Путь домой

ГЛАВА 1 «ЦИФРЫ НА АСФАЛЬТЕ»

ГЛАВА 1: «ЦИФРЫ НА АСФАЛЬТЕ»

Лев Коробов стоял у окна, прислонившись лбом к ледяному стеклу. Холод был единственным ощущением, которое пробивалось сквозь толщу апатии, обволакивавшей его, как кокон. Он считал. Это был его новый ритуал, способ сохранить хрупкую связь с реальностью, которая рассыпалась на осколки за эти шесть дней.

...Двадцать первый. Двадцать второй. Двадцать третий...

Недавние воспоминания нахлунули волной.

Проснувшись тем кошмарным утром, он первым делом попытался дозвониться родителям. Трубку подняли почти сразу.

«Мама!» - выдохнул он, и голос его сломался от нахлынувшего облегчения. - «Лёва! Сынок! Что там? По телевизору какие-то ужасы показывают! Говорят, беспорядки, какие то наркоманы!» - голос матери был тонким, испуганным.

Он соврал. Говорил, что всё под контролем, что это просто паника, что сидит дома и всё будет хорошо. Слышал, как отец на фоне что-то грубо прокричал, отбирая трубку:

«Лёха! Не геройствуй! Двери на замок и не высовывайся!».

Он пообещал. Последнее, что услышал перед тем, как связь начала мертветь, - была мамина мольба:

«Береги себя, сынок!». Потом в трубке пошли помехи, и наконец - гробовая тишина.

«НЕТ!» - закричал он в безмолвную трубку. Это был крик тонущего человека, у которого вырвали спасательный круг. Лев, набирал номер снова и снова, пока палец не онемел. Сеть перегружена". Но связь умерла - постоянные гудки, "абонент временно недоступен" или просто молчание в трубке.

За окном творился ад. Сначала это были просто крики и сирены спец транспорта - тревожный, но еще узнаваемый гул большого города. Потом к этому хору добавились выстрелы. Сначала редкие, будто пробные: хлопки пистолетов, но очень скоро город загудел по-настоящему. К пистолетам присоединились резкие, отрывистые очереди автоматов, переросшие в бесконечный гул. А потом в этой какофонии выделился новый, пугающий ритм - тяжелый, размеренный стук пулеметов. Это был уже не треск, а глухие, мощные удары, которые он скорее чувствовал грудной клеткой, чем слышал ушами. Каждая такая очередь казалась попыткой выстроить хоть какой-то порядок в нарастающем хаосе, прочертить свинцовой линией границу между жизнью и смертью.

Но самым жутким было другое. Временами, поверх всей этой стрельбы, прокатывался оглушительный, сокрушающий грохот. Звук, от которого непроизвольно хотелось пригнуться, даже находясь на десятом этаже. Крупнокалиберные пулеметы. Это был уже не просто звук боя. Это был звук тотального уничтожения.

Настроение почти приподнялось, когда спустя час по проспекту, расталкивая брошенные машины, промчались несколько военных «Уралов». За ними - БТР. Солдаты в полной экипировке, с серьезными, решительными лицами. Это был язык силы, который все понимали. Сейчас они наведут порядок! Расчистят! Всё будет как прежде! Эта эйфория, пьянящая и слепая, длилась недолго.

Он видел, как военные заняли периметр, как установили пулеметы на перекрестке, рассредоточились и заняли позиции. Видел, как их командир, поднявшись на башню БТРа, сканировал местность. В воздух ушла пара птичек. Порядок. Жесткость. Контроль. Но контроль над чем? Улицы быстро пустели от живых, но заполнялись другими. Они выходили из подворотен, из подъездов, медленные, но неумолимые, как прилив.

И тогда грянул бой.

Опорный пункт накрыл раскат выстрелов из всего вооружения. Пулеметы гулко начали отбивать смертоносный такт, в толпы полетели выстрелы гранатометов, застрекотали калашниковы.

Первые пули вошли в толпу с мокрым чавкающим звуком, словно гигантская рука прошлась по гнилым плодам. Гранатометные выстрелы влетали в чудовищ раскидывая их вхрывной волной. Первые шеренги мертвецов буквально разорвало. Клочья плоти, ошметки одежды, темная жижа взметнулись в воздух. На асфальте остались лежать дергающиеся в последнем спазме тела, с развороченными грудными клетками.

Но те, что шли сзади, просто спотыкались о остатки передних, вставали и шли дальше. Пули, пробивая одну тушу, с хлюпом входили в следующую. Командир отдал приказ, и солдаты начали стрелять короткими, экономными очередями, целясь в головы. Он видел, как чья-то голова резко дергалась и взрывалась розовым туманом, а тело делало еще несколько шагов, прежде чем рухнуть.

Тридцати миллиметровая пушка на башне ревела, выплевывая смертоносный свинец. Крупнокалиберные пули не просто пробивали - они разрывали тела пополам, отрывали конечности, превращали плотную толпу в кровавый фарш, из обрывков плоти и луж густой, почти черной крови... Да, там где била автопушка, не оставалось ничего, кроме месива, но она не могла работать на 360 и боеприпасы были не бесконечны.

Но лавина, не дрогнула и не отхлынула, а просто обтекала это месиво по флангам, как вода обтекает камень в ручье. Они шли по обочинам, через газоны, карабкались через брошенные машины. Бой превратился в бойню, но бойня не приводила к победе. Это было методичное, безостановочное поглощение. Мёртвая, стена плоти, которую нельзя было остановить, можно было лишь на время замедлить.

Их было слишком много - на одного убитого приходилось пятеро новых. Сколько же живых уже обратилось в Это? Странно. Не могло столько тварей быть на одном этом участке обороны. Но Лев не придал этой мимолётной мысли внимания, полностью поглощенный кровавым зрещилем там внизу.

Всё ближе и ближе, сорок метро, тридцать метров. Бойцов начала охватывать паника. Командир отдал приказ к отступлению. Но было поздно. Вера в силу стрелкового оружия помешала отдать приказ вовремя. Двадцать метров. Автопушка заглохла – боекомплект сказал прощай. Солдаты в ужасе начали пятиться к кузовам бронированных уралов.

Десять метров. Один из солдат, с перекошенным от ужаса лицом, в панике замешкался со сменой магазина. Мертвецы навалились на него. Он отбивался прикладом, с хрустом ломая кости, но это не имело значения. Они просто падали на него, давили весом. Лев видел, как парень исчез под серой массой тел, и через секунду из-под этой кучи брызнула вверх алая струйка, а в воздухе повис короткий, обрывающийся на полуслове крик.

Раненый боец, истекая кровью из разорванного плеча, пытался отползти к БТРу. Из-за груды развороченных тел выполз мертвец , его кисть с откушенными пальцами вцепилась в голень. Тот закричал, пытаясь вырваться, но его потащили по окровавленному асфальту, оставляя за собой широкий, влажный след.

Другой схватился за ствол и отбивался импровизированной дубиной. Недолго – мертвецы, погребли его тело под собой, разрывая кожу зубами. В панике бойцы запрыгивали в кузов и на броню. Движки взревели

Стоны, крики боли, визги от ужаса, мольбы – всё это перемешалось с выстрелами , которых становилось всё меньше.

Уралы и БТР дёрнулись, их колёса с противным хрустом перемалывали то, что было людьми. Бойцы, всаживали последние патроны в толпу. Пустые гильзы звенели, скатываясь по броне. Они не отступали. Они бежали. Бежали от того, что не имело имени, не знало страха и не признавало подавляющего превосходства огня. На них смотрели сотни мутных глаз, излучающих безразличие и голод, по броне скреблись десятки рук, пытаясь удержать, вцепиться, добраться.

Лев смотрел за удаляющимися машинами, и к нему пришло понимание - никто ему не поможет.

По телевизору, который еще работал, показывали обращение губернатора. Говорил о «временных трудностях», «важности спокойствия» и «вводе войск для наведения порядка». Потом в кадр ворвались люди. Не журналисты. Их лица были искажены не то безумием, не то болезнью. Он впервые увидел их крупным планом. Раздались крики, камера упала, и трансляция прервалась. Больше эфир не оживал.

Ночь прошла в огне. Гул от стрелкового оружия не прекращался. Город пылал. Взрывы гремели то тут, то там. Прилетали бомбы. Видел дроны, которые врезались в толпы мертвецов. Над городом кружили “Аллигаторы”. Всё было тщетно. Яркие вспышки озаряли комнату, отбрасывая на стены сумасшедшие тени. Он не спал. Сидел, прижавшись спиной к стене под окном, и смотрел в потолок. Его мир, такой прочный и предсказуемый еще вчера, умер. И ему казалось, что он чувствует, как он разлагается, воняя страхом и гарью.

...Тридцать второй. Тридцать третий. тридцать четвёртый...

Лев впервые услышал тот самый звук вблизи. Не с улицы. Из подъезда. Тихий, настойчивый скрежет. Словно кто-то тупым ножом царапал по металлу его входной двери. Потом к скрежету добавилось шарканье. Мокрое, как будто кто-то волочит мокрую невыжатую тряпку. И тихий, прерывистый стон. Он просидел всю ночь напротив двери, сжимая в руках кухонный тесак, глаза впились в замочную скважину, в которую виднелась лишь тьма. Этот звук сводил с ума. Он был постоянным, нерушимым напоминанием о том, что смерть - в сантиметре от него, за тонким листом металла и дерева.

Зомби. То что было вымыслом, стало реальностью. Эти твари сошли со страниц книг и экранов телевизоров. Сумасшествие какое то. В голове никак не могло уложиться то, что это реальность, а не фантазия его больного разума, который съехал с катушек. И сейчас Лев, на самом деле, не у себя в квартире, а лежит в дурке под перпаратами.

Он пытался звонить родителям. Мобильная сеть не работала совсем. Он написал им сообщение в мессенджер. Знак «отправлено» так и не сменился на «прочитано». Он представлял их, в своем домике в Старогорске. Ждут. Мама плачет. Отец хмурый, молча чистит ружье... Эта картина грела и разрывала сердце одновременно.

Лев сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрел в одну точку. Руки сами собой сжимались и разжимались. В голове, как заевшая пластинка, крутились обрывки вчерашнего дня: крики, взрывы, голос мамы и отца... Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть эти образы, но они впились в мозг, как когти.

Ему нужно было зацепиться за что-то. За что-то реальное, твердое, что не было бы частью этого кошмара. Его взгляд, блуждающий по комнате в поисках якоря, наткнулся на дверь в спальню.

Там.

Он медленно поднялся, его ноги были ватными. Дверь скрипнула, словно жалуясь на вторжение в последнее святилище. Спальня была погружена в полумрак, но в ней царил призрачный порядок прошлой жизни. Встав на колени он заглянул под кровать, и увидел Его. Длинный, узкий чехол из черной кожи, пылящийся и забытый. Лев достал и несколько секунд просто смотрел на него, как будто видение могло исчезнуть. Потом, с почти ритуальной медлительностью, он протянул руку и расстегнул верхнюю пряжку.

Кожа шуршала, поддаваясь неохотно. Он потянул за рукоять, и меч с тихим шелестом вышел из ножен. Руки дрожали так, что он едва мог удержать клинок. Не сувенирный, не бутафорский, не хромированная безделушка для фотосессий. Настоящий клинок из кованой высокоуглеродистой стали, который он девять лет назад с блеском в глазах заказал у кузнеца под Тулой, потратив на это почти трехмесячную зарплату. Меч Арагорна, сына Араторна, наследника Исилдура - Андуриль, Пламя Запада. Тогда, в мире, где главными его опасностями были дедлайны и пробки, а главными битвами - сражения в компьютерных играх, это казалось воплощением самой сокровенной, мальчишеской мечты. Он, вдохновленный покупкой, даже отходил полгода на занятия по фехтованию, пока работа и бытовая рутина не поглотили все свободное время и силы. А походы на фехтование заменил поход в спорт зал, что бы поддерживать себя в форме и не “заплыть” от сидячей работы и вечерних посиделок за сериалами и играми. В итоге Меч стал дорогим, но бесполезным предметом интерьера, напоминанием о глупой, но светлой юношеской романтике, а позже и вовсе ненужной вещью, которую можно было отправить пылиться под кровать.

Он попытался принять стойку - ноги сами собой подкосились, тело не слушалось, зажатое в тисках страха и психологической усталости. Первый же взмах был жалким и неуклюжим, клинок едва не вырвался из ослабевших пальцев и со звоном ударился о ножку стола. Ментальная усталость и боль в нетренированных мышцах плеча была острой и унизительной. Но эта боль была реальной. Она была простой. В отличие от сложного, всепоглощающего ужаса происходящего снаружи, боль в мышцах была конкретной и понятной. Ей можно было управлять. Её можно было преодолеть...

...Сорок четвёртый. Сорок пятый. Сорок шестой...

Потом отключили электричество. Он как раз смотрел последний в своей жизни выпуск новостей. Вернее, то, что от них осталось. Диктор, бледный как полотно, читал с листа что-то про «стабилизацию» и «контрольные зоны». Потом изображение поплыло, экран телевизора сузился в яркую точку и погас. Одновременно с этим щелчком умолкли холодильник, компьютер, лампочки в люстре. Тишина, которая наступила вслед за этим, была иной. Она была абсолютной. Мертвой. В ней не было даже гудения трансформатора за окном. Город окончательно вымер.

Именно в этой тишине он начал считать. Сначала просто чтобы не сойти с ума. Чтобы доказать самому себе, что это не сон. Что эти цифры - реальны.

...Семьдесят третий. Семьдесят четвертый. Семьдесят пятый...

Семьдесят пятый труп на отрезке улицы, который он мог охватить взглядом с десятого этажа своей «двушки» в спальном районе Екатеринбурга. Он начал вести этот жуткий учет на третий день, когда понял, что новости по телевизору врут, а правительственные заявления не имеют ничего общего с реальностью за окном. Сначала это были просто «единицы». Потом он, бессознательно начал систематизировать: мужчина в темном пальто, лежащий поперек бордюра; женщина в медицинском халате, распластанная у дверей аптеки ; два тела в униформе таксистов, застывшие в вечном споре у открытых дверей своих автомобилей. Семьдесят пять. Цифра, за которой стояли разбитые жизни.

Пять дней назад это были люди, живые люди. Они спешили на работу, покупали кофе, ругались, целовали на прощание детей, строили планы на будущее.... Будущее, которое не наступило для них, и сегодня они были просто мусором, разбросанным по земле. Одни лежали неестественно скрюченными, с вывернутыми под немыслимыми углами конечностями. Другие - почти благопристойно, словно просто уснули на холодной земле. Это сломанные куклы, обретшие вторую смерть.

Он провел здесь, в своей однокомнатной крепости, пять дней. Тишина, опустившаяся на город, была не благоговейной, не умиротворяющей. Она была густой, тяжелой, как сажа, впитывающей в себя все остальные звуки. Ее разрывали лишь далекие короткие, сухие автоматные очереди, или человеческие крики полные боли, и иногда - тот самый звук, от которого кровь стыла в жилах и которую Лев научился ненавидеть больше всего на свете. Нечеловеческий, протяжный, булькающий стон, доносившийся словно из самой утробы мертвой плоти. Это был не крик ярости, каким его показывали в фильмах. Это был звук бесконечной, бессмысленной агонии, последний выдох легких, в которых не осталось воздуха, лишь кровь и слизь.

«Вспышка неизвестного заболевания... призывы сохранять спокойствие... введен режим ЧП...» - эти фразы заезженной пластинкой звучали у него в голове, смешиваясь с гулом вертолетов, взрывами и криками, которые теперь жили только в его памяти.

Чрезвычайное положение. Лев фыркнул. Теперь он понимал истинное значение этих слов. Это не комендатский час, не бойцы Росгвардии и армии на блокпостах, и не тяжёлая техника на улицах города. Это - семьдесят пять трупов в поле зрения одного человека, только лишь на улице напротив. Это - тихий, робкий стук во входную дверь, который на вторые сутки сменился влажным, настойчивым шарканьем и царапаньем по той самой двери, словно огромный жук пытался вскрыть банку с консервами. Это - несколько приглушенных выстрелов, прозвучавших пару дней назад где-то в коридоре или в соседней квартире. Это - полный и окончательный распад того мира.

Он отошел от окна. Квартира тонула в предзакатных сумерках. Без электричества время потеряло свою форму, растеклось вязкой, тягучей массой. Эти дни он спал урывками, в одежде, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Его мир сузился до тридцати квадратных метров, пахнущих затхлостью, страхом, одиночеством и едва уловимым, но постоянным запахом собственного немытого тела.

Он взял канистру с водой, набранной в первые часы хаоса, пока давление в трубах еще позволяло. Пластик был прохладным и шершавым под пальцами. Он налил пол кружки, сделал несколько маленьких, бережных глотков. Вода пахла слабым, но отчетливым запахом тления, который, казалось, пропитал уже все вокруг, но была живительной. Его взгляд, привыкший к полумраку, упал на рюкзак, лежащий на стуле у балкона. Старый, походный «Декатлон», который покупался для походов. Тогда, в прошлой жизни, он казался символом свободы и приключений. Теперь он был гробом для его надежд, вместилищем его жалких запасов для пути в никуда.

Лев открыл верхний клапан и потрогал содержимое, сверяясь с мысленным списком. Вчера он собрал, как ему казалось всё необходимое, всё что могло понадобиться :

Банка тушенки, банка сайры, консервированные кукуруза, горошек и фасоль, две ламистерные упаковки паштета, пара пакетиков роллтона, две пластиковые полуторалитровые бутылки, наполненные водой, три картофелины, пачка спагетти, пакет сухарей, которые он ссыпал в пакет, после нарезки чёрствой буханки хлеба кубиком.

Самодельная аптечка, собранная из домашних запасов: бинты, пузырек с йодом, пластырь, пачка ибупрофена, но-шпа, активированный уголь, парацетамол и анальгин, амоксициллин.

Фонарик с динамо-заводом, верёвка, зажигалка, батарейки, несколько парафиновых свечей, пять пар носков, трусы. Закинул что то из одежды Походные вилка и ложка, складной нож, компас. Тот самый, подарок отца. Он вспомнил руки отца, крупные, шершавые, вкладывающие ему этот предмет в ладони.

«Чтобы не сбился с пути,» - сказал тогда отец. Лев сжал компас. Теперь этот путь пролегал через ад.

Рядом с рюкзаком лежал спальник, и прислоненный к стене, стоял Он.

Теперь меч был самым ценным его активом. Лев взял его в левую руку. Ножны были прохладными, кожаная оправа шершавой от времени. Правой он извлек клинок. Легкий, едва слышный шелест стали о кожу прозвучал в тишине комнаты громче выстрела. Рукоять, обтянутая черной кожей, идеально легла в его ладонь, будто всегда была ее продолжением. Сейчас он ощущался не как дорогая игрушка, а как нечто серьезное, смертоносное, единственный заслон между ним и хаосом за дверью. Лезвие, даже в скудном свете угасающего дня, отливало холодным, синеватым блеском.

Сейчас меч был для него не просто оружием. Он стал его успокоительным, которое он ввел для когда паника грозилась перерасти в истерику. Он понял, что должен чем-то заниматься, что-то делать, иначе его разум просто развалится.

И он продолжил. С того второго дня он посвящал тренировкам по несколько часов, разбивая их на утреннюю и вечернюю сессии. Это был его личная война со своей собственной слабостью, его попытка выковать из себя хоть что-то, способное выжить.

Сначала он просто повторял движения, вспоминая уроки фехтования. Потом начал представлять себе противников. Сначала это были безликие тени. Потом - они. Те, что шатались за окном. Он рубил воображаемые головы, отрубал воображаемые руки, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, страх и отчаяние. Пот тек с него ручьями, смешиваясь с пылью на полу. Он падал от изнеможения, потом поднимался и снова брал в руки меч. Он учился дышать, учился ставить ноги, учился чувствовать вес клинка и его баланс. Андуриль постепенно перестал быть чужим, тяжелым предметом. Он стал продолжением его руки, его воли, его единственной надежды.

Его мысли, как заезженная пластинка, снова, по накатанной, уходили к родителям. Старогорск. Небольшой, уютный городок, затерянный среди уральских лесов, в шестистах километрах к западу. Мать, которая всегда волновалась, если он не звонил два дня, и закидывала его сообщениями в мессенджерах. Отец, суровый немногословный человек, но любящий, и во всём поддерживающий Льва. Он соврал, что у него все хорошо, что эти новости - ерунда, раздутая паника, что не стоит волноваться. Он слышал, как голос матери дрогнул, и ему показалось, что она что-то понимает, чувствует сквозь километры и помехи.

«Береги себя, сынок», - сказала мать, и в ее голосе сквозь треск помех он уловил ту самую, знакомую с детства ноту тревоги.

Он подошел к окну снова, вжавшись в стену рядом с проемом, чтобы его не было видно с улицы

«Ага, - мысленно парировал он сейчас, глядя на семьдесят пятый труп. - Сберёг.»

Они выходили из открытых дверей подъездов, брели по середине улицы, натыкались на брошенные машины, отползали, вставали и шли дальше, не проявляя ни раздражения, ни усталости. Медленные, неуклюжие, но невероятно упорные. Зомби. Теперь они были единственными хозяевами улиц. Их было много. Слишком много. И с каждым днем, как ему казалось, их походка становилась чуть менее неуверенной, движения - чуть более скоординированными. Или это ему лишь мерещилось?

Лев сглотнул комок в горле, который встал там колом. Сидеть здесь было безопасно. Относительно. Но безопасность была иллюзией, миражом. Запасы не бесконечны. Вода рано или поздно кончится. А они... они, похоже, никуда не денутся. Они были частью пейзажа теперь, как асфальт и дома. Как ржавчина, медленно, но верно пожирающая металл. Они стали чатью этого мира.

Он должен был уходить. Добраться до родителей - это была единственная мысль, которая грела его изнутри, единственный оставшийся у него маяк в кромешной тьме. Эта мысль была единственным, что удерживало его от полного безумия, от того, чтобы просто открыть балконную дверь и шагнуть вниз, положив конец этому кошмару.

Отойдя от окна, он достал из рюкзака скрученную в плотную трубку карту Свердловской области. Бумажная, старая, купленная еще в студенческие годы для немногих походов с одногруппниками. Тогда она была символом свободы и приключений. Теперь она была тактическим инструментом, его единственным проводником в мире, который больше не существовал. Он разложил ее на столе, и включил фонарик на телефоне, который, как сядет батарея, станет никчемным куском пластика. Его палец лёг на точку, обозначавшую его дом. Екатеринбург. Миллионный мегаполис-ловушка. Полтора миллиона потенциальных... мёртвых? Больше? Он даже не знал точных цифр, и они уже не имели значения. Значение имел только этот маленький квадратик, залитый желтым светом фонарика, и его собственный палец, лежащий на нем.

Его палец пополз на запад, к условному Старогорску, который он сам когда-то отметил фломастером. По трассе - верная смерть. Километры пробок, заторов, тысячи машин, брошенных в панике. И в каждой машине... может сидеть оно. Ждать, пока какая-нибудь вибрация или движение поблизости не выведут его из спячки.

Нет. Нужно идти по окраинам, через частный сектор, где есть колодцы и огороды, через лесопарковые зоны, поля. Дольше, опаснее с точки зрения ориентирования и встречи с дикими животными, но там меньше плотность. Меньше шансов быть окруженным бесконечной толпой. Он мысленно проложил маршрут. Там, за городом, была старая узкоколейка, ведущая в сторону Перми. Она могла стать его ориентиром.

Он обвел предполагаемый маршрут карандашом. Дорога на Пермь, но не по самой трассе, а параллельно, через цепочку небольших поселков, деревень, вдоль железнодорожных путей. Нужно искать маленькие магазинчики, заброшенные дачи, возможно, охотничьи домики. Места, где можно найти воду и хоть какую-то еду. Места, где можно спрятаться.

План был абсурден. Он это понимал всем своим существом. Шестьсот километров. Пешком. По территории, кишащей мертвецами и, что возможно, еще страшнее - обезумевшими, отчаявшимися или просто озлобленными людьми, для которых он станет либо добычей, либо конкурентом.

У него за спиной будет рюкзак с едой на несколько дней и меч из фэнтези. Такой себе багаж для конца света. Но выбора не было. Сидеть и ждать было равносильно самоубийству. Медленному, унизительному.

Отчаяние снова накатило волной, холодной и липкой, сжимая его горло и затуманивая зрение. Он сгреб волосы в охапку, сжал веки, пытаясь выдавить из себя хоть каплю решимости, которой не было и в помине. Он был не героем. Он был испуганным человеком, запертым в бетонной коробке, словно склепе. И теперь этому человеку предстояло пройти через ад.

И в этот момент, сквозь стекло, заглушенное, но отчетливое, он услышал крик.

Не завывание на улице, не тот булькающий стон, а живой, женский, человеческий крик, полный самого настоящего, первобытного ужаса. Он донесся снизу, со двора, и пронзил тишину, словно стекло, разбивающееся о камень.

Лев сорвался с места и прильнул к стеклу, задержав дыхание, стараясь слиться со стеной. Сердце заколотилось, снова выпрыгивая из груди, адреналин ударил в голову, заставив кровь стучать в висках.

Во дворе, в слабом закатном свете, металась фигура в розовой, домашней кофте. Это была девушка, с третьего этажа, которую он иногда видел, выгуливающей маленького шпица. Она бежала к подъезду, оглядываясь через плечо с таким выражением лица, которое Лев видел только в самых страшных фильмах ужасов. Неужели она на столько отчаялась, что решила выйти на улицу за припасами? Или ее что-то выманило?

А за ней, из-за угла дома, вывалились трое. Медленных, но неумолимых, как движущиеся каменные глыбы. Двое мужчин, и... ребенок. Девочка лет семи, в залитом чем-то бурым и липким платьице. Ее левая нога была вывернута под неестественным углом, кость белела в разрыве кожи, но это не мешало ей волочить ее по асфальту, протягивая ручонки в сторону женщины. Лицо девочки было бледным, восковым, глаза - мутными и пустыми. Из ее полуоткрытого рта капала та же бурая жижа, что была на платье.

- Нет! Пошли нахер! Отстаньте! - закричала женщина, ее голос сорвался на визг, на грани истерики. Он был таким громким, таким живым и таким беспомощным в этом мертвом городе.

Она рванула ручку входной двери. Дверь не поддалась. Кто-то, видимо, из жильцов, закрыл на засов дверь изнутри, специально?...

- Откройте! Ради Бога, я же своя! Катя с третьего! - она начала колотить кулаками по железной створке, и звук был похож на глухой барабанный бой, отбивающий дробь ее собственной гибели. Удары были отчаянными, безумными. Она била, пока из ее костяшек не брызнула кровь, оставляя алые отпечатки на грязном металле.

Мертвецы приближались. Медленно, словно давая ей время осознать всю глубину отчаяния, всю безысходность ее положения, словно упиваясь ее бессилием и ужасом. Их стон стал громче, настойчивее.

Лев смотрел, и его пальцы впились в холодный пластик подоконника так, что побелели костяшки. Адреналин ударил в голову, заставив сердце выпрыгнуть из груди. Он должен был что-то сделать. Кричать? А зачем? Его крик только привлечет внимание других тварей, а может, и тех, кто сидит в соседних квартирах. Спуститься? Как? На лестничной клетке, он был почти уверен, тоже кто-то есть. Тот, кто царапался в его дверь. Спуск на десять этажей в кромешной тьме, где за каждым поворотом может ждать смерть. Он представлял себя бегущим по этому темному лабиринту, натыкающимся на что-то мягкое и шевелящееся, чувствуя на себе чье-то тяжелое, хрипящее дыхание.

Он был в ловушке так же, как и она. В более комфортной, уютной, прочной, но ловушке. И он не мог ей помочь. К тому же он не герой. Он был трусом, который дрожал в своей квартире, пока другие умирали. Эта мысль жгла его изнутри, но была правдой.

Женщина обернулась, увидела подходящих мертвецов в метре от себя и издала звук, которого Лев никогда раньше не слышал, - нечто среднее между стоном, всхлипом и предсмертным хрипом забиваемого животного. Она прижалась спиной к холодной железной двери, скрестив руки на груди в последнем, бесполезном жесте самообороны. Ее глаза, широко раскрытые, полные слез и ужаса, смотрели куда-то вверх, на его окно, будто в последней надежде взывая к небесам или к нему, невидимому свидетелю ее агонии.

Первым до нее дотянулся один из мужчин. Он не прыгнул, не набросился. Он просто упал на нее всем своим весом, вцепившись зубами в предплечье, которое она инстинктивно выставила вперед. Раздался глухой, мокрый хруст, смешанный с отчаянным криком Кати, который тут же сменился булькающим, захлебывающимся воплем. Второй мужчина, впился ей в шею, и из разрыва на горле хлынула алая струя, отчетливо видимая даже в этом сумеречном свете, брызнув на стену и дверь. А девочка... девочка упала на колени и начала... Жрать. Именно это слово, грубое, неприкрытое, пришло Льву в голову. Не есть, а именно пожирать, разрывая зубами плоть на ее ноге выше колена. Звук был ужасающим - чавкающий, хлюпающий, сопровождаемый хрустом сухожилий и кости.

Лев отвернулся. Его вырвало. Скудным, кислым содержимым пустого желудка прямо на плитку пола. Он стоял на четвереньках, крупная, неконтролируемая дрожь била его по всему телу, слюни, слезы и рвота смешались на его лице. Ему чудились эти чавкающие, хлюпающие звуки, тихие, удовлетворенные хрипы, и эта какофония смерти пульсировала в его мозгу, вбиваясь туда навсегда. Он чувствовал запах - сладковатый, приторный запах свежей крови и открытых внутренностей, который, казалось, просочился сквозь стекло и стены и заполнил всю его квартиру. Он видел смерти , видел как мертвецы загоняют и загрызают свою добычу. Но до сих пор не привык к такому зрелищу.

Это был не фильм, где можно было выключить телевизор. Это не была игра, где после смерти можно было загрузиться с последнего сохранения. Это было здесь и сейчас. В двадцати пяти метрах от него живого человека разрывали на части, пожирали заживо. И он ничего не мог сделать. И пока ещё не привык к такому. И, он молился, чтобы никогда не привыкнуть.

Спустя десять минут, взяв себя в руки и все еще дрожа, как в лихорадке, он подполз к окну и выглянул, преодолевая тошноту.

Во дворе уже никого не было. Только тёмное, огромное, расплывающееся пятно на асфальте и несколько клочьев розовой ткани, разметанных вокруг. Дверь подъезда была по-прежнему закрыта, на ее поверхности остались лишь кровавые подтеки и следы от пальцев.

Лев отполз вглубь комнаты, в самый темный угол, забился между стеной и диваном, и сел на корточки, обхватив колени руками. Он сидел так несколько часов, не двигаясь, пока ночь не достигла своей самой густой, непроглядной фазы, а за окном снова воцарилась тревожная тишина.

Страх парализовал его, сковал по рукам и ногам. Любая мысль о выходе на улицу теперь казалась актом безумия, самоубийством. После каждого такого увиденного эпизода он представлял, как его хватают десятки рук, как зубы впиваются в его плоть, и снова чувствовал приступ тошноты.

Но вместе со страхом, капля за каплей, как яд, в нем поднималось и другое чувство. Холодная, тяжелая, как свинец, решимость. Она росла из самого дна его отчаяния, из осознания полной и абсолютной беспомощности. Он видел, как мир сгорает. Видел, как военные, полиция, Росгвардия - все, кто должен был защищать, - оказались бессильны или сметены. Он видел, как соседи бросили свою же соседку на растерзание. Он видел свой страх и свою трусость. И он понял, что единственный, на кого он может положиться в этом аду, - это он сам.

Он не мог остаться здесь. Он не умрет в этой квартире, став очередной цифрой, одним из тех семидесяти пяти трупов, на которых кто-то другой будет смотреть с десятого этажа. Он не умрет, как та женщина, в панике и безысходности, брошенная теми, кто мог помочь, но предпочел отсиживаться за своими дверями.

Встав на ватные ноги и подойдя к столу, где лежала карта, он взял карандаш. Его рука дрожала, но линия, которую он провел от Екатеринбурга к Старогорску, была четкой и твердой, как приговор.

Он пойдет. Даст себе несколько дней, чтобы прийти в себя, чтобы подготовиться как следует, чтобы... свыкнуться окончательно с мыслью, что прежней жизни больше нет. А потом выйдет из этой квартиры и пойдет на запад.

К родителям. Или к смерти.

Но он не останется здесь. Эта мысль стала его новой мантрой.

Он посмотрел на меч, лежащий в ножнах на стуле.

- Ну что, Андуриль, - прошептал Лев, и в его срывающемся, хриплом голосе впервые зазвучали нотки чего-то, отдаленно напоминающего силу, пусть и выстраданную, пусть и отчаянную. - Покажем им, кто здесь истинный король Гондора. Или просто умрем с честью. Надеюсь, что умрём окончательно, - шепотом, почти не слышно добавил он.

После этих слов, произнесенных в пустоту, силы окончательно покинули его, и навалилась вся усталость последних дней, отправляя его разум в пустоту беспробудного, тяжелого сна, полного кошмаров.

ГЛАВА 2: «АЛХИМИЯ СТРАХА»

ГЛАВА 2: «АЛХИМИЯ СТРАХА»

Сознание возвращалось обрывками, выныривая из бездны беспамятства, как утопающий, которому удалось сделать один судорожный вдох. Сначала - физическое ощущение. Холод. Ледяной ламинат под щекой, пронизывающий до костей, заставляющий скулы ныть тупой, назойливой болью. Потом - запах. Едкий, кислый аромат рвоты, смешанный с затхлостью запертого пространства и едва уловимым, но неистребимым духом тления, пробивающимся с улицы. И лишь затем, подобно разряду молнии - память. Четкая, гиперреалистичная, пронзительная до крика: розовая кофта, искаженное ужасом лицо, булькающий, захлебывающийся вопль, девочка с вывернутой ногой, пожирающая плоть… Кадры проносились калейдоскопом ужаса, вставая перед внутренним взором с такой яркостью, что он физически почувствовал спазм в желудке.

Он резко сел, задохнувшись. Сердце колотилось не в груди, а где-то в основании горла, выбивая сумасшедшую, сбившуюся с ритма дробь. Он ждал, пока этот орган, готовый, казалось, разорвать грудную клетку, успокоится. Не успокаивался.

- Нет, всё таки, я не сошёл с ума, не может бред сумасшедшего так реален, - прохрипел он.

Светало. Не яркое, жизнеутверждающее утро, а серое, бесцветное, унылое. Свет пробивался сквозь грязное, запыленное стекло, заляпанное следами высохших брызг не то дождя, не то чего-то другого, окрашивая комнату в тона госпитальной простыни. Сколько он проспал? Время расползлось, потеряло границы, превратилось в вязкую, липкую массу, где минуты тянулись как часы, а часы пролетали в паническом забытьи. Он провел ладонью по лицу, кожа была жирной, холодной и чужой.

Поднялся, пошатываясь, как старик. Каждая мышца в теле ныла, протестуя против неудобной позы на полу и накопленного за неделю нервного перенапряжения, что скопилось в теле свинцовой тяжестью. Подошел к канистре. Пластик был шершавым, прохладным. Он открутил крышку и начал пить, давясь, с жадностью, утоляя безумную, иссушающую жажду. Вода была теплой, отдавала легким привкусом пластика и чего-то еще, едва уловимого - страха? Но казалась нектаром.

Потом, движимый глубинным инстинктом порядка, плеснул немного воды на старую тряпку, валявшуюся под раковиной, и начал механически, без единой мысли в голове, вытирать засохшую рвоту с пола. Если нельзя очистить душу, отмыть мозг от кровавых образов, въевшихся за последние дни, можно хотя бы вымыть пол. Создать жалкую, иллюзорную видимость порядка в мире, где его не осталось. Где хаос стал единственным законом.

Его ноги сами понесли его к окну. Взгляд, против воли, словно притянутый магнитом, метнулся к тому месту во дворе. Пятно было теперь еще темнее, почти черным на сером, и вокруг него копошились мухи, образуя черное, движущееся, мерзкое облако, гудевшее тихой, зловещей песней. Он сглотнул комок в горле и резко отвел глаза, чувствуя, как по спине пробегает знакомая холодная дрожь.

После этого он снова взял в руки карту. Бумага была мягкой на сгибах, истертой. Его первоначальный, робкий, почти детский маршрут, вычерченный дрожащей рукой несколько дней назад, теперь казался ему не просто наивным, а преступно глупым, порожденным незнанием истинного, чудовищного положения вещей. «Идти через лесопарки». Сердце сжалось от страха. А что, если они там тоже есть? В тишине и темноте леса, где каждый шелест листьев может быть шагом, а каждый ствол - укрытием для твари? Где они могут поджидать за каждым деревом, сливаясь с тенями, став частью самого пейзажа? Нет. Это был путь самоубийцы, романтика, не видевшего жующих кишки мертвецов. Нужен был другой план. Жесткий, прагматичный. Нужна была информация, хоть какая-то, из внешнего мира. Зацепка. Голос извне.

И тут его осенило. Старый радиоприемник отца! «Океан-214», тяжеленная, добротная вещь, пережившая еще советские времена. Лев с азартом, которого сам не ожидал, порылся в залежах старого хлама на антресоли, сгребая пыльные папки с университетскими конспектами и коробки с безделушками из прошлой жизни, и извлек его на свет божий. Приемник был тяжелым, солидным. Батарейки, к счастью, были, лежали на кухне в нижнем ящике с разной мелочью - болтами, гайками. Оставалось надеяться, что они еще рабочие, потому как лежали там лет семь, если не больше. Он вставил их, руки слегка дрожали.

Щелк. Статика. Первый же визг белого шума, когда радио включили, заставил Льва вздрогнуть, сердце екнуло. Он медленно, с замиранием сердца, крутил ручку настройки, играл с диапазонами, ловя в эфире хоть что-то, кроме шипения и треска, этого звукового сопровождения апокалипсиса. Минуты тянулись, рождая в груди ком разочарования. И вдруг - сквозь шум пробился голос. Низкий, усталый, официальный, лишенный всяких эмоций, как у диктора, читающего прогноз погоды в студии, из которой уже эвакуировались, но забыли выключить аппаратуру.

«…повторяем экстренное сообщение. В связи с катастрофическим развитием эпидемиологической ситуации, вызванной вирусом «Регресс», все граждане обязаны соблюдать режим полной изоляции. Не покидайте свои жилища. Силы армии и службы войск национальной гвардии Российской Федерации проводят операцию по зачистке и установлению контрольных зон. Избегайте контакта с инфицированными. Помните: единственный надежный способ нейтрализации - уничтожение головного мозга…»

«Инфицированными». Это слово было таким чистым, таким стерильным, клиническим. Оно не передавало ни ужаса, ни отвращения, ни того первобытного, животного страха, который вызывали эти твари. Оно лгало. Оно приукрашивало ад, выдавая его за санитарную зону.

«…для выживших, находящихся в зоне ответственности Центрального военного округа, объявляются координаты пунктов временного размещения и эвакуации…»

Лев схватил ручку и старый блокнот, в котором когда-то делал пометки по работе. Диктор начал зачитывать адреса монотонно, словно список продуктов в пустом супермаркете. Школа №174 в Кировском районе. Стадион «Уралмаш». Заводская проходная Уралвагонзавода в Нижнем Тагиле… Ни один из этих адресов не был близко. И все они находились в глубине города или других крупных населенных пунктов, в самых опасных, перенаселенных районах, куда, как на приманку, могли сойтись все выжившие и, соответственно, все охотники за легкой добычей. Это была ловушка. Он почти физически это чувствовал, кожей, нутром. Собрать всех в одном месте, как скот на убой, чтобы потом бросить на произвол судьбы, когда дело запахнет мертвечиной. Нет, он не пойдет. У него другая, единственная цель. Его личный, отчаянный крестовый поход.

Голос диктора внезапно прервался, перекрытый мощными, оглушительными помехами, а потом и вовсе смолк, растворившись в шипении, будто его проглотила сама пустота, поглотила последний луч цивилизации. Дальнейший поиск ничего не дал, лишь белый шум и отдаленные, неразборчивые обрывки чужих разговоров, возможно, военных. Он с щелчком выключил приемник. Тишина снова поглотила его, став еще громче, еще давящее, еще более осязаемой.

И в этой тишине одиночество стало давить физически. Оно было похоже на воду, которая медленно, но верно заполняет легкие, не давая вздохнуть, сжимая грудь тяжелым, холодным комом. Он начал разговаривать сам с собой. Сначала шепотом, потом вслух, просто чтобы услышать человеческий голос, даже если это был его собственный, сиплый и чужой, голос отшельника, начинающего сходить с ума.

Его взгляд упал на меч, лежащий на столе рядом с картой. Андуриль. Пламя Запада. Когда-то - дорогая игрушка, символ несбывшихся мечтаний, предмет интерьера. Теперь - единственный заслон между ним и хаосом. Единственный друг.

Сейчас, на седьмой день, его тело уже не так протестовало. Мышцы, хоть и ныли глухой, постоянной болью, но уже привыкли к нагрузке, стали плотнее, отзывчивее. Движения стали увереннее, удары - точнее, вывереннее. Он отрабатывал не только силу, но и тишину. Учился дышать ровно, ставить ноги так, чтобы не стучать пятками по полу, контролировать замах, чтобы клинок не свистел в воздухе, а рассекал его с глухим, шелестящим звуком, словно взмах крыла хищной птицы. Он представлял себе не просто воздух, а конкретные ситуации, которые ждали его за дверью: узкий коридор, где нельзя размахнуться; дверной проем, где нужно бить снизу вверх; необходимость нанести точный колющий удар в ограниченное пространство, в глазницу, в основание черепа. Он рубил воображаемые головы, отрубал воображаемые руки, вонзал клинок в невидимые глазницы. С каждым ударом он не просто тренировал мышцы - он приучал свою психику к мысли, что ему придется это делать. По-настоящему. Рубить живую, вернее, уже мертвую, но движущуюся плоть. Убивать. Превращать когда-то человека в мясо.

Осталось немного до начала пути. До точки невозврата.

«Оружие… Одно. Нужно что-то ещё, что-то компактнее, но смертоносное.»

Он прошел на кухню, начал открывать ящики с глухим лязгом. Вилки, ложки, ножи… Ничего. Потом его взгляд упал на кухонный тесак, тяжелый, с широким, некогда острым лезвием, которым он когда-то рубил мясо. Короткий, но им можно нанести серьезную рубящую рану, отрубить кисть, раскроить череп. Он взял его в руку, прикинул вес, сделал несколько пробных, коротких взмахов, рассекая воздух. Лезвие заурчало, обещая смерть.

«Сойдет как второе оружие. Если мечом не помашешь в тесноте.»

Потом его взгляд упал на большую отвертку с крестовым наконечником, длинную, с прорезиненной черной ручкой, удобно лежащей в ладони. Простой, примитивный инструмент. Но в умелых руках…

«Хороший удар в висок или в глазницу… Просто, дешево, сердито. Не занимает места. Берём.»

Выйдя с кухни, он задумался о броне. О защите. Ведь они кусаются. И вернулся обратно за скотчем, широким и блестящим, глянцевым рулоном. Вспомнил о стопках глянцевых журналов про компьютерные игры, которые годами собирали пыль на шкафу. Их давно уже было пора выкинуть, но ностальгия, слабость к прошлому, не позволяла. Теперь они приобретали новую, утилитарную, жизненно важную функцию.

- Когда буду уходить, сделаю себе наголенники и наручи, - пробормотал Лев себе под нос, уже мысленно прикидывая, как будет обматывать журналы вокруг голеней и предплечий, создавая жалкий, но хоть какой-то щит от зубов и когтей.

Из шкафа он достал старую тёплую кожаную куртку, слишком теплую для текущего сезона, но толстую, плотную, и, как ему казалось, устойчивую на прокус.

И снова, как проклятие, как наваждение, перед глазами всплыли лица родителей, единственных родных людей, которые у него были. Мама, с ее вечной, неизбывной тревогой в глазах, с морщинками у губ, которые появлялись, когда она улыбалась своей светлой, доброй улыбкой. Отец, с суровым взглядом прожженного жизнью человека, чьи мозолистые руки пахли металлом и лесом. Они в своем старом, но таком уютном домике в Старогорске, на самой окраине. Наверное, сидят у камина, который отец сложил сам, если, конечно, нашли дрова. Греются. Ждут. Молятся за него. Или… Нет. Он не допускал мысли «или». Это «или» было черной дырой, заглянув в которую, он бы потерял последние силы, рассыпался в прах, отказался бы от борьбы. Они живы. Они должны быть живы! Эта мысль, эта простая, наивная вера была единственным лучом в кромешной тьме, согревавшим его изнутри, дававшим силы сжимать рукоять меча.

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, заглушить нарастающий, как прилив, голос сомнений и страха, Лев решил подойти к входной двери, приложил ухо к холодному, обшарпанному металлу, и затаил дыхание, превратившись в один большой, напряженный слух.

Тишина.

Та самая, настойчивая, монотонная, сводящая с ума царапина, будто кто-то тупым ножом скребет его дверь из коридора, которая не умолкала последние дни, - пропала. Словно кошмар отступил. Может, ушел? Может, потерял интерес? Может, нашел другую дверь?

И тут он уловил другой звук. Слабый, едва различимый, приглушенный бетонной стеной. Тихое, монотонное, безысходное похныкивание. Звук, который издаёт ребёнок, когда у него уже нет сил рыдать, когда отчаяние выпило все слезы, и осталась лишь эта жалобная, надрывная нота.

Он замер, вжавшись в дверь, стараясь не дышать, вслушиваясь в каждый отзвук, каждый прерывистый всхлип. Звук шёл из-за стены слева. Из квартиры 100. Там жила - пожилая женщина, Людмила Степановна, кажется. Тихая, незаметная. И он вспомнил - иногда к ней приходила маленькая девочка - внучка лет шести-семи, с яркими, цветастыми бантами в длинных волосах.

Похныкивание продолжалось. Оно было таким беззащитным, таким одиноким в этой гробовой, всепоглощающей тишине. Оно резануло по нервам острее, чем любой стон или скрежет. Оно было живым. По-настоящему живым.

Ребёнок. Одна? Или с мёртвой бабушкой, которая, возможно, уже ходит по квартире, натыкаясь на стены, издавая тот самый булькающий, хриплый звук? Или она жива, но ранена, больна, умирает, не в силах помочь внучке, и та сидит рядом с умирающей бабушкой, не понимая, что происходит?

Первым, самым острым, животным порывом было - постучать. Негромко, осторожно. Прошептать: «Я живой. Я помогу. Открой». Предложить помощь, найти в этом аду хоть каплю человеческого тепла, разорвать это удушающее одиночество. Но память о вчерашнем дне во дворе встала перед глазами живым, кровавым, пульсирующим занавесом. Женщина в розовой кофте. Ее отчаянные, раздирающие душу крики. «Откройте! Я же своя! С третьего!» Дверь подъезда, которую так никто и не открыл. Его собственная, унизительная, парализующая беспомощность. Он видел, чем закончилась попытка спастись. Видел, как выглядит «взаимопомощь» в новом мире.

А если… Если за дверью стоит не ребенок, а кто-то другой? Взрослый. Обезумевший. Опасный. Вдруг это ловушка? Хитрость? Приманка? А может, это какая-нибудь тварь, которая мутировала, научилась мимикрировать, подражает детскому плачу, заманивая добычу? Там, за стеной, может быть всё что угодно… Как, впрочем, может быть и живой, настоящий, испуганный ребёнок, который нуждается в его помощи здесь и сейчас.

Борьба длилась несколько вечных минут. Разум и страх, эти два старых партнера, вели яростную, беззвучную дуэль с остатками совести, с тем, что когда-то называлось человечностью. В конце концов, страх переборол. Он оказался сильнее. Сильнее жалости, сильнее долга, сильнее самой жизни. Сильнее человека в нем.

Медленно, как предатель, отступил от двери, чувствуя, как горячая волна стыда заливает его изнутри. Он был последним подонком, трусом, тварью. Он сел в самый дальний, самый темный угол комнаты, забившись между стеной и шкафом, в позе эмбриона, и закрыл уши ладонями, пытаясь заглушить не внешний, а внутренний плач - плач собственной совести, который звучал теперь громче, пронзительнее и отчаяннее любого детского крика. Это был стон его умирающей души.

Ночь пришла снова, и она была неизмеримо, качественно хуже предыдущей. Теперь, кроме животного, инстинктивного страха перед внешним миром, его терзал внутренний демон - стыд. Он сидел в полной, почти осязаемой темноте, глядя на тонкую, дрожащую полоску лунного света, пробивающуюся под входной дверь из подъезда, и представлял, как там, за двадцать сантиметров бетона и штукатурки, плачет маленький, беспомощный человек. Может, он голоден. Может, он ранен. Может, он просто до смерти напуган и хочет, чтобы его обняли, сказали, что всё будет хорошо, спели колыбельную. А он, Лев Коробов, тридцатилетни четырёхлетний, физически здоровый мужик, сидит в своей уютной, относительно безопасной крепости с запасом еды и воды, с оружием, и дрожит от страха, как последний, жалкий, ни на что не годный эгоист. Трус. Тварь, не лучше тех, что бродят за окном.

«Я не могу, - шептал он сам себе, сжимая голову руками так, что в висках стучало, а в ушах звенело. - Я не могу рисковать. Я должен добраться до родителей. Они - моя семья. Они - мой долг. Они - единственное, что у меня осталось. Этот ребенок… это не моя вина. Это не я создал этот ад. Я всего лишь пытаюсь выжить. Выжить и дойти домой. Дойти туда где меня ждут и любят, где переживают что со мной. Я не супергерой в трико. Я не могу»

Но рационализации, холодные и логичные, не помогали. Они разбивались о простой, жалобный, детский плач, который теперь звучал только в его голове, но от этого был еще невыносимее. Чувство вины, тяжелое, токсичное, как мазут, ложилось на душу густым, удушающим слоем, отравляя каждую мысль, каждое воспоминание, каждую крупицу надежды.

Он попытался заснуть, снова устроившись на полу у стены, подальше от окон, но сон не шел. Он был мишенью и снаружи, и изнутри. Каждый шорох в вентиляции, каждый скрип дома, каждый непонятный звук с улицы заставлял его вскакивать в холодном, липком поту, сжимая в руке рукоять тесака. Ему начали чудиться звуки, которых не было. Чёткие, размеренные шаги на лестничной площадке. Тяжелое, хриплое, влажное дыхание прямо за дверью, будто кто-то гигантский принюхивался к щели. Один раз ему показалось, что ручка входной двери медленно, почти бесшумно, ушла вниз на несколько миллиметров. Он просидел, уставившись на нее, не мигая, до самого утра, пока серый, безнадежный свет за окном не начал понемногу разгонять ночные кошмары, замещая их кошмаром дневным, реальным.

К утру его психика, изможденная страхом, недосыпом и разъедающим чувством вины, начала давать уже ощутимые, пугающие сбои. Он видел тени, которые двигались в углах комнаты, принимая на мгновение человеческие очертания. Слышал, как его имя кто-то зовет шепотом, знакомым женским голосом - то ли матери, то ли той женщины… Это были галлюцинации, и он, сохраняя остатки критического мышления, это понимал, но от этого не становилось менее страшно. Безумие подбиралось к нему вплотную, дышало в затылок, шептало на ухо сладкие обещания забвения, небытия.

Он понял, что сходит с ума. По-настоящему. Одиночество, страх и чувство вины делали свое дело, перемалывая его рассудок, как жернова. Ему нужен был не просто план выживания. Ему нужно было то, что будет держать его в реальности, не даст распасться на атомы, не даст ему превратиться в того, кто начнет разговаривать с мухами на стене. Действие. Конкретное, физическое, тяжелое действие, которое вернет ему ощущение контроля не только над ситуацией, но и над самим собой. Над своим телом и над своим духом.

Он встал, с трудом разогнув затекшие, одеревеневшие конечности, и подошел к мечу. Вынул его из ножен с привычным уже, шелестящим, почти живым звуком. Сталь была холодной и безжизненной, но в его руке она обретала смысл, вес и цель. Он принял стойку. Ноги согнуты в коленях, вес распределен, корпус слегка развернут, меч на уровне головы, острие направлено в воображаемого противника. В того, кто придет за ним. В его страх. В его вину.

И начал отрабатывать удары. Медленно, плавно, вспоминая каждое движение, каждое указание тренера по фехтованию, которое когда-то казалось таким далеким и несерьезным, игрой. Это была уже не просто тренировка. Это была медитация. Борьба с хаосом внутри через порядок движений, через железную дисциплину клинка. С каждым взмахом он прогонял прочь навязчивый, жалобный образ плачущего ребенка. Он рубил и колол не воздух, а свои собственные страх, вину и отчаяние. Он переплавлял их в мышцы, в пот, в выверенную траекторию удара.

Первый же широкий взмах отозвался знакомой, почти успокаивающей болью в мышцах плеча и спины. Второй - уже не вызвал судороги, лишь приятное, живое напряжение, напоминавшее, что он еще жив, что его тело - инструмент, а не бремя. Он был слаб, истощен, но уже не дрябл. Шесть дней постоянных, изматывающих, до седьмого пота тренировок сделали свое дело. Тело начало вспоминать. Вспоминать силу. Вспоминать волю. Вспоминать, что оно может быть оружием.

«Нет, - прошипел он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как гнев — на себя, на ситуацию, на весь этот несправедливый, сломанный мир - трансформируется в холодную, чистую, ограненную концентрацию. - Нельзя. Нельзя быть слабым. Слабые умирают. Слабые не доходят до Старогорска. Слабые не спасают никого. Ни родителей, ни детей, ни себя.»

Он продолжал. Методично, яростно, через одышку, через протестующие, но уже послушные мышцы. Рубящий удар сверху . Раскалывающий удар по диагонали. Колющий удар вперед. Он представлял перед собой не просто безликих «их». Он представлял конкретные, смертельно опасные ситуации. Узкий, темный коридор подъезда. Низкий потолок чердака. Необходимость бить точно, быстро, безжалостно, без права на ошибку, без времени на раздумья.

Он рубил и колол, пока мышцы не начали гореть знакомым, очищающим огнем, а дыхание не стало ровным и глубоким, как у бегуна на длинной, изматывающей, бесконечной дистанции. Потом опустил клинок, обливаясь липким, холодным, соленым потом. Руки дрожали от напряжения, но дрожали уже по-другому - не от страха, а от усталости, от мышечного истощения, от отдачи. В груди что-то зашевелилось. Не сила. Еще нет. Но ее предвестник - жесткая, холодная, как сталь клинка, уверенность, выкованная в горниле страха, отчаяния и ежедневного, дисциплинированного труда.

Он посмотрел на свое отражение в темном, пыльном экране выключенного телевизора. На него смотрело изможденное, осунувшееся, обросшее щетиной лицо незнакомца с лихорадочным, горящим блеском в глубоко запавших глазах. В руке у незнакомца - длинный, смертоносный клинок, отливающий в полумраке тусклым синеватым светом. Он был похож на безумного варвара, на ролевика, заигравшегося в свои фэнтези, на персонажа из тех самых компьютерных игр, в которые он когда-то любил играть, сидя на удобном кресле, попивая горячий чай. Но в этом новом, диком, первобытном безумии была своя, железная, неоспоримая логика. Логика выживания. Любой ценой.

«Регресс» - в мыслях сплыло название вируса, услышанное по радио. Слово ударило с тихой, отложенной силой, как глухой подземный толчок, предвещающий обвал. «Регресс». Не чума, не ярость, не кара. Регресс. Откат. Обратный ход. Название было гениальным в своей чудовищной точности. Это был не медицинский термин. Это был приговор. Диагноз всей человеческой расе. Мы не пали жертвой внешней угрозы. Мы стали жертвой самих себя, своего жестокого, примитивного нутра, которое мы так тщательно прятали.

«Мы так долго шли вперёд, строили, изобретали, летали к звёздам... чтобы пасть в одно мгновенье? - мысль пронеслась с горькой иронией. -«Вся наша цивилизация - все эти законы, мораль, искусство, технологии - оказалась тонким слоем лака. И «Регресс» - это растворитель. Он просто смыл этот лак, обнажив гнилую древесину под ним.»

Он подошел к календарю на стене, где в первые дни аккуратно, с педантичной точностью, отмечал крестиками прошедшие сутки, пытаясь сохранить связь с ушедшим временем, с распорядком, с цивилизацией. Их было семь. Семь крестиков. Семь дней сумасшествия. До его запланированного, отчаянного ухода оставался всего один день.

Один день до того, чтобы оставить эту клетку, эту иллюзию безопасности, и шагнуть в ад, имя которому - Екатеринбург.

Он повернулся и снова взглянул на стену, за которой вчера плакал ребенок. Чувство вины никуда не делось, оно сидело в нем холодным, тяжелым, неотрывным камнем на дне души. Но теперь его приглушала, обволакивала, как броня, холодная, практичная, безжалостная мысль, отточенная за дни тренировок, как лезвие его меча:

«Если я сейчас открою ту дверь, и за ней окажется не просто ребенок, если что-то пойдет не так - я никогда не увижу родителей. Я умру здесь, в этом темном, вонючем подъезде, ни за грош, растерзанный или зараженный. И все будет кончено. Моя миссия провалится. Они останутся одни. Я не имею права на ошибку. Никакой. Цена слишком высока. Цена — их жизней, моей жизни.»

- Прости, - прошептал он так тихо, что это был почти лишь выдох, обращаясь к стене, за которой была чужая, незнакомая, но такая же одинокая и испуганная жизнь. - Прости меня.

Но он просил прощения не у того ребенка. Он просил прощения у самого себя. У того Льва Коробова, который всего неделю назад верил в доброту, во взаимопомощь, в человеческое достоинство, в то, что нельзя оставаться в стороне, когда кому-то плохо. Но тот человек, он понимал это теперь с жестокой, беспощадной ясностью, должен был остаться здесь, в этой квартире, как старая, ненужная, сброшенная кожа. Как память. А тот, кто выйдет завтра в распахнутые врата ада, будет другим. Началом кого-то нового. Более жесткого. Более одинокого. Закаленного в огне страха и отточенного, как сталь. Или концом всего, что когда-либо имело для него значение. Время, этот единственный беспристрастный судья, должно было показать.

ГЛАВА 3: «НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ»

ГЛАВА 3: «НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ»

На седьмой день, ближе к полудню, подготовка была окончена, и он не выдержал. Давление тишины стало невыносимым. Оно сжимало виски стальным обручем, и мысль о ребенке за стеной превратилась из фоновой тревоги в навязчивую идею, в ядовитый корень, пустивший побеги в его изможденном, истощенном страхом сознании. Она сверлила мозг. Лев просыпался от того, что ему чудился тот самый тихий, приглушенный плач, пробивающийся сквозь бетон. Он вскакивал, прижимал ухо к холодной, шершавой, отслаивающейся под пальцами поверхности стены, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый шорох, в каждый щелчок. Но слышал лишь звенящую, гнетущую, абсолютную тишину, нарушаемую лишь навязчивым гулом в собственных ушах и отдаленным, вездесущим, похожим на шелест сухих листьев шарканьем с улицы.

Молчание из-за стены было хуже любого звука. Оно оставляло безграничное, темное пространство для самых страшных, самых изощренных догадок, которые его разум, отравленный одиночеством, рисовал с пугающей яркостью. Может, там никого нет, и ему все лишь показалось, сыграли злую шутку перегруженные нервы? Может, ребенок уже мертв, и его маленькое тельце лежит там, всего в паре метров, холодное и неподвижное? Или, что было страшнее, он все еще жив, но умирает от жажды и голода, и каждый его слабый, беззвучный стон безнадежно поглощает безразличный бетон? А может, там не ребенок, а что-то другое, что лишь притворяется, манит, как хищный цветок, подражая самому беззащитному звуку в этом новом мире? Эта неопределенность, эта пытка неизвестностью, глодала его изнутри, подтачивая последние остатки решимости, превращая ее в труху. Он ловил себя на том, что целыми часами сидит, уставившись в белую, безликую стену, пытаясь силой мысли, проникнуть сквозь нее, увидеть, узнать, поставить точку. Это было безумие, тихое и ползучее, рожденное в раскаленном котле одиночества и страха.

Рюкзак стоял у двери, собранный, тяжелый и безразличный. Андуриль, в своих кожаных ножнах, был прислонен к притолоке, и сегодня меч был не просто оружием - он был молчаливым символом того рубежа, того невидимого порога, который Лев должен был перейти. Не только физически, выйдя за дверь в зараженный подъезд, но и ментально, навсегда оставив позади того человека, который верил в безопасность четырех стен.

Оставался последний штрих. Защита. Он разложил на полу четыре самых толстых, глянцевых журнала - два для голеней, два для предплечий, и их яркие, бессмысленные обложки смотрелись зловещим абсурдом. И тут его осенило, пронзило, как удар тока - пластиковые бутылки! Пустые пластиковые бутылки из-под минералки, которыми он забил пакет под мойкой на кухне, которые он всё не мог заставить себя выкинуть.

Лев сидел на холодном полу, среди разложенных бутылок и журналов, похожий на безумного изобретателя на пороге конца света. Была простая, почти детская в своей примитивности идея - что нужно что-то надежное, что-то, что сможет остановить клык или коготь. Он брал бутылки, разрезал вдоль старыми ножницами с тупыми концами, с хрустом и скрежетом расправлял их в гибкий пластиковый лист. Потом еще одну. Между двумя слоями пластика он проложил сложенные в несколько раз, прочные, почти картонные страницы глянцевого журнала, создавая сэндвич - подобие композитной брони.

Он свернул каждый лист в тугую, плотную трубку, тщательно подбирая диаметр под свои руки и ноги, словно опрессовывая себя для предстоящего пути. Затем начал обматывать их скотчем. Липкие, блестящие полосы ложились виток за витком, сливаясь в сплошной, серебристый панцирь. Он не жалел скотча, наклеивая слой за слоем, пока пластины не стали жесткими, монолитными, громоздкими.

Крепление оказалось самой сложной и долгой частью. Пришлось отрезать ножом полосы от старого, прочного ремня, пришить их к броне кривыми, но крепкими стежками капроновой ниткой, а на куртку и штаны, продырявливая ткань, сделать петли из прочной тесьмы. Когда все было готово, он примерил свое творение.

Лев постучал самодельной защитой по стене - раздался глухой, короткий, но надежный звук. Это была не игрушка. Облачившись в свой жалкий и в то же время грозный, вызывающий доспех, он почувствовал странное, почти неестественное спокойствие. Завтра, на рассвете, он уйдет. Но сегодня он должен был узнать. Хотя бы для того, чтобы этот внутренний демон, это гложущее чувство вины, не пошел за ним по пятам, терзая его совесть на каждом километре пути к Старогорску. Он не мог оставить этот вопрос открытым, этот последний, неразорванный нерв старой жизни. Это была последняя нерешенная задача, последний долг тому миру, который перестал существовать.

Он закинул за плечо ножны с мечом, почувствовав знакомую, успокаивающую тяжесть на спине. Справа, в импровизированные ножны, из ковролина расстеленного в спальне, вложил кухонный тесак. Длинную отвертку с крестовым наконечником, тяжелую и надежную, он заткнул за ремень сзади, под курткой, чтобы можно было быстро, не привлекая внимания, выхватить ее в тесноте.

Подойдя к входной двери, Лев прислушался, превратив все свое существо в один большой слуховой аппарат. Ничего. Только бешеное, предательски громкое биение собственного сердца, отдававшееся в висках глухими, ритмичными ударами, словно барабан. Он медленно, с величайшей осторожностью, бесшумно провернул верхнюю защелку, почувствовав, как металлическая щеколда с тихим скрежетом уходит в корпус. Потом взялся за ручку, липкую от влажности, и провернул ключ.

Щелчок замка прозвучал для него оглушительным пушечным выстрелом, эхом разнесся по тихой, мертвой прихожей. Он замер, вжавшись в дверной косяк, всем телом ожидая, что этот предательский звук привлечет внимание всего подъезда, разбудит спящих в нем мертвецов, поднимет на ноги всю нечисть, таящуюся в темноте. Прошла минута. Другая. В ушах звенело от напряжения. Но тишина оставалась нерушимой, давящей.

Лев приоткрыл дверь на считанные миллиметры, вставил в щель маленькое косметическое зеркальце, оставшееся от прошлой жизни, от прошлых, казавшихся теперь нереальными цыцотношений. Осторожно, дрожащей от напряжения рукой, он поворачивал его, осматривая сектор за сектором, как сапер, обезвреживающий мину.

Пусто. Длинный, слабо освещенный рассеянным, пыльным светом из запыленного окна в торце коридор с темными, безмолвными дверями квартир. Его собственная - 102. Напротив - 101, дверь была зловеще приоткрыта, и в темной щели зияла непроглядная, густая тьма. Дальше, слева - 100, справа - 103. Квартира 103 была той, откуда он слышал плач. Сейчас ее дверь была наглухо закрыта, молчаливая и неприступная.

Воздух в подъезде был спертым, затхлым, с явным, въевшимся в штукатурку привкусом тления, плесени и чего-то еще, металлического и сладковато-приторного - это был запах старой, запекшейся крови, въевшейся в стены и пол, ставший частью самого дома.

Лев, все еще придерживая дверь, высунул голову и быстро, как хамелеон, окинул взглядом пол прямо перед собой. У порога его квартиры взгляд уперся в темную, почти черную, засохшую до состояния корки лужу. От нее через весь коридор, от лестницы, пересекая его по диагонали, тянулся бурый, размазанный, ужасающий след, словно что-то окровавленное тащили, или что-то, истекая, ползло. След вел к квартире 101, или из неё? Лев мысленно, холодным, аналитическим умом, отметил это как потенциальную зону риска, мину, которую нужно обойти.

Сделав первый, самый трудный, словно сквозь густую смолу, шаг из квартиры, он прикрыл за собой дверь, оставив тапочек, чтобы она не захлопнулась и не оставила его в ловушке, отрезав путь к отступлению. Его план, рожденный в бессонные, пропитанные страхом ночи, был прост до безрассудства, до отчаяния: проверить квартиру 103. Просто проверить. Если там ребенок - оценить ситуацию. Если он один и ему можно помочь... Лев все еще не знал, что он сделает в этом случае. Взять с собой? Невозможно. Оставить еду? Рискованно, и это лишь отсрочка агонии. Если там ловушка... он будет действовать по обстоятельствам. Его рука непроизвольно, сама собой потянулась к рукояти тесака, и холодная пластмасса рукояти успокоила дрожь в пальцах.

Но сначала нужно было обезопасить тылы. Приоткрытая, манящая дверь квартиры 101 была потенциальной угрозой, дырой в его обороне. И тут в его голове, отчаянная и безумная, мелькнула идея, рожденная не только страхом, но и холодным расчетом. Если там пусто... может, там есть что-то полезное? Еда? Аптечка? Его собственные запасы были скудны, рассчитаны на несколько дней форсированного, голодного марша. Идея состояла в том, что бы разжиться припасами по пути, проходя через частный сектор. Сейчас же любая прибавка, любая мелочь могла увеличить его шансы в долгом, почти безнадежном пути. Но была и другая, более важная, глубинная причина. Это был вызов. Проверка самого себя, своей воли, своих нервов. Сможет ли он зайти в логово, где наверняка была смерть? Сможет ли он смотреть им в остекленевшие глаза с близкого расстояния, дышать этим густым, смертельным воздухом и не сломаться, не убежать с визгом? Если он не пройдет этот тест сейчас, в относительной безопасности своего дома, что будет с ним там, на улице, где такие логова будут на каждом шагу?

Он подошел к двери 101. Оглянулся, убедившись, что коридор пуст, и мягко, но с железной уверенностью, потянул дверь на себя. Она бесшумно подалась.На него, пахнуло смрадом. Тяжелым, густым, сладковато-гнилостным, с едкой, режущей нос примесью экскрементов и полного, окончательного разложения. Лев зажал рот и нос подолом куртки, чувствуя, как волна тошноты подкатывает к горлу, спазм сжимает желудок, но усилием воли, сглотнув кислую, противную слюну, он подавил ее, заставил себя дышать ртом, маленькими, короткими вздохами. Паника сейчас была смерти подобна. Она была роскошью, которую он не мог себе позволить.

Лев стоял на пороге, вглядываясь в полумрак, позволяя глазам медленно адаптироваться к темноте. В прихожей был повален шкаф-купе, его зеркальные дверцы были вырваны с корнем и разбиты, и осколки стекла, как слезы, смешались с одеждой, разбросанной по всему полу, словно здесь прошел ураган. Повсюду - бурые, засохшие брызги и размазанные, отпечатавшиеся на линолеуме пятна, словно кто-то пытался ползти, исходя кровью, оставляя за собой ужасающий, немой след собственной агонии.

Он сделал шаг внутрь, вынимая тесак. Лезвие холодно, зловеще блеснуло в полумраке, поймав луч из приоткрытой двери. Квартира была тихой. Слишком тихой, неестественно, кладбищенски тихой. Он прикрыл дверь за собой, оставив небольшую щель для отступления, не желая оставаться в полной ловушке, но и не оставляя ее распахнутой, как приглашение для всего подъезда.

Его ноги, закованные в неуклюжие самодельные наголенники, неслышно ступали по разбросанному хламу, отталкивая смятые вещи. Он двинулся дальше, в зал. И картина, открывшаяся ему, была хуже, страшнее любых кошмаров, которые могло породить его воображение. Мебель была перевернута, изуродована, словно здесь прошел ураган невиданной, слепой силы. Стеллаж с книгами лежал на боку, книги по истории и художественной литературе были разбросаны, их страницы, некогда хранившие мысли и знания, были залиты бурым, слиплись в единые, отвратительные комки. На стенах - веером разбросаны следы от ударов, длинные полосы и отпечатки пальцев, застывшие , как свидетельство последней, отчаянной борьбы.

И в центре этого хаоса, этого алтаря разрушения, возле дивана, лежало Тело. Вернее, то, что от него осталось. Тело мужчины в семейных трусах и майке, когда-то, наверное, белой, а теперь пропитанной бурыми разводами. Оно было сильно обглодано, внутренности выдраны и разбросаны по ковру после пиршества. Ребра торчали из развороченной грудины, обнажая пустую, темную, зияющую полость. Голова была откинута назад, и Лев увидел пустые, затянутые мутной пленкой глазницы, и оскаленный в немом, вечном, застывшем крике рот. Но самое страшное, самое леденящее было не это. В правом виске зияло аккуратное, почти клиническое, небольшое отверстие - пулевое. Он сам убил себя. Убил, пока не стал одним из них, предпочтя чистый, контролируемый конец - неконтролируемому существованию в теле монстра. Рядом, в липкой, уже засохшей до состояния корки луже, валялся пистолет Макарова, черный и безразличный. Значит, этот беспорядок, это надругательство над телом, здесь навело уже то, что пришло после его смерти, подкрепиться, следуя своему новому предназначению.

А где дети? Мысль пронзила Льва, как удар электрическим током, заставив вздрогнуть. Кажется, здесь жила семья с двумя детьми. Он смутно припоминал шумную пару малышей. Возможно, они были в детском саду, когда все началось? Или...

Нужно было быстро, не задерживаясь, обыскать квартиру и уходить. Каждая секунда в этой усыпальнице, отравляла его, впитывалась в поры. Этот смрад въедался в одежду, в волосы, в легкие, в самую душу, оставляя на ней несмываемый налет.

Он пробирался дальше, стараясь не наступать в самые страшные, самые липкие пятна, в эти следы апокалипсиса. На кухне царил хаос, дополнявший картину всеобщего, тотального краха. Шкафы были распахнуты, посуда бита, и ее осколки смешались с содержимым холодильника, давно уже протухшим, разлитым по полу, создавая свою собственную, отвратительную, многослойную палитру запахов. Здесь уже кто-то побывал до него, искал еду в панике, в отчаянии. Но в одном из нижних шкафов, в глубине, за старыми, покрытыми нагаром сковородками, его пальцы наткнулись на что то прохладное. Он нашел нетронутую, закатанную трехлитровую банку с солеными огурцами,

«Лёва, про рюкзак ты не подумал, добытчик...», - буркнул он себе под нос с горькой, бессмысленной иронией, и прошел дальше, держа прохладную, тяжелую банку в левой руке, как трофей.

В спальне, контрастом, было относительно чисто, будто эпицентр бури, безумия и отчаяния был в гостиной, а сюда она лишь докатилась слабым, затухающим отголоском. На прикроватной тумбочке лежала открытая, полупустая пачка сигарет и дешевая пластиковая зажигалка. Лев, не раздумывая, сунул зажигалку в карман. В ванной, в шкафчике за зеркалом, он нашел почти полную пачку стерильных бинтов и пузырек с перекисью водорода, который тут же, с чувством легкой, почти детской радости, отправил по карманам.

Осталась последняя дверь в конце коридора, рядом со спальней. Детская. От неё доносился тот же густой, удушливый, сладковатый смрад, что и из гостиной, только, казалось, еще более концентрированный, густой, как кисель. Что-то внутри него, какой-то древний, первобытный инстинкт самосохранения, кричал, умолял, вопил, чтобы он не совал туда нос, разворачивался и уходил, бежал, пока не поздно, пока эта картина не врезалась в его мозг навсегда. Но темное, всепоглощающее, почти самоубийственное любопытство, потребность увидеть все до самого страшного конца, узнать самый ужасный исход, поставить жирную, окончательную точку в этой истории, тянуло его вперед, как магнитом.

Лев медленно, плавно, чтобы не скрипнула, нажал на ручку и толкнул дверь. Она подалась бесшумно, и смрад ударил с новой силой, заставив его зажмуриться на секунду, чтобы не задохнуться. Он вошел внутрь, и его ноги стали ватными, подкашивающимися, а в глазах потемнело, поплыло от увиденного, от того, что перечеркивало все остатки веры в этот мир.

Это была детская. Яркие, веселые обои с зайчиками и мишками. Полка, заставленная игрушками. Окно было занавешено плотными, светонепроницаемыми шторами, и в гнетущем полумраке виднелись две небольшие детские кровати. Но дети были не в них. Они лежали на сброшенной на пол груде одеял и подушек посередине комнаты, будто заботливый родитель устроил им последний, уютный форт, место для их последней, вечной игры. Мальчик и девочка, близнецы, лет пяти-шести. Они были в чистой, яркой, новенькой пижаме, их маленькие тела были неподвижны, глаза закрыты, словно они спокойно спали, и на их бледных, восковых лицах даже застыли выражения детской, безмятежной невинности. Но это было не самое страшное.

Самое страшное, самое чудовищное, что вышибало почву из-под ног и разрывало душу в клочья - во лбу у обоих детей были аккуратные, маленькие, почти идентичные пулевые отверстия. Крошечные, аккуратные, со следом копоти вокруг, но абсолютно, безоговорочно смертельные.

Лев понял все без слов, без объяснений. Отец семейства. Он запер их здесь, в самой дальней, самой безопасной комнате, пытаясь укрыть, защитить от того кошмара, что творился за дверью. А потом, возможно, уже будучи укушенным, чувствуя приближение превращения, или просто понимая всю абсолютную, беспросветную безвыходность положения, видя, как рушится, рассыпается в прах весь его мир, он увидел только один, самый страшный, самый милосердный выход - избавить их. Избавить от ужаса превращения в монстров, от мучительной, долгой смерти от голода и жажды в этой комнате. Он уложил их, успокоил, может быть, рассказал последнюю, самую красивую сказку, а потом... Потом выстрелил. Сначала в них, оберегая от кошмара, а потом, не в силах вынести тяжести этого страшного, чудовищного греха на душе, не в силах жить с этим знанием, - в себя.

Лев отшатнулся от двери, споткнулся о порог и, чуть не падая, не видя дороги, побежал обратно через гостиную, перепрыгивая через распростертый труп отца, не глядя по сторонам, видя лишь эти два маленьких, безмятежных, спящих лица с аккуратными, зияющими дырочками во лбу, врезавшимися в сетчатку, как раскаленные клейма. Он выскочил в коридор, с силой, от которой звенели уши и содрогнулись стены, захлопнул за собой дверь 101 и, тяжело, прерывисто дыша, прислонился лбом к холодной, шершавой, грубой стене, пытаясь физически выдавить из мозга эту жуткую, врезавшуюся навечно, горящую.

Перед глазами, под веками, стояли эти двое детей. И тишина за дверью 100 теперь обрела новый, чудовищный, невыносимый смысл, налилась свинцом. Что там? Та же история? Ребенок, запертый в комнате стелом бабушки? Или который уже давно, в одиночестве и темноте, превратился в нечто иное, и теперь тихо, методично скребется в двери, руководствуясь лишь слепым, голодным инстинктом? Или который медленно, по часам, умирал в одиночестве, в темноте и страхе, пока он, Лев, сидел в своей квартире и слушал, и ничего не делал, парализованный своим эгоистичным, трусливым страхом?

Его тошнило. Не от въевшегося в одежду, въедливого смрада, а от осознания, от холодного, беспощадного, как удар ножа, понимания. Это был не просто вирус. Это был крах всего человеческого! Вся цивилизация, вся мораль, вся любовь отца к детям - все это оказалось тонким, хрупким, бумажным фасадом, который рухнул от первого же серьезного дуновения. Отец, убивающий своих детей из милосердия, а затем и себя. Соседи, закрывающие дверь подъезда перед женщиной, обрекая ее на страшную смерть. Он сам, трусливо убегающий от тихого плача за стеной. Все они, все мы, оказались жалкими, беспомощными песчинками перед лицом этого абсурдного, бессмысленного, всесокрушающего ужаса. Тонкий, почти невидимый слой лака цивилизации треснул и осыпался за считанные дни, обнажив первобытный, животный ужас, одиночество и закон джунглей, который, оказывается, никогда и не уходил, а лишь дремал в нас, придавленный социальными условностями.

Придя в себя, страх обуял его с новой силой. За всеми этими мыслями он совсем забыл об опасности вокруг. Взгляд тут же устремился в направлении лестницы, ожидая тварей, которые забегут на огонек полакомиться слишком громким соседом. Но всё было тихо. Выдохнув, оттолкнувшись от стены, он двинулся к следующей квартире. Его правая рука сжимала рукоять тесака так, что суставы побелели, онемели и потеряли всякую чувствительность, слившись с холодной пластмассой в единое целое. Левая же, до сих пор, сжимала баллон с огурцами, которую он, тут же, поставил к себе в прихожую. Вот и 103. Ничего примечательного. Обычная лакированная дверь с номером, такая же, как и сотни других в этом доме. Ни следов крови, ни повреждений, ни следов отчаянной борьбы. Такая же, как и все, только за ней скрывалась тайна, которая не давала ему покоя, которая тянула его, как магнит, и одновременно отталкивала ужасом.

Лев прислушался, прижав ухо к холодному, гладкому дереву, пытаясь уловить малейшую вибрацию. Тишина. Глубокая, мертвая, всепоглощающая, казалось, даже более глубокая, чем до этого.

Он сглотнул твердый, колючий комок в горле, чувствуя, как пересыхает во рту, и поднял левую руку, чтобы постучать, чтобы нарушить эту гробовую тишину. Но его пальцы замерли в сантиметре от поверхности, будто упершись в невидимую, но прочную стену. Вместо этого он наклонился к замочной скважине, пытаясь заглянуть в отверстие. Она была темной, густо забитой пылью и паутиной, либо намеренно чем-то заткнутой изнутри. Ничего не видно, лишь густой, непроглядный мрак, обещающий неизвестность.

Стараясь дышать как можно тише, почти не дыша, он прошептал, и его голос был скорее выдохом, шелестом, звуком, который могла издать мышь:

- Эй... Там кто есть?

Его собственный голос прозвучал хрипло, неуверенно, чужим, будто принадлежал не ему, а тому испуганному, затравленному существу, которым он стал, в которого его превратил этот мир. Он замолк, превратившись в слух, прислушиваясь к малейшему шороху из-за двери, к скрипу половиц, к сонному дыханию, к биению чужого, живого сердца.

Сначала - ничего. Лишь его собственная кровь стучала в ушах, отдаваясь глухими ударами в висках. Потом... послышался очень тихий, скребущий, шевелящийся звук. Не царапание когтями по дереву, а скорее шуршание, сухой шелест. Потом снова тишина, еще более зловещая, настороженная, тяжелая.

-Я не причиню зла, - снова прошептал он, чувствуя, как его сердце колотится где-то в основании горла, готовое выпрыгнуть и покатиться, как мячик, по грязному, пыльному полу. - Я из соседней квартиры. Ты один? Тебе помочь?

В ответ - резкий, оглушительно громкий в гробовой тишине подъезда удар изнутри во всю дверь! Деревянное полотно содрогнулось, звонко, как выстрел, хлопнув в косяк, и Леву показалось, что сама стена, вся конструкция дома задрожала от этой слепой, животной силы. Удар был один, сильный, слепой, полный немой, первобытной ярости и абсолютной, безысходной отчужденности. И следом - не плач, не крик, не человеческий голос, а низкий, гортанный, идущий из самой глубины глотки, полный чистой, немотивированной, всепоглощающей ненависти рык. Совсем не детский. Звук, в котором не осталось ничего, ровным счетом ничего от человека, лишь голод, злоба и простейший, неумолимый инстинкт уничтожения. И не такой звук, который издают мертвецы, низкий , клокочущий. Это было что то другое.

Лев отпрянул от двери, как от удара током, чуть не падая на спину, инстинктивно, рефлекторно вскидывая тесак перед собой в защитной стойке, лезвием к предполагаемой угрозе. Это был не ребёнок. Его собственные инстинкты, обостренные до предела неделей выживания в этом аду, кричали ему, выли, визжали об одной простой и страшной вещи - смертельной, немедленной опасности. Что-то там было. И оно было агрессивным, сильным, и явно, абсолютно точно, не нуждалось в его помощи, в его сочувствии. Оно видело в нем лишь добычу.

Он отступил на несколько шагов к своей двери, пятясь, не сводя широко раскрытых, вытаращенных глаз с темной, неподвижной поверхности двери 103. Его рука сжимала рукоять тесака так, что пальцы немели, коченели и сливались с рукоятью в единый, белый от напряжения кулак. Он ждал, что дверь сейчас, сию секунду, распахнется, вырвется с петель от следующего, еще более яростного удара, и на него кинется, выпорхнет... что-то маленькое, стремительное, гибкое, неукротимое и смертоносное.

Но ничего не произошло. Тишина вернулась, еще более зловещая. Только тот же рык повторился, чуть тише, но более протяжный, переходя в хриплое, прерывистое, голодное, нетерпеливое повизгивание, словно зверь унюхал, учуял близкую, живую, теплую добычу и теперь не намерен, не собирался ее упускать, сосредоточив всю свою волю на преграде, что их разделяла.

Лев понял, что ничего не добьется. Более того, он себя выдал, совершил глупейшую, непростительную ошибк. Теперь, хозяин квартиры знал, что за дверью есть кто-то живой. И, судя по тону, по этой первобытной, чистой ненависти, этот кто-то не был настроен на дружескую беседу. И эта дверь, эта стена, эта бетонная перегородка, больше не были надежной защитой, уютной иллюзией. Они были лишь временным, хрупким барьером, отсрочкой.

Он рванул свою дверь, ввалился внутрь и с силой, граничащей с истерикой, с животным страхом, захлопнул ее, одним движением, со скрежетом задвигая все засовы и с громким, финальным щелчком поворачивая замок. Он отстегнул пояс с оружием, с грохотом бросил его на пол, скинул с себя вонючий, пропитанный чужими смертями рюкзак и повалился рядом на пол в прихожей, свернувшись калачиком, прижав колени к подбородку, как ребенок, которого только что жестоко отругали, выставив его ничтожество на всеобщее обозрение.

Он не плакал. Слез не было. Они, казалось, высохли навсегда где-то там, внутри, выжженные дотла адреналином и ужасом. Была только пустота. Глухая, оглушающая, всепоглощающая, зияющая пустота, в которой плавали, как обломки кораблекрушения после шторма, обрывки образов: бессмысленный и беспощадный бой на улице, орды оживших мертвецов и настоящих, которые уже никого не потревожат и не тронут на улице, розовая кофта во дворе, мужчина с пулей в виске, его двое детей на одеялах, и этот последний, животный, полный чистой ненависти рык за стеной. Он смотрел в потолок, не видя его, не видя ничего, и в его голове проносилась одна-единственная, простая и страшная мысль:

«Вот она. Реальность. Единственная, которая теперь есть. В которой теперь придётся существовать. Выживать. »

Он пролежал так несколько часов, не двигаясь, не шелохнувшись, пока за окном не стемнело окончательно, бесповоротно и комната не погрузилась в кромешную, почти осязаемую, плотную тьму. Никаких звуков с улицы. Лишь тишина. Потом медленно, как глубокий, разбитый старик, поднялся. Движения были механическими. Он подошел к банке огурцов, взял её, ощутив ее прохладную, стеклянную тяжесть, и пошёл за открывашкой, совершая привычные, бытовые действия на автопилоте.

Он ел огурцы, один за другим, запивая их кислым рассолом, и смотрел в темное, черное окно, за которым как призраки, мелькали медленные, неуверенные, бредущие в никуда силуэты. Лишь одна мысль тревожила его – что за тварь там за дверью, это явно не обычный мертвец, это что другое, но ответам не было.

Завтра предстоит сделать самый трудный, самый важный шаг в его жизни. Шаг из относительной, иллюзорной безопасности в абсолютную неизвестность, в пасть этого нового мира. Но теперь он был к нему готов. Готов чуть больше, чем вчера. Потому что он заглянул в самую суть, в самое нутро этого нового мира, в его черную, бездонную, лишенную смысла и жалости душу. И эта суть, этот закон больше не пугали его так, как прежде. Они не вызывали слез, истерики или протеста. Они просто ковали в нем тихую, холодную, твердую, как сталь его меча, ненависть.

Ненависть ко всему, что случилось. К вирусу, превратившему людей в кукол. К мертвецам, отнявшим у него будущее, прошлое, настоящее. К тем, кто сдался сразу, не попытавшись бороться, обрекши других. К самому себе - за свою слабость, за свой страх, за то, что он не тот герой, каким представлял себя в своих наивных, книжных мечтах. К этому аду, в который превратилась его жизнь, его город, его мир, сама планета.

И он понял, что эта ненависть, этот холодный огонь, будет его единственным спутником. Она будет греть его холодными, осенними ночами, когда дрожь будет пробирать до самых костей. Она будет его новым, метаболическим топливом, когда закончатся консервы и сухари. Она будет тем, что заставит его подняться на измотанных ногах и сделать следующий шаг, когда силы и воля будут на исходе. Это было единственное, что у него осталось от человеческого. И он принял это. Как принимают приговор. Как факт. Как новый закон бытия, по которому придётся жить без оглядки назад.

ГЛАВА 4: «ПЕРВЫЙ ШАГ ДОМОЙ»

ГЛАВА 4: «ПЕРВЫЙ ШАГ ДОМОЙ»

Рассвет восьмого дня не принес с собой света. Он принес серость. Холодный, мокрый, пронизывающий туман, рожденный в предгорьях Урала и вобравший в себя чад горящих свалок, мириады микробов с разлагающихся тел и едкую химическую взвесь с горящих заводов-призраков, окутал Екатеринбург, превращая миллионный мегаполис в призрачный, дышащий смертью лабиринт. Лев стоял, уже полностью экипированный, у окна, и смотрел на мир через стекло, по которому струились мутные капли искажая и без того кошмарную картинку. Его взгляд, выхватывая детали, скользил по знакомым ориентирам, отмечая малейшие изменения. Вчерашнее пятно у подъезда уже не было четким и черным - ночной дождь размыл его, растянул в грязную, бурую кляксу, от которой лучами расходились бледные, разбавленные водой подтеки. Количество бродящих в поле зрения силуэтов не уменьшилось. Они были частью пейзажа, как деревья или фонарные столбы. Медленные, неуклюжие, но вездесущие. Семь... нет, восемь штук в поле зрения. Распределены неравномерно. Трое у аптеки, двое бредут по середине дороги, один застрял между машинами, еще двое у подъезда напротив.

Рюкзак, набитый до предела, тяготил плечи, прижимая к спине влажную от холодного пота куртку. Вес был непривычным, чужим, он нарушал центр тяжести, заставляя сутулиться. Каждый ремешок, каждая пряжка была тщательно подогнана, но от этого не становилось легче. Он чувствовал каждую банку, каждый сантиметр веревки, каждый грамм воды. Справа на поясе, в самодельных ножнах из толстого ковролина, сшитых капроновой ниткой, болтался кухонный тесак. Его вес был знакомым, почти успокаивающим. Сзади, за плечом, чувствовалась знакомая тяжесть Андуриля в ножнах, Наголенники и наручи из пластиковых бутылок, журналов и скотча, при всей своей убогой самодельности, давали странное, иллюзорное чувство защищенности.

Мысли о рычащем за стеной соседе из квартиры 103 заставляла его кожу покрываться мурашками. Эта дверь была теперь не защитой, а угрозой, миной замедленного действия. Каждый звук из-за нее - скрип, непонятный шорох, а однажды и глухой удар - заставлял его вздрагивать, инстинктивно хвататься за рукоять тесака и замирать, слушая, не пытаются ли ее выбить. Он не мог остаться. Не сегодня. Этот дом стал ловушкой в квадрате. Ловушкой не только физической, но и ментальной. Он чувствовал, как его рассудок начинает медленно трещать по швам от изоляции и постоянного страха.

Он подошел к двери, прислушался, прижав ухо к холодному металлу, стараясь дышать бесшумно. Тишина. Та же гнетущая, мертвая тишина, что и вчера, лишь изредка прерываемая скрипом растягивающихся тросов лифта в шахте - звук, который сводил с ума своей необъяснимостью. Он медленно, бесшумно, смазав накануне маслом из консервной банки, отодвинул верхний и нижний засовы. Рука сама потянулась проверить, на месте ли длинная отвертка за поясом, уткнутая рукояткой в почку. Она была на месте, холодным, твердым уколом, напоминанием о простоте и надежности холодного оружия.

Перед тем как открыть, он на мгновение закрыл глаза. Это был не просто уход. Это был разрыв. Он вспомнил не абстрактное «лицо матери», а конкретную деталь - маленькую родинку у нее над губой, с правой стороны, и то, как она всегда прикусывала губу, когда волновалась. Вспомнил, как отец, суровый и молчаливый, учил его, семилетнего, разжигать костер в походе, и его крупные, мозолистые пальцы аккуратно складывали щепочки в пирамидку. «Не торопись, сынок. Огонь любит уважение.» Это были образы из другой жизни, из параллельной вселенной, где существовали любовь, воскресные завтраки, дурацкие мемы в интернете, пробки и дедлайны. Он мысленно поставил их в самый защищенный, самый глубокий угол своего сознания, заковал в броню, как святыню, чтобы ужас настоящего не стер их, не разъел, как стирает ветер надпись на песке.

Он открыл дверь.

Запах ударил в нос, знакомый и оттого еще более отвратительный. Затхлость, тление, сладковатый душок разложения, смешанный с запахом старой пыли. Воздух в подъезде был неподвижным, спертым, словно в склепе, который не проветривали сто лет. Он шагнул за порог и прикрыл дверь, но не стал запирать на ключ. Возвращаться было некуда. Этот жест - оставить дверь открытой - был символическим. Сжигание мостов. Отрубание хвоста. Точка невозврата была здесь, на этом пороге.

Коридор был пуст. Первое правило: шум - смерть. Нужно двигаться как кошка. Ставить ногу с пятки на носок, перенося вес плавно. Избегать мелких камушков, осколков. Дышать через рот, ровно и тихо. Лев быстро, крадучись, переместился к лестничной клетке, прижимаясь к стене, как тень, и замер, затаив дыхание, правая рука легла на рукоять меча. Ничего. Лишь эхо его собственного шага, затихшее в гулкой тишине. Вот только по пути взгляд не отрывался от засохшей полосы крови, которая была проведена, будто огромной кистью из квартиры напротив и из под его двери, в сторону лестницы.

Лестница уходила вниз в зияющую, темную пасть. Окно на площадке между девятым и восьмым этажом было заляпано грязью и копотью, оно пропускало лишь жалкие, рассеянные лучи серого света, в которых, как злые духи, кружились мириады пылинок. С верхних этажей, доносился неясный, монотонный скрежет, будто что-то долго и упорно терлось о металл. Но звук был далеким, не представляющим сиюминутной угрозы. Но вот этот кровавый мазок , оставленный какой то тварью вел прямо в люк мусоропровода.

- Какого черта!, - не удержавшись произнёс вслух и тут же осёкся, максимально напрягая слух.

«Что за чертовщина, сначала эта тварь за дверью, теперь какой то мусорный уродец, это явно не простые мертвецы. Что это? Эволюция? Мутанты среди мертвецов?» - вопрос один за одним проносились в голове Коробова.

Но стоять и ждать было нельзя. Нужно двигаться и быстрее выбираться отсюда. Он начал спускаться. Каждый шаг был выверен, каждая ступенька изучалась взглядом прежде, чем на нее переносился вес. Он двигался как дикое животное, крадучись, стараясь слиться с тенью, ставя ногу с пятки на носок, чтобы минимизировать звук. Девятый этаж. Восьмой. Седьмой. Каждый пролет с опаской косясь на мусоропровод и прислушиваясь нет ли никаких звуков оттуда, ожидая вылезет какая нибудь тварь и наброситься на него, но было все спокойно. На площадке шестого этажа он наткнулся на первого мертвеца.

Это была пожилая женщина в цветастом халате и тапочках. Она лежала на боку, прислонившись к стене под самым окном, в позе, напоминающей сон. Но ее голова была неестественно запрокинута, шея сломана под углом, который не оставлял сомнений в смерти, а на левом виске зияла глубокая рваная рана, похожая на результат удара тупым тяжелым предметом - монтировкой или молотком. Лев, стараясь дышать ртом, обошел труп, стараясь не смотреть в остекленевшие, мутные глаза, уставленные в грязный потолок. Запах здесь был концентрированным, густым, но тело, судя по восковому оттенку кожи и начавшемуся процессу мумификации, пролежало здесь не один день.

Пятый этаж. Четвертый. На третьем этаже тишину разорвал звук. Громкий, влажный, чавкающий звук, доносящийся из приоткрытой двери квартиры № 32. Лев застыл, вжавшись в стену, прямо напротив зловещей щели. Из-за нее виднелась чья-то нога в домашнем тапочке с помпоном, лежащая в луже темной, почти черной жидкости, в которой плавали какие-то белесые крошки. Звук повторился. Кто-то или что-то ело. С характерным хрустом хрящей и отрыванием кусков плоти.

Лев почувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки, а слюна во рту стала густой и противной. Он мог пройти мимо. Тихо, неслышно. Но что, если там выживший? Что, если ему нужна помощь? Старый Лев Коробов, офисный планктон с верой в добро, шептал ему об этом. Но новый Лев, тот, что видел убитых детей, слышал животный рык за стеной, сжал рукоять меча до хруста в костяшках и, сделав глубокий, беззвучный вдох, двинулся дальше, вниз. Он не мог рисковать. Не сейчас. Не здесь. Да и не могло там быть выживших. Это был его первый осознанный, холодный выбор в новом мире: своя жизнь дороже потенциальной помощи незнакомцу. Это решение оставило во рту вкус пепла.

Второй этаж. И вот он - последний пролет, ведущий к выходу на улицу. И здесь его ждала преграда.

На площадке между первым и вторым этажом, спиной к нему, стояла фигура. Мужчина в ярко-жёлтойй куртке, с такой же жёлтой термосумкой за плечами. Он был неподвижен, его голова была опущена, а плечи судорожно подрагивали, будто от рыданий. Но это не были рыдания. Он что-то жевал. Медленно, методично. У его ног лежал распотрошенный труп, лицо и горло которого были превращены в кровавое месиво, обнажая трахею и шейные позвонки. Кровь еще не совсем засохла, алая, смешанная с темно-бурой.

Лев замер на ступеньках, в десяти шагах от него. Его сердце заколотилось, адреналин ударил в голову, затуманивая зрение и обостряя слух. Он мог развернуться, побежать наверх. Но куда? Вперед - единственный путь. Нужно пройти мимо него.

Мертвец, казалось, не замечал его, увлеченный своей трапезой. Лев медленно, плавно, начал спускаться. Пять шагов. Три. Он уже почти прошел мимо, его плечо почти коснулось перил, когда его нога наступила на осколок разбитой бутылки из-под пива. Тихий, но отчетливый хруст прозвучал в тишине как выстрел.

Тактика. Узкое пространство. Высота у меня. У него - вес и, возможно, ярость. Меч лучше тесака. Дистанция.

Голова курьера резко дернулась. Он медленно, с характерным сухим хрустом позвонков, повернулся. Его лицо было бледным, землистым, с синими трупными пятнами на щеках. Нижняя губа была оторвана, обнажая окровавленные зубы и десна. Но самое жуткое были глаза. Мутные, покрытые бельмом, без признаков сознания или личности, но с каким-то животным, инстинктивным огнем голода внутри. Он уставился на Льва.

И пошёл. Не побежал, нет. Он заковылял, его движения были резкими, порывистыми, как у марионетки, но медленными. Он протянул вперед руки, с которых стекала бурая слизь и свежая алая кровь его последней жертвы, и издал тот самый, ненавистный, булькающий стон - смесь хрипа, захлеба и немого вопля.

Лев отшатнулся, сердце его бешено колотилось. Не сводя с твари глаз он схватил рукоять, обтянутую тёмной кожей, которая идеально, как влитая, легла в его натруженные за неделю тренировок ладони. Не паниковать. Стойка. Дыхание. Вспомнить тренировки. Он не человек. Он мишень.

Он принял стойку. Ноги расставил, корпус слегка развернул, меч поднял на уровень плеча, острие направлено в грудь приближающемуся мертвецу. Мышцы спины и плеч, привыкшие к нагрузке, напряглись, но не дрогнули.

- На-зад! - крикнул он, и голос, сорвавшийся на визг, прозвучал жалко, беспомощно и чуждо в его собственных ушах.

Мертвец, естественно, не отреагировал. Он продолжал двигаться, его стон стал громче, настойчивее, в нем слышалось нетерпение. Расстояние сократилось до двух метров. Лев почувствовал панику, липкую и холодную. Все тренировки, все воображаемые бои с воображаемыми противниками оказались ничем перед лицом этой осязаемой, воняющей смертью и гнилью, идущей на него. Его руки дрожали, предательски вздрагивал кончик клинка.

«Вертикаль. Просто вертикальный удар. Рубящий сверху вниз. В голову. Как когда отрабатывал с тенью», - пронеслось в голове обрывками мыслей.

Мертвец сделал последний шаг и потянулся к нему, его пальцы, похожие на когти, были в сантиметре от куртки Льва. В этот момент Лев, собрав всю свою волю в кулак, взревел - не боевой клич, а крик страха и ярости, смешанной с отчаянием, - и нанес удар.

Это был не идеальный, отточенный удар мастера. Это был удар дикаря. Меч со свистом рассек воздух и обрушился на голову курьера. Но Лев промахнулся. Лезвие, описав дугу, скользнуло по левому плечу, разрезало куртку, мясо и кость с глухим, мокрым чавком. Рука мертвеца повисла на лоскуте кожи и сухожилиях, болтаясь, как плеть, но он, не чувствуя боли, не замедляя движения, продолжал тянуться к Льву правой рукой.

Лев отпрыгнул на ступеньку выше, едва увернувшись от цепких пальцев. Адреналин, как удар электрошока, заставил кровь бежать быстрее, зрение стало острее, время замедлилось. Страх сменился холодной, яростной, почти животной решимостью.

- Сука! - выругался он сквозь стиснутые зубы, и в этом слове был и стыд за промах, и ненависть к твари, и к самому себе.

Мертвец, потеряв равновесие от удара и веса собственной отвисшей руки, покачнулся. Лев воспользовался моментом. Он сделал короткий, резкий выпад вперед, и нанес второй удар. На этот раз точнее. Клинок, вошел в шею чуть ниже уха, прошел насквозь, перерубив позвоночник. Голова мертвеца откинулась набок, глаза закатились. Лев с силой, дернул меч, и клинок с противным, сочным хрустом освободился. Из раны хлынула густая, темная, почти черная кровь, пахнущая медью и порченым мясом. Тело затряслось в немых конвульсиях, дергаясь, как под током, и рухнуло на пол, залив его липкой, быстро расползающейся лужей.

Лев стоял, тяжело и прерывисто дыша, сжимая рукоять меча, из зазубренного лезвия которого все еще капала густая кровь. Его трясло мелкой дрожью, как в лихорадке. Его тошнило, во рту стоял горький привкус желчи. Он только что убил. Не в игре, не в воображении. Он уничтожил то, что когда-то было человеком. Пусть это была нежить, пусть это был монстр.

«Идиот, ой, идиот, ты Лёва. Наложил в штаны, и визжал как девчонка. Придумал же трупу кричать стоять. Но, я ... сделал это. Я выжил. Это... легко. Слишком легко. Рубится, как мясо. Боже ...»

Лев, вытер лезвие о чистый участок куртки мертвеца, оставляя на синтетической ткани бурые, размазанные полосы. Руки его все еще дрожали, но где-то глубоко внутри, под толстым слоем отвращения, страха и шока, зародилось крошечное, уродливое, но необходимое чувство - удовлетворение. Он смог. Он выжил. Он победил. В этом аду это был единственный критерий успеха.

Он больше не смотрел на труп. Перешагнув через него, стараясь не наступить в лужу, он спустился на первый этаж. Дверь в его подъезд была, как он и предполагал, закрыта на засов. Выход. Последняя черта.

Он подошел к проему, отодвинул засов, не производя шума и осторожно, выглянул, прижавшись к дверному косяку.

Туман стелился по земле густыми клубами, окутывая колеса брошенных машин, раздутые трупы, разбросанный мусор. Видимость была не больше пятидесяти метров. Воздух был прохладным, влажным и тяжелым, он обжигал легкие, неся в себе коктейль запахов - гари, разложения, испарений. Город был мертв, и эта тишина была иной, нежели в квартире. Она была гулкой, огромной, живой. В ней слышался далекий, тоскливый лай собаки, где-то очень далеко, на другом конце города - одинокий, сухой щелчок выстрела, и постоянный, фоновый, многослойный шорох - звук множества ног, волочащихся по асфальту, шелест ветра в разбитых окнах, непонятные отдаленные стоны.

Акустика искажена. Туман поглощает звук. Невозможно определить направление и расстояние. Опасно. Нужно полагаться на зрение. И на интуицию.

Его план, вычерченный на карте, был идти на запад, через частный сектор и лесопарковые зоны, чтобы обойти основные магистрали. Но для этого нужно было сначала выбраться из этого каменного мешка, из своего спального района, похожего на бетонные джунгли.

Лев сделал первый шаг из подъезда на улицу. Нога ступила на мокрый, скользкий асфальт, усыпанный осколками стекла, хламом и костями какого-то мелкого животного. Это был шаг в другой мир. Воздух, несмотря на всю свою ядовитость, показался ему сладким и свежим после затхлой могилы подъезда.

Все казалось тихим и мертвым на высоте десятого этажа за закрытыми окнами. Но город не молчал. Она то и дело разрывалась звуками, которые заставляли Льва вздрагивать и прижиматься к стенам. Изредка, через каждые десять-пятнадцать минут, доносились выстрелы. Иногда одиночные, иногда короткие очереди. Порой ветер приносил отголоски человеческих криков. Где-то мощно рычал двигатель чего-то тяжелого. В ответ на этот рев послышался высокий свистящий гул от мотоцикла, который быстро превратившись в далекое жужжание. Но главным звуком города были они. Тот самый влажный, булькающий стон, который Лев ненавидел больше всего на свете. Он доносился из подворотен, из подъездов, из-за припаркованных машин. И сами они были повсюду.

Лев выглянул из-за угла. На перекрестке, у светофора, стоял мужчина в рваной куртке. Его голова была неестественно запрокинута назад, а руки вытянуты вперед, как у сомнамбулы. Он медленно, с ужасающей неторопливостью, поворачивался на месте, словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему. Лев замер за мусорным баком, наблюдая. Мертвец не замечал его. Он просто стоял и покачивался, его рот был приоткрыт, и из него, тонкой струйкой, стекала черная, густая слюна.

Лев выдохнул и прижался к шершавой стене дома и начал двигаться, крадучись от одного подъезда к другому, от машины к машине, используя их как укрытия. Его тактика, рожденная за неделю наблюдений, была простой: минимум открытого пространства, максимум укрытий. Каждые несколько метров он останавливался, замирал, сливаясь с тенью, и прислушивался, вглядываясь в молочно-белую пелену тумана. Он не просто шел - он сканировал пространство, отмечая угрозы: открытые люки, темные проемы подъездов, груды мусора, где можно было устроить засаду, и, конечно же, медленно движущиеся фигуры вдали.

- Двигаться от укрытия к укрытию. Никогда не пересекать открытое пространство по прямой. Всегда иметь путь для отступления. Проверять углы. Слушать. Всегда слушать. – Шептал сам себе Лев.

Тварей было много. Слишком много. Они выходили из подворотен, брели по середине улицы, натыкались на брошенные машины и шли дальше, как будто не замечая препятствий.

Он шел вдоль проспекта, стараясь держаться теневой стороны - там, где тени от высоток падали на асфальт длинными, холодными полосами, создавая иллюзию укрытия. Движение давалось с трудом. Мышцы затекли от постоянного напряжения, плечи ныли от тяжести рюкзака, а каждый шаг отдавался тупой болью в стертых до кровавых мозолей пятках. Рюкзак, казалось, налился свинцом, врезаясь лямками в ключицы до онемения. Но была в этой боли что-то правильное, успокаивающее.

Город был похож на гигантскую, разграбленную свалку. Машины стояли в беспорядке, многие с разбитыми стеклами, открытыми дверями, некоторые - врезавшиеся друг в друга или в столбы. Каждая была маленькой крепостью, которая не спасла своего хозяина. Одни двери были распахнуты, как разинутые рты, и из темных салонов тянуло сладковатой гнилью. Другие- запечатаны изнутри, и за тонированными стеклами угадывались силуэты, застывшие в неестественных позах. Лев старался не заглядывать в них. Там, внутри, не осталось ничего, что стоило бы искать. В одной из них, в «Гранте», сидел за рулем мертвец в костюме, пристегнутый ремнем безопасности, с аккуратно проломленным черепом, из которого вытек мозг на подголовник. В тойоте за закрытой водительской дверью, с выбитым стеклом сидел человек растерзанный в клочья, что было сложно определить его пол. В другой, в минивэне, от которого несло сладкой гнилью, на заднем сиденье что-то шевелилось, и Лев, содрогнувшись от одной мысли, что там может быть, предпочел обойти его десятой дорогой.

Он свернул во дворы. Здесь было тише. Гулко, как в огромном пустом колодце, где каждый звук - твой собственный шаг, твое дыхание, твой страх - возвращался к тебе искаженным эхом. Машины стояли плотнее, словно их владельцы надеялись создать из них баррикаду, последний рубеж обороны перед тем, как мир рухнул окончательно. В одной из них, старой, покрытой ржавчиной «Ладе», сидел водитель. Его голова была запрокинута назад, глаза широко раскрыты и устремлены, будто пытаясь рассмотреть сквозь крышу небо, которое уже не суждено увидеть. Руки все еще сжимали руль с такой силой, что костяшки побелели и окостенели в этом последнем жесте отчаяния. Лев прошел мимо, не останавливаясь. Он уже перестал считать. Цифры больше не имели смысла. Семьдесят пять трупов - было в квартире, когда он еще пытался систематизировать ужас, придать ему форму, сделать его понятным. Сегодня их были сотни. Тысячи. И каждая новая смерть не добавляла понимания, а лишь стирала последние границы между реальностью и бесконечным, всепоглощающим кошмаром.

Пройдя еще немного, его внимание привлекло движение за окном одного из домов на первом этаже. Он замер, прижавшись к стене, и осторожно выглянул. Внутри, за грязным, запыленным стеклом, мелькнула чья-то тень. Он прищурился, пытаясь разглядеть. Это был человек. Живой. Мужчина, судя по силуэту. Он стоял у окна, но не смотрел на улицу - он стоял спиной к стеклу и, кажется, читал что-то, держа в руках книгу. Лев задержал дыхание. Человек не двигался, не выглядывал, не подавал признаков беспокойства. Он просто жил своей жизнью - в этой комнате, за этим стеклом, в этом новом мире.

Лев медленно, почти бесшумно, отступил в тень. Он не стал стучать. Не стал звать. Он просто наблюдал несколько секунд, чувствуя странное, почти забытое чувство - человеческое присутствие. Кто-то еще был здесь. Кто-то, кто выбрал не бежать, а остаться. Запереться в своей квартире и ждать. Как ждал он сам, пока не понял, что ждать больше нельзя. Лев отвернулся и пошел дальше, оставляя этого незнакомца в его добровольном заточении. Он надеялся, что у того есть вода и еда. И что он не сойдет с ума в одиночестве.

Туман, стелившийся по земле, начал сгущаться, превращая дворы в молочное марево. Очертания домов расплывались, теряли четкость, и Лев чувствовал себя призраком, бредущим сквозь чужой сон. Влажный, холодный воздух оседал на лице, на руках, пробирался под куртку, заставляя зубы выбивать дробь. Он шел, глядя под ноги, чтобы не споткнуться о разбросанные обломки - осколки стекла, куски пластика, обрывки одежды, которые ветер растрепал по асфальту, словно конфетти на чудовищном празднике.

И вдруг он услышал крик. Не завывание мертвецов, не тот булькающий стон, а живой, человеческий, полный отчаяния крик, который донесся из подъезда дома, и в нем было столько боли, что у Льва перехватило дыхание. Он замер, прислушиваясь. Крик стих так же внезапно, как и начался, сменившись глухими ударами - кто-то бился в дверь. Или в стену.

Он сглотнул, чувствуя, как в горле застревает твердый, колючий ком. И заставил себя сделать шаг. Потом еще один. Он уходил от крика, от чужой агонии, от того, что могло стать его собственной могилой.

Свернув в проезд и пройдя его, почти сразу он заметил движение. На другой стороне улицы, у входа в аптеку, стояла группа людей. Четверо. Они были одеты в обычную, будничную одежду - джинсы, куртки, кроссовки. У одного в руках был топор, у другого что-то похожее на сайгу, у двух других в руках из оружия ничего, только увесистые большие сумки. У всех за плечами были рюкзаки. Они не прятались, но и не шумели. Они просто стояли, переговариваясь вполголоса, и оглядывались по сторонам. Выжившие. Такие же, как он. Присев за припаркованным внедорожником, стал наблюдать за ними. Они не выглядели агрессивными. Обычные люди, которые, судя по всему, вышли на разведку. Один из них указал рукой в сторону аптеки, и они начали осторожно, пригнувшись, пробираться внутрь.

Лев смотрел, как они исчезают в темном проеме, и чувствовал странное, щемящее желание подойти. Присоединиться. Перестать быть одним. Но он не мог. Он не знал их. Он не знал, кто они на самом деле. И он не мог рисковать. Не сейчас. Он просто ждал, затаив дыхание, пока через несколько минут они не вышли обратно - разочарованные. Очевидно, аптека уже была разграблена. Они переглянулись, пожали плечами и быстро, почти бегом, скрылись за углом. Лев проводил их взглядом, чувствуя, как в груди разрастается глухая, ноющая пустота. Он мог бы окликнуть их. Мог бы предложить помощь. Вместо этого он остался сидеть за машиной, пока их шаги не затихли вдали.

Он поднялся и пошел дальше, стараясь не думать о том, что только что упустил. Пройдя квартал, услышал новый звук. Тихий, настойчивый, ритмичный. Он замер, звук доносился из-за угла, из проулка. Стук металла о металл. Короткий. Деловой. Ритмичный, как работа станка. Или как бой часов, отсчитывающих последние минуты. Лев двинулся на звук, крадучись, стараясь ступать бесшумно. Но когда выглянул, там никого не было. Только ветер хлопал металлической дверью, и ржавая цепь билась о нее, отбивая тот самый ритм. Стук - пауза - стук. Как считалочка. На земле, у самого порога, лежала детская туфелька. Маленькая, глдубая, с бантиком. Она была испачкана чем-то темным, почти черным, и Лев не мог заставить себя посмотреть на нее дольше секунды. Он отвернулся и заставил себя идти дальше.

Пройдя еще около трех кварталов, увидел живых людей. Вернее, сначала услышал их. Громкие, развязные, пьяные голоса, грубый смех, звенящий стеклянной бутылкой о асфальт. Он прижался к разбитым «Газели», рядом с кузовом которой валялись пустые картонные коробки, и выглянул.

В рятидесяти метрах от него, у входа в супермаркет орудовала группа из семи человек - шестеро мужчин и одна женщина. Они были одеты в грязную, но практичную одежду - камуфляжные штаны, толстовки, куртки-бомберы. У всех были туристические рюкзаки. Оружие он увидел сразу. У двоих за спинами висели ружья - у одного вертикалка, у второго помповик. У долговязого парня за спиной угадывался автомат - приклад торчал из-за плеча. У двоих за поясами торчали пистолетные рукояти. Холодное оружие было у всех.

Один из мужчин, крупный, лысый, с бычьей шеей и в бейсболке, козырьком на затылке, тащил из магазина два ящика с бутылками. Не с водой, а с пивом. Они вели себя шумно, уверенно, будто были хозяевами положения, их голоса гремели, нарушая зловещую тишину района.

- Вась, глянь, там в морозильнике тушки еще есть! Не все протухли! - крикнул один из них, поменьше ростом, с хищным птичьим лицом и длинными, грязными волосами.

- Тащи, Сокол! - отозвался крупный, Вася. Его голос был низким, хриплым. - Найдем спирт - простерилизуемся!

Тут, из-за угла магазина, привлеченные шумом, вышли трое. Двое взрослых - мужчина в робе рабочего и женщина в платье, и подросток лет четырнадцати. Они, словно мотыльки на огонь, направились к группе мародеров.

- О, зомбак набежал! - весело, с почти детской радостью крикнул Вась. Он не испугался. Он опустил ящик с пивом с глухим стуком и взял в руки длинный, заточенный с одной стороны до бритвенной остроты арматурный прут. - Разомнем косточки, братва!

Его товарищи, смеясь и перебрасываясь похабными шутками, взяли в руки свои инструменты. Они не побежали. Они спокойно, почти небрежно пошли навстречу мертвецам, как заправские мясники или охотники на дичь.

Первый - мужчина в робе - потянулся к Васе. Тот легким, почти танцевальным движением отступил, и его арматура со свистом вонзилась прямо в глазницу мертвеца. Хруст был слышен даже на расстоянии. Тварь рухнула, дергаясь в последних конвульсиях. Второй мародер, Сокол, ударил битой по колену подростка-зомби. Тот упал, и Сокол, без эмоций, как молотком, наносил удары по его голове, пока та не превратилась в кровавое месиво. Третий мертвец, женщина, была добита дубинкой с гвоздями, которая оставила на ее лице ужасающие рваные раны. Это было сделано с ужасающей, будничной жестокостью. Без ненависти, без страха, без отвращения. Как расчистка засора, как рутинная работа.

Женщина в группе мародеров просто стояла в стороне, прислонившись к стене, и курила сигарету, наблюдая за этим с равнодушным, скучающим видом, остальные трое смотрели по сторонам.

Лев замер, чувствуя, как холодный, липкий ужас пробегает по его спине. Это были не люди, которые потеряли все. Это были хищники нового мира. Они не просто выживали - они наслаждались этим хаосом, этой вседозволенностью. Они были той самой жестокостью, о которой он читал в книгах и которую теперь видел воочию. Зло, не прикрытое больше никакими социальными рамками.

Не люди. Волки. Хуже. Волки убивают, чтобы есть. Они убивают для удовольствия. Держаться от них подальше. Насколько это возможно.

И в этот момент один из мародеров, Сокол, заметил его. Его цепкий, хищный взгляд скользнул за «Газель» и встретился с взглядом Льва. В глазах Сокола не было ни удивления, ни страха. Был лишь холодный, оценивающий интерес, как у кошки, увидевшей мышь.

- Эй, братва! - крикнул он, сиплым голосом, указывая пальцем с грязным ногтем в сторону Льва. - Смотри, крыса какая-то притаилась! Наблюдает за нами! С мечом, б###ь!

Все семеро мародёров повернули головы. Их взгляды, любопытные, насмешливые и оценивающие, уставились на него. Лев почувствовал себя оленем в свете фар, парализованным и беззащитным.

- Эй, дружок! Иди к нам! - крикнул Вася, ухмыляясь во всю свою широкую физиономию. В его голосе не было ни капли дружелюбия. Была насмешка, вызов и скрытая угроза. - Не стесняйся! Покажем тебе, как тут надо жить теперь! Научим уму-разуму! Меч у тебя а######й! Подержать дай!

Лев не ждал второго приглашения. Инстинкт самосохранения, острый и безошибочный, кричал ему бежать. Он резко, почти падая, развернулся и бросился бежать в противоположную сторону, вглубь двора, пригнувшись так низко, что его самодельные наголенники задевали за бордюры.

- О, побежал! - донесся вслед веселый, громкий возглас Васи. - Ну и ладно! Не гонись, Сокол! Мясо сегодня и так есть! Пусть бежит, куда глаза глядят! Все равно концы в воду! Встретимся еще, меченосец! Слышишь?! Встретимся!

Смех и похабные комментарии проводили его. Лев не оглядывался. Он бежал, спотыкаясь о разбросанный хлам, перепрыгивая через трупы, ныряя между гаражами и детскими площадками. Он бежал, пока в легких не начало жечь, а сердце не заходилось от боли, отдаваясь глухими ударами в висках. Он добежал до конца квартала и свернул за угол старого кирпичного здания, насквозь промокший от тумана, пота и страха.

- Нет уж, спасибо, знакомств мне таких не надо. Да и не по пути нам, точно не встретимся. – сбивая дыхание проговорил сам себе Лев.

Он прислонился к холодной, шершавой кирпичной стене какого-то заброшенного детского сада, украшенного когда-то веселыми рисунками, а теперь заляпанного грязью и нецензурными надписями, и, тяжело дыша, пытался унять дрожь в коленях и тошноту в горле. Это была не просто встреча с людьми. Это было столкновение с новой иерархией этого мира. Безжалостные и жестокие стали в нем королями

Их было семь. Вооружены. Опытны. Координированы. Я - один. Мои шансы против них в открытом столкновении - нулевые. Вывод: избегать любых контактов. Любой человек - потенциальная угроза, пока не доказано обратное. Доверять нельзя никому. Сколько людей оскотинилось? Слишком опасно.

Он пролежал в кустах у стены почти час, приходя в себя, слушая, не идут ли за ним. Но слышал лишь вой ветра в проводах и свое собственное, выравнивающееся дыхание. Шум от супермаркета стих. Мародеры, видимо, ушли с своей добычей. Он снова был один. Совершенно один.

Весь остаток дня он двигался на запад, используя карту как общее руководство, но полагаясь в основном на глаза, инстинкт и солнце, с трудом пробивавшееся сквозь пелену туч и тумана. Он шел через дворы, промзоны, пустыри, избегая крупных улиц. Город был бесконечным лабиринтом смерти и разрушения. Он видел разбитые витрины ювелирных и аптек, из которых торчали кости и клочья одежды; разграбленные продуктовые, от которых несло сладковатым духом гниющей органики; горящие машины, черный, едкий дым от которых смешивался с туманом, создавая удушливую мглу. Он видел, как стая одичавших, тощих дворняг с красными глазами разрывала на части труп какого-то животного, возможно, собаки же, и при его приближении они лишь рычали, не отступая, демонстрируя оскаленные клыки. Он видел новые тела, еще свежие, с не засохшей кровью, с зияющими укусами. И повсюду - мертвецы. Они были фоном, частью экосистемы, как насекомые. Медленные. Неопасные по одиночке. Но их было много. Слишком много.

Плотность заражения в жилых районах - высочайшая. Нужно быстрее выбираться на окраины, в частный сектор. Там больше шансов найти воду, меньше - встреча толпы.

Он научился обходить их, использовать машины, мусорные баки, киоски как укрытия. Он научился различать их стон - голодный, равнодушный, не несущий никакой эмоции. Один раз ему пришлось спрятаться в открытом, вонючем подвале жилого дома, когда мимо, в десяти метрах, прошла небольшая группа из пяти зомби. Он сидел там, в кромешной тьме, прижавшись к холодной, сырой стене, и слышал их тяжелое, хриплое, прерывистое дыхание и шаркающие, волочащиеся шаги. Они прошли, не заметив его, не учуяв.

Ориентируются в основном на слух. Зрение слабое. Обоняние... неясно. Возможно, чувствуют свежую кровь.

К вечеру туман начал понемногу рассеиваться, но темнело быстро, почти мгновенно. Осенний холод, сырой и пронизывающий, пробирал до костей даже сквозь куртку. Лев понимал, что ночь на улице, без укрытия, - верная смерть от переохлаждения или от стаи тех же зомби, чьи возможности в темноте были для него загадкой. Нужно было укрытие. Надежное, защищенное, по возможности теплое.

Он оказался на самой окраине своего района, рядом с небольшой, убогой промзоной - несколькими заводами советской постройки и обширными гаражами кооператива «Металлист». Именно здесь, среди рядов одинаковых железных коробок, он нашел то, что искал. Один из гаражей, с мощной, обитой стальным листом дверью и современным висячим замком, был... приоткрыт. Замок висел на одной дужке, будто его сбивали кувалдой, но не до конца. Внутри, когда Лев осторожно заглянул, пахло машинным маслом, пылью и остывшим металлом, но не смертью и не разложением. Гараж был пуст, если не считать старого, ржавого «Москвича» на спущенных колесах и разбросанных по полкам инструментов - ключей, молотков, тисков.

Лев, оглядевшись по сторонам, затащил внутрь свой рюкзак, зажег фонарик и провел быстрый, но тщательный осмотр. Никого. Ни в машине, ни за ней. Он с огромным трудом, используя лом, валявшийся в углу, закрыл изнутри тяжелую дверь. Теперь он был в относительной безопасности. Каменный мешок сменился железным, но это был шаг вперед.

Укрытие найдено. Вход заблокирован. Нужно проверить вентиляцию. Осмотреть запасы. Никакого огня. Свет - только от фонаря.

Он скинул рюкзак с онемевших плеч, снял меч и опустился на холодный бетонный пол, прислонившись к стене. Его тело ныло от усталости, каждая мышца кричала о перенапряжении, ноги горели, словно их били плетьми. Он достал бутылку с водой и сделал два маленьких, бережных, вымеренных глотка, растягивая удовольствие и ресурс. Потом, консервным ножом, вскрыл банку сайры в томатном соусе и съел всё, до последней крошки, и вылизал ложку.

Он сидел в темноте, лишь изредка щелкая фонариком, чтобы проверить дверь, и прислушивался к звукам с улицы. Где-то далеко, возможно, в центре города, снова стреляли - короткие очереди, возможно, ружейные выстрелы. Что-то тяжелое и гулкое ухало, возможно, взрыв или падение какой-то конструкции. А потом, совсем близко, прямо за железной дверью он услышал звуки, которым был совсем не рад.

Сначала - шарканье. Медленное, волочащееся, с тяжелым переступанием ног. Оно приближалось к двери, останавливалось на секунду, потом снова начиналось. Кто-то или что-то бродило снаружи, прямо у входа. Лев замер, затаил дыхание, рука сама легла на рукоять меча.

Потом раздался звук - глухой, утробный удар. Что-то тяжелое врезалось в железо двери. Раз. Потом еще раз. Металл дрогнул, но выдержал. За дверью послышалось низкое, гортанное рычание, переходящее в шипение. Не человеческое. Не звериное. Что-то среднее.

Тварь не уходила. Она билась о дверь снова и снова, с тупым упорством. Когти скребли по металлу, оставляя визгливые царапины. Лев слышал, как она дышит - тяжело, надрывно, с булькающим хрипом в груди. Рычание становилось громче, агрессивнее, когда она чувствовала его запах сквозь щели.

Он сжал рукоять меча так, что костяшки побелели. Сердце колотилось где-то в горле. В гараже не было другого выхода. Только одна дверь - железная, старая, с ржавыми петлями. Он проверил её, когда входил - засов был надежным. Но как долго он выдержит, если эта тварь продолжит долбить?

Мысли лихорадочно метались. Он видел зомби сегодня - много. Тех, что идут на шум как мотыльки на свет. Но это было не то. Зомби не рычат. Зомби не бьют целенаправленно в дверь, раз за разом, в одно и то же место. Они просто тыкаются, толкаются, наваливаются массой, тупо, бездумно. А эта тварь била. Прицельно. Будто знала, что за дверью кто-то есть. Будто чувствовала его дыхание, его запах, его страх.

Может быть, за дверью стоял не просто мертвец, а что-то, что сохранило частичку разума - или звериной хитрости. Он слышал, как она дышит - тяжело, с присвистом, как будто лёгкие были полны жидкости. Слышал, как её когти скребут по ржавому железу, оставляя борозды, которые он не сможет проверить до утра. И этот звук - глухой, тягучий удар - он был слишком сильным для обычных мертвецов. Слишком злым. Лев вспомнил злополучную соседскую квартиру. И то, что там сидело крайне напоминало по поведению эту тварь. А может быть это за ним пришел новый жилец той квартиры?

Минута. Две. Три.

Удары стали реже, но не прекратились. Тварь, казалось, потеряла интерес к двери, но продолжала кружить снаружи, шаркая и рыча, время от времени ударяя в металл. Звук был глухим, тягучим. Как будто она пробовала дверь на прочность, искала слабое место.

Потом шаги начали удаляться. Медленно, неохотно, с тем же волочащимся шарканьем, но теперь в нём чувствовалась обида, раздражение, злоба. Рычание стихло, перешло в тихое, свистящее дыхание, и исчезло в ночи.

Лев не двигался еще долго. Он сидел, прислушиваясь, пока тишина за дверью не стала абсолютной. Только тогда он разжал пальцы - в ладони остались глубокие красные следы от насечки на рукояти.

На нервах начал проверять свою самодельную броню и стал методично, с тщательностью, проверять каждое крепление, каждую полосу скотча. Потом взял точильный камень из рюкзака и начал править лезвие меча. Тихий, ритмичный скрежет металла о камень заполнил темноту, стал его мантрой.

Лев расстелил спальник на ледяном бетонном полу, и лёг, не снимая куртки, положив меч рядом с собой, лезвием к двери, и закрыл глаза. Сон не шел. Перед глазами, под веками, стояли кадры дня, сменяя друг друга как в немом кино: мародеры с их безжалостными улыбками, мертвец курьер, призрачный, ускользающий образ плачущего ребенка за дверью, которого он не спас. Все те сотни лиц, которые сегодня видел.

Он не знал, что ждало его завтра. Какие новые ужасы, какие встречи. Но он знал одно. Он будет идти, будет ползти, если придется. Он дойдет до Старогорска. И если на его пути встанут те, кто творит зло, будь то мертвые или живые, он не побежит и будет рубить.

Впервые за долгое время он прошептал в абсолютную, всепоглощающую темноту, обращаясь к тому, кого больше не существовало, к тому Льву, что остался в квартире на десятом этаже:

- Пора прощаться, Лёва. Дальше нам не по пути. У меня другой путь...и я теперь другой.

В них было прощание. Окончательное и бесповоротное. Прощание с последними остатками той цивилизации, что породила его. Он больше не был Львом Коробовым. Он был тем, кто выжил. И он собирался выживать дальше, чего бы это ни стоило.

Завтра будет новый день. И он будет еще страшнее. Но он встретит его с мечом в руках и с ледяной пустотой в душе. Этого было достаточно. Больше ему ничего не было нужно.

ГЛАВА 5: «ВЕРА В БУДУЩЕЕ»

ГЛАВА 5: «ВЕРА В БУДУЩЕЕ»

Сознание возвращалось, словно цепляясь за края черной, бездонной пустоты, в которой не было ни снов, ни кошмаров, лишь абсолютное, всепоглощающее небытие. Первым, как всегда, пришло осознание холода. Не просто прохлады, а всепроникающего, костного холода, который поднимался от бетонного пола гаража, впитывался через тонкий слой куртки и спальника, добирался до самых костей и заставлял их ныть глухой, непрекращающейся болью. Лев лежал, не двигаясь, прислушиваясь к собственному телу, как пилот перед полетом проверяет показания приборов. Мышцы ног ныли, словно их растягивали на дыбе, а спина затекла в неестественной позе, отзываясь резкими прострелами при малейшей попытке пошевелиться. Но это была хорошая боль. Боль существования. Физическое, неоспоримое доказательство того, что он пережил еще один день в этом аду.

Лев, не открывая глаз, лежал в абсолютной, почти осязаемой тьме гаража, и слушал мир за железной дверью. Ночная, гробовая тишина сменилась утренней - менее гулкой, более настороженной, наполненной неясными, отдаленными звуками, которые терялись в лабиринте промзоны. Где-то очень далеко, на крыше какого то цеха, каркали вороны - хриплый, живой, почти нормальный звук, первый за долгое время, не несущий прямой угрозы. Потом послышалось другое - монотонное, настойчивое, раздражающее шарканье. Одинокий мертвец бродил где-то между гаражами, натыкаясь на металлические ворота с глухим стуком и издавая тот самый, знакомый до тошноты, булькающий стон, похожий на звук пузырей воздуха, поднимающихся со дна затхлой, заболоченной жижи.

Он медленно, со скрипом суставов и хрустом позвонков, сел, его тело протестовало против каждого движения. Щелкнул фонариком, луч света, тонкий и ядовито-белый, выхватил из непроглядного мрака ржавые, покрытые наплывами краски бока «Москвича», пыльные, заставленные банками и жестянками полки с инструментами, и его собственные, запыленные ботинки. Вода кончалась быстро и была на критически низком уровне, это осознание било по мозгам острее, чем любая непосредственная угроза. Без воды его путь, его миссия, его жизнь - все превратится в пыль через два, максимум три дня мучительной, медленной агонии, начиная с мышечных судорог и заканчивая отказом почек.

Завтрак был скупым, быстрым и безрадостным. Банка сайры, и немного сухарей. Несколько глотков воды, которые лишь дразнили желудок и обжигали пищевод. Сегодняшний приоритет был кристально ясен, как этот утренний, отравленный смогом и смертью воздух: найти источник воды. Его бумажная, затертая на сгибах карта Свердловской области, разложенная на полу рядом с рюкзаком, показывала, что где-то в этом районе, на стыке промзоны и начинающегося частного сектора, должна была проходить небольшая, заболоченная и, скорее всего, сильно загрязненная речушка Исток, приток Исети. Но пить из городской реки, даже на окраине, после всего, что в нее попало за недели хаоса - химикаты, разлагающиеся трупы, нечистоты... это было равносильно игре в русскую рулетку с пятью патронами в барабане. Второй, более надежный, но и более рискованный вариант - колодцы в частном секторе, до которого еще нужно было добраться живым и невредимым.

Собравшись и проведя тщательную, дотошную ревизию оружия : клинок Андуриля был начисто вытерт, тесак остро заточен, отвертка с крестовым наконечником надежно заткнута за пояс, самодельные доспехи проверены на целостность. Убрал тяжелый лом, приоткрыл массивную, обитую сталью дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову и, затаив дыхание, осмотреть территорию на предмет немедленных, сиюминутных угроз.

Утро было холодным, сырым и бесцветным. Осенний туман висел не таким густым, как вчера, но все еще цепким и молочно-белым, сокращая видимость до ста-ста пятидесяти метров. Промзона представала в виде бесконечных, унылых рядов одинаковых серых и ржавых коробок-гаражей, разделенных узкими, заваленными строительным хламом, сгоревшими остовами автомобилей, горами битого кирпича и искореженного металла проездами. Воздух был насыщен запахами - окисленного металла, старого мазута, горелой пластмассы, едкой химической гари и той же сладковатой, приторной гнили, что стала вездесущим фоном этого нового мира. Тот самый «шаркающий» в замасленной спецовке медленно и бесцельно двигался в пятидесяти метрах, спиной к Льву, его фигура растворялась и вновь проявлялась в клубящихся пеленах тумана.

Лев бесшумно, как призрак, выскользнул из гаража и так же тихо, без единого щелчка, прикрыл дверь, не запирая ее на висячий замок. Возможно, это убежище еще пригодится ему как запасной аэродром, точка отступления. Его план на день был прост, как приговор: двигаться строго на запад, используя компас, пересечь всю промзону, перебраться через заросшие железнодорожные пути и выйти, наконец, к лесисто-дачной окраине, где плотность как мертвых, так и живых угроз должна была снизиться.

Он двинулся в путь, используя гаражные боксы, груды промышленного мусора и брошенную, некогда могучую технику как естественные укрытия. Его движения с каждым часом, с каждым метром этого опасного пути становились все более отточенными, плавными, почти инстинктивными. Он уже не просто крался - он перемещался, как хищник в своей среде обитания, сканируя пространство на все триста шестьдесят градусов. Его мозг работал как радар, отмечая малейшее движение, мелькнувшую тень, несоответствие в статичном пейзаже, потенциальную засаду. Вчерашний первый бой с курьером и встреча с мародерами и всё что он пережил за последжнюю неделю оставили в нем не только глубокие психологические шрамы, но и бесценный, опыт. Опыт, который сейчас, в любой момент, мог стоить ему жизни.

Промзона, увы, оказалась не такой безлюдной, как он наивно надеялся, находясь в своей квартире и строя планы по карте. Мёртвые стречались регулярно, через каждые двести-триста метров, поодиночке и небольшими, нескоординированными группами по двое-трое. Видимо, это были бывшие рабочие смен, охрана, водители погрузчиков, застигнутые апокалипсисом прямо на своих постах. Лев уже выработал против них базовую тактику: использовать их крайнюю медлительность, практически слепое, реагирующее только на движение зрение и полную неспособность к сложной координации. Он заметил интересную деталь - они часто реагировали на резкие, громкие звуки, поворачивая голову в сторону источника шума, но далеко не всегда начинали движение к нему. Их внимание было избирательным, почти случайным, словно сломанный радар, который то ловит четкий сигнал, то проваливается в белый шум.

Примерно через час напряженного, изматывающего пути,он наткнулся на первый потенциальный источник воды. Вернее, на то, что когда-то им было. Это была старая, забетонированная, наполовину вкопанная в землю пожарная цистерна, наполовину заполненная дождевой водой. Но вода в ней была мутной, зеленовато-бурой, с плавающей на поверхности радужной, маслянистой пленкой и комьями какого-то странного, слизистого желтоватого налета. Рядом валялись несколько пустых, смятых и раскуроченных пластиковых бутылок и явные следы чьего-то недавнего, поспешного лагеря - обрывки упаковок от продуктов, пустые консервные банки, обгоревшие палки от костра. Кто-то уже пил отсюда. Или пытался. В дальнем, затененном углу цистерны плавал раздутый, почти лопнувший труп собаки, вокруг которого в мутной воде копошились белые, жирные личинки.

Лев сглотнул комок в горле, чувствуя, как жажда, словно раскаленный штырь, вонзается в его сознание. Соблазн был огромен. Его горло пересохло до хрипоты. Но вид этой отравленной, смертоносной жижи и откровенно зловещее зрелище разлагающегося животного отбили всякое, даже самое отчаянное желание. Без многочасового кипячения на сильном огне и последующей сложной фильтрации через несколько слоев ткани, что не помогло бы, было равноценно медленному и мучительному самоубийству. С тяжелым сердцем, чувствуя, как жажда сжимает его внутренности холодными тисками, он двинулся дальше, вглубь промзоны.

Чем дальше он углублялся в это царство ржавчины и запустения, тем более зловещей, отчужденной и враждебной она становилась. Попадались огромные, почерневшие от копоти цеха с выбитыми, словно пустыми глазницами, окнами, из черных провалов которых доносилось эхо непонятных, щебечущих, скрежещущих шорохов. Один раз, обходя очередной острый угол, заваленный обломками шифера, он увидел нечто, заставившее его кровь похолодеть и руку инстинктивно сжать рукоять тесака. Из-под груды гнилых деревянных поддонов, с противным шелестом, выползла огромная, неестественно раздутая крыса. Она была размером с крупную домашнюю кошку, ее шерсть была клочковатой и местами вылезшей, обнажая покрытую струпьями и язвами кожу розовато-серого цвета. Но самое жуткое были ее глаза - они были налиты кровью до состояния сплошных красных шаров и смотрели на него не с животным страхом, а с умной, почти осознанной, немой ненавистью. Увидев Льва, она не бросилась наутек, как положено, даже самому крупному грызуну, а замерла, низко припав к земле, и издала протяжное, шипящее рычание, оскалив длинные, изогнутые, желтые, как кинжалы, зубы. Лишь после того, как Лев сделал пару шагов от нее назад, не поворачиваясь спиной, она нехотя, с неожиданной для своих чудовищных размеров грацией, скользнула обратно в тень цеха, ее красные глаза продолжали светиться из темноты еще несколько секунд. Это было еще одно маленькое, но очень важное и пугающее открытие - фауна города тоже менялась, мутировала, приспосабливалась к новому, враждебному миру, и явно не в лучшую для человека сторону.

В момент, когда Лев приходил в себя от встречи с крысой-мутантом. Он свернул в узкий, почти полностью заросший бурьяном и репейником переулок между двумя длинными мрачными цехами. В конце виднелся кирпичный полуразрушенный забор. Пройдя половину пути он похолодев замер. Там, в тени забора, неестественно скрючившись, лежал труп.

Лев замер, как вкопанный, его пальцы сжали рукоять тесака до побеления костяшек. Это была не случайная смерть от укуса или голода. Он резко отступил назад, вглубь тени, прижавшись к шершавой, холодной кирпичной стене, и начал медленно, по сантиметру, двигая только глазами, осматривать местность, стараясь не двигать головой. Цех с его зияющими, черными, как провалы в ад, окнами. Груда битого кирпича, несколько ржавых, прохудившихся бочек. Где-то здесь, в этом идеальном для убийства и грабежа месте, притаился тот, кто убил этого парня. Или те. Но никого не было. Он осторожно подошел к трупу, к жертве не мертвецов, а, возможно, живых.

Молодой парень, судя по возрасту - лет двадцати пяти, одетый в камуфляжную форму. Рядом валялся его распотрошённый армейский рюкзак, содержимое вывалено на землю и беспорядочно разбросано: два разорванных пустых короба из под сух пайка, порванная карта, какая-то электроника. Кто-то обыскал его уже после смерти, причем с явной целью грабежа.

Испуганное, почти мальчишеское лицо, застывшее в маске предсмертного ужаса и непонимания. Аккуратное, маленькое входное отверстие от пули в груди, прямо в области сердца и разбитая голова, что бы он уже никогда не встал. Обыскал его. Все карманы формы вывернуты. Кто-то побывал здесь до него, до зомби, и забрал все, что представляло хоть какую-то ценность: еду, патроны, медикаменты. Он лишь нашел в нагрудном кармане, пробитом той самой пулей, разорванную и наполовину залишую кровью фотографию - на ней тот самый парень и миловидная девушка с длинными каштановыми волосами счастливо обнимались на фоне какого-то городского памятника, улыбаясь в камеру беззаботными, улыбками. Лев, аккуратно сунул фотографию обратно в карман. Это было все, что осталось от человека, от его истории, от его любви, от всей его жизни. Просто фотография в кармане мертвого тела.

И тут он увидел их. Не людей. Слишком задумался, и отвлёкся, подпустив слишков близко. Троица появилась как черти из табакерки.

Из-за груды кирпича, движимые запахом свежей, аппетитной для них человеческой крови или, что было более вероятно, просто находясь в постоянном, инстинктивном поиске любой добычи, вышли три мертвеца. Но что-то в них было не так, они отличались от вялых, апатичных, почти сонных тварей. Они двигались чуть быстрее, их движения были не такими скованными, более целенаправленными, в них чувствовалась какая-то жуткая, неживая энергия. И их внешний вид... Лев почувствовал, как по его спине, несмотря на холод, пробежала струйка ледяного пота. Эволюция? Мало было всего, что произошло, так вирус ещё и развивается? Были вопросы , и вот ответы теперь пришли сами собой.

У одного из них, женщины в разорванном и залитом бурыми, запекшимися пятнами платье, кожа на лице и обнаженных руках была покрыта странными, похожими на корку или твердый лишайник, темными, почти черными наростами, которые местами трескались, обнажая розоватую, воспаленную плоть под ними. Другой, мужчина в потрепанном, когда-то дорогом деловом костюме, держал голову под странным, неестественным углом, будто шейные позвонки были частично парализованы или срослись неправильно, но при этом его длинные, тонкие пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно отрабатывая какой-то механический, неконтролируемый импульс, и на их кончиках были странные, похожие на мозоли, уплотнения. Третий, самый молодой и оттого самый жуткий, подросток в спортивном костюме, шел, почти не шаркая ногами, а переставляя их с неловкой, но отчетливой резкостью, его походка была какой-то дерганой, птичьей. Его рот был постоянно приоткрыт, и из него на грудь, пачкая яркую ткань, обильно стекала густая, черная, как сырая нефть, слюна.

Они заметили его? А может быть вышли на запах разлагающейся плоти. Их обоняние, судя по всему, обострилось до уровня дикого, голодного зверя. Мужчина в костюме, не поворачивая своей скрюченной шеи, издал короткий, отрывистый, лающий звук, совершенно непохожий на привычный завывающий стон, и все трое, уже не шаркая, а переваливаясь на непослушных, но явно более сильных ногах, ускорились, направляясь прямо к нему,их движения стали целеустремленными, охотничьими.

Бежать было поздно. У него оставались считанные секунды, на принятие единственно верного решения - атаковать первым, пока они не сомкнули кольцо.

Лев выхватил Андуриль. Знакомый, холодный, как лезвие ножа, страх сжал его горло, но на этот раз он был чистым, без примеси слепой паники. Он не кричал. Он не предупреждал. Он просто принял низкую, устойчивую стойку, перенеся вес тела на переднюю ногу, и приготовился встретить первую, самую яростную атаку.

Первым, как и следовало ожидать от самого юного, а значит, и самого агрессивного экземпляра, на него набросился подросток. Его прыжок был все еще неуклюжим, лишенным грации и точности живого хищника, но он был быстрым, резким и неожиданным. Лев инстинктивно отступил на шаг, и меч, словно сам по себе, по мышечной памяти, выполнил короткое, рубящее движение сверху вниз, отработанное до автоматизма в долгие часы тренировок в квартире. Лезвие с глухим, мокрым чавком вонзилось в плечо твари, но не перерубило кость, а застряло в ней, встретив сопротивление. Подросток, не издав ни звука, не почувствовав ни малейшей боли, попытался вцепиться острыми, потемневшими зубами в вооруженную руку Льва. Тот с силой, с противным, скрежещущим хрустом, выдернул клинок и резко, всей площадью подошвы, ударил его ногой, прямо в грудь. Пацан отлетел, споткнулся, упал, но тут же, с неестественной для обычного мертвеца ловкостью, вскочил на ноги.

В этот момент справа, подобралась женщина с покрытой наростами кожей. Ее руки с длинными, почерневшими, острыми, как когти хищной птицы, ногтями потянулись к его лицу, к глазам, к горлу. Лев едва успел развернуться и нанести короткий, рубящий удар . Меч вонзился ей в предплечье, но она, лишь хрипло и отрывисто взревев, не отступила, а продолжала тянуться к нему, ее мутные, затянутые бельмом глаза были полны одним лишь слепым, инстинктивным, всепоглощающим желаниеи сожрать человека. Убрав с рукояти левую руку, Лев запустил её по широкой дуге, попытавшись добавить в удар максимум силы и веса. Кулак с размаху врезался в выставленную вперед челюсть. Раздался не хруст, а скорее щелчок, будто звук ломающегося старого высохшего пластика. Голова твари резко дернулась и ушла вбок на неестественный угол. Ее хриплый рев оборвался, превратившись в булькающий, бессмысленный выдох. Слепые глаза закатились, и все ее тело, наконец, дрогнуло, потеряв координацию. Желание сожрать оказалось слабее грубой физики сломанной кости.

Мужчина в костюме, подходил слева, его голова все так же была вывернута под углом, но теперь из его перекошенного, постоянно движущегося рта вырывалось нечто среднее между хрипом, рыком и влажным бульканьем. Ситуация за считанные секунды стала критической. Они были сильнее, живучее, все так же нечувствительны к боли и, что самое страшное, действовали с какой-то зловещей, примитивной, но эффективной координацией, загоняя его в угол. Они окружали его, и кольцо сжималось.

Мысль, острая, ясная и беспощадная пронеслась в его голове:

«Я умру здесь. Сейчас. В этой богом забытой промзоне, так и не дойдя до дома. Мои кости обглодают эти твари, а родители так и не узнают, что случилось с их сыном, и лучше, если бы все таки обглодали кости».

Но вместо того чтобы поддаться этой панике, сломаться, Лев почувствовал, как из самой глубины его существа, из того темного места, куда он загнал всю свою боль, страх и отчаяние, поднимается волна чистой, неконтролируемой, животной ярости. Ярости на этот проклятый, несправедливый мир, на этих тварей, отнявших у него прошлое и будущее, на его собственную беспомощность. Он взревел низко, гортанно, по-звериному, нечленораздельно - и рванулся вперед, навстречу подростку. Опуская меч ему на голову.

Лезвие не разрезало череп. Оно раскололо его. Сначала - короткий, сухой звук, похожий на лопнувший камень. Твердая, костная пластина не сгибалась, а ломалась, вмиг теряя структурную целостность. Клинок, теряя энергию на преодоление кости, на несколько сантиметров вошел в мозг. Ноги зомби, еще секунду назад несущие тело вперед, подкосились не от боли, а от разрыва командных цепей. Он не рухнул, а осел, как подкошенный сноп. Из рассеченной головы не хлестала алая артериальная кровь - лишь густая, черная, как мазут, масса вытекала медленно, заполняя трещины в черепе. Его челюсть еще пару секунд продолжала судорожно щелкать, смыкаясь на пустоте. Клинок застрял, пара сантиметров лезвия утонула в сером веществе, костные щепки сомкнулись вокруг него мертвой хваткой. Выдернуть оружие одним рывком было невозможно.

Мертвец слева уже был близок, что бы схватить своими цепкими лапами свою жертву и начать пиршество, но Лев оставил меч и выхватил тесак, с короткого расстояния, вложив в удар всю силу своего отчаяния, вонзил его, в открытую, незащищенную глазницу твари. Раздался хруст ломающейся орбитальной кости. Мужчина замер на мгновение и рухнул на землю, как подкошенный.

Не вынимая тесак, Лев развернулся к женщине. Она была уже совсем близко, ее окровавленные, когти тянулись к его лицу. Он достал из за спины отвёртку, и шагнул навстречу, в последний миг отклоняясь от цепких когтей и с короткого замаха, сконцентрировав всю точность и оставшиеся силы в одном движении вогнал прочный стальной стержень прямиком в висок твари. Рукоять отвертки на мгновение задержалась в его пальцах, передав жуткую вибрацию - скрежет стали о кость изнутри. Она застыла, ее мутные бельма закатились, обнажив желтые белки. Когти, уже почти коснувшиеся его шеи, разжались, судорожно задрожав в воздухе. Все ее тело резко выпрямилось в неестественном спазме, а затем, беззвучно и окончательно, рухнуло на асфальт, ударився виском о землю с уже торчащей из него черной рукояткой.

Тишина, звенящая и давящая, вернулась, нарушаемая лишь его собственным тяжелым, свистящим дыханием.

Выдернув, застрявший меч, он опёрся на него, как на посох, его грудь вздымалась, закачивая в легкие отравленный, наполненный запахом крови и смерти воздух. Адреналин заставлял его мелко, мелко трястись, как в малярийной лихорадке, перед глазами плавали черные пятна. Навалилась тяжесть, та самая, что впитывается в ткани после чудовищного напряжения. Бицепсы и плечи горели тупым, налитым свинцом огнем. Каждое волокно, каждое сухожилие, которое секунды назад было стальным тросом, теперь оказалось растянутым и разбитым. Ноги подкашивались.

Его взгляд упал на рюкзак. Руки, будто чужие, с трясущимися пальцами, расстегнули молнию. Он достал ее, бутылку с водой. Пластиковая крышка открутилась с сухим, громким треском, нарушившим давящую тишину. Он пил, с жадностью заливая в себя влагу. Последние несколько глотков теплой воды показались нектаром. Допив последнюю воду Лев положил в рюкзак пустую бутылку, нужно было продолжить поиски воды.

Он посмотрел на свой меч, затем на тесак, все еще торчащий, как жуткий трофей, из глазницы мужчины в костюме. Оба клинка были залиты густой, темной, почти черной и ярко-алой, еще свежей кровью, смешанной в отвратительный, липкий коктейль. Он посмотрел на свои руки. Они были в крови до локтей, его одежда была забрызгана бурыми и алыми пятнами. Он снова убил. И на этот раз это было сложнее, опаснее, требовало невероятного расхода сил и безжалостной решимости. И на этот раз они были... другими. Не просто ожившими трупами, а продуктом эволюции вируса, его следующими, более совершенными и страшными. И он понял, что это лишь начало и ему крайне повезло.

Он быстро, почти судорожно, вытер лезвия меча и тесака о пучки относительно чистой травы, протёр отвёртку, собрался, бросив последний, тяжелый, полный горечи взгляд на место боя, и двинулся дальше, вглубь промзоны, стараясь идти быстрее, почти бежать. Ему нужно было уходить отсюда как можно скорее. Выстрелов не было, но шум борьбы, его собственные крики и стоны тварей наверняка привлекли чье-то внимание - будь то живые, мертвые или что еще по хуже.

Он шел, почти не останавливаясь, еще около часа, и наконец однообразный, давящий пейзаж гаражей и цехов начал редеть, сменяясь более открытыми пространствами свалок и пустырей. Впереди, за последним ржавым забором из профнастила, показались заросшие бурьяном и репейником, уходящие в туман железнодорожные пути, а за ними, как мираж, - первые, долгожданные частные дома с покосившимися заборами, заброшенными огородами и кривыми, голыми осенними деревьями. Окраина. Почти свобода. Почти тот рубеж, за которым должен был начаться другой, пусть не менее опасный, но все же иной мир.

И именно тогда, обходя очередной, наполовину сгоревший ангар, от которого остался лишь остов ферм и горы шлака, он увидел его. Небольшой, старый, сложенный из красного кирпича дом, с деревянным забором, покрашенным, голубой, но уже облупившейся, краской и ухоженным палисадником. И во дворе, под раскидистой ивой - колодец. Настоящий, деревенский, с аккуратным, темным от времени срубом и деревянным воротом с железной, покрытой рыжей ржавчиной ручкой.

Лев остановился его сердце забилось чаще, смешав внезапную, сладкую надежду с привычной, острой, как бритва, осторожностью. Колодец. Источник жизни. Сама возможность продолжения пути. Но дом... дом выглядел обитаемым, нетронутым. Окна были целы, кое-где висели чистые, пусть и потрепанные занавески. Дверь была плотно закрыта. Никаких явных следов штурма, взлома или мародерства.

Он наблюдал почти целый час, затаившись в тени, его глаза, привыкшие к темноте и полумраку, вылавливали малейшие детали, тени, признаки жизни. Никакого движения. Ни единой тени за стеклами. Ни звука, ни голоса, ни лая собаки. Решение подойти было чудовищно рискованным, одним из самых тяжелых за эти дни. Подойти к дому - значит столкнуться с выжившими, которые, увидев вооруженного до зубов, испачканного кровью незнакомца, могли без лишних слов открыть по нему огонь на поражение. Или с чем-то похуже, что притаилось внутри, за этой кажущейся идиллией.

Но жажда, настоящая, изматывающая жажда, и жестокая, безоговорочная необходимость перевесили страх. Он не мог идти дальше без воды.

Лев подошел к калитке, стараясь двигаться как можно тише, как призрак, не оставляющий следов. Двор был пуст, если не считать качели, которая скрипела на ветру, словно призрак забытого. Он заглянул в ближайшее окно. Внутри царил типичный для нового мира хаос - перевернутая мебель, разбросанные вещи, пол, усыпанный осколками посуды. Никого. Ни живого, ни мертвого. Лишь застывшая картина момента паники и бегства.

Войдя во двор, подошел к колодцу. Его шаги по утоптанной земле казались ему невероятно громкими. Ворот был на месте, цепь не порвана, ведро - тоже, хотя и покрыто слоем пыли. Он начал медленно, с максимальной осторожностью, вращать рукоятку. Старая, несмазанная, проржавевшая цепь с противным, скрежещущим звуком, который Льву казался оглушительным, поползла вниз, в темноту, уходя в таинственную, прохладную глубину. Он ждал, затаив дыхание, слушая этот скрежет, каждый виток которого отдавался в его напряженных нервах. Наконец - долгожданный, глухой, бархатистый всплеск. Ведро наполнилось. Звук был музыкой.

Он стал поднимать его обратно. Это заняло еще несколько вечных минут, каждая из которых была наполнена страхом, что из дома или из-за забора послышится выстрел или крик. Наконец, тяжелое, полное, с капающей с деревянных краев чистейшей водой ведро показалось из темноты колодца. Лев зачерпнул немного ладонью, его рука дрожала. Вода была ледяной, кристально прозрачной и пахла сыростью, глиной и чем-то еще, неуловимо чистым, того чего лишился мир.

Он достал свою флягу и обе бутылки, начав наполнять их, предварительно опустив в воду таблетку для очистки, которая с тихим шипением растворилась, выпуская маленькие. Он пил маленькими, сдерживаемыми силой воли глотками, чувствуя, как живительная, холодная влага даёт ему сил и энергии. У него снова был запас. У него снова была жизнь, отсрочка, шанс. Он мог идти дальше.

И только тогда, когда он уже собирался уходить, его взгляд, скользя по колодцу, упал на это. На краю колодезного сруба, аккуратно, почти по-хозяйски, была прибита маленькая табличка из куска фанеры. На ней было криво, но старательно, с какой-то трогательной надеждой, выцарапано гвоздем или чем-то острым несколько слов:

«ЛЮДИ. ЗДЕСЬ ЧИСТАЯ ВОДА. ЗА ДОМОМ В САРАЕ ЕСТЬ ЕДА. ВОЗЬМИТЕ СКОЛЬКО НУЖНО И ОСТАВЬТЕ ДРУГИМ»

Лев смотрел на эту табличку, и что-то дрогнуло внутри него, в той самой ледяной, выжженной пустоте, которую он так старательно взращивал в своей душе как единственную защиту от безумия этого мира. Это были не мародеры, не бандиты. Это были люди, такие же, как он, но сохранившие что-то, что он в себе, казалось, уже похоронил. Они не стали охранять все свои сокровища с оружием в руках, не устроили здесь крепость. Не забрали всё с собой, не испортили, не закопали и не выкинули, оставили его для других, с коротким, простым, но невероятно мощным посланием. Они верили что у тех, кто придет после, у тех, кто, как и он, изможден и отчаянно цепляется за жизнь, оставалась хоть капля надежды на то, что не все люди превратились в зверей.

Он обошел дом вдоль стены, прямо, через заросший двор, чувствуя себя не мародером, а... гостем. Сарай стоял поодаль, покосившийся, с проржавевшей крышей. Дверь не была заперта, лишь прикрыта на щеколду, которую он откинул с тихим, скрипучим звуком.

Внутри пахло пылью, старым деревом и сухой травой. Луч света из открытой двери лег на земляной пол, выхватывая из полумрака аккуратные сложенные мешки с крупой, банки с закаткой, расставленных на полке, ящики с яблоками и картошкой. Это был клад. Лев набил рюкзак до отказа. Открыл и съел банку лечо. Цель была дойти до следующей точки, чтобы не умереть с голоду в пути. Он оставил большую часть, следуя незримой просьбе: «ОСТАВЬТЕ ДРУГИМ».

Уходя не тронул дом. Не стал вламываться внутрь, хотя искушение было велико. Он просто вышел за калитку и аккуратно, почти бережно закрыл ее за собой, как гость, покидающий чужой дом, в котором его приютили.

Он снова встал на путь, его рюкзак стал на несколько килограммов тяжелее, но эта тяжесть была приятной. Теперь у него была вода и еда. Теперь он воочию убедился, что зомби эволюционируют, и хотя продвинутые стадии были редки, каждая встреча с ними была смертельным танцем на лезвии бритвы. И теперь он знал, что где-то там, в этом аду, еще оставались островки чего-то, что когда-то называлось человечностью. И, возможно, у людей ещё есть шанс.

Это знание было одновременно и слабым, едва теплящимся в стуже утешением, и новой, совершенно неизвестной и оттого пугающей опасностью. Потому что доверять все равно было нельзя никому. Но он был жив. Его силы понемногу возвращались. Он шел вперед, и его взгляд был устремлен на запад, где за туманным горизонтом лежал Старогорск.

ГЛАВА 6: «ПУТЬ УПРЯМСТВА»

Глава 6

Лев шагал. Это было единственное, что оставалось. Просто шагать. Ставить одну ногу перед другой, чувствуя, как раскаленные иглы впиваются в мышцы бедер, как ноет спина под тяжестью рюкзака, как немеют плечи от врезающихся лямок. Каждый шаг отдавался эхом во всем теле - от стертых в кровь пяток до затекшей шеи. Он шел уже вторые сутки, покинув гостеприимный дом с колодцем, и с каждым часом его первоначальный, подпитанный водой и едой запал угасал, сменяясь животной усталостью, что въедалась в кости глубже промозглой сырости.

Пейзаж медленно менялся, открывая все новые подробности апокалипсиса. Ряды ржавых гаражей и унылых цехов промзоны остались позади, сменившись бесконечными заброшенными полями, где пожухлая трава сливалась с серым, низким небом в единое полотно запустения. Изредка попадались перелески - чахлые березовые рощицы, заваленные буреломом, где каждый шаг отдавался предательским хрустом под ногами. Он выработал уже свою тактику: избегал открытых пространств, где был как на ладони, но и чащу не любил - она таила слишком много неизвестного в своих сумеречных глубинах. Двигался от укрытия к укрытию - одинокий куст, развалины, груда кирпича - всё было потенциальным спасением.

Его мир сузился до нескольких простых ощущений. Боль в мышцах, ставшая фоном существования. Давящая тяжесть рюкзака, чей вес, казалось, с каждым часом возрастал. Едкий, сладковатый запах собственного немытого тела, смешанный с ароматами влажной земли, гнили и дыма. И постоянный, незамолкающий внутренний диалог, который он тщетно пытался заглушить монотонным счетом шагов.

Пятьсот семьдесят восьмой. Пятьсот семьдесят девятый.

Мысли лезли в голову, назойливые и горькие, пробиваясь сквозь завесу усталости. Он вспоминал ту самую табличку: «ОСТАВЬТЕ ДРУГИМ». Глупость. Красивая, но смертельная глупость в этом мире.

Шестьсот второй. Шестьсот третий.

Он чувствовал, как болят даже те мышцы, о существовании которых раньше не подозревал. Мелкие мышцы стопы, сводящиеся судорогой после часов ходьбы. Межреберные мышцы, ноющие при каждом глубоком, жадно ловящем воздух вдохе.

Но хуже физической усталости была усталость души. Его грызли сомнения, острые, как осколки стекла. А что, если я уже опоздал? Эта мысль пробивала, заставляя сжиматься сердце. Он представлял их - маму, отца. Он видел их в своем детском доме в Старогорске. Сидящими за кухонным столом и ждущими. Прислушивающимися к каждому шороху за дверью. А потом... Потом картина сменялась другой. Дверь, выломанную с петель. Пятна на обоях. Пустые, застывшие в вечном ужасе глаза. Или, что было еще страшнее, - медленные, шаркающие шаги по гостиной... Нет. Он с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать этот образ. Они живы. Они должны быть живы. Иначе... Иначе весь этот путь, вся эта борьба не имели ни малейшего смысла. Он был бы просто безумцем, бредущим через ад к другой, уже готовой для него могиле. Его миссия была единственным, что удерживало его от того, чтобы опуститься на землю и позволить тишине поглотить себя.

Семьсот двадцатый.

Он сверялся с картой. Пройдено за вчерашний день, по самой оптимистичной оценке, от силы двадцать километров. Ничтожно, унизительно мало для человека, которому нужно преодолеть шестьсот.

И словно в насмешку, память услужливо подбросила образ того пса - исхудалого, грязного, с глазами, полными бездонной покорности. Он видел его вчера, у края размытой колеи. Он не рычал, не проявлял ни единого признака агрессии. Он просто сидел, уставившись в пустоту, и изредка его худое тело пробирала мелкая дрожь. Глаза - мутные, запавшие - были полны такой бездонной, животной покорности судьбе, что у Льва на мгновение перехватило дыхание.

Они смотрели друг на друга через несколько метров раскисшей земли. Два одиноких существа в мёртвом мире. Рука Льва сама потянулась к лямке рюкзака, к застёжке. Мысль была простой и ясной :

«Поделиться, дать хоть что-то. - И так же ясно, пришёл ответ. - Ты еле сам тащишься. Шанс дойти и так небольшой, так ещё и припасами раскидываться решил?»

Но был и второй, более жёсткий довод, ударивший в самое сердце прагматизма.

«А что это изменит? - спросил он себя, не отрывая взгляда от истощённого животного. - Ты дашь ему корочку, кусок вяленого мяса... И что? Он проживёт на день дольше. Промучается. А завтра снова будет сидеть здесь и ждать смерти. Или его разорвут те, кто придут следом. Ты не спасешь его. Ты лишь продлишь его агонию.»

Он сглотнул, чувствуя, как что-то сжимается внутри, превращаясь в маленький, холодный и очень твёрдый камень. Он не видел в псе угрозы. Он видел в нём зеркало - такое же измождённое, обречённое и одинокое.

- Прости, - прошептал он, резко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Он не услышал за спиной ни рычания, ни скулежа.

Воспоминание отступило так же внезапно, как и накатило, оставив после себя лишь горький осадок. Он сунул карту в карман и снова зашагал, теперь уже не считая шаги. Смысла в этом не было - все равно цифры ничего не меняли.

Тяжесть пути, гнетущая тишина и вездесущий запах тления клокотали внутри него сдавленной яростью. Ему нужно было действие. Не выживание, не скрытность - а грубый, физический выплеск. И когда тропа вывела к заброшенному карьеру, где у края глубокого оврага копошилась пятёрка мертвецов, Лев почувствовал не страх, а холодное одобрение.

Он сошёл с тропы и пошёл на них. Просто пошёл, не ускоряя шаг, вынув Андуриль. Пять пар мутных глаз медленно повернулись к нему. Пять ртов беззвучно зашевелились.

Первый, в рваной спецовке, был уже в трёх шагах. Лев не стал дожидаться, пока те сомкнут кольцо. С короткого замаха он нанес удар мечом по голени. Кость хрустнула - звук, похожий на ломающуюся сухую ветку. Зомби рухнул, тем, что раньше называлось лицом, в грязь, его пальцы судорожно вцепились в землю, пытаясь ползти. Не давая ему подняться, Лев следующим движением, уже сверху вниз, вонзил остриё клинка через затылок в мозг. Тело дёрнулось в последней судороге и затихло.

«Один.» Мысль пронеслась холодной иглой. Не счет, а констатация.

Второй, облепленный грязью , уже наваливалась справа. Лев развернулся на каблуках, перенеся вес, и нанёс диагональный удар в шею. Лезвие глубоко вошло в плоть, перерубив шейные позвонки с характерным хрустом, от которого на мгновение свело зубы. Голова откинулась набок, удерживаясь лишь на лоскуте кожи, безглазый взгляд уставился в серое небо. Тело, ещё не понимая, что мертво, сделало шаг и рухнуло, заливая землю темной, почти черной кровью.

«Два.» В груди что-то екало - не совесть, а отголосок чего-то древнего, что протестовало против такого простого уничтожения.

Третий и четвёртый шли парой, их руки с растопыренными пальцами тянулись к нему с одинаковой, жуткой синхронностью. Лев встретил их, сделав шаг назад для дистанции. Воздух свистел, рассекаемый клинком. Когда первый потянулся - он нанёс короткий рубящий удар по ключице. Кость треснула с глухим стуком, рука повисла плетью. Второй удар меча, нанесенный с разворота, пришелся точно в висок. Череп провалился с мягким, влажным хрустом. Что-то теплое и липкое брызнуло Льву на щеку.

«Три.» Он даже не смахнул это. Просто почувствовал, как капля медленно сползает по коже.

Четвёртый, споткнувшись о тело напарника, грузно упал на колени. Лев, не меняя положения, вонзил остриё меча под углом через глазницу. Длинный клинок без сопротивления ушел в мозг. Судорога, похожая на объятие, сжала тело - и наступила тишина.

«Четыре.» Дыхание стало глубже. В мышцах играл приятный жар. Это был не ужас, не экстаз - а нечто третье, пугающее своей естественностью.

Пятый, молодой парень, замыкавший группу, вдруг остановился. Его мутные глаза, казалось, на секунду сфокусировались на окровавленном мече, на разбросанных телах. Он не развернулся, чтобы бежать. Он просто отступил на шаг, издав тихий, похожий на скуление звук. Возможно, примитивный инстинкт самосохранения, уцелевший в разложившемся мозге, наконец-то подал голос.

Но Лев уже вошел во вкус. Эта ярость, этот выплеск были слишком сладостны, чтобы останавливаться. Он не дал ему отступить. Два быстрых шага - и меч, описав короткую дугу, вошел в подбородок твари, пробив кость и язык. Руки мертвеца беспомощно затрепыхались в воздухе, и он рухнул, завершив молчаливый танец смерти.

«Пять.»

Тишина. Глубокая, оглушительная. Он стоял, тяжело дыша, ощущая, как по рукам от затылка до кончиков пальцев бегут мелкие судороги - не от страха, а от выброса адреналина. Запах крови - густой, медный, с примесью чего-то кислого - ударил в нос, смешиваясь с запахом влажной тления, земли и собственного пота. Он смотрел на разбросанные тела, на лужи тёмной, почти чёрной крови, медленно впитывающейся в землю. Ни отвращения, ни триумфа. Лишь пустота, заполнившая место ярости, и странное, леденящее спокойствие

«Со мной что-то не так», - промелькнула мысль, но без паники, с холодным, сторонним любопытством. Он не чувствовал себя монстром. Он чувствовал... эффективность. И это было, пожалуй, страшнее. Его психика, словно кожа на ладонях, грубела и покрывалась мозолями, теряя чувствительность. Убийство - пусть даже этих не-людей - не должно даваться так просто. Это знание где-то глубоко внутри еще теплилось, но доносилось как слабый сигнал из другого измерения. Это было не просто легко. Это было... неестественно легко. Слишком. В этом и заключалась главная странность. Он вспомнил свой первый бой в подъезде - тот дикий страх, дрожь в коленях, тошноту, горечь во рту. Теперь же...

И было в этом процессе что-то еще. Что-то новое. В самый разгар схватки, когда разум замирал, превращаясь в чистый, безэмоциональный расчет, он чувствовал... прилив. Мышцы отзывались чуть быстрее, движения становились чуть точнее, словно кто-то убрал все лишнее - и страх, и сомнения, и саму человеческую тяжесть.

На мгновение его пронзил ледяной укол страха. Не за свою жизнь, а за свое нутро. Что он превращается в нечто иное? Но прежде чем этот страх успел оформиться и закрепиться, его накрыла та самая, знакомая уже волна спокойствия. Холодная, безразличная, как поверхность озера в безветренную ночь. Она смыла сомнение, оставив лишь ясность. Он был жив. Опасен. И с каждым таким боем пропасть между ним и тем, кем он был раньше, становилась все шире и неотвратимее.

Лев вытер лезвие о чистый участок куртки одного из мертвецов, оставляя на ткани бурый размазанный след. Затем повернулся и пошёл дальше, не оглядываясь. Оставалась только дорога. И тишина, которую он теперь умел так эффективно создавать.

К полудню погода, и без того неласковая, окончательно ополчилась на него. Свинцовая пелена туч сомкнулась в сплошной саван, и небо принялось сеять мелкий, назойливый дождь. Капли были невидны глазом, но ощущались тысячью ледяных уколов по лицу и рукам, тут же собираясь в леденющую воду, что затекала за воротник и в рукава.

Но главным бичом стал ветер. Он гудел в ушах басовитым, злым гулом, вырываясь внезапными шквальными порывами, что пробирали до самых костей даже сквозь промокшую насквозь одежду и вышибали дыхание. Он не просто дул - он рвал, толкал, пытался сбить с ног, заставляя Льва идти, сгорбившись и напрягая спину, как против сильного течения.

Он промок за считанные минуты - холодная влага просочилась через все слои ткани, вытесняя последнее тепло. Куртка тяжело обвисла, налитая водой, штаны прилипли к ногам. Ботинки, некогда удобные, с каждым шагом с чавкающим звуком вязли в раскисшей, превратившейся в жидкую грязь дороге, и вытаскивать их приходилось с настоящим усилием, вытягивая из и без того измотанных ног последние соки. Ледяная сырость, гонимая ветром, проникала внутрь, цеплялась за ребра цепкими когтями, заставляя зубы стучать в такт шагам, отдаваясь в висках тупой, навязчивой болью. Он шел, сгорбившись, подставив спину ледяному урагану, и в голове, отключив все постороннее, стучала одна-единственная мысль, похожая на молитву: найти укрытие. Просто пережить эту ночь.

Именно в этот момент, он и столкнулся с Ним. Не со зомби. С живым. Выжившим. И в этом была особая, новая опасность.

Это произошло настолько внезапно, что у них не было ни секунды, чтобы среагировать. Лев обходил огромную, заполненную мутной водой лужу, а с другой стороны ее, словно его зеркальное отражение, обходил другой человек. Они буквально столкнулись нос к носу на расстоянии не более десяти шагов, оба замерли в одинаковых, напряженных позах - полусогнутые, готовые к молниеносному броску или стремительному отступлению, руки сжимали оружие.

Мужчина. Лет сорока, не больше. Лицо обветренное, покрытое короткой, колючей щетиной, с умными, острыми и до смерти, до самого дна уставшими глазами, в которых погасли последние огоньки надежды. Одет в прочную, походную, не новую, но качественную и практичную одежду - зеленую, потертую на плечах куртку-анорак, поношенные штаны-бермуды, заправленные в высокие, испачканные грязью ботинки. За плечами - огромный, но грамотно упакованный туристический рюкзак, явно больше и тяжелее, чем у Льва, набитый под завязку. И в руках - помповое ружье, «Бенелли» или что-то похожее. Оружие было наизготовку, но ствол, что характерно, смотрел в землю - знак неагрессивных намерений, но готовности к немедленному действию.

Глаза. Лев никогда не забудет его глаза. В них не было ни злобы, ни панического страха. Была та же самая, до боли знакомое Льву по собственному отражению в грязном стекле, усталость. Глубокая, всепоглощающая, выжженная дотла пустота. И мгновенная, холодная, почти машинная оценка. Оценка угрозы, ресурсов, скрытых намерений. Взгляд хищника, слишком уставшего, чтобы охотиться, но слишком опытного, чтобы расслабляться.

Никто не сказал ни слова. Тишину между ними нарушал лишь завывающий свист ветра и навязчивое шуршание мокрого снега по ткани их курток. Они стояли, впиваясь друг в друга взглядами, два одиноких, раненых зверя на незримой границе своих охотничьих угодий, понимая, что любое неверное движение может стать последним.

Первым пошевелился незнакомец. Очень медленно, плавно, с предельным контролем каждого мускула, он поднял свободную левую руку. Не для дружеского приветствия. Ладонь была открыта, пальцы растопырены - универсальный, понятный без слов жест «я безоружен этой рукой и не настроен атаковать первым». Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул с Льва на его длинный меч, задержался на нем на мгновение, затем снова встретился с его глазами. Потом он очень четко, почти скупо, без лишних телодвижений, кивком указал головой направо, в сторону от тропы, по которой стоял Лев. Его посыл был кристально ясен: «Ты идешь туда. Я обойду тебя слева. Мы не пересечемся. Никаких проблем».

Лев, не отводя взгляда, так же медленно и сдержанно кивнул. Его правая рука все еще сжимала рукоять меча, но пальцы чуть ослабили хватку. Он жестом, зеркальным и таким же скупым, показал налево от незнакомца: «Согласен. Иди своей дорогой. Мир».

И они начали расходиться. Медленно, очень осторожно, не сводя друг с друга пристальных глаз, описывая широкую, плавную дугу на раскисшем, продуваемом всеми ветрами поле. Каждый шаг был выверен, каждое движение - контролируемо до миллиметра. Никакой поспешности, никаких резких, способных спровоцировать жестов. Расстояние между ними увеличилось до пятидесяти, потом до ста метров. Незнакомец, не оборачиваясь, скрылся за редкими, голыми деревьями на краю поля, и лишь тогда Лев смог, наконец, перевести дух. цМышцы спины и плеч, скованные стальным напряжением, медленно, болезненно расслабились, и он почувствовал, как по спине бегут мурашки от сброшенного стресса.

Он шел дальше, и усталость, подпитанная этим нервным напряжением, накатывала новой, еще более тяжелой и свинцовой волной. Тело горело огнем, ноги стали совсем ватными, подкашиваясь на ровном месте, сознание затуманилось, плыло, отказываясь фокусироваться на деталях. Он уже не видел дороги, не замечал кочек и ям, а лишь механически, как автомат, переставлял ноги, подчиняясь остаткам инерции и воле, зажатой в тиски.

Именно в таком, почти отключенном состоянии, взобравшись на высокий, поросший редким, чахлым сосняком увал, чтобы просто передохнуть, не упасть замертво, он по привычке сканировал местность в бинокль. И его замыленный взгляд наткнулся на нечто, от чего кровь похолодела и застыла даже в его, казалось бы, выжженной до тла душе.

В нескольких километрах от него, посреди огромного, выгоревшего дотла, черного как смоль поля, лежал пассажирский самолет.

Символ далеких путешествий и иной, упорядоченной жизни, теперь его фюзеляж был покрыт черными, сажистыми подтеками копоти. Он лежал на брюхе, словно гигантская, сбитая птица, и в этом его положении было что-то унизительное, надругательственное - как будто саму идею полета, свободы с жестокостью швырнули в грязь. Картина была одновременно жуткой, отталкивающей и трагичной

Носовая часть была смята, сплющена и вдавлена в землю, кабина пилотов представляла собой груду исковерканного металла - словно череп исполина, с силой разбитый о землю. Фюзеляж был надломлен примерно посередине, создавая неестественный, душераздирающий прогиб, но, по какому-то чуду, не разорван на две части. Левое крыло отломилось полностью и лежало в ста пятидесяти метрах, темным, уродливым пятном на выжженной, мертвой земле, его алюминиевая законцовка с торчащими, как ребра, нервюрами напоминала сломанную, искалеченную конечность. Правое крыло было частично погребено под грунтом, который был взметен и перемешан при падении, словно гигантский, невидимый плуг прошелся по полю, оставляя после себя шрам. Из разорванных топливных баков тянулись широкие, черные, маслянистые полосы - следы вылившегося и сгоревшего авиационного керосина, отравлявшего землю на долгие годы вперед.

Вокруг земля была черной, пустынной, мертвой - безмолвные свидетельства чудовищного пожара, который должен был бушевать здесь несколько дней, пожирая все живое. Возможно, пилоты до последнего пытались посадить машину в чистом поле, спасти людей от хаоса в городах. Не вышло.

Это был не просто самолет. Это был символ. Символ полного и окончательного краха цивилизации, которая когда-то казалась незыблемой. Рухнуло всё: законы, технологии, сама идея покорения неба. Железный левиафан, вершина человеческой инженерной мысли, теперь был просто грудой металла, бессмысленным памятником собственному падению.

Лев смотрел на эту леденящую душу картину несколько долгих минут, чувствуя, как холодная, невыносимо тяжелая гиря опускается на самое дно души. Еще одна массовая, безликая могила. Идти туда не было ни малейшего смысла, ни тени практической пользы. Там не могло быть ничего, кроме смерти в ее самых отвратительных, примитивных проявлениях. Он развернулся и, не оглядываясь, побрел прочь, в сторону видневшегося вдали темного пятна леса, оставляя самолет-призрак позади.

К вечеру, промокший до нитки, продрогший до мозга костей и морально обессиленный, он почти на ощупь, спотыкаясь о невидимые кочки, наткнулся на старое кирпичное здание лесного кордона. Из кривой, ржавой трубы поднимался в небо тонкий, но такой желанный столбик дыма. Лев замер, взвешивая риски. Обойти? Но сил нет совсем, тело требует тепла и отдыха. Решил рискнуть.

Подойдя к окну и едва он заглянул внутрь, как прямо в лицо через стекло на него в упор смотрело дуло карабина. Подняв взгляд выше, он увидел мужчину лет пятидесяти с проседью в коротко подстриженной бороде.

- Буйный? - спросил тот настороженно

Лев медленно покачал головой, не отводя взгляда.

Мужчина пристально изучал его несколько секунд. Его глаза, острые и пронзительные, сканировали Льва, будто видели его насквозь - все страхи, усталость, отчаяние. Он искал там что-то. Безумие? Хитрость? Лев стоял, не отводя взгляда, чувствуя, как этот взгляд сканирует самую его суть, добирается до глубин, куда он и сам боялся заглядывать.

И, видимо, найдя то, что искал - егерь кивнул. Один короткий, деловой кивок.

- Заходи. - Он отошел от окна.

Лев подошёл к двери, не решаясь зайти.

- Заходи, заходи, не стой на холоде, - раздался спокойный голос.

Переступив порог, впуская за собой порцию холодного воздуха, он прошёл внутрь. В центре комнаты стоял мужчина. Коренастый, в поношенной фланелевой рубашке. В его руках была «мосинка», теперь опущенная стволом в пол, но палец все еще лежал на спусковом крючке.

Ещё раз просканировав Льва, тот прислонил мосинку к каменной кладке, потрескивающего камина и сел в кресло с протертой обивкой, Начав не спеша, почти медитативно, чистить картошку складным ножом, будто только что не держал гостя на прицеле.

- Успокойся, парень, садись к огню, грейся. Тебе не помешало бы просушить одежду, - сказал мужчина не отрываясь от своего дела.

Лев медленно, не спуская с него глаз, опустил свой тяжелый рюкзак у входа, скинул с себя куртку, но сел на краешек табурета так, чтобы сохранять обзор на дверь и окна.

- Семён, местный егерь - представился мужчина, протягивая ему жестяную кружку с чем-то темным и дымящимся. - Чай с брусникой, сам сушил. Безопасно.

Лев молча взял кружку. Тепло обожгло его окоченевшие пальцы приятной, почти болезненной волной.

- Лев, - наконец выдавил он, сделав первый маленький глоток. Горьковатый, терпкий вкус разлился по рту, согревая изнутри.

- Давно в пути, Лев? - спросил Семен, возвращаясь к своей картошке.

- Два дня. Из города.

Семён кивком показал на его меч, висящий за спиной:

- Нестандартный выбор. Эффективно?

- Жив пока, - коротко бросил Лев, чувствуя, как дрожь в теле понемногу отпускает.

Наступила недолгая, но комфортная пауза, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Лев потягивал горячий чай, ощущая, как тепло растекается по измученному телу, оттаивая заледеневшие конечности.

- Что в городе? - спросил Семён, не глядя, счищая длинную полоску кожуры.

- Ад. Полный, законченный. Власти... их просто нет. Город пал. Сплошняком мертвецы.

- Здесь не лучше. Хотя тише, - Егерь бросил очистки в огонь, где они с шипением сгорели. - Я егерем тут двадцать лет работал. Знаю каждый ручей, каждую тропинку. Теперь... теперь просто сижу. Жду.

- Чего ждешь? - Лев смотрел на пламя, чувствуя, как тяжесть век наваливается на него.

- Не знаю. Может, когда они все сами сгниют, превратятся в пыль. Может, чуда, - он усмехнулся, но в усмешке была лишь горечь. - Глупо, да?

Лев ничего не ответил. Чудо... это слово казалось таким же древним, бессмысленным и далеким, как «демократия» или «социальное обеспечение». Пережитки прошлого.

- А новости есть? - спросил Лев, переводя взгляд с огня на старый магнитофон. - По радио что-нибудь ловил?

Семен тяжело, от самого сердца вздохнул, отложив картошку.

- Ловил, парень. Москва молчит. Совсем. Тишина в эфире - будто её и не было. Питер - тоже. Будто всех ветром сдуло. - Он помолчал, глядя на огонь. - Изредка военные на УКВ что-то передают, но... бред какой-то, обрывочный. Одни позывные, шифровки. Ничего для таких, как мы.

- А из других городов? Челябинск? Пермь? — настойчиво спросил Лев, чувствуя, как в груди замирает надежда.

- Челябинск... - Семен усмехнулся, но в усмешке не было веселья. - Пермь... Про Пермь слышал, что там военные пытались удержать мосты через Каму. Не знаю, вышло у них или нет. Эфир мертв.

Он вытер руки о штаны.

- Говорят, вирус мутирует. Появляются... другие. Не такие, как раньше. Более быстрые. Опаснее. И что будет всё ещё хуже. Говорят про «стабильные анклавы». Много чего говорили, пока батарейи не сели.

- А правительство? Хоть что-то...

- Правительство? - Семён фыркнул. - Какое правительство, парень? Теперь у каждого города своё «правительство». Власть теперь измеряется патронами и едой. Всё. Цирк уехал, клоуны остались. И звери вырвались на свободу. Куда путь то держишь? - Семен сменил тему, закончив с картошкой.

- К родителям. В Старогорск. - со вздохом ответил Лев

Семен присвистнул, покачивая головой:

- Далековато, парень. Пешком? В одиночку? С мечом? - В его голосе слышалось не столько недоверие, сколько усталое сожаление.

- Выбора нет, - просто ответил Лев. Других слов не требовалось.

- Ну... что ж, удачи тебе, парень. Искренне. - Семен протянул ему две чистые, упругие картофелины. - На, с собой возьми. И совет от старого егеря - держись подальше от больших дорог. И...от людей. Большинство из тех, кто остался... они уже не совсем люди. Что-то внутри них сломалось. А может они и были сломаны, но не показывали это.

Лев взял картошку, кивнув в безмолвной благодарности. Этот простой жест в мире, где каждый грамм еды на счету, стоил больше любых слов.

- Можешь переночевать тут, - предложил Семен, поднимаясь. - Место проверенное, безопасное. Я на чердаке, ты - тут. Дверь запри и подопри доскойЮ так спокойнее.

Лев снова кивнул. Впервые за долгое, очень долгое время он чувствовал не привычную враждебность или настороженность, а просто... человеческую порядочность. Возможно, последнюю в этом ополчившемся мире.

Лев не удержался и задал вопрос, который глодал его изнутри все эти дни.

- Семён... а зачем ты держишься? Сидишь тут один. Ждешь чего?

Семен, не поворачиваясь.

- А куда бежать-то, парень? Раньше лес кормил. Сейчас он укрытие дает. Я теперь...теперь просто доживаю, - В его голосе не было вызова или отчаяния. Лишь апатия. - Дождусь, когда они сгниют, или они меня добьют. Разницы нет. А ты? Зачем тебе Старогорск?

В его голосе не было вызова или отчаяния. Лишь плоская, выжженная апатия.

- У меня есть цель, - тихо, но твердо сказал Лев. - Родители. Я должен дойти.

Семен наконец обернулся. В его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

- Цель... Это хорошо. Она греет. Пока не сожжет изнутри. А что, если дойдешь, а там уже никого нет? Или... или они стали такими же, как те, что за дверью? Что тогда будет греть? Что тогда будет тебя подталкивать идти дальше?

Лев не нашелся что ответить. Он боялся этого вопроса больше, чем любой стаи зомби.

Он остался сидеть у огня, слушая, как Семён негромко возится наверху, и думал. О разбившемся самолете - символе рухнувшей цивилизации. Об эволюции тварей - новой, нарастающей угрозе. Мир рухнул не просто в хаос. Он рухнул во что-то новое, чудовищное, незнакомое и постоянно меняющееся.

Только он собрался раздеться и попытаться заснуть, как снаружи, из-за стены, донесся звук, от которого его кровь застыла в жилах. Не привычное, монотонное шарканье, а быстрый, неровный, семенящий топот, словно кто-то очень быстро шёл, спотыкаясь, но не останавливаясь.

Он мгновенно вскочил, как пружина, и быстро накинул куртку - свой импровизированный панцирь, Достал из ножен меч, сжимая рукоять меча до хруста в костяшках. С чердака послышались спокойные, но торопливые шаги Семена.

- Чёрт! - прошипел сверху егерь, и в его голосе впервые прозвучало напряжение. - Опять эти шустрые твари! Повадились же сюда шарить !

Дверь содрогнулась от первого же удара - не глухого и тяжелого, как у шатунов, а резкого, сильного, целенаправленного. Доска, которой она была подперта, с треском лопнула. В проеме, озаренные мерцающим светом камина, показались они. Пять фигур.

- Лев! Ко мне! - крикнул Семен, уже спускаясь по скрипучей лестнице, с карабином в руках.

Остановившись на серединые лестницы, вскинул карабин. И выстрелил. Помещение содрогнулось от оглушительного рёва, от которого заложило уши. В точке попадания, чуть выше правой глазницы, на мгновение возникает идеально круглая, кроваво-черная дыра, окаймленная багровым ореолом разорванной кожи, и тут же череп изнутри разорвало. Не треснул - именно разорвало. Словно невидимый великан с силой сжал спелый плод. Багровая дымка из крови, мозговой ткани и костной крошки выплеснулась веером. Тело Мертвеца, ещё хранившее инерцию движения, дёрнулось, будто по нему пропустили разряд тока, и рухнуло на землю как подкошенное. Запах пороха смешался со смрадом гнили.

Другой зомби, рванулся к Льву, его стеклянный взгляд был устремлен куда-то сквозь него. Лев встретил ударом меча. Но это был не просто удар. Это был сокрушительный рубящий диагональный взмах - от правого плеча к левому бедру. Остриё клинка пришлось точно в область виска.

Эффект был мгновенным и ужасающим. Острое лезвие не раскроило череп - оно пробило его. Как молоток, разбивающий фарфоровую чашку. Костные пластины виска и теменной области, не выдержав точечного удара чудовищной силы, треснули и провалились внутрь. Раздался не хруст, а глухой, мокрый щелчок, после которого голова зомби резко дернулась, приобретя неестественную вмятину.

Стеклянные глаза на мгновение застыли в шоке, а затем закатились, наливаясь кровью. Тело, ведомое уже мертвыми нервами, сделало шаг и грузно осело навзничь, ударившись разбитой головой о деревянный пол. Из глубокой, рваной расщелины в черепе, больше похожей на дыру, медленно вытекала густая, тёмная масса.

Два.

Одновременно с этим пророкотал ещё один оглушающий выстрел. И третий мертвец лишился головы.

В этот момент четвертый зомби, низкорослый и вертлявый, почти добрался до Семена, цепкие пальцы уже тянулись к его ноге. Егерь швырнул карабин в мертвеца. Приклад с глухим стуком пришелся ему в голову, сбавляя его темп. Не теряя ни секунды, Семён достал длинный охотничий нож, блеснувший огнём камина и спрыгнул с лестницы прямо в обьятия твари, всаживая по самую рукоять в глазницу поверженного противника.

Четыре.

Пятый, самый массивный навалился на Льва сбоку, как медведь, сбивая с ног. Воздух с силой вырвался из легких, когда он ударился спиной о пол. Мертвец оказался сверху, заполняя все поле зрения. Его перекошенная пасть распахнулась, обнажая почерневшие десны и клыки, от него разило смертью. Челюсти с громким щелчком сомкнулись в сантиметре от его лица.

Чистый животный ужас заставил Льва действовать. Он инстинктивно подставил под укус левую руку, закованную в самодельный нарукавник. Раздался оглушительный, сухой хруст - не кости, а пластика. Чудовищное давление челюстей сдавило руку так, что он закричал сквозь стиснутые зубы.

Его правая рука судорожно нащупала за поясом короткий тесак. Замаха не было - был лишь короткий, отчаянный взмах с минимальной амплитудой, будто он рубил лежащее на столе мясо. Лезвие со всей силой обрушилось на шею твари, чуть ниже уха.Удар был неидеальным, но сокрушительным. Острый скос клинка не перерубил позвоночник с одного раза, но пробил глубокую, рваную рану. Раздался тупой звук рубки мяса и хруст рассеченного хряща. Из зияющего разреза хлынул черный, почти неживой поток.

Челюсти, сжимавшие его руку, ослабели. Слепые глаза зомби полезли на лоб буд то от цццшока, не понимая, что случилось. Лев, чувствуя, как хватка слабеет, рванул руку, высвободил тесак и, срываясь на крик, нанес еще один удар - и еще - пока массивная голова не отвалилась набок, болтаясь на клочьях кожи и мышц. Тушка, наконец, обмякла и затихла, придавив его к полу своей мертвой тяжестью.

Пять.

Лев лежал, тяжело и прерывисто дыша, вглядываясь в закопченные балки потолка. Его левая рука горела огнем - жестокий ушиб. Защита спасла от укуса, но едва не стоила ему руки. Воздух в избе был густым и тяжелым, пропитанным запахом крови, пороха и смерти.

- Целым остался? - Семен уже стоял над ним, вытирая окровавленный нож о штанину. В его голосе не было ни страха, ни паники - лишь усталая констатация факта.

Лев, с трудом отодвигая от себя неподвижное тело, кивнул, ощущая, как по всему телу пробегает мелкая, предательская дрожь. Слишком близко. Слишком опасно.

Лев лежал, тяжело дыша, впиваясь взглядом в закопченные балки потолка. Над ним стоял Семён, с дымящимся карабином в руках.

- Вставай, -- его голос был хриплым, но твердым. - Могут быть еще.

Он оттащил тело, протянул Льву руку. Тот, все еще дрожа от адреналина и отвращения, поднялся. Его руки, лицо, куртка - все было в крови и мозгах. Он чувствовал лишь ледяную пустоту и остаточную дрожь в коленях.

Вместе они забаррикадировали выломанную дверь обломком шкафа и придвинутым к проему столом. Семен молча вернулся на чердак, спустился с рулоном прозрачной, плотной полиэтиленовой пленки, мусорными пакетами и скотчем. Молча, не глядя друг на друга, они принялись заворачивать в пленку тела, чтобы остановить растекающиеся лужи и запах. Это была кошмарная, циничная работа - упаковка смерти, как бракованного товара. Его пальцы, испачканные в засохшей крови и слизи, работали автоматически. И тут его осенило. Всего неделю назад его вырвало от одного вида мертвеца во дворе. Его трясло от паники и отвращения. Теперь же он хладнокровно, с почти хирургической точностью, упаковывал расчлененные останки в полиэтилен.

Где та грань? - пронеслось в его голове. - Та грань, за которой ты превращаешься в такого же монстра, как они? В существо, для которого смерть - это просто процесс, проблема, которую нужно решить, мусор, который нужно утилизировать?

Разобрав баррикаду, они вынесли запечатанные в полиэтилен тела.

Когда все было кончено, Семен сел на табурет, и вытер лицо потным рукавом.

- Вот видишь, - произнес он устало. - С каждым днем их все больше. Быстрее, злее. Уже не просто бредут, а охотятся. Лев молча кивнул, смотря на запечатанные тюки. Их пятеро было, - хрипло сказал Семён, проводя рукой по лицу. - Всего пятеро. А едва не уделали нас обоих, вооруженных, в укрепленном доме. Представляешь, что будет, когда их набежит десяток? Двадцать? Видишь, в чем фишка, парень? Их не остановить. Можно отсиживаться, как я. Можно бежать к своим призрачным целям, как ты... А они все равно найдут. Всегда. Эволюция, черт возьми! - в его голосе впервые прорвались ноты запрятанной глубоко истерики. - Они адаптируются. Мутируют. Становятся быстрее, смертоноснее! А мы... мы что? Мы просто деградируем. Деремся за еду, мочим друг друга из-за канистры бензина. Мы не эволюционируем, Лев! Мы просто... медленно, но верно, вымираем. И они – это просто инструмент. Санитары. Природа очищает себя от нас, как от плесени. Поэтому я здесь. поэтому никуда не стремлюсь и не рвусь, да и некуда мне.- Семён замолк, и посмотрев еще несколько секунд в пламя камина , развернулся и пошёл на верх, медленно ,поднимаясь по скрипучим ступеням.

Лев опустился на пол у камина. Эти твари были не просто угрозой. Они были вестниками нового, еще более беспощадного этапа апокалипсиса. Мир не просто умер. Он продолжал умирать, мутировать, порождая все новые и новые лики ужаса.

Рассвет застал Льва в том же углу у камина, куда он отполз после разговора. Егерь спустился с чердака бледный, с запавшими глазами, но собранный, как пружина. Он молча кивнул Льву, щелчком затвора проверив патрон в карабине. Звук был сухим и деловым, словно подводил черту под ночным кошмаром.

- Дольше задерживаться - смерти подобно, - хрипло произнес егерь, его голос был похож на скрежет камня. - Шум вчерашний - как колокол для всей округи. Придут другие. Им одного раза всегда мало.

Они молча, не глядя друг на друга, позавтракали остатками вчерашней картошки. Лев чувствовал, как в груди нарастает не просто страх, а холодная, безразличная тяжесть. Путь до Старогорска казался теперь не просто долгим - он казался бессмысленным. Каждый километр будет отмечен не только усталостью, но и постоянной, растущей угрозой встречи с этой эволюционирующей смертью. Что он найдет в конце? Еще две могилы?

- Спасибо, - глухо, пробиваясь через ком в горле, сказал Лев, поднимаясь и водручая на плечи ненавистный, давящий рюкзак. - За ночлег.

Семен махнул рукой, отводя взгляд в запыленное окно.

- Не за что, парень. Просто... помни. Оставайся человеком. Внутри. Пока это еще возможно. Это теперь самая трудная битва. Труднее, чем рубить этих тварей.

Лев вышел на утренний воздух, до тошноты чистый. Туман рассеялся. Где-то там был Старогорск. Где-то там - родители, последний оплот рухнувшей вселенной. И теперь между ним и ими стояла не просто бездна хаоса, а нечто более страшное - холодный, безразличный механизм эволюции, отбраковывающий слабых. «Природа очищает себя от нас».

Он поправил лямку рюкзака, почувствовав знакомый, почти успокаивающий вес меча за плечем. Пустота внутри, выжженная словами Семёна, медленно, с трудом, начала заполняться чем-то иным. Не надеждой. Не верой. Ледяной, упрямой злостью. Злостью на этот мир, на вирус, на тварей, на самого себя за свою слабость. Если он и был плесенью, обреченной на вымирание, то он, черт возьми, будет плесневеть до самого конца, цепляясь за свою цель с упрямством обреченного,а не сдаться как егерь.

Впереди лежали сотни километров молчаливого ада. Но он был готов. Впервые по-настоящему, до самого дна, готов. Он будет идти. Пока ноги носят. Пока клинок режет плоть. Пока в груди теплится эта злая, последняя искра.

Он сделал еще шаг, оставляя за спиной кордон и старого егеря, который предпочел дожидаться конца. Его путь был другим. Путем упрямства. И он не свернет.

ГЛАВА 7: «ШЁПОТ РЕЛЬС»

ГЛАВА 7 «ШЁПОТ РЕЛЬС»

Лев проснулся от того, что замерз. По-настоящему, до костей, до самого нутра. Холод пробирался сквозь тонкий слой спальника, через куртку, въедался в мышцы, вытесняя последние остатки тепла, которые его тело сумело накопить за ночь. Он лежал, не открывая глаз, пытаясь оттянуть момент, когда придется двигаться, покидать это жалкое, но все же укрытие под корнями поваленной ели.

Утро встретило не просто тишиной - оглушительной, звенящей пустотой, что была гуще и тяжелее любого звука. Вокруг не было ни ветра, ни птиц, ни даже привычного уже фонового шороха невидимой жизни. Лишь абсолютная, давящая на барабанные перепонки немая сцена, в которой он был единственным действующим лицом. И самым громким объектом в этом безмолвии.

Он шел. Не целенаправленно, не как воин, прорубающий путь к цели, а как марионетка, чьи нити держала усталость и инерция. Его ноги сами переставлялись, отбивая по раскисшей грунтовой колее монотонный, унылый ритм. Лес вокруг был выкрашен в грязно-серые, безнадежные тона. Пожухлая трава, голые, скрюченные ветви деревьев, низкое свинцовое небо - все сливалось в единое полотно запустения, словно мир после великой траура.

Слова Сёмена не просто висели на нем - они впились в самые плечи, впитываясь в тело, как яд. Каждый шаг отдавался в мозгу эхом его фраз, произнесенных тем плоским, лишенным всяких эмоций голосом. «Природа очищает себя от плесени...»

Шаг.

«Я теперь просто доживаю...»

Шаг.

«А что, если дойдешь, а там уже никого нет? Что тогда будет тебя греть?»

Этот последний вопрос вонзался острее любого клинка. Он чувствовал себя не выживающим, не борцом. Он чувствовал себя именно той самой плесенью - навязчивой, бесполезной, упрямой болезнью на теле мира. Одержимым, который тащится через ад к призраку, в то время как единственный здравомыслящий человек, которого он встретил, остался сидеть у своей печки и спокойно, с каким-то даже достоинством, ждать неизбежного конца. И в этой мысли была страшная, разъедающая душу логика.

Каждый хруст ветки под ногой, неясный звук заставлял его вздрагивать и инстинктивно сжимать рукоять тесака. Но это была не прежняя, острая, спазмирующая паника, от которой сводило живот. Нет. Это была глухая, фоновая, почти привычная тревога, словно он уже смирился с неотвратимым исходом. С тем, что рано или поздно из-за ствола кривой березы или из придорожных зарослей папоротника появится оно - то, что было быстрее, сильнее, безжалостнее, и положит конец его бессмысленному, с точки зрения всякой логики, упрямству.

Он почти не спал прошлой ночью, забившись в похожее на логово углубление под корнями поваленной бурей ели. Каждый скрип, каждый шорох, каждый шелест казался приближением тех самых «шустрых тварей», что с такой яростью штурмовали избу егеря. Адреналин выгорел, оставив после себя лишь труху и свинцовую тяжесть в костях. И теперь усталость давила на веки, на мозг, на волю, делая мир расплывчатым, нереальным, словно он двигался сквозь густой, вязкий и беспросветный сон.

Именно тогда, почти неосознанно, его губы сами собой начали шевелиться, произнося слова, обращенные в пустоту.

- Идем, Андуриль, - прошипел он, и его собственный голос прозвучал хрипло, чуждо и невероятно громко в этой тишине. - Ты слышал его, да? Старика-егеря. Он сдался. У него есть крыша, печка, он... доживает. А мы... а мы ползем дальше. Мы - плесень, помнишь? Надоедливая, цепкая, никому не нужная плесень. Которая пройдёт свой путь до конца, плесень ,которая не сдастся, которая пройдет этот путь до конца чего бы это не стоило. Другого не дано.

Он ждал ответа. В обманчивости утреннего тумана и собственного измождения ему на мгновение показалось, что рукоять меча за спиной отзывается едва заметной вибрацией, холодной пульсацией в такт его собственному сердцебиению. Конечно же, меч молчал. Но в его молчании Лев слышал не просто отсутствие звука. Он улавливал некое... отношение. Тихое, стальное, безразличное к его слабости презрение.

«Какая разница, кто мы - плесень или нет? Я - клинок. Наша задача - двигаться вперед и рубить то, что встанет на пути. Все остальное - пыль, посторонний шум. Прекрати ныть и иди».

Сначала это его насторожило. Он даже тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, стряхнуть с себя липкие паутины начинающегося безумия.

«Ты сходишь с ума, Коробов, - пронеслось у него в голове с остатками рациональности. - Разговаривать с куском металла - верный признак того, что крыша поехала окончательно. Держись, чёрт побери.»

Но чем дальше он шёл, чем глубже вживался в эту роль одинокого путника в мире мертвых, тем больше осознавал простую и пугающую истину. В этом новом порядке вещей, где люди превратились в плотоядных монстрову у него не осталось собеседников. Родители были далеким, почти абстрактным идеалом, маяком, но не реальными людьми, с которыми можно поговорить сейчас, поделиться своим страхом и отчаянием.

А Андуриль... Андуриль был всегда с ним. Он не предаст. Не испугается. Он не станет спорить, отговаривать или смотреть на него с той ледяной жалостью, что была в глазах егеря. Он просто будет ждать. Ждать, когда его рука поднимется для удара, для защиты. В его молчаливой, неумолимой верности и стальной простоте была странная, извращенная, но надежная опора. Лучше такого молчаливого и понимающего собеседника у него не было. Да и не будет, скорее всего. И, возможно, это было не так уж и плохо.

- Что скажешь на это, друг? - снова прошептал Лев, и в его голосе уже не было прежней иронии или страха перед сумасшествием, лишь усталая, горькая покорность. - Идти дальше, плесень? Или, все таки, может, и нам найти себе какую-нибудь уютную, заброшенную будку и... начать доживать?

Внутренним слухом, рожденным от одиночества и отчаяния, ему почудился ответ. Краткий, ясный, как удар отточенного клинка:

«Ты знаешь ответ. И я знаю его. Мы не из тех, кто доживает. Мы из тех, кто идёт. Всегда. Пока не рухнем. Или пока не достигнем конца пути. Другого не дано. Не притворяйся, что есть иной путь».

- Иду, иду, выбора нет - бубнил он про себя, обращаясь к немому призраку, жившему в отполированной стали у него за спиной.

Лев тяжело, будто поднимая неподъемную ношу, вздохнул, поправил лямки ненавистного рюкзака и двинулся дальше, в гнетущую, молчаливую чащу. Но на этот раз его шаги, несмотря на усталость, были чуть увереннее. Он был не один в этом аду. У него был его меч. Его молчаливый, понимающий и беспощадно честный собеседник. И этого, как ни ужасно, цинично и безумно это было осознавать, пока что хватало, чтобы сделать еще один шаг.

Лес понемногу редел, сменяясь заболоченными вырубками, где кривые, чахлые березы по пояс в ржавой, застойной воде. Каждый шаг Льва отзывался глухим хлюпаньем. Он шагал, почти не глядя под ноги - его тело, измученное скитаниями, само находило опору среди кочек и скользких, как мыло, поваленных стволов. Эта часть пути была на удивление пустынна, и от этой пустоты становилось не по себе. Ни медлительных теней мертвецов, ни свежих следов костров или шин. Лишь гнетущая, физически осязаемая тишина, которую нарушал только предательски громкий хруст подошв по мерзлой корке и его собственное, ставшее чужим и хриплым, дыхание.

Он уже второй день не видел ни души. Воздух был густым, тяжелым и многослойным, как ядовитый пирог. Пахло влажной гнилой древесиной, болотной тиной, разложившимися листьями и чем-то еще - сладковатым, приторным и тяжелым, как запах испорченного меда. Пахло тлением, которое уже не было запахом отдельного тела, а стало фоном, базовым ароматом самой реальности, запахом нового мира. Он впитывал его через поры с каждым вдохом, и ему казалось, что эта гниль проникает внутрь, пропитывает кости и самые потаенные уголки сознания, становясь частью него. Стая ворон, с мрачным, деловым постоянством клевавших что-то темное и бесформенное у обочины старой грунтовки. Они подняли в небо хриплый, каркающий хор, завидя его, но не улетели, как в старом мире, а лишь отпрыгнули в сторону, их блестящие черные глаза-бусины провожали его с холодным, оценивающим любопытством, словно знали, что рано или поздно и его очередь станет их пиршеством.

Он свернул с размытой колеи, продираясь сквозь заросли высохшего и ломкого, как кости, кипрея. Стебли хрустели с оглушительной громкостью, и он ловил себя на том, что замирает после каждого щелчка, прислушиваясь, не отозвалось ли эхо в чаще. И вот, наконец, перед ним открылся долгожданный ориентир - высокая, поросшая бурьяном и молодыми сосенками насыпь, и уходящие в серую, мрачную даль две ржавые, будто проржавевшие от слез, полосы рельс. Железная дорога. Старая, заброшенная еще до всего этого кошмара, она казалась идеальным путем - прямым, как стрела, обходящим крупные населенные пункты, как утверждала его истрепанная, заляпанная грязью карта. Символ ушедшей связи между мирами, теперь - лишь тропа для одиноких путников в никуда.

Он шел вдоль старой железнодорожной насыпи. Ржавые рельсы, местами покрытые бурыми наплывами, словно струпьями, утопали в бурьяне. Телеграфные столбы, когда-то гордо державшие провода, теперь стояли под гнетущими, неестественными углами, словно пьяные часовые на забытой всеми границе между жизнью и смертью. Воздух здесь был холодным, влажным и резким на вкус. Пахло окисленным металлом, прелыми листьями, мокрым камнем и вездесущей смертью. Он научился не просто чувствовать ее запах, а читать его, как книгу: сладковатый, почти фруктовый дух недавно разлагающейся плоти; терпкий, густой запах старой гнили, впитавшейся в землю; и едкую, химическую ноту горящих где-то за горизонтом свалок пластика и резины.

И тут порыв ветра донес незнакомый, тревожный звук. Не знакомое до тошноты шарканье, не протяжный стон, а приглушенный, металлический лязг, словно по рельсам волочили цепь. Звук был далеким, но четким, и он шёл откуда-то со стороны железнодорожного полотна, теряясь за поворотом пути метров за двести. Инстинкт, отточенный неделями страха, заставил его замедлиться, а затем и вовсе остановиться. Опасливо пригнувшись, он покинул открытую насыпь и начал красться по мокрой, усыпанной хвоей колее у её подножия, используя каждый куст и валун как прикрытие. Двигался он медленно, растягивая минуты, сливаясь с серым фоном умирающего леса. С каждым метром голоса становились отчетливее, а металлический лязг - громче.

Минут через пять этого напряжённого манёвра он наконец увидел их. И одновременно - свое спасение. Прямо перед ним, там, где путь пересекал неглубокий овраг, стоял небольшой мост-труба. Два массивных бетонных устоя, похожих на древние межевые камни, подпирали полотно.

Лев бесшумно, как тень, сполз в канаву и прижался спиной к шершавой, облупленной поверхности ближайшей опоры. Холод бетона тут же просочился сквозь куртку. Сердце, привыкшее к монотонному ритму, заколотилось с непривычной, лихорадочной частотой. Люди. Он не видел живых, разумных людей с тех пор, как покинул кордон Семена. Но что-то в этих голосах было иным, выбивающимся из привычной картины - лишь короткие, отрывистые фразы, произносимые ровными, бесцветными голосами, спокойные, усталые, почти деловые реплики. Осторожно, буквально на сантиметр, выглянув из-за опоры, он увидел их.

По путям, медленно, словно торжественная похоронная процессия, двигалась группа. Человек десять, не больше. Но они были странными, не такими, как все, кого он встречал до этого. Впереди шел высокий, сутулый мужчина с длинным, прощупывающим путь шестом. Несколько человек несли самодельные, но крепкие носилки, груженные ящиками и канистрами - их скудные сокровища. И самое поразительное - почти у всех глаза были закрыты грязными, самодельными повязками из ткани или просто зажмурены, веки сомкнуты в болезненном усилии. Слепые?

Лев замер, пытаясь осмыслить увиденное. Это была не просто группа выживших, нашедших друг друга в аду. Это был какой-то новый, причудливый способ существования. Они не могли реагировать на визуальные угрозы, на приближающуюся смерть в ее самом ужасном обличье. Но они двигались с поразительной, почти мистической уверенностью, будто видели путь сквозь кожу, сквозь подошвы, сквозь сам воздух.

Он наблюдал, затаив дыхание, и поражался слаженности их движений. Это не была просто осторожность. Это был единый организм. Когда носильщик с краю пошатнулся, наткнувшись на невидимый бугор, его не успели поддержать - он сам скорректировал равновесие, но в тот же миг его сосед слева сместил центр тяжести, подстраховывая груз. Ни слова, ни взгляда. Только едва уловимая смена ритма дыхания и шелест одежды. Они общались на языке микродвижений, слышали напряжение в мышцах друг друга. Лев увидел, как молодой парень на обочине, не открывая глаз, поднял руку, и девушка с зажмуренными веками точно вложила в его ладонь флягу с водой. Она знала, что он хочет пить, возможно, слыша сухое сглатывание или чувствуя легкий поворот его головы. Это была высочайшая степень доверия и внимания, выкованная в горниле апокалипсиса. Они не были калеками.

Их лидер, мужчина с шестом, внезапно замер, метрах в двадцати, и повернул голову в сторону Льва. Его глаза были скрыты плотной, черной, как ночь, повязкой, но у Льва было стойкое, леденящее душу ощущение, что этот человек смотрит прямо на него.

- Мечник, - произнес он, и его бархатный бас разрезал воздух, как лезвие. - Ты дышишь ртом, пытаясь заглушить стук собственного сердца. Напрасный труд. Оно бьется о твои ребра, как птица в клетке. А сталь твоего клинка... она поет от напряжения.

Лев почувствовал, как по его спине, несмотря на холод, пробежали струйки ледяного пота. Ладонь мгновенно ухватилось за рукоять клинка.Как? Как он мог знать? Он не издал ни звука!Лев застыл, будто получив удар обухом по затылку. Да и Мечник? Откуда?.. Это слово прозвучало не как предположение, а как констатация факта. Как диагноз. В нем была та же безжалостная точность, с какой хирург называет болезнь. У Льва перехватило дыхание, сердце на мгновение замерло, а затем рванулось в бешеной пляске. Он не мог знать. Не мог!

- Не надо. Не обнажай клинок. Это будет твой последний поступок. Выходи.

Группа замерла в совершенном, абсолютном молчании. Ни паники, ни суеты, ни лишних вопросов. Они просто развернулись в его сторону. Руки некоторых потянулись к оружию.

- Выходи, - повторил слепой лидер. Его повернутое лицо было подобно радару. - Мы не причиним зла. Если бы хотели, ты был бы уже мертв. Я слышали тебя последние полчаса. Твои шаги, твое дыхание, даже стук твоего сердца, когда ты нас увидел. Ты шумишь, как слон в посудной лавке.

Стыд, жгучий и острый, и ярость, холодная и знакомая, вспыхнули в Льве. Он, считавший себя невидимым теневым хищником, мастером скрытности, был настолько легко, так унизительно легко, обнаружен этими... калеками. Медленно, он вышел из своего укрытия, чувствуя себя наглухо проигравшим.

- Кто вы? - хрипло, сквозь пересохшее горло, выдохнул он.

Слепой повернул голову, словно ловя эхо его голоса, ушами читая пространство вокруг.

- Люди. Как и ты. Мы - Община Слепых Проводников. Я - Марк. А ты - тот, кто слишком сильно полагается на свои глаза и слишком громко топает.

Лев молчал, ошеломленный. Он чувствовал себя голым. Все его тренировки, вся его осторожность - оказались детской игрой в прятки против человека... существа, для которого мир был прозрачен.

- Как... - он сглотнул. - Как ты узнал про меч?

Повернутое к нему лицо с черной повязкой, казалось, излучало легкую, почти насмешливую улыбку.

- Плечи. Даже когда ты стоишь, одно из них чуть приподнято, неся невидимый груз. Походка. Ты идешь, чуть разворачивая корпус, будто обходишь невидимую преграду у бедра. И звук... Даже в ножнах длинный клинок издает свой, особый звук. Глухой, тяжёлый шелест. Не спутаешь ни с чем. К тому же от него разит кровью. И ты носишь его, как калека - свою увечность. А должен бы носить, как мастер - свой инструмент. Пока не научишься, будешь шуметь, как телега с пустыми бидонами.

В его словах не было высокомерия. Лишь простая, безжалостная констатация факта. И этот ответ создал еще больше вопросов.

- Вы... как вы выживаете? - не удержался Лев, все еще не в силах поверить в эту сюрреалистичную картину. Слепые, ведущие себя с большей уверенностью и спокойствием, чем большинство зрячих в этом аду. Это нарушало все его представления о выживании.

Марк слабо, едва заметно улыбнулся :

- В этом новом мире слышать важнее, чем видеть. Всё издаёт звуки. Они издают звуки. Много звуков. Шарканье, хрипы, бульканье. Мы слышим их за сотни метров. Мы чувствуем вибрацию от их неуклюжих шагов по земле. Мы обходим их, потому что не смотрим на них. Мы не видим их ужасных, искаженных лиц, не пугаемся этого зрелища. Страх - помеха. А у нас его нет, наш слух - это все, что осталось. А они обходят нас.

- Но вы... ослепли сами? - не удержался Лев, с ужасом глядя на их повязки.

- Одни - да, - ответил Марк, и его голос на мгновение утратил бесстрастность, в нем прозвучала старая, выцветшая боль. - После того, как вдоволь насмотрелись. Других мир ослепил за нас, вырвав глаза кошмаром. Мы просто... сделали следующий шаг. Довели до логического завершения. Зачем видеть апокалипсис, если можно его только слышать? Это куда милосерднее. Мы слышим агонию мира, но не видим его ран. И это позволяет нам идти дальше. В отличие от тебя, мечник. Ты тащишь за собой не только свой меч. Ты тащишь все, что видел. И однажды этот груз тебя раздавит.

Лев молчал, абсолютно пораженный. Их способность, их адаптация была одновременно гениальной в своей простоте и ужасающей в своей радикальности. Они превратили свою величайшую утрату в единственное и мощное оружие. А этот человек...

- Мы идем на север, - продолжил Марк, его голос снова стал ровным и бесстрастным. - Говорят, там есть поселение, место, где старые карты бессильны. Место, где нет... шума. Ни живого, ни мертвого. Тишина. Ты можешь идти с нами. Или продолжить свой путь. Один. Со своими глазами, которые тебя обманывают.

- Идти с вами? Слепыми? - в голосе Льва прорвалась горькая усмешка, смесь страха и отчаяния. - Это звучит как верх абсурда и безумия.

- А оставаться зрячим в этом мире - нет? - парировал Марк, и в его безразличии сквозила леденящая душу правда.

- У меня своя цель, - сказал Лев, и его собственный голос прозвучал чужим и слабым. - Старогорск.

- Знаю. Старогорск...Город-ловушка, впрочем как и все города, - безразлично, как о погоде, заметил Марк. - Полон эха. Эха от криков, боли, страданий и смерти...Ты идешь к призракам, но это твой выбор. Твой путь - это гонка, в которой ты уже отстал.

- Почему? В смысле я отстал! - вырвалось у Льва, и голос его дрогнул. - Откуда ты можешь это знать? Я не успел?

Марк уже начал разворачиваться, но замер. Его повернутое лицо было похоже на маску, лишенную всякого выражения.

- Я не вижу дорог на карте. Я слышу дороги во времени, - его голос стал тише, почти шепотом, но каждое слово било точно в цель. - Дорога до Старогорска для тебя - это не расстояние. Это звук. Звук твоего сердца, который затихнет раньше, чем достигнет цели. Или... звук их сердец, который уже затих. Я слышу пустоту, зрячий. Громкую, всепоглощающую пустоту, которая ждет тебя там. И ты несешься ей навстречу сломя голову.

Он замолк. Разговор был окончен. Без единого слова, без жеста в сторону своих, Марк плавно развернулся и пошел вдоль путей, его шест с легким постукиванием лег на рельс. И как по незримой команде, вся группа одновременно пришла в движение - слепые развернулись в строю, носильщики подхватили носилки. Механизм снова заработал.

А Лев остался стоять, сжав кулаки. «звук их сердец, который уже затих»...«Пустота, которая ждет тебя там». Эти слова звенели в его ушах. Этот человек не просто предсказывал смерть. Он предсказывал бесплодность всего его пути. И самое ужасное, что в его голосе не было ни капли сомнения. Он знал. Но как?...

Но пройдя несколько шагов, Марк замер, будто уловил новую, еще более слабую ноту в симфонии мира. Он не повернул головы к Льву, но все его тело выражало предельную концентрацию.

- Один совет, мечник, - произнес Марк, и его голос внезапно утратил привычную отстраненность, в нем появилась странная, почти пророческая, зловещая напряженность.- Мне по нраву шёпот твоей души, и нравится мелодия, которую он может написать, хотелось бы её послушать в пути.

Лев непонимающе моргнул.

- Шёпот?

- Тот, что внутри. Под всеми этими страхами, под этой яростью и грохотом мыслей. Чистый, упрямый, тихий. Он еще не погас. И если ты хочешь его спасти, если хочешь, чтобы он не превратился в такой же вой, как у всех, то слушай. Ты идешь на запад. Скоро, очень скоро, ты встретишь то, что не искал и, возможно, боялся найти. Маленький звук. Очень тихий. Почти потерянный. Едва различимый на фоне общего ада.

Лев нахмурился, всем существом ощущая ледяную дрожь, пробежавшую по коже. «Маленький звук?» Что это могло быть?

- Что это? - не удержался он от вопроса

Марк снова повернул к нему лицом, и Льву снова показалось, что сквозь повязку на него смотрят.

- Я не вижу, - слегка, по-волчьи, улыбнулся Марк уголком губ. - Я только слышу. Но этот звук... он не из нашего хора. Он чужой, другой. Чистый. И, возможно, - он сделал паузу, - единственный, что в этом мире еще стоит тебе услышать. Так что поторопись. Пока его не заглушили другие звуки. Более громкие. Более настойчивые. Более голодные.

С этими словами Марк плавно, словно призрак, развернулся и, постукивая шестом по шпалам, точно отбивая морзянку для своих последователей, пошел вдоль путей. Его группа, единый организм, безмолвно последовала за ним, их силуэты быстро растворяясь в сгущающихся, надвигающихся сумерках, будто их и не было.

Лев шëл, и шаги его, вопреки спешке, стали тише, призрачнее, а слух - острее, растягиваясь, как струна, пытаясь уловить обещанный звук в грохоте рушащегося мира. И пока он шел, в голове, крутилась одна навязчивая мысль. Кто они были, эти слепые? Жертвы трагедии, случайно нашедшие своё путь в новом аду? Или они были не жертвами, а следующим шагом? Новой расой, новой ветвью человечества, рожденной из пепла старой, из боли и утраты? Они отбросили самое уязвимое, самое обманчивое - зрение, которое показывало лишь ужас и заставляло сердце сжиматься от страха, и развили, отточили до алмазной остроты то, что стало их единственным ключом к выживанию. Они не боролись с миром, не пытались его переустроить или вернуть. Они стали его частью, его живым, чутким эхом. И в своей добровольной, абсолютной слепоте они, возможно, были единственными, кто сохранил рассудок, кто видел суть вещей яснее, чем он, зрячий, с его глазами, залитыми кровью, кошмарами и образами погибших.

Они отреклись не только от страха - они отреклись от закатов, окрашивающих небо в невыразимые оттенки багрянца и золота. От первого зимнего снега, искрящегося в утреннем солнце. От зелени молодой листвы после дождя. От бездонной синевы летнего неба, в котором тонут взгляд. От тысячи мелочей, из которых соткана жизнь. Они больше не увидят, как дрожит воздух над раскаленным асфальтом, как играют блики на поверхности воды, как танцуют языки пламени в костре. Они навсегда закрыли для себя великую Книгу Зрения, в которой человечество веками записывало свою историю, красоту и боль.

Они спасли свой разум, вырвав из него способность видеть чудо.

Но Марк... Кто он такой? Что он такое? Мутант, или какое то чудовище в человеческом облике. Это не был просто острый слух. Слух не позволяет слышать пустоту в месте, где ты никогда не был. Слух не позволяет улавливать звук ещё не совершённого выбора - звук сердца, которое затихнет. Это было что-то другое. Нечто, лежащее по ту сторону обычного восприятия. Этот человек не просто предсказывал смерть. Он предсказывал бесплодность всего его пути. И самое ужасное, что в его голосе не было ни капли сомнения. Он знал.

Марк не видел мир. Он слышал его историю. Настоящее, прошлое и, словно трещины в стекле, расходящиеся вперёд, - возможное будущее. Он слышал боль, вмёрзшую в стены домов, отчаяние, впитавшееся в землю, и тишину, что наступает после конца. Для него Старогорск не был точкой на карте. Он был аккордом - дисгармоничным, разорванным, полным немых пауз, где когда-то были голоса.

Лев сглотнул ком, вставший в горле. Это была сила. Тихая, безмолвная, не требующая взмахов клинка. Сила, перед которой его меч, его ярость, его отчаянная решимость были всего лишь жалким, громким шумом.

И этот «Маленький звук... Пока его не заглушили...» Сердце внезапно, мощно и болезненно екнуло, послав по всему телу странный, доселе незнакомый импульс - не страх, не ярость, а щемящее, острое предчувствие. Что-то щелкнуло внутри, сдвинулось с места, заставив его судорожно, почти бессознательно, схватить потяжелевший, ненавистный рюкзак и почти побежать, зашагать вприпрыжку по скользким шпалам, в сторону багрового зарева заходящего солнца. Он не понимал, что это был за звук, но внезапно осознал с животной, неопровержимой уверенностью, что должен успеть. Что эта встреча - не случайность, не еще один эпизод в череде кошмаров, а последний, хрупкий шанс, который этот мертвый мир, залитый кровью и отчаянием, бросает ему под ноги.

ГЛАВА 8. «РВУЩАЯСЯ ТКАНЬ»

ГЛАВА 8. «РВУЩАЯСЯ ТКАНЬ»

Предчувствие, поселенное в нем словами слепого Марка, гнало Льва вперед даже после наступления темноты. Сумерки спустились на землю густыми, почти физически ощутимыми саванами, поглощая очертания деревьев, превращая знакомый мир в подобие чернильного пятна. Идти ночью по незнакомой местности было глупо, а по лесу, по старой железнодорожной ветке - вдвойне. новариантов не было. Каждый шаг в кромешной тьме мог стать последним. Он мог сломать ногу о невидимый бурелом, угодить в скрытую водой промоину, стать легкой добычей для тех, кто ориентировался в этой мгле куда лучше него. Но останавливаться, где каждый шорох казался приближающейся смертью, было большим безумием. Эта навязчивая, чужая мысль о «маленьком звуке» вцепилась в мозг стальными крючьями, не давая ни минуты покоя, превратившись в настоящую идею-фикс, единственный луч в абсолютной тьме его существования.

«Маленький звук... Пока его не заглушили...»

Что это? Чей-то зов? Лев не знал. Не мог знать. Но всем своим израненным, уставшим существом чувствовал - должен идти.

Он уже почти смирился с необходимостью ночевки прямо у насыпи, в холодной, промозглой канаве, зарывшись в прошлогоднюю, пахнущую тлением листву, как в безымянную могилу. Рука уже потянулась расстегнуть рюкзак, чтобы достать спальник, пальцы одеревенели от холода и не хотели слушаться, когда в кромешной, почти осязаемой тьме его настиг гул.

Сначала он принял его за нарастающую мигрень, за шум в собственных ушах - неизбежный спутник переутомления и нервного истощения. Но гул нарастал, идя не изнутри, а извне, из самой ночи, из самой ткани реальности. И это было не просто звуком. Давление на барабанные перепонки, вибрация, поднимавшаяся от земли и пронизывающая кости, сжимающая внутренности. Мир вокруг, эта непроглядная тьма, казалось, напряглась, как кожа на барабане, и вот-вот готова была лопнуть, выпустив на волю то, что скрывалось по ту сторону привычных законов физики. И сквозь общий, давящий гул пробился четкий, ритмичный, неумолимо нарастающий стук колес. Лязг буферов, сцепляющихся и расцепляющихся с сухим, металлическим скрежетом. Свист рассекаемого воздуха, создающий иллюзию движения.

Поезд.

Затаив дыхание, впиваясь вытаращенными глазами в непроглядный, бархатный мрак перед собой, он быстро сошёл с рельс и пятился мелкими шажками пятился назад. Сердце бешено колотилось, выбивая сумасшедшую дробь прямо в горле, в висках, во всем теле. Он слышал его совершенно отчетливо, ясно, с такой реалистичностью, что не оставалось места для сомнений. Это не было игрой воображения. Это было. Грохот нарастал, заполняя собой все пространство, вытесняя саму мысль, саму возможность иного звука. Вибрация передавалась через землю, заставляя мелкие камушки подскакивать, а сырую почву - мелко, мерзко дрожать у него под щекой. Лев ждал, напрягшись до боли в мышцах, до хруста в суставах, что вот-вот в темноте проступит черный силуэт, промелькнут тусклые, призрачные огни...

Но ничего. Абсолютно ничего, кроме все сокрушающего, материального гула и вибрации. Только звук. Реалистичный, оглушительный, осязаемый грохот невидимого состава, который проносился, судя по звуку, в каких-то десяти метрах от него. Длилось это вечность, растягиваясь в болезненном. И так же внезапно, как началось, звук стал стихать, удаляясь, тая в ночи, растворяясь в тишине, которая после этого гула показалась еще более звенящей, давящей и неестественной.

Льва била мелкая, предательская дрожь с головы до ног. Не от страха перед физической угрозой, а от леденящего душу, тошнотворного осознания. «Всё. Крыша поехала. Окончательно и бесповоротно. Сначала разговоры с мечом, теперь - звуковые галлюцинации такой силы... Добро пожаловать в сумасшедший дом».

С горем пополам, почти на автомате, движимый лишь инерцией и остатками воли, он заставил себя двигаться дальше, чувствуя, как почва уходит из-под ног уже не метафорически, а по-настоящему. Каждый шаг давался с огромным усилием, будто он тащил на себе не только рюкзак, но и груз собственного надломленного рассудка. И именно тогда, почти на ощупь, споткнувшись о скрытый во тьме полузасыпанный костыль, он наткнулся на нее. Маленькую, покосившуюся, словно присевшую от вековой усталости, будку путевого обходчика. В единственном запыленном, заляпанном грязью окошке тускло и, казалось, невозможного светился огонек - не электрический, не слепящий, а живой, дрожащий, теплый, похожий на свет керосиновой лампы или свечи, такой родной и такой невероятный в этом царстве смерти и тьмы.

Он постучал, почти не надеясь на ответ, ожидая, что видение вот-вот рассыплется, как мираж в пустыне. Но дверь с скрипом, словно нехотя, отворилась, и в проеме, очерченная золотистым светом, возникла фигура. Мужчина лет пятидесяти, коренастый, плотного сложения, с обветренным, как старый дуб, лицом, испещренным глубокими морщинами. На нем была потрепанная, но чистая и аккуратно застегнутая на все пуговицы форма, как будто мир не сошел с ума.

- Проходи, греться, - голос у мужчины был хриплым, но спокойным. Его не удивил ночной гость, - Ночью сейчас нехорошо, впрочем как и днём.

Лев молча вошел, разглядывая убогую, но на удивление уютную и пропитанную бытом обстановку: железная койка с аккуратно заправленным серым одеялом, простой деревянный стол, застеленный потертой клеенкой, топившаяся печка-буржуйка, от которой шел живительный, согревающий душу жар, на стене - пожелтевшая, подробная схема участка, испещренная непонятными пометками и цифрами. с наслаждением чувствуя тепло, разливающееся по замерзшим рукам.

- Спасибо, - хрипло сказал он. - Выручили. Думал, в лесу замерзну. Лев, - представился он, снимая рюкзак и протягивая руку.

Мужик внимательно посмотрел на него, на его загрубевшую, испачканную землей ладонь, потом коротко, но крепко пожал ее. Его рукопожатие было твердым, рабочим.

- Не за что. Степан Александрович. Присаживайся. - обходчик, пододвинул ему жестяную кружку с дымящимся чаем. - Редко кто по путям ходит. Откуда будешь такой

Лев опустился на табурет и сжал кружку, жадно вдыхая терпкий, обжигающий пар. Он чувствовал, как дрожь в теле понемногу отступает, сменяясь тяжелой, почти болезненной расслабленностью.

- Из города, Екатеринбурга - уточнил Лев, сжимая кружку в окоченевших пальцах. - А вы один тут на всём участке?

- Так точно. Тридцать лет уже здесь. Смотрю за путями, стрелки проверяю, шпалы... - он махнул рукой. - Теперь, конечно, работы другой род. Но привычка - дело серьезное

- Но ветка-то, насколько я видел, давно заброшена? Рельсы ржавые, шпалы прогнили. Кому вы тут служите?

Степан уставился в темное окно, за которым лежала мертвая ветка.

- Есть вещи, которые не ржавеют, - сказал он так тихо, что Лев едва расслышал. - И служба, которая не кончается, даже когда кончилось всё. Просто меняются... пассажиры. Меняются правила. А долг остается.

Они помолчали. Лев чувствовал, как усталость наваливается на него тяжелым грузом.

- А у вас тут... спокойно, - начал Лев, осторожно подбирая слова. - Ни мертвецов, ни... ничего. Только вот... - он нервно усмехнулся, - начинает казаться, будто, поезд идет по путям. Гул, стук колес. Чудится, наверное.

Он ждал, что Степан покрутит у виска. Но старик лишь медленно кивнул.

- Не чудится, - тихо ответил он. - Он есть. Просто не отсюда.

Лев недоверчиво хмыкнул.

- Не отсюда? Следующая станция - загробный мир, что ли? - в его голосе прозвучала горькая насмешка.

- А кто его знает, - Степан подбросил в топку охапку щепок. - Мир-то, парень, не монолитен. Он как старый, истончившийся от времени ковер. Вся реальность - это ткань. А теперь в ней дыры. И сквозь них просачивается то, что было с изнанки. Звук есть, вибрация есть. Эффект налицо. Ты же не сомневаешься, что ветер дует, хотя его не видишь? Здесь, с этим поездом - то же самое. Только ветер этот дует из... других мест. Иногда сквозит так, что слышен гул. Иногда проносится что-то большее. А иногда... иногда сквозь эти трещины может заглянуть кто-то. Или что-то. И тогда правила меняются еще быстрее.

- Что... что это значит? - выдавил он.

Степан, видя его скепсис, продолжил:

- Ты думаешь, этот, так называемый, «Регресс», откуда взялся? Из лаборатории? Случайная мутация? - Он покачал головой. - Нет. Он из одной из первых таких дыр. Невидимая гадость, споры... что-то такое. Он не просто убивает. Он точит саму ткань, делает ее тоньше, рвет дальше. Мертвецы... они лишь симптом.

«Бред, - тут же, автоматически, отозвалось в голове у Льва. - Полная, абсолютная чушь сумасшедшего старика, который слишком долго просидел один в этой конуре».

Но тут же, следом, пришла другая, горькая мысль. Он вспомнил свои разговоры с мечом, свою ярость, свое леденящее спокойствие после убийств. Собственные трещины в рассудке. Мир сошел с ума, и они все были его пациентами. Кто он такой, чтобы судить этого человека?

Лев ничего не сказал. Он просто опустил голову и снова сделал глоток чая, чувствуя, как по спине медленно ползет холодок, не имеющий никакого отношения к температуре за стенами будки.

- Правила меняются, - обходчик сел на табурет напротив, его движения были медленными, выверенными, экономичными. - Не те, что писали люди в своих книжках. Более фундаментальные. Ты, наверное, уже чувствуешь. Не так ли? Безумие - это когда твое восприятие не совпадает с общепринятым. А какое оно теперь, общепринятое? Кто его знает. Может, то, что ты видишь и слышишь - и есть новая норма.

Он помолчал, глядя на огонь в топке.

- Наш мир истончается. И вот-вот... вот-вот он порвется. По чуть-чуть. То тут, то там. И то, что мы видим вокруг... - он кивком указал на дверь, за которой был мертвый мир, - это не причина.

- Что будет, когда он... порвется? - спросил Лев, чувствуя, как холодный пот выступает у него на спине.

Степан пожал плечами, и в этом жесте была вся безысходность века.

- А кто его знает. Может, хлынет свет. А может - тьма, по сравнению с которой наша ночь покажется ясным днем. Может, все смешается в одну кучу-малу. Реальности, времена, люди... Все станет возможно. И ничего не будет иметь значения. Или наоборт - значение будет иметь все. Каждая мысль. Каждый звук.

Они допивали чай, сидя в молчании. Лев смотрел на огонь в печке, чувствуя, как усталость и странные мысли смешиваются в голове. Он вспомнил дорогу, гул невидимого поезда, проводника Марка...

- Степан, - начал Лев, прерывая тишину. - Вы тут не встречали группу... слепых? Они шли по путям, с повязками на глазах. Их лидер - Марком зовут.

Степан на мгновение замер, его взгляд стал сосредоточенным.

- Встречал. Проходили. На север ушли. Сильный человек, интересный, хоть и глаза не видят. Видит... другое. Видит... звуковую рябь мироздания. Он слышит эхо от вещей, которых еще нет, и отзвуки тех, что уже прошли. Для него время... оно не линейно. Оно больше похоже на симфонию, где все звуки - прошлое, настоящее и будущее - звучат одновременно. Просто некоторые - громче, а некоторые - едва слышны.

- Он мне сказал кое-что, - Лев почувствовал неловкость. - Сказал идти на... звук. Маленький, тихий. И успеть, пока его не заглушили. Вы не знаете, что он мог иметь в виду?

Степан медленно повернул голову. Его взгляд, казалось, видел сквозь Льва, сквозь стены будки, упираясь в саму ткань реальности.

- Так иди, - просто сказал Степан. - Он видит значительно больше любого зрячего, - тихо добавил обходчик. - Потому что не отвлекается на картинку. Не на форму, а на содержание. И если он сказал тебе идти... то тебе действительно стоит идти. Он слышит суть. И если он указал тебе на этот звук... значит, твой путь и этот звук на какой-то момент сошлись в одной точке симфонии. Он не стал бы тратить на тебя внимание, если бы это было не так.

Лев молчал, переваривая услышанное. В голове крутилась одна и та же мысль. Он сглотнул и, почти не надеясь на ответ, спросил:

Степан замолчал, давая словам просочиться в сознание Льва, как дождь в сухую землю.

Они просидели так долго, может, час, а может, всю ночь. Обходчик, назвавшийся Степаном, говорил спокойно, ровно, без пафоса и надрыва, как о погоде или о состоянии путей. Он не был сумасшедшим фанатиком. В его словах была та же усталая, безразличная ясность, что и у егеря Семена, но приправленная чем-то потусторонним, знанием, которое невозможно было проверить, но и невозможно просто отбросить. Лев заснул прямо за столом, склонив голову на руки, под этот монотонный, убаюкивающий голос, чувствуя себя крошечным и потерянным на самом краю гигантской, зияющей пропасти, за которой не было ничего знакомого.

Он проснулся от того, что замерз. По-настоящему, до костей, до самого нутра. В легких стоял тяжелый, сладковатый запах пыли, плесени и глубокого, многовекового разложения. Сквозь огромную дыру в прогнившей, местами обрушившейся крыше на него смотрело бледное, безразличное, предрассветное небо. Он лежал не за столом, а на голых, промерзших насквозь, покрытых грязью, птичьим пометом и осколками стекла досках пола. Вокруг него зияли пустые глазницы выбитых окон, валялись обломки сгнившей мебели, а от печки-буржуйки осталась лишь ржавая, бесформенная груда металла, просевшая в середину и поросшая бурой окалиной. Будка, судя по всему, была заброшена и медленно умирала не один десяток лет. Ничего от уюта, тепла и порядка не осталось и в помине.

Лев вскочил, сердце бешено и болезненно колотясь, ударяя в ребра, словно пытаясь вырваться на свободу. Он метнулся к двери - она висела на одной полуоторванной петле, скрипя на ветру, открывая вид на ту же самую, унылую, мертвую насыпь. Никого. Ни следа Степана, ни кружки, ни постели, ни топившейся печки, ни горящей лампы. Только ветер гулял по руинам, завывая в пустоте, словно насмехаясь над ним.

«Бред. Галлюцинация. Сон наяву... Полный и окончательный психоз... Мозг, отключившийся от невыносимой реальности, решил подарить мне последний, жестокий розыгрыш...»

Но слова «проводника» стояли в ушах, ясные и четкие, как будто он только что их услышал. «Мир трещит по швам... Истончается... Скоро порвется...» И навязчивая, как невыносимая, ноющая зубная боль, мысль о «маленьком звуке», о котором говорил слепой Марк. Она была теперь единственной реальностью, единственным твердым островком в этом хаосе распадающегося сознания и реальности. Что было сном? Ночной разговор с призраком? Или это утро, это запустение, эта ледяная руина - и есть настоящий кошмар?

«Я окончательно сошел с ума, - с холодной, безэмоциональной ясностью подумал он. - Это не вопрос. Это диагноз. Сначала внутренние диалоги с оружием. Потом - встречи со слепыми, видящими больше зрячих. Теперь - разговоры с призраками обходчиками и невидимые поезда. Цепочка неопровержимых доказательств. Мой рассудок, как и мир вокруг, треснул и рассыпался».

Он выполз на улицу, прислонился к гнилой, осыпающейся стене будки и закрыл лицо руками. Отчаяние накатывало новой, незнакомой волной. Что есть правда? Что - бред? Где заканчивается он, Лев Коробов, и начинается безумие мира? И есть ли вообще эта граница? Может, Степан был прав, и безумны как раз те, кто цепляется за старые представления о нормальности?

- Что происходит, Андуриль? - прошептал он, обращаясь к мечу, к своему единственному постоянному спутнику, его голос сорвался в надрывный, почти детский шепот. - Это я схожу с ума? Или мир окончательно сошел с ума вокруг нас? Или... или между этими состояниями вообще нет разницы? Может, тот старик... он и был единственным здравомыслящим? А я... я просто еще не дорос до его понимания? Может, все это - галлюцинация? И ты - тоже галлюцинация? И я уже давно лежу в психушке, а все это - лишь бред моего воспаленного мозга?

Ответа не последовало. Но в молчании, в непоколебимой, он сквозь панику уловил безжалостный, простой посыл.

«Какая разница? Какая разница, где грань? Задача не изменилась. Реальность трещит? Иди по трещине. Мир сошел с ума? Используй его безумие. Ты слышишь цель. Иди к звуку, спасай родителей. Вот что имеет значение.»

Он вскинул рюкзак на плечо, почувствовав его привычный, ненавистный вес, и зашагал прочь от проклятого места, не оглядываясь. Неважно, что было правдой - медленное, чудовищное безумие или стремительный, окончательный распад всего сущего. Он должен был успеть. Успеть до того, как маленький звук, последний шанс на что-то человеческое, на связь с тем, что он когда-то знал, утонет в нарастающем, всепоглощающем грохоте рушащейся реальности.