто их не было. Исчезли лишние конечности, осталось четыре ноги, две руки, как и положено истинному энноху. Мухту грубо выхватил зажатый в пальцах Мо талан Энно, фыркнул злобно.

– Щщщ-черррвяк!.. Вон! – это было последнее, что разобрал Мо, прежде чем броситься в панике куда глаза глядят, не разбирая дороги, ничего не видя и не слыша вокруг.

(Завод)

Еще за сотню метров до входа здесь и там стали попадаться живописные кучи мусора, оказавшиеся при осмотре полуразвалившимися механизмами, заросшими кустарником и травой. Из этих неряшливых груд кое-где торчали ржавые металлические части, похожие на высохшие конечности мумий. Пару раз я споткнулся о скрытые травой куски металла или пластика, после чего стал внимательнее смотреть под ноги. Перед самым входом в тени громадной скалы, покосившись, стоял устрашающего вида боевой дроид не менее трех с половиной метров высотой. Его помятая броня из тусклого нержавеющего металла была вся в грязных потеках, ноги глубоко вросли в землю, но солидного калибра пулеметы все еще угрожающе торчали вперед. Я некоторое время разглядывал дроид, представляя, на что он был способен в далеком-далеком прошлом. Когда-то вход был надежно защищен.

Это был широкий портал, ведущий в полутемное пещерное помещение. Я включил налобный фонарь. В сумраке угадывались силуэты каких-то конструкций – то ли станков, то ли стеллажей, разбросанных по помещению без видимого порядка, где кучно, где совсем редко. Здесь пахло пылью, сыростью и ржавчиной. Это громадное помещение с неровным полом и едва обработанными каменными стенами напоминало заброшенную кладовку, забитую всяким хламом: неисправными роботами, ненужными инструментами, ломаной ржавой мебелью. Но чем глубже мы продвигались, тем более сохранными выглядели панели механизмов, наконец, стали попадаться даже не до конца деактивированные экземпляры, у которых внутри что-то жужжало, светилось, или стереотипно двигалась какая-нибудь конечность.

Что-то влекло меня вперед, и я шел, следуя этому влечению. Сканер и навигатор, запоминающий мои передвижения, не дали бы мне заблудиться. Некоторые туннели имели слабый наклон, так что спустя несколько часов я обнаружил по навигатору, что мы опустились довольно глубоко от уровня входа. Это совсем никак не ощущалось.

Рассказывают, что на заброшенных заводах часто поселяются опасные Низшие, но на этом, конечно же, такого не было. Впрочем автоматическая защитная система могла представлять не меньшую опасность. Зачем я туда полез – до сих пор не понимаю; всегда-то нас тянет увидеть все своими глазами! Со времён Адама и Евы один из лучших способов подтолкнуть человека к определенным поступкам – это предостеречь его: мол, не делай этого! На первых людях отлично сработало, а я чем лучше? Впрочем и без всяких предостережений я не отказал бы себе в желании взглянуть на эбрайлское производство. Тем более, что чёткой границы, где кончается склад, и начинаются цеха, не различалось.

Мо, в отличие от меня, похоже, руководствовался чисто практическим интересом. Он ничуть не смущаясь лазил где-то в стороне, исследуя громадные сооружения, – все ему хотелось пощупать, подергать, потыкать.

Вначале мы прошли несколько пещер где плотными ровными рядами стояли высоченные стеллажи, залитые тишиной словно плексигласом. Сотни и сотни широченных полок были до отказа забиты коробками и тюками разнообразных тканей. В воздухе пахло тысячелетним тленом. И в этих хранилищах попадались всякие диковинные механизмы.

Вскоре начались, собственно, производственные залы. Тут было светлее. Мне много всего удалось увидеть, но какой в этом толк? Я глазел по сторонам и чувствовал себя инородным телом, попавшим в раковину моллюска, так же как та песчинка постепенно покрываясь перламутром впечатлений, слой за слоем. И совершенно так же ничего не понимал.

Не стану утомлять читателя описанием наших скитаний по пещерам. До поры Завод не останавливал нас, раскрывая все новые свои чудеса, он наблюдал, анализировал.

Всё вокруг заливало одинаково ровное приглушённое освещение, к которому глаза постепенно привыкли. Повсюду были странного вида агрегаты – большие и маленькие – соединенные между собой трубами, кабелями, движущимися конвейерами из мягкого резиноподобного вещества. Поскольку я не технарь, совершенно не понял их предназначения. По трубам, вероятно, двигался пар или какой-то газ, иногда – жидкости, по кабелям – электрический ток, а на конвейерах я видел различные предметы: то гладкие, как капля воды, и твердые, то бесформенные и явно горячие, а то различной формы контейнеры с густой желеподобной массой.

Залы соединялись между собой то нормальным дверным проёмом, то широким туннелем, то узкой и низкой отдушиной, через которую изредка сновали мелкие суетливые боты.

Были там разлинованные светящейся краской дорожки, по которым деловито и неспешно двигались колесные роботы величиной с мой вездеход, будто бы демонстративно не обращая на нас ни малейшего внимания. Автоматы, подвижные как осьминоги, парили на разной высоте в антигравитационных полях и что-то выделывали с длинными лентами, протянутыми беспорядочно, на мой взгляд, по всему помещению, даже уходящими через отверстия в стенах в другие залы, с вычурно сложными фрактальными снежинками со слона размером, с множеством лениво плывущих в воздухе шаров и шариков разных диаметров и цветов. Было там такое, что и описать-то сложно, ибо я даже не догадываюсь, для чего это нужно. Например, в одном гигантском зале вместо потолка было кипящее озеро ртути – так это выглядело. По полу ездили странного вида сооружения и время от времени с громким чмоканьем окунали в это озеро телескопически выдвигающиеся пальцы.

В каждом зале работа автоматов сопровождалась своими характерными звуками, порой даже вполне мелодичными; были и такие помещения, в которые мы не могли войти из-за страшного, буквально оглушающего шума со свистом и рычанием. Но больше всего попадалось таких, где никакого движения и никаких звуков не было вообще, так что я слышал своё дыхание. Было видно, что большая часть мощностей Завода остановлена.

Я ожидал, что дышать будет трудно из-за ядовитых запахов, даже заранее запасся кислородной маской, но, на удивление, никаких особых запахов не различал. Пахло по-разному, очень странно, но слабо. Пахло свежей травой, озоном, грибами или, быть может, плесенью. Помню, в одном месте меня поразил явственно различимый запах тёплого молока. Но более всего удивляли не запахи, а отсутствие ожидаемых запахов. Я не слышал запаха минерального масла, как на наших производствах, запаха горелого металла – вообще металлом, ржавчиной в недрах Завода почти не пахло. Создавалось смутное впечатление, будто я находился в утробе какого-то огромного живого существа. Да, именно так я себя и чувствовал.

В некотором смысле так оно и было. Все эти бесчисленные трубы и тысячи километров кабелей соединяли бесконечные залы и переходы и все находящиеся в них роботы в единый огромный четко функционирующий организм. Конечно же Завод производил не только ткани, но также все, в чем нуждался сам – роботы, запчасти, энергию, смазку.

Помню, как остановился в относительно небольшом зале, засмотревшись на вереницу грузовых колесных ботов, несущих на спинах столитровые закупоренные контейнеры. Боты по одному скрывались в проеме в стене, после чего очередь немного продвигалась, напоминая своими движениями гигантскую гусеницу. Из другого проема через равные промежутки времени с тихим жужжанием выкатывались такие же грузовички, очевидно, унося новые порции некоего сырья, и разъезжались по разным коридорам.

Я хотел было проскочить в этот соседний зал, но тут будто со всех сторон разом раздавшийся голос произнес громким шепотом на чистом русском языке:

– Остановись!

Я оглянулся вокруг. Строй грузовичков смешался, сломался, они сдвинулись так, чтобы не пропустить постороннего внутрь и медленно теснили меня. Одновременно вдоль стен заклубился с тихим шелестом плотный сероватый туман; в его завихрениях виделись призрачные объемные фигуры, фантастические узоры…

Всё же я успел заглянуть в проём. Там пространство было залито ярким жёлтым светом, его спектр медленно смещался в красную часть. Тенями носились огромные механические руки над бурно шевелящийся массой, из которой выстреливали вверх толстые разветвлённые щупальца, ловили воздух и вновь опадали. Одни летающие манипуляторы ныряли вниз, ловко зачерпывали горстями серое шевелящееся вещество и сгружали в очередной подъехавший контейнер. Другие что-то сыпали сверху на бурлящую массу.

Тогда я вспомнил. Однажды мне показали в исследовательском центре образцы странного квазиживого организма, называемого эбрайлами Надак. Кто-то из сотрудников лаборатории рассказал, что Надак состоит не из клеток, а из высокомолекулярных сложных полимеров, и что он вообще не из этого мира, где, так же, как и на нашей Земле, всё живое имеет клеточное строение. Это, де, утверждал один дружелюбный Старый. Вполне возможно Надак завезли предтечи современных эбрайлов с какой-то отдалённой экзотической планеты. Надак-паутина, как ее называют трапперы и георазведчики, заселяет неглубокие пещеры, особенно вокруг горячих источников, встречается и в других затемненных местах в тропических широтах. Известно, что ультрафиолет подавляет ее рост, а инфракрасные лучи – наоборот, стимулируют. При движении Надак образует тонкие как паутина «псевдоподии», которые при порывах сквозняка способны отрываться и переноситься на новое место, где образуют молодую «колонию». Если человек вдыхал мелкие как пыль ошметки, то спасти его от смерти могло только жесткое облучение, например, рентгеновское. Эта тварь всеядна, в качестве пищи может использовать любую хоть сколько-нибудь сложную органику.

Я слышал, что среди учёных до сих пор не утихает спор о том, считать ли Надак-паутину живым существом…

Но тот экземпляр в лаборатории двигался очень медленно, совсем не так как здесь. Очевидно, Завод умеет стимулировать движения и рост надак-паутины.

«Если ты умрешь, в настоящий момент от этого не будет никакой пользы», – сказал шелестящий бесцветный голос. Он не был ни мужским, ни женским, скорее, что-то среднее, но не был и «механическим». В голосе чувствовались кое-какие эмоции, казавшиеся такими же искусственными как окружавшие меня боты. Звук явно шел из плотного серого тумана, клубящегося вдоль стен. Я отшатнулся от входа.

Завод говорит на русском языке? А почему бы и нет. Вот уже пятнадцать лет в то время радиоэфир был заполнен человеческими переговорами. Базы общались с центром и между собой, и Корабль вещал на всех волнах на полную катушку. Стоит войти в Оверал, и можно найти все, что угодно, в том числе и курсы русского, испанского, китайского, английского, суахили. Вполне возможно, что Завод выучил все человеческие языки.

«Так вот из чего ты производишь ткани!» – крикнул я. Но зачем я кричал, что за нелепость?

«Я произвожу ткани. Вот из чего, – откликнулся голос. – Создатели назвали меня Унтиматр, то есть «Ткач». – И после паузы: – Я хочу задать тебе несколько вопросов, человек».

Глава 10 (Мо раскрывает цели)

Черт возьми, инопланетный искин хочет позадавать мне вопросы! Но о чем же может спросить этот Унтиматр? Это было чертовски любопытно и ново. Я даже забыл на время о Мо. Такого еще не бывало, чтобы искин задавал мне вопросы, обычно бывало наоборот – правда я не слишком много взаимодействовал с искинами.

К тому же по вопросам инопланетного искина можно судить о способе мышления его создателей. Есть и такой способ добычи полезной информации – извлекать ее из вопросов собеседника. Ведь как бы ни отличался, к примеру, чужой разум от человеческого, носители его имеют доступные для постижения цели. Впрочем… Доступные только в том случае, если Чужой согласится раскрыть их. С этого согласия (или, точнее, при условии такого согласия) и начинается полноценный Контакт, как утверждает известный ксенопсихолог Самусенко. Если мы знаем жизненные цели партнера, то сможем хотя бы проследить логику действий, предпринимаемых для достижения этих целей. А даже если нарочно хочешь утаить свои цели, то невольно выдаешь их, задавая вопросы.

Правда, проследить логику – вовсе не означает счесть ее верной, а уж тем более принять и усвоить, то есть понять. А мне-то хотелось именно понять эбрайлов – молодость нетерпелива…

Но что значит «понять»? Люди вообще не часто задумываются о том, что означают привычные слова. Для того, вроде бы, и нужна интуиция, чтобы сокращать психические усилия. Между собой мы чувствуем, что и так всё понятно, оттого предельно грамматически точные юридические тексты, кажутся нам занудными и скучными. Очевидные же вещи говорим, зачем усложнять! Ан, нет. Интуиция – ненадежный помощник, а слово «понимание» – воля ваша – имеет более глубокое значение, чем просто «ухватить логику».

Вот если бы можно было быть уверенным, что каждый информатор вещает единственную и точную истину! Увы! Каждый из них видит реальность по-своему, придает разную ценность явлениям, а кроме того что-то старается намеренно скрыть, а что-то исказить в своих интересах. Собирать сведения о жизни эбрайлов всегда приходится по крупицам. Искин, по крайней мере, будет объективен.

– Ну что ж спрашивай.

– Какого рода угрозу представляет присутствие людей для цивилизации эбрайлов?

«Вот как! значит он уже решил, что угроза есть», – мелькнула мысль.

– Но нельзя же говорить за всех людей!

– Ты не являешься типичным человеком мужского пола?

Забавно. Он воспринимает живых людей как неотличимые друг от друга копии?

– Это сложный вопрос, философский прямо. А даже если бы и являлся, с чего ты взял, что я не солгу, отвечая на твой вопрос? – сказал я.

Голос замолк. Чего я хотел от искина? Искин органически не способен лгать, концепция лжи чужда для него. Если правильно понимаю, когда компьютер лжет, значит в его электронные мозги вкрался баг. Впрочем, это касается наших, человеческих искинов, в которых я до сих пор разбираюсь на уровне не слишком продвинутого пользователя, к тому же ни один из них ещё не просуществовал на тот момент более тридцати лет (на сколько мне известно, полноценные искины разработаны людьми в начале Торможения), в отличие от этого древнего «старика». Признаю, не слишком умно повёл я разговор, считая, что общаюсь с запрограммированным болваном. Ведь хотел же послушать его вопросы! Вполне возможно, что Унтиматр иронизировал – самым натуральным образом. Мне пришлось резко пересмотреть своё мнение, когда он упомянул… Владыку.

– Почему ты считаешь, что люди представляют угрозу для эбрайлов? И что ты подразумеваешь под словом угроза?

– Я использую вложенные в меня сведения, – ответил голос. – Я эффектор, исполняющий волю Владык. Владыка знает все ответы.

Владыка?.. О! Неужели он все-таки существует?.. Вот так открытие: значит Владыка и здесь, на самом краю Идниша, приложил свою руку! Или кто-то, прикинувшись Владыкой, копался в памяти Унтиматра?

Здесь необходимо пояснить. В Иднише, – обширном и довольно аморфном территориальном образовании, среди эбрайлов каждому известна в том или ином виде одна легенда. Рассказывают её, конечно, по-разному. Из рассказов следует, что этнокультурную идентичность иднишских эбрайлов, принадлежащих к десяткам крупных и мелких Кланов, поддерживала некая таинственная личность. Каким способом – неизвестно. Никто Владыку никогда не видел. Где он обитал, и есть ли вообще такое место – информаторы не сообщали. Однако факт остаётся фактом: все эбрайлы, живущие от края до края Идниша, и сейчас чётко обозначают свою принадлежность к наследникам древнего Иднишского государства и готовы в любой момент объединиться против восточных соседей, – ещё более древнего Войшна.

Так или иначе, информаторы соглашались на том, что все наиболее масштабные политические и общественные процессы в Иднише происходили с ведома и по воле Владыки. Существует несколько теорий на счёт того, как именно он мог контролировать, например, крупные военные конфликты между кланами, массовые переселения, начало и конец сезона торгов и тому подобное.

Все эти теории имеют свои недостатки. Проще всего предположить, что существует разветвлённая сеть глубоко законспирированных агентов Владыки, охватывающая весь Идниш. Но какой смысл скрывать свою власть? И возможно ли вообще скрываться на протяжении многих и многих веков? Быть может Владыка каким-то образом лично влиял непосредственно на глав кланов, на исатар? Но как? И с какой скоростью нужно перемещаться, чтобы поспеть в места, отдалённые друг от друга на многие сотни миль? Одна из самых экстравагантных гипотез предполагает, что повелитель Идниша владел некоей непостижимой магической силой.

Если бы только можно было установить дипломатические отношения с этим могущественным властелином – насколько проще было бы вести дела, делавшиеся на Планете в основном на ощупь, с постоянным риском вызвать военную агрессию со стороны Кланов! Как бы там ни было, фигура Владыки занимала тогда многие умы, а некоторые георазведчики готовы были бы отдать руку за короткое интервью с ним.

Итак, Унтиматр ушёл от ответа, сославшись на Владыку. Но ведь и я не ответил на его вопросы; счёт ноль-ноль.

– Если ты не можешь говорить за всех людей, то ты бесполезен, – произнес голос, – и я вынужден умертвить тебя.

Боты-грузовики попятились, туман вдоль стен сгустился. Дело принимало дурной оборот.

– Подожди! – воскликнул Мо в человеческом облике, появляясь у меня за спиной. – Разве такова воля Владыки – умерщвлять живых?

Оказалось, Мо тоже прекрасно говорит по-русски. Позже я узнал, что он вообще полиглот и наделен невероятным талантом к изучению чужих языков, и этому есть свое объяснение.

– Воля Владыки – процветание эбрайлов, – ответил Унтиматр.

– Это он тебе сам сказал? – переспросил я.

– Этот человек способен приблизить процветание эбрайлов! – вновь вмешался Мо. – Знай же, демон Завода, что с тобой говорит Зун-Баа, Задающий Вопросы, Истинный Хуман-Бидар, чье первое имя – Мо Энноху. Что бы ни случилось, Мо будет работать для объединения эбрайлов и людей. Именно объединение принесет процветание и тем, и другим.

Я пришел в изумление, глядя на своего друга; он внезапно стал для меня каким-то новым, незнакомым.

Теперь Мо полностью завладел нитью разговора:

– Ты хочешь, чтобы эбрайлы процветали. Тогда ответь, Ткач, будешь ли ты оказывать помощь мне и моим бидар, чтобы исполнить свое предназначение?

Унтиматр медлил лишь несколько секунд.

– Один человек, именем Нагваль, уже обещал сделать то же самое, но только для Арнуба. Сколько кланов, и какие, ты хочешь объединить, Мо Энноху Зун-Баа, Хуман-Бидар?

– Все! – ответил Мо.

– Значит, ты хочешь стать новым Владыкой?

– Мо не интересует Владыка. Мо интересуют люди. Мо хочет, чтобы эбрайлы вновь достигли звезд.

– Как ты намерен работать для объединения эбрайлов и людей?

– Люди и эбрайлы не понимают друг друга. Хуман-Бидар служат перемычкой, посредниками между ними. Нас пока мало, но становится все больше, потому что эбрайлы начинают понимать, что люди – другие существа. Они – пришельцы из другого мира. Хуман-Бидар приходят в Кланы, говорят с исатарами. Хуман-Бидар помогают эбрайлам иметь дела с людьми, советуют исатарам и простым эбрайлам. Мы учимся и передаем знания другим. Но нам нужны разные вещи, полезные орудия. Нужна одежда для Потерянных. Транспортные средства нужны. И иногда нам нужно оружие.

«Так вот к чему стремился все это время Мо! Но это же легко устроить», – наивно подумал я.

– Я пробил штольню, – сказал шипящий голос, – в такое место, где редко бывают арнуба. Длина штольни – десять спанов, в каждом спане – одна целая, пятьсот семьдесят две тысячных километра. Смотрите.

Плотный туман на стене начал формировать объемные картины, представляющие из себя не что иное как интерактивную карту подземелий. Я различил зал, где мы находились, увидел фигурки грузовичков, окружавшие два гуманоидных силуэта, в одном из них узнал себя. Я поспешил включить видеозапись, приложение само расшифрует ее – зря что ли я тратился на ПО? Изображение давалось сверху под углом, как если бы двигавшаяся камера находилась под самым потолком. Толстая линия (а точнее – стержень), будто палец, указывала направление движения. Залы сменялись залами, эта смена сопровождалась соответствующими звуками, как будто Завод транслировал все происходящее по пути следования. Наконец движение закончилось, стержень, вроде как, мигнул и растаял. Из последней комнаты вел только один выход – очевидно в штольню.

Таким образом, Унтиматр не только принял предложение Мо, но и позаботился о том, чтобы Нагваль не помешал реализации его планов. Быстро обговорив технические детали – связь, сроки, объемы и номенклатуру продукции – Мо вопросительно взглянул на меня: «Пойдём, Дове».

Очень было жаль терять вездеход – я только-только начал к нему привыкать. Но упускать такой отличный шанс избавиться от опеки Нагваля было нельзя. Такова доля траппера (или георазведчика): многие решения приходится принимать экспромтом.

Следуя указаниям навигатора, мы с Мо нашли тихое помещение и не спеша перекусили.

– Так значит ты желаешь, чтобы люди и эбрайлы объединились? – спросил я.

– Правильно.

– Я тоже хочу этого. Почему ты не попросил помощи у людей?

Он с удивлением посмотрел на меня, будто спрашивая: «Ты это серьезно?»

– Мо говорил с людьми, – начал он. – Мо говорил с разведчиками, с рабочими, с инженерами. Мо говорил с медиками и охранниками. Это были люди, которые не принимают решений. Большие люди не хотели слушать одного маленького эбрайла, – тут Мо вздохнул совсем по-человечески. – Пришлось стать большим эбрайлом, чтобы меня услышали большие люди, это заняло много времени. Теперь Мо – исатара Хуман-Бидар. Но теперь большие люди ссорятся между собой и опять меня не слушают. Им некогда. Одни из них не хотят давать средства моим бидар, потому что ищут способ покинуть Ауберу навсегда. Другие хотят давать, но не имеют, что дать, – он в растерянности развел руками. И завершил так: – Вы, люди, – последний шанс для эбрайлов стать снова великим народом.

Мы еще немного передохнули и отправились навстречу свободе.

(Червяк и ксирибу)

Малыш Мо не имел о старости никакого представления. Где бы он мог видеть старость? И все же понял, что такое Старый.

Восемьсот теплоциклов прожил Мухту и раскололся на две половины. Мухту и Ут-Мах – одно и то же. Голос Истура и заклятый враг его. Премудрый и дикий. Старый.

Трудно описать потрясение, которое испытал Мо, осознав эти факты. Оказалось, он успел глубоко поверить в справедливую борьбу, которую вел Клан во главе с истуром и его Голосом против Ут-Маха.

Прибежав к родному дольмену, малыш пристроился на каменном выступе одного из мегалитов, отдышался, закрыл глаза. Звуки скользили по краю сознания, не прерывая течение мыслей.

Выходит нет никакой борьбы? Не может же Мухту бороться против самого себя? Или может? Но при чем тут талан Энно? И почему Мухту хотел убить истура?

Во что верить теперь?! Кого спросить, с кем поделиться?

Дамб, конечно, не поймет его переживаний; Тууп не поверит и предложит десяток своих объяснений всему увиденному. Чха начнет высмеивать, вспоминая его прежние восторги.

Кто еще кроме Щу поможет разобраться в том беспорядке, что творился в голове молодого эбрайла?

А Щу все не было.

Звуки несли Мо информацию о происходящем в округе. Все не то! Многого он не понимал, улавливая только эмоциональный фон происходящих мелких событий. Кто-то с кем-то подрался, кто-то кого-то куда-то послал, кто-то над кем-то подшутил… И tutti quanti. Собирать весь этот звуковой сор было досадно, не интересно, но он боялся пропустить приближение Щу. Усталость навалилась на него, словно бревном привалила. Малыш не заметил, как погрузился в сон, пригретый последними теплыми лучами осеннего Эу.

Вот было бы здорово стать большим, как гора, и сильным-сильным, сильнее, чем Щу!.. И победить проклятого Ут-Маха, раздавить его! Да, это было бы здорово...

Он пробудился, когда небесное светило уже далеко перевалило в своем путешествии по небосклону за третью четверть светоцикла, и начали сгущаться тени. Энергия вновь наполнила его, сидеть на месте больше было невозможно. Приняв на ходу форму небольшого динозавра-бипеда, покрытого длинной жесткой шерстью, он трусцой побежал в лес.

Ноги сами несли его по знакомым местам мимо небольших полей с похожими на Низших унылыми пеонами, ковырявшимися в земле. Все дальше и дальше. Нетерпение и возбуждение мало-помалу охватывало его. И вот он уже возле старой хижины, в которой поселился вместе с родившей его иша, то есть «блоо-иша», как называют таких в клане. Здесь он начал свой путь, здесь его исток. Здесь каждая ямка будто бы специально приспособлена под изгибы его тела. Здесь запах его короткого детства.

Знакомые и родные ощущения затопили душу, наполнили умилением. Он, наконец, расслабился, унялся душевный зуд, причиняемый вопросами без ответов. Все вокруг стало одинаково важно, ни одна вещь не важнее другой. Ребенок живет так большую часть дня, отдавая волю свою гравитации обстоятельств; гибкое и нежное победительнее твердого, хоть и не кичится нисколько своими победами. Нужно было просто отказаться от желания контролировать все вокруг, и тогда улеглась чехарда в голове, с предельной ясностью он почувствовал в себе силы разобраться во всем до конца… потом, когда-нибудь.

Почему металлические таланы так ценны, в чем их ценность? Успеется, спешить некуда.

Здесь в хижине в укромном тайничке лежала округлая пластинка с выдавленным таланом Энно. Мо некоторое время подержал ее в руках, разглядывая, как в первый раз, потом сунул в рот, проглотил. Кусочек металла протиснулся в особый кармашек внутри тела, специально выращенный для хранения. В других кармашках под кожей на животе лежали уже его мелкие богатства, такие же, как у человеческих детей: необычной расцветки камешки, необычной формы сучки, осколки кости. Это не мусор, а суть символы, артефакты, хранящие заряд эмоций и законсервированные нетленные состояния души.

А реальный плотный мир уже властно звал его. В сумерках Мо выглянул из хижины. Чихнул негромко, словно поставил точку и снова отдался всегдашнему своему любопытству. Перекрывая журчание ручья, с той стороны раздавались заунывные прерывистые звуки. Кто это? Побежать, посмотреть…

Там на высоком берегу лежал на животе, подняв голову к темнеющему небу, Асальгед и горестно выл. Он не замечал, не хотел замечать Мо, который рассматривал его с десяти шагов. Погиб Хут!.. Горе, горе! Непроизвольно почесывая правую руку, Мо прислушался к шепоту Низших. Они знали, они видели, что здесь произошло. В кронах ближайших деревьев пряталось уже больше десятка этих вездесущих невидимых в темноте тварей, мелких, боязливых, еще больше собиралось со всех сторон, предчувствуя пиршество. Разве можно так громко издавать звуки! Даже эта трусливая мелочь в больших количествах может представлять серьезную опасность для молодого одинокого эбрайла!

Хут погиб – велика важность! Чего так убиваться? Вон он лежит возле развороченного, поломанного куста темной бесформенной грудой. Пасть оскалена, один налитый красным глаз открыт и глядит с застывшим бешенством прямо на Мо, рука неудобно подвернута, горло разорвано, блестит свернувшейся кровью. Кто мог нанести такую жуткую рану быстрому как молния дракону?

– Ут-Мах здесь был, – полуутвердительно и напористо сказал Мо. Асальгед вместо ответа снова задрал морду кверху и завыл глухо, безнадежно. «Нет больше сильного Хута, – слышалось в этом вое, – ушла сила! Горе!» Слишком велик был диссонанс асальгедовых эмоций с нервным, почти злым воодушевлением, которое испытывал Мо. Сопереживать он не мог, только почесывать ладонь.

Малыш вгляделся вверх вдоль ручья. Там недалеко шли мухтудоки. Значит, Хут не достанется Низшим.

Через несколько минут на прогалину выбежал возбужденный Чха. А за ним впереди четверых мухтудоков шагнул Щу.

Наконец-то! Подпрыгнув на месте, Мо с восхищением воззрился на своего покровителя. Плечи его передних лап обнимали стальные накладки, спину и бока также прикрывали скрепленные кольцами металлические пластины, поверх которых протянулась кожаная портупея; на портупее удобно под рукой висела большая кобура с каким-то оружием (такие штуки Мо уже видел у мухтудоков). На длинной шее был повязан цветной платок. Щу выглядел воинственно и грозно.

– Ох-хой! Виу-ма! – закричал Чха. – Еще один, смотри, смотри, Направляющий! Вот так да! Сдохнуть! Этот Старый времени даром не теряет. – Он подбежал к мертвому Хуту, ткнул его рукой в плечо. Мо тоже сунулся было ближе...

– Стой на месте! – повелительно гаркнул Щу, глянув на него. – И ты, мелкий, отойди в сторону, прекрати прыгать!

– Я тебе скажу, Направляющий, какой это Старый, – нисколько не смутившись, продолжал Чха, все же уступая место возле трупа. Щу склонился над телом, слегка поворачивая его и пытаясь что-то рассмотреть в слабом свете звезд. – Слышишь ли, только у Мухту нашего настолько мозги набекрень, чтобы зазря рвать глотки кому попало. Говорю тебе!

– Заткнись, мелкий, – рыкнул Щу, мельком глянув на Чха. – или ты исчезнешь, клянусь Скипетрами Земным и Небесным!

За этот день верткий неугомонный Чха успел смертельно надоесть Направляющему мухтудоков. Услышав угрозу, Чха вдруг разразился громким смехом и юлой пошел по краю прогалины. Четверо мухтудоков тупо глядели на веселящегося приятеля Мо.

– Бестолковая скотина… – неразборчиво и чуть слышно (только не для Мо) ругнулся Щу, отворачиваясь и продолжая разглядывать труп. – И здесь нет… Вот как…

– Ну что там?.. – спросил один из мухтудоков, переминаясь с ноги на ногу. Щу будто не услышал вопроса. Он говорил как бы сам с собой:

– Нету… Истур Энно правильно сказал: этот Старый ненавидит чужие таланы. Уже четвертый за… четверть теплоцикла. – Наконец, будто очнувшись, указал на своих подручных: – Вы трое. Отнесите его на Холм. Чтобы целый был, вы, ксирибовы отродья!

Трое мухтудоков, переговариваясь вполголоса, приподняли тело и потащили через заросли. Четвертый проводил их равнодушным взглядом.

«Щу стал мухтудоком, – подумал Мо. – Даже самым главным. Но это не какой-то Старый убил Хута!»

– Это Ут-Мах сделал!

Щу, уже собравшийся уходить, обернулся, подошел к своему младшему.

– Слушай, Мо. И ты, Азальгед, слушай. Нет никакого Ут-Маха. Мухту придумал его, чтобы напугать энноху. Мухту предал волю истура, обмануть его хотел. Так сказал мне сам истур. Да, Великий Энно говорил со мной.

«Ут-Мах – это и есть Мухту,» – упрямо подумал про себя Мо, но сказать вслух не решился.

– Кое-что меняется в Клане, – продолжал Щу, глядя как бы внутрь себя. – А сейчас у нас есть другие дела. К нам движется торговец, тот, что приходил в прошлом теплоцикле, и в позапрошлом, и в предыдущих. И еще – один Старый крадет таланы.

– Исчезающий, да, мухтудок? – преувеличенно весело спросил Чха, выскакивая сбоку. – Это Исчезающий делает? Ты, ведь, боишься Исчезающего?

Щу только мрачно глянул на него, достал из кобуры свой пистолет и пошел прочь с полянки через подлесок. Как же потянуло Мо вслед за ним! Чха снова засмеялся, слишком громко, даже взвизгнул разок. Тогда Мо ясно понял одну вещь.

– Не бойся, – сказал он Чха, – Ут-Маха нет поблизости. Он там. – Мо показал в ту сторону, куда направились Щу и четвертый мухтудок.

– Сдохнуть!.. – пробормотал Чха себе под нос и последовал за мухтудоками.

Мо подскочил и припустил догонять старшего друга и наставника.

***

Легкий ветерок поднялся в кронах деревьев, он все усиливался, раскачивая верхушки. Большая Старшая луна клонилась к горизонту, на смену ей из-за рваных облаков показалась вторая, поменьше – Младшая.

Большая упряжная хамусара, привязанная к толстому суку, временами переступала с ноги на ногу и тяжко вздыхала во сне, потряхивая тяжелой уродливой головой; вторая, поменьше, помладше, лежала рядом на брюхе, уткнувшись длинным «носом» в мозолистые колени. Обе они были словно помесь верблюда и муравьеда, так же грациозны и так же уродливы.

Длинная крытая повозка с высоким тентом, стоящая чуть поодаль, была освещена с одного бока неверным колеблющимся светом бездымного костерка. Повернувшись левым боком к огню, сидел на камне, покрытом сизыми разводами лишайника, низкорослый круглый эбрайл, слегка напоминающий огромного жирного червяка. Он кутался в шерстяное пончо, из-под которого с двух сторон высовывалось множество тонких подвижных конечностей. Время от времени неторопливо снимал с шампура и ловко отправлял в рот какие-то мелкие сладко пахнущие кусочки.

– Не нравится мне эта тишина, – вполголоса проговорил эбрайл, обращаясь к куче тряпья, лежащей с другой стороны от костра. – Она пахнет смертью. У меня нюх на такие дела. Да-да, нюх, утам-камай...

Покрывало, больше похожее на ветошь шевельнулось, из-под него показался круглый оранжевый глаз.

– Я вот видел, когда молодой был… – тут Червяк споткнулся, задумчиво глядя в небо. – Нет, это в прошлом теплоцикле было. Или в позапрошлом. Ага, на равнине. Знаешь там что было? Большой железный дом с неба спустился. Огонь там еще снизу сильно горел. Потом дверь открылась и вышли два Потерянных в одежде, кха-сугут! У каждого было две руки и две ноги, наверху – голова. Я видел их, в кустах сидел. Это хозяин послал посмотреть дорогу. А Потерянные поискали что-то вокруг и в дом пошли снова. Некоторые Потерянные сильные бывают. У них пушки хорошие, смерть. И они диких ксирибу не боятся. Барривай утам-камай… А дом улетел. Правильно говорю, кха. – Было заметно, что эбрайлу хочется поговорить.

Он с ленивым недовольством глянул на высунувшуюся из-под покрывала продолговатую чешуйчатую голову. Однако ее обладатель не обращал внимания на Червяка. Оранжевые глаза, пристально, не мигая, смотрели куда-то мимо. Ноздри напряженно подрагивали.

– Мы-то вот понятно, а ты чего с нами поперся в эту глухомань? – продолжал Червяк, не особенно, впрочем, ожидая ответа. – Эти энноху, они дикие все. Но меди у них много. И железа, и олова, и серебра, и цинка. Они, тупоголовые, не знают, что это такое. А вот урдулафы – знают, да. Но урдулафам не надо олово, им медь надо. Они из бронзы стволы хорошие делают, утам-камай кха…

Ветхое покрывало откинулось, и обладатель оранжевых глаз медленно сел, вглядываясь в темноту между деревьями. Поначалу он походил на броненосца, но облик его менялся на глазах. Увеличивались глаза, шея утончалась, становясь более подвижной, вырастали уши. Червяк покосился на него с опаской.

– Хозяин нам говорил, что ты ксирибу, кха-утам… Значит, Чистильщик. Я видел диких ксирибу, но ты не дикий… барривай сугут-ках!

Оранжевоглазый, продолжая Изменяться, на мягких лапах неслышно подошел к стоящему в сторонке деревянному ящику, все еще глядя через плечо в сторону зарослей, откинул крышку. Теперь он уже больше был похож на согнутую в три погибели обезьяну с длинным мощным хвостом, разделенным на три ветви. Двигаясь быстро и точно, но без спешки, ксирибу стал доставать из ящика и надевать на себя вороненые обшарпанные части экзоскелета, постепенно превращаясь в настоящую машину для убийств. Было заметно, что машина эта прошла уже через множество битв.

– Чистильщики охотятся на Старых, правильно?.. Для того и нужны, – произнес Червяк; в его руках оказался мощный плазморазрядник. – Да, смертью воняет, кха-утам-камай.

Спустя минуту из зарослей раздался треск веток и длинный утробный рык. Червяк поудобнее перехватил свой бластер, заозирался по сторонам, нервно шевеля челюстью. В следующую секунду он уже беспорядочно палил по жуткому существу, по Старому, стремительно ринувшемуся из темных кустов. Раз пять вспышки света успели озарить полянку перед фургоном, потом Червяк с громким всхлипом буквально отлетел через костер к большому колесу повозки, подняв тучу искр, да там и затих.

В панике жалобно блеяли хамусары, рвались с привязи, и Ут-Мах, гигантская сколопендра, увешанная звякающими вразнобой металлическими пластинками, метнулась на звук.

И тогда на монстра с крыши фургона молча прыгнула темная фигура. Ярко сверкнули фиолетовым неестественным светом плазменные лезвия. Невероятно извернувшись, Старый уклонился от смертельного удара и атаковал в ответ. Замелькали бледно-фиолетовые полосы огня, когти, клыки. Разлетались во все стороны пучки травы, комья земли и камешки, слюна с хлопьями пены, брызги крови. Приглушенное яростное рычание, вскрики, топот разорвали ночную тишину в клочья.

Оружие негромко гудело, экзоскелет жалобно поскрипывал, сам ксирибу коротко вскрикивал при каждом молниеносном выпаде, кровь дождем рассыпалась по листьям кустов. В какой-то момент костерок был растоптан, дым серой пеленой окончательно укрыл сражающихся. Потом погасли одно за другим оба огненных лезвия.

В этот момент к стоянке из зарослей плавно выпрыгнул Щу. Старый, склонив голову к самой земле, сжимал своими чудовищными мандибулами горло ксирибу. Окровавленные бока его тяжело вздымались, воздух с хрипом ходил туда-сюда через ноздри на задней поверхности шеи. Некоторые конечности были сломаны, некоторые отрублены, из культей толчками выбивалась кровь. В слабом свете Младшей луны Щу успел разглядеть, что все три костяных шипа на концах хвоста пронзили Ут-Маху брюхо. Рванув с хрустом в последний раз горло мертвому врагу он ухватился за этот трезубец и, издав яростный рев, выдернул из себя. В следующее мгновение это невозможное существо, фонтаном разбрызгивая кровь, кинулось на Щу.

Грохнул выстрел. Он вдребезги разнес Старому полголовы. Тело по инерции пронеслось еще на пару метров и тяжело рухнуло к ногам мухтудока.

За всем этим из чащи с трепетом наблюдал Мо.

В кристально-чистом лесном воздухе звуки разносятся далеко и ясно, особенно в сухую субтропическую осеннюю ночь. Кто не верит, пусть посетит Планету в это время и в этом месте, чтобы убедиться на собственном опыте. Только пусть не забудет прихватить с собой «хорошую пушку».

Мо плохо видел глазами – из-за деревьев, – но зато прекрасно «видел» своими четырьмя ушами, напряженно направленными вперед. Слышал монолог Червяка, слышал, как готовился к последней битве ксирибу, и как бился он с Ут-Махом. Слышал, как Ут-Мах и Щу увидели один другого… и подскочил от оглушительного выстрела.

Но он не услышал, как рядом с ним появился Энно, истур.

Интерлюдия четвертая: Клан Гуна

Правдивая информация о мире эбрайлов чрезвычайно ценится, ибо представляет собой большую редкость. Зато пышным цветом здесь цветут мифы и легенды, слухи и небылицы, суеверия и мистификации. Одним из легендарных нарративов является рассказ об окруженном мистическим ореолом Клане Гуна.

Время от времени гуна посещает поселение эбрайлов и проходит его насквозь из конца в конец не торопясь или в спешке, ни с кем не обмолвясь и словом, либо заговаривая с каждым встречным на его родном языке. Иногда гуна присаживается отдохнуть где-то в тени или наоборот на самом солнцепёке, сидит молча несколько минут или целые часы, либо заводит разговор с соседями, обычно о самых незначительных предметах. Никогда гуны ничего не продают и не покупают, не имеют ни с кем никаких дел, не приносят и не уносят с собой никаких предметов. Но самое главное – гуны непрерывно Изменяются. Тело гуны течёт, не задерживаясь в одной форме ни на мгновение. Скорость Изменения тоже колеблется, от чего она зависит, – от настроения ли, от усталости или от высказываемых мыслей, – отследить не удаётся.

Где живёт клан не может сказать ни один информатор, сами же гуны вскользь дают понять, что везде. Самые отчаянные наши помощники даже из гравров, прирожденных авантюристов, не ведающих страха, отказываются преследовать гуну, поскольку знают: никто ещё не возвращался после такого преследования. Это-то и страшит – неизвестность; что происходит с желающими узнать тайны гун? Ведь, не сказать, чтобы гуны были все поголовно мастерами рукопашного боя, неуязвимыми бойцами, бывало изредка, что их одолевали. Вот только живыми никогда не захватывали.

Говорят, что где-то есть целая страна, населённая гунами, что они владеют древним секретом межзвёздных путешествий и множеством одноместных звездолётов. Говорят (очень тихим голосом), что гуны – единственный клан, сохранивший память о том, как выглядели предтечи. Говорят, что Владыка – гуна, и обладает множеством непостижимых способностей, позволяющих контролировать весь Идниш. Говорят даже, что в мире есть только один единственный гуна (он же и Владыка, добавляют совсем тихо, не громче шепота), поскольку никто не видал одновременно двух гун вместе. Говорят, у гун нет таланов – так же как у Исчезающих, и, быть может, гуны – это и есть Исчезающие.

Я видел однажды настоящего гуну и могу свидетельствовать, зрелище это, действительно, жутковатое. Он медленно пересёк площадь с колодцем, не сводя с меня взгляда, пока не скрылся за поворотом. При этом из гуманоида превратился в какого-то гекатонхейра с множеством конечностей, затем в рептилию и, наконец, в некое подобие паука с длинным хвостом. Мороз продирал меня по коже, поскольку я находился от него в считанных метрах. А в голове проносились такие мысли: «Это – эталонный эбрайл, предел стремлений всей эбрайлской расы. Единственное, что у него есть постоянного – Изменения… Но как, черт возьми, он умудряется при этом сохранять свою личность, оставаться собой?!»

Глава 11 (Рефлексия, Старые)

Слова Мо Зун-Баа о величии эбрайлов разбередили и заострили болезненные застарелые ощущения в моей душе. Но и ободрили также. «Вот существо, ясно представляющее, что правильно, а что нет, – сказал я себе. – А правильно ли поступаешь ты?»

Иногда стоит задать один верный вопрос, и следом потянутся другие. Так, услышав об истинных намерениях Мо Зун-Баа, я впервые нашел силы признаться себе в том, что долгие годы занимался самообманом, скрывал от самого себя чувство потерянности – то самое, которое, быть может, и было основной причиной совершенного мной отрыва от людского общества. Потерянный! Очень точное название придумали эбрайлы. Я впервые с памятного (но весьма поверхностного) разговора под кумагаш задумался о том, что действительно важно в извечной повседневной суете. О том, что стоит всегда за ней и незримо, нечувствительно оплодотворяет собой каждый жест и каждое мимолетное впечатление. Сегодня спустя много лет, я знаю твердо: человек есть то, во что он верит; всеобъемлющая вера во что-либо, определяющая его поступки, его личность – осознанная или неосознанная – обязательно есть у каждого, будь он хоть идеалистом, хоть закоренелым циником.

Мо своими речами подтолкнул меня заняться самоанализом, открыться смутному, но непреходящему недовольству собой, от которого я отворачивался слишком долго, которое обесценивал всеми силами. Эта непростая работа – самоанализ – заняла все время, пока мы шли по широкой и низкой штольне, едва не касаясь головой потолка; чудеса Унтиматра больше не занимали меня.

Это чувство неестественности… Годами я носил маски, чтобы соответствовать ожиданиям общества – то одну, то другую… Не потому ли, что боялся проявить свою истинную сущность, вызвать осуждение, насмешку значимых людей – начальников, коллег, приятелей, родственников?.. Я был штатным географом на одной из баз, аналитиком и консультантом в НИЦе, ксенопсихологом, экспертом, комиссаром… Что скрывалось под моими масками? Эгоизм, трусость, пустая сентиментальность, безответственность? Куда и от кого я бегу?..

Пока рефлексировал, незаметно пролетели часы, показался выход из штольни. Уже вечерело, но Мо все-таки отправился осмотреть окрестности, впрочем вскоре вернулся. Я же пока занимался палаткой, доставал из рюкзака остатки продуктов, взятых в дорогу из пещерного города арнуба. Проглотить легкий ужин у нас не заняло много времени.

Утро выдалось пасмурное, холодное. Я открыл навигатор в наладоннике. Если бы накануне я не был так переполнен впечатлениями и утомлен долгой ходьбой, если бы потрудился узнать свои координаты, то мог бы провести ночь с гораздо большим комфортом. Ибо оказалось, что до места, где стоял мой вездеход, всего-то около часу ходьбы. Это был великолепный сюрприз! Теперь ничто не задерживало меня в этой горной стране.

Надеюсь, Нагваль не слишком обиделся, что я покинул его, не попрощавшись. Больше мы не встречались, и о дальнейшей судьбе траппера точных сведений не имею, хотя до меня доходили впоследствии слухи, что небольшое поселение людей все-таки возникло в горах арнуба. И Чуча, говорили, добилась, чего хотела: занялась частной георазведкой.

Прежде, чем мы тогда расстались с Мо, уже покинув предгорья, я успел задать ему несколько уточняющих вопросов.

«Так значит, какой-то сумасшедший с раздвоением личности долгое время руководил Кланом Энноху?»

«Ты неправильно говоришь, Дове, – отвечал Мо. – Что такое руководил? Эбрайлами не надо руководить. Но Мо не удивлен, Мо понимает, почему ты ошибаешься. Вы, люди, все делаете по правилам, потому что не можете Изменяться; вам нужны правила. А Голос Истура и сам истур, не придумывают правила, только показывают направление. Так мы живём».

«У нас это называется либерализмом, идеальной формой правления; считается, что такое в реальности воплотить невозможно. И ведь у энноху есть бесправные пеоны, для них-то придуманы правила! К тому же в острых ситуациях либерализм опасен. Что если бы на энноху напал соседний клан? Смогли бы мухтудоки защитить?»

«Для чего нападать на энноху?»

«Чтобы убить. Хочешь сказать, у энноху нет врагов?»

«Есть такие, кто не любит энноху и хотел бы убить всех. Но эти не смогут собрать достаточно сил. Другие эбрайлы не станут слушать врага энноху, никто не пойдет за ним. Мо много путешествует. И хотя в каждом Клане есть ненависть против других кланов, красные угли покрыты толстым слоем пепла.»

Это вполне совпадало с моими собственными наблюдениями. На словах каждый эбрайл готов загрызть представителя другого клана, но до дела редко доходит, может быть, из-за высокой вероятности раньше самому быть загрызенным. Но другое меня занимало.

«Голос Истура сошел с ума, а сам истур ничего не предпринял? Или ему было все равно?»

«Это хороший вопрос, Дове. Мо тоже много думал: почему так? Истур Окр Энно Думах – он, ведь, тоже Старый. Как понять его?»

«И он не защитил свой народ от сумасшедшего?»

«Дове, бидар – это не народ, – мягко произнес Мо. – Народ – это жители Идниша, так понимает Зун-Баа, хотя и родился за пределами Идниша.»

«А если опасность будет угрожать всему Иднишу, Владыка защитит его жителей? Что, например, если вновь возродятся демоны Квадир-Лэй-ун?»

«Ты спрашиваешь меня о помыслах Владыки? Владыка – Старый!»

Конечно я отдавал себе отчет в том, что молодой исатара Хуман-Бидар не может знать ответы на все вопросы, но каково же было искушение – спросить и понять все сразу! Отчего одни Старые постепенно сходят с ума, превращаются, в лучшем случае, в невменяемых маньяков, а в худшем – в настоящих монстров, Низших, другие уединяются и посвящают себя сбору и сохранению знаний, как Холхэ-мнемон, третьи – становятся могущественными властителями?..

У меня есть только очень смутные догадки на этот счет.

О том, как устроена человеческая память, у нас до сих пор есть только общее представление. Нейро-психическая основа памяти остается во многом загадкой. Да и вообще, память – одно из самых больших чудес в обозримой вселенной. Например, как ни странно, эксперименты показывают: память имеет практически бесконечный объем. Поражает ее чрезвычайно сложное строение: произвольная-непроизвольная, краткосрочная-долгосрочная, механическая, ассоциативная, смысловая… Но самое удивительное происходит, когда мы усваиваем и отрабатываем до автоматизма новый навык – будь то письмо, говорение или вождение кара. Изначально сложное действие, требующее предельной концентрации внимания и самоконтроля, постепенно «сворачивается» и как бы уменьшается в «размерах» до полной симультанности всех своих элементов. На последних этапах от всей психической сложности остается только полуосознаваемое чувство правильности исполнения. Уже не надо напрягаться, чтобы не совершать ошибок. Мы просто чувствуем, что делаем как надо – и все.

Что если у эбрайлов, имеющих физиологию, в корне отличную от людской, – физиологию бессмертного, – этот процесс свертывания идет как-то по-иному? Вечно обновляющаяся нервная система не насыщается впечатлениями. Симультанные психические процессы наслаиваются друг на друга, вытесняются в бессознательное, интуитивное. Интуиция все дальше отрывается от реальности, превращаясь в мании, идеи-фикс, поглощая все больше психической энергии… Бессмертный теряет контроль над собой, поскольку на самоосознавание просто не хватает «маны».

Эти расплывчатые, туманные идеи, разумеется, не могут объяснить феномен Старых – они (идеи) нуждаются в разработке, специальных кропотливых исследованиях… Ясно одно: бессмертие чревато целым букетом неизвестных нам проблем.

Так ли мы представляли себе бессмертных существ? В наших виарах часто встречаются такие энписи (неиграбельные персонажи), как Светлые эльфы, Великие драконы, Вечные боги. По сюжету игры они бессмертны и отличаются, как на подбор, непробиваемой пассивностью и таинственностью высказываний (символизирующей глубокую мудрость). Обычно такие «неписи» служат для вдохновления игрока на новые подвиги, для передачи важной информации или для коренного разворота сюжета. Как видим, обычная реальность выглядит слегка прозаичнее.

Если настолько сложна психика Старого, прожившего сотни лет, то какова же должна быть сложность нейросетей Старого искусственного интеллекта! Ни один человеческий искин не бывал предоставлен своей судьбе на столь долгое время. Имеет ли ограничения способность Унтиматра к самообучению?

Об этих и им подобных вещах размышлял я, направляясь в те места, где обычно кочевал прайд моих, в некотором роде, приятелей. Об этой маленькой общине Потерянных я расскажу когда-нибудь в другой раз. Пробыв с ними положенное по законам вежливости время, совершив парочку совместных кочевок, я пополнил запасы провизии и направился далее.

За прошедшие десятилетия я вдоволь попутешествовал по Иднишу. Надеюсь, мои заметки и очерки, которые посылал в новостные издания, сыграли определенную роль в сдерживании агрессии в отношении планетян. Судя по тому, что человечество уцелело и сблизилось с эбрайлами, мои усилия были не совсем напрасны. Раздуть искру любопытства, доброжелательного интереса – вот что старался я сделать все эти годы.

Я побывал у Та-муэнов, большинство которых – Мастера двух стихий: суши и воды; половина территории Клана расположена под водой. Та-муэны не имеют живого исатары, живут, подчиняясь одному общему принципу («Та»), регламентирующему чуть ли не каждый жест и добровольно уходят из жизни в возрасте ровно триста тридцать три года.

Довольно долго общался с кишикуа, поклонниками абсолютной анархии. У них нет ничего святого, кроме собственных желаний. И наблюдал множество раз, как при возникновении какой-то нужды – в еде, жилищах или защите – сразу находится множество желающих выполнять даже самую чёрную работу, но Верховный Учитель (если, конечно, это был, действительно, он, а не кто-то, игравший его роль) не смог разъяснить, как клановая потребность трансформируется в личные желания кишикуа.

Гостил в Клане Слийм-Брукатутм и долго пытался понять устройство Нгоа-Кэку – удивительного сооружения, неподвижного, но при этом постоянно меняющего форму, сколько на него ни смотри, вокруг которого строится что-то вроде религии клана. Я спросил старейшин, уж не живое ли оно, и был поднят на смех, так, что слиймы от мала до велика прыскали при встрече до самого конца моего пребывания с ними.

И даже к Хултам я спускался в их бесконечный подземный город, ходил между ними, нисколько не скрываясь, пытался вступать в контакт. Но хулты откровенно игнорировали меня, а я в целях самосохранения старался не мешать, когда они проносились мимо по переходам или занимались какими-то своими делами.

Я попадал в такие места, которые люди называют «ронгаут». Думается, пережитые там впечатления сродни тем, которые получил, по его словам, знаменитый капитан Скри на Улугое. Думается, оман-кейлы, то есть ронгауты, были созданы Старыми с той же или аналогичной целью, что и смертельный аттрацион Улугоя – чтобы скоротать вечность.

Можно было бы сосчитать, сколько мест и Кланов я посетил (когда-нибудь, может, и займусь такими подсчетами), но в данный момент меня интересует другое. Роман этот я задумывал не ради описания своих скитаний. Опущу, пожалуй, также несколько не относящихся к теме крупных событий, произошедших на Планете в течение десятка лет. Были среди них и довольно значительные, в том числе и широко известные, оказавшие серьезнейшее влияние на наши отношения с эбрайлами. Я в них не участвовал, о чем отнюдь не жалею.

(Истур)

Он был завораживающе красив. Непроизвольно прижав уши, Мо глядел на это прекрасное, удивительное существо. Кожа дракона переливалась в свете звезд всеми оттенками синего и фиолетового, свет скапливался на боках, спине, шее теплыми желтыми пятнышками, и казалось, красота одухотворяет, напитывает собою сам воздух вокруг.

Мо сейчас же узнал истура без тени сомнения. Впервые взглянув на Энно, он сразу увидел на лбу точно посредине над глазами знакомый талан, четко очерченный будто бы огненной нитью. Три языка пламени, обрамляющие круг.

Сначала Энно следил за происходящим на поляне. Потом грациозным движением повернул к малышу голову на длинной шее, заглянул ему прямо в замершее от восторга сердце. Что бы теперь ни изрек истур, каждое слово будет священной истиной для маленького Мо.

– Кое-что меняется, – произнес он негромко, вновь отворачиваясь, – правильно сказал этот пришлый, Щу. Скоро уже все будет не так, как прежде. А этот дурачок Мухту, раздвоенный, напрасно старался продлить свои раскачивания до бесконечности. Поделом ему.

Мо, как в полусне, потянулся рукой, очень ему хотелось прикоснуться хотя бы кончиком пальца к этой шелковистой на вид коже. И все же краешком сознания он зацепился за слова Энно, испытав легкую растерянность. Почему это он Щу назвал пришлым? А Мухту – раздвоенным? Лишь много после он нашел ответы на свое недоумение.

– Наблюдай, малый, наблюдай, – говорил между тем Энно. – Скоро ты станешь чем-то большим, чем сейчас, станешь перемычкой. Я вижу это. Наблюдай, чтобы все понять.

Мо невольно перевел внимание на то, что происходило на поляне рядом с повозкой. Щу уже снимал с поверженного Ут-Маха связки таланов, к нему подошел второй мухтудок. Рядом крутился и Чха, без умолку комментируя происшедшее. Из фургона вылезли еще трое эбрайлов, один сразу начал раздавать указания высоким гортанным голосом.

– Раздвоенный так и не нашел, чем заполнить вечность, – продолжал Энно. – Он следил за собой, выслеживал. Он ждал, откуда придет вор, который украдет разум. Он так боялся потерять свой талан, что создал себе стража, с которым сам не мог справиться!.. Ут-Мах и есть его страж. Который стал вором. Запоминай, эту историю, малый по имени Мо. Ибо у тебя впереди будущее, выбирай правильную реализацию.

Мо снова взглянул на истура, что-то как будто неправильное было в его облике. Голубой дракон удобно полулежал рядом с небольшим кривым деревцем, опираясь локтем на изгиб ствола, поза расслабленная, непринужденная. И не хватало хвоста. Рука тоже была только одна. При этом он оставался так же красив и величествен.

Мо сморгнул, и у истура осталось только две ноги из четырех.

– А я остаюсь в других реализациях, – продолжал Энно, голос его становился глух. Еще одну странность заметил Мо: губы истура двигались вразнобой с произносимыми звуками. Впрочем, может быть это ночная тень обманывала зрение... – В тех временах, в тех местах, где эбрайлы правят миром... Где они осваивают другие планеты... Где молодой сильный Окр Энно Думах еще не пресытился делами своего недавно созданного молодого сильного Клана... Где Клан добывает металлы и выменивает их на любые вещи, какие хочет...

Пока истур говорил, должно быть, соринка попала Мо в глаз, он все никак не мог проморгаться и видел голубого дракона все менее отчетливо. Голова с сияющими лучистыми глазами и огненным таланом на лбу еще какое-то время была видна; вскоре же только неразборчивое бормотание осталось от великого дракона Энно.

Вот и этот неясный звук пропал. А маленький Мо все сидел и сидел на месте, до рези в глазах вглядываясь в то место, где видел – ведь точно видел! – истура.

Наконец он встал.

Очертания предметов подернулись серым, когда Мо, еще под впечатлением от встречи с истуром, вышел к фургону торговца. Едва-едва занималась заря.

Костерок снова разожгли, труп Ут-Маха убрали в сторону, закидали ветками. Труп ксирибу тоже спрятали. Хамусар успокоили, откупорили мех, разлили по деревянным стаканам крепко пахнущий алкоголем напиток.

Никто не обращал на маленького эбрайла внимания. Будто он лишний здесь. Как чужой он бродил по полянке. Рассматривал с опаской кучу веток, обнюхивал и трогал большие колеса фургона, также деревянные, с натянутой по окружности железной шиной, оглобли, грубую ткань полога – невиданные ранее, интересные предметы. Постепенно впечатления от встречи с истуром Окром Энно Думахом выцветали так же как звездное небо.

На маленькой полянке вокруг костра сидели четверо незнакомых эбрайлов и Щу в образе дракона-энноху. Одного мухтудока Щу послал на Холм с сообщением. Чха нигде видно не было.

– Я всегда имел дело с Мухту Великолепным, – говорил один эбрайл. – Где он? Где ваш Голос Истура, который всегда говорил, что надо привезти?

– Я Голос Истура, – ответил Щу, наклонившись вперед и пристально исподлобья глядя на говорившего. – Теперь будешь иметь дела со мной. И скажи другим торговцам: у нас есть не только таланы. Наши пеоны выращивают римп, много римпа. И сукр, нагур, чтобы приправлять его. Ты знаешь нагур? Сукр и мясо делает вкуснее, мы умеем находить новые вкусы. – Щу говорил теперь неторопливо, спокойно. Глаза его поблескивали в свете костра. Время от времени он подносил свой стакан ко рту, но лишь затем только, чтобы чуть притронуться к напитку языком. Торговец, похожий на лохматый округлый ком шерсти с торчащими из него спицами-руками и маленькой головкой на тонкой шее, слушал внимательно, но безучастно, будто ожидал чего-то иного.

– Скажи всем, – продолжал Щу раздумчиво. – Энноху здоровы и сильны. И мы пойдем далеко, узнаем много нового вкуса. Кое-что изменилось в Клане.

– Он говорил, привезти оружие, – проскрипел торговец, – привезти ткани, средства связи, батареи. Говорил, что будет много красной меди. Меди.

– Медь? Да. Медь будет. И римп. И сукр, и нагур.

Мо в это время исследовал полог повозки. Там в фургоне между тюками тканей и какими-то угловатыми ящиками стояла коробка сантиметров пятидесяти в длину и тридцати в ширину из черного твердого пластика. Невзрачный с виду параллелепипед. Это была обыкновенная усиленная радиостанция-ретранслятор одной из первых пропавших на Планете человеческих экспедиций. Как известно, бесхозные ценные вещи, лежащие под открытым небом очень быстро находят новых хозяев.

Эбрайлы не озаботились выключением прибора: аккумуляторы давно разрядились. Почти. Ничье ухо не слышало издаваемых динамиком звуков. А Мо услышал.

Он услышал, как в невообразимой дали ползут, глухо рыча, грозовые облака, как тревожно перекликаются перед бурей морские птицы, и неудержимо нарастает предчувствие чего-то необъятного, мощного, всепоглощающего... И сверкнула первая молния, за ней, как за вожаком, ринулись их целые полчища, разрывая в клочья прибрежную тишину, внушая ужас слабым сердцам... Завыл ветер. Взъярились водяные шквалы. Мрак и гибель обрушились на землю. И когда до высшей точки поднялась ярость стихии, в глубине ее родилась чуть заметная поначалу надежда. Такая слабая и беспомощная, но непобедимая, она росла, ширилась, обуздывая страх, вливая новые силы в покоренных, пробуждая к борьбе, властно напоминая о мире, о свете Эу, взывая к новой жизни... И смирилась буря, утихли вихри. Уже не кара небес, а живительная влага проливалась на обессилевшую земную твердь... Лилась, переливалась нежная музыка.

Это была V Симфония Даниэля Кауфманна, ее в тот момент передавали для экипажа первой орбитальной станции. Маленький эбрайл слушал не шевелясь, пораженный до самых сокровенных глубин души, ибо таково действие истинной красоты. А со стороны казалось, что он впал в ступор перед приоткрытым пологом фургона.

– Эй ты! Чего надо? – раздался у него за спиной грубый окрик. Это один из охранников обратил, наконец, внимание на Мо. Его голос, как и у предводителя, был скрипучим, неприятным.

– Там у тебя... Там... – пролепетал Мо, не зная, как назвать то могучее и великое, что обрушилось сейчас на него.

– Исчезни, – беззлобно, но твердо сказал охранник и подкрепил свой приказ недвусмысленным энергичным жестом трех из восьми рук.

Будь Мо человеческим ребенком, он горько заплакал бы от обиды и растерянности, и эти детские слезы омыли бы ему сердце. Но он был эбрайлом, потому лишь оскалил мелкие зубы, яростно почесал правую руку и побрел, бросая через плечо злые взгляды на уже усаживающегося поудобнее многорукого охранника, прочь, к зарослям.

На опушке, скрючившись, сидел Чха и что-то быстро жевал, заслоняя телом оставшийся кусок и воровато поглядывая в сторону сидевших у костра эбрайлов.

– Торговцы... – проворчал Чха с нескрываемым презрением. – Надменные выродки. Сдохнуть, говорю. – Он проглотил то, что жевал, вытер рот ладонью. Помолчал, разглядывая Мо. Потом чуть понизил голос: – Я тебе вот скажу сейчас. Да-да. Я знаю. Энноху, они тоже такие же.

Мо круглыми глазами уставился на своего друга, ожидая продолжения. Чха вздохнул печально, глядя куда-то мимо. Сказал каким-то совсем другим голосом:

– Но где-то есть прекрасные места, где-то есть… Сдохнуть, говорю тебе.

Почему-то Мо захотелось рассказать, о том что он услышал возле фургона. Но слов не нашлось.

Блестящий краешек Эу показался над кронами деревьев, занималось утро.

Талайза, Ехи - 24-ый оборот

Отчего эбрайлы повсюду принимали меня с несвойственной им теплотой? На этот вопрос у меня до сих пор нет чёткого ответа. С другой стороны, в общении с людьми я зачастую испытывал трудно объяснимое внутреннее напряжение, неловкость, даже тогда, и особенно тогда, когда они спешили излить мне душу. Эбрайлы своих душ мне не изливали (если не считать Мо), но с удовольствием делились своими мнениями. Быть может эбрайлы чувствуют глубинное родство со мной, быть может я сам больше эбрайл, чем человек?

Случилось так, что судьба забросила меня в Талайзу, а, точнее говоря, я сам сюда приехал. Здесь-то я и встретил ехов, точно таких, как изображают многочисленные жадные до экзотики каналы, часто переписывающие среди прочего мои путевые заметки в обход любых законов об авторских правах.

Талайза – необычный город. Он широко раскинулся на площади около семисот квадратных километров, при этом состоит всего из нескольких десятков гигантских строений – в общей сложности менее сотни – между которыми простираются практически необитаемые обширные пустыри. Здания, так называемые «сафи», занимают территорию от тысяч квадратных метров до целого квадратного километра. Каждый сафи имеет в высоту до полутора сотен этажей и на десятки уходит под землю. Внутри этих архитектурных комплексов есть свои улицы, площади, виадуки, нависающие, порой, над головокружительными пропастями; есть густонаселенные и почти «безлюдные» области; есть огромные теплицы, энергоблоки, фабрики, насосные станции и даже что-то вроде научных институтов.

Дело в том, что Талайза населена в основном теми эбрайлами, которые не способны Изменяться и подвержены старению, а значит нуждаются во всех обычных благах цивилизации. Клановики называют таких Потерянными, поскольку они никогда не смогут принять форму их Клана.

Есть в Талайзе даже небольшой космодром, обслуживаемый все теми же Потерянными, он принимает и отправляет до десятка космических аппаратов в месяц, две трети из которых – человеческие челноки. Вот уже несколько лет люди тесно сотрудничают с эбрайлскими специалистами в области космических перевозок, делятся опытом, перенимают локальный опыт. Вокруг космодрома сконцентрировалась, верно, наиболее прогрессивная часть молодого эбрайлского населения города.

Как вы знаете, по инициативе партии Колонизаторов и лично её зампреда Рачковского открылся здесь и Первый Совместный научно-исследовательский центр, разрабатывающий самый широкий круг проблем: сотрудники Центра занимаются буквально всем – от нанотехнологических и квантовофизических исследований до ксеноисторических и этнографических изысканий. Разумеется, людям, занятым в НИЦе, – ученым, обслуживающему персоналу, – надо где-то жить и чем-то заполнить досуг, поэтому появилось и первое совместное кафе для людей и эбрайлов. Там принимают не только кредбаллы, но и зефы, имеющие хождение по всему Иднишу. Кафе под названием «Зевс» занимает три этажа почти четырехсотметровой башни, со второго по четвертый, на пятом сейчас идут отделочные работы под расширение.

Три года назад я зашёл сюда, чтобы отдохнуть и восстановить чувство сопричастности к миру людей после длительного путешествия к северным окраинам Идниша, где разыскивал древний телепортер. Флаер оставил в охраняемом ангаре, с собой взял только оружие и плоский невесомый рюкзачок с самым необходимым: гибкий планшет плюс передатчик с устройством вызова флаера, тетради для записей (я люблю писать на бумаге), да ещё кое-какие личные мелочи. Сидя за уютным столиком у окна, даже не сняв рюкзачка, я приглядывался к разношерстным посетителям и прислушивался к разноголосым и разноязыким разговорам. Было приятно вновь окунуться в комфорт, столь привычный жителям Корабля и столь мало ценимый ими. Мясное острое рагу было восхитительным, кукурузный хлеб – мягким и свежим, легкое пиво – душистым и прохладным, ровно так как надо. Другие гости будто и не замечали всего этого.

Сотрудников Центра отличали бело-сине-зеленая форменная одежда, громкие голоса и непринужденность жестов. Видно было, что даже здесь, на отдыхе, они заняты поиском решений увлекательных задач, уверены в себе и полны энтузиазма. Даже те, что с озабоченным видом глядели в планшеты или яростно спорили между собой, имели вполне довольный вид. Коллеги-эбрайлы, в основном, гуманоиды, смакующие человеческую пищу, тоже выглядели умиротворенно.

И тут мой беспечно блуждающий взгляд наткнулся на довольно странную пару – парня и девушку лет около двадцати пяти с длинными волосами у обоих, уложенными в вычурно-сложные причёски. Оба были одеты только в подобие хитонов, скроенных из тонко выделанной кожи, крепящиеся на плече большими деревянными пуговицами, и самодельные мокасины (из-под хитонов, впрочем, выглядывали обыкновенные современные сорочки). Это было само по себе достаточно необычно, да к тому же обращали на себя внимание татуировки молодых людей. Их лица и все открытые участки тела были буквально испещрены замысловатыми узорами. Я заметил, что линии узоров сходились в одном месте на лбу, точно над переносицей. Что это, неужели… талан?

Другие посетители оборачивались на этих двоих, перешептывались, улыбались украдкой.

Ребята как будто косплеили Хуман-бидар, если не считать зататуированные лица. И ещё один нюанс поведения отличал их от молодого эбрайлского сообщества, ставшего к тому времени весьма популярным среди новых поселенцев – те обязательно уже присоединились бы к какой-нибудь группе людей. Эти же парень с девушкой, казалось, всячески старались подчеркнуть свою обособленность: высокомерно отворачивались от взглядов, не отвечали на улыбки. Наконец, я расслышал слова, поскольку они говорили все громче, почти вызывающе громко. Говорили на инци, что тоже было несколько необычно. Но не так чисто, как перенявшие эбрайлский язык с гипнодисков, а так, как если бы выучили его в живом общении – с явственным русским акцентом, но демонстрируя гораздо более широкий словарный запас.

«...ни на что не были способны, – говорил парень, видимо в чём-то убеждая девушку. – От них даже пахло как от беспомощных сосунков». И он широким жестом обвел зал.

«Тише, тише, чего ты», – пыталась образумить девушка своего спутника. Напрасный труд.

«Нет, Юла, ты бы посмотрела на этого заплывшего жиром глуота! Он думал, наверно, что представлял из себя что-то важное, раз у него такой красивый шеврон на груди! – парень уже начал тыкать в сторону соседних столиков. – Не переживай, они пальцем не шевелили без специальной инструкции по шевелению конечностями! Какие напыщенные ничтожества!»

«Но Куба, нельзя же…»

«Нельзя? Всё уже было! Или ты их защищала? Как ты могла их защищать? Ни один хуман не был способен постичь Шархам, истинную суть жизни, они все были отравлены временем, все дерьма наглотались, особенно эти вот!» – он снова ткнул пальцем в сторону небольшой компании за соседним столом. Сидевшие там крепкие техники в форменных комбинезонах уже некоторое время с неудовольствием слушали эти инсинуации, сердито комментировали их между собой по-русски, наконец, один из них, дюжий техник в синем комбинезоне, повернулся и громко, но пока спокойно сказал:

– Эй, чувак, а прикрой-ка ты хлебало, пока по щам не прилетело!

Я уже начал догадываться, что за чудаков в кожаных хитонах вижу перед собой. Чем отчетливее становилась догадка, тем больше разгоралось мое любопытство. И когда парень, пафосно вскинув голову, ответил на инци в типично эбрайлском стиле: «Сожри свой язык, поганый хуман!», – мне окончательно все стало ясно. Люди-эбрайлы – так их называют СМИ, группа отщепенцев, решивших по собственному произволу сменить расовую идентичность. Даже самоназвание их припомнил – Ехи. Что-то было странное в речи этого парня, я все никак не мог уловить.

Дальше последовала короткая перепалка, причем техник, все больше закипая, говорил по-русски, а молодой ех отвечал на инци. Лавиной неслась головокружительная брань.

«Да ты охренел, чепушила, ровно не сидится тебе?» – «Я не слушал всяких тупых недоумков!» – «Эй, ты бессмертный, что ли? Не нарывайся, дерьмо!» – «Этот пожиратель дерьма ещё смеет вякать! Молчи, ничтожество!» И все в таком духе.

Наконец, мужик под одобрительный гул товарищей начал вставать, хмуро глядя на зарвавшегося грубияна. Очевидно, предстояла потасовка. «Эй!» – сердито крикнул рабочий, увидев, как отворачивается обидчик.

Мужик в два шага преодолел расстояние до молодого еха, грубо схватил его за плечо, дернул. Я начал вскакивать со своего места, но события развивались в считанные миллисекунды, я не успевал вмешаться. Ех с гневным выдохом отклонился в сторону, одновременно перехватывая руку противника, как-то поднырнул, боднул головой в живот, затем ударил головой в подбородок, резко оттолкнул того от себя. Но оттолкнул недалеко – слишком велика оказалась разница в массе. Техник заревел и бросился в бой. Без замаха из неудобной позы, но весьма энергично, залепил еху раскрытой ладонью по лицу так что голова его дернулась, на пол посыпались вилки, тарелки, стаканы, сбитые резким движением. И в этот момент я схватил мужика за плечи, буквально повисая на нем сзади. Краем глаза заметил, что и остальные невольные зрители повскакивали со своих мест, вцепились в парня, двое молодых женщин навалились на девушку, извивающуюся и визжащую как дикая кошка. Все что-то кричали, никто никого не слушал, со всех сторон стекался народ, эбрайлы хохотали и улюлюкали. Техник медведем ворочался в моем захвате, ругался по-русски и по-испански, норовил вырваться, мы оба совершенно вымокли от пота.

Наконец, уловив промежуток между рывками, я крикнул ему в ухо: «Ты первый начал! Камеры видели!» Это подействовало отрезвляюще. Он перестал вырываться, склонил голову на бычьей шее, насупился, проговорил мрачно: «Отпусти…»

«Быстренько сваливайте, пока «собы» не прискакали», – прокричал я, ослабляя захват.

«Сам знаю. Уходим!» – кинул он своим друзьям.

Расталкивая галдящих людей и эбрайлов, вся компания быстро покинула место происшествия, с другой стороны, ещё достаточно далеко, пробирались сотрудники безопасности в сером с погонами на плечах.

Я отыскал глазами ехов. Куба, поддерживаемый одним человеком и одним эбрайлом, сидел в расслабленной позе на табурете, опершись спиной на столешницу, он блаженно улыбался, хотя из носа тонкой струйкой стекала кровь и пузырилась в уголке губ. Девушка, Юла, хохотала в голос, запрокинув голову, и абсолютно не слушала что-то втолковывающую ей сердитую тетку в глухом комбинезоне. Я понял, что ребят надо срочно спасать: собы не станут разбираться, первым делом в изолятор и дело с концом, и любопытство моё останется неудовлетворенным.

– А ну, разойдись! – закричал я максимально строго, доставая из внутреннего кармана старую давно просроченную код-карту георазведчика (зачем-то я еще таскал ее при себе – уж не для такого ли именно случая?). – Чего не видали?! Разойдись! Не мешайте работать!

Народ попятился, поглядывая на пластиковый прямоугольник в моей руке. Воспользовавшись переменой настроения толпы, я подхватил под руки обоих ехов и почти силой потащил к выходу.

Глава 12 (Фиттил, появление Мо)

– Почему ты вмешался?

Лгать нехорошо – даже дети это знают: истина из разряда элементарных, общепринятых. Не сродни ли ложь предательству по отношению к единственной и неповторимой реальности? Но в том-то и дело, что реальность – штука многогранная и многоуровневая, количество этих уровней ещё никто не измерил. И чем старше становлюсь, тем все больше элементарных и очевидных истин размывается, теряет значение, каждый раз, когда в моём понимании реальности открывается новый уровень. Ничего нет на свете самоочевидного – вот главное, чему учит меня жизнь. Почему не солгать в малом ради достижения чего-то большего? Да и не такой уж ложью выглядит эта малая ложь с высоты. Мне необходимо было постичь что-то очень важное о своей сути, а для этого взглянуть на себя как на человека с другой стороны, с противоположной. Что такое быть человеком, что такое быть эбрайлом? Сравнить, взвесить…

И я солгал.

Сафи – здания в Талайзе – это целые небольшие города внутри города. Мне рассказывали, что они разрастаются столетиями, протягивают щупальца переходов друг к дружке, соединяются, образуя титаническую колонию, наподобие той, что образует плесень, медленно, медленно. Порой бывало в результате конфликтов между сообществами эбрайлов, что сафи наоборот дробился на отдельные куски, между ними выгорали пустыри под открытым небом, усеянные обломками, которые потихоньку разбирались жителями города на материал. Внутри сафи открытого неба нет. Где-то узкие, где-то широкие, кривые и прямые, высокие или низкие (иногда тесные, как норы) переходы перекрыты сверху еще и еще новыми этажами. Некоторые переулки напоминают глубокие трещины в горах, ущелья, по дну которых текут ручейки пешеходов. Освещение в большинстве мест скудное или отсутствует вообще, только люди да наиболее продвинутые общины эбрайлов позаботились как следует осветить свои кварталы. Зато каждый сафи имеет свое имя.

Рядом с башней «Зевса» на высоте в пять этажей над небольшой площадью нависает прозрачный купол, поддерживаемый мощными железобетонными балками. К площади этой примыкают широкие коридоры, ведущие к транспортным магистралям и стоянкам наземных автокаров. Через площадь возвышается следующая башня, соединенная с соседними, такими же, десятками крытых переходов или широких мостов без малейшего намека на перила на высоте нескольких десятков метров.

Едва мы выбрались «на свежий воздух», и я направился в сторону стоянки, где оставил свой вездеход, Юла бешено дернулась и вывернула руку из моей хватки. Лицо ее, покрытое татуировкой, исказила гримаса злобы: зубы обнажились, нос сморщился, глаза сузились.

– Ты не имел права вмешиваться, Хуман! Оставь нас, чего тебе надо?

– Ну-ну-ну. Если бы я не вмешался…

– Он прав, Юла. Этот толстожопый действительно мог из меня отбивную сделать, – возразил Куба, как ни в чем не бывало оправляя волосы и свой хитон.

Всю злость Юлы как рукой сняло. Она опустила взгляд, переступила с ноги на ногу.

– Это была не твоя битва… хуман. Почему ты вмешался?

– Я везде искал вас. Вы же – ехи, правильно?

– Правильно, – ответил Куба слегка высокомерно. Он глядел на меня изучающе, с новым интересом. – Зачем искал?

– Я… прошел свой путь. Я больше не хуман. Хочу тоже стать ехом, – солгал я. – Научишь?

Юла, хмыкнув, отвернулась, будто услышала что-то неприличное, Куба криво улыбнулся, глядя мне в лицо. Повисла пауза. Наконец, он тряхнул головой.

– Нет, не научу. Ты хотел стать ехом. И может быть стал. А может быть не стал. Все уже произошло. Надо вспомнить. Может быть, исатара Энкиду помог нам вспомнить. Мы могли пойти к нему. – С этими словами он повернулся и неспеша направился в сторону одного из проходов, открывающихся на площадь.

И тут до меня дошло, что же такого необычного слышалось мне в речи парня. Большинство глаголов он употреблял в прошедшем времени! Но в тот момент ум еще не подобрал нужные ассоциации, ведущие к разгадке.

Я со смешанными чувствами отправился за ехами. Но прошли мы недалеко. Проход расширился, открывая что-то вроде рекреации, вымощенной полированным камнем. По кругу вдоль стен были расставлены каменные скамьи, посредине на широкой клумбе росло большое дерево. Это дерево – одно из самых разительных доказательств высокого развития цивилизации эбрайлов в прошлом. Фиттил – удивительное растение, привезенное когда-то эбрайлами с Фламабема, первой планеты системы Эу, ближней к звезде.

Гладкая темно-коричневая, почти черная кора, напоминающая кожу, покрывала сильно ветвящийся ствол, на котором отсутствовало что-либо, похожее на листья. А на концах самых тонких веточек чуть трепетали в почти неподвижном воздухе нежные венчики из длинных и тонких полупрозрачных отростков. Эти переливающиеся под лучами светильников всеми красками и оттенками гибкие и, как казалось, невесомые нити, привлекали взгляд, вдобавок источая слабый холодноватый аромат мяты, словно волшебные цветы. Но на самом деле они являлись, конечно, вовсе не цветами, а подобием жгучих щупалец, как у полипов, с помощью которых фиттил ловит, парализует и переваривает мелких животных – насекомых и позвоночных. Все дерево было усыпано такими метелками – редчайшее явление, наблюдаемое раз в несколько лет прямо перед созреванием плодов, ценимых эбрайлами буквально на вес золота. В этот период фиттил активно растет, выпускает новые побеги, разбрасывает микроскопические гаметы. Обычно же растение кажется высохшим, неживым, словно древний почерневший от времени скелет давным давно вымершего гиганта.

Не смотря на важность момента, я залюбовался было переливами радуг в колышущихся венчиках, но Куба притронулся к моему плечу.

– Мы с Юлой подождали здесь, пока ты сходил за нашими сумками к Дону Хасару.

Было понятно, что молодой ех хочет, чтобы я вернулся в «Зевс», хозяином которого и был Дон Хасар, где остались их вещи. Я бы сходил, но была, как мне казалось, большая вероятность, что Куба врет. Как только я зайду внутрь, ехи скроются, и отыскать их будет уже невозможно. Я в нерешительности повернулся в сторону входа и увидел неспешно идущего к нам человека. Он был одет в простую одежду переселенца: брезентовые штаны, рубаха, на шее повязан платок, куртка поверх него из недорогого кожзаменителя. Лицо молодое, без усов и бороды. За плечом мужчина нес продолговатую бесформенную сумку, левой рукой опирался на высокий посох.

У меня неплохая память на лица, и это лицо было мне точно незнакомо. Но упрямое выражение глаз, внимательный, сосредоточенный взгляд, манеру двигаться осторожно и при этом быстро – узнал сразу. Вот так встреча!

Но Куба смотрел не на лицо приближавшегося Мо Зун-Баа (это был именно он), а на посох в его руке. Точнее, это оказался не посох, а короткое копье.

– Это мое! – вскрикнула Юла.

Мо остановился, не дойдя до нас метров пятнадцать.

– Нет, – сказал негромко, но твердо. – Мо нашел хорошее копье и сумку с чем-то в кафе…

– Отдай сумку! – перебил Куба.

– Нет. Зачем? В сумке хорошие вещи. Мо знает, кто даст за них много зефов.

Куба шумно вдохнул сквозь зубы и кинулся к Мо, в мгновение ока покрыв три четверти расстояния, но тот сразу же выставил вперед копье, направив острие на еха. Следом устремилась Юла, одновременно выхватывая из-под своего хитона короткий кинжал.

– Замри, иша! – повелительно крикнул Мо Зун-Баа.

Ситуация сложилась патовая, на несколько мгновений все замерли.

– Чего ты хотел? – через силу выдавил, наконец, Куба.

– Здесь есть один хуман, – отвечал Мо, не отрывая взгляда от лица своего противника. – Он идет с вами.

– Тебе какое дело?

– Мо пойдет с вами тоже.

– Ты с ума сошел!

– Нет. Мо знает этого хумана.

– Это уже не хуман!

– Не хуман? Тогда Мо уходит. Хорошие вещи, ароматные травы, дорогие.

Куба колебался секунду.

– Ладно. Ты мог пойти с нами к Энкиду. И тогда отдал сумку.

Оба они – парень и девушка – расслабились, затем опустил копье и Мо.

– Ты дерзкий, хуман-бидар. Смелый, – произнес Куба, ухмыляясь. – Все ехи разозлились на тебя, когда я рассказал им эту историю, и Энкиду тоже.

Это не произвело ровно никакого впечатления на моего друга. Как ни в чем не бывало он опустил сумку на землю, сверху положил копьецо.

– Рад видеть тебя, исатара, – вполголоса сказал я, зная, что Мо, конечно, услышит. Он лишь глянул на меня и кивнул коротко.

Юла поддела ступней копьецо, подкинула, ловко поймала и, красиво крутанув, спрятала за спину, держа ближе к наконечнику. Было ясно видно, что обращаться со своим оружием она умеет: древко лежало в ее крепкой руке как влитое. Кинжал исчез под хитоном, будто и не было.

– Далеко ли идти?

– Не далеко. Возле сафи Талимба наш зох.

Это несколько раздражало – к месту и не к месту употребление ехами эбрайлской терминологии. Зох – так называют эбрайлы зону компактного проживания соплеменников, что-то вроде кампуса или коммуны. И вспомнилась мне сатирическая сказка одного древнего автора (я увлекаюсь древними литературными произведениями), Вильгельма Гауфа. Называется сказка «Обезьяна в роли человека». По сюжету простые обыватели, жители провинциального городка из слепого преклонения перед всем иностранным начали подражать орангутангу, которого хозяин-иностранец научил изображать из себя человека. Иногда орангутанг выходил из роли и начинал «чудить»: прыгал по столам и шкафам, кривлялся, грубил старшим, толкался, хватал окружающих за что-ни-попадя и выкидывал другие безобразные штуки. То же самое начали делать молодые люди, считая это знаком хорошего тона. Понимаю, тяга к подражанию, к «обезьянничанью» глубоко заложена у нас в генах. Но как же здравый смысл? Неужто напрасно природа одарила человека разумом, этим острым и тонким инструментом, раз уж пользоваться им настолько лень!?

(Уход Мо из клана)

Прошло пять, двенадцать светоциклов. И семнадцать прошло, потом двадцать два. Воздух становился прохладнее, часто шел дождь, грязно-серые тучи толпами торопливо бежали куда-то вдаль, не обращая внимания на увядающий мир внизу.

Обещанных изменений не происходило. А впрочем, каких изменений он ждал? Все так же приходилось охотиться, чтобы добыть пропитание и так же уворачиваться от тычков и от оплеух старших.

Пару светоциклов назад, нагрузив в свой фургон полные корзины таланов, тронулся в путь торговец в сопровождении троих охранников. Энноху стягивались к Холму Ядра в ожидании сбора, спали, свернувшись клубком, под раскидистыми колючими кустами, похожие на кучи меховых шкур. На Холме за цепочкой нефритовых изваяний жил теперь Щу, редко спускаясь вниз.

Медленно, как резиновые, тянулись светоциклы. Некоторые энноху уходили по своим делам, потом возвращались, или не возвращались, вместо них приходили другие. Их становилось все больше.

Мо бродил между энноху, разглядывал, готовый в любой момент пуститься наутек. Подняться на Холм было страшно.

Он перестал искать встречи с прежними своими товарищами – с Азальгедом, Туупом, Дамбом. Их общество больше не удовлетворяло его. Вместо простых беспечных игр, Мо полюбил одинокие прогулки в самых глухих уголках леса, где мог свободно отдаться своим неясным грезам… Где учился проникать вглубь себя.

Частенько, как и сейчас, забравшись по выработавшейся привычке на вершину своего дольмена и забившись в укромную выемку, Мо глубоко задумывался. Иногда он слышал, как ко входу приходил Чха, искал его. Но обычно Мо лишь затихал, стараясь ничем не выдавать себя, только плотнее прижимался к прохладному камню.

Куда подевался Энно, и что он такое говорил про какую-то перемычку? Почему Щу в последние дни совсем перестал отвечать на вопросы, вызывая острое разочарование, и что делать с этим разочарованием? Почему торговец забрал таланы? Зачем они ему? И откуда у него столько удивительных вещей?

И самое главное – что это за незнакомое, медленно растущее чувство мучает его? Такое чувство, будто все чужое вокруг...

– Эй, Мо, выходи, – позвал голос Чха. Малыш выглянул украдкой, он еще не решил, показаться или нет. Что-то странное было в этот раз в облике Чха. Забывшись, Мо вылез, чтобы рассмотреть внимательнее.

Чха выглядел изящнее, стройнее, его движения были плавными и какими-то округлыми.

– А, вот ты где, – оживился Чха. – Я тебе кое-что сказать хочу... Что смотришь?

– Ты... что?

– Я иша теперь. Вот так. Но это, конечно, не важно, говорю тебе.

– Почему? – спросил Мо, подходя ближе.

– Ты любишь задавать вопросы… Сдохнуть! – произнес (нет – произнесла) Чха. В ее голосе слышалась улыбка, хотя лицо оставалось спокойным.

– Щу не отвечает на вопросы, – пожаловался Мо. Он легко принял перемены, произошедшие с Чха.

– Да, Щу не отвечает. Он теперь сам – тот, кто задает вопросы.

– Почему? – спросил Мо.

В следующую минуту Чха стала высоким сухим как щепка гуманоидом. Голос ее был мягок и непривычно серьезен. Она присела на корточки так, что ее глаза оказались напротив глаз Мо, и стала терпеливо объяснять, как мы объясняем ребенку очевидные для нас вещи.

– Истур давно не ведет этот клан, говорю. Ведет Голос Истура. У Энно теперь новый Голос. Новый Голос говорит по-другому. Он хочет, чтобы его слышали правильные уши.

Потом она оперлась руками о землю, руки превратились в толстые лапы, тело тоже изменилось, став похожим на тело волка или пантеры. Под кожей вздулись и перекатились бугры мышц. Говорила она теперь хоть и спокойно, но с какими-то рыкающими интонациями.

– Там идет сбор Ядра. Голос говорит по-другому, но те же самые слова. Нету у него других слов. Есть энноху, и есть не-энноху. Все, кто не-энноху – плохие. И худший из них – Исчезающий!

Мо смотрел на Изменения Чха со все возрастающей тревогой. Было что-то не то сегодня с Чха. И дело даже не в том, что Чха стал ишей. Зловещее что-то было тут. Холодок побежал по загривку малыша, поднимая торчком шерсть.

– Ты боишься. Принято бояться Исчезающего, это правильно. – Тут Чха превратилась в некое странное существо, помесь огромного рака и осьминога. – Я и есть Исчезающий, – пробулькало существо.

Лишь пару секунд спустя дошел до Мо смысл сказанного. Он ахнул, отшатываясь.

Но Чха уже снова стала небольшим изящным драконом, на шее у нее белым шрамом выделялся талан в виде цветка. Мо был сбит с толку, не зная, что и думать.

– Видал? – почти весело сказала она. – Я уже побывала в других Кланах. Ты про таких и не слышал. Хеоты, и Рухухи, и Цкальзы. И Энноху. Но где-то есть... лучшее место. – Она отвернулась, глядя вслед бегущим по небу тучам. Повисло молчание.

Мо шевельнулся, сбрасывая оцепенение.

– Ты – Исчезающий?

– Я – Исчезающий.

Мо почувствовал, как паника поднимается из глубин его существа, тело перестает слушаться. Чха улыбнулась мягко, как мать улыбается ребенку, чтобы успокоить.

– Ты умный малыш, – сказала она. – Но ты энноху. Есть способ перестать бояться Исчезающего, говорю тебе. Надо исчезнуть. Перестать быть энноху. Перестать быть кем-то. Пойдем со мной.

– Куда?

– Вон в ту сторону. – Мо проследил за жестом Чха. И в прозрачных синих сумерках между облетевших ветвей вдруг различил, как ему показалось, знакомый силуэт. Темно-голубой в лунных зайчиках дракон. Истур!

«Иди», – прямо в ухо шепнул истур. В следующий момент его снова не стало. Померещилось, быть может.

И вместе с ним бесследно растворился в вечерней синеве страх Мо. Удивления тоже не было.

– Ты уйдешь из Клана? – спросил он.

– Да, – просто ответила иша Чха. – Я всегда ухожу. Это правильно, понимаешь? Искать, где лучше. Ты пойдешь?

Мо оглянулся вокруг. Знакомые деревья, знакомые камни. Знакомые звуки. Неизменные. Всегда одинаковые. Всегда равнодушные. Чужие.

Вдруг как бы электрическая искра пронзила молодого эбрайла от головы до кончика хвоста, оставив после себя жар во всем теле...

– Пойду, – сказал Мо.

И сразу – словно тяжелую ношу сбросил он наземь – так стало свободно и светло на душе! Новое хотелось повидать ему, вот что. Новь влекла его, как мираж в пустыне усталого путника. Он подошел близко к Чха, заглянул в глаза, желая убедиться, что она не обманывает, что возьмет с собой. «Сдохнуть, говорю тебе», – ответила иша на невысказанный вопрос, и эта добродушная грубость подбодрила малыша лучше любых слов. Он рванулся собирать в мешок вяленое мясо.

И два эбрайла ушли из тех мест. Один Энноху и один Исчезающий.

Интерлюдия пятая: Хиван

Идниш принято отграничивать восемьюста километрами по долготе и тысячью по широте. С юга и юго-запада страна примыкает к Центральному океану, на севере встают бесконечные лесные дебри, переходящие севернее в тундру, на западе на сотни километров простирается серая радиоактивная пустыня, на востоке – так же пустыня, только уже обычная, прорезанная цепью оазисов, отделяет Идниш от древнего Войшна.

Если с обитателями Идниша худо-бедно нам удалось завести контакты (в некоторых случаях – вполне удачные), то с войшнитами отношения не ладятся до сих пор. Их глубочайшая ксенофобия иррациональна; едва завидев чужака каждый войшнит бросает свои дела и стремится к убийству. В переговоры они не вступают, к торговле равнодушны, вероятно, только инстинкт самосохранения удерживает их от бесконечной бессмысленной битвы. Поселения на их территории возможны только под усиленной военизированной защитой. Мы смогли относительно безопасно обосноваться только в оазисах, центральная база Войшнитского квадранта расположена в самом крупном оазисе Кинга.

Восточнее оазиса Кинга, начиная прямо от границ Войшна, расположена пустынная местность, называемая Хиван. Там в Хиване куда ни глянь разбросаны руины городов, степи расчерчены бетонированными дорогами, повсюду заметны полустертые временем следы активной мелиорации. Когда-то Хиван был процветающей густонаселенной областью. Мои источники сообщают, что триста оборотов (то есть лет) назад правил в этой области Изатра Джугат, прозванный Девятицветым, поскольку менял ипостась девять раз за оборот. Судя по всему он был хорошим изатрой.

Прошло не так много времени, но память о тех временах: о формах правления, об устройстве государственной власти и культуре населяющего Хиван народа почти стёрлась, сохранившись только в форме изустных преданий, неохотно передаваемых редкими путешественниками. Эти путешественники, лично бывавшие в государстве Джугата – ныне Старые или подходят к черте старости, оттого получить достоверную информацию о Хиване особенно сложно. Письменных же источников найти не удается. Как ни удивительно, похоже, что хиванцы вовсе не пользовались письменностью! Презрительное отношение к письменности вообще характерно для войшнитов, но в Хиване неприятие запечатления реальности было возведено в абсолют. Ни на одной поверхности – ни на табличках, ни на стенах, ни на посуде или простых механизмах – не найдено до сих пор никаких надписей.

Но известно о единственном коротком документе, списки которого ходят по Кланам в Иднише и почитаются за великую ценность. Речь о так называемой «Последней скрижали». Около четырехсот лет прошло с тех пор, как известный, почти легендарный среди эбрайлов отшельник Алагун Лиго дословно переложил на инци оригинал «Последней скрижали», который вскоре после этого был утерян. Это случилось в Хиване во время расцвета тамошней цивилизации, и, возможно, послужило косвенной причиной начала упадка. Точнее, на такой версии настаивают информаторы.

В свое время я много усилий приложил, чтобы разыскать Алагуна Лиго, но не преуспел. Этот Потерянный – во всех смыслах – на порядок превосходит мои способности скрываться, вот у кого хотел бы я поучиться!

Каково же содержание «Последней скрижали»? Переводы с одного языка Идниша на другой предлагают разные варианты, иногда их смысл чуть ли не противоположен. Первый перевод, принадлежащий перу самого Потерянного Алагуна Лиго, как говорят, сокрыт гунами, что фактически равнозначно утрате. Сопоставляя переводы, можно составить общее представление о смысле первоначального документа.

«Скрижаль» в кратких словах повествует о конце мира, который, якобы, уже наступил. Течение времени, выражающееся в последовательности событий, смена впечатлений объявляются изощренной иллюзией. Любые изменения окружающей действительности, которые мы воспринимаем – суть игра памяти, и не более того. На самом деле, – гласит текст, – время остановилось, «острие мира уперлось в грудь Бога». Но раз уж никакие события больше не произойдут, не все ли равно, какие решения принимать? Ничего не зависит от моих иллюзорных решений. Все что могло произойти – уже произошло. Быть может потому хиванцы и не записывали ничего, что не верили, что будущее вообще придет. Будущего не будет.

Глава 13 (Засада)

Куба и Юла повели нас по коридору в сторону выхода из сафи.

– Ты, ведь, не случайно меня встретил? – спросил я негромко. Мо помедлил немного.

– Мо интересуется твоими поисками, хуман.

– Мы с тобой всегда встречались, когда я натыкался на что-то интересное, – вспомнил я. Так было с древним автоматическим заводом, с загадочным Нгоа-Кэку, – Но как ты это делаешь? Как находишь меня каждый раз?

Некоторое время он шел, глядя только перед собой, как будто и не услышал моего вопроса, но я знал, что, конечно, это не так. Потом он заговорил, жестикулируя, словно старался физически преодолеть некое сопротивление, словно боролся с кем-то невидимым.

– Дело в том, что ты притягиваешь меня, Дове. Ты мало похож на других хуманов, ты мало похож на хуманов вообще. Ты тянешься к эбрайлам, как из семечка тянется побег. Но при этом все равно остаешься хуманом. А Мо тянется к хуманам, и Мо почти что не эбрайл уже, был эбрайлом, теперь – Хуман-Бидар. Ты и Мо – противоположности, как два полюса магнита. Скажи, как притягивается один кусок магнита к другому? Мо слышал, что есть какое-то «электромагнитное поле», так говорят умные хуманы. И глупые эбрайлы повторяют за ними. Никто не знает, что такое «электромагнитное поле». Хуманы придумали много слов, чтобы назвать то, что они не понимают: «поле», «материя», «воля». Потом «любовь», «Бог», «судьба». Они назвали и перестали стараться понять. И Мо знает теперь… хуманы, люди… они думают, что свободны, что сами выбирают, чем заниматься в своей жизни… но не знают и не хотят знать, откуда у них в голове возникают цели и желания. Даже не замечают, что не знают этого. Мо знает, что он не знает тоже, откуда его желания и цели. Мо делает то, что решил делать, потом встречает Дове Лукка. Так надо, думает Мо и отправляется вслед за Дове Лукком. Но почему так надо? Какой Истур сказал, что так надо? Этого Мо не знает.

Так значит он не специально разыскивает меня именно в те моменты, когда это я готов сделать шаг вперед в своих изысканиях? Но что же это за сила, которая толкает его на встречу со мной? Впервые я задумался о скрытой от всех связи, установившейся между мной и Мо. И возникло чувство, будто я взглянул на изнанку собственной жизни!.. Я стараюсь быть посредником между эбрайлами и людьми, и Мо, будучи исатарой Хуман-Бидар, выполняет ту же функцию, только с другой стороны…

Задумавшись, я не заметил, как мы вышли на пустырь под вечереющее небо. Тут и там возвышались на пустыре разрушенные непогодой остатки стен, острые каменные обломки, заросшие колючим кустарником. Густые тени лежали между ними. Там, среди теней, изредка чудились какие-то движения, доносились неясные шорохи и другие звуки – не то вздохи, не то стоны. Взглянув на Мо, я понял, что он давно уже пристально следит за проемами между развалинами по сторонам тропы. Выйдя на кривой перекресток, бывший, вероятно, когда-то разветвлением коридора, мы увидели сгорбленного, мне по плечо ростом, эбрайла. Он стоял, прислонившись к стене, в расслабленной позе, всем своим видом показывая, что оказался здесь совершенно случайно и просто отдыхает.

Сложность в описании эбрайлов заключается в том, что не всегда очевидно, какую часть тела описываешь. Бывает, думаешь, что это рука или нога, а окажется – внешний орган дыхания, или равновесия, или что-то совершенно специфическое, вроде приветственного щупальца, выполняющего иногда и половую функцию. Большинство георазведчиков вовсе избегают подробных описаний – слишком легко потеряться в многообразии диковинных форм, впасть в заблуждение. Этот, поджидавший нас эбрайл, например, упирался в землю четырьмя кривыми конечностями, две из которых росли прямо из живота, то есть из середины туловища, еще две конечности – такие же кривые и узловатые – были переплетены и сложены на том, что можно бы назвать плечами, ибо на этом уровне и немного спереди располагался шишковатый округлый орган, являющийся, скорее всего, головой: сверху было напялено некое подобие шляпы с неровными широкими краями, закрывающими поллица. Из одежды на эбрайле были, кроме шляпы, грязноватые короткие штаны на задней паре ног, державшиеся на лямках, охватывающих грудь крест-накрест. При нашем приближении эбрайл поднял лицо, если можно так сказать. Три зрачка глянули на нас из трех узких щелочек глаз – два по сторонам губастого рта, еще один сразу над ним, там где нужно бы быть носу.

– Эээ-ыы… Вы кто еще такие, а? Кто это тут ходит по нашим местам? Я вас знать не знаю! – сказал эбрайл голосом неприятным, резким, как у старой алкоголички. Он расплел руки и произвёл несколько энергичных жестов неясного назначения.

Я молчал, тупо разглядывая этого оборванца, все ещё обдумывая слова своего друга. Эта встреча оказалась как нельзя более некстати.

– Эй! А я тебя знаю, – вылез вперед Куба. – Ты же тот самый, как там тебя… Ахамот говорил, но я забыл… Где Ахамот?

– Я не знаю никакого Ахамота, – заявил эбрайл, яростно жестикулируя. – Ты! Ты мне говоришь про него. Ты принес траву, давай ее сюда! Ахамот сказал, что ты принесешь траву. Сюда, мне давай. Я тебя ждал, чтобы забрать траву.

– Энкиду договорился с Ахамотом, мы должны были передать ему.

– Нету больше Ахамота. Мне давай.

Мо локтем слегка толкнул меня в бок, привлекая внимание. Я, наконец, очнулся от раздумий. Справа и слева, а потом и сзади из теней бесшумно вылезали новые эбрайлы, не похожие один на другого, но одинаково оборванные, грязные – настоящее отребье среди Потерянных. Все было ясно как день: засада. Скорее всего этого Ахамота, с которым договаривались ехи, предал его собственный подручный, чтобы захватить то, что нес в своей сумке Куба. Ближайшее будущее виделось вполне отчетливо: сейчас эбрайлы нападут, завяжется драка, и нам придется очень туго.

В такие моменты, когда насилия не избежать, самая лучшая тактика – отбросить все сомнения, рефлексию оставить на потом, а максимально быстро вызвать в себе максимальную злость, на которую способен. Да, сейчас придется убивать, потому что если не ты, то убьют тебя. Только дикая всепоглощающая ярость способна победить страх смерти, отнимающий силы, превращающий в безвольную куклу. Ну и разумеется, ради такого случая, который происходит здесь, на Планете, почти всегда неожиданно, стоит овладеть простейшими навыками боя, закрепить их в рефлексах.

Куба еще препирался с эбрайлом, тон их перепалки все повышался, но приближающиеся со всех сторон Потерянные явно не собирались ждать окончания этой увлекательной беседы. Они приближались осторожно, боком, посмеиваясь, покряхтывая, скаля острые белые зубы. У двух-трех в руках блеснули кривые кинжалы, другие помахивали разнокалиберными дубинками. Возможно, и содержимое сумки их не слишком интересовало, нет, они хотели веселья, они хотели крови.

Я не успел разогнать сознание до боевого состояния, адреналин едва только начал поступать в кровь, как мимо меня тенью метнулась Юла. Не раздумывая ни мгновения, она сделала глубокий выпад копьем, атакуя ближайшего врага; тот успел уклониться и тотчас же, получив чувствительный удар металлическим набалдашником на обратном конце древка, со сдавленным стоном согнулся пополам. Юла без остановки с каким-то звериным рычанием ринулась на следующего противника, закручивая свое копье, которое уже держала за один конец. Все ее движения были выверены, точны, будто переливались одно в другое.

Я ошеломленно глядел на это поразительное превращение, забыв о пистолете в руке. Слишком внезапно оно произошло, слишком не вязалось моё прежнее представление о девушке с тем, что видел теперь.

Юла, между тем, превратилась в настоящий убийственный вихрь; взгляд не поспевал за ее молниеносными движениями: удар, разворот, укол, еще разворот, еще удар; копье со свистом рассекало воздух, пыль поднялась клубами из-под ног. С каждым ударом она громко хакала, взвизгивала, в голосе слышалось что-то нечеловеческое. Да и на лице застыло совершенно нечеловеческое выражение! Не прошло и двадцати секунд, а трое бандитов оказались повержены, причем один валялся на земле без движения, другие двое – в нокдауне. Остальные засадчики резко активизировались, ринулись в драку, но не напрямую, а как бы вскользь, норовя напасть на парня. Юла не давала им это сделать, каждый раз вырастая стеной перед нападавшим и защищая Кубу. Тот с расширенными глазами медленно отступал спиной вперед, злобно оскалившись и прижимая к груди сумку. Несколько раз я поднимал руку, выцеливая врага, но не нажимал крючок, опасаясь задеть своих.

С другого боку от меня в бой молча вступил Мо Зун-Баа. На костяшках пальцев его выросли тупые шипы, крепкие когти удлинились. Он действовал методично, расчетливо, подныривая под направленные в него кинжалы, отбивая жесткие удары или уходя в сторону, так что ни один бандит не мог нанести ему ни царапины. Сам же не упускал случая поразить противника в сустав, разодрать когтями мягкую ткань, подтолкнуть сильнее летящего мимо, чтобы вмазать в камень или в землю.

Честно сказать, я не бог весть какой боец, я всегда рассчитывал на свой старый недобрый шестнадцатизарядный «Salamander». И очень рад, что в тот раз так и не пришлось его использовать, поскольку все кончилось в течение каких-нибудь пяти минут. Все это время, когда бросал взгляд на Юлу, холодок пробегал у меня по коже – я всерьёз усомнился в её психическом здоровье. Еха уложила троих или четверых, Мо – еще столько же, остальные бандиты, видя такой разгром, предпочли избежать стычки. Первый заговоривший с Кубой эбрайл что-то кричал на незнакомом мне языке, – я различил только несколько универсальных ругательств, – но так же как остальные решил ретироваться. Мо бросился было в погоню за одним убегающим, но властный окрик остановил его. «Стой! – крикнула Юла, тяжело дыша, её лицо лоснилось от пота. – Мы победили! Уходим!» Оглядевшись, она быстро построила нас друг за другом и зашагала по тропе впереди; Куба подчинился беспрекословно.

Встав во главе отряда, молодая девушка повела нас направо, быстрым шагом мы двигались еще с полчаса, пока не добрались до отдельно стоящего полуразрушенного здания.

Она действовала абсолютно по-мужски: смело, решительно, энергично. В экстремальной ситуации еха без тени сомнения взяла руководство на себя. И мне вспомнились в тот момент яростные споры, доходившие порой до вооруженных конфликтов, которые происходили еще на Земле между сторонниками «гендерного разнообразия» и «традиционных ценностей». Люди всё решали, какое поведение следует считать истинно женским, какое – истинно мужским. Теперь-то нам давно ясно, что в плане выбора поведенческих стратегий мы, люди, отнюдь не свободны, выбор по большей части диктует нам физиология, затем социальная среда, и только затем мы руководствуемся собственными предпочтениями. Отчего бы не взять на себя руководство, если способен на это, если в этом есть необходимость (либо этого требует социальная иерархия), и есть к этому желание. Другое дело, что обычно руководящие функции берут на себя мужчины, поскольку в среднем они физически сильнее и энергичнее женщин. Впрочем и тут все ситуативно.

Ехи считают себя эбрайлами, напомнил я себе. У настоящих эбрайлов же нет перечисленных ограничений. Внешних половых отличий у них практически нет. Ватхаром, то есть волителем, субъектом воли, у них считается каждый, пока не приходит время межполовых отношений. Вот тогда оказывается, что некоторые готовы играть роль иша и подстраивают физиологию под эту роль – внешне пассивную, подчиненную. Меняют ли они при этом свою генетику – с мужской на женскую – этот вопрос дискутируется до сих пор: материала недостаточно для компетентных заключений.

(Лагерь людей)

Через месяц они догнали неспешно влачимую хамусарами повозку. Торговец двигался медленно: за светоцикл он одолевал от силы километров пятнадцать-восемнадцать, а бывало, найдя удобное место для стоянки, оставался там на пару-тройку светоциклов. Куда он направлялся – неизвестно. Плетеные корзины литров по тридцать, полные мелких плоских слитков, не слишком интересовали Мо и Чха, но в фургоне было еще и вдоволь съестного! Немного не достигшему возраста в два теплоцкла Мо беззвучной тенью прокрадываться иногда мимо охранников в фургон и воровать вяленое мясо, римп, какие-то плоды, доставляло острое удовольствие. Тем более, что Чха неизменно с восторгом встречала младшего, возвращавшегося с добычей, превращала успех Мо в триумф. Хотя легче было просто поохотиться без риска быть пойманным на месте преступления и получить тумаков.

Всю зиму Мо вместе с Чха двигался вслед за торговцем. За это время на усиленном питании молодой энноху еще подрос и окреп. Теперь он весил уже с полцентнера, и, пожалуй, язык не повернулся бы назвать его малышом. Ни у кого, кроме Чха.

Таланы! То, что Мо считал когда-то залогом спасения от жуткого Ут-Маха, оказалось простой грудой металла, сырьем для изготовления каких-то нужных вещей… Впрочем даже эта новость не смогла омрачить настроения Мо, благо Чха уделяла ему теперь много внимания: сама, видимо, забавляясь, ежедневно терпеливо, но в своей манере, отвечала на десятки наивных вопросов, то есть давала именно то, в чем больше всего нуждался его бурно развивающийся ум. Тогда-то и получил Мо полушутливое прозвище Зун-Баа, то есть «задающий очень много вопросов», «почемучка».

Широкие всхолмленные сухие степи перемежались рощами и перелесками. Туманы облизывали длинными языками заросли голых кустов и травянистые склоны, ледяные дожди приглаживали бурые спины холмов. Чха и Мо следовали за торговцем, никогда не попадаясь на глаза, что особенно веселило Чха. Мелкие Низшие держались от них в почтительном отдалении, это притупляло внимание, снимало настороженность Мо. Оттого-то он и пропустил момент, когда появилась стая достаточно крупных кигамаров, окончательно распугавших всю живность. Это было бы ничего, но за ними шел их хозяин – тот безумный Старый. Кровью и ужасом веяло от него.

Путь торговца опасен. Бандиты, недружественные кланы, Низшие. И Старые. Никто – ни бродяга, ни воин, ни торговец – не может быть уверен, чем кончится встреча со Старым. Быть может Старый одарит бесценными дарами, быть может пройдет мимо, не обратив внимания. Этому торговцу не повезло. Что там произошло – Мо не знает, но шума много было.

Переждав бурю под корягой, Мо и Чха еще целый светоцикл выжидали, и только потом вышли осматривать место происшествия. Тела эбрайлов изуродованы, вещи разбросаны, полог фургона порван в нескольких местах. Всюду кровь, но обе хамусары невредимы. Мо кровь нисколько не смутила. Вместе с Чха они оттащили трупы и части тел в одну кучу – чтобы не мешали. Теперь в их распоряжении была упряжка и масса ненужных предметов. Этой упряжкой Мо будет пользоваться ещё долго-долго. Первым делом они избавились от корзин с таланами. Чего ради таскать с собой этакую тяжесть? И много другого было выброшено.

Передвигаться не на своих ногах, Мо казалось неприятным до тошноты, а вот Чха с удовольствием расположилась на передке повозки. Меланхоличные хамусары двинулись дальше.

По утрам Эу все раньше выходил из-за горизонта, взбирался по небосводу все выше и не торопился вновь спуститься за горизонт вечерами. Чха не спешила тоже в своём стремлении на северо-запад, но все же в самом начале сезона роста трав путешественники вышли к тому месту, где судьба Мо Зун-Баа второй раз трагически разделилась на «до» и «после».

Сперва из-за гребня холма показались ветвистые антенны и тарелки дальней связи. Затем высокий и узкий купол, наконец, округлое основание, ощетиненное множеством металлических ферм-стабилизаторов, словно паучьими лапами. Пятнадцатиметровый антигравитационный спускаемый модуль – АГраСМ – одной из первых человеческих экспедиций. Хамусары все шагали вперед, не проявляя никакого удивления, так что Чха пришлось спрыгивать с козел, бежать вперед и останавливать их, схватившись за уздечки.

Как завороженные стояли два эбрайла и глядели на человеческий лагерь с вершины холма. Тут было несколько пластиковых шатров-лабораторий, между которыми прямо на земле разложены кабели, расставлены большие и маленькие приборы, сновали мелкие колесные роботы, похожие на необычных эбрайлов, молодые деловитые специалисты перекрикивались между собой, настраивая какую-то научную аппаратуру. Группа исследователей, одетых в кричаще-яркие комбинезоны, вооруженных только легкими парализаторами, усаживалась в семиместный багги с большими колесами на выдвинутых в стороны распорках. Слышался смех, откуда-то играла негромко музыка. Не было ни защитного периметра, ни киберстрелков на башнях, ни людей в бронежилетах с оружием за спиной на ремнях… Но Мо и не знал, что это удивительнее всего. Огромный металлический дом, шатры, блестящие игрушки и, главное, удивительные невиданные ранее новые существа, одетые в такую странную одежду – вот что влекло его, притягивало, как медовое варенье притягивает ос.

Он уже хотел ринуться вниз по склону к ним, к ним, но Чха удержала его за плечо.

– Стой! Это Потерянные. Они опасны. Я сколько видела Потерянных, все были злыми. Давай спрячемся и посмотрим на них.

– Ты видела таких?

– Нет. Они очень странные. Лучше спрятаться, говорю тебе.

Они увели хамусар в ложбинку с другой стороны холма и вернулись к своим наблюдениям.

«Не надо торопиться, когда встречаешься с новым, малыш энноху, – наставляла Чха, невзирая на размеры Мо, – а то твое существование может прекратиться раньше положенного срока, говорю тебе».

Лагерь располагался в округлой седловине. Мо и Чха, оба в ипостаси драконов-энноху расположились в тени юго-западной вершины в густых ягодных кустах хру, на ветках которых вовсю набухали почки. Долго-долго с безмерным удивлением следил Мо, как эти Потерянные снуют между своими гладкими хижинами, как иногда по одному или группами в спешке скрываются внутри огромного железного дома, затем появляются снова, неся в передних конечностях какие-то странные предметы, как собирают из разных частей непонятные конструкции, которые вдруг начинают гудеть и двигаться, совершая одни и те же движения. Потерянные без конца болтали все вместе или по очереди, размахивали конечностями, словно Низшие, даже кричали друг на друга, но никогда не дрались, бегали по всему лагерю, поправляя построенные конструкции или надолго останавливались возле них, производя какие-то действия с мелкими предметами.

К вечеру суета стала затихать, последний её всплеск произошёл, когда с той стороны лагеря приехала удивительная самодвижущаяся повозка на широких чёрных колёсах, из неё выскочили несколько Потерянных и с шумом, смехом и болтовнёй потянулись внутрь железного дома. Наконец, все успокоилось. Только отдельные конструкции, подобные ожившим скелетам Низших, продолжали тут и там иногда шипеть, гудеть и двигаться.

– Пойдём-ка поедим, – сказала Чха.

Они поужинали сушеным мясом и фруктами, запивая водой из ручья, берущего начало в одном из множества гротов, изрезавших склон.

– Эти не похожи ни на кого, – сказала Чха. – Я много видала Потерянных, сдохнуть.

– Они тут недавно появились, – сказал Мо. Он заметил, что вокруг лагеря прорастает свежая трава, и кусты все целые, нетронутые. Так не бывает, когда клан долго стоит на месте.

– Сдохнуть! Откуда же они взялись? – спросила Чха. – Не с неба же свалились!..

«Может и с неба», – подумал Мо.

– Иди-ка сюда, Зун-Баа. – Она обвила руками его плечи, а мягким хвостом обвила живот, и медленно покачивала в теплых объятиях. Она говорила тихо и нежно, и в голосе ее слышалась улыбка: – Ты такой умный, малыш Зун-Баа. Ты так много слышишь и так много замечаешь! Ты у меня будешь любимым сьюсом. У меня еще никогда не было сьюса. Ви-хоооу, Зун-Баа!.. Хочешь? Мы с тобой найдем самые лучшие места и будем там жить. А эти нам помогут, эти Потерянные. Они много всего знают, сдохнуть, я вижу, они нам помогут. А теперь спи, отдыхай, становись совсем умным, Зун-Баа, и однажды я тебе открою, как исчезнуть из этого мира…

Мо заснул. Он совсем не собирался никуда исчезать. Он был счастлив.

Они наблюдали за Потерянными несколько светоциклов. Эти существа казались одинаковыми, как тараканы, все на одно лицо. С каждым светоциклом Мо учился различать их по движениям, по голосам, по поведению. И с удивлением понял, что среди них почти половина – иша. Зачем так много?

Потерянные были подвижные, деятельные, какие-то беспокойные – никогда не сидели на месте, а если и останавливались, осматривались по сторонам, то явно что-то прикидывали, считали и сейчас же спешили поделиться своими соображениями с соплеменниками. За одной иша, одетой в яркую оранжевую одежду с ног до головы, наблюдали Мо и Чха особенно часто. Каждый светоцикл туда, где вода разливалась перед небольшой запрудой и становилась глубока, иша приходила к ручью и старалась специальным приспособлением выловить из пруда побольше мелких рыбок и другой живности. Шерсть на голове у неё была светлого, желтоватого цвета, длинная и гладкая. Иша была красива, порывиста, эмоциональна. Поймав особенно крупную козявку, радостно вскрикивала, аккуратно перекладывала её в прозрачную банку, что-то ласково приговаривая. Хорошая иша. К сожалению, она была безнадежно глупа (так считал Мо): никогда не ела свою добычу, только уносила с собой в прозрачных банках. Впрочем такую мелюзгу и добычей-то не назовешь. Наверно, иша только училась охотиться.

(Шархам, сьюсы, Иклва)

Это здание дышало древностью. Вместо третьего этажа торчали в небо покрытые старой копотью каменные обломки, между которыми кое-где в щелях росли хилые пучки травы, в одном месте выросло даже кривое чахлое деревце. Поверхность стен, очевидно, никогда не знала ни краски, ни штукатурки. Редкие узкие окна были затянуты как попало мутным оргстеклом, а в глубине, к моему удивлению, светился тусклый жёлтый свет. Прямо перед квадратным проемом входа был разведен небольшой костер, рядом с которым на грубых низких табуретах сидело несколько ехов, все в хитонах с копьями поперек колен. Когда мы приблизились, дозорные разом настороженно повернулись в нашу сторону, схватившись за свои копья.

«Шархам!» – дружелюбно произнесла Юла.

«Шархам», – ответил ближайший дозорный. Шархам в переводе приблизительно значит: «то, что было», иначе говоря, все, случившееся в прошлом. Надо сказать, среди эбрайлов многие воспринимают прошлое не как цепь событий, а как нечто цельное, вещественное, этакую серую полупрозрачную глыбу, внутри которой – небо, Эу, земля, растения, живые существа, одним словом – шархам. Это слово ехи используют в качестве приветствия? И снова что-то шевельнулось у меня в памяти, но так и не всплыло на поверхность сознания.

Юла собиралась пройти мимо, но дорогу ей заступил плечистый воин, угрожающе взявшийся двумя руками за свое копье. Юла обнажила зубы, но воина уже отодвинул в сторону другой ех, гораздо старше остальных, с густой русой бородой. Он держал в руке ветку с горящим на конце огоньком.

– Куба? – вопросительно произнес он, всматриваясь. – Мы не ждали вас сегодня. Кто это с вами?

– Шархам, Гуру, – отвечал Куба. Я увидел, что, несмотря на показную небрежность, он слегка робеет. Было заметно, что этот бородатый пользуется авторитетом среди ехов. – Это прозелит со своим сьюсом. Мы не встретились с Ахамотом в сафи Кён. Два дня ждали. А потом на нас напали подручные Ахамота. В паре километров отсюда.

Вот как? Он уже записал Мо Зун-Баа моим сьюсом, то есть комменсалом? Это было смешно, но я не стал возражать, чтобы не усложнять ситуацию. Комменсализм среди эбрайлов – явление вполне обыденное. Часто мы видим, как сильного возрастного эбрайла сопровождает повсюду более слабый, называемый «младший», копирующий его повадки, жесты, манеру общения. Это и есть сьюс. Иногда таких бывает двое, трое, и тогда они начинают конкурировать между собой за близость к старшему. Вместо молодого эбрайла хозяина может сопровождать низший или целая свора Низших, которых люди часто принимают за питомцев. Сьюсы, однако, выполняют, скорее, роль этаких фамильяров, доверенных помощников, даже одушевленных инструментов в повседневных делах эбрайла. Но бывает, что сила или харизма эбрайла и его сьюса-комменсала настолько близки, что сходу и не определишь, кто из них – кто. Случается, что комменсал и хозяин и вовсе меняются ролями.

– Я не желаю с ним возиться, – заявил бородатый Гуру неожиданно по-русски. – Нахрен ты притащил его сюда? Мы вас за прозелитами посылали?

Куба совсем смешался и начал что-то мямлить про обстоятельства, о которых он забыл и потому не мог подготовиться. Но Гуру только отмахнулся.

– Ты вот что лучше сделал бы, – перебил он, наконец, – отнёс бы сумку Якудзе, как бы с ней не случилось чего. А с этим «прозелитом» пусть Энкиду разбирается.

Повернувшись к своим, он подозвал одного молодого еха, еще совсем подростка, худого длинного и носатого, и велел отвести нас в «зохис», то есть зал встреч.

– Я – Радий, – ломким голосом сказал ех-подросток. – Пойдемте.

Подсвечивая путь маленьким смолянистым факелом, он провел нас с Мо по темному коридору, в узкую комнатку и, бросив: «Ждите», исчез за дверью, из-за которой доносились редкие голоса, музыка и шорох шагов.

– Что было в этой сумке? – спросил я Мо.

– Трава сухая. В маленьких пакетах, много. Пахнет приятно.

Что бы это могло быть?

– А кто такой Ахамот?

Мо в ответ только пожал плечами очень по-человечески.

Через минуту дверь отворилась и Радий жестом позвал нас внутрь. Это был большой зал слабо освещенный четырьмя электрическими светильниками по углам; окон он не имел. Было душновато: в одной стене был устроен камин, в котором жарко пылали угли. Волны тихой умиротворяющей музыки перекатывались через скользившие по залу фигуры ехов – мужчин и женщин. На вскидку их было около пятнадцати. Казалось, они исполняли какой-то замысловатый танец: сходились парами, обнимались, расходились. Но уловить систему было невозможно, они двигались совершенно хаотично во всех направлениях. Да по углам и вдоль стен сидели группки – еще с десяток ехов. Клубился под потолком сладковатый дымок: здесь курили.

Откуда-то сбоку возникла женщина с распущенными волосами ниже плеч, одетая все в такой же хитон. В неверном свете еха показалась совсем молоденькой: гибкая, стройная, с блестящими глазами, но приглядевшись, я понял, что она вряд ли намного моложе меня. Возраст выдавала шея, покрытая искусной татуировкой, сухие крепкие ладони с прожилками на пальцах. Женщина улыбнулась, ни мало не стесняясь, положила руки мне на грудь, провела до плеч, стараясь обнять. Я отстранился.

– Что ж ты напряженный такой, солдатик? – заговорила еха. – Ну иди же сюда, расслабляйся, вливайся.

Я покосился на Мо, подпиравшего стенку в стороне. Забавно, – подумалось, – что эти псевдо-эбрайлы совсем не обращают на него внимания, после того как назвали сьюсом. Еха тем временем завладела моей рукой, поглаживая плечо, с улыбкой норовила заглянуть в глаза. Я попытался вырваться, но хватка ее оказалась неожиданно сильной.

– Я – Иклва, но ты не бойся, солдатик, тебя я не обижала.

– Я думал, что увижу здесь Энкиду, – проговорил я. Она рассмеялась в ответ.

– Энкиду в зохисе не было. Ты меня слушал. Пойдем-ка вот сюда. – Она властно потянула к одной стене, где на полу, покрытом плотным ковром, расположились, лёжа в мягких пуфиках, трое или четверо ехов. Они курили с полуулыбками на расслабленных лицах, изредка обмениваясь короткими репликами, хихикали и следили рассеянными взглядами за гуляющими по залу соплеменниками. Да, здесь на Планете не запрещено курение, да и как можно было бы следить за соблюдением такого запрета?

Чтобы не вызвать отторжения я позволил увлечь себя и опустился в один из свободных пуфиков, представлявших собой большие бесформенные мешки, наполненные крупным песком до половины; их много было разбросано по всему залу. Смуглый бородатый парень тут же со смехом сунул в руку зажженную самокрутку, а молодая девушка с соседнего пуфика потянулась ко мне, запустила пятерню мне в волосы, другой рукой поглаживая мою грудь.

– Это Оска, она тебе помогла расслабиться, – с улыбкой произнесла Иклва, присев на пятки рядом. Она все не отпускала мою руку, и, возможно, оттого в ее улыбке мне виделось что-то хищное. – Вот смотри, солдатик, вспоминай. Мы живем в этом самом моменте. А дальше ничего нет. Только один момент и все. Верно, детки?

Молодые ехи все вразнобой что-то одобрительно забормотали, закивали головами, кроме Оски, которая уже склонила голову мне на грудь. Запах ее волос был терпким и влекущим…

Я глянул на зажатую в пальцах самокрутку (в ней что угодно, но явно не табак). Это я хотел узнать о себе – что моя жизнь закончилась и нет никакого будущего? На смену любопытству пришла какая-то отстранённость, душа как бы замерла: ни радости, ни страха, ни сожалений.

Ехи всё бродили туда-сюда, обнимались, стояли несколько секунд обнявшись и раскачиваясь из стороны в сторону, потом расходились. Иклва оперлась локтем на мое колено, другой рукой поглаживала по спине расслабленную девушку, лежавшую у меня на груди, – от ее дыхания тепло расходилось по животу, – кажется, она задремала. Иклва вещала вполголоса на инци, глядя куда-то в сторону:

– Это, ведь, конец твоего пути… Блаженный конец… Ты и не знал, что времени больше не существует… А, не знал?.. Мы все не знали… Время кончилось, остановилось… Все что происходит – уже произошло, просто ты забыл… Ты вспоминай, это единственное что осталось – вспоминать все, что уже произошло… Да, да, все уже кончилось… Шархам. Мы придумывали себе острые имена, придумывали судьбы, а время-то остановилось… Острие мира уперлось в грудь Бога…

И вдруг у меня в голове ярко вспыхнула догадка, которой я ждал сегодня весь день. Так неожиданно, что я даже приподнялся на своем пуфике.

«Последняя скрижаль»! Уникальный литературный памятник, высоко превозносимый исатарами, Старыми и простыми эбрайлами по всему Иднишу. Так вот откуда это поразительное легкомыслие Кубы и эта расслабленная атмосфера здесь, в зохисе! Все ехи принимают за основу мировосприятия этот краткий завет древних. Письменная таблица содержит текст, представляющий собой не что иное как апофеоз фатализма. В двадцати строках неведомый автор сумел сообщить о конце всех упований, дарящем, как ни парадоксально, чувство освобождения от условностей мира.

Насыщенный выдался день! Я успел поучаствовать в драке, затем сбежать от собов, снова чуть не вляпаться в драку, попасть в засаду и, под конец, найти людей, принимающих всерьез отголосок древней философии, да ещё и таких, что сами себя людьми не считают…

– Я хочу видеть Энкиду.

– Хотел, хотел, – успокаивающе произнесла Иклва. – А Энкиду хотел видеть тебя? Ты кто?

Я понял, что сегодня не встречусь с исатарой ехов. Значит надо подумать о ночлеге, уже был двенадцатый час. Я осторожно приподнял голову Оски, чтобы не разбудить, переложил на пуфик рядом.

– Слушай, Иклва, где тут можно прикорнуть? Завтра поговорю с Энкиду.

Она откинула голову и засмеялась. Хорошо хоть руку выпустила наконец.

– А-ха-ха-ха! Радий! – крикнула, обернувшись через плечо. Потом снова повернулась ко мне: – Завтра не будет, солдатик ты мой. Только Шархам. Радий! Ты отвёл этого хумана в гостевую. Но так, что Гуру не увидел.

Парень махнул рукой, приглашая. Мне ничего не оставалось, как, пожав плечами, последовать за ним; хотелось услышать мнение Мо на счёт здешних порядков.

Как по мне, игры этих чудаков в эбрайлов зашли слишком далеко. Но как бы ни притворялись, а все равно они остаются людьми. С первого взгляда видны по крайней мере три соперничающие группировки: одной во главе с исатарой Энкиду стоят в оппозиции две другие, возглавляемые Гуру и Иклвой. Гуру это военная сила, а Иклва – идеология. Я с сожалением оглянулся на гуляющих по залу молодых людей (что-то противилось в душе называть их ехами). Устройство общества здесь даже проще и, следовательно, жестче, чем на Корабле – стоило ли менять одно на другое?

Глава 14 (Оска)

Что может быть более человечным, чем жить будущим? – думал я. У каждого есть надежда на что-то светлое, на развитие своей души. А ехи полностью отказались от будущего и живут одними воспоминаниями. Есть в их беспечности, в отказе строить планы какая-то бесшабашная горечь, едва ли переносимая обычным, морально не подготовленным человеком. Отдать свою судьбу не в руки живого, хоть никем и непонятого, Бога, но вообще отказаться от судьбы, отдаться безликому и равнодушному Ничто, жертвовать душой ради... чего? Этой горечью они упиваются, не заботясь ни о прошлом, ни о будущем. Упадок, торжество пессимизма? Не совсем так. Такая жертва дарит спокойствие и вседозволенность, то есть иллюзию всемогущества! Да, никак не меньше. Свобода от всех ограничений, сопровождающих проживание жизни. Так думал я.

Впрочем это в теории смерть и энтропия – венец всему. А на практике живое всегда берет верх над неживым, примерно так как маленькая искорка легко побеждает самую густую тьму, ведь тьма – это всего лишь отсутствие света. Вот и ехи, как ни стараются вытравить из себя все человеческое, терпят неудачу за неудачей. Лгут, скрываются, интригуют, торгуют «дурью», чтобы сделать свою жизнь комфортнее, стремятся к власти и повинуются. Все это от человека. Да и вся их деятельность подчинена идее, как это всегда бывает у людей: даже самые простые поступки, если направлены не на выживание – продиктованы идеализмом, на то они и поступки. Не бывать им эбрайлами. Эбрайлы насквозь рациональны и без оглядки на какие бы ни было стереотипы двигаются всегда кратчайшим путем, сами для себя на ходу придумывая «одноразовую» мораль как средство для достижения сиюминутных целей. Только сиюминутных, ибо чрезмерный упор на средства достижения приводит к нивелированию целей. Впрочем и у эбрайлов всяко бывает.

У людей – идея, у эбрайлов – рацио?

Перед сном в выделенной нам комнате я надеялся высказать Мо эти мысли и услышать его комментарии. Но моего друга нигде не было. Это его обычная тактика – самому искать информацию, а не ждать, что информация найдёт его.

Я прилёг на топчан, прикрытый соломенным тюфяком и засмотрелся на пламя свечи, по привычке формулируя мысли, чтобы записать их чуть позже.

Вдруг за дверью раздался шорох, и в комнату проскользнула легкая тень. Оска! И в руках стопка армейских одеял.

«Я подумала, что тебе бы не повредили… – сказала, поглядывая исподлобья. – И вот еще…» – она вынула из-под одеял стеклянную бутылку. Зубами вытащила пробку и смело сделала хороший глоток. Я сел на топчане, с любопытством рассматривая девушку.

Ей было не больше тридцати, скорее, лет двадцать пять. Точнее определить мешала сплошная вязь татуировок на лице, руках, ногах. Но, несмотря на эти сомнительные украшения и более чем простую одежду, – хитон, мокасины на босу ногу, – я невольно залюбовался ее стройной фигуркой, ловкими и плавными движениями. Длинные светлые волосы заплетены в сложные косички, прихваченные тонкими ремешками; на шее постукивают резные деревянные бусы. Не глядя на меня она хлопнула одеяла на тюфяк, протянула откупоренную бутылку: «Ну, давай же!»; я глотнул тоже. Подошла совсем близко, касаясь голыми коленями моих колен. Потом вдруг наклонилась, мягкими, но сильными пальцами прикоснулась к моему подбородку, приподнимая лицо, и впилась сочными губами в мои губы.

На здоровье мне грех было бы жаловаться, а впечатлений за день хватало с лихвой. «А почему бы и нет?» – подумал я.

Ночь вышла жаркая, в итоге я не выспался, но голова была ясная, мысль заострилась. С утра я ещё хотел кое-что посмотреть про ехов в Оверале. Но открыв глаза первым делом увидел сидящего на табурете на корточках Мо. Он пристально с непроницаемым лицом разглядывал спящую лицом к стене девушку.

«Они не люди», – сказал Мо бесцветным голосом. Я обернулся на Оску. По мне – так обычная девчонка, в меру умная, в меру эгоистичная, симпатичная. Пожал плечами.

«Тебе они не понравились чем-то?»

«Мо не понимает: как можно быть людьми и не быть людьми?»

«А что такое – быть людьми?» – спросил я. Этот вопрос повис в воздухе. Мо Зун-Баа несколько секунд смотрел мне в лицо, потом молча укутался в одеяло и, отвернувшись, прилёг на второй топчан. А я развернул планшет.

Очень скоро нашел в ленте новостей несколько старых видео. Энкиду, заросший курчавой бородой по самые глаза, вещал на камеру где-то явно на Корабле.

«Бессчетные века наш народ был одурманен ложью властолюбцев и пребывал в гордыне. Но «Последняя скрижаль» открыла нам истину. Мы более не будем дерзостно называться человеками, не имея к тому никаких моральных оснований. Мы – Ехи, чьи предки, Ануннаки, были жителями одной из звездных систем, освоенных эбрайлами в далеком прошлом. Не даром в человеческой традиции существуют эзотерические учения, повествующие о предыдущих цивилизациях – об Атлантах, Лемурийцах и более ранних, Гипербореях. Однажды мы должны вернуться в отеческий дом, говорили древние мудрецы. Та же идея представлена в христианском мифе о блудном сыне. Ныне мы, следуя этому зову, отрекаемся от ложных идентификаций и возвращаемся в лоно духовной цивилизации пращуров. Мы более не будем подчиняться тем, кому порочная жажда власти застит зрение», – и все в таком духе.

Пару лет до того он много выступал на мелких каналах, насчитывающих от нескольких сотен до пары тысяч подписчиков, а однажды о нем и о ехах показали короткий сюжет по Второму каналу… Стоп! У него есть один из списков Последней скрижали?

Проснулась Оска. Присутствие спящего Мо ее не удивило и нисколько не смутило. Нарочито медленно одеваясь и подставляя для обозрения разные части тела, с лукавой улыбкой посматривала на меня, желая узнать, какое впечатление производит. Впечатление производила благоприятное, но мной уже завладело желание поскорее увидеть Энкиду и Последнюю скрижаль. Я спросил:

– Вы всегда так встречаете тех кто к вам приходит?

– Просто ты мне понравился. А я тебе?..

– Конечно. Теперь бы с исатарой еще повидаться…

Поняв, что продолжения не будет, Оска слегка надулась.

– Ты зануда!.. Ну и ладно… подумаешь! Пойдем, поедим чего-нибудь. Хочешь есть?

Кажется она еще не до конца встала на истинный путь ехов. Я поднялся, закинул рюкзачок на спину. Годы странствий приучили меня всегда держать при себе все свои вещи – неизвестно, удастся ли вернутся за ними. Девушка деловито заплетала волосы.

– Я сегодня свободная. Потому что ты… А твой сьюс… не пошел с нами?

– Не беспокойся о нем. И он не сьюс.

– Я и не беспокоилась.

В столовой – большой комнате с длинным и низким окном, похожим на щель – дежурил Радий. Поставил нам на стол две плошки с кашей, зачерпнув из большой кастрюли. Ещё в кружки налил компота из глиняного кувшина, неровно откромсал пару кусков серого хлеба. Он ещё мог бы долго возиться, переставляя посуду, перекладывая с места на место деревянные грубые ложки, но Оска глянула так холодно, что он поежился и поспешил вернутся к кастрюлям, изо всех сил стараясь изобразить равнодушие. Глаза его выдавали. В глазах плескалось любопытство, но в присутствии Оски он не решался просто подойти и начать меня расспрашивать.

Девушка явно чего-то ждала от меня, только я никак не мог понять – чего.

«Как ты пришла к ехам?» – спросил я.

«А куда было идти? Родители померли. Родственникам дальним я не нужна была. А мне только четырнадцать было. Из интерната сбежала к Фоксу, ну к Толяну. Говорю ему: возьми с собой на базу. Ну он протащил. Ну я не верила тогда, то что он говорил, что на базе у него девушка… Козёл, в общем. – Она рассказывала небрежно с набитым ртом, подложив под себя одну ногу, а другой покачивая. При этом морщилась, пожимала плечами, как бы показывая, что все это её не слишком-то волнует. – Помоталась по разным базам несколько лет, специальности-то нету. Ай, да не хочу вспоминать! Увидала по головизору, стала расспрашивать знакомых. Ну и козёл там один такой, Хвощ, – подсказал. Собрала я вещички да и пошла, че. Иклва, вон, встретила меня, она умная, знаешь какая!»

«А почему ты Оской назвалась?»

«А потому что ужалить могу!» – широко улыбнулась она, показывая белые зубы, очень довольная своим несложным юмором.

Тем временем в столовую вошла компания ехов, а за ними сам Энкиду, я не мог не узнать его.

Это был крупный мужчина, – да что там! – настоящий великан под два метра ростом, к тому же широкоплечий и мускулистый все такой же бородатый, как на видео, лохматый. Но не только лицо – все его тело: руки, ноги, туловище заросли густыми волосами, похожими на шерсть. А еще он был почти голым, если так можно выразиться, только низ живота прикрывала полоса ткани, остальное же тело покрыто этим темно-рыжим, почти коричневым волосом.

– Ааа! Прозелит! – возгласил он сочным басом. – Шархам! Ты без сьюса? Как звать?

Он уселся за наш столик напротив меня, бесцеремонно отодвинув миску Оски в сторону. Не дожидаясь ответа, отправил в рот первую ложку каши, принялся усиленно жевать.

Я никогда не пользовался легендами, так для меня проще. «Дове Лукк. Хочу понять кое-что о себе». Он взглянул с любопытством, все еще жуя.

– Ха! Так у тебя личностный кризис, мужик? Это ты не по адресу, сразу скажу. Да и староват уже, чтобы стать ехом.

Потом шумно отхлебнул из кружки и вдруг резко стукнул кружкой по столу, даже компот расплескал.

– Черт! Вспомнил. Я тебя знаю. Ты что же, тот самый Дове Лукк?

– Ну, в целом, да.

– Врешь! А впрочем, какая тебе корысть… Вот так встреча! – он повернулся к другим ехам: – А ну, Якудза, сообрази-ка нам с гостем кой-чего наверху, в кабинете. Чтобы посидеть.

(Исчезновение)

Вечером Чха сказала: «Ты будешь сидеть здесь, малыш Зун-Баа, в нашем гроте. А я узнаю все, что нам нужно у этой иша. Потерянные опасны. Видел тех двоих с такими штуками блестящими в руках? Это оружие. Они могут убить так же как мухтудоки, на расстоянии. Понял?»

«А как ты узнаешь?» – спросил Мо.

«А я умею. И тебя потом научу, ладно?»

И Чха ушла. Мо посидел немного, поперебирал свои маленькие сокровища, достав из подкожных мешков. И отправился к пасущимся на косогоре хамусарам. Чха много рассказывала. Вот скоро вернётся и ещё расскажет. Она всегда делала так как обещала. Чха хорошая.

Мо долго играл с глупой хамусарой: подсовывал ей под нос пук свежей травы, и, когда она тянулась, чтобы схватить, отстранялся в последний момент, дразнил, желая раззадорить это ленивое существо. Он даже стал слегка похож на хамусару. Только одним ухом все ловил звуки из-за холма.

Звуки были обычные: кто-то кричал, что-то тарахтело, гудело. И вдруг раздались выстрелы. Мо насторожился. Такие звуки он уже слышал тогда, давно, когда ещё жил со своим кланом.

И тотчас ринулся на звук, туда, где должна быть Чха. На той стороне холма между кустами мелькали Потерянные, они были особенно возбуждены, издавали страшные вопли, бегали, трещали ветками… Опять выстрел! И тогда на мгновение он увидел свою Чха. Огромными скачками она неслась через заросли, только скачки её были какие-то неуклюжие, если судить по звуку. Она металась из стороны в сторону, врезалась в кусты и каждый раз жалобно взвизгивала. Снова грянул выстрел, вслед за ним громкий визг. Чха сильно ранена! Мо галопом помчался параллельно ее маршруту, следя ушами за передвижениями невидимых преследователей. И тут в небе раскатился ужасный грохот, покрывший все звуки, большое продолговатое тело поднялось над зарослями, второе, третье, – будто исполинские серебристые рыбы поплыли по воздуху, издавая неистовый ритмичный рев. У рыб светились глаза, широкие конические лучи скользили по кустам; один луч вдруг накрыл Мо, так что шерсть заблестела в ярком свете, и – скользнул дальше. Тотчас же по траве, кустам вокруг молодого энноху, окончательно оглушая, хлестнула очередь: твёрдые злые кусочки металла дробно застучали по земле, взвивая фонтаны грунта, мелких камешков, щепок, листьев. Обмерев от ужаса, Мо кубарем скатился в подвернувшийся овраг, забился под выступающие корни, затих, тяжело дыша.

Ещё не менее часа кружили низко в небе фантастические рыбы, разрезая в клочья вечерний легкий туман трепещущими над спинами плавниками, шарили по темным зарослям хру лучами-щупальцами. Сквозь грохот иногда доносились возбужденные крики Потерянных, выстрелы. Потом рыбы ушли, ватная, по контрасту, тишина накрыла холм. Крики Потерянных тоже постепенно стихли в душных густых сумерках. Тогда Мо отправился на поиски.

Резкие запахи слоями пронизывали кусты, растекались по проплешинам. Запахи пота Потерянных, сгоревшего пороха, потревоженной сырой земли, свежего сока из обломленных ветвей. Запах крови Чха! Уцепившись за него, как за ниточку, Мо устремился вперед, аккуратно распутывая сложный узор запахов. Вот и сама кровь на мягкой свежей травке. А это хвост Чха, срезанный пулями. Вывороченные с корнем молодые кусты, поломанные ветки. Еще полусотней метров дальше – мокрые куски плоти. Оторванная когтистая лапа. По такому следу легко прошел бы любой эбрайл. Овраг: камни на дне испачканы кровью, слизью, на земле длинные неряшливые борозды вдоль ручья – там где Чха ползла, выбиваясь из сил. Запаха Потерянных здесь не было.

Двигаясь по следу, Мо протиснулся через узкое место с осыпавшимися краями, дальше проход расширялся. Чха в образе рухуха – полупантеры-полуволка – неподвижно лежала в тупике, привалившись к стене, – глаза слабо фосфоресцировали в тени, – трудно дышала с присвистом. Раны ее уже подсохли, края начали стягиваться.

«Вот и ты, малыш Зун-Баа, посиди здесь со мной», – сказала она хрипло, но спокойно. И острое, незнакомое чувство затопило его – жалость. Осторожно сперва рукой прикоснулся он к ее медленно вздымающемуся влажному от пота и крови боку, потом приник всем телом и почувствовал, как горячо, горячо. «Я принесу тебе пить…» – «Не надо». С немым вопросом он заглянул в ее глаза.

«Я стала слаба. Сдохнуть... Иди сюда, – она приобняла малыша оставшейся рукой, слегка прижала к себе, – мой милый сьюс. Значит пришло время открыть тебе то, что сокрыто от всех. Это тайна, говорю тебе».

Она говорила тихо, задумчиво, будто сама с собой, устремив затуманившийся взгляд в пустоту. Может ей и не нужен был слушатель. Темная известковая впадина, слабые порывы свежего воздуха, гулкая тишь.

«Где-то есть места, лучше чем здесь. Может не в этом мире, не под этими лунами. Там сочнее краски, свет ярче и воздух слаще во сто крат. Там нет страха, а есть только радость, и каждое мгновение наполнено бесконечным смыслом. Там можно верить каждому и в каждом видеть свое отражение. Туда стремится назвавшийся Чха, отталкиваясь от теней и грязи, прекрасные, нездешние места».

Ее рука нежно поглаживала и ерошила шерстку на макушке Мо, на шее, на спине. От этих ласковых прикосновений кожа покрывалась пупырышками, и приятно покалывало где-то под кожей.

«Четырежды исчезал и вновь появлялся назвавшийся Чха, четыре раза перерождался с новыми сокровищами для новых поисков. Хеот дал чувство красоты, гармонии, симметрии. Рухух дал силу, энергию, напор. Цкальз дал понятие о точности, математике, постоянстве. Исчезающий многое узнал, многое увидел. И пришёл к энноху. Вот молодой энноху с острым слухом, с острым зрением и с острым обонянием. С острым и пытливым умом. Хорошие сокровища, с такими мы далеко продвинемся по пути к прекрасным местам…»

Убаюканый непонятной речью, Мо стал задремывать, и казалось ему, что сильные, но нежные пальцы Чха истончаются, превращаются в гибкие иголочки, проникают под кожу, вызывая щекотку. Это было даже приятно. Так странно и приятно, что мир вокруг отдалился, поплыл, подернулся флером ирреальности. И стало казаться ему, наконец, что он – это не он, или не совсем он. И наплыли сны-воспоминания… Это было совсем недавно. Вот он гибок и мягок, его движения плавные, округлые, вот на мягких лапах подходит он к желтоволосой иша в яркой одежде, мурлычет тихонько, призывно. Доброжелательность и дружелюбие излучает он. Иша протягивает руку, говорит что-то ласковым голосом, рука пахнет тиной и… цветами…, понюхав, внезапно он пригибает к земле переднюю часть туловища, отскакивает, глядя на иша, приглашая поиграть. Задорно фыркает. Иша смеется в восторге. Делает шаг, хлопает руками по бедрам. Он выгибается делает несколько быстрых прыжков, не отрывая веселого взгляда от лица иша. Теперь иша увлечена. Он подпускает к себе, дает прикоснуться к голове, дает погладить. Шерсть его пушистая, гладкая, – знает он, – гладить такую шерсть чрезвычайно приятно. Вот они вместе сидят полуобнявшись с Потерянной иша, и он лижет её улыбающееся лицо широким языком… (Производит химический анализ кожных выделений, моделирует мысленно физиологические процессы – хотя и не знает таких слов и понятий)...

…И понимает какой должна быть его слюна, чтобы иша совсем успокоилась.

И она успокаивается и совсем не удивляется, когда язык Исчезающего истончается, проникает ей под кожу сотнями отростков… иша спокойна и довольна, иша начинает исчезать, её тело – соединяться с телом Исчезающего, а её опыт и её личность – с опытом и личностью Исчезающего.

«Нет! Это же я, Мо Зун-Баа, это я, а не Исчезающий!

Спокойно, спокойно… Все хорошо. Все так и должно быть. Исчезнем из этого мира, исчезнем. Смотри, как интересно!»

И еще новые воспоминания наплывают поверх. Лаборатория с рядами аквариумов вдоль стены, измерительные приборы, дневниковые записи на экране… Это память Потерянной?

Вдруг боль! Крик, взрыв! Боль рывком грубо швыряет Исчезающего на землю. Мёртвая иша с кровавой кашей вместо лица валится навзничь. А из кустов выламывается… Мо узнает его… Клиффорд с карабином в руках. «Ланка!» – кричит в ужасе молодой человек, бросается к телу. Стреляет снова в сторону Исчезающего, нет, – в сторону Мо! Промахивается… Мо вскакивает, мотая окровавленной пастью, прыгает в сторону зарослей. Его шатает. Перед глазами скачут яркие чужие образы: Клиффорд, такой сильный и добрый, Софья, подружка-хохотушка, Сан Саныч, завлаб, с хитрыми морщинками вокруг глаз…

Ещё и ещё выстрелы! Мо – или Чха? – ввзвизгивает от мгновенной боли, продирается сквозь кусты, оставляя на ветках клочки шерсти, глотая ртом ледяной воздух пополам с кровью. Вертолёты! Гром оглушает, пулеметные очереди, боль там где был хвост… Боль и ужас… Тьма… поглощает боль, спасительная тьма!

Какая слабость! Ужасная, непереносимая…

«Не хочу умирать!.. Ни за что! Хвала Эу, есть ещё сьюс-энноху!

Это же я! Энноху – это я! Она хочет поглотить меня! Поглотить? Как поглотить?

Я знаю – как…

Я не знаю!..

Я – знаю!

Нет!

Дааа. Вот и ты, малыш Зун-Баа, посиди здесь со мной.

Это я!

Спокойно. Все хорошо. Теперь не надо бояться Исчезающего. Чтобы не бояться Исчезающего, надо самому исчезнуть, перестать быть. Все хорошо. Я стала слаба. Сдохнуть... Иди сюда, мой милый сьюс. Значит пришло время открыть тебе то, что сокрыто от всех. Это тайна, говорю тебе.

Где-то есть места, лучше чем здесь…»

Два тела, замершие на дне оврага, соединенные, сросшиеся между собой. Двое, стремящиеся стать одним.

Потом шорох шагов, невнятные сдавленные проклятия нарушают тишину.

«Что это? Потерянный идет, слышно. Это Клиффорд…» Луч фонаря шарит по оврагу, тяжелое дыхание.

– Вот ты где, тварь… Сдохни уже!

Звуки выстрелов – последнее, что услышал Мо; смертельный ужас Чха, Исчезающего, – последнее, что почувствовал, прежде чем кануть в темную бездонную пропасть.

(Энкиду)

Разве мог я подумать, что Чужой, эбрайл, научит меня, как быть человеком? Я пришел к Ехам, пытающимся отринуть человеческую самоидентичность, с желанием понять, каковы отличительные черты нашего человеческого разума, но оказалось, что искал не там. И не то. Вот и главный идеолог Ехов, исатара Энкиду, не смог дать мне вразумительного ответа.

– Зря ты этот спектакль разыгрывал, – сказал Энкиду по-русски, не глядя в мою сторону. Маленьким ножом он нарезал копченые колбаски на широкой тарелке, где уже лежали продолговатые зеленые, похожие на маслины, ягоды хру, кое-какая зелень. Тут же на табурете возле стола имелся большой глиняный жбан с мутным самодельным пивом. – Я же все понимаю: ты хочешь посмотреть наш быт изнутри, вживую. Ну так и сказал бы хоть тому же Гуру, мол, я, мол, тот самый Дове Лукк, так и так. Ладно. Ты про нас написать хотел, я тебе помогу.

– Поможешь? – переспросил я. – А как же «Последняя скрижаль»? Время, ведь, остановилось?

– Мм? – вместо ответа он сунул в рот кусочек мяса, захрустел перышком лука, потом сделал хороший глоток пива из кружки. Приглашающим жестом показал на мою кружку. Пиво оказалось весьма неплохим: свежим и ароматным. И хлеба такого вкусного я никогда не пробовал. Вот не думал, что удивить меня и порадовать смогут настолько простые, я бы сказал, кондовые предметы.

Некоторое время Энкиду молча работал челюстями, уставившись в пол. Потом вздохнул.

– Скрижаль, говоришь… Тебе не бывало страшно от сознания той головокружительной скорости, с которой ты проваливаешься в будущее? Еще в недавнем прошлом не все понято, не все осознано, а сверху уже валятся новые и новые события, встречи, заботы…

– Ннет, не бывало.

Он глянул исподлобья. Отхлебнул еще.

– Люди привыкли мыслить узко. Черное, белое. То правильно, а это неправильно. Этот умный, а этот дурак. Принцип дихотомии в мышлении до ужаса примитивен. Условности стискивают людей как тиски. А вот эбрайлы, они свободны…

– Ты хочешь сказать, что нет разницы между злом и добром? – возразил я.

– Нет, не то. Просто глупо расширять этот принцип на все подряд явления мира. Может и нет никакого времени вообще, ни прошлого, ни будущего. Может это только придумка человеческая, вот и все. Вот гравры считают, что время никуда не течет, это мы плывем по нему, куда придется. Время подобно бесконечному океану. Или космосу. Да что я тебе рассказываю! Ты и сам не хуже меня знаешь.

Действительно, пожалуй, время – вот то понятие, относительно которого среди эбрайлов возникает больше всего разногласий. Быть может потому, что у бессмертных нет нужды его экономить: в запасе целая вечность? А когда так, то время может быть чем угодно…

– Так значит, на самом деле ты не считаешь, что мы находимся на острие мира, которое «уперлось в грудь Бога»?

Энкиду откинулся назад, скривился, как от боли, повел головой в сторону.

– Ты много лет изучаешь эбрайлов… Знаешь о них больше любого человека, хоть внизу, хоть наверху… И как ты не понимаешь!..

Встал, обеими пятернями приглаживая волосы на голове и оглядывая свой «кабинет», словно искал что-то. Это была небольшая комната, заставленная множеством вещей, из-за этого казавшаяся более тесной, чем на самом деле. Тут был шкаф с полками, на которых стояли – надо же! – настоящие бумажные книги, не меньше двадцати штук. Откуда? Кроме них на полках лежали кривые эбрайлские ножи, кожаные уздечки для врунепов и для хамусар, мотки джутового шпагата, стояли какие-то склянки с порошками, семенами, сухими смесями и много еще чего. Вдоль стен расставлены были большие кувшины, разнокалиберные табуреты, заваленные сверху обрывками шкур, кожи, тканей, плетеные из прутьев корзины полные разнообразного хлама. Прислонены к стене в углу копья разной длины и просто палки – древки без наконечников. На квадратный стол посредине комнаты падал из узкого окна утренний неяркий свет, возле стола, заставленного блюдами и мисками с закуской, – четыре крепких табурета, покрытых вытертыми шкурами. Такой же крепкий, узкий топчан приткнулся в дальнем углу.

А возле топчана – изящный металлический стул, задвинутый под наклонную полку, на которой угадывались очертания продолговатой коробки под пёстрой шкурой. Уж не компьютер ли с радиоузлом?

Исатара встал возле окна, оперевшись ладонями о подоконник, помолчал рассеянно глядя через стекло вниз. Заговорил сперва спокойно, но все больше распаляясь:

– Люди задавлены всеми этими требованиями, которое предъявляет будущее. Возможное! будущее. Вот на Корабле на каждый случай есть инструкция. Как утилизировать мусор, как приготовить еду, как следить за здоровьем… как подтираться, ччерт! Это понятно: замкнутая экосистема, где любой вирус или огонек пламени может погубить все население. Но они же и на Планету тащат эти свои страхи. И здесь уже шаг в сторону ступить боятся. Неет, я тебе так скажу: границы – у людей в головах. Если и не будет никаких опасностей вовне, они придумают их для себя. Да и придумывать не надо. В каждом человеке сидит зверь; дай ему только свободу и он начнет жрать человека изнутри. Это тупик! Понимаешь? – тупик! Люди сколько угодно могут изобретать всяких новых механизмов, исследовать космос и подпространство, но все равно останутся такими же ограниченными ничтожествами как были тысячи лет назад.

– И ты решил освободить человека, избавить его от этих тисков?

– Многие пытались. Спасти человека! Это ни к чему позитивному не привело. Все потому, что сами спасители были заражены той же самой человеческой заразой.

Вот, в чем дело. Он не просто стремится исправить человека! Он, ужаснувшись от человеческой ограниченности, вообще не хочет быть человеком. Что ж, это его право. Но разве может такой глубокий нигилизм привести к чему-то позитивному?

– Стало быть ты отрицаешь всю человеческую культуру, которая сдерживает зверя. Что же ты предлагаешь ехам вместо нее?

– Э, нет! – Энкиду живо обернулся ко мне, подошел, заглядывая в лицо. – Этот зверь – он и есть порождение человеческой культуры. И чем крепче его держишь, тем сильнее он становится. Здесь та же дурная дихотомия. А если по-серьезному, то нужен коренной пересмотр всей этической системы, чтобы совладать со зверем. Нужен слом всего человеческого! Да-да! – он постучал толстым указательным пальцем по краю столешницы. – Но для этого требуется то самое время. А где его взять бедному орбиталу? Если он вкалывает восемь часов в сутки? Если от него требуют и требуют каждый день: то надо, это надо! Поэтому я решил орбитала для начала затормозить, остановить. Нет больше нового времени, осталось только то, что в прошлом! Стоп, финиш! Ясно?

Он выпрямился, с видом победителя опростал свою кружку, крякнул удовлетворенно.

– А на самом деле, то есть, время продолжает течь? – уточнил я.

Энкиду всплеснул руками.

– Да пойми же ты, человече! Не важно, что там «на самом деле»! Может и нет никакого «на самом деле»!

– А что есть?

– Великое Ничто, вот что! – язвительным тоном сказал он.

Это было, пожалуй, грубо. Но, воля ваша, меня всегда восхищали и привлекали личности настолько верующие в некую идею, даже если она настолько не нова. Да, все это уже было в истории: отрицание культуры, анархизм, призывы к натурализму… чреватые выплескиванием младенцев вместе с пеной. Но на самом деле мало кто из апологетов мог похвастаться, что реально следует собственным идеологическим построениям. Верования! Вот что управляет людьми. «Но почему Энкиду так разволновался? – подумалось мне. – Выходит, что встреча со «знаменитым исследователем Ауберы» очень важна для него? Не это ли доказательство его неискоренимой человечности?»

– Чего же ты хочешь в итоге? – спросил я, как всегда в таких случаях.

– А того. Слышал про эволюционную теорию Дарвина? Так вот, биологическая эволюция человека остановилась больше ста пятидесяти тысяч лет назад, когда появился первый кроманьонец. И началась эволюция социальная. А движется она по тем же самым законам: скачок, ароморфоз – и выход на широкое плато, когда обкатываются новообразования социально-эволюционные на предмет конкурентоспособности. В «полевых условиях», так сказать. Ехи – не эбрайлы, конечно. И про аннунаков, про гипербореев – все это чепуха, трескотня. Главное, ехи – новое прогрессивное звено в социальной эволюции человека.

Я молча глядел на него, а он – на меня, так мы сидели с полминуты. Потом он махнул рукой:

– Э, не бери в голову!.. Это все только предисловие, эпиграф, теоретическая база. Кто читает предисловия?! Никто. Пойдем лучше. Пойдем, покажу тебе все. Хозяйство наше.

На первом этаже, кроме столовой и большого зохиса, которые я уже видел, имелась просторная кухня с каменной печью. Здесь возились Радий и еще одна женщина-еха, кажется, я уже видел ее вчера. Оконный проем – широкий, с видом на соседние развалины – был не застеклен, большая часть помещения использовалась как кладовка. «Не так уж многие тяготятся своей человеческой ограниченностью, возможно, не больше трех десятков», – подумал я.

– Сколько всего сейчас ехов?

– Сколько надо, – высокомерно ответил Энкиду. – Это «бутылочное горлышко». Так уже бывало раньше, и не раз.

Еще мы посмотрели мастерские, где несколько ехов мастерили разные предметы: кроили кожу, что-то строгали, лепили из глины. Заглянули в большую теплицу. Тут были картофель, помидоры, перец, несколько видов ауберианских овощей.

– А где же каннабис? – спросил я.

– О чем это ты? – Энкиду остро глянул на меня. – Ничего не знаю.

В отдельном маленьком помещении стоял маломощный атомный генератор. Чуть дальше по коридору имелось что-то вроде додзё. Там я увидел Мо. Он тихо сидел на корточках возле стены и наблюдал за тренировкой Гуру.

Глефа в руках Гуру казалась живым существом. Свистел рассекаемый воздух, резкое фырканье вырывалось сквозь стиснутые зубы бойца, капли пота густо покрывали его обнажённый торс, весь испещренный татуировкой. Движения Гуру казались одновременно неуловимо быстрыми и плавными. Это было завораживающе красивое зрелище.

– А, вот где твой, якобы, сьюс, – проворчал Энкиду. – Что? Этот Куба – дурак, конечно, дураки неискоренимы. Увы! Что вас связывает на самом деле?

– Это Мо Зун-Баа, исатара Хуман-бидар. Мой друг.

Энкиду чуть наклонился к моему уху и проговорил вполголоса:

– Все эбрайлы – искусные лжецы, но Хуман-бидар из них наискуснейшие.

Мо подскочил как пружина. Разумеется, он расслышал каждое слово.

– Тебе ли это говорить, ех! – гневно выдохнул он. – Ты, предаешь собственную человеческую сущность. Ты тянешь соплеменников прозябать только для того, чтобы насладиться вкусом власти! Ты и есть первый лжец!

Мгновение, и глефа Гуру острым краем коснулась шеи моего друга под самым подбородком. Оба – хуман-бидар и ех – замерли в напряжённых позах.

Я рванулся, было, вперед, но натолкнулся на каменное предплечье Энкиду. Он схватил меня за ворот и рывком повернул к себе, поскольку весил, вероятно, килограммов на сорок больше. Его лицо искажала гримаса злобы.

«Всякие шавки будут еще указывать мне, что делать, и что не делать!..» – прошипел он сквозь зубы.

Мо осторожно отвел лезвие глефы в сторону, проговорил голосом полным космического холода:

– Ты меня не интересуешь, Гуру Ех. Только этот, – он кивнул в сторону исатары.

Гуру молча осклабился и… опустил оружие. А я вдруг четко осознал, что пора вызывать свой флаер.

Кода

Я едва удержался на ногах, откинутый в сторону гигантом Энкину. Первой заботой было: сорвать рюкзачек, запустить в него руку, нажать кнопку на устройстве вызова.

Исатара Ехов за те же секунды со свистом втянул воздух через зубы и в два шага преодолел расстояние до Мо. Первым же страшным ударом кулака он проломил бы череп эбрайлу, если тот не уклонился бы в последний момент. Я едва успевал следить глазом – с такой скоростью обрушил град ударов на Мо его противник. Мо уклонялся и уклонялся. Его ответные тычки в корпус, однако, достигали цели, хоть и раззадоривали Энкиду все сильнее.

Многое мне пришлось осознать в те пару-тройку минут, пока бились два исатары.

Зачем этот полоумный эбрайл нарывался на безнадежную драку? Было что-то важное, ради чего он пренебрег своей всегдашней осторожностью. Но ведь это так по-человечески! Действовать импульсивно во имя веры… А я – разве не так же, не с тем же чувством пускаюсь в путь, будто ныряя в неизвестное?.. Ведь вот чего я ищу – веру! Ту самую, ради которой смогу забыть себя самого!.. Исчезнуть…

И теперь задумываюсь: этот мой опус – о чем он? Уж не начал ли он жить своей собственной жизнью? Разве своего необычного друга Мо Зун-Баа описываю я? Разве его путь? Ведь нет! Путь человека, свой собственный Путь к себе!.. Ибо Вера и стремление к Вере – вот что общее для всех разумных!..

Это новое чувство толкнуло меня броситься на помощь Мо, но Гуру преградил путь: «Стоять! Стоять на месте!». В его хищной улыбке, в голосе сквозило безумие.

Итог был предрешён ещё до начала схватки: Мо пропустил сильнейший апперкот и свалился на пол как подкошенный. Энкиду взревел победно и занёс кулак, чтобы добить эбрайла.

Но не успел.

Свистнуло лезвие глефы, разрубая его кадык. Без единого звука Энкиду рухнул рядом с эбрайлом.

Гуру с искажённым злой радостью лицом стряхнул кровь с глефы, указал на меня пальцем:

– Твой хуман-бидар напал на исатару Энкиду и убил его. Убирайтесь отсюда.

Я взвалил Мо на плечо и потащил к выходу, благо, он был совсем рядом.

Двое ехов часовых пристально смотрели, как мы ковыляем по площади перед Зохом, но подойти, спросить, в чем дело, даже не подумали. Через пять минут появился мой флаер и мягко приземлился в двух шагах. Я уже знал, куда мы полетим, почти на автомате установил координаты.

Флаер взмыл в небо. Мы сидели в маленькой каюте позади рубки, привалившись спинами к стене друг напротив друга, и молча смотрели глаза в глаза.

Нам не нужны были слова.

«Став Исчезающим, ты перестал быть энноху?» – молча спросил я.

«Я даже перестал быть эбрайлом», – молча ответил Мо.

«Как это произошло?»

«Я долго пролежал без чувств в том овраге. Когда очнулся, все тело было наполнено болью, закоченело, словно было не моим. Не совсем моим. То, что осталось от Чха-Исчезающего, валялось рядом, выстрелом перебило кусочек плоти, что нас связывал. Мельком глянул на его тело, оно меня больше не интересовало. Я почувствовал, что свободен.

И еще, что я не один. Отныне и навсегда. Частица каждого, кого вобрал в себя Исчезающий, – со мной. Все они – частицы меня.

Я увидел, как низко пала великая когда-то цивилизация эбрайлов. И я знал уже, что нужно делать. Искать контактов с людьми, помощи искать, учиться. Но не у тех, кого так напугала Чха. Где-нибудь должны быть другие.

Я – Перемычка между двумя мирами, а значит пора в дорогу».

Равномерно чуть слышно гудел двигатель флаера, оттеняя тишину.

Ты часть меня, Мо Зун-Баа. А значит судьба взаимоотношений человека и эбрайлов – в моих руках.