Путь боли

Просторы контрастов

Твер'горн — бескрайний простор свободы и опасности, беспокойное пристанище, готовое заключить любого в свои суровые объятия. Это могучая, дикая земля, жестокая и неукротимая — родина великого народа, который никогда не склонял головы и не знал страха.

Их зовут орками, но сами они именуют себя иначе: свободные кор'ханы, мудрые трав'таки, возвышенные лед'гары. Три народа, столь разные, что редко видели друг в друге братьев. Веками они жили рядом — сражались и торговали, убивали и пировали, мирились и снова расходились. Для стороннего наблюдателя они казались братством противоположностей, обитающим на земле столь же многоликой, как они сами.

Северные пустоши Твер'горна издавна принадлежали дикому племени кор'ханов — коричневокожим кочевникам, поклоняющимся Сахар'дулу. Они были хранителями древних традиций и воинской чести. Ярость их напоминала песчаные бури, что неслись над землей, а жизнь — порыв дикого ветра. Ничто не могло сломить детей пустыни: ни чужаки по соседству, ни кровавые внутренние распри, уносившие жизни сотнями. Они пели боевые гимны, танцевали в исступлении под «красным дымом», сражались и грабили без тени страха и боли. Путь ветра — это свобода и честь в вечном странствии между песчаными дюнами.

Центральные земли резко контрастировали с северной пустошью, покрываясь густой зеленью. Леса и болота стали домом для трав'таков — зеленокожих великанов, что строили селения у подножий древних деревьев и в глубинах мшистых пещер. Искусные охотники и травники, могущественные шаманы, они жили в гармонии с природой, передавая знания от поколения к поколению. Народ ярких красок, сложных узоров, замысловатых татуировок и пьянящих напитков. Они первыми проникли в тайны магии, почувствовали ритмы мира и нашли язык с духами. Тропа леса — путь познания и единства в бескрайней изумрудной глуши.

Южные земли были суровы. Там, где лед и ветер бесконечно боролись за власть, жили лед'гары — серокожие мастера, воздвигшие каменные города и оставившие после себя сотни трактатов, скрижалей и философских трудов. Блистательные тактики, хранители редчайших боевых искусств, они объединили силу и разум. Они укротили хаос, создали законы и порядок. Однако время неумолимо — и с каждым поколением величие рода тускнело, словно их путь близился к концу. Дорога льда — это баланс и порядок, скрытые среди безмолвных снегов.

Три брата или три врага? Один народ или разрозненные враждующие кланы? История знала все: великие союзы и беспощадные войны. Однако орки выстояли. Они сохранили свою землю, отрезанные от остального мира высокими стенами, будто печатью, обозначающей границу меж двух реальностей.

Что ждет их впереди? Сумеют ли кор'ханы обуздать гнев и не сгореть в дыму дурманящих ритуалов? Смогут ли трав'таки познать суть мира, не утонув в опьяняющей вседозволенности? Выстоят ли лед'гары, упрочив свое наследие, или растворятся в снегах времени?

История даст ответ. Когда-нибудь.

Против всех

Окрестности Глав'града, настоящее

Полуденное солнце, вынырнув из-за плотной пелены облаков, озарило мир слепящим светом — холодным и бездушным. Летний мороз в этих краях был суров, не прощал никого — ни зверя, ни путника. Лес дремал в своем молчаливом величии: кроны деревьев, усыпанные свежевыпавшим снегом, напоминали белоснежные шапки, бережно укрывающие могучие стволы.

Лесную тишину нарушил звук шагов. По едва заметной тропе уверенно ступал одинокий путник. Каждый шаг отзывался глухим эхом, снег под ногами скрипел, коротким отзвуком мягко разносясь среди деревьев. Массивный силуэт, закутанный в меха и темные одежды, казался особенно мрачным на фоне безупречно белого пейзажа. Стальные сапоги оставляли глубокие следы, а доспехи с тихим звоном отзывались на каждое движение.

Из-за плеча странника выступала рукоять массивного двуручного меча, бережно обмотанная мехом — величественное оружие, наличие которого говорило о боевых навыках и готовности вступить в бой. Кожа путника была бледна, почти как снег под ногами, глаза цвета льда хранили настороженный взгляд. Баг'ран-Бел'гар, воин лед'гаров, гордость клана Даль'мор. Он шел медленно, но уверенно, точно зная путь, хоть тропа и была скрыта от взора. Глаз воина подмечал вырезанные на коре деревьев метки, указывавшие на приближение к цели.

Вскоре за холмом, по ту сторону лесной чащи, должен был появиться Глав'град — столица ледяного народа, бастион северной границы. Но пока — лишь тишина. Ни стражи, ни торговцев, ни дежурного патруля. Путь, который обычно кипел жизнью, был странно пуст.

Поднимаясь на очередной снежный бугор, Баг'ран заметил движение. Впереди, преграждая путь, застыло несколько фигур. Неподвижные, словно высеченные из камня. Приблизившись, Баг понял, что его насторожило. Это были не лед'гары. Не союзники.

Кор'ханы.

Пятеро коричневокожих воинов, закутанных в шкуры, стояли в напряженных позах, пристально наблюдая за приближающимся великаном. Они не шевелились, но взгляды были наполнены скрытой сосредоточенностью — и чем-то еще. Интересом? Недоверием?

Баг'ран замедлил шаг. Слишком многое не сходилось. Кор'ханы — не частые гости этих земель, тем более не появляются так близко к столице.

Почему их никто не остановил? Где патруль? Зачем они здесь?

И тут краем глаза он уловил движение — чуть в стороне, левее основной группы. Между деревьев, стараясь слиться с тенями, едва колыхнулось серое пятно. Солнце вновь выглянуло из-за облаков, предательски осветив скрытый силуэт. Кожаные доспехи, высокое худощавое телосложение, а главное — зеленый оттенок лица.

Трав'таки.

Коричневые и зеленые — вместе. На землях лед'гаров. В чужих владениях.

Сложившаяся загадка была совершенно неправильной. Баг'ран замер. Ситуация не укладывалась в привычные рамки. Он знал, как дерутся кор'ханы. Знал, как охотятся трав'таки. Но чтобы они делали это вместе? Действовали сообща вместо того, чтобы поубивать друг друга?

Ответов не было. Только холодное понимание — засада.

Если бы они были на своей земле, возможно, сумели бы подкрасться незаметно и ударить внезапно. Но здесь, в снегах юга, зеленые теряли свое преимущество. Ловко прячась, они пытались сократить дистанцию, но Баг заметил всех и без труда пересчитал. Четверо ловчих. Прячутся за стволами, двигаются медленно и плавно. Не воины, а охотники, но в связке с основным отрядом могли представлять смертельную угрозу.

Двигаться дальше означало добровольно угодить в ловушку. И Баг остановился.

Он медленно перевел взгляд на ближайшего кор'хана. Они смотрели друг на друга, не мигая, не двигаясь. Тишину нарушал только снег, потрескивающий под ветром, и еле слышное шевеление — охотники продолжали подбираться ближе.

— Ты знаешь, кто я? — громко спросил Баг'ран, не повышая тона, но с жесткой уверенностью.

— Знаю, брат'х, — ответил воин с едва заметной ухмылкой. — Белый орк. Легенда юга.

— Тогда зачем встал на моем пути?

Он знал, что времени на разговоры немного. Тем не менее ситуация требовала понимания. Хоть малейшей ясности.

— Мы пришли, чтобы поприветствовать тебя, — кор'хан слегка развел руки в стороны, голос был гладким, почти дружелюбным. — И отдать дань уважения. Иди к нам, брат'х, ударимся кулаками.

Баг'ран не ответил. Он смотрел на собеседника, но разум работал в ином направлении. Все было не так. Ложь сквозила в каждом слове. Отряд тянул время. Наряду с этим ловчие уже были почти на расстоянии броска. Гарпуны. Костяные. Бесконечный шквал, который поставит крест на активной защите. Пятеро кор'ханов, четверо ловчих, и он — один.

Баг сощурился. Все ясно. Пора действовать. Даже если ответы так и не прозвучат — лучше атаковать первым, чем беспомощно плыть по течению, позволив кому-то другому писать сценарий предстоящего боя.

— Пожиратель песка мне не брат'х, — хрипло бросил Баг'ран, разжигая пламя в умах врагов. Слова были как искры — сухие, колкие, летящие точно в цель.

— Э… Зачем так говоришь?.. — кор'хан попытался сбить накал, но не успел.

— Заткнись, бешеная тварь, — голос Баг'рана ударил точно кнут. — Я никогда не коснусь твоей руки. Ты недостоин даже пасть под моим клинком.

Попадание было идеальным. Выражение лица кор'хана исказилось. Рот скривился в злобном оскале, в глазах вспыхнуло пламя — неуправляемое, первобытное. Коричневые не умели сдерживать ярость. И Баг это знал. Он нажимал на болевые точки без жалости.

— Я сломаю тебя. Сверну твою жалкую шею голыми руками, — каждое слово добавляло жара в горн гнева. — Ты не воин. Ты просто пыль. Кусок дерьма под моими ногами.

И вот разум врага вспыхнул. Он заорал, подняв топор над головой, и рванул вперед, уже не думая о последствиях. Остальные из отряда замерли, не успев остановить своего предводителя. Засада рассыпалась в прах. План, тщательно выстроенный, рухнул в одно мгновение под натиском оскорблений. Теперь противник был только один — разъяренный зверь, несущийся сквозь снег.

Глаза бешено горели, из горла вырывался хрип. Он жаждал крови. Хотел мести.

Но получил — смерть.

Баг'ран даже не пошевелился, пока топор не оказался на волоске от его черепа. Рефлексы сработали сами — гигант сместился в сторону с необычайной скоростью. Один точный удар стальным кулаком — и лицо кор'хана превратилось в кровавую кашу. Раздался треск костей, воин заорал от боли, но лед'гар не дал ему даже упасть.

Захват — резкий рывок — хруст шейных позвонков.

Тело безвольно обмякло, а затем было отброшено как сломанная игрушка. Оно ударилось о ствол рядом стоящего дерева, кости затрещали, довершая оконченный путь.

— Вот это ваш руб'гар? Это — все, на что вы способны?! — проревел Баг, усиливая гнев в глазах врагов. — Вы даже жалости не достойны, грязные мрази! Тратите мое время впустую!

Четверо оставшихся не выдержали позора. Тактический провал. Больше не было ловушек, сигналов, плана. Только ненависть. Они кинулись в атаку как стая разъяренных волков, забыв о дисциплине, о стратегии и разуме. Лишь злоба, тупая, жгучая, точно раскаленный прут, впившийся в бок.

Баг'ран выдернул меч из-за спины.

Первый враг не успел даже понять, что произошло. Лезвие двуручника рассекло воздух с такой силой, что звук удара был похож на раскат грома. Топор противника разлетелся на куски, броня не спасла. Сталь разрубила шею и с хрустом ушла глубоко внутрь. Кровь фонтаном ударила на грудь Баг'рана, окрашивая его в боевые цвета.

Он отбросил тело ногой, выдернул меч и сразу ударил по следующему. Пальцы — прочь. Крик — в ответ. Меч закружился словно вихрь. Еще удар — на этот раз мимо. Ошибка. Ошибки здесь могли стоить жизни.

Гигант оказался меж двух противников. Вихрь стали над головой превратился в мельницу смерти, разгоняя вокруг все живое. Тем не менее один из врагов решил, что уловил верный ритм. Он прыгнул вперед, надеясь оказаться быстрее.

Просчитался.

Баг с легкостью ускорил вращение, и новая жертва попала под летящее лезвие. Дальше — резкая остановка и прыжок вперед с довершающим ударом сверху. Меч опустился с такой мощью, что располовинил тело. Нижняя часть осталась стоять на месте, верхняя неуклюже повалилась в снег.

Три трупа. Один — безоружен, в панике ползет прочь, оставляя на снегу темные разводы. Баг шагнул вперед, взмахнув мечом — и голова кор'хана улетела в кусты.

Тишина...

Но лишь на миг.

Один гарпун звонко ударил в доспех. Потом второй. И третий. Стук. Скрежет. Отдача по всему телу.

Баг вогнал меч в землю, присел, подняв закованные руки над головой — щит из стали и мяса. Он знал: даже если гарпун пробьет защиту, глубоко не уйдет. Кровотечение или яд не волновали. Нужно было лишь выждать. Подождать, пока они выпустят весь боезапас.

Но атака быстро затихла. Ловчие не торопились. Пауза. Ожидание. Значит, у них есть запасной план.

Баг услышал шаги. Снег хрустнул позади, и он медленно обернулся.

Двое рубак. Сильные. Быстрые. Опасные. Один — с кастетами, другой — с парой топоров. Лучшие в своем деле. Они не просто бойцы — они убийцы. Знают, как найти слабое место в защите. Пришли убивать.

Под шквалом гарпунов они ринулись в атаку.

Серия ударов — доспех звенит, но держится. Пока.

Баг вертелся, не давая себя окружить. Меч остался в снегу. Он сам движется, почти танцует. Рубаки не ожидали подобного. Рассчитывали на дуболома с тяжелым медленным оружием. А получили — убийцу с тактикой и реакцией хищника.

Он маневрировал. Заставлял их натыкаться друг на друга. Гарпуны больше мешали, чем помогали. Он выжидал.

И вот один из рубак оступился. На долю секунды.

Этого хватило.

Рывок. Захват руки. Хруст связок — вопль. Удар — и тьма. Стальная ладонь сомкнулась на шее. Смерть.

Баг бросил тело в оставшегося противника. Толчок. Враг поскользнулся, лежит на спине. Попытка отбиться от надвигающейся угрозы — стальной сапог выбивает топор из руки. Последняя надежда — отползти — мощная рука хватает лодыжку и тянет жертву назад.

И начался ужас.

КРИК. Еще один. И еще.

Баг не спешил убивать. Он ломал. Тело двигалось само, точно. Без мыслей. Без сожалений. Сначала — ступни. Затем — запястья. Плечи. Хруст за хрустом. Вопли. Мольбы. Слезы. Боль.

Ловчие замерли. Они наблюдали за жестокой расправой. Страх закрался в сердца.

Однако они не ушли.

Странно. Зеленые обычно сбегают первыми.

Значит, есть что-то еще. Они готовы продолжать.

Воздух взорвался треском.

Тысячи крошечных огоньков, похожих на ледяные кристаллы, закружились вокруг, поднимая с поверхности снежную пыль. Мир словно сделал вздох — морозный, чистый, сияющий. В этом красивом танце природы таилось что-то древнее, почти первобытное.

На стальном панцире Баг'рана мгновенно проступила изморозь. Доспех заскрипел, покрываясь узорами льда, будто сама зима решила запечатлеть на нем свои символы. Баг знал это чувство. Оно было знакомо до дрожи. А затем пришла боль. Такая привычная, такая многогранная.

Морозное пламя — огонь, что жжет холодом — охватил его тело. Он проник под доспех, прокрался сквозь одежду и скользнул в плоть. Кожа на спине потрескалась, за пузырилась и лопнула. Воздух дрожал от потока магии.

Он не кричал. Лишь обернулся. Ухватился за меч и навалился на него всем весом, присев, держась за оружие как за опору.

В нескольких десятках шагов стоял шам'маг трав'таков. Мощный. Уверенный. Окутанный вихрем магической силы, струившейся в воздухе. Он поднял посох, очерчивая древний знак, и произнес заклинание. Голос был ритуальным — точно пение смерти.

Острие холода пронзило грудь Баг'рана. Магический удар сжался в точку и будто пытался пронзить его сердце.

Безмолвная мантра сама возникла из пустоты, и он тихо зашептал ее. Треск очередного удара перекрыл все звуки.

Я уже проходил через это. Выдержу. Готов. Моя кровь стремится по венам. Воля — чиста. Боль — сила. Смерть — часть пути.

Баг ушел в себя.

Его тело оставалось здесь, на морозе, сгорая от холода. Белая кожа, испещренная ожогами, пылала. Мышцы сжимались в спазмах. Лед сковывал вены. Но сознание было глубоко. Разум уже запустил цепочку необратимых процессов.

Он чувствовал Ра. Жизненную силу, пульсирующую в крови. Сердце забилось — быстро, мощно. Лед в венах начал таять. Мышцы наполнялись тягучей энергией. Потрескавшаяся кожа покрылась коркой из засохшей крови.

Все было готово.

Он вернулся. И боль накрыла его как ураган. Рев пламени, раскаленный лед, морозный огонь — все сразу. Шам'маг потратил немало сил и был близок к цели. Но недостаточно.

Разум утонул в страданиях. Преграды рухнули под натиском боли.

Ярость хлынула в сердце Баг'рана. Спокойствие растворилось. Желтая пелена затуманила взгляд. Холодный расчет исчез, уступив место звериному бешенству.

Чародей тем временем стоял, вглядываясь в замерзшую фигуру. Он вложил в атаки все — десяток сильнейших заклинаний, беспощадно наложенных сплошной цепочкой. Даже легенда юга, бессмертный белокожий орк, должен был пасть перед подобной мощью.

Воин не двигался. Лед намертво сковал его тело — статуя из мяса и стали.

Шам'маг облегченно выдохнул, опуская посох. Но вдруг...

Лед треснул. Тонкая корочка, застывшая поверх стали, звонко осыпалась.

Лед'гар медленно распрямился. Он поднялся во весь рост. Глаза — живые. Клыки — обнажены в хищном оскале. Взгляд полыхал яростью.

Лезвие меча вырвалось из снежного плена, и воин бросился вперед.

Шам'маг даже не успел понять, что произошло. Он попытался прочесть еще одно заклинание. Посох взмыл в небо, но было поздно.

Меч рассек воздух. Лезвие врезалось в грудь чародея, прорубая плоть и кости. Тело отлетело назад и мягко упало на снег.

Он был еще жив. Хрипел, тянулся к посоху, а потоки крови заливали все вокруг. Слабые движения, последние попытки.

Баг шагнул ближе. Стремительно вогнал меч в грудь, пригвоздив тело к земле. Подобно зверю он склонился над поверженной жертвой и начал наносить беспорядочные яростные удары. Стальные кулаки сминали зеленую плоть, утопая в горячей крови. Из горла вырвался свирепый рев.

Серия ударов не заканчивалась, лишь бесформенная груда мяса и чавкающие звуки посреди лесной тишины. И вот наконец гнев отступил, зверь покинул тело воина, вернув ему часть рассудка.

Поднявшись с земли, он медленно обернулся. Вокруг было тихо.

Ловчие все так же стояли на своих местах. Шок. Страх. Трепет. Безудержная палитра эмоций сковала тела зеленых охотников.

— Спускайтесь и разделите участь своих брат'хов. Или бегите, пока еще можете, — голос его был громом. Последним вздохом затухающего шторма.

Орки вздрогнули. Молча начали пятиться, озираясь в поисках пути для отступления. Минута — и лес вновь стал пуст.

Баг медленно опустился на колени. Силы покинули его. Гнев ушел и забрал все с собой.

Он был истощен. Ра выжжена. Ярость — исчерпана. Боль — все еще здесь.

Тишина.

Позади — шорох. Стон.

Рубака. Он ведь еще жив.

Теперь я получу ответы. Так или иначе...

Он глубоко вдохнул морозный воздух. Взял горсть снега. Провел по лицу. Взгляд прояснился. Тело с трудом, но поднялось.

Меч — обратно за спину. Бой окончен. Враги повержены.

Но день только начался. Впереди — грязная работа.

Глаза в глаза

Глав'град, настоящее

Минуло лето — время, когда суровые морозы и бесконечные вьюги обычно сковывают землю ледяным покровом. Глав'град, столица южных земель, привычно укутался снегом, точно древний воин, облаченный в доспех изо льда. Серые стены, отливающие инеем, тянулись к небу, охраняя сердце города — центральную крепость клана. Ласковый по здешним меркам ветерок играл с пригоршнями снежной пыли на плацу, а стража у ворот несла свою службу — будничную и однообразную, как течение времени в этом застывшем краю.

Недавняя оттепель, словно дар духов, принесла короткую передышку. Местные встретили ее с благоговением, как чудо — редкое и желанное. Тем не менее ничто не предвещало перемен: город жил в привычном ритме, будто само время застыло вместе с его жителями.

Внутри крепости царила тишина. Среди вековых каменных стен, каждый блок которых помнил кровь и славу предков, в главной ставке застыла массивная фигура. Лидер клана, склонившись над потемневшим от времени столом, просматривал кожаные листы, устилавшие его поверхность.

Отложив очередной отчет, белокожий орок медленно разогнулся, потянув затекшие руки. Все его движения были неторопливы и точны — сдержанная сила в теле воина, давно привыкшего думать прежде, чем действовать. Он прошел вдоль стены, уставленной трофейным оружием — напоминанием о былых подвигах, и остановился у окна, глядя сквозь мутную слюдяную пластину. За ней мир казался призрачным: мягкий снег ложился хлопьями, ветер трепал выцветшие флаги, а часовые монотонно мерили шаги по стенам, словно живые механизмы.

Аль'гор тяжело вздохнул, чувствуя, как ноют мышцы. Он привычно взмахнул руками, будто вновь примеряясь к удару двуручным мечом — жесту, отголоску юности. Однако те времена остались в прошлом. Он не был стар, но уже перешел черту, за которой орок начинает искать в жизни иные цели. Его тело потеряло прежнюю быстроту, но обрело вес и уверенность. Победы были одержаны, враги — изгнаны, союзники — размещены на нужных местах. Оставалось наслаждаться результатами, не забывая об осторожности, ведь у клан'гара сильнейшего клана завистников хватало.

Вернувшись к столу, Аль'гор нехотя потянулся к отчетам, когда вдруг дверь скрипнула. Раздался стук.

Странно... Время приема еще не наступило.

Он кашлянул и четко произнес: — Войти.

Двери распахнулись, и внутрь вошел худощавый серокожий дел'зар. Их взгляды встретились, и подчиненный замер, будто выжидая, что делать дальше. Аль'гор не был склонен к излишней любезности — особенно с подчиненными. Его взгляд стал жестким, а приподнятая бровь недвусмысленно вопрошала: зачем ты нарушил мой покой?

— Докладываю, — отчеканил дел'зар, — посланник из Даль'мора прибыл по твоему распоряжению.

— Верно... Я ведь ждал от него вести со дня на день, — пробормотал Аль'гор, потирая руки. — И что же, он жив? Тело хотя бы отмыли от крови, прежде чем притащить в крепость?

Слуга сглотнул, явно не желая сообщать то, что могло разочаровать хозяина.

— Он цел. И, судя по виду, вполне бодр и здоров. Ожидает в коридоре, у поста.

Аль'гор нахмурился, но быстро взял себя в руки. Такого поворота он не ждал, хотя и допускал вероятность. Может, легенды не врали. А может — это просто случайное стечение обстоятельств, подкрепленное небывалой удачей. В любом случае, ситуация требовала осторожности.

— Зови. Все по протоколу. И… — он замешкался, — поставь двойной наряд у дверей.

Дел'зар кивнул, про себя отмечая необычность приказа. Услышь он подобное от кого-то другого, заподозрил бы страх. Однако он не смел усомниться в авторитете Аль'гор-Светл'марина.

Клан'гар вернулся к столу, поспешно собрав кожаные листы. Он выпрямился, сложил руки на груди и замер в ожидании. Время тянулось, словно мир внезапно замерз. Видимо, гостя досматривали и изымали оружие — разумная мера, пусть и затягивающая момент встречи.

Наконец двери открылись, и внутрь вошел белокожий гигант в кованом доспехе. Аль'гор, привыкший к неожиданностям, едва не выдал свое удивление. Перед ним стоял Баг'ран-Бел'гар, живое воплощение легенды — тяжеловес клана Даль'мор. Его стальное облачение блестело в свете факелов, на поверхности доспеха еще виднелись следы замерзшей крови. Их взгляды встретились — и оба почувствовали странный отзвук: два воина, белокожих как снег, порождения древней крови. Возможно, последние в своем роде.

Однако в глазах Баг'рана горела ненависть — острая, жгучая. Он выжил там, где другие должны были пасть, и теперь пришел за ответами.

Повисла гнетущая тишина. Молчание, полное напряжения. Наконец дел'зар выступил вперед, торжественно произнеся:

— Аль'гор-Светл'марин, клан'гар клана Высш'вейн, правитель Глав'града, Древ'зар-Род'хан, Триумф'гар, Смерт'зар — изъявил желание принять почетного гостя.

Склонившись в знак почтения, он неохотно добавил:

— Баг'ран-Бел'гар, руб'гар клана Даль'мор, Ядо'бор, Драк'кан, Враг'до'хан — прибыл по твоему зову.

Ритуал был соблюден. Аль'гор кивнул — уважительно и сдержанно. Баг'ран, в свою очередь, склонил голову, но его поклон был незначителен — формальность, лишенная уважения.

Аль'гор это заметил, но промолчал. Он указал на стул:

— Приветствую прославленного воина, титана из южного клана Даль'мор, — произнес он с подчеркнутым теплом.

Баг'ран двинулся вперед. Его шаги гулко отдавались в камне, доспехи грозно пели песнь стали. Подойдя к стулу, он остановился, не садясь. В этом жесте был вызов. Оскорбление.

Дел'зар едва не бросился вперед, но Аль'гор поднял руку, остановив его. Он не спешил. Это была стратегическая партия. Противник только что сделал первый ход.

Ситуация становилась все напряженнее. Несмотря на то, что у дверей дежурила усиленная охрана, Аль'гор сомневался: смогут ли они справиться, если дело дойдет до открытого столкновения. Его взгляд скользнул в сторону — к своему двуручному мечу на стене, среди трофеев. Однако он тут же пожалел об этом: глаз Баг'рана, зоркий и внимательный, заметил движение.

— Вижу, ярость переполняет тебя, Баг'ран, — произнес Аль'гор, позволяя голосу звучать мягко, но с внутренним холодом. Его ледяные глаза, глубоко посаженные и бесстрастные, неотрывно изучали гостя. — Твой дух требует крови. Скажи, откуда этот гнев? Мы прежде не встречались, и между нашими кланами нет вражды.

Он уже знал ответ, тем не менее позволил другому высказаться — это дало бы время и, возможно, шанс заполучить контроль в будущем. Откинувшись в кресле, скрестив руки на груди, Аль'гор сохранял спокойствие. Внутренне он был готов ко всему.

Баг'ран, не сводя взгляда, начал говорить. Его голос напоминал гул молота, ударяющего по камню:

— Ты позвал меня. Я ответил. Прошел ледяные пустоши, стремясь к кров'гару всех градов... И на подходе был атакован.

Он сделал паузу. Его глаза словно пронзали Аль'гора насквозь, но клан'гар остался неподвижен, ожидая продолжения.

— Среди напавших были трав'таки и кор'ханы. Они ждали именно меня. Хорошо подготовленные, слаженные... Но недостаточно искусные. Снег стал их могилой.

Аль'гор чуть приподнял бровь. Взгляд его хранил спокойствие, но внутри застыло понимание: Баг'ран уже знал, кто являлся их нанимателем.

— Клан без земли? — предположил он, будто бросая догадку вслух. Впрочем, прозвучало это довольно неубедительно — скорее, как уловка, нежели удивление.

— Не увиливай! — взорвался Баг'ран. Его голос прогремел, будто грозовой раскат. Он шагнул вперед, и сталь на его перчатках скрежетнула. Лицо искажала ярость. — Это были твои воины. Один из них заговорил. Сдал тебя, променял на легкую смерть.

Аль'гор позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку. В этот момент все зависело от его следующего шага. Дел'зар, стоявший сзади, побледнел и начал осторожно пятиться. Аль'гор поднял ладонь, вновь остановив подчиненного.

— Прежде чем ты решишь сломать мне шею, позволь хотя бы объяснить, — произнес он ровно. Баг'ран напрягся, точно готовясь к броску. Его мощное тело налилось силой, каждая мышца отзывалась злостью.

Клан'гар наклонился вперед, опершись локтями о стол:

— Я призвал великого воина, потому что мне требуется его помощь. Твоя помощь. А нападение… это была проверка. Я не мог слепо верить слухам. Нужно было убедиться, что рассказы не врут.

Баг'ран прищурился, губы его скривились в презрительной усмешке.

— Ты действительно думаешь, что я куплюсь на это?

Он сжал пальцы, будто готовясь схватить противника за горло. Однако в теле Аль'гора не было ни дрожи, ни страха. Его спокойствие тормозило агрессию, заставляя воина задуматься.

Колеблется, отметил про себя Аль'гор. Хорошо.

Он медленно загибал пальцы, сопровождая каждое движение словом:

— Во-первых, у меня нет мотива для вражды с тобой. Во-вторых, я сам пригласил тебя. В-третьих, ты стоишь передо мной — без оков, в самом сердце крепости. А я без оружия. Согласись, это не похоже на поведение врага, пытающегося лишить тебя жизни.

Голос был ровным, каждая фраза — обдуманным точным ударом. Он следил за изменением в позе гиганта: плечи начали расслабляться, пламя в глазах меркло.

— Возможно, я готов поверить, — наконец сказал Баг'ран. Голос его все еще был настороженным, однако ярость в нем, кажется, окончательно угасла. — Но зачем тебе это? И о какой помощи речь?

— Уникальное задание, — кивнул Аль'гор. — Только ты можешь справиться. Однако одного испытания мало.

— И кто должен стать следующей жертвой? — усмехнулся гость, при этом его голос выдал не жажду крови, а усталость. Усталость от пройденного пути, битв и сражений, от ожиданий и разочарований. Аль'гор отметил это — и понял, что перед ним не просто очередной убийца, а орок с опытом и грузом прошлого, давящим на плечи.

— О нет, — мягко улыбнулся он. — Мы ведь не какие-то кор'ханы. И даже не трав'таки. Мы лед'гары, решаем словами то, что другим приходится доказывать клинком.

Эти слова прозвучали как вызов — и как спасение. Баг'ран задумался. Он явно не ожидал такого поворота.

— Признаю, ты удивил меня, — тихо проговорил он. — Так в чем же состоит следующее испытание?

Аль'гор склонил голову, изучая гостя:

— Простое условие. Останься. Отдохни. Завтра мы поговорим вновь, и ты расскажешь свою историю. С самого начала. От рождения снег'хана до этого самого момента.

Предложение звучало щедро. Даже слишком. Однако Баг'ран колебался. Его лицо выдавало внутреннюю борьбу.

— Ты ведь знаешь, что я не твой подчиненный, — наконец заговорил он. — Не часть твоего клана. Почему я должен остаться?

Аль'гор взглянул на него внимательно, голос стал холоднее:

— Так вот какой барьер встал, между нами... И ты не примешь руку, протянутую без угрозы?

Он понимал, что рискует. Один неверный шаг — и Баг'ран уйдет, растворившись в снегах. Его нельзя было удержать силой. Но можно было попробовать уговорить словом.

— Ты ведь простой руб'гар. И, как мне известно, твой нынешний статус в клане… далек от почетного. Прах'зары, которые ты допустил, оставили след. Но что, если я предложу способ изменить это?

Баг'ран усмехнулся — горько и безрадостно.

— Прах'зар не смыть даже кровью. Они часть меня. Навсегда.

— Знаю, — кивнул Аль'гор. — Но можно начать с чистого листа. Здесь. В этой крепости. Ни один орок больше не посмеет упомянуть твое прошлое.

На лице воина мелькнула надежда, но тут же погасла.

— Возможно, ты можешь менять судьбы, можешь переписывать чужие истории и даровать звания, — произнес он медленно. — Но я там, где сам захотел остаться. Мое место — мое решение.

Аль'гор вздохнул. Ставка на гордость не сыграла. Этот воин был другим. Более глубоким и независимым. Его нельзя было купить обещаниями. Только постараться понять и нащупать иную слабость.

— Уважаю твою позицию, — тихо сказал он. — Но останься хотя бы на ночь. Подумай. Назови награду сам. Любую.

Он сделал паузу. Затем произнес с видимой небрежностью, но внимательно следя за реакцией:

— Я слышал, твоя дух'тар снова ждет мал'горна...

Баг'ран дернулся. Глаза сузились.

— И твой старший мал'хан уже готов выбрать путь. Ведь каждый кров'гар мечтает, чтобы потомок ступил дальше, чем он сам. Не ради себя — так ради будущего своего рода.

Повисла тишина. Аль'гор смотрел в ледяные глаза напротив, а в них бушевала буря сомнений.

Слова ударили в самое сердце. На лице Баг'рана отразилась новая палитра эмоций: гордость за свой род'тар, скрытая под тяжестью тревог и страха за будущее потомков. Аль'гор внутренне торжествовал — он нашел слабое место. Но торопиться было нельзя.

Металл еще не раскален до нужной температуры. Ковать рано.

Выдержав паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы дать собеседнику осмыслить сказанное, — Аль'гор вновь взял слово. Теперь он чувствовал: нити разговора в его руках, он задает ритм, направляя диалог в нужное русло.

— Решение требует времени, — заговорил он с пониманием в голосе. — Но пока мы его ищем, позволь обратиться к древней традиции трав'таков, с которой, как я слышал, ты знаком не понаслышке. Не откажи в чести испить мировую. Пусть это станет точкой в нашем сегодняшнем недопонимании.

Не дожидаясь ответа, он обратился к дел'зару, все это время стоявшему в тени:

— Принеси две стопки древесного пламени. Пусть древний обряд примирения будет соблюден как подобает.

Дел'зар с молчаливым поклоном исчез за дверью. Аль'гор знал — напиток будет подан в считанные минуты. Оставалось лишь чем-то заполнить паузу, не дав Баг'рану снова замкнуться.

— Скажи, легендарный воин, — произнес он, позволив себе легкую, располагающую улыбку, — к какой из воинских философий великих мыслителей ты склоняешься? Тебе ближе дорога ярости, или ты предпочитаешь более созерцательные доктрины вроде тропы леса и ручья воды?

Баг'ран вышел из раздумий. Вопрос был ему близок — путь был пройден, ответы давно найдены. Его голос звучал четко и спокойно, словно опора, давно выкованная из стали и воли.

— Я иду путем боли. Остальные тропы мне чужды.

Аль'гор удивленно приподнял бровь.

— Путь боли? Не могу сказать, что хорошо его знаю. В юн'наре я, как и многие, следовал дорогой ярости — как нас учили на юге. Где ты освоил столь редкое направление?

— Оно редкое лишь здесь, на северной границе, — ответил Баг'ран, и в его голосе впервые скользнуло тепло. — У нас, в Даль'море, его знают хорошо. Это не просто техника. Это способ жить.

В этот момент дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошел запыхавшийся дел'зар. В руках он держал поднос с двумя тяжелыми стопками, наполненными полупрозрачным желтоватым веществом, искрящимся в свете факелов. Дел'зар молча поставил одну перед Аль'гором, затем, приблизившись к гостю, протянул вторую.

Баг'ран посмотрел на сосуд, наблюдая, как в его глубине переливаются цвета. Он взял стопку. Рука была спокойной, движения — уверенными. Решение уже созрело.

— За мир, — произнес Аль'гор устало, но с ноткой облегчения. Он залпом влил жидкость в рот. Теплый огонь разлился по венам, прогоняя напряжение, и клан'гар позволил себе улыбнуться шире, чем обычно.

К его удовлетворению, Баг'ран не медлил. Он поднял стопку и повторил жест. Это было не просто подражание — это был жест принятия. Долгий, напряженный разговор завершился на ноте примирения.

Неплохой итог, подумал Аль'гор, наблюдая, как гость, слегка кивнув, разворачивается к выходу. Дел'зар сопровождал его в молчании, соблюдая уважительную дистанцию.

Клан'гар отставил пустую стопку в сторону. Огонь напитка согревал не только тело — он растопил напряжение, проник в самое сердце. Это была одна из самых трудных встреч за последнее время, но цель того стоила.

Он глубоко вдохнул, позволяя себе на мгновение расслабиться. Глаза скользили по огненным бликам на стенах, и в голове уже выстраивались планы на завтрашнюю беседу.

Связь установлена. И пусть она еще хрупка, однако ее можно укрепить. Возможно, с Баг'раном я смогу решить куда больше проблем, нежели выполнить одно особенное поручение…

Рожденный среди пустоты

Территория клана Даль'мор, прошлое

Группа серых силуэтов, будто тени, двигалась цепочкой по бескрайнему белоснежному полотну. Ороки шли молча, оставляя за собой глубокую колею в рыхлом насте. Впереди — могучий воин, не знающий усталости. Он принимал на себя весь удар стихии: его ноги тонули в снегу, тяжело ступая, но след за ним оставался четкий и прямой. Пятеро ороков спешили — им нужно было пересечь снежную пустошь как можно быстрее, однако сама природа будто вставала у них на пути. Недавний буран укрыл землю свежим слоем пухлого снега, стирая тропы и следы, словно заметая прошлое.

Наконец предводитель, утомленный и измученный, сошел в сторону и остановился, наклонившись вперед, чтобы перевести дыхание. Его грудь тяжело вздымалась, клубы пара вырывались из ноздрей и тут же растворялись в морозном воздухе. Подняв руку, он дал знак остальным:

— Пять минут отдыха. Мощ'хан ведет, я замыкаю.

Четверо воинов молча сбросили мешки и опустились прямо в снег. Равнина вокруг казалась безжизненной, словно застывшая навеки. Лишь холодный ветер нежно шевелил мех на капюшонах, а дыхание бойцов глухо перекликалось в тишине.

Один из патрульных, все еще переводя дух, похлопал себя по бедрам и, усмехнувшись, нарушил молчание:

— Сколько их в этот раз? Больше, чем в прошлый?

В его взгляде плясало нетерпение — он, казалось, уже предвкушал бой.

— Если верить докладу — шестеро или семеро. Все тяжелые, — ответил лидер, не отрываясь от проверки снаряжения. — Вооружены серьезно. Придется попотеть.

— Тор'гар, ты уверен, что это ороки? — вмешался второй воин, скорее ради поддержания разговора, чем из любопытства. — Вдруг опять кор'ханы? Помнишь, как пару лет назад — тоже были крупные и тяжелые, но ведь не лед'гары же.

Тор'гар, поправляя ремень с массивным двуручным мечом за спиной, пожал плечами:

— Кто знает. Догоним — увидим. Чую, мы уже рядом. Пастбище титан'холдов недалеко.

Отряд поднялся и двинулся вперед, теперь во главе шагал Мощ'хан — свежий, выносливый, будто только начал путь. Вскоре ороки достигли опушки редколесья — знакомой территории, где обитали титан'холды.

Эти белошерстные гиганты были по-настоящему величественны. Их мощные тела, покрытые плотным мехом, обладали поразительной живучестью, а сила не уступала лучшим боевым зверям юга. Они собирались в малочисленные стада, словно род'зары орков, и кочевали по снегам, прокладывая собственные тропы и находя старые стоянки предков. Их бивни, мясо и особенно шкуры — предмет вожделения. Правильно обработанная шкура титан'холда становилась роскошным плащом или поддоспешником, способным защитить от жесточайшего мороза и выдержать удар, сравнимый с режущей сталью.

Однако за такую роскошь приходилось платить дорого. Из-за своей редкости звери стали желанной мишенью для браконьеров. Как только их ценность была осознана, поголовье стремительно сократилось. Последовали запреты, правила, строгие квоты. Бесконтрольная охота была запрещена, и лишь немногие стада сумели выжить на просторах Даль'мора. Теперь клан'гар с надеждой наблюдал за восстановлением популяции, точно храня ускользающую мечту.

Защита заповедных земель стала делом чести. Несколько отрядов, экипированных и уполномоченных, получили приказ: карать нарушителей на месте. Орков — сразу. Лед'гаров, если такие встретятся, — доставлять для разбирательства. Хотя и это уточнение было, скорее, формальностью: среди ледяных воинов кражи встречались редко. У каждого был клан, честь, имя. Зачем марать себя грязной наживой?

Вокруг простиралась безмолвная пустошь. Лишь редкие обнаженные деревья нарушали монотонную белизну, словно древние колонны, уходящие ввысь и теряющиеся в ледяном небе. Их колючие кроны, рассыпающиеся во все стороны, напоминали застывшие в молитве ладони, растянутые над равниной.

Лидер группы, прищурившись, уловил неладное: на одном из стволов, совсем близко к земле, торчала ветка — слишком прямая, слишком ровная. Он приблизился, и все стало ясно. Веткой оказался боевой топор. Металлическое лезвие отливало солнечными бликами, а рукоять была заляпана замерзшей кровью.

— Всем приготовиться! Возможна засада! — коротко скомандовал Тор'гар, извлекая меч из ножен. Его голос оставался спокойным, но в нем звучала напряженная готовность. Взгляд бегал по окружающему ландшафту, но кругом царила прежняя тишина. Лишь ветер гнал снежную пыль, обманывая взгляд мимолетными движениями.

Однако Тор'гар знал: опасность не всегда заявляет о себе громко. Лед'гары — мастера маскировки. С юности они обучались зарываться в снег так, что становились практически невидимыми, способными часами выжидать, пока момент для атаки не станет идеальным.

Прошло несколько напряженных минут. Ни звука. Ни движения.

Тор'гар опустил меч и присел, пристально вглядываясь в горизонт. Все так же безмолвно.

— Идем дальше, но осторожно. Ищите снежанки и ловушки, — велел он, перехватывая двуручник и погружая лезвие в снег. Меч в его мощных руках начал перемещаться из стороны в сторону, словно он косил невидимую траву, разгребая снежный наст впереди себя.

Отряд двинулся вперед, ступая аккуратно, проверяя каждый шаг. Внезапно звон металла нарушил тишину — меч одного из ороков наткнулся на нечто под снежным покрывалом. Воин замер, затем опустился на колени и зарылся рукой по локоть. Он извлек помятый шлем с треснувшим основанием и вмятиной от мощного удара.

— Тор'гар! Здесь был бой. Похоже, мы опоздали... — произнес орок с ноткой разочарования.

Командир хмыкнул. Он осматривал место, пытаясь собрать картину воедино: вероятно, сражение произошло прямо здесь, но тела исчезли. Ни капли крови, ни обломков, ни следов — все будто специально вычищено. Да, прошедший буран мог скрыть многое, но не без сторонней помощи.

— Есть клеймо мастера? — спросил он, нахмурившись.

— Есть, но... это не наша работа, — ответил орок, в голосе слышалась растерянность. — Орочья печать, но незнакомая. Даже трав'таки не куют так.

— Может, людская? — предположил Тор, сам не веря в то, что люди могли добраться сюда самостоятельно.

— Нет. Это точно клеймо ороков. Но чужое.

В этот момент с фланга раздался возглас:

— Руб'гар! Там что-то! Слышу звук! — крикнул Мощ'хан, продвигающийся с самого края опушки.

— Все в строй! Кольцо! — моментально скомандовал Тор.

Отряд живо сплотился в круг, ощетинившись лезвиями мечей и топоров. Однако снова повисла тишина. Тор'гар взглянул на Мощ'хана:

— Что ты слышал?

— Плач. Как будто мал'горн.

— Мал'горн? — переспросил Тор, нахмурившись. — Наверное, ты принял ветер за голос.

— Я уверен. Это был он, — упрямо ответил Мощ'хан. Его слух был безупречен, и Тор это прекрасно знал.

Сомнений не осталось. Они двинулись вперед, и вскоре все услышали протяжный, дрожащий всхлип. Снежная пелена слегка осела, будто что-то пошевелилось в глубине сугроба.

Тор'гар и Мощ'хан переглянулись. Командир кивнул: твоя находка — твоя ответственность.

Мощ'хан осторожно опустил ладонь в снег и извлек небольшой сверток, обернутый в грубую ткань. Из-под нее показалась крошечная ладошка — белоснежная, почти нереальная.

— Духи… — выдохнул Тор'гар. — Он почти сливается со снегом. Кто-нибудь видел раньше орока с такой кожей?

— Старики говорили, что раньше такие были. Редкие, из древних родов, — отозвался один из воинов.

Мощ'хан медленно коснулся тела — холодного, словно камень, и посмотрел на командира с немым вопросом.

— Чего застыл? Прячь малого за пазуху, пока он совсем не превратился в кусок льда, — отрезал Тор. В голосе сквозила тревога.

Воин быстро расстегнул ремень и прижал дитя к груди. Холод мгновенно пронзил тело — словно он только что обнял ледяной кусок скалы.

— Он как лед… Выживет ли? — спросил Мощ'хан, не скрывая тревоги.

— Кто знает. Но не бросать же его здесь. Пусть духи решают. Мы доставим его на пост, а дальше — будь что будет, — сказал Тор'гар. Его голос был жестким, но в нем звучала нотка сомнения.

— Уже возвращаемся? — удивился рядом стоящий патрульный.

— Да. Те, кого мы искали, уже столкнулись с кем-то... или чем-то. Наше вмешательство ничего не изменит. А снег копать — лишь тратить силы. Возвращаемся.

Он обвел отряд быстрым, внимательным взглядом, будто стараясь поставить точку в этом странном деле. Однако сомнения, как и неразрешенные вопросы, еще долго терзали каждого из них.

А затем пришла буря. Внезапная и беспощадная, она настигла отряд на пути обратно, навсегда захлопнув за собой двери прошлого. Ее ледяные вихри стерли последние следы загадки, произошедшей в самой сердцевине белой пустоши.

Снег скрыл все, и правда — если она вообще существовала — исчезла вместе с ветром.

Истоки легенды

Глав'град, настоящее

— Значит, это правда? — усмехнулся Аль'гор. Его губы изогнулись в легкой полуулыбке, а глаза блеснули искренним восхищением. — Мал'хан, которого породила сама южная пустошь? Снег'хан.

Он перевел взгляд на собеседника, внимательно вглядываясь в его голубые глаза, словно пытаясь прочесть скрытые за ними мысли.

— Половина юга знает эту легенду. Большинство считает ее выдумкой… Но это правда, — тихо отозвался Баг'ран. Он сидел напротив, голос звучал спокойно, однако в нем сквозила усталость — не от самого разговора, а от повторения истории, которую, казалось, он рассказывал уже сотню раз.

Аль'гор кивнул, принимая слова. Не торопясь, он потянулся к кастрюле с темным варевом на столе и наполнил кружку. Аромат терпких трав, собранных на склонах срединных земель, разошелся по комнате, насыщая воздух теплом и уютом.

— Кай'рот удался, — заметил он, сделав осторожный глоток. Лицо его на миг просветлело, в уголках глаз мелькнуло восхищение. — Тебе стоит попробовать.

Он кивнул в сторону варева, приглашая гостя присоединиться. Отставив кружку, клан'гар заговорил вновь, уже серьезнее, но с той же доброжелательной теплотой:

— Мои вопросы касались не столько фактов, сколько твоего отношения. Ты никогда не задумывался, что на самом деле произошло тогда, на стоянке титан'холдов? Кто были твои настоящие кров'гар и кров'тар? Были ли они вообще? Или ты и впрямь считаешь себя мал'ханом льда?

Аль'гор прищурился, наблюдая, как Баг'ран осторожно делает первый глоток. Гигант закрыл глаза, позволяя вкусу проникнуть глубже, затем выдохнул — спокойно и медленно, возвращаясь в реальность.

— Раньше — да, думал об этом постоянно, — произнес он. Голос звучал глухо, сдержанно. — Но однажды понял: такие вопросы ничего не меняют. Ответов все равно нет. Есть только тишина. Я смирился с тем, что никогда не узнаю правду о своем рождении. Следуя канонам Безбрежной Пустоты, стараюсь держать разум чистым. Мысли, не ведущие к действию, лишь ослабляют нас.

Аль'гор кивнул с удовлетворением, услышав именно то, что ожидал.

— Мудрый выбор, — сказал он, чуть склоняя голову в знак признания. — В какой-то момент каждый из нас приходит к тупику. Но лишь немногие понимают, что продолжать идти — бесполезно.

Он бросил быстрый взгляд на белоснежное лицо воина, ожидая увидеть в его глазах взаимное согласие. Однако Баг'ран молчал. Брови слегка нахмурились, в голосе зазвучала жесткость:

— Мы можем долго обсуждать философию и трактаты, клан'гар. Уверен, ты в них преуспел. Но я здесь не ради этого.

Аль'гор кивнул, признавая точность замечания. Его рука лежала на столе, пальцы мерно постукивали по отполированному дереву, наигрывая знакомые нотки медленной умиротворяющей сонаты.

— Ты хотел узнать меня лучше, — продолжил Баг'ран. — Я рассказал о себе, о своем рождении. Впрочем, ты ведь хочешь услышать о моем прах'заре, не так ли?

— Само собой, — сдержанно ответил Аль'гор, наклоняясь вперед. В его взгляде вспыхнул огонек интереса. — Однако неужели между рождением и великой ошибкой не было ничего? Ни побед, ни поражений меньшего масштаба?

Баг'ран замолчал. Взгляд ушел куда-то вдаль, внутрь. Тень прошлого легла на лицо, затуманив глаза. Он будто вновь переживал все — события минувших зим каскадом проносились в разуме.

— Многое было…

— Прекрасно, — усмехнулся Аль'гор, откинувшись на спинку кресла. — Я ведь не зря отложил все дела до завтра.

— И с чего мне начать? — спросил Баг'ран. Голос звучал ровно, но в нем скользнула тень сомнения.

— Ты уже начал, — спокойно произнес Аль'гор, позволив улыбке коснуться губ. — Просто продолжай. Расскажи мне о своем мал'линаре — всем, что сочтешь достойным упоминания.

Приговор морозного пламени

Территория клана Даль'мор, Край'форт, прошлое

Густая капля крови, стекая из разбитого носа, медленно скользнула по подбородку и упала на покрытый грязью снег. Посреди двора, окруженный плотным кольцом сверстников, стоял худощавый невысокий орок. Он только что получил удар в лицо от самого крупного из серокожих обидчиков. Алая струйка быстро сбегала по его бледной, почти белой коже, неумолимо набирая скорость.

Толпа вокруг юного Баг'рана веселилась, наслаждаясь зрелищем — сила явно была не на его стороне.

— Посмотрите на этого снежка, — бросил один из серокожих, стоявший чуть поодаль. В его голосе звучала открытая насмешка, а глаза блестели от удовольствия. — Сейчас растает от злости!

— Главное, чтобы не разревелся и не побежал жаловаться своей кров'тар… — подхватил самый рослый из задир, ухмыляясь. Он выдержал театральную паузу, затем сделал вид, что вдруг вспомнил что-то важное, и добавил: — Ах да. У него ведь и кров'тар то нет. Какой позор, какой прах'зар!

Хохот разнесся по двору, отскакивая эхом от обледенелых стен. Этот смех и каждое слово били сильнее, чем кулаки — по самолюбию, по достоинству.

Лицо Баг'рана исказилось от злости. Гнев, долго тлеющий внутри, начал вырываться наружу. Он мог вытерпеть насмешки, мог стиснуть зубы и выдержать удары — но это… это уже было за гранью. Превосходство противника было очевидным, тем не менее в этот момент все стало неважным. Словно кор'хан, охваченный безумием, он потерял контроль. Все исчезло — мысли, страх, сомнения. Остались только ярость и жажда ответной крови.

Белый кулак с силой врезался в скулу рослого орока, заставив смолкнуть хохочущую толпу. Удар был быстрым и точным — Баг вложил в него все, что накопилось: обиду, стыд, отчаяние.

Однако его габариты не шли ни в какое сравнение с массивным противником. Рослый орок лишь сплюнул кровь, затем медленно поднял взгляд. Его глаза потемнели от холодной решимости.

— Гляди-ка, у кого-то отросли стальные шары, — процедил он сквозь зубы, и голос его стал тише, угрожающе спокойным. — Думаешь, я испугаюсь и отступлю?

Это был не вопрос. Это был приговор.

Мгновение спустя мощный удар сбил Баг'рана с ног. Он рухнул на землю, инстинктивно прикрывая голову и сворачиваясь в комок. Все пошло по накатанному сценарию: шайка, не дожидаясь команды, принялась неторопливо избивать белокожего, тщательно выбирая чувствительные места. Голову не трогали — случайная смерть светлокожего «выродка» могла навлечь серьезные неприятности. Но боль — она не знала ограничений.

И вдруг, в один момент, все изменилось.

Позади раздались быстрые шаги, и неожиданно для всех рослый орок — зачинщик — получил мощный удар в спину. Его тело подлетело в воздухе и рухнуло на снег в нескольких шагах. Нападавшим оказался Рок'танин — близкий друг Баг'рана. Широкоплечий и коренастый лед'гар разогнался и, не заботясь о последствиях, подпрыгнув, врезался в расслабленного противника обеими ногами. Потеряв равновесие, он все же ловко перекатился и мгновенно вскочил, чтобы принять бой.

Ударов он не жалел. С каждым размашистым движением он оттеснял толпу, заставляя обидчиков пятиться. Те, сбитые с толку внезапным отпором, больше защищались, нежели нападали. И скоро двор опустел — нападавшие разбежались, оставив позади униженного, но не сломленного Баг'рана.

Минутой позже Рок вернулся к другу. Он тяжело дышал, оглядываясь по сторонам. Его грудь вздымалась от усилия, а в глазах блестела решимость, смешанная с удовлетворением. Подойдя к Баг'рану, он протянул руку.

— Вставай, брат'х, — коротко сказал он. И Баг, не колеблясь, ухватился за нее.

Они были вместе с самого рождения, точно их связала незримая нить судьбы. Рок'танин-Чист'гар родился в небольшом род'заре, где бок о бок жили лед'гары и трав'таки. Его появление стало настоящим чудом: мать, Лон'тара-Шагающая, долгое время не могла зачать. Когда духи наконец услышали ее мольбы, на свет появился крепкий серокожий орок. Это было благословением. И хоть ее союз с Мощ'ханом-Град'сохом, лед'гаром по крови, порицался шам'магами, он все же принес драгоценные плоды.

Однако радость оказалась недолгой. Вскоре после рождения первенца Мощ'хан вернулся из дальнего похода с еще одним «даром». Он принес в дом младенца — белокожего, еле живого снег'хана. Тот корчился от боли, пережив длительное обморожение. Все указывало на то, что он не выживет. Мощ'хан передал его шам'магам, ожидая, что судьба довершит свое дело. Тем не менее, вопреки всему, мал'горн выжил. Он страдал, мучился, но остался в живых и тем самым стал частью великого южного клана.

После этого Мощ'хан и Лон'тара не могли понять, что же с ними произошло. Недавние мечты о продолжении рода обернулись непростой реальностью. Их жизнь стала иной, полной сомнений и ссор. Белокожий чужак так и остался нежеланным. Отказаться от него они не могли — шам'маги сказали свое слово, и оно было нерушимо.

Рок'танин же, в отличие от взрослых, увидел в этом мал'горне не угрозу и не тяжкий груз судьбы — он увидел друга. Брата. С годами они встали плечом к плечу, как в битве, так и в жизни. Став ближе, чем кровь, не способная нарушить их единства.

Сейчас же Рок взглянул на брата с притворным укором. Губы его растянулись в легкой усмешке, а в глазах мелькнуло сдержанное веселье:

— Оставил тебя всего на десять минут, а ты уже успел в одиночку на толпу прыгнуть? — произнес он, стирая кровь с содранных костяшек. В его голосе звучала смесь раздражения и тихого восхищения.

Баг фыркнул, вытащил из кармана грязный лоскут и приложил к разбитому лицу. Его движения были медленными, почти равнодушными, но во взгляде читалась досада.

— Это все Шерст'пал. Я вообще тут ни при чем, — пробурчал он, пожимая плечами.

— Конечно, как всегда. Только вот если не Шерст, так кто-нибудь другой найдется, — парировал Рок, качнув головой. Его голос стал чуть серьезнее, не теряя при этом насмешливого оттенка. — Ты как бездомный тур'горн — вечно тянешь к себе хищников.

Баг поморщился, осторожно прощупывая ребра. К счастью, обошлось без переломов. Он кивнул, криво усмехаясь.

— Что поделать. Не могу же я вымазаться грязью, тем самым скрыв цвет своей кожи.

Рок усмехнулся, однако почти сразу посерьезнел, вновь окинув двор цепким взглядом. В его глазах промелькнуло напряжение — инстинкт предупреждал о беде.

— Пойдем домой, пока Шерст с дружками не передумали и не решили вернуться с реваншем, — предложил он.

Это было разумное решение, и друзья направились к узкой тропе, петлявшей между двумя неприметными домами. Сегодня они забрели слишком далеко — добрались до самой окраины деревни. Здесь они бывали редко. Этот угол форта казался чужим, почти заброшенным. Полуразрушенные хибары, покосившиеся заборы, стены, давно просящие ремонта. Где-то — грубый камень, где-то — старая глина, треснувшая от мороза и времени.

Баг внимательно смотрел по сторонам, ловя в ледяных оконных пластинах тусклые без форменные отражения. Холодный ветер гнал пригоршни снега по улицам, затягивая свою унылую песню между домов, а где-то вдалеке тоскливо завывал ледяной волк. Становилось не по себе.

И вдруг впереди раздался топот шагов, сопровождаемый звериным ревом:

— Вот они! Бей выродков!

Из-за угла выскочила толпа ороков. Впереди — все тот же Шерст'пал. В руках — палки, сучья, кто-то размахивал ржавым железным прутом. Их стало больше, и теперь они были готовы.

Баг и Рок резко остановились. Между ними и врагами было всего с десяток шагов. Времени на бегство почти не оставалось.

— Убежим? — выдохнул Рок, глядя на брата. Его пальцы нервно сжались в кулаки.

— Куда? — голос Бага был полон тревоги и какой-то легкой обреченности. — Они перекрыли путь к дому. А сзади — тупик.

Рок понял: отступать некуда. Он встряхнул руками, размял запястья, и его тело напряглось, готовое к схватке.

— Двое против шестерых... — пробормотал Баг, поднимая с земли увесистую ветку. Лицо его исказила смесь злости и отчаяния.

— Главное — держи мне спину, — бросил Рок. Это были последние слова, прежде чем бурлящая толпа налетела как лавина.

Баг рванулся в атаку. Без плана. Без цели. Только — вперед. Ветка — в сторону. В лицо. В грудь. Он визжал как зверь. Кружа, отмахивался. Удар. Еще и еще. Никаких сомнений. Нельзя тормозить. Только бы не упасть.

Рок сражался точнее — его движения были выверены, удары точны. Но, к сожалению, против толпы даже его мастерства было недостаточно — поскользнулся, потерял равновесие и рухнул. Двое сразу накинулись на него. Баг, пытаясь помочь, тут же получил удар в бок и был повален. Ветка улетела в сугроб, и он остался безоружным.

Оба оказались на коленях. Рока удерживали трое. Баг, едва дыша, корчился от боли — кто-то ударил его в живот так, что он не мог дышать.

Шерст'пал вышел вперед, медленно, смакуя каждый момент. В руках — стальной прут. Он не спешил, наслаждаясь властью. Подойдя ближе, он осмотрел поверженных врагов. Глаза его блестели от торжества.

— Этого свяжите, — кивнул он на Бага. — С ним потом поговорим.

Двое подручных поспешно смастерили веревку из лоскутков. Баг пытался сопротивляться, но сил почти не осталось.

Шерст подошел к Року. Тот стоял на коленях, в его глазах полыхала ярость. Взгляд — пристальный и полный ненависти — уперся прямо промеж глаз вожака.

— Что с тобой делать? — произнес Шерст насмешливо. — Дрался ты достойно… хоть сначала и ударил в спину как трус.

Рок молчал. Он попытался вырваться еще раз, но хватка была слишком крепкой, а Шерст продолжил говорить, смакуя каждое слово.

— Я бы отпустил тебя. Или сразился один на один. Но ты — защитник выродка. В этом нет чести. Зачем ты вообще за него вступился?

Рок сощурился. Кровь стекала по подбородку, губы дрожали от едва сдерживаемой злобы. Он сплюнул и прохрипел:

— Он мой брат'х. Я отдам за него жизнь.

На мгновение в глазах Шерст'пала мелькнуло удивление. Он не сразу ответил, а потом презрительно скривился:

— Брат'х? Ты себя-то видел? Твоя кожа серая, у него же белая как снег. Ты ослеп, если не видишь разницы.

Он махнул рукой, указывая на связанного Бага. Тот стоял чуть поодаль, сжав челюсти, ожидая своей участи.

— Это не важно. Мы принесли Кров'зар'гул, — ответил Рок. Его голос был тихим, но твердым.

Шерст нахмурился. Священная клятва. Это меняло все. Он не мог не знать, что теперь их души связаны. Несмотря на это, он принял решение мгновенно:

— Тем хуже для тебя, — прошипел он. — Будешь наказан дважды: как защитник и как будто сам ты такой же выродок.

Он перехватил прут поудобнее, взвесив его в руках.

— Ты, я вижу, дерешься неплохо. Придется это исправить. По одной руке — за каждый проступок.

Тишина на миг повисла среди толпы. Один из ороков, моложе других, тихо возразил:

— Шерст… может, это уже слишком? Просто побьем их.

Вожак шайки медленно повернулся, его взгляд обжигал. Он заговорил ледяным голосом:

— Это ничему их не научит. А я хочу, чтобы урок запомнился навсегда. Я аккуратно. Кости срастутся. Может, он еще когда-нибудь даже будет драться. Но уже не так ловко.

Он говорил мечтательно, словно представляя, как ломает чужую жизнь, ломает будущее. Разум его затмило чувство власти — и он наслаждался ею.

Шерст'пал подозвал еще одного из своей банды и указал на плечо Рока:

— Вы вдвоем вытяните ему руку вперед и положите ладонью на снег. Мне нужно пространство для удара. Только не суйтесь под прут.

Двое ороков нехотя подчинились. В их взглядах читалась тревога: никто не хотел участвовать в этом, прекрасно осознавая, что такие травмы не останутся без последствий — особенно если об этом узнают шам'маги клана. Однако ослушаться Шерста — значило показать слабость. Каждый надеялся, что это всего лишь запугивание, что в последний момент он отступит, оставив только синяки и ушибы.

Рок яростно задергался, когда его руку силой вытянули вперед и прижали к снегу. Он пытался вырваться, ударить, сбросить захватчиков, но трое держали его мертвой хваткой, не давая ни малейшего шанса на спасение.

Шерст подошел ближе, обеими руками сжал прут. Он сделал пробный замах и, будто исполняя церемонию, произнес:

— По закону высших лед'гаров ты приговариваешься к телесному наказанию за помощь белокожему выродку.

Сзади раздался голос Баг'рана, срывающийся от боли и гнева:

— Нет такого закона! А моя кровь может почище твоей!

Шерст'пал скривился, не оборачиваясь.

— Заткните его, — тихо приказал он.

Удар сапога прервал крик. Баг согнулся и с глухим стоном рухнул на бок, задыхаясь. Мир вокруг точно застыл. Ветер стих, снег повис в воздухе, даже дальний вой волков замолк.

Прут взвился в воздух, застыв в грозной точке невозврата. Но… не опустился. Вместо этого на его поверхности начали появляться тонкие трещины. Сталь дрожала, изнутри доносился скрежет, словно сам воздух сопротивлялся удару.

Шерст нахмурился. Прут в его руках начал деформироваться. Изгибаясь, он покрывался ржавыми пятнами, а потом рассыпался на осколки, словно хрупкий лед. А затем сам вожак закричал от боли — его ладонь обожгло. Он уронил остатки оружия, инстинктивно пытаясь охладить горящую ладонь в снегу. Но боль только усилилась, будто огонь пробрался глубоко под кожу и не желал затухать.

— Шерст, что с тобой?! — прокричал один из подельников.

Впрочем, их лидер уже никого не слышал. Его лицо побелело, он весь дрожал. Один из ороков попытался осмотреть поврежденную руку, но резко отшатнулся — кожа с ладони осыпалась как старая кора, обнажая живую кровоточащую плоть.

И тогда раздался голос. Он не был громким, но заглушил все вокруг:

— Вот что бывает с теми, кто играет с чужими судьбами.

Все замерли.

Из-за ближайшей хибары выступила фигура. Высокий серокожий орок в рваных повязках, с глазами, в которых полыхали сине-красные огни — как два раскаленных угля, полных силы и безумия.

Баг, точно очнувшись в одно мгновение, сразу узнал его.

Рек'халлин-Дух'вед. Безумный шам'маг. Магия струилась вокруг него волнами. Воздух искрил от ее плотности, снег танцевал в беспорядочном рваном вихре.

Тишину пронзил крик:

— Это Рек'халлин! Бежим!

И в следующую секунду началась паника. Ороки бросились кто куда, словно стадо взволнованных тур'горов, сбивая друг друга с ног. Мгновение — и на пятачке остались лишь четверо: шам'маг, все еще связанный Баг, Рок и Шерст, полностью оцепеневший от боли и ужаса.

Рок первым пришел в себя и бросился к брату. Он изо всех сил рванул узлы, но крепкая веревка не поддавалась. Ветер вокруг продолжал завывать, магия бурлила.

— Оставь! Судьба его теперь в моих руках.

Шам'маг был уже совсем близко. Баг резко оттолкнул друга плечом:

— Беги! Спасайся! Пока он и тебя не тронул!

Рок'танин застыл. Мысли метались — он не мог бросить брата, но остаться здесь означало бы просто бессмысленно погибнуть. Он замер в мучительном выборе.

И тогда Шерст, окончательно обезумевший от боли, закричал и бросился на шам'мага. В отчаянной попытке напасть он стремительно рванулся вперед.

Рек'халлин спокойно извлек посох из-за спины. Один плавный удар промеж глаз — и тело Шерст'пала рухнуло навзничь. Удар был точным, легким, почти невидимым — но сокрушительным.

Все стихло.

— Беги… расскажи Мощ'хану, — прошептал Баг, вглядываясь в побелевшее лицо друга.

Рок молча отпустил веревку. Отступил. Потом медленно развернулся и побежал, стремясь найти хоть кого-то, кто мог бы обуздать гнев безумного шам'мага.

На опустевшем пустыре остались двое: избитый отрок и шам'маг.

Рек'халлин медленно переступил через бездыханное тело своей жертвы и направился вперед. В одно мгновение посох исчез. Вместо него в руках возник короткий нож с загнутым лезвием. Сердце Баг'рана сжалось. Теперь он должен был стать очередной добычей, ритуальной жертвой обезумевшего сородича. И он приготовился умереть.

Шам'маг наклонился и ловко перерезал веревки. Тихо, спокойно.

— Ты свободен. Но прошу, не убегай, — его голос звучал мягко, но в нем все еще звучали отголоски магической силы.

Баг недоверчиво посмотрел в желтые глаза. Когда шам'маг протянул руку, он взялся за серую ладонь и тут же отдернул руку обратно. Кожу слегка обожгло. Но боли не было. Только тепло.

Шам'маг усмехнулся:

— Переборщил с представлением, да?

Он отступил, убрав нож. Магия рассеялась, словно туман.

— Я видел тебя в центре, — задумчиво произнес он. — Ты особенный, и твоя жизнь важнее, чем ты считаешь.

— Ты сказал, что моя судьба в твоих руках. «Что это значит?» —осторожно спросил Баг.

Шам'маг кивнул, точно подмечая что-то:

— При встрече наши судьбы порой сплетаются в одну паутину. Но объяснить это сейчас — сложно. Если захочешь… заходи ко мне. Расскажу.

Он махнул рукой в сторону одной из хибар. Баг опасливо огляделся, проверяя обстановку. Его взгляд уткнулся в прогалину меж двух домов — дорога в центр была свободна. Вдалеке слышался знакомый скрип снега — жизнь возвращалась в привычное русло.

Баг искал слова, чтобы отказаться от предложения, но шам'маг и так все понял.

— Что ж, в другой раз. Помни: мои двери открыты, потомок древнего рода.

С этими словами он развернулся и исчез, растворяясь в снежном сумраке. Баг'ран остался один.

Один. Он стоял — и дрожал. Не знал, где очутился. Все расплывалось. Голоса? Ветер? Нет... Это кровь в ушах. Он моргнул. Раз. Второй. Мир не возвращался. Глаза щипало, перед взором застыла картина чудовищной мощи магической стихии. В то же время внутри росло чувство странного облегчения.

Он не умер. Стал свидетелем невероятной силы. Его путь был свободен, и он только начался.

Наставление боли

Глав'град, настоящее

Кружка вновь оказалась пустой. Аль'гор потянулся к котелку и обнаружил, что тот стал неожиданно легким. Весь запас кай'рота подошел к концу, и лишь мутный осадок, мерцая зелено-бурыми оттенками, лениво украшал дно. Клан'гар вздохнул, отставляя кастрюлю в сторону. Этот простой жест будто символизировал не только завершение трапезы, но и подводил итог одной из тем текущего разговора.

— История любопытная, — подметил он, прищурившись и переведя взгляд на собеседника. — Пусть и довольно типичная для многих ороков. Мал'линар — путь становления, преодоления, испытания... Редко кто проходит его без трудностей и приключений.

Баг, все еще сидящий напротив, едва заметно кивнул. Лицо его оставалось спокойным, в глазах застыло ожидание. Он понимал, что за время рассказа у клан'гара возникли вопросы, которые тот желал прояснить.

Аль'гор продолжил, немного подавшись вперед и подперев подбородок рукой. Его взгляд стал внимательнее, голос — чуть настороженнее:

— Ты утверждаешь, что этим шам'магом был Рек'халлин-Дух'вед. Наш Рек'халлин? Тот, что ныне заседает в Совете?

Баг утвердительно кивнул и неспешно допил остатки варева, отставляя кружку. В каждом его движении чувствовалась медитативная неспешность, как будто он нарочно оттягивал следующий вопрос.

— И ты действительно думаешь, что я поверю, что тот, кого сейчас чтят как мудрейшего из шам'магов, в юн'наре мог напасть на мал'горнов и даже убить одного из них?

В голосе Аль'гора промелькнули сомнения, брови медленно сошлись на переносице. Он пристально вглядывался в лицо воина, словно надеясь уловить в его чертах оттенки лжи.

— Все было иначе, — мягко произнес Баг, покачав головой. Его голос обрел особую глубину — печальную и вместе с тем откровенную. — Я рассказал тебе эту историю, увиденную глазами незрелого мал'горна. Тогда все действительно казалось дикостью, но позже я осознал, что многое являлось лишь иллюзией, фантазией неокрепшего разума. В довершение я встретил Шерст'пала, и он оказался жив, хоть и пострадал тогда.

— Вот как... — Аль'гор задумался. В его разуме боролись противоречивые чувства облегчения и разочарования. Одно дело — случайно вскрыть злоупотребление властью, другое — осознать, что все было куда сложнее. Он потер подбородок, глядя в сторону, будто пытаясь рассмотреть ту давнюю сцену в новом свете.

— А магия? То, что ты описал... Это ведь выглядит достаточно устрашающе. Неужели тогда, будучи столь молодым, Рек'халлин уже владел подобной мощью?

Баг пожал плечами. Его лицо оставалось сосредоточенным, но в глазах промелькнул отблеск былого восхищения.

— Мне не дано судить о его могуществе, ни о том, каким оно было, ни о том, каким стало. Но в глазах молодого хана это была живая стихия. Пламя и лед, сплетенные в единую сущность. Страшную, красивую, необузданную.

Аль'гор на миг замолчал, вновь начав постукивать пальцами по краю стола. В его взгляде теперь отражалось не сомнение, а любопытство — осторожное и уважительное.

— Ладно, духи с ним и с магией. Расскажи лучше, это была ваша последняя встреча в те далекие времена?

Баг едва заметно усмехнулся. Улыбка была легкой, почти застенчивой, но за ней скрывалась глубокая благодарность.

— Первая, — ответил он. — Первая из многих. Сотни, быть может.

Аль'гор приподнял брови, изображая удивление:

— И что же вы обсуждали?

— Все, — последовал краткий, но исчерпывающий ответ. — Мир, орков, поступки, философию. Иногда разговоры были теплыми и ласковыми, иногда — холодными и резкими. Но всегда — честными.

Он замолчал на миг, вспоминая что-то особенно важное. Затем добавил:

— В какой-то момент Рек'халлин даже стал мне ближе, чем Мощ'хан, которого я изначально считал своим кров'гаром.

— Он обучал тебя магии?

— Пытался. Он верил, что цвет моей кожи и возможная принадлежность к древнему роду могут открыть мне тропу духов. Но он ошибся. Я не имел склонности к магии, по крайней мере — не в привычном понимании. Духи не шепчут мне, как шам'магам, и в моих венах не течет На.

Аль'гор внимательно выслушал, затем покачал головой задумчиво:

— И все же он продолжал общение. Это нетипично для шам'магов. Они редко проводят столько времени с теми, кого не намерены обучать.

— У Рек'халлина в целом нетипичный взгляд на мир, — с легкой улыбкой произнес Баг. — И я его разделяю.

Аль'гор выжидающе посмотрел на него, барабаня пальцами по столу.

Баг не заставил себя ждать:

— Он учил меня философии. «Путь боли» и другие трактаты высших. Учения, что открывают сознание, расширяют восприятие. Он верил, что понимание истинной природы страдания способно пробудить то, что в обычных условиях спит.

— И ты преуспел в этом?

— Не мне судить. Я лишь иду вперед, насколько позволяет путь.

— И все же, что для тебя есть путь боли? — спросил Аль'гор, стараясь сохранить уважительную мягкость в голосе, не теряя при этом настойчивости.

Баг на мгновение задумался, пытаясь облечь мысль в правильную форму. Он перевел дыхание, готовясь к важному шагу. Его взгляд скользнул в сторону, застыл где-то в бескрайней дали — там, где мысленно вырастали снежные равнины, холодные и безмолвные.

— Это нельзя просто объяснить, — наконец произнес он, и голос его прозвучал глубже, чем прежде. — Невозможно уложить понимание в слова. Путь боли… это не знание. Это — то, что необходимо прожить.

Он замолчал, словно проверяя, готов ли собеседник услышать нечто большее. Затем продолжил — размеренно, спокойно, с тем внутренним весом, который рождается только из личного опыта:

— Вся жизнь есть боль. Путь боли — это путь того, кто осознанно идет навстречу жизни. Кто не отворачивается от ее тяжести, не прячется от страданий. Тот, кто способен быть открытым миру даже в его жестокости. Познавая страдание, ты постигаешь себя. А постигнув себя — начинаешь видеть истинную суть мира, суть жизни.

Аль'гор внимательно слушал, не перебивая. Черты его лица оставались неподвижны, но в уголках глаз появилась напряженность — след внутренней борьбы, попытки удержать смысл, ускользающий из привычной логики.

— И где же заканчивается этот путь? — спросил он. Голос был по-прежнему ровным, но в нем чувствовалась осторожность — словно он вторгался в незнакомую для себя область, балансируя на грани понимания.

— Он заканчивается только смертью, — ответил Баг без тени страха или печали. — А пока ты жив — ты идешь.

Слова прозвучали просто, как очевидная данность. Но в этой простоте крылась глубина, от которой у Аль'гора защемило в груди. Он знал немало философий, читал трактаты, спорил с мудрейшими — но сейчас чувствовал себя непривычно уязвимым перед этой логикой, затянувшей его в бесконечный круговорот.

Он вздохнул и, чуть склонив голову, признался:

— Я не понимаю. Зачем идти по пути, что ведет тебя к вечной боли? Переживать страдания… искать их? Не безумие ли это?

Баг чуть улыбнулся. В его взгляде больше не было остроты — лишь спокойная грусть.

— Не нужно искать боль. И не нужно наслаждаться ею. Нужно уметь принимать. И в этом заключается разница. Со стороны это может казаться безумием — но только от незнания. Ведь путь начинается только тогда, когда ты отбрасываешь осуждение. Когда ты перестаешь убегать.

Он сделал паузу, давая собеседнику переварить услышанное.

— Я научился не бороться с болью, а растворяться в ней. И в этом — сила. Не в том, чтобы быть бесчувственным, а в том, чтобы не быть сломленным.

Аль'гор откинулся на спинку кресла, его взгляд стал отстраненным. Он все еще не понимал, однако новые вопросы ничего бы не изменили.

Баг, уловив его состояние, подвел спокойный итог:

— Ты не поймешь суть пути, просто выслушав меня единожды. Да и Тарн из меня — не Рек'халлин. Но, возможно, ты ощутишь смысл, когда услышишь остальное. Остальную часть моей истории.

Он замолчал. За окном медленно продолжал падать снег, близился полдень. Тишина, наполнившая главную ставку, повисла в воздухе, однако она была не пустой — сейчас она была полна философских дум и размышлений.

Путь воина

Территория клана Даль'мор, окрестности близ Край'форта, прошлое

Протяжный, жалобный писк снежной лисицы прорезал лесную тишину, разносясь тревожным эхом по всей опушке. Невезучий зверек угодил в капкан и теперь жалобно скулил, предчувствуя скорую гибель. Маленькое тельце дрожало от страха и боли, в то время как вокруг раскинулась лишь белая безмолвная пустота — снег да стволы деревьев, черные и равнодушные.

Широкоплечий серокожий орок подошел к капкану, схватил зверька за шею и одним уверенным движением избавил его от страданий.

— Этот последний, — сообщил Рок'танин, освобождая тушку из капкана. Он закинул ее на плечо, быстро перезарядил ловушку и вернул на место. Процесс был отточен, без лишних движений — без суеты.

Баг'ран, стоявший чуть поодаль, тяжело вздохнул и снова принялся за свое:

— Чтоб его мороз сковал по самые уши… — проворчал он и ударил кулаком по стволу ближайшего кор'андуба. Удар вышел крепким, но скорее от раздражения, чем от желания повредить дерево.

Рок хмыкнул и, наклонившись, сгреб снег в ладони, лениво запустив его в сторону друга.

— Остынь, — бросил он с полуулыбкой. — А то ты скоро сам загоришься от всей этой ненависти.

Тем не менее Баг не воспринял жест с юмором. Он резко обернулся, в глазах сверкнуло недовольство.

— Расслабься, все не так уж и плохо, — примирительно сказал Рок, поднимая руки, будто сдаваясь. — Пройдем мы это испытание, вот увидишь.

— Да не в испытании дело! — повысил голос Баг, раздраженно морща лоб. — Дур'гаш должен был учить нас, а вместо этого…

Он не стал заканчивать — и так было понятно. Он уже говорил это десятки раз. Просто выдохнул и продолжил тише, с горечью:

— Гоняет нас по лесу целый год. Ловушки ставим, шкуры таскаем… Не обучение, а рабство какое-то.

Рок кивнул, разделяя недовольство друга. Еще год назад они, два юных орока из одного род'зара, решили вступить в касту воинов. Им определили наставника — всем известного Дур'гаша. Казалось, все идет как надо: он был ветераном, опытным бойцом. Но реальность оказалась далека от ожиданий. Вместо тренировок были одни лишь поручения, мелкие задания и бесконечная возня.

— Уже поздно жаловаться, — вздохнул Рок. — Осталась неделя, и мы получим допуск к проверке. Потом — свобода. И, уверен, мы справимся.

— Да я не о том... — пробурчал Баг, направляясь к тропе. Его шаги были тяжелыми, плечи — чуть опущены. — Такое чувство, что мы что-то упустили. Как будто потеряли часть себя среди этих сугробов.

— Может, и так. Но все же, ты вспомни — мы не просто гуляли. Тренировались, выживали.

Баг молча кивнул. Глаза его были устремлены вперед, за горизонт.

— Если сомневаешься, может, оно того не стоит? — осторожно спросил Рок, предчувствуя очередную резкую реакцию.

— Даже не начинай, — отрезал Баг. — Уже решили. Каста воинов.

— Чем другие касты плохи? Строители, к примеру.

— Я же сказал — это просто не мое. — Баг фыркнул.

— Ладно, ладно. Раз решили — идем до конца, — пожал плечами Рок. — Тогда нечего поносить Дур'гаша. Он свое отработал, а дальше — уже наше дело.

С этими словами он выхватил топорик из-за пояса, развернулся и метнул его в сторону ближайшего дерева. Оружие просвистело в воздухе и вонзилось точно в центр ствола. Звук был глухим и мягким — как удар сердца в полной тишине.

— Ну? Давай, покажи, чему научился, — с ухмылкой бросил он другу.

Баг не заставил себя упрашивать. Он поддел один из топориков и метнул его с резким взмахом. Однако лезвие ушло в сторону, оружие зарылось в снег где-то сбоку от цели.

— Отлично… — с иронией протянул Рок. — Теперь еще и копаться будем.

Баг насупился, но не сдался. У него на поясе все еще висели запасные «заряды». Еще один бросок — на этот раз удар по касательной, и лишь ободранная кора подтвердила попадание. И только третий бросок оказался удачным — четкий удар, приятный стук стали, утопающей в древесине.

— Все же тебе поднажать бы, — сказал Рок, отправляясь в сторону мишени.

— В испытании метания и не будет, — проворчал Баг.

— А в жизни будет. Особенно если доберемся до стана рубак.

Они отыскали утерянный топор, покопавшись в снегу, и направились дальше.

Путь был долгим, и тишина начинала раздражать. Рок'танин сдвинул брови, бросил взгляд на угрюмую спину брата и хмыкнул себе под нос. Ему, как обычно, не сиделось спокойно.

— Слушай… — начал он и притормозил, будто проверяя, слышит ли Баг. Тот не обернулся, но ухо чуть дернулось — значит, слушает.

Рок вздохнул мечтательно, глубоко, с театральной тяжестью, будто только что вернулся с поля битвы. Или, скорее, из любовного логова.

— Вчера вечером… виделся с Тул'марой.

Он протянул каждое слово с особой медлительностью, будто смакуя не само воспоминание, а вкус жареной печени. На лице появилась довольная, хитрая улыбка.

— Ну, помнишь? Та дула, с которой я пропал после травяного пира. Та, что с пламенем в волосах и глазами как смола. И она действительно оказалась просто огонь!

Баг не ответил. Даже не замедлил шаг. Лишь слегка повернул голову, чтобы убедиться: брат все еще не замолчал.

— А еще! — Рок подался вперед, понизил голос и заговорщически усмехнулся. — У нее, оказывается, сест'ду есть. И не просто какая-нибудь — прямо сочная, точно... Такая… ну, такая… — он сделал руками что-то вроде двух полумесяцев и приподнял брови, словно сам себе не верил. — Формы — ух! Глаз не отвести.

Он прикусил губу, хрюкнул от восхищения и шлепнул себя по бедру.

— Представляешь? Я с Тул'марой, ты — с ее сест'ду, и дальше… ну, сам понимаешь.

Он пошевелил бровями, подмигнул, сделал пару неловких, но красноречивых жестов, явно намекая на продолжение, но быстро осекся — Баг смотрел на него как на дурака.

— Ты чего такой? — Рок слегка нахмурился, но голос его все еще был легким, насмешливым. — Ну, ты же понял, о чем я?

Баг молчал, будто и не услышал вовсе. Потом медленно покачал головой — не от раздражения, а скорее от бессилия. Словно отмахиваясь от назойливого насекомого.

Рок вздохнул с легким разочарованием, но не сдался:

— Не нравятся? Это из-за того, что они трав'таки, да? — спросил он, склонив голову набок и поднимая бровь. В голосе появилась игра, как будто он специально пытался поддеть брата.

— Что за хрень у тебя в голове, брат'х?! — взорвался Баг. Голос его зазвенел резко, почти с яростью, и вспыхнуло то самое — огонь в груди, который не погас даже после тренировки. — Плевать, кто она и откуда. Хоть с юга, хоть с севера. До тех пор, пока я не пройду испытание — все остальное мусор.

Он резко сжал белый кулак и ударил себя в грудь, тяжело, с глухим звуком — как будто закреплял клятву.

— Это важно, — сказал он тише, но жестче. Глаза горели. — Только это.

Рок остановился на полшага, глядя ему вслед. Несколько секунд он молчал, потом поднял руки в примиряющем жесте:

— Ладно, ладно, понял. Не в настроении. Только не ори, а то грот'дулы испугаются, — буркнул он, и уголки его рта снова дрогнули. — У каждого свой путь. Я вот, например, считаю, что хорошо драться лучше всего на сытый желудок… и не только желудок, если ты понимаешь, о чем я.

Он рассмеялся — коротко, с хрипотцой. Смех его был как теплый костер: не обжигающий, но живой. Он не хотел спорить, просто дразнил. Как брат. Как всегда.

Стены форта показались вдалеке, его силуэт колыхался в белесой дымке морозного воздуха. Снег под ногами хрустел, ветер пробирал до костей, но оба шагали неторопливо. Спешить было некуда.

Когда Рок все же решил вернуться к острой теме, его голос прозвучал мягче обычного — сдержанным, почти осторожным. Он словно старался не задеть друга и не вызвать очередной всплеск раздражения:

— Ты не думал, что причина твоего беспокойства и ощущения неподготовленности не из-за Дур'гаша? А, может быть… совсем из-за другого орока?

Баг удивленно взглянул на него, одна бровь поднялась вверх. Взгляд был вопросительным, на лице читалось легкое замешательство. Но в следующую секунду он, похоже, все понял.

— Ты про Рек'халлина? — спросил он, чуть нахмурившись.

Рок медленно кивнул, внутренне напрягаясь — он ожидал завязки очередного спора. Однако вместо этого Баг на удивление сохранил полное спокойствие. Он лишь пожал плечами, словно вопрос показался ему не особенно значимым:

— Не понимаю, чего ты к нему привязался? Он обычный шам'маг. А наши с ним разговоры — это так… просто болтовня. Без особого смысла.

— Вот именно, — Рок покачал головой, в голосе его появилась настойчивость, даже упрек. — Болтовня. А в это время мы могли бы тренироваться. Могли бы оттачивать приемы, добавить пару кругов… готовиться. Вместо разговоров ни о чем.

Баг медленно кивнул, не споря. Его взгляд помутнел — он явно обдумывал сказанное, но что-то внутри сопротивлялось простой логике.

— Я думал об этом, — проговорил он после паузы. Голос звучал тихо, с нотками сомнения. — Звучит правильно. Но… не знаю. Есть во мне ощущение, будто мы с ним связаны. Будто эти разговоры нужны. И важны.

— Просто ощущение? — переспросил Рок, в голосе скользнула едва уловимая насмешка. Он остановился, резко развернувшись к другу, и теперь в его взгляде читалась досада. — Иногда, брат'х, я тебя совсем не понимаю. Ты хочешь готовиться, хочешь стать воином — но сам отвлекаешься на то, что даже объяснить не можешь.

Баг'ран опустил глаза. Он вздохнул, плечи слегка поникли, пальцы невольно сжались в кулаки. Меж бровей залегла тонкая морщина.

— Да… — с трудом выговорил он. — Иногда я и сам себя не понимаю.

Слова прозвучали глухо, словно вырвались сквозь толщу внутренних сомнений. Он знал, что ничего убедительного сказать не может. Только это чувство… это внутреннее знание, будто есть нечто важное, скрытое за разговорами с шам'магом. Что-то, чего он пока не способен осмыслить — но и проигнорировать не может.

Рок долго смотрел на него молча. Потом отвернулся, и остаток пути они шли в тишине — не ссора, но тяжелое раздумье лежало между ними.

До форта было рукой подать, его очертания отчетливо проступили сквозь легкую дымку. Хруст снега под ногами, ветер, играющий с краем плаща, да неспешные шаги — все это создавало ощущение временного покоя.

И хотя их разговор остался без финальной точки, напряжение медленно отступало. Мысли, будто волны, разносились по разуму, оставляя за собой лишь шорох следов на снегу.

Урок стойкости

Глав'град, настоящее

Дел'зар осторожно поставил тяжелый поднос на стол и с демонстративной торжественностью снял металлическую крышку, скрывавшую содержимое блюда. Под ней оказалась целая гора подрумяненного мяса, щедро усыпанного специями и сушеными травами. Терпкий аромат тут же наполнил ставку, распространяясь невидимой волной, пробуждая аппетит даже у тех, кто еще минуту назад не чувствовал голода.

Аль'гор, по праву хозяина, взял первый кусок, небрежно махнув рукой в сторону гостя, сидевшего на другом краю стола. Баг'ран медленно переложил сочный ломоть мяса тур'горна к себе на тарелку и вдохнул манящий запах. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах на миг промелькнула тень предвкушения.

Слуга поклонился и вышел, оставив собеседников наедине. Ороки тут же начали рвать мясо руками, с голодной жадностью вгрызаясь в добычу — как звери, почувствовавшие свободу. Вскоре Аль'гор, слегка насытившись, повернулся к своему гостю:

— Итак… Каков был итог твоего испытания?

Он ненадолго замолчал, давая Багу время проглотить очередной кусок. Но видя, что тот все еще молча ест, клан'гар продолжил с ироничной догадкой в голосе:

— Хотя что тут спрашивать. Раз ты сидишь передо мной, стало быть, прошел его с честью, как и другие.

Баг'ран отложил обглоданную реберную кость, вытер руки полотенцем и покачал головой. Его движения были неторопливы, в голосе сквозила тяжесть, которая словно шла изнутри:

— Нет. Все было иначе. В моем испытании не было ни чести, ни гордости. Только боль. Только страдание.

Аль'гор приподнял брови, слегка откинувшись назад. Слова Баг'рана вызвали не просто интерес — они задели нечто глубинное.

— Хм… Это необычно, — произнес он, голос стал чуть тише, вдумчивее. — Большинство преувеличивают свои подвиги, а ты, похоже, наоборот. Это уже само по себе заслуживает внимания.

Он сосредоточенно посмотрел в глаза собеседника — не с недоверием, а с искренним желанием разглядеть правду до того, как она будет произнесена вслух.

— Преуменьшая свои страдания, воин теряет часть своей силы, — спокойно подтвердил Баг. Его голос звучал глубже, каждое слово произрастало из глубины его опыта. — Именно тогда я впервые по-настоящему понял, что значит идти путем боли. Не философствовать о нем, а действительно вступить на него.

Аль'гор не перебивал. Он откинулся в кресле, скрестив руки, и замер, ожидая более подробных объяснений. Но Баг не торопился с продолжением. Он вновь взял кусок мяса, откусил и, не торопясь жуя, уставился на огонь, пляшущий в камине. Его молчание не раздражало, наоборот — казалось уместным, даже нужным. Он будто давал словам созреть.

— Дур'гаш дал нам одобрение, — наконец заговорил он. В голосе мелькнула легкая горечь. — Хотя, как оказалось, это одобрение не имело большого значения. На следующий день было назначено испытание боем. Думаю, ты знаешь, как оно проходит: один на один, без оружия, до тех пор, пока кто-то не сдастся. Победитель идет в выбранный им стан воинов. Проигравший — либо в другую касту, либо на повторный цикл.

Аль'гор кивнул:

— Знаю. С тех пор, как я проходил его сам, мало что изменилось.

Баг'ран медленно опустил взгляд, голос его стал тверже:

— Мой брат'х Рок'танин прошел испытание блестяще. Забил противника в самом начале. Но у меня все вышло иначе. Бывает так: ты идешь на бой с верой, а удача отворачивается от тебя. Или, может, это просто был очередной урок.

— Тебе попался сильный соперник? — уточнил Аль'гор с интересом, уже догадываясь, к чему ведет рассказчик.

— Не просто сильный, — кивнул Баг. — Он был полон ненависти. Это был Шерст'пал. Мы уже встречались в прошлом, и та встреча закончилась для него плохо. Думаю, он все это время ждал реванша.

— Но ведь он пострадал — потерял часть руки. Получить такого противника — значит получить преимущество, — задумчиво заметил Аль'гор.

— Казалось бы, — спокойно ответил Баг. — Но он вернулся не слабее. Его новая рука — стальная перчатка. Протез. Устрашающий. Весомый. И, как ни странно, допущенный к испытанию. Его посчитали частью тела, а не оружием.

Аль'гор нахмурился, но промолчал.

— Его удары были страшны, — продолжил Баг. — И, хотя Рок помог мне составить план — измотать его, дать стальной перчатке стать тяжелой и неэффективной, — в итоге я все равно ошибся. Он устал, да. Он начал терять ритм. И все же... один удар. Один промах. И все рухнуло.

— Ты не сдался? — с легким волнением спросил Аль'гор.

— Нет. Хотя мог. Хотя должен был. — Баг посмотрел в сторону, в угол комнаты, словно увидел в нем свой призрак из того самого дня. — Удары сыпались как снег в бурю. Боль окутала меня. Но я не сдался. Ни из упрямства, ни из гордости. Просто… потому что чувствовал: если сдамся, перестану быть собой.

— И что решило воинское собрание?

— Что оба мы прошли. Я — за стойкость. Он — за неотступность. Победы не было. Но был путь.

Аль'гор на мгновение задумался. Затем медленно кивнул:

— Странный исход… И все же, возможно, в нем больше истины, чем в обычной победе.

Он взглянул на Бага чуть иначе, чем прежде — с оттенком уважения, не показного, а подлинного.

— Твоя жизнь полна парадоксов, белокожий воин, — произнес он негромко. — Если бы ты проходил испытание у нас… твой исход, скорее всего, был бы признан поражением. И тебя не приняли бы в касту воинов.

Баг'ран слегка кивнул, без обиды, без упрека. Лишь с пониманием — и принятием этого как еще одного возможного поворота судьбы. Казалось, мнение главы чужого клана о событиях давно минувших зим не имело для него ни веса, ни значения.

Аль'гор на мгновение прищурился, будто ожидая ответа или возражения, но, не получив ни того, ни другого, вернулся к трапезе. Его движения стали спокойнее, без прежней торопливости. Он неспешно отрывал очередной сочный кусок и тщательно пережевывал, позволяя вкусу расцвести в полной мере. Только мельком он взглянул на Баг'рана, который сидел, казалось бы, скучая, будто уже мыслями ушел в иные времена и места.

Не желая упускать драгоценное время, Аль'гор все же вновь заговорил:

— Предполагаю, что дальше ты, вместе со своим брат'хом, отправился в один из воинских станов?

Баг кивнул — коротко, безэмоционально. Отрицать очевидное не имело смысла.

— Я видел отчеты. Они противоречивы, а потому вызывают интерес, — продолжил Аль'гор, откладывая кость на край тарелки. — Думаю, многие вопросы отпадут, если ты сам расскажешь. Но есть один, который особенно не дает мне покоя: как тебя, с такими исходными данными, занесло именно в стан рубак?

На губах Бага появилась легкая улыбка. Воспоминание, всплывшее в памяти, было, очевидно, слишком живым, чтобы его можно было скрыть или отвергнуть.

— У меня нет разумного ответа, — признался он с почти детской откровенностью. — Просто когда-то один мелкий снег'хан увидел могучего воина с кастетами, способного черпать силу духов, и решил, что хочет стать таким же. Никаких скрытых причин — только вдохновение.

Аль'гор кивнул, не удивленный, но явно не удовлетворенный этим объяснением.

— Да, такое случается. И все же… меня поражает другое. Как тебя, обладавшего на тот момент весьма посредственными показателями, допустили в стан, известный своей жестокостью? Рубаки ведь пошли от трав'таков, они не прощают слабости. А сам стан находится за пределами ледяных земель, на стыке здравого смысла и суровой дикости.

Баг слегка вскинул брови. Словно сам вопрос показался ему странным.

— А разве кто-то мог меня остановить? — с легкой ухмылкой спросил он.

— Напрямую — вряд ли, — признал Аль'гор. — Но существуют процедуры, рекомендации, внутренняя проверка перед отправкой. В конце концов, ты должен был вылететь оттуда еще на пороге.

Баг замолчал. Его взгляд стал тверже, а голос, когда он заговорил, обрел холодную, выверенную четкость:

— Что могу сказать… Я был настойчив. Терпелив. Я умел переносить боль — и, быть может, даже искал ее. Я не свернул с пути, не отступил. Просто продолжал идти.

Он сделал паузу. Воспоминание, судя по выражению его лица, было не из легких. Однако он не отвернулся от него, наоборот — позволил себе немного замедлиться, будто вспоминая запахи, ощущения, звуки тех дней.

— Возможно, именно это и стало причиной, по которой они меня не отторгли. Рубаки уважают силу, да. Но больше — они уважают дух. Выдержку. Готовность страдать, но идти до конца. Мне это было близко… и тогда, и сейчас.

Аль'гор слушал молча, лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнул свет интереса. Он не стал делать выводов вслух, но с каждым словом все внимательнее всматривался в собеседника, словно пытаясь рассмотреть в нем те самые качества, о которых тот говорил.

— То есть… на тот момент ты считал, что нашел свое место, — тихо произнес он, отодвигая пустую тарелку.

— Тогда — да, — ответил Баг. Его голос стал тише, но в нем все еще оставалась ясность. — Слишком многое в моей жизни было зыбким и временным. А там — я почувствовал опору. Пусть и сделанную из стали, костей и крови.

Аль'гор кивнул, но тут же добавил:

— Однако, судя по твоему взгляду, что-то пошло не так.

Баг медленно вдохнул. Внутри него поднялась волна воспоминаний — густая, холодная, с привкусом утраты. Он почувствовал, как что-то сжалось в груди. И все же — он был готов говорить.

— Все пошло не так почти сразу…

Рубаки приветствуют тебя

Срединные земли трав'таков, стан рубак, прошлое

Зеленый кулак с хрустом врезался в скулу серокожего орока. Рок'танин дернулся и рухнул на утоптанную землю тренировочного плаца, подняв в воздух легкое облако пыли.

— С этим закончили, — процедил сквозь зубы мускулистый трав'так, лениво протирая костяшки пальцев. В его голосе звучала наигранная скука, будто избиение вновь прибывших было для него обыденным утренним ритуалом, лишь разминкой перед предстоящими делами. Кивнув сородичам, он велел убрать бессознательное тело прочь. Затем указал подбородком на Баг'рана, стоящего поодаль. Двое орков, крепко вцепившись в его запястья, надежно удерживали белокожего новичка, не давая тому вмешаться.

— Теперь твоя очередь, снежок, — ухмыльнулся победитель, обнажая крупные острые клыки. В его глазах плескалась насмешка, смешавшаяся с холодным предвкушением.

Крепкие пальцы на запястьях разжались, даря Багу иллюзорную свободу. Однако вместо облегчения в затекших руках пульсировала боль, а поднимающаяся из глубины сознания ярость кипела в груди, требуя выхода.

Между тем он понимал — это будет бессмысленная попытка. Даже Рок'танин, будучи куда более опытным бойцом, пал, будто сегодня первый раз в жизни схлестнулся в рукопашную.

Теперь Баг оказался лицом к лицу с Гром'заром-Побеждающим, поджарым зеленокожим орком — неформальным лидером трав'таков из состава рекрутов. Взгляд Гром'зара был тверд и спокоен. Он уже знал, чем все закончится.

Самый опытный, жестокий, он собрал вокруг себя стаю более слабых, натаскивая сородичей и превращая их в негласную группу поддержки. Его ненависть к серокожим лед'гарам не нуждалась в словах — она ощущалась в каждом жесте, в каждом взгляде.

Когда он впервые увидел белокожего новичка на границе стана, у него внутри будто вспыхнуло пламя. Новый звереныш, белая кость среди зеленого стада — идеальная жертва. Сломать его, унизить, втоптать в землю. Чтобы каждый лед'гар понял: среди трав'таков им нет места.

Гром'зар стоял и ждал. Он хотел, чтобы Баг напал первым, чтобы при свидетелях сокрушить дерзкого чужака даже тогда, когда ему дали преимущество. Сейчас он мог позволить себе такую роскошь.

— Нападай! — взревел он, демонстративно подставляя щеку. — Давай, ударь! — его губы скривила усмешка, в глазах мелькнул холодный блеск хищника.

Баг сплюнул в пыль. Его голос прозвучал ровно, почти равнодушно:

— Потешай эго с кем-нибудь из своих дружков, — отрезал он. — Мне нет нужды играть по твоим правилам.

Он развернулся и, не торопясь, пошел к краю плотного живого кольца. Каждый шаг был тяжелым, словно его тянули назад цепи. Может ли протест одного поколебать силу толпы? Мысленно он уже знал ответ, но упрямство гнало его вперед.

Когда он приблизился к одному из орков, тот мгновенно метнулся, нанося размашистый удар. Баг успел увернуться, но против него была вся толпа. Несколько рук и ног хлестнули одновременно.

Он пошатнулся, потерял равновесие и рухнул в пыль.

Это была не вспышка гнева. Это была показательная казнь.

Удары — один за другим. Слепо. Беспорядочно. Все тело ныло. В голове — звенящая пустота. Он не знал, где лицо, где руки. Он просто падал. Все глубже. Все ниже. Смех... топот... грязь на зубах... слезы?

Когда Баг'ран наконец потерял сознание, над плацом пронесся довольный хохот, питаемый похвалой лидера. Толпа медленно рассеялась, оставив на утоптанной земле два помятых, грязных тела.

* * *

В центр тренировочного плаца вышел низкорослый широкоплечий орк. Обнаженный по пояс, он шагал размеренно и уверенно. Гладко выбритая голова блестела на солнце зеленоватыми отблесками, будто специально отполированная. Мускулистое поджарое тело покрывали пестрые татуировки, каждая из которых говорила о пройденных испытаниях, победах и достижениях. Боевые символы преобладали числом среди других, как и было положено почетному воину в годах. Перед строем предстал Метк'сарин-Стремительный, старший инструктор стана рубак.

Он прошел вдоль выстроившихся в линию рекрутов, не торопясь, с хищным вниманием изучая их лица — усталые, вымотанные, но еще не полностью сломленные. В его взгляде читалось желание добить остатки гордости и пошатнувшегося упрямства.

— Что ж, — начал он, голос был сух, с колючей усмешкой. — Свою неуклюжесть и тупость вы, похоже, временно компенсировали.

Он бросил цепкий взгляд на стоящего ближе всех серокожего орока, в котором легко узнавался Рок'танин. На мгновение губы Метк'сарина скривились в подобии сожаления, но оно быстро растворилось.

— Однако солнце еще высоко. А значит, у вас есть шанс закрепить свои убогие успехи.

Он сделал паузу, глядя в серое марево над горами, словно прикидывая, сколько в этих телах еще осталось сил. Потом указал рукой вдаль.

— Марш-бросок до талой равнины и обратно. Исполнять!

Строй орков сдвинулся с места. Зеленая лавина с редкими вкраплениями серых тел потекла вперед. Локти, толчки, выкрики, короткие насмешки — не из дружбы, а из привычки к соперничеству. Особенно доставалось лед'гарам. Их давили, задевали, осыпали подзатыльниками, как бы между прочим, но с явным прицелом.

Баг'ран и Рок'танин давно знали, что такое быть чужаками. Очередная утренняя стычка только усугубила их положение. Три круга «воспитания» вместо одного — этого не прощают. Они отстали от основного строя, сбившись чуть в сторону, туда, где было тише.

Рок слегка толкнул Бага локтем, давая знак.

— Разговор есть, — негромко произнес он, мотнув головой назад.

Когда они достаточно отстали от строя, чтобы голоса не слышались сквозь гул толпы, Рок заговорил снова:

— Ты будешь в ярости... но я решил уйти.

Баг'ран стремительно остановился, словно налетев на невидимую стену. Пыль поднялась вокруг ног.

— Что? — выдохнул он, сбитый с толку.

Рок махнул рукой, подгоняя — нельзя просто стоять на виду. Они снова двинулись вперед, улавливая темп.

— Что это значит? Мы тут уже полгода. Мы держались... держимся.

— Посмотри на нас, Баг. Это... Это уже не жизнь. Я каждый день просыпаюсь с ощущением, что стал пустым местом. Мне не было так больно и стыдно никогда в жизни.

— Думаешь, мне лучше? — тихо возразил Баг, пытаясь сохранить самообладание. — Это и есть путь воина. Тяжелый, да. Но мы знали, на что шли.

Рок молчал. Потом, сжав кулаки и пересиливая нехватку воздуха, он все же продолжил:

— Я думал. Долго. И пришел к решению. Хочу попробовать другой путь.

— Какой путь? — голос Бага стал резче.

— Я ухожу к ратникам.

Баг даже не стал спрашивать, верно ли он понял. Реакция была мгновенной:

— Ты чего?! Ратники? Серьезно? Да они ж... ну, слабаки! Мы ж не ради этого шли!

Рок остановился и повернулся к нему, глаза горели:

— Мы? Или ты?

Баг остолбенел.

— Вспомни, кто всегда говорил, что хочет стать великим рубакой? Ты. Ты и только ты. А я... я просто шел за тобой. Потому что ты был мне брат'хом.

Колкие слова хлестнули по сердцу, оставляя незримые шрамы.

Баг ощутил, как что-то в нем ломается. Всю жизнь он считал, что они с Роком одно целое. Два бойца, одна мечта. Но теперь понял — он действительно никогда не спрашивал, чего хотел Рок. Он просто шел своим путем, ожидая, что тот всегда будет идти рядом. И Рок шел. Молчал. Терпел. А теперь — сломался.

В горле пересохло. Он хотел сказать хоть что-то — оправдаться, вспылить, поспорить — но ничего не приходило в его взбудораженный разум. Лишь глухое, тупое чувство вины.

Поняв, что уже порядком отстали от толпы, они вновь перешли к стремительному бегу, пытаясь сократить дистанцию.

— Почему ты не сказал мне раньше? — наконец выдавил Баг, пытаясь контролировать сорванное дыхание.

— А смысл? Ты всегда злишься. Если речь заходит о чем-то, что уводит нас в сторону от стана рубак, ты впадаешь в ярость.

Молчание повисло между ними, тягучее, как болотная жижа под ногами.

Баг'ран смотрел в землю. Созерцал, как его ступни проваливаются в грязь, поднимая мутные брызги. Он понимал — переубедить Рока уже невозможно. Но еще хуже было то, что он осознавал: у него просто нет на это права.

Перед ними распахнулась талая равнина — сырой, растаявший простор. Вода от горных снегов струилась между кочками, превращая землю в вязкую кашу. Орки, прошедшие здесь первыми, уже замесили глину, и теперь каждый шаг отдавался в теле болью и холодом.

И вот, среди скользкой жижи, под грузом грязи, стали, вины и неизбежности, двое братьев бежали в молчании, каждый по-своему принимая перемены.

Рок легонько коснулся плеча Бага и кивнул вперед:

— Надо ускориться, догнать остальных. Не хочу, чтобы в мою последнюю ночь здесь нам приписали еще и опоздание.

Баг'ран медленно вышел из вязкого тумана мыслей. Он повернулся к другу, в голосе его все еще дрожала слабая надежда, похожая на тлеющий огонек в уже почти догоревшем костре:

— Значит... ты окончательно все решил?

Он знал ответ, чувствовал его кожей, но все равно надеялся, что Рок передумает, отступит. Что, может, это был просто порыв на фоне боли и усталости. Однако где-то глубоко, под слоями отречения, Баг осознавал: решение зреет давно. Это был итог — не вспышка, а завершенная линия.

— Да, — коротко ответил Рок. Его голос звучал ровно, но в нем звенела тихая, почти незаметная грусть. — Я объявлю об этом утром, на построении.

Они преодолели еще несколько сотен шагов, прежде чем Баг нашел в себе силы заговорить снова. Слова давались с трудом, будто каждый слог был занозой, впившейся в плоть:

— Брат'х... ты ведь знаешь, я не смогу уйти с тобой. Я не могу — не должен. Это не путь, по которому я готов идти.

Рок кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, почти спокойным. Но глаза… В них застыла глубина, полная тоски и смирения.

— Знаю. И не прошу. Я лишь надеюсь, — его голос стал тише, — что мы еще встретимся. Пусть каждый из нас пойдет своей дорогой… и найдет то, что он заслужил.

Он ускорил шаг, стремительно уходя вперед. Застывшая грязь под ногами затрещала, невольно напоминая звук разрываемых уз. Холодный ветер трепал его темные волосы, будто прощаясь.

Баг'ран остался один. Что-то внутри оборвалось, точно канат, перетертый временем и невзгодами. Камень, тяжелый и сырой, придавил грудь.

Мир стал размытым. Все плыло, как будто взор заволокло серым туманом. Он не слышал больше ни шагов, ни ветра, только собственное дыхание. Глубокое. Неровное.

Он чувствовал: линия их судеб переломилась. Отсюда они двинутся разными дорогами. И возможно... больше никогда не встретятся.

Там, где скрывается ярость

Срединные земли трав'таков, стан рубак, прошлое

Низкие, тяжелые тучи заволокли небо, придав ему гнетущую серость. Воздух будто сгустился, наполняясь невидимым грузом — холодным предвестником дождя. Пахло мокрой землей и промозглым страхом. Утро не принесло облегчения: свет так и не пробился сквозь свинцовые толщи облаков. Даже солнце словно отвернулось от мира, решив не становиться свидетелем грядущего.

На утоптанной земле в молчаливом строю замерла ровная шеренга рекрутов. Линию прерывала лишь одна бледная фигура — орок, сделавший шаг прочь.

Метк'сарин, хмурый в своем суровом молчании, медленно шел вдоль замерших фигур. Шаги были размеренными, словно счет времени до чего-то неотвратимого. В голове у него все еще звучали слова, только что произнесенные Рок'танином.

Еще один лед'гар сломался. Очередной отказ. Это не было редкостью — даже трав'таки порой не выдерживали. Но Рок'танин отличался. Он не блистал, однако имел стержень. Подавал надежды, какие редко встречались среди его соплеменников. И теперь — отказ. Добровольное отречение.

Метк'сарин остановился перед Баг'раном, выжидая. Белокожий, стоявший с прямой спиной, не отвел взгляд. В голубых глазах отражалась стальная решимость — и хмурое, безмолвное прощание. Все уже было решено. Баг остался.

Инструктор медленно кивнул — не одобрительно, но признавая выбор. Затем шагнул назад, и его голос хлестко рассек утреннюю тишину:

— Это — позор.

Он сделал короткую паузу, позволив каждому ощутить вес этих слов.

— Однако право на уход — неоспоримо. Все вы слышали признание этого рекрута. Он покидает наш стан добровольно, и по договору между народом травы и народом льда мы не имеем права ему помешать.

Метк'сарин говорил холодно, почти отстранено, как о чем-то грязном, но необходимом.

— Да, этот рекрут уйдет без последствий. Мы не тронем его. Таковы правила. Лед'гары живут по иным кодексам.

Среди трав'таков послышалось негромкое фырканье. Несколько бойцов злобно покосились на Рок'танина, стоящего поодаль. Они знали: будь он одним из них — наказание было бы неминуемо. Его бы избили, выжгли клеймо, выбросили как труса. Но серокожим позволено то, что им — нет.

Метк'сарин усмехнулся безрадостно.

— Я приведу Рычл'сура, — сказал он. — Пусть засвидетельствует добровольный уход своего соплеменника. Формальности, да. Но даже они — священны.

Резко развернувшись, он направился в сторону командной ставки.

— Вольно!

Голоса за его спиной не последовали. Только одно брошенное в спину слово догнало его из глубины строя:

— Какой прах'зар...

Он не обернулся. Все уже было сказано.

* * *

— Слабак. Мне стыдно, что до сего дня я стоял с тобой в одном строю, — процедил Гром'зар, растянув губы в кривую ухмылку. И, не мигая, плюнул Рок'танину прямо в лицо.

Тот вздрогнул. В его взгляде вспыхнула искра — мимолетный отблеск гнева, — но он не двинулся с места. Все внутри него горело, однако мысль о скором уходе, о том, что издевательства вот-вот закончатся, удерживала его от ответа.

Гром'зар ждал. Он наслаждался молчанием, жаждал его нарушить. Он хотел вспышки, скандала, крови — но Рок'танин просто смотрел. Ни слова. Ни звука.

Время ускользало. Метк'сарин мог вернуться с минуты на минуту, и с ним — лед'гаровский свидетель. Тогда наказывать «труса» станет поздно.

Понимая это, Гром'зар резко шагнул в сторону — к тому, кто все еще стоял в строю. К тому, кто остался.

— А ты, снежок? — голос его зазвучал еще ядовитее. — Почему не последовал за своей подружкой?

Он уловил, как потемнели голубые глаза Баг'рана — и улыбнулся шире, как хищник, учуявший раненую дичь.

— Что, будешь молчать? Глотать унижение, как последняя сосулька?

Ответа не было. Только ледяное, глухое молчание. И это бесило.

— Ну-ну, молчи. Молчи, красотка. Я дам тебе новую роль. Когда твой дружок уйдет — ты станешь моей лин'дул. Повеселимся. А пока... — Гром'зар начал расстегивать штаны, — получи мою метку. Чтобы все знали, что ты мой.

Соратники, находившиеся по бокам, расступились, отшатнулись, словно позорный акт мог отбросить на них капли мерзкого клейма.

Баг'ран застыл. Понимание происходящего пришло не сразу. Затем его лицо исказила судорога. Гнев — не просто вспыхнул. Он взорвался.

Сердце — в ушах. Руки — будто не его. Мысли исчезли. Осталась только ярость. Она визжала в костях, в пальцах, в горле. Он рванулся. Без слов. Просто толчок. Тело вздрогнуло, мышцы налились сталью. Желтый туман перед глазами. Сознание отключилось, и остался только инстинкт.

Кулак — белый, будто вырезанный изо льда — пронесся по воздуху и врезался в скулу Гром'зара. Тот подлетел в воздух, как тряпичная кукла, и с глухим шлепком врезался в сырую землю.

Трав'таки замерли. Их лидер — гордый, неуязвимый — пал. Лежал без движения.

Дыхание Баг'рана было тяжелым. Его глаза пылали. Он рычал — не как орок, как зверь. Он больше не был тем, кем был мгновение назад. Гнев обрел плоть, ярость нашла своего адепта.

Тишина продлилась лишь миг. Кто-то закричал — и толпа рванула вперед.

Первый удар — в лицо. Баг не уклонился. Кровь хлынула из носа, но боли он не чувствовал. Она сгорела в его ярости. Он взывал к ней, требовал, и она давала силы. Зачерпнув сполна, он ответил. И каждый удар ломал, крушил, отбрасывал.

Он был бурей. Самой безумной, разрушительной.

Рок'танин наблюдал, пребывая в глубоком замешательстве. Это и в самом деле был его брат? Зверь, что сыплет ударами, как хлыстами, сокрушая толпу орков?

Рекруты окружили белокожего безумца. Они пытались сделать хоть что-то: сбить, повалить, задавить числом. Но он двигался вперед, точно стихия. Удары летели со всех сторон, однако Баг продолжал отвечать — раз за разом, как механизм, как одержимый духом войны.

И все же... у всего был предел.

Жар в его глазах начал гаснуть. Рывки стали короче. Руки — тяжелее. Толпа почувствовала подступающую слабость. Они налетели новой волной.

И вот Баг'ран рухнул. Белое тело, измученное, окровавленное, обмякло.

Трав'таки не остановились. Они пылали гневом, жаждали мести. Окружили его.

Предчувствуя опасность, Рок'танин метнулся в бой. Он бросился, стремительно врезался в толпу, точно нож, пронзающий плоть. Несколько орков упали. Началась новая потасовка, которая, впрочем, быстро стихла. Серое тело исчезло, поглощенное непобедимой массой.

И не осталось ничего, кроме криков, ударов и топота.

Лишь серое, низкое небо нависало над плацом. Без солнца. Без звука. Оно смотрело на происходящее — и опускалось все ниже и ниже.

И в этом глухом, вязком молчании, среди грязи и крови, медленно пришла безысходность.

* * *

— Надо что-то делать! Немедленно останови их! — выкрикнул серокожий орок, впадая в панику. Его голос дрожал, срывался, захлебывался от ужаса.

Однако Метк'сарин просто стоял. Он не шелохнулся. Лишь с едва заметным прищуром продолжал наблюдать за происходящим. Его лицо было словно высечено из камня — холодное, бесстрастное.

Еще недавно он отыскал Рычл'сура, и вместе они поспешили к плацу. Несмотря на это, уже издали стало ясно: они опоздали. На их глазах разверзлась небывалая схватка. Белокожий орок, будто одержимый древним духом, ворвался в гущу трав'таков, яростно преодолевая любые попытки сопротивления. Один против десятков — в начале казалось, он был способен победить. Он сокрушал все на своем пути, ломая преграды, давил толпу. Метк'сарин, хоть и привыкший ко всякому, не мог скрыть легкого оцепенения. Этот рекрут, которого он считал тихим, малополезным... превратился в грозное оружие.

Но все имеет предел. Трав'таки взяли верх. Толпа обрушилась, поглотила, захлестнула. Теперь оба лед'гара лежали на земле, принимая последнее, что может дать стан рубак тем, кто посмел пойти против его обитателей.

— Как? — только и прошептал Метк'сарин, глядя на хаос. Голос был глухим, будто идущим не от горла, а изнутри. — Их уже не остановить. Теперь только духи решат, чем все закончится.

— Духи? — Рычл'сур повернулся к нему резко. Его лицо перекосило. — У тебя бойцов сейчас насмерть забьют, ты это понимаешь?! Если погибнут два лед'гара — вы за это ответите! И ты — в первую очередь!

Метк медленно обернулся. В его глазах застыла холодная пустота.

— Ты все видел. Белокожий напал первым. Это его действия являются причиной. Он нарушил, значит, будет расплачиваться за это сам.

Слова прозвучали без эмоций, как констатация факта. Рычл'сур на миг замер, но затем резко выдохнул, процедив сквозь сжатые зубы:

— Найду хоть кого-нибудь, кто сможет навести здесь порядок!

Он ушел, шаги его глухо отдавались о влажную землю. Метк остался и продолжил наблюдать.

Толпа начала стихать. Крики становились тише, удары — реже. Рекруты, понемногу приходя в себя, начинали расходиться. Кто-то тащил раненых, кто-то пытался подняться сам. Оставшиеся стояли, молчали.

В центре — два тела. Грязь, кровь, бесформенные силуэты.

Тучи прорезала молния. Вслед за ней — первый раскат грома и дождь. Он был холодным, колким. Мелкие капли били по лицам, по телам, по земле.

Они омывали не только грязь и кровь. Смывали ярость, жар, вспышки ненависти. И оставляли после себя холодную пустоту.

Метк'сарин шагнул вперед. Медленно, не спеша. Он шел сквозь дождь, размышляя.

Этот белокожий... он был не тем, кем казался. Где он прятал свою силу? Почему молчал? Почему не раскрылся раньше?

Может, он и вправду мог стать неплохим воином. Но не здесь. Не в стане рубак, которому была не свойственна подобная манера боя.

— Жаль, — произнес инструктор вполголоса. Его слова растворились в шуме дождя. — Он не вписался.

Теперь уже не важно. Оставалось лишь решить, что делать с двумя телами, которые лежали под дождем, точно знак поражения и напоминание о том, что в этом стане нет места чужакам.

Холодные капли стекали по коже, стремительно разбиваясь о чешуйчатую броню. Метк'сарин остановился в центре плаца и замер, устремив взгляд в небо.

Над его головой, будто завеса, висело серое небо — тяжелое, равнодушное, молчаливое.

Сердце лед'грома

Глав'град, настоящее

— Печальный финал несбывшейся мечты, — с мягким вздохом произнес Аль'гор. Его взгляд потемнел, голос стал тише, почти сочувственным — словно в этом признании он слышал отголоски собственных неудач. — Полагаю, ты выжил... но стан рубак отверг тебя навсегда?

Баг'ран лишь покачал головой. В его глазах мелькнула искра — не гнева, не боли, а упрямой силы. Он опустил взгляд на свои ладони, точно ища на их поверхности отпечатки прошлого.

— Тот бой... Он дал мне больше, чем я мог тогда осознать, — заговорил он негромко. — Он пробудил то, о чем я и не подозревал: внутренние резервы, мощь, боль как источник энергии. Я узнал, что во мне живет нечто большее. Однако за это мне пришлось отдать самое ценное. Я потерял брат'ха.

Он поднял ладонь и внимательно разглядывал ее, будто видя впервые. Сжал пальцы в кулак, словно пытаясь поймать неосязаемое — ускользающую суть.

— Я должен был умереть рядом с ним. Я чувствовал, как уходит жизнь... но тело отказывалось сдаваться. Боль... Она не сломала меня. Наоборот, она стала первым шагом к пониманию. Я не знал тогда, как использовать то, что открыл, но я почувствовал: жизнь куда глубже, чем кажется.

Аль'гор кивнул. Он понимал, о чем говорит Баг. Источник жизненной силы. Энергия, что таится внутри каждого. Сам он в юности прошел этот путь — и потому слушал с вниманием.

Баг'ран продолжил:

— Метк'сарин отдал приказ о нашем перерождении. Но прежде, чем тела сожгли, один из конвоиров заметил, что я все еще дышу. Это казалось чудом. Они дали мне два дня, максимум — думали, все равно не выживу. А через неделю я уже стоял на ногах.

— Значит, изгнания не было? — удивился Аль'гор.

— Нет. Все случившееся решили замять. Жизнь Рока и мое молчание стали платой за то, чтобы не поднимать шум. Так трав'таки спасли свою репутацию.

Аль'гор вздохнул:

— И ты остался? После всего?

Баг'ран чуть прищурился. В его голосе появился холодок:

— Я хотел остаться. Мне нужно было... доказать. Себе. Им. Вернуть долг Року.

— Ты продолжал тренироваться?

— Ежедневно. Жестче. Дольше. Я проникал все глубже, черпал силы из нового источника. Гнев. Потеря. Желание мести. Все это стало моим топливом. Даже Метк'сарин начал смотреть иначе.

— Он ведь знал, кем ты должен стать. Почему не остановил?

— Потому что я сам его попросил. Я хотел пройти этот путь до конца. Но цель уже была не в самосовершенствовании. Моей целью теперь был Гром'зар.

Аль'гор замолчал. Он понимал. Месть — холодная, вязкая, но в орочьей культуре — священная.

— Ты винил его?

— Я винил себя. Но месть... поселилась во мне, как холодный клинок. Я должен был исполнить завет кров'зар'гула. Иначе... я не имел бы права называться брат'хом и потерял бы остатки своей чести.

— Традиции, — тихо произнес Аль'гор, качая головой. — Спорная вещь.

— Остальное обучение прошло как в трансе. Я мало что помню, только цель. И ледяную решимость.

— Каков был план? Ты же не хотел просто прикончить его, ударив однажды из тьмы?

Баг слегка усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только горечь:

— Нет. Я хотел, чтобы все было по правилам. Публично. Открыто. С честью.

— Тах'гра? — уточнил Аль'гор, и в его глазах вспыхнул живой интерес.

Баг кивнул:

— Но участвовать в Тах'гра имеют право только признанные воины. Те, чьи силы подтверждены испытанием.

— Я знаком с нашим обрядом. А каково испытание рубак?

— Сложное. Первый этап — кулачный бой сразу против нескольких противников. Потом — демонстрация призыва духов через тотемы. И напоследок — гонка на полосе препятствий.

— Духи и тотемы... Вот это интересно. Расскажи, — глаза Аль'гора блестели от желания познать.

— У орков немного тотемов. Но мне и не нужны были все, лишь один. Любой. Я выбрал зай'чика. Простой. Незаметный. Даже несколько презираемый. Мы были похожи.

Аль'гор поднял бровь:

— Зай'чик? Говорят, тотем может увеличить боевую мощь орка в разы.

— Возможно. Я до таких высот не дошел. Но зай'чик делал мои ноги легкими, как свежевыпавший снег. Это спасло мне жизнь не раз.

— Ты сбегал от врагов? — не поверил Аль'гор.

Баг усмехнулся снова — на этот раз с гордостью:

— Не бегство. Тактика. Я не позволял себя окружать. Вытягивал по одному — и ломал. А если кто-то пытался сбежать — догонял. И снова ломал. Так большинство трав'таков быстро поняли: со мной лучше не вступать в личные ссоры.

— Разумно, — отозвался Аль'гор, медленно поднимаясь с кресла. Его движения были неторопливыми, в них сквозила усталость, накопленная от долгого пребывания в одной позе. Он слегка размял плечи, прошел вдоль стены и остановился у окна.

Клан'гар аккуратно протер запотевшую пластину слюды, через которую пробивались редкие лучи света, отбрасывая мягкие блики на стены. Несколько секунд он молча вглядывался в заснеженный двор.

— Погода сегодня куда терпимее, чем вчера, — проговорил он, не отрывая взгляда от стены напротив. — Расскажи мне про полосу препятствий. А потом… — он обернулся, — предлагаю выйти. Нам обоим не помешает немного свежего воздуха.

Баг'ран встал, глубоко вдохнул и сделал размашистое движение руками, будто стряхивая с себя остатки воспоминаний.

— Полоса сама по себе была ничем не примечательна. Набор классических испытаний — лазание, прыжки, бег, координация. Но именно она отсеяла тех, кто хотел быть воином, но не был для этого создан. Кости ломались, судьбы рушились... Некоторые после нее навсегда оставляли мечты о боевой славе.

Аль'гор лишь кивнул. Он знал — каждый клан, каждая школа имела свои способы проверять претендентов. И ни один из них не был легким.

Он указал на дверь и жестом пригласил Баг'рана следовать за ним.

Они вышли в прохладный каменный коридор. Стены, покрытые сетью мелких трещин, источали сырой холод. Свет факелов дрожал, отбрасывая на пол вытянутые тени. Их шаги гулко отдавались в пространстве, пока они направлялись к боковому выходу.

— Значит, ты стал воином? — спросил Аль'гор, прерывая тишину.

— Да, — кивнул Баг. — Я получил татуировку воина от трав'таков. Но этого было мало. Впереди ждали испытания нашего народа.

Коридор уперся в массивную деревянную дверь, покрытую инеем. Аль'гор толкнул ее, и заскрипевшие петли впустили струю ледяного воздуха.

За дверью простиралась каменная тропа, утонувшая в свежем снегу. Холод обжигал кожу, воздух был чист и прозрачен. Солнце едва пробивалось сквозь облака, отражаясь в снежных насыпях и создавая почти болезненно яркое сияние.

Они дошли до края крепостной стены и облокотились на зубчатый парапет. Внизу, словно под куполом, лежал застывший город. Из труб домов поднимался дым, наполняя картину редким уютом.

— Наши испытания мне известны, — произнес Аль'гор. — Холодные сутки, проверка рассудка и охота. С чем у тебя были сложности?

— Только с последним.

— Не смог поймать ледяного волка?

— Волка я не нашел. Куда раньше меня нашел голодный лед'гром.

Аль'гор замер, удивление явно отразилось в его взгляде.

— Лед'гром? В одиночку? — переспросил он. — Мы выходили на них отрядом... И то не все возвращались обратно.

— Мне не оставили выбора, — тихо ответил Баг. — Он застал меня врасплох. Я бился, как мог. Он был быстрее и сильнее всего, с чем я тогда сталкивался. Но стоило мне добраться до его глаз... я смог ослепить его. После этого — короткие, точные удары, истощение. И, наконец, я получил доступ к шее.

— Смелый ход. Но повторять — я бы не решился даже с моим мечом в руках.

Баг слегка улыбнулся.

— А у меня тогда была только пара ког'таров и метательный топорик. Я все еще считал себя рубакой...

Они снова замолчали, наблюдая, как снег медленно кружится в воздухе.

— В итоге тебя признали воином и наши? — спросил Аль'гор.

— Да. Как только я вернулся с охоты, неся сердце лед'грома, любые сомнения отпали. Но честно? Меня это мало волновало.

— Только месть?

— Я был уже так близко. Как только зажили раны, сразу отправился в путь. Я был готов... испить крови своего главного врага. Жаждал отнять жизнь Гром'зара.

Стезя мести

Срединные земли трав'таков, стан рубак, прошлое

Баг'ран отвел взгляд. Он чувствовал, как закипает нечто внутри, но сдержал пламя, вспыхнувшее глубоко в груди. Он не имел права свернуть. Не теперь. Он знал, на что идет — понимал, что может погибнуть, что Гром'зар, скорее всего, сильнее, опытнее. Но долг... он жег сильнее страха.

Метк'сарин преградил путь. Его широкая, сухая фигура застыла в воротах, как сторожевой столб. В глазах — холод, точно сталь, висевшая у него на поясе. Это был не случайный взгляд, не просто встреча. Он ожидал, предвидел возвращение бывшего корга.

Инструктор трав'таков давно был известен своей жесткостью и суровостью. Однако сейчас в его голосе звучало нечто большее, чем сухая военная строгость. В нем была тяжесть понимания, обрамленная легким оттенком заботы.

— Он раздавит тебя. Даже глазом не моргнет, — проговорил он ровно, глухо, как камень, падающий в ледяную воду. — Ты не готов к Тах'гра против такого противника.

— Знаю, — коротко ответил Баг. — Но у меня есть долг, и я обязан его вернуть.

Он сделал шаг в сторону, пытаясь пройти мимо, но Метк'сарин протянул руку и положил ладонь на его плечо. Давление было легким, но уверенным — и Баг замер.

— Умерев, ты ничего не вернешь, — произнес инструктор тише. — И я не думаю, что Рок'танин желал тебе такого конца.

Это имя резануло слух. Как будто по сердцу прошли шершавым лезвием. Баг'ран не слышал его давно, хотя память о брат'хе никогда не покидала его. Имя несло в себе боль. Но в то же время и свет.

— Шансы есть, — сказал он, понимая, однако, что это точно не убедит собеседника. — А если нет... тогда какой смысл? Если я не способен стать рубакой, если не могу биться с вами на равных — может, моя жизнь ничего и не стоит.

Он мягко убрал руку инструктора со своего плеча. Метк'сарин помедлил, но затем отступил.

Инструктор вздохнул. Взгляд его помрачнел.

— Не буду лгать, — сказал он. — Я с самого начала знал, что из тебя не выйдет рубака. Ты здесь чужой.

Слова были столь прямолинейны, почти оскорбительны. Баг'ран поморщился и уже хотел было пройти мимо, когда Метк поднял ладонь, давая понять, что он не закончил:

— Подожди. Тот день... та драка на плацу. Ты думаешь, это было твоим провалом. А я впервые тогда увидел, кто ты есть на самом деле. У тебя есть стержень. Ты можешь стать воином. Настоящим. Просто путь не тот. Не рубакой тебе суждено быть, Баг.

Баг'ран отвернулся. В груди вновь шевельнулось разочарование. Очередной орк, снова говорящий: ты недостаточно хорош для своей мечты.

— Даже если я сейчас одержу победу, — проговорил он тихо, — мне все равно не стать одним из вас. Так почему я должен бояться проиграть?

Он отвернулся и стремительно пошел прочь. Ког'тары у него на поясе звякнули, задавая ритм шагам. Встречаемые на пути орки расступались. Все уже знали, зачем белокожий вернулся в стан. Все ждали.

Баг шел уверенно, взгляд устремлен вперед. Он не дрожал, не колебался. Лагерь затаил дыхание. Грядет Тах'гра — да прольется кровь.

Метк'сарин смотрел ему вслед. Он знал: все идет к катастрофе, которую у него не получилось остановить. И все же... он не привык сдаваться. Даже когда битва уже кажется проигранной.

Ему нужен был шанс. Любой. Помощь. Кто-то, кто может оказать дополнительный вес.

Внимание его зацепилось за одного из рекрутов — тот стоял в стороне, наблюдая, как белокожий исчезает за углом казармы. Метк резко шагнул к нему, ухватил за ремень, подтянул ближе.

Желтые глаза инструктора сверкнули — и рекрут побледнел.

— Ты. Слушай внимательно. Найди Гор'кана. Немедленно. Прочеши весь длинный дом и его окрестности. Приведи его на плац. Сейчас.

— Кого?.. — пискнул рекрут, но Метк тут же перебил:

— Вчера прибыл огромный серокожий орк. Однорукий. Ты его узнаешь сразу. Ошибиться невозможно.

Он отпустил ремень и толкнул бойца вперед:

— Живо!

Крик был хлестким, как плеть. Рекрут сорвался с места и помчался, будто спасая свою жизнь. Метк стоял неподвижно, вновь глядя в сторону, где недавно скрылся Баг'ран.

Время неумолимо бежало вперед. Его оставалось совсем немного, чтобы все изменить.

Метк'сарин выдохнул и медленно поправил чешуйчатую кирасу. Его лицо оставалось сосредоточенным, но внутри все бурлило. Он чувствовал, как контроль ускользает, как ситуация уходит из-под его власти, и только одна мысль стучала в голове:

Только бы он успел... Только бы Гор'кан появился до начала.

Шаги ускорились. Казарма осталась позади. Гул голосов, доносящийся с плаца, не оставлял сомнений — толпа уже собралась. Метк пробился сквозь кольцо рекрутов и застыл, увидев в центре две фигуры, стоящие напротив друг друга.

Баг'ран стоял без доспехов, оголенный по пояс, босой — все лишнее отброшено. Хмурый взгляд впился в его цель.

Гром'зар, напротив, ухмылялся во весь рот, словно уже чувствуя вкус победы. В глазах — нетерпение. В сжатых кулаках — спокойная уверенность.

Толпа затихла. Все ждали начала ритуала. Знали, как это происходит.

Баг'ран нагнулся, поднял с земли камень и с силой бросил его в грудь противника. Камень ударил глухо. Гром'зар едва заметно поморщился, но не пошатнулся. В ответ Баг обнажил клыки, его рык напоминал зов древнего раненого зверя. Вызов был брошен.

Гром'зар снял доспех, отбросил оружие и поднял руки, заявляя — бой будет честным. Затем, собрав в легкие воздух, он закричал в ответ. Рык трав'така пронесся над плацом, и толпа взорвалась эхом. Воины ревели, возбужденные зрелищем. Все было готово.

И тут… плотное кольцо плеч разомкнулось.

В круг шагнула массивная фигура — серая, как утес, в сверкающих доспехах. Одинокий, могучий, с холодным лицом — Гор'кан.

— Стойте, — его голос прозвучал, как удар молота о камень. Ни один из зрителей не посмел пошевелиться.

Он медленно обвел толпу взглядом, затем уставился на Баг'рана. Молчание длилось мучительно долго, прежде чем раздался раздраженный голос Грома:

— В сторону, лед'гар. Ритуал начат. Ты мешаешь священному бою.

Гор'кан повернулся к нему. Его голос стал тише, но жестче:

— Я не видел, чтобы вы сошлись в бою. Пока не пролилась кровь, Тах'гра не началась.

— Баг'ран бросил клич. Я ответил. Это и есть начало, — бросил Гром'зар, и взгляд его скользнул к Метк'сарину. — Инструктор был свидетелем. Подтверди.

Метк замер. В груди словно застряло что-то тяжелое. Он знал: Гром прав. И знал, что, признав это, он отправит Баг'рана на бойню. Тем не менее, что бы он сейчас ни чувствовал, ритуал — закон.

— Гром'зар прав, — тихо признал он, в голосе застыла печаль. — Тах'гра началась. Теперь мы не вправе вмешиваться.

Он сделал шаг назад. Следом шагнула шеренга орков. Круг расширился, предоставляя бойцам пространство.

Но Гор'кан остался на месте. Он не боялся. Знал, что мог остановить этот бой. Нарушить каноны. Разбросать всех этих воинов, как сухие ветки. Но... стоил ли этот белокожий его гнева?

Он знал о Баг'ране столь мало. Только слова его инструктора. А теперь сам Метк'сарин — тот, кто отзывался о нем с верой — отступил. Отвернулся. Значит, он того не стоит.

Серокожий разочарованно выдохнул. Словно снежная корка треснула у него внутри. Проделав длинный путь с самого юга, вместо подарка судьбы, желанного ученика, он получил это...

Гор'кан медленно повернулся и пошел прочь. Толпа расступалась, пропуская его. Он не произнес ни слова.

Только шаги, гулкие, тяжелые, разносились по плацу, как звон удаляющейся надежды. Он ушел. А Тах'гра началась.

Бесчестие

Срединные земли трав'таков, стан рубак, прошлое

Это был не тот бой, которого он ожидал. Что-то в нем было не так, и Баг почувствовал это почти сразу. Гром'зар двигался слишком быстро, слишком стремительно, словно его тело стало продолжением ветра. Он не давал ни единого шанса, не оставлял даже толики преимущества. Каждое движение трав'така было точным, как удар молнии, и Баг'ран чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Обычно расслабленный и играющий противник сегодня избрал иную тактику. Его атаки были резкими, безупречными, будто Гром'зар заранее просчитывал каждый шаг. Никаких лишних движений, никаких игр — только холодная решимость.

Баг'ран чувствовал, как в груди поднимается старая, знакомая волна. Гнев. Но теперь она не была союзником. Она мешала. Растекалась по венам горячим ядом, сбивала дыхание, сковывала мышцы.

Он пытался ухватиться за нее — найти силу в ярости, как прежде. Но гнев ускользал. Он был слишком обрывочным, чтобы стать прочной опорой.

Атаки обрушились на него градом. Удары в корпус. В скулу. В живот. Один мощный боковой хук — и мир пошатнулся. Баг оступился. Все внутри сжалось. Стало тесно в собственном теле.

Он слышал, как шум толпы растворяется в бездне. Как рев трав'таков отдаляется. Как реальность теряет четкость. Все образы вокруг — размытые, как во сне.

Его тело — это не он. Это марионетка, которую кто-то сейчас разбирает на части.

Прямо напротив Гром'зар чувствовал себя иначе.

Он был спокоен. Его разум — холоден, как кованая сталь. Этот бой не был для него развлечением. Это был приговор. Долг, который нужно было исполнить.

Он помнил прошлую ошибку. Подлый удар белокожего чужака тогда обрушил его гордость. Это не должно повториться. Сегодня — без игр, без промахов.

Каждый выпад — продуман. Он не бил из ярости, не стремился к эффектности. Он бил, чтобы ломать. Чтобы уничтожать. Чтобы вырвать из памяти всех присутствующих тот позорный эпизод слабости.

Баг был силен — но дик. Его удары несли мощь, но не имели под собой основы. Гром видел все. Он видел хаос в технике врага. Видел, как тот захлебывается в собственном гневе. Как теряет контроль над телом. Теряет себя.

Он не чувствовал жалости. Только концентрацию. Только цель.

Баг сполз вниз. Ноги его больше не держали. Он пытался подняться, но каждый вдох был мучением. Ярость резала изнутри, как ржавый нож.

Закричать... но воздуха нет. Вырваться... но руки как солома. Все плывет. Все — глухо. Только сердце. Только злость. Только трепет — как холод под кожей.

Колено ударило в висок.

Мир исчез.

Баг рухнул набок. Земля под ним была сырой, но казалась мягкой, как болото. Он будто тонул, медленно, без борьбы. Он не мог двигаться.

Гром'зар склонился над ним.

Он не торопился. Победа уже была в руках. Все, что осталось — добить, показав, что бой окончен.

Он ухватил Баг'рана за волосы, грубо, без эмоций, и дернул вверх. Голова врага повисла в его ладони. Лицо — разбитое, поблекшее, чужое.

Но глаза были открыты.

Полные боли. Полные... презрения.

Гром'зар остановился.

Он смотрел все глубже. И там внутри не было страха. И даже не было ярости. Лишь печаль. Упрямое, всепоглощающее разочарование.

Это не был взгляд поверженного врага. Это был взгляд того, кто просто не смог. Пытался — и не смог.

И почему-то — это раздражало.

— Вот и все, дружок, — процедил Гром'зар, наклоняясь к поверженному телу. Его голос был холоден, как лезвие клинка, и едва заметная усмешка играла на губах. — Твой конец уже близко.

Удар — хлесткий, мощный, прямо в лицо. Хруст. Брызги крови. Красная дуга рассекла воздух и впиталась в пыльную землю.

— Чувствуешь ее?.. Смерть уже дышит тебе в затылок.

Еще серия ударов — быстрые, выверенные. Губы Баг'рана рассеклись, клыки обнажились в гримасе боли. Пыль смешалась с кровью, покрывая землю алым ковром.

Гром'зар наслаждался этим моментом. Теперь он не хотел спешить. Ему была нужна не просто смерть — требовался страх. Он хотел, чтобы белокожий орок понял все: свою ничтожность, свое поражение, всю бессмысленность своей ярости, не способной его спасти.

— Скоро ты встретишься со своим дружком. Тем жалким трусом, — голос стал тише, ядовитее. — Помнишь его? Рок'танин... Это ты отправил его к духам. Не я. Ты.

Он специально произнес имя. Знал, что оно принесет с собой новую боль. Словно игла, пронзившая сердце.

Баг лежал почти без движения. Но слышал. Слышал все. Его тело не реагировало, но внутри бушевал ураган. Гнев метался, ярость дергала за внутренние нити, но мышцы отказывались повиноваться. Белая ладонь, почти безвольная, приподнялась, слепо ища врага, чтобы ухватить.

Гром'зар фыркнул.

— Смотрите! Он еще хочет драться! Жалкий червяк! — рассмеялся он. — Неужели ты еще не понял, что проиграл?

Кто-то из толпы выкрикнул:

— Довольно! Ты победил! Пощади его! Пусть живет теперь с этим клеймом!

Метк'сарин выступил вперед, голос его звучал громко, убедительно:

— Он повержен, Гром. Мы все видели. Пусть живет — этого будет достаточно. Сломай его дух, не тело. Позволь ему быть живым доказательством твоей силы.

Гром'зар посмотрел на него с насмешкой.

— Нет, — голос стал ледяным. — Этому ублюдку не будет пощады. Он унизил меня. Публично. А теперь я выбью из него остатки жизни.

Он медленно поднялся, отступил на шаг и, скрестив локти, произнес:

— Я поставлю тебя на колени. Сломаю каждую кость в твоем теле. Ты будешь умолять о смерти. И, может быть, я услышу твои мольбы.

Он занес ногу для удара — но в этот миг все изменилось.

Словно раскрывшаяся рана, внутри Баг'рана вспыхнуло пламя. Не бессмысленная ярость, не безумие — воля. Последняя капля. Последний рывок.

Рука, которая казалась мертвой, вцепилась в ногу, опрокинув палача. Рывок — и тела противников сблизились, слились в единый клубок. Белая ладонь вцепилась в горло Гром'зара. Тот не успел отреагировать. Пальцы, как стальные тиски, сжались, лишая его дыхания.

Глаза Грома расширились. Он пытался сбросить захват — но хватка была неестественно сильной. Паника вспыхнула на лице. Он захрипел, рванулся назад — но не смог.

Зеленое тело оказалось в ловушке. Лицо наливалось багровым. Пальцы бились в конвульсиях.

Как?

Откуда у него взялись силы?

Как он смог?

Гром'зар смотрел в глаза напротив — и впервые испытывал страх. Не перед болью. Перед тем, что вновь оказался не прав, и это будет стоить ему жизни.

В глазах белокожего больше не было ярости. Не было гнева. Только печаль. Глубокая, темная, обжигающая.

Это не был взгляд победителя. Это был взгляд того, кому уже нечего было терять. Того, кто принял смерть.

Он знал, что умрет. Но хотел утащить за собой того, кто отнял у него все.

Гром'зар ощутил, как сознание покидает его. Мрачный туннель медленно смыкался перед глазами.

Внезапно хватка на горле ослабла. Пальцы, сжимавшие шею, дрогнули и соскользнули. Всего на миг — но этого хватило. Гром'зар дернулся и судорожно втянул воздух, отчаянно кашляя, будто родившись вновь. Его тело рухнуло в пыль, измотанное и дрожащее, забилось в конвульсиях. Он захлебывался потоками воздуха, впитывая его кожей, мышцами, каждой клеткой.

Плац застыл. Тишина звенела. Никто не проронил ни слова. Рекруты, словно окаменев, следили за своим лидером, который сейчас валялся в грязи с лицом, искаженным страхом и неуверенностью.

Гром'зар медленно поднял голову, затем, шатаясь, приподнялся. Взгляд его метнулся в сторону Баг'рана. Тот лежал неподвижно, залитый кровью, его тело казалось разбитым. Но он дышал. Едва заметно, глубоко.

Он все еще жив.

Осознание хлынуло на Грома, как ледяной поток. Он обвел взглядом своих собратьев — и увидел на их лицах не восхищение. Не триумф. Удивление. Презрение. Разочарование.

Как?

Как этот белокожий, на грани смерти, чуть не утащил меня за собой? Лидер, символ силы, едва не стал тенью в мире духов.

Трав'так резко вскочил, сердце бешено колотилось в груди. Он зарычал, разорвав тишину пронзительным криком ярости:

— Чего уставились, недоноски?! — голос сорвался. Рекруты молчали. Лишь ветер шелестел меж их рядов. — Кто-то хочет мне что-то сказать?! Кто?!

Ответа не было. Только взгляды. Слишком откровенные. Слишком молчаливые.

— Я победил! Я, а не этот червь! — Гром бросился к телу. Нога взметнулась, обрушившись на голову беззащитного орока. Бледная шея неестественно подалась вбок.

— Эта победа моя! МОЯ! — он бил, снова и снова. Ногами, руками. Кричал, рычал. Плевался проклятьями.

Но с каждым ударом становилось только хуже. Пустота в груди росла. Лавина тихих слов в толпе нарастала. Он не слышал точно, но одно слово звучало все громче: прах'зар.

Прах'зар.

Мой позор?

Еще один удар. Последний. Затем Гром отступил, тяжело дыша. Его лицо было искажено. Не торжеством. Не гневом. Растерянностью.

Он повернулся и пошел прочь. Толпа расступилась — без привычного одобрения, без хлопков по спине. Его шаг был тяжелым. Угрюмым. Он шел не как герой. Он ушел, как проклятый.

* * *

В круг медленно вошел Метк'сарин.

Его лицо было серым. Взгляд — потухшим. Все, что произошло здесь, не имело права называться Тах'гра. Это была не священная битва. Это была позорная катастрофа.

Один — вместо победы получил унижение. Второй — бесславную смерть. Ни гордости. Ни чести. Ни смысла.

Толпа начала расходиться. Тени рассеивались по плацу, унося с собой глухое разочарование.

Метк опустился на колени рядом с телом. Его пальцы коснулись изуродованного лица. Грязь, кровь, трещины в черепе. Все указывало на финал. Он знал, что делать. Нужно готовить ритуал перерождения. Поднять костер. Позвать свидетелей.

И все же…

Едва ощутимая дрожь прошла по бледному телу. Метк нахмурился.

Остаточное. Иногда мышцы реагируют даже после смерти.

Он видел это сотни раз.

Но вдруг… мысль.

А если нет?

Он ведь уже однажды выжил. Уже был мертв — и вернулся. И теперь… может быть, снова?

Метк прижал ладонь к шее плотнее и затаил дыхание.

Он надеялся.

Не кричал. Не звал лекарей. Просто надеялся.

Искра жизни. Едва уловимая. Тлеющая, будто уголек в ночи.

Невероятно...

Истинное предназначение

Глав'град, настоящее

Аль'гор медленно выдохнул — горячее облачко пара растворилось в морозном воздухе, едва поднявшись над губами. Он прищурился, словно только что осознал нечто важное, и кивнул, подтверждая собственную мысль:

— Снова выжил… Твоя Ра, должно быть, необычайно сильна, если ты сумел пережить даже падение в Тах'гра.

Баг'ран не ответил сразу. Лишь слегка усмехнулся, уже зная предел собственных сил. Его взгляд скользнул по заснеженному горизонту, будто он искал в пейзаже правильные слова, чтобы озвучить сомнения.

— Не думаю, что это заслуга моей жизненной силы… — тихо проговорил он, и в голосе его скользнула глухая, едва сдерживаемая горечь. — Скорее, я выжил из-за ошибки Гром'зара. Если бы он тогда действовал хладнокровно, если бы добил меня, как собирался… Я бы не смог выкарабкаться. Но он, как всегда, заботился больше о впечатлении, чем о сути. Победа для него — это то, что видят другие, а не действительность.

Аль'гор понимающе кивнул, медленно сжав в пальцах горсть снега, собранного с каменного парапета. Мягкие хлопья таяли, превращаясь в ледяную воду, капли которой стекали по его ладони, сверкая в лучах зимнего солнца, словно рассыпь алмазов.

— Все совершают ошибки, — задумчиво произнес он. В его голосе сквозила печаль того, кто и сам пережил немало горьких решений. Он замолчал, вглядываясь в заснеженные улицы внизу. Город жил своей жизнью — из труб струился дым, над крышами клубился морозный пар, и солнце, находясь в зените, отбрасывало яркие блики на искристые сугробы.

— Уже за полдень… — продолжил он, не отрывая взгляда от городского пейзажа, — …а твоя история только начинается. Что было дальше, Баг'ран? Ты пал. Ты был заклеймен. Прах'зар — все, кто знал тебя, решили, что ты мертв или исчез.

Баг опустил голову, его лицо стало угрюмым. Взгляд — потемнел. Он словно вновь вернулся в то состояние, в котором был тогда: на грани отчаяния и забвения.

— Да… Тогда все казалось безысходным, — выдохнул он. — Но я все еще был жив. Метк'сарин спрятал меня в своей палатке, посреди жилой части состава инструкторов. Почти две недели я не видел солнца, не ощущал дуновения ветра. Он рисковал. Именем, положением, а может, и жизнью. Все ради одного — дать мне время. Немного времени.

Аль'гор слушал, не перебивая. Его руки все еще касались мокрого камня, по которому растекалась талая вода. Он не спешил. Он уважал тишину между словами.

— Но все это не могло длиться вечно, — продолжал Баг. — Гром'зар рано или поздно узнал бы, что я жив. Метк понимал это. Поэтому, когда я смог стоять на ногах, я ушел. Ночью, тайком. В одиночку. Прочь со стана. Назад — в ледяные земли.

— Ушел в добровольное изгнание? — мягко уточнил Аль'гор, не как судья, а как собеседник, которому был интересен выбор, а не ошибка.

— Можно и так сказать, — Баг'ран кивнул. — Но на самом деле... я просто бежал. От себя, от прошлого, от своей мечты. Я больше не верил, что могу быть воином. Все было кончено. Ни чести. Ни цели. Ни веры.

— Хотя покинуть касту воинов... — Аль'гор вздохнул, — …невозможно.

— Именно это и было страшнее всего, — мрачно отозвался Баг. — Я застрял между мирами. Ни среди живых, ни среди мертвых. Ни воин, ни изгой. Я плутал среди пустоты и при этом тонул в вопросах. Словно тени духов затянули разум, не давая мыслить ясно.

Он ненадолго умолк. Снежинки, кружившиеся в воздухе, напоминали забытые слова. Легкие, бесплотные, но полные смысла, который ускользает, стоит лишь протянуть руку.

— И тогда, — тихо произнес он, — среди этой тьмы, Метк'сарин снова сделал для меня невозможное. Он не только спас мое тело — он спас мое будущее. Он указал путь, который я должен был найти сам. И я до сих пор помню его голос… его последние наставления…

* * *

Они добрались до самой границы леса, проскользнув мимо патрулей, оставляя за спиной слабое мерцание огней стана. Густая тьма сплела свои сети среди искривленных деревьев, словно сама природа решила укрыть их от чужих глаз. Никаких троп, никаких следов — только ветер, лениво шелестящий остатками листвы, и черные тени, сплетающиеся в безмолвные узоры.

Метк'сарин остановился у старого кор'андуба — дерева с толстыми, скрученными ветвями, уходящими в ночное небо. Он оглянулся на спутника и кивнул:

— Передохни. Отсюда ты пойдешь один.

Баг'ран молча оперся на шершавый ствол, чувствуя, как кора впивается в спину. Сейчас это не вызывало дискомфорта — все его существо было охвачено другой, более глубокой, бесформенной болью. Болью утраты, стыда и бессилия.

Он отрешенно смотрел в темноту, не пытаясь разглядеть путь. Там не было дороги. Не было цели. Лишь пустота.

Инструктор тем временем огляделся, удостоверившись, что рядом нет дозоров. Тогда, не оборачиваясь, он негромко спросил:

— Что будешь делать?

Вопрос прозвучал почти буднично. Но Баг сжал губы, не зная, как ответить. Мысли роились в голове, точно насекомые, — беспорядочно, бессмысленно. Он пожал плечами и выдохнул:

— Без понятия. Я иду назад, в родные земли. Но… — он запнулся. — Я не знаю, что ждет меня там. Я больше не тот, кем ушел из клана. Не воин. Не герой.

— И не трус, — тихо добавил Метк'сарин.

Баг лишь печально усмехнулся, не ответив. Он знал, что вернется к своему народу не с победой, а с клеймом. Прах'зар — и неважно, выжил он или нет. В глазах других все уже было решено.

Метк молчал. Но в его молчании чувствовалось понимание. Он не торопился, не подгонял. Лишь когда пауза затянулась, он заговорил вновь:

— Я не скажу, что понимаю все, что ты чувствуешь. Но есть… кое-что, что ты должен знать. Носитель прах'зара, каким бы он ни был, не теряет свое право быть воином. Некоторые научились жить с этим. Став сильнее. Быстрее. Опаснее. Настолько, что позор побледнел в свете их мастерства.

Он обернулся к Баг'рану:

— Я думаю, у тебя есть шанс стать одним из таких.

Слова упали в тишину, как камни в холодную воду. Не вызвав всплеска, но спровоцировав едва заметные волны.

— Но… — Баг поднял взгляд. — Прямо перед боем ты сказал, что я никогда не стану рубакой. Что я выбрал не свой путь.

Метк'сарин присел рядом, опершись спиной о тот же ствол. Он выглядел усталым. Орк, который успел повидать слишком много чужих падений и ошибок.

— Ты не слушал. Я никогда не считал тебя рубакой. Но это не значит, что ты — никто. Просто твой путь сложнее. Он не такой прямой, не ясный. Ты все это время шел вперед, отрицая очевидное.

Баг'ран замер. В голове всплыли обрывки разговора с Роком. Его брат'х говорил то же самое. Предлагал другой путь. Путь ратников. А он, тогда еще упрямый и самоуверенный, отмахнулся.

— Мой брат'х… он хотел перейти к ратникам, — медленно проговорил Баг. — Я не согласился. И теперь… Даже пережив все это — я не чувствую, что мое место там.

В ответ раздался неожиданно теплый смешок. Метк'сарин тихо рассмеялся, качнув головой:

— Знаешь, как говорят? Настоящий орк взрослеет, только пережив собственную смерть. А ты, Баг, похоже, умер уже дважды. И что? — он повернулся и прищурился. — Все еще цепляешься за ту же ложную идею. За решение, принятое неопытным мал'горном в далеком прошлом.

Баг недоуменно нахмурился:

— Я не понимаю.

— Именно, — тяжело выдохнул Метк, — ты не должен становиться ратником. Не должен быть рубакой. Ты — разрушитель. Только там ты сможешь раскрыться по-настоящему. Ни в одном другом стане твой дух не найдет покоя.

Баг уставился на него. Растерянность, непонимание, и… любопытство.

— Разрушитель?..

— Твой гнев и ярость, дарующие чудовищную силу. Живучесть тела и несгибаемость духа. Удары — сокрушительные и свирепые. Они — порыв. Стихия. И если ты научишься держать все это под контролем... — Метк ухмыльнулся. — ...тогда я бы не хотел быть тем, кто встанет у тебя на пути.

* * *

— Тогда это стало для меня шоком, — проговорил Баг'ран, почти шепотом. Его голос был спокоен, но в нем скрывалась внутренняя дрожь, как будто он говорил все это не Аль'гору, а самому себе. — Разрушители… Элитный боевой класс лед'гаров. Воины смерти. Существа из стали и ярости, созданные для уничтожения. А я — худой, изломанный рекрут, едва переживший позор на плацу — должен был шагнуть в их ряды?

Он замолчал, и в это мгновение будто бы снова оказался в том моменте — полном страха и сомнений.

— Я не мог этого осознать. Не мог даже представить себя среди них. Тогда я не чувствовал в себе ничего, кроме поражения. Прах'зар висел на мне, как плита, а слова Метк'сарина звучали как вызов, не как поддержка.

Аль'гор, не сводя взгляда, внимательно наблюдал за лицом собеседника, словно искал в нем тень той силы, что сделала Баг'рана легендой. Он знал: письменные отчеты не передают дыхание истории. Только живой голос.

— Сейчас, зная, чем все закончилось, — произнес клан'гар, сдержанно, но с легкой укоризной, — мне трудно поверить, что ты сразу не понял своего предназначения. Даже трав'так — чужак по крови и культуре — разглядел в тебе то, что мы, лед'гары, проглядели.

Уголки губ Баг'рана дрогнули. Улыбка вышла едва заметной, больше насмешливой, нежели радостной.

— Вот именно. Где были все эти проницательные умы раньше? — он развел руками. — Кто-нибудь сказал мне хоть слово, пока я упорно шел по тропе рубак, которую сам же себе выбрал? Ни один наставник, ни один старший не подошел и не сказал: «Остановись. Ты не там, где должен быть». Даже Гор'кан согласился бы со мной.

Он произнес имя осторожно, но с уважением.

— И, если уж говорить прямо — он позже сам признал, что это было упущение именно их поколения. Вашего поколения. — Баг бросил короткий, но не злой взгляд в сторону Аль'гора.

Тот не стал возражать. Лишь слегка кивнул, признавая правоту.

— Гор'кан… — пробормотал он, слегка покачав головой. — Великий разрушитель. И, несмотря на всю его холодность, один из самых мудрых ороков нашего времени. Расскажи мне о нем. Он ведь стал твоим Тарном?

Баг'ран сделал шаг к парапету, его взгляд на мгновение обрел фокус, словно он мог разглядеть за горизонтом суровые земли юга. Дальний стан разрушителей, ставший ему домом.

— Не сразу, — его голос стал чуть ниже, глубже. — Я шел неделями. Преодолевая бури, голод и усталость. И когда наконец добрался до серого утеса, меня встретили ледяным безразличием.

Он выдержал паузу, будто вспоминая горечь того момента.

— Гор'кан даже не стал слушать. Он посмотрел на меня — худого, измученного, с глазами упрямца — и сказал, что я недостоин быть разрушителем. Иди, мол, обратно, возвращайся в свой клан, пока еще можешь.

Аль'гор приподнял бровь. Он не перебивал, однако его лицо отчетливо выражало не озвученный вопрос: «И что было дальше?»

— Я поверил, — признался Баг. — Тогда я действительно думал, что он видит во мне только поражение. Что я разочаровал даже его. Но теперь я понимаю: это была проверка. Инициация. Он не дал мне легкого пути. Он заставил меня самому выковать себя заново.

— Уловка, — тихо усмехнулся Аль'гор, — почти классическая. Он хотел увидеть, сломаешься ли ты.

— Именно. — Баг'ран кивнул. — Он знал, что, если я сдамся после всего, что пережил, — значит, мне и не суждено стать разрушителем. Но я остался. Жил среди младших. Ел с ними. Работал. Учился. Я опустился ниже, чем был, чтобы стать тем, кем должен быть.

В его голосе прорезалась сталь. Не гнев, не гордость — убежденность.

— Я тренировался. Молчал. Наблюдал. Учился. И однажды Гор'кан сказал: «Вот теперь ты можешь начинать». Только тогда.

Аль'гор слегка улыбнулся. В его глазах отразилось что-то, возможно, близкое к уважению, но при этом скрытое нотками интереса.

— А потом?

Баг'ран посмотрел на него в упор. Улыбка на его лице стала шире — уже не колкая, а уверенная.

— А потом… Я начал подниматься. Стремительно расти, продвигаясь вперед. И с каждым шагом, с каждым ударом — все вокруг становилось тише. И только единственный голос звучал внутри все громче, повторяя:

«Ты все еще жив. Значит — твой путь не окончен. Продолжай идти».

Так живут разрушители

Территория клана Грим'таль, стан разрушителей, прошлое

Серый утес возвышался над станом разрушителей, словно сама природа вырастила его, чтобы укрыть под своей тенью величайших из лед'гаров. Его заснеженная вершина отливала серебром под бледными лучами солнца, едва пробивавшимися сквозь рваные облака. У подножия — тренировочная площадка. Святая земля. Тут рождались не просто воины. Здесь закалялись будущие разрушители.

Каменное поле было усыпано снарядами: тяжелыми цепями, шершавыми блоками, чучелами врагов и обломками былых легенд. В центре — статуя древнего титана. Он держал двуручный меч, направленный в небо, и казалось, что прищурившись, пристально наблюдает за каждым твоим шагом.

Баг'ран стоял под этим каменным взором. Плечи налились тяжестью крови, тело отзывалось на каждое движение легкой дрожью. Он вдыхал морозный воздух, чувствовал, как легкие наполняются горечью металла и хвои.

Круг силы должен быть завершен.

Сначала — тар'гро. Массивная стальная сфера, словно сгусток сжатого гнева. Она взлетела в воздух, замерев над головой. Баг напрягся, будто удерживая само небо, затем с грохотом уронил снаряд вниз.

Десять.

Следующий этап — кам'зар. Каменный шар. Грубый, тяжелый, беспощадный. Он сомкнул руки на его боках и приподнял, точно разом поднял весь груз своих ошибок и поражений. Сделал шаг. Затем еще один. И снова. Камень прожигал грудь, спина горела, будто сквозь нее прошел раскаленный ураган. Но он продолжал.

Десять шагов. Разворот. Десять обратно.

Вернувшись, Баг не отпустил снаряд. Он с усилием подтянул его на плечо, резко развернулся и швырнул, как бросают в прошлое все, чему суждено раствориться в вечности. Камень глухо ударился о землю — почти там, где нужно. Почти.

Гор'кан наблюдал молча, опершись на старый шест. В его взгляде — каменное одобрение. Без слов, без похвалы, но с неуловимым уважением.

Следом — бой'зар. Молот-кровопускатель. Его вес сосредоточился на самом конце — он словно хотел убить того, кто посмеет его поднять. Руки Баг'рана дрожали, запястья ныли, но хватка была мертвой.

Вихрь. Раскрути его или умри.

Молот описывал круги, рвался сквозь сжатые пальцы, проверял стойкость суставов. Плечи трещали. Мышцы выли. Но Баг продолжал, пока снаряд не описал последний оборот над головой и не полетел вперед. Мимо. Соломенное чучело осталось невредимым.

Он выдохнул сквозь зубы. Почти. Уже близко. Сегодня и этого было достаточно.

Теперь — тяг'рон. Последнее упражнение. Стальная цепь, длинная как южный хребет, тяжелая как его тропы. Баг схватил ее и начал тянуть. Звено за звеном. На конце — двойной крюк. Точно коготь дикого зверя, он норовил уцепиться и вспороть замерзшую почву. Рука крепко обвивала металл, снова и снова наматывая тяжелую упряжь на плечи. Сил почти не осталось. Зрение расплывалось. Но он не остановился.

Последний рывок. Последний шаг. Крюк в руках. Победа.

Он распрямился, гордо удерживая взятый вес. Цепь обвилась вокруг торса, а крюк замер над головой, как флаг на вершине горы.

Этот бой окончен.

Баг развернулся и направился к Гор'кану. Два шага. Один. И тут мир сорвался в белое. Вспышка. Удары сердца — точно молоты. Зрение дрогнуло. Земля устремилась к его лицу.

Баг'ран рухнул.

Мир стих.

Не оглушительная тишина. Нет.

Усталость. Глубокая, древняя, как утес, стоящий поодаль.

Он не спал. И не бодрствовал.

Он был где-то между. Там, где заканчивается тело и начинается воля.

Где-то рядом послышались тяжелые, уверенные шаги. Они не спешили, будто время само подчинялось заданному ритму. Через несколько секунд над Багом вырос массивный силуэт, заслонив собой небо.

— Травы, что я дал тебе, — начал Гор'кан, голос прозвучал как глухой гул подземного ручья, — делают свое дело. Ты стал крепче. Но не обманывай себя — они не даруют тебе безграничную мощь.

Он застыл, как изваяние, тень его фигуры легла поверх бледного обессиленного тела, словно каменная плита. Но в глазах Гор'кана, несмотря на суровое выражение, вспыхнул едва уловимый отблеск — одобрение.

— Все, что ты действительно имеешь — боль. Ни руны, ни духи, ни зелья не делают из орка разрушителя. Только воля, закаленная в горниле боли.

Баг едва кивнул. Его разум плыл, дыхание было сбивчивым, а тело дрожало от перенапряжения. Но каждое слово, сказанное его Тарном, проходило сквозь усталость и оседало глубоко в недрах разума.

— На сегодня хватит, — заключил Гор'кан. — Умеренность — тоже часть силы. Только безумцы не знают предела.

Своей единственной рукой он легко поднял Бага с земли. Достал из-за пояса флягу, вытер ее край о рукав и протянул ему.

— Это уже не просто буй'трава. Моя личная смесь. Немного грибов из чащи в Средиземье, немного морозника… и, скажем, щепотка веры.

Баг понюхал — и тут же пожалел. Смесь пахла, как труп, пролежавший в смоляной бочке. Внутри будто что-то двигалось. Живое. Вредное. Настойчивое.

Он посмотрел на мастера. Гор'кан молчал. Лишь кивок. Приказ.

Баг зажмурился, глоток — и все. Жгучая, липкая, ядовитая жидкость обожгла ему гортань, пронеслась по пищеводу и взорвалась в животе.

— Ф-фу… — выдохнул он, но не успел закончить.

Судорога пронеслась по телу, согнув его пополам. Глаза расширились, дыхание стало рваным.

— Это… яд? — прохрипел он, цепляясь за взгляд Тарна.

— Ты еще стоишь. Значит, не яд, — фыркнул Гор'кан. — У всех так. Первая реакция.

Судорога отступила так же внезапно, как пришла. Ее место занял голод. Не просто желание что-нибудь съесть — пустота, в которую провалился сам желудок. Будто внутри образовалась всепоглощающая дыра. Ни крови, ни энергии — даже мыслей. Только нужда.

Гор'кан молча наблюдал. Потом мягко сказал:

— Вот он. Ты чувствуешь? Именно это нам и нужно. Жажда. Прожорливая, как огонь. Она должна быть с тобой всегда. Не пытайся утолить ее полностью. Используй с умом.

Он указал на невысокое каменное здание у края площадки, откуда тянуло запахом жареного мяса и костного отвара.

— Иди. Ешь. В три раза больше. Как положено разрушителю в фазе роста.

Баг не стал спорить. Он сжал флягу, развернулся и почти побежал. В голове звенело, тело пошатывалось, но голод вел его, как костлявая рука древнего духа.

— И не забудь помыться после обеда… — уже насмешливо бросил Гор'кан ему в спину.

Камень и ветер

Территория клана Грим'таль, стан разрушителей, прошлое

Мелкие холодные капли устремлялись с неба, орошая подножие серого утеса. Ранний и бодрящий, этот дождь словно пробуждал землю от летней спячки — но крайний юг жил по своим законам, не зная поистине теплых времен. Даже в пик оттепели эта суровая земля хранила в себе память холода, как старый воин хранит шрамы былых битв.

Потоки воды медленно стекали по шершавому камню, сливаясь с растаявшим снегом у основания. Перед утесом раскинулась тренировочная площадка разрушителей — ровная, покрытая грязью местность с редкими пятнами подтаявшего льда. Боевые круги очерчивали свои границы стоящими по краям бочками с оружием и ящиками с доспехами. Время от времени мимо проходили наставники, наблюдая за учениками. На возвышенности виднелся деревянный навес с лавками, откуда инструкторы обозревали каждый угол площади. Здесь не было места для слабости: каждый шаг, каждый удар находился под пристальным взором опытных глаз.

Воздух был наполнен звоном металла. Десятки ударов мечей, молотов и копий сливались в суровую какофонию. Однако даже в этом гуле чувствовался ритм — словно боевой гимн, звучащий в унисон с дыханием каждого воина. Здесь все было частью танца, который со временем становился искусством.

На одной из площадок молодой белокожий воин схлестнулся в тренировочном поединке с более массивным противником. Их деревянные мечи глухо сталкивались, с натужным скрипом борясь друг с другом.

На лбу Баг'рана проступила капля пота — мгновение, и она смешалась с холодной водой, струившейся по его волосам. Он напряг мышцы, стараясь продавить оборону противника. Тот держался крепко. Грах'мор-Лот'бот. Несмотря на юный возраст, он уже превосходил многих в массе и силе.

Грах'мор происходил из род'тара, где каждый предок хранил в себе родовую линию разрушителей. С самого мал'линара юный Грах учился держать меч, впитывая науку боя, как другие — родную речь. Его первые шаги сопровождались тренировками, первые игрушки были заменены оружием. Жизнь — это подготовка. Тело — прочный клинок. Удары — тяжелые и беспощадные, точно грохот молота по наковальне. Защита — каменная стена.

Баг'ран же был чужаком. Новичком не только среди разрушителей, но и в искусстве боя с двуручным мечом. Его путь был тернист: поражения, сомнения, боль. Но сейчас, в этом столкновении, он ощущал, как каждый удар приближает его к цели. Здесь не было прошлого. Не было ошибок и сожалений. Лишь бой.

Клинки снова встретились. Лезвия пересеклись в глухом столкновении. Баг'ран напрягся, вложив все силы. Грах'мор усмехнулся. Его глаза сверкнули насмешливо, но беззлобно — скорее с вызовом.

— Ты слишком мягкий, Баг'ран, — произнес он с уверенностью. — Давай жестче. Стань камнем.

Баг не ответил. Его взгляд стал острее. Он знал: в этих словах была правда. Но сейчас она не имела значения.

Грах хищно улыбнулся, наблюдая за тем, как соперник тщетно пытается продавить его блок. Так наивно. Так предсказуемо. Стоило ему лишь чуть добавить усилия — и белокожий орок не выдержит, сдвинется с места, точно мешок с сеном. Эта легкость лишь подливала масла в огонь его самоуверенности. И сейчас он откровенно наслаждался моментом.

Однако Баг'ран не сдавался. Сжав зубы, он продолжал давить, навалившись всем весом, несмотря на то что рукоять деревянного меча скрипела, а лезвие начало предательски изгибаться. Пот смешался с дождем, стекая по лицу, во взгляде пылала решимость. Он не собирался отступать. Никогда.

— Довольно игр, — процедил Грах'мор, его голос напоминал рокот грозовой тучи. — Пора заканчивать.

Он зарычал и навалился на меч всем телом. Но сопротивление мгновенно исчезло. Баг'ран внезапно отпустил рукоять, и оружие провернулось в пустоте. Белое тело молниеносно ушло в сторону, скользнув под тяжестью противника.

Сапог шустрого воина ловко подцепил пятку оппонента. Опорная нога ушла вперед, мощные бедра потеряли устойчивость, и серый гигант рухнул в грязь с глухим шлепком. Его тело, казавшееся незыблемым, теперь напоминало валун, обрушившийся с вершины утеса.

На мгновение все замерло. Время точно остановилось, замедлившись в преддверии развязки.

Грах'мор тут же попытался подняться. Массивная рука рванулась вверх, сжимая деревянный меч. Но Баг был рядом. Он стремительно наступил сапогом на запястье, вбивая руку противника в грязь. Меч выскользнул, оставляя серокожего безоружным. В то же мгновение клинок Баг'рана оказался у его горла — деревянное лезвие слегка коснулось кожи, обозначив смертельную рану.

Глаза Граха расширились. Он лежал на спине, тяжело дыша, ошеломленный. Его сковала не физическая боль — осознание. Он проиграл. Не потому, что был слаб. А потому что недооценил противника.

Бледный воин возвышался над ним. Его дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась, но взгляд оставался ясным. Ни злости, ни триумфа. Только сосредоточенность и внутренняя сила.

— Хороший бой, — произнес он спокойно. В голосе звучала твердость, достойная истинного разрушителя.

Грах'мор молчал. Деревянное лезвие уже покинуло область его шеи, а он все еще смотрел в глаза напротив. Голубые зрачки цвета льда. Живые. Решительные. Внутри было что-то еще... Сокрытое.

Под навесом послышался одобрительный гул. Старшие воины переглянулись, кто-то согласно кивнул — не столько в знак признания победы, сколько оценив тактический ход. Баг'ран не просто победил. Он показал, что у разрушителя должна быть не только сила, но и ум.

Победитель протянул белую ладонь и помог Граху подняться на ноги. Оба были изрядно вымазаны в грязи — пот, дождь и комья земли смешались в одну вязкую массу, покрыв тела и одежду. Даже усилившийся ливень, казалось, не мог смыть этот природный камуфляж.

Грах наконец пришел в себя и с уважением взглянул на противника. Затем он поднял вверх скрещенные руки — знак окончания тренировки. Жест мира, символ возвращения из боевого ритма к обыденности.

Его Тарн, наблюдавший под навесом, коротко кивнул, позволяя своему коргу завершить тренировку. Послышался протяжный раскат грома, точно сама природа подтвердила окончание сегодняшних испытаний.

Грах обернулся к Баг'рану и чуть склонил голову в знак почтения. Его голос прозвучал тихо, но в нем не было и тени фальши:

— Хитрый ход, белый. Пожалуй, я запомню этот урок надолго.

Баг кивнул в ответ. Он все еще не мог до конца привыкнуть к тому, как разрушители реагировали на поражение. Это было непривычно. Настолько, что все еще заставляло его сомневаться в искренности окружающих. Среди рубак подобная открытость воспринималась как слабость. Здесь же уважение рождалось даже из боли и пыли. Возможно, дело было в глобальных различиях между племенами трав'таков и лед'гаров. А может, все упиралось в философию самих станов.

Грах кивнул в сторону бревенчатого здания чуть поодаль:

— Скоро стемнеет. Но я бы с удовольствием заглянул в баню. Пойдешь?

Баг'ран замер. Его взгляд на мгновение выдал растерянность. Ни один разрушитель раньше не приглашал его куда-либо. Все прошедшие месяцы он был один — лишь бесконечные тренировки и проверки под пристальным контролем Гор'кана и ничего больше.

— Э... Конечно, — отозвался он, стараясь скрыть свое удивление.

Грах, уловив это, весело фыркнул:

— Выглядишь так, будто думал, что мы тут все одиночки, неспособные и слова сказать.

— Разве нет? — спросил Баг, стараясь, чтобы его тон не прозвучал слишком резко. Но все равно прозвучал.

Отрицательно мотнув головой, Грах взмахнул рукой, как бы отметая ненужные мысли:

— Расслабься. Я слышал, ты недавно пробился к утесу, но неужели там, «за забором», все и правда так мрачно?

Баг'ран кивнул. На ходу он сунул деревянный меч в одну из пустых бочек у края площадки и направился следом к бане.

— Я почти сразу попал сюда, — продолжил Грах'мор, — минуя круги мук у стен. Родовая линия, видимо. Мой кров'гар был разрушителем, и его кров'гар тоже… — он махнул рукой, словно очерчивая родовое древо от самой земли до неба. — А ты, я слышал, пришел откуда-то снизу. Из тех, кого обычно даже не замечают. Каково это — пробиться сюда?

— В двух словах? Жестоко и тяжело, — Баг'ран сдержанно улыбнулся, голос его стал ниже.

— Ну, это понятно. Но я о другом...

Приблизившись к большому бревенчатому срубу, Грах ухватил резную ручку и потянул ее. Массивная дверь с глухим скрипом поддалась, впуская их в предбанник. Влажный, пахнущий хвоей и копченым деревом воздух мягко окутал изможденные тела. Здесь все было просто, по-военному: лавки вдоль стен, грубо сколоченные крюки, парящие клубы густого тепла и ряд деревянных тазов, аккуратно сложенных у печи. Из-за приоткрытого оконца доносился едва слышный плеск дождя, словно далекий фон к предстоящему ритуалу очищения.

Грах молча сбросил поддоспешник. Мокрая ткань с хлюпающим звуком отлипла от мощного тела, будто кусок его собственной кожи. Он небрежно повесил обмундирование на крюк у стены, поближе к щелке окна, где легкий сквозняк уже начинал сушить вещи.

Баг'ран последовал его примеру, чувствуя, как одежда буквально вросла в него за последние часы. Сняв все, он будто сбросил не только мокрые тряпки, но и остатки боя, усталости, внутреннего напряжения. Его тело наконец дышало свободно.

— Я слышал, твой путь сюда был не совсем… прямой, — нарушил тишину Грах, осторожно, без насмешки. В его голосе читалась чистая любознательность.

Баг кивнул, не оборачиваясь, продолжая развешивать вещи.

— Многое произошло. Еще прошлой зимой я не мог представить, что сменю ког'тары на длинный меч.

— Ког'тары? — переспросил Грах, в его тоне мелькнула нотка удивления. — Ты был рубакой?

Баг обернулся, слегка напряженно глядя в глаза собеседника:

— Был. Это... проблема?

Грах усмехнулся, чуть махнул ладонью, точно отбрасывая любые опасения:

— Для меня? Нет, варг. Но не всем тут стоит об этом шептать. Некоторые разрушители недолюбливают рубак и все, что с ними связано. Ты ведь знаешь, что этот стиль — зеленый до мозга костей?

Ответ не требовался, ведь это знали все. Подхватив два ведра, стоящих у стены, он направился к двери.

— Принесу воды. Подкинь пару полешек в печь. Парная должна пылать, а не дышать, как умирающий зверь.

С этими словами он, нагой, уверенно выскользнул наружу под капли холодного дождя.

Оставшись один, Баг'ран осмотрелся. Стальная дверца печи в центре стены уже начала остывать — языки пламени лениво извивались в угольном жерле, теряя былую жадность. Он взял кочергу, отодвинул засов, и пламя охотно встрепенулось, жадно втягивая свежий воздух. Когда Баг положил сухие поленья, печь загудела, точно проснувшийся зверь.

Забрав пару тазов и веник, он прошел в соседнюю комнату. Помывочная встретила его влажной тишиной. Пахло терпкими травами и паром, впитанным в древесину стен. Одинокий таз с теплой водой свидетельствовал о недавнем посетителе, но сейчас здесь царил покой.

Не успел он расставить посуду, как дверь распахнулась, и внутрь ворвался пыхтящий Грах'мор. Он шумно поставил ведра, капли дождя еще стекали по его плечам, когда он кивнул в сторону парной:

— Не будем тянуть. Погодка такая, что душа требует жара.

Он осторожно приоткрыл тяжелую дверь из кор'андуба, выпуская наружу поток горячего воздуха. Баг'ран вошел первым. Грах скользнул следом и быстро прикрыл за собой, сберегая драгоценное тепло и пар.

Внутри было тесновато, но уютно. Запах распаренного дерева, раскаленного камня и свежих веток наполнял пространство. На верхней лавке сидел пожилой лед'гар, явно из старших. Увидев их, он молча кивнул, поднялся и, не задерживаясь, вышел, будто не желая мешать молодым.

Баг проводил его взглядом и усмехнулся, усаживаясь на теплую скамью.

— Вот он, сбежал сразу. Не об этом ли говорят?

Грах с интересом взглянул на него:

— О чем?

— Я уже месяц здесь, за стеной. И кроме моего Тарна и тебя ни с кем толком не говорил. Никто не спешит заводить беседы, все вокруг будто дали зарок молчания.

— А… ты об этом. — Грах неторопливо зачерпнул воду и вылил порцию на раскаленные камни. Пар с шипением поднялся к потолку. — У нас есть такое, да. Мы не спешим. Не болтаем с кем попало. В бою мы стремительны, но в доверии — камни. Медленно нагреваемся.

Он поднял руку, сжал серый кулак и коротко добавил:

— Но, когда это случается — никакой бурей не разорвать. Разрушители — не одиночки. Просто тебе нужно время, чтобы понять. Мы ценим тишину, но и правильную компанию тоже. Наше братство нерушимо.

Баг понимающе кивнул. Он действительно замечал то, о чем говорит собеседник. Разрушителей было мало, и каждый воин стоил десятерых. Здесь не было места для быстрых суждений. Только целенаправленный неторопливый процесс, в ходе которого через кровь и пот рождались непобедимые титаны, строились несокрушимые связи и отношения.

Внутри у него зародилось неожиданное чувство — тепло, не от жара, но от близости момента. Он уже не помнил, когда в последний раз разговаривал с кем-то так… просто. Без подозрений, без сомнений. Возможно, впервые со времен смерти Рока.

Он тихо выдохнул, позволяя горячему пару войти в него, заполнив пустоту в легких. И вдруг осознал — уже долгое время он среди разрушителей, но по-настоящему так и не примкнул к ним. Сейчас же все менялось. Медленно. Наконец он начинал становиться одним из них.

Вскоре они вернулись обратно в помывочную. Освежившись потоками холодной воды и подхватив веники, отправились на «второй круг».

Парная радушно встретила их густым жаром и мягким, тягучим паром, который, казалось, не просто окутывал тело, но проникал в саму душу, вытягивая из нее усталость. Древесный запах настоя из листьев и хвои густо висел в воздухе, заполняя легкие терпким теплом.

Баг и его новый знакомый молча уселись на лавки. Веник в руках, плечи расслаблены, головы чуть опущены — два воина, два дыхания, два разных мира, сведенные одной судьбой. Казалось, сам пар слушал их, замирая между каплями пота и стонов досок под тяжестью тел.

Сначала они просто дышали. Потом заговорили. Тема, начавшаяся с различий между станами, медленно перетекла в нечто более глубокое — в различие народов, культур, крови.

— Но ведь трав'таки и ледяной народ давно в мире. Союзники же, — произнес Баг, подливая воды на камни. Пар зашипел, подняв плотную завесу между ними.

— Союзники? — Грах покачал головой. — Нет, хан. Это лишь перемирие. Торговое, стратегическое. Временное. Мы не едины — мы просто пока перестали убивать друг друга.

— Но есть же род'зары, где орки живут бок о бок. Трав'таки, лед'гары, даже полукровки.

— И вот именно это стало нашей слабостью. Зеленая привычка — все смешивать, все уравнивать. У нас другие основы. Род'тары. Чистота. Цвет. Мы храним то, что получили от предков, — взгляд Граха стал жестче. — Посмотри на нас. С каждой зимой нас все меньше. Форты пустеют. Ледники разрушаются. А знаешь почему? Мы размываем себя. Мы открыли двери, и в нас влилось то, что не должно быть в крови истинного лед'гара.

Баг замер. Эти слова больно отозвались в нем. Он слышал такое раньше, особенно среди старших. Но сам он всегда был чужим для подобных речей. Его мечта была рубачьей. Его брат'х умер в стане зеленых. Он не был частью этой чистоты, но и не мог принять противоположную сторону.

Грах, будто почувствовав его внутренний разлад, хмыкнул и мягче добавил:

— Ты, варг'н, особенный. Белее самого снега. Разве не чувствуешь, что твоя кровь... хрупкая и чистая? Ты не позволишь ей смешаться с болотной жижей, правда?

Этот вопрос прозвучал слишком резко. Баг растерялся. Он не знал, что ответить.

— Я?.. — он замолчал. — Я никогда об этом не думал так…

— Ну, пора начинать, — усмехнулся Грах и махнул веником. — Мой Тарн говорит, я хорошо чувствую ороков. Думаю, он прав. Когда я увидел, как ты дерешься — я сразу понял, ты правильный хан. Поэтому и выбрал тебя себе в пару.

— Ты просил об этом?

— Да. Видел твои бои. Каждый ты проиграл, да, но ты бился не как разрушитель. И не как рубака. По-своему. И это... это интересно. Неправильно — но интересно.

Баг слегка нахмурился, но не ответил. Не многие видели в его борьбе не только слабость, но и потенциал.

— Сегодня ты победил. Потому что не пошел по прямой. Разрушители прут напролом. Рубаки вертятся по кругу. Ратники прячутся за щитами. А ты... — Грах замолчал.

— Застрял где-то между, — Баг закончил за него.

— Возможно. Но ведь это и есть путь всего нового. Все зависит от того, что ты с этим будешь делать дальше.

Грах встал и в привычном жесте поднял две скрещенные руки — завершение банного круга. Не спеша, с уважением к моменту.

— Думаю, хватит пара на сегодня. Рад, что мы познакомились, Баг'ран. Помни: теперь ты среди правильных варгов.

И в этом прощальном жесте, в этом голосе и словах было что-то большее, чем просто уважение. Было принятие. Возможно — зарождение чего-то похожего на дружбу.

Древо и Тень

Земли лед'гаров близ территории клана Даль'мор, пустоши, прошлое

Бескрайнее белое поле раскинулось широко, уходя за горизонт ровной, безупречной гладью. Лишь редкие одинокие деревья возвышались, словно забытые стражи, разрезая горизонт своими изломанными силуэтами. Суровый край глубокого юга сегодня пребывал в редком покое, и лишь порывы ледяного ветра осмеливались шевелить поверхность снега, будто и сама природа боялась нарушить эту первозданную тишину.

В этих широтах выживание было искусством, доступным немногим, особенно в канун пришедшего лета. Животные обходили эти места стороной, птицы избегали открытых пространств, а те редкие деревья, что осмелились укорениться в мерзлой почве, стояли в одиночестве, противостоя вечному напору ветра. Здесь царила пустота — холодная, безмолвная, почти вечная.

Два силуэта медленно брели сквозь бесконечную белизну, нарушая ее идеальную гладь. Мощные, упрямые фигуры, закутанные в шкуры, пробивали дорогу, утопая по пояс в плотном снегу. Их дыхание было хриплым, почти болезненным, как будто каждый вдох отнимал силы, а пот, стекающий по лицам, оставлял на коже темные борозды. Но они продолжали путь. Без слов. Без остановки. Только приглушенный звон мешков, глухо позвякивающих за их спинами, нарушал безмолвие бескрайней пустыни.

Наконец ведущий воин поднял руку и остановился. Сбросив мешок в снег, он выпрямился и глубоко вдохнул морозный воздух. Его спутник сделал то же самое, покрутив плечами, разминая затекшие мышцы.

Спустя пару минут молчания серокожий однорукий орок развязал узел на своем мешке и извлек небольшую деревянную лопату с широким полотном. Одним точным движением он метнул инструмент под ноги спутника и кивнул в сторону снега:

— Расчисти площадку, корг. Я поищу дрова. Скоро стемнеет.

Баг'ран перевел взгляд с лопаты на своего Тарна. Вопросов было много, но, зная нрав наставника, Баг предпочел сначала выполнить задачу, а уж потом ждать объяснений.

Он стал разгребать снег. Хлопья были плотными, слежавшимися, будто вековой нарост, укрывший почву, никогда не видевшую света. С каждым взмахом лопаты недоумение усиливалось.

Зачем мы здесь? Что мы ищем среди пустоты и снега?

Вопросы невольно крутились в голове, но ответы... их, как всегда, не было.

Тем временем Гор'кан исчез за ближайшим снежным холмом, оставив за собой только цепочку следов. Его мощная фигура растворилась в дымке, словно сама природа поглотила его без остатка.

Когда он вернулся, вечер уже клонился к сумеркам. Площадка была готова — аккуратный круг, обнесенный стенами из выброшенного снега. В центре они обустроили небольшое кострище. Где Гор'кан нашел дрова — для Бага так и осталось загадкой. Может, подготовил заранее. Может, вытащил из снега какие-то старые сучья.

Пламя весело взвилось вверх, разгоняя холод, и они молча принялись за дальнейшее обустройство лагеря. Снег послужил основой. Гор'кан вырезал блоки и укладывал их один к другому, выстраивая полукруглую стену, оставляя проход, который можно было легко завалить при необходимости. Баг помогал, разглаживая поверхность и укрепляя нижний слой.

Они работали точно два диких зверя, строящих нору, чтобы пережить холодную ночь. На выровненный пол легли шкуры, пара веток и ткань преобразились в дверь. Воздух в укрытии становился все теплее, и даже гулкий хруст морозного ветра за стенами не мог нарушить ощущение нарастающего уюта.

Когда все было готово, Тарн сел у костра, протягивая к огню закоченевшие пальцы. Его лицо, подсвеченное дрожащими языками пламени, казалось высеченным из серого камня — строгим, но не жестоким, задумчивым, будто он вглядывался не в огонь, а в прошлое.

— Гадаешь, зачем мы здесь? — произнес он, не отрывая взгляда от пламени.

Баг'ран кивнул. Тепло медленно пробиралось в мышцы, растапливая накопившуюся за день усталость. Он слушал, как ветер шелестит за стенами снежного укрытия, будто сама пустошь шептала что-то древнее и забытое.

— Это место... здесь нет ничего. Жизнь давно покинула эти земли, — начал Гор'кан медленно, словно проверяя, готов ли ученик к правде. — И именно потому это — идеальное место для твоей первой практики.

Баг промолчал. Внутри него клокотали десятки вопросов, но он знал: прерывать Тарна — неразумно. Ответы приходят только тем, кто умеет ждать. Это знание было якорем среди бушующего шторма его разума.

— Мой корг, твои успехи не остались незамеченными, — продолжил Гор'кан. — За эти месяцы ты встал на путь разрушителя. Твое тело окрепло, разум стал острее, движения — точнее. Но все это... лишь оболочка. Иллюзия силы.

Он выдержал паузу, взглянув на Бага. Тот смотрел в огонь, но оставался предельно внимателен.

— Истинный разрушитель — не тот, кто ломает. Это тот, кто умеет создать жизнь внутри себя. Не плоть и не кость. А нечто иное. Поток. Энергию. Ра.

Он коснулся своей груди.

— У каждого из нас есть Ра. Даже у тех, кто о ней не знает. Но только мы — разрушители — способны чувствовать ее течение. Слышать. Направлять. Твоя кровь носит ее частицы. Твой разум — рычаг, чтобы открыть врата. А сердце... сердце — пылающий очаг, из которого эта сила берет начало.

Гор'кан протянул Багу небольшой кожаный мешочек.

— Эта мазь откроет двери. Лишь в первый раз, — добавил он. — Потом ты сможешь входить сам.

Баг осторожно развернул мешочек. Внутри лежал красный комок вязкой, блестящей массы. В тот же миг воздух наполнился колким, пронзительным ароматом — смесь горьких трав, сожженной смолы и чего-то, чего он не знал. Что-то новое, дикое.

Он намазал плечи и грудь. Кожа вспыхнула. Словно пламя разгорелось изнутри. Тепло не просто грело — оно выталкивало из тела холод, сомнения, разрушало границы.

С каждым вздохом нарастал жар. С каждым движением кровь внутри будто становилась гуще, тяжелее, наполненей. Голова закружилась, но не от слабости — от того, что тело становилось другим. Широким. Чужим. Родным.

Где-то далеко, словно с другой стороны ледяной стены, раздался голос Гор'кана:

— Ты чувствуешь?

— Да… мое тело… горит! — выдохнул Баг, едва узнавая собственный голос.

— Хорошо. Что еще?

— Я слышу кровь! Она бежит по венам, словно потоки горящих рек! Моя кожа… она вибрирует! А сердце… оно будто кузница. Огромная, грохочущая печь!

— Это все — лишь оболочка. Закрой глаза. Взгляни глубже, — донесся голос, и Баг повиновался.

Тьма. Падение. И свобода.

Сознание рухнуло, а разум вырвался наружу. Он больше не был телом. Он был... чем-то большим. Он парил. Он видел.

Внизу, у костра, дрожала бледная фигура, сидящая в снегу. Руки сложены, плечи напряжены. Это был он. И это — уже не он.

И вдруг внутри тела — внутри сосуда — он увидел сеть. Корни. Светящиеся нити, тянущиеся отовсюду к центру. И в этом центре — сердце, сияющая алым светом сфера.

— Я вижу… Это древо! Его ветви! И свет течет по ним, как живые ручьи!

— Это и есть Ра, — отозвался голос. — Твоя сила. Познай ее.

Баг протянул к одному из потоков волю — как бы ухватив нить. И она подчинилась. Энергия изменила направление, и тело отозвалось: пульсом, жаром, ясностью.

— Я могу управлять ею! — воскликнул он, и голос сорвался в восторг.

— Можешь. И делаешь это легче, чем многие. Мы пойдем дальше, — отозвался Гор'кан. Его голос был мягким, но в нем звучал нажим, как шаг по льду перед прыжком.

А затем Баг увидел нечто. Древо, что он чувствовал, как частицу себя, надломилось. Несколько нитей оборвались, и потоки небесной благодати начали утекать — капля за каплей, испаряясь и превращаясь в темный дым. Яркая, сияющая жидкость поблекла, как угасающая звезда, теряющая свою плоть.

— Что происходит?! — выдохнул Баг, в голосе зазвучала паника.

— Ничего нового. Ты получил рану, и вместе с кровью уходит Ра, — произнес голос, странно беззаботный, почти ленивый.

Эта беззаботность резанула по нервам. В тоне не было ни сочувствия, ни важности. Он был... неподходящим. Неуместным.

— Верни ее! — простонал Баг, чувствуя, как жалость к себе прорывается наружу.

— Не могу. Только ты можешь это остановить. Перекрой поток. Управляй, — голос остался тем же: отрешенным, терпеливо равнодушным.

Он подчинился. Потянулся к нитям, начал перемещать их, как русла рек, уводить от раны. Но на их место тут же устремились новые, неуправляемые каналы. Тогда он попытался завязать их, скомкать в узлы. И это помогло — потери замедлились, но Ра все равно ускользала, как вода сквозь пальцы.

— Не получается! Она уходит! — голос Бага сорвался, обнажив панику.

— У всех не выходит с первого раза, — вновь отозвался тот же невыносимо спокойный голос.

Это спокойствие... оно било сильнее, чем страх. Как пощечина во мгле. И вот что-то внутри него заклокотало.

Толчок. Внутренний. Рывок. Пространство вокруг древа изменилось: его свечение потускнело, краски сгустились, воздух стал вязким.

Баг задрожал. Ра утекает. Он бессилен. Сердце сжалось, будто костлявые пальцы обхватили его стенки, болезненно сдавливая.

Второй толчок. Мощный. Мир вспыхнул багровым. Все пространство стало кроваво-красным, как будто само древо начало кровоточить. Но это была уже не Ра. Ярость. Густая, горячая, напирающая.

— Спокойно, корг. Это не опасно. Ра восстановится, — прошептал голос, по-прежнему чуждый, безразличный, как шелест листьев во тьме.

И снова толчок. Финальный компонент угодил в сосуд. Гнев. Жаркий, липкий, неудержимый.

Древо исказилось. Его корни пульсировали, сплетаясь в щупальца, покрытые черной коростой. Они извивались, издавая скрежет — тот самый, что будит древние страхи. И сквозь этот скрежет — шепот:

«Убей... убей его…»

— Убить?.. — прохрипел Баг, не узнавая себя.

— Ты что-то слышал? Баг? — послышался голос Гор'кана, далекий, приглушенный, едва различимый.

Щупальца впивались в древо, поглощая свет, как чума. Шепот повторялся, становясь громче:

«Убей. Убей. УБЕЙ!»

— Говори со мной, Баг'ран! Только со мной! — голос Гор'кана прорвался сквозь скрежет, но прозвучал как зов из чужого мира.

Яркость вспыхнула, поглотив все. Внутренний мир рухнул. Древо исчезло в алом пожаре. Сознание выстрелило обратно в тело — с ревом, с болью, с голодом.

Глаза распахнулись. Мир — искаженный, объятый пламенем. Пахло жаром и металлом. Мыслей не осталось. Лишь одно желание.

Кровь. Плоть. Смерть.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — взревел Баг, вскочив на ноги точно огненный смерч. Его мышцы налились силой, кулаки сжались — как камни.

Он метнулся вперед… и вдруг:

Вспышка.

Тьма.

Сознание оборвалось, точно нить, натянутая до предела.

Падение.

Покой.

* * *

Тонкий солнечный луч, пробившись сквозь серую пелену утреннего неба, коснулся снежной насыпи и скользнул в приоткрытую щель между звериных шкур. Легкий ветерок, будто любопытный странник, растрепал мохнатую шерсть и тихо проник внутрь — словно хотел пробудить обитателей этого хрупкого укрытия. Но белокожий орок все еще пребывал без сознания, погруженный в омут тревожного сна.

Бледные веки дрожали, подрагивая от непокойных видений. Лицо — осунувшееся, почти мраморное — хранило в себе следы недавней боли, а губы еле заметно шевелились, будто он пытался что-то сказать. Ему снился сон — глубокий, зыбкий, сотканный из теней и света. И вот внезапно тело дернулось, как от внутреннего удара, и Баг'ран резко распахнул глаза.

Он огляделся медленно, с настороженностью, словно пытаясь определить: это все еще сон… или уже реальность? Полуголый, накрытый грубо брошенными шкурами, он лежал в снежной берлоге, стенами которой служил утрамбованный лед и снег. В памяти все было смутно — как будто кто-то растер вчерашний день в водянистую краску. Лишь обрывки: жар, голос, вспышка…

Баг'ран попытался подняться, но мышцы откликнулись болью, словно каждая из них пережила собственную битву. Правая рука была перевязана — свежая повязка, насквозь пропитанная кровью. По телу расползалась ломота, как от долгого напряжения, а в голове гудело, будто чей-то молот все еще стучал внутри черепа.

Он осторожно выбрался наружу. Яркий свет ударил по глазам, и Баг машинально зажмурился. Солнце игриво отражалось от снежных равнин, слепя и насмехаясь над его болью.

У костра, окруженный белизной пустоши, сидел Гор'кан. Его спина была пряма, лицо — как высеченное из камня. Закрытые глаза, неподвижность тела — он был в трансе. В такие минуты он казался частицей пейзажа, чем-то древним, как сама эта земля. Его лучше было не трогать.

Баг'ран, найдя флягу с водой, опустился напротив, закутавшись в шкуры. Он поднес ее к губам, глотая медленно, как будто вода могла утолить не только жажду, но и усталость, и тревогу. Костер потрескивал, выдыхая тонкие струйки дыма, которые быстро растворялись в прозрачном утреннем воздухе.

И тогда начали возвращаться воспоминания.

Сначала — древо. Могучее, светящееся, с ветвями, уходящими в бесконечность. Ра. Он видел ее. Чувствовал. Она питала все в его теле. Все было так чисто… до того момента.

Щупальца. Темные, коричнево-черные. Они заползали в корни, впивались в плоть лучезарного древа. И он снова ощутил их — не где-то там в прошлом, а сейчас, в себе. Глубоко. Где-то внутри груди, точно шрамы, что не заживают.

И там было еще кое-что.

Смерть.

Не образ. Не фигура. А чувство. Холодное, нерушимое, ползучее. Оно больше не кричало — оно ждало. Как зверь в засаде. Тихое, терпеливое… знакомое.

Баг'ран смотрел в огонь, но не видел костра. Он видел алые сполохи, как в том мире за гранью, где он был ночью. Он слушал потрескивание веток, как шепот, зовущий обратно.

Ответов не было. Только пламя. Только дрожь в ослабевших пальцах. Только мысль, что внутри него что-то изменилось. Безвозвратно.

Гор'кан открыл глаза и медленно взглянул на корга. Его ноздри глубоко втянули утренний морозный воздух, а пальцы на мгновение сжались, зачерпывая пригоршню свежего снега. Он провел снежным комком по лицу — как бы возвращая себе ясность мысли — и заговорил. Голос был твердым, но в нем слышалась легкая тревога:

— Ты помнишь, что вчера произошло?

Взгляд Тарна был пристальным, пронизывающим, как будто он хотел не просто услышать ответ, а заглянуть в самую глубину души своего ученика. Плечи Баг'рана подрагивали, несмотря на тепло шкур. Он опустил голову, и его голос прозвучал глухо, почти шепотом:

— Помню… Но не понимаю.

Руки Бага невольно сжались в кулаки. Тело дрожало, но не от холода — от чего-то глубинного. От мысли, что он заглянул туда, куда, возможно, не стоило.

Гор'кан кивнул, и в этом кивке читалась сдержанная гордость:

— Ты оказался сильнее, Баг'ран-Бел'гар. Гораздо сильнее, чем многие, кто уже носит метку разрушителя. Твоя Ра... это не ручей. Это потоп. Вчера ты впервые осознанно соприкоснулся с ней. И, быть может, мы шагнули слишком далеко.

Он отвел взгляд. На краткий миг его голос стал тише — почти как мысленный укор самому себе:

— Это была моя ошибка. Я переоценил твою волю... или, скорее, твой контроль. Думал, энергия подчинится тебе, несмотря на ее масштабы.

Баг поднял взгляд. В голубых глазах плескалась тревога и недоумение. Он посмотрел на перевязанную руку:

— Я видел, как Ра утекает…, хотел остановить это. Ты… хотел, чтобы я сам закрыл поток?

— Именно, — тихо подтвердил Гор'кан. — И ты почти справился. Почти. Но запомни: контроль над Ра — это искусство, которому не учат. Его познают в борьбе с собой.

Баг замер, словно пытаясь ухватить утраченный смысл вчерашнего. Он произнес, чуть громче:

— Там было... что-то другое. Нечто двуликое.

Тарн кивнул, словно подтверждая: «Я знаю. Продолжай». Его глаза не моргали, фиксируя каждую эмоцию ученика.

— Сначала оно поглотило мою Ра. Сделало ее иной. Была легкость… свет. А потом — огонь. Жгучий, всепоглощающий. Я чувствовал ярость, гнев. И был голос. Он требовал твоей крови…

Наступила пауза.

— Он все твердил: убей. Без причины. Без оправданий.

Гор'кан опустил взгляд. Его голос стал мягким, но полным тяжестью пережитого:

— Это обратная сторона. Ра — это жизнь. Но за каждым светом есть тень. Смерть. Она всегда рядом. Рядом с тем, кто научился чувствовать энергию. Легко перейти черту. А вот вернуться...

Он не договорил. Не требовалось. Смысл был очевиден.

Баг проглотил ком в горле:

— Потеряв контроль над Ра… можно стать чудовищем?

— Временно, — признал Тарн. — Но даже мимолетное слияние с Тенью оставляет след. Ярость усиливает тело, но пожирает душу. Чем чаще ты туда ступаешь, тем сложнее вернуться.

Баг'ран сжал кулаки:

— Что же мне делать?

Гор'кан задумался. Ответ пришел не сразу:

— Одни подавляют Тень, полностью отказываясь от ее силы. Другие — сливаются с ней, используют как оружие. Но все они платят цену. Это — выбор, который ты должен сделать сам.

Баг всмотрелся в огонь:

— А ты?.. Какой путь выбрал ты?

Тарн на мгновение замер, затем медленно поднялся. Его голос был глубоким, словно шел из самой земли:

— Я шагал по краю. Познал и свет, и мрак. И научился жить без одного, не потеряв другого. Но я заплатил цену. Ту, которую не смогу вернуть. Помни: если Ра помутнеет, если ты утонешь в гневе — не останется ничего. Ни разума, ни воли. Лишь жажда крови. И все, кто будет рядом, независимо от ваших отношений, попадут под удар.

Баг опустил голову. Голос его дрогнул:

— Ведь это же проклятье. Как можно такое использовать?

— Проклятье? — переспросил Гор'кан с горькой усмешкой. — Да. Но и дар. В нужный момент, в крайней ситуации, когда ты один против всех — ты сможешь стать силой, способной изменить исход. Но только если рядом нет тех, чью смерть ты не переживешь.

Он взглянул на солнце, сверкнувшее сквозь облака:

— Время. Нам пора.

— Я не чувствую себя готовым. Мое тело... внутри пусто.

— Пустота, — тихо повторил Тарн. — Холод, мрак, слабость — все это последствия. Ты погрузился в Тень, и она поглотила часть тебя. Но Ра вернется. Через движение. Через путь.

Он подошел ближе и положил руку на плечо Баг'рана:

— Пустота не может жить в том, кто идет вперед. Движение — это жизнь. А значит, Ра. Сделай шаг, и она пробудится вновь.

Баг медленно кивнул. Он встал. Тело отозвалось болью. Но он уже знал — эта боль должна вести его к росту. И он был готов идти.

Предвестник войны

Глав'град, настоящее

Тонкий слой снега еще мерцал на меховой накидке, когда Аль'гор уверенным движением стряхнул с нее остатки ледяной пыли. В его движениях чувствовалась уверенность — отточенная, выверенная. Он отбросил плащ на спинку резного кресла и направился к камину. В очаге дымились умирающие угли, лишь редкие искры плясали в их угрюмой тишине. Пара умелых взмахов длинной кочерги — и пламя ожило. Новые поленья вспыхнули, зашипели, и треск горящей древесины наполнил комнату живым теплом.

Аль'гор вытянул руки к огню, прикрыв глаза. Легкий наклон вперед — и лицо клан'гара озарилось расслабленной полуулыбкой. Он наслаждался каждой крупицей тепла, будто отогревая часть замерзшей души вместе с остывшими пальцами.

Баг'ран, напротив, был спокоен. Отстранившись от ветра и долгой прогулки, он опустился на скамью у стола молча, неторопливо. В его движениях чувствовалась сосредоточенность. История, которую он начал ранее, осталась неоконченной — зависла в воздухе, будто ожидая верного момента, чтобы продолжиться.

Аль'гор повернулся к гостю. Его взгляд скользнул по пустому столу, на лице промелькнула тень легкого раздражения. Он подошел к своему месту и взялся за тонкую кованую цепочку, потянув несколько раз. Где-то наверху раздался глухой металлический отклик, отразившийся от каменных сводов. Конец цепи терялся в крошечном отверстии потолка, за которым угадывалась сложная система сигнального механизма.

Через несколько мгновений где-то в глубине ставки тихо зазвенели колокольчики. Аль'гор довольно кивнул, опершись на спинку своего кресла.

— Самое время для обеда, — заметил он с ленивой гордостью в голосе, будто все происходящее было заранее срежиссировано.

Вскоре из-за двери бесшумно появился дел'зар — высокий, тощий, почти прозрачный в полумраке. Его шаги не издавали ни звука, а голос был тихим, будто шелест свежевыпавшего снега.

— Изволите отобедать?

— Сегодня — что-то особенное, — приказал Аль'гор с легкой усмешкой. — Тур'горн — это слишком просто. Удиви нас.

— Будет исполнено, — едва слышно ответил дел'зар, исчезая в коридоре.

Баг тихо хмыкнул. Его реакция была едва заметной: то ли усмешка, то ли жесткое одобрение. Лицо оставалось нейтральным, но во взгляде — легкая тень иронии. Прочитать его чувства было непросто.

— Твоя история… Ра, Тень, — начал Аль'гор после короткой паузы, откинувшись на спинку кресла. — Не скажу, что ты удивил меня. Все мы в какой-то момент… падаем. Потеря контроля — часть пути. Просто у тебя все случилось раньше других. Первая практика — не подходящее время.

Баг молчал, его взгляд был точен и цепок. Он смотрел прямо на клан'гара, словно пытался понять, что именно скрывается за этими словами. Что именно он хочет услышать? Или, быть может, — что хочет скрыть?

Аль'гор продолжал, глядя в огонь:

— Я согласен с Гор'каном. Эта сила… она кажется соблазнительной. Безграничной. Но со временем понимаешь: то, что легко получить — не всегда стоит брать. Я давно отказался от Тени. И, надеюсь, уже не вернусь к ней.

Тон его был мягким, но за этой мягкостью — железо.

Баг'ран позволил себе легкую, почти невидимую ухмылку. Она скользнула по его лицу, исчезла, словно ее и не было. Но Аль'гор заметил. Заметил — и не понял. Было ли это несогласие? Или подтверждение? Или… вызов?

Именно в этот момент он осознал: он все меньше и меньше понимает своего собеседника. Если раньше ему казалось, что он контролирует ход беседы, что тянет за нужные нити — то теперь эти нити ускользали. Он чувствовал, как теряет опору. И как Баг'ран сам по себе, своей тишиной и сдержанностью, начинает управлять ритмом разговора.

И это пугало.

Комната вновь погрузилась в тишину. Лишь потрескивание пламени в камине нарушало вязкий покой. Аль'гор, задумчиво глядя в огонь, слегка постукивал пальцами по подлокотнику кресла, выдавая внутреннее напряжение.

— Хорошо, — наконец произнес он, словно подводя черту под предшествующими размышлениями. Его голос звучал уверенно, но с легкой нетерпеливостью. — Полагаю, Гор'кан учил тебя ровно до того момента, пока ты не достиг желаемого уровня. Получил одобрение. И был представлен перед собранием стана.

Баг'ран медленно покачал головой. В этом едва заметном движении читалось не сопротивление, но спокойное, упорное несогласие. Он повел плечами, будто стряхивая с себя следы раздумий, и после короткой паузы произнес:

— Нет. Все было иначе.

Глаза его, ясные и холодные, на мгновение встретились со взглядом Аль'гора — прямым, честным — а затем вновь опустились к столешнице.

— То, что ты описал, — твой путь. Путь большинства разрушителей. Но моя история начертана вопреки обычаям.

Он замолчал, подбирая слова.

— Гор'кан обучал меня долго. Он верил, что я способен на большее. Но мое развитие было медленным, непокорным. И, быть может, он продолжал бы наставлять меня дальше, если бы не война.

Аль'гор приподнял брови, интерес едва тронул черты его лица.

— Последняя зачистка пустыни? — уточнил он. — Ты ведь об этом?

Баг'ран кивнул.

— Говорят, раз в поколение кор'ханы достигают предела численности. Им становится тесно. Или появляется сильный лидер, способный объединить племена. Не столь важно, почему. Важен итог — война.

Он замолчал, и в комнате снова воцарилась тишина. Аль'гор механически теребил край своей накидки, будто в этом движении находил точку равновесия.

— Но была ли это война? — его голос стал чуть тверже. — Вместе с зелеными мы собрали орду. Выжгли все, что могли. Это была… зачистка. Эффективная, быстрая.

— Кровавая. И без разбора, — тихо, но твердо вставил Баг'ран.

Аль'гор не спорил.

— Возможно. Но с ними иначе нельзя. Кор'ханы понимают только силу. Что бы случилось, если бы мы не действовали? Они бы продолжили терзать срединные земли, захватили леса и вырезали наших союзников. Мы были бы следующими.

Баг тихо хмыкнул.

— Все сложнее. Большинство кор'ханов действительно дикие. Но в каждом народе есть исключения. Даже среди нас, народа высших правил и законов, есть те, кого сложно назвать достойными. Почему у них должно быть иначе?

— Значит, среди грязнокожих тебе встречались… достойные? — Аль'гор слегка склонил голову.

— Не в те дни, — покачал головой Баг, взгляд его стал отстраненным. — Тогда я был как ты. Исполнял приказы. Не задавал вопросов.

Аль'гор молчал, но в его глазах промелькнуло одобрение.

— Так значит… война ускорила твой путь? Гор'кан признал тебя разрушителем?

— Да. Под давлением. Он знал, что я не был полностью готов, но выбора не было. Приказ о мобилизации. Он дал мне метку, и я ушел на север. Прошел через ледяные земли, через леса, чтобы впервые ступить на песок.

Аль'гор улыбнулся краешком губ:

— Тогда и я впервые побывал в пустыне. Был май'гаром. Командовал отрядами. И, пожалуй... тогда я понял, что мне куда больше нравились уютные леса трав'таков… А ты? Что почувствовал?

— Жажду, — просто ответил Баг. — Постоянную. Пустыня не прощает. В ледяных землях вода буквально под ногами. А там… все иначе. Законы пустыни суровы к иноземцам, вторгшимся в ее границы без подготовки.

— Законы пустыни? — Аль'гор усмехнулся. — Мне она кажется такой же дикой, как и ее обитатели.

Баг усмехнулся в ответ. Но уже по-настоящему — шире, осмысленней.

— Мы были там чужаками. Просто странники. А кор'ханы говорят: законы пустыни можно понять, только родившись в ней… или умерев. Хотя... как мне кажется, они становятся яснее с каждой каплей крови, пролитой тобой на песок. Своей… или чужой.

Кровь на песке

Земли кор'ханов, центральная часть пустыни Кор'Хал, прошлое

Лезвие клинка рассекло тонкую ткань, коснулось кожи, и кор'хан вскрикнул. Алая кровь брызнула в стороны, окрасив песок цветом умирающего солнца. Баг'ран почувствовал ее тепло на лице — оно смешалось с потом, пылью и солью. Доспех жег плечи, раскаленный под беспощадным взглядом Сахар'дула — словно сама пустыня карала пришельца за дерзость.

Пот струился по лбу, заливая глаза. Ветер швырнул в лицо новый ком песка — жест не столько яростный, сколько усталый. Пески не желали подчиняться. Не желали прощать.

Меч в руке Баг'рана отбрасывал багровые отблески — кровь и закат играли на его лезвии, словно природа пыталась украсить безобразие войны оттенками красоты. Он обернулся. Поле боя застыло — как мозаика из тел, лопнувших мешков, изуродованных лиц. Тела кор'ханов лежали среди дюн, поглощаемые песком. Пустыня уже принимала их, как мать принимает остывшего ребенка. Их крики растворились. Имена унес ветер.

Лишь редкие фигуры разрушителей шли вперед — тяжелые, закованные в железо, молчаливые, как скальные великаны. Беспощадные. Неумолимые.

Это был не фронт — фланговая зачистка. Несколько десятков против сотен. Но страх исчез уже утром. Кор'ханы были слабо вооружены. Их оружие — палки и ржавое железо, их доспехи — лоскуты и обрывки. Их воля — нерушимая, но обреченная.

Баг пытался считать — сколько их было? Скольких он лишил жизни? Но с каждым новым ударом все теряло форму. Все превращалось в гул. В жар. В крик. В сухую реку крови и песка.

Смерть. Пыль. Сталь. Солнце.

Слева — движение. Из песка вынырнули трое. Кор'ханы. Призраки. Тени. Они всегда появлялись из ниоткуда, всегда в последний момент. Самоубийцы. Смертники.

Они вцепились в доспех, как звери — палки, ножи, ржавые мечи. Стук ударов по железу. Скрежет. Яростные тычки, отчаянные и бесполезные.

Баг'ран отступил, выждал. Глубоко вдохнул.

Резкий взмах. Мельница смерти — излюбленный прием тяжелой элиты.

Смертоносный круг из стали и ярости — двое упали сразу. Распоротые. Разрубленные. Третий ушел. Но платой стала рука. Кисть, оторванная чисто, закружилась в воздухе, словно птица.

Однорукий воин закричал. Безумно. Отчаянно. Рев, который разнесся над молчаливыми песками. Он сжимал культю, а кровь вырывалась наружу — теплая, живая. Последняя.

Баг'ран прервал мучения одним ударом. Быстро. Чисто. Без жестокости.

Тишина.

Только ветер. Только песок, медленно затягивающий свежие раны земли.

Пустыня поглощала все. Пески — безупречное кладбище.

Он стоял, тяжело дыша. На губах соль. В ушах — звон стали. Его братья были где-то впереди. Цепь не должна прерываться. Надо идти.

На горизонте — каньон. Камни словно выросли из земли, острые, черные, как напоминание о том, что все когда-то кончается. Там была цель. Конец пути. Место, где завершится зачистка. Где должна окончиться эта война.

Баг перехватил меч. Стер кровь обрывком чужой ткани. Шагнул навстречу.

Каждый шаг отзывался тяжестью. Но он шел.

Словно механизм. Кузнечный молот. Без чувств. Без боли. Лишь приказ. Лишь задача.

Ветер усилился. Пыль заволокла горизонт. Скалы начали вырастать перед ним, как огромные надгробия.

Он знал — этот день станет частью его долгого пути. Каменным блоком в основании того, кем он станет. Но пока — вперед.

Он не чувствовал гордости. Не чувствовал вины.

Лишь жар железа и зов пустыни.

* * *

Солнце скользнуло к горизонту, забирая с собой последние остатки дневного пекла. Пески начали остывать, покрываясь зыбкой дымкой. Над пустыней, как покрывало, медленно опускалась вечерняя прохлада. Шорохи, едва уловимые на фоне ветра, наполняли пространство — ночные обитатели, словно тени, просыпались и скользили по дюнам, избегая света и звука.

Но несмотря на наступившую тишину, в воздухе царило напряжение.

Военные приготовления шли полным ходом. Закованные в броню воины двигались четко, отработано, зная свои роли. Кто-то проверял снаряжение, кто-то укреплял оборону. Все было направлено на один миг — удар. Финальный. Решающий.

Баг'ран прибыл одним из последних. Он бросил взгляд на утес, который сжимался впереди, образуя узкое каменное ущелье. Было бы время — он, возможно, задержался бы, чтобы вглядеться в эту суровую красоту. Но сейчас — не до того.

Он направился к группе воинов у большого каменного выступа. Те возились с веревками, утрамбовывая песок и укрепляя что-то невидимое для глаза.

Баг подошел ближе и кивнул:

— Варг'н будь здрав.

Один из ратников, в укрепленной броне и с широким щитом за спиной, оторвался от работы и кратко ответил тем же. Его пальцы не остановились, ловко закрепляя узел.

— Я с восточного фланга. Где мой отряд? — коротко спросил Баг.

— А, да. Видел разрушителей, сложно было не заметить, — протянул ратник, но тут же осекся, уловив нетерпение в голосе собеседника. — Твоих раскидали по позициям. Кто в засаде у прохода, кто на флангах. Если не знаешь куда — иди в сторону каньона. Большинство ваших там.

— Принято.

Баг'ран кивнул и двинулся прочь. Спешка была уместна. В воздухе уже витал запах грядущей крови.

Это был его первый настоящий бой в пустыне. Первый бой, в котором ставка была не просто его жизнь — но и сама судьба кампании. Он прибыл с юга слишком поздно. Пропустил основную волну наступления, прошел следом за ордой, шаг за шагом догоняя своих братьев. Позади него — след из мертвых деревень, сожженных укреплений и разбитых укрепрайонов.

Эта война не началась внезапно. Кор'ханы всегда жили в беспорядке и междоусобицах. Но все изменилось, когда появился он.

Уршаг'Сахар Вознесшийся.

Имя, которое будоражило пески своим эхом. Шам'маг, ведун, орда'водец. Сильный маг. Жестокий лидер. Умный, что было редкостью для племен песка. Он поднялся как буря, объединил разрозненные орды, перерезал тех, кто был против. Он не просто повел очередную орду. Он стал ее голосом. Самим духом пустыни.

Но даже великое не устояло.

Когда лед'гары и трав'таки объединились, штурм был стремителен. Силы Уршага отступили. Разбиты. Раздроблены. И вот теперь — его последний лагерь. Последний рубеж.

Последний вздох Кор'хала.

Баг шел сквозь дюны, чувствуя, как песок стал плотнее — будто само время замедлилось под его ногами. Броня поскрипывала, тяжелая, как груз прожитого. А впереди — каньон.

Чернеющий на закатном фоне, он выглядел как пасть древнего зверя. Каменные стены вздымались вверх, скрывая небо. Оскаленные валуны торчали, как клыки. Тени сгущались, ветер обжигал лицо холодом. Он был близко.

Каньон был не узок — обман зрения. Пространство между стенами тянулось глубоко, будто зев бездны. Камни, пыль, булыжники. Все казалось неподвижным, но жило. Пустыня дышала — ее дыхание исходило отсюда.

Вечер уступил свои права.

И ночь пришла вслед за ним.

Приглядевшись, Баг'ран заметил — разрушители уже на местах. Фигуры братьев едва различимы в полумраке, притаились по краям за камнями. Плечи напряжены, руки на оружии, взгляды — вперед. Все замерло.

Тихий шепот где-то сбоку:

— Варг'н! Уйди с дороги, заметят же!

Он обернулся.

Из-за валуна выглядывала массивная фигура в темных доспехах. Воин оперся на двуручный меч и нетерпеливо махнул рукой. Баг подошел. Метка руб'гара на плече — командир штурмового отряда. Под забралом блеснули два серых глаза. В следующее мгновение незнакомец резко привстал и с размаху хлопнул его по плечу перчаткой. Глухой скрежет металла разнесся по каменному каньону. Грах'мор тихо выругался:

— Баг'ран! Белый ты червь...

Баг замер. Удивление. Улыбка.

— Грах'мор? — прошептал он, едва веря своим глазам.

Старый друг. Они не виделись больше года. Тогда пути разошлись — один ушел на службу, другой остался. Теперь они здесь. Вместе.

Грах резко втянул его за валун и приложил палец к губам. Тишина. Жест. Внимание.

— Ты руб'гар? — выдохнул Баг, все еще не веря.

Кивок.

— Времени мало. Они скоро будут здесь, — прошептал Грах, голос — сосредоточенный, сухой.

Баг одними глазами спросил: Кто?

— Кор'халгары. Долбаные ящеролюбы. — Грах сжал зубы. — С минуты на минуту пойдут на прорыв. Возможно, с самим Уршагом. Мы — первый рубеж. Засада. Отсечь путь обратно. Проредить основную волну. Дальше — ратники встанут стеной. Перекроют путь в пустыню и добьют выживших.

— Я в деле, — коротко сказал Баг. Внутри — ураган, но голос спокоен.

— Мы в самом центре. Они пойдут с обоих флангов. Левый твой. Правый — мой. Работай точно. Не лезь в лоб. Дай тварям немного пробежать. Руби в бок. Лучше — в шею. В крайнем — по ногам. Уронил — добил. И помни про хвост. Сломает тебя пополам как щепку. Верхового не трогай. Наши с копьями — их и так достанут.

Баг кивнул. Инструкции усвоены. Страх ушел. Пришла ясность.

А потом — звук.

Топот. Шорох. Множество ног. Ритм. Растущий. Становится громче.

— Тихо! — шикнул Грах, перехватив меч.

Баг достал свой двуручник. Тяжелый. Холодный. Сталь сверкнула в свете луны. Полоска света скользнула по клинку. Песок под ногами дрожал.

Тени. Первые силуэты.

Из-за поворота вырвались звери.

Гигантские ящеры. Чешуя точно броня, морды — колючие копья.

На спинах — кор'ханы. Закованные. Вооруженные.

Глаза — ледяное солнце.

Хвосты — бичи.

— Спокойно... — прошептал Грах. Глаза его сузились. Тело сжалось, готовое к броску.

Баг кивнул.

Костяшки побелели на рукояти.

Сердце — как барабан.

Дыхание — затаилось.

Желтые глаза заполонили проход ущелья. Много. Десятки, может, сотни. Светящиеся точки во тьме — словно рой ядовитых светлячков. Они двигались медленно, осторожно ступая по камням. Всадники сдерживали зверей, не давая им разогнаться, — валуны были опасны даже для этих устойчивых рептилий. И все же каждый их шаг отзывался в груди тяжелым эхом.

Кор'халгары идут в ловушку. Знают ли они об этом? Готовы ли?

Баг'ран выжидал. Притаился. Наблюдал. Он позволил колонне растянуться, открыться — как тело перед ударом. Его пальцы слегка дрожали на рукояти, но дыхание было ровным. Лунный свет блестел на чешуе ящеров, придавая им призрачный оттенок. Воздух дрожал от напряжения.

Внезапно — первый крик. Один из всадников рухнул, пронзенный копьем, и все мгновенно завертелось.

Шипение, рев, глухой топот и лязг металла — ярость и гнев обрушились на врага, как каменная лавина.

Баг вынырнул из-за валуна, его меч описал широкую дугу. Лезвие ударило по боку ящера, и тот, взвизгнув, рухнул в песок, дергаясь в агонии. Кровь хлынула на землю, горячая и липкая. Всадник, не успев даже вскрикнуть, оказался раздавлен собственным зверем.

Один лишь миг — и мир вновь наполнился хаосом. Баг'ран устремился вперед, избегая встречной атаки. Хвост ящера просвистел рядом, срезая верхний слой песка. Баг отшатнулся, шагнул вбок и нанес удар снизу, под брюхо. Сталь вошла в плоть с легким сопротивлением — тварь захрипела и рухнула окончательно.

Победитель выдернул меч. Повернулся, ища новую цель. Удар. Но в этот раз — мимо. Лезвие скользнуло по прочной чешуе бегущего ящера, оставив лишь царапину. Зверь зарычал, останавливаясь для разворота. Его всадник выхватил топор и метнул его в ответ, но оружие ушло в сторону, не достигнув цели.

Опасность. Зверь ринулся в бой.

Баг попытался уйти вбок, но ошибся. Хвост твари уже летел ему навстречу. Он выставил меч, блокируя удар, но мощь была колоссальной. Клинок треснул, разлетевшись на куски, броня смялась, и тело Баг'рана полетело назад, будто отброшенное силой огромного молота.

Удар о камень. Грудь пронзила боль. Воздух исчез.

Он не сразу понял, что все еще жив. Мир на миг погрузился в тишину, и только собственный пульс бил в ушах. Когда зрение вернулось, он ощутил, как сломанные ребра мешают дышать. Но тело слушалось. Пока.

Он поднялся на локтях. Мимо пронесся какой-то ящер, его хвост метнулся в сторону, но не достал. Где-то сражались разрушители, но бой был уже на грани финала — хаос начал отступать, выцветать, утопать в потоках густой крови.

Громкое шипение. Слева. Опасность совсем рядом.

Баг перекатился, морщась от боли. Вслед, туда, где он был мгновением раньше, ударил массивный хвост — промахнулся, едва не снес валун позади. Он снова был целью. Ящер, с которым они схлестнулись, был жив. Вернулся. Желая добить.

Баг'ран поднял взгляд. Глаза твари оказались напротив. Желтые. Теплые, тем не менее бездушные. В них не было ярости — лишь хищное желание. Приговор.

Меча не было. Сил тоже. Дыхание пропало. Грудная клетка стонала под натиском вмятого доспеха.

Тварь прыгнула. Один удар — и все закончится.

Но прежде, чем лапы сомкнулись — всполох.

Сквозь песок пронеслась тень. Меч сверкнул в лунном свете. Удар — и лапа ящера отлетела в сторону, кувыркаясь в пыли. Зверь вскрикнул, развернулся, но не успел.

Грах'мор. Темная фигура разрушителя врезалась в бок животного, ломая ребра.

Ящер упал на бок. Вырвался хрип. Грах не остановился. Захват. Рывок. Меч прошел сквозь грудную клетку всадника. Кор'хан затих. Один удар — и ящер тоже.

Лишь тишина. И луна, глядящая с небес, как свидетель кровавого обряда.

Грах'мор наклонился над телом поверженного всадника. Не торопясь, сдернул с него капюшон, вытер меч тканью и отбросил ее прочь. Лезвие исчезло за спиной. Он уже шагал к Баг'рану, все еще сидевшему на песке, не шевелясь.

— Баг! Живой?! — его голос сорвался с губ, резкий, громкий.

Только теперь Баг'ран понял — он не дышит. Уже несколько десятков секунд.

Он открыл рот. Раз, другой. Пытался вдохнуть, точно выброшенная на берег рыба. Легкие горели. Воздух не приходил.

Страх. Густой, как смола. Липкий. Обволакивал разум, медленно сковывая его невидимыми кандалами.

Грах наклонился ближе, схватил руками грудную пластину и потянул, но доспех не поддавался.

— Дерьмо… — прошипел он, и взгляд его заметался по сторонам. — Гребаная пластина! Панцирь вмялся и перекрыл дыхание!

Он поднял голову, закричал:

— Духи! Кто-нибудь! Сюда, быстро! Он задыхается!

Никто не ответил. Остальные были далеко.

Лицо Баг'рана покрылось испариной. Белая кожа стала почти прозрачной. Вены выступили, губы начали синеть. Тело, цепляясь за жизнь, тщетно пыталось получить хоть глоток воздуха.

— Смотри на меня! — Грах сорвал с него шлем, повернул лицо к себе. Глаза Бага затуманились, но еще видели.

— Ты разрушитель. Используй Ра. Вместо воздуха, — голос друга стал тверже, спокойнее. — Ты можешь. Должен! Сделай это сейчас. Другого выхода нет.

Баг кивнул едва заметно. Он вспомнил все: слова Гор'кана, практику, былые ошибки. Но теперь выбора не было. Он закрыл глаза и нырнул.

Перед ним вновь возникло древо.

Живое. Бьющееся. Страдающее.

Нити рвались, капли Ра исчезали в пустоте. Ему нужно было действовать. Немедленно. Он сосредоточился, связал два канала, стянул обрывки в узлы. Начал перенаправлять потоки — из ног, из мышц, из спины. Все — в легкие. Все — в разум.

Он не чувствовал воздуха. Но разум прояснился. Мысли стали ровными, как гладь воды.

Баланс. Контроль. Тишина. Впервые с начала боя.

Он открыл глаза — и взгляд его стал другим. Грах сразу все понял.

— Держись, брат'х.

Он вскочил. Исчез в темноте.

Ра таяла. Медленно. Неумолимо.

Тело становилось слабее. Каждый удар сердца отрывал от него каплю жизненной силы. Баг чувствовал это. Он лежал, глядя в звездное небо. Оно пульсировало над ним, точно сердце мира.

Он хотел жить. Но все больше ощущал: уходит. Жизнь утекала сквозь зажатые пальцы.

Минуты тянулись, будто часы. Безвременье. Покой перед краем. Бездной.

И вдруг — импульс. Рывок. Руки. Голоса. Тени. Металл.

Разрушители — рядом.

Один ухватил его за плечи. Второй — за запястья. Первый держал копье, другой нож. Быстро. Четко. Панцирь заскрежетал, ломаясь, как раковина, освобождая плоть.

Наплечники. Наручи. Перчатки. Все — прочь.

Кто-то сунул древко копья под пластину. Рычаг. Треск. Давление.

Рев стали. Хруст. Щелчок. Панцирь разошелся.

И… воздух.

Его поток хлынул в легкие. Слишком быстро. Слишком резко. Смешался с остатками Ра.

Кашель. Боль. Свет в глазах. Тьма за ним.

Баг'ран задыхался от жизни. Его грудь едва не лопнула, вернув себе былую свободу.

Он увидел Граха. Тот стоял над ним, пыльный, закованный в доспехи, залитый кровью врагов. Лицо — уставшее, но довольное.

Смерть врагов. Жизнь друга. Вечерняя прохлада.

Баг улыбнулся. Или, может, просто подумал, что улыбается.

Его затылок коснулся холодного песка. Спокойствие накрыло его своей вуалью.

На пороге мира

Земли кор'ханов, центральная часть пустыни Кор'Хал, прошлое

Потоки черного дыма и гари изрезали утреннее небо, распяв на нем грязную завесу. Рассвет, некогда сверкающий, пал под тяжестью удушающего смрада. Яркое, жгучее солнце пустыни — сердце Кор'хала — будто испугалось и отпрянуло за серые тучи, скрывшись от чуждого света разрушения. Его лучи едва прокладывали себе путь сквозь пепельную взвесь, окрашивая мир в болезненно-желтые, тусклые мазки. Этот свет не нес жизни — он напоминал о ее утрате.

Меж скал, в просторной долине, где еще недавно колыхался изумрудный оазис, теперь раскинулось кладбище. Там, где пели птицы и струилась вода, теперь царили багряные оттенки: кровь, пепел, смерть. Воздух сгустился, стал вязким, будто сам насытился страданиями. Ветер гнал тяжелые клубы дыма, наполненные запахом горелого дерева, расплавленного металла и обугленной плоти. Он терзал ноздри, давил на грудь, оставляя тех, кто еще дышал, в цепях ужаса.

Ночная атака была молниеносной. Силы лед'гаров, отточенные, как клинок из кованой стали, прорвались сквозь каньон, пронзив оборону пустынной орды. Внешняя защита центрального лагеря кор'ханов — сердца кочевого военного союза — пала под их натиском. Теперь за высокими стенами искали укрытие не герои, а усталые, измученные бойцы, ожидавшие обреченной осады. Но удар пришел с другой стороны. В тот самый миг, когда защитники сосредоточили все силы на фронте, отряды трав'таков, скрытные и смертоносные, обошли лагерь, нашли слабое место — и нанесли удар в спину.

Сотни ловчих, зеленые как лесная буря, влетели в лагерь под прикрытием ночи. Они двигались быстро, бесшумно, точно охотники на заблудших зверей. За ними следовали рубаки — тяжелые, свирепые, пьяные от ярости. Их крики заглушали команды, их топоры и кастеты прорубали доспехи, плоть и саму надежду. В то же время один из диверсионных отрядов прорвался к воротам, расправившись с охраной, и впустил армию лед'гаров. Каменные титаны обрушились на коричневую орду с такой мощью, что земля вздрогнула.

Кор'ханы оказались зажаты. С одной стороны — неукротимая ярость зеленых. С другой — ледяной, неумолимый натиск серых. Это было не сражение. Это была казнь.

Спастись было негде. Бежать — некуда. Земля, пропитанная кровью, стала ловушкой. Огонь поглотил все: хижины, склады, святыни, старейшин и воинов. Башни рухнули, насыпи сровняли с землей. Однажды цветущий лагерь превратился в черную рану, зияющую посреди пустыни. Все, что было, — исчезло. Все, что хранилось, — сгорело. Все, что жило, — умерло.

Среди этого пепелища, среди обугленных останков и пылающих развалин, шел он.

Баг'ран.

По пояс обнаженный, с кожей белой, как соль пустыни, он ступал неспешно — точно наблюдатель, пришедший полюбоваться на последствия судьбы. Его тело покрывали пятна крови, сажа и гарь, а сам он словно не замечал ни пепла, ни трупов, ни жара. Глаза, цвета зимнего льда, скользили по дымящимся руинам, по лицам павших, по обломкам чужой культуры. Он всматривался — не с презрением, но и не с жалостью. Он изучал. Пытался представить: как жили те, кто сейчас лежал в пыли? Во что верили? Что строили, кому поклонялись? Все было чужим — но оттого и притягательным.

Он шел вперед, и смерть отступала.

Сам же Баг не участвовал в финальном штурме. Грах'мор настоял: восстановление казалось важнее. И Баг'ран подчинился, не потому что был слаб, а потому что знал — его тело было на грани. Ра в его жилах выжата досуха, как вода из пересохшего источника.

Ночью он сидел, погруженный в транс. Сшивал. Переплетал. Восстанавливал. Боль, усталость, пустота — все отступило перед тем, когда Ра вернулась. Не целиком. Не с прежней мощью. Но вернулась. Он стал сосудом, тихим, скромным. Готовым вновь вместить в себя поток силы.

Наутро он мог двигаться. Не с прежней легкостью — с болью, осторожно, тяжело. Но двигаться. Этого было достаточно.

Он прошел мимо костра, где догорали остатки какого-то ритуального сооружения. Огонь еще жил, но слабел. Языки пламени танцевали среди головешек, словно прощались с этой землей.

И тогда Баг почувствовал. Тяжесть.

Это не была усталость. Это не было разочарование. Это было… сожаление. Здесь, среди мертвых, он впервые по-настоящему понял, что такое смерть, когда она не касается тебя напрямую. Победа была их. Но какова цена?

Культура, история, язык, даже жесты — все это исчезло. Он смотрел на искореженные символы на тканях, на резные тотемы, валяющиеся в крови. Это были не просто противники. Это был народ. Мир.

Кор'ханы… не вызывали у него сочувствия. Он не забыл, как хвост ящера сломал его ребра. Но теперь, после всего, он не мог не признать — они сражались. Были готовы умереть. И умерли.

Словно в подтверждение его мысли, где-то за обломками шатра раздался стон. Баг'ран напрягся, рука легла на рукоять топора — ржавого, слабого. Жалкая замена его расколотого клинка. Но звук исчез. Возможно, умирающий. Возможно, тень. Или пустыня. Здесь, среди праха и дыма, невозможно быть уверенным ни в чем.

Он выдохнул. Медленно.

Один, среди исчезнувшего народа.

Молча, среди победы, которой он не чувствовал.

Живой, среди павших. Среди пустоты.

Где-то неподалеку послышались голоса — громкие, беззаботные. За ними последовал смех — хриплый, скрежещущий, как будто кто-то рубанул сталью о камень. Порыв ветра сорвал тяжелую гарь с обугленных шатров, и в дымной просеке Баг'ран увидел троих трав'таков.

Они стояли над телом мертвого кор'хана. Ког'тары на поясе, кожаные кирасы, бритые головы с кастовыми тату — все в них говорило о принадлежности к стану рубак. Они пинали тело, словно отбивали ритм. Лица сияли — не победой, а чем-то более низменным. Презрением. Наслаждением. Удовольствием от безнаказанности.

Один из них, крупный, с уродливым шрамом через щеку, вытащил из-за спины зубчатый нож. Лезвие блеснуло в дымном свете. Он наклонился, прижал голову, павшего к земле и одним движением вогнал нож под губу. Раздался хруст, и в воздух подлетел желтоватый клык. Он поднял его, словно трофей, поднес к мутному солнцу. Отклонился назад, довольно ухмыляясь.

Баг скривился. Это было отвратительно. Даже варварски.

Он помнил — когда-то он сам был частью этих обрядов. Когда-то сам искал смысл в этих жестах. Но в стане разрушителей многое изменилось, было переосмыслено. Там не было показной дикости. Не было нужды в ритуалах ради славы. Там каждое движение было точным. Каждый удар — осознанным. Не ради крови. Ради цели.

Теперь эти сцены вызывали нечто странное — смесь брезгливой ностальгии и тяжелого презрения.

Он отвернулся, собираясь уйти, но за спиной послышался еще один голос. Холодный. Резкий. Другой.

Сквозь дым шагнул еще один трав'так. Он подошел к троице, и, не говоря ни слова, с размаху выбил трофей из рук первого. Клык отлетел, тонко звякнув о камень. Затем он сказал что-то — коротко и обидно. Лицо палача перекосилось от ярости, рука метнулась к оружию.

Вновь пришедший лишь усмехнулся. Ударил — ладонью, в лицо. Легко, почти небрежно. И все. Вся ярость троицы, как по команде, схлынула. Они втянули головы в плечи. Покорно. Как перед хозяином.

Баг'ран напрягся. Этот голос, эта походка…

Его дыхание сбилось.

Он узнал его.

Гром'зар.

Он здесь.

Мир померк. Все вокруг исчезло. Остался лишь он. Зеленокожий дух из прошлого. Насмешка, боль, унижение, сломанная юность. Все, что Баг'ран старательно закапывал в себе месяцами — всплыло.

Волна ярости захлестнула разум. Она бушевала, гудела, толкала вперед. Память вспыхнула болью — обидами, унижениями, лицом погибшего Рока. Старый страх обернулся новой яростью. Руки вспотели, пальцы крепче сжали рукоять топора. Плечи напряглись, спина выгнулась.

Он уже шел. Вперед.

Шаг.

Глаза горели.

Шаг.

Сердце — как кузнечный молот, стучало в висках.

Шаг.

Убить.

Он чувствовал, как горячая кровь бурлит внутри. Как тяжелеют ноги. Как все тело просит разрядки. Один удар. Один. Этого достаточно. Раз — и все.

Но тут — рывок.

Сталь ударила в плечо. Мощно. Без предупреждения.

Его дернуло в сторону.

Грубый разворот.

Голос:

— Стоять, Баг'ран.

Грах'мор.

Он стоял рядом — мрачный, сосредоточенный. Глаза были черны. Хватка — железной. Он утащил его за валун, заслоняя собой от взгляда трав'таков.

Грохот барабанов в голове Бага прервался.

Все затихло.

Где-то позади — голоса, смех, ругань. Пепел падал с неба, как снег. Мелкими хлопьями. Молчаливыми.

Огонь догорал. И ветер рассеивал дым.

Грах с силой встряхнул Баг'рана за плечи. Его голос прозвучал глухо, но твердо — словно удар по камню:

— Ты что задумал, хан? Не лезь. Это не твоя драка.

Баг молчал. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы все еще сжимали рукоять топора, а губы дрожали от сдерживаемой злости. Только спустя мгновение он процедил сквозь зубы:

— Это он… Из-за этой твари умер мой брат'х.

Голос был сдавленным. В нем все еще звенел холод ярости.

Грах'мор вскинул брови, мельком глянув в сторону дымных силуэтов, и кивнул, будто что-то в нем щелкнуло:

— А-а... Тот самый рубака. Из твоего прошлого.

Баг'ран снова дернулся, попытался скинуть серую руку с плеча. Но хватка Граха только усилилась. Он приблизился, заглянул в глаза белокожего орока и зарычал почти шепотом:

— Он заслуживает смерти, не спорю. И я бы с радостью посмотрел, как ты проломишь его башку. Но, варг'н... Взгляни на себя.

Голос Грах'мора был твердым, как скала. Без злобы. Но не допускающий возражений.

— Ты без доспеха. Этот топор — ржавая палка. Ра на донышке. Ребра трещат. А этот ублюдок, если ты не заметил, — руб'гар. Кастовый. Умелый. Сильный. Думаешь, он даст тебе просто подойти и всадить ему сталь в глотку?

Баг'ран ничего не ответил. Но его дыхание стало ровнее. Мысли начали возвращаться.

— И еще: их четверо. Если ты ударишь, остальные не станут смотреть. Они вцепятся тебе в спину, в лицо, в ноги... и ты умрешь. Просто и глупо.

Слова проникали сквозь пелену гнева. Простые. Точные. Как удары в броню. Баг понимал — правда. Горькая, но правда.

Он опустил взгляд. Рука на рукояти топора ослабла. Напряжение медленно утекало, словно песок между пальцами. Гнев отступал, оставляя после себя пустоту и горечь.

Грах хлопнул его по плечу — не для утешения, а чтобы вернуть в реальность.

— Пойдем. У нас лагерь на обрыве. Там сверху. Мясо жарится. Вкусное... Угощу тебя. От души.

— Мясо? Здесь? — голос Бага прозвучал отстранено, будто он только сейчас осознал, где находится.

— Жареный ящер! — ухмыльнулся Грах. — Может, тот самый, которого я подрезал, спасая твою белую шкуру.

Они двинулись прочь от костров и рубак, прочь от гари и пепла. Грах'мор шел впереди, бросая шутки через плечо, а Баг, все еще хмурый, но уже не кипящий, двигался следом. Он бросил последний взгляд на трав'таков — их смех, их возня теперь казались далекими, чужими.

Он почувствовал, как внутри медленно нарастает тепло. Не ярость. А благодарность. Не каждому выпадает шанс встать у края пропасти и не упасть. Но он встал и выстоял. Благодаря ему — Грах'мору-Лот'боту. Руб'гару. Разрушителю. Темному воину.

Пока они шли, ветер разогнал дым, и перед ними открылись бескрайние просторы пустыни. Там, на краю обрыва, стоял костер. Над ним укрепился большой вертел. Аромат мяса щекотал ноздри. Тут и там небрежно сидели разрушители, неспешно вкушая минуты покоя.

Грах протянул Баг'рану флягу:

— Пей. Забыть старое сложно. Но глоток помогает начать сначала.

Баг взял флягу. Сделал глоток. Жгучее тепло скользнуло по горлу. Он посмотрел на своего товарища.

И впервые за долгое время по-настоящему улыбнулся.

Забытый пост

Территория клана Кайн'зор, приграничье, прошлое

Среди скалистых склонов, у самого подножия хребта, где дыхание ветра отзывается эхом в каждой расщелине, затаился небольшой сторожевой пост. Он казался окаменевшей мыслью в забытом крае — одинокий, неприметный, но вырезанный точно и уверенно, как штрих резца по застывшему камню.

Приграничный лагерь лед'гаров. Здесь все было подчинено геометрии: аккуратные постройки из серого камня, выточенные с безупречной точностью, вплотную прижались друг к другу, словно стремясь сохранить тепло. Домики, ограды, узкая обзорная вышка — все напоминало не военный пост, а скромный храм порядка, возведенный на отшибе мира.

Клан Крайн'зор, истинные мастера камня, вложили в эти стены не только умение, но и душу. Раз возведенное, это укрепление стояло, словно вызов времени: устойчивое к снегам, ветрам, землетрясениям и, казалось, даже к забвению. Ни трещин, ни осыпей. Камень жил — и служил.

Здесь, на краю границы, за пределами внимания, жизнь текла медленно. С одной стороны раскинулись дикие, безмолвные леса трав'таков, с другой — скалистые уступы, где далеко-далеко, за горами, скрывались города лед'гаров. Никаких дорог. Только звериные тропы да редкие орочьи пути, больше похожие на следы бегства, чем маршруты путешествий.

Пост стерегла дюжина лед'гаров — тех, кого судьба выбросила за пределы родных кланов. Изгнанники. Отвергнутые. Сломленные или покалеченные. У каждого — своя причина. Однако итог был общий: служба в забытом духами краю.

Скрип ржавой двери разорвал вязкую тишину. Петли глухо зарычали, впуская внутрь поток сырого горного ветра. Он налетел на очаг, подняв языки пламени и потревожив угли. Дрова затрещали, будто вспоминая, что они еще живы.

Старый орок, сидевший в тени у стены, поежился. Он был худощав, сух, с серой кожей, давно утратившей блеск. Его плечи вздрогнули от холода, и, не оборачиваясь, он спросил:

— Нормально? — голос был хриплым, усталым, почти равнодушным.

Баг'ран не ответил. Лишь кивнул. Все было, как всегда. Постовые на местах. Патрули выдвинулись. Смена прошла без происшествий. Он, как дел'зар, лишь вернулся в сторожку, чтобы отдать никому не нужный отчет о никому не нужной службе.

Старик меж тем приподнялся с лавки и подошел к очагу. Подняв крышку с пузатого железного чана, вдохнул запах варева:

— Кай'рот почти готов, — сказал он с тенью надежды. Даже сейчас, когда сырость разъедала кости, а сквозняк плелся по стенам, горячий отвар оставался их единственным утешением.

Баг'ран расстегнул ремни, снял ножны и повесил их на деревянную вешалку. Потянулся, разминая плечи, затем опустился на свое место у стола. Он знал: вечер начался.

Месяцы, проведенные в этой тесной каморке, научили его ценить рутину. Здесь не было войн, криков, предательств. Только тишина, ритм и старик, который каждый вечер варил свое пойло. Кай'рот — низкосортный, горький, пересушенный — все равно обжигал, согревал, как мог. Говорят, с годами даже он становился привычным, почти уютным.

Скоро тяжелый чан занял место посреди стола. Коль'мир, равнодушно, как всегда, разлил зеленое варево по кружкам. Пар поднимался, клубился, словно призрачные пальцы — ленивые, не спешащие.

Торопиться было некуда. Напиток был горяч, обжигающе густ. Пока он остынет, пока кружка опустеет, они успеют обменяться десятком пустых фраз. Быть может, дойдет до старых историй.

Коль'мир любил вспоминать. Ему не нужна была тема — он просто начинал. И Баг слушал. Не потому, что было интересно — а потому что больше нечего было делать. В этих горах даже скука становилась частью службы. Только слова. И тишина между ними.

— Опять все утро мечом махал? — с ленцой бросил Коль'мир. Вопрос был риторическим — ответ он знал и без слов: в этом захолустном краю распорядок дня был одинаков у всех.

— Успешно? — добавил он, скорее для виду, чем из интереса, просто ища повод заговорить.

Баг'ран криво усмехнулся, будто извиняясь за свою обыденность.

— Бывали дни и лучше… хотя и хуже тоже случались, — выдохнул он устало.

Коль кивнул. Осторожно поднес кружку к губам, но едва коснулся — тут же отдернул. Кай'рот все еще был слишком горяч. Он поставил кружку обратно и перевел взгляд на собеседника, чуть прищурившись.

— Знаешь, Баг, ты меня удивляешь. Столько месяцев прошло, а ты все там же: с мечом, с камнями, с этими железяками... — он махнул рукой, — и твои медитации, или что это у тебя… транс, ты называешь, да? Будто магия какая. Сидишь, глазам больно, а вокруг — ни пылинки не шелохнется.

Он усмехнулся, но голос его был не насмешлив — скорее усталый.

— Не пойму только, откуда в тебе эта тяга. Смотрел вокруг, а? Где мы, по-твоему? На самых задворках этого пропащего мира. В месте, куда не то, что враг — даже птица залететь не захочет. Думаешь, твои упражнения помогут выбраться отсюда?

Баг'ран молчал. Потом кивнул — медленно, отрешенно.

— Я думал об этом. Часто. Долго. Но… ответа нет.

— Тогда зачем продолжаешь? — искренне удивился Коль.

— Потому что иначе не могу. Потому что чувствую, что это — мое. Я мог бы остановиться. Мог бы быть, как все. Есть, спать, шагать по часам да ждать, пока время сотрет все из памяти. Но… не мое это. И место это не мое — но раз уж я здесь, буду делать то, что умею. То, что само рвется на волю.

Коль'мир покивал, будто признавая — да, логично. Но в его глазах скрывалось иное. Что-то... неприкаянное.

— В молодости я был таким же, — проговорил он тихо, с долгой, выстраданной ноткой. — Все пытался доказать. Себе. Им. Миру. А потом понял: судьбу не перетянешь. Попал сюда — значит, застрял. Навсегда.

Он замолчал. Пламя в очаге мягко потрескивало, кай'рот дымился, точно лениво соглашаясь с каждым словом.

— Но ведь кто-то же уезжал, — осторожно возразил Баг. — Кто-то менял место службы. Возвращался в города. К своим кланам.

— Бывало. Но единицы. За мой век таких — по пальцам пересчитать. Кто-то умер. Кто-то дослужился до отставки. И да, уехали. Получили свободу. Но… были ли они по-настоящему свободны? Не знаю. Они ушли — но изменилось ли что-то внутри? — Коль замолчал, словно в этот момент задавал вопросы не Багу, а самому себе.

Он наконец сделал глоток. Напиток обжег, тепло приятно разошлось по телу, делая мир вокруг добрее.

— Но ты не бросай, хан. Если и ты бросишь свое ремесло, тогда что уж говорить о нас, стариках, — усмехнулся он, уже мягче, по-доброму. — Ты наша гордость. Единственный разрушитель на весь пост. Единственный в округе, если не дальше. Раз уж такая честь выпала — грех не блеснуть ей.

Он прищурился, словно хотел разгадать нечто давно интересующее.

— Хотя я до сих пор не пойму… как тебя, варга такого рода, сослали сюда? За какой прах'зар такая участь?

Баг'ран долго молчал. Глаза его уперлись в кружку, отражая слабое пламя очага. Мысли вновь вернулись к прошлым решениям. Ошибкам и поражению. Даже успешная военная кампания, в которой он принял участие, и рекомендации сослуживцев не могли смыть позор пережитой им Тах'гра. Он знал это, знали и другие.

— Значит, было за что, — тихо ответил он.

— Ладно, не хочешь — не говори. А я расскажу, — оживился Коль, будто хватаясь за возможность вновь пролить свет на свою былую молодость. — Я ведь тоже был когда-то на виду. Не самый ловкий, не самый сильный, зато слова держал. Ороки уважали. А потом… сказал не то, кому не надо. И все. Одно слово — и жизнь треснула.

Он откинулся назад, провел рукой по лицу.

— Вот тебе совет, хан. Если когда-нибудь встретишь пол'гара или выше — выбирай слова. Ох как выбирай. Потому что каждое может стать ножом. Не только тебе в спину, но и тем, кто рядом. И пусть ты прав — но, если скажешь вслух, кто-то другой решит, что ты предатель или того хуже — метишь на его место.

Он усмехнулся горько:

— Хотя, о чем это я… Тебе, с твоим цветом кожи, путь был открыт выше моего. Ты, может быть, мог бы далеко взобраться… Да только видно, как и я, упустил свой шанс.

Коль залпом осушил остатки кай'рота и сморщился.

— Не пойму, то ли пойло у нас совсем ослабло, то ли я стал слишком стар, — пробормотал он с разочарованием, потирая грудь. Затем, будто вспомнив о чем-то важном, метнул на Баг'рана лукавый взгляд.

— Слушай, а правда, что разрушители умеют создавать тепло внутри себя? Или это выдумки сказочников?

— Правда, — спокойно отозвался Баг. — В каждом из нас есть энергия жизни. Мы называем ее Ра. Она есть даже внутри твоего иссохшего тела, старик. Просто разрушители умеют ее ощущать… и направлять. А остальным — не дано.

— Слыхал, — кивнул Коль, прикрыв глаза. — Но одно дело — пустые разговоры. Другое — услышать это от настоящего умельца. Знаешь, а раз уж мы заговорили...

Он вдруг замялся, глаза чуть прищурились.

— Сказать тебе вот… как бы это… — он почесал щеку. — Говорят, вы с дулами во время дух'трана... вытворяете такое, что и говорить постыдно. Мол, находите в них эту Ра и… ну, не знаю, вытягиваете ее до того, что они в отключке остаются. Правда, нет?

Баг расплылся в широкой улыбке, едва сдерживая смех. Интерес Коль'мира был почти детским, но за игривостью пряталась искренняя жажда понимания.

— У меня не было подобного опыта, — начал он. — Я лежал с грот'дулами, конечно, но это было еще до того, как я познал Ра. До моего обучения.

Он на мгновение задумался, обдумывая, стоит ли говорить дальше. Потом все же продолжил:

— То, о чем ты говоришь… среди разрушителей такие разговоры ходят. Не байки, скорее... домыслы. Мы обсуждали возможность слияния Ра — хана и дулы. Не ради того, чтобы отнять, а чтобы слиться, усилить друг друга. Как переплетение рек в одно русло.

— И ты считаешь, это возможно? — подался вперед Коль, явно заинтригованный.

— Для меня пока что — теория. Я однажды спросил об этом своего Тарна, Гор'кана. Он только усмехнулся. Почти так же, как ты, когда я спрашиваю тебя о службе: ты знаешь, как делать, а я — только гадаю.

— Думаешь, твой наставник знал, но не сказал?

— Вполне возможно, — кивнул Баг. — Но меня всегда интересовали другие стороны Ра. Ее рост, движение. Сила. Я искал суть, а не удовольствие.

— И чего достиг? Приумножил свою Ра?

Баг на миг замер.

— Сначала — да. В первые месяцы, здесь, вдали от всего, мои трансы были глубокими. Энергия текла во мне, как река. Я чувствовал, что расту, что впереди — свет. Но со временем… все угасло. Будто что-то исчезло. Наверное, раньше мной вел мой Тарн. Его присутствие было маяком. А теперь... его нет. И я не могу вернуться.

— Может, ты просто смотришь не в ту сторону, — тихо сказал Коль.

Баг вскинул бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты хочешь вернуться к Тарну, к прошлому, к стану разрушителей. Но все это уже пройдено. А когда я спрашиваю тебя про дул, про новое — ты отвечаешь, что даже не интересовался этим. Понимаешь?

Он не ждал ответа — просто продолжил, увлеченный собственной мыслью:

— Расти можно только вперед, не назад. Новое познается не в возвращении к учителю, а в выходе за пределы старого знания. Тебе не Тарн нужен, хан… тебе нужна дула. Может, даже дух'тар. Та, что примет твою Ра, даст ей новое направление. Станет зеркалом, в котором ты увидишь и себя, и то, кем можешь быть.

— Но где ее взять? — мрачно усмехнулся Баг. — Здесь ведь ни трав'таков поблизости, ни ледяных кланов. Даже тропы исчезли.

— А вот это — уже настоящий вызов. Мы все здесь задаем себе этот вопрос, рано или поздно. Я — не нашел ответа. А ты, может быть… найдешь.

Он посмотрел на него хитро, глаза — как будто знали больше, чем говорил их обладатель.

Баг нахмурился.

— Найду?

— Варг'н, ты ведь здесь уже целый год, верно?

Баг напрягся, глаза медленно расширились.

— Увольнительная? — спросил он с оттенком неверия.

Коль кивнул, губы тронула довольная ухмылка.

— Именно. Через неделю ты покинешь этот забытый всеми пост. Вопрос только — надолго ли.

Баг'ран замер. Тишина обволокла комнату, нарушаемая лишь потрескиванием углей.

С неожиданной легкостью он выдохнул. Глубоко. Звучно. Словно держал этот воздух, полный напряжения, весь год. На горизонте появился шанс. Очередная веха его судьбы, за которую он мог ухватиться и не должен был отпускать.

Прошение

Глав'град, настоящее

В центре стола, словно осколок черной луны, покоилась каменная чаша. Ее поверхность, отшлифованная до зеркального блеска, не отражала света — она его поглощала. Матовая гладь черного гранита казалась плотной тьмой, в которой тонули отблески факелов и слабое мерцание лучин. Чаша не просто стояла — она господствовала, стягивая на себя все внимание, как магнит притягивает металл.

Дел'зар, в своей обычной манере — надменной и показной, — сорвал с блюда стальную крышку, черную, как зола после ледяного пожара. Словно возвещая о прибытии древнего духа, он торжественно произнес:

— Представляю вам жар Лед'дара.

На поверхности темной чаши, будто на жертвенном алтаре, лежали медальоны мяса — округлые, плотные, с идеальными гранями, словно вырезанные не ножом, а клинком мастера-каменщика. Их коричневатая поверхность поблескивала от масла, источая глубокий, терпкий аромат, словно сама пустыня соединилась с далекими холодами ледяных плато.

Воздух над блюдом дрожал от насыщенности — от тепла, пряностей и тонкой, почти мистической свежести. Худощавый дел'зар метнул быстрый взгляд на Аль'гора, отыскивая в его лице ответ на безмолвный вопрос: «Доволен ли?» — и кивок начальника стал знаком триумфа. Только на миг в глазах командира блеснуло одобрение, прежде чем он перевел взгляд на сидящего напротив гостя.

Баг'ран сидел неподвижно. Его светлое, почти бледное лицо было лишено эмоций. Он чувствовал запах, безусловно. Он знал: это не просто пища — это заявление. И все же в его взгляде не было ни восхищения, ни изумления. Возможно, разрушителю не хватало контекста. Возможно, пища была слишком изысканна для вкуса того, кто питался сухим пайком среди выжженных равнин. А может… Баг просто был тем, кто не легко поддается впечатлениям.

Аль'гор, учтя этот молчаливый обмен, слегка качнул головой и вновь повернулся к дел'зару, который продолжал ритуал с благоговейной неторопливостью, открывая все новые блюда.

— Нод'лир, — негромко произнес он, намеренно используя имя вместо должности.

Имя. Оскорбительно интимное обращение в этой церемониальной обстановке.

Худой орок вздрогнул, словно его хлестнули по спине. На долю мгновения в его глазах промелькнули страх и унижение, затем — привычная маска презрения. Он понял, что гость, вероятно, не оценил ни состав, ни подачу блюда, ни саму церемонию. И все же дел'зар вновь выпрямился, горделиво произнес:

— Жар Лед'дара — медальоны из филе задней части бур'хана, вымоченные в травяном соусе грот'зель с добавлением ледяного мха и снежной соли, обжаренные на масле тур'горна.

Он облизнул губы — слишком демонстративно — и продолжил:

— На закуску подан сыр из молока тур'горна, салат из корней лед'шал и охлажденный кай'рот, настоянный на фраст'вине. Приятного употребления, варг'ны.

Он собрал остатки упаковок, аккуратно сложил тканевые повязки и почти неслышно удалился, оставив зал во власти звуков — пламени, дыхания и… молчания.

Баг'ран неторопливо потянулся, взял один из медальонов, покатал его между пальцами, будто оценивая текстуру, и без лишних почестей закинул в рот. Он не жевал — лишь слегка сдавил зубами и проглотил. Грубое, почти варварское движение. Но в его глазах на миг вспыхнуло что-то — признание вкуса, пусть и без внешнего пафоса.

Аль'гор это уловил. И хоть реакция разрушителя была далека от той, что он надеялся увидеть, он знал: Баг'ран — не тот, кто растекается в комплиментах. Но вкус он признал. И этого было достаточно для Аль'гора, клан'гара и правителя, гордого хозяина столицы.

Они ели. Сначала быстро, жадно, словно заглатывая не пищу, а долгие недели голода и пути. Мясо бур'хана таяло на языке, оставляя странное ощущение глубинной силы — будто в каждое волокно было вплетено дыхание ветров с ледяных утесов. Сыр — плотный, почти рассыпчатый — щекотал небо. А кай'рот… О, он был настоящим двуликим змеем: ледяной на вкус, он обжигал внутри с опозданием, будто сначала вытягивая душу, а затем заливая тело живым пламенем.

Вскоре жадность уступила место размеренности. Они замедлились, начали смаковать вкус. Контроль вернулся. Баг опустил взгляд на свое блюдо, слегка покачал головой — то ли в раздумье, то ли в оценке. Аль'гор, заметив это движение, чуть приподнял бровь.

Что-то зарождалось. Назревало продолжение диалога, момент — как трещина в леднике, предвестник лавины. Но пока лишь тишина. И вкус.

Клан'гар медленно откинулся на спинку кресла. Пальцы его, длинные и крепкие, будто высеченные из окаменевшего льда, неторопливо постукивали по краю стола, наполняя воздух гулкой ритмикой, почти гипнотической. Его взгляд, внимательный и холодный, был прикован к Баг'рану — не как к собеседнику, а как к неразгаданной задаче. Белый гигант, задумчивый и молчаливый, держался сдержанно, но в глазах его теплилась слабая искра... благодарности.

— Значит, ты провел целый год в забвении. Вдалеке от кланов и огней цивилизации. В той глухой точке, куда не пожелал бы отправиться ни один здравомыслящий орок. Каково это было?

Баг'ран отложил нож. Его движения были мягкими, почти медитативными. Он прикрыл веки, позволяя воспоминаниям медленно всплыть из глубин сознания.

— Сначала мне казалось, что я просто тяну время. Как сухой лист, застрявший в щели между двумя эпохами. Я думал, будто жизнь остановилась, — проговорил он. — Но теперь, с высоты прожитых зим, понимаю: все было не напрасно. Там, среди пустоты и тишины, умолк крик войны, стерлись эмоции, улегся пепел. Осталась только тишина — и в этой тишине я услышал себя. Понял, куда хочу двигаться, что мне действительно важно. И на что я способен.

Аль'гор замер, но его пальцы продолжали свой ритм, словно отстукивая счет времени.

— Но ведь ты сам признал: это был тупик. Ты стоял на месте, не зная, куда шагнуть дальше.

Баг'ран не сразу ответил. Его глаза стали спокойнее, но голос — тверже:

— Это было похоже на остановку, да. Но на деле — это был разбег перед скачком. Ты знаешь, многие считают, что рост — это поступь, шаг за шагом, вверх. Но чаще всего это — тишина. Пауза. Притворная стагнация. Чтобы двинуться вперед, нужна тень позади. Нужен вес, накопленный опытом. И этот год стал именно им — грузом, без которого путь дальше был бы пустым.

— Хм… — Аль'гор слегка наклонил голову, выражая живой интерес. — Интересная мысль. Но все же не могу с ней согласиться. Мой путь после войны был совсем иным.

Баг'ран кивнул, приглашая взглядом к продолжению рассказа. Аль'гор нахмурился — видно было, что он не горел желанием углубляться в свою биографию, но выбора уже не было.

— Тогда в пустыне, после решающего штурма, я был одним из первых, кто прорвался к самому центру лагеря кор'ханов, — начал он, голос стал строже. — Их клан'гар — Уршаг, великий стратег, пал от моего клинка. Правда, перед смертью успел иссушить немало моих бойцов. Что сказать — умелый шам'маг. До самого конца оставался опасным.

Баг'ран коротко кивнул:

— Я слышал эту историю. В народе долго путали факты. Некоторые приписывали ту победу мне из-за нашего сходства в цвете. Хотя я никогда не претендовал на чужую славу.

Аль'гор усмехнулся:

— Да. Тогда и я услышал впервые о белокожем разрушителе с юга, так похожем на меня самого. Ну а сам я… вернулся в столицу уже в звании пол'гара. Почести, слава, речи. Прежний клан'гар как раз сложил полномочия, и Совет без лишних слов утвердил мою кандидатуру. Думаю, их подталкивали не столько мои заслуги, сколько удобство момента. Тогда же мой кров'гар отправился в иной мир, оставив мне все, что имел. Так я стал одним из правителей. Быстро, почти без сопротивления.

— Вот видишь, — тихо проговорил Баг. — Даже твой «взлет» был подготовлен заранее. Это не был прыжок в пустоту, а скорее расцвет семени, которое давно было посажено. Сначала ты учился, потом сражался, а когда пришло время — просто собрал урожай. Все, как и должно быть.

Аль'гор на мгновение отвел взгляд. Его лицо стало мягче, почти добродушным.

— Возможно, ты прав. Наши пути не так уж и различны. Просто шли они в разные эпохи.

— Все тропы воинов — орочьи, — усмехнулся Баг'ран.

— Верно, — коротко согласился Аль'гор. — Ну хорошо, хватит о прошлом. Расскажи, что было потом. Ты получил увольнение. Вернулся домой? Искал себе грот'дулу?

На лице белого орока появилась легкая усмешка — будто солнце скользнуло по снежному склону.

— Нет. Не было ни поисков, ни попыток. Хотя Коль'мир и убеждал меня в необходимости отдыха в теплых объятьях какой-нибудь дулы... — он чуть прищурился, вспоминая. — Но я выбрал иное. Я вернулся в клан не за отдыхом — за возможностью. Я искал путь вырваться с того забытого всеми поста. Знал: если шанс есть, то он где-то там — запрятан среди наших законов. Где-то среди множества страниц и записей должен был быть ответ.

— Лазейка в законе? — прищурился Аль'гор, его голос стал настороженным. — Это уже интригует.

— Это не было попыткой нарушить предписание, — спокойно пояснил Баг. — Как ты знаешь, каждый воин обязан нести службу до тех пор, пока Совет не сочтет долг исполненным. Получить отставку не просто. Особенно в моем возрасте. Я был слишком молод, слишком крепок, чтобы мне позволили уйти.

Он на миг замолчал, затем добавил:

— И только один орок мог мне помочь. Единственный, кто понимал глубину законов и видел в них не оковы, а дверь.

Аль'гор приподнял бровь, взгляд его стал внимательнее.

— Рек'халлин… — пробормотал он. — Конечно. Только он мог натолкнуть тебя на мысль подать прошение.

Улыбка тронула губы Баг'рана. Его взгляд стал холоднее, но в этом холоде был блеск — как у клинка за миг до того, как его лезвие достигнет цели.

— Именно так, — сказал он тихо. — По возвращении в родной форт я первым делом предстал перед своим клан'гаром с отчетом, после чего незамедлительно направился на окраину поселения — к одной скромной хибаре, знакомой мне с самого мал'линара. Судьба, как оказалось, благоволила мне. Я прибыл в самый подходящий момент.

Рек'халлин, мой духовный Тарн и некогда единственный проводник по нравственному миру, как раз завершал свои приготовления. Он был на пороге — не духовного прозрения, а настоящей политической инициации: членство в Совете шам'магов. Уже собирал вещи, готовился к отправке в столицу, но, заметив меня, отложил все.

В тот вечер, за кружкой горячего кай'рота, я поведал ему о своей беде. О пустоте, об отчаянии, о стене, в которую уперся. И тогда он произнес одну фразу — короткую, но столь весомую, что ее смысл до сих пор звучит в моей памяти:

«Каждый воин имеет право подать прошение на служебную паузу с целью улучшения своих боевых или иных навыков».

Баг'ран сделал глоток из своей кружки, выждав мгновение тишины, дабы сказанные слова улеглись отголоском эха меж серых стен. В глазах его снова вспыхнул тот огонь — как отблеск давно прожитого, но не забытого.

— Это прозвучало как ответ на все. Но на деле... прошение — это всего лишь возможность быть услышанным. Не право. Рек'халлин сразу предупредил: мне откажут, как отказывали сотням других. Совет шам'магов давно не рассматривал подобные прошения всерьез. Бюрократия, как древний зверь, не обращает внимания на отдельные голоса.

— Я это прекрасно знаю, — кивнул Аль'гор, подаваясь вперед. В пальцах его слышалось глухое постукивание — дрожание интереса.

— Именно поэтому мы подготовились, — продолжил Баг. — Сначала я получил его личную рекомендацию. Затем заручился поддержкой двух клан'гаров — и поверь, это было непросто. А после... Я отправился к Гор'кану. Тарн не обладал политической властью, но его имя... оно все еще весило больше, чем сотни подписей. Он лишь усмехнулся, когда услышал наш план, и сказал: «Жду тебя обратно, когда одобрят». Будто не сомневался ни на мгновение.

— Немалая поддержка, — с уважением отметил клан'гар. — Вернулся, подал... и?

— И получил отказ, — спокойно проговорил Баг. — Причем еще до того, как успел вернуться на пост. Холодный, стандартный отказ. Без причин, без пояснений. Просто — нет.

— Увы, неудивительно, — хмыкнул Аль'гор, — я сам не раз видел, как такие запросы сжигают, даже не читая.

— Тогда это разбило меня. Почти. Но... — Баг чуть помедлил, и в голосе его зазвучало нечто новое, тихое и глубокое, — я уже прошел через столько. Я знал, каково чувствовать боль. Физическую. Душевную. Я знал, каково терять. И отказ... не смог меня сломить. Наоборот — он только разжег во мне ярость. Мир снова попытался прижать меня к земле. Но я — разрушитель. Я не подчиняюсь. Бью в ответ. Сокрушаю.

— Ну, ближе к сути, Баг'ран, — усмехнулся Аль'гор, зная, к чему ведет собеседник.

— Через полгода к нам на пост прибыл шан'зар. Сундук приказов, десятки рулонов... и один тонкий кожаный конверт. В нем — подтверждение. Мое прошение было удовлетворено. Я должен был явиться к моему клан'гару в течение двух месяцев для дальнейших инструкций.

— И ты сразу понял, что это дело рук Рек'халлина?

— Конечно. Без него ничего бы не было. Видимо, к тому времени он уже добрался до Совета, укрепился там. И когда пришел его час — расправил плечи. И, конечно, не забыл обо мне.

Аль'гор усмехнулся и даже, к удивлению Баг'рана, зааплодировал. Глухие хлопки эхом отразились от стен командной ставки.

— Что ж, Бел'гар, ты действительно не просто мечом хорош. Тебе и союзники по нраву выпадают — редкие, но верные. А это, поверь, гораздо ценнее любой брони.

Он отодвинул опустевшую кружку и кивком велел продолжать:

— Итак, ты вернулся в клан. Получил инструкции. Что дальше?

— Да ничего особенного, — пожал плечами Баг'ран. — Клан'гары не горели желанием читать очередные приказы для «удачливого прохвоста». Вручили краткий указ: отчет каждые полгода. Удовлетворишь хотя бы одного из них — можешь продолжать. Нет — вернешься обратно на пост.

— Сухо, строго. Типично, — вздохнул Аль'гор.

— И все же... мне хватило и этого. Свобода. Ее вкус был близок, манил. Но я знал, что время уходит быстро. Полгода — ничто. И если я хочу использовать этот шанс, я должен действовать. Я не стал медлить. Отправился туда, куда вело сердце.

— В стан разрушителей?

— Да. Мне нужен был план. Мне нужен был мой Тарн.

Горький хмель

Срединные земли трав'таков, южные окрестности близ границы, прошлое

Кругом простирался лес, будто сама природа решила возвести здесь свой величественный собор. Коричневые ветви сплетались в замысловатый узор, пряча солнечный свет, словно полог шатра. Мощные стволы буран'древ уходили вверх, теряясь в туманных высотах, точно колонны забытых храмов. Корни оплетали все живое — тропы, скалы, редкие постройки, напоминая, что здесь все подчинено законам земли.

В самом центре заросшей поляны, прямо у подножия одного из древнейших стволов, приютилась хижина. Она выглядела частью дерева — наростом, образовавшимся вместе с его древесной плотью. Стены постройки были грубы, местами искривлены и покрыты мхом. Несколько небольших окон скрывались за полустертыми ставнями, а покосившийся порог будто вздыхал под каждым шагом посетителей. Вместо укреплений — ветхая ткань, вместо дверей — старые доски, покрытые следами времени и влаги. Примитивная защита, но вписанная в живую плоть леса так, будто строение здесь было всегда.

Баг'ран медленно приблизился, ступая по вытоптанной тропе, где трава все еще пыталась прорасти сквозь землю. Порог застонал под его весом, жуки разбежались в стороны, скрываясь в тенях. Белые пальцы в кольчужной перчатке потянулись к ручке — шершавой, влажной от росы. Дверь отворилась с протяжным, скрипучим вздохом, и лес остался снаружи.

Внутри было совсем иначе.

Вопреки внешней простоте, помещение дышало теплом и тайной. Яркие ткани, развешанные на стенах, переливались в свете масляных ламп. Полки ломились от амулетов и глиняных сосудов, а стойка у дальней стены была вырезана из того самого буран'древа, ставшего сердцем постройки. Теплый древесный аромат смешивался с нотками пряных настоек, напоминая запах старого дома.

Несколько столов пустовали, но часть уже была занята. Бритоголовые орки, одетые скромно, но не без акцента на силу, вполголоса обсуждали что-то у стойки. В тени, у дальних столов, таились небольшие компании — лица полу скрыты, слова приглушены.

Появление чужака нарушило привычный ход времени. Лес продолжал жить своей жизнью за окнами: стрекот кузнечиков, гул далекого водопада. Но внутри повисла плотная, настороженная тишина. Стальной исполин вошел, звеня металлом, и каждый из присутствующих, сознательно или нет, на миг замер.

Страх ли это был? Нет. Скорее — первобытное внимание. Любопытство, смешанное с опасением. Взгляд каждого будто спрашивал: кто он и зачем пришел?

Баг'ран, казавшийся чужим этой теплой обстановке, прошел прямо к стойке. Кал'гун, пожилой хозяин, до этого лениво переливавший мутный напиток из одной деревянной чашки в другую, резко оживился. Он вскинул взгляд, замер на полпути между удивлением и оценкой: сколько мог стоить полный стальной доспех? Сколько — меч за спиной?

Стальной гигант оперся локтями о стойку, и деревянная поверхность застонала от его тяжести. Металл звякнул, перчатки заскрежетали. Баг'ран взглянул на хозяина — взгляд прямой, уверенный, но без вражды.

Кал'гун сглотнул. В его глазах отразилась жадность, мгновенно подавленная врожденной осторожностью. Уж кто-кто, а он знал: тех, кто приходит в таких доспехах — лучше не провоцировать.

— Чего изволит чужеземец? Подать травяного хмеля или, может, желаешь древесного пламени? — услужливо поинтересовался хозяин, склонившись через стойку. Голос у него был веселый, чуть с хрипотцой, как у старого сказителя.

— Мне нужен трав'нир. Хороший. Знаешь такого? — сухо бросил Баг, не обращая внимания на предложение.

Трав'так картинно по цокал языком, покачал головой и состроил гримасу с долей преувеличенного сожаления.

— Не, так не делается. Но ты ведь тут впервые, дур'з, не ведаешь наших порядков. Я — Карт'мар-Болотный, — он наклонился в неуклюжем поклоне. — Позволь просветить тебя: каждый, кто входит сюда впервые, должен испить бокал с кем-то из здешних. Ну, чтоб было за знакомство. Тогда уже можно и вопросы задавать.

Баг'ран прищурился, взвешивая ситуацию. Его взгляд стал чуть жестче, будто на языке уже формировался следующий вопрос, но Карт'мар опередил его.

— О да! Чуть не забыл! Тебе как чужестранцу положено — первый бокал за счет заведения. В общем, угощаю, — он лихо нырнул под стойку и с громким стуком водрузил на поверхность маленький бочонок с серебряной затычкой. Бодро откупорив его, он налил два бокала: гость получил целый, себе же хозяин плеснул каплю — только дно покрыл.

Баг кивнул на его бокал, словно спрашивая: «Что это? Почему так мало?»

— Ну, ты же понимаешь... я кал'гун. Если буду пить с каждым наравне — до полудня меня можно будет выносить. Да, традиции есть традиции, но и голову нужно не забывать. А ты как звать себя велишь?

— Баг'ран-Бел'гар из ледяных земель, — отозвался гигант, все так же безэмоционально.

— Ох, звучит знатно. Грозно... и длинно. Впрочем, я в ваших краях не бывал — не мне судить.

Карт'мар ухватил свой бокал двумя руками и замер в ожидании. Белые пальцы разрушителя с сомнением обхватили деревянную ручку, но он все же поднял сосуд.

— За знакомство! — весело выкрикнул кал'гун, чокнувшись с гостем. — До дна!

Баг молча пригубил. Жидкость — огненная, терпкая, вязкая — обожгла горло и стекла в живот, будто раскаленная сталь. Но он не моргнул. Разрушители не боялись жара или холода. Бокал опустел, и он с грохотом поставил его обратно на стойку.

— Вот это по-нашему! — радостно закивал Карт'мар, обнажая желтые клыки. — Так ты трав'нира ищешь? Не беда. Есть у нас парочка, что могут и настоечку сготовить, и микстурку сварганить. Но знаешь, брат'х... тебе бы не мешало найти проводника. Тут можно и заблудиться не хуже, чем в дебрях Сухого Хребта.

Он осмотрелся по сторонам, резко выпрямился и бросил:

— Подожди тут, я мигом — найду кого подходящего.

Он выскользнул из-за стойки и, подобно шустрому зверьку, исчез в глубине помещения.

Баг'ран остался один. Усмехнулся — коротко, сухо. Ловушка захлопнулась. Сев на ближайший табурет, он медленно прикрыл глаза и погрузился в поверхностный транс, оставляя сознание на грани бодрствования.

Древо — могучее, вечное — возникло в его разуме. Ветви, как жилы, тянулись в стороны, пульсируя светом. Потоки энергии струились по ним, словно реки по артериям мира. И вот, ближе к сердцу кроны, он узрел полость. Светло-зеленая, пульсирующая. Яд.

Он медленно прикоснулся к ней своим внутренним лучом. Осторожно. Взял каплю, «попробовал» ее.

Трав'сон'марин. Мягкий. Усыпляющий.

Хм. Даже не яд. Просто попытка усыпить.

Они слишком боятся мне навредить? Или просто не видят в этом смысла?

Он создал полупрозрачный энергетический кокон, изолируя яд. Пустяк. Все разрушители сталкивались с подобным еще на обучении — спящая трава, фиолетовые цветы, чье молочко использовали для снятия боли, иногда — для отравы. Но убить этим сложно. Просто уводят в сон.

Да, Гор'кан был прав...

Прямо перед его отправкой в зеленые земли он дал ему напутствие: трав'таки — народ осторожный, чуждый чести. Они не нападут в открытую, не скажут в глаза. Они — тень. Паутина. Если захотят убить, то сделают это ночью, с ядом или ножом между лопаток.

Баг не злился.

Просто усвоил. Принял это.

Такова уж их суть.

«Не держи на них зла», — сказал Тарн. «Помни, кто ты. Разрушитель не сжигает паутину — он просто знает, где она висит. И только если нужно — разрывает».

Позади послышались осторожные шаги и негромкая возня. Трое. Два широкоплечих трав'така с воинскими татуировками молча зашли с флангов, замыкая кольцо. А в центре — уже знакомый кал'гун, Карт'мар. Его глаза жадно скользили по доспехам, остановившись на рукояти меча. Улыбка — хищная, широкая, без следа стеснения.

— Как дела, дур'з? Не устал? — глумливо протянул он, чуть склонив голову набок.

Баг'ран, не проявляя страха, плавно поднялся с табурета. Его взгляд — ледяной и острый, как обнаженное лезвие.

— Бывало и хуже, — хрипло выдохнул он, хищно прищурившись. — Мог бы подлить чего посильнее, чем жалкая сонная трава... трус.

Мгновение. Стремительный рывок.

Он подхватил табурет и с глухим треском расколол его о череп ближайшего противника. Хруст. Кровь. Тело мешком рухнуло на доски.

Второй трав'так среагировал, прыгнув ему на спину, обеими руками пытаясь задушить гиганта. Его пальцы скользили по кольчужной броне, не находя опоры. Захват был слаб. Бесполезен.

Баг резко откинулся назад, вдавливая нападавшего в стойку. Раздался влажный хруст и треск дерева. Захват ослаб. Он схватил поломанное тело и зашвырнул его в дальний угол, точно соломенное чучело. Пара столов разлетелись в щепки. Толпа пьяниц — шарахнулась под лавку.

Карт'мар застыл. Легкая растерянность. И все же это был не страх. В его глазах читалась неуверенность, но там была и надежда.

Баг шагнул к нему, но кал'гун взвизгнул:

— Хоп'пар!

Шорох. Свист. Вспышка.

Из тьмы, с другого конца зала, вынырнул крошечный металлический снаряд. Жужжащая тень вонзилась прямо в шею между пластинами доспеха. Тонкая игла пробила кожу, чуть углубилась в мышцу.

Удар.

Воздуха не стало. Горло словно запечатали изнутри. Баг'ран сделал вдох — и не вдохнул ничего. Ни капли. Легкие заклокотали в пустоте, разум начал меркнуть.

Он рухнул на колени, опираясь на стол. Доски не выдержали веса — и обрушились под ним. Гигант упал. Но не отключился.

Тишина.

Время остановилось.

Он парил в своем древе. В своем внутреннем мире. Потоки энергии, нити Ра — струились во всех направлениях. Он искал очаг. Неисправность.

И нашел.

Толстая ветвь. Шея. Горло.

На ней — болезненная чума: вязкая зеленая слизь, будто болотная тина. Она стекала по нитям, разрушая свет и превращая энергию в пустоту.

Баг попробовал отгородиться от нее — выстроить щит. Но все было тщетно. Слизь прожгла защиту, не остановившись.

Яд. Сильный... Совсем не та сонная травка.

Он создал энергетический кокон — тот был тут же сожжен. Попытался оплести слизь тонкой паутиной из собственных резервов — и снова потерпел неудачу.

Ты сам хотел испытаний. Хотел вызов. Вот он. Теперь думай...

Яд. Сила его — огромна. Но что с количеством? Лишь небольшая капля.

А у него в резервах целое озеро.

Ра. Небесная энергия — поток. Если потребуется — океан.

Он перехватил десятки нитей, соединил их в один массивный канал и направил энергию прямо в центр ядовитого пятна.

Волна. Яростный прилив Ра.

Синий поток хлынул, как водопад, размывая зеленую жижу. Она взвилась в ответ, закипела, заклокотала. Пыталась прожечь реку, однако беспомощно слилась с ней. Ра не сопротивлялась — она поглощала. Обволакивала. Усмиряла.

Зеленый отблеск былой угрозы вспыхнул напоследок — словно умирающий костер. Рассыпался, поддавшись стихии.

Ра смыла все. И закупоренная ветвь вновь наполнилась светом.

Снова — дыхание. Снова — жизнь.

Баг открыл глаза.

Мир вернулся к нему клочьями света и звуков. Тусклое пламя, потрескивающее в масляной лампе, легкие сквозняки, ворующие тепло, и... чьи-то руки, шарящие по его броне. Кал'гун тихо бормотал проклятья, возясь со сложными застежками на ножнах. Меч. Его рука уже тянулась к оружию.

Рядом — новый участник. Худощавый трав'так, высокий, жилистый, все тело в татуировках. Глаза — лисьи, хитрые, внимательные. В руках — духовая трубка, за спиной — колчан с дротиками. Ловчий. Не просто наемник. Убийца.

Баг вдохнул. Глубоко. Осознанно.

Поток вернулся. Сила струилась в его венах.

В следующую секунду стальной кулак врезался в грудь кал'гуна. Тот, точно тряпичная кукла, взлетел и с грохотом врезался в шкаф, похоронив себя под лавиной посуды и керамики.

Без колебаний Баг рванул вперед.

Ловчий оказался быстрее, однако паника уже сковала разум. Рефлексы спасли ему жизнь, но только на пару мгновений. Он отступал, будто лесная тварь, загнанная в тупик. Позади — лишь крошечное оконце. Узкий путь к спасению.

Стол — в сторону. Прыжок. Плечи проскользнули наружу, но колчан застрял поперек. Паника. Пальцы лихорадочно теребят лямку. Поздно.

Металлическая рука сомкнулась на лодыжке, точно капкан.

— Гррх! — выдохнул он, прежде чем его выдернули обратно, подвесив вниз головой.

Гигант тряс худощавое тело, как мешок с добычей. Из-за пазухи посыпались дротики, пыльные флакончики, перья, мелкие мешочки с сушеными травами и непонятным порошком.

Жертва попыталась ухватиться за руку — и тут же получила хлесткий удар о пол. Один. Второй. Тело повисло. Безвольное. Бессознательное.

Баг неспешно выпрямился, проверяя помещение. Кругом — пустота. Только тела, разбросанные, как звериные тушки после удачной охоты. Посетители, по всей видимости, сбежали, не желая ввязываться в чужую резню.

Что имеем? Четыре тела:

Двое — простые бойцы, дешевая грубая сила.

Кал'гун — организатор или просто мелкий наводчик. Не знает, с кем связался.

Ловчий — интересен. Не местный, но явно профессионал. Опасный и обладает нужным мне ядом. Побеседуем...

Он подошел к ближайшей стене и сорвал с нее яркий кусок ткани — пестрый, с вышивкой солнца и корней. Иронично.

Сделав из него толстую веревку, Баг поставил два стула по центру зала. Затем, с ледяной аккуратностью, усадил кал'гуна и ловчего спиной друг к другу, связав их крепко, намертво. Схватка была завершена — время допроса.

Он схватил ближайшее ведро и, не торопясь, выплеснул его содержимое им в лица.

Вода хлынула на пленников с неожиданным хлестким шлепком, как удар реальности. Оба дернулись, кашляя. Сознание возвращалось.

Кал'гун очнулся первым. Его глаза метались, пытаясь охватить взглядом хаос вокруг, но наткнулись лишь на глухие стены, мокрый пол, и… ледяные глаза разрушителя.

— Что?.. Где?.. — пробормотал он, но не успел опомниться, как стальная перчатка легким, но выразительным щелчком опустилась на его лоб, одаривая его бодрящей встряской.

— Теперь поговорим серьезно, — тихо и бесстрастно произнес Баг. Голос был тяжелым, как свинец, и не оставлял места для споров.

— Вы двое пытались меня ограбить. Когда не вышло — убить. Не знаток местных правил, но уверен: даже здесь, среди пряных болот и трусливых хибар, за такое можно безнаказанно сломать ваши шеи и выкинуть тела в ближайший овраг.

— Нет-нет, дур'з! Ты не так все понял! Это было... недоразумение, — залепетал кал'гун, но замолк сразу, как только кулак Баг'рана сжался с угрожающим стальным хрустом.

— Молчать, — прошипел гигант. Тихо. Спокойно. Опасно.

Быстрая смерть? Разве способна она по-настоящему напугать орков? Даже таких трусливых, как эти. Нет... нужно повысить ставки.

— Я не убью вас... — продолжил он после леденящей паузы. Кал'гун выдохнул облегченно. — Я просто сломаю вам все кости, по очереди. Пальцы. Руки. Ноги.

Слова повисли в воздухе, как предчувствие грозы.

Ловчий, наконец-то пришедший в себя, резко дернулся, инстинктивно пытаясь сбежать, но веревка не дрогнула, лишь тихо скрипнув под внезапным порывом.

— Погоди, хан! — выкрикнул он, стараясь говорить быстро и четко. — Давай без этого... договоримся.

Баг'ран склонил голову набок и усмехнулся. Впрочем, без радости.

— Ваш народец... — с отвращением выдохнул он. — С тех пор как я пересек границу, от вас — одно злобное шипение да шепот за спиной. Все разговоры только о грязных монетах, а сами... Лживые, скользкие, как болотные крысы. Как таким можно верить?

— Ну, это... — ловчий сглотнул, стараясь сохранить остатки спокойствия, — у нас тут все покупается. Даже доверие. Вдруг мое предложение тебя заинтересует?

— Предложение? — холодно уточнил Баг, вперяя взгляд в прищуренные глаза. — Ты, крыса, предлагаешь мне то, что я и так смогу взять с твоего остывшего тела?

— Ну... э... Услуга! Я дам тебе то, что нельзя просто отобрать. Сделаю все, что хочешь. Честно. Без подстав, — голос ловчего почти сорвался на жалобу.

— И что ты можешь мне предложить, кроме дохлых мух в карманах? — равнодушно произнес Баг, нависая над своей будущей жертвой.

— Эй, стой! — вмешался кал'гун, заикаясь. — Трав'нир! Ты же трав'нира искал. Он — знает одного. Хорошего!

Баг перевел взгляд.

— Это так? — спросил он у ловчего.

Тот кивнул. Медленно, но уверенно.

— Да! Думаешь, я сам, что ли, яд варил? Я к нему хожу. Все, что хочешь, у него найдешь. Настойки, яд, бухло. Он опытный.

Ловчий замер, вглядываясь в холодные глаза лед'гара, но прочесть мысли никак не получалось. Нужно продолжать разговор, решил он, ища очередную зацепку.

— Как ты выжил-то, кстати? — добавил он с полюбопытствовавшей ноткой, стараясь не утратить контакт ледяных глаз.

— Не твое дело, — резко отрезал Баг.

— Понял... понял. Так что, идем к нему? — ловчий слегка подался вперед, надеясь на скорую развязку.

— Не-е... — вдруг протянул Баг, ехидно подражая интонации трав'таков, и потянулся к горлу пленника. — Сам найду. Только сначала закончу с вами.

— Стой! Подожди! — взвизгнули оба орка разом, надрывая связки.

— Хан, мы же только начали обсуждать, куда такая спешка — затараторил ловчий. — Слушай, я тебе дам еще… Да бери все! Оружие мое, яды, монеты. Все, что у меня есть!

— Хлам, — отмахнулся Баг.

— Ладно, тогда трав'нир. Он же мой должник. А раз мой должник, значит — твой. Все, что захочешь, даст тебе. Бесплатно!

Баг положил ладонь на его голову. Тяжелая, холодная, неумолимая. Пальцы медленно сомкнулись на вспотевшей коже, сдавливая череп.

— Даром! Даром все тебе отдаст! Клянусь! — закричал ловчий, пытаясь провалиться сквозь дощатый пол, только бы уйти из-под давящих клешней. — Да что тебе еще надо?! Просто скажи, я все сделаю!

Гигант медленно отвел руку.

— Вот теперь верю, — произнес он, усмехнувшись. — Может, и договоримся...

Переведя дух и жадно глотая воздух, ловчий опасливо взглянул на блестящую перчатку, все еще маячившую неподалеку.

— Теперь ты мой контакт среди местных. Гар'нок, чтобы тебе было понятнее. Если мне что-то понадобится — я найду тебя. И ты отдашь. Сделаешь. Быстро и без вопросов.

Лицо ловчего слегка побледнело, но он кивнул. У него просто не было иного выбора.

Баг молча достал нож, перерезал веревку и жестом приказал встать. Должник встал, потирая запястья, но тут же почувствовал, как острое лезвие уперлось ему в бок.

— Забыл сказать, — прошипел Баг, нависая над ним. — Вздумаешь сбежать или обмануть — я не спрошу дважды. Будет один удар. Один. Но, поверь, тебе хватит.

— Понял… понял… — пробормотал тот, сбиваясь на полуслове.

Баг шагнул в сторону, отодвинувшись от двери.

— Трав'нир. Не будем терять время. Веди.

Хозяин болота

Срединные земли трав'таков, южные окрестности, прошлое

Буйная растительность неохотно уступала дорогу. Огромные листья, сверкающие каплями влаги, преграждали путь, как плотные занавеси. Высокая трава путалась под ногами, а тонкие ветви, цепкие и живые, будто с умыслом хватали за плечи и шею. Давно уже забыв о протоптанной тропе, двое орков углублялись в чащу, отдаляясь от звуков и запахов мира, что остался позади.

Впереди шел Хоп'пар-Колкий, ловко лавируя меж молодых стволов и раздвигая высокую траву локтями. Он двигался быстро и уверенно, точно местный зверь, знающий каждый поворот. Позади, со стальным звоном, продвигался гигант. Баг'ран — айсберг в доспехах, не шел, а продирался, не щадя преград. Его шаги сопровождались треском: мертвые кусты ломались, податливые деревья гнулись до скрипа или вываливались с корнем и падали, оставляя после себя разбитую полосу разрушения.

В контрасте с этим буйством грубой силы Хоп казался тенью. Его грязно-зеленая кожа, одежда и доспехи терялись среди листвы, и Баг все чаще бросал вперед тревожные взгляды. Ему казалось — еще немного, и этот скользкий плут исчезнет в чаще, бросив его посреди вонючего леса. Недолго думая, он окликнул спутника и с ледяным спокойствием пообещал: если тот еще хоть раз уйдет слишком далеко — он сломает ему ногу, а затем понесет его тело в нужном ему темпе. Предупреждение подействовало.

Путь становился все более вязким. Лес редел, а почва под ногами начала предательски чавкать. Стволы деревьев стали тоньше и покрылись серой шелухой, как будто сама жизнь покинула эти земли. Мрачные, мертвенные колонны торчали меж луж и кочек, будто надгробья. Воздух густел — насытился влажностью, сладковатым смрадом и жужжанием невидимых насекомых.

— Ты что, решил меня в болоте утопить? — хрипло бросил Баг'ран, останавливаясь на краю скользкого пригорка.

Хоп'пар оглянулся, нахмурился, затем усмехнулся, будто вспомнив что-то очевидное:

— Забыл, что ты чужак. У нас так заведено: трав'ниры живут на болотах, а шам'маги — в чащобах. Почему так... не знаю. Может, из-за грибов. Может, просто привычка такая.

Баг'ран вытащил из-за пояса флягу и сделал глоток. Вода показалась тепловатой, но все равно даровала спасительную передышку. Каждый шаг в тяжелом доспехе отнимал силы. Влажность пробиралась под нагрудник, наполняя его тело липкой усталостью. Он уже чувствовал, как подкрадывается предел — тот тонкий момент, после которого придется расходовать внутреннюю силу.

— Грибы? — переспросил он, делая вид, что продолжает разговор. — Я думал, они травами занимаются.

— Ну, сначала да. — Хоп почесал шею. — Но говорят, травы — это для начинающих. Мастера больше с грибами работают. И проще, и мощнее. Хотя у всего есть своя цена, — добавил он, бросив взгляд вглубь тропы и делая шаг вперед, чтобы продолжить путь.

— Далеко еще? — Баг поправил шлем и с усилием двинулся за ним.

— Почти на месте. Вон за тем холмом будет равнинка. Там и найдешь то, что ищешь. Скоро увидишь, — проводник махнул рукой, не оборачиваясь.

Краткая пауза, и лишь бульканье и тихое жужжание вокруг. Затем Баг'ран снова заговорил, теперь чуть более заинтересованно:

— Ты говорил про цену грибов. Что ты имел в виду?

— А-а... — Хоп оглянулся. — Они токсичны. В смысле, яд в них — стойкий. Отрава никуда не уходит. Накапливается в теле. Медленно. Неделями, месяцами. Сначала чувствуешь себя даже сильнее. А потом — раз, и сердце останавливается. Все. Конец.

— Значит, одна доза уже оставляет след?

— Да. Но если редко принимаешь, организм сам справится. Или трав'нир даст промывку. Только будь готов — тебя вывернет наизнанку раза три. Неделя на животе — и ты снова чист. Говорят, помогает.

— Сам пробовал?

— Я? — усмехнулся проводник. — Нет уж. Я и без грибов справляюсь. Не дурак я, чтобы с болотом шутки шутить.

— Тогда откуда знаешь?

— Все знают, — пожал плечами орк, будто удивившись наивности вопроса. — Но ты прав. Не мне такие вещи рассказывать. Лучше у того, кто тебе зелья варит, спрашивай. Тем более...

Он указал вперед — на нечто, что сперва показалось обычной кочкой. Однако ее поверхность странно светилась мягким зеленым светом. Мгновение спустя стало ясно — это не кочка. Жилище.

— Мы пришли.

Хижина возникла словно бестелесный дух, выросший из самой трясины. Болото расступилось, будто уступая давнему обитателю, расчистив круглый пятачок — влажную лысину среди переплетений гнили и воды. С первого взгляда постройка напоминала опухоль земли: неровные, облепленные илом стены срослись с корнями, подгнившими пнями и зарослями мха. Лишь покатая крыша из досок, свисающих лентами гнилой коры, выдавала в ней нечто рукотворное.

По углам тускло светились пятна — то ли грибные наросты, то ли что-то иное, влажное, испускающее зеленоватое сияние. Этот свет придавал всей сцене ощущение нереальности, точно путники шагнули не просто на болото, а в иной мир.

— Смеркается, — протянул Хоп'пар, сжавшись от холода и тревоги. — Ну ты иди, а я, пожалуй… — он мечтательно приподнял брови, — деревенька тут поблизости. Там и переночую, в тепле, подальше от… этого, — он кивнул на хижину.

Его слова прервались. Рука Баг'рана, как тиски, сжалась на плече. Давление — молчаливое, ледяное, не оставляющее выбора. Мгновение — и Хоп оказался повернут лицом к гиганту, чье выражение не сулило ничего, кроме холодного предупреждения.

— Пойдешь тогда, когда я разрешу, — произнес Баг тихо, без эмоций. — Если разрешу, — добавил он и двинулся к хижине, таща ловчего за собой.

Их встреча с этой лачугой была как столкновение с живым существом. Двери не было — лишь узкий провал в мху и ветвях, из которого тянуло дымом и горечью прелых трав. Внутри оказалось тесно: пол уходил вниз, как гнездо в древесных корнях. Светящиеся грибы, моховые цепи, извивавшиеся по стенам — все здесь казалось вплетенным в ткань самой хижины.

Полки между корнями хранили глиняные горшочки, мешочки, пучки сушеных трав. В центре — котел, из которого поднимался пар с пряным, почти болезненным ароматом. По углам — котелки поменьше, из которых струился легкий дым в такт невидимому дыханию хижины.

В глубине, будто частью интерьера, среди корней, полусидя на узкой лежанке, дремал орк — сгорбленный, худой, укутанный в облезлую накидку. Он посапывал, перебирая деревянные четки на ногте, пожелтевшем, как корень ядовитого гриба.

— Это он? — Баг'ран склонился к проводнику, и тот коротко кивнул.

Баг с сомнением оглядел старика. Он привык к иным мастерам. Лед'гарские куз'гары или руд'горы были суровы, молчаливы, обвешаны орудиями и доспехами, источали сосредоточенность. А здесь перед ним сидел… почти бесплотный дух. Беспомощный, грязный, возможно — обезумевший.

Он сделал шаг в сторону, подтолкнув Хоп'пара вперед — пусть говорит сам.

Ловчий нерешительно вошел в круг света и постучал по одному из горшков. Звук разнесся глухо, пропитанный сыростью.

— Ааа, гости... — сипло протянул старик, не поднимаясь. Лишь глаза открылись — мутные, оранжевые, как болотная вода на закате. Он поднялся с усилием, подошел к столу, щурясь на огонь, а затем шагнул ближе, нащупывая взглядом стального гиганта в проходе.

— Лед'гар? — переспросил он, как будто это слово было для него забытым. — На моем болоте?

Он подошел к Баг'рану и, словно проверяя подлинность, постучал костлявыми пальцами по нагруднику. Звук был сухим, мертвым. Баг не шелохнулся.

— Имм... да. Занимательно, — прошамкал старик и побрел обратно, небрежно почесываясь. Вернулся на постель и закутался в плащ.

Гигант в доспехе молча перевел взгляд на своего проводника. В глазах не было эмоций — только холодная бездна. В этом взгляде ловчий почувствовал себя тенью, случайно вставшей между вулканом и его жертвой.

Он начал лепетать, торопливо, сбивчиво:

— Дур'з Икс'так! Перестань! У нас же договор! — голос дрожал.

— Ась?! — старик приподнялся, повернул голову. — Это ты, Хоп'пар? Принес грибов для супа? А то с утра все ждал-ждал…

— Какие… грибы... ты... — Хоп сбился. Следующее слово он уже не произнес.

Стальная рука сомкнулась на его горле, подняв в воздух. Он захрипел, ноги беспомощно дернулись. Баг медленно развернул его лицо к старику.

— Мы шли целый день. — Ледяной голос Баг'рана звучал без пауз, но с тяжестью приговора. — И ты привел меня к этому. Старому, дрожащему безумцу, у которого вместо отваров — грибной суп.

— Он не... он в своем уме... просто притворяется… — пролепетал Хоп'пар, но дыхания уже не хватало.

— Притворяется? — Баг дернул его еще выше. — Думаешь, это шутка? Я вырву твой язык. А потом сломаю ноги и руки. Брошу здесь. Пусть сварит суп из твоих останков.

Свободной рукой он потянулся к лицу орка, стремясь втиснуться пальцами в его челюсть — будто хотел немедленно исполнить одно из своих обещаний. Хоп'пар захрипел. Глаза бешено бегали. Он молил взглядом.

Но не Баг'рана.

Он смотрел туда — в угол, на старика, который безмятежно вертел четки. И на секунду... в этих старческих глазах мелькнуло нечто. Еле заметная складка, тень ухмылки. Или показалось?

Позади раздался скрип. Затем — глубокий, глухой вздох. За ним — уже совсем другой голос.

Низкий. Резкий. Повелевающий:

— Довольно. Оставь бедолагу в покое.

Баг обернулся, не ослабляя хватки. Старик стоял в углу, но теперь в его глазах не было ни слабости, ни растерянности. Оранжевые зрачки горели твердой решимостью. Морщины на лице будто исчезли, оставив только сосредоточенное напряжение. И когда он обнажил клыки, в нем на миг промелькнул облик зверя.

— Ты мне не указ, старик, — рыкнул Баг и отшвырнул Хоп'пара в сторону. Тот застонал, рухнув к корням.

Гигант развернулся к трав'ниру, напрягшись всем телом. Он не видел в нем угрозы, но теперь был уверен, что перед ним не обычный простак.

— Зачем пришел? — сурово спросил старик.

Хоп задрожал, попытался приподняться, но Баг не дал ему уйти: сапог опустился на спину, вдавив в землю.

— Мне нужен трав'нир. А этот жук сказал, что ты — лучший, — он надавил сильнее, и ловчий вскрикнул. — Так ли это?

— Возможно, — задумчиво произнес орк. — Но сперва отпусти его. Тогда и поговорим.

— Он сбежит, — отрезал Баг.

— И пускай. В этих землях не терпят угнетения.

— Нет, — спокойно, но жестко сказал Баг.

Старик кивнул, как бы соглашаясь. Затем резко схватил с полки глиняный сосуд и поднял его над головой:

— Ты не понял, лед'гар. Это мой дом, и в нем мои законы. Еще шаг — и я разобью это. И все мы здесь задохнемся.

Он потряс сосуд.

— Болотная тварь. Слыхал о ней?

Баг'ран замер. Это имя не значило для него ничего. Но взгляд старика, его уверенность, тон — в этом не было блефа. Возможно, как раз такой яд ему и был нужен. Он убрал ногу с тела ловчего и пнул его:

— Проваливай, крыса. Надейся, что старик окажется тем, кем ты его назвал.

Хоп'пар, не дожидаясь второго шанса, вскочил и метнулся к выходу. Зацепив по пути жестянку, он чуть не упал на ступенях. Грохот быстро стих.

Баг отступил и медленно сел на нижнюю ступень.

— Расслабься, старик. Я не желаю тебе вреда.

— А вот тебе стоит напрячься, — холодно отозвался трав'нир. — Я не шутил. Один бросок — и твое дыхание оборвется. Навсегда.

Баг усмехнулся:

— Считаешь, что я просто умру? Твой прошлый яд, тот, что сковывает легкие — я как-то пережил.

— Зель'рок'гран. Значит, он все-таки использовал его... — старик покачал головой и с грустью отложил сосуд. — Он не должен был... особенно против лед'гара. Но погоди... — орк сузил глаза, вглядываясь. — Ты здесь. Дышишь.

— Случается и такое, — Баг слабо улыбнулся. — Потому я здесь. Но давай вопрос за вопрос. Ведь так вы, трав'таки, живете. Обмен?

— Не совсем. Мы предпочитаем монеты. Но допустим. Спрашивай.

— Ты действительно трав'нир?

Старик кивнул.

— Тогда моя очередь. Зачем тебе яд?

— Чтобы стать сильнее.

— Купить хочешь?

— Нет. Ты просто отдашь его мне.

— С чего бы?

— За жизнь того, кто только что ушел.

Старик не ответил сразу. Глядя в глаза Баг'рана, он будто пытался разглядеть в нем нечто большее.

— Допустим. Но что ты собираешься с ним делать?

— Приму.

— Примешь? — в голосе орка зазвучала неприкрытая тревога. — Так ты собрался отравиться?

— Именно. Таков мой путь. Моя цель. Я — разрушитель. Нас учат побеждать не только клинком, но и кровью. Усмирить яд в венах — и стать тем, кто сильнее самой смерти.

Старик моргнул.

— Ты… хочешь принять яд, чтобы… выжить?

— Чтобы доказать, что могу. Мой Тарн дал мне этот путь как испытание. Я уже преодолел твой дыхательный яд. Дай новый. Мощнее. Самый сильный.

Старик покачал головой.

— Ты не понимаешь. Это не путь рывка. Это — процесс.

— У меня нет времени на процесс, — устало ответил Баг. — Мои часы текут быстрее, чем ты можешь представить.

— Все равно. Я не дам тебе яд просто так. Не хочу становиться причиной гибели. Я давал клятву.

— Не ты нанесешь удар. Я сам сделаю это.

— Все равно не пойдет, — упрямо повторил орк.

Разочарование скользнуло по лицу Баг'рана. Он поднялся. Подошел к столу, взял глиняный горшок.

— Тогда я сам решу. Разобью — и вдохну. Ты свободен. Живи, как считаешь нужным.

— В этом горшке не яд, — спокойно сказал орк. — Там сушеные грибы. Для супа.

Баг'ран замер, затем медленно опустил руку. Глиняная посудина выскользнула из пальцев, разбившись о пол. Серый пар поднялся в воздух и рассеялся.

— Видимо, останусь без ужина, — сухо проговорил трав'нир.

Гигант повернулся и пошел к выходу. Внутри у него все горело. Не от злости — от опустошения. Он снова потерял время. Снова все зря.

— Постой, лед'гар, — раздался голос.

Баг обернулся, впрочем, не надеясь услышать что-то стоящее.

— Ты не лжец. Это видно. А я не бездушный старик. Просто... боюсь за тебя. За тех, кого ты можешь ненароком задеть на этом пути.

— Тогда почему отказ?

— Потому что ты хотел умереть, а не пройти путь. Сила приходит шаг за шагом. Я могу помочь — но не через смерть.

Баг замолчал. Где-то в глубине его памяти всплыли слова наставника. Цикл. Повторение. Рост. Медленно. Без спешки.

— Твои слова разумны, старик, — тихо сказал он. — Но я хочу начать не с самого дна. Я уже прошел одно испытание. Дай следующее. Не слабее.

Трав'нир внимательно посмотрел ему в глаза. Затем, не говоря ни слова, жестом пригласил его обратно в землянку.

— Вот это уже разумный подход. Нам будет над чем поработать...

Тебе не по клыкам

Срединные земли трав'таков, гремучие болота, прошлое

Голубой ручеек жизненной энергии едва струился по пересохшему руслу. Древесная ветвь, еще недавно сиявшая светом и наполненная жаром, теперь покрылась коричневым наростом — грубым, шершавым, отвратительным. Он не просто задерживал Ра, но поглощал ее, как мох — впитывая в себя все. Это был паразит, зараза, что распространялась по древу с пугающей скоростью, трансформируя его до неузнаваемости. Там, где прежде текли полноводные реки силы, остались лишь сухие русла. Жизнь еще тлела — где-то в дальних закоулках, в глубинных тупиках, — но это были лишь остатки, отсрочка перед окончательной гибелью.

Баг'ран открыл глаза. Привычный гнилой потолок болотной хижины размыто колыхался в поле зрения. Над ним — тревожный взгляд трав'нира. Оранжевые глаза излучали сочувствие, но в их глубине угадывалась тихая строгость.

— Ты еще слышишь меня? — спросил старик. — Говорить можешь?

Баг попытался кивнуть. Безуспешно. Шея не слушалась. Разжав губы, он с трудом выдохнул:

— Этого не может быть... Я не мог проиграть... так просто. Так быстро...

Трав'нир опустил глаза и продолжил неспешно вращать деревянную щепку между пальцев.

— Это не обычный яд. Не травы, не грибные споры. Яд мохнатого паука совсем другой. Его укус — милость. Быстрая смерть. Но истинное его оружие — ворс. Достаточно лишь одного касания, и яд впитывается через кожу. Медленно, коварно, без предупреждений. Ты... ты решил принять его в кровь. Добровольно. Ты сам впустил смерть внутрь. И это было по-настоящему безумно.

— Я... попытаюсь еще раз... — с трудом прошептал Баг, и глаза вновь закрылись.

Перед внутренним взором возникло древо — изломанное, мертвое. Его сердце — некогда сверкающая сфера — теперь обросло мерзким коричневым панцирем, толстеющим с каждой секундой. И все же в центре, глубоко внутри, еще пылал источник. Он продолжал вырабатывать Ра, но паразит жадно глотал каждый выброшенный импульс. И становился лишь сильнее.

Бесполезно.

Он снова открыл глаза. Хотел спросить. Хотел хотя бы попрощаться — с собой, с мечтой. Но дыхания не хватало. Слова не шли. Мышцы груди онемели, легкие цеплялись за воздух, как рыба за каплю воды в иссушенной луже. Так вот, значит, как умирают от яда — не в бою, не с мечом в руке, а в тишине, беспомощно.

Трав'нир склонился, поднеся ухо к груди лед'гара. Слышался только хрип. Горло смыкалось, как в петле.

— Ничего, великан. Не ты первый пал жертвой гордыни, — тихо проговорил он. Затем, порывшись за поясом, извлек крохотный мешочек и, покрутив перед лицом умирающего, сказал:

— Здесь твой шанс на спасение. Противоядие. Но прежде, чем ты его получишь, усвой: тебя убил не яд. Тебя убила самонадеянность.

Он подался ближе.

— Ты — разрушитель. Воин, способный на многое. О вас ходят легенды. Вы — мастера управления потоком жизни. Но это не отменяет законов нашего мира. Ты вторгся на чужую территорию. Здесь другие правила. И если ты не будешь их уважать — погибнешь.

Бледное тело дернулось в предсмертной конвульсии.

— Хватит, — наконец смягчился старик. — С тебя достаточно.

Он развязал мешочек, насыпал в ладонь немного порошка и, поднеся пальцы к челюсти Баг'рана, разжал ее ловко и мягко. Противоядие скользнуло внутрь. Орк тут же подхватил флягу с водой, медленно вливая ее в рот гиганта. Серебристая пыль слилась с потоком и ушла внутрь.

Ничего не изменилось.

Прошла секунда. Другая. Потом дыхание чуть окрепло. Свист горла стал мягче. Грудь начала медленно двигаться. Мышцы дрогнули — слабо, но впервые за все это время. Жизнь возвращалась в пораженное тело, но не с победным кличем, а с кроткой покорностью. Без фанфар. Без радости. Просто потому, что смерть все же решила подождать в этот раз.

— Отдохни, — сказал Икс'так, покинув край ложа. — Можешь поспать. Или просто обдумать случившееся. Иногда это полезнее любой победы.

Похрамывая, он отошел, вернувшись к своим делам, оставив лед'гара лежать в тишине, среди запахов трав, грибов и осознания своей неготовности.

Баг прикрыл глаза и вновь шагнул внутрь себя — туда, где пульсировала его истинная сущность. Все исчезло: стены хижины, сырость болот, даже тяжесть тела. Осталась лишь тишина. И древо.

Оно стояло одинокое, изломанное и опаленное. Коричневая кора, наростами опутавшая его ствол, дышала мертвым жаром. Она глотала свет, как бездонная яма. Но в сердце, в самом ядре, еще теплилась искра — крохотная, почти угасшая.

И вот — первый знак. Издалека, словно по велению чьей-то невидимой руки, в небо взмыла фиолетовая капля. Она мягко упала на кору и, словно раскаленный гвоздь, прожгла ее. Корка вспучилась, зашипела — и осыпалась, обнажив под собой луч чистого света. Ра. Живая. Неподвластная.

Светлая нить была тонкой, слабой, но она жила.

Баг «прикоснулся» к капле своим внутренним лучом. Вкус... странный. Ни сладости, ни кислоты — только терпкая горечь, напоминающая щелочь. Не просто вещество. Растворитель. Он понимал: этот состав проникает сквозь любые оболочки, растворяя даже ядовитый панцирь.

Вернув каплю назад, он стал наблюдать. Процесс шел... но слишком медленно. Слишком.

Сконцентрировав волю, Баг'ран «подхватил» несколько новых фиолетовых капель и метнул их прямо в сердце древа. В место, где за толстым панцирем бился его очаг. Треск. Свет. Корка лопнула, и из трещины брызнул первый поток Ра.

Баг не медлил. Он поймал струю, смешал с остатками фиолетовой эссенции. Реакция была мгновенной: вспышка — и на свет вырвался красочный поток фиолетовой субстанции. Поймав его, он направил всю мощь в глубину толстого нароста.

Хруст.

Треск.

Взрыв.

Очаг вспыхнул с новой силой, и голубой поток, раньше едва живой, обратился в бурлящий фиолетовый водоворот. Он несся вперед, сметая гниль, раскалывая кору, выжигая заразу изнутри. Ствол трещал, ветви вспыхивали, малые нити потрескивали, сбрасывая остатки болезни. Победа. Молчаливая. Без ликования. Только очищение.

Баг'ран открыл глаза.

Тело еще не слушалось — словно после долгой зимней спячки. Но он поднялся, сел на краешек лежанки и глубоко вдохнул. Влажный, сырой воздух болота показался вкуснее любого мясного деликатеса. Он пошевелил пальцами. Затем с трудом, но уверенно поднялся, опираясь на корни и стены.

В углу раздался грохот — миска полетела с полки.

Икс'так резко обернулся. Его глаза расширились, едва не выпрыгнув из орбит. Увидев, как белый гигант выпрямляется в полный рост, он судорожно выдохнул:

— Ты... ты…

Баг едва заметно кивнул в ответ.

— Но прошло всего... минут пять! — воскликнул трав'нир, отступая на шаг. — Ты должен был лежать еще несколько часов!

Баг усмехнулся. Легко, без вызова.

— Ты сам сказал — разрушители умеют управлять жизненной энергией. Ты слышал. А теперь убедился.

— Но, если бы я не дал тебе противоядие, ты бы умер! Или... — он прищурился. — Ты ведь не притворялся?

— Ни капли, — хмыкнул Баг. — Просто... не знал, как победить. Зато теперь знаю. Твоя пыль — я познал ее суть. И если какой-нибудь мохнатый гад снова полезет ко мне со своим мехом, я сам создам себе противоядие.

Икс'так потрясенно качнул головой.

— Ты хочешь сказать, что теперь можешь сам воспроизводить состав?

Баг пожал плечами:

— Не знаю. Первый раз такое делал. Раньше не было нужды. Но теперь... Наверное, да. Можно попробовать. Дай мне новый яд, и мы посмотрим.

Икс'так еще мгновение стоял в изумлении. Его губы шевелились, но слов не было. Только легкое бормотание:

— Безумец...

Охота на жуков

Срединные земли трав'таков, деревня близ центральной равнины, прошлое

Ветхие домишки, перекошенные хибары, заросшие до крыш хижины — деревня выглядела как случайно запутавшийся клубок нитей на сыром зеленом холсте. Узкие тропки, поглощенные дикой травой, вились от одного покосившегося порога к другому, создавая сплетенную паутину, в которой едва угадывалась логика. С неба бесшумно лился мелкий дождь — тысячи моросящих капель кружили в воздухе, словно невидимые духи, замедляя дыхание леса и насыщая промокшую землю избыточной влагой.

Баг'ран шагал меж гнилых заборов и покосившихся столбов медленно, размеренно, будто сам был частью этой размывающейся картины. Это была уже третья деревня по дороге на север — путь, по которому он неотвратимо шел по следам беглеца. Его поход напоминал охоту, где каждый след, каждая капля грязи и каждый запах становились звеньями одной цепи.

Он давно усвоил: в каждом поселении трав'таков центром служила хмельная хижина — не столько дом для потребления выпивки, сколько обрядовое место сбора, где пересекались пути, решались споры и умирали истории. Именно туда стекалась жизнь местных жителей, и именно там легче всего было вытянуть нужную крупицу информации.

Местные кал'гуны в большинстве своем стремились избежать проблем. Стоило Багу упомянуть имя, как слова вытекали из них быстро и охотно — лишь бы гость скорее исчез с порога. Некоторые пытались обмануть, затребовать монету или заманить в игру, но стальной лязг пальцев и взгляд, холодный как утренний иней, моментально выбивали желание торговаться.

Очередная деревня — и вновь хмельная хижина. Покосившийся сырой дом, притаившийся под потоком дождя, как моховая кочка среди трясин. Стены, поросшие зеленью, крыша, давно превратившаяся в клумбу, грязные тряпки на окнах, и ни звука внутри.

Баг вошел. Тишина. Все взгляды, как обычно, обернулись к нему. Он больше не чувствовал раздражения от этого сценария — это стало обыденным.

За стойкой — юный кал'гун, без знаков зрелости на теле, без украшений и боевых меток. Но и это было неважно. Стальному гиганту нужна была информация, лишь простые ответы.

— Видел ли ты тощего орка-ловчего в грязном кожаном доспехе? Кличут Хоп'паром, — спросил он, не теряя времени.

— Ага, ушел пару часов назад. Думаю, он еще в деревне, — с готовностью ответил кал'гун.

— Ты уверен? Он ведь мог пойти дальше, на север.

— Нет, дур'з. Он все еще в округе. Я лично видел, как он пил тут с парочкой наших, а потом они втроем куда-то пошли. Но далеко не ушли — местные ханы в чащу не полезут, делать там нечего, — пояснил молодой орк охотно, однако что-то в его тоне было не так. В воздухе витала недосказанность, которую он не смог скрыть.

Взгляд разрушителя стал тяжелее, пронизывая словно копье. Кал'гун сглотнул, осознав, что, возможно, начал разговор не с тем, с кем стоило шутить или скрывать правду.

— У него проблемы? — осторожно спросил юнец.

— Возможно, — ответ был холоден, как камень в ледяной реке.

Кал'гун поколебался, затем кивнул, будто принимая невидимое обязательство.

— Я, кажется, знаю, куда они направились. Но ты должен пообещать — никто из наших не пострадает. Нам не нужны новые разборки. Мы... мы уже потеряли недавно нескольких хороших воинов.

— Возьму только ловчего. Остальные пусть держатся в стороне, — коротко кивнул Баг.

— Тогда иди к жук'наку. Это через три дома, в сторону золотой кроны солн'яра. Не промахнешься — золотую верхушку видно отовсюду.

— Жук'нак? — Баг приподнял бровь, впервые услышав незнакомое слово.

— Не местный, да? Хотя... по тебе и так видно, — с неловкой улыбкой сказал кал'гун. — У нас тут развлечение такое: жук'шаг'накир. Или просто — жук'нак. Забег зел'жуков по полосе препятствий. Доски, хлам, ветки — все в кучу. Устраивают состязание: чей жук быстрее до финиша — тот и победил. Народ ставит на любимцев, шум, веселье... Монета крутится.

— И ты думаешь, ловчий там?

— Ну а куда еще? Монета у него явно была, а в селе кроме выпивки и жуков развлечений больше нет.

Баг'ран кивнул. Все ясно.

Он повернулся, но за спиной раздался голос:

— Третий дом, в сторону кроны! И помни, дур'з, ты обещал! — выкрикнул кал'гун, пытаясь придать себе уверенности.

Баг не ответил. Только шагнул в дождь, и капли вновь стали частью его движения.

Мгновения легкой прогулки — и жучья хибара вынырнула из-за очередного исполинского ствола, точно влажный колышущийся улей — жаждущий, гудящий, живой. Изнутри доносился невообразимый гвалт. Толпа ревела, будто сорвавшаяся с цепи стихия: пьяные вопли, дикие ругательства, непристойные куплеты и истеричные мантры азарта — все слилось в единый безумный хор. Пьяный угар довел некоторых до исступления: тела метались в танце, руки мельтешили, ноги выбивали сбивчивый ритм на сыром настиле.

Проталкиваясь сквозь разгоряченных зевак, Баг'ран вошел под навес, пристроенный к крохотной хижине у самого дерева. Под навесом — плотное кольцо из тел. В его центре невысокий забор, за которым кипела гонка. Казалось, здесь собрался весь лесной поселок: от юнцов и стариков до шам'мага, вечно прячущегося в тени. Живые тела касались друг друга, потели, кричали, толкались. Запах сырости, перегара, гари и жучьих феромонов витал в воздухе, пропитывая все вокруг.

Баг двигался осторожно, по привычке стараясь не задевать никого зря. Но его размер и броня делали это невозможным. Толпа ворчала, плевалась, но, завидев того, кто был источником давления, моментально умолкала. Даже пьяные рубаки, завидев гиганта, съеживались и оседали в стороны, будто листья при порыве ледяного ветра.

В этот момент как раз завершался очередной забег. Из пяти участников в игре остались лишь двое: остальные жуки сбились с пути, замерли или попросту зарылись в грязь в поисках лакомства. Финиш приближался. Один лишь миг отделял победителя от второго. Толпа затаила дыхание. И вот — рывок! Один из зеленых скоростных комков взлетел к цели, вцепился в сочный стебель и начал жадно его грызть. Рев толпы вспорол воздух. Кто-то визжал от радости, другие — от боли проигрыша.

— В текущей схватке побеждает Толс'тун! — закричал судья, поднимая руки. — Лишь лапка опередила Бар'ханчика. Третье место...

— Ты жульничал, кроторожденный! — перекрыла его крик старуха с платком, указывая пальцем. — Ты закопал стебель прямо посреди пути Бег'нка! Вот он и копается там как дурачок!

Взрыв. Толпа вскипела. Кто-то ринулся к забору, кто-то в судейскую хижину. Началась потасовка на грани беспамятства. Судья, проклиная всех жуков на свете, ретировался за дверь и поспешно ее запер.

Баг, не обращая внимания на буйство, методично продирался сквозь ряды тел. Он искал. И наконец нашел.

В углу, прижавшись к забору, с кружкой в руке стоял тот, кого он преследовал.Хоп'пар. Тощее тело, облепленное кожаным доспехом, нервно переминалось с ноги на ногу, хотя его лицо излучало веселую маску. Он смеялся, что-то говорил, жестикулировал. Но глаза его — взгляд осторожного зверя — ежесекундно метались по толпе, то ли ища очередную наживу, то ли высматривая опасность.

Она не заставила себя ждать.

Баг подкрался сбоку, бесцеремонно вторгшись в замкнутое пространство пьяных орков. Те, ощутив незнакомое давление, замолкли. Гигант ворвался в тесный круг, словно топор в гнилую древесину.

— Хоп'пар, — раздался тяжелый голос, — было не так просто тебя найти.

Орк застыл. Мгновение — и тело его сжалось. Плечи приподнялись, кружка в руке задрожала. Он оглянулся, как животное, загнанное в угол. Бежать? Вокруг слишком плотная толпа... Поздно. Он в западне.

— Есть разговор. Отойдем, — уже тише сказал Баг.

— А если он не хочет? — вмешался рубака, стоящий рядом. — Великан, может, тебе стоит свалить на...

Он не успел закончить. Стальной кулак рухнул сверху, рубанув точно молот по раскаленному металлу. Глухой удар — и тело повалилось, ударившись о влажную землю. В толпе воцарилась тишина. Остальные отпрянули. Кто-то ринулся прочь, оставив друга валяться на грязном полу. Круг распался.

— Ч-что тебе нужно?.. — прошептал Хоп'пар, бледнея. Его взгляд метался, сердце колотилось.

Баг'ран наклонился ближе.

— Расслабься, жук. Я здесь не для расправы. Мне нужен разговор. Сделка.

Хоп облегченно выдохнул. Немного.

— Слишком много ушей, — буркнул Баг, окидывая толпу взглядом. — Покажи, где можно поговорить.

Хоп'пар, трясясь, указал на ствол у края навеса. Одинокое дерево. Вдали от толпы.

— Туда... — хрипло произнес он.

— И не думай бежать, — сказал Баг, бросая последний взгляд через плечо.

Хоп молча опрокинул остатки травяного хмеля себе в глотку, сглотнул и последовал за стальной спиной, едва не спотыкаясь о собственные ноги.

Под сенью одинокого дерева, чья густая крона ловила последние капли недавнего ливня, два силуэта вырисовывались на фоне влажной зелени: исполин в блестящих от влаги доспехах и орк-ловчий в кожаных обносках, с глазами, полными осторожности и любопытства.

— Заработать хочешь? — спросил Баг, голос его прозвучал хрипло и коротко, словно треск высохшей ветки. Вопрос не требовал ответа — он уже знал, каким он будет. Но Хоп'пар был не из тех, кто кидается в омут, даже если на дне что-то заманчиво блестит.

— Монеты... Ты мне предлагаешь монеты? — пробормотал он с недоверием, будто пытался уловить подвох в этой, на первый взгляд, простой фразе.

— Нет, — коротко бросил Баг. — Но я знаю, как мы можем их заработать. Вопрос в другом: ты в деле?

Ловчий прищурился.

— Подожди. Ты что-то мутную тему толкаешь. Хочешь, чтоб я тебе поверил просто так? — он наклонил голову, вглядываясь в лицо разрушителя. — Да и вообще, зачем тебе деньги? Ты же сам плевался на наши монеты и рыночные отношения.

— Все меняется. Мне нужен товар. А у каждого товара — своя цена, — отрезал гигант, не вдаваясь в подробности.

— А-а-а, — Хоп протянул с понимающей ухмылкой. — Старик Икс'так тебя все же зацепил, да? Первую дозу дал бесплатно, теперь хочешь больше? Слушай, он варит эти настойки просто мастерски, да... Ты ж не на дикий удар подсел, надеюсь?

— Я не знаю, что это, — равнодушно бросил воин. — Пробовал только его яды.

— Пробовал... в смысле... ты травился? Добровольно? — Хоп'пар чуть не задохнулся от удивления, но, заметив безразличие в лице лед'гара, махнул рукой. — Ну, вы, ледяные, и вправду странный народ.

Он на миг задумался, потом хитро ухмыльнулся:

— Ладно, если есть монеты... Или путь к ним, то я весь во внимании. Рассказывай. Кого грабим? Кстати, тут есть одна торговая тропа...

— Нет, — резко оборвал его Баг. — Эту грязь оставь при себе. Мы идем в центр. В кулачные ямы. Там крутятся настоящие ставки и большие деньги.

— Эээ... ну, монеты там текут, да. Но и крови — по колено. Победителей носят на руках, проигравших — закапывают под забором. А если начнешь мухлевать, нож быстро найдет твою спину. Мне шкура дорога, если что, — замотал головой Хоп.

— Я не планирую мухлевать. Только честные бои, ставки и победы, — спокойно отозвался Баг, стряхивая капли с доспеха.

Солнечные лучи, прорвавшись сквозь тучи, разлились золотом по лесу. Затянувшийся дождь наконец отступил, возвращая миру надежду. Влажная листва засверкала, воздух наполнился ароматом теплой земли и трав.

— Ну, если честно... то выжить, наверное, можно, — размышлял Хоп, почесывая подбородок. — Идея в целом неплохая. Тебе Икс'так нашептал?

Баг кивнул.

— Так, и где я в этой схеме? Ты громишь всех, а я на бочке с монетами сижу?

— Ты контролируешь. Ставки, выигрыш, подсчеты. Все, пока я занят своим делом. Первая ставка тоже с тебя. У меня — пусто.

Ловчий нахмурился, но тут же в глазах мелькнула искра. Мозг работал. Быстро. Проглатывая возможность за возможностью.

— Ладно. Но с одним условием: я больше не твой гар'нок. Полноправный рав'гул, не меньше.

Лед'гар протянул стальную ладонь. Тяжелая, словно судьба. Хоп вложил свою худую зеленую руку — и тут же почувствовал, как металл сжался.

— Договор. Но если я узнаю, что ты украл хотя бы одну мою монету — станешь гар'ноком снова или просто отправишься кормить червей, — прошипел ледяной гигант с хищной улыбкой.

Мгновение спустя — и лес наполнился паром, точно большая травяная баня. Солнечные лучи обнажили каждую каплю, каждый парящий столбик жара. Хоп'пар сладостно вытянулся, подставляя лицо теплу. Баг'ран шагнул вперед, покидая тень кроны, отряхнувшись с глухим звоном — будто и не воин вовсе, а ожившая скала.

— В центр, — бросил он коротко.

— Прямо сейчас?! — ахнул Хоп.

— Время — не на моей стороне. Пара месяцев, и мне нужно вернуться обратно в родные земли, — холодно ответил гигант.

— Что за спешка? — Хоп догонял его, перебирая ногами, точно щенок, гонящийся за волком.

— Есть дело. Расскажу, если готов слушать.

— О, да я слушать — это вообще всегда! Только... по пути можем завернуть в одну деревеньку. Там избушка стоит, прудик такой тихий, банька. И... парочка гро́т'дул. Таких... ну, не просто обычные дулы. Такие настоящие, горячие. И еще у них полно лесного дара. Пойло такое типа травяного хмеля, но по приятнее. Сладкий ягодный вкус. Знаешь, как будто ласковые ладони дулы ласкают тебя изнутри, хотя может, тогда это было и снаружи тоже... — Хоп мечтательно вытянул шею, голос стал сладким, буквально пропитанный пикантными намеками.

Баг не остановился, не повернул головы, не моргнул.

— Думал, ты собирался слушать. А пока я слышу только тебя, — глухо произнес он.

— Да, да, я просто... ну, хотел сделать наш путь более, так сказать, мягким, — неловко замямлил орк, спотыкаясь о корень.

Но слова были лишними. Путь уже был избран. Широкая лесная тропа вела в центр — сердце зеленых земель. Гигант ступал по ней с решимостью, которую нельзя было надломить ни обещаниями теплой парной, ни объятиями прекрасных дул, ни речами о сладких пьянящих напитках.

Хоп'пар разочарованно вздохнул, передернул плечами, скинул с себя остатки колебаний и побежал вперед навстречу открывшимся возможностям.

Кулак Грока

Срединные земли трав'таков, Центр'град, прошлое

Толпа ревела. Казалось, сама земля дрожала под топотом сотен ног, под воем и ревом глоток, жаждущих зрелища. Орки, собравшиеся на трибунах, не скрывали возбуждения: они пришли не просто посмотреть бой — они жаждали крови, боли, безумия. Лишь высокий парапет, сплетенный из грубо обтесанных бревен, и глубина самой ямы не давали этой волне ярости соскользнуть вниз и захлестнуть бойцов.

Баг'ран шагнул в узкий проход, ведущий вниз, туда, где лежала земля — влажная, чавкающая, перемешанная с потом, кровью и смертью. Здесь, внизу, все выглядело иначе. Тишина, вопреки ревущей толпе, казалась более гнетущей. Пространство сжималось, превращаясь в гнездо ярости и выживания.

Солнце уже клонилось к горизонту, и его последние лучи, точно цепкие когти, обнажали глубокие шрамы, оставленные сталью на этих бревенчатых стенах. Грубые стволы, неровные, местами обугленные, местами покрытые засохшей кровью. Это была одна из самых уважаемых арен в Центр'граде — кулачная яма Грока. О ней ходили легенды. Здесь начинали свой путь будущие чемпионы и здесь же они находили смерть. Выживали лишь те, чья воля была крепче стали, а кулак — тяжелее молота.

В кулачной яме не было ни изящества, ни благородства. Только примитивное право сильнейшего. Бой шел до потери сознания, смерти или до того, как один из бойцов перестанет двигаться. Зрители требовали не правил — они требовали истинного зрелища, способного пробудить глубинные эмоции. И яма Грока дарила желанное, вновь и вновь.

Баг бросил взгляд на противоположный край арены, где уже стоял его противник. Широкоплечий берс'хан, чемпион ямы. Тело его было натерто мазью, от которой плоть становилась чужой, лишенной всяческих чувств. Зрачки сужены, взгляд затуманен — в его венах уже бурлила смесь настоев, разрывая внутренние барьеры и готовя тело к бою без ограничений.

Баг не усомнился. Подобных он уже видел: крепкие, бешеные, резкие — но и они были смертны. Он знал, как бороться с каждым из них. Умел распознать сильные стороны и обратить их во вред. Кто-то старался давить массой, иные — страхом. Нынешний был из тех, кто рвется в бой первым, а умирает последним.

На этот раз, однако, Баг'ран решил не полагаться лишь на одну грубую силу и свою живучесть. Перед выходом он принял густую янтарную настойку, купленную у местного трав'нира — «варево ловкости». Поначалу субстанция казалась бесполезной — безвкусная пустышка, обманка. Но, коснувшись ее через сеть собственной Ра, разрушитель почувствовал структуру. Он переплел ее нити с собственной энергией, усиливая эффект. Ветви засветились желтым светом, и тело стало отзывчивей, податливей, свободнее.

Теперь он ощущал каждое движение — скорость собственных ног, легкость рук. Земля под сапогами дышала — будто сама природа затаила дыхание в ожидании столкновения.

Бойцы вышли в центр. Раздетые по пояс, покрытые каплями пота и росы. Их руки украшали кастеты с тяжелыми набойками — оружие не показное — смертельное. Удар таким инструментом ломал не просто кость, он сминал волю, выбивая решимость продолжать. Раз и навсегда.

Они смотрели друг другу в глаза — взгляд застывшего льда против взгляда кипящей лавы. Ни слов, ни поклонов. Только напряжение, звенящее в воздухе, как натянутый канат.

Это будет не танец. Не бой ради зрелища.

Казнь. Один точный, решающий удар — и конец.

Голос владельца шоу взвился над гудящей ареной, прорезая шум и подчиняя себе толпу:

— Да начнется титульная схватка вечера!

— Легендарный Тис'мар Обреченный — берс'хан, руб'гар клана Яд'мар. Наш признанный чемп'хан!

Гремящий рев охватил зрителей. Вся яма гудела, скандируя имя чемпиона:

— Тис'мар — чемп'хан! Тис'мар — чемп'хан!

Орк с глазами хищника, стоящий на возвышении, поднял руки, утихомиривая ревущий водоворот, и продолжил:

— Против него — бледный гигант, уже потрясший нас своими победами. Баг'ран-Бел'гар, хан из клана Даль'мор, странник, пришедший с самого юга ледяных земель!

Толпа замерла. Где-то на краю прорезался подбадривающий выкрик Хоп'пара, звучащий жалко в этой пустующей бездне. Большинство хранили мрачное молчание. Не из вежливости — из страха.

— Бой пройдет на лом'тарах! До последнего. За титул чемп'хана моей ямы! — выкрикнул Грок, и красная тряпица взвилась в воздух, срываясь вниз, как капля крови.

В одно мгновение Тис'мар рванулся вперед. Его тело — как пружина, его удары — как молоты, хлестнули воздух, но Баг скользнул в сторону. Быстро. Неестественно быстро. Он отступал, не отвечая, не сопротивляясь. Толпа загудела гневом — они ждали крови, не прогулки.

Берс'хан остановился. Дыхание гулко вырывалось из груди, глаза метали искры. Он начал кружить, как хищник, а белый орок напротив зеркалил его движения. Они танцевали, оба — напряженные, внимательные, готовые принять удар в любой момент.

Первым атаковал Тис. Ложный выпад — нога ударила в голень. Затем — выше, по ребрам. Баг не отвечал. Терпел. Поглощал. Пропускал. Его мышцы, словно белая скала, держали урон. Ра гасила боль, затягивала микротрещины. Он ждал. Отслеживал каждую связку, ища закономерность.

Хоп'пар, хитрый разведчик, отсмотревший не один десяток боев ранее, уже познал тактику берс'хана. Тот всегда начинал с зондирования, искал слабые места, а после — резал точно, один раз, насмерть. Но сегодня все будет иначе.

Баг не атаковал. Подставлялся под легкие прощупывающие атаки, не раскрывая собственные возможности. Его сильные стороны остались при нем, слабые места — напоказ.

И берс'хан постепенно стал сходить с ума.

Его атаки стали сильнее, медленнее, предсказуемее. Он бил — в пустоту, в броню плоти, которая не дрожала от боли. Бил — по рукам, стараясь сломать блок, но противник не опускал локти. Гигант берег голову и совершенно не заботился обо всем остальном. Тис выкинул очередную связку ударов, стараясь вложиться в крайний, утапливая кастет в мышцах груди.

Слишком медленно, слишком беспечно.

Белый кулак, обернутый сталью, мелькнул сбоку — легкий, как ветер, стремительный, как змея. Удар стальной набойки пришелся точно в зеленый висок.

Не просто звук — всхлип надломившегося черепа. Тис'мар отшатнулся. Его взгляд поплыл. Тело зашаталось.

Баг шагнул вперед. Стопой по колену — и противник рухнул. Застыл, лежа на боку, руки дрожат, взгляд пустой. Стальной кулак летит в голову. Блок — но слабый, запоздалый.

Гулкий удар. Вскрик толпы. Лицо бывшего чемпиона — исчезло.

Кровавое месиво рухнуло в грязь. Яма затихла. Только ветер тихо шевелит листвой, только птицы щебечут где-то вдали.

И вот одна рука взметнулась ввысь. Хоп'пар. Его восторженный крик был первым, за ним пришла волна — шум, грохот, ор, взрыв страстей. Часть толпы ликовала, другая — рычала, рыдала, билась в бессильной злобе.

— Какая неожиданная победа! — прокричал Грок. — Баг'ран-Бел'гар становится новым чемп'ханом ямы Грока!

Он метнул вниз метку чемпиона — сверкающий диск, отполированный временем. Баг обвел взглядом ревущую толпу и медленно наклонился, поднимая дар. Стальной кругляш размером чуть больше монеты с изображением сжатого кулака. Перепачканный кровью знак блеснул на солнце мутным отблеском и скрылся в пучине белых пальцев. Новый чемпион сжал ладонь и поднял кровавый кулак вверх — толпа взорвалась, стены сотрясались от грохота, а воздух дрожал от напряжения.

Град принял нового хозяина арены.

* * *

Белая ладонь обхватила тяжелую кружку, из которой пышной, колышущейся шапкой торчала зеленая пена. Гигант медленно сделал глоток травяного хмеля и устало скользнул взглядом по просторному залу хмельной хижины.

Солнце уже спряталось за горизонтом. Зал был полон: старые рубаки с потускневшими глазами, молодые грот'дулы, щебечущие и смеющиеся, даже парочка шам'магов — все в своем привычном ритуале вечернего веселья. Центр'град жил и днем, и ночью, но вечер оставался любимым временем для орков — моментом, когда можно было сесть за стол, обхватить теплую кружку и утонуть в привычном, густом шуме.

Закрыв глаза, Баг'ран погрузился внутрь себя, уходя в легкий транс. Его внутреннее древо чувствовало себя неплохо: трещины и повреждения, полученные в недавнем бою, уже затянулись, утечек Ра не было. Лишь тонкая, прозрачная пленка обволакивала некоторые ветви, оставляя легкое, почти уютное головокружение. Он не стал сгонять эту пелену. Вечер был особенным — последним перед тем, как он покинет столицу зеленых земель. Можно было позволить себе расслабиться.

Сквозь глубину сосредоточенности до него дошли легкие вибрации — кто-то тряс его за плечо, стараясь вернуть в реальность.

— Эй, ну очнись уже, — донесся скрипучий, знакомый голос.

Баг открыл глаза. На табурете рядом сидел Хоп'пар — веселый, живой, вечно занятый ловчий. Его глаза блестели игривым азартом. Он стрельнул взглядом вниз и незаметно подложил мешочек в ладонь гиганта. Монеты звякнули, как шепот удачи.

— Три дюжины стар'заров. Все твое, — с довольной ухмылкой бросил он, оглядываясь на толпу.

В зале никто не обратил внимания — в этом месте едва ли кто-то мог переплюнуть ловчего по части смут и хитростей. Убедившись, что их не слушают, Хоп продолжил:

— Ну что, чемп'хан, какие у нас планы?

— Напиться и выспаться, — отозвался Баг, вновь делая глоток.

— С такой суммой можно не просто напиться, а весь зал напоить! — рассмеялся Хоп. — Но я о другом. Что дальше? Будем искать новую яму? Может, с противниками по круче?

— Не выйдет, — покачал головой лед'гар, отхлебнув из кружки. — Времени больше нет. Нужно собираться в обратный путь.

— Как уже?! — Хоп чуть не подпрыгнул. — Да мы только начали зарабатывать по-настоящему! Ты стал известным, а ям впереди еще полно.

— Мне это не интересно. Все это было ради одного...

— Да знаю я, знаю, — перебил Хоп. — Яды. Все из-за этих проклятых зелий. Но ты уже скупил половину Центр'града. Каждый второй трав'нир знает твою морду. Ты все вытерпел, ни разу не сломался. Задача выполнена!

— Нет, — Баг покачал головой. — Их зелья слишком слабы, ассортимент жалкий. Мне нужен Икс'так. И теперь я смогу купить у него то, что нужно.

— И что же? — Хоп наклонился ближе.

— Сок зул'мурра, — тихо произнес гигант.

Ловчий распахнул глаза.

— Ты сбрендил, — охнул Хоп. — Это же смерть в чистом виде!

Баг лишь слегка усмехнулся.

— Много кто говорил мне то же самое и про другие яды.

— Нет, хан, зул'мурр — это не шутка. Духи прокляли этот гриб. Он растет только в глубинах болот, где сама земля отравлена. Его даже касаться нельзя, только через специальные зацепы, сделанные из древесины павшей ив'шары. Трав'ниры рискуют жизнями, добывая его.

— Сказки, — махнул рукой гигант. — Берс'ханы как-то выживают, поглощая варева из его сока.

— Потому что перед этим прошли инициацию. Шанс на выживание — один из дюжины, и даже выжившие — уже не те. Полусумасшедшие, оторванные от нашего мира.

— А я и так не принадлежу твоему миру, — тихо сказал Баг.

Хоп замолчал. Его веселье окончательно угасло. Глаза померкли, в голосе появилась дрожь разочарования:

— Зачем тебе все это? Посмотри на себя, хан... Ты сидишь в хижине, как местный. Хмель в руке, мешок с монетами — на столе, даже доспехи снял. Ты стал почти своим. Зачем травить себя, чтобы потом все равно уйти?

— Я лед'гар, Хоп. Разрушитель и воин на службе у ледяной орды. Я пришел сюда только чтобы выполнить задачу. И уйду победителем либо не уйду вовсе...

— Так может, ну его? — с какой-то неуверенной надеждой спросил ловчий. — Бросишь службу. Останешься здесь, в тепле. Заживешь.

— Не мой путь, — спокойно ответил Баг.

Хоп'пар шумно выдохнул, качнувшись всем телом вперед, будто хотел выбить из Баг'рана все его упрямство. Но махнул рукой, понимая — бесполезно. Как всегда.

— Значит, завтра уже топаешь на болота? — буркнул он с деланным сожалением, склонившись над кружкой.

Баг кивнул коротко, без слов. Пелена травяного хмеля в его голове чуть дрогнула, но не рассеялась.

— Может, ну хоть один бой напоследок? — попытался снова ловчий. — Закатим прощальный рев толпы, сорвем еще пару дюжин?

— Монеты мне не нужны. А тебе хватит и тех, что уже есть. Найдешь себе занятие, как только я уйду.

— Ох, хан... Ты будто лом'тарами меня сейчас бьешь, — покачал головой Хоп. — Ну хорошо. Но хотя бы проводим тебя как положено? Весело, с размахом!

— Я как раз собирался напиться. Разве не так это делается? — спросил Баг, чуть склонив голову, словно ожидая инструкций.

— Напиться? — Хоп громко расхохотался, привлекая внимание ближайших столов. — Да ты, хан, как новоиспеченный мал'горн, решивший, что зрелость — это две кружки подряд. Нет, трав'к. Веселье только начинается после второй кружки. А для правильного прощания нам нужно как минимум три вещи: еда, бухло и...

Он нарочито замолчал, многозначительно приподняв бровь.

— Хорошая драка? — предположил Баг.

— ...Грот'дулы, — выдал орк с выражением победителя.

Баг будто споткнулся на слове. В его глазах мелькнуло что-то редкое, почти незнакомое: растерянность. Хоп тут же уловил это.

— Подожди-ка... Ты что, вообще не общался с дулами, пока мы тут жили?

Гигант отвел взгляд и сдержанно кивнул.

— Не думаю, что им интересен какой-то чужак, — пробормотал он, уткнувшись взглядом в кружку, точно ища в пене лучшее оправдание.

Хоп замер. Потом хлопнул себя по лбу.

— Духи сбереги меня... Ты шутишь?

— Взгляни на мою кожу. На лицо. Кто захочет иметь дело с... таким?

— С таким?! — Хоп чуть не упал со стула. — Ты вообще видел себя со стороны?

Баг молчал. Не понимал, к чему весь этот разговор.

— Хан... Ты же — лед'гар. Разрушитель. Чемп'хан. Белая кожа? Это же не проклятье. Это редкий дар. Символ силы, уникальности. Ты выглядишь так, будто тебя вытесали из льда и стали. Да грот'дулы тащатся от такого.

Баг отвел взгляд. На лице его застыло странное выражение — смесь скепсиса и смущения.

— Когда я был мал, меня за это били. Плевали. Говорили, что бледный окрас — позор. Я слыл изгоем. Сражался, рос, побеждал врагов, стал тем, кто я есть... но в глазах дул я все еще тот самый белый урод.

— Ох, Баг... — Хоп сел ближе, понизив голос. — Сегодня ты грохнул берс'хана. Полграда знает твое имя. У тебя больше монет, чем ты можешь потратить. И ты до сих пор думаешь, что никто не захочет выпить с тобой травяного хмеля? Серьезно?

Гигант пожал плечами, явно не веря. Ему было легче пройти сквозь строй вооруженных рубак, чем поверить в подобные слова.

— Ты даже не глядел вокруг, — продолжил Хоп, всплеснув руками. — Они на тебя смотрят, хан! Только вот ты не смотришь в ответ. Ты весь — в сражениях, в борьбе, в ядах... А они? Они ждут, что ты хоть намекнешь, дашь повод, подойдешь.

— Не умею я. Никогда не пробовал. Всегда был кто-то рядом… брат'х Рок, он говорил, шутил, знал, как вести себя. А я... Я просто стоял.

Хоп рассмеялся. И сейчас его смех показался таким реальным, добрым, теплым, по-настоящему дружеским.

— Так вот ты какой! Хоть в чем-то ты оказался настоящим трав'ком! Не беда, хан, побуду твоим Тарном. И не просто по грот'дулам — а по искусству пиров с продолжением!

Он вскочил, озираясь по сторонам, глаза азартно блестели.

— Смотри: вон те трое — уже второй вечер подряд сидят одни. Видишь, как поглядывают на нас?

— Нет, — пробормотал Баг.

— Потому что ты опять не смотришь!

Ловчий махнул рукой, подозвал кал'гуна и заказал пять кружек хмеля.

— Так. Берешь три кружки и идешь к ним. Улыбаться не умеешь — не страшно, — подбодрил Хоп. — Будь просто собой. Они это обожают. Немногословный, сильный, холодный. Они будут на тебя вешаться. Поверь мне.

Приподнявшись, Баг с сомнением взял кружки и взглянул на ловчего:

— А ты?

— Я? — ухмыльнулся Хоп. — Я тебя прикрою. И слушай...

На миг он замолчал, лицо приобрело серьезное выражение:

— Мы же рав'гулы, так?

Баг кивнул.

— Так вот, когда эти дулы начнут рвать тебя на части, просто не забудь оставить мне хотя бы одну, а? И желательно — ту, что с клыками поменьше. С клыкастыми у меня... не клеится.

Баг впервые за вечер рассмеялся. Негромко. Но по-настоящему.

Хоп'пар с победной ухмылкой подтолкнул его вперед, и гигант, неся перед собой хмель, точно победное знамя, отправился в очередной бой.

Не как разрушитель. Не как воин.

А как ученик в деле, в котором он был по-настоящему уязвим.

Инициация

Срединные земли трав'таков, южные леса, прошлое

Наконец болота остались позади, словно дурной сон, растворившийся с первыми лучами рассвета. Воздух, еще недавно густой и тяжелый, как похоронный саван, теперь наполнился лесной свежестью — чистой, почти осязаемой. На горизонте поднимались зеленые шапки могучих крон, их изумрудная пелена колыхалась под дыханием ветра, а мощные коричневые стволы, точно древние стражи, выстроились в нескончаемые ряды. Казалось, сама жизнь возникла из небытия, оставив границу смерти где-то там, в тумане гниющих топей.

Впереди раскинулась равнина — бескрайнее море трав, волнами перекатывающееся под порывами ветра. В отдалении вздымался горный хребет. Невысокие скалы, серые и неприступные, точно окаменевший всплеск, разрывал зеленую черту леса, создавая естественную границу между мирами.

Икс'так брел впереди, и в его движениях читалась странная, почти гипнотическая размеренность. Шаги были не спешны, каждый жест выверен с точностью ритуального танца. Казалось, старый трав'так не заметил разницы между топкими очагами болот и твердой черной землей под ногами — или просто не придал ей значения, погруженный в свои мысли.

Баг'ран же, следовавший позади, ощутил прилив сил с первым шагом по сухой тропе. Смрад и удушливая жара отступили, точно отпустив его из липких объятий. Сапоги больше не вязли в предательской жиже, каждый шаг давался легко, почти невесомо. Словно обретя крылья после долгого плена, он в несколько широких шагов догнал трав'нира.

Поравнявшись со стариком, Баг взглянул на его изборожденное морщинами лицо. Икс'так не подал виду, что заметил спутника — его взгляд был прикован к отдаленным скалам, будто он читал в их очертаниях какие-то тайные знаки. Затем, медленно, почти торжественно, он поднял зеленую руку. Скрюченный желтый коготь указал на приближающиеся коричневые валуны.

— Вот оно, — произнес он тихо, но в голосе звучала скрытая значимость. — То самое место.

— Священная обитель? — Баг не скрывал сомнения, разглядывая ничем не примечательные скалы.

Старик кивнул — медленно, словно это движение было частью предстоящего ритуала.

Баг'ран нахмурился, его терпение подходило к концу:

— Ты так и не объяснил толком, как будет происходить эта... инициация. Забрал все мои монеты, пообещал все устроить, но я предпочитаю знать, к чему готовиться. Что именно должно произойти?

Иссохшие губы орка растянулись в едва заметной улыбке — не насмешливой, скорее понимающей. Его голос, когда он заговорил, был мягким, почти ласковым:

— Ах, подробности... Все жаждут узнать их заранее, словно знание способно изменить суть происходящего. — Он покачал головой, и в этом жесте было что-то отеческое. — Но инициация, мой нетерпеливый претендент, это не просто процесс. Это ритуал. Священный танец между жизнью и смертью. И как любое искусство, оно требует... тишины. Никто из испытуемых не должен знать шагов заранее. Таков закон.

— К чему вся эта таинственность? — Баг усмехнулся, но в голосе не было враждебности, скорее любопытство. — Боитесь, что претенденты разбегутся, узнав правду?

Икс'так не ответил сразу. Он шел молча несколько шагов, будто взвешивая слова. Баг продолжил, и в его голосе появилась нотка вызова:

— Не тревожься, старик. Я наслышан о том, что выживают единицы. Знаю о последствиях для тех, кому повезло остаться в живых. — Он выпрямился, и в его осанке читалась непоколебимая решимость. — Я не из тех, кто бежит от опасности.

— О, дело вовсе не в страхе, — мягко возразил Икс'так, и в его голосе зазвучали нотки, похожие на далекую мелодию. — Страх — лишь одна из масок, которые мы носим. Нет, дело в другом. Инициация... она как река. Для каждого течет по-своему. Есть общие вехи, да — берега, если угодно. Но сам поток, его изгибы и водовороты... — Он развел руками, и жест был удивительно изящным для его возраста. — Их не узнать, пока не войдешь в воду.

— Хорошо, — Баг кивнул, принимая правила игры. — Расскажи то, что можешь. Остальное выясню по ходу дела.

— Справедливо, — согласился трав'нир, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Ты имеешь право знать хотя бы направление пути. Мы идем в Восточный Излом — одно из наших священных мест. Знаю, знаю, — он поднял руку, предупреждая возражения, — вы, лед'гары, не слишком жалуете религиозные тонкости. Поэтому объясню практично, без лишней мистики. Это место... оно создано самой природой как идеальная клетка. Тюрьма, где узник не может навредить никому — даже самому себе.

— Запрешь меня в пещере? — в голосе Баг'рана сквозило разочарование. — Это весь твой великий ритуал?

— О нет, не в пещере, — Икс'так покачал головой, и его улыбка стала шире. — Нечто более... изящное. Но да, покинуть это место самостоятельно ты не сможешь. По крайней мере, в том состоянии, в котором войдешь.

— И что дальше? После того, как я окажусь в этой... клетке?

— А вот тут начинается самое интересное. — Старик похлопал по кожаной сумке на боку, и звук получился глухим, тяжелым. — Я приготовил именно то, что ты просил. Существует множество ядов куда более смертоносных, но этот... этот особенный. Он оставляет шанс. Крошечный, почти призрачный шанс выжить. Но цена... — Он замолчал, будто смакуя драматическую паузу. — Выживший меняется навсегда. И тело, и разум проходят через такое преображение, что прежний орк просто перестает существовать.

— Я все это уже слышал, — нетерпеливо прервал его Баг. — Давай ближе к сути.

— Суть? — Икс'так остановился и повернулся к спутнику. В его древних глазах плясали искорки, похожие на отблески далекого костра. — Суть проста, как сама смерть. Яд войдет в твою кровь и начнет свой танец. Сначала — разум. Токсины вызовут галлюцинации такой силы, что грань между реальностью и видениями исчезнет. Твои страхи, враги, друзья, самые сокровенные желания и постыдные тайны — все выплеснется наружу, как вода из прорванной плотины. И в этом водовороте ты будешь совершенно, абсолютно одинок. К тому моменту я уже покину тебя.

— Ты просто бросишь меня там? — В голосе Баг'рана не было обвинения, скорее уточнение.

— Не брошу — доверю твоей силе. Это разные вещи. — Икс'так снова двинулся вперед. — Когда видения отступят — если отступят — яд примется за тело. Ты погрузишься в сон, балансируя на самой кромке между жизнью и небытием. Если не умрешь сразу — а многие умирают именно в этот момент — твой организм начнет борьбу. Вот тогда мы и вмешаемся.

— Мы? — Баг приподнял бровь. — Ты все-таки нашел шам'мага?

— Пока нет, — спокойно ответил старик. — Но к нужному часу он появится. Иначе и быть не может — духи не допустят, чтобы ритуал прервался. Без него у тебя просто не будет шансов.

— И что вы будете делать? Как именно поможете?

— Я позабочусь о твоей телесной оболочке. Травы, отвары, мази — все, что поможет организму продержаться еще немного, еще чуть-чуть. Шам'маг займется твоим разумом, удержит его от окончательного распада. Как именно — не знаю. — Он пожал плечами. — Пути духов не моя стезя.

— Процесс понятен, — медленно кивнул Баг. — Но что должен делать я? Какова моя роль во всем этом?

Икс'так остановился и обернулся. Солнце било ему в спину, превращая фигуру старика в темный силуэт на фоне светлого неба. Когда он заговорил, голос звучал торжественно, почти пророчески:

— Вот на этот вопрос, юный трав'к, ответа не существует. Ритуал начнется, клубок жизненных нитей придет в движение, и только ты сможешь выбрать верный путь в лабиринте возможностей. Единственный совет, который я могу дать... — Он помолчал, и когда продолжил, в голосе звучала неожиданная теплота. — Цепляйся за жизнь. Любой ценой. Что бы ты ни увидел, что бы ни почувствовал — помни: единственная реальность — это твое желание выжить.

Каменная гряда вздымалась перед ними, словно окаменевшая волна, застывшая в момент своего апогея. То, что издали казалось плавным подъемом, вблизи обернулось почти отвесной стеной — серой, шершавой, испещренной трещинами и выступами. Путникам пришлось карабкаться, цепляясь за каждый уступ, внимательно выверяя каждое движение. Одно неверное решение — и камни под ногами осыпятся вниз, увлекая за собой неосторожного.

Икс'так двигался с поразительной легкостью. Старое тело, казалось, помнило каждую расщелину, каждый выступ. Его пальцы находили опору там, где Баг видел лишь гладкий камень, а ноги ступали уверенно, будто он поднимался по знакомой лестнице, а не карабкался по скале. Трав'нир не оглядывался, не проверял путь — просто шел вверх с обыденностью опытного руд'зара.

Баг'ран отставал. Его массивное тело, отягощенное доспехом, превращало каждый отрезок подъема в испытание. Пальцы скользили по влажному от утренней росы камню, мышцы горели от напряжения. Когда он уже готов был выплюнуть проклятие, его ладонь нащупала финальный уступ. Последнее усилие — и он перевалился через край, тяжело дыша.

Плоскогорье раскинулось перед ним — идеально ровное, будто великан срезал вершину горы одним взмахом исполинского клинка. Каменное плато хранило следы прошлого: почерневшие круги старых кострищ, полуразрушенные каменные лавки, выложенные из плоских валунов. Здесь когда-то кипела жизнь — может, столетия назад, а может, и вчера.

Икс'так уже достиг противоположного края площадки. Он стоял на самой кромке, вглядываясь в темноту внизу. Баг подошел, стараясь ступать тише.

— Вот он, Излом, — произнес старик, не оборачиваясь. Голос звучал торжественно, почти молитвенно.

Расщелина зияла в камне, как рана в теле земли — глубокая, темная, уходящая в неизвестность. Края были неровными, рваными, словно скала треснула от невыносимой боли. Баг'ран заглянул вниз — дна не было видно, только сгущающаяся чернота.

Икс'так указал на веревочную лестницу, прикрепленную сбоку железными скобами:

— Твой путь.

— Только мой? — уточнил воин.

— Разумеется. — Старик усмехнулся, но в улыбке не было насмешки. — Я предпочитаю оставаться наверху, когда рядом кто-то балансирует на грани безумия. Особенно если этот кто-то способен крушить скалы голыми руками.

— Посмотрим еще, кто из нас двоих окажется безумцем.

Икс'так не ответил. Он уже доставал из сумки необходимое: щепки, сухие веточки, странные порошки в кожаных мешочках. Движения стали быстрыми, точными — ритуал начался.

Вскоре над плато поднялся тонкий дымок. Вокруг маленького костра расставлены четыре стальные чаши, в каждой — свое содержимое. Жидкость в первой переливалась маслянистыми разводами, как масло на воде. Во второй — густая паста землистого цвета, пузырящаяся от жара. Третья источала едкий дым, заставляющий глаза слезиться даже на расстоянии. В четвертой кипела темная смола, булькающая, как живая.

Трав'нир помешивал смеси, шепча что-то на древнем наречии. Слова сливались в монотонное бормотание, похожее на шелест листьев или журчание далекого ручья. Баг переминался с ноги на ногу — ожидание тяготило сильнее любого груза.

Наконец старик выпрямился. Он посмотрел на солнце, прищурившись, словно читая по его положению невидимые знаки. Затем повернулся к Баг'рану. Оранжевые глаза горели странным огнем.

— Время пришло. — Голос стал другим — властным, не терпящим возражений. — Пути назад больше нет. Сними доспех. Все. Оставь здесь.

Баг'ран начал расстегивать ремни. Пальцы двигались механически, но внутри поднималось странное чувство — будто он сбрасывает не просто броню, а саму свою сущность. Металл звякнул о камень. Потом еще раз. И еще. Икс'так помогал молча, его прикосновения были уверенными, почти ритуальными.

— Четыре формы зулл'мура ждут тебя, — заговорил старик, когда последний элемент брони упал на землю. — Вода, земля, воздух и огонь. Четыре пути, которые сольются в один. Сначала выпей — это откроет врата. Затем помажь тело — это свяжет яд с плотью. Вдохни дым — пусть он проникнет в самую глубину. И наконец... — он указал на кипящую смолу, — огненная кровь. Порежь себя раскаленным лезвием, пусть яд войдет прямо в вены. После этого — сразу вниз. Без промедления. Иначе упадешь раньше времени.

Баг'ран стоял голый под полуденным солнцем. Его белая кожа казалась неестественной на фоне серого камня — словно кусок льда, случайно занесенный в пустыню. Он подошел к костру. Жар обдал лицо, токсичный запах ударил в ноздри.

Он взглянул на Икс'така. Старик кивнул — пора.

Первая чаша — вода. Жидкость обожгла горло, как расплавленный металл, стекая вниз огненной рекой. Она не просто жгла — она преображала, превращая внутренности в кипящий котел. Каждая капля несла в себе тысячу игл, впивающихся в стенки пищевода.

Вторая чаша — земля. Пальцы зачерпнули теплую пасту. Прикосновение к коже вызвало взрыв ощущений — будто миллионы муравьев одновременно вгрызлись в плоть. Баг размазывал смесь по телу, и с каждым движением кожа вспыхивала новой болью. Паста впитывалась мгновенно, оставляя после себя пульсирующие очаги жара.

Третья чаша — воздух. Он наклонился над дымящейся смесью и вдохнул. Глубоко. До предела. Дым ворвался в легкие как стая разъяренных ос, жаля изнутри. Мир покачнулся, цвета поплыли. Второй вдох — и реальность начала трескаться по швам.

Четвертая чаша — огонь. Нож погрузился в кипящую смолу. Металл зашипел, покрываясь темной пленкой. Без колебаний Баг провел лезвием по предплечью. Кожа разошлась с тихим треском, обнажая алую глубину. Еще порез — на груди. На бедре. На голени. Каждый разрез — врата для яда. Смола проникала в раны, сплавляясь с кровью в единую огненную реку.

Тканевые повязки, пропитанные той же смолой, легли на раны. Боль взорвалась с новой силой — ожог и отравление одновременно. Но кровь остановилась. Смерть уже была внутри, ползла по венам, поднималась к сердцу, тянулась к мозгу.

Шаг к краю. Мир качнулся, словно палуба корабля в шторм. Солнце стало зеленым, воздух — густым как патока.

— Вниз! Быстро! — голос Икс'така прорезался сквозь туман. — Иначе упадешь!

Руки нашли веревку. Ноги — первую ступеньку. Спуск. Вниз. В темноту.

Каждое движение давалось с трудом. Ладони скользили, пальцы едва удерживали вес тела. Темнота сгущалась с каждым шагом — или это глаза отказывали? Глубина казалась бесконечной.

Может у Излома вообще нет дна?

Последнее, о чем успел подумать Баг прежде, чем его пальцы разжались.

Падение.

Бесконечное.

Парящее.

Обман. Все это обман. Старик забрал доспехи, оружие, монеты. Умно. Сбросить простака в пропасть и исчезнуть с добычей. Я даже лица его толком не помню. Оранжевые глаза? Или желтые? Были ли они вообще?

Удар выбил воздух из легких. Твердая земля. Холодная. Реальная.

Баг открыл глаза. Вокруг — каменные стены, отполированные временем и водой до зеркального блеска. Колодец. Ловушка.Могила.

Веревочная лестница медленно ползла вверх, исчезая в квадрате света. Последняя ступенька скрылась. Связь с миром оборвалась.

Он сел, прислонившись спиной к холодному камню. Стены были гладкими — ни единого выступа. В углу чернела узкая щель — сток для дождевой воды. Слишком узкая даже для руки.

— Сутки! — голос сверху, далекий, почти нереальный. — Я вернусь через сутки! Борись! Не верь ничему! Даже себе!

Тишина.

Абсолютная.

Мертвая.

Даже ветер не долетал сюда. Ни птиц. Ни насекомых. Только камень, холод и медленно сгущающаяся тьма в венах.

Сутки. Он сказал сутки. Или год? Или никогда? Что если он уже ушел? Что если это все — просто медленная смерть в каменном мешке?

Баг'ран закрыл глаза. Яд пульсировал в крови, каждый удар сердца разносил его дальше. Скоро начнется настоящее испытание. А пока — только ожидание. И сомнения, множащиеся с каждым вдохом.

Я все еще могу думать. Значит, еще не все потеряно. Или это тоже иллюзия? Может, я уже мертв, а это — последние судороги умирающего сознания?

Где-то далеко наверху солнце продолжало свой путь по небу. А здесь, в каменном чреве земли, время остановилось.

Баг'ран поднялся на ноги, отряхивая каменную пыль с ладоней. Странно — голова была ясной, мысли текли плавно, без той вязкой тяжести, которую он ожидал от яда. Даже боль в порезах утихла, оставив лишь легкое покалывание. Он прошелся по узкому пространству колодца — три шага туда, три обратно. Камни под босыми ступнями были прохладными, почти приятными.

Присев у стены, он принял привычную позу для транса. Спина прямая, дыхание ровное. Нужно проверить внутреннее древо, оценить урон от яда. Глаза закрылись, сознание потянулось внутрь... и наткнулось на стену. Невидимую, но непреодолимую. Словно кто-то выталкивал его обратно, не давая погрузиться в транс. Он попробовал еще раз — тот же результат. Древо было недоступно, запечатано.

Сверху донесся звук — шаркающие шаги по камню. Затем скрип веревки о край расщелины.

— Эй, гигант! — голос Икс'така звучал обеспокоенно. — Ты там живой?

Баг'ран вскочил, сердце забилось быстрее. Неужели уже прошли сутки?

— Да, все в порядке! — крикнул он в ответ, вглядываясь в светлый квадрат неба.

— Твое время пришло. Испытание окончено. Вылезай, пока силы есть.

Веревочная лестница медленно опускалась, покачиваясь, как живая. Последняя ступенька коснулась дна с тихим стуком. Баг схватился за грубые волокна, подергал — крепко.

— Но ведь прошло не больше часа, — озадаченно произнес он, начиная подъем.

— Час? — сверху донесся смешок. — Там, внизу, под властью яда время течет иначе. Ты пролежал без сознания целые сутки. Но ты жив — это главное. Не каждому так везет.

Невероятно, но... почему бы и нет? Баг карабкался вверх, чувствуя, как с каждым движением в груди разрастается облегчение. Он справился. Прошел испытание. И даже не почувствовал...

Мир качнулся. Веревка в руках стала тоньше, легче. Слишком легкой. А потом просто исчезла.

Падение было коротким и жестким. Спина встретилась с камнем, выбивая воздух из легких. Искры взорвались перед глазами, мир закружился в бешеном танце.

— Икс'так! — прохрипел он, поднимаясь на четвереньки. — Твоя долбаная веревка оборвалась!

Сверху — тишина. Потом смех. Но не добродушный смех старика — злой, скрипучий, похожий на карканье воронья.

— Оборвалась? Сама по себе? — голос звучал по-другому, в нем появились незнакомые интонации. — Какой же ты глупый орк. Поверил первому встречному. Сдохнешь здесь, так и не поняв, как легко тебя поимели.

Холод пробежал по спине. Нет. Не может быть. Он же проверял старика, расспрашивал, следил за каждым жестом...

— Ублюдок! — заорал Баг, но его крик потонул в эхе. — Я выберусь! Слышишь? И найду тебя!

Но даже произнося угрозы, он начал замечать странности. Стены колодца... они менялись. Медленно, почти незаметно, но менялись. По серому камню поползли зеленые прожилки — сначала тонкие, как трещины, потом толще. Они пульсировали, росли, превращались в лианы. Под ногами зашелестело — из каменных швов пробивалась трава, сочная, изумрудная, невозможная в этой каменной могиле.

«Началось,» — подумал Баг, наблюдая за преображением. Он знал, что это нереально. Понимал умом. Но глаза видели, кожа чувствовала прикосновение стеблей, нос улавливал запах зелени.

Пространство расширялось. Стены отступали, растворялись в дымке. Вместо них возникали знакомые очертания — деревянные бараки, сторожевые вышки, утоптанная земля плаца. Лагерь рубак материализовался вокруг него, как воспоминание, ставшее плотью.

Звуки накатили волной — топот ног, лязг оружия, грубые голоса. Запахи — пот, кожа, дым от костров. Все было настолько реальным, что мозг начал сдаваться, принимая иллюзию за действительность.

Он стоял в строю. Вокруг — десятки зеленых спин, широких плеч, бритых затылков. Впереди маячила знакомая фигура — Метк'сарин, инструктор, чьи тренировки были легендарно жестокими. Орк прошел мимо, даже не взглянув, и скрылся за углом барака.

— Снежок!

Голос ударил, как пощечина. Баг медленно повернул голову, уже зная, кого увидит.

Гром'зар стоял в трех шагах — огромный, даже по меркам трав'таков. Его лицо расплывалось в знакомой ухмылке — той самой, которая снилась в кошмарах первые месяцы после лагеря. Татуировки на зеленой коже казались свежими, будто нанесенные вчера. Глаза — маленькие, злые, полные садистского предвкушения.

— Вернулся к нам? Соскучился по ханам?

Баг молчал. Это видение. Галлюцинация. Гром'зар не может быть здесь. Все осталось в прошлом. Но образ был совершенным — каждая деталь, каждая морщинка, даже запах...

Зеленый воин расстегнул ремень. Звук струи, бьющей о землю. Запах мочи, резкий, отвратительный. Теплые брызги на коленях.

— В прошлый раз не успел закончить, — Гром'зар говорил с наслаждением, смакуя каждое слово. — Ты помешал. Но в этот раз все иначе. Ты будешь моим, снежок. Как и должно быть. И даже твой драгоценный брат'х не поможет.

Массивная рука указала в сторону. Баг проследил за жестом и замер.

Рок'танин стоял в пяти шагах. Живой. Настоящий. Те же широкие серые плечи, та же уверенная поза. Но взгляд... взгляд был пустым. Безразличным. Словно он смотрел сквозь Баг'рана, не узнавая.

— Рок? — голос дрогнул. — Ты... живой?

Брат не ответил. Просто стоял и смотрел своими мертвыми глазами.

— Ненадолго, — прохрипел Гром'зар.

Топор возник из ниоткуда — огромный, с широким лезвием размером с щит. Удар был молниеносным. Сталь вошла в шею Рока с влажным хрустом, прошла насквозь. Голова отделилась от тела, покатилась по земле. Тело качнулось и рухнуло, фонтан крови окрасил траву в алый.

— БРАТ'Х!

Крик вырвался сам. Баг бросился вперед, белые кулаки рассекали воздух, ища цель. Но вокруг была пустота. Только каменные стены и темнота. Только смех — громкий, торжествующий, идущий отовсюду и ниоткуда.

Слезы жгли щеки. Настоящие слезы — он чувствовал их вкус, соленый и горький. Но даже они обжигали, пропитанные ядом. Сердце колотилось так, что ребра, казалось, вот-вот треснут. Колени подогнулись, и он упал, упираясь ладонями в холодный камень.

Видение. Это всего лишь видение. Рок мертв уже давно. Это не он. Не может быть он.

Но боль была настоящей. Старая рана в душе разверзлась, кровоточа воспоминаниями.

— Ты опечален, белый воин?

Голос — мягкий, теплый, как летний ветер. Совсем рядом, у самого уха. Дыхание коснулось шеи, посылая мурашки по коже.

Баг резко обернулся. Желтые глаза смотрели на него с расстояния в ладонь. Аш'зара. Та самая грот'дула из хмельной хижины. Та, с которой он провел ночь перед уходом из центра. Ее зеленая кожа мерцала в полумраке, татуировки на плечах извивались, как живые. Запах — сладкий, дурманящий, смесь трав и женского тела.

— Ты не настоящая, — выдохнул он, пытаясь отодвинуться.

— Может быть, — она улыбнулась, и в этой улыбке было все — обещание, искушение, опасность. — А может, и нет. Какая разница?

Ее ладони легли на его плечи — горячие, настойчивые. Пальцы скользнули по коже, оставляя огненные следы. Она придвинулась ближе, ее бедра коснулись его бедер, грудь прижалась к груди.

— Все здесь ненастоящее, — шептала она, и каждое слово было поцелуем. — И ты сам — может, просто чей-то сон. Но разве это мешает нам... наслаждаться?

Руки скользнули ниже, по груди, по животу. Ногти чертили узоры на коже, пробуждая желание вопреки разуму. Она знала, где касаться, как касаться. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы сломать сопротивление.

— Ты хочешь меня, — это не был вопрос. — Я чувствую. Твое тело честнее твоего разума. — Поцелуй меня, — приказала она. — Один поцелуй. И если после него ты все еще захочешь, чтобы я ушла — я уйду.

Ее губы застыли совсем рядом. Он чувствовал их жар, вкус ее дыхания — пряный, опьяняющий. Язык дразняще скользнул по его нижней губе.

— Или не целуй, — прошептала она, и ее рука скользнула между их телами, находя и лаская. — Просто закрой глаза и позволь мне делать то, что я умею лучше всего. Ты ведь помнишь ту ночь? Помнишь, как шептал мое имя? Как не хотел, чтобы я останавливалась?

Она толкнула его к стене, прижимая своим телом. Движения стали более агрессивными, требовательными. Ее клыки впились в его шею, посылая волну боли и удовольствия.

— Сдайся, — рычала она между укусами. — Перестань бороться. Позволь себе упасть. Я поймаю тебя. Я дам тебе то, что никто другой не может дать.

Мир вокруг пульсировал в такт их движениям. Стены дышали, камни стонали. Реальность трещала по швам, готовая взорваться калейдоскопом ощущений.

Маяк во тьме

Мертвый лес дышал тишиной. Серые стволы, искривленные, как пальцы утопленников, тянулись к беззвездному небу — черному полотну без единого проблеска света. Корни, похожие на окаменевших змей, едва удерживались в растрескавшейся земле, где пыль столетий смешалась с прахом забытых надежд. Воздух здесь не двигался — он застыл, превратившись в невидимое стекло, холодное и мертвое.

Среди этого царства увядания парил тусклый сгусток света — едва различимый, как последний вздох умирающего. Он цеплялся за безжизненные ветви эфемерными пальцами, пытаясь удержаться в этой реальности, не растворившись окончательно в окружающей пустоте.

Где я? Кто я?

Вопросы возникали откуда-то из глубины, из того места, где еще теплилась искра сознания. Бестелесный дух напрягся, собирая остатки воли в единый импульс. Память откликнулась нехотя, выплескивая обрывки образов, как море выбрасывает на берег обломки кораблекрушения.

Я... Баг'ран-Бел'гар. Воин. Разрушитель. Лед'гар.

Слова всплывали медленно, каждое требовало усилий. За ними тянулись воспоминания — суровое эхо мал'линара, последний взгляд брат'ха, бесконечные тренировки, сражения... Но едва эти образы обретали четкость, как на них накатывала волна других воспоминаний — ярче, острее, внушительнее. Кровавые битвы, которых не было. Победы, которых он не одерживал. Грот'дулы, которых не касался. Смерти, которые не переживал.

Память превратилась в лабиринт зеркал, где каждое отражение претендовало на истинность. Правда и ложь сплелись в такой тугой узел, что распутать его не было сил. Да и были ли силы вообще? Или это тоже иллюзия?

Как я оказался здесь? Почему стал... таким?

Новый всплеск воспоминаний обжег остатки сознания. Среди хаоса образов мелькнул ключевой фрагмент — маленький, но яркий, как искра в темноте.

Яд. Зулл'мур. Четыре стихии, четыре пути в одну смерть.

Озарение пришло внезапно, и мир вокруг дрогнул. Словно что-то почувствовало пробуждение осознанности там, где ее быть не должно. Тьма сгустилась, готовая поглотить непрошеную ясность, но было поздно — он вспомнил.

Вспомнил все.

Сколько времени прошло с момента падения в Излом? Недели? Месяцы? Годы? В этом пространстве между жизнью и смертью время текло по своим законам. Он прожил десятки жизней, каждая полнее предыдущей. Становился клан'гаром и изгоем, героем и предателем, любимым и презираемым. Находил свою дух'тар только для того, чтобы потерять ее самым жестоким образом. Побеждал врагов, чтобы пасть от руки друзей. Обретал силу, чтобы познать абсолютную беспомощность.

Циклы сменяли друг друга с неумолимостью приливов. Каждый новый виток приносил свежую боль, новые потери, очередное крушение надежд. И каждый раз, когда он думал, что достиг дна, открывалась новая бездна.

Теперь, истощенный бесконечной чередой иллюзорных жизней, его дух завис на самой границе. Здесь, в сердце мертвого леса, где даже воспоминания умирали, не родившись. Энергия почти иссякла. Воля — лишь тень того, чем была когда-то. Он больше не боролся, не искал выхода. Просто существовал, ожидая окончательного растворения.

Странно, но осознание безысходности принесло своеобразное облегчение. Больше не нужно было бороться, искать смысл, пытаться отличить реальное от воображаемого. Тюрьма без стен оказалась совершенной — побег невозможен, когда некуда бежать.

Серые стволы вновь обрели четкость, словно реальность, почувствовав капитуляцию, милостиво вернула ему способность видеть. Хотя что здесь было смотреть? Только мертвые деревья в мертвом мире под мертвым небом.

И тут впереди мелькнуло нечто невозможное.

Свет.

Крошечная искра в абсолютной темноте. Она не должна была существовать здесь, в этом месте, где сама концепция света была невообразима. Но она была. Парила между стволами, пульсируя радужными переливами.

В глубине угасающего духа шевельнулось что-то, похожее на любопытство. Не надежда — для нее не осталось места. Не радость — она умерла эпохи назад. Просто... интерес. Последний отблеск того, что когда-то было волей к жизни.

Он приблизился, скользя между стволами, как туман. Точка света росла, пульсировала, билась невидимым сердцем. С каждым ударом она становилась ярче, больше. Радужные волны расходились от нее кругами, и там, где они касались мертвых деревьев, кора трескалась и осыпалась, обнажая что-то... иное. Не живое, но и не мертвое. Что-то между.

Тепло коснулось его бестелесной формы. Мягкое, почти забытое ощущение. Как солнце на коже после долгого морозного лета. Как материнское прикосновение, которого он никогда не знал. Свет обволакивал, проникал внутрь, наполнял пустоту чем-то, похожим на силу.

Память прояснилась. Не обрывками, не вспышками — целостным потоком. Он вспомнил свое настоящее имя, настоящую жизнь, настоящую цель. И что удивительно — тьма вокруг не спешила отнимать эту ясность. Словно свет создал вокруг него защитный кокон, непроницаемый для местного безумия.

Точка продолжала расти. Теперь она была размером с кулак, потом — с голову, затем — еще больше. Деревья вокруг нее не просто трескались — они преображались, их серая кора становилась серебристой, ветви распрямлялись, тянулись вверх, к небу, которое вдруг перестало быть абсолютно черным. В нем появились оттенки — темно-синий, фиолетовый, кобальт.

Это было... необычно. После вечности в серой пустоте — почти болезненно ярко. Но приятно. Волнующе. Словно что-то внутри него, что он считал окончательно мертвым, сделало робкий вдох.

Свет пульсировал все сильнее, и с каждым ударом мир вокруг менялся. Не возвращался к жизни — нет, это было что-то другое. Трансформация. Переход. Рождение чего-то нового из праха старого.

И в центре этого света начала проявляться фигура.

— Обогрейся моим светом и восстань.

Голос звучал откуда-то из самого сердца сияния — звонкий, чистый, как горный ручей. Женский, но в нем была сила, которой Баг'ран не ожидал от столь хрупкого звучания.

Очередная ловушка? Новый мираж, более изощренный, чем предыдущие? Возможно. Но что-то было неправильным в этом предположении. За все время блужданий в этой проклятой пустоте ничто не давало силу — только отнимало. А этот свет... он питал, восстанавливал, возвращал то, что казалось навсегда утраченным.

— Кто ты? — голос Баг'рана звучал осторожно, почти безразлично. Слишком много раз его обманывали, чтобы теперь легко доверять.

— У меня нет имени. — Свет пульсировал в такт словам. — Но ты можешь дать мне его, если это важно.

Имя возникло само, всплыло из глубин памяти, как пузырек воздуха со дна озера:

— Яр'ина.

Смех — серебристый, искренний — заполнил пространство. Мертвые деревья вздрогнули, их серая кора осыпалась хлопьями.

— Потому что я яркая и из иного мира? — в голосе звучало неподдельное веселье. — Мне нравится! Принимаю.

— Зачем ты пришла?

— Помочь. Разве тебе не нужна помощь?

Баг'ран хотел ответить резко, с привычным сарказмом, но слова застряли. Нужна ли помощь? Он даже не помнил, когда последний раз о чем-то просил. Гордость умерла где-то между сотой и тысячной иллюзорной смертью.

— Наверное... нужна. Я не понимаю...

— Не трать силы на вопросы. — Яр'ина прервала его мягко, но настойчиво. — Они еще пригодятся. Времени мало.

— Мало? Я здесь уже...

— Вечность. — Она закончила за него. — Знаю. Я все знаю, ведь я — часть тебя. Часть твоего разума.

Свет замерцал, начал меняться. Из бесформенного сияния проступали очертания — сначала расплывчатые, потом все более четкие. Руки, вытянутые в стороны. Ноги, касающиеся призрачной земли. Торс, шея, голова. Свечение угасало, уступая место плоти.

Перед ним стояла грот'дула. Молодая, обнаженная, невозможно прекрасная. Но не той красотой, которой соблазняли предыдущие видения. Ее кожа была белой, как свежий снег на вершинах гор. Глаза — голубые, прозрачные, как лед древних ледников. Волосы — пепельные, почти бесцветные, струящиеся по плечам призрачным водопадом.

Еще одна приманка. Сейчас начнет соблазнять, искушать, ломать последние барьеры...

Но чем дольше он смотрел, тем яснее становилось — это не приманка. В каждой черте, в каждом жесте он узнавал... себя. Свою суть, преломленную через призму женского начала. Зеркало, в котором отражалась его душа, лишенная мужской оболочки.

— Да, ты все правильно понял. — Яр'ина улыбнулась, обнажая знакомые клыки, и взмахнула рукой.

Изменение пришло мгновенно. Невесомость сменилась тяжестью плоти. Баг'ран посмотрел вниз — руки, ноги, торс. Все на месте. Он снова был телесным, осязаемым, реальным. Дыхание наполнило легкие — первый настоящий вдох за... сколько? Века?

— Так лучше. Привычнее. Сможешь сосредоточиться. — Яр'ина подошла ближе, ее движения были плавными, но в них читалась скрытая срочность. — Время пришло, Баг. Пора бежать.

Она остановилась в шаге от него, голубые глаза смотрели прямо в душу:

— Ты хочешь покинуть это место?

— Готов на все. — Его собственный голос удивил — сильный, уверенный, живой. Давно забытый голос воина, а не сломленного духа.

— Правильно. Свобода — единственное, что сейчас важно. — Яр'ина обвела рукой мертвый лес. — Видишь эти деревья? Каждое — разрушитель. Был разрушителем. Могучие, цветущие, полные силы. Но все потеряли связь с источником. Исток иссяк. А дальше...

Она не договорила. Не нужно было.

— Я не хочу стать одним из них. Но что я могу сделать? — паника, которую он считал мертвой, зашевелилась в груди.

— Больше, чем думаешь. Нужен только ориентир. Маяк в этой тьме.

— Где его искать?

Яр'ина покачала головой, и на мгновение ее лицо стало печальным:

— Слишком поздно. Ты слишком долго блуждал, упустил все шансы найти свой маяк самостоятельно... — Но тут же она улыбнулась, и улыбка эта была лучезарной. — Поэтому я пришла сама. Я — твой маяк, Баг. Раз ты не смог найти меня, я нашла тебя. Это было... непросто. Но самое сложное впереди.

— Что может быть сложнее чем блуждать в этой тьме?

— Следовать за светом. Просто следовать, без вопросов, без сомнений. После всего, что ты пережил... — Она покачала головой. — Это сложнее, чем кажется.

Мысль пронеслась в сознании, холодная и ясная: Ловушка. Умная, изощренная, но все та же ловушка. Накормит энергией, усыпит бдительность, а потом...

— Вот именно об этом я и говорю. — Яр'ина словно прочитала его мысли. — Слепо довериться, когда доверие выжжено дотла. Не все способны.

— Что ты предлагаешь? — Баг'ран отступил на полшага, готовый к любой неожиданности.

— Выбор. Простой и жестокий. Доверишься мне — получишь шанс. Откажешься — останешься здесь навсегда.

— А если, доверившись, я, наоборот, потеряю последний шанс?

— Возможно. — Она не стала лгать. — У меня нет доказательств. Только твое внутреннее чувство. Что оно говорит? Враг я или друг?

Баг'ран попытался прислушаться к себе. Внутри — пустота. Тишина. Все чувства, все инстинкты выжжены бесконечными циклами боли. Он больше не умел чувствовать.

— Ничего. Внутри ничего нет.

— Бездна изуродовала тебя сильнее других... — Печаль в ее голосе была искренней.

Свет начал меркнуть. Контуры тела расплывались, становились прозрачными.

— Что происходит?

— Твои сомнения убивают меня. Еще немного — и ты сам погасишь свой единственный маяк.

Тьма вокруг зашевелилась, почуяв слабость. Мертвые ветви затрещали, потянулись к угасающему свету жадными пальцами.

Баг'ран посмотрел на свою белую ладонь. Сжал в кулак. Разжал. Где-то глубоко, под слоями мертвых эмоций, шевельнулся призрак страха. Но даже он был слишком слаб. Если он больше не способен даже бояться, что ему терять?

Шаг вперед. Взгляд в голубые, почти исчезающие глаза.

— Я доверюсь. И если это ловушка... — Он пожал плечами. — Так тому и быть.

Яр'ина вспыхнула с новой силой. Ее рука — теплая, реальная, живая — схватила его ладонь.

— Времени нет! Бежим!

Рывок — и мир взорвался движением. Деревья расступались, падали, рассыпались в прах. Тьма выла, как раненый зверь. Они неслись сквозь мертвый лес, и везде, где проходил свет Яр'ины, смерть отступала.

— Куда мы?! — крикнул Баг'ран, едва поспевая за своим проводником.

— Вперед! Только вперед! Найдем твое древо и заставим его снова жить!

Возможно ли это? После всего?

Мертвые стволы мелькали размытыми тенями. Он больше не видел Яр'ину — только свет, яростный и неумолимый, прожигающий путь в самом сердце тьмы.

И вдруг — оно. Древо. Его древо.

Искореженное, почерневшее, но все еще узнаваемое. Ствол светлее других, ветви прямее, силуэт роднее. И там, на самой тонкой веточке — крошечная светящаяся нить. Капля Ра, последняя искра жизни в умирающем дереве. Тьма тянулась к ней голодными щупальцами, но ветвь упрямо сопротивлялась.

— Чего застыл?! — Голос Яр'ины прорезал оцепенение. — Прыгай! Сейчас!

И Баг'ран прыгнул. Без раздумий, без сомнений. Всем своим существом устремился к светящейся нити — к последнему шансу, к последней надежде, к последней капли жизни в океане смерти.

* * *

Баг'ран открыл глаза.

Тусклые тени плясали на каменных стенах, едва различимые в слабом свете угасающего костра. Он лежал на грубой шкуре, спиной прислонившись к холодной скале. Медленно втянул воздух — резкий запах дыма и трав ударил в ноздри. Терпкий, горький, но удивительно живой после вечности в пустоте бездны.

Попытался приподнять голову. Стон вырвался сам — тихий, слабый. Тело не слушалось. Каждая мышца словно налилась свинцом. Сил едва хватало дышать.

Рядом зашевелилась тень. Оранжевые глаза вспыхнули в полумраке, фигура метнулась к нему:

— Духи предков! Ты вернулся!

Икс'так склонился над ним, лицо старого трав'нира было искажено изумлением. Дрожащие руки нащупали флягу, поднесли к растрескавшимся губам. Вода — теплая, с привкусом кожи — потекла в пересохшее горло. Баг'ран почувствовал, как тело медленно, неохотно начинает пробуждаться.

— Невероятно... Это просто невозможно! — Икс'так качал головой, придерживая флягу. — Две недели, слышишь? Две проклятые недели ты пролежал без движения! Я уже начал готовить погребальный костер. Никто... никто никогда не возвращался после такого срока.

Старик замолчал, вглядываясь в белое лицо воина. В его глазах плескался страх, смешанный с благоговением.

— Что ты видел там? В Изломе? Что держало тебя так долго?

Баг'ран попытался ответить, но мысли расползались, как утренний туман. Сознание то проваливалось в темноту, то выныривало обратно. Одно он знал точно — назад, в ту бесконечную пустоту, он не вернется. Ни за что.

Веки опустились. Перед внутренним взором мелькнуло иссохшее древо. Но в его сердце — в великой печи — уже теплился огонек. Слабый, неуверенный, но живой. Капли Ра, редкие, как весенний дождь в пустыне, начали свое движение по мертвым ветвям.

— Бездна... — губы едва шевелились. — Она почти поглотила меня.

— Но как? Как ты выбрался? — Икс'так подался вперед, его дыхание обожгло щеку.

— Яр'ина... — имя прозвучало как выдох. — Она нашла... вернула...

Силы окончательно покинули его. Сознание соскользнуло в благословенную темноту обычного сна — без кошмаров, без иллюзий, без боли.

— Кто? Кто такая Яр'ина? — растерянный голос Икс'така долетел откуда-то издалека.

Но Баг'ран уже не слышал. Он спал — впервые за вечность по-настоящему спал. А старый трав'нир сидел рядом, вглядываясь в мерно поднимающуюся грудь белого воина и пытаясь осмыслить невозможное: мертвый вернулся. Тот, кого бездна должна была поглотить навсегда, каким-то чудом нашел путь обратно.

Костер потрескивал, отбрасывая пляшущие тени. Ночь обнимала пещеру тишиной. И только дыхание — два разных ритма, два живых существа в каменном чреве горы — нарушало эту древнюю тишину.

Ложные постулаты

Глав'град, настоящее

Кружка с травяным хмелем взмыла вверх, устремившись к закопченному потолку командной ставки. Аль'гор сделал победный жест и, кивнув собеседнику, шумно отхлебнул густой напиток.

— Вот это победа, достойная легенд. — Он выдохнул, ставя кружку на стол с глухим стуком. — Все эти кровавые разборки, бесконечные войны — пустое. Их у нас хватает на каждом углу. Но победа над самим собой... это иное.

Клан'гар пристально взглянул в глаза Баг'рана. Дождался, пока гигант пригубит свою кружку, и продолжил:

— Так как же тебе удалось выиграть эту гонку со смертью? Кто такая эта Яр'ина?

Баг'ран пожал плечами. Перед внутренним взором возник светлый образ — утонченный, почти призрачный.

— Будь ты трав'таком, я бы сказал, что она была духом того мира. Но в нашей беседе это прозвучит излишне... религиозно. — Он помедлил, подбирая слова. — Скорее, она была частью меня самого. Той силой, что не раз спасала меня от смерти. Просто там, в мире грез, мой разум воспринял ее в более понятной форме.

— Значит, ты уверен — это не была помощь извне? — Аль'гор подался вперед. — Может, ее с проецировал шам'маг? Кстати, был ли с тобой обещанный маг?

— Когда речь о мистике, я ни в чем не могу быть уверен. — Баг'ран говорил ровно, без эмоций. — Да, трав'нир не солгал. Привел какого-то шам'мага, и тот исправно исполнял обязанности, поддерживая мой разум. Но когда я очнулся, его след простыл. Через две недели Икс'таку просто нечем стало платить.

— Почему же трав'нир не последовал его примеру? Я думал, зеленых интересуют только монеты. Тем более он забрал все твои накопления.

— Ты прав, зеленый народ падок на блеск чеканной стали. Но и среди них есть те, кому слово чести не безразлично. — Баг'ран медленно вращал кружку в руках. — Икс'так взял плату и отработал ее сполна. Даже когда по всем законам следовало оставить мое тело умирать, он продолжал ждать. Возможно, вела его не честь, а строгое следование канонам ритуала. Не мне судить.

— Две недели во тьме... — Аль'гор покачал головой. — Ты помнишь те жизни, что прожил там?

— Некоторые.

— Хотел бы послушать, да времени нет. — Клан'гар отхлебнул густую пену и взглянул в окно. Солнце уже касалось горизонта, его лучи слабели, теряя последнее летнее тепло. — Что было дальше? Ты вернулся с отчетом? Успел в срок?

— Пытался. Стремился уложиться. Но две недели мучений не прошли бесследно. — Голос Баг'рана оставался бесстрастным. — Тело измучено, вес потерян, силы на исходе. Пришлось восстанавливаться в приграничной деревне трав'таков. Их рацион был... скудным для меня.

— Понимаю. Зеленые соседи не знают толка в сочном мясе. — Аль'гор усмехнулся.

— Я опоздал с отчетом. Переживал, думал — не примут. Или вернут на старое место службы из-за нарушенного срока. — Баг'ран сделал паузу. — Но все прошло гладко. Проблему видел только я. Срок существовал лишь в моей голове. А в головах клан'гаров и соклановцев теперь было иное. Для них я стал символом. Тем, кто был далек от культуры трав'таков, но постиг ее за месяцы так глубоко, что чуть не умер в зеленых дебрях.

— Ты показал им татуировку? Метку берс'хана?

— Не оставили выбора. Каждый, кто читал отчет, требовал доказательств. — Баг'ран приспустил воротник, обнажая символ: фиолетовый гриб с отчетливым следом укуса.

Аль'гор кивнул. Зулл'мур. В его личной охране был боец с подобным достижением, но тот не был разрушителем. Обычный рубака. Сейчас во всем мире вряд ли остался хоть один разрушитель с такой меткой.

— Твой первый титул?

Баг'ран кивнул.

— Ядо'бор. Нарекли, хоть я не просил. Неделю пробыл в родном форте — только его и слышал. Ороки забыли мое имя, восхваляя заслуги. Для меня это было как рана, которой не дают зажить. Вечно бередят.

— Не любишь хвалебные титулы? Странно. — Аль'гор усмехнулся.

— Их любят все. Но тогда воспоминания были слишком свежи. Слишком... печальны. Не хотелось даже думать о пережитом.

— Это действительно изменило тебя? Настолько, как говорят?

— Я не ощутил. Хотя знакомые утверждают обратное. Может, стал спокойнее. Не более.

— Знакомые? Рек'халлин?

— Нет, он уже уехал в Глав'град. Это был другой мой Тарн, которого я посетил после.

— И Гор'кан счел тебя изменившимся?

— Взглянул в глаза и сказал — чувствует во мне смерть. — Баг'ран говорил медленно, взвешивая слова. — Не ту, что остается после краткой встречи с лезвием. Смерть глубинную. Такую, которая пропитывает лишь тех, кто умер окончательно.

— Но ты жив. Сейчас жив. — Аль'гор прищурился.

— Вернувшись из того мира, я готов поспорить. — Баг'ран посмотрел прямо в глаза клан'гара. — Что, если все вокруг — мираж? Галлюцинация отравленного разума? Мы сидим здесь, но можешь ли ты доказать, что это реально?

Аль'гор изучающе смотрел на гостя, пытаясь понять — шутка это или нет.

— Знаю, ты скажешь — не тебе мне доказывать. И будешь прав. — Баг'ран продолжал тем же ровным тоном. — Но что, если я так и не вернулся? Что если вся дальнейшая жизнь — продолжение сна? Одна из тех жизней, что казались такими реальными?

— Боюсь, ответа мы не узнаем. — Аль'гор откинулся на спинку кресла. — Доказательств нет. Только сомнения.

Баг'ран кивнул и закрыл глаза. Глубокий вдох, медленный выдох. Словно отбрасывая тяжелые воспоминания, он глотнул хмеля и продолжил:

— Я вернулся в стан разрушителей с новыми вопросами. Начались следующие полгода испытаний. По проторенной тропе отправился к Гор'кану за советом, и он дал его не задумываясь.

— Пустыня? — В голосе Аль'гора появилось напряжение.

— Куда еще? Познав зеленый народ, логично двигаться на север. К коричневым кочевникам.

— Я читал твои отчеты. Знаю о путешествии среди дюн. — Аль'гор наклонился вперед, его голос стал жестче. — Но сначала ответь: не казалось ли решение твоего Тарна безумием? Кор'ханы — звери. Они не имеют ничего общего с трав'таками. С ними нельзя договориться. Их нельзя купить.

— Слова орока, поверившего молве. — Баг'ран говорил спокойно, но в голосе появилась сталь. — Ты никогда не общался с ними лично, чтобы развеять слухи.

— Не многие решились бы сказать мне такое в лицо. — Угроза в голосе клан'гара была явной.

— Я не оскорбляю. Просто не могу молчать. — Баг'ран не отвел взгляд. — Ты проявляешь радушие к трав'такам, а их соседей готов разорвать на куски. За цвет кожи.

— Дело не в цвете! — Аль'гор резко рубанул воздух. — В их темпераменте! В дикости! В манере общения!

— Они другие. Как зеленые орки. У них своя культура, свое мировоззрение. Просто они не готовы открыться миру.

— Не готовы? — Клан'гар с трудом сдерживал эмоции. — Но тебе то открылись?

— Скорее я заставил их открыться.

Повисла тишина. Аль'гор сверлил Баг'рана взглядом, пытаясь понять — вызов это или простая констатация факта. Белый воин сидел спокойно, без тени страха или подобострастия. Не было в нем той услужливости, которую клан'гар привык видеть в окружающих. Только спокойная уверенность того, кто познал смерть и вернулся.

— Расскажи. — Аль'гор откинулся назад, взяв себя в руки. — Как ты заставил дикарей пустыни принять тебя?

— Ты снова повторяешь чужие слова. Кор'ханы не дикари. Они просто живут по другим законам. Законам, которые ты не понимаешь и не принимаешь.

— Я принимаю различия! — Аль'гор ударил кулаком по столу. — Трав'таки тому доказательство!

— Трав'таков ты принимаешь, потому что они полезны. Торговля, ремесла, знания. — Баг'ран говорил размеренно, словно объяснял очевидное. — А что могут предложить кор'ханы? Песок? Ящеров? Свою гордость, которая не позволяет им склониться?

— Они убийцы! Грабители обозов!

— Как и мы. Только честнее. — Баг'ран сделал паузу, наблюдая, как лицо клан'гара краснеет от гнева. — Они не прячутся за словами о чести и долге. Не оправдывают резню высокими целями. Просто живут так, как диктует пустыня. Жестоко, но честно.

— Ты защищаешь их?

— Я понимаю их. Разница существенная. — Баг'ран отпил хмеля. — Как понимаю и твою неприязнь. Ты вырос с убеждением, что кор'ханы — враги. Изменить это сложно. Почти невозможно.

— Но ты изменил?

— Я не имел предубеждений. Точнее, имел, но был готов их отбросить. — Взгляд Баг'рана стал задумчивым. — После бездны многое видится иначе. Границы между своими и чужими размываются. Остается только выживание. И те, кто помогает выжить.

— И кор'ханы помогли?

— По-своему. Они показали мне, что сила — не только в мышцах и оружии. Но и в способности выживать там, где другие умирают. В умении находить воду в безводной пустыне. Путь в бесконечных песках. Смысл в кажущейся бессмыслице.

Аль'гор молчал, переваривая услышанное. Его пальцы барабанили по столу — признак внутренней борьбы.

— Ты говоришь о них с уважением.

— Я говорю о них честно. Без прикрас, но и без предвзятости. — Баг'ран пожал плечами. — Они научили меня многому. Как и трав'таки. Как и наши. Каждый народ хранит свою мудрость. Вопрос лишь в готовности ее принять.

— Даже если эта мудрость — в перерезании глоток спящим?

— Это не те кор’ханы, с которыми я тогда общался. Ты говоришь об отбросах, грабителях, такие встречаются даже у нас — Баг'ран не дрогнул. — Хотя признаю в пустыне свои законы. Там, где капля воды ценнее руды, а тень — единственное спасение от смерти, мораль становится роскошью. Это сделало кор'ханов теми, кто они есть, но они не злые. Просто практичные.

— Практичные... — Аль'гор почти выплюнул это слово. — Так ты называешь их зверство?

— А как ты называешь наши набеги на мирные деревни во время чистки? — Баг'ран наклонил голову. — Или это другое? Потому что мы делаем это во имя мира? Великой цели?

— Не смей сравнивать!

— Почему? Потому что правда неудобна? — Баг'ран оставался спокойным, но его слова били точно в цель. — Ты злишься не на меня, Аль'гор. Ты злишься на собственные противоречия. Принять трав'таков было легко. Принять кор'ханов сложнее — они не вписываются в твою картину мира.

— Ты заходишь слишком далеко, Баг'ран!

— Я говорю то, что думаю. — Белый воин не поднялся, продолжая сидеть. — Разве не за этим ты позвал меня? Услышать правду? Или ты ждал очередного льстеца, который будет кивать и поддакивать?

— Я ждал воина с честью!

— Честь — понятие относительное. Для тебя честь — в служении клану. Для трав'така — в выгодной сделке. Для кор'хана — в защите оазиса. — Баг'ран наконец поднялся, выпрямившись во весь рост. — Я познал все эти виды чести. И не считаю один выше другого.

— Это предательство!

— Это мудрость. — Баг'ран смотрел клан'гару в глаза. — Которая приходит, когда умираешь достаточно раз, чтобы понять — все мы одинаковы перед лицом смерти. Зеленые, белые, коричневые. Все превращаемся в прах.

Аль'гор тяжело дышал, его кулаки сжимались и разжимались. Внутренняя борьба была очевидна — желание ударить боролось с любопытством, гнев — с уважением к тому, кто не боится говорить правду.

— Садись. — Голос клан'гара звучал сдавленно. — И рассказывай про свою пустыню. Про своих... кор'ханов.

Баг'ран сел. Налил себе хмеля из кувшина, налил и Аль'гору в его кружку.

— Это будет долгая история. И тебе она не понравится.

— Мне уже не нравится. — Аль'гор сделал большой глоток. — Но я хочу понять. Хотя бы попытаться.

— Это уже начало. — Баг'ран кивнул. — Большее, чем у многих.

Тени начали сгущаться. Два орока сидели друг напротив друга — клан'гар, привыкший к власти и подчинению, и воин, познавший смерть и вернувшийся другим. Между ними — пропасть непонимания, которую предстояло преодолеть. Или хотя бы признать ее существование.

— Я прибыл в пустыню в самый разгар лета и возможно поэтому она меня не отвергла... — начал Баг'ран.

Вызов у врат

Земли кор'ханов, центральная часть пустыни Кор'Хал, прошлое

Неделя тянулась за неделей, словно вязкая смола времени, что липла к подошвам и не давала двигаться вперед. Дни сплетались в бесконечную цепь, звенья которой гудели монотонно и безжалостно. Время струилось точно песок сквозь пальцы сжатой ладони — неумолимо, неотступно, унося с собой осколки надежды найти желаемое в срок.

И все же Баг'ран шел вперед. Упрямо, словно сама пустыня бросила ему вызов, а он принял его. Пот и кровь, перемешанные с пылью, следовали по пятам как неустанные спутники — верные, молчаливые, не оставлявшие его ни на миг. С первыми лучами солнца, когда песок еще хранил ночную прохладу, он уже тащил на себе раскаленные доспехи. Металл жег кожу сквозь подкладку, но это была знакомая боль — почти родная. Вода кончалась быстро, заставляя перебегать от одного оазиса к другому, точно зверя, гонимого жаждой.

Порой на пути попадались жилые лагеря — грязные скопища шатров и навесов, где ютились дикие кор'ханы. Головорезы и изгои, преступники и плуты — отбросы пустыни, выброшенные на ее окраины. Они либо молча провожали его недобрыми взглядами, не желая связываться с ледяным воином посреди дюн, либо нападали стаей, надеясь поживиться добычей. Некоторые разбегались при одном его виде — те, кому посчастливилось слышать истории выживших.

Баг был даже рад подобным встречам. Каждая стычка означала возможность пополнить запасы — отнять мех с водой, вырвать из чужих рук вяленое мясо. То, что он пока не научился добывать сам в этих горячих недрах, приходилось брать силой.

Так он достиг центральной отметки — песчаных каньонов сердца Кор'хала. Скалы вздымались по обе стороны, рыжие и потрескавшиеся, точно кости древних титанов, выброшенные на поверхность. Но и здесь его ждало лишь разочарование. Среди ущелий и расщелин он продолжал находить те же жалкие стойбища, кишащие сбродом. Лагеря стали крупнее, их обитатели — свирепее и многочисленнее, но для опытного разрушителя это мало что меняло.

Даже самые крупные стычки заканчивались одинаково — кровь варваров впитывалась в жадный песок, окрашивая его в бурый цвет. Пять-шесть тел, разрубленных надвое или лишенных конечностей, быстро отрезвляли остальных, отбивая охоту к легкой наживе. Иногда он сталкивался с той самой слепой яростью грязнокожих, о которой предупреждали легенды: непоколебимые, свирепые, безжалостные. Воины, кипящие от гнева, сами бросались на лезвие его меча, теряя рассудок в погоне за кровью, ослепленные собственной яростью.

И вот скалистые ущелья остались позади. Все вернулось на круги своя: мелкие лагеря, малочисленные отряды отбросов, жалкое подобие того, что он искал.

Сидя перед скромным костром очередного разоренного стойбища, Баг'ран медленно поворачивал над огнем кусок мяса пустынного ящера. Жир шипел, капая в пламя, запах жареной плоти щекотал ноздри. Но мысли его были далеко.

Неужели это все, что может предложить пустыня? Среди грязнокожих и вправду не осталось ни одного достойного представителя племени?

Лишь холодный ночной ветер был ему ответом, подхватывая остывающий песок. Пыль била в лицо, забивалась в щели доспеха, скрипела на зубах. Но даже в эту беззвездную ветреную ночь его грели слова Гор'кана — единственный маяк в океане сомнений.

Перед отправкой Тарн предупреждал: коричневые будут иными. Не как трав'таки, выставляющие свой образ жизни напоказ. Истинные кор'ханы прячутся, словно проклятые. Не весь этот сброд, что попадается на каждом шагу, а настоящие хранители древних традиций.

Просто продолжай идти. Двигайся к центру и ищи среди скал. Именно там, рано или поздно, ты найдешь крупный оазис, где обосновались истинные ханы песков.

И Баг'ран шел. День за днем, не меняя направления. Но теперь скалы отступили, растворились в дымке горизонта, и это пугало сильнее любой засады.

Что если Гор'кан ошибся? Что если вся эта чернь, эти воины без клана поглотили истинный народ пустыни? Что мне делать если их не осталось?

Сомнения грызли изнутри, точно песчаные черви. Он резко встал, затоптал костер и повернул в сторону — обратно в лоно скалистых гор. Какой у него был выбор? Новый срок неустанно отмеряли песочные часы времени. Казалось, половина заветной квоты уже утекла сквозь пальцы. Время в пустыне текло обманчиво — то замирало в полуденном зное, то неслось галопом в ночной прохладе, поглощая всех, кто не был рожден среди дюн.

Очередной летний день выдался менее жарким. Солнце словно устало жечь и теперь лишь лениво грело, позволяя теням стать чуть длиннее, а воздуху — чуть более сносным. На горизонте мелькнуло нечто необычное. Среди скал вдали виднелся проход — узкий лаз, увешанный грязными лоскутами.

Возможно, очередной лагерь изгоев. Что ж, хотя бы припасов возьму, — решил Баг, уверенно направляясь к цели.

Но с каждым шагом что-то тревожило разум. Это место отличалось от других. Вход был слишком тщательно замаскирован — только удачный угол обзора позволил заметить узкий проход. Поверх скалистого основания громоздилась странная конструкция: переплетение веревок, лоскутов и... чего-то еще. Приблизившись, Баг'ран замер. Стальная решетка. Настоящая кованая сталь закрывала проход.

Кор'ханы не умеют ковать. Не делают подобных конструкций.

Память услужливо подбросила образы: война, центральный оазис Уршага, похожие укрепления. Кованые защитные сооружения, элементы ворот, башни. Возможно, кор'ханы годами собирали военные трофеи или выменивали их у зеленых соседей. Но подобные атрибуты никак не вязались с кочевым образом жизни обычных изгоев. Все здесь кричало об оседлости, о постоянстве, о том, что он наконец нашел искомое.

Баг приблизился к воротам и постучал стальным наперстком по решетке. Металлический звон разнесся эхом, отскакивая от стен ущелья, множась и затихая где-то в глубине. Сталь оказалась прочной — лишь редкие пятна ржавчины выдавали ее почтенный возраст.

На звонкий призыв из глубины ущелья донесся тихий шорох. Едва различимый, точно крылья пустынных грызунов скользнули по песку.

Может, лагерь давно заброшен? Лишь песок и тьма скрываются по ту сторону решетки?

Но поток размышлений оборвал шелестящий шепот, раздавшийся совсем рядом:

— Э, хан, ты чего в главный ломишься? Мог бы...

Голос оборвался на полуслове. Говоривший наконец разглядел массивные очертания пришельца: блестящий доспех, рукоять огромного меча, пронзительные голубые глаза под стальным козырьком.

— Великий Сахар'дул... Ты еще кто такой? — едва слышно выдохнул незнакомец.

Коренастая фигура медленно приблизилась к решетке. Свет выхватил из тьмы широкое лицо коричневокожего орка. Воин — это было видно сразу. Хорошая кожаная кираса, слишком качественная для обычного головореза. На поясе — пара топоров. В глазах — настороженный интерес, смешанный с нескрываемым презрением.

Баг'ран молча изучал его, не зная, что сказать. Перед ним стоял первый кор'хан, который не бросился в атаку с воплями и не сбежал в панике. Это было... необычно.

— Ледяной орк, что ли? Здесь? — с недоверием процедил коричневокожий, прищурившись.

Баг кивнул. Сотни вопросов вертелись в голове, перетекая от ликования к подозрениям и обратно. Цель была так близко...

— Бледный червь... — выругался кор'хан и смачно сплюнул в песок. — Проваливай отсюда. Таким, как ты, не место по эту сторону.

Баг'ран открыл рот, но слова застряли в горле. Победа, которая казалась такой близкой, разбилась о привычные оскорбления. Он уже отвык от подобного обращения, отвык быть униженным, отвык вообще с кем-то говорить, кроме мертвецов или духов.

Кор'хан, не дождавшись реакции, решил, что разговор окончен. Сплюнув еще раз для верности, он развернулся, собираясь исчезнуть во тьме ущелья.

— Стой, грязнокожий! — выкрикнул разрушитель, не найдя лучших слов.

— Грязнокожий? — орк резко обернулся, и в его глазах вспыхнул недобрый огонек. — Да я, в отличие от тебя, могу вкушать прелести влажных купален хоть каждый день! А ты? Взгляни на себя, червь! Твоя белая кожа покрылась грязной коркой, доспех почернел от копоти и запекшейся крови. И это я тут грязнокожий?

Воин презрительно усмехнулся и, окончательно повернувшись спиной, зашагал во тьму.

Паника сжала горло. Нужно было что-то делать, иначе единственная надежда растворится в темноте ущелья. Мысли метались, как испуганные птицы, но правильные слова не приходили. Что он мог сказать тому, кто не желал иметь с ним ничего общего? Тому, кто оскорбил его с порога и получил оскорбление в ответ? Время утекало, шаги кор'хана затихали вдали, и с каждым мгновением шанс становился все призрачнее.

Решение пришло как удар молнии — внезапно, ослепительно, безрассудно.

Баг'ран зачерпнул горсть песка, смачно плюнул в ладонь и швырнул грязную кашу вслед уходящей тени. Комок шлепнулся где-то в темноте — попал или нет, неважно. Главное — жест был сделан.

Сорвав с головы шлем, он с силой швырнул его оземь. Металл звякнул о камни, подпрыгнул и замер. Баг расставил ноги пошире, обнажил клыки и издал протяжный, вибрирующий рык — древний, первобытный, не оставляющий сомнений.

Тах'гра. Вызов был брошен.

Фигура материализовалась из тени медленно, словно нехотя. Коричневое лицо выплыло из сумрака и прижалось к прутьям, глаза сверкали недоверием.

— Ты? Ты... смеешь бросать мне вызов? — В голосе кор'хана звучало искреннее изумление, будто он не верил собственным ушам.

— Ты оскорбил меня, грязнокожий любитель ящериц, — голос Баг'рана был тих, но каждое слово падало как камень. — Теперь ответишь.

— Любитель ящериц?! — Ярость вспыхнула в серых глазах мгновенно, как сухая трава от искры. — Да я разорву твою жирную тушу пополам, снежинка!

Кор'хан попытался усмехнуться, но губы скривились в звериный оскал. Ненависть, бушевавшая внутри, прорывалась наружу — в блеске клыков, в подрагивающих ноздрях, в побелевших костяшках пальцев.

— Выйди сюда и докажи, трус, — бросил Баг'ран, демонстративно оскалившись в ответ.

Слово «трус» стало последней каплей. Воин взревел — гортанно, яростно — и размашистым движением сорвал со стены увесистый камень. Булыжник просвистел сквозь прутья и звонко ударился о стальную грудь, отскочив в сторону.

— Жди, тварь! — прорычал кор'хан, брызжа слюной. — Будешь жрать песок перед смертью!

Он исчез во тьме так же стремительно, как появился.

«Сбежал?» — мелькнула мысль, но тут же растворилась.

Грохот справа заставил Баг'рана резко развернуться. Разъяренный кор'хан спрыгнул с невысокого уступа, тяжело приземлившись на песок. Его мускулистые ноги согнулись, амортизируя удар, затем он ловко перекатился, гася инерцию. Песчаная пыль взметнулась облаком.

Баг'ран замер, изучая противника. А тот уже срывал с себя доспехи — пальцы лихорадочно дергали ремни, расстегивали пряжки. Кожаные пластины, наплечники, поножи — все летело в песок с глухими ударами.

— Чего застыл, жирдяй? — Коричневая ладонь резанула воздух. — Пути назад уже нет!

— Да он, похоже, не знает обычаев, Мирг! Не местный же! — раздался голос сверху.

Баг поднял взгляд. На краю скалистого уступа собралось с десяток кор'ханов. Они сидели и стояли вдоль обрыва, наблюдая за происходящим с нескрываемым интересом.

— Не знает обычаев? — Мирг уже стоял голый по пояс, мышцы играли под коричневой кожей. — А вызов-то бросил по правилам!

— Он прав, лед'гар, — усмехнулся один из зрителей, покачивая ногами над обрывом. — Тах'гра должна состояться. Вызов брошен — значит, умрешь.

Баг'ран не боялся драки. Его тревожило другое — если придется перебить всех этих воинов, остальные кор'ханы просто запрутся внутри. Контакт будет потерян, задача — провалена. Но отступать было поздно.

Расстегнув крепления, он позволил ножнам с двуручником упасть на песок. Тяжелое оружие глухо ударилось о землю, подняв маленькое облачко пыли. Следом полетели перчатки, наручи, нагрудник...

— Червь, ты хоть понимаешь, что тебе предстоит? — поинтересовался кто-то сверху с насмешливой заботой.

Баг'ран поднял лицо к солнцу, щурясь от яркого света:

— Я сломаю твоего дружка пополам. А потом займусь тобой. Ты ведь об этом?

— Полегче, пришелец! — рассмеялся другой. — По одному бою в день! Хотя если задержишься подольше, мы точно увидим, как ты сдохнешь.

Они знают наши законы? Ограничения Тах'гра? Может, не такие уж дикари...

— Чего возишься?! — прорычал Мирг, переминаясь с ноги на ногу. Нетерпение буквально сочилось из каждого его движения. — Песок уже жаждет твоей крови!

Снимать тяжелый доспех в одиночку оказалось непростой задачей. Под шуточки и свист сверху Баг'ран возился с застежками, проклиная сложную систему креплений. Наконец последние элементы брони упали на песок. Он стянул промокшую от пота кольчугу, сбросил поддоспешник.

Толпа на скале притихла.

Под доспехом скрывался не бесформенный увалень, а настоящий титан. Широкие плечи, мощная грудь, руки как стволы молодых деревьев. Белая кожа блестела от пота, мышцы перекатывались под ней при каждом движении. Рядом с поджарым, иссушенным солнцем Миргом он выглядел как снежный великан.

— Э, Мирг'даш, давай без выпендрежа, — крикнул кто-то из толпы, и в голосе уже не было прежней уверенности. — Этот снежок не так прост!

— Кто ты, воин? — раздался новый голос, спокойный и вдумчивый.

— Баг'ран-Бел'гар. Разрушитель из клана...

— Бел'гар, значит, — перебил Мирг, и губы его скривились. — Белый хан... Ну что ж, бледный, я окрашу тебя в красный, а потом изваляю в грязи!

Последнее слово он буквально выплюнул вместе с комком слюны. Презрение сочилось из каждого жеста.

— Разрушитель... — повторил он и сплюнул еще раз, для верности.

Атака началась без предупреждения.

Мирг рванулся вперед с диким ревом, от которого эхо заметалось между скал. Его кулак врезался в белую скулу с хрустом — резко, жестко, со всей накопленной яростью.

Баг едва качнул головой. Сплюнул кровавую слюну в песок и произнес ровно:

— Да, я разрушитель. Моя кровь на песке. Твой черед.

Белый кулак взметнулся снизу как молот. Апперкот попал точно в подбородок, и голова Мирга дернулась назад. Искры посыпались из глаз, ноги оторвались от земли. Толпа на скале ахнула.

Мирг рухнул на спину, но тут же вскочил, тряся головой. Ярость затопила разум — он больше не думал, только атаковал. Удар, еще удар — все мимо. Белая фигура текла как вода, уклоняясь и кружа вокруг.

Баг'ран намеренно поднимал клубы пыли, зная, что сознание противника уже поплыло от первого удара. Нырнув под размашистую атаку, он вогнал два кулака в ребра — быстро, точно. Воздух со свистом вырвался из легких кор'хана.

Мирг согнулся, хватая ртом воздух. Медленная, беспомощная мишень. Баг отступил на шаг, примериваясь. Затем вложил всю массу тела в один сокрушительный удар. Кулак погрузился в солнечное сплетение, сминая мышцы.

Хруст. Вопль. Кровь фонтаном хлынула изо рта. Мирг рухнул на колени, затем повалился на бок. Песок под ним быстро темнел.

Великан медленно подошел к поверженному. Схватил за волосы, приподнял голову. Лицо кор'хана было залито кровью, глаза закатились. Он еще дышал — хрипло, с бульканьем.

Сверху посыпались крики: — Сволочь! — Убить его! — Мирг! Мирг'даш!

Баг'ран рывком задрал голову, побежденного выше, демонстрируя всем свой трофей. Крики усилились, превратившись в рев.

Но один голос прорезался сквозь шум — тот самый, спокойный и рассудительный:

— Оставь. Не позорь. Он чест'гар и заслужил достойный уход.

В словах была мудрость, знакомая любому воину. Баг кивнул. Одно быстрое движение — хруст позвонков — и тело обмякло. Он аккуратно опустил мертвеца на песок.

Тишина.

Толпа начала расходиться. Остались лишь несколько воинов, сверлящих его взглядами.

— Проклятый великан... — прошипел один из них. — Разбить бы твою тупую башку о камни!

Но на его плечо тут же легли сдерживающие руки.

— Оставь, Ратж. Победа честная. Пусть уходит.

— Но я не хочу уходить, — громко произнес Баг'ран, выпрямляясь во весь рост.

— Да, останься! — взорвался Ратж, перегибаясь через край. — И завтра с рассветом я прикончу тебя! Клянусь!

— Нет, пусть убирается, — вмешался другой кор'хан. — Не место таким среди чест'гаров.

Они отошли от края, и до Баг'рана донеслись обрывки жаркого спора. Судя по выкрикам, только Ратж горел желанием отомстить. Остальные хотели, чтобы чужак исчез.

Ожидание затянулось. Наконец на краю обрыва появился тот самый рассудительный кор'хан. Его серые глаза скользнули по телу Мирга, и в них мелькнула печаль.

— Ты не войдешь, Бел'гар. Уходи. И молись, чтобы Ратж не отправился за тобой лично. Тах'гра дает тебе сутки покоя — мы чтим каноны. Но время работает против тебя.

— Это не мой путь, — отрезал Баг'ран.

— Другого здесь не будет. Только смерть.

— Открой ворота. Посмотрим, кого завтра заберут духи.

Кор'хан лишь покачал головой с грустной усмешкой. Развернулся и исчез за линией обрыва.

— Если не впустите — войду сам! — прорычал Баг.

Он бросился к решетке. Пальцы обхватили холодные прутья. Присев, он напрягся, пытаясь поднять массивную конструкцию. Древний механизм жалобно заскрипел, но не поддался.

— Эти врата не открывали со времен последнего единения! — донеслось сверху с насмешкой.

Презрение в голосе подстегнуло ярость. Баг'ран уперся ногами, выпрямляя спину. Металл заскрежетал громче. Песок под ногами начал проседать, не выдерживая давления. Веревки натянулись, задрожали. Ржавые звенья взвыли.

Но решетка едва шевельнулась.

— Тупой ледяной червь! — расхохотался Ратж. — Думает, справится! Да ее и десяток таких не поднимет!

Смех обрушился сверху. Оскорбления, насмешки, улюлюканье. И что-то внутри Баг'рана... надломилось.

Огонь в груди, тлевший угольком, вспыхнул пожаром. Краем сознания он скользнул к своему древу и замер. Коричневые щупальца ярости уже оплетали ветви, тянулись жадными отростками к сердцу — пылающей сфере в центре.

Остановись! Иначе ярость поглотит!

Внутренний голос кричал, предупреждал. Годы контроля, годы дисциплины — все рушилось. Но стоило ли сопротивляться? Разве не для этого момента дремала внутри разрушительная сила?

Баг'ран отпустил контроль. Отключил разум от древа, бросив его в хищные объятия внутреннего зверя.

Пусть будет так.

Последняя ясная мысль — и желтая пелена затянула взор. Кровь вскипела. Ярость хлынула в вены раскаленной лавой.

Мышцы вздулись, проступая буграми. Вены на руках набухли как змеи. Пальцы с хрустом впились в металл. Решетка дрогнула и поползла вверх — сначала медленно, со скрипом, затем быстрее.

Острые штыри основания показались из песка. Ржавый металл пел погребальную песнь. Канаты трещали, осыпая вековую пыль. Толпа на скале замолкла.

Баг'ран не дышал — он рычал. Глаза, прежде голубые, налились кровью. Решетка поднялась до уровня пояса и замерла. Выше было невозможно. Но ярость не позволяла отступить.

Он стоял, удерживая невероятный вес, застыв между небом и землей. Мышцы дрожали. Кости скрипели. Наконец пальцы разжались.

Решетка рухнула вниз с оглушительным грохотом, вонзаясь в песок.

Сверху вновь полился смех. Еще громче, еще злее. Волны презрения накатывали одна за другой. Баг'ран не слышал слов — только эмоции. И они стали новым топливом.

Рев вырвался из груди — не естественный, звериный. Он вновь ухватился за прутья и принялся раскачивать решетку. Дергал, тянул, бил в нее плечом. Металл гнулся. Камни по бокам начали крошиться.

Желтая пелена сменилась красной. Там, где была сила, родилось могущество.

— Он пустился в яростный танец! Как наши! — крикнул кто-то наверху, и в этом голосе уже не было насмешки.

Грохот. Каменная кладка не выдержала. Куски известняка посыпались вниз. Край решетки вырвался из гнезда. Металл скрежетнул и провернулся.

— К воротам! Все к воротам! — заорали сверху.

Поздно.

Последний рывок — и вековая кладка рухнула. Решетка, потеряв опору, накренилась. Покачнулась. И с оглушительным лязгом рухнула набок, подняв облако пыли.

Проход был открыт.

Когда пыль осела, из ущелья медленно вышли кор'ханы. На их лицах застыло потрясение. Удивление. Страх. И что-то похожее на... уважение?

Перед ними на коленях сидел белокожий гигант. Неподвижный, как статуя. Обессиленный титан, совершивший невозможное.

— Сахар'дул тебя побери... — выдохнул кто-то. — Хан, что теперь делать-то будем?

Но Баг'ран уже не слышал. Сознание угасало, утягивая его в благословенную темноту. Белое тело медленно осело на бок.

Тьма приняла его в свои объятия.

Право на жизнь

Земли кор'ханов, центральная часть пустыни Кор'Хал, прошлое

Холодный рассвет прокрался в ущелье, словно вор, озаряя скалы скупыми лучами — предвестниками грядущего жара. Мир замер в ожидании. Ни стрекота цикад, ни шепота ветра — только тишина, густая как патока, растекшаяся между камней.

Баг'ран открыл глаза резко, точно вынырнул из омута. Первый вдох обжег легкие — спасительный, жадный, полный жизни. Тело окаменело, превратилось в неподвижную глыбу. Он лежал на боку там же, где упал, — посреди обломков вчерашнего безумия. Разбитые камни, порванные веревки, искореженная сталь окружали его, словно останки павшего мира. Ничего не изменилось с прошлой ночи, только пыль осела, укрыв песок тонким саваном.

Быстрый транс — взгляд внутрь. Древо цело, но... изменено. Ствол и ветви покрыты коричневым налетом, будто сама пустыня проникла в его суть, оставив свою метку на душе. Воспоминания хлынули потоком: внезапный бой, стремительная победа, ярость, перелившаяся в разрушительную мощь, и прорыв сквозь невозможное.

Но у всего есть цена. Баг знал — пришло время платить. Жизненные силы выгорели дотла, оставив на древе обугленную корку — печать близкой смерти. Теперь нужно время. Восстановиться, собрать себя по крупицам, восполнить истощенную Ра.

Он осторожно приподнялся на локте. Мир качнулся, но устоял. Вокруг — пустота. Только ветер начинал просыпаться, стряхивая с себя ночной холод.

Баг'ран сел, осматривая тело. Ни царапины. Ни следа чужого прикосновения. Кор'ханы не тронули его — даже не попытались оттащить с прохода, оставив там, где нашли. Странно. Все те дикари, что встречались раньше, перерезали бы горло спящему и обобрали до нитки.

Мысль кольнула тревогой — он сидел почти голый. Доспех остался где-то позади, разбросанный в пылу подготовки к бою.

Медленно, словно старик, он поднялся на ноги. Суставы хрустнули протестующе. Волна холода пробежала по телу — ледяная змея, ищущая выход. Но внутренняя печь уже разгоралась, яростно изгоняя стужу смерти. Нужно двигаться. Много двигаться. И есть — обязательно есть.

Выбравшись из ущелья, Баг'ран огляделся. Его броня лежала там, где он ее оставил — шлем, наплечники, даже двуручник в ножнах. Все на своих местах, там же где было вчера.

Невероятно. Не взяли ничего, хотя могли унести все.

Вспомнив алчность трав'таков, он покачал головой, собирая доспехи в кучу. Мешок с провизией нашелся под слоем песка — тоже нетронутый. Они не взяли абсолютно ничего. И все же что-то тревожило...

Взгляд скользнул по площадке, и он понял: тело Мирга исчезло. Даже кровь на песке — стерта, вычищена. Труп не принадлежал победителю — даже Тах'гра не дает таких прав. Значит, забрали свои. По обычаю.

Быстро перекусив соленым мясом и сухими корешками сах'белла, Баг'ран взвалил мешок на плечо и двинулся в глубь расщелины. Осторожно переступая через обломки ворот — покореженные доски, гнутые прутья — он углублялся в неизведанное. Тень поглотила его, мрак обнял прохладой. Каменный коридор петлял, уводя все дальше от знакомого мира.

Солнце выкатилось из-за горизонта, расплескивая жар по долине. И когда Баг'ран минуя последний поворот вышел из прохладного коридора, он замер, не веря глазам.

Перед ним раскинулся оазис.

Зеленая долина, место, которое не должно было существовать посреди мертвых скал. Высокие деревья с раскидистыми кронами, густой кустарник, трава — настоящая, живая, сочная. Дальше виднелись возделанные участки, кожаные шатры, веревочные ограды. Целый город, спрятанный в сердце пустыни.

Баг шел по широкой улице, все еще не веря увиденному. Вокруг просыпался пустынный народ — тот самый, который вчера казался горсткой дикарей у ворот. Голоса перекликались между шатрами, тени сновали туда-сюда, гремела утварь. Кор'ханы встречали новый день.

На каменных площадках между жилищами уже дымились костры. Горели сухие колючки вперемешку со спрессованными лепешками навоза — топливо пустыни. Дым поднимался тяжелыми струями, горький и соленый, а запахи готовящейся пищи сплетались в сложный узор: сладость печеных корневищ, острота толченых трав, тяжелый дух жареного мяса ящеров, шипящего на раскаленных камнях.

Грот'дулы в грубых накидках из вываренной кожи хлопотали у очагов. Их движения были размеренны, исполнены древнего ритма — широкие деревянные лопатки мешали густые похлебки, мозолистые руки переворачивали на решетках туши. Мясо ящеров и панцирных ползунов потрескивало, источая соки.

Воины в потертых доспехах обходили периметр, проверяя укрепления. Натянутые канаты, плетеные стены из колючих ветвей, частоколы — все требовало внимания. Кто-то нес корзины из высушенных жил, кто-то — каменные мотыги и костяные орудия, направляясь к возделанным участкам. Там, среди черной, удобренной земли, зеленели побеги пустынных растений — жилистые, упрямые, цепляющиеся за жизнь.

Мал'горны носились между шатрами как песчаные вихри. Их пронзительные голоса отскакивали от скал, множась эхом. Они играли в догонялки, метали костяные палочки, карабкались на корявые стволы деревьев — сухие, но упорно тянущиеся к небу вопреки всему.

Жилища представляли собой конструкции из дубленых шкур и плотной черной ткани, натянутые на каркасы из костей. Огромные ребра каких-то древних тварей служили опорами, черепа — украшениями входов. Стены покрывали выжженные символы и резные узоры — летопись странствий, битв, потерь и находок. Некоторые шатры стояли на приподнятых платформах из каменных плит — защита от песчаных червей и ночных хищников.

В загонах, огороженных заостренными кольями, дремали ящеры. Их чешуйчатые тела растянулись на утреннем солнце, переливаясь матовым блеском. Ленивые глаза следили за проходящими без интереса — домашний скот пустыни. Рядом, в низких клетках, копошились мелкие твари с ядовитыми жвалами — источник яиц и ценного жира.

Вдоль скал тянулись хранилища воды — исполинские бурдюки из многослойной кожи, вкопанные в землю и прикрытые каменными плитами. Но сердцем оазиса был колодец в центре площади. Обложенный черным базальтом, он уходил глубоко в недра земли. Вокруг кипела жизнь: дулы тянули толстые канаты, поднимая тяжелые ведра; мал'горны ловили ртами падающие капли; вода сверкала на солнце как расплавленное серебро — драгоценность пустыни.

На окраине виднелись загоны с мелкой живностью: песчаные крысы с голыми хвостами сбивались в кучи; крылатые твари с серым оперением издавали резкие крики. Их гнали к зарослям у подножия скал — там можно было найти семена диких злаков и жирных личинок.

Весь оазис двигался в едином ритме, как огромный живой организм. Каждый знал свое место, свою роль. Баг'ран чувствовал: этот уклад чужд ему, но в нем есть своя гармония. Все здесь дышало законом пустыни — жестоким, но справедливым, где каждый глоток воды на вес золота, а выживание — единственная молитва.

— Эй, снежок! Далеко собрался?

Знакомый голос ударил в спину. Баг'ран обернулся и встретился с холодным взглядом серых глаз. Ратж. Тот буравил его взглядом, словно примеряясь, куда ударить. По бокам — еще двое воинов в полной выкладке.

В руках у одного был странный предмет — прозрачный шар с трубкой. Изнутри струился красноватый дым, клубясь в стеклянной полости.

Баг с любопытством уставился на устройство.

Что это? Зачем?

— Думал, будешь просто так разгуливать по нашей земле? — Ратж сплюнул в песок. — Нет, тварь. Мы каждый твой шаг видели. Даже когда ты жрал у входа, я...

— Довольно, Ратж. — Спокойный голос прервал тираду. — У нас полно дел. Не время для речей.

Из-за спин воинов вышел знакомый кор'хан — тот самый рассудительный, что вчера говорил с обрыва.

— Меня зовут Сат'хир Шепчущий, — представился он, слегка кивнув.

— Ты здесь клан'гар? — спросил Баг'ран, вглядываясь в спокойное лицо.

Короткий смешок — не злой, скорее снисходительный.

— Нет у нас клан'гаров, чужак.

— Тогда кто командует?

— Кор'хал руководит нами. А над ней — сам Сахар'дул, — ответил Сат'хир так, словно объяснял очевидное ребенку.

Странно. Непривычно. Новый мир приоткрывал завесу, но Ратж больше не мог ждать. Терпение лопнуло.

Он шагнул к воину с шаром, выхватил трубку и приложил к губам. Глубокий вдох — жидкость в сфере забулькала. Выдох — и красное облако окутало его голову.

— Что происходит? — Баг напрягся, чувствуя нарастающую угрозу.

— Вчера ты отправил к Сахар'дулу нашего брат'ха. Мирг'даша, — пояснил Сат'хир все тем же ровным тоном. — Теперь должен ответить.

— Но он сам принял вызов! Мог отказаться или...

— Отказаться? — Сат'хир покачал головой с грустной усмешкой. — Чест'гар не может отказаться от брошенного вызова. Это бесчестье хуже смерти.

— Я не знал ваших обычаев...

Коричневая ладонь поднялась, призывая к молчанию.

— Неважно, Бел'гар. Знал или нет — ты бросил вызов и победил. — Он кивнул на Ратжа, который продолжал затягиваться красным дымом. — А они были братьями крови.

— Кров'зар'гул? — Баг'ран следил за клубами дыма, витающими в воздухе.

— Знаешь больше, чем показываешь, — хмыкнул Сат'хир. — Что ж, хватит слов. Клятва дана. Месть должна свершиться.

Ратж отбросил трубку и зачерпнул горсть песка. Швырнул в грудь Баг'рана — презрительно, вызывающе. Яростный рев сотряс долину, заставив жителей высыпать из шатров.

Вызов брошен. Тах'гра началась.

Баг'ран устало покачал головой. Новая схватка неизбежна. Тело разбито, высушено яростью. Но даже сейчас он сильнее любого из этих воинов. Опасность исходила бы от толпы — навались они все разом, как те отбросы в пустыне. Но один на один, пусть даже умелый противник...

Это будет быстро.

Мешок с доспехами глухо ударился о песок. Баг'ран обнажил клыки — древний жест вызова, понятный любому воину.

Ответный рык. И мир взорвался движением.

Ратж сорвался с места, словно песчаный вихрь. Нет — быстрее. Он не бежал, он тек вокруг белого гиганта, размазываясь коричневым пятном на периферии зрения.

Удар слева. Справа. Снизу.

Кулаки сыпались градом. Баг взмахнул рукой — пустота. Еще раз — воздух. Противник мелькал тенью, неуловимый, невесомый. Что-то горячее потекло по губе. Кровь из разбитого носа.

Как? Откуда такая скорость?

Удары были несильными — скорее щипки разъяренного слепня, чем настоящие атаки. Но их было много. Слишком много. И каждый находил цель.

Баг'ран выбросил кулак туда, где секунду назад мелькнула фигура. Промах. Еще один — снова мимо. Коричневое пятно танцевало вокруг, издеваясь над его неповоротливостью.

По ребрам. По почкам. По колену.

Боли не было — пока. Но усталость накатывала волнами. Тело, и без того изможденное вчерашней яростью, начинало сдавать.

Баг поднял локти, закрывая голову. Пусть бьет по корпусу — мышцы выдержат. По ногам — кости крепкие. Но голову нужно беречь. Особенно сейчас, когда силы на исходе.

Выдохнется. Устанет. Тогда и...

Он ждал. Терпел. Считал удары, пытаясь уловить ритм. Но время шло, а Ратж не замедлялся. Ни капли усталости. Ни сбоя в дыхании.

Невозможно. Ни один воин не может так долго...

Новый мир преподносил сюрпризы один за другим. Сначала — организованное поселение вместо кочевых дикарей. Теперь — этот неутомимый вихрь ударов. Как невзрачный с виду кор'хан может обладать такой выносливостью?

Контроль Ра? Нет, не похоже. Даже мы так не умеем — слишком быстро, слишком точно.

Удары продолжались. Локти заныли, потом онемели. Кожа лопнула — теплые струйки потекли по предплечьям.

Настойки? Варево ловкости что я пробовал у трав'таков? Но эффект слишком долгий. Что-то другое...

Ситуация менялась не в его пользу. Белый гигант отступал, сгорбившись под градом ударов. Его атаки становились вялыми, глаза теряли холодный блеск уверенности. А противник все кружил и бил, кружил и бил — неутомимый, как сама пустыня.

Нужно что-то менять. Иначе... конец.

Баг'ран заставил себя сосредоточиться. Сквозь пелену усталости, сквозь мельтешение рук — искать закономерность. Должна быть система. Всегда есть система.

Минута наблюдений. Две. И вот — есть!

Перед каждой новой серией атак Ратж заходил сбоку. Всегда слева. Описывал дугу и обрушивался с фланга. Как пустынный грызун, кружащий вокруг раненой добычи.

Вот оно. Сейчас.

Баг'ран выждал. Вот Ратж начал очередной заход. Дуга влево...

Удар наотмашь — не туда, где был противник, а туда, где он окажется через мгновение. Ратж увидел кулак на своем пути и метнулся в сторону.

Именно этого Баг и ждал.

Белая рука выстрелила вперед. Пальцы вцепились в скользкое от пота плечо. Рывок — и коричневое тело влетело в стальные объятия.

Ратж забился, как пойманная птица. Но поздно. Руки Баг'рана сомкнулись на талии, прижимая извивающееся тело к груди. Мышцы напряглись. Резкий рывок вверх и в сторону — движение, знакомое ему еще со времен боев в кулачных ямах.

Хруст.

Сухой, отчетливый. Точно надломившаяся сухая ветвь.

Глаза Ратжа распахнулись в немом крике. Тело дернулось, выгнулось дугой. Последний выдох вырвался из легких вместе с жизнью.

Баг разжал руки. Тело рухнуло на песок — чучело с перебитым каркасом.

Тишина.

Потом — ропот. Недовольный гул пробежал по рядам зрителей. Кто-то выругался. Кто-то сплюнул.

— О духи... — донесся чей-то голос. — Говорил же ему — даже красный дым не поможет против такой громадины.

— Красный дым? — Баг вытер кровь с лица, оборачиваясь к говорившему. — Так вот почему он был таким... неутомимым?

— Не твое дело, Бел'гар. — Сат'хир покачал головой, и в его голосе звучала усталость. — Наши традиции и обряды тебя не касаются. Ты здесь чужак. Уходи, пока не поздно.

— Поздно для чего? — Баг'ран отступил в сторону, давая двум воинам подобрать тело.

— Ты все еще не понял? — Сат'хир обвел рукой собравшихся. — Здесь каждый друг другу брат'х. Думаешь, Ратж был последним? У него кровная связь минимум с тремя воинами. Может, больше.

Баг проследил за жестом. Десятки глаз смотрели на него из толпы. В них плескалась ненависть, едва сдерживаемая традицией.

— Чужак, уходи, пока можешь, — повторил Сат'хир, провожая взглядом уносимое тело. — Тах'гра не защитит тебя вечно.

— Но сейчас у меня есть сутки? — Баг'ран подхватил мешок, закидывая на плечо. — Здесь, в поселении, меня никто не тронет. Так?

— Это так. Твое право. Но с рассветом...

— С рассветом умрет еще один чест'гар если потребуется. — Белые клыки блеснули в хищной улыбке.

— Возможно. — Сат'хир смотрел на него с чем-то похожим на жалость. — Но рано или поздно найдется тот, кто окажется сильнее.

— Посмотрим.

— Не уйдешь? — В голосе кор'хана звучало искреннее недоумение. — Будешь биться каждый день? Убивать наших брат'хов один за другим?

Баг'ран кивнул. Его взгляд скользил по расходящейся толпе с живым интересом исследователя. Ежедневные бои? Пусть. Смерть кор'ханов? Если такова цена.

Его не пугала перспектива сражаться каждое утро. Не смущала кровь, которую придется пролить. Сейчас важно было другое — возможности, открывшиеся перед ним. Неизведанный мир, скрытый за стальной решеткой. Культура, о которой он не знал ничего. Народ, оказавшийся совсем не таким, как рисовало воображение.

Все, что он думал о кор'ханах, рухнуло за один день. Дикари без чести и правил обернулись обществом со сложными традициями. И он жаждал узнать больше. Исследовать. Понять. Впитать.

Ради этого стоило рисковать. Ради этого стоило проливать кровь — чужую и свою.

Он почти выполнил задание. Нашел истинных кор'ханов. Теперь оставалось проникнуть в их мир, стать частью него. И если для этого придется устилать телами путь к пониманию — что ж, он готов.

Баг'ран развернулся и зашагал вглубь поселения. За спиной остались враждебные взгляды и шепот проклятий. Впереди ждал новый мир.

Уговор с тенью

Земли кор'ханов, оазис Шор'гул, прошлое

Кровавый рассвет. Едва первые лучи коснулись песка, начался утренний ритуал — неизменный, как смена дня и ночи. Белокожий гигант вышел на широкую улицу, обнаженный по пояс, в поисках очередной жертвы для танца смерти.

Иногда воины сами возникали перед ним — объятые жаждой мести за павших братьев или ослепленные духом утраченной справедливости. В иные дни приходилось бродить по извилистым тропам между шатрами, выискивая в утренних тенях подходящего кандидата.

Горсть песка, смоченная слюной, летела в чью-то широкую грудь. Яростный рык сотрясал воздух. И всегда — всегда — вызов принимался. Камень, обломок кости или сухая ветка неизменно прилетали в ответ. Баг'ран принимал их смиренно, с тем странным почтением, что рождается на грани жизни и смерти.

Нет, он не жаждал нести смерть среди этих орков. По-своему он даже жалел их. Что-то менялось в нем с каждым прожитым здесь днем — он начинал чувствовать ритм пустыни, проникаться духом чести песков, постигать неписаные законы песчаных ханов. Но выбора не было. Стоило дать слабину, проявить милосердие или просто замешкаться — и клинок найдет дорогу между ребер. Кор'ханы не скрывали: если бы не священный канон Тах'гра, защищающий победителя до следующего рассвета, он был бы мертв уже давно.

И круг замыкался вновь. Кровавый рассвет. Стремительная схватка. Очередное безжизненное тело на песке. Ропот толпы — разочарование, проклятья, обещания мести.

А затем — завтрак.

Любимая и одновременно мучительная часть утреннего ритуала. Даже в простом потреблении пищи коричневый народ разительно отличался от всех, кого Баг'ран знал прежде. У лед'гаров путник всегда мог рассчитывать на скромную, но безвозмездную трапезу — таков был древний обычай гостеприимства. Трав'таки, при всей их скупости, жили в изобилии лесных даров — сочные плоды и коренья росли буквально под ногами, а за пару монет можно было разжиться и мясом.

Пустыня же не желала делиться. Скудные огороды кор'ханов взращивали странные, незнакомые растения — горькие, вяжущие, а порой и вовсе ядовитые для непривычного желудка. Твари, которых разводили местные, были еще хуже: тощие ящеры с жилистым мясом, панцирные ползуны — сплошные хрящи и кости. Лишь вода не вызывала нареканий — колодец в центре поселения был открыт для всех, даруя живительную влагу без ограничений.

Первые дни Баг'ран держался в стороне, наблюдая за местными, пытаясь постичь секреты их кулинарии. Но даже это оказалось непросто. Грот'дулы, закутанные с головы до ног в грубые ткани и шкуры, напоминали бесформенные тени. Что именно булькало в их глиняных горшках, что шипело на закопченных решетках — оставалось загадкой. Они сторонились опасного чужака, разбегались от его приближения, словно от песчаной бури. Даже бесстрашные мал'горны, обычно лезущие во все щели, обходили белого изгоя стороной, напуганные россказнями о его жестокости.

Запасы вяленого мяса истощились с пугающей быстротой. Баг'ран перешел на подножный корм — собирал неизвестные коренья, срывал жесткие листья, пробовал все подряд. Отравления он не боялся — организм опытного разрушения справлялся с большинством токсинов. Но и пользы от такой еды было немного.

Дни сменяли друг друга, и силы таяли под гнетом скудного рациона и молчаливого презрения. Но он терпел, как всегда. Бродил по улицам. Украдкой наблюдал за работой ремесленников. Изучал повадки, подслушивал обрывки разговоров. Вся его жизнь свелась к роли тени — невидимой, нежеланной, но упорно цепляющейся за этот чужой мир.

И вот однажды что-то надломилось. Внутренний стержень дал трещину, засомневался в правильности выбранного пути. Дни шли, а он все так же оставался чужаком. Поверхностные наблюдения больше не приносили новых знаний. Время утекало сквозь пальцы, как песок.

Да, он был там, где должен был быть. Но, может, существовал иной путь? Не ведущий через бессмысленные смерти к бесплодному существованию на задворках чужой жизни?

Погруженный в невеселые размышления, Баг'ран забрел в небольшой каменный дворик. Посреди него одинокая грот'дула в накидке из зеленой кожи жарила мясо на закопченной решетке. Сочные куски шипели, источая дразнящий аромат.

Он взглянул на нее, ожидая привычной реакции — вспышки страха, торопливого бегства. Так поступали все.

Но дула лишь бросила беглый взгляд серых глаз на его обнаженный торс и вернулась к своему занятию.

Странно. Она не боится?

Что притянуло его сильнее — отсутствие привычного страха или запах жареного мяса — Баг'ран и сам не знал. Повинуясь инстинкту, он медленно приблизился и замер рядом, глядя на шкворчащие кусочки. Жир капал на угли, вспыхивая маленькими язычками пламени.

Они стояли молча посреди пустого двора. Тихо. Спокойно. Непривычно... мирно.

Баг'ран осторожно покосился на закутанную фигуру:

— Ты не сбежала. Не боишься?

Плечи под кожаной накидкой дернулись. Пауза растянулась на несколько ударов сердца. Затем — тихий шепот:

— Боюсь. Все боятся. Но еще больше я боюсь за своего дух'гара. Поэтому и ждала, что ты заговоришь.

— Ждала? Зачем...

— Тише! — Она резко обернулась, проверяя, нет ли лишних ушей. — Ты чужеземец, не знаешь наших порядков. Ни одна дула не может заговорить с тобой первой. Таков канон.

Баг'ран хмыкнул. Еще одно правило в бесконечном своде местных табу.

— Но вот мы говорим. Ты ничего не нарушила. К чему шепот?

— Потому что я хочу просить о том, о чем нельзя.

Острый интерес кольнул под ребрами:

— И о чем же?

— Договор. — Она кивнула на решетку. — Забирай все мясо. Сейчас и каждый день.

Живот скрутило голодной судорогой. Все естество взвыло, требуя немедленного согласия. Но остатки гордости удерживали на краю.

— Что взамен?

Новая пауза. Грот'дула снова огляделась, затем заговорила торопливо:

— Каждое утро ты бродишь по тропам, выискивая грот'хана для поединка. Это... — голос дрогнул. — Это ужасная традиция. Каждый рассвет я просыпаюсь с мыслью: вдруг сегодня ты войдешь на наш двор? Вдруг я больше никогда не увижу моего дух'гара?

— Понимаю. У нас все иначе...

— Нет! — Она резко взмахнула рукой. — Мне неинтересны твои порядки, чужеземец. Ты здесь, и мое предложение — это все, о чем мы говорим.

— Хочешь, чтобы я обходил ваш двор стороной.

— Да. Это и будет договором. Согласен?

За соседним забором послышались голоса. Время истекало.

— Договор, — быстро кивнул Баг'ран. — Но каждый день ты будешь готовить мне мясо. Как сегодня.

Едва заметный кивок под капюшоном — и грот'дула сорвалась с места. Она скользнула в шатер за мгновение до того, как из-за ограды показались двое воинов. Те бросили на чужака привычный холодный взгляд и прошли мимо.

Баг'ран смотрел на дымящееся мясо как на мираж. Проглотил вязкую слюну и, не жалея обожженных пальцев, схватил ближайший кусок.

Он рвал мясо зубами как зверь — жадно, торопливо, со звериным рычанием. Сок тек по подбородку. Жир обжигал губы. Но вкус... Невероятный вкус свежего, настоящего мяса. Ничто — ни соленая сушеная плоть из походного мешка, ни жалкие объедки кочевников — не шло с ним в сравнение.

Первый проблеск надежды за долгие дни. Первый шаг к чему-то большему, чем просто выживание.

Мясо кончилось быстро, но это стало началом. Первой трещиной в стене молчания, что окружала белого чужака. Теперь у него была надежда — не умереть с голоду, не растерять последние силы в бесплодной изоляции. Грот'дула больше не говорила с ним — канон есть канон — но условия договора соблюдала неукоснительно. Каждый день на условленном месте его ждала порция жареного мяса. Баг'ран в ответ старательно обходил ее двор широкой дугой, пока утренний ритуал поединков не заканчивался очередной смертью.

Это оказалось лишь первым шагом. Теперь у него было что предложить этим оркам — не службу меча, не звонкую монету, как могли бы его соплеменники. Его валютой был страх. Точнее — его отсутствие.

Прозорливая грот'дула не удержала язык за зубами. Молва разнеслась по оазису быстрее песчаной бури, передаваемая шепотом от шатра к шатру. Теперь каждая хозяйка знала: с чужаком можно договориться. Нужно лишь найти правильный подход.

Предложения посыпались одно за другим. Сначала — простая еда. Потом — место для ночлега в заброшенном углу чьего-то двора. Мелкие вещи потекли в руки белого пришельца: костяной нож, кожаный бурдюк для воды, грубо сшитая накидка от солнца. Но запас материальных благ быстро иссяк — у пустынного народа не было излишков.

И тогда Баг'ран, пользуясь своим странным положением неприкасаемого изгоя, запросил самое ценное. То, за чем пришел в эти края: знания.

Платой стали истории.

По вечерам, когда жар спадал и тени удлинялись, к нему начали приходить мал'горны. Матери посылали их нехотя, со страхом, но договор есть договор. Дети садились на безопасном расстоянии — достаточно далеко, чтобы успеть убежать, достаточно близко, чтобы белый великан расслышал их тонкие голоса.

Они рассказывали о жизни пустыни с той обстоятельной серьезностью, что свойственна детям, повторяющим слова старших. О скромном грак'туле — корне, мясистом и горьком, который становится основой трапезы, когда больше нечего есть. О том, как правильно его выкапывать, чтобы не повредить молодые отростки. О бледном грибе крук'сал, что прорастает из каменных щелей в предрассветной прохладе — только опытные трав'ниры умеют превратить его яд в лекарство и источник силы.

Баг'ран узнал о повадках зур'лаков — верховых ящеров с кожистыми гребнями, что чувствуют путь даже в самой яростной песчаной буре. О том, как их приручают с детства, выкармливая особой смесью из перетертых костей и сока кактусов. О стаях шак'горов — мелких прожорливых тварей с острыми зубами, которых другие народы считают вредителями, но чест'гары разводят в загонах. Их жир топят для светильников, мясо вялят про запас, а из костей варят питательный бульон.

В этих простых вещах Баг'ран начинал видеть не убогость, а мудрость. Умение извлечь пользу из каждого, даже самого скудного дара песков. Выживание, возведенное в ранг искусства.

Постепенно рассказы становились глубже. Дети говорили о праздниках и обычаях. О великом дне Сахар'дула, когда весь оазис собирается у колодца и поет до рассвета — славят вернувшихся из дальних переходов и поминают тех, кто остался в песках навсегда. В эту ночь, шептали мал'горны, сама пустыня отвечает на песни, а звезды спускаются так низко, что их можно коснуться рукой.

Звучали и предостережения. О красном дыме, что поднимается над особыми кострами лишь в дни священных поединков. Его нельзя курить просто так, ради забавы или выгоды — законы пустыни непреклонны. Каждый, кто нарушит древние табу, встретит суд не орков, но самих песков. О тех, кто исчезает в ночи, оставляя лишь пустые шатры. О голосах, что звучат в песчаных вихрях — души нарушителей, обреченные вечно блуждать между дюнами.

Так, история за историей, Баг'ран начинал понимать народ пустыни. Не через кровь и сталь, а через детский лепет. Не завоеванием, а терпеливым слушанием. Каждый вечер приносил новые крупицы знания, и он собирал их, как драгоценные камни, складывая мозаику чужой культуры.

Дети привыкали к его присутствию. Сначала сидели, готовые сорваться при первом резком движении. Потом — расслаблялись, увлекаясь собственными рассказами. Некоторые даже начинали приносить предметы, о которых говорили: засушенный грак'тул, чтобы показать, как отличить съедобный корень от ядовитого; клок шерсти зур'лака, жесткой и пахнущей мускусом; маленький амулет из костей шак'гора, что носят дети для защиты от песчаных духов.

Баг'ран слушал, запоминал, сопоставлял. Картина мира кор'ханов становилась все яснее. Суровый народ, закаленный вечной борьбой с пустыней. Жестокий к врагам, но верный своим. Связанный тысячей табу и традиций, каждая из которых оплачена чьей-то жизнью.

И он, белый чужак, убийца их братьев, сидел теперь в самом сердце этого мира. Не как завоеватель, а как странный, опасный, но необходимый элемент. Тот, кого боятся, но с кем можно договориться. Тот, кто забирает жизни на рассвете, но дарует безопасность до заката.

Парадокс, достойный самой пустыни.

Тор'гаш

Земли кор'ханов, оазис Шор'гул, прошлое

Несколько землепашцев прошли мимо, бросив усталые взгляды на широкую спину чужака. Баг'ран сидел, прислонившись к высокой скале, чья тень укрывала его могучую фигуру от лучей заходящего солнца. Близился вечер — время трапезы и отдыха от дневных забот. Час покоя для всех жителей оазиса.

Белый воин с комфортом расположился на одном из привычных мест. За прошедшие недели местные выучили его излюбленные укрытия и старались обходить их стороной в вечернее время. Так было спокойнее всем.

Белые пальцы ухватили жареное крылышко кур'зета и отправили в рот. Хруст множества хрящей и мелких косточек. Не самая питательная пища, но легкая и полезная, особенно перед сном. Закинув следом кусочек сухого сыра из молока тал'хурна, Баг запил скромную трапезу глотком свежей воды, сдобренной каплей сока кактуса фор'гат — освежающей, с легкой кислинкой.

Приятный вкус простой пищи, к которой он все еще не привык, растекся во рту. Белый воин расслабленно потянулся, наслаждаясь моментом. Пустыня была сурова, но порой даровала то, чего не найти в иных землях. Конечно, гигант скучал по сочным кускам мяса родных тур'горнов, по их густому молоку и терпкому сыру. Мечтал вновь ощутить согревающий глоток горьковатого кай'рота. Но его нынешнее положение заметно улучшилось, позволяя наслаждаться уровнем жизни, о котором он и не мечтал.

Внезапно позади послышались шаги. Баг'ран даже не напрягся. Кор'ханы могли бы подкрасться бесшумно, но был ли в этом смысл? Тах'гра даровала ему безопасность до рассвета. А этот шум... Кто-то явно намеренно обозначил свое приближение.

Сбоку тихо присела высокая фигура. Хан, но не местный. Не воин. Странный. Его кожа была иного оттенка — не привычной грязной насыщенности или обожженной солнцем глубины. Скорее... слабый, едва различимый изумрудный отблеск.

Трав'так? Здесь, среди лагеря чест'гаров?

Баг краем глаза изучал незнакомца. Их взгляды встретились на мгновение. Легкий кивок. Приветствие? Нет, он точно не был местным.

— Никогда бы не подумал, что увижу настоящего лед'гара здесь, — тихо проронил незнакомец и улыбнулся.

Он говорит со мной? Приглашение к беседе?

Баг'ран всмотрелся в бледно оранжевые глаза — даже их цвет был редким в этих краях.

— И это говорит мне трав'так, который сам не на своем месте, — усмехнулся он в ответ.

Простая игра слов, завязка разговора. Но даже здесь чувствовался иной подход. Кор'ханы слишком прямолинейны для таких тонкостей. Зеленый народ — гибче.

Незнакомец рассмеялся:

— Зоркий глаз не проведешь. Во мне действительно течет кровь срединного народа, но я здесь не чужой.

Он поднял предплечье, демонстрируя метку: шрам в виде солнца, с восьмеркой лучей расходящимися вокруг. Метка чест'гара.

Баг'ран с интересом проследил, как зеленый оттенок кожи играет на заживших порезах.

— Мой кров'гар из местных, кров'тар была из зеленых, — пояснил орк.

— Необычно.

— Не сказал бы. История их встречи типична для того времени. Пустынный народ объединился и отправился завоевывать срединные земли. Но дело ведь никогда не касалось только территорий. Еда, вещи,дулы...

Пауза. Время сопоставить факты.

— Хочешь сказать, твоя кров'тар попала в плен? Получила статус гор'нака здесь, среди чест'гаров?

— Да. Но мой кров'гар освободил ее... со временем. Уже после моего рождения.

— Интересно. И кем же ты стал для местных? Чест'гар или гор'нак?

— На этот вопрос нет ответа. Думаю, что-то среднее. Я получил метку, но воспринимают ли меня как своего? Вряд ли. Не бегут, как от тебя — и то хорошо.

Баг'ран кивнул.

— А трав'таки? Для них ты тоже чужак?

— О да, еще какой. Но с ними проще. Монеты решают проблемы, сглаживают различия, успокаивают нрав. — Орк наклонил голову. — А что насчет тебя, Бел'гар? Что ты забыл здесь, вдали от дома?

— Ищу признания.

Краткий ответ без подробностей. Этот болтливый незнакомец явно подсел не по доброте душевной. Вероятно, Сат'хир или другие наконец решили заслать переговорщика.

— Признания? Здесь, среди народа, который не готов признать ничего, кроме крови и песка? — Орк рассмеялся.

— Зачем ты здесь? — Баг'ран решил перейти к сути. — Другой в моем положении был бы рад компании, но... в пустыне ничего не происходит просто так.

— Ты уже пропитался местным колоритом. О пустыне рассуждаешь... — Незнакомец кивнул. — Но да, ты прав. Мое имя Шор'вот, и я тор'гаш.

— Просто Шор'вот? А как же местный титул?

— К чему он мне? Трав'таки берут титул при рождении от шам'мага, кор'ханы получают за заслуги. Но я ведь ни тот, ни другой. Так может, в пекло все эти правила?

Широкая улыбка не встретила ответа.

— Не ищи в моем присутствии хитростей. Это просто разговор торговца и воина.

— Я тебе не верю. — Баг'ран предпочел прямоту. — Это местные послали тебя. Можешь называть себя тор'гашем, но мне ты видишься скорее, как гул'зар.

— Может, и так. — Шор'вот пожал плечами. — Но играет ли это столь важную роль?

— Просто хочу знать: готовы ли местные сдаться? Принять меня в свое общество?

— А ты хочешь? — В голосе орка звучало искреннее удивление. — Хочешь метку чест'гара?

— Если это сделает меня своим среди врагов, частью пустыни — то да. Это именно то, что я ищу.

Неужели все так просто? Стоило ли сопротивление местных стольких смертей?

Но тор'гаш отрицательно покачал головой. В его глазах мелькнула печаль, тут же подавленная.

— Это невозможно, дур'з. Чест'гары не трав'таки. Членство в их рядах не продается — ни за монеты, ни за кровь, пролитую на песок. Получить метку можно, лишь родившись здесь и прожив жизнь.

— Это усложняет мою задачу.

— Но в чем она? Стать частью пустыни? Может, тебя устроит иная метка? Воина, тор'гаша... любая специализация на твой вкус.

— Не подходит. Слишком мелко.

— Но я вижу на твоем теле метки трав'таков: татуировки воина, берс'хана, рубаки. Все эти достижения бесспорно впечатляют, но это ведь просто метки.

— Именно в этом и смысл. Я заслужил их. Они реальны. А ты предлагаешь мне шрам для видимости.

— Согласен. Но в пустыне все иначе. Здесь нет условностей. Нанес метку воина — и ты воин. Испытания не требуются, это лишь опознавательный знак.

— Так почему бы мне просто не нанести метку чест'гара?

В глазах Шор'вота мелькнул страх.

— Не стоит тебе этого делать, хан. Не советую.

— Это еще почему? Местные накажут за нарушение канона? Пока я не заметил у них подобной возможности.

— Не местные. За тобой придутстраж'локи.

— Кто?

— Мал'горны тебе не рассказывали? — Шор'вот встал и подсел ближе, почти вплотную. Баг'ран напрягся — так близко к нему давно не подходили. Даже дети держали почтительную дистанцию.

— О таких вещах не кричат на каждом углу, — пояснил тор'гаш шепотом. — Страж'локи — это... культ, группа, а по-вашему, южному — тайное общество. Сильные воины, мудрые шам'маги и... да кто угодно, имеющий власть над той или иной сферой.

— Сферой пустыни?

— Как по мне — да. Но некоторые говорят, что их пальцы достигают самого Средиземья и даже ваших границ.

— Чушь. На юге не действуют никакие тайные общества. Только кланы и наши законы. Если бы что-то такое было, его давно бы раскрыли. Ороки из клана Тен'шай не дремлют.

— Тен'шай? — Шор'вот махнул рукой. — Не мое дело ваши структуры. Ты хотел узнать о здешних порядках... Так вот, страж'локи существуют. И они — та сила, с которой считаются все в пустыне.

— Чем они занимаются?

— Регулируют жизнь. Следят, чтобы все оставалось на своих местах. Чтобы было так, как заведено издревле.

— То есть если я нанесу метку чест'гара, это привлечет их интерес?

— Определенно. Ведь чест'гары — не просто орки. Мы... те, кто возложил на себя бремя и ответственность. Те, кто неустанно блюдет канон, дарованный самим Сахар'дулом. И если даже среди нас найдутся неверные... В общем, не нужна тебе эта метка, хан.

Шор'вот задумался, затем тихо добавил:

— Хотя ты уже и так привлек их внимание. Ворота, ежедневная Тах'гра, договоры с местными — все это не укроется от их взора.

— И что, посоветуешь мне их бояться? Ждать удара во сне?

— Во сне? Нет, хан. Они ведь хранители канона. Но они придут и ударят, следуя всем правилам. И это будут не простые чест'гары, которых ты крушишь каждое утро.

— Что ж, буду ждать с нетерпением. — Баг'ран поднялся.

Шор'вот остался сидеть. Ни страха, ни опасений. Интересно.

— Ты ведешь себя не как остальные. Я мог бы списать это на твою родословную, но... трав'таки ведь осторожны, даже трусливы.

— О, хан... Но ты ведь уже сражался сегодня. А значит, бояться мне нечего.

Баг'ран понимающе кивнул:

— А что, если твои суждения мне не по вкусу? Завтра, когда встанет солнце, я брошу тебе вызов и сломаю пополам, точно кость песчаного грызуна.

Шор'вот медленно поднялся, отряхнул пыль с коричневой одежды и взглянул в ледяные глаза напротив. Без страха. Без сомнений.

— Нет, дур'з. Я же сказал — я тор'гаш. Сегодня я здесь, а завтра уже нет. Отбываю с вечерним обозом в следующий оазис. А дальше... может, даже в срединные земли загляну. Я ведь там частый гость.

Он улыбнулся напоследок, уловив легкую растерянность лед'гара, и медленно зашагал прочь.

Необычный разговор. Загадочный собеседник. Такой непохожий на все, что окружало Баг'рана в последнее время. Белый воин не хотел оскорбить или напугать, но его подход к общению изменился. Под давлением местных он стал еще более прямолинеен, груб, подозрителен.

Одного у него было не отнять — понимания. Эта встреча не случайна. Но в чем суть? Предупреждение? Угроза? Предложение? Просто разведка?

Все сплелось в загадку, которую он не мог разгадать. Но был уверен: ответы придут. В будущем. Со временем.

Грань чести

Глав'град, настоящее

— Слишком все гладко, Баг'ран. — Аль'гор поднял белые ладони в протестующем жесте, но в его голосе уже не звучало прежнего жара. — Кор'ханы в твоем рассказе — прямо образец чести и благородства. Терпят вторжение чужака, который убивает их лучших воинов, а они просто смотрят, скованные своей «честью», традициями, каноном.

Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Поза все еще выражала скепсис, но плечи расслабились:

— Я готов поверить во многое, но не стоит скрывать истинную природу вещей, выгораживая ее благими деяниями.

Клан'гар выжидающе взглянул на собеседника. Он ожидал протеста, ждал, что Баг начнет защищать свой рассказ, оправдывать грязнокожих, приводить новые факты. Но этого не произошло. Гигант лишь спокойно созерцал языки пламени в камине, медленно кивая, словно взвешивая каждое слово.

— Возможно, я действительно сделал свою историю слишком однобокой. — Голос Баг'рана звучал ровно, без оправданий. — Отбрасывая грязь и темную сторону моего пребывания в оазисе.

Пауза. Треск поленьев заполнил тишину.

— Мы, лед'гары, сложили столько легенд о дикости коричневокожего народа, что хватит на десяток трактатов. Но иных историй — о чести, гордости, истинной жизни — их почти нет. И именно в этом кроется причина... — Он повернулся к Аль'гору. — Мне нет смысла рассказывать тебе о дикости кор'ханов. Ты и без меня полон подобных сведений.

— Но ведь они были? — Аль'гор подался вперед, и в его глазах загорелся знакомый огонек. Не враждебность — любопытство. — Ты лично столкнулся с ними даже среди так называемых чест'гаров?

— Как я и сказал, исключения бывают всегда. Если уж мы, высшие лед'гары, имеем подобные истории, то и пустынный народ не мог их избежать.

— Ну так расскажи. Хоть что-то. — Клан'гар почти умоляюще развел руками. — Баланс ведь важен. Иначе я как слушатель начинаю сомневаться в правдивости твоей истории.

Баг'ран кивнул, не отрывая взгляда от огня. Воспоминания прокручивались в голове — он выбирал, какая история удовлетворит жаждущего слушателя, не став при этом очередной банальной резней.

— Да, есть одна история. По-своему уникальная. — Он сделал паузу, позволяя напряжению сгуститься. — Чест'гары были терпеливы, но у всего есть предел. Некоторые устали от моей неприкосновенности, от вечной угрозы, нависшей над их головами. И они придумали план — такой, который не противоречил бы священному канону. Шел по самой грани, но был возможен.

— Честь не имеет лазеек. — Аль'гор усмехнулся, но в усмешке сквозило одобрение. — Звучит как выдумка глупца.

— И все же они попытались. Назначили день — особенный. Утро, в которое весь оазис укрылся по своим жилищам. Жители спрятались, словно ожидая песчаной бури. На улицах не осталось никого, кому я мог бы бросить вызов.

— Хитро. — Клан'гар оценивающе кивнул, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Только вот не могли же они вечно прятаться.

— И не нужно было. Все ждали лишь одного — моей смерти.

Аль'гор вскинул брови, полностью захваченный рассказом.

— Я шел по пустынным улицам, не понимая, куда все исчезли. Не слышал ничего, кроме шелеста песка и пения птиц. А в это время вокруг собиралась стая невидимых убийц. Шесть опытных воинов крались за мной, сжимая кольцо.

— И ты дал им приблизиться? — Аль'гор не выдержал накала интриги, подавшись еще ближе.

— Это были опытные воины, которые с мал'линара учатся скрываться в песках. Они могут зарываться в дюны, выжидая часами. Двигаться под поверхностью, точно песчаные черви.

— Да, понимаю. Мы ведь тоже способны на подобное, только вместо песка — снег. — Клан'гар нетерпеливо махнул рукой, жестом выдавая свое волнение. — Продолжай.

— Я шел по очередной тропе, когда на меня обрушился один из воинов. Просто упал сверху. В мгновение ока мой рот сковал кожаный ремень. Тугой узел заткнул пасть, скрыл клыки, отнял способность говорить. Но главное — они отобрали у меня возможность бросить вызов. Ведь ритуал требует строгого соблюдения и не начнется, пока боец не подаст сигнал.

Аль'гор замер с горящими глазами. Его дыхание участилось. Это было невероятно — кор'ханы, эти прямолинейные дуболомы, пошли на столь хитрую уловку.

— И как же ты выпутался?

— Сам не знаю. — Баг'ран медленно сжал и разжал кулак, вспоминая. — Рефлексы, опыт, инстинкт — все сразу. Я стоял посреди тропы, а со всех сторон приближались враги с кинжалами. Двое погибли мгновенно, не успев коснуться меня. От других я получил раны. Помню лишь, что очнулся с несколькими глубокими порезами, без сил. А вокруг — шесть тел. Разорванных, переломанных, безжизненных.

— Но ведь Тах'гра не состоялась?

— В тот день она не потребовалась. Местные были сломлены. Унижены. Они попытались пройти по грани, едва не нарушив собственные каноны чести — и это не принесло результата. Вместо одного воина погибло шесть. Погибли не как чест'гары, а как грязные убийцы, чьи души Сахар'дул не примет в свои объятия.

— История, заслуживающая целой летописи! — восторженно произнес Аль'гор.

Он словно оттаял окончательно. Откинулся в кресле с довольной улыбкой. Вот они, истинные кор'ханы — варвары без чести, готовые ударить в спину. И вот другая сторона — высший лед'гар, элита ледяных земель, сломавший натиск пустынных дикарей. Все встало на свои места.

— Вижу, ты удовлетворен, клан'гар. Но не спеши ликовать. — Баг'ран поднял руку, и в его голосе прозвучала мягкая укоризна. — История ведь не окончена. И нельзя судить о целом народе по одному проступку. Прими во внимание: это я был захватчиком. Врагом, вторгшимся на чужую землю и эксплуатирующим чужие обычаи в своих интересах. Что бы сделал ты и наш народ в таком случае?

Улыбка Аль'гора слегка поблекла, но не исчезла:

— Ты и сам знаешь. Жизнь лед'гара не чета жизни варвара. После пары подобных стычек возникли бы вопросы. Тебя бы заковали в кандалы и отправили на рудники. И это еще в лучшем случае.

— Именно. Потому что мы имеем соответствующие ресурсы. Влияние. Власть, если угодно. Но пустынный народ тогда не имел иных рычагов воздействия. Сат'хир и другие воины страдали, не зная, как прекратить это.

— Звучит так, будто чест'гары беззащитны. — Аль'гор нахмурился, но скорее задумчиво, чем враждебно. — Как же те самые страж'локи, о которых говорил тор'гаш? Выдумка? Сказка, чтобы заставить тебя поскорее сбежать?

— Нет, они оказались вполне реальны.

— Почему же не вмешались? — Клан'гар подался вперед, вновь заинтригованный. — Не защитили местных от белого великана?

— Они пришли ровно тогда, когда сочли нужным. — Баг'ран говорил размеренно, взвешивая каждое слово. — Поскольку я все же соблюдал местные каноны, они не видели повода для немедленного реагирования. Наблюдали, оценивали, присматривались.

— Выискивали слабости? — Аль'гор прищурился, и в его глазах мелькнуло понимание. Он и сам предпочел бы сначала прощупать столь мощного врага, избежав слепой атаки. Но его догадка не подтвердилась. Гигант вновь отверг очевидный путь.

— Они искали не мою слабость. Они оценивали мою силу. Проверяли, на что я способен и как отреагирую на их возможное предложение.

— Предложение? — Аль'гор потер подбородок, явно заинтригованный. — Все интереснее и интереснее. Что же могущественный культ мог предложить чужаку, пришедшему к ним из другого мира?

— Им было что предложить и что попросить взамен. Однако прежде, чем углубиться в детали, мне стоит вернуться к не менее важному событию — нашей первой встрече.

Баг'ран посмотрел на свою белую ладонь. Медленно поиграл пальцами, затем сжал их в кулак. Костяшки побелели от напряжения, вены на руках проступили, играя в свете пламени очага. Жест воина, вспомнившего момент, когда его жизнь могла оборваться — или измениться навсегда.

— Тогда я пробыл в оазисе уже месяц. Целый месяц бесконечных битв и смертей, топтания на месте. К тому моменту я понял, что пора что-то менять. Я убивал кор'ханов зря — они не могли дать мне желаемое. Я всерьез подумывал собрать вещи и уйти, собирался со дня на день вернуться в пустыню. — Он помолчал, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Но этому не суждено было произойти. В одно обычное утро пришли они...

Танец крови

Земли кор'ханов, оазис Шор'гул, прошлое

Маленький. Низкорослый. Худощавый.

Кор'хан с кривой ухмылкой, растянувшейся через всю морду, нагло замер посреди тропы. Обветшалый кожаный доспех висел на нем мешковато, точно шкура с чужого плеча, а кривой нож на поясе покачивался при каждом движении. Он преградил путь огромному белому чужаку без тени страха или уважения — лишь эта мерзкая, самодовольная улыбка играла на губах.

Баг'ран остановился в двух шагах от наглеца, вглядываясь в хитрые желтые глаза. Кор'хан молчал, но его ухмылка стала еще шире, словно он знал нечто, недоступное пониманию лед'гара. И все это — в предрассветный час, когда небо едва начинало светлеть на востоке. Час крови и смерти. Время, когда сердце каждого воина в оазисе замирало, а в голове звучал немой вопрос: «Выберет ли он меня? Умру ли сегодня?»

— Ты воин? — бросил Баг, пытаясь разглядеть среди незнакомых шрамов тот самый: два скрещенных лезвия — метку касты.

Кор'хан медленно, почти лениво кивнул и поднял предплечье. В самом центре, среди переплетения старых ран, четко виднелась метка — каста воинов.

Вероятно, ему надоело жить. Ищет легкой смерти.

Тем проще будет его убить, — подумал Баг и наклонился, окуная белые пальцы в песок. Все как обычно: горсть песка, слюна, бросок... Но прежде, чем липкая смесь угодила в грудь смельчака, тишину разорвал голос, раздавшийся прямо за спиной:

— Эй, сосулька, может, выберешь сегодня кого-то равного по силе?

Голос был грубый, настойчивый, не терпящий возражений. В нем звучала уверенность того, кто привык, чтобы его слушались.

Баг'ран медленно обернулся — и точно попал в сюрреалистический сон. Перед ним застыла прямая противоположность того самого незнакомца, оставшегося позади.

Огромный. Высокий. Массивный.

Кор'хан, чья темная кожа своим цветом напоминала не песок пустыни, а черные скалы, обрамляющие оазис. На его морде — ни единой эмоции. Холодный, презрительный взгляд пронзал насквозь, словно оценивая и находя недостойным.

Не дожидаясь ответа, коричневый великан сам сгреб песок могучей ладонью и, смачно плюнув в кучу, метнул ее в грудь чужака.

Рев.

Дикий. Оглушительный. Звук разлетелся по окрестностям, моментально собрав толпу. Но в этот раз зрителей было куда больше обычного, и среди их возбужденного шепота Баг отчетливо услышал ту фразу, от которой все встало на свои места:

— Страж'локи...

Наконец они пришли. Пришли покончить с наглым чужаком и прервать серию кровавых расправ. Пустыня устала терпеть и решила дать сдачи. Основательно.

Баг окинул взглядом громадину, застывшую перед ним в ожидании ответного сигнала, и прикинул:

Похоже, он даже больше меня. Но сильнее ли?

Седина в коричневых спутанных волосах выдавала возраст, морщины в уголках глаз и обломанные кончики клыков лишь подтверждали это.

Старый... Значит, можно сыграть на его медлительности.

Не самая привычная тактика для воина-разрушителя, однако Баг'ран уже привык к нестандартным решениям, не раз спасавшим его жизнь. Он был готов. Не бежал от драки, но и не расслаблялся.

Обнажив клыки, разрушитель в последний раз взглянул на толпу вокруг и взревел, принимая вызов. Тах'гра должна состояться.

Он расставил ноги пошире, готовясь к любому повороту. Готовый отступить, маневрировать или блокировать, если потребуется. Однако соперник не торопился.

Коричневый великан глубоко вдохнул утренний воздух — так глубоко, что ребра на его груди захрустели от натуги. Затем поднял руки к едва показавшемуся солнцу и с размаху ударил себя по лицу огромными ладонями. Звучный шлепок разлетелся в образовавшемся кругу из живых тел. Кровь прилила к лицу гиганта, делая его кожу еще темнее.

А затем пришла ярость.

Его зрачки медленно налились кровью, клыки послушно выдвинулись вперед, мышцы вздулись, наполняясь силой.

Тень... Он разжигает в себе ярость и гнев. Хочет стать еще сильнее. Зря...

Баг'ран уже видел подобных. Кор'ханы впадали в яростный танец и теряли контроль. Становились сильнее, быстрее, опаснее, но вместе с тем — предсказуемее.Сейчас бросится в атаку сломя голову, потеряв рассудок, — подумал Баг, готовясь нанести сокрушительный удар. Один точный, смертоносный удар в голову — и даже этот громадный орк не сможет оправиться.

Коричневый взревел, ощутив силу, бегущую по венам. Подпрыгнул на месте, поднимая клубы пыли, и бросился в атаку. Стремительно. Яростно. Глупо.

Мгновение. Секунда до того, как белый кулак должен был прервать его жизнь навсегда, но...

Кор'хан заметил летящую навстречу смерть.

Его кровавые зрачки отчетливо разглядели опасность, тело остановилось, так и не добравшись до цели. Подняв очередной сноп пыли, он исчез за этой искусственной завесой ровно за миг до того, как белая рука коснулась бы его головы. Удар пролетел мимо, и Баг не успел до конца осознать, что только что увидел.

Он что, способен сохранять разум, впав в Тень? Это же невозможно...

Его краткую мысль прервал удар. Из завесы вылетела коричневая скала и всей своей массой обрушилась ему в ноги. Кор'хан ловко прошел защитный барьер и ухватил разрушителя за пояс. Сжал руки так, что Баг на миг ощутил, как его корпус стонет под натиском чудовищного давления.

А дальше — бросок. Быстрый. Выверенный. Изящный.

Белое тело оторвалось от земли и, описав дугу, рухнуло на песок так, что искры посыпались из глаз.

Замешательство. Непонимание. Паника.

Сознание разрушителя взорвалось. Впервые с момента возвращения из забвения он чувствовал себя столь уязвимым.

Что это за воин, который только что сделал невозможное, а затем стремительно сломил мою оборону за один миг?

Два массивных тела сцепились в клубок. Их руки и ноги сплелись в хитроумные узлы, блокируя движения друг друга. Баг'ран изучал борьбу в стане разрушителей, как и остальные. Знал основные приемы, захваты, блоки. Но он не был лучшим, даже хорошим борцом. После школы рубак его коньком так и осталась старая проверенная кулачная драка, которую предпочитало большинство орков.

Но здесь, сейчас, он столкнулся с бойцом совсем другого уровня.

Коричневый знал, как схватить свою жертву. Сделать так, чтобы она не смогла пошевелиться и даже вздохнуть. Его могучие руки сплелись вокруг плеч, ноги обхватили корпус, блокируя любые попытки освободиться. Ярость питала его, давала чудовищную силу, но не забирала разум. Он был спокоен, хладнокровен и при этом силен.

Так не бывает, — подумал Баг, чувствуя, как теряет последние остатки воздуха. Коричневое предплечье обхватило его шею, сжимая горло, точно скала, упавшая сверху.

Он задыхался, терял последние силы, не мог даже пошевелиться.

Похоже, это конец... То, о чем все твердили. Нашелся тот, кто оказался сильнее.

Но кор'хан медлил. Не спешил дожимать, лишь удерживая уровень нужного ему контроля и сохраняя давление. Его голос, спокойный и тихий, прорезался сквозь пыхтение и шум:

— И это все, на что ты способен? Сдаешься, даже толком не начав?

— Как? — вырвался вопрос из посиневших губ лед'гара. — Как ты можешь говорить, впав в Тень?

— Только это сейчас тебя волнует? — рассмеялся страж'лок. Смех был низким, гортанным, похожим на рычание. — Я сломаю твою бледную шею, а тело сброшу со скалы. Стая голодных шак'зулов станет твоей безродной могилой, слабак.

Однако, вопреки угрозам, Баг'ран не ощутил, что напор соперника увеличился. Он медлил. Выжидал. Но чего?

— Мне рассказывали о белом монстре, который разворотил центральный проход. Монстре, который ежедневно разрывает чест'гаров на части. Монстре, чья сила превосходит любого во всей пустыне, — проговорил страж'лок, чуть ослабив хват, точно издеваясь над пойманной жертвой. — Я прибыл в Шор'гул, чтобы сразиться с равным, и что в итоге... Передо мной ничтожество, не способное даже достойно сопротивляться.

С этими словами он отпустил белое горло, ухватил разрушителя за волосы и дважды ударил головой о песок. Губы разлетелись в рваную труху, нос за кровоточил, кожу сожгло, точно по ней прошли тысячи мелких лезвий.

— Танцуй, тварь! — взревел кор'хан.

Баг'ран сплюнул кровь на песок и, пытаясь сохранить остатки сознания, прошептал:

— Что?

— Где твой яростный танец? Почему не начинаешь? — взревел он и, перехватившись поудобнее, нанес еще пару ударов по ребрам. Хлестко. Мощно. Без промедления.

Баг'ран ощутил, как его корпус сминается под чудовищной атакой, ребра хрустят, едва выдерживая напор.

Краем сознания он скользнул к своему древу, пытаясь понять, сможет ли сконцентрировать свои потоки и залечить повреждения. Однако внутри он обнаружил иное.

Щупальца.

Они были здесь. Обвили его древо и сжимали, требуя свободы. Ярость рвалась на волю. Гнев стремился затопить все своей массой. И в этот момент пришло понимание.

Так вот о каком танце он говорит. Хочет, чтобы Тень обуздала мое сознание, поглотила разум. Но зачем? Я ведь и так полностью в его власти.

Очередной удар — и ребро треснуло. Боль. Пронзительная, острая, пробуждающая.

Времени на раздумья уже давно не осталось.

Если он хочет увидеть мою ярость, то пусть утонет в ней!

И тьма обрушилась, поглощая сознание.

Это было похоже на падение в бездонную пропасть — только вместо страха пришло освобождение. Потоки ярости брызнули вихрем, разжигая гроздья гнева в каждой клетке тела. Гул в ушах перерос в рев урагана. Смерч багровой ненависти закрутился в груди.

Взрыв.

Но это был лишь поверхностный уровень. Первая ступень в Бездну.

Белое тело дернулось, силясь перевернуться и уйти из захвата. Разрушитель изогнулся дугой и перехватил коричневую руку, разжимая рычаг. Рывок — и лица соперников наконец встретились. Взгляд обоюдоострых кровавых глаз схлестнулся в немом вихре. Баг оскалился и зарычал. Яростно. Хищно.

Кор'хан улыбнулся.

— Это уже кое-что, но все еще слабо, — и с этими словами он качнул головой вперед, пробивая лбом удар. Неожиданный. Мощный. Подлый.

Баг'ран взревел, чувствуя, как кости на его лице треснули. Брызги крови, слюни, слезы — все смешалось в кровавую взвесь.

И что-то надломилось у него внутри.

Это были не кости.

Это была последняя преграда между ним и Бездной.

Взгляд заволокло красным кровавым покрывалом — но не тем мутным туманом, что знаком каждому воину. Это была кровь мира. Он видел сквозь нее, видел каждую песчинку, окрашенную в багрянец, видел пульсацию жизни в венах противника, видел смерть, танцующую на кончиках его пальцев.

Рев, вырвавшийся из груди, был уже не орочьим. Это был вопль самой Бездны, прорвавшейся сквозь плоть. Ярость превратилась в могучую силу, больше не имеющую дна, не имеющую барьеров. Она текла сквозь него, как расплавленный металл сквозь форму, выжигая все разумное, оставляя лишь чистое, первобытное разрушение.

— Ты можешь глубже, чуж'хан, я знаю! Я чувствую! — взревел страж'лок, нанося беспорядочные удары по корпусу и голове. Коричневые кулаки больше не сдерживали свой натиск. Атаки сыпались со всех сторон, но Баг уже давно не чувствовал боли.

Боль стала его дыханием. Ярость — его кровью. Разрушение — его сутью.

Новая грань пала, как падает последняя стена крепости. И то, что вырвалось наружу, заставило даже опытного страж'лока на миг замереть.

Баг'ран взревел с утроенной мощью и, игнорируя все вокруг, вцепился в кор'хана, опрокидывая его на бок и наваливаясь сверху. Его руки больше не принадлежали ему — казалось, сами духи предков управляли ими. Точно стальные тиски, они прижали врага к песку, не оставляя шансов.

— Танец крови! Ну наконец-то! — взревел кор'хан и отбросил все, что сдерживало его до сего момента.

Теперь они были равны. Два гиганта, окунувшиеся в океан ярости и крови. Но Баг'ран пал глубже — туда, куда не решались спускаться даже безумцы пустыни.

Здесь не было мыслей. Не было личности. Не было даже инстинктов — только чистая, абсолютная жажда уничтожения. Его зрачки больше не были красными — они стали черными провалами, в которых плясало багровое пламя. Кожа покрылась сетью вздувшихся вен, по которым текла не кровь, а жидкая ненависть.

Они сцепились в стальные объятья, перекатываясь по песку. Белое тело было сверху, затем его вновь сменило коричневое. Они менялись местами, осыпали друг друга ударами, рычали и плевались в бесконечной попытке уничтожить друг друга. Все было напрасно — два исполина, равные по силе, терзали тела друг друга, не желая сдаваться.

Да и могли ли они сдаться, обуреваемые потоками неземной ярости?

Но равенство было иллюзией. Страж'лок танцевал на краю пограничного уровня, сохраняя крупицы контроля. Баг'ран же провалился в самое сердце тьмы — туда, откуда нельзя просто вернутся обратно.

Наконец белый демон приблизился к лицу своего мучителя и взревел — но это был уже не рев, а песнь смерти. Его клыки скользнули ниже, и он с первобытной яростью вцепился в коричневую шею.

Поток крови брызнул на песок, обагряя все вокруг. Точно дикий зверь — нет, хуже зверя, ибо звери убивают ради пищи — Баг вгрызался в коричневую плоть, продвигаясь вперед при помощи острых клыков. Кор'хан взревел, чувствуя, как жизнь стремительно утекает из его тела. Однако было поздно — несколько рывков, и острые клыки вскрыли главную артерию. Гигант в один миг захлебнулся собственной кровью.

Это был конец. Стремительный. Беспощадный.

Ощутив, как коричневые руки отпустили его тело, Баг расправил плечи и, усевшись поверх умирающего воина, принялся наносить удары. Мощные, безжалостные, бесполезные. Он превращал то, что осталось от врага, в кровавую кашу, не заботясь ни о чем. Ярость все еще клокотала в нем, не желая уступать.

Наконец, насытившись кровью, Баг вскинул разбитое лицо на толпу, замершую в ожидании. Их глаза были полны ужаса, разочарования, восхищения — но больше всего страха.

Взгляды жгли его кожу, бередили рану, что зияла где-то в глубине сознания. В голове послышался давно забытый голос — не его собственный, а нечто древнее, пробудившееся из глубин:

Убей их всех!

И Баг подчинился. Слепо. Без раздумий.

— Танец крови не закончен! Все в укрытие! — взревел кто-то позади, и зрители кинулись врассыпную кто куда.

Они бежали без разбора, ища укрытие. Прыгали в свои шатры, задергивая пологи, лезли на деревья, прятались в густой траве. Даже мал'горны прекрасно знали, что означал танец крови и чувствовали без контрольную опасность от того, кто впал в его глубины. Промедление было смертью.

Белый гигант, перепачканный кровью и грязью, метался среди пустынных улиц, ища новую жертву, на которую он мог бы пролить свою ярость, но не находил. Лишь пустые тропы и ветер, гоняющий песок. Поняв, что живых он не получит, кровавый монстр внутри взревел — и этот рев вырвался наружу, оглашая окрестности.

Звук был таким, что птицы взмыли с деревьев черной тучей, а песок задрожал, образуя концентрические круги.

Великан кинулся к одному из толстых стволов и начал наносить удары. Древесина стонала, кровавые щепки летели во все стороны. Музыка смерти и разрушения разливалась по оазису, ища новых слушателей, но их все не было.

Удар. Еще удар. Кора лопалась, обнажая светлую плоть дерева. Кровь с разбитых кулаков смешивалась с древесным соком, создавая причудливые узоры на стволе. Каждый удар отдавался глухим эхом, словно само дерево кричало от боли.

Но постепенно ярость начала выдыхаться. Безумная ненависть — это не то место, где можно пребывать столь долго. Она стремительно выжигает душу дотла, оставляя лишь пепел. Удары становились медленнее, тяжелее. Черная Бездна в глазах начала отступать, уступая место кровавой мути глубокого гнева.

Последний вздох, всхлип — и некогда живое древо рухнуло на песок, обдавая все вокруг клубами пыли. В падении его была странная красота — медленная, величественная смерть древнего исполина.

Неукротимый гигант с размолотыми в кровь кулаками сел на песок и взглянул на небо. Солнце уже поднялось выше, заливая мир жестким, беспощадным светом. Его багровые глаза начали терять свой цвет, уступая место ледяным оттенкам — это было похоже на то, как лава остывает, превращаясь в черный камень. Что-то внутри него сломалось окончательно.

Тело вздохнуло — глубоко, надрывно, точно в последний раз — и рухнуло на песок. Сознание угасало, теряя последние искорки света. Тьма наступала, но это была уже другая тьма — не ярость, а пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота того, кто заглянул слишком глубоко и не смог вернуться целым.

И лишь последние слова, которые он смог услышать, прозвучали где-то вдали, словно сквозь толщу воды:

— Лед'гара к трав'ниру, быстро. И подготовьте волокуши побольше — мы с ним выезжаем на закате...

Голос звучал спокойно, даже удовлетворенно. Словно все произошедшее было частью чьего-то замысла.

Океан и пустота

Земли кор'ханов, восточное побережье близ Мертвого океана

Звуки бушующих волн разорвали пустынную тишину. Они пришли незаметно, мягко, точно всегда были где-то рядом и нигде вовсе. Нарастающий гвалт, отдаленные крики птиц, едкий запах соли — все это обрушилось на измученное сознание, словно прохладная вода на раскаленный камень. Привычная пелена жара, размывающая горизонт над пустыней, дрогнула и уступила свое место безграничной синеве водного простора.

Баг'ран поморщился, втягивая влажный, непривычный воздух. Он никогда раньше не бывал на побережье живого океана. Все его походы к большой воде на юге были однообразны и пресны — там, где бушует стужа и лютый мороз, даже мощь океана терпит поражение, и его трепещущее нутро засыпает, скованное крепкими ледниками.

Но здесь... здесь все было другое.

Стальной сапог ступил на твердые скалы. Каменная крошка звучным эхом затрещала под тяжестью воина. Белый гигант ступал осторожно, стараясь балансировать на острых камнях, не потеряв равновесие. Его кулаки были туго перебинтованы кровавыми повязками, через всю грудь и спину тянулись черные шкуры, скрывающие ссадины и содранную кожу, лицо было измолото и покрылось запекшимися рубцами.

Он шел вперед, преодолевая палящее солнце и встречая морской ветер, бьющий в лицо. Гордо, без стонов и проявления слабости.

Однако внутри все было иначе.

Безграничный поток энергии, еще пару недель назад такой плодоносный и яркий, угас. Вечное древо больше не сияло, печь не давала энергию. Угасла. Потухла. Износилась.

За все это время в пути он не раз задавался вопросами, кружащими в голове подобно стервятникам над падалью:

Как такое возможно? Вернется ли ко мне способность вновь создавать Ра? Что делать, если нет? Я больше не могу носить титул разрушителя? И что обо всем этом сказал бы Гор'кан?

Тарн наверняка знал ответ, однако он не успел передать своему коргу все возможные знания. Да и мог ли?

Но не только эти вопросы о внутреннем состоянии ежечасно жгли разум сломленного гиганта. Было много и иных:

Куда мы идем? Должен ли я следовать за Жо'хромом, и тот ли он, кем себя назвал? Страж'лок? Как я вообще влип во всю эту историю?

Еще недавно лед'гар, вторгшийся на чужую территорию, казалось, получил контроль над ситуацией, над своей жизнью. Но все обратилось в иллюзию после одной сокрушительной Тах'гра. Поединка, который не должен был состояться. Не должен был закончиться так, как закончился.

Он стал победителем, в очередной раз. Но в этот раз он не чувствовал вкус победы, не ощущал, что получил желаемое.

Очнулся он посреди пустыни от бесконечного звука. Монотонное шуршание пары стволов на песке — волокуши, на которых лежало его тело, неустанно вез вперед большой зеленый ящер. Не слишком быстрый, но неустанно следующий туда, где каждое утро встает солнце.

Каждый вечер его конвоир, молчаливый Жо'хром, седлал упрямую зверюгу, садился верхом и тащил поломанного чужака куда-то вперед. Всю ночь они следовали за звездами, а на рассвете, остановившись, укрывались в импровизированном лагере, на скорую руку сооруженном из прочных шкур.

Иной раз их остановка совпадала с каким-то жилым оазисом, коих оказалось не так уж мало. Это было даже интересно — если бы он мог отличить реальность от морока. Лежащий Баг'ран наблюдал за кипящей жизнью точно за миражом: чест'гары, одетые в иные одеяния, дулы, все еще закутанные с ног до головы, мал'горны с интересом тычущие в чужака пальцами.

Однажды ему показалось, что он видел целое озеро пресной воды в центре огромного оазиса, но было ли это взаправду? Он не знал, что было реальностью, а что — снами, сопровождающими его по пятам. После его падения на дно весь мир вокруг точно изменился — две грани слились в одну, и порой он не видел разницы.

Спустя неделю пути жизнь начала возвращаться в бледное, обессилевшее тело — медленно, осторожно, словно первые ростки после долгого холодного лета. Галлюцинации, казалось, стали редкими, раны перестали вечно ныть.

Именно тогда он и попытался заговорить с единственным орком, который всегда был где-то рядом. Всегда где-то на шаг впереди. Но конвоир был не из числа тех, кто любит поболтать. Молчаливый и вечно улыбающийся. Кривая ехидная улыбочка и рваные короткие фразы — ничего больше.

— Кто ты?

— Жо'хром.

— Куда мы едем?

— К муд'векам.

— Зачем?

— Приедем — узнаешь.

Все, что смог Баг выжать из непреклонного собеседника. Но выбора у него не было — тело было столь слабым и бесполезным, что он не мог даже встать со своих волокуш.

Время тянулось медленно, точно смола в холодный день. Пустыня не щадила его разум, давая времени с избытком, чтобы он ежедневно прокручивал в голове каждый свой вздох во время случившейся битвы. И он прокручивал. Бесцельно. Болезненно. Бесконечно.

И вот наконец песок иссяк, и начались редкие скалы. Очередной рассвет — и Жо'хром делает остановку. Слезает с ящера и, щурясь на солнце, сообщает своему пленнику:

— Мы почти на месте. Дальше ехать нельзя, нужно идти пешком через скалы.

— Но я не могу идти.

— Можешь. Просто еще не пробовал.

Баг'ран с трудом отбрасывает плотную накидку и, кряхтя, поворачивается на бок. Тело не слушается, энергии нет, Ра больше не питает его. Он скатывается с волокуш, падая на горячие камни. Все внутри кипит, кричит, стонет. Тело не готово — оно разучилось двигаться, разучилось жить.

Однако он помнит: движение — это жизнь. Если начать двигаться, то его внутренняя печь может заработать — начать вырабатывать энергию. Вернуться к тому, что было раньше. И он ползет вперед на четвереньках. Пробует двигаться хоть как-то. Кажется, боль понемногу отступает — взгляд внутрь — нет, все так же. Древо сухое, ни капли энергии. Печь выключена, дремлет.

К нему подходит конвоир, криво ухмыляется:

— Не, так не пойдет. До вечера не дойдем.

Он отходит куда-то назад, к оставленному позади зверю и вещам. Возвращается спустя десяток минут с маленькой дымящейся палочкой. Сует ее в рот, втягивает воздух и шумно выдыхает. Красный дым вылетает мутными клубами из его рта.

— Вот, затянись, — говорит он сухо и протягивает Баг'рану скрутку.

— Что это? — принюхиваясь, спрашивает гигант.

— Тебе не все равно? Все лучше будет, чем твое теперешнее состояние, — вновь кривая усмешка, ехидная улыбка, кивок.

Может, он и прав. Что теперь мне терять?

Последняя мысль скользит в голове, и гигант принимает скрутку, сует ее между губ. Глубокий вдох — и мягкий, липучий дым проникает в его легкие. Точно сочная похлебка из мяса, он согревает усталые мышцы, дает им силы и успокаивает одновременно. Еще несколько глубоких затяжек — и боль отступает. Мысли улетучиваются.

Покой.

Морщась, он пытается встать и осознает, что вполне способен на это. Делает шаг. Один, другой — и вот они идут вперед. Шершавые скалы под ногами больше не страшны. Былая уверенность возвращается обратно. Даже жаркое солнце, взошедшее вскоре в зенит, его не волнует, однако рядом слышится голос:

— Давай, воду пей, если упадешь, то я тебя не понесу.

— Все хорошо, я не хочу пить, — кивает головой Баг в ответ.

— Знаю, что не хочешь, ничего сейчас не хочешь, вот только... кому я рассказываю, давай пей.

Перед глазами вырастает кожаная фляга, и Баг делает глоток. Еще глоток, и еще. Он так увлекается, что не замечает, как опустошает половину фляги. И только настойчивый толчок заставляет его вернуть сосуд обратно.

И вот он — океан.

Соленый воздух отрезвляет, возвращает в реальность. Возвращает боль и отпускает разум. Десятки вопросов начинают вновь клокотать в голове, сотни порезов — жечь тело.

К счастью, осталось уже недалеко: Жо'хром кивает в сторону большой скалы, показывает на темную полукруглую пещеру. Большую, сырую, всепоглощающую. Скала, в которой она расположена, находится на самом краю берега, а за ней суровые волны хлещут о камень. Звучно. Мощно. Яростно.

Когда они приближаются вплотную, Баг чувствует это: ярость, гнев, боль. Вся гамма пестрых эмоций вокруг. Но теперь они не внутри, а снаружи. Шторм посреди океана, прямо у его берегов. Он рвет и мечет, сокрушает и уничтожает.

Это что-то ему напоминает... Напоминает самого себя совсем недавно. Такой же неудержимый, стремительный, неукротимый и полный энергии.

Не то что сейчас.

В пещере темно и сыро, но где-то впереди видны огни. Кругом снуют тени, но орков не видно. Лишь это ощущение — теперь они не одни. Жо'хром не боится, идет вперед, зная каждый шаг, зная каждый поворот.

Стены начинают меняться. Быстро. Шершавые острые выступы естественной природной формы сменяют гладкие стены и узоры. Кто-то старательно обработал каждый камешек, каждый выступ, отполировал здесь каждую деталь. Они углубляются все ниже, спускаются по широкой каменной лестнице и попадают в большой квадратный зал.

Это все мираж? Сон?

Баг вновь морщится, трясет головой. Но картинка четкая. Соленый запах сырости, отдаленный шум волн. Трогает одну из стен — холодная и влажная. Все реально.

Они останавливаются в центре зала и ждут. Он смотрит на своего спутника, не понимает, что дальше, но тот спокоен, смотрит куда-то вверх.

Тихий шорох — и плита сверху отъезжает, впуская внутрь слабый луч закатного солнца. Он светит ярко, бьет точно в то место, где застыли два силуэта ждущих странников. Режет глаза и не дает разглядеть то, что происходит снаружи.

И вот луч света прерывается — его преломляет массивная фигура, закутанная в желтые непроницаемые одежды. Фигура стоит в потоке света, лицо скрыто под свисающим капюшоном. Руки сложены в немом жесте, скрещены на груди.

А затем — голос. Звучный, трепещущий, без полый:

— Это он? Твой новый ист'нок?

Жо'хром молча кивает. Кривит губы в улыбке.

— Был ли исполнен ритуал? Ведает ли он, зачем здесь?

— Тах'гра состоялась. Он омыл себя кровью предшественника, сполна, — весело отвечает Жо. — И он не ведает о том, что произошло. Даже не представляет, кто мы. Идеальный страж. Превосходный ист'нок.

Баг'ран растерянно переводит взгляд на своего попутчика. Не понимает — протестовать ли ему или соглашаться? Что вообще все это значит?

— Да пребудет с вами воля Сахар'дула. Великая Кор'хал примет нового исполнителя, того, кто будет нести ее кару на головы неверных. — Фигура в желтом молчит, точно сверлит взглядом израненного орока, который едва держится на ногах, затем вопрошает: — Готов ли ты принять свою новую суть, воин света?

Ждет ответа.

Баг тяжело вздыхает. Очередной вопрос, на который у него нет ответа. Нет даже понимания того, что тут происходит. Но стоит ли ему бояться? Стоит ли противиться своей судьбе? Ведь если бы они хотели его убить, то сделали бы это уже давно. Без защиты Тах'гра и без сил он был так уязвим. И остался ли он разрушителем? Так ли ценна его жизнь?

— Нет, я не готов, — твердо отвечает гигант, пытаясь разглядеть лицо под капюшоном.

Кто скрывается в луче света? Дула это или хан? Воин или так называемый муд'век? Ничего... Этот свет и одеяния скрывают абсолютно любую деталь.

Затем приходит смех. Гулкий, звучный, точно раскаты океана снаружи.

Фигура в желтом смеется, затем произносит:

— Идеальный исполнитель. Чистый, не ведающий, отвергающий. Да будет так. Завтра на закате он примет метку, иного и быть не может — ведь так возжелал Сахар'дул.

— Не приму, пока вы не объясните... — пытается кричать Баг.

Но остатки сил покидают тело.

Красный дым выветрился. Реальность обрушилась на него со всей мощью — резкая, болезненная, невыносимая. Недели в тумане, недели полусна-полубреда закончились в один миг, и это пробуждение было подобно удару молота по наковальне. Каждая рана, каждый порез, каждая сломанная кость — все заговорило разом, закричало, завыло.

Гигант падает на колени. Холодные плиты жгут кожу, все вокруг кружится, растворяясь в мерцании света. Коричневые руки его спутника подхватывают, пытаются поддержать, но не выходит.

Холодный камень принимает израненного гостя в свои объятья, и только отдаленный звук напоследок врывается в сознание, сминая остатки разума.

Смех — колкий, звучный, раскатистый.

Слова — ледяные, звонкие, проникающие:

— Идеальный ист'нок, невероятный...

Клинок пустыни

Земли кор'ханов, восточное побережье близ Мертвого океана

Холодные стены давили своей массой, сочились влагой, как раны — гноем. Это место напоминало каменные строения лед'гаров, но лишь как кошмар напоминает явь — искаженно, уродливо, извращенно. Там, на ледяном юге, каждый камень был частью великого замысла — выверенный до крупицы, подогнанный с ювелирной точностью, служащий высшей цели. Здесь же царил первобытный хаос, воплощенный в камне.

Стены были не сложены руками разумных существ — они были вырваны из плоти скалы, как вырывают внутренности из туши. Их угольно-черная поверхность блестела от вечной влаги, словно покрытая потом агонии. Воздух висел тяжелый и неподвижный, как саван. Пах плесенью, гнилью и холодным забвением — запахами могилы.

Никакого комфорта. Никакого сухого треска огня. Никакого тепла домашнего очага. Лишь сырость и полумрак, в котором тонул тусклый, маслянистый свет единственной лампы под потолком. Она чадила, мерцала, грозя погаснуть в любой момент.

Вместо привычной мебели и теплых меховых шкур — склизкие кожи неведомых тварей, брошенные на пол как попало. Они хлюпали под ногами, источая кислый запах. А у стены — каменная плита, больше похожая на саркофаг, чем на ложе для живого существа.

Светлая фигура Баг'рана застыла в темном углу, ярко контрастируя с чернотой стен — как луна на беззвездном небе. Разрушитель сидел на краю холодного ложа, ссутулившись. Его некогда могучие плечи опустились, спина согнулась под невидимым грузом.

Он медленно, с мучительной сосредоточенностью разматывал грязные повязки. Каждое движение давалось с трудом — пальцы дрожали, не слушались. Ткань прилипла к ранам, и он морщился, отдирая ее от плоти. Кровь и гной склеили лоскуты в единую массу.

Наконец добрался до кожи. То, что он увидел, заставило его стиснуть зубы.

Руки — те самые руки, что недавно были его сокрушительным оружием — превратились в бесформенную массу сломанных костей и рваной плоти. Пальцы торчали под неестественными углами. Ладони распухли, почернели. Ногти сорваны, фаланги раздроблены.

Бледное тело осунулось, потеряло свою прежнюю мощь. Ребра проступали сквозь кожу, мышцы усохли. Очередное преображение — но на этот раз болью и голодом, а не силой.

Напротив, прислонившись к противоположной стене, застыл его тюремщик — Жо'хром. Страж'лок сохранял свою фирменную улыбку — ехидную, всезнающую, сводящую с ума. Он пристально наблюдал за неуклюжими движениями искалеченных пальцев, и в его темных глазах плясали огоньки интереса.

— Посмотри на это... — голос Баг'рана был хриплым, как скрежет ржавых петель. Каждое слово давалось с трудом, царапало горло. Он поднял изувеченную руку, демонстрируя ее. Кости хрустнули от движения. — И ты думаешь, что в таком состоянии я могу кого-то победить? Быть тем, кем был раньше?

— Если ты тот, о ком я думаю, — то да, — бросил Жо'хром, лениво склонив голову набок. Движение было кошачьим, грациозным. Его голос, в отличие от хрипа Баг'рана, звучал спокойно, почти мелодично. Этот контраст бесил еще сильнее. Как всегда немногословен. Как всегда загадочен. Как всегда — невыносим.

— И кто же я, по-твоему?! — не выдержал Баг, срываясь на крик. Его кулак — тот, что был целее — с глухим стуком опустился на каменное ложе. Боль прошила руку до плеча, но он проигнорировал ее. — Кто я, а?!

Это выражение лица кор'хана — вечная полуулыбка. Его манера говорить загадками. Его спокойствие перед лицом чужой агонии. Все в нем бесило, подстегивая злость.

Если раньше дурман красного дыма сковывал сознание, создавая мягкую преграду между Баг'раном и реальностью, то теперь все барьеры рухнули. Он вернулся в мир боли. Жесткий, суровый, но такой ясный. Такой настоящий.

Улыбка Жо'хрома стала чуть шире, обнажив белые зубы. Но глаза остались холодными, внимательными — глаза хищника, изучающего добычу.

— Ты великий воин, — его голос превратился в тихий, почти гипнотический шепот. Слова текли, как мед. — Убийца, что держал в страхе целый оазис. Месяц. Три дюжины дней и ночей. — Молчание. — Ты тот, кто перегрыз горло Дуб'хану на моих глазах. Клыками. Как зверь. Этого достаточно, чтобы я верил.

— Но все это в прошлом! — Баг провел искалеченной ладонью по лицу, размазывая пот, кровь и отчаяние. Кожа была липкой, горячей. — Мое древо... мое тело... оно больше не восстанавливается как раньше. Что-то внутри сломалось. Я не чувствую былой энергии. Ра не течет по венам. Все пропало в тот момент, когда я поддался Тени... и пал слишком глубоко.

— Не ты первый, Бел'гар. — Жо'хром хитро прищурился, явно наслаждаясь моментом. — Танец крови у каждого свой, но для всех он заканчивается падением. Дна нельзя достигнуть без последствий. Бездна смотрит в ответ.

— Хочешь сказать, уже были такие, как я? — В голосе Баг'рана скользнула слабая, отчаянная надежда. Он подался вперед, вцепившись в эту мысль, как утопающий в соломинку. — Разрушители, которые теряли свои способности? И что с ними стало?

— Нет, таких, как ты, больше нет. — Жо'хром покачал головой, косички звякнули. — Да и вряд ли были. Лед'гар, который станет ист'ноком... — Он прищелкнул языком. — Расскажи я такое кому-то из своих, меня сочтут безумцем. Или лжецом. Или и тем, и другим.

— Хватит! — взревел Баг, отбрасывая обрывок окровавленной тряпки. Она шлепнулась на пол с мокрым звуком. Свежие раны на белой коже горели фиолетовыми буграми, сочились сукровицей. — Вот, посмотри на это! — Он ткнул в сторону Жо'хрома размолотой кистью. Пальцы не разгибались до конца. — Вот твой ист'нок! Вот твое грозное оружие! Слабак! Калека! Развалина!

— Ничего, все в этом мире временно. — Страж'лок улыбнулся еще шире и, кажется, даже подмигнул. Жест был настолько неуместным, что Баг'ран на мгновение потерял дар речи. — Сегодня ты такой, а завтра раны заживут, уверенность вернется. Сила вернется. Если надо — я помогу.

— Как? — выдохнул Баг, отбрасывая остатки тряпья со второй руки. Под ними скрывались такие же ужасные раны. — Без моей силы... без моей Ра я потрачу годы, чтобы залечить такое. Если вообще залечу. Может, так и останусь калекой.

— А что, если я скажу тебе... — Жо'хром подался вперед, и тени заплясали на его лице, — что, став ист'ноком, ты вернешь себе все, что утратил? — Пауза для эффекта. — Может, и больше?

— Но как? — Недоверие в голосе Баг'рана было очевидным. — Ты даже не представляешь, как устроены разрушители. В чем наша сила и как ей управлять. Это тайное знание. Мне нужен мой наставник, мой Тарн. Только он может...

— Ты мыслишь, как лед'гар, — перебил Жо'хром. Его улыбка стала острой, хищной, как лезвие кинжала. — Думаешь, мне нужно знать то же, что и тебе. Но тебя сломала не твоя сила. Не Ра. Не то, что ты и так хорошо знаешь. — Он выдержал паузу, давая словам впиться в сознание собеседника, как гарпунам — в плоть. — Тебя сломали ярость и гнев. Тьма, что дремлет внутри каждого. Тебя сломал твой внутренний монстр, Бел'гар.

Еще одна пауза. Жо'хром явно наслаждался моментом.

— И я хорошо знаком с монстрами. Знаком с сотнями, тысячами монстров. Ведь ты — не первый мой ист'нок. Далеко не первый.

— Ладно... — Баг'ран с трудом заставил себя говорить ровно. Ярость отступила, сменившись холодным расчетом. — Допустим, я поверю тебе. Стану этим... ист'ноком. Но чем я буду обязан тебе за это? Обязан этому месту? Этой дыре?

— Это правильный вопрос. — Одобрение в голосе страж'лока было искренним. — Ты станешь оружием пустыни. Оружием самого Сахар'дула...

— Ближе к сути, — прервал его Баг, махнув рукой. — Я лед'гар. Мы хоть и уважаем духов, но предпочитаем более... практичные разговоры. Что я буду делать? Кого убивать? Сколько? Как долго?

— А скольких ты уже убил на Тах'гра? — Жо'хром ответил вопросом на вопрос. — Пока был в Шор'гуле? Пока терял себя в красном тумане?

Баг'ран нахмурился, пытаясь сосчитать. Дни сливались в кровавую кашу. Он давно сбился со счета, не видя в этом необходимости. Убитые были просто тенями, просто препятствиями.

— Я пробыл там месяц... — Он потер виски, морщась. — Наверное, около трех дюжин. Может, больше.

— Значит, теперь ты должен три дюжины жизней Сахар'дулу. — Жо'хром выпрямился, и его тень стала длиннее. — Забрал души правильных чест'гаров — верни душами неверных. Баланс должен быть восстановлен.

— Просто пойти и убить целую толпу орков? — В голосе Баг'рана прозвучало недоверие, смешанное с отвращением. — Резня? Бойня?

— Конечно, нет. — Жо'хром покачал головой, косички зазвенели. — Я — твой суд'зар. Глаза и разум. Я найду тех, кто должен умереть. Преступников. Отступников. Предателей. Ты — исполнишь приговор.

— И долго искать будешь?

— Как получится. — Веселый смешок. — А ты спешишь куда-то?

— Мой народ отпустил меня лишь на полгода. — Баг'ран прикинул в уме сроки. Пустыня, оазис, путь на волокушах, дни в беспамятстве — все это отняло драгоценное время. — У меня осталось чуть меньше месяца. Если учесть обратный путь.

— Этого недостаточно. — Голос Жо'хрома стал серьезным, улыбка погасла, как задутая свеча. — Далеко не достаточно. Но ты ведь вернешься? — Вопрос прозвучал утвердительно. — Кор'хал никогда не отпускает просто так тех, кто ей должен. Тех, кто пролил кровь ее ханов.

— Вернусь, если выполню свою задачу, — твердо сказал Баг'ран. — Если стану частью вашего народа.

— Станешь частью пустыни? — Улыбка вернулась на лицо страж'лока, еще шире прежней.

— Откуда ты... — Баг'ран замер. Внезапное озарение пронзило его разум, как молния — ночное небо. — Этот тор'гаш... Шор'вот. Это ты его послал? Не чест'гары?

Жо'хром рассмеялся — громко, от души. Смех эхом отразился от каменных стен.

— Все, что происходило с тобой, Бел'гар, вело тебя сюда. К этому моменту. К этому выбору. — Он развел руками. — Мне не нужно было никого посылать. Сахар'дул сделал все за меня. Пустыня сама привела тебя.

Баг'ран не поверил. Слишком много совпадений. Но вдруг все встало на свои места, как кусочки мозаики. Бой с Дуб'ханом. Его странная смерть — слишком легкая для такого воина. Его слова о замене...

— Значит, все было спланировано. — Это был не вопрос. — И бой с Дуб'ханом? Он просто... дал себя убить?

— Дал себя убить? — Лицо Жо'хрома на мгновение стало серьезным, почти оскорбленным. — Он бы никогда не опустился до подобной низости. Никогда! Нет, ваша битва была честной. До последней капли крови. — Голос смягчился. — Он был стар. Искал себе замену, прежде чем пустыня примет его в свои горячие объятия. Искал того, кто будет не хуже. И наконец нашел.

— Но я все еще не согласился.

— Согласишься. — Жо'хром прищурился, и в его глазах мелькнула абсолютная уверенность. — Ведь у меня есть то, что тебе нужно. Я верну твои силы. Помогу познать твою темную сторону глубже, чем ты мог представить. Но самое главное, Бел'гар... — Пауза. — Ты действительно станешь частью народа пустыни.

— Дашь мне метку чест'гара? — Удивление в голосе Баг'рана было неподдельным.

— Нет. Это невозможно. — Жо'хром покачал головой. — Чест'гаром нужно родиться. Но я дам тебе метку ист'нока. Того, кто стоитнад любым чест'гаром. Того, чье слово для любого жителя песков будет законом. Абсолютным, непререкаемым законом.

Мысли вихрем пронеслись в голове Баг'рана. Этот несуразный, бесящий его кор'хан был прав. Ему не нужно было становиться чест'гаром — невозможная задача. Не нужно было стремиться туда, куда он шел последние месяцы, разбивая лоб о стену. Перед ним открыли другую дверь. И он, слепец, просто не заметил ее.

— Хорошо, — бросил лед'гар, все еще ожидая подвоха. — Но я уйду. Очень скоро. Через несколько дней. Иначе все это не имеет смысла.

Жо'хром кивнул, соглашаясь.

— Уйдешь. Я даже помогу тебе добраться до границы твоей родины. Быстрее, чем ты планируешь. У нас есть... пути.

— Вот так просто? — Недоверие никуда не делось. — А что, если я не вернусь? Что помешает мне забыть о долге?

— А куда ты денешься? — Улыбка Жо'хрома стала почти отеческой. — Если пустыня отпустит тебя, значит, она верит, что ты вернешься. Она знает, что ты вернешься. Верит Кор'хал — верю и я.

Глупо было отказываться. Три дюжины жизней в обмен на его собственную. Толпа отступников против его способностей и выполненной задачи. Еще недавно он согласился бы не раздумывая. Но теперь... Теперь сомнения закрались в разум, как черви в песок.

— Я чувствую ловушку. — Баг'ран прищурился. — Ты что-то не договариваешь.

— Все просто. — Жо'хром поднялся. Его тень упала на сидящего воина, накрыв, как саван. — Солнце сядет, и ты пройдешь ритуал. Мы вновь выпустим твоего внутреннего зверя. Ты снова будешь танцевать с Тенью. Но в этот раз... В этот раз ты не бросишь ее в горнило необузданной ярости. Ты успокоишь ее. Приручишь.

— Как? — его голос сорвался. — Я не могу контролировать Тень. Никто не может!

— Может. — Уверенность в голосе была абсолютной. — Ты же видел Дуб'хана. Видел, на что он способен. Но тебе полный контроль и не нужен. Мы все сделаем сами. Ты просто... доверься.

— Слишком все гладко... Слишком просто...

— Вы, лед'гары, слишком подозрительны. — В голосе Жо'хрома прозвучало искреннее сожаление. — Если чест'гар дал тебе слово, он его выполнит. Даже ценой жизни. Это наш путь. — Он выпрямился во весь рост. — Перед тобой суд'зар, и я даю тебе свое слово.

Улыбка исчезла с его лица, как стертая рукой. Взгляд стал твердым, как обсидиан.

— А те, кто не верит моему слову... — Голос стал тише, но от этого только страшнее. — Как правило, не живут достаточно долго, чтобы об этом пожалеть.

В каменной комнате повисла тишина. Только капли воды мерно падали где-то в темноте.

Кап. Кап. Кап.

Как отсчет времени. Как биение сердца. Как шаги судьбы.

Драк'кан

Глав'град, настоящее

Аль'гор медленно поднялся со своего места, стараясь двигаться бесшумно, словно боялся спугнуть невидимую птицу. Кожаное кресло едва слышно скрипнуло. Баг'ран все равно умолк — слова застыли на губах, как капли воды на морозе. Он оторвал взгляд от гипнотического танца языков пламени в очаге и проследил за массивной фигурой клан'гара.

Тот подошел к стене позади стола, где среди трофейных топоров и мечей — каждый со своей кровавой историей — висела тонкая кованая цепочка. Она выглядела чужеродно среди грубого оружия, словно шелковая нить среди канатов. Аль'гор потянул за нее плавным, отработанным движением.

Знакомый звук серебряных колокольчиков приглушенно раздался из-за тяжелой деревянной двери. Мелодичный перезвон растворился в воздухе, как эхо в горах. Хозяин ставки обернулся, и на его лице появилась виноватая улыбка — та, что появляется у воина, вынужденного прервать бой ради еды.

— Уже совсем стемнело, — кивнул он на окно, где в мутной слюде отражались подрагивающие огни факелов, превращая стекло в калейдоскоп янтарных искр. За окном мир утонул в чернильной синеве южной ночи. — Твоя история... — Он развел руками, жест вышел почти извиняющимся. — Не хотел прерывать, поверь. Но время заказать ужин, иначе мы рискуем проголодаться куда раньше, чем его приготовят. А голодный воин — плохой слушатель.

Баг'ран молча кивнул, понимающе. Его взгляд скользнул к двери — он уже знал, что последует дальше. Ожидание длилось недолго.

Не прошло и минуты, как створка бесшумно приоткрылась, и дел'зар проскользнул в командную ставку. Его движения были настолько плавными, что казалось, он не идет, а течет по полу, как тень. Услужливая мягкость сквозила в каждом жесте, в каждом наклоне головы.

— Что изволите на ужин? — спросил он без промедления. Голос звучал тихо, как шелест падающего снега.

Аль'гор не ответил сразу. Вместо этого он повернулся к гостю, и в его глазах мелькнул хитрый огонек:

— Твоя история о пустыне и ее обитателях... — начал он медленно, смакуя каждое слово. — Она навела меня на мысль. Почему бы нам не отведать чего-то... соответствующего? Чего-то, что перенесет нас в то время, в то место?

Он перевел взгляд на дел'зара. Холодные глаза встретились с покорными. Кивок был коротким, властным.

— Мясо пустынных ящеров было бы кстати. — Фраза прозвучала одновременно как вопрос о возможности и как приказ, не терпящий возражений. Столь необычный для юга заказ. Столь редкий в землях вечной мерзлоты.

Дел'зар на мгновение замер. Его брови едва заметно дрогнули — единственный признак удивления. В голове явно происходили быстрые подсчеты: где искать, сколько осталось, успеют ли разморозить...

— Поищем в дальних лед'кладках, — произнес он наконец, склонив голову в почтительном поклоне. — Должно было остаться с последней поставки.

— Вот и прекрасно. — Аль'гор усмехнулся, заметив тень удивления на бледном лице гостя. Наконец-то, — подумал он с удовлетворением. — Наконец-то мне удалось его удивить.

И было чем. В отличие от изысканных блюд прошлой трапезы, жареный ящер считался грубой, простонародной пищей. Еда бедняков и кочевников. Но то было там, в пустыне. Здесь же, на юге... Найти мясо ящера, доставить его через бескрайние срединные земли, сохранить свежим в ледяных погребах — это требовало особых связей. И особых расходов.

Дел'зар растворился в тенях коридора так же бесшумно, как и появился. Лишь легкий сквозняк напомнил о его былом присутствии.

Аль'гор подошел к окну неспешным шагом. Остановился, вглядываясь в синеву вечернего неба, где первые звезды уже начинали проступать сквозь дымку облаков.Сколько у нас времени? — прикидывал он. — В наших широтах солнце садится рано, ночи сейчас долгие. Значит, времени достаточно.

Он помедлил, затем ткнул пальцем в мутную слюдяную пластину. Та прогнулась под нажимом, но выдержала — старая, но крепкая, как все в этой крепости. Проверка прочности? Или просто жест орока, собирающегося с мыслями?

— Значит, ты согласился? — произнес он, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в нем слышалось напряжение. — Дал свое согласие на этот... таинственный ритуал?

Баг'ран шевельнулся впервые за долгое время. Суставы хрустнули — протестующий звук затекших костей. Он потянулся, разминая плечи, и ответил:

— Как я и сказал, было бы глупо отказываться. Страж'локи, по сути, решали все мои проблемы. Одним махом.

— Но ведь ты становился их гар'ноком. — Аль'гор наконец повернулся, и свет факелов отразился в его глазах. — Их орудием. Да и ритуал... судя по твоим намекам, не сулил ничего хорошего.

— Ист'нок — не слуга и даже не подчиненный, — поправил его гигант. Голос стал тверже, как будто эта деталь была важна. — Ты ведь не считаешь свой меч слугой? — Он кивнул на оружие, висящее на стене. — Скорее, это бездушное орудие. Инструмент. Но уважаемый, почетный инструмент.

— Философия пустыни? — В голосе Аль'гора прозвучала ирония.

— Практика выживания. — Баг'ран пожал плечами. — А что до ритуала...

Он замолчал. На лице промелькнула тень воспоминания — не то приятного, не то болезненного. Мышцы челюсти напряглись, расслабились.

— Это можно описать как безумную пляску в клубах красного дыма. — Голос стал тише, словно он говорил сам с собой. — Одна из тех историй, когда кор'ханы собираются вместе и, надышавшись огнем пустынного кактуса, впадают в священное неистовство.

Аль'гор усмехнулся — короткий, резкий звук. Дикари, — читалось на его лице. — Варвары с их примитивными обрядами.

— Нет, это лишь поверхностное видение, — добавил Баг, уловив его реакцию. Он наклонился вперед, локти оперлись о колени. — На самом деле то, что происходит внешне, не так важно. Важны внутренние процессы — освобождение ярости, своей внутренней тьмы и ее последующее... усмирение. — Он подбирал слова осторожно, точно ступая по тонкому льду. — Ритуал действительно способен расширить границы сознания. Заставить разум взглянуть на связь с телом под совершенно иным углом.

Он помедлил, давая Аль'гору время переварить услышанное. Но клан'гар, похоже, не был заинтересован в глубоких философских беседах о диких ритуалах враждебного племени. Его интересовала практика, результат.

— Ритуал научил тебя контролю над Тенью? — В голосе прорвалась затаенная интрига, которую он не смог скрыть. Брови поползли вверх, глаза расширились. Еще недавно скептик, теперь он был готов к новым откровениям.

Но Баг'ран покачал головой, развеивая его надежды:

— Нет. Для этого мало одного ритуала. Кор'ханы учатся подобному всю жизнь, с самого мал'линара. И даже они не всегда постигают эту грань мастерства. Это как... — он задумался, подыскивая сравнение, — как пытаться выучить язык за один день. Невозможно.

Разочарованный выдох Аль'гора был почти осязаем. Плечи опустились, спина ссутулилась. Все вернулось на круги своя. Он прошел обратно к столу — шаги гулко отдавались в тишине — и тяжело опустился в кресло.

— Однако мои силы вернулись, — продолжил Баг'ран, и в голосе появились нотки удивления, словно он сам до сих пор не мог в это поверить. — Тело почти сразу оттаяло, как лед под осенним солнцем. Ра полилась в венах с прежней скоростью. Тогда это выглядело как чудо. Невероятное, необъяснимое чудо. — Он усмехнулся. — Но еще более невероятное чудо ждало самого Жо'хрома. Уже через неделю я прочно встал на ноги, а через две был готов сражаться. Пусть и не с прежней силой, но готов.

— Дикари не способны познать наших способностей. — Аль'гор хмыкнул, потирая подбородок. — Но меня это как раз не удивляет. Ра способна на многое. На то, что им и не снилось.

— Для каждого народа есть свои очевидные вещи и свои чудеса. — Баг'ран развел руками. — Кор'ханов, напротив, нисколько не удивила способность их сородичей контролировать Тень. Для них это так же естественно, как для нас — Ра. А для нас... — Он щелкнул пальцами. — Чудо.

— Философствуешь, — заметил Аль'гор без злобы. — Ладно. А что с твоим долгом? Три дюжины жизней — не шутка.

— Я начал отдавать его даже раньше, чем покинул пустыню. — Баг'ран откинулся назад, вспоминая. — Через месяц мы оседлали двух ящеров и двинулись вдоль побережья на юг. Каждый день — новый оазис. Жо'хром делал свое дело: судил и выносил приговоры. Не всегда смертельные. Не всегда моими руками.

— Правосудие кор'ханов? — Аль'гор не смог удержаться от вопроса. Тема правосудия всегда его волновала. — Какое оно? Жестокое? Примитивное?

— Не такое, как наше. — Баг'ран задумался, подбирая слова. — Более... витиеватое. Сложное. Но, как мне тогда показалось, справедливое. Впрочем, — он махнул рукой, — судить было не моей задачей. Я оставил все это на совести суд'зара. Мое дело было простым — исполнять.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Спустя пару недель мы добрались до границы пустыни. Там, где пески встречаются с зелеными холмами. Жо'хром передал меня в руки одного из знакомых ему трав'таков-полукровок. А тот, в свою очередь, доставил меня прямо до границы с нашими землями.

— Стоп. — Аль'гор поднял руку. — Трав'таки пропустили двух всадников на боевых ящерах? Через свою территорию? — Недоверие в голосе было очевидным.

— Ящеры не были боевыми, — усмехнулся Баг. — Вьючные. Но да, они довольно... заметны. — Усмешка стала шире. — Мы двигались вдоль побережья скрытыми тропами. Между скал, через пещеры, сквозь заросли колючего кустарника. Даже сейчас я бы не нашел эти тропы, хотя и пытался запомнить каждый поворот. Слишком хорошо они скрыты.

— Интересно... — Аль'гор задумчиво постучал пальцами по столу. — Очень интересно. Значит, у них есть тайные пути. Нужно будет передать эту информацию разведке.

Баг'ран промолчал. Что было, то было.

— Тогда ты решил не заходить к нам в Глав'град? — продолжил клан'гар. — Пошел напрямую вдоль берега через земли Кайн'зор и Тен'шай?

— Да. А заодно заглянул к Гор'кану. Рассказать ему свою невероятную историю. Он имел право знать первым.

— Надеюсь, она впечатлила его так же сильно, как и меня? — В голосе Аль'гора прозвучало искреннее любопытство.

— Возможно. — Баг'ран пожал плечами. — Но Тарн не из тех, кто показывает эмоции. Он лишь принял мой рассказ со спокойствием старого воина. Сказал, что я достиг новой грани... Туда, куда не каждый разрушитель хотел бы заглянуть.

— Тень... — понимающе прошептал Аль'гор. Слово повисло в воздухе, как дым.

— Не просто ее поверхность. Глубина. — Баг'ран сжал кулак, разглядывая побелевшие костяшки. — Столь необозримая, что способна сломить любого. Поглотить. Растворить. Тарн был рад, что я смог пережить подобный опыт, но признал... — Он усмехнулся. — Признал, что сам бы не решился на такое.

— Как и я. Честный ответ... — Аль'гор кивнул с уважением. — И каков же был итог? Отчет перед твоими клан'гарами?

— Его приняли. — Голос стал суше. — Возможно, не так благосклонно, как предыдущий. Возможно, очередные полгода, которые мне дали, оказались для клан'гаров... неожиданными. Они думали, что затмить мой опыт на зеленых землях невозможно. — Усмешка. — Но я справился. Новый титул. Новые расспросы. Новые демонстрации силы.

— Что же, покажи метку и мне. — Любопытство в голосе Аль'гора было неприкрытым. Он перевел взгляд с окна прямо на собеседника, глаза блеснули в свете факелов.

Баг'ран медленно закатал рукав поддоспешника. Ткань зашуршала, открывая мускулистое предплечье. Среди старых боевых шрамов — каждый со своей историей — виднелось несколько четких меток. Выжженных. Вечных.

Скрещенные лезвия ножей — воин. Распахнутый глаз — страж'лок. И символ в виде черепа — ист'нок.

— Впечатляет. — Восторг в голосе Аль'гора был искренним. Он подался ближе, разглядывая метки. — Думаю, увидев подобное, любые вопросы у руководства отпали сразу. Это же... это же живое доказательство!

— Это так, — подтвердил Баг, опуская рукав. — Мне дали титул Драк'кан.

— Драк'кан... — Аль'гор попробовал слово на вкус. — Конфликт и порядок в едином роде... Необычно. Изощренно. Парадоксально.

— Они сочли мою историю достаточно необычной для этого, казалось бы, не сочетаемого сплетения противоположностей.

— Новые полгода. — Аль'гор откинулся назад. — Что же дальше? Снова пустыня?

— Я дал обещание. — Голос Баг'рана стал тверже. — Должен был вернуть долг Кор'хал.

— Обещание варварам? — Скепсис в голосе клан'гара был очевиден. — Долг чужим духам? — Его лицо напряглось, мышцы на скулах заиграли.

— Мы опять возвращаемся к теме твоего конфликта с кор'ханами, — сухо констатировал гигант.

— Конфликта нет. — Голос стал резким, как удар хлыста. — Только ненависть.

— Вот как? — Баг'ран приподнял бровь. — Ненависть ко всем коричневым сразу? Без разбора? Если бы я узнал причину, это многое бы...

— Мы здесь не для этого! — оборвал его Аль'гор. Голос дрогнул, сорвался. Кулак ударил по столу.

Тишина.

— Да, знаю. — Баг'ран заговорил спокойно, примирительно. — Ты решил найти мои слабые места. Но так уж вышло, что твоя собственная слабость тоже вышла наружу. Прорвалась, как гнойник. — Он наклонился вперед. — И если уж мы хотим быть откровенны, то моя история в обмен на кусочек твоей будет честной сделкой. Ты не находишь?

— Точно говорю с каким-нибудь трав'таком. — Аль'гор фыркнул, но злобы в голосе не было. Скорее усталость. Он потер виски, закрыл глаза. — Торгуешься, как на баз'заре. Но... — Глаза открылись. — Но ты прав. Кор'ханы — моя слабость. То, что никогда не даст мне покоя. Заноза в сердце.

Баг'ран приподнял бровь, ожидая продолжения. Молчал. Ждал.

— Нет никакой длинной истории. — Голос Аль'гора стал глухим, полным застарелой боли. Он смотрел в огонь, но видел явно что-то другое. — Все случилось во время чистки пустыни. Во времена Уршага. Эта тварь... — Голос дрогнул. — Убила слишком многих моих... тех, кого я мог бы назвать брат'хом. Пятерых. За один день.

Пауза. Треск поленьев в очаге.

— И да, я отрубил ему голову. Лично. Но это не вернуло мне утраченные жизни. — Он горько усмехнулся. — Мы же не какие-нибудь сектанты посреди пустыни. Не страж'локи, которые верят, что одну жизнь можно обменять на другую. Нет. Смерть — это конец. Их не вернуть. И даже свершившаяся месть не изменит этого. Не заполнит пустоту.

— Мудрые слова. — Баг'ран кивнул медленно. — Мне понадобились годы, чтобы познать подобное.

— Тебе? — Аль'гор удивленно вскинул брови. — Но ты ведь не убил Гром'зара. Твоя месть не свершилась.

— Не обязательно совершать месть, чтобы понять ее бесполезность. — Голос звучал спокойно, как поверхность озера в безветренный день. — Иногда достаточно носить ее в сердце годами, чтобы понять — она отравляет тебя сильнее любого яда.

— И ты не набросишься на него, если встретишь? — Сомнение в голосе было очевидным. — Не попытаешься свести счеты?

— Я отпустил прошлое. Разорвал оковы мести. — Баг'ран выпрямился. — А Гром... Минули долгие годы, и я ничего не слышал о нем. Возможно, он пал от меча иного хана. Возможно, состарился и умер в своей постели. Мне все равно.

Аль'гор прищурился, вглядываясь в голубые глаза напротив. Искал крупицы лжи, сомнения, затаенной ярости. Не нашел. Кивнул, принимая ответ.

— Если мы все прояснили... — Он откашлялся, возвращая разговор в прежнее русло. — Предлагаю вернуться к твоей истории. Ты вернулся в пустыню и?..

— И убивал кор'ханов согласно договору. — Голос был ровным. — Это ты хотел услышать?

Аль'гор улыбнулся — искренне. Смерть кор'ханов, даже в далеком прошлом, все еще согревала его израненную душу.

— Я убил столько, сколько требовалось. И не жалел. — Баг'ран сделал паузу, подбирая слова. — Не потому, что все еще считал их варварами. Нет. К тому времени я уже понял, что это другой народ. Разумный, самобытный, чуждый нашей культуре... Но все же народ. Такой же, как мы. — Он сцепил пальцы в замок. — Я не жалел, потому что верил — не я решал их судьбу. Теперь это делала сама пустыня, а я был лишь ее смиренным исполнителем. Инструментом высшей воли.

— Они все же смогли промыть тебе мозги... — разочарованно произнес Аль'гор, но без прежней злобы.

— Может, и так. — Баг'ран пожал плечами. — Но, смирившись с этой мыслью, жизнь моя стала проще. Несколько месяцев я странствовал по пустыне, и везде чест'гары принимали меня с почетом и уважением. Я нес в их ряды порядок. Справедливость. Осознание того, что любой нарушитель получит свою кару... неминуемо. — Его взгляд стал мечтательным. — Я познал жизнь в песках с другой стороны. Вкусил ее прелести, а не только боль и страдания, как в первый раз. Хорошо ел, общался с кор'ханами на равных, даже познал их дул...

При этих словах Аль'гор не смог сдержать гримасу отвращения. Лицо скривилось, словно он откусил гнилой плод. Но Баг, казалось, не заботился о его мнении на этот счет.

— А что же с достижениями? — спросил клан'гар, стряхивая наваждение. — Время ведь шло, песок сыпался сквозь пальцы. Твой новый отчет...

— Это терзало мои мысли все чаще и чаще. — Баг'ран нахмурился. — Как червь, точащий ствол дерева изнутри. Ведь, уходя, я так и не добился от Тарна новых инструкций. Он либо действительно не знал, чем еще можно удивить клан'гаров, либо... Либо это было его очередное испытание. Для меня самого.

— И что он сказал?

— Лишь краткую фразу: «Отдай свой долг пустыне, а там придумаешь что-нибудь». — Баг'ран развел руками. — Все. Больше ни слова.

— Полезный совет, — съязвил Аль'гор.

— Неделями я думал над тем, что может превзойти меня самого. Мою прошлую версию. — Взгляд стал сосредоточенным. — И каждый раз приходил к одному и тому же решению. Люди.

Услышав это слово, Аль'гор звучно рассмеялся. Смех был громким, раскатистым, почти истерическим. Он хлопнул ладонью по столу, откинулся назад.

— Если идея отправиться к кор'ханам тогда показалась мне безумной... — Он вытер выступившие слезы. — То это... Это просто апогей безумия! Вершина! Ты действительно решил, что можешь повторить свой трюк в рядах чуж'ханов?

— Я не думал о деталях... — Баг'ран выглядел почти смущенным. — Просто решил попробовать. Решил, что пора перейти от медленного, размеренного процесса к чему-то... стремительному. К чему-то...

— Безумному, — подсказал Аль'гор, все еще посмеиваясь. — К чему-то абсолютно, непростительно безумному.

— Да. — Баг'ран неожиданно улыбнулся. — Наверное, мне стоит согласиться с тобой в этот раз.

Он взглянул на свою белую ладонь. Поиграл толстыми пальцами, наблюдая, как тени пляшут между ними. Сжал их в кулак — медленно, задумчиво. Искал нужные слова, чтобы начать рассказ об очередной главе своей невероятной жизни.

Огонь в очаге вспыхнул ярче, словно тоже приготовился слушать.

Стальной великан

Месяц Снежень, 3023 год со дня очищения

Элтрания, южная граница близ орочьих пустошей

Первые лучи рассветного солнца коснулись горизонта, окрасив небо в холодные оттенки стали и янтаря. Свет, еще робкий и неуверенный, словно новорожденный, лениво скользил по бескрайнему пространству, где сталкивались два мира — два непримиримых врага, разделенных вековой ненавистью.

С одной стороны, великая пустыня отступала нехотя, цепляясь за каждую пядь земли потрескавшимися пальцами высохших русел и колючими когтями чахлых кустов. Воздух здесь все еще был сух и горяч, нес с собой призрачный вкус пыли и горечь умирающих оазисов. С другой — начинались земли людей, и природа, словно чувствуя невидимую границу, отвоевывала себе пространство тонким, но упрямым ковром изумрудной травы и россыпью далеких деревьев, укутанных утренней дымкой.

Между ними, как шрам на теле мира, возвышалась стена.

Ее исполинская белая толща, сложенная из массивных гранитных блоков — каждый размером с дом — покрылась алмазным инеем ночи. В лучах восходящего солнца он вспыхивал мириадами ледяных искр, превращая древнюю преграду в ослепительное видение. У подножия стены, там, где заканчивалась власть песков, природа вела свою тихую, но упорную войну: чахлые кустики и полусухая трава цеплялись за жизнь корнями, пытаясь отвоевать у пустыни еще хоть пядь земли.

Посреди этого величественного безмолвия выделялись центральные ворота — две огромные стальные створки, каждая толщиной с человеческую ладонь, плотно закрытые на массивный засов, сверкающий от ночного холода. Высоко наверху, на широких сводах стены, медленно двигались редкие фигурки часовых. Их размеренный шаг и клубы пара, вырывавшиеся при каждом выдохе, были единственным признаком жизни в этом застывшем мире.

Внезапно тишину разорвал торопливый лязг стали о камень. Из проема караульной башни, запыхавшись, выбежал воин в доспехах из потертой кожи и тусклого металла, с нашивками сержана на плече. Он взлетел по последним ступеням, словно преследуемый демонами, достигнув вершины стены. Его тяжелое дыхание волнами расходилось в холодном воздухе.

Остановившись, он уперся руками в колени, жадно глотая воздух, а затем выпрямился. Его глаза — карие, с паутинкой морщин в уголках — быстро обшарили горизонт: сначала пустынную сторону, где песок уже начинал мерцать от зарождающегося жара, потом зеленую, где туман еще цеплялся за верхушки деревьев.

Что-то не так, — пронеслось в голове. — Что-то чертовски не так.

— Грэм, что происходит? Зачем ты вызвал меня? — голос сержана прозвучал резко, с хриплым придыханием от быстрого подъема. Он потер заспанные глаза тыльной стороной латной перчатки, недовольно щурясь на разгорающийся рассвет. На щеке отпечатался след от подушки, а седеющая щетина торчала во все стороны.

Грэм, молодой дозорный с острым, как у ястреба, взглядом, не ответил сразу. Его фигура была напряжена, как натянутая тетива лука. Адамово яблоко дернулось, когда он сглотнул. Затем, не произнося ни слова, он молча указал рукой в сторону пустыни.

Где-то там, за волнистой линией песчаных холмов, сгущалось едва заметное темное пятно — живое, копошащееся, растущее на глазах, будто раковая опухоль на теле песков.

— Орки, сержан, — сказал он хрипло, не отрывая взгляда от горизонта. В голосе звучала смесь страха и какого-то болезненного восхищения. — Их становится все больше.

— Сколько? — бросил сержан, подходя к краю стены. Его сапоги глухо стукнули о камень.

— Десяток был полчаса назад. Сейчас уже раз в пять больше. И они все прибывают. Как... как муравьи к падали.

Командир нахмурился, морщины на лбу стали глубже. Без лишних слов он вырвал у подчиненного подзорную трубу — движение было резким, почти грубым. Холодный металл неприятно обжег ладонь. Стекло дрогнуло в руках, прежде чем он поймал фокус.

В окуляре, рваной, пульсирующей массой, клубилась у горизонта коричневая толпа. Дикие, свирепые фигуры, облаченные в обрывки кожаных доспехов и черное тряпье, двигались хаотично. Они жгли хилые костры из колючек и сухой травы, от которых в неподвижном утреннем воздухе тянулись тонкие струйки едкого, черного дыма. Их скудный лагерь был раскидан неравномерно, без всякого порядка — точно стая саранчи, готовящаяся к пиршеству.

Ничего нового, — с досадой подумал сержан, чувствуя, как напряжение в плечах немного ослабло. — Типичные дикие твари, коих здесь всегда было в избытке. Соберутся, повоют на луну и разойдутся.

Но тут его взгляд зацепился за что-то... неправильное. Блестящее. Большое.Невозможное.

В самом центре орочьей толпы, подобно стальному идолу древних богов, возвышалась фигура, не похожая на остальных. Гигант в тяжелой броне, каждая пластина которой сверкала в лучах восходящего солнца ослепительными искрами. Он стоял неподвижно, как памятник забытой эпохи, осколок ледяных земель посреди выжженной пустыни. Орки вокруг держали почтительную дистанцию в добрых десять шагов, не смея приближаться, словно боясь обжечься о его присутствие.

— Похоже, у них есть предводитель, — процедил сержан, медленно опуская трубу. В его голосе исчезла утренняя сонливость, сменившись жесткой, профессиональной тревогой. — Стальной великан... Не к добру это. Совсем не к добру.

— Может, поднимем тревогу? — спросил Грэм. Его голос дрогнул, выдавая волнение. Рука инстинктивно легла на рукоять сигнального рога, пальцы нервно барабанили по потертой кости. — Стрелки успеют занять позиции, подготовят оборону. Масло вскипятить, камни на стены поднять...

Сержан устало покачал головой, седые волосы на висках блеснули в утреннем свете. Он вновь поднял трубу к глазам, прищурившись.

— Спокойно, Грэм. Не горячись. Паника — наш главный враг сейчас, а не они. Если мы будем поднимать весь гарнизон каждый раз, когда у границы собирается стая орков, нас вскоре сочтут паникерами. А там и до снятия с должности недалеко. — Он помолчал, разглядывая сверкающую фигуру. — Подождем. Пока причин для тревоги нет. Они просто стоят. Может, ритуал какой справляют.

— Ну... если что, арбалет у меня заряжен, — буркнул Грэм, покосившись на свое оружие, прислоненное к зубцу стены. Сталь затвора поблескивала, смазанная свежим маслом.

— Вот и прекрасно, — не оборачиваясь, ответил сержан. Его внимание было полностью приковано к сверкающей на горизонте фигуре. — Ждем. Может, они сами разойдутся. Как обычно.

Два часовых замерли у зубцов, вглядываясь в далекий горизонт. Толпа орков колыхалась, словно темное море перед штормом. Ветер крепчал, трепал рваные флаги у подножия стены и выл в расщелинах камней, точно сама природа предчувствовала грядущее столкновение.

И тут от общей массы отделилась блестящая точка.

Она медленно двинулась к белым стенам — тяжелой, размеренной поступью, величественно и неумолимо, как движется лавина с горного склона.

— Сержан... это он, — выдохнул Грэм. Его лицо побледнело, веснушки выступили резче. В голосе прозвучала смесь страха и болезненного восхищения.

Старший вновь поднес трубу к глазам. Лоб его нахмурился еще сильнее, губы сжались в тонкую линию.

— Гигант. Идет один. — Он опустил трубу, потер переносицу. — Безумец.

— Может, переговоры?.. — неуверенно спросил дозорный, краем глаза поглядывая на арбалет. Пальцы уже тянулись к рукояти.

Сержан резко повернулся. В его взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с горькой усмешкой.

— С орками? — он презрительно фыркнул, и из ноздрей вырвался пар. — Они не говорят, парень. Они жрут и убивают. Вот и вся их философия.

Тем временем гигант приближался. Каждый его шаг отзывался в камнях стены глухим, ритмичным эхом — словно удары погребального колокола. Песок взлетал фонтанами из-под тяжелых сапог. Он пересек невидимую линию — рубеж, куда обычно долетали стрелы с высоты стен.

— Хватит ждать, — сорвался Грэм. Его молодое лицо исказилось решимостью. Пальцы дрожали от адреналина, но он поднял арбалет, прицелился и выстрелил.

Болт со свистом рассек воздух и вонзился в песок в добрых десяти шагах от цели. Фонтанчик пыли взметнулся и тут же осел. Великан даже не повернул головы — продолжал идти тем же размеренным шагом.

— Не понял намека, — скривился дозорный. Лицо покраснело от досады. Он лихорадочно перезарядил арбалет, взвел тетиву. Второй болт лег ближе — в пяти шагах. Но эффект был тем же. Полное игнорирование.

Сержан выругался сквозь зубы и взял свой арбалет. Старое, проверенное оружие легло в руки привычно. Его усмешка была сухой, нервной:

— Придется бить в тушу... Посмотрим, как ему это понравится.

И будто услышав вызов, орк внезапно остановился.

Затем произошло нечто невероятное. С его спины с грохотом соскользнул огромный щит — круглый, в половину человеческого роста. За ним — второй, не меньше. Металл звякнул о металл. Теперь в каждой руке великана было по стальному заслону, а третий все еще прикрывал спину.

— Проклятье... — выдохнул сержан.

Гигант присел, мышцы на ногах вздулись буграми даже сквозь доспех. Земля вздрогнула, когда он оттолкнулся. Песок взметнулся тучей. Он перешел на бег — и это было страшно. Черная громада неслась вперед, набирая скорость, сверкая сталью в лучах солнца. Арбалетные болты один за другим врезались в щиты — звенели, высекали искры, отскакивали бессильно, как дождь от скалы.

— Агнисар помоги нам... — вырвалось у Грэма. Арбалет в его руках дрогнул.

Великан бежал прямо к воротам. Не просто орк, не просто враг — само воплощение войны, выкованное из стали и ярости. Каждое его движение было выверенным и чудовищно мощным. Доспехи лязгали в такт бегу, шаги гулко били по утрамбованной земле, и казалось, что сама крепость содрогается от его приближения.

Люди на стене беспомощно сжимали рукояти арбалетов. Болты заканчивались. Ужас поднимался к их сердцам холодной волной, как тень рассвета — неумолимо и безжалостно.

К воротам шел не воин. К воротам шел вестник смерти.

Сержан очнулся первым — годы службы дали о себе знать. Он рванул с пояса сигнальный рожок — старый, потертый, с вмятинами от прошлых битв — и быстро поднес к губам.

Гулкий протяжный звук разорвал утреннюю дремоту крепости, эхом отразился от стен. Один сигнал, другой — и стало ясно: тревога настоящая. Боевая.

Внизу крепость ожила, как потревоженный улей. Отряд стрелков, только поднявшихся после ночной смены, бросил недоеденные завтраки и рванул к лестницам. Миски с кашей полетели на столы, кружки опрокинулись. Оруженосцы оказались проворнее: десятки юных парней ловко карабкались на стены по узким лестницам, протягивали заряженные арбалеты ждущим рукам, взводили тетивы, готовили связки болтов.

Воины, еще недавно сонные и вялые, теперь стояли плечом к плечу. Блестящие наконечники болтов ощетинили белую гряду стены, как иглы разъяренного дикобраза. Дыхание — учащенное, прерывистое. Глаза жадно шарят по пустыне, ища цель.

Но цель... исчезла.

Перед ними была лишь пустыня, тянувшаяся до самого горизонта, где солнце уже начинало набирать силу.

Тишина. Лишь хлопки флагов да свист ветра в зубцах. И тяжелое дыхание десятков глоток.

Запыхавшийся варден взлетел на стену, перепрыгивая через две ступеньки. Его круглое лицо раскраснелось от бега, на лбу выступил пот. Взгляд метался по лицам бойцов, по пустоте за стеной. Он резко опустил арбалет, недоуменно бросив:

— Кто трубил? В кого стрелять?! Где враг, чтоб его?!

— Отставить панику, Ластор, — раздался спокойный голос. Сержан вышел из-за толпы стрелков, что сгрудились ближе к краю. Его воины замерли, вслушиваясь в странный ритмичный звук, доносящийся снизу.

— Что за... — начал варден, но сержан резко поднял руку, приложив палец к губам. Ластор замолчал на полуслове. И лишь тогда расслышал: удары. Глухие, упорные, методичные — словно внизу кто-то долбил камень огромным молотом.

— Слышишь? — прошептал сержан. — Эта тварь там, у подножия. Прямо под нами.

— Орк?.. Один? — Ластор нахмурился, не веря своим ушам. Брови поползли вверх.

— Один, — кивнул сержан. Он подошел к краю, осторожно выглянул. — Но какой! Весь в доспехах, как стальная черепаха. Щит спереди, щит сзади, еще один в руках. Руки и ноги — толще моей головы. Появился на горизонте и двинул прямо к нам. Один.

— Безумные твари... — Ластор покачал головой. — Но чего мы ждем? Пока он стену прогрызет? Где смола? Где камни?

Сержан хмыкнул, потирая щетинистый подбородок.

— Да не прогрызет он ее. Эти стены строили еще праотцы — три локтя чистого гранита. Я уже отправил сигнал к воротам. Там его быстро встретят. Смола, камни, алхимический огонь — знаешь сам. Обычный прием.

Варден кивнул, вспоминая. Сколько раз он видел, как орочьи толпы гибли под воротами в кипящей смоле и раскаленном масле. Черные тела корчились в агонии, ломались под каменными глыбами, тонули в зловонном дыму алхимического пламени. Зрелище не для слабонервных.

— Стреляли по нему? — спросил он, стараясь звучать небрежно, но в голосе проскользнуло любопытство.

Сержан поморщился, словно вспомнил что-то неприятное. Махнул рукой и пошел вдоль стены, жестом призывая Ластора следовать. Их шаги были быстрыми, но не спешными — движение опытных воинов, знающих, что бой близко, но паниковать рано.

— Стреляли. Весь колчан высадил Грэм. Болты не берут — щиты держат все. Как заговоренные.

— Подготовился, значит... — тихо пробормотал варден, поспевая за ним. — Не похоже на орков. Они обычно прут напролом, как бараны.

— Он и не похож, — глухо ответил сержан. Остановился, повернулся к вардену. — Я видел глаза под шлемом, когда он ближе подошел. Голубые, как лед. И кожа... белая. Белее снега.

Ластор вскинул голову. В его взгляде мелькнула тень сомнения, смешанная с надеждой.

— Так, может, он...

— Нет, — отрезал сержан, угадав мысль. — Не человек. Никто из людей так не бегает. Никто из наших не поднимет такие щиты одной рукой, а уж доспехи... — Он покачал головой. — Они весят как добрая лошадь. Минимум.

И шаги их снова зазвучали по камню, все ближе к воротам. Внизу удары становились громче, настойчивее.

Наконец они добрались до башни над воротами — массивного каменного зуба, нависшего над входом. Несколько воинов уже сняли тяжелую дубовую заслонку и, точно зачарованные, смотрели вниз через бойницу на странное действо у подножия стены.

— Какие вести? — сержан толкнул ближайшего стрелка локтем. Тот вздрогнул, оторвавшись от зрелища. — Пора бы уже гостя смолой угостить, а вы все глазеете, как девки на ярмарке.

— Не готово еще наше угощение, — лениво ответил стрелок, вновь прилипая к бойнице. Его голос звучал странно — смесь страха и восхищения. — Поздно костер под котлом развели. Теперь ждать, пока закипит.

— А камни? Что с камнями?

— Пробовали. — Стрелок пожал плечами. — Он отбивает щитами. Ловко так, знаете ли. То же самое со стрелами — отскакивают, как горох. Даже пару кислотных склянок бросили — только доспех зашипел малость, да и все. Дымок пошел и затих.

— Братья, если мы с одним орком не справимся — позор нам будет до скончания веков, — простонал кто-то из толпы. Несколько человек поддержали ропот, загудели. Но сержан резко поднял руку, и все смолкли.

— Значит, так. Держим строй. Дисциплина! Как только смола закипит...

Но закончить он не успел.

— Смотрите! Он уходит! — выкрикнул молодой стрелок, привставая на цыпочки.

И правда — внизу что-то изменилось. Удары прекратились. Стальной гигант рыкнул — звук был похож на рев раненого медведя — перехватил щиты поудобнее и, тяжело разворачиваясь, рванул прочь от ворот. Его шаги гулко отдавались в камнях, песок летел фонтанами.

— К оружию! — одновременно заорали сержан и варден. Их голоса слились в один боевой клич.

Воины встрепенулись, как соколы, увидевшие добычу. Вновь вскинули арбалеты, заняли бойницы. Механизмы защелкали, тетивы натянулись.

— Целься! По готовности — огонь!

Сначала редкие выстрелы — торопливые, неточные. Затем плотный, дисциплинированный залп обрушился на стальную фигуру. Воздух наполнился свистом болтов. Щиты взметнулись, принимая удары. Болты срывались искрами с металла, скользили по изгибам доспеха, некоторые цепляли ноги и плечи, оставляя вмятины. Но великан все еще шел. Упорно. Неумолимо.

— Толстые щиты, мать их! — взревел варден, швыряя разряженный арбалет оруженосцу. — Он уйдет, если так пойдет! Где тяжелые болты?!

Словно в ответ на его слова, двое оруженосцев, красные и запыхавшиеся, протащили по лестнице тяжелый дубовый ящик. Петли заскрипели, когда они сорвали замок. Крышка со стоном распахнулась, и внутри — десятки длинных болтов с наконечниками толщиной в руку, каждый словно выкованный из цельной скалы.

— Бронебойные, — выдохнул один из старших стрелков. Его глаза загорелись. — Их берегли для осадных машин. Я думал, они так и сгниют в арсенале...

— Сейчас не сгниют! — рявкнул варден. — Заряжай, живо!

Град обычных стрел иссяк. Наступила короткая, обманчивая пауза — затишье перед бурей. Великан рвался вперед, уверенный, что враг исчерпал боезапас.

Но вдруг новый залп прорезал воздух — тяжелый, зловещий, со звуком разрываемой материи.

Первый бронебойный болт ударил в щит с силой тарана. Дерево и сталь задрожали, затрещали. Второй, третий — и через миг первый щит треснул пополам и выскользнул из окровавленных пальцев, падая на песок.

Второй залп — и второй щит пробит насквозь. Болты впились в сочленения доспеха, разрывая кожаные ремни. На песок закапала густая темная кровь — сначала редкие капли, потом струйки.

Толпа на стене взревела от восторга. Кулаки взметнулись вверх.

Гигант пошатнулся, но устоял. Он отступал и теперь — каждый шаг отдавался болью. Еще один залп — и последний щит на спине, пробитый насквозь в трех местах, не выдержал. Рухнул, подняв облако пыли. Дюжина болтов торчала из доспеха великана. Он захромал, потерял скорость. Кровь оставляла темный след на песке.

— Добиваем! — крикнул варден, лично заряжая арбалет.

Но стрелы уже ложились реже — бронебойные кончились, обычные не причиняли серьезного вреда. Великан, пошатываясь упорно рвался в пустыню несмотря ни на что.

— Все-таки ушел... — разочарованно выдохнул Ластор. Он опустил арбалет, вытер пот со лба.

— Чепуха, — парировал сержан, хотя в голосе звучала неуверенность. — Ты его видел? Он же как еж ощетинился нашими болтами. С такими ранами в пустыне не живут. Сдохнет от потери крови. Или от жажды. Или шакалы доедят.

— Орки живучи, — пробормотал варден, глядя на удаляющуюся, спотыкающуюся фигуру. — Особенно такие.

Сержан махнул рукой, отгоняя сомнения:

— Не нам об этом думать. Наше дело — защищать стену. В отчет запишем: атака была — атака отбита. Нападающий смертельно ранен при отступлении. Точка.

— А что он взял? — спросил один из стрелков, закрывая тяжелую заслонку. — Зачем вообще приходил?

— Камень отколол, — хмыкнул другой. — Здоровенный кусок. И флаг сорвал с древка. Видел — намотал на руку.

— Сдохнуть за кусок белого камня и выцветшую тряпку... — Сержан сплюнул через зубец стены. — Только настоящий орк мог на такое решиться. Безмозглые твари.

Но в глубине души, глядя на кровавый след, уходящий в пустыню, он чувствовал странное беспокойство. Что-то было не так в этом нападении. Что-то неуловимо необычное даже для орков.

Трапеза воспоминаний

Глав'град, настоящее

— Даже не знаю, Баг'ран, — медленно начал Аль'гор, откинувшись на спинку массивного кресла. Кожа заскрипела под его весом. Густые брови сошлись на переносице, а в уголках глаз проступила усталость орока, привыкшего взвешивать каждое слово. — Восхищаться этой историей... или порицать ее.

Он чуть подался вперед, и огонь очага заплясал в его зрачках, превращая их в два тлеющих угля.

— Так ведь и рождаются легенды, — он словно пробовал слова на вкус, как опытный трав'нир свежесделанное варево. — Легенды, что обегают весь Твер'горн быстрее степного ветра, добираются до самых дальних деревень и фортов. Но что они несут с собой? Восторг? Уважение? Почтение?

Клан'гар выдержал долгую паузу, пристально изучая лицо воина напротив. Ожидал ответа — но Баг'ран молчал, сохраняя привычное холодное спокойствие. Лишь едва заметное подрагивание мышцы на скуле выдавало его напряжение.

Тогда Аль'гор тихо усмехнулся — уголок рта дернулся вверх, но в этой усмешке не было и тени веселья:

— Среди кор'ханов — несомненно. Может быть, и среди трав'таков. Но мы... — он обвел рукой командную ставку, словно включая в это «мы» всех невидимых советников и стратегов, — мы иные. — Костяшки пальцев глухо стукнули по столешнице, подчеркивая каждое слово. — В моем окружении многие сочли бы твой поступок глупостью. Бессмысленным риском ради... чего? Куска ткани?

Баг'ран слегка приподнял подбородок. Его ледяные глаза стали острее, как лезвия, выхваченные из ножен:

— Многие. Но не ты?

— Нет, не я. — Аль'гор покачал головой, и седеющие пряди упали на лоб. Он откинул их резким, почти раздраженным движением. — Но и восхищаться я не стану. Иначе какой же я клан'гар? Должен же я сохранять видимость благоразумия.

Они замолчали.

В тишине слышно было только потрескивание поленьев — сухое дерево стреляло искрами, точно салютуя их разговору. Огонь метался по камням очага, вырывая из темноты то одно лицо, то другое, превращая их в маски из света и тени. Аль'гор задумчиво барабанил пальцами по столешнице — ритм был неровный, рваный, выдавая ход его мыслей.

— Ты вернулся домой, — произнес он наконец, и в голосе прозвучало что-то похожее на зависть, — с обрывком алого знамени и историей, что осталась в памяти каждого орока от мала до велика. Это и был твой план? Прославиться?

— Не было плана. — Баг'ран чуть нахмурился, морщины на лбу стали глубже. Его голос был тих, но в нем звучала сталь. — Я просто пошел к людям. Хотел говорить — они начали стрелять. Хотел войти — не пустили. — Он пожал плечами, жест вышел на удивление человеческим. — Проверил их стены на прочность, воинов — на смелость и подготовку. Все остальное... вышло само собой.

Аль'гор склонил голову набок, как хищная птица, разглядывающая добычу. Глаза прищурились до узких щелок.

— И в итоге ты получил лишь камень в качестве трофея... и раны, которые должны были убить любого. Но не убили тебя.

На лице Баг'рана мелькнула тень — не то боли, не то воспоминания о боли. На мгновение он словно вновь ощутил жар чужих стрел, пронзающих плоть, раскаленный металл, вгрызающийся в мышцы. Скулы напряглись, челюсти сжались, пальцы сами собой свернулись в кулак — костяшки побелели.

— Ничего нового, — сказал он наконец, и голос прозвучал глухо. — Я привык выживать там, где другие гибнут. Их оружие оказалось крепким... острым... но и я был не слаб. Восстановился быстрее, чем ожидал сам. Лечение совпало с возвращением. Удачно.

— А результат предсказуем, — усмехнулся Аль'гор, но усмешка была горькой. — Новый титул, новые почести, новые песни у костров...

— И новые полгода на поиски очередного испытания, — холодно дополнил Баг. В голосе прозвучала усталость вечного странника.

— И как ты ими распорядился? — Взгляд клан'гара стал острее, пронзительнее. Он подался вперед, локти оперлись о стол.

Баг'ран уже открыл рот, губы дрогнули, готовые выпустить слова, но...

Дверь в командную ставку резко распахнулась, петли взвыли, как раненый зверь.

Дел'зар — уверенный, грациозный, с повадками прислужника из богатого дома — вплыл внутрь. В каждой руке он нес по тяжелому подносу, мышцы на предплечьях вздулись от напряжения. Он ставил их медленно, нарочито церемонно, искоса поглядывая то на хозяина, то на гостя — проверяя реакцию. Металлические крышки звякнули о массивную столешницу с музыкальным перезвоном.

Затем — театральная пауза.

Дел'зар ухватился за ручки и рывком сорвал крышки. Облако пара взметнулось вверх, и сразу в помещении поплыл густой, теплый, дурманящий аромат.

На подносах дымились огромные куски мяса ящера — золотистая корочка блестела в свете факелов, как начищенная броня. Сок стекал в глубокие деревянные чаши, собираясь янтарными лужицами. Сверху — щедрые куски сливочного масла из молока пустынного грак'шура, от которого шел сладковатый травяной запах с нотками свежести. И россыпь мелко нарезанных пустынных кореньев — красных, желтых, фиолетовых — как драгоценные камни на золоте мяса.

— Варг'ны, ваш ящер, — произнес дел'зар с гордостью мастера, представляющего шедевр. Грудь его чуть выпятилась вперед. — В сливочном масле грак'шура, с травами Великой пустыни. По рецепту, который передавался в нашем клане...

Но Баг'ран уже не слушал.

Он невольно задержал дыхание. Ноздри расширились, втягивая аромат. Воспоминания нахлынули внезапно, как песчаная буря — стремительно и неотвратимо. Жаркие вечера среди чест'гаров. Костры, над которыми дулы вешали куски еще сырого, кровоточащего мяса. Терпкий запах дыма горящих трав. Смех мал'горнов, звонкий и беззаботный. Хриплые песни воинов. Треск жира на углях...

Он словно снова слышал эти голоса, чувствовал сухой ветер пустыни на коже, ощущал, как песок скрипит на зубах. Как давно это было? Год? Два? Казалось — целая жизнь.

Голод толкнул его изнутри — такой настоящий, первобытный, что даже руки дрогнули. Желудок сжался в тугой узел.

Аль'гор заметил это — конечно, заметил. Ничто не ускользало от его внимательного взгляда. Глаза клан'гара стали торжествующими, как у игрока, выигравшего крупную ставку. Губы растянулись в довольной улыбке. Он кивнул дел'зару — короткий, властный жест. Тот мгновенно поклонился, развернулся на каблуках и вышел, оставив их вдвоем с дымящимся пиршеством.

Клан'гар не стал тянуть с церемониями. Он схватил нож, отрезал огромный кусок мяса — сок брызнул на стол — и поднес ко рту. Клыки впились в плоть с хищным рвением.

Баг'ран последовал его примеру.

Они ели жадно, яростно, как степные стервятники над свежей добычей. Разрывали мясо руками, не стесняясь. Горячий сок стекал по пальцам, капал на стол, оставляя жирные пятна на дереве. Масло таяло на губах, пряности жгли язык приятным огнем. Мясо было идеальным — нежным внутри, с хрустящей корочкой снаружи.

Они переглядывались поверх костей, кивали друг другу в немом согласии:сейчас не нужны слова. Сейчас есть только еда, только этот момент, только память о пустыне, воплощенная в каждом куске.

Аль'гор оторвал особенно сочный кусок, и капля жира скатилась по его подбородку. Он не стал вытирать — продолжил есть с первобытным наслаждением. Баг'ран грыз хрящ, наслаждаясь хрустом. Сейчас они были не клан'гаром и прославленным воином — они были просто двумя орками, вернувшимися к истокам.

Когда последняя кость была обглодана дочиста, когда последняя капля сока была слизана с пальцев, они откинулись на спинки кресел. Воздух в ставке стал густым от запаха мяса, специй и дыма. Сытость разлилась по телу теплой волной.

Аль'гор вытер губы тыльной стороной ладони — жест вышел на удивление простым, почти грубым. Затем усмехнулся:

— Символично, не находишь? Пусть с этим ящером завершится и твоя история в пустыне. — Он облизал палец, снимая последние капли жира. — Ведь твое последнее испытание уже не имело ничего общего с песками и кор'ханами. Совсем другой мир. Другие цели.

Баг кивнул, медленно выдыхая. Сытость делала его расслабленным, почти сонным.

— Ты знаешь эту часть пути. Отчеты Тен'шай наверняка были... — он поискал слово, — исчерпывающими. Может, опустим ее? К чему повторять известное?

Аль'гор всплеснул руками — жест вышел театральным. Брови взлетели вверх, на лбу появились морщины возмущения:

— Ни в коем случае! — Он стукнул кулаком по столу, чаши подпрыгнули. — Ты узнал мою слабость — даже вопреки моему желанию. А теперь сам хочешь скрыть свою? Так не пойдет!

— Если ты уже знаешь... к чему это? — В голосе Баг'рана прозвучала усталость.

— Отчеты — это сухие строки на кожаном пергаменте. Факты без души. — Глаза Аль'гора сузились, стали хитрыми. — А услышать от тебя — совсем иное. Я хочу знать детали. Эмоции. То, что не попадает в официальные бумаги. — Он внезапно наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шепота. — Какой она была, когда ты впервые ее встретил? Что ты почувствовал? Я хочу знать все.

Он откинулся назад, но тут же снова подался вперед, словно его дернули за невидимую нить:

— Но подожди... Есть вопрос, что мучает меня сильнее. Грызет, как червь. — Пауза. — Как ты вообще до этого додумался? Чья это была идея?

Баг'ран откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло под его весом. В уголках губ мелькнула усмешка — едва заметная, как утренний иней.

— Мне вновь помогли.

— Опять Гор'кан? — В голосе Аль'гора прозвучала тень сомнения, смешанная с любопытством.

— Нет. — Баг'ран покачал головой. — Тарн исчерпал свои идеи. Признался, что больше не знает, что предложить. Но именно тогда, словно сама судьба вмешалась, в форт вернулся Рек'халлин. Его очередной год в Совете закончился, и отдых совпал с моим прибытием.

Аль'гор кивнул — медленно, задумчиво. Пальцы забарабанили по столу новый ритм.

— Конечно. Конечно! Такая тонкая, изощренная мысль могла принадлежать только этому старому шам'магу. — В голосе звучало уважение, смешанное с опаской. — Значит, он посеял в тебе зерно. Дал направление. И путь снова повел тебя к трав'такам?

— Да. — Баг'ран потянулся к кувшину с водой, сделал глоток. — Только у них было достаточно знаний, чтобы воплотить его... редкую идею. Времени оставалось мало — песок в часах бежал быстро. И я сразу направился в срединные земли. К их главной свит'мор. К средоточию мудрости.

— И там ты встретил ее, — выдохнул Аль'гор. Это был не вопрос.

Баг'ран кивнул. Взгляд его стал далеким, словно он смотрел сквозь стены ставки, сквозь время.

— Там я встретил ее.

Живые скрижали

Срединные земли трав'таков, обитель мудрости близ Центр'града, прошлое

Лесная тропа петляла между деревьями, будто сама выбирала дорогу — то ныряла под низко склонившиеся ветви, то выскакивала на солнечные прогалины, то сужалась до едва заметной нити. По краям ее густо обнимала зелень: влажная трава, усыпанная росой, разросшийся папоротник с резными листьями, колючие кусты диких ягод, цеплявшиеся за одежду. Все это казалось живым коридором, ведущим куда-то в самое сердце леса, в его сокровенную тишину.

Звуки окружали шаги воина плотным коконом. Птицы перекликались в кронах — то звонкая трель, то хриплое карканье, то мелодичный посвист неведомой пташки. Их голоса сплетались в причудливую симфонию, будто пернатые перебрасывались короткими фразами на своем, птичьем языке. Где-то в стороне хрустнула ветка под лапой невидимого зверя — может, волка, а может, и чего похуже. Над ухом пронеслось назойливое жужжание — рой мошкары кружил в солнечном луче, как пылинки в янтаре.

В спину все еще отдавался далекий гул — ревущая река, чей шум отрезал все, что осталось за ней. Крики большого града, шум снующей толпы, рыночный говор торговцев — все это осталось по ту сторону водной преграды. Казалось, сама река встала стеной между шумной суетой цивилизации и этим спокойным, первозданным местом.

Баг'ран шагал уверенно, но без спешки. Его новый доспех — подарок впечатленных клан'гаров — поблескивал в просветах листвы, ловя солнечные блики. За спиной возвышалась рукоять тяжелого двуручного меча, покачиваясь в такт шагам. Он шел окутанный этим спокойствием и просто размышлял — редкая роскошь для воина его калибра.

Впервые за многие годы его ждала задача, не похожая на привычные испытания. Никаких сражений с превосходящим противником. Никакой крови, брызгающей на жадный песок пустыни. Никаких предсмертных хрипов поверженных врагов. Лишь стены, увешанные свитками, пыльные книги с ломкими страницами и престарелые трав'таки, которые считали себя носителями древней мудрости.

Мудрости, — мысленно фыркнул Баг'ран. — Которую они выставляют напоказ, как тор'гаш — свой товар.

Вскоре его взгляд наткнулся на деревянный указатель. Доска была свежеструганной, пахла смолой. Аккуратные буквы, выведенные уверенной рукой:

«Тропа мудрых приведет к обители знаний»

Под строкой — стрелка, указывающая вперед, в зеленую глубину леса.

Баг хмыкнул, сдвинув густые брови. Самоуверенность трав'таков всегда удивляла его. Они возомнили, что именно они — единственные носители мудрости всего Твер'горна? Их слова звучали громко, как барабанный бой, но были ли они наполнены истинным содержанием?

Шаги увели его дальше по извилистой тропе, и мысли сами собой свернули в сторону. Он представлял, что ждет его впереди: полгода среди свитков и пергаментов. Придется склоняться над символами, которые сперва будут казаться хаосом — бессмысленным сплетением черточек и завитушек. Он будет зубрить их до рези в глазах, до головной боли, пытаться складывать в слова, искать в них скрытый смысл.

Это будет не бой с мечом в руке. Не кровь, фонтаном бьющая из рассеченной артерии. Не хруст ломающихся костей под ударом кулака. Это будет иной вызов — чуждый его природе, непривычный до оскомины. Испытание, где единственным оружием станет терпение, а единственной броней — упорство.

И лишь со временем, медленно, мучительно медленно, из этих символов начнут проступать образы. Сначала отдельные слова, потом фразы, потом — целые миры, скрытые за красочными знаками.

Баг'ран поморщился от этой мысли, но не замедлил шаг.

Тропа неожиданно вывела его на просвет. Перед ним открылась поляна — неестественная, будто вырубленная гигантским топором. На месте могучих деревьев торчали лишь сухие пни, обнаженные и беззащитные. Но они не были мертвыми — каждый пень был испещрен красками, резьбой, странными знаками. Яркие мазки сияли на потемневшей древесине, превращая кладбище деревьев в... в нечто иное.

Между пнями — целая россыпь предметов, разложенных с явным умыслом. Детские игрушки, вырезанные из мягкого дерева: грум'тулы с гривами из соломы, куклы в лоскутных платьях, деревянные мечи. Разноцветные ленточки, привязанные к колышкам, трепетали на ветру, как стая экзотических птиц. Картины на грубой бересте изображали сцены из жизни трав'таков — охоту, праздники, ритуалы. Чучела лесных зверей, украшенные венками из трав и полевых цветов, смотрели стеклянными глазами.

Все это походило на баз'зар, созданный руками сотен мастеров. Каждый предмет кричал о себе, требовал внимания, тянул взгляд в свою сторону.

Баг остановился, медленно поворачивая голову. Его взгляд скользил от одного экспоната к другому, пытаясь понять замысел. Все было пестро, шумно для глаз, избыточно. В этом ощущалось отчаянное желание показать себя миру — будто сам лес превратился в витрину, где выставлено все самое яркое, самое примечательное.

Показуха, — подумал он. — Как и следовало ожидать.

Дальше, за этой полосой разукрашенных пней, вырастала серая каменная стена. Высокая — в три роста орка, массивная, сложенная из грубо отесанных блоков. Но даже она не избежала украшательства. Плющ и дикий виноград оплетали камни, скрывая суровость кладки под зеленым покровом. Лишь местами холодный гранит выглядывал из-под листвы, напоминая о том, что это все же крепость, а не сад.

Над стеной виднелись верхушки деревьев — но не обычных. Их кроны были золотистыми в лучах заходящего солнца, стволы — идеально прямыми, как колонны. Даже отсюда было видно, что это не дикий лес, а нечто возделанное, окультуренное.

В центре стены зиял широкий проход, обрамленный массивными колоннами. И вот они-то поразили Баг'рана больше всего. Колонны были вырезаны так искусно, что походили на настоящие стволы деревьев — с корой, сучками, даже следами от птичьих гнезд. Только приглядевшись, можно было понять, что это камень, а не дерево.

На колоннах были начертаны письмена. Крупные, четкие, выведенные с явным старанием.

Баг подошел ближе, прищурился и прочел:

«Вековая мудрость содержится в сих стенах. Мудр не тот, кто прочел, а тот, кто понял. Да узришь духов ты, смиренно приняв письмена эти».

Ниже — еще несколько изречений, каждое напыщеннее предыдущего.

Уголок губ воина дернулся в усмешке. Слишком показное. Слишком вычурное. Слишком... трав'такское.

В его родных землях ороки тоже умели читать. Учили философию боя, тактику осады, стратегию войны. Но редко кто выставлял знания напоказ, как драгоценности в лавке тор'гаша. Истинная мудрость хранилась внутри: в памяти муд'веков, в сердцах воинов, в делах клан'гаров. Там, где глубина не кричит о себе, но незримо ведет народ вперед.

Трав'таки же... Баг покачал головой. Менее образованные в своей массе, более дикие, порой прямолинейные, как удар дубиной. Но стоило нескольким грамотным собраться в круг — и вот они уже воздвигли обитель мудрости, развесив ее девизы на каждой стене. Он знал: большинство их сородичей не отличили бы учение одного философа от другого, один духовный путь от следующего. Для них все это было «мудрыми словами» — и точка.

Размышляя об этом, Баг шагнул в проход. Холодный камень обнял его с двух сторон, температура упала на несколько градусов. За спиной остался теплый лес, впереди открылся просторный внутренний дворик.

Там, на вымощенной камнем крытой площади, стояли несколько трав'таков в грязно-зеленых мантиях. Капюшоны скрывали лица, но Баг чувствовал их взгляды. Завидев его, они синхронно склонили головы — жест был отрепетирован до автоматизма. Кивнули почтительно, но тут же отвели глаза, словно боясь встретиться с ним взглядом.

— Где я могу найти старшего свит'гара? — голос Баг'рана прозвучал твердо, с металлическими нотками. — Хозяина этого места?

Трав'таки переглянулись — быстрые, нервные взгляды из-под капюшонов. Один из них, самый молодой судя по осанке, медленно поднял руку и указал направление — в глубину комплекса.

Баг двинулся туда, не оглядываясь. Но за спиной тут же послышался шепот — тонкий, скользкий, как шелест сухих листьев. Слов разобрать он не смог, да и не пытался. Знал по опыту: о нем будут судачить, пока он не скроется из виду.

Любезность или страх? — подумал он. — Истинное уважение или напускная вежливость, прикрытая маской учености?

Серый коридор уходил вглубь здания, петляя, как кишка. Стены дышали прохладой и сыростью, словно вытянутые из самых недр земли. Камень местами покрылся бархатным мхом, в трещинах притаился плющ, пустивший бледные корешки в швы между блоками. Тусклый свет масляных ламп тонкими бликами скользил по полу, создавая игру теней.

Баг'ран шел медленно, осторожно, вбирая в себя атмосферу этого места. С каждым шагом шум внешнего мира отдалялся, растворялся, пока не исчез совсем. Осталась лишь тягучая, вязкая тишина — та, что бывает в древних храмах и заброшенных склепах.

Коридор сделал последний поворот и вывел его в просторный зал.

Пустота ударила в глаза. Здесь не было никого — лишь гулкое эхо его собственных шагов. В центре стояла массивная каменная стойка, похожая на алтарь. На ней — раскрытая книга, чьи пожелтевшие страницы слегка колыхались от сквозняка, шедшего откуда-то сверху.

По стенам тянулись картины в тяжелых рамах. Идиллические пейзажи: изумрудные леса без единого сухого листка, хрустальные водопады без пены и брызг, золотые поля без сорняков. Между картинами вился плющ — но не дикий, а явно подстриженный, направленный умелой рукой. И везде, на каждой свободной поверхности — надписи. Назидательные строки, повторяющиеся с маниакальным упорством.

Баг'ран задержал шаг, всматриваясь в картины. Пейзажи казались слишком правильными, слишком идеальными. Словно художники боялись показать мир таким, какой он есть — с грязью под ногами, с ветром, ломающим ветви, с дождем, превращающим тропы в болото.

Это не раздражало воина, но вызывало легкую усмешку. Красота на показ, — подумал он. — Мир, каким они хотят его видеть, а не какой он есть.

Он сделал несколько шагов к каменной стойке — и в этот миг понял, что за ней все это время кто-то стоял.

Фигура была настолько неподвижна, что сливалась с тенями. Старый, высокий трав'так в коричнево-серой мантии цвета древесной коры. Капюшон скрывал верхнюю часть лица, но Баг видел острый подбородок и тонкие губы. Одежда сливалась с камнем стен, поза — с окружающим покоем. Лишь глаза выдавали живое присутствие: внимательные, цепкие, с искорками хитрости в глубине.

Баг остановился в трех шагах, выдержал паузу, затем кивнул:

— Приветствую. Ты ли Форк'тон-Знающий?

— Я ждал тебя, гигант с юга. — Голос прозвучал тихо, но отчетливо. Сухой, как шелест старого пергамента, но с металлическими нотками.

Баг нахмурился, брови сошлись на переносице:

— Ждал? Но о моей миссии никто не должен был знать.

На морщинистом лице старика появилась насмешливая складка — не то улыбка, не то гримаса:

— Слухи разносятся быстрее ветра, молодой воин. Быстрее, чем ты думаешь. — Он чуть склонил голову, и в глазах блеснула хитринка. — Но не стану играть с тобой в загадки, как любят делать мои собратья. Рек'халлин — мой старый брат'х по переписке. Он известил меня о твоем прибытии письмом, что обогнало тебя на целую неделю. Я уже в курсе твоей задачи и помогу, чем смогу.

Баг сдержанно кивнул, чувствуя волну благодарности к шам'магу. Снова старый лис избавил его от долгих объяснений, от необходимости доказывать свои намерения, от бюрократической волокиты.

— Это новая для меня сфера, — признался он, и в голосе не было привычной для воина бравады. — Я не знаю, с чего начать. Как браться за то, в чем не смыслишь.

Форк'тон улыбнулся — на этот раз искренне, тепло:

— Я слышал о твоих подвигах, Баг'ран. Все слышали. — Он обошел стойку, приблизился. — И понимаю, каково это — от клинка перейти к перу. От крови — к краскам. Но ты ведь лед'гар. Ваш народ славится не только силой, но и умом. Ты справишься.

Баг слегка склонил голову, принимая и похвалу, и скрытый в ней вызов.

— Начало всегда утомительно, — продолжил трав'так, сцепив пальцы за спиной. — Особенно когда речь идет о новом языке. Символы кажутся бессмысленными закорючками. Звуки — нечленораздельным мычанием. Смыслы ускользают, как рыба из рук. Все представляется бездной без дна. — Он сделал паузу. — На первом этапе нужен проводник. Тот, кто поведет тебя через эти дебри.

Старик поднял костлявую руку и кивнул в сторону маленькой двери в дальней стене — Баг и не заметил ее раньше, скрытую в тени.

— И я дам тебе такого проводника.

Они двинулись к двери. Шаги гулко отдавались под каменными сводами, множась эхом.

— Я доверю тебе мою младшую лед'лину. — Голос Форк'тона неожиданно потеплел, в нем появились отеческие нотки. — Цветок моей старости. Свет моих дней. Она мудра не по годам и предана знаниям, как никто другой.

Баг вскинул бровь — жест вышел резким, почти оскорбленным:

— Ты дашь мне в проводники молодую дулу? — Недоверие в голосе было очевидным. — Я ожидал кого-то... иного. Опытного наставника. Седого муд'века.

Фор'тон тихо рассмеялся — звук больше походил на кашель:

— Старого и высохшего, как я? С трясущимися руками и слезящимися глазами? — Он покачал головой. — Я мог бы, конечно. Но поверь старику — она подойдет тебе куда лучше. Она молода, как и ты...

— Я уже не так молод, как тебе кажется, — перебил Баг'ран.

— Знаю. — Форк'тон остановился, повернулся к нему. — Наследник древнего рода. Я слышал о вашей... особенности.

Баг'ран нахмурился. Складка между бровей стала глубже:

— Особенности? О чем ты?

— Твое тело. — Старик окинул его долгим, изучающим взглядом. — Ты ведь стареешь медленнее, чем прочие орки. Намного медленнее. Разве сам не знал?

В груди Баг'рана что-то кольнуло — не то тревога, не то предчувствие.

— Нет. — Слово вырвалось резче, чем он хотел.

— Вот как... — Форк'тон кивнул сам себе, словно что-то подтверждая. — Я должен был догадаться. Даже у вас, лед'гаров, с вашими свит'талами и арх'кладками, нет таких источников, как здесь. — Он снова двинулся вперед. — Идем. Я покажу тебе кое-что. И расскажу то, что тебе следует знать.

Коридор постепенно светлел. Серые стены сменились песочными, затем почти белыми. В конце забрезжил мягкий, золотистый свет — не холодный отблеск ламп, а что-то живое, теплое.

Они вышли наружу — и Баг'ран замер.

Перед ним раскинулась роща, но не обычная. Это был сад, созданный десятками поколений трав'ниров. Каждая ветвь была подстрижена с ювелирной точностью. Каждый куст обрезан так, чтобы создавать причудливые фигуры. Деревья выстроились идеальными рядами, как воины на параде.

Но больше всего поражали стволы.

На коре каждого дерева были вырезаны строки. Сотни, тысячи строк. Буквы и символы покрывали стволы от корней до первых ветвей. Рубцы от резьбы были заполнены светящейся краской — голубой, зеленой, золотой. Слова горели в полумраке мягким светом, пульсировали, словно живые.

Сверху кроны смыкались в плотный полог, почти не пропуская дневной свет. Стены по периметру сада отбрасывали дополнительные тени. И в этом искусственном сумраке письмена сияли, как звезды на ночном небе — яркие, четкие, завораживающие.

Баг остановился, не в силах отвести взгляд. Впервые за долгое время он почувствовал... благоговение? Нет, скорее изумление. Холодок пробежал по коже, заставив волоски на руках встать дыбом.

Все вокруг сияло письменами. Каждый ствол был исписан до последнего вершка. Мерцание букв создавало иллюзию движения — казалось, сами деревья дышат светом, выдыхают слова в окружающий воздух. Это был не просто сад. Это была библиотека под открытым небом, бесконечная и непостижимая.

Форк'тон остановился рядом, развел руками. Жест не был театральным — скорее, исполненным сдержанного достоинства:

— Вот о чем я говорил. — Голос звучал негромко, но в нем слышалась гордость. — Наша мудрость хранится здесь, на этих стволах. Она незыблема и почти вечна. Ее невозможно сжечь, как ваши книги. Невозможно украсть, как свитки. Невозможно переписать по чьей-то прихоти. — Он сделал паузу. — Даже вы, лед'гары, со своими огромными свит'толами, не способны постичь всю глубину того, что собрано здесь. Чтобы по-настоящему погрузиться в эту мудрость, нужно жить среди Стволов. Годами. Десятилетиями.

Слова были напыщенными, но из уст старого трав'така они не звучали пустым бахвальством. Он не пытался унизить собеседника — скорее, придавал вес самому месту, облекал его величие в слова.

— Именно поэтому ты здесь, Баг'ран. — Форк'тон медленно опустил руки. — Ты мог бы изучать язык чуж'ханов и в своих ледяных чертогах. У вас есть книги, кожаные свитки. Но качество... — Старик чуть улыбнулся. — Только мы способны дать тебе истинное качество. Глубину понимания. И Рек'халлин знал это, когда направлял тебя именно ко мне.

— Понимаю. — Голос Баг'рана прозвучал хрипло. Он откашлялся. — Но все же... Ты говорил о недоступных мне знаниях. О том, что я — наследник древнего рода. — Он помедлил. — Когда-то и сам Рек'халлин намекал на нечто подобное... но потом замолчал. Не стал развивать тему.

Старый трав'так наклонил голову. В его глазах блеснуло одобрение:

— Да-да. Вижу огонь любопытства в твоих глазах. Значит, ты готов слушать. — Он сцепил руки за спиной. — Так слушай же. Твоя кожа — это знак. Клеймо. Показатель твоей родословной. Белый, как свежий снег — редчайший цвет в наше время. Но когда-то... — Голос стал тише. — Когда-то он был куда более привычным. Ты ведь слышал легенду о Тринадцатом клане?

— Ее знают все мал'горны. — Баг'ран пожал плечами. — Но это сказка для малышей. Кланов всегда была дюжина. Священное число.

Форк'тон покачал головой — медленно, словно сожалея о чужом невежестве:

— О, нет. Тут я поспорил бы с тобой, молодой воин. Многое в легенде — преувеличение, даже ложь. Но в каждой лжи есть зерно истины. Нужно лишь уметь отделить плевелы от зерен.

— И ты хочешь сказать... — Голос Баг'рана стал жестким, как сталь. — Что я из того самого Тринадцатого клана? Из сказки? — Он фыркнул. — Но как это возможно? Даже если он и существовал — а я в этом сомневаюсь — его давно нет. Все его ороки мертвы. Прах. Забытые имена.

— Этого я не знаю. — Форк'тон пожал плечами, и мантия зашуршала. — Не всеведущ я, при всей моей учености. Но твоя кожа... — Он пристально посмотрел на Баг'рана. — Она кричит о том, что ты не из нашего мира.

Баг нахмурился. Лоб прорезали глубокие морщины:

— Я не понимаю. Что значит — не из вашего мира?

— Никто не понимает. — Голос старика стал простым, почти обыденным. — Если бы я знал точный ответ, сказал бы прямо, без обиняков. Но у нас есть лишь крохи. Обрывки. Твоя белоснежная кожа. Отсутствие сведений о твоих предках — словно они появились из ниоткуда. Да древние легенды о родах, что жили когда-то в веках.

Баг шагнул ближе. Движение вышло резким, почти угрожающим:

— Тогда расскажи мне эту легенду. Полностью. Без утайки.

Форк'тон кивнул и жестом пригласил следовать за собой. Они двинулись дальше между сияющих стволов. Путь петлял — то вправо, то влево, словно сама роща слушала их разговор и уводила подальше от возможных свидетелей.

— Давным-давно... — начал свит'гар. Голос его изменился, стал глубже, словно он читал по невидимой книге. — В ледяных землях было тринадцать кланов. Не двенадцать, как сейчас. Территории их были разделены поровну, и сила их была велика. Каждый клан владел своими тайнами, своими ритуалами, своими путями к могуществу.

Он сделал паузу, обошел особенно яркий ствол.

— Но в те времена беда пришла к ледяным оркам. Страшная беда. Мал'горны стали умирать при рождении — один за другим, без видимых причин. А те немногие, кто выживал, рождались... измененными. Их кожа теряла сияющую белизну и становилась серой, как пепел. Способности угасали, словно огонь без дров. Так появились те лед'гары, которых мы видим сегодня.

— Но они кажутся нормальными, — возразил Баг. — Сильными. Хорошие воины, мудрые клан'гары, искусные куз'зары...

Форк'тон остановился, повернулся к нему. Взгляд стал строгим, как у Тарна, объясняющего нерадивому коргу:

— А тебе есть с чем сравнивать? Ты видел лед'гаров прошлого? Знаешь, на что они были способны?

Баг замолчал. Медленно покачал головой.

— Значит, ты не можешь судить о силе своих предков. — Голос старика смягчился. — Но вернемся к истории. Не все смирились с вырождением. Не все приняли его как неизбежность. Некоторые кланы считали, что это проклятье духов. Кара за некий забытый грех. Слухи множились, как грибы после дождя. Обвинения летели во все стороны. Но я не стану повторять то, во что сам не верю.

Они снова двинулись вперед.

— Итог был таков: Тринадцатый клан ушел. Собрал своих орков — всех до единого — и покинул ледяные земли. Исчез в одну ночь, словно его и не было. Они искали место, где духи не смогут убивать их потомков. Где проклятье не достанет их.

— Но куда они могли уйти? — Голос Баг'рана звучал напряженно, словно ответ был жизненно важен. — На юге — вечные льды и океан без края. Там только смерть. По бокам континента — те же безбрежные воды. Ни островов, ни земель. На севере — чуж'ханы. Они бы никогда не пропустили целый клан орков. Вырезали бы до последнего младенца.

— Не знаю. — Форк'тон развел руками. — Честно говоря — не знаю. Это всего лишь древняя легенда, дошедшая до нас через века. Может, верить в нее и не стоит. Может, это просто сказка, придуманная, чтобы объяснить необъяснимое.

Он остановился, развернулся к гиганту лицом:

— Но... — Палец поднялся вверх. — Мы стоим среди этой мудрости. Среди знаний тысячелетий. И я смотрю на тебя. Твоя кожа бела, как первый снег. Твоя сила сравнима с лавиной. Твои способности... Я не слышал ни про одного орка — ни лед'гара, ни трав'така, ни даже кор'хана — который выдержал бы все, что выпало тебе. И выжил.

— Но мои достижения... — Баг покачал головой. — Это ведь уже было. Кто-то до меня прошел эти испытания. Я лишь повторил чужой путь.

— Кто? — Фор'тон прищурился. — Назови имена. Трав'таки, что становились берс'ханами? Да, были. Кор'ханы, что в одиночку атаковали крепости чуж'ханов? Тоже были. Но кто сделал все это? Кто прошел все пути сразу?

Баг'ран молчал. Ответа не было.

— Никто из них не сделал все это. — Старик поднял палец. — Никто не выжил бы, пройдя через все испытания подряд. Кроме тебя.

Форк'тон сделал шаг ближе:

— Вот! Ты сам это подтверждаешь. Ты — наследник древнего рода. Крови, что сильнее нашей. Чище. Древнее.

Баг замер. В груди что-то сжалось — не то страх, не то восторг. Сердце забилось чаще, кровь зашумела в ушах.

Неужели правда? — пронеслось в голове. — Неужели я действительно... из другого мира? Из легенды?

Эти слова он слышал и прежде. Рек'халлин с его загадочными намеками. Рок'таннин с сплетнями и слухами. Даже Грах'мор — серый гигант, сказавший это прямо в лицо. Но он отмахивался, не придавал значения. Считал преувеличением. Лестью. Попыткой объяснить необъяснимое.

Теперь же все складывалось в единую картину. Мозаика собиралась по кусочкам.

— И что же мне с этим делать? — вырвалось у него. Голос прозвучал хрипло, надломлено. — Что мне делать с этим знанием?

Форк'тон мягко усмехнулся — в улыбке не было насмешки, только понимание:

— А что ты можешь сделать? Изменить прошлое? Найти свой исчезнувший клан? — Он покачал головой. — Нет. Просто прими это. Живи дальше. Осознай то, что не в силах изменить, и используй свой дар. Так, как делал всегда. Так, как умеешь только ты.

Баг кивнул, но мысли продолжали роиться в голове, как потревоженный улей. Они шли дальше между сияющих стволов, и каждый шаг давался с трудом. Привычные цели — стать сильнее, заслужить уважение, выполнить задание — отступили на второй план. Их место заняла древняя загадка его происхождения.

Словно сама жизнь приподняла краешек завесы, позволила заглянуть за край... но не дала ответов. Только новые вопросы.

И от этого тайна стала еще мучительнее.

Впереди, у небольшого дерева с золотистой корой, Баг'ран заметил фигуру в зеленой мантии. Она сидела на толстых корнях, выступающих из земли, склонившись к письменам на стволе. Тонкий палец водил по знакам слева направо, губы беззвучно шевелились — читала.

Сначала Баг решил, что это мал'горн — молодой трав'к, постигающий мудрость предков. Но когда фигура поднялась, встряхнув капюшоном, стало ясно — это дула.

Молодая, стройная, с той грацией движений, что отличает утонченных представителей высших каст. Оранжевые глаза светились живым огнем — не тусклым, как у большинства трав'таков, а ярким, искрящимся. Лицо было мягким, почти нежным. Аккуратные клыки не портили облик, а лишь подчеркивали улыбку — застенчивую, но искреннюю. Из-под капюшона выпала тонкая рыжая коса, блеснув в свете красочного сияния символов.

— Это моя лед'лина. — Голос Форк'тона потеплел, в нем зазвучала отеческая гордость. — Ив'шай-Видящая. Лучшая из моих коргов.

Дула поклонилась — движение вышло легким, текучим, женственным:

— Приветствую прославленного воина юга. — Голос звучал мелодично, с легкой хрипотцой.

Ее глаза сияли эмоциями, которые Баг'ран не смог сразу прочесть. Скромность, смешанная с любопытством. Легкое восхищение — но не слепое, а осознанное. И что-то еще, спрятанное глубже. Интерес? Влечение? Он не мог сказать точно.

— Ив, это Баг'ран-Бел'гар, наш гость из ледяных земель. — Форк'тон жестом указал на воина. — Тебе предстоит помочь ему в непростой задаче. Он хочет освоить язык иной расы, и времени у него, как я понимаю, в обрез.

Баг кивнул, подтверждая. Движение вышло резким, военным.

— Я верю, — продолжил свит'гар, глядя на свою ученицу с теплотой, — ты справишься. Станешь для него лучшим проводником в мир чужого слова.

Старый трав'так развернулся и зашагал прочь, оставив их вдвоем среди сияющих стволов. Его шаги быстро растворились в шелесте листвы, и вскоре они остались наедине.

Ив'шай улыбнулась еще раз — чуть шире, увереннее. Но не заговорила первой. Ждала, пока гость сам начнет разговор. В этом чувствовалось хорошее воспитание.

Баг'ран ощутил непривычное смущение. Он знал, как бросаться в бой против превосходящего противника. Как давить врага силой или хитростью. Как прорываться сквозь строй щитов. Но вот как заговорить с юной дулой, чтобы не испугать ее своей прямотой? Не оттолкнуть грубостью?

Вздохнув, он решил начать издалека:

— Неужели это правда... — Он обвел рукой сияющие стволы. — И мне придется часами бродить по лесу, читая тексты на коре? Как... — он поискал слово, — как незрелый трав'к в стане?

Ив рассмеялась. Звук был чистым, звонким, как серебряный колокольчик:

— Многие думают так, впервые попав сюда. — Она прикрыла рот ладонью, сдерживая смех. — Представляют себе месяцы блужданий от дерева к дереву.

— И они правы? — В голосе Баг'рана прозвучала обреченность.

— Некоторые — да. — Она кивнула, и рыжие косы качнулись в такт. — Но большинство — нет. На стволах хранится лишь самое редкое, самое сокровенное. Тайные знания. Забытые истории. Пророчества. — Она махнула рукой. — Для изучения чужого языка они не нужны. Это было бы... как учиться плавать в океане. Утонешь раньше, чем поймешь первое слово.

Баг нахмурился, переваривая сказанное:

— И как же мне выучить язык чуж'ханов? Если не здесь?

— О, у нас есть обычные книги. — Ив'шай улыбнулась ободряюще. — На бумаге из тростника. Кожаные свитки привычные тебе. Даже каменные таблички для самых важных текстов. Все с основами, с простыми словами, с картинами для начинающих. Этого более чем достаточно для начала.

Она сделала паузу, изучая его лицо.

— Но скажи... какой именно язык ты хочешь учить?

— Разве их несколько? — Удивление в голосе Баг'рана было неподдельным. Брови взлетели вверх.

— Нам известно целых пять. — В голосе дулы прозвучала гордость знающего.

Баг переступил с ноги на ногу. Тяжелые сапоги хрустнули по гравию. Он думал, что путь будет прямым, как удар копья. Но тот вдруг раздвоился, рассыпался веером возможностей.

— Вижу, ты озадачен. — Голос Ив'шай стал мягче, понимающе. — Давай я расскажу. Присядем?

Она опустилась обратно на корни, подобрав полы мантии. Жестом пригласила его сесть рядом. Баг'ран помедлил — доспех был тяжел и неудобен для сидения на корнях — но все же опустился. Металл скрипнул.

Ив наклонила голову, и на губах заиграла лукавая улыбка:

— Чуж'ханы, как и мы, делятся на племена. На расы. И у каждой — свой язык, своя письменность, свои традиции. — Она подняла руку, загибая пальцы. — Есть люди — самые многочисленные. Есть гномы — приземистые и упрямые. И есть эльфы — высокие и надменные.

— Но это три, а не пять. — Баг'ран нахмурился, считая в уме.

Оранжевые глаза девушки весело блеснули:

— Ты наблюдателен! — Она рассмеялась тихо, мелодично. — Хороший знак для будущего корга. Слушай дальше. Низ'ханы — те, кого они сами зовут гномами — живут в горах на севере. Их речь... — Она поморщилась. — Северный низкий диалект. Тяжелый и грубый, будто камень, который они вечно долбят. Слова скрежещут, буквы трещат. Говорят, от их речи может заболеть горло.

Баг'ран хмыкнул. Звучало правдоподобно.

— Ос'тары, или эльфы, — народ лесов и дальних окраин. — Ив продолжила, явно наслаждаясь ролью наставницы. — Их язык — древневысшее наречие. Плавный, как лесной ручей. Певучий, как птичья трель. Но трудный для чужака — слишком много оттенков, слишком много скрытых смыслов.

Она чуть наклонилась к нему, понизив голос до заговорщического шепота:

— А люди... они хитрее. Говорят, сразу на двух языках. Один — общий. Им пользуются почти все чуж'ханы для торговли и дипломатии. Простой, прямой, без изысков. А другой — дальневосточный диалект. Особый, тайный. Им владеют лишь те, что живут за Великими горами, в их дальних землях.

Баг'ран машинально коснулся рукояти меча за спиной — жест неосознанный, привычный:

— Уже четыре... — пробормотал он, продолжая считать. — А пятый?

Ив'шай замялась. Ее улыбка померкла, как солнце, скрывшееся за тучей. В глазах промелькнула тень — не то страха, не то благоговения:

— Пятый язык считается... забытым. Точнее, утерянным. Запретным. — Она понизила голос еще больше. — Это наречие темных. Язык смерти и мрака. Язык тех, кто служит Бездне.

Баг'ран фыркнул — резко, презрительно:

— Мы не боимся смерти. Она — часть жизни. И духи наши — не все светлые и добрые. — Он сжал кулак. — У меча две грани. Отмахиваться от одной, признавая лишь другую — глупость.

— Мой кров'гар думает так же. — Ив кивнула в сторону, куда ушел Форк'тон. — Знание не может быть злым или добрым. Оно просто есть. Но дело не в нас, не в нашем отношении. — Она покачала головой. — Этот язык отвергли сами люди. Они боятся его. Проклинают тех, кто пытается им пользоваться. Сжигают на кострах.

— Глупцы. — Одно слово, но в нем — целый приговор.

— Может быть. — Ив'шай пожала плечами. — А может, просто не готовы смотреть в Бездну. Не каждый способен на это. — Она вздохнула. — В любом случае, изучить этот язык невозможно. У нас остались лишь обрывки. Редкие тексты, полустертые временем. Без основы, без ключа их не понять. Это как пытаться сложить картинку, имея лишь десяток разрозненных кусочков.

Баг'ран помолчал, переваривая информацию. Затем спросил прямо:

— А люди на северной стене, у границ пустыни... на каком языке они говорят?

— На общем. — Улыбка вернулась на лицо Ив'шай. — Как и большинство людей-воинов. На нем говорят почти все: люди-торговцы, низ'ханы в своих крепостях, даже многие ос'тары, когда выходят из своих лесов.

— Значит, выбор сделан. — Баг'ран кивнул решительно. — Универсальный язык. Доступный. Практичный.

— Мудрое решение. — Одобрение в ее голосе было искренним. — Но позволь спросить... — Она помедлила, подбирая слова. — Зачем тебе это? Зачем воину твоего уровня учить язык врагов?

— Вся моя жизнь состоит из задач. — Голос Баг'рана стал ровным, механическим. — Я выбираю цель и иду к ней. Преодолеваю препятствия. Достигаю. Выбираю новую.

— Я не о том. — Ив'шай мягко покачала головой, косички качнулись. — Я спрашиваю не о задаче. Я спрашиваю о мечте. — Ее глаза стали мечтательными. — Я, к примеру, учила общий язык годами. Не по приказу, не ради награды. Я мечтала однажды поговорить с человеком. По-настоящему поговорить. Понять его мысли, его культуру, его душу. Узнать, как он видит мир. Чем живет. О чем мечтает.

— Достойная цель. — Баг'ран кивнул формально.

— Не цель, Баг'ран. — В ее голосе прозвучала легкая грусть. — Мечта. Есть разница.

Он кивнул снова — на этот раз медленнее, задумчивее. Эта дула была не как прочие трав'таки. В ее словах звучала глубина, которую он не ожидал встретить. Утонченность мысли. Философия, облеченная в простые слова.

— Думаю... — Он замялся, что было для него непривычно. — Думаю, я бы хотел еще раз выйти к северной стене. К той самой, где меня встретили стрелами. — Молчание. — И заговорить с чуж'ханами на их языке. Чисто, без акцента. Грамотно. Так, чтобы у них челюсти отвисли от изумления. — Уголок губ дернулся. — Может, тогда они не станут сразу стрелять. Выслушают. Дадут шанс.

Ив засмеялась — звонко, радостно, от души:

— Вот это я понимаю! Это и есть первый шаг к моей мечте — диалог вместо стрел. Понимание вместо страха. — Смех стих. — Может, через пару лет ты и сможешь...

— Нет. — Слово прозвучало резко, как удар меча о щит. — У меня нет столько времени. Полгода — вот мой срок. А теперь и того меньше. Дорога отняла недели.

На лице Ив'шай отразилось чистое, неподдельное изумление. Глаза расширились, рот приоткрылся:

— Полгода? Баг'ран... это... — Она покачала головой. — Это невозможно. Новый язык за такой срок... Даже самые одаренные тратят годы. Минимум год на основы, еще год на грамматику, третий — на произношение...

— Многие говорили мне «невозможно». — В голосе воина прозвучала сталь. — И все же я справлялся. Всегда справлялся.

Она покачала головой упрямо:

— Одно дело — выжить там, где пали другие. Сила, выносливость, воля — это твое. Но здесь... — Она постучала себя по лбу. — Здесь нужно другое. Память. Усидчивость. Время. Твоя сила тут не поможет. Мышцами язык не выучишь.

Баг'ран усмехнулся — впервые за разговор искренне:

— Может, во мне скрыты и другие таланты. Неизведанные. Спящие. — Он наклонил голову. — Проверим?

Улыбка расцвела и на ее лице — яркая, как весенний цветок:

— Давай проверим! — Энтузиазм в голосе был заразителен. — Кто знает? Может, ты удивишь не только врагов, но и меня.

Она вскочила на ноги — движение было легким, пружинистым. Схватила его за руку и потянула за собой:

— Пойдем! Начнем прямо сейчас. Я покажу тебе книгу с картинами — мы зовем ее чуж'бук'зар. Безумно простая, но с нее начинают все. — Она потянула сильнее. — Поймешь ее — и это будет первым шагом. Маленьким, но важным.

Баг'ран поднялся, позволяя ей вести себя. Ее ладонь в его руке была теплой, чуть шершавой от работы с пергаментом. Уверенной.

И впервые за долгое время он не думал о конечной цели. О том результате, к которому нужно мчаться, сметая все преграды. Он думал о пути. О процессе. О том, что дорога к знаниям, казавшаяся скучным зубрением, может оказаться... интересной? Увлекательной?

И все это — благодаря той, что сейчас вела его к новому испытанию. Испытанию разума, а не тела.

Может, — подумал он, — может, эти полгода будут не такими мучительными, как я ожидал.

Они шли между сияющих стволов, и письмена провожали их мягким светом. Словно само знание благословляло их путь.

Шепот судьбы

Территория клана Даль'мор, Край'форт, прошлое

Хижина шам'мага Рек'халлина-Дух-Веда приютилась у самого края форта, словно старый ледяной волк, забившийся в самую глубь норы. Крошечная избушка, сложенная из древних стволов южного железного дерева — того самого, что не гниет веками. Могучие круглые бревна, пропитанные вечной мерзлотой орочьего юга, казались неподвластными времени. Трещины змеились по коре, мох забился в щели между венцами, но прочность оставалась прежней — как у старого воина, покрытого шрамами.

Маленькие окошки, затянутые мутной слюдой, впускали скудный свет. Он падал косыми полосами на пол, больше похожий на призрак солнца, чем на его живое дыхание. В углу громоздилась каменная печь — большая, приземистая, занимавшая добрую половину комнаты своим темным массивом.

У окна стоял стол — тяжелый, грубо вытесанный топором, но надежный, как скала. Столешница была испещрена порезами, пятнами от красок, следами от горячих кружек — вся история жизни шам'мага, записанная на дереве. В противоположном углу темнел шкаф, заваленный кожаными свитками, пожелтевшими картами и ветхим тряпьем. Там царил не порядок, а творческий хаос — тот особый беспорядок, в котором хозяин находит любую вещь с закрытыми глазами.

Рядом ютилась алхимическая стойка: глиняные горшочки с плотно притертыми крышками, туго завязанные мешочки с сушеными травами, несколько стеклянных пузырьков с густыми настоями. От них исходил терпкий, острый запах — смесь ледяного мха, трав срединных земель и чего-то неуловимо магического.

В печи тихо потрескивал огонь, языки пламени лениво лизали почерневшие поленья. На окнах догорали тлеющие лучины в глиняных плошках, источая слабый, мерцающий свет. Воздух был густым, вязким, пропитанным ароматом трав и дыма. К этому примешивался тот особый запах, который невозможно описать иначе как «запах магии» — озоновая свежесть с металлическим привкусом.

За окнами, как всегда, царствовал мороз. Трескучий, яростный, не знающий пощады южный холод грыз стены, пытаясь просочиться внутрь.

Баг'ран сидел на широкой лавке у двери, привалившись спиной к стене. Доспех он снял еще у порога — здесь, в этом доме, не было нужды в броне. Его взгляд медленно скользил по знакомой обстановке, и в груди поднималась странная смесь чувств — ностальгия, смешанная с удивлением.

Здесь ничего не изменилось. Абсолютно ничего.

С тех самых дней, когда он, еще молодым ханом с горящими глазами, точно так же сидел у входа и наблюдал за старым шам'магом. Тогда Рек'халлин казался древним — сутулая спина, морщинистое лицо, движения, полные старческой осторожности. И вот теперь, спустя годы, он выглядел... точно так же. Словно время обходило его стороной, не решаясь тронуть.

Шам'маг привычным жестом поставил на огонь большой почерневший котел — тот самый, что помнил еще его предков. В котел уже легла горсть свежего снега, взятого у крыльца.

Баг прикрыл глаза. Он знал, что будет дальше — видел это сотни раз. Рек'халлин неторопливо растопит снег, дождется, пока вода закипит, и заварит кай'рот. Настоящий кай'рот — крепкий, насыщенный, с терпким вкусом хвойных игл и горчинкой редких кореньев. Не ту бледную подделку, что подают в травнях. Не дешевую смесь из травяных лавок. А истинный напиток воинов, собранный собственными руками в глухих чащах южных лесов.

Гигант глубоко вдохнул, и память услужливо подкинула вкус того первого глотка — еще из мал'линара. Как обжигал он горло, как согревал изнутри, как шум в голове стихал, уступая место кристальной ясности.

Но что же изменилось? — думал Баг'ран, разглядывая сутулую фигуру у печи. — Почему все осталось прежним?

За эти годы Рек'халлин вырос — но не телом, а положением. Из рядового шам'мага дальнего клана он превратился в верховного шам'мага всей Ледяной Орды. Стал членом Великого Совета — одним из тех, кто решает судьбы народа. Каждый год уезжал в столицу, жил там среди роскоши каменных крепостей, власти и почета. Один год — в мраморных залах Глав'града, другой — здесь, в забытом духами форте на краю мира.

Баг'ран задумчиво посмотрел на низкий, прокопченный потолок. Старик мог бы потребовать большего — имел полное право. Просторный каменный дом в сердце форта с высокими сводами. Личного дел'зара для прислуживания. Дюжину коргов, готовых исполнить любую прихоть. Он мог бы жить так, как подобает его рангу: в тепле, в изобилии, окруженный подобострастием и славой.

Но он оставался здесь. В полуразвалившейся хибаре на отшибе, там, где начинал свой путь десятилетия назад.

Баг'ран невольно усмехнулся.Старый упрямец, — подумал он с теплотой. — Всегда был странным. И, возможно, именно поэтому стал тем, кем стал.

— Рад, что ты решил навестить старика после своих странствий. — Звучный голос вырвал Баг'рана из раздумий. Все такой же, как в памяти — пропитанный легкой вуалью магии и чем-то неуловимо тревожным.

Баг поднял взгляд, встретился глазами с шам'магом. Улыбнулся:

— Как я мог пройти мимо? — произнес он просто.

Это место и этот орок были связаны с ним узами крепче стали. Здесь, в этой прокопченной хижине, он всегда находил то, чего не было больше нигде — безусловное доверие и покой.

— Клан'гары подождут еще день, — добавил он, пожав плечами. — Отчет никуда не денется.

Полгода, — мелькнуло в голове. — Уже полгода прошло с нашей последней встречи.

Рек'халлин рассмеялся — сухой, скрипучий звук. И подмигнул, как любил делать в редкие минуты веселья:

— Ты стал мудрее, корг. Наконец понял: спешка редко приводит к желаемому результату. — Он покачал головой. — Торопливость — удел молодых и глупых.

Шам'маг склонился над котлом, где снег уже превращался в воду, пуская пузыри. Полез на полку, пошарил среди мешков и горшочков. Нашел тяжелый тряпичный мешок с вышитыми рунами — там хранился сушеный кай'рот. Развязал тесемки, поднес к носу, глубоко вдохнул. Лицо его просветлело, как у орка, взявшего в руки свое оружие после долгой разлуки.

— Ну что ж... — Он обернулся к Баг'рану. — Твое путешествие? Успешно, полагаю?

Баг кивнул. Коротко, по-военному. Подробности были не нужны — он знал, что шам'маг прочитает все необходимое в его глазах, в осанке, в ауре.

— Уже думаешь о новом испытании? — Рек'халлин прищурился хитро, как старый снежный лис.

— Хотел бы. — В голосе Баг'рана прозвучала досада. — Но, как и раньше, не могу представить, каким оно должно быть. Что еще осталось? Что я не попробовал? — Он развел руками. — Даже десятки книг и свитков, что я перечитал у трав'таков, ничего не прояснили.

Шам'маг усмехнулся — звук вышел довольным. Отмерил щедрую горсть кай'рота, бросил в кипящую воду. Котел зашипел, выпустив облако ароматного пара. Губы старика зашевелились, бормоча слова на древнем наречии — том самом, что использовали первые орки. Пламя под котлом вспыхнуло ярче, взметнулось вверх. Вода закипела с гулким рокотом, как будто в ней проснулся дух огня.

Рек'халлин накрыл котел тяжелой крышкой и опустился в свое кресло напротив огня. Старое дерево скрипнуло под его весом. Долго смотрел на Баг'рана — изучающе, оценивающе, словно взвешивал что-то на невидимых весах.

— Пришло время заняться чем-то серьезным, — наконец произнес он. Голос стал глубже, весомее. — Приключения, испытания, сражения... — Он махнул рукой. — Все это никогда не было целью. Понимаешь? Это лишь ступени твоей лестницы. Инструменты. Настоящая цель лежит дальше. Там, где не помогут ни меч, ни ярость, ни даже хитрость.

Баг'ран молчал. Знал по опыту: прерывать шам'мага сейчас — все равно что обрывать нить, ведущую к истине. Лучше слушать.

Рек'халлин поднялся, подошел к котлу. Снова помешал отвар длинной деревянной ложкой, затем щелкнул пальцами. Воздух вокруг его руки задрожал, искры пробежали между пальцев. Магия прошла волной — невидимая, но ощутимая, как порыв ветра. Огонь под котлом взревел, превратившись в столб пламени. Вода забурлила яростно, наполняя комнату густым паром.

В мал'линаре Баг'ран думал, что это просто трюк. Фокус для впечатлительных гостей. Но с годами понял: именно так рождается настоящий кай'рот. Насыщенный силой, крепкий, как сталь. Такой, какой невозможно получить простым кипячением.

— Я скажу тебе то, что не должен говорить никому. — Рек'халлин вернулся к креслу, но не сел — остался стоять, нависая над сидящим воином. — Этого пока не знают даже клан'гары в центре. Возможно, не знает вообще никто на всем юге.

Пауза. Долгая, тягучая, как мед. Шам'маг явно смаковал момент.

— Недавно в земли трав'таков прибыл странник. — Голос стал тише, заговорщицким. — Необычный странник. Прибыл из-за стены.

Баг'ран дернулся, как от удара. Глаза расширились:

— Чуж'хан? Человек?

Шам'маг кивнул медленно, торжественно. Опустился в кресло, сложил руки на коленях:

— Это событие, Баг'ран. Историческое событие. — Он наклонился вперед. — Люди, похоже, готовы. Они хотят говорить. Хотят... контакта. Вопрос только в том — готовы ли мы?

Усмешка тронула тонкие губы, и в голосе прозвучала хитрая нотка.

Баг'ран нахмурился, лоб прорезали глубокие складки. Он перебирал в памяти все известные истории — и не нашел ни одной с хорошим концом. Все попытки контакта заканчивались одинаково: чуж'ханы погибали в песках пустыни или на границах Срединных земель. Кор'ханы убивали их ради забавы, чест'гары — из древней ненависти, трав'таки — из подозрительности и страха. До ледяных земель люди просто не доходили. Никогда. Ни разу за всю историю.

— И ты думаешь, этот странник... доберется до нас? — Сомнение в голосе было очевидным. — Живым?

— Я уверен. — Рек'халлин выпрямился в кресле. — Он сам изъявил желание. Прямо заявил о намерении достичь ледяных земель. Судя по письму, что я получил от местных дур'зов по ту сторону хребта, он весьма... настойчив.

— Невероятно... — Баг выдохнул, покачав головой. Мир словно перевернулся. — Но какое это имеет отношение ко мне? Я воин, не гул'зар.

Шам'маг улыбнулся. Тонко, многозначительно, как будто ждал именно этого вопроса:

— Самое прямое отношение. Ты готовился к этому всю жизнь. Просто не знал об этом.

— Встретить человека здесь, у нас? — Баг'ран вскинул бровь. — Поговорить с ним? Но с этим справится любой...

Рек'халлин рассмеялся — громко, от души. Покачал головой:

— Нет-нет. С этим справится Совет. Встретят, выслушают, решат. Но почти наверняка — я знаю, как они мыслят — мы организуем ответный визит. Контакт нужно закрепить. Нельзя упускать такой шанс.

— Отправим гул'зара? — осторожно предположил Баг'ран. — Посла с охраной?

— Не просто посланника. — Глаза шам'мага заблестели. — Целый отряд. Экспедицию. Ты не понимаешь всей важности момента, но я поясню.

Он встал, начал ходить по комнате. Половицы скрипели под ногами.

— Никогда — слышишь? — никогда люди не ступали на ледяные земли. И мы никогда не пересекали стену. Кор'ханы в древние времена не в счет — то были набеги, не более. Теперь все может измениться. Я не говорю о союзе... — Он махнул рукой. — Но о шансе. О возможности понять их мир и показать им наш. Чтобы они увидели: мы не дикари из пустыни. Мы — цивилизация. Древняя, гордая, сильная. Это ценно. Немыслимо ценно.

Мысли закружились в голове Баг'рана вихрем. Слишком быстро, слишком много. Но шам'маг не дал ему времени переварить услышанное.

— Твоя роль будет ключевой. — Рек'халлин остановился прямо перед ним. — Ты станешь частью этого отряда. Больше — ты возглавишь его военную составляющую.

Глаза Баг'рана расширились. Челюсть отвисла:

— Я? Гул'заром? Послом? — Он фыркнул. — Какой из меня переговорщик? Я умею только...

— Нет. — Шам'маг поднял руку, обрывая. — Дипломатическую часть оставь мне.

Гигант вскинул голову, ошарашенно уставился на старика:

— Ты и я? Мы вместе отправимся к людям? За стену? В их земли?

— Именно так. — Улыбка Рек'халлина стала шире. — Таков план. Мой план.

Шам'маг развернулся, подошел к котлу. Снова помешал отвар, принюхался. Кивнул сам себе, снял котел с огня. Поставил на каменную подставку, давая настою немного остыть.

— Но ведь посланник людей еще даже не достиг наших земель, — не выдержал Баг'ран. Логика происходящего ускользала. — А ты уже планируешь... все это. Экспедицию. Отряд. Меня.

Рек'халлин хмыкнул, словно ожидал такой реакции:

— Достигнет. — Уверенность в голосе была абсолютной. — Он никуда не денется. Слишком много сил вложено. Трав'таки проведут его через свои земли — я позаботился об этом. Мы встретим. Он сделает предложение — можешь не сомневаться. А когда это случится... — Хитрая улыбка. — Я надавлю на Совет. Все пойдет ровно так, как я сказал. Ты, я, несколько проверенных воинов. Возможно, кто-то из трав'таков для связи.

Он задумался на мгновение, уставившись в пляшущее пламя:

— Насколько хорошо ты освоил их язык? За эти месяцы?

Баг'ран пожал плечами:

— Понимаю большую часть. Могу сказать простые фразы. Попросить еду, воду, ночлег... — Он поморщился. — Но не более. Сложные разговоры — не для меня.

— Этого мало. — Рек'халлин потер подбородок. — Совершенно недостаточно. У тебя есть кто-то, кому можно доверить переводы? Кто знает язык лучше?

— Ив'шай. — Имя вырвалось само, без раздумий. — Ученая дула из трав'таков. Она учила меня все это время. Знает общий язык как родной. Может, даже лучше.

— Значит, возьмем и ее. — Шам'маг просиял, и в его глазах сверкнула искра хитрости. — Отлично. Просто отлично.

— Возьмем ее с собой? — В голосе Баг'рана прозвучало недоверие. — Так просто? Но она же...

Образ молодой наставницы всплыл в памяти неожиданно ярко. Оранжевые глаза, мягкая улыбка, терпеливый голос, объясняющий сложности чужого языка...

Рек'халлин рассмеялся:

— Ты ищешь сложности там, где их нет, корг. — Он принялся разливать кай'рот по кружкам. — Все это лишь вопрос власти. А она у меня есть. Я — верховный советник. Мое слово — закон. Настоящая проблема в другом — в подготовке.

Он протянул кружку Баг'рану и, к удивлению воина, сам опустился на лавку рядом. Такое случалось крайне редко. Их взгляды встретились — ледяные и пронизывающие:

— Ты станешь руб'гаром. — Голос звучал твердо, как приговор. — Не просто воином в отряде, а тем, кто поведет его. Соберешь лучших. Спланируешь маршрут. Обеспечишь безопасность до самой стены и дальше.

Баг'ран опустил взгляд в кружку. Темная жидкость дымилась, источая пряный аромат. Нахмурился:

— Но я... Я простой боец. И мой прах'зар...

— Да плевать им на твой прах'зар! — резко оборвал шам'маг. Глаза сверкнули. — Мое слово, подкрепленное твоими подвигами, — и все возражения померкнут. Исчезнут, как дым.

Он наклонился ближе, голос стал жестче:

— Не ты ли познал культуру зеленых земель? Жил среди трав'таков, как свой? Значит, поймешь их лучше любого лед'гара. Сможешь вести переговоры, избегать конфликтов. Не ты ли заслужил уважение среди кор'ханов? Стал их вестником правосудия? Значит, они не тронут нас в пустыне, если ты скажешь слово. Не ты ли стоял у стен чуж'ханов и вернулся живым? Принес кусочек их мира — их язык? Не ты ли уже говоришь на их наречии, пусть и плохо?

Каждый вопрос бил как молот по наковальне. Баг'ран молчал, ошеломленный напором.

— Духи вели тебя, Баг'ран. — Голос Рек'халлина стал глубоким, почти потусторонним. Казалось, само пламя в печи вторило его словам. — Все это время они готовили тебя к этому моменту. К этому великому событию. И я верю — нет, я знаю — ты способен изменить все. Кто, если не ты, справится с такой задачей? Кто проведет нас туда, где еще не ступала нога орока? К тем, кто был нашими врагами столетия... но теперь может стать если не союзником, то хотя бы получить нейтралитет.

Шам'маг поднял кружку, сделал большой глоток. Даже не поморщился, хотя кай'рот был обжигающе горячим. Пил так, будто в кружке была прохладная родниковая вода.

Баг'ран осторожно поднес свою кружку к губам — и тут же отдернул. Слишком горячо. Словно пытался выпить расплавленный металл. Он нахмурился, дуя на поверхность.

В груди теснилось странное чувство. Словно его толкают в пропасть, заставляют шагнуть в пустоту, где нет ни дна, ни опоры. Слишком много обрушилось разом — планы, ответственность, невероятность самой идеи. Впервые за долгое время он почувствовал себя... потерянным? Неготовым?

Он смотрел на своего наставника, не в силах выдавить ни слова. Горло сжалось.

Рек'халлин уловил его состояние мгновенно. На морщинистом лице появилась мягкая, почти отеческая улыбка. Он положил ладонь на плечо Баг'рана — жест простой, но в нем было больше поддержки, чем в сотне речей:

— Отбрось сомнения, корг. — Голос стал тихим, проникновенным. — Я буду рядом. Каждый шаг пути. И вместе мы сможем все. Слышишь? Все.

Затем он указал на кружку в руках воина. С кончика серого пальца сорвалась крошечная молния — тихий, почти неуловимый разряд. Белая искра ударила в центр темной жидкости. Кай'рот зашипел, забулькал. Клубящийся пар исчез мгновенно, словно его сдуло невидимым ветром.

— Попробуй теперь, — кивнул шам'маг.

Баг'ран осторожно коснулся губами края кружки. Замер от удивления. Напиток больше не обжигал — он стал идеальной температуры. Не холодным, не горячим. Как будто сама природа отмерила точную грань между жаром и прохладой.

Гигант сделал глоток. Потом еще. И еще. Жадно припал к кружке и выпил до дна. Теплая свежесть разлилась по телу, обожгла желудок — но не болью, а силой. В голову ударила ясность, словно с глаз сорвали пелену. Мысли выстроились в четкий строй, страхи рассеялись как утренний туман. Все вокруг стало простым и понятным.

Он поднял глаза на шам'мага. В его взгляде больше не было сомнений — только решимость:

— И с чего же нам следует начать?

В уголках глаз сверкнули искры нетерпения. Баг был готов идти вперед — навстречу неизведанному, невозможному, немыслимому.

Рек'халлин улыбнулся удовлетворенно:

— Через пару дней я отправлюсь в Глав'град. Год в Совете ждет меня — скучный, но необходимый. Ты пойдешь со мной. Я займусь дипломатией, буду обрабатывать старых упрямцев. А ты начнешь собирать воинов. Шесть, может, семь лед'гаров — только лучших. С трав'таками сложнее — думаю будет дюжина, не меньше. Но справимся.

Баг'ран кивнул. Картина постепенно складывалась в его голове. Все, что он делал прежде — каждое испытание, каждый безумный поступок — обретало смысл. Вело к этому моменту.

Рек'халлин продолжал говорить. Рассказывал о планах, о трудностях, о том, как убедить Совет. Слова лились рекой, но Баг'ран уже не слушал. Его мысли унеслись далеко.

Образ всплыл неожиданно, ярко, как вспышка молнии. Ив'шай. Ее улыбка — мягкая, чуть застенчивая. Ее голос, терпеливо объясняющий сложности чужой грамматики. Ее смех, когда он в очередной раз путал окончания. Вопросы, которые она задавала — не из свитков, а от сердца. Ее искренняя жажда знаний, стремление понять другой мир...

Острая тоска пронзила грудь. Всего несколько недель прошло с их расставания, а чувство потери грызло изнутри, как голодный зверь. Он скучал. Скучал так сильно, что это пугало.

Глупость, — одернул он себя. — Мы знакомы всего несколько месяцев. Нельзя так привязаться за столь короткий срок. Это просто...

Но сердце не слушало доводов разума. Оно сжималось от мысли, что они могут больше никогда не встретиться. Что ее улыбка останется лишь воспоминанием.

И тут слова шам'мага вернулись эхом: «Возьмем и ее».

В груди вспыхнул огонь надежды. Горячий, яркий, почти болезненный. Если план сработает, если все получится... Они снова встретятся. Будут вместе в этом безумном путешествии.

Теперь у него была не только великая цель, возложенная духами и наставником. Была и личная причина. Маленькая, эгоистичная, но такая важная. Ради этой встречи он готов был пройти хоть в саму Бездну. Ради ее улыбки — преодолеть любые преграды.

Баг'ран поднял взгляд на огонь в печи. Пламя танцевало, извивалось, и в его пляске ему привиделась дорога. Длинная, опасная, неизведанная. Ведущая через снега и пустыни, через враждебные земли к неведомой цели.

Но в конце этой дороги маячил свет. И этот свет имел оранжевый оттенок — как ее глаза.

Он глубоко вдохнул. В сердце зазвучали слова — не клятва, но обещание самому себе:

Я пойду. Пусть ледяные ветра ломают кости. Пусть стены людей встанут передо мной неприступной твердыней. Пусть весь мир обернется против нас.

Но если в конце пути меня ждет встреча с ней... Если есть хоть призрачный шанс снова увидеть ее улыбку...

Значит, это путь, который я должен пройти.

Должен.

Рек'халлин все говорил — о маршрутах, о снаряжении, о дипломатических тонкостях. Но Баг'ран уже не слышал. Его сердце билось в странном ритме, отстукивая одно-единственное имя.

Ив'шай.

Танец взглядов и стали

Глав'град, прошлое

Грязная копна снега взметнулась в воздух, словно стая испуганных воронов. Коричневатые брызги — смесь талой воды, земли и крови прошлых поединков — веером осыпали зрителей. Гулкий удар прокатился под каменными сводами крепости, как раскат грома в горном ущелье. Стальной щит с протяжным лязгом принял на себя яростный выпад топора, и по его поверхности побежала паутина свежих царапин.

На арене — крошечном пятачке, вырванном из сурового двора крепости — металась фигура в полном боевом облачении. Молодая дула, закованная в тяжелую сталь с головы до пят, двигалась с парадоксальной легкостью. Ее шаги были резкими, как удары хлыста, уверенными, как поступь хищника. Броня, что должна была сковывать движения, казалась второй кожей — живой, дышащей, подчиняющейся каждому изгибу тела.

В правой руке плясал прямой клинок — не изящный длинный меч южных земель, но и не грубый тесак северных варваров. Идеальный баланс между скоростью и силой. В левой — широкий щит, уже исчерченный свежими зарубками, точно шрамами на лице старого воина. Коричневая копна волос, обычно струящаяся по плечам подобно лунному водопаду, была собрана в тугой узел и спрятана под стальной каской. Из-под тени забрала, как два изумруда в темной оправе, горели зеленые глаза. В них не было страха — только хищная сосредоточенность и холодный, цепкий расчет.

Двое рубак кружили вокруг нее, как волки вокруг загнанной снежной лисицы. В их руках — парные топоры, тяжелые и безжалостные. Лезвия поблескивали в скудном солнечном свете, жаждя крови. Сами воины — массивные, широкоплечие, угловатые — их силуэты сливались с серым окружением крепости, словно каменные стражи, воплощенные в живом обличье. Кожа цвета мокрого камня поглощала свет, делая их похожими на ожившие тени.

Арена была тесной, как клетка. Грубая деревянная изгородь, сколоченная из почерневших от времени бревен, ограничивала пространство для маневра. Под ногами хлюпало месиво из снега, грязи и соломы — коварная смесь, готовая в любой момент выдернуть опору из-под ног. Но дула держалась уверенно, перетекая с ноги на ногу, как танцовщица на скользком льду.

За изгородью сгрудились зрители — шестеро воинов в толстых плащах. Они молчали, лишь изредка обмениваясь глухими репликами, которые ветер уносил прочь. Несколько голосов пытались подбадривать бойцов, но слова терялись в завываниях южного ветра. Снег падал непрерывно — медленно, неотвратимо, как песок в часах. Белая пелена укрывала стены двора поверх старого инея, и казалось, сам Глав'град затаил дыхание, наблюдая за схваткой.

Атака пришла внезапно, как удар молнии. Левый рубака рванул по дуге, его топор прочертил в воздухе серебристую арку. Второй, словно сговорившись, обрушил удар справа — классические клещи, проверенные сотнями боев. Но Лека была готова.

Она шагнула вперед — не назад, как ожидали противники. Щит встретил первый топор под углом, и лезвие соскользнуло по металлу с воем раненого зверя. Удар отдался дрожью по всей руке, но она удержала щит. Почти в тот же миг ее клинок взметнулся вверх, как змея, готовая к броску. Второй рубака был вынужден отпрянуть, его атака захлебнулась.

Она не просто отражала удары — она дирижировала боем. Каждый маневр был рассчитан на то, чтобы столкнуть противников друг с другом, запутать их движения в тесном пространстве. Когда один шел слева, она смещалась так, чтобы второй оказался у него за спиной. Когда они пытались разойтись, она врезалась между ними, как клин.

Броня пела свою металлическую песню — лязг, звон, скрежет. Но под этой какофонией билось живое сердце, гнало кровь по венам, заставляло мышцы работать на пределе.

Рубаки начинали злиться. Их атаки становились яростнее, но и небрежнее. Топоры свистели в воздухе, оставляя размытые следы. Несколько раз в пылу боя они едва не задели друг друга, а дула мгновенно использовала каждую заминку. Удар щитом в солнечное сплетение — и один из них закашлялся. Выпад мечом к горлу — и второй инстинктивно отшатнулся.

Дыхание Леки стало тяжелым, рваным. На щеке блестела капля пота, медленно сползающая к подбородку. Но зеленые глаза продолжали гореть холодным огнем. И вдруг, между ударами, между вдохами, они дрогнули. Взгляд на мгновение отвлекся от смертельного танца.

Словно невидимая нить потянула ее внимание за пределы арены.

Там, в трех шагах от изгороди, скрестив руки на могучей груди, стоялон.

Баг'ран-Бел'гар. Великан среди гигантов.

Без доспеха он казался еще массивнее — плотная темная туника обтягивала широкие плечи, тяжелый меховой плащ развевался на ветру, как знамя. Белоснежная кожа резко контрастировала с чернотой одежды. Но больше всего поражали глаза — ледяные, пронзительные, как зимнее небо над снежной пустошью. Они следили за боем с отстраненным интересом хищника, оценивающего добычу. Не было в них ни одобрения, ни осуждения — только холодный анализ.

Взгляд Леки встретился с его взглядом на долю секунды. И в этот миг что-то изменилось в ее движениях. Едва заметно, но Баг уловил — плечи расправились чуть шире, подбородок поднялся выше. Она больше не просто сражалась. Она выступала.

Рядом с Баг'раном стоял серокожий рубака в потертой кожаной кирасе, густо усеянной стальными пластинами — как чешуя ящера. На поясе покачивалась пара тяжелых боевых топоров, а на груди угадывались рукояти метательных — скрытый козырь для внезапной атаки. Вок'хорст — молодой, амбициозный, с глазами цвета грозового неба.

Он тоже заметил этот обмен взглядами. Заметил, как губы дулы тронула едва уловимая улыбка — не от радости боя, а от чего-то более личного. Его собственные губы поджались в тонкую линию.

— Она точно нам подходит? — Голос Вока прозвучал ровно, но в нем слышались нотки сомнения, как фальшивая струна в мелодии.

Баг'ран медленно оторвал взгляд от грациозного танца смерти на арене. Повернул голову к своему дел'зару — движение неспешное, величественное, как поворот ледника:

— Почему ты сомневаешься в ней, Вок?

Голос гиганта был спокоен, как поверхность горного озера. Но под этим спокойствием крылась бездна. Он оценивал не только дулу на арене — он изучал самого Вок'хорста, как руд'гор изучает необработанный камень.

Молодой рубака был находкой. Совсем недавно закончил обучение, еще пах сыростью зеленых земель и учебным станом. Боевого крещения в настоящей войне не получил. Но Баг видел в нем потенциал — быстрый, как молния, смертоносный, как яд. Горячее сердце билось в груди, редкая хватка отличала его движения. Опыта не хватало, зато готовность учиться и подчиняться читалась в каждом жесте.

Именно поэтому Баг'ран выбрал его своим дел'заром. Вопреки ворчанию седых ветеранов, вопреки косым взглядам. Молодость можно было закалить. Талант — только отточить.

— Такими маневрами она рано или поздно проиграет. — Вок не отводил глаз от боя, следя за каждым движением. — Видишь? Вот здесь... и сейчас. В ее обороне появляются бреши. Они найдут лазейку и ударят. Это лишь вопрос времени.

— Да. — Баг кивнул, соглашаясь. — Сейчас она лишь тянет время. Откладывает неизбежное.

— Время... — Вок фыркнул, и в его голосе прозвучала едкая насмешка, — и строит глазки руб'гару. Вместо того чтобы искать решение своей проблемы.

Баг'ран рассмеялся. Звук вырвался из груди неожиданно — низкий, раскатистый, как далекий гром. Ему понравилась эта прямота. Понравилось, что молодой рубака не только заметил игру Леки, но и не побоялся озвучить. Это подтверждало правильность выбора.

— Она не интересует меня как дула. — Голос Баг'рана стал ровным, как лезвие меча. — И вскоре сама это поймет. А что до ее проблемы... — Он сделал паузу, наблюдая, как Лека едва увернулась от сокрушительного удара. — Решения у нее нет. Как ратник, она не способна победить двух убийц подобного уровня. То, что она продержалась так долго — уже достижение. Многие пали бы в первую минуту.

— Но зачем нам тогда ратник? — Вок нахмурился, морщины собрались на молодом лбу. — Давай возьмем еще рубак. Или разрушителей — тех, кто крушит стены голыми руками. — Его рука легла на рукоять топора. — Выпусти меня на арену прямо сейчас — и я уложу этих двоих. Клянусь духами предков.

Баг рассмеялся громче. В этом юношеском рвении он узнавал себя — молодого, нетерпеливого, готового доказывать свою силу каждому встречному. Казалось, это было вчера. Но годы изменили его, как вода точит камень. Теперь он не рвался в бой ради доказательств. Все, что нужно было доказать, он уже доказал. Миру. Врагам. И главное — себе.

— Верю, Вок'хорст. — Он положил тяжелую ладонь на плечо молодого воина. — Но нам нужны именно ратники. И Лека подходит идеально. Наша задача в землях чуж'ханов — не сражения. Мы идем не убивать и не размахивать мечами. Мы будем охранять. Защищать. Быть щитом, а не мечом.

Он указал на площадку широким жестом.

Там на арене разворачивалась кульминация. Лека дышала, как загнанный грум'тул. Каждый вдох вырывался со свистом сквозь стиснутые зубы. На щеке блестела уже не капля — целый ручеек пота, смешанного с грязью. Один рубака ударил в лобовую — массивный топор с треском врезался в щит. Сила удара была такова, что ноги Леки заскользили по раскисшей земле, оставляя глубокие борозды.

Второй противник, почуяв слабость, как стервятник чует кровь, рубанул сбоку. Лека успела развернуть корпус — движение отточенное, инстинктивное. Но лезвие все же достало ее. С грохотом, от которого заложило уши, топор чиркнул по краю кирасы. Металл взвизгнул, искры брызнули веером. Удар отдался в ребра, заставив ее споткнуться.

Но она все еще держалась. Вскинула меч в отчаянном выпаде, заставив одного из нападавших отпрянуть. Но щит... щит становился все тяжелее. Рука дрожала от усталости, пальцы немели.

Рубаки почуяли конец. Они сомкнули кольцо, как челюсти капкана. Два топора почти одновременно обрушились на щит — удар за ударом, методично, безжалостно. Деревянная рукоять трещала, металлические заклепки вылетали под давлением. Лека согнулась под этим градом, колени сложились.

Ее грудь вздымалась рывками, как кузнечные меха. Зеленые глаза все еще горели, но это был уже огонь отчаяния, не ярости. Сил для решающего рывка не осталось.

И тогда пришел удар иного рода.

Удар не сталью, а плотью. Рубака, оскалившись в звериной ухмылке, врезал ногой ей в бок. Тяжелый сапог попал точно между ребер. Удар был сокрушительным — Лека вздрогнула всем телом и рухнула лицом в вязкую грязь. Брызги полетели во все стороны.

Она попыталась подняться — воля еще боролась с усталостью. Но железная подошва придавила ее запястье к земле, пригвоздив руку с мечом. Топор обрушился на щит сверху — раз, другой, третий. Гулкие удары сотрясали арену. Дерево трещало, металл стонал. Это был уже не бой — это было избиение поверженного противника.

И тогда лезвие второго топора нашло свой путь. Скользнуло между воротником и нагрудником, как змея в щель. Холодная сталь легла на обнаженную кожу шеи. Тонкая алая линия проступила там, где лезвие поцеловало плоть.

Лека замерла. Полная, абсолютная неподвижность.

Мгновение она еще цеплялась за щит — пальцы побелели от напряжения. Но затем грудь поднялась в глубоком, прерывистом вздохе. Она разжала пальцы, оттолкнула щит в сторону. Свободная рука медленно поднялась вверх — жест признания поражения.

— Она сделала все, что могла. — Голос Баг'рана был ровным, без осуждения.

— Но проиграла. — Вок покачал головой. — Не нанесла врагу ни единого удара. Ни царапины. Какой от нее толк?

— Для нанесения урона будем мы. — На губах Бага заиграла хищная улыбка — та самая, что заставляла врагов тянуться к оружию. — Пока она и ей подобные тянут время, удерживают врага — мы будем убивать. Быстро. Эффективно. Без колебаний.

— Но хватит ли для этого одного рубаки и разрушителя? — Сомнение все еще звучало в голосе Вока. — Против неизвестного числа врагов?

— Если будем действовать как единое целое — хватит. — Уверенность Баг'рана была непоколебимой, как горы. — Видишь ли, Вок, когда я убиваю, я не думаю о защите. Не думаю о безопасности группы. Я сосредоточен только на цели — как стрела чуж'ханов, выпущенная из лука. И именно поэтому мне нужны четверо ратников. Они создадут стену из стали и плоти. Стену, которая выдержит натиск достаточно долго, чтобы мы с тобой закончили свое кровавое дело.

Вок медленно кивнул. Понимание озарило его лицо, как восход солнца озаряет горные пики:

— Значит, нужно найти еще троих? Таких же упрямых?

— Именно. — Баг'ран кивнул.

Его взгляд вновь скользнул к арене. Лека поднималась из грязи — медленно, с достоинством павшего, но не сломленного воина. Глина и снег липли к пластинам брони, превращая сияющую сталь в грязное месиво. Но она даже не пыталась очиститься полностью — лишь провела ладонью по наплечнику, стряхивая самые крупные комья.

Затем подняла голову.

Один из рубак хлопнул ее по спине — жест грубой воинской солидарности. Что-то сказал, судя по движению губ — одобрительное. Но Лека не слышала. Не видела. Весь ее мир сузился до одной точки.

Ее зеленые глаза нашли Баг'рана за изгородью и вцепились в него, как крючья. Этот взгляд был слишком прямым, слишком откровенным для побежденного воина. В нем не было стыда за падение в грязь. Не было смущения за проигрыш. Только жар — первобытный, животный. Желание быть замеченной, оцененной, выбранной.

Она смотрела на него так, будто весь бой был лишь прелюдией. Увертюрой к главному действию. Словно ее истинная арена находилась не здесь, в грязи и снегу, а там — в ледяной глубине его глаз.

Баг выдержал этот взгляд ровно три удара сердца. Затем, сохраняя невозмутимое выражение лица, отвернулся. Жест был красноречивее любых слов. Больше здесь делать было нечего.

Он развернулся и зашагал к входу в крепость. Тяжелые шаги отпечатывались в снегу.

— Знаешь... — Голос Вока догнал его, в нем звучала лукавая усмешка. — Найти трех прекрасных грот'дул с умением ратников будет той еще задачкой.

Баг'ран остановился. Медленно обернулся через плечо. На миг ему показалось, что он ошибся в выборе дел'зара — уж слишком дерзким был этот тон. Но увидев хитрый блеск в глазах молодого рубаки, понял — это была шутка. Грубоватая воинская шутка, но не более.

Уголок губ гиганта дрогнул в ответной усмешке:

— Обратись к Леке. — Голос прозвучал с тяжелым юмором. — Может, у нее найдется еще пара зеленоглазых сест'ду в стальных доспехах. Готовых падать в грязь ради моего внимания.

С этими словами он зашагал прочь, оставляя арену позади. Снег продолжал падать, укрывая следы боя белым саваном. Но в воздухе все еще висело напряжение — не от схватки, а от невысказанных слов и непризнанных желаний.

Где-то позади Лека все еще смотрела ему вслед. А рядом с ней Вок уже прикидывал, как обратить ее интерес к командиру в преимущество для отряда.

Игра только начиналась.

Бремя одного

Глав'град, прошлое

— Что значит — мы не едем?!

Голос Баг'рана ударил в каменные стены ставки, как таран в ворота крепости. Эхо прокатилось под высокими сводами, заставив задрожать пламя факелов. Гигант подался вперед в массивном деревянном кресле — древняя древесина жалобно скрипнула под его весом. Кулаки сжались на резных подлокотниках так, что побелели костяшки.

Солнечные лучи пробивались сквозь узкие окна-бойницы под самым потолком. Они падали косыми полосами на стол в центре покоев, превращая пыль в золотую взвесь. В этом призрачном сиянии сидел Рек'халлин — белоснежная мантия члена Совета казалась сотканной из самого света на фоне его серой, как пепел, кожи. Глаза шам'мага, обычно острые и проницательные, сейчас выглядели усталыми, выцветшими — как старая ткань, слишком долго пролежавшая на солнце.

— Бюрократия оказалась сильнее...

Шам'маг выдохнул так тяжело, словно выпускал из себя последние остатки надежды. Его пальцы — длинные, узловатые, испещренные старческими пятнами — медленно провели по краю стола. Жест орока, ищущего опору в мире, который внезапно пошатнулся.

— Я пытался, Баг. Клянусь духами, я пытался. Но...

— Но у нас же был план!

Баг'ран перебил его, вскакивая. Меховой плащ соскользнул с плеч, тяжелые складки волчьей шкуры растеклись по каменному полу, как темная лужа. В голосе гиганта звучала не только ярость — там внутри, глубже, пряталось что-то более уязвимое. Отчаяние мал'горна, которому пообещали кров и защиту, а потом отобрали эту надежду.

— У тебя был план! Ты сказал — все решено! Ты обещал!

Последнее слово прозвучало почти как всхлип.

Рек'халлин поднял ладонь — жест умиротворения, который больше подошел бы для использования с диким зверем. Но сам покачал головой, и в этом движении читалось признание полного поражения:

— Даже я оказался не всесилен, корг. Эти старые... — он поморщился, подбирая слово, — упрямцы подняли все забытые правила. Вытащили ограничения времен Первой Орды. Навалили условий, как снега в метель. Их оказалось слишком много, и они были непреклонны, как само вечное лето.

Баг'ран сделал два тяжелых шага к столу. Половицы простонали под его весом. Теперь он нависал над шам'магом — огромная тень, закрывшая солнечный свет:

— Но я собрал бойцов!

Кулак обрушился на стол. Свитки подпрыгнули, горшок с чернильной краской опасно качнулся.

— Я нашел тех, кто пойдет за мной! Прочесал весь град! Убедил лучших среди тех, кто был доступен! — Голос срывался. — Все было зря? Мы не идем?!

В последних словах звучала почти паника. Мир, который он так тщательно выстраивал последние недели, рушился, как хрупкий ледяной покров.

Рек'халлин покачал головой. Медленно, печально. Когда он заговорил, в голосе появилась мягкость — почти отеческая:

— Нет, Баг. Ты сделал все правильно. Все верно. И ничто не было напрасно. — Пауза повисла в воздухе. Тяжелая, как камень. — Но... к людям пойдем не мы с тобой, как планировали. Пойдешь только ты.

Слова ударили сильнее любого оружия. Баг словно получил обухом по голове. Челюсти стиснулись так, что заскрипели зубы, оголив острые клыки. Дыхание стало рваным, хриплым — как у загнанного зверя. Он попятился к креслу, но не сел — просто вцепился в спинку, ища опору.

— Я не готов говорить с ними без тебя.

Голос стал тихим, почти шепот. В нем не осталось ярости — только голая, обнаженная уязвимость.

— Не готов к такой ответственности. Я воин, не гул'зар. Я... я рассчитывал на тебя.

— Твоя роль не изменилась. — Рек'халлин говорил спокойно, но в глазах мелькнула боль. — Изменился только состав группы. Совет приковал меня к этому креслу — я обязан досидеть в его составе до конца срока. Ни дня раньше. Но с тобой пойдет другой шам'маг: Тиш'бор.

Баг'ран фыркнул — звук вышел похожим на рычание раненого зверя:

— И кто же он? Очередной ставленник Высш'вейна? Или может слух'хач из Тен'шай?

В голосе звенело недоверие, смешанное с горечью.

— Нет. — Уголок губ Рек'халлина дрогнул в подобии улыбки. — Он такой же, как мы. Из Даль'мора. Помнишь старого Борг'а? Это его мал'хан. Союзник, которому можешь доверять. Не как мне, конечно... но достаточно.

Баг резко отвернулся. Солнечные лучи упали на его широкие плечи, превратив серебристый мех накидки в расплавленное золото. Но внутри бушевала буря — черная, холодная. Сомнения терзали, как стая волков. Гнев боролся с разочарованием. Он не мог — не хотел — принимать эту замену.

— И другого пути нет?

Вопрос прозвучал глухо, как из-под земли.

— Поменять вас местами? Отложить на год? Сделать исключение? Хоть что-то?

— Поверь, я перепробовал все.

Рек'халлин развел руками — жест полного бессилия.

— Угрожал. Торговался. Взывал к старым связям. Напоминал о долгах. Но они непреклонны, как ледники. Лучшее, чего я добился — это ты, твой отряд и Тиш'бор. Больше они не дали ни пяди. — Краткая пауза скользнула меж слов. — Вы отправляетесь уже завтра на рассвете.

Треск поленьев в очаге прорезал тишину. Огонь жадно лизал сухое дерево, отбрасывая пляшущие тени на стены. В этом танце теней Баг'рану привиделись лица — те, кого он оставлял позади.

Гигант медленно провел ладонью по лицу. Жест усталости и признания поражения. Когда рука опустилась, в глазах уже не было ярости — только тяжелое смирение:

— И каков теперь план?

Голос стал ниже, ровнее. Воин взял себя в руки.

— Тиш'бор знает, что делать? Знает, что говорить людям?

— Конечно. — Рек'халлин кивнул с видимым облегчением. — Я лично проинструктировал его. Не тебе беспокоиться о словах и договоренностях. Твои задачи остались прежними: выдвигаетесь к трав'такам, забираете их делегацию, пересекаете пустыню, проходите стену людей. Дальше... — Он пожал плечами. — Кто знает, что ждет по ту сторону? Эту часть оставим им. Пусть сами ведут вас, куда сочтут нужным. И, возможно... возможно, решат нашу общую судьбу.

При упоминании трав'таков что-то дрогнуло в груди Баг'рана. Теплая волна прокатилась от сердца, разгоняя холод разочарования. В памяти вспыхнул образ — яркий, как солнечный зверек.

Ив'шай.

Мысль о том, что она будет рядом, согрела душу лучше любого огня. Пусть он терял Тарна, опору, якорь — но она будет там. Та, кто понимала его без слов. Та, чья улыбка стоила любых испытаний.

— Что с ресурсами?

Он спросил это, чтобы скрыть предательскую теплоту в голосе. Чтобы Рек'халлин не заметил, как изменилось его дыхание при мысли о ней.

— Все, как ты просил. — Шам'маг листал свитки. — Полная экипировка для перехода Сухого хребта и пустыни. Караван бур'ханов с провизией на два месяца. Оружие, одежда, снаряжение. Даже палатки из шкур лед'громов — те, что не пропускают холод и жару.

— Бур'ханов? — Брови Баг'рана взлетели вверх. — Мы и трав'такам их дадим?

Удивление было искренним. Эти массивные вьючные звери стоили целое состояние. Их шерсть не знала холода, копыта не скользили на льду, а выносливость позволяла идти неделями без отдыха.

— Они часть твоего отряда. — Голос Рек'халлина стал тверже. — Все, что возьмешь для себя, будет и для них. Никаких различий. Мы идем как равные, или не идем вообще.

— Я думал, у них будет своя охрана. Свои припасы.

— Будет охрана. Но Совет... — шам'маг поморщился, — повлиял и на них. Никакой толпы. Несколько рубак, их шам'маг, пара прислужников. Все они будут подчиняться тебе как руб'гару. А ты — Тиш'бору. На время похода даже клан'гары Орды не смеют тебе приказывать.

— А что насчет Ив'шай?

Фраза вырвалась слишком быстро. Слишком эмоционально. Баг'ран прикусил язык, но было поздно.

Рек'халлин поднял глаза от свитков. В них мелькнуло понимание — и мягкая, почти грустная улыбка тронула губы:

— Твоя переводчица? — Пауза. Долгая, знающая. — Да, конечно. Она будет с вами. Я лично проследил за этим.

Баг ощутил, как тяжелый камень скатился с души. Напряжение в плечах ослабло. Кулаки разжались. Все складывалось не так, как он мечтал, но хотя бы это оставалось неизменным.

Она будет рядом.

Этого было достаточно.

— Прочие детали знает Тиш'бор. — Рек'халлин вернулся к свиткам. Голос стал деловитым, но в нем все еще слышалась мягкость. — Встретишься с ним на рассвете у северных ворот. Теперь он твой командир. Слушайся его, как слушался бы меня.

Шам'маг на мгновение задержал взгляд на гиганте. В старых глазах мелькнуло что-то — сожаление? гордость? — но исчезло слишком быстро. Затем он медленно повернул голову к кипе кожаных листов, громоздившейся справа, как коричневый нарост на массиве дерева.

— А теперь, Баг... — Легкая улыбка, почти виноватая. — Мне предстоит разобраться с отчетами Совета. И ответить на две дюжины запросов от северных клан'гаров. Каждый считает свою проблему важнейшей в мире. — Вздох. — Работы здесь не меньше, чем у тебя в поле уж поверь.

Он поднял ладонь в вежливом жесте — не отмашка, но ясный сигнал. Разговор окончен. Не потому, что надоел собеседник, а потому что долг звал, уводя его в иную сторону.

Баг'ран медленно поднялся. Кресло с облегчением скрипнуло. Широкие плечи расправились под меховой накидкой, но в движениях чувствовалась тяжесть. Шаги гулко отозвались по каменному полу — размеренные, как удары погребального барабана.

Сомнения все еще терзали. Страх неизвестности грыз изнутри. Но спорить было бессмысленно — за словами шам'мага стоял весь Совет. Это решение было окончательным, как смертный приговор.

Он задержался у порога. Обернулся, окинул взглядом ставку. Стены, увешанные картами неизведанных территорий. Полки, ломящиеся от древних фолиантов. Солнечные лучи, танцующие в пыли. Пламя в очаге, жадно пожирающее поленья. Запах старой кожи, пергамента и краски.

Рек'халлин уже погрузился в чтение. Пепельная голова склонилась над свитком, пальцы водили по строчкам. Казалось, он забыл о существовании Баг'рана. Но краешек губ чуть дрогнул в скрытой улыбке — старый лис все видел, все понимал.

Иди, — говорила эта улыбка. — Иди и стань тем, кем должен стать. С моей помощью или без нее.

Баг сделал последний глубокий вдох — втянул в себя запах этого места, этого момента. Затем развернулся и шагнул за порог.

Тяжелая дверь закрылась за спиной с глухим стуком.

В коридоре было холодно. Сквозняк гулял по каменным стенам, принося запах снега и дальних дорог. Но в груди Баг'рана теплилось маленькое пламя.

Ив'шай будет там.

Пульс странствий

Твер'гон, прошлое

Удар сердца.

Время дрогнуло, словно поверхность озера от брошенного камня, и потекло вперед.

Метель выла над воротами — не просто выла, а пела свою древнюю песню конца и начала. Серое небо еще крепко держало ночь в своих объятиях, не желая отпускать ее к рассвету. Холодный ветер, играя со снегом, как ребенок с песком, швырял белые комья в широкие бока зверей, что стояли под стенами крепости. Массивные, мохнатые исполины — будто сама стужа обрела плоть и кровь. Их горбатые спины поднимались и опускались в ритме дыхания, напоминая заснеженные холмы, а густая шерсть принимала удары стихии с равнодушием старого воина, привыкшего к боли.

Широкие лапы-снегоступы раскинулись по утрамбованному насту. Природа создала этих существ для белого безмолвия — ни один не проваливался в предательскую глубину сугробов, ни один не спотыкался о скрытые под снегом камни.

Вокруг них двигались тени — серокожие фигуры в тяжелых накидках. Проворные руки затягивали ремни до скрипа кожи, поправляли седла, проверяли узлы. Тюки с провиантом, свертки с оружием, бочонки с водой — все находило свое место на широких спинах. Вереница вьючных животных тянулась вдоль стены и терялась в предрассветном тумане: движущаяся крепость, рожденная из снега и необходимости.

Между горбами уже расселись воины. Темные силуэты, закутанные в меха, неподвижные, как изваяния. Только пар от дыхания выдавал в них живых существ.

Впереди, плечом к плечу, восседали двое. Один медленно поднял серую ладонь — знак, понятный без слов. Древние механизмы ворот взревели, как пробужденный зверь, и массивные створы начали расходиться, впуская внутрь двора клубы снега и ледяной ветер.

Караван дрогнул, словно единый организм, и тронулся с места. Сначала движение было осторожным — звери переставляли лапы медленно, прощупывая дорогу. Но с каждым шагом уверенность росла, и вскоре они уже разрывали снежное покрывало широкими, размашистыми шагами. Ветер ударил в лица всадников с новой силой, метель обрушилась стеной, но никто не дрогнул, никто не повернул назад.

— Нам стоит ускориться, — голос прозвучал сухо, деловито, пробиваясь сквозь вой ветра. — Если повезет, обгоним бурю до перевала.

В ответ — лишь короткий кивок и резкий рывок поводьев. Передовой зверь рванулся вперед, остальные потянулись следом, и вскоре весь караван двигался в едином ритме, напоминающем барабанный бой далекой армии.

Их путь лежал к серым громадам на горизонте — горному хребту, где вечные снега уступали место голым скалам, а ветры несли уже иной запах. Не острый холод зимы, а влажное дыхание земли, пробуждающейся от долгого сна.

А позади, высоко на стене, провожая уходящих, стояла одинокая фигура. Седые волосы развевались на ветру, как знамя прошедших лет. Морщинистое лицо, изборожденное временем, обратилось к небу, а усталые, выцветшие глаза следили за исчезающей в снежной пелене вереницей. Губы беззвучно шевельнулись, выпуская в мир слова, предназначенные не для живых ушей:

— Да пребудут с тобой духи предков... наследник древнего рода.

Ветер подхватил шепот и унес его вслед каравану, растворив в белой пустоте, как растворяется соль в воде.

Удар сердца.

Время прыгнуло вперед, перескакивая через дни, как через камни в ручье.

Караван, еще недавно облепленный снегом и покрытый инеем, теперь струился вниз по каменистому склону — темная река, прокладывающая путь среди серых валунов. Позади остался мир вечного холода, резкий и ясный, как звон стали. Глыбы льда и хрустящий наст уходили вдаль, сливаясь с низкими облаками, и казалось, будто сама метель заперла за путниками ворота, не желая выпускать их в иные земли.

Но и впереди пока еще не было видно тепла и уюта. Узкая тропа, петляющая между скал, вывела их в долину, где снег нехотя уступал место голой земле. Каменные громады вздымались по обе стороны — острые, безжизненные, враждебные всему живому. Серый булыжник, потрескавшийся от вечных ветров и перепадов температур, лежал повсюду, напоминая кости древнего чудовища. Здесь не росло ни единого дерева, ни травинки — только камень, пыль и пронзительный ветер, звенящий между скал, как тетива лука.

За этой полосой каменной пустоты начиналось царство иной природы. Сначала — зыбкая переходная зона: вязкая грязь под ногами, лужи стоячей воды, отражающие свинцовое небо, первые робкие пятна зелени. Чахлые кустики и тонкие деревца вырывались из черной, жирной почвы, их ветви тянулись вверх, как пальцы утопающего. Но в этих жалких ростках уже чувствовалась сила жизни, обещание грядущего расцвета.

Воздух менялся с каждым часом— становился тяжелее, насыщался влагой. Запахи сырой земли, прелых листьев и молодой травы сменили острую чистоту снега. В ушах все реже звучало завывание ветра и все чаще — журчание невидимых ручьев, пробивающихся сквозь камни.

А там, на горизонте, поднималась новая стена. Не каменная — зеленая, живая. Леса стояли плотной стеной, могучие и непроходимые, словно армия великанов, выстроившаяся в боевой порядок. В их кронах шевелился совсем иной мир: влажный, шумный, полный скрытой жизни. Контраст поражал — позади осталась суровая простота пустоты, посередине пути лежала мертвая каменная преграда, а впереди ждало буйство жизни.

Караван двигался без остановок. День сменял ночь, ночь уступала дню, но движение не прекращалось. Широкие лапы вьючных зверей не вязли в осенней грязи, их мощные спины покорно несли тяжелую поклажу. Путь был быстрее обычного — там, где другие караваны останавливались на ночлег в придорожных деревушках или искали защиты у стен фортов, эта группа лишь огибала поселения, проносясь мимо, как тень по земле.

Порядок движения менялся. Иногда впереди ехала фигура в белой мантии — маяк мудрости, ведущий остальных. Иногда она уступала место массивному силуэту в мехах и стали, и тогда караван двигался, словно заключенный в кольцо силы: впереди — знание, позади — мощь. Но ритм оставался неизменным, как биение огромного сердца.

Дни слились в одну долгую дорогу, и вот за очередным поворотом открылся вид на сердцевину этих земель. Столица раскинулась перед ними, как отдельный мир: громады каменных стен, уходящие в небо башни, бесчисленные крыши, блестящие под солнцем. Даже на расстоянии слышался гул — тысячи голосов сливались в единый рой. Там, за стенами, кипела жизнь, сходились торговые пути, решались судьбы.

Но караван не свернул к воротам. Их дорога вела мимо. Они обогнули шумное сердце цивилизации, оставив позади гул большого града, и устремились дальше, на север, где их ждала встреча.

Удар сердца.

Настигающий преследует убегающего — древний закон охоты исполнился вновь.

Две группы слились в единый поток, там, где лес начинал редеть, уступая место открытым пространствам. Переплетение голосов, разных языков и акцентов, запах влажных накидок и дыма походных костров, скрип кожаной упряжи — все это в одно мгновение создало новую мелодию путешествия.

Белый гигант медленно едет вдоль вытянувшейся цепочки зеленых фигур. Широкие плечи покачиваются в такт движению, серебристый мех плаща струится по ветру, как водопад. Глаза — холодные, прозрачные, как лед в горных расщелинах — методично осматривают новых попутчиков, ищут что-то конкретное, нечто важное.

И вот — находят.

Сквозь ряды всадников, сквозь утренний туман, цепляющийся за землю, вспыхнул теплый свет. Два глаза, оранжевые, как закатное солнце, как угли в очаге холодной ночью, встретились с ледяным взглядом. В них не было слов — они не нужны. Только радость признания, жажда близости и терпеливое ожидание, растянувшееся на долгие месяцы. Словно кто-то все это время сдерживал дыхание и вот наконец позволил себе вдохнуть полной грудью.

В этот миг остальной мир потускнел и отступил на второй план. Шум каравана, скрип седел, голоса и смех — все стало далеким фоном. Остались только два взгляда, соединившихся над пропастью расстояния и времени.

Но где есть свет, там неизбежно рождается тень.

Из-за широкого плеча белого всадника выскользнула другая фигура — гибкая, стремительная, опасная в своей грации. Лицо острое, словно отточенное резцом скульптора. Глаза — зеленые, яркие, но холодные, как первая трава, пробившаяся сквозь снег. В них не было тепла, не было радости встречи. Там горел иной огонь — ревность, смешанная с презрением, холодное понимание и железная решимость.

Зеленый взгляд врезался в оранжевый и остался там, вонзившись, как отравленное лезвие. Послание было ясным, громким, даже без звука: «Он мой».

Воздух между тремя фигурами натянулся, загустел, стал почти осязаемым. Никто не произнес ни слова, но в этом молчании было сказано больше, чем могли бы выразить все языки мира. Белый всадник смотрел прямо перед собой, его лицо оставалось непроницаемым, будто высеченным из камня. Но два взгляда прожигали его спину: один — теплым, ласковым пламенем, другой — ядовитым холодом собственности.

Тем временем караван перестраивался, приспосабливаясь к новой реальности. Пустые места в седлах заполнялись — зеленые фигуры разместились рядом с серыми. На каждой широкой спине теперь сидело по двое: тесно, неудобно, но таковы были законы долгого пути. Все устраивались парами, делили тепло и припасы.

Только две фигуры оставались особняком, как и прежде. Впереди — мудрец в белом, ведущий караван к неведомой цели. Замыкающий — бледный стальной великан, охраняющий тылы. Между ними — вереница путников, ставших теперь единым целым.

Две реки слились в один поток. Серое смешалось с зеленым, создавая новый узор. И вместе они двинулись дальше, навстречу испытаниям. Позади остались леса и болота родных земель. Впереди ждал мир песков и раскаленных камней — чужой, бескрайний, безжалостный. Там не будет места для теплых взглядов и ревнивых вспышек. Там останется только путь, и воля идти по нему до конца.

Удар сердца.

Пустыня встретила их молчанием — тем особенным молчанием, что бывает только в местах, где жизнь отступает перед силой стихий.

Переход был резким, как удар хлыста. Еще вчера под ногами хлюпала влажная земля, а сегодня копыта уже вязли в мелком песке. Воздух, прежде насыщенный запахами леса, стал сухим и колючим. Солнце, милосердное в центральных землях, здесь превратилось в безжалостного палача, методично выжигающего все живое.

Караван начал меняться, приспосабливаясь к новой реальности. Первыми исчезли тяжелые меха — они сбрасывались, как змеиная кожа, больше не нужная. За ними последовали лишние припасы, громоздкое снаряжение, все, что могло замедлить движение. Путники облачились в легкие одежды, закрывающие тело от солнца, но позволяющие коже дышать.

Даже могучие вьючные звери преобразились. Их густая шерсть была сбрита, обнажив серую кожу, которую тут же покрыли толстым слоем пахучей мази. Блестящие от защитного состава, они теперь походили на странные движущиеся статуи, вытесанные из полированного камня.

Ритм жизни изменился. Днем, когда солнце достигало зенита и воздух дрожал от жара, караван замирал. Путники прятались в тени скал или под навесами из плотных шкур. В полумраке палаток царила духота, пропитанная запахами пота, кожи и горьких трав, которые жевали для сохранения влаги. Разговоры стихали — каждое слово требовало усилий, которые нужно было беречь.

Но когда солнце клонилось к горизонту и небо окрашивалось в багровые тона, караван оживал. Быстро сворачивался лагерь, грузились вьюки, и под светом восходящей луны начиналось движение. Медленное, размеренное, неумолимое, как течение подземной реки. Колонна растягивалась в длинную цепь, мерцающую в лунном свете. Широкие лапы зверей оставляли глубокие следы в песке, но не проваливались — природа создала их для любой местности.

Пустыня испытывала пришельцев. Песчаные бури налетали внезапно, превращая мир в ревущий хаос. Приходилось сбиваться в плотную группу, закрывать лица, пережидать. Редкие шайки пустынных коричневых дикарей кружили на расстоянии, как стервятники, выжидая момент слабости. Но караван держался — закаленный долгой дорогой, спаянный общей целью.

На рассветах, когда небо окрашивалось в нежные пастельные тона и жара еще не набрала силу, лагерь жил особой жизнью. Воины точили оружие — ритмичный звон металла о камень создавал странную музыку. Другие упражнялись в боевых приемах: щиты сталкивались с глухим стуком, мечи свистели в воздухе, топоры рассекали пустоту. Это была не просто тренировка — это было слияние в единый организм, где каждый знал свое место и свою роль.

Так текли дни, сливаясь в бесконечную вереницу. Пустыня выжигала все лишнее — сомнения, страхи, слабости. Оставалось только упрямство, и воля двигаться вперед. С каждым днем приближалась цель — великая стена, отделяющая известный мир от немыслимой страны тайн. Где-то там, за песками и зноем, за каменной преградой, начиналась жизнь, о которой они знали только из обрывков легенд и противоречивых рассказов.

Удар сердца.

Последний перед прыжком в неизвестность.

Закат окрасил пески в цвет крови. Караван остановился на вершине высокой дюны — последней перед равниной, что простиралась до самого горизонта. И там, в дымке расстояния, едва различимая, но уже реальная, темнела полоса.

Стена.

Не природное образование, но творение разума и рук. Даже отсюда чувствовалась ее чуждость этому миру — прямые линии, четкие углы, все то, чего избегает природа. Завтра они достигнут ее. Завтра начнется новая глава их путешествия.

Белая фигура на переднем звере подняла руку, и караван замер. Все взгляды обратились туда, где заходящее солнце золотило камни далекой преграды. В воздухе повисло напряжение — не страх, но острое осознание момента. Позади остались тысячи шагов, родные земли, привычная жизнь. Впереди ждало неизвестное.

Где-то в глубине каравана оранжевые глаза встретились с ледяными. На миг. На вечность. В них читался немой вопрос и такой же немой ответ. Что бы ни ждало за стеной — они встретят это вместе.

Рука опустилась. Караван двинулся вниз по склону, к месту последней стоянки перед рубежом. Песок шуршал под ногами, ветер нес запах далеких земель.

Сердце отсчитывало удары. До встречи с неизвестным оставалась одна ночь.

Одна последняя ночь в знакомом мире.

Погружение

Земли кор'ханов, северная граница пустыни Кор'Хал, прошлое

Стена людей поднялась на горизонте, словно сама земля вытолкнула ее из недр в назидание всему живому. Грубо отесанные глыбы, сложенные руками неведомых строителей, тянулись к небу серым валом — преграда между мирами, между прошлым и будущим. Восходящее солнце окрашивало камень в багрово-золотые тона, и каждый выступ, каждая трещина светилась живым огнем, будто древние камни помнили пролитую на них кровь.

За стеной доносился щебет птиц — непривычный для ушей, знавших только свист ветра в песках. Звук казался почти издевательским, словно сама жизнь напоминала: там, за каменной чертой, существует иной мир, где утро встречают не сухим ветром и пылью, а пением.

Караван замер на вершине последней дюны. Дюжина бур'ханов выстроилась неровной линией, их массивные тела покачивались в утренней дымке. На широких спинах восседали орки — не прячущиеся в тенях, не крадущиеся, как воры. Они шли открыто, с поднятыми головами, принимая вызов неизвестности.

Впереди — двое. Баг'ран, чьи ледяные глаза изучали каждый камень стены, и Тиш'бор в белоснежной мантии, резко контрастирующей с его серой кожей. Они обменялись взглядом — коротким, но красноречивым. Оба понимали: момент, к которому вела долгая дорога, настал.

Память потянула Баг'рана в прошлое. Он уже стоял здесь, у этих же ворот. Но тогда стена встретила его не птичьим пением, а свистом стрел, грохотом камней и запахом горящей смолы. Воспоминание кольнуло острее любого клинка. В груди поднялся знакомый клубок чувств: предвкушение битвы, холодная готовность к смерти, жгучее желание доказать свое право на жизнь.

Те же чувства бурлили в нем и сейчас. Мышцы напряглись, рука инстинктивно потянулась к рукояти меча. Разница была лишь в одном — теперь он шел не один. Теперь за его спиной были те, за кого он отвечал.

Тиш'бор поднял ладонь, и караван застыл. Ветер трепал полы его мантии, пока шам'маг неторопливо рылся в дорожной суме. Длинные пальцы извлекли сверток — грязный, потрепанный, но бережно хранимый. Красная ткань развернулась на ветру, и Баг узнал ее с первого взгляда.

То самое знамя. Вырванное из-под града стрел в его прошлый визит к людям. Пропитанное кровью и потом. Трофей, ставший легендой — доказательство того, что даже один воин способен бросить вызов целой армии.

— Посланник людей дал четкие указания, — голос Тиш'бора звучал ровно, но в уголках губ пряталась тень иронии. — Приближающийся к стене должен размахивать красным полотном. Знак мирных намерений. Полагаю, твой трофей подойдет как нельзя лучше.

Он протянул знамя.

Баг'ран принял его с кривой усмешкой. Ткань хрустела под пальцами — жесткая от засохшей крови, шершавая от песка пустыни. Каждая складка хранила память о той битве, каждый разрыв напоминал о цене победы.

Сбоку послышался стук копыт. К нему подъехал молодой воин — его дел'зар, правая рука в этом походе. Серокожий рубака с внимательным взглядом, в котором читалась абсолютная готовность. Он молча кивнул, и в этом жесте было все: клятва верности, обещание позаботиться об отряде, пока командир выполняет свой долг.

За спиной воина сидела она.

Ив'шай.

Оранжевые глаза сияли в лучах восходящего солнца. Тепло, радость, предвкушение — все смешалось в ее взгляде. Она смотрела на него так, словно именно этот момент был вершиной всех их разговоров у костра, воплощением смелых мечтаний о мире между расами.

Баг кивнул — резко, по-военному. Жест, который каждый истолковал по-своему: Тиш'бор увидел подтверждение готовности, дел'зар — передачу полномочий, а она...

Что увидела она в этом кивке? Обещание? Разделенную мечту?

Гигант уже повернулся к стене, не дожидаясь ответа в ее глазах. Долг звал вперед, и сейчас не было времени на сантименты.

Бур'хан тяжело тронулся с места. Массивные лапы утопали в песке, оставляя глубокие борозды. Ветер подхватил алые лоскуты знамени, разворачивая их, как крылья хищной птицы.

В памяти всплыли ее слова — тихие, задумчивые, произнесенные у светящегося ствола дерева мудрости. Она говорила не о войне и мире, не о политике и выгоде. Она говорила о душах — о том, что за каждой стрелой, за каждым мечом стоит живой человек со своими страхами и надеждами. «Понять их душу», — шептала она, глядя на символы. «Увидеть в них не врагов, а таких же, как мы».

Тогда он лишь хмыкнул, не придав значения романтическим грезам. Война есть война, враг есть враг. Но сейчас, приближаясь к стене с красным знаменем в руке, он вдруг осознал: возможно, именно ее мечта привела его сюда. Не приказ Совета, не жажда славы, а тихий голос посреди рощи.

На стене началось движение. Силуэты забегали, закричали на своем гортанном языке. Солнечные блики заплясали на остриях копий и наконечниках стрел. Десятки луков поднялись, тетивы натянулись.

Что-то кольнуло в груди Баг'рана. Не страх смерти — с ней он танцевал слишком часто, чтобы бояться. Не страх боли — шрамы на его теле были картой пройденных битв. Это был иной страх, более глубокий: что миссия провалится, что кровь его воинов прольется напрасно, что доверие в оранжевых глазах обернется разочарованием.

Что он подвел ее.

Мысль мелькнула и исчезла, вытесненная действием. Баг вскинул руку с знаменем и начал размахивать им с яростной силой. Красная ткань била по воздуху, рассекая пространство, как боевой клич без слов.

Шум на стене изменился. Крики стали другими — в них все еще звучала тревога, но уже без слепой ярости. Команды летели от башни к башне. Луки медленно опускались.

Бур'хан шагал ближе. Теперь Баг'ран различал лица — бледные, настороженные, но уже не искаженные ненавистью. Луки все еще зажаты в руках, но острия наконечников стрел больше не целились в его сердце.

Глухой удар сотряс тишину. Массивная створка ворот дрогнула, заскрипела на древних петлях. Механизмы запели свою песню — не боевой марш, а непривычную мелодию... мира?

Над стеной взметнулись два белых полотнища. Утреннее солнце ударило в них, превратив в ослепительные маяки. Знак принятия. Знак того, что невозможное становится возможным.

Баг'ран замер в седле. Сердце колотилось, как молот о наковальню. Вся его сущность воина кричала об опасности, о ловушке, о предательстве. Но ворота продолжали открываться, обнажая темный проход.

Он выпрямился, расправил могучие плечи. Белая стальная ладонь взметнулась вверх — четкий, властный жест. Позади десятки глаз следили за этим движением, ожидая команды.

«Следуйте за мной».

И караван двинулся к распахнутым вратам, туда, где начинался чужой мир.

Прохлада ударила в лицо, едва они миновали каменный свод. После жара пустыни это было как глоток воды для умирающего от жажды. Но вместе с прохладой на них обрушилось и другое — сотни взглядов, тысячи глаз, смотрящих с башен, из-за щитов, сквозь прорези шлемов.

Гул голосов поднялся, как морская волна. Крики на чужом языке, лязг доспехов, топот ног. Хаос звуков дезориентировал, но орки держались прямо, не показывая смятения. Бур'ханы шагали вперед с невозмутимостью гор.

Живой коридор сомкнулся вокруг них. Воины в сверкающих доспехах стояли плечом к плечу, руки на рукоятях мечей, пальцы подрагивали от напряжения. Сталь их вооружения холодно блестела в утреннем свете. Казалось, достаточно искры — и этот стальной поток сметет пришельцев.

Но приказ держал людей крепче любых цепей.

Орки проезжали сквозь стену едва сдерживаемой враждебности. Воздух между двумя сторонами вибрировал от напряжения. Каждый шаг бур'ханов отдавался эхом в сердцах.

Когда они наконец вырвались из удушающего коридора, мир вокруг преобразился.

Их встретила небольшая группа людей в длинных мантиях. Не воины — судя по осанке и жестам. Они шагнули навстречу, склонили головы в подобии приветствия и заговорили. Слова лились потоком — чуждые, гортанные, режущие слух.

Тиш'бор слушал с непроницаемым лицом, изредка кивая. А между двумя группами, как живой мост, стояла она. Ив'шай переводила, ее голос звучал уверенно, связывая два мира воедино.

Баг слушал вполуха. Дипломатические формулы не интересовали его — это была забота шам'мага. Его внимание захватило другое. Они сделали это. Впервые в истории орки пересекли стену без боя, без крови, без потерь.

Он поднял взгляд — и новый мир раскрылся перед ним во всей красе.

За стеной простирались бескрайние поля, волнующиеся под ветром, как зеленое море. Леса тянулись до самого горизонта — густые, темные, полные тайн. Зелень была такой яркой, такой насыщенной, что глаза слезились. Воздух звенел от птичьих трелей, жужжания насекомых, шелеста листвы. Пахло влажной землей, цветами, жизнью — густой, почти осязаемой.

На миг это напомнило ему земли трав'таков, но он тут же понял разницу. Там природа была дикой, первозданной. Здесь же чувствовалась рука разумных существ — поля были возделаны, леса прорежены дорогами, даже птицы пели как-то... цивилизованно.

К нему подъехала Ив'шай. Лицо сияло от восторга, оранжевые глаза горели ярче полуденного солнца.

— Баг! — ее голос дрожал от переполнявших эмоций. — Мы сделали это! Перешли стену! Говорим с людьми! Наша мечта сбылась!

Он повернулся к ней, и что-то в его взгляде заставило ее улыбку дрогнуть. Ледяные глаза смотрели отстраненно, оценивающе — взгляд воина, изучающего поле боя.

— Твоя мечта, Ив'шай. — Голос прозвучал ровно, без теплоты. — Я лишь выполняю долг.

Она моргнула, словно он ударил ее. На миг в оранжевых глазах мелькнула боль, но она быстро взяла себя в руки, кивнула, принимая его правду. Ее правду он так и не озвучил.

— Что дальше? — спросил он, переводя разговор в деловое русло.

— Они... — она сглотнула, собираясь с мыслями. — Они сказали, нас ждет долгий путь. Проводят в их главный город.

— Проводят? — В голосе гиганта зазвучала настороженность. — Или конвоируют?

— Проводят, — твердо повторила она, но в глазах мелькнуло понимание его опасений. — К их правителю. Для переговоров на высшем уровне.

— Значит, все серьезно, — пробормотал он, больше для себя.

— Город называется Альдос, — добавила она, и в ее голосе вновь проскользнули нотки воодушевления. — Он далеко на севере. Говорят, это их столица.

— Север? — Баг'ран нахмурился. — После пустыни опять жара?

Она не удержалась от легкой улыбки:

— Наоборот. Говорят, там холодно. Снег, лед... Возможно, ты даже почувствуешь себя как дома.

— Снег... — он задумчиво повторил, и что-то смягчилось в его лице. — Давно не видел снега.

Караван вновь пришел в движение. Люди-проводники ехали впереди на странных животных с длинными шеями и блестящей гнедой шерстью. Баг'ран изучал их с профессиональным интересом — выносливые, быстрые, но слишком изящные для настоящей войны.

Ив'шай ехала рядом с его бур'ханом, время от времени поглядывая на него. В ее взгляде читался невысказанный вопрос, может быть, даже упрек. Она не понимала его холодности, его отстраненности именно сейчас, когда сбывалось то, о чем они говорили.

Но как объяснить ей, что сейчас он не может позволить себе мечтать? Что каждая его мысль, каждый взгляд должны быть направлены на оценку угрозы, поиск путей отступления, защиту тех, кто доверил ему свои жизни? Что воин в нем задавил все остальное, потому что только так можно выжить на вражеской территории?

Как сказать, что он хочет разделить ее радость, но не может — пока не убедится, что это не ловушка?

Баг'ран выдохнул и заставил себя чуть расслабиться. Непосредственной опасности не было. Люди вели себя настороженно, но не враждебно. Может быть — только может быть — все действительно будет хорошо.

Он позволил уголкам губ чуть приподняться в подобии улыбки. Совсем легкой, почти незаметной. Но Ив увидела ее и просияла в ответ.

Пусть это была не его мечта. Пусть он пришел сюда по долгу, а не по зову сердца. Но видеть ее счастливой... Возможно, ради этого стоило пройти весь этот путь.

Караван двигался на север, оставляя позади стену и старый мир. Впереди ждала неизвестность, но теперь она не казалась такой пугающей.

В конце концов, он уже однажды покорил эту стену. Теперь предстояло покорить то, что за ней.

Огонь и лед

Элтрания, центральный регион, прошлое

Солнце поднялось над горизонтом, разливая золотой мед по каменной дороге. Широкий тракт из ровно подогнанных брусчатых плит уходил вдаль, блестя утренней росой, как река, текущая сквозь лес. Под копытами лошадей и массивными лапами бур'ханов звучал мерный ритм — мягкий, успокаивающий, словно сама земля подпевала их движению.

По обе стороны дороги раскинулся осенний лес. Золото и багрянец крон смешивались с темной зеленью вечных хвойных исполинов, создавая полотно невиданной красоты. Легкий ветер подхватывал опавшие листья и кружил их в воздухе — рыжие, желтые, алые танцоры исполняли свой последний танец перед зимним сном. В ветвях перекликались птицы незнакомыми голосами, трещали невидимые насекомые, шуршали мелкие зверьки. Каждый звук был чужд орочьему уху, но странным образом не вызывал тревоги. Все вокруг дышало покоем — тем особенным покоем ухоженной земли, где каждое дерево знает свое место, а каждая тропинка ведет в правильное место.

Караван двигался в кольце стражи. Впереди — два десятка всадников в сверкающих доспехах, позади — еще столько же. Со стороны это могло показаться конвоем, ведущим пленников, но Баг'ран уже научился читать знаки иначе. Люди ехали с открытыми лицами, без напряжения в плечах, без той особой настороженности, что выдает готовность к бою. Их охрана была скорее почетным эскортом, чем стальными кандалами.

Белый гигант сидел высоко в седле своего бур'хана, покачиваясь в такт размеренным шагам. Мысли текли лениво, как осенний ручей. Еще недавно — всего несколько недель назад — его тяготила эта процессия. Чужие земли давили невидимым грузом, чужие законы сковывали невидимыми цепями, чужие взгляды кололи невидимыми иглами. Он ждал подвоха за каждым поворотом, предательства в каждой улыбке.

Но дни складывались в недели, и что-то неуловимо менялось. Сначала он перестал вздрагивать от резких незнакомых звуков. Потом научился различать интонации человеческой речи — когда стражники шутили между собой, а когда обсуждали что-то серьезное. Еще позже поймал себя на том, что с интересом разглядывает диковинных птиц с яркими хохолками или следит за игрой солнечных бликов на воде придорожных ручьев.

Мир людей оказался... иным. Не таким, как он представлял по рассказам ветеранов. Там, в историях у костров, люди были коварными тварями, готовыми на любую подлость. Убивающими любого, кто посмел взглянуть в их сторону или приблизится к их земле. Здесь же он видел обычных существ, занятых обычными делами. Они так же уставали к вечеру, так же радовались горячей еде, так же тосковали по дому.

Он научился подслушивать — благо, никто не подозревал, что белый орк понимает их язык. Стражники говорили о семьях, оставшихся в далеких деревнях, о ценах на зерно, о том, что старшина опять задерживает жалованье. Вечерами, когда разбивали лагерь, кто-то обязательно доставал духовую музыкальную трубку или странную доску с несколькими мелодично звучащими нитями, и над стоянкой плыли печальные мелодии — песни о любви, о доме, о героях прошлого. Так непохожие на орочьи боевые гимны, но трогающие что-то глубоко внутри.

И чем дальше они продвигались на север, тем сильнее Баг ощущал странную перемену в себе. Напряжение, державшее его в постоянной готовности, начало отступать. Плечи расправились, дыхание стало глубже, взгляд — мягче. Он все еще оставался начеку, но это была уже привычная осторожность воина, а не судорожное ожидание удара в спину.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны, ласково касались лиц. Теплый ветер нес запахи спелых яблок из придорожных садов, свежескошенной травы, дыма из труб далеких деревень. И Баг'ран вдруг поймал себя на мысли, которая показалась бы ему кощунственной еще месяц назад: они не в плену. Они — гости.

Осознание пришло внезапно, как удар под дых. Он выпрямился в седле, втянул полной грудью пряный осенний воздух. Когда это произошло? Когда он позволил себе расслабиться? Когда перестал видеть врага в каждом встречном?

Холодок пробежал по спине. Именно так начинается поражение — с момента, когда воин забывает о бдительности.

Резкий звук рога прорезал воздух. Баг'ран дернулся, рука метнулась к рукояти меча за спиной. Но тут же опустилась — он уже знал эту мелодию. Полдень. Время привала.

Караван плавно свернул с дороги на широкий луг, окруженный молодыми березами. Трава здесь росла по колено, усыпанная последними полевыми цветами — желтыми, белыми, бледно-голубыми. Люди действовали с отработанной четкостью: всадники спешивались, слуги разворачивали навесы, повара уже тащили котлы к месту будущих костров.

Баг соскочил с бур'хана одним плавным движением. Его воины — те немногие, что сопровождали посольство, — уже знали свои обязанности. Каждый занимал положенное место без лишних слов и суеты. За недели пути все привыкли к распорядку, и теперь лагерь разворачивался сам собой, как хорошо смазанный механизм.

Тиш'бор, как обычно, направился к своему излюбленному месту — чуть в стороне от общей суеты, где уже ждал шам'маг трав'таков. Два мудреца погрузятся в свои бесконечные беседы о природе магии, о различиях в восприятии духов, о тонкостях дипломатии. Баг'ран иногда прислушивался к их разговорам, но быстро терял нить — слишком много заумных слов, слишком мало конкретики.

Трав'таки собирались своей шумной компанией у самого большого костра. Их смех гремел на весь лагерь, грубоватые шутки перемежались с хвастливыми историями. Зеленые великаны умели радоваться жизни с той непосредственностью, которая одновременно восхищала и раздражала. Их простота иногда граничила с глупостью, но в ней была своя мудрость — умение находить радость в малом.

Лед'гары, верные своей природе, устраивались компактной группой поодаль. Сдержанные, дисциплинированные, они даже на отдыхе сохраняли боевой порядок. И все же... Баг'ран замечал, как за недели пути и в их глазах появилось то расслабление, что охватило всех. Только Лека'сяр оставалась прежней — ее зеленые глаза по-прежнему следили за ним с той настойчивостью, что начинала тяготить.

А дулы... Небольшая группа зеленокожих прислужниц держалась ближе к шам'магам, готовая в любой момент оказать услугу. Но их помощь требовалась редко, и чаще они просто сидели в сторонке, негромко переговариваясь между собой. В их обществе была особая легкость — они умели поддержать любой разговор, не навязываясь, умели промолчать, когда нужно, умели раствориться, когда их присутствие было лишним.

Или дело было не в них, а в одной конкретной дуле с оранжевыми глазами?

Мысль кольнула острее, чем хотелось бы признать. Баг'ран проследил взглядом за стройной фигурой, направляющейся к костру дул. За прошедшие недели они почти не разговаривали. В пустыне не было времени — выживание поглощало все силы. Но здесь? Здесь время текло медленно, как патока. Никаких угроз, никаких забот, кроме как дойти до следующей стоянки. И все же...

Он позволил рутине поглотить себя. Утренний подъем, проверка воинов, марш, привал, снова марш, вечерняя стоянка, сон. День за днем, неделя за неделей. Удобное оправдание, чтобы не думать о том, что тревожило сильнее любой опасности.

Злость на самого себя поднялась горячей волной. Сколько раз они оказывались рядом у вечерних костров? Сколько раз он ловил ее взгляд и отводил свой? Сколько возможностей упустил, прячась за маской сурового воина?

Хватит.

Решение пришло внезапно, как приходят все важные решения. Баг'ран выпрямился, расправил плечи и направился к костру дул. Каждый шаг давался труднее, чем подъем на крепостную стену, но он упрямо шел вперед.

Дулы расположились в тени раскидистой березы. Небольшой костерок уже весело потрескивал, над ним висел котелок с водой для трав. Негромкие голоса сплетались в мирную беседу — обсуждали погоду, качество дорог, странные обычаи людей.

Баг приблизился и, коротко кивнув в знак приветствия, опустился на траву рядом с Ив'шай. Она обернулась, и на миг в оранжевых глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся теплой улыбкой.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь листву, золотил ее профиль, подчеркивая тонкие черты. Баг'ран позволил себе просто смотреть, впервые за долгое время не пряча интереса. Она изменилась за прошедшие месяцы. Исчезла девичья угловатость, движения обрели плавность, в облике появилась та особая зрелость, что превращает мал'горна в настоящую цветущую дулу. Когда-то он видел в ней только прилежную ученицу и проводника — любознательную, упрямую, жаждущую делиться знаниями. Теперь же...

Мысль обожгла: а что, если это лишь иллюзия? Образ, созданный одиночеством и тоской? Но он слишком долго задержал взгляд, и оранжевые глаза поймали его в свои сети. На миг время остановилось. Потом Баг'ран поспешно отвернулся, делая вид, что заинтересовался узором на рукояти кинжала.

Уголки губ Ив'шай дрогнули в легкой улыбке. Она продолжила разговор с соседкой, но что-то неуловимо изменилось в ее позе — плечи расправились, голос зазвучал мягче, жесты стали более плавными. Она знала, что он смотрит.

Началась странная игра. Их взгляды встречались будто случайно — когда она тянулась за чашкой, когда он подбрасывал ветку в огонь. Короткие касания, от которых воздух между ними начинал искрить. Ее улыбка становилась все мягче, его губы все чаще кривились в непривычной для сурового лица полуулыбке.

Постепенно другие дулы начали расходиться — кого-то позвали к повозкам, кто-то отправился проверить бур'ханов. Вскоре у костра остались только они двое.

Молчание повисло между ними — не неловкое, но наполненное ожиданием. Огонь потрескивал, где-то вдалеке смеялись трав'таки, ветер шелестел в кронах. Мир сузился до пространства между ними.

Ив первой нарушила тишину, и в ее голосе звучал смех:

— Если ты будешь так на меня смотреть, Баг, остальные еще чего подумают.

— Такая прекрасная дула достойна восхищения, — он усмехнулся, наслаждаясь тем, как ее щеки чуть потемнели. — Пусть думают что хотят. Мне нечего скрывать.

— Нечего? — в ее голосе скользнуло сомнение, смешанное с чем-то еще. — Но, Баг... пойдут слухи.

— Меня они не заботят, — он пожал плечами. — Если только это не смущает тебя...

— Меня? — она перебила резко, и в оранжевых глазах вспыхнул странный огонь. — Да за соседним костром сидит твоя будущая дух'тар! И ты вот так просто говоришь... такие слова?

Мир качнулся. Баг'ран застыл, слова застряли в горле колючим комом. На миг ему показалось, что это шутка — жестокая, неуместная. Но ее лицо оставалось серьезным, в глазах плескалась боль.

Медленно, словно во сне, он повернул голову. У дальнего костра сидели лед'гары. Среди них выделялась стройная фигура — стальная грация, готовая в любой миг обернуться смертоносным танцем. Зеленые глаза встретились с его взглядом через расстояние и чуть сузились. Лека'сяр.

Понимание обрушилось лавиной.

— Ты про Леку? — голос прозвучал хрипло.

— А про кого же еще? — в ее тоне сквозила горечь. — Ваши совместные тренировки, взгляды... Да твой собственный дел'зар говорил, как идеально вы подходите друг другу. Лед и сталь, созданные друг для друга.

Кровь зашумела в ушах. Ярость поднялась горячей волной, но он усилием воли загнал ее обратно. Сейчас был не тот момент для гнева.

— Она сама тебе это сказала? — слова вышли ровными, но Ив'шай, знавшая его достаточно хорошо, уловила опасные нотки.

— Ей и не нужно было говорить прямо. Все было очевидно. А потом... — она помедлила, — потом она сказала, что по возвращении вы соедините души. Что это решено.

Тишина. Только треск огня да далекие голоса. Баг'ран смотрел в пламя, и его лицо было не читаемым, как каменная маска.

— Значит... — Ив сглотнула, — значит, это ложь? И я, глупая, поверила?

Он повернулся к ней, и в ледяных глазах полыхнуло что-то, от чего ее сердце пропустило удар.

— Слушай внимательно, — голос звучал тихо, но в нем была сталь. — Лека'сяр — превосходный воин. Возможно, лучший ратник среди присутствующих. Я тренировался с ней, чтобы отточить ее мастерство, подготовить к тому, что ждет впереди. Но за этим никогда — слышишь, никогда — не стояло ничего личного.

Он бросил ветку в костер, и пламя взметнулось, осветив его лицо. В игре теней и света он казался старше, мудрее.

— Вина и на мне тоже. Я слишком погрузился в долг, в ответственность за отряд. Позволил этому заслонить все остальное. Забыл, что кроме воина во мне есть и просто... — он запнулся, подбирая слова, — просто орок, который тоже может чувствовать.

— Ты не мог быть другим, — мягко возразила она. — Ты вел нас через пустыню, через земли врагов. Ты должен был быть суровым, сосредоточенным. Таким, каким требовала дорога.

— Да, — кивнул он. — Но дорога закончилась. Мы в безопасности, насколько это вообще возможно. И я только сейчас понял, как много упустил, прячась за маской долга.

Их взгляды встретились и замерли, на долго. В оранжевых глазах плясали отблески пламени, делая их похожими на расплавленную медь. В ледяных — отражалось что-то новое, непривычное. Тепло?

— Так уговора о союзе душ нет? — ее голос был едва слышен.

Ответ читался в его глазах яснее любых слов. Никакого договора. Никаких обязательств. Только он и она, сидящие у костра под осенним небом.

— Значит, мы... — начала она и запнулась.

— Вольны следовать зову сердца, — закончил он, и уголки губ дрогнули в почти незаметной улыбке.

Ив'шай медленно протянула руку — жест неуверенный, почти робкий. Ее пальцы на миг замерли в воздухе, словно она все еще сомневалась. Потом теплая ладонь легла поверх его руки.

Контраст был разительным. Ее кожа — теплая, живая, хранящая солнце срединных земель. Его — холодная, жесткая, помнящая стужу южных гор. Огонь и лед, встретившиеся на полпути. Но в этом различии не было противоречия — скорее дополнение, как день дополняет ночь.

Баг осторожно сомкнул пальцы, словно боясь спугнуть момент. Ив ответила легким пожатием, и в уголках ее глаз собрались смешинки.

— Твоя рука холодная, — заметила она.

— А твоя — горячая, — парировал он.

— Может, так оно и должно быть?

Слова повисли между ними, наполненные большим смыслом, чем казалось. Они оба понимали — это не признание в любви, не клятва верности. Это осторожное прикосновение к возможности, первый робкий шаг на неизведанной территории.

Солнце клонилось к западу, окрашивая мир в мягкие золотые тона. Где-то вдали прозвучал сигнальный рог — время собираться у главного костра на обед. Но они не спешили разжимать руки, продлевая момент.

— Нам пора, — наконец сказала Ив, но не сделала попытки встать.

— Да, — согласился Баг, оставаясь на месте.

Еще несколько ударов сердца они сидели неподвижно. Потом, словно по молчаливому соглашению, поднялись. Их руки разъединились, но тепло осталось — маленькая искра, готовая разгореться в пламя.

Возвращаясь к своим обязанностям, они обменялись последним взглядом. В нем не было обещаний, не было клятв. Только понимание: что-то началось. Что-то хрупкое, неопределенное, но важное.

И пока караван собирался в дорогу, пока бур'ханы фыркали, а воины проверяли снаряжение, двое шли к своим местам с чуть более легким шагом. Мир не изменился, но они смотрели на него уже другими глазами.

Дорога на север продолжалась, но теперь она вела не только к неизвестной столице людей. Она вела к чему-то большему — к возможности, которую они только начинали исследовать.

Сердце каменного мира

Элтрания, столичный регион, Альдос, прошлое

Караван медленно поднимался по заснеженному склону. Под широкими лапами бур'ханов хрустел свежий снег, редкий северный ветер пробирался сквозь меха, заставляя путников плотнее кутаться в накидки. Дорога петляла между невысокими холмами, огибая редкие перелески голых берез. Все вокруг дышало ранней зимой — тонкий иней серебрил ветви, хрупкая корка льда покрывала лужи, а дыхание всадников и зверей поднималось белыми облаками в морозном воздухе.

И вот караван достиг вершины последнего холма. Перед ними открылась долина, и все — от закаленных воинов до умудренных шам'магов — замерли в немом изумлении.

Альдос.

Город был чудовищен в своем величии. Он не просто лежал в долине — он поглощал ее, переваривал, делал частью себя. На дне широкого котлована клубился сизый туман, из которого поднимались стены — бесконечные, циклопические, сложенные из темных глыб, каждая размером с орочью хижину. Казалось, какой-то безумный бог решил построить лестницу в небо и начал с основания шириной в целую долину.

Баг'ран почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он видел крепости — орочьи твердыни, вырубленные в скалах, ледяные цитадели лед'гаров, даже величественные форты трав'таков. Но это... Это было иное. Если орки строили для войны, то люди строили для вечности. Каждый камень кричал: «Мы были здесь до тебя, мы будем здесь после тебя».

За первым кольцом стен поднималось второе, за вторым — третье. Город рос вверх террасами, каждая выше предыдущей, каждая защищенная собственными укреплениями. Дома лепились друг к другу, как пчелиные соты, крыши сливались в единое море черепицы и камня. Башни — сотни башен — протыкали это море, устремляясь ввысь. Некоторые были увенчаны золотыми куполами, другие — острыми шпилями, третьи — зубчатыми коронами.

Но даже это меркло перед тем, что венчало город. Гора — не холм, не скала, а настоящая гора — возвышалась над долиной. И прямо в ее теле, врезанная в камень, высилась цитадель. Нет, не построенная на горе — вырезанная из нее, как скульптор вырезает статую из глыбы мрамора. Башни и стены, галереи и мосты, все это было единым целым с горой, словно камень сам пожелал стать крепостью.

— Духи предков... — выдохнул кто-то из трав'таков.

— Это невозможно построить, — пробормотал молодой лед'гар.

Даже Тиш'бор, повидавший многое, молча смотрел на это воплощение человеческой воли. В его глазах читалось то же потрясение, что охватило всех.

Ив'шай подъехала ближе к Баг'рану. Ее оранжевые глаза сияли восторгом первооткрывателя.

— Теперь понимаешь, почему они называют его Сердцем Севера? — прошептала она.

Баг'ран не ответил. Он считал. Считал стены, башни, уровни обороны. Воин в нем автоматически оценивал: сколько нужно воинов, чтобы взять первую стену? Тысяча? Десять тысяч? А вторую? А третью? А как штурмовать то, что высечено в скале?

Ответ был очевиден — никак. Этот город можно было взять только изнутри. Или не брать вовсе.

Сигнал рога вырвал его из размышлений. Людские всадники дали знак, и караван начал спуск в долину. С каждым шагом Альдос становился больше, подавляя своей массой. Перспектива играла злые шутки — то, что сверху, казалось, игрушечными домиками, вблизи оборачивалось громадами в три-четыре этажа.

Чем ближе к городу, тем плотнее становился поток людей. Сначала появились конные разъезды — закованные в сталь всадники на рослых конях. Они окружили караван плотным кольцом, но это была уже привычная процедура. Потом показались пешие патрули, марширующие вдоль дороги с механической точностью. На холмах дымились сигнальные костры, передавая весть о приближении орков от поста к посту.

И вот они достигли предместий.

Удар вони был почти физическим. После чистого воздуха дороги запах человеческих трущоб ошеломил. Здесь, в тени великих стен, ютились те, кому не нашлось места внутри. Кривые лачуги из досок и соломы, землянки, вырытые прямо в мерзлом грунте, шалаши из тряпья и хвороста — все это лепилось друг к другу в безумном хаосе. По обочинам дороги текли зловонные ручьи, и даже мороз не мог заглушить запах нечистот, гниющих отбросов и немытых тел.

Толпа. Тысячи глаз уставились на проезжающих орков. Грязные лица, спутанные волосы, лохмотья вместо одежды. Дети с раздутыми животами, старики, похожие на ходячие скелеты, женщины с пустыми глазами. Все они тянулись к дороге, но стражники отгоняли их пинками и ударами древков.

Баг'ран почувствовал, как напряжение в отряде взвинтилось до предела. В лесах и пустынях они знали, откуда ждать угрозы. Здесь же опасность могла таиться в каждом нищем, в каждой тени. Руки воинов легли на оружие, спины сгорбились, готовые к броску.

Враждебность висела в воздухе, густая, как туман. Не просто страх или любопытство — ненависть. Чистая, незамутненная ненависть тех, кто видит в чужаках причину всех своих бед. Баг'ран читал ее в каждом взгляде, слышал в каждом сдавленном проклятии.

Его собственная рука скользнула к ножу в седле. Быстрое движение — и узкий клинок исчез в рукаве. Старая привычка еще со времен стана рубак: всегда имей оружие, о котором никто не знает.

— Все в порядке, Баг.

Ив'шай появилась рядом словно из воздуха. Ее спокойный голос прорезал нарастающую панику.

— Они не опасны. Просто напуганы. Как и мы когда-то.

— Ты не можешь этого знать, — прорычал он, не отрывая взгляда от толпы. — Что если сейчас...

— Нет, — она перебила с удивительной твердостью. — Я знаю. Угрозы нет.

Он повернулся к ней, пораженный уверенностью в ее голосе. Оранжевые глаза смотрели прямо, без тени сомнения.

— Помнишь, я говорила о шам'магах в моем роду? — Ее голос стал тише, интимнее. — Они оставили мне... дар. Я чувствую опасность. Иногда за мгновение до удара, иногда — за месяцы. Сейчас ее нет.

Грохот отворяющихся ворот прервал разговор. Массивные створы, обитые железом толщиной в ладонь, медленно расходились, открывая проход в первое кольцо стен.

Контраст был разительным. Словно переступив невидимую черту, они оказались в другом мире. Вонь и грязь остались снаружи. Здесь улицы были вымощены ровным камнем, дома стояли прямо, с аккуратными вывесками. Люди — чисто одетые, сытые — смотрели на процессию с любопытством, но без ненависти. Кто-то даже махал рукой, особенно дети.

— Видишь? — Ив'шай улыбнулась. — Я же говорила.

Баг'ран промолчал, но напряжение в его плечах чуть ослабло. Может, она и права. Может, этот дар реален. Полезное умение для того, кто отвечает за безопасность.

Они двигались вглубь города, и с каждым кварталом мир вокруг менялся. Узкие улочки сменялись широкими проспектами, деревянные дома — каменными особняками, лавки ремесленников — богатыми магазинами. Даже снег здесь казался чище, белее.

Но именно это великолепие давило сильнее трущоб. Там, снаружи, была понятная нищета. Здесь же каждый камень, каждая статуя, каждый фонтан кричали о могуществе, накопленном веками. О цивилизации, которая строила, когда орки еще жили в пещерах.

Караван свернул в боковую улицу, потом в другую, петляя по лабиринту переулков. Наконец они выехали на небольшую площадь, окруженную невысокой стеной. В центре возвышалось здание — не дворец, но и не простой дом. Скорее маленькая крепость: толстые стены, узкие окна, башенки по углам. Практично и надежно.

Следующие часы слились в привычную суету обустройства. Баг'ран машинально отдавал приказы, расставлял посты, проверял периметр. Но мысли его были далеко.

Когда основные дела были закончены, он жестом подозвал Ив'шай и увел ее в боковую комнату. Тяжелая дверь отрезала их от остального мира.

Некоторое время он молчал, барабаня пальцами по столу. Слова, которые нужно было сказать, казались неправильными, неуместными для руб'гара. Командир охраны не должен просить личных одолжений. Не должен отвлекаться на что-то, кроме безопасности посольства.

И все же...

— Я говорил тебе о моем Тарне. О Гор'кане, — начал он, не поднимая глаз.

— Великом Разрушителе, — кивнула она. — Том, кто потерял руку.

— Кисть, — поправил он автоматически. — Левую кисть. Наши куз'зары... они не могут изготовить ничего должного. Ничего что было бы столь же функционально как его настоящие пальцы. Только грубая стальная перчатка, годящаяся разве что щит держать. Его истинное оружие, двуручный меч теперь просто железная палка, которую он едва может поднять.

Он наконец посмотрел на нее. В оранжевых глазах не было ни жалости, ни осуждения — только внимательный интерес.

— В роще мудрости, среди книг трав'таков, я нашел труд на языке людей. Они создают... — он запнулся, подбирая слово, — протезы. Механические руки. Не магия, не иллюзия — настоящие работающие конечности из стали и кожи.

Понимание озарило ее лицо.

— И ты хочешь найти такой для Гор'кана.

— Где, если не здесь? — В его голосе прорвалось отчаяние. — Мы в сердце их мира. Если где-то и есть мастера...

— Не люди, — мягко перебила она. — Гномы. Низ'ханы. Только они способны создать механизм такой сложности.

Баг'ран нахмурился, переваривая информацию.

— Я видел нескольких там на улицах. Может они могли бы нам помочь?

— Возможно. В таком граде должны быть их мастерские. — Она задумалась. — Я могу расспросить. Слуги, стражники — они разговорчивы, когда не видят угрозы. К утру я буду знать, где искать.

— У нас нет времени ждать, — он наклонился вперед, понизив голос. — Завтра весь день уйдет на официальные встречи. Послезавтра — аудиенция у их правителя. А потом... кто знает, позволят ли нам свободно ходить по городу?

Ив'шай прикусила губу — жест, который он находил странно трогательным.

— Ты хочешь, чтобы я пошла сегодня? Ночью?

— Я дам тебе двух берс'ханов. Самых надежных. И договорюсь, чтобы люди выделили провожатых — пусть думают, что мы просто любуемся их градом.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула.

— Ты оказался другим, Баг'ран. Еще недавно я думала, что ты никогда не нарушишь протокол ради личной просьбы.

Он отвел взгляд.

— Тарн дал мне столь много... Сделал меня тем, кто я есть, сделал лучше. Настало время вернуть долг.

— Не долг, — тихо сказала она. — Вернуть благо. Позаботиться о тех, кто тебе дорог.

Повисло молчание. Где-то за стенами гудели голоса обустраивающихся орков, но здесь было тихо.

— Я пойду, — наконец сказала Ив'шай, поднимаясь. — И найду то, что нужно.

Она направилась к двери, но у самого порога обернулась.

— Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? Ты помнишь. Помнишь разговоры, помнишь моменты, помнишь прочитанное. Большинство воинов живут только сегодняшним днем. Ты — нет.

Дверь закрылась, оставив его наедине с мыслями. В груди боролись противоречивые чувства. Стыд за нарушение долга. Благодарность за понимание. И что-то еще, теплое и непривычное.

Надежда.

Может быть, в этом чужом, подавляющем своим величием городе они найдут не только политические решения. Может быть, старый воин получит новую руку. А его ученик — новое понимание того, что значит быть не только мечом, но и сердцем. Очередной урок мудрости.

Баг'ран встал и вернулся в главный зал. Работа ждала. Но теперь, расставляя посты и проверяя запасы, он думал не только о безопасности. Он думал о будущем, где легенды могут вернуться, а раны — зажить.

Пусть даже для этого придется довериться гномьим механизмам и оранжевоглазой дуле, которая видит больше, чем кажется.

В лавке чудес

Элтрания, столичный регион, Альдос, прошлое

Колокольчик над дверью зазвенел серебристой трелью, словно птица из металла и хрусталя приветствовала гостей. Баг'ран осторожно толкнул створку — на вид хрупкую, почти невесомую, но его пальцы ощутили холод настоящей стали. Поверхность была испещрена крошечными символами, вытравленными с такой точностью, что казалось — их писали не руки смертных, а сами духи ветра.

Внутри царил иной мир. Воздух был густым от запаха редких смол, сандалового дерева и чего-то еще — сладковатого, дурманящего, заставляющего голову слегка кружиться. Стены обшиты панелями темного дерева с золотыми прожилками, которые при движении света создавали иллюзию текущих рек. Потолочные балки украшала резьба такой тонкости, что орочьи мастера показались бы рядом с ней детьми, впервые взявшими в руки нож.

Полки — бесчисленное количество полок. Они тянулись от пола до потолка, заполненные предметами, для которых в орочьем языке не было названий. Шкатулки, будто сотканные из лунного света и утренней росы. Трости с набалдашниками в виде химер и существ из других миров, глаза которых следили за посетителями. Механизмы размером с орех, но с сотнями шестеренок внутри. Печати, чья гравировка была настолько мелкой, что разглядеть ее можно было только с лупой — которые тут же предлагались рядом, на бархатных подушечках.

Баг'ран двигался медленно, стараясь не задеть ничего своим массивным телом. Каждый шаг отдавался глухим эхом — не только в полу, но и в груди. Он чувствовал себя варваром в храме, лед'громом в лавке скульптора льда. Все здесь кричало о превосходстве иной цивилизации, о руках более искусных, о разуме более изощренном.

У низкой стойки — явно рассчитанной на рост хозяина — стоял гном. Баг'ран видел низ'ханов и раньше, но этот был особенным. Его черный костюм сидел так идеально, словно был не сшит, а выращен прямо на теле. Борода и усы были уложены с математической точностью, каждый волосок знал свое место. В карих глазах светился тот особый блеск, который бывает у тор'гашей, способных продать песок даже кор'ханам.

Мягкий шаг за спиной. Баг обернулся и на миг потерял дыхание. Ив'шай стояла в полосе золотистого света, падающего из витражного окна. Ее оранжевые глаза сияли, отражая богатство лавки, и одновременно затмевая его. Она поймала его взгляд и едва заметно кивнула — да, они пришли по адресу.

Воспоминания нахлынули волной. Прошлая ночь: его дел'зар поднимается в покои, сообщает, что разведчики вернулись. Что они внизу, в трапезной, греются горячим кай'ротом. Он спускается — якобы проверить, но на деле просто увидеть ее. И один взгляд, одна усталая, но торжествующая улыбка говорят больше любых слов.

Утро: она ловит его в коридоре, касается локтя — жест почти интимный в своей простоте.

— Гномы ждут. Сегодня, перед закатом. Восточный квартал, лавка «Стальная роза».

— У них есть то, что нужно?

— Все, что пожелаешь. Были бы монеты.

Монеты. Холодные кружки металла, которым здесь поклонялись больше, чем иным духам. Но Ив казалось уже все продумала — травы из Срединных земель, которые здесь стоили целое состояние. Она уже двигалась в этом мире торговли и хитрости как рыба в воде, пока он чувствовал себя камнем на дне.

Настоящее вернулось. Баг'ран откашлялся и, собрав все свои познания в человеческом языке, выдавил:

— Я... быть здесь... для покупки.

Ив'шай прикусила губу, сдерживая смех. В уголках ее глаз собрались смешинки, делая их еще ярче. Гном же расхохотался открыто — не злобно, скорее добродушно, как смеются над ребенком, впервые пытающимся говорить.

— Очаровательно, просто очаровательно! — он повернулся к Ив'шай, поняв, что ему лучше продолжить диалог с ней. — Скажите, уважаемая домена, удалось ли вам собрать обговоренную сумму? Надеюсь, мой коллега из травяной лавки не слишком прижимист в расчетах?

Ив толкнула Баг'рана локтем, кивая на его пояс. Он нахмурился, не понимая, потом сообразил. Тяжелый мешочек шлепнулся на стойку с таким грохотом, что тонкое дерево дрогнуло. Монеты внутри жалобно звякнули.

Гном подхватил мешок с изяществом фокусника, взвесил на ладони и удовлетворенно кивнул.

— Превосходно, превосходно. Теперь, если позволите, мне необходимо снять мерки. Домин, будьте любезны, покажите вашу руку.

Баг растерянно посмотрел на переводчицу ища значение нескольких новых для себя слов в глубине ее глаз.

— Он просит показать ладонь, — пояснила она. — Для мерок. Твоя рука ведь почти такого же размера, как у Гор'кана?

Нехотя стянув перчатку, Баг'ран протянул руку. Его белая кожа казалась еще бледнее в золотистом свете лавки. Гном извлек тончайшую золотую нить и принялся обматывать ею пальцы, запястье, измерять длину фаланг. Его губы беззвучно шевелились, отсчитывая какие-то только ему понятные величины.

— Удивительно... Поразительно... Но исполнимо, да, вполне исполнимо, — пробормотал он, сворачивая нить. —Подождите здесь, я сейчас вернусь.

Он исчез за потайной дверью, оставив их вдвоем среди богатств лавки.

Ожидание растянулось, как густая смола. Ив'шай не могла устоять на месте — она бродила между полками, рассматривая диковинки. Ее пальцы скользили по резным тростям, задерживались на изящных флаконах, очерчивали контуры странных механизмов. На ее лице играло выражение детского восторга, смешанного с почти благоговейным восхищением.

Баг'ран же пытался сосредоточиться на ожидании, но взгляд предательски следовал за ней. В мягком свете множества ламп ее зеленая кожа приобретала оттенок старой бронзы — благородный, теплый, манящий прикоснуться. Рыжие волосы, заплетенные в десятки тонких косичек, покачивались при каждом движении, и в их переплетениях играли золотые блики. Когда она наклонялась к очередной витрине, косы скользили по плечам, открывая изящную линию шеи.

Губы — притягивали своими контурами. Темно-красные, они выделялись на ее лице, как спелая ягода на зеленой ветке. Когда она улыбалась чему-то увиденному, в уголках появлялись крошечные ямочки. Когда задумывалась, чуть прикусывала нижнюю губу, и этот жест заставлял что-то сжиматься в груди белого гиганта.

Фигура ее была стройной, без излишеств — не пышная зрелость грот'дулы, но и не угловатость мал'горна. Та особая гармония молодости, когда тело уже обрело женственные изгибы, но еще сохранило легкость и грацию. Под дорожной туникой угадывались мягкие линии, и воображение дорисовывало то, что скрывала ткань.

Баг'ран почувствовал, как жар поднимается откуда-то из глубины — не тот жар битвы, к которому он привык, а иной, более древний. Желание коснуться этой бронзовой кожи, провести пальцами по рыжим косам, попробовать на вкус эти вишневые губы. Образы, от которых становилось тесно в груди и сухо во рту.

Она обернулась, поймав его взгляд, и на миг замерла. В оранжевых глазах мелькнуло понимание — она знала, о чем он думает. Знала и... не отвергала. Легкая улыбка тронула уголки губ, щеки чуть потемнели румянцем. Она опустила ресницы — жест одновременно скромный и кокетливый, от которого кровь забурлила еще сильнее.

Этот момент — ее смущенная улыбка, игра света на коже, мягкий изгиб шеи — врезался в память острее любого клинка. Баг понял с отчетливой ясностью: он хочет ее. Не просто как спутницу, не просто как друга. Хочет всю — с ее умом и смехом, с ее косами и губами, с ее теплом и огнем.

Дверь за стойкой распахнулась, разбивая наваждение. Гном вернулся, неся свернутый рулон толстого пергамента. С важностью развернул его на столешнице — бумага зашуршала, открывая невероятно детальный чертеж. Сотни линий, пометок, схем, расчетов.

— Что это за каракули? — проворчал Баг'ран, разглядывая непонятные символы. — Я думал, мы получим готовое изделие.

Гном поднял густую бровь, в его глазах мелькнуло превосходство знатока над профаном. Ему даже не потребовался перевод что бы понять источник недовольства необычного клиента.

— О, мой дорогой домин! Вы полагали, что такие вещи создаются по щелчку пальцев? Что механическая рука — это просто железяка, которую можно выковать любому кузнецу? — Он покачал головой с видом оскорбленного художника. — Это искусство, наука и магия в одном флаконе! Месяцы расчетов, годы экспериментов! И вы хотите получить это за час?

Ив'шай деликатно перевела, смягчая резкость.

— Тогда какой толк от бумажки? — Баг ткнул пальцем в чертеж.

— Бумажки?! — Гном всплеснул руками услышав перевод из уст дулы. — Это точнейшая схема, выверенная до последней заклепки! С ней ваши кузнецы — если они хоть что-то умеют кроме подков — смогут создать настоящий протез. Здесь все: размеры, сочленения, механизм движения. Им останется только следовать инструкции.

— Если все так просто, почему наши куз'гары не делали этого раньше?

Гном хитро улыбнулся и поднял указательный палец.

— Потому что железо — это только тело. А телу нужна душа.

Он нырнул под стойку и вернулся с мутным кристаллом размером с голубиное яйцо. Камень слабо пульсировал внутренним светом, словно в нем билось крошечное сердце.

— Камень душ, — произнес гном с благоговением. — Прошу прощения за его качество — за ваши скромные средства я смог достать только низкосортный образец. Но для первого раза сойдет. Вмонтируйте его в запястье протеза, и металл оживет. Конечно, это не настоящая рука, но близко к тому.

Ив перевела, но в ее голосе звучала тревога.

— Баг, это опасно. Душа в камне... Она будет страдать, запертая в металле. Это проклятие, не благословение.

— Если это вернет Гор'кану силу, я приму любую цену, — отрезал он. — Решим, когда вернемся. Сейчас выбора нет.

Он потянулся за чертежом, но гном взвизгнул:

— Домин! Осторожнее! Это шелковый папирус тончайшей выделки! Ваши ручищи порвут его в клочья!

С ловкостью фокусника гном сложил огромный лист. Раз, два, три — и вот уже в его руках крошечный квадратик, который можно спрятать в ладони.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно кивнул он, передавая сверток Баг'рану. — И помните: камень нужно зарядить перед использованием. Любой, в ком есть искра магии, справится. Просто влейте в него немного манны — и он запоет.

— Но как именно? — спросила Ив.

— О, юная домена! — Гном улыбнулся снисходительно. —Если бы я стал объяснять все тонкости, мы просидели бы здесь до утра. Ваши шаманы разберутся, не сомневайтесь. Это же элементарно для любого, кто хоть немного понимает в потоках магии!

Он хлопнул в ладоши, давая понять, что аудиенция окончена, и скрылся в глубине лавки.

Баг сжал в кулаке сверток и камень. Такие маленькие — и такие тяжелые от возложенной на них надежды. Это был не просто товар. Это был шанс вернуть легенду. Шанс, за который, возможно, придется заплатить больше, чем он ожидал.

Ив'шай молча смотрела на него. В ее глазах плясали тревога, восхищение, что-то еще — то, чему он пока не решался дать имя.

— Пойдем, — сказал он, пряча покупки. — Мы сделали, что могли.

Колокольчик над дверью пропел им прощальную песню. Холодный воздух улицы ворвался в легкие, смывая дурман лавки. Но образ Ив'шай в золотом свете, ее смущенная улыбка, жар желания — все это осталось, пульсируя под кожей сильнее любого заклятия.

Маленький сверток у сердца весил больше доспехов. Но еще тяжелее было новое осознание себя — того, что он хочет на самом деле.

Когда погаснут огни

Элтрания, столичный регион, Альдос, прошлое

Ночь опустилась на центральный район Альдоса, как шелковая вуаль на лицо спящей красавицы. Каменные фасады особняков, днем строгие и величественные, теперь дремали в золотистом свете уличных фонарей. Железные столбы с масляными лампами выстроились вдоль мостовой, словно почетный караул, охраняющий покой горожан. Их мягкий свет превращал снег в россыпь топазов, а иней на карнизах — в кружево из серебряных нитей.

Улицы дышали той особенной тишиной, что бывает только в богатых кварталах больших городов — тишиной сытости, безопасности, незыблемого порядка. Редкие прохожие в меховых манто скользили по тротуарам, как тени, спеша укрыться в теплых гостиных за чашкой пряного вина. Даже их шаги звучали приглушенно, словно сама мостовая боялась нарушить хрустальное спокойствие зимней ночи.

На резной лавке у входа в респектабельный дом курил трубку пожилой домин. Седые усы, ухоженная борода, дорогой сюртук с серебряными пуговицами — все выдавало в нем состоятельного Ланта, коротающего вечер в созерцании. Дым из трубки поднимался ровными кольцами, растворяясь в морозном воздухе, как мысли в медитации. Он любил эти часы — когда город засыпал, а душа могла побеседовать сама с собой.

И вдруг...

Сначала это был просто звук. Далекий, неясный, но с каждым ударом сердца становящийся отчетливее. Тяжелые шаги. Не просто тяжелые — грузные, словно по мостовой шла не группа людей, а стадо быков. Металл скрежетал по камню с тем особенным звуком, который заставляет зубы ныть. Старик нахмурился. Городская стража? Нет, их поступь была другой — четкой, отмеренной. Это звучало... неправильно.

Из-за угла показалась процессия. Впереди — стражник с факелом, пламя которого металось на ветру, как испуганная птица. За ним...

Старик моргнул, не веря глазам. Две фигуры в темных плащах — одна массивная, как медведь, другая стройная, почти изящная. Но что-то в их движениях было чуждым, неестественным для человеческого глаза. Слишком плавные, слишком хищные. Словно не люди шли по улице, а звери, научившиеся ходить на двух ногах.

Любопытство — проклятие стариков. Он наклонился вперед, пытаясь разглядеть лица под капюшонами. И в этот момент порыв ветра сорвал капюшон с головы девушки.

Мир качнулся.

Зеленая кожа. Не болезненно-бледная, не покрытая странной краской — настоящая зеленая, как молодая листва. Но листва ядовитого растения. Черты лица острые, хищные, с той первобытной красотой, что пугает цивилизованного человека. И клыки — маленькие, едва заметные, но достаточные, чтобы превратить улыбку в оскал.

Старик хотел закричать, но голос застрял в горле. Потому что в этот момент обернулся второй путник.

Если девушка была листвой, то этот оказался зимой. Кожа белая — не аристократически бледная, а мертвенно-белая, как свежий саван. Лицо, будто вырезанное из куска льда неумелым скульптором — грубое, массивное, с тяжелой челюстью и выступающими надбровными дугами. Но страшнее всего были глаза. Голубые, как небо в момент, когда солнце умирает за горизонтом. В них не было тепла, не было жизни — только холодная оценка, словно он смотрел не на человека, а на кусок мяса.

Демоны. Порождения Хладоса. Твари из кошмаров, что приходят за душами грешников.

Трубка выпала из онемевших пальцев, звонко ударившись о камень. Старик хотел встать, бежать, кричать — но тело не слушалось. Он сидел, парализованный первобытным ужасом, пока чудовища проходили мимо. Белый гигант скользнул по нему взглядом — мимолетным, безразличным, но от этого взгляда по спине пробежал могильный холод.

Только когда процессия скрылась за поворотом, к старику вернулась способность дышать. Сердце колотилось так, словно пыталось выпрыгнуть из груди. Руки тряслись. Во рту был привкус меди — привкус страха.

Он поднялся на ватных ногах и, спотыкаясь, побрел к двери своего дома. Завтра. Завтра он расскажет всем. Расскажет о демонах, что ходят по улицам Альдоса под охраной городской стражи.

* * *

— Поражает меня их пугливость, — фыркнул Баг'ран, поправляя плащ. — Старик прожил столько зим, наверняка не раз видел смерть. А испугался меня, будто какой-то мал'горн, впервые увидевший ледяного волка.

Ив'шай покачала головой, и в свете фонарей ее косички заиграли медными отблесками.

— Ты слишком строг к ним, Баг. Представь: всю жизнь ты знаешь, что орки — чудовища из сказаний. И вдруг видишь одного на своей улице. Это как... как если бы к нам в лагерь пришел один из тех проклятых духов древности и попросил заварить ему кай'рота.

Он хмыкнул, представив картину.

— Духи хотя бы величествены. А я для них — просто уродливый варвар.

— Не просто варвар, — возразила она, и в ее голосе прозвучала нотка, которую он не сразу распознал. — Ты для них тайна. Опасная, притягательная загадка.

Баг покосился на нее, но дула смотрела прямо перед собой, хотя уголки губ чуть дрогнули в улыбке.

— Завтра мы встретимся с их клан'гаром, — сказал он, меняя тему. — Услышим его предложение. Наконец то поймем стоило ли оно того. Но знаешь, я понял, что может это уже не так важно. — Он замолчал на миг привлекая все внимание собеседницы. — Куда важнее то, что удивляет меня больше, чем все происходящее вокруг.

— Что? — она повернулась к нему, и оранжевые глаза блеснули любопытством.

— Ты. То, как легко ты движешься в этом чужом мире. Как находишь нужные слова, нужных людей. Будто родилась для этого.

Ив'шай рассмеялась — звонко, искренне. Смех разнесся по пустынной улице, как песня весенней птицы среди зимы. В ее глазах заплясали озорные искорки.

— И что же именно тебя так... восхищает во мне, хан? — Она чуть растянула последнее слово, вложив в него больше смысла, чем следовало. Ее бедро едва заметно качнулось при следующем шаге, плащ приоткрылся, обрисовывая стройную фигуру.

Но Баг'ран, погруженный в свои мысли, не уловил игривости в ее тоне.

— Помнишь, больше года назад, когда ты рассказала о своей мечте? О мире между расами? — Он остановился, повернувшись к ней. — Я тогда думал — пустые грезы. Дула начиталась сказок. А теперь... Мы стоим на пороге твоей мечты. И иногда мне кажется, что все это происходит только благодаря силе твоей веры. Словно сами духи склоняются перед твоей волей.

Ив'шай замерла. На миг в ее глазах мелькнуло разочарование — она ждала других слов, другого признания. Но затем смысл сказанного дошел до нее, и разочарование сменилось чем-то большим. Он видел в ней не просто грот'дулу, не просто спутницу. Он видел силу, способную менять мир.

— Баг... — начала она, но слова застряли в горле.

— Что? — Он наклонился ближе, и она почувствовала холод, исходящий от его кожи.

— Ничего. Просто... благодарю. За веру в меня.

Она улыбнулась — мягко, тепло, и что-то в этой улыбке заставило его сердце пропустить удар. Но прежде, чем он успел понять это чувство, впереди показались стены их временного убежища.

Что-то было неправильно.

Баг почувствовал это кожей, как чувствуют приближение грозы. У ворот не было обычного караула. Только одинокая фигура с факелом вышла им навстречу из темноты.

— Варден Крос, — представился стражник. Лицо жесткое, глаза бегают. — Ваша охрана больше не нужна. Можете идти.

Трое сопровождающих стражников переглянулись.

— Но варден, нам приказано...

— Приказ отменен! — рявкнул Крос. — Каптен Торн требует вас в казармы с отчетом. Немедленно!

Стражники заколебались, но приказ есть приказ. Отдав честь, они удалились строевым шагом, оставив орков наедине с варденом.

Тишина. Только ветер свистел в пустых переулках.

Баг'ран почувствовал, как Ив напряглась рядом. Обернулся — и увидел в ее глазах то, что заставило кровь застыть.

Ужас.

— Что? — одними губами спросил он.

— Опасность, — выдохнула она. — Близко. Очень близко.

Рука сама легла на рукоять ножа в рукаве. Взгляд метнулся по крышам, по теням — пусто. Но пустота эта была обманчивой, как тишина перед обвалом.

— Внутрь, быстро, — варден отступил к воротам.

Баг'ран шагнул к нему. Близко. Очень близко. И увидел то, что искал — микроскопическую дрожь века, капельку пота на виске несмотря на мороз.

Страх. Варден боялся. Но не их.

— Баг, нет! — Ив'шай вцепилась в его руку. — Там... там смерть!

Понимание пришло мгновенно. Западня.

Варден дернулся к мечу, но гигант оказался быстрее. Удар — короткий, почти небрежный. Кулак врезался в солнечное сплетение с силой тарана. Варден согнулся пополам, взлетел в воздух и рухнул на мостовую в трех шагах. Голова стукнулась о камень с мокрым звуком.

Баг прыгнул следом, нож уже в руке. Но человек лишь дернулся и затих. Без сознания.

Слишком хрупкие эти люди. Не рассчитал силу.

— В тень, живо! — бросил он Ив'шай.

Она метнулась к колонне, растворяясь в темноте. Понятливый соратник — знает, когда нужно слушаться без вопросов. Хочет помочь, он видит это в ее глазах, но понимает — сейчас лучшая помощь не мешать.

Баг'ран оттащил тело вардена в сторону, прислонил к стене. Пусть не маячит посреди пустой улицы. Потом осторожно заглянул в открытые ворота.

Коридор. Узкий, длинный, с редкими факелами. Тени пляшут на стенах, как духи во время ритуала. Тишина — но не та тишина покоя, а тишина затаившегося хищника.

Слишком узко. Двуручник не развернуть. Если нападут толпой — конец.

Но там его воины. Те, кто нуждается в поддержке. Его ответственность.

Он скользнул внутрь, прижимаясь к стене. Каждый шаг выверен, каждый вдох под контролем. Коридор вывел к лестнице, и там...

Вок'хорст.

Дел'зар лежал на ступенях, топоры все еще в руках. Глаза открыты, смотрят в потолок. Мертв. Но крови нет. Ни капли.

Баг присел рядом, осматривая тело. Как? Яд? Магия? Пальцы скользнули по шее, нащупывая пульс, которого уже не было. И там, под челюстью — крошечная ранка. След от иглы.

Жужжание!

Инстинкт спас ему жизнь. Дернул голову в сторону, и дротик просвистел мимо уха. Но второй... Второй моментально нашел цель. Острая боль в шее, там, где доспех не защищал.

Мир поплыл. Яд — быстрый, злой. Легкие сжались, отказываясь дышать. Ноги подогнулись.

Нет!

Транс. Быстрый, поверхностный, на грани. Внутреннее древо вспыхнуло в сознании. Яд — фиолетовые нити, опутывающие ветви. Резать. Перенаправлять. Изолировать.

Секунда. Две. Три.

Глаза открылись. Перед лицом — кожаные ботинки. Блеск стали. Нож, летящий к горлу.

Рука взметнулась дугой. Удар под колени — резкий, ломающий. Убийца рухнул. Баг'ран навалился сверху, вцепившись в горло. Капюшон слетел, и...

Что за...

Это был не человек. Темная кожа цвета сумерек. Острые уши. Фиолетовые глаза, полные ненависти.

Существо извернулось, как змея. Нож полоснул по боку — бесполезно, броня держит. Еще удар — в сочленение у локтя. Искры, но не больше.

Хватит играть.

Пальцы сжались. Хруст. Фиолетовые глаза закатились. Тело обмякло.

Баг отполз к стене, привалился спиной. Дышать... Воздуха нет. Яд изолирован, но легкие парализованы. Ра питает кровь напрямую, но это ненадолго. Нужно...

Транс поглотил его целиком.

Внутреннее древо раскинулось перед мысленным взором — величественное, пульсирующее жизнью. Но теперь по его стволу расползалась фиолетовая проказа, похожая на живую плесень. Яд двигался с пугающей целеустремленностью, обвивая ветви липкими щупальцами, стремясь к сердцу — пылающей сфере в центре древа.

Баг'ран мысленно коснулся заразы, «пробуя» ее сущность. Вкус был странным — холодный, обжигающий холодом, но с привкусом чего-то знакомого. Он перебирал в памяти известные токсины: змеиный яд Средиземья — нет, тот жгучий; паучья отрава лесов — нет, та парализует иначе; грибные споры болот — совсем мимо...

Ледяной мох! Точно! Тот самый, что растет на границе вечной мерзлоты. Но в природе он не дает такого эффекта. Значит, концентрат. И что-то еще — катализатор, позволяющий яду проникать сквозь естественные барьеры организма. Хитро. Смертельно хитро.

Решение пришло внезапно, как озарение. Кай'рот — огненная трава скалистых склонов. Ее жар выжжет ледяную проказу, как солнце выжигает утренний иней.

Глаза открылись. Рядом — встревоженное лицо Ив'шай. Оранжевые глаза расширены от страха, губы дрожат.

— Ив... — голос хриплый, слабый. — Зачем пришла? Велел же прятаться...

Она приложила палец к губам, заставляя замолчать.

— Тебя не было слишком долго. Я... я не могла просто сидеть и ждать.

В ее голосе звучала смесь страха и решимости. Типично для истинной грот'дулы — даже страх не заставит ее бросить своих.

— Что делать? — Ее взгляд метнулся к телам на полу.

— Яд... вымораживает изнутри. Нужен кай'рот. На кухне. Горсть травы, кипяток. Быстро.

Она побледнела — даже зеленая кожа стала серой. Идти туда одной, в темноту, где могут таиться убийцы... Но она кивнула, сжав кулаки.

— Не думай, просто делай! — рявкнул он, вкладывая в голос остатки силы. — Иначе через минуту будем оба мертвы!

Ив'шай сорвалась с места. Он слышал ее быстрые шаги, тихий шепот — молитва духам о защите. И сам мысленно присоединился к ней.

Вечность спустя — хотя прошло не больше минуты — она вернулась. В руках дымящаяся кружка, в глазах — ужас.

Горячая жидкость обожгла горло. Горькая, с крупинками не до размолотой травы. Но этого хватило.

Новый транс — короткий, яростный. Огненная эссенция кай'рота влилась в потоки Ра, окрасив голубой источник алым. Пылающая река обрушилась на фиолетовую проказу. Та зашипела, как змея на углях, затрещала — и растаяла, оставив только горький привкус во рту.

— Порядок, — выдохнул он, открывая глаза. — Еще минута и...

— Баг, там... — Ее голос сорвался. Слезы блестели на щеках. — На кухне. Они убили всех. Всех наших дул. И Гом'тара тоже. Просто... просто зарезали, как скот.

Ярость вспыхнула в груди, горячая, как кай'рот.

— Были там такие же? — Он кивнул на тело эльфа.

— Ост'тары? Нет... только наши трупы...

Значит, есть и другие убийцы. Вероятно, целый отряд. Но зачем? Что им нужно от мирной делегации?

Баг'ран поднялся, пошатнувшись. Мышцы еще помнили паралич, но слушались.

— Мне нужно наверх. Там могут быть выжившие.

— Я пойду с...

— Нет! — Он схватил ее за плечи, заглянул в глаза. — Ив, ты спасла меня. Но там будет бойня. Спрячься. Умоляю.

Она хотела возразить, но что-то в его взгляде — не приказ, а мольба — заставило кивнуть. Она отступила в тень, и он побежал к лестнице.

Наверху — звуки боя. Лязг стали, сдавленные крики, глухие удары. Баг'ран ворвался в зал, на ходу выхватывая двуручник.

Картина открылась в одно мгновение. Опытный взгляд фиксировал все: трупы на полу — свои и чужие; в углу двое эльфов теснят одинокую стальную фигуру; Лека, последняя из ратников, едва держится.

Два противника. Легкая броня. Быстрые, но не ожидают атаки с тыла. Приоритет — ближний ко мне. Лека прижмет второго.

Жужжание! Дротик в шею. Еще один в плечо. Плевать — кай'рот выжжет этот яд.

Рывок. Удар наотмашь — не в полную силу, но лезвие вспарывает бок эльфа от бедра до ребер. Кишки вываливаются на пол, тело отлетает к стене. Второй эльф оборачивается — поздно. Лека бьет щитом, прижимая к стене. Баг отрезает путь к бегству.

Ярость в глазах воительницы. Меч пробивает бедро врага. Крик. Попытка защититься ножом. Край щита крушит череп, как орех.

Лека делает шаг — и падает. Оружие выпадает из рук. Зеленые глаза белеют.

— Руб'гар... — шепот едва слышен. — Они... из ниоткуда... Тиш'бор... я не смогла...

Глаза закрываются. Дыхание обрывается. Еще одна павшая с честью.

Движение под потолком! Тень метнулась к окну. Скрип рамы — убийца сбежал.

Баг'ран осмотрел зал. Среди тел — белая мантия, залитая кровью. Тиш'бор. Дротики в теле, стрела в глазнице. Мертв.

Провал. Полный провал. Я не уберег их.

Грохот снаружи! Крики, лязг оружия. К окну — внизу бой. Трав'таки прорвались во двор, но их встретили толпой. Один уже пал. Двое берс'ханов еще держатся против четверых темных.

Вспышка! Морозное пламя окутывает эльфа. Крик агонии.

Шам'маг трав'таков еще жив!

Не думая, Баг прыгнул из окна отсекая угрозу. Падение — второй этаж — ничто для разрушителя. Приземление на эльфа, рвущегося к шам'магу. Меч, ускоренный падением, разрубает тело пополам.

Кивок благодарности от шам'мага.

Крик — берс'хан получил удар в живот. Горло приняло холодную сталь. Последний воин окружен.

Гигант делает рывок вперед стремясь помочь. Удар — промах, эльф был готов. Еще удар — снова мимо.

Слишком быстрые, твари!

Оставшийся берс'хан падает, но утягивает убийцу за собой в вечность. Свист — стрела из темноты обрывает агонию орка.

Эльф перед Баг'раном вдруг дергается. Ноги покрываются льдом.

Замедляется!

Шам'маг не стоит без дела. Удар двуручного меча — остроухая голова улетает в кусты.

Еще стрела — скользит по броне гиганта.

— Лучник за углом! — кричит он.

— Тогда в обход! — Шам'маг рванул в переулок.

За углом — двое эльфов. Воздух вокруг первого вспыхивает синим. Морозное пламя сжирает его заживо. Второй бросается на мага — Баг'ран отсекает путь мечом. Ноги врага леденеют. Удар. Смерть.

Хорошая связка. Может так и выживем.

Орки рвутся к стене, искать укрытие. Но земля впереди взрывается! Комья мерзлой почвы летят во все стороны, и из разверзшегося люка показывается очередной убийца. Шам'маг реагирует мгновенно — воздух вокруг эльфа густеет, превращаясь в ледяную смолу. Движения врага замедляются, словно он увяз в невидимом болоте. Баг'ран довершает начатое одним точным ударом.

— Они пришли через подземелья!

— Закроем люк? — бросает шам'маг, вглядываясь в чернеющую дыру.

Но тут от дальней стены отделяется фигура, и оба орка замирают.

Эльфийка.

Она движется с грацией хищной кошки, босые ноги едва касаются инея на камнях. Темная кожа цвета полуночи едва прикрыта переплетением кожаных ремней и лоскутов ткани. Но не нагота приковывает взгляд — глаза. Они горят изнутри зеленым пламенем, как два изумруда, в которых заперли лесной пожар. В тонких пальцах она сжимает посох — корявый, узловатый корень черного дерева, на вершине которого пульсирует синий кристалл размером с кулак.

Маг. Я никогда не дрался с магами. Это вообще возможно — сразить того, кто повелевает самими стихиями?

Эльфийка останавливается в десяти шагах. Ее губы — черные, как ночь — растягиваются в улыбке. И в улыбке этой больше яда, чем во всех дротиках убийц. Она медленно, почти лениво поднимает посох. Кристалл вспыхивает ярче, и воздух вокруг него начинает дрожать.

Сначала это едва заметно — легкая рябь, как над раскаленным камнем. Потом сильнее. Воздушные потоки закручиваются спиралью, образуя воронку. Баг'ран чувствует, как ветер тянет его вперед, засасывая в растущий вихрь.

Треск. Шелест. Свист.

Опавшие листья срываются с земли, кружатся в бешеном танце. Пыль, мелкие камешки, осколки льда — все устремляется к посоху, вливаясь в растущую сферу. Кристалл пылает фиолетовым светом, озаряя лицо эльфийки потусторонним сиянием.

— Лед'гар, прочь! — кричит шам'маг. — Это не твой бой! Отойди!

Но Баг'ран не слушает. Он воин. Он защитник. Он не может отступить, когда враг прямо перед ним.

Воздушная сфера достигает размера щита. Внутри нее Баг видит нечто невозможное — десятки, сотни невидимых лезвий, вращающихся с немыслимой скоростью. Воздух сам стал оружием, каждая молекула заточена для убийства. Это красиво — смертельно красиво. Как танец клинков под луной, как полет хищной птицы перед броском.

Эльфийка делает шаг вперед. Посох опускается, указывая прямо на гиганта. Ее губы шевелятся, произнося слова на незнакомом певучем языке. Последнее слово срывается с губ как выдох — и вихрь срывается с места.

Он летит медленнее стрелы, но в этой неспешности есть неотвратимость лавины. Воздух вокруг сферы искажается, трава пригибается к земле, камни трескаются от давления.

Баг'ран поднимает меч. Сталь, закаленная в крови сотен врагов, встречает магию древних лесов.

Миг соприкосновения растягивается в вечность. Лезвие поет — высокая, чистая нота, последняя песня верного оружия. Потом звук обрывается. Металл не просто ломается — он распадается на тысячи мельчайших осколков, каждый из которых звенит собственную погребальную мелодию.

Вихрь не замедляется ни на мгновение.

Воздушные клинки встречают броню — и та расходится, как мокрая бумага. Сталь, способная выдержать удар боевого молота, режется как масло. Кожа под ней вспарывается десятками невидимых лезвий. Мышцы расходятся, обнажая белые кости. Ребра трескаются и ломаются.

Боль приходит не сразу. Сначала только удивление — грудь раскрылась от ключицы до живота, похожая на распахнутую книгу. Потом — белая, ослепляющая агония. Кровь хлынула алым фонтаном, окрашивая иней в цвет зимних ягод.

Сила удара отбрасывает массивное тело на десять шагов. Полет кажется бесконечным. Удар о мерзлую землю выбивает остатки воздуха из разорванных легких. Темнота наползает с краев зрения, милосердная, обещающая конец мучениям.

Вот и все. Рек'халлин я подвел тебя. Подвел всех. Не смог защитить...

Но бой продолжается.

Шам'маг делает шаг вперед. В его руке — простая веточка белого дерева, но она начинает светиться изнутри, словно в ней проснулось маленькое солнце. Вокруг орка закручиваются ленты чистой энергии — алые, синие, фиолетовые. Они танцуют в воздухе, переплетаются, образуя сложные узоры.

Эльфийка поднимает посох для новой атаки. Кристалл снова начинает собирать ветер, но медленнее — первое заклинание отняло много сил.

Шам'маг не дает ей времени.

Морозное пламя срывается с его пальцев — поток сине-белого огня, прекрасный, как северное сияние. Он извивается в воздухе подобно живому существу, огибает почти законченный вихрь эльфийки и обрушивается на нее саму.

Крик. Высокий, пронзительный, нечеловеческий. Огонь, который жжет холодом, окутывает темную кожу. Иней мгновенно покрывает ремни и лоскуты ткани. Волосы становятся белыми от изморози. Заклинание ветра распадается, воздух с шипением устремляется во все стороны.

Шам'маг не останавливается. Вторая волна — мощнее, концентрированнее. Теперь это не просто поток — это бушующая буря. Она пробивает жалкий барьер, которым эльфийка окружила свое тело. Хруст замерзающей плоти. Она падает на колени, посох вываливается из онемевших пальцев.

— Почувствуй силу наших духов, мразь! — голос шам'мага звучит как рокот далекой лавины.

Он воздевает обе руки к звездному небу. Веточка в его пальцах вспыхивает ослепительно ярко. Воздух вокруг орка начинает сиять всеми цветами огненной стужи — аура чистой, первозданной магии. Красота, от которой перехватывает дыхание. Сила, способная стереть жизнь одним касанием.

Энергия собирается между его ладонями, сгущается в сферу размером с голову. Внутри бушует миниатюрная буря из льда и пламени, готовая обрушиться на врага и не оставить даже пепла.

Хруст.

Тихий, почти деликатный звук. Точно шепот сломанной сухой ветви под ногой.

Стальное лезвие пробивает спину мага точно между лопаток, проходит сквозь ребра и выходит из груди, блестя алой кровью. Из тени позади бесшумно материализуется эльф — тот самый лучник, что скрывался на крышах.

Шам'маг смотрит вниз на торчащий из груди клинок. Незаконченное заклинание распадается, энергия утекает в ночь разноцветными искрами. Кровь пузырится на губах.

— Как... глупо... — шепчет он, и в голосе звучит не страх, а искреннее удивление.

Колени подгибаются. Могучее тело оседает, словно подрубленное дерево. Глаза еще горят магическим огнем, но вот и он гаснет, оставляя только пустоту.

Тишина опускается на двор, полный мертвых. Только ветер шелестит в голых ветвях, собирая души павших. Эльфийка поднимается, пошатываясь, подбирает свой посох. Лучник выдергивает длинный нож из тела шам'мага, отряхивает лезвие.

Они переглядываются и, не говоря ни слова, исчезают в ночи — тени среди теней, оставляя после себя только смерть и разрушение.