Путь домой

Глава 1

Не знаю, когда это началось. Может быть, когда родители решили избавиться от меня, отправив на лето к тётке в забытую всеми деревню. Может быть, когда я молча ехала на переднем пассажирском сиденье папиной машины, игнорируя его попытки поговорить. Впрочем, скоро он замолчал. Наверное, думал, что я обижена, но мне было уже всё равно.

Как только мы выехали из города, начался ливень. Что-то сжалось внутри от дурного предчувствия. В голове пронеслась мысль о недобром знаке, но я поспешно отбросила её: «Чушь! Какие знаки?! Как бабка у подъезда!»

По радио играла заезженная песня. Почувствовав привычное раздражение, я надела наушники, и через несколько секунд свежий хит заглушил бесящую мелодию. Глядя на запотевшее, залитое дождём стекло, чувствуя, как боль привычно сдавливает виски, я нарисовала на окне несколько тучек. Влага собиралась в капли, и они стекали из нарисованных облаков. Путь был долгим и утомительным, однообразный пейзаж за окном размывался дождём. Чувствуя, как к мигрени добавляется головокружение, я прикрыла глаза.

– Эмма, подъезжаем, – сухо обронил отец.

Видимо, я уснула, а за это время ливень кончился и забрал с собой головную боль.

Густой лес с обеих сторон шоссе сменился рядами фруктовых деревьев, за которыми виднелись дома. «Наверно, здесь очень красиво, когда цветут сады…» – эта мысль заставила губы дрогнуть в улыбке, я покосилась на отца. Он не заметил этой лёгкой перемены в моём настроении. Хорошо. Ещё не хватало, чтобы он решил, что был прав, что мне тут может понравиться!

На въезде в деревню стояли старые покосившиеся домики. Было видно, что они давно не ремонтировались, даже освежающей покраски не видели много лет. На лавочках перед небольшими палисадниками сидели старушки. Они провожали взглядом нашу чёрную «Октавию» и возвращались к прерванной беседе.

«Интересно, кто-то из них может оказаться моей тёткой? – думала я, незаметно разглядывая идущих по своим делам женщин. – И в каком из этих домов я проведу лето?»

Отец говорил, что мы гостили у тёти Даши, когда мне было лет пять, но, как ни старалась, я так и не смогла ничего об этом вспомнить.

Съехав с шоссе, мы свернули на просёлочную дорогу. Слева росли стройные ивы. Они склонялись к пруду, по гладкой поверхности которого плавали кувшинки. «Октавия» свернула на грунтовку, ведущую сквозь небольшой пролесок к тёмно-коричневому забору, с колоннами из светлого кирпича. Это место было совершенно не похоже на деревенские дома на въезде. На долю секунды я поймала себя на ощущении, будто за той отгороженной прудом и ивами чертой находится другой мир.

Загорелась лампочка, и тёмная створка ворот медленно поехала в сторону, пропуская машину внутрь. Колёса тихо зашуршали по вымощенной плиткой подъездной дороге. Во дворе посередине аккуратно подстриженной лужайки, в окружении розовых кустов возвышалась беседка. Внутри сидела женщина. Когда машина подъехала к пристроенному к дому гаражу, хозяйка поднялась, отставляя на столик фарфоровую чашку, и неторопливо пошла в нашу сторону.

В то время как я, недовольно сопя, выбралась из машины, тётя Даша уже подошла к нам, и я смогла разглядеть её лучше. Это была женщина весьма интеллигентной наружности. Несмотря на то, что ей пошёл уже пятый десяток, выглядела она моложе своих лет. Моя новообретённая родственница была высока, а собранные в высокий пучок тёмные волосы придавали ей величия. Она внимательно посмотрела на меня, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки от её пристального изучающего взгляда. Отец смущённо топтался где-то справа, доставая из багажника чемодан.

– Эмма? – бархатистый голос Дарьи был мелодичным, он мне понравился, но этот странный вопрос вызвал некоторое изумление.

«А вы ждёте кого-то ещё?» – усмехнувшись, я протянула тётке руку:

– Здрасьте, Эмма.

Губы Дарьи Михайловны тронула улыбка, которая почему-то показалась мне горькой, но женщина тут же сжала пальцами мою ладонь, и в следующее мгновение улыбалась уже приветливо и открыто.

– Меня зовут Дарья Михайловна. Ты можешь звать меня тётя Даша или просто «Даша», как тебе будет удобнее. В последний раз я видела тебя, когда ты была совсем крохой, а теперь… Ты очень изменилась… Такая большая уже стала! Ты меня совсем и не помнишь, наверное, мы с твоей мамой давно не виделись, но она много рассказывала о твоих… успехах!

Слушая эту стандартную и как будто заученную фразу, я не могла отделаться от скользкого ощущения, которому никак не получалось дать точное определение. Фальшь? Нет, взгляд внимательных медово-карих глаз был открытым, а это странное рукопожатие – искренним. Тогда что же не так?

Может, меня смутила эта «аристократичная» выправка? А может, некоторая механичность в том, что она сказала? Будто наспех выучила избитую фразу. Или, может, её профессия накладывает такой своеобразный отпечаток на манеру общения? Может, всё это из-за того, что большую часть жизни она слушает, а не говорит?

Дарья Михайловна была психологом. Она специализировалась на депрессивных состояниях, имела несколько научных трудов в этой области и состояла в российском психологическом объединении.

Глядя на обнесённый высоким забором участок, я думала о том, что её специальность может пригодиться и мне. Провести лето хотелось несколько иначе. Я мечтала о поездке с мамой в Турцию или хотя бы совместно отправиться к морю. Чувствовать между пальцами ног мягкий тёплый песочек, слушать шум накатывающих на берег волн. Я была уже достаточно большая, чтобы не мешаться родителям в отпуске! Так почему?.. Почему?!

А тётя тем временем наконец обратила внимание на пыхтящего с вещами отца:

– Виктор, – обращение получилось несколько властным, и она поспешила исправиться, дружелюбно улыбнувшись и протянув руку, – здравствуйте, надеюсь, вы благополучно добрались?

Отец явно чувствовал себя не в своей тарелке и, неловко пожав протянутую ладонь, пробасил:

– Да, спасибо, всё хорошо, – а потом зачем-то добавил: – Очень рад Вас видеть! Спасибо.

Дарья Михайловна чуть изогнула бровь, а отец, поняв, что сказал что-то лишнее, густо покраснел, смутившись.

– Прекрасно, прошу за мной, – она развернулась и величественно направилась в сторону дома.

Следуя за ней, я услышала, как сзади облегчённо выдохнул отец. Я наконец позволила себе закатить глаза: «Что ж, лето будет просто отличным!»

Дом казался уютным: высокий двухэтажный белый коттедж внутри был обставлен просто, без вычурного лоска, но со вкусом. Небольшая прихожая с расположенной по стене лестницей на второй этаж, выполненная в спокойных постельных тонах. В углу у входа крючковатая кованая вешалка, на которой висела шаль и чёрный зонт-трость. На стенах ассиметрично висели картины с изображениями рыбок и кораллов. Прихожая вела в просторный зал и на кухню.

– Сумку Эммы отнесите на второй этаж! Там твоя спальня, дорогая, вторая дверь налево. Первая: туалет и душевая. Разберешь вещи и спускайся к чаю, я испекла пирог… – Дарья Михайловна говорила что-то ещё про домашний кинотеатр в подвале и библиотеку на втором этаже, но я уже не слушала.

Женщина пропустила нас на лестницу, а сама скрылась в проёме кухонной двери. Мы молча поднялись на второй этаж. Здесь был такой же небольшой коридор с картинами на стенах и по две двери с каждой стороны. Как объяснила хозяйка дома, слева двери вели в мою комнату и ванную, а справа, видимо, была библиотека. В конце коридора пятая белая дверь с пёстрой мозаично-стеклянной вставкой, изображающей букет цветов, видимо, вела на крытый балкон, а на потолке маленьким серебристым колечком поблёскивал люк на чердак с выдвижной лестницей.

– Там она, наверное, держит зверей в клетках и изучает их депрессивные состояния, – невесело кивнула я на маленькое колечко в потолке. – Меня вы сюда отправили, чтобы она пополнила свою коллекцию научных открытий?

– Зря ты так, – отец пожал плечами, открывая дверь предназначенной мне комнаты. – Дарья Михайловна очень хороший человек. Тебе пора определиться со своим будущим, а она может в этом очень помочь…

– Мы всегда должны думать об этом смутном будущем. А «сейчас»? Как же настоящее? У меня больше не будет этого лета!

– Хватит, Эмма! – он понял, что прозвучало немного резко, и, вздохнув, продолжил. – Тебе тут понравится. Возможно, в будущем ты будешь вспоминать это лето как самое лучшее и благодарить нас за то, что провела это время с пользой, а не на пляже, обмазываясь кремами сначала от загара, потом от солнечных ожогов.

– Ну конечно…

Отец поставил сумку у порога комнаты.

– Мне пора, – пробормотал он, а потом, кашлянув, спросил: – Проводишь меня?

Я кивнула, ставя на зарядку телефон, и мы спустились. Всю дорогу меня не покидало ощущение нереальности, скомканности происходящего. Дарья Михайловна провожать зятя не вышла, она гремела посудой на кухне, а отец к ней не заглянул.

– Это лишнее, – ответил он на мой удивлённый взгляд.

Возле машины папа неловко бросил на прощанье:

– Давай, принцесса, будь умницей... – и протянул руку к моим волосам, желая их растрепать, как делал в детстве.

Я увернулась, ощущая нестерпимое желание высказать ему всё, что думаю о них и их поступке. А ещё сказать, чтобы уезжал побыстрее. Мне не хотелось признаваться в этом даже себе, но я чувствовала, что мне не хочется его отпускать, что я не уверена в том, что справлюсь здесь без них.

Он сел в автомобиль, и машина чуть просела под его весом. Хлопнула водительская дверь, и отец принялся махать мне за стеклом.

– Давай уже, – я поморщилась, поправляя длинные рукава кофты.

Машина завелась, электрическая створка отъехала в сторону, и «Октавия» медленно выехала со двора, а потом ворота закрылись, оставляя меня с нахлынувшим чувством одиночества и страха. Глаза начало противно щипать, и, чтобы не поддаваться эмоциям, я вернулась в дом и принялась разбирать вещи.

Первым делом, проверив уровень заряда на телефоне, я просмотрела новостную ленту в социальной сети. Ничего. Будто никто и не помнил о том, что я была. О том, что пару недель назад мы сидели за одной партой в одном классе. Новые фото. Выпускные ленты. Нелепые фартуки... На этих фотографиях нет меня. Мерзкое ощущение, будто меня предали. Будто я не вписалась в их представление о фотографии, которую стоит выложить. Будто меня вычеркнули вместе с той, из-за которой начался весь этот бред.

– Сука!.. – я выключила телефон и со злостью положила его на тумбочку. – Да пошли вы все!

«Через пару месяцев будете поливать друг друга всем ядом, на который каждая из вас способна!.. Даже рада, что теперь не участвую в этом!» – поднявшись с кровати, раздраженно решила я. Нужно было успокоиться.

Комната, выделенная мне, была небольшая, но светлая и уютная. Возле кровати стояла маленькая прикроватная тумбочка, у стены напротив – лакированный шкаф. Ходики в виде совы размеренно отсчитывали секунды, раскачивая маятником и шевеля огромными совиными глазами влево-вправо. Возле окна висела полочка с книгами. Я усмехнулась и провела пальцем по теплым корешкам «Сияния», «Бегущего человека» и «Кэрри», соседствующим с «Колыбельной» Паланика и «Крысиным королём».

«Кажется, тётя Даша меня очень ждала… Славно! Всегда мечтала стать книжным червём!.. – усмехаясь, подумала я. – Может, почитаю в дождливые дни, если позволят мигрени…»

В комнате было душно, я подошла к окну и подергала ручку, но она не поддалась. С губ сорвался раздражённый вздох: «Нужно попросить ключ. В солнечную погоду тут можно свариться!»

Раскладывая вещи на полки шкафа, я торопилась. От жары снова начали болеть виски, поэтому, закончив с распаковкой дорожной сумки, я, не задерживаясь, спустилась на кухню.

Тётя Даша уже накрыла чай на красной барной стойке, возле которой красовался подобранный в соответствующей цветовой гамметабурет с длинными ножками. Кухня была светлая и просторная. В центре стоял стол, на нём фарфоровая вазочка со свежесрезанными розами. Их аромат не распространялся за пределы кухни. Вдохнув сладковатый воздух, я почувствовала, будто в груди что-то болезненно сжалось. Словно давно забытое воспоминание, которое даже будто не моё, как бывает, когда ты случайно наяву столкнёшься с чем-то, напомнившем забытый сон. Без образов, лишь на уровне смутных чувств.

Дарья Михайловна заметила перемену в моём лице и тоже устремила взгляд на розы. В глазах её появилась настороженность, а потом как будто тень испуга.

– Подождёшь меня немного, дорогая? – с этими словами тётя схватила со стола вазу и унесла её в другую комнату.

Немного растерявшись, я кивнула. Словно в попытке сгладить напряжённость, которая почти физически ощущалась между нами, стоило только оказаться в поле досягаемости друг друга, я сделала пару робких шагов за ней. «Стоп! Мне что, больше всех нужно?!» – одёрнув себя, я занялась осмотром комнаты, обставленной в красно-кремовых тонах.

Кухонный гарнитур был яркий, но однотонно-красный, а белые обои с тёмными элементами Эйфелевой башни и бордовыми ягодами вишни дополняли подобранную мебель. Здесь было настежь открыто окно, и ветерок колыхал лёгкий тюль, всё же принося с улицы запах роз, растущих возле беседки.

– Как ты разместилась? Всё понравилось? – Дарья Михайловна возникла сзади неожиданно, я вздрогнула, а она прикрыла окно.

– Д-да, спасибо, – мне потребовалось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. – Я хотела спросить про ключ от форточки.

Дарья Михайловна меж тем уже прошла на кухню и разливала чай по фарфоровым чашкам в тон вазочке, которую она унесла. Как только я сказала про ключ, она замерла.

– Ключ от окна?..

– Да, в комнате было очень душно, я хотела открыть окно, но оно оказалось заперто.

– Да, конечно… – она обернулась, глядя на меня растерянно. – Я поищу. Видишь ли, я почти не пользуюсь вторым этажом, окна там заперты уже давно… Я поищу ключ для тебя, надеюсь, эта маленькая неприятность не испортила впечатление?

– У Вас уютный дом! – искренне ответила я, взгромоздившись на табурет.

Дом мне и правда понравился, по сравнению с нашей квартирой с окнами на заброшенную стройку торгового центра, который смотрел на нас из-за ограждений пустыми глазницами окон и в котором теперь по ночам собирались бомжи и наркоманы, здесь было очень просторно и спокойно. Дарья Михайловна пододвинула ко мне тарелочку с куском ягодного пирога:

– Да, надеюсь, тебе тут очень понравится. В любом случае, здесь есть чем заняться. Я уже говорила, но повторюсь: в подвале домашний кинотеатр, наверху библиотека, там ты найдёшь много интересных книг…

– А ребят много в деревне? – чувствуя, как Дарья Михайловна вновь пускается в дебри словесной экскурсии, я решила сменить тему.

– Нет, Эмма, – ответила тетка как-то немного резко, а потом добавила мягче. – Деревня старая, кто сюда будет ездить? Молодежь больше в город тянется.

– Ясно, – я ощутила укол разочарования.

Ещё одно напоминание о том, что, несмотря на уютное убранство коттеджа и подстриженную лужайку под окном, я нахожусь далеко от того, к чему так привыкла: мои друзья. Их совсем немного, но зато они самые лучшие! Правда, в последнее время у нас возникали проблемы… «Да пошло всё!» – вновь одёрнула я себя. Но на минуту мне до щемящей в груди тоски показалось, что меня здесь забудут. Забудут о том, что оставили меня в этом спокойном, как гладь воды в озере, месте.

– Возможно, ты устала с дороги? – голос тетки вывел меня из невесёлых раздумий. – Ванная комната, как я уже говорила, находится рядом с твоей. Если что-то нужно, я обитаю на первом этаже.

Я согласно кивнула, в душе радуясь возможности принять душ. Усталость стремительно навалилась на плечи, а горячий чай, разливаясь теплом по телу, расслаблял его. Подавив зевок, я спрыгнула с табурета и, поблагодарив Дарью Михайловну за вкусный чай, направилась наверх.

Стоя под упругими тёплыми струями, я опять ощутила волнообразный приступ головной боли. Она то накатывала, то отступала. Я выкрутила кран с холодной водой. Температура потока воды, льющегося из лейки в потолке кабины, резко упала. Тело покрылось мурашками. Я обхватила руками дрожащие плечи, чувствуя, как зубы начинают отбивать ритм, но боль отступила. Закрыв воду, я, дрожа от холода, вышла из душевой, тут же завернувшись в тёплое махровое полотенце.

Подойдя к висящему над раковиной запотевшему зеркалу, я провела по гладкой поверхности рукой. Мама всегда ругалась: из-за этого на стекле потом оставались разводы. «Интересно, как отреагирует на это Дарья?» – усмехнулась я, а потом вспомнила о том, что тётя не пользуется вторым этажом.

Вздохнув, я отодвинула мокрую чёлку и потрогала уродливый шрам на правом виске, снова с неприязнью разглядывая его. Несколько лет назад я упала с качелей. Результатом стали перелом ноги, нескольких рёбер, травма головы и несколько некрасивых шрамов на руках, обязывающих меня ради избежания бесконечных расспросов почти всегда носить одежду с длинным рукавом. Родители сходили с ума, когда это случилось. Несколько дней я провела в коме. Позже врачи говорили: то, что я выжила и не потеряла способность разговаривать, – чудо. Считается, что тогда я легко отделалась, но постоянные спутники непогоды – мигрени – заставляли задаться вопросом: действительно ли легко? Растрепав волосы, чтобы они прикрывали чуть бугристый участок кожи, я отправилась в комнату.

За окном, опять шёл дождь. Я присела на кровать, чувствуя, как боль снова возвращается. После того падения нарастающая боль в висках всегда преследовала меня в дождливую погоду. В косметичке лежали таблетки, но спускаться за водой, чтобы запить их, не хотелось. Я надеялась, что к утру дождь пройдёт, и головная боль вместе с ним. Вымученный вздох сорвался с губ. Телефон безжизненно темнел на тумбочке. «Позвонить маме? – нерешительно я смотрела на чёрный экран. – Нет. Не хочу. Пошли они оба!»

Выключив звук, чтобы звонок от родителей, вдруг забеспокоившихся о брошенной дочери, не разбудил меня, я положила телефон обратно и закрыла глаза. Засыпая, я услышала, как где-то на этаже несколько раз провернулся в замочной скважине ключ, а потом тихий скрип ступенек, под осторожно ступающими ногами.

Глава 2

– Вышел месяц из тумана… – голос был тихий, но заполнял собой всё пространство вокруг. – Вынул ножик…

«Странная считалка… Никогда её не понимала…» – я шла вперёд в темноте, пока не уткнулась в стену. Дрожащие руки нащупали и повернули ручку двери.

– Вынул ножик из кармана…

– Ты где? – насторожено прошептала я, по телу побежали мурашки, но холодно не было.

– Я везде… Всё равно тебе водить…

Яркий свет ударил по привыкшим к темноте глазам. На мгновение я решила, что ослепла. Впереди не было видно ничего, кроме света. Абсолютно. И так ярко, до рези в прищуренных глазах. Я протянула ладонь, закрываясь, и она утонула, исчезая в ослепительном тумане. Шаг вперёд. Ещё один. И свет померк, а я оказалась в окутанном осенней дымкой старом саду. По телу пробежал озноб, заставивший зябко поёжиться и обхватить прикрытые лишь коротким рукавом белого летнего платья плечи. Такого платья, с голубыми цветочками на подоле, у меня никогда не было, но оно на мне идеально сидит, как вторая кожа, колыхаемая осенним ветром ниже талии.

Ветер срывал жёлтые листья с вековых дубов. Я шла вперёд, не разбирая дороги, ориентируясь лишь на вкрадчивый шёпот:

– Буду резать, буду бить… Хочешь узнать продолжение?

– Кто ты? – очередной порыв ветра вновь заставил поёжиться, или это от страха так дрожало моё тело?

– Ты ведь знаешь продолжение… А на следующую ночь я зарежу твою дочь…

– Тупая считалка! Где ты?

– Раз, два, буду ждать… Выходи меня искать… – смех звонкий и задорный, прогнавший холод и леденящий ужас. Смех, от которого сердце замерло в груди от тоски. Смех, пропитанный нежным запахом роз и дождя. Такое странное сочетание…

Она появилась из ниоткуда. Словно её соткал туман. Сначала я увидела очертания качелей, какие стоят обычно на детских площадках. Они смотрелись слишком одиноко и немного зловеще среди этого неухоженного сада. С каждым моим шагом скрип старых, давно несмазанных железных креплений доносился до моего слуха всё отчетливее. А потом осенний туман сотворил её…

Девушка раскачивалась на одиноких качелях теперь уже молча, и если вначале я всё отдала бы за то, чтобы она замолчала, то теперь пожертвовала бы многим, чтобы вновь услышать её голос. Она тоже была одета легко: в платье – отражение моего собственного, и босоножки, с тонкими ремешками. Соломенная шляпка на голове у девушки совсем не спасала от моросящего дождя её разметавшиеся по плечам влажные волосы. Я не видела её глаз, спрятанных за нелепо смотрящимися в эту пору солнечными очками, но была уверена, что девушка смотрит на меня. Кажется, она сидела здесь давно. Я не могла отвести от неё взгляд, и всё, чего мне ещё хотелось, это коснуться её руки. Для чего? Чтобы проверить её реальность? Шаг. Ещё шаг. Всё ближе и ближе.

– Кто… Кто ты? – мой голос дрогнул от смутного ощущения, что я знаю, ответ, знаю чей это голос.

– Раз, два…

– Ты не замёрзла?

Какая нелепость! Почему её состояние меня так волнует?

Губы девушки тронула чуть заметная улыбка:

– Нашла… – протянула она в ответ медленно, словно распевая каждую букву.

– Почему ты так одета?

«Действительно?! Её одежда занимает меня больше всего сейчас?!» – я дрожала. Почему-то вдруг захотелось бежать, но я застыла напротив раскачивающейся на старых качелях незнакомки и не могла пошевелиться. Глаза заволокло прозрачной влагой, искажая девушку на качелях. До рези. Я зажмурилась.

– А ты? – прошелестело в ответ.

Щекам вдруг стало нестерпимо горячо, будто по ним потекли тонкие раскалённые струйки огня. «Это слёзы. Просто слёзы… Почему?» – я резко открыла глаза, но девушки передо мной уже не было. Теперь я сидела на этих качелях. Руки потянулись к мокрым щекам. Слёзы всё бежали и бежали, стекая на платье. Их было так много. Поднявшийся ветер холодил лицо, делая огненные дорожки ледяными. Отняв от глаз дрожащие пальцы, я с ужасом увидела струящуюся по ним кровь и бордовые пятна на белой юбке и груди.

Сначала мне показалось, что я ослепла. Вокруг стояла абсолютная темнота. Тёплого густого воздуха было катастрофически мало разгорячённым лёгким. Я дёрнулась, вырываясь из плена одеяла, и, не удержавшись на кровати, с грохотом свалилась на пол. Руки поспешно сорвали с головы толщу ткани, и я жадно вдохнула, показавшийся вдруг ледяным воздух. Дрожащей рукой нашла выключатель, и на тумбочке возле кровати мягким зеленоватым светом загорелась лампа. Свет показался слишком ярким.

«Слышно ли было внизу моё падение? – я замерла, зажав рот рукой, прислушиваясь. Тихо. – Здесь либо хорошая шумоизоляция, либо Дарья Михайловна не жалуется на сон».

Сбившееся дыхание начало выравниваться. Я успокаивалась. По горлу прокатился тяжёлый глоток. «Приснится же такой бред…» – словно желая снять с лица липкую плёнку ночного кошмара, я провела по нему рукой. Ладонь тут же стала влажной. Кровь. Это кровь! Сердце с новой силой забилось, разгоняя по телу жидкий ужас. Я отняла от лица дрожащие пальцы, разглядывая поблёскивающую в свете настольной лампы ладонь. Это слёзы. Просто слёзы. Откуда они?

Решительно плюхнувшись на кровать, я вновь укрылась с головой одеялом, только теперь расслышав, как ливень бьёт по оконному стеклу. Как ни странно, головная боль утихала.

Утром я чувствовала себя совершенно разбитой. От воспоминания о ночном кошмаре делалось гадко на душе. Но от того, что он не стал рядовым сном, о котором и не вспомнишь с первыми лучами солнца, делалось ещё хуже. В ушах стояла считалочка. Я спустила ноги с кровати и, сев на край, привычно провела руками по лицу. «Вышел месяц из тумана… Хватит!» – отчаянно замотав головой, я постаралась прогнать остатки сновидения. «Нужно было вчера выпить таблетку…»

Спускаться к завтраку совершенно не хотелось. Я подошла к окну, разглядывая умытые ночным ливнем деревья и розовые кусты под окном и у беседки. Вид справа загораживал балкон, отражая стёклами утренний солнечный свет. В груди вновь появилась досада из-за невозможности открыть окно и впустить в комнату утреннюю свежесть: «Нужно поторопить Дарью с ключом…»

Укутавшись в пушистый домашний халат, я поплелась в душ. Меня сразу окутал запах моей комнаты: кофе и ваниль. Я люблю кофе. Меня оно успокаивает, а иногда спасает от приступов. Жужжание перемалываемых зёрен, журчание молока, стекающего в кружку. Пара капель ванильного сиропа. Мой любимый утренний ритуал, от которого теперь остались лишь воспоминания и пакетик кофейных зёрен в шоколадной глазури.

На зеркале в душевой остались разводы после моих вчерашних прикосновений. Глядя на размытые очертания ладоней, я ощутила злость на саму себя. Мои прошлые мысли о реакции Дарьи казались совершенно нелепыми. В голове возникло сравнение с человеком, наплевавшим в собственный колодец. Резко раскрыв шкафчик под раковиной, я нашла махровую тряпочку и принялась с остервенением оттирать стекло. Постепенно ткань справилась с некрасивыми отпечатками, и я уставилась на своё раскрасневшееся отражение.

«Буду резать, буду бить…» Кровь. Почему кровь? Я всматривалась в карие глаза своего отражения, словно пытаясь увидеть в красных от плохого сна белках следы повреждений или кровоподтёки. Не найдя ничего подозрительного, я скорчила отражению гримасу, отругав себя за излишнюю мнительность.

Закинув тряпку в шкаф, я вновь уставилась в зеркало. Мне не помешал бы качественный отдых и ровный загар. Взлохматив растрёпанные каштановые волосы и скинув халат, я залезла в душевую кабину.

Прохладная вода смыла сонливую вялость, заряжая тело энергией, ненадолго отвлекая от пробуждающегося назойливого желания выпить чашку кофе. Сейчас. «Нужно притормозить, кажется, это перерастает в зависимость…»

Наскоро высушив мокрые волосы феном и одевшись, я сбежала по лестнице. В доме было настолько тихо, что я слышала тиканье ходиков в гостиной на стене. «Никого нет. Я одна…» – от этой мысли стало как-то легко на душе. Лишний раз пересекаться с родственницей не хотелось. Несмотря на радушие хозяйки дома, я всё равно чувствовала неловкость в её присутствии и как будто настороженность с её стороны. Мы почти не знали друг друга.

Много лет назад мама с тётей страшно разругались, вероятно, из-за наследства. Взаимное недовольство росло как снежный ком, и в результате их общение прекратилось. О Дарье мне почти ничего не рассказывали. Но прошлым летом мама с тётей созвонились. Они долго беседовали о чём-то и в итоге смогли наладить хрупкий мир, а в середине этой весны было решено, что мне пора задуматься о будущем именно в её доме.

В размышлениях о том, как лучше выстраивать взаимоотношения с родственницей, я осмотрела просторную гостиную, отделанную кремовым деревом. Из-за огромных окон в пол она казалась ещё шире. В углу напротив окна стоял электрокамин, над которым висела массивная книжная полка. На ней, прижавшись друг к другу, выглядывали корешками новенькие томики Юнга, Адлера, Эриксона… Я достала одну из книг и пролистала хрустящие белые странички, с удовольствием вдыхая запах бумаги. Кроме психологии, Дарья Михайловна увлекалась детективами. На камине сбоку от полки стоял кованый подсвечник с тремя новыми свечами и помигивал оранжевым огоньком стационарный телефон – сеть в доме не ловила, видимо из-за кольца деревьев вокруг. Но Wi-Fi исправно тянул.

Возле камина на белом пушистом ковре стояло глубокое кресло-качалка, накрытое клетчатым пледом. Сверху лежала заложенная на середине картонной закладкой книга. У стены стоял большой раздвижной диван. Видимо, он служил хозяйке дома кроватью. Ближе к камину маленькая тумбочка, а с другой стороны светлый панельный шкаф с зеркальными дверями, делавшими комнату визуально больше и отражающими большой рояль. Он был единственным чёрным предметом в этом сосредоточии света. Его лакированная поверхность блестела от падающих в комнату из окна солнечных лучей и, как в кривом зеркале, отражала окружающее. На крышке стояла ваза, которую Дарья поспешно унесла вчера из кухни. В вазе были свежие розы. Я, чувствуя непреодолимое желание, подошла к инструменту, аккуратно открыла клавиатуру и нажала несколько блестящих клавиш, извлекая чистые тихие звуки. Они словно окутали меня вместе с ароматом цветочной свежести. На секунду в груди появилась досада от того, что я не умею играть, и как будто тоска. Это было странно. Я вышла из гостиной.

«Может быть, однажды Дарья сыграет что-то для меня. Будет повод узнать её поближе… А вдруг она не умеет и держит рояль только как подставку для вазы? Вот было б нелепо!»

Я представила себе, как лицо тётки вытягивается, и она лепечет что-то о том, что давно не играет, что это просто предмет мебели, а потом спрашивает, а что вообще мне понадобилось в её комнате. Мысленно ощущая всю неловкость ситуации, я прошла мимо комнат, отведённых под ванную и туалет на первом этаже, и спустилась в подвал, в домашний кинотеатр.

Он был уютный, с синими стенами, чтобы при выключенном свете ничего не отвлекало от главного – большой плазмы на стене. Рядом в стену был встроен холодильник, в котором сиротливо стояли пара жестяных банок с клубничным лимонадом. Тяжело было признавать это, но в душе зародилось согласие с родителями в том, что лето, проведённое здесь, может получиться не таким уж и отстойным. «Я б жила в таком домишке!» – с довольной ухмылкой отметил мой внутренний голос.

Оглядев ближе тёмную глянцевую поверхность экрана, я, повинуясь какому-то импульсу, возникшему на кончиках пальцев, я аккуратно вывела пальцем тучку. Хмуро оглядев получившийся рисунок, вздохнула и вытерла его рукавом, а потом поспешно вышла из подвала.

В холодильнике на кухне нашёлся кусок вчерашнего пирога и овощной салат. Кофемашины у Дарьи не было. И кофе тоже. Вскипятив воду в электрическом чайнике, я с тяжёлым вздохом заварила пакетик чёрного чая. Микроволновка коротко пропищала три раза, извещая о том, что пирог нагрет. Как только я села за барную стойку, в глаза бросился сложенный сердечком листок бумаги. Если бы было возможно закатить глаза так, чтобы они описали в глазницах полный круг, я сделала бы это, наверное. «Записка, сложенная сердечком… Как мило… Будто вчера я весь вечер разговаривала с Дарьей уменьшительно-ласкательными словами и блевала радугой».

Аккуратно развернув сложенный листок, стараясь не порвать бумагу, я вчиталась в витиеватый подчерк тётки:

Дорогая, извини, что это утро тебе придётся провести в одиночестве. Мне срочно потребовалось уехать ненадолго. Буду к вечеру. Осмотри дом. В твоём распоряжении библиотека и кинотеатр в подвале. В морозилке пицца, разогрей и поешь. Вечером обещаю вкусный ужин.

На телевизор установлено несколько online кинотеатров. Надеюсь, ты не успеешь соскучиться.

Д.

«Так даже лучше… Хоть на некоторое время избегу этой неловкости», – подумала я тогда и откусила от пирога. Чай был невкусным. Слишком горячим. Слишком крепким. Раздражало отсутствие кофемашины и самого кофе, пусть даже растворимого. Хотя мама всегда говорила: «Пить растворимый кофе — себя не уважать!» В такие минуты она была похожа на Дарью.

Я подошла к окну и открыла форточку. Свежесть утра коснулась лица, и я прикрыла глаза, глубоко вдыхая чистый сладковатый воздух. В голове была почти благословенная пустота. Почти. Лишь где-то в глубине черепной коробки назойливая мысль не давала полного расслабления, копошилась, как червь, и я всё никак не могла ухватить её за хвост. Я уже смирилась и даже готова была признать, что мне здесь начинает нравиться.

«Что же не так? Странное поведение малознакомой тётушки? Нет, – я отошла от окна и снова уселась за стол. – Она долгое время жила одна… Вполне возможно, что её записки-сердечки и прочие… необычности связаны с тем, что Дарья тоже не знает, как себя вести со мной…».

Я усмехнулась и снова отпила из кружки уже остывающий чай. В этот раз он показался вкуснее. Стоп: «Она что-то заперла на втором этаже, думая, что я уже сплю…, Заперла, а потом кралась к себе».

Не помню, как я оказалась наверху. Слишком быстро мои ноги несли меня туда. «Бред! Да мало ли какие секреты могут быть у взрослой, малознакомой мне женщины?!» – но руки уже дёргали легко поддающиеся дверные ручки.

«Да ладно. Интересно же! – протестовал гласу разума мой внутренний голос. – Может быть, Дарья пыталась запереть комнату, в которой ставит свои психологические опыты! А может, и ещё хуже!»

Первая комната оказалась библиотекой. Высокие, ввинченные в стены лакированные полки были заставлены книгами и наполняли её запахом дерева и бумаги. У окна стоял укрытый диагональю пледа бежевый диван с парой маленьких подушечек. Возле дивана на круглом столике в углу тонкий монитор. На поделённом на сектора экране транслировалась запись с камер видеонаблюдения. Одна показывала площадку перед входной дверью, другая беседку, в которой Дарья ждала нас вчера, а третья кусок дороги за воротами. Записывающее устройство, видимо, было вмонтировано в датчик, и тот, кто жал бы на кнопку звонка с той стороны калитки, не знал бы, что его отлично видно. «Тётушка любит всё контролировать…» – усмехнулась я. За монитором возвышалась длинная палка с крюком на конце. Бросив беглый взгляд на неё и на камеры, я вышла из комнаты.

Запертой оказалась дверь на балкон. Солнечный свет отражался теперь и в разноцветных мозаичных стёклышках-лепесточках, украшая стены и пол маленького коридора на втором этаже пёстрыми солнечными зайчиками. «Видимо, Дарья хочет узнать, как быстро я сварюсь наверху без свежего воздуха…»

Дверь напротив моей спальни я дёрнула по инерции, неосознанно. Она не поддалась. «Какой смысл запирать ночью балкон на этаже, которым ты не пользуешься? А вот запереть комнату, в которой не хочешь видеть нежелательных гостей – запросто! Интересно, какие скелеты в шкафу прячет милейшая тётушка?» – губы тут же растянулись в ухмылке от абсурдности прозвучавшей в голове мысли. «Да мало ли что Дарья заперла?.. Что вообще на меня нашло? Мне же не восемь».

Я вспомнила, как на моё семилетие мама предложила отыскать спрятанный подарок самостоятельно. Вспомнила окрыляющее чувство азарта, которое охватывало меня всё больше с каждой найденной запиской, с каждой разгаданной загадкой. Даже сам велосипед, украшенный воздушными шарами, который стоял под окном моей спальни, охраняемый папой, не вызвал такого восторга, какой подарила игра в сыщика. Мечты о детективных приключениях ещё несколько лет будоражили моё детское воображение и подарили забавное семейное прозвище «крошка-детектив», прежде чем сойти на нет.

Отходя от запертой двери, я поняла, что тайны и поиск ответов на вопросы всё ещё вызывают в душе трепет и азарт. Сбежав по лестнице, я устремилась к входной двери. На стене рядом с вешалкой и обувным комодом висела ключница. Замерев напротив украшенного маленькими ракушками ящичка, я никак не могла определиться. Казалось, что меня сейчас просто разорвёт. С одной стороны, в душе горело детское любопытство. Маленькая «крошка-детектив» требовала открыть ключницу и отпереть запертую комнату. С другой стороны, рассудительность и здравый смысл убеждали меня уважать чужие тайны. Тяжело вздохнув, я открыла ключницу. Внутри на металлических крючочках висели несколько ключей и пульт от электрических ворот. Закрывать деревянную дверцу, ничего оттуда не взяв, было проще, чем казалось. Мысленно похвалив себя за разумное решение, я вернулась в кухню. «Эта война ещё не проиграна…» – тихо прошептала внутри меня «крошка-детектив».

Остывшие чай и кусок пирога я проглотила механически, даже не разогревая, против собственной воли возвращаясь мыслями к запертой комнате. Одна идея была безумнее другой. Воображение услужливо рисовало там «пушистых шиншилл с депрессивными состояниями», для которых Дарья поехала за кормом; жутковатую комнату, стены которой обклеены записками и схемами процессов, протекающих в мозгах во время различных психологических кризисов, и Дарью Михайловну с воспалёнными от недосыпа глазами, пытающуюся разгадать тайны человеческого разума, которые сводят её с ума. А может быть, там её персональная «красная комната»… Яростно замотав головой в попытке прогнать роящиеся в голове всё более безумные идеи, я устремилась к выходу. «Вот что делает с человеком отсутствие живого общения и свежего воздуха! Нужно проветриться, пока я окончательно не свихнулась!»

Схватив в ключнице пульт и накинув на плечи ветровку, я выбежала из давящих стен коттеджа, решительно направилась к воротам. Жёлтая лампочка над железными створками приветливо замигала, и створка медленно приоткрылась. Лишь очутившись по другую сторону забора, у меня получилось очистить голову от ужасающих своей глупостью предположений. Стало легче. Глубоко вдохнув свежий лесной воздух, до боли в груди, я медленно выдохнула. Палец в кармане куртки нащупал податливую резиновую кнопку пульта. Я шла по дороге от дома в сторону блестящей между деревьями глади пруда, не оборачиваясь, слушая отдаляющееся гудение закрывающихся ворот.

Вода в пруду была прохладной и в том месте, куда я подошла, чуть замутнённой всколыхнувшимся со дна илом, будто кто-то недавно бросил в пруд камень. Солнце отражалось от водной поверхности и заставляло жмуриться. Со стороны ив двигалась фигура. Кажется, женская. И она неспешно шла прогулочным шагом в мою сторону. Я подошла к поваленной иве и села на прогретый солнцем ствол, глядя, как под моим весом утонувшие ветки макушки дерева погрузились в воду ещё больше и как в стороны бросились стайки юрких мальков. Где-то в лесу закуковала кукушка. Повинуясь совершенной охватившей меня лёгкости, я прокричала:

– Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?

«Десять, одиннадцать… Интересно, учитывает ли кукушка мой образ жизни, переживания, склонность к мигрени и пережитую кому?.. – задумалась я, отсчитывая годы. – Какой же бред приписывать инстинкту размножения пророческие качества. Кто это придумал?..»

– Привет!

Её звонкий голос раздался неожиданно, заставив меня вздрогнуть. Погрузившись в свои мысли, я совсем потеряла из виду прогуливающуюся по берегу незнакомку, и теперь она стояла передо мной. Рыжая. Она была огненно-рыжая. Девушка примерно моих лет приветливо улыбалась. Улыбались её тонкие губы, смеялись её серо-зелёные глаза, словно светились на прямом носу и щеках многочисленные веснушки. Непослушные рыжие кудри постоянно сдувал на лицо ветер, и она забавно поправляла их одной рукой. В другой руке девушка держала букетик полевых ромашек. На плечах висела джинсовая куртка. Подол зеленоватого сарафана в мелкий цветочек колыхался, и я заметила на её правой ноге, чуть ниже колена, татуировку: два чёрных одуванчика, расстающихся со своими семенами, которые символично превращались в птиц и улетали. Завершали образ надетые на босые ноги резиновые сабо. Если бы меня спросили, как выглядит лето, я бы сказала, что оно похоже на неё.

Я не видела, как выглядело моё лицо в тот момент, что оно выражало. Удивление? Растерянность? Восторг? А может быть, всё это вместе. Но я сидела, молча разглядывая стоящую передо мной девушку, будто забыв слова. Такое пристальное внимание, кажется, смутило незнакомку. Её улыбка стала казаться неловкой. Почувствовав себя предельно глупо, я промямлила первое, что пришло в голову:

– Привет! Извини, не ожидала…

– Понимаю, я выгляжу нестандартно, знаю…

– Нет-нет! – я поспешила примирительно выставить вперёд ладони. – Я имела в виду не это. Просто не ожидала… Задумалась…

Девушка заливисто рассмеялась, заставляя меня растеряться ещё больше.

– Прости, так глупо получилось! – сказала она сквозь смех. – Я просто привыкла, что людей немного шокирует мой вид, что меня рассматривают, поэтому… Меня зовут Вика!

Она протянула мне ладонь, и я увидела на верхней фаланге среднего пальца ключ, выполненный в стиле знака бесконечности. Ключ. Мысли снова мгновенно перенеслись к настенному шкафчику в прихожей. «Она запирала что-то от меня…» – я сморгнула, затыкая внутренний голос, и пожала тёплую, приветливо протянутую ладонь.

– Эмма.

Вика улыбнулась широко, открыто, и только теперь я заметила, что у неё на левой щеке ямочка.

– Местная или тебя сюда на лето сослали? – спросила девушка, плюхнувшись рядом со мной.

– Сослали… – протянула я, словно пробуя каждую букву этого странного слова, такого же необычного, как и моя новая знакомая. – Можно и так сказать. Я здесь для того, чтобы определиться, чего я хочу в этой жизни.

– Звучит перспективно, если ты собралась стать отшельником, лесником, министром сельского хозяйства или непризнанным гением.

– Да, но у меня тут тётка живёт. Психолог. Предки надеются, что она меня сможет пристроить куда-нибудь.

– Увлекаешься психологией?

– Не то чтобы… Скорее поиском приключений на свою пятую точку.

– Собственно, как и все мы.

– А ты местная?

– Нет, я здесь несколько недель. Мы дачу купили. Не пентхаус, но жить можно. Мама считает, что мне нужен свежий воздух и витамины с грядки.

– И как тебе здесь, не скучно?

Вика пожала плечами, на секунду задумавшись над ответом.

– Нет. Здесь живописно. То, что нужно для поэта в творческом кризисе.

– Ты пишешь стихи?

– Песни. Мечтаю о своей группе… – она усмехнулась как-то по-доброму.

Было видно, что ей неважно, как я отзовусь на это, посмеюсь над её желанием или поддержу его. Она словно всё решила для себя. Ей было не нужно ничьё одобрение. Вика рассказывала об этом совершенно непринуждённо, будто говорила о погоде или о том, что они готовили сегодня на завтрак.

– Споёшь для меня что-нибудь?

– Обязательно! – она кивнула совершенно серьёзно. – Пойдём ко мне. Я спою тебе под гитару и угощу клубникой. У нас её знаешь сколько! Пойдём! А то что мне одной этими «витаминами с грядки» давиться.

Она потянула меня за руку, и я поняла, что меня совсем не раздражает и не тревожит её настойчивость. Я увидела её впервые полчаса назад, но казалось, будто мы знакомы очень давно. И разве можно сказать, что ты не знаком с человеком, если знаешь, о чём он мечтает, чем увлечён и какие у него планы?

Я поднялась вслед за ней. «Ну и куда ты? Сейчас эта татуированная Вика может просто затолкать тебя в какой-нибудь тёмный подвал, и привет, пишите письма! Может, спросить её хотя бы, в какой стороне дача?» – пронеслась в голове мысль, которая показалась мне настолько нелепой, что я поморщилась. Вика, кажется, истолковала это по-своему. На лице отразилось беспокойство.

– Всё в порядке?

– Да, – кивнула я, стараясь выглядеть как можно увереннее. – Голова только немного болит. У меня бывает… А что, клубника настолько ужасная, что тебе приходится ей «давиться»?

– Обижаешь… – она наиграно надула губы. – У нас самая вкусная клубника! Просто я её уже видеть не могу. А ты подтянешь иммунную систему и послушаешь мои песни. Кстати, ты ни на чём не играешь, случайно?

– Только на нервах.

– Подойдёт!

Мы шли в сторону таких разных и таких одинаковых деревенских домов. Вика шла чуть впереди, рассказывая мне о том, что провести лето в деревне на даче можно намного интереснее, чем на морском пляже. И я понимала, что верю ей. Почему-то верю каждому её слову. Почему?

Глава 3

Мы неспешно шли в гору по просёлочной дороге. К деревне подходили сзади. С той стороны, где так явна была разница между участками соседей. Спереди всё было примерно одинаковое. Схожие деревья и кустарники росли в палисадниках, прикрывая веточками однотипные домики с тремя окошками. Сзади нет. Где-то к дому примыкали сарайчики или небольшие бани, в огородах стояли теплицы. Беседки, где уставшие за день люди собирались вечером, чтобы отдохнуть, попить чай и полюбоваться, как закатное солнце отражается в спокойной глади озера. Кое-где над грядками склонились люди, пропалывая сорняки.

Я глубоко вдохнула запах скошенной травы и догнала Вику. Она иногда нагибалась, срывая придорожные ромашки. Её букет становился всё больше и уже не умещался в руке. Вика прижала цветы к груди. Каждый раз, когда она наклонялась за новым, сорванные ромашки путались в её растрёпанных ветром волосах, и ей приходилось освобождать цветы пальцами. Заметив, как я отвернулась, прервав разглядывание дворов, Вика усмехнулась.

– Странное чувство, да? Будто подглядываешь за частной жизнью соседей.

Я кивнула, признавая её правоту, удивляясь, как она поняла моё смятение.

– Да, пожалуй.

– Папка первым делом поставил железный забор, чтобы нас не видно было.

– И ведь не боятся, что кто-то может залезть…

– А в этом плане нечего бояться. Это только кажется, что всё разное, – она махнула рукой, словно соединяя этим жестом деревенские огороды. – На самом деле растёт всё примерно одинаково. Да и люди друг друга знают. Плюс почти у каждого собака есть.

– И у вас?

– Нет. У нас зверь покруче.

Она хитро усмехнулась. Я остановилась, глядя с недоверием, чем очень насмешила Вику.

– Не бойся, тебе понравится! – заверила она.

Из-за поворота нам навстречу вышел юноша. Заметив нас, он одёрнул футболку с надписью «The best boy» и, прищурившись, склонил набок голову, не замедляя шаг. Поравнявшись с нами, он прогнусавил:

– Не найдется зажигалки? – и поджал и без того тонкие губы.

– Не курим.

Я уже хотела обойти его, но парень, видимо, желал общения, потому что, пресекая мою попытку, приподнял тонкую руку с большой ладонью и сказал:

– Не видел вас тут раньше.

– Потому что раньше нас здесь не было, – ответила Вика. – Мы не местные.

– Египетская мать, одни приезжие… – вздохнул он, почесав несколько большой нос. – Хотя твоё лицо кажется мне знакомым, как будто… –кивнул он мне. – Мы не могли раньше нигде увидеться?

– Вряд ли… – покачала головой я.

Он раздражал меня всё сильнее своей назойливостью, гнусавым голосом. И Вика, кажется, тоже была напряжена, потому что приблизилась ко мне почти вплотную, перехватила букет и освободившейся рукой вцепилась в мой рукав.

– Ну ладно. Все люди братья. Может, на что-нибудь друг другу и сгодимся, – прогундосил он, распрямив ссутуленные плечи и становясь как будто выше. – Спросите Михея, если что, вам меня каждый подскажет…

– Михей – это имя? – дружелюбно улыбнулась Вика.

– Прозвище. Имя – Андрей. Фамилия у меня Михеев. Отсюда и погоняло… – Он многозначительно постучал пальцем по виску. – Ну, бывайте, не местные.

Мы смотрели вслед удаляющемуся Михею, и в душе было странное, необъяснимое чувство растерянности.

– Странный тип, – наконец сказала Вика.

– Михей, блин… «На что-нибудь друг другу сгодимся» … Интересно, как? – Усмехнулась я. – Позовём его, если не с кем будет на троих сообразить.

Вика шутку не оценила. Задумчиво покачав головой, тихо сказала:

– На самом деле никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь…

Я почувствовала себя немного пристыженной и постаралась сменить тему. До Викиного дома мы дошли, больше не вспоминая странного паренька.

– А вот и наш «пентхаус»! – Вика указала на типовой деревенский домик нежно-голубого цвета.

Было видно, что новые хозяева взялись за благоустройство своей новой недвижимости сразу, как только получили ключи. Рядом с домом ещё ощущался запах свежей краски. По сравнению с обветшалыми соседними, он смотрелся очень свежим, обновлённым. В него будто вдохнули жизнь. И он приветливо выглядывал из-за забора выбеленной резьбой и голубыми стенами.

– На самом деле раньше мне больше нравилось, – махнула рукой на забор Вика. – Здесь были жердочки и скрипучая калитка. А эта махина как будто не отсюда. Нелепо как-то.

Я промямлила что-то не очень вразумительное о том, что это не плохо, да и практичнее и безопаснее, чем деревянные палки. Но в целом была согласна с Викой. Железный забор был хорош для участка Дарьи Михайловны с его беседками, газонами, домашним кинотеатром… Здесь был другой мир. Простой, открытый, солнечный. Это нужно было так и оставить.

Вика вбежала вверх по деревянной лестнице на крыльцо и заглянула на террасу.

– Мам! – ответа не последовало. – Либо в теплице, либо к соседке пошла. А ты чего стоишь? Пойдём!

Она махнула мне рукой, приглашая подняться следом. Я почувствовала, как моя уверенность оставляет меня, уступая место лёгкой тревожности. «А не кажется ли, что сомневаться и кипишевать поздновато? Особенно для человека, который без лишних вопросов отправился в неизвестном направлении за девушкой, которая обещала спеть под гитару и угостить клубникой. Да я сделала всё, о чём предупреждали на уроках ОБЖ и кричали родители!» – усмехнувшись собственным мыслям, я сделала нерешительный шаг в сторону дома.

В прихожей было светло. Солнечный свет лился в комнату из окошек по периметру. Сквозняк из приоткрытых форточек чуть трепал кружева занавесок. Они колыхались, оглаживая спинку большого дивана в углу, и отбрасывали лёгкие тени на примятую подушку в его изголовье. Здесь пахло мятой. Подсушенные цветы были разложены на подносе на столе, и источали аромат свежести и уюта. Тревога, зародившаяся в душе минуту назад, теперь исчезла без следа. Я вдохнула поглубже, прикрыв глаза и слушая щебетание Вики из соседней комнаты, сопровождаемое шумом льющейся из крана воды:

– У нас соседка бабушка – божий одуванчик. Она нам молоко продаёт. Я его терпеть не могу, но блины из него получаются необыкновенные. Я таких никогда не ела. А теперь она насобирала мяты и тоже, конечно же, специально для нас. На самом деле очень здорово…

Я пропустила момент, когда она вернулась в прихожую, крепко держа в руках большой кувшин, в котором стояли, плотно прижавшись друг к другу, ромашки.

– … Я обожаю запах мяты… Вижу, ты тоже! – лицо её просияло. – А запах скошенной травы?

– А ещё воздуха после грозы…

– Самые офигенные запахи на свете! Есть, конечно, ещё море разных… Например, «мокрый асфальт» …

– Или свежая краска…

– … Но эти – мои самые любимые.

Она смотрела на меня, широко улыбаясь, а ячувствовала, что теперь уже ничего не может меня потревожить. Разве может человек, с которым вы так похожи, с которым тебе легко и тепло, причинить какой-либо вред?!

– Ну что, так и будем стоять в дверях? Пойдём, доставлю тебе высшее эстетическое удовольствие!

В комнате было темнее, но просторно. Старая печь, которая теперь использовалась для хранения на лежанке тёплых вещей, казалось, делила комнату на две. За печью стояла кровать. Стол у окна был застелен клеёнкой с цветочным орнаментом. На него Вика поставила вазу, и кивнула на укрытый пледом диван в углу, на котором лежала гитара.

Диван был скрипучим и мягким. Я ела клубнику, которую Вика насыпала в большую салатницу, и слушала, как её звонкий голос отражается в каждой клеточке моего тела. Проникает туда, куда никогда не просочились бы даже воздух или вода…

Она не смотрела на меня, когда пела, погрузившись с головой в музыку. Она пела так, словно была в этой комнате одна. Наверное, так и нужно. Когда ты не думаешь о том, что на тебя смотрят, твой танец идёт от души. Он твой, и он для тебя. Наверное, с песней так же…

– Дождь барабанит по стёклам и крышам.

Дождь, мы друг друга уже не услышим.

Это дождь, он повсюду: внутри и возле.

Этот дождь всё поделит на «до» и «после» …

Я слушала и думала о незначительных вещах, которые делят наши жизни на «до» и «после». О вещах, которые естественны для нас, как дуновение ветра. Но если вложить в него чудовищную силу, то он способен стать ураганом и стереть города с лица земли. Тогда этому ничтожному ветерку, обретшему невероятную силу, дадут имя, он войдёт в историю… Он поделит жизни людей на эти пресловутые «до» и «после».

Домой я вернулась, когда солнце уже стало клониться к закату, окрашивая небо в розовато-оранжевый цвет, а знойный воздух, убавив духоту, опускался на деревню усталым грузом. Здесь было прохладнее, чем в деревне. Из-за окружавших дом со всех сторон деревьев тут уже были сумерки. Садовые фонтанчики поливали газон и кусты роз, прогоняя духоту. Я не без удовольствия вдыхала запах свежести, цветов и мокрой земли, когда дверь распахнулась и на крыльце показалась Дарья Михайловна.

– Добрый вечер, милая моя! – её тон, встревоженный, как будто испуганный и в то же время рассерженный, не предвещал ничего хорошего. – И где, позволь узнать, ты была весь день?

Я почувствовала, как в груди поднимается волна раздражения на этот глупый вопрос и на саму Дарью.

– Гуляла, – отрезала я, проходя мимо замершей в дверях Дарьи.

– А почему не брала трубку?! Я звонила пять раз!

Вытащив телефон из кармана, я с удивлением обнаружила пропущенные от незнакомого номера и перечёркнутый колокольчик на самом верху. Я забыла включить звук. Горькое разочарование заставило больно прикусить уголок губ. Ни одного звонка от родителей. Впрочем, может, Дарья не звонила им… А её возмущённый голос всё продолжал доносить мне о том, как она волновалась, не обнаружив меня дома. Она волновалась, а родители, видимо, совсем нет!

– Я не должна отчитываться! – голос звенел от разъедающей обиды. – Извините, Дарья Михайловна, но мне не восемь лет, а Вы не моя мамочка, чтобы я без устали строчила эсэмэски. Если Вы думали, что я проведу лето в домашнем кинотеатре или библиотеке, то вынуждена Вас расстроить.

Я видела, что мои слова задевают её, кажется, даже больше, чем хотелось. Как она смотрит растерянно и печально. Мне стало даже жаль её и стыдно за то, что говорила, возможно, слишком грубо. Поэтому конец своей тирады я произносила уже не так бойко. Но мне нужно было расставить границы. Нужно было показать, что не нуждаюсь в опеке. Что сама могу решать, как провести это время, раз уж так вышло, что вынуждена быть здесь. Могу решить, с кем мне общаться и сколько. Хотелось развернуться и уйти в свою комнату, но я понимала, что это будет как раз по-детски. Я выдержала взгляд Дарьи Михайловны.

– Ладно. Как скажешь… – её голос прозвучал немного сдавленно.

Она вздохнула и прошла мимо меня в свою комнату. А потом оттуда раздался треск огня в электрическом камине, открылась крышка рояля, и Дарья заиграла тихую и печальную мелодию. Я стояла в прихожей, слушая звуки, извлекаемые из натянутых струн деревянными молоточками, и чувствовала себя бесконечно одинокой. Повесив ветровку на вешалку, я перевела взгляд на приоткрытую дверку ключницы.

Мелодия сменилась другой, ещё более размеренной и печальной. Будто оплакивала потерянное навсегда. Будучи не в силах вернуть время и задержаться там. В ней уже не чувствовалась боль. Лишь горечь и сожаление. Я бесшумно поднялась к себе в комнату и легла на кровать. Здесь музыка казалась тише. Но её власть над душой не стала слабее. Наоборот. Мелодия заставляла вслушиваться в каждую ноту.

«Это дождь, он повсюду: внутри и возле». С музыкой так же. Она повсюду. Наверное, так со всем, что ты не можешь потрогать, а можешь лишь ощутить. С тем, что способно оказать на тебя влияние. С тем, что может пробуждать желания и чувства. Чувства… Я достала из кармана ключ.

«Так нельзя. Это неправильно!» – голос совести вопил и бил тревогу, словно предчувствуя, куда заведёт поиск ответов на вопросы, притаившиеся за той дверью в комнате напротив. Я потянулась положить ключ в карман. «А с другой стороны, ну что может случиться? Я только одним глазком посмотрю и всё. Пока Дарья играет. Никто ничего и не узнает даже!»

Сделка с собственной совестью. Как часто люди заключают её, оправдывая проступки, как я в тот вечер: «Я же не смогу уснуть, если не узнаю», «Сама виновата! Могла бы раньше запереть, чтобы я не мучилась», «Я же никому не делаю плохо!»

Уговаривая себя, я медленно подошла к двери. Голос совести уже молчал. Его вытеснили любопытство и азарт. Дикие, необузданные, почти первобытные эмоции. Я прислушивалась к собственным шагам, надеясь, что они не звучат слишком громко и попадают в такт какому-то вальсу, который теперь лился из-под пальцев Дарьи. Ключ тихо вошёл в замок и так же тихо повернулся. А может, это просто кровь начала шуметь в ушах от напряжения, и я почти не услышала щелчков. Дрожащая рука, словно не принадлежащая мне, аккуратно повернула ручку двери. Всё. Маятник запущен. Я выдохнула, будто перед прыжком в ледяной бассейн, и заглянула внутрь.

Глава 4

Там было темно. Очень темно. Видимо, из-за плотных штор, не пускающих в комнату уличные сумерки. А ещё меня сразу удивил запах. Он был никакой. Не пахло ничем вообще. Словно в этой комнате не было жизни. Словно даже время там остановилось. Прислушавшись к звукам рояля с первого этажа, я приоткрыла дверь пошире и плавно протиснулась в комнату, тихо прикрыв за собой.

Лучик фонарика телефона осветил стены. Светлые, как в моей комнате. Книжные полки на стене, точь-в-точь как у меня. Ночник на прикроватной тумбочке и кровать.

Комната была похожа на мою как две капли воды. Зеркальная комната-близнец. Но что-то в ней всё же было иначе. Как будто другой характер. Стараясь ступать как можно тише, я подошла и села на кровать, пытаясь понять, что за чувство овладело мной. Это не было похоже на удовлетворение или растерянность. Лучик фонарика продолжал медленно блуждать по стенам, и закрытым дверям шкафчика. Почему-то мне было абсолютно плевать, что в нём висит. Я была целиком поглощена охватившим меня чувством. Свет упал на прикроватную тумбочку и осветил лежащую на ней книгу «Тайна тибетского сокровища». Дежавю. Вот что это за чувство. Неуловимое ощущение, будто мне всё здесь знакомо. «Всё просто. Моя комната похожа на эту. У Дарьи две одинаковые гостевые комнаты. А я уже напридумывала всего…» – отогнав такое внезапное ощущение, я поднялась и направилась к выходу.

«Успокойся, крошка-детектив, тайна раскрыта, подозреваемая уличена в имении двух одинаковых гостевых, в которых не найдены следы её психологических экспериментов. Пора завязывать с этими детскими играми!»

Я положила руку на ручку двери и замерла, а затем, повинуясь внезапному порыву души, вернулась к тумбочке и забрала книгу о приключении девушки-сыщика с собой.

Музыка уже давно стихла. Дарья Михайловна, вероятно, спала на своём диване, и огромный рояль охранял её ночной покой. Я лежала, сбив одеяло в ноги, и смотрела в потолок, по которому плясали тени, отбрасываемые уличными фонариками возле розовых кустов. Ходики показывали половину первого ночи. Но сон не шёл, несмотря на насыщенный событиями день. Преследующие меня вчерашним вечером головные боли сегодня совершенно отступили. Видимо, циклон ушёл, забрав с собой мучающие меня дожди. «Этот дождь всё поделит на «до» и «после» …», «…может, и я вам на что сгожусь…» Усталый мозг воспроизводил обрывки услышанных в течение дня фраз, отказываясь успокоиться.

Вика… Михей… Огромная чёрная кошка Василиса, которая испугала меня, когда я собиралась от Вики домой. Я вспомнила, как, спускаясь с крыльца, услышала громкое шипение, будто под деревянными ступенями свились клубком змеи. Громкий вскрик вырвался, кажется, прежде чем я успела запрыгнуть обратно.

– Что случилось? – озадаченная Вика выглянула в прихожую.

– Там змеи!

В ответ Вика звонко рассмеялась.

– Я же говорила, тебе понравится! Василиса! Василиса!

Она всё продолжала смеяться, а из-под крыльца вышла огромная пушистая кошка с маленькими кисточками на ушах и, грозно глядя на меня, прошествовала в дом.

– Она очень умная, но диковатая, – объяснила мне Вика. – Дом охраняет лучше собаки. Если б ты была не со мной, Василиса на тебя бросилась бы. Единственное, она, как любая кошка, любит погулять.

Погулять… Это я тоже люблю. Особенно там, где написано «Проход запрещён», «Травмоопасно», «Ремонт» … Пальцы машинально коснулись бугорков шрамов на виске. Или, например, там, где заперто. Я замерла, вновь коснувшись, а потом чуть сильнее сжала тёплый корешок книги Кэролайн Кин. Ночник мгновенно осветил комнату мягким желтоватым светом. Говорят, для того чтобы уснуть, нужно почитать перед сном. Проверим. Я раскрыла книгу. Лёжа это делать было не очень удобно, но я не смогла отказать себе в удовольствии и, надавив пальцем на страницы и выгнув обложку, чуть сдвинула подушечку. Страницы пролетали, веером мелькая перед глазами, обдавая меня лёгким ветерком. А потом… А потом из книги выпал сложенный лист бумаги, надёжно спрятанный кем-то между страниц. Я мгновенно села, отложив книгу в сторону, и развернула случайную находку. Сначала, из-за недостатка освещения, текст показался мне неразборчивым, но когда я поднесла листок к ночнику, увидела лишь строчки цифр:

«127/13 27/1/2 71/2/8 71/2/9 122/1/3 122/1/4, 4/35/4 29/2/2 128/2/7 44/40/6 44/40/7 137/2/5, 141/1/1, 8/2/3 1/10/5.

29/2/2 275/39/7 13/1/1 13/1/2 89/41/9, 7/1/1 1/22/6 198/2/1-2.»

По спине пробежал неприятный холодок, будто сквозняк из запертого окна. Троичное сочетание цифр сразу навело на мысль, что на бумаге зеркально написаны даты. Память мгновенно провела аналогию с сюжетом фильма, в котором девочка с даром провиденья указала даты и координаты крупнейших катастроф в будущем. Только вот название фильма я не смогла вспомнить. Этот эпизод словно ластиком стёрло. Я отложила листок и прикрыла глаза, пытаясь собрать разрозненные мысли воедино. Но добилась только головокружения. Пора заканчивать. Хватит с меня загадок на сегодня.

Вопреки опасениям, уснула я быстро, даже не заметив, когда размышления о цифрах на бумаге перешли в странный сон о том, что я нахожусь в больнице. Резкий запах медикаментов и раздражающий отрывистый писк аппаратуры. Я не могла пошевелиться, окружённая белым светом. А потом надо мной склонилась Вика с небрежно завязанными в хвост почему-то цыпляче-жёлтыми волосами. «Помоги мне, пожалуйста! Забери меня отсюда!» – но язык остался неподвижным. Ни одного звука не сорвалось с пересохших колючих губ. Тихо скрипнула дверь, и в поле зрения появилась Дарья. Она плакала исступлённо и обессиленно, как плачут люди, когда они уже не в состоянии ничего изменить, но и смириться пока не могут.

– Вам нельзя здесь находиться... – прошептала ей Вика.

– Пожалуйста… Пожалуйста… – Дарья мотала головой и всхлипывала, безрезультатно пытаясь хоть ненадолго взять себя в руки.

– Состояние стабильно тяжёлое… – будто самой себе отстранённо прошелестела она.

– Может, и я на что сгожусь… – Михей распахнул дверь, внося странную чужеродную сумятицу.

Он стремительно двинулся к моей кровати. Вика робко отошла в сторону, а Дарья, жалобно вскрикнув, вжалась в стену. В её глазах промелькнул нечеловеческий ужас, но она не позволила себе отвернуться, видимо, желая видеть последние секунды моей жизни.

Михей подошёл к пищащему слева от кровати аппарату и начал поочерёдно нажимать на нём что-то.

– Прогнозы неутешительные… – механически откликнулась Вика.

«Убери свои грёбаные руки, урод!» – но он не услышал моего безмолвного крика. «Дарья! Дарья! Не давай ему! Убери его!..» – но она тоже не слышала меня. Лишь дрожала, забившись в угол. А потом появилась она в своём белом платье и солнечных очках, скрывающих глаза.

«Мне жаль… Ведь вместе с тобой умру и я… Клянусь» – беззвучно произнесли её губы.

– Нет! – я открыла глаза, не сразу сообразив, что нахожусь в своей комнате совершенно одна. Не было затухающего звука больничной аппаратуры, не было Вики, Михея и рыдающей Дарьи. А самое главное – не было её.

Тяжело дыша, я села и провела ладонью по лицу.Солнце уже не светило прямо в окно, а ходики показывали половину одиннадцатого. Я взяла телефон и привычно нажала на знакомый квадратик. Удивительно, что со временем ты даже перестаёшь задумываться, руки берут телефон и выходят в сеть раньше, чем ты осознаешь, для чего это сделал. Лента запестрела фотографиями и жизнеутверждающими постами. Решив, что обязательно почищу подписку, я быстро заглянула в мессенджер. Пусто. Ни одного сообщения. «Пошло оно всё! – отложив телефон, решила я. – Почищу группы, и будет там так же пусто, как в диалогах… А потом я удалюсь, а они пусть и дальше зависят от выкладывания своих фоток в белье, без белья и авакадных завтраков», – кивнув своим мыслям, я спустилась с кровати и направилась в ванную.

На кухне Дарья гремела посудой, видимо, готовила завтрак. Стоя под падающей сверху водой, я подумала, что зря вчера так резко разговаривала с ней. Она же просто волновалась. Быстро одевшись, высушила чёлку, максимально зачесав её, пряча шрам. Заметив валяющуюся возле кровати раскрытую книгу, я подняла её и положила на тумбочку. Потом, передумав, выдвинула ящик и спрятала книгу между вещей на тот случай, если Дарья решит подняться в моё отсутствие. Вчерашний листок с цифрами я тоже хотела убрать, но, повертев в руках, положила в сумку.

«Покажу его Вике, – решила я. – Интересно, что она скажет обо всём этом…»

Смутное ощущение, появившееся после неприятного сна, будто я затронула что-то страшное и необъяснимо опасное, усилилось, когда я решила забрать листок. Это раздражало, как засевшая глубоко под кожу заноза. Поэтому я вошла на кухню, забыв поздороваться.

Дарья стояла у плиты спиной ко входу, и когда я вошла, принялась усердно перемешивать содержимое небольшой кастрюльки. Молчание, повисшее в комнате, угнетало. Оно навалилось грузом невысказанных слов, упрёков, страхов, переживаний…

– Дарья… – я решила первой нарушить его. – Послушайте, я вчера…

Она подняла вверх руку, заставляя замолчать, и повернулась. Её взгляд был направлен к окну, но я поймала себя на мысли, что у тётки блестят глаза, будто она плакала. От этого стало совсем паршиво.

– Эмма… – она смущённо кашлянула, а затем тихо продолжила. – Не стоит. Я действительно вчера перегнула. Ты не маленькая девочка, тебе не требуется опека, а я, как ты верно заметила… тебе не мать. Но так как ты гостишь у меня, и я несу за тебя ответственность… В общем, я хотела бы знать, где ты и с кем… – она замялась. – Не для того, чтобы контролировать тебя, а чтобы…

– Я поняла, – получилось резковато, но я была рада, что объясняться с Дарьей не нужно. Кажется, она решила всё верно: нам обеим нужно расставить точки над «i» и выстроить какие-то взаимоотношения, а это невозможно без правил. Теперь я должна сообщать Дарье своё примерное местонахождение, и она будет спокойна. Чтобы перевести тему, я быстро спросила: – Мама не звонила? Я не смогла связаться с ней вчера.

Это была ложь, но кто проверит, да и зачем. Кто узнает, что я не хочу звонить? Что я ненавижу их за то, что им, видимо, всё равно, как я здесь. Нравится ли мне. Появились ли у меня друзья или я сижу, как, наверное, мечтает Дарья, в обнимку с книгами.

– Твоя мама?.. – она выглядела растерянной. – Звонила. Передавала привет… Ты знаешь, тут очень плохо ловит связь, попробуй позвонить со стационарного, он у меня в комнате.

Я кивнула и проследовала за ней в зал. Может всё же стоит. А может, в глубине души я всё же хотела услышать мамин голос. Наверное, я и сама не до конца отдавала себе в этом отчёт, а Дарья уже достала записную книжку и протянула мне, раскрытую на номере «Сестра». Я не смогла сдержать усмешки и покачала головой.

– Спасибо. Я знаю номер мамы.

Смущённо кивнув, Дарья Михайловна захлопнула кожаную обложку и поставила книжку на полку. Она пристально смотрела, как я набираю номер, кажется, забыв, что нужно моргать. Лишь встретившись с моим взглядом, тётка вышла из комнаты, оставив меня наедине с гудками, раздающимися из трубки. Отсчитывая монотонные звуки, я вновь осматривала комнату. Рояль был открыт. В вазе стояли свежие розы. На кресле у камина всё так же лежала заложенная книга некоего Ф. Патнема… Гудки прекратились. На звонок никто не ответил.

Глава 5

Я вышла из зала и тут же наткнулась на Дарью. Она стояла возле барной стойки и натирала полотенцем блестящую тарелку, делая это так усердно и тщательно, что мне показалось, ещё немного – и керамика треснет. Как только я показалась на пороге комнаты, она принялась тереть тарелку ещё сильнее. Я подошла к столу и налила в стакан воды из кувшина. Дарья прекратила терзать посуду и поставила тарелку на стойку.

Я глотала воду через силу, чувствуя взгляд тётки, сверлящий мою спину. «Что тебе нужно, Дарья? О чём ты думаешь?» – её тревожность передалась и мне. Я вдруг почувствовала, что мы с ней словно два сапёра аккуратно движемся в неизвестном обоим пространстве, боясь задеть скрытые в нашем подсознании мины. Куда мы движемся? Навстречу друг другу? Мне было достаточно, чтобы просто в одном направлении.

– Не переживай, что не смогла дозвониться, – сказала Дарья, выводя меня из задумчивости. – Мы разговаривали с ней утром. Она, кажется, собиралась в кино. Наверное, теперь отключила звук на время сеанса.

Я кивнула, ставя стакан в мойку, и неожиданно для себя ответила:

– Надеюсь, мама отлично проведёт время, – проходя мимо замершей у барной стойки Дарьи, я увидела, что она впилась в столешницу с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Злится? – Я прогуляюсь до озера. Не знаю, когда вернусь.

Уже у двери я услышала, как в ответ тихо прошелестело:

– Будь, пожалуйста, осторожна.

До озера я почти бежала. Только возле его блестящей глади, под тенью раскидистых ив, тревога и напряжение покинули меня. В висках слабо, но навязчиво извивался болезненный червь. Хотелось холодного кофе со свежим апельсиновым соком. Я сглотнула и побрела по берегу, тяжело дыша, вглядываясь между деревьями. Странно было признаваться себе в этом, но я искала Вику. Хотелось, чтобы она вновь шла мне навстречу, собирая цветы, а потом мы пошли бы к ней петь песни и есть клубнику. Или сварили бы кофе. Или… С ней могло быть много всяких «или». С Викой было легко. И я нуждалась в этой лёгкости, которой мне так не хватало с Дарьей.

Тётка была напряжена, натянута, как готовая вот-вот лопнуть струна, каждый раз, когда я была рядом. Она не знала меня и боялась, как взрослые боятся трудных подростков. Боятся вопросов, которые они задают, боятся жестов и их поступков. Боятся перемен. Дарья боялась перемен. Она словно заперлась в своей раковине. В своей библиотеке, отгородилась от мира за своим роялем и огромной плазмой. Оставив для коммуникации лишь маленькую ниточку – стационарный телефон и, возможно, маленькое окошко в виде переписок в соцсетях с такими же растерянными друзьями.

Вика была другой. Викина семья была другой. Они были живыми. Там не было неловкостей. Там была жизнь. Разная. Стремительная. Естественная. Непредсказуемая. Живая. Я вспомнила, как вчера впервые увидела Викину маму Иру. Она вошла в калитку. Высокая, поджарая и с короткой стрижкой «боб», отчего её лицо было похоже на солнышко в обрамлении рыжих лучиков-волос. Она улыбалась, держа в руках накрытую салфеткой корзину.

– Ты похожа на свою маму, – заметила я Вике.

– На маму? – она удивлённо взглянула на калитку. – А, так это ведьма, забирающая молоко у соседских коров! – крикнула она так, чтобы женщина услышала.

– Не вводи свою подругу в заблуждение! Я всего лишь меняю клубнику на души! – ответила раскрасневшаяся от быстрой ходьбы женщина.

– Вот, видишь, с кем приходится жить? – вздохнула Вика.

– С кем? – та невинно хлопала глазами.

– С самыми лучшими, крутыми и весёлыми, хоть и чудаковатыми людьми! – ответила ей Вика, а потом обратилась ко мне. – Эмма, это моя мама Ира.

Это было легко и непринуждённо. Настолько естественно, что я на секунду ощутила лёгкий укол зависти. Я не могла себе представить таких отношений с моей матерью. Та была больше схожа с Дарьей, хоть и не являлась копией. Мама чётко разграничивала понятия «родительство» и «дружба». Я отчётливо помню, как сделала пирсинг в пупке. Как было страшно рассказать об этом родителям, но они всё равно узнали, когда обнаружили в мусорном ведре розоватые после обработки ранки ватные палочки. Мама долго причитала, заламывая руки, и капала в стакан валериану. А отец велел немедленно всё вынуть и обработать прокол. О том, чтобы набить тату, не могло быть и речи. Наверное, я сама виновата в таком отношении… Кончики пальцев вновь коснулись виска.

Вика вскоре обнаружилась. Она сидела на иве, на которой вчера нашла меня, опустив босые ступни в воду, и медленно двигала ногами, глядя, как свет играет на коже через толщу воды.

– Привет, – я разулась и пошла к ней по нагретому солнцем стволу. От каждого моего шага он всё больше погружался в воду, и Викины ноги по колено утонули, но она словно не заметила этого, с улыбкой глядя на меня.

– Ты в порядке? – спросила она вместо приветствия и хмыкнула в ответ на мои удивлённо поднятые брови. – У тебя такое лицо, будто…

Она замолчала, склонив голову и глядя на меня изучающе, будто желала понять, что же не так с моим лицом, и подобрать подходящие слова.

– … Будто ты очень долго жевала какую-то невкусную гадость, а теперь пытаешься понять зачем это сделала.

– Ого! Я ожидала чего угодно, но…

– Экспромт иногда находит на меня, – кивнула Вика, усмехаясь. – Я бы сказала, что это моя сильная сторона.

– Нет. Ты себе льстишь! – возразила я и, закатав до колен спортивные штаны, уселась рядом.

Я смотрела на округлый берег и думала о том, что легче почему-то не становится. Возможно, дело было вовсе не в Вике, не в Дарье и даже не в моей семье, а во мне. От себя невозможно убежать, даже если очень сильно разогнаться. В итоге обязательно споткнёшься. А ещё мне нужен был кофе. И чем крепче, тем лучше.

– Ты сегодня какая-то странная… – прошелестела рядом Вика.

Наверное, она была права. В последнее время это как будто стало нормой. «Ты не представляешь себе, что такое «странно», Вика!» – незаметно запустив пальцы в сумку, я провела по кромке сложенного листка. Мы снова молчали. Вика, подставив лицо солнцу, думала о чём-то своём, может, рифмовала строки ещё одной песни, а я не знала, как начать этот разговор и стоит ли. Что, если это касается только нашей семьи? Что, если в этом вообще нет никакой тайны, просто моё богатое воображение. Что, если, все эти странности создаю я сама?! И вообще, стоит ли втягивать в это Вику? Что-то жгло меня изнутри. Распирало и пенилось, словно брошенная в колу конфетка Ментоса. Желание поделиться. Необъяснимая и необъятная жажда рассказать о том, что творится вокруг меня, и пусть уж Вика решает, чокнутая я, или в этом доме творится что-то странное. Не давая себе передумать, я вытащила из кармана листок и, не глядя, протянула его Вике.

– Что это?

«Не спрашивай! Потому что я не знаю. Разверни! Посмотри! Скажи мне, что это!»

Она помедлила, будто увидела что-то на моём лице, хоть я и постаралась как можно спокойнее и расслабленнее смотреть перед собой на противоположный берег. Но потом бумага тихо зашелестела. Я знала, что Вика разглядывает числовой ряд.

– Я не понимаю…

– Я нашла это вчера ночью в книге, которую взяла на тумбочке в запертой от меня комнате… – только теперь мой взгляд переместился на Вику. Я немного боялась увидеть на её лице разочарование, почти зная, что его не будет, и оказалась права.

Удивление, азарт, желание услышать историю целиком – вот что отражалось в серо-зелёных глазах напротив. На секунду мне показалось, что это мои чувства. Мои эмоции. И я упивалась ими. Я рассказала Вике всё с самого начала. И про то, как Дарья заперла комнату, когда думала, что я уже сплю, и про то, как я мучилась, отгоняя навязчивое желание сходить туда, и о том, что я проиграла, взяв ключ под первые стройные звуки рояля из соседней комнаты, и зашла в спальню, так похожую на мою. Я закончила рассказ на том, как из книги выпал листок, и посмотрела на внимательно слушающую меня подругу.

– Что это, как ты думаешь? – спросила я, кивнув на листок в её руках, который она всё ещё сжимала между пальцев.

Вика вновь уставилась на числовой ряд.

– Не знаю… – наконец ответила она, а потом протянула листок мне. – Оставь пока у себя. Думаю, мы способны разгадать эту загадку.

Я усмехнулась, убирая записку обратно. «Мы способны». Она поддерживает меня в этом. Значит, если не странности, то что-то необычное и правда происходит.

– Может, пойдём… – неуверенно протянула она.

– Куда?

– Не знаю… Куда-нибудь… Когда идёшь, лучше думается, а нам, кажется, есть о чём подумать.

– Да, – кивнула я, поднимаясь. – Да, пожалуй. Но, если честно, идей нет совершенно. Никаких...

Договорить я не успела. Мокрая ступня соскользнула со ствола. Сердце испуганно подлетело в груди. Дёрнувшись к ветке, я промахнулась. Ладонь сжала воздух.

– Эмма!

Я упала. Холодная, ещё не успевшая прогреться вода, сомкнулась над головой. Отчаянно размахивая руками и ногами, я, кажется, лишь ухудшала своё положение. Воздух крупными пузырями поднимался вверх. «Как глупо! Как глубоко!..» – стремительно пронеслось в голове, прежде чем ноги коснулись скользкого илистого дна, и я смогла подняться.

Вода доходила мне чуть выше груди.

– Эмма… – Вика барахталась рядом.

Я никак не могла откашляться и тёрла руками глаза. Хотелось поскорее выбраться. «Прекрасно! Чуть не утонула в этой луже! Очень на меня похоже! Может, родители не так уж и не правы! Только им об этом знать не нужно!» – со злостью подумала я, и направилась к берегу, помогая себе руками.

– Ну ты дурная! – возмущалась Вика сзади. – Я даже подхватить тебя не успела, а потом вода запузырилась! Ты хоть предупреждай в следующий раз!

– Обязательно! Так и скажу: «Внимание! Падаю!»

Вместо ответа она брызнула в меня водой, обгоняя. Как только выбрались, мы сразу замёрзли, несмотря на палящее солнце. Лёгкий ветерок теперь не приносил желанную прохладу, забирая частички тепла, а мокрая одежда противно липла к телу. Я тут же проверила телефон и записку. Они почти не пострадали. Лишь чуть-чуть намок бумажный уголок. Мы с облегчением выдохнули.

– Пойдём ко мне, переоденемся. – предложила я.

– Дашь мне свой готический шмот? – в Викином голосе послышалась ирония.

– Нет, одену тебя, как клоуна. Думаю, у тётки есть что-нибудь в твоём стиле.

– Нет уж, уволь! А она у тебя ярко одевается?

– Вообще нет, – я задумалась. – Слово «ярко» здесь не подходит. Скорее «изысканно». Дарья одевается со вкусом. У неё вообще всё со вкусом.

– Ты её недолюбливаешь, верно? – голос Вики был серьёзным. Она смотрела внимательно словно стараясь не пропустить момент, когда я начну лукавить и изворачиваться.

Я остановилась, пытаясь понять, как именно отношусь к Дарье. Почему-то казалось, что Вике я соврать не смогу, да и не хочу. Вот только ответ был мне неизвестен.

– Нет… – наконец произнесла я. – Скорее злюсь. И совсем не на неё. Если честно, я… Чувствую себя… Ну прикинь, ещё вчера моя мать с ней не общалась, а сегодня я у неё должна проторчать целое лето! Так что чувствую я себя паршиво!

– Ты злишься на родителей, а срываешься на тётке.

– В целом – да. Чёрт, Вик, это что, сеанс психотерапии? Пойдём, а то холодно.

– Да, пойдём, – задумчиво кивнула она. – Вообще, мне кажется, тебе стоит наладить с ней контакт. Хотя бы для того, чтобы было проще разгадывать все эти загадки.

– Ты про записку? – я машинально сжала лямки сумки.

– Не только. И про примирение это… Всегда хорошо, если есть возможность послушать обе стороны.

За разговором мы дошли до ворот. Вика остановилась, разглядывая массивный забор, со смесью удивления и восхищения.

– Ничего себе! – присвистнула она. – Ты не говорила, что из числа золотой молодёжи.

– Я просто не умею свистеть. И я не «золотая молодёжь».

Нажав на кнопку звонка, я развернулась так, чтобы моё лицо было хорошо видно в камеру. Вскоре жёлтая лампочка над воротами замигала, и калитка медленно отъехала в сторону, пропуская нас внутрь.

Вероятно, своим звонком мы оторвали Дарью Михайловну от работы в саду. На ней были лёгкие голубые бриджи и свободная белая футболка. Поля большой соломенной шляпы бросали на её лицо тень, а секатор в руке, которым она, видимо, только что подрезала кусты, придавал этому образу некоторую зловещность. Впрочем, так показалось только мне, потому что Вика разглядывала цветник, дом и беседку с восторгом и позже призналась, что Дарья с секатором во всё это очень органично вписывалась.

– Что случилось? – Тётка встревоженно смотрела, как с наших мокрых волос и одежды на плитку капала вода.

– Мы купались, – я пожала плечами.

– Одетыми?!

– А что в этом такого? Кстати, это Вика – моя подруга. Вика, это моя тётя Дарья Михайловна. Мы хотели бы переодеться, – я обошла Дарью и направилась в дом.

– О нет, моя дорогая, не на второй этаж! – она оживилась и направилась за мной. – Сейчас обе в душ. Примите его на первом этаже. Обсохните. А потом уже всё остальное.

Внутри меня снова начало закипать раздражение.

– Дарья, я уже достаточно…

– Я помню, Эмма, – она примирительно выставила руку вперёд, словно желая предотвратить новую порцию скандала. – Но я не хочу потом отчитываться перед вашими родителями, если вы заболеете. И перемывать весь дом после того, как такие взрослые люди пройдут на второй этаж мокрыми ногами, не собираюсь.

Я посмотрела на Вику, но та всем своим видом показывала, что согласна с Дарьей. В глубине души я и сама понимала, что тётка права, поэтому лишь кивнула, вздохнув. Дарья быстро прошла в дом и выдала нам полотенца, а потом мы по очереди приняли горячий душ, после которого отправились переодеваться в мою комнату.

– Знаешь что, мне кажется, ты с жиру бесишься. Тётка у тебя первоклассная, хата – огонь. А тебе приключений подавай.

Вика сидела на моей кровати в малиновой футболке и покачивала ногой. При этом каждый раз её острое колено забавно выглядывало из рваной джинсы.

– То есть ты не считаешь всё это странным?

Вместо ответа она пожала плечами и поднялась, тряхнув влажными волосами, напоминающими теперь цвет осенних бархатцев. А затем подошла к книжной полке.

– Толкиен, Льюис, Кинг… Любишь фэнтези?

– Это не мои книги, – я села на кровать, туда, где только что сидела Вика. – Ты думаешь, у меня паранойя или разыгралось воображение на фоне проблем с родителями?

– Да ничего я не думаю! – в её голосе послышалось раздражение. – Я лишь считаю, что ты, возможно, преувеличиваешь.

– А записка?

– Это может быть что угодно.

– Ладно, пошли!

– Куда?

– Покажу её тебе. Только иди тише.

Вика поджала губы, но вышла со мной в коридор. Здесь вкусно пахло запечённой курицей с овощами, и я сразу вспомнила о том, что утром так и не позавтракала. Желудок неприятно сжался, информируя что неплохо бы подкрепиться. Судя по тому, как вздохнула Вика, она придерживалась того же мнения. Но я не могла не показать ей.

– Идём… – прошептала я.

На самом деле я не знала, зачем веду её в эту комнату, но что-то словно тянуло меня туда. Звало. Медленно повернув ручку, я вошла внутрь. Вика зашла следом и осторожно прикрыла дверь за собой.

В комнате стоял полумрак из-за плотно сдвинутых штор. Но вся обстановка оставалась различимой. Медленно оглядывая предметы, Вика прошла по спальне и села на кровать, как ещё несколько минут назад сидела на моей.

– Где ты нашла книгу? – шёпотом спросила она.

Я указала на тумбочку. Вика провела рукой по её поверхности, а затем потёрла пальцами ладонь.

– Кажется, твоя тётя предпочитает убираться только в жилых помещениях.

Я пожала плечами, медленно подходя к ней.В полумраке было совсем не видно, как часто Дарья заходит сюда с влажной тряпкой. В этом искусственно созданном плотными шторами сумраке казалось, что комната даже обитаема и её хозяин просто вышел с намерением вскоре возвратиться. О том, что его планы пошли насмарку, говорила пыль на Викиной ладони.

– На самом деле две идентичные комнаты легко объяснить… – Вика уже встала с кровати и подошла к книжным полкам, разглядывая аккуратно прижатые друг к другу томики. – А вот книги…

– Книги? – задумавшись о странном исчезновении мнимого хозяина комнаты, я совершенно не сосредотачивалась на словах подруги, и теперь это странное «А вот книги» вырвало меня из вновь охватившего чувства необъяснимой грусти.

– Да, книги. Джули Берри, Грин, Элли Фрей… Эти книги совсем не вяжутся с детской книжкой, которую ты нашла вчера… Понимаешь? Что-то тут как будто не сходится…

– Наверное…

– Давай по-быстрому всё здесь оглядим, пока Дарья Михайловна нас не хватилась.

Она начала доставать с полки книги и быстро перелистывать страницы. Я поочерёдно заглянула в ящики тумбочки, там было пусто.

– Думаешь найти между страниц ещё какие-нибудь странные закладки? – усмехнулась я.

Вика в ответ посмотрела на меня убийственным взглядом и подошла к окну. Она аккуратно нырнула за шторы, а потом приглушённо чихнула.

– Тише ты! – зашипела я.

– Дарья всё равно на улице, – ответила Вика, а потом аккуратно вышла из-за штор. – Видимо, мы можем здесь задержаться.

Посмотрев друг на друга, мы, не сговариваясь, направились к шкафу. Дверца со скрипом открылась. Звук раздался оглушительно громко в тишине этой комнаты. На полках лежало сложенное аккуратной стопкой постельное бельё, чёрная кепка, старый полароид с коробкой картриджей. В большом отделе было совершенно пусто.

– Ничего… – досада медленно разлилась в груди, заставив начать сомневаться во всех моих теориях.

– Ничего, – подтвердила Вика. – Не расстраивайся. На самом деле это даже хорошо, что всё в порядке, разве нет?

Я кивнула, направляясь к выходу. Вика сновачуть отодвинула шторку, выглянув в окно.

– Дарья ещё на улице, можем выходить, – она направилась за мной, но потом остановилась у шкафа. – Эмм, давай фотик возьмём. Сделаем классные фотки.

– Мы и на телефон можем классно сфоткать, – усмехнулась я.

– На фотик интереснее! – не унималась Вика.

– Бери. Только картриджи не забудь.

Она довольная закивала, открыла скрипучую дверцу и достала полароид с коробкой. Я усмехнулась и уже повернула ручку двери, когда меня нагнал её шёпот:

– Эм, здесь не картриджи…

Глава 6

Нахмурившись, я подошла к замершей с коробкой в руках подруге. Вика смотрела внутрь, кажется, забыв о том, что нужно дышать. Или это я затаила дыхание, будто там лежали ответы на все мои вопросы. Сердечный ритм слишком громко пульсировал в ушах, сбивая в кучу догадки о содержимом маленькой коробочки.

– Что там? – я нетерпеливо приблизила лицо в попытке рассмотреть темноту, в которую Вика медленно запустила руку, а потом достала кулон.

Тонкая цепочка, зажатая между Викиных пальцев, чуть покачивалась, завершаясь украшением, напоминающим изогнутую каплю.

– Там есть ещё что-то? – я кивнула на коробку.

– Подарочная обёртка, – прошептала она, не отрывая взгляд от кулона. – Кажется, он кому-то предназначается...

Снизу раздался звук захлопывающейся двери. Внутри меня что-то резко упало в низ живота и испуганно затрепетало.

– Пойдём, Дарья вернулась, – зашипела я.

– А кулон?

– С собой возьмём, – я тихо повернула ручку двери, бесшумно выскользнув наружу.

Яркий солнечный свет, наполняющий коридор, на несколько мгновений ослепил меня после сумрака запертой комнаты. Вика вышла так же бесшумно и прикрыла за собой дверь, смешно высунув кончик языка.

– Девочки, не хотите поесть? – громкий голос Дарьи с первого этажа заставил нас замереть на полпути к моей комнате.

– Да, сейчас, спасибо! – голос чуть дрогнул от волнения.

Но Дарья, кажется, ничего не заметила, продолжая что-то тихо напевать.

– Где кулон? – мой шёпот был еле различим, хоть я была уверена, что на первом этаже нас и так не слышно.

Вика сделала страшные глаза, а потом хихикнула, похлопав себя по карману штанов.

– Коробку с фотиком я поставила на место. Мало ли что.

Я кивнула, и мы спустились на кухню, где Дарья уже накрывала стол. Она успела переодеться в домашнее. Цветастый фартук с яркими ягодами малины дополнял её хозяйственный образ.

– Вам помочь? – спросила Вика, окинув взглядом стоящие на столе три тарелки и овощной салат в салатнице.

– О нет, спасибо! – Дарья весело улыбнулась, склонившись над духовкой. – Уже всё готово.

Она взяла со столешницы заранее приготовленные прихватки и достала пышущую жаром запечённую курицу.

– Выглядит вкусно! – мой собственный голос прозвучал так искренне, что я удивилась, а на лице Дарьи расцвела улыбка.

– Надеюсь, она не только выглядит так!

Мы ели молча, нарушая тишину лишь звоном вилок, погружённые каждая в свои мысли. Я смотрела на сосредоточенное лицо Дарьи, на то, как она украдкой смотрит на Вику, беззаботно жующую запечённый картофель, словно прикидывая, что та может выкинуть. Но Вика будто ничего не замечала, продолжая обед. Я задумалась о том, как бы сама вела себя, если бы в моём кармане лежал этот кулон. Смогла бы я оставаться такой невинно-спокойной?

«Кулон. Интересно, кому он предназначался? Может быть, это просто дорогая сердцу безделушка, подаренная Дарье кем-то? – я почувствовала укол стыда. – Она может спохватиться? Может начать искать. Как быстро она всё узнает? Насколько громкий будет скандал?»

Чем больше я думала об этом, тем больше начинала жалеть о том, что мы вообще полезли в эту комнату. «А может быть, всё дело в том, что мне просто не хочется расстраивать Дарью? Ведь, в сущности, она неплохая. Она уж точно не виновата в том, что я оказалась здесь…»

– Эмма, всё в порядке? – участливый голос тёти заставил меня вздрогнуть.

Погружённая в свои мысли, я упустила, что Дарья вот уже несколько минут разглядывает, как я вожу по тарелке кусок моркови, и он оставляет на белом фарфоре оранжевые следы соуса.

– Да. Просто задумалась… Пустяк…

– Очень вкусно! – в эту секунду я была безмерно благодарна Вике, переключившей внимание тёти на себя. Она широко улыбалась с набитым ртом и выглядела при этом очень комично.

– Я рада, что смогла вам угодить! – Дарья польщённо кивнула. – Хотите добавки?

Но Вика покачала головой.

– Вика, скажите, как давно Вы здесь?

– Месяц где-то… – она отодвинула пустую тарелку. – Родители купили в деревне домик, теперь обживаемся.

– Раньше здесь не бывали? Нравятся вам эти места? – её вопросы были продиктованы скорее вежливостью, чем любопытством, но мне показалось, что Дарья несколько напряглась, чуть поддавшись вперёд.

«Что же тебя так беспокоит, тётя Даша?» – теперь я смотрела на её лицо, словно желая увидеть каждую мимическую морщинку. Что-то внутри меня отчаянно кричало о том, что здесь не всё чисто, и я злилась оттого, что не могу ухватить ни одной зацепки. Что всё упирается в мои ощущения, которым я даже названия дать не могу.

– Нет, не бывали. Мы много где присматривали дома, но когда приехали сюда… – Вика, казалось, вообще ничего не замечала, продолжая вести эту странную светскую беседу. – В общем, это была любовь с первого взгляда. Классический домик в деревне – то, о чём мечтали родители. А мне природа здесь нравится, эти пруды, ивы, река недалеко… А ромашки! – она резко поддалась вперёд, заставив Дарью отклониться к спинке стула. – Да я в жизни столько ромашек в поле не видела!

– Да, здесь и правда удивительно красивые места… – кивнула Дарья. – Река… Такая спокойная… Когда-то мы любили гулять здесь!

Она улыбнулась, но её губы дрогнули, и Дарья поспешила встать, отвернувшись к кухонным шкафчикам.

– Мы? – я знала, кого она имеет в виду, но почему-то хотела услышать это именно от неё.

Дарья молчала, словно пытаясь собраться, выдавая внутреннюю борьбу лишь напряжённой линией плеч и склоненной головой.

– Всё хорошо? – мой голос разбил воцарившуюся в кухне неловкую тишину.

– Да, да, – кивнула она, нажимая кнопку чайника. – Мы были здесь с твоей мамой. Знаешь, когда-то мы были очень дружны… Даже не верится, как один глупый спор мог всё разрушить. Люди иногда ломают жизнь из-за ерунды, боясь что-то потерять, уничтожая в своих глупых амбициях самое главное. А потом остываешь, оборачиваешься и не понимаешь, зачем это нужно было? Для чего? Что ты приобрёл и как много потерял? Часто потерянного больше…

– Мы, пожалуй, пойдём, – аккуратно подала голос Вика.

– Может, чай или кофе? – Дарья встрепенулась, оборачиваясь, и добавила, обращаясь ко мне: – Я купила твой любимый. Мама твоя сказала, что ты именно такой любишь.

Эти последние слова показались какими-то странными, натянутыми. Они были похожи на наспех придуманную ложь. А Дарья, будто спеша развеять странное ощущение, уже доставала золотистую упаковку. Действительно мой любимый. Зерновой. Она будто и правда знала, что нужно брать именно не повреждённые перемалыванием зёрна. Что это не только важно для напитка, но и для того, кто его делает. Что весь процесс от начала и до конца успокаивает. Уносит прочь тревожные мысли и странные подозрения. «Наверное, они и правда созвонились с мамой...» – расслабляясь, подумала я. И только еле ощутимое прикосновение Викиной руки к моему запястью вернуло утерянную было бдительность.

– И кофемолка здесь где-то стоит… – не унималась Дарья, будто почувствовав, моё настроение. – Сейчас я всё сделаю.

– Позже, – кивнула я. Лучше было уйти сейчас. – Очень жарко пока для кофе.

– Надеюсь, я не смутила вас своими словами? – улыбнулась Дарья.

– Нет-нет, – искренне заверила её Вика. – Так оно и есть, наверное. У Вас очень классный дом!

– Буду рада видеть вас снова.

Мы вышли из ворот молча, оставив Дарью на кухне. Пока железная калитка не закрылась за нами, мне казалось, что её взгляд из окна прожигает мой затылок. Лишь отойдя от забора настолько, что впереди отчётливо стало видно гладь пруда, я сказала:

– Чёрт, это было максимально странно. Тебе не показалось?

– Да? – Вика удивлённо подняла брови.

– Ты и правда ничего не заметила? Как она на тебя пялилась за столом? Эти её слова про потерю? Чёрт, не говори мне, что у меня паранойя! На самом деле мне немного стрёмно, если честно. Прикинь, если это её кулон, а мы его спёрли… Короче, я уже не знаю, но мне кажется, что я схожу с ума!

– Это не её кулон, – спокойный голос подруги прервал мой сбивчивый монолог.

– Не её? – я непонимающе смотрела на Вику.

– Да. И да, я несколько раз чуть не подавилась, когда она прожигала своим изучающим взглядом дырку на моём лице…

– Чей кулон?

Вика вздохнула, запустив руку в карман.

– Он твой! – она взяла мою ладонь, а потом вложила в неё серебристую цепочку с белым кулоном в виде изогнутой капельки, в центре которого была большая черная точка. – Это половинка знака «Инь и Ян». Парный кулон.

Я перевернула капельку. На серебристой поверхности было выгравировано одно слово «Эмма».

– Невероятно… – я растерянно перевела взгляд с кулона на Вику. – Что это значит, как ты думаешь?

– Ну, у меня есть одно объяснение, – она задумчиво пошла вперёд. Я направилась следом, сунув кулон в карман подрагивающей от волнения рукой. – Он же был в подарочной коробке. Возможно, это подарок тебе на день рождения. Когда он у тебя?

– В конце лета... Бред. Он же парный. А вторая половинка?

– Вторая у Дарьи, прикинь, подарит тебе эту, а себе половинку Инь, типа, лучшие подружки… – она засмеялась, увернувшись от пинка, которым я решила её незамедлительно наградить. – А если серьёзно, я не знаю, как это объяснить… – сказала она задумчиво.

Глядя на поваленную иву, возле которой мы так удачно искупались час назад, я вновь нестерпимо захотела кофе и разозлилась на себя за то, что не согласилась на заманчивое предложение Дарьи. На неё за то, что зачем-то хранит у себя кулон с моим именем, и теперь вопросов стало больше, а ответов ни на один нет. На почти звенящую пустоту в голове на фоне всего этого.

– Может, ещё искупаемся? – предложила Вика.

Я покачала головой. Не сегодня. Мне срочно нужен был кофе. Любой. Даже растворимый мог бы подойти. «Как низко я пала», – удручённо подумалось мне.

– Есть предложение получше: у тебя есть кофе? Любой. Мне нужна кружка кофе и отсутствие Дарьи.

Вика сочувственно вздохнула и положила руку мне на плечо.

– Пойдём. Родители кофе не очень жалуют, но что-нибудь я придумаю.

Вскоре мы были у магазина. Он представлял из себя небольшое строение, выкрашенное когда-то в салатовый, ставший теперь грязно-зеленоватым. Его единственное окошко было мутным, запылённым и зарешечённым поржавевшими прутьями, с которых уже несколько лет облуплялась белая краска. Старая вывеска над входом гласила, что магазин называется «Антошка».

Внутри «Антошки» стояли несколько прилавков с непортящимися продуктами, пара холодильников с прохладными напитками в пластиковых и стеклянных бутылках, лоток с мороженым и коробки с пирожными и конфетами. Пожилая продавщица отвернулась от маленького рябящего телевизора и окинула нас скучающим взглядом, а потом, тяжело вздохнув, подошла к прилавку.

– Есть молотый кофе? – оглядывая содержимое прозрачного холодящего прилавка, в котором лежали несколько батонов колбасы, две головки сыра и пара баночек сметаны, спросила я.

Продавщица смерила меня равнодушным взглядом и сказала:

– Только растворимое.

– Давайте.

– Сколько штук? – она кивнула на торчащие из коробочки с жвачками пакетики, на которых белели крупные цифры «3 в 1».

Кажется, разочарование в моём голосе вытеснило остатки её терпения.

– А другого нет? – простонала я.

– Нет, – отрезала она. – Здесь не универмаг. Будете это кофе брать или нет?

От досады и бессилия в голову лезли лишь грубые ругательства.

– Будьте добры «Липтон» и мятный «Orbit», – Вика мягко отстранила меня, незаметно сжав моё запястье.

Продавщица выставила на прилавок запрошенный товар и небрежно отсчитала сдачу, после чего мы покинули «Антошку».

– С ума сойти! Я была готова даже на эти ужасные растворимые обмылки, но не это! Это… Это же…

Я возмущённо давилась воздухом будто отсутствие нормального кофе было виной самой продавщицы, и пнула от досады грязный мусорный бак у ступеньки. Тот с глухим звоном пошатнулся. Вика медленно отпила зеленоватый напиток из прозрачной бутылочки, а потом сочувственно протянула мне жвачку.

– Теоретически мы можем заменить кофе растворимым цикорием… – сказала она, задумавшись. – Он, кажется, где-то был у меня дома. Правда, цикорий не совсем бодрит, а вроде как даже наоборот...

Я молча кивнула. Цикорий, так цикорий. Может, как раз именно его эффект мне и нужен. Может, именно спокойствия не хватает моей голове, чтобы решить эту задачку и попробовать сложить странный пазл, не все детали которого найдены.

Уже на подходе к дому Вики мы почувствовали горький запах гари, доносящийся из открытых окон. Вика тут же побежала внутрь, я последовала за ней. Всё было не так плачевно, как представлялось. Несколько небольших банок с ярко-красными ягодами, засыпанными сахаром, стояли на столе. Цветастая занавеска, скрывающая в прошлый раз небольшую кухню, теперь была отдёрнута, а за ней раскрасневшаяся Ира помешивала что-то в большой синей кастрюле на плите.

– Мам, ты в порядке?

– Решила попробовать сама сварить варенье, – объяснила Ира, не отрываясь от своего занятия. – Кто ж знал, что это не так просто, как кажется. Первая партия убежала, но теперь я буду умнее и не стану отвлекаться на сериал. Хотите попробовать?

Она повернулась к нам с робкой надеждой и радостью в глазах. Будто ей хотелось крикнуть на весь мир, что теперь она умеет варить варенье, но сделать это не могла, а потому мы должны были оценить всю прелесть её навыка.

– Да, давай, – кивнула Вика. – Только немного. Ма, у нас, кажется, был цикорий?

– Был, – кивнула она, накладывая горячее варенье в блюдца. – А вот хлеб, кажется, закончился. Сходишь? А я пока чайник поставлю.

Я пошла с Викой. Не знаю точно, почему не осталась с её мамой, может, просто боялась, что образ лёгкой и весёлой семьи, сложившийся в моей голове, будет разрушен, когда Ирина, размешивая цикорий в кипятке, будет расспрашивать меня о будущих планах и успехах в школе. Отчего-то мне не хотелось портить своё впечатление возможной реальностью.

На ступеньках «Антошки», разворачивая розоватую обёртку сосиски, стоял Михей, а об его ноги нетерпеливо тёрся рыжий кот. Мы чуть замедлились, а Михей, будто не замечая нас, уселся на ступенях и принялся разламывать сосиску, видно, чтобы коту было удобнее. Но тот, понюхав угощение, обижено отвернулся и с достоинством распушив хвост, спустился вниз.

– Ишь как, не нравится ему! – прогнусавил Михей. – Ну нет сегодня плотвы, Барсик! Избаловал я тебя…

Вика усмехнулась и подошла к расстроенному Михею.

– Конечно, после плотвы такие сосиски есть никто не захочет.

– Другие я и сам не ем… – как-то отрешённо сказал он.

Не раздумывая, Вика забежала в магазин и вернулась с упаковкой сосисок. А потом нерешительно протянула их Михею.

– Зачем? – оскорблённо нахмурился он. – Ты думаешь, мне нужно…

– Это Барсику… – смутившись, пискнула Вика. – К тому же ты сам говорил, что на что-нибудь сгодимся друг другу…

Выражение его лица вдруг потеплело, и он даже перестал казаться несуразным.

– А, – кивнул он. – Неместные… Ладно, спасибо. Барсику, думаю, понравится.

Он шёл по дороге в противоположную от Викиного дома сторону, а за ним семенил рыжий кот с высоко поднятым хвостом. Заворачивая в переулок, он поздоровался с высоким парнем в протёртых джинсовых шортах и белоснежной футболке.

– Нужно купить хлеб, – повернулась я к Вике.

– Я потратила все деньги на сосиски, – пожала плечами она, не отводя озабоченного взгляда с дороги.

– Скажи честно, тебя так зацепил Михей или его избалованный рыжий друг? – мне хотелось пошутить, чтобы скрыть странную неловкость, появившуюся после этой встречи.

Первое впечатление от Михея было совершенно отталкивающим, но теперь он будто повернулся другой стороной. Неожиданной. Приятной. И где-то глубоко стало даже стыдно от того, что сразу повесила на него ярлык.

– Он смотрит на нас… – со спокойной холодностью ответила Вика.

– Кто?

Я глупо повернулась и уставилась туда, где пару минут назад был Михей. Тот высокий парень всё стоял там и смотрел в нашу сторону.

– Ну и что? Может, он растерялся. Твоя рыжая копна волос свела его с ума.

Вика фыркнула, а потом покачала головой.

– Нет, тут что-то другое… Почему он просто смотрит и не идёт?

– Потому, что мы пялимся, как две дуры? – я приветливо помахала ему рукой, желая сгладить неловкость.

Но парень, будто очнувшись, развернулся и быстро пошёл в другую сторону.

Глава 7

Старые доски скрипели и чуть кололи ноги, а первые вечерние комары раздражающе звенели над ухом. Обмотавшись махровым полотенцем, я сидела на туристической подстилке, разложенной на мостках, и смотрела на плещущуюся в реке Вику. Она уже несколько раз махала мне, зазывая купаться, но мне не хотелось. Солнце садилось, и я чувствовала, что начинаю замерзать.

– Может, уже вылезешь! Хватит полоскаться! Я замёрзла!

– Может, уже перестанешь нудеть, – передразнивая мою интонацию, предложила подплывшая Вика, всё-таки выбираясь из воды, ловко подтянувшись и запрыгнув на мостки. Обмотав бёдра полотенцем, она стянула с себя мокрый топик и быстро натянула футболку.

– Я, конечно, понимаю, что мы тут одни и что красота не может смутить мир, но что, если за кустами притаился, скажем, желающий поймать для своего тигра плотвы Михей, а ты так уверенно переодеваешься? – я перевернула несколько страниц лежащей рядом книги о приключении Нэнси Дрю, которую пятнадцать минут назад пыталась начать читать, но смысл текста никак не получалось задержать в голове, и я раз за разом перечитывала страницы.

– Ну и пусть себе смотрит, – усмехнулась подруга, натягивая шорты. – Красотой смутить нельзя. Это ты верно заметила.

Она села рядом, и принялась вытирать полотенцем мокрые волосы. Я вновь достала из книги сложенный листок с цифровым рядом, пробежавшись по числам глазами.

– Хотя я бы больше обрадовалась тому парню, который завис на дороге, а потом сбежал, – Вика пихнула меня в бок. – Ничё такой, да?

Вместо ответа я закатила глаза. Мне не хотелось вслух соглашаться с подругой, но незнакомец и правда был симпатичным. Мы видели его издалека, но от моего и, видимо, от Викиного тоже внимания не укрылось его подтянутое сложение, светлые, небрежно уложенные волосы, правильные черты лица. Но сейчас обсуждать незнакомого красавчика не хотелось. Я быстро соображала, как сменить тему, но Вика сделала это сама.

– Я скоро пойду домой… Обещала матери пораньше прийти. Ей помощь нужна.

Я кивнула, складывая записку обратно в книгу и привычно расстёгивая сумку.

– Погоди, – голос Вики заставил меня замереть. – Дай книжку мне.

– Зачем?

– Читать буду. Записку оставь, не вытаскивай, – остановила меня она, увидев, что я перебираю страницы в поисках сложенного листочка.

С реки мы шли молча. Вика вырывала лепесточки цветка ромашки, что-то тихо бормоча себе под нос. Я шла рядом, слушая стрекотание в траве. Посмотрев на Вику, держащую в руках мокрое бельё, книжку и несколько белых цветочков с жёлтыми сердцевинами, я поймала себя на мысли, что мне комфортно в этом молчании. Комфортно и легко. А ещё меня совсем не тянет заглянуть в телефон, выложить сделанные у реки фото. Мне не нужно одобрение и просмотры от людей, которые словно вычеркнули меня из своей жизни после того, как я сорвала их идиотский план. Да, это стоило мне почти всего, но и поддерживать дальше эти издевательства над «Чушкой» я больше не могла. Пусть и побыла пару недель «Чушкиной подружкой».

Я снова вспомнила её. Она пришла к нам в начале прошлого года. Внешне Чушка была чем-то похожа на Михея. Может, большим носом, а может быть, нелюбовью к гигиене. От Чушки всегда пахло несвежим бельём. Она носила одну и ту же блузку несколько недель, пока на воротнике не появлялись тёмные разводы. Поговаривали, что, когда Чушка пишет контрольную, она ковыряется в носу и размазывает свои сопли под партой. «Чушка… Как же её зовут?.. Нина, что ли? Или Настя… Странно, что имена таких людей быстро стираются из памяти, вытесненные обидными прозвищами… Сначала она стала «графиней Чушаковой», потому что, когда пришла, подсаживалась ко всем и рассказывала, как богато живёт, а потом просто Чушкой…» – воспоминания о том, как сложилась судьба этой странной девушки, давили на меня отчасти чувством брезгливости, отчасти вины.

Чушку не любили ни мы, ни учителя, хотя последние не стеснялись «выезжать» за счёт девочки с хорошей памятью. Она часто выступала с какими-нибудь длинными стихотворениями или отправлялась на гуманитарные олимпиады. Мы же просто травили её. Правда, с каждой новой пакостью, сделанной терпиле Ушаковой, мне становилось всё гаже.

Однажды я попыталась вступиться. Было страшно. Не хотелось оказаться в одной лодке с Чушкой. Не хотелось найти у себя в сумке дохлого хомяка под смех одноклассников и дурацкие шутки про обед из дома. Не хотелось, чтобы брызнули водой из унитаза или ещё каких-то гадостей. Я лишь сказала, молможет, оставим её в покое? И в мою сторону полетели первые тихие смешки про то, что мне Чушку жалко. Впрочем, они быстро прекратились, а я больше не поднимала этот вопрос.

Зато в следующий раз, когда ребята решились на очередной жестокий розыгрыш, я рассказала классной. Может, они правильно объявили мне бойкот? Может, я действительно предатель? Но больше я не могла.

– Зацепила! – громко крикнула Вика, отбросив сердцевину с двумя оставшимися белыми лепесточками. – Я его зацепила! Ну, того парня, который нас испугался, – пояснила она.

– А, ну конечно! Ты думаешь, я не заметила, что ты сначала лепесточки у цветка пересчитала?

– Ты просто невыносима, Эмма! – всплеснула руками она. Когда со дна сумки раздался пищащий звон, я не сразу обратила на него внимание, но вскоре звук повторился. – У тебя телефон, кажется, разрывается.

Вика усмехнулась, видимо, разглядывая гамму эмоций на моём лице: от удивления до настороженности. «Интересно, кому я могла понадобиться? Может, мама? Или Дарья ищет? – сердце взволнованно билось под рёбрами. – Что это меня так колошматит? Не мои же дебилы-однокласснички придумали какой-нибудь тупой прикол?»

Отыскав подрагивающими руками смартфон на дне сумки, я нерешительно подняла его на уровень глаз. Медленно. Слишком долго. Будто он мог взорваться в моих руках. Выдох облегчения. Это Лиля.

Мы познакомились не так давно, когда я попала в больницу с пиелонефритом. Лиля проходила практику и ухаживала за моей соседкой по палате – пожилой бабулей с искореженными артрозом руками, камнями в почках и скверным характером. Но все её упрёки и придирки Лиля сносила легко и сводила в шутку. А ещё она очень любила кофе и почти везде носила с собой розовый термос со спящей овечкой. Как-то, ставя своей подопечной укол, она позвала меня выпить с ней кофе.

– Думаю, мне нельзя, – голос прозвучал тоскливо.

– Думаю, всё хорошо в меру, – ответила Лиля. – Ты же не три кружки кофе выпьешь со мной, а только половину. Больше не дам, не думай. Так оно тебе на пользу пойдёт. Послушай будущего врача.

В тот вечер она рассказала мне о том, что ужасно устала от бесконечной зубрёжки, от постоянного страха, что не поступит в ВУЗ, и от навязчивой идеи оставить свою мечту стать хирургом. А я думала о том, что у неё хотя бы есть мечта. И что такого вкусного кофе я не пила никогда.

С тех пор Лиля каждый вечер звала меня на небольшой диван за раскидистым фикусом в больничном коридоре. Наливала две небольшие пластиковые чашечки горячего кофе и рассказывала. А потом слушала меня. Кажется, однажды я рассказала ей про Чушку…

– Эммка, совсем пропала! Как ты? – её голос, неестественный из динамика телефона, показался больным.

– Я у тётки сейчас в деревне, здесь… беда со связью, – я извиняющимся взглядом посмотрела на Вику, которая ободряюще и с пониманием улыбнулась мне в ответ и махнула на прощанье рукой. – Не всегда ловит, знаешь… Как у тебя дела? Голос какой-то… уставший.

– Да... Я б тоже хотела уехать в какую-нибудь глушь к тётке, чтобы никто меня не доставал. Вообще у нас не принято так говорить, но я по тебе скучаю, Эммка, надеюсь, у тебя всё в порядке, и ты ко мне как-нибудь забежишь поболтать за кружечкой горячего кофе. Теперь тебе можно целую. Только давай не так, как в прошлый раз. Просто заходи как друг, ладно?

– Ээээ… Ладно… Лиль, у тебя вообще всё хорошо?

– Да всё как обычно. Сплошной день сурка, если честно. Но каждый раз с новой изюминкой… Ладно, давай, мне пора. Режимный момент, сама понимаешь. Рада была тебя услышать. Ты звони, когда сеть появится. Я почти всегда на связи.

Я растерянно смотрела на светящееся анимированное сердечко на заставке экрана, не понимая, что же так сильно меня озадачило. Качнув головой, я попыталась отогнать от себя это чувство. В конце концов, это же моя Лилька, а она всегда была немного с приветом. Лиля говорила, что все настоящие медики должны быть немного необычными людьми. Иначе ты просто «не вывезешь», так она объясняла, немного щурясь и вытягивая губы, чтобы отпить наш любимый ароматный напиток. Лиля рассказывала много о своей учёбе в техникуме и родителях. Её отец был судмедэкспертом, а мама патологоанатомом. Её они тоже видели в этой отрасли. Но Лиля не просто выбрала иное направление, но и входить в профессию решила с самых азов.

Решив, что в ближайшее время снова позвоню старшей подруге, я набрала маму, но её телефон оказался выключенным. Набрав номер отца, я долго слушала протяжные гудки, которые так и не прервались его голосом. Успокаивая себя мыслью о том, что родители просто ещё не вернулись с прогулки, я дошла до дома.

Дарья сидела в беседке за столиком и делала вид, что очень увлечена книгой, раскрытой на середине.

– Эмма, – она поприветствовала меня как можно более непринуждённо, но я расслышала облегчение, прозвучавшее в её голосе. – Как погуляли?

– Отлично! – я приземлилась на пластиковый стул напротив Дарьи. В моих словах не было лукавства, и Дарья это почувствовала, потому что её губ коснулась лёгкая улыбка.

– Я рада. Эта Вика кажется мне хорошей девушкой… Что? – она прервала свою мысль, увидев саркастическую улыбку на моём лице.

– Будем обсуждать моих друзей?

Она молчала некоторое время, серьёзно глядя на меня, а потом сказала:

– Можем обсудить всё, что захочешь. Что тревожит тебя?

– С чего вы решили, что я тревожусь, тётя Даша?

– Ты как кактус: выставила иголки и пытаешься ими ранить всех, кто протягивает тебе руку…

– А с чего вы решили, что мне нужна чья-то рука? – я встала, намереваясь уйти. – И сеанса психотерапии я не просила.

– Да, конечно, извини… – её извинения подействовали на меня странным образом, выбив желание ерничать, и я села обратно – Если не хочешь говорить о себе, не надо. Можем поговорить… Да хоть о той комнате, что находится напротив твоей, которую ты отперла.

По спине пробежал противный холодок, а Дарья вновь улыбнулась, явно довольная произведённым эффектом. Тяжело сглотнув появившийся в горле ком, я пыталась понять, что чувствует Дарья, прочитать её эмоции, но лицо тётки ничего не выражало теперь.

– Что же ты молчишь, Эмма?

– Я… – прочистив пересохшее горло, – я не знаю, что сказать… Как вы узнали?

– Ты не вернула ключ на место, – равнодушно пожала плечами она, видимо потеряв интерес к моему лицу и повернувшись к тёмным вечерним деревьям за забором.

Чёрт бы побрал этот ключ, моё любопытство и всё это место! Щёки горели от стыда и неловкости. Показалось, что это хрупкое подобие понимания, возникшее между нами, теперь безвозвратно рассыпалось. И самое паршивое, что я, кажется, жалела об этом. Лихорадочно соображая, что сказать и как оправдаться, я понимала лишь, что несправедливо отвечаю на доброту этой женщины. Но идеи, как объяснить проникновение, не было. В голове было предательски пусто. Масло в этот горящий коктейль эмоций подливало ещё и то, что я не видела гнева или недоумения на её лице. Оно вообще не выражало никаких эмоций.

– Как тебе эта комната?

– Она… Так похожа на ту, в которой живу я…

– Верно, – тонким палацем Дарья поглаживала корешок книги.

– Странно… – усмехнулась я. Мне хотелось спросить её, что она думает о моём поступке, сильно ли я её разочаровала, хотелось даже извиниться, но я сказала совсем другое. – Мне показалось, что некоторое время назад она была обитаема…

Вместо ответа Дарья кивнула и поднялась, захлопнув книгу. Я услышала тихий вздох, когда тётя медленно направилась к дому. Что он означал? Усталость? Обиду? Боль? Сама не понимая, почему спрашиваю так тихо, будто боясь потревожить чужие переживания, я на выдохе прошептала:

– Кто там жил, тётя Даша?

Она замерла с напряжённо-прямой спиной, и я затаила дыхание, а глаза почему-то защипало. Я была готова поклясться, что Дарья прикладывала все усилия, на которые только была способна, чтобы сохранить самообладание, но с каждым мгновением сдавалась себе. Тогда я остро почувствовала, что сейчас, в эту минуту, передо мной стояла не «аристократка», передо мной был оголённый нерв. Тоска сочилась из каждой её напряжённой мышцы и пропитывала всё пространство вокруг. Я тоже, будто вдохнув её вместе с наполненным запахом роз воздухом, почувствовала, как больно сжалось что-то в груди. Когда Дарья тихо ответила:

– Моя дочь… Доброй ночи, Эмма.

Она уже скрылась в доме, а я всё сидела на садовом стульчике, вцепившись пальцами в тёплый пластик и не понимая, почему слёзы льются по лицу и отчего так больно, что хочется выть.

Утром Дарья порхала по кухне, как ни в чём не бывало. Она сварила овсянку и украсила её свежими ягодами клубники. Заметив меня в дверях, тётя широко улыбнулась, приглашая к столу. Не понимая, для чего, я искала на её лице хоть маленький отпечаток вчерашнего разговора. Не зная, что именно хочу увидеть, высматривала растерянность в её улыбке или припухлость вокруг глаз. Вчера вечером мне показалось, что Дарья открыла что-то очень важное, но что… Я так и не смогла понять.

Всю ночь, ворочаясь в постели, я думала о дочери Дарьи. Пыталась представить её себе, и с глубокой досадой осознала, что не знаю о ней абсолютно ничего. Даже имени. Не знаю, какой она была, что любила, как выглядела и, главное, что с ней случилось. Зато теперь, кажется, мне становилась ясна истинная причина моего пребывания тут. «Меня отправили сюда для того, чтобы я смогла поддержать Дарью, а я… А что делаю я?!» – от этих мыслей стало невыносимо тошно.

А ещё я злилась на родителей за то, что ничего не сказали, за то, что сами не решились сделать то, для чего прислали меня. Кое-как успокоившись, я приняла решение быть внимательнее к Дарье, имне наконец удалось уснуть. Но сон был рваным. Я постоянно просыпалась, а на утро чувствовала себя абсолютно разбитой, и вид жизнерадостной Дарьи вызывал некоторое недоумение.

– Как ты себя чувствуешь? – тётя нахмурилась и внимательно посмотрела на меня, заметив подавленное настроение.

– Я в порядке. Спала просто плохо из-за духоты.

Дарья смущённо улыбнулась, пододвинув ко мне тарелку с овсянкой.

– Прости, я обязательно найду ключ.

Мысленно одёрнув себя за прозвучавшую колкость, я протолкнула в рот ложку каши. Она оказалась удивительно вкусной. Или просто сказывался пропущенный вчера вечером ужин. Но моя тарелка опустела, кажется, слишком быстро, а Дарья, заметив это, предложила мне добавки.

– Очень вкусно!

– А ты сомневалась? – на её лице отразилось искреннее недоумение, а потом она мягко добавила: – Не всё, что на первый взгляд кажется нам отталкивающим, оказывается таковым при более тесном знакомстве, поверь.

И я кивнула в ответ, понимая, что верю. Понимая, что её слова, наверное, отражают мою ситуацию, отношение к Дарье и к этому месту.

Когда отправлялась на прогулку, не встретила сопротивления со стороны тёти. Это немного подняло настроение. Она лишь кивнула, привычно улыбнувшись, тихо попросив: «Будь осторожна», но ощущение напряжённого взгляда из окна, уперевшегося в мою спину, вновь провожало до самых ворот. Остановившись у калитки, я обернулась, желая подтвердить свои опасения. Но за мной никто не следил. Дарьи не было ни в одном окне. Лишь тюль на кухне колыхнул ветер.

Ноги привычно несли меня к озеру. Я бы не удивилась, если бы встретила там Вику. Кажется, поваленная в воду ива стала нашим местом встреч. И нас обеих это полностью устраивало. Я думала о том, читала ли Вика книгу или положила на стол с мыслью приступить к чтению и отложила его «на потом»? И если всё же читала, то на какие мысли её это навело. Может быть, она обнаружила внутри какие-нибудь пометки, что-то, что могло бы немного рассказать о дочери Дарьи... Может, она нашла какую-нибудь запись типа «Любимой доченьке в её праздник с огромной любовью!»

Незаметно для себя я пришла к поваленному в воду стволу. На нём кто-то сидел. И это была не Вика. Немного раздосадованная, я решила сделать вид, что прохожу мимо, и украдкой попытаться разглядеть юношу, который опустил в воду босые ноги.

Он был красив. Его задумчивый взгляд придавал правильным чертам лица загадочности. Парень провёл рукой по тёмно-каштановым, чуть длинноватым волосам, но они снова тут же упали на лоб, ровно разделившись пробором. Кипенно-белая футболка оттеняла смуглую кожу. Он засунул руки в карманы джинсовых шорт, высунув наружу лишь большие пальцы.

Кажется, юноша кого-то ждал. Он чуть прищурился, когда я проходила мимо, словно бы это помогло ему лучше разглядеть меня. Когда я проходила по дороге максимально близко от него, он вскочил, будто опомнившись, спешно обувая оставленные в траве шлёпки.

– Юля! Юль, привет! – на его лице было искреннее удивление и радость, как будто он встретил старого друга. Он пошёл в мою сторону, приветливо улыбаясь. Я растерянно заозиралась, прежде чем успела сообразить, как нелепо выгляжу. А парень уже подошёл так некомфортно близко. – Юля! Сразу не узнал. Смотрю, ты или нет...

– Вы меня с кем-то перепутали, – он стоял прямо передо мной, закрывая дорогу. Это вызывало лёгкое чувство тревоги и замешательства, и я сделала шаг в сторону, желая обойти юношу. – Я пройду?

Не обратив внимание на моё желание пройти, он, чуть нахмурившись, вглядывался в моё лицо.

– Ты уверена? – его пальцы легко сомкнулись вокруг моего запястья. – Это же... Юль... Мне жаль, что так вышло...

Я не слушала, всем своим вниманием упираясь в эту руку.

«Какого чёрта он себе позволяет?! Да будь мы хоть трижды знакомы, он не имеет права удерживать меня!»

– Немедленно. Отпусти. Мою. Руку.

– Юлька, ну что ты? – опешив, он разжал пальцы. Его глаза испуганно забегали, а голова начала немного дёргаться.

«С ним не всё в порядке... –пронзила меня тревожная догадка. – Это что-то нервное. Возможно, он вообще сумасшедший».

– Я не Юля, – постаравшись вложить в голос как можно больше дружелюбия, я немного попятилась, отметив, что подёргивания головой стали отчётливее. – Вы обознались, перепутали меня с кем-то.

Ещё один шажок. Он положил ладонь на основание шеи, словно бы это помогло унять сокращение мышц, но его голова продолжала отрывисто дёргаться, а лицо исказилось от напряжения. Другой рукой он снова попытался коснуться меня. Я отшатнулась. Этот парень пугал меня.

– Послушай...

– Нет, это вы послушайте, – голос сорвался на сдавленный крик. – Я вас не знаю. Вы меня перепутали с кем-то, видимо, очень на меня похожим… – повторила я, отчаянно стараясь совладать с испугом, звучащим в моём голосе. Медленно отступая, кажется, готовая уже развернуться и бежать домой без оглядки, я пыталась не выдать свой страх.

– Прошу… – он старался дышать медленнее в попытке успокоиться, но это только увеличивало моё желание немедленно прервать этот странный диалог. – Выслушай меня…

Я видела, что ему нужна помощь, но не знала, как её оказать. Больше всего пугала перспектива того, что это состояние может усугубиться, что приступ усилится, достигнув критической точки, а я ничем не смогу помочь.

– Вам нужна помощь! Я позову! Тут живёт моя тётя. Она психолог, но, думаю, сможет как-нибудь помочь…

– Нет… Со мной всё в порядке… Не бойся… – Он крепче обхватил ладонями шею и основание головы. – Это бывает, когда я волнуюсь… Результат сотрясения…

– Эмма! – голос Вики раздался откуда-то сбоку. Я совсем не заметила, как она подошла– Что происходит? Вам нужна помощь?

Она чуть нахмурилась, сосредоточив внимание на парне, но в голосе проскользнуло искреннее участие.

– Нет… Всё в порядке… Извините… Возможно, я и правда ошибся… – Он виновато улыбнулся, всё ещё сжимая руками голову. – Простите, что напугал вас…

Развернувшись, он медленно побрёл в сторону деревни.

– Может, вас проводить? – страх уступил место жалости. Мысленно ругая себя за проявленное малодушие, я постаралась вложить как можно больше сожаления в свой голос.

Он обернулся и отрицательно кивнул, а затем продолжил свой путь. Мы долго смотрели ему вслед. А потом Вика тихо сказала:

– Я не буду спрашивать, кто это, но хотя бы что он хотел?

– Не знаю… Он меня перепутал с какой-то Юлей. Хотел с ней в чём-то объясниться…

– Жесть… В этом месте у всех кукушка не на месте…

– Похоже на то, – я согласно кивнула.

– У меня идея! Отправляемся на пикник! – она заявила это безапелляционным тоном. – Тебе нужно развеяться!

Только сейчас я заметила набитый рюкзак за её плечами.

– Я ничего не взяла.

– Знаю. Я всё взяла за тебя. Тебе не кажется, что слишком много красот этого места проходит мимо нас? Что мы тут видим? Психи и «Антошка» как местная достопримечательность!

– А я думала, ты в восторге от озера, реки и ромашек. Это же то, что так необходимо твоему творческому началу.

– Подколола? – она выгнула бровь. – Мне нужно больше впечатлений! Ты идёшь?

Обречённо вздохнув, я кивнула. Вика уверенно шла в сторону леса.

– Не боишься заблудиться?

– Зато будет о чём петь!

– Если нас не съест медведь.

Она усмехнулась.

– Тут вообще из медведей только психи и Михей! Отлично! Первый куплет готов! – её энтузиазм вызвал у меня улыбку. – Чувствуешь, как тут рифмы ложатся! Не боись, далеко не пойдём.

– Ага, – в тени деревьев дышалось легче, и начавшаяся было отдышка отступила.

Шум листвы переплетался с журчанием ручейка, впадающего в озеро. Мы шли против течения, осматривая цветы под молоденькими деревцами. Вика тихо напевала что-то ритмичное себе под нос, а я, как ни старалась, не могла выбросить из головы того парня. «Он ведь что-то хотел мне сказать… Может, стоило выслушать, пусть даже он говорил бы это всё своей знакомой Юле…»

– Привал!

Глубоко задумавшись, я врезалась в остановившуюся Вику. Она уже стянула с плеч рюкзак и доставала оттуда туристическую подстилку.

– Эй, ты чего?! – она возмущённо уставилась на меня, но, заметив растерянность на лице, выпрямилась и, участливо уточнила: – С тобой всё в порядке?

Мы стояли на небольшой окружённой деревьями полянке, которую пересекал ручей. Здесь было прохладно и пахло хвоей. Под ногами росли кустики черники и осока. Я села на расстеленную подстилку. Вика плюхнулась рядом и достала из недр рюкзака металлический термос.

– Я всё думаю об этом парне…

– Так сильно понравился?

– Иди ты. Может, стоило его выслушать…

– Может, только уж теперь чего… Ты не выслушала.

Её прямолинейность обескуражила. Я не нашла, что ответить. Она тоже молчала.

– Наверное, ему непросто с таким тиком… – её голос прозвучал так громко для тишины этого места, что я поморщилась.

– Бывает и хуже… – Не знаю, почему я вспомнила это и почему решила рассказать Вике, но казалось, что, если эта история прозвучит, станет легче. – Я лежала в больнице с пиелонефритом. Мне уже разрешалось гулять. Я несколько раз в день спускалась вниз к палатке с вкусняшками. Там были очень вкусные печеньки. Врач запрещал солёное, могли быть осложнения, но… Так вот, я уже возвращалась с улицы, старалась ни на кого не нарваться. До палаты оставались считаные шаги, когда я услышала женский плач из кабинета врача. Такой надрывный… В нём было столько… Отчаянья… Не знаю, почему я не свернула в другую сторону, к моей палате. Я встала у двери, затаив дыхание, прислушалась… Врач говорил о ком-то очень близком этой женщине. Для кого она стала почти чужим человеком. Я не разобрала, что он объяснял, но помню, что она с надеждой спросила про амнезию, а врач сказал: «Понимаете, в таком состоянии люди могут начинать жить в своей немного искажённой реальности. И в ней близким и друзьям иногда отводятся совершенно иные роли, чем в действительности. Явление это очень редкое, а потому мало изученное. Возникает как защитный механизм на травмирующие события»… То есть этот человек перестал быть собой и стал кем-то другим. Возможно, где-то сейчас живёт женщина, а её муж думает, что она его сестра или домработница…

Вика молчала, глядя перед собой, поглаживая указательным пальцем ободок металлического стакана. Я смотрела на неё и знала, что смогу поделиться этой глупой мыслью:

– Этот парень натолкнул меня на странную мысль: «А вдруг это он?» Вдруг я – часть его воображаемого прошлого или что-то типа того… Глупо, да?

Она пожала плечами, вздохнув, будто, пока я рассказывала, дышала только в половину. И теперь наконец позволила лёгким наполниться воздухом.

– Всё может быть, Эмма… Но, скорее всего, ты сейчас ищешь чёрную кошку в тёмной комнате, а правда в том, что её там нет.

Я кивнула, прекрасно понимая, что Вика права, принимая из её рук тёплую кружку с травяным чаем.

– Ты права. Я действительно строю какие-то фантастически нереальные теории… Просто столько странностей и вопросов, на которые нет ответов…

– Ну почему? На один из них я готова дать тебе сейчас ответ, – спокойно сказала она и, выдержав мучительную паузу, добавила. – Мне известно значение цифровых рядов в найденной тобой записке.

Глава 8

– И какое у них значение? – кажется, прежде чем прозвучал ответ на этот вопрос, прошла вечность. Или время замерло лишь для меня.

– Это шифровка, – Вика достала из рюкзака книгу, которую взяла с собой, чтобы, видимо, сразить меня своими умозаключениями. Я не могла определиться, что чувствовала по этому поводу. Восторг? Благодарность? Или зависть, что разгадка найдена не мной? Поэтому молча смотрела, как Вика расправляет сложенный на коленях знакомый листок бумаги. – Вот, каждый период состоит из трёх разделённых слешем чисел. Также некоторые отделены знаками препинания. Из чего следует, что за цифрами стоят слова…

Я кивнула, немного раздосадованная тем, что сама не обратила внимание на запятые и точки, а Вика продолжала:

– Сначала я решила, что каждому числу соответствует буква, но там есть слишком большие числа, и эта теория отпала. Тогда я и подумала, что каждые три числа указывают на страницу, строчку и порядок расположения слова в ней. Вчера, когда пришла домой, решила это проверить, и у меня получилось вот что…

Она протянула мне сложенный тетрадный лист, и я почувствовала, как подрагивают пальцы. На секунду показалось, что моей щеки коснулось прохладное дыхание, будто хозяйка книги стояла прямо за спиной. Будто она звала меня. Желая, чтобы я узнала её историю. «Это ветер, всего лишь ветер», – твёрдо решила я, разворачивая мягкую бумагу. На клетчатой глади угловатым Викиным почерком были выведены строчки:

Мое сокровище не стоит целое состояние, но оно дорого для меня и, надеюсь, для тебя.

Оно спрятано в нашем месте, где всё нефритово-зелёное.

– И что это значит? – в груди неприятно свернулось лёгкое разочарование. Это была шифровка банального секретика с указанием какого-то девичьего клада. Мысленно одёрнув себя за резкость, прозвучавшую в вопросе, я посмотрела на ликующую Вику.

– Мы не знаем, чья это книга, но знаем, что он был не один. Что это послание кому-то предназначалось, – пояснила она.

– Я знаю, кому принадлежала книга… – теперь пришёл мой черёд делиться информацией.

Я рассказала про вчерашний разговор с Дарьей, про то, как тётка выяснила, что я была в той комнате, и про то, кто там жил раньше.

– …Видимо, книга принадлежала ей. Вот только я… Я даже не смогла узнать, как её звали и что с ней случилось… – я вздохнула, отворачиваясь. Рассказывать о том, как на меня подействовала эта история, совершенно не хотелось.

Стеснения в своих чувствах были для меня чужды, и открыть их Вике не казалось зазорным. Но вот только я сама так и не разобралась в причине такой бурной реакции на Дарьино откровение.

– Я думаю, что ещё предоставится случай поговорить с ней об этом. Ты только не дави, и не пори горячку. До родителей дозвонилась?

Я отрицательно покачала головой. О них сейчас думать совершенно не хотелось. Я была зла. Зла за то, что должна разбираться во всём сама, что моего мнения, а хочется ли мне вообще это делать, никто не спросил, что они не берут трубки, и всё это выглядит так, будто эти двое спихнули неудобного ребёнка женщине, которая недавно потеряла своего…

– Не буду больше звонить! – мне хотелось, чтобы это утверждение прозвучало твёрдо, но вышло обиженно, и я разозлилась ещё больше.

Вика понимающе промолчала. А потом осторожно спросила:

– Как думаешь, кому предназначалась эта шифровка?

– Может, Дарье?.. – я задумчиво пожала плечами. – В случае, если у них были дружеские отношения, такое ведь бывает. Или Дарья шифровала это для неё…

– Вряд ли, – покачала головой Вика. – Твоя тётя не производит впечатление мамы-подружки. Она, скорее, опекающая. Да и текст как будто составлен подростком, я не вижу, чтобы нечто подобное написал взрослый человек. Мне кажется, что эта девушка получила или сама составила шифровку для подруги или для, скажем, друга… А что?

Она с вызовом посмотрела на мою саркастичную улыбку.

– Ничего. Просто мы не знаем даже её имени, но уже строим теории касательно её друзей.

– Мы рассматриваем все возможные варианты. Было бы неплохо найти отправителя или адресата этой шифровки.

– Давай хотя бы узнаем для начала, как её звали…

Мы замолчали, погрузившись каждая в свои мысли. В моей голове крутились смутные тревожные догадки, но озвучивать их не хотелось. Чем больше я думала, тем назойливей вспоминался странный парень, встретившийся мне утром. «Он хотел что-то сказать… Он увидел меня идущей со стороны пролеска и перепутал со своей знакомой… Я обязана выяснить, как звали мою двоюродную сестру!»

С Викой мы разошлись на повороте к Дарьиному дому. Она не стала возвращать мне книжку, потому что сюжет о гениальной девушке-детективе всё же увлёк её, но оба листочка со странным посланием всё же отдала.

Вернулась домой я с твёрдым намереньем поговорить с Дарьей, но совершенно не представляла, как начать этот диалог. «Тёть Даш, расскажи мне о своей дочери?» или, может быть, «В запертой комнате я нашла книгу с шифровкой, не знаешь, кому она предназначалась?» Всё было каким-то бредом.

Тщательно вытерев ноги, я вошла в дом, наполненный звуками музыки, совершенно отчаявшись придумать благовидный предлог затронуть болезненную тему. Взгляд тут же упёрся в дорожный чемодан, придвинутый к вешалке.

Дарья Михайловна с закрытыми глазами сидела перед роялем, и её длинные тонкие пальцы создавали чарующую мелодию. Я застыла на пороге её комнаты, прислонившись к дверному косяку. Казалось, будто всё моё тело обратилось в слух, впитывая каждую ноту.

– Прекрасно, не правда ли? – произнесла Дарья, не открывая глаз, и я ощутила лёгкое смущение из-за того, что она почувствовала моё присутствие. Словно меня поймали за подсматриванием в окна. – Все люди на планете говорят на разных языках. Ты не поймёшь иностранца, если не выучишь его язык, но музыка – это универсальная речь, понятная каждому, даже людям, далёким от неё… Она связывает людей через поколения. Ведь через Лунную сонату с нами общается сам Бетховен…

– Это не Лунная соната…

Дарья улыбнулась и, приоткрыв глаза, посмотрела на меня с некоторым одобрением.

– Верно. Это времена года Чайковского. «Октябрь». Пётр Ильич был гением... Вслушайся. С каждым звуком ты не просто окутан осенью, но и сам будто замираешь вместе с природой... – Она замолчала, снова прикрыв глаза. А печальная, но такая умиротворяющая мелодия всё продолжала литься, создаваемая из её пальцами, клавишами и струнами.

Наверное, Дарья думала, что я уйду, поднимусь к себе, а я стояла в дверях, боясь пошевелиться. Вглядываясь в печально сдвинутые к переносице брови, пытаясь угадать, что она чувствует. Может быть, пытается заставить себя «замереть»? Уйти в спячку? Перестать чувствовать? «Тебе ли не знать, Дарья Михайловна, что это путь в никуда? Но, видимо, именно этого тебе сейчас больше всего хочется – отвлечься или хотя бы «замереть»…»

Она опустила руки на колени и посмотрела на меня долго и изучающе.

– Мне нужно уехать по работе. Я ждала тебя. Собирайся, и я вызову нам такси. Ты поедешь со мной.

– Что? – Вся меланхолия, навеянная размышлениями и музыкой, немедленно улетучилась, уступив место удивлению. – Куда?

– Это по работе, – она смотрела на меня прямо, но мне показалось, что в её взгляде промелькнули страх и сожаление. – Меня не должны были дёргать, но так вышло. Это очень важно, Эмма, пойми…

– Я понимаю, – перебила я, совершенно выбитая из колеи этой новостью. Мне не хотелось уезжать. Не хотелось оставлять Вику. Я понимала, что рядом с Дарьей я смогла бы больше узнать о её дочери, но осознание того, что большую часть времени я должна буду проводить в номере, меня не прельщало. – Но я тут при чём? Ты будешь уходить, я буду торчать где-то одна. Понятно, что мне это надоест, и ты будешь переживать по поводу того, что я куда-то отправилась в незнакомом месте?

Она кивнула. Кажется, такой вариант ей тоже рассматривался, и именно он так пугал Дарью. Почувствовав, что попала в цель, я ощутила уверенность и решила продолжать настаивать.

– Я могла бы подождать тебя здесь. Обещаю, дом не сожгу.

Она криво усмехнулась, глядя на меня немного затравленно, и мне стало от этого тяжело.

– Не доверяешь… – тихо констатировала я после молчаливой паузы.

Действительно. Как она будет мне доверять, если в первый же день её отсутствия я стащила ключ, а потом проникла в комнату её дочери? Дарья имела полное право сомневаться во мне, я это понимала. И осознание давило на меня тяжким грузом.

Я представила, как буду коротать с ней вечера в атмосфере, так и не устоявшихся взаимоощущений. Эти короткие неловкие разговоры. Мне нравилась Дарья. Мне стала симпатична её спокойная уверенность и умение всегда находить компромисс. Но как сложится наша жизнь в других условиях. Или, может, она вообще хочет отвезти меня домой, а это в данный момент наихудший вариант. Он означал бы, что тайна, окутавшая мою двоюродную сестру, останется неразгаданной. И что я потеряю связь с Викой. Даже если бы мы обменялись контактами, это уже не то. А самое неприятное, что всё, что окружало меня в последние пару месяцев в школе, может вернуться в виде случайных встреч, и создавание видимости, будто мне абсолютно всё равно, будет даваться с большим трудом.

– Нет, милая… – задумчиво ответила Дарья после минутной паузы. Кажется, она тоже что-то решала для себя. – Причина моего решения в том, что я отвечаю за тебя, а не в моём недоверии. Я переживаю за тебя…

– Теть Даш, – я постаралась вложить в это обращение всю мягкость, на которую была способна, и благодарность за то, что она не сердится на меня. – Я справилась бы здесь. Присматривала бы за цветами, содержала бы дом в чистоте… Я справилась бы со всем, что ты мне поручила… – Я медленно шла к растерянной женщине, не разрывая с ней зрительного контакта, заметив, как в её глазах загорается что-то. Может, надежда? Это придавало сил. – Мне не хочется уезжать… Я могла бы подождать тебя здесь. Тут Вика…

«Вика! Она могла бы всё спасти! Стать решающим аргументом!» – не раздумывая над зародившейся идеей, я предложила:

– Вика могла бы пожить со мной! Она ведь, кажется, понравилась тебе… Она бы за мной присмотрела, а я за ней…

– Перегибаешь, Эмма, – тётя рассмеялась, и я поймала себя на мысли, что никогда не видела, как она смеётся. – Но насчёт Вики ты права. Думаю, это успокоило бы меня. Поможешь мне связаться с её родителями? Я должна поговорить с ними об этом лично. Это не однодневная ночёвка.

Вика пришла тем же вечером с небольшим рюкзачком за спиной, в котором лежали комплект сменного белья, купальник и тетрадь с набросками стихов. Через плечо была перекинута лямка гитарного ремешка.

– Ты носишь инструмент без чехла? – удивилась Дарья, разглядывая потёртые кое-где деревянные бока.

– Ага, у меня его и не было. Гитара досталась уже такой, – пояснила Вика. – Родители купили мне акустическую на день рождения, но я всё равно люблю играть на этой. Она – моя первая, родная, что ли. Я её с собой взяла сюда. Родителям сказала, что ту просто жалко, а на самом деле к этой прям рука лежит. Только вот чехол от той ей маловат.

Дарья с пониманием кивнула, а потом переключилась на делегирование обязанностей:

– Деньги я вам оставляю в кошельке, в ящике. Там немного, но на неделю хватит, даже на две. Постарайтесь не растратить всё в первые пару дней… – она старалась не показывать виду, но я заметила, как Дарья нервно покусывает губу, а большим пальцем левой руки постоянно поглаживает ноготь указательного.

Она переживала за нас с Викой, и я снова невольно провела параллель между ней и мамой. «Так отчего же она не звонит мне?»

– Эмма! Эмма, ты меня слушаешь?

Я сморгнула, поняв, что, задумавшись, пропустила длинную инструкцию о том, как нам нужно жить эту неделю без тёти.

– Не переживай, мы справимся! – это заверение, кажется, совсем не убедило Дарью, и она неуверенно смотрела на меня. – Вика со мной. Она всё поняла и, если что, всё подскажет, ведь так?

Подруга утвердительно кивнула. Дарья ещё долго мялась у порога, вновь перечисляя, что нам непременно нужно будет не забывать делать, где это всё записано и куда, если что-то случится, нужно звонить. Она вышла из дома, когда ожидающее такси начало приплюсовывать деньги за простой. Мы с Викой не пошли провожать её. Как только за тёткой закрылась дверь, подруга отправилась в комнату моей двоюродной сестры, которую мы с Дарьей прибрали утром, чтобы Вика смогла с комфортом разместиться в ней на время Дарьиной командировки.

Прислушиваясь к тому, как Вика топает наверху лестницы, направляясь в приведённую в порядок комнату, я подошла к окну в кухне. Одинокая фигурка с идеально ровной спиной приближалась к забору. Через открытую форточку до слуха доносилось тихое постукивание о плитку колёсиков дорожного чемодана, который Дарья катила за собой. Несмотря на величавую осанку и изящную одежду, тётка казалась хрупкой и как будто потерянной. Я смотрела ей вслед, невольно вспоминая тотстранный разговор, состоявшийся между нами во время уборки комнаты её дочери…

Вытирая слой пыли с полок, мы с тётей молчали. Она глубоко погрузилась в свои мысли, а я просто не знала, с чего начать, пытаясь собрать воедино встречу с парнем у озера и его настойчивое желание поговорить с девушкой по имени Юля. Чем больше я думала об этом, тем больше тишина давила на меня. Набравшись смелости, я обернулась к Дарье и попросила прямо:

– Расскажи мне о ней! Её звали Юля, верно?

– Твою сестру? – она спросила это так растерянно, будто я только что задала вопрос о том, как звали её четвероюродную прабабушку.

Вместо ответа я кивнула, с удивлением подмечая, как выражение лица Дарьи меняется с задумчиво-печального до озадаченного. А прежде чем её голос зазвучал вновь, мне показалось, что в её взгляде промелькнул страх.

– Я расскажу тебе о ней. Обязательно. Когда вернусь, хорошо? – хрипло выдавила она, будто каждое слово царапало ей горло. А потом она отвернулась и принялась усердно протирать полку.

Возле ворот тётка замерла в нерешительности и, взявшись за ручку, оглянулась на дом. Поборов в себе желание отскочить от окна, я помахала ей рукой на прощанье. Она не увидела и через несколько мгновений скрылась за воротами.

– Ну, с чего начнём? – голос Вики прозвучал за спиной так отрезвляюще-звонко, чтоя вздрогнула. Указательный палец, которым я выводила на оконном стекле тучку, смазал рисунок. Который почти мгновенно пропал.

– Что это ты делаешь?

– Не знаю… Я, кажется, задумалась…

«Всё же мы похожи с Дарьей в этой странной привычке заглядывать в себя слишком глубоко, а потом пугаться, когда кто-то пытается нас оттуда достать, – я вздохнула, нахмурившись, глядя на то место, где только что была тучка. – Тётка будет недовольна… Надо же, так сильно задумалась, что не заметила, как испачкала стекло…»

Это рисование было чем-то вроде вредной привычки. А как она появилась, я уже и не помнила. Наверное, это был когда-то своеобразный способ позлить чистоплотную маму, а потом я стала рисовать тучки на стеклянных поверхностях при любом удобном случае или в задумчивости. «Пора прекращать!» – с этой мыслью я повернулась к Вике.

– Начнём, с чего хочешь! Вся эта громадина, – я широко развела руками, будто в попытке обвести ими весь дом, – для нас!

В нашем распоряжении было триста квадратных метров, наполненных возможностями для незабываемого провождения времени, которое, кажется, перестало существовать. Вика подключила к плазме в подвале свой телефон и выкрутила регулятор колонок на полную громкость. Оглушительный звук свежего хита ударил по барабанным перепонкам с такой силой, что мы бегом вылетели из подвала на первый этаж. Здесь музыка уже не была такой оглушительной, но всё ещё оставалась громкой.

Вика остановилась в коридоре и, прикрыв глаза, начала двигаться под динамичный ритм, а я направилась на кухню. Здесь в дверце холодильника стояла замеченная днём большая бутылка лимонада с объемными иероглифами. Я открыла дверцу и замерла. Внутри боролись противоречивые чувства. С одной стороны, я не знала, как отнесется Дарья к пропаже бутылки, которую, возможно, купила для себя. А с другой стороны, холодный лимонад манил, и я понимала, что чем больше мы будем танцевать, тем меньше у этого напитка шанс уцелеть. Я посмотрела, как тусклый свет лампочек холодильника отражается в розоватом стекле и на чешуе нарисованного на этикетке дракона.

«Была не была!» – схватив бутылку, я выбежала к всё ещё танцующей Вике.

– Смотри, какого змея я нашла! – крикнула я, стараясь перекричать надрывающуюся в подвале колонку, и покачала зажатой в кулаке бутылкой.

Вика открыла глаза, и я увидела в них азарт и сумасшедший восторг, поднявшийся в её душе от танца.

– Чур с этим красавчиком танцую я! – крикнула она.

Мы открыли бутылку с громким хлопком, сопровождаемым вырвавшейся из горлышка белой пеной. Вика с хохотом подставила сложенные лодочкой ладони в попытке предотвратить попадание шипучей жидкости на пол, которая всё же просочилась между пальцев.

– Ты зачем так растрясла его, глупая? – крикнула она сквозь безудержный смех и побежала на кухню к раковине, оставляя за собой дорожку мелких капель.

– Я не знала, что он настолько газированный, – разливая в кружки нежно-розовую жидкость с ароматом фруктов, ответила я.

Мы не смотрели на часы, когда выпили всю бутылку сладкого и шипящего в носу напитка, заедая его оставшейся в холодильнике половиной клубничного чизкейка. Не смотрели на время, когда Вика, схватив со стола опустевшую бутылку с драконом, стала подпевать звучащей снизу песне, используя горлышко как микрофон, а я пыталась отобрать. Когда в немного разгоряченном от шума и движения сознании я вышла на крыльцо, жадно вдохнув прохладную, замешанную с розами свежесть, было уже темно. На улице не было слышно пения имузыки, лишь ритмичные толчки баса. Задрав голову к небу, я зажмурилась, ощущая лёгкое головокружение. Музыка прозвучала отчётливо громко, а потом стихла вновь. Я знала, что стою уже не одна, и открыла глаза.

Звёзды… Их было так много. Они казались мне слишком близкими и такими яркими. Вика встала рядом, тоже глядя в небо.

– Когда я была совсем маленькой, папа по вечерам закутывал меня в тёплое одеяло и выносил на улицу смотреть звёзды… – тихо прошептала она. – Он говорил, что если люди перестанут на них смотреть, то звёзды исчезнут. И я чувствовала себя, знаешь, будто я хранитель какой-то важной тайны. Хранитель звёзд…

– А потом ты поняла, что смотреть на них нужнее для тебя, чем для них? – усмехнулась я.

– Ага, но, знаешь, меня это нисколько не разочаровало… – выдохнула она. – Знаешь, что будет идеальным для этого вечера? «Звёздные войны».

Я слышала улыбку в её голосе и, улыбаясь сама, кивнула. Не знаю, во сколько мы уснули на большом мягком диване перед огромным телевизором в подвале. Последнее, что я помню, это как Оби-Ван Кеноби на грани срыва кричит Энакину: «Ты был избранником!»

Проснулась я от ощущения падения. Вокруг было темно. Мягкий плед с моей кровати сбился в ноги. Я зажмурилась, вспоминая странный сон. Мне снились качели в моём дворе. Я раскачивалась всё выше и выше. Ветер настойчиво трепал мои волосы, а я упивалась ощущением свободы и звёздами, казалось, ещё немного и можно было бы коснуться их рукой. А потом появился он – парень с дёргающейся головой. Он был одет в «джедайскую» тунику и сапоги, плечи покрывал коричневый плащ. Он подпрыгнул и, оказавшись рядом со мной, прокричал:

– Нам нужно поговорить! – а потом, схватив руками мою голову, с силой сжал виски. Боль разлилась, будто внутри черепа лопнул маленький хрупкий сосуд, в котором она до этого была сконцентрирована. Я жалобно застонала, пытаясь сбросить его ладони.

Парень со злостью толкнул меня, и я полетела вниз под визжащий звук вдавленных в пол тормозов. Прежде чем столкнуться с землёй, я услышала скрежет ломающегося железа и проснулась.

Вики рядом не было. Видимо, она встала раньше, выключила телевизор, принесла мой плед и поднялась к себе спать. Отлёжанная рука на время потеряла чувствительность. Я недовольно поморщилась, пытаясь размять её. Но хуже этого была медленно накатывающаяся головная боль в висках. Я знала, что эта боль означает: «Проклятый циклон… Как же не вовремя!»

Тяжело дыша, обхватив руками ноющие свербящей болью виски, я поднялась с дивана и осторожно направилась к лестнице. Пришлось идти, опираясь на стену. Она служила ориентиром в почти кромешной темноте. Каждый шаг был преодолением себя. «Нужно выпить таблетку… Аптечка… Моя аптечка в комнате наверху».

Тусклая синева предрассветных сумерек, окутавшая первый этаж, тупым лезвием давила на глаза. Медленно… Слишком медленно переступая с одной ступеньки на другую, я поднималась к себе. С каждым шагом боль от приближающегося дождя постепенно усиливалась, прибавляя к ощущению нагревающейся в мозгу кочерги тошноту.

Руки слушались плохо. Бегунок молнии выскальзывал из пальцев. С трудом сфокусировав зрение на пластмассовой баночке, я убедилась, что это моё спасение. Мои таблетки. Дрожащей рукой я закинула в рот сразу две. Путь до кухни показался вечностью. Запив, я рухнула на стул и начала медленно и глубоко дышать, как учила Лиля. Боль понемногу отступала, возвращая мне возможность жить полноценной жизнью. Первым делом я открыла глаза, когда давление в них сошло с критической точки, и обнаружила, что всё ещё сжимаю в руках баночку с обезболивающим. «Потом отнесу назад… Надо прилечь…» – решила я, тяжело вздыхая.

В окна ударили первые тяжёлые капли дождя. В доме было так тихо, будто он отдыхал после шума прошлого вечера, а, может быть, это было затишье перед тем, что должно было произойти. Я совершенно не планировала трогать Дарьины вещи. Только полежать недолго на диване в её комнате. Засунув руку под декоративную подушку, я нащупала прохладный корешок книги. «Книга… Не та ли это книга, которую читала Дарья, когда впервые заговорила о своей дочери?..» Я лишь хотела посмотреть, какая она. Перелистнуть пару страниц… К тому же боль почти совсем оставила меня.

Я переместилась на кресло у камина и погладила глянцевую обложку. Это был сборник стихов Ахматовой. Улыбаясь, я быстро переворачивала страницы. На стихотворении о сероглазом короле в качестве закладки лежала фотография. На ней, обнявшись, стояли две смеющиеся девочки лет десяти. Они были похожи, как две дождинки, замершие на окне. Одинаковые волнистые каштановые волосы спадали на худенькие плечи, на которых был завязан один большой тёплый платок, словно связывая девочек крепким узлом. У обеих ещё по-детски пухлые щёки и губы. Вот только глаза… Смеющиеся, счастливые, светло-коричневые у одной, а у второй – левый глаз зелёный. Такой зелёный, будто в нём отразилась вся весенняя зелень мира.

Строки стиха стали нечёткими и плясали перед глазами из-за почему-то подступивших слёз: «Слава тебе, безысходная боль». Я перевернула фотографию. На обороте аккуратным каллиграфическим почерком было написано: «Эммочка и Юленька, 15.09 ».

Глава 9

Вика так и застала меня сидящей в кабинете, бездумно таращащейся в декоративную кладку камина. Фотография лежала у меня на коленях вместе со стационарным телефоном. Первым желанием, когда я увидела надпись на обороте, было позвонить тёте. Но я тут же его отмела, потому что не знала, как та отреагирует на мою жажду в четвёртом часу утра немедленно получить объяснения. Я была не вправе требовать от неё ответов. Не так. И не на расстоянии. Потом мне хотелось позвонить маме, но и от этой идеи пришлось отказаться. Я так и просидела до утра в кресле, пытаясь придумать хоть какое-то объяснение. А потом пришла Вика.

– Что случилось?

Я не отозвалась на её хриплый со сна голос, лишь молча протянула фотографию надписью вверх.

– Это ты?

Я пожала плечами. Если предположить, что одна из девочек – это дочь Дарьи, то кто тогда вторая? Почему её зовут как меня? Почему они так похожи? Ответы, которые должны были быть логичными, казались полным абсурдом. Ведь если на секунду представить, что «Эммочка» – это я, то неотвратимо вставал самый главный и пугающий вопрос: «Почему я не помню «Юленьку»?!»

– Давай рассуждать логически, – предложила Вика, присаживаясь на пол рядом со мной. – Тот парень, с которым ты так мило пообщалась вчера, обращался к тебе как к некой Юле. Если смириться с тем фактом, что он принял тебя за девочку с этой фотографии, и это не случайность, то получается, что Юля – дочь Дарьи…

– Почему мы так похожи? Разве могут двоюродные сёстры быть так похожи? – с усталым отчаянием спросила я.

Мне хотелось вцепиться в Вику, как в спасительную соломинку, как в человека, который сможет снова собрать меня воедино. Не дать мне сойти с ума.

– Могут! – безапелляционно заключила она. – Каждую осень мои родители пересматривают «Твин Пикс». Там Лора и Мэдди отличаютсятолько цветом волос… Ты не смотрела «Твин Пикс»?!

– Нет, – ответила я, качнув головой.

Вика задумчиво нахмурилась. Но я, не придав этому значения, задала вопрос, который мучил меня сильнее всего:

– Почему я не только не помню, как снималась эта фотография, но и саму эту Юлю?! Ведь, судя по снимку, мы были очень близки!

Болезненный комок встал в районе горла, мешая ровно дышать. Лицо Вики размылось от подступивших слёз. Её руки с сочувствием сжали мои, и я поняла, что не одна. Вика поможет разобраться.

– Это сложный вопрос, но у меня есть мысль… Помнишь, ты как-то сказала, что у тебя было сотрясение? Как это произошло?

Я кивнула, рвано выдыхая, и рассказала о том, как упала с качелей, что была в коме и что мой правый висок, руки и ногу теперь украшают отвратительные шрамы, поэтому я отрастила чёлку и ношу одежду с длинными рукавами. Вика мельком взглянула на мой лоб, когда я задрала зачёсанные на правую сторону волосы, а потом медленно, как будто всё ещё додумывала свою идею, проговорила:

– У меня есть предположение… Только предположение! Но, возможно, ты не помнишь Юлю именно из-за того случая. Может быть, она вообще была травмирующим фактором. Может быть, ты упала по её вине, и твоя психика вытеснила травмирующее воспоминание. И вообще воспоминания о ней. Что-то подчистила, что-то подкорректировала… И вуаля! Может быть, твоя мама именно из-за этого поссорилась с Дарьей… Одно могу сказать: история запутанная…

– Звучит правдоподобно, вроде… – после короткого молчания я добавила. – Вик… Спасибо.

– И почему с тобой постоянно случается какая-нибудь непонятная ерунда?

Я не ответила. А что тут можно сказать? Подруга встала, направляясь к выходу из комнаты, но потом, замерев в дверях, обернулась ко мне и зловеще прошептала:

– И всё-таки остаётся главный вопрос: «Что случилось с Лорой Палмер?»

Это прозвучало странно и неуместно, но тревожило то, что я как будто узнала этот вопрос. Может, слышала когда-то? От кого? На мой, по-видимому, озадаченный взгляд Вика махнула рукой.

На завтрак она залила кипятком овсяные хлопья и сварила кофе, наотрез отказавшись от моего предложения сбегать в магазин «за чем-то вкусным».

– Нужно быть немного экономнее, Эмма. Давай хотя бы сделаем вид, что мы пытаемся.

Выпив ещё одну таблетку обезболивающего, я согласилась. В стекло барабанил дождь, и выходить на улицу, да ещё и для того, чтобы идти в магазин, на самом деле не хотелось. Наш импровизированный завтрак и внешне, и по вкусу сильно отличался от того, что готовила Дарья, и, судя по тому, как уныло возила ложкой по тарелке Вика, на кулинарные шедевры её мамы это тоже мало походило.

– Я хочу обследовать дом! – отпив крепкий ароматный кофе, сказала я.

– Зачем? – Вика сдержанно отодвинула от себя тарелку, кажется ей завтрак тоже пришёлся не по вкусу.

– Хочу найти вещи Юли. Что-нибудь, что могло бы о ней рассказать. О том, какой она была.

– Тебе не кажется, что ты немного перегибаешь со своим расследованием? – она приподняла одну бровь. – Пойми, это неправильно по отношению к Дарье. Она очень добра. Часто идёт тебе навстречу… Я не пытаюсь душнить… Просто это нечестно: шарить по дому и «вынюхивать» что-то без неё. Прежде всего тебе нужно услышать эту историю от самой Дарьи.

Я кивнула, чувствуя, как из меня вытащили какой-то толкающий к поискам стержень, сдули запал и решимость. Вика была права. Даже если Дарья где-то хранит какие-то вещи в память о дочери, то стоит дождаться её. Не копаться в шкафах в этом доме. Нужно научиться ждать. К тому же и так придётся объяснять Дарье, что я делала в её комнате и как нашла фотографию.

Непогода за окном начала понемногу стихать. Я лежала на кровати в предоставленной Вике комнате, сжимая в руках цепочку найденной здесь несколько дней назад половинки парного кулона, а подруга сидела рядом, перебирая струны гитары, время от времени прерываясь для того, чтобы что-то записать в тетрадь.

– Если честно, я немного удивлена твоей порядочности… – похлопав по ровно заправленной кровати, сказала я машинально, не отрываясь от рассматривания белой капельки Ян.

Звук гитары стих. Я знала, что Вика смотрит на меня, но не оборачивалась.

– То, что иногда я веду себя как ненормальная, не означает, что я дикарь, – она огрызнулась почти механически, видимо, тоже сосредоточив внимание на кулоне. – Ты думаешь, вторая половинка принадлежала Юле?

– Думаю, как к ней попала моя…

– Инь и Ян – единство противоположностей… Эта половинка тебе подходит… Она соответствует твоему темпераменту.

– Ты была права лишь отчасти, когда сказала, что Дарья ко мне очень добра, – пропустив мимо ушей Викины слова, произнесла я. – И чем больше думаю об этом, тем больше убеждаюсь. Мне кажется, она боится меня. Точнее, того, что я могу узнать. Мне трудно объяснить это… Я часто ловлю на себе её взгляд, и в нём иногда тоска, иногда боль, а бывает, что и страх… Особенно если я заговариваю о Юле.

Вика долго молчала, задумавшись над моими словами, отрывисто дергая струны, наполняя комнату звуком слаженных аккордов.

– Что тебе ответить… Может, ты зря загоняешься, просто вы так похожи с её дочерью, отсюда и боль, и тоска… А может… Знаешь, у каждого есть скелеты в шкафу. Хотелось бы знать, какой прячет твоя тётка, но прежде всего тебе стоит с ней поговорить. Это моё мнение. И, предупреждая твой назревающий порыв отправиться исследовать чердак в этом доме, я предлагаю пойти купаться на реку!

– Там дождь, – скорчив максимально недовольное лицо, я предприняла попытку отказаться, зная, что переубедить Вику не получится.

– Лучше всего купаться именно под дождём! Это как принимать ванну и душ одновременно. Природное комбо! Давай, отрывай свою пятую точку от кровати и пошли! Мне нужно вдохновение. Видишь, ничего не получается?

Она кивнула в сторону лежащей на покрывале тетради, собирая непослушные волосы в высокий хвост, а потом демонстративно вышла из комнаты. Тяжело вздохнув, я поднялась следом.

Вика оказалась права. Купаться в дождь было приятно. Хоть сначала я наотрез отказывалась спускаться за ней.

– Ты ненормальная! – кричала я с мокрой мостушки. – Обычные люди в такую погоду сидят дома, зачем мы здесь? Чтобы вымокнуть до последней ниточки?!

– Спорим, ты никогда не купалась под дождём? – Вика подплыла ближе и встала в воде по пояс. – Попробуй… Один раз. Если тебе не понравится, я буду приходить сюда одна и больше не потащу тебя, обещаю! Что ты теряешь?

– Сухую одежду, например, – проворчала я, стаскивая спортивки.

Так же, как Вика, я сунула одежду в рюкзак, который мы завернули в её дождевик, свой я для надёжности положила сверху. Коснуться прохладной водной глади, босой ногой, когда капли дождя стекают по коже, было до дрожи странно, и я уже начала жалеть о том, что решилась на эту авантюру. Моя новая подруга выжидающе смотрела на меня, окунувшись по плечи в воду. Она могла бы торопить или сказать что-то о том, что я как недовольная пенсионерка, но молчала. Это мне нравилось в ней больше всего. Вика была удивительно тактична, когда требовалось. Она ждала и даже перестала следить за тем, как я медленно захожу в воду. Чуть задрав голову, Вика подставила лицо дождю и прикрыла глаза.

Вода в реке сначала казалась холодной. Но чем дальше от берега я отходила, тем больше понимала, о чём говорила эта необычная девушка. Капли громко стучали по поверхности, навсегда становясь частью реки, растворяясь в ней, сливаясь с такими же, как они сами, становясь рекой. Казалось, вода везде, что я сама становлюсь её частью. Поравнявшись с Викой, я погрузилась в воду с головой. Уши заложило. «Я в вакууме…» – приятная мысль пролетела, оставив пустоту, где не было Дарьи, родителей, не было Чушки, не было моей двоюродной копии.

Следующим утром я сама потащила подругу на реку. Благо долго упрашивать не пришлось. Она лишь спросила, ухмыльнувшись:

– Не боишься промокнуть до последней нитки?

С реки мы ушли через пару часов, нужно было зайти к Вике. Дома у неё пахло клубничным вареньем. На этот раз оно не пригорело. За столом в прихожей сидел невысокий коренастый мужчина. Он пил чай, мечтательно глядя в залитое дождём окно и откусывая от мягкого куска хлеба с намазанным свежим вареньем.

– Пап, это Эмма, – представила меня Вика.

Мужчина смущённо кивнул мне, растерявшись. Будто мы застали его за чем-то очень личным.

– Где мама?

– Там, – он махнул внутрь комнаты.

– Ты опять? Тебе же нельзя сладкое! – возмутилась дочь.

– Я немного… Не говори маме, ладно?

Она кивнула, закатив глаза. Мне было неловко.

Чай, которым Викина мама угощала нас, пах ягодами и цветами, а хлеб, на который мы намазывали варенье, был очень вкусным.

– Ну как? – Ирина с неподдельным интересом смотрела, как мы жуём бутерброды.

– Очень вкусно, – кивнула я, а Вика просто подняла вверх палец.

– Баба Аня научила меня печь хлеб! Правда здорово?

Дождь шёл три дня, и лишь на четвёртый стал затихать. По вечерам нам звонила Дарья. Она упорно набирала номер стационарного телефона, игнорируя наши, которые записала в свой блокнот. О Юле мы больше не заговаривали. Словно боясь, что от одного звука её имени сорвёмся и полезем искать ответы на мучающие нас вопросы.

В тот день, когда мне не потребовалось утром пить обезболивающее, когда циклон стал отступать, принося долгожданное облегчение, мы вновь пошли на реку. Я не стала плавать, с вечера чувствуя першение в горле. Видимо, меня всё же продуло. Настроение было подпорчено ещё и тем, что родители не выходили на связь. Каждый раз Дарья говорила мне, что всё в порядке, что они созванивались. Что, возможно, маме не удаётся дозвониться из-за проблем со связью или что они очень заняты на работе, а потом подготовкой к отпуску, проводят вместе время… Звучало неубедительно.

Сидя на непромокаемом туристическом коврике, я ковыряла пальцем старую доску мостушки, раздумывая о том, чтобы вновь попробовать набрать кого-то из родителей. Дождь капал редкими тяжёлыми каплями, беззвучно впитываясь в отсыревшие за эти дни мостки и скатываясь с огромных листьев растущего на берегу лопуха в землю.

Вика вновь скрылась под водой. Она была похожа на русалку из детского мультика, который я любила когда-то. Настолько давно, что, когда увидела трансляцию по телевизору в больнице несколько месяцев назад, застыла на стуле, нарочито долго растягивая густой кисель из маленькой кружки, полностью захваченная сюжетом сказки. Я понимала, что не помню его, но каждый кадр был знаком. Как будто я уже видела это в давно забытом сне.

Вибрация в кармане штанов заставила меня вздрогнуть и оторвать взгляд от поверхности воды, над которой мгновение спустя с шумным плеском появилась Вика. Я смотрела на светящийся экран лишь несколько секунд, наполненных сомнением в реальности происходящего, а потом сняла трубку:

– Мам… – мне столько нужно было ей сказать, а теперь слова застряли в горле.

– Эмма, – выдохнула она полушёпотом. – Как дела?

– Довольно неплохо, знаешь… Вот только не знаю, с чего начать этот потрясающий рассказ!

– Начни с главного: как ты себя чувствуешь? Тебе нравится у Дарьи?

– О, ты даже не представляешь, насколько! – яд в моём голосе просочился наружу и, кажется, пробежал электрическими импульсами по проводам, преодолев расстояние в несколько десятков километров. – Это, знаешь, как квест в реальной жизни: пойди туда не знаю куда и откопай там интересные подробности о взаимоотношениях в нашей семейке!

На том конце провода была тишина, и я испугалась, что связь пропала. Что мама не услышала. Что она не ответит.

– Мам?..

– Я здесь… – её голос, твёрдый, но усталый, казался фонарём, способным хоть немного пролить свет на эту ситуацию.

– Расскажи мне всё! Я здесь из-за того, что случилось с Юлей? Вы из-за этого помирились? Почему я о ней не помню?

– Всё это слишком сложно, детка…

– А ты попытайся, мам! – раздражение и злость, вызванные её желанием спрятаться за красивой фразой «всё сложно», уже не удавалось сдерживать. Вика обернулась ко мне и поплыла к берегу. – Я тебе даже немного помогу: вы отправили меня, чтобы я помогла Дарье справиться с потерей?

– Это не так… Ты там потому, что так должно быть, милая…

– Что?! Должно быть?! А тебе не кажется, что это ты должна быть здесь?! Ей нужна твоя помощь, а не живое напоминание о её дочери! Даже несмотря на то, что произошло, ты не смогла простить её! Гуляешь там, отдыхаешь, звонишь ей периодически с дежурным «У нас всё хорошо, Эмме привет», и всё! А ей нужна ты! Ты, а не я, которая постоянно давит на больной мозоль! А ещё ты нужна мне! Ты хоть понимаешь, что позвонила мне впервые за всё это время?!

– Престань! – помехи на линии и динамик немного исказили интонацию отчаянного крика, прервавшего мою тираду. – Ты ничего не знаешь!

– Так объясни!

– Не могу… Не сейчас и не так… Я боюсь за тебя.

По моей спине пробежали противные мурашки, а воздух встал в горле вязким комом.

– Почему ты боишься, мам? Что случилось? Что вы скрываете?.. – Я больше не могла кричать от сковывающего чувства страха и надвигающейся беды.

С той стороны мне отвечали лишь тихие всхлипывания. А потом мама произнесла сквозь слёзы:

– Я скоро приеду… Я постараюсь всё тебе объяснить…

Не сразу поняв, что она отключилась, я ещё некоторое время держала телефон возле уха. Голос Вики заставил меня вздрогнуть. В пылу разговора я не обратила внимания, что она села рядом и ей тоже был слышен наш диалог:

– У них с Дарьей голоса похожи…

– Они сёстры, это неудивительно…

Я засунула телефон обратно в карман штанов. А когда подняла руку к лицу, увидела, как нервно подрагивают мои пальцы. Мне стало страшно. По-настоящему страшно.

– Мне не нравится то, что я сейчас скажу, – тихо произнесла Вика. – Но нам нужно найти того парня с трясущейся головой. Нам нужно поговорить с ним.

Глава 10

– Ты это серьёзно сейчас? – я смотрела на Вику, пытаясь понять, о чём она думает. – Несколько дней назад ты отговаривала меня лезть в это. Твердила, что нужно дождаться Дарью и узнавать всё от неё. Что изменилось теперь?

Вика выглядела встревоженно-задумчивой. Она словно взвешивала все «за» и «против», и её собственная чаша весов колебалась, лишая возможности принять какое-либо решение. Вода с мокрых волос стекала на покрывшиеся мурашками плечи, но Вика будто не замечала холода, погруженная в свои мысли.

– Честно, я и сейчас считаю, что дождаться Дарью – лучшая идея, но твоя мама… Я не хочу нагнетать, подруга, но из вашего разговора у меня сложилось впечатление, что тебе грозит какая-то опасность…

Она сказала это так спокойно и холодно, что я поёжилась. Тяжёлое предчувствие плотным душащим полотном легло на грудь. Вика молча достала из рюкзака большое махровое полотенце и принялась вытирать мокрые волосы. Судорожно вдохнув, я снова вспомнила тихий всхлип в трубке: «Я боюсь за тебя…»

Пахло речной водой и чем-то сладковатым. В разросшемся по берегу кустарнике звонко пели птицы. Привычная тайная мысль, ставшая почти навязчивой, о том, что Юля, возможно, тоже приходила сюда, смотрела на реку, о чём-то мечтала, в этот раз была особенно реалистичной, как прикосновение ветра к коже. Я содрогнулась. «Что же так пугает маму? Почему, зная о возможной опасности, родители всё равно отправили меня сюда?.. Юля… Что хотел сказать тебе этот странный парень с дёргающейся головой?»

– Где будем искать Юлиного друга?

Вика в ответ пожала плечами и натянула футболку. По ткани тут же расползлись мокрые пятна.

– Есть у меня одна мысль, – вздохнула она, вновь промакивая волосы полотенцем. Сегодня подруга просто фонтанировала идеями, за что я была благодарна. В моей голове царила тревожная пустота. – Спросим Михея.

– Ох…

– Что?

– Не знаю, – я неловко усмехнулась. – Думаешь, он сможет помочь? Он какой-то… Необычный…

Вика упёрла руки в бока и посмотрела на меня со смесью удивления и, как будто, осуждения.

– А что, есть другие предложения? Может, сядем у озера и подождём, пока твой новый знакомый с тиком снова придёт в надежде на встречу со старой подружкой?

– Спросим в магазине.

– Ты хочешь узнать, где он живёт или какие булочки предпочитает к чаю?! Я не вижу других вариантов.

Я так сильно сжала губы, что скулы начали болезненно ныть. Других вариантов действительно не было.

– Пойдём сейчас, – решительно произнесла Вика. А потом добавила тише: – Не нравится мне всё это…

Быстро запихнув влажное полотенце в рюкзак, я накинула его на плечи, и отправилась вслед за Викой, застёгивающей на ходу дождевой плащ. Мои мысли о том, что Михей и сам мог знать Юлю, прервало лёгкое дуновение ветра. Еле уловимый сладковатый запах вновь наполнил лёгкие. «Кувшинки… Так пахнут кувшинки…» – осознание было таким отчётливым. Словно его вложили в мою голову. Так ярко и неуместно. Потрясённая, я настолько погрузилась в поиск первоисточника этой мысли, что не заметила, как Вика оступилась. Она упала на мокрую от дождя дорогу, растянувшись на земле.

– Вика, блин! Как так?! Ты в порядке? – я мгновенно оказалась рядом со стонущей и чертыхающейся подругой.

Она медленно села, болезненно охая, оглядывая порванный дождевик и грязную футболку. На испачканных землёй ладонях и коленке выступила кровь.

– Надо бы стереть грязь… – морщась, сказала Вика, брезгливо оглядывая кровоточащие ссадины.

Я достала из рюкзака маленькую бутылочку воды, прихваченную с собой на всякий случай из дома, и аккуратно полила на разбитое колено. Вика тихо зашипела, отмывая грязь рукой.

– Тише… Тише… – я дула на ссадину, будто это могло помочь, а потом прошептала: – В волосах кувшинки, на губах смешинки, – кончиком указательного пальца я дотронулась до уголков губ оторопевшей подруги. – Прогоняйте, выгоняйте грустные слезинки…

Что-то внутри меня шептало эти странные слова, будто губы на несколько мгновений стали жить своей собственной жизнью.

– Вау, подруга, такого я ещё не слышала… – потрясённо и одновременно озадаченно выдохнула Вика. – Мне как-то обычно про кошек и собак рассказывали… Кто тебя этому научил?

– Не знаю… – наконец прохрипела я. Горло сдавило, будто каждый звук царапал слизистую. – Я не помню… Как будто во сне…

– Если честно, ты немного пугаешь меня, – она осторожно забрала бутылку из моих рук и отпила.

Я молчала, не зная, что на это ответить. Я сама боялась этих мыслей, так неожиданно возникающих в голове, будто кто-то нашёптывал их прямо в мой мозг. Боялась этих смутных ощущений, которые настигали везде, где бы я ни находилась. Казалось, Юля следует за мной по пятам, ни на секунду не позволяя жить отдельно от неё. Будто пытается докричаться: «Вспомни меня! Найди меня! Ты всё поймёшь! Вспомни!»

– Пойдём домой, – мотнув головой, в попытке отогнать это чувство хоть ненадолго, сказала я. – Тебе нужно помыться и переодеться, а потом будем искать Михея.

Шли мы медленно. Вика опиралась на меня, прихрамывая на одну ногу, уверяя, что скоро всё пройдёт, что она лишь чуть-чуть подвернула ступню. Но, судя по страдальчески сморщенному носу, боль не проходила.

Когда за нами закрылась массивная дверь ворот, Вика ковыляла уже с трудом, опираясь на меня всё сильнее. Дома я стащила с неё грязный порванный дождевик и помогла разуться. Правая лодыжка чуть припухла.

– Наверное, растянула, – с досадой заключила Вика. – В библиотеке справа шкаф, там полочка с дверкой. Внутри эластичный бинт и обезболивающая мазь.

Я кивнула и устремилась наверх, слушая тяжёлые хромающие шаги Вики, направляющейся к душевой комнате.

В библиотеке всё так же пахло книгами и лаком. Открыв дверку, о которой говорила мне Вика, я вспомнила, как перед отъездом Дарья зашла сюда выбрать книжку себе в дорогу. Странный необъяснимый зов заставил меня подойти к той полке, где тогда задержалась тётя, и провести пальцем по разномастным корешкам книг. Здесь были собрания Кинга, Толкина, Уайльда... Подобранные по размеру и цвету, они плотно прижимались друг к другу тугими глянцевыми боками, маня в свои миры. За полкой в углу чуть рябил монитор, а за ним длинная палка с блестящим крючком. Я взяла гладкое тёплое дерево в руки. «Интересно, для чего она? Задёргивать шторы?»

Движение на экране в углу отвлекло меня. Я поставила палку на место. Камеры наблюдения постоянно фиксировали шевеления деревьев и кустов роз, колыхаемых ветром, но в этот раз что-то смутило меня. Я присмотрелась, сосредоточившись на чёрно-белом изображении. Пустое крыльцо с уголком коврика для ног. Пустая беседка, лишь розы чуть покачиваются. Пустая дорога у ворот. Стоп. Кто-то стоял в начале дороги, не решаясь подойти ближе и позвонить, открыв камере своё лицо. Длинный дождевик с капюшоном скрывал фигуру наблюдающего за домом. «Чего он ждёт? Почему не подходит? Что ему нужно?» – по спине пробежал противный холодок.

– Эмма! Ты там уснула? – недовольный голос Вики и прихрамывающее топанье по лестнице говорили о том, что подруга решила подняться, не дожидаясь меня.

– Иди сюда! Скорее! – я смотрела на неподвижную фигуру, боясь отвернуться, будто она могла исчезнуть, стоило только отвести взгляд.

– Я всё понимаю, но…

– Смотри! – я ткнула пальцем в экран.

– Что это?

– Правильнее, наверное, «кто это?» … Там кто-то стоит.

Недовольство на лице Вики сменилось растерянностью, а потом сосредоточенной собранностью.

– Давно оно там стоит? – она спросила это с напускной холодностью, но по побелевшим от напряжения костяшкам пальцев, которыми она вцепилась в круглый столик, я поняла: она напугана.

– Стой здесь! – внезапно охватившая меня злость не позволила обдумать всё как следует.

Я сорвалась с места и бегом устремилась на первый этаж. Вика что-то кричала вдогонку, но мне было всё равно. Я не чувствовала страха. Кем бы ни был этот человек, я узнаю, зачем он стоит у нас под дверью и чего ждёт. Пробегая мимо вешалки, я схватила оставленный Дарьей длинный зонт и вылетела на улицу. Сердце громко билось о рёбра, кровь пульсировала в висках. Ворота открывались ужасно медленно. Я выскочила в образовавшуюся щель между железными створками. Глаза лихорадочно искали человека в плаще. Дорога была пуста. Чувствуя, как горят от напряжения лёгкие, я побежала вперёд. Нужно успеть до поворота. Нужно выбежать на дорогу до деревни. Она слишком длинная. Я догоню. Я успею. Быстрее. Деревья проносились мимо. Я ещё ускорилась.

Рябящая вода озера уже показалась за дорогой в сторону деревни. Вот и поваленный ствол, на котором мы с Викой впервые встретились, где я увидела парня с трясущейся головой. Я внимательно сканировала взглядом дорогу до самых огородов и домиков. Она была пуста. Никто не шёл ни в сторону деревни, ни к лесу.

Тяжело дыша, я сжимала в руке ставший тёплым зонт. Вдоль позвоночника скользнул холод, бешено стучащее после пробежки сердце будто ускорилось ещё от липкого осознания: «Он сзади… Он сидит в кустах орешника и смотрит прямо мне в спину». Я тяжело сглотнула. Воздух начал врываться в лёгкие судорожными глотками. Медленно поворачивая голову, я боялась увидеть шевеление сзади, услышать шорох, отличный от шелеста листвы ветром. «Вика, надеюсь, ты сейчас смотришь в экран… Надеюсь, ты видишь меня…» – выдохнув, я развернулась. Сзади никого не было. Вся уверенность, с которой я бежала навстречу незнакомцу, окончательно испарилась. Я неслась к призывно приоткрытым воротам, как к спасительной крепости, и позволила себе расслабиться, только когда створка с тихим гудением закрылась за мной.

– Ты больная?! – растрёпанная и злая Вика стояла на крыльце. – Ты зачем ломанулась туда?! Мало ли кто это был!

Я подошла к ней, забавное осознание заставило усмехнуться.

– Чего ты? – она всё ещё хмурилась.

– Возможно, это был просто прохожий, – я вручила ей зонт, и она растерянно прижала его к груди. – Прогуливался человек мимо и остановился отдохнуть напротив нашего дома.

Вика кивнула и, прихрамывая, зашла внутрь. Искать Михея решили на следующий день. Прикладывая к пострадавшей ноге завёрнутый в полотенце лёд, мы смеялись над моим решительным настроем выбить из случайного прохожего признания с помощью зонта. Но смутная тревога, тихо ворочающаяся в глубине души, не давала окончательно успокоиться: «Если это был случайный прохожий, то куда, а главное, зачем он исчез за эти пару минут?»

Вечером позвонила Дарья. Бесконечными расспросами о том, как обстоят наши дела и всё ли в порядке, она немного раздражала, но я не могла не признаться себе, что всё-таки рада её слышать. Она положила трубку, только убедившись в том, что мы в полном порядке.

Той ночью я уснула быстро. Мне снилось, что я плыву в реке. Вода тёплая настолько, что почти не ощущалась на коже, окутывая тело, словно воздух. Вокруг плавали жёлтые цветы кувшинок, источающие яркий аромат. Дёргая за длинные стебли, заставляя огромные листья сворачиваться и уходить под воду, я смотрела, как они полностью пропадают из вида, тонут, а затем всплывают спустя некоторое время. Сладкий медовый запах речных цветов проник, кажется, в каждую клеточку моего тела, осел в волосах. Голова начала кружиться. Смешливый задорный голос с берега закричал:

– Кувшинки! Так пахнут кувшинки!

Жмурясь от яркого, но не палящего солнца, я надеялась разглядеть фигуру кричащего, но берег был пуст. Голос раздавался отовсюду. Кажется, смеялась сама вода и эти жёлтые цветы:

– Кувшинки… Это кувшинки…

Я оглядывалась по сторонам, пытаясь найти источник голоса, так стремительно, жадно выхватывая взглядом любое шевеление вокруг, будто найти хозяина этих слов стало смыслом моей жизни. Речной песок под ногами превратился в скользкий холодный ил. Он начал просачиваться из-под ступней, между пальцев ног.

– Кувшинки!.. Кувшинки…

Казалось, ещё секунда, и моя голова разорвётся, разлетится на миллиарды частиц, и каждая из них будет вторить этому сумасшествию. Я зажала уши ладонями, зажмурившись, словно пытаясь удержать каждый атом на своём месте.

– Кувшинки!.. Кувшинки…

Всё кружилось. Запах стал тошнотворным.

– Кувшинки…

– Хватит! – я закричала так громко, что замер мир вокруг меня.

Даже вода в реке остановила свой бег. Исчез ветер и пение птиц. Не пропал лишь этот сладкий запах кувшинок. Больше он не вызывал отвращения. Теперь он стал нежным, и я почувствовала, как бегут по щекам горячие дорожки слёз. Тихий шёпот сорвался с губ, я не знала, для чего сказала это. Может, для того, чтобы заполнить пустоту, а может, хотела переплести слова с этим запахом:

– Хватит… Я люблю розы…

– Конечно, ведь они нежные и домашние… Они так подходят тебе, зато совершенно не подходят мне… Это неплохо, так нас хватит на все цветы в мире…

Я открыла глаза, вглядываясь в белый потолок, а потом со злостью перевернулась на бок.

– Ненавижу розы! – злой шёпот, перемешанный с тихим всхлипыванием, пронзил тишину в моей комнате. Это бессмысленно, я знала, но произнесённые вслух слова помогли мне вернуться в реальность. – И кувшинки ненавижу! Я ненавижу все в мире цветы!

Кулак с силой врезался в подушку, сминая ткань. А потом снова. «Почему мне снится этот бред?!» – удар. «Почему он вызывает такие сильные эмоции?!» – удар. «Почему, как ни стараюсь, я не могу этого понять?! Почему ответ ускользает от меня?! И почему это так бесит?!» – я била подушку, будто она была виновата во всём. «А может, так и есть?!» – с силой брошенная, она улетела в темноту дверного проёма.

– Ай! Ты сдурела?! – возмущённый крик Вики заставил вздрогнуть. – Чуть с ног не сшибла! Хоть предупреждай, что по ночам мимо твоей двери проходить опасно!

– Просто нечего по ночам ходить! – я была не права, поэтому всё же тихо добавила: – Извини.

– Кошмары?

Вместо ответа я пожала плечами. Эти сны трудно было назвать кошмарами, но они неизменно оставляли в груди ноющую дыру, которая поглощала что-то неуловимое, но важное, и на этом месте оставались пустота и тоска. После этих снов я чувствовала себя обокраденной, но не понимала, чего именно лишилась, знала лишь, что чего-то значимого.

– Мне снится какой-то бред, но… Такой яркий, такой настоящий… И там Юля… То есть мне кажется, что это Юля…

– И что она делает?

– Не знаю, – я встала и направилась к валяющейся белым пятном на тёмном полу подушке. – Всегда по-разному. Сегодня кричала про то, что любит кувшинки.

– Кувшинки…

Я замерла, нагнувшись за подушкой, так и не коснувшись пальцами ткани. Память услужливо закричала смеющимся голосом: «Кувшинки… Кувшинки… Так пахнут кувшинки!»

– «В волосах кувшинки, на губах смешинки», кажется, так ты говорила? – спросила Вика. Я не видела в темноте её лицо, но была уверена, что та нахмурилась.

– Вроде так… Не помню.

– Я думаю, твои сны – это воспоминания… – заключила она после небольшой паузы. – Они немного искажены, но их составляющая была реальна.

– И что мне с этим делать? – я положила подушку на кровать и присела рядом.

– Не знаю…

Вика замолчала. На некоторое время дом снова погрузился в тишину. Лишь размеренно тикал будильник на тумбочке у кровати.

– Попробуй записывать то, что тебе приснилось, а утром уже будем думать, чтобы это могло значить, – наконец произнесла она. – Ладно, раз уж обе не спим, пойдём выпьем чаю.

Я кивнула, поднимаясь. Тревога и смятение, завладевшие моим сознанием ещё несколько минут назад, утихли. Викино спокойствие было заразным, привносило ясность и уверенность в том, что всё решится. Все ответы будут найдены. Разрозненные кусочки пазла однажды сложатся в чёткую картину. И лишь где-то на задворках сознания вдруг робко возник вопрос: «А готова ли я увидеть эту картину?»

Вика налила из кувшина воду в чайник. Щёлкнула кнопка, и синеватая подсветка осветила индикатор воды.

– Ты знаешь… – Я сомневалась, стоит ли озвучивать закравшиеся в голову страшные сомнения. – Я боюсь того, что мы можем узнать о Юле… Вдруг в том, что случилось, пусть косвенно, но была виновата я?

Вика смотрела на меня из-за плеча. Но на этих словах развернулась, и я увидела на её лице сложную гамму чувств. Она была удивлена, испуганна, рассержена, и я невольно вспомнила, как смотрела на меня Дарья, когда я пыталась расспросить её о Юле. Я видела, что Вика хочет возразить, но вот сомнение в её глазах – она тоже допускала это.

– Почему ни мама, ни Дарья не дают мне однозначного ответа? К чему эти тайны? Почему у меня такое странное ощущение, будто Юля… Преследует меня? Почему она не оставляет меня даже ночью?

– Я не думаю, что в этом есть твоя вина, – Вика села напротив, снова погрузившись в размышления. – Если бы это было так, Дарья не смогла бы принять тебя у себя… Трудно сказать, что оставило такой след в твоей памяти, но одно скажу точно: всё, что сейчас происходит, поднимает эти воспоминания из тех глубин сознания, где они хранились… А вот хорошо это или нет?.. – Она встала и отправилась за чайником. – Не знаю… Доставать из тёмных шкафов то, что там заботливо спрятано, не всегда правильная идея. О, смотри, какая музыкальная шкатулка с чаем!

Она достала яркую золотисто-красную коробочку из кухонного шкафчика и открыла жестяную крышку. Приблизив к баночке лицо, Вика вдохнула и, прикрыв глаза, задержала дыхание:

– Черникой пахнет, – на выдохе сказала она, заводя маленьким витиеватым ключиком сбоку музыкальный механизм. – Нам это подойдёт, правда? Эй, ты чего?

Я не ответила. Это было уже неважно. Глядя на маленькую, переливающуюся мелодичным звоном коробочку в руках подруги, я думала совсем о другом. Ключик медленно крутился, пружина вращала цилиндр с маленькими штифтами внутри, наполняя комнату тихой чарующей мелодией. Я знала её и молилась, чтобы это чувство было ошибочным. Молилась, чтобы в тóм месте эта шкатулка с чаем, которую я видела впервые в своей жизни, не сыграла фальшивую ноту, которая так назойливо всплывала в памяти. Ключ замер, музыка стихла. За секунду до того, как комната наполнилась тишиной, прозвучала режущая слух фальшивая нота.

Глава 11

Поиски Михея не задались. Люди растерянно и задумчиво пожимали плечами, не в силах припомнить человека по прозвищу «Михей». Его имя тоже никому ни о чём не говорило. Андрея Михеева в деревне не знали. Я начинала злиться. С этим странным парнем постоянно были какие-то несостыковки.

– Видимо, Михей не врал, когда говорил, что вокруг одни приезжие, – усмехнулась Вика.

– Зато соврал, что его тут все знают, – раздраженно пнула мелкий камушек я.

– Ладно, пойдём ко мне, перекусим, а потом продолжим поиски. Не переживай, если понадобится – обойдём каждый дом! – горячо заверила подруга.

Поднявшееся высоко над головой солнце припекало полуденным зноем. Горячие лучи быстро испаряли воду из образовавшихся за несколько дождливых дней луж и песчаной насыпи на дороге. Из-за влажности воздух казался тяжёлым, вязким, как кисель. Долго находиться на улице было тяжело, поэтому предложение Вики само по себе принесло облегчение.

Под тенью кустов сирени накопившееся раздражение стало медленно отступать. Хоть воздух и остался тягучим, солнце не грело голову. На крыльце стоял пластмассовый полупрозрачный тазик малинового цвета, в котором лежали несколько огурцов и свежая зелень. Из-под нижней ступеньки, выгнув пушистую спину, медленно вышла Василиса. Она лениво потянулась, вытянув вперёд массивные чёрные лапы и предупреждающе выпустив острые коготки, а потом обошла нас по кругу.

Я опасливо замерла, вспомнив её громкое шипение, которым она встретила меня в прошлый раз, а Вика, не обращая внимания, пробежала в дом. Василиса величественно села у крыльца и зажмурилась от солнечного света и тепла. Понимая, что мой страх выглядит глупо, я попыталась пройти вслед за Викой, не глядя в сторону притихшей кошки, но воображение услужливо подкинуло мысль о том, как Василиса прыгает наперерез и её когти впиваются в моё лицо.

– Не бойся, она тебя узнала, – раздавшийся сзади голос Ирины заставил вздрогнуть.

Я обернулась. Поля соломенной шляпки отбрасывали причудливые тени на её усыпанное веснушками лицо и загорелые плечи. С джинсовых шорт свисали спутавшиеся бахромушки. В руках она держала пакет.

– Чего ты в дверях замерла? – Ира легко вскочила вверх по ступеням. – Проходи. Вы вовремя! Я как раз собиралась делать окрошку.

Мятой и вареньем в прихожей уже не пахло. На столе стояла вазочка с подвявшими полевыми цветами. И таз с порезанными кубиком овощами. Деревянная, испещрённая глубокими порезами доска лежала рядом, чуть поблёскивая влажными боками. Теперь здесь пахло овощами и молодым луком.

Я никогда не испытывала особой любви к окрошке. Её вкус казался мне странным и непонятным. Будто бутылку кваса или стакан кефира уронили в оливье и теперь это нужно съесть. Я присела за стол, нервно теребя пальцами уголок скатерти. Обижать Вику и её маму не хотелось, но и есть холодный суп не было особого желания. Удалось убедить подругу не накладывать мне слишком много.

Викин папа поднялся в прихожую, тяжело сопя и раскрасневшись. На его штанах весели прилипшие мелкие травинки, а на серой футболке расползлись тёмные пятна пота.

– Приятного, – кивнул он нам.

– Только не сюда и не в таком виде! – воскликнула Викина мама, выходя из комнаты с маленькой кастрюлькой и пакетом кефира.

– Ириш, дай полотенце, – мужчина прислонился к дверному косяку и, сняв с головы смешную тряпочную повязку с завязочками-кисточками, вытер ей мокрое от работы лицо. – Вот и стоит этот газон того?

Вопрос был адресован нам, но ответ так и не прозвучал. Я не знала, что сказать, Вика посмеивалась над отцом, но это было по-доброму и совершенно не обижало мужчину. Ирина вынесла большое полотенце и отправила мужа в летний душ.

– Не будем его ждать, садитесь, девочки, – махнула рукой она.

Мы сидели за столом на террасе и ели окрошку. Вика называла её «летний суп». На удивление, в этот раз это странное блюдо мне понравилось. Может, оттого что оно действительно унимало ощущение всепоглощающей жары, а может, потому что в окрошку добавили куриный бульон из маленькой кастрюльки и горчицу.

– Представляешь, – проглотив свою порцию, рассказывала Вика. – Никто не знает этого Михея! Видно, и правда придётся обойти каждый дом.

– Может, и нет, – нахмурилась Ирина. – Я когда из магазина сегодня шла, видела подходящего под твоё описание мальчика. Могу показать, куда он зашёл. Ну а если и там не найдёте… Можно попробовать в магазине у продавщицы спросить? Вдруг она подскажет, где этого вашего Михея найти.

Андрей Михеев жил в старом покосившемся доме, который, накренившись вперёд, смотрел на улицу грязными стёклами трёх типовых окошек. Среднее окно пересекала заклеенная скотчем трещина. Облупившаяся выцветшая коричневая краска торчала на выложенных ёлочкой брусочках неопрятными островками. От чего стены казались испачканными.

От дома тянулся высокий, ещё крепкий деревянный забор. Мощные ворота плотно примыкали к когда-то ровному частоколу. Теперь он тоже покосился в сторону от дома, образовав между забором и домишкой большую щель.

Поднявшись на цыпочках, Вика заглянула через проём на участок, а потом, повернувшись ко мне, кивнула:

– Нашли, – она снова повернулась к щели на участок и громко крикнула: – Михей, привет! Можешь, пожалуйста, ответить на пару вопросов?

Ответа не последовало, а потом громко заскрипели старые петли ворот. Дверца приоткрылась, и оттуда высунулась лохматая голова Андрея Михеева. На этот раз его взгляд был осмысленным и сосредоточенным, а сам парень выглядел несколько раздражённым.

– Что нужно? – буркнул он.

– Мы ищем одного человека, подумали, ты тут, наверное, всех знаешь… – приветливо улыбаясь, начала Вика.

– Я не справочное бюро! – раздражённо проблеял Михей.

– Да, но ты говорил, что, возможно, однажды сможешь помочь… – неловко начала я, жалея, что мы не догадались взять какое-нибудь угощение для его кота. – Пойми, нам очень нужно найти его.

С минуту он молча оценивающе смотрел на нас, а потом закрыл за собой ворота и, видимо, ушёл домой, потому что до нас донёсся скрип несмазанных дверных петлей.

– И что?.. И вот он просто ушёл? – Вика растерянно смотрела на меня, а я не знала, что сказать.

Было неприятно. Хотя Михей и не обязан был нам помогать, но он просто ушёл, ничего не сказав, даже не поинтересовался, зачем и кого мы ищем. Каждый раз этот странный парень удивлял меня, и всегда по-разному. В прошлый раз это было приятное удивление, а теперь… Я была разочарована. Мы медленно уходили от покосившегося старого дома. Идущая следом Вика тихо сказала:

– Куда теперь?

– В магазин… – я неуверенно пожала плечами.

– Думаешь, Юлиного знакомого там знают? Его судороги начинаются, вероятнее всего, от сильного волнения. Сомневаюсь, что это чувство он испытывает, глядя на продуктовые прилавки. А других особых примет у него не было…

Я не ответила. Вика была права. Даже в магазине могли не знать о том, что милый юноша, который периодически покупает у них молоко, вынужден контролировать свои эмоции и переживания, чтобы мышцы его шеи не начали непроизвольно сокращаться. От перспективы обойти каждый дом в деревне с расспросами о Юле и её знакомых веяло безнадёгой. Если до этого нам везло и люди просто отрицательно мотали головами или озадаченно пожимали плечами, то однажды можно было бы нарваться на неадекватное поведение, спровоцированное нашими расспросами.

– Ну куда вы собрались?! – усталой трусцой нас догнал Михей.. – Я же не отказался… Мне просто тоже помощь нужна. Услуга за услугу! Вы помогаете мне, а я расскажу то, что знаю!

Наверное, в тот момент моё лицо выражало одновременно удивление и негодование, потому что Михей смутился, опустил глаза и торопливо предложил следовать за ним. Вариантов у нас было не слишком много. Я попыталась представить себе, о чём может попросить этот странный парень.

– У моей «Окушки», похоже, свечи отсырели. Как раз собирался поменять, – объяснил он.

В этих вопросах я была совершенно бесполезна. Надежда, которую я испытывала в отношении навыков Вики, тоже мгновенно испарилась, как только я увидела растерянное лицо подруги.

– Мы поможем! – вдруг сказала она. – Но имей в виду: я никогда не ремонтировала машину!

– Да там не трудно! – отмахнулся Михей. – Подадите, что скажу. Подержите, где покажу.

– Вы про кого спросить-то хотели? – не оборачиваясь, сказал он, заходя во двор.

На вытоптанной площадке между сараем с провалившейся крышей и домом стояла ржавеющая вишнёвая «Ока». Её двери и капот были распахнуты настежь, перегораживая всю площадку перед домом. Вокруг валялись инструменты.

– Ты не знаешь, случайно, парня примерно нашего возраста, высокий, волосы такие… Темные, – Вика задумчиво припоминала встреченного несколько дней назад незнакомца. Её руки порхали возле лица, когда она показывала, вспоминая примерный рост и цвет глаз. – Но самое главное, у него во время сильного волнения дёргается голова.

– Подай ключ, – Михей склонился над капотом, протянув ко мне руку. – Вон там в ящике лежит ключ на десять. Подай!

Его перепачканная грязью и машинным маслом рука требовательно дрогнула. С трудом разобрав между торчащих в разные стороны инструментов нужный, я вложила его в ладонь Михея.

– Не знаю… – выдохнул он, распрямляя спину, после того как что-то открутил и пару раз стукнулся головой о крышку капота. – Трудно вспомнить такого. Дергающихся я не видел.

Досада, раздражение, а ещё разочарование свернулись дразнящими скользкими змеями где-то внутри. Эти поиски изначально были обречены на провал. С первых же минут, когда Вика повредила ногу и нам пришлось задержаться на день. И потом, когда мы полдня провели в поисках Михея, чтобы теперь услышать от него, что парня с такими приметами он не знает.

– Впрочем… – вновь задумчиво склонился Михеев над капотом. – Дай крестовую отвёртку! Сам я не встречался, но от ребят слышал про припадочного. Может быть, это тот, кого вы ищете.

– Припадочный? – переспросила Вика. – С эпилепсией?

– Да откуда я знаю?! – прошипел Михей, вновь ударившись головой о крышку капота. – Говорю же: не встречался с ним! Просто рассказывали, что у одного из наших с дач какой-то родственник в случае чего трясётся.

– А где его найти?

Шансов на то, что шапочный знакомый Михея мог оказаться тем самым Юлиным другом, было немного. Но это была наша единственная зацепка. Вика внимательно слушала объяснения Михея, где нам искать «Припадочного». Он не знал его имени. Не спрашивал об этом «Пижона», когда тот рассказывал о своём родственнике. Для Михея имена не имели значения. Для него особенны были лишь качества. Я смотрела на то, как он размахивает руками, показывая направления, и в голове у меня крутился один назойливый вопрос: «Имеет ли собственное имя хоть какое-то значение для него? Если бы вдруг этот странный парень воспринимал себя как Михеев Андрей или просто Андрей, изменилась бы его жизнь? Стал бы он более… Обычным что ли… Наверное, нет… Для него бессмысленны имена. Для него они не передают сути…»

Объяснив Вике примерное направление, Михей поднял руку в приглашающем жесте «дай пять». Подруга, не раздумывая, шлёпнула по мозолистой перепачканной ладони, а вот наше аналогичное прощание вышло максимально зажатым. Михей будто знал о моем неловком отношении к нему, а я впервые почувствовала, что за его неаккуратностью и небрежной добротой скрывается ещё что-то, возможно желание быть принятым вопреки всему.

Мы вышли на узкую песчаную дорогу. За нами со скрипом закрылась старая створка тяжёлых ворот. Шли молча, погрузившись каждая в свои мысли. Когда прошли «Антошку» и свернули в противоположную от детской площадки сторону, Вика остановилась, оглядываясь по сторонам.

– Забыла дорогу? – усмехнулась я.

– Ага, сейчас обратно пойдём, ты поможешь открутить в машине ещё парочку деталей, а я дорогу переспрошу, – с сарказмом ответила подруга. – Он сказал идти до «Антошки» и свернуть направо. Потом искать дом, где забор зарос диким виноградом. Ты видишь заросший забор?

Я не ответила, оглядывая разнообразие заборов этой улицы. Здесь старенькие типовые сельские домики соседствовали с современными, оббитыми сайдингом. Где-то над деревянными домами были свежие надстройки. Дома подороже скрывались за железными заборами. Типовые прятались либо за раскидистыми палисадниками, либо за небольшими загородками. Но ни один забор не был увит диким виноградником.

– Наверное, Михей что-нибудь перепутал или ты не так поняла, – пожала плечами я.

– Я не могла не понять! – нахмурилась Вика. – Это всё равно что запутаться в трёх соснах! Все знают, как дойти до «Антошки», свернуть направо тоже не слишком сложно!

– Но здесь нет того забора, о котором он говорил!

– Ну не знаю! Что ты предлагаешь?

– Пойдём по домам. Будем спрашивать.

Я уже направилась к ближайшей калитке, из которой на прохожих нелепо смотрела кнопка звонка, когда Вика, схватив меня за локоть, кивнула на дорогу сзади меня.

– Смотри!

Я обернулась. В нашу сторону неспешной походкой шёл юноша. Его внешность показалась мне смутно знакомой. Он был высок. Футболка подчёркивала его спортивное сложение. С изящной небрежностью растрёпанные блондинистые волосы падали на лоб, заставляя парня откидывать их назад свободной рукой и демонстрировать отросшие тёмные корни. Впрочем, эта небрежность и лёгкая запущенность не делали незнакомца неухоженным, напротив, придавали шарм. В другой руке парень нёс чёрный пакетик, из которого торчали горбушка белого хлеба и батон колбасы. Поравнявшись, юноша смерил нас равнодушным взглядом и прошёл мимо.

– Что? – прошипела я, когда Вика больно пихнула меня локтем в рёбра, глядя вслед незнакомцу.

– Это он убежал тогда с дороги, когда мы купили коту Михея сосиски! – прошептала подруга.

– Ну и что?!

– А ещё он живёт на этой улице! И, возможно, знает того, кого мы ищем! – Не дав времени на раздумья, Вика крикнула юноше, свернувшему к одному из новых домов, который был огорожен забором из сетки-рабицы. – Извините, пожалуйста! Подождите!

Юноша замер, сжав в руке ручку калитки. Он не обернулся к нам, как бывает, когда тебе вдогонку кричат вопрос, который ты ждёшь и не хочешь слышать больше всего на свете.

– Скажите, – продолжила не заметившая напряжения в плечах парня Вика. – А вы, случайно, не знаете юношу, проживающего на этой улице, он высокий, волосы тёмные, когда волнуется, у него начинает дёргаться голова?

На некоторое время повисла тишина. Парень обернулся. Что-то неуловимое промелькнуло в его взгляде, остановившемся на моём лице, будто в это самое мгновение он выкладывает все «за» и «против» на чашу внутренних весов.

– А кто о нём спрашивает? – наконец мягко спросил он.

– Я – Вика, это – Эмма, – махнула она в мою сторону. – Так вы знаете этого парня?

– Он мой брат, – юноша полностью развернулся к нам, разглядывая нас теперь уже оценивающе. – Так зачем он вам нужен?

– Скажите, вы знаете мою тётю Дарью Михайловну? – я сделала несколько несмелых шагов в сторону незнакомца. – Она живёт напротив озера.

– Нет, – подумав, покачал тот головой.

– А может, вы знали её дочь? Юля! Её звали Юля!

Мой пыл вдруг охладился холодным осознанием: я не знаю её фамилии! Если сейчас этот парень спросит про Юлину фамилию, я сяду в лужу! Но парень вновь отрицательно покачал головой:

– У меня нет ни одной знакомой с таким именем…

– А ваш брат её знал! Можем мы поговорить с ним? Это очень важно!

Воздух казался холодным. И само пространство между нами будто искрило. «Если он попытается солгать или отвертеться, я сразу это вычислю!» – пронеслась решительная мысль. Вика молчала, наблюдая за нами.

– Его сейчас нет дома, – спокойно ответил юноша.

Он не лгал. Я видела это. Вика, видимо, тоже, потому что спросила уже менее настырно:

– А когда он будет?

– Не знаю. Брат сейчас в больнице. Его укусила змея.

Прокрутив наконец ручку калитки, юноша зашёл внутрь. Мы растерянно смотрели ему вслед. Пахло скошенной травой и немного кисловатым соком. Приглядевшись к пожухлым оборванным листьям под забором, я подумала о диком винограде.

– Так что дальше? – Вика озадаченно смотрела на меня.

Я неуверенно качнула головой и, развернувшись, пошла в сторону «Антошки». Вика тихо шла следом.

– Мы не узнали ничего о том, кого мы ищем! – наконец резюмировала она. – Ни его имени! Ни фамилии! Ни, тем более, что связывало его с твоей сестрой! Да чёрт возьми, мы даже имя этого белобрысого брата не удосужились спросить! Всё, что мы выяснили, это их точный адрес и то, что Юлиного приятеля укусила змея! Наверное, бедная животина сидела в тени виноградных листьев под забором, когда этот на неё наступил. В результате один в больнице, а вторая осталась без крова над головой. Видела под сеткой листочки? Они только начали подсыхать. Виноградник обрывали недавно.

– Это всё только предположения, Холмс, – вздохнула я, остановившись посередине детской площадки напротив «Антошки». – Вик, а тебе не кажется странным, что один хорошо знает Юлю, общается с ней, а другой никогда про такую не слышал?

– Да нет, – пожала плечами подруга, усаживаясь на качели и глядя на меня теперь снизу вверх. – Возможно, они не слишком ладят или у них разные интересы, разные компании… Да что угодно может стать причиной этому.

Я кивнула, но в душе всё равно остались сомнения, и у меня не получалось найти им объяснения. Что-то внутри упорно не желало верить в то, что этот парень, так отчаянно сжимавший дверную ручку в надежде поскорее скрыться от нас в доме, ни разу нам не солгал. Я вновь прокручивала в голове тот разговор, но картинка не складывалась, оставаясь лишь смутным ощущением, что что-то упущено.

– Пойдём на автобус, – вздохнув, поднялась с качелей Вика.

– Зачем? Куда ты собралась?

– В больницу, конечно! – обернулась на ходу подруга.

– Стой! – я встала перед Викой, преграждая путь. – Ты с ума сошла? Как ты собралась его искать? Мы не знаем, в какой он больнице, не знаем, как его зовут, да даже если нам повезёт, и мы найдём его, то под каким предлогом нас пропустят? Или ты хочешь раздобыть пару белых халатов и прикинуться медсёстрами?

Вика задумалась. Я видела, как гаснет её решимость, уступая место растерянной задумчивости. Нахмурившись, она провела рукой по волосам, накрутив тонкую рыжую прядь на палец. Возразить было нечего.

Мы молча вернулись на площадку. Вика снова села на качели, лениво раскачиваясь одной ногой. Я села на соседнее сиденье, глядя на улицу, с которой мы ушли минут пятнадцать назад. В голове роились обрывочные мысли: «Может быть, попробовать дозвониться до Лили? Вдруг она сможет что-нибудь разузнать? Что-то посоветовать нам?» Но я отмела этот вариант. «Что ей сказать? Привет, мы ищем парня, возраст от пятнадцати до двадцати, у него от волнения дёргается голова, а сейчас он лежит в больнице с укусом змеи, сможешь его разыскать?»

Эта мысль была нелепой. Я представила себе, как Лиля молча сопит в трубку, прикидывая, как бы поизящнее мне ответить, чтобы я больше никогда не ставила перед ней такие задачи. Выход был один: ждать. Либо возвращения Юлиного друга, либо объяснений Дарьи. В памяти тихо и встревоженно всхлипнул мамин голос, искажённый динамиком телефона: «Я боюсь за тебя…» Так неожиданно вспомнившийся вчерашний разговор, заставил сердце встревожено забиться в груди. Я с силой сжала металлические цепи, прикрученные к сиденью качелей. «Почему ты боишься, мам? Что может произойти со мной? И зачем, зная эту тайну, вы отправили меня сюда?»

От размышлений меня оторвала Вика, с силой толкнув в плечо. Она кивнула в сторону улицы, с которой мы пришли на эту площадку. Я присмотрелась. С качелей была видна часть забора, когда-то увитого зарослями дикого винограда. Теперь он был совсем непримечателен, и я совершенно не обратила внимания, что это тот самый забор и те самые ворота. Это можно было только знать наверняка или посчитать, как это, видимо, сделала Вика. Железная дверь была открыта. На дорогу медленно выехала серебристая машина. Из неё вышел мужчина и, не торопясь, пошел закрывать за собой железные двери.

– Что? Люди собрались куда-то. В магазин, наверное.

– Может, и так, – кивнула Вика. – А может быть… Пять часов. Может быть, они хотят успеть в часы посещения! Может быть, они едут в больницу!

– И что ты предлагаешь? Пойти к ним и попроситься доехать вместе?

– Скажем, что тоже едем навестить родственника.

Я поморщилась. План был корявый. Даже если бы нас взяли с собой, что маловероятно, мы тут же выдали бы себя, как только начались бы дежурные в дороге расспросы о заболевшем родственнике.

– Нет, – наконец выдохнула я. – Не пойдёт. Пора заканчивать все эти поиски. Как бы ни хотелось узнать правду.

Этот парень, чьё имя мы так и не узнали, знал правду. Он мог поведать о том, какой была Юля. Для этого не нужно было ждать, не нужно было искать. Простая просьба: «Расскажи всё, что тебе известно». И он рассказал бы о ней. В этом я была уверена.

– Пойдём домой, – кивнула поникшая Вика. – Я буду с тобой рядом, и ничто не сможет тебе навредить. По крайней мере, это будет не так просто… – улыбнулась она.

Я поднялась, горько усмехнувшись в ответ, краем глаза отметив, как возвращается вдалеке к своему автомобилю высокий мужчина. Нужно идти домой. Сесть внизу в кинотеатре. Включить фильм. Постараться всё забыть, а через несколько дней принять слова Дарьи за чистую монету. Разочарование и апатия неприятно опустились на плечи. Мы медленно побрели с площадки. Озвучивать свою досаду вслух не хотелось, поэтому шли молча. Мимо проехала серебристая «Киа», в которой сидел мужчина, расслабленно сжимающий руль левой рукой.

Вика с силой пнула камушек, когда машина скрылась за поворотом. Погружённые в свои мысли, мы не обратили внимания на гулкое тарахтение сзади. Лишь когда вишнёвая «Ока» с подгнивающими дверями принялась настойчиво сигналить, мы потеснились к обочине.

– Так вас и сбить недолго! – раздражённый Михей высунулся в окно с водительского сиденья.

Не успев как следует обдумать шальную мысль, я дёрнула ручку пассажирской двери.

– Помоги, пожалуйста, догнать одну машину! Вопрос жизни и смерти!

– Больная?! – заорал парень, останавливаясь.

– Я расплачусь! – наверное, выглядела я очень жалобно или Михей нуждался в средствах, потому что, подумав несколько мгновений, кивнул.

– Идёт. Залетайте. Но только быстро. Мне нужно Барсика врачу показать.

Откинув пассажирское кресло, мы с Викой сели сзади, где в потёртой и рваной переноске обессиленно лежал кот.

– Ну что? Кого догонять?

Необъяснимое чувство страха заполнило разум, заставляя сердце стучать быстрее, а пальцы нервно сжать спинку водительского сиденья. Я никогда раньше не боялась ездить, но сейчас всё, чего мне хотелось – вытолкать всех из этой проклятой «Оки» и бежать домой, пока… «Что «пока»? – я смотрела на Вику, чувствуя, как начинает кружиться голова. – Нет! Соберись! Михей не угробит вас в этой колымаге! Она даже не сможет настолько разогнаться!» Пытаясь справиться с охватившими меня эмоциями, я не сразу поняла, что подруга что-то говорит, с тревогой глядя в мои глаза:

– Эмма! Эмма, что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?

«Я не знаю! Мне просто страшно! Чертовски страшно, и я не могу понять, от чего! Что со мной происходит?!»

– Может, её в машине укачивает? – хмыкнул Михей, так и не заглушив мотор. – Отпусти подголовник, чокнутая, оторвёшь!

– Мы ещё даже не поехали, – превозмогая дрожь в голосе, отозвалась я, разжимая онемевшие от напряжения пальцы.

– Пересядь вперёд, может, там будет лучше? – предложила Вика.

Я кивнула, молча откинув переднее кресло. Пересаживаться нужно было как можно быстрее. Мы и так потеряли драгоценное время. Надежда догнать отца Юлиного приятеля таяла с каждой секундой. Даже если серебристая «Киа» будет ехать не торопясь, машина Михея с двумя пассажирами вряд ли нагонит её, даже если поедет во всю мощь.

– Ну так что? Едем?

Ощущение паники и тревоги исчезли сразу, как только я пересела вперёд. Вика назвала марку и номер машины, и натужено тарахтящая «Ока» устремилась следом.

– И что вам нужно от этого несчастного? – поинтересовался Михей, сосредоточенно глядя на дорогу.

Вика нагнулась вперёд, встречаясь со мной взглядом в зеркале, будто спрашивая разрешение. Я кивнула. Смысла утаивать нашу затею не было. Этот нескладный высокий парень, носящий своё прозвище будто родное имя, мог помочь, если не советом, то хотя бы информацией. Выслушав рассказ до конца, Михей перестал жевать губу с задумчивым видом и сказал:

– Ну и чего так машину гнать? Я знаю, куда вашего приятеля положили. У нас тут одна больница, где укушенных держат. Я там раза три лежал. Если всё в порядке, то на следующий день отпускают. Когда, вы говорите, его укусила змея? Вчера? – Мы синхронно кивнули. – Да, наверное, это его забирать поехали. Там, кстати, ветклиника через дорогу.

Тишина, нарушаемая лишь истошным рычанием двигателя, воцарилась ненадолго.

– А ты, значит, в лесу живёшь? – кивнул мне Михей, не отводя глаз от полосы асфальта, на которую взобралась с насыпной дороги Ока.

– Я у своей тётки гощу, – отвернувшись к окну, сказала я. – Её дом напротив озера, там дорога идёт…

– Я так и сказал, – перебил парень. – Тот дом в лесу. А я всё думал, где я мог тебя видеть?! Говорил же, лицо знакомое!

И я вспомнила. Говорил. В самую нашу первую встречу Михей заметил моё сходство с дочерью Дарьи, которую наверняка встречал раньше.

– Ты знаешь её? Знаешь мою тётю? – я подалась всем телом в его сторону так, что парень отпрянул от неожиданности.

– Да не знаю я их! Так, видел пару раз, может.

– А Юля? Ты не слышал про её дочь? Может быть, что-то говорили? – Вика тоже наклонилась вперёд, из-за чего Михей подобрался сильнее, видимо, уже жалея, что начал этот разговор.

– Да ничего я не слышал! Я не то чтобы с приезжими общаюсь! Так, через общих знакомых… Не буду утверждать, – продолжил он после повисшей на несколько мгновений паузы. – Может, я с кем-то перепутал. Но говорили, что девчонка из того дома покончила с собой.

Глава 12

Нельзя было отвергать такой вариант, но что-то похолодело внутри, после слов Михея. А с другой стороны, какое объяснение могло быть реалистичнее: загрызли хищные звери в лесу? Напал маньяк? Ушла и не вернулась? Что с Юлей произошло что-то ужасное, стало понятно сразу, как только я начала задавать вопросы. И всё же какая-то часть меня не хотела верить, что непоправимое случилось по её воле.

– А почему она это сделала с собой? – хрипло спросила я.

– Откуда я знаю? – пожал плечами, Михей. – Ты её родственница. Странно, что ничего не знаешь об этом.

Я не ответила. Отвечать было нечего. Даже ссора между мамой и Дарьей не была поводом молчать. А если уж они хотели, чтобы я и дальше оставалась в неведении, то не нужно было отправлять меня сюда на лето, зная мою любовь к поискам ответов на свои вопросы.

Весь оставшийся путь Михей жаловался на то, что Барсик стал каким-то очень вялым и почти не ест. Вика что-то отвечала невпопад про огромные ценники на услуги ветеринара. Я, отвернувшись, смотрела в окно, пытаясь представить, что подтолкнуло Юлю к этому. Виски противно заныли. Я сжала их кончиками пальцев, зажмурившись. Вика спрашивала про боль и сетовала, что нет таблеток, просила Михея ехать аккуратнее. Он, в свою очередь, говорил про болезни городских и про то, что так мы приедем как раз к закрытию ветклиники, а Барсика непременно нужно показать сегодня. А я вдруг отчётливо вспомнила фильм, где девушка свела счёты с жизнью из-за того, что её преследовало число двадцать три. Только вот название вспомнить не удавалось. Я смотрела его, лёжа на кровати у себя дома. Было интересно и жутковато. Планшет, был прислонён к подушке и стоящей на ней стеклянной салатнице, в которую были насыпаны чипсы. Я смотрела, как главный герой страдает, узнав в детективе, расследующем загадку числа двадцать три и самоубийства блондинки, себя, и потянулась к салатнице. А потом снова. А затем встретилась с чужой рукой, так же схватившей пальцами обжаренные в масле тонкие кусочки картофеля. Меня не удивило и не напугало это. Я продолжила смотреть сериал, зная, что рядом кто-то лежит. Кто-то смотрит вместе со мной. Кто? Я не знаю.

Когда мы подъехали к серому пятиэтажному зданию больницы, обнесенному железными прутьями забора, «Киа» ещё стоял на полупустой парковке. Широко распахнутые ворота с натянутой между столбиками цепью пропускали внутрь только машины скорой помощи. С внешней парковки на территорию вела открытая калитка. Слева от входа в больницу горела зелёным вывеска аптеки.

На площадке перед входом было людно. Несколько человек курили в стороне от лестницы. По ступенькам спустилисьопирающаяся на палочку старушка и поддерживающая её под руку женщина. Какой-то мужчина с пакетом быстро взбежал и скрылся за дверями.

– Ну что? – Михей подошёл к нам, прижимая к груди сумку с котом. – Нам туда, вам сюда?

Он смотрел смущённо, но настойчиво, и я вдруг поняла, что он ждёт плату. Стало неловко, я почувствовала, как вспыхнули щёки. Достав последнюю тысячу из оставленных Дарьей денег, я быстро сунула её в руку Михею, запоздало подумав, что обратно ехать нам не на что. Но он, словно поняв это, сказал, что отвезёт нас обратно, если мы подождём их с Барсиком. После чего почти бегом перебежал дорогу, торопясь к ветеринару.

Мы остались одни. Плана не было. Решение ехать сюда было спонтанным. А теперь, после того как судьба моей двоюродной сестры стала нам более-менее известна, в нём вообще не было смысла.

– Парень, который принял меня за Юлю, вероятнее всего, не знает о том, что с ней случилось, – я присела на тёплый капот «Оки», не желая озвучивать то, что мы потратили в пустую время и деньги.

Вика присела рядом и принялась скучающе водить носком кеда по запылённому асфальту.

– Мне кажется, всё равно нужно поговорить с ним… – наконец произнесла она. – Узнаем про Юлю хотя бы... Какой она была...

Я кивнула, а потом добавила:

– Поговорим. Как минимум, он имеет право знать о том, что могло произойти с его подругой.

Время будто застыло. Вика замерла, глядя на больничный корпус. Когда в кармане тихо пискнул телефон, я вздрогнула то ли от неожиданности, то ли от радости. «Мама! Я могу набрать ей! Я хочу поговорить с ней об этом!» Гудки. Приглушённый голос мамы в трубке прошептал:

– Крошка, мне сейчас не очень удобно разговаривать…

– Я Эмма! Конечно! У тебя не находится для меня времени! Да Дарья интересуется, как я здесь, чаще, чем ты!

– У тебя что-то случилось? – выдохнула мама. – Только, пожалуйста, быстрее.

– Ну, если коротко, то я хочу спросить тебя: ты знаешь, почему Юля это сделала? Почему она решила?..

Вопрос повис в воздухе, будто я не имела права его озвучивать. Не имела права говорить о ней так. Мама молчала. Что-то рушилось внутри меня, кричало о том, что перешла черту. «Я поторопилась! Не нужно было её расспрашивать. Сейчас скажет, что выезжает… А с другой стороны, может, это и к лучшему. Хоть с Дарьей помирятся нормально наконец», – мысли быстро сменяли друг друга. Я нервничала, кусая внутреннюю сторону щеки. Ответ прозвучал хрипло и надломлено, будто мама долго хватала ртом воздух, не в силах произнести хоть слово.

– Откуда тебе известно?

– Странно, что не от вас с отцом! Человек, с которым я когда-то была близка и которого я почему-то не помню, погиб, и я узнаю об этом от других людей! А от тебя слышу только обещания всё рассказать мне потом.

– Прошу тебя, не делай необдуманных поступков! Это очень серьёзный и нетелефонный разговор!

– О каких поступках ты говоришь? – я раздражённо отмахнулась, почувствовав, как Вика легко трясёт меня за плечо. – Я устала от этих тайн! У меня голова раскалывается!

– Ты одна?

– Со мной подружка.

– Будь рядом с ней, пожалуйста, хорошо? Скоро я тебе всё расскажу! Обещаю! Ещё немного потерпи!

Вика с силой дёрнула меня за рукав, кивнув на железную калитку. Только теперь я заметила, как Юлин друг неспешно идёт в сторону своей машины. В его руке в такт шагам покачивался синий пакет. Парень пригладил волосы, бросив в нашу сторону беглый взгляд.

– Я позвоню тебе потом, мам.

– Хорошо, – тихо пискнула она в ответ. – Не оставайся, пожалуйста, одна.

От этой странной просьбы сердце встревоженно подскочило в груди. Телефон молчал. Мама сбросила вызов. Я смотрела на экран, как на бомбу, тикающую в моей руке, не сразу разобрав, что Вика перестала раздраженно говорить что-то рядом и решительно направилась к замершему возле своей машины парню. Лишь когда её громкий голос разрушил моё оцепенение, я вздрогнула и убрала телефон в карман.

– Извините! – Вика шла быстрым шагом к обернувшемуся в нашу сторону Юлиному другу. – Можно задать вам несколько вопросов?

Он растерянно переводил взгляд с Вики на меня и выглядел беспомощно. Я снова вспомнила подслушанный под дверью врача разговор о том, как меняется восприятие человека. «Может быть, для него уже не существует никакой Юли? – быстрая мысль кольнула в мозгу словно иголкой, и я неосознанно потянулась к вискам. – Может, он уже не помнит ни её, ни меня?»

– Вам плохо? – вдруг спросил он, и я поняла: помнит!

– Не обращайте внимания, у меня часто к дождю голова болит.

– У меня тоже, – усмехнулся он. – И давайте на «ты».

– Как тебя зовут?

– Дима.

– Я – Эмма, это – Вика. Мы хотели расспросить про Юлю. Ты ведь знал её?

– Эмма… – чуть протянул он с улыбкой моё имя. – Что же вам рассказать про Юлю? Я знал её не слишком хорошо. Только то, что она была замечательной девушкой! Немного наивной и мечтательной, но в то же время невероятной.

Его улыбка показалась мне горькой. Он смотрел мне прямо в глаза, а я никак не могла понять, что он чувствует. Боль? Обиду? Тоску? «Она же нравилась ему!»

– Она… была тебе небезразлична? – наконец подала голос Вика, и мы оба вздрогнули, будто очнувшись.

– Она и сейчас мне очень дорога! Юля – классный друг. Чуткая, нежная, ранимая, немного сумасшедшая…

– Юли больше нет, – я хотела уловить любую, даже незначительную эмоцию на его лице. В глазах промелькнуло сожаление, но не удивление. – Говорят, она покончила с собой. Ты знаешь, что могло стать причиной?

Он молчал. Его шея дёрнулась, а затем ещё раз. Дима обхватил голову руками, медленно вдыхая, пытаясь успокоиться.

– Я не знаю… Ничего не знаю об этом. Я всё сказал…

– Тише, тише, Дим, не волнуйся! – Вика аккуратно положила руку ему на плечо, но он отшатнулся.

– Дим, что-то случилось? – мужчина появился за мной совершенно неожиданно. Я отскочила.

– Всё нормально, пап, – ему удалось справиться с волнением. Голова перестала дёргаться.

– Ладно. Садись в машину, поедем домой.

Он кивнул. Но, прежде чем сесть за отцом в машину, схватил меня за руку и, с нажимом, будто хотел впечатать каждое слово в мой мозг, прошептал:

– Не суйся в это. Забудь и просто живи!

Он быстро сел в заведённую машину, и мы с Викой отошли в сторону, пропуская «Кию».

– Поговорили? – Михей вырос сзади, всё так же обнимая переноску, будто боялся, что иначе Барсик сбежит.

Путь домой показался вечностью. Выяснив, что ничего толком не узнали, Михей рассказал о том, что Барсику теперь требуется специальный корм с большим количеством клетчатки. Потом мы все вместе заехали в зоомагазин, где Михей тихо сокрушался над ценниками. Ужинали мы у Вики. Я была ужасно голодна и очень быстро расправилась с домашней шаурмой. Ирина, заметив это, дала нам с собой батон хлеба и колбасу. Домой мы попали уже в глухих сумерках.

– Я в душ… – устало выдохнула Вика. – Если сейчас не смою с себя этот бесконечный день, то просто сдохну тут! Принесёшь мне чистое бельё из моего рюкзака?

Я кивнула и поплелась наверх. Освежиться хотелось безумно. Казалось, что запах пыли, пота и усталости въелся в тело настолько, что его не отмоет никакая вода. Снизу послышался шипящий шум. Вика включила воду. Тихо щёлкнул выключатель, и бывшая Юлина комната озарилась светом. На кровати грифом на подушке аккуратно лежала гитара. На тумбочке, где я нашла книгу о Нэнси Дрю, когда впервые оказалась здесь, теперь лежал песенник и покусанная ручка. Рюкзак с Викиными вещами валялся под кроватью. Она чётко расставляла приоритеты. Я усмехнулась, чувствуя в сердце ласковое тепло. За эти дни Вика стала мне родной, как сестра. Она будто заполнила недостающий фрагмент в моей душе. А я и не задумывалась об этом раньше. Струны издали нестройный звук, когда я провела по ним пальцами. «Как-нибудь попрошу, чтобы она научила меня играть» – это решение показалось совершенно уместным и естественным. Таким же, как Викины приоритеты. Они были мне близки. Я тоже никогда не относилась слишком щепетильно к вещам, но то, что мне дорого, занимало лучшее, центральное место, даже если было изрядно потрёпано. «Интересно, а как относилась к вещам настоящая хозяйка этой комнаты?» – я огляделась.

Когда убирались с Дарьей, я не видела ни одной вещи. Куда и почему она решила их убрать? Испугалась, что я всё узнаю? Я узнала. Что-то подсказывало, что ответ кроется в другом. Но в чём, я никак не могла уловить.

Медленно передвигаясь по комнате, я подошла к шкафу и снова открыла его. Здесь Вика нашла кулон. В виде половинки знака Инь-Янь с моим именем. Теперь я точно знала, от кого был этот подарок. «Она не успела подарить его, но собиралась… Почему она сделала с собой это ужасное раньше? Что её заставило? Может, разгадка в вещах?» – закрыв шкаф, я вышла из комнаты. Внизу продолжала шуметь вода, и теперь раздавалось пение. Вика, видимо, собиралась мыться долго. Я подошла к балкону и заглянула в прозрачный стеклянный кусочек мозаики. Там ничего не было видно, кроме плетёного журнального столика и пары кресел. Выпрямившись, я обернулась. Взгляд поднялся в потолок, где призывно поблёскивало колечко выдвижной лестницы – вход на чердак. Если и убирать подальше от себя и чужих чьи-то вещи, способные рассказать об их владельце, то только туда.

Вике это страшно не понравится, она уже называла это чем-то вроде вторжения в частную жизнь. Я нерешительно посмотрела на лестницу. Душевая рядом с ней. Вновь на кольцо. Мне никогда не доводилось попадать на чердаки с помощью выдвижных лестниц. «Интересно, как громко она шумит? Услышит ли Вика?..»

Так просто до кольца было не достать. Оно должно было поддеваться каким-то крючком. Я почувствовала, скорее интуитивно, будто кусочки какого-то пазла осторожно сложились в голове.

Темноту библиотеки нарушал тусклый свет экрана. Ночью камеры показывали плохо. Я не видела в них особого смысла. Воспоминание о фигуре в дождевом плаще заставило поёжиться. Страх был напрасным, но я всё равно приблизила лицо к экрану, пытаясь разглядеть дорогу. Камера показывала лишь малую её часть. Никто не стоял в зоне досягаемости.

Палка с крюком была в углу. Там же, где была оставлена вчера. Решительно взяв её, я направилась к выходу. Зарождающиеся в душе сомнения, слабо призывали Викиным голосом уважать чужие тайны. Я не прислушалась.

– Судя по всему, Юля мне не чужая! И вся эта история, видимо, таит в себе прямую угрозу для меня. А как говорится: «Предупреждён – значит вооружён!» Я должна понять, что произошло с Юлей!

Тихий шёпот под нос успокоил дрогнувшие в нерешительности руки. Я встала чуть вбок, подцепила крюком колечко и потянула, сжавшись, приготовившись к страшному грохоту. Но лестница опустилась плавно с тихим шипением. В самом низу щёлкнула пружина, надёжно зафиксировав конструкцию. Над головой вспыхнул свет, озаряя кусочек зелёного потолка. Видимо, он включался автоматически, когда лестница опускалась.

Ещё раз посмотрев вниз, я затаила дыхание, прислушавшись к пению и звуку воды. Вика не знала о том, что я собираюсь сделать. Каждая ступенька, по которым я крадучись поднималась, тихо поскрипывала.

Здесь пахло деревом, старой мебелью, слежавшейся бумагой и пыльными коробками. Картонные хранилища тесно прижимались друг к другу, сгрудившись в углу. Отвернутым к стене стоял холст, натянутый на деревянную раму. Рядом – толстый чемодан и огромная тренога мольберта. В носу зачесалось. Я подумала о масляной краске и чихнула в сгиб локтя. Старый кухонный сервант, напоминающий мебель кролика из мультика о Винни-Пухе, стоял рядом с коробками. Только он был пёстрым, выкрашенным всеми цветами. Разноразмерные пятна покрывали всю его поверхность. Я подошла поближе, присматриваясь. Сердце стучало где-то в горле. Я сглотнула ставшую вязкой слюну. «Да это же отпечатки рук…» – кто-то раскрашивал этот раритетный шкаф, прикладывая к его очищенным от тёмного лака бокам вымазанные краской ладони.

Практически не дыша, я коснулась одного из особенно ярких отпечатков. Пальцы подрагивали от волнения. Мне не хватало воздуха, но вдохнуть глубже не получалось. Прохладное шершавое дерево чуть покалывало ладонь, а мне казалось, будто по руке пронёсся разряд тока вместе с осознанием, заполнившим всё тело: «Это наши отпечатки!»

Звонкий насмешливый голос из прошлого вдруг крикнул: «Я заберу себе этот шкаф! Не лепи так близко! Ты делаешь его блевотно-розовым, а я хочу больше красных отпечатков! Пусть будет похоже, что маньяк-убийца тащил свою жертву, а она пыталась ухватиться за всё подряд!»

Меня трясло, голова закружилась. Я вцепилась в пыльную полку, где раскрыла пурпурные крылья-пальцы бабочка, судорожно глотая воздух. «Нет, пусть он останется на чердаке, – рассудительно ответил спокойный голос. – Он будет наш. Давай украсим каждая свою половинку и будем прятать тут всё, что захотим. Только уговор – на чужую половинку не лазить!»

Чёткая грань между когтистыми лапами, «кровавыми» отпечатками, бабочками и цветами стёрлась в моей голове, превратившись в яркий калейдоскоп разноцветных пятен, когда первый голос, так похожий на мой собственный, ответил: «Клянусь на пальчиках!», а второй – его спокойная копия, заговорщицки прошептал: «Пусть у нарушившего вытекут мозги через уши! Клянусь!»

Я медленно опустилась на колени. Руки безвольно сползли по одинаковым пыльным дверцам, оставляя следы, освежая разноцветных бабочек и бутоны. Меня тошнило. Каждый стук сердца пульсировал в висках. Дрожащими пальцами я медленно провела по украшенной витиеватой лозой ручке.

– Прости, Юля, мне придётся нарушить нашу клятву…

С тихим скрипом дверца открылась. Я разглядела рыжеватый угол полки и поблёскивающую тонкую паутинку. К глубокому разочарованию, Юля не оставила за дверцей своих секретов. Соседняя тоже была пуста. «Что, если Дарья убрала отсюда всё?» – неприятная мысль заставила раздражённо закусить губу. Верхний ящик с моей стороны не был пустым. Здесь лежали небольшой блокнот и бинокль. Я усмехнулась, повертев в руке маленький прибор. Захотелось подойти к окошку и посмотреть. Но в темноте это казалось бессмысленным. В блокноте была всего одна запись на самой первой странице:

«Вот ты и попалась! Теперь жди, когда страшное проклятье обрушится и размягчит твою единственную извилину!»

Собственное остроумие нисколько не позабавило. «Интересно в каком возрасте я писала это? – захлопнув блокнот, я задвинула его подальше и замерла в нерешительности над ящиком с Юлиной стороны. – Есть ли там хоть что-то?»

– Не подведи, Юлька, – тихо выдохнула я, решительно дёрнув ручку.

На дне ящика в самом дальнем углу лежала небольшая пушистая книжка. Обложку скреплял маленький замок. Аккуратный зажим удерживал у корешка шариковую ручку. Я смотрела на белую с большими чёрными пятнами меховую обложку, голубоватые стразы, прикрывающие затёртости возле замочка. Юля сама обклеивала этот блокнот. Сделала себе уникальный тайник секретов. «Что, если там написано и обо мне?» – от этой мысли перехватило дыхание. Аккуратно взяв в руки мягкий дневник, я прижала его к груди. Бегло осматривая опустевшие коробку и ящик, я надеялась найти ключик от маленького замка. Но здесь удача не улыбнулась. «Замок довольно хлипкий. Такой можно открыть, дёрнув дужку посильнее…Нужно уходить. Вика, наверное, уже меня потеряла…» – задвинув ящик, подумала я. Стало не по себе от мысли, что подруга обо всём догадалась и ждёт меня у раздвижной лестницы. Осторожно выглянув на пустую площадку, я спустилась вниз.

Крючок, удерживающий лестницу на первом этаже, тихо щёлкнул. И автоматически складывающиеся ступени плавно поднялись наверх, закрывая проход. Свет погас. Прежде чем на чердаке стало темно, я подумала: «Зачем красить стены в такой зелёный цвет?»

Положив пушистую книжку в ящик прикроватной тумбочки, я подумала о том, что сюда же убирала книгу о девушке-детективе, с которой всё началось. Кажется, это было так давно.

Вика всё ещё пела под шум воды. Я закинула ей рюкзак с вещами и взяла полотенце, решив прочитать дневник ночью. Мне не хотелось рассказывать об этом Вике. Это было нечестно, но я оправдывала своё решение тем, что дело касается меня. Меня и сестры, которую я не помню. Сначала нужно самостоятельно во всём разобраться, а Вику подключить, только убедившись, что ей не угрожает эта тайна.

Горячие струи душа били в лицо, расслабляли голову, смывали мрачные мысли, грязь и усталость с тела, и этот странный день. Я знала, что Вика сейчас греет чайник и нарезает колбасу. Она, вероятнее всего, не спросит, почему я так долго несла ей вещи, а если и спросит, то я как-нибудь выкручусь. Всё моё сознание находилось сейчас в комнате, где в верхнем ящике лежала пушистая книжка. «Какие твои секреты, она хранит, Юля?»

Глава 13

У Юли красивый почерк. Ровные округлые буквы, прямые линии строк. Страницы украшены наклейками в виде котиков, цветов и сердечек, пёстрые милые стикеры. Она любила эту пушистую книжку с лаконичным названием «Мой дневник». Под аккуратными буквами небольшая приписка гласила: «Ты нарушила нашу клятву. Жди и бойся. Страшная кара обрушится на твой мизинец и мозг!» Это так отличалось от единственной записи в моём блокноте.

Я усмехнулась, переворачивая страничку, подсвечивая себе фонариком телефона.

– Прости, Юлька, но иначе никак. Возможно, твой дневник спасёт мне жизнь…

Первая запись была сделана в новогодние праздники полтора года назад.

На страницах моего нового дневника я хочу писать о себе, о том, что мне нравится. Пусть это будет мой мир. Только мой. Я имею право не делить пополам хоть что-то. Хоть где-то иметь свою территорию. Вот с этих эгоистичных слов и начнётся год и запись.

Говорят, что Новый год – это праздник, в который возможны настоящие чудеса. Наверное, каждая девушка моего возраста верит в чудо. Да, я о Стасе. Весь прошлый день я безумно нервничала. Знаю, что это ужасно глупо, но было так страшно ему написать. Когда я решила никому не говорить об этих чувствах, не думала, что будет так сложно на что-то решиться без поддержки. Эммка смеялась бы, но плевать. Скорее всего, узнав о моих метаниях, она сама бы отправила поздравление Стасу от меня. Но она никогда ничего не узнает. Я – её отражение, а у отражения должны быть свои тайны и загадки. Главный секрет отражения в том, что если долго в него смотреть, то перестаёшь понимать, кто из вас настоящая.

Эмма ничего не знает. А я так и не написала Стасу. Сижу, смотрю на его фотку. С Новым годом, Стас! Ровно в двенадцать я загадала своё самое заветное желание.

Мне стало неловко, и я перелистнула несколько страниц. «А что, думала залезть в чужую душу так просто?.. – мысленно одёргивала я себя. Но что-то всё равно в этой записи не давало мне покоя. – Как я встретила тот Новый год?» Нахмурившись, я пыталась вспомнить. Дома. С родителями, конечно. Но никаких особых деталей не припоминалось. Исписанные странички переворачивались, и на них был Стас. На каждой. Стас занимал весь созданный Юлей отдельный мир. Он был его центром. С этим именем сестра просыпалась и засыпала. «Стас приезжает на эти каникулы», «Стас катался со мной на коньках, он поддерживал меня, зная, что я не умею. У него такие сильные руки…», «Сегодня у Димы день рождения»… Стоп. Дима. Уж не тот ли это Дима? Взгляд впился в чуть торопливые буквы.

Сегодня у Димы день рождения. Этот праздник всегда проходит на даче. Потому что он накануне Восьмого марта. Стас всегда немного подшучивает над ним из-за этого. А Димка злится. Он милый, но не такой, как Стас. И эта его особенность меня немного пугает. Но день был действительно волшебным. Я всё ещё чувствую это. Мне так хорошо! Я так счастлива, что хочется частичку этого восторга вложить в страницу дневника, а потом доставать и снова переживать всё это.

Сегодня я целовалась со Стасом! Всей компанией после праздника мы играли в бутылочку. Сидели у Стаса с Димой в комнате. Я так сильно волновалась, что, кажется, совсем не дышала. Нас было четыре девочки: мы с сестрой и две одноклассницы Стаса. Я ужасно ревновала его. Даша и Марьяна такие красивые, весёлые, они на год старше Димы и трёх его одноклассников: Вити, Антона и Коли. Даша и Марьяна были в центре внимания. Сестра весь вечер делала вид, что ей ужасно скучно на празднике. Я чувствовала себя бесконечно несчастной, пока Марьяна не подсунула мне бумажку, на которой всего две строчки, написанные почерком, который я узнаю из тысячи. Только Стас так пишет букву «т», среди прописных она у него строчная.

«Идём играть в бутылочку. Если с нами – моргни». Я почувствовала, как быстро забилось сердце. Щекам стало нестерпимо горячо. Я моргнула два раза и всучила бумажку Антону, а Стас улыбнулся мне. У него такая чудесная улыбка. Пока наши родители сидели за столом, вспоминая свою молодость, «лучшие» школьные годы, мы встали и под предлогом игры в приставку ушли в комнату Стаса и Димы.

Правила были такие: по-настоящему целуются только мальчик с девочкой. Две девочки целуют друг друга в щёчку, мальчики жмут руки. Я ужасно нервничала и жалела, что согласилась. До этого момента я никогда не целовалась. Помню, что у меня тряслись руки, и Даша сказала, что меня никто не укусит, что парни, конечно, плохо целуются, но не до такой же степени. Я разнервничалась ещё больше, хотя больше, кажется, некуда.

В первый раз мне выпал Дима. Он осторожно сел рядом. Я заметила, что он глубоко дышит. Дима всегда так делает, когда нервничает, так у него не дёргается голова. Он осторожно взял меня за руку и сказал:

– Не волнуйся…

А потом, осторожно коснувшись пальцами моего подбородка, поцеловал. Я не знала, как себя вести, поэтому просто приоткрыла рот. Поцелуй был мокрый. Я чувствовала себя неловко и всё думала, что это же Димка. Что мы выросли вместе. Странно, но к Стасу у меня совершенно другие чувства…

Потом Марьяна быстро клюнула меня в щёку. Потом в губы тыкался Антон. Он пытался залезть мне в рот своим языком, и я сразу плотно сжала губы, пытаясь подавить отвращение. Потом Стасу выпало целовать Дашу. Я помню, как больно вжались ногти в ладонь. Это отрезвляло.

– Смотрите, как надо целоваться, – сказала Даша и впилась в губы Стаса, а он обнял её за талию. Эти секунды показались мне вечностью.

Эта раскрашенная дура запустила руки в его волосы и принялась мычать. А я пыталась куда-нибудь деть глаза, мне казалось, что все смотрят на меня. Дальше было словно в тумане. Кто-то куда-то вставал. Кто-то кого-то целовал. Я пыталась выглядеть естественно, но перед глазами всё стояла картинка, как Стас обнимает Дашу и их поцелуй. Я включилась, только услышав рядом его голос:

– Ну что ты, не так уж и плохо я целуюсь, или тебя так Антон напугал?

Только тогда я заметила, что бутылочка показывает на меня.

– Скажешь потом, кто из нас с Димасом лучше целуется? – он смотрел в мои глаза, а я кивала, почти не слушая.

Сердце колотилось так быстро, будто хотело выпрыгнуть в руки Стасу: «Вот, смотри, я твоё! Я люблю тебя!» А в голове была только одна мысль: «Неужели это случится?» И оно случилось. Стас бережно огладил мою щёку, а потом я почувствовала его губы на своих. Он обнимал меня, а я, кажется, вцепилась в его футболку. Он целовал меня, а я горела. Мне хотелось срастись с ним в этот миг. Стать одним человеком. Наверное, только это могло принести мне ещё большее удовлетворение.

Когда Стас отстранился, я издала такой позорный вздох. Он усмехнулся и сказал, что я определила, кто из них с братом лучший, а потом сел на своё место. Я молилась, чтобы моя бутылочка указала на него, но чуда больше не произошло.

Когда мы уходили, Стас наклонился ко мне и прошептал:

– А ты классно целуешься, Юль… Мне понравилось.

Я захлопнула дневник. Мысли в голове бешено сменяли друг друга: «Дима… Стас… Кто из них с братом лучший… Он тоже знал Юлю! Мало того, он с ней целовался! А нам сказал, что они не знакомы! Но почему? Зачем он соврал? Он как-то замешан в том, что случилось?» – несмотря на скопившуюся за этот странный день усталость, спать не хотелось.

Я подошла к окну. «Вот бы распахнуть его и вдохнуть ночную свежесть. Может быть, тогда мне стало бы легче. Может быть, тогда хоть что-то прояснилось бы…» – кивнув своему отражению в стекле, подумала я. Нужно было на улицу! Осторожно выйдя из комнаты, я прислушалась к мирному посапыванию из Викиной спальни. Подруга спала, а я боролась с желанием рассказать ей о том, что узнала.

Прокравшись вниз и накинув на плечи ветровку, я вышла на крыльцо. Прохладный ветер тут же заставил поёжиться и сильнее запахнуть лёгкую куртку. Глубоко дыша, я поборола дрожь в теле и зажмурилась. «Сейчас бы кофе… Стоп! Кофе! Почему он? Потому, что иногда помогает мне справиться с головной болью? Нет. Кажется, иногда даже провоцирует… Потому, что Лиля варит вкусный кофе… Но это же бред…» – мысли были спутанные и странные.Я снова вернула их к дневнику.

Юля умышленно не упоминала на страницах меня. Она хотела посвятить его Стасу, парню, который был ей небезразличен, это понятно, но почему от этого так странно? Почему эта книжка была единственной территорией, которую не нужно делить? Неужели Юле постоянно приходилось что-то делить со мной? Почему у меня стойкое ощущение, что этот брат Димы Стас меня отлично знает, но сегодня специально сделал вид, будто мы не знакомы? Для чего ему нужна эта ложь? И самое главное: почему у меня ощущение, будто всё это время мы с Юлей жили под одной крышей?

Вопросов было слишком много. И самое странное, что ни на один из них я так и не получила ответы. Чем глубже я погружалась в эту историю, тем больше путалась. Мне нужна помощь. Нужно поговорить с Викой. Ещё несколько недель назад мои воспоминания не вызывали сомнений. Я помнила, как в детстве любила играть в сыщика и слушать страшные сказки. Как упала с качелей и получила несколько шрамов, поэтому меня стали задирать в школе, а я научилась давать отпор. Как попала в больницу и познакомилась с Лилькой… Но отчего сейчас эти воспоминания кажутся мне неполными? Почему я забыла Диму, Стаса, забыла, как мы играли в бутылочку и, видимо, много чего ещё, и самое главное: почему я забыла ту, с кем, практически жила под одной крышей?

Ветер снова легко коснулся моих волос, донося аромат отцветающих роз. «Я люблю розы!.. Так нас хватит на все цветы в мире!.. Кто это кричал? Юля? Я? Я ненавижу цветы! Особенно кувшинки! – привычно поправила чёлку, прикрывая шрам. – Как же ты появился?»

Я зажмурилась, вспоминая ощущение полёта и удар. «Качели! Это точно были качели!» – с силой сжав виски в попытке удержать на месте хоть что-то в этом мире, я поднялась и зашла в дом.

Свет встроенных в кухонные шкафчики лампочек наполнил комнату мягким светом. Прикрыв дверь, чтобы шипящий звук не разбудил Вику, я включила чайник и распахнула дверцы шкафчика. Музыкальная шкатулка стояла там же, где подруга оставила её вчера ночью. Подрагивающими пальцами я завела механизм, и мелодичный звон маленькой шарманки вплёлся в шум чайника. Снова фальшивая нота выбилась из общего строя. А потом опять. Я сжимала в руках шкатулку, заводя её вновь и вновь. Твёрдо зная, что слышала её задолго до того, как приехала к Дарье погостить на лето. Чайник затих. А фальшивая нота всё раздавалась в тишине маленькой кухни.

Так и не заварив чай с ароматом черники, я поднялась в свою комнату. Воздух судорожно вырывался из лёгких. Я будто боялась дышать на страницы. Луч фонаря, чуть подрагивая, освящал аккуратные строчки.

Сегодня мы гуляли со Стасом. Это получилось случайно. Просто сестра промочила ноги, и ей срочно нужно было бежать домой переобуваться, а Дима остался дома. У него опять разболелась голова. Он предсказывает дожди лучше любой метеостанции. Это с детства. После неудачного падения. Страшно даже подумать, как какие-то маленькие случайности могут сломать жизнь. Теперь Дима всегда вынужден держать свои эмоции под контролем. В противном случае… Впрочем, не об этом.

Ребята ещё не пришли. Мне не очень нравятся местные. Но Стас с ними общается. Он не просто должен быть в коллективе, а именно в центре внимания. И нужно сказать, Стас по праву пользуется этой популярностью. Он весёлый, интересный, ловкий, классно шутит, может поддержать любой разговор, а ещё он спортсмен, и чем старше, тем красивее становится. Не представляю, сколько девчонок в его школе мечтают о нём. Стас никогда не рассказывал об этом, но, думаю, что много. Они и здесь пытаются вешаться на него. Но Стас держится со всеми одинаково дружелюбно.

Я часто вспоминаю, как Чудаевы приходили к нам в детстве. Их с родителями дружбе можно было позавидовать. Дружба со школьной скамьи. Предполагалось, что и мы со Стасом и Димой будем друзьями. Кто же знал, что я влюблюсь в одного из парней, которые были для нас с Эммой как братья. Влюблюсь так сильно, что ноги будут подкашиваться лишь от одной его улыбки. Они с Димкой всегда были разные. Стас постарше, он был дерзкий, своенравный, любил играть в войнушки, нашествие зомби, ему было интереснее с моей активной сестрой. А Дима любил лежать рядом со мной под столом, накрытым огромным пледом, и воображать, будто это наш замок. Стас учил нас стрелять из рогатки, а Дима неумело пытался сплести букет цветов в один венок. У него никогда не получалось, и он так смешно морщил нос при этом, а потом просто вставлял цветы в мои волосы.

Сегодня, когда мы со Стасом остались одни, нам обоим почему-то стало ужасно неловко. Я отвернулась к озеру, стараясь встать как можно красивее. Мне хотелось, чтобы он заметил, чтобы хоть что-то сказал. И он сказал:

– А знаешь, ты изменилась, Юль…

Я пыталась по лицу понять, что он имеет в виду. Но Стас был таким задумчивым. Он даже не смотрел на меня. В его руках был первоцвет.

– Что ты хочешь этим сказать? – я спросила как можно спокойнее, но сердце так бешено колотилось. Я хотела услышать о том, какой красивой я стала, что из всех девчонок он выделяет меня. Конечно, это невозможно. Рядом с ним учатся Дашка и Марьяна. У них стройные ноги, ухоженные лица и красивый макияж.

Так невовремя начала щипать губа. Опять трещина будет. И ветер стал задувать в лицо выбившуюся из хвоста на макушке прядь. Стас всё молчал. И я окликнула его, но вместо того, чтобы ответить, он заправил за ухо мои волосы, а потом вставил в них немного помятый первоцвет. Стас улыбался мне так мягко, казалось, что сейчас он наклонится и поцелует, как тогда. Что же это значит? Чувствует ли он хоть немного то же, что и я?

Выключив фонарик, я прикрыла глаза. Под веками жгло и было слишком сухо. Усталая голова гудела. «Нужно будет завтра сходить к этому Стасу с Юлиным дневником…» – медленно проплыла в засыпающем сознании мысль. Неясные образы начали складываться в песчаную дорогу и дома. Я бежала по улице, не в состоянии отыскать нужный сетчатый забор, увитый диким виноградом. Всё вокруг сливалось в бесформенную кашу.

– Отдай! Отдай мой дневник! – умолял встревоженный голос.

– Стас?! Нет, серьёзно, это Стас?! Слушай, ты, конечно, всегда была немного чудная, но я не думала, что прям настолько! – кричал другой голос, так похожий на первый, только этот был злой и обиженный.

Я обернулась, пытаясь найти кричащих. Казалось, что увидеть их сейчас жизненно необходимо. «Вот твой дневник! Возьми его! Прости меня!» – я бежала на голоса, забыв о цели моих поисков.

– Тебе-то что? – воскликнул первый жалобный голос.

– Ты правда думаешь, что можешь ему понравиться?! Правда рассчитываешь на взаимность?! Посмотри на себя внимательно! Ты – мышь! Скучная! Глупая! Облезлая мышь! Даже не думай, что сможешь обратить его внимание на себя! – безжалостно обрубил первый голос. – Максимум, что тебе светит, это, как и сейчас быть его другом, но и это ты рискуешь потерять из-за своих глупых чувств!

– Прекрати! Зачем ты говоришь мне это! Чушь какая-то! Не понимаю, что на тебя нашло! И почему вообще ты взяла что-то с моей половины?!

– Ты не убрала его!

– И что?! Он лежал с моей стороны!

– Всё, что брошено, считай, что общее! – крикнул дерзкий голос. – Вот!

– Нет!!!

Послышался звук рвущейся бумаги. Я упала на колени, в них мгновенно впились мелкие камушки, и сжала голову руками. Голоса стихли. Почему так больно? Почему так обидно из-за разорванного дневника? Она ведь не писала там обо мне. Она умышленно не пускала меня в свой мир! Но почему так ужасно глупо и грустно? И почему в душе это необъяснимое чувство, будто меня предали.

Утро началось с запаха пригоревшей овсянки и шоколада. Тусклый свет затянутого серыми облаками солнца пробивался в душную комнату. Виски вновь пульсировали болью. К горлу подкатила тошнота. Я вскочила с кровати и побежала в ванную, для верности зажав себе рот ладонью. Желудок скрутило болезненным спазмом. Давясь пустотой и болью, я отползла от унитаза и, с трудом поднявшись, отправилась в комнату за таблеткой.

Из-под одеяла в ногах выглядывал уголок пушистой книжки. Закинув в рот пилюлю от головной боли, я легла, вновь взяв в руки мягкую обложку. Нужно было проверить. Меня беспокоило страшное подозрение. Чуть надавив на страницы, я внимательно следила за исписанным ручкой, а потом совершенно белым бумажным веером. Стоп! Кажется, в это мгновение я забыла, как дышать. Ровно середина дневника. Две чистые страницы с укором смотрели на меня кристальной белизной, аккуратно приклеенные друг к другу блестящей полоской скотча. Она не успела дописать даже до середины. Не дошла до того немого подтверждения нарушенной клятвы. Почему я так сделала? Почему меня задело то, что Юля влюблена в Стаса? Что связывало меня с этим самоуверенным парнем?

Пилюля потихоньку начала действовать. Нужно было всё рассказать Вике и попросить сходить к Чудаевым вместе. Она должна понять меня! В конце концов, родной мне человек свёл счёты с жизнью, а я не знаю почему! Не знаю, почему близкие нам обеим люди молчат об этом! Закрыв книжку, я положила её на тумбочку у кровати.

Вика сидела за столом, направив всё внимание на страницы лежащей перед ней книги, сжимая в руке кружку с чем-то, напоминающим разводимый какао. На тарелке рядом лежал надкушенный бутерброд. Маленькая кастрюлька с ошмётками той самой овсянки, запах которой разносился по всему дому, стояла в раковине, залитая водой. Лёгкий ветер из распахнутой форточки колыхал тюль. Здесь гарью уже не пахло, и я втянула носом сладковатый запах свежести и уличной прохлады.

– Что читаешь? – спросила я, плюхнувшись на табурет напротив подруги.

– «Сделка» Эль Кеннеди, – ответила она, бросив беглый взгляд на обложку и снова вернувшись к чтению. – Нашла на книжной полке в комнате. Интересно, кстати. Я так увлеклась, что сожгла наш завтрак. Для Кеннеди это комплимент. Не каждая книга может так меня затянуть…

Я смотрела на сосредоточенно читающую Вику и думала, стоит ли говорить с ней о дневнике. Мне нужен был совет. Нужна была поддержка. Но как она отреагирует, узнав, чтó я читала полночи? Руки покрылись мурашками, то ли от волнения, то ли от прохлады. Я встала, налила себе горячий чай и сделала бутерброд. «Ты же просто тянешь время…» – обличающая мысль кольнула внутри черепной коробки. Я раздражённо выдохнула сквозь зубы.

– Всё нормально? – Викин вопрос заставил выпрямиться.

Только теперь я почувствовала её взгляд, направленный на мою спину. «Нужно рассказать ей! Сейчас! Что, в конце концов, может случиться? Она бросит в меня парочку осуждающих реплик?» – мысли заставляли сердце тревожно биться, отсчитывая долгие мгновения. Я обернулась, торопливо отпивая свой чай, стараясь спрятать за керамической стенкой кружки натянутую улыбку.

– Да, всё хорошо, разве может быть иначе? – от этой лжи стало мерзко внутри.

– Ты какая-то странная сегодня… – нахмурилась Вика.

– Голова болит с утра, видимо, опять будет дождь, – отмахнулась я.

Она кивнула, снова погружая всё своё внимание в книгу с нарисованными на обложке юношей и девушкой. А я снова опустилась на табурет напротив. «Наверное, я поступила правильно… Да, мне нужна помощь, но стоит ли быть излишне откровенной? Нужно ли втягивать в это Вику окончательно? Я ведь так и не поняла, насколько это безопасно… – мысли роились в голове, с каждым мигом всё больше убеждая меня в правильности решения. – Я смогу рассказать ей о дневнике в любой момент. К тому же это не мои тайны. Юля была мне близка… Я и так, видимо, поступала не всегда хорошо по отношению к ней. Пусть теперь её нет в живых, но я могу бережнее относиться к её тайнам. Сначала я прочитаю дневник сама! Весь. А потом решу, что делать дальше!»

Глядя на погружённую в чтение Вику, я дожевала свой бутерброд. «Нужно позвонить маме. Кажется, наши семьи были близки с Чудаевыми. Если не о Юле, то хоть о Стасе и Диме пусть мне расскажет!» – поднявшись с табурета, я направилась к лестнице.

– Эмма, – Викин обеспокоенный голос заставил замереть.– Точно всё в порядке?

– Да… Да! – обернувшись, кивнула я. – Позвоню маме.

Вика кивнула и перелистнула страницу, вновь углубившись в чтение. Видно, сюжет полностью захватил всё её внимание. «Так будет лучше для всех…» – выдохнула я, взбежав вверх по лестнице, а затем прикрыла за собой дверь в комнату.

Продолжительные гудки вместе с мыслями о том, что может рассказать мама о роли Чудаевых в моей жизни, вызывали в душе целую бурю противоречивых эмоций. Через оставленную щель я видела лестницу в коридоре. В случае если Вика поднимется наверх, я смогла бы быстро прервать любой неуместный разговор.

– Алло, – мамин голос пропадал, и некоторые слова звучали неразборчиво. – Как у вас дела?

– Мам, без лишних вступлений расскажи мне о Чудаевых. Наши семьи ведь были близки?

– Откуда ты узнала?.. Ты вспомнила Чудаевых?

– Частично. Расскажи мне!

– Почему ты говоришь так тихо? Всё в порядке?

– Мам, пожалуйста, сейчас не время! – твёрдо пресекла я её попытки перевести тему разговора. – Насколько мы все были близки с Чудаевыми?

– Вы росли вместе… – тихо ответила она после непродолжительного молчания.

«Они были для нас как братья», «Вы росли вместе» – эти слова смешались в голове, слились воедино, составляя одну страшную правду, и встали напротив холодной лживой фразы: «У меня нет ни одной знакомой с таким именем», а потом красивые буквы будто прошептали задумчивое: «А знаешь, ты изменилась, Юль…»

– Почему он соврал?.. – этот вопрос был адресован тому, кто занимал слишком много места в Юлином сердце, но слышала его лишь моя мама.

– Я приеду сегодня. Я расскажу тебе всё, что знаю. Пообещай, что выслушаешь. Пообещай… – она запнулась, и я вдруг отчётливо осознала, как много сомнений, страха и отчаянья она пытается сдержать в себе в эту минуту. – Пообещай, что с тобой всё будет хорошо.

Я сжала трубку с такой силой, что пальцам стало больно. Мне вдруг ужасно захотелось бежать. Бежать так быстро, чтобы боль, которая сочилась из её слов, которую она носила в своей душе и сейчас делилась ей со мной, перешла в напряжённые от бега ноги, а сердце стало бесчувственным.

– Всё будет хорошо, мам. Обещаю! Приезжай скорее! – с этими словами я положила трубку и взяла с тумбочки пятнистый дневник.

В этот раз он показался тяжёлым. На секунду почудился удушливый запах гари, будто каждая страница наполнена воспламеняющимся веществом, готовым уничтожить каждого, кто проникнет в тайны его хозяйки.

Я перелистывала страницы, цепляясь за каждую старательно выведенную заглавную букву «С». Стас. Стас. Стас. Сердечки. Сердечки. Почему ночью я не обратила внимания на то, что их так много? «Хоть одна «Э»! Неужели ты ни разу не написала обо мне?! Неужели я не увижу на страницах ни одного упоминания моего имени?! Неужели мне так и не суждено понять, кем мы были с тобой друг для друга? Какие отношения, кроме родственных, связывали нас? Была ли я твоим другом или постоянно преследующим кошмаром, не дающим свободно дышать?» – я вспомнила найденную между страниц сборника стихотворений фотографию, где две девочки стояли, крепко обняв друг друга. Я, смотрящая в объектив карими глазами, и Юля. Её глаза были такие необычные. Что, если я пользовалась этим, обижая её? Как из близкого друга я превратилась в того, от кого хочется защищать хотя бы дневник, вытеснив меня с его страниц, оставив лишь сухое «Сестра»? Я искала хоть одну зацепку. Предпоследняя запись была сделана в конце июня, год назад. Записывая свои мысли, Юля будто куда-то спешила – буквы были торопливо прижаты друг к другу.

Сегодня я положу дневник на прежнее место. Не буду брать его с собой. Не хочу, чтобы ОНА снова нашла его. Наверное, любой, кто посмотрел бы на нас со стороны, сказал бы, что мы ненавидим друг друга. Иногда мне действительно так кажется. Но это не отменяет того, что мы связаны. Неделимы. Близкие говорят, что мы не сможем друг без друга. Я долго верила этому. Но иногда… Мне ужасно стыдно за это, но я хочу, чтобы её не было. Уверена, она хочет того же. Мне кажется, всё дело в Стасе. После того странного разговора между нами что-то сломалось. Она ненавидит меня. Она сделала бы всё, чтобы меня не стало. Несмотря на то, что заклеила дневник. Несмотря на кулон. Она ведёт себя странно, и это пугает меня. Завтра ехать. Я боюсь и одновременно надеюсь, что всё решится. Вечером зайдут мальчишки. Мы хотели собраться все вместе. Хочу вернуться, и чтобы всё было как прежде.

Запись оборвалась. Куда она уезжала? Почему боялась меня? Мы отправились куда-то вместе? Вопросы. Их было слишком много. То, что эта запись была одной из последних, говорило лишь о том, что именно там произошло что-то, что заставило Юлю поступить так. Что произошло? Как и, главное, кто стал тому причиной?

Последняя запись не была датирована и состояла из двух слов, прошедших липким холодком по моей спине. Размашистым подчерком было выведено на всю страницу:

Всё. Конец.

– Что читаешь? – Вика подошла совершенно неслышно и заглянула в комнату.

Я вздрогнула. Дневник выпал из рук, раскрывшись пустыми склеенными страницами.

– Что это? – она подобрала пушистую книжку.

Сердце испуганно упало куда-то, подгоняя к сжавшемуся горлу тошноту. «Совру! Скажу, что мой! – отчаянная мысль пронеслась в голове. – Нельзя говорить ей правду! Ещё непонятно какую роль я играю во всей этой истории!»

Я не позволяла себе даже подумать о том, что всё это могло значить, но где-то на задворках сознания зрело чувство вины перед Юлей, Дарьей, перед Викой.

– Это твой дневник? – она посмотрела на дату первой записи. – Никогда бы не подумала, что ты ведешь дневники. Нормальный у тебя был перерывчик! Почти год! С чего бы ты решила снова его вести?

– Отдай! – в груди вспыхнуло противное липкое чувство: беспомощность. – Тебе не говорили, что нельзя читать чужие дневники?!

Я попыталась отнять книжку, но Вика увернулась. Ещё теплилась слабая надежда, что она не откроет первый разворот.

– Про меня, наверное, написать хочешь? – она, весело посмеиваясь, перекувырнулась через кровать и спрыгнула с другой стороны. – Сейчас мы узнаем, что там было у тебя на уме год назад…

Вика замерла, глядя на первую запись. Я успела подпрыгнуть к ней и выхватить тетрадь.

– Говоришь, читать чужие дневники нехорошо, да, Эмма? – она смотрела на меня с холодной обидой.

– Никогда больше не делай так! – Я заставила себя выдержать её взгляд, со злостью выпуская воздух из своих лёгких. – Какая разница, мой это дневник или её?! Она была моей сестрой, и, возможно, только эта книжка поможет мне понять, что с ней произошло! Узнать, что случилось со мной! Я имею на это право, понятно?! Я! И больше никто, пока я сама не решу, что это необходимо!

Что говорило во мне в тот момент? Страх, что подруга проникнет в эту тайну, и её подозрение справедливо падёт на меня? Я и сама в себе была не уверена. Досада от того, что Вика застала меня врасплох? Или это кричала та, прежняя Эмма, от которой самый близкий когда-то человек вынужден был прятать свои мысли, переживания, свою душу?..

Вика дёрнулась, будто я ударила её. Она ничего не сказала в ответ на мою гневную тираду. Лишь круто развернулась и вышла из комнаты. Я бессильноопустилась на кровать. Осознание того, как несправедливо я обошлась с человеком, который был рядом всё это время, который оберегал меня от того, чего так боялась моя мама, ещё не пришло со своей неотвратимой тяжестью. Я испытывала лишь блаженный покой, будто какая-то напряжённая до предела мышца внутри меня вдруг расслабилась. «Никто не знает о том, что написано в этом дневнике, – я запустила пальцы в волосы, сжав ладонями виски. – Если бы Дарья знала о том, как я терроризировала её дочь, вряд ли пригласила бы к себе на лето. Да и шкаф был слишком пыльным. Я первой нашла дневник после Юли. Прочту его весь. Узнаю от мамы и Дарьи их версию произошедшего и решу, что тогда делать дальше… А смогу ли я жить с этим? Хочу ли знать правду?»

До стиснутых зубов, до боли в кулаках, сжавших волосы на затылке, захотелось вернуться в тот день, когда я ехала сюда с отцом, или когда впервые увидела Вику. Захотелось плюнуть на все тайны и загадки и просто жить счастливо. Наделать кучу классных фотографий. А потом выкладывать их вместе с новой подругой. На мою новую страницу. Начать всё заново!

Внимание привлекло шуршание и позвякивание струн в комнате напротив. Тяжело поднявшись, я направилась в Викину спальню. С недоумением глядя на то, как она складывает свои вещи в рюкзак с перекинутой через плечо гитарой, спросила:

– Что ты делаешь?

– Попробуй догадаться! – холодно бросила она, не глядя в мою сторону.

– Куда ты собираешься? – Взгляд упал на сложенные аккуратной стопкой на тумбочке вещи, которые я вчера дала ей.

Вместо ответа она с резким визжащим звуком застегнула молнию на рюкзаке.

– Знаешь, у меня в голове сейчас крутится много слов о том, что друзья так не поступают, – наконец сказала она. – О том, что я достаточно глубоко увязла в этой истории и тебе нечего было стесняться. О том, что я с тобой вместе не первый день пытаюсь понять, что произошло в твоём прошлом, и что это была твоя идея посвятить меня в дела твоей семьи… – Её голос становился громче, но она держалась. – Но зачем? Ты ведь решаешь, что мне нужно знать, а что нет. Ты проверяешь информацию, которая попадёт ко мне. Ты, Эмма, сама играешь по каким-то одной тебе известным правилам. Я не хочу так! Если уж мы вместе обошли вчера всю деревню в поисках бывшего друга твоей сестры, если пытаемся понять, что тебе угрожает, то я думала, что имею право на доверие! Как выяснилось, ты считаешь иначе…

Она направилась к выходу, я преградила ей путь.

– Ещё недавно ты считала, что искать Юлины вещи нетактично, а теперь обиделась, что я не рассказала о её дневнике? – Скрестив руки на груди, я смотрела в глаза Вике, в них была обида.

– Ты думаешь, меня правда очень заботит тактичность? Да хоть весь дом перерой! Это твоё дело! Никак не думала, что ты будешь решать, что я достойна знать, а что нужно утаивать и врать мне прямо в глаза! Отойди! – она с силой толкнула меня плечом, проходя мимо, будто желая вложить в этот жест всё своё негодование. – Я думала, мы…

Она проглотила последнее слово, ненадолго замерев у лестницы, это невысказанное обвинение так и повисло в воздухе. Прежде чем Вика отвернулась, я заметила её слёзы. Она быстро спустилась вниз.

«Нужно извиниться! Бежать за ней! Не дать ей уйти! – бросившись к лестнице, я окликнула подругу, чувствуя, как извинения липкой массой склеили язык, сковывая его, не позволяя озвучить их. – Что я скажу? Что была неправа? Что нужно было дать ей дневник? Как в дурацком фильме, предложу начать всё сначала? Что будет, если она узнает эту правду? Как она оценит наши с Юлей взаимоотношения? Что ещё скрыто на этих страницах?»

– Вика!

Она замерла, не оборачиваясь.

– Сегодня приедет моя мама, она расскажет, что произошло… – я замолчала на несколько мгновений, подбирая слова. – Всё, что ей известно. Ты можешь остаться… Ты имеешь право знать!

Она обернулась, криво усмехаясь. Повисло напряжённое молчание. Теперь она смотрела на меня с нескрываемым презрением.

– Спасибо за разрешение! – Вика кивнула головой. – Маме привет!

После этого она быстро преодолела расстояние до выхода и с сильным хлопком закрыла за собой дверь. Я вздрогнула, прислушиваясь к оглушительной тишине дома. Впервые ощутив с такой неотвратимостью своё одиночество. На ватных ногах дойдя до библиотеки, я смотрела, как удаляется от дома маленькая фигурка. Вот она уже за воротами, решительно идёт по дороге. Почти бежит, становясь совершенно маленькой и невидимой. Я опустилась на пол. Наверное, в таких ситуациях плачут. Я ничего не чувствовала. Будто всё живое выдернули, оставив лишь пустую оболочку.

В голове была каша и вопросы, так и оставшиеся без ответов. Нужно было понять, как действовать дальше, но я продолжала сидеть на пороге библиотечной комнаты, облокотившись на дверной косяк, уставившись в одну точку перед собой, не в силах дойти до дивана. «Теперь я одна. Там же, где начинала… – пальцы привычно коснулись мягких бугорков шрама на левом запястье. – Если ничего не получается, нужно вернуться в начало и выбрать другой путь. Что я имею? У меня была двоюродная сестра, которую я совершенно не помню, но, судя по её дневнику, ещё год назад мы были вместе…»

Закрыв глаза, я попыталась расслабиться и вспомнить события годовой давности. Где я была? Как провела прошлое лето? Воспоминания были расплывчатые, смутные. Я помнила море, волны, облизывающие щиколотки, стаю скользких медуз и чувство отвращения. Мы были там вместе с Юлей?

«Стас… Почему он сделал вид, будто не знает меня? О чём пытался предупредить Дима, когда просил забыть всё это? А не всё ли равно? Мама скоро приедет. Она и даст ответы на мои вопросы. А с Викой я обязательно помирюсь…»

Безучастный взгляд скользил по коридору, белой балконной двери и разноцветным стекляшкам мозаики, в солнечную погоду отбрасывающим цветные солнечные зайчики на пол, по приоткрытой двери в мою комнату, по потолку и маленькому колечку, ввинченному в выдвижную лестницу.

Закрыв лицо руками, я представила себе запылённую чердачную комнату и старый шкаф, раскрашенный отпечатками наших с Юлей ладоней. «Такой странный цвет на стенах… Кто выбирает зелёный для покраски комнат? Да ещё и такой… – в памяти всплыла строчка: в нашем месте, где всё нефритово-зелёное… – Этот чердак был «нашим местом». Там Юля что-то спрятала для меня. Интересно, оно всё там же?»

Не отводя взгляд от кольца, я поднялась и попятилась в библиотеку, будто, если я отвернусь, кольцо может исчезнуть. Палка с крюком показалась такой тяжёлой в этот раз. Сердце в груди отсчитывало секунды. Шаги – слишком долгие мгновения. Тихое гудение механизма. Щелчок. Я поднимаюсь теперь не так настороженно. Мне нечего больше стесняться. Нечего больше утаивать. Я осталась одна, и в этой странной комнате с успокаивающим оттенком косых стен мне хотелось почувствовать своё одиночество острее. Запах пыли, слежавшихся бумаг и терпкий аромат краски вновь просочился в лёгкие.

Медленно передвигаясь по чердаку, я трогала тёплые деревянные балки, пытаясь почувствовать, представить, вспомнить – пустота. Рука легла на поблёкший красный отпечаток ладони – лепесток цветка. Коробки и пакеты в углу. Неторопливо раскрывая одну за другой, я заглядывала внутрь, натыкаясь на безликие вещи: шапки, перчатки, обувь, несколько сложенных курток… Прислонившись вывернутым рулём к стене за коробками, стоял потрёпанный самокат. Кожаный, почти новый портфель висел на плече деревянного мольберта. В нём лежали краски. Искривлённые, сдавленные пальцами, с засохшими разноцветными корочками под крышками, и совсем новые тюбики наполняли портфель до середины и торчали в разные стороны, будто кто-то в спешке закидывал их внутрь. За резиновыми шнурками плотно прижимались друг к другу кисти. Округлая доска, вымазанная давно застывшими разноцветными кляксами, была придавлена к стенке полупрозрачной баночкой с пахучей жидкостью. Рядом стоял отвёрнутый к стене холст.

«Кого ты нарисовала там, Юля?» – ответ крутился на языке. Я почти ненавидела носителя этого имени за то, что он солгал мне! За то, что отрёкся от девушки, которая посвятила ему каждую страничку своего дневника. За то, что он предал нашу когда-то такую крепкую дружбу. «Вы выросли вместе… – прозвучало в памяти голосом мамы. – Я посмотрю на это творение! И если там правда он, я пойду к Чудаевым с этой картиной, чтобы при всех надеть её Стасу на голову! Даже его брат поступил человечнее!»

Шершавые мазки холодили подушечки пальцев. Я подняла картину и повернула лицом к себе. Горячая волна прошла по телу. Кажется, я забыла, как дышать.Ноги дрогнули, будто из них исчезла сила. Я опустилась на пол, удерживая холст дрожащими руками. С него с мольбой, прямо в душу, на меня смотрела Юля. Она будто хотела что-то сказать, о чём-то попросить. Такие разные глаза. Из карего течёт слеза, а из зелёного – кровь. Растрёпанные волосы почему-то цвета прелой соломы медленно переходят в тёмно-красный цвет. И брызги. Кроваво-красные и коричневые, залившие шею, губы и щёку, ту, по которой струилась кровавая слеза.

«Она знала! Знала, что с ней случится нечто ужасное! Она готовилась…» – внутри всё похолодело, когда я подумала, о том, что она держала этот автопортрет в последние минуты своей жизни.

– Я знала, что застану тебя где-то тут…

Я вздрогнула. Портрет выпал из рук с глухим стуком, ударившись об деревянный пол. Я обернулась. На меня с тревогой смотрела Дарья.

– Где Вика? – её голос звучал так, будто она застала меня за вечерним чаем, но цепкий взгляд и впившиеся в ладони ногти выдавали напряжение. Она будто вела переговоры с террористом в этот момент.

«Что случилось год назад, Дарья? Это я тогда довела до последнего шага твою дочь?» – но сказала я другое:

– Она ушла. Мы поссорились.

– Жаль, Вика казалась мне очень милой.

– Мама скоро приедет. Я хочу, чтобы вы поговорили. Чтобы объяснили мне всё, – странно, но эта информация не вызвала у неё удивления или недовольства. Дарья лишь сделала осторожный шаг в мою сторону.

– Зачем же ждать? Задавай мне вопросы, милая. Я постараюсь дать на них ответ. Но прежде я хочу тебя попросить… – она сделала ещё один шаг. – Что бы ты ни услышала, пожалуйста, не совершай необдуманных действий…

Её голос дрогнул. Я вдруг отчётливо поняла, что она очень устала. Дарья молча кивнула в сторону лестницы. Мы спустились. Она не проронила ни звука, пока с тихим гудением поднималась лестница, пока мы спускались на кухню, пока закипал чайник. Я тоже молчала, вдруг отметив, что Дарья будто состарилась. Пропала горделивая осанка. Она смотрела обречённо, затравленно. В стекло ударили первые тяжёлые капли дождя.

– Что ты хочешь знать? – наконец произнесла Дарья, присаживаясь за стол и указывая на табурет напротив.

– Как погибла Юля? – слова царапали горло, и я с силой выталкивала их из себя. – Что с ней произошло?

– Прежде всего тебе нужно знать, – тихо выдохнула она, и её руки сжали мои пальцы так, будто Дарья боялась, что я могу исчезнуть, – что Юля не погибла. Она жива.

Глава 14

– Жива…

Разум отказывался позволить расслабиться напряжённым мышцам, рисуя неутешительные картины того, как моя сестра лежит среди размеренно пищащей медицинской аппаратуры, утыканная иголками и трубками.

– Юля жива и относительно здорова… – меж тем продолжила Дарья, и я не увидела в ней ни тени ненависти или осуждения, хотя именно они были бы уместны. Всё происходящее напоминало какой-то странный болезненный сон. – Юля… – она прикусила губу, словно решая, а стоит ли озвучивать то, что хотела ещё несколько мгновений назад. Я видела её борьбу с собой, будто она происходила в моей голове. – Это ты…

Тяжёлую тишину, повисшую в маленькой кухне, можно было, кажется, сжать рукой. Я смотрела на Дарью, и казалось, что качается мир вокруг меня. Что всё потеряло опору.

– Что?

– Юля – это ты! – твёрдо повторила она.

Осознание происходящего обрушилось на меня, ломая что-то внутри:«Она сошла с ума! Дарья была не в командировке! Она ездила к своей дочери, где от горя повредилась рассудком… Мне небезопасно находиться с ней рядом!»

– Имейте в виду, Дарья Михайловна, – как можно твёрже сказала я, стараясь не выдать охватившую панику. – Совсем скоро приедет мама. Вот ей вы и будете объяснять, кто здесь кто!

– Она не приедет, – тихо сказала Дарья, и внутри меня всё похолодело. – Ты моя дочь. Единственная оставшаяся в живых. Единственное, что у меня осталось…

Две крупные слезы быстро пронеслись по её щекам, оставляя мокрые дорожки, и Дарья быстро стёрла их ладонью. Я молчала, запрещая себе слушать. Нужно только дождаться маму, а тётя продолжила, видимо воспринимая моё молчание как ожидание её объяснений:

– Я не хотела, чтобы ты знала… – она тихо сдавленно всхлипнула, и я вновь увидела в ней этот страх, с которым Дарья всегда вспоминала о моей сестре. – Я готова была смириться с тем, что ты теперь другая, готова была стать для тебя почти чужим человеком и начать всё заново… Я знала, что ты всё равно будешь искать, знала, что станешь задавать вопросы, и это было самым… страшным… Я не знала, что буду говорить… Когда-то мы учили вас, что лучше уж самая страшная правда, чем красивая ложь, и вот теперь мне самой нужно говорить правду тебе, а она очень непростая…

Дарья затихла, заискивающе глядя в моё лицо, будто пытаясь считать мои мысли. «Психолог… Что, если она не сумасшедшая? Что, если она хочет меня свести с ума… Найти какую-то грань между помешательством и здравым смыслом…» – твердил внутренний голос, заставляя держаться.

– Ты никогда не задавалась вопросом, что это за шрамы на твоём теле?

– Я упала с качелей несколько лет назад.

– Вот как? – её брови приподнялись в печальном удивлении. – Ты что-то помнишь о том, как это произошло?

– Трудно забыть чувство падения, а ещё страх и боль! – внутри закипала злость, вытесняющая первый испуг.

– Нужно очень исхитриться, чтобы получить такие травмы при падении с качелей…

– Какая же ваша версия произошедшего? – действие принятой утром таблетки медленно проходило, и боль постепенно вновь начала брать верх.

– Вы были больше, чем сёстры… – проигнорировав мой вопрос, размеренно сказала Дарья, будто находясь в трансе, притупляющем её боль. – Вы были… Две половинки одного целого. Дополняли друг друга… Ты хотела знать, какой была твоя сестра? Взгляни на себя. На свои поступки, поведение… Ты даже пристрастилась к кофе… Да, это был Эммин напиток. Она предпочитала всегда оставаться бодрой. А ты, наоборот, любила ромашковый чай… У вас даже были шуточные стычки из-за этого и голосования. Мы с папой отдавали каждой из вас по голосу…

– Вы с папой? – Я знала, что однажды в этом потоке лживых воспоминаний появится брешь, но не думала, что это наступит так стремительно. – Вот тут вы ошиблись, Дарья Михайловна! Мой отец лично привёз меня сюда! Я помню нашу поездку до мелочей! Вплоть до музыки из магнитолы! Что вы на это скажете?! Что, он не мой отец?!

– Витя – мой коллега… Он тромбонист в оркестре. А моя партия… После того, что произошло, я почти на год оставила работу. Но уже нельзя было тянуть, мне пришлось уезжать на репетиции, нам снова нужно было выступать, записываться… Иначе мы остались бы почти без средств… Виктор согласился помочь мне привезти тебя из… реабилитационного центра. Я знала и боялась того, что ты будешь задаваться вопросами, единственное, на что можно было рассчитывать, что это не произойдёт так быстро…

– Что произошло с моей сестрой? – спросила я с нажимом. Не важно, что она скажет. Нужно просто дождаться маму.

– Я осталась дома тогда, и меня не было с вами в ту минуту, которая унесла моего мужа и дочь… Эмму… Ты всегда была нашим лучиком. Нежная, ласковая, добрая, а Эммочка – собранная и рациональная. Она умела постоять за себя. Умела идти своим путём всегда. И ты так тянулась за ней. У неё были необыкновенные глаза… Далеко не все люди могут оценить это, и Эмме пришлось рано научиться стоять за себя. Так она стала и твоим щитом тоже. Вы были неразлучны… Случившееся стало страшным ударом для нас, но для тебя особенно…

«Неразлучны… неразлучны…» – стучало в голове. Так почему же Юля, так горячо любящая сестру, вычеркнула её из своих переживаний, выплеснутых на бумагу? Почему её тяготила эта вынужденная близость, этот «щит», заслоняющий от нападок неравнодушных одноклассников их обеих?

– Чудаевы, – я холодно перебила Дарью, и та вздрогнула, с силой сжав кружку тонкими длинными пальцами. – Мы ведь были близки, так? Почему Стас при встрече сделал вид, что не узнал меня?

– Потому что я попросила их об этом, когда поняла, что ты начала искать… Их всех… Хотела отсрочить… Глупо… – устало ответила она. – Дима долго упорствовал. Он сказал, что это закапывание головы в песок. Что невозможно будет вечно жить по твоему сценарию… Он был прав… Но я не готова смотреть правде в глаза даже сейчас. Понимаешь?

Её лицо искривилось, и без того тихий голос перешёл на дрожащий шёпот. Слёзы вновь потекли по щекам, и только теперь я отметила, что глубокие скорбные морщины залегли между её бровей.

– Почему, если это правда, ты молчала? Почему позволила мне быть… Эммой? Зачем попросила коллегу под видом отца доставить меня сюда?

– Потому что я боялась, что ты вновь сделаешь это… А у меня не получится тебя уберечь.

– Что это?

– Это моя вина! Только моя! – её плечи затряслись от слишком долго сдерживаемых рыданий. – Я была так охвачена своим горем, совершенно забыв, что ты также пережила потерю. Мы всё больше отдалялись… Я не была готова говорить об этом, предпочитая больше работать, ведь теперь лишь на мне лежала ответственность за нашу семью, за то, что от неё осталось. Мне казалось, что так правильно, что со временем боль притупится хоть немного, и мы сможем поговорить… Что найдём правильные слова друг для друга… Я и сейчас пытаюсь, но не получается! У меня ничего не получается, Юль!

Её голос надломился, и какое-то странное выражение промелькнуло в медово-карих глазах, вызвав болезненное ощущение, что когда-то я уже видела нечто подобное. Только вот когда? Может, в то мгновение, когда Дарья впервые заговорила о своей дочери?

– Может, не нужно было ничего говорить? Может, нам просто необходимо было помолчать, но вместе? Просто рядом? Так ты почувствовала бы, что не одна… Но я не знала об этом! Никто не готовил меня, как нужно вести себя, если погибли твой муж и ребёнок, как не сойти с ума и удержать на плаву ещё одну дочь, которая видела трагедию всей нашей жизни своими глазами? Когда я нашла в себе силы поговорить об этом, было, кажется, уже поздно. Я видела, что мои слова не доходят до тебя. Ты так злила меня своим безразличием… – она всхлипнула, криво усмехнувшись, и этот звук болью отразился в моём воспалённом подступающей мигренью мозгу. Дарья изменилась в лице. – Голова болит? Сейчас…

Она медленно поднялась и растерянно вышла в свою комнату, а потом принесла упаковку таблеток. «Слава тебе, безысходная боль… – возникли перед глазами строки стихотворения и улыбающиеся лица. – Эммочка и Юленька…»

– Я помню, кричала тогда на тебя, – бесцветно сказала она, протягивая обезболивающее. – А ты слушала с таким ужасным равнодушием. Именно тогда я поняла, что теряю свою единственную дочь. Что остаюсь совершенно одна. Мне было страшно, милая. Очень… Твои картины всё больше приводили меня в ужас. Ты рисовала ту аварию, и с каждым разом они были всё детальнее. Я снова пыталась поговорить. Снова безуспешно. Мы были у психолога, и мне сказали, что у тебя посттравматический синдром. Что тебе нужно это рисовать, так ты избавляешься от пережитого ужаса. Сказали приносить на сеансы твои работы. Я отстала. Ты продолжила рисовать. Казалось, что всё наладится однажды. Что мы справимся. Но это было ошибкой… Незадолго до этого, ты закончила Эммин портрет. А в тот день, когда это случилось… ты взяла портрет с собой.. Я не смогла от него избавиться, хоть и хотела сначала.

Где-то вдалеке прогремел громовой раскат, и на него громко отозвалась птица за окном.

– Эти два месяца, что ты провела в коме, на грани жизни и смерти, были самыми страшными в моей жизни… После того, что случилось с Серёжей и Эммой, я думала, что во мне не осталось слёз и отчаянья, но оно, оказывается, бывает безграничным… Тогда я снова стала молиться… – она тихо вздохнула и искривила губы в подобии улыбки. – Умоляла Бога забыть всё, о чём я думала, всё, что выплакивала в свою подушку, все страшные слова и обвинения, только оставил бы тебя жить. Только бы ты была жива. Мои молитвы услышали, но… Когда мне сказали, что ты меня не помнишь, я подумала про амнезию. Решила, что мы будем гулять там, где любили все вместе, читать книги, смотреть фильмы. Что ты зайдёшь в наш дом и всё вспомнишь и я уже никуда тебя не отпущу. Ты будешь рядом. Со мной. Пока мы не проживём нашу общую боль. Но оказалось, что в твоём сознании больше не было места не только боли и радости прошлого. В нём не было места и мне… Ты помнила меня, но я стала чужим человеком… Сначала я растерялась, а потом приняла эту новую реальность… Хотелось ли мне сказать тебе правду? Каждую секунду. Всякий раз, когда ты находила что-то, связанное с нашим прошлым, я трепетала и боялась… Трепетала от того, что, возможно, ты вновь однажды назовёшь меня «мама» … Я бы всё отдала за это, поверь, а боялась оттого, что, вспомнив, ты можешь снова захотеть… сделать это с собой…

Она вновь несмело коснулась моей руки холодными пальцами. Тишину, повисшую в кухне, нарушал лишь назойливый стук капель в стекло и гул ветра, пытающегося сломать розовые кусты. Я слушала Дарью, и мне казалось, что она не лжёт. Её боль потери, отчаянье, страх от того, что хрупкая надежда на то, что всё может сложиться хорошо, теперь рушилась, были почти осязаемы. Они передавались мне через эти неуверенные прикосновения, через её взгляд, заполняли какие-то отдалённые уголки души желанием сжать её пальцы в ответ, прошептать, что всё будет хорошо. Что теперь мы вместе и её единственная дочь никогда больше не оставит свою маму. Но, с другой стороны, страх от ее одержимости этой идеей заставлял не делать этого. «Она сумасшедшая. Это предельно ясно. Я бы поверила в эту историю, если бы не одно «но»: в моём родном городе на улице Юности стоит дом напротив недостроенного торгового центра. На пятом этаже в пятьдесят пятой квартире живут мои настоящие родители! Там мой настоящий дом! Моя комната, в которой пахнет кофе! Моя любимая прозрачная кружка с веточкой цветущей сакуры! Мой письменный стол с компьютером! Старый мишка на кресле, которое часто служит мне шкафом, из-за чего мама вечно орёт! Я должна помнить об этом!»

– Малыш, скажи что-нибудь, пожалуйста, – я еле разобрала её просьбу из-за громового раската. – Я понимаю, тебе трудно поверить и принять то, что я сказала, но нам нужно вместе решить, как быть дальше… Я уверена, твою память можно вернуть. Если захочешь, я всё сделаю ради этого, только прошу, никогда больше…

– Голова всё ещё очень болит… – хрипло выдавила я. Казалось, что каждое слово продирается через острые шипы. – У меня в комнате в рюкзаке таблетки. Они лучше. Принеси, пожалуйста, а то мне даже смотреть на тебя тяжело, не то что что-то решать, ладно?

Она растерянно кивнула, открыв и закрыв несколько раз рот, словно рыба, а потом побрела к лестнице. Я напряжённо провожала её спину взглядом, готовая в ту же секунду, когда шаги раздадутся в стороне моей комнаты, совершить задуманное. Медленно выдыхая, чтобы успокоился разогнавшийся адреналином пульс, я считала про себя. Десять. Девять. Восемь. Дарья поднималась по лестнице. Семь. Шесть. Шаги слышались всё выше. Мне хотелось подойти к двери и наблюдать за тем, как она идёт, как её ноги скрываются из зоны видимости, но я не могла. Это было бы подозрительно. Пять. Осторожно поднявшись, я услышала, как тётя идёт на втором этаже в сторону моей комнаты. Четыре. Три. Два. На цыпочках выбежав из кухни, я устремилась к выходу. Главное, чтобы Дарья не услышала. Главное, чтобы я успела сбежать прежде, чем она бросится догонять меня. Один. Сорвав с вешалки свою ветровку, я выскользнула за дверь, в надежде, что обезумевшая женщина не будет смотреть в окно в тот момент, когда я побегу к воротам.

Быстрей! Быстрей! Даже если в этот миг её взгляд брошен на залитое ливнем окно. Даже если она поняла, что я сбежала. Нельзя останавливаться. Нужно бежать ещё быстрее. Ветровка быстро тяжелела, намокая. Выбившиеся из-под капюшона пряди липли к лицу. Наверное, впервые я не пользовалась электроникой, открывая калитку руками. Торопливые пальцы соскользнули с мокрой ручки, но потом дверь всё же открылась, и я обернулась на дом. Дарья не бежала за мной. Не смотрела мне вслед, нервно сжимая в руках упаковку с таблетками. Всё казалось безжизненным. Мерзкое чувство, похожее на жалость и страх одновременно, зашевелилось где-то в душе. Я качнула головой, будто это могло бы отогнать его, и закрыла за собой дверь.

Нужно убраться отсюда и как можно скорее. Мне хотелось зайти к Вике. Просто сказать, что я уезжаю, что сожалею о том, что так вышло с дневником. Она, скорее всего, не прогнала бы меня. А вот её мама могла бы позвонить Дарье. С Чудаевыми я тоже решила разобраться позже. Сейчас главное – выехать отсюда. Плевать на оставленные вещи на втором этаже в одной из комнат-близнецов. Это можно решить потом. Главное – добраться до дома! Главное – убедиться, что весь этот бред выдуман человеком с пошатнувшейся психикой!

На покосившихся облезлых воротах не было звонка. Не знаю, зачем я заглянула во двор через щель, отмечая, как капли барабанят по крыше старой «Оки». Неуютно было стоять здесь, в нерешительности подняв руку, чтобы постучать в треснутое окно. Что, если он не дома и мне откроет кто-то из его родственников, если такие есть? Что, если он спит? Что, если откажет? Как мне добираться домой? «Буду решать проблемы по мере поступления! – кивнула я самой себе. – Откажется, позвоню маме, всё равно с ней нужно связаться. Расскажу всё, будем думать, как дальше быть…»

Глухой стук по стеклу будто ничего не дал. Я стояла, дрожа от сырости и прохлады. Но потом что-то промелькнуло внутри, и со скрипом открылась входная дверь. Недовольное лицо Михея показалосьв щель между домом и воротами.

– Чего тебе? – хмуро спросил он.

– Отвезёшь меня, куда попрошу? – звучало жалко и неубедительно. – Я заплачу.

– А где твоя говорливая подружка?

Этот вопрос привёл меня в замешательство. Причём здесь Вика? Я растерянно смотрела на торчащую из прогала голову с растрёпанными мокрыми волосами, но Михея дождь, кажется, нисколько не смущал.

– Я без неё…

– Ясно.

Просто сказал он, будто и не замечая всё более нарастающую неловкость. Я не знала, что говорить теперь. Поэтому просто переспросила:

– Так ты отвезёшь?

– Нет. Ты погоду видела? У меня резина не то что лысая, она гладкая, как коленка. Если хочешь сыграть в ящик, найди другого добровольца! – он развернулся и чавкающим шагом направился к дому.

– Подожди, пожалуйста! – я бросилась к опустевшей щели, глядя в намокшую худую спину с прилипшей выцветшей футболкой синеватого цвета. – Я хорошо заплачу! У меня есть отложенная на отдых сумма! Пойми, мне не нужно быстро уехать, мне важно просто уехать, добраться до дома! В моей жизни происходит какая-то чертовщина! С этим нужно разобраться, иначе я сойду с ума! Ты будешь тоже виноват в этом отчасти, потому что отказал мне! Я не знаю, что происходит на самом деле, но, кажется, моя тётя не совсем вменяемая! Мне страшно, понимаешь? Мне очень сильно страшно!

Он замер и почти не шевелился всё время, пока я кричала о своих чувствах ему в спину. Я пыталась понять, о чём он думает. Удалось ли мне убедить его. Не оборачиваясь, Михей поднялся по старым покосившимся ступеням и закрыл за собой дверь. Вот и всё.

Я прислонилась спиной к деревянной стене. Вся моя одежда вымокла и противно липла к телу. Дождь, сделав своё дело, стал успокаиваться. Нужно было решить, что делать дальше. «Куда идти? К Чудаевым? Если верить Дарье, они наши старые друзья и первым делом позвонят ей. Если верить Дарье – она моя мать… А я сбежала от неё. Бред! Какой же это бред! – удивительно, но ни злости, ни раздражения я не чувствовала. Лишь усталость. – Нужно идти к Вике. Расскажу ей всё. Она единственная, кто сможет понять…»

Оттолкнувшись с решимостью уйти, я услышала, как скрипнула дверь, а потом чавкающие шаги направились в сторону ворот. Михей вышел в непромокаемой куртке и окинул меня критическим взглядом.

– Тебе бы тоже переодеться, а то простынешь, – бросил он. – Ладно. Поехали.

Я растерянно моргала, растеряв все слова. В голове лишь крутилась мысль о том, какой странный этот парень. А он уже выезжал из ворот на дорогу.

– Ну что, ты едешь или так и будешь глазами хлопать? – окликнул он меня с водительского сиденья. – Ворота прикрой!

Ехали медленно. Дворники, противно скрипя, смахивали воду с лобового стекла. Андрей включил печку, и она надрывно гудела, почти не давая тепла, но я была благодарна. Вспомнилась наша первая встреча и слова о том, что он нам на что-то сгодится, моё пренебрежение. А ведь этот странный парень был прав. Мне снова стало стыдно за то своё превосходство. И я отвернулась. В кармане вновь завибрировал телефон. Несколько звонков со стационарного. Видно, Дарья пыталась дозвониться, и пропущенные от мамы.

– Ты где?! Я вся извелась! Куда ты делась?! – испуганный крик вперемешку с плачем. Мне не хотелось думать о том, чьи руки сжимают мамин телефон. Чей голос я слышу в трубке. Может, она уже доехала и не обнаружила меня у Дарьи? Я не могу вернуться. Не могу и не хочу.

– Я еду домой, мам, – хриплый голос. Кажется, я немного простыла или слёзы сковали голосовые связки. – Увидимся дома. Забери мои вещи.

Не слушая возражений, я быстро положила трубку и вжалась в спинку сиденья.

– С родоками поссорилась? – Михей внимательно смотрел на дорогу, но, видимо уловил, что я обернулась к нему. – Что? Я имею право знать, от чего тебя спасаю!

Мою историю он слушал молча, не перебивая своими доводами и уточняющими вопросами. Лишь лицо его становилось всё более серьёзным и задумчивым. Несколько раз во время рассказа мама снова пыталась дозвониться. Я замолчала. Молчал и Михей. Мне хотелось, чтобы он сказал хоть что-то. Чтобы развеял мои сомнения. Но он молча достал из бардачка початую упаковку жвачки и протянул мне. Странно, но этот жест, если не утешил, то хоть немного поддержал.

Мы въехали в город. В мой город. Тот, откуда я приехала. Где меня ждал потёртый мишка на кресле в моей комнате и запах кофе. Мои одноклассники, где-то здесь жила Чушка, и она уж точно не могла быть плодом моего воображения… И Лилька. Мы не виделись несколько недель, и чёткость их лиц начала стираться из памяти. Но всё это поправимо. Пара звонков, и мы встретимся с той, кто мне действительно дорог!

Телефон снова провибрировал. На этот раз коротко, сигнализируя о сообщении. Снова мама в попытке связаться со мной. А потом звонок с незнакомого номера. Я смахнула, выключая начавший раздражать андроид.

– Может, там что-то важное… – сказал Михей. – Зря ты не хочешь выслушать её.

– Это моё дело, – отрезала я, чувствуя вдруг себя неловко от того, что получилось так жёстко.

– Твоё, – кивнул он. – Но ты выключила телефон. Её попытки поговорить с тобой раздражают тебя? А может, просто ты боишься?

– Чего?

– Того, что… Ну вдруг твоя тётя и твоя мать – один человек…

– Пошёл ты! Я рассказала тебе всё! И ты сомневаешься?! Ты думаешь, её история может быть правдивой?!

– Я ничего не думаю, – размеренно сказал Михей. И его спокойствие вызывало у меня злость. – Но на твоём месте я хотя бы прочитал СМС от женщины, которую ты называешь своей матерью…

– Где твои родители, Михей?

– Умерли, – равнодушно ответил он. – Я никогда не видел их. Бабка воспитывала. Сначала думал, что они космонавты, потом, что они разбились, а оказалось… Сторчались они, короче. Вот эта колымага – всё, что от батька осталось!

– А бабушка твоя?

– Умерла два года назад.

Мы замолчали. В эту минуту я была благодарна за то, что он не разразился проповедью о том, что нужно беречь своих близких. Эта часть всегда бесила больше всего. Мы все знаем о том, что нужно беречь тех, кто рядом, что они с нами не навсегда. Сколько умных слов о не хранении того, что имеем, и тех, кто дорог, можно услышать от самопровозглашённых мудрецов, только чаще всего именно такие ораторы либо уже лишились тех, кого нужно беречь, либо делают для этого всё, что в их силах.

– Мне нужно попасть домой, Андрей! В любом случае нужно! – твёрдо сказала я, сама не ожидая от себя, что скажу это вслух.

Он кивнул, аккуратно сворачивая с оживлённого шоссе. Я приоткрыла своё окно, вдыхая запах умытых дождём улиц. В памяти всплыла наша с папой поездка к Дарье и поселившееся тогда в душе чувство тревоги. «А тогда ведь тоже шёл дождь…» – эта мысль промелькнула, оставив ещё одно неподдающееся объяснению чувство: сомнение.

– Ты очень хорошо знаешь город? Раз не пользуешься навигатором, – я постаралась чтобы мой голос звучал как можно более обыденно.

– Поразвозишь здесь заказы с моё, тоже будешь знать его, как свои пять пальцев, – равнодушно пожал плечами он.

– Я и так его отлично знаю! – упрямо сжала челюсть я.

Это было правдой лишь отчасти. И Михей это знал. Он видел мою растерянность, которую я упрямо пыталась скрыть, не понимая, что же именно меня так смущает. Вот площадь и возвышающийся посередине мемориал: бронзовый солдат с хмурым лицом, обнимающий плачущую женщину, у их ног яркие венки. Вот парк с двумя прудами. Мы с одноклассницами любили заходить сюда после школы. Кажется, у меня даже есть пара фотографий с тех прогулок, сделанные в этом парке на лавочке со скульптурой присевшего отдохнуть мужчины. Девчонки по очереди обнимали его, а мне было немного дико тогда от мыслей, сколько ещё людей ежедневно трогают этого статичного мужчину и садятся на его колени ради весёлого фото. Нужно найти эти фотографии, и тогда странное чувство, будто что-то не так, исчезнет.

Я включила телефон, смахивая назойливо жужжащие сообщения, и открыла галерею. Оттуда на меня глядела Вика, вызывая новый прилив чувства вины. Она хотела фотографироваться на полароид, но тогда, вместо картриджей, мы нашли лишь половинку кулона. После этого мы фотографировались на реке. Моя камера была лучше. Вот фотографии с нашей вечеринки, когда мы остались вдвоём и распивали очень пенистый азиатский лимонад, а вот с пикника. Вика сделала много наших фотографий с набитым ртом, утверждая, что так смешнее… «Скоро я узнаю правду и обязательно позвоню ей. Я извинюсь и всё объясню. Она как никто имеет право знать правду!» – твёрдо решила я, прокручивая фотографии всё дальше вниз.

– Приехали, – заглушил машину Михей. – Если всё так, как ты говоришь, то вон тот дом твой. Ну, пошли?

– Ты пойдёшь со мной? – я убрала в карман телефон. – Хочешь меня проводить?

– Ага. И получить свои деньги, – сказал он, выбираясь на улицу.

Стало неловко. Я выбралась из машины, злясь на себя, и, не рассчитав, хлопнула дверью.

– Эй! Полегче! А то ещё будешь мне новые двери ставить! – крикнул Михей.

Но я его не слушала. Моё внимание привлек каркас заброшенного торгового центра, обтянутый новыми лесами и тёмно-зелёной тканью, вокруг которого шла оживлённая работа: что-то выносили наружу и кидали в огромные контейнеры, что-то поднимали. В душе растеклось умиротворение. Наконец-то! Давно пора было! Мама ещё молчала, сюрприз, наверное, хотела сделать!

– Идём! – я устремилась к дому. – Папа скоро должен вернуться с работы. Сейчас у соседки ключи спрошу, а то мои вместе с вещами остались.

Пиликанье домофона и тактичное сопение Андрея за спиной действовали на и без того расшатанные нервы. «Давай же, Анна Петровна, быстрее!..» – я представляла, как за секундными помехами раздастся немного дребезжащий голос нашей пожилой соседки, как она впустит меня в подъезд и отдаст ключи, как я вывернусь от её расспросов, потому что они могут длиться бесконечно, и, наконец, расплатившись с Михеем, останусь дома. Одна. В безопасности. Выдохну и постараюсь забыть обо всём, кроме Вики. Мы помиримся. Она будет приезжать ко мне. Может, и я к ней со временем. Долгожданные шаркающие звуки. Анна Петровна сняла трубку домофона.

– Анна Петровна, это Эмма. Я забыла ключи, впустите меня, пожалуйста.

– Вы ошиблись квартирой, – раздражённо ответил женский голос, сопровождающийся детским плачем.

Застучала трубка, и связь прервалась. Я замерла, растерянно глядя на дверь. Подрагивающей рукой я вновь потянулась к кнопкам домофона. «Может, я случайно нажала не ту цифру? Может, с Анной Петровной что-то случилось, переехала к детям, например, а квартиру сдала?..»

– Стой. Ты что собираешься делать? – раздался за спиной серьёзный голос Михея.

– Позвоню ещё раз… Спрошу про Анну Петровну…

– Хорошо, но только не так. Отойди! – он аккуратно отодвинул меня рукой и, подойдя к двери, схватился за ручку. Пару раз с силой дёрнув дверь, он раскрыл её и зашёл внутрь. В подъезде было темно после улицы. Пахло жареной картошкой с мясом и гнилыми яблоками. Я взбежала по лестнице. Ступеней было много. Слишком много для нескольких лестничных пролётов. Наша дверь. Соседская дверь.

– Вот моя квартира, – чуть запыхавшись, сказала я, кивая на коричневую дверь слева. Хотелось думать, что воздуха мне не хватает только от того, что я бежала.

– Звони и спрашивай, – кивнул Андрей, оглядывая подъезд.

Несколько раз выдохнув, я нажала на кнопку звонка возле старой деревянной двери в квартиру соседки. От волнения тошнило. Я прикусила кончик языка, и во рту появился неприятный солоноватый привкус.

– Кто? – раздался голос за дверью.

– Здравствуйте, – крикнула я, глядя в чёрный глазок. – Я живу в соседней квартире. Забыла ключи. Мы всегда оставляли запасные у Анны Петровны. Скажите, пожалуйста, где она?

– Здесь нет никакой Анны Петровны! Вы мне ребёнка разбудили!

– Кажется, сегодня мне не заплатят, – хмыкнул сзади Михей.

Я обернулась, он замолчал, стирая усмешку со своего лица, и в нём промелькнуло горькое, отвратительное в ту минуту сочувствие. Я медленно спускалась по лестнице. В голове было удивительно пусто. Наверное, нужно было думать, что делать дальше. Решать, как поступить. Искать какое-то объяснение случившемуся. Усталый мозг молчал, словно перегревшийся компьютер, просто выключился, продолжая отдавать команды мышцам. Шаг. В душе тоже стало вдруг пусто. Ещё шаг вниз. Оглушительно пусто. Ни страха, ни смятения, ни растерянности. Ещё один этаж остался за спиной. Стал недосягаемо высоким. Мой дом остался позади. Всё равно. Может, он и не был моим домом. Может, я придумала его, как маму, как Лилю… Лиля!

Телефон выскальзывал из рук, норовя упасть на бетонную лестницу. Кнопка сбоку подсветила выключенный экран. В лицо подуло прохладной свежестью. Я почти бежала, судорожно набирая буквы в поисковике списка контактов. «Она мне поможет! Она расскажет, что со мной! Как минимум, Лиля медик!» – надежда вспыхнула ярким импульсом. Настолько ярким, что крик «Стой!» показался слишком далёким. Будто из другого измерения. Там же, где выл гудок автомобиля и визжали колёса по мокрому асфальту. Когда от столкновения подбрасывает в воздух, не больно. Скорее, глупо от молниеносной, очевидной и нелепой мысли: «Меня сбила машина». Удар и резкая, пронзающая боль в спине и голове. А потом всё прекратилось. Не нужно дышать. Не нужно двигаться. Не нужно ничего. Тьма.

Глава 15

Тепло. Вокруг что-то раздражающе-колючее. Я пытаюсь выбраться. Хочется позвать кого-то, чтобы меня вытащили отсюда. Но молчу. Я не одна. Кто-то рядом. Как всегда, рядом…

– Юля… Юлька, вставай… – шёпот на грани выдоха коснулся моего лица.

Я поморщилась, пытаясь то ли отогнать морочный сон, который только начал затягивать, унося в пучину покоя пока ещё где-то на уровне ощущений, то ли отстраниться от назойливо шепчущего голоса, вытаскивающего моё сознание на поверхность.

– Вставай, сплюха!.. – со злостью выдохнули мне в ухо. – Из-за тебя мы пропустим новую серию!

– Они ещё не уснули… – шепчу я, уже не радуясь задуманному полуночному нарушению дисциплины. Хотелось спать, но Эмма просто так не отстанет.

– Зато ты уже уснула, медведь! Я ухожу без тебя. Но учти, завтра будешь спрашивать «что там было?», я ничего не скажу!

Она слезла с моей кровати. Я с силой потёрла лицо руками. Спать больше не хотелось. Нехотя выползла следом, вздыхая, а потом на цыпочках вышла из комнаты.

В зале стоял запах роз и лилий от букета, подаренного маме на концерте. Его тёмный силуэт виднелся на столике возле рояля. Тусклый свет фонарей с улицы слабо пробивался в комнату через прозрачный тюль, отбрасывая на стены тени веток. В квартире стояла темнота и ночная хрупкая тишина, которую легко разрушит даже неосторожный выдох. Родители спали в своей комнате, плотно закрыв дверь. Это было нам на руку.

Эмма уже стояла перед телевизором, сосредоточенно закусив губу. Экран слабо засветился, готовясь транслировать. Линия звука стремительно убавлялась. Кнопка под пальцем сестры была вжата в пластик. Нужно снизить до самого минимума.

Я ненадолго задержалась возле букета, вдыхая сладкий, кружащий голову аромат, когда темноту разредил яркий свет экрана.

– Ну ты чего там?! – прошипела сестра. – Началось уже. Отстань от концертного веника!

Я послушно села на диван рядом. Мы опоздали. Серия началась пятнадцать минут назад, и Эмма недовольно пыхтела, наверняка мысленно обвиняя меня в том, что я уснула, а теперь не выглядела виноватой.

На экране главный герой ссорился с бывшей подружкой. Красивая метиска с кудрявыми волосами и шоколадной кожей обвиняла зеленоглазого красавчика в том, что несколько лет назад он уехал и ничего ей не сказал. Он в свою очередь оправдывался, умудряясь при этом укорить её:

– Прости меня! – крикнула она так, будто хотела обвинить его во всех преступлениях мира.

– И ты меня! –кивнул он, сверкая нереальными глазами, после чего принялся с жадностью целовать её, стаскивая одежду.

Рядом усмехнулась Эмма. Она больше не злилась. Я знала, что, когда мы пойдём спать, она будет говорить о том, как это глупо – так орать друг на друга, а потом заниматься любовью, и ещё я знала, что увиденное ей понравилось. И этот красавчик ей нравится. Она пытается ему подражать и выпросила у мамы рубашку в клетку. А мне нравится это чувство: сидеть рядом в полной темноте и смотреть сериал, который запретили родители, вдыхать аромат роз и лилий, от которого кружится голова.

Тихие поскрипывающие шаги так невовремя послышались со стороны комнаты родителей. Эмма схватила пульт, напряжённо глядя на экран, нажимая не реагирующую красную кнопку.

– Быстро за диван! – прошипела она.

– Сама прячься! – я метнулась к розетке и выдернула вилку телевизора. Экран погас за мгновение до того, как папа открыл дверь. Сестра бесшумно прыгнула за диван, пригнувшись за подлокотником. Я сжалась за тумбочкой телевизора. Было ужасно неудобно. Но напротив заговорщически прижала палец к губам Эмма. Я согласно кивнула в ответ. В темноте оба её глаза казались тёмными. Но на самом деле её глаза необыкновенные. Один коричневый, как мои, другой зелёный, как у красавчика из её любимого сериала. Сестра гордится этим.

В коридоре загорелся свет. А вскоре в отсвете на полу показалась тень отца. Он стоял в дверном проёме и вглядывался в комнату. «Только бы не включил свет!.. – отчаянно подумала я. – Он увидит меня. Будет сильно ругаться…» Сидящая напротив Эмма покачала головой, будто поняв, о чём я думаю. Папа пошаркал в ванную, и через минуту до моего слуха донёсся шум воды.

Сестра тихо поднялась из-за дивана, я с удовольствием встала следом.

– Пойдём, – прошептала я. – Непонятно, когда он выйдет и пойдёт спать, а если ещё и мама пойдёт за ним, мы точно ничего не посмотрим. Только ноги затекут зря.

Нехотя Эмма кивнула. Мы бесшумно зашли в комнату и улеглись по своим кроватям. Я ждала, что сестра скажет о том, как глупо так набрасываться друг на друга во время ссоры, но она вдруг сказала другое:

– Интересно, – как-то задумчиво вздохнула она. – Каково это – целоваться с таким парнем, как он?..

– Как будто ты знаешь каково это в принципе! – усмехнулась я. – Типа всех перецеловала, осталось только узнать, как оно с ним.

Эмма не ответила.

***

Я лежала под одеялом, с вечера плотно закрыв дверь в свою комнату. Эмма не любила дачу. Это место казалось ей отрезанным от основной деревни. А родители именно из-за этого так рвались сюда каждые выходные. Окружённый деревьями дом казался им эпицентром уюта. Я же любила это место за то, что здесь была моя комната. Мои любимые книги, читая которые можно было попасть в сказку. Мой шкаф. Я часто пряталась в нём в детстве, мечтая попасть в Нарнию, а став старше, желая побыть одной. Потом я оставила эту привычку.

Ещё одна страница перевернулась, открывая мне новые подробности развития отношений между мальчиком-садистом и главной героиней. Каждое действие этого придурка было ужасающим, а местами омерзительным. Но почему я, как и героиня-жертва, не могла по-настоящему его возненавидеть? Почему временами так волнительно сжималось сердце? Почему я ликовала, когда он поцеловал её?

Эту книгу мне дала одноклассница и попросила в понедельник вернуть. Я читала в дороге, пока Эмма ритмично подёргивала ногой и головой в такт кричащим в её наушниках Скорпионам. Я видела, как иногда она заглядывает ко мне, и придвинула книгу к середине, чтобы ей было лучше видно, думая о том, что было бы здорово потом обсудить эту историю, но она быстро потеряла интерес, заявив, что от прочитанного ей хочется блевать.

В коридоре послышались шаги, и через пару секунд дверь без стука распахнулась.

– Если она закрыта, значит, я никого не жду! – не оборачиваясь, сказала я.

– Всё читаешь это г? – она плюхнулась на кровать, придавливая меня к матрасу. Я не ответила. – Там такая мерзость на улице… Не понимаю, зачем тащиться сюда в конце ноября?! До весны можно вообще забыть про дачу! Эти отстойные деревья без листьев. Бесит! Всё бесит!

– Где родители?

– Утепляют мамины драгоценные розы.

Я отложила книгу, сталкивая с себя сестру.

– Пойдём, я знаю, чем мы займёмся сегодня…

Несколько вёдер с белой краской стояли на чердаке после ремонта. Рядом лежали полусухие колеры.

– Я думаю, жёлтый чердак – это символично, – сказала Эмма, раскладывая по полу старую клеёнку и газетные листы.

– Жёлтый высох, давай голубой?

– Он тоскливый… Давай зелёный?

– Как твой глаз?

– Как мой глаз! Ни у кого нет зелёных чердаков! Родители скажут нам «спасибо!», а ещё «наконец-то вы хоть что-то сделали!»

– Они нас убьют, – смеясь, сказала я.

– Вероятно, да, – с улыбкой кивнула Эмма. – Красим?

– Красим!

***

Луна никак не получалась достоверной. Я не могла передать красками её свет, тускло освещающий землю. Это бесило. Чтобы передохнуть, я взяла тонкую кисть и чёрную краску, выводя изящные линии девушки, тянущейся к губам склонившегося к ней парня. Так спутник Земли стал фоном для двух влюблённых. Я старалась, чтобы юноша был похож на Стаса, а девушка хоть немного на меня.

Его губы я представляла себе каждый вечер перед сном. Чуть обветренные, уверенные, тёплые, дарящие абсолютное наслаждение. Интересно, Стас когда-нибудь целовался?.. Я и сама не поняла, когда он перестал быть просто другом и стал кем-то очень важным. Настолько, что затмил всех. Когда он стал моей одержимостью и самой большой тайной? Может, когда начал так небрежно поправлять свои волосы? Или, когда его походка стала такой свободной? Или, когда голос из почти девчачьего превратился в глубокий и бархатистый? Не знаю. За один год он вдруг стал таким… Другим…

– Что рисуешь? – Эмма нагнулась над холстом. – Мило…

Определение повисло в воздухе вместе с неловкой тишиной. Больше не получалось думать о Стасе. Я делала робкие мазки, старательно изображая погружённость в работу. Эмма что-то писала, быстро перемещая палец по экрану телефона.

– Чудики завтра приедут, ты знала? – не отрываясь от переписки, сказала она. Эмма всегда так их называла. Мне не нравилось.

– Нет, – пожала плечами я.

Что-то неприятно-скользкое заполнило душу. «С кем она там общается? – я многое отдала бы за то, чтобы узнать. – Может, со Стасом? Может, он сейчас пишет ей о том, что завтра они будут у нас… Эмма всегда была с ним ближе, чем с Димой…»

Ничего не подозревающая о моих мыслях сестра нахмурилась и закусила губу. «Интересно, кто сейчас занимает её мысли так же, как когда-то зеленоглазый герой из сериала?» – кисточка зависла в воздухе. Наши взгляды встретились.

– Ты чего?

– Ничего, – я снова отвернулась к холсту, где тёмный мужской силуэт обнимал женский.

– Знаешь, а ведь когда-нибудь всё изменится…

– В каком смысле?

– Забей. Просто хочу, чтобы ты знала: я всегда рядом для тебя. Ты можешь мне доверять… Я знаю, это всё странно и нелепо звучит… – она поднялась и подошла. – Просто хочу сказать: мы всегда можем друг на друга рассчитывать, правда?

– Правда… – я чувствовала растерянность от этих странных слов.

Эмма присела рядом, а потом вдруг обняла меня за плечи.

– Ты в порядке?

– Да, просто накатило что-то. Забудь.

Она поднялась и вышла. Я снова посмотрела на картину и отбросила кисточки в банку. В бледном лунном свете мужской силуэт душил свою возлюбленную.

***

Отца снова не было дома. Он уже не впервые «задерживался на работе» после возвращения мамы из месячного концертного тура. Мы не разговаривали об этом. Просто мама становилась всё более нервной, всё более раздражительной. Будто это мы стали причиной разлада в семье. Отправляя нас в свою комнату, она включала Дубцову, выворачивала громкость на полную мощность, и пила вино, глядя в окно. Мы не подходили к ней. Было странно и страшно видеть её такой. Слушать песни, которые мама всегда считала проходными по сравнению с «вечной» музыкой, которую она играла.

Я сидела на кровати, усердно расчёсывая мех старому белому медведю. Его коричневый глаз с добродушной бессердечностью смотрел на меня из-под фетровых ресниц, второй заменяла пуговица. Мама много раз хотела избавиться от этой игрушки. Но я не могла. Его подарила в день моих именин крёстная. Эмма тогда ужасно расстроилась, что её оставили без подарка. Она долго переживала и плакала каждый раз, когда заставала меня за игрой в медведя, и родители купили ей плюшевую корову со словами, что она ревёт так же, как Эмма. Наверное, тогда сестра поклялась самой себе, что будет заботиться о своей игрушке лучше, чем я. Надо признать, у неё получилось. Она называла её Тиллетой и брала в руки только в исключительных случаях. Что же касается медведя, которого я прозвала Тэдом – он остался памятью о моей крёстной. О её добрых глазах, задорной улыбке и всегда мягких руках. Вычёсывание свалявшихся колтунов из когда-то белоснежной шерсти успокаивало меня. Я представляла, будто снова в гостях у крёстной, углубляясь в воспоминания на грани с мечтами так сильно, что даже могла ощутить запах апельсинового пирога, который она пекла.

– Не представляю, насколько нужно не уважать себя, чтобы продолжать жить с ним! – выдавила из себя Эмма, со злостью сжимая в руках любимую кружку с давно остывшим кофе. – Лучше бы развелась, чем так страдать, дожидаясь его от этой подстилки! А потом ещё будут сдержанно выяснять отношения, думая, что мы спим и ничего не слышим…

– Он наш отец, – я дёрнула расческой, и плотный узел вырвал клок шерсти из живота медведя. Мне не хотелось, чтобы родители расставались. Я мечтала, чтобы всё забылось. Чтобы мы снова жили счастливо все вместе, а та, рядом с которой сейчас отец, просто исчезла. Уехала. Умерла. Да, я желала ей смерти, и за это мне не было стыдно. Стыдно должно было быть ей! – Представь, как мы будем жить, если они разойдутся… Мама, уезжая на свои гастроли, будет отдавать нас ему, а там будет эта дрянь…

– Отлично! Будем плевать в её еду и, возможно, однажды подсыпем ей яд в суп!

– Ты даже слабительное не отважишься подсыпать, – усмехнулась я. – Слабачка.

Это была наша игра. Мы кидали друг в друга оскорблениями. Побеждало самое оригинальное и смешное. Это разряжало любую атмосферу. Но в этот раз она со злостью прошипела, склонившись надо мной:

– А ты эгоистка, раз думаешь только о том, чтобы нам было удобно! Это их отношения разваливаются! Вот найдёшь себе такого же придурка, который о тебя будет ноги вытирать, будешь так же его терпеть и мучиться!

Не дожидаясь момента, когда я пошлю её, она развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Я осталась сидеть на кровати, глядя на оставленную на столе кружку с веткой сакуры. На душе было мерзко. В глазах и носу щипало. Отбросив медведя, я разревелась, заглушая крик подушкой.

В ту ночь отец так и не вернулся, а утром мама велела нам собирать вещи, коротко бросив, что мы поживём на даче некоторое время. Всю дорогу мы молчали на заднем сиденье автомобиля. Я пыталась заговорить, робко спросив маму о разводе. Она жёстко отрезала:

– Не знаю. Всё зависит от вашего отца.

После этого я неотрывно смотрела в окно, больше не пытаясь найти темы для разговоров.

Засыпая поздно вечером, я услышала жалобные всхлипывания. «Мама… Опять плачет… Нужно с ней поговорить!» – я не знала, что скажу. Хотелось дать понять ей, что она не одна, что мы рядом, на нас можно рассчитывать. Выскользнув из нагревшейся постели, я направилась к выходу. Звук плача показался мне слишком отчётливым. Открыв дверь, я поняла, что он доносится не снизу, из родительской спальни, он из комнаты Эммы. Моя сильная и решительная сестра, не прощающая ничьего предательства, горько плакала. Я вошла без стука и села рядом, невольно вспоминая о том, как она сидела так же рядом, а я рассказывала, как Алиса из параллельного класса влепила мне жвачку в волосы на перемене, а потом её прыщавый брат со своими дебильными друзьями чуть не столкнули меня с лестницы, а Эмма слушала, всё больше хмурясь и шмыгая заложенным носом, а потом прохрипела воспалённым горлом, что так этого не оставит. После её выздоровления и возвращения в школу, Алиса стала обходить меня, а идиот-братец, пробегая мимо, как-то крикнул, чтобы я держала свою «чокнутую сестрицу» подальше от него. А теперь Эмма лежала рядом, совершенно потерянная и беззащитная в охвативших её чувствах, прижимая к груди свою Тиллету. Белый игрушечный мех с чёрными пятнами казался синеватым в темноте комнаты, а глаза и голубые стразы на сделанном Эммой ошейнике поблёскивали, отражая свет фонаря за окном.

– Это папа подарил мне её… – всхлипнула Эмма. – Мне страшно, Юль, я знаю, что так лучше, так правильно… Но мне чертовски страшно от того, что они могут развестись…

– Мне тоже… – я легла рядом, и сестра обняла меня, уткнувшись мокрым лицом мне в шею.

Она больше не плакала, а мне вдруг стало спокойно от осознания, что что бы ни происходило, Эмма будет рядом. Мы были вместе всегда, с момента зачатия и до этой ночи. Неужели что-то сможет изменить наше единство?!

– Яд не подсыпем, а слабительное точно, – усмехнулась она.

Я кивнула, улыбаясь. Мы вместе, а значит любая проблема разрешима, ведь мы будем думать, как решить её в две головы, а действовать в четыре руки.

***

Я знала, что рано или поздно Эмма догадается, но всё равно не могла заговорить с ней об этом. Иногда наши взаимоотношения были непоколебимой опорой, а иногда мне хотелось спрятаться от сестры. Не видеть её, не делить с ней то, что должно принадлежать мне: моя жизнь. Личная жизнь. Мы всегда были вместе, и иногда это доходило до крайностей. Именно поэтому я так любила дачу: за возможность иметь Свою комнату.

На парту упал скомканный листок. Вздохнув, я развернула записку на которой торопливым почерком было написано: «Он приедет сегодня. Как думаешь, они помирятся?»

Мы не говорили о том, что происходит в нашей семье, с того самого дня, как переехали, делая вид, что всё в порядке. Будто всё это небольшой отпуск без отца, который должен вернуться из командировки. Но неизменно странно становилось от того, что теперь они с мамой поменялись местами. Что теперь она всегда рядом, а папа – нет. Эмма переносила разрыв родителей тяжелее меня, хоть и делала вид, что всё в порядке. Она была близка с отцом, но в случившемся винила лишь его. Для неё он предал не только маму, но и нас.

Я обернулась, встречаясь с напряжённым взглядом её разных глаз, и пожала плечами. Писать ответ не хотелось. Думать о родителях не хотелось. Вспоминать растерянный взгляд матери, каждое утро отвозящей нас в школу, не хотелось. Она зарабатывала больше отца. Её музыкальный талант и упорство сделали из мамы знаменитость в определённых кругах, но вот для нашей семьи стали серьёзным испытанием. Я была зла на отца, но в случившемся отчасти винила и её. В тот момент, когда она решила уехать с нами, предоставив отцу выбор: «Либо она, либо мы», мама понятия не имела, каково ей будет полностью взять на себя ответственность за нас. Пренебречь репетициями ради благополучия своих дочерей. Она совершенно не знала, что с нами делать. Красивая картинка, на которой была идеальная семья с умницей-мужем и чудесными дочками-близняшками, рассыпалась, предложив взамен одиночество в компании с двумя подростками, постоянно создающими проблемы.

– Ты в порядке? – шепнула Ушакова Вероника, чуть пододвинувшись поближе и вновь нервно приглаживая грязные волосы цвета прелой соломы, стянутые сзади низким хвостом.

Она пришла в класс в этом году и отчаянно искала дружбы. Но то ли из-за неряшливости, то ли из-за того, что почти всегда от Ники пахло потом, её сторонились, прозвав за глаза Чушкой, но открыто никто не обижал, предпочитая игнорировать.

– Да, всё хорошо, – растерянно кивнула я, глядя на то, как её нахмуренные кустистые брови, похожие на две волосатые гусеницы, расползаются на свои места.

– Юля, если ты всё поняла, может быть, выйдешь и расскажешь нам об иррациональных числах? – Анна Генриховна с нечитаемым выражением лица смотрела в нашу сторону.

– Простите, Ника попросила ручку. Её не пишет, – протараторила я, быстро сунув соседке шариковую ручку, и поспешно отодвинулась.

Та кивнула и начала что-то записывать в своей тетради. Я злилась. На неё, на Эмму. На себя. За то, что отвлеклась. Увлеченно списывая с доски то, что писала Анна Генриховна, я снова погружалась в свои мысли, от которых ранее оторвала меня записка: «Облизывать губы – плохая привычка, но так, как это делает Стас… Даже это у него получается горячо… Идеально, медленно, горячо…»

– Ты какая-то странная, – заключила Эмма, когда мы спускались к раздевалке после последнего урока.

– Не обращай внимание. Просто думаю о том, как всё пройдёт сегодня у родителей… – соврала я.

Меня, конечно, волновало, что будет с нашей семьёй дальше, но делиться своими переживаниями хотелось не с Эммой. «Стас Чудаев… Вот бы ты мог поддержать меня…»

– Юля, вот твоя ручка, – пискнула Ника, возвращая мою канцелярию, виновато отводя взгляд в сторону. Присмотревшись, я поняла, что так смущало новенькую: колпачок был покусан. Стало до брезгливости противно.

– Оставь себе, – бросила я. – У меня ещё есть.

– Спасибо! – крикнула она мне в спину.

– Она чеканутая… – усмехнулась Эмма. – Одно слово: Чушка!

Я кивнула. Точнее и не скажешь. А на следующий день Ника принесла мне новенькую записную книжку, закрывающуюся на замочек.

– Скоро Новый год… – промямлила она. – Это тебе…

Было неловко, но приятно. Я пролепетала слова благодарности, разглядывая пёструю обложку с принцессами. Детский дневник, но он был подарен от чистого сердца.

Родители помирились. А позже я обклеила обложку дневника плотным картоном из набора для скрапбукинга, подаренного мне старшими Чудаевыми на Новый год. Эмма тогда получила туристический бинокль и была безумно этому рада.

С Никой оказалось очень интересно общаться. У неё была милая улыбка и большой опыт в сокрытии своего личного пространства от тоталитарного контроля родителей.

– Вот, я с ума сходила, когда эту книгу читала… – передала она мне под столом небольшой том в матовой обложке. – Она влюблена в первого красавчика в школе, а он просто конченый засранец, и соглашается делать вид, что они встречаются, а она должна за него делать домашку… Он там по-всякому её задевает, когда они остаются одни, но она всё равно не может его возненавидеть, и ты не сможешь, ты будешь хотеть его вместе с главной героиней…

И, чёрт возьми, она не обманула!

***

Склеивать дневник было сложно. Сначала нужно было восстановить обложку, а для этого пришлось аккуратно отдирать её от изначальной. Суперклей намертво въелся в принцесс, и подкладка отходила с трудом, отрывая за собой обложку с улыбающимися Золушкой, Белоснежкой и Авророй.

– Сука! Сука! Сука! Ненавижу! – всхлипывала я, понимая, что дневник испорчен и его восстановление практически невозможно.

Она была в бешенстве, когда прочитала все мои тайны, а я презирала её за это.

– Больная маньячка! – со злостью шептала я, стараясь как можно аккуратнее оторвать картон от обложки.

Дверь в комнату скрипнула. Я знала, кто стоит на пороге. Знала, что она считает меня стукачкой за то, что я сразу рассказала о её проступке родителям. Плевать! Я всё равно её ненавижу! И стоит только этой гадине открыть свой поганый рот с тонной вонючих обвинений, как я всё ей выскажу! Я скажу, что ненавижу её, и она с этого дня для меня чужой человек! Никто! Пыль под ногами на улице мне ближе, чем она! Но Эмма ничего не говорила. Она медленно подходила, и с каждым шагом я всё острее чувствовала нарастающее желание вцепиться ей в волосы. «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Что ты встала?! Даже звук твоего дыхания мерзкий для меня! Убирайся!»

Я уже собиралась озвучить свои мысли, но они так и застряли в горле. Эмма смотрела на меня без осуждения, презрения или обиды, приготовленных для «стукачки». Она даже ссутулилась, будто вина и сожаление давили на её плечи осознанием, что она причинила мне боль.

– Держи… – Эмма робко протянула мне маленькую коробочку. – Я приготовила его к нашему дню рождения… Хотела сделать целый квест, но дарю сейчас… Извини меня. Я действительно была не права, и мне правда стыдно. Очень. Открой…

Я взяла футляр и открыла бархатистую зелёную коробочку. Внутри лежали пристёгнутые друг к другу две цепочки, скреплённые одним кулоном. Инь и Ян.

– Переверни, – кивнула она.

На обратной серебристой стороне были выгравированы наши имена. Я замерла, разглядывая подарок, против воли наполняющий моё сердце теплом. «Нельзя прощать её! Нельзя!» – вопило сознание.

– Думаешь, это может что-то исправить? – зло процедила я сквозь зубы.

Она молчала, глядя на меня так, будто я отвесила ей заслуженную пощёчину. Так непривычно. Так робко и смиренно. Мне стало её жаль. Захотелось взять кулон, обнять Эмму и всё забыть. Нельзя! Она совершила преступление! Она растоптала нашу дружбу! Я оттолкнула шкатулку, вновь принявшись за отковыривание рвущейся обложки.

– Дай, – она требовательно протянула руку, но, увидев мои недовольно сжатые губы, мягко добавила: – Пожалуйста, дай… Позволь мне всё исправить.

Я поднялась, стараясь вложить всю свою обиду и злость в каждое действие, в каждый вздох. Она не отворачивалась, лишь чуть отставила ногу назад, будто хотела попятиться. Разорванный дневник впечатался ей в грудь, вырывая шумный выдох. А когда Эмма вышла, я захлопнула за ней дверь.

На следующее утро она не спустилась к завтраку. Мама недовольно поджимала губы, отец старательно не смотрел в сторону лежащего перед ним смартфона. Они помирились, но оба знали, что тень той женщины теперь неизменно будет всюду преследовать их. Каждый заботливый жест отца будет расценен как попытка загладить вину. Каждый недовольный или раздраженный вздох будет давать повод для дополнительных подозрений.

– Где Эмма? – наконец спросила мама, отодвигая чашку с остывшим кофе.

– Не знаю, – буркнула я. – Я обязана за ней следить?

Папа отпил и громко сглотнул. Мама скосила на него недовольный взгляд.

– Иди и посмотри, где твоя сестра, – бросила она мне, испепеляя отца взглядом.

– С удовольствием, – я громко отодвинула стул.

Иногда мне казалось, что лучше бы они развелись. Так было бы честнее. Поднимаясь по лестнице, я услышала раздражённый голос мамы:

– Если не хочешь, не пей этот мерзкий кофе!

– Дашуль, он очень вкусный… – промямлил папа.

– Врёшь! Снова ты врёшь!

Мне было тошно. Я взбежала вверх и бросилась к комнате Эммы. Тут было прохладно. Ветер из открытой форточки колыхал занавеску. Эмма спала, закутавшись в одеяло. На тумбочке у кровати лежал мой дневник, обтянутый пушистой чёрно-белой тканью. Из-под кровати грустно выглядывала отпоротая голова Тиллеты, клоки воздушного холофайбера и разрезанный ошейник со следами клея там, где когда-то были стразы. Теперь они тоже украшали мой обновлённый дневник. Рядом с ним лежала книжка с забавными обезьянами и девушкой с лупой на обложке. Торчащий между страниц клетчатый тетрадный лист, чуть подрагивал от сквозняка:

«Разгадай шифр и найди спрятанное сокровище!»

Несколько слов из детства, которые заставили на несколько минут почувствовать, что всё может быть как раньше. Всё может быть хорошо. Шифр придумали Эмма и Стас. После этого мы долго играли в шпионов, оставляя друг другу цифровые послания.

– Мое сокровище не стоит целое состояние... – внутри меня что-то надломилось, и я не смогла сдержать вырвавшийся всхлип. Сестра поморщилась во сне, и я тихо выдохнула, успокаивая нахлынувшие эмоции. – ...всё нефритово-зелёное...

Быстро взяв с тумбы дневник, я выскользнула из комнаты. Только одно место подходило под описание. Я знала, где сестра оставила сокровище. Там же, где я забыла свой дневник два дня назад. Лестница с тихим гудением опустилась. Я начала подниматься, не дожидаясь щелчка. Маленькая бархатная коробочка стояла на моей половине старого серванта. Два кулона, крепко сцепленные маленькими крючками, придерживали тонкую ленту отрезанной от тетрадного листа бумаги:

«Это важнее любых клятв!»

Подрагивающими пальцами я коснулась прохладного металла и взяла половинку знака Инь-Ян с именем «Эмма». «Мы справимся! Вместе мы со всем справимся, – проглатывая слёзы, думала я, надевая подарок на шею и пододвигая шкатулку на сторону сестры. – Пусть её половинка всегда будет со мной!»

***

– Мне нужно тебе кое-что сказать, прежде чем мы отправимся туда, – вещи для поездки в летний лагерь уже были собраны. Эмма в нерешительной задумчивости теребила свой кулон на запястье. Она сразу надела его на руку, а привычка перебирать половинку Ян между средним и безымянным пальцами теперь проявлялась в моменты непростых размышлений.

Я отложила пульт. Этим вечером мы договорились смотреть кино. Родителей дома не было. Они теперь показательно старались делать вид, что их отношения полностью восстановлены, каждый вечер гуляя до ночной темноты, вновь рассматривали звёзды, стараясь строить планы на будущее, избегая любых намёков на то, что ещё недавно их совместное счастье находилось под угрозой. Поначалу мы с сестрой составляли им компанию, но вскоре эта атмосфера недосказанности и ощущение того, что мы пытаемся не дышать на склеенную кружку, стали давить. И от того, что папа и мама пытались убедить нас и себя прежде всего в том, что эту кружку можно наполнить горячим чаем, становилось только хуже.

– Они выглядят нелепо, – шепнула тогда мне Эмма.

– Мы замёрзли, пойдём домой, – недовольно поморщилась я.

Это была ложь. На улице стояла вечерняя прохлада, плавно переходящая в свежесть июньской ночи. Пахло скошенной травой, ночными цветами и озёрной водой.

– Идите, девчонки, не мёрзните, – улыбнулась мама, прижимаясь к отцу.

– Как же здесь хорошо, Дашуль… – выдохнул он, обнимая и поглаживая её плечи. – Нужно было давно сюда переехать! Какой здесь воздух…

Он шумно вдохнул, довольно зажмурившись. Мы ушли и больше не ходили с ними. Всё их общение казалось теперь игрой. Иллюзией, способной рассеяться, если хоть кто-то затронет тему настоящей причины переезда, смены сим-карты в папином телефоне, постоянных проверок со стороны мамы.

Родители ушли час назад. Мы всё никак не могли определиться, что хотим посмотреть: Эмма хотела ужасы, а я комедию. В итоге с закрытыми глазами мы выбрали «Аватар».

– Пофиг! – Эмма махнула рукой. – Включай. Всё равно затянет.

Она плюхнулась на диван и лениво взяла со столика баночку с лимонадом. Я уже несколько дней замечала за ней некоторую несвойственную расслабленность, задумчивость, растерянность, как будто сестра летала в облаках. Иногда ей кто-то звонил. Я не выдержала и спросила:

– Кто тебе постоянно названивает?

– А, один знакомый. Не обращай внимания, – отмахнулась она.

«Интересно, что за «знакомый», почему сестра о нём не рассказывает? – беспокойные мысли, как черви в земле, множились в голове, оставляя в душе скользкое, тревожное, как зуд, ощущение. – Что это за человек, которого следует скрывать? Не опасен ли он? Во что Эмма впуталась?»

– Знакомый? У тебя с ним что-то есть? – чувствуя себя глупо, я улыбнулась тогда, стараясь не выглядеть напряжённо.

– Ты дурочка? – фыркнула в ответ Эмма.

Я ждала пояснений, какой-нибудь нелепой фразы о том, что я бы первая обо всём узнала или что она никогда ни с кем и ни за что. Но больше ничего Эмма тогда не сказала. Лишь посмеялась и сменила тему. Думала, наверное, что я быстро выброшу это из головы. Я не выбросила.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – задумчиво произнесла сестра и отпила лимонад из жестяной банки. – Ты должна помнить: что бы ни произошло, я тебя люблю! Твоё счастье для меня очень важно. Иногда может показаться, что это не так… Но я часто уступаю тебе…, Знаю, иногда мои поступки могут казаться грубыми, злыми… Ты была права в своём дневнике: у нас должно быть что-то личное, какие-то секреты… Но… – она запнулась, а я всё никак не могла понять, к чему она ведёт. – Пойми, пожалуйста, что бы ни случилось, как бы мы ни ссорились, ты всегда можешь на меня положиться… Мы всегда сможем друг друга простить, правда?

Она смотрела открыто и вопросительно. Она ждала подтверждения, а я молчала. Мы пропустили объяснения Джейка о том, как складывается его жизнь. Гнетущее чувство, поселившееся в душе с того момента, как я застала сестру за перепиской с её «знакомым», всколыхнулось во мне смятением, предчувствием какой-то неотвратимой беды.

– О чём ты говоришь? Что происходит, Эмм? – нахмурилась я. – Это как-то связано с твоим… – запнувшись, я подбирала подходящее слово, характеристику её другу, с ужасающей неотвратимостью осознавая, что не могу. Не знаю. – Что-то угрожает твоей безопасности?

– Нет-нет… Ничего… – усмехнулась она. – Не беспокойся. Со мной всё в порядке. Просто хочу… Мы не всегда можем противостоять складывающимся обстоятельствам, понимаешь. Просто знай, что я не хочу причинять тебе боль, даже если иногда так получается…

– Ты пугаешь меня…

– Не бойся, – она сжала мою руку, а потом погладила пальцем кулон с её именем, висящий на моей шее. – За меня не нужно бояться… Мне ничего не грозит, наверное…

Беспокойство и напряжение нарастало. Слова Эммы не успокаивали, лишь сильнее усиливая страшные подозрения – её новый друг опасен.

– Просто… Мало ли что может случиться в жизни. Хочу, чтобы мы не забывали о том, что есть друг у друга и что простить можно очень многое.

– Главное – уметь всё исправить, правда? – криво усмехнулась я, намекая на отреставрированный дневник.

– Правда, – кивнула она.

Мы смотрели фильм в полной тишине. То и дело я украдкой косилась в её сторону. Кажется, она не замечала этого, а может, просто хорошо притворялась. Той ночью у меня не получалось заснуть, я думала об Эмме, незнакомце, которого она решила скрыть от меня, и о том, как лучше и правильнее поступить, чтобы спасти сестру.

***

Кто-то решил бы, что моя жизнь начала рушиться раньше, когда я не придала должного значения каким-то случайным мелочам, взглядам, покусываниям губ, неловким улыбкам. Кто-то, посчитав это бредом, сказал бы, что настоящее испытание обрушилось на всех нас несколько позже. Я же не знаю точно, когда мне было больнее, знаю лишь, что началось это с того дня накануне нашей поездки в летний лагерь. Мы никогда раньше не были в таких местах, но в этом году нашей семье потребовался «свежий бриз», как выразилась мама. На деле это была своеобразная перезагрузка их отношений. Родители оформили путёвки на море, а мы в их общество не вписывались. Видимо, им хотелось вновь почувствовать себя свободными, молодыми, любящими…

Пожалуй, это действительно было нужно. Мы с Эммой поддержали их решение. Сестра неожиданно нашла плюсы и в нашем положении:

– Мы одни, без родителей, – подмигнула она мне. – Вдруг там будут симпатичные вожатые…

– Что ты несёшь? – я почувствовала, как отвращение и беспокойство подкатывают к самому горлу. – Какие вожатые?! Ты в последнее время очень странная, если честно…

– Брось! – вспыхнула она. – Нам не по десять лет! И я хотя бы не лицемерю!

Во время нашего отсутствия Чудаевы должны были приходить по вечерам и поливать мамины розы. В том году они пахли особенно сладко. Или мне так казалось. Я смотрела, как мама объясняет Стасу, где включать и как перекрывать систему полива. Книга в моих руках уже давно застыла на одном развороте. Я перечитывала один и тот же абзац уже не первый раз и злилась на себя за то, что в мыслях не задерживается сюжет. Что они сначала были заполнены странным поведением сестры, а потом мальчиком, с которым мы дружили с самого детства.

Хотелось сесть как можно красивее, небрежней, с такой же небрежностью, с какой Стас крутил в руках срезанную мамой розу. «Как я буду там двадцать один день без его улыбки? Без этого смеха… Как прожить двадцать один день без Стаса Чудаева?» – я задумалась. Стас улыбнулся и помахал мне рукой.

Всё это время я смотрела на него! Он, конечно, заметил это! Лицу стало так горячо от стыда и волнения. Воздух показался до тошноты вязким. «Пялилась на него как дура! Он смотрит на меня! Видит меня такую!» – хотелось стыдливо опустить глаза в книгу. Но это было бы ещё более нелепо. Натянуто улыбнувшись, я помахала в ответ. Хотелось уйти домой, спрятаться в своей комнате. А лучше, наконец, поговорить. Давно пора. Ничего же плохого не случится, кроме того, что он может меня вежливо отшить. Это будет больно, но мы вместе с самого детства. Вряд ли он сделает что-то ужасное.

Думая о том, что скажу и какие последствия будут у этого, я не заметила, как Стас прошёл в дом. Сорвав малиновый лепесток розы, я положила его между книжных страниц. Иногда мне нравилось делать закладки из живых цветов. Зимой было особенно приятно находить их. «Розы… Они будут ассоциироваться со Стасом… С этим днём. Может быть, я расскажу ему об этом потом. Расскажу про этот день, когда набралась смелости поговорить с ним. Про день, который может стать «нашим днём»…» Последняя мысль была особенно сладка. От неё счастливо замирало сердце в груди. Я закрыла книгу и направилась к дому. Шаг. Ещё шаг. Их было слишком много.

После яркого уличного света в доме было сумрачно. На кухне кто-то гремел посудой. Мягкий Димин голос что-то спрашивал. «Наверное, он с Эммой или мамой… – решила я. – Только бы Стас не был с ними… А если не с ними, то где?»

Осторожно заглянув в кухню, я увидела, как мама раскладывает по вазочкам мороженое, а Дима стоит рядом, оперевшись рукой на столешницу.

– Родителям там очень понравилось! Особенно маме, – усмехнулся он, рассказывая о том, как старшие Чудаевы отдохнули прошлым летом в Сочи. – Обязательно сходите в это кафе, не пожалеете! Юль, привет, ну что, готовы ехать?

– Да, – неловко усмехнулась я. – А Стас где?

– Где-то тут, – оттолкнувшись, Дима направился ко мне. Что-то насторожило меня в тот момент. Может быть, то, как напряглись его руки. – Придёт, когда услышит, что мы мороженое едим.

– Найду его, – кивнула я, отходя к лестнице.

– Юль, подожди с нами, а то долго теперь не увидимся… – он положил свою ладонь поверх моей, лежащей на перилах.

Этот жест мне не понравился. Не понравилась и натянутая улыбка, и блестящий бегающий взгляд. Дима не хотел меня пускать, тянул время. Решимость поговорить со Стасом таяла в воронке неприятных предчувствий. Я с усилием вытянула свою руку из-под его и направилась вверх. Старалась идти бесшумно, на цыпочках. Так было быстрее. Внутри зашевелилось ужасное глупое предчувствие. Я почти знала, что увижу там, но всё равно не была окончательно готова.

В комнате Эммы ветер из распахнутого окна колыхал тонкий тюль и волосы моей сестры, струящиеся между пальцев Стаса. Большим он касался её щеки, а указательным розы в волосах, той самой, которую несколько минут назад держал в своих руках. Той самой, которую я мечтала получить от него. Он прижимал Эмму к себе, а она обвила своими его плечи. Их глаза были закрыты, а тела стремились друг к другу, словно желая взаимно прорасти атомами. Эмма целовала Стаса. Моего Стаса. А я смотрела на алую розу в её волосах и не могла пошевелиться.

***

Это было почти невыносимо – сидеть с ней рядом. Я не смотрела в её сторону, упорно глядя на залитое дождём окно с моей стороны. Проревев всю эту ужасную ночь, я заснула лишь ближе к утру, и теперь под веками мерзко кололо, будто они воспалены. Я облокотилась на кресло, усердно отворачиваясь от всех. Лишь бы отстали. Лишь бы не смотрели с этой ублюдской жалостью. Хотелось крикнуть: «Засуньте её себе в задницу!» Но я молчала. От того, что уже двадцать минут находилась в таком положении, шея начала болеть. Я не поворачивалась. Это было бы хуже. А так одна боль хоть немного пыталась перекрыть другую. Никогда ещё мне не было так плохо.

Лететь никуда не хотелось. Моё опухшее от слёз лицо было ужасно. Мама долго ругалась под дверью утром, настаивая, чтобы я вышла и не срывала их планы.

– Не хочешь лететь в лагерь?! Пожалуйста! Не лети! Твоя сестра поедет одна!

– Она мне больше не сестра… – тихо прохрипела я, глядя в потолок.

Делить свою жизнь с той, кто был со мной с самого рождения, с кем у нас были одни игрушки, вещи, мечты и тайны, я больше не планировала. Она предала меня. И дело даже было не столько в том, что мои чувства к Стасу оказались не взаимны. Не в том, что они полюбили друг друга. Каждый имеет право любить, кого хочет! Дело в том, что она знала о моих чувствах к нему! Знала, молчала, общалась с ним, встречалась за моей спиной всё то время, пока я переживала, что она переписывается с каким-то маньяком, пока продумывала план её спасения!

Каждая деталь встала на своё место: порванный дневник, конечно, я посягнула на «её Стаса». Эмма всегда ревностно охраняла то немногое, что считала только своим. Например, Тиллету. Поэтому этот жест, когда она пожертвовала своей игрушкой ради того, чтобы склеить мой дневник, так тронул меня. А ещё те пугающие разговоры о том, что мы всё сможем простить друг другу и, что бы ни произошло, оказать поддержку, обрели свой жестокий смысл. Унизительно причитая под запертой дверью, Эмма призналась в том, что хотела меня подготовить тогда. Она готовила меня к тому, чтобы рассказать об их отношениях, а я взвешивала, рассказывать ли родителям, что одна из нас, возможно, в беде, мечтала спасать сестру вместе со Стасом!

Возможно, кто-то смог бы выйти из этой ситуации с достоинством, о котором вещала с той стороны моей комнаты мама. Кто-то смог бы деликатно дать знать о том, что стал свидетелем чужого поцелуя, смог бы с гордо выпрямленной спиной порадоваться за сестру, не портить всем вечер и дружеское чаепитие. А потом, оказавшись в одиночестве, оплакать свою боль. Лицемерка! Она не стеснялась открыто переживать свои проблемы, выкручивая динамики на полную чуть больше полугода назад, а я теперь должна была встречать нелюбовь Стаса и предательство Эммы с гордо поднятой головой?! Я ненавидела её за эти слова! За то, что она поддерживала не меня. За то, что приняла другую сторону, бросив меня с этой болью. За то, что считала ту свою боль серьёзнее и страшнее моей. За всё!

Эмма плакала под дверью, объясняя, что она хотела всё рассказать после лагеря, что они уже несколько месяцев вместе, но никто не знал об этом, кроме Димы, что они не хотели ничего рассказывать из-за того, что переживали за меня, ведь всем давно понятно, что я влюблена в Стаса. Это написано на моём лице, в моих глазах. Это подтвердил дневник. Какие заботливые! Они планировали, что я кого-нибудь найду в лагере, и Эмма со Стасом тоже смогут открыться, ведь я переключусь на другого. Это было самое мерзкое. Самое гадкое во всей истории – они считали, что мои чувства настолько лёгкие и поверхностные, что я легко откажусь от них ради какой-то лагерной интрижки.

Это не про себя Эмма говорила, когда сально ухмылялась, что там будут симпатичные вожатые. Она говорила обо мне! Их со Стасом чувства друг ко другу были глубокие, прочные, настоящие, и они требовали понимания, требовали с ними считаться. Мои же, видимо, казались не значительнее мыльного пузыря. Я не имела права на боль. Я не имела права любить, пусть даже безответно.

После того, как отлипшие друг от друга Эмма со Стасом заметили оцепеневшую меня, всё произошло очень быстро. В её глазах вспыхнул и разгорелся испуг и смущение, а в его – как будто даже радость. Словно его тяготило знание о моих чувствах и необходимость скрывать их отношения. Я бросилась в свою комнату и заперла дверь, будто за мной гнались, и эта комната стала единственным убежищем. Сердце колотилось в горле. Не верилось, что происходящее реально. Казалось, будто сейчас я смогу остановить этот ужас усилием воли и проснуться.

В дверь начали стучать. Эмма надломленным голосом просила открыть ей, говорила, что всё объяснит. Кошмар не исчезал. Он доходил до сознания со своей неотвратимостью, накрывая волной отчаянной боли. Если болит ушибленное колено или защемлённый в шее нерв, можно прижать его рукой, помассировать, намазать мазью… Как лечить раненную душу? Как унять эту боль, которая кажется иногда просто нестерпимой? Я медленно съехала по стене на пол и беззвучно плакала. Со мной пытались разговаривать. Уговаривать. Ругаться. Я не отвечала.

Чудаевы ушли. Эммины всхлипывания сменились мамиными угрозами. Только папа проявил тактичность. Вечером он сел у моей двери и попытался уговорить поужинать. Потом говорил про ошибки, которые люди совершают, и что, к сожалению, нигде не прописано, как жить правильно, от этого все проблемы, но потом добавил, что он рядом. Он здесь, со мной. И стало немного легче. Утром мама всё же убедила меня выйти и отправиться с отцом и той, кто ещё вчера была мне сестрой, в аэропорт.

– Ты можешь не лететь в лагерь! Отлично! – крикнула она. И я представила себе, как мама заправила за ухо накрученную прядь. – Только мы с отцом уедем через три дня в Сочи, и ты останешься здесь одна! Впрочем, долго скучать тебе не придётся, Чудаевы будут приходить поливать цветы!

Ну уж нет! Лучше я буду делить одну комнату с Эммой, чем вновь увижу Стаса! Как больно признавать, что они оказались правы: моя любовь была не прочнее солнечного зайчика, раз так быстро сменилась на откровенную неприязнь. Мне снилась его улыбка. Среди боли в голове и усталости этого вечера я увидела его губы, провалившись в забытьё. Он ухмылялся, смеялся над моей растоптанной любовью. Возле ноги Стаса лежала алая, пульсирующая, как сердце, роза. А потом он наступил на неё.

Я вышла из комнаты собранной. Эмма пила чай на кухне. Когда я вошла, она виновато опустила взгляд и пролепетала что-то про то, что рада меня видеть. Я не ответила. Она ещё больше поникла. Мама попыталась нас разговорить, но отец как-то по-особенному посмотрел на неё, и та замолчала. Тишина была гнетущей. И в этой тишине мы погрузили в багажник наши дорожные чемоданы. Эмма обняла маму, придерживая соломенную шляпку, а потом села рядом со мной. Пожелания хорошего отдыха пронеслись мимо, я не обернулась.

Папа не пытался нас разговорить. Он включил радио. Эти песни, весёлые голоса и припевки с придыханием: «Дорожное радио» бесили меня. Особенно раздражало, что они попадали в цель. Каждая вторая песня была о боли, о расставании, о любви… Я невидящим взглядом смотрела на размытый дождём пейзаж за окном. Вода потоком струилась по стеклу, сливаясь в причудливые ручейки. Выдохнув на стекло, я нарисовала тучку. Влага стала собираться в следах, оставленных моим пальцем, и сливаться в две тяжёлые некрасивые капли.

Хотелось спать, но я не закрывала глаз. Зачем? Я знаю, чьи руки увижу во сне, чьи губы, чью мерзкую улыбку и цветок в волосах… Их поцелуй… Такой нежный и чувственный… Может быть, потому, что этот поцелуй должен был быть моим…

Справа завозилась Эмма, что-то доставая из своего рюкзака. Я покосилась на подол её белого платья с мелкими голубыми цветами. Ей хватило наглости надеть то, в чём мы условились ехать три дня назад. Я сама предложила ей тогда надеть наши одинаковые платья. Мной эта договорённость была нарушена. Не хотелось иметь ничего общего с этим человеком. Я порвала платье ночью, а вот кулон уничтожить не смогла. Ругая себя за слабость, я положила его в коробочку, и убрала в шкаф.

Эмма что-то быстро писала, а потом положила на мои колени маленькую записную книжку из набора, который я подарила ей на Новый год. Книжка была с мягкой чёрной обложкой и выложенной стразами буквой «Э». Она взяла блокнот с собой и теперь пыталась с его помощью поговорить со мной. Низко. Ничего уже нельзя было изменить. Да и что ещё она хотела добавить к уже сказанному?! Я сосредоточилась на желтоватом, искусственно состаренном листке. Эмма явно подбирала слова, подчерк ровный, аккуратный, это было так на неё не похоже.

«Я знаю, что ты чувствуешь, – вещали неровные буквы. «О, неужели! Ты знаешь?!» – Ты ненавидишь меня. Поверь, я и сама себя презираю за это. И тем более за то, что ты узнала обо всём так. Я надеюсь, когда-нибудь ты сможешь всё понять и простить меня. Ты – моя сестра. Я не хочу тебя потерять… Пожалуйста, я понимаю, что не сейчас, но когда-нибудь скажи, что я смогу всё исправить.

P. S. Можешь не отвечать, просто кивни, если тебе нужно время».

Она и здесь всё решила сама. Я лишь должна была кивнуть. Маленькая ручка, сделанная под перьевую, лежала заложенной между страницами. Я сжала её в пальцах так сильно, будто хотела причинить боль. Перед глазами всё плыло. Они уже не болели. Слёзы текли сами. И откуда их там столько?..

Две крупные тяжёлые капли упали на слова «время» и «тебя», размывая чернила. Я знала, что Эмма смотрит, и стёрла с листа слёзы, некрасиво размазывая слова. Пусть.

«Ты не представляешь, что я чувствую. – Из-за отёка воздух почти не проходил, и я дышала ртом. – Думаешь, я ненавижу тебя за то, что он выбрал не меня? – Ещё капля, опровергающая только что написанное мной. – Или за то, что ты влюбилась в него? Нет! Ты предала меня. Ты знала обо всём и молчала. И вот за это я тебя ненавижу. Ты видела, что я переживаю и волнуюсь, что планирую, как буду вытаскивать тебя из «опасности», которая, как мне казалось, нависла над тобой, и, вероятно, смеялась над своей «дурой-сестрицей»! И вот за это я тебя никогда не прощу. Ты говорила, что всё можно простить, всё можно исправить. Такое нельзя! Дело не в вас, а в тебе. Ты уже потеряла меня. И я хочу, чтобы это стало точкой».

Она прочла и ничего не ответила. Откинулась на спинку сиденья и отвернулась к окну. Может, думала о том, как дальше сложится наша жизнь. Жизнь, в которой у Эммы не будет Юли, а у Юли нет сестры Эммы. Есть временная соседка по дому, и всё. А может, решила для себя, что я просто ещё на эмоциях, и первый шаг уже сделан: я хотя бы ответила. Мне было всё равно. Для себя я всё решила.

Шея, кажется, больше не ныла. Боль перешла в усталую голову, навалилась тяжестью на веки. Меня засасывало в темноту сна. Я была готова. Пусть. Лишь бы подальше от всего этого.

– Папа!!! – истошный испуганный крик Эммы выдернул меня из забытья.

Визжащий скрип резины по асфальту. Голова гудела. Пальцы вцепились в водительское кресло. Сердце усиленно перекачивало адреналин, доставляя его в каждую клеточку. Скрежет. Писк машинных гудков. Хрип и неестественные дёрганья отца, будто что-то мешает ему вдохнуть, будто для него закрыли воздух, решив, что свой лимит он израсходовал. Машина неслась вперёд, накренясьв сторону встречки. Эмма среагировала быстро. Она отстегнулась и бросилась вперёд, пытаясь выправить руль.

– Папа!

– Пожалуйста! Ещё немного! – о чём-то просила Эмма.

Беглая мысль: «Неужели это и правда случится…»

Машину снова повело, теперь уже в другую сторону. Сестра пыталась перелезть на переднее сидение. Мы слетели с дороги, а потом закружило. Удар. Ещё удар. «Хорошо, что я пристегнулась…» Крик, рвущий барабанные перепонки. Мой или Эммин? Боль в виске. Удар по лицу чем-то тёплым и липким. Боль прошла.

Я открыла глаза. Сердце пульсировало в висках. В ушах звенело. К горлу подступила тошнота. Она заполнила, кажется, всё моё тело, ещё немного и… Я зажмурилась, успокаивая рвотный рефлекс. Справа что-то свистяще хрипело и булькало. «Папа… Эмма…» – крутились отрывочные мысли, которые никак не удавалось собрать. Когда я снова смогла открыть глаза, свиста уже не было. Где-то выли сирены и кричали люди. Очень далеко. Хотелось позвать Эмму, но я знала, что не смогу открыть рот. Пульсируя, ныла ушибленная челюсть. Почти не больно.

Медленно. Очень медленно я скосила расфокусированный взгляд и тут же зажмурилась. Почему-то вспомнился этот странный момент, когда много лет назад после похорон бабушки, мы сидели на крыльце её опустевшего дома с сестрой.

– Эмма, а вдруг мы тоже когда-нибудь так же, как бабуля… – я зачем-то постучала ладонью по теплой от солнца деревянной стене. – Вдруг мы умрём?..

– Ерунда! Мы никогда не умрём! – она посмотрела на меня так серьёзно своими необыкновенными глазами, будто была на сто процентов уверена в своей правоте.

– Когда бабуля была молодая, как мама, она тоже думала, что никогда не умрёт. Страшно умирать так… Совсем одному…

– Нам это не грозит. Если мы и умрём, то вместе! – подумав, ответила сестра. – Я тебя никогда не брошу!

– Обещаешь?

– Обещаю!

– Клянись на пальчиках!

Она с силой сжала мизинцем мой, а потом мы поочерёдно сплели безымянные, средние… Она крепко держала мои руки так, будто собиралась никогда не отпускать.

– Клянусь никогда не бросать тебя!

– Пусть наша клятва будет крепка, как наша дружба, и ничто не сможет её разорвать! – подтвердила я, и мы с силой дёрнули руками в подтверждение нерушимости нашей клятвы.

Я снова открыла глаза. Протяжный воющий звук утонул в искорёженных стенах машины. Я не могла говорить. Не могла пошевелиться, зажатая между обломками, хотя именно этого мне больше всего хотелось. На меня смотрела моя сестра так же, как и в тот день много лет назад. Так же, как и тысячи раз после этого, и каждый раз казалось, что этих взглядов впереди очень много. Странные эмоции застыли на её лице: удивление, растерянность. «Этого не должно было случиться. Не с нами…» – будто хотела сказать она, но молчала. Молчали булькающие хрипы, срывавшиеся, видимо, с её губ. Теперь с них медленно капала тёмная кровь, заливая скулу и затекая в уголок глаза. Огромный обломок покорёженного салона пропорол ей грудь, не сразу остановив сердце.

«Клянусь никогда не бросать тебя!» Никогда… «Эмма!.. Эмма!..» – вопило и рвалось что-то внутри меня. Изо всех сил дёрнув пережатой рукой, мне удалось немного сместить положение и коснуться ещё тёплой кожи. Я переплела наши мизинцы. Боль возвращалась, и прежде всего она обрушилась на висок и вывихнутую челюсть. Но я не могла остановить тоску, вырывающуюся с воем из меня. «Пожалуйста, Эмма… Пожалуйста…» – как будто это что-то могло изменить.

Меня достали первой. Что-то кричали, а потом кто-то отцепил мой мизинец от её. Кто-то осторожно вынимал меня, укладывал на носилки. Что-то спрашивали. Что-то проверяли. Это было не нужно. Часть меня осталась в машине. Часть меня умерла вместе с Эммой.

Меня не было на похоронах. Эти тяжёлые дни я провела под наблюдением врачей. Мама приезжала редко, но звонила почти каждый день. Солнце одинаково поднималось и садилось. Одни и те же вопросы задавал врач и, выслушивая неизменные ответы, переходил к следующему пациенту. Внутри было пусто. До мертвенного холода пусто. Кто-то сказал мне тогда, что я ещё не осознала. А кто-то, что виновато сотрясение, следствие травмы головы. Стоило ли злиться на приглушённый шёпот навещающих родственников? Я не могла. Ничего не могла. Наверное, если бы заплакала, стало бы легче. Но слёз не было. Лишь мысль о том, что я не поймала её последний взгляд. Не услышала вздох. Эмма была мертва, а я – нет. Мы пришли в этот мир вместе, но уйти ей пришлось в одиночестве.

В день, когда хоронили папу и Эмму, пошёл ливень. Меня не было с ними, и за это благо, о котором я не просила, расплатой стала боль. Ноющая, волнообразная, пульсирующая и незнакомая до этого дня. Если бы было возможно, я бы радовалась той боли, ведь она единственная смогла заполнить пустоту, смогла ненадолго вытеснить из памяти устремлённый сквозь меня взгляд разных глаз, в которых уже никогда не вспыхнет жизнь.

***

– Она была там! Ты представляешь?! Хватило же наглости припереться! – заплетаясь, произнесла мама.

Они с Кристиной сидели на кухне уже пару часов. Папина сестра не успела прилететь на похороны, и теперь тот день снова частично повторялся в нашем доме для неё и выписавшейся из больницы меня. Когда между родителями произошёл раскол, Кристина заняла сторону матери. И отец понимал, что сестра права, но как будто всё равно затаил на неё обиду. Их отношения стали холоднее. Об этом Кристина рассказала после нескольких бокалов вина. Я знала, что это не было правдой. Отца терзало чувство вины. Может быть, именно оно стало причиной остановки сердца? Может, именно оно какой-то ужасной воронкой засосало и Эмму?

Я поднялась из-за стола после этого глупого признания Кристины и её слёз о том, что они так и не помирились с братом. Мне не было жаль её. Не было грустно. Я просто не могла там больше находиться. Но что-то заставило меня сесть на самом верху лестницы, положив рядом костыли и прислонившись здоровым виском к перилам, и продолжать слушать.

– Думала, что я не замечу её в тени! Надела эти убогие очки! Тряслась! Как вообще!.. – возмущённо задыхалась мама, и я осознала, что на самом деле так мучило её, и от чего она ходила сама не своя.

— Даш, ты уже пьяна... Хватит... — с горечью прошептала Кристина.

— Пьяна... У меня муж погиб! Мы были с ним... Да знаешь, как он любил меня?! А она! Она всё разрушила!

Я закрыла глаза и медленно вдохнула. Хотелось думать, что слова матери задели меня, что это из-за них я не могу как следует дышать, а не из-за бандажа, надежно фиксирующего мои повреждённые рёбра.

Внизу мама говорила о цветах и стихах, которые отец посвящал ей, а потом о том, как она увидела его переписку с той женщиной, где он писал ей эти стихи. Это было что-то чёрное, грязное и мерзкое. Как испачканные простыни. Как помеченный собаками снег. Что-то, о чем, кажется, нужно молчать, а она говорила. Но не это, а пустота заставила меня подняться и неловко спуститься вниз, опираясь на жёсткие костыли, зайти в комнату, поймать расфокусированный взгляд моей матери и сказать:

– Знаешь, иногда мне кажется, что ты о ней думаешь больше, чем о том, что папы больше нет. А вот он думал о тебе. Иногда мне кажется, что ты даже хуже, чем она. Она воровала у нас, а ты у самой себя.

– Замолчи! – Кристина встала между нами, загородив маму. – Даша, она не в себе... – будто маме было не всё равно. – Как так можно?! Она твоя мать! – эти слова уже адресованы мне, будто они могут хоть что-то значить. – Она потеряла самых близких людей...

Упрёк получился натянутым, фальшивым. Мама молчала. Мои слова были жестоки, но не задели её. Равнодушие. Опять. Раньше это было не страшно. Был папа. У меня была Эмма. Теперь я была одна против одиночества. И я тонула в нём. И самое страшное заключалось в том, что я этого хотела. Я хотела захлебнуться окончательно. Это было единственное чувство, оставшееся в живых.

– Это я потеряла самых близких людей...

Они ничего не ответили. Мама смотрела перед собой, не удостоив меня даже разочарованием. Костыли больно давили, но я шла наверх. Одна. Во всем мире. «Вот бы упасть с этой чёртовой лестницы…» Хотела ли я этого по-настоящему? Не знаю. Дверь в комнату напротив была приоткрыта. Застланная кровать. Сестра заправила её в то утро. Эта привычка завелась у неё в последние пару месяцев. Её шорты и футболка, повешенные на спинку в ногах… Всё говорило о том, что Эмма просто вышла и скоро вернётся. Я легла поверх покрывала, глядя в одну точку на потолке.

– В волосах кувшинки, на губах смешинки, прогоняйте выгоняйте, грустные слезинки… – тихо пропела я песенку, которую Эмма придумала специально для меня много лет назад.

Тогда я поранила ногу в реке, наступив на осколок бутылки. Боль казалась просто невыносимой. А причитания бабушки о том, что у кисы и у собачки будет болеть, а у меня пройдёт, только усиливали моё и без того плохое самочувствие. И тогда Эмма придумала эту присказку для меня. А потом пела мне её, когда пришлось делать укол от столбняка, и много раз позже. Как я могла забыть?

– В волосах кувшинки, на губах смешинки…

От странного запаха и жары кружилась голова. Солнце нагревало мокрые волосы гораздо быстрее, чем сухие, но мы не могли не окунаться в реку, это хоть ненадолго освежало.

– Что за странный запах?.. – я резко выдохнула, будто так можно было очистить от него нос.

– Запах тины и твоего пота! – хохотнула Эмма.

– Пошла ты, – беззлобно огрызнулась я. – Нет, серьёзно, что так пахнет?

– Кувшинки, глупая! – она нырнула под воду и исчезла.

Эмма хорошо плавала и умела надолго задерживать дыхание. Я смотрела по сторонам, опасливо отходя к берегу. Одной из любимых забав сестры было подплыть под водой, схватить за ноги и начать топить. Мне, напротив, это совершенно не нравилось.

Вода слева пришла в движение, я отскочила, насколько могла. Эмма вынырнула. Она не собиралась утаскивать меня под воду. В её руке был грязноватый жёлтый цветок на толстой длинной ножке.

– Кувшинки… – выравнивая дыхание, хрипло сказала она. – Это запах кувшинок.

«И откуда ей известно?» – я осторожно наклонилась к цветку в её руке, вдыхая чуть тошнотворный сладковатый запах.

– Фу, это что там, мушки?

– Ага, – хихикнула сестра.

– Мерзость!

– А мне нравится! – с этими словами она резко поднесла кувшинку к моему лицу.

– Ты больная, что ли?!

Её смех почти стёрся из воспоминания, оставшись лишь далёким рассыпающимся звуком. «Неужели когда-нибудь всё померкнет? Неужели когда-то я забуду лицо Эммы, и оно останется просто расплывчатым пятном? – эта мысль должна была быть горькой, но и она была никакой. – Пусть…»

– В волосах кувшинки, на губах смешинки…

Вот только что лечить, если боли нет, страха нет, нет радости?.. Что делать, если что-то, отвечающее за жизнь внутри тебя, сломалось, оставив лишь немного сил на поддержание существования? Я не знала и продолжала петь, надеясь, что эта присказка, как в детстве, волшебным образом всё вылечит.

***

В квартиру после трагедии мы вернулись лишь однажды. Мама продала её и накануне попросила помочь с вещами. Мы ехали в тишине. Она не включала своё любимое радио, где постоянно играла классическая музыка, может, боялась снова начать плакать.

Папа не любил эту волну. Классика вгоняла его в тоску, и он постоянно переключал. Только после возвращения от той женщины он перестал это делать. Мама думала, что это из-за чувства вины. Бесилась. Делала громче, чтобы он обратил внимание, чтобы переключил, чтобы было как раньше. Она не знала, что он вдруг почему-то и сам полюбил этот тоскливый и стройный плач музыкальных инструментов. Может быть, полюбил даже больше, чем она. Я узнала об этом случайно, наткнувшись на его оставленный телефон. Что-то заставило меня нажать кнопку и увидеть на экране плывущую строчку названия: «Бетховен – Соната № 5 для скрипки и фортепиано «Весенняя»».

Почему-то это отпечаталось в памяти так же отчётливо, как воспоминание из детства о том, как мы рассматривали с сестрой набухшие почки на дереве. Эмма радовалась весеннему солнцу и тающему снегу, а я стояла и где-то под кожей чувствовала эту ноющую мысль: «Когда лопаются почки, это больно?» Несколько позже я узнала о том, что растения не чувствуют боли. Это состояние доступно живым организмам и особенно тем, кто наделён душой. Ведь она тоже может болеть.

В тот день, когда я собирала свои вещи из когда-то нашей с Эммой комнаты, я перебирала и дотрагивалась до того, что когда-то было нам обеим дорого. Заставляла себя почувствовать хоть что-то.

«Вот! Она была здесь! Она касалась этих фотографий. Это её любимая прозрачная кружка с сакурой. Она варила себе кофе сразу, как приходила из школы…» – было всё равно. До отчаянного стона пусто в душе. В тот день я не взяла с собой почти ничего. Лишь её кружку. Когда я навсегда выходила из нашей комнаты, вслед мне грустно смотрел мой старый мишка. Теперь он тоже был один. Как и я.

Дима несколько раз настойчиво писал мне. Звал встретиться. Они приезжали всей семьёй, чтобы поддержать нас. Чтобы помочь маме.

– Даш, мы всегда рядом… – говорил Олег Чудаев.

– Не стесняйся… В любое время… – сочувственно кивала Алиса.

Стас не приходил. Не писал. Не звонил. Он будто пропал. Исчез вместе с Эммой и тем, что когда-то заполняло мою душу.

– Как дела у твоего брата? – растерянно спросила я как-то Диму во время прогулки, на которую всё же согласилась. До сих пор не понимаю, зачем.

– Он очень переживает, знаешь? Эмма была ему дорога… – он неловко запнулся и отвернулся в сторону, видимо, думая, что причинил мне боль. Глупый. Мне не бывает больно. Мне так пусто, что это намного хуже боли. Так отчаянно пусто…

***

После каникул меня ждало кое-что намного ужасней гнетущей тишины, воцарившейся теперь в нашем доме, – всеобщее сочувствие. Учителя грустно кивали, когда я равнодушно молчала у доски:

– Я всё понимаю, Юль… – твердила каждая из них, оставив меня «на минуту» после урока. – Но нужно собраться. Нужно жить дальше…

«Живите. Я же вам не мешаю…» – хотелось ответить, но я молчала, зная, что это только увеличит сосущую пустоту внутри. Сочувствовали одноклассники. Они стали чаще звать меня с собой погулять или в гости. Хотели растормошить. Дать понять, что я не одна, что они рядом, почему-то решив, что мне нужно общество. Я не могла. Знала, что это ничем хорошим не закончится. Ничего не получится. Это вновь будет мучительный вечер, полный неловкостей.

Только Вероника ничего не говорила, никуда не звала и не лезла ко мне. И это было хорошо. Я была бы благодарна ей, если б могла. Однажды, когда мы переодевались на физкультуру, я заметила у неё на боку большой синяк.

– Не говори никому, – попросила она, поймав мой взгляд. – Упала, перелезая с этажа на этаж в заброшке. Я знаю, что ты думаешь. Плевать. Зато у меня есть места, где я могу чувствовать себя свободной. Живой, если хочешь.

Это была констатация факта. Факта того, что ей было необходимо ощутить в себе жизнь. Мне тоже. Через пару дней я предложила отправиться в заброшку вместе, эта странная девушка опять ни о чём не спросила. Лишь улыбнулась и кивнула.

Тем вечером я поранила руку о разбитое стекло, в отданных под снос трёхэтажках. Ярко-красная полоса разделила самую длинную линию на моей ладони. Мне не было больно, но я стояла в сумраке грязной брошенной квартиры, пропахшей плесенью и мочой, и смотрела на то, как из ранки сочится кровь. Впервые за долгое время я снова что-то чувствовала.

Так я стала постоянным спутником Ники. Мы уходили после уроков вместе, и ехали на автобусе за город к полуразрушенному кирпичному заводу, трехэтажкам на окраине города, замершей стройке… Я следовала за Никой, словно тень. Она вновь заставила меня рисовать, наполняя мою жизнь смыслом, а пустоту чувством. Это было древнее чувство, появившееся у человека как залог его безопасности – страх. Он пьянил. Делал меня живой. Давал силы. Мог измерить то, что поселилось во мне с той минуты, как мёртвые глаза Эммы стали преследовать меня в ночных кошмарах.

Когда под ногами проломился сгнивший пол, когда я чуть не упала в шахту грузового подъёмника, когда мы бежали от бродячей собаки, когда чуть не попались пьяному сторожу, решившему обойти территорию бывших складов, моё сердце колотилось в горле, умоляя: «Спасайся! Беги! Я здесь! Я хочу жить! Я ведь живое!» Правда?

В тот момент, когда мы сидели на крыше пятиэтажки, всего в нескольких сантиметрах от самого края, я решила написать Эммин портрет. Каждую деталь её лица. Каждую эмоцию, застывшую в глазах, устремлённых мимо меня, глядящих в вечность, если она есть. Я сказала об этом Нике, чувствуя, как начинает кружиться голова.

– Сделай его как можно более живым… – тихо ответила она, подняв к небу лицо и зажмурившись.

Тогда я впервые подумала о том, от чего убегает сама Ника. Что она находит в этих местах? Может, они отражают то, что она надёжно прячет ото всех, даже от меня – свою собственную боль. Смутное предчувствие, отвратительно-томительное и скользкое, овладело чем-то внутри. Будто снова пустые разные глаза смотрят на меня, будто снова в лёгкие просачивается запах гари и крови.

Через несколько дней Ника не пришла в школу. Когда в класс вошли директор и полицейский, все напряжённо замерли. Они остановили урок и попросили классную выйти с ними. Мы сидели в цепенящей тишине, будто каждый надеялся сквозь стены услышать не предназначенный для наших ушей разговор. Чуть позже школьный психолог сообщил нам, что несколько часов назад, не приходя в сознание, Ушакова Вероника умерла в больнице. Её привезли туда ночью с травмой головы.

Такое странное чувство охватывает человека, когда он осознаёт, что смерть рядом и ей неважно, сколько тебе лет и какое у тебя состояние здоровья. Именно такое чувство обрушилось на всех замерших в страхе и неверии одноклассников. А психолог всё говорил о том, что физическое насилие недопустимо, и ещё что-то про телефон доверия. Нас поочерёдно вызывали к директору и спрашивали о том, не замечали ли мы раньше следов побоев на Веронике. Не замечали. Никто. Даже я. Только её отчаянное желание дружить, быть понятой, быть нужной. Всё остальное Ника умела прятать. Тогда, глядя на опустевшее место за партой рядом, я решила, что волосы Эммы на портрете будут цвета прелой соломы, такие же, как у Чушки, как у Ушаковой Вероники, которая просто хотела чувствовать себя свободной и живой.

***

Никто не имеет такой роскоши – знать, когда его жизнь оборвётся. Портрет был закончен. На меня смотрела моя сестра с волосами, как у моей подруги. Из одного глаза у неё текла кровь. Красная. Совсем как та, что стекала по обломку, торчащему из пробитой груди. Из другого – слеза. Наверное, такие текли из глаз Ники, прежде чем слишком сильный толчок и удар о стену навсегда забрали у неё возможность плакать. Последняя запись сделана в моём дневнике, обтянутом шкурой Тиллеты. Я оставила его там, где когда-то было «наше место». Навсегда. Портрет Эммы положила в рюкзак.

На заброшенную стройку торгового центра я незаметно проскользнула через щель между погнутыми листами забора. Под ногами скрипели обломки каменных плит, граффити таращились со стен уродливыми глазами. Голова немного кружилась, пока я поднималась по лестнице без перил. «Не смотреть вниз! Только не смотреть!» – приказывала я себе, стараясь сконцентрироваться на звуках проезжающих по шоссе машин и криках с детской площадки во дворе. В этот раз мне было совсем не страшно. Наверное, даже у такого сильного чувства есть предел. Я перепрыгнула разлом в полу третьего этажа и подошла к окну. Отсюда был хорошо виден наш дом. Окно, которое когда-то было окном в нашей комнате. Сейчас там живут другие люди…

Я смотрела на наш двор, бывший дом, окна квартир и думала о том, что человек рождается и умирает один, даже если в эти моменты окружён толпой близких и врачей. В этом никто ему не поможет. И в эти моменты он абсолютно беззащитен. Вся наша жизнь — это череда вдохов и выдохов, но именно первому и последнему мы придаём особое значение. И так несправедливо не ценим все остальные. Думала ли об этом Эмма? А Ника?

Я села на бетонную плиту в оконном проёме и достала из рюкзака портрет. Именно здесь мне хотелось оставить его. Я хотела попрощаться. Голова кружилась, но в тот момент это было даже приятно.

– В волосах кувшинки, на губах смешинки… – я закрыла глаза и провела пальцами по шершавым мазкам. – Вот и всё…

Кажется, нужно было сказать так много. Я думала об этом, заканчивая работу. Думала по дороге сюда. Но теперь это казалось не важным. Всё было не важно. И теперь уже окончательно.

– Я тебя никогда не брошу… – прошептала я слова, которые кто-то говорил мне. Давно. Может, в другой жизни. – Клянусь на пальчиках…

Что-то сжимало моё горло. Я прижимала к себе портрет, покачиваясь из стороны в сторону, словно баюкая его.

– Что ты тут делаешь?! – хриплый голос сзади заставил вздрогнуть.

Я обернулась. Страх – чувство, данное нам для того, чтобы мы могли обезопасить себя. Но иногда он играет с нами злую шутку. Я не удержалась на подоконнике. Миг, кажущийся вечностью. Крик – последний выдох. Земля, рвущаяся навстречу.

Эпилог

Кто-то видит свет в конце тоннеля, кто-то испытывает ни с чем не сравнимое чувство полёта. Я услышала голоса. Где-то отдалённо и приглушённо кто-то жаловался, что доктор поставил аппарат Илизарова, как мясник, да ещё и прикрикнул за то, что пожилая пациентка закричала.

– И знаете, я замолчала, – продолжала вещать женщина. – Но про себя обругала его самыми последними словами!

«Наверное, это мой персональный ад…» – подумала я, морщась от застоявшегося запаха пота, старости и хлорки. Кто-то мягко сжал кончики пальцев лежащей на животе руки. Очень медленно я разлепила глаза, жмурясь от яркого солнца, освещающего небольшую комнату, выкрашенную оранжево-розовой краской. Справа и слева от меня стояли кровати. У противоположной стены так же ряд коек. Справа у окна интеллигентного вида старушка читала газету, недовольно поджимая губы на вздохи и жалобы своей соседки с противоположной кровати.

Женщина с разметавшимися по подушке седыми волосами лежала на белой больничной простыне. Её правая нога была поднята и закреплена необычного вида устройством. На тумбочке рядом лежала книга и два яблока.

– Ну вот, а ты переживала, – кивнула лежащая в мою сторону. – Вот и проснулась твоя красавица. В этом возрасте всё заживает как на собаке. А вот мне уже придётся помучиться…

Она ещё продолжала говорить, но я уже отвернулась. Рядом сидела мама. Что-то сжалось у меня внутри от её взволнованного внимания:

– Юля?.. – то ли спросила, то ли выдохнула она.

– Привет… – усмехнулась я, тут же болезненно поморщившись.

Боль пронзила покоящуюся на животе руку. Только тогда я поняла, почему мама сжимает лишь кончики моих пальцев: с середины плеча и до конца ладони застыл гипс. Пальцы руки почти не слушались, и каждое движение причиняло боль.

– Что случилось? – я закашлялась.

– Тебя сбила машина. Отделалась только переломом и лёгким сотрясением… – её голос дрожал, а сама она всё осматривала моё лицо и тело, будто пыталась убедиться, что со мной действительно всё почти в порядке. – Ты меня ужасно напугала… Я когда узнала…

Приглушённо всхлипнув, она замолчала, сжав теперь мою здоровую руку. В душе вдруг разлилось тепло и надежда, что мы можем справиться. Что мы имеем право попробовать снова всё исправить. Что у нас может получиться. Я сжала её руку в своей.

– Мам, всё будет хорошо…

Она посмотрела так, будто я сказала самые важные для неё слова. Наверное, так смотрят люди, когда им говорят, что страшная болезнь отступила и теперь они могут вздохнуть полной грудью.

– Конечно, – кивнула она, улыбаясь, и быстро стёрла слёзы– Я люблю тебя, Юлька… Очень люблю! И мы со всем справимся!

– Справимся, мам… Я тебя тоже люблю. И папу. И… Эмму…

Мы замолчали. Тишина была печальной, но необходимой для нас обеих. Даже старушка с газетой перестала шелестеть страницами. Может, нашла слишком интересную статью, может, задремала, согревшись на солнышке, а может, прислушалась к этому странному разговору между матерью и дочерью. Между единственными оставшимися друг у друга людьми.

Я всё ещё помнила глаза моей сестры. Но теперь в моём сердце было место и для её смеха. «Клянись на пальчиках! Клянусь никогда не забывать тебя!» – я переплела мизинец с мизинцем мамы. Она не знала. Не догадывалась. Но это было неважно.

– Я же здесь не одна… – вдруг встрепенулась мама. – Все так волновались, когда узнали. Они тоже приехали!

Она совершенно счастливая подошла к двери и, выглянув, позвала кого-то. В коридоре послышались шаги, и спустя несколько мгновений в палату зашли Дима и Стас.

– Вот ты отбитая! – усмехнулся тот, кто занимал каждую страницу в моём дневнике и когда-то в сердце.

– Мы скучали! – Дима сел на соседнюю кровать. – Я безумно рад, что теперь ты снова можешь… Что теперь не нужно…

Стас легонько пнул его по ноге, и Дима сконфуженно замолчал, а потом его голова непроизвольно дёрнулась. И снова.

– Ну, опять начал, болванчик! – закатил глаза Стас. Он всегда так реагировал на Димин тик.

– Сам ты болван! – возмутился тот.

– И я скучала! Очень! По вам обоим!

– Гипс не выкидывай потом, мы Димасу голову им закрепим, – подмигнул Стас.

– Дебил, – беззлобно огрызнулся тот.

Знакомый писк сообщения, и мама заглянула в экран.

– Тут ещё кое-кто приехал навестить тебя, Юль…

Она выглянула за дверь, ожидая кого-то.

– Кто? Родители? – шёпотом спросила я мальчишек, но те лишь покачали головой.

Приближались лёгкие шаги, а я всё гадала. «Кто-то из одноклассников? Кто узнал о том, что я в больнице?» – напряжённо вглядываясь в дверной проём. Нет. Мама отошла в сторону. Сначала на пороге появился долговязый парень. Он был худой и нескладный, а большой нос придавал ему несколько угрожающий вид. А потом, приветливо улыбаясь, в палату вошла девушка. Она была совершенно рыжая. Её волосы огненным каскадом лежали на плечах. Россыпь веснушек на лице было видно даже на расстоянии. Серо-зелёные глаза смеялись, и это так противоречило настроению больничной палаты, но было словно глоток свежего воздуха. Зелёные свободные шорты открывали татуировку на ноге: два чёрных одуванчика, улетающие семена которых превращались в птиц. Девушка прижимала к груди букет полевых ромашек, занося с собой запах лета. Запах жизни.